Настоящий томик современного зарубежного детектива, представляет Вам новые и уже известные читателю имена авторов пишущих в жанре детектива. Большинство произведений, включённых в сборник, только вышедшие из печати и появившиеся на полках книжных магазинов. Читателю будет интересен настоящий сборник. Приятного чтения, уважаемый читатель!
Содержание:
ОТДЕЛЬНЫЕ ДЕТЕКТИВЫ:
1. Марк Биллингхэм: Последний танец
2. Селин Данжан: Колодец Смерти
3. Маурицио де Джованни: Место каждого. Лето комиссара Ричарди
СЕРЫЙ ЧЕЛОВЕК:
1. Марк Грени: Серый Человек
2. Марк Грени: Цель обнаружена
3. Марк Грени: Агент на месте
ОТДЕЛЬНЫЕ ДЕТЕКТИВЫ:
1. Мэри Кэссиди: Тело, раскрывающее правду. Судмедэксперт против таинственного серийного убийцы
2. Харлан Кобен: Я тебя найду
3. Сара Крауч: Что скрывает прилив
4. Рональд Малфи: Озеро призраков
5. Рональд Малфи: Пойдем со мной
6. Рональд Малфи: Снег
7. Арно Штробель: Замок Кристо
8. Чэин Соль: Ресторан «У Винсента»
9. Микито Тинэн: Седьмой пациент
10. С. К. Тремейн: Призраки воды
БЕЗМОЛВНОЕ ЧСТЕНИЕ:
1. Priest : Жюльен
2. Priest : Гумберт Гумберт
3. Priest : Макбет
4. Priest : Верховенский
© Mark Billingham, 2023
© Е. Логинова, перевод на русский язык, 2026
© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026
© ООО “Издательство Аст”, 2026
Издательство CORPUS ®
Посвящается Клэр, в память о нашем первом танце…
Ты танцуешь радость. Танцуешь любовь. Танцуешь сны.
Почти никто не танцует трезвым, разве что безумцы.
Разноцветные огни миллионов фонарей, кажется, танцуют над главной улицей города, их отражения мерцают на поверхности черного моря рядом с ним. На улице сверкают и жужжат тысячи неоновых вывесок, а медленно ползущий транспорт слился в одно пульсирующее ожерелье из алых и белых бусин. Случайный наблюдатель, посмотрев вниз с вершины башни или пентхауса в одном из дорогих кварталов, появившихся за последние годы, может решить, что попал в Лас-Вегас.
Если, конечно, этот случайный наблюдатель сильно прищурится.
А еще – если он никогда в жизни не был в Лас-Вегасе.
На Променаде останавливается миникаб; дверца открывается, и из машины медленно выходит эффектная женщина, которую можно принять за знаменитость, хотя на самом деле это не так. Она протягивает водителю десятифунтовую банкноту – сдачу оставьте себе – и поднимается по лестнице ко входу в отель “Сэндс”.
Швейцар открывает ей дверь и прикладывает руку к пыльной фуражке. Женщина кивает, протягивает десятифунтовую банкноту и ему. Швейцар принимает деньги, опять берет под козырек и говорит, как рад снова ее видеть.
– И это взаимно, – отвечает она.
– Ага, ага, – бормочет швейцар, когда она удаляется.
Она плавной походкой пересекает вестибюль, цокая каблучками по полу, и заходит в пустой лифт. Нажимает кнопку верхнего этажа и одергивает платье. Когда двери закрываются, она проверяет свою сумочку: все ли необходимое у нее с собой?
Все вещи на месте.
Через несколько минут она тихонько стучит в дверь номера на пятом этаже. Достает карманное зеркальце и быстро подкрашивает губы, а затем наклоняется к глазку. Когда за дверью слышатся шаги и шумное, прерывистое дыхание, она расплывается в ослепительной улыбке – такой ослепительной, что обзавидовалась бы любая мегаваттная лампочка. Она посылает воздушный поцелуй и снова ждет, зная, что обитатель номера наблюдает за ней из-за двери.
Примерно через час единственный в номере живой человек выходит в коридор и тихо закрывает за собой дверь.
Затем достает мобильник и куда-то звонит. Человек почти покончил с делом, его переполняет радость от удачно выполненной работы; торопливым – но не слишком – шагом обладатель телефона и пистолета идет к лифту.
Человек останавливается. Замирает и медленно поворачивается.
Сзади, совсем близко, звонит телефон.
Человек быстро бросает трубку, снова набирает номер, тот же телефон снова издает отчаянную трель – и человек никак не может понять, в чем дело.
Человек делает несколько шагов назад и прижимается ухом к двери.
Это какая-то чушь – но, впрочем, это уже не важно; несомненно, скоро все разрешится. И все же – увы и ах – телефон, который должен был зазвонить где угодно, только не здесь, звонит именно за дверью соседнего номера.
Миллер уставился на крысу. Крыса тоже уставилась на него своими блестящими черными глазками.
– Ну, какие у вас пожелания насчет завтрака?
Крыса приподнялась, и ее усики слегка задрожали.
– Как насчет кеджери? – Миллер сделал паузу и почмокал губами. – А может, вам подать яйца бенедикт? Или полный английский завтрак?
Он вздохнул и поник головой – чтобы мохнатые негодники поняли, как сильно он разочарован, – а затем опустился на колени и взял пластиковый контейнер.
– Ну ладно, раз вы такие скучные…
Он открыл клетку, вытащил две миски и насыпал в каждую корм – смесь крупы и овсяных хлопьев. Затем он просунул руку в клетку, извлек оттуда Джинджер и, посадив крысу к себе на колени, нежно провел пальцем по ее макушке.
– Ты знаешь, что ты у меня самая любимая?
Он приподнял ее и кивнул второй крысе, которая осталась в клетке. Джинджер поскребла коготками по руке хозяина, а затем прильнула к его шее.
– Только ради бога, пускай Фред ничего не узнает, – прошептал Миллер. – А то еще надуется как мышь на крупу. – Он слегка отклонился назад и посмотрел Джинджер прямо в глазки. – Ясно? Не будь крысой.
Он сел на диван и стал наблюдать, как едят его питомцы, и думать о предстоящем дне: о том, что придется тащиться на работу, о том, что сослуживцы, скорее всего, будут бросать на него странные взгляды; а еще о том, какие слова можно говорить людям, а какие – определенно не стоит. Погруженный в эти мысли, он рассеянно ковырял нитки, торчащие из его старого халата, и только через пятнадцать минут вспомнил, что приготовил себе чашку кофе. Кофе почти остыл, поэтому Миллер отнес его обратно на кухню и вылил.
И решил, что ему влом готовить новую порцию.
Он выпьет кофе, когда придет на работу.
Ему будет жизненно необходимо выпить кофе.
Он начал одеваться – так медленно, как будто разучился это делать. На радио “Капитал Ланкашир” кто-то противным голосом рассуждал о состоянии Национальной службы здравоохранения, и Миллер принялся, как обычно, спорить с ним. Дурацкая привычка, ставшая своего рода ритуалом. Не важно, о чем именно разглагольствовали ведущие, или звонящие, или так называемые эксперты – Миллер неизменно вступал с приемником в дискуссию, то тихо, то срываясь на крик, и неизменно получал от этого удовольствие.
Он надел трусы и носки, достал рубашку.
“…вас согласятся принять, только если вам оторвало ногу, или вы иммигрант, или…”
– Какой же ты идиот! Хотя нет, беру свои слова назад. Зачем обижать идиотов?
Он натянул колючие серые брюки и влез в ботинки, которые почистил накануне вечером.
“Я хочу сказать, разве не по этой причине мы голосовали за Брексит? По этой, и еще…”
– Чушь собачья! Ведь порет чушь и не краснеет…
Он повязал галстук – наименее вызывающий из своей коллекции жутких галстуков – и тут же расстегнул верхнюю пуговицу рубашки: ему показалось, что он задыхается.
– Господи, да в гребаных макаронах-буковках больше смысла, чем в том, что ты сейчас несешь…
Миллер прекрасно понимал, что дискуссия получается несколько односторонней, но, впрочем, какая разница? Подобная болтовня, как и беседы с крысами, помогали ему с утра запустить работу мозга – или, по крайней мере, направить эту работу в правильное русло, – а еще напоминали ему, как звучит его голос. Ему необходим был пендель, помогающий отвлечься.
Ему был необходим шум.
Вообще-то, если честно, он спорил с радио не только по утрам, но и днем, и вечером, а часто и посреди ночи. Но, впрочем, какая разница?
Он нацепил пиджак, более-менее подходящий к брюкам, и через несколько минут уже стоял перед большим зеркалом возле входной двери. Он немного поиграл лицом, пока не остановился на наименее пугающей гримасе, которая могла кое-как сойти за улыбку. После чего попробовал небрежно покивать головой и пожать плечами – и понадеялся, что это все возымеет действие. Затем началась привычная утренняя борьба с волосами; вскоре Миллер объявил ничью и вернулся в гостиную, к многоэтажной клетке-манежу. В свое время эта клетка обошлась ему в целое состояние и сейчас занимала большую часть комнаты.
– Ну, что скажете? – спросил он и покружился на месте. – По-моему, вполне прилично…
Как и следовало ожидать, Фред и Джинджер были заняты своим делом – гонялись друг за другом по клетке. Миллер постарался отогнать мысль, что их равнодушие – не к добру, и потянулся за мобильником Алекс. Он, как и всегда, лежал на столике у двери и заряжался. На телефоне был блестящий красный чехол – красиво, но, как он тысячу раз повторял ей, бесполезно, если мобильник вдруг упадет на землю.
Вообще-то Алекс всегда была осторожна и не роняла эту хреновину – во всяком случае, не так часто, как Миллер ронял свою. Но, впрочем, какая разница?
Он коснулся экрана. Там сразу высветилась фотография: они с Алекс вдвоем на каком-то соревновании, несколько лет назад. Не пара, а ходячий секс, пускай даже с его стороны это звучит нескромно.
Он подхватил со стула возле двери свой рюкзак и закинул его себе на плечо. Затем наклонился, вытащил из-под того же стула защитный шлем и, распрямившись, поднял глаза к потолку.
– Алекс! – крикнул он наверх. – Я покормил крыс… О’кей?
Он постоял немного, прислушиваясь, затем снова подошел к зеркалу и уставился на свое отражение. На несколько долгих мгновений тишина как будто сгустилась, а потом ее нарушил противный скрип бегового колеса в клетке с крысами. Миллер сделал быстрый глубокий вдох и наконец потянулся к двери, чтобы открыть ее, как настоящий боец. Или глупец.
София Хаджич повязала фартук, зевнула и вышла в коридор, толкая перед собой тележку, которую до этого двадцать минут нагружала разными вещами. Там лежали полотенца с выцветшей буквой “С”; простыни – когда-то белые; кусочки мыла в пластиковой обертке, все размером не больше почтовой марки; флакончики шампуня: снаружи шикарная упаковка, внутри – дешевая дрянь прямиком из огромной пластиковой бутыли; рулоны туалетной бумаги, которая рвалась от малейшего прикосновения.
Сама она ни за что не остановилась бы в отеле “Сэндс”.
Когда София завозила тележку в лифт, мимо прошла еще одна горничная, и они обменялись приветственными кивками. София понятия не имела, как зовут эту горничную (да и та, скорее всего, не знала ее имени), но ее это ни капли не волновало. Она пришла сюда работать, а не заводить новых друзей.
Она надела наушники, нажала на кнопку верхнего этажа и снова зевнула, кивая головой в такт своей любимой песне группы “Литтл микс”. Двери лифта с шумом закрылись.
Мотоцикл – красно-черное чудовище “ямаха трейсер 9” с шестиступенчатой коробкой передач и мощным двигателем жидкостного охлаждения объемом 890 см3 – с ревом мчался по набережной. Он прореза́л утренний поток машин так, словно все эти легковушки и грузовики двигались задним ходом; Северный пирс и сверкающая Блэкпульская башня мелькнули и сразу же исчезли. Он пронесся мимо океанариума, мимо поля, где Миллер когда-то играл в мини-гольф с девушкой по имени Сандра Буллимор, и мимо бесчисленных игровых залов, которые только-только начинали оживать. Он мчался быстрее ветра, ловко объезжая выбоины, а справа от него пенилось и роняло брызги на влажный песок Ирландское море; оно было такого же цвета, как отвергнутый Миллером утренний кофе, и жуть какое холодное.
Мотоцикл свернул в сторону центра и остановился на светофоре у супермаркета “Моррисонс”, а через полминуты туда подъехал и Миллер. Байкер в кожаной куртке оглянулся и, хотя выражения его лица было не видно из-за шлема, бледно-голубой мопед и сигнальный жилет Миллера явно его не впечатлили. Подумаешь, какие-то жалкие семьдесят кубов – их гул наверняка был для него все равно что шум фена. Или жужжание осы, случайно застрявшей в шлеме.
Миллер ответил ему пристальным взглядом, наблюдая, как байкер урчит мотором, готовясь в любую минуту сорваться с места.
– Вызов принят! – сказал Миллер.
Светофор загорелся желтым, и байкер покачал головой, как бы говоря, что Миллер идиот. Вспыхнул зеленый, Миллер вздрогнул, “ямаха” рванула с места и вскоре превратилась в точку где-то вдалеке – хотя Миллер еще мог различить шум двигателя.
– Давай, детка, жми! – крикнул он ему вслед.
Через пару мгновений сзади послышался гудок – кто-то не слишком вежливо пытался намекнуть Миллеру, что пора бы уже трогаться с места. Но Миллер не торопился. Он не строил иллюзий, что день будет легким, – однако в этот конкретный миг настроение у него было превосходное.
Тем не менее он обернулся и показал гудящему средний палец. Потому что – а почему бы и нет?
Ковер в длинном прямом коридоре был отвратительный, с коричневыми и желтыми разводами. Софии всегда казалось, что на него кого-то стошнило. Возможно, даже целую компанию – учитывая облик отеля в целом и некоторых постояльцев в частности.
Она покатила свою тележку в конец коридора – что было весьма непросто, потому что одно колесико погнулось и тележку постоянно заносило к стене. Это жутко раздражало, но что тут поделаешь? В ведении Софии был весь верхний этаж, поэтому лучше всего было начинать с самого дальнего номера – и так пока не вернешься обратно к началу.
В первом номере было чисто и уютно. Она поменяла простыни, почистила раковину и душевую и обновила наборы для чая и кофе. На все про все у нее ушло минут десять. Второй номер куда больше соответствовал ее ожиданиям и занял в два раза больше времени. Повсюду валялись мокрые полотенца и грязная одежда, мусорки ломились от пустых пивных банок, и к тому же страшно воняло куревом.
Некоторые люди – настоящие свиньи.
София понимала, что, наверное, стоит все рассказать управляющему, однако доносы не входили в ее обязанности, поэтому она просто натянула перчатки, включила музыку и принялась за дело.
У двери третьего номера она задержалась на мгновение, чтобы промотать пару треков, которые ей не нравились. Наконец нашла нужную песню и, вынув ключ-карту, вставила ее в прорезь под дверной ручкой. Вспыхнул зеленый огонек, и София, повернувшись спиной, толкнула дверь.
Она вкатила тележку внутрь, и дверь за ней захлопнулась.
Сначала ей показалось, что номер выглядит не так уж плачевно – уж точно не так плачевно, как предыдущий. Скажем так… не ужас-ужас-ужас. Если не считать пятен крови на постели – и тела, из которого, судя по всему, и натекла эта кровь.
София завопила так громко, что разбудила бы и мертвого.
Но не в этот раз.
Миллер понятия не имел, сколько времени он простоял под дверью как дурак. Наверное, очень долго. Во всяком случае, достаточно, чтобы разглядеть внутри знакомые лица. Некоторые люди за окном тоже заметили Миллера и вытаращили глаза, как будто увидели что-то совсем диковинное (например, Джорджа Клуни в супермаркете). Или как будто чихнули и случайно обделались.
Наконец Миллеру это надоело, и он зашел внутрь.
Он прошествовал внутрь так, словно это был самый обычный день – а почему бы и нет? Он неспешно вышагивал легкой, беззаботной походкой; хотя, возможно, эта беззаботность была слегка натужная.
Он вышагивал, и это было ужасно нелепо, а еще лишний раз подтверждало, что его переполняет неуместная самоуверенность. Миллеру случалось и брести, и, скажем, плестись, но чтобы вышагивать – такого за ним раньше никогда не водилось.
Его обычная походка скорее напоминала медвежью.
– О… Привет, Дек.
– И тебе привет. Кстати, классная прическа.
– Как дела, Дек?
– Не жалуюсь. А ты?
Все было в полном ажуре, пока Миллер не дошел до своего стола. Во всяком случае, когда-то это был его стол. Сейчас за ним сидел довольный Тони Клаф – сносный констебль и неплохой парень, правда, слегка туповатый. Однажды он явился в паб в регбийке с поднятым воротником; а в другой раз вместо слова “ядерный” сказал “ядреный”. Ну, в общем…
Клаф наконец заметил Миллера и сделал виноватое лицо.
– Что ж, вот и я, – сказал Миллер. – Во всяком случае, раньше я точно был я.
Миллер еще никогда не видел Клафа таким резвым. Тот вскочил на ноги и принялся собирать свои вещи так быстро, как будто торопился домой или услышал объявление, что неподалеку раздают бесплатную еду.
– Ой, прости, Дек… вот… просто нам никто не сказал… ну, и мы…
Миллер пожал плечами, как будто это все было не так уж и важно.
– Скажи, Тон, а ты и в могилу ко мне ляжешь вместо меня?
Клаф побледнел, и некоторое время они просто молча смотрели друг на друга и кивали, как два идиота. Миллер ощутил легкий укол вины. В самом деле, ведь можно же было сказать что-то менее обидное! Пожалуй, он бы затруднился найти слова более обидные, чем те, которые только что произнес. Но увы, именно эти слова пришли Миллеру на ум и слетели с его языка.
Все как обычно.
Клаф ушел искать другой стол, и Миллер сразу почувствовал себя как дома. Насвистывая, он повернул экран компьютера на дюйм или два. Отрегулировал высоту кресла, выдвинул и задвинул обратно несколько ящиков. Швырнул в мусорное ведро какую-то мелкую фиговину, которую Клаф забыл у него на столе.
Потом он поднял глаза и увидел, что рядом с ним стоит сержант Андреа Фуллер.
По мнению Миллера, Фуллер была самым умным копом в их команде (не считая его самого, разумеется), а если не самым умным, то уж точно самым вспыльчивым. Помимо того, что она выматывалась на работе, ей еще приходилось заботиться о престарелых родителях, поэтому неудивительно, что иногда она бывала… слегка на взводе. Однажды они с Миллером поспорили, можно ли назвать человека голым, если на нем из одежды только носки – и в итоге этот спор вышел даже слишком жарким.
Разумеется, прав был он, а не она.
– Босс зовет тебя на пару слов, – сказала Фуллер.
Миллер откинулся назад и развел руками, но тут же сообразил, что просто принять удивленный вид будет недостаточно.
– Послушай, Андреа, у тебя бывало такое: человек говорит “буквально”, а тебе хочется его прибить, потому что ни фига это на самом деле не буквально?
Она хмыкнула и закатила глаза, и Миллер сразу понял, как сильно она рада его возвращению.
– Вот, например: “в пабе буквально миллион человек”. А на самом деле их почти наверняка гораздо меньше. Или так: “его буквально разрывало от смеха”. А на самом деле, наверное, все-таки нет. Так вот, я здесь буквально две минуты. Буквально. Спрашивается: когда я успел во что-то вляпаться?!
Андреа снова хмыкнула и пожала плечами – для пущей убедительности.
– Видимо, у тебя талант.
Он постучал в дверь кабинета и, не дожидаясь, пока старший инспектор Сьюзан Эйкерс пригласит его войти, влетел внутрь. Затем, также не дожидаясь приглашения, уселся на стул. Это был испытанный прием, и Миллер знал, что ему ничего за это не будет, потому что они с Эйкерс были давние знакомые и близкие друзья. Ну, насколько может быть близким другом человек, к которому ты искренне привязан и который при этом может в любой момент напугать тебя до полусмерти.
В любой момент, когда ты… когда он, Миллер, напортачит.
– Я согласен, праздничные шарики тут были бы уже лишними, – сказал Миллер. – Но вот от тортика я бы не отказался. Только не такого, чтобы там мог спрятаться человек – разве что совсем крохотный, какой-нибудь ребенок. Вот такого маленького тортика мне бы хотелось. Нет, так-то, если подумать, все логично. Откуда здесь взяться тортику, если никто из вас не знал, что я приду? Но ведь еще не вечер. И если кто-нибудь захочет сделать мне приятное, обещаю, я притворюсь, что очень удивлен… Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.
Он улыбнулся ей, но лицо Эйкерс осталось непроницаемым.
– Вы закончили, сержант?
Миллер сделал задумчивое лицо и, наклонившись, сорвал засохший лист с цветка, стоящего на ее столе.
Ну и гадость!
– Тут серая гниль, – сообщил Миллер и помотал головой, показывая, как ему противно. – Ты бы следила за ним получше, что ли…
– Какого черта ты здесь делаешь?
– О господи, неужели такие новости прошли мимо меня?
– Какие еще новости?
Миллер взял со стола газету.
– Ну, что преступность… уже того, – объяснил он, шурша страницами. – Тут где-то про это написано? По радио ничего такого не передавали. Нет, в самом деле, это же отличные новости! Ну что ж, раз мы все можем отправляться на покой – какие у тебя планы? Теперь у тебя и твоей ненаглядной появится больше времени на спектакли и гольф. Вообще классно получается, если так подумать. И овцы целы, и волки сыты…
Тут он осекся. Он не всегда улавливал чужие намеки, но сейчас отчетливо понял, что Сьюзан не настроена шутить и веселиться. Значит, лучше дать задний ход.
Лучше сказать правду.
– Мне было скучно, Сьюзан. Веришь?
– Прошло всего полтора месяца.
– Я знаю, сколько прошло времени.
– Это очень мало. Тебе дали три месяца отпуска.
– Чтобы тупо слоняться по дому?
– Это недостаточно уважительная причина.
– Мне нужно работать. – Он пристально посмотрел на нее. Так, чтобы она точно поняла. – Мне нужно что-то делать.
Он на пару секунд запрокинул голову, а когда поднял ее снова, то увидел, что старший инспектор роется в каких-то бумагах. Наверное, она так подавляла желание запустить в него чем-нибудь тяжелым. Ее взгляд был направлен куда-то в сторону, и Миллер, даже не оборачиваясь, понял, что за внутренним окном ее кабинета собралась группа зрителей.
– Послушай, Дек, – сказала Сьюзан, – не пойми неправильно. Я как никто другой рада видеть, что твои дела идут на лад…
– Вот и нет, – возразил он. – Я рад еще сильнее.
– Но моя обязанность – следить за тем, чтобы команда работала эффективно, а значит, и за тем, чтобы все выполняли свою работу должным образом. Я понимаю, ты думаешь, что справишься, но…
Она на мгновение прикрыла глаза – это означало, что она сдается. Миллер постарался не выдать своих чувств – не кричать, не вскидывать руку в победном жесте.
– Ну, хорошо. Но мне нужно будет кое-что уладить.
Миллер все-таки не удержался и, повернувшись к зрителям, показал им большой палец.
– Клаф и Фуллер сейчас работают вместе, – продолжила Сьюзан, – так что придется найти тебе нового напарника. Я могла бы приставить тебя к новичку, который пришел тебе на смену. Но это будет слишком жестоко… – Она выдержала театральную паузу. – С их точки зрения, разумеется.
– Разумеется.
– Что ж, тогда я спрошу инспектора Салливана, что он об этом думает.
У Миллера внутри все закипело.
– Салливан – инспектор?!
– С прошлого месяца.
– Ну, офигеть! Вас на пять минут оставить нельзя – все испоганите!
Новости о повышении Тима Салливана его совсем не обрадовали, но Миллеру немного полегчало, когда он заметил, что Сьюзан едва сдерживает улыбку.
– Я все улажу, Дек.
Миллер поднялся, чтобы уйти, но у самой двери остановился.
– Между прочим, я серьезно. – Он указал на несчастное растение. – Насчет серой гнили. Она же ботритис. Займись им, пока не поздно. Удали зараженные участки, отрегулируй вентиляцию – и все будет зашибись. Видишь, Сьюзан?
Эйкерс скривилась, словно уже заранее сожалея о своем вопросе.
– Что?
– Я на работе меньше часа – и уже кого-то спас. Честное слово, не представляю, как вы тут без меня справлялись.
Миллеру действительно хотелось чем-нибудь заняться, но он никак не ждал, что его в первый же день припахают к такому важному делу. Впрочем, так оно обычно и бывает. Ты надеешься, что у тебя будет пара дней перевести дух или просто зарядиться энергией после важного расследования – и тут пожалуйста: кому-то приспичило отравить мужа или пырнуть ножом прохожего, просто за уродские кроссовки.
Какие все-таки люди иногда эгоисты!
Однако, прежде чем приступить к делу, Миллер решил объяснить остальной команде свое состояние. Подвести черту и дать всем понять, что они могут не напрягаться.
Строго говоря, ему не оставили выбора.
После встречи со старшим инспектором Эйкерс он около часа просидел за компьютером, просматривая текущие дела и пытаясь найти, куда бы ему пристроиться. Однако ему упорно не давали сосредоточиться: стоило сделать перерыв на чай или просто поднять глаза от экрана, как он сразу понимал, что его еще… изучают. Он то и дело ловил на себе пристальный взгляд Тони Клафа или еще кого-нибудь, и как только этот кто-нибудь понимал, что его засекли, он сразу натягивал на лицо мерзкую, вымученную улыбочку – или, еще хуже, начинал медленно и противно кивать головой.
С каждым разом Миллер все больше нервничал и чувствовал себя все более неловко.
Наконец, после особенно сочувственного кивка, он решил, что с него хватит, и вдруг понял, что встает с места и немного неуклюже забирается на свой стол, а затем начинает стучать ложкой по пустой кружке, привлекая общее внимание.
Именно понял – в большинстве случаев у Миллера все получалось именно так. Назвать это “импульсивным” – значит не сказать ничего. Он запросто мог что-то сказать или сделать, а через несколько минут спросишь его, почему он сделал то-то и то-то или почему отпустил тот глупый/неуместный/оскорбительный комментарий, – и он ответит: я, дескать, в тот момент был полностью уверен, что поступаю правильно. И больше ничего. Он считал, что поступает правильно, хотя все улики и заключения экспертов неопровержимо доказывали вопиющую неправильность его поступков. Миллер не привык извиняться за свое поведение. Хотя… иногда все же приходилось.
Так вот, стол, кружка, динь-динь ложкой…
Все повернулись в его сторону, и стало тихо.
– Ну, что ж… Спасибо всем, что пришли. – Он изобразил улыбку – ту самую, которую утром отрепетировал перед зеркалом. – Я постараюсь быть краток, потому что преступления сами себя не раскроют… спиртное само себя не выпьет, карточные долги сами себя не выплатят, ну вы поняли. Так вот, я хочу сказать, что моя жена Алекс – кто-то из вас ее знал – умерла. Она… умерла. Печально, но факт. Разумеется, если вы ее знали, то вам прекрасно известно, что она умерла, и возможно, вы даже приходили на похороны, так что я мог бы и пропустить эту часть… вообще-то, думаю, я хотел сказать… Я справляюсь с этим – а значит, и вы тоже должны справляться.
Он оглядел потрясенные лица коллег и на мгновение сбился с мысли.
– Так вот… Надо справляться…
Миллер обернулся и увидел, что Сьюзан Эйкерс стоит у внутреннего окна своего кабинета и тоже наблюдает за происходящим. Он старался держаться легко и весело – в последнее время это вошло у него в привычку, и он полагал, что справляется вполне успешно.
И все же вид у Эйкерс был расстроенный.
– Короче, не надо ходить вокруг меня на цыпочках, говорить шепотом и смотреть на меня так, как будто у меня рак; и бога ради, не надо никаких сочувственных похлопываний по плечу. Серьезно, это бесит. Кто так сделает – я тому сломаю пальцы или сделаю “крапивку”. Считайте, что это мое последнее китайское предупреждение – и не говорите потом, что я его не делал.
Он сделал паузу и огляделся – проверить, все ли поняли. На него было устремлено множество недоуменных взглядов – но Миллер не рассчитывал на бурные овации, поэтому вполне удовлетворился и этим.
– Я это все к чему: в жизни бывает всякое, и у нас у всех полно работы, так что… не парьтесь. О’кей? Ну, что ж, тогда благодарю за внимание. Все свободны, всем спасибо.
На несколько долгих мгновений повисла напряженная тишина, а потом все зашептались и вернулись к своим делам. Миллер попытался слезть со стола.
Это оказалось гораздо труднее, чем залезть на него.
Кто-то протянул ему руку, и он с радостью ухватился за нее; а когда наконец оказался обеими ногами на земле, застыл, уставившись на обладательницу этой руки – теперь та протягивала ему ладонь для рукопожатия.
– Спасибо вам большое, – сказал он, – но кто вы, черт возьми, такая?
На вид ей было чуть за тридцать, у нее были короткие темные волосы. Миллер предположил, что по происхождению она китаянка. Предположил – потому что делать уверенные суждения о таких вещах просто опасно: чего доброго, прослывешь человеком, не уважающим другие культуры.
Или просто болваном.
Он опустил взгляд на ее бейджик с удостоверением личности и задумался, не стоит ли ему извиниться за “китайское предупреждение”. Он уже собрался было попробовать угадать, как произносится ее фамилия, но новая знакомая сама избавила его от лишних хлопот.
– Сержант Сара Сю.
– Да… немного переделать – и будет “жю”.
Она моргнула и снова представилась. Все это время они продолжали пожимать друг другу руки.
– Это такая штука, которую подают в дорогих ресторанах. “Жю”. Я бы сказал, что это такая подливка-люкс. – И Миллер довольно улыбнулся. – Наверное, я вас так и буду называть: “Подливка-люкс”.
– Зачем?
– Без понятия.
– Хм-м… – Она отпустила его руку.
– Просто так, для смеха…
– Я ваша замена, – сказала она. – Вернее, была ею.
– Ой, – сказал он. – Извините.
– Похоже, теперь мы будем напарниками.
– Еще больше извините.
Она улыбнулась.
– Вы шутите?
– Да не то чтобы…
Она не переставала улыбаться, а потом закивала, и в этот момент Тим Салливан – теперь, увы, инспектор Тим Салливан – вышел из кабинета Эйкерс и крикнул через всю комнату:
– Миллер, Сю, на вызов!
Миллер посмотрел на Сю:
– Вы, случайно, не прокляты?
Они подошли к Салливану – тот болтал о чем-то по телефону, но прервался, чтобы дать им инструкции. Голос у него был еще более гнусавый и скрипучий, чем помнил Миллер.
– Странная смерть в отеле “Сэндс”, отправляйтесь туда и посмотрите, что к чему. Я подъеду через пятнадцать минут.
– Да, сэр, – сказала Сю.
Новой напарнице Миллера явно не терпелось уйти – судя по тому, как поспешно она отошла к своему столу и собрала вещи. Он стал ждать ее у двери; мимо него прошло несколько коллег, и он проводил их выжидательным взглядом. Затем развел руками.
– Значит, все-таки никакого тортика?
Никто не назвал бы Миллера прирожденным водителем – и прежде всего сам Миллер.
Конечно, при необходимости он справлялся; к тому же он проходил обязательную подготовку по скоростному преследованию и всякие курсы слежения – для работы. Однако в повседневной жизни, когда надо было садиться за руль и везти себя из пункта А в пункт Б, ему не всегда хватало уверенности. Он прекрасно знал, что иногда не может сосредоточиться и начинает рассуждать, почему такие-то пятна крови похожи на слоников или как, черт возьми, готовят яйцо по-шотландски – напрочь забыв и про светофор, и про то, что машина перед ним снижает скорость. Он вообще очень легко отвлекался. Короче говоря, чем реже Миллера пускали за руль, тем безопаснее было и ему, и всем окружающим.
Поэтому, когда они подошли к служебной машине – “хонде” или чему-то вроде того – и Сю села на водительское место, он не стал возражать.
Она завела мотор и затем повернулась к нему.
– Я сожалею о вашей потере, – сказала она тихо.
Никаких сочувственных кивков, никаких слащавых улыбочек. Просто констатация факта.
– Не так сильно, как я, – сказал Миллер.
Сю молча уставилась на него, но Миллер не смутился – это была совершенно обычная ситуация. Он подождал еще несколько секунд – вдруг она захочет что-то добавить? – а потом кивнул на выезд с парковки.
– Давай, Подливка, выдвигаемся! Убийство само себя не раскроет!
Пиппе Шепард не спалось.
Всю ночь она провела без сна – то неподвижно лежала, не мигая, под липкими простынями, то сворачивалась, прижимая к груди подушку и пытаясь сдержать слезы, – пока наконец в половине шестого не сдалась и не потащилась вниз, в аккуратную гостиную. Одеваться она не стала – все равно бессмысленно. Вместо этого она села и стала смотреть, как восходит солнце – оно казалось таким равнодушным! – а потом заглушила все бодрыми и веселыми звуками из телевизора, выхлебала сумасшедшее количество чая и стала набирать номер – один и тот же, раз за разом.
Она в очередной раз потянулась к телефону и нажала “вызов”.
“Извините, сейчас я не могу ответить на ваш звонок…”
Она пыталась убедить себя, что это глупо и что она воспринимает все чересчур трепетно, но это не помогало – во всяком случае надолго; и, тем не менее, она не могла остановиться. Что еще оставалось делать? Идиотка, паникерша, почему она всегда сразу предполагает худшее? Как там в таких случаях говорил Барри – “не каркай, ворона”?
Но, с другой стороны, у нее было достаточно причин…
Вернее, всего одна причина, только одна-единственная… и как она ни уговаривала себя выкинуть эти мысли из головы, она просто не могла думать ни о чем другом. Как если бы у нее страшно урчало в животе, а она все равно пыталась убедить себя, что не голодна. Но она знала, что дальше будет намного хуже; та боль, которую она испытывала сейчас, была лишь прелюдией.
Пустота, безнадежность, а потом просто ничего. Омертвение.
Она набрала номер еще раз и, затаив дыхание, стала слушать, а потом швырнула телефон в другой конец комнаты, когда автоответчик повторил уже знакомое бессмысленное: “Извините…”
Она встала, подняла телефон с пола, быстро сбросила звонок – чтобы, если он позвонит, у нее не было занято, и положила телефон обратно на подлокотник.
Она перевела дух.
Через минуту, а может быть, через пятнадцать минут, она обнаружила, что вернулась на кухню за новой порцией чая; она огляделась, как будто не узнавая комнату вокруг себя, а затем задержалась глазами на бутылке, которую почти опустошила накануне вечером. В тот вечер она набирала номер и набиралась сама. Ее тревога постепенно начала перерастать в ужас.
“Я не могу сейчас ответить…”
Она все еще ощущала во рту терпкий вкус красного вина; и, хотя не пробило и половины девятого, а сама она была все еще в пижаме, Пиппа решила, что самым разумным сейчас будет допить бутылку до конца.
Мишель Катлер стиснула зубы, и наконец последние полмили подъема остались позади. Виды в Итальянских Альпах, конечно, открывались прекрасные – но видит бог, до чего же это больно! Ее инструктор, подтянутый молодой человек по имени Эдуардо, сообщил, что она почти у цели и что ей должно стать жарко, так что она налегла на педали с новой силой и, уставившись в экран, стала представлять другие способы жарко провести время с Эдуардо – и безо всяких дорогущих мучений на велотренажере.
Через пять минут, заходя в душ, она все еще думала об этом. Когда она потянулась к крану, зазвонил телефон, но она проигнорировала его и встала под горячую воду – пускай себе звонит. И так понятно, что это Джеки, хочет спросить, как там ее ненаглядный сыночек. Опять.
Чтоб ее, эту Джеки.
От мыслей о ней у Мишель сводило зубы, во всех смыслах. Обычно разные жирные комики-мужчины шутят только про тещ, однако Мишель считала, что гораздо больше… проблем доставляют не тещи, а свекрови. Если эти свекрови хоть немного похожи на Джеки – уж точно.
Она вытерлась, навела марафет, надела удобные спортивные штаны и спустилась на кухню. Устроилась за огромным островом с мраморной столешницей и, поразмышляв немного, чем бы ей заняться, взяла из вазы с фруктами блестящее зеленое яблоко. Вообще-то эти фрукты редко ели, их клали в вазу исключительно для красоты, а когда они портились, заменяли; но раз уж ей захотелось яблоко, то и фиг бы с ним.
Ножницы все еще лежали на прежнем месте, на другом конце стола.
Увидев их, она улыбнулась своим воспоминаниям о вчерашнем вечере. Она следила за его телефоном через свой и поэтому прекрасно знала, где он и что делает – и она поступила очень умно, найдя достойное применение этим чудесным острым ножницам.
Мишель знала, какая она умная.
Во всяком случае, гораздо умнее, чем считает, например, Джеки.
Она вгрызлась в яблоко и с наслаждением захрустела, жадно разрывая зубами мякоть и смакуя сладкое послевкусие. Проглотив кусок, она рявкнула умной колонке, стоявшей на столе, включить трек Бон Джови. Она обожала подпевать этой песне. Самое то для зажигательного настроения – для настроения лирического, наступавшего после лишней пары стаканчиков, она предпочитала ту грустную песню из “Титаника”.
Кружась в танце вокруг стола, она представила, что Эдуардо танцует напротив нее, и отдала ему все свои лучшие движения. Она покачивалась, оседала вниз и двигала бедрами, демонстрируя свое шикарное тело – результат работы в тренажерном зале, занятий пилатесом и изнурительных велопробегов по горным перевалам Италии и холмам Калифорнии. Она подняла руки и стала подпевать хору, пока у нее не заболело горло, ее голос отражался от мрамора, нержавеющей стали и полированной плитки, которую они привезли из Венеции. Эхо поднялось к сводчатому потолку и затихло.
Она остановилась и тихо велела колонке замолчать.
Она сейчас пела и танцевала на своей дорогой-богатой кухне в полном одиночестве, и никто ее не видел. Некому сказать ей, как чудесно она поет и как потрясно выглядит.
Мишель села и снова вгрызлась в яблоко.
Ну и пусть, подумала она, ничего страшного. Одиночество – это не такая уж большая беда, оно пойдет ей на пользу.
Более того, ей придется к нему привыкнуть.
Миллер никогда особенно не любил отели. Большинство из тех, в которых ему приходилось останавливаться по работе, были, как и следовало ожидать, максимально стандартными – и лично Миллеру, если приходилось раскошеливаться самому, для счастья вполне хватало приличной кровати. Он никогда не понимал, зачем нужны все эти финтифлюшки, если ты снимаешь номер, просто чтобы
Полотенце можно сложить только одним способом, оригами из туалетной бумаги – это бред, а положить себе на подушку конфеты “Мальтезерс” он мог и дома.
Поэтому – нет, отели определенно не заставляли его трепетать от предвкушения.
Если, конечно, там не произошло убийства.
Отель “Сэндс” находился в большом старом здании на морском побережье и, возможно, лет сто назад был элегантным и стильным. Возможно, когда-то он был стоящим местом. Миллер подумал, что “Сэндс” еще может произвести впечатление на тех, кто только подошел к стойке регистрации, но стоит выйти из лифта в один из невзрачных грязно-зеленых коридоров – и сразу становится понятно, что все деньги ушли на вестибюль, а в остальном отель едва ли тянет на свои три звезды. А если бы какой-нибудь постоялец вдруг обнаружил у себя на подушке что-нибудь похожее на шоколад, Миллер настоятельно порекомендовал бы ему это не есть.
Когда Миллер и Сю прибыли на место преступления, в номере 503 работа уже шла полным ходом. Поперек дверного проема была натянута лента, прикрепленная к ручкам дверей соседних номеров. Пока они переодевались в коридоре в защитные комбинезоны, вокруг сновали эксперты-криминалисты со щетками, скребками и ящиками с инструментами. Миллер натянул на голову пластиковый капюшон и, заглянув в номер, обнаружил внутри команду фотографов в точно таких же костюмах, а также судмедэксперта Пришу Ачарью – она уже приступила к работе.
– Что ж, давайте взглянем на него? – спросила Сю.
– Ну, вряд ли он уже куда-то денется.
Сю пошла впереди.
Миллер обменялся короткими приветствиями с другими полицейскими и криминалистами. Его появлению никто, кажется, особенно не удивился. С большинством из них он встречался только на местах преступлений, и они, вероятно, даже не знали, что он не выходил на работу, а если и знали, то, скорее всего, не подозревали о причинах, и это его устраивало. Ачарья оторвала взгляд от тела на кровати и кивнула.
Человек, на которого они пришли взглянуть, лежал лицом вниз в луже крови. На плече у него была какая-то татуировка – как предположил Миллер, она должна была изображать орла, хотя гораздо больше смахивала на психованного волнистого попугайчика; а еще на нем были белые трусы-боксеры с узором в виде, кажется, пингвинчиков. Не трусы, а кощунственное святотатство – но, впрочем, подумал Миллер, бедняге уже все равно, что на нем надето. Он подошел к окну и полюбовался на живописную картину грязного бетона, почерневших крыш и еще чего-то непонятного – возможно, это был кусочек моря.
– Н-да, если он заплатил за номер с панорамным видом, ему стоит потребовать назад свои деньги. – Миллер отвернулся от окна. – Ой, погодите…
– О’кей, – сказала Ачарья. – Можно переворачивать.
Она сосчитала до трех, Сю и Миллер подошли к кровати, и криминалисты перевернули тело.
– Какой-то мелкокалиберный пистолет. – Сю указала на маленькое аккуратное пулевое отверстие посреди лба мужчины. – Наверное, девятимиллиметровый.
В обычных обстоятельствах Миллер, наверное, ляпнул бы что-нибудь неуместное – и Ачарья, его давний товарищ по работе, явно ждала этого.
“Я, конечно, не хочу делать поспешных выводов или учить вас делать вашу работу, но не может ли это быть причиной смерти?”
Вместо этого он просто уставился на лицо убитого, чувствуя себя так, словно ему дали под дых.
– Все хорошо? – спросила Сю.
Он кивнул и вздохнул с облегчением, увидев сотрудника полиции в перчатках; с его пальцев что-то свешивалось.
– Вот что я нашел, сэр. – Он протянул Миллеру коричневый кошелек, на вид очень дорогой. – Денег внутри нет, но, думаю, там хватит сведений для опознания.
– Не утруждайтесь. – Миллер направился к выходу. – Я знаю, кто это.
Они вернулись в коридор и сняли капюшоны.
– Это Эдриан Катлер, – сказал Миллер. – Его отца зовут Уэйн Катлер. И это… не самая добропорядочная семья.
Сю кивнула, и Миллер понял, что это имя ей знакомо. Вероятно, это было первое имя, которое она услышала, когда только-только присоединилась к команде. И Миллер прекрасно знал, каким было второе имя.
– Наркотики и секс-бизнес, – сказала она.
– Нет, спасибо, не сейчас. – Миллер подождал, но никакой реакции не последовало. – Но да, это действительно именно те криминальные сферы, с которыми мистер Катлер-старший связан в первую очередь.
– Нужно поговорить с Ральфом Мэсси, – сказала Сю.
Вот и второе имя. Второй удар под дых.
– Отмывает деньги через сеть танцзалов и казино, главный враг Катлера – правильно? – Сю кивнула в сторону спальни. – Я хочу сказать, что здесь работал явно профессионал, так что, я думаю, Мэсси нам надо проверить в первую…
Миллер поднял руку, чтобы остановить ее, и, к счастью, ему это удалось.
– Во-первых, поздравляю с заслуженной премией “Ланкаширский полицейский-всезнайка года”. – Сю медленно моргнула. Миллер начал замечать, что она вообще часто так делает. – А во-вторых, эти две банды – не единственные в округе. Мы все ж таки не в “Вестсайдской истории”. Здесь полно других группировок, из-за которых мы ишачим сверхурочно, а в последнее время к ним еще добавились наркобанды с курьерами-детьми.
– Ну да. Я знаю.
– Но, безусловно, мы еще побеседуем с Ральфом Мэсси, – даже просто произнося это имя, Миллер с трудом сдержал рвотный позыв.
К ним подошел полицейский, а вместе с ним – полный краснолицый человек в синем костюме.
– Это управляющий отелем, – сказал полицейский. – Он хочет с вами поговорить.
Когда полицейский ушел, управляющий подошел к Миллеру и пожал ему ладонь двумя руками – обычно этот жест означает, что человек очень волнуется или просто туповат. Он обращался непосредственно к Миллеру, как будто Сю здесь вовсе не было.
– Пол Маллинджер, – представился Пол Маллинджер. – Все это просто ужасно… и, конечно, я понимаю, что у вас работа, но я просто хотел убедиться, что мне не придется совсем закрывать отель. Я имею в виду, в этом нет необходимости, так ведь?
Миллер высвободил руку и указал на Сю.
– Это сержант Сю. Кажется, вы ее не заметили.
Маллинджер слегка покраснел, но, возможно, Миллеру просто показалось. Он наклонился и, протянув руку, схватил ладонь Сю такой же жутковато-цепкой хваткой, как до того ладонь Миллера.
– Что ж, вот мы все и подружились, – сказал Миллер, – и нет, я не вижу причин, по которым отель следовало бы закрыть.
“За исключением разве что угрозы здоровью, а также нарушений безопасности и гигиены питания”.
– Хотя конкретно этот этаж придется закрыть на день или два. Все номера здесь уже освободились?
– Ну да, чек-аут был больше часа назад.
– Но вы, наверное, захотите проверить.
– Верно. Да, точно.
Маллинджер умчался к номеру в дальнем конце коридора, на ходу снимая с цепочки на поясе мастер-ключ.
– Знаете, я могу и сама за себя постоять, – сказала Сю.
– А я и не утверждал обратного.
– Но все равно спасибо. – Она посмотрела на Маллинджера: тот как раз открыл дверь номера и заглянул внутрь. – Кретин!
Маллинджер закрыл дверь обратно и помахал им.
– Итак, по какой причине Эдриан Катлер мог остановиться в паршивом отеле? – Миллер улыбнулся Маллинджеру, который направился к следующей двери. – Без обид.
– Он женат?
– Да, и у него трое маленьких детей. И большой дом на Норт-Парк-драйв.
Миллер прекрасно знал этот район, один из самых дорогих в городе, расположенный за много миль (на самом деле, всего за шесть) от того места, где вырос он сам. Не то чтобы Миллер тогда жил в особенно неблагополучном районе – хотя таких тоже было предостаточно. Он вырос в самой обычной части города, на уровне где-то между “задница мира” и “бедненько, но чистенько” – зато детство у него (спасибо маме, которая крайне редко выздоравливала, и папе, который крайне редко бывал дома) было каким угодно, только не обычным.
Миллер понаблюдал, как Маллинджер открывает следующую дверь и, убедившись, что в номере никого нет, поднимает большой палец вверх.
– Может быть, у него неприятности дома?
– Может быть.
– Или деловая встреча не задалась?
– В трусах с пингвинчиками?
У управляющего между тем не все шло гладко. Он добрался до номера, расположенного по соседству с тем, где нашли тело, и обнаружил, что дверная ручка обмотана полицейской лентой. Он указал на нее и пожал плечами, показывая, что не знает, как ему поступить. Миллер помахал ему и разрешил снять ленту.
– Вы уверены?
– Ничего страшного, – сказал Миллер. – Потом вернем ее на место.
– Если Катлеру хотелось развлечься, – сказала Сю, – он мог найти кучу мест получше.
Миллер понимал, что она права.
– Тут за углом в переулке валяются старые матрасы. Это уже прогресс.
– А может, это было тайное свидание? Он не хотел появляться там, где его могут узна…
Но ей не дал закончить внезапный вскрик Маллинджера – обернувшись, они увидели, что он отшатнулся от распахнутой двери номера и вжался в стену.
– Господи Иисусе…
Миллер и Сю быстрым шагом подошли, заглянули в номер и стазу поняли, что такого увидел управляющий. В ногах кровати лежало тело мужчины. В отличие от трупа в соседнем номере, этот был полностью одет, но крови из него натекло не меньше, а пулевые ранения на обоих телах и вовсе были практически идентичны.
– Думаю, нам стоит доложить об этом, – сказал Миллер.
Сю полезла в карман за мобильным.
– Я вам одну вещь скажу. – Миллер кивнул в сторону управляющего. Маллинджер задыхался, словно выброшенная на берег рыба, и его лицо, прежде румяное, теперь стало бледным, как засохшая овсянка. – Материалы для “Трипадвайзера” будут так себе.
Примерно через час подъехал Салливан и собрал всю команду на пятом этаже, в вестибюле рядом с лифтами. Там стояли растения в пластиковых горшках, низенький столик и два кресла, хотя Миллер не представлял, зачем это все нужно. Неужели кому-то надо устроиться поудобнее, чтобы просто подождать лифт? Еще и полистать журналы? Да сколько эти люди вообще тут торчат?!
Им принесли термос с кофе и корзинку с пачками печенья – в каждой пачке по две штуки разного сорта; такие же приносили постояльцам в номера. Пока Салливан толкал свою речь, Миллер внимательно изучал ассортимент печенья.
– Итак, оставляя пока в стороне тот факт, что нам еще предстоит очень много работы, с учетом проведенного обследования и собранной информации, – у кого какие предположения?
Никто – ни Клаф, ни Фуллер, ни Сю – казалось, не горел желанием высказаться.
Миллер шагнул вперед, размахивая руками, в каждой – по пачке печенья.
– Лично я предполагал, что имбирное печенье намного лучше, чем шортбред – и, честно говоря, подофигел, когда оказалось, что его здесь меньше, чем шортбреда, раза в три. Не знаю, есть ли смысл жаловаться на такое несоответствие, но тем не менее.
Салливан, казалось, не впечатлился – но Миллеру это было и не нужно.
– А, так вы
Салливан смерил его внимательным взглядом.
– Ты ведь шутишь, верно?
– А почему нет? Все ошибаются. Ну, вот… он заходит, бах-бах… сверяется с инструкцией, звонит клиенту… и такой: “Ах ты ж блин, это ж 501 номер, а мне надо в 503! Ну где были мои глаза?” Тук-тук, бах-бах. Два трупа по цене одного. Задание выполнено.
– Ты пока еще не вполне освоился, Дек, – сказал Салливан. – Так что с тебя пока строго спрашивать не будем. Кто-то еще?
– Мы нашли два кошелька, – сказала Сю. – Денег в них нет, но есть два удостоверения личности. На имя Барри Шепарда – его сейчас пробивают по базе – и Эдриана Катлера, которого я, разумеется, знаю и который, несомненно, вам всем хорошо знаком.
Сю посмотрела на Миллера, и Салливан тоже. В его глазах мелькнуло что-то вроде сочувствия, и Миллер пожалел, что шахта лифта не пуста – тогда в нее можно было бы сбросить нового инспектора. У всех остальных вид был смущенный.
– Пустые кошельки – это странно, – сказала Фуллер. – Если его просто заказали, зачем убийце еще заморачиваться и красть деньги?
Салливан кивнул.
– Хорошее замечание. Будем обдумывать. А где телефон Шепарда… – Он осекся, увидев, что к ним подходят Ачарья и Пенни Доусон, руководитель группы криминалистов.
– Итак, каков вердикт?
– Что ж, смерть наступила примерно двенадцать часов назад, – сказала Ачарья. – Их почти наверняка убили примерно в одно и то же время. Может быть, с разницей в пару минут.
– Хорошо, спасибо. Вскрытие завтра утром.
– Сделаю все, что в моих силах, инспектор.
Ачарья направилась к лифту и стала ждать. Присесть она даже не подумала. Проходя мимо Миллера, она лукаво подмигнула ему, что было сразу же оценено им по достоинству.
Салливан повернулся к Доусон.
– Пришлось попотеть, Пенни?
Доусон посмотрела на него как на идиота – опять же, это было весьма приятное зрелище.
– А вы как думаете? Номер в отеле – это самый страшный кошмар криминалиста.
– Значит, недостатка в следах у нас нет?
– Скажем так, если вы желаете, чтобы я обработала все образцы ДНК из этих двух номеров, мне, вероятно, понадобится… ну, года полтора. – Она повернулась и улыбнулась Миллеру. – Рада снова тебя видеть, Деклан.
– Я тоже рад, Пенни, – сказал он.
Салливан хмыкнул и поправил воротник.
– Ну, хоть что-то у вас все-таки есть, – он кивнул на пластиковый пакетик в руке Доусон.
Она осторожно приподняла его, как какую-то драгоценность.
– Этот вещдок – на данный момент, самое лучшее, что у нас есть. Во всяком случае, самое быстродоступное. Эти волосы были найдены в постели мистера Катлера, и они принадлежат не ему.
Салливан подошел, чтобы рассмотреть их поближе.
– Здесь есть луковицы, значит, я смогу получить точный результат анализов. Осмелюсь предположить, что постельное белье поменяли еще до заселения в номер нашей жертвы?
Миллер слушал эти предположения и думал, что они звучат слишком смело, но пока что ему нечего было возразить.
– Значит, у Эдриана была посетительница, – он сделал акцент на последнем слове, чтобы все поняли: он говорит не о том посетителе, который пустил Катлеру пулю в лоб, – хотя ежу было понятно, что это мог быть один и тот же человек.
Тони Клаф впервые подал голос:
– То есть проститутка?
– Вы хотели сказать “секс-работница”, Тони? – уточнила Сю.
Клаф потерял дар речи, а Миллер, если бы у него что-то было во рту, наверняка бы это выплюнул – как в старых ситкомах.
– Спасибо, Сара. – Салливан воодушевленно кивнул. – Именно это и имел в виду констебль Клаф.
– Да, конечно, – сказал Клаф.
– Прекрасно. Итак, я сейчас поеду назад, доложу старшему инспектору и договорюсь насчет разговора с родственниками убитых. Вы все оставайтесь здесь. Мы уже выяснили, что ни на одном из этажей нет камер наблюдения, но в вестибюле камеры есть, так что мы можем отследить всех, кто приходил и уходил прошлым вечером. Займешься этим, Тони?
– Да, босс, – сказал Клаф.
– Все остальные – опросите персонал. Выясните, не общался ли кто из них с нашими жертвами.
Миллер решил, что пора снова вмешаться.
– Что касается персонала, то, наверное, стоит уточнить еще кое-что – может, кто-то из них не вышел утром на работу.
Клаф фыркнул.
– Ты что, думаешь, их убил кто-то из персонала? – Он посмотрел на Салливана и покачал головой.
– На всех дверях есть глазки, правильно? – Миллер указал на двери номеров и подождал, пока все не посмотрят сами и не убедятся, что он прав. – Кто бы это ни был, Катлер и Шепард охотно его впустили. Это я так, к слову.
Салливан явно начал терять терпение.
– Хорошо, как скажешь. Только постарайся все закончить побыстрее, в пять часов встречаемся на совещании для обмена информацией.
Салливан остался на месте, Пенни Доусон пошла обратно в номер, а Миллер вместе с Клафом и Фуллер направились к лифту. Он нажал кнопку первого этажа, предвкушая, что лифт вот-вот застрянет.
От него не укрылось, что Сю решила задержаться.
Сара Сю смотрела, как закрываются двери лифта. Затем она повернулась к Салливану – тот улыбнулся ей, пересек комнату и со вздохом опустился в одно из кресел возле лифта. Сю последовала за ним и, слегка робея, присела на краешек соседнего кресла.
– Ну, как ты? – спросил Салливан.
– Ничего, – кивнула Сю.
– Я рад это слышать.
– Это очень интересное дело…
– А как тебе сержант Миллер?
– Ох… если честно, пока не могу сказать.
Салливан хмыкнул, подтянул брюки и закинул ногу на ногу.
– Что ж, если ты захочешь поговорить, ты знаешь, где мой кабинет.
– Да, сэр.
– Мои двери всегда открыты, Сара.
– Он определенно… незаурядный человек, – сказала Сю. – Я про сержанта Миллера.
– Можно и так сказать.
Сю заметила, что у Салливана напряглась челюсть. Ей не терпелось спуститься к остальной команде, но было еще кое-что, что не давало ей покоя.
– Сэр, я хотела у вас кое-что спросить. Насчет Эдриана Катлера. Сержант Миллер как-то очень… странно отреагировал. В общем, есть ли что-то такое, о чем мне следует знать?
Салливан, похоже, немного расслабился; он наклонился вперед и понимающе кивнул. Казалось, что ему очень больно рассказывать, и только забота о ней заставляет его пересилить себя.
– Жена сержанта Миллера работала в отделе по борьбе с организованной преступностью. Среди группировок, которыми она занималась незадолго до гибели, была группировка Катлеров. Катлеров – и еще Мэсси.
Сью оцепенела. Почему никто не счел нужным ей об этом сказать?
– Ох, я и не знала, что она…
Салливан снова кивнул.
– Боюсь, что так. Ей прострелили голову. Совсем как Эдриану Катлеру.
Пока Сю и Фуллер опрашивали персонал, а Клаф просматривал записи с камер видеонаблюдения в вестибюле, Миллер направился в кабинет управляющего – там его ждала горничная, которая обнаружила тело Эдриана Катлера.
Помимо горничной в кабинете находились сотрудник полиции и сам Маллинджер, который пытался ее утешить, но прервался на полуслове, когда Миллер постучал в дверь.
– Она очень хорошо держится, – сказал Маллинджер. Затем кивнул, как бы напоминая Миллеру, что и он, Маллинджер, тоже совсем недавно наткнулся на труп и поэтому прекрасно понимает, каково сейчас бедной девушке. – Но она
Горничная сидела на стуле возле стола управляющего, нервно потирала ладони друг о друга и глядела куда-то в стену. Как только полицейский вышел, Миллер обошел стол и сел на стул Маллинджера. Затем он подождал, пока горничная наконец поднимет на него глаза.
– Сержант Миллер. Здравствуйте, София. Ничего, если я буду называть вас София?
Она кивнула.
Софии Хаджич было двадцать шесть лет, но выглядела она значительно моложе. Хрупкая, светло-русые волосы стянуты сзади резинкой, глаза очень заплаканные.
Миллер достал свой телефон. Включил запись и положил его на стол.
– Вы не против? Я не молодею, память уже не та.
Она ответила чем-то вроде улыбки, но точно он не был уверен – настолько быстро пропала эта улыбка. Девушка выпрямилась, и он понял, что она пытается взять себя в руки.
– Расскажите, пожалуйста, что произошло сегодня утром. Не спешите…
Она глубоко вздохнула, а затем наклонилась к столу, к телефону Миллера. Говорила она тихо, почти шепотом – и с сильным акцентом, как предположил Миллер, восточноевропейским. Возможно, с хорватским или сербским, но, разумеется, он не собирался строить на этот счет предположений. Уважение к другим культурам, будь оно неладно.
Во всяком случае, она точно не из Глазго.
– Все было нормально, понимаете?
– Так…
– Я беру тележку, поднимаюсь на пятый этаж. Иду в номер в дальнем конце – оттуда начинать лучше всего. И вот убираю третий номер. Стучу в дверь, чтобы убедиться, что там никого. Открываю, и…
Тут она вздрогнула, потому что в дверь внезапно постучали. Они с Миллером обернулись: в комнату заглянула Сю.
– Можно вас на пару слов?
Миллер извинился перед Софией, выключил запись и вышел в коридор.
– Я проверила журнал на ресепшене, – сказала Сю. – Обе жертвы забронировали номер на одну ночь. А еще они зарегистрировались с разницей в пять минут.
– Любопытно, – сказал Миллер.
– Вы думаете?
– Да бог его знает. – Миллер пожал плечами. – Просто так принято говорить, разве нет?
– Портье, который дежурил вчера вечером, уже ушел домой, но я оставила сообщение и попросила его перезвонить.
– Отлично.
На мгновение Сю засияла от радости, но потом заколебалась.
– Просто так принято говорить, верно?
– Ага.
Миллер отвернулся, зашел обратно в кабинет Маллинджера и снова сел. Затем опять включил запись на телефоне и медленно наклонился к Софии. Вид у нее все еще был ошарашенный.
– Прошу прощения, – сказал он. – Итак, вы открываете дверь…
– Да, а потом захожу и… – Она осеклась и замерла с открытым ртом, ее губы подергивались от воспоминаний. Затем покачала головой и опустила взгляд.
– Извините, – сказал Миллер. – Я понимаю, как вам тяжело.
Она снова подняла голову, и он увидел, что она комкает в кулаке платок. Она поднесла его к глазам.
– И вижу его. На кровати. В одном белье… с этими птичками. Как же их…
– С пингвинчиками. – Миллер и сам еще не до конца пришел в себя.
– Да, с пингвинчиками. В общем, я вижу его, как он лежит, и, знаете, еще кровь. Кровь там, где ему выстрелили в голову. Столько крови…
Она замолчала и застыла, тупо глядя перед собой. Впрочем, она быстро взяла себя в руки и продолжила говорить – однако по ее щекам уже текли слезы, и голос у нее был уставший, практически деревянный.
– А я стою и думаю, что меня сейчас стошнит. – Она прижала руки к животу и закрыла глаза. – Начинаю кричать. И так и кричала, пока кто-то не пришел Миллер дал ей несколько секунд и подождал, пока она снова откроет глаза.
– А вы видели раньше этого человека?
Она покачала головой.
– Больше вы ничего не помните, София? Ну мало ли?
– Знаете, я понимаю, это прозвучит глупо, но я помню, что, когда я там стояла и орала, я еще думала: “Какая же это будет морока”. Ну, отстирать все эти кровавые пятна с простыней…
Миллер поблагодарил горничную за помощь и сказал, что они сделают все возможное, чтобы помочь ей, и что, если возникнут проблемы, ей всегда есть к кому обратиться. Затем он дал ей визитку со своим номером телефона. После чего позвал полицейского, вышел из кабинета и увидел притулившегося рядом Маллинджера.
– Все хорошо?
– Пара вопросов, – сказал Миллер. – Во-первых, насчет печенья – почему имбирного так мало, а шортбреда так много? – Управляющий явно был удивлен, но Миллер только отмахнулся. – Ладно, пускай это будет на вашей совести. Во-вторых, среди персонала случайно нет никого, кто должен был сегодня утром выйти на работу, но не вышел?
Маллинджер задумался.
– Ну, в это время года у нас большая текучка кадров, но… Нет, не думаю. Но я проверю еще раз.
– Если можете. И третий – возможно, самый главный вопрос: можете оценить по десятибалльной шкале степень мерзопакостности еды в вашем баре? – Маллинджер открыл было рот, но Миллер не дал ему ответить. – Только давайте честно. Я давно в полиции и легко замечу, если вы решите соврать.
Они с Сю сидели за столиком в углу. Миллер уплетал в меру несъедобный сэндвич с беконом, наблюдал, как Сю ковыряется в салате и глотает воду, – и разговор у них получался под стать этой воде, такой же пресный.
– Все хорошо? – наконец спросил он.
Миллер уже успел догадаться, что его новая напарница не из болтливых, но все же вид у нее был чересчур подавленный.
– Все нормально, – сказала она.
– Только вот мне никак не удается вставить слово. – Он улыбнулся, а она – нет. – Кстати, как правильно: слово или словечко? А то я сомневаюсь.
Она явно никогда не задумывалась об этом.
– Я все думаю об этом деле, – сказала она.
– О да. Чудесно. Уже что-то прояснилось?
Она покачала головой, затем насадила на вилку помидор – пожалуй, чересчур ожесточенно, – и после этого снова воцарилось молчание. Миллер доел свой сэндвич. Потом огляделся – оформлению в баре можно было только подивиться: повсюду банкетки из искусственной кожи, на стенах плюнуть негде, чтоб не попасть в какую-нибудь уродскую картину. Не “Собаки играют в покер”, конечно, но что-то примерно настолько же кошмарное. Вот, например, шимпанзе сидит на унитазе, а вот мотивационная надпись: “ЖИВИ, СМЕЙСЯ, ЛЮБИ” (Миллера так и подмывало добавить: “БЛЮЙ”).
– Кстати, я не думаю, что вы сказали такую уж глупость, – неожиданно заявила Сю.
Миллер подождал, потому что вариантов было немало.
– Я про версию, что убийца ошибся номером.
– Что ж, отрадно слышать, – сказал Миллер.
– Конечно, это не самая логичная версия, но тоже неплохая.
– Ну, со счетов я себя списывать пока не собираюсь.
Она уставилась на него и вдруг покраснела – и это было очень странно, если не сказать, пугающе.
– Конечно. Вам определенно пока не стоит этого делать.
– Ну, да, я ведь так и сказал: пока не собираюсь.
– Как вы могли об этом даже подумать?
– У тебя точно все в порядке?
Она вздохнула и покачала головой. Потом отодвинула от себя недоеденный салат и допила остатки воды из стакана. А затем посмотрела на часы.
– Да, пожалуй, нам пора выдвигаться, – сказал Миллер.
Они вернулись в участок и, пока остальные сотрудники занимали места в конференц-зале, раскладывали на столе раздаточные материалы и проверяли, заточены ли карандаши, Миллер воспользовался случаем, чтобы позвонить на телефон своей покойной жены. Он делал это всего несколько раз в день – в конце концов, он еще не сошел с ума, – но ему всегда становилось легче, когда с той стороны неизменно включался автоответчик и из трубки доносился ее голос. Голос Алекс, которая говорила ему, что ее сейчас нет дома – как будто он мог об этом забыть. Она просила его оставить сообщение – чего он, естественно, не делал, но все же…
Ему просто было приятно слышать ее голос.
Он не хотел его забывать.
Он набрал номер и, слушая гудки, представил, как в гостиной зазвучала мелодия заставки “Танцев со звездами” и как Фред и Джинджер по обыкновению навострили уши.
Он много лет не упускал случая высмеять этот гребаный рингтон, но Алекс он нравился. Она говорила, что он поднимает ей настроение и навевает счастливые воспоминания – и плевать, что, как правило, он предвещал плохие новости либо для нее, либо для кого-то другого. Иногда она включала эту музыку, просто чтобы позлить его: она размахивала телефоном перед его лицом и подпевала, а он притворялся, что действительно разозлился, хотя в глубине души ему это тоже нравилось.
А теперь эта мелодия резала его без ножа.
“Это Алекс, я не могу сейчас говорить, потому что уничтожаю преступность или запасы красного вина. Пип-пип, оставьте сообщение, ну вы поняли…”
На его памяти в конференц-зале уже давно не собиралось так много людей. С другой стороны, на его памяти никто и не обнаруживал два трупа в соседних номерах отеля, так что, наверное, это было по-своему логично. Сю, Клаф, Фуллер и еще с полдюжины их коллег сидели, уткнувшись в свои папки. Рядом толпились прочие сотрудники: в частности, Кэрис Морган из отдела цифровой криминалистики и еще кто-то-как-его-там-кажется-Брайан из отдела по связям с общественностью.
Салливан занял место во главе стола и вывел на экран презентацию, наспех слепленную в “Пауэр пойнте”. Как обычно, Миллер поймал себя на очередных праздных фантазиях: в этот раз – что Салливан загрузил не тот файл и вместо презентации запустилась подборка его отпускных снимков или, еще лучше, их с миссис Салливан личная коллекция пикантных постельных видеороликов.
“О, Тим, ты лучший”.
“О да… Кто твой папочка?”
Не самое приятное было бы зрелище, но оно определенно разрядило бы обстановку.
– Итак… – Салливан указал на экран, где как раз высветились первые фотографии жертв. – Эдриан Катлер, тридцать один год. Думаю, в представлении не нуждается. Младший сын Уэйна Катлера. Можно с уверенностью предположить, что Эдриан был главной мишенью, так что, бесспорно, его отец обратит все свое внимание на группировку Мэсси, и дело может принять крайне скверный оборот. И разумеется, мы сообщили в отдел по борьбе с организованной преступностью. – Он остановил взгляд на Миллере. “В отдел, где работала твоя погибшая жена”.
– Я не совсем понял насчет “уверенности”, – сказал Миллер.
– Прошу прощения?
– Почему можно с уверенностью предположить, что целью был именно Катлер?
Салливан посмотрел на него так, словно Миллер спросил что-то совсем идиотское.
– Э-э… потому что он сын главаря преступной банды?
– Так-то оно так, но это не обязательно относится к делу.
– Потому что все выглядит так, будто его заказали?
– Ну да, это так выглядит, – согласился Миллер. – Но, с другой стороны, яичница-глазунья вот тоже очень похожа на консервированный персик, и поверьте, второй раз вы не захотите наступить на эти грабли. Более того, даже если Эдриана Катлера убил киллер, то и того, другого парня тоже. Так что какая там уверенность, тут, по-моему, даже просто предполагать будет опрометчиво.
Салливан медленно кивнул.
– В своей собственной… уникальной манере сержант Миллер очень вовремя напомнил нам, что мы не должны слишком обольщаться. Но пока он не предоставил нам доказательств, что целью был сорокачетырехлетний специалист по IT-технологиям из соседнего номера, мы будем придерживаться… гипотезы, что убийца охотился именно за Эдрианом Катлером.
– Я сомневаюсь, что предположение и гипотеза – это одно и то же, – сказал Миллер.
Салливан пропустил его слова мимо ушей.
– Однако мы не должны забывать, что мы расследуем двойное убийство, и, кто бы в итоге ни оказался целью нашего убийцы, вторую жертву нам игнорировать нельзя. Барри Шепард. Птица совсем иного полета. Как я уже сказал, он айтишник, женат, детей нет. Итак – как же, черт возьми, ему оказалось по пути с Эдрианом Катлером и, что особенно важно, что они оба делали в отеле “Сэндс”? Что у тебя, Тони?
Клаф принялся листать свои записи.
– Что ж, мы нашли нашу… секс-работницу. – Он кивнул в сторону Сю – та никак не отреагировала на его слова, – а затем начал раздавать всем снимки с камер видеонаблюдения в отеле. – Сомнений нет, это именно она.
– Швейцар узнал ее, – сказала Фуллер. – Он сообщил мне, что она бывала там несколько раз. Но ее личность пока не установлена.
– Что ж, это надо исправить, – заявил Салливан. – Выясним, кто она, и как можно быстрее доставим ее сюда. Что-то еще?
– Я отследил, кто приходил и уходил в интересующее нас время; среди тех, кто поднимался на лифте на верхние этажи, есть один человек, чью личность пока не удалось установить, и его никто не может опознать как постояльца.
Клаф раздал копии второй фотографии; собравшиеся быстро передали их по кругу и изучили.
Вот он – их главный подозреваемый на данный момент.
Миллер уставился на фотографию. Изображение человека, пересекавшего вестибюль, было слегка размытым, но Миллеру показалось, что чертами лица он немного похож на Алана Титчмарша – знаменитого садовника, телеведущего и просто национальное достояние. Конечно, это было маловероятно – но, тем не менее, он не удержался и стал представлять возможные заголовки.
“Зеленые пальцы Алана все в крови”.
Салливан кивнул.
– Думаю, излишне вам напоминать, что найти этого человека – наша первостепенная задача. – Он кивнул как-его-там-кажется-Брайану. – Необходимо как можно скорее разослать эти фотографии в СМИ.
Как-его-там-кажется-Брайан кивнул в ответ.
– А что, если наш убийца вовсе не покидал отеля? – спросил Миллер, на время забыв об Алане Титчмарше. – Что, если он прячется у всех на виду?
– Где прячется? – Салливан вместе с остальными уставился на него.
– Ну, если бы я это знал, мы бы уже все сидели дома и смотрели “Обратный отсчет”.
– Пытаетесь мыслить нестандартно?
– Я просто предлагаю рассмотреть такой вариант, – сказал Миллер.
– А, ясно. Предлагаете. – Салливан покачал головой. – Что ж, а как у нас дела с телефоном Катлера?
Кэрис Морган сделала шаг вперед. Эта невероятно умная и гордая валлийка в свое время наглядно доказала, что умеет мыслить стратегически. Однажды, когда патрульный заблеял в ее присутствии, ей пришлось быстро сделать выбор: либо она все сообщает в отдел кадров, либо решает вопрос самостоятельно, без бумажной волокиты. Она предпочла второй, менее окольный путь, и в результате тот патрульный целых две недели был тише воды ниже травы.
Миллер был ее большим поклонником.
– Мы работаем над этим, – сказала Кэрис. – Пытаемся отследить его передвижения до заселения в отель. На месте преступления мы не обнаружили никаких следов телефона мистера Шепарда – допустим, что он все-таки брал с собой телефон, – но надеюсь, у него дома есть компьютер.
– Пускай кто-нибудь его заберет, – сказал Салливан.
– Кстати о заселении.
Все повернули головы к Сю.
– В журнале на ресепшене указано, что Шепард заселился в отель всего через пять минут после Катлера. К сожалению, портье, который их регистрировал, уже ушел домой. Но я оставила ему сообщение и попросила перезвонить мне.
– Хорошо. Спасибо, Сара…
– И, хотя я не считаю версию сержанта Миллера совсем уж нелепой, – тут она улыбнулась Миллеру, – в смысле, версию, что убийца ошибся номером, – я понимаю, к чему вы ведете, сэр. Ну, по здравом рассуждении. Я хочу сказать: мы, безусловно, имеем дело с профессионалом. Никто не слышал никаких звуков, так что, вероятно, у убийцы было оружие с глушителем.
– Действительно, это самое очевидное объяснение, – сказал Миллер. – Хотя, возможно, стоит проверить, не собрались ли тем вечером на этаже сплошь глухонемые. Ну, чтобы окончательно расставить все точки над “и” – как вы считаете?
Сю уставилась на него. Салливан вздохнул и направился к двери.
– Хорошо. Я думаю, их жены уже едут на опознание. Миллер, Сю, можете подъехать туда?
– В морг?
– Ну, не в газетном же киоске будут проводить опознание? – Выражение лица Салливана осталось прежним, однако он, несомненно, был очень доволен собой.
Миллер подумал, что его как будто нарочно посылают в самую задницу, – и Сю, хотя она не сказала ничего, к чему Салливан мог бы придраться, волей-неволей приходится двигаться в том же направлении.
Не самое приятное задание для копа.
Особенно для копа, который совсем недавно сам стоял там же, где скоро предстоит стоять женам убитых.
Миллер не ответил и даже какое-то время посидел не двигаясь – пускай Салливан подумает, что он сейчас откажется. Или расчувствуется и выбежит вон из зала. Или, возможно, промарширует через зал прямо к Салливану и устроит ему ниже пояса такой же омлет, какой устроила Кэрис Морган тому блеющему патрульному.
– С превеликим удовольствием, – наконец сказал Миллер.
Миллер и Сю осторожно провели вдову Барри Шепарда в комнату, где лежало тело ее мужа. Когда она кивнула, показывая, что готова, Миллер подал знак одному из помощников Ачарьи, и тот откинул простыню, прикрывавшую тело. На голову мертвеца была аккуратно наброшена льняная тряпочка поменьше – чтобы скрыть пулевое отверстие.
Пиппа Шепард резко прикрыла рот рукой, подавляя то ли вздох, то ли крик, то ли внезапный приступ рвоты.
Все это Миллеру уже так или иначе приходилось видеть раньше.
Полтора месяца назад, глядя на тело своей жены, лежащее на таком же столе, на такой же простыне, он не испытал ничего из этого. Он чувствовал себя так, словно тоже был мертв. Словно он тоже был уже не здесь. И сейчас, прекрасно зная, что Сю следит не только за Пиппой Шепард, но и за ним, он отчаянно пытался сохранить невозмутимое выражение лица. Он пытался, но понимал, что это бесполезно. Возможно, он даже испустил тихий стон или прикрыл глаза на несколько мгновений. Тут ничего нельзя было поделать, и его утешало только одно: Сара Сю, хотя и заработала от него характеристику “полицейский-всезнайка”, все же не из тех, кто при первом удобном случае побежит докладывать Сьюзан Эйкерс.
“Вы были правы, мэм, сержант Миллер определенно еще не готов…”
Миллеру не всегда удавалось контролировать свои инстинкты, но все же он доверял им.
Как только официальное опознание состоялось, Пиппу Шепард вывели обратно в коридор, где уже ждала своей очереди Мишель Катлер. Миллер подошел к ней поздороваться и сказать, как он сочувствует ее горю, но, поскольку их пути уже пересекались раньше и при совсем иных обстоятельствах, он получил в ответ только вежливый кивок.
Сю в это время провожала Пиппу Шепард к выходу, и от нее не укрылся взгляд, который та бросила на Мишель Катлер, когда они проходили мимо нее. Вдова Эдриана Катлера не обратила на свою сестру по несчастью никакого внимания – но это безразличие, определенно, было не взаимным.
Все произошло в мгновение ока, и возможно, Сю просто показалось – но Пиппа Шепард выглядела изрядно озадаченной.
Даже испуганной.
Через десять минут Сю уже везла их с Миллером обратно в центр. Миллер, как вышел из морга, не проронил ни слова, разве что издал пару стонов и теперь сидел, прислонившись лбом к стеклу окна.
Впереди показалась Блэкпульская башня, начал моросить дождь.
– Вы заметили, как она посмотрела? – спросила Сю. – Я уверена, что не просто так посмотрела. Вы видели, как Пиппа Шепард посмотрела на жену Эдриана Катлера?
Миллер ничего не ответил – его мысли были очень далеко.
– Как думаете, что это значит?
Миллер наконец повернулся к ней.
– Возможно, это просто обычная – и совершенно естественная – реакция на велюр.
– В смысле?
– В смысле – кто ходит на опознание в велюровых спортивных костюмах? Я в курсе, что официального дресс-кода для таких случаев вроде как нет, но тем не менее.
– Мне показалось, что они с Пиппой знакомы…
– Притормози!
Миллер указал на что-то; Сю, как ей велели, резко нажала на тормоза, вырулила к тротуару и припарковалась.
– Какого…
Не успела Сю заглушить двигатель, как Миллер уже выскочил из машины. Она последовала за ним к дверям магазина, где он остановился и наклонился к какой-то девушке, явно бездомной, которая забралась внутрь, спасаясь от дождя.
– Здорово, Финн.
– Здорово, Миллер, – сказала девушка. – Как твое ничего? Ну, не считая… – Она неопределенно махнула рукой, заполняя паузу, – судя по всему, она достаточно хорошо знала Миллера и понимала, через что ему пришлось пройти.
– Не считая… – Миллер передразнил жест девушки, – …все нормально. А у тебя?
– Не поверишь. Я за все утро собрала только тридцать семь пенсов, а еще прошлой ночью какая-то собака обоссала мой спальник, а еще…
Девушка подняла на Сю настороженный взгляд. Сю прикинула, что ей должно быть около двадцати с небольшим. Бледная, волосы как будто обкромсаны маникюрными ножницами. Вид у нее был болезненный и не оставлял сомнений в том, какое именно лекарство ей нужно.
– Не волнуйся, это Сара, – сказал Миллер. – Она в теме. – Он вскинул сжатый кулак. – Большой друг всех бездомных. Сара, это Финн.
Сара и девушка кивнули друг другу, и Миллер присел на корточки рядом с собеседницей.
– Чисто из любопытства: у тебя случайно никаких новостей насчет наркобанд с курьерами-детьми? Никто часом не зашевелился?
– В смысле, зашевелился?
– У нас тут кое-что случилось.
Девушка кивнула.
– Ты про убийство в отеле, да?
– Ого! – сказала Сю. – А я смотрю, вы не дремлете.
– Иногда, увы, в буквальном смысле. – Девушка повернулась к Миллеру. – Я ничего такого не слышала, но постараюсь что-нибудь выяснить.
Миллер кивнул и достал из кармана фотографию пока еще безымянной секс-работницы. Затем развернул снимок и протянул девушке.
– Знаешь ее? Нам не удалось установить ее личность – наверное, новенькая.
Девушка лишь мельком взглянула на фотографию.
– Да, кажется, я помню ее имя.
–
– У меня нет
Миллер снова кивнул и достал бумажник. Потом открыл его и повернулся к Сю.
– Не одолжишь мне десятку? Боюсь, я сейчас на мели.
– Серьезно?
– Я отдам. – Миллер толкнул девушку локтем. – Скажи ей, что я отдам.
– Да уж, в долгу он не останется.
Она с самым невинным видом наблюдала, как Сю роется в кошельке и вытаскивает десятифунтовую банкноту.
– Я не забуду твоей щедрости, – сказала она.
Миллер ухмыльнулся.
– О, я не сомневаюсь!
Сю протянула им банкноту, и в этот самый миг у нее зазвонил телефон; увидев, кто ей звонит, она отошла в сторону, чтобы ответить, – и в результате упустила несколько драгоценных секунд разговора Миллера и девушки. А ведь она заплатила за эту информацию! Она медленно подошла к ним и стала слушать свободным ухом.
– А еще меня очень интересует Шахматист, – сказал Миллер.
– Я слышала, он в Лондоне.
– Что, решил повидать Его величество?
– Что слышу, то и пою.
– Ладно, тогда, если сможешь, попытайся выяснить, там он еще или уехал. У меня к нему есть разговор.
Девушка пристально посмотрела на банкноту в руке Миллера.
– И я должна так напрягаться за какой-то несчастный чирик?
– Ну, возможно, мне удастся раскрутить мою скопидомную коллегу еще на некоторую сумму – если будет за что. – Он кивнул в сторону Сю. – У нее ж там все уже корни пустило! Я тебе отвечаю – корни!
Девушка расхохоталась, и Миллер отдал ей банкноту.
– И чтоб все до последнего пенни потратила на алкоголь и наркотики, поняла?
– А как же.
– И даже не думай на это покупать, не знаю… еду.
Девушка спрятала деньги поглубже.
– За кого ты меня держишь?
– И сообщи, как будут новости.
Девушка отдала Миллеру честь, и он направился обратно к машине. Сю поскорее закончила разговор и последовала за ним.
– Ну, и что у вас с ней за история? – Сю завела машину.
Миллер уже успел достать свой телефон и сейчас искал нужный номер.
Сю кивнула в сторону двери.
– Ну, с этой девушкой?
– Ага… – Миллер начал набирать номер.
– И кто, черт возьми, такой этот Шахматист?
– Потом расскажу, – сказал Миллер. – Вряд ли ты мне поверишь.
– Но почему…
Миллер шикнул на нее, не дав договорить, и в этот же самый миг на его звонок ответили – так что Сю не оставалось ничего другого, кроме как молчать и слушать.
– Приветствую, – сказал Миллер. – Это “Резвые кобылки”? – Он показал Сю большой палец. – Великолепно. Да, если не возражаете, я хотел бы заказать одну из ваших “первоклассных эскортниц”… Если точнее, мисс Риббонс. Да, Скарлетт Риббонс… как Скарлетт Йоханссон, только Риббонс. – Он подождал и покачал головой. – Не важно. – Затем снова подождал, не отрывая взгляда от Сю. –
Миллер закончил разговор и убрал телефон. Затем наклонился и стал отбивать какой-то бешеный ритм на приборной панели – очень довольный результатом, которого добился за прошедшие десять минут.
– Не правда ли, очень приятно, когда люди идут тебе навстречу?
Миллер устроился рядом со своим мопедом и, уплетая чипсы с сыром и луком, стал наблюдать, как из здания вытекает поток офицеров и гражданских и как другой поток, наоборот, заходит внутрь на ночную смену. И совершенно естественно, что первая группа двигалась немного быстрее и оживленнее, чем вторая. Сам Миллер почти всегда скакал на работу галопом. Если не считать сегодняшний день – который так-то и не обещал был легким и веселым, – Миллер с большой охотой вносил свой маленький, но значимый вклад в большое дело превращения графства Ланкашир в целом и этой его части в отдельности в несколько менее ужасное место.
И плевать, что он при этом нередко чувствовал себя кубиком, который суют в круглую дырку.
Или вообще какой-то бесформенной штуковиной.
За редкими очевидными исключениями, общество других копов обычно доставляло ему удовольствие. Когда ситуация располагала шутить, он наслаждался черным юмором и остротами – все это были плоды общего опыта, которые только сильнее крепили связь между мужчинами и женщинами, чья служба была и опасна, и трудна. Миллер был более чем счастлив вносить во все это посильный вклад и охотно присоединялся к таким разговорам – вот и сейчас он зацепился языками с группой полицейских на пороге здания.
– Слышь, Фарук, ты так и будешь ходить с этим грибком на… что это у тебя такое?
– Да что с тобой не так?
– Поздравляю, Тревор, кажется, диета приносит свои плоды!
– Отвянь, Миллер!
Некоторым людям приходилось тяжелее, чем другим.
Чтобы как-то убить время, Миллер решил разобраться наконец со всеми эсэмэсками и голосовыми сообщениями, которые накопились на его телефоне за последние недели. Какими бы доброжелательными или искренними они ни были, раньше он не мог или не хотел уделять им внимание. В большинстве случаев “разобраться” означало “проигнорировать”, а то и вовсе “удалить”, но среди них хватало и таких, которые заслуживали ответа. Через несколько дней после того, как убили Алекс, он записал на автоответчик такие слова: “Моя жена умерла. Я занят. Оставьте сообщение”, но потом решил, что это, пожалуй, слишком грубо и безвкусно даже для него, и откатил все к исходным настройкам.
Наверное, пора уже записать что-то новенькое…
Не отрывая взгляда от дверей, он написал сестре Алекс, что вернулся на работу и сейчас по уши в делах, но постарается выкроить время, чтобы встретиться. Такое же сообщение, только с вариациями (“сходить вместе выпить кофейку” или “посидеть вместе в пабе” вместо “встретиться”) он отправил друзьям Алекс и кое-кому из своих друзей, а после этого позвонил своему приятелю Имрану.
Миллер не слишком расстроился, когда у его друга тоже включился автоответчик.
– Привет, это я, Дек. Прости, что был таким дерьмом… ну, в смысле, еще большим, чем обычно. Я снова вышел на работу – хотя, возможно, это была огромная ошибка, – и все идет своим чередом… Но если я вдруг смогу как-нибудь вырваться пораньше, может, увидимся и опять устроим соревнование? Что скажешь? На том же месте, на тех же условиях? Надеюсь, ты не потерял форму. – Миллер поднял глаза и наконец увидел того, кого ждал. – Я еще перезвоню. – Он повесил трубку, сунул в рот остатки чипсов и направился следом за интересующим его человеком.
Тот двигался очень быстро, торопясь то ли куда-то конкретно, то ли просто подальше отсюда, поэтому Миллер перешел на бег, пересек автостоянку и наконец нагнал его, как раз когда тот подходил к своему сверкающему “вольво”.
– Доминик…
Человек повернулся и через пару мгновений помахал ему.
– О, привет, Дек.
– Классная машина.
– Я уже знаю, что ты вернулся.
– Новая?
Его собеседник уставился на ключи от машины, которые держал в руке.
– Да… новая. Слушай, у тебя все хорошо? Ну, то есть ты уверен, что все делаешь правильно? Ты так быстро вернулся на работу…
Миллер улыбнулся и подошел к нему еще на шаг поближе.
– Какой же ты серьезный, Доминик.
– Я просто за тебя волнуюсь. И не только я.
– Ну, я думаю, так и надо? Ты должен быть серьезным. Серьезным и собранным.
Доминик Бакстер ничего не сказал, зато наконец-то улыбнулся Миллеру в ответ, хотя искренности в этой улыбке было не больше, чем в речах политиков. Это был поджарый, атлетически сложенный мужчина с козлиной бородкой; его волосам, по мнению Миллера, уже давно пора было начать седеть. Но самое главное – этот человек несколько лет тесно сотрудничал с женой Миллера.
Бакстер сделал полшага в сторону своей машины.
– А, ну да… Что ж, я постараюсь тебя не очень задерживать, – сказал Миллер. – Я просто на пару слов… Мне интересно, что именно ты рассказал Форджем про тот вечер, когда убили Алекс. Ну, знаешь, где она в этот момент находилась или должна была находиться…
Старший инспектор Линдси Форджем работала в специальном подразделении по расследованию убийств, и именно она возглавляла расследование убийства Алекс Миллер. Расследование, до которого самого Миллера по понятным причинам не допустили. Вместо этого его ждали уверения, что расследование идет полным ходом, но похвастаться – естественно! – пока нечем.
– Да будет тебе, Дек, – сказал Бакстер.
– Что за “будет тебе”, Дом?
– Если тебя все держат в неведении, значит, им так велели. Я понимаю, как тебе непросто, но такова стандартная процедура.
– Я имею полное право знать, – заявил Миллер, теребя обручальное кольцо. У него не было ни малейшего желания снимать его, хотя, если честно, он сомневался, что вообще когда-нибудь сможет это сделать без хирургического вмешательства, потому что пальцы у него были как сосиски. – Мы были женаты. В смысле, мы с Алекс, а не мы с тобой. Ты помнишь, что это значит? Когда вы вместе смотрите гребаный телевизор, вместе выкидываете мусор и спорите из-за всякой ерунды. Когда ты знаешь этого человека так хорошо, как никого другого, и когда он знает тебя не хуже, и когда ты думаешь о нем по триста раз на дню, и радуешься, только если радуется он? – Миллер сделал паузу и снова улыбнулся. – Ну как, Дом, у тебя там что-нибудь екает?
Бакстер огляделся по сторонам и наконец заговорил, понизив голос – что, по мнению Миллера, было абсолютно нелепо: вокруг них на пятьдесят ярдов не было ни одного человека.
– Я сказал им, что не знаю, где в тот вечер была Алекс, потому что я действительно этого не знаю.
Чтобы Бакстеру было не обидно, Миллер решил подыграть и тоже понизил голос.
– А это нормально?
– Скажем так, не ненормально, – сказал Бакстер. – Скорее… необычно.
– А разве это не должны как-то отслеживать?
– Должны, конечно, но получается не всегда. Понимаешь, иногда возникают разные форс-мажоры… Как-то вот так.
Миллер понимал, что Бакстер прав, потому что часто слышал ровно то же самое от Алекс. Но легче ему от этого не стало.
– Почему она не взяла телефон?
– Без понятия.
– А что с ее рабочим телефоном? Я знаю, что у нее был отдельный мобильник для работы, и как-то это странно, что ни одна душа не в курсе, что с ним случилось.
– Он был у нее с собой, – сказал Бакстер. – Я в этом почти уверен. Но мне сказали, что его перестали отслеживать.
– Кто тебе сказал?
– Кто-то из подразделения Форджем.
– То есть тебе они отчитываются, а мне – нет.
– Им нельзя. Послушай, мы же уже… – Он замолчал, потому что Миллер начал качать головой.
Нельзя сказать, что ему совсем ничего не сообщали. Почти каждую неделю – по крайней мере в течение первого месяца или около того – Миллеру звонили, присылали электронные письма, а однажды его даже удостоили личным визитом. Еще была открытка, которую подписала вся команда Форджем, – Миллер тут же выбросил ее в мусор; и бутылка вина, которую он прикончил за двадцать минут. И каждый раз ему ясно давали понять – с грустью, но твердо, – что расследование идет полным ходом.
Миллер в такие моменты всегда старался сохранять спокойствие, не смеяться в голос и ничем не швыряться, хотя он прекрасно понимал, что все это значит.
Идет полным ходом – и прямо в тупик, в никуда.
– Над чем она работала?
– То есть?
– Она наверняка тебе говорила.
– Ну… ты и так уже все знаешь, – сказал Бакстер. – Ничего особенного. Катлер, Мэсси и еще кто-то, по мелочи.
Катлер и Мэсси. Две сволочи Апокалипсиса, с которыми Миллеру, из-за недавнего убийства Катлера-младшего, придется иметь дело в ближайшие дни. Он понимал, что ему, наверное, стоит быть осторожным – но шансов у него на это было примерно, как у коровы на льду.
– Слушай, мне уже пора, – сказал Бакстер.
– Да, конечно.
Бакстер нажал кнопку на ключах, и центральный замок в его новенькой машине сразу заскрипел, как гусь-эмфиземик.
– Ну, ты же знаешь где меня найти? – Миллер подмигнул ему. – Если вдруг захочешь чем-нибудь со мной поделиться.
– Я рад, что ты вернулся.
– Правда?
– Но ты уверен, что все хорошо?
– О, у меня все в шоколаде, Доминик, – сказал Миллер. – Я готов к великим свершениям.
Он повернулся и пошел обратно через стоянку, слушая, как позади него заводится и срывается с места “вольво”.
Вернувшись к своему мопеду, Миллер натянул светящийся жилет и застегнул под подбородком ремень шлема. Случайно прищемил кусочек кожи на шее, взвизгнул и выругался: “Твою налево!” Он уже завел свой “фен”, когда рядом послышался знакомый рев “ямахи трейсер 9”, и, обернувшись, Миллер увидел, что к нему подъезжает большой мотоцикл.
Байкер в кожаной куртке завел двигатель, а затем потянулся приподнять темное стекло шлема.
– Вызов принят, – сказала Сю.
Уже во второй раз за день Миллер проследил, как уносится вдаль черно-красный мотоцикл, а затем ухмыльнулся, включил передачу и поехал следом. Заглох, снова завел эту колымагу и снова поехал. Конечно, возвращение на работу – это вам не прогулка по парку, и он предчувствовал, что дальше будет только хуже, однако совместная работа с Подливкой-люкс определенно добавляла остроты.
Миллер стоял в конце маленькой улочки высоко над городом, смотрел на море и надеялся, что тихий далекий плеск волн о берег, покой и темнота немного прочистят ему мозги и помогут принять решение. Но этого не произошло. Единственным решением, к которому его когда-либо могло подтолкнуть море, было разве что решение держаться от этого моря как можно дальше и, разумеется, никогда не заходить в воду. Там холодно, мокро и еще куча всего, о чем страшно даже подумать.
У Алекс все, конечно же, было не так. Бог свидетель, она выходила поплавать каждое утро, когда песок еще блестел от инея, и при любой возможности жадно вдыхала запах воды и водорослей; она закрывала глаза и мурлыкала от удовольствия – совсем как он сам, когда слышал, как шипят на сковородке жареные пончики или бекон. А ей все было мало, и она смеялась над нелюбовью Миллера к воде, даже когда он узнал, что у этой нелюбви есть научное название.
– Это называется “талассофобия”, – сказал он ей тогда. – Я талассофоб.
А она ответила ему, что он трус.
Точно так же она назвала бы его и сейчас, Миллер знал это. Он обернулся и посмотрел на обшарпанный одноэтажный домик, который внушал ему гораздо больше беспокойства, чем здание, которое он только что покинул.
И это логично, сказал он себе, там очень много всякого страшного. Оно там просто есть. Очень много всего, с чем ему не хотелось бы сталкиваться и о чем не хотелось бы вспоминать. У него были все основания немного опасаться – даже больше, чем просто “немного”, – и, конечно, человека, прошедшего через то же, что Миллер, нельзя осуждать, если он скажет: “Да гори оно все синим пламенем!” – сядет обратно на свой мопед и уедет прямиком домой.
Именно так на его месте так поступил бы любой.
Вернее, любой трус…
Когда Миллер в конце концов толкнул потрескавшуюся скрипучую дверь и вошел, неся в руках шлем, все обернулись в его сторону, а у кого-то даже перехватило дыхание. Примерно так же было, когда он утром вошел в здание полицейского участка, только здесь люди, в большинстве своем, были намного старше – некоторые очень намного – и, что еще более важно, все они, похоже, обрадовались его появлению.
Кто быстрее, кто медленнее, они бросились к нему.
Говарду и Мэри было, определенно, за семьдесят, Глории и Рэнфорду немногим меньше. Рут было чуть больше сорока, примерно как Миллеру, а Нейтану – младшему в группе – еще не исполнилось и тридцати. Нейтан и Рут не были парой, но Миллер давно подозревал, что Нейтан очень хочет исправить это недоразумение.
Миллеру нравился этот парень, хотя во взглядах на музыку они, скажем прямо, не совпадали. Например, однажды Нейтан заявил, как бы невзначай, что Джей-Зи – это новый Шекспир. Миллер и о старом-то Шекспире знал не так уж много и поэтому решил воздержаться от комментариев, но следующее заявление Нейтана он никак не мог оставить без внимания.
– “Битлз”? Они даже не лучшая группа в Ливерпуле, что уж там говорить про весь мир! Короче говоря, их переоценивают!
Миллер ответил по-своему – с такой горячностью, что, хотя все уже сто раз слышали от него это слово, Мэри пришлось сделать перерыв на пятнадцать минут и подлечиться доброй порцией джина.
– Мы знали, что ты вернешься, – сказала теперь Мэри.
– Правда?
– Правда, Говард?
– Да, знали, – подтвердил Говард.
Миллер пожал плечами и обвел взглядом знакомое помещение. В сущности, это был просто большой старый сарай. Морские скауты собирались в нем по меньшей мере раз в неделю и тренировались, как правильно не тонуть, а разные общественные группы устраивали здесь барахолки или благотворительные чаепития, но три раза в неделю это место превращалось в нечто совсем иное.
– Что ж, я очень рад, что вы так думали, – сказал Миллер. – Я вот не был уверен. Да и до сих пор сомневаюсь.
– Ты не можешь просто так сдаться, – сказал Рэнсфорд. Его голос был удивительно высоким для такого крупного мужчины, а к его ямайскому акценту теперь добавилось ланкаширское отчетливое произнесение “р”.
– Я и не собирался… сдаваться.
– Ну да. Я и не говорил, что надо сдаваться.
– Просто все изменилось, ничего не поделаешь.
Рут подошла к нему и пихнула в плечо.
– Все у тебя будет на высоте, солнце!
– Еще как будет! – Нейтан протянул руку и слегка неловко дал ему пять. – Рад тебя видеть, приятель!
Мэри подтолкнула мужа локтем и улыбнулась Миллеру.
– Это замечательно, что ты вернулся, и более того, Александра бы тоже согласилась, что это замечательно.
Миллер кивнул. Он раздумывал, не поздно ли еще поджать хвост и вернуться к мопеду, но Мэри пресекла эти попытки, потянувшись к нему и взяв его за руку. Когда Мэри сжала его ладонь, с его плеч словно свалилась часть груза. В конце концов, они все друзья, и это старая скаутская халупа – его убежище. Это всегда было их общее убежище, его и Алекс, но пусть оно остается его собственным убежищем. Таким местом, куда можно приехать на несколько часов – и позабыть об убийстве и обо всей той чепухе, которая крутится в его глупой голове, когда он остается один дома.
Тем не менее пока еще непонятно насчет…
Мэри, у которой сильный артрит сочетался с сильной же властностью, хлопнула в ладоши.
– Что ж, давайте тогда начнем с чего-нибудь легонького. Деклан… можешь встать в паре со мной.
Миллер быстро поднял руки.
– Эй, не так быстро, Мэри! – он направился к старому пианино в углу и крикнул всем остальным – они стояли молча и наблюдали: – Думаю, сегодня я предпочту просто аккомпанировать. Начнем мое возвращение с малого.
Он бросил куртку и шлем на пол, сел и начал играть. Миллеру больше нравилось играть на гитаре, чем на пианино, но при необходимости он мог пробренчать какую-никакую мелодию. Однако не прошло и полминуты, как он понял, что Мэри стоит прямо у него за спиной. Он сразу прервал игру – словно они сидели в салуне и к ним вошел крутой стрелок.
– Тебе нужно вернуться в строй, солнце.
Миллер молча уставился на клавиши.
– Серьезно?! – Ее голос внезапно стал суровым, как будто она собиралась врезать ему по ногам. – Ты решил меня кинуть? Пожилую, черт возьми, женщину!
– Думаю, я не смогу, – сказал Миллер. – Не смогу без…
– Что ж, есть только один способ проверить, не так ли? – Мэри снова хлопнула в ладоши. – Нейтан, садись играть…
С неохотой, но все же понимая, что с Мэри спорить бесполезно, Миллер встал, и Нейтан подошел к пианино, чтобы занять его место. Миллер вздохнул и понадеялся, что его ноги дрожат не слишком заметно, а Мэри тем временем вывела его на середину комнаты. Он попытался улыбнуться, когда она пристроила его руки на нужные места и наклонилась ближе.
– Это обычный пасодобль, двойной шаг… поможет тебе вернуться в форму.
– Нет. – Миллер отступил от нее. – Только не это.
– Ах, да. – Мэри замотала головой, как дурочка. – Конечно, не это. Тогда, может быть, вальс? Нейтан? – Она притянула Миллера к себе и поменяла положение его рук. – Обещаю, я буду нежна.
Нейтан заиграл, более-менее держа ритм, и через несколько мгновений Миллер, Мэри и остальные начали танцевать. У всех в группе были, мягко говоря, разные возможности, но никто из них особенно не сбивался. Глории часто приходилось садиться, Говарда все ласково называли “медведь”, а Рэнсфорд однажды серьезно подвернул лодыжку во время излишне эмоционального танго, но в целом все они были… достаточно компетентны.
Миллер наблюдал за ними через плечо Мэри, погруженный в воспоминания.
– Ну, вот, – говорила она. – Просто расслабься… раз, два, три, раз, два, три… вот так, солнце. Видишь? Все возвращается.
И Миллер расслабился, потому что ему показалось, что так оно и есть.
Он закрыл глаза, а когда открыл их снова, все преобразилось.
Алекс смотрела на него снизу вверх, свет от огромного диско-шара упал на ее лицо, и на нем расцвела улыбка. Заиграла музыка, и все остальные отошли на край танцпола и стали смотреть, как Миллер и его жена начали двигаться с идеальной синхронностью. На Миллере был безупречно сидящий смокинг, и он чувствовал пальцами блестки на платье Алекс, когда они вместе поднимались и опускались, переступали, скользили и снова переступали, живя и дыша своим танцем.
Это было прекрасно, это было легко.
Их плечи плавно двигались параллельно полированному полу. Повинуясь интуиции, они ускорили шаг, и пока Миллер вел ее, Алекс не сводила с него глаз.
Каждое движение было тютелька в тютельку, словно они проделывали это уже миллион раз.
Бокс-степ, естественный поворот, реверсивный поворот, ход назад, и вот наконец музыка заиграла громче, и все, как единый механизм, подошло к кульминации. Рука Миллера обвила стройную шею Алекс. Соскользнула вниз, поддерживая ее, когда она медленно выгнула спину и запрокинула голову, глядя на него с любовью в глазах и с широчайшей улыбкой на лице, а зрители поднялись на ноги и начали аплодировать…
…и Миллер очнулся.
Последний, несколько неуверенный фортепианный аккорд Нейтана эхом отразился от грязных белых стен, и Миллер неуклюже приподнял Мэри. Он изо всех сил пытался отдышаться и удержаться на ногах. Говард, Глория и остальные, одинаково затаив дыхание и улыбаясь, собрались вокруг них и воодушевленно закивали, когда Мэри объявила, что это была очень хорошая попытка для человека, который давно не практиковался, да и вообще, учитывая обстоятельства…
– Давайте все выпьем чая, – сказала она. – А потом попробуем что-нибудь еще.
Она погладила Миллера по руке и сказала, что он может собой гордиться. И добавила, что скоро он снова станет таким, как прежде – и, что самое главное, ему нечего стыдиться своих слез.
Мишель Катлер и ее свекровь сидели на диване в гостиной, тесно прижавшись друг к другу, словно приклеенные. Мишель пыталась смотреть на стену, на свои руки, куда угодно – только не на своего деверя Джастина и уж тем более не на Уэйна, который наблюдал за ней из кресла на другом конце комнаты. Свекор каждые пять минут подскакивал, выскальзывал в холл и звонил по телефону – он явно не хотел, чтобы его подслушали, – а в перерывах бросал на нее злобные взгляды.
Мишель сидела и жалела, что не может поплакать еще – что вообще не может заплакать.
Почему-то это ей никак не удавалось, и в итоге она занялась подачей чая и виски, а плакали за нее все остальные. По счастью, детей сейчас не было рядом и они не видели, как печалятся бабушка и дедушка. Они уже достаточно навидались слез и криков – так, что на всю жизнь хватит. При первой же возможности Мишель отправила их погостить к своей маме – ко всеобщей радости. Ее мать, хотя и жила всего в пятнадцати минутах езды, виделась с внуками лишь изредка – основное право на них принадлежало Джеки; она душила их заботой, как и всю остальную семью, и, хотя это могло показаться выражением привязанности, Мишель знала, что на самом деле это что-то совсем другое. Собственничество, демонстрация, что они принадлежат ей, – точно так же она вела себя и со своим ненаглядным сыночком.
Джеки вздохнула и снова прижалась к ней; от нее пахло духами, ее мокрая от обильных слез щека приникла к отчетливо сухой щеке Мишель.
– Как это могло случиться?
Мишель уже давно задавала себе тот же вопрос. Она училась в хорошей школе – ее мама пожертвовала буквально всем, чтобы оплатить обучение дочери. Она трудилась не покладая рук, получала хорошие оценки, у нее были большие планы, и ей пророчили успешную реализацию их всех.
Возможно, карьеру в журналистике – или где-нибудь в сфере моды. Многие уверяли, что она могла бы стать моделью. До сих пор.
Целый мир лежал у ног Мишель Катлер.
Как же могло случиться, что теперь ее стискивает в объятиях Джеки Катлер, а Уэйн Катлер пялится на нее так, словно знает что-то, чего она не хочет, чтобы он знал? Как ее вообще угораздило стать гребаной Катлер?
Да очень просто: Эдриан был не таким, как его отец. Вот что он сказал ей. Он мог убедить птиц слететь с деревьев просто силой своего очарования, тогда как его отцу для этого понадобилось бы ружье. В общем, Эдриан очаровал Мишель уже на втором свидании – и все завертелось. Весь мир больше не лежал у ее ног, куда бы эти ноги ни ступали, в каких угодно роскошных туфлях. Добро пожаловать в семью…
И вот у нее за плечами шесть лет и трое детей – а что ей осталось? Нет, дети – это даже не обсуждается, она готова умереть за своих малышей, но даже удержать их при себе будет целым испытанием. Джеки никогда не отдаст их без боя, особенно теперь, когда Уэйн уже может не притворяться, что сноха ему по душе.
Он опять посмотрел на нее, и Мишель вновь готова была побиться об заклад – он точно знал, о чем она думает. О чем она думала уже довольно долго.
Что же, черт возьми, будет дальше?
Сотрудница отдела по связям с семьями не отходила от нее с того самого момента, как впервые постучала в дверь, и вела себя вполне мило, но Пиппа Шепард не была дурочкой. Она знала, что к ней пришли не только выражать сочувствие и распивать чаи. В подобных случаях главной подозреваемой всегда становится супруга – разве не так обычно бывает в детективных романах или сериалах?
Ревнивая жена, жадная жена, жена, утратившая контроль над собой.
Пиппа Шепард не подпадала ни под одну из этих категорий, и поэтому ей хотелось посмотреть этой женщине прямо в глаза и заявить, что она попусту тратит время. Что она не добьется от нее признания и вообще она здесь лишняя. Да, первые несколько часов присутствие этой женщины, казалось, приносило облегчение, но после возвращения из морга Пиппе хотелось только закричать и, может быть, разбить что-нибудь, однако она ни за что не собиралась это делать в присутствии полицейского. Она всегда была немного… застегнутой на все пуговицы, и она это знала. Конечно, не так, как Барри – даже и близко не так, как Барри, и отчасти ее стремление держать себя в руках объяснялось тем, что Барри, как она чувствовала, не одобрил бы ее… срыв. Представить страшно, как бы он на нее посмотрел, начни она орать и разбрасывать вещи!
“Ну же, Пип…”
Нет, почему же сразу “не одобрил бы” – она несправедлива, она не смеет думать такие ужасные вещи! Просто ее муж был очень закрытый человек, вот и все. Он все держал в себе. Все люди разные, разве нет?
И у всех людей свои секреты…
Барри точно не было там, куда он, по его словам, собирался пойти прошлым вечером, и она знала, что сейчас уже нет смысла об этом беспокоиться, что гораздо больше ее должна волновать кончина мужа, а также тот факт, что из-за этого она чувствует себя мертвой и опустошенной, как будто проваливается во тьму, – но, тем не менее, она не могла избавиться от этих мыслей.
Почему он не отвечал на ее звонки?
Раньше он всегда отвечал, а если обещал позвонить, всегда звонил.
Она попыталась вспомнить их последний разговор, но не смогла. Наверное, он был совершенно обычным, как и все их разговоры. Она занималась своими делами, пока он собирал сумку и паковал в нее все рабочие принадлежности, а потом наблюдала за ним из окна второго этажа. Она вспомнила, что он сигналил ей, когда выезжал с улицы. У него просто была своя манера говорить о важных вещах, вот и все…
“До завтра, милая. Я буду скучать”.
Она надеялась, что это так, потому что тогда, глядя, как он уезжает, она ни о чем таком не думала, и теперь, когда она будет погружаться во тьму, именно это осознание будет мучить ее каждый день.
Внезапно она согнулась пополам, и из ее рта вырвались звуки, которых она никогда прежде не издавала. Кажется, это называется “причитание”…
Что он делал в том отеле?!
Сотрудница отдела по связям с семьями – как ее, Фиона? или Фиби? – встала и снова спросила, не хочет ли она выпить чаю или чего-нибудь поесть. Пиппа покачала головой и подняла взгляд на безделушки, расставленные на полках над телевизором. Вещи, накопленные за годы совместной жизни.
Вот жуткий фарфоровый морской конек, которого Барри как-то купил ей на Мальте.
“Вообще-то, это копилка, Пип. Видишь, тут на дне резиновая пробка? Я знал, что тебе понравится”.
Не то Фиона, не то Фиби подошла к ней с коробкой салфеток; Пиппа натянула на мокрое от слез лицо кривую улыбку, а про себя подумала: “Если я все-таки сорвусь и начну швырять вещи об стену, первым в нее полетит этот чертов морской конек!”
Много лет назад, когда они с Алекс только-только начали танцевать, поездки в “Бычью голову”, куда они являлись измотанные и со стертыми ногами, были главной причиной, по которой они не бросили это дело. Даже, пожалуй, единственной. За днем, когда Алекс впервые потащила его за собой, последовало несколько мучительных месяцев, когда Миллер корчился в каком-то чертовом фокстроте и чувствовал себя полным придурком – такова была цена, которую приходилось платить за пару пинт пива и пакетик чипсов из свиной кожи. Конечно, потом все стало намного лучше. Они начали получать удовольствие, и вечера танцев стали для них главным событием недели, но часок-другой посиделок в пабе все равно оставались неотъемлемой частью этих вечеров.
Как и ощущение, что он танцует фокстрот как придурок. Каким бы мастером ни стал Миллер, оно так и не оставляло его.
Глория, Рэнсфорд и остальные сидели у стойки – причем Нейтан и Рут расположились очень близко друг к другу, – а Миллер с Говардом и Мэри устроились за своим обычным столиком в углу. За столиком, где они обычно собирались вчетвером. Они чокнулись.
– Ты все еще в форме, приятель, – сказал Говард. – Рад это видеть.
Миллер выдавил из себя улыбку и залпом выпил треть своей кружки.
– Алекс бы тобой гордилась, – сказала Мэри.
– Ты думаешь?
Миллер разорвал пакетик и сунул внутрь руку. Он знал, что эти хрустящие кусочки свинины вредны для здоровья и что он в любой момент может сломать зуб – и, как всегда, это знание только добавляло приятности и остроты. Закуски – это в основном русская рулетка. А что касается вредных продуктов – есть их, конечно, не так увлекательно и даже не так опасно, как, например, суши с фугу или просроченную курицу, но Миллер пока был не готов зайти настолько далеко.
– Я это знаю, солнце. Тебе ведь непросто было вернуться и снова начать танцевать.
Миллер поднял кружку и выпил еще глоточек. Он не забыл про мопед, который был припаркован снаружи, но велел себе не париться; он рассудил, что выпить ему необходимо – так будет меньше шансов поцеловаться с какой-нибудь большой противной трещиной.
К тому же это действительно было ему необходимо.
Говард поставил свою кружку и потянулся к нему через весь стол.
– Значит, пока все глухо?
Мэри хлопнула мужа по плечу.
– Говард!
– Все нормально, Мэри. – Миллер наклонился и для пущей убедительности чмокнул Говарда в щеку. – И да. Все глухо.
Говард покачал головой.
– По-моему, тут все давно развалили.
– Тебя забыли спросить! – сказала Мэри.
– Не то что раньше, когда мы еще не ушли со службы.
– Это было давно и неправда.
– Погоди, Мэри, я думаю, твой старик прав. – Миллер слизнул соль с пальцев. – Тогда все было просто и понятно.
– И ты охрененно прав! – сказал Говард.
– Можно было просто дунуть в свисток – и пожалуйста, мерзавец, укравший буханку хлеба, уже идет на виселицу. А уж как здорово было колотить деревянной дубинкой разных бандитов и карманников! Золотое было время.
– Да ну тебя! – буркнул Говард, но все равно улыбнулся – он уже привык к подколам Миллера.
– Я понимаю, что ты просто шутишь, Деклан, – сказала Мэри. – Но сейчас все правда по-другому. Гораздо хуже.
Миллер кивнул.
– Ну да, Джек Потрошитель на этом фоне – просто невинный шалунишка!
– Обязанности полиции все равно остаются обязанностями, черт подери! – сказал Говард. – Я о том, что им бы следовало уделить больше внимания телефону Алекс.
Миллер не ответил – он размышлял о том, что сказал ему Доминик Бакстер.
– Кто бы ей ни позвонил в тот вечер…
– Номер был засекречен. – Миллер принялся методично разрывать пивной картон. – И очень хорошо, так что его нельзя отследить.
– Но хоть что-нибудь ведь можно сделать?
– Да брось, солнце. – Мэри потянулась к мужу и похлопала его по плечу. – Давай лучше выпьем, а?
Говард откинулся на спинку стула и покачал головой.
– И все-таки… Какая ужасная трагедия!
Мэри кивнула. Говард некоторое время буравил грустным взглядом свою кружку пива, пока наконец снова не обратился к Миллеру.
– Ну, то есть… вы двое дошли бы до финала!
– Говард!
Он получил очередной тычок.
– Ваше танго было охренеть какое потрясное…
И еще один.
Миллер улыбнулся – как же ему этого не хватало! Говард был мастером ляпнуть что-то невпопад и не подумав. И наблюдать за тем, как этот отставной полицейский начинает нести чушь, было почти так же весело, как за его законной супругой, когда она принималась его за это ругать. И хотя Миллер не мог удержаться от подколов, он всегда охотно обращался к Говарду и Мэри за советом.
– Да что?! Они оба в тот вечер просто отжигали!
Мэри подняла свою кружку.
– Давай ты лучше займешься делом и выпьешь еще по одной?
Говард осушил свою кружку и тяжело поднялся со стула. Миллер сказал, что ему то же самое, большое спасибо, и шкварки тоже.
– Когда-нибудь ты от них загнешься!
Миллер отправил в рот то, что осталось в упаковке.
– Не самый худший способ, – заявил он.
Сара Сю даже не знала названия группы. Наверняка какое-нибудь “Вопли банши” или “Скелетоны”, но это не важно. Главное – чтобы орали погромче.
А они, безусловно, орали очень громко.
Актовый зал над пабом “Королевский герб” был не самым просторным в городе, и, как только группа взялась за инструменты, несколько десятков местных фанатов трэш-метала, готовых выложить семь фунтов за возможность навеки лишиться слуха, превратились в сплошную неистовую потную массу волос и кожи. Мужчины и женщины – в основном мужчины – с энтузиазмом толкали друг друга. Некоторые с жуткими гримасами играли на невидимых гитарах или яростно трясли головами, будто бы активно соглашаясь сами с собой. Кто-то выглядел так, словно желал, чтобы в комнате было где упасть яблоку – но, увы, это было невозможно, и поэтому металлисты не обращали внимания на давку; Сю прыгала вместе с остальными, у нее звенело в ушах, ее джинсовая куртка была залита пивом – и это было именно то, чего ей хотелось.
Раствориться в шумной толпе и хотя бы на часок-другой забыть о странном убийстве, которое она расследует.
И о еще более странном человеке, с которым она работает в паре.
“Крепче двери запри и во двор не суйся…”
Рядом с ней двое дородных и впечатляюще бородатых фанатов наслаждались новым треком группы, вскидывали в воздух кулаки и орали вместе с вокалистом.
“Чтоб обедом не стать, поглубже укройся…
Твоя плоть им как сладкий ирис,
Это зомби… апокалипсис!”
Сказать по правде, она пока не совсем… понимала Миллера, но, с другой стороны, все остальные, похоже, тоже его не понимали, а ведь они работали с ним гораздо дольше, чем она. Не то чтобы Салливан и Эйкерс ее не предупреждали. И не то чтобы ее не предупреждал сам Миллер.
Она знала, что горе может сильно повлиять на человека.
“Твои яйца порежут в рагу…”
Между прочим, она и раньше догадывалась, что Миллер – весьма необычный человек.
“А сосочки в начинку пойдут к пирогу,
Прячься или в обед превратись —
Это зомби… апокалипсис!”
Зажатая между двумя вопящими бородачами, Сю кое-как высвободила руку, чтобы сделать глоток из пластикового стаканчика. Повернувшись спиной к импровизированной сцене, она оглядела толпу и заметила, что из дальнего угла на нее смотрит какой-то человек. Она подумала, что он очень похож на Киану Ривза, только намного ниже ростом и весь в пирсинге. Его футболка плотно прилипла к груди то ли от пота, то ли от пива, а из выреза выглядывала причудливая татуировка.
На свете есть и другие способы отвлечься от работы.
“В свой пот, как в соус, скорей окунись…”
Толпа принялась скандировать название песни; Сю улыбнулась и увидела, что мини-Киану перестал кивать и тоже улыбнулся ей в ответ.
“Сгодится”, – решила Сю.
Одно время Миллеру помогали бороться с бессонницей успокаивающие голоса радиоведущих-полуночников: их негромкая, убаюкивающая речь оказывала гораздо больше воздействия, чем снотворное, или “Вот это настоящий шум волн!”, или даже три с половиной пинты индийского пейл-эля.
Но не сегодня.
Миллер выпил три с половиной пинты пейл-эля, но ни он, ни радио не помогли. По правде говоря, радио перестало помогать с тех самых пор, как он начал с ним спорить.
“…И все они одинаковые. Все кинозвезды и поп-певцы… одни сплошные педофилы”.
– Что, даже “Чики гёрлз”?
“Все это есть в интернете…”
– Ой, да заткнись ты уже, придурок…
“…а чтобы сохранить молодость, многие из них пьют кровь наших детей. Для меня загадка, почему никто до сих пор ничего не делает”.
– Нет, друг мой. Загадка – как тебе удается одеваться по утрам.
Окончательно проснувшись, Миллер выбрался из постели и, бормоча себе под нос, поплелся в гостиную. Он насыпал себе кукурузных хлопьев и уставился на крыс: Фред и Джинджер спали как убитые под крошечным покрывалом из опилок.
– Да уж, меньше знаешь – крепче спишь! – сказал Миллер.
Он полил цветы. Взял гитару и немного побренчал, потом положил ее на место и включил телевизор. Минут пятнадцать он пытался сделать выбор между интеллектуальной игрой “Знаменитые фразы знаменитых людей” (на самом деле знаменитым не было ни то, ни другое), реалити-шоу “Четверо в одной постели” (как оказалось, ничего интересного) и телемагазином. Последний производил на удивление хорошее впечатление, но Миллер знал, что этим делом лучше не увлекаться. Знакомый алкаш-дежурный как-то рассказал ему, что после ночной пьянки спустил целое состояние на бриллиантовый ошейник для кота – притом что у него не было кота – и надувной костюм динозавра.
– Я, было время, сидел на игле, – жаловался дежурный. – Я даже раз или два снимал проституток, но еще никогда я не ненавидел себя так сильно, как в то утро.
Миллер заварил себе чай, выпил его, листая старый номер “Дэнсинг таймс” и в половине третьего ночи обнаружил, что занимается своим обычным делом. Не успев встать с постели, он уже знал, что в конце концов все этим и закончится. Он сидел на диване и копался в телефоне Алекс, а в перерывах смотрел на невзрачную бумажку с числом 37.
– Хлопотный выдался денек?
Алекс стояла в дверях кухни, одетая в халат и свою любимую полосатую пижаму – она стащила ее в отеле, где они отмечали ее день рождения.
– До смешного хлопотный, – сказал Миллер.
– Ну, это гораздо лучше, чем слоняться здесь дурак дураком.
– О, и что еще хуже, Салливан – гребаный инспектор.
– Более славного человека они не могли подобрать. – Алекс подошла ближе и присела на подлокотник дивана. – Забавно возвращаться к старому делу. – Она уставилась на клетку с крысами. – Эдриан Катлер.
– Да, очень забавно.
– Ну, и какие у тебя мысли?
– Выглядит как обычные бандитские разборки.
– Оружие с глушителем, – кивнула Алекс. – И хороший, точный выстрел.
– Да, все четко и ясно, так что недостатка в подозреваемых нет.
– Мэсси? – Алекс снова отвернулась.
– Я… поговорю с ним.
– Думаешь, здесь замешана проститутка?
– Ты хочешь сказать “секс-работница”?
Алекс улыбнулась.
– Упс, прошу прощения!
– Возможно, так оно и есть, – сказал Миллер. – Возможно, ее использовали, чтобы отвлечь Эдриана, чтобы он немножко расслабился. В трусах с пингвинчиками любой будет чувствовать себя слегка не в форме.
– М-м-м… сексуальненько!
– Ладно, может, куплю себе такие же.
– Так, а что со вторым, как его…
– Барри Шепард.
– Да, что с ним?
– Ну, возможно, все было именно так, как я сказал Салливану, вернее, пытался сказать. Наш убийца ошибся номером. Ну, типа, мы все хоть раз пытались сесть в чужую машину на парковке, ну у всех же было? Дети называют учительницу мамой, родители выходят из супермаркета с чужим ребенком. У всех бывают ошибки.
– В том числе и у тебя.
– Редко, – возразил Миллер. – Очень редко.
Алекс встала и подошла к окну. Оттуда открывался вид на море, который, разумеется, всегда нравился ей больше, чем Миллеру.
– Кстати, я думаю, тебе очень повезло с напарницей.
– Посмотрим.
– Да ладно, на вид она очень милая.
– На вид много кто очень милый, – сказал Миллер. – Чарли Чаплин на вид был очень милый – и трижды женился на девочках-подростках. Трижды! Тед Банди на вид был очень милый. Майкл Пейлин на вид очень милый, но я слышал по радио: кто-то рассказывал, что видел, как он кричит на собаку.
– Ну, мне она нравится, – сказала Алекс.
– Ее почти не смешат мои шутки.
– Что, безусловно, только добавляет ей плюсов.
Миллер снова потянулся к телефону. Он разблокировал его и начал листать. Список контактов, сообщения, принятые вызовы.
– Что ты ищешь? – спросила Алекс.
– Без понятия.
– Увы, я ничем не могу тебе помочь. Хотя мне бы очень хотелось…
Миллер начал просматривать фотографии: вот селфи с крысами, вот сияющая Алекс поднимает бокал после успешного судебного разбирательства, вот ее мама с папой на пляже. Он остановился и уставился на их совместное фото – вероятно, это было последнее фото. Мэри сняла его как раз перед полуфиналом. Он, Миллер, в смокинге, который взял напрокат, и Алекс в платье, которое ей сшила сестра, а к их спинам прикреплены бумажки с номерами.
37…
Миллер поднял мобильник в блестящем красном чехле и помахал ей.
– Почему ты не взяла с собой телефон? – В его голосе слышалось отчаяние – да и как его могло не быть? – но он надеялся, что говорит не слишком сердито. – Ты всегда брала с собой свою гребаную мобилу!
Алекс не ответила.
– Ты не можешь рассказать, так?
– Конечно, не могу, – сказала Алекс. – Я не могу сказать тебе ничего, что ты сам еще не знаешь.
– Это потому, что ты – только плод моего воображения.
– Ну, уж точно не какой-то там призрак. – Она покачала головой и, улыбнувшись, пошла обратно в сторону кухни. – Миллер, у тебя что, крыша поехала?
– Ну, конечно же, нет. – Он положил телефон обратно на стол и отодвинул бумажку. Потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза, надеясь, что ему удастся поспать хотя бы пару часиков, прежде чем взойдет солнце и все начнется по новому кругу. – Думаю, что просто… подвинулась ненадолго. Вот и все.
Утренняя оперативка, в полном соответствии с названием, прошла очень оперативно – всего за пятнадцать минут, считая кофе и заточку карандашей. Миллер еще в первый день понял, что их дражайший начальник немного на мандраже из-за отсутствия немедленного прогресса. Впрочем, таков уж был Тим Салливан – он всегда начинал нервничать, если не получал результат в рекордные сроки. Такие копы много шумят, требуя от всей команды больше усилий и самоотдачи, а сами возвращаются себе в кабинет и играют там со скрепками или решают судоку. А еще такие копы с радостью принимают похвалы – разумеется, когда есть за что.
Некоторые назвали бы его тщеславным.
За те три или четыре года, что его угораздило проработать со своим нынешним начальником, Миллер накопил потрясающую коллекцию различных слов и выражений.
Сегодня он предпочел “ноль без палочки”.
Расположившись в комнате для допросов, Миллер гадал, что коллеги думают о нем самом. Возможно, лучше будет не строить догадки, а просто спросить? Вывесить на стенде бланк или, еще лучше, раздать всем анкеты. “Ваш коллега, сержант Деклан Миллер: а) чудак, но гениальный; б) сумасброд, но потрясающий; в) другое”.
Однако он отказался от этой мысли.
Пока Сара Сю рядом с ним собирала свои бумаги, Миллер изучал молодую женщину, сидящую напротив. Он улыбнулся ей, и она закатила глаза. Ей уже предложили чаю с печеньем, заранее поблагодарили за сотрудничество – и все же, учитывая угрюмое выражение ее лица и напряженность движений, не оставалось сомнений, что находиться здесь для нее лишь немногим терпимее, чем лечить зубные каналы или слушать Пирса Моргана.
Совсем не похожа на Скарлетт Риббонс, подумал Миллер, тем более на ту гламурную кису с записи. Впрочем, он тут же напомнил себе, что она сегодня не в рабочей одежде. Если, конечно, ее клиентов не заводят грязные толстовки и шапочки бини.
– Спасибо, что пришли так рано, – сказала Сю.
– Как будто у меня был выбор.
– Это не важно.
– Ничего, если я буду называть вас “Скарлетт”? – Миллер наклонился вперед. – Мисс Риббонс звучит как-то… слишком официально.
– Мне все равно.
– Тем более что это навевает ассоциации с героиней одной удивительно пикантной книжки, называется “Маленькая мисс”. – Он повернулся к Сю. – “Маленькая мисс Риббонс взяла деньги у клиента и медленно стянула свои сетчатые чулочки…” Понимаете, о чем я?
Сю явно не понимала.
– Слушайте, называйте меня, как хотите, только давайте уже закончим с этим побыстрее!
Сю подняла вверх большой палец.
– Тогда мы можем называть вас просто Полин, – предложила Сю. – Потому что это… и есть ваше имя? Полин Бейкер.
Полин-Скарлетт наконец улыбнулась, но эта улыбка была вся так и пропитана ядом.
Сю перешла к делу.
– Два дня назад вы… оказывали услуги личного характера постояльцу отеля “Сэндс”.
– Так уж и я?
– Да, так уж и вы, – сказал Миллер. – О “Резвых кобылках” можно говорить что угодно, но документация у них – комар носа не подточит.
– О, и еще кое-что. – Сю подвинула Скарлетт через стол фотографию с камеры наблюдения в вестибюле.
Скарлетт даже не потрудилась взглянуть на нее.
– Ладно, я была в отеле “Сэндс”.
Настала пора действовать по плану, который Миллер обговорил с Сю перед приездом Скарлетт.
– Послушай, – сказал он, – ведь пока все, что у нас есть – это ее фотография в вестибюле, правильно? Мы ведь пока еще не знаем, ее ли волосы мы нашли в постели Эдриана Катлера. Так что, может быть, она приходила вовсе не к нему?
– Вполне возможно, – сказала Сю.
– Я к тому, что из них двоих именно Шепард больше похож на человека, готового раскошелиться на… услуги личного характера.
– Как грубо.
– Но я ведь не ошибся?
Миллер подвинул ей через стол фотографию Барри Шепарда.
– К этому человеку вы приходили в отель два дня назад?
Скарлетт покачала головой.
– Хотя, похоже, ему бы не помешало.
– Ну, я же говорил! – Пусть с клиентом Скарлетт он и попал пальцем в небо, Миллер все равно был рад, что хоть в чем-то оказался прав.
– Итак… вы приходили к Эдриану Катлеру, – сказала Сю.
– Да, именно так. – В голосе Скарлетт послышалась скука. – Что ж вы сразу не спросили? У его семьи доля в нашем агентстве, и Эдриан любил сам проверить ассортимент. Убить, так сказать, двух зайцев…
– Кстати об убийствах… – начал Миллер.
Сю уловила намек.
– С сожалением вынуждена сообщить вам, что мистеру Катлеру ваши услуги больше не понадобятся.
Скарлетт, казалось, это совсем не удивило. Вид у нее был такой, словно ей сказали, что сегодня среда или что ей нужно почистить пылесос.
– Да, все только и говорят, что о происшествии с Эдрианом. Вот уж не повезло.
– Это точно, – сказала Сю. – Тем более что у вас, как я понимаю, сорвалось выгодное дельце.
Скарлетт посмотрела на нее.
– Думаю, именно это она и хотела сказать, – сказал Миллер.
Сю кивнула, как будто и так прекрасно все поняла.
– Когда вы были с мистером Катлером, он ничего не говорил вам – может, он ждал откуда-то опасности?
– Разве что от меня, – заявила Скарлетт.
– Прошу прощения?
– Ничего такого… сильно жесткого. – Молодая женщина наклонилась вперед и пристально посмотрела на Миллера – ей внезапно стало очень весело. – Некоторым парням это нравится.
Миллер откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.
– Знаете… Я никогда особенно не разбирался в БДСМ. По-моему, его запросто можно перепутать с ДСМ[1]. Имейте в виду, если вы будете неосторожно капать кому-нибудь воском на соски, вы устроите ему близкое знакомство и с первым, и со вторым, – сказал он и пожал плечами. – Так что…
– Когда вы ушли от мистера Катлера, в каком он был состоянии? – спросила Сю.
Скарлетт улыбнулась.
– Он был счастлив.
– Счастлив, жив и здоров?
– Вы серьезно?
– Пожалуйста, ответьте, на мой вопрос.
Если Сю полагала, что ее тон звучит пугающе, она явно ошибалась. Скарлетт выглядела абсолютно спокойной и как будто даже наслаждалась происходящим.
– Послушайте, Эдриану нравилось немного помучаться, о’кей? Его это заводило. Так что да, я время от времени лупила его ремнем по заднице, но выстрелить ему в лоб, по-моему, было бы уже чересчур. А вы как считаете?
Сю принялась собирать свои бумаги. Она почти закончила.
А вот Миллер – нет.
– Смотря как посмотреть, – сказал он. – Лично мне, если бы мы играли в каштаны[2], понадобилось бы стоп-слово.
Глядя вслед удаляющейся Скарлетт Риббонс, Сю спросила:
– Как думаете, нам стоит ее убрать?
– Это, пожалуй, чересчур, – сказал Миллер.
Сю вздохнула и подождала.
– А, в смысле, из списка подозреваемых?
– Просто, даже если Эдриан Катлер был еще жив и здоров, когда она закончила…
– Шлепать его деревянной лопаткой?
– Что бы она там ни делала, это не доказывает, что она ни при чем. Я понимаю, у них была договоренность, но это не значит, что у нее не было договоренностей с кем-то еще.
– Конечно, не значит, – сказал Миллер.
– С кем-то, кто хотел смерти Эдриана и уже давно все запланировал. Или, возможно, Скарлетт еще была в номере Эдриана, когда вошел убийца. Мы решили, что, раз в дверях есть глазки, жертва знала, кто стоит за дверью, но что, если это Скарлетт открыла дверь и впустила убийцу?
Миллер не был в этом уверен, однако он вспомнил свой “разговор” с Алекс накануне вечером. Она предполагала нечто подобное. Если у Сю и мысли текут в том же направлении, и интуиция такая же, как у Алекс, то ему очень повезло с напарницей.
“Ну, мне она нравится”.
Вообще-то, что направление мыслей, что интуиция у Сю на самом деле были такие же, как у него самого.
Но это не важно.
Сю направилась обратно.
– Итак, что дальше? – спросила она.
Миллер пошел следом за ней. “Ну, неплохо было бы получить повышение, – подумал он. – Тогда не придется отчитываться нашему нулю без палочки, а на более высокую зарплату можно будет купить новый мопед, а крысам – мяч для вкусняшек”.
– Вдовы, – сказал он.
Сю закончила разговор по телефону, когда они уже подходили к входной двери.
– Это портье, который регистрировал Катлера и Шепарда в тот вечер, – сказала она. – Похоже, Шепард нарочно попросил номер по соседству со своим “приятелем”.
– Как интересно, – сказал Миллер.
– Так что, возможно, мы ошиблись, и они вовсе не были незнакомы друг с другом.
– “Друзья, которые еще не встретились”.
– Прошу прощения?
– “Незнакомец – это друг, с которым ты еще не встретился”. Кто-то сказал это по радио сегодня утром.
– Как здорово сказано!
– Почему? – Миллер уставился на нее. – Это просто чушь. Незнакомцы есть незнакомцы. Именно потому, что… Они. Мне. Еще. Не встретились. Иногда люди меня выбешивают.
Дверь открылась.
– Рада тебя видеть, Дек.
– И я тебя, Фиона, – сказал Миллер. – Хотя я предпочел бы встретиться при более приятных обстоятельствах.
Это было их обычное приветствие, которое не надоедало ни ему, ни Фионе Мэкки. Дурацкая шутка, которая до сих пор вызывала у нее улыбку, потому что Мэкки работала в отделе по связям с семьями и, соответственно, встречалась с Миллером исключительно при неприятных обстоятельствах. Однажды она попыталась внести коррективы и предложила
Миллер представил ей Сю, и затем Мэкки отступила, пропуская их в дом.
– Миссис Шепард там, – кивнула она в сторону гостиной. – Хотите чего-нибудь выпить? Чай? Кофе?
Сю повесила свое пальто.
– Спасибо, я бы не отказалась от кофе.
– А я предпочел бы “космополитен”, – сказал Миллер. – Но если это слишком сложно, ничего страшного.
Сю и Мэкки переглянулись. “Что он задумал?”
Пиппа Шепард сидела, съежившись, на диване. По телевизору шла какая-то программа о ремонте старых домов, но звук был выключен. Миллер направился прямиком к окну.
– Миссис Шепард? – Сю подождала, но женщина не подняла головы. – Я сержант Сю, а это сержант Миллер. Мы уже виделись, когда вы приезжали на опознание тела вашего мужа. – Она села в кресло напротив. – Мы очень сочувствуем вашей утрате.
Пиппа наконец подняла взгляд и слабо кивнула. Было очевидно, что ночь она провела без сна.
– Вы не возражаете, если мы зададим вам пару вопросов?
Пиппа снова кивнула.
– Как по-вашему, на что это похоже по цвету? – Миллер указал на все еще задернутые занавески. – На зеленый горошек или, может быть, на авокадо?
Пиппа обернулась и вытаращила глаза.
– Я… я не знаю. – Она повернулась к Сю и посмотрела на нее так, словно искала защиты.
Миллер подошел к ним и присел на подлокотник кресла Сю.
– Все в порядке, не переживайте. Я склоняюсь к авокадо.
– Обещаю, мы ненадолго. – Сю покосилась на Миллера. – Мы надеялись, что вы объясните нам, что Барри делал вчера вечером в отеле “Сэндс”.
Пиппа покачала головой.
– А вы знали, что он там?
Пиппа помолчала несколько мгновений и наконец заговорила снова, практически шепча. Миллеру и Сю даже пришлось наклониться поближе, чтобы слышать ее.
– Он сказал мне, что поехал в Ливерпуль на конференцию по информационным технологиям. – Она слегка улыбнулась. – Сказал, что это, конечно, скука смертная, но он не смог отказаться.
– Вы разговаривали с ним в тот вечер? – спросил Миллер.
– Я пыталась до него дозвониться, но он не брал трубку.
– Но у вас не было причин для беспокойства?
– Нет. Я… только удивилась, что не могу до него дозвониться, и все.
– А он в последнее время не вел себя как-нибудь необычно? – Сю подалась еще немного вперед. – Как-нибудь странно?
– Он никогда не вел себя необычно. Он всегда был… просто Барри. На него всегда можно было положиться, понимаете? Такой милый, такой надежный, как с ним могло такое случиться? – Она расстраивалась все сильнее и явно готова была разрыдаться. – Его с кем-то спутали?
– Мы все еще работаем над этим…
– Но все наверняка было так, вы согласны?
Сю повернулась к Миллеру.
– Может, нам лучше зайти завтра?
– И зачем забрали его компьютер? Пришли и забрали все его вещи, но какой в этом смысл, так обычно делают, когда кого-то подозревают, правда? Я видела по телевизору.
– Это стандартная процедура, миссис Шепард, – сказала Сю. – Честное слово.
– Абсолютно. – Миллер понизил голос, словно сообщая какую-то страшную тайну. – К тому же не стоит верить всему, что показывают в этих глупых сериалах. – Он улыбнулся, поймав ее взгляд. – Поверьте, я не встречал еще ни одного полицейского, который бы любил оперу или ездил на страшненькой, но самобытной машине.
– Как вы можете в чем-то подозревать Барри? Я хочу сказать, он же… он мертв.
– Ну, не только он, – сказал Миллер.
Пиппа ошеломленно посмотрела на них.
– Я вас не понимаю.
– Да, это, конечно, невероятно, но факт: одновременно с Барри был убит еще один человек. Более того, в соседнем номере. Мужчина по имени Эдриан Катлер. Вам это имя о чем-нибудь говорит?
Она тупо уставилась на него. Потом покачала головой.
– Нет. Извините.
– Так вот, мы разрабатываем версию, что эти два убийства связаны.
Пиппа снова зарыдала.
– Нет… это просто нелепо.
– Ну, если так, тогда это офигеть, какое невероятное совпадение. – Миллер взял со столика коробку с салфетками и протянул ей. – Вам так не кажется?
Пятнадцать минут спустя Фиона Мэкки провожала Миллера и Сю к выходу.
– Честно говоря, больше я от нее ничего не добилась. В основном я просто пыталась уговорить ее что-нибудь съесть.
Она осеклась, заметив, что Сю и Миллер пристально смотрят куда-то ей за спину. Она обернулась и, увидев идущую в их сторону Пиппу Шепард, посторонилась, чтобы ее пропустить.
– Это все как будто не по-настоящему, – сказала Пиппа. – Я как будто в каком-то дурацком фильме. Совсем как вы. – Она посмотрела на Миллера. – Я не знаю, что мне делать…
Миллер медленно подошел к ней, а Сю и Мэкки ничего не оставалось, кроме как отойти в сторону и наблюдать.
– Продолжать жить, – сказал Миллер. – Вот что вам надо делать. Вам нужно… принять меры. Проводите нас, а затем вернитесь и начните делать то, что сейчас кажется вам немыслимым. Разные ужасные вещи. Соберите одежду для сдачи в “Оксфэм”[3] и отнесите коробки на чердак. Сделайте перестановку. Ешьте, засыпайте и снова просыпайтесь – пускай даже это кажется бессмысленным, потому что вместе с вашим мужем ушло и ваше будущее. Все это у вас отняли. Путешествия, которые вы никогда не совершите вместе, праздники, выходные. Возможность вместе подрожать над детьми и внуками. Я знаю, что сейчас вы чувствуете себя именно так… Но обещаю, так будет не всегда.
Он подошел к ней еще на шаг и раскрыл руки.
– Ну же…
Пиппа Шепард шагнула вперед, закрыла глаза и с благодарностью позволила Миллеру заключить ее в объятия.
Сю и Мэкки снова переглянулись. “Что он задумал?”
– Такие вещи случаются, это самые страшные вещи на свете, и может показаться, что светлая полоса не наступит уже никогда. Но она есть. И она наступит. А пока что надо переставлять ноги и продолжать двигаться дальше. Просто… продолжать жить. Потому что иначе никак.
Через сорок минут они припарковались возле шикарнейшего дома в нескольких милях от города. Сю удалось заставить Миллера выключить радио, с которым тот ругался всю дорогу. Сейчас она разглядывала похожие на музеи дома и лабиринты садов за ними, а Миллер смотрел видео на ее телефоне.
Оно вдохновило его на новые диспуты.
– Предполагается, что на платформах соцсетей должны быть какие-то стандарты. Такой оскорбительный контент надо блокировать.
– На ютубе десятки таких роликов, – сказала Сю.
Миллер покачал головой.
– Это охренеть какая пытка.
На маленьком экране появилось лицо Барри Шепарда. Волосы песочного цвета, очки в металлической отраве, сыпь после бритья. Одно только заглавие “Информационные технологии: урок шестой” повергло Миллера в священный ужас, а уж сам ролик, где диктор говорил противным монотонным голосом, как далек под нитразепамом, и вовсе представлял собой настоящую хтонь.
“Как специалист по IT-инфраструктуре, вы будете поддерживать клиентов, помогать в устранении неполадок, предлагать им способы решения проблем и даже предоставлять услуги огромным коммерческим инфраструктурам”.
– Кажется, я реально впадаю в кому, – поделился Миллер.
“Вы будете отвечать за управление рабочим процессом, а также за применение структурных информационных моделей для решения как обычных, так и нестандартных вычислительных задач…”
– Ну, посмотрите на этого беднягу, – сказала Сю. – Он… ну, я не хочу сказать, что он скучный…
– Тогда и не говори “скучный”, – посоветовал Миллер. – Скажи “невообразимо скучный”. Или “господи, да по сравнению с этим ожидание, пока высохнет краска, – это серфинг!”
– Ну, допустим… Но зачем кому-то понадобилось его убивать?
– Чтобы остановить ВОТ ЭТО. – Миллер вернул ей телефон и потянулся за своим мобильником – он как раз в этот момент запиликал. – Не будь он уже мертв, у меня бы сейчас возникло искушение ему это устроить.
Сю бросила на него неодобрительный взгляд – но мимолетный: она уже успела понять, что любые порицания его только раззадоривают. Она наблюдала, как он читает только что полученное сообщение.
– Что-нибудь интересное?
– Спам, – ответил Миллер.
– Тогда вам не следует его открывать.
– Если я его не открою, я не узнаю, что это спам. Вот, например, прекрасное нигерийское письмо с очень интересным деловым предложением. И это я уже не говорю о том, что мне обещают… разные физические улучшения.
– Я попросила бы вас не упоминать об этом, – сказала Сю. – Никогда. – Она повернулась и посмотрела на дом, который им предстояло посетить. – Может, пойдем и посмотрим, как там дела у второй вдовы?
– А ты не хочешь пойти одна?
– Не особенно.
Миллер медленно выбрался из машины и последовал за Сю, которая направилась по длинной дорожке к дому. Он держался позади, не спеша догонять ее, и, когда все-таки догнал, Сю уже звонила в дверь. Миллер знал, что в этом доме находятся безутешные родственники жертвы. Ему нужно было туда зайти. Тем не менее визит именно в этот конкретный дом без ордера на арест вызывал у него сильное беспокойство, и внезапно просмотр седьмого урока Барри Шепарда по IT-технологиям показался ему неплохой альтернативой.
Дверь открыл человек, который выглядел как слегка постаревшая версия Эдриана Катлера – вероятно, потому что так оно и было.
– Добрый день, – сказала Сю. – Я…
Джастин Катлер, старший брат Эдриана, поднял руку и, прищурившись, посмотрел на удостоверение, которым размахивала Сю.
– Сейчас не самое подходящее время, о’кей? Наша семья понесла тяжелую утрату.
Миллер шагнул к нему и показал свое удостоверение. Он даже поднес его поближе к лицу Джастина, чтобы он не подумал, что это какая-нибудь карта лояльности “Теско”.
– Ага.
Джастин провел Миллера и Сю в просторную гостиную. Миллер предположил, что мебель туда поставляло какое-нибудь “Кожаное королевство”, декор любезно предоставила “Хрустальная республика”, а аксессуары – “Леопардовая диктатура”.
С большинством собравшихся он был уже знаком. Мишель Катлер притулилась на диване, зажатая между своей свекровью Джеки и одной из сестер Эдриана. Уэйн Катлер сидел в кресле у окна, сжимая в руках стакан с чем-то похожим на виски. Еще несколько человек сидели на стульях, держа в руках бутылки с пивом, или стояли, прислонившись к стене. Миллер подумал, что это, наверное, какие-нибудь кузены или просто ребята Уэйна Катлера, большого поклонника гиг-экономики: график работы плавающий, обязанности – ломать людям ноги или подключать их за яйца к автомобильным аккумуляторам.
Подошел Джастин Катлер и встал рядом с креслом отца.
– Прошу извинить за вторжение, – сказала Сю. Она назвала свое имя и посмотрела на Мишель Катлер. – Сочувствую вашему горю. – Затем Сю повернулась к родителям и остальным родичам покойного. – И вашему.
– Дай тебе бог здоровья, милая, – сказала Джеки Катлер.
– А вы, сержант?
Уэйн Катлер уже начал лысеть и безуспешно пытался скрыть это, а еще он спустил столько денег на стоматологов, что теперь казалось, будто зубов у него как у акулы и они все не помещаются во рту. Это был человек крупного телосложения, хотя жира в нем было больше, чем мускулов, и выглядел он отнюдь не так устрашающе, как ему казалось; во всяком случае в физическом плане. Он медленно поднялся со своего кресла, и Миллер с удовольствием послушал, как кресло отзывается на его неуклюжее движение мягким пукающим звуком.
– А что я?
– Вы не сочувствуете?
– Очень сочувствую, – сказал Миллер. – А как же?
– Что ж, отрадно слышать.
– Да, весьма, – сказал Джастин. – Если вы это всерьез.
Катлер-старший, не сводя глаз с Миллера, отпил глоток виски.
– Хотя я, признаться, немного удивлен, что вы так быстро вернулись на работу.
Миллер встретил его пристальный взгляд и проследил, как собеседник делает еще один глоток.
“Ты можешь хоть целый день стоять тут и думать, что обмениваешься со мной какими-то тайными посланиями, только меня этим не проймешь. Я тебе не доставлю такого удовольствия. И нет, я ни хрена тебе не сочувствую, и даже не думай, что у нас есть что-то общее или что твое горе похоже на мое, потому что это полная чушь!”
Полная чушь…
– Так вот… насчет ваших леопардовых узоров, – Миллер кивнул на изобилие покрывал и подушек. – Это что, была распродажа или?..
– Мы бы хотели побеседовать с миссис Катлер, – быстро сказала Сю. – Если вы не возражаете. Я имею в виду Мишель.
Миллер заметил, что Мишель покосилась на свекра, словно спрашивая разрешения.
Катлер не отрывал пристального взгляда от Миллера.
– Что ж, прошу вас. Беседуйте.
– Это приватная беседа, – сказала Сю.
– Все нормально, Уэйн. – Мишель Катлер наклонилась поцеловать свекровь, а затем поднялась на ноги.
– Видите, Уэйн? – сказал Миллер. – Все нормально.
Мишель Катлер и Сю сидели друг напротив друга за мраморным островом, а Миллер, включив на телефоне запись, положил его на столешницу и стал, как обычно, ходить вокруг. Эта кухня была в пять раз больше его собственной и оборудована так, что сам Гордон Рамзи пришел бы в восторг. Если, конечно, Гордона Рамзи вообще можно привести в восторг. Вообще-то Миллеру гораздо больше нравился Джейми Оливер, потому что ни один среднестатистический житель Эссекса не ругается столько, сколько этот шотландец с шевелюрой как у ежа, не произносит с ошибками слово “ресторан” и не избивает подчиненных за пережаренную котлету. А еще он больше не использует слово “чумовой”, и это, безусловно, главный аргумент в его пользу. Сам Миллер не был искусным кулинаром (его пределом были спагетти, чили и, если вдруг настигнет вдохновение, рыбный пирог), но даже он, глядя на безупречную чистоту вокруг, заподозрил, что в храме чревоугодия Мишель Катлер очень редко что-то готовили: ни какой-нибудь кордон блю, ни что-нибудь еще.
– Да, я прекрасно знаю, зачем Эдриан ездил в тот отель, – сказала Мишель. – Он всегда любил сладенькое. Сладенькое и остренькое.
– Хорошо, – сказала Сю.
Миллер посмотрел на напарницу. Очевидно, они оба задавались одним и тем же вопросом: известно ли Мишель, чего конкретно “остренького” требовал ее муж от своих “сладеньких”?
– Так он сам себе казался мужественнее или что-то типа того. – У нее перехватило дыхание, и она шмыгнула носом. Как она ни старалась, у нее не получалось скрыть досаду. Она взяла из вазы с фруктами блестящее зеленое яблоко и откусила кусочек. – Безмозглый ублюдок.
– Ох уж эти мужики, да? – сказал Миллер. – И что вы теперь собираетесь делать?
– Раньше я собиралась развестись. Но теперь, я думаю, это уже не актуально. – Она подняла глаза и поймала пристальный взгляд Миллера. – В чем дело? Вы что, еще не обедали?
Миллер пожал плечами.
– Просто у меня слабость к сорту “гренни смит”.
Мишель взяла еще одно яблоко и кинула ему через стол.
– Оп-ля! – Миллер победно вскинул руку с пойманным яблоком, затем вытер его о бедро и только потом откусил кусочек.
– Вы не знаете, вашему мужу кто-нибудь угрожал? – спросила Сю.
– Только я.
Сю подождала.
– Чтобы неповадно было обращаться со мной как с полной дурой.
– А кроме вас?
– Насколько я знаю, больше никто.
– А может быть… его что-нибудь беспокоило?
– Единственное, что когда-либо беспокоило Эдриана, – это сам Эдриан. О, и, разумеется, его драгоценные игрушечные поезда. Его мужественные дружочки наверняка даже не догадывались.
– У меня в детстве тоже был паровозик, – сказал Миллер, жуя яблоко.
– Вот именно, в детстве. В том-то и беда, что Эдриан с тех пор так и не повзрослел. Он спустил целое состояние на эти дурацкие поезда. Разумеется, не считая тех, которые ему покупала мамочка. – Она горько усмехнулась и кивнула в сторону подвала. – Честное слово, у нас там сейчас своя мини-станция “Манчестер Пиккадилли”.
– А фуражка у него была? – спросил Миллер.
Мишель удивленно посмотрела на него.
– Фуражка?
– Ну да, фуражка стрелочника или что-то в таком духе. – Миллер огляделся, ища, куда выбросить огрызок. – Настоящие энтузиасты, когда играют со своими паровозиками, обычно надевают шапочки и свистят в свисточки. Нет, конечно, я тоже думаю, что это так себе хобби, но все же такой уровень самоотдачи не может не восхищать.
– Значит, Эдриану некого было бояться? – спросила Сю, краем глаза наблюдая за Миллером, который открыл мусорку и теперь изучал ее содержимое. – Он не называл никаких имен?
– Ну, конечно, не мне указывать вам, что делать…
– На данном этапе будет полезна любая информация.
– Я думаю, вы захотите побеседовать с Ральфом Мэсси.
Миллер подошел к столу, засунув руки в карманы.
– Есть ли какие-нибудь конкретные причины, по которым нам стоит это сделать?
– Я сейчас не в настроении играть в игры, Миллер. – Мишель подняла глаза, и в этот момент из гостиной донесся шум. Уэйн Катлер что-то кому-то говорил повышенным тоном. – Я… не в настроении, о’кей?
Сю соскользнула на пол со своего барного стула.
– Пожалуйста, дайте нам знать, если вспомните что-то еще, миссис Катлер.
Сю и Миллер направились к двери, но Мишель не тронулась с места, и было ясно, что она совсем их не слушает. Она продолжала смотреть в потолок, и вид у нее был взволнованный.
– Все что угодно, – добавил Миллер. – Я бы особенно обрадовался новостям насчет фуражки.
Сторонний наблюдатель мог бы решить, что Уэйн Катлер вежливо провожает своих гостей, но Миллеру показалось, что их с Сю не провожают, а выпроваживают.
– Вы ведь сделаете все возможное, чтобы найти убийцу моего сына? – Он приоткрыл дверь. – Я могу быть спокоен?
Миллер не мог не восхититься тем, как отреагировала его напарница на эту явную, хотя и завуалированную угрозу. Сю была сама деловитость.
– Мы выполним свой долг, сэр.
Катлер кивнул.
– Разумеется, и, по здравом рассуждении, кому как не сержанту Миллеру выполнять эту работу? Ведь он знает, каково это – потерять родного человека. Он понимает, что это такое. – Он повернулся к Миллеру. – Ведь правда?
Миллер открыл было рот, не зная толком, какие слова вырвутся и какие неприятности это может на него навлечь, но Катлер захлопнул дверь, не дожидаясь ответа.
– Правда, – тихо сказал Миллер.
Они повернулись и побрели обратно по дороге.
– И почему же Мишель Катлер не удостоилась объятий? – спросила Сю.
– Сомневаюсь, что она так уж в них нуждалась.
Пройдя еще несколько шагов, Миллер остановился, выдал: “Ах да!” – и выудил из карманов лоскутки темно-синей ткани: нарезанные полоски вперемешку с грязными объедками, которые он незаметно выудил из мусорки на кухне Мишель. Он прижал их к груди и встал в такую позу, как будто демонстрировал последнюю модель высококлассного мужского костюма.
– Что скажешь? Думаю, я мог бы отлично рекламировать индпошив. “Деклан Миллер представляет вам костюм от Армани в разрезе”.
Сю вытаращила глаза.
– И на что именно я должна смотреть?
– Это один из модных итальянских костюмов Эдриана Катлера. Вернее, был им, пока до него не добралась Мишель Руки-Ножницы.
– Так… что? Вы думаете…
Миллер пожал плечами, сунул остатки костюма обратно в карман и направился к машине.
– Пойдем, я чертовски проголодался.
Они сидели на набережной, ели фиш-энд-чипс из бумажных пакетиков и отмахивались от назойливых чаек, которым, казалось, ничего не стоило сцапать хоть собачку, хоть кусочек пикши.
– Что это? – спросил Миллер.
Сю отправила в рот очередной ломтик картошки.
– Что?
– Ты все напеваешь себе под нос какую-то песню.
– Что… правда?
– Жуть какая-то… что-то про зомби?
Под взглядом Миллера Сю покраснела и опустила глаза, внезапно заинтересовавшись своей едой. Ему было очень любопытно узнать, чего это она так смущается, но он решил не настаивать. По крайней мере пока что.
– Что ж… – Сю снова подняла голову. – Вы и вправду думаете, что она “заказала” своего благоверного, просто потому что он не удержал своего дружка в штанах?
– Вообще-то в трусах-боксерах. С очень милыми пингвинчиками.
– Я помню, и вы все еще не ответили на вопрос.
– Ну, безусловно, это мотив.
– Многие мужчины спят со всеми подряд, – сказала Сю.
– Но не все они женаты на Мишель Катлер. Где-то в ее телефонной книжке наверняка есть контакт “киллер”. Как раз где-то между “гомеопатом” и “парикмахером”.
– Я не уверена.
– Пожалуй, ты права, – согласился Миллер. – Вряд ли у нее есть гомеопат.
Они закончили есть. Внизу, на пляже, какая-то женщина пронзительно кричала на своих детей, заглушая механический гул аттракционов и игровых автоматов и крики чаек, кружащих в небе.
– Послушай, а какого черта тебе вообще это взбрело в голову? – внезапно спросил Миллер.
– Вообще-то это вы предложили купить картошки.
– Я про выбор профессии.
Сю выглядела слегка удивленной тем, что разговор перешел на такую личную тему. Она указала на свой рот, на случай если Миллер не заметил, что он набит.
– Я подожду, – сказал Миллер.
Сю наконец проглотила картошку.
– Ну, что ж… Раньше я была агентом по недвижимости.
– О господи, бедняжка!
– А потом я подумала, что пора бы заняться чем-то более полезным.
– А это практически что угодно.
– Я подумывала о работе в полиции, еще когда училась в школе, но дальше размышлений так и не пошла. В общем, однажды мне наконец обрыдло водить людей по разным жутким квартирам, я зашла в интернет и погуглила, как стать детективом.
– Что ж, это уже само по себе детективная работа. Похоже, ты была рождена для этого.
– У меня уже был диплом, так что я имела право на ускоренную программу обучения – собственно, это все. До назначения сюда я полтора года работала в столичной полиции, и это было… довольно отвратительно.
Миллер подождал продолжения.
– Ну… по очевидным причинам. С некоторыми людьми было сложнее работать, чем с другими, потому что у меня смешное имя, ну и, сами понимаете… вагина.
– Серьезно?
Сю посмотрела на него.
– Нет, я не в смысле “серьезно, у тебя есть вагина?” Смею предположить, она у тебя есть. Хотя нет, не буду, в наше время лучше вообще ничего не предполагать, я прав? Просто… я бы поставил на вагину. Как-то вот так. Мне жаль, что тебе пришлось иметь дело со столичной полицией.
– А что насчет вас? – спросила Сю. – Как вы в это ввязались?
– Ты никуда не торопишься?
– Расскажите вкратце.
Миллер вытащил крупную дольку картошки и прислонился спиной к стене.
– Ну, мой старик был полицейским, как и его старик, и еще сколько-то дядей. Так что это у нас что-то вроде семейного бизнеса. И я с самого начала пытался… сопротивляться этому давлению, понимаешь? Хотел идти своим путем. А потом, когда умирал мой отец, Сидни Джеймс Миллер, он сказал, что очень хочет, чтобы я продолжил традицию. Что будет гордиться мной, если я… приму эстафету. Ну и что мне оставалось делать?
– Как мило, – сказала Сю.
Миллер ощутил укол вины. “Ее почти не смешат мои шутки”.
– А если честно, мне просто очень нравились остроконечные шлемы. Ты знаешь, что в своде законов до сих пор есть пункт, по которому любая женщина, если ей срочно нужно опорожнить мочевой пузырь, имеет право помочиться в полицейский шлем? Со мной один раз такое случилось в парке развлечений, и от меня потом еще месяц несло как из сортира.
– С вами все время как на вулкане.
– Я понимаю.
– Правда?
– К сожалению, нет. – Миллер скомкал пакет и швырнул его в мусорку. Затем посмотрел через дорогу, на здание прямо напротив них; его название до сих пор снилось ему в ночных кошмарах. – Пошли, покончим с этим…
Сю выбросила свой пакет, они вдвоем дождались просвета в потоке машин и направились к танцзалу “Мажестик”.
Они прошли по коридору, поднялись по ступенькам в главный зал. Миллер обратил внимание, что при свете дня фиолетовый ковер выглядит не таким уж роскошным и на нем гораздо отчетливее просматриваются пятна и следы от сигарет. Отчетливо пахло сыростью. И витал стойкий аромат дезодоранта “Линкс Африка” и пива “Карлинг блэк лейбл”. По дороге им попались две пожилые уборщицы в фирменных фартуках, уже готовые пасть в неравной борьбе с пылесосом “Генри” и освежителем “Фебрезе”.
Миллер знал это место даже слишком хорошо и поэтому предпочел не глазеть по сторонам, зато Сю, как ни странно, явно очаровали развешенные на стенах плакаты в рамках. Она охала и ахала, пораженная тем, какие танцевальные представления и какие артисты гремели когда-то в “Мажестике”.
Гленда Брант – “Королева ча-ча-ча”.
Звезды сериала “На автобусах” в спектакле “Сестра, хватит”.
Кит Хеджес и “Гадкий утенок Джаспер” (только для взрослых).
Миллер подумал, что Сю определенно надо почаще куда-то выбираться.
Они остановились в дальнем конце зала и стали наблюдать за одинокой фигурой, выделывающей экстравагантные па на пустом танцполе. Музыка не играла, и свет был включен, но, несмотря на это, диско-шар отбрасывал вполне отчетливые блики, вертящиеся вокруг танцора. Он был в черных кожаных штанах и свободной кремовой рубашке; длинные седые волосы развевались при каждом шаге и повороте.
– Мне говорили, вы тоже танцуете, – сказала Сю.
– Правда?
Миллер не собирался никому раскрывать душу. Он, конечно, догадывался, что земля полнится слухами. Скорее всего, шило вылезло из мешка из-за гибели Алекс, но все же ему была ненавистна сама мысль о том, что про его хобби теперь знает каждая собака. И дело даже не в неизбежных подколах от коллег. Говоря откровенно, он был даже готов к этому – просто танцы были частью его жизни, только его жизни, только
От дальнейших расспросов его спасло появление сотрудника, похожего на страшненькую версию мистера Бенна[4]. Выглядел этот сотрудник так, словно его часто били лопатой по лицу. Возможно, он мнил себя лицом компании и даже носил хороший вечерний костюм, вот только в его обязанности входило также выставлять на улицу пьяных. Или продавать им наркотики, а потом уже выставлять.
– Вам подсказать что-нибудь?
Сю предъявила свое удостоверение.
– Мы хотели бы поговорить с мистером Мэсси.
“Жертва лопаты” кивнула и направилась к одинокому танцору.
– Ой, – сказала Сю. – Что ж… нельзя не признать, двигается он неплохо.
Миллер хмыкнул. Он знал, как умеет двигаться Ральф Мэсси, только вот на танцполе таких движений не исполняют.
Вышибала что-то прошептал Мэсси на ухо. Мэсси повернулся и посмотрел в сторону Миллера и Сю. Затем улыбнулся и помахал им рукой. Миллер предположил, что, хотя он танцевал так, как будто никто не видит, на самом деле он все это время прекрасно знал, что в зале есть кто-то еще.
Сю подошла на полшага.
– Может, пройдем…
Человек, с которым они пришли побеседовать, указал наверх – Миллер знал, что там его кабинет, – и направился к лестнице в задней части здания. Напоследок он сделал эффектный поворот и только тогда покинул танцпол, на ходу тыча пальцем в экран своего мобильного.
Кабинет Ральфа Мэсси резко контрастировал с остальной частью здания – это была его вотчина и его наблюдательный пункт, откуда он следил за своим, скажем так, отмывочным бизнесом. Все было очень чисто и, как предположил Миллер, оформлено “по последнему писку моды”.
Стол был из толстого оргстекла, а стулья, расставленные по всей комнате, судя по всему, в случайном порядке, из глянцевого пластика базовых цветов. С высокого потолка скорбно свисали промышленные лампы, под окном была расставлена коллекция старинных радиоприемников, а на обшарпанном шкафчике в углу примостилось чучело какого-то животного. Возможно, хорька или ласки. Миллер понадеялся, что это все-таки ласка – лучше тотемного животного для Ральфа Мэсси не придумаешь.
В общем, комната производила неизгладимое впечатление, совсем как ее хозяин.
Когда Миллер и Сю подошли к двери кабинета, Мэсси уже сидел за столом и разговаривал с кем-то по телефону. Не отрываясь от разговора, он жестом пригласил их войти.
– Дорогуша, мне нужны просто звезды на потолок. А не Сикстинская капелла.
Оглядев комнату, Миллер заметил, что в ней находится еще два человека. По обе стороны от Мэсси – совсем как подпорки для книг – сидели два симпатичных молодых скинхеда. Одеты они были одинаково, словно их отсканировали: джинсы, ботинки, футболки-поло – и одинаково тупо смотрели вперед. Миллер заподозрил было, что они тоже чучела, как та ласка, но тут один из них моргнул.
– Да, если добавить еще одну цитату, будет замечательно. Это очень любезно с вашей стороны…
Мэсси нацепил какой-то вычурный шарф, но, по своим меркам, все равно выглядел одетым не по форме. Когда-то он выступал в образе Великолепной Мисс Коко Попз (“Съест и не подавится”) и неплохо зарабатывал; более того, он до сих пор иногда наряжался в один из своих многочисленных сценических костюмов. Миллер задумался, не красился ли Мэсси в последнее время; не доставал ли он из закромов боа из перьев и платье, когда услышал об убийстве Эдриана Катлера.
– Что ж, спасибо еще раз, и пожалуйста, не надо больше держать меня за идиота, иначе в следующий раз я буду уже далеко не так вежлив…
Мэсси закончил разговор и жестом пригласил Сю и Миллера присесть. Сю придвинула к столу ярко-оранжевый стул, а Миллер предпочел остаться стоять.
– Сделали перестановочку? – спросил он.
– Ну, выглядит слегка уныло. – Мэсси откинулся назад и смерил Миллера оценивающим взглядом. – Как и вы. Плохо спали?
Миллер не ответил.
Сю пристально посмотрела на скинхедов, которых Миллер уже окрестил про себя “сканхеды”. Мэсси заметил ее взгляд и ухмыльнулся.
– Мои племянники.
Скинхеды продолжали стоять. Миллер покосился на Сю и театрально прошептал:
– Врет как дышит.
– Что ж, значит, речь пойдет об Эдриане Катлере. Убийство в отеле “Сэндс”.
– Вообще-то это было двойное убийство.
– Я знал только одну из жертв.
– Вы, как всегда, прекрасно осведомлены, Ральф.
– Миллер, мы в Блэкпуле, а не в Лос-Анджелесе. И двойное убийство – это в любом случае нечто из ряда вон.
– О, разумеется. Но я хочу кое-что прояснить. Убит сын вашего главного конкурента, и для вас это… шокирующая новость, так?
Мэсси улыбнулся.
– Ну, если совсем честно, у меня смешанные чувства. Понимаете, у меня у самого детей нет…
– Зато есть любимые племянники?
– Да, верно… И мне трудно понять, каково сейчас мистеру Катлеру-старшему. С другой стороны, как вы не очень ловко намекнули, это открывает прекрасные возможности для бизнеса. Не говоря уже о том, что Катлер-младший был тот еще мелкий говнюк.
– Какая прелесть, – сказал Миллер.
– Вы сами спросили.
– Мистер Мэсси! – Сю подождала, пока на нее обратят внимание. – Не могли бы вы рассказать, где вы были позавчера с десяти вечера и до полуночи?
Мэсси посмотрел на Миллера и кивком указал на Сю.
– Это кто?
–
Мэсси вздохнул и пожал плечами.
– Я был там же, где обычно, здесь, и вел себя великолепно. У меня несколько сотен свидетелей – вечер выдался бурный, – если хотите, можете проверить.
– Обязательно проверю, и мне понадобится такая же информация насчет всех ваших сотрудников.
– Серьезно?
– Она не умеет шутить, – сказал Миллер.
– Что ж, это совершенно бессмысленно, но если настаиваете…
– Да, настаиваю, – сказала Сю. – И еще, скажите, пожалуйста, имя Барри Шепард вам о чем-нибудь говорит?
Мэсси надул щеки, напуская задумчивый вид.
– Лет пятнадцать назад был такой чревовещатель Гарри Шепард. А может, Ларри Шепард… но вы ведь сейчас не о нем, да?
– Не о нем.
– В таком случае, боюсь, для меня это пустой звук.
На лице Мэсси внезапно появилась скука пополам с раздражением. Он взял телефон, посмотрел на него пару секунд и положил обратно. Затем резко повернулся к Миллеру, как будто что-то вспомнив.
Миллер прекрасно понимал, что Мэсси просто выжидал удобный случай.
– Я хотел сказать вам… Меня очень огорчили известия насчет вашей жены, сержант.
– Не сомневаюсь.
– Нам всем будет очень ее не хватать. – Он развел руки в стороны. – Верно, мальчики?
Сканхеды печально кивнули в унисон.
– Просто я видел, как она танцевала. Она отлично двигалась. Увы, я не очень хорошо знал ее… с профессиональной точки зрения.
Миллер понимал, что Сю наблюдает за ним так же пристально, как и Мэсси, но ему было наплевать; он подошел к столу и облокотился на него.
– Зато она вас знала.
Мэсси медленно кивнул и наклонился к нему. Затем начал отбивать тонким пальцем по столу незамысловатый ритм и насвистывать мелодию, все громче и громче. Это была мелодия из “Танцев со звездами”.
Рингтон Алекс.
Какое странное чувство, подумал Миллер. Как будто в тебе борются одновременно боль и разочарование. Как будто что-то пытается пробиться из тебя наружу, а тебе при этом ужасно хочется кое-кого побить.
Хочется, но нельзя.
Он повернулся и направился к двери. Сю встала и последовала за ним, а двое скинхедов, глядя пустыми глазами, подхватили за хозяином мелодию и тоже принялись насвистывать.
– Ну и что это было? – спросила Сю. Она шла за Миллером по лестнице, отставая на несколько шагов.
Миллер не остановился.
– Ничего не хотите мне сказать?
Он явно не хотел.
– Вы сказали ему, что я… не умею шутить. Я имею в виду… это не страшно?
– Да, пофиг.
– Просто я не умею понимать шутки. И никогда не умела.
Они вернулись в зал. Миллер остановился на краю опустевшего танцпола и уставился на диско-шар.
– Когда мне говорят “тук-тук”, я хочу просто открыть дверь.
Но Миллер больше ее не слушал. Боль внутри немного утихла, и теперь ее сменила другая боль, стылая, как кипяток, внезапно превратившийся в лед. В его голове заиграл квикстеп, и он замер, вспоминая худший вечер в своей жизни.
Примерно через полгода после того, как они с Алекс начали танцевать и вальсы, джайвы, румбы стали такими же важными, как и пиво после них, Мэри спросила, не хочется ли им пойти дальше. Не хочется ли им заняться танцами серьезно. И добавила, что они с Говардом пробовали несколько лет назад – правда, без особого успеха, однако это, безусловно, был очень ценный опыт.
– Вам двоим обязательно надо попробовать, – сказала она.
– Попробовать что? – спросила Алекс.
– Поучаствовать в соревнованиях.
– Чего?! – Миллер чуть не выплюнул чипсину.
Они все сидели в “Бычьей голове”, и единственное объяснение, которое пришло ему в голову, – что Мэри хватанула джин-тоника больше, чем он думал.
– Поверьте, у вас достаточно мастерства.
– Ну, да, мы, наверное, лучшие в группе, – сказал Миллер. – Почти. Но, при всем уважении, это ведь мало о чем говорит? – Он обвел взглядами своих товарищей-танцоров. – Только не обижайтесь.
– И не думали, – заявил Рэнсфорд.
– Постараюсь, – сказал Нейтан, который, похоже, был слегка задет.
Говард поспешил согласиться со своей женой, хотя Миллер подозревал, что исключительно из боязни ей противоречить.
– Если Мэри говорит, что вы готовы выступать на большой сцене, значит, вы и правда готовы.
– На большой сцене?
– Ну да, – кивнул Говард и пустился в рассуждения. – Открытый чемпионат в Тислтоне, закрытый чемпионат в Мересайде, чемпионат в Элсвике для всех желающих…
– Третий вариант, пожалуй, самый лучший, – быстро добавила Мэри.
– Ну, это очевидно, – согласился Говард. – Никто не предлагает им бежать впереди паровоза.
– Вам лучше освободить место на каминной полке, – посоветовала Рут.
Нейтан кивнул:
– Для будущих призов.
– Ура! – Глория захлопала в ладоши и принялась обсуждать с Мэри, в каких новых нарядах они пойдут поздравлять Миллера и Алекс с их первым финалом.
Миллер поднялся и налил себе еще выпить.
– Да вы тут все чокнулись!
Примерно через час, после того как все пропустили еще по паре кружек и надавали ему целую кучу добрых советов, Алекс положила руку ему на плечо и, наклонившись поближе, прошептала:
– Да ладно, почему бы и нет?
Миллер ответил, что может назвать ей целую сотню веских причин. Как минимум.
Алекс принялась кудахтать, и остальные к ней присоединились.
Какое-то время – прекрасно осознавая, что его пытаются взять измором, – он держался стойко, но вскоре понял, что проигрывает эту битву. К тому же он был изрядно пьян, гораздо сильнее, чем планировал. И, в довершение, он начал подумывать, что Алекс, возможно, права.
Потому что обычно она всегда оказывалась права.
– Ладно, – сдался он наконец. – Но если я выставлю себя полным идиотом, то больше об этом даже не заикайтесь.
– Возможно, это даже будет весело, – сказала Алекс, когда они уходили.
– Если, конечно, не придется танцевать этот гребаный фокстрот…
Поначалу Миллеру казалось, что они двое – это команда “Аккрингтон Стэнли”, которая вышла играть против “Ливерпуля” в первом туре Кубка Англии по футболу – и, разумеется, этого Голиафа им победить не удалось. После череды неудач Миллер, который прекрасно осознавал, что именно он слабое звено в их команде, поклялся стать лучше, и даже Алекс впечатлилась его целеустремленностью. Он дольше задерживался на тренировках и работал усерднее. Используя то немногое пространство, которое еще не было занято крысами, он упражнялся дома. А на работе бумажная волокита казалась ему еще большей тягомотиной, чем обычно, потому что, сидя за своим столом, Миллер прокручивал в голове танцевальные па.
“Аккрингтон Стэнли” были на пороге триумфа.
“Ливерпулем” в своей футбольной схеме Миллер назначил пару из Болтона, по имени Тед и Сью Диксон. Стоило только Миллеру и Алекс подумать, что у них есть шансы на победу, как появлялись Диксоны и практически все забирали себе. Тем не менее Алекс не горела желанием устраивать какое-то мелочное соперничество – в конце концов, они были выше этого, да и Миллер не мог отрицать, что Диксоны действительно очень хороши. Но как-то вечером Тед Диксон поймал его в баре после того, как в очередной раз вывел их с Алекс из игры. Он подмигнул Миллеру, сказал: “А ваша румба и впрямь с каждым разом все лучше и лучше”, – и все изменилось.
– Ну и засранец этот Тед Диксон, – сказала Мэри.
Вызов был брошен.
День, когда Миллер и Алекс наконец-то обошли Диксонов и оттеснили их на второе место, стал памятным – и не страшно, что после того, как они отпраздновали победу в “Бычьей голове”, никто потом ничего не мог вспомнить. Это была их первая победа (Суинтонский чемпионат), и, хотя у них не было никакой каминной полки, а приз выглядел так, словно его купили где-нибудь в мастерской по изготовлению ключей и ремонту обуви, их все равно переполняла безмерная гордость.
– Первый приз из многих, – сказал Нейтан.
– Мы знали их, когда они еще были никем, – сказал Говард.
– Выкусите, Диксоны! – сказала Мэри.
После этого Миллер и Алекс еще набрались мастерства и начали ездить на другие соревнования (в Моркам, Блэкберн и Китли), стараясь, чтобы они выпадали на выходные и их можно было вписать в плотный рабочий график. Побед у них было гораздо больше, чем поражений, и скоро они могли похвастаться перед крысами еще несколькими призами. Время от времени их упоминали в местной газете, а однажды в “Дэнсинг таймс” даже появилась фотография, которую Миллер вставил в рамку и которая, конечно же, стала поводом для нового праздника в “Бычьей голове”.
– Я удивлена, что вы еще снисходите до общения с нами, – признавалась Рут.
– А я говорила! – заявляла Мэри.
Говард потирал руки.
– Следующий турнир будет величайшим.
Алекс даже поставила себе новый рингтон…
“Величайшим” в узких танцевальных кругах называли чемпионат Северо-Западного Ланкашира для тех, кому за сорок. Миллер и Алекс решили, что после трех лет в танцах они наконец готовы принять в нем участие. Все шло вполне гладко. Они прошли несколько отборочных туров и туров на выбывание (начисто разгромив Диксонов и стараясь не злорадствовать по этому поводу), и, хотя Миллер допустил несколько глупейших ошибок в фигуре, которую, как ему казалось, мог выполнить с закрытыми глазами, они все-таки выцепили победу в четвертьфинале.
Мэри и Глория отправились покупать себе долгожданные новые платья.
Миллер и Алекс в свое время посадили за решетку не одного убийцу и регулярно сталкивались лицом к лицу с крайне опасными типами, но без малейшего стеснения признавались как крысам, так и друг другу, что еще никогда так не переживали.
Полуфинал.
Теплый субботний вечер на родной земле, в танцзале “Мажестик”.
– Все хорошо?
Миллер, едва осознавая, что Сю разговаривает с ним, уставился на диско-шар. Теперь он вращался быстрее, разбрасывая разноцветные блики по свежеполированному полу и по оркестру из четырех человек, который наняли специально по случаю…
В тот вечер каждая пара должна была станцевать дважды.
Миллер считал, что они с Алекс отлично выступили со своим первым номером. Они исполнили традиционное танго – любимый танец Миллера. Ему нравился этот танец, потому что в свое время он считался аморальным, потому что это был “запретный” танец и против него даже когда-то выступал Папа римский, но главным образом потому, что в конце он мог наклониться к Алекс и прошептать: “Я тебя затанговал?”, – а Алекс всегда притворялась, что ей очень смешно.
Судьям нравилось, когда Алекс улыбается.
Алекс поспешила заметить, что, хотя танго прошло успешно, они сделали только первые полдела, и посоветовала Миллеру не слишком распускать хвост. Он пообещал поджать хвост. Они помахали Говарду, Мэри и остальной компании, которые болели за них весь вечер, те в ответ показали им большие пальцы, и после этого Миллер и Алекс поспешили за кулисы – переодеваться к следующему танцу.
У двери в женскую раздевалку Алекс остановилась и сказала:
– Послушай, если мы правда выиграем…
– Когда.
– Павлин!
– Прости.
– Тебе стоит пойти и купить себе шикарный смокинг. Для финала. Я уже устала тебе это талдычить, но каждый раз брать смокинг напрокат – это как раз тот случай, когда скупой платит дважды. Кончай жмотиться, Миллер!
Миллер рассмеялся и сказал, что обязательно шиканет. За себя Алекс не беспокоилась: она всегда выступала в чудесных платьях, которые для нее шила сестра, – и выглядела в них потрясающе. Сегодняшний вечер был одним из самых замечательных в их жизни, и Миллер знал, что для второго выступления она припасла кое-что особенное.
Сказал ли он ей, как она прекрасна?
Кажется, да…
– А сейчас – ни пуха, – сказал Миллер. – Ну, в смысле, ни пуха тебе, чтобы у нас был хоть какой-то шанс…
Алекс поцеловала его и проследовала в раздевалку.
– Еще увидимся…
Через пятнадцать минут к микрофону подошел ведущий.
– Поприветствуем пару номер тридцать семь – Деклан и Александра Миллеры!
Свет погас, и зал сдержанно зааплодировал – весь, кроме самого громкого угла, где сидели Мэри и остальные. Они кричали и улюлюкали, а Нейтан, сунув два пальца в рот, издал протяжный свист.
Миллер в полутьме подошел к своему месту.
Оркестр заиграл первые ноты песни
Вернее, должен был освещать.
Потому что Алекс на месте не было.
Оркестр осекся, затем остановился и, после недолгой, но очень эмоциональной дискуссии за пультом управления, оба прожектора погасли. Через полминуты все началось заново – с тем же результатом. Воцарилась тишина, затем некоторые зрители начали вполголоса переговариваться и даже смеяться.
Куда, черт возьми, она подевалась?
Миллер беспомощно уставился на пустое место, где должна была стоять Алекс, затем на толпу. Кое-как он разглядел Мэри и Говарда, шок и замешательство на их лицах. Прикрыв глаза рукой от яркого света прожекторов, он поднял голову и без труда опознал Ральфа Мэсси – он смотрел со своего балкона на разворачивающееся внизу позорище. Миллер не мог бы дать голову на отсечение, но даже с такого расстояния Мэсси не казался ему сильно обеспокоенным.
Возможно, он даже улыбался.
Когда гул стал громче, а кто-то принялся медленно хлопать в ладоши, Миллер выбежал из зала и скрылся за кулисами. Позади него ведущий говорил что-то про дисквалификацию, но это сейчас беспокоило Миллера меньше всего.
Может быть, Алекс как-то ухитрилась застрять в раздевалке, или заснула, или, не дай бог, ей плохо…
Он помчался по коридору мимо ухмыляющихся сотрудников и еще нескольких участников – они прижались к стене, когда он бросился к раздевалке.
Он ворвался внутрь, не утруждая себя стуком.
Комната была пуста, и взгляд Миллера сразу привлекло платье с блестками, которое собиралась надеть Алекс. Оно лежало, перекинутое через спинку стула. На туалетном столике, под заляпанным зеркалом с подсветкой по краям, лежала бумажка с номером 37, а рядом с ней – телефон Алекс.
Миллер схватил мобильник и ввел пароль Алекс. Он просмотрел журнал вызовов и обнаружил, что всего десять минут назад ей звонили с неизвестного номера. Затем проверил сообщения, но ничего не нашел. Тогда он оглядел комнату в поисках записки, и… ничего.
Сжимая в руке телефон, Миллер в оцепенении вышел из комнаты. Играла музыка, соревнование было в самом разгаре. Мэри, Говард и остальные ждали его в вестибюле, но единственное, что он мог сделать, – это стоять, качать головой и лихорадочно пытаться что-то сообразить, пока они забрасывали его вопросами.
– Может, ей стало плохо и она не успела тебе сказать? – предположила наконец Мэри.
– У нее же бывали мигрени?
– Да, точно.
– Она наверняка ждет тебя дома, – сказал Говард.
Миллер не удивился, когда вернулся в пустой дом.
Он немного понаблюдал за крысами и уставился на телефон Алекс. Он просидел так два часа, не снимая смокинга – в таком виде его и нашли полицейские.
Он понял все, как только услышал стук в дверь.
Не успели Миллер и Сю покинуть “Мажестик”, как их вызвали обратно в участок. Сю позвонил инспектор Салливан. Он сказал, что сводит вместе информацию по делу и ему не терпится узнать результаты бесед со Скарлетт Риббонс, Мишель Катлер и Ральфом Мэсси.
– Что ж, не будем заставлять нашего гения бездарности ждать.
– Я смотрю, он вам не очень нравится?
– Схватываешь на лету!
Был час пик, и Сю медленно продиралась через пробки, пытаясь выбраться.
– Он не кажется таким уж плохим.
– Про Гитлера тоже так говорили, – парировал Миллер. – И еще про принца Эндрю.
– Сомневаюсь, что это правда.
– Ну кто-то – да, наверняка. “Ах, посмотрите, какие у него чудесные большие зубки, какие замечательные… ушки и как много он делает для благотворительности!” Это я, если что, про принца Эндрю.
– По-моему, вы несправедливы…
– Он подкатывал к Алекс.
Сю повернулась к нему, широко раскрыв рот.
– Что?!
– Это я уже про Салливана, а не про принца Эндрю.
Миллер собирался сказать что-нибудь ехидное про то, что для принца Эндрю Алекс слишком стара, но Сю не дала ему такой возможности. Она жаждала подробностей.
– Вы тогда уже были женаты?
– Нет, если честно, мы тогда еще даже не познакомились… Но дело не в этом.
– О, неужели?
Миллер кивнул и заговорщицки улыбнулся.
– Салливан не в курсе, что я в курсе, и у меня нет ни малейшего намерения ему рассказывать. Пускай остается в неведении, за что именно он мне не нравится. Пускай мучается бессонницей, стонет и обливается потом, пытаясь разобраться.
– Вряд ли его это так уж беспокоит, – возразила Сю.
Зажегся красный свет; Миллер с удовольствием бы проехал на него, но Сю не стала этого делать. Вместо этого она нажала на тормоза и тихо выругалась.
– Ну ты и сквернословка, – сказал Миллер. – Так вот, просто для ясности… Наш дражайший босс не особенно мне нравился еще до того, как его повысили. И дело не только в том, что он теперь мой начальник, о’кей? Меня, конечно, много в чем можно обвинить…
Сю покосилась на него с таким видом, будто у нее наготове уже был целый список.
– …но только не в непоследовательности.
Они проехали светофор и повернули в сторону от берега; поток машин заметно поредел, и Сю смогла немного прибавить скорость.
– Итак, что мы имеем? – спросила она. – После опросов.
– Ну, мы пока не можем исключить мисс Риббонс из подозреваемых, – сказал Миллер. – Хотя я совершенно уверен, что пристрастие Эдриана Катлера к легкой порке не имеет отношения к делу. Оно, конечно, забавно – но все равно не имеет. А вот его вдова… По-моему, она уж слишком сильно нервничает. Возможно, она просто беспокоится, что находится под подозрением и что мы сели ей на хвост. Она определенно чего-то боится.
– А Мэсси?
– Да, конечно. Мэсси…
Сю подождала, но Миллер отвернулся и уставился в окно, внезапно потеряв охоту разговаривать.
– То, что произошло между вами в его кабинете… Это ведь не связано с нашим делом, я права?
– Не совсем.
Миллер знал, что рано или поздно ему придется все рассказать Сю. Безусловно, так будет гораздо лучше, чем если она все услышит от того же Клафа или Салливана. Он знал, что вокруг гибели Алекс ходили самые разные, сильно преувеличенные слухи, но он уже решил, что Сю заслуживает узнать правду. Но не сейчас.
– Без Мэсси тут явно не обошлось, – сказал он. – Даже если у этого скользкого гада отмазок по самые брови. По самые его ухоженные бровки…
– Завтра я первым делом проверю его сотрудников, – сказала Сю. – Посмотрим, такое ли у них надежное алиби.
– Отлично.
– Что ж, вы по-прежнему считаете, что это дело рук бандитов?
– Ну, очевидно, что здесь работал профессионал, – сказал Миллер. – Так что эта версия пока основная. Но, думаю, мы узнаем гораздо больше, когда мне удастся повидать Шахматиста.
Сю повернулась к нему.
– Кстати, об этом. – В ее голосе прозвучало легкое раздражение. – Вы наконец расскажете мне, кто этот таинственный человек? Очевидно, что с ним связана какая-то история, а я пока услышала только то, что я в нее не поверю.
– А ты и впрямь не поверишь.
– Но…
– Так-так! Кто это у нас тут?
Миллер указал на знакомую фигуру, быстро шагающую по тротуару перед ними, и попросил Сю притормозить. Поравнявшись с идущей, они остановились, и Миллер опустил стекло.
– Вас подвезти, миссис Шепард?
Пиппа Шепард выглядела слегка встревоженной, и Миллер поспешил извиниться за то, что напугал ее.
– Честно говоря, я не ожидал увидеть вас здесь.
– Мне было нужно выйти. – Она подошла ближе к машине и наклонилась к ним. – От этого сидения взаперти я уже начала сходить с ума и поэтому попросила вашу сотрудницу оставить меня на несколько часов. В этом же нет ничего страшного?
Миллер знал, что Фиона Мэкки, будучи очень хорошим специалистом, привыкла, что у людей, недавно понесших тяжелую утрату, часто бывают перепады настроения, и предположил, что, вероятно, когда Пиппа Шепард вернется домой, она уже будет поджидать на пороге.
– Абсолютно ничего страшного, – сказал он. – Так что, подбросить вас куда-нибудь?
Пиппа покачала головой.
– Спасибо, я сейчас на работу, а это всего в пяти минутах ходьбы отсюда. Я очень люблю ходить пешком.
– На работу?
Миллер не знал, что у Пиппы Шепард есть работа. Об этом нигде не упоминалось.
– Вы знаете ресторан “Джемелли”?
Миллер ответил, что да. Они с Алекс несколько раз бывали в этом заведении. Там подавали неплохие морепродукты, а вот пицца показалась ему дороговатой.
– Я работаю за стойкой, отвечаю на звонки и все в таком духе. И иногда тружусь за официантку, когда там не хватает рук. Это, конечно, всего пару раз в неделю, зато я так могу выбираться из дома и, как я уже сказала… – Она отвернулась и сделала пару глубоких вдохов.
Сю подалась в ее сторону.
– Миссис Шепард, мы, конечно, не вправе указывать вам, что делать и чего не делать, но прошла всего пара дней. Вы уверены, что готовы к этому? Вы готовы вернуться?
Та пожала плечами и попыталась улыбнуться.
– Нет, я совсем в этом не уверена. Возможно, я веду себя очень глупо – но что мне еще делать? – Она отошла от машины. – Извините, я не хочу опаздывать…
– Тогда мы быстро, – сказал Миллер. – Мы кое-что знаем о человеке, которого убили одновременно с вашим мужем.
– Ох…
– Да, о человеке в соседнем номере. Об Эдриане Катлере. У вас по-прежнему никаких ассоциаций?
Пиппа покачала головой.
– Боюсь, что нет.
– В любом случае, я подумал, что вам будет интересно.
– Что ж, а кто он был?
– Как ни странно, он из семьи, тесно связанной с оргпреступностью.
– Серьезно?
– Я просто подумал, может, это вам о чем-то говорит.
Пиппа в замешательстве уставилась на него.
– В смысле, может, это как-то связано с вашим мужем.
– Нет… мне это ничего не говорит.
– Просто мафиозным структурам время от времени требуются люди вроде вашего мужа. Бухгалтеры, компьютерщики и так далее. Чтобы они занимались оргработой, помогали скрывать нелегальные доходы, ну вы понимаете.
Сю снова наклонилась к ней.
– Пожалуйста, не подумайте, будто мы считаем, что ваш муж мог сознательно пойти на такое.
– Точно, – согласился Миллер. – Иногда люди просто не знают, на кого они на самом деле работают. Ваш милый итальянский ресторанчик запросто может оказаться прикрытием для мафии. Все стоят, улыбаются, готовят спагетти карбонара, а потом – хоп! – и менеджер “Домино” через дорогу находит у себя в постели лошадиную голову.
Пиппа улыбнулась и спрятала руки в карманы пальто.
– Я понимаю, что вы хотите сказать, детектив, но нет… Это не про моего мужа. Он так не мог, хоть сознательно, хоть нет. Одна мысль, что Барри мог быть замешан в чем-то подобном, даже просто водить знакомства с такими людьми… Это просто нелепо! – На мгновение Миллеру показалось, что она вот-вот рассмеется. – Абсолютно нелепо.
– Да, я так и думал, что вы это скажете, – сказал Миллер. – Но спросить никогда не бывает лишним, правда?
Пиппа отступила на полшага.
– Что ж, тогда…
Миллер начал было поднимать стекло, но вдруг остановился и снова опустил его.
– Кстати, а есть ли на самом деле мистер или миссис Джемелли?
– Нет, не думаю.
– Что ж, тогда не могли бы вы сказать пару слов тем, кто там у вас у руля? Ну так, если будет возможность. Не поймите неправильно, пицца у вас очень вкусная, но учитывая, сколько вы за нее берете, начинки можно было бы класть и побольше.
Оглядываясь назад, на те времена, когда выступления были его основным источником дохода, Ральф Мэсси не сказал бы, что считает себя порочным. Конечно, если какой-нибудь другой драг-квин оказывался чересчур доставучим, он мог постоять за себя и ответить порцией отборных оскорблений. Во время оно Мэсси цапался с лучшими из них, не жалея острых слов, но… скажем так, от слов к делу не переходил никогда. Все изменилось однажды вечером, после отборочного тура в Престоне, когда управляющий паба “Котельщик” попытался зажать часть его гонорара – вернее, гонорара мисс Коко Попз (“Съест и не подавится”).
– Половина – и благодари меня за мою щедрость, – сказал он. – Мои посетители вряд ли захотят смотреть на ТАКОЕ.
Когда Коко поднесла к его глазам маникюрные ножницы, он тут же осознал свою ошибку и не просто выплатил весь гонорар, а раскошелился на сумму вдвое больше оговоренной.
Для Мэсси/мисс Попз это был весьма приятный сюрприз.
Он / она и не подозревал / подозревала, что способен / способна на такое.
Именно это, безусловно, и стало поворотным моментом.
Мэсси всегда знал, что репутация имеет огромное значение. До сих пор он жил вполне неплохо, в основном благодаря своему умению ярко одеваться, но прежде всего, благодаря умению себя подать. Благодаря тому, что смог перелайзить Лайзу и стать больше Шер, чем сама Шер (он даже мечтал, что однажды будет выступать вместе с ней, своим кумиром, и их дуэт назовут “Шерочка с Машерочкой”). Когда Мэсси узнал, что за ним закрепилась репутация человека, с которым лучше не связываться, у него возникла мысль, что, возможно, на свете есть более простые способы заработать пару фунтов. А еще лучше – пару тысяч.
Он как раз начал подумывать о смене карьеры. Голос у него был уже не тот, что прежде, и, хотя публика все еще была от него в восторге, возраст понемногу давал о себе знать. Среди его коллег были артисты и постарше, но это всегда казалось ему немного удручающим. Он не горел желанием носить медицинские корсеты или мучаться от артрита. Лучше нагибать других, чем загибаться самому от ломоты в коленях.
Безвкусица и вульгарщина.
Так его выступления в конце концов превратились в хобби. Коко с легким сожалением отошла от дел, и Мэсси, к своей радости, обнаружил в себе замечательные способности к бизнесу совершенно иного рода. От него гораздо меньше уставали бедра. После той судьбоносной ночи в Престоне ему очень редко приходилось, скажем так, “доставать маникюрные ножницы”, но это не имело особого значения – даже если совсем без порочности никак не обойтись, всегда можно нанять людей, которые все сделают за тебя.
Это было одно из многих правил, выработанных им с годами, и этому правилу он старался следовать.
Никогда не пачкай руки.
Брить ноги – тот еще геморрой.
Если нужно что-то сделать, лучше сделать это быстро.
Визит сержанта Миллера и его уморительно серьезной напарницы не был совсем уж неприятным, однако он означал, что появилось еще одно важное дело. Конечно, это раздражало – ему и так предстояло на невесть какие шиши ремонтировать зал и еще целая тысяча других забот, но тем не менее Мэсси не собирался сидеть сложа руки.
Он повернулся к скинхеду по левую руку от себя; его настоящее имя он не помнил и предпочитал называть его Пикси. Пикси и второй скинхед, получивший прозвище Дикси, действительно были удивительно похожи – именно поэтому Мэсси выбрал именно их, – но Пикси был его любимчиком. В конце концов, между этими двумя было несколько важных различий – просто они не бросались в глаза.
– Я был бы признателен, если бы ты передал кое-кому пару слов, – сказал он.
Пикси кивнул, хотя ему еще предстояло узнать, что это за “пара слов”.
Дикси счел нужным тоже кивнуть, за компанию.
– Мне бы хотелось побеседовать с нашим старым другом Гэри Поупом. И, если можно, побыстрее. – Мэсси поднял телефон, готовясь снова орать на дизайнера. – Но сначала нужно его найти.
Мишель было очень страшно повышать голос на свою свекровь, но она ничего не могла с собой поделать. Бывают такие люди: пнешь их один раз – и потом уже не можешь остановиться; и, судя по всему, здесь был как раз такой случай. Стоило ей начать кричать, как у нее во рту словно открылись шлюзы.
– Почему вы меня не пускаете? Пустите меня!
– Тебе нужно успокоиться.
– А я и так была спокойна, пока вы не вмешались! А теперь,
– Не надо так со мной разговаривать, – сказала Джеки. – Я забочусь только о твоем благе.
– Что ж, тогда вы должны меня понять.
Джеки стояла между Мишель и входной дверью; она преградила снохе путь, как только увидела, что та надевает пальто.
– Ты должна быть здесь, – сказала Джеки. – Со своей семьей.
– А я и была, – сказала Мишель. – Если не считать того чудесного часа в морге, я все время была здесь, и сейчас мне нужно ненадолго выйти из дома. Что в этом такого страшного?
– Конечно, ничего, милая. В этом нет ничего страшного.
Мишель поняла, что свекровь готовится пустить в ход тяжелую артиллерию. Она уже не раз наблюдала этот трюк в ее исполнении. Дрожащий подбородочек, слезящиеся глазки – жутко душещипательное зрелище, призванное деморализовать противника.
– Я ведь хочу как лучше… а у тебя сейчас траур – так почему бы не позволить кому-то о тебе позаботиться?
– Я всего на пару часов. Что в этом такого?
– Что ты собираешься делать так долго?
– Ну, мне бы очень хотелось повидать своих детей. Если вы не против.
Джеки улыбнулась и склонила голову набок.
– Какая прекрасная мысль… Может быть, мы тогда сходим вместе? Или попросим твою маму привезти их сюда. Я уверена, они соскучились по бабушке.
Внезапно эта идея перестала казаться такой уж потрясающей.
– Ну, не знаю… Может быть, я просто пройдусь по магазинам или еще что-то в таком духе.
– По магазинам? – Удивительно, но слез так и не последовало. Джеки понизила голос почти до шепота, как всегда, когда собиралась сказать что-то ядовитое. – Что, не успел Эдриан остыть, а ты уже бежишь за новой сумочкой?
– Нет, я не…
– Или опять за своими любимыми вонючками?
Мишель почувствовала, как ее жизнерадостное настроение улетучивается, и засомневалась, стоит ли оно того. Впрочем, что бы она ни выбрала, ей все равно придется заплатить.
– Послушайте, Джеки, я пойду быстренько выпью кофе или еще что-то такое. Мне просто нужно подышать воздухом…
Мишель осеклась, потому что заметила, что Джеки больше не смотрит на нее. Обернувшись, она увидела, что к ним медленно спускается Уэйн. Он спал, но, видимо, его разбудили крики – и теперь, похоже, он был в бешенстве. Мишель подумала, не снять ли пальто и не предложить ли всем выпить, но вместо того, чтобы на нее наорать, Уэйн подошел и нежно погладил ее по плечу. А затем повернулся к жене и покачал головой.
– Отпусти ее погулять, дорогая… Это пойдет ей на пользу. Она сейчас на взводе – и это вполне естественно. – Он посмотрел на Мишель. – Ты сейчас немного не в себе, да, милая?
Мишель опустила голову и кивнула.
– Ну конечно, как и все мы сейчас. Я хочу сказать, что горе поражает людей по-разному, и если тебе нужно побыть какое-то время одной, лично я не вижу в этом ничего… неразумного. – Он повернулся к жене и подмигнул ей. – Не будем устраивать ссору на пустом месте, а, Джеки?
– Спасибо, Уэйн. – Свекровь нехотя уступила ей дорогу, и Мишель направилась к двери. – Да, я сказала “на пару часов”, но думаю, я вернусь раньше.
Джеки Катлер закрыла дверь так, словно объявляла ей войну, но Мишель было все равно. Главное – она услышала, как закрывается дверь за ее спиной. Она… вырвалась из дома.
Если бы она не подозревала, что за ней наблюдают из окна, она бы, вероятно, кинулась к своему “рейндж-роверу” гораздо быстрее; оказавшись наконец в укрытии, она издала возглас облегчения. Пожалуй, она действительно купит себе эту гребаную сумочку – и не только затем, чтобы позлить Джеки; возможно, от этого ей и вправду станет лучше. В конце концов, есть же такой термин, “шопинг-терапия”.
Мишель рванула с места так быстро, как только могла. В ее голове уже зрели планы купить к новой сумочке еще и кошелек. А потом она зайдет выпить кофе. Настроение снова улучшилось, и она не заметила ни длинной царапины на боку машины, ни фигуры, наблюдавшей за ней из-за деревьев.
Многие уверены, что убирать клетки для крыс, еще и когда они ненормально огромные (в смысле,
Затем он надел резиновые перчатки, достал “Сиф” и задумался, правда ли, что у золотых рыбок нет кратковременной памяти. И если правда – то как, черт побери, это устанавливали?
“О, привет, Брызгунчик, как тебе твой затонувший кораблик?”
Рыбка смотрит непонимающим взглядом.
“Ну, кораблик, я его положил в аквариум секунд тридцать назад?..”
Рыбка, открывая и закрывая рот, начинает плавать кругами.
А хозяин такой: “Ага!” – и бежит писать научную статью.
В любом случае, подумал Миллер, ценность памяти слишком преувеличена.
Он попробовал под мытье мисок и бутылок включить радио. Ему очень хотелось с кем-нибудь поспорить. Однако ему не удалось сосредоточиться: Фред и Джинджер принялись радостно кататься по гостиной в пластиковых шарах, то наскакивая на плинтус, то наезжая на мебель, то начиная дружно тыкаться в его гитару, словно желая ее опрокинуть.
“Мне, конечно, очень жаль животное… Но как же мой «мондео»?”
Это выдал гений, который сбил на проселочной дороге барсука и раздолбал машину.
“Ну да, вы скажете, там есть знаки? Я в курсе, я как раз проехал один такой знак, перед тем как врезаться в эту хреновину. Там реально ставят знаки с картинками барсуков… как будто это, не знаю, специальная барсучья пешеходная зона. Так вот, я хочу спросить: зачем? Зачем поощрять этот переход барсуков через дорогу? Это же только провоцирует новые неприятности, разве нет?”
Из всех ответов Миллера этот, вероятно, был не самый умный и не самый четко выраженный.
– Ну ты… безмозглая задница!
Он вернул крыс в клетку (предусмотрительно поместив им в лоток две маленькие какашки – пускай не забывают, где у них туалет) и, решив не заморачиваться с готовкой, позвонил в “Джемелли” и заказал пиццу с доставкой на дом. Поскольку Пиппа Шепард наверняка еще не успела передать его слова, он попросил положить побольше начинки.
– О, и еще, пожалуйста, немного чесночного хлеба.
Затем Миллер попросил разрешения связаться с менеджером: у него возникло еще несколько вопросов, не относящихся к меню. Закончив разговор, он набрал другой номер.
– Здорово, Финн…
– Здорово, Миллер…
На фоне слышались музыка, болтовня, шум машин.
– Ты что там делаешь?
– Гуляю, – ответила Финн. – Возле дороги.
– О’кей! – Миллер знал, что она сейчас наверняка ищет что-нибудь, чтобы поспать, и что-нибудь, чтобы заснуть. – Я просто хотел спросить, нет ли новостей насчет наших наркобанд. Ну, помнишь, стрельба в отеле, все дела?
Финн была в целом надежным информатором, но Миллер знал, что из-за средств от бессонницы и прочего, что она принимает, чтобы продержаться целый день, у нее иногда начинает мутиться в голове. Не только у золотых рыбок бывают провалы в памяти.
– Да, я поговорила с парой местных дилеров.
– И?
Миллер предполагал, что именно с них она и начнет. Он знал, что многие из них ей доверяют. И даже те, кто не доверяют, обычно не отказываются поболтать о том о сем с постоянной клиенткой. О погоде, о футболе, о недавнем двойном убийстве в местном отеле.
– Так вот… крайне маловероятно, что кто-то, на кого ты думаешь, как-то связан с происшествием в отеле.
– Так я и думал, – сказал Миллер. – Но проверить стоило.
– Хотя знаешь, не сказать, чтобы они сильно расстроились. Для них это так – приятная неожиданность. Им только на руку, когда конкуренты ссорятся…
Миллер прекрасно понимал, о каких “конкурентах” говорит Финн. Недавние беседы с ними еще не успели выветриться из его памяти.
– Возможно, они и впрямь что-то предпримут, но не думаю, что они захотят привлекать к себе слишком много внимания.
Миллер рассмеялся.
– Да, что ни говори, а громких дел нынешние бандиты не любят.
Теперь засмеялась уже Финн, и Миллер с удовольствием послушал ее.
– А вторая моя просьба?
– Какая?
– Шахматист.
– Я уже говорила: он в Лондоне.
– Лондон – понятие растяжимое, – возразил Миллер. – Я надеялся, что ты раскопаешь что-нибудь поконкретнее.
– Ну, точного адреса я тебе назвать не могу…
– Да, надо было дать тебе побольше, чем десятку.
– Но я поспрашивала, и кто-то упомянул какой-то Хендон. В Лондоне есть место, которое называется Хендон?
Миллер знал, что есть.
– Там раньше тренировались курсанты столичной полиции. Возможно, и до сих пор тренируются.
– Может, Шахматист решил начать все с чистого листа и примкнул к ним? – предположила Финн.
– Думаешь?
– И не такое бывало.
Миллер не смог припомнить ни одного такого случая.
– Ладно, для начала, я думаю, хватит.
– Всегда пожалуйста, – сказала Финн. – А если ты вдруг захочешь чем-нибудь меня поощрить, ты знаешь, где меня найти.
– Вообще-то не знаю. Так бывает, когда имеешь дело с бездомными.
– Ты всегда можешь меня найти.
Миллер на несколько секунд прислушался к шуму на фоне. Там позвякивали монеты и звучали мелодии игровых автоматов.
– Слушай, а как у тебя… вообще? Ну, то есть…
– Нормально, – быстро сказала она. – Слушай, Миллер, мне пора, о’кей?
– Ничего. Да, и… спасибо. Я просто…
Финн повесила трубку.
– Иногда она просто не в настроении разговаривать.
Миллер поднял глаза и увидел, что Алекс стоит у окна.
– Во всяком случае о себе, – продолжила она, не оборачиваясь, – и это ее личное дело, не так ли? Тебе не следует об этом беспокоиться.
– Я просто хотел узнать, как у нее дела, – сказал Миллер.
– Она знает, что ты за нее волнуешься, – сказала Алекс.
– Я волнуюсь не за нее.
– Кажется, у нее все о’кей.
– Да, – сказал Миллер. – Но это же все взаимосвязано?
Алекс молча наблюдала, как Миллер ест, и он подумал, что ему повезло. Окажись в подобной ситуации – все-таки довольно странно уплетать доставленную на дом пиццу в компании воображаемой покойной жены! – кто-нибудь другой, он бы обязательно попал под обстрел разных… ехидных замечаний. Например, насчет того, как занижается планка требований, когда второй половинки уже нет рядом. Правда, в случае Алекс и Миллера эта планка изначально не была прямо уж высокой. Алекс и сама не являлась мастером кулинарии, и поэтому за львиную долю готовки все равно отвечал Миллер, несмотря на собственные ограниченные навыки. Они оба предпочитали заказывать еду на вынос, а ненормированный рабочий график позволял им наслаждаться этим чаще, чем окружающим; и все же именно в телефоне Алекс были забиты номера “Вкусов Раджа” и “Нефритового сада”.
А в ее сумочке лежала карточка постоянного клиента кафе “Нэндо”.
– Ты хорошо провел разговор с Ральфом Мэсси, – сказала она, когда он закончил есть.
– Правда?
– Ну, не совсем… Что касается дела, я думаю, тут ты далеко не продвинулся. Я имею в виду, ты молодец, что не дал ему по голове тем чучелом ласки.
– Это было нелегко.
Алекс проследовала за Миллером на кухню и проследила, как он выбрасывает коробку из-под пиццы в мусорку. Затем недовольно фыркнула, когда следом он выкинул бо́льшую часть чесночного хлеба.
– Что, опять пожадничал?
Миллер заварил себе чай, вернулся в гостиную и плюхнулся на диван.
– Значит, ты думаешь, что Мэсси как-то к этому причастен?
– Ты имеешь в виду убийства в отеле?
– Ну, я его подозреваю как минимум еще в одном убийстве, но да, давай начнем с этого.
– Он главный подозреваемый, не так ли? Учитывая их взаимную неприязнь. Но вряд ли он сам убил Эдриана Катлера.
– Верно, но он знает, кому это можно поручить. Как и вдова убитого.
– Ты правда думаешь, что Мишель наняла бы киллера? – с сомнением спросила Алекс. – По мне, так она скорее сама бы зарезала его теми самыми ножницами.
– …Если подумать, вся остальная семья тоже. – Миллер внезапно поймал себя на рассуждениях, насколько Джастин Катлер был близок со своим младшим братом и насколько амбициозен. Возможно, учитывая, как обернулись дела семьи, старший сын теперь пойдет на повышение.
Он решил поговорить с Сю и узнать, что она об этом думает.
– Я уже говорила, что тебе повезло с ней?
– Я не спорю, – сказал Миллер. – Если не считать ее реакции на мой монолог про “надо продолжать жить”. Вернее, ее отсутствия.
– Кстати, тебе следует рассказать ей всю правду. Про вечер полуфинала. Если ты не расскажешь ей, что тебя связывает с Мэсси, тебе же будет хуже.
– Знаю, – сказал Миллер. – Я все расскажу. Просто дождусь подходящего момента. – Он посмотрел на нее. – Ну продолжай. Ты думаешь, Мэсси причастен к тому, что случилось с тобой в тот вечер?
Алекс не ответила.
– Ну да, я знаю. – Миллер поднял ноги и поставил чашку с чаем на грудь. – Тупой вопрос. Что ж, даже если это неправда, ему, кажется, хочется, чтобы я думал именно так. Он так самодовольно на меня смотрел… такое же лицо у него было в тот вечер на балконе.
– С такого расстояния ты не мог разглядеть его лица, – возразила Алекс.
– А мне и не надо было. – Миллер почувствовал, что начинает злиться. – Я имею в виду: что он вообще там забыл?
– Это его зал, он любит танцевать… ну, не знаю.
– И когда уже это клоунское расследование Форджем принесет хоть какие-то реальные результаты? Или когда они поделятся тем, что уже узнали? Для твоего дружка Доминика Бакстера они, кажется, пели соловьем.
– Дом был мой коллега, – сказала Алекс, – а не дружок.
– Пофиг.
– Думаю, тебе надо поспать.
– О да, блин, безусловно! – Миллер сел. – И наверное, у меня это даже получится – если ты мне хоть чем-нибудь поможешь. Например, не будешь прикидываться, будто тебя не бесит, что я не ем чесночный хлеб. Или перестанешь слоняться тут, вся из себя… такая загадочная.
Алекс отвернулась.
– Знаешь, Миллер, одно дело – спорить с радиоприемником, с незнакомыми людьми, которые тебя все равно не услышат.
Миллер закрыл глаза и хлебнул почти остывшего чая.
– Но спорить с человеком, которого на самом деле нет – с призраком мертвеца, – это уже клиника.
Миллер раздраженно поднялся и побрел в спальню, бормоча себе под нос. Но на полпути остановился, чтобы поднять бумажку с номером: оставить ее валяться, как будто это его фетиш, – уж точно клиника. Он направился с ней к комоду, где в одном из ящиков были в беспорядке разложены меню доставки еды, карточки местных гаражей, такси и дизайнерских компаний, старые пульты, разные батарейки и пожелтевшие квитанции. Хранилище для всего того, что больше некуда положить.
“Хламохранилище”, как говорила Алекс.
Эту хреновину вполне можно пристроить туда на какое-то время…
Миллер открыл ящик, увидел фотографию и сразу же забыл про бумажку. Он протянул руку и вытащил буклет о порядке проведения поминальной церемонии.
– Многие из вас знали Алекс гораздо дольше, чем я…
Миллер оторвался от своих заметок и оглядел собравшихся. Родители Алекс – Дженет и Майк – сидели с каменными лицами. Разумеется, они были в черном, как и большинство присутствующих, но Миллер с удовольствием отметил, что некоторые явились в ярких костюмах или сверкали яркими аксессуарами – всё, как он и просил. Он не мог поклясться, что Алекс хотела бы этого – они ведь никогда это не обсуждали, – но интуиция подсказывала именно это. Миллер надел серый костюм и зеленый галстук в крапинку, и его не покидала мысль, что мать Алекс глядит на него так, словно он пришел читать надгробную речь в наряде клоуна.
– Я не знал ее в пору буйной молодости. – Несколько друзей Алекс приглушенно засмеялись. – Видел только картинки. – Он посмотрел на фотографию Алекс, которая стояла на мольберте перед возвышением. Этот снимок в число тех картинок не входил, к большому сожалению Миллера.
– Серьезный готический период, эпоха гранжа… В общем, то время, когда она совершила немало поступков, о которых умолчала, когда подавала заявление о приеме на работу в полицию.
Теперь засмеялись старые друзья и коллеги.
– Я не знал ее в те годы, когда она была студенткой географического и все время забывала, как пройти в нужную аудиторию, или в тот недолгий период, когда она работала в магазине женской одежды. Недолгий – потому что, как все единогласно уверяют, она предпочитала говорить клиентам в глаза все, что она думает об их нарядах. Думаю, последней каплей стала фраза “сосиска в целлофане”.
Он улыбнулся и, подняв глаза, увидел, что большинство собравшихся улыбается ему в ответ. А вот родители Алекс не улыбались, и Миллер не мог понять: от горя или от неодобрения. Он решил не тратить время на сомнения и поспешить, пока совсем не расклеился.
– Я не знал бабушку и дедушку Алекс, которых она обожала и которых ей очень не хватало, или огромное множество домашних любимцев, которые у нее были в детстве – за исключением противного джек-рассела Маффи, который не нравился абсолютно всем, кого я спрашивал, – и, естественно, я не знал ее покойного первого мужа Тревора… по которому она не особенно скучала.
В ответ послышались смешки, а может, это были вздохи. Миллер снова опустил глаза и перевернул страницу.
– Иногда я жалел, что не знал Алекс в те времена, когда она только начинала познавать себя, но она всегда говорила, что прошлое есть прошлое и пускай оно там и остается, потому что мы с ней нашли друг друга – а все остальное не важно…
Миллер слегка запнулся и потянулся за пластиковой бутылкой с водой – определенно, надо было все перелить в стакан. Он быстро сделал глоток, и бутылка громко хрустнула под его пальцами.
– Для тех, кто не знает: мы с Алекс “нашли друг друга” в один дождливый выходной, в гостинице “Премьер инн” недалеко от Престона, мы приехали туда на скучнейший семинар по похищению людей, проводившийся для всех полицейских. Поскольку в зале присутствуют фанаты наших “танцев со звездами”, я, наверное, признаюсь: знай я тогда, что она однажды затащит меня на бальные танцы, я бы, возможно, еще подумал.
Он посмотрел в зал и увидел, что Говард, сидевший на втором ряду, показывает большой палец, а Мэри крепко держит его руку.
– Скажем так, мне, наверное, следовало уделить немного больше внимания тому семинару. Но несмотря на то, что я не встретился с ней раньше и потому не застал многих вещей, те десять лет, что мы с Алекс провели вместе, были лучшими в моей жизни, и я знаю, что она думала точно так же. – Он хмыкнул и сделал паузу. – В смысле, думала, что это были лучшие годы в моей жизни. Она часто мне об этом говорила…
Он чуть не рассмеялся этим воспоминаниям. Потом он вспомнил, как они с Алекс танцевали под песню “Тебя лучше на свете нет” группы “Стайл консул” на их свадьбе, смех превратился в слезы, и после этого он уже не мог произнести ничего осмысленного.
Миллер ожидал, что посиделки после кремации (сам он называл их поминками, а все остальные – “церемонией прощания”) будут обычным застольем – сэндвичи с ветчиной, пирог-киш, все дела. Однако мероприятие, состоявшееся в загородном пабе недалеко от дома родителей Алекс, оказалось несколько более шикарным. Он стоял в дверях, пожимал руки, принимал невнятные соболезнования и думал, можно ли называть подобные мероприятия “шикарными” и прилично ли будет мужу усопшей улизнуть и напиться до беспамятства, не дожидаясь, когда запахнет “коронационным цыпленком”.
Родители Алекс позаботились, чтобы этого не произошло.
– Я как-нибудь заеду к тебе, – сказала Дженет. – Мне нужно забрать кое-что из вещей Алекс. Если ты не против.
– Конечно, нет, – сказал Миллер. – А какие именно вещи?
– Так, кое-какие безделушки. Думаю, она захотела бы отдать их сестре.
– Да, конечно. А почему она сама не заедет?
– Твоя речь была очень хороша, – быстро сказал Майк.
– О, спасибо, – сказал Миллер, а про себя подумал: “Хороша?!” – Вообще я сомневался. Так трудно выбрать правильный тон. Алекс всегда говорила, что я мастер понижать тон, так что…
– Это было здорово. – Дженет уставилась на его галстук. – И очень в твоем духе.
Миллера выручила Лора, сестра Алекс; как только ее родители удалились в сторону буфета, она наклонилась к нему и сказала:
– Мне понравилась твоя речь.
– Спасибо, но вряд ли твои родители с тобой согласятся.
– О, они просто слегка не в себе. Скажу больше: Ал бы тоже понравилось.
Миллер огляделся и увидел, как Дженет собирает столовые приборы и протирает каждую вилочку салфеткой.
– Чем я им так не угодил?
– Ты им не не угодил.
– Ты в курсе, что ваш отец остановил машину прямо по дороге на свадьбу? Велел водителю притормозить и спросил Алекс, действительно ли она этого хочет.
Конечно же, Лора была в курсе, и, очевидно, ее это до сих пор забавляло.
– Ну, если честно, Алекс иногда и впрямь бывала импульсивной. Взять хотя бы ее татуировку…
Миллер проследил, как Майк накладывает себе кускус.
– Нет, я в курсе, они всегда думали, что Алекс могла найти себе кого получше, но я все равно их не понимаю. Серьезно, мой предшественник был законченный героиновый наркоман и алкоголик, регулярно таскал у нее деньги, избивал ее, когда бывал не в духе. О’кей, я не входил в десятку самых завидных холостяков мира – но я все равно был рангом повыше, чем он, верно?
– Шейн Макгоуэн был бы рангом еще повыше. – Лора сделала большой глоток пива. – Хотя постой. У него получше с деньгами, зато у тебя – с зубами.
Миллер ухмыльнулся и чокнулся с ней бутылками.
– Обычно это принято осуждать, да? Когда кто-то женится на сестре своей покойной жены?..
Тут Лору атаковали двое ее кузенов, которых она явно не узнала, и Миллер решил пройтись. Сначала он встретил викария и сказал ему, как много значили его слова утешения для всех в церкви, хотя на самом деле Миллеру показалось, что все эти шаблонные фразы были напрямую взяты из каких-нибудь “Заупокойных проповедей для чайников”. Как будто он говорил вовсе не про Алекс. Во всяком случае, не про ту Алекс, которую знал Миллер. Он почти ожидал, что викарий собьется и выдаст: “Мы собрались здесь сегодня, чтобы почтить память
Но Миллер все равно его поблагодарил.
Он направился было к своим товарищам по танцам (две пожилые пары сидели вместе, а Нейтан в баре окучивал Рут), но его остановил один из старинных приятелей Алекс: этот гомункул в аляповатом костюме был живым доказательством того, что Алекс не всегда хорошо разбиралась в людях. Дэйв, которого Миллер окрестил про себя “петухом”, бубнил что-то успокаивающее, пока Миллер искал пути к отступлению. Он предпочел не напоминать, что они не виделись со дня их с Алекс свадьбы; Дэйв тогда припер его к стенке и сказал: “Присматривай за ней как следует”. Миллеру, как и в тот раз, захотелось влепить ему пощечину, но он ограничился тем, что похвалил его прическу и уговорил пойти попробовать “коронационного цыпленка”.
Он побеседовал со Сьюзан Эйкерс и ее подружкой, которые были уже навеселе и рыдали, затем с несколькими женщинами, которые знали Алекс в студенческие годы. Они поведали Миллеру несколько историй, которых он раньше не слышал: про тур по барам и пузырчатую пленку, про бессознательного игрока в регби и электробритву, про торговлю киви и гладильный пресс.
Затем Миллер, еще не оправившийся после таких откровений о жизни Алекс, заметил знакомую фигуру, курящую в саду, и вышел попытаться стрельнуть сигарету.
– Здорово, Финн…
– Здорово, Миллер…
Она нехотя протянула ему самокрутку, и он наклонился прикурить.
– Я не видел тебя в церкви.
– Я спряталась позади всех, – сказала она.
– О’кей…
– Я подумала, что так будет лучше всего.
Он посмотрел на нее и понял, что она плакала. Она была в темно-коричневой толстовке и черных джинсах. На шее – крестик, которого Миллер раньше не замечал.
– Я не знал, придешь ли ты.
– Вообще меня и не приглашали.
– Ну, это довольно сложно – посылать приглашение тому, у кого нет постоянного адреса, – сказал Миллер. – И что писать на конверте? “Куда: подъезд напротив «Аргоса»”?
Финн пожала плечами и выбросила окурок.
– В любом случае, я рад, что ты пришла.
– Я сомневалась, хочешь ли ты, чтобы я пришла.
– А почему?
– А вдруг я украду миску для пожертвований или что-то в таком духе?
– Главное, постарайся сделать это незаметно.
Они повернулись и посмотрели через окно на людей, снующих внутри. Друзья и родственники, которых Миллер сегодня видел первый раз в жизни и которых почти наверняка больше никогда не увидит. Университетские друзья Алекс смеялись над другой полузабытой историей, ее родители сидели одни за столиком в углу. Майк прижимал жену к себе, их еда стояла нетронутая.
– Здесь все бесплатно? – спросила Финн.
– Ну, за это выложили сотню фунтов, – сказал Миллер. – Так что пока все в порядке. По крайней мере, пока моя тетя Бриджет еще не разошлась.
Она наклонилась к нему.
– Не хочешь надраться в стельку?
Миллер посмотрел на нее сверху вниз.
– С большим удовольствием.
Он открыл перед ней дверь, но, прежде чем зайти внутрь, Финн повернулась и заключила Миллера в объятия. Его сегодня уже несколько раз обнимали – и друзья, и незнакомцы; эти объятия были и горячими, и слабыми, и, конечно, этих объятий сегодня будет еще много, но сейчас, крепко прижимая к себе эту худенькую беспризорную девушку – под ее толстовкой явственно прощупывались плечи, – Миллер знал, что
Миллер и Сю подъехали к участку с разницей в несколько секунд. Миллер взглянул на свой мопед, потом на мотоцикл Сю. А затем и на саму Сю, которая с ухмылкой снимала шлем.
– Если хотите, можете попробовать, – сказала она. – Если считаете, что справитесь.
– Нет, спасибо. Для меня это слишком вызывающе. – Миллер тоже снял свой шлем. – Знаешь, как некоторые мужчины ездят на спорткарах, чтобы компенсировать кое-какие другие недостатки?
– Интересно. И что же компенсирую я?
Миллер задумался.
– Может, у тебя маленький пенис?
– У меня вообще нет пениса.
– О’кей, соображу потом.
– Удачи, – сказала Сю. – Но если что, предложение прокатиться все еще в силе.
Миллер покачал головой и похлопал по седлу своего мопеда. Грязный пластик в некоторых местах был заклеен гаферной лентой.
– Меня устроит и это, – сказал он. – Простенько и со вкусом, совсем как я.
Сю кивнула.
– А еще он ненадежный и издает разные звуки.
– Это ты сейчас пошутила?
Сю, кажется, встревожилась.
– Я не специально, – сказала она.
Они вошли, показав свои удостоверения, и Сю направилась было в офис, но остановилась, когда увидела, что Миллер идет совсем в другую сторону, к лестнице.
– Через несколько минут у нас оперативка, – сказала она.
– Я в курсе, – ответил Миллер, не останавливаясь. Он поднимался по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. – Придумай мне какую-нибудь отмазку, – крикнул он на ходу. – Скажи Салливану, что меня покусала крыса.
– Крыса?..
– Ну, или еще что-нибудь. Включи фантазию!
Миллер поднялся на два пролета и прошел по коридору в сторону крыла, которое как две капли воды походило на крыло его отделения. Он прошествовал внутрь, не обращая внимания на настороженные взгляды коллег-полицейских и рассыпаясь на ходу в радушных приветствиях.
– Всем доброе утро! Прекрасный день, не правда ли… Выше нос, приятель, может, еще ничего и не случится… Хотя, судя по его виду, уже случилось… Но что ж поделать, жизнь боль, а потом ты помрешь… И, если тебе совсем не повезет, ты попадешь в команду вроде нашей, которая будет везде искать крайнего, и так далее, и тому подобное…
Какой-то парень, явно претендовавший на звание главного лизателя задниц, встал и немного неуклюже подошел к двери, к которой направлялся Миллер. Он поднял руку и откашлялся.
Но Миллер не остановился.
– Серьезно?
Полицейский наконец присмотрелся к лицу Миллера и в последний момент отступил в сторону, как будто вовсе не собирался преграждать ему путь.
Миллер похлопал его по плечу, сказал: “Хороший мальчик”, – и открыл дверь.
Женщина, сидевшая за столом, подняла глаза и улыбнулась – отнюдь не радостной улыбкой, но, учитывая обстоятельства, наверное, было бы странно, улыбнись она иначе.
– Что ж, я бы предложила войти, но в этом уже нет смысла.
– Простите, мэм, – сказал Миллер.
– Ничего страшного.
Если этот конкретный посетитель, который ворвался без предупреждения, и вызвал у старшего инспектора Линдси Форджем такое же беспокойство, как и у остальных членов ее команды, она ничем себя не выдала.
– Понимаете, я опаздываю на оперативку, а мой инспектор ужасно строгий, – сказал Миллер. – Но это по-своему справедливо, не правда ли? Ведь, когда расследуешь убийство, каждая секунда на счету.
– Безусловно, – согласилась Форджем.
Она встала и, обойдя стол, облокотилась на него. Она была моложе Миллера и одевалась так, словно была еще и целеустремленнее. Она работала здесь примерно около года и пользовалась репутацией человека, который терпеть не может дураков – ни в горе, ни в радости – и доводит свою работу до конца.
– Рад это слышать!
Миллеру оставалось только предположить, что кто-то слишком превратно истолковал слово “работа”. То, как этот “кто-то” понимал слово “дураки”, также вызывало сомнения: окружение старшего инспектора Форджем, похоже, состояло сплошь из людей, которые не смогут найти даже собственную задницу, даже в комнате, увешанной зеркалами, и с собакой-ищейкой в придачу.
– Что ж, как у вас дела, Деклан?
– Не жалуюсь, мэм. – “Хотя вообще-то еще как жалуюсь, и вы скоро увидите, как прекрасно я это умею”.
– Это замечательно… Но если вы хотите поговорить, вам, наверное, стоило позвонить мне. Или, если вам угодно, я всегда готова пообщаться с вами по электронной почте.
– Ну зачем нам лишняя суета? Мы же находимся в одном здании, разве нет? Вот я и подумал, что гораздо проще будет прийти лично; и, в любом случае, я уже здесь.
Форджем подождала.
– Ну, и как у вас дела?
– Все хорошо, спасибо. Я…
– Я про дело, – сказал Миллер. – Как продвигается расследование?
Старший инспектор напряглась.
– Вы же знаете, что вас вообще не должно здесь быть?
– Я знаю, но я все равно здесь.
– Вам нельзя вмешиваться в это расследование. Кажется, в правилах все сказано достаточно ясно. По-хорошему, мне не следует даже разговаривать с вами.
– Но с другими же вы разговариваете, верно?
– Мы задаем им вопросы, если вы об этом.
– Нет, я не об этом, – возразил Миллер. – Почему бывшие коллеги моей жены знают, как продвигается расследование, а я нет? Я не собираюсь никуда влезать, я просто прошу держать меня в курсе.
– Ну…
Миллер засмеялся и прикрыл рот рукой. Форджем уставилась на него.
– Что такое?
– Извините, я только что понял, что сказал “продвигается”. В горле защекотало.
Миллер видел, что его собеседница раздражена, но старается сдерживаться. И если тот факт, что он вломился в ее кабинет, не доказывал его горячего желания получить ответы, то выражение его лица – почти наверняка доказывало. Возможно, старший инспектор и путалась в понятиях “работа” и “дураки”, но что такое “отчаяние”, она знала достаточно хорошо.
И она поняла все с первого взгляда.
– Послушайте… Мы делаем все, что в наших силах, честное слово. Но факт остается фактом: на текущий момент мы понятия не имеем, с кем именно собиралась в тот вечер встретиться Алекс. У нас есть звонок, который мы не можем отследить, у нас катастрофическая нехватка свидетелей, и, похоже, никто не горит желанием с нами разговаривать. Вы знаете, как это бывает… учитывая, кем была ваша жена. – Она шагнула к нему, кивая с таким видом, словно недавно посетила семинар “как правильно поддерживать родственников погибших”. – Я могу сказать только, что мы ищем новые зацепки.
– Тогда ищите получше.
– Ну вот что! – Форджем отступила назад. – Вы не имеете права так со мной разговаривать, сержант.
– Ищите
Идя к выходу, Миллер остановился возле стола того парня, который безуспешно попытался сыграть роль охранника.
– Небольшой совет – ну, знаете, на случай, если вы все еще ее не нашли…
Молодой полицейский поднял на него глаза, но Миллер повысил голос, обращаясь ко всем полицейским, которые и так были не очень заняты и в мгновение ока отвлеклись на него.
– Она прямо здесь, – он завел руку за спину и показал. – Видите? Такое большое мягкое место, где спина теряет свое название и переходит в ноги.
Полицейский уставился на него, качая головой.
– Я про вашу задницу. – И, маша рукой, Миллер направился к выходу. – Не благодарите.
Где-то в параллельной вселенной Миллеру удалось бы проникнуть на оперативку, не привлекая к себе внимания. Но увы – это все еще был мир, где самое вкусное – оно же и самое вредное, а по телевизору крутят одни передачи про ремонт домов; и в этом мире, как только Миллер просунул голову в дверь, Салливан сразу поднял на него глаза.
– Я рад, что вы тоже смогли к нам присоединиться.
Миллер понятия не имел, придумала ли Сю для него какое-нибудь оправдание, поэтому он просто поморщился и указал себе ниже пояса.
– Извините. Простата…
Серьезно кивнув, он осторожно подошел к столу и сел рядом с Сю. Затем он придвинул к себе папку с информацией – прекрасно зная, что напарница смотрит на него и явно жаждет узнать, где он пропадал. Миллер кивнул в сторону Салливана. Пришла пора навострить уши.
– Ну что ж, как я уже говорил… хорошая новость: мы установили, что за таинственный посетитель приходил в отель “Сэндс” в вечер убийства. – Салливан коснулся экрана своего айпада, и за его спиной на экране, подключенном к блютуз, появилось изображение человека с камер видеонаблюдения. Затем Салливан провел по экрану пальцем, чтобы показать объявление, которое публиковалось в местных газетах последние два дня.
“Вы знаете этого человека?”
Миллер поднял руку.
– Это Алан Титчмарш?
– Чего?
– Он офигеть как похож на Алана Титчмарша, – сказал Клаф.
Кэрис Морган кивнула.
– Вообще да, сходство определенно есть.
– Спасибо, – сказал Миллер.
Салливан поднял руку.
– Плохая новость: это не наш убийца. На самом деле это член городского совета, его зовут Джеффри Фиппс, и причина, по которой ему потребовалось столько времени, заключается в том, что в тот вечер он пришел повидаться… с близким другом.
Клаф ухмыльнулся. Миллер подумал, что у него, вероятно, не так уж много друзей – любого пола, любых убеждений.
– В любом случае, мы должны быть благодарны мистеру Фиппсу за то, что он в конечном итоге поступил правильно.
– Миссис Фиппс бы вряд ли с этим согласилась, – сказал Клаф.
– Итак… как вы можете видеть в ваших папках, теперь у нас есть полный отчет по баллистической экспертизе. – Салливан снова провел пальцем по экрану, демонстрируя соответствующие картинки и диаграммы. – Она ясно показывает, что пули, извлеченные из тел Эдриана Катлера и Барри Шепарда, были выпущены из одного и того же оружия.
Миллер задумчиво кивнул.
– Хорошо, что это подтвердилось. – Он оглядел всех сидящих за столом. – Чисто из интереса, кто-нибудь в курсе, что бывает, когда двое наемных убийц приходят вместе в одно и то же место? По-моему, на этот счет должны быть какие-то правила. Это можно сравнить с вечеринкой, на которую два человека пришли в одинаковой одежде?
– Сержант Миллер…
– И что тогда, одному убийце нужно бежать домой переодеваться?
– Я не сомневаюсь, что кому-то ваши замечания кажутся… полезными для поддержания боевого духа, – покачал головой Салливан. – Лично я с этим не согласен, и в любом случае, толку от них немного.
Инспектор снова вернулся к своему обожаемому айпаду. Но Миллер не удивился. Он прекрасно знал, что, несмотря на свое раздражение (тут Миллер постарался изо всех сил), Салливан никогда не ринется в битву умов безоружным, тем более на глазах у всех. Он скорее напишет что-нибудь в отдел кадров или наябедничает Сьюзан Эйкерс, и оба этих варианта Миллера вполне устраивали.
– Что ж… Тони, ты просмотрел финансовые отчеты?
Клаф заглянул в свои записи.
– Да, и в случае с Эдрианом Катлером все так же подозрительно, как и следовало ожидать. Произведено множество платежей, несколько раз ему поступали крупные суммы, и все это невозможно отследить. Никакого определенного мотива отсюда вывести нельзя.
Салливан вывел на экран изображение Эдриана Катлера. Затем достал что-то вроде специального стилуса и обвел изображение в кружочек – вдруг кто-то не понял, о ком идет речь.
– С Барри Шепардом все не так интересно, – продолжил Клаф. На экране появилась еще одна фотография и еще один кружок, для наглядности. – Если, конечно, у него нет тайника, который мы пока не обнаружили.
Салливан кивнул.
– Что ж, возможно, мы узнаем об этом немного больше, когда получим результаты компьютерной экспертизы. Кэрис?
Кэрис с многозначительным видом подняла свою пачку бумаг, намного толще, чем у Клафа, хотя и не такую объемную, как сам Клаф.
– Мы все еще работаем с компьютерами Барри Шепарда – видите ли, их довольно много. Пять разных ноутбуков. Плюс огромное количество внешних жестких дисков и даже, хотите верьте, хотите нет, целая куча дискет. Клянусь, в магазине “Карри” меньше разной техники, чем было у него, – но мы скоро все закончим.
– А что с телефонами?
– Ну, мы по-прежнему не знаем, что случилось с мобильником Шепарда. Его жена подтвердила, что у него действительно был с собой телефон, она всю ночь пыталась до него дозвониться. Так что остается предположить, что телефон забрал тот, кто его убил.
– Возможно, это был очень крутой телефон, – сказал Миллер.
– Мы просматриваем телефон Эдриана Катлера, но, честно говоря, толку как с козла молока. Ежу понятно, что там много номеров одноразовых телефонов.
– По-вашему, мистер Катлер связался с плохой компанией? – хмыкнул Миллер. – Да как вы смеете!
Улыбка валлийки свидетельствовала о том, что Миллер, по крайней мере, сумел поднять ей настроение.
– Кроме того, телефонная компания не слишком охотно идет на сотрудничество. Все, черт возьми, как обычно.
– Я свяжусь с ними, – пообещал Салливан.
Миллер знал, насколько трудоемким может быть этот процесс: сетевые провайдеры отказываются предоставлять пароли и пин-коды, пока не решат кучу разных бюрократических проблем, а потом еще требуют платы за свою щедрость. Все это он уже проходил с телефоном Алекс. Хотя он сам видел ее журнал вызовов и знал большинство ее паролей, он тогда охотно передал его на диагностику.
С тем же успехом можно было просто не заморачиваться.
“Нам нужно разрешение владельца учетной записи”.
“Владелец учетной записи мертв”.
Пауза. “Нам нужно разрешение владельца учетной записи…”
Салливан хлопнул в ладоши.
– Так, внимание! Нам нужно продолжать работать, продолжать копаться. И давайте не забывать о двух скорбящих семьях. Они не успокоятся, пока мы не призовем к ответу виновных, – и мы тоже не должны успокаиваться.
Салливан явно воображал себя Юргеном Клоппом[5], который произносит в перерыве между таймами мотивирующую речь, но единственное, на что она могла мотивировать Миллера, – это проникнуть к нему в дом под покровом ночи и написать на его почтовом ящике неприличное слово.
– Мы не должны, – повторил Салливан таким тоном, словно в него вселился дух Мартина Лютера Кинга.
Миллер наклонился к Сю.
– Ну, слава богу, он нам напомнил. А то бы я целый день шлялся где попало, пошел в кино или еще куда-нибудь.
Когда они вернулись к столам, Сю спросила:
– Так где вы были?
– Мне нужно было задать пару вопросов по кое-какому другому делу.
– По делу вашей жены?
Миллер остановился и вперился в нее взглядом.
– Черт побери, а ты шаришь!
– Я знаю.
– Если меня когда-нибудь уволят, обещай, что возглавишь расследование.
– Как же я одна справлюсь с таким количеством подозреваемых?
– Вот теперь ты точно шутишь.
– Увы, нет. – Сю указала на свой стол. – Что ж, я собираюсь начать опрос сотрудников Мэсси. – Она подождала. – А вы?
– Мне нужно сделать несколько звонков. – Миллер видел, что она ждет дальнейший разъяснений, но давать их до всех разговоров было рано. – Я свяжусь с тобой позже. Может, пообедаем вместе?
– Опять чипсами?
– Не, сегодня давай позволим себе глупость и пообедаем в пабе через дорогу, – предложил Миллер. – За их переваренную лазанью душу можно отдать.
Что бы Пиппа Шепард ни наговорила Миллеру, в одном она не соврала: ей действительно хотелось выбраться из дома, и сегодняшний день не стал исключением. Фиона, сотрудница отдела по связям с семьями, выглядела такой же неуверенной, как и накануне, но Пиппу это не беспокоило: она знала, что этой женщине все равно не удастся ее остановить. В конце концов, Пиппа ничего такого не сделала.
Наоборот, это ей кое-что сделали.
Самую ужасную вещь на свете.
Стоит ли удивляться, что она почувствовала необходимость провести какое-то время вдали от дома? Вдали от всего, что напоминало ей о Барри, вдали от запахов, от воспоминаний? И если сотрудница отдела по связям с семьями этого не поняла, значит, ей определенно стоит поискать другую работу.
– Что ж, вам решать, – сказала Фиона. – Я подожду здесь, пока вы не вернетесь.
– Как пожелаете. – Пиппа почувствовала раздражение, и, хотя в ее душе уже царила сумятица, ей это не очень понравилось. – То есть… спасибо.
Фиона кивнула. Пиппа уже надевала пальто; не сказав больше ни слова, она закрыла за собой входную дверь, быстрым шагом устремилась в сторону моря.
Она шла, пока толпа не поредела и гул веселящихся людей не стих за ее спиной. Ей было не так холодно, как она ожидала, – а возможно, она просто двигалась слишком быстро и поэтому даже немного вспотела. Расстегнув пальто, она села на скамейку.
Ей нужно было о многом подумать. Про все эти “меры”, которые упомянул Миллер, когда впервые посетил ее дом. Начать можно с похорон – парадоксальным образом, это представлялось ей самым легким. Она знала, что придется распутывать разные юридические вопросы: ипотечные кредиты, страховые полисы и прочее подобное, о чем она раньше не задумывалась; этими вещами всегда занимался Барри, так что она даже не знала, с чего начать.
Она знала, что, случись это лет через двадцать или тридцать – когда это, вероятно, уже не было бы неожиданностью, – она бы получила какую-нибудь подробную инструкцию с объяснениями. Кому когда позвонить, где находятся все необходимые документы. Барри бы заранее все продумал и обо всем позаботился, так что ей не пришлось бы беспокоиться.
Таким уж человеком он был.
Она вспомнила, как Миллер заключил ее в объятия в тот день. Он говорил, что нужно продолжать жить, даже если это кажется невозможным. Если бы он прямо сейчас сидел рядом с ней на скамейке, она, возможно, и вправду решилась бы на откровенность – потому что подобные слова легко произносить, когда ты не знаешь, о чем говоришь.
Она все скажет ему, когда они увидятся снова.
К ней подошел человек с большой, неухоженного вида собакой. Собака перебежала через дорожку, чтобы обнюхать ее ноги, а когда Пиппа наклонилась ее приласкать, человек присел с ней рядом.
– Прошу прощения, она у меня слишком общительная.
– Ничего страшного, – сказала Пиппа.
Человек окинул ее взглядом.
– Вы миссис Шепард, не так ли?
Теперь она тоже посмотрела на него. Она не сомневалась, что никогда не встречала его раньше – иначе она бы его запомнила, – но что-то в его лице показалось ей знакомым.
– Я хотел выразить вам свои соболезнования.
– Спасибо, – сказала Пиппа. Теперь она уже отвечала так автоматически. – Простите, но я не думаю…
– Меня зовут Уэйн, – сказал человек. – Эдриан Катлер был моим сыном.
– О… точно. – Пиппа огляделась.
Вдалеке шла в их сторону какая-то женщина, на скамейке примерно в нескольких ярдах от них курила молодая парочка. Чуть дальше был припаркован черный внедорожник, в котором сидело двое мужчин. – Что ж, в таком случае я тоже хочу выразить вам свои соболезнования.
– Спасибо. – Уэйн Катлер наклонился погладить собаку, затем посмотрел на черную воду, а потом на серое небо. На горизонте виднелись очертания большой лодки. – Вы не можете найти себе места, я прав? Когда случаются такие вещи, человек… теряется. – Он покачал головой. – Не важно, кто это был, муж или сын.
Пиппа понятия не имела, что ответить, и поэтому молча кивнула. Затем посмотрела в сторону внедорожника и снова начала застегивать пальто. Пожалуй, ей пора.
Катлер повернулся и пристально посмотрел на нее.
– Послушайте, я понимаю, что вам неловко, и я действительно не хочу лишний раз вас беспокоить. Просто я подумал, что, возможно, вы лучше меня знаете, что произошло – вот и все.
– Ну… его застрелили, правильно? Вашего сына.
– Да, правильно.
– И моего мужа тоже.
– Простите, я не совсем об этом. Я имею в виду: почему это произошло.
– Ох…
– Не торопитесь.
– А мне и не нужно, – сказала Пиппа. – Я не совсем понимаю, почему вы решили, что я могу вам помочь.
– Потому что это связано с вашим мужем. – Катлер пожал плечами. – Вот и все.
– Да, я знаю. Полиция спрашивала меня практически о том же, только не так прямо, как вы.
– И что вы сказали?
– Прошу прощения?
– Что вы сказали полиции? – медленно повторил он вежливым тоном.
– Что я ничего не знаю про вашего сына. И что я не имею не малейшего представления, что там делал мой муж.
Катлер кивнул, как будто удовлетворенный ответом, а затем наклонился поближе к ней.
– Но, наверное, вы сами тоже задавали себе вопросы – о причинах.
– О каких еще причинах?
– Ну, понимаете, отель…
– На что вы намекаете?
– Ни на что такое, о чем вы еще сами не подумали, Пиппа. – Он поднял руку и улыбнулся, когда она отшатнулась. Собака залаяла на чайку, и он велел ей замолчать. – Послушайте, я действительно не хотел вас расстраивать. Я знаю, что вы и так достаточно расстроены. Я просто хочу получить ответы, как и вы.
– Что ж, у меня их нет.
– Как обидно.
– Мне очень жаль. – Пиппа встала и отошла от скамейки. – Полагаю, нам обоим придется просто ждать, когда полиция нам что-нибудь расскажет.
Катлер вздохнул и тоже встал.
– Видите ли, я никогда не умел ждать, – признался он. – Моя извечная беда.
Собака бросилась на него, стараясь ухватить за край плотного анорака, и он опустил взгляд.
Пиппа воспользовалась моментом и направилась прочь.
– Приятно было с вами познакомиться, Пиппа… – крикнул он ей вслед.
Она старалась не идти слишком быстро, но все равно почувствовала, что у нее по груди снова побежала струйка пота. Сама не зная почему, она потупилась, проходя мимо внедорожника – только теперь она увидела, что его окна затонированы. Через несколько мгновений она услышала шум заводящегося мотора и, обернувшись, увидела, что машина медленно отъезжает, словно хвостом следуя за Уэйном Катлером и его собакой.
Когда хозяйка потянулась за его пустой тарелкой, Миллер поднял глаза и поцеловал кончики своих пальцев.
– Как обычно, мои наилучшие пожелания шеф-повару.
– Да пошел ты, Миллер.
– Честное слово, этот человек совершенно по-особенному включает микроволновку… настоящий художник. Кто скажет, что он не по-королевски разогревает еду – тот пусть бросит в меня камень. Прям султан страны Дзынь.
Хозяйка вздохнула и посмотрела на тарелку Сю – та почти не притронулась к еде.
– Милая, ты не голодна?
– Нет, я…
– Просто у нее стандарты слегка повыше, чем у меня, – сказал Миллер. – И я имею в виду, что у нее вообще есть стандарты.
– Я возьму с вас плату только за одно блюдо, – сказала хозяйка.
– Спасибо, – сказала Сю.
– И добавлю вам с собой багет с ветчиной и сыром.
– Видишь? – Миллер кивнул Сю. – В каком-нибудь занюханном “Плюще” тебя так не одарят, согласись? Имей в виду, сальмонеллой тебя там тоже не одарят, так что делай свой свободный выбор.
– Рада была тебя видеть, – сказала хозяйка.
– Взаимно… и, кстати, спасибо за цветы.
– Всегда пожалуйста, – сказала хозяйка и подмигнула Сю. – У него была очень милая жена.
Когда хозяйка ушла, Миллер откинулся на спинку стула и спросил:
– Ну, и какие у тебя новости с полей?
– С Мэсси тупик, – сказала Сю. – Похоже, у всех, кому он платит, есть алиби и человек, который может его подтвердить, под боком.
– Такую преданность не купишь. – Миллер положил подставку для пива на край стола. – Хотя постой, еще как купишь. – Он подбросил пивной картон вверх и попытался поймать его той же рукой, но безуспешно. – Впрочем, вряд ли это имеет значение.
– А почему?..
– А потому что я сомневаюсь, что среди людей Ральфа Мэсси есть тот, кого мы ищем. Я, конечно, могу страшно ошибаться, и не поверишь, это у меня не в первый раз.
– Я верю, – сказала Сю.
– Я просто сомневаюсь, что Ральф Мэсси будет вести себя так уж… провокационно. И потом, я уверен, что за свою короткую, но яркую преступную карьеру Эдриан Катлер много кого сумел выбесить.
– Начиная со своей жены.
– Безусловно, и, вероятно, еще много кого, про кого мы пока не раскопали, но обязательно раскопаем, потому что мы оба те еще землекопы.
Сю казалась довольной – озадаченной, но довольной.
– В любом случае, насчет Мэсси можно не беспокоиться, но я выяснила кое-что крайне интересное.
– Что дельфины спят с одним открытым глазом?
– Нет, не это.
– Ладно, этот выстрел был в молоко… давай я еще попробую угадать. Ты узнала, что прах человека, который придумал “Принглс”, в итоге похоронили в банке из-под “Принглс”? С оригинальным вкусом, если быть точным.
– Я все думала о Скарлетт Риббонс, – сказала Сю.
– Ох… а я-то думал, ты не из этих.
– Вы, помнится, говорили, что ее пока нельзя окончательно исключить из списка подозреваемых?
– В самом деле, говорил, и, судя по твоему довольному лицу, ты считаешь, что я все вычислил, хотя и чисто интуитивно, но все равно блестяще.
Сю приподняла бровь – Роджер Мур, увидев это, умер бы от стыда.
– …и, очевидно, ты тоже кое-что вычислила, не менее блестяще?
– Я немного покопалась, – сказала Сю, – и оказалось, что Полин Бейкер – это тоже не ее настоящее имя. Она сменила его, когда вышла из исправительной колонии.
– Прошу, скажи, что она сидела в тюрьме за то, что выстрелила кому-то в голову.
– Вообще-то, ударила ножом в пах.
Миллер поморщился.
– Фу ты…
– Селина Картер, она же Полин Бейкер, она же Скарлетт Риббонс, отсидела три с половиной года за умышленное нанесение телесных повреждений. Так что мы имеем доказательство склонности к насилию.
– Да, это, безусловно, серьезнее, чем отшлепать кого-то лопаткой по ягодицам. Может, заскочим к ней поздороваться?
– У меня уже есть адрес.
– Ну конечно. – Миллер откинулся назад. – Но, наверное, сначала пускай у нас все уляжется в животе.
– Что ж, а как прошло ваше утро?
– Похоже, что весьма неплохо. – Миллер скрестил руки на груди и улыбнулся. – Я нашел Шахматиста.
– Наконец-то! Ну, теперь говорите, что это за история, в которую я не поверю?
– О’кей… о, и кстати, прежде чем я тебе расскажу – я понимаю, почему ты ушла из столичной полиции.
– Ну, я сомневаюсь, что…
– Инспектор полиции Северного Лондона, с которым я сегодня утром имел несчастье беседовать по телефону, – настоящая заноза в заднице. Так ворчал, как будто одолжение мне делает, что вообще со мной разговаривает, веришь?
– Вы скажете или…?
– …впрочем, ему в итоге удалось найти мне Шахматиста, и он пообещал взять его и доставить к нам, так что, думаю, я смогу ему все простить.
– Что ж… не утруждайтесь. – Сю отвела взгляд и скрестила руки на груди. – Я не думаю, что вообще хочу сейчас слушать вашу глупую историю.
Миллер ухмыльнулся и дал ей несколько секунд подуться, после чего перегнулся через стол и рассказал все.
Если кто и заслужил мемориальную доску на стене большинства местных полицейских участков или карту лояльности ланкаширских тюрем, так это Гэри Дэвид Поуп. Его лицо – вернее, фоторобот – было широко известно в криминальной среде ровно столько, сколько себя помнил любой полицейский, и хотя он никогда не совершал ничего, что потянуло бы на серьезный тюремный срок, и почти всегда его дела были связаны с алкоголем или наркотиками, редкое преступление в пределах двадцати миль в округе обходилось без участия Гэри Поупа. Это было примерно как в игре “Шесть шагов до Кевина Бейкона”[6], только с угоном машин и кокаином.
Гэри Поуп был не самым страшным преступником, с которым когда-либо сталкивался Миллер, далеко не самым страшным – но, вероятно, самым последовательным.
Он был убежденный бандит.
Лет десять назад, в день своего тридцатилетия, Гэри, который по неведомым причинам все еще жил с родителями, ввязался в семейную ссору из-за куска праздничного торта в виде гусеницы, и в итоге был арестован за то, что откусил своему отцу пол-уха. И хотя подозреваемый уверял, что его кусок был значительно меньше, чем у остальных, и что торт был действительно вкусный, ему все равно предъявили обвинение и отпустили под залог; впоследствии его не то глупые, не то всепрощающие родители решили замять дело, и от Гэри не было ни слуху ни духу почти полгода.
– Он просто исчез?
– Да, но в конце концов появился снова, – сказал Миллер. – В том-то и дело. Кстати, торт и правда был вкусный. Я тогда утащил кусочек с места преступления.
Больше Гэри Поупа никто не видел, пока однажды вечером он не объявился у своей бывшей, весь в крови от ран на макушке. Разумеется, крайне расстроенный. Она, естественно, позвонила в полицию, а та по прибытии обнаружила, что кто-то неизвестный – а возможно, и не один – аккуратно вырезал на макушке у Гэри несколько глубоких, почти идеально прямых линий: от лба к затылку и от одного уха до другого, так что получилось очень похоже на шахматную доску.
– Ага, – сказала Сю, – понятно.
– Не самое оригинальное прозвище, но, в общем, подходящее.
Расследование этого жестокого нападения несколько застопорилось, поскольку пострадавший не мог вспомнить, ни где это произошло, ни почему, ни кто в этом виноват. От обильного употребления алкоголя и наркотиков, в сочетании с травмой, полученной после злополучного нападения, у Гэри Поупа закономерно отшибло память. Однако амнезия была еще не самым странным: впоследствии полиция через камеры видеонаблюдения установила, что после нападения Гэри шел до дома своей бывшей не менее четырех миль, весь в крови, и даже останавливался поболтать с встревоженными прохожими.
– О чем?!
– Да бог его знает, – сказал Миллер. – Хотел спросить: “Почему я весь в крови?”
Поскольку никто толком не знал, что делать с жертвой жестокого нападения, которая совсем не помнит, что именно случилось, было решено, как только Гэри Поупа выпишут из больницы, отправить его в тюрьму, прежде всего ради его собственной безопасности. И вот, когда он оказался за решеткой, а расследование закончилось ничем, преступление в итоге оказалось раскрыто, исключительно благодаря инициативе одного сообразительного полицейского. Этот самый полицейский решил еще раз пересмотреть все ежедневные сводки за период, в который произошло нападение, и наткнулся на заявление уборщицы, которая, явившись в одну из муниципальных квартир, обнаружила, что пол и стены в ней забрызганы кровью. Эту кровь быстро идентифицировали как кровь Гэри Поупа – которого все причастные уже окрестили “Шахматистом”, – и начались поиски человека, указанного в договоре аренды. Это оказался низкопробный торговец наркотиками, среди клиентов известный как “Лидл”[7] – потому что продавал уникальные наркотики, похожие на другие, но не совсем такие же, и к тому же за умеренную цену.
– Умно, – сказала Сю.
– Скорее смешно.
– Как скажете.
Так у полиции появился главный подозреваемый. Тот факт, что его не смогли найти сразу, получил окончательное объяснение, когда обнаружилось, что Лидла арестовали неделей раньше, за незаконное распространение кетамина. Арестовали, предъявили обвинение и – судя по всему, Миллер перешел к самой мякотке – заключили под стражу…
Тут Миллер ухмыльнулся, и Сю покачала головой.
– Только не говорите… что его поместили в одну тюрьму с Гэри Поупом.
– Круче, – сказал Миллер. – В одну камеру.
Будь это встреча двух мировых умов, а не двух ушлых типов в камере 12 на 8, посаженных друг напротив друга, эту встречу можно было бы назвать “моментом эврики”. Так или иначе, Лидл вошел в свое новое пристанище, весь из себя важный, бросил полный ужаса взгляд на своего сокамерника и выдал: “Ты же никому не расскажешь?”
И тут на Гэри Поупа нахлынули воспоминания. Услышав голос своего обидчика, он мгновенно вспомнил все: и как они поссорились при продаже наркотиков, и как Лидл достал из-за подушки большой нож, и как больно было потом. Он так и не смог точно вспомнить, почему Лидл решил порезать ему голову именно вот таким математическим способом, но так или иначе, к Гэри Поупу вернулась память, справедливость восторжествовала, и порядок в некотором роде был восстановлен.
– Ну и что же произошло дальше? – спросила Сю.
– Ну я уже говорил, что это прекрасная история?
– Так что случилось?
– Так вот, Лидла посадили за покушение на убийство; а поскольку Лидл работал на Уэйна Катлера, Шахматист немедленно присягнул на верность Ральфу Мэсси. – Миллер потянулся за пиджаком. – Вернее, я не думаю, что там была какая-то официальная церемония или ритуал посвящения… Он просто пришел к нему в зал и спросил, не найдется ли для него работы.
– Полагаю, они приняли его в свои ряды, – сказала Сю.
– О да, и с распростертыми объятиями. Мэсси всегда интересовали люди, которые ненавидят Катлеров так же сильно, как он сам.
– Значит, вы считаете, что Шахматист имеет какое-то отношение к происшествию в отеле?
– Я в этом сильно сомневаюсь, – сказал Миллер. – Начнем с того, что в это время он был в Лондоне.
– Ну, этого мы не знаем. В смысле, мы ведь не знаем, когда именно он уехал в Лондон? Он мог уехать сразу после убийства Катлера и Шепарда.
– Ну, наверное, мог… Но Шахматист обычно только угрожает и не доводит дело до физического насилия, так что подобная экзекуция – определенно не в его духе. Но я думаю, он может знать, кто это сделал. Как правило, он всегда знает, что происходит.
– А я думала, что у вас уже есть свои глаза и уши. Я про эту Финн…
Миллер улыбнулся.
– У Финн всегда ушки на макушке, но в основном она собирает только уличные сплетни. Она не в курсе всех тонкостей преступного мира. Зато Шахматист знает всех тех милейших людей, которые в этом мире вращаются. Которые иногда бесятся и угрожают устроить твоим коленям близкое знакомство с бензопилой. – Он встал и натянул куртку. – Вообще-то Гэри мне даже нравится. На самом деле он довольно славный.
– Он откусил ухо своему отцу.
– Только наполовину.
Сю тоже поднялась.
– С нетерпением жду нашего знакомства.
– Я уверен, вы поладите.
– Вряд ли мне будет слишком трудно его узнать.
– Даже не надейся, – сказал Миллер. – По понятным причинам он завел себе обширнейшую коллекцию шляп.
Они направились к двери паба, но Сю остановилась, не дав Миллеру ее открыть.
– Послушайте, я хочу сказать… ваше вмешательство в расследование убийства вашей жены – это одна из худших идей, которые когда-либо приходили вам в голову.
– Ты не представляешь, какие ужасные у меня еще бывали идеи.
– Я серьезно, – сказала Сю.
– Я не собираюсь ни во что вмешиваться.
– Ага, конечно.
– Ну, ладно, собираюсь. Ну, видишь? Я же говорил: ты прирожденный землекоп.
– Я просто хочу сказать, что вам нужно быть осторожнее. Потому что запрет вам совать нос в дело вашей жены – это, фактически, правило номер один. Вы можете навлечь на себя серьезные неприятности, вы можете даже повредить будущим судебным разбирательствам.
– Постой… – Миллер поспешно направился к бару, чтобы забрать обещанную еду на вынос, затем вернулся к двери и распахнул ее. – Что тебе сказать, Подливка? Есть кактусы – это мое хобби. – Он помахал хозяйке на прощание багетом Сю и улыбнулся, когда она помахала в ответ. – Иначе бы я здесь не обедал.
Пиппа один за другим осушила два бокала вина, но ее все еще продолжало колотить. В обязанности сотрудника отдела по связям с семьями не входило лезть к ней в такие моменты – да и было очевидно, что женщина сильно расстроена, – поэтому Фиона Мэкки просто сидела, смотрела как Пиппа пьет, издавала необходимые успокаивающие звуки и ждала, пока та немного успокоится. Или, по крайней мере, успокоится достаточно, чтобы у Фионы появилась возможность выйти из комнаты на минутку-другую и сделать звонок.
То, что жену одной из жертв преследовала семья другой жертвы, никак нельзя было назвать чем-то незначительным.
– Спасибо за эти сведения, – сказал Салливан. – Они могут оказаться очень полезными.
Фиона поняла, за что Деклан Миллер называет его идиотом.
Вернувшись в гостиную, она увидела, что Пиппа сидит на прежнем месте, на краешке дивана. Она так и не сняла пальто; в ее бокале прибавилось вина.
– Я сообщила нашей команде, – сказала Фиона.
Пиппа кивнула и сделала еще глоток.
– Безусловно, этого не должно было случиться, и мы хотим убедиться, что это не повторится. Так что я подумала, что, наверное, вам лучше пока не выходить из дома.
Пиппа покачала головой, готовясь возразить.
– Или, по крайней мере, не выходить одной, если вам действительно очень хочется куда-нибудь пойти. Кто-то из наших сотрудников, например, мог бы сопровождать вас… на некотором расстоянии.
– Понятно. – Пиппа резко повернулась, расплескав вино себе на колени. – Значит, я теперь должна мучаться из-за того, что ко мне прицепился какой-то… гангстер.
– Ну, это, пожалуй, слишком сильно сказано, – сказала Фиона. – Я просто предлагаю, чтобы за вами кто-то присматривал.
– Я не хочу, чтобы за мной присматривали.
– Ну, я знаю, что это не идеальный вариант…
– Это, черт подери, несправедливо. Это… нарушение моих гражданских свобод. – Слова давались ей с трудом, вероятно, из-за сильного волнения, но, похоже, алкоголь тоже сыграл свою роль. – Это несправедливо, ведь это я потерпевшая.
– Никто с этим и не спорит, – сказала Фиона.
– Разве это не за ним должна следить полиция?
– Да, и я уверена, что так и будет.
– Хорошо…
– Мы не допустим, чтобы с вами что-нибудь случилось.
Пиппа встревоженно уставилась на нее.
– Вы хотите сказать, что со мной может что-то случиться?
– Нет, конечно, нет. – Фиона поняла, что попытка переубедить Пиппу потерпела провал. – С вами ничего не случится. Я просто стараюсь, чтобы все, по возможности, оставалось нормально.
– Нормально?
Фиона снова выругалась про себя и подумала, что у нее бывали рабочие дни и получше.
– Я просто хочу сказать, что горевать тяжело даже в лучшие времена. Это само по себе выбивает из колеи, и поэтому важно, чтобы все остальное проходило без сюрпризов. Вы меня понимаете? – Она подождала. – Пиппа?..
– Он был такой страшный. – Пиппа подняла на нее глаза; она вдруг побледнела и стала совсем беспомощной, как ребенок.
– Я знаю, – мягко сказала Фиона. – Они все такие.
– И чем больше он прикидывался не страшным, тем страшнее он становился, понимаете? И то же самое: он говорил, что не хочет меня расстраивать, хотя именно этим он и занимался. Расспрашивал меня про Барри и про его приход в отель в тот вечер… делал всякие намеки. Какая гадость…
Фиона увидела, что Пиппа снова начинает плакать, и пересела к ней поближе.
– Может, вам стоит пойти прилечь?
Пиппа покачала головой.
– Или приготовить вам что-нибудь поесть?
– С чего бы мне хотеть есть? – сказала Пиппа таким тоном, словно Фиона предложила ей покружиться на месте или включить что-нибудь смешное по телевизору.
Фиона решила попробовать что-нибудь попроще.
– Хорошо, давайте для начала снимем пальто.
Она забрала у Пиппы бокал с вином, помогла ей встать и снять пальто. Потом она поставила бокал на столик и вышла, чтобы повесить пальто в прихожей. Когда она вернулась, Пиппа смотрела в стену, сжимая и разжимая кулаки.
– Я такая… жутко злая в последнее время.
– Конечно, – сказала Фиона, – и это вполне естественно. Это одна из стадий…
– Ничего это не естественно. А очень даже наоборот, потому что я становлюсь не такой, какая я на самом деле. Я могу сколько угодно стоять здесь и обманывать себя мыслями, что злюсь на этого бандита и его тупую собаку, и да, я злюсь, но я не из-за этого… такая.
– Хорошо, тогда не будем говорить, что это естественно; но людям, которые страдают от горя, свойственно злиться. Злиться в целом на ситуацию, в которой они внезапно оказались. Злиться на всех окружающих и на их идиотские попытки поднять им настроение. Злиться даже на Бога.
– Я не злюсь на Бога, – возразила Пиппа.
– Ну, не важно, на кого.
– Я злюсь на Барри. – Она повернулась к Фионе и быстро помотала головой. – Не из-за того, зачем он мог прийти в отель… Это уже не важно. Я злюсь на него… я охренеть как злюсь на него из-за того, что он меня бросил. Это просто… ужасно эгоистично, но, разумеется, я знаю, что его гибель – вовсе не проявление эгоизма, так что в конечном итоге я злюсь на саму себя. Я ненавижу себя за то, что все это чувствую. – Она стиснула зубы и сжала кулаки. – Мне ужасно хочется закричать.
– В таком случае кричите, – посоветовала Фиона.
– Но это так глупо.
– Всегда лучше дать гневу выход.
– Я хочу что-нибудь разбить.
– Ну, если вы думаете, что это поможет…
– Определенно.
– Тогда лучше вам именно это и сделать…
Пиппу не надо было долго упрашивать. Она подошла к полке над телевизором, схватила фарфорового морского конька и швырнула его об стену. Затем уставилась на осколки, разлетевшиеся по полу.
– Вам полегчало? – спросила Фиона.
Пиппа кивнула, тяжело дыша. Затем указала пальцем на пол:
– Что это?
Фиона подошла к ней, и они обе уставились на маленький металлический предмет возле плинтуса, такой неуместный среди разноцветных фарфоровых осколков.
Флешка.
Пиппа наклонилась, чтобы поднять ее, но Фиона быстро подалась вперед и схватила ее за руку.
– Думаю, вам лучше ее не трогать.
– Хорошо…
Они разошлись в разные стороны. Фиона потянулась за телефоном, а Пиппа – за своим бокалом.
Если вы полицейский и вам зачем-то понадобилось обратиться за помощью к гражданскому лицу, а вы при этом еще тешите себя надеждами на теплый прием, значит, у вас начисто отсутствует самосознание. Естественно, никто не придет восторг от встречи с вами. У любого человека, который увидит на своем пороге полицейского (или еще хуже, сразу двух), более или менее гарантированно испортится настроение, но Скарлетт Риббонс встретила Миллера и Сю, словно прокаженных свидетелей Иеговы, которые угрожали отнять у нее деньги и при этом еще мочились на ее палисадник.
– О господи… Только, пожалуйста, нельзя ли побыстрее?
Театрально вздохнув, она повернулась на своих высоченных каблуках и проследовала обратно в квартиру. Миллер вошел внутрь и направился следом.
– Это вы говорите своим клиентам?
– Нет, не говорю – но думаю. – Она отвернулась и, снова вздохнув, разочарованно развела руками.
На ней были экстравагантные блестящие серьги и ожерелье в том же стиле – Миллер подумал, что стоят они наверняка дешевле, чем кажется. Блэкпульская бижутерия.
– Вообще-то я собираюсь на работу.
Сю закрыла за собой входную дверь.
– Мы постараемся не задерживать вас, Селина.
Ее слова заставили ту застыть на месте, по меньшей мере на секунду или две.
Полин, она же бывшая Селина, она же нынешняя Скарлетт, прошла, уже более медленным шагом, в гостиную и опустилась в глубокое кожаное кресло. Через несколько секунд в комнату вошел и Миллер и прислонился к стене, ожидая Сю. В гостиной царил идеальный порядок: у двери стояла пара меховых тапочек, на низком столике, рядом с коллекцией керамических подставок, лежала стопка журналов по дизайну интерьера. Миллер был немного разочарован: он-то надеялся увидеть интересный ассортимент плетей, резиновых дубинок с шипами – или, по крайней мере, парочку зажимов для сосков.
– Милое местечко, – сказал он.
– То есть милее, чем вы ожидали?
– Оно просто другое.
Сю вошла и села на диван.
– Это мой дом. – Скарлетт подхватила сумочку, лежавшую рядом с креслом, и достала косметичку и пудреницу. – А дома я никогда не принимаю клиентов. Это строжайше запрещено.
– Разумно, – согласился Миллер. – К тому же, думаю, среднестатистический парень, надеющийся на секс без обязательств, – не самый лучший гость. Определенно, кому захочется, чтобы какой-нибудь озабоченный разводил здесь свинарник, бросал где ни попадя свои штаны… И, держу пари, они все не пользуются подставками под бокалы…
Сю подняла руку, прерывая его болтовню.
– Зачем вы нам солгали, Скарлетт?
– Я вам не лгала, – возразила Скарлетт, принимаясь наносить тональный крем.
– Хорошо, тогда почему вы не сказали нам, как вас зовут на самом деле? И почему не поведали о своей судимости за тяжкое преступление с применением насилия?
– А вы и не спрашивали. – Она подняла глаза. – Не слишком грубо?
– Так, слегка, – сказал Миллер.
– Справедливо, но вы действительно меня не спросили… К тому же я знала, что если вы решите копнуть поглубже, то в конце концов сами все узнаете.
– Так оно и вышло.
– Именно поэтому мы здесь. – Миллер подошел и сел рядом с Сю. – Не поймите неправильно, мы в любом случае рады пообщаться, но теперь, когда мы узнали о вас немного больше, чем раньше, у нас появилось еще несколько вопросов.
– Хорошо, тогда нельзя ли задать их побыстрее? Через сорок пять минут я должна быть у врача.
– Ох…
Скарлетт улыбнулась, сунула тональник обратно в сумку и достала карандаш для глаз.
– Собираюсь, скажем так, провести время с пользой.
– Большое спасибо за эту информацию, – сказала Сю. – А теперь давайте, для начала вы нам расскажете, за что именно вас осудили.
Скарлетт пожала плечами.
– Мне было пятнадцать, у меня не было работы, а этот тип начал распускать руки. Тогда я распустила руки в ответ. – Она указала карандашом, куда именно она попала. – Только у него не было при себе кухонного ножа, а у меня был.
– Звучит справедливо, – сказал Миллер.
Сю бросила на него быстрый взгляд.
– Что ж, независимо от обстоятельств, я надеюсь, вы понимаете, что, в свете вашего криминального прошлого, мы можем захотеть пересмотреть информацию о произошедшем в отеле “Сэндс”. И о вашем визите в номер Эдриана Катлера.
– Абсолютно не понимаю.
– Видите ли, теперь мы знаем, что на месте преступления находился человек, судимый ранее за применение насилия.
– Думаю, это она о тебе. – Миллер указал на нее пальцем. – Кстати, классные получились брови.
– Ладно… черт с вами. – Скарлетт отложила косметичку и посмотрела на них. – Я зашла в номер Эдриана, сделала то, за чем явилась, и ушла. Все.
– Сколько времени вы пробыли в номере? – спросила Сю.
– Где-то полчаса. С Эдрианом все обычно шло быстро.
– И он совершенно точно был жив и здоров, когда вы уходили? – Миллер подождал ответа. – Я помню, что вы нам говорили в прошлый раз, но знаете… Мало ли, вдруг вы вспомнили, что перед тем, как убрать свои шлепалки, всадили ему пулю в лоб? Честное слово, вы не поверите, что иногда может внезапно вспомниться…
– И на кой мне было его убивать?
– А вдруг он тоже начал распускать руки? – сказала Сю.
– Ну, во-первых, он платил мне за это… помимо всего прочего. – Она подняла сумочку. – А во-вторых, я не ношу с собой пушку. У меня есть дубинка – я все же не идиотка, – но его ведь не забили до смерти?
Взгляда, который Миллер бросил на Сю, оказалось достаточно, чтобы она поняла: он считает, что конкретно эта версия оказалась тупиковой.
– Хорошо, допустим на минуточку, что на самом деле вы его не убивали, – сказал он. – Кто-нибудь еще наведался в номер, когда вы уходили?
– Насколько я знаю, нет.
– Вы открывали дверь, чтобы впустить кого-нибудь?
– Нет.
– Кто-нибудь, кроме Эдриана, заплатил вам, чтобы вы пришли туда в тот вечер?
Скарлетт задумалась.
– Вы хотите сказать, не использовали ли меня? Типа… как наживку?
– Как секс-наживку, если угодно.
– Выходит… моя работа заключалась в том, чтобы прийти в тот номер и расслабить намеченную жертву сами-знаете-чем?
– Ну, я не думаю, что расслабить – подходящее слово…
– Отвлечь его, чтобы, когда явится настоящий убийца, бедняжка Эдриан лежал там беспомощный, в одних трусах, и не имел ни малейшего шанса защититься. Вот к чему вы клоните?
– Да, в общем-то, к этому и клоню, – сказал Миллер.
– А вы сами как думаете?
Сам Миллер думал, что это, хотя и маловероятный, но все-таки возможный сценарий и что эта женщина запросто могла затеять с ними игру. На свете случались и более странные вещи, и предостаточно. Однако если он что и знал наверняка, так это то, что у них нет ни малейших улик, подтверждающих что-либо, кроме простого и, судя по всему, не относящегося к делу факта: она приходила в тот номер. Арестовывать ее за это было бы, пожалуй, чересчур.
– Вы уже всё? – Скарлетт подняла свою косметичку и потрясла ею в воздухе. – Мне еще собираться и собираться.
– О да, к врачу нельзя опаздывать. – Миллер встал и тихонько рыгнул, проглатывая вкус подгоревшей лазаньи. – А то потом задолбаетесь записываться заново.
Они направились обратно к машине.
– Секс-наживка? – покачала головой Сю.
– По-моему, вполне приемлемое описание, – возразил Миллер. – Получается именно то, что написано на упаковке.
Тут у Сю зазвонил мобильник, она вытащила его и отошла ответить на звонок.
Прежде чем она отошла достаточно далеко, чтобы ее нельзя было расслышать, Миллер уловил слово “сэр”.
Он знал, что этот “сэр” может оказаться кем угодно из старших по званию. Возможно, начальник другой группы или главный констебль желает мило побеседовать. А может, это старый учитель, которого она все еще не решается называть по имени. Была даже слабая вероятность, что ей звонит сэр Том Джонс, хотя Миллер не сразу придумал, зачем бы ему ей звонить.
Увидев несколько страдальческое выражение на лице Сю и взвесив все варианты, он догадался, что она за что-то получила втык от их гения бездарности.
Миллер знал, чей голос ему сейчас больше всего хочется услышать, и поэтому не стал стоять и ждать, а сел в машину, достал телефон и быстро позвонил своей покойной жене.
“Бычья голова” была у Говарда вроде личного следственного кабинета, и, заправив свой дедуктивный механизм ланкаширским биттером, он охотно поделился своим мнением насчет дела.
– Я думаю, проститутка определенно как-то здесь замешана.
– Сейчас ее уже нельзя называть “проституткой”, – сказала Мэри.
– Почему?
– Не знаю. Нельзя и все.
– Да, мы рассматривали такую возможность, – сказал Миллер. Он рассказал все Говарду примерно час назад, еще до… встречи с зеленым змием. – Хотя я думаю, что это маловероятно.
– Ну, я бы не стал ее исключать, – сказал Говард. – Мужик может считать себя сколько угодно большим и умным, но, когда дело касается секса, он абсолютно беззащитен. Так вот, по-моему, эта женщина, которую я по каким-то неведомым мне причинам не могу назвать проституткой, – идеальная кандидатура.
– Я думаю, Деклан об этом уже подумал, – сказала Мэри.
– Секс-наживка!
Миллер улыбнулся.
– Спасибо, Говард.
– Возможно, она солгала в чем-то другом. – Мэри выпила не так много, как ее муж, но, как и он, очень хотела помочь. – Она же не во всем была честна с вами, когда вы разговаривали в первый раз, верно? А что, если она солгала, что приходила туда именно к Эдриану Катлеру? Я знаю, ты показывал ей фотографию и все такое, но что, если она пришла туда к другому парню? К этому компьютерщику…
– Барри Шепарду, – сказал Миллер.
– Да, к нему.
– Зачем ей убивать айтишника? – спросила Рут.
– Ну, это уже проблемы Деклана, не так ли? Я уже на пенсии. И потом, я разве сказала, что это она его убила?
– И опять же, это блестящая мысль, Мэри. – После сегодняшних танцев Миллер в основном занимался тем, что указывал на огромные нестыковки в версиях, которые ему предлагали. Он старался быть как можно деликатнее. – Но мы нашли ДНК Скарлетт только в номере Катлера. Так что можно не сомневаться: в номер Барри Шепарда она даже не заглядывала.
– О! – сказала Мэри. – Ну тогда ладно.
– Если подумать, ей повезло, – сказал Нейтан.
Все повернулись к самому младшему члену группы, который с удовольствием потягивал светлое пиво из бутылки. Он поставил бутылку на стол и кивнул.
– Я про Скарлетт. В смысле, допустим, она говорит правду – тогда она могла при выходе из номера напороться прямо на убийцу. И он, скорее всего, убил бы и ее.
Миллер подумал.
– Возможно, убийца все это время был рядом, – предположила Глория. – Выжидал, когда она закончит свои дела и уйдет.
– Выжидал – где? – спросил Миллер.
– В соседнем номере. В номере мистера Шепарда. Возможно, я прослушала, но я сомневаюсь, что вы точно знаете, кого застрелили раньше: сначала мистера Катлера, потом мистера Шепарда, или наоборот… Или я ошибаюсь?
– Нет. – Миллер поставил на стол свою кружку с пивом. – Не ошибаешься.
Независимо от того, права была Глория насчет того, что убийца спрятался и ждал, или нет, она непреднамеренно обратила его внимание на кое-что важное. Приша Ачарья могла с уверенностью сказать только, что жертвы погибли с разницей в несколько минут, но точно установить, кого убили первым, а кого вторым, было невозможно. Миллер знал об этом деле не так уж много. Точнее, не знал почти ни хрена, но все больше убеждался, что порядок, в котором убили жертв, имеет огромное значение. Поможет объяснить, зачем их вообще убили.
– Лады, – сказала Мэри. – Думаю, мы достаточно поговорили об убийстве, а теперь давайте дадим Деклану немного отдохнуть.
– Ничего, – сказал Миллер, – я же сам спросил.
Ему показалось, что Мэри слегка обиделась, что чья-то версия оказалась лучше, чем ее, но он знал, что еще пара стаканчиков джина – и все позабудется. Как бы то ни было, он не имел совершенно ничего против этих пьяных мозговых штурмов после занятий. От большинства его коллег, не считая Сю, толку было как с козла молока, поэтому он был благодарен любой помощи, тем более от своей группы, в которой было два бывших копа.
– Я тебе так скажу, – сказал Говард. – Сегодня ты отжигал как настоящий мастер.
– Разве что как мастер игры в дартс. – Миллер вскрыл упаковку чипсов из свиной кожи. – Я все еще чувствую себя слегка… неповоротливым.
– Скоро все вернется на круги своя, – сказала Мэри.
– В точку, мое солнце. – Говард потянулся взять очередной кусочек свинины. – Уроки приходят и уходят, а форма – это навсегда.
– Наоборот, – возразил Нейтан.
– Думаю, на следующей неделе будет самба, – сказала Мэри. – Мы давненько ее не танцевали. – Она оглядела собравшихся, ожидая одобрения, а затем заерзала на стуле. – Дадим работу нашим бедрам.
– Я не против, – сказала Рут. – Пожалуй, это даже мой любимый танец.
– Если хочешь, я буду твоим партнером, – как можно более непринужденным тоном выдал Нейтан, уставившись на свою бутылку пива. Миллер не осуждал парня за его попытку, хотя подозревал, что для романтических отношений у Рут на примете уже есть кто-то другой.
– И в какой-то момент нам придется отработать пасодобль. – Мэри взглянула на Миллера. – Я знаю, что тебе это может не понравиться…
– Это просто гребаный танец. – Миллер отмахнулся от воспоминания: пустой танцпол, обрывающаяся музыка. – Так что валяйте.
Некоторое время все молчали, хотя Миллер чувствовал, что Говард порывается что-то сказать. В конце концов бывший коп не выдержал.
– Я так понимаю, пока все глухо? Насчет Алекс…
– Я сделал все возможное, – поделился Миллер. – Задавал неудобные вопросы, советовал фильтровать версии. Чувствую, начальство мне еще надерет задницу за то, что я сую нос куда не просят, и совсем не так, как Скарлетт.
– Ты хочешь знать, что происходит, – что в этом такого? – сказала Мэри.
– По-моему, это полная хрень, – сказал Говард. – Она ведь была одной из них. Алекс была нашей коллегой, и мы же все знаем, как в таких случаях все происходит?
Мэри кивнула.
– По крайней мере, как все должно происходить.
– Интересно, почему тогда у меня такое ощущение, что они решили забить на все большой и тяжелый?
– Вот и мне интересно, – сказал Миллер.
– Позволь нам тебе помочь, – закивал Говард с таким видом, будто это было дело решенное. – Мы с Мэри не так уж давно вышли из игры. У нас еще полно знакомых, и никто не помешает
– Сомневаюсь, что это хорошая идея, – сказал Миллер.
– Ну, попытка не пытка, согласен? – Мэри посмотрела на остальных. – Я уверена, мы все постараемся по мере сил помочь.
В ответ все воодушевленно закивали. Миллер улыбнулся и взял еще горсть свиных чипсов.
– Вряд ли от меня будет проку больше, чем от кого другого, – сказала Рут. – Но если понадобится место для встреч… не этот паб, а… что-то вроде штаб-квартиры, мой дом всегда к твоим услугам. И я готова все записывать. План действий или еще что в таком духе.
– Ты ведь в курсе, что я шарю в компьютерах? – Нейтан подался вперед. – Я могу взломать их систему, порыться в файлах или что-то типа того.
Миллер посмотрел на него.
– Ты собрался взломать полицейскую базу данных?!
– Я попробую.
Рэнсфорд откашлялся.
– Ну, мы с Глорией, как ты знаешь, всего лишь флористы…
Миллер снова улыбнулся и кивнул ему. Эта пара предоставила великолепные цветы для похорон Алекс, и он до сих пор сомневался, что когда-нибудь сумеет достойно их отблагодарить.
– …и вряд ли тебе это как-нибудь поможет, но если кто-нибудь из сидящих за этим столом придумает, как поймать виновника смерти Алекс, я обещаю, ему никогда не придется больше платить за цветы. – Рэнфорд не был прирожденным оратором, и вид у него был слегка смущенный. Он потянулся к жене и взял ее за руку. – Как-то вот так.
Не то чтобы Миллер был категорически против слез. Как можно – за последние несколько недель он пролил их столько, что хватило бы… на целый бассейн. Ему просто не хотелось, не сейчас… не в этом месте, не за этим занятием.
Он может пролить слез хоть целое ведро – но позже, когда вернется домой.
Судя по выражению лица Мэри, она поняла, каких усилий ему это стоит. Такое же лицо у нее было в тот вечер, после первого танца, когда она сказала ему, что в слезах нет ничего постыдного.
Миллер улыбнулся ей и покачал головой. Не сейчас…
Конечно, в слезах нет ничего постыдного – но кто в здравом уме захочет есть соленые свиные чипсы?
Слезая со своего мопеда, Миллер заметил, что у его входной двери зажглась подсветка. Он снял шлем и стал смотреть, как кто-то выходит из тени и бродит туда-сюда.
Его ждали.
Бесстрашный и безбашенный полицейский вооружился бы ближайшей большой палкой или поискал что-нибудь более подходящее. Разумный человек достал бы телефон и тихонечко вызвал подкрепление. Но Миллер не был ни тем, ни другим и поэтому направился к своему дому – к счастью, неизвестный оказался худощавой женщиной.
Мишель Катлер вспотела и прерывисто дышала.
– Я бегала, – сказала она.
– Ясно. – Это не очень-то объясняло, что жене Эдриана Катлера понадобилось на пороге его дома. Но Миллер решил, что в нужное время она сама ему все расскажет. – Хотите воды?
– А что-нибудь еще у вас есть?
Миллер прошел мимо нее и вставил ключ в замочную скважину.
– Фанта?
Когда Миллер вернулся в гостиную с вином, Мишель уже сидела на корточках перед клеткой.
– Крысы?
Он не мог не отметить ее наблюдательность.
– Они практически не требуют ухода, они умнее многих людей, с которыми я сталкиваюсь каждый день, и почти никогда не болеют. Еще они не воняют, потому что они ужасно чистоплотные, и любят обнимашки. О, а еще они реально умеют хихикать.
Мишель отодвинулась – Фред и Джинджер засуетились и, привстав на задние лапки, просунули носы сквозь прутья.
– Да, но… крысы?
– Думаю, им не помешал бы хороший пиар, – сказал Миллер. – Но, откровенно говоря, вся эта история с чумой была давно и неправда.
– Как их зовут?
Миллер сказал ей и увидел, что она не поняла отсылку[8], но объяснять у него не было настроения.
– А разве они… не должны размножаться? Я думала, крысы занимаются этим, как кролики.
– Наверное, они бы так и делали – если бы обе не были самочками, – пояснил Миллер. – “Фред” – это сокращенно от “Фредерики”.
Он поднял ее бокал и подождал, пока она встанет и подойдет к нему. Затем они сели каждый на своем конце дивана.
– Полагаю, я должен удивиться, что вы знаете, где я живу?
– Это зависит от того, насколько вас легко удивить. – Мишель подалась вперед, и они чокнулись бокалами.
– Ваше здоровье, – произнес Миллер.
– Будем! – Мишель сделала глоток, а затем начала потягиваться: откинулась назад, вытянула вперед ноги в облегающих штанах и пошевелила ступнями. Ее кроссовки выглядели так, словно она надела их в первый раз в жизни.
– Разминаетесь?
Она посмотрела на него, не прерывая своего занятия.
– После физических упражнений обычно рекомендуют делать заминку. Кажется, это как-то связано с молочной кислотой в мышцах? В смысле, я этим особо не заморачиваюсь, потому что никогда не делаю даже разминку, так что…
Она закрыла глаза, запрокинула голову и несколько раз покрутила ей. Затем села и сделала еще глоток вина.
– Ну, как дела?
– Это вы… про меня или про убийство вашего благоверного?
– Догадайтесь.
– Ну, если честно, с нашего разговора… вчерашнего… выяснилось не так уж много нового. Разве что вы проделали весь этот путь, чтобы что-то мне рассказать?
Мишель улыбнулась и допила вино.
– Я знаю, вы удивлены, что мне не наплевать, но все, что я наговорила вам дома, отнюдь не означает, что мне плевать на происходящее. И что у меня не разрывается сердце.
– Совсем как костюм Эдриана, – сказал Миллер.
Он не сомневался, что Мишель видела, как он прикарманил содержимое ее мусорки. Поэтому не удивился, когда она пожала плечами и кивнула, а улыбка, которую она затем выдавила, была такой же пустой, как и ее бокал. Миллер потянулся за бутылкой и подлил ей еще вина.
– Послушайте, я понимаю, почему вы считаете, что я могла иметь к этому какое-то отношение.
– Неужели? – Казалось, ее совсем не пугает его стальной взгляд, и поэтому Миллер поднял руки. – О’кей. Но все равно важно с этим разобраться, вы не согласны? В смысле, я должен опрашивать людей… это мне, можно сказать, по службе полагается…
– Я этого не делала, – сказала Мишель. – Но вы не единственный, кто думает, что сделала.
– Что вы убили Эдриана?
– Убила… или приказала убить, неважно.
Миллер тоже отхлебнул вина, потому что почувствовал, что Мишель не терпится поделиться своими переживаниями и что сейчас самое время заткнуться и дать ей выговориться. Он проследил, как она переводит взгляд в сторону окна. Как подтягивает к себе ноги и обхватывает их руками – было очевидно, что вдова Эдриана Катлера уже не та уверенная в себе и своем превосходстве принцесса, какой она была в родных пенатах. Миллер видел, насколько она на самом деле напряжена. На ее роскошной кухне он уловил лишь слабый запах нервозности, но теперь он вдруг заполонил всю его гостиную.
– Кузены шепчутся… Джеки как всегда ехидничает… – тихо заговорила Мишель, уставившись на ковер Миллера. – Они все с меня глаз не спускают, понимаете? Следят за мной. – Она снова повернулась к окну. – Вообще-то, если честно, я ненавижу бегать. Мне просто нужно было ненадолго отвлечься.
– Понимаю, – сказал Миллер.
– Правда?
– Да. Я тоже ненавижу бегать.
Она сверкнула улыбкой и кивнула, явно чувствуя себя уже немного увереннее. Во всяком случае с Миллером.
– Брат Эдриана тоже что-то такое бормочет, хотя из его уст это звучит несколько лицемерно.
– Почему?
– Так, просто… Я не думаю, что он так расстроен случившимся, как пытается показать. – Бросив взгляд на Миллера, она поняла, что тот ждет продолжения. Ее дыхание стало почти таким же частым, как в момент их встречи на пороге дома. – Поймите, Джастин старше Эдриана и всегда немного ревновал, вот и все. Он думал, что Эдриан – отцовский любимчик, а до него никому нет дела.
Миллер кивнул.
– Значит, он похож на Фредо. Если что, я сейчас про героя из “Крестного отца”, а не про шоколадную лягушку[9]. – Миллер увидел, что Мишель не поняла шутки, и решил, что Фред и Джинджер, вероятно, будут более благодарными слушателями. Возможно, даже похихикают. С другой стороны, судя по реакции Сю – вернее, по отсутствию реакции – возможно, он просто не такой смешной, каким хочет казаться.
Гораздо важнее было другое: рассказ Мишель Катлер подтвердил догадку Миллера о том, что стоит повнимательнее присмотреться к Джастину Катлеру.
– Как это все глупо, – сказала Мишель. – Решить, что я как-то причастна к тому, что случилось с Эдрианом. В смысле… Эдриан был сущим бедствием, но это было мое бедствие. И я более или менее к нему привыкла, но потом… – Она сделала еще глоток вина и, судя по ее виду, оно вдруг стало горчить.
– Что потом?
– Потом все начало ощущаться по-другому. Все его… загулы. Как будто дело было не только в сладеньком – может, он даже взаправду в кого-то влюбился. Я начала бояться, что могу его потерять.
Миллер видел, что она вот-вот расплачется, но борется с собой – примерно так же, как он сам пару часов назад. Такая женщина, как Мишель Катлер, не станет реветь перед полицейским.
– А ваша собственная семья? Вы ведь могли обратиться к ним за поддержкой.
Она покачала головой.
– Мои не часто общаются с Катлерами. Немного их опасаются.
– Опасаются?
– Я хотела сказать “боятся”, но, думаю, это почти одно и то же. К слову… – Она посмотрела на часы и быстро допила оставшиеся пару глотков. – Мне лучше вернуться.
Они оба встали, и Миллер проводил ее до двери. На полпути Мишель остановилась и посмотрела на фотографию Алекс в рамочке.
– Хорошая фотка, – сказала она.
– Ага…
– Она тут такая… добрая.
Через полминуты Миллер наблюдал, как Мишель с кислым видом потрусила в сторону дороги. Он ждал, пока она не скрылась из виду, но не успел он закрыть дверь, как услышал шум двигателя и увидел, что еще одна машина отъехала от тротуара и направилась следом за ней. Было слишком темно, чтобы разглядеть марку или водителя, но номер Миллер все-таки заприметил.
– Я и не думал, что ты ценитель танцевального искусства, – сказал Мэсси.
– Что-что?
– Что ты любишь танцы.
– Не люблю. – Уэйн Катлер посмотрел с балкона на бушующую внизу толпу. – Тем более что я бы не назвал это танцами.
– Это рейв, – фыркнул Мэсси, постукивая пальцами по пыльным бархатным перилам. – Мне это все тоже не сильно по вкусу, но благодаря ему в мой зал пару раз в неделю заглядывает молодежь. И мне с этого капает.
– Справедливо.
– И, судя по состоянию некоторых, капает с этого еще и тебе. – Он отошел в сторону и кивнул. – В моем кабинете поспокойнее.
– Где угодно будет спокойнее, чем здесь, – сказал Катлер.
Через несколько минут, когда дверь закрылась и все формальности (неискренние соболезнования, предложение чего-нибудь выпить и отказ) были улажены, они перешли к делу. Два бизнесмена уже давно не встречались лицом к лицу, но, когда Катлер позвонил и сказал, что хочет поговорить, Ральф Мэсси не нашел причин отказаться. В другое время он бы отговорился тем, что смотрит “Смерть в раю”[10] или моет голову, но сейчас, учитывая обстоятельства, это было бы невежливо. Поэтому он отправил Пикси и Дикси погулять где-нибудь часок и достал джин.
Разумеется, Мэсси понимал, что Катлер пришел не один: внизу наверняка стоит несколько его людей, которые пытаются смешаться с рейверами и выглядят при этом ужасно нелепо. Его забавляла мысль, что они, наверное, подпирают стойку бара, травят военные байки или хвастаются своими шрамами.
“Вот этот от мачете.”
“Тьфу, царапина! А вот два кустореза и гвоздодер”.
– Я не думаю, что задержусь на всю ночь, – сказал Катлер.
– Жаль. – Мэсси налил себе джин-тоника. – А я-то думал, посидим, поболтаем, как в старые добрые…
– Не беси меня, Ральф. – Катлер заерзал на одном из ярко-красных пластиковых стульев; ему явно было неудобно во всех смыслах. – Я правда не в настроении.
Катлер и в лучшие времена терпел язвительность Мэсси, скрипя блестящими зубами. И сейчас ему потребовалось сделать над собой огромное усилие, чтобы не скинуть этого ползучего гада с его собственного балкона.
– Тогда давай поставим точку. – Мэсси откинулся назад, сжимая в руках свой бокал. – То, что случилось с Эдрианом, ужасно, и я понимаю, как сильно тебя это мучает, но, клянусь, я не имею к этому никакого отношения.
Катлер кивнул без малейшего удивления.
– И никто из людей, связанных с тобой?
– Ты, может статься, про Гэри Поупа?
“Может статься”? Какого хрена этот претенциозный идиот заговорил так, словно они находятся в каком-нибудь “Аббатстве”, мать его, “Даунтон”?
– Да, это имя приходило мне на ум.
– На Шахматиста это не похоже, – сказал Мэсси.
– Когда очень хочешь кого-то убить, стиль отходит на второй план.
– Ладно, здесь мы не совпадаем, но я делаю все возможное, чтобы его найти и убедиться окончательно.
–
– Я тоже слышал, но скоро он вернется. Он все-таки не Дик Уиттингтон[11], не так ли? – Мэсси вздохнул и покачал головой. – Серьезно, Уэйн, как ты мог подумать, что я вообще к этому причастен? Оно мне надо – чтобы ты выходил на тропу войны и вокруг меня кружила полиция?
– Миллер?
– Да… он заходил недавно.
– И что, он тебе поверил?
Мэсси улыбнулся.
– Думаю, можно с уверенностью сказать, что его мозги пока еще не до конца встали на место.
– Это из-за его жены, так?
– Именно. Думаю, бедняжка сержант Миллер весьма… озабочен этим.
– Да, и теперь я тоже знаю, каково это.
– Ну разумеется.
Катлер зарычал и снова заерзал на месте.
– Думаю, они вряд ли узнают, что произошло в тот вечер.
– Тайна, покрытая мраком, – произнес Мэсси таким тоном, словно рекламировал какой-то замечательный новый сериал.
– О да. Определенно, тайна.
Какое-то время они, как два школьника, сидели и играли в гляделки, пока Мэсси снова не откинулся назад и не развел руками.
– Ну, я точно могу сказать, что, когда она уходила из моего зала, она была еще жива и здорова.
На несколько секунд повисла тишина, которую нарушал только настойчивый рокот бас-гитары из зала и позвякивание льда в стакане Мэсси.
– “Дик Уиттингтон”, – сказал Катлер. – Кажется, есть такой музыкальный спектакль?
– Безусловно, – сказал Мэсси. – К слову, я сам когда-то с удовольствием блистал в этом спектакле… много лун назад, в центре “Сивик” в Аккрингтоне. – Он хлопнул себя по бедру и подмигнул. – “Пять миль от Лондона, а Дика нет и нет…”
– Ральф, завязывай! – сказал Катлер.
Когда Уэйн вернулся к своему “БМВ”, его сын Джастин, до того игравший в какую-то мобильную игру, сунул телефон в карман.
– Это не Мэсси, – покачал головой Уэйн, заводя машину. – Собственно, я тоже сомневался, что это он, но мне нужно было услышать это от него самого. И понаблюдать, как он будет это говорить.
– Ну да… В смысле, тебе виднее.
Уэйн заглушил двигатель.
– Что это значит?
– Ничего. – Джастин рывком вытянул ремень безопасности и защелкнул его. – Просто, даже если это был он, он бы вряд ли тебе признался, правильно?
Уэйн рассмеялся, но не потому, что счел это забавным.
– Думаешь, я в маразме?
– Нет, я не это имел…
– Думаешь, я ничего не понимаю? Я прекрасно чувствую людей, сынок. – Он смерил Джастина долгим пристальным взглядом. – И я всегда знаю, когда меня пытаются одурачить.
– Да, да, разумеется, – сказал Джастин. – Это всем известно.
– Вот и хорошо. – Уэйн снова завел мотор. – Поехали домой. – Он развернул машину и стал ждать, когда в ряду образуется просвет. – Если мы собираемся выяснить, кто виноват в смерти Эдриана, мне нужно поговорить еще с несколькими людьми.
– Я просто хотел сказать, что, может быть, не стоит пока полностью исключать Мэсси? – Джастин пожал плечами, стараясь выглядеть непринужденно, потому что давить на его старика зачастую было себе дороже. – Может, сначала хотя бы убедимся, что он точно вне подозрений, а потом уже начнем искать в других местах?
– Я уверен, – сказал Уэйн.
– Ну да. Что ж, решать, конечно, тебе. – Джастин снова достал телефон и, отвернувшись, уткнулся в свою игру. – Кстати, ты еще обещал купить маме кебаб.
– О боже, да, – прорычал Уэйн. – Если мы вернемся домой без большой шаурмы для твоей мамы, жизнь мы, считай, прожили зря. Давай, двигайся, дятел! – Он втиснулся в чисто символический просвет и, не обращая внимания на автомобильный гудок, прибавил скорости.
Проехав около мили, он припарковался возле ряда магазинов и кафе с фастфудом. Включил аварийку, повернулся к сыну и положил мясистую лапищу ему на колено.
– Послушай, нам придется смириться с тем, что твоего брата, мир его праху, с нами больше нет.
– Да, да, мир его праху, – сказал Джастин. – Безусловно.
– Так что, как бы нам ни было больно, мы должны думать о будущем – нам придется идти дальше, ты согласен, сынок? Ты будешь нужен мне, если понадобится хороший совет или… кто знает, возможно, какие-то инструкции? И я хочу быть уверен, что я могу на тебя рассчитывать и что ты сделаешь все, что нужно, для блага этой семьи.
Джастин серьезно кивнул.
– Попроси, чтобы побольше соуса чили и без салата. У нее крышу снесет, если там будет салат.
– Что ж, думаю, для начала сойдет, – сказал Уэйн.
Миллер лежал на кровати и слушал радио, но на сей раз оно не вызывало у него интереса – все вели себя слишком разумно, – поэтому он выключил его и вместо этого посмотрел на Алекс. Она сидела у изножья кровати и наблюдала за ним. Миллер откинул одеяло и похлопал рукой по матрасу.
– Ты можешь сюда залезть.
– Не сейчас, – сказала она.
– Обещаю, никакого подвоха.
– Надеюсь, потому что иначе это будет очень странно.
– Это нечестно. – Он опять натянул на себя одеяло. – Это же мое воображение… и я много раз воображал эту сцену.
Она кивнула, серьезно и без малейшего удивления. Совсем как на работе.
– Может, если бы ты поменьше думал сам-знаешь-о-чем и побольше о деле, возможно, ты бы додумался до чего-нибудь умного.
Миллер вздохнул.
– Ладно.
– Итак… Барри Шепард.
– Да, нам стоит изучить его получше. – Миллер сел. – Действительно, стоит, потому что мы толком этого не сделали. Мы смотрели на него только как на жертву.
– Возможно, он и есть просто жертва.
– Возможно.
Алекс поднялась на ноги и направилась к окну.
– Пиппа говорила тебе, что в день убийства не заметила в поведении мужа никаких странностей – и возможно, их правда не было. А возможно, были, но она не заметила. Или она соврала.
– Ну, однажды она мне уже соврала, – сказал Миллер. – На днях, когда мы встретились на улице, она шла вовсе не на работу. Я поговорил с персоналом ресторана, и они подтвердили, что ее смена начиналась только через несколько часов. Ну разве они не душки, а?
– Поговори с ней еще раз, – посоветовала Алекс. – Или с кем-нибудь из сослуживцев Барри – может, они что-то заметили.
– Хорошая мысль, – сказал Миллер. – Спасибо.
– Не за что.
Он вспомнил разговор с Салливаном на первой летучке. Их перепалку насчет предположений. С того самого дня команда вела расследование, опираясь на версию, что целью убийцы был Эдриан Катлер, и Миллер просто согласился с общим мнением.
– На тебя не похоже, – сказала Алекс. – Совсем не похоже.
– Первый день. – Миллер отвернулся, чтобы взбить подушку. – Я был еще не в себе.
– Но ведь эта мысль все равно не давала тебе покоя?
– Да. А теперь этим занимаешься ты.
Алекс улыбнулась и кивнула.
– Тебе повезло, что я умерла, потому что иначе я бы тебе этого не спустила.
– Не было бы счастья. – Миллер улыбнулся ей в ответ.
Миллер прекрасно знал, что у него обычно не получается двигаться со всеми в одном темпе – разве что на танцполе. И ему это нравилось. Неловко, неуклюже, отдавливая пальцы и двигаясь не в том направлении, он, тем не менее, кажется, постепенно вновь обретал равновесие. Разговор с Мишель Катлер, состоявшийся несколько часов назад, определенно изменил его мнение насчет, по крайней мере, одного подозреваемого. А возможно, даже указал ему на еще одного подозреваемого, и утром он первым делом сообщит об этом Салливану. Сообщит без всяких предположений – некоторые пальцы заслуживают того, чтобы их оттаптывали чаще других.
– Ну, Шепард определенно что-то скрывал, – сказал он.
Алекс пересекла комнату и встала у изголовья кровати, глядя на него сверху вниз.
– Возможно, он ввязался в какое-то сомнительное предприятие и разозлил не того человека. Такие люди… способные спрятать деньги с помощью компьютера… в общем, он мог решить оставить немножко себе.
Миллер понимал, что без доказательств это всего лишь предположение, но эта версия была так же хороша, как и любая другая. Вряд ли Барри Шепарду выстрелили в голову за то, что он посмотрел на чужую девушку или пролил пиво.
– Надеюсь, мы узнаем больше, когда Кэрис наконец изучит эту флешку.
– Возможно, Шепард украл деньги именно у Катлера, – сказала Алекс, – и не знал, что его раскрыли. Возможно, он отправился в отель, думая, что его зовут на дружескую деловую встречу. Ты же помнишь, что он снял номер по соседству со своим “приятелем”?
– Хорошо, но если целью был Шепард, зачем было убивать Катлера?
– Встречный вопрос, – сказала Алекс, – если убийца пришел за Катлером, зачем он убил Шепарда?
– Так себе помощь, – сказал Миллер. Затем у него возникла новая мысль. – Вот разве что их связали вместе… Ну, не в буквальном смысле, конечно… Просто, возможно, кого-то послали туда убить их обоих?
Казалось, Алекс это не убедило.
– У меня уже голова идет кругом. – Миллер снова улегся и уставился в потолок. – Давай подождем и узнаем, что обо всем этом думает Шахматист.
– Никогда не думала, что скажу это, но мне очень не хватает Гэри Поупа, – сказала Алекс. – Ну, ладно, “не хватает” – это, пожалуй, сильно сказано…
Миллер закрыл глаза, зная, что она все еще рядом.
– А чего тебе еще не хватает? – Он перевернулся на бок. – Действительно не хватает?
– Бхуны из баранины в “Радже”, куриной печени в “Нандо”, мармайта…
– А кроме еды?
– Купания в море. Фреда и Джинджер, конечно же, а еще долгих утренних воскресных прогулок вдоль скал. Еще марширования вокруг игрушечных городков, как будто я великан…
– А люди? – спросил Миллер. – Что насчет людей? – Двухчасовые танцы и пиво после них внезапно дали о себе знать. Усталость взяла свое, и он заговорил медленнее. – Каких людей… тебе не хватает?
– Ну, разумеется, сестры, – сказала Алекс. – И еще мамы. Еще пары-тройки коллег и того симпатичного парня в газетном киоске.
– Да ладно…
– Я просто пытаюсь собраться. Я знаю, что точно есть кто-то еще, только никак не могу вспомнить имя…
– Я тебя ненавижу.
– Как же его, Милтон? Или Миллс?..
Миллер так и заснул – с улыбкой на лице.
Когда через минуту после прибытия на работу Миллеру сообщили, что его вызывает инспектор – на пару слов, он понял, что влип и что эти пара слов – явно не что-нибудь приятное, вроде “шипучка” или “кипеж”.
На сей раз он решил, что лучше постучать.
Эйкерс даже не подняла головы.
– Садитесь, сержант.
Миллер сделал как велено.
– Угадай с трех раз, почему ты здесь.
– О да, давай начнем с викторины…
– Не надо. Просто… не надо. – Судя по выражению лица Эйкерс, она сегодня была в самом что ни на есть суровом настроении.
– Справедливо, – заключил Миллер. – Мне в любом случае не нужно догадываться. Я прекрасно знаю, что Линдси Форджем нашептала тебе, что я вмешиваюсь в ее дело.
– Не вмешиваешься.
– Во всяком случае пока.
– Сделаем вид, что ты этого не говорил. Она просто обеспокоена тем, что ты пришел туда, куда тебе нельзя. Тебе даже носа нельзя совать в расследование убийства Алекс… Господи, да зачем я вообще трачусь на объяснения, когда ты и сам все прекрасно знаешь? Тем не менее, похоже, тебя это не останавливает, и мне придется с этим разобраться.
– Я просто хотел узнать, как продвигается дело, вот и все.
– А мне показалось, ты их в чем-то обвиняешь.
– Ну, я просто предположил, что они могли бы и поторопиться…
– О да, и это безусловно привлечет их на твою сторону.
– Да зачем мне их куда-то привлекать? – Миллеру захотелось вскочить на ноги и начать ходить по кабинету, но он ограничился тем, что сжал подлокотники кресла, представляя, что это шеи некоторых отдельно взятых полицейских с верхних этажей. – Я такой же коп, как они все, и, что еще важнее, она была моей женой. Черт с ним, с тем, что я там могу, а что нет – но они должны, по крайней мере, держать меня в курсе дела. Сначала они шлют мне разные заботливые открыточки, потом ко мне приходит священник – проверить, не сунул ли я от расстройства голову в духовку, а потом… тишина. Ну серьезно, Сьюзан, тебе не кажется, что они должны рассказывать мне, нет ли чего нового, даже если единственная новость – это отсутствие новостей? Хотя бы из элементарной вежливости? Из элементарной, мать его, гуманности?
Эйкерс глубоко вздохнула и едва заметно кивнула.
– Я не спорю, Дек, но все же…
– И кстати, а почему это у них нет новостей? – Миллер подождал, но Эйкерс на него и не взглянула. – Прошло уже полтора месяца, а Форджем и ее тупицы нарыли не больше сведений, чем за полтора часа. Был бы я параноиком, я бы решил, что на самом деле они не больно-то старались.
– А вот это уже обвинения, – сказала Эйкерс.
– Ну, они же и правда из кожи вон не лезут? – Миллер уже начал выходить из себя – он прекрасно понимал, что это ни к чему не приведет, но ничего не мог с собой поделать. Возможность быть физически ближе к расследованию смерти Алекс была одной из главных причин, по которой он вернулся на работу, – но, увы, это ничем ему не помогло. Он даже стал подумывать, что, возможно, стоит воспользоваться предложениями Говарда, Мэри и остальных насчет помощи – за исключением разве что взлома базы данных (Нейтан ведь на самом деле не может это сделать, правда?). – Они вообще никуда не лезут, если уж на то пошло. И я это знаю, и ты знаешь.
К радости Миллера, его начальница, по крайней мере, на несколько секунд замерла с удивленным лицом, прежде чем заговорить снова.
– С моей стороны было бы неправильно выносить суждения о чужом расследовании, – сказала она. – Так что, если не возражаете, сержант Миллер, больше я вас не буду слушать.
– Да ладно тебе, Сьюзан, ты же знаешь, что я прав.
Она решительно покачала головой.
– Нет.
– Они просто тянут время.
– Я тебя не слышу! – Эйкерс заткнула уши. – Я тебя не слышу.
– Да что ты? – Миллер пожал плечами и повторил. Погромче.
Когда Миллер явился на оперативку, у Салливана уже был наготове язвительный комментарий, который он, судя по всему, долго оттачивал.
– Опять простата, сержант Миллер?
– Отнюдь, – ответил Миллер. – Что касается регулярности и точности моего мочеиспускания, то там все зашибись, но все равно спасибо, что спросили. Я опоздал, потому что мне десять минут читали нотации, потом угрожали уволить за разговоры с командой, расследующей убийство моей жены, но… хей-хо! – Сю глядела на него с видом “А я говорила!”, но он проигнорировал ее и потер руки. – Итак, что я пропустил?
– Все в твоей папке, – сказал Салливан.
Миллер сел на стул, который Сю, похоже, специально заняла для него.
– Надо, чтобы у нас было резюме, как в сериалах. “В предыдущих сериях «Тим Салливан ведет следствие»…”
К удивлению Миллера, Салливан даже улыбнулся. Возможно, рефлекторно – как собака, которая виляет хвостом при любом упоминании ее имени. А возможно, он просто осмелился помечтать, что однажды и вправду снимется в таком сериале.
В любом случае, Миллеру это не понравилось.
– Мы обсуждали содержимое флешки Шепарда, – сказал Салливан. – И это оказалось менее информативно, чем хотелось бы.
Кэрис Морган посмотрела на Миллера.
– Во всяком случае пока что.
– И что там было? – спросил Миллер.
– Всего-навсего два файла. И все, к сожалению, без названия.
– Жалко, – сказал Миллер. – Всегда приятно, когда есть файл “Скрытые подсказки”.
– В первом файле – просто набор из восьми цифр.
– Номер счета? – предположила Сю.
– Вполне вероятно, – сказала Кэрис. – Второй – очень объемный и, как мне кажется, содержит автономную операционную систему. Такой штукой пользуются, когда хотят зайти в интернет и при этом не оставить следов.
– Типа за порнухой? – спросил Клаф.
Миллер не ответил, потому что это было слишком просто.
– А что, логично, – сказал Клаф. – Возможно, жена просматривала историю его браузера. Моя точно так делает.
А вот здесь уже было никак не устоять.
– А я-то думал, куда уж больше обожать миссис Клаф…
– То, что мы знаем, что в файлах, – это, конечно, хорошо, – сказала Кэрис. – Плохо то, что я не могу получить к ним доступ: в отличие от файлов на других устройствах, они запаролены, а единственный человек, который знал пароль, увы, мертв.
– Какая-то слишком сильная забота о безопасности, – заметил Миллер.
– Я перепробовала все очевидные варианты: день рождения, день рождения жены, – но я не удивлена, что он не хотел упрощать взломщикам задачу.
– О’кей, тогда продолжай работать, – сказал Салливан.
Миллер поднял руку.
– Логично, что мы наконец рассматриваем Барри Шепарда как возможную основную цель, – сказал он. – Но я бы хотел добавить в список основных подозреваемых кое-кого еще. Судя по тому, что мне рассказала Мишель Катлер, у старшего брата Эдриана, Джастина, вполне мог быть более-менее весомый мотив.
– Мы все внимание, – сказал Салливан.
– В сущности, это ревность. Ущемленные амбиции. Да, это все немного… как в “Крестном отце”, но все равно, очень похоже, что Джастин и Эйд не были, скажем так, лучшими друзьями.
– Нам стоит с ним поговорить? – спросил Клаф у Салливана.
– А почему бы и нет, – ответил Салливан. – А заодно с отцом убитого – пускай уяснит, что ему лучше держаться подальше от Пиппы Шепард.
– Кстати, никто не в курсе, что ему понадобилось? – спросил Миллер.
– Возможно, что-то совершенно невинное, – сказала Сю. – Но судя по тому, что Пиппа поведала нашей сотруднице, мистер Катлер, похоже, очень хотел выяснить, что именно Пиппа нам рассказала.
Миллер поразмышлял об этом, однако, даже если у Уэйна Катлера были какие-то догадки или если он знал про эти убийства то, чего не знали они, для Миллера пока оставалось полнейшей загадкой, что это может быть.
– Не сомневаюсь, что у юного Джастина будет такое же железное алиби, как у Ральфа Мэсси и всех его знакомых, но в целом это не важно. Пока что мы ищем того, кто нанял убийцу, так что нам нужно посмотреть электронную почту Джастина Катлера и записи его телефонных разговоров, чтобы выяснить, с кем он общался. – Он перегнулся через стол и улыбнулся. – Кэрис?
– Ну да, типа нам всем больше делать нечего. Мало нам работы с флешкой, так еще и телефон Катлера – и никакой помощи от провайдера. Не знаю, кому они там предоставляют услуги, но точно не нам.
– А я думал, мы с этим разобрались. – Миллер посмотрел на Салливана. – Сэр, вы же сказали, что разберетесь.
Салливан пробормотал что-то, и Миллер прекрасно расслышал, что именно, но он не был уверен, что все остальные тоже расслышали.
– Простите, босс, я плохо расслышал…
– Они обещали перезвонить, и я пока еще жду, – повторил старший инспектор сквозь зубы, стиснутые так плотно, что он вполне мог в будущем задуматься о карьере чревовещателя.
– Они обещали перезвонить, и вы пока еще… жрете? – уточнил Миллер.
– Что за ерунда! – Сю выглядела по-настоящему разозленной. – Речь же идет об убийстве. О двойном убийстве!
– Знаете, как они иногда присылают запись: “Ваш звонок очень важен для нас”? – Миллер печально покачал головой. – Можете все считать меня циником, но я начинаю подозревать, что на самом деле они совсем не это имеют в виду.
Сю забила в навигатор маршрут до промышленного района на окраине города и вырулила с парковки.
– Деклан, – сказала она, – это ирландское имя, правильно?
Миллер смерил ее хмурым взглядом.
– А, я понял. Значит ты, основываясь только на имени, решила строить нелепые предположения о моем происхождении. Чтобы создать культурный стереотип… и загнать меня в маленькие удобные рамочки.
– Нет, это не то, что…
– Меня зовут Деклан – значит, я стопудово ирландец. Тебе бы понравилось, если бы с тобой вели себя так же?
– Со мной уже ведут себя так же, – сказала Сю. – И нет, мне это не нравится.
– Ну видишь. Значит… из-за того, что меня зовут Деклан, я должен постоянно пить “Гиннес” и говорить, как мне “вейсело”? Скажи, я могу попросить тебя остановиться ненадолго, пока я схожу на “Риверданс”? Просто потому, что меня так зовут?
– Извините, – сказала Сю.
– Хорошо. – Миллер кивнул и выдержал паузу. – Да, это ирландское имя. – Он с ухмылкой отвернулся и уставился в окно. – Я ирландец по матери.
Он повернулся обратно – Сю фыркнула и сжала руль так, что побелели костяшки пальцев.
– Поэтому я всегда выпиваю “Гиннес” только до половины.
Сю повела машину, в точности следуя указаниям навигатора, и вырулила на главную дорогу, ведущую из города.
– Ваша мать живет где-то здесь? То есть я хочу сказать… она же все еще жива?
– О да, она еще жива. – Миллер помолчал немного, не зная, стоит ли ему говорить что-то еще. За исключением… необычных бесед с покойной женой, он не припоминал, чтобы после смерти Алекс говорил с кем-нибудь о чем-то по-настоящему важном. Конечно, он обсуждал рабочие вопросы, опрашивал свидетелей, перешучивался с коллегами, но о чем-то личном он не говорил уже давно.
Сю взглянула на него с неподдельным любопытством. Это было гораздо больше, чем он заслуживал. Он полагал, что ему уже давно пора кому-то открыться, – и потом, если он не воспользуется возможностью поделиться с ней хоть чем-нибудь, вечером он получит по шапке от Алекс.
– Вообще-то я с ней редко вижусь, – сказал он. – Она живет в доме престарелых недалеко от Манчестера. Она здорова как бык, а вот с головой у нее уже большие проблемы. Так что…
– Хорошо, что она под присмотром.
– О да, это чудесное заведение. Правда, сто́ит как крыло самолета, но, к счастью, моему старшему брату такие суммы по карману. – Миллер уставился вперед, на дорогу. – И он не забывает регулярно мне об этом напоминать.
Сю кивнула.
– Моя сестра ведет себя немного похоже. Она врач.
– Жутко бесит, да?
– Не устает напоминать мне, как у нее чудесно сложилась жизнь.
– Я, конечно, не хочу, чтобы это звучало так, будто мы с Россом похожи на Джастина и Эдриана Катлеров. Ты не подумай, что я прямо так уж завидую своему успешному старшему брату. То есть я, конечно, завидую… но он реально обожает болтать о том, какие деньжищи он зарабатывает и сколько именно из них он тратит на содержание мамы. – Он снова отвернулся. Его охватили сомнения, правильно ли он поступает. Раскрывать душу – это, конечно, замечательно, но никогда нельзя с уверенностью сказать, что из этого выйдет. – Надо будет как-нибудь заскочить к ней… я не видел ее с самых похорон Алекс.
Навигатор сообщил, что через милю будет поворот, и Сю немедленно перестроилась на среднюю полосу.
– В детстве я тоже редко ее видел, – признался Миллер. – Она постоянно кочевала по больницам, так что в основном я болтался между двумя ненормальными тетушками в Ирландии. В смысле, они были ненормальные не как мама, а просто… эксцентричные. Например, Салли постоянно пела. То есть буквально все время, только, во-первых, ей медведь наступил на ухо, а во-вторых, она всегда путала слова. И не потому, что плохо их запоминала, а просто ей больше нравилось сочинять свои собственные. – Он покачал головой. – Вообще-то из них двоих она еще была самая разумная. Тетя Бриджет до сих пор, когда звонит и я поднимаю трубку, спрашивает: “Да, Деклан?” – как будто это я ей звоню. И так каждый раз. – Миллер понял, что улыбается и что у него очень хорошо на душе. – Такие они обе смешные…
– А ваш отец?
Улыбка Миллера увяла.
– Что с ним?
– Сейчас не могу точно сказать. Он много путешествует по работе. Не пойми неправильно, иногда все-таки бывали периоды, когда я точно знал, где он находится. – Он принялся загибать пальцы. – Шесть месяцев в Пентонвилле, три в Паркхерсте, две ходки в Уормвуд-Скрабс…
– Серьезно? – Сю даже отвлеклась от дороги, причем на гораздо более долгое время, чем считала допустимым.
– Он не убийца или что-то в этом роде, – сказал Миллер. – Я бы скорее назвал его “обаятельным мошенником”. Для ясности: обаяния в нем столько же, сколько во Владимире Путине или в кожных болезнях.
– Вам, наверное, пришлось нелегко. В смысле, на работе…
– Не то чтобы очень. Нет, его имя часто упоминают, и мы пару раз сталкивались. Если честно, однажды мне даже пришлось его арестовывать.
– Господи…
Миллер хмыкнул.
– Веселый выдался денек. Я надеваю на него наручники, а он орет во все горло что-то про полицейский произвол. И что я просто мщу за то, что он так и не купил мне велосипед. – Он снова покачал головой. – Мы с ним… не очень близки, но, я думаю, ты уже и сама это поняла.
Сю кивнула и снова повернула.
– Я хороший детектив. Как вы как-то сказали, тот еще землекоп.
– Ну да, но это-то тебе не пришлось раскапывать? В смысле…
Миллер изобразил, что его тошнит. Он опять забылся, совсем как в первые несколько недель после смерти Алекс, когда без особого успеха пытался выплеснуть гнев и горе. Все кругом твердили, что это обязательно нужно сделать. Консультант, с которым он виделся два раза. Сьюзан Эйкерс, Говард, Мэри, даже тот продавец газет, которому по неведомым причинам так симпатизировала Алекс. Вероятно, этому же совету последовала и Пиппа Шепард – как раз перед тем, как нашла флешку.
Миллеру было известно только, что Пиппа Шепард расстроилась и что-то разбила, но при каких обстоятельствах это произошло, он не знал и, более того, сомневался, что это знает кто-то из тех, кого там не было. Все были так рады, что нашлась потенциально важная улика, что никто даже не удосужился спросить, как именно ее нашли.
Он мысленно поставил себе галочку: “Позвонить Фионе Мэкки”.
Через несколько минут они свернули в промышленный район и припарковались возле мрачного серого здания, которое явно проектировал архитектор, страдающий приступами гнева.
Миллер поднял глаза на дешевенькую вывеску “Техстиль”.
– Не, ну ты видела?
Сю тоже посмотрела на вывеску и пожала плечами. Она ничего не поняла.
Внутренние помещения компании с креативным названием “Техстиль” резко контрастировали с прозаичным внешним видом здания. Офисы были светлые и с открытой планировкой, на стенах висели постеры, а из динамиков, вмонтированных в потолок, доносились заунывные звуки гитары. Мебель (“эргономичную”, как сказала Сю) явно создавали не для удобства, и только вокруг костровых чаш располагалась целая эскадрилья мягких, но более уютных на вид кресел-мешков – Миллер предположил, что такие зоны называются либо “островки отдыха”, либо “уголки уединения”. Примерно с полдюжины человек сидели, уставившись в огромные мониторы; кто-то копался во внутренностях разнообразных компьютеров, а кто-то стоял, тихо переговариваясь, вокруг блестящей кофеварки.
И, наконец, двое играли в настольный теннис.
– Иногда рабочий день выдается очень напряженный, – кивнув, сказал Рави (“Зовите меня Рав”) Варма таким тоном, словно он целыми днями занимался тем, что обезвреживал бомбы или пытался найти лекарство от рака. – Да и время тянется медленно, поэтому очень важно создавать расслабляющую атмосферу и давать работникам возможность повеселиться. А иногда и… подурачиться.
Миллер кивнул в сторону игроков в теннис.
– Полагаю, Барри Шепард был не первой ракеткой в офисе.
– А вот и не угадали, – сказал Варма. – Барри был сущий дьявол.
– Вы что, шутите?
– Серьезно. Барри вытряс из нас кучу денег на покупку этого стола.
Миллер был искренне потрясен – он-то думал, что человек из обучающего ролика про компьютеры вряд ли даже смотрел спортивные передачи – что уж говорить о физических упражнениях сложнее игры в блошки. Его деловой партнер тоже оказался не таким, каким его себе представлял Миллер. Варма был младше Шепарда как минимум лет на десять – и, судя по тому, как Пиппа Шепард описала своего покойного мужа, гораздо общительнее. У него были татуировки и пирсинг в паре мест. Виски выбриты, волосы на макушке растрепаны – и, хотя он был одет скорее в стиле “удобно, а не модно”, он явно потратил немало усилий на создание своего образа.
Крутя серебряный браслет на запястье, он изучающе разглядывал Миллера и Сю.
– Должен сказать, я не совсем понимаю, зачем вы пришли.
– Ну, вы уже рассказали нам кое-что, чего мы не знали о мистере Шепарде, – сказал Миллер. – И мы надеемся еще на парочку сюрпризов.
Варма кивнул, показывая, что понял его.
– Значит, вы не считаете, что Барри – случайная жертва?
– Как интересно, – сказала Сю. – Из всех, с кем мы общались, вы первый, кто высказывает такое предположение.
– Только потому, что вы здесь. Когда я все узнал, я, как и все остальные, не понял, что произошло. Мы все… были в шоке, понимаете? Потом я прочитал, что пишут в газетах, узнал, кто был второй парень, и решил, что Барри просто оказался не в том месте не в то время. – Он откинулся назад и кивнул, как будто его посетила какая-то мысль. – Но раз вы пришли и задаете вопросы о нем, очевидно, все не так просто.
Миллер уставился на него. “Даже ты…”
– Ну, так чем же занимается “Техстиль”? – спросила Сю. – Или, вернее, чем он занимался до того, как убили мистера Шепарда?
Миллера не удивило, что Сю задала совершенно правильный вопрос. Обучающие видеоролики, которые записывал Шепард, очевидно, были лишь малой частью от всей деятельности компании. Само помещение, безусловно, стоило недешево (Миллер проверил) и “дурацкий” интерьер вокруг них – тоже. А все эти ультрасовременные компьютеры, которые обслуживала как минимум дюжина работников, окончательно не оставляли сомнений, что здесь вращаются крупные деньги.
– В целом, мы занимаемся всем понемножку, – сказал Варма. – В частности, я занимаюсь системами. Проектирую, контролирую установку и все такое. Для крупных компаний, малых бизнесов, богатых детишек, которые хотят игровое оборудование круче, чем у приятелей, и так далее. В общем, все на заказ.
– А мистер Шепард?
– Барри больше занимался техподдержкой. На нем и его команде были контракты, а еще он помогал клиентам, когда у них что-то шло не так. Это могла быть любая помощь – начиная от капремонта всей системы и заканчивая индивидуальными консультациями по телефону.
– Кстати, а способ “выключить и включить обратно” реально работает? – спросил Миллер.
– Иногда, но за такие советы вряд ли кто-то будет платить большие деньги, поэтому мы предпочитаем называть это “системная перезагрузка” или “аппаратная перезагрузка”.
– На такое даже я бы купился, – сказал Миллер.
Варма улыбнулся и снова крутанул свой браслет.
– Вы не замечали в последнее время каких-либо изменений в поведении мистера Шепарда? – спросила Сю.
– Нет. Не совсем…
– Что это значит?
– Ну, каждый из нас иногда бывает немного не в себе, вы согласны? По той или иной причине.
– Мы сейчас не про плохое настроение, – возразил Миллер.
– Да… верно… – Варма задумался – или сделал вид, что задумался. – Пожалуй, он и впрямь был… немного настороженным в последний месяц или около того. И искал уединения больше, чем обычно.
– Как будто он что-то задумал? – подсказала Сю.
– Пожалуй, да. – Варма подвинул свой эргономичный стул поближе к столу. – Вы знаете, однажды мне нужно было с ним что-то обсудить, и он резко выключил экран. Как будто там было что-то, что мне нельзя видеть. Я ничего не сказал, но это прямо бросалось в глаза.
– Проблемы с деньгами? – предположил Миллер. – В смысле, у фирмы. Барри мог без спроса взять из фирмы деньги?
Варма пожал плечами.
– Ну, у него, конечно было достаточно навыков, чтобы сделать что-то такое – только зачем? Пускай даже Барри удалось бы замести следы своего мошенничества – и у меня, и у большинства наших сотрудников хватило бы навыков его обнаружить.
– Да, в этом и вправду было бы мало смысла, – согласилась Сю.
– С его стороны было бы глупо делать что-то такое на работе – а Барри определенно не был глуп. Если бы он задумал сделать что-то, чего делать не положено, ему было бы гораздо проще сделать это дома.
– Вы проверяли? – спросил Миллер.
Варма поспешил сказать “нет”, но даже если он и лгал, Миллер сомневался, что сильно. Варма вряд ли подозревал больше, чем они. Когда твоего бизнес-партнера убивают в гостиничном номере, по соседству с членом крупной бандитской группировки, вполне естественно будет провести быструю проверку и убедиться, что в финансах нет дыр и что кресла-мешки тоже все на месте.
Варма поднялся на ноги и жестом подозвал одного из коллег.
– Думаю, вам стоит поговорить с Джоной Никсоном. Джона общался с Барри так же плотно, как и я. Пожалуй, даже еще плотнее…
Это был один из тех сотрудников, которые болтали у кофеварки. Он кивнул и неуверенно подошел к ним.
– Тут полицейские спрашивают про Барри, – сказал Варма.
Никсон был высокий, лысеющий человек лет тридцати, водянистые глаза спрятались за толстыми стеклами очков. Одет гораздо скромнее начальника, в черных брюках и в черном свитере, на талии – броский пояс с инструментами: крошечными отвертками, разными плоскогубцами, и еще большим вейпом.
Миллер и Сю представились.
Никсон посмотрел на Варму.
– Что они хотят узнать про Барри?
– Может быть, вы замечали что-нибудь странное в его поведении? – спросила Сю.
– Что, например?
– Что-нибудь необычное.
– Например, не держал ли он в портфеле смертельного оружия, – сказал Миллер. – Не разговаривал ли с кем шепотом по телефону и не встречался ли с какими загадочными посетителями. Не появлялись ли где таинственные записочки с фразой “Прячьте ваши денежки”. Короче говоря, не казалось ли вам, что он ведет себя странно или что его как будто подменили.
– Не могу припомнить.
– Совсем ничего? Просто сидел себе и никого не трогал, пока ему не прострелили голову?
Никсон тупо уставился на него.
– Барри был просто Барри.
Пиппа Шепард говорила почти то же самое, но в свои слова она вкладывала эмоции, память о более чем десяти годах брака и обо всем, что с этим связано. В них была любовь, боль и полнейшее непонимание того, что случилось с ее мужем. И сейчас, когда этот увешанный отвертками “типа-я-из-САС”[12] сказал примерно то же, Миллеру захотелось запустить в него беспроводной мышью.
– Извините, – сказал Никсон. – Просто… я все никак не могу отойти от произошедшего.
– Как и все мы, – сказал Варма.
– Что такое? – спросила Сю, когда они шли к выходу.
– Да… кое-что, – сказал Миллер. – В Барри Шепарде было что-то, чего мы не замечаем.
– Это потому, что он играл в настольный теннис?
– Возможно, именно поэтому. – Миллер достал телефон и начал набирать номер. – Среди игроков в пинг-понг попадаются те еще ползучие гады.
Сю собралась было ответить, но осеклась, когда Миллер предупреждающе поднял палец.
– Привет, Дек, – сказала Мэкки, взяв трубку.
Миллер толкнул дверь.
– Фиона, ты можешь рассказать мне, что произошло, когда ты нашла флешку?
– Я уже рассказала Салливану.
– С тем же успехом ты могла это рассказать местному коту.
– А я и не знала, что у вас живут коты.
– Фиона,
Через пять минут, закончив разговор, Миллер отправил сообщение Кэрис Морган. Он прекрасно знал, что сейчас она сидит за своим столом, тихонечко ругается, пьет кофе больше положенного и ломает голову над паролем к флешке Шепарда.
Вот что было в сообщении:
Попробуй: МОРСКОЙ КОНЕК
Через тридцать секунд Морган ответила:
БИНГО
И Миллер немедленно отписался:
Да нет, не БИНГО. МОРСКОЙ КОНЕК
На вокзале толпились туристы, возвращающиеся домой. Измотанные мужчины и женщины бродили туда-сюда; с момента прибытия их сумки стали заметно тяжелее, а кошельки – заметно легче. Вокруг бегали, наслаждаясь сладкой жизнью, дети в картонных шляпах и пластиковых солнечных очках; некоторые из них размахивали огромными карамельными палочками, которые в любой другой ситуации вполне могли сойти за грозное оружие. Миллер осторожно крался, стараясь не попасться на глаза парнишке, размахивавшему своей конфеткой, как полосатым световым мечом, и вдруг поймал себя на следующей мысли: удивительно, почему такие штуки массово не используются, чтобы забивать людей до смерти, – это же настолько удобнее, если улику потом можно съесть.
Кэрис Морган позвонила, как раз когда Миллер и Сю спускались на платформу. Поезд, который они встречали, должен был прибыть с минуты на минуту.
– Скажи Сю, что она была права: на флешке действительно банковский счет.
– Ну нет, еще зазнается, – возразил Миллер.
“Что там?” – одними губами спросила Сю, но Миллер только отмахнулся.
– Я сейчас просматриваю все транзакции, – сказала Кэрис. – Множество вкладов средней величины – полторы сотни там, две сотни здесь, а за два дня до убийства – снятие трех тысяч.
– Как интересно. – Миллер увидел, что поезд медленно вышел из-за угла и теперь приближается к платформе. – А что насчет большого файла?
– А, там операционная система. Я начала копаться, но там все просто и прозаично – обычная история поиска.
– Он был слишком умен, – сказал Миллер. – И прекрасно играл в настольный теннис, если это вдруг поможет.
– Что-что?
– Не важно. Что ж, какие у тебя мысли?
– Ну, скажем так, я сомневаюсь, что Шепард придумал все это, просто чтобы сидеть в гугле.
– Думаешь, он искал местечко… потемнее?
– Да наверняка, – вздохнула Кэрис. – Как же я, блин, обожаю лазить в эти гребаные кроличьи норы…
– Да ладно, тебе же это нравится, – сказал Миллер. Поезд остановился, и двери открылись. – Все, Кэрис, мне надо идти. Поговорим позже.
Они стали наблюдать за высыпавшими на платформу пассажирами: все они явно приехали либо отдохнуть, либо на мальчишники-девичники; все как один перевозбужденные и полные предвкушения. Свежая кровь. Затем толпа немного поредела, и Миллер и Сю легко разглядели двух людей, с которыми они пришли встретиться.
Миллер указал на них и помахал.
– А вот и он…
Сю уставилась на идущих к ним двух мужчин и сразу поняла, что за человек тот, который в шляпе.
– Этот второй… он из столичной полиции, правильно? Он правда такой высокий?
– Да не особенно, – ответил Миллер. – Разве что по сравнению с Шахматистом.
– Почему вы мне не сказали?
– Ну, я не думаю, что главное в нем – малый рост, ты не согласна?
Полицейский, сопровождавший свидетеля, назвался сержантом Дэвидом Холландом и сообщил, что проведет весь день в городе. Миллер сказал ему, что в деревне будет не только дешевле, чем в курортной зоне, но и намного веселее, и даже порекомендовал ему два ларька с фиш-энд-чипс и ларек с шаурмой, а затем познакомил Сю с Гэри Поупом.
– О да, – сказал Поуп. – Как подливка-люкс в дорогих ресторанах.
– Как я рад вас видеть, – сказал Миллер.
– Я здесь ненадолго, мистер Миллер.
– Кстати об этом. – Холланд объяснил, что у них с Поупом забронированы билеты на девятичасовой поезд обратно в Лондон и что он не сомневается, что Миллер или кто-то еще позаботится, чтобы Поуп прибыл на вокзал вовремя. Миллер заверил столичного полицейского, что с этим проблем не будет и, когда Холланд собрался уходить, явно предвкушая день отдыха, крикнул ему вслед:
– Передай своему боссу, что он жалкий ублюдок!
– Он в курсе, – крикнул в ответ Холланд.
Они покинули платформу и сели на скамейке в парке напротив.
– Вам незачем было меня арестовывать, мистер Миллер. – Вид у Поупа был слегка обиженный. – Если бы я знал, что вы хотите поговорить, я бы пришел сам.
Миллеру нравилось, что Поуп всегда называл его “мистер Миллер”. Несмотря ни на что, это было довольно мило.
– Я тут не при делах, Гэри. Кстати, а за что вас взяли?
– За скупку краденого.
– Настоящую?
– Да, но сейчас речь не об этом.
Поуп сунул руку под потрепанную шляпу трильби, чтобы почесать в затылке, и Миллер заметил, что Сю пытается украдкой заглянуть под нее. Этой конкретной шляпы он прежде не видел (обычно Шахматист носил бейсболки или шерстяные шапочки и один раз, в виде исключения, нацепил пробковый шлем), но в остальном Гэри Поуп выглядел почти так же, как в день их с Миллером последней встречи. Поверх спортивного костюма – который выглядел несколько странно в сочетании с начищенными до блеска ботинками – он надел длинное пальто. Его взгляд был, как и всегда, очень… пронзительным. Эта была одна из черт Поупа, которые не нравились даже его родной матери (особенно теперь, когда у ее мужа осталось только пол-уха), и ему не нужно было даже демонстрировать свои знаменитые шрамы или размахивать молотком, чтобы все поверили:
– Ну что, поехали, – сказал Поуп. – Я здесь ненадолго, и мне бы еще хотелось кое с кем повидаться.
– Мы надеялись, что вы поможете нам с одним делом. – Сю достала блокнот. – Мы расследуем…
– Я в курсе, о каком деле идет речь, мисс. Лондон от вас не так уж и далеко. И телефонами там тоже пользуются.
– И что же именно вы слышали?
– Ну, я знаю, с кем вы уже разговаривали.
– А с кем нам следовало бы поговорить? – Миллер подождал, но Поуп, кажется, еще колебался. – Давайте я буду перечислять имена, а вы трогайте себя за нос, когда я назову правильное?
– Ральф Мэсси вряд ли смог бы что-то поиметь с убийства Эдриана – разве что свое собственное убийство. Вы знаете, что он не дурак, и я тоже.
– А что насчет жены и брата Эдриана? – спросила Сю.
– Ну, все знали, что Эдриан любит гульнуть налево и что Мишель довольно вспыльчива, – сказал Поуп. – Однажды она везла детей в школу и какая-то женщина подрезала ее, так Мишель проследила за ней до самого дома. Я точно не знаю, что именно там произошло, но знаю, что случился какой-то “инцидент” и что Уэйну потом пришлось заплатить той женщине сто фунтов за молчание. – Поуп покачал головой. – Думаю, если бы Мишель захотела отомстить Эдриану за измену… даже убить его… она бы сделала это сама. И с огромным удовольствием.
Такой же вывод сделал и Миллер.
И Алекс тоже так сказала.
– Про Джастина мне известно не так уж много. Я знаю, что они с Эдрианом были не очень близки, но с братьями такое иногда бывает, не правда ли?
Миллер почувствовал на себе взгляд Сю.
– Он, безусловно, не такой яркий, как Эдриан… Но в тихом омуте ведь известно, кто водится? Так что да, думаю, это возможно, но я не слышал ничего, что подтверждало бы эту версию. – Поуп посмотрел на них обоих. – Я слышал, вы занимаетесь и другим парнем, которого убили в тот же вечер…
– Мы разрабатываем все возможные версии, – сказала Сю.
– Я думаю, вам и впрямь придется это сделать.
– Что это значит? – спросил Миллер.
– Да ничего особенного. – Поуп помахал маленькой девочке, которая проходила мимо со своей матерью. Девочка закричала, женщина быстро оттащила ее в сторону, и он перестал махать. – Просто кое-кто шептался, что это происшествие в отеле было, возможно, не совсем… спланированным. Скорее всего, это полная чушь, потому что, когда преступники собираются и сплетничают, они хуже парикмахеров, но…
– Не могли бы вы сказать, кто именно об этом шептался? – спросила Сю.
– Увы, никак не могу вспомнить. Если честно, возможно, кто-то просто ляпнул что-то такое в баре, а я услышал. – Поуп фыркнул и расправил плечи. – Мнения – это не проблема, их у меня предостаточно, но вот с именами у меня не очень.
– Серьезно? – Сю вперилась глазами в Миллера и засунула блокнот обратно в сумку. – По-вашему, мы за этим вас сюда привезли? Просто чтобы узнать ваше мнение?
– О, я прекрасно знаю, зачем я здесь, мисс, – сказал Поуп. – И охотно расскажу вам, что я думаю насчет истории в отеле, но я знаю, что есть как минимум еще одно дело, о котором, мы, вероятно, тоже в конце концов поговорим. Не так ли, мистер Миллер?
Миллер уставился на свои ноги, пока не убедился, что Сю больше не сверлит его взглядом, и только тогда осмелился поднять на нее глаза.
– Ничего, если мы… поговорим полчасика наедине?
Сю промолчала, всем своим видом показывая, что очень даже чего.
– Мне просто нужно его спросить… кое о чем еще.
Сю вскочила на ноги и схватила свою сумку.
– Двадцать минут. – Она указала на кофейню возле вокзала, через дорогу. – Я буду ждать там.
– Возьми себе вкуснейший кофе, – сказал Миллер. – И большой кусок торта. За мой счет.
Сю все еще не трогалась с места, глядя сверху вниз на Поупа, а вернее, на его макушку. Миллер подвинулся к Поупу и слегка подтолкнул его локтем.
– Гэри, обнажитесь на пару секунд.
– Черт возьми, мне уже пора начать брать за это плату.
– Просто я очень хорошо ей все разрекламировал.
– Честно говоря, мне это не очень интересно, – сказала Сю, но никуда не ушла.
Поуп вздохнул, затем посмотрел на Сю и вежливо приподнял шляпу, всего на секунду или две, как будто говоря: “Добрый день”.
Сю кивнула, затем повернулась и пошла прочь.
Миллер смотрел ей вслед – она шествовала через дорогу и качала головой. И он не мог точно сказать, это она разозлилась на него или просто очень удивилась тому, что увидела под шляпой Гэри Поупа.
– Значит, поехали в Лондон посмотреть на мир? – спросил Миллер. – Или вас просто выперли?
– Я просто хотел выйти из игры, – сказал Поуп.
– И как, получается?
– Ну…
– Если что, это сарказм – вас же только что арестовали.
– Иного я и не ждал, мистер Миллер, но я сейчас говорю о своей преступной карьере. Я пытаюсь оставить всю эту ерунду позади. Но только я собрался уйти, как на тебе – Эдриану Катлеру простреливают голову, – и, естественно, меня начинают искать. Разумеется, меня разыскивает старик Катлер, да и мой бывший начальник, я знаю, тоже прощупывает почву. Вы удивлены? – добавил Поуп, заметив реакцию Миллера.
Миллера, откровенно говоря, поразил небрежный тон, каким Поуп произнес слово “бывший”, но еще больше его удивило, что тому на хвост сел и Ральф Мэсси. То ли Мэсси верил, что Шахматист повинен в этих убийствах – что весьма сомнительно, – то ли считал, что Поуп знает,
Все это означало, что сам Мэсси здесь не при делах.
Если, конечно, этот скользкий тип не пытается нарочно создать именно такое впечатление.
– И зачем тогда менять образ жизни, Гэри?
– Когда я отбывал последний срок, со мной что-то случилось.
– Вы ударились в религию?
– Нет, не в религию, мистер Миллер. В шахматы.
– Чего-чего?!
– Ну, я же знаю, как меня все прозвали, вот я и подумал – самое время узнать, как вообще играть в эту игру. И, черт возьми, она меня сразу захватила. Там нужна предельная концентрация, потому что приходится думать на три-четыре хода вперед, и это здорово помогает успокоиться. Я начал… переосмыслять свою жизнь, понимаете? Я извинился перед кем только смог за все плохое, что я им сделал. Я даже попросил прощения у отца… Ну, знаете, за то, что откусил ему ухо. Он этого не заслужил.
– Ну, это же был ваш день рождения, и он правда отъел голову от гусеницы…
– Верно, но я должен был все это отпустить, мистер Миллер. Теперь я другой человек и, клянусь, теперь вся моя жизнь – это шахматы. Шахматы, шахматы, шахматы с утра и до вечера… Ну, и иногда я позволяю себе кое-какие маленькие шалости. – Поуп наклонился к Миллеру и понизил голос. – Кстати, вас, я так понимаю, не интересует недорогая сантехника?
Миллер покачал головой.
– А роскошные мужские парфюмы?
– С шаровыми клапанами и одеколонами у меня и так полный порядок, – сказал Миллер. – Но спасибо, что вы так обо мне заботитесь.
– Ну, вы всегда были честны со мной, мистер Миллер, поэтому я всегда рад вам помочь. Не то чтобы у меня было много вариантов будущего, но, по-моему, в итоге все сложилось лучше некуда. И теперь у меня есть шанс принести хоть какую-то пользу.
– Я так понимаю, мы говорим уже не про отель?
Поуп прошелся вдоль скамьи.
– Я сожалею о том, что случилось с вашей женой. Я догадываюсь, что вы уже тысячу раз это слышали, но от меня-то еще нет.
По каким-то неведомым причинам, искренние соболезнования от преступника оказали больше воздействия, чем все эти пустые слова сочувствия и удивления, которых Миллер наслушался от коллег. Он кое-как сглотнул и кивнул.
– Спасибо, Гэри.
– Это просто позорище, что до сих пор никого не арестовали.
– Да не то слово, – вздохнул Миллер.
– Я хочу предложить вам кое-что получше, – сказал Поуп. – Ну просто кое-что.
– Что именно?
Поуп повернулся и проводил взглядом двух молодых людей в бейсболках и пуховиках, которые проехали мимо них на электроскутерах.
– Я вам приготовил одну вещь, – сказал он.
Сю попросила добавить к кофе взбитые сливки и заказала два пирожных, но злости на Миллера у нее все равно не убавилось. Она чувствовала, что ее используют. Очевидно же, что Миллер попросил притащить из Лондона этого Шахматиста вовсе не потому, что искренне верил, что тот может помочь с делом Катлера и Шепарда. Ну да, Поуп знал всех основных игроков и высказал некоторые соображения о подозреваемых, но ведь в итоге это все ни к чему не привело!
Все это было только ради жены Миллера.
Она откусила от второго пирожного, и ее раздражение немного улеглось. Удивительно, какие чудеса творит простой брауни. Если Шахматист и вправду знает что-то, что может помочь следствию по делу Алекс, разве может она всерьез обвинять Миллера за то, что он выставил его важным свидетелем по делу, над которым они работали? Ну да, она его напарница и да, он ее обманул, но опять же… шоколад.
Прошло всего двадцать минут.
Дело в том, что накануне вечером она опять сходила в “Королевский герб” и с утра была в неважном настроении. Когда она просыпалась, у нее всегда звенело в ушах, а в душе зрела необъяснимая злость на того, с кем она проснулась в этот раз. А если точнее, то практически на весь свет – хотя если в ком и заключалась главная проблема, так это в ней самой.
Ее телефон, лежащий на столе, зажужжал, и, взглянув на экран, она увидела, что звонит Салливан. Ни одно пирожное не смогло бы сделать этот миг хоть немного слаще. Она потянулась за салфеткой, чтобы вытереть перепачканный рот – хотя и понимала, что это нелепо, ведь Салливан все равно ее не увидит.
Оставалось только радоваться, что Миллера здесь нет и смеяться над ней некому.
– В любое время, когда сами захотите, Гэри, – сказал Миллер как можно непринужденнее, стараясь скрыть свое нетерпение. Если у Шахматиста действительно есть что-то, что поможет установить личность убийцы Алекс, он готов схватить его, перевернуть головой вниз и вытрясти из него все необходимое. – Я, как и все, люблю, когда есть какая-то интрига, но мы все-таки не на “Икс-факторе”[14].
Поуп покачал головой.
– Они у меня не с собой.
– Они? Но вы можете хотя бы сказать мне, что это?
– Я уже обо всем договорился, мистер Миллер. Скоро вы их получите, и это все, что я для вас могу сделать.
– Вот как? Что ж, я надеюсь, что вы меня не дурачите, Гэри.
– Клянусь вам, мистер Миллер, я честно пытаюсь помочь.
Миллер поднялся на ноги. Он не хотел, чтобы Сю болталась в одиночестве слишком долго.
– Ладно, я все еще без понятия, что это может быть, но, похоже, мне придется вам довериться.
Сейчас, когда дело дошло до поисков виновника смерти Алекс, Миллер постепенно осознавал, что на свете не так много людей, кому он действительно может довериться. Чем завязавший бандит хуже других?
– Куда вы теперь собираетесь?
– Пока не знаю. – Поуп тоже встал и огляделся. – Я уже сказал, что есть люди, с которыми мне лучше не встречаться – собственно, именно поэтому я здесь ненадолго.
– Ладно, – сказал Миллер. – Но мне понадобится ваш номер, на случай если я захочу позвонить.
Поуп дал Миллеру номер, тот немедленно набрал его, и из кармана Поупа раздались резкие звуки какой-то мелодии. Миллеру она была незнакома. Он посмотрел на Поупа.
– Это песня “Шахматы”, – сказал Поуп. – Из мюзикла “Шахматы”.
– Вашу ж налево, вы действительно тащитесь по шахматам.
– А вы сами не играете, мистер Миллер?
– Я знаю правила.
– Может, мы с вами как-нибудь сыграем, – сказал Поуп.
Миллер кивнул, обдумывая это предложение.
– А знаете, как будет… еще интереснее?
Поуп выглядел заинтригованным.
– И как же?
– Если мы не будем играть в шахматы, – сказал Миллер.
Как только Миллер сел за столик, Сю протянула ему чек:
– Восемь фунтов шестьдесят пенсов. Благодарю вас.
– Сколько?! – Миллер изучил чек и покачал головой. – Из чего тут делают брауни, из золота?
– Если вы тоже захотите выпить кофе, я возьму еще чашечку.
Миллер приподнял бровь.
– Смотрю, ночь прошла очень бурно?
– Маленький, и побольше взбитых сливок.
Когда Миллер вернулся с двумя кофе и булочкой для себя, Сю спросила:
– Ну что, встреча была информативной?
– Ну, думаю, мы можем исключить из подозреваемых Ральфа Мэсси, и я склонен согласиться с мнением Поупа насчет Мишель Катлер, так что… – Миллер осекся, увидев, что Сю качает головой. – Что?
– Я имела в виду дело вашей жены, – сказала Сю. – Мы оба знаем, что для этого дела – ну, знаете… для того, с которым мы сейчас работаем, – ваш приятель не мог предложить ничего особенно полезного.
– О, так ты догадалась?
– Вам лучше быть со мной откровенным.
Миллер снял ложечкой пенку со своего кофе.
“Кстати, тебе следует рассказать ей всю правду…”
И вот Миллер – поскольку обычно покойная жена давала ему толковые советы – поступил точно так, как она ему сказала, и поведал напарнице всю историю вечера убийства Алекс. Некоторые специфические детали он, правда, решил опустить (например, ключевые отличия между танго и самбой), но все важные элементы остались на месте. Пустая сцена, пустая раздевалка, брошенный телефон и Ральф Мэсси, смотрящий на все с балкона.
С начала и до конца, от выхода оркестра и до рокового стука в дверь.
– Наверное, это было ужасно, – сказала Сю, когда Миллер закончил.
– Именно так и было, – сказал Миллер. – В конце концов, я неделю не мог вернуть смокинг в пункт проката, а эти сволочи берут плату за каждый день…
– Необязательно это делать, – сказала Сю.
– Что делать?
– Что вы обычно делаете – обращать все в шутку. Вы спокойно можете… побыть нормальным.
Миллер улыбнулся и собрал крошки на своей тарелке. Затем отвернулся и около минуты понаблюдал за людьми, сновавшими туда-сюда, то с улицы, то на улицу. Люди за окном шли быстрее обычного, а потом начался дождь и все раскрыли зонтики.
– Так вы думаете, что это был Мэсси или Катлер?
– Наверняка, – сказал Миллер. – Алекс мешала спокойно вести бизнес им обоим. Она была действительно профессионалом своего дела. Как выяснилось, даже слишком хорошим профессионалом.
– И Шахматист как-то вам помог?
– Он сказал, что собирается, – сказал Миллер, вспоминая о словах Гэри Поупа, что он с кем-то там “договорился”. – Он хочет что-то мне переслать, но что именно – можно только догадываться. – Тут он ухмыльнулся. – Извини, но трудно быть с тобой серьезным, когда у тебя усы из сливок.
Сю схватила салфетку.
– Чуть не забыла: мне же звонил Салливан.
– Та-та-ра-та-та…
– Они наконец что-то добыли из мобильника Эдриана Катлера. Как и следовало ожидать, куча входящих вызовов с одноразовых номеров и исходящих на них же – но теперь стало известно, где именно были куплены некоторые из них.
– Дай угадаю, – сказал Миллер. – Салливан решил великодушно поручить нам чудесную работу – походить по магазинам мобильных телефонов и посмотреть в них записи с камер видеонаблюдения.
– Только в одном магазине. – Сю собрала вещи и приготовилась выходить. – В течение нескольких недель перед убийством Катлер много раз звонил на один и тот же номер. Так что это не будет слишком напряжно.
Они вышли из-за стола, и Миллер посмотрел на часы.
– Ну, все скоро закроется, так что, может, отложим это приятное времяпрепровождение до утра?
Он остановился возле двери и придержал ее на Сю.
– Что ты там говорила про “быть нормальным”? Я уже пробовал – и честно, не пойму, чего все ахают.
Поразмышляв с минуту и рассчитав скорость и траекторию, Имран Мирза медленно поднялся с корточек и замер над своим мячом. Его дыхание было ровным и неглубоким. Лучи послеполуденного солнца отражались от его сигнального жилета. Он расправил плечи и покрутил задом, затем сделал медленный и уверенный пробный взмах. Потом еще один. А затем, бросив последний взгляд на лунку, отвел клюшку назад…
Миллер кашлянул.
Имран выпрямился и обернулся.
– Ах ты, жулик!
– Что? – Миллер возмущенно посмотрел на него; из его вытянутой руки свисала точно такая же клюшка. – Просто в горло что-то попало.
– Еще раз так сделаешь, тебе туда попадет мой кулак.
– Да расслабься ты, – пробормотал Миллер, наблюдая, как его противник поворачивается и, снова сосредоточившись, опять начинает свои бесячие ритуальные пляски. Покачивания задницей, пробные взмахи. – Мы же не в Сент-Эндрюсе[15]…
Имран ударил по мячу, победно вскинул в воздух кулак и повернулся, лучась торжеством.
– Ну, что, осталась еще одна лунка. Надеюсь, у тебя с собой наличные.
Через несколько минут, когда Имран загнал-таки мяч в последнюю лунку и положил в карман неохотно отданный Миллером мятый конверт, они уселись на свое обычное место на скамейке. На ней была вырезана надпись “ТЫ СУКИН ВНУК”, свежевыкрашенная и очищенная от птичьего помета – все-таки Имран Мирза был одним из самых прилежных садовников в муниципалитете.
– А ты везучий, – сказал Миллер.
– Мастерство не пропить, приятель.
– Мастерство? Ты просто знаешь все маршруты!
– Не совсем.
– Что значит, “не совсем”? Это ж, блин, ты тут все выкашиваешь!
– Всегда одни и те же отговорки. – Имран вздохнул и достал сигареты. – Печально, на самом деле.
Он закурил и откинулся назад, окидывая взором свою вотчину. Дорожки, по которым он рассекал на уборочной машине, игровая площадка, с которой он регулярно гонял любителей курнуть на природе, поле для гольфа с девятью лунками – его гордость и отрада.
– Ничего это не отговорки, – сказал Миллер. – Я просто хочу, чтобы ты поменьше выеживался, когда выигрываешь.
Имран отвернулся и покачал головой.
– Помнишь, ты когда-то выиграл? Именно “выиграл”, а не “выигрывал”, потому что это было всего один раз. Ты тогда так выплясывал, как будто выиграл гребаный “Мастерс”[16]. А потом еще подбежал к какой-то женщине, которая рядом выгуливала собаку, и полез к ней обниматься, помнишь?
– Она отделалась легким испугом.
– Она была готова вызвать полицию, пока ты не сказал, что полиция уже здесь – и это ты. По-моему, после этого она испугалась еще больше.
– Я просто хочу сказать, что у тебя есть преимущества. Может, нам лучше играть в парке, за который ты не отвечаешь? Тогда борьба была бы равной.
– Да, но тогда придется платить за клюшки и мячи.
– Тоже верно, – согласился Миллер.
Миллер и Имран знали друг друга с одиннадцати лет, с того дня, когда их посадили за одну парту. В их школе было много детей азиатского происхождения, но по каким-то неведомым причинам ребята постарше и поглупее, такие, как, например, Грэм Троттер или Дэнни Финч, выделяли именно Имрана, дразнили его и обзывали самыми банальными кличками – Миллер до сих пор жалел, что ничего тогда не сделал. Ничего не сказал. Впрочем, он убеждал себя, что главное – что он к ним и не присоединился, и к тому времени, когда они с Имраном перешли в шестой класс, а Грэм Троттер отправился в фаст-фуд кричать “Свободная касса!”, Миллер и Имран стали неразлучны. Тот славный день, когда Миллер много лет спустя задержал Дэнни Финча за вождение в нетрезвом виде на машине, явно не пригодной для езды по дорогам, и за то, что он, вдобавок, не платил за свою “форд фиесту” налогов, был одним из самых счастливых дней в его жизни.
– Ну, и как у тебя дела? – спросил Имран. – После возвращения на работу?
– Да так, взлеты и падения.
Миллер подумал было рассказать ему о деле, к которому снова вернулся, но быстро раздумал. Они говорили о работе, разве что если у Миллера случалась какая-нибудь забавная история, а в остальных случаях – крайне редко. Подготовка к судебному разбирательству и пороговые значения для уголовного преследования интересовали Имрана примерно так же, как Миллера – ремонт заборов и оптовые закупки фунгицидов. Тем не менее Имран тоже мог рассказать пару занимательных историй о том, чем занимаются люди по ночам в его парке; а однажды, когда за общественными туалетами нашли человеческие останки, он оказал неоценимую услугу следствию благодаря своим знаниям о том, что относится к биоразлагаемой мульче, а что нет.
Общаясь с Имраном, Миллер мог не думать о людях вроде Уэйна Катлера и Ральфа Мэсси. Это было время, когда он мог смеяться и болтать о всякой ерунде, по-своему такое же драгоценное, как и танцы, пускай даже оно обходилось ему гораздо дороже.
Но Миллер считал, что проигрывать пятак раз в две недели – вполне приемлемая цена.
– Хотя, возможно, ты вернулся слишком рано. – Имран затушил сигарету ботинком, наклонился, поднял окурок и аккуратно спрятал его в карман рабочего комбинезона. – Наверное, я не первый, кто тебе это говорит.
Миллер театрально зевнул.
– Совсем как твои отмазки – такая же хрень.
Некоторое время они молчали, наблюдая за парочкой, которая выгуливала возле детской площадки двух французских бульдогов. Мимо скамейки медленно проехал какой-то человек на скейтборде. Миллеру отчаянно хотелось крикнуть: “Повзрослей уже!” – но этот тип выглядел не совсем никчемным, и поэтому Миллер оставил свое мнение при себе.
– Повзрослей уже!
Миллеру было приятно лишний раз вспомнить, почему они с Имраном так хорошо ладят.
– Возможно, есть новости насчет Алекс.
Имран повернулся к нему. Это было единственное дело, о котором ему было интересно послушать. Алекс тоже дружила с Имраном. Он был среди тех, кто нес ее гроб в церковь.
– Может, это все тоже ни к чему не приведет, но никогда не знаешь наверняка.
Миллер рассказал ему про Шахматиста (Имран его тоже знал) и про его обещания помочь. И про таинственных личностей, с которыми он “договорился”.
– Дай мне знать, чем все в итоге закончится, хорошо?
Миллер пообещал, что так и сделает, и отвернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как злополучный скейтбордист падает на землю у подножия холма. Миллер не мог не восхититься его невозмутимостью: как у гимнаста, который подтягивается на асимметричных брусьях, но все равно принимает нужную позу.
– Вот скажи, зачем люди развешивают мешки с собачьим дерьмом на деревьях? – спросил Имран.
Миллер поднял глаза, почти ожидая увидеть, что один такой мешок болтается прямо у них над головой. Жалоба Имрана, которую Миллер слышал уже не в первый раз, прозвучала как гром среди ясного неба.
– Ну, не знаю… потому что могут?
– Потому что они безмозглые эгоисты.
– Понятно, это был риторический вопрос.
– Ты вообще в курсе, сколько в этом парке урн специально для собачьих экскрементов?
– Нет, но теперь очень хочу узнать.
– Двенадцать! – Имран растопырил пальцы на обеих руках. А потом отдельно два пальца. – Двенадцать – я это знаю, потому что не только устанавливал большую часть этих урн, но и сам их опустошаю. А еще я, как идиот, каждый день бегаю от дерева к дереву со стремянкой, потому что какие-то сволочи решили не пользоваться урнами, а развесить свои вонючие пакеты с какашками на ветках, как будто это… не знаю, какие-нибудь украшения.
– Возможно, это такой завуалированный болт в адрес коммерциализации Рождества.
– Будь моя воля, я бы их самих подвесил на эти гребаные елки.
– Ну, это, пожалуй, уже слишком.
Имран что-то проворчал, но по выражению его лица было видно: вопрос о казни собачников-нарушителей без суда и следствия все еще остается открытым.
– Тебе нужно принять какие-то меры.
– Например, организовать специальный отряд по борьбе с собачьим дерьмом на деревьях?
– Да, или просто поставить полицейского с большой дубиной.
И тут Миллер вспомнил об одном действительно важном деле – он совсем забыл про машину, которую видел у своего дома накануне вечером. Он встал, отошел в сторону и попросил Андреа Фуллер пробить номер машины.
Затем он вернулся к скамейке и показал Имрану большой палец.
– Я позвонил главному констеблю, – сказал он.
Дома Миллер соорудил из остатков овощей, двух холодных сосисок и риса для микроволновки блюдо, которое сам называл “паэлья без паэльи”. Прежде чем сесть за стол, он насыпал еды крысам, чтобы они поужинали все вместе. Миллер сидел, прислушиваясь одним ухом к радио, наблюдал, как крысы лопают, что им дали, и прокручивал в памяти слова Сю в кафе.
“Необязательно это делать…”
Его новая напарница явно видела его насквозь, и Миллер не мог решить, нравится ему это или нет. И это… нервировало. Неплохо было бы узнать, что об этом думает Алекс – учитывая, что она ранее уже высказывала несколько комплиментов в адрес Сю, – но как раз сейчас ее по какой-то причине не было рядом, и она не могла поделиться своими мыслями.
Она занята – лежит мертвая, подумал Миллер; вполне уважительная причина.
Хотя в общем и целом это казалось не очень честным – учитывая, что она всегда была “рядом” исключительно в его воображении, так что, возможно, их разговоры полностью зависели именно от этого. От наличия достаточного пространства в его воображении. Миллер довольно легко представлял, что именно сказала бы Алекс в той или иной ситуации (потому что она никогда не стеснялась высказывать ему свое мнение), но
Как будто, несмотря на то что она умерла и появлялась только благодаря его воображению, Алекс каким-то образом сама определяла, когда именно ей появиться.
Как будто это все еще было в ее власти.
В начале девятого Миллер мыл посуду, когда на улице вдруг заскрипел открывающийся почтовый ящик. Миллер открыл дверь; подсветка осветила силуэт велосипедиста, яростно крутящего педали. Неизвестный был в толстовке с капюшоном, непонятного пола, и лет ему могло быть от четырнадцати до сорока. Миллер закрыл дверь и, наклонившись, поднял с коврика у двери большой коричневый конверт; на нем стояло его имя. Он отнес конверт в гостиную, сел и вскрыл его.
Через пять минут он набрал Шахматисту.
– Ну и что это такое, Гэри?..
Естественно, он знал, что это такое. Две большие черно-белые фотографии, на них Алекс на какой-то неизвестной полутемной улице беседует с таким же неизвестным человеком – хоть сейчас принимай на роль “человека-тени”[17].
Миллер хотел узнать другое: где, когда и кто.
– Я не могу вам сказать, мистер Миллер.
– Откуда это у вас?
– Они хранились у меня какое-то время.
– Вы не ответили на мой вопрос, Гэри.
– Простите, мистер Миллер, но…
– Кто сделал эти чертовы снимки?
– Я и сделал, – сказал Поуп. – Кое-кто меня попросил…
Миллер уставился на фотографии. В одном он не сомневался: их точно сделали не в вечер убийства Алекс. Она была одета по-другому. Он знал, что на снимке почти наверняка запечатлена обычная рабочая встреча. Работа под прикрытием и сбор информации от подозреваемого или, возможно, информатора. Человек просто выполняет свою работу. Но если это правда, то почему ему так не по себе и зачем Гэри Поупа попросили сделать эти фотографии?
Почему Шахматист решил, что эти фотографии окажутся полезны?
Он знал, что Алекс не сможет ответить на эти вопросы, но на всякий случай огляделся, отчаянно надеясь увидеть, что она наблюдает за ним из дверного проема или из окна.
Но не увидел никого.
– Кто вас попросил? – спросил он.
На несколько секунд воцарилась тишина и на заднем плане послышалось что-то, похожее на шум паба.
– Простите, мистер Миллер… больше я ничего не могу сказать.
– Это был Ральф Мэсси?
– Полагаю, я уже сделал достаточно, – сказал Поуп. – Пожалуй, даже более, чем достаточно.
– И вы понятия не имеете, кто этот человек рядом с ней на фотографии?
На этот раз шум дыхания и паба слышался почти полминуты.
– Послушайте, – наконец сказал Поуп, – я сделал эти снимки примерно за месяц до убийства вашей жены, о’кей? А теперь мне действительно пора идти.
Миллер все-таки поблагодарил Поупа, хотя сам не был до конца уверен за что. Затем напомнил ему о необходимости явиться на самую маленькую из двух станций, чтобы вовремя успеть на поезд до Лондона.
– Об этом не беспокойтесь, мистер Миллер. Чем скорее я отсюда уеду, тем лучше.
– Позвоните мне завтра. – Миллер не сомневался, что Поуп сразу разоткровенничается, как только окажется в более безопасном месте.
– Я очень постараюсь, – сказал Поуп.
Шахматист повесил трубку, и Миллеру ничего не оставалось, кроме как сидеть и изучать снимки, в тщетной надежде обнаружить какую-то важную деталь, которую пропустил ранее. Отопление отключилось, в комнате стало холодно; Миллер схватил с кровати пуховое одеяло и завернулся в него. Заварил чай. После этого наступила тишина, которую нарушали только бормотание радио на заднем плане и скрип колесика – это Фред и Джинджер расправлялись со своим ужином.
Миллер слегка подпрыгнул, когда у него зазвонил мобильный.
– Черт возьми, я думал, ты уже лежишь в постельке и пьешь горячее молочко.
– Нет, – сказала Сю, – не лежу.
– О’кей. – Миллер закинул ноги на диван и откинулся на спинку. – Если ты хотела напомнить мне про завтрашний поход в телефонный магазин, то я специально прикрепил бумажку с напоминанием себе на холодильник. – Он подождал реакции, но ее не последовало. – Подливка, все в норме?
– Я просто хотела поблагодарить вас. За то, что вы сделали сегодня.
– Всего-то пара пироженок, – сказал Миллер. – Да, жутко дорогих, но я чрезвычайно щедрый человек. Считай, что это возмещение издержек.
– Я не про пирожные.
– Ой.
– Спасибо вам за вашу честность. За доверие. То, что вы мне рассказали про тот вечер в танцзале, про вашу жену…
– Да, точно. – Теперь Миллер почувствовал себя немного тревожнее, чем раньше, но в то же время, как ни странно, и спокойнее. – Не за что.
Сю не ответила. Миллер уже готов был спросить, здесь ли она еще, когда она наконец снова заговорила. Даже затараторила.
– Раз или два в неделю я прихорашиваюсь и отправляюсь на вечер хэви-метала в зал над “Королевским гербом”. Знаете такой большой паб на Торнтон-роуд, недалеко от кругового перекрестка. Там очень шумно и всегда толпа народу, и я пью и танцую, пока не нахожу того, кто мне понравится. К этому времени я обычно уже достаточно пьяна, чтобы мне понравился любой, кто выглядит хотя бы не совсем уродом, но в любом случае… В общем, как только я нахожу подходящего, я отвожу его к себе домой. – Она сделала паузу. – Для секса.
Теперь настала очередь Миллера замолчать на некоторое время.
– Вы удивлены, да? – сказала Сю.
– Да не то слово, – сказал Миллер. – Серьезно, хэви-метал?
Мишель глядела на мужчину, который дрых наполовину на ее диване, наполовину на полу. В ее положении было бы вполне естественно задать самой себе вопрос, чем она все это заслужила. Но она не стала утруждаться, потому что ответ был слишком очевиден. Час назад он появился на ее пороге уже навеселе, а теперь он, после того как вытребовал себе еще два бокала вина, уже готов был отбросить коньки. Учитывая обстоятельства, это, наверное, был бы самый лучший вариант, но сейчас Мишель просто хотелось, чтобы он убрался из ее дома.
Она подошла, посмотрела на него сверху вниз и громко позвала:
– Джастин! – Затем положила руку ему на плечо и потрясла. – Тебе пора ехать домой… Я вызову тебе такси, хорошо?
Он открыл глаза и улыбнулся ей.
– Есть еще вино?
– Нет, – ответила она. – Джастин, прошу тебя… мне уже пора в постель…
Его улыбка стала еще шире и сделалась похожа на волчий оскал.
– А мне нравится ход твоих мыслей…
Вообще-то начинался день не так уж и плохо. Уэйн и Джеки в конце концов решили, что она не нуждается в няньках, и отправились домой. Мишель немедленно поехала к матери – забрать детей и, после того как она ответила на все неловкие вопросы о том, где папа (ответила ложью, потому что не знала, как еще ей быть), они провели вместе несколько прекрасных часов. Вечернее чаепитие, как и следовало ожидать, прошло в полном беспорядке, а купание детей и укладывание их спать практически вымотали ее – и тем не менее, впервые после смерти Эдриана Мишель чувствовала себя по-настоящему счастливой.
Даже не так,
Но только она наконец уложила детей и открыла бутылку, как в дверь позвонили и вошел дядя Джастин.
– Давай, Джастин. Ради бога… Вставай! – Она схватила его за руку и потянула на себя; но не успела она осознать свою ошибку, как он притянул ее к себе на диван.
– Так-то лучше, – сказал он. – Уютнее.
– Ну и что, по-твоему, ты делаешь? – Мишель пристально посмотрела на деверя. – Ты серьезно? Ты думаешь, что это отличная идея?
– Ну, лично тебе, кажется, в прошлый раз это показалось отличной идеей.
– Не было никакого прошлого раза, – отрезала Мишель. – Потому что следующего раза не будет. – Она уставилась на его глупое красное лицо и подумала, какой же идиоткой она была. – Тот раз был первый и последний, Джастин.
Однажды ночью она напилась еще сильнее, чем Джастин сейчас. Однажды ночью Эдриан был в отъезде и явно искал приключений. Однажды ночью ей показалось, что разрезать ему рубашку или сломать один из его игрушечных поездов будет недостаточно, и она нашла более простой способ отомстить.
Все произошло три месяца назад, на этом же самом диване.
– Мой младший братец немного распустился, – сказал он тогда. – И я знаю, что я всегда тебе нравился.
Совсем не нравился. Никогда.
– Эдриана больше нет, – сказал Джастин. – Так что ничего страшного.
– Для тебя – возможно, потому что ты, как я вижу, еще больший псих, чем я думала. – Мишель высвободила руку и встала. – Извини, что порчу тебе всю малину, но я совершенно не заинтересована в замене одного Катлера на другого, тем более когда тот Катлер, который был моим мужем, лежит в холодильной камере. – Она взяла со стола мобильник. – Знаешь, у меня тут возникла идея… Давай я позвоню твоему старику и попрошу его забрать тебя? А по дороге домой ты расскажешь ему, зачем заезжал ко мне, и спросишь, видит ли он в этом что-то страшное.
Джастин протрезвел в один миг. Он поднялся с дивана и принялся ругаться. Мишель отступила на шаг и терпеливо дождалась, когда он закончит.
– Выбирай, – сказала она. – Либо я звоню в такси, либо, если ты хочешь сэкономить пару фунтов, Уэйну. Итак, что ты выбираешь, Джастин? – Ее палец завис над клавиатурой. – Такси или папу?
– Увы, в делах об убийствах это обычная ситуация. – Фиона Мэкки прислонилась спиной к столу – она сидела на кухне Пиппы Шепард. – Все затягивается, и семьи всегда страдают, потому что – ну как тут будешь строить планы или двигаться дальше? Я делаю все возможное, и я обещаю держать вас в курсе, но на данный момент еще неизвестно, когда вам планируют вернуть тело Барри.
Пиппа кивнула, но она не могла припомнить, ни зачем ей это говорят, ни как начался разговор, ни даже спрашивала ли она Фиону о чем-то таком. Она почти не спала и была измотана, но главное – ее мысли были далеко.
Она думала о той флешке.
Полиция уже наверняка знает, что там такое и что за секрет хотел сохранить Барри, и она старалась не слишком беспокоиться о том, почему же ей ничего не сказали. Возможно, причина была в самом их методе вести дела – или, по крайней мере, в методе этого странного сержанта Миллера. Пиппа знала: он уже понял, что она солгала тогда, на улице два дня назад. Ее босс сообщил ей, что какой-то человек звонил заказать пиццу, а потом задавал вопросы о графике ее работы, и ей оставалось только предположить, что Миллер не стал с ней спорить, просто потому что тянул время. Или, что более вероятно, потому что уже понял, что это не важно.
На самом деле это было не так. Не совсем так…
– Иногда возникают… определенные сложности, – сказала Мэкки. – Я не знаю, каковы были пожелания Барри и как планировали поступить лично вы, но даже когда вам выдадут тело, то могут настоять именно на захоронении, а не кремации. На случай, если на суде защита потребует повторного вскрытия. Я знаю, это ужасно, когда человека лишают выбора, и я действительно не представляю, что будет в вашем случае, но я просто хочу, чтобы вы были готовы.
Пиппа поблагодарила ее и добавила, что та ей очень помогла.
– Вы не знаете что-нибудь о самом деле? В смысле, как продвигается расследование?
– Если бы мне было, что вам рассказать, я бы уже это сделала. – Мэкки заметила, что Пиппа расстроена, и подошла ее утешить. – Я понимаю, это ужасно, когда вас держат в неведении. Но вот что я вам скажу. Мы делаем все, что в наших силах, чтобы найти убийцу Барри. Уж в этом вы мне поверьте.
Пиппа кивнула и уставилась в темноту за кухонным окном. Рука женщины-полицейского обнимала ее за плечи, но дрожь все не унималась. Пиппа, конечно, была благодарна за эти уверения, и ей действительно хотелось узнать очень многое – однако что ее сейчас волновало меньше всего, так это имя убийцы мужа.
Мужчина средних лет (лохматая прическа “маллет”, весь увешан драгоценностями) положил своего короля на доску, признавая поражение, откинулся назад и нахмурился.
– Вы выставили меня полным идиотом.
– Это было не так уж трудно. – Гэри Поуп потянулся через стол пожать руку своему оппоненту. – Я бы с удовольствием глотнул еще “Гленливета”…
Когда соперник встал и направился к бару, Поуп принялся снова расставлять фигуры. Каждое слово, сказанное им Миллеру, было чистой правдой: он чертовски полюбил шахматы. Ему нравилась эта игра, нравилось, что он наконец-то нашел дело, в котором он хорош – и ему при этом не приходится нарушать закон, но особенно ему нравилось, что за те три часа, что он сидел в этом уголочке паба и развлекал всех желающих, он не заплатил ни за один напиток. Однако Поуп знал, что это сделка с убывающей отдачей. Чем больше он выигрывает, тем больше пьет, а чем больше пьет, тем выше вероятность, что он станет невнимательным и начнет проигрывать.
Но все-таки бесплатная выпивка есть бесплатная выпивка. Так что еще партейка-другая была бы очень кстати.
Он поставил на место последнюю пешку и взглянул на часы. Придется поспешить, если он хочет встретиться с тем полицейским и успеть на девятичасовой поезд. Как бы ему ни было весело, Поуп не жалел о том, что снова уезжает из города. Большинству людей, которых он старается избегать, уже наверняка известно, что он здесь, так что самым разумным кажется залечь на дно – после того как он покончит с делами Миллера. Досадно, конечно, потому что кое с кем ему бы хотелось встретиться – не в последнюю очередь с мамой, но он не собирается рисковать. Если он заскочит повидаться со старыми друзьями, его может кто-то заметить, рассказать кому-нибудь еще, и тогда все будет выглядеть не слишком умно. Как он и сказал Миллеру: приходится думать на несколько ходов вперед, как в шахматах.
Все еще хмурясь, человек с маллетом принес ему виски, и когда он отошел, его место занял новый претендент, желающий сразиться с Поупом. Молодой парень больше походил на футбольного хулигана, чем на шахматиста, и Поуп решил, что не успеет покончить с этим напитком, как уже заработает себе новый.
Он сделал глоток виски и указал на пустой стул.
– Прошу вас. Вы за черных, и можете сделать первый ход.
Парень, даже не потрудившись сесть, небрежно выдвинул вперед пешку. Поуп выпрямился. Возможно, это был случайный ход, а возможно – ход человека, который точно знает, что делает.
– Пешка на C5, – сказал Поуп. – Сицилийская защита, верно?
Парень пожал плечами.
Обдумывая ответный ход, Поуп огляделся и увидел второго парня, одетого почти так же, как его новый соперник – он внимательно наблюдал за ними из-за барной стойки. Поуп поймал взгляд своего оппонента и кивнул в сторону парня возле бара.
– О, да вас тут двое…
Миллера разбудила крайне лаконичная эсэмэска от Тима Салливана, который требовал, чтобы Миллер немедленно явился в кабинет Сьюзан Эйкерс. Прочитав фразу “ожидаю вас в участке”, Миллер чуть не подавился хлопьями. Это сообщение только подтверждало, что Салливан – напыщенный болван, но одновременно намекало, что Миллера явно зовут не на чай с пирожными и не на игру в “Эрудит”, и это беспокоило еще больше.
– Итак, почему же я вдруг получаю звонок от столичной полиции в столь ранний час? – спросил Салливан, как только Миллер вошел.
Миллер прочел на его лице “Я знаю кое-что, чего не знаешь ты” и понял, что это был риторический вопрос, но решил все равно попытаться ответить.
– Ох… ну, не знаю, может, вас переводят? И когда? В смысле… как скоро? Нет, разумеется, мы все будем страшно по вам скучать, но все же примите мои искренние поздравления.
Салливан и Эйкерс молча смотрели на него, словно желая убедиться, что он закончил.
– Мне, разумеется, прекрасно известно, кто такой Гэри Поуп, – начал Салливан.
– Как, я думаю, и всем нам, – вставила Эйкерс.
– И точно так же мне известны его связи в преступном мире.
– Ах да. – До Миллера наконец дошло, за что его вызвали на ковер. Впрочем, он не сомневался, что легко сумеет выкрутиться.
– А вот что мне НЕ БЫЛО известно – так это то, что вы попросили привезти его из Лондона.
– Да, я подумал, что он может сообщить что-то полезное об убийствах в отеле “Сэндс”. – Конечно, это была не совсем правда – а если и ложь, то вполне невинная, вроде “у меня телефон сел”, или “нет, мне правда было вкусно”, или “если честно, я канадец”. – Я мог бы поклясться, что все вам сообщил, – сказал Миллер. Это был еще один его любимый вариант.
– Нет, – отрезал Салливан, – вы этого не сделали.
Эйкерс посерьезнела.
– Надеюсь, вы дадите убедительные объяснения, сержант Миллер.
– Я понял. – Миллер подошел посмотреть, как поживает цветок в горшке Эйкерс, и с радостью отметил, что серая гниль потихоньку исчезает. – Я проявил инициативу.
Саркастический смешок Салливана и пристальный взгляд Эйкерс более чем ясно подтвердили, что этого недостаточно.
– И почему же вы не поставили инспектора Салливана в известность?
– Ну, я поставил… в определенном смысле. – Миллер повернулся к Салливану. – В том смысле, что я сообщил ваши данные, учитывая, что вы глава группы, и все такое. Вероятно, именно поэтому и позвонили вам. – Ему стоило поистине титанических усилий не ухмыльнуться. – Слишком рано, да?
Салливан пренебрежительно мотнул головой, словно давая понять, что нарушение его режима сна – не та причина, по которой они здесь собрались.
– С сожалением сообщаю вам, что мистер Поуп не успел на свой поезд до Лондона.
Миллер вздохнул.
– На этих преступников невозможно положиться.
– Это была не только его вина.
Миллер не был особенно удивлен, однако все еще сомневался, что последствия будут серьезными.
– Послушайте, я понимаю, что столичные оказали нам услугу, но его задержали всего лишь за скупку краденого – и то только для того, чтобы доставить его сюда, так что у нас тут явно не случай вроде “сбежал один из самых разыскиваемых преступников Британии”, правильно? Честно говоря, я думаю, они рады, что на какое-то время избавились от Шахматиста, и в любом случае причин для паники нет – потому что я его найду. – Миллер пожал плечами. – Найду и лично посажу на поезд обратно до Лондона.
– Что ж, это будет нетрудно, – сказал Салливан. – Потому что мы точно знаем, где он находится. – Он посмотрел на Эйкерс, давая ей слово.
– Гэри Поупа нашли мертвым сегодня около двух часов ночи, – сказала Эйкерс. – Огнестрельное ранение в голову.
Салливан так и лучился довольством – с того самого момента, как Миллер вошел в кабинет. Он был счастлив наблюдать, как Миллер переваривает информацию и реагирует на нее. Он наслаждался тем, что Миллеру в кои-то веки нечего сказать, и теми эмоциями, с которыми, как он чувствовал, Миллер борется, пытаясь найти ответ.
Шок, тревога, чувство вины. О да, безусловно, чувство вины.
– Ну, это наверняка связано с тем, что случилось в отеле “Сэндс”, – наконец сказал Миллер и с некоторым отчаянием посмотрел на Эйкерс. – В смысле, оно же должно быть связано, правда?
– Давайте разберемся, – сказала Эйкерс. – Клаф и Фуллер сейчас на выезде, так что почему бы вам с Сю не отправиться на место преступления и не покопаться там?
Миллер кивнул, хотя ему было трудно сосредоточиться.
– Да… но мы должны были посмотреть записи камер наблюдения в телефонном магазине. Это насчет телефона Катлера.
– Думаю, Гэри Поуп сейчас важнее, – сказала Эйкерс.
Миллер, конечно же, понимал, что она права. Он направился к двери, все еще осмысляя происходящее и рассуждая вслух.
– Возможно, во всех случаях убийца – один человек, – сказал он. – Возможно, тот, кто убил Катлера и Шепарда, опасался, что Шахматист что-то знает. В этом есть смысл, вы согласны? Шахматиста привезли ко мне из Лондона поговорить об убийствах – и почти сразу его убивают.
– Да, безусловно, это один из возможных вариантов. – Салливан сел за стол напротив Эйкерс – они оба явно были настроены продолжать разговор о Миллере, как только он уйдет.
Миллер ждал, потому что было очевидно, что Салливан хотел назвать ему и какой-то другой вариант.
– Шахматиста привезли к вам из Лондона – и из-за вас его убивают.
Миллер и Сю стояли рядом, на полпути к грязному переулку за футбольным полем. Бригада криминалистов уже собрала вещи и уехала, и теперь на то, что плюс-минус десять часов назад здесь что-то случилось, намекал только полицейский, со скучающим видом стоящий на посту, трепещущие на ветру обрывки полицейской ленты и пятно крови.
Они уставились на пятно.
– Шах и мат, – сказал Миллер.
Сю печально кивнула и медленно побрела дальше по переулку. Миллер наблюдал за ней, не понимая, что она ищет. Что они оба ищут. Криминалисты наверняка уже забрали все потенциальные вещдоки, камер видеонаблюдения здесь не было, и хотя уже начался обход домов, на место преступления не выходило ни одного окна. Кто бы ни убил Гэри Поупа, он очень аккуратно выбрал, где это сделать.
Дойдя до конца переулка, Сю развернулась и побрела обратно.
– В этом нет вашей вины, – сказала она.
– Ой, да брось.
– Я серьезно.
– Он не был бы мертв, если бы я его не притащил обратно.
– В этом нет вашей вины, – повторила она.
– И снова – великолепная детективная работа, – сказал Миллер. – Так кто же все-таки это сделал?
Они вместе повернулись и пошли обратно к дороге. Там было припарковано несколько полицейских машин, а вокруг бродило еще больше их коллег. Рядом слонялось несколько подростков с велосипедами “BMX”, и, когда Миллер и Сю подошли к ним, один из них указал пальцем в сторону переулка.
– Что там стряслось?
– Человека затрахали до смерти, – ответил Миллер.
– Серьезно?
– Ну, увлеклись люди, бывает.
Миллер и Сю оставили подростков стоять с вытаращенными глазами и продолжили свой путь.
– Это просто обязано быть связано с происшествием в отеле “Сэндс”. Как ты думаешь? – Миллеру показалось, что его слова прозвучали менее убедительно, чем когда он разговаривал с Эйкерс и Салливаном, но он все равно уцепился за эту возможность. – Его убили выстрелом в голову, как Катлера и Шепарда, а еще никто не сообщил, что слышал звук выстрела, так что, вероятно, оружие было с глушителем.
– Возможно, – сказала Сю. – Судя по тому, что говорил Поуп, было немало людей, с которыми он не хотел встречаться. И я думаю, что кое-кого из них мы даже знаем.
– Верно…
– Только зачем было его убивать? Я могу понять желание выяснить, что ему известно – этого же хотели и мы, – но они наверняка знали, что его не было в городе, когда все случилось. Никто не мог на полном серьезе решить, что он повинен в случившемся.
Миллер остановился.
– Есть еще вариант.
Сю прошла пару шагов, остановилась, вернулась и стала ждать.
– Я думаю, его могли убить из-за того, что он разговаривал со мной. Из-за того, о чем мы говорили с ним вчера, когда ты ушла.
– Пока я ела пирожное.
– Пока ты ела два пирожных, – поправил Миллер. – Он прислал мне кое-что.
– Что?.. – Она вздрогнула, потому что у нее зазвонил телефон; Сю проверила, кто звонит, и отошла в сторону, как всегда делала, когда звонил Тим Салливан.
Миллер наблюдал, как она слушает, а затем бормочет обдуманные ответы. Он предположил, что Сю, не будучи ни дурой, ни психопаткой, на самом деле испытывает к их боссу не больше приязни, чем он сам, – просто не может выражать свое мнение так же свободно, как он.
“Свободно” – в смысле, с ощущением полного пофигизма.
Ему даже стало ее жалко.
“Ты уже практически все ей рассказал, так что ничего страшного, если расскажешь еще и про фотографии…”
Наверное, именно так сказала бы Алекс. “Наверное” – потому что по какой-то причине они не разговаривали уже несколько дней. Сю закончила разговор и вернулась, и Миллер уже собрался поведать ей о том, что получил накануне вечером, но не успел.
– Это Салливан, – сказала она с деловым видом. – Кажется, он нашел какого-то свидетеля, который утверждает, что видел Гэри Поупа в пабе “Черный мопс” вчера около восьми часов вечера.
– Да, я звонил ему, и, судя по голосу, он и правда был в пабе.
Если Сю и было любопытно, с чего это Миллер звонил жертве за несколько часов до убийства, она не подала виду.
– Свидетель утверждает, что видел, как Поуп уходил с двумя скинхедами.
Миллер кивнул.
– Ну, скинхеды все на одно лицо…
– Похожими как две капли воды, – сказала Сю.
Прибыв в “Мажестик”, они увидели, что во дворе идет небольшая фотосессия. Миллер предположил, что это для местных газет или, возможно, для веб-сайта. Какого-нибудь…
Пока фотограф устанавливал освещение и зонтики, Ральф Мэсси в костюме цвета электрик и с уложенными в хвост волосами занимался подготовкой группы из четырех танцоров, суетясь вокруг двух женщин в таких коротких платьях, что Миллер мог бы носить их вместо футболок, и мурлыкая наставления своим коллегам-мужчинам в таких узких костюмах, что они запросто могли вызвать сердечный приступ у традиционалистов вроде Говарда и Мэри. Наконец удовлетворившись, Мэсси занял свое место посередине и встал, раскинув руки и подняв большие пальцы.
– Ладно, господа и дамы… Улыбаемся и машем!
Внезапно слащавая ухмылка исчезла с его лица, и он впился взглядом в фотографа.
– Вы не пробовали снимать с объектива крышечку?
Улыбка вернулась на его лицо, но моментально испарилась снова, как только он заметил Миллера и Сю, машущих ему с другой стороны дороги.
Ожидая, когда Мэсси освободится, Миллер принялся изучать вывеску над входом в зал.
“мажестик: ешь, пей, танцуй!”
– Видимо, на “упарывайся всякой дрянью, лови ЗППП и стань дойной коровой для гангстера” у них места не хватило.
Сю хмыкнула; она все еще наблюдала за танцорами, которые теперь стояли со скучающим видом, курили и ворчали, пока Мэсси неторопливо переходил дорогу.
– Бедные девочки – как им, наверное, холодно! – сказала она.
Так как фотосессию пришлось отложить, Мэсси имел полное право на нетерпение, но, несмотря на то что он потратился на фотографа, а в итоге заставил его ждать, для него, казалось, не было большего счастья, чем отвечать на вопросы Миллера и Сю.
– Я пригласил мистера Поупа поболтать, – сказал он. – И он согласился.
– Похоже, у него не было особого выбора, – сказала Сю.
Мэсси смахнул пылинку с блестящего лацкана.
– Я послал своих племянников забрать его и проследить, чтобы он добрался сюда без приключений, вот и все. У нас в городе бывает неспокойно. – Он посмотрел на Миллера. – Ну, вы и сами знаете.
Миллер не ответил.
“Знаю, потому что я полицейский?”
“Или знаю, потому что мою жену убили?”
– Не могли бы вы сказать нам, о чем именно вы разговаривали с мистером Поупом? – спросила Сю.
– Конечно, мог бы, – сказал Мэсси. – Я хотел убедиться, что он никак не связан с убийством Эдриана Катлера – в противном случае я бы оказался в крайне затруднительном положении. Он заверил меня, что не при делах, а большего мне было и не надо. После этого мы еще немного поболтали: мне было интересно узнать, почему он вообще решил уйти. Почему больше не хочет работать на меня.
– Шахматы, – сказал Миллер. – Разумеется, ему до смерти надоело быть частью организации, которая отмывает грязные деньги и прибегает к насилию или угрожает насилием, чтобы взять верх над конкурентами по бизнесу. Но еще – шахматы.
– Да, он рассказывал про шахматы, – пожал плечами Мэсси. – Я пожал ему руку и пожелал удачи.
– В котором часу это было? – спросила Сю.
– Думаю, он покинул “Мажестик” сразу после девяти. – Мэсси кивнул в сторону зала. – Здесь повсюду камеры, так что это легко проверить.
– Спасибо, – сказала Сю. – Мы проверим запись.
– Я удивлен, что Гэри по доброй воле сидел у вас так долго, – сказал Миллер. – Я не сомневаюсь, что вы очень радушный хозяин, Ральф, но в девять он должен был сесть на поезд обратно до Лондона, и я знаю, что он очень хотел на него успеть.
– Да, он был немного расстроен, что опоздал на поезд.
– Расстроен?
– Раздражен. Скорее… да, раздражен. Но ведь такое случается, не правда ли? Он сказал, что задержится на ночь и сядет на первый же утренний поезд. Я даже предложил ему денег на билет.
– Вы прям сама заботливость, – сказал Миллер.
– Ну, это ведь из-за меня он опоздал на поезд. – Он посмотрел на Миллера, и на его лице промелькнула тень улыбки. – В смысле, из-за того, что зашел ко мне поговорить.
– Верно.
– Но, как говорится, если бы да кабы… – Мэсси вздохнул и покачал головой. – Бедняга Шахматист – больше никаких ему шахмат. Как я уже говорил, у нас в городе бывает неспокойно. – Он обернулся в сторону зала и помахал рукой фотографу. – Можно мне?..
– Не стесняйтесь, – сказал Миллер. – И не переживайте, в наше время фотошоп творит чудеса.
Они понаблюдали, как Мэсси перебегает дорогу и встает в нужную позу.
– Когда этот страдалец качал головой – ты видела, как у него качался хвостик? – Миллер посмотрел на Сю. – Просто брал… и качался туда-сюда. Страсть, как хотелось за него ухватиться.
– А дальше?
– А дальше я не придумал.
Телефон запищал, сигналя о пришедшем сообщении, и Миллер полез в карман.
если есть пять минут, заско́чите поговорить? есть разговор
Внизу стояли инициалы отправителя, и Миллер не смог сдержать улыбки.
– Нас вызывают, – сказал он, убирая телефон.
– Салливан?
– О господи, нет, все не настолько плохо, – сказал Миллер. – Всего лишь другой гангстер.
– Нет, ты представляешь, – добавил он, когда они шли к машине, – он еще и в конце подписался инициалами, чтобы до всех точно допетрило. Держу пари, Вин Дизель себе такой фигни не позволяет.
Металлические ворота перед дорожкой, ведущей к дому Уэйна Катлера, распахнулись, пропуская Сю и Миллера, и через полминуты они припарковались перед открытым гаражом – настолько огромным, что туда запросто мог поместиться весь дом Миллера. Катлер, одетый в заляпанный маслом комбинезон, уже шел им навстречу. Он вытер руки и стал наблюдать, как Сю рассматривает автомобили, выстроившиеся позади него в гараже: “рейндж-ровер”, “хаммер”, пара квадроциклов и что-то старое и явно спортивное на пандусе.
– Правда красивый? – Катлер повернулся и кивнул в сторону спорткара. – Это первый “МГмиджет”.
Сю, не отрывая взгляда от машины, подошла ближе.
– Шестьдесят третьего года?
– Вообще-то шестьдесят второго. – Катлер был явно впечатлен. – Сейчас я его реставрирую.
– А корпус оригинальный?
– Да, практически, но двигатель пришлось полностью заменить.
Миллер поднял руки.
– Не поймите неправильно, это все очень интересно, и в другое время я бы с удовольствием постоял тут и послушал, какой тут грязный коленчатый вал и какие тут старые большие головки, надо бы заменить, – но вы же нас не за этим позвали, правда, Уэйн?
– Я слышал про Шахматиста, – сказал Катлер.
– О, неужели?
– Люди болтают. Земля полнится слухами.
– И что у вас… есть какая-то бандитская группа в вотсапе или что-то типа этого? И вы там обмениваетесь сообщениями и фотками? Типа: “Зацените, че случилось с барыгой, который пытался меня нагреть на сделке с кокаином! ЛОЛ!” И какой-нибудь смайлик с битой и кастетом…
Катлера, похоже, все это развеселило.
– Послушайте, я знал, что эта история рано или поздно приведет вас на мой порог. И я знаю, что у вас и без меня достаточно дел, – вот и решил избавить вас от лишних хлопот.
– Я тронут. – Миллер повернулся к Сю. – Ты тронута? – Он сделал вид, что смахивает слезу. – Я настолько преисполнен разными чувствами, что, кажется, сейчас лопну.
– Смейтесь сколько хотите, – сказал Катлер. – Я просто хотел, чтобы вы знали: Шахматист приходил ко мне вчера вечером.
– Он приходил к вам? – спросила Сю.
– Поверьте, я был удивлен не меньше вашего.
– Сильно сомневаюсь, – сказал Миллер. – И в котором часу это было?
– Ну, не знаю… где-то в половине десятого.
– И когда он от вас ушел? – Миллер пытался сообразить, какого черта было на уме у Шахматиста: сначала громилы Мэсси притащили его в “Мажестик”, а он потом еще по доброй воле отправился проведать Катлера. На сколько ходов вперед он думал? – Допустим, что он действительно ушел, а не… ну, например… его не сгрузили на заднее сиденье одной из ваших машин и не отвезли в переулок за футбольным полем.
– Он пробыл здесь около часа – значит, около десяти. Это легко проверить.
– Дайте угадаю. – Миллер кивнул на камеру наблюдения над дверью гаража, одну из трех, которую он заприметил, как только въехал в ворота. – Там все записано? А что, удобно.
– Что он от вас хотел? – спросила Сю.
Катлер, похоже, задумался.
– Вполне логичный вопрос, – сказал Миллер. – Кажется, мыши обычно сами не бросаются в мышеловки?
– Он сказал, что хочет прояснить ситуацию. Он знал, что я его разыскивал.
– Из-за Эдриана?
– Да. Я знаю, что на самом деле он его не убивал, но он мог приложить к этому руку, не так ли? Или мог знать, кто это сделал. Вот он и захотел лично сообщить мне, что не имеет к этому никакого отношения.
– И вы ему поверили?
– Вообще-то поверил, – сказал Катлер. – Я довольно неплохо читаю чужие мысли.
– Правда? – Миллер посмотрел на него, сомневаясь, что Катлер вообще может прочесть что-то сложнее книжки-раскладушки. – Попробуете прочесть
– Ну…
– Что я думаю: “Звучит убедительно, большое спасибо, что довели эту информацию до нашего сведения, все это очень полезно, и так далее, и тому подобное”? Или, может быть, я думаю: “Да ну на хрен, я просто вызову криминалистов – так, на всякий случай, – и пускай они до вечера ползают по вашему шикарному гаражу”?
– Погодите…
– Я отсылаю недостойного джентльмена к моей предыдущей фразе насчет машин, погрузки и переулков за футбольными полями, – улыбнулся Миллер. – Итак, что скажете?
Катлер пожал плечами и, повернувшись к Сю, закатил глаза, как бы в знак сочувствия.
– Поступайте как знаете, Миллер.
Миллер поймал взгляд Сю, которая уже готова была уйти. Он почти наверняка не стал бы вызывать криминалистов, и вообще его мысли были заняты тем, что надо бы проверить мопед, который опять начал издавать странные скулящие звуки, и еще что на ужин ему хотелось бы пасту. Однако он еще не закончил с Катлером.
– Поуп сказал вам, куда направляется, когда уходил? – На слове “уходил” он пальцами изобразил в воздухе кавычки.
– Он опоздал на поезд, если я не ошибаюсь. Сказал, что собирается навестить маму и, возможно, останется у нее на ночь. Наверное, вам стоит поговорить с ней, потому что я не думаю, что они были особенно близки.
– Всенепременно, – сказала Сю.
Катлер отступил на шаг.
– Ладно, у меня еще полным-полно дел…
Миллер помолчал ровно столько, сколько было нужно, чтобы Катлер подумал, будто они уже закончили, а затем крикнул ему вслед:
– О, и раз уж мы так удачно пересеклись… – Он подождал, пока Катлер вернется. – Зачем вы на днях приставали к Пиппе Шепард?
– Я ни к кому не приставал, – возразил Катлер. – Я просто встретил ее, когда выгуливал собаку, и остановился поздороваться.
– Вы спрашивали ее, что она рассказала полиции.
– Ну, мне все еще очень хочется знать, почему моего сына убили, но от вас я не получаю ответов, не так ли? Впрочем, речь шла не об этом. Я просто хотел поговорить с кем-нибудь, кто чувствует то же, что и я. С кем-то, кто скорбит.
– Ладно, – сказал Миллер. – Хорошо. Но вы все-таки держитесь от нее подальше.
– Вот потому и придумали группы поддержки для людей, переживших тяжелую утрату, – потому, что это действительно помогает. – Катлер сделал еще несколько шагов к своему гаражу, а затем обернулся. – Вам бы тоже не помешало попробовать.
Миллер и представить не мог, что однажды настанет такой день, когда он воспользуется советом человека вроде Уэйна Катлера, но он сразу поймал себя на мысли о Говарде, Мэри, Глории и остальных.
– У меня уже есть своя группа, – сказал он.
Когда ворота открылись, чтобы выпустить машину, Миллер бросил взгляд на еще одну камеру наблюдения. Затем высунулся из окна и помахал ей рукой.
– Как-то странновато, что Мэсси и Катлер так стараются откреститься от убийства Шахматиста.
Сю посмотрела на него.
– Правда?
– Прям вот очень стараются.
– А вы разве не этого ждали?
– Не от таких самоуверенных типов, как эти двое. Обычно им до фени, считаем мы их виновными или нет. Главное – сумеем ли мы это доказать.
– И как по-вашему, тут есть что доказывать?
Миллер нащупал рычажок, чтобы откинуть спинку сиденья.
– Конечно, все еще есть вероятность, что кто-то из них грохнул Шахматиста после того, как он ушел от Катлера, но я в этом сомневаюсь. А даже если это так, вряд ли это имеет какое-то отношение к убийствам в отеле “Сэндс”. – Он откинулся назад и закрыл глаза, как будто пытаясь задремать. – Убийца Шахматиста, кто бы он ни был, явно преследовал свои собственные цели.
– Значит… причина в другом.
Миллер хмыкнул – он прекрасно понял, на что именно осторожно намекает Сю. Еще когда они ехали к дому Катлера, он рассказал ей про фотографии, которые прислал Поуп. Она почти ничего не сказала тогда – и сейчас тоже за несколько минут не проронила ни слова.
Миллер не спал, но заподозрил, что Сю думает, будто он спит.
– Оперативка через час, – сказала она наконец. – У нас еще достаточно времени, чтобы съездить к матери Поупа и задать ей пару вопросов.
– А у меня есть вопросик к тебе, – сказал Миллер. – Сначала вся эта фигня с хэви-металом слэш перепихонами, а теперь еще и оказывается, что ты у нас чокнутая фанатка старых развалюх.
– Я предпочитаю “эксперт”, – сказала Сю.
– Даже отвечаешь, как чокнутая фанатка. Так вот… радость моя, у тебя есть еще какие-нибудь грязные секретики, о которых мне следует знать?
– Нет.
– Честно-честно?
Миллер открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как покраснела Сю.
Тим Салливан весь пылал.
Конечно, не в том смысле, в котором хотелось бы Миллеру – который, как ни крути, вынужден был признать, что инспектор очень верно все излагает. Очередное убийство нежданно-негаданно дало отличный результат и помогло развиться человеку, который изначально находился далеко не на самой высокой ступени развития. Салливан говорил о результатах экспертизы таким тоном, словно собирался поведать, кто на самом деле убил Джона Кеннеди, но в конечном итоге картина вырисовывалась не самая радостная. Кто бы ни был повинен в убийстве Гэри Поупа, он не только тщательно выбрал место, но и не оставил после себя никаких существенных вещдоков. Судя по словам Салливана, криминалисты забрали много вещей и, конечно же, продолжают анализы…
– Значит, ничего с указанием имени и адреса? – спросил Миллер.
– Там был след от ботинка – выглядело очень многообещающе, – сказал Салливан.
– Вот гадство! Нет бы о других подумать!
Это был первый и единственный вклад Миллера в начальный этап совещания. Сю вызвалась рассказать о том, как они с Миллером опросили Ральфа Мэсси (он виделся с убитым и с удовольствием предоставит записи, где видно, как тот уходит живым и невредимым), Уэйна Катлера (то же самое) и Веронику Поуп (она не видела своего сына предыдущим вечером и, кажется, не слишком беспокоилась, что больше никогда его не увидит). Поэтому, зная, что вряд ли услышит что-то новое для себя, Миллер ненадолго отключился.
Он продолжал время от времени кивать и изображать заинтересованность. Он даже сделал несколько пометок, когда Салливан заговорил о вероятном времени смерти, прежде чем углубиться в ненужные подробности вскрытия.
Эту свою способность казаться увлеченным, а на самом деле – и мысленно, и эмоционально – находиться где-то далеко, Миллер с успехом применял в самых разных ситуациях. Она отлично выручала его и на скучных застольях (а скучными они были всегда), и когда кто-нибудь рассказывал ему свой сон. Это была настоящая панацея на случай, если кто-то заговорит о криптовалюте или плавании в природных водоемах, но раньше он в таких случаях всегда составлял список продуктов для похода в супермаркет или прокручивал в голове танцевальные па.
Самые обычные, безобидные мелочи.
Раньше он не думал о растущем числе жертв огнестрельных ранений или о смертельных шахматных партиях. Не уговаривал себя не паниковать из-за загадочных фотографий, которые вызвали гораздо больше вопросов, чем дали ответов.
“Кто это с тобой на фотографиях, Алекс?..”
Должно быть, именно Ральф Мэсси велел Шахматисту сделать фотографии. В то время он работал на Мэсси, так что больше просто некому. Если Мэсси знал, что Алекс следит за ним (а она никогда этого и не скрывала), с его стороны было бы вполне логично тоже установить за ней наблюдение – чтобы отслеживать все ее передвижения. Если кто и верил, что хорошо знает своего врага, так это Мэсси – а Алекс, безусловно, можно было назвать его врагом.
“Кто-нибудь из твоей команды знает? Мне показать эти снимки Доминику Бакстеру?”
Но если с этими фотками все так просто, то почему Шахматист так неохотно о них рассказывал? Почему он попросил кого-то доставить их Миллеру, а не передал сам, и почему он был так напуган (как выяснилось, не напрасно)?
“Если я их кому-нибудь и покажу, то, наверное, Линдси Форджем…”
Миллер внезапно включился обратно, услышав, как Салливан говорит:
– Итак, пока у нас нет доказательств обратного, мы будем разрабатывать версию, что убийство Гэри Поупа связано с убийствами в отеле “Сэндс”. Все согласны?
Миллеру не нужно было оборачиваться, чтобы понять: Сю буравит его пристальным взглядом, ожидая, когда он заговорит. У него было время подумать над этим, и он ясно дал понять – по крайней мере Сю, – что он с этим не согласен; и кроме того, она знала, что у него есть те самые доказательства, о которых говорит Салливан. Если бы она захотела что-то сказать, Миллер никак не смог бы ее остановить. Он не стал бы даже пытаться.
Миллер ничего не сказал.
И Сю ничего не сказала.
– Ну, что ж… Кэрис, – Салливан кивнул главе отдела цифровой криминалистики. – Что у нас с братом Катлера?
– Ну, он охотно согласился сотрудничать и, естественно, был очень рад передать мне телефон, подтверждающий, что в вечер убийства он находился за много миль от отеля. – Морган пожала плечами. – Но толку все равно немного: мы сомневаемся, что стрелял именно Джастин. Мы проанализировали его финансовое положение, и, похоже, он и так не бедствует, так что явного мотива нет.
– Если это все-таки брат, то мотив был скорее личный, – сказал Клаф. – Соперничество между братьями и сестрами иногда заканчивается катастрофой.
– Я в детстве просто отрывал голову Экшн-Мену моего брата, – сказал Миллер. – Но все-таки ревнивый брат, взбешенная жена, конкурент по бизнесу… все это никак не объясняет нам Барри Шепарда.
– Что ж, значит, мы будем продолжать работу, пока объяснение не найдется, – сказал Салливан. – Будем работать усерднее. – Он повернулся к Сю. – Сара, съездите с сержантом Миллером еще раз поговорить с матерью Гэри Поупа. Узнайте, не приходил ли к ней вчера кто-нибудь еще и не расспрашивал ли, где сейчас ее сын. Если, конечно, вы не считаете, что она слишком расстроена и не захочет так скоро снова с вами разговаривать.
Миллер был раздосадован тем, что сам до этого не додумался, и его поразило, что Салливан действительно предложил что-то толковое.
– За опоздание на автобус люди и то сильнее переживают, – сказал он. – Так что, я думаю, все у нее хорошо.
– А что насчет магазина телефонов? – спросила Сю. – Мы еще не проверили их камеры.
– Этим могут заняться Тони и Андреа, – сказал Салливан. Клаф и Фуллер кивнули.
– Я хочу, чтобы вы двое продолжали расследовать убийство Поупа. – Салливан посмотрел на Миллера. – Я уверен, что сержант Миллер в любом случае предпочел бы именно его. В конце концов, именно он проявил инициативу и привлек к этому делу Гэри Поупа. – Он принялся с самодовольным видом собирать свои заметки. – Я знаю, что он чувствует некоторую… ответственность.
Миллер немного смущенно подошел к столу Сю.
– Не ставьте меня больше в такое положение, – заговорила она, не поднимая глаз.
– Говоришь, как будто я твой тренер по йоге. – Миллер знал, что она никак не отреагирует, и поэтому добавил, не дожидаясь ответа: – Прости.
– Вам следовало сказать что-нибудь про фотографии.
– Например, что?
Сю подняла на него глаза.
– Ой, ну не знаю… Например, что вам их прислала наша жертва? И что, возможно, именно из-за них его и убили?
– Мы этого не знаем.
– Именно поэтому нам и надо это выяснить. – Сю повысила голос. – Нам – то есть команде, частью которой вы, по идее, являетесь.
Миллер знал, что, если сейчас заткнет свою напарницу, это, скорее всего, плохо для него кончится, но все же он огляделся, чтобы убедиться, что их не подслушивают, и только тогда заметил, что у двери собралась небольшая группа людей.
Салливан и Эйкерс увлеченно беседовали о чем-то со старшим инспектором Линдси Форджем и еще одним сотрудником из ее команды. Тем самым парнем, который два дня назад пытался помешать Миллеру ворваться в кабинет своего босса.
Сю говорила еще что-то о сделке с совестью, но Миллер ее уже не слушал. И еще она, кажется, говорила ему не уходить – как раз когда он начал делать именно это.
Группа у двери шепталась о чем-то, сбившись в кучку, но эта кучка быстро рассосалась, когда Салливан заметил приближающегося Миллера.
– Можете считать меня параноиком, – сказал Миллер. – Но вообще не беспокойтесь – я и так знаю, что вы говорили обо мне.
– Забудьте про все, что я говорил на совещании, – сказал Салливан.
– Да я всегда так делаю.
– Деклан! – Эйкерс предупреждающе подняла руку.
– Забудьте, что я говорил вам насчет разговора с матерью Поупа.
Форджем сделала полшага в сторону Миллера.
– Делом Гэри Поупа теперь занимаемся мы.
Миллер посмотрел на Эйкерс.
– Но это часть нашего расследования убийств в отеле “Сэндс”. Инспектор Салливан ясно дал это понять.
Эйкерс не ответила.
– Я понимаю это, и, очевидно, эти дела в дальнейшем продолжат пересекаться, – сказала Форджем. – Я не сказала, что другие члены команды инспектора Салливана не могут свободно заниматься убийством Поупа, если оно связано с двумя другими. За исключением вас.
– Это из-за того, что я на днях честно сказал вам все, что про вас думаю? – Миллер усмехнулся и покачал головой. – Из-за того, что вошел в ваш кабинет без стука?
– Из-за того, что таков протокол.
– Возможно, вам стоит узнать значение этого слова, – добавил парень.
– Произошли значительные сдвиги в лучшую сторону, – сказала Форджем. – И я говорю вам это только из вежливости.
Миллер поклонился.
– Да благословит вас Бог, мэм!
– Деклан! – повторила Эйкерс.
Форджем глядела на него холодно и деловито.
– Мы ожидаем полный отчет баллистической экспертизы к концу дня, но, исходя из того, что мы имеем на данный момент, мы почти уверены, что в Гэри Поупа стреляли из того же пистолета, из которого была убита ваша жена.
Миллер был не в настроении танцевать, но он пришел как раз вовремя, чтобы поаккомпанировать на пианино для последней беспорядочной румбы, а затем отправиться вместе с остальной группой в “Бычью голову”. Зато он был в настроении пропустить пинту-другую пива и обсудить ход расследования со своей специальной группой консультантов. Глория и Рэнсфорд перед занятием поставили в тиховарку баранью ногу и поэтому сразу отправились домой, а Миллер, Говард, Мэри, Нейтан и Рут заняли маленький столик в углу.
Миллер для начала заказал пиво себе, Говарду и Нейтану, джин для Мэри и вино для Рут. Помимо обязательных свиных шкварок на столе были два вида орехов и три вида чипсов – потому что каждый член группы предпочитал свои закуски.
А еще потому что разговор предстоял долгий.
– Хорошая новость, – сказал Говард.
– Что, меня отстранили от дела? – спросил Миллер; он уже выпил полпинты пива и съел полпачки свиных чипсов. – Ты уверен?
– Ну, так не первый раз же?
Миллер был бы рад возразить, да не мог.
– Говард прав, – сказала Мэри. – В расследовании убийства Алекс есть прогресс, и это самое главное.
– Произошел прорыв, – с энтузиазмом произнес Нейтан и кивнул Рут. – Это у них так называется.
– Спасибо, – сказала Рут.
– Я, конечно, понимаю, о чем ты, – сказал Миллер. – Только ведь мне к этому прорыву уже никак не пристроиться? И в любом случае это было бы не очень здорово: я и так чувствую себя отчасти виноватым в том, что случилось с Шахматистом.
– Ну, не надо, – сказала Мэри. – Он знал, во что ввязывается.
Говард кивнул:
– С волками жить…
– Застреленным быть! – Нейтан даже изобразил пальцами пистолет. – Для наглядности.
– Вообще-то пословица звучит не так, – сказала Мэри. – Но сейчас ты прав.
– Даже если ты официально не занимаешься расследованием убийства Поупа, ты же все равно общаешься с людьми, которые занимаются? – Говард высыпал на ладонь горсть орехов и отправил их в рот. – Вот они тебе и нашепчут.
– Конечно, – согласилась Мэри.
– Ну… в теории – да. – Миллер надеялся, что среди людей, о которых говорил Говард, окажется и Сю – но, поскольку он уже “заставил ее пойти на сделку с совестью”, он не мог на это рассчитывать. – Раньше было не легче, – сказал он. – Форджем и ее команда хотят, чтобы я держался подальше. Но теперь, когда у них действительно есть какая-то зацепка, я вряд ли смогу и дальше терпеть, что меня никуда не пускают. – Он допил остатки пива. – Как же хочется послать их всех на хрен и уйти.
– Есть еще одна причина, по которой тебе не следует отдавать им фотографии, – сказала Рут, делая большой глоток вина.
Все взгляды обратились к ней.
– Если ты это сделаешь, команда Форджем конфискует их как вещдоки, и тебе повезет, если ты когда-нибудь услышишь о них снова. Они просто исчезнут, а вместе с ними – и твой единственный шанс самому что-то сделать для раскрытия убийства Алекс.
Все за столом вытаращили глаза, и не только потому, что Рут обычно говорила меньше всех. Допив свои напитки, все закивали, и Мэри, потянувшись к Рут, коснулась ее руки.
– Хорошо сказано, солнце, – сказала она. – Хорошо сказано.
Говард встал и вызвался сходить за второй партией напитков. Через несколько минут он сел обратно за стол и, взяв с подноса новую пинту пива, протянул ее Миллеру.
– Думаю, насчет Мэсси ты попал в точку.
Мэри пригубила джин и кивнула.
– Точно попал.
– Это похоже на него – устроить, чтобы за Алекс кто-то следил и делал снимки. Он любит держать на виду людей, с которыми имеет дело. Не удивлюсь, если он тайком велел кому-то поснимать еще и тебя. – Говард медленно кивнул, а затем огляделся по сторонам – убедиться, что никто по-тихому не выбегает из бара и не прячется за дверью мужского туалета.
– Да, скорее всего, это Мэсси, – сказал Миллер. – Но меня гораздо больше волнует, кто этот парень на фотках и чего он хотел.
– Возможно, это кто-то из агентуры Алекс, – предположила Мэри. – У нее их было много, и кто-то из них точно работал на Мэсси.
– И на Катлера, – вставил Говард.
– Точно. Алекс пользовалась всеми возможными источниками информации – вроде вот такого вот парня.
– Короче, он стукач. – Нейтан кивнул Рут, явно надеясь поразить ее знанием криминального жаргона. – Или “СГИНЬ”. Я про такое слышал по телевизору. Уж не знаю, почему они так называются, но…
– Правильно – “СГИИН”, – сказал Миллер. – “Скрытый гражданский источник информации”.
– А как тогда расшифровывается “СТУКАЧ”?
– Да никак не расшифровывается, – сказал Говард.
– По-моему, этот парень знал, что его снимают, – сказал Миллер. – Или, по крайней мере, предполагал такую возможность. Видите: голову опустил, сгорбился. И от света прячется.
– Пришли эти фотки мне, – предложил Нейтан. – Я могу немного поколдовать над ними на компьютере. Расширить, увеличить, все дела.
– А ты можешь?
– Могу научиться, – сказал Нейтан. – Вряд ли это так сложно.
Миллер улыбнулся, поблагодарил Нейтана за предложение и посмотрел на Мэри, которая опять положила мужу руку на плечо.
– Что такое?
Говард кивнул в сторону бара и заговорил, понизив голос:
– Вон тот тип явно что-то задумал. Думаю, он тебя фотографирует – или снимает на видео.
– Он просто разговаривает по телефону, – возразила Мэри.
– Вот именно в этом он и хочет нас убедить. – Говард отодвинул свой стул. – Очень подозрительный тип.
– Говард, не дури! – Мэри умоляюще посмотрела на Миллера. – Деклан, скажи ему, чтобы не дурил!
– И когда это он меня слушал? – удивился Миллер.
Говард поднялся на ноги и решительно направился к бару.
– Если он и правда меня фоткает, – крикнул Миллер ему вслед, – то передай, что за снимок топлесс я беру двадцать фунтов. И двадцать пять – за снимок ню в полный рост.
– Рут была права, – сказала Алекс. – Насчет того, что ты не должен отдавать фотографии.
Миллер чистил зубы. В зеркале он увидел, что Алекс сидит на краю ванны и наблюдает за ним. Он хмыкнул, размазывая пасту.
– Миллер, ты на меня злишься?
– Нет – потому что это глупо. – Он вытер мятную дорожку, стекавшую по груди.
– Это хорошо. В любом случае – это же одна из стадий?
– Да фигня все это. – Миллер отложил щетку и выплюнул пасту. – Я про это читал и, похоже, эти пять так называемых стадий принятия изначально описывают состояние умирающего, а не скорбящего. Ну то есть… отрицание? Вряд ли я мог бы отрицать, что ты мертва. Я видел тебя на столе у Приши Ачарьи. Торг? С кем именно? А гнев у меня был гораздо раньше.
– Не совсем, – сказала Алекс. – Ты никогда не был склонен к гневу. У тебя вряд ли вызовет гнев, например, то, что сосед выбрасывает мусор не в тот контейнер.
– Кстати, он, засранец, до сих пор это делает, – вставил Миллер.
– Ты просто вредный, вот и все, – усмехнулась Алекс. – Вредный и противный.
– Кто этот человек на фотографиях, Алекс? – Миллер подождал ответа.
Алекс опустила голову.
– Глупый вопрос, да?
Она помолчала пару мгновений, затем снова подняла глаза.
– Перестань зацикливаться на этих фотографиях. И хватит беспокоиться о том, что тебя отстранили от расследования убийства Шахматиста.
– Это ты про то самое убийство, которое, скорее всего, связано и с твоим убийством? Вот это самое? Как-то все стало слишком… убийственно, вот я и хочу внести ясность.
Алекс вздохнула и покачала головой.
– Да, я про то самое убийство.
– Ладно… спасибо. Я учту.
– Я серьезно. Почему бы тебе не заняться своей работой и не сосредоточиться на убийствах в том отеле? На деле, которое ты действительно можешь раскрыть.
– Ты правда думаешь, что могу?
– Ну, если кто и может, так это человек, за которого я вышла замуж. В детективной работе он был почти так же хорош, как в танцах – а в танцах он был чертовски крут. – Алекс встала и, улыбнувшись, подошла к Миллеру вплотную. Затем наклонилась к нему и прошептала: – Так что, да… Плясун-полицейский, я уверена, может раскрыть это дело. А вот насчет вдовца, который ноет без конца, я сомневаюсь.
Миллер подставил ладони под струю холодной воды.
– Классная мотивационная речь, – сказал он.
Он наклонился, чтобы умыться и сплюнуть воду, а когда снова выпрямился, Алекс уже исчезла. Он потянулся за полотенцем, чтобы вытереть глаза и рот – и мог бы поклясться, что все еще ощущал на шее ее дыхание.
В том, что касалось его детективных способностей, Миллер, как правило, не страдал от недостатка уверенности, – но, если его подтолкнуть, он мог в конце концов признать, что не очень хорошо понимает свою аудиторию. Или, вернее, слушателей в этой аудитории. Однако даже такие нечуткие создания, как какой-нибудь пень или тетка-регистраторша в больнице, в конце концов бы догадались, что Сю все еще на него сердится.
Ее челюсть была напряжена, уголок глаза слегка подергивался. Поначалу Миллер, увидев это – они как раз вышли из участка и сели в машину, – подумал, что она ему подмигивает, и рефлекторно подмигнул в ответ. Однако она в ответ свирепо захлопнула дверцу машины, чем быстро избавила его от иллюзий, что это, возможно, флирт (крайне маловероятно), озорство (вообще невозможно) или (совсем идеально) попытка намекнуть: мол, несмотря ни на что, она все еще на его стороне.
Она, правда, сказала: “Мне жаль, что вас отстранили от дела Поупа…” – но в ее голосе не было особого сожаления, и он явственно ощутил повисшее в воздухе, не высказанное вслух “но”.
“…но такова стандартная процедура, так что возьмите себя в руки”.
“…но, вероятно, большего вы не заслуживаете, учитывая, что вы скрываете от следствия вещдоки”.
“…но это не значит, что я на вас уже не злюсь”.
В дороге они оба были, мягко говоря, немногословны. Не считая нескольких приглушенных ругательств – Миллер очень надеялся, что они предназначаются другим водителям, – нескольких тяжелых вздохов и иногда ворчания, Сю не издала ни звука, и только когда они добрались до места назначения, напомнила Миллеру, зачем именно они направляются в магазин телефонов.
– Мы здесь, чтобы просмотреть записи с камер видеонаблюдения. – Она осторожно вырулила на обочину, затем заглушила двигатель и отстегнула ремень. – Потому что это может помочь нам установить личность человека, купившего здесь мобильный телефон, в памяти которого несколько входящих вызовов с телефона Эдриана Катлера и несколько исходящих вызовов на него же, и все эти вызовы были совершены в течение нескольких недель перед убийством.
Миллер пристально посмотрел на нее.
– Думаешь, я это забыл?
– По-моему, это не так уж невозможно.
– Действительно, вполне возможно, – признал Миллер. – Но я ничего не забыл. Или ты думаешь, что я идиот?
– Иногда, – призналась Сю. – Хотя нет… часто.
– Ну, по крайней мере не постоянно. – Он поднял руку, как бы приглашая дать пять. – Сочту это за комплимент.
Сю повернулась и уставилась на него, пытаясь подобрать слова.
– Вы… вы были таким
– Уточни, пожалуйста, – попросил Миллер.
– Беспардонным. – Сю прервалась, но только затем, чтобы сделать глубокий вдох. Похоже, нужный список уже давно был у нее наготове. – Высокомерным. Грубым…
– Дай угадаю, дальше будет что-то на “д”?
– Бесчувственным, безалаберным, упрямым, инфантильным… до идиотизма самоуверенным и плюющим на все авторитеты.
Миллер попытался перебить ее, но Сю уже бросила подбирать слова и принялась торопливо подсчитывать на пальцах его оставшиеся пороки.
– Невнимательным, легкомысленным, вредным, беспардонным, непостоянным, ненадежным, капризным…
– Во-первых, ты уже говорила “беспардонный”, а во-вторых, последние три слова, в сущности, означают одно и то же.
– Ну и?
– Давай я буду каждым из них по очереди?
Сю выглядела так, словно ей очень хотелось начать биться головой о руль. Несколько мгновений она приходила в себя, а потом опять спросила, вежливо и медленно:
– Вы были таким раньше?
Миллер подумал немного и пожал плечами.
– Возможно. Если честно, думаю, после смерти Алекс мне просто стало все сходить с рук. – Он открыл дверцу машины. – Ну, должны же у меня быть какие-то льготы?
Без всяких предварительных договоренностей именно Сю взяла инициативу в свои руки: она предъявила свое удостоверение и попросила разрешения поговорить с менеджером. Миллер смирился с тем, что его загнали под лавку и, когда Сю проводили в боковую дверь, принялся с озадаченным видом слоняться по магазину и насвистывать себе под нос. Немного поглядел в окно. Изучил новенький айпад и решил, что фраза “новый планшет специально для вас” только раззадоривает магазинных воров. Полистал брошюру о технологиях 5G. Даже завел недолгую и нелепую беседу с консультантом про сетевые адаптеры.
– Мне нравятся адаптеры. А вам USB-ключи нравятся?
– Ну, если вам в дороге понадобится широкополосная передача, они, конечно, могут пригодиться.
– Вообще-то мне просто нравится выражение, – сказал Миллер.
Он не мог винить Сю за то, что она считает, что он ее подставил. Несмотря на внушительный список претензий, он был уверен, что она его простит, однако его интересовало, нельзя ли как-нибудь ускорить этот процесс. Конечно, он еще раз извинится, но, очевидно, не лишним было бы сделать что-нибудь еще.
Возможно, ему следует купить ей что-нибудь – в знак примирения.
Однако они не проработали вместе даже недели, и найти идеальный подарок для Сю, основываясь на том немногом, что он о ней знает, будет непросто. Да, она любит хэви-метал… или он интересует ее только как подводка к спонтанному сексу? Впрочем, даже если бы Миллер мог организовать ей перепихон с Оззи Осборном, она бы все равно вряд ли обрадовалась.
Можно купить ей книжку приколов.
Просто по приколу.
Только она ведь не поймет.
Можно попробовать извиниться еще разок-другой…
Когда Миллер остановился возле стенда с мобильными телефонами, к нему подошел другой консультант – судя по всему, он не заметил, как они с Сю вошли.
– Вам подсказать что-нибудь?
– Возможно. – Миллер взял один телефон и повертел его в руке. – У этой модели четыре камеры, да?
Консультант кивнул и улыбнулся, как будто Миллер сделал отличный выбор.
– Да, верно, три сзади, одна спереди. Сеть 5G.
– Я читал брошюру. – Миллер показал пальцем.
– Да, хорошо. Так вот, плотность пикселей 441 пиксель на дюйм…
Миллер жестом остановил его.
– Мне нужно что-то, чтобы можно было куда-то звонить и принимать звонки.
– Ну, это очевидно, – усмехнулся консультант.
– Нет, это все. – Миллер деликатно вывел его в центр зала и усадил рядом с собой. – Ну, допустим, диктофоном я пользуюсь на работе – но больше мне ничего не нужно. Ни камеры, ни приложений, ни прочих извращений. Я не хочу играть в игры и мне не надо, чтобы эта штука измеряла, как у меня бьется сердце или сколько шагов я делаю. Мне просто нужно устройство, чтобы звонить людям и чтобы они могли звонить мне, о’кей? Что-нибудь… миленькое и крупненькое. – Он поднял руки и показал пальцами расстояние в шесть дюймов. – Во-от… такого размера, и чтобы, когда он звонил, это звучало как нормальный звонок, а не писк больного робота.
Консультант оторопело заморгал глазами.
– В общем, – сказал Миллер, – даешь даунгрейд.
Консультант, очевидно, понятия не имел, как реагировать на такие заявления. Он беспомощно огляделся в поисках менеджера, но его быстро избавили от дальнейших трудностей: боковая дверь открылась и оттуда высунулась голова Сю.
– Вам стоит на это взглянуть, – сказала она.
Миллер встал, шагнул к двери и повернулся к консультанту.
– Да, кстати, я не возражаю, если это будет что-то, что можно повесить на себя. Буду воображать, что я в “Стартреке”…
Когда Миллер вошел в офис, Сю уже снова сидела за компьютером и проматывала запись с камер, ровно до того момента, который хотела показать Миллеру.
– Мы уже знали, в какое время телефон был куплен, так что это оказалось не сложно… Поехали.
Миллер понаблюдал, как нужный им покупатель вошел в магазин и остановился, крайне нервно оглядываясь по сторонам.
Сю включила паузу и увеличила изображение, но в этом не было необходимости: Миллер сразу разглядел, кто это.
– Ах ты ж блин, – прошептал он.
– Итак, просто хочу уточнить, что, хотя это не официальный допрос, наш разговор будет записываться. – Сю оглянулась, проверяя, что ее поняли; женщина, сидящая напротив нее, не отрывала глаз от большой камеры в углу комнаты. – И что вы сами отказались от юридического представительства.
– Зачем оно мне? – спросила Пиппа Шепард. – Я даже не знаю, зачем я здесь. – Она покачала головой и посмотрела на Миллера. – И как же мне теперь продолжать жить? Как вы советовали…
– Я понимаю, ситуация не из самых приятных, миссис Шепард, – сказал Миллер. – Но у нас есть еще пара вопросов. Нам просто нужно прояснить несколько моментов, и все.
– Ну, разумеется, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.
– Спасибо, мы это очень ценим. Так вот… прежде чем мы приступим, не могли бы вы рассказать, где вы были три дня назад? Около десяти часов?
– Дома, мне думается.
– Вы уверены? Где была ваша машина? – Миллер точно знал, где была ее машина, потому что частично запомнил номер автомобиля, который видел тогда у своего дома, но он ждал, что ответит Пиппа.
– О… точно, я ездила покататься. Хотела немного проветриться.
– Возле моего дома?
Пиппа выглядела потрясенной.
– Что? Я даже не знаю, где ваш дом. Откуда мне это знать?
– А я и не утверждаю, что вы знаете, я просто говорю, что именно там вы в конце концов оказались. Как тесен мир, не правда ли?
– Я… каталась по окрестностям, – пробормотала Пиппа, нервно теребя кольца на пальцах. – Я не помню, где именно я была.
– Тогда давайте я попробую вам помочь? Помните, вы следили за женщиной по имени Мишель Катлер? И кстати, это имя точно должно быть вам знакомо. На всякий случай напомню: вы столкнулись с ней в морге.
Более расслабленного пожатия плечами Миллеру еще не приходилось видеть.
– Я уже сказала: я просто поехала кататься.
Сю наклонилась вперед.
– И, конечно же, вы ничего не знаете про ущерб, нанесенный машине миссис Катлер примерно в то же время? У нее белый “рейндж-ровер”. Она позвонила в полицию и сообщила, что кто-то его поцарапал.
Миллер подумал, что Пиппа сейчас очень похожа на оленя в свете фар. Или, может быть, на барсука, которого вот-вот раздавят – как тех, про которых рассказывал этот придурок на радио.
– Ладно, давайте пока отложим этот вопрос и поговорим о том, почему вы нам солгали, когда мы встретились на улице. Помните? Когда вы шли на работу, до вашей смены оставалось целых пять часов. Иначе говоря, от того места, где мы вас встретили, до “Джемелли” было рукой подать, и за это время вы запросто могли дойти хоть до Престона.
– Я просто вышла прогуляться, – сказала Пиппа. – И я не хотела, чтобы вы подумали, что я гуляю… и развлекаюсь, когда должна сидеть дома и оплакивать мужа. Вот и все. Простите, я повела себя так глупо…
– Есть немножко, – согласился Миллер. – Итак, просто для ясности: вы тогда не шли к дому Мишель Катлер с ключами в руке?
Лицо Пиппы вновь стало как у того несчастного барсука.
– О’кей, раз вы решили вешать нам лапшу, будем считать, что эта лапшичка совсем малюсенькая. Как те мини из “Маркс&Спенсер” – кстати, очень рекомендую. – Он откинулся назад и вытянул руки. – Ладно, тогда… Поехали дальше. У вас есть какие-нибудь предположения, зачем ваш муж за два дня до смерти снял три тысячи фунтов с секретного счета?
– Что?! – Пиппа выглядела искренне ошеломленной.
– Как я понимаю, это означает “нет”?
– Три тысячи фунтов?
Сю снова подалась вперед.
– А что насчет секретной ОС, которую он использовал для доступа в даркнет? Вы не знаете, что ему могло там понадобиться?
– Даркнет?
– Это примерно как “Амазон”, – пояснил Миллер. – Только с наркотой, оружием и детским порно.
– Я не… – Пиппа опустила глаза и покачала головой. – Вот
– У всех свои скелеты в шкафу, миссис Шепард.
Сю достала из кармана листок бумаги.
– Настало время поговорить о ваших.
Миллер подождал, пока Пиппа посмотрит на него.
– Перейдем к лапше подлиннее. Кстати, вы знаете, что самая длинная в мире лапша растянулась на целых 3084 метра? Вот и мы сейчас говорим о чем-то таком же большом… учитывая серьезность этого расследования. Прямо-таки гигантская получается лапша, миссис Шепард.
Сю передвинула ей через стол лист бумаги.
– Будьте, пожалуйста, так добры, взгляните на этот список вызовов.
Пиппа полезла в сумочку за очками. Надела их и уставилась на лежащий перед ней список.
– Видите, вот эти выделенные? – Миллер протянул руку и ткнул пальцем в несколько номеров. – И это все один и тот же номер. Вам он знаком?
Пиппа сняла очки и вернула Сю листок.
– Это мой номер.
– Не могли бы вы говорить немного громче, миссис Шепард? – Сю кивнула в сторону двойного магнитофона. – Для записи.
– Это мой номер.
– Это
Пиппа через силу сглотнула и снова посмотрела в камеру.
– Откуда вы знаете Эдриана Катлера, миссис Шепард? – Миллер подождал несколько секунд, но она снова опустила голову и, похоже, не имела особого желания отвечать. – Возможно, я слишком узко мыслю, но Эдриан Катлер вроде как не был склонен… заводить близкие отношения с кем-то вроде вас. Не знаю, как много вы знали о нем или о том, чем о занимается – и это я сейчас в широком смысле, – но…
Пиппа внезапно подняла на него глаза – грустные и одновременно до странности равнодушные.
– Однажды вечером Эдриан зашел к нам в “Джемелли” с несколькими друзьями.
– Когда это было? – спросила Сю.
– Несколько месяцев назад.
– Дальше можно не продолжать, – сказал Миллер. – Он пожаловался, что пицца невкусная, вы тайком добавили ему побольше пепперони, и пошло-поехало.
– Он… поизображал из себя мачо, немного позаигрывал, а потом написал на салфетке свой номер. Я подумала, он просто выпендривается перед приятелями. А через несколько дней так получилось, что я сидела одна дома, а Барри задержался на работе допоздна, и… я позвонила ему. – Она заметила взгляд, который Сю послала Миллеру, и распалилась еще больше. – Я знаю, вы считаете, что мне должно быть стыдно и что я глупая старая потаскушка, которая вообразила, будто может понравиться мужчине моложе нее. – Она подалась вперед. – Но я действительно ему понравилась. По-настоящему… и это было так здорово. В Барри было много всего… много разных достоинств, но
– Итак, давайте уточним, – сказала Сю. – У вас с Эдрианом Катлером был роман?
Миллер повернулся к ней.
– До тебя только дошло?
– Мы встретились всего пять или шесть раз, – сказала Пиппа. – Не больше. Я не дура, я знала, что между нами не может быть ничего серьезного. Просто…
– А Барри знал? – спросил Миллер.
– Нет, не думаю. – Она перевела взгляд с Миллера на Сю и обратно. – Я хочу сказать… Господи… Я надеюсь, что не знал. Но он был неглупый человек. Клянусь, я не могла думать ни о чем другом, с тех пор как… – Упрямое выражение на ее лице сменилось потрясенным. – Значит, Барри поэтому пришел туда?
– Мы пока не знаем, – ответил Миллер.
– В тот отель…
– Расследование все еще продолжается.
– Значит, из-за этого все случилось? – Пиппа впала в панику; тяжело дыша, она вцепилась в подлокотники кресла. – Он и Эдриан? Я не понимаю… – Она разрыдалась, вытирая ладонями слезы горечи или вины, а может, того и другого вместе.
Миллер осторожно подтолкнул к ней стоявшую на столе коробку с салфетками.
Через десять минут Миллер и Сю уже стояли у выхода и смотрели вслед удаляющейся Пиппе Шепард. Она выглядела разбитой.
– Подумать только, – сказала Сю. – Потерять сразу двух дорогих тебе людей. Еще и
Миллер понаблюдал, как Пиппа Шепард выходит из вращающейся двери и медленно бредет через автостоянку. Итак, она действительно преследовала вдову своего любовника – из любопытства, или из ревности, или, возможно, потому что подозревала Мишель Катлер в убийстве Эдриана. Она сорвалась на новеньком “рейндж-ровере” своей соперницы, а потом солгала, вероятно, чтобы притормозить расследование. Но, хотя Миллер не мог поклясться, что начальство согласится с его выводами, он все равно не торопился выдвигать ей обвинения.
В конце концов, если она в чем и виновата – так это в том, что вела себя как испуганная дурочка.
– Она нуждалась в этих объятиях даже больше, чем я думал, – сказал он.
Миллер метался туда-сюда по кабинету Сьюзан Эйкерс.
– О’кей, следите за руками…
Хотя Эйкерс не выглядела особо воодушевленной, она пожала плечами – словно ей больше нечем было заняться, а Салливан, сидевший на ближайшем к ее столу стуле, скорчил гримасу, явственно доказывающую его нежелание следить за руками Миллера, что бы он ими ни показывал. Сю наблюдала за происходящим из дальнего угла, уже согласная, хотя и не очень охотно и с парой серьезных оговорок, тоже следить за этим представлением.
Десять минут назад Миллер вывел ее в коридор и изложил ей свои соображения.
– В этом… есть определенный смысл, – сказала Сю. – Однако есть кое-какие “но”.
– Я бы удивился, если бы их не было.
– Очень серьезные – одни больше, другие меньше.
– Я очень люблю, когда побольше, – сказал Миллер. – И я не умею лгать.
– Что?
– Неважно…
Теперь оставалось только убедить высокое начальство, каким бы низким оно на самом деле ни было.
– Итак… – Миллер подождал, пока не убедился, что привлек всеобщее внимание. – Мы были правы, когда предположили, что главной целью был Эдриан Катлер.
Салливан поднял руку.
– Позволь тебя прервать.
– Вам нужно выйти? – спросил Миллер.
– Что значит “мы были правы”? Единственным, кто с этим не соглашался, был ты.
– Ну, кто-то же должен во всем сомневаться, – сказал Миллер.
– Согласна, – сказала Эйкерс. – Но “сомневаться” и “вести себя сомнительно” – это не одно и то же.
Салливан кивнул с таким видом, словно собирался зааплодировать. Миллер просто понадеялся, что однажды он поплатится.
– Послушайте, я охотно признаю, что не во всем был прав, но иногда ответы оказываются настолько неочевидными, что приходится отклоняться от прямого пути, чтобы их отыскать. – Он посмотрел на Эйкерс и сделал вопросительный жест. – Я прав?
– Договоришь – тогда и посмотрим, – сказала старший инспектор.
– Совершать промахи по ходу дела – совершенно естественно, и, я думаю, все согласятся, что главное – это в конце концов достичь цели. – Он снова повернулся к Эйкерс. – Тише едешь – дальше будешь.
– Если, конечно, это не спринт, – сказала Сю.
– Чего?!
– Если вы бежите… стометровку или что-то в таком духе, то этот способ – полная лажа.
Миллер попытался не обращать внимания на ухмылку Салливана и бросил на Сю выразительный взгляд, показывая, что она не помогает делу.
– Ну, допустим, – сказал он. – Я все равно буду стоять на своем, потому что мы искали заказчика убийства Катлера не там, где нужно.
– Шепард, – опередила его Эйкерс, которая прослушивала разговор с Пиппой Шепард.
– Бинго, можешь взять с полки кокос, – сказал Миллер. – В смысле, сказал бы я, если бы ты хотела кокос. Вообще-то я собирался сказать “пирожок”, и вовсе не потому, что решил, что кокос для тебя слишком тяжелый, но потом я подумал, что ты, наверное, все-таки предпочтешь кокос.
– Пожалуйста, ближе к делу, сержант Миллер.
Миллер кивнул и снова заходил по комнате.
– Итак… Барри Шепард узнает, что у его жены роман с Эдрианом Катлером и решает что-то сделать. Он снимает деньги с секретного счета и отправляется в даркнет.
– Он был экспертом в IT-сфере, – вставила Сю.
– Верно, – теперь взгляд Миллера говорил, что это больше похоже на ту поддержку, которую он ожидал. – И такие вещи мог делать с закрытыми глазами.
– Значит, он отправляется искать там кого-то, кто мог бы ему помочь, – сказала Эйкерс. – И нанимает киллера.
– Верно, – сказал Миллер.
– За три тысячи? – ехидно уточнил Салливан.
– Ну, видимо, это была версия для бедных, – сказал Миллер. – Но в целом, да. Итак, Шепард, вероятнее всего, наблюдает за Катлером и поэтому быстро узнает, что тот каждую неделю развлекается со Скарлетт Риббонс в отеле “Сэндс”. Вот оно – идеальное место.
– Что ж, это возможно…
Миллер задумчиво кивнул, как будто заранее ожидал этого вопроса. Именно это было самое большое “но” Сю.
– Потому что наш убийца решил подчистить хвосты.
– И это все?
– Справедливое замечание, – сказала Эйкерс.
Но Миллер при всем желании не мог с этим согласиться.
– Послушайте, я не знаю, что конкретно произошло тем вечером, и я все еще пытаюсь понять, что там забыл Шепард. Но мы знаем, что их застрелил один и тот же человек.
Сю кивнула и шагнула вперед:
– Результаты баллистической экспертизы подтверждают, что стреляли из одного и того же пистолета.
Эйкерс посмотрела на Салливана. Миллер улыбнулся Сю.
– Что ж, мы
– Тим? – Эйкерс уставилась на инспектора.
Салливан встал и облокотился на стол. Еще один легкий кивок – и Миллер с трудом подавил желание победно вскинуть в воздух кулак. Он подмигнул Эйкерс – та сделала вид, что ничего не заметила.
– Не хочу портить вам праздник… – начал Салливан.
Миллер ждал, так сильно стараясь не улыбнуться, что у него даже заболела челюсть. “Ну да, ври больше. Ты бы охотно залил тут все застарелой ослиной мочой, а потом сразу сплясал джигу – коряво, зато от души”.
– Просто я думаю, что “практически” – это слишком сильно сказано. Вы согласны, сержант Миллер? Ведь если мы действительно хотим привлечь кого-то к ответственности за эти убийства, нам остался сущий пустяк – поймать вашего таинственного киллера.
Белого “рейндж-ровера” нигде не было видно. Пиппе оставалось только предположить, что он в ремонте; нажав на кнопку звонка, она задумалась, сколько может стоить такая штука. Она изо всех сил старалась выровнять дыхание и вообще взять себя в руки, чтобы в нужный момент произнести нужные слова.
Не то чтобы она четко представляла, что именно хочет сказать.
Женщина, открывшая ей дверь, была одета в модный спортивный костюм – что-то похожее было на ней тогда в морге. Однако если в тот день она была в полном боевом раскрасе, сейчас ее лицо выглядело бледным и неухоженным, и она, вероятно, сказала бы, что сильно сдала, хотя Пиппа даже сейчас считала, что она выглядит потрясающе. Ей самой, чтобы собраться и накраситься – оба раза, – потребовалось больше часа.
Мишель Катлер выглянула из-за двери и прищурилась, как будто узнала свою посетительницу, но не могла припомнить, где они раньше виделись.
– Извините, – сказала Пиппа. Затем резко выдохнула и покачала головой. Потом попыталась улыбнуться. Она очень сожалела – и о многом, – но такое начало разговора не казалось ей подходящим. – Меня зовут Пиппа Шепард. Моего мужа Барри убили в тот же вечер… – Она осеклась, увидев, что Мишель Катлер кивает ей в ответ.
– Да, теперь до меня дошло, – сказала Мишель. – Я знаю, кто вы.
– Да, верно…
Мишель окинула ее взглядом.
– Можно мне войти? – спросила Пиппа. – Обещаю, я не займу у вас много времени.
– Я только что уложила детей. – Мишель явно колебалась, но в конце концов открыла дверь. – Ладно, только ведите себя тихо.
Пиппа не поняла, почему Мишель решила, что она не будет вести себя тихо, но все равно сказала “спасибо”.
Они спустились на самую большую кухню, которую Пиппа видела в своей жизни; Мишель достала из холодильника вино и налила Пиппе бокал.
– У меня все уже наготове, – сказала она.
– А я не просыхаю с того дня, когда это случилось, – призналась Пиппа. – В смысле, я, конечно, люблю иногда пропустить стаканчик, но в последние несколько дней…
– Понимаю, о чем вы. – Мишель подняла свой бокал и, перегнувшись через столик, чокнулась с Пиппой. – Не можете найти себе места, да?
Некоторое время они пили молча. Пиппа гадала, не задается ли сейчас Мишель вопросом, какого черта Пиппа тут забыла – и что ей ответить, если Мишель действительно ее об этом спросит.
– Вы уже думали, что сделаете с вещами вашего мужа… простите, забыла, как его…
– Барри, – сказала Пиппа.
– Да, точно. С вещами Барри. С его одеждой и прочим.
– Не особенно. Но тот полицейский сказал мне, что неплохо было бы как-то с этим разобраться – чтобы “продолжать жить”.
– Миллер?
Пиппа кивнула.
Мишель кивнула ей в ответ.
– У него не все дома, вам не кажется?
– Я просто… как я могу продолжать жить, если мне не хотят отдавать тело мужа? Я не стану избавляться от его одежды, пока не решу, в чем его похоронить.
– Да, верно, – согласилась Мишель. – Чушь какая-то.
– Вы случайно ничего не знаете? В смысле, когда вам отдадут тело вашего мужа?
– Без понятия.
Пиппа глотнула вина.
– А что у вас с вещами Эдриана?
– Да, у Эдриана было много разных тряпок… дорогие костюмы и прочие прелести. Не считая тех, что я разрезала.
– Простите?
Мишель улыбнулась – она как будто не расслышала вопроса.
– Тут в городе есть место, где продают бэушные дизайнерские шмотки. Я думаю сходить туда на разведку. Они продают твои вещи, а потом отчисляют тебе небольшой процент. – Она пожала плечами. – Так что я еще и останусь в плюсе…
– Почему бы и нет? – сказала Пиппа. Затем повернулась в сторону двери, ведущей в подвал. – А что вы станете делать с его поездами?
– Да бог их знает. Они мне надоели хуже… – Мишель осеклась и склонила голову набок. – А откуда вы знаете про поезда?
– Ну… не уверена. – Пиппа постаралась сохранить спокойствие. – Наверное, отец Эдриана упоминал их.
– Вы виделись с Уэйном?
– Да, мы… пересеклись один раз. Он точно что-то такое сказал.
Мишель подумала немного и покачала головой.
– Нет, тут что-то другое. – На ее лице появилась ледяная улыбка. – Это ведь
Пиппа опустила голову. Собираясь к Мишель Катлер, она не планировала рассказывать ей о романе с ее мужем, но какая-то ее часть хотела, чтобы та узнала все. Ей нужно было… открыться. В конце концов она решила ничего не говорить – уж в чем ее нельзя было упрекнуть, так это в жестокости, – но теперь, когда ее разоблачили, отпираться было бессмысленно.
– Я чувствовала, что это что-то новенькое, – сказала Мишель. – Что это не очередная “резвая кобылка”. – Она залпом осушила свой бокал. – Я чувствовала, что он всерьез на кого-то запал.
Пиппа понятия не имела, что ей делать. Эдриан рассказывал ей разные – довольно страшные – истории про свою жену и про то, какая она вспыльчивая. И сейчас Пиппа сидела ни жива не мертва и думала: может, ей стоит хотя бы попытаться убежать, пока эта женщина не бросилась на нее с бокалом наперевес?
Однако Мишель только покачала головой, и выражение ее лица немного потеплело.
– Но я никак не ожидала… В смысле, ты такая старая!
Пиппа в ужасе подняла голову.
– Мне
– Вот именно.
– Это была обычная глупая интрижка, – сказала Пиппа. – Вот и все. Я знаю, что это, конечно, ничего не изменит… но мне очень жаль.
– Чего уж тут жалеть. – Мишель поднялась на ноги. – Хотела бы я, чтобы мне было не настолько все равно. – Она направилась к холодильнику за новой бутылкой. – Его беда всегда была в том, что он не мог удержать в штанах своего дружка. Он был достойный отец и прекрасно вел дела, но супружеской верностью не отличался
Пиппа была уязвлена. Несмотря на всю необычность и ироничность ситуации, эти слова показались ей излишне резкими.
– А еще это я поцарапала вашу машину. – Она расправила плечи. – Это сделала я.
– А вот
Пиппа побледнела. Эта женщина, похоже, была настроена серьезно; к тому же теперь она вооружилась целой бутылкой. Она не отрывала взгляда от Мишель, пока та медленно шла к столу и усаживалась обратно.
– У тебя есть какие-нибудь идеи насчет того, что произошло тем вечером? – Мишель открыла бутылку и налила себе еще бокал.
– Ни одной, – ответила Пиппа.
– В смысле, я знаю, зачем туда пришел Эдриан. – Она изобразила рукой шлепок, сопроводив его довольно точной имитацией звука удара хлыстом.
– Правда?
– Ему приходилось за это платить – потому что я бы ни за что не согласилась на подобные извращения.
– А должны были? – Пиппа подумала, что сейчас не самое подходящее время раскрывать все карты. Например, признаваться, что лично она согласилась и ей самой это все понравилось гораздо больше, чем она ожидала.
– Не пойми неправильно, – сказала Мишель. – Я много раз хотела его прибить, только не так, как ему бы понравилось.
Пиппе тоже иногда хотелось прибить Барри. Чтобы он хоть раз повел себя как живой человек. Но теперь ей было ужасно стыдно за это, она казалась себе неблагодарной и глубоко порочной. Слушая рассказ Мишель Катлер о том, как она строила планы отомстить Эдриану и показать ему, что она чувствует, Пиппа надеялась, что ее собственный муж в конечном итоге не думал о ней плохо. Конечно, теперь она никогда не узнает правды – однако она отчаянно цеплялась за эту надежду.
– Я возмещу ущерб, который нанесла вашей машине, – сказала она.
Мишель наклонилась, чтобы подлить ей вина.
– Еще как возместишь.
Миллер приготовил ужин себе и крысам – его собственное “вкуснейшее” ризотто из микроволновки выглядело немногим аппетитнее, чем мюсли Фред и Джинджер, – и после трапезы принялся за работу. Он разложил на кухонном столе все бумаги, связанные с делом, загрузил на ноутбук все диктофонные записи и погрузился в их изучение. Казалось, что прошла целая вечность – отчасти так оно и было. Примерно между “позднотой” и “спозасранью” даже крысы выбросили белый флаг, однако Миллер пока не готов был сказать, что сейчас: день, ночь или что.
Он посмотрел на Алекс, которая со скучающим видом стояла, облокотившись о стол. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, но Миллер поднял руку.
– Я знаю, знаю… Оно где-то рядом. Так оно всегда бывает. Серьезно, не обязательно мне об этом напоминать.
– Я вообще не знаю, зачем я здесь, – сказала Алекс.
– Затем, что мне нравится, когда ты рядом.
– Это хорошо, потому что мне тоже нравится, когда я рядом с тобой.
– Что, даже когда я ною без конца?
Он встал и включил чайник, чтобы сделать себе еще кофе, затем плюхнулся обратно на стул и начал уже в который раз (он сам забыл в какой) перебирать выписки и заметки по делу.
– Тебе не мешает сделать перерыв, – сказала Алекс. – Отвлекись на что-нибудь – и, возможно, ответ сам придет к тебе в голову. С кроссвордами, например, очень помогает.
– Но это-то не кроссворд.
– Ну, ты сам сказал, что разгадка где-то близко. Скорее всего, ты уже ее нашел, только пока сам этого не понял.
– И на что же мне отвлечься?
– На что хочешь.
– Мне начать лениво полистывать журнал? Или “Войну и мир”, для затравочки? А может, пойти в соседнюю комнату и посидеть в твоем телефоне, как я всегда делаю посреди ночи… Еще и с этой гребаной бумажкой, как будто я Голлум, а она – “моя прелес-с-сть”.
– И как это поможет?
– Мне – уж как-нибудь да поможет, – сказал Миллер.
– Я-то хотела предложить тебе ненадолго включить радио и попытаться расслабиться. Побухтеть на очередных диванных специалистов.
– Тогда я уж лучше посижу часок-другой, поизучаю еще раз эти фотки. – Миллер повернулся к ней под аккомпанемент шумящего чайника. Миллер знал, что именно этим и занялся бы – если бы ему не казалось, что разгадка таинственного убийства находится так соблазнительно близко.
– Думаю, лучше не надо, – сказала Алекс.
– А почему?
– А потому что тогда ты будешь думать про два дела одновременно: про это и про отель…
– Я знаю, что до разгадки буквально рукой подать. – Миллер застонал и потряс головой, пытаясь сбросить усталость. – Ну да, я знаю – потому что себя я знаю тоже. Я идиот, который сидит в пустом доме и болтает сам с собой, как будто это поможет раскрыть убийство. И это я тут диванный специалист…
Он снова встал, потому что чайник закипел окончательно, и сунул в кофеварку чалду с кофе. Алекс встала рядом с ним. Ему были хорошо видны мягкие волоски у нее на затылке, ноздри щекотал запах изысканного кокосового мыла, которым она пользовалась.
– И ты сейчас в платье, которое почти не носила, но оно мне всегда очень нравилось – и вот я тебя в нем представляю. – Он указал на нее пальцем. – И волосы у тебя короче, чем обычно, потому что – хотя я в этом не признавался – мне всегда хотелось, чтобы у тебя была именно такая прическа.
Алекс провела пальцами по своей аккуратной стрижке.
– Эгоист.
– Я знаю… в общем, это все я – я! Но, согласись, это вполне объяснимо, учитывая все обстоятельства. Учитывая, что тебя – тебя! – тут нет.
– Ничего, – сказала Алекс. – Ты же знаешь, я всегда прислушиваюсь к твоему мнению, и, честное слово, меня не волнует, в каком я платье и…
–
Алекс удивленно уставилась на него.
– Что – что?
– Что ты только что сказала? Нет, не так… Что я только что подумал, что ты сказала? “Прислушиваюсь”. – Миллер быстрым шагом вернулся к столу. Про кофе он уже позабыл. – “Ты ее уже нашел”, вот что ты сказала. – Он отодвинул стул и сел. – Я нашел… я слышал!
Он схватил наушники, подключенные к ноутбуку, и снова начал прослушивать голосовые записи. Он включал диктофон каждый раз, когда опрашивал кого-то, и в его коллекции имелись десятки разговоров, которые он уже прослушал минимум один раз.
Через десять минут Миллер с ухмылкой положил наушники обратно на стол.
– Кажется, я нашел нашего убийцу. – Он встал и принялся расхаживать туда-сюда по кухне.
– Ну, теперь тортик тебе точно обеспечен.
– Но чтобы это доказать, мне нужен помощник. – Он посмотрел на часы. – И желательно побыстрее.
– Кто например?
– Ну, в какой-нибудь параллельной вселенной… ты! – Миллер продолжил расхаживать туда-сюда, обдумывая услышанное. – Но, думаю, это нам не подойдет. Подливка сейчас наверняка смотрит десятый сон про винтажные машины – или тусит с каким-нибудь металлистом. Остается…
– Она сейчас наверняка не спит, – сказала Алекс.
Миллер прекрасно понял, о ком она.
– Думаешь?
– Только учти, я не ручаюсь за то, в каком она сейчас состоянии.
Миллер схватил мобильник и набрал номер. Когда на звонок наконец ответили, из трубки сначала донеслись только шум дыхания и какой-то шорох, потом – что-то среднее между ворчанием и рычанием.
– Здорово, Финн…
– Господи Иисусе, Миллер!
Возможно, Финн и поприветствовала его не так жизнерадостно, как обычно, – но это было вполне объяснимо, учитывая, что время было позднее. Миллер знал, что бездомные торчки, как правило, живут по очень… своеобразному распорядку, но тем не менее. А еще он знал, что ей очень легко поднять настроение.
– Послушай, Финн… Ты не занята? – И тут же, не дав ей сказать, какой это охрененно глупый вопрос, продолжил. – Мне нужна твоя помощь, я заплачу тебе двадцать фунтов. – Он замолчал, ожидая ответа, и посмотрел на Алекс – та показала ему большой палец.
– Ты вообще в курсе, сколько сейчас времени?
– Справедливо, – согласился Миллер. – Тогда двадцать пять.
– А обязательно было напяливать эти боксеры? – В голосе Финн слышалось не просто отвращение, а прямо-таки неподдельный ужас.
Миллер, растянувшийся лицом вниз на голом матрасе, полностью обнаженный, если не считать нижнего белья – именно его имела в виду Финн, – инстинктивно потянулся к светло-серым трусам.
– Еще как обязательно, – заявил он. Будь у него больше времени, он бы обязательно раздобыл себе такие же, только с пингвинчиками – но что есть, то есть.
“Терпение и труд все перетрут, Деклан… Так что не дрейфь, прорвемся!”
Обе его тетушки, когда не спрашивали, чего он хочет, или не начинали вместо слов общаться песнями, очень любили выдавать эту фразу. И она, определенно, успокаивала его гораздо больше, чем, например, “Чтоб тебя кошки взяли, а кошек черти!” – это была любимая поговорка Салли, которую Миллер никогда не понимал. Или, например, Бриджет, когда жаловалась на загулы своего покойного мужа, говорила так: “Этот кобель начал вешаться на ту соседскую подстилку – я ему и сказала, чтоб жужжал отсюда!” Правда, смысл этой фразы он в конце концов все же уловил.
Стоявшая на пороге Финн оторвалась от фотографий места преступления и, снова взглянув на Миллера, покачала головой.
– Как-то многовато… плоти.
– Чем точнее, тем лучше! – заявил Миллер.
– Как скажешь.
– Мы воссоздаем исходную композицию.
Финн поморщилась.
– Да у тебя же тут все… в пятнах!
Миллер постарался не выдать своего истинного возмущения.
– В пятнах?
– Ладно, тогда… все бледное. Как будто исходная композиция – это мешок с картошкой.
Ну, хоть трусы у него чистые…
Миллер занял подготовительную позицию. Его совсем не удивило, что у Финн гораздо больше эмоций вызывает его полуодетое тело, чем фотографии трупа. Он догадывался, что она наверняка видала вещи и похуже – именно это в том числе делало ее идеальным кандидатом для подобной работы. Да и брала она за нее недорого…
– Готова? – спросил он.
– Меня больше интересует, как мне теперь это развидеть?
– Финн!!!
– Ладно, ладно, давай уже…
Номер, в котором шесть дней назад обнаружили тело Эдриана Катлера, выглядел практически так же, как в тот день, когда его обследовали криминалисты. Кровать разворошили. На тонком ковре виднелись нарисованные контуры улик, а оставшаяся скудная мебель была присыпана порошком для снятия отпечатков. Миллер подумал, что соседний номер сейчас выглядит точно так же – и, хотя он был рад, что на месте преступления почти ничего не изменилось, он все же задался вопросом, почему администрация отеля не бросилась при первой же возможности делать ремонт.
Возможно, они и не собирались. Миллер знал, что люди до сих пор падки на разную мистику – вот в отеле и решили оставить номера нетронутыми, специально для гостей… со специфичными вкусами.
Отель “Сэндс” представляет:
закрытый номер с убийством.
75 фунтов стерлингов за ночь
(завтрак и кровища включены)
– Ладно, – сдался Миллер. – Просто скажи, как мне положить руки и ноги.
Финн принялась давать указания, сверяя положение “мешка с картошкой” с фотографией трупа Катлера.
– Так… Ноги лежат правильно; вытяни слегка правую руку.
Миллер вытянул руку.
– Согнуть ее или не надо?
– Не надо, – сказала Финн.
– Хорошо.
– Свесь ее с края кровати.
– Вот так?
– Момент. – Финн снова посмотрела на снимок.
Миллер подождал.
– Так хорошо висит… или еще недостаточно?
– Нормально, а теперь еще поверни голову… Нет, не так – уткнись лицом в матрас.
– Так? – Через матрас голос Миллера звучал глубже; да и дышать ему стало труднее. – Финн?..
– Да, как-то так.
Миллер раздраженно поднял голову.
– “Как-то так” – это халтура, а я тебе, между прочим, плачу двадцать пять фунтов. Все должно совпасть идеально. – Он снова опустил голову. От матраса пахло чем-то странным, и Миллер не хотел задумываться, чем именно. – Ну что… теперь есть?
После еще нескольких исправлений Финн объявила, что да, теперь есть.
– Замечательно, – сказал Миллер. – А теперь выйди и закрой дверь. Потом зайди обратно и скажи мне, что ты видишь.
Через двадцать минут Миллер и Финн шли через вестибюль к выходу. Отель только-только начал оживать. Вот швейцар болтает с кем-то на ресепшене, вот уборщица обмахивает тряпочкой звонок, а потом принимается полировать стойку регистрации. Вот другая уборщица без особого энтузиазма шурует пылесосом, а вот еще одна завозит в лифт тележку – точно так же, как София Хаджич в то утро, когда нашли трупы. В то утро, когда Миллер вернулся на работу.
И сейчас он впервые подумал, что не зря.
Миллер снова обернулся и увидел, что во вращающуюся дверь входит Пол Маллинджер. Управляющий поправил галстук и обменялся кивками со швейцаром. Миллер помахал ему рукой, и на румяном лице Маллинджера промелькнуло замешательство. Затем управляющий направился в их сторону.
– Сержант Миллер… что вы тут делаете? – спросил Маллинджер и с нескрываемым отвращением покосился на Финн, словно одно ее присутствие роняло престиж отеля – хотя Миллер считал, что для этого потребуется очень, очень много времени.
Финн улыбнулась, делая вид, что ничего не заметила, и направилась к одному из диванов, а затем, когда Маллинджер отвернулся, показала ему вслед средний палец.
– Это насчет печенек, – сказал Миллер. – Не переживайте. Просто захотел узнать, восстановилось ли равновесие между шортбредом и имбирным печеньем.
Маллинджер тупо уставился на него – то ли потому, что вообще забыл об этом разговоре, то ли потому, что так и не озаботился решением вопроса с печеньем.
– Шучу… На самом деле произошло одно убийство. Боюсь, ваш отель теперь прославится так прославится…
Теперь Маллинджер рассмеялся, хотя и немного нервно.
После этого они серьезно поговорили еще несколько минут, и управляющий рассказал Миллеру много полезного, хотя вопрос, который тот хотел обсудить, его и озадачил.
– Я не о том вас спрашивал, – сказал Миллер, когда выяснил все, что хотел.
– Прошу прощения?
Миллер направился в сторону Финн, но на полдороге обернулся.
– В нашу первую встречу. Я спросил у вас не то, что нужно…
Он не стал дожидаться ответа – это уже не имело значения – и принялся набирать победное послание Сю.
Я узнал, кто наш убийца. Я суперземлекоп. Где мой тортик?
Финн все это время сидела и скручивала себе сигаретку.
– Кажется, мы договаривались на двадцать пять фунтов? – спросила она с улыбкой, облизывая край получившейся самокрутки.
Миллер вынул бумажник и отсчитал наличные. Финн выхватила их и сунула к себе в рюкзак.
– Если хочешь, можешь еще угостить меня завтраком, – сказала она.
– Я даже могу сам тебе его приготовить.
Финн сделала вид, что задумалась – как будто она совсем не чувствовала голода, – а затем поднялась на ноги.
– Только, пожалуйста, не мюсли.
– Ты что, под кайфом? – спросил Миллер.
Миллер убрал со стола остатки плотной трапезы, которая даже близко не дотягивала до настоящего “английского завтрака”. Он отнес грязные тарелки и приборы на кухню, поставил на место бутылочки с кетчупом и коричневым соусом – первую он брал для себя, вторую для Финн – и включил чайник.
Он стоял, облокотившись на стол, и практически слышал, как молят о пощаде его артерии.
Он очень любил и яичницу с беконом, и сосиски, и фасоль, и грибы, и поджаренный хлеб, но смотреть, как ест Финн, оказалось еще приятнее. Она ела некрасиво, и он старался не смотреть в ее сторону, однако на его памяти еще никто с таким удовольствием не лопал, что ему дали. Все это заставило его задуматься, когда же она ела в последний раз. Все это вызвало у него желание снова что-нибудь ей приготовить и сделать все возможное, чтобы она набрала жиру.
Когда он заносил чашки с чаем в гостиную, Финн как раз выходила из маленького туалета рядом с входной дверью.
Миллер указал ей на ее чашку и сел.
– Лучше?
– О, да! – Финн опустилась рядом с ним на диван и кивнула в сторону туалета. – Для такого дела и лишней пары минут не жалко…
– Вообще-то я про завтрак.
Финн отхлебнула чаю и улыбнулась. На уголке ее рта еще виднелась капелька соуса.
– Ну, бекон был не такой хрустящий, как я люблю…
– Одни критики вокруг!
– Но в остальном все было потрясающе.
О да, Миллеру определенно захотелось накормить ее еще раз.
Какое-то время они молчали, и хотя это молчание нельзя было назвать непринужденным, неловкости в нем тоже не было. Миллер наблюдал, как Финн сворачивает очередную самокрутку, и ждал подходящего момента.
– Знаешь, мы можем как-нибудь это повторить, – сказал он.
Финн повернулась и уставилась на него.
– Ну, просто в следующий раз я могу приготовить бекон как следует; и потом, на улице скоро начнет холодать, – Миллер изо всех сил старался говорить как можно непринужденнее. – В общем, я хотел спросить: ты не хочешь немного пожить здесь?
Финн подняла кружку и сощурилась.
– Совсем немного, денек-другой. А там посмотрим…
– Ты опять за свое? – спросила Финн.
– Ну я же должен был спросить?
– И зря, потому что мой ответ по-прежнему “нет”.
Миллер был раздавлен. Он чувствовал себя беспомощным, как будто из него выпили все соки, однако все равно постарался не выдать этого. Увы, безуспешно.
– Послушай, мне правда жаль, о’кей? – Финн сунула самокрутку в портсигар и закрыла его. – Мне жаль, что ты так сильно по ней скучаешь.
– А ты разве нет? Совсем-совсем?
Финн отвернулась.
– В последние годы… – произнесла она, глядя в пол. – Хотя нет, даже дольше – словом, она была для меня просто человеком, который перестал давать мне деньги каждый день. Ни больше ни меньше. – Она сглотнула и шмыгнула носом. – По деньгам я скучаю.
– Что-то я тебе не очень верю, – сказал Миллер.
Финн равнодушно пожала плечами. Несколько мгновений она грызла ногти, затем принялась теребить волосы.
– Господи, какая же это пытка… – Миллер посмотрел на фотографию Алекс рядом с телевизором.
– Знаю, – сказала Финн, явно догадываясь, к чему все идет. – Потому что…
– Ты очень на нее похожа.
Теперь они оба посмотрели на фотографию, и в этот раз повисшее молчание было крайне неловким. Миллер понял, что должен попытаться как-то разрядить обстановку.
– Правда, у нее, очевидно, было поменьше пирсинга, да и голову она мыла немного чаще, чем ты…
Миллер с улыбкой повернулся к ней, но она не улыбнулась ему в ответ. Запихнув портсигар в рюкзак, она быстро поднялась на ноги, и Миллер понял, что она сейчас не настроена на шутки – даже если шутят любя.
– Финн… – начал он.
Она направилась к выходу.
– Спасибо за завтрак.
– Боже, ты такая же упрямая, как она.
– Знала бы, что это приглашение с подвохом, – ни за что бы не пришла.
– Ну, знаешь, это нечестно! – Миллер тоже вскочил, протянул к ней руку и снова окликнул ее.
Но увы, ему осталось только беспомощно глядеть, как она быстро выходит, хлопнув дверью.
Фред и Джинджер подошли к прутьям клетки и посмотрели на него так, будто понимали, что он чувствует. Миллер простоял так около минуты, полный гнева и горечи. Наконец он громко выругался, спугнув крыс, и прошествовал на кухню. Вылил остатки чая, со стуком поставил кружки в сушилку. Затем встал, вцепившись костяшками пальцев в края раковины, и попытался успокоиться.
Такая же упрямая…
Это же надо – пришла, слопала завтрак, над которым он так старался, а потом ушла, вся из себя обиженная! Даже обида не оправдывает такое поведение! Да и вообще, что, черт побери, такого обидного он сделал? Он, мать вашу, просто сделал то, что считал правильным. Если бы Алекс была сейчас рядом, она бы тоже этого захотела. Миллер повернулся, проверяя, нет ли ее поблизости, и в тот же миг заметил в окне какой-то силуэт: кто-то стоял на другой стороне улицы.
И наблюдал за домом.
Гнев тут же уступил место другим чувствам. Удивлению, растерянности, а затем, ужасно быстро – потому что спрашивать “как” было уже бессмысленно – страхом.
А спрашивать “как” было бессмысленно, потому что Миллер уже знал “зачем”.
Он медленно подошел к кухонной двери и выглянул из нее. В окно гостиной было лучше видно, что происходит через дорогу. Он надеялся, что ему показалось, что он увидит только деревья, море, небо или какого-нибудь безобидного прохожего, который всего лишь вышел погулять с собакой или подождать друга.
Но силуэт все еще был там – неподвижная фигура в длинном темном пальто.
Миллер не видел лица, скрытого козырьком бейсболки, но в этом не было необходимости – он уже все знал. Он знал, кто к нему пришел и зачем. И когда этот “кто-то” сунул руку в карман пальто, Миллер уже знал, что там.
Определенно не собачье лакомство и не пакетик мятных леденцов “Поло”.
Он бросился в гостиную и схватил мобильник, мысленно благодаря бога и всех, кого только можно, что Финн уже ушла. Он тыкал пальцем в экран, стараясь делать это как можно незаметнее, и думал: как же нелепо, что самый быстрый способ позвать на помощь – набрать 999, как если бы ему нужно было снять с дерева кошку или вытащить голову из перил.
Он представился, его соединили с диспетчерской, и он сказал все нужное, пускай даже его слова прозвучали несколько сумбурно.
“С огнестрельным оружием… реальная и неподдельная угроза… да, хорошо бы прямо сейчас”.
Миллер повесил трубку и, все еще следя краем глаза за незваным гостем, написал Сю эсэмэску примерно такого же содержания. Он надеялся, что она еще не спит и что капс подчеркнет всю серьезность ситуации.
УБИЙЦА ЗДЕСЬ
Я СЕРЬЕЗНО
СКОЛЬКО ВЫЖМЕТ ТВОЙ БАЙК?
Он положил телефон обратно на стол и замер, лихорадочно соображая, что делать, и перебирая в уме возможные варианты. А человек за окном тем временем посмотрел сначала налево, потом направо, затем ступил на дорогу и спокойно направился к дому.
Оставалось только одно.
Миллер метнулся к лестнице и помчался наверх.
Сю была, наверное, так счастлива, как только возможно, и толпа, которая напирала на клетку, требовала крови и, молотя кулаками воздух, выкрикивала ее имя, несомненно, ее только раззадоривала.
СЮ, СЮ, СЮ…
Она повернулась и вскинула руку в победном жесте, отчего гул стал только громче.
СЮЮЮЮЮЮЮЮ…
По ее телу, облаченному в черный кожаный комбинезон, струился пот – но только потому, что на арене было очень жарко. Она хлопала себя по бедрам и грозно ревела, ее ладони скользили по маслу, которым были натерты открытые части ее тела. Однако она тут же поняла, что на самом деле это растительное масло – вот, оказывается, почему оно так шипит и пахнет жареным цыпленком.
Впрочем, это было неважно. Она еще не закончила.
Сю посмотрела на своего противника, который, съежившись в противоположном углу клетки, осторожно переступал с ноги на ногу. Джастин Бибер выглядел взволнованным – и небезосновательно. Крики и рев фанатов Сю заглушали жалобный писк его поклонников: белиберы прекрасно понимали, что сейчас будет.
Сю улыбнулась, обнажая зубы. Начался обратный отсчет.
Джей-Бибз, этот выходец из Канады, кумир подростков, а ныне рэпер, попытался улыбнуться в ответ, но безуспешно. Зверского в нем не было ничего – судя по идеально подтянутому животу, даже аппетита.
Ударил гонг, Сю бросилась через ринг, готовясь нанести решающий удар…
…и открыла глаза.
Темную комнату освещал только экран ее мобильника, лежащего на тумбочке, и Сю поняла, что удар гонга в ее сне на самом деле был телефонным сигналом – звуком пришедшего сообщения. Она посмотрела на часы. Еще не пробило и половины восьмого – а в такой ранний час ей могли написать только по работе, и, скорее всего, это было что-то важное. Она медленно приподнялась на кровати, ее переполняли одновременно волнение, предвкушение – и немного раздражение за то, что ей не дали победить Бибера в первом же раунде.
Все еще полусонная, она потянулась к телефону.
С другой стороны кровати послышался тихий стон, чья-то рука скользнула по груди Сю и потянула ее назад. На внутренней стороне запястья красными и зелеными чернилами была изящно вытатуирована роза. Сю впервые заметила этот рисунок прошлым вечером в “Королевском гербе” – когда сначала их взгляды встретились, потом ей призывно помахали рукой, а потом Сю начала пробираться сквозь плотную толпу, и после этого никому из них двоих уже не было дела до хэви-метала.
“ДумТойлет”, жгут напалмом.
Немного позже Сю увидела и потрогала другие татуировки – русалок, птиц, пронзенное стрелой сердце на самом интересном месте, – а заодно и все остальное, спрятанное под грубой кожей и денимом. Мягкие, плавные изгибы, которые накануне вечером двигались в такт музыке. Именно этого хотелось Сю. Обычно ее выбор зависел от настроения, но порой случалось, что ее просто не тянуло к волосатой груди и прочему, (обычно) к ней прилагающемуся.
Телефон снова дзынькнул – эсэмэска так и оставалась непрочитанной.
Рука, лежавшая у нее на груди, слегка напряглась, и молодая женщина, прижавшись к спине Сю, прошептала:
– Забей…
Сю и правда этого хотелось.
Финн отошла уже на несколько миль от дома; ее так и тянуло что-нибудь сломать, а еще лучше – кого-нибудь. Прибить первого же неудачника, который ей попадется. Она остановилась в конце дороги, обматерила чайку, устроившуюся на припаркованной машине, а затем швырнула на землю самокрутку – она не выпускала ее из яростно сжатых рук с тех самых пор, как покинула дом Миллера, – и растоптала ее ногами.
Видит бог, она терпеть не могла злиться – и что еще хуже, ей было непонятно, на кого она злится больше.
Она злилась на мать (как обычно, и не только потому, что она умерла), но особенно – на Миллера, хотя и не могла понять почему. Вероятно, потому что он, в своей фирменной глупой и дурашливой манере, сумел надавить на все ее болевые точки. Заставил ее почувствовать себя упрямой и неблагодарной.
Абсолютно незаслуженно.
Ну почти…
Но больше всего она злилась на себя за то, что позволила Миллеру зайти так далеко; чайка, которая теперь разозлилась не меньше, пронзительно закричала и неохотно опустилась на дорогу, – и Финн почувствовала себя виноватой.
А это было еще хуже, чем злиться.
Может, ей лучше вернуться и хотя бы как следует поблагодарить Миллера за завтрак – который, вообще-то говоря, и правда был восхитителен. Конечно, в других вопросах – например, в том, что касается работы – она не собирается уступать, но все же пускай он поймет, что она ценит его усилия. Потому что, очевидно, это правда. Нехорошо, если он будет думать, что он просто бросает ей подачки – а ей все равно.
Рассудив таким образом, она повернулась, чтобы двинуться в обратный путь, – и застыла, увидев, что к дому Миллера направляется какой-то человек в бейсболке. Неизвестный двигался спокойно, словно просто вышел погулять с утра пораньше, – однако при этом подозрительно оглядывался, проверяя, нет ли кого поблизости.
Повинуясь интуиции, Финн спряталась за деревом и стала наблюдать.
Человек вынул из кармана руку, несомненно, с пистолетом – что за?! – а затем неторопливо подошел к входной двери Миллера и выстрелом сбил замок; Финн зажала себе рот, чтобы не закричать, и неверяще замотала головой. Хотя пистолет не издал ни звука, было очевидно, что он выстрелил – из-за… отдачи, или как это там называется? На глазах у Финн человек небрежно поднял ногу, пинком открыл дверь и скрылся внутри.
ЧТО ЗА НАХ…?
Она вышла из-за дерева, пытаясь выровнять дыхание, а затем достала телефон и с третьей попытки – так сильно дрожали ее руки – набрала 999.
Она выпалила нужный адрес и добавила, что у преступника пистолет и пускай приезжают срочно.
Большую часть жизни Финн было на все пофиг. Ей было пофиг, когда Алекс, ее мать, заявила, что уже намучалась с одним торчком и второго торчка в своем доме не потерпит. Ей было пофиг на Миллера и его советы, которые он ей давал уже неизвестно сколько раз. А теперь ей было пофиг на голос в ее голове, твердивший, что она ведет себя как полнейшая дура, – и с этим настроем Финн направилась обратно к дому.
С пистолетом с глушителем наперевес наемный убийца, чье имя было всего лишь одним из многочисленных псевдонимов, быстро двигался по комнатам первого этажа дома Миллера. Сначала дуло пистолета направилось в сторону маленького туалета у входной двери, затем неизвестный проскользнул в гостиную, на мгновение остановившись и вздрогнув при виде крыс, и заглянул на кухню.
Чисто.
Это немного раздражало: всегда лучше раньше начать и раньше закончить – но это не так уж и страшно.
Поохотиться будет даже весело.
Неизвестный вернулся в гостиную, положил пистолет на пол и быстро снял пальто и кепку. Пальто, конечно, неплохо помогает скрыть внешность – но будет только мешать, если придется быстро двигаться или стрелять. Незваный гость снова взял пистолет и, оглядевшись, заметил на столе знакомый мобильный телефон. Несомненно, полицейский все еще был где-то в доме – с кухни доносился запах жареного, девушка ушла одна, а мопед стоял, припаркованный, на улице. Какая ирония: где бы ни прятался сейчас Миллер, у него нет с собой телефона.
И в итоге этот телефон его и погубит.
Внезапный шум, раздавшийся прямо над головой убийцы, выдал местонахождение цели. Послышались приглушенные ругательства, затем грохот. Похоже, с работой все-таки будет покончено относительно быстро – что вообще-то немного досадно: человек, держащий в доме… паразитов, все-таки заслуживает того, чтобы хоть немного помучаться. Словно прочитав эти мысли, одна из крыс возмущенно запищала, и незваный гость подумал, что, убрав с дороги Миллера, отправит за ним следом и его питомцев.
Убийца подкрался к лестнице, послушал еще немного и начал подниматься.
Миллер слегка поморщился и, тяжело дыша, обессиленно сполз на пол возле своей импровизированной баррикады. Процесс передвигания комода через комнату прошел немного болезненно, но это было меньшее из зол. Любая боль – ничто по сравнению с тем, что будет, если ему в лицо направят пистолет, опознанный как “ругер марк IV хантер”, сейчас снятый с производства – предположительно, тот же самый, из которого убили Барри Шепарда и Эдриана Катлера.
Интересно, у наемных убийц бывает любимое оружие?
У них вообще есть какие-нибудь суеверия на этот счет? Например, счастливые носки для удачного убийства…
Миллер тут же одернул себя: сейчас нужно беспокоиться о более важных вещах.
Он окинул взглядом получившуюся баррикаду, которой он загородил дверь, и задумался, поможет ли она ему. Комод, старое кресло, ящик, в котором Алекс хранила обувь, две тумбочки, явно держащиеся на честном слове. На самом верху этой кучи примостилась плетеная корзина для мусора – вряд ли, конечно, она тут сильно поможет, но, честно говоря, Миллер так торопился, что не очень ясно соображал.
Смогут ли эти меры задержать хитрое, безжалостное существо? Впрочем, у него вполне неплохие шансы – ведь он…
Ступеньки на лестнице заскрипели, и Миллер понял, что сейчас он получит ответ на свой вопрос.
Через несколько секунд в дверь тихо постучали. Потом ударили в нее глушителем. А затем послышался голос, который Миллер в последний раз слышал прошлой ночью на записи.
– Тук-тук…
Миллер вспомнил их с Сю разговор пять дней назад в зале “Мажестик”.
“…я хочу просто открыть дверь”.
Оставалось надеяться, что Подливка-Люкс уже в пути, хотя он и не был уверен, что она получила его сообщение.
– Кто там? – спросил Миллер.
Незваный гость вздохнул и наклонился ближе к двери.
– Увы и ах, я не настроена шутить.
– Какая жалость, – отозвался Миллер.
София Хаджич отступила назад, направила пистолет на дверь и выстрелила.
Миллер вздрогнул от бесшумного звука выстрела и отнюдь не бесшумного звона осколков – это разбилось большое зеркало, висевшее напротив двери. Он вжался в пол, инстинктивно прикрыл голову руками и заговорил, стараясь не выдать, как он напуган:
– Что ж… думаю, вас не удивит, что у меня есть к вам пара вопросов?
– Еще бы у вас их не было, – сказала София вполне спокойным, даже довольным голосом, а затем снова выстрелила в дверь.
Миллер ахнул, когда пуля просвистела у него над головой. Когда к нему наконец вернулась способность дышать, он поднял глаза и увидел, что дверь уже начала раскалываться.
– Просто, если вы здесь, значит, вы наверняка получили сообщение, которое я отправил сегодня утром. Так что я просто обязан спросить…
– Все очень просто, – объяснила София. – Когда вы допрашивали меня, вы вышли на несколько минут и оставили свой телефон. Сейчас этот телефон лежит на столе внизу – значит, вы сейчас не забились в уголочек с воплями “Спасите-помогите!”
– Ну, забиться-то я как раз забился, – сказал Миллер.
– Хорошо.
– Но откуда вы знаете, что я еще не вызвал подмогу?
– Что ж, давайте вместе послушаем? – София сделала паузу. – Шума сирен что-то не слышно.
Итак, София не верила, что он вызвал подкрепление – и это сейчас был его главный козырь. Единственный козырь. Оставалось только удержать ее за дверью до прибытия помощи.
– Ну, и… что там с моим телефоном?
– Вы оставили его на столе, я подглядела там ваш электронный адрес, а потом просто отправила вам приложение-кейлоггер через спам. А вам хватило тупости его открыть.
– Да, теперь я и вправду чувствую себя тупым, – признал Миллер. – Меня ведь предупреждали. Но как так вышло, что вы прочли мою эсэмэску не где-нибудь в Венесуэле? Я думал, такую крутую киллершу уже давно ищи-свищи.
– Обычно я так и делаю, – сказала София. – Но мне подкинули работку недалеко отсюда. Знаете Понтефракт[18]?
– Какая прелесть, – сказал Миллер. – Как-нибудь в свободное время сходите там на экскурсию.
– Да уж, мне повезло. В отличие от того бизнесмена, которого я пристрелю сегодня в Понтефракте, – и, уж тем более, в отличие от вас.
– Ну, я понимаю…
Снова прогремел выстрел, рядом с окном спальни появилось пулевое отверстие и, что намного хуже, по двери пробежала еще одна большая трещина. Миллер прекрасно понимал, что его баррикада – даже с корзиной для мусора – окажется абсолютно бесполезна, если София своими выстрелами проделает достаточно большую дыру, чтобы залезть внутрь. Вопрос в том, способен ли на это “ругер марк IV хантер”? Сколько ему потребуется выстрелов? Теперь Миллер жалел, что невнимательно слушал на том семинаре по баллистике.
– Между прочим, я серьезно насчет экскурсии, – сказал он. – Кажется, именно в этом замке погиб Ричард II. О, и еще, если вам интересно, во время Английской революции его несколько раз осаждали. Вот ведь ирония судьбы…
Когда Финн сунулась в дверной проем, голос в ее голове зазвучал еще громче – и более того, перешел на откровенные ругательства.
“Что за херню ты творишь? Этот тип вооружен. У тебя что, все мозги сторчались к херам собачьим?”
Она, как могла, тихо приоткрыла входную дверь и прокралась в гостиную. Ничего живого, кроме маленьких пушистых зверьков за прутьями клетки, вокруг не наблюдалось. Тогда она достала телефон и отправила Миллеру эсэмэску:
Ты где?
Через секунду рядом что-то зазвонило и, обернувшись, Финн увидела на столе телефон Миллера. Может быть, он заметил, что сюда идут и успел скрыться через черный ход, еще до того, как входная дверь открылась. Если это так, то злоумышленник наверняка направился следом. Финн вошла на кухню и обнаружила, что черный ход закрыт.
Значит, Миллер и стрелок все еще в доме.
Теперь голос затараторил без умолку, прямо-таки заорал и обложил ее матом еще круче, чем в фильмах Тарантино; но Финн набрала воздуха и крикнула, заглушая его:
– Миллер!..
София услышала внизу телефон и отошла от двери спальни. Она стояла на верхней площадке лестницы, все еще поглаживая пальцем спусковой крючок пистолета, когда на нижнем этаже закричала девушка.
Она приучила себя сохранять спокойствие в непредвиденных обстоятельствах, когда приходилось менять изначальный план. Разве не так же было в том отеле около недели назад? Иногда нужно приспосабливаться и соображать на ходу. Так или иначе, в такие моменты София становилась еще более расслабленной. Как будто она познала дзен – хотя, возможно, она просто хладнокровная психопатка; но в любом случае, ее это не сильно беспокоило.
Однако было ясно, что в доме кто-то зашевелился, потому что из-за двери спальни внезапно донесся ужасный шум.
София вернулась к двери и, прижавшись к ней, сказала:
– Никуда не уходи. Я сейчас вернусь.
Миллер услышал, как Финн зовет его, и в ужасе вскочил. От избытка адреналина у него закружилась голова. Внезапно пули, которые могли прострелить дверь, перестали его волновать – гораздо важнее было разобрать баррикаду и как можно скорее добраться до Финн.
Нужно было выбираться.
Обливаясь потом и постанывая от напряжения, он швырнул дурацкое мусорное ведро через всю комнату, отодвинул тумбочки и ящик для обуви.
Какого хрена она вернулась?
Какого хрена они вообще поссорились?
Он ухватился за край комода и начал поднимать его. Конечно, процесс установки его сюда прошел несколько болезненно, но сейчас эта боль не имела значения. Все, что имело значение, – это защитить Финн, и он чувствовал, что Алекс стоит у него за спиной, подбадривая его, и что это все очень много для нее значит.
Миллер снова напрягся и закричал:
– Финн! Беги отсюда…
София медленно спустилась по лестнице, не обращая внимания на шум и крики за спиной. Она шла, сжимая пистолет обеими руками, готовая, чуть что, сразу пустить его в ход. Она остановилась на нижней ступеньке, а затем быстро прошла в гостиную.
Девушки нигде не было видно.
Она прошла на кухню, убедилась, что там тоже пусто, и проверила черный ход. Там было по-прежнему заперто. Она вернулась обратно в гостиную, а затем медленно направилась к туалету у входной двери.
Дверь была закрыта.
Разве она ее закрывала?
– Постойте…
На лестнице загрохотали шаги и, обернувшись, София увидела, что в комнату ворвался Миллер. Тяжело дыша, он отчаянным взором оглядывал комнату. На его лице отчетливо читалось облегчение – девушки нигде не было видно! – однако оно быстро увяло, когда он сообразил, что дело обстоит не так радужно, как могло показаться. Он быстро поднял руки.
А затем пожал плечами.
– Давайте.
София навела на него пистолет.
– Девушка ничего не знает, – сказал ей Миллер. – Она вам не опасна, так что можете просто пристрелить меня и уйти.
– Я пристрелю тебя, а потом девушку, – сказала София. – Или сначала девушку, а потом тебя – это не важно. А после этого – твоих тупых крыс.
Миллер понимал, что она говорит серьезно и что, если сейчас, когда они оба в смертельной опасности, он снова увидит Алекс, она практически наверняка обругает его идиотом.
Оставалось только закрыть глаза и ждать выстрела – однако, прежде чем он успел это сделать, он заметил, что дверь туалета распахнулась и оттуда вышла Финн с тяжелой фарфоровой крышкой от сливного бачка в руках.
У Миллера во рту все пересохло от волнения; он постарался сделать вид, что ничего не заметил, однако от Софии не укрылось, что его взгляд сместился в сторону и что в нем вспыхнула паника.
– О да, – сказала она с улыбкой. – Ты хочешь убедить меня, будто сзади кто-то есть, так?
– Поверьте, я бы предпочел, чтобы вы как можно дольше не убеждались, – возразил Миллер. – Но увы, это так, и она вооружена.
Под его испуганным взглядом улыбка Софии медленно исчезла, и убийца начала поворачиваться. Тогда Миллер зажмурился – и не увидел, как Финн бросилась вперед, замахиваясь крышкой. Зато он услышал грохот, с которым эта штука обрушилась Софии на затылок.
Миллер открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как киллерша рухнула на пол без сознания.
Они вдвоем уставились на тело.
– Она…?
Миллер шагнул вперед, отшвырнул ногой пистолет, а затем на всякий случай наклонился проверить пульс.
– К сожалению, нет.
Подняв глаза, он увидел, что Финн смотрит куда-то перед собой широко раскрытыми глазами, как будто не до конца веря, что она это сделала. Крышка бачка выскользнула у нее из рук и упала на ковер.
– Надеюсь, ты спустила за собой, – сказал он.
Прежде чем Финн успела ответить, дверь распахнулась и в комнату ворвалась толпа вооруженных полицейских – и все они орали, как чрезмерно увлеченные статисты из сериала “По долгу службы”.
– Работает полиция!
– Все на пол! Ой…
Когда они опустили оружие и растерянно переглянулись, сквозь толпу протиснулась Сю. Она быстро оглядела комнату и, кажется, была потрясена не меньше.
Миллер посмотрел на нее и покачал головой.
– Честное слово, мне пиццу привозили быстрее!
– Вообще-то это был несколько сумбурный разговор, – признался Миллер. – Хотя я и почувствовал себя немного идиотом, когда до меня дошло. В смысле, что я тогда задал неправильный вопрос.
– Ну, вы же не знали. – Сю повернулась к женщине на койке. – Он не знал.
Миллер пожал плечами и, не дождавшись никакой реакции, продолжил:
– В любом случае… Я назвал ваше имя Полу Маллинджеру, когда встретил его в холле отеля… Вы помните его? – Миллер подождал несколько секунд, но снова впустую. – И после того, как он любезно сообщил мне адрес вашей квартиры…
– Которую мы тщательно обыскали, – вставила Сю.
– Да, очень тщательно… Словом, он сказал мне, что вы уехали искать лучшей доли. Разумеется, я был не особенно удивлен, а он сказал – тогда он еще не знал, почему вы сбежали, – что понимает вас. Вы ведь пережили такую травму. Когда открываешь дверь гостиничного номера, как-то не ждешь увидеть внутри чей-то труп, не правда ли? Я еще тогда сказал ему: “Ну, полагаю, что не ждешь… Даже в «Травелодже»[19]”. Затем он добавил: “Уж точно не на второй день работы”, – и тут-то все и прояснилось. Именно тогда я и вспомнил, что в то утро спросил его, не уволился ли внезапно кто-то из персонала. Ну то есть… Да! А надо было спросить, нет ли среди персонала кого-то, кто вышел на работу совсем недавно. – Он наклонился чуть ближе. – И это, конечно же, были вы, потому что вы очень умная.
– Или считаете себя очень умной, – добавила Сю.
Глаза Софии Хаджич были закрыты, но Миллер знал, что она слышит каждое слово и прекрасно знает, что они с Сю сидят возле нее, – он видел, как она зажмурилась. Как ее глаза задвигались под веками, а пальцы вцепились в край одеяла. Пальцы руки, не прикованной наручниками к кровати.
Справедливости ради, было очевидно, что обвиняемая просто не в настроении сейчас разговаривать. Ее травма не представляла угрозы для жизни, однако на шее у нее все еще был бандаж, а на голове – плотная повязка. Ее окружали провода, трубки и разные аппараты, которые каждые несколько секунд подавали звуковой сигнал.
И тем не менее Миллер надеялся на продолжение беседы.
– Вы видели кровь там, где ему выстрелили в голову. – Сю придвинула свой стул немного ближе к койке. – Именно так вы сказали сержанту Миллеру, когда он впервые опрашивал вас в кабинете управляющего.
– И вы были ужасно потрясены, – сказал Миллер.
– Он записал ваш разговор, – сказала Сю. – Помните?
Миллер поднял телефон и потряс им.
– Очень удобно – мало ли, вдруг что забудется. Очень рекомендую вам этот способ, София, потому что вы, очевидно, многое забыли.
– Например, какой именно вид открывается со стороны дверного проема.
– Итак, вы действительно увидели, что Эдриан Катлер застрелен, так?
Сю кивнула.
– Именно это она и сказала.
– Ну, а я определенно видел куда меньше – пока тело не перевернули. Катлер лежал лицом вниз, а стреляли в него спереди. – Он наклонился к Софии Хаджич и постучал себе по лбу. – Вот сюда, видите? Я лично все проверил с помощью… одной подруги. Мы воссоздали сцену, я бы сказал, с точностью до девяносто девяти и девяти десятых процента.
Сю посмотрела на него с той стороны койки с немым вопросом на лице.
Миллер повернулся в ее сторону.
– Минус одна десятая за то, что мои трусы были не с пингвинчиками, но я сомневаюсь, что это имеет большое значение. – Он снова повернулся к Софии. – Итак, если у вас нет рентгеновского зрения – мало ли, вдруг вы упоминали, а я забыл, – то как вы вообще узнали, что он застрелен?
– Тайна, покрытая мраком, не правда ли? – сказала Сю.
Аппарат пикнул несколько раз, София застонала, слегка пошевелилась и медленно открыла глаза.
– Без комментариев.
Миллер вздохнул.
– О нет, этого не будет.
– Это даже не официальный допрос, – добавила Сю.
– К тому же, мы принесли вам фрукты! – Миллер указал на вазу рядом с койкой. – Сержант Сю хотела взять виноград, но я сказал, что это скучно, и поэтому мы решили взять что-нибудь более экзотическое.
– Подавитесь своими фруктами, – прошипела София.
– Как мило, – сказал Миллер. – Вы хоть представляете, почем нынче манго?
Дверь открылась, и в проеме показалась голова медсестры. Она постучала по своим часам.
– Боюсь, время вышло. Пациентка нуждается в отдыхе.
– О, как жаль, – сказал Миллер. – Мы тут так мило беседовали.
Сю встала.
– Возможно, вы захотите продолжить, когда вам станет немного лучше.
– Безусловно. – Миллер тоже встал. Затем подошел к краю койки и, протянув руку, погладил Софию по ноге – по крайней мере, он думал, что это была нога – под одеялом. – Поправляйтесь скорее.
София посмотрела на него снизу вверх, кипя от гнева.
– Нет, я серьезно – чем быстрее вы пойдете на поправку, тем скорее мы покончим со всеми этими дурацкими допросами, обвинениями, судом и тюрьмой, и наконец расстанемся навсегда. Ну, в смысле, вы же не думаете, что я стану вас навещать?
София попыталась поднять голову и плюнуть, но из-за бандажа слюна только потекла у нее по подбородку.
– Я прошу вас немедленно уйти, – сказала медсестра.
Миллер повернулся и посмотрел на нее.
– А вы… довольно жесткая, как я посмотрю?
– Я еще не начинала, – отозвалась она.
Миллер и Сю направились к выходу.
– Вы же присмотрите за ней?
– О, безусловно – если мне дадут такую возможность.
Миллер повернулся помахать Софии Хаджич на прощание, а затем кивнул медсестре, которая никак не могла дождаться, когда они наконец уйдут.
– Продолжайте, сестра.
Медсестра страдальчески выдохнула и направилась к двери, но не успела она закрыть ее, как Миллер ворвался обратно и быстро пересек палату.
– Извините, я забыл фрукты.
– Сотрясение мозга – весьма неприятная вещь…
Миллер знал, что полицейский врач прав. Однажды Рэнсфорд и Нейтан столкнулись лбами во время слишком бурной тренировки, и после этого их пожилой друг несколько дней ходил сам не свой. То, что София Хаджич в ближайшее время не сможет достойно исполнить ча-ча-ча, конечно, вряд ли стало бы серьезной юридической проблемой, однако Миллер прекрасно понимал: хороший адвокат легко объявит все признания несущественными, если его подзащитной не предоставят надлежащее время для восстановления.
– Если она позже заявит, что в комнате для допросов почувствовала легкое головокружение или растерянность, – сказал врач, – то все, суши весла. Смешно, конечно, но что тут поделаешь?
В результате Миллер еще две недели не мог продолжить допрос своей несостоявшейся убийцы. Две ужасно загруженные недели – не в последнюю очередь, потому что представители блэкпульского преступного мира решили поработать сверхурочно.
Кузена Уэйна Катлера нашли на берегу недалеко от пирса, с травмами, которые ему явно нанесли не рыбы – если, конечно, у этих рыб не было при себе отбойного молотка. Через три дня старшего сотрудника Ральфа Мэсси в “Мажестике” затоптали насмерть расфуфыренные рейверы, которых обратило в паническое бегство ложное объявление о заложенной бомбе. Но, пожалуй, самым тягомотным оказалось дело нетрезвого отдыхающего из Чорли: он подрался с ведущим игры в бинго – и в итоге его чуть не забили до смерти огромным камнем.
Миллер торжествующе объявил, что это был “спровоцированный несчастный случай”.
Убийства, покушения на убийства, нападения… Минус очередной день.
Над большинством дел Миллер и Сю работали вместе. Миллер был этим очень доволен, а еще больше его радовала мысль, что Салливану все это наверняка не по нутру. Хотя Сю была не из смешливых, ее терпимость к шуткам Миллера, похоже, достигла достаточного уровня, чтобы она не бросала на него странных взглядов. А Миллер, в свою очередь, стал гораздо лучше понимать, когда стоит говорить своей коллеге все, что у него на уме, а когда – ни в коем случае. Он научился уважительно относиться к чувствам Сю в моменты, когда у нее начинает дергаться глаз, и даже начал слегка их побаиваться. Он усвоил, когда пора заткнуться на хрен и отвалить.
Кроме того, ему предстояло посетить несколько похорон.
Барри Шепарду устроили тихие проводы: маленькая церквушка и пара десятков скорбящих. Миллер поговорил с родителями и братом Барри, а потом с Рави Вармой – единственным представителем “Техстиля”, явившимся на церемонию. Похороны Катлера, как и следовало ожидать, были чуть более пышными: лошади с плюмажами, гробовщики в цилиндрах и имя Эдриана, выложенное цветами. У Миллера не было возможности поговорить с Мишель – ее повсюду сопровождала целая толпа родственников, – но у выхода из церкви они обменялись кивками. Ему показалось, что она выглядит уже не такой испуганной, как в тот вечер у него дома. Хорошо бы она нашла в себе силы сбежать от них от всех куда подальше.
Проводы Шахматиста, по сути, представляли собой одну большую пьянку. Шахматная доска на гробу стала, по мнению Миллера, приятным дополнением; но в остальном это был просто повод для всех взломщиков, угонщиков автомобилей, фальшивомонетчиков и шантажистов в округе зайти в местный паб и нажраться от души. Чем они, собственно, и занялись. У многих были дорогие часы (пускай даже в большинстве своем поддельные), а уж гостей с электронными браслетами было столько, что никаких тупых предметов не хватит. Ральф Мэсси специально по случаю вызвал из забвения Коко Попз – Миллер не присутствовал при этом, но позже ему рассказали, что Уэйн Катлер плакал, подпевая трогательной песне мисс Попз “Ветер под моим крылом”.
Воспользовавшись коротким, но очень удобным перерывом между вооруженными стычками, Миллер съездил в Манчестер повидать маму. В основном она не реагировала на него, а когда реагировала, то называла его Колином.
В жизни Миллера бывали дни и получше.
Его отец, которого, конечно же, звали не Колин, ожидаемо не вышел на связь, хотя Миллер всегда мог узнать его местонахождение с помощью электронной диспетчерской службы. Вообще, это было очень удобно. Его отца сажали за нарушение ПДД в Уоррингтоне, арестовывали в Глоссопе за неаккуратное вождение и, наконец, сейчас его арестовали в Хаддерсфилде за угон автомобиля и за неаккуратное вождение, но отпустили под залог.
Дни шли за днями. И Миллер танцевал…
Он танцевал вальс с Глорией. Он исполнил несколько нетрадиционное болеро с Говардом и даже снова оседлал любимого конька, исполнив пасодобль – о котором столько твердила Мэри. Он наслаждался каждой минутой на танцполе. И вся их группа не отставала, пускай даже с переменными успехами. Рэнсфорд взял себе неделю отдыха из-за операции по удалению катаракты, а Мэри помешала геройствовать – но не посещать паб – стенокардия. Однако все молодые члены группы были на седьмом небе, и Нейтан даже немного пересмотрел свое нелепое мнение насчет “Битлз” (“Ладно, эта песня про субмарину очень даже ничего”). Миллер не удивился, заметив, что Нейтан все еще надеется на успех с Рут, и, хотя он не желал давать парню ложных надежд, у Миллера не хватило духу сказать ему, что она встречается с монтером из Лайтем-Сент-Эннса.
Миллер прекрасно понимал, что, оставаясь дома один, он проводит слишком много времени за разговорами с Алекс или за разглядыванием номера 37 на потрепанной бумажке. А в свободное от этого и от присмотра за крысами время он изучал фотографии, которые прислал Шахматист. Сейчас Форджем и ее команда уже точно знали, что Шахматиста убили из того же оружия, что и Алекс, однако, несмотря на то что теперь они искали человека, повинного сразу в двух убийствах, они не собирались ускоряться. Миллер подумал, что правильно решил пока подержать фотографии у себя.
Конечно, он по-прежнему расспрашивал Алекс о них, даже понимая, что она вряд ли ответит ему – как и те идиоты на радио, на которых он каждый день ругался. Они обсуждали все на свете. Старые и новые дела, крыс, привычку Миллера слишком приволакивать правую ногу во время исполнения легато в своем танго.
Придирчивая. Она всегда была такая придирчивая.
Наконец, через шестнадцать дней после того, как София Хаджич получила удар по голове тупым предметом – хотя и несколько нестандартным, любезно предоставленным сантехнической фирмой “Армитаж Шанкс”, – ее объявили готовой для допроса. И пускай даже впоследствии она попытается доказать, что у нее кружилась голова, Миллер рвался в бой. Оставалось еще несколько вопросов, на которые он знал, что может получить ответы.
– А вот теперь уже официальный допрос, – сказала Сю.
Миллер предположил, что София Хаджич и так уже обо всем догадалась. То, что ей зачитали ее права, поставили записывающие устройства, посадили рядом адвоката, наконец, что ее вообще привели в комнату для допросов, – все это должно было навести ее на нужные мысли. Оставалось предположить, что Сю сказала это просто потому, что ей захотелось немного подколоть подозреваемую, – и он почувствовал огромное удовлетворение.
Он всегда был за то, чтобы подколоть.
Сю достала из кармана два листа бумаги и протянула один Софии, другой – адвокату.
– Взгляните, пожалуйста, – сказала она. – Это ДНК-анализ образцов, взятых в вашей квартире. Результаты совпадают с данными в базе Европола. Как вы это объясните?
София посмотрела на своего адвоката, и тот кивнул ей.
– Без комментариев.
– В частности, с данными, связанными с убийством в Польше в прошлом году и с убийствами в Германии и Хорватии годом ранее.
– Без комментариев.
Сю опустила взгляд на свои заметки.
– О… было еще два убийства в позапрошлом году, в Испании. Прошу прощения… сама не знаю, как я могла про них забыть. Еще и сразу два за неделю – впечатляет.
– А у вас бывают скидки? – спросил Миллер. – Ну, типа “два по цене одного”?
Очередной взгляд на адвоката.
– Без ком…
– Как вы, однако, хорошо устроились. – Миллер посмотрел на адвоката, краснолицего старика по фамилии Эскотт. – Приходите, смотрите этак лениво на улики, велите клиенту ничего не говорить, а потом сидите себе с довольным видом и думаете, когда уже откроются пабы. Вот и вся работа. Сколько вы там получаете… двести фунтов в час?
Эскотт выпрямился и открыл было рот, но Миллер уже переключился на Софию.
– А вы ходили смотреть какие-нибудь достопримечательности, когда туда ездили?
София не ответила.
– Я про Испанию. Всегда мечтал побывать в Барселоне.
– Я тоже, – призналась Сю. – Посмотреть Гауди…
Миллер повернулся к ней.
– Это сыр, что ли?
– Сыр “гауда” в Голландии. А в Испании – Гауди.
– Это что-то типа местного “манчего”?
Эскотт, казалось, в любой момент готов был перебить их и спросить, какое отношение сыр имеет к преступлению, в котором обвиняют его подзащитную, однако Миллер и Сю не собирались давать ему такой возможности.
– Гауди – это архитектор.
– А, точно.
– И в Барселоне полно его зданий.
– Век живи, век учись.
Миллер и Сю продолжили разговор, словно не замечая Софию.
– Вот я одного не могу понять. Ее работа… скажем так… не пользуется большим спросом, однако она, очевидно, большой профессионал.
– Я бы сказала, что даже круче.
Миллер указал на заметки Сю.
– Ну, вот посмотри на это резюме. Исполнительная, владеет разными шпионскими техниками, явно подходит к каждому “заказу” с фантазией, мастер маскировки, очень милая и аккуратная.
– И не говорите, – согласилась Сю.
– И так до сих пор. – Миллер покачал головой. – До тех пор, пока не случилась эта история в отеле “Сэндс”.
– Громкое вышло дельце.
– Вот именно. Очень громкое.
София нервничала, ее дыхание учащалось.
– Думаешь, она просто стала более расхлябанной? – спросил Миллер. – Отвлеклась на что-то или еще что в таком духе?
– Всякое бывает, – сказала Сю.
– Да, и на старуху бывает проруха.
София хмыкнула и схватилась за край стола. Она явно очень рассердилась – именно этого и добивались Миллер и Сю.
– Или, может быть, она просто утратила пыл, – кивнула Сю. – Такое тоже случается.
– Еще как, – подтвердил Миллер. – Идешь такой себе по Европе навстречу приключениям, с рюкзаком и сумкой с пистолетом наперевес, а потом вдруг ни с того ни с сего – раз… и все ощущения куда-то пропадают. Ты вроде бы и готов выполнять задание, а вроде бы и прежнего запала уже нет. И ты, конечно, стараешься все сделать, потому что ты профессионал, но работаешь уже абы как, и в итоге все идет коту под хвост, потому что…
София подалась вперед.
– Это из-за него все пошло коту под хвост. Из-за Шепарда.
Миллер и Сю дружно повернулись к ней. Эскотт вздохнул и покачал головой.
– Я сделала свою работу, а потом он пришел и все испортил. И все пошло не по плану.
– Ох ты ж, – выдал Миллер.
– Он попросил меня позвонить, когда я все закончу, и сообщить ему, что Катлер мертв. Он сказал, что будет ждать поблизости.
Теперь у Миллера сложилась более четкая картина. Барри Шепард приехал в отель, потому что по какой-то причине захотел быть поближе к месту событий; быть там, когда любовник его жены получит по заслугам. Миллер представил Софию Хаджич в вечер убийства: вот она выходит из номера Катлера, вот звонит заказчику, чтобы отчитаться о выполнении задания, – и вдруг с ужасом слышит, что его телефон звонит в соседнем номере. Возможно, она просто постучала в дверь и ворвалась внутрь, а может, Шепард сам открыл дверь и вышел в коридор. В любом случае…
– Держу пари, вы не ждали, что он окажется
– Нет, это… было неожиданно.
– Значит, вы его убили, потому что он мог вас опознать?
– Он сам виноват. Он не должен был туда приезжать.
– Я передам ваши слова его вдове, – сказал Миллер. – Уверен, они ее очень утешат.
Сю собрала свои заметки, и Эскотт сделал то же самое. Его подзащитная созналась, и это означало, что он может отправиться в паб немного раньше, чем планировал. Но Миллер пока никуда не торопился.
– Конечно, бывают дни, когда я думаю: лучше бы я остался дома в кровати, – сказал он. – Играл бы себе на гитаре или возился с крысами. – Он повернулся к Сю и Эскотту. – Я играю на гитаре, и у меня дома есть крысы… Но в основном мне очень нравится моя работа, и мне всегда интересно узнать, что другие люди думают о своей. – Он наклонился через стол. – Что скажете, София?
Она пожала плечами и усмехнулась.
– Деньги. Дело всегда в деньгах. Вряд ли вы поймете.
– А, вот оно что, – Миллер откинулся назад. – Ну, слава богу. А то бы я сегодня не уснул.
– Я убиваю не потому, что мне это нравится. – Она покачала головой. – Вот еще глупости. Зачем нужна работа, если не чтобы получать деньги? Деньги, которые можно копить.
– Справедливое замечание, – согласился Миллер. – И я очень восхищаюсь вашей дальновидностью – хотя там, куда вы отправитесь, ваши сбережения вам вряд ли понадобятся.
– Вы все еще не понимаете. – София опустила глаза и медленно покачала головой. – Мне важен каждый пенни. Как думаете, зачем я опустошаю их кошельки? Каждый пенни! Я откладываю их, потому что так надо, потому что я посылаю их в Сербию своей семье. Вернее, тому, что от нее осталось…
Миллер подождал. Молодая женщина с трудом сглотнула и скривилась от боли – явно не физической.
– Все, что я сделала, все эти убийства – для вас это что-то ужасное… Но совсем другое дело, когда у тебя на глазах убивают твоих родителей. Когда тебя заставляют вытирать кровь, а потом копать им могилы. – Ее лицо от мрачных воспоминаний застыло в жуткой гримасе. – Когда тебя заставляют делать… всякое разное.
Миллер сидел как зачарованный.
– Я выросла среди смерти, как вы росли среди игрушек, плюшевых мишек и пазлов. – На ее глазах выступили слезы, но она даже не попыталась их вытереть. – Представьте: смерть вокруг тебя каждую минуту, каждый божий день – мне оставалось только делать все возможное, чтобы остаться в живых. Чего бы мне это ни стоило, ясно вам? Мне повезло…
Сю уставилась на Миллера. Он жадно ловил каждое слово.
– Серьезно? Вы купились?
Миллер увидел, что София подмигнула ему и улыбнулась.
– Нет. – Он откашлялся и посмотрел на Сю как на умалишенную. – Конечно же, нет…
Сю объявила, что допрос окончен, и выключила запись. Они с Миллером поднялись на ноги. Адвокат пробормотал что-то про сыр и потянулся за своим пальто.
Миллер остановился в дверях.
– Что ж, спасибо, – провозгласил он. – Было круто. – Затем он повернулся к Софии Хаджич. – Да, и… от имени себя, своей команды и особенно от имени вдов Эдриана Катлера и Барри Шепарда хочу вам сказать: чтоб вас кошки взяли, а кошек – черти.
Выйдя из комнаты для допросов, они увидели Тима Салливана, который о чем-то разговаривал с Эйкерс. Они наблюдали за всем через камеру, и пока Эйкерс и остальные сияли и аплодировали, Салливан ограничился легким кивком, как бы поздравляя их с хорошо выполненной работой.
Во всяком случае, работа точно была выполнена.
– Я хотела сказать вам… тебе… – Сю выглядела немного взволнованной. – В общем, какое-то время…
– Так-так?
– Когда мы только начали работать вместе, Салливан использовал меня… скажем так, как информатора. Он хотел, чтобы я все ему докладывала.
– Да что ты? – Миллер печально вздохнул. – Да уж, хоть и бездарность, но гений.
– Он специально попросил меня не спускать с тебя глаз.
Миллер решил не говорить Сю, что он с самого первого дня прекрасно знал об этой слежке. И счел это отличной возможностью проверить, из какого теста сделана его новая напарница.
– Ну и как, получилось?
– Да как тебе сказать, – вздохнула Сю. – Мои глаза так часто меня подводят…
Фред и Джинджер с писком носились, как маленькие пушистые вихри по клетке, и разбрасывали сено, а Миллер сидел и наигрывал на гитаре какую-то мелодию, название которой никак не мог вспомнить. Мелодия была непринужденная, ритмичная – и как раз под настроение.
День прошел хорошо.
Он вспомнил, какой гордостью и радостью светилось лицо Сю, когда она предъявила Софии Хаджич официальные обвинения. Королевская прокурорская служба почти сразу дала свою санкцию, и Миллер предложил Сю выступить свидетелем.
– Но почему я? – спросила она, когда они прошли мимо дежурного.
– А почему бы и нет?
– Но разве ты не…
– Нет, это должна быть ты. – Миллер сделал паузу. – За последнее время тебе пришлось многое пережить.
Сю некоторое время буравила его удивленным взглядом, а потом до нее дошло.
– А, я поняла. – Она шагнула вперед и подняла лист с обвинением. – Ну да, верно… Тогда я не возражаю.
Он вспомнил волнение в голосе Говарда, когда Миллер позвонил ему и сообщил, что все в ажуре. И еще гордость; гордость, которую мог бы испытать и родной отец, если бы не шлялся где попало, ища, кого бы развести или пристукнуть. Говард сказал, что ему не терпится все рассказать Мэри и остальным, и пообещал, что после следующей тренировки они устроят в “Бычьей голове” большой праздник.
– Возможно, я даже расщедрюсь на лишний пакетик свиных чипсов, – сказал он.
Миллер играл и думал об Алекс. Она не появлялась уже день или два, но сейчас мелодия, которую он играл – возможно, когда-то она напевала эту мелодию? – вызвала в его сознании поток воспоминаний и образов. Хороших и разных…
Алекс с бокалом вина в руке и с крысой на голове.
Алекс, вся в машинном масле, колдует с разводным ключом над мопедом Миллера.
Алекс вертится перед зеркалом в платье, которое сшила ее сестра.
Миллер поднял глаза и задержался взглядом на конверте с фотографиями. Он прервал игру. Внезапно перед его мысленным взором встали совсем другие картины.
Гораздо менее приятные.
Ральф Мэсси насвистывает эту мелодию, и Уэйн Катлер говорит, что кому как не ему выполнять эту работу, и он откидывает простыню и видит лицо Алекс…
…и, не отдавая себе отчета, что делает, Миллер велел Алексе[20] включить песню “Мое поколение” группы “Ху”, а сам вскочил на ноги и заметался по гостиной. Сорвал с себя гитару и принялся, как Пит Таунсенд, яростно колотить ей по полу, по стенам, по мебели. Когда песня закончилась, он замер на месте с широко раскрытыми глазами, тяжело дыша, как усталый пес, и сжимая в руках половину грифа своей гитары, на котором болтались на двух струнах жалкие остатки корпуса.
Он поднял глаза и увидел в дверях кухни Алекс.
– Придурок, – сказала она.
Миллер оценил взглядом масштаб ущерба и вынужден был согласиться. Повсюду были разбросаны осколки его разбитой гитары, множество осколков. Пикгард валялся рядом с занавесками, из-под дивана выглядывала половинка седла, а на ковре он насчитал несколько колков.
Алекс смотрела на него с хорошо знакомым неодобрением на лице.
Миллер вытащил из волос последний колок и постарался собрать все достоинство, на которое был способен.
– Я все починю, – сказал он.
Следующим утром Миллер вышел из музыкального магазина, неся на плече новенькую гитару, и заметил с той стороны дороги Финн. Она просила милостыню под дверью пекарни “Греггс” – что, с точки зрения Миллера, было неудивительно, учитывая, сколько в этом городе пекарен.
Он перешел дорогу.
– Здорово, Финн…
– Здорово, Миллер…
Похоже, дела у нее сегодня шли неважно: в ее потрепанной шляпе едва хватало на пирожок с мясом. Не говоря уже о какой-то нормальной еде. Миллер присел рядом с ней на корточки.
– Вот хотел узнать, как у тебя дела. После того, как… ну, ты понимаешь.
Финн опустила глаза и медленно покачала головой.
– Так себе, если честно. Мне даже снились кошмары.
Какой-то прохожий остановился, чтобы бросить ей в шляпу монетку, и Финн, не поднимая глаз, пробормотала “спасибо”.
– Мне правда жаль, что тебе пришлось через это пройти, – сказал Миллер. – Если хочешь, я могу устроить тебе разговор с кем-нибудь.
Финн подняла голову и посмотрела на него.
– Вообще-то я про тебя в одних трусах.
– А, ну да. Справедливо.
Финн порылась в своем рюкзаке.
– Кстати, я думаю, ты мне должен еще пару фунтов. Учитывая, что я, ну… спасла тебе жизнь.
Миллер сделал вид, что задумался, а потом потянулся за бумажником.
– Да, думаю, ты заработала десятку.
– Да ладно, Миллер, ты стоишь гораздо больше.
– Я тронут до глубины души, но давай не забывать, что мне еще менять крышку от того бачка. Ты его неслабо разворотила.
Финн пожала плечами.
– Тогда гони двадцатку.
Миллер вытащил банкноту и уже собрался отдать ее, как вдруг вспомнил, ЧТО у него привязано за спиной.
– По-моему, будет круче, если мы ее заработаем…
Финн посмотрела на него…
Тщательно подобранный набор песен в итоге даже собрал небольшую толпу. Всего несколько человек, большинство из них держали в руках сосиски в тесте. Миллер более чем достойно исполнил им “Ах, эти детективы” и “Я боролся с законом” и довольно неплохо сбренчал “Полицейский-весельчак” – такое хорошее у него было настроение. Выступление завершилось бодрой песенкой “Копы и воры”, где Финн запела вторым голосом, а парочка пьяниц даже заплясала (если, конечно, можно так назвать пару коленец и затем падение в кусты).
– Все, Элвис покинул здание![21] – крикнул Миллер, когда концерт закончился.
Под бурные аплодисменты Миллер упаковал гитару обратно, не обращая внимания на требования кого-то из слушателей сыграть на бис. Финн радостно подсчитала сборы и объявила, что теперь они в расчете.
До следующего раза, когда Миллеру понадобится информация.
Миллер на это возразил, что он вспоминает о ней не только когда ему что-нибудь надо, и предложил еще раз подумать о его предложении насчет временной крыши над головой.
– Ну, знаешь, если вдруг ОЧЕНЬ сильно похолодает…
Тут у него зазвонил телефон; Миллер сунул руку в карман и разом позабыл, что собирался сказать, потому что увидел входящий номер. Финн что-то говорила, собирая свои вещи, но Миллер не слушал ее. Он вообще ничего не слышал – так зашумело и завопило у него в голове.
Звонок поступил с телефона Алекс.
Миллер ничуть не удивился, что, как только он нажал “ответить”, звонивший сразу бросил трубку, – как не удивился и тогда, когда открыл входную дверь и увидел, что стало с его домом.
Стулья перевернуты, вещи разбросаны. Сущий хаос.
Миллер бросился к клетке – убедиться, что Фред и Джинджер целы. Он сунул руку внутрь, разворошил солому и с облегчением увидел своих питомцев: они смотрели на него, забившись в уголок. Шум перепугал их, но в остальном они не пострадали.
– Все о’кей, – сказал он. – Все нормально…
Конечно, он знал, где сейчас телефон Алекс, и поэтому сразу понял, откуда ему звонили. Он оставил Финн и помчался домой, прекрасно зная, что у него… посетители.
Он прошелся по комнате, оценивая масштаб ущерба.
И сразу понял, что с ремонтом пока придется повременить.
Насколько он мог судить, ничего важного не украли. Конверт с фотографиями был на месте, как и ноутбук – хотя и не на том месте, где его оставили. Окинув помещение взглядом опытного наблюдателя, Миллер заключил, что злоумышленник ничего не искал. Он просто разбросал вещи, просто чтобы заявить о себе, чтобы показать, как серьезно он настроен, – хотя это послание было не таким очевидным, как то, которое он оставил на стене.
Огромное число “37”, нарисованное спреем из баллончика. Миллер предположил, что злоумышленник нарочно выбрал красный цвет, чтобы брызги и капли походили на кровь. Грубо, но эффектно, а кривая красная стрелка внизу толсто намекала, на что именно ему следует обратить внимание.
Он сел за стол.
Там его уже ждал открытый ноутбук. Коснувшись трекпада, Миллер открыл видео, и в центре экрана запульсировал значок “воспроизвести”.
На другом конце комнаты крысы выбрались из своего укрытия. Наверное, проголодались. Джинджер встала на задние лапки и стала обнюхивать прутья клетки.
Миллер повернулся в их сторону.
– Что скажете? – спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, однако в нем все равно различалась дрожь. – Включаю?
Он нажал “пуск” и откинулся назад.
Видео шло не больше пятнадцати секунд. Миллер предположил, что это кусочек чего-то более длинного, но и того, что есть, было вполне достаточно. Там были Алекс и тот человек с фотографий. Этот тип, кем бы он ни был, опять старательно прятал лицо и, насколько возможно, держался в тени, однако Миллер не сомневался, что это именно он. Несмотря на легкое дрожание камеры, было несложно проследить, что происходит.
Человек протягивает Алекс конверт.
Алекс заглядывает внутрь.
Считает…
Видео закончилось, и Миллер пересмотрел его еще раз. Опознать этого неизвестного не было никакой возможности – казалось, он опять как чувствовал, что его снимают, однако что-то в нем казалось очень знакомым, и не только из-за снимков. Миллер наклонился к экрану, нажал на паузу, включил видео снова, снова остановил и снова включил. Может, дело было в фигуре или в том, как он двигался – и все-таки что-то казалось Миллеру очень знакомым.
Что-то…
Он обернулся и увидел Алекс. Она сидела на полу, забившись в щелочку между стеной и диваном. Она как будто пряталась – совсем как крысы.
Он позвал ее по имени, ласковым тихим голосом, но она не подняла на него глаз.
Миллер отвернулся и снова включил видео.
Антони Лопез наклонился вперед, набрал скорость, чтобы преодолеть силу встречного ветра, и начал спуск. Оказавшись внизу, он удержал равновесие и до упора вывернул ручку газа, но, как всегда, мопед на середине косогора начал тормозить, а слабый мотор грозился вот-вот заглохнуть. Антони принялся усиленно крутить педали, чтобы помочь своей развалюхе преодолеть подъем. Доставку пиццы госпоже Дюкуинг нельзя было назвать приятной прогулкой, однако оба брата Лопез, помогавшие отцу по пятницам и субботам — когда доставлялась семейная пицца, — постоянно спорили за право на эту доставку: клиентка была щедра на чаевые.
Задыхаясь в своем шлеме, Антони удвоил усилия и наконец достиг вершины. Подросток удовлетворенно откинулся на спинку сиденья — самый трудный участок пути был позади. Он проехал еще километр по автомобильной трассе, а затем свернул на узкую лесную дорогу в рытвинах, которую потихоньку захватывали разросшиеся деревья. Через минуту вдалеке показалась поляна, а на ней — дом Валерианы Дюкуинг. В очередной раз Антони подумал, что нужно быть совсем чокнутой, чтобы жить отрезанной от остального мира, в лесу, где скорость интернета не превышает одного мегабайта, а мобильная связь есть только в хорошую погоду. Клиентка вообще была немного «с приветом»: к ее уединенному образу жизни добавлялась готическая внешность в духе Мэрилина Мэнсона и необъяснимая расточительность: никто больше не давал десять евро на чай за доставку пиццы, которая стоила двенадцать… Подъезжая к дому, подросток заметил автомобиль цвета «голубой металлик», припаркованный в неглубокой ложбине на обочине. Он поставил мопед рядом с «Твинго» госпожи Дюкуинг, снял шлем — знак вежливости по отношению к клиентам, особенно постоянным — и поспешно открыл небольшой пластиковый контейнер, в котором лежала пицца «Дольче Вита» — фирменное блюдо семейного предприятия Лопез. Поставив ногу на первую из трех ступенек крыльца, он понял: что-то не так. Дверь была приоткрыта, большой горшок с цветами, украшавший вход, разбит вдребезги. Комья земли и цветки герани валялись на каменных ступеньках. Первое, что пришло Антони в голову, — госпожа Дюкуинг споткнулась и упала на пороге. Он поднялся и заглянул внутрь. Было уже 19:30, и, несмотря на царивший в доме полумрак, свет нигде не горел. Подросток нерешительно сделал несколько шагов в сторону гостиной и услышал под ногами какой-то хруст. Он посмотрел вниз и разглядел на белых плитках пола осколки стекла и пятна крови. Здесь явно
— Госпожа Дюкуинг? Это Антони из пиццерии Лопез! — с тревогой крикнул он.
Подросток подождал, и тут из комнаты, погруженной в темноту, донесся какой-то писк. Напряжение достигло высшей точки, заставив его содрогнуться.
— Мадам, это курьер! — крикнул он громче, но его голос предательски дрожал. — У вас все в порядке?
Стоя на пороге гостиной, Антони лихорадочно нащупывал выключатель. Снова раздались стоны, прямо здесь, среди густых теней, и он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Наконец он нашел выключатель, и вспыхнул яркий свет, открыв взору привычную картину, за исключением одной вещи. На полу лежал кокер-спаниель госпожи Дюкуинг; его лапы и морда были обмотаны скотчем.
— Госпожа Дюкуинг? Вам нужна помощь? — крикнул он, собрав все свое мужество. — Здесь везде кровь… С вами все в порядке?
Позади него продолжал скулить пес, извиваясь на каменных плитках.
— Тсс, песик! Пожалуйста, замолчи!
Но животное продолжало стонать, заглушая все звуки вокруг. Антони повернулся, осторожно схватил рыжий клубок, который с мольбой смотрел на него, и отнес в кухню. Обмирая от страха, он закрыл дверь, снова встал в начале коридора и щелкнул выключателем. Узкий проход вел к четырем закрытым дверям, а затем сворачивал за угол, откуда доносился негромкий ровный шум, похожий на шум льющейся воды.
— Госпожа Дюкуинг, вы меня слышите? — крикнул он, готовый сбежать при малейшей опасности.
И, внезапно почувствовав прилив сил, заорал:
— Я позвонил в полицию! Она уже едет, слышите меня?
Прошло несколько секунд, и в невидимой части коридора хлопнула дверь.
— Госпожа Дюкуинг?
Никакого ответа… Но полную тишину скоро нарушил характерный скрип резко распахнутых ставней. И сразу же после этого хруст гравия, приглушенный толстыми стенами. Кто-то пытался скрыться. Тот, кто связал собаку?.. А что же с госпожой Дюкуинг? Почему она не отвечает?
На цыпочках, напряженно прислушиваясь, мальчик прошел по коридору и, свернув за угол, с опаской посмотрел направо. Две новые двери друг напротив друга, одна закрыта, другая приоткрыта. Он больше не слышал никакого шороха, но звук льющейся воды стал отчетливее: похоже, он доносился из-за приоткрытой двери. Наверное, там находилась туалетная комната… Набравшись храбрости, он встал у дверного проема и крикнул:
— Мадам! С вами все в порядке? Вы меня слышите?
Парень бросился в туалетную комнату и мгновенно перекрыл кран над ванной. Покрасневшая от крови вода достигла рта Дюкуинг и уже подбиралась к ноздрям. Еще немного, и она захлебнется! В панике неловкими движениями он попытался обхватить неподвижное тело женщины, чьи умоляющие глаза бешено вращались в глазницах, свидетельствуя о том, что она находится в полном сознании. Но тело несколько раз выскальзывало у него из рук, и госпожа Дюкуинг наглоталась воды. После трех тщетных попыток вытащить ее из ванной к подростку наконец вернулся здравый смысл. Он опустил руку в ванну и нащупал пробку слива. Сифон забулькал, и вода стала отступать. Антони встал на колени и, запинаясь от страха, с трудом выговорил:
Взглядом он указал на кляп, который мешал госпоже Дюкуинг позвать на помощь.
Глаза подростка остановились на пресловутом «чехле»: женщина лежала в мешке, туго затянутом ремнями, расположенными на равном расстоянии друг от друга. Перевязанная таким образом, госпожа Дюкуинг напоминала мумию. У Антони уже созрела куча вопросов, когда он заметил на белом кафеле ванной надпись, сделанную баллончиком с черной краской: «НЧС/1».
Луиза Комон свернула на лесную дорогу около 22:30. Подъезжая к ферме, затерянной среди леса, она обратила внимание, что передвижная лаборатория криминалистов и два грузовых автомобиля местного жандармского отделения уже на месте. Их проблесковые маячки освещали лес синими вспышками, придавая месту тревожную атмосферу.
— По крайней мере, мы знаем, что приехали по адресу! — пошутила Луиза, дернув ручником.
Виолена Мену, ее молодая коллега и подруга, улыбнулась этому замечанию и вышла из машины. К прибывшим подошел сержант.
— Отдел расследования жандармерии Тарба, — представилась Луиза.
— А, отлично! Криминалист как раз заканчивает работу, а мой начальник ждет вас в доме.
— Окей, а что именно здесь произошло? Неудачная кража со взломом? — предположила Луиза, принимая во внимание уединенное расположение дома.
— Э-э, нет, все гораздо сложнее, — ответил ей молоденький сержант сдавленным голосом. — Проходите в дом, шеф вам все объяснит.
Оба жандарма обратили внимание на разбитый цветочный горшок с черной землей, раскиданной на ступеньках крыльца и затоптанной разными приходящими и уходящими. В коридоре они прошли мимо осколков стекла с пятнами крови, маркеров улик, пронумерованных криминалистом, и отпечатков обуви, испачкавшей плиточный пол.
— Ну что за бардак! — с досадой сказала Луиза. — О какой идентификации можно после этого говорить!
В гостиной усатый здоровяк лет пятидесяти не отрывал сочувственного взгляда от парнишки, которому Луиза дала бы не больше восемнадцати. Тот сидел на стуле и, судя по всему, находился в шоковом состоянии. Беспокойно озираясь, он гладил лежавшую у него на коленях собаку, которая мелко дрожала. Луиза внимательно рассмотрела животное и нахмурилась: на морде и лапах была клоками вырвана шерсть, обнажая бледную кожу. Заметив присутствие молодых женщин, усатый подошел к ним.
— Капрал Артен. Вы из отдела расследований?
— Да, майор Комон и майор Мену.
— Добро пожаловать… Я сразу перейду к делу: это покушение на убийство. Жертву зовут Валериана Дюкуинг. Возраст — тридцать пять лет. Она переехала сюда примерно восемнадцать месяцев назад. Согласно информации, полученной от службы спасения, на нее напали на крыльце дома. Преступник грубо толкнул ее внутрь, она упала, а потом почувствовала острую боль в области плеча. Она говорит, что сначала ощутила жжение, а после — полную расслабленность. Что было потом, она не помнит.
Усатый замолчал, то ли не решаясь продолжить, то ли просто подыскивая слова.
— Очнувшись, она увидела, что лежит в ванной. Запертая… в чем-то вроде саркофага с ремнями, и что не может кричать, потому что во рту у нее кляп. Улику криминалист приобщила к делу.
— Какую улику?
— Этот самый кляп. Такую штуку… используют фетишисты, — объяснил он, — большой, довольно мягкий шарик, принимающий форму нёба; его заталкивают в рот и фиксируют ремнем, понимаете?
Луиза и Виолена ограничились неопределенным кивком.
Дело выглядело очень странно: женщина в ванне, спеленатая ремнями и с кляпом во рту!
— Пока она осознала, что происходит, — продолжал Артен, — вода поднялась еще выше…
— Вода? — перебила его Луиза. — Вы хотите сказать, что преступник включил воду?
— Именно так. Жертва бы утонула, если бы этот юный доставщик пиццы не подоспел вовремя, — заключил он, указывая на Антони.
Луиза внимательнее посмотрела на паренька. В своей черной спортивной куртке, застегнутой до самого подбородка, и с капюшоном на голове из-за холода, который царил в доме (входная дверь все время оставалась открытой), он выглядел совершенно измученным. Потрясение оставило след на его юном лице, а длительное ожидание, несомненно, усугубляло его нервозность. Почувствовав жалость, жандарм подошла к нему и улыбнулась.
— Как ты, в порядке?
— Да, мадам, — ответил он, слегка выпрямившись.
— Как тебя зовут?
— Антони Лопез.
— Я — майор Луиза Комон. Слушай, я понимаю, как тебе хочется вернуться домой, поэтому задам тебе сейчас несколько коротких вопросов, а потом мы снова встретимся для более полной дачи показаний, договорились?
Паренек живо кивнул. От перспективы вернуться домой его взгляд ожил.
— Сколько тебе лет, Антони?
— Семнадцать, мадам.
— Окей. Ты предупредил родителей?
— Ваши коллеги им сообщили. Я без телефона, у меня его забрали. Сказали, что теперь это вещественное доказательство.
— В нем фотографии, которые были сделаны до приезда скорой помощи, — поспешно объяснил Артен.
— Как это?
— После того как Антони вынул у женщины кляп, она попросила его позвонить в службу спасения и в полицию, а потом сделать как можно больше фотографий дома.
Луиза вытаращила глаза.
— Оказывается, Валериана Дюкуинг в каком-то смысле из «наших»: она — судебно-медицинский эксперт. Поэтому ей сразу стало ясно, что после приезда спасателей место преступления будет затоптано, и заранее приняла меры.
— Значит, мы получим достоверные снимки места сразу после нападения, а это важно, — заметила Виолена.
— Совершенно верно. В нашем распоряжении будет порядка шестидесяти фото, когда их выгрузят с телефона. А также образцы, взятые криминалистом в туалетной комнате и спальне. Впрочем, вам надо самим посмотреть, — добавил мрачно капрал.
— Виолена, посмотришь? А я пока задам несколько вопросов Антони.
Ее коллега кивнула и пошла вслед за Артеном.
— Поехали, Антони. Чем раньше начнем, тем быстрее ты вернешься домой. Этот бедный пес, он твой?
— О нет, мадам. Это пес госпожи Дюкуинг. Когда я вошел, он лежал здесь, у ножки стола… У него были замотаны лапы и морда тоже. Мы… вместе с жандармами старались как можно меньше вырывать ему шерсть, когда снимали скотч… Бедняга — видно, как сильно он напуган…
Луиза кивнула. Невозможно было без слез смотреть на животное с вырванными клоками шерсти, вздрагивающее от ужаса.
— Шерсть отрастет, не переживай так… А теперь расскажи мне в точности, что произошло.
Парнишка вздохнул — он уже все рассказал усатому, — но снова собрался с духом.
— Госпожа Дюкуинг в пять часов вечера сделала заказ на нашем сайте с просьбой доставить пиццу к 19:30.
— Ты знаешь ее фамилию, ты с ней знаком?
— Да, конечно, давно уже. Она наша постоянная клиентка… И она очень добра к нам, я хочу сказать, она дает хорошие чаевые, когда мы привозим ей пиццу.
— «Мы»?
— Мой брат Кевин и я. Мы помогаем папе с доставкой вечером по пятницам и субботам. Чтобы иметь немного карманных денег.
— Понятно. И что дальше?
Озабоченный тем, чтобы не упустить чего-то важного, парень как можно подробнее рассказал, как все было, — начиная с того, как он приехал, и до того, как спас жертву от смерти. Луиза его не прерывала, но внутренне сжалась, поняв, что тот действовал, пока нападавший еще находился в доме.
— Если я правильно поняла, ты ничего не видел? Хотя бы силуэт, цвет одежды, какую-нибудь мелочь, которая помогла бы нам опознать этого типа?
— Нет, — признался он смущенно, — я вообще ничего не видел… Я только слышал, как хлопнула дверь, звук шагов на улице и шум льющейся воды.
— Ладно, Антони. Последний вопрос, и я попрошу, чтобы тебя отвезли к родителям, договорились?
Явно ободренный этими словами, он поспешно кивнул.
— Поскольку ты и раньше приезжал сюда, не заметил ли ты в этот раз чего-нибудь странного, необычного, какую-нибудь деталь, которая привлекла твое внимание? Не спеши, подумай как следует, — добавила Луиза, видя, что подросток отрицательно качает головой.
Антони погрузился в размышления, мысленно прокручивая картины произошедшей драмы. Внезапно он напрягся, и Луиза вопросительно подняла на него глаза.
— Я видел машину, когда подъезжал к дому! Она была припаркована на обочине, чуть дальше по дороге, метрах в пятидесяти от дома… цвета «голубой металлик», это я запомнил.
— Ты видел марку машины?
— Нет, на это я не обратил внимания… Я не думал, что… Мне очень жаль… «Голубой металлик» — это все, что я могу сказать.
— Это не страшно, Антони, ты не мог знать. И если не вдаваться в подробности о марке, ты можешь мне сказать — это была большая машина или скорее маленькая?
Подросток сосредоточился.
— Я бы сказал, средняя. Примерно такая же, как машина моей матери.
— А какая машина у твоей матери?
— «Опель-Корса» последней модели.
— Ясно. Спасибо тебе, Антони. Как думаешь, ты сможешь показать нам точное место, где стояла эта машина?
— Да, мадам!
— Отлично. Подожди меня здесь, я сейчас вернусь.
Луиза поспешно вышла из дома и быстрыми шагами направилась к передвижной лаборатории, в которую криминалисты уже укладывали свое оборудование и контейнеры со взятыми образцами.
— Привет, Ольгадо!
— Смотри-ка, Луиза! Мне сказали, что на место преступления послали бригаду из отдела расследований, но я вас не видел! — отреагировал старший криминалист.
— Мы с Виоленой приехали двадцать минут назад.
— Наверное, вы были за домом.
— А при входе?
— Здесь была настоящая битва! Я велел взять несколько образцов, но очень удивлюсь, если из них удастся что-то извлечь. Эти ребята из скорой все испортили! Так же как и в туалетной комнате — все истоптали. Спасателям потребовалась куча времени, чтобы расстегнуть все ремни на теле жертвы. А когда они намокшие, их еще труднее снять. Конечно, мы приобщили к делу этот пресловутый «саркофаг» — а точнее, комбинезон вроде холщового мешка, который используют в экстремальных садомазохистских играх. Завтра я пришлю тебе его фотографии, а если найду на нем этикетку, приложу ее тоже.
— Спасибо, Ольгадо. Ты, наверное, уже упаковал свою лабораторию?
— Да, а что?
— Антони Лопез, юный курьер, заметил автомобиль, припаркованный на обочине недалеко от дома.
Криминалист печально вздохнул. Луиза сочувственно улыбнулась и, повернувшись на каблуках, направилась к дому. Подросток неподвижно сидел на том же месте, полностью погруженный в созерцание древесного узора столешницы.
— Извини, Антони. Я попрошу, чтобы тебя отвезли домой, но перед этим покажи мне место, где ты видел голубую машину.
— Ладно.
— А мы с тобой увидимся завтра в десять часов у нас в отделении, для официальной дачи показаний. Разумеется, ты можешь прийти с сопровождающим. Мы выгрузим фотографии и вернем тебе телефон!
— Хорошо, — сказал парнишка, вставая и явно испытывая облегчение оттого, что скоро получит свой телефон. — А что будет с собакой?
Вопрос застал Луизу врасплох. Она задумчиво взяла ее на руки, и тут появилась Виолена.
— О, Антони! Скажи, аббревиатура «НЧС/1» тебе о чем-нибудь говорит?
Мальчик с расстроенным видом покачал головой.
— Простите, но нет, вообще ничего.
Луиза отметила про себя, что он совершенно измучен пережитым волнением и вопросами, на которые нет ответов. Она попросила Артена отвезти его вместе с Ольгадо к месту, где стояла голубой автомобиль, а затем доставить домой.
— А как же мой мопед? — вмешался Антони, следивший за разговором.
— Не волнуйся, мы положим его в грузовой автомобиль, — успокоил его усатый. — Давай, вперед!
Луиза проводила подростка взглядом и, когда тот на пороге обернулся, ободряюще ему кивнула. Затем она обратилась к Виолене:
— Что это за история с аббревиатурой?
— Нападавший написал «НЧС/1» на плитке ванной черной краской из баллончика.
Луиза нахмурилась.
— Окей, я предпочла бы увидеть это собственными глазами.
— Луиза, мне кажется, или ты действительно встревожена?
— Поверь мне, дорогая, я бы с удовольствием сказала, что ты ошибаешься, но у нас есть подготовка к убийству, сложная инсценировка и аббревиатура, которая имеет все признаки подписи, так что можно наверняка утверждать, что этот случай очень далек от нашей обычной практики… Все это мне очень не нравится.
С этими словами она непринужденно передала пса коллеге и отправилась в туалетную комнату.
— Ты, главное, хорошенько заботься о нем, пока мы не вернем его владелице! — крикнула она, не оборачиваясь.
Резкий свет лампочки на потолке заливал больничную палату, и светло-голубой линолеум лоснился жирным блеском, обнажая все царапины и вмятины. Сидя на кровати с непроницаемым лицом, Валериана Дюкуинг пристально смотрела в одну точку. Луиза быстро и внимательно оглядела молодую женщину: очень стройное тело, треугольное лицо с ярко очерченными скулами, большие глаза цвета ореха, тонкий прямой нос, маленький рот с сочными губами и срезанное на затылке каре черных как смоль прямых волос, с длинной челкой, идущей от самой макушки и придающей ей сходство с персонажем манги.
— Добрый день, мадам.
Женщина повернула голову и вопросительно посмотрела на Луизу.
— Майор Луиза Комон, отдел расследований Тарба.
— А! А я все думала, когда же вы ко мне наведаетесь, — отозвалась она с ноткой агрессивности в голосе. — Где Бальто? Скажите мне, что с ним все в порядке!
— Бальто? Это, наверное, ваш кокер?
— Да.
— Он у моей коллеги, она о нем заботится, не волнуйтесь.
На лице Дюкуинг сразу же появилось выражение облегчения, а тело заметно расслабилось.
— Как вы себя чувствуете, мадам?
— Судя по тому, что мне сказали, я смогу выйти из больницы сегодня после обеда. И прошу вас, я хотела бы забрать Бальто как можно скорее.
— Хорошо, мы это устроим, не переживайте.
Луиза придвинула к себе стоявшее у кровати кресло и села напротив собеседницы.
— Итак, прокурор возбудил уголовное дело в связи с покушением на убийство. Поэтому нам придется встретиться еще не раз. Что касается вашего выхода отсюда, за вами кто-нибудь приедет?
— Нет, я вызову такси. Мне так проще, — пояснила Дюкуинг, заметив удивление на лице жандарма.
— Вы поедете к себе? — удивилась Луиза. — Вам не хочется провести выходные где-нибудь в другом месте, с близкими? — Увидев замешательство Дюкуинг, она осторожно добавила: — Знаете, в вашем доме нужно сделать уборку, и дополнительная помощь не помешает. Кроме того, вам будет нелегко вернуться туда, где…
— Я знаю, — прервала ее молодая женщина демонстративно решительным тоном. — Но какой смысл откладывать? Наоборот, мне придется смириться с этой реальностью.
Она старалась не показывать страх, но от цепкого взгляда Луизы не ускользнуло нервное дрожание ее ног под одеялом.
— Вам видней, — согласилась жандарм после короткого молчания. — Вчера вечером я встретилась с юным Антони Лопезом и взяла у него показания. Теперь мне нужны ваши.
Дюкуинг прикрыла веки в знак согласия, а ее лицо сразу напряглось при одном воспоминании о нападении.
— Я, как обычно, чуть позже пяти вышла из дома погулять с Бальто.
— Как обычно?
— Да, я каждый день совершаю прогулку часа на полтора. Делаю большой круг от дома и обратно.
— Всегда один и тот же?
— Более или менее да. Я иду через лес позади дома и выхожу на ту дорогу, которая ведет в гору. Когда я в настроении и Бальто тоже не против, мы поднимаемся к часовенке на самой вершине горы, в других случаях просто проходим под ней.
Пряди короткого каре Луизы все время падали ей на лицо; она раздраженно откинула их назад и скрепила заколкой. Затем записала услышанное в блокнот, лежавший у нее на коленях.
— Я вернулась домой примерно в 18:15. И заметила, что большой горшок с цветами под дверью разбит. Я посмотрела по сторонам, но ничего не увидела. И подумала, что, может быть, его опрокинуло какое-то крупное животное… В общем, я вошла с Бальто в дом, взяла веник, совок, мешок для мусора и вышла, чтобы все убрать. Бальто я специально оставила в доме, чтобы он не топтал землю и не раскидывал ее повсюду. Сев на корточки, я стала собирать куски фаянса, и тут почувствовала сзади какое-то движение. И только успела повернуть голову… — лицо молодой женщины напряглось, — …как на меня набросился человек в капюшоне. Хотя он застал меня врасплох, я инстинктивно кинулась к двери и успела ее распахнуть, но этот человек уже навалился на меня.
Дюкуинг замолчала, уставившись в одну точку.
«Она еще не отошла от потрясения», — подумала Луиза и осторожно спросила:
— А потом?
— Я почувствовала жжение в плече и тут же — жгучую боль, которая распространилась по всему телу. Судмедэксперт, который меня осматривал, сказал, что это был электрошокер. Думаю, он прав: я была не в состоянии ни реагировать, ни даже думать. В меня как будто ударила молния… А потом я словно провалилась в темноту.
— Вы видели какое-нибудь оружие у напавшего на вас?
— Нет… Я вообще не успела ничего увидеть. К сожалению.
Луизу сделала пометки в блокноте и подняла глаза.
— Скорее всего, падая, я увлекла за собой большую вазу, которая стояла на столике у входа. Я совершенно не помню, откуда взялись эти раны, — уточнила она, приподняв левую руку, слегка опухшую от множества наложенных швов. — Но думаю, что в этот момент сильно порезалась об осколки.
— Возможно, криминалистам удастся это установить.
Валериана Дюкуинг поморщилась.
— Экстренные службы, конечно, затоптали место преступления?
— Разумеется.
— Молодой развозчик пиццы, который меня спас, — Антони, кажется?
— Да.
— Я попросила его сфотографировать все, что только можно.
— Он это сделал. И кстати, какое поразительное присутствие духа!
Медэксперт как-то странно улыбнулась.
— Человеческий мозг — это что-то невероятное, правда? — произнесла она задумчиво. — Подозреваю, что такое профессиональное, ультрарациональное поведение у мальчика — это способ избежать эмоционального расстройства.
— Да, возможно. В любом случае у нас есть снимки с места преступления до приезда скорой и местных жандармов.
— Это уже что-то.
— Продолжим… Вы сказали, что словно провалились в темноту. Можете мне рассказать максимально подробно, что было, когда вы очнулись?
По лицу Дюкуинг скользнула тень. Она на секунду закрыла глаза, сглотнула слюну и сказала бесцветным голосом:
— Сначала… я помню свое ощущение… странное ощущение, как будто у меня нет тела, и я плаваю в какой-то субстанции, яркого и одновременно нежного цвета… которая окутывает меня, как легкий пух. — Она остановилась и перевела взгляд на Луизу.
— Полагаете, вам вкололи наркотик?
— Коллега, который меня осматривал, обнаружил большую гематому на бедре. А учитывая мои галлюцинации и те цели, которые преследовал нападавший, я могу это утверждать. — Дюкуинг на секунду задумалась, а потом добавила: — А судя по тому, что меня ждало после пробуждения, этому психу было важно, чтобы я не умерла от удушья!
— Действительно, все говорит о том, что он собирался вас утопить, — подтвердила Луиза. — Мадам, вы упомянули ваши галлюцинации, мы не могли бы вернуться к этой теме?
— Да, разумеется… Понемногу я возвращалась в реальность. Это было довольно неприятно и даже пугающе. Потому что часть моего мозга уже посылала сигналы тревоги. В общем, я приоткрыла глаза, но чувствовала себя все еще одурманенной, зрение восстановилось не полностью, а сознание по-прежнему было в тумане. Я не сразу поняла, что вокруг меня поднимается вода, я попыталась встать, но тело меня не слушалось… Тогда я опустила глаза и все поняла.
Взгляд женщины потемнел при упоминании об этом, и Луиза отметила про себя, что ее рука нервно заерзала под больничным одеялом.
— Я… знаете, это страшно… Вода поднимается, поднимается, а ваше тело словно залито бетоном! Я никогда не испытывала такого ужаса. Я поняла, что сейчас утону, и закричала. Но вместо крика у меня вырвалось хрипение, которое заглушил шум льющейся воды. — Дюкуинг резко повернула голову, впилась взглядом в Луизу и пояснила дрожащим голосом: — Он затолкал мне в рот шарик. Ему было мало меня обездвижить, этот псих сделал так, чтобы я не могла кричать!
— В этом и состоит функция кляпа — не дать жертве поднять тревогу, — подтвердила Луиза, чувствуя, что от нее ускользает какой-то нюанс.
— Вы видели, где я живу? Вы правда думаете, что нападавший опасался, как бы кто-нибудь из проходящих мимо не прибежал ко мне на помощь?
— Ну, так или иначе, он решил, что эта мера предосторожности будет нелишней.
— Нет, кляп не был мерой предосторожности. Чтобы это понять, вам нужно оказаться на моем месте. Нападавший хотел отнять у меня все возможности самовыражения, — воскликнула женщина в сильнейшем волнении. — Крик — это первичный, глубинный, животный рефлекс: лишив меня возможности кричать, он запер меня в себе, замуровал живьем в моем теле, как в тюрьме!
Луиза опустилась в кресло. Валериана Дюкуинг получила травмирующий опыт, и, вероятно, пережитое мешало ей понять истинные намерения нападавшего… Однако Луиза сделала пометку об этой интерпретации и обратилась к фактам.
— Хорошо, вернемся к нападению. Где находился преступник, когда вы лежали в ванне?
— Он стоял рядом, но я не могла его видеть. К тому же ремни не позволяли мне повернуть голову. Я могла только двигать глазами. Так что периферийное зрение было ограничено.
— Тогда откуда вы знаете, что он стоял рядом с вами?
— Когда вода поднялась до горла, он пробормотал: «Ты сейчас умрешь, Валериана». Можете себе представить! Этот тип был там, он хотел видеть мою смерть! А главное, он хотел смотреть, как я умираю!
— Успокойтесь, мадам! Я понимаю вас, но все уже позади, — мягко сказала Луиза. — Что произошло после того, как он вам это сказал?
— Сразу после этих слов он прервался, потому что Антони начал меня звать. Я почувствовала его волнение и торопливые движения… Он явно этого не ожидал, он не знал, что делать. И я сказала себе: «Сейчас он макнет тебя головой в воду и утопит!»
— Представляю, как тяжело вам это рассказывать, но нужно идти до конца… Дышите глубоко. Вы справитесь?
Дюкуинг фыркнула, нервно кивнула и продолжила:
— Когда голос Антони послышался у входа, этот тип сначала выбежал из туалетной комнаты. Он сделал несколько шагов по коридору, а потом, видно, передумал и вернулся. Он стал шарить повсюду, как будто собирая свои вещи. А потом я услышала звук застегиваемой молнии. Он сделал шаг ко мне, и я увидела краем глаза его руку. И тут… я подумала… я правда подумала, что он сейчас макнет меня головой в воду, — шепотом повторила женщина. — Но в этот момент снова послышался голос Антони, на этот раз из глубины коридора. Он кричал, что вызвал полицию. И тут нападавший решил скрыться. Он выбежал из туалетной комнаты. Прошло несколько секунд. Я услышала, как хлопнула дверь. Со стороны спальни. Но признаюсь вам, что тогда для меня важнее всего было не соскользнуть на дно ванны. Я пыталась напрячь мышцы, чтобы сохранить прежнее положение тела, хотя оно начинало покачиваться, потому что вода уже достигла рта и угрожала залить ноздри.
Луиза представила себе эту сцену: неотвратимость момента, когда вода хлынет в легкие, ужас, возрастающий с каждой секундой, и одновременно — безумная надежда, которую Провидение подарило ей, прислав юного развозчика. Рукопашный бой между Танатосом[22] и Мойрами[23] под невозмутимым взглядом Хроноса[24].
— Спустя некоторое время, которое показалось мне бесконечным, я снова услышала голос Антони, прямо за дверью. Он крикнул, а потом вошел. Еще немного и…
Луиза закончила записывать в полной тишине, прерываемой только шуршанием шариковой ручки по бумаге. Собираясь задать вопросы, необходимые на этом этапе, она подняла голову:
— Госпожа Дюкуинг, я зафиксировала, что нападавший был в капюшоне, но нет ли у вас хоть какого-нибудь предположения, кто это мог быть?
— Нет, — ответила та без колебаний.
— Вы узнали его голос?
— Нет. «Ты сейчас умрешь, Валериана» он сказал шепотом… Невозможно узнать голос по шепоту.
— Может, какой-то акцент?
Дюкуинг покачала головой.
— Кажется, нет… Иначе я бы заметила.
— Ладно. Вы можете подробно описать мне этого человека? Внешность? Телосложение? Одежда?
— Рост примерно метр восемьдесят… Худощавый… и очень подвижный. На нем были черные спортивные штаны «Адидас». Это я запомнила из-за трех белых полос на штанине сбоку. Больше ничего.
— И на голове у него был капюшон? — уточнила Луиза.
— Да. Что-то вроде шерстяной балаклавы черного цвета. Я видела только глаза.
— Вы заметили, какого они цвета?
Дюкуинг на мгновение задумалась и покачала головой.
— К сожалению, нет, все произошло слишком быстро.
— Понятно…
— А! Я вспомнила еще одну деталь! Я лежала в ванне, и, когда он двинулся ко мне, я увидела, что он в перчатках.
— В кожаных?
— Нет, в перчатках из латекса.
Луиза сделала пометку в блокноте и подняла голову.
— В вашем окружении есть мужчина, чей рост и вид соответствуют этому описанию?
Валериана Дюкуинг ошеломленно взглянула на Луизу.
Та сочла необходимым пояснить:
— Он постарался скрыть свое лицо. Он шепотом произнес ваше имя. Может быть, это было неслучайно.
— Этот сумасшедший планировал меня убить! Какая ему разница, если я его узнаю! — возразила молодая женщина.
— Конечно, но, если бы вы его узнали, могли обратиться к нему по имени, попытаться договориться, сыграть на каких-нибудь чувствительных струнах.
При этих словах во взгляде молодой женщины отразилась тревога. От волнения на глаза навернулись слезы. Срывающимся голосом она все-таки попыталась ответить:
— Я… Нет, мне действительно кажется, что я его не знаю…
— Все-таки прошу вас, попробуйте мысленно перебрать мужчин в вашем окружении.
На лице жертвы возникла кислая улыбка.
— Поверьте мне, вы идете по ложному пути. В моем окружении почти никого. С родственниками очень сложные и натянутые отношения. Друзей нет… Ко мне никто не приезжает, я живу отшельницей. У меня есть только Бальто, мой верный кокер-спаниель, и мне этого достаточно! — заключила она с некоторым вызовом.
Луиза вспомнила начало их разговора. Женщина вернется к себе домой одна, на такси. После такого жестокого нападения это казалось неправдоподобным. Луиза мысленно отметила, что надо бы поинтересоваться эмоциональной и коммуникативной стороной жизни Дюкуинг.
— Хорошо. Но ведь речь может идти, например, о коллеге?
— У меня нет коллег. Я прервала свою профессиональную деятельность восемнадцать месяцев назад. Все эти мертвецы… Я больше не могла, нужно было остановиться.
Луиза внимательно наблюдала за бывшим судмедэкспертом. Та говорила потухшим голосом, и выражение ее лица было бесконечно грустным.
— Я все-таки позволю себе повторить вопрос. Перед своим увольнением вы пять лет работали в IML[25] в Бордо; кто-нибудь из ваших бывших коллег соответствует описанию нападавшего?
Молодая женщина размышляла, кусая губы, потом ответила:
— Нет, не думаю.
— Понятно. Недавно вы сказали, что выходили на прогулку. Вы не видели кого-нибудь, кто вел себя подозрительно? Может быть, шел за вами, наблюдал издали или даже подходил к вам?
— Нет-нет, ничего такого я не видела, — ответила Дюкуинг с видимым усилием напрягая память.
— А в эти последние дни? Вы ничего не заметили?
Жертва погрузилась в воспоминания, молча кусая губы. Прошло немало времени, прежде чем она ответила:
— Простите, но мне ничего не приходит в голову.
— А вам знакома машина цвета «голубой металлик»?
— У того, кто на меня напал, была машина цвета «голубой металлик»?
— Да, это очень вероятно. Антони Лопез заметил такую машину, припаркованную на обочине дороги, ведущей к вашему дому.
— Это не может быть простым совпадением! — убежденно отозвалась молодая женщина. — Никто не ездит по этой дороге, она ведет только к моему дому. — Она замолкла и медленно покачала головой. — Простите, сколько я ни роюсь в памяти, никак не могу вспомнить ничего конкретного о машине цвета «голубой металлик».
— Не страшно. Но запомните эту деталь — нередко случается, что спустя время вдруг всплывает какое-нибудь незначительное обстоятельство.
Женщина кивнула.
— Хорошо. Сейчас я должна задать вам один деликатный вопрос и прошу вас как следует подумать, прежде чем отвечать.
— Слушаю.
— По вашему мнению, кто-то может ненавидеть вас?
— Ненавидеть меня? — повторила Дюкуинг озадаченно.
Она выглядела растерянной. Обняла себя за плечи, как будто охваченная нестерпимым холодом.
— Я правда не знаю, кто может меня ненавидеть. Я ни с кем не общаюсь, так что…
И снова у Луизы мелькнула мысль — как же одинока Валериана Дюкуинг!
Жандарм кивнула и решила задать последний вопрос:
— Что вы можете сказать по поводу граффити, оставленного преступником на плитке вашей ванной?
— Граффити?
— А вы его не видели? Он написал: «НЧС/1».
В глазах Дюкуинг мелькнул страх, и после короткой паузы она произнесла бесцветным голосом:
— Нет, мне это ни о чем не говорит.
Луиза заметила капельки пота на внезапно побелевшем лице жертвы и легкое подергивание век.
— Вы уверены?
— Абсолютно! — отрезала Валериана Дюкуинг.
Луиза вошла в офис ровно в полдень. Виолена и Тьерри сидели, уткнувшись в свои компьютеры, и в комнате царила полная тишина.
— Слышно, как муха летит! — громко объявила она.
В ответ раздался отрывистый собачий лай, который заставил ее вздрогнуть.
— Да что это…
Встав на задние лапы у стола Виолены, кокер-спаниель Дюкуинг не спускал с Луизы беспокойного взгляда. Прежде чем та успела открыть рот, Виолена поспешила оправдаться:
— А ты на что рассчитывала? Как я могла оставить это бедное животное одно в чужом доме? Оно и так травмировано.
— У бедного животного есть имя — Бальто, представь себе!
Услышав свое имя, кокер затявкал от удовольствия и подошел к Луизе, помахивая хвостом.
— Да, ты мой славный Бальто! — похвалила она его, присев на корточки. — И скоро вернешься домой, понял? Но сейчас дашь нам поработать, договорились?
В ответ пес горячо лизнул ей руку.
— Ах! Я уже забыла, почему предпочитаю кошек! — Потом она погладила его по спине и сказала: — Давай, лежать, Бальто, лежать!
Собака повернулась и села рядом с Виоленой, пока Луиза вешала на крючок свою куртку.
— Вы разговаривали с этим мальчиком, Антони? — спросила она.
— Да, кстати, очень милый парнишка. Он до сих пор в шоке… Его мать сказала нам, что он кричал во сне.
— Ты меня удивляешь: увидеть в ванне живую мумию — такое не каждый выдержит! Не говоря уже о том, что он наверняка потом понял, как дешево отделался!
Луиза сделала несколько шагов и остановилась перед окном.
— В его показаниях есть что-то новое?
— Ничего. Та же самая история, что и вчера.
— А фотографии? Вы их послали Ольгадо?
— Да. Это поможет ему сузить поиск. Мы рассмотрели их под всеми углами, и теперь у нас есть частичный отпечаток обуви нападавшего у входа в дом, — объяснила Виолена, активируя экран компьютера.
Луиза подошла ближе и внимательно рассмотрела фотографию. На плиточном полу был четко виден частичный отпечаток подошвы со следами земли и крови.
— Какой размер?
— 40–43, по словам Ольгадо. Точнее сказать невозможно, отпечаток неполный и без каблука. Чтобы определить размер, нужно установить модель обуви и наложить наш отпечаток на разные размеры этой марки.
— Хм… Похоже на подошву кроссовок.
—
— А это не Антони оставил след?
— Нет. Мы проверили. Сегодня он был в тех же самых кроссовках, что и вчера. Ничего общего с отпечатком.
— А обувь Дюкуинг?
— Тоже не то, она носит «Доктор Мартенс». А что касается ее туристических ботинок, у них совсем другая подошва.
— Окей. Уже что-то.
— Это еще мягко сказано! А что у тебя, как твоя встреча с пострадавшей?
Луиза подошла к своему столу у окна и прислонилась спиной к радиатору, который уже пришлось включить из-за холодов.
— Вот что я поняла: наша потерпевшая — человек привычек, — начала она. — Чтобы быть в форме, Дюкуинг вместе с Бальто каждый день ходит на прогулку.
— Гав! Гав! — немедленно отозвался кокер, задрав голову.
Луиза подняла глаза к потолку и стала ждать, когда утихнет лаянье пса, после чего продолжила:
— Как я сказала, она — человек привычек, поэтому преступник легко мог спланировать свое нападение. Думаю, он решил прибегнуть к стремительной атаке, чтобы жертва не успела дать отпор. Цветочный горшок был уловкой, чтобы заставить ее снова выйти из дома! Он рассчитывал на то, что она займется уборкой, присев на корточки или нагнувшись, и тогда он повалит ее на пол.
— Но мужчина легко может справиться с женщиной, просто потому что он сильнее. Тогда зачем эта мизансцена?
— Я как раз хотела об этом сказать! Выйдя из больницы, я сделала крюк и доехала до дома Дюкуинг — хотела убедиться, что помню топографию тех мест. И действительно, пространство перед крыльцом полностью открыто. Единственное место, где человек может спрятаться, — это расположенная в десятке метров от двери кучка деревьев, рядом с которой пролегает обратный маршрут Дюкуинг. Поэтому он мог бы подойти к ней только в тот момент, когда она повернется к нему спиной, то есть когда начнет отпирать ключом дверь. И был риск, что она увидит его и успеет убежать в дом.
— Безусловно, но он мог бы напасть на нее в более укромном месте. Например, прямо перед выходом из леса.
— Тогда ему пришлось бы тащить ее тело на довольно большое расстояние. К тому же нельзя исключать вмешательство Ба… собаки, — остановилась она в последний момент. —Короче, зачем усложнять себе жизнь?
— Хорошо, допустим, ты права. Этот тип для отвлечения внимания разбивает горшок с геранью: где гарантия, что Дюкуинг в какой-то момент повернется к нему спиной?
Луиза улыбнулась и насмешливо спросила:
— Ты когда-нибудь подметала лестницу?
— Что за глупые вопросы?
— Тогда ты должна знать, что есть только один способ сделать это правильно: лицом к ступенькам. И в нашем случае это означает лицом к входной двери и спиной ко двору.
Виолена кивнула: доводы начальницы ее убедили.
— С другой стороны, мне не дает покоя одна вещь, — продолжала Луиза. — Я уверена, что Дюкуинг что-то от меня скрывает. Она уверяет, что граффити в ванной ничего ей не говорит. Но я видела страх в ее глазах, когда произнесла это «НЧС/1».
— А зачем ей врать? — возразил Тьерри. — Она ведь чуть не умерла!
— Я задала себе тот же вопрос. Возможно, ей есть что скрывать. Или она пытается кого-то выгородить, — предположила Луиза, собираясь наконец сесть. — Тьерри, что ты узнал о ней?
Ее подчиненный схватил небольшую стопочку листков.
— Валериана Дюкуинг, родилась 3 апреля 1986 года в По. Отец: Эдмон Дюкуинг, врач-терапевт, умер четыре года назад от обширного инфаркта в возрасте шестидесяти шести лет. Мать: Мари-Клер Дюкуинг, в девичестве — Руссель, семьдесят лет, проживает в Артиглуве[26], в фамильном доме. Мать, физиотерапевт, время от времени занималась частной практикой. Увлеченная политикой, она была первым заместителем мэра Артиглува с 1983 по 1989 год и, в частности, исполняла функции парламентского атташе при депутате Лабаррере с сентября 1984 по март 1989-го. Впоследствии играла более или менее важные роли в местном политическом бомонде. Сейчас она на пенсии. У Валерианы есть старший брат, Ромен. Ему тридцать девять лет, работает инженером в аэрокосмической отрасли у субподрядчика «Эрбюс» в Тулузе. Женат, имеет троих детей, проживает в Корнебаррье.
— Наша потерпевшая сказала мне, что у нее «сложные и натянутые отношения с родными», — прокомментировала Луиза. — Насколько я поняла, она никому не сообщила о своей госпитализации. И собирается вернуться домой сегодня днем одна и на такси!
— После такого зверского нападения? Это поразительно, — заметил Тьерри.
— Да, мне тоже так кажется. Но Дюкуинг называет себя отшельницей. Конечно, нужно будет это проверить. Ладно, давай, продолжай свой доклад.
— Валериана ходила в начальную школу в Артиглуве, затем в государственный коллеж Симен-Палей в Лескаре, после чего поступила в 2001 году в частный лицей Богоматери Всех Скорбящих в Андае[27], где должна была учиться два года. Но провела там только год и перешла в государственный лицей Жака Моно в Лескаре.
— А чем объясняется этот переход из лицея в лицей — семейными обстоятельствами?
— Насколько мне известно, нет. Но это можно выяснить.
— Окей. Что еще?
— Дюкуинг имеет диплом бакалавра с отличием. Она поступила на медицинский факультет в Бордо в 2004 году и через десять лет окончила его, получив специальность судмедэксперта. В связи с дефицитом таких специалистов из-за отсутствия в университетах большого интереса к этой отрасли медицины она сразу же была принята на работу в Институт судебной медицины в Бордо, где работала с сентября 2014 года до увольнения по собственному желанию в середине марта 2020.
— «Слишком много мертвецов» — это ее слова… И клянусь вам, когда она это сказала, можно было подумать, что у нее на плечах вся тяжесть мира, — добавила Луиза.
Жандармы обменялись недоуменными взглядами.
— После увольнения, — продолжил Тьерри, — она переехала в Сарруй, в дом, который унаследовал ее отец и который до того служил семье дачей. С этих пор она больше не работала по специальности.
— Думаю, если она не работала, ей было не по карману снимать жилье, — заметила Виолена, — поэтому она и поселилась в этом доме.
— Наверняка… Однако надо убедиться, что с ее увольнением и отъездом из Бордо не связана какая-нибудь тайна.
Луиза остановилась на несколько секунд, чтобы взглянуть на телефон, который сигнализировал, что пришло сообщение от Фарида. На экране появилось фото ее друга: открытая улыбка и радостный блеск в глазах смягчали его помятое жизнью угловатое лицо. Луиза прочла сообщение и поморщилась. Погрузившись в новое расследование, она совершенно забыла о вечеринке, которая была намечена на сегодняшний вечер.
— Что бы вы подарили на день рождения спортивному тренеру, закоренелому холостяку, который вдобавок этим гордится?
— Сколько ему? — спросила Виолена.
— Сорок семь.
— Да уж, не мальчик! Что ж, если он хочет и дальше вести холостяцкую жизнь, подари ему абонемент в косметический салон.
— Эй, полегче на поворотах, девонька! — одернула ее Луиза. — Напомню, что мои пятьдесят два года уже не за горами!
— Прости, дорогая, я все время об этом забываю. Все потому, что годы идут мимо тебя, не оставляя разрушительных следов, — возразила Виолена льстивым тоном.
— Это точно! Но моя спина на этот счет не заблуждается, уж поверь мне!
— Насчет твоего друга…
— Он мне не друг, — перебила ее Луиза. — Это тренер Фарида, понимаешь разницу?
— А тогда почему подарок должна выбирать ты? — поинтересовался Тьерри.
Луиза взглянула на своих коллег.
— Полагаю, в этом и проявляются особенности семейной жизни… Хуже всего, что я сама вызвалась помочь!
Жандармы понимающе хмыкнули.
— Ну, хватит шуток, вернемся к делу. Виолена, что у тебя?
— Мне удалось поговорить с Югом Картье — врачом той больницы, где проходило судебно-медицинское освидетельствование Валерианы Дюкуинг. Письменное заключение пришлют позже, но вот главные детали, — сказала она, глядя в свой блокнот. — В верхней части левого бедра Картье обнаружил обширную гематому, возникшую, вероятно, в результате падения. Он также указал мне на наличие неглубокого пореза длиной 3,2 сантиметра на внутренней поверхности левого предплечья, который потребовал наложения четырех швов, и несколько более мелких порезов. Все эти травмы были получены при падении на стекло.
— Большой порез, безусловно, объясняет следы крови на месте нападения.
— Возможно. Рана вызвала сильное кровотечение, которое остановилось благодаря мерам, принятым нападавшим. Врач отметил на всем теле и на внешних поверхностях конечностей кровоподтеки, возникшие от сильного сдавливания, так как при этом лопается множество мелких сосудов. В любом случае это сдавливание всего тела значительно замедлило кровообращение, благодаря чему кровотечение из раны в предплечье остановилось.
— Окей. Что-то еще?
— Врач также отметил на спине справа в области плеча характерный признак воздействия электрошокера: две маленькие точки — следы от ожога в месте соприкосновения стальных электродов с кожей.
— Да, Дюкуинг мне о нем говорила. Удар шокером лишил ее способности к сопротивлению. А потом, по ее словам, она провалилась в темноту.
— Кроме того, медэксперт отметил гематому на правом бедре со следом от укола. Образец крови отправлен в лабораторию на токсикологический анализ, но Картье думает, что речь идет о…
— Наркотике! — подхватила Луиза.
— Точно. Откуда ты знаешь?
— От самой пострадавшей! Не забывай, что Дюкуинг — судмедэксперт… А когда будет готов результат анализа?
— Не раньше чем через неделю. Несмотря на то что дело важное, оно не относится к приоритетным, поскольку никто не умер.
— Значит, остается только ждать. В любом случае все эти детали подтверждают заявление Дюкуинг, — заключила Луиза. — Этот тип набросился на нее сзади, парализовал электрошокером и усыпил уколом. Затем обездвижил собаку скотчем. Отсюда, судя по следам крови, он потащил жертву в спальню и положил на кровать. Там он раздел ее, запихнул в бандажный мешок для сексуальных игр, туго затянул ремнями, забил рот кляпом и поволок в ванну. В завершение, когда жертва проснулась, он открыл кран и стал смотреть, как она тонет.
— Безумная история! — воскликнула Виолена. — Что у этого парня в голове, если он решил устроить такую извращенную и сложную казнь? Чтобы кого-то убить, есть десятки более легких способов!
— Совершенно верно. Если убийца так действовал, значит, он придавал этому особый смысл, — ответила Луиза. — Он организован и методичен. И это меня пугает.
— Ты боишься, что он предпримет новую попытку? — спросила Виолена.
Луиза молчала несколько долгих секунд, не решаясь так рано открыться своим коллегам. Наконец она собралась с духом.
— Да, боюсь… Или этот парень выбирает жертву случайно, и тогда рано или поздно где-то произойдет новое убийство. И на этот раз чудесное спасение от этого психа в образе доставщика пиццы не придет. Или наш преступник действует целенаправленно, и тогда…
— Валериана Дюкуинг в опасности, — заключил Тьерри.
Начальница молча кивнула.
— Итак, что нам делать?
— Если я права, в этом деле психологический аспект будет играть важную роль, но никто из нас не является профайлером… Поэтому сейчас надо сосредоточиться на всех вещественных уликах. Что возвращает нас к автомобилю цвета «голубой металлик», кляпу и пресловутому бандажному мешку для сексуальных игр. У нас есть что-нибудь новое?
— Что касается машины, то на обочине, где она стояла, остались довольно четкие отпечатки шин. Слепок послан на экспертизу, и скоро мы узнаем марку автомобиля. Насчет бандажного мешка — Ольгадо прислал нам фотографии, — сказала Виолена, водя мышкой по столу. — Смотрите!
Луиза и Тьерри подошли ближе. Криминалист сфотографировал бандажный мешок со всех сторон. Для большей наглядности он поместил в него манекен. Сделанный из прочной и плотной ткани, этот «саркофаг» напоминал спальный мешок, разве что был более узким и «молнию» ему заменяли ряд параллельных, расположенных в десяти сантиметрах друг от друга ремней, которые можно было затянуть двойными стальными кольцами. Узкий капюшон застегивался на затылке манекена молнией. Из овального отверстия выступал только центр пластмассового лица, позволяя видеть глаза, нос и рот.
— Внимательно посмотрите на это фото, — продолжила Виолена. — Это модель бандажного мешка из магазина.
Она прокрутила экран вниз, и появилось новое фото.
— А вот мешок, который использовали для того, чтобы обездвижить Дюкуинг.
— И между ними есть разница! — воскликнула Луиза. — Точно!
Один ремень, пришитый к капюшону на уровне подбородка, был стянут с двух сторон пряжками, расположенными на плечах, фиксируя голову в одном положении.
— Нападавший добавил этот ремень, чтобы жертва не могла даже повернуть голову, — сказала Виолена. — Почему? Это остается тайной…
— Валериана Дюкуинг рассказала мне о своих ощущениях, — произнесла Луиза задумчиво. — У нее было чувство, что она «живьем замурована в собственном теле, как в тюрьме». Лишив ее всякой способности двигаться, преступник, очевидно, хотел превратить ее в «овощ»… Дюкуинг добавила, что, всунув ей в рот кляп, он как бы запер ее изнутри: она даже кричать не могла. Она уверена, что это был намеренный акт садизма.
Наступила тишина. Двумя часами ранее эту гипотезу обдумывала Луиза, а теперь наступил черед Виолены и Тьерри.
— Повторяю, однако, что никто из нас не является профайлером! Поэтому не будем теряться в бесполезных догадках, а сосредоточимся на конкретных обстоятельствах: прекращение профессиональной карьеры судмедэксперта и ее переезд в департамент Верхние Пиренеи. Возможно, Дюкуинг сбежала от кого-то или от чего-то? Надо установить через соцсети окружение этой женщины, ее отношения — и виртуальные, и реальные. Пробить аббревиатуру «НЧС/1» — к кому или к чему она относится?
Луиза остановилась и взглянула на часы. Было уже час после полудня, и первый этап расследования явно собирался отъесть львиную долю уикенда.
— Утром в понедельник, — снова заговорила Луиза, — я введу все факты, имеющиеся в нашем распоряжении, в систему САЛЬВАК[28]. Кто знает, учитывая особенный почерк преступника, может, уже есть похожие преступления…
— В понедельник? Ты хочешь сказать, что сейчас мы свободны?
— Дорогие друзья, сегодня у меня вечеринка, а я еще обязалась найти подходящий подарок для парня, которого видела от силы два-три раза… Так что — да, оставим это до понедельника.
— Супер! — обрадовался Тьерри. — Мадам очень добра.
— Только не заблуждайся, дорогой коллега, — вмешалась Виолена с невозмутимым выражением лица, — этой щедростью мы обязаны лишь невероятному влиянию семейной жизни на мировоззрение нашего босса!
Луиза покачала головой и простосердечно рассмеялась:
— Вижу, ты в шутливом настроении, дорогая подруга, так что оценишь и мою шутку: вот номер телефона Дюкуинг. Как только она вернется домой, отвезешь ей Бальто, — заключила она, улыбаясь, а кокер снова затявкал.
Солнце уже высоко в небе, и термометр показывает 33 градуса в тени. Легкий ветерок, наполненный водяной пылью, смягчает раскаленный воздух. Небо — это морская синева, которая поглощает линию горизонта: глаз различает море только благодаря пенным гребням волн в их бесконечном вскипании.
— Клара, нам пора!
Безмятежное созерцание прервано. Лицо девочки все еще сохраняет широкую, как полумесяц, улыбку и искрящийся взгляд. Она неохотно спускается из беседки и садится к отцу в машину.
— Готова?
— Я — да.
Тон у нее — нежно-насмешливый, и мужчина улыбается этой реплике. Клара абсолютно права. Он делает вид, что любуется небом, но на самом деле от волнения у него крутит желудок. Клара же родилась только вчера! По какой иронии судьбы сегодня ей исполнилось пятнадцать? Он помнит каждый этап жизни своей дочери. Ее первые шаги — в одиннадцать месяцев, между прочим! Первый раз, когда она сказала «папа», — в этот момент он разводил огонь в камине и, выпрямившись от неожиданности, ударился головой о каминную полку. Ее первый молочный зуб. Первый список пожеланий для Деда Мороза. Первые круги на розовом велосипедике. Первый урок плавания в смешной шапочке, из которой выбилось несколько непослушных прядей. Ее первая медаль в семь лет — какая гордость! Ее первая драка в школе — и увы, не последняя. Ее первые бунты — ей было только десять лет, когда она повесила на двери своей комнаты табличку «
Он прекрасно помнит все эти первые опыты и тысячу других вещей, однако последние пятнадцать лет жизни словно сжались до нескольких секунд! И вот сегодня его дочь — почти женщина и еще на один шаг дальше от него. Мужчина покачал головой и включил зажигание. Перед ним расстилалась дорога — та, которую выбрала Клара. Не имея возможности удержать, он может хотя бы ее сопровождать…
Океан, изрезанный берег, горная дорога, и между Сокоа и Андаем — аббатство Богоматери Всех Скорбящих, которое начинается от самой дороги и уходит на несколько гектаров вглубь. Обширную территорию окружает высокий металлический забор, впрочем, не скрывая панорамного вида. Из тесаного камня, огромное и величественное, в прошлом — жилое, здание возвышается на краю дороги и сегодня является административно-школьным корпусом. В самом сердце парка, рядом с лесом, стоит само аббатство ХII века с апсидальной часовней, украшенной капителями и скульптурными модульонами[29], — «жемчужина романской архитектуры», как живописуют его в туристическом проспекте. Невидимые с дороги столовая, интернат, гимнастический зал, стадион и бассейн — вполне современные и функциональные здания, построенные в глубине территории и окруженные деревьями и клумбами, — занимают обширное пространство.
— Потрясающе! — восхищается Клара.
Отец пытается улыбнуться. Благодаря его договоренностям с несколькими французскими федерациями заведение принадлежит центру подготовки спортсменов по нескольким видам спорта, один из которых, плавание, — страсть Клары. Все продумано: удобное расписание, постоянные тренировки без ущерба для строгих стандартов классического школьного обучения. Как и многие родители, отец боится несчастного случая, непоправимой травмы или смены увлечений… — любая случайность может внезапно оборвать спортивную карьеру. В любом случае необходимо продолжать учебу, и частный лицей с непомерной стоимостью обучения дает ему эту гарантию.
— Давай, папа, помоги мне!
Отец хватает огромный чемодан с вещами Клары и пластиковый чехол с теплым одеялом и подушками. Девочка вешает спортивную сумку на плечо и уверенным шагом идет по дорожке, ведущей к интернату. Он смотрит, как она уходит, его чудесная дочь, и у него щемит сердце. Ей это неизвестно, но она так похожа на свою мать! Решительностью. Цельным и мятежным характером. Этой склонностью к риску, которая иногда его пугает… От резкого гудка он вздрагивает. Великолепная новая «Ауди» семейства Брока тормозит рядом, и стекло со стороны водителя опускается.
— Привет, Роман! Вот мы опять и встретились!
— Привет, Лора.
Клара оборачивается на звук гудка и видит Тибо, выходящего из машины. Она роняет сумку на землю и бросается к нему, радостная и сияющая. Подростки порывисто обнимаются.
— Хм… Как будто Тиб не провел у нас вчера весь вечер! — иронизирует отец.
— Да, они в таком возрасте не разлей вода. Это пройдет, — замечает госпожа Брока. — Подожди, я сейчас припаркуюсь и присоединюсь к вам.
Отец ограничивается легким кивком — сегодня он отлично обошелся бы без семейства Брока. Он бы предпочел хоть раз ни с кем не делить свою дочь… В двух шагах от него на стоянке мать вместе с сыном освобождает багажник семейного автомобиля. По доске для серфинга, привязанной к багажнику на крыше, можно догадаться о спортивных предпочтениях подростка. Женщина поднимает голову. Их взгляды встречаются, и между ними мгновенно возникает понимание.
Это день приема и размещения школьников: через несколько часов осиротевшие родители вернутся домой.
Глядя на Пиренеи, освещенные ярким солнцем, Луиза пересекла Юрансон и продолжила путь по шоссе D802. Наступала осень, и леса вокруг пылали пожаром оранжевых, пурпурных и золотых красок. Следуя указаниям навигатора, Луиза вскоре свернула на узкую дорогу, ведущую в лес. На обочинах скапливались опавшие листья, еще сильнее сужая путь. Пока машина погружалась в прохладную тень деревьев, салон заполняли душные испарения перегноя. Луиза с осторожностью преодолела расстояние в три километра и выехала на открытое место с видом на горы. Усадьба Мари-Клер Дюкуинг располагалась прямо перед ней, посреди огромного поместья, окруженная старыми дубами и елями. Машина миновала открытые ворота и подъехала к усадьбе, по обе стороны которой росли высокие кипарисы, похожие на гигантских стражников.
Дверь тут же открылась, и на пороге появилась госпожа Дюкуинг-старшая, заранее предупрежденная о визите.
Семидесятилетняя хрупкая женщина запахнула поплотнее свой длинный жакет из мохера и неподвижно ждала, в чопорной, надменной позе — ни дать ни взять владелица замка. Подойдя ближе, Луиза внимательно ее рассмотрела: она дала бы ей не больше шестидесяти лет! Госпожа Дюкуинг выглядела типичной представительницей провинциальной буржуазии: тщательно продуманный, но легкий макияж, безупречно уложенные волосы, изящный костюм, настоящие драгоценности и взгляд человека, привыкшего к тому, что к его словам прислушиваются.
— Добрый день, мадам. Луиза Комон, следственная группа из Тарба.
Женщина ограничилась кивком и посторонилась, пропуская гостью в дом. Луиза увидела то, что и ожидала увидеть. Сдержанный, классический интерьер; дом, обставленный и декорированный вещами, неподвластными времени. Мари-Клер Дюкуинг провела ее в гостиную и произнесла свои первые слова:
— Садитесь, прошу вас. Я заварила чай, — добавила она, указывая на стоящий на низком столике поднос, — но могу предложить вам и кофе.
— Ни то, ни другое, спасибо.
Пожилая дама села в кресло напротив и медленно, с некоторой жеманностью налила себе чашку чая. Затем она подняла голову и вопросительно взглянула на Луизу.
— Мадам, я приехала к вам в связи с расследованием, открытым в прошлую пятницу, оно касается нападения на вашу дочь.
Реакция последовала мгновенно. Лицо матери сразу постарело. Значит, ее не предупредили.
— Нападение! На Валериану! Что с ней?!
— С ней все в порядке, не беспокойтесь.
Луиза отметила выражение облегчения на лице женщины, за которым тут же последовало сухое замечание, призванное скрыть ее подлинные чувства.
— Я ничего не знала, поскольку у меня больше нет никакой связи с дочерью. Точнее, с ее прошлогоднего дня рождения.
Луиза мысленно сделала подсчет и уточнила:
— Вскоре после ее ухода из Института судебно-медицинской экспертизы, да?
— Верно. Отношения с Валерианой и так были очень натянутыми, а это ее решение окончательно разрушило взаимопонимание между нами… Моя дочь всегда была сложной, — добавила она с видимым недовольством. — У нее взрывной характер, и это делает ее эгоистичной и бесчувственной по отношению к другим. Я не уверена, что она верно оценивает последствия своего поведения с окружающими… А что за нападение? — вдруг спросила она, без всякой связи с предыдущей своей репликой.
Луиза колебалась. Этой женщине, которая, несмотря на все усилия казаться безразличной, не могла скрыть свое волнение, она не была готова описывать в подробностях несостоявшееся убийство. Если кто-то и должен рассказать ей об этом, то, скорее, сама дочь, а не она, жандарм. С другой стороны, нельзя было не ответить. Поэтому Луиза выбрала смягченный вариант.
— Неизвестный мужчина ворвался в дом вашей дочери. Падая, Валериана опрокинула цветочный горшок, и он разбился. Она отделалась несколькими ушибами и порезом предплечья.
— Наверное, он пытался ее ограбить, — нерешительно сказала женщина, словно пытаясь себя успокоить. — Тем более эта ферма стоит в лесу, вдали от всего, Валериана сама этого хотела!
Луиза понимающе кивнула, как бы соглашаясь, и перевела разговор на другую тему:
— У вас есть какое-нибудь объяснение тому, что могло стать причиной ее решения уволиться?
— Ни малейшего. Уже тогда разговор с Валерианой о чем бы то ни было оборачивался сущим мучением. Она ничего мне не рассказывала и всегда держала дистанцию. У нее очень скрытная натура, если не сказать замкнутая. Когда она объявила, что уволилась, я выложила все, что думаю о ее непоследовательности. И на этом все кончилось.
— Вы поругались?
— Я бы так не сказала. Знаете, Валериана легко обходится без ссор! Она просто встала, ушла и больше не возвращалась.
Это звучало как критика, но в голосе слышалась материнская досада.
— Я поняла, что ваши отношения с дочерью были бурными, а что насчет отца?
— Валериана росла талантливым ребенком. Даже слишком. Эдмон очень трепетно к ней относился, и у него развилось докучливое желание от всего ее оберегать. Он прощал ей все, постоянно находя ей оправдания, мирясь с ее причудами. Вначале он говорил, что это возрастное. Потом — что это мимолетные прихоти, которые пройдут. Позже это стало называться ее индивидуальностью. В общем, вы понимаете.
— Что вы конкретно имеете в виду?
— Да ее депрессивный характер! В конце концов, вы же видели Валериану? — раздраженно сказала она. — От нее за версту несет кладбищем!.. Нет, нам следовало реагировать, не пускать ее в эту темную вселенную, отправить к психиатру, пока было еще не поздно. А вместо этого она погрузилась в свой зловещий мир, выбрав специальность судмедэксперта! Вы понимаете, какая это мерзость? Судмедэксперт! Женщина!
При этих словах Луизу разобрал нервный смех, который она ловко скрыла, закашлявшись. Мари-Клер Дюкуинг подождала, когда закончится приступ жандармского кашля, и заключила:
— Эдмон слишком ей попустительствовал, и вот вам результат, увы… Профессиональная карьера перечеркнута, одинокая жизнь без намерения найти себе пару и завести семью, да еще ее нелепая одежда, которая препятствует каким-либо серьезным отношениям… Вы же видели ее! — добавила она, досадливо морщась. — Разве можно так безвкусно одеваться?
Луиза, которая видела судмедэксперта только на больничной койке, предпочла уклониться от ответа:
— А какие у нее отношения с братом?
Пожилая женщина дернула плечом, показывая, что ей почти нечего сказать.
— У них вообще нет ничего общего, если хотите знать. У Ромена все шло гладко. Он человек уравновешенный, у него прочное положение, он женат, отец троих детей. С сестрой у него никогда не было близких отношений. Ему тоже было трудно ее понять.
— Ясно… А вы не знаете, поддерживает ли Валериана с кем-нибудь дружеские связи?
— Насколько я знаю, нет. Моя дочь — настоящая отшельница, она никогда меня ни с кем не знакомила и, кажется, даже никогда никого не упоминала… кроме, может быть, одной девочки из школы, к которой она пару раз ездила на выходные… Впрочем, это же было бог знает когда! Я этого не понимаю. Никакого общения! Это ведь тоже очень странно, вам не кажется?
По крайней мере, в этом вопросе Луиза была согласна. Она кивнула и продолжила:
— Буквы «НЧС» вам говорят что-нибудь? «НЧС/1» — если быть точным.
— Это аббревиатура?
— Не могу вам сказать.
— Знаете, вы застали меня врасплох… Прямо сейчас в голову ничего не приходит.
Луиза закрыла блокнот, поблагодарила хозяйку, и та проводила ее к выходу. Уже стоя на пороге, жандарм внезапно вспомнила:
— Кстати, я хотела вас спросить: почему Валериана проучилась только один год в лицее в Андае?
— Ах, это! Подростковая прихоть! Было время, когда наша дочь занималась плаванием, представляете? У нее были очень хорошие результаты на региональном уровне, и она нацеливалась на чемпионат Франции. Что скрывать, мы с Эдмоном опасались, что эти амбиции отвлекут ее от учебы, но наша дочь держалась твердо, она хотела поступить на спортивные курсы высокого уровня. Мы в конце концов сдались и выбрали лицей Богоматери Всех Скорбящих, в котором была секция плавания и высокие стандарты обучения. Но через год Валериана бросила школу… Думаю, это единственный раз, когда я полностью одобрила решение своей дочери! — заключила она без всякой иронии.
Магид Айед, как всегда, быстрым и решительным шагом вышел из лифта, легким кивком поприветствовал администраторшу и направился прямо к кабинету Лизы, своей секретарши. Молодая женщина отпросилась на вторую половину дня и теперь собирала вещи. При виде патрона она подняла голову.
— А, месье Айед! Я как раз надеялась увидеться с вами перед уходом.
— Значит, ваши надежды оправдались, — отозвался шеф, подмигнув ей.
Лиза проигнорировала его обольстительную улыбку и принялась деловито излагать:
— Звонила мэтр Вакье: она подтверждает вашу встречу в 16:00. И просит, чтобы все документы по сделке были полностью оформлены. Они все здесь, — добавила она, протягивая ему конверт. — Ваш отец оставил сообщение: семейное собрание в эти выходные пройдет все-таки у вашего кузена Али, а не у родителей.
— Он объяснил почему?
Лиза слегка пожала плечами.
— К сожалению, нет. Хотите, чтобы я перезвонила ему завтра?
— Да нет, забудьте, спасибо. Я сам с ним поговорю. Что-то еще?
— Это документы на подпись. Первые три контракта должны быть подписаны в течение сорока восьми часов. И последнее: почту, пришедшую сегодня утром, я разложила по степени важности, а это — сверх того, — продолжила она, протягивая ему конверт, надписанный от руки.
— Что это?
— Понятия не имею, месье Айед, на конверте стоит штамп «секретно», поэтому я его не открывала.
— Понятно! — отозвался он недоуменно.
— Ну хорошо! Мне надо бежать, я уже опаздываю.
— Хорошего вечера, месье Айед! До завтра.
Мужчина пристально разглядывал безупречный силуэт молодой женщины, пока она шла к лифту, а затем вернулся в кабинет. В его распоряжении было еще два часа до встречи с Вакье — вполне достаточно, чтобы уладить текущие дела и просмотреть досье сделки. Он садился за стол, когда его телефон издал мелодичный сигнал, который он очень хорошо знал. Он тут же достал телефон из кармана, нажал на кнопку и с удовлетворением убедился, что Татьяна — великолепная русская из
Давид Шаффер остановил свой «седан» во дворе, и от резкого торможения гравий заскрежетал под колесами. Он выключил двигатель и только тогда обратил внимание на тишину в салоне. Взглянув в зеркало заднего вида, он обнаружил, что его дочь заснула. «
Давид решил дать себе несколько минут передышки перед предстоящей боевой тревогой. Он молча вышел из машины и заглянул в почтовый ящик. Там были только счета, но они напомнили ему о письме с пометкой «секретно», полученном от секретарши перед тем, как он ушел на собрание. Сунув его в портфель, он совершенно о нем забыл! Шаффер вернулся к машине, открыл багажник и, заинтригованный, достал письмо из портфеля. Кто еще пишет бумажные письма в эпоху электронной почты? И что это за надпись — «секретно»? Распечатав конверт и прочитав написанное, Давид перестал дышать. Не веря своим глазам, он снова прочитал короткое послание, написанное прописными буквами. И в страшном волнении беспорядочно зашагал по двору, стараясь привести мысли в порядок. Вскоре правда предстала перед ним во всей своей очевидности. Шаффер схватил телефон и позвонил брату. Гудки шли один за другим, включился автоответчик. Он мысленно подсчитал: в Веллингтоне сейчас было шесть утра. Прерывающимся от страха голосом он оставил сообщение: «Александр, это я! Позвони мне, как только сможешь, это очень срочно!»
Не успела Луиза пересечь порог, как ей навстречу вышел кот Омоко и начал тереться о ее ноги. Недавнее вселение Фарида нарушило кошачьи привычки, вынуждая делить территорию с чужаком. С тех пор Омоко пользовался каждым отсутствием Фарида, чтобы ухаживать за своей хозяйкой.
— Иди ко мне, мой Толстомоко! — сказала она, беря кота на руки. — Ах ты ревнивец! Сегодня вечером мы с тобой останемся вдвоем. Фарид дежурит в казарме… Ну что, ты доволен, толстяк?
Луиза устроилась на диване и принялась гладить кота. Рыжий меховой комок замурлыкал, наслаждаясь вниманием полностью принадлежавшей ему хозяйки. Пользуясь спокойной минутой, Луиза обдумала новые факты в деле Дюкуинг. У нее появилась уверенность: преступник, напавший на медэксперта, вскоре снова заставить говорить о себе. Система «САЛЬВАК» не установила никакой связи с другими преступлениями, но Луиза опасалась, что цифра «1» после аббревиатуры «НЧС» обозначает порядковый номер в списке жертв. Если она права, то Дюкуинг была лишь первой из списка. Луиза поделилась своими страхами с Гарнье, своим шефом. Тот согласился с ее опасениями, но, когда она попросила дать Дюкуинг охрану, он твердо ответил отказом. Шеф был прежде всего прагматиком: если они действительно имеют дело с серийным убийцей, руководствующимся своими импульсами, Дюкуинг больше нечего бояться. В истории серийных преступлений такого не бывало, чтобы убийца снова напал на ускользнувшую от него жертву. Если бы он захотел это повторить, то выбрал бы другое место и другую цель. Таким образом, доводы жандарма обернулись против нее… Она поцеловала спящего кота и осторожно положила его на диван.
Было семь часов вечера. Луиза села за компьютер. Хотя она уже находилась не на службе, это странное дело не шло у нее из головы. Фарида, который мог бы ее предостеречь, рядом не оказалось, и грех было этим не воспользоваться, чтобы немного продвинуться вперед. Виолена упомянула, что Валерианы Дюкуинг,
Жандарм открыла поисковик, ввела данные Дюкуинг и нажала Enter. В верхней части экрана появилась надпись «Найдено 899 результатов за 0,5 секунды». Луиза пробежала глазами ссылки: большая их часть относилась к растению валериана или к больнице Жозефа Дюкуинга в Тулузе. Тогда Луиза добавила слово «судмедэксперт», чтобы сузить поиски. Первое упоминание отсылало к статье в «Шарант Либр», посвященной появлению молодого врача в Институте судебной медицины. Ниже следовали другие ссылки. Некоторые касались различных фактов, связанных со служебной обязанностью Дюкуинг производить вскрытие. Одна из них, датированная сентябрем 2019 года, начиналась заголовком: «Первое судебно-медицинское заключение: труп неизвестной женщины из бухты Лойя, возраст около сорока лет». В других речь шла об институте в Бордо. Среди них одна сообщала: «Институт судебно-медицинской экспертизы осиротел: Жорж Вьер, начальник управления, уходит на пенсию». Статья датировалась концом 2019 года. Луиза открыла ссылку. Это был длинный панегирик человеку, который занимал свой пост в течение двадцати пяти лет. В конце статьи журналист упоминал медэкспертов, которым посчастливилось работать под руководством Вьера, и Валериана Дюкуинг была одной из них. По этому случаю молодая женщина даже расщедрилась на следующий комментарий: «Уход доктора Вьера для всех нас — печальное событие. Жорж Вьер был одним из столпов Института, он много работал, создав репутацию управлению и внеся большой вклад в его успешное функционирование. Я очень жалею о его уходе, так как многому научилась рядом с ним». Луиза записала имя бывшего главврача. Возможно, он сможет что-нибудь рассказать о молодой сотруднице. Она снова вернулась на страницу с результатами поиска и продолжила искать в прошлом следы Дюкуинг. Прошел час, но ничего нового она не узнала. Луиза собиралась приготовить себе поднос с едой, когда зазвонил ее служебный телефон.
— Майор Комон, слушаю.
— Добрый вечер, мадам. Это Ромен Дюкуинг, брат Валерианы. Извините, я не мог позвонить вам раньше.
— Ничего страшного, — успокоила его Луиза. — Спасибо, что отозвались на мою просьбу.
— Мне только что звонила моя мать. С рассказом о вашем визите.
Луиза почувствовала в тоне собеседника едва заметный упрек.
Продолжение убедило ее в этом окончательно.
— Послушайте, я не знаю, почему вы считаете целесообразным допрашивать мою мать, — продолжил он неодобрительно, — но ваш визит очень ее встревожил… Она — дама уже в летах и живет одна. Ваши вопросы разбередили старые раны, не говоря уже о вызванном беспокойстве! Скажу откровенно: это ограбление не требовало…
— Речь идет о покушении на убийство, — перебила его следователь, раздраженная морализаторским тоном Дюкуинга-сына.
Последовало долгое молчание, и Луиза решила сменить гнев на милость.
— Я предпочла кое о чем умолчать при разговоре с вашей матерью, именно для того, чтобы не слишком ее напугать… На самом деле ваша сестра стала жертвой крайне жестокого покушения, она была на волосок от смерти…
— Она… В каком она сейчас состоянии?
У Ромена Дюкуинга изменился голос, когда он осознал масштаб случившегося.
— Не беспокойтесь. Ваша сестра отделалась несколькими швами на предплечье.
— Но вы сказали, что нападение было очень жестоким.
И тогда Луиза рассказала все, придерживаясь фактов. Ведь если бы его сестра умерла, от него не стали бы ничего скрывать, ведь правда? Более того, следователь сама хотела получить от него информацию.
Когда она закончила, брат пробормотал:
— Боже мой! Это же безумие… Простите. Как я мог упрекать вас…
— Забудем об этом. А теперь мне необходимо с вашей помощью кое-что прояснить.
— Я готов. Что вы хотите знать?
— Надпись, о которой я вам рассказала, «НЧС/1», она вам о чем-нибудь говорит?
— Нет, честно говоря, я не представляю, что это может быть… Но я подумаю, — добавил он искренне.
— А вообще, что вы можете мне сказать о вашей сестре? Ее круг общения? Образ жизни? Короче говоря, все, что поможет нам составить о ней мнение.
Мужчина глубоко вздохнул, словно не зная, с чего начать. Наконец он произнес:
— Валериана — человек особенный. Мы о ней ничего не знаем. Она никогда не говорит о своих желаниях, вкусах, планах. Даже непонятно, есть ли они у нее, — добавил он, словно думая вслух. — Уже ребенком она отличалось замкнутым характером и держалась особняком. Но с возрастом в ее замкнутости появилось что-то трагическое. Валериана стала очень молчаливой.
— Ваша мать употребила слово «депрессивная», — уточнила Луиза.
— А как еще описать характер вашего ребенка, если он пытается покончить с собой? — устало ответил он.
Луиза поняла, что Мари-Клер Дюкуинг предпочла умолчать о попытке самоубийства своей дочери. Она сравнила ее с кладбищем, прошлась по ее «готической» внешности, вспомнила об отказе обратиться к психиатру, но не смогла назвать событие, которое могло оказаться травмирующим.
— Ваша мать мне ничего не сказала об этом. Когда это произошло?
— Когда у нее начались занятия по медицине. Если не ошибаюсь, на первом или втором году.
— Валериана рассказывала о причинах, которые подтолкнули ее к такой крайности?
— Во всяком случае, не мне. Я слышал несколько раз, как отец ссылался на переутомление в сложный для нее период перехода во взрослую жизнь.
— Похоже, вы не очень-то этому верите…
— Это правда, — признался он нехотя. — Если быть до конца честным, я всегда думал, что Валериана страдает чем-то другим, более серьезным заболеванием.
— То есть?
— В общем, — вздохнул он, — Марианна, моя жена, работает школьным психологом. Мы женаты уже десять лет, и за это время она могла… как сказать…
— Составить себе представление о вашей сестре?
— Вот именно. Тем более у Марианны было достаточно времени, чтобы понаблюдать за отношениями внутри нашей семьи. По ее словам, у Валерианы все признаки расстройства привязанности в раннем детстве.
— Объясните.
Мужчина снова вздохнул.
— Мама… она не плохая мать, как это может показаться, но очень увлечена политикой. Она была парламентским атташе, вы знали об этом?
— Да.
— Этот пост она заняла, когда Валериане только исполнилось шесть месяцев. Я — другое дело, мне уже было четыре года. Я довольно хорошо помню этот период, который длился пять лет: моя мать всегда отсутствовала, неся где-то свою ответственную службу. Я часто говорил с ней по телефону, и она присоединялась к нам в некоторые уик-энды. Но это совсем не то, что мать, которая постоянно дома, понимаете?
— Конечно.
— Словом, несмотря на все усилия быть матерью, она нечасто ею была в течение пяти лет работы в качестве атташе.
— А вашей сестре, тогда еще очень маленькой, в отсутствие матери как-то приходилось расти самой?
— Да… За пять лет на наших глазах в доме сменились пять помощниц по хозяйству… В таких условиях трудно привязаться к человеку. Папа и сам присутствовал лишь время от времени. Он, конечно, старался как мог, но работа в офисе отнимала много времени.
— Понимаю.
— В общем, по словам моей жены, у Валерианы не было стабильной опорной фигуры, которая должна создавать чувство защищенности, необходимое ребенку. Поэтому она взрослела, никому не доверяя, избегая эмоциональной близости… Впрочем, как только появилась возможность, она сбежала! Предпочтя интернат родному дому.
— Вы имеете в виду тот год, когда она училась в лицее Богоматери Всех Скорбящих?
— Не только! Когда Валериана вернулась в Артиглув, она попросила, чтобы ее отдали в лицей-интернат Жака-Моно в По. Хотя лицей находился почти рядом с домом.
— Окей. А вам известно, почему Валериана не осталась в Андае?
Роман Дюкуинг долго не отвечал. Наконец он сказал:
— По правде сказать, понятия не имею. Я только помню, что в тот период она начала сильно меняться. У нее появился новый имидж: черный макияж, черные волосы, черная одежда. Она и прежде не отличалась общительностью, а тут вообще замкнулась в себе и выглядела очень печальной. Мрачное было зрелище.
— Постарайтесь вспомнить: не могло ли какое-нибудь событие спровоцировать это изменение? Несчастная любовь, смерть любимого существа, чье-то влияние?
— Мне трудно сказать. Я уехал на учебу в Тулузу. И виделся с Валерианой нечасто, в те редкие выходные, когда приезжал домой. И естественно, я был слишком занят своей собственной жизнью, чтобы по-настоящему интересоваться младшей сестренкой, — виновато признался он.
— Вы сами были еще слишком молоды, — утешила его Луиза. — Нет смысла себя упрекать.
Она замолчала, собираясь с мыслями. Судя по всему, Ромен Дюкуинг мало что мог рассказать о прошлом сестры.
— Возвращаясь к настоящему, что вы знаете об уходе Валерианы из Института судебной медицины в Бордо?
— Я узнал о решении Валерианы, когда в прошлом году мы собрались на ее день рождения в доме у матери. Она сообщила об этом двумя словами между закуской и основным блюдом… Тогда же она спросила меня: «Тебе не помешает, если я перееду в Саруй?» Этот дом — наше общее наследство, — уточнил он. — И поскольку все смотрели на нее, ничего не понимая, она прибавила: «Я уволилась из Института и решила уехать из Бордо, чтобы отдохнуть и сменить обстановку».
— Понятно. А оглядываясь назад, у вас есть какое-нибудь объяснение этому уходу? Конфликт? Соперничество? Может быть, проблемы в личной жизни? — допытывалась Луиза.
— Нет-нет, мне ничего об этом неизвестно. Как я вам уже объяснил, Валериана всегда была очень скрытной.
Луиза вздохнула и решила зайти с другого конца:
— А чем, по-вашему, Валериана могла спровоцировать кого-то на гнев или ненависть?
— Спровоцировать на ненависть?
— Я пытаюсь понять, могла ли ненависть быть мотивацией нападавшего, — объяснила она.
Ромен Дюкуинг задумался. После чего ответил виноватым тоном:
— Простите, мадам, сколько ни думаю, ничего не приходит в голову.
Несмотря на разочарование, Луиза заставила себя продолжать:
— Ваша сестра уволилась восемнадцать месяцев назад, и с тех пор вы ни разу не общались?
— Нет, почему же, после того дня рождения я ей несколько раз звонил. Я сделал три или четыре попытки и в конце концов оставил голосовое сообщение. Спустя несколько дней она мне ответила просто текстом: «Не волнуйся, мне нужно время и покой, но я знаю, куда иду. Целую», — с волнением процитировал он. — Я понял смысл сообщения и больше не пытался с ней связаться.
Лежа на кровати в наушниках, Клара слушает The Smashing Pumpkins[30]. Ее мысли бродят между вечерней тренировкой, с которой она смоталась, и первой встречей с Александром, ее школьным куратором (сокращенно «ШК») — местной версией «старшего брата» в городских кварталах[31]. Александр Шаффер. Он учится в выпускном классе. Настоящий кумир лицея. Красивый парень. Капитан школьной мужской команды по плаванию. Имеет за плечами отличные выступления и многочисленные титулы на национальном уровне, что дает ему шанс попасть в сборную Франции на чемпионате мира 2003 года. Но это только шанс. Александр с тем же успехом может получить травму, или несколько раз показать плохой результат, или просто сойти с дистанции… таков суровый закон спорта. Клара насмешливо улыбается. «ШК» ничем ее не зацепил. Его скромность фальшива, и он слишком красивый, чтобы быть честным, слишком лощеный, слишком расслабленный, слишком милый, все слишком… «Идеальный бойфренд из
Клара улыбается этой предполагаемой реплике: ей не хватает едкого юмора лучшего друга, не хватает его внимания, не хватает его привязанности… Ей не хватает всего Тибо! Но с началом учебного года напряженная жизнь оставляет ей мало свободы, ограничивая минуты общения… «Минуты общения»! Это же надо! Ведь с самого детства они проводили вместе все свободное время! Клара шумно вздыхает. А что, если ли эти близкие отношения, такие душевные и согревающие, мешают возникнуть другим, романтическим? Разве не надеялась она на то, что этот переход в другую школу, отъезд из дома, жизнь в интернате придаст их дружбе новый характер? Ей немного стыдно, но приходится признаться: да, она на это надеялась. И когда Тибо сказал, что поедет вместе с ней в Андай, она почувствовала себя словно в ловушке… Клара снова вздыхает, она всегда злится на себя за такие мысли. В памяти всплывают слова отца: «Странно, что такая независимая и бесстрашная девушка, как ты, зациклилась на одном-единственном приятеле». Он сказал это вскользь, в конце разговора. Он не стал задерживать на этом внимания. Потому что знал ее! Он знал, что она ненавидит, когда вмешиваются в ее дела! На лице Клары появляется нежная улыбка. Отец… Эта мысль тут же тянет за собой другую: сегодня среда, а она еще не позвонила домой! Черт! Она смотрит на часы: 20:30.
В девять вечера она поднимается к себе. Двадцать минут ожидания ради пятиминутного разговора с отцом! Но радость, которую он не скрывал, услышав ее голос, стоила затраченных усилий. Клара открыла дверь — соседка по комнате, оказывается, уже вернулась. Девушка довольно замкнутая и скупая на слова, но Кларе она нравится. Сдержанность она всегда предпочитала бурному проявлению чувств. Во всяком случае, у других. Потому что сама она — полная этому противоположность: шумная, с бунтарским нравом, любительница провокаций и душа компании одновременно. Отличный социальный фасад, убедительный для окружающих, если не считать молчаливых и проницательных наблюдателей, которым удается обнаружить в нем небольшую трещинку. И если она не ошибается, Валериана — одна из них.
— Все в порядке? — спрашивает она соседку.
Девушка кивает, продолжая раздеваться. Клара, не стесняясь, рассматривает ее стройное тело, с хорошо выраженными мышцами. Ее квадратные плечи пловчихи. Ее треугольный торс и атлетические ноги.
— Я видела тебя на тренировке. Вот это скорость!
— Кто бы говорил! — отзывается Валериана. — Из-за тебя хронометры взрываются!
Клара с довольным видом вытягивается на кровати и замечает:
— А ты ведь еще ничего не видела!
На лице Валерианы появляется слабая улыбка, и она отворачивается, чтобы надеть пижаму.
— Покажи свою грудь.
— Что?
— Повернись, покажи свою грудь! Что, слабо? — бросает Клара с вызовом.
На несколько секунд наступает молчание. У Клары внезапно мелькает мысль, что на этот раз она немного переборщила. В ту же секунду Валериана оборачивается, кладет руку на бедро и, слегка склонив голову набок, распахивает пижаму.
— Вау, какая поза! Ты просто секси! Класс!
Клара хватает плеер, вставляет наушники и нажимает кнопку. Она выкрутила громкость на максимум, и в тишине раздается приглушенный рев рок-музыки.
Александр приближается к ней слегка вразвалочку, и выглядит это довольно комично. Полностью войдя в роль «ШК», он упорно настаивал на этой утренней встрече. Он ведет Клару осматривать школьную территорию, подробно описывает правила лицея — и как некоторые из них обойти, — делая вид, что равнодушен к восхищенным взглядам школьниц, которые пользуются случаем и подходят к нему по любому поводу. Такая расширенная экскурсия должна продемонстрировать Кларе его популярность, и она мысленно уже назвала его клоуном. Со своей стороны, она с дерзким видом выдерживает завистливые, ревнивые взгляды представительниц женского пола. После столовой, кафетерия, жилого корпуса, спортзала и бассейна Александр ведет ее мимо площадки для занятий легкой атлетикой. Два десятка молодых людей уже тренируются под руководством тренеров. Внимание Клары привлекает один прыгун: она наблюдает за идеальной кривой, которую рисует его тело при рывке, и восхищенно поднимает бровь, когда он перелетает через планку, безупречно выполнив фосбери-флоп[32]. Она все еще смотрит на него, когда в каких-нибудь пяти метрах от нее тяжело падает гантель и катится к ее ногам. Клара поворачивает голову и замечает спортсмена, который с насмешливой улыбкой оглядывает ее с головы до ног. Через секунду он уже бежит к ней расслабленной рысью.
— Привет, Алекс! — говорит он, подбежав.
— Привет, Магид.
Старшеклассники приятельски обнимаются: торс к торсу, легкое похлопывание по спине.
— Это твоя подопечная, что ли?
— Ага.
— Ах ты, чертов счастливчик, ну-ну! — говорит Магид, раздевая Клару глазами. — А моя — вон та корова, которая бросает копье, — добавляет он, указывая на девушку, стоящую на краю площадки. — У нее кривые зубы и морда вся в прыщах!
— Прекрати, Магид, ты испугаешь Клару!
Девушка яростно смотрит на обоих.
— Вау, да она настоящая тигрица!
— Мы еще слишком мало знакомы, чтобы я мог тебе ответить, но соглашусь, что она, похоже, умеет защищаться, — невозмутимо отвечает Александр. — А потом, приятель, знаешь, как говорят? Не все золото, что блестит.
Старшеклассники смеются, и Клара решает, что пора дать отпор:
— Все? Вы закончили свой петушиный концерт?
— Скажите пожалуйста! Она показывает нам когти! — ухмыляется Магид.
В ответ Клара прожигает его ядовитым взглядом, поворачивается и уходит.
— Подожди, Клара! — кричит ей Александр. — Не обижайся, мы же пошутили!
Он нагоняет ее, когда она идет через парк к интернату, и кладет руку на плечо. Но она резким движением стряхивает ее.
— Окей, Клара, ладно! Приношу свои извинения… Этого достаточно?
Прислонившись спиной к дереву, она складывает руки на груди и так же сухо парирует:
— Нет, этого совершенно недостаточно! Я не собираюсь терять время с парнем, который возомнил о себе бог знает что и сексистскими репликами изображает мужественность вместе со своим безмозглым дружком на подхвате.
Она подумала, что хорошо утерла ему нос, и не ожидала такой реакции: Александр улыбается, глядя на нее оценивающим взглядом, явно заинтригованный. Затем, убедившись, что никто на них не смотрит, подходит к ней вплотную и доверительно шепчет:
— Я не скажу Магиду, что ты назвала его «безмозглым дружком на подхвате», обещаю.
— Наверное, потому что я права?
— Нет… Потому что он мой лучший друг с прошлого года, и я его достаточно хорошо знаю, чтобы понимать: он воспримет это плохо, даже очень плохо.
— А мне не страшно, — насмешливо шепчет она ему в ответ.
— А должно быть, на самом деле.
Клара невольно прыскает со смеху. Ситуация забавная и даже возбуждающая. Послав его к черту, теперь она играет с ним — шепотом, глядя в глаза. Александр делает еще один шаг вперед, подходя к ней вплотную. Она чувствует едва заметное прикосновение его бедра к своему, легкую выпуклость под тканью спортивных брюк, перечный аромат, который от него исходит. Прижавшись губами к ее уху, он вкрадчиво шепчет:
— А что касается моей мужественности, я могу проявить ее совершенно по-другому… тебе решать.
Клара чувствует, что краснеет, — этот парень не сомневается в своей неотразимости! Однако, когда он прижимает ее к дереву, вдавливая член в ее промежность, она не двигается ни на миллиметр.
— Как у всех выпускников, у меня отдельная комната. Номер 112, — шепчет он ей, и она чувствует на шее жар его дыхания. — Но я запрещаю тебе трубить об этом повсюду, потому что, если об этом прознают мои чересчур возбужденные поклонницы, мне несдобровать… понимаешь?
Неожиданно он отступает назад и, откровенно забавляясь, подмигивает ей:
— Это шутка, конечно! Давай, следуй за мной, у нас осталось всего десять минут до начала занятий, чтобы закончить экскурсию!
Луиза медленно пробиралась через лес по узкой дороге и наконец затормозила напротив обочины, где преступник в тот день припарковал свой автомобиль «голубой металлик». От холодного сырого воздуха у нее начался озноб. С раннего утра хмурое небо сыпало изморосью, и тусклый свет едва пробивался сквозь ветки деревьев, еще покрытые листвой. Луиза внимательно осмотрела обочину. В вечер нападения Ольгадо удалось сделать слепки отпечатков шин на влажной земле, но теперь на их месте был только нечеткий, смазанный рельеф. Луиза встала на место, точно обозначенное маркерами: отсюда сквозь деревья вырисовывались очертания дома Дюкуинг. Преступник знал привычки своей жертвы, ему пришлось ждать, пока она уйдет на свою обычную прогулку. Поэтому он припарковался здесь — достаточно далеко, чтобы не быть замеченным, и достаточно близко, чтобы быстро исчезнуть, после того как он совершит задуманное.
Жандарм медленно направилась к дому, обходя стволы деревьев и обшаривая глазами землю, усыпанную опавшими листьями. Подходя к дому, она выбрала тропинку, по которой убегал нападавший, и быстро добралась до заднего фасада здания с площадкой, выложенной белым гравием. Луиза шла вдоль здания, проходя позади кухни, гостиной и комнат, в которые можно было попасть из первой половины коридора, потом свернула направо за угол и дошла до застекленной двери в спальню. Убегая, преступник наверняка выбрал самый прямой путь. Поэтому Луиза мысленно прочертила диагональ между дверью и противоположным углом здания и прошла вдоль нее, не отрывая взгляда от земли, пытаясь найти в гравии хоть что-нибудь. Но она ничего не нашла. Криминалисты уже прочесали эти места, и безрезультатно, так на что же она рассчитывала?
Луиза уже собиралась повернуть к главному входу, когда за стеклянной дверью кухни возникла Валериана Дюкуинг. Выглядела она довольно зловеще: черные «Мартенсы» до середины икры, черные эластичные брюки с блестящими молниями и черный же свитер с широким воротом, в котором виднелись бретельки от бюстгальтера, тоже черного. Этому соответствовал черный макияж: подведенные глаза и тени на веках придавали суровость ее взгляду. Верхняя часть левого уха, за которое она зачесала свои жесткие волосы, была украшена четырьмя маленькими серебряными черепами, а на правой брови висел пирсинг в форме конуса, как раз под челкой цвета воронова крыла. В больнице на молодой женщине не было ни этой одежды, ни украшений, и таким образом Луиза только сейчас увидела, как выглядит в жизни судмедэксперт. Она подумала о Мари-Клер Дюкуинг — типичной достопочтенной представительнице мелкой буржуазии — и мгновенно поняла смятение этой пожилой женщины.
Хозяйка дома бросила на Луизу недовольный взгляд через стекло и открыла задвижку.
— Добрый день, мадам, я реконструировала здесь путь, по которому прошел преступник. И сейчас как раз собиралась подойти поздороваться, — объяснила Луиза.
— Ладно, входите здесь.
Жандарм шагнула в кухню, и ее окутало приятное тепло. Через секунду появился Бальто и радостно запрыгал вокруг.
— Эй, привет, Бальто! Ты в порядке, пес?
— Спасибо, что позаботились о нем, — взволнованно сказала Дюкуинг, слабо улыбнувшись и не сводя глаз со своего кокера. — Не знаю, что бы я делала, если бы…
Не договорив, она опустилась на колени и запустила руки в шелковистую шерсть животного. Луиза наблюдала: лицо женщины преобразилось от контакта со своим питомцем, улыбка сделала ее очень красивой.
— Ему снятся кошмары, как только он засыпает… Думаю, он тоже очень напуган, — сочувственно заметила медэксперт. — …Хотите что-нибудь выпить?
— С удовольствием. Эта изморось пробрала меня до костей.
— Чаю? Кофе?
— Кофе, спасибо.
Дюкуинг налила две чашки эспрессо и протянула одну Луизе, не пригласив ее в гостиную.
На стене над раковиной тикали небольшие часы, неустанно отстукивая медленное течение времени. Луиза оглядела кухню. Она была чистая, функциональная и совершенно безликая.
— Как вы себя чувствуете? — наконец спросила она.
— Плохо. Но в этом нет ничего странного, правда ведь?
Луиза кивнула в ожидании продолжения. Так как его не последовало, она заговорила снова:
— Меня не было в понедельник в жандармерии, когда вы давали показания, и я…
— Разумеется, поскольку вы были у моей матери, — насмешливо прервала ее Дюкуинг. — Я узнала это от своего брата, который не удержался и позвонил мне, чтобы узнать о произошедшем.
Молодая женщина, казалось, ждала объяснений и смотрела на собеседницу с некоторым неодобрением.
— Верно, — призналась Луиза. — Я просто делаю свою работу.
— Разбирая по косточкам мою жизнь?
— Пытаясь установить, есть ли связь между вами и нападавшим, и если есть, то какая. Поднимать вопрос о мотивах этого человека — необходимый шаг, — объяснила она терпеливо. — Он выбрал вас случайно или нет?
Валериана Дюкуинг с раздраженным видом вздохнула. И, как будто ослабив бдительность, примирительно сказала:
— Поверьте, мои родные — не те люди, которые могут дать вам сведения обо мне.
— Поверю вам на слово. Тогда скажите мне сами, какие причины заставили вас уволиться и уехать из Бордо?
— «Причины»? Что понимают под этим словом жандармы? — с легкой насмешкой отозвалась Дюкуинг.
— Конфликт на работе или в личной жизни, сексуальное домогательство, угрозы… — словом, проблемы, которые могли вас вынудить сбежать оттуда.
Медэксперт покачала головой.
— Ничего из этого не было, уверяю вас.
— Но работу не бросают вот так, в одночасье!
— Я этого и не утверждала.
— Тогда я вас слушаю.
Глаза молодой женщины наполнились грустью. Тяжело вздохнув, она с усталостью в голосе объяснила:
— Я просто больше не могла это выносить, вот и все. Меня одолевала тоска. Однажды вечером, выходя из Института, я осознала, что надо остановиться. Мне вдруг стало ясно, что мою жизнь наполняют только мертвецы, и если что-то кардинально не изменить, то в конце концов я сама погибну.
— Погибнете? Как в начале вашей медицинской учебы? — осторожно уточнила Луиза.
— Вы имеете в виду мою попытку самоубийства? Ладно, буду откровенна. Все считали, что я выжила. Это неправда: конечно, я продолжала жить, но смерть уже была во мне. И поскольку она была во мне, она распространилась на все вокруг меня.
Луизу охватила дрожь. Слова Ромена Дюкуинга о серьезном заболевании сестры теперь наполнились содержанием.
— Вы никогда не думали обратиться за помощью?
— Обратиться за помощью — нет. Помочь себе самой — другое дело. В этом и есть смысл моего переезда. Вам, может быть, кажется, что если я уволилась и переехала, то, значит, сбежала. Но вы ошибаетесь. Я решилась на это, чтобы прекратить все разом. Навсегда.
Жандарм почувствовала некоторую неловкость. Она сама завела этот разговор, но теперь у нее было ощущение, что она ступила на зыбкую почву. В последние минуты между ними возникла некоторая доверительность, а Луиза знала, что излишняя близость в процессе расследования может привести к потере объективности. Кроме того, все, что касалось психологии, выходило за рамки ее компетенции. Она выдержала довольно долгую паузу и вернулась к более привычным рассуждениям.
— Судя по пятнам крови, преступник нейтрализовал вас у входа, а потом потащил в спальню и положил на кровать.
— Да, наверное. Думаю, ему было так проще — положить горизонтально, раздеть, а потом запереть в этом мешке.
Луиза допила кофе, поставила чашку и встала.
— Я могу посмотреть? — спросила она, направляясь в гостиную. — Я хотела бы проследить путь злоумышленника.
Теперь она находилась в гостиной. С ее места слева был виден вход, а прямо — коридор. Она вышла в коридор.
— Что находится в этих комнатах? — Она указала на четыре закрытые двери.
— Здесь ванная комната с душем и туалетом, — ответила ей медэксперт, открывая первую дверь. — А здесь, рядом — мой кабинет.
Луиза увидела маленькую, тесно обставленную комнатку, в которой, однако, царил безупречный порядок. На консоли располагался компьютер, а стены были сплошь закрыты полками, прогибающимися под тяжестью журналов, документов и книг, в основном посвященных судебной медицине. Часть одной полки занимали несколько работ по криминологии.
— Две комнаты напротив — это спальни, — объяснила молодая женщина, когда Луиза вышла из кабинета. — Они не используются, — уточнила она, открывая двери.
Луиза быстро обвела комнаты взглядом: одноместная кровать, тумбочка и комод составляли всю их меблировку. Несколько минут она стояла, задумавшись. Преступник тащил жертву в ее спальню, то есть в самую дальнюю комнату. Но теперь она поняла почему. С этой стороны коридора кровати в спальнях были очень узкие. Кроме того, в туалетной комнате напротив был только душ. Туалетная комната с ванной находилась в другом крыле, напротив спальни хозяйки. Луиза кивнула и пошла вслед за ней по коридору. Там, где коридор раздваивался, Дюкуинг повернула направо и двинулась дальше. В туалетной комнате горел свет, и дверь была открыта.
— Пытаюсь здесь убрать. Я как раз пошла за моющим средством, когда увидела вас из окна кухни.
Луиза заметила около ванны таз с губкой. Было видно, что надпись упорно терли, но она, если и потеряла первоначальный блеск, все равно оставалась по-прежнему читаемой.
— Боюсь, вам не удастся стереть ее полностью… Итак, спустя некоторое время вам по-прежнему ничего не говорит это «НЧС/1»?
— Нет, как я только ни крутила ее в голове, но — нет.
— Чего вы боитесь? — перешла она в наступление.
— Простите?
— Вы что-то от меня скрываете, ведь так?
Дюкуинг пронзила ее взглядом и ледяным тоном ответила:
— Вы ошибаетесь, мадам. Вам, возможно, не приходит в голову, что тот, кто сделал со мной это, может вернуться, чтобы закончить свою работу, но я не перестаю думать о таком исходе! — И добавила с волнением: — Так что, уж поверьте, если бы у меня было хоть малейшее представление о том, что означает эта надпись, я бы сразу же вам сказала.
В тоне молодой женщины была такая искренность, что Луиза почувствовала себя обескураженной. Однако она упорно продолжала:
— В первый раз, когда мы с вами виделись в больнице, я заметила, что при упоминании этой аббревиатуры у вас в глазах появился страх.
Дюкуинг кисло улыбнулась:
— В течение пяти лет моей основной работой как судмедэксперта являлось вскрытие трупов людей, подвергшихся пыткам, изнасилованиям и так далее… Видите ли, даже не будучи криминологом, я все-таки узнала кое-что. Когда вы сказали о граффити, я тут же подумала о подписи. А где есть подпись, там обычно есть и хорошо организованный серийный убийца, и уже одно это — довольно страшно, согласитесь!
Дюкуинг осадила Луизу, но та не стала давать отпор. Объяснение медэксперта было правдоподобным. Разве сама она не пришла к такому же заключению, когда Виолена говорила ей о граффити?
— Впрочем, если я не ошибаюсь, вы думаете точно так же, — продолжила Дюкуинг, наблюдая за ней. — Вы боитесь повторения.
Застигнутая врасплох, жандарм предпочла открытость.
— Это правда.
— Тогда чего вы ждете, не защищаете меня? Это ведь тоже ваша работа!
Луиза внутренне сжалась. Что отвечать? Что у начальства другое мнение?
— А, понятно! Вам уже ответили отказом, верно? — сказала она с возмущением.
Эта женщина явно была одарена редкой интуицией.
Луиза смутилась.
— Вероятность того, что серийный убийца вернется «закончить свою работу», — сказала она, изображая кавычки, — почти нулевая.
— Почти нулевая? Ну, теперь я спокойна, — иронически заметила Дюкуинг.
Давид Шаффер припарковал машину на небольшой стоянке, примыкавшей к дороге. На небе не было ни облачка, и почти полная луна заливала окружающий пейзаж своим призрачным светом. «
Свет фар вывел Давида из оцепенения. Он убрал бумагу в конверт и остался за рулем, внимательно глядя на приближающиеся яркие огни. Он разглядел джип, только когда водитель повернул руль, чтобы припарковаться рядом с ним. Через несколько секунд из машины вышел мужчина, и у Давида Шаффера учащенно забилось сердце. Прошло двадцать лет, но он сразу же его узнал.
Магид Айед не проявил ни малейшей нерешительности. Он обошел свой джип, наклонился и, приблизив лицо вплотную к окну Шаффера, постучал, заставив его вздрогнуть, несмотря на то что Шаффер следил за каждым движением своего бывшего товарища.
— Выходи, Давид, это я! Это Магид! — добавил он, как будто такое разъяснение было необходимо.
Шаффер, словно робот, послушно вышел из машины. И мгновенно покрылся холодной испариной. Мужчины посмотрели друг на друга в некоторой растерянности. На самом деле, они оба никогда не думали, что встретятся снова.
— Так это ты назначил мне встречу? — враждебно начал Магид.
— Нет… Я… получил письмо, — ответил Давид.
— Я тоже.
Снова повисла напряженная тишина, наполненная недомолвками. И тут новые фары пронзили прозрачный покров ночи. Мужчины сделали несколько шагов навстречу свету, и перед ними остановился маленький белый «Твинго». Женщина за рулем заглушила двигатель, вышла и направилась прямо к мужчинам. В отличие от них, она сильно изменилась за двадцать лет.
— Привет! — бросила она им.
— Привет, Валериана! — произнес Давид, нервничая.
Магид же решил пренебречь условностями и сразу перешел к делу:
— Так это ты заставила нас сюда приехать? Что за дурацкая идея?
Вместо ответа Валериана смерила его ядовитым взглядом.
Айед шагнул к ней и угрожающе поднял палец.
— Ну, что молчишь? Выкладывай!
Медэксперт наградила его ледяной улыбкой и парировала:
— Я вижу, ты все так же учтив, Магид!
— Пошла ты к черту! — разозлился он, хватая ее за воротник.
— Успокойся, Магид! — вмешался Шаффер и потянул его назад.
Резко дернув плечом, Айед высвободился и смерил Шаффера презрительным взглядом. Его злость была так ощутима, что, казалось, он готов дать волю кулакам, в точности как в школьные годы. Давид выдержал его взгляд, и мужчины враждебно смотрели друг на друга еще несколько долгих секунд. Наконец Дюкуинг прервала этот беззвучный петушиный бой:
— Меня пытались убить.
Мужчины разом повернулись к ней. Оправившись от изумления, Шаффер повторил:
— Тебя убить?
— Да, и это почти удалось, поверь мне.
— О, черт… Какой ужас…
— Нападавший вколол мне наркотик. Я очнулась и увидела, что лежу в наполненной ванне, связанная, а вода поднимается все выше, — продолжала Валериана взволнованно. — Я ничего не могла сделать. Я должна была утонуть. Своим спасением я обязана чудесному появлению курьера с пиццей.
— Рад за тебя, — прокомментировал Магид. — А нас-то как это касается?
Дюкуинг расстреляла его взглядом.
— Я подумала, вам будет интересно узнать, что этот псих написал «НЧС/1» на плитке ванны.
Мужчины замерли. Лицо Шаффера стало белым, как бумага. Айед затряс головой, словно отказываясь этому верить, и выпалил:
— Невозможно! Это невозможно… Никто не знает! Если только кто-нибудь не проговорился, — добавил он, вопросительно обводя взглядом бывших товарищей.
— Нет, серьезно, Магид, ты сам-то понимаешь, что ты что несешь? — возмутилась Валериана.
Шаффер вынул из кармана телефон.
— Хватит! Я звоню Алексу.
— Прямо сейчас?
— Он ждет моего звонка, я сообщил ему, что вечером еду на встречу. Алекса это тоже касается, он имеет право знать, Валериана.
— Угу, только он сейчас на другом конце света, — буркнул Айед.
— Ну и что? Неважно. Главное, он придумает, что нам делать.
— Да неужели? — насмешливо отозвалась Валериана. — Так же, как он раньше придумал, что делать?
— Что ты имеешь в виду, а? Без него наши жизни были бы сломаны, и ты это прекрасно знаешь! — возразил Давид.
Повисла свинцовая пауза, заряженная электричеством, страхом и старыми тошнотворными воспоминаниями. Шаффер с телефоном в руке отошел в сторону, и через несколько секунд тишину прервал гул разговора.
— Александр хочет поговорить с вами.
По громкой связи раздался голос, звучавший от напряжения на тон выше:
— Всем привет. Это Алекс. Давид мне сейчас рассказал… Как поживаешь, Валериана?
— Мне уже не пятнадцать, Алекс. Поэтому избавь меня от своей фальшивой заботы, ладно?
Послышался вздох, затем Алекс заговорил снова:
— Ну, если ты так это воспринимаешь… Но знай, что мне очень жаль…
— Ради бога, Алекс! Прекрати!
— Окей, окей, не будем нервничать, хорошо? Итак, Валериана, что ты сказала полиции?
— Мне пришлось солгать, Алекс! Я сказала, что ничего не знаю об этой гребаной надписи! И честно говоря, было видно, что я лгу! — крикнула она срывающимся голосом.
— Пожалуйста, успокойся. Я должен был спросить тебя об этом. И мне очень жаль, что тебе пришлось солгать, Лери.
— Может… может, надо было сказать! — ответила она. — Может, пришло время сказать правду!
Реакция, единодушная и бурная, последовала незамедлительно: и речи быть не может!
— Давид и Магид правы, Лери, не нужно ничего говорить, — отрезал Александр. — Ничего. Мы разберемся с этим, окей? Не паникуем, а спокойно обдумываем, согласна?
— Что тут, мать твою, обдумывать?!
— Перестань орать, Магид! Слушайте, все очень просто: если ни один из вас не наболтал лишнего, значит, кто-то обнаружил это сам, другого объяснения нет.
— Скажи мне, Александр, почему «ни один из вас»? — накинулась на него Валериана. — Почему ты всегда оказываешься ни при чем?
— Потому что так и есть, и мне лучше знать, что я никогда никому не болтал об этом! Вот почему!
— Да иди ты к черту, никто не проболтался! — рявкнул Магид, не переставая метаться вокруг телефона. — Никто, усвоил?! Мы все связаны по рукам и ногам!
— Расслабься, Магид! Все в порядке, ладно? Я вам верю. (Было слышно, как Александр глубоко вздохнул.) — Это подводит нас к единственному разумному выводу…
— Кто-то что-то узнал, это мы поняли, — перебила его Валериана. — Только это не единственное объяснение, Алекс!
Наступила короткая пауза.
— Куда ты клонишь?
— Думаю, ты сам прекрасно знаешь… Это же я чуть не умерла. Не ты, не Давид, не Магид. Я! — Она злилась, тыча себя пальцем в грудь. — А я, пока не доказано обратное, знаю только троих, которым было известно о «НЧС». Троих, и они сейчас здесь и со мной.
Давид и Магид были явно поражены этими словами. Когда же до них окончательно дошел их смысл, они начали подозрительно поглядывать друг на друга. Тут снова раздался голос Александра:
— Валериана, это уже слишком! Ты… ты всерьез полагаешь, что один из нас мог напасть на тебя? Но это же полный абсурд!
— Абсурд?
— Да, боже ж ты мой, абсурд! Какого черта нам это нужно? В этом же нет никакого смысла!
Айед, внезапно пораженный догадкой, нарушил молчание:
— Так вот почему ты заставила нас приехать сюда, сука! — бросил он. — Не для того, чтобы нас предупредить! На самом деле ты хотела нас впутать в это дело?
— Ну так что же! Можно подумать, ты бы на моем месте поступил иначе, Магид?
Магид потряс головой, разрываясь между гневом и раздражением. Наконец поднял на Валериану глаза и отчеканил:
— Окей, я буду с тобой полностью откровенен, Валериана: я не имею никакого отношения к тому, что с тобой произошло! Уяснила? Ничего, ноль, ни хрена! Усвой это своей башкой или еще чем! И если какой-то псих узнал правду и решил меня прикончить, никаких проблем, пусть приходит ко мне, я его жду! Вот, думаю, я все сказал. Так что теперь, если не возражаете, я сваливаю!
Магид резко повернулся, сделал шаг к своей машине и оглянулся.
— Да, последнее: не нужно мне звонить! И что касается ее, касается и тебя, Давид! — добавил он, указывая на него пальцем. — Всем чао!
— Подожди, Магид! — раздался голос Александра в телефоне. — Не надо так! Мы все в одной лодке!
Айед молча поднял средний палец и бросился в свой джип. Загудел двигатель, и машина исчезла в темноте.
— Он сбежал, — сказал Давид в телефон.
— Проклятье!
— И что нам теперь делать, братец?
— Нам обязательно нужно держаться вместе, хорошо? Потому что мы на одной стороне.
— И что конкретно это означает? — спросила Валериана, растерянно глядя в пространство.
— Прежде всего, нам нужно иметь возможность общаться, не оставляя никаких следов.
— Это довольно просто, — ответила она ему. — А дальше что?
Луиза с воодушевлением распахнула дверь следственного отдела. Виолена уже сидела за компьютером и сосредоточенно что-то печатала.
— Привет, дорогая!
Виолена подняла голову, и на ее лице отразилось удивление.
— Ты уже с утра такая веселая! Надо полагать, уик-энд прошел хорошо?
— И даже отлично! Фарид устроил мне сюрприз: он свозил меня в Рим! Одно из мест, о котором я тебе за эти годы уже все уши прожужжала, но сама так и не собралась!
— Какое счастливое совпадение…
Луиза уселась за свой стол и вдруг бросила на коллегу подозрительный взгляд:
— Это ты говорила о Риме с Фаридом?
— Какая проницательность, Луиза, ты не перестаешь меня удивлять!
— Но Виолена!
— Что? Фарид хотел провести с тобой уикенд и спросил, не знаю ли я, что тебя может порадовать? Ты бы предпочла, чтобы я назвала ему Рубе? Или Сент-Назер?
— Видишь ли, я сомневаюсь, что он поверил бы тебе на слово, — остановила ее Луиза. — Ему, конечно, не хватает воображения, но все-таки он реалист!
— Кому не хватает воображения? — вмешался Тьерри, влетая в комнату.
— Охота запрещена! — дуэтом ответили ему Луиза и Виолена. Молодой человек покачал головой и хмыкнул. Первоначально это выражение — «охота запрещена» — использовалось, когда он вмешивался в частный разговор. Со временем подруги взяли привычку дразнить его этим. «
— Только что пришли результаты из лаборатории! — сообщила Луиза, просматривая свою электронную почту. — Итак, давайте посмотрим…
Ей понадобилась минута, чтобы прочитать протокол. Она пропустила термины и технические расчеты, касающиеся количественной оценки введенного вещества относительно конституции жертвы, обратив внимание на заключение:
— Дюкуинг была права! Нападавший действительно использовал психотропное вещество, чтобы отключить нашу жертву на короткий срок и не причинить серьезного вреда ее здоровью.
— Отлично… Значит, нам надо проработать этот вариант! — с воодушевлением воскликнула Виолена. — Где можно его достать?
— Есть два варианта, — отозвался Тьерри. —
— Тем более что дилеры пополняют свои запасы благодаря подпольной торговле препаратами из больниц и ветеринарных клиник, — уточнила Луиза. — У коллег из отдела по борьбе с наркотиками наверняка есть информация, которая сэкономит нам время. Они знают дилеров, которых можно хорошо потрясти, и даже парочку подходящих информаторов, которые наведут нас на след нашего покупателя. У преступника определенно нетипичный профиль: это и не молодой оболтус, которому хочется кайфануть, не наркоман — учитывая, как он осуществил свое намерение, и, наконец, — это точно не постоянный клиент… Он мог привлечь к себе внимание, поскольку не принадлежит ни к одной из этих групп.
Тьерри кивнул.
— У меня хорошие отношения с отделом наркотиков, я займусь этим.
— А я могла бы просмотреть все последние заявления и проверить, не было ли среди них сообщений о взломе аптеки или ветеринарного кабинета, — предложила Виолена. — Ведь наш преступник, скорее всего, выбрал ограбление?
— Да, это хорошая идея, — подтвердила Луиза.
Виолена внимательно посмотрела на свою начальницу: та о чем-то задумалась.
— Дорогая подруга, может, скажешь, о чем ты думаешь?
— Наш злоумышленник может быть медицинским работником: медбратом, врачом, ветеринаром, работать с животными. В этом случае ему даже не нужно обращаться к дилеру или совершать ограбление.
— Он просто возьмет с полки столько, сколько нужно, — подхватила Виолена. — И если он достаточно ловок, его кража останется незамеченной.
— Точно. Поэтому я надеюсь, что это не наш случай, иначе наркотический след пропадет так же быстро, как и появился.
Виолена и Тьерри обменялись кислыми взглядами, и жандарм не сдержалась:
— Кроме подрыва нашего морального духа, тебе есть что предложить? — иронически осведомилась она.
— Ты заблуждаешься, дорогая! Чтобы ничего не упустить, я поеду в Университетский больничный центр в Бордо.
— Ты имеешь в виду Институт судебно-медицинской экспертизы?
— Да.
— Но я думала, что ты уточнила этот момент с Дюкуинг и что она уволилась из-за депрессии?
— И что из этого? На самом деле, Институт судебно-медицинской экспертизы является частью Университетского центра. В нем работают врачи, которые могут иметь доступ к некоторым медикаментам и которые также являются бывшими коллегами Валерианы Дюкуинг. Что бы она ни думала, возможно, один из ее сотрудников имеет на нее зуб!
Давид Шаффер торопливо развязал шарф и расстегнул пальто. Жара в торговом центре была удушающей. Быстрыми шагами он прошел мимо магазина спортивной одежды, салона сотовой связи, обувного бутика и свернул в пивной ресторан «Небольшая передышка». Настенные часы над барной стойкой показывали 14:45; в запасе у него была еще добрая четверть часа. Он натянуто улыбнулся официанту, который с ним поздоровался, и направился к столику в углу зала, рядом с эркерным окном, выходящим на парковку. Уикенд в кругу родственников прошел отвратительно. Тесть и теща все время комментировали выбор образования для их внучки, который, как они считали, «наносит ущерб» ее самостоятельности. Ничего нового, просто родители Денизы были настоящими кретинами. Но от напряженности, возникшей из-за старой истории, которая вдруг всплыла в его жизни, рассуждения типа: «Вы только не обижайтесь, мы ведь помочь вам хотим, все-таки троих детей воспитали, стало быть, поопытнее вас» — изрядно действовали ему на нервы. Однако накануне, снова садясь за руль, он не испытал никакого облегчения: он уезжал из ада родственников только для того, чтобы глубже погрузиться в ад своего прошлого.
— Месье? Что будете пить?
Давид вздрогнул. Перед ним стоял официант.
— Я… полбутылки… Нет, принесите одно виски, пожалуйста.
Да. Виски, вот что ему нужно. Потому что того требовали обстоятельства. Потому что один тип пытался убить Валериану.
Тип, который пометил буквами «НЧС» место своего преступления. Безумие! Но как это возможно? Кто мог знать? Кто? Александр уничтожил все видеозаписи. Никто не проговорился… Слава богу, что его брат был там в четверг вечером. И взял дело в свои руки. С сегодняшнего дня они будут помогать друг другу. То есть все, кроме Магида, конечно. Который изображал из себя крутого парня. Как всегда!
Янтарная жидкость в стакане и запах алкоголя сразу же вернули Давида в далекое прошлое. В благословенную эпоху, где Алекс был наравне с небожителями благодаря своим плавательным рекордам. Где Магид всеми правдами и неправдами добивался, чтобы его включили в олимпийскую команду, — и ему это удалось, черт побери! Несмотря на то, что произошло, он продолжал идти своим путем. Как ни крути, Магид был самым злым из них. Самым приземленным. И самым жестоким. От этих мыслей по спине Давида пробежал холодок. Его воспоминания были такими далекими и в то же время такими близкими. Настолько яркими, что даже с годами они не потускнели. Неотступные воспоминания, ставшие маркерами его личности.
— Привет, Давид.
Он снова вздрогнул, застигнутый врасплох этим вторжением в его мысли. Перед ним сидела Валериана. Он молча разглядывал ее. Боже мой, как она изменилась! Она потеряла свою немного детскую невинность, насмешливую искорку во взгляде, которая так ему нравилась. Она обменяла свою искренность на эту зловещую мишуру, воздвигнув стену между собой и миром. «Между собой и жестокостью мира», — поправил он себя.
— Я провела ужасные выходные, — начала она нервно. — Мне жутко от мысли, что…
— Какой мысли? — тихо спросил он после долгой паузы.
— Я боюсь, что этот тип вернется закончить то, что начал.
Давид открыл рот, но удержал в себе нелепые слова, которые готовы были вырваться наружу. Что он мог ей сказать? «Да нет же, все будет в порядке, не беспокойся» или «Он не вернется, спи спокойно»? Правда состояла в том, что он ничего об этом не знал! То есть вообще ничего.
Тогда зачем врать? Он на мгновение закрыл глаза, вздохнул и осмелился взять ее за руки через стол. Она не оттолкнула его. Наоборот, грустно улыбнулась. И на мгновение стала прежней. Девочкой, которую он втайне любил. Скромной юной девушкой с богатой внутренней жизнью, которой обладают только те, кто умеет молчать.
— У меня тоже были ужасные выходные. Худшие за всю мою… нет, худшие с тех пор, как…
Он замолчал. Потому что есть вещи, которые нельзя называть. Валериана кивнула. И убрала руки.
— Ты нашла сим-карты с предоплатой? — спросил он.
— Да, — ответила она, вынимая из кармана пальто небольшой конвертик.
— И как, они работают?
— Я слышала о них раньше, и да, они работают. Я даже проверила вместе с продавщицей. Эти сим-карты с предоплатой стоят десять евро. В течение пятнадцати дней с момента покупки ты должен предоставить оператору свои персональные данные. А до того их можно использовать на сумму до пяти евро.
— Бред какой-то!
— Вот именно. А если через пятнадцать дней мы не даем свои данные, карты блокируются.
— Окей. А я, со своей стороны, купил два этих мобильника, самых простых, — сказал Давид, вынимая из сумки пакет.
Он остановился, потому что к столику подходил официант. Валериана заказала яблочный сок, и, как только они снова остались вдвоем, он продолжил:
— Я зарядил их в выходные. Вот, возьми этот.
Она схватила телефон и в ответ протянула одну из сим-карт. Каждый занялся своим телефоном. Они одновременно подняли головы.
— Проверим?
Валериана набрала номер сим-карты Давида, и его телефон зазвонил.
— Отлично! — сказал он, сбрасывая звонок. — Твой номер определился, значит, он есть в списке звонков.
— И так же твой номер есть в моем списке.
— Я сообщу Алексу, когда буду дома. Дам ему два наших номера. Он передаст мне свой. И я пришлю тебе его смской. Таким образом, мы сможем общаться втроем, без всякого риска, что нас отследит полиция… по крайней мере, две недели. А потом мы сможем повторить этот трюк столько раз, сколько понадобится.
Они обменялись взглядами — немного растерянными и нерешительными. Появился официант, поставил на стол бокал с соком и отошел.
— Следователь сказала мне, что у нападавшего была машина цвета «голубой металлик». Не бог весть какая информация, но я хочу, чтобы ты знал.
— Учту, спасибо. Еще что?
— К сожалению, это все. Я не смогу опознать нападавшего на меня. Это произошло слишком быстро!
Наступило долгое молчание. Давид сделал глоток виски и скривился. Слишком крепкое, он уже отвык от него.
— Если ты опасалась, что на тебя напал кто-то из нас, зачем ты всех собрала? Ведь это рискованно, тебе не кажется? — спросил он.
— Да я не так уж этого опасалась, — призналась она немного смущенно. — Но мне нужно было знать, мне нужна была уверенность… из-за надписи, понимаешь?
Шаффер кивнул.
— Поэтому в прошлый четверг, перед встречей, я припарковалась в канаве, невидимой с дороги. Мимо меня проехали две ваши машины, но ни одна из них не была цвета «голубой металлик». И только после этого я к вам присоединилась. Потому что, если это были не вы, я должна была вас предупредить. Этот псих написал «1» после «НЧС»! Догадываешься, к чему я клоню?
— Да. Я все время об этом думал, как нетрудно догадаться, — сказал он и нервно глотнул виски. — И не понимаю… Я никому не говорил, клянусь тебе!
— Я тебе верю. И я тоже никому!
— Ты думаешь, Магид мог?..
— Нет, Магид ничего не говорил. Он остался прежним, ни на волос не изменился, — добавила она с едкой улыбкой. — И у Магида, которого мы знаем, может, куча недостатков, но он не лжец. Если бы он нас выдал, он бы так и сказал.
Давид кивнул. Валериана всегда была права. Валериана умела читать людей. Это был один из ее талантов, помимо прочих.
— А как ты думаешь, Александр мог нас выдать? — деловито спросила она.
Он глубоко вздохнул, опустил глаза и медленно покрутил свой стакан.
— Послушай, Валериана, я знаю, ты считаешь виновным Александра…
— Но так и есть!
— Нет, я не согласен! Ты несправедлива! В тот день мы все слетели с катушек, — сердился он. — Все! Мы…
Ужасные образы ворвались в его сознание; он прижал кулак ко рту и начал его грызть от невыносимого чувства вины. Тот же ужас он прочитал в глазах Валерианы: она тоже ничего не забыла. А кто бы смог забыть?
— Это правда… Да… я тоже, — призналась она покаянно. — Но, Давид… Ничего бы этого не случилось, если бы Алекс не стал снова выпендриваться.
— Алекс не стал бы выпендриваться, если бы Клара его не спровоцировала!
Она побледнела и бросила на него злобный взгляд.
— Как ты смеешь!
— Лери, извини, но признай, что Клара всегда провоцировала… черт, ну ты знаешь, что я хочу сказать! Ты не можешь обвинять одного Алекса, их было двое!
— Вот именно, тогда их было двое, как ты говоришь. А сегодня есть один Алекс, — нанесла она ему удар.
Давиду показалось, что он получил оплеуху. От стыда он закрыл глаза, и из прошлого возникло сияющее лицо Клары. Когда он снова открыл глаза, Валериана смотрела на него с вызовом, сжимая в руках свой бокал.
— Когда я думаю о том, что с ней сделал Алекс!.. — бросила она яростно.
Он вздохнул и неодобрительно заметил:
— Лери… Александр сделал ужасный выбор, это правда, но…
— Но — что?
— У него хватило смелости сделать единственно возможный выбор.
— О, серьезно?
— Да, и я думаю, что в глубине души ты это признаешь… В тот день мой брат спас нам жизни, всем, — заключил он, пристально глядя ей в глаза.
Валериана выдержала его взгляд. Не говоря ни слова. Совершенно уничтоженная. Потом ее веки дрогнули, и две слезы покатились по щекам. Одна из них докатилась до уголка рта. Давид протянул руку и смахнул ее.
— Прости, Валериана, мне очень жаль.
— Ты говоришь, что он спас нам жизни, но Валериана, которую ты знал, в которую был влюблен, пытаясь изо всех сил это скрыть, в тот же день умерла.
Он покраснел. Ну что за ребячество! Двадцать лет прошло. Он муж. Отец. Как разоблачение его подростковой любви могло сегодня смутить его до такой степени?
— Да ты всегда был с ним согласен, так могло ли сегодня быть иначе? Кстати, твоей первой мыслью было позвонить ему. Ты всегда, и прежде всего, брат Александра.
Он взглянул на нее, но ни в ее взгляде, ни в тоне, ни в выражении лица не было упрека. Голый факт, она просто констатировала факт.
— В сущности, просто его тень.
— Перестань, Валериана.
Он осознал, что в тоне его голоса звучит мольба.
— Почему, Давид? Почему ты держишься за эту роль?
— Потому что она моя в нашем тандеме близнецов.
В его голосе прозвучал металл. Он забарабанил пальцами по столу, произнося «близнецы». Чтобы она услышала, чтобы поняла, что это именно так, а не иначе. Нравится ей это или нет. Нравится ему это или нет.
— Двадцать лет назад только ты мог повлиять на него, Давид. Только ты мог его образумить. И хотя сейчас ты оправдываешь его выбор, тогда ты был с ним не согласен!
— Хватит, Валериана! — прорычал он сквозь стиснутые зубы, сжав кулаки, чувствуя, как изнутри поднимается волна ярости и затапливает его, потому что никакие упреки не могли изменить того, что произошло, потому что он не осмелился сказать «нет», это правда, что он предпочитал верить в то, во что ему всегда нравилось верить: Александр знал, знал лучше него, лучше других; возможно, потому, что он был трусом, даже наверняка им был — трусом и просто тенью.
Глаза заволоклись слезами, по телу побежала дрожь. Какое-то движение заставило его выйти из ступора, и он поднял голову. Валерианы не было.
Клара обводит глазами кафетерий и находит то, что искала: белокурую, в завитках, шевелюру. Она обходит столики и, оказавшись за спиной своего друга, осторожно тянется указательными пальцами к его ребрам.
— Даже не пытайся, Клара!
Застигнутая врасплох, она застывает.
— Фу… Какой ты скучный, Тиб!
И она ерошит ему волосы, что он ненавидит еще больше, чем щекотание ребер.
— Прекрати!
Клара хохочет и садится напротив своего друга детства. В ту же минуту в микрофоне раздается голос официанта:
— Заказ № 12.
— Это мой! — говорит он, вставая. — Сейчас вернусь. Кстати, тебе взять что-нибудь?
— Если у них еще остались — энергетический батончик с инжиром!
— Возьму, зайка.
Она смотрит Тибу вслед и замечает, что он стал еще толще. Мешковатые джинсы и широкая толстовка, призванные подчеркнуть непринужденный стиль своего владельца, не способны скрыть его уродливый силуэт. Юная спортсменка спрашивает себя, не должна ли она затронуть эту щекотливую тему, но думает, что расстройство пищевого поведения ее лучшего друга восходит к давним временам и, несомненно, связано с его катастрофической семейной ситуацией: Тиб не ест, он подавляет ощущение пустоты. Ему, единственному сыну отца-кардиолога и матери-анестезиолога, пришлось иметь дело с постоянно меняющимися нянями, довольствуясь минимумом родительского присутствия: две-три еженедельные трапезы на скорую руку, подарки на столе в день рождения, несколько слов, оставленных на стикерах, пластиковый контейнер с едой для разогрева, выстиранное белье для развешивания, отмена кино, запланированного на выходные, из-за аврала на работе или сверхурочных… С годами в отсутствие родителей он стал проводить бо́льшую часть времени в соседнем доме, у Клары, самовольно заняв чердак, предназначенный для отдыха и игр. Оглядываясь назад, Клара догадывается, что ее отец устроил им этот уголок не случайно… Тибо возвращается с подносом в руке, и Клара предпочитает не замечать газировку, огромный кусок пиццы и кулек с картошкой фри.
— Ну, и как дела? — интересуется он оживленно. — В последнее время я вижу тебя нечасто.
— Нормально! Но дни расписаны до минуты. Между уроками, домашними заданиями и тренировками мне даже присесть некогда. А ты как?
— Лучше бы я остался со своими предками, — иронизирует он, вгрызаясь в пиццу. — Да нет, все в порядке. Класс у меня в целом отличный.
Клара подозревает, что у ее друга тяжелая жизнь. Сколько раз она видела, как над ним издевались из-за его полноты! Он типичный объект для травли: толстый подросток-ботан. Убийственное сочетание! В коллеже он проявлял презрительное равнодушие к насмешникам, повторяя ей на все лады: «Зачем мне обращать внимание на этих тупорылых дебилов?! Я самый везучий парень на планете: у меня есть ты! А эти шуты гороховые аж позеленели от ревности: они уверены, что у нас с тобой роман!»
Вот только с начала учебного года ситуация резко изменилась. Друзья почти перестали видеться. Конечно, сказывается плотный график, но в глубине души Клара понимает, что дело не только в этом.
— А твои учителя? — спрашивает она снова.
— Они хорошие, вполне милые люди. У меня только небольшие проблемы с мадам Бернье, учительницей физкультуры. Мой верховный судья и борец с лишним весом, которая никак не оставит меня в покое, но я возьму ее измором, вот увидишь! — говорит он, улыбаясь.
Клара закатывает глаза.
— Ты мог хотя бы попробовать!
— Что, гимнастику на коврике? Как ты себе это представляешь? Я намерен сохранить свое драгоценное достоинство и отказываюсь изображать танцы тюленя на льдине!
Клара заливается искренним смехом прежде, чем осознает, что Тиб снова уклонился от неприятных вопросов с помощью своего любимого оружия — юмора. Она смотрит на него с нежностью и упреком. Они оба так хорошо знают друг друга, что слова часто не нужны. Ее друг доедает пиццу, вытирает пальцы о бумажную салфетку и хватает Клару за руки.
— Знаешь, я скучаю по тебе.
— Да, я знаю. Я по тебе тоже скучаю, Тиб. Мне не хватает наших споров. А кроме тебя, мне некому довериться.
— А! Представляешь, я знал, что ты это скажешь! Итак, та-дам! — восклицает он, доставая из рюкзака бумажный сверток.
— Что это? Книга?
— Открой.
Клара надрывает подарочный пакет и обнаруживает в нем очень красивый альбом из черной кожи, который запирается на ключ благодаря замочку, вделанному в ремешок. На коже изящными тонкими линиями вытеснено ее имя. Внутри, на форзаце, надпись: «Кларе от Тибо в знак его огромной Любви».
— Это дневник?
— Ну… поскольку меня нет постоянно у тебя под рукой, чтобы излить свои эмоции… Я допускаю, что он не сможет тебе метко отвечать, как твой лучший и самый верный друг, но, по крайней мере, он будет принимать твои откровения совершенно беспристрастно! — шутит Тибо. Сделав паузу, он смущенно заканчивает: — Послушай, Клара, если с альбомом я промахнулся, то могу…
— Нет-нет, наоборот, Тиб. Я просто этого не ожидала, вот и все! Спасибо, большое тебе спасибо! Тем более он шикарный.
— Я зашел в твою комнату вчера вечером после ужина, хотел подарить его в обстановке более… ну, ты понимаешь, — добавил он, обводя взглядом кафетерий, — но тебя не было.
— У меня была тренировка по синхронному плаванию. Тренеры сейчас формируют команды на чемпионат Франции НСШС[33].
— Синхронное плавание в половину девятого вечера! Да они угробят тебя, дорогая!
Тибо секунду молчит, и в его взгляде появляется озорной блеск. Улыбнувшись, он произносит с важным кудахтаньем:
— Это недопустимо! Немедленно отведите меня к директору!
И они разражаются дружным смехом. Эта история произошла в прошлом году. Одна глупая воображала, студентка коллежа Сара Планье, подшутила над Тибом, поставив подножку, когда он проходил мимо. Он растянулся на полу в коридоре и, пока отчаянно пытался встать, выслушал немало издевок.
Клара, которая при этом присутствовала, не колебалась ни секунды: она бросилась на шутницу и разбила ей лицо. Разумеется, этим дело не кончилось. Клару отвели к директору, а тот позвонил родителям студентки. Истеричная и возмущенная мадам Планье бросилась в школу, пронзительно кудахча, как всполошенная курица: «Это недопусти-и-имо! Отведите меня неме-е-е-едленно к директору!» Тибо подмигивает Кларе, проглатывает несколько ломтиков картошки и добавляет: «Ничего не скажешь, здорово ты ее проучила, эту Планье!»
Затем его взгляд устремляется налево, и он насмешливо поднимает брови.
— Смотри-ка, вон там, это не твой «ШК»? О, какое плачевное зрелище! Мне кажется, перед нами самый карикатурный дуэт нашего жалкого поколения! — издевается он.
Клара поворачивает голову и действительно видит Александра Шаффера, который только что вошел в кафетерий. Рядом с ним стоит потрясающая девчонка из выпускного класса — Мелоди Жюльо — и пожирает его глазами. А он, как всегда, демонстрирует этакую пресыщенность крутого парня. Клара поспешно отводит взгляд и снова поворачивается к Тибо.
— Жаль, что Аарон Спеллинг больше не снимает «Беверли Хиллз», потому что твой ШК легко мог бы конкурировать с Джейсоном Пристли! Что касается девушки, здесь я сомневаюсь. Как ты считаешь: она ближе к Шеннен Доэрти или…
Тибо замолкает, увидев, что Клара сникла и, кажется, немного занервничала. Он наклоняется, снова берет ее руки в свои и спрашивает:
— Милая, что случилось?
— Абсолютно ничего, Тиб! — отвечает она, поспешно убирая руки.
— Привет!
Тибо и Клара поднимают глаза. Перед ними стоит Шаффер и как-то странно улыбается.
— А, привет, Алекс! Я… я тебя не видела, — лжет она.
— Ладно, а ты не хочешь познакомить меня с… со своим парнем? — спрашивает он после некоторого колебания.
Клара краснеет.
— Он не… Знакомься — Тибо, мой… друг детства. Тибо, это Алекс, мой школьный куратор.
В неловком молчании они быстро пожимают руки. Клара задается вопросом, не слышал ли Алекс саркастических замечаний Тиба. Затем подходит Мелоди Жюльо, которая задержалась, разговаривая с подругами. Она даже не здоровается.
— Мы сядем там, Алекс? — спрашивает она, показывая глазами на свободный столик.
— Да, я иду… Ну, Тибо, рад был с тобой познакомиться… Клара, до встречи?
Он следует за Мелоди, но, пройдя два метра, внезапно оборачивается.
— Кстати, Клара, я видел тебя вчера на тренировке, у тебя хороший уровень, это бесспорно! Отец подарил мне на день рождения видеокамеру, и я тебя снял… Тебя и всех остальных, — поспешно уточняет он.
Слишком поздно, теперь Мелоди смотрит на Клару оценивающим и презрительным взглядом соперницы.
— Если тебе будет интересно взглянуть на себя со стороны и проанализировать свою технику, заходи ко мне. Моя комната сто двенадцать, — заканчивает он и уходит.
При этих словах выражение лица Мелоди меняется с презрительного на угрожающее. Но Клара выдерживает ее взгляд, не моргая, и девица вынуждена ретироваться, так и не сумев произвести на нее впечатление.
— Ну и сучка эта Мелоди, — выдавливает сквозь зубы Клара.
— Как и ее кобель — если, конечно, мне можно так сказать, — замечает насмешливо Тибо.
— Спасибо за подарок. Мне нужно бежать! Увидимся.
И она исчезает так быстро, что Тибо не успевает отреагировать. Он смотрит, как она убегает. Убегает от него.
Его глаза наполняются слезами. Сердце сжимается. Перед ним разверзается бездна. Клара только что предала его — впервые за двенадцать лет их отношений.
Она вырвала руки из его рук.
Она покраснела, ей было стыдно, что их увидели вместе.
Ей было стыдно, что его, толстяка, приняли за ее парня.
Тибо чувствует, что умирает. Он теряет человека, единственного на свете, кто ему важен.
Девушку, в которую без памяти влюблен.
Магид Айед выдавил себе в ладонь из флакончика немного геля для душа и начал намыливать грудь. В воздухе сразу же повеяло тонким древесным ароматом. Туалетные принадлежности «Императорского гранд-отеля» были, несомненно, самыми изысканными на Атлантическом побережье. Эта сеть отелей не скупилась на аксессуары, чтобы удержать клиентов и заставить их забыть о непомерной цене своих номеров. Айед удовлетворенно улыбнулся: он любил роскошь.
Магид заботливо намылил член и, встав под обжигающую струю, ощутил кожей, как его охватывает истома. Сегодня вечером у него будет свидание с одной бесподобной гейшей. В проспекте эскортных услуг была указана безумная часовая ставка, но оно того стоило: молодая азиатка ни в чем не отказывала своим клиентам, которых к тому же тщательно отбирала. Недаром вот уже более трех месяцев он настойчиво добивался встречи с Акикой! И это свидание придется очень кстати: с тех пор, как он увиделся со своими бывшими товарищами, он потерял покой. Ему постоянно казалось, что за ним следят, и он уже сбился со счета, сколько раз оборачивался, чтобы это проверить. Понятное дело, за его спиной никого не было. Его мозг играл с ним злую шутку. Отбрасываемая им тень превращалась в угрожающий силуэт. Звуки в трубопроводе превращались в дыхание. Скрип половиц — в приближающиеся шаги. За двадцать последних лет прошлое ни разу не напоминало о себе — черт возьми, давайте называть вещи своими именами: это были просто ошибки юности, — но теперь в его жизнь проник страх. И все это из-за Валерианы и той проклятой встречи! Эта сука сорвала с петель дверь из закаленной стали, которая держала подвал на запоре, и теперь из него поднимались гнилые испарения. Вырвавшись из темных глубин, Клара выползала наверх, и ее хриплое дыхание с каждым пройденным сантиметром становились все отчетливее. Ее высохшая рука из темноты медленно пробиралась сквозь щель на свет и тут же обвивалась, как лиана, вокруг его лодыжки. Наделенные сверхъестественной силой, костлявые пальцы впивались в его плоть, увлекая в сырую тьму. И когда от холодного и вязкого прикосновения бездны волоски на его коже вставали дыбом, из недр земли с ревом вырывались громадные языки пламени, и …
Стараясь унять страх, Магид тряхнул головой, разбрызгав вокруг себя капли воды. Ему необходимо взять себя в руки! Обуздать свою фантазию, выкорчевать из себя это абсурдное и совершенно бесполезное чувство вины. Того, что сделано, уже не отменить! Что касается Клары, то она сгорела в том же самом огне, который любила разжигать в тех, кто ее любил! Он-то никогда ее не любил! Никогда! Поначалу она его забавляла. Ее непосредственность, ее строптивый, дерзкий характер. Ее меткие реплики. Ее смелость. Но он быстро понял, что она ведет их всех — и Александра в первую очередь — по скользкому пути. Он пытался образумить своего лучшего друга. Он предостерегал его, орал, чтобы тот открыл наконец глаза. Но Алекс был околдован. Одержим. Если в его мозгу начинал просыпаться здравый смысл, то достаточно было одного слова, одного взгляда Клары, одного взмаха ресницами, чтобы он снова увяз в своем наваждении. Он был так очарован, что разучился критически мыслить. И тогда Магид встал на путь войны. Войны беспощадной, без правил и ограничений. Войны, которая выведет Клару из игры раз и навсегда. Войны, которая вернет ему лучшего друга — этого всеми любимого, непобедимого, беззаботного спортсмена… Но все пошло не по плану. «Червяк глубоко проник в плод», — думал он, стиснув зубы. Все его стратегии оказались неудачными. Магид мог только наблюдать со стороны за гибелью Александра. И каждая секунда этого печального зрелища укрепляла его решимость: он никогда ни в кого не влюбится. Секса вполне достаточно. Чувства — это все фигня. Чертова ловушка для дебилов! Жизнь, которую он избрал, доказала его правоту. Магиду Айеду исполнилось тридцать семь лет, и он не знал, что значит страдать. Конечно, ему случалось получать от жизни удары ниже пояса. Но он поднимался, боролся и побеждал. Как всегда. И точно так же произойдет на этот раз. Он никому не позволит разрушить свою жизнь, тем более призракам прошлого. Он выключил воду и отодвинул стеклянную дверцу, выпустив облако пара, которое заполнило туалетную комнату. Обернув полотенце вокруг талии, он протер зеркало ладонью и стал любоваться своим отражением. Сбалансированное питание и физические нагрузки сформировали ему скульптурное тело, чем он особенно гордился. Магид взял второе полотенце, вытер грудь, подмышки, волосы, причесался и внимательно осмотрел свое лицо вблизи: безупречно выбритое, с гладкой, здоровой кожей. Напоследок он развлекся, принимая перед зеркалом разные позы, скользя взглядом по длинному шраму, пересекавшему бедро. Без сомнения, шрам придавал ему изюминку: образ «плохого парня». Магид улыбнулся своему отражению: он был красив.
В дверь номера трижды коротко и резко постучали. Айед нахмурился и бросил взгляд на часы, лежавшие на мраморной столешнице между двумя декоративными чашами. Девица заявилась на пятнадцать минут раньше. «Черт, я не успею одеться», — подумал он. Но мимолетная мысль о том, что он все равно недолго пробудет одетым, позабавила его. Он вполне мог открыть бутылку шампанского, оставаясь в одном полотенце. Это облегчит задачу прелестной Акике, когда она захочет добраться до его члена рукой или губами. Магид усмехнулся, представив себе несколько волнующих сцен, и его охватило желание. Он покрепче затянул полотенце вокруг талии и пошел открывать.
За дверью никого не было. Удивленный Айед сделал шаг вперед и выглянул в коридор. Едва он высунул голову, как его ослепила яркая вспышка света, а грудь пронзил разряд молнии. Превратившись в одну сплошную боль, он почувствовал, как его беспомощное тело выгнулось дугой. Две руки резко втолкнули Айеда назад, и он упал на толстый ковер кремового цвета. Последнее, что он увидел, было лицо в капюшоне, а потом он потерял сознание.
Когда Магид Айед пришел в себя, он лежал в ванне. Недалеко находился фонтан, и восхитительная голая Акика подплывала к нему все ближе. Оказавшись рядом, она встала, и из воды вынырнули ее груди. Капельки вызывающе блестели бисером на ее янтарной коже, нежась на ареолах сосков. Зрелище было изысканным, почти нереальным. Айед хотел протянуть руку к ней, но почему-то не смог пошевелиться. Акика продолжала соблазнительно улыбаться, стоя прямо перед ним. Глаза ее призывно сияли. Черт возьми, так чего же она ждет, почему не бросается к нему? В этот момент он смутно осознал, что испытывает какое-то неудобство — хотя и не сильное, но неприятное ощущение. «Забудь об этом, — приказал он себе, — сосредоточься на девушке, разве она тебя не возбуждает?» Акика звала его страстным взглядом. Айед снова потянулся к ней, но неприятное ощущение усилилось. Раздраженный Магид рванулся сильнее. Мозг тут же послал ему мощный сигнал тревоги, что заставило его открыть глаза. Два слова вырвали его из летаргии: «боль» и «опасность».
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, где он находится. Зрение еще не прояснилось, и кафельная плитка плыла перед глазами. Однако Айеду удалось собраться с первыми мыслями. Он находился в ванне туалетной комнаты отеля. Плечо, прямо над ключицей, сверлила боль. Он чувствовал себя полностью обессиленным. Его тело было невероятно тяжелым. Из соседней комнаты доносился звук телевизора. Что здесь происходит? Наконец всплыло первое воспоминание: он находился в отеле, потому что должен был встретиться с этой девушкой, Акикой! Где она вообще? Рядом? Но он не за то ей платит, чтобы она пялилась в телевизор! Он хотел оглянуться, но шея не слушалась. Тогда он попробовал пошевелить туловищем, но оно не сдвинулось ни на миллиметр. Укол страха заставил его вздрогнуть, и, наконец, он опустил глаза вниз. Уже не укол, а волна ужаса захлестнула его. Окончательно проснувшись от адреналина, который вырабатывал его организм, он забился всем телом, как безумный. Но заключенное в тканевый мешок и туго обвязанное ремнями, оно отказывалось ему подчиняться. Паника усилилась еще больше, когда он понял, что вода вокруг него поднимается все выше. Тогда он закричал изо всех сил, он должен был во что бы то ни стало поднять тревогу! Его услышат! Его спасут! Но крик так и остался внутри него.
С этой минуты в его сознании наступил хаос.
Валериана недавно говорила о ванне! Кто-то хотел ее убить, ее тоже! Кто знает, что ты здесь? Никто, твою мать, ты никому не сказал! Проклятье, я не хочу умирать, не хочу умирать!!! А эта девчонка, Акика, она на самом деле есть? Есть или нет? Пицца — вот что спасло Валериану! Вода дошла уже до груди! Чертово дерьмо! Неужели эта шлюха так тебя связала?! Нет, Магид, конечно, нет! Вода поднимается, кричи, парень, кричи! Тебе заткнули рот, чувак, тебе заткнули рот, суки! Кто это, дерьмо поганое, хочет меня угробить? Кто это?!! Вода уже на твоей шее, Магид! Сделай что-нибудь, сделай что-нибудь или действительно сдохнешь, дружище! Я не хочу утонуть! НЕ ХОЧУ! Я не могу сдохнуть вот так, мать твою! Помогите! Мои старики не должны узнать про шлюх, наркотики, порно… Дерьмо! Есть тут кто-нибудь? Мне нужна помощь! Спасите!!!
В выпученных глазах Магида Айеда отражался ужас. Они метались, ища вокруг что-нибудь, за что можно было бы ухватиться — помощь, объяснение, чье-то присутствие. Надежду! Но они не находили ничего и продолжали свое вращательное и хаотичное движение, в то время как его мозг напоминал площадку для сквоша, на которой мысли метались туда-сюда, натыкаясь на стену, пока у него не закружилась голова и его не затошнило. Паника достигла апогея, и он почувствовал, что у него расслабился анальный сфинктер…
Вода уже достигла подбородка, когда он услышал прямо за спиной легкий шорох. Он импульсивно попытался обернуться, но его попытка закончилась, даже не начавшись. Затем в ухе послышался шепот:
— Ты сейчас умрешь, Магид… Ты ведь это уже понял, да? Ты утонешь — медленно, но верно, и ничего не сможешь сделать, чтобы спастись… А я буду смотреть, как ты подыхаешь…
Истязуемый снова попытался закричать, но огромный мягкий шарик, забивший ему рот и плотно пригнанный к небу, превратил его крик в еле слышное рычание, которое заглушил звук телевизора.
И тогда по его щекам потекли слезы. Слезы приговоренного. Не обращая внимания на его ужас, невидимый палач снова прошептал, щекоча ткань, которая закрывала ему ухо:
— Но прежде чем умереть, ты узнаешь правду… Я расскажу тебе одну историю.
Наступило короткое молчание, и шепот возобновился:
— Много лет назад…
В этот четверг Луиза проснулась рано. Омоко толкнул лапой дверь спальни и взобрался на кровать — привычка, с которой Фарид ежедневно боролся. Он даже не мог представить себе, чтобы кот лежал в его постели. Но, очевидно, запреты, исходящие от субъекта, самовольно занявшего кошачью территорию, на животное не действовали. Кот никому не собирался уступать свои права! И теперь, пользуясь возможностью, он прыгнул на свою хозяйку, чтобы отдаться своему любимому виду спорта: утаптывать передними лапами мягкую перину у нее на груди. Когда Луиза приоткрыла один глаз, Омоко немедленно потребовал ласк, разбудив ее окончательно.
Было 6:04, когда она сварила себе кофе. Омоко выбрался из кровати, как только она встала, и теперь мирно дремал на диване. Луиза воспользовалась утренним затишьем, чтобы обдумать первые итоги расследования. Поиски источника психотропного вещества, которые велись с понедельника, не дали никаких ощутимых результатов. Немногие осведомители, допрошенные Тьерри с помощью опытных ребят из отдела по борьбе с наркотиками, ничего не знали. Ни одному дилеру не вспомнился какой-нибудь необычный клиент. Одновременно Виолена проверила все заявления, поступившие в департамент за последние три месяца, и не обнаружила в них упоминаний о краже. И наконец, в университетской больнице в Бордо со склада ничего не исчезло, или же хищение было проведено так виртуозно, что не осталось следов. Шли дни, и наркотический след завел следственную бригаду в тупик. Расследование топталось на месте…
Жандарм шла по коридору быстрым шагом и слегка нервничала. Полковник Гарнье вызвал ее полчаса назад, желая увидеть как можно скорее. Луиза поспешно навела красоту, надела джинсы, свитер и конверсы на толстой подошве. Затем сложила свои бумаги в скоросшиватель, сбежала по лестнице вниз, чмокнула Фарида, натянула куртку и села в машину. Она уже собиралась постучать в дверь, когда из кабинета до нее донесся тихий разговор. Гарнье был не один… Луиза постучала, гадая, что ее ждет.
Полковник восседал за своим столом, на котором, как всегда, царил безупречный порядок. Напротив него, зажатая в слишком узком для нее кресле, сидела прокурор Алекса Бертон, возглавлявшая расследование преступления в отношении Дюкуинг. Маленькая, шарообразная, с полуулыбкой, застывшей на кукольном личике, обрамленном белокурыми локонами, сорокалетняя прокурорша производила обманчивое впечатление приторности — как те блестящие розовые конфеты, которые взрываются во рту, оставляя вкус кислой шипучки. Все сотрудники судебной полиции, работавшие под ее началом, знали ее решительность и невероятную эффективность: с Бертон остерегались конфликтовать, а Луиза питала к прокурорше искреннее уважение.
— Господин полковник, госпожа прокурор, — поздоровалась она.
— Садитесь, майор.
Она подчинилась и стала ждать. Гарье и Бертон переглянулись, и полковник заговорил:
— Майор, изучив информацию, занесенную вами в САЛЬВАК, региональная бригада Байонны сообщила нам о похожем инциденте.
— Преступник, напавший на Дюкуинг, снова объявился?
— Именно так, — вздохнул полковник. — Ваши страхи были обоснованны… Но на этот раз человек погиб. Некий Магид Айед.
— Понятно. И нет никаких сомнений, что нападение на Дюкуинг и смерть этого человека связаны между собой?
— Абсолютно никаких, — пронзительным фальцетом ответила прокурорша. — Картина абсолютно идентичная: нападение с электрошокером, инъекция, тело в мешке, перетянутое ремнями, смерть от утопления и граффити черной краской из баллончика на зеркале в ванной комнате: «НЧС/2».
В воздухе повисла напряженная тишина; Луизу охватило возбуждение вперемешку с тревогой.
Бертон продолжила:
— Учитывая сложность дела, предварительное следствие было открыто через сорок восемь часов после убийства Магида Айеда, а расследование поручено судье Байонны Бюто. Нападение на Дюкуинг и убийство Айеда являются одним и тем же делом, поэтому судья Бюто в рамках судебного поручения забирает полученные вами улики и приобщает к своему досье.
Луиза напряглась. Если судья не примет другого решения, полиция Тарба останется ни с чем! Она уже открыла рот, но полковник опередил ее:
— Вы отправляетесь в Байонну, майор Комон. Судья Бюто требует полного и всестороннего сотрудничества: вы и ваш байоннский коллега будете совместно вести расследование с полной взаимоподдержкой. Вам понятно?
Луиза кивнула, несмотря на то что такое решение породило в ее рациональном уме массу вопросов. Совместно вести расследование! А что будет, если их подходы различаются? Как говорится, у семи нянек дитя без глазу…
— Комон, — продолжил Гарнье, — я рассчитываю на вас. Хорошее расположение духа, воодушевление поиском истины должны способствовать гармоничному распределению ролей.
Луиза стиснула зубы, услышав эти благие пожелания. Но сомнения, которые она уже собиралась высказать, были отброшены одной фразой, которую произнесла Бертон, с трудом высвобождаясь из кресла:
— Я убедила судью в вашем профессионализме и блестящем умении работать в команде, майор. Однако, если сотрудничества не получится, судья Бюто предпочтет провести совместное расследование с созданием специального отдела… Ну, у меня через тридцать минут судебное заседание, я убегаю!
Бертон исчезла, оставив после себя сильный запах крепких духов. Как только дверь за ней закрылась, Луиза ошеломленно взглянула на своего начальника.
— Это единственный способ для вашей группы продолжить расследование. Впрочем, в тех же условиях и следователи из Байонны.
— Я все поняла, господин полковник, — сдалась Луиза.
Она выехала на шоссе А46 и, не заметив, превысила допустимую скорость. Руки сжимали руль, ум был полностью захвачен неожиданным поворотом дела, и Луиза не обращала никакого внимания на великолепный пейзаж в осенних тонах — насколько хватало глаз, раскинулись предгорья Пиренеев. Убийца повторил свое преступление, и ни один доставщик пиццы не помешал его планам. Новая жертва, Магид Айед, умер от утопления, и тонул он долго. Она содрогнулась от ужаса, представив себе агонию бедного парня. Но ее профессионализм оказался сильнее: существует ли какая-нибудь связь между Дюкуинг и Айедом? Как убийца выбирает своих жертв? В чем логика его действий? Была ли она следствием его фантазий? Или она имела определенный смысл в той реальности, которую им еще предстояло открыть?
Следуя указателю «Байонна», Луиза съехала с трассы. А затем полностью доверилась навигатору, в который заранее забила адрес казармы Марак[34] на проспекте Виталь-Бирабен. Сбросив скорость из-за интенсивного транспортного потока на подъезде к городу, Луиза снова погрузилась в нескончаемую череду вопросов. «НЧС/2» — цифра, несомненно, свидетельствовала о нумерации жертв. Правда, они так и не продвинулись в вопросе, что же означают три буквы. Но в любом случае можно считать очевидным, что Дюкуинг была первой целью убийцы. А значит, до нее никаких других жертв оплакивать не придется… С другой стороны, эта нумерация наводила на мысль о продолжении. Был ли убийца коллекционером, который не мог удержаться, чтобы не вести подсчет своей добычи, или он заранее держал в уме определенную цифру?
Задумавшись, жандарм чуть не проехала мимо казармы, расположенной прямо напротив коллежа Марак. Она повернула руль до упора и услышала позади гневный гудок клаксона. «
Войдя с толстой папкой под мышкой, Луиза увидела двух офицеров, наводивших порядок в комнате, мужчину и женщину. Женщина лет тридцати пяти подняла глаза и сразу шагнула ей навстречу. Мальчишеская стрижка, джинсы и кожаная куртка, тонкие и суровые черты лица, решительная походка, пронзительный взгляд. «Это она — шеф, — сказала себе Луиза. — И тебе придется поработать локтями, чтобы отвоевать себе место».
— Майор Леа Баденко, — представилась женщина. — Ведущий следователь по делу Айеда.
— Майор Луиза Комон, я веду дело Дюкуинг… вела, пока эти два дела не объединили, — прибавила она. — И нам придется очень тесно сотрудничать, если мы не хотим, чтобы нас отодвинули в сторону.
Баденко помолчала и согласилась:
— Да, разумеется.
Широкая улыбка, возникшая на лице офицера, стоявшего за спиной Баденко, не ускользнула от Луизы. Мужчине было на вид, как и ей, лет пятьдесят, судя по его седеющим кудрявым волосам и двум резким морщинам вокруг рта.
— Майор Жюльен Келлер, — представился он, протягивая руку. — Рад приветствовать вас.
Между двумя пятидесятилетними людьми сразу установился контакт. Келлер, по-видимому, был рад ее приезду, и Луиза заключила из этого, что работа под началом молодой Леа Баденко не всегда доставляла ему удовольствие.
— Подойдите сюда, майор Комон, я введу вас в курс дела, — начала молодая женщина.
— Разумеется. Но я бы хотела сначала выпить кофе и заглянуть в туалет, — ответила Луиза, просто чтобы показать, что она не намерена выполнять приказы.
Баденко слегка напряглась.
— Пойдемте, я провожу вас, — сказал Келлер. — Леа, ты сваришь кофе?
Луиза пошла вслед за своим коллегой. Она отметила легкую сутулость спины и маленькие складки жира, выступающие над поясом джинсов, немного тесноватых ему в талии. Выйдя в коридор, они обменялись дружеским взглядом.
— Только не провоцируйте ее слишком усердно, — предупредил Келлер. — Леа может быть очень опасной для тех, кого она не переваривает.
— Я тоже! — парировала Луиза.
Мужчина взглянул на нее краем глаза и понял, что она не хвастается.
— Что ж, отличное начало, — осторожно заметил он. — Впрочем, не беспокойтесь! Показать клыки — еще не значит укусить!
Стоя перед большой доской, Леа Баденко терпеливо ждала, когда Луиза допьет кофе и проверит в смартфоне электронную почту, чтобы начать свой доклад. Женщина была худенькой и невысокой, максимум метр шестьдесят — прикинула Луиза, но животная сила и природная уверенность в себе, которые она излучала, говорили о сильном характере. Поэтому Луиза выждала долгую паузу, прежде чем поднять глаза.
— Ох уж эти телефоны! Как же они достали! Но я закончила, майор Баденко, и внимательно вас слушаю.
Та растянула губы в вежливой улыбке и начала:
— Итак. Магиду Айеду тридцать семь лет. Он — инвестор-застройщик, в нашей картотеке отсутствует. Холост. Детей нет. Единственный сын Мухаммеда и Фатьи Айед. Проживает в Биарицце, там же находится его агентство «Атлантик Недвижимость». Мужчина был убит вечером в понедельник 25 октября в «Императорском гранд-отеле» в Камбо-ле-Бен. Утром 26 октября во вторник его обнаружила горничная, которая и сообщила в полицию. Вот несколько фото с места преступления, сделанных до того, как тело переместили.
Луиза внимательно посмотрела на снимки. На этот раз она увидела отнюдь не манекен в мешке… Было что-то жуткое в этой мизансцене реального убийства. Преступник поместил Айеда в ванну таким образом, чтобы поднимающаяся вода достигала головы, но не накрывала ее целиком. Результат этого оказался более чем «эффектным»: верхняя часть над носом оставалась выше уровня воды. В эту секунду Луиза поняла, что значит «абсолютная беспомощность» — телесная тюрьма, упомянутая Дюкуинг: микроскопического движения, простого мышечного подергивания, легкого толчка со стороны жертвы уже было бы достаточно, чтобы держать голову над водой. Следователь была совершенно убеждена, что это обстоятельство имело большое значение для убийцы. Она положила фотографии и спросила:
— Патологоанатом уже ознакомил вас с предварительным заключением?
— Да. Здесь без сюрпризов — смерть от утопления. Кроме этого внешний осмотр тела выявил удар электрошокером и внутримышечную инъекцию неизвестного вещества. Кровь жертвы передана на токсикологический анализ.
— Тот же сценарий, что и с Дюкуинг. Что касается вещества, наши анализы выявили наркотик.
— Полагаю, мы получим такие же результаты.
— Учтите также, что у Дюкуинг специалисты не обнаружили чужую ДНК. А это значит, что наш убийца очень осторожен, — пояснила Луиза.
Баденко и Келлер кивнули.
— Что делал Айед в отеле в Кампо, если он жил практически рядом? — продолжала Луиза.
— Анализ содержимого его телефона, найденного там же, показывает, что у него была назначена встреча с проституткой по имени Акика, с которой он вступил в контакт на сайте эскорт-услуг. Мы тут же проверили этот сайт. Профиль Акики — фальшивый и был создан три месяца назад с целью подцепить жертву на крючок: никаких связей, никаких встреч, никаких разговоров кроме тех, что были с Айедом.
— Вы установили IP-адрес?
— Его трудно отследить. Преступник использовал VPN. Один из наших программистов занимается этим вопросом, но надежды мало.
Луиза кивнула. Их убийца знал, что делает.
— Во время обыска в доме Магида Айеда у нас была возможность порыться в его компьютере. Он постоянно прибегал к услугам проституток, — продолжала Баденко. — Мы обнаружили пять сайтов эскорт-знакомств на его телефоне и ноутбуке. Мужчина был успешен в бизнесе, жил на широкую ногу и тратил крупные суммы на платный секс. Наша начальная экспертиза показала, что он постоянно принимал наркотики. Тем не менее это не мешало ему быть заядлым спортсменом. Просто для справки: спортивная карьера Айеда начиналась блестяще. Он состоял в сборной Франции по легкой атлетике и в 2004 году выступал на Олимпийских играх в Афинах. Тогда ему было двадцать лет и он стал серебряным призером в толкании ядра. Серьезная автомобильная авария в 2005 году положила конец его карьере, и Айед решил восстановить и расширить бизнес своего отца. За несколько лет…
— Минутку! — прервала ее Луиза. — Ваш покойник случайно не учился в лицее Богоматери Всех Скорбящих в Андае?
Раздраженная тем, что ее перебили, Леа Баденко все же не смогла скрыть от Луизы своего интереса:
— Вполне возможно, но у меня нет под рукой этой информации… Жюльен?
Ее коллега сунул нос в досье, которое они начали составлять, и, взяв в руки один листок, с удивленным видом поднял голову:
— Действительно, так и есть! Магид Айед учился в лицее в Андае с 1999 по 2002 год.
— Майор Комон, вы не могли бы пояснить?
— Может, будем обращаться друг к другу по имени, как вам такая идея?
— Давайте, — согласилась Баденко, но с явной неохотой. — Итак, Луиза?
— Ну, не будем делать слишком поспешных выводов, но, оказывается, Валериана Дюкуинг училась в этом учреждении в течение 2001–2002 учебного года, то есть во втором классе[35]. Там она проходила обучение и одновременно профессионально занималась плаванием. Мои коллеги навели справки об этом лицее, речь идет…
— Простите, что перебиваю вас, Луиза, — сказала Баденко, не скрывая удовольствия, — но это очень известная школа в нашем 64 департаменте. Лицей, предназначенный для обучения и тренировки спортсменов высокого уровня, — настоящий питомник для будущих чемпионов. Каждый уважающий себя баск знает о ней.
— Ну разумеется, — холодно согласилась Луиза. — Значит, у нас есть точка пересечения между двумя жертвами! Осталось узнать, имеет ли она отношение к логике убийцы.
— Айед учился в выпускном классе, когда Дюкуинг была во втором, — заметил Келлер. — Они занимались разными видами спорта. Тем не менее вполне могли сталкиваться в школе и даже встречаться. Это возможно.
Наступило короткое молчание, затем Луиза встала.
— Мы знаем, кто может ответить на этот вопрос: Валериана Дюкуинг.
Валериана Дюкуинг бросила на Луизу вопросительно-испытующий взгляд, когда увидела ее на пороге в сопровождении двоих жандармов, которых она никогда раньше не видела. Бальто, прильнув к ноге своей хозяйки, залаял при виде незнакомцев в дверях его дома.
— Тихо, Бальто! Все в порядке, мой песик, все в порядке! — сказала Дюкуинг, потрепав его по голове, и кокер сразу успокоился.
— Добрый день, мадам! — сказала Луиза, переступая порог. — Представляю вам майоров Жюльена Келлера и Леа Баденко из отдела расследований Байонны.
Бывшая медэксперт нахмурила брови, на мгновение о чем-то задумалась, и ее лицо омрачила тень беспокойства.
— Но… только не говорите мне… что произошло еще одно нападение! В 64-м департаменте?
И поскольку Луиза хранила тяжелое молчание, Дюкуинг поняла, что не ошиблась. Она побледнела и машинально прикрыла рот рукой. Затем посторонилась, пропуская жандармов в дом.
— Садитесь, — сказала она, явно нервничая.
Все трое уселись за столом. Потрясенная Валериана осталась стоять, устремив взгляд на Луизу в ожидании объяснений.
— Магид Айед, — произнесла наконец жандарм.
При упоминании этого имени глаза Дюкуинг расширились.
— Магид Айед, толкатель ядра?!
— Значит, вы его знаете?
— Ну конечно! Впрочем, как и все остальные…
— То есть?
— Он учился в выпускном классе в Андае, когда я была во втором…
— Нам нужны…
— Подождите, пожалуйста! — прервала ее Дюкуинг. — Для меня это слишком быстро! — Она сделала паузу, что-то обдумывая, и спросила:
— Магид Айед мертв?
— Да.
— И вы совершенно уверены, что человек, который пытался меня убить, тот же самый…
— Да, — подтвердила Луиза. — В этом нет никаких сомнений. Способ убийства тот же. Единственное отличие: после букв «НЧС» стоит цифра «2».
Дюкуинг провела ладонями по лицу, словно пытаясь очнуться от кошмарного сна. Сделав шаг к столу, она выдвинула стул и села.
— Это какое-то безумие, просто безумие, — повторяла она, все еще не веря.
— Цифры на конце означают, что преступник осуществляет серию убийств. В связи с этим возникает два вопроса: есть ли у него в голове конечный план убийств и что означают эти три буквы?
С полными слез глазами, приоткрыв рот и тяжело дыша, словно ей не хватало воздуха, Дюкуинг покачала головой.
— Ничем не могу вам помочь, — наконец выговорила она, шмыгая носом. — Эта история совершенно выходит за пределы моего понимания.
Жандармы разочарованно переглянулись. Леа Баденко подождала несколько секунд и решилась нарушить молчание:
— Позвольте мне все-таки продолжить, мадам. Каков был характер ваших отношений с Магидом Айедом?
— Что? Отношения? — Дюкуинг подняла глаза и вытерла нос тыльной стороной руки. — Но у нас не было отношений. Он был просто парнем из выпускного класса. Известный в лицее своими достижениями. Я встречала его в столовой, в интернате, вот и все…
— Есть ли что-нибудь общее между Магидом Айедом и вами?
— Вы хотите сказать, что-то конкретное, что нас связывало, да?
— Да. Это может быть событие, деятельность, центр интересов, а также человек, с которым вы оба могли дружить.
Валериана Дюкуинг ошеломленно взглянула на Баденко. Растерянность явно мешала ей собраться с мыслями. Она задумалась и затрясла головой.
— Нет. Ничего такого не было.
Нос у нее был заложен, и голос изменился почти до неузнаваемости.
С трудом сдерживая волнение, с покрасневшими глазами, она сидела, неподвижно глядя в стол. Леа Баденко отвела от нее взгляд, словно стараясь не поддаться смятению Дюкуинг. Затем, выждав минуту, подчеркнуто официальным тоном спросила:
— Почему вы, проучившись только год, ушли из лицея Богоматери Всех Скорбящих?
Дюкуинг удивленно подняла голову.
— Прошу прощения?
Баденко повторила вопрос. Медэсперт сделала глубокий вздох и стыдливо призналась:
— Видите ли, уровень и требования были слишком высокими для меня, непомерными. Я… я не чувствовала, что способна жить в таком ритме еще два года… Почему вы меня об этом спрашиваете? — добавила она с едва заметным упреком в голосе.
— Чтобы быть уверенной, что никакие события, связанные с лицеем, не были причиной вашего внезапного решения.
Слова коллеги навели Луизу на неожиданную мысль. Если присмотреться, жизненная траектория Валерианы Дюкуинг вся была отмечена такими переломами. Уход из лицея, попытка самоубийства несколько лет спустя, а в недавнем прошлом — внезапное увольнение из Института судмедэкспертизы. Эти события свидетельствовали об экзистенциальной тревоге Дюкуинг. «Есть что-то неуловимое в этой женщине, что-то глубоко запрятанное и совершенно недоступное», — подумала Луиза.
— Майор Комон, вы помните наш разговор? — обратилась к ней Дюкуинг, выводя ее из размышлений. — Когда я вам сказала, что этот псих может вернуться, чтобы закончить свою работу?
Следователь взглянула на медэксперта — та явно не находила себе места от страха — и ответила:
— Да, отлично помню.
— Я установила в доме сигнализацию, она реагирует на проникновение в любом месте дома. Но этого совершенно недостаточно! В первый раз мужчина напал на меня, когда я была снаружи… Я хочу спросить вас без обиняков: что вы собираетесь делать, чтобы защитить меня?
— Я распоряжусь, чтобы за домом установили наблюдение, — согласилась Луиза. — Но пока что, — прибавила она, — я бы попросила вас…
Медэксперт остановила ее, раздраженно махнув рукой.
— Разумеется, я не стану ездить к матери и брату, подвергая их опасности.
Луиза открыла шкаф и торопливо запихнула в чемодан несколько вещей. Омоко, разлегшись на кровати, наблюдал за хлопотами своей хозяйки.
— Не беспокойся, мой Толстомоко… Я надолго не исчезну, обещаю! Ты будешь хорошо заботиться о Фариде в мое отсутствие, ладно? — пошутила она. — И главное, не забудь прийти его погладить посреди ночи, я уверена, что ему это понравится!
Омоко ответил долгим зевком. Луиза в последний раз оглядела комнату, проверяя, не забыла ли она чего-нибудь, затем поцеловала кота в макушку и спустилась с чемоданом на первый этаж. Достав пачку стикеров из ящика стола, она торопливо нацарапала записку: «В текущем деле неожиданный поворот. Я заночую в Байонне. Позвони мне сегодня вечером, как будет возможность. Целую». После этого она выбежала на улицу и села в машину, где ее уже ждали Келлер и Баденко.
— Спасибо, что заехали!
— Не за что, — ответил Келлер. — Ты уже подумала об отеле?
— Нет еще.
— Собираешься остановиться в совместном центре[36]?
— Можно и там, — ответила Луиза.
— Я сейчас позвоню и забронирую тебе номер.
— Очень любезно с твоей стороны, спасибо, Жюльен.
Луиза подождала, пока он закончит говорить по телефону, и сообщила:
— Мне пришлось постараться, чтобы полковник Гарнье согласился поставить дом Дюкуинг под наблюдение. Сегодня ночью два сержанта будут дежурить посменно. Но Гарнье ясно дал понять, что это временное распоряжение и дней через десять оно будет пересмотрено.
— Вы действительно думаете, что убийца рискнет вернуться к ней? — поинтересовалась Баденко.
Луиза поморщилась. Они с Келлером очень быстро перешли на «ты», но Баденко упорно держала дистанцию.
— Трудно сказать, я не психолог. Я не знаю, что у таких типов в голове. Но уж если вы заговорили о риске, то вы сами пошли бы на риск, не предоставляя Дюкуинг никакой защиты?
— Если смотреть под таким углом… А что вы думаете о связи между Дюкуинг и Айедом? Может, учеба в течение года в одной школе — это просто совпадение?
— А вы, Леа, сами как считаете?
Баденко украдкой взглянула на Луизу в зеркало заднего вида и ответила:
— На этом этапе расследования и не имея никаких других версий, я склонна отвергнуть идею совпадения.
— Хорошо. Тогда доведем наши рассуждения до логического конца.
— То есть?
— Если 2001/2002 учебный год в лицее Богоматери Всех Скорбящих — определяющее обстоятельство в мотивации преступника, тогда мы имеем дело не с маньяком, одержимым жаждой убивать, выбирающим жертву случайным образом или потому что они имеют какую-то характеристику, отвечающую его фантазиям. Нет, мы имеем дело…
— С убийцей, которым руководит разум и который действует в соответствии со своим мотивом! — воскликнула Баденко.
— Что и требовалось доказать. И между нами, я бы предпочла, чтобы эта гипотеза была верна, — добавила Луиза. — Потому что мотив можно обнаружить, и обычно он ведет прямо к виновному. Тогда как социопат на свободе…
Келлер, молча следивший за разговором, внезапно нарушил молчание:
— Допустим, но, если его мотивация действительно возникла в 2001–2002 годах, почему этот тип ждал двадцать лет, прежде чем начать действовать?
— Кто знает, — ответила Луиза. — Может быть, ему было нужно это время, чтобы созреть?
— Или в его жизни что-то сработало как триггер?
— Какое-то событие, открывшее старые раны?
— Или недавнее открытие, истина, которой он не знал до сих пор…
Келлер поднял руки, показывая, что сдается.
— Хорошо, дамы! Я понял! Значит, если говорить конкретно, мы должны изучить этот пресловутый учебный год.
— Да, — подтвердила Луиза.
— И параллельно нам придется снова опросить семью, друзей и родственников Айеда, — добавила Баденко. — Возможно, кто-то из них вспомнит старую историю из школьной жизни этого периода.
Черно-белая кошка прохаживалась по невысокой ограде, отделяющей сад от широкого поля. Тощая бродячая кошка, вымокшая насквозь под моросящим с утра дождем. Давид Шаффер внимательно осмотрел животное, которого никогда здесь не видел. Он обратил внимание на ее ловкие уверенные движения, на чувство равновесия, несмотря на узость опоры, и снова вспомнил выражение «кошка всегда приземляется на лапы». Хорошо, наверное, быть кошкой! Он отлично знал, откуда пришла к нему эта нелепая мысль. Полчаса назад он получил СМС от Валерианы на свой секретный телефонный номер, который на протяжении четырех долгих дней проверял каждый час, со страхом ожидая сообщения, какого-то сигнала о том, что произошло что-то серьезное, пытаясь в то же время отогнать от себя мысль, которая ни ему, ни Валериане, ни Александру, кажется, не приходила в голову: если с одним из них что-то случится, как этот несчастный предупредит остальных? Он дошел до того, что даже начал думать, что отсутствие сообщения, возможно, даже хуже, чем любое сообщение… Но теперь, когда он его получил, он уже был не так уверен.
«Срочно. Позвоню тебе в 5, будь один. Подтверди пжл».
Давид снова почувствовал спазм в желудке. Что произошло на этот раз? Единственный положительный момент — Валериана жива. Получила ли она какие-нибудь новости от следователей? Появились ли какие-нибудь зацепки? Удалось ли им поймать психа, напавшего на нее? И если да, то что конкретно знал этот парень? Мог ли он подставить их под удар — Алекса, Валериану, Магида и его? Столько лет спустя?
Проклятье, они же были совсем детьми! Безбашенные ребятишки, которые просто играли, чтобы попугать друг друга! Не более того! В желудке рос холодный комок страха. Получив сообщение, он сразу ушел из офиса под предлогом неотложных семейных дел и поспешил домой. До семи, когда вернутся Дениза и Клотильда, дома никого не будет. И теперь он ждал, понимая, что пятьдесят минут, отделяющие его от роковых 17:00, будут тянуться невыносимо медленно. Он беспрестанно задавался вопросом: что хочет сообщить ему Валериана? Одно умозрительное построение сменяло другое — бесцельное метание мыслей, от которого, однако, он не мог избавиться. Выбившись из сил, он снова погрузил взгляд в эркерное окно. Черно-белая кошка исчезла. Под огромными облаками, похожими на сочащиеся водой мешки, деревья с однообразным звуком роняли капли. С тоской в душе Давид шагнул в угол гостиной и открыл свой запас спиртных напитков. Алкоголь не был решением проблем, он понимал это, но желание выпить в таких обстоятельствах представлялось ему вполне законным. Он налил себе полную рюмку старого коньяка, когда-то подаренного ему тестем на день рождения, и расположился в кресле. Жжение алкоголя на языке и в горле заставили его прищуриться, и он почувствовал, что его отпустило. В уме вереницей потянулись картины прошлого.
Все началось одним октябрьским вечером 2001 года в комнате 112, которую занимал в лицее-интернате Александр. Давид снова отчетливо увидел это маленькое неряшливое помещение в девять квадратных метров, набитое шумными и кипящими энергией подростками. Магид, Алекс и он валялись на кровати. Алекс держал в руках видеокамеру «Панасоник», которую подарил им отец, и просматривал на маленьком экранчике сцены, которые он снял сегодня. После тренировки Магид, этот кретин Магид, ввязался в какие-то глупые соревнования. Игнорируя опасность, он вызвался взобраться на каменную стену, за которой находился спортзал. Посередине стены был пробит ряд небольших отверстий — фенестров. По словам Магида, эти отверстия, подобные тем, что расположены в крыле мальчиков, ведут в душ для девочек. Алекс тут же достал камеру, чтобы заснять этот подвиг… Они еще не знали, но драма начала разворачиваться именно в этот момент. Итак, трое подростков смотрели видеозапись опасного восхождения, а Магид комментировал вид, открывшийся ему в фенестрах, используя похабные эпитеты и непристойные жесты. Он как раз описывал большие груди Стефани Дюбарри — «вот это сиськи, ребята, я вам скажу, вы такое пропустили!», — когда кто-то откашлялся. Выразительное «кхе-кхе», которое заставило всех троих остановиться и поднять глаза. Давид увидел Клару. Он увидел ее впервые. Он прекрасно помнил выражение ее лица в эту минуту, ее полузакрытые глаза, насмешливую улыбку, когда, прислонившись к дверному косяку, она проронила: «Стефани Дюбарри, гандболистка? Неужели она тебя возбуждает? Ты, видно, сильно изголодался, бедняжка Магид!» Затем она сделала шаг вперед, и за ней показалась Валериана. Сарказм Клары тут же потерял свой блеск. Она начала обмениваться с Магидом все более резкими репликами под восторженным взглядом Алекса, который считал очки. А он больше не следил за словесным поединком, потому что все его естество было полностью засосано, проглочено, сожрано магнетизмом Валерианы — девушки, которая еще не сказала ни слова.
Давид вспомнил: у него было впечатление, будто он куда-то плывет, за грань реальности. В животе заныло. Сердце учащенно забилось, почти причиняя боль. А главное, он не мог оторвать от нее взгляда. Затем девочки подошли к кровати. Ему с Магидом и Алексом пришлось потесниться, чтобы освободить место. Валериана села рядом с ним; он вдохнул запах ее мыла, и волна возбуждения заставила его содрогнуться. Должно быть, прошло какое-то время, он толком и не знал сколько. Наконец толчок локтем заставил его очнуться. Это был Магид: «А ты, Давид, участвуешь или нет?» Наверное, он выглядел совершенно растерянным, потому что Александр пришел ему на помощь — как всегда. «Конечно, он участвует! Не забывай, мы с ним близнецы!»
В эти минуты Давид стал свидетелем начала Игры, не понимая, что происходит, и не имея никакого предчувствия трагедии, которая сметет их всех, вместе с их беззаботностью. Он помнил, что девочки ушли за пять минут до отбоя, что Клара держала видеокамеру Алекса и, обернувшись на пороге, бросила: «До скорой встречи, задроты!»
Давид Шаффер глубоко вздохнул. Он допил рюмку, даже не заметив этого. Машинально налил себе еще, смутно сознавая, что такими темпами скоро напьется вусмерть. Да, все началось в тот вечер, по глупости, случайно. «Панасоник», предназначенный для облегчения технических задач, стал источником несчастья. Девочки вернулись через пять дней с видеозаписью своей дерзкой выходки. Клара и Валериана каким-то образом оказались в кабинете директора. Через застекленную галерею бывшей оранжереи проникал ослепительный свет, заливая просторную комнату. Валериана держала камеру и снимала Клару. Та первым делом уселась в удобное кресло начальника. Она выдвинула ящики в столе, порылась, но, очевидно, не нашла в них ничего интересного. Затем ее внимание переключилось на металлическую стойку с ящиками, в которых хранят подвесные папки. Она встала, открыла один из ящиков, и озорная улыбка осветила ее лицо. Она сделала знак Валериане, и камера приблизилась. Этикетки на корешках показались крупным планом. Рука Клары перебрала их — это были личные дела персонала школы — и остановилась на папке с этикеткой «Шабан. Тренер по физической подготовке». Клара вытащила ее и снова заняла место в директорском кресле.
Давид закрыл глаза и вздохнул. Воспоминания были мучительны. Долгие годы он глушил их алкоголем, пока не встретил Денизу. Но полностью заглушить их не удалось, они так и жили в нем, нисколько не увядая. Картины прошлого оставались яркими. Переживания — все такими же сильными.
Он налил себе третью рюмку — к черту благие намерения, через несколько минут зазвонит телефон, и одному Богу известно, что он услышит. Коньяк успокаивал его сознание, а он в этом очень нуждался.
Камера снимала бюст Клары. Она начала ерзать в кресле. По ее жестам можно было догадаться, что она снимает с себя одежду под столешницей, которая закрывала обзор. Действие длилась добрую минуту. Давид помнил, что тогда оно чрезвычайно его возбудило. Наконец Клара взмахнула кружевными розовыми трусиками. Она улыбалась в камеру, ее глаза горели, как два языка пламени, зажигая огонь в штанах ее зрителей. Чувственным жестом она раскрыла папку с надписью «Шабан» и вложила туда свои стринги. Закрыв ее, она подмигнула камере и убрала папку в шкаф. Фильм на этом заканчивался, на этой невероятной картине: Клара с гордо задранной головой посреди директорского кабинета! Они все были потрясены ее смелостью!
Звонок телефона заставил его вздрогнуть. Размашистым жестом он поставил рюмку, и несколько капель алкоголя упали на поверхность столика. Он раздраженно вытер их с дерева отворотом рукава и схватил телефон.
— Алло?
— Это я, Валериана.
Ее голос звучал нервно, и Давид догадался, что ей страшно. От напряжения его кольнуло в сердце.
— Что случилось?
— Ко мне днем приходили жандармы… Магид мертв. Убит.
Эти слова оглушили его, как чудовищная затрещина. Давид открыл рот — нет, это у него отвисла челюсть. И он ничего не мог. Ничего сказать. Ни о чем подумать. Ничего сделать. Он так и застыл — с отвисшей челюстью и широко открытыми глазами.
— Я не знаю подробностей, но следователи совершенно уверены: убил его тот же самый человек, что напал на меня! И он написал «НЧС/2»! Ты понимаешь, что это значит? Давид!
Она почти кричала, и Давиду удалось взять себя в руки.
— Да, — еле выговорил он.
— Я стала рыть в интернете. Уже появилось несколько заметок, но, судя по всему, у журналистов нет доступа ко всей информации. В основном пишут о том, что в «Императорском гранд-отеле» в Камбо-ле-Бен горничная обнаружила Магида связанного и утопленного в ванне. Но ни о мешке, ни о надписи не упоминают.
Валериана замолчала, и Давид с трудом сдержал рвотный позыв. Магида убили, боже мой! В телефоне раздавалось их прерывистое, короткое дыхание. Их придавил один и тот же ужас. Одна и та же тоска. Кто будет следующим? И еще: кто мог совершить такое?
— У тебя есть хоть какая-нибудь идея, кто…
— Нет, Давид, — устало отрезала Валериана… — Я вертела это и так, и этак, и все равно не могу понять.
— Вы с Кларой жили в одной комнате, были неразлучны, ты знала все ее тайны. Кто крутился около нее в то время? Кто был достаточно близок к ней, чтобы она могла с ним откровенничать?
— Я не знаю, Давид! — разозлилась Валериана. — Зато жандармы вышли на лицей Богоматери Всех Скорбящих, — прибавила она бесцветным голосом. — Они спросили, были ли у меня какие-нибудь отношения с Магидом, объединяло ли нас что-нибудь?
— И что ты им сказала?
— Ничего! Мне снова пришлось соврать, Давид! А ты бы что хотел от меня услышать? — закричала она. — И потом, Алекс взял с нас слово, что мы будем молчать!
В голосе молодой женщины слышалось смятение. Давид схватил рюмку и залпом допил коньяк. Его затягивало в трясину кошмара. Он должен позвонить Александру. Немедленно. Но Валериана заговорила снова:
— Этот тип пишет «НЧС» на месте своих преступлений. Он посылает нам сообщение!
— Какое сообщение?
— «Пойдите к сыскарям, скажите им правду»?
— Нет, ты хоть слышишь себя, Валериана? Этот тип — убийца! Если бы он хотел, чтобы правда вышла наружу, он бы сам пошел в полицию! Понимаешь ты это? Мы имеем дело с мстителем, Лери!
— С мстителем или с борцом за справедливость? — выпалила она.
— Лери, прекрати, черт бы тебя побрал!
— Ты прекрасно меня понял! — бросила она ему, задыхаясь.
За два километра до указателя въезда в коммуну Андай, где берег образует большую запятую, спускаясь к океану, Келлер заметил табличку «Лицей Богоматери Всех Скорбящих». Огромное, величественное здание примыкало прямо к дороге. Жандарм обогнул его и поехал на большую парковку, которая перекрывала путь к входу. За воротами лицея простиралась обширная лесистая местность, в глубине которой возвышались корпуса и спортивные сооружения. Своими изогнутыми линиями и преобладанием древесины и камня современная архитектура лицея гармонично вписывалась в окружающий пейзаж. Чуть дальше, за корпусами, виднелся стадион со стенкой для игры в баскскую пелоту[37], площадкой для занятий легкой атлетикой, высокими стойками для игры в регби и футбольными воротами. Луиза вышла из машины и присвистнула.
— Потрясающе! Но самое красивое все-таки находится там, на берегу океана, — заметил Жюльен, указывая на большое каменное здание, которое они обошли. — И посмотри сюда, между деревьями.
— О, кажется, там еще одно здание!
— Представь себе, это аббатство. Мы сейчас сделаем крюк, чтобы ты его увидела.
Хотя Баденко, судя по всему, не терпелось приступить к делу, она воздерживалась от комментариев и молча следовала за Келлером к лесу. Через несколько минут Луиза увидела посреди поляны аббатство, и у нее перехватило дыхание: это была настоящая жемчужина романской архитектуры. Жюльен весело взглянул на нее.
— Великолепно, правда?
— Оно открыто для публики?
— Посещения предусмотрены в выходные дни и в каникулы по предварительной регистрации. Это существенный источник дохода лицея, которому принадлежит монастырь и территория вокруг. Школьные и административные помещения там, — добавил он, указывая на здание на обочине дороги. — А это бывшие монашеские кельи.
Остаток пути прошел в полном молчании. Не отрывая глаз от океана, который простирался сразу за горной дорогой, Луиза шла по тропинке, ведущей в административный корпус. Было 10:35, ученики должны заниматься в классах, но жандарм заметила группу школьников в спортивной форме, выполняющих упражнения в глубине парка под руководством преподавателя с хронометром в руке. «Школа олицетворяет новые Афины, развивая у элиты телесные и умственные таланты», — подумала она.
Следователи подошли к аббатству, которое подверглось существенной перестройке в XVII веке. Огромное двухэтажное здание с оранжереей, с двумя своими боковыми павильонами, напоминающее букву U, выделялось строгим кирпичным фасадом с высокими окнами в свинцовых переплетах. Пройдя через главный вход, жандармы оказались в просторном зале, пол которого был вымощен плиткой в шахматном порядке. Перед ними возвышалась широкая каменная лестница. Указатель направил их к крылу здания, где они наконец встретились с администрацией. После полагающихся представлений в секретариате и долгих десяти минут ожидания к ним торопливым шагом направился маленький толстенький человечек. Желая сделать это как можно быстрее, он больше переваливался с боку на бок, чем шел. Непослушными прядями седых волос и утиной походкой он напомнил Луизе дядюшку Скруджа.
— Бартелеми Видаль, — представился он, подойдя к жандармам и слегка задыхаясь. — Я руководитель этого учреждения. Прошу вас, следуйте за мной.
Луиза с трудом скрыла улыбку: у Видаля был слегка гнусавый голос, который как нельзя лучше подходил Скруджу. Они проследовали за ним до самого кабинета, удачно расположенного в части бывшей оранжереи, благодаря чему в комнату широким потоком лился свет, а из нее открывался панорамный вид на парк, лес и вдали, на границе с поместьем — океан.
— Слушаю вас, дамы и господа! — начал он после того, как все расселись.
— Нас интересуют двое бывших лицеистов, которые учились в вашем учреждении в 2001/2002 учебном году, — сказала Баденко.
Видаль слегка нахмурился и осторожно переспросил:
— Двое?
— Да, а что?
— Ну… я думал, вы пришли по поводу… смерти Магида Айеда, — ответил он доверительным тоном, понизив голос. — Хотя я не совсем понимаю, чем Богоматерь Всех Скорбящих может вам помочь.
Хотя следствию удалось сохранить в тайне бо́льшую часть информации, местные газеты широко освещали жестокое убийство бывшего олимпийского чемпиона и местного уроженца, и школа передовых знаний, в которой Айед получил боевое крещение, должно быть, внимательно следила за этой новостью.
— Так и есть, господин Видаль. Мы расследуем причину убийства Айеда, — ответила Луиза.
Физиономия директора слегка напряглась. Он поспешил заметить, что ему непонятно, как его учреждение может помочь следствию. Но запрос жандармов предполагал противоположное — а значит, неизбежна шумиха в СМИ, вред репутации, да еще придется оправдываться перед Правлением.
— А в рамках этого расследования нам необходимо получить максимум информации о самом Магиде Айеде и о Валериане Дюкуинг.
При упоминании Дюкуинг глава лицея скептически пожал плечами: он не помнил такой ученицы.
— Обычная школа или КАС? — спросил он.
— Извините, что?
— Ах, прошу прощения, это наш жаргон! Классы, адаптированные для спортсменов?
— КАС — Валериана Дюкуинг была пловчихой. Но она училась в школе только один год, — объяснил Келлер.
— А, понятно. И значит… эта Валериана Дюкуинг могла быть… как это сказать… замешана в смерти…
— Нет, — перебила его Баденко. — Она сама пережила жестокое покушение, чудом уцелев. Другими словами, двое ваших бывших учеников на сегодняшний день — жертвы одного убийцы.
Лицо Видаля вытянулось.
— Естественно, я рассчитываю на то, что вы сохраните эти сведения в тайне, — уточнила Баденко. — Это ведь в интересах и вашего учреждения, не так ли?
— Разумеется, — выдавил из себя директор.
— Поэтому мы хотим получить доступ ко всей информации, касающейся 2001/2002 учебного года: школьный альманах, досье учеников, список работавших сотрудников и преподавателей, отчеты о происшествиях и так далее.
Директор опустился в кресло с подавленным видом человека, на которого надвигается огромная туча неприятностей. Пытаясь выпрямиться, он слегка подскочил, сильно опираясь на подлокотники — и Луиза догадалась, что он не достает ногами до пола. Почесав кадык, он озабоченно спросил:
— Если я правильно понял, вы считаете, что общее у этих двух жертв — наша школа?
Видаль, возможно, имел мало общего с Джеймсом Бондом, но был далеко не глуп.
Слова заполняют страницы бешеными эмоциями, которые она испытывает. Гнев. Страх. Нерешительность. Сидя по-турецки на кровати, Клара с головой ушла в свой дневник, свою отдушину. Слова кричат. Воют. Плачут. И смеются тоже. Над ней. Над Тибом, этим толстым придурком, который все портит. Который всегда все портил, потому что слишком сильно ее желал, слишком хорошо знал, слишком берег для себя самого все эти годы. Толстый придурок Тибо, который жрет не от голода и без продыху, не потому, что внутри у него бездонная бочка. Если она даст ему волю, он сожрет и ее, ее тоже.
— Ого, как ты строчишь! — замечает Валериана, выходя из ванной комнаты.
Клара машинально поднимает голову, но ее сознание еще не включилось. Так бывает, когда выходишь из воды. Тело, оказавшись в вертикальном положении, немного пошатывается, внезапно раздавленное земным притяжением. Гул в ушах заглушает все звуки снаружи. И в глазах все расплывается. Несколько секунд висишь между двумя мирами. А потом это прекращается. И вот ты снова здесь.
— Прости, я не хотела тебе мешать.
— Нет, все в порядке, не беспокойся! Даже наоборот, хорошо, что ты меня отвлекла, а то меня одолели какие-то дурацкие мысли.
Подруга не задает вопросов. Она такая — всегда молчит. Она знает, что Клара сама заговорит, если захочет. Валериана снимает полотенце, которым обернула голову, освобождая гриву каштановых волос. Она энергично трет их сухим полотенцем и проходится по длинным прядям до самых кончиков. Затем нащупывает баночку на кровати.
— Дай мне ее, — повелительно говорит Клара. — Садись, я сама все сделаю.
Валериана подчиняется и садится на край своей кровати. Клара перепрыгивает к ней и устраивается сзади, поджав ноги. Она открывает баночку, и в воздухе разливается цитрусовый аромат. Клара зачерпывает немного бальзама и начинает наносить его на поврежденные хлором волосы от корней до кончиков, одновременно распутывая пальцами узелки. Она не торопится. Ее рукам приятно шелковистое прикосновение волос. Запах Валерианы возвращает ее в детство — это запах детского мыла.
— Каково это — иметь брата? — неожиданно спрашивает она.
— Ну, такое…
— Я мечтала о брате или сестре.
— Твои родители не хотели еще одного ребенка?
Наступает недолгое молчание. Клара вздыхает:
— Моя мать умерла, когда мне было три года. А отец так больше и не женился.
— Ох, прости меня, Клара… Правда…
— Ты же не могла знать. Мама была альпинисткой. И сорвалась со скалы. Ее ничего не пугало, понимаешь? Такие женщины никогда не отступают. Отец говорит, что я на нее похожа, — добавляет она с оттенком гордости.
У Клары вырывается смешок, ей не хочется распространяться на эту тему. Ее мать — это икона. Она и сама уверена, что они похожи; иногда ей даже кажется, что мать живет внутри нее. Спокойным тоном она продолжает:
— Значит, иметь брата, это «ну, такое»?
— Может, это только кажется, что его недостает, а в реальности все иначе, — мягко усмехается Валериана.
— Ты думаешь?
— Конечно, у всех по-разному. Но у нас с Роменом никогда особой любви не было.
— Он похож на тебя?
— Ты имеешь в виду — внешне?
— Нет, характером.
Валериана фыркает.
— Ничего общего! Ромен говорит без умолку. И все время какую-то ерунду.
— Выпендривается?
— Нет… Он говорит, чтобы лучше спрятаться. Как, впрочем, многие люди.
У Клары неприятно сводит живот.
— И это срабатывает. Никто ничего не видит, — добавляет Валериана.
— Что, например?
— Ну… Он без ума от Софи, а встречается с Клеманс. При этом Софи — девушка его лучшего друга, так что видишь… И таких примеров сколько угодно.
— А ты немного ясновидящая, да? — шепчет Клара, уткнувшись подбородком в ямку между шеей и плечом Валерианы.
Та смеется. Ее смех всегда сдержанный, хрипловатый. «Благовоспитанный», — думает Клара.
— Знаешь что? У меня есть идея: давай поиграем. Садись напротив меня.
— Поиграем?
— Да.
Девочки садятся друг напротив друга. Валериана улыбается, поглядывая с хитрецой и любопытством на подругу. Клара хохочет, возбужденная своей идеей и перспективой побыть эксгибиционисткой.
— Так вот: догадайся, что я скрываю?
— Ха-ха… это слишком легко, ты сразу проиграешь!
Клара показывает ей язык.
— Предупреждаю, Клара: бывает, от других пытаются спрятать то, что больше всего хотели бы скрыть от себя.
— Что? Кончай свою философию, Лери, говори прямо!
— ОК. Ты серьезно запала на Александра Шаффера.
Клара таращит глаза и недоверчиво трясет головой. Падая на спину, она выпаливает с досадой:
— Да ты что, Валериана, он же отвратный парень! Отвратней некуда! Высокомерный, весь на понтах, хвастливый, фальшивый, как шоколадная медалька… и весь такой:
Валериана ложится рядом с подругой. Она молча смотрит в потолок. И ждет. Проходит долгая минута, и Клара глубоко вздыхает.
— Черт, Лери! Я не перестаю думать о нем, и меня это бесит! Когда мы в одной комнате, я не могу не смотреть на него! Это глупо, да? Как будто он меня околдовал! Что мне делать?
Валериана поворачивает голову и пристально смотрит Кларе в глаза.
— Он тоже пожирает тебя глазами.
— Серьезно?
— Думаю, ты это уже знаешь.
— Фу, какая ты скучная! Это обнадеживает… Но, видишь ли, проблема в том, что между нами словно идет какая-то игра… своего рода соревнование — кто кого соблазнит, понимаешь?
— Почему ты называешь это проблемой, если тебя именно это и привлекает?
Клара широко открывает глаза.
— О черт! Ты действительно ясновидящая!
Девушки дружно смеются.
— Клара, ты знаешь, в чем настоящая проблема?
— В чем?
— Это как в «Дон Жуане», которого мы сейчас проходим. Ты поняла, что если влюбишься в него, то больше не будет игры в обольщение, значит, и влечения больше не будет. И тогда — конец истории…
— Ну ты даешь! Да, проблема именно в этом! Но тогда что мне делать?
— …То, чего не делает ни одна девушка, — не поддаваться ему?
— Да, ты права: не поддаваться, даже если это трудно. Это сведет его с ума!
— Наверняка, — соглашается Валериана.
— И я бы даже развлеклась, заставив его ревновать.
— К кому, например?
— К Шабану. По-моему, я ему нравлюсь.
Валериана резко выпрямляется, как пружина.
— Шабан, учитель по физкультуре? Ты что, с ума сошла? Ему, может быть, года двадцать три, но он все-таки учитель, Клара!
— Вот именно! Оттого, что он учитель, мне нечего бояться, и я легко сорву Алексу крышу!
Была суббота, 11 утра, когда Луиза вернулась домой. Едва она переступила порог, как восхитительный аромат защекотал ей ноздри. Это Фарид хлопотал у плиты. Она сняла пальто, оставила чемоданчик в прихожей и пошла прямо на кухню, откуда доносились звуки ритмичной музыки. Ее друг стоял у плиты с полотенцем через плечо и посыпал мускатным орехом содержимое кастрюли. С довольным и расслабленным видом он тихо насвистывал в унисон с радио, в то время как его руки без устали летали над плитой. Прислонившись к косяку, Луиза несколько долгих минут наблюдала за своим другом, и с ее лица не сходила нежная улыбка. Этот кусочек обычного бытия в ее собственном доме был настоящим бальзамом для души, наградой за суровую жизнь, которая до сих пор ее не щадила, и она наслаждалась каждой нотой этой совершенно новой для нее любовной мелодии, которую очень многие даже не слышат.
— А вот и ты, привет! — живо воскликнул Фарид, сняв кастрюлю с огня и, наконец, заметив Луизу.
Он подошел и поцеловал ее. Луиза прижалась к нему, положила голову на мускулистое плечо и вдохнула его запах так сильно, что у нее едва не закружилась голова — странная смесь мускуса и аромата еды. Она отстранилась.
— Как вкусно пахнет!
— Рагу из кота — в качестве мести повара, — рассмеялся он.
— Фарид!
— Признаюсь, я действительно подумывал об этом. Особенно в пять утра, когда я спал сном праведника, а его усики щекотали мне нос.
Луиза рассмеялась.
— Сообщаю тебе, что он у себя дома.
— Серьезно? Напомни мне отправить ему следующий счет за электричество!
Луиза заметила смесь мясного фарша с помидорами и зеленью, дымящийся соус бешамель и большое прямоугольное блюдо. Она широко открыла глаза:
— Лазанья? Успокой меня, мы ждем гостей?!
— Ты шутишь?
Она заметила искреннее изумление в глазах друга.
— Я вижу, из-за этого расследования ты потеряла представление о времени… — мягко поддел он ее. — Стыдно должно быть, тетушка! — добавил он.
Бог ты мой! Суббота, 30 октября! Как она могла забыть о дне рождения Люка, если сама же разослала приглашения две недели назад, после того как купила и упаковала замок-крепость «Плеймобиль»?[38] Луизе стало стыдно.
Обед проходил в теплой атмосфере. Люка поедал лазанью своей любимой тетки, не стесняясь похвал: это лучшее, что он когда-нибудь ел. Настенные часы показывали 15:00, когда комната наполнилась шумом сражения. Люка, Фарид и Франсуа отбивались от несметного войска нападавших, которые пытались захватить укрепленный замок, и, судя по восклицаниям, сопровождавшим игру, «Плеймобиль» заставлял игроков попотеть: зомби, армии призраков и кровожадных врагов заключили прочный союз для достижения своих целей.
— Виолена, еще кофе? — предложила Луиза, заканчивая убирать со стола.
— С большим удовольствием, дорогая.
Луиза налила два эспрессо и села за стол рядом с подругой. И только теперь заметила ее вопросительный взгляд.
— Что такое?
— А не воспользоваться ли нам тем, что все мужчины ушли на войну, и немного поболтать?
— А, поняла! Тебе не терпится узнать, как продвигается дело, да?
— Скажем так: твои многочисленные звонки с утра четверга очень подогрели мое любопытство.
— Прости, Виолена, но у меня не было ни одной свободной минуты. В отделе все в порядке?
— Все нормально, за это не переживай. Мы с Тьерри справляемся не хуже шефов! И пока я не забыла: вчера вечером пришел анализ отпечатков шин, которые преступник оставил у дома Дюкуинг, — сказала Виолена, вынимая из сумки конверт. — Судя по рисунку шин, это марка «Мишлен», 185/60, линейка «Праймаси 3». Они соответствуют городской модели автомобиля среднего размера. Это может пригодиться, если у нас появится подозреваемый, — добавила она. — Ну, а что у тебя?
Луиза подробно рассказала об убийстве Магида Айеда и о следственных действиях. Виолена жадно слушала, а потом заключила:
— Значит, обе жертвы учились в одном и том же учебном году в лицее Богоматери Всех Скорбящих.
— Я знаю, это слишком мало. Тем более что даже Дюкуинг не понимает, что ее может связывать с Айедом.
— Тем более что даже это было двадцать лет назад. Поэтому возникает законный вопрос: почему убийца ждал так долго?
— Если мотив действительно связан с тем далеким годом, то недавно что-то должно было стать триггером.
— Каким ты его видишь?
— Я вижу, что на нас надвигается море работы, и боюсь, что мы в нем сразу погрязнем с головой. Надо порыться в архивах лицея. Одновременно вывернуть наизнанку жизнь Магида Айеда, и поверь мне, он был далек от того, чтобы вести монашескую жизнь, как Дюкуинг. Короче говоря, тщательное расследование его отношений займет время. Но я как раз боюсь, что его-то у нас и нет.
— В этом и состоит главная проблема серийных убийств за короткий промежуток времени: пока ты расследуешь убийство одной жертвы, уже появилась новая.
— Точно!
— Кстати, о деле: ты, видимо, просила некоего Жоржа Вьера тебе перезвонить.
— Вьера?.. Ах да! Это бывший руководитель отделения в Институте судебной медицины в Бордо!
— Он звонил вчера нам в отдел, и я с ним разговаривала.
У Луизы вырвался вздох досады.
— Луиза, мы все-таки тоже не новички! — возмутилась Виолена. — Я была уверена, что ты захочешь узнать больше об увольнении Дюкуинг.
— И что ты узнала?
— Вьер вышел на пенсию в конце 2019 года. Он описывает Дюкуинг как блестящего специалиста. По его воспоминаниям, это была не очень общительная молодая женщина, сдержанная, с довольно мрачным характером и вообще — натура загадочная. Но как профессионал она отличалась полной самоотдачей, энергией, скрупулезностью и аналитическими способностями. Более того, Вьер не скрывал своего удивления, когда узнал, что она уволилась из Института через несколько месяцев после его ухода: он был уверен, что ее ждет блестящая карьера.
— Короче говоря, — поморщилась Луиза, — ничего нового. Никто не ожидал отставки Дюкуинг, и никто не может объяснить ее причину. Она сама утверждает, что это решение пришло к ней однажды вечером как единственный способ избавиться от окружавших ее мертвецов.
Виолена пожала плечами.
— А что тебе здесь не нравится? Некоторые решения принимаются именно таким образом. Они невидимо вызревают внутри нашего ровного существования, ожидая подходящего момента, чтобы проявиться, а потом — бац! — заставляют нас менять всю нашу жизнь.
— Да, мне ли не знать?..
— Вьер рассказал еще, что ассистент Дюкуинг, стажер по имени Марк Понс, похоже, был в нее влюблен. По его словам, молодой человек несколько раз предпринимал попытку растопить этот кусок льда, но тщетно! Дюкуинг ускользала от его настойчивых ухаживаний, как угорь.
— Марк Понс, говоришь?
— Да. Однако учитывая, сколько материалов придется перелопатить в связи с Айедом, я не уверена, что у тебя найдется время встретиться с этим парнем, или я ошибаюсь?
— Ты что-то задумала.
— Ладно, я, конечно, не заслужила чести работать над этим делом, но всегда могу раздобыть какую-нибудь информацию в свободное время.
— Ты сделаешь это для меня?
— Даже не мечтай! Я это сделаю из-за своего неистребимого чувства долга.
В сонной тишине дома ночь казалась бесконечной. Сидя на старой кушетке в своем обустроенном, уютном подвале, Александр Шаффер то и дело нетерпеливо поглядывал на телефон, лежавший на низком столике. По телевизору шел репортаж о морских животных, живущих на большой глубине, одно страшнее другого, чья жизнь зависела от невероятных стратегий выжидания, маскировки и приспосабливаемости. По крайней мере, он так понял по картинкам, потому что заткнул рот комментатору, чей усыпляющий голос представлял для него реальную угрозу. Несмотря на усталость, Александр заставлял себя думать. Магида убили! Получив накануне СМС от своего брата, он снова и снова перебирал в памяти события того рокового года, ставшего поворотным в его жизни двадцать лет назад. Он копался в своих воспоминаниях, пытаясь восстановить имена и лица того периода, который ценой больших усилий заставил себя напрочь выбросить из головы и даже переехал на другой конец света. Ему нужно было отмотать назад, в прошлое, другого выбора не было. Потому что сегодня кто-то взял на себя роль тайного вершителя правосудия, кто-то, кто однозначно был связан с прошлым каждого из них. И если Александру удастся его вычислить, он сможет тем или иным способом указать сыщикам на этого парня, и они арестуют его, прежде чем он совершит другие убийства… «
Из бесформенной магмы, которую представляла память Александра о том периоде, ему удалось кое-что вытащить. Без имени. Без лица. Только тучную фигуру, которую он отлично запомнил. Лучший друг Клары. Робкий и глубоко униженный воздыхатель. Тот самый, который нашел его после тренировки и выплюнул свою ненависть ему в лицо. Не правда ли, странная штука — человеческий разум! Алекс не помнил абсолютно ничего об этом бедняге, но слова, который тот бросил ему в лицо, эти слова всплыли на поверхность за несколько секунд: «Я не знаю, как вы это сделали, но уверен, что за этим стоишь ты и твоя банда!»
Александр помнил, как в ответ насмешливо и небрежно поднял бровь. Эта была его манера изображать безразличие, хотя его душил стыд за то, что они сделали с этим парнем. И, добавив иронии в голос, он возразил: «Даже если предположить, что ты прав, попробуй докажи!»
Толстяк с отвращением покачал головой. «Воображаешь себя властелином мира, потому что забрал у меня Клару? Чушь собачья! На самом деле ты дерьмо! И запомни хорошенько, грязный ублюдок: я буду ждать столько, сколько потребуется, и отомщу вам всем!»
Это были его точные слова. После чего толстяк отступил и плюнул ему под ноги, продемонстрировав абсолютное презрение. Презрение, от которого Александр так никогда и не отмылся. Презрение совершенно законное, которое, однако, было совершенно непереносимым. И пока толстяк не ушел слишком далеко, он поспешил нанести ему удар, сказав язвительно: «К твоему сведению, это не я украл твою драгоценную Клару! Она слишком озабочена тем, чтобы ее трахнул Шабан, и ей некогда интересоваться кем-то еще!»
Судя по выражению страстной, беспримесной ненависти на лице толстяка, это открытие окончательно разрушило все его иллюзии: Александр или нет, но Клара предпочитала любить не его.
Где теперь этот парень, с его широкой задницей, толстым пузом, двойным подбородком и рожей отличника? Был ли он убийцей? Психом, который подписывал свои преступления буквами «НЧС»? Могла ли Клара рассказать ему что-нибудь об их группе? Упоминала ли она это «НЧС» в разговоре с ним до того, как они нанесли ему такой чудовищный удар, который положил конец их отношениям?
Эти мысли роились в голове Александра, когда внезапно в его сознании, словно вспышка, возникла картина: Клара в одиночестве сидит за столиком в углу кафетерия и что-то пишет. Выплескивает все в свой чертов дневник, который она таскала с собой повсюду! Что она в него записывала, интересно? А главное, в чьих руках находится он теперь?
Вибрация телефона на стеклянной поверхности столика прервала его размышления. Александр поспешно включил связь.
— Наконец-то! Я думал, ты уже не позвонишь!
— Я был не один! — оправдывался Давид, и в его голосе слышалось огромное напряжение. — Я не мог так рисковать и разговаривать с тобой, пока Дениза и Клотильда рядом!
— А сейчас их нет?
— Нет, они вышли прогуляться.
Повисла напряженная тишина. Затем в телефоне раздался перепуганный голос Давида:
— Проклятье, Александр, что нам теперь делать?! Я уже схожу с ума! А если… если этот тип… Если я — следующий в его списке, а?!
— Успокойся, Давид.
— «Успокойся»?! — закричал он. — Хочешь, чтобы я успокоился?! Но я-то не прячусь в Веллингтоне!
— Вот именно, Давид. И если ты будешь паниковать, я не смогу тебе помочь, ты это понимаешь? — возразил Александр непреклонным тоном. — У меня есть одна догадка, братишка, слышишь? — продолжил он уже мягче. — Поэтому ты сейчас успокаиваешься и начинаешь дышать. Давай, делай, что я тебе говорю.
Он услышал, как его брат делает глубокие вдохи, и выждал несколько минут. Давид всегда был очень уязвим. С самого детства он полагался на брата, и так было всегда. Александр даже задавался вопросом, что будет с Давидом, если он решится на серьезный шаг — переезд в Новую Зеландию, на родину Кейт. В конце концов, он его сделал — этот чертовски серьезный шаг. И, как ни странно, с тех пор Давиду удалось обрести некоторое равновесие. Но удар, который они получили сегодня, снова спутал им все карты. Как будто возвращение прошлого сделало их такими, какими они были раньше. До того проклятого дня.
— Тебе лучше?
— Да.
— Хорошо. Послушай меня, Давид. Мы должны обязательно выявить убийцу и преподнести его на блюдечке следователям. Это единственный способ для нас выйти из этого целыми и невредимыми.
— Но я спрашивал Валериану, у нее нет ни малейшей идеи, кем может быть этот тип, черт побери!
— Может быть, но у меня есть идея, вполне правдоподобная идея.
— Правда? — с надеждой спросил Давид.
— Ты помнишь того толстяка? Друга детства Клары?
Наступило короткое молчание, затем Давид сказал:
— …Да-да. Да, я помню,
— Ммм… детские проделки, мы не отдавали себе отчета.
— Ох, черт! Ты думаешь, это он? Но какой… какой в этом смысл… я имею в виду — через двадцать лет?
— Давид, есть кое-что, о чем я вам никогда не рассказывал, — вздохнул Александр, — потому что в глубине души не очень-то этим гордился.
— О чем ты?
— Этот парень, после того, что мы с ним сделали, нашел меня. Он посмотрел мне прямо в глаза и пообещал отомстить всем нам.
У Давида вырвался нервный смешок, и он недоверчиво воскликнул:
— Чувак, ты сам-то себя слышишь? Мы были подростками! А этот парень — даже младше нас! Это пустые угрозы, Алекс! Сказанные от безнадеги пацаном, который только что пережил самый большой позор в своей жизни! Ты не можешь серьезно относиться к угрозам двадцатилетней давности…
— «НЧС», Давид! — перебил его Александр. — Это ведь было двадцать лет назад, так или нет?
Ответ — лишь растерянное молчание.
— Этого «пацана», как ты его называешь, мы публично унизили. Растоптали его. Украли у него Клару. Ограбили его, разбили его чертово сердце, полное любви к ней. И в довершение всего он поклялся отомстить. Какие аргументы тебе еще нужны?
— Но откуда он мог узнать об «НЧС»?
— Помнишь дурацкий дневник, который Клара вечно таскала с собой?
— Да, — прошептал Давид.
— Валериана сказала, что так и не нашла его.
Давид издал что-то похожее на стон, и Александр встревожился.
— Давид, с тобой все нормально?
— Да… то есть нет… Я не знаю, твою мать! Ты говоришь мне, что этот тип забрал дневник себе! Ты понимаешь, что это значит?!
Брат-близнец напомнил ему контейнер, наполненным нитроглицерином, который может взорваться при малейшем движении.
— Успокойся, Давид… Дыши, ладно? Давай, дыши, я жду.
Давид подчинился, и в телефоне послышалось его вдохи. Александр выждал достаточно времени, внимательно прислушиваясь к дыханию брата. Почувствовав, что тот успокоился, он продолжил:
— Ну, хорошо, братец. А теперь слушай меня внимательно: даже если дневник у толстяка, он не может знать, что произошло в последний день. Тебе это понятно? — медленно сказал он, выделяя каждое слово.
— Да, вполне понятно.
— Значит, нет смысла паниковать, согласен?
— Ладно.
— Этот тип мстит за то, что мы с ним сделали. И подписывается «НЧС», чтобы напомнить нам то время и показать, что он ничего не забыл.
— Да, и кстати, он говорит нам, что теперь мы поменялись ролями, — объяснил Давид.
— Возможно, ты прав… Как бы то ни было, мы должны его найти. Это единственный выход из ситуации.
— Ты не можешь взломать школьный сервер и найти в нем список бывших учеников?
— Представь себе, Давид, я это уже сделал! Только 2001 год был эпохой динозавров. Я надеялся, что они оцифровали свои бумажные архивы, но нет. Поэтому нам нужно действовать по-другому.
— Я поговорю об этом с Валерианой, хорошо? Она должна знать о нем многое. Клара наверняка ей рассказывала.
— Если она хотя бы запомнила фамилию, это уже хорошее начало! Тогда я смогу найти какую-нибудь информацию в интернете.
— А если этот тип и есть тот самый гребаный психопат, тогда что? Как нам сообщить о нем в полицию и самим не спалиться?
— Всему свое время, Давид. Сначала найди мне этого парня.
Давид Шаффер подождал, пока дыхание спящей Денизы станет ровным, и осторожно вылез из постели. На цыпочках он пересек комнату, замер на пороге и прислушался. Жена по-прежнему спала. Отлично. Крадучись, он спустился по лестнице и вошел в кабинет, где его уже ждал одноразовый телефон с предоплаченной связью. Электронные часы на стене показывали 23:12, но в СМС Валериана ему написала, что он может позвонить в любое время. Взяв телефон, Шаффер вышел из кабинета и отправился в гараж. Адский холод пробрал его до костей, но он предпочел эту неприятность, лишь бы Дениза ничего не слышала. Все-таки он немного задержался, чтобы надеть старую парку, висевшую на крючке, прежде чем нажать кнопку вызова. Валериана ответила после первого гудка.
— Это я, — сказал он, чувствуя, что это звучит довольно глупо.
— Да. Что-то случилось?
— Я говорил с Александром сегодня днем.
И Давид начал излагать свой разговор с братом. Валериана его ни разу не прервала. Он закончил, и в ответ повисло долгое молчание.
— Валериана, ты здесь?
— Да… я просто размышляю… — ответила она нервно. — Александр
— А кто еще, если не он? — возразил Давид как можно убедительнее.
— Но это совершенно бредовая гипотеза! Ты представляешь себе кого-нибудь, кто ждал бы двадцать лет, чтобы отомстить за унижение, пережитое в школе?!
Давид почувствовал, как огромная тяжесть навалилась ему на плечи. Александру хорошо! Ему легко рассуждать, укрывшись в Веллингтоне! Это не ему приходится иметь дело с реальностью.
— Послушай, Лери, если ты считаешь это бредом, скажи ему об этом прямо! Я ведь прислал тебе его номер телефона!
В трубке послышался усталый вздох. Затем долгое молчание, и наконец Валериана прошептала:
— Тибо. Его звали Тибо.
— А фамилия?
— Не знаю! — рассердилась она. — Я что, должна ее помнить?! Я даже не уверена, что была с ним знакома!
— Эй, не надо на меня набрасываться!
Пока он отвечал, в телефоне раздавалось тявканье. Судя по всему, у Валерианы была собака.
— Тсс… Все в порядке, Бальто, извини, что я кричу… Он был в обычном втором классе, без спортивной программы, — добавила она, и Давид заметил, как напрягся ее голос.
— Ему не светило попасть в КАС, у него было ожирение, Лери!
— Я это сказала, чтобы ты понял: он не был в одном классе со мной и Кларой, поэтому я понятия не имею, какая у него фамилия, — раздраженно объяснила она. — И я думаю, если мы тогда заставили его так страдать, то сегодня могли бы воздержаться от насмешек!
Разговор прервало ледяное молчание, и Давиду пришлось заговорить первым:
— Послушай, Валериана, я знаю, что ты на взводе. Я тоже, понимаешь? Но если мы будем тратить время, кидаясь друг на друга, мы ничего не придумаем.
Он услышал приглушенное рыдание, а затем повизгивание животного.
— Лери, пожалуйста… Умоляю, держи себя в руках.
— Я совершенно вымоталась, — призналась она дрожащим голосом. — Я живу в постоянном страхе. Я не могу спать больше двух часов подряд с тех пор, как этот псих пытался меня убить. И это притом что мне предоставили наконец полицейскую охрану!
Давид стиснул зубы, чтобы подавить вздох. Нападение на Валериану нанесло ей психическую травму. Но Александр прав: если он не обуздает свои эмоции, то ничем не сможет помочь Валериане. И единственный способ не допустить нового преступления заключается в том, чтобы как можно быстрее установить личность этого отморозка.
— У меня нет слов, Лери… как я сочувствую тебе из-за того, что этот сумасшедший заставил тебя пережить… Но теперь я здесь! И я тебя не брошу, слышишь? Ты и я — мы в одной лодке.
— Да, — пробормотала она, — я знаю.
— И Александр прав: лучшее средство защиты — найти этого Тибо. Потому что, если это он, — мы сумеем сдать его полиции.
— Да, я поняла. Но как нам узнать его фамилию? Мы в тупике, Давид. Никто из нас не может заявиться в лицей ни под каким предлогом! После смерти Магида жандармы там роют землю носом!
Давид вздохнул. Валериана не ошибалась. Малейшая их попытка что-то поискать в стенах лицея сразу же станет известна и привлечет к ним внимание следователей.
— У тебя не сохранились связи с кем-нибудь из бывших выпускников?
— Я ушла из Богоматери Всех Скорбящих после окончания второго класса.
Давид сообразил, что их компания развалилась в конце учебного года, и никто из них не поинтересовался судьбой Валерианы.
— Я не знал… — признался он.
— Э-э-э… Я не могла себе представить, что смогу остаться там после того, что произошло. Я вернулась в По.
— Других ты тоже потеряла из виду?
— Да. И потом, каких других? — цинично спросила она. — Для меня существовала только Клара… Клара и вы, — добавила она, помолчав.
— Ладно, и ты никого не помнишь, кто помог бы нам найти его следы? Ну, например, где он жил?
— Подожди-ка! — воскликнула Валериана. — Клара говорила мне, что они с Тибо знают друг друга с детства, были соседями и учились в одной школе.
— А Клара откуда родом?
— Она из какого-то городка недалеко от Баньера-де-Бигорр… Как его… Перза? Нет, подожди… Пу… Пузак! Точно, Пузак… Может, наймем частного детектива? — предложила она. — Профессионала, который тихо и без огласки выйдет на след Тибо?
Давид почувствовал, как его затопила волна облегчения. Частный детектив! Почему это не пришло ему в голову?
— Думаешь, детектив может напасть на след, зная только имя?
— У нас есть не только имя. Еще 2001–2002 учебный год в лицее Богоматери Всех Скорбящих, так же как и место его проживания в то время. Да, хорошему детективу этого будет достаточно.
— Ты кого-нибудь знаешь?
— Я… я как раз думаю об одном. Живет в Бордо. Позвоню ему завтра. Он — боец и парень надежный. Я работала с ним десять лет назад: одна семья поручила ему найти пропавшего родственника. Он нашел его — тот был убит.
При этих словах Давид снова осознал, что он ничего не знает о Валериане. О ее жизни. О ее работе. Ошарашенный, он спросил:
— Дело об убийстве? Так ты полицейский?
— Нет, Давид. Я судмедэксперт, — устало прошептала она. — Вернее, была… С этим покончено.
— А… А чем ты теперь занимаешься?
— Пытаюсь восстановиться. — Помолчав, Валериана добавила: — Давид… ты тоже их еще слышишь?
Он почувствовал, как желудок свело судорогой.
— Крики?
— А что еще? — прошептала она.
— Да… Да, я их слышу… И буду их слышать до самой смерти, — шепотом признался он.
Тереза Маньес была эталоном секретарши частного заведения. Угрюмый вид. Строгий, но элегантный костюм. Гладкий пучок седых волос. Непримечательное лицо с пронзительным взглядом, который она бросала поверх очков в форме полумесяца, сидящих у нее на кончике носа.
— Дамы, прошу следовать за мной, — бросила она, выходя в коридор и с военной выправкой стуча каблуками по черно-белой плитке пола.
Баденко и Комон двинулись за ней и вскоре оказались в глухой комнатке без окон под большой и широкой лестницей административной части здания.
— Здесь хранятся архивы, — сказала Тереза Маньес, широко разводя руки в стороны и указывая на длинные полки с пыльными папками. — Они расставлены по датам, и, чтобы вы здесь не устроили неразбериху, год 2001–2002 сложен прямо здесь.
Луиза кивнула, проследив взглядом за наманикюренным пальцем Маньес, который указывал на этажерку, и спросила:
— Ничего из этого не оцифровано?
— 2001 год — эра дискет, мадам! Вот здесь, — пояснила она, кивнув на картонную коробочку, — хранятся все дискеты данного учебного года. К счастью для вас, каждый документ, поступивший из секретариата, обязательно распечатывался. Моя личная инициатива, — добавила она с оттенком гордости. — У меня не было никакого доверия к этому пластику. Конечно, сегодня все иначе: жесткие диски на много гигабайтов, внешняя память… Мало что осталось в материальном виде! По моему скромному мнению, мы совершаем большую ошибку, потому что любой может стереть или сфальсифицировать все, что ему угодно, одним щелчком мыши!
— Итак, продолжим. В синих конвертах — документы, касающиеся руководства школы: общая структура управления, обзор видов деятельности, коэффициенты загрузки, счета-фактуры, поставщики, контракты, сметы, протоколы заседаний совета директоров и так далее, — выложила она без запинки. — В зеленых конвертах собрано все, что относится к школьной жизни: отчеты об инцидентах, расписание уроков и режим занятий, размещение в интернате, ежегодные события — такие, как праздничные ярмарки, групповые поездки, празднование окончания года, спортивные соревнования, родительские дни и так далее…
— Понятно.
— В розовых конвертах сведения о сотрудниках школы, а в желтых — об учениках, — закончила она. — Само собой, они подобраны в алфавитном порядке. Господин Видаль освободил для вас кабинет.
Жандармы проследовали за секретарем в комнату, которая оказалась прямо напротив архива. В ней было тесно, и два стола со стульями, стоявшие напротив друг друга, занимали все пространство. На одной из стен висела большая белая доска.
— Вот, устраивайтесь! Если вам что-нибудь понадобится, мой кабинет находится дальше по коридору, на двери висит табличка с моим именем.
— Госпожа Маньес, минутку! — окликнула ее Луиза, прежде чем та вышла.
Секретарша замерла, обернулась и с раздражением уставилась на следователя.
— Сколько лет вы здесь работаете?
— Тридцать семь.
— Ого! Да вы ходячие мемуары этого лицея! — весело воскликнула Луиза.
Тереза Маньес лукаво взглянула на нее.
— Что вы хотите узнать?
— Имя Валерианы Дюкуинг вам о чем-нибудь говорит?
— Господин Видаль, разумеется, объяснил мне причину вашего приезда. Если бы я хоть что-нибудь знала об этой бывшей ученице, я бы вам сказала. Это сэкономило бы время… всем нам, — добавила она едко.
Баденко, следившая за разговором, демонстративно скрестила руки на груди и вздохнула, не скрывая раздражения. Затем спросила ледяным тоном:
— А Магид Айед? Полагаю, он оставил о себе больше воспоминаний?
— Конечно. Он — один из тех учеников… простите,
— Что вы можете нам рассказать о нем?
Секретарша явно ждала этого вопроса и ответила без малейшего колебания:
— Это был очаровательный молодой человек. Воспитанный. Дисциплинированный. Один из лучших наших учеников, об этом говорят его академические и спортивные результаты. Не помню, чтобы его имя упоминалось в связи с чем-то еще, кроме его заслуг.
Она сделала паузу, а потом слегка передернула плечами, словно показывая, что ей больше нечего добавить.
— Хорошо, спасибо. Мы обратимся к вам, если нам понадобятся какие-нибудь разъяснения, — подвела итог Луиза, в то время как Баденко уже собиралась возразить.
Маньес кивнула и исчезла в коридоре. Стук ее каблуков постепенно затихал, затем хлопнула дверь.
— Эта женщина — настоящий цербер! — бросила Леа.
— Она боится шумихи в прессе, как и Видаль. Так или иначе, нам придется сделать ее нашим союзником.
— Союзником? Вы шутите?
— Даже не думала. Маньес может стать нашим козырем. Она знает гораздо больше, чем мы можем извлечь из всего этого, — сказала Луиза, обводя взглядом архивную комнату.
Жюльен Келлер покинул дом Айедов, но разговор с ними оставил у него стойкий привкус горечи. Родители погибшего находились в отчаянии. Каждый их вздох выдавал глубокое горе. Магид был у них единственным ребенком, и теперь их жизнь лишилась смысла, надежд и планов на будущее. К скорби супругов с этого дня добавились стыд и разочарование: любимый сын, оказывается, регулярно принимал наркотики, был усердным потребителем порнографии и признавал только платный секс. Их ненаглядный мальчик не имел ничего общего с благородным и честным человеком, которого, как им казалось, они знали. А он, Жюльен Келлер, оказался в роли зловещего посланца Старухи-смерти, пришедшего, чтобы покрыть позором тех, чьи сердца охвачены болью. Иногда приходится выполнять дерьмовую работу…
Он сел в машину, торопливо повернул ключ зажигания, желая как можно быстрее убраться с этого погубленного места, которое он сам превратил в руины. Он ехал минут десять, а потом свернул в городок Сен-Жан-Пье-де-Пор, где еще раньше приметил небольшое бистро, раскрашенное в баскском стиле: белый фасад с зелеными фахверками и красная черепичная крыша. Он припарковался, вошел в бистро и заказал американо. Затем уселся в углу подальше от стойки, за которой несколько стариков-завсегдатаев в черных беретах болтали по-баскски. Как только официант принес ему кофе, он достал из кармана телефон и позвонил Баденко. Она сразу же ответила, и Келлер начал разговор, понизив голос. Магид Айед был здешним, все его знали, и упоминание мутных обстоятельств его жизни могло привлечь ненужное внимание местных.
— Привет, Леа, это Жюльен.
— Привет. Как прошло с Айедами?
— Родители в отчаянии, разговорить их было очень трудно. Лицейская жизнь сына закончилась лет двадцать назад, их воспоминания о ней притупились. Однако они утверждали совершенно определенно: учеба у Магида шла спокойно, без всяких проблем, и они никогда не слышали, чтобы их сын был причастен к какой-нибудь темной истории.
— Думаешь, они говорили искренно?
— Думаю, да. У меня действительно не было ощущения, что они что-то скрывают. Конечно, я навел разговор на юность их сына, и мне удалось выудить из них несколько имен его тогдашних друзей. Некоторые даже приходили в дом к Айедам по случаю дня рождения или вечеринок. Двое из них, братья, были по-настоящему, очень близки с Магидом в то время. Я составил список, сфотографирую его и пришлю тебе.
— Ты узнал, где они теперь?
— Братья?
— Да.
— Один вроде живет за границей, а другой остался здесь. Недалеко от По. Я проверю это вечером. Как только его найду, сразу позвоню и договорюсь о встрече.
— Окей. А что о Дюкуинг?
— Это имя им ничего не говорит.
— Супер, — иронически процедила Баденко. — Что еще?
— В общем, они ничего не знали о распущенности сына, и моя информация произвела эффект разорвавшейся бомбы.
— Понимаю, ничего удивительного. Но они все-таки смогли пролить свет на то, с кем он общался последнее время?
— Да, и вот тут я получил кучу имен! Что странно, никаких романтических отношений. Зато длинный список друзей, профессиональных контактов, приятелей по спортзалу… Если я захочу всех их допросить, на это уйдут недели!
— С чего ты думаешь начать?
— Сейчас я поеду в Биарриц, в «Атлантик Недвижимость», агентство Айеда. Он проводил там бо́льшую часть своего времени, и я хочу допросить его секретаршу. Ты в курсе, что слово «секретарь» означает «хранящий секреты»?
Леа Баденко возвела глаза к потолку и ответила:
— Ну спасибо, Жюльен, а то я не знала! Это все знают! Ладно, присылай мне свой список, возможно, это сузит круг наших поисков.
Баденко потянулась. Она только что просмотрела школьные досье Дюкуинг и Айеда и не нашла в них ничего интересного. У обоих учеников были блестящие характеристики и высшие оценки, и, судя по всему, ни одно событие не нарушило спокойное течение их школьной жизни. В это время Луиза была погружена в досье «Школьная жизнь» — картонную папку, содержащую десяток зеленых конвертов. Она нарисовала на магнитной доске две колонки, одну — для Дюкуинг, другую — для Айеда. Каждая колонка содержала список учеников и преподавателей их класса, расписание уроков на 2001/2002 год, список учеников-спортсменов и план расположения комнат в интернате. Баденко встала и подошла к доске.
— Похоже, ничего не вырисовывается?
— Пока что я пытаюсь сгруппировать элементы, чтобы у нас была общая картина.
Запищал телефон Баденко — это пришло сообщение от Келлера.
— Вот кто даст нам пищу для размышлений. Жюльен прислал мне список старых школьных друзей Айеда.
И она стала зачитывать имена с экрана телефона:
— Мириам Годен, Фредерик Фейар, Александр Шаффер, Давид Шаффер и Орелия Мартен. По словам Жюльена, Шафферы были лучшими друзьями Магида Айеда.
— Братья Шафферы и Орелия Мартен учились в выпускном классе «С» вместе с Айедом, — заметила Луиза и выделила их фамилии на доске в столбце Айеда. — Годен и Фейар — нет… но я вижу их здесь — в сборной по легкой атлетике. Наверное, они учились в параллельном классе.
— Я откладываю эти пять досье и разбираюсь с ними, — объявила Баденко.
— Хорошо. А я начинаю читать о произошедших инцидентах.
Не прошло и пяти минут, как Луиза вздрогнула и громко прокомментировала:
— Оказывается, молодежь не стала дожидаться появления социальных сетей, чтобы травить друг друга! И доказательство у меня прямо перед глазами!
— О чем речь? — машинально спросила Баденко.
— Отчет не очень подробный, но, по словам классного надзирателя, в школьном кинотеатре во время сеанса распространяли фотографию какого-то голого подростка. Думаю, вы себе это представляете.
— М-м-м… Взрослея, мы спешим забыть, на какую жестокость способны подростки по отношению друг к другу. Если присмотреться, социальные сети только придают размах и делают заметным явление, которое существовало всегда.
Луиза кивнула и вернулась к работе. Следующие полчаса прошли в обстановке рабочей тишины, иногда прерываемой шелестом переворачиваемых страниц.
— Я закончила, — наконец объявила она. — Двадцать сообщений об инцидентах за год: не считая травли, это драки, кражи, оскорбления и порча имущества. Четыре случая я отложила в сторону, попытаюсь выяснить о них больше.
— Слушаю вас.
— Четыре случая граффити — обо всех сообщил обслуживающий персонал. Однако ни в одном из документов не упоминается содержание этих надписей. Поэтому невозможно соотнести с нашей пресловутой аббревиатурой!
— Понимаю! — кивнула Баденко. — И что вы собираетесь делать?
— Надавить на нашу лучшую подругу Терезу. Для этих четырех досье именно она заполняла электронные формуляры, прежде чем распечатывать их на бумаге.
— Тогда желаю удачи!
Луиза кивнула, сделала глубокий вдох и вышла в коридор победным шагом с зеленым конвертом в руке. Подойдя к двери с табличкой «Тереза Маньес, секретарь директора», она постучала и сразу вошла, не дожидаясь приглашения. Тереза говорила по телефону. Она метнула в Луизу злобный взгляд, но была вынуждена свернуть разговор, так как пришлая хамка уселась прямо напротив нее.
— Послушайте, мадам, я работаю, и вы не можете врываться вот так.
— Я могу все, и вы это отлично знаете, — перебила ее Луиза бесстрастно, но твердо. — Я могу прямо сейчас конфисковать все документы на вашем столе, обязать вас в течение сорока восьми часов помогать мне разбираться в компьютерных файлах вашего учреждения, вызвать вас в наше отделение в Байонне, — один, два, десять раз — сколько понадобится! — если буду убеждена, что вы от меня скрываете какие-то факты.
Луиза подождала несколько секунд, наслаждаясь растерянной физиономией Терезы Маньес.
— Я не одна из ваших учениц, мадам. Я — офицер уголовной полиции. И я могу превратить вашу жизнь и жизнь господина Видаля в настоящий ад. Вам ясно?
При упоминании директора Маньес заметно напряглась. Очевидно, она принадлежала к тому типу секретарш, которые серьезно относятся к своей роли оборонительного бастиона.
— Или же я могу попросить вас о помощи, потому что нуждаюсь в ней, а потом оставляю вас в покое, потому что вы мне помогли. Вам решать.
— Мне бы так хотелось вам помочь, — миролюбиво призналась секретарша.
— Прекрасно! Я знала, что мы в конце концов поймем друг друга.
Луиза достала из зеленого конверта четыре карточки и, разложив их прямо под носом Маньес, стала ждать. Та, нахмурившись, пробежала их глазами и с сомнением посмотрела на Луизу.
— Вы помните, что представляли собой эти граффити?
— Но вы отдаете себе отчет, о чем меня спрашиваете?! Граффити, к сожалению, довольно распространенное явление. Нам приходилось смывать их по пять-шесть в год! Я понятия не имею, каково было содержание именно этих четырех, тем более это было двадцать лет назад!
— Одно из них могло привлечь ваше внимание.
— Мое внимание? Если вы действительно хотите знать, это часто всякие глупости, — объяснила она, покраснев. — Понимаете, что я имею в виду? — добавила она, понизив голос и наблюдая за Луизой поверх очков.
— Да, могу себе представить. В этом возрасте усиленно работают гормоны.
Тереза Маньес густо покраснела и молча кивнула, поджав губы. Затем спросила со вздохом:
— Если вы скажете, что конкретно ищете, может, я смогу вам помочь?
— Речь идет о факте расследования, который не просочился в прессу.
Секретарша понимающе кивнула, подняла большой и указательный пальцы, приложила их ко рту и жестом изобразила застежку-молнию. И Луиза сразу поняла, что от Терезы Маньес никто ничего не узнает — кроме Видаля.
— НЧС, — сказала она.
Наморщив лоб и углубившись в воспоминания, Маньес откинулась на спинку кресла. Она задумчиво качала головой, но внезапно остановилась. У нее приоткрылся рот. Очевидно, ее мозг только что установил какую-то связь.
— Я не уверена на 100 процентов… У вас есть данные обо всех остальных происшествиях в 2001/2002 году?
— Смотрите, — ответила Луиза, протягивая ей конверт.
Послюнявив палец, секретарша начала перебирать карточки и вскоре остановилась на одной из них.
— А! Это было в том же году, — торжествующе воскликнула она. — В декабре 2001!
Луиза схватила карточку с описанием инцидента и кивнула. Она уже просматривала ее четверть часа назад.
— Акт вандализма с машиной преподавателя на парковке лицея? Какая тут связь с «НЧС»?
— Письменно об этом не упоминали, — пояснила Маньес, — но я очень хорошо помню тот случай. Должна сказать, что такого варварства у нас в лицее никогда не было! Мы все-таки не в каком-то депрессивном пригороде Сен-Дени[39], понимаете?
— Понимаю, но если мы перейдем к фактам?
— Я вышла с работы около 18:45, и было уже темно. Придя на парковку, я обнаружила, что машина господина Шабана подверглась яростному нападению. Она была припаркована рядом с моей. Шины проколоты, кузов исцарапан, лобовое стекло выбито, а на капоте — граффити, сделанное черной краской из баллончика.
— Граффити «НЧС»? — взволнованно спросила Луиза.
— Три заглавных буквы — это точно… НЧС? Да, кажется, именно они и были.
Поездив кругами минут пятнадцать по жилому кварталу, Жюльен нашел наконец место на углу проспекта Верден и улицы Прангль, недалеко от офиса «Атлантик Недвижимости». Небо затянули пухлые грозовые облака, погрузив город в тоскливые сумерки. Жандарм втянул голову в плечи и быстрым шагом прошел двести метров, которые отделяли его от агентства покойного Айеда. Как только он пересек порог офиса, девушка-администратор за стойкой одарила его приветливой улыбкой. Напрасный труд, в воздухе висело напряжение, и это ясно ощущалось. Служащие, наверное, задавались вопросом, под каким соусом их съедят после того, как похоронят
— Ладно, последний вопрос, и я вас отпускаю. Вы не заметили ничего необычного за несколько дней до смерти вашего начальника?
По лицу секретарши пробежала тень, она помолчала и ответила:
— Помню, у меня мелькнула мысль, что господин Айед не такой, как обычно.
— Продолжайте.
— Он всегда находился в хорошем расположении духа: энергичный, веселый, готовый к бою. Но за неделю до смерти я заметила, что он меньше шутит, стал более замкнутым и нервным. «Обеспокоенным» — вот точное слово.
Келлер почувствовал, что ухватился за какую-то ниточку, и поспешил подтолкнуть Лизу Карайон новым вопросом:
— В чем причина этого?
— Я не знаю.
— Важный контракт? Проблемы в агентстве?
— Нет. Во всяком случае, ничего из ряда вон выходящего.
— Может быть, какая-то ссора?
Она покачала головой.
— Телефонный разговор или имейл?
— Нет, я…
Внезапно она остановилась, словно что-то вспомнив.
— Было одно странное письмо!
— Какое письмо?
— Письмо как письмо, на его имя, пришедшее сюда, в офис, но со штампом «секретно».
— Вы его открывали?
— Конечно нет! Я отдала ему, когда он приехал, — объяснила секретарша, двигая компьютерной мышью. — Вот оно! — воскликнула она через секунду. — Это письмо поступило во вторник 19 октября… Точно, я отпросилась с работы во вторник после обеда и помню, что в среду утром уточнила, не случилось ли чего в мое отсутствие, потому что господин Айед выглядел очень нервным.
— Понятно. А это письмо — у вас есть предположение, куда ваш шеф мог его убрать?
— Мы можем сходить к нему в кабинет, если вам угодно.
Келлер кивнул, секретарша достала из ящика связку ключей, и они пошли по коридору. По дороге Келлер попросил одну из сотрудниц присутствовать при обыске в качестве свидетеля. Лиз Карайон отперла дверь из матового стекла, за которой оказалась просторная, светлая комната — комфортабельно обставленная и очень уютная.
— Позвольте мне самому этим заняться, — сказал Келлер, надевая перчатки.
Затем он начал методично обыскивать кабинет, открывая один за другим ящики письменного стола, но никаких следов письма не обнаружил. Он проверил также скомканные клочки бумаги на дне корзины, но ни один из них не соответствовал тому, что он искал. Наконец жандарм опустился в большое кресло и разочарованно заключил:
— Письма нет. Скорее всего, он от него избавился.
Лиз Карайон, стоявшая в дверях вместе с коллегой, отважилась на инициативу:
— А его портфель? Вы смотрели в нем?
Келлер прищурился. Он присутствовал во всех местах, где проходили обыски, и не помнил никакого портфеля.
— Какой портфель? Мы обыскали дом, гостиничный номер, его машину, теперь офис и…
— Его машину? Какую именно?
Жандарм взглянул на нее с недоумением:
— Как это? У него их несколько?
— Две. Спорт-купе, на котором он выезжал куда-нибудь по вечерам или на отдых. И джип, машина не такая броская, поскромнее, которой он пользовался больше для работы. Она должна находиться в этом здании, на подземном паркинге, потому что ключ висит здесь, — заключила она, указав на стенную панель с крючками.
Жандарм взбежал по пешеходному пандусу подземного паркинга и, оказавшись снаружи, поспешно нажал кнопку вызова на телефоне. Прозвучало четыре гудка, прежде чем Баденко ответила:
— Жюльен?
— Улика у меня!
— Я тебя слушаю.
Жандарм кратко изложил суть разговора с Лиз Карайон и подытожил:
— Короче, это самое письмо теперь у меня! Оно лежало в портфеле Айеда на заднем сиденье его джипа.
— Давай, выкладывай, что в этом письме?
— «Видео 36. Встреча в четверг 21 октября в 21:00». Затем идет два ряда цифр, которые обозначают, по-видимому, координаты места встречи.
— Серьезно?
— Говорю как есть.
— Ты определил по этим координатам геолокацию?
— Нет еще, как раз сейчас этим займусь.
— Окей, а вот это «Видео 36» — что означает?
— Понятия не имею. Секретарша держалась в стороне, но я уверен, что и она не знает, о чем речь.
Баденко спросила, понизив голос:
— Айед что, торговал подпольными видео? Или его шантажировали?
— Я не знаю, Леа. В любом случае Лиз Карайон говорит, что никогда раньше не видела в почте такого рода писем.
— Ладно, надо сделать научную экспертизу письма: снять отпечатки пальцев и следы ДНК.
— Сделаем. А что у вас? Есть новости о преподавателе, которому разбили машину?
— Комон сейчас этим и занимается. Сообщит мне сразу, если что-то узнает.
Он уже собирался разъединиться, когда начальница поспешно воскликнула:
— Кстати, Жюльен, браво, отличная работа!
Он открыл рот, чтобы ответить, но Баденко уже отключилась. В этом была вся Леа! Похвала так мало соответствовала ее характеру, что она не могла не обрубить разговор сразу после этого. Жандарм пожал плечами. Ему было наплевать. Он работал не для того, чтобы доставить ей удовольствие. К тому же она все-таки сделала ему комплимент…
Воздух прохладен, но ясное солнце освещает лес, и, проникая между деревьями, лучи растекаются по земле беспорядочной мозаикой светотени. Прислонившись к вековому дубу, Клара старается не замечать, что Александр украдкой бросает на нее горящие взгляды. «
Это ужасно. Она раньше считала, что только парни подвержены таким импульсам. А теперь видит, что нет. Что девичье тело тоже может переполняться просто звериным желанием трахаться. Никогда и ни с кем она такого раньше не испытывала. Эти волны, которые электризуют ее плоть, от которых дрожит низ живота, никогда не перестанут вибрировать. Твою мать! Она действительно не уверена, что сможет устоять. Эх, если бы она дала себе волю прямо сейчас, она бы набросилась на него, и… черт, это было бы обалденно!
— Ну, что там делает Валериана? — с раздражением спрашивает Магид. — Мы торчим здесь уже двадцать минут!
— Она сейчас придет! Она…
Слышится шипение тормозов велосипеда, и Клара останавливается на полуслове.
— Тсс! Здесь, за деревьями!
Раздается хруст веток и шум шагов, а затем на небольшой прогалине, где стоит вся группа, появляется Валериана.
— Прошу прощения! Мадам Дюпен не хотела меня отпускать.
— Ах, мадам Дюпен! Я фантазировал о ней весь второй класс! — говорит Магид, прижимая руку к штанам. — Она так возбуждает, эта училка! Я даже готов декламировать Верлена, трахая ее раком!
— Так она, по крайней мере, оценила бы Верлена! — ухмыляется Клара.
—
— Лучше сдохнуть! — отзывается Клара, показывая ему средний палец.
— Боишься злого волка?
— Не боюсь. У меня есть вкус — вот и все, мерзкая ты рожа!
— Если хочешь знать, в позе «раком» партнеры не видят лиц друг друга, — говорит он томно, прижимаясь к ней. — Ну давай, Клара, повернись, займемся любовью, я же знаю, что тебе до смерти этого хочется!
— Мразь, отвали, тупой ублюдок!
— Эй, Магид, хватит, остановись! — вмешивается Александр, оттаскивая его.
Магид протестует для вида, но отходит в сторону.
— Ну, Валериана, ты спрятала свой велосипед рядом с нашими? — спрашивает Александр.
— Да, с дороги ничего не видно.
— Прекрасно! Потому что Аместуа — настоящий придурок, два года назад он застукал несколько учеников на своей территории и пожаловался Видалю!
— Аместуа — это фермер, который поставляет в Богоматерь Всех Скорбящих овечьи и козьи сыры, — поясняет Давид. — Вы наверняка его уже видели — такой здоровяк в берете и с сигаретой в углу рта. Он ездит на раздолбанном бордовом «Форде-Эскорт».
— Ах, точно! — восклицают девочки.
— Он ему очень подходит, — добавляет Клара.
— Да-а, зато его сыры — это нечто!
— Ладно, пошли! Амбар — там, сразу за лесом, — объясняет Александр. — Его видно с дороги, потому что там открытое поле. Единственный путь добраться до него незаметно — это отсюда. Идите за мной!
Он зигзагом движется между деревьями, огибая кусты ежевики, заросли кустарника, и оказывается у каменного корыта-поилки, видно, давно не использующегося, судя по стоячей воде, скопившейся на дне.
— Смотрите. Это задняя стена сарая.
За деревьями виднеется каменная стена, заросшая ползучими растениями. В верхней части вырезано окно. Хватаясь за ветки, Александр за несколько секунд взбирается на стену. Остальные следуют его примеру.
— Ну что? Разве здесь не лучше? — восклицает он, когда все оказываются внутри. И падает прямо в сено.
— А если сюда заявится Аместуа? — спрашивает Валериана.
— Не заявится, этот сарай у него вместо помойки, — возражает Магид, указывая на нижний этаж со старой, изъеденной червями лестницей. — Аместуа построил новые помещения для скота и сена на другой стороне участка, рядом со своей фермой.
Клара смотрит вниз. У ворот, открытых нараспашку, стоит дряхлый трактор «Фергюсон». За ним в беспорядке свалены какие-то обломки, старые инструменты, сломанные железки, ржавые канистры и прочий непонятный мусор. Она делает шаг назад, а затем ловко взбирается на верхушку забытой всеми горы сена, поднимая за собой облако едкой пыли. Еще одно окно, едва ли больше того, которое позволило им сюда проникнуть, обнаруживается на другой стене, откуда открывается вид на обширное фермерское пастбище.
— Лично я считаю, что это идеальное место! — заявляет она. — И назначаю этот амбар нашим штабом!
— Ну, если
— Ты надоел мадам до чертиков, Магид!
— Да ладно, хватит вам, вы оба жутко душные!
Наступает молчание, затем Александр добавляет:
— Напоминаю вам, что тренировка начнется через два часа. Так мы будем смотреть это видео или нет?
— Конечно, будем! — отвечает Магид. — Вы умрете от смеха: я снимал, а Давид такое откалывал! Давай, запускай фильм, приятель.
Все собираются у «Панасоника», который держит Давид. Клара старается встать как можно дальше от Александра. От простого прикосновения к нему она может потерять голову.
— Мотор!
Появляется изображение — размытое, не в фокусе. Но Магид наводит резкость, и на маленьком экране возникает дверь одной из комнат в интернате. «Давай, чувак! Алекс как раз заговаривает зубы Дюкло, сейчас или никогда!» — шепчет Магид. Рука Давида опускается на ручку двери, и та медленно открывается. Комната Седрика Дюкло, придурка и подхалима из выпускного класса, погружена в темноту.
«Блин, как здесь воняет!» — комментирует Давид, повернув голову к камере. «Просто адски! — отзывается Магид. — Потными носками и… засохшей спермой! Я уверен, что этот болван дрочит каждую ночь и не менял простыни с начала учебного года!» Обоих разбирает дикий смех, камера дрожит, а микрофон записывает приглушенный хохот. Затем камера движется вперед, снимая Давида, который указывает на спортивную сумку, лежащую на кровати. Медленным движением он расстегивает молнию, разводит края в стороны и вытаскивает бутылочку энергетика оранжевого цвета. Он отвинчивает крышку и глотает половину содержимого. Затем извлекает пенис из своих спортивных брюк и, неловко потыкавшись из-за подступившего приступа смеха, приставляет пенис к горлышку бутылки. Магид тоже веселится, потому что мы слышим его нервное гоготанье, а камера непрерывно дергается.
Пятеро зрителей сидят на сене, согнувшись пополам. Давид, несмотря на то что его трясет от смеха, начинает писать в бутылку. Наполнив ее, он осторожно завинчивает крышку и убирает обратно в сумку. «Блин, я все штаны обмочил», — шепчет он между двумя неудержимыми взрывами смеха. Слышно, как Магид стонет, еле сдерживая рвущийся из него хохот, а камера рывками опускается к промежности Давида. Но сумерки в комнате не позволяют разглядеть мокрые пятна на темных брюках. «Все, Магид, смываемся!» Затем экран гаснет.
Клара откидывается назад, схватившись за живот — ей уже больно от смеха. А Магид встает и хлопает себя по ляжкам. На глазах у него слезы, он безудержно гогочет, подогревая всеобщее веселье. Спустя несколько долгих минут возбуждение начинает спадать, и время от времени раздаются только отдельные всхлипы.
— О, черт! — комментирует Александр, вытирая глаза. — Давно я так не смеялся… Черт, если подумать, Дюкло — жуткий лузер!
— Ты хотел сказать, мегалузер! — подхватывает Клара. — Умоляю, Давид, скажи мне, что он выпил твою мочу!
— И еще как, только посмотри на это!
— Ты серьезно?
— А то нет! Подойдите все сюда!
И снова все собираются у камеры. Видео записано с начала тренировки, сразу после разминки. Давид стоит за камерой и снимает пловцов, которые преодолевают дистанцию на время.
— Смотрите сюда, — говорит он, тыкая в угол экрана.
В поле камеры появляется трибуна с местами для зрителей, на одном из которых сидит Дюкло. У парня бедра обвязаны полотенцем, другое лежит на плечах. Он смотрит на свои ноги, готовясь к следующему заплыву, и разогревает шею, вращая головой. Внезапно Дюкло наклоняется к сумке и достает бутылку. Запрокинув голову назад, он делает большой глоток жидкости и по своей мерзкой привычке полощет ею зубы.
Клара широко открывает глаза, и в этот момент физиономия Дюкло замирает с выражением неприятного удивления.
— Нет! — вскрикивает она.
На экране парень встает; удивление на его лице сменятся глубоким отвращением, на него накатывает неудержимый приступ рвоты, заставляя выплюнуть жидкость, а вместе с ней — какую-то мерзкую красноватую кашу.
— У нас был… чи… чили на обед! — визжит Магид, умирая от смеха.
Новый взрыв веселья. И длится это довольно долго.
Наконец все успокаиваются. Клара лежит и смотрит в оконце на чудесное голубое небо; ее мысли блуждают. Жизнь, когда тебе пятнадцать, настоящий ад. Как будто тебя заперли в зале ожидания на вокзале, и ты обречен смотреть на проходящие поезда! Ты на обочине жизни, на самом деле. Как путешественник без багажа и без цели, который ждет, пуская слюни, когда ему откроют чертову дверь на перрон. Ну, если она до конца будет честна с собой, то должна признать, что страшно боится думать о том дне, когда
Она закрывает глаза. Ее пугает Клопиный Угол. И тогда она загадывает желание: чтобы на протяжении всей жизни она трепетала, дрожала, испытывала тысячи эмоций, чувствуя, как в ней бурлит адреналин. И любила. Любила страстно!
— О чем ты думаешь? — внезапно шепчет он, ложась рядом с ней — близко, слишком близко.
Он поворачивает к ней голову. Его дыхание пахнет мятой. А его губы, его офигенные губы — это просто чертово приглашение к чертову поцелую! Неконтролируемая волна страсти захлестывает Клару, и она должна бороться изо всех сил, чтобы противостоять яростному желанию поцеловать его.
— Обо всем, кроме тебя!
Его взгляд проникает в нее, прожигает насквозь. Но она сопротивляется:
— О Шабане, если хочешь знать! Он прямо такой… такой сексуальный! Ладно, бросаем жребий? — говорит она, вставая.
— Йес! И на этот раз я собираюсь выиграть! — отзывается Магид.
Клара тайком наблюдает за Александром. Он делает вид, что ему наплевать, но она знает: ей удалось его уязвить. «
Они встают в круг. Каждый по очереди показывает листок, на котором написано его имя, скатывает его в шарик и бросает в шляпу, которую Валериана достала из своей сумки. Пять имен, пять бумажных шариков. Сегодня очередь Давида вести жеребьевку, потому что он прошел предыдущее испытание. Подросток весело потряхивает шляпу, заставляя шарики подпрыгивать, и поглядывает на своих товарищей.
— Итак, я предлагаю как точку отсчета… мою кроссовку, — говорит он, развязывая шнурки. — Согласны?
— Идет.
Отбросив кроссовку на несколько метров, Давид делает широкое и быстрое движение руками, от которого шарики взлетают в воздух и приземляются около его обуви. Под бдительным взглядом товарищей он указывает на тот, что находится ближе остальных.
Товарищи кивают, и Давид поднимает шарик. Пока подросток разворачивает бумагу, воздух как будто заряжается электричеством. В уголках его губ появляется улыбка, и он показывает имя, написанное заглавными буквами: «КЛАРА». Магид недовольно ворчит, потом воцаряется торжественная тишина. Клара ликует. Она говорила об этом с Валерианой: если выбор падет на нее, она назначит испытание любому из них, кроме Алекса. Еще один способ дать ему понять, что он ничего для нее не значит. Клара делает вид, что колеблется, переводит взгляд с одного на другого и решительно объявляет: «Итак, данной мне властью я назначаю испытание… Магиду!»
— Кто бы сомневался, — бурчит он.
— О да, мой мальчик, теперь ты дважды подумаешь, прежде чем прижиматься ко мне своим членом! Так что продолжим в той же теме!
Он бросает на нее взгляд исподлобья, и она ясно читает в нем предупреждение: «Осторожно! Думай, о чем ты меня просишь, иначе…»
Клара колеблется долю секунды, но не может устоять! Ей впервые выпала возможность принять решение, и она намерена поднять игру на новый уровень.
Она смотрит Магиду прямо в глаза и бросает:
— Поскольку ты утверждаешь, что ты ас в коленно-локтевой позе, вот тебе испытание: предоставь нам доказательства твоего мастерства наглядно! И сразу скажу, интереснее всего было бы послушать, как
— Что-о?! — вырывается у Магида, а Александр, Давид и Валериана издевательски гогочут.
— Ты так шутишь, да?
— А что, похоже?
— Твою мать, Клара, ты что, совсем слетела с катушек?! — взрывается он.
— Не, ну а что? Ты знаешь правила, Магид! Или ты принимаешь вызов, или уходишь из группы… Все просто.
— Обещаю тебе, Клара, ты пожалеешь об этом!
— Считай, что ты везунчик, я оставляю выбор за тобой. Если тебе не удастся вставить мадам Дюпен, можешь ограничиться своей подопечной — ну той, прыщавой, с кривыми зубами. Но ведь это не имеет значения, раз ты не увидишь ее лица, верно? — торжествующе заключает она.
Магид не верит своим ушам. Приятели над ним потешаются: «Что, можешь только языком чесать?», «Покажи ей, что ты знаток Камасутры», «Да ладно, признайся, приятель, ты боишься, что все увидят, какой у тебя маленький член?» Наконец Магид встает и расправляет плечи.
— Ладно, дай мне камеру, Давид. Я готов… Но предупреждаю тебя, Клара, молись, чтобы я никогда не выиграл, иначе ты сильно пожалеешь о своем гребаном испытании!
Луиза невидящим взглядом смотрела на асфальт. Морось и туман покрывали предгорья густым слоем, поглотив далекие вершины и уничтожив перспективу.
— Что вы сказали? — спросила Леа Баденко, на секунду оторвав взгляд от дороги.
Луиза поняла, что она думала вслух.
— Я думала о нашем расследовании и о беспокойстве, которое меня преследует с самого утра. И пытаюсь понять, откуда оно взялось.
— Я услышала слово «туннельное», — настаивала Баденко, не дождавшись продолжения.
— Да, вы не ослышались. У меня ощущение, что мы рассматриваем факты через подзорную трубу.
— Не видим общей картины, да?
— Именно так. Отдельные кусочки складываются вместе, и мы
Баденко на мгновение повернула голову. Наморщив лоб, она возразила:
— Таков принцип расследования. Мы идем по следу, чтобы увидеть, куда он нас приведет, в чем проблема? Тем более вы говорите это в тот момент, когда мы установили связь между автографом убийцы и граффити на лобовом стекле машины этого учителя! Признаться, я не улавливаю вашей логики!
Луиза вздохнула.
— Леа, не поймите меня неправильно, но у меня большой профессиональный опыт, и я не привыкла двигаться вперед, если не знаю, что ищу…
Едва она произнесла эти слова, как сразу осознала их бестактность. Им с коллегой пришлось разоружиться, чтобы установить рабочий контакт, и вот несколькими словами она вновь начала военные действия! Луиза покосилась на Баденко и поняла, что не зря мысленно кусала себе локти. С холодным взглядом, короткой стрижкой, подчеркивающей все углы ее лица, коллега выглядела суровой и непреклонной. Как же Луизе не хватало Виолены!
— Нет проблем, — сказала Баденко ледяным тоном. — Ваша мысль вполне ясна! Но если вы не против, я буду продолжать расследование проверенными методами, а не выслушивать невнятные объяснения напарницы, которая прячется за свой опыт, чтобы скрыть недостаток аргументов!
Пережиток семидесятых годов, дом бывшего учителя физкультуры представлял собой куб с односкатной крышей. Стены были отделаны декоративными полукружиями, похожими на старую, тусклую чешую. Стоящий в стороне от трассы, дом окружал большой сад, и, судя по наличию качелей и велосипедов, прислоненных к стене рядом с крыльцом, у Шабана были дети.
Луиза подхватила с заднего сиденья свою сумку и закрыла машину, когда Баденко уже входила в калитку. Дорожка из плоских камешков — разноцветная мозаика на ложе из серого цемента — привела жандармов прямо к крыльцу. Баденко подошла к двери и энергично постучала. Через несколько секунд появился мужчина лет сорока. Спортивная фигура, гладко выбритая голова, гармоничное, приветливое лицо, приятная внешность. Он был довольно красивым.
— Господин Шабан?
— Он самый. По-видимому, это вы мне звонили вчера?
— Да. Майор Леа Баденко и майор Луиза Комон.
Шабан отошел в сторону, приглашая их войти. Интерьер состоял из мебели экзотических пород дерева, драпировок, ковриков, подушек теплых цветов с туземным орнаментом и африканских масок. Хозяин усадил их в гостиной, где огромный продавленный угловой диван занимал две стены. Повсюду валялись журналы National Geographic, и несколько стопок потрепанных книг пылились тут и там на стеллажах и даже на полу. Окружающий беспорядок дополняли детские пижамные штаны, забытые на журнальном столике.
— Кофе? Чай?
Жандармы выбрали кофе. Пока хозяин был на кухне, Луиза разглядывала большое черно-белое фото супружеской пары, висевшее на стене. На нем еще довольно молодой Шабан — лет двадцати пяти, максимум тридцати — рядом с красивой, эффектной женщиной. Оба одеты просто, без затей — бермуды, футболки и туристические ботинки. На заднем плане виднелась великолепная горная цепь. И снова она отметила про себя, что учитель очень привлекателен. Непослушные светлые кудри обрамляли его улыбчивое лицо, а молодая бородка дополняла его внешность задиры и спортсмена.
— Вот, — сказал Шабан, поставив поднос на журнальный столик (одновременно он схватил пижамные штаны и швырнул их на диван). — Я вас слушаю.
Луиза открыла было рот, но Баденко опередила ее на долю секунды:
— Как вам объяснила вчера моя коллега, мы хотели бы поговорить о том времени, когда вы работали в лицее Богоматери Всех Скорбящих, особенно об инциденте с вашей машиной. Что вы можете рассказать нам об этом событии?
Сомнение отразилось на лице мужчины.
— По правде сказать, немного! Мой старенький «Пежо-205» был разгромлен на стоянке лицея. Я сообщил об этом директору и подал заявление в жандармерию. Жандармы в Андае провели расследование формально, то есть, я хочу сказать, — он покраснел, — оно ничего не дало. Свидетелей не было, а следователи не собирались допрашивать всех учеников лицея, и я могу их понять.
— А вы сами никого не подозревали? Одного или нескольких учеников, которые бы хотели вам навредить?
Мужчина, казалось, удивился и покачал головой.
— Нет, честно говоря, это больше походило на обычный вандализм. Я не принял его на свой счет.
— Допустим. А среди учеников не было тех, кто уже отличился мелкими правонарушениями?
— Не думаю, — ответил Шабан, улыбнувшись, — лицей был не тем заведением, куда принимали трудных подростков.
— Однако ваша машина была разбита вдребезги.
— Это правда. Но я никогда не утверждал, что лицеисты — это какие-то ангелочки! Подростков иногда заносит, они совершают… промахи, более или менее предосудительные, но это все единичные инциденты.
Баденко кивнула и атаковала с другой стороны:
— Судя по вашим показаниям, вы упоминали, что на машине была надпись «НЧС». Эти буквы вам о чем-нибудь говорят?
— Конечно, я задавался этим вопросом, но так и не смог установить связь этой аббревиатуры с учениками. Разумеется, с тех пор, как вы позвонили, я не перестаю об этом думать, но эти три буквы по-прежнему ничего мне не говорят. — Шабан помолчал и после некоторого колебания спросил: — Скажите… почему вас интересует эта старая история?
— Извините, месье, но мы не можем вам ответить.
Луиза кашлянула и решила выйти из тени:
— Имя Магида Айеда вам знакомо?
— Магид Айед — да, конечно! Он как-никак стал олимпийским чемпионом!
— А в течение того учебного года вы лично принимали участие в подготовке этого молодого человека?
— Да, действительно, в 2001 году я заканчивал STAPS[41] и готовился к CAPES[42]. Лицей искал учителя на один год, и я подал заявление, потому что эта работа подвернулась мне очень вовремя. Меня назначили тренером по физической подготовке, довольно громкое название, потому что главной моей обязанностью было помогать спортивным тренерам, предлагая разминочные занятия и занятия по укреплению целевых мышц… Короче говоря, у меня была вспомогательная роль, и я имел дело со всеми спортсменами лицея, в том числе и с Магидом, который занимался легкой атлетикой.
— Что вы можете сказать о нем?
— Ммм… Знаете, это было довольно давно… Скажем, я помню довольно бойкого, напористого юношу с сильным характером. Он быстро выходил из себя. Чуть что — надувал щеки, и ему не хватало дисциплины. Однако было ясно, что из него выйдет толк. Знаете, в большом спорте все имеет значение. И интеллект не меньше, чем физические данные! — уточнил он, приложив палец к голове. — Магид был из тех молодых людей, которые побеждают.
— Хорошо. А вы помните, с кем он дружил?
Шабан широко открыл глаза и, поразмыслив, сказал:
— Нет, это было слишком давно.
Баденко достала список друзей Айеда, который прислал ей Келлер, и протянула его учителю. Тот просмотрел его и воскликнул:
— Александр и Давид Шафферы! Да-да, теперь я их вспоминаю. Они — близнецы, точнее, разнояйцевые близнецы, потому что совсем не были похожи друг на друга. Оба состояли в секции плавания, и один из них — не могу сказать какой — был очень перспективным. Но я не знал, что они дружили с Магидом. Я имел с ними дело только во время тренировок, а так как они занимались разными дисциплинами…
— Понятно, — разочарованно сказала Баденко.
— А фамилия Дюкуинг вам знакома? — снова вмешалась Луиза, доставая фотографию из архивного досье ученицы.
— Конечно, знакома, ее трудно забыть, — ответил он с явной досадой.
Несмотря на взаимную неприязнь, жандармы многозначительно переглянулись.
— Что вы имеете в виду, господин Шабан? — снова спросила Луиза.
— Это длинная история… И если быть до конца откровенным, у меня остались о ней довольно тягостные воспоминания. Я чуть было не потерял свое место и право преподавать!
Луиза достала из сумки прозрачный пакет:
— Воспоминания такого рода?
Шабан ошеломленно посмотрел на пакет и спросил:
— Что это?
— Стринги. Кружевные стринги школьницы, украшенные бабочкой из блесток.
Учитель побледнел, негодующе покачал головой и с горячностью возразил:
— Не знаю, где вы взяли эту вещь и что себе вообразили, но вы на ложном пути!
— Мы нашли их в вашем досье, между двумя формулярами! — объяснила Луиза.
— Это что, шутка? — рассердился он.
— Уверяю вас, это правда: стринги настолько тонкие, что остались незамеченными, когда ваше досье поместили в архив.
Шабан с силой провел руками по лицу, словно ему снится кошмар и он хочет проснуться. Затем он вскочил и, сжав кулаки, с искаженным от бешенства лицом зашагал по комнате, взывая к следователям:
— Ну скажите мне, что я сплю! Скажите, что я сплю, черт возьми! Как такое возможно?! Что, эта история никогда не закончится, да?
— Господин Шабан, успокойтесь, пожалуйста, — примирительно сказала Луиза. — Нам просто нужны от вас показания, чтобы понять, как эти трусики попали в ваше досье, и мы не настолько глупы, чтобы подозревать в этом вас.
Эти последние слова немного смягчили его гнев. Он протяжно вздохнул и снова сел, но его ноги все еще нервно подергивались.
— Это началось примерно… примерно в ноябре 2001 года, насколько я помню. Вся эта история касается лучшей подруги Валерианы Дюкуинг. Они с Кларой были неразлучны.
— С Кларой?
— С Кларой Жубер.
— Минутку, остановитесь, пожалуйста, — перебила его Луиза, роясь в сумке. Она достала организационную схему, нарисованную ею на основе данных, полученных накануне в лицее, и кивнула.
— Я так и подумала, — сказала она Баденко. — В интернате Клара Жубер делила комнату с Валерианой Дюкуинг. Они также учились в одном классе и занимались плаванием. Слушаем вас, господин Шабан, продолжайте, пожалуйста.
— Итак, эта девчонка, Клара, совершенно зациклилась на мне. Мне… мне тогда было двадцать два года, а у Клары возникла своего рода привязанность… сексуальная привязанность, — уточнил он, бросив тревожный взгляд на жандармов. — Предполагаю, что ей наша разница в возрасте казалось несущественной, но для меня это было не так! — решительно заявил он. — Только я не знал, как защищаться, я был слишком молод! Мне следовало поговорить об этом с руководством. Но это очевидно в зрелом возрасте. А тогда я боялся, что меня привлекут к ответственности, будут упрекать, что я сам не сумел выбрать подобающую линию поведения!
— Господин Шабан! — прервала его Луиза. — Все в порядке. Успокойтесь, сделайте вдох и постарайтесь рассказать эту историю в фактах и в хронологическом порядке, хорошо?
Учитель закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда он снова заговорил, было видно, что ему удалось взять себя в руки.
— Клара была очень хорошенькой юной девушкой — взбалмошной, общительной и умной. Она показывала отличные результаты в плавании и отличалась боевым характером. Честно говоря, она сразу вызвала у меня интерес. Тогда я и подумать не мог, куда это меня заведет. Как всегда в случае с перспективными учениками, я вкладывался больше, чем этого требовала работа. Может, это звучит некрасиво, но сейчас у меня достаточно опыта, и я могу уверить вас, что это так и есть: вы отдаете еще больше, когда ваши усилия приносят плоды. Возможно, она неправильно поняла мое особое отношение к ней? Не могу сказать. Но ее поведение вскоре стало довольно двусмысленным.
— То есть?
Шабан фыркнул и покачал головой; на губах у него появилась кислая улыбка.
— Она жеманилась. Бросала двусмысленные взгляды. Постоянно просила совета по любому поводу. Никогда не упускала случая завести меня в раздевалку. Развлекалась, играя то в холод, то в страсть: то прижималась ко мне, то полностью игнорировала. Клала мне руки на плечи или на грудь с самым невинным видом. Но, уверяю вас, все мы знаем разницу между машинальным жестом и намеренным! А ее жесты были намеренными! — подчеркнул он, глядя в упор на жандармов. — Эта девушка меня охмуряла.
— Окей, — сказала Луиза. — И если я правильно поняла ваши слова, вы никому об этом не рассказывали.
— Никому. Хотя нет, рассказал одной из своих коллег, с которой мы были дружны: Амели Дюпен. Учительнице французского, довольно молодой на общем фоне. Ей тогда было лет двадцать пять. Мы хорошо с ней общались. Это был ее третий год в лицее. Но Амели отказалась принимать мои слова всерьез. Она смеялась, говоря, что не нужно драматизировать, что все школьники в этом возрасте переживают гормональные бури. На самом деле, я это понял гораздо позже; в тот момент меня это беспокоило по двум причинам: я был мужчиной и был взрослым. Две веские причины, которые усугубят мое положение, если дело приобретет дурной оборот.
— А как оно могло бы приобрести дурной оборот? — спросила Луиза. — Ведь без вашего согласия ничего не могло произойти, так?
— О! То есть жертвы сексуального домогательства всегда согласны, по-вашему?
Замолчав, жандарм осознала смысл его слов и наконец спросила:
— Вы хотите сказать, что были жертвой сексуального домогательства?
— А как бы вы назвали поведение человека, который постоянно попадается вам на пути, приводит ложные причины, чтобы держать вас при себе или проводить время в вашем присутствии, который беспардонно трогает вас, бросает кокетливые взгляды и принимает соблазнительные позы, стоит вам посмотреть на него?
После тирады учителя наступила мертвая тишина. Луиза отвела глаза от осунувшегося лица Шабана и спросила:
— Вам не приходила мысль о том, чтобы прояснить ситуацию с этой девушкой раз и навсегда? Все-таки вы имели некоторую власть и, как сами говорите, были взрослым?
— Никто не имел власти над Кларой, но это неважно… Я действительно решил обсудить с ней этот вопрос, настолько ситуация стала меня беспокоить. Но случился побег, и это погасило мой настрой. Я сказал себе, что у этой девочки, должно быть, проблемы, и мои наставления она может понять как отказ с ней работать. А это было бы неправильно.
— Побег?
— Да, Клара отсутствовала неделю. Но сначала речь шла не о побеге.
Шабан вздохнул, он выглядел измученным. Наконец он продолжил рассказ:
— Было начало февраля. То есть уже наступил 2002 год. Думаю, точную дату вы можете выяснить у жандармов, которые вели это дело. Клара исчезла вечером в пятницу, после того как села в поезд и поехала домой. Отец, не дождавшись ее на вокзале, пытался дозвониться в лицей, но было уже поздно, и все разъехались. Ему пришлось обратиться в полицию. В общем, после обычных проверок было открыто уголовное дело, а Клара объявлена «пропавшей без вести»… Я помню, как в понедельник утром в школе появилась группа жандармов. По их поведению и вопросам мы быстро поняли, что они опасаются чего-то серьезного, видимо, похищения. Термин «пропавшая без вести» был у всех на устах. Жандармы опросили учителей, классных надзирателей, друзей Клары, включая эту девочку — Валериану Дюкуинг. Атмосфера в школе после допросов накалилась. В комнате преподавателей без конца обсуждали это дело, и тревога росла с каждым днем. Но внезапно Клара объявилась, — сказал он, ошеломленно разводя руками. — В конце недели, как раз перед закрытием лицея на выходные! Бац! И она вдруг возникла из ниоткуда, словно по волшебству!
Жандармы снова переглянулись, на этот раз настороженно. В рамках расследования рассказ Шабана стал полной неожиданностью. Что это, новая подсказка? Или ложный след? Какую роль играет эта Клара Жубер в их расследовании? Несмотря на замешательство, Луиза заставила себя спросить:
— И что? Как она объяснила свое исчезновение?
— Клара сказала, что она «просто сбежала», — ответил он, показывая жестом кавычки. — Но, насколько я знаю, она так и не назвала причину своего поступка. И верите или нет, но жизнь снова вошла в свою колею, как будто ничего не произошло, — до новой и уже окончательной развязки.
— То есть?
— Клара снова совершила побег. Накануне летних каникул. Но на этот раз она не вернулась. Отец не признает версию побега, в 2005 году он создал в социальных сетях страницу «Найти Клару». Я давно туда не заглядывал, но, боюсь, она уже заброшена.
Наступило долгое молчание. Леа и Луиза пытались увязать новую информацию с фактами их расследования. Тщетно. Интрига оставалась неразгаданной, словно какой-то проказливый дух бросал им вызов, перемешав кусочки разных пазлов.
— Вы говорили, что из-за поведения Клары чуть не лишились работы? — снова включилась Баденко.
Шабан покраснел.
— Да, простите, я это пропустил. Это довольно неприятные воспоминания. Честно говоря, я почувствовал себя замаранным.
— Объяснитесь, пожалуйста.
— Как я вам уже сказал, когда Клара сбежала в первый раз, считалось, что она «пропала без вести», и в лицее началось что-то вроде коллективной истерии. В этой обстановке некоторые — я полагаю, ученики — намекали следователям, что у Клары со мной тайный роман. Разумеется, жандармы бросились в эту дверь и допросили меня с пристрастием!
При этих словах Луизе стало ясно, почему бывший тренер отвечал ей так нервно и с таким гневом, когда она задавала ему вопросы о соблазнительных трусиках, найденных в его досье.
— Знаете, ваши коллеги очень меня унизили, — добавил он с горечью. — К счастью, у меня в то время была девушка, мы вместе снимали квартиру в Андае. Это ничего не доказывало, но хоть что-то. На допросе я защищался, рассказав, как все было на самом деле. Однако то, что я никому не рассказывал о поведении Клары, обернулось против меня. Если ситуация меня действительно тревожила, разве не подозрительно, что я не сообщил о ней руководству? Я объяснил, что пожаловался на свои трудности коллеге, Амели Дюпен. Ее тоже вызвали, и она подтвердила мои слова. Но этого было недостаточно, потому что Клара считалась пропавшей без вести! К счастью, она вернулась через два дня после моего допроса.
— Значит, ее возвращение оправдало вас в глазах жандармов.
— Нет, не сразу. С меня были сняты подозрения только после гинекологического осмотра, который потребовал отец Клары. К моей несказанной радости, она была еще девственницей, — добавил он в сильном волнении. — А что, если бы это было не так? Вы представляете последствия?
Луиза сочувственно кивнула и села поудобнее на диване. В голове у нее ворочалась одна мысль, может, и абсурдная, но почему бы не попробовать?
— Эти слухи о нашем романе начали гулять по всему лицею, и я тогда пережил самые мучительные дни в своей жизни, — с волнением признался Шабан. — Подозрительные взгляды коллег, шуточки учеников в коридорах. Сколько бы ни говорили о презумпции невиновности, это все вранье! Видаль даже прислал мне извещение с требованием явиться к нему в пятницу в 17 часов. Надо мной уже маячило временное отстранение от должности. Но, слава богу, Клара вернулась как раз перед тем, как я должен был идти на ковер в этот чертов кабинет.
Слова Шабана убедили Луизу проверить свою идею.
— Месье, удалось ли вам узнать, кто именно из учеников оклеветал вас перед следователями?
Услышав этот вопрос, Баденко вздрогнула, поняв, куда клонит коллега.
— Нет, и, честно говоря, это неважно. Некоторые ученики, вероятно, заметили уловки Клары, но сделали из этого ложные выводы.
— Однако возможен другой вариант. В декабре вам разбивают машину. В феврале — эти обвинения. Разве не естественно предположить, что кто-то вас ненавидит?
— Ненавидит меня? — поперхнулся учитель.
— Например, какой-нибудь влюбленный в Клару школьник заревновал, видя, что она проявляет к вам интерес?
Расположенная в десяти минутах от аэропорта торговая зона Поль-Лескара тянулась через лабиринт дорожных развязок и подъездных путей к складам, предприятиям и офисам. Жюльен Келлер въехал на аллею, его взгляд был прикован к слову «Пердотти», написанному ярко-синими заглавными буквами на вершине здания, стоящего в стороне. Он свернул на боковую дорогу, объехал обувную фабрику и наконец увидел фасад компании «Пердотти», специализирующейся на разработке оборудования для водного спорта, в которой работал инженером исследовательских и конструкторских работ Давид Шаффер.
Жандарм нашел место на парковке для посетителей и направился к главному входу. Он представился девушке-администратору, та записала его имя, выдала ему временный пропуск и предупредила Шаффера, что встреча с ним назначена на 11 часов. Шаффер спустился спустя несколько минут. Одет он был хорошо, но неформально, в соответствии с нынешним дресс-кодом молодых, динамичных руководителей: добротные джинсы, черные кожаные туфли и свитер от Ральфа Лорена. Шаффер производил приятное впечатление с его ростом метр восемьдесят, благообразным, хотя и заурядным лицом, и светло-каштановыми, слегка встрепанными волосами в стиле «я только встал с постели». Они прошли через огромную шумную мастерскую, состоящую из застекленных пространств, где тестировались опытные модели, механизмы и материалы с инновационными свойствами, вокруг которых толпились инженеры. Затем они прошли через автоматическую дверь и поднялись по лестнице — туда, где находился кафетерий.
— Здесь нам будет спокойнее, потому что в моем кабинете только перегородки, — пояснил Давид Шаффер. — Выпьете что-нибудь?
Келлер выбрал фруктовый сок и сел за столик рядом с эркерным окном с видом на промзону. Шаффер вернулся через минуту с маленьким подносом в руках.
— Я хотел с вами встретиться по поводу одного из ваших старых школьных друзей, — начал Жюльен.
— Вы имеете в виду Магида?
— Да.
— Я узнал о его смерти, — сказал Шаффер мрачно. — Печальная новость. Газеты пишут, что он был убит. В это невозможно поверить.
Келлер согласно кивнул.
— Вообще-то я не видел Магида со школы. Мы какое-то время перезванивались, а потом полностью потеряли друг друга из вида. Так что…
— Да, его родители мне об этом сказали. Но поскольку вы были с ним очень близки, то, я уверен, сможете предоставить мне информацию о его прошлом, особенно меня интересует последний учебный год в Андае.
— Предоставить вам информацию? — повторил Шаффер и сделал глоток газировки.
— Именно так. Любой факт может оказаться полезным, так что выкладывайте все, что помните. Расскажите мне о вашем бывшем друге.
Эти слова как будто поставили собеседника в тупик. Он нахмурился, погрузил взгляд в свой стакан, сделал еще один глоток и начал описывать Магида в тех же обтекаемых фразах, которые Келлер уже слышал.
— «Видео 36» — это вам говорит о чем-нибудь?
— «Видео 36»? — переспросил удивленно Давид. — Нет… нет, абсолютно ничего.
— Ладно. А имя Валерианы Дюкуинг?
Шаффер покачал головой, но как будто пытался что-то вспомнить, и Келлер дал ему время.
— Сожалею, — наконец сказал он. — Не думаю, что я знаю эту женщину. А должен был знать?
— Она училась во втором классе, а вы — в выпускном.
— Тогда неудивительно, что я ее не знаю.
— Она занималась плаванием. У вас были общие тренировки, — уточнил следователь, показывая ему фото из личного досье, которое переслала ему Леа по электронной почте.
— Пожалуй, ее лицо мне знакомо. Но у меня нет никаких конкретных воспоминаний.
Бывший лицеист допил газировку и завертел стакан в пальцах, словно раздумывая. Наконец он решился:
— Я не понимаю. Какое отношение имеет эта девушка к Магиду, который занимался легкой атлетикой?
Келлер не собирался раскрывать ему подоплеку своих вопросов.
— Идет расследование, поэтому я не могу вам ответить. Но вы уверены, что эта девушка не встречалась с Магидом Айедом?
— Магид ведь коллекционировал свои победы, так что я бы уж, конечно, ее запомнил.
— А как по-вашему, у Магида была какая-нибудь другая, тайная жизнь? Может, он что-то скрывал? Какой-то секрет? История, которую он утаил от своей семьи?
Шаффер вытаращил глаза и ответил коротким смешком.
— Нет! Нет, уверяю вас: Магид был очень цельным человеком, совсем не из тех, кто что-то скрывает.
Жандарм был вынужден согласиться. Даже если Айед скрывал некоторые стороны своей жизни от собственных родителей, можно ли считать его притворщиком? В самом деле, кто же станет признаваться в своих сексуальных предпочтениях родителям, особенно если они идут вразрез с их моральными убеждениями?
— Допустим, а вы не слышали, чтобы Айед с кем-нибудь соперничал, враждовал или кого-то ненавидел?
— Нет. У Магида возникали, конечно, некоторые разногласия с ребятами в лицее, но ничего такого, что бы я запомнил. Мы были подростками, так что всякие глупые войнушки случались нередко.
— Понятно, — сдался Келлер. — Последний вопрос: вам о чем-нибудь говорят буквы «НЧС»?
— ЭНЧС?
— НЧС, — повторил жандарм, упирая на «Н».
Шаффер с сомнением посмотрел на следователя.
— Честно говоря, вот так сразу ничего в голову не приходит. Это инициалы?
— Извините, но я не могу вам ответить, — уклонился жандарм и встал.
Затем он поблагодарил инженера за уделенное ему время, оставил свою визитную карточку и ушел, даже не подозревая, что под свитером от Ральфа Лорена рубашка его собеседника взмокла от пота.
Туман рассеялся, но над деревней пошел мелкий, пронизывающий дождь. Следовательницы побежали через сад Шабана. Мокрые до нитки, они сели в машину. Баденко вставила ключ зажигания и застыла. Устремив взгляд на извилистую деревенскую дорогу, она как будто размышляла. Луиза смотрела на свои промокшие «конверсы», предпочитая хранить молчание. Спустя долгую минуту Баденко вздохнула и повернула голову к напарнице.
— Мне это будет трудно, Луиза, но в интересах следствия я постараюсь забыть ваш сегодняшний выпад.
— Мой выпад? Что вы такое говорите, Леа?
Баденко смерила ее взглядом, не скрывая раздражения. Казалось, она готова броситься на нее и укусить.
— То есть вы считаете, любое мнение или впечатление, не совпадающее с вашим, это «выпад»?
— Не играйте со мной в эти игры, Луиза! Вы совершенно ясно поставили свой опыт выше моего, потому что у вас нет убедительных аргументов!
Луиза тяжело вздохнула. Неужели она действительно так выглядела? Пожалуй, это частично было правдой.
— Потому что расследование держится не только на аргументах, Леа. Хороший следователь также прислушивается к своим ощущениям.
— О, да сегодня прямо праздник! «
— Вы приписываете мне намерения, которых у меня нет! — возразила Луиза, повысив голос. — Разве я когда-нибудь говорила, что вы плохой следователь, Леа?
— «Плохая следовательница», вы хотели сказать?
— Что?
— Вы имеете право использовать феминитив, тем более что в этом случае он существует и используется. Если только долгие годы
— Что?! — повторила Луиза, не веря своим ушам. — Так вот к чему мы пришли, да? Вы перевели нашу дискуссию в совершенно…
— В совершенно — что?
— В совершенно другое русло!
Луиза сложила руки на груди и усмехнулась.
— Довольно жалкий способ избежать заранее проигранного спора.
Баденко покраснела. Она медленно повернулась и, сидя так, вполоборота, в упор посмотрела на напарницу.
— Я поняла это, как только вас увидела…
Луиза ждала. Но продолжения не последовало. И хотя она запретила себе углубляться в ссору, ее голос, вопреки ее желанию, вызывающе и громко прозвучал в салоне автомобиля:
— Если вы на этом остановитесь, мне будет трудно вам возразить.
— Я сразу поняла, что работать с вами будет не большим удовольствием!
— А, теперь я поняла! Вот почему вы меня так плохо приняли! — рассмеялась Луиза. — Ладно, таким образом мы наконец-то пришли к согласию.
— То есть?
— Вы тоже прислушиваетесь к своим ощущениям.
Баденко стиснула зубы и вжалась в спинку сиденья. Время шло, пока ливень с успокаивающим шелестом омывал кузов машины. Луиза почувствовала, что ее гнев утих. В чем же был смысл этого петушиного боя — нет,
— Вы что же, никогда не ошибаетесь?
— Бывает, но очень редко, — признала Луиза. — А вы?
— Никогда.
— Ничего, это придет с возрастом и с опытом, вот увидите.
Баденко улыбнулась и возвела глаза к небу.
— Я действительно оказала вам такой плохой прием?
— Да, очень плохой, но теперь это неважно, учитывая мою собственную бестактность.
— …Все нормально, я принимаю ваши извинения.
Луиза тоже улыбнулась.
— Могу я дать вам совет, Леа?
— Ради бога.
— Я прекрасно знаю, что значит для женщины прийти работать в армейский корпус. Но, поверьте, вы не с тем боретесь; не нужно вести себя так, как будто вы обязаны что-то доказывать всем и каждому… и
Женщина кивнула, и Луиза предложила:
— Не хочешь остановиться где-нибудь перекусить? Полдень давно прошел.
— Мы теперь на «ты»?
— Поскольку я приглашаю, то да! В противном случае, каждый платит за себя.
— Ладно, приглашение принято!
Уютно устроившись в симпатичном ресторанчике «Тарелка Жюльетты» на бульваре Карно в Баньер-де-Бигорр[43], женщины сделали заказ. Луиза окинула жадным взглядом великолепную террасу, на которой, должно быть, очень приятно сидеть в солнечные дни. Она пригласит сюда Фарида на свой день рожденья в мае. Они сначала погуляют по окрестностям, а потом будут дегустировать лакомства из меню.
— Итак, Луиза, подведем итоги?
— А ты думаешь, я случайно привела тебя на обед в Баньер-де-Бигорр?
— Что ты имеешь в виду?
— Когда Клара исчезла, отец, господин Жубер, заявил о ее пропаже. И поскольку он живет в Пузаке, расследовали дело и допрашивали Шабана местные, баньерские жандармы.
— Ты хочешь выяснить, кто из учеников натравил на него следователей, да?
— Именно. Потому что этот ученик мог быть тем, кто разбил ему машину и написал на ней «НЧС», как и убийцей, которого мы разыскиваем сейчас.
На столе завибрировал телефон Баденко. Она бросила взгляд на экран и тут же встала.
— Это Келлер! Прости, мне надо ответить, — сказала она и вышла.
Минуты через две она вернулась, и вид у нее был разочарованный.
— Что такое?
— Жюльен определил место встречи, указанное в письме Айеду. Он отправился туда. Это небольшая парковка в начале туристического маршрута рядом с Коарраз-Най[44].
— Дай угадаю: медвежий угол и никаких камер наблюдения, так?
— Увы, угадала. Так что здесь тупик.
Майору Артюру Шабролю, начальнику отдела расследования в Баньер-де-Бигорр, на вид было лет пятьдесят. Его высокий рост подчеркивала необыкновенная худоба. «Как будто кол проглотил», — подумала Луиза и подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза.
— Присаживайтесь. Я нашел досье Жубера, — сказал он, указывая на толстый картонный конверт.
— Вы тогда занимались этим делом?
— Конечно. Роман Жубер появился у нас в пятницу 15 февраля 2002 года в 20:45 и заявил, что его дочь Клара не приехала на вокзал в Тарбе, где он ее встречал. Капрал, принявший у него заявление, сразу же предположил побег. Но отец возражал, он не признавал эту гипотезу, апеллируя к характеру своей дочери и к некоторым фактам: один из ее друзей, ехавший на том же поезде до Тарба, подтвердил, что Клара действительно села на него в Андае. Но тогда была особенная ситуация, — продолжал Шаброль, — все силы были брошены на дело сестер Бертран.
— Бертран, что-то такое я смутно припоминаю, — заметила Луиза.
— Две девочки, двенадцать и четырнадцать лет. Мать заявила об их исчезновении за две недели до того, как исчезла Клара. Та история наделала здесь много шума.
— Ах да! — воскликнула Луиза. — Действительно, это отец их похитил. Из-за развода и спора об опеке, который закончился не в его пользу.
— Но в тот день, когда господин Жубер подал заявление, мы еще не закончили расследование.
— Понимаю, вы опасались, что это серийные похищения, — заключила Луиза.
— Да. Прокурор счел, что обстоятельства исчезновения Клары указывают на возможность преступления, и передал дело следственной группе.
Из опасения, что Клара стала третьей жертвой в деле о похищении, Шаброль оперативно провел расследование в Баньер-де-Бигорр, и оно привело их прямо в частный лицей Богоматери Всех Скорбящих. Луиза вспомнила высказывания Шабана и атмосферу подозрительности, воцарившуюся в лицее из-за давления со стороны жандармов. Кто-то воспользовался этим, чтобы свести счеты с учителем физкультуры?
— Майор Шаброль, вы можете нам сказать, кто именно указал пальцем на господина Шабана?
При упоминании этого имени по лицу жандарма прошла тень. Каждому следователю знакомо это тягостное чувство, когда однажды он заподозрил невиновного и опорочил его репутацию.
— Один из учеников, приятель девочки, — ответил он, — но я не помню его имени. Надо перечитать протоколы допросов. Этот молодой человек сообщил нам, что у него есть серьезные причины подозревать Шабана в сексуальной связи с Кларой. Тогда мы допросили и других учеников конкретно по этому вопросу. Многие сказали, что ничего не знают о романе, однако подтвердили, что хотя бы однажды замечали двусмысленное поведение Клары.
Луиза кивнула.
— Ясно, спасибо. Не могли бы вы рассказать нам, как произошло возвращение этой девочки?
Жандарм напрягся и сказал с видимым разочарованием:
— Знаете, буду с вами откровенен: я едва сдержался, чтобы не влепить ей пощечину. Я редко сталкивался с таким бесстыдством. Ей не только было наплевать на хаос, который ее исчезновение вызвало в лицее, более того — она как будто хвасталась этим. Как будто она совершила подвиг.
— Подвиг?
— Да, мне тогда пришло на ум это слово. Прямо сейчас вижу, как она сидит передо мной с ухмылочкой и выражением лица «Вот как здорово я вас всех надула!». Это было возмутительно. Мы целую неделю с ног падали от усталости, ее отец пережил настоящий ужас, молодой преподаватель был опорочен, а ей на все это глубоко наплевать.
— Какое объяснение она вам дала?
— Никакого! Во всяком случае, никакого разумного. Она только повторяла, что сбежала «просто так… чтобы понять».
— Понять что?
— Понять, каково это, сбежать — если я правильно понял.
Женщины обменялись озадаченными взглядами, и Леа уточнила:
— Она вам сказала, где скрывалась всю эту неделю?
— По ее словам, «то здесь, то там», — объяснил Шаброль. — Знаете, я думал об этом. И полагаю, что девочка просто осталась в поезде. Наверное, она пряталась в туалете или в похожих местах, чтобы не попасться на глаза товарищам. Где она сошла, знает только она! Конечная станция поезда — Тулуза. Может, она поехала туда, потому что там у нее имелось пристанище? Во всяком случае, спустя неделю она снова, как по волшебству, появилась в лицее.
Это была совершенно непонятная история.
— Ну, а в июне? — спросила Луиза, борясь с настойчивым ощущением, что плывет по течению.
— Как вы понимаете, мы не стали поднимать на ноги экстренные службы спасения, — насмешливо заметил Шаброль. — Эта девчонка показала нам и свою находчивость, и свое нахальство. При обыске в интернате выяснилось, что ее рюкзак и бо́льшая часть вещей из шкафа исчезли, так же как и казенный велосипед.
— Какой велосипед?
— Вы же видели, где находится лицей? От него в одну сторону шесть километров до Андая, а в другую — семь километров до Сокоа. Поэтому, кроме маршрутных автобусов, которые учреждение предоставляет по средам вечером, имеется еще парк велосипедов, чтобы молодые люди могли передвигаться по окрестностям.
— Понятно. И что дальше?
— Велосипед нашли — он был аккуратно пристегнут к шлагбауму прямо перед андайским вокзалом. Конечно, мы объявили ее в розыск, но были уверены, что она скоро объявится, как после первого побега.
— Только этого не произошло.
— Увы, — согласился Шаброль. — И сегодня я знаю не больше, чем двадцать лет назад. — Случилось ли с ней что-то, или она окончательно удрала,
— И с тех пор о ней ничего не было слышно?
— Нет. Клара Жубер так и осталась в числе несовершеннолетних, исчезнувших в 2002 году.
Чернильная темнота поглотила небо и очертания казармы Марака. Сидя у эркерного окна офицерской столовой, где жандармы заканчивали ужинать, Луиза смотрела невидящим взглядом на бледные ореолы света вокруг нескольких уличных фонарей, тщетно боровшихся с темнотой. Она вполуха слушала Леа, излагавшую Келлеру результаты их поездки в Баньер-де-Бигорр, размышляя о том, что расследование подбросило тучу новых вопросов, на которые нет ответов. Только услышав свое имя, она наконец переключила внимание на коллег.
— Луиза выдвинула гипотезу о ревнивом школьнике: тот, кто бросил Шабана на съедение жандармам, тот и разбил его машину.
— Но тот, кто разбил его машину, также написал «НЧС», — заметил Жюльен. — Значит, на сегодняшний день он — наш подозреваемый.
— Точно, — подтвердила Баденко. — И после просмотра протоколов баньерских жандармов у нас есть имя: Тибо Брока. Он рассказал жандармам, что у Клары была связь с учителем.
— Хорошо, но зачем этому Брока нападать теперь на Дюкуинг и Айеда?
— Вот это нам и нужно установить! — вмешалась Луиза. — Они дружили между собой?
— Давид Шаффер был очень близким другом Айеда, но Дюкуинг он не помнит, — ответил Келлер.
— Что касается медэксперта, то она утверждает, что не общалась с Айедом, — продолжила Баденко, явно разочарованная.
— Тогда, возможно, Брока — тот, кто знает их всех? — рискнула предположить Луиза.
— Возможно, да…
— В любом случае есть только один способ это выяснить: допросить этого субъекта. Что его связывало с Кларой? Есть ли какая-то связь между ним и Дюкуинг? Между ним и Айедом? Чем он занимается? Где живет? Достаточно ли у нас оснований его подозревать, учитывая имеющиеся показания свидетелей?
— Ты имеешь в виду показания доставщика пиццы о машине цвета «голубой металлик»?
— Да. И экспертизу отпечатков шин.
— Я могу встретиться с этим парнем, — предложил Келлер.
— Отлично, — согласилась Леа. — Поинтересуйся его биографией, выясни, чем он теперь занимается, а мы с Луизой займемся его жизнью в Богоматери Всех Скорбящих, почитаем его личное дело!
— И вытащим на свет дело Клары Жубер, — добавила Луиза.
Трое следователей смотрели друг на друга и многозначительно молчали. Предстоящие дни обещали быть напряженными. И Луиза с досадой подумала, что ей придется провести еще много ночей в тесной комнатке казармы.
Улыбаясь, Луиза положила телефон на подушку. Долгая беседа с Фаридом пошла ей на пользу. На сорок пять минут она заставила себя забыть о расследовании с его многочисленными белыми пятнами, чтобы найти душевный покой в уютной домашней повседневности. Фарид сообщил ей, что купил кошачью корзину, предполагая, что Омоко, свернувшись калачиком, будет спать в ней, как ангелочек. Радуясь своей покупке, он поймал животное и засунул его в корзину. Но Омоко не оценил мягкую люльку, тут же выскочил из нее и улегся на кровати. И пока Фарид разговаривал с Луизой, ему пришлось терпеть натиск кота, который упорно топтался у него на груди. Луиза даже слышала, как тот мурчит от удовольствия. «Что хочет кот, того хочет Бог, особенно если это
С почти легким сердцем Луиза потушила свет. Она постаралась мысленно отмахнуться от мучивших ее вопросов, предпочитая сосредоточится мыслями на семейном очаге. Однако последний образ, который всплыл в ее затухающем сознании, когда она погружалась в сон, были розовые кружевные стринги с бабочкой из блесток.
— Алло, Давид? Давид, это ты?
— Да, я… Да… О, черт! Холод собачий, как же меня все достало! — крикнул он. — Эй, подожди, не клади трубку!
Александр отодвинул телефон от уха. Его брат все еще говорил — «Куда я ее сунул, эту куртку, блин? Что за хрень, мать твою!» — слишком громким, хриплым голосом, который он отлично знал. Продолжая сквернословить, Давид рылся вокруг себя, и шорох пластика вместе со звоном металла создавали неприятный звуковой фон.
—
Грубость. Рваная речь. Невнятное изложение. Сварливая интонация. Удрученный Александр тяжело вздохнул.
— Давид, ты пьян, черт тебя побери!
—
— Слышу по голосу. И это правда, Давид.
Последовало короткое молчание, после чего близнец заявил:
— Ну, допустим. А если и так?
Его брат опять принялся за свое… После пятнадцати лет самоконтроля он все-таки сорвался, идиот! Волна отвращения захватила Александра, и он устремил взгляд в воды пролива Кука, который тянулся прямо перед его глазами… Голубое море колыхалось на солнце, и гуляющие по берегу радостно шумели, собираясь воспользоваться этим исключительным, безветренным днем.
— Во Франции сейчас 10 вечера, — сказал Александр, бросив взгляд на часы. — Не понимаю, ты дома, у себя?
— А-га! — отозвался Давид пьяным голосом.
— А где Дениза? Где дочка?
— Да
— Ты один? — настаивал Александр.
— Дениза ужинает в ресторане с коллегами…
— А Кло? — оборвал его Алекс, не скрывая раздражения.
— Что — Кло?
— Она где?
—
Александр заметил скамейку, стоящую слегка в стороне от променада, который граничил с бухтой, и сел. По опыту он уже знал, что разговор будет долгим и трудным. Но, учитывая обстоятельства, он не мог его избежать.
— В общем, я сказал себе: почему бы не воспользоваться случаем, чтобы выпить несколько бокалов и поболтать с братишкой?
— Может быть, потому что, учитывая твое прошлое, тебе нужно заменить «несколько» на «два» максимум.
— Ой, да ладно, отстань, черт побери!
— Тебе явно не нужна помощь, чтобы напиться! — огрызнулся Александр.
— Иди на хрен, Алекс! Знаешь что, ты меня задолбал! — крикнул Давид. — Ты и твои морализаторские интонации!
Александр стиснул зубы, чтобы сдержать поток оскорблений, которые рвались у него с языка. Он ненавидел Давида в таком состоянии. От избытка алкоголя тот становился одновременно агрессивным и меланхоличным, попрошайничая и мечтая о реванше. Тонкое сочетание худших свойств его личности.
— Почему, Давид? Почему ты снова себя накручиваешь?
— А как по-твоему, говнюк?! Может, потому что все зашибись в этом лучших из миров, а? Как думаешь? — злобно крикнул тот.
— Пожалуйста, успокойся.
— УСПОКОЙСЯ?! — взорвался Давид. — Я должен успокоиться!.. Нет, ты сам-то себя слышишь!
Александр закрыл глаза. Сейчас грянет буря, и он должен ее выдержать.
— Ты понимаешь, какую пургу ты несешь?! Валериана чуть не умерла! Магид убит! А у меня в голове как будто тикает часовой механизм… У меня такое чувство, что я приговорен к смерти, меня преследуют воспоминания! Они здесь, у меня в голове, и они не дают мне спать! Мне кажется, я схожу с ума! Я… да что я говорю, МЫ — УБИЙЦЫ, АЛЕКС! — заорал он.
Александр держал телефон на расстоянии вытянутой руки. Он представил себе, как его брат сейчас бредет, спотыкаясь — красный, расхристанный, истерзанный болью. Он встал, задрал голову к небу и тихо завыл, чтобы немного выпустить ярость, нараставшую в нем. Что он себе воображает, Давид? Что он единственный несет свой крест?! Главный в мире страдалец? Кем он себя возомнил? Накричал на брата, выплеснул ему в лицо безо всякого стыда свою боль и чувство вины.
— Давид?.. Давид, пожалуйста, не доводи себя до такого состояния… Брат, ты слышишь меня?
Рыдания становились все сильнее — прерывистые, надрывающие сердце. Давид был пьян от невыносимого страдания. И Александр почувствовал укол в сердце. Он опустился на скамейку, закрыл глаза и, понимая, что Давид не в состоянии его слушать, молчал и ждал. Шли долгие минуты, перемежающиеся стонами и всхлипами. Когда наконец всхлипы утихли, Александр сказал подчеркнуто отеческим тоном:
— Двадцать лет прошло, Давид… Мы были детьми… И увы, мы не можем отменить то, что случилось…
На другом конце раздался сухой смешок, и брат ответил дрожащим голосом:
—
Александр прикусил губу. Действительно,
— Слушай, Давид, я не думаю, что… все это пережевывать — такая уж хорошая идея, — сказал он, страстно желая прогнать собственные воспоминания.
— Я делаю это не специально, клянусь тебе, — простонал Давид. — Когда, когда… когда я закрываю ночью глаза… знаешь,
Александр вскочил со скамейки. Он не хочет этого знать, нет, ни за что! Он живо отодвинул телефон от уха и прижал его к брюкам. Пусть Давид выговорится, если ему от этого легче! Пусть исповедуется, если ему это надо! Но он-то не какой-нибудь чертов кюре, способный принять на себя все страдания мира! Его сердце для такого недостаточно большое, недостаточно отзывчивое! Он смотрел, не отрываясь, на ленивые воды пролива, которые тянулись до самого горизонта, игриво набегая на подножия огромных башен, стоящих как гигантские буквы i, сверкая в солнечных лучах. Секунды тянулись, наполненные равнодушным шумом города. Города, настолько полного разных лиц, жизней и воспоминаний, что ни одно из них не существует в действительности. Города, который присутствует, но расплывчат, жужжит, но без жала: город, не способный напомнить ему о его ошибках.
Александр глубоко вздохнул и решился поднести телефон к уху.
— …преследуют меня, понимаешь?
— Я здесь, слушаю тебя, Давид.
— Я не могу заставить их замолчать… Они сводят меня с ума… эти чертовы крики сводят меня с ума! — закончил Давид, задыхаясь.
Слова брата словно воскресили их, и он услышал крики — ужасающие, неслыханной силы и боли, свидетельство испытываемых мучений. И снова у Александра скрутило желудок, он с трудом подавил инстинктивное желание заткнуть уши. Как будто это поможет! Крики отзывались эхом, отражались от стен его души-крепости. Он проглотил едкую слюну, и достаточно твердо, чтобы скрыть свой стыд, ответил:
— Давид, ты заставил их замолчать на годы и заставишь снова, поверь мне. Это вопрос времени и воли. Как только толстяк будет обезврежен, ты вернешься к прежней жизни, с Денизой и Клотильдой, все встанет на свои места и…
Давид разъединился. Целый час. Пришлось целый час разговаривать с Давидом, чтобы он успокоился. Обессилев, свежеиспеченный новозеландец упал на скамейку и устало вздохнул. Он чувствовал себя полностью опустошенным. Вычерпанным до дна. Все защиты, им выстроенные, были уничтожены. Давление оказалось слишком большим. Конечно, если бы он был во Франции, то взял бы дело в свои руки. Если подумать, то найти повод и улететь не так уж сложно. Кейт отнеслась бы к этому с пониманием, особенно если бы он объяснил, что брат-близнец переживает тяжелый период. Однако…
Однако он не станет этого делать. У него нет на это сил. С тех пор как Валериана их предупредила, прошлое, эта часть его прошлого, так тщательно захороненная, внезапно возникла вновь, угрожая с трудом достигнутому спокойствию. Несмотря на океаны, которыми он отделил себя от воспоминаний, боль тут же проснулась. Двадцать лет спустя его прошлые мучения стали похожи на гнойник, готовый вскрыться, чтобы выпустить гной, находившийся до сих пор под тонкой оболочкой лицемерия. Вернуться во Францию, столкнуться со своими демонами — на это он был не способен. Он, который до сих пор считал себя сильным и защищенным, сегодня оценил степень своей безопасности. Она зависела от каких-то трех букв: НЧС.
Брат умолял его приехать. Ему нужна была помощь, но Давиду всегда нужна была помощь! С первых дней Александр играл роль доминанта, проводника, того, кто принимает решения. Как будто это в порядке вещей! Как будто он только для этого и предназначен: исполнять роль защитника! Вот ведь как удобно! А был ли брат рядом, когда он сам в нем нуждался? Когда он жестоко страдал из-за Клары? Когда чудовищная страсть изнуряла, пожирала, разъедала его, как гангрена, — неутомимо, изо дня в день? Когда влечение превратилось в одержимость? До такой степени, что сделало его пьяным и слепым, слепым и безумным, безумным и убийцей? Потому что — да, кровь пролилась из-за его страсти… Где был Давид, когда он погибал от любви? Его родной брат, близнец, ничего не видел или не хотел видеть. Только Магид пытался ему помочь. Правда, не смог… И когда на их маленькую группу гигантской волной обрушилось несчастье, только Магид это понял.
Александр гневно проглотил слезы. Давид этого не знал, но его гораздо сильнее ужасали не крики боли, а совершенный поступок, в котором безысходности было не меньше, чем вины.
— Ты предпочитаешь досье Брока или Жубер?
— Мне все равно.
Леа порылась в желтых конвертах с делами школьников и протянула коллеге один из них с надписью «Жубер». Луиза села за стол и открыла его. У верхнего края первой страницы была приколота фотография, с которой на Луизу смотрела очень красивая девочка-подросток с лучезарной улыбкой и сияющими глазами. У нее защемило сердце.
С побегов часто начинались драматические сценарии… О Кларе больше не упоминалось, и надо было опасаться худшего. Луиза перелистала страницы в поисках информации. У нее уже составился портрет довольно успешной ученицы, несмотря на некоторый сбой в научных предметах. В спорте Клара выделялась и на странице, посвященной плаванию, упоминалась как одаренная спортсменка, волевая и перспективная. Отзывы преподавателей были в основном положительными, но отмечались некоторые проблемы с поведением в классе: «болтает», «недисциплинированна», «иногда ведет себя нагло», в отличие от Валерианы Дюкуинг, досье которой содержало только похвалы.
Луиза закрыла конверт и переключила внимание на Леа, сидящую напротив нее и, казалось, полностью погруженную в чтение документа. Нахмуренный лоб и брови молодой женщины свидетельствовали о недоумении. Она вдруг почувствовала на себе взгляд Луизы и подняла голову.
— Посмотри-ка вот это, — сказала она. — Похоже, наш Тибо Брока стал жертвой какой-то дурной шутки. Но в этом отчете факты впрямую не изложены, и я не знаю точно, о чем идет речь.
Луиза встала за спиной коллеги и быстро пробежала глазами документ. Это был пересказ беседы между юным Брока (тогда — учеником второго класса) и госпожой Кавалье, заведующей учебной частью в лицее. В разговоре упоминалась «интимность» и «дурная шутка», но Леа была абсолютно права: невозможно понять, что именно под этим подразумевалось.
— О, черт! — воскликнула Леа. — Смотри!
Под этим документом лежало не меньше десятка других протоколов бесед, датированных этим же годом. Упоминались травля, издевательства, агрессия.
— Выходит, Брока подвергался травле на протяжении всего учебного года. И даже если эти отчеты не совсем ясны, не могу не связать их со свидетельством классного надзирателя о фотографиях голого подростка, которые переходили из рук в руки.
— Точно, Леа! Думаю, нам пора хорошенько потрясти нашу подругу Терезу.
У Луизы снова возникло чувство, что она идет по священному месту, пропитанному историей. Широкая парадная лестница со слегка продавленными тысячами ног каменными ступенями, богато украшенные ниши над окнами, проемы в стене, где все еще стояли статуэтки святых, высокие сводчатые потолки, усиливающие эхо шагов… Каждая деталь притягивала взгляд или слух и повышала престиж заведения. Она задалась вопросом: осознают ли школьники, проводящие годы в этих старинных стенах, как им повезло, или они растут в мире, где красота является обязательным условием удручающей обыденности? После нескольких минут поиска жандармы обнаружили секретаршу в комнате отдыха. Стоя перед высоким окном и устремив взгляд в гущу обширного парка, она медленно помешивала дымящийся в чашке чай из пакетика.
— Добрый день, мадам Маньес.
Тереза вздрогнула и обернулась.
— А! Так вы вернулись?
— К несчастью для вас, — пошутила Луиза.
Секретарша бросила на нее иронический взгляд из-под очков и выжидательно замолчала.
— Мы хотели бы, чтобы вы взглянули вот на это, — объяснила Леа, протягивая ей досье Брока, открытое на странице, которая их интересовала.
Маньес поставила чашку на стол и села на стул, выпрямив спину и скрестив ноги. Она с невозмутимым видом пробежала глазами отчеты, закрыла досье и снова взяла чашку с чаем. Подув на дымящийся напиток, она сделала маленький глоток.
— Что вы хотите от меня услышать? — спросила секретарша, шумно вздохнув. — Мы находимся в заведении, которое принимает молодежь, а подростки часто жестоки друг с другом. Одни находят свое место, другие нет. Я не говорю, что эта реальность хороша, но это реальность. И здесь, и везде, увы.
Луиза почувствовала, что уже готова возмутиться, но Леа опередила ее:
— Подождите! Это все, что вы думаете по поводу прочитанного?
— Я не работаю заведующей учебной части, мадам. Я секретарь директора. Довольно того, что я делюсь с вами тем, чему научил меня тридцатисемилетний опыт работы в лицее: такое случается как в школьных заведениях, так и в жизни вне этих стен: есть ведущие, есть ведомые, а есть жертвы. Говоря о них прямо, становлюсь ли я монстром? Я так не думаю. А теперь, если вас интересуют меры по борьбе со школьной травлей, сожалею, но вы обратились не по адресу.
— Принято к сведению, — сухо ответила Леа. — Но прежде чем мы
Маньес взглянула на фотографию и медленно покачала головой.
— Извините, но — нет.
— Госпожа Кавалье, заведующая учебной частью, по-прежнему здесь работает?
— Она пробыла здесь только три или четыре года, а потом вернулась к себе на родину в Бретань. Но это старая информация, и я не знаю, где теперь служит Магали.
— Хорошо. Мы найдем ее, будьте уверены, — заключила Луиза, поворачиваясь к ней спиной.
Они вышли в коридор, и Леа дала себе волю:
— Эта женщина — сущий дракон!
— Если бы только дракон, — заметила Луиза.
— Что ты хочешь сказать?
— Тереза Маньес — всего лишь симптом того, что в школе существует системный сбой. Я сильно опасаюсь, что в Богоматери Всех Скорбящих вообще не обращают внимания на проблему коллективной травли. Здесь воспитывают элиту завтрашнего дня, Леа! Спортсмены высшего уровня, высеченные из мрамора, с устойчивой психикой, готовой к любым испытаниям, будущие лидеры и управленческие кадры. Не удивлюсь, если здесь ведутся разговоры о том, что для успешной карьеры нужно воспитывать в себе больше жесткости!
— А родители молчат?
— Ты говоришь о родителях, которые выбрали для своих детей этот лицей. За редким исключением, они сами являются частью элиты и обучались в подобных заведениях.
Дожди, прошедшие накануне, затопили весь парк, и растения все еще роняли капли на лужайки и аллеи. Луиза блуждала между деревьями. Ее «конверсы» и низ джинсов промокли. На ближайшие дни она сделает выбор в пользу непромокаемой обуви. Вскоре она вышла на поляну, и перед ней снова возникло аббатство — каменная корона, удерживаемая от разрушения ползучими растениями. Жандарм с восхищением осмотрела его, а затем решила продолжить свою вылазку вглубь парка, в сторону школьных корпусов. Через пять минут она оказалась у первого, в котором, судя по вывеске, располагался интернат: это было длинное строгое здание в три этажа с фасадом, отделанным деревянной дранкой. Позади интерната, чуть дальше, она увидела овальный спортивный зал. Прозрачный туннель соединял его со стеклянным куполом, под которым находился большой плавательный бассейн. Жандарм остановилась у стеклянной стены и долго наблюдала за будущими чемпионами, с адской скоростью наматывающими километры из одного конца бассейна в другой. Вокруг бассейна ходили несколько тренеров, давая указания пловцам или измеряя с секундомером в руке скорость выполнения упражнений. На мгновение жандарм представила себе Клару — неотразимую и перспективную молодую девушку, которую ждало блестящее будущее: двадцать лет назад она ступала по этому же полу из белых и голубых плиток и жеманничала в купальнике перед молодым учителем физкультуры, которым тогда был Шабан. Ее постоянно окружали атлеты — красавцы, один талантливей другого, и, прежде всего, ее ровесники. Так почему же ее влечение к Шабану не ограничилось обычной подростковой влюбленностью? Откуда у юной девушки такая идея-фикс, доходящая до преследования?
Звонок телефона вырвал ее из размышлений. Магали Кавалье, завуч лицея, наконец-то отреагировала на ее сообщение.
— Майор Комон, — ответила она в трубку. — Спасибо, что позвонили.
У Кавалье был высокий, немного пронзительный голос, но интонация выражала дружелюбие, что говорило о нормальной человеческой отзывчивости. Луиза кратко изложила причины своего звонка, и реакция завуча не заставила себя ждать:
— Я пробыла в Богоматери Всех Скорбящих только три года, но прекрасно помню Тибо Брока, — взволнованно начала она. — Этот юноша явно подвергался травле, и, судя по тем сведениям, которые мне с трудом удалось собрать, ему пришлось нелегко.
Прижав телефон к уху, Луиза поспешно повернула назад, чтобы присоединиться к Леа в главном здании.
— С трудом?
— Да. Буду с вами откровенна: у меня никогда не было ощущения, что руководство действительно желало знать о некоторых неблаговидных фактах, которые имели место в этой школе. Даже если до меня и доходили какие-то слухи, то получить информацию всегда было очень сложно. Омерта[45] была негласным правилом — как среди учеников, так и среди преподавателей, — добавила она после минутного размышления.
Луиза кивнула, у нее было такое же ощущение.
— Но вы, наверное, были не единственной из взрослых, кто серьезно поднял вопрос о травле?
В телефоне послышался горький смешок.
— Думаю, можно сказать, что многие учителя и классные надзиратели поддержали бы Видаля, если бы он начал бороться с этим явлением. Но чтобы самим взять это в свои руки — на такое они не решались. Знаете, лицей — заведение особенное по многим причинам. Спортивная специализация позволяет ему блистать на европейском уровне. По окончании учебы многие ученики достигают чемпионских званий. Кроме классов, адаптированных для спортсменов, существует классическая программа для одаренных учеников, чьи родители обладают значительными средствами. Если у вас есть возможность и время, взгляните на ежегодную финансовую отчетность лицея! Вы увидите там непомерно высокую стоимость обучения.
— А какое отношение это имеет к нашему разговору?
— К зарплатам добавляются существенные премии. Работа в лицее имеет значительные преимущества.
— Преимущества, которые способны обуздать любой протест против политики школы, вы об этом?
— Совершенно верно. Однако не поймите меня неправильно: в лицее официально осуждалось насилие и унижение! Дух стойкости, безусловно, являлся частью принципов обучения, но «дедовщина», например, была запрещена с 1998 года.
— Что вы хотите этим сказать?
— Хотя некоторое попустительство травле существовало всегда, руководство этого не поощряло.
— Возможно, попустительство — это форма поощрения?
Наступило молчание, а затем:
— Да, так и есть, — призналась Кавалье.
Луиза вышла из парковой зоны. В конце длинной мощеной дороги вырисовывалось древнее аббатство. Ускорив шаг, она пошла прямо к нему.
— А что произошло с Тибо Брока? — напомнила Луиза.
— Знаете, этот юноша испытывал проблемы из-за своей внешности. У него было милое лицо, но он страдал ожирением, а вам известно, какими бывают подростки в этом возрасте.
— Особенно в афинском храме! — иронически добавила жандарм.
— Совершенно верно. Но я думаю, ему доставалось и в младших классах. Насмешки над внешностью наверняка были в его жизни обычным делом. Бедный мальчик, как представлю себе! Но меня это встревожило только после гораздо более серьезного инцидента, чем все, что происходило раньше.
— Слушаю вас, — сказала Луиза, которая уже подходила к главному зданию.
— Я имею в виду унизительное видео, которое распространилось по школе.
«Видео». Это слово ударило Луизу, как пощечина. Конверт, полученный Айедом, был надписан «Видео 36». Трудно поверить в такое совпадение!
— Вы его смотрели? — спросила жандарм.
— Нет. Мне не удалось его заполучить. Более того, по этой причине я не написала отчет, который мог бы привлечь внимание директора.
У Кавалье не было никаких доказательств, поэтому в своей докладной записке она ограничилась расплывчатыми формулировками, которые лишь вскользь затронули проблемы травли. Луиза в задумчивости повернула в коридор, который вел к их с Леа кабинету.
— Откуда вы узнали об этом видео?
— Мне рассказал школьный надзиратель. Не помню его имени, но он недолго проработал в лицее.
Теперь Луиза понимала, что «изображения», упомянутые в отчете надзирателя, это не фотографии, как они с Леа подумали, а видео! Она открыла дверь кабинета и увидела, что ее коллега занята изучением досье тех подростков, которые их интересовали. Поспешно войдя и закрыв за собой дверь, она включила телефон на громкую связь.
— Этот надзиратель пришел ко мне, если не ошибаюсь, как только возобновились занятия после рождественских каникул. Ходили слухи, что по интернату тайно распространяется какое-то видео. Наконец ему удалось добиться доверия одной ученицы из второго класса и поговорить с ней наедине. И девочка рассказала ему, в чем было дело: она даже сама смотрела это пресловутое видео: юного Брока снимали без его ведома на пленку. Со слов девочки, подросток лежал в своей комнате на кровати голый, в тот момент, когда… у него была эрекция, — смущенно закончила Кавалье.
Луиза обменялась взглядом с Леа.
— С тех пор юный Тибо стал всеобщим посмешищем, терпя ежедневно сарказм, издевки и непристойные жесты со стороны товарищей.
— А вы его тогда видели?
— Да, много раз, — ответила Кавалье отстраненно. — Наш первый разговор состоялся после того, как надзиратель сообщил мне некоторые факты. Тогда я пыталась узнать больше, расспрашивая Тибо: слухи ли это, или видео существует на самом деле? И если да, то знает ли он, кто его снимал? Но я натолкнулась на стену. Тибо только пожимал плечами и ограничивался репликами: «О, знаете, я уже привык», «Мне все равно наплевать». Из этого я пришла к выводу, что мальчика травили уже давно.
— Вы не сообщили его родителям?
Кавалье вздохнула.
— Как же, я звонила много раз. Оставила пять или шесть сообщений, объяснив госпоже Брока свои опасения. В конце концов она мне перезвонила. Когда я рассказала ей о слухах, связанных с этим видео, она спросила, видела ли я фильм сама, или ее сын подтвердил эту историю? Поскольку у меня не было доказательств, она сказала мне, что не стоит придавать слишком большого значения слухам. Что молодые люди бывают жестоки друг с другом, могут выдумывать невесть что, просто чтобы пустить пыль в глаза. А под конец она поинтересовалась, ухудшились ли оценки у ее сына. Я ответила «нет» и сразу услышала, что раз так, то не нужно
— Она это сделала?
— Понятия не имею, но в лицее ничего не изменилось. Я принимала у себя в кабинете Тибо еще много раз. Говорила себе, что после стольких бесед наедине он в конце концов почувствует себя уверенно и даст фактические сведения, которые позволят мне вмешаться.
— Этого не произошло?
— Нет. Он так и не заговорил. Гематома на щеке? Он ударился о дверь. Царапина на руке? Не заметил колючий куст. Оскорбления, слухи о которых до меня доходили? Он сам ничего не слышал, да и вообще, «все они безмозглые кретины», если использовать его любимое выражение.
— Но он все-таки ушел из лицея в конце учебного года, — заметила Луиза.
— Действительно. Он сказал, что хочет быть поближе к дому… Я этому не поверила, но, учитывая положение Тибо в школе, надеюсь, это изменило его жизнь к лучшему.
— Возвращаясь к истории с видео: наверное, несложно было выяснить, кто из учеников владел камерой?
— Вы заблуждаетесь! — возразила Кавалье. — Тогда в лицее это было чрезвычайно модной игрушкой! Очень многие студенты владели видеокамерами. В спортивных классах снимать себя было обычной практикой: это позволяет спортсменам визуализировать свою технику, а то и запечатлевать свои достижения. Теперь, конечно, с появлением смартфонов в этом нет необходимости.
Леа подошла ближе к телефону, лежавшему на столе.
— Майор Леа Баденко, — представилась она. — Я слышала ваш рассказ, и у меня есть несколько вопросов.
— Слушаю вас.
— У Тибо Брока были друзья или просто какие-нибудь знакомые?
— Нет, насколько я знаю. Как я сказала, его фактически подвергли остракизму.
— По вашим сведениям, общался ли он, так или иначе, со следующими учениками: Магидом Айедом, Александром и Давидом Шафферами, Валерианой Дюкуинг и Кларой Жубер?
— Айед и братья Шафферы были очень дружны, но, помнится, они учились в выпускном классе в тот год, когда я ушла из лицея, и не думаю, что видела их вместе с юным Брока. С другой стороны, теперь, когда вы это сказали, у меня в памяти всплыло воспоминание, касающееся Брока и Клары Жубер. Это было накануне начала учебного года, в тот день, когда в лицее проходил прием во второй класс.
— Продолжайте.
— Я стояла у ворот, прямо напротив парковки. Мне нужно было познакомиться с родителями и их детьми, которым предстояло жить в интернате. Понимаете, — добавила она смущенно, — я запомнила эту сцену, потому что Клара была совершенно восхитительной юной девушкой. Красивое, даже сияющее лицо, спортивная фигура и высокий рост выделяли ее среди остальных. Словом, ее трудно было не заметить. Поэтому, когда я увидела, как она бросила сумку на землю и кинулась обниматься с мальчиком, так сказать…
— Внешне непривлекательным? — подсказала Баденко.
— Да, — смущено подтвердила Кавалье, — я была удивлена. И подумала: какая странная пара!
— И что было потом?
— Вот это меня и удивляет, представьте себе. Сколько я ни копаюсь в своей памяти, не могу вспомнить, чтобы еще хоть раз видела их вместе.
Значит, между Жубер и Брока существовала связь. Подростки знали друг друга еще до поступления в лицей.
— А Валериана Дюкуинг?
— О, они с Кларой были неразлучны. Если видели одну, то рядом всегда была другая.
— Что могло их связывать? — спросила Луиза.
Наступило короткое молчание — Кавалье задумалась.
— Они были противоположностями, но определенно дополняли друг друга, учитывая их тесную связь. Клара была экстравертом: шумной, пылкой. Валериана — сдержанной, серьезной, даже слишком серьезной для своего возраста. Образцовой ученицей. Но теперь я вспоминаю, что в этой девушке было что-то особенное. В ее взгляде. Она зорко наблюдала за окружающим миром.
— Вы когда-нибудь видели Дюкуинг вместе с Брока?
— Нет, я такого не помню.
— А Айед, Шафферы, Жубер и Дюкуинг общались между собой?
— Этого я не знаю. Мальчики учились в выпускном классе, а девочки — во втором. Конечно, кроме Айеда, который занимался легкой атлетикой, у остальных были общие тренировки по плаванию. Так что вполне возможно, что они знали друг друга.
— Александр Шаффер был в школе куратором Клары Жубер, — заметила Леа, протягивая коллеге таблицу, которую она нашла в архиве.
— Ах, это! — весело воскликнула Кавалье. — Я совершенно забыла об этой практике! Если хотите знать мое мнение, этот принцип наставничества никогда толком не работал. Выпускники имели дела поважнее, чем нянчиться с младшими! Но кто знает? Вполне возможно, что это положило начало их знакомству. Кто знает.
— Хорошо. И чтобы закончить с Кларой Жубер, что вы можете о ней сказать?
— Вы хотите узнать что-то о ее побегах?
— Необязательно. Конечно, если у вас нет какой-то конкретной информации.
— Нет-нет, я знаю не больше, чем остальные. Но она наворотила дел! Я так и не поняла, какая муха ее укусила — ни в первый раз, ни во второй.
— Во время первого побега ходили слухи, — заметила Леа.
— Вы имеете в виду отношения с учителем физкультуры. От меня бы вы такого не услышали, — сказала она твердо. — Это были ложные слухи, и возобновлять их двадцать лет спустя нет никаких оснований. Господин Шабан не заслуживает этого сейчас, так же как не заслуживал тогда.
— Похоже, вы твердо в этом уверены, — упрямо гнула Леа свою линию. — Почему?
Кавалье несколько секунд молчала. Только шум ее дыхания свидетельствовал о том, что она еще на связи. Наконец, она заговорила:
— Когда до меня дошли слухи о предполагаемой связи, я была потрясена. Сомневаясь, я все же говорила себе: «
— Значит, вы вышли расспросить ее?
— Да. Я сделала вид, что встретила ее случайно. И начала разговор — как ни в чем не бывало спросила, все ли у нее в порядке, не слишком ли она волнуется за Клару… Словом, не могу в точности передать наш диалог, но мне удалось заговорить об этих самых слухах. Я настаивала на серьезности этих обвинений, но, уверяю вас, совершенно не пыталась ее напугать. Я просто хотела знать, понимаете?
— Да.
— Мне казалось, что я говорю сама с собой. Валериана шла, опустив голову и не отрывая взгляда от своих кроссовок. Я уже хотела сдаться, когда она тихо сказала, даже не взглянув на меня: «Господин Шабан невиновен». И через секунду поспешно добавила: «То есть я так думаю!» Но я ясно видела, что она пытается выкрутиться, как будто сказала что-то лишнее.
Леа и Луиза переглянулись. Им не нужны были слова, чтобы понять друг друга — они обе читали показания Дюкуинг того времени. Девочка твердила, что ничего не знает.
— У нее было что-то вроде конфликта интересов?
— Именно это я и сказала себе. Я тут же спросила, говорила ли она следователям о своих сомнениях. Она не ответила. Но не надо быть Эйнштейном, чтобы понять: она этого не сделала. Я вспоминаю ее в эту минуту: ей было стыдно, она не смотрела в глаза. По какой-то причине, мне неизвестной, ей приходилось хранить молчание. Как бы то ни было, в эту минуту я уже знала, что господин Шабан не совершил ничего предосудительного. А на следующий день Клара вернулась. Остальное вы знаете…
Как и каждую среду, Клара и Валериана приходят в велосипедный гараж. Этьена за стойкой нет, должно быть, он занят починкой в примыкающем к гаражу ангаре. Клара подходит к проему между двумя помещениями.
— Этьен?
Слышится звон упавшего на цементный пол гаечного ключа, и кудрявая грива механика выглядывает из-за центрального верстака, заваленного инструментами, банками с машинным маслом и старым тряпьем.
— Слушай, Клара! Только не говори мне, что вы будете кататься на велосипедах в такую погоду! Льет как из ведра!
— Да ну, у нас ведь есть дождевики.
Мужчина встает и вытирает испачканные смазкой руки о еще более грязную тряпку. Он качает головой, словно ошеломленный этим безрассудством молодежи, которая вытворяет черт-те что при любой возможности.
— Вы просто погибнете, да и все! — бросает он, пожимая плечами. — Куда вы собрались в такую адскую погоду?
— Поедем смотреть на океан!
— Будь осторожна, Клара. Скалы вдоль побережья…
— Опасны, там часто случаются обвалы, — передразнивает она его интонацию. — Ты говоришь нам это каждый раз!
— И я знаю, что говорю, можешь не сомневаться. Через двадцать лет береговой тропы уже не будет, — сердито отвечает баск.
— Возможно, но через двадцать лет здесь не будет меня!
Мужчина неодобрительно хмурится, но идет к стойке вместе с Кларой. Вообще-то он здесь не для того, чтобы следить за молодежью! Это, прежде всего, забота учителей и школьных надзирателей! Он снимает два запорных устройства с доски, висящей позади стойки, и вручает их подругам.
— Велосипеды номер 12 и 18, девушки. Распишитесь в реестре.
Подростки подписывают бланк и торопливо идут вдоль ряда пронумерованных велосипедов, выставленных у стены, чтобы забрать свои. Затем, укрывшись своими большими накидками, они с восторженным визгом исчезают под дождем. Этьен, бурча что-то себе под нос, возвращается в гараж.
Отъехав от парковки, Клара задает темп. Переход на повышенную передачу и энергичная работа педалями. Девушки едут позади большого главного корпуса, уже в конце асфальтированной дороги виднеется горная тропа, нависая карнизом и повторяя береговую линию, уходящую в океан. И вот появляется утес: серый, распухший, бугристый от ходящих ходуном волн, которые разбиваются о него, вскипая огромными фонтанами пены. Зрелище величественное, и Клара впитывает в себя фантастическую энергию, исходящую от хаотичных волн. Все ее чувства разбужены, она испускает радостный крик и сворачивает на горную дорогу. Валериана следует за ней с застывшей на губах широкой улыбкой. Как всегда, рядом с подругой она чувствует себя невероятно живой!
На последнем километре, который они преодолевают по большой дуге, их накрывает каскад водяных брызг. С лиц капает вода, а кроссовки и штанины промокли насквозь, когда они, наконец, проезжают мимо большой фермы Аместуа и продолжают путь к лесочку, в котором находится скрытый от посторонних глаз их амбар.
— Ребята еще не приехали, — констатирует Валериана, пряча велосипед в кустах. — Что ты делаешь?
— Я помечаю нашу территорию!
Клара достала из рюкзака компас и сдирает кусок коры с молодой березы. Она пишет на обнаженном участке ствола три заглавные буквы, соответствующие названию, которое она дала их группе, затем подмигивает подруге:
— Вот! Теперь можно идти!
Девочки пробираются между кустами, проходят мимо каменного корыта-поилки и оказываются перед старым амбаром. Зайдя внутрь, они садятся на охапку прошлогоднего сена и разуваются, чтобы высушить носки и кроссовки. Затем ложатся рядом и смотрят друг на друга. Уютная тишина окутывает их, но Клара не умеет долго молчать.
— Почему ты никогда ничего мне не рассказываешь о своих предках, Лери?
— Потому что они мне до лампочки, — отвечает девочка безо всякого колебания. — Я правда не чувствую привязанности к ним. Как будто нас разделяет непробиваемая стена.
— Ты серьезно?
— М-м-м…
— Но это ведь странно?
— Не знаю. Понятия не имею. Думаешь, это странно? — улыбается Валериана.
— Ну, у меня-то все наоборот. Хоть я частенько ругаюсь с отцом, мы очень, очень близки. Поэтому мне кажется странным не любить своих родителей.
— Может, мне тогда надо сходить к психологу?
Клара закатывает глаза к небу и начинает гладить мокрые волосы подруги.
— Нет, просто ты другая, вот и все… Потому что ты не похожа на других девчонок. Ты влетела в мою серую жизнь, как… комета, чтобы всю ее перевернуть, и я люблю тебя за это… — вдохновенно говорит Клара. Тут она замолкает и, обдумав свои слова, прыскает со смеху.
— У меня никогда не получались стихи!
Валериана не смеется. Она знает, что эти несколько слов
— Я тоже тебя люблю.
Но она слишком стыдлива и не может признаться Кларе, что с ней такое впервые. Что раньше она не знала, что значит — привязанность. Что раньше она была похожа на корабль без якоря, который жизнь швыряет по волнам. И что сегодня у нее кружится голова. И давит страх перед пустотой. Которая поглотит ее всю, если Клара когда-нибудь перестанет быть ее подругой.
Скрежет снаружи прерывает их доверительный разговор. Приехали ребята.
Вся группа задерживает дыхание, глядя на кадры, сменяющие друг друга на маленьком экране видеокамеры. Александр стоит на узком бетонном бортике, идущем по краю плоской крыши столовой. Двадцать сантиметров шириной. Вряд ли больше. Если он упадет не в ту сторону — это будет шестиметровый прыжок в пустоту на асфальт. Хотя Клара знает, что все в порядке — Алекс здесь, рядом, — от страха у нее болит живот.
— Вас никто не видел? — спрашивает Валериана.
— Давид снимал меня в пятницу днем, — отвечает Александр. — Это единственное время на неделе, когда кухни закрыты, потому что не надо готовить еду. Я пришел на урок биологии, хромая. Сказал, что, похоже, потянул мышцу утром на тренировке. Изобразил, что мне очень больно, и Давид предложил проводить меня к медсестре, вроде как помочь при ходьбе.
На видео Александр идет медленно, скрестив руки. Время от времени он покачивается и слегка сгибает колени, чтобы поймать равновесие.
— А как вы туда поднялись?
— С помощью газового котла в задней части здания. Там есть лестница, которая обеспечивает доступ к крышке для его заполнения. А с крышки котла влезть уже нетрудно.
Валериана широко открывает глаза и замирает. На маленьком экране Александр опасно покачивается. Он размахивает руками, и ему удается снова поймать равновесие.
— Ты полный псих! — говорит она ему, нервно смеясь.
— И это говорит девушка, которая сама назначила мне испытание!
— Я не приказывала тебе ходить по такому узкому бортику на высоте шести метров! Я сказала — совершить что-нибудь опасное!
— Ну, как видишь, я это сделал, — самодовольно произносит он.
Видео заканчивается. Александр доходит до конца бортика. Целый и невредимый. В воздухе повисает напряженное молчание. Даже Магид молчит, хотя обычно он не упускает случая высказать свои мысли вслух. Клара пытается напустить на себя равнодушный вид, но страх так скрутил ей желудок, что ее мутит.
— Давайте, признавайтесь! Перетрусили, небось? — хвастается Алекс, исподтишка наблюдая за Кларой.
— Подумаешь! — насмешливо отзывается она. — Все равно до Магида тебе как до луны! Надо признать, что с точки зрения демонстрации мужественности он хотя бы попытался…
— Клара, заткнись! — злится Магид. Затем он поворачивается к Алексу и говорит: — Ты мог упасть, Алекс! И тогда прощайте отборочные матчи к чемпионату Франции, вот молодчина!
— Не волнуйся! Он будет готовиться к Паралимпиаде! — насмехается Клара.
Магид бросает на нее неодобрительный взгляд, но остальные в группе пропускают это мимо ушей — то ли они делают вид, то ли им вправду уже надоело, трудно понять.
— Эй, я принес и другие наши видео! Если хотите, можем глянуть! — предлагает Давид.
— Например, пересмотреть на замедленной скорости сексуальные подвиги Магида! — подхватывает Клара.
— Серьезно, тебе понравилось, да? А ведь тебе этого мало! Боишься сказать, что хочешь еще разок на него полюбоваться, да, ласточка моя?
Что-то во взгляде Магида заставляет Клару промолчать.
Она просто показывает ему средний палец и взбирается по тюкам сена к окну, из которого видно большое поле фермы Аместуа. Луг пропитался водой, в ложбинах образовались лужи, и вода из канавок стекает в яму. Клара застегивает молнию, чтобы защитить шею от сквозняка. За ее спиной раздается смех. Она узнает видео, в котором Давид помочился в бутылку Дюкло, но она даже не пытается изобразить улыбку. Она думает о том, что через несколько минут появится шляпа. И Магид, возможно, будет
— Сознайся, ты боялась за меня, — шепчет ей голос прямо в ухо.
Алекс стоит за ее спиной. Она чувствует его дыхание на затылке, и это пытка. Запах его лосьона — это пытка. Клара чувствует, что низ живота у нее пылает. Она больше не может сопротивляться. Не хочет сопротивляться. Но голос Валерианы отрезвляет ее: «Ты поняла, что, если влюбишься в него, больше не будет игры в обольщение, а значит — и влечения больше не будет. И тогда конец истории…»
— Ты же тут, рядом с нами, Алекс, как же тут бояться, что ты упадешь с высоты? — спокойно отвечает она ему.
Александр садится рядом с ней как ни в чем не бывало, но она почти уверена, что по его лицу пробежала тень.
— Послушай, Клара, — шепчет он ей, улыбаясь, — ты мне нравишься, и я тебе нравлюсь…
— Чего? — усмехается она, слегка переигрывая. — Ты бредишь?
— Давай, скажи мне прямо сейчас, глядя в глаза, что ничего ко мне не чувствуешь.
— Так и есть, Алекс. И потом, ты же знаешь, что у меня есть виды на кое-кого другого.
— Да ну, опять ты про Шабана?
— Да, а что? Если он не ходит по крышам, как идиот, то, может, потому что уже вышел из этого возраста!
— Он учитель, Клара, это исключено!
— Посмотрим!
И не дожидаясь того момента, когда ей будет уже не под силу себя контролировать, она присоединяется к остальным. Через минуту под взрыв всеобщего веселья заканчивается видео с Дюкло.
— Эй, Алекс, спускайся! Мы ждем тебя со шляпой! — возбужденно кричит Магид, угрожающе глядя на Клару.
Александр наклоняется и подбирает бумажный шарик, ближе всего лежащий к его ботинку. Он разглаживает его и показывает группе. На нем написано «Алекс». Магид с трудом сдерживает проклятия, а Клара снова может дышать. «
— Окей. Раз выбор пал на меня, я назначаю испытание Кларе.
Проходят секунды, и, лукаво улыбнувшись, он наносит удар:
— Клара, ты должна разбить машину Шабана. Ну что, слабо́?
Жюльен Келлер проанализировал всю информацию, которую он собрал. В нем ожило знакомое и волнующее чувство, что он взял след,
— Это Жюльен. Я составил на Брока обзор в первом приближении. Хотел бы как можно быстрее передать вам его. Держите меня в курсе.
Через несколько секунд на экране появилось сообщение:
«Мы будем через тридцать минут. Свари кофе, пжл».
Келлер встал, потянулся и занялся кофеваркой. Затем вернулся к компьютеру и в оставшееся время шарил по интернету в поисках дополнительных разъяснений на тему японской культуры, которая была ему так же знакома, как приготовление традиционного багета — едоку суши. Поглощенный поисками, он не замечал, как бегут минуты, и очнулся, только когда открылась дверь и вошли коллеги. Хмурые лица обеих женщин не ускользнули от его внимания, и он сразу спросил:
— Все в порядке?
— Ну, если не считать головокружительных ощущений, когда тебя с завязанными глазами запускают по бобслейной трассе со скоростью сто двадцать километров час…
— Да, все так и было, — согласилась Леа, и в ее голосе было столько же усталости, сколько смеха.
Келлер улыбнулся, спрашивая себя, когда и каким образом эти женщины заключили пакт о перемирии. «
— Может, сообщите мне все вкратце и по порядку?
Леа шумно вздохнула и начала рассказывать о том, что им удалось узнать за день. Когда она закончила, Келлер нахмурился.
— Значит, Тибо Брока подвергался травле? Интересно! Может ли это быть мотивом спустя двадцать лет?
— А что, этот парень подходит под описание? — живо отозвалась Леа.
— Да, и не только в этом!
Келлер прервался, чтобы налить три чашки кофе, затем сел, повернувшись к коллегам.
— Тибо Брока. Тридцать пять лет. Мастер бонсая, проживает в Эскиуле, Беарн, с декабря 2012 года.
— Специалист по выращиванию бонсая?
— Да. В Японии сдерживание роста дерева и выращивание в определенной форме восходит к древнему искусству, и те, кто успешно им владеет, называются «мастерами бонсая».
— Брока зарабатывает этим на жизнь?
Келлер кивнул:
— У него есть оранжерея и большой сад, в которых он священнодействует. Его деревца экспортируются во многие страны, и цена некоторых достигала двенадцати тысяч евро.
— Ах вот так!
— Избавлю вас от подробностей, скажу лишь, что Брока уехал из Андая после второго класса и доучивался в лицее Сен-Винсен де-Поль, частном заведении в Баньер-де-Бигорра. В восемнадцать лет, получив степень бакалавра, он уезжает из Франции. Увлеченный японской культурой, он поселяется в Сайтаме, недалеко от Токио, чтобы учиться у Масахико Кимуры, мастера бонсая, который, в свою очередь, брал уроки у великого Мотосуке Амано, считающегося гуру этого искусства. Брока состоит на обучении у Кимуры в течение десяти лет. Параллельно он занимается иайдо, боевым искусством, исключающим физического противника и направленным на умение владеть мечом с помощью ката[46] и кодифицированных техник, способствующих совершенствованию жеста и, следовательно, себя самого.
— Что касается боевых искусств, я бы предположила, скорее, сумо, — пошутила Луиза. — По нашей информации, Тибо Брока страдал ожирением.
Келлер развернул к коллегам экран своего компьютера, на котором худощавый, атлетического сложения мужчина стоит с маленькими ножницами в руке перед деревцем бонсай.
— Брока в 2011 году в саду Кимуры в Сайтаме, — пояснил он. — Это фото я нашел в интернете после нескольких часов поиска. На своем сайте Брока демонстрирует лишь свои творения, а себя почти никогда не показывает.
— Поразительное преображение! — удивилась Луиза, вспомнив фотографию в школьном досье.
— Результат иайдо? Насколько мне известно, это очень требовательная дисциплина.
— Как и все боевые искусства, наверное?
— Да, ты права, — признал Жюльен. — В любом случае отъезд Брока в Японию инициирует обучение двум очень трудным искусствам: иайдо и бонсай. Нашему герою было необходимо радикально изменить жизнь, и он это сделал.
— Очевидно, так, — согласилась Леа. — Что о нем еще есть?
— Я покопался в этой истории с перевязанными жертвами, и мои поиски навели меня на древнее японское искусство под названием «кинбаку», — объяснил Келлер, снова поворачивая экран к коллегам. На экране появились изображения женщин, связанных искусно переплетенными шнурами.
— Как видите, — продолжал Жюльен, — искусство кинбаку состоит в том, чтобы обездвижить жертву с целью наказать ее или подчинить. Сегодня оно широко используется в БДСМ, но не только в сексуальных целях, совсем нет, и называется по-разному — в зависимости от контекста использования.
— Думаешь, Брока мог обучиться этому во время пребывания в Японии?
— В качестве гипотезы — а почему нет?
— Вот только наши жертвы были обездвижены не веревками, — возразила Луиза, — а при помощи бандажного мешка улучшенной конструкции. Поэтому мы не можем считать способ обездвиживания почерком преступника.
— Ммм… я согласна с Луизой, — подхватила Леа. — Чтобы пустить в дело бандажный мешок,
— Кинбаку, — подсказал Келлер.
— Да. Все, что нужно сделать этому психу, это затянуть потуже ремни, и дело в шляпе. Обездвиживание — его метод работы, но используемое им средство не говорит о каком-то особом опыте.
Келлер согласился, неопределенно пожав плечами, и продолжил свой доклад:
— Похоже, он испытывает отвращение к цифровому миру. Полное отсутствие в социальных сетях. Нет мобильного телефона, только стационарный.
— Нет мобильного, ты уверен?
— Во всяком случае, не существует абонента с таким именем. И на его сайте в интернете тоже нет номера мобильной связи. В то же время это плохо вяжется с его образом жизни!
— То есть?
— Я позвонил коллегам в Эскиуле, чтобы получить некоторую информацию. Брока живет уединенно. Настоящим отшельником. Он холост, детей нет, и жандармы описывают его как человека замкнутого, хотя среди местных у него неплохая репутация.
Луиза снова перевела взгляд на фотографию Брока. Он стал красивым мужчиной. Коротко стриженные светлые волосы, квадратное, сухое лицо; медового цвета глаза прикованы к маленькому деревцу. Интенсивный блеск его глаз выдавал огромную внутреннюю силу.
— Я просмотрел картотеку префектуры, — продолжал Келлер. — Брока принадлежат два автомобиля: серый «Рендж-Ровер» 2005 года, приобретенный в декабре 2012, и «Клио IV» цвета «голубой металлик», купленный новым в 2020 году.
Жандармы взволнованно переглянулись. Наконец-то в их распоряжении оказалась неоспоримая улика, связывающая мастера бонсая с показаниями юного доставщика пиццы.
— Конечно, на данный момент нет никаких фактов, подтверждающих, что шины на автомобиле Брока совпадают с найденными у Дюкуинг отпечатками, — добавил Келлер.
— А где находится этот Эскиуль? — спросила Леа.
— К югу от Олорон-Сент-Мари. На полпути между Сарруем и Камбо-ле-Бен, другими словами, между двумя местами преступлений, — пояснил Келлер.
— Окей. Теперь мы знаем, что Тибо Брока в Андае подвергался травле, и среди школьников циркулировало унизительное для него видео. Наши жертвы имели к этому какое-то отношение? Если да, то могло ли это давнишнее унижение стать мотивом мести сегодня? — с сомнением спросила Луиза.
— У нас есть также надпись «НЧС» на машине Шабана и версия, что виновным может быть Брока, — добавила Леа. — С другой стороны, как со всем этим связано исчезновение Клары Жубер?
Наступило растерянное молчание, наконец Келлер решился.
— Давайте посмотрим на факты: во-первых, у Брока есть автомобиль «голубой металлик». Во-вторых, он учился в лицее в 2001/2002 учебном году. В-третьих, по словам бывшего завуча, он знал Клару Жубер.
Говоря это, Келлер демонстративно загибал один за другим пальцы левой руки. Затем продолжил:
— В то же время нет мобильного телефона, поэтому сложно отследить его передвижения в момент нападения на Дюкуинг и смерти Айеда. Вернувшись во Францию, он поселяется рядом с жертвами. И вдобавок ко всему есть мотив — даже если он кажется неубедительным, — связанный с этой травлей.
Леа кивнула.
— Завтра мы с Луизой собираемся вернуться в Верхние Пиренеи — познакомиться с Романом Жубером и основательно потрясти Дюкуинг. А ты, Жюльен, учитывая информацию, которую ты собрал о Брока, продолжай копать в этом же направлении.
— Я мог бы наведаться к этому парню, — предложил Келлер, — использовать неформальную встречу, чтобы получить о нем представление, а заодно и взглянуть на марку шин его «Клио».
— Отлично, — подтвердила Леа.
Луиза посмотрела на часы: 18:45. Быстрый подсчет в уме подсказал ей, что если выехать прямо сейчас и нигде не останавливаться, то к 20:30 она будет дома. Даже если утром ее ждет расследование в Тарбе, лучше насладиться этой передышкой дома.
Луиза проснулась и несколько минут рассматривала широкую спину Фарида, который все еще крепко спал. «
— Всегда такой скромный, мой
— Эй, привет! Уже встала? — послышался сзади голос Фарида.
Он наспех натянул джинсы, футболку и теперь стоял босой, как всегда по утрам. Налив себе кофе, он чмокнул ее в шею и сел рядом. Несколько долгих минут они молча наслаждались пейзажем, который медленное движение солнца по небу меняло каждую минуту. Луиза положила голову на плечо своему другу.
— Ты даже не представляешь, как же мне приятно снова оказаться дома! Даже если это ненадолго.
— Тебе скоро снова уезжать?
— Увы, да… Если я не ошибаюсь, ты отлично знаешь неудобства моей работы, майор Беншик!
Фарид в ответ скорчил разочарованную гримасу.
— Кстати, как у тебя идут дела в твоей команде?
— Сплошная рутина, — отозвался он. — Дел выше крыши, а к ним еще добавилась скверная история с ограблением дома в Урсбелиле.
— Когда это произошло?
— Вчера утром.
— И ты вчера ничего мне не рассказал?
— Разумеется, я же не собирался портить нам вечер!
Так и есть, если бы они дома сразу заговорили об убийствах, изнасилованиях и разбоях, это немедленно бы отозвалось на их отношениях и повседневной жизни.
— Ладно. А теперь, раз мы заговорили об этом, может, расскажешь мне больше?
— Предупреждаю — там есть безобразные подробности. Социальная работница обнаружила своего восьмидесятипятилетнего клиента раздетым, привязанным к стулу, с гематомами и ожогами от сигарет по всему телу. Бедный старик в больнице, в критическом состоянии.
— Действительно, это ужасно. Есть версии?
— Возможно. Кстати, я убегаю через сорок минут.
— Ах, то-то я удивилась, почему ты так рано встал! — ласково подтрунила она над ним.
— Признаюсь… Ну, а что у тебя?
Луиза тяжело вздохнула, быстро сообразив, сколько всего ей придется объяснять Фариду, чтобы у него сложилась цельная картина, и отказалась от этой затеи. Она ограничилась несколькими словами о том, что озадачивало ее больше всего:
— Я работаю вместе с одной очень упертой молодой женщиной.
— Ничего себе! — рассмеялся Фарид.
— И она хочет двигаться вперед быстро, очень быстро… слишком быстро.
— Слишком быстро?
— Мы уже неделю мечемся от одной версии к другой, не имея никакого общего понимания. Мне это не нравится. Даже бесит. Двигаться вперед наугад — это вообще не мой метод.
— Поговори с ней об этом.
— Я уже пыталась.
— И?
— Ну… возможно, я выразилась не очень тактично. И произошел конфликт.
— Что за конфликт?
— Громкая ссора. Впрочем, все закончилось нормально.
— Но?
— Но мое ощущение осталось прежним. Мы похожи на хомячков, бегущих в колесе!
— Тратишь много энергии, усилий, а остаешься на том же месте.
— Точно. Я бы хотела спрыгнуть с этого проклятого колеса и набрать высоту.
— Ну так сделай это.
Луиза улыбнулась.
— Но не исключено, что я полностью ошиблась! Как говорит Леа, работа следователя — собирать улики и развивать на их основе версии.
— Но часто бывает так, что, если сойти с проторенной дорожки, пейзаж становится совершенно иным.
Луиза кивнула, решив, что надо заканчивать разговор.
— Возможно, я так и сделаю… А пока иди собирайся, а то опоздаешь!
Луиза ввела адрес Жубера в навигатор и завела машину. Леа сидела на пассажирском месте и выглядела очень возбужденной.
— Я думала об этом всю ночь. Если отпечатки шин совпадут, Брока может оказаться тем, кого мы ищем…
— Умерь свой пыл, Леа, это ничего не доказывает.
— В любом случае это он навел следователей на Шабана. А еще эта история с травлей!
— Я знаю. Но нам пока не удалось установить связь между Дюкуинг, Айедом, Кларой и этим типом… И потом, что означает «НЧС»? Почему эта аббревиатура была написана на машине Шабана, а через двадцать лет — на местах преступлений? И прежде всего: эта давнишняя травля действительно является мотивом для Брока?
Леа поджала губы и спросила:
— Ты опасаешься, что защита это опротестует?
— Да, такой риск есть. И нам во что бы то ни стало надо избежать этой ловушки.
Леа замолчала и погрузилась в созерцание осеннего пейзажа, словно застывшего от холода. Узкая дорога, ведущая к дому Жубера, петляла по склону горы чуть выше Баньера-де-Бигорр, и местность представляла собой череду лесистых холмов, тянущихся ввысь. Проехав конноспортивный центр, они начали спускаться, а затем по указанию навигатора повернули направо. И тут механический голос торжественно объявил:
— Вы прибыли на
— Дом номер 17, — уточнила Луиза, ведя машину по крутому склону, на котором располагался ряд строений, граничащих с лесом.
Совсем не похожий на современный коттеджный поселок, этот квартал коммуны отдавал должное минувшей эпохе: участки были большие, а усадьбы на них — разные. Номер семнадцать находился наверху склона. Перед домом на брусчатке стоял красный «Фиат-Панда». Состоящее из двух уровней здание, вероятно, было построено в семидесятых — восьмидесятых годах: на первом этаже располагался гараж, о чем свидетельствовали большие запертые ворота. Внешняя лестница поднималась к широкому балкону, который тянулся вдоль всей стены, с этой же стороны была входная дверь с крыльцом. Звонка не было, и Луиза постучала.
Минуту спустя Жубер открыл дверь. Он выглядел как человек, которого жизнь пометила каленым железом: горе состарило его раньше времени. Худой, сгорбленный, он казался выброшенным из жизни, как сломанная марионетка, которую беспечный ребенок забыл в углу детской площадки.
— Вы хотели со мной встретиться? — спросил он, проведя их в дом и усадив в столовой.
— Мы здесь не для того, чтобы, так сказать, сыпать вам соль на раны, но расследование, которое сейчас ведется, вынуждает нас интересоваться вашей дочерью, — осторожно начала Луиза.
Жандармы опасались вызвать у отца приступ скорби, но он только кивнул с выражением полной обреченности. Страдание поселилось в нем прочно, потушив последние искры жизни; отныне он пребывал в этом состоянии, без надежды на облегчение и без риска ухудшения. Жубер был живым мертвецом.
— Слушаю вас, — произнес он надтреснутым голосом.
Леа уже открыла рот, но ее тут же прервал телефонный звонок.
— Извините, — сказал мужчина, вставая.
И он побрел к столику, на котором стоял ярко-оранжевый телефон прихотливо-изогнутой формы с длинным черным проводом-спиралью, скрученным за годы использования. Жандармы воспользовались случаем, чтобы осмотреть комнату. Время здесь остановилось с исчезновением Клары. Выцветшие обои. Обветшалая мебель. Потемневшая плитка на полу. Ветхие шторы. Нагромождение фотографий на стене, отведенной Кларе: от рождения до последних, юношеских. Нельзя было не признать ее необыкновенную красоту: прелестное лицо и искрящийся взгляд. Но и сами фотографии тоже устарели, о чем свидетельствовала полностью вышедшая из моды одежда — сначала на ребенке, а потом на девушке.
— Она прекрасна, правда? — прокомментировал отец, вернувшись. И мимолетная улыбка, осветившая его лицо, позволила им на мгновение увидеть человека, которым он был когда-то.
— Да, это правда.
— Что ж, я вас слушаю.
— Месье, мы ведем расследование, относящееся к лицею Богоматери Всех Скорбящих с 2001 по 2002 год.
— Ах, вот так?
— Однако было бы преждевременным утверждать, что наше дело и события, имевшие место, когда ваша дочь училась во втором классе, как-то связаны между собой.
— Понимаю, — ответил он, явно заинтригованный.
— Из осторожности мы предпочли бы в данный момент не сообщать вам детали расследования. Но ваши свидетельства могли бы нам помочь…
Несмотря на очевидное и вполне понятное разочарование, Жубер кивнул.
— Для начала вам говорят что-нибудь буквы НЧС?
— НЧС? Нет, а о чем идет речь? Это инициалы?
— Мы как раз хотели бы это узнать. — Леа сделала паузу и продолжила: — Мы просмотрели отчеты о побегах…
— Каких побегах? — раздраженно перебил Жубер.
Жандармы украдкой переглянулись.
— Дамы, я не сумасшедший — если вы так подумали. Просто у меня нет ни малейшего доверия к этим сказкам о побегах.
— Однако Клара сама заявила жандармам…
— Клара солгала.
— Как так? Она вам призналась?
— Мне это было не нужно. Я сам знаю. И точка.
Луиза посмотрела в лицо мужчине, который мгновенно замкнулся в себе, и поняла со всей ясностью, что он уже давно не пытается никого убедить. Не пытается, потому что ему никто ни разу не поверил. А ведь нет ничего более изматывающего, чем продолжать заранее проигранную борьбу. И единственный способ его разговорить заключался в двух словах: поверить ему.
— Но, месье… — начала Леа.
— А ведь в самом деле, — перебила Луиза коллегу, послав ей красноречивый взгляд, — что мы знаем об этой истории?
Баденко нахмурилась, посмотрела на Луизу долгим взглядом и слегка кивнула, поняв ее намерение. Затем снова обратилась к Жуберу:
— Месье, если Клара не сбежала, то известно ли вам, почему она
Казалось, что он на минуту опешил от такого поворота беседы, затем его взгляд сосредоточился на мешанине из фотографий на стене, и он задумчиво произнес:
— Я понятия не имею, что побудило Клару исчезнуть на целую неделю. Я только знаю, что моя дочь не сбежала! Она вообще никогда и ни от кого не сбегала! Ее мать умерла, когда Клара была еще крошкой, и мы всегда были очень близки. Нас связывала большая любовь. Конечно, Клара отличалась характером. Решительная, порывистая, жизнь в ней била через край! Вся в мать.
— Вы говорите о Кларе в прошедшем времени, — мягко заметила Луиза.
— Да. Если бы Клара была жива, она дала бы о себе знать уже давным-давно… Можете мне не верить, но моя дочь никогда не бросила бы меня в состоянии неизвестности.
Слишком уверенный взгляд? Легкое изменение интонации во фразе «можете мне не верить»? Или просто ее интуиция? Луиза была уверена, что она права.
— Она с вами связалась, господин Жубер, не так ли? После своего первого «побега», — добавила она, изобразив руками кавычки.
Мужчина подтвердил, молча опустив веки. И что-то, похожее на облегчение, разгладило его черты и ослабило напряженность в теле.
— Но в июне 2002 года этого не произошло?
— Увы.
— Я искренне вам сочувствую… Когда Клара связалась с вами первый раз? Каким образом? И главное, почему вы не сообщили об этом жандармам?
— Честно говоря, я никому не рассказывал о ее звонке до сегодняшнего дня.
— Тогда, вероятно, это время пришло. И кто знает, возможно, эта правда даст нам какие-то ответы.
Жубер откашлялся и сказал:
— Клара позвонила мне в воскресенье вечером, через сорок восемь часов после своего исчезновения. Я узнал ее голос и почувствовал такое облегчение… Это невозможно описать. Дочке было стыдно, она сказала мне: «Папа, прости, прости, прости! Мне так жаль, папочка, милый! Со мной все в порядке, слышишь, со мной все в порядке. Никто мне не сделал ничего плохого, клянусь памятью мамы». Это последнее упоминание подтвердило мне, что она говорила от себя. Если бы кто-то заставил ее позвонить, он никогда не продиктовал бы ей эти слова.
— Понимаю. Но она объяснила вам, почему уехала?
— Нет. Она только сказала мне следующее: «Пожалуйста, поверь мне, ладно? Я вернусь в лицей в следующую пятницу. Не раньше и не позже. Не могу тебе объяснить, почему я все это делаю, но у меня на то есть веская причина».
— И вы не сочли нужным проинформировать полицию?
Жубер грустно улыбнулся.
— Прежде чем положить трубку, Клара взяла с меня обещание, что я этого не сделаю: «Папа, учитывая ситуацию, я вообще не должна была тебе звонить. Хочу, чтобы ты пообещал, что не предашь меня. Пожалуйста, не заставляй меня пожалеть о том, что я тебя предупредила. Я тебе доверяю, слышишь? Так поклянись мне прямо сейчас, что сохранишь это в тайне. Поклянись».
Он поднял глаза на женщин.
— И я поклялся. По двум причинам. Первая: моя дочь доверилась мне. Вторая: что случилось бы, если бы я ее предал? Не зная подноготную этой истории, я, прежде всего, не хотел рисковать, чтобы с Кларой не случилось что-нибудь по моей вине.
Леа с Луизой не могли опомниться. Встреча принимала совершенно неожиданный поворот, еще больше запутывая их видение дела.
— Значит, расследование возобновили, — снова заговорил он. — Тогда это был полный провал! На моих глазах запустилась настоящая машина войны, а я был связан по рукам и ногам. В среду я узнал об этой истории с учителем-абьюзером. Она меня потрясла. Я сказал себе, что Клара, быть может, на время исчезла, чтобы правда вышла на свет. Я уже не знал, что и думать!
— А вы знаете, что господин Шабан на самом деле ни в чем не виновен?
— Знаю, — сказал он сокрушенно. — Когда Клара вернулась, я потребовал, чтобы ей провели судебно-медицинское освидетельствование. Поскольку дело было темным и оставалось подозрение в преступлении против несовершеннолетней, жандармы со мной согласились. Я помню, что Клара пришла в ярость, но все-таки смирилась, потому что понимала неизбежность этого. И вот появились результаты: мою дочь не лишили девственности. И на ее теле не было никаких следов насилия.
— Что вам рассказала Клара, вернувшись домой? Лично вам?
— Она долго обнимала меня, очень крепко, и плакала. Потом села на диван, — продолжал он, указав на ту часть комнаты, что служила гостиной, — и сказала мне: «Спасибо, папа, что ты никому не рассказал о моем звонке. Для меня это было очень важно. Я знаю, что у тебя миллион вопросов, но я не могу объяснить, почему вела себя так… во всяком случае, не раньше, чем через несколько лет». Меня это страшно разозлило. Я накричал на нее. Она терпела мои упреки без возражений. Она знала, что я прав. Каждые выходные в течение месяца я запирал Клару в ее комнате. Но она так никогда и не дала ни малейшего объяснения этому эпизоду… Так что вы хотите от меня, боже мой?!
После его рассказа наступило долгое молчание. Затем Луиза спросила:
— А когда Клара снова исчезла в июне, вы решили скрыть этот факт, потому что он только придал бы убедительности версии добровольного побега с последующим возвращением, я не ошибаюсь?
— Да. Иначе жандармы не только смотрели бы на меня как на сумасшедшего, но и воспользовались бы моим рассказом, чтобы практически ничего не предпринимать.
Таким образом, бедный отец оказался в ловушке собственной скрытности. Луиза и Леа пристально посмотрели друг на друга. Они только что обнаружили новый кусочек головоломки, который, однако, породил больше новых вопросов, чем дал ответов.
— Я понял, что, несмотря на всю настойчивость, жандармы больше не занимаются моей дочерью. Поэтому я нанял частного детектива, — добавил он, вставая.
Луиза отметила усталость, которая тормозила его движения. За каждым физическим усилием угадывалось бремя потаенной боли. Он открыл сундук, достал толстую папку и положил ее на стол.
— Мерко работал на меня два года. Следователи утверждали, что Клара села на поезд в Андае, и он это проверил, изучив все маршруты поезда во Франции и в Испании. Никаких следов моей дочери, ничего! Я уверен, что Клара никуда не ездила.
Жубер замолчал. В его взгляде читалась скорбь, которая подтачивала его все эти годы. Леа выждала несколько секунд и спросила:
— Если оставить в стороне два этих исчезновения, что вы можете сказать, месье, о ее школьной жизни в том последнем году?
— Я так много думал над этим, что могу ответить вам сразу, безо всяких раздумий. Только знайте: Клара никогда не позволяла мне вмешиваться в ее жизнь, она яростно защищала свою личную территорию. Если она думала, что ей нужен я, моя точка зрения или мой опыт, она шла ко мне без колебаний. Но мне самому не позволялось участвовать в ее жизни без приглашения. Это я говорю к тому, что все последующее — это только наблюдения и выводы, а не свидетельства самой Клары.
Он посмотрел на жандармов — те выжидательно кивнули.
— Второй класс был для Клары поворотным. В этом я уверен! Она уже с коллежа мечтала об этом лицее. Все уши прожужжала мне о нем. Хотела сделать блестящую спортивную карьеру, и у нее были для этого все данные. Несмотря на неизбежное расставание, я согласился с ее выбором. Первым серьезным событием в жизни Клары, как я заметил, стала ее глубокая дружба с соседкой по комнате Валерианой.
Луиза и Леа едва заметно напряглись.
— До того у Клары был один-единственный друг. К моему величайшему сожалению, — добавил он, качая головой. — Не потому, что Тибо был плохим парнем, — нет, но, черт возьми, он занимал столько места!
— Тибо Брока?
— Да, — удивился отец, — а вы откуда знаете?
— Мы вам потом объясним. Продолжайте, месье.
— Тибо жил по соседству, в доме, который находился вон там, — уточнил, сделав движение подбородком. — Бедный мальчик почти не видел родителей. Оба были какими-то большими шишками. Понятное дело, он их почти не видел! Чтобы вам было понятнее, у Клары и Тибо была общая няня, госпожа Мопа (внизу холма, первый дом налево); позже они вместе ходили в детский сад и начальную школу, а затем в коллеж Виктора-Дюрюи в Баньере. И как будто этого было недостаточно, Тибо все время сидел у нас. Все время. Он занял помещение, обустроенное на чердаке, — сказал Жубер, подняв глаза к потолку… — Словом, когда Клара осуществила свой план и поступила в андайский лицей, я сказал себе: «Отлично, наконец-то у нее появятся новые знакомства!» Потому что эта дружба, чересчур тесная и замкнутая сама на себе, стала вызывать у меня вопросы. Было ощущение, что Тибо истощает мою дочь, не дает ей расцветать. В каком-то смысле он от нее зависел. И потом, их отношения не были гармоничными: Тибо был безоглядно влюблен в Клару, это бросалось в глаза. А она — нет. Разумеется, такого рода мыслями я не мог поделиться с Кларой.
Жандармы с жадным вниманием слушали этот рассказ. Некоторые элементы пазла, возможно, начинали складываться.
— Вот только Тибо последовал за Кларой и в Андай! У него были прекрасные оценки — мальчик отличался особой одаренностью, — а лицей располагал отделением с классической программой. Его родители вздохнули с облегчением: сын будет в интернате. А я сказал себе: «Черт побери, это так никогда и не закончится?» Но, к моему удивлению, Клара как будто не сильно обрадовалась этой новости. А дальнейшее подтвердило мою правоту.
— Они отдалились друг от друга?
— Чересчур мягкий эвфемизм, — возразил Жубер. — Я не знаю в точности, что произошло, но они вдруг резко перестали общаться. Я просто однажды осознал, что Тибо больше не приходит к нам домой. Я уже и раньше заметил холодок между ними, когда отвозил их с вокзала сюда. Они не болтали. Клара сидела в наушниках, а Тибо за всю дорогу не проронил ни слова.
— Вы не обсуждали это с Кларой?
— Как же, я пытался! Я сказал ей: «Что-то я давно не видел Тибо!» А она мне ответила: «Только не говори, что тебя это огорчает!» Вот так. В этом вся Клара. Она отлично поняла, что их отношения мне непонятны, и поставила меня на место, и справедливо, надо сказать.
— На ваш взгляд, Клара была скрытной?
— Трудно сказать. Она много всего рассказывала, тысячу разных вещей. Но умалчивала ли при этом о других? Я понятия не имею.
Луиза кивнула, сделала несколько коротких пометок и продолжила:
— Когда, по-вашему, между Тибо и Кларой наступило охлаждение?
— В начале 2002 года, не раньше. Я так категоричен, поскольку помню, что Тибо провел у нас полностью рождественские каникулы. А если я говорю полностью, значит, полностью! Он даже ужинал у нас в Рождественскую ночь, что уж говорить!
— Значит, разрыв между ними случился после, в январе?
— Да.
Жандармы переглянулись: Кавалье, бывшая завуч, относила появление унизительного видео к этому же времени. Была ли Клара причастна к травле Брока?
— А точнее, где-то между окончанием новогодних каникул и исчезновением Клары в начале февраля, — добавил он. — И это тоже я помню точно, потому что, приехав встречать их обоих на вокзал, я набросился на Тибо с вопросами. Он был встревожен не меньше меня. Он клялся, что видел своими глазами, как Клара в Андае села в поезд. Весь обратный путь в машине я продолжал приставать к нему с вопросами, и тогда он рассердился и крикнул: «Да говорю же вам, я ничего не знаю! Откройте же глаза, черт! Клара меня бросила, как грязную тряпку!»
Жубер помолчал. По-видимому, заново переживал эту сцену. Тогда он еще не знал, что с его дочерью все в порядке, и не находил себе места от тревоги.
— Тогда я его и спросил, почему между ними произошло отчуждение, — продолжал он. — Я надеялся найти в этом объяснение происходящему. Но Тибо ответил коротко: «У Клары новые друзья. Она дала мне понять, что больше во мне не нуждается». И через секунду прибавил: «Мне очень жаль, Роман. Очень бы хотел вам помочь, но, уверяю вас, я не знаю, где Клара… Честно говоря, я теперь вообще ничего о ней не знаю».
— Вы ему поверили?
— Да. Тибо был хорошим парнем. Чересчур эмоциональный, но очень славный. И очень чувствительный. Он не оставил бы меня в неведении, видя, как я волнуюсь, если бы хоть что-то знал.
— Понятно. У Тибо и Клары с тех пор дружба не возобновилась?
— Нет. Из неразлучных друзей они превратились в равнодушных соседей.
— Вы знали, что это Тибо Брока сообщил следователям о предполагаемой связи Клары с господином Шабаном?
Жубер удивленно покачал головой.
— О нет! Жандармы мне этого не сказали. Учитывая то, что произошло, вы считаете, что Тибо все выдумал?
— Возможно, он пытался навредить Шабану, — предположила Луиза. — Как, по-вашему, он на такое способен?
— Но зачем ему это? — нахмурился Жубер.
— Мы знаем, что Клары испытывала нечто вроде влечения к этому учителю. Вся ее тактика говорила о том, что она хочет его соблазнить.
Отец принял удар, и на его лице застыло недоверчивое выражение. Он пробормотал:
— Я… не знаю, что вам сказать… Я ведь слышу это впервые от вас… Я узнал об этом учителе, когда его обвинили. Клара никогда не говорила о нем раньше.
— Простите за настойчивость, но, как по-вашему, Тибо Брока мог предъявить такие обвинения просто из…
— Ревности, — закончил фразу Жубер. — Это не исключено. Он был совершенно болен моей дочерью. Но в свете того, что вы только что рассказали, может быть, он увидел, как Клара пытается соблазнить учителя, и искренне поверил, что у них роман?
— На ваш взгляд, он мог варварски разбить машину? — продолжила Луиза.
Мужчина с недоумением взглянул на нее и спросил:
— Но… что означает этот вопрос? Какая здесь связь с…
Он внезапно остановился.
— Машину учителя разбили, да? — потрясенно спросил он.
— Да.
— И вы думаете, что это Тибо… Но это абсурд! Это попросту совершенно невозможно! Тибо не был ни уголовником, ни хулиганом! Он был интеллектуалом, совершенно не из тех, кто изображает из себя «крутого»! Его главным оружием было слово. И когда он этого хотел, мог быть очень саркастичен. Нет, физическое насилие для него это очень… — Во взгляде Жубера мелькнуло что-то похожее на воспоминание, и в голосе появилось сомнение, когда он закончил фразу, — для него это очень мало.
Жандармы хранили молчание, их взгляды были прикованы к Жуберу. От них не ускользнули его колебания и неуверенность. Мужчина вздохнул и наконец признался:
— Иногда он что-то ломал.
— Иногда?
Снова долгий вздох.
— Довольно часто. Когда обманывался в своих ожиданиях. Например, когда мы играли в викторину и он проигрывал. Он мог швырнуть какой-нибудь первый попавшийся ему под руку предмет. Или когда мать в очередной раз отменяла свой приезд, потому что была завалена работой… Короче говоря, это были импульсивные жесты! Ничего ужасного!
— Вы так думаете? А почему же вспомнили об этом? Через двадцать лет? А, господин Жубер? — настаивала Луиза.
Мужчина смущенно взглянул на нее. Он сделал движение рукой, словно говоря «ладно, забудьте»!
— Месье, мы расследуем серьезное дело. Очень серьезное. И любая мелочь может оказаться важной.
— Однако нельзя судить о человеке по одному поступку! — сурово возразил он, подняв указательный палец. — Как это сделали жандармы после второго исчезновения Клары. И я не собираюсь поступать так же с Тибо. «Кто пил, тот и будет пить» и прочее бла-бла… это слишком легко, вам не кажется?
— Может, вы позволите нам об этом судить, месье?
По лицу Жубера пробежала тень усталости. Он больше не хотел ничего говорить.
— Расскажете вы нам или нет то, о чем думаете, неважно, — мы теперь знаем, что у Тибо были приступы ярости, — объяснила Луиза. — Так вы уверены, что ничего не хотите нам сказать?
Жубер взглянул на нее с досадой и некоторой насмешкой.
— А вы упорная дама.
Жандарм молча кивнула.
— Ну ладно, раз вы настаиваете… Тибо и Кларе в то лето было лет десять-одиннадцать. Я привез их на пляж, на целый день. Они стали играть с группой детей: закапывались в песок или перекидывались мячом. Укрывшись в стороне под зонтом, я читал книжку и поглядывал на них. Я находился метрах в пятидесяти, не больше. Внезапно раздались крики. Я поднял глаза и увидел, что Тибо дерется с каким-то мальчиком его возраста. Тот упал, и Тибо сел на него верхом, а учитывая его габариты, у мальчика не было никакой возможности вырваться. Но проблема в том, что в том месте, где они играли, из-за прилива уровень воды за это время сильно поднялся. Пока мы с отцом мальчика до них добежали, тот сильно нахлебался.
Жандармы обменялись понимающим взглядом, что не ускользнуло от Жубера.
— Отец схватил ребенка за ноги, поднял его, и мальчик выплюнул все, что проглотил, и дело с концом! Если бы не прилив, драка осталась бы незамеченной. И наконец, повторяю вам: это единственный раз, когда я видел, как Тибо на кого-то нападает!
— Но это не доказывает, что таких случаев больше не было, не правда ли?
Мужчина молча возвел глаза к небу.
— Можно ли сказать, что Тибо плохо владел собой, когда испытывал разочарование?
— Он был эмоционален, это правда. Но еще раз…
— Что он был ревнив? — прервала его Леа. — Проявлял собственнические чувства?
— Если вы имеете в виду Клару, думаю, я уже ответил.
— Вы что-нибудь слышали о Тибо Брока с тех пор, как он вернулся во Францию? — продолжила Луиза.
— Да. Он приезжает ко мне время от времени… Примерно раз в год. И всегда спрашивает, есть ли у меня новости о моей дочери. Исчезновение Клары — для него тоже настоящее горе… Я не уверен, что он от него оправился полностью. Тибо не меньше четверти часа проводит в комнате дочери, медитируя.
— Медитируя?
— Ну, я так это называю, — ответил Жубер, устало проводя рукой в воздухе. — Скажем так: он там погружается в прошлое! Понимаете, в конечном счете он больше времени прожил у нас, чем у своих родителей.
Жандармы поняли, что здесь они уперлись в тупик. Луиза решила подойти с другой стороны.
— Вы упомянули о новой дружбе с девушкой по имени Валериана?
— Да. Спустя несколько недель после окончания новогодних каникул Клара начала мне рассказывать о Валериане. Валериана то, Валериана это. Я так понял, что они прямо родственные души. Обе ходили в секцию плавания. Учились в одном классе и делили одну комнату в интернате. Валериана была девочка замкнутая, но милая. Она приезжала к нам два-три раза на выходные.
— И они тоже были неразлучны? — спросила Леа.
Озадаченный Жубер поднял голову. Поколебавшись несколько секунд, он ответил:
— Да, похоже так… При этом Клара выглядела счастливой. Я для себя это отметил еще тогда! Она была жизнерадостной, сияющей! И, может быть, чересчур…
— Чересчур — что? — спросила Луиза, когда отец внезапно умолк.
— Чересчур экзальтированной. В Кларе была такая кипучая энергия, что она с ней не справлялась. Я помню, что иногда она казалась мне сильно перевозбужденной. Я поговорил об этом с одной нашей соседкой, госпожой Мартен. У нее было две дочери, которые уехали из дома несколькими годами ранее. Она рассмеялась и сказала: «Ба! Не ломайте себе голову, господин Жубер! Ваша дочь влюблена, вот и все! Знаете, гормоны в этом возрасте могут вызывать самые неожиданные реакции!»
— Вы думаете, что Клара была влюблена?
Он помедлил, скрестил руки на груди и ответил:
— Да, очень может быть, например, в того самого учителя.
— Клара никогда не упоминала мальчиков ее возраста?
— Я такого не помню.
— Понятно. Клара рассказывала вам о ком-то из своих друзей, кроме Валерианы?
— Я знаю, что в школе она нашла и других, — быстро ответил он, — это точно. Бывало, она говорила: «Мы с ребятами в среду после обеда ездили кататься на велосипедах», — из этого я заключал, что у нее есть круг друзей. Но назвать вам имена этих школьников…
— Имя Магид говорит вам что-нибудь?
— Вы имеете в виду Магида Айеда, олимпийского чемпиона, бывшего ученика Богоматери Всех Скорбящих. Того, кто был убит в отеле, — понимающе сказал Жубер. — Так вы расследуете это убийство?
— Значит, вы слышали о некоем Магиде? — уклонилась от ответа Луиза.
— Мой ответ — нет. Я не помню, чтобы Клара говорила об этом ученике.
Для очистки совести Леа достала из сумки список самых близких друзей Айеда в ту пору и протянула его Жуберу.
— А вот этого я действительно знаю. Александр Шаффер. Он был школьным куратором Клары.
— Да, у нас это зафиксировано. Возможно, между ними завязались отношения?
— Насколько мне известно, нет.
— Брока — по-прежнему ваши соседи?
— О нет! Бертран и Лора уехали отсюда лет десять назад, когда умерла мать Лоры. Они продали дом, который стал для них слишком большим после отъезда Тибо, и переехали в дом матери Лоры в Ибосе. Но, насколько я знаю, их там уже нет. Выйдя на пенсию, они купили большую квартиру в Сеньоссе. И бо́льшую часть времени живут на побережье.
Сделав пометки в блокноте, Луиза подняла глаза. Разговор подходил к концу. Однако ее коллега как будто колебалась.
— Мы закончили?
— Наверное, последний вопрос, — сказала Леа. — Месье, какое белье носила Клара?
Мужчина, казалось, был шокирован и с возмущением посмотрел на молодую женщину.
— У вашей дочери были розовые кружевные стринги с блестящей бабочкой?
Глаза Жубера блеснули, и он медленно кивнул.
— Да. Я очень хорошо это помню, потому что мы поспорили, когда однажды в выходной я наткнулся на эту штуку в корзине для грязного белья. Я не хотел, чтобы моя дочь в ее возрасте носила такие вещи. Она рассердилась, заявила мне, что уже давно не ребенок, и под конец обозвала старпером и ретроградом. В ответ я выбросил ее трусы в помойку. А почему вы меня об этом спрашиваете? Откуда вы узнали?
— Мы нашли их в лицее, в личном деле господина Шабана. И прежде чем вы начнете воображать себе бог знает что, сообщаю вам, что учитель
Келлер был за рулем уже больше полутора часов, когда наконец въехал в Эскиуль, в самое сердце Беарна. Зеленоватые холмы щетинились рыжими лесами, взбираясь волнами к длинной линии горизонта, изрезанной зубцами Пиренеев. Жандарм выехал на дорогу, поднимающуюся серпантином до самой вершины горы. Вид отсюда открывался захватывающий. За поворотом он увидел вывеску «Ферма бонсай». В небольшой долине располагалось обширное поместье, и еще несколько зданий стояли на широком лугу. Келлер миновал распахнутые ворота, проехал еще несколько сотен метров и остановился перед домом. Выйдя из машины, он поежился от холодного воздуха, который немощное солнце не могло прогреть, и торопливо постучал в дверь. Никто не открыл. Он снова постучал, безуспешно. Жандарм решил обойти дом. Он прошел мимо нескольких эркерных окон и заглянул внутрь. Там было чисто, по-спартански скромно, с самой простой меблировкой. «
— Могу я вам помочь?
Келлер вздрогнул и отпрянул в сторону. Брока стоял в двух метрах позади него. Появившись из ниоткуда, мужчина подкрался бесшумно, как тигр, и теперь угрожающе смотрел на Келлера. Жандарм положил телефон на капот машины и достал свое удостоверение.
— Добрый день. Я офицер судебной полиции. А вы — господин Тибо Брока?
— Он самый.
— Вы подтверждаете, что это ваша машина?
— Да. А в чем дело? — спросил мужчина, делая движение вперед и не вынимая руки из карманов пуховика.
— Господин Брока, стойте на месте! И держите руки так, чтобы я их видел! — громко сказал Келлер, надеясь, что Леа его услышит.
— Подождите… Что происходит, не понимаю?
— Я дал вам указание, месье. Покажите руки и сделайте шаг назад.
— Но я у себя дома! И не сдвинусь ни на сантиметр!
От Брока исходила такая звериная и грозная сила, что сигнал опасности в сознании Келлера из оранжевого мгновенно стал красным. Жандарм инстинктивно отступил назад, не скрываясь, расстегнул кобуру и положил руку на револьвер. Брока, наблюдая за его маневром, напрягся так, что на шее у него вздулись жилы.
— Сохраняйте спокойствие, месье!
— Я имею право знать, что вы ищете! — прорычал Брока, снова делая шаг вперед.
— Назад, месье! — крикнул Келлер.
И он выхватил из кобуры револьвер, чтобы держать Брока на расстоянии.
— Да кем вы себя возомнили?! Врываетесь ко мне в дом, играете в ковбоя со своим пистолетом, да еще отдаете мне приказы! Невероятно!
В глазах Брока читалось недоверие, он явно не собирался подчиняться. «
— Не двигайтесь!
— Вы мне угрожаете?! — с яростью спросил мужчина. — Думаете, испугали меня? Фу, да вы мне противны — вы, ваше удостоверение и ваша власть, которой вы злоупотребляете!
Продолжая держать мужчину под прицелом, Келлер бросил взгляд на телефон. Он по-прежнему был включен, значит, Леа не разъединилась. Она наверняка сказала Луизе объявить тревогу.
— Месье, я сейчас на прямой связи с моими коллегами, — сказал он, указав подбородком на телефон. — Подкрепление прибудет с минуты на минуту. Так что не делайте глупостей, не заставляйте меня применять оружие.
Брока взглянул на телефон, лежавший на капоте, затем со злобой посмотрел на жандарма. Он стоял неподвижно, в позе свирепого пса, готового к прыжку. Келлер подумал о его чертовом мастерстве в иайдо. С мечом или без, этот психопат может быть опасен. «
Келлер закончил свой доклад. Запланированный рутинный опрос Брока принял неприятный оборот, и жандарм почувствовал, как в нем разгорается гнев, когда Леа вздумала дать ему нагоняй:
— Черт тебя побери, Келлер! Какого хрена ты заявился один к подозреваемому?!
— Леа, ты сама это одобрила! Напоминаю, что я собирался только прощупать почву.
Баденко стиснула зубы. Да, она сама отпустила Жюльена одного к подозреваемому. Не предполагая ни минуты, что тот может повести себя таким образом. В итоге она подвергла опасности своего коллегу. А почему? Потому что предпочла бесконечные допросы о девчушке, исчезнувшей двадцать лет назад, вместо того чтобы должным образом отработать след Брока, на который они вышли благодаря вещественным доказательствам… Баденко сердито подняла глаза к небу и пообещала, что больше так не попадется.
— Прости меня, — сказала она виновато.
— Все в порядке, Леа, — успокоил ее Келлер. — Ты не могла знать, никто не мог знать!
— Я только что говорила с судьей Бюто: специалисты уже выехали, чтобы снять отпечатки шин «Клио». И будем производить обыск.
— Хорошо. Со мной еще десяток жандармов из местной бригады. Я ввожу их в курс дела, и мы начинаем.
— Окей. А что Брока, успокоился?
— В данный момент он держит себя в руках. Но с этого типа нельзя глаз спускать.
— Кстати, ты затребовал в банке и во «Франс Телеком» распечатки звонков с его стационарного телефона?
— Да, еще утром, перед отъездом в Эскиуль.
— Хорошо, встретимся в казарме как можно скорее.
— Здесь очень большой дом. Нам понадобится уйма времени, чтобы все прочесать. Я дам знать, если что-нибудь найдем. А у вас какие новости?
Леа вздохнула.
— Мы только что приехали к Дюкуинг. Допрашиваем ее и возвращаемся обратно. Будем в Байонне через три часа.
Луиза подошла к машине бригадира, который дежурил перед домом Дюкуинг. Метрах в десяти от нее Леа говорила по телефону, нервно расхаживая туда-сюда. Она подводила итоги с Келлером — вид у нее был хмурый, в глазах читалось беспокойство. Луиза перенесла внимание на жандарма и, наклонившись к окну, спросила:
— Все в порядке? Ничего нового?
— Ничего, майор. Просто смертельно скучно, если вам это интересно. Госпожа Дюкуинг практически не выходит. Только если поиграть с собакой здесь, во дворе. Бедная женщина страшно напугана, она боится отойти от дома. Продукты ей доставляют на дом, и только за хлебом она ездит сама. Ах да, вчера она ездила в хозяйственный магазин.
— Вы не заметили никого, кто бы бродил вокруг этого места?
— Никого. И машины цвета «голубой металлик» тоже.
Луиза отошла, увидев, что Леа закончила разговор и почти бегом направляется прямо к ней: что-то явно случилось. С той минуты, как Брока показал клыки, ее коллега вся кипела. Она встала перед ней и резко бросила:
— Луиза, раз уж мы здесь, надо допросить Дюкуинг. Но теперь главное — это Брока!
Луиза открыла было рот, но решила не возражать.
— Давай, — коротко ответила Луиза и пошла в дом.
Дюкуинг понадобилось несколько минут, чтобы открыть дверь. Она появилась на пороге в рабочем комбинезоне, заляпанном краской, рядом стоял Бальто, который следовал за ней по пятам. Увидев Луизу, он завилял хвостом, тявкнул и положил лапы ей на пояс. Жандарм погладила пса по голове. Проплешины, оставшиеся на его шерсти после того, как с нее сдирали скотч, все еще были видны, но начали зарастать. Появился легкий пушок, который слегка прикрывал бледную кожу.
— Бальто! А теперь в корзину, лежать! — приказала Дюкуинг. — Входите, — добавила она и посторонилась.
— Вы делаете ремонт? — холодно спросила Леа.
— Крашу плитку в ванной, — нервно ответила медэксперт. — Знаю, не лучшее решение, но я хотя бы больше не буду видеть эту надпись.
Наступила напряженная тишина. Реакция женщины была вполне объяснима. Жандармы, не спрашивая хозяйку, прошли в гостиную и сели за стол, предложив ей присоединиться. Кокер-спаниель положил морду на лапы и стал наблюдать из своей корзины за вновь прибывшими.
— Клара Жубер, — спокойно начала Луиза. — Вы нам о ней ничего не сказали.
Медэксперт стала белой, как бумага. Она закусила губу, и в глазах у нее заблестели слезы. Утерев их платком, она ответила, всхлипывая:
— Хотите знать, почему я это сделала? Это личная история, которая никак не связана с нападением на меня и убийством Магида Айеда, так что…
— Вы в этом уверены? — прервала ее Луиза.
Дюкуинг широко открыла глаза.
— Я… я не понимаю.
— Значит, по-вашему, нет никакой связи между этими событиями и исчезновением Клары? Или между Кларой и Магидом Айедом? А также между Кларой и аббревиатурой «НЧС»?
Женщина отвела взгляд. Ее волнение росло с каждой секундой. Внезапно она превратилась в хрупкую, растерянную девочку. Бальто, по-видимому, почувствовал переживания своей хозяйки, потому что оставил корзину и подошел к ней. Она машинально наклонилась и погрузила пальцы в его шерсть.
— Нет, — наконец прошептала она, выпрямившись. — Иначе я бы вам об этом сказала.
Леа откинулась на спинку кресла и воинственно скрестила руки на груди.
— Что вы можете сказать нам о Кларе? — переняла эстафету Луиза. — И о ваших отношениях с ней?
Дюкуинг отвернулась и вытащила из коробки салфетку. Высморкавшись, она пожала плечами и призналась:
— Если хотите знать, Клара была единственной подругой за всю мою жизнь. Необыкновенная девушка. Исключительная. Полная энергии и жизни. Мы с ней были как сестры. Неразлучны. Когда она исчезла, я потеряла часть себя.
— Что вам известно об этом исчезновении, точнее, об исчезновениях?
— Ничего. В феврале она сказала мне, что просто сбежала. А в июне исчезла. На этот раз — по-настоящему.
— Она была вашей лучшей подругой и не объяснила своего побега?
— Говорю же вам, что нет, — упрямо возразила Дюкуинг, но прозвучало это фальшиво.
— А Тибо Брока: вы что-нибудь помните о нем?
Глаза молодой женщины блеснули.
— Вы говорите о толстом парне? Блондине?
— Да.
— Он был другом Клары. Они знали друг друга задолго до лицея. Но потом между ними словно кошка пробежала.
— По какой причине?
— Клара не особо распространялась на эту тему. Она только призналась мне, что Тибо навязчивый и что у него были ожидания, на которые она не могла ответить.
Дюкуинг сделала паузу, вздохнула и пристально посмотрела в глаза Баденко.
— Скажу яснее: думаю, что этот парень был безумно влюблен в нее. А она — нет. В их отношениях не было равенства. И в конце концов Клара решила положить им конец.
— Вы знали, что молодого человека в лицее травили? — тут же спросила Леа.
Дюкуинг вздрогнула и густо покраснела.
— Я слышала, что распространялось какое-то видео… видео, на котором он был голый, — сказала она смущенно. — Но я не знаю, правда ли это.
— Вы сами его не видели?
— Нет. До меня доходили только слухи. Я даже не знаю, существовало ли оно на самом деле. Но так или иначе, многие ребята стали подшучивать над ним, а столкнувшись в коридоре, оскорбляли и унижали его.
— Клара участвовала в этой травле?
— Нет! — воскликнула Дюкуинг. — Она не способна на такое!
— Клара была влюблена в какого-нибудь мальчика?
— В какого-нибудь мальчика? Нет, я не…
— А кроме Брока, кто-нибудь за ней ухаживал?
— Ну, насколько мне известно… Хотя вполне возможно! Клара была потрясающая, так что… Но почему вы это спрашиваете?
Прием, который выводит допрашиваемого из равновесия. Баденко намеренно забрасывала Дюкуинг вопросами, меняя темы, не оставляя ей времени на обдумывание ответов.
— А если я назову вам имя Шабана, учителя физкультуры? Вы же помните его?
— Э… да. Я…
— Клара была влюблена в него?
— Нет, ну да, может быть…
— Нет? Да? Может быть?
— Она говорила, что он привлекательный! — раздраженно ответила Дюкуинг, прижатая к стенке.
— Просто привлекательный? Но она же открыто с ним флиртовала!
— Она… да, это правда, — признала Дюкуинг. — Но я не думаю, что она сама в это верила.
— Ходили слухи, что у них роман.
— Да, но это были только слухи!
— Которым, однако, вы позволили распространиться, хотя знали, что они ложные! Почему?
— Клара сбежала! И я начала сомневаться. Подумала: а может, это правда?
— Ах, так? Однако вы сказали совсем другое госпоже Кавалье, тогдашнему завучу!
— Я была в сложной ситуации! Она давила на меня. Я сказала то, что ей хотелось услышать, лишь бы она от меня отстала! Но я уже ни в чем не была уверена.
— Розовые стринги в личном деле Шабана — вам об этом что-то известно?
— Нет!
Взгляд Дюкуинг метался туда-сюда. Она напоминала боксера на ринге, пропускающего удар за ударом.
— А о разгроме его автомобиля?
— Но я ничего не знаю! Перестаньте, черт возьми!
— И аббревиатура «НЧС» на нем по-прежнему вам ничего не говорит? — продолжала Леа, повысив голос.
Потрясенная Дюкуинг неуклюже встала. Она дрожала от возмущения, ей даже пришлось опереться на стол, чтобы не упасть. Ее глаза снова наполнились слезами, но она посмотрела Баденко прямо в лицо. В ее взгляде читались обида и недоверие. Наконец, захлебываясь от возмущения и всхлипов, она крикнула:
— Ну, хватит! Я вам не боксерская груша! Поэтому, если вы не пришли меня арестовать, дверь там!
И она указала дрожащим пальцем в сторону выхода. Через секунду Бальто вскочил и отрывисто залаял, повернув морду к Леа. Луиза вздохнула, выразительно посмотрела на коллегу и молча направилась к двери. В ней все сильнее разгорался гнев: Леа просто-напросто разрушила всю их работу.
Десять минут прошли в тяжелом молчании. Луиза не спускала глаз с дороги, тщетно пытаясь подавить ярость, которая росла в ней, как волна. Когда они приехали на стоянку в Тарбе, где Леа утром оставила свою машину, она решилась:
— Может, объяснишься?
— Дюкуинг что-то от нас скрывает, и это бросается в глаза.
— Да. И что дальше?
— А то, что я не понимаю, зачем нам с ней осторожничать.
— Ты отдаешь себе отчет, что теперь у нас вопросов не меньше, чем было, когда мы к ней приехали?
Леа раздраженно махнула рукой, затем собралась с мыслями и холодно сказала:
— Послушай, Луиза. Я уже поняла, что у тебя другой подход в работе. Не буду спорить. Но я не собираюсь на второстепенные вопросы тратить времени больше, чем на те, которые нас действительно волнуют: кто убил Магида Айеда и кто пытался убить Дюкуинг?
— Второстепенные вопросы?
— Что случилось с Кларой Жубер? Действительно ли она сбегала? Была ли влюблена в своего учителя? Ухаживал ли кто-нибудь за ней? Или вот еще: почему Дюкуинг, которая была на волосок от смерти, от нас что-то скрывает?
Раздосадованная Луиза неодобрительно покачала головой.
— Луиза, с Келлером сегодня могла произойти трагедия! Я отпустила его одного на встречу с подозреваемым — первым в этом проклятом расследовании, — поскольку вместо того чтобы искать улики, я сосредоточилась на истории с пропавшей девушкой, о которой мы до сих пор не знаем, имеет ли она отношение к нашему делу! Ты это понимаешь?
Да, Луиза это понимала. И понимала даже больше: что их профессия подразумевает некоторые риски. Но она предпочла промолчать: Леа была на взводе.
— Пока мы с тобой говорим, — продолжила Баденко, — в доме у этого опасного типа, который угрожал Келлеру, Брока, идет обыск. Цвет машины этого парня — «голубой металлик», а шины — «Мишлен Праймаси 3» — такие же, как у автомобиля, припаркованного у дома Дюкуинг в тот день, когда на нее напали! Вот это — факты, Луиза.
— Что его связывает с Айедом? А с Дюкуинг? И какой у него мотив?
— Я пока не знаю. Но если отпечаток шин совпадет, мы возьмем парня под стражу и быстро получим ответы на все эти вопросы!
Около четырех часов пополудни Давид Шаффер пожаловался, что у него побаливает живот и ему необходимо подышать свежим воздухом. Он вышел из офиса компании и направился на парковку. Нестерпимый холод мгновенно пробрал его до костей. Давид торопливо сел в машину. Осмотревшись вокруг, он убедился, что никто из его коллег не болтается поблизости. Он опустился поглубже в кресло, достал телефон с предоплаченной сим-картой и позвонил Валериане.
— Алло?
Голос у нее был нервный, слегка осипший. И она плакала.
— Что происходит?
Ее дыхание было прерывистым, и она произнесла наконец — нерешительно, растерянно и устало одновременно:
— Я… Сегодня днем ко мне опять приходили жандармы, две женщины. Они словно все больше и больше не верят мне. Одна из них вела себя очень агрессивно! И спрашивала меня о Кларе! Она знает, что мы были подругами.
— И что? Это ничего не доказывает.
— Да, но… Я больше не могу, Давид. Эта тайна… мало-помалу убивает нас… вынуждает меня лгать, рискуя собственной жизнью!
— Успокойся, Валериана. Я с тобой. Позавчера мне тоже пришлось соврать следователю, и я прекрасно понимаю, как это трудно. Но я также знаю, что ты справишься.
Он услышал всхлип. И снова — прерывистое дыхание. Давид поспешил сменить тему.
— Я получил в воскресенье твое сообщение о том, что частный детектив согласен срочно заняться нашим делом. У тебя есть новости?
— Да, он звонил мне сегодня утром. Поэтому я послала тебе эсэмэс.
— И что?
— Он нашел этого парня. Его зовут Тибо Брока. У него есть для нас информация.
— Какого рода информация?
— Я не знаю, Давид! Он только сказал, что видел что-то очень странное, и сделал фотографии, но больше я ничего не знаю.
— Ладно. А как получить эту информацию?
Валериана шумно высморкалась и ответила:
— Он просит о встрече завтра. Я предложила в пять в торговом центре По. В кафе, где мы уже были. Я сказала, что придешь ты.
— Я?
В микрофоне послышался раздраженный вздох, после чего Валериана ответила ему более уверенным тоном:
— Давид, хочу напомнить тебе, что перед моим домом круглосуточно дежурит жандарм! Я сама попросила об охране, и мне даже на секунду страшно представить, что его не будет рядом, учитывая, что псих, который пытался меня убить, разгуливает на свободе!
Шаффер кивнул. Ну да, разумеется.
— Я приду, — сказал он. — Кроме того, у меня есть подходящее алиби благодаря Денизе: обычно в пять я на скалодроме.
— Ладно, спасибо… Ах да, это будет стоить шестьсот пятьдесят евро наличными.
— Договорились. А теперь скажи мне, как выглядит этот тип.
— Его зовут Венсан Жамм. Ему лет шестьдесят. Очень худой. Высокий. Волосы короткостриженые, с проседью. Глаза светлые, — перечисляла она.
— Понятно. В любом случае в пять в кафе будет немного народу.
В телефоне повисло долгое молчание. Давид ощущал волнение Валерианы, прислушиваясь к ее прерывистому дыханию. Он должен был во что бы то ни стало успокоить ее. Если она сейчас сломается, их жизни будут полностью разрушены. Он снова подумал об Александре и стал подыскивать слова, которые тот сказал бы на его месте.
Наконец он решился:
— Послушай, Лери, я представляю, как это трудно. И что на тебя оказывают давление. Но все-таки держись… держись хотя бы до завтра, хорошо? Дай мне встретиться с этим Жаммом, и потом мы все решим. Надеюсь, Александр прав, и Брока — тот самый убийца. Понимаешь?
— А если он ни при чем?
— А если наоборот — это он психопат? Ты это понимаешь?! — возразил он ей с твердостью, удивившей его самого. — Нам останется только передать его жандармам, и делу конец! КО-НЕЦ! — повторил он по слогам.
Валериана разочарованно фыркнула.
— Представь себе, они уже взяли его след!
— Каким образом?
— Та, что была со мной агрессивна, она тоже спрашивала меня о Тибо Брока!
— Что конкретно она спрашивала?
Волнуясь, Валериана рассказала ему о допросе. Давид обдумал услышанное; из всего следовало, что они попали в самую точку, заподозрив Брока. Уверенным тоном он заключил:
— Слушай, Лери! Завтра я поеду встречаться с этим Жаммом. По дороге куплю новую предоплаченную сим-карту. Сделай то же самое. Я позвоню тебе после нашей встречи, мы обменяемся новыми номерами и решим, как быть дальше. Держись! Мы близки к цели!
Клара захлопывает тетрадь, запирает на один поворот ключа и убирает в тумбочку. Затем забивается в угол кровати, свернувшись клубком. Она знала, что это произойдет. Сегодня, 9 января 2002 года, Магид выиграл в жеребьевке, и ей дана неделя на то, чтобы унизить Тибо. Даже от мысли об этом ее охватывает стыд. В горле стоит комок, она задыхается. По-прежнему лежа в позе эмбриона, она начинает убаюкивать себя, как младенца, чтобы снять напряжение. Помимо ее воли перед глазами возникает детское лицо Тибо. Его полные любви глаза медового цвета пронзают ее насквозь. Она наверняка убьет его этим! Сломает его. Простит ли он ее когда-нибудь? А она? Простит ли себя? Невозможно. Никогда! В груди теснит, Клара всхлипывает и разражается слезами. Мгновенно перестав себя баюкать, она выпрямляется, чтобы вдохнуть воздуха, которого ей не хватает. Сквозь пелену слез она видит на прикроватном столике открытый пенал. Авторучка. Карандаш. Резинка. Транспортир. Блестящий циркуль, на котором останавливается ее взгляд. Ей тошно. Господи, как же ей тошно! Она импульсивным жестом хватает циркуль. Но на руке будет слишком заметно. На ногах тоже. Купальник, который она надевает и снимает каждый день, также оставляет мало вариантов… Тогда она неуверенно кладет руку на живот, не обращая внимания на свои страхи. И вонзает острый край циркуля в собственную плоть. Ей больно. Очень больно. Особенно когда она начинает резать, и кожа рвется. Клара стискивает зубы и продолжает. Она ничего другого не заслуживает. От боли у нее вырывается рычание. Она поворачивает и поворачивает стальной клин. Она скребет, кромсает, рвет, клеймит, наказывает себя. Вырезает на своей коже до самого мяса рану, такую же, у Тибо, которая навсегда останется у него в сердце. Стекает кровь — теплая и липкая. Перед глазами проносится белая вспышка. И внезапно напряжение исчезает. Клара роняет циркуль. Прикладывает носовой платок к ране. Слезы высыхают. Ей становится немного легче.
Гудение душа прекращается. Убедившись, что платок хорошо держится на месте благодаря резинке от трусов, Клара торопливо надевает пижамные штаны. Через секунду в облаке пара появляется Валериана, которая только что вышла из ванной. Она ничего не говорит. Да и зачем? Ей известно об испытании, придуманном Магидом, и она читает мысли подруги как открытую книгу. Сняв с головы полотенце, та берет увлажняющий бальзам для волос и садится на кровать. Как обычно. Сидя позади нее, Клара начинает ритуал. Она дарит ей свою заботу с неизменной, почти материнской нежностью. Ее пальцы скользят по длинным каштановым волосам от корней до кончиков, и эти механические действия снова помогают высвободить накопившиеся в ней слова:
— Магид — настоящий подонок!
Валериана не отвечает. Она ждет продолжения.
— Я загнана в угол, Лери! Если я не пройду испытания, то потеряю лицо… потеряю группу… и потеряю Алекса! — перечисляет она взволнованно. — Понимаешь?
— А если пройдешь?
Молчание.
— Тогда я потеряю Тибо.
— …Не только его.
— Как это?
— Ты и себя и немного потеряешь… разве нет?
Руки ошеломленной Клары замирают в волосах подруги.
— Ты права… По сути, это почти как продать душу дьяволу?
Она отпускает длинные атласные локоны и тяжело вздыхает. Испытание, назначенное Магидом, вынуждает ее пожертвовать частью себя, чтобы остаться живой. Чтобы испытывать чувства, волнение, дрожь. Чтобы продолжать дышать.
— Я не могу сдаться! Это просто… просто невозможно… Если я сдамся, то умру!
Наступает тишина.
— Я чудовище, да?
— Конечно нет.
— Ты всегда будешь меня любить?
Валериана вздрагивает. Она закручивает волосы в узел, прихватывает его заколкой и медленно оборачивается. Ее глубокий и напряженный взгляд проникает в самую душу.
— Я всегда буду любить тебя, — шепчет она.
Клара жадно ловит каждый звук этих слов. Огромное облегчение охватывает ее. Глаза затуманиваются.
— Спасибо… Ты ведь знаешь, что и я тоже?
— Да, знаю.
— То, что есть между нами, — это так странно, правда? Я хочу сказать — это действительно,
Валериана улыбается. Валериана прекрасна, когда она улыбается.
— Иногда слов недостаточно, чтобы описать то, что происходит между людьми, — серьезно отвечает она.
Клара лукаво смеется.
— Может быть. Но ты — ты волшебница, Лери. И ты найдешь слова. Ну?
— Ну, я назову это
— Любовная дружба, точно! Ты чудесная, моя Валериана!
Бессонная ночь. Вихрь сомнений. Замкнутый круг одних и тех же вопросов. К шести утра Луиза устала ворочаться в постели, тщетно пытаясь заснуть. Она встала, прошла через маленькую спальню в ванную и включила душ. От усталости ее тело словно налилось свинцом, и к этому добавилось беспокойство, вызванное вчерашним разговором с Леа.
Она поделилась своими сомнениями с Фаридом, сравнив себя и своих коллег с хомячками, бегущими в колесе. Теперь ей было немного стыдно. Неужели она действительно попалась в ловушку
Что произошло за это время? Почему она позволила
Намыливаясь, Луиза заставила себя остановиться и подумать. Отгадка предстала перед ней во всей очевидности: они с Леа сделаны из разного теста. Леа можно сравнить с лабрадором — превосходной собакой-ищейкой. Она берет след и идет по нему до конца, невзирая на препятствия. Луиза работает иначе. Ей нужно понять общую структуру, взаимосвязь фактов. Она похожа на хищную птицу, выполняющую разведывательные полеты, прежде чем ринуться на свою жертву. Однако именно в этом деле ей остро не хватает высоты и зрения… Жандарм вздохнула. Через несколько часов они будут сравнивать отпечатки шин. И если получится так, что они указывают на причастность Брока, она не будет препятствовать Леа в его задержании.
В жандармерии Байонны ощущалось напряжение. Келлер вернулся накануне поздно, около одиннадцати вечера, тоже сильно взвинченный, после того как Брока посадили в камеру за оскорбление должностного лица. В результате обыска обнаружились две улики, которые могли представлять интерес: уже бывший в употреблении баллончик с черной краской, найденный на полке в гараже, и пара кроссовок, подошва которых могла соответствовать следам, оставленным преступником у Дюкуинг. Предметы были немедленно отправлены на экспертизу. К этому добавилось изъятие компьютерной техники — специалист уже начал изучать сохраненные файлы и историю действий Брока в интернете — и конфискация многочисленных работ, очерков и газет крамольного характера, которые свидетельствовали о симпатии подозреваемого к анархистскому движению. Луиза как раз пробегала глазами язвительный памфлет, основанный на мысли Прудона, критикующего установленный порядок и выступающий за неповиновение, когда появился Келлер.
— Результаты запросов, отправленных в банк и «Франс Телеком», только что прибыли! Ну что, распределим работу?
— Ты вовремя! — отозвалась Луиза. — Я как раз раздумывала, могу ли считать себя «ревностным поборником насильственного насаждения христианства»?
— Вот это сразу спустит тебя на землю! — пошутил он, кладя перед ней стопку бумаг.
Оба жандарма стали просматривать данные в поисках информации об образе жизни Брока и возможных следов его передвижений. Анализ звонков стационарного телефона позволял определить периоды нахождения мужчины в доме, когда он звонил сам или отвечал на звонок.
— Брока, похоже, не фанат телефона, — наконец объявила Луиза. — Его максимум — десяток входящих и исходящих звонков в месяц!
— А какой результат в те часы, когда происходили преступления?
— Я расширила временны́е интервалы, прибавив время на дорогу, и у меня нет ни одного звонка, который доказал бы его алиби, — объяснила жандарм.
— Однако это не доказывает, что Брока не был дома. Мы лишь знаем, что в это время он не разговаривал по телефону.
— Совершенно верно. А что с банком?
Лицо Жюльена Келлера выразило недоумение.
— Этот парень живет в средневековье! Он платит карточкой чрезвычайно редко, и до сегодняшнего дня я не нашел ни одной его покупки в интернете. Но, насколько мне известно, Брока мог раздобыть шокер и бандажный мешок в специализированном магазине за наличные.
— А терминалы для снятия наличных могут предоставить нам сведения о его передвижениях?
— Я еще не закончил, но при тех операциях, которые я успел проверить, он пользовался терминалами недалеко от своего дома.
— Понятно, — разочарованно ответила Луиза. — Ладно, а я начну анализ исходящих и входящих звонков — нет ли среди них повторяющихся, и если есть — к кому они нас приведут.
В полной тишине они возобновили работу, и прошло добрых полчаса, прежде чем Келлер нарушил молчание:
— Смотри-ка! Я нашел платеж карточкой 20 августа 2021 года на сумму пятьсот сорок евро в «Пно диффюзьон» в Олорон-Сент-Мари!
Дверь комнаты распахнулась, и показалась голова Леа. Ее торжествующее выражение лица сразу дало понять коллегам, что в расследовании наступил неожиданный прорыв.
— Только что пришли результаты: отпечатки шин Брока совпадают со слепками, сделанными у дома Дюкуинг.
— Дай угадаю, — сказал Келлер. — Шины практически новые, так?
— Точно.
— И Брока поменял их 20 августа, — объяснил он, протягивая ей банковскую выписку.
— Лучше это были бы старые шины с характерными дефектами: например, специфический износ из-за асимметричности правой и левой… Но, с другой стороны, новые шины соответствуют отпечаткам с места преступления! Итак, оформляем арест. Вперед!
Было 10:25, когда Брока вошел в комнату для допросов в сопровождении двух жандармов. Судя по всему, ни наручники, ни ночь, проведенная в камере, не выбили его из колеи. Он криво улыбался, а его взгляд выражал полное безразличие, и это вывело Леа из себя.
— Похоже, ему весело! — пробурчала она, глядя на него из-за одностороннего зеркала в комнате для наблюдения.
— Не волнуйся, мы быстро заставим его проглотить свою ухмылку, — ответил ей Келлер.
— Я очень на это рассчитываю, Жюльен. Ладно, ты готов? Идем к нему?
— Да. Но сначала небольшое напоминание: ни под каким предлогом не снимать с него наручники.
— Даже так?
Жюльен ограничился кивком. Брока был единственным из всех задержанных, от чьего взгляда у него застывала кровь в жилах.
С дымящейся кружкой кофе в руке Луиза наблюдала за коллегами, вошедшими в комнату для допроса. Баденко села прямо напротив Брока — напряженная поза, непроницаемый взгляд — и, подождав, когда Келлер займет место рядом, начала:
— Суббота, 6 ноября 2021 года, 10:26. Господин Тибо Брока, сообщаю вам о вашем задержании. Вы подозреваетесь в…
В кармане Луизы завибрировал телефон, прерывая протокольные формулировки. Видно, новости быстро распространялись между Байонной и Тарбом, потому что она прочла: «Кажется, вы арестовали подозреваемого?» В соседней комнате ее коллега как раз зачитывала подозреваемому его права. Луиза быстро ответила: «Да. Начался допрос. Позвоню вечером, если получится».
— Вам понятна причина вашего задержания?
— Да.
— Вы поняли свои права?
— Да.
— Хорошо.
Леа выдержала паузу, но подозреваемый ни о чем не спросил. Поэтому она поспешно продолжила:
— Месье, где вы были в пятницу 15 октября 2021 года между…
— Простите, что перебиваю, но прежде чем мы начнем, вы могли бы подтвердить, что моей соседке передали просьбу позаботиться о бонсаях?
Леа вопросительно посмотрела на коллегу.
— Мы поговорили с ней вчера в 13 часов, как я и обещал, — ответил Жюльен. — Все в порядке, вы удовлетворены? Ваши миниатюрные растения не погибли за ночь, теперь мы можем начать?
Брока лишь кивнул, даже не удосужившись поблагодарить жандарма.
— Итак, я повторяю свой вопрос, — продолжала Леа, — где вы были в пятницу 15 октября 2021 года между 18 и 20 часами?
— Не знаю, — небрежно ответил Брока.
— Не знаете?
— Было бы странно, если бы я мог с ходу ответить на этот вопрос! А если я спрошу вас, где вы были в среду 13 октября в 16 часов? — с вызовом возразил он.
— Не пытайтесь поменяться ролями, месье, здесь я задаю вопросы.
— Я не пытаюсь. Просто показываю, что из вашего вопроса не следует очевидный ответ, как бы вам ни хотелось в это верить.
Луиза напряглась. От невозмутимости Брока ей стало не по себе. Он прекрасно знал главные пункты обвинения, он ничуть не растерялся, услышав их, и теперь
— У вас, конечно, нет ежедневника, месье? — спросила Леа таким же саркастическим тоном.
— Нет. Это одна из многих привилегий моей профессии. Я работаю когда хочу. В удобном для меня ритме, а дела вне дома достаточно редки, так что нет необходимости записывать их в ежедневник.
— Следовательно, вы признаете, что у вас нет никакого алиби на 15 октября на период с 18 до 20 часов?
— Я ничего не признаю, мадам, потому что не виновен в том, в чем вы меня обвиняете.
— Сказать — это одно. А доказать — другое.
Брока ответил торжествующей улыбкой и слегка наклонился к ней.
— Чтобы вам было легко узнать цитату, отвечу так: «Не пытайтесь поменяться ролями». Может, я не специалист по уголовному праву, но элементарные нормы права мне известны. Мы не в США. Я не обязан доказывать свою невиновность. Бремя доказывания лежит на вас.
Ноги Баденко внезапно перестали подергиваться, и Луиза догадалась, о чем подумала коллега:
— Хорошо, следующий вопрос: где вы были в понедельник 25 октября 2021 года около 20 часов? — холодно спросил Келлер. — Это был понедельник на прошлой неделе — если это поможет вам вспомнить.
— Я слушал радио, — ответил Брока, поднимая руки, чтобы положить их на стол, но наручники с металлическим звоном остановили его поползновение.
— А эта мера принуждения действительно необходима?
— Вы слушали радио? — не отвечая, переспросила Леа.
— Не могли бы вы снять с меня наручники… Мне кажется, я не выгляжу опасным ни для вас, ни для себя самого, так что весь этот цирк — не что иное, как запугивание и злоупотребление властью… К которым у вас, судя по всему, большая склонность, — закончил он, бросив на Келлера ядовитый взгляд.
— Вы отказались подчиняться моим приказам, оскорбили меня и показали, что можете быть опасным.
— Опасным? Послушайте, да я вас даже пальцем не тронул, — прошептал Брока так жеманно, что Луиза покрылась мурашками.
Повисла напряженная тишина, затем Келлер ответил:
— Я не сниму их, месье. А теперь, если вы не против, давайте продолжим.
Брока закатил глаза, но тут же смирился с ситуацией.
— Вы сказали, что вечером 25 октября 2021 года слушали музыку?
— Совершенно верно.
Жандармы выдержали паузу, но Брока ничего не прибавил.
— Вы не можете ответить на вопрос, чем были заняты в пятницу 15 октября, но уверенно утверждаете, что в понедельник 25 октября в 20 часов слушали радио?
Брока насмешливо взглянул на жандарма и спокойно ответил:
— Радио «Франс мюзик». Передача «Вечерний концерт». Я слушаю ее каждый понедельник, это уже привычка. После тренировки по иайдо.
Луиза тут же воспользовалась интернет-поиском в своем телефоне. Как и следовало ожидать, Брока говорил правду: передача шла по вечерам с понедельника по пятницу в 20 часов. Она нашла сайт радио и просмотрела программу на 25 октября. Словно отвечая на ее поиски, подозреваемый продолжил с присущим ему невыносимым высокомерием:
— Более того, я получил громадное удовольствие. Передача была посвящена оперным ариям Моцарта: пела Сабина Девьель в сопровождении оркестра «Ле Сьекль» под управлением Франсуа-Ксавье Рота.
— Отлично, приятель, вот только подкасты не зря придумали, — пробормотала сквозь зубы Луиза.
— Мы это проверим. Однако нет никаких доказательств, что вы слушали прямую трансляцию… Если только не на компьютере — тогда мы найдем ваши следы в истории просмотров…
— Не тот случай — я слушал со своего радио. Но снова утверждаю, что это был прямой эфир.
— Какая жалость, — иронически прокомментировала Леа. — А в прошедший понедельник?
— Я не понимаю.
— Ну, если вы помните тему передачи в понедельник 25 октября, значит, тем более сможете назвать тему передачи в прошедший понедельник.
Подозреваемый смерил Баденко высокомерным взглядом и объявил, слегка улыбаясь:
— Концерт памяти Нельсона Фрейре — пианиста, умершего в тот же день: сольный концерт 2013 года в Ла-Рок-д’Антерон в первой части, а затем концерт № 2 Шопена с филармонией Радио Франции, дирижер Микко Франк, 2019 год — во второй.
— Вы сказали, что слушали радио после тренировки по иайдо; вы тренируетесь в спортивном клубе?
— Нет, у себя дома — в тишине и полной изоляции. Это в равной степени как физическая, так и умственная дисциплина.
Леа сделала глубокий вздох и решила атаковать с другого фланга:
— А вообще вы часто выезжаете из дома?
— Нет.
— Нет?
— Я мало выезжаю.
— А конкретнее? Один, два, три раза в неделю?
— По-разному. Бывает я несколько недель брожу по лесу или по горам, чтобы найти
—
— Молодые деревья, которые остались маленькими, зачастую из-за недостатка питательных веществ или неблагоприятной окружающей среды.
— Понятно. На прошлой неделе вы выезжали с этой целью? Или на неделе 15 октября?
Брока слегка усмехнулся.
— Сейчас не сезон, мадам!
— Значит, ваш ответ «нет»?
— Именно так… Осень больше подходит для изготовления
—
Брока издевался над ними. Совершенно открыто. Луиза слушала его подробные объяснения о том, что означает
— Понятно. Так я повторяю вопрос: вы выезжали из дома на прошлой неделе или на неделе 15 октября, чтобы собрать мох для этих ваших
—
— Вы не думаете или вы этого не делали?
— Не думаю, что делал. Сейчас я этого уже не помню. Но вы ведь знаете, как это бывает, правда? Воспоминания иногда зависят от капризов разума.
— Мы здесь не для того, чтобы шутить, господин Брока, — раздраженно прервал его Келлер. — Напоминаю вам, что мы говорим о покушении на убийство и о предумышленном убийстве. Наказание за эти преступления…
— Спасибо, не надо мне читать курс права, — перебил его Брока. — И я не шучу, говоря вам, что все это не имеет ко мне никакого отношения.
Он остановился и заерзал на стуле, явно испытывая неудобство оттого, что руки у него заведены за спину.
— Вы нагрянули ко мне в дом, арестовали, устроили обыск, надели наручники, мариновали всю ночь в камере, а теперь объявляете мне об аресте, потому что подозреваете в преступлениях, которые я не совершал… Как я могу себя вести после этого? Как послушный песик, напуганный вашей демонстрацией силы, никем не оспариваемой?
— Как гражданин, который не чувствует за собой никакой вины, не более того.
— О! Вы действительно хотите поговорить о гражданстве и, разумеется, о правах граждан? — начал он, подчеркивая слово «права». — Которые в вашем якобы демократическом режиме подразумевают, что я обладаю частью политического суверенитета.
— Вы меня не собьете с темы, месье; мы здесь не для того, чтобы обсуждать понятие «гражданства», — зло отрезала Леа. — Но не забывайте, что статус гражданина подразумевает как права, так и обязанности.
— Я не собираюсь от них уклоняться.
— Тем лучше. Итак, продолжим наш разговор в более прозаическом русле: вы знали Валериану Дюкуинг и Магида Айеда?
— Успокойте меня, — насмешливо ответил Брока, — уж наверное, я не сидел бы здесь, если бы у вас не было ответа на этот вопрос?
— Могу ли я из этого заключить, что вы их знаете?
— Можете.
Луиза шумно выдохнула, не в силах скрыть раздражение. Наглость Брока была на пределе переносимости. Она внимательно посмотрела ему в лицо, и ей стало не по себе. Мужчина выглядел спокойным, и в его глазах медового цвета то и дело появлялся хитрый блеск. Брока мог нести все что угодно, он явно веселился, как сумасшедший… Потому что знал, что невиновен? Или считал себя достаточно умным, чтобы не попасться?
— Где произошло ваше знакомство?
— В лицее Богоматери Всех Скорбящих. Я там учился в… (лицо Брока изобразило мучительное напряжение памяти) 2002 году. Да, точно. В учебном году 2001–2002.
— Какие отношения связывали вас в то время с этими людьми?
— Никакие.
— Однако вы их знали.
— Я настаиваю: у меня не было никаких отношений с этими двумя учениками. Я знал их в лицо, как и десятки других.
— С тех пор вы их встречали?
— Нет.
— Вы бывали рядом с домом того или другого?
— Нет.
— Вы знаете, где живет Валериана Дюкуинг?
— Нет.
— Вы знаете, где живет Магид Айед?
— Нет.
— У вас были недавно поездки вблизи Сарруя в 65[48]?
— Нет.
Леа откинулась на спинку стула, и Луиза почти могла прочитать ее мысли. Если она достанет свои козыри сейчас, он рассмеется ей в лицо. Отпечатков шин — какой бы эффектной ни была эта улика — недостаточно, чтобы вывести его из равновесия. Подозреваемый выглядел слишком хорошо подготовленным, слишком самоуверенным. Но Баденко нанесла неожиданный удар:
— «НЧС» — эти буквы говорят вам что-нибудь?
— Да, — ответил он после долгого молчания.
Стоя, невидимая, за стеклом, Луиза вздрогнула и чуть не уронила кружку с кофе. Продолжение обещало быть интересным.
— Слушаю вас.
— Эти три буквы были нарисованы баллончиком с черной краской на капоте машины лицейского учителя по фамилии Шабан.
— Вы так хорошо это помните, потому что сами это сделали?
— О! — рассмеялся Брока. — Это тоже есть в длинном списке ваших обвинений? А разве срок давности еще не прошел?
— Просто ответьте мне на вопрос. Вы разбили машину учителя и оставили на ней граффити — да или нет?
— Нет.
— Вы хотите, чтобы я поверила, будто через двадцать лет вы помните буквы, написанные на капоте машины, хотя не имеете к этому вандализму никакого отношения?
— Мне не нужно, чтобы вы чему-то верили. Я говорю то, что есть.
— Что означает это «НЧС»?
— Понятия не имею.
Леа покачала головой и продолжила:
— Вы отрицаете, что обвиняли господина Шабана в любовной связи с Кларой Жубер?
Вопрос, который вовсе не был вопросом, застал подозреваемого врасплох, и он не смог скрыть своего изумления. Брока сделал паузу; легкая тень беспокойства пробежала по его лицу, но он снова взял себя в руки:
— Нет, не отрицаю.
— Но это было ложью.
— Я этого не знал.
— Вы действительно верили, что у Клары был роман с учителем физкультуры?
— Абсолютно. Иначе почему я обвинил его?
— Может быть, из ревности?
Брока смотрел на Баденко напряженным, тяжелым взглядом, от которого становилось не по себе. Казалось, его глаза хотят проникнуть в голову Баденко и вскрыть ее намерения.
— Вы на ложном пути, — ответил он сквозь зубы.
— Однако Клара Жубер вычеркнула вас из своей жизни.
— Повторяю вам: вы на ложном пути.
Что-то в его физическом состоянии изменилось. Казалось, Брока съежился, словно пытаясь сдержать внезапно нахлынувшую энергию. Уж не разбудила ли Леа вулкан, который вот-вот извергнет лаву?
— Вы как будто не в своей тарелке, господин Брока. Что случилось? Это упоминание Клары Жубер так вывело вас из равновесия? Наверное, незаживающая душевная рана? — провоцировала его Леа.
Брока напрягся еще больше. Его маска человека, не поддающегося никакому давлению, шла трещинами, обнажая бурлящую магму эмоций.
— Мы знаем, что Клара вычеркнула вас из своей жизни. Наверняка после стольких лет исключительно близких отношений это причинило вам боль? По словам господина Жубера, вы примерно раз в год приезжаете и сидите один в ее комнате? Должны ли мы видеть в этом ритуале вашу одержимость ею?
При этих словах волна гнева исказила лицо Брока, и он содрогнулся всем телом. Теперь Луиза лучше поняла нежелание Келлера снять с него наручники. Потому что здесь, прямо за полунепроницаемым окном, находилась скороварка, готовая взорваться. Брока сверлил Леа взглядом. Его лицо излучало ненависть и презрение. Вся его поза была угрозой. Казалось, он сейчас бросится вперед. Прошло несколько секунд, но вопреки всем ожиданиям мужчина закрыл глаза, сделал вдох и вернул лицу обычное выражение.
— Я пользуюсь своим правом хранить молчание, — заявил он.
После этого Келлер и Баденко в течение двух часов вели допрос по очереди, все время задавая в разной формулировке одни и те же вопросы: о распорядке дня, о надписи «НЧС», о Валериане Дюкуинг, о Магиде Айеде и Кларе Жубер. Безрезультатно. Брока на все однообразно отвечал, что у него есть право хранить молчание. В конце концов в час дня жандармы решили передохнуть и отправили подозреваемого обратно в камеру.
Клара изучает свой взгляд в зеркале. Она знает Тиба наизусть. Знает, что должна быть красивой в его глазах. Тиб не любит косметику, всякие ухищрения, обманки. Наштукатуренные девицы не в его вкусе. «Излишний макияж только подчеркивает недостатки, вместо того чтобы их замаскировать», — однажды объяснил он ей. Вспоминая это, Клара чувствует, что улыбается. Но это грустная улыбка. Скорее, гримаса, в которой уже чувствуется горечь предательства. Она разглядывает свой черный джемпер, облегающий в бедрах и более свободный на уровне груди с вырезом «лодочкой» и драпировкой; любимые джинсы, оставшиеся после матери, обтягивающие ее длинные ноги, демонстрируя круглые ягодицы. Она завязывает волосы простым узлом и выпускает несколько игривых прядей вокруг лица.
Раздается три негромких стука. Она открывает.
— Входи, Давид. Тебя никто не видел?
— Нет, не волнуйся. Вечером по понедельникам в интернате почти никто не ходит по коридорам между общежитием и кинозалом.
— Спасибо, что пришел.
— НЧС, — отвечает он, показывая на видеокамеру, словно это само собой разумеется.
Он замечает, что Клара нервничает, и на его лице появляется озабоченное выражение.
— Знаешь… если ты… если ты не уверена…
— Все в порядке, Давид! Все нормально!
— Окей. Тогда где мне встать?
— Там, — говорит она, указывая на ванную комнату. — Оставь дверь приоткрытой. И начинай снимать, только когда меня уже не будет в кадре. Понял?
— Разумеется, понял! Ты что, не доверяешь мне?
Давид исчезает в ванной комнате. Клара подходит к кровати, включает маленький ночник и гасит верхний свет. Мягкое приглушенное сияние окружает ее, углы комнаты тонут в темноте. Клара садится и ждет. В зловещей тишине комнаты тиканье часов похоже на постукивание карманным ножом, и этот звук невыносим.
— Давай, Тиб, шевелись, — бормочет она, чтобы заставить замолчать нечистую совесть.
От стука в дверь Клара вздрагивает. Живот сводит судорога, но она весело кричит:
— Входи!
Тибо входит в комнату. Он счастлив. Он неописуемо счастлив. Это видно! Его глаза медового цвета сияют таким блеском, которого она уже много лет у него не видела.
— Привет, дорогая! — говорит он.
И идет к ней притворно расслабленной походкой парня, у которого все зашибись, которому жизнь улыбается и будет улыбаться вечно. Только это фальшь! Потому что Тиб — из тех парней, что получают ведра дерьма с самого рождения. Его имидж всегда был ниже дна, и единственное, что смягчает его боль, — это показное безразличие. «
— Твоя эсэмэска меня удивила… конечно, приятно удивила! — добавляет он.
Затем он садится на кровать, которая отзывается жалобным скрипом пружин.
— Я хотела тебя видеть… нет, мне было
Клара слегка наклоняет голову и улыбается ему. Она знает, как надо улыбаться парням. Лицо ее друга загорается счастьем и еще чем-то… «
— Кажется, я забыла о тебе в последнее время?
Тибо слегка пожимает плечами с видом «
— Все хорошо, Клара? — спрашивает он с нежностью, поглаживая пряди ее волос.
— Не совсем…
— А что случилось?
— Мне придется причинить боль тому, кого я люблю, — шепчет она.
Тибо хмурится, на лбу у него возникают две морщины, и она узнает это выражение лица, присущее только ему, — смесь задумчивости и недоумения.
— Можешь объяснить?
Клара слегка поворачивает голову и утыкается кончиком носа в пухлую шею своего друга. Она ясно чувствует волну желания, от которого электризуется его кожа и содрогается тело.
— Не могу тебе объяснить, — шепчет она ему в ухо.
И ее томное дыхание снова заставляет его содрогнуться. «
— Клара! — вскрикивает он, как ребенок, захваченный врасплох. — Что ты…
Но она не дает ему передышки. Прижимается ртом к его рту и кончиком языка раздвигает его губы. Закрыв глаза, Клара представляет себе Александра. Она призывает его всей силой мысли, и тогда у нее вырывается легкий стон наслаждения. Дыхание Тибо учащается, он кладет руки ей на бедра, и она нежно трется об него, продолжая целовать и продолжая думать об Александре. Их языки скручиваются, горячие, влажные; их поцелуй, сначала нерешительный, становится все более страстным. И вот уже Клара нажимает на плечи Тибо, заставляя его откинуться назад. Она сидит на нем победительницей. Затем резким движением снимает джемпер, обнажая перед ним свое декольте: простой черный бюстгальтер, едва прикрывающий грудь. Тибо не может опомниться, его взгляд выдает сладострастие, смешанное с изумлением. Он протягивает руку, но, оробев, останавливается на полпути. Тогда Клара расстегивает бюстгальтер, берет пухлые руки Тибо и кладет их на свои маленькие белые груди, круглые и упругие. Тибо судорожно сглатывает слюну от ее нежной, как шелк, кожи, от двух великолепных эротических округлостей, наполняющих его ладони, от кончиков, которые твердеют под его дрожащими пальцами. Клара шумно дышит и бесстыдно выгибается, затем снова закрывает глаза и медленно, с нажимом, двигает тазом. Она чувствует твердую выпуклость под мешковатыми джинсами Тибо, слышит учащенное дыхание, видит, как нарастает его возбуждение и как сильно он ее хочет; она чувствует каждую судорогу, которая его пронзает. Тогда ее рука пролагает себе дорогу между их телами, проскальзывает к его пенису, расстегивает пуговицу и молнию. Она трогает его затвердевший член, выпирающий из трусов, и Тибо стонет, переполненный острым наслаждением. Однако, когда она просовывает пальцы под резинку от трусов, он останавливает ее:
— Клара… Ты… уверена, Клара?
И она ненавидит его за это! За эту рыцарскую заботу, которая граничит с преданностью и напоминает ей, какая же она дрянь.
— Ты все испортишь, Тибо, — говорит она повелительным шепотом. — Возьми то, что я тебе сейчас предлагаю… Возьми, слышишь меня? Возьми все, что можешь взять!
И ее рука властно спускает с него трусы, пробирается между ляжками и начинает его поглаживать. Она чувствует, как под складками жира тело Тибо напрягается, выгибается, и все его колебания исчезают, побежденные неистовым желанием. Она нежно и быстро покусывает его шею, затем стягивает свитер, целует в необъятный мягкий живот, делает маленькую паузу и лижет кончик его напряженного члена. Ее друг испытывает невыразимые муки. Но она не может идти дальше.
— Я сейчас вернусь, — говорит она, осторожно отстраняясь от него. — Не двигайся.
Тибо поднимает голову, когда она исчезает в темноте, и тут же, из того угла, где она стоит невидимая, звучит музыка. Он улыбается, узнав первые аккорды песни «Одержимость» группы «Радиохед». Звучат слова: «
— Клара? — зовет он ее, озираясь. — Ты идешь?
Но дверь внезапно распахивается, и вспыхивает свет. Тибо резко выпрямляется; багровея от стыда, он неуклюже выбирается из кровати и быстро натягивает трусы. Только поздно: соседка Клары по комнате стоит на пороге и смотрит на него во все глаза. О черт, она увидела его голым, с торчащим членом! Он растерянно что-то мямлит, торопливо одеваясь — грузный и неловкий подросток.
Наконец, кое-как приведя себя в порядок, Тибо переводит взгляд на Клару, по-прежнему стоящую в углу. На ней уже надета футболка, а глаза блестят от слез. Он пристально смотрит на нее, пытаясь понять, но она отводит взгляд. Ей стыдно. Жутко стыдно. А он не знает: стыдится ли она того, что его хотела, или того, что ее застали врасплох. Он собирается заговорить, но она его опережает:
— Это была ошибка. Прости, Тиб… мне ужасно жаль…
И видя его изумленный вид, кричит:
— Уходи! Уходи сейчас же!
Температура не превышает двух градусов, но Клара кипит, и при каждом выдохе из ее рта вырывается облачко пара. В ней бушует ярость, заставляя гневно мерить шагами амбар. Она убьет его, эту тварь, задушит собственными руками! Валериана сидит и смотрит, как ее подруга бесится, ругается в пустоту и выкрикивает яростные проклятия. Скрип снаружи возвещает о прибытии ребят. Клара замирает, грозно уставившись на чердачное окно, готовая атаковать. Что она и делает. Едва Магид оказывается на чердаке, как Клара с криком набрасывается на него. Они падают на пол, но на стороне Клары — эффект внезапности. И прежде, чем он успевает понять, что происходит, она отвешивает ему две здоровенные оплеухи. Но третья не достигает цели, потому что Магид железной рукой хватает ее за запястье. Клара вскрикивает, вырывается и ей удается оцарапать его другой рукой. Обезумев от ярости, он делает энергичное движение бедром, скатывается на пол и прыгает на нее сверху.
— Сдурела, что ли? Да ты совсем свихнулась!
— Ты не имел права, ублюдок! Ты не имел права! — кричит Клара.
И она плюет ему в лицо с такой ненавистью, как будто посылает пушечное ядро. Магид не раздумывает ни секунды, это уже слишком! Он крепко прижимает руку к горлу Клары и начинает ее душить. Ошеломленные жестокостью этого противостояния, Давид и Александр пытаются вмешаться. И начинается свалка с беспорядочными ударами и толкотней; сельскую тишину разрывают яростные крики. И наконец с пола встают два задыхающихся существа, которым помешали растерзать друг друга, ей — Давид, а ему — Александр. Они долго меряются взглядами, бормоча сквозь зубы ругательства, потому что их силы уже давно иссякли. Затем повисает молчание. Тяжелое, как свинец. Клара падает на колени. Она опустошена. Слезы текут по ее лицу.
— Почему, долбаный ты ублюдок, почему?!
— Потому что таковы правила игры.
— Ты потребовал унизить Тибо, и я это сделала. Об остальном мы не договаривались!
— «Остальное», как ты выражаешься, — это и есть унижение, Клара!
— Твою мать, что ты натворил, Магид? — спрашивает Александр.
Дернув плечом, Магид высвобождается из рук Давида. Он отряхивает свои спортивные штаны от налипшей на них соломы и грязи. И только потом поднимает голову.
— Алекс, напоминаю тебе: я потребовал, чтобы толстяк испытал худшее из унижений — таким было испытание! А она просто пососала ему головку, — огрызается он.
— Что? — не верит Алекс, тряся головой.
— Это Давид мне все рассказал! Спроси своего брата!
— Но что это…
— Да, я его распалила! Конечно, я его распалила! — защищается Клара. — А иначе как бы он оказался голым! И потом вошла Валериана и застала его в таком виде! Разве это не достаточно унизительно, по-твоему?!
— Нет, недостаточно! И ты прекрасно это знаешь! Парень ловил кайф, пока ты вела себя как сучка, ведь он только об этом и мечтал! А что потом, а? Три с половиной секунды стыда, потому что Валериана увидела его макаронину? Не смешите меня!
— Ты просто свинья!
— Да неужели? А твое желание, чтобы я трахался по-собачьи, — это не свинство?!
— Вот только я не показывала видео половине школы! И Коринна Лебо никогда не узнает, что все видели, как ее трахают!
— А ты не давала мне задания ее унизить, — возражает он.
Александр качает головой.
— Серьезно, Магид? Ты показывал это видео?
Магид выпячивает грудь.
— Ага. Там копия крутится. Ну и что? У тебя какие-то проблемы, приятель?
— Твою мать, Магид! Ты что, совсем сдурел?
— Нет, вы только посмотрите! В чем твоя проблема, Алекс? Позволяешь дурить тебе башку, потому что
На часах 14:45. Луиза потянулась, встала и подошла к окну. Солнце освещало двор казармы; в поисках насекомых с ветки на ветку прыгала трясогузка. Жандарм размышляла о том, почему поведение Тибо Брока так изменилось за время ареста. Начав дразнить и провоцировать ее коллег, в какой-то момент он замкнулся. Несомненно, причиной этому было воспоминание о его давних чувствах к Кларе Жубер. Могло ли быть так, что даже двадцать лет спустя эта школьная любовь доставляла ему страдания? До такой степени, что он отказывался об этом говорить? Или его молчание было связано с преступными действиями, которые он скрывал? Луиза громко вздохнула; она представила себя золотой рыбкой, которая кружится и кружится в своем аквариуме.
— Нашла что-нибудь убедительное? — спросил Келлер, вернувшийся в кабинет с карманами, набитыми печеньем и конфетами.
— Нет. Я только что закончила просматривать телефонные звонки — в них нет ничего интересного. Я изучила все входящие и исходящие звонки за шесть последних месяцев, но, кроме любителей бонсая или продавцов навесов, не нашла ни одного примечательного контакта. Или у Брока полностью отсутствуют социальные связи, или он выдающийся конспиратор. А у тебя?
— По банковским выпискам — ноль.
— У тебя что, приступ гипогликемии?
— У меня стресс. А когда у меня стресс, я ем сладкое!
— Наверное, женское начало в тебе ест, — поддразнила его Луиза.
— И я с этим смирился! На-ка, держи.
Луиза взяла лакричный леденец из коробочки, наполненной всякой разноцветной химической дрянью, и снова налила себе кофе.
— Где Леа? — спросила она.
— О, ну ты же с ней уже немного знакома! Последний раз я видел ее, когда она мучила вопросами компьютерного аналитика, который изучал файлы в компьютере Брока. А до этого она трясла лабораторию, чтобы как можно быстрее получить результаты анализа черного баллончика с краской и найденных при обыске кроссовок.
— Какое у тебя впечатление от этого парня?
— Плохое впечатление! У меня от него мурашки по спине бегут, если хочешь знать.
Луиза кивнула, прекрасно помня угрожающий взгляд Брока.
— Да. Но, кроме отпечатка шин, у нас нет ни одного доказательства, — заметила она. — И если Брока продолжит хранить молчание, мы упремся в стену.
— Да, но он все-таки признал, что видел аббревиатуру «НЧС»! А это связывает его с сегодняшними преступлениями.
— Напрямую не связывает, так как он не признает себя автором надписи.
— Ну разумеется! В его интересах это отрицать.
— А зачем тогда признаваться, что тебе знакома эта надпись? — возразила Луиза.
Дверь открылась, и на пороге появилась Баденко. Ее торжествующий вид и решительный шаг сразу возбудили любопытство ее коллег.
— У тебя что-то есть!
— Да! — сказала она, открывая пачку печенья, лежащую на столе.
— Кофе? — предложила Луиза.
— Спасибо, с удовольствием. Итак, скажу главное: лаборатория подтвердила, что черная краска в баллончике, найденном в гараже Брока, полностью совпадает с той, что была использована на местах двух преступлений. Химический состав полностью идентичен!
— Это не прямое доказательство, — твердо сказала Луиза, — но, учитывая идентичность шин, уже выглядит серьезнее. А что с кроссовками?
Леа поморщилась.
— Подошвы разные. Но Брока вполне мог избавиться от компрометирующей его обуви, особенно если он заметил, что на них есть следы крови Дюкуинг. Со всеми детективными сериалами, которые идут по телевидению, не надо быть экспертом, чтобы знать: отмыть кровь с предмета, каким бы он ни был, почти невозможно.
— Тем более что, в отличие от баллончика с краской, обувь напрямую связала бы его с покушением на убийство! — добавил Келлер.
Луиза размышляла, как бы получше сформулировать свою мысль, — ей это было неприятно, но она понимала, что идет по тонкому льду:
— Как бы то ни было, отпечатки кроссовок, найденных у Брока, не соответствуют отпечаткам на месте преступления. Так что давайте не будем сильно давить на этот пункт.
— Луиза опасается, что суд не примет наши доказательства, — объяснила Леа несколько недовольным тоном.
— Я настаиваю: это реальный риск, тем более Брока показал, до чего он мерзкий тип.
После реплики Луизы наступило молчание, и Леа предпочла предложить консенсус:
— Это меньшее, что о нем можно сказать, он — настоящий псих! Но хорошо, Луиза, остановимся на очевидно уличающих его фактах: шины и краска… Нам нужно больше, чтобы его расколоть, — добавила она раздраженно. — Компьютерщик не нашел ничего подозрительного?
— На данный момент нет. Однако если файлы и история просмотра удалены, то их восстановление может занять время.
— Еще вопрос с наркотиком, — вмешалась Луиза. — Если Брока и есть наш преступник, он должен был купить его у кого-то. Вопрос в следующем: у кого и где?
— Ты не нашла у него каких-нибудь интересных для нас контактов: например, медсестер, ветеринаров, врачей или даже наркодилеров? — спросила ее Леа.
— У этого парня записная книжка должна быть пуста, как Сахара! Во всяком случае, если верить распечаткам с его домашнего телефона, — ответила Луиза. — Если только у него нет одноразового телефона с предоплатой, такими вовсю торгуют…
— При обыске мы ничего не нашли, — заметил Келлер. — Хотя перевернули верх дном каждый квадратный сантиметр у него в сарае и с особой тщательностью осмотрели две его машины. Ни телефона, ни зарядки, ни батарейки —
— Он мог все спрятать или просто от этого избавиться, мало ли!
Жандармы молча смотрели друг на друга, осознавая, что в руках у них
— Тьфу! Я уже заранее знаю, как он ответит, если я попытаюсь загнать его в угол, — рассердилась Леа. — Он способен назвать точное число шин «Мишлен Праймаси 3», произведенных в мире и проданных во Франции в 2021 году!
— И то же самое с черным аэрозолем.
— Ладно, вернемся к убийству Айеда, — предложила Луиза. — Мы знаем, что убийца создал фальшивый профиль девушки-эскортницы, чтобы подцепить свою жертву и условиться с ней о свидании. Следовательно, если Брока — тот, кого мы ищем, то в его ноутбуке обязательно должны были остаться следы этой деятельности! Хотя на данный момент наш аналитик потерпел полное фиаско. Нет подключения ни к сайту эскорт-знакомств, ни к сайту «Франс мюзик», чтобы слушать подкасты, и никаких покупок через интернет!
Луиза кратко изложила особенности стиля подозреваемого. Она не была профайлером, но некоторые элементы были уже очевидны.
— Что касается осуществления намерений и необходимой к ним подготовки, мы знаем, что преступник — чрезвычайно организованная личность. Поэтому если это действительно Брока, то он не может не понимать, что его цифровую активность можно отследить, и это один из лучших методов разоблачения. Отсюда вопрос: какой стратегии он может придерживаться, чтобы его не поймали, если вдруг следователи им заинтересуются?
— Воспользоваться чужим компьютером, — мгновенно ответил Келлер.
— А зная, что круг его общения стремится к точке, можно предположить… О, черт!
Луиза замолчала, озаренная внезапной догадкой. Она вскочила, схватила свой блокнот и лихорадочно его перелистала.
— Вот! Наш вчерашний разговор с Романом Жубером! Родители Брока купили квартиру в Сеньоссе, но сохранили дом, доставшийся по наследству в Ибосе!
— Думаешь, эта халупа могла служить Брока запасной базой?
— А почему нет? В этом нет ничего фантастического!
— Ладно, ладно, — нетерпеливо прервала ее Леа. — Предположим, ты права, и тогда в доме по-прежнему подключены телефонная линия и интернет, которые оплачивают родители Тибо.
— Все, что нам нужно сделать, это отправить запрос на перехват, и мы быстро разберемся! И когда выясним, к какому провайдеру подключен дом, то проведем обыск, и компьютер будет в нашем распоряжении!
Келлер бросил взгляд на часы. Если отправить заявки прямо сейчас, результаты будут к вечеру, и если они покажут в Ибосе какую-нибудь интернет-активность, то обыск придется отложить до следующего дня. Леа, по-видимому, рассуждала так же, потому что объявила:
— Если поиски подтвердят нашу правоту, мы оставим Брока в камере. Продлим ему срок содержания под стражей, а там уже понедельник, 26-е.
Давид Шаффер открыл дверь закусочной за несколько минут до того, как часы показали 17:00. В лихорадочном возбуждении он несколько раз обвел глазами зал, но заметил Венсана Жамма, только когда тот поднял голову и обратил на него испытующий взгляд. Ему было не меньше шестидесяти. Короткие седые волосы. Болезненная худоба. Усталый вид. У Шаффера мелькнула мысль, что детектив похож на упорного краба, который ползет себе, никуда не торопясь, но неуклонно продвигается вперед. Он подошел ближе, стараясь держаться уверенно, и остановился в метре от столика.
— Господин Венсан Жамм?
Субъект кивнул, поднялся и с неожиданной энергией пожал ему руку.
— Господин Шаффер, верно?
— Да. Меня послала Валериана.
— Хотите что-нибудь заказать, прежде чем мы начнем?
Давид хотел. Его мучила жажда. Помимо других проявлений мучительной тревоги, не отпускавшей его долгих две недели, было это неприятное ощущение постоянной сухости в горле. Поэтому он подозвал официанта и заказал виски вместе с большим стаканом воды. Тем временем Жамм открыл свой портфель, достал из него небольшую папку с надписью «Брока» и положил перед ним. Дождавшись ухода официанта, он открыл ее.
— Что ж, господин Шаффер, начнем.
Давид кивнул и сделал глоток виски.
— Человека, о котором вы хотели получить информацию, зовут Тибо Брока.
— Как вам удалось так быстро его идентифицировать?
Жамм криво усмехнулся.
— Госпожа Дюкуинг сообщила мне, что некий Тибо жил по соседству с молодой девушкой по имени Клара Жубер. В такой маленькой деревушке, как Пузак, достаточно заглянуть в земельный кадастр, чтобы получить список владельцев — соседей Жуберов в 2001 году. После этого я позвонил одному другу, работающему в службе социального обеспечения, чтобы выяснить, кого из них звали Тибо. Представьте себе, поиски закончились очень быстро, потому что первые в списке соседи Жуберов — Брока имели несовершеннолетнего правопреемника, которого как раз и звали Тибо. Осталось только потянуть за эту ниточку.
— Понятно. И что дальше?
Давид выслушал детектива, который дал ему важную информацию о жизни Брока после того, как тот ушел из лицея Богоматери Всех Скорбящих. В завершение он показал несколько фотографий фермы Эскиуль.
— Окей. Валериана дала мне понять, что, возможно, вы накопали что-то
— Так и есть, я обнаружил тайную и довольно странную сторону его личности… Не знаю, почему вас интересует Брока, но, по-моему, у этого типа
Шаффера охватила дрожь.
— Взгляните на это, и все поймете.
Первый снимок был сделан снаружи дома, из вентиляционного окна, вырезанного в нижней части стены. С верхней точки съемки можно было увидеть что-то вроде подвала, переоборудованного в кабинет. Внимание Шаффера привлекла одна деталь, но фото было слишком маленьким, чтобы утверждать наверняка. Поэтому он поспешил перейти к следующим снимкам, представляющим собой крупные планы, и то, что он ожидал увидеть, теперь материализовалось прямо у него перед глазами. Шафферу показалось, что его отбросило на двадцать лет назад. Стресс снова дал себя знать кислотной отрыжкой, которая обожгла ему трахею, и он одним махом выпил стакан воды, чтобы избавиться от мерзкого вкуса, осквернявшего его нёбо.
— Это… о, черт… Это Клара, она везде… это прямо как…
— Мемориал — вы это хотели сказать?
Ошеломленный Шаффер медленно кивнул. Да, у него перед глазами был мемориал Клары. Все стены подвала были обклеены ее увеличенными фотоснимками — Клары-подростка, Клары-ребенка, записками, письмами и почтовыми открытками, вероятно, того времени, когда Брока и Клара еще были друзьями. Изумленно покачав головой, Давид снова просмотрел фотографии, одну за другой, и на этот раз — медленнее. Он заметил, что многие из них были обрезаны так, что на них осталась одна Клара. Случайно его взгляд остановился на одной детали, и тут Шафферу показалось, что его изо всей силы ударили под дых. Горло снова обожгло кислотой. На снимке было увеличенное изображение письменного стола, расположенного посреди комнаты. В качестве жемчужины безумной коллекции Брока на бюваре покоился дневник Клары. Навесной замочек на ремешке, черный кожаный переплет, на котором можно было различить буквы имени.
— Я… это безумие, — пробормотал он, не сразу придя в себя от потрясения.
— Признаюсь, меня это сильно встревожило. Я навел справки и быстро выяснил, что эта девушка пропала в 2002 году, так и есть?
Шаффер машинально кивнул, но тут же сообразил, что нужно замести след, и поправился:
— Да, в июне 2002-го… Кажется, это был побег… Она очень дружила с этим Брока. Очевидно, парень так и не оправился.
— Это еще мягко сказано.
— Но… как… где…
— Установив личность Брока, я следил за ним в течение трех дней. Госпожа Дюкуинг просила собрать как можно больше информации о нем, о его занятиях и перемещениях. Он и привел меня в этот дом в Ибосе. При беглом осмотре здания я обнаружил подвал. Учитывая, что госпожа Дюкуинг с самого начала сообщила мне о том, что человек, которого она ищет, был тесно связан с юной Кларой Жубер, я подумал, что это открытие ее заинтересует. Судя по вашей реакции, я не ошибся?
— Да, действительно. Это так неожиданно, но очень, очень многое
— Юридически он принадлежит родителям Тибо Брока. Но на самом деле родители, похоже, окончательно обосновались на Атлантическом побережье, и их сын — единственный, кто там бывает. По крайней мере, это я узнал, расспросив ближайших соседей.
Заметив беспокойный взгляд клиента, детектив пояснил:
— Вы не представляете, сколько всего можно узнать под видом потенциального покупателя, подыскивающего себе дом поблизости.
Шаффер посмотрел на него с благодарностью. Судя по всему, Жамм не был последним идиотом и позаботился о том, чтобы не светиться.
— Конечно, — продолжил он, — если мне надо продолжать расследование, я детально разберусь…
— Нет-нет, это очень любезно, но у нас теперь есть все, что мы искали, — прервал его Шаффер, с трудом скрывая испуг.
Жамм удивленно взглянул на него и попытался настоять:
— Вам неинтересно узнать, почему Брока вчера арестовали?
— Арестовали? Вы серьезно?
— Я видел это собственными глазами, месье. Уж поверьте мне, ваш парень влип во что-то очень нехорошее. Там были ребята из криминальной полиции и куча жандармов, которые перевернули его дом в Эскиуле верх дном, прежде чем посадить его в машину.
Давида захлестнула волна самых разных эмоций, и ему пришлось схватиться за стол, чтобы остановить головокружение. Ни в коем случае не раскисать! Надо еще немного продержаться. Выход из этого ада уже вырисовывается, он совсем рядом. Шаффер допил виски, достал из кармана приготовленную пачку купюр и положил ее на стол.
— Большое спасибо, господин Жамм. Вы проделали отличную работу.
Дождавшись, когда ему принесут второй стакан виски, Шаффер быстро написал Валериане свой новый номер и добавил: «Позвони, как только сможешь!» Вынув из телефона старую сим-карту, он вставил новую и стал ждать. Время тянулось бесконечно, пока наконец его телефон не зазвонил и на экране не высветился неизвестный номер. Он сразу нажал кнопку вызова и съежился в инстинктивном порыве стать незаметным.
— Это ты? — тихо спросил Шаффер.
— Ну разумеется, Давид. Я звоню тебе с нового номера, теперь ты его знаешь. Итак, ты виделся с Жаммом?
— Ты меня пугаешь, Давид. Описываешь мне логово какого-то помешанного.
— Но это и есть логово помешанного, Валериана! — возразил он, слегка повысив голос. — У меня здесь фотографии, прямо перед глазами! Этот Брока — конченый псих!
— Окей… тогда… О, черт, так это действительно он?
— Да.
Давид одним махом проглотил виски и постарался привести в порядок свои мысли. Сделав глубокий вздох, он пробормотал:
— У этого одержимого в его мемориале есть дневник Клары.
— Что?
— Ты понимаешь, о чем я говорю?
Он услышал прерывистое дыхание Валерианы.
— Нет, Давид, нет, ты…
— Да, Лери. Я должен забрать этот чертов дневник, пока полиция…
— Да ты спятил, что ли?! — испугалась она. — Ты не можешь так рисковать! Этот тип — убийца, Давид! Как ты думаешь, что будет, если ты столкнешься с ним лицом к лицу?!
Валериана была на грани истерики и уже срывалась на крик.
— Успокойся и дай мне договорить! Этого не будет, потому что Брока арестован, — уверенно объявил он.
— Ты серьезно? Его арестовали? Это правда?
Шаффер почувствовал огромное облегчение, и, судя по голосу Валерианы, — она тоже.
— Да. Жамм вчера был свидетелем его ареста.
— Значит, все наконец закончилось? — судорожно всхлипнула она.
— Почти, Лери. Уже виден свет в конце туннеля. Мне только нужно забрать дневник.
— А ты не думаешь, что следователи обыщут этот дом?
— Может, да, а может, нет — он ведь по-прежнему принадлежит родителям Брока, даже если они там больше не живут… В любом случае я должен заполучить этот дневник, пока туда не заявились следователи.
— О, дьявол! Но это очень опасная затея, Давид!
— Да. Но гораздо опаснее другое: если полиция найдет дневник, она сразу поймет, что мы врали все это время, что все связано с Кларой и… Короче, мы будем по уши в дерьме. Поэтому надо идти.
— Как, прямо сейчас? — взволнованно спросила Валериана.
— Через час. Когда стемнеет.
Он услышал подавленный стон, затем рыдания.
— Тсс… Расслабься, Лери, все будет хорошо. Самое трудное уже позади.
И, черт возьми, это была правда, самое трудное наконец-то осталось позади!
Было 18:22. Темнота поглотила казарму, только уличные фонари и освещенные окна офисов рассеивали там и сям чернильный фон безлунного неба. Луиза вздрогнула, услышав сигнал о том, что на ее электронную почту пришло новое письмо. Она отошла от окна и взглянула на монитор. Оператор «Буиг Телеком» на ее запрос ответил, что среди их абонентов действительно числится владелец городского номера 05.62.18.24.65.32 в Ибосе.
Луиза тихо возликовала. Теперь у них в руках была, возможно, самая главная улика, объясняющая, как Тибо Брока пользовался интернетом, не оставляя следов на своем компьютере. Только изъятие компьютерной техники из дома в Ибосе могло подтвердить эту гипотезу. Нельзя было терять ни минуты: Луиза бросилась в комнату для допросов, где Леа и Жюльен держали подозреваемого уже больше трех часов.
Два часа спустя жандармы с новыми силами приступили к работе.
— Лора и Бертран Брока, шестьдесят девять и семьдесят лет соответственно, проживают в Сеньоссе. Я только что сообщил им, что их сын задержан. Они, конечно, сначала не поверили. И сказали, что завтра будут присутствовать при обыске в доме, — объяснил Келлер.
— А у меня в Тарбе сейчас работает бригада. Я отправлю одного человека на место дежурить, чтобы избежать кражи улик в ночное время. Сомневаюсь, что чета Брока поручит кому-нибудь или вздумает сама пошарить в доме, но все-таки лишняя осторожность не помешает.
— Хорошо. Криминалист приедет завтра в 12, — сообщила Леа. — Остается надеяться, что мы попали в десятку.
Луиза с задумчивым видом допила кофе. Кофе оказался холодным, и она поморщилась.
— Я хотела бы продолжить допрос Брока, — снова сказала Баденко. — Ты готов к бою, Жюльен?
— Ты хочешь сообщить ему о наших завтрашних планах?
— Да. Пока он у нас в руках. Надо этим пользоваться. Если мы не ошиблись с Ибосом, Брока может сдаться, и тогда станет разговорчивее.
— Я так понимаю, он продолжает молчать? — спросила Луиза.
— Не совсем. Когда мы предъявили ему отпечатки шин и баллончик с краской, к нему тут же вернулась наглость. Он ответил нам с ухмылочкой, что эти совпадения совершенно не являются доказательством его вины. Что существует много других разновидностей шин этой же марки и этой модели, и он не единственный, у кого есть баллончик с черной краской «Толленс». Мы выложились по максимуму, убеждая его, что у нас достаточно улик, но он рассмеялся нам в лицо, — продолжил Келлер. — А потом, когда мы вернулись к его школьным годам, к отношениям с Кларой, все тот же цирк: полное молчание.
— Я не могу понять эту перемену в его поведении, — призналась Луиза.
— Единственное объяснение, что наши вопросы о Кларе Жубер сильно его тревожат, — заметила Леа, — потому что приближают нас к его мотиву.
— Значит, дело Жубер не такое уж
— Это вопрос о методе работы, Луиза. Я настаиваю на том, что уже говорила: давайте не будем разбрасываться, мы расследуем убийство Айеда! Улики указывают на Брока, и мы должны сосредоточить все свои силы на этом парне, загнать его в угол и заставить говорить!
При въезде в Ибос Давид Шаффер притормозил. Судя по данным навигатора, дом родителей Брока находился вне деревни и на приличном расстоянии от коммерческой зоны. Было 18:30, и уже полностью стемнело. «
Подъехав к дому, он заметил за живой изгородью из елочек небольшую канаву, в которой можно было спрятать машину от посторонних глаз. Он так и сделал, а затем заглушил двигатель. Густая тьма сразу поглотила и автомобиль, и очертания дома. Давид торопливо схватил свой айфон и включил в нем фонарик. Затем открыл дверцу, тщательно осветил пространство вокруг себя, изо всех сил прислушиваясь и приглядываясь к темноте, словно в ожидании неведомой опасности. Но вокруг было спокойно, только вдалеке шумела пиренейская автотрасса. Успокоенный, он направился к дому, стараясь не хрустеть гравием. Вспомнив разговор с детективом и желая как можно быстрее покончить с делом, Шаффер сразу пошел по плиточному бордюру за дом, прямо к вентиляционному отверстию. Отколовшиеся плитки под его ногами производили тревожный звон, который отдавался эхом в ночи. «
Он опустился на колени, придвинул фонарик к грязному стеклу и заглянул внутрь. Все было на своих местах, как на снимках детектива: в луче света виднелся мемориал королевы Клары. Кстати, о мемориале.
Давид заставил заткнуться внутреннего циника и решил действовать. Он достал свитер, который предусмотрительно положил в рюкзак, обернул им руку, последний раз прислушался, и резко ударил по стеклу. Звон осколков разорвал тишину, и Давиду показалось, что он всполошил весь Ибос. Застыв, он подождал несколько долгих секунд и, когда убедился, что не привлек ничьего внимания, осторожно снял с рамы остатки стекла, чтобы освободить себе проход. Затем лег на землю ничком, просунул ноги в отверстие и стал медленно спускаться. С глухим стуком он приземлился в метре от стола, на котором лежала тетрадь. Он торопливо схватил ее. Наконец-то чертов дневник у него в руках! Отныне ничто не связывало их с Кларой. Замочек на кожаном ремешке был открыт, и Давид быстро пролистал заполненные круглым, плавным почерком потемневшие страницы, чернила на которых уже выцвели. Он закрыл дневник, сунул его в рюкзак и обвел глазами стены, обклеенные фотографиями. Клара была повсюду! Неотразимая. Улыбающаяся или задумчивая. Позирующая или застигнутая врасплох. Несколько записок, стикеры с нацарапанными на них словами, почтовые открытки дополняли эту коллекцию. По спине Шаффера пробежала дрожь, и ему нестерпимо захотелось убежать. Он схватил стул, стоявший у стола, и придвинул его к вентиляционному окну. Он уже собрался поставить на него ногу, когда его внимание привлекло одно фото. Клара на нем плыла кролем и была снята крупным планом в тот момент, когда подняла из воды голову, чтобы вдохнуть воздуха. Застигнутая фотографом в это мгновение, она выглядела непобедимой.
Давида как будто ударило током, вернув на двадцать лет назад. Они были так молоды. Так полны жизни. И главное, у них было столько планов на будущее! Кто бы мог поверить, что все обернется такой катастрофой!
Воспоминания хлынули водопадом. Он снова видел амбар в Аместуа. Место их тайных встреч по средам. Бессмысленные испытания, которые они придумывали друг другу, отодвигая все дальше пределы дозволенного, морали, риска… Валериана, переходящая железнодорожные пути прямо перед летящим поездом… Магид, спровоцировавший на улице драку со случайным прохожим, чтобы потом жестоко его избить… Клара, вырвавшая из рук жертвы сумочку на глазах у двоих полицейских, и погоня за ней… И сколько еще испытаний, одно безумней другого. Их опьяняла жизнь, возбуждали сильные эмоции, от которых бросало в дрожь в моменты особой опасности или совершения какого-нибудь свинства. А еще было глубокое чувство принадлежности к клану, к этому непобедимому союзу, основанному на тайном договоре со своими правилами и свободному от установленных обществом ограничений. Если не считать того, что они бросили вызов судьбе, а она взбунтовалась и проучила их. Давид покачал головой: как безумно расточали они свою жизнь! И что осталось от нее сегодня?
Он оторвался от фотографии Клары и с тяжелым сердцем взобрался на стул. Первым делом он положил телефон на землю рядом с вентиляционным окном. Затем просунул руки в отверстие, чтобы ухватиться о косяк, подтянул ноги вперед и услышал за спиной тихий хруст. Поскрипывание подошв, пришедшее из темной бездны, к которой теперь он повернулся спиной. Его захлестнула волна адреналина. Он быстро повернул голову, но не успел отразить молниеносную атаку. Жгучая боль вонзилась ему в поясницу, и тело выгнулось дугой от удара электрического тока, который прошил его насквозь. Выпучив глаза и открыв рот в безмолвном крике, Шаффер рухнул, теряя сознание.
Бледное солнце освещает лес и согревает влажный подлесок, раскрывая пьянящие ароматы земли и хвои. Клара отклоняет в сторону ветку лиственницы и неуверенно идет вперед. Колеблясь, она делает еще несколько шагов и вдруг оборачивается с торжествующим видом:
— Вот он, пришли!
Валериана подходит, топча по пути ковер расцветших крокусов, и видит на опушке деревянный домик с закрытыми ставнями.
— Какой он маленький!
— Так ведь это летний домик… хотя, признаюсь, — весело соглашается Клара, — что в моих детских воспоминаниях он казался гораздо больше! Так что теперь вижу, что наплела тебе с три короба.
Девочки смотрят друг на друга и разражаются смехом.
— К тому же мы не очень далеко от озера, — подхватывает Валериана, взглянув на часы. — Мы добрались сюда за пятнадцать минут, при том что ты два раза сворачивала не туда!
Клара не скрывает досаду.
— Да это какой-то бред! Когда дедушка водил меня сюда, мне казалось, что я иду целую вечность! И, выходя из леса, чувствовала себя искательницей приключений, которая пробиралась сюда через амазонские джунгли!
— Ты была маленькой, в этом все дело. Ребенок воспринимает все в другом масштабе. Пространства кажутся больше, время тянется дольше.
— Конечно, ты права… Ладно, а вообще тебя не слишком разочаровала эта деревенская дача?
— Деревенская дача?! — восклицает Валериана с чрезмерным энтузиазмом. — На мой взгляд, это великолепный замок!
Клара бросает внимательный взгляд на подругу и расплывается в благодарной улыбке.
— Великолепный замок, который передается в семье Жубер от поколения к поколению! Дедушка приезжал сюда, чтобы побыть в одиночестве и поохотиться. Он обожал охоту!
— А твой отец тоже охотится?
— Нет, это не его конек. Но он очень привязан к дому.
— Они хорошо ладили?
— Кажется, да… Я плохо помню дедушку. Он умер от рака поджелудочной, когда мне было восемь. Но когда папа о нем рассказывает, я понимаю, что они очень дружили. Родственники говорят, что дедушка был добрейшей души человек. А иначе как бы он терпел бабушку!
— Она вредная?
— У нее жуткий характер. Она бывает злой.
— А бабушка с дедушкой со стороны мамы?
— Они живут на Севере. Это далеко, и я их редко вижу. Но они классные! У них полно фотографий моей матери, и когда я у них была последний раз, то нашла на чердаке старый чемодан с ее вещами! Вот откуда у меня винтажные джинсы и футболка с Дженис Джоплин — «обалденные», как ты сказала.
— Твоя мама, наверное, была такая же стройная в твоем возрасте, как и ты, потому что они смотрятся на тебе отлично!
— Спасибо. Ну а ты, твои бабушка с дедушкой? — спрашивает Клара.
— Бабушка Одетта, мать моего отца, довольно милая… Но теперь ты меня знаешь. В отличие от тебя, я не очень семейный человек, — уточняет Валериана, повернувшись к дому. — Ну ладно, а что, если мы войдем в этот великолепный замок?
Клара расстегивает молнию на рюкзаке и достает ключ. На пороге скопились сухие листья, которые она сметает концом ботинка. Войдя, она раздвигает ставни единственного окна. Интерьер дома вполне спартанский: две деревянные скамейки, дубовая доска на козлах в качестве стола, в углу — тумбочка с допотопной одноконфорочной плиткой и две полки с различной утварью, покрытой пылью.
— Ма-даммм, вы можете расположиться в будуаре, — объявляет Клара и широко разводит руки, изображая владелицу замка. — Может быть, чашечку чая?
— Ваша любезность не знает границ, герцогиня, но при всем уважении я предпочла бы напиток…
Клара от души смеется и вынимает из рюкзака бутылку джина, на три четверти пустую. Затем берет плеер с двумя маленькими динамиками, бросает озорной взгляд на Валериану и заявляет:
— Вместо менуэта предлагаю вам этот маленький бескомпромиссный рок-н-ролл — оцените, каков депресняк!
Она тут же нажимает на кнопку, и ритмичная басовая партия ударных врывается в тишину леса. Когда голос певицы Долли забирается наверх, девочки улыбаются друг другу. Через несколько секунд Клара увеличивает звук до максимума. Они выбегают из дома и с головой бросаются в бешеный танец, весь состоящий из прыжков и вихляний, одновременно крича во всю глотку вместе с Долли:
Песня заканчивается. Три минуты пятьдесят шесть секунд чистого счастья.
Она уменьшает громкость, и, пока альбом не кончился, подруги садятся за стол. Они обмениваются понимающими взглядами: нарушение режима, которого спортсмены должны неукоснительно придерживаться, это серьезный проступок. Клара подносит бутылку ко рту и делает глоток.
— Фу, да это и правда гадость! — кривится она, протягивая бутылку подруге.
— Подтверждаю!
— Тем хуже, придется допить его до последней капли. Если мой отец узнает, что у него свистнули остатки джина, он первый устроит нам головомойку! Так хоть не зря пострадаем!
— Надо было захватить персиковый сироп или что-нибудь сладкое, чтобы избавиться от этой сухости во рту.
— Учтем в следующий раз, — отвечает Клара, пожав плечами.
— Ты планируешь это повторить?
Клара закатывает глаза.
— Да я просто так сказала! Какая же ты иногда зануда! В любом случае у меня сегодня день рождения!
— Имей в виду, я бы не стала глотать это пойло, которое сожгло мне пищевод, если бы не такая веская причина! — кривится Валериана. — Ладно, ты хотела мне что-то рассказать?
— Держу пари, что ты сама догадаешься, ты же у нас ясновидящая!
Валериана смотрит на сияющее лицо подруги. Ее глаза по-особенному блестят, когда она думает об Александре. Последние несколько недель были напряженными из-за побега, назначенного Магидом в качестве испытания, и поднявшейся из-за этого в школе суматохи.
— Это точно связано с Александром!
Клара кивает; ее улыбка похожа на лунный серп.
— Поскольку в эти выходные ты будешь справлять день рождения, рискну предположить, что Алекс сделал тебе подарок. Я не ошиблась?
— Черт возьми, Лери, ты уже начинаешь меня пугать! — смеется Клара. Затем она опускает руку в карман и достает цепочку с подвеской. Валериана хватает украшение и внимательно его рассматривает. Это посеребренный медальон в форме сердца, на его задней стороне выгравировано: «Клара Жубер, Алекс Шаффер, 2002».
— Видишь гравировку? — поясняет Клара, и ее глаза сияют. — Лери, когда я ее прочла, у меня так сильно забилось сердце, если бы ты только знала!
— Если это не признание в любви, то что тогда! И что теперь, ты… вы… будете…
— Нет. Но клянусь жизнью, я еще никогда не чувствовала такого сильного желания!
Валериана складывает руки под подбородком. И внезапно задумывается.
— Что такое?
— Ну… возможно, дело не только в том, что он хотел тебя завоевать. Возможно, он на самом деле, понимаешь, на самом деле влюблен.
Лицо Клары мгновенно становится непроницаемым.
— Или его возбуждает мое сопротивление! И он готов сказать и сделать что угодно, лишь бы я уступила!
— Почему ты так говоришь? — нахмурившись, спрашивает Валериана.
— Он мне солгал.
— Объясни.
— Он сказал, что впервые осмелился сделать девушке подарок. Это его собственные слова.
Дальнейшие объяснения ни к чему, Валериана все помнит. Это было в кафетерии, в декабре. Мелоди Жюльо, эта стервозная кукла Барби, сидела за соседним столиком в окружении своих подружек из выпускного класса. «Кстати! Я вам не говорила? Смотрите, что подарил мне Алекс!» И она продемонстрировала браслет, украшенный подвесками, под восхищенные возгласы своей компании.
— Понимаю, — говорит Валериана. — Тогда почему ты приняла подарок?
— Потому что он для меня! И меня это так радует! — восторженно восклицает Клара.
Валериана делает новый глоток джина и озадаченно качает головой.
— Ты полна противоречий, Клара Жубер.
— И?
— Я люблю тебя такой, конечно! — говорит она, поглаживая подругу по щеке. — Но как ты с этим справляешься в реальной жизни?
Клара пожимает плечами, изображая беспечность.
— Я приняла решение… Пока я буду с Алексом холодна, его пыл будет только расти. Так что в этом есть положительная сторона: наша история с ним возвышенна, потому что трагична!
— Теперь тебя на философию потянуло? — посмеивается Валериана.
— Серьезно, Лери, ведь это правда?
— Скажем так: это твоя правда.
Клара в ответ корчит такую смешную гримасу, что Валериана прыскает со смеху. Затем они смотрят друг на друга, как сообщницы, отпивая по очереди из бутылки, пока в ней не остается ни одной капли. Клара громко рыгает, с трудом сдерживая рвотный позыв.
— В общем, я поблагодарила Алекса. Объяснила ему, что от подарков не отказываются, но мне неприлично носить это украшение, потому что я не испытываю к нему таких же чувств.
— Понятно, решила переплюнуть его во вранье?
— Именно! И я не собираюсь ему признаваться, что этот медальон так мне дорог, что я хочу чувствовать его на себе постоянно! Поэтому я надену его на лодыжку. И конечно, буду снимать, когда пойду на плавание, хотя это…
Но Клара не успевает закончить фразу. Она вскакивает из-за стола, и, прикрыв рот рукой, выбегает на улицу, где рвота выворачивает ее наизнанку.
Луиза открыла глаза, удивилась, что Фарид встал раньше нее, и только после этого заметила, что сквозь щель между окном и ставнем проникает дневной свет. «
— У тебя в это воскресенье дежурство? — спросила она, целуя его.
— Нет. Я просто выходил купить круассаны. Виолена и Люка придут позавтракать с нами.
— Скажи мне, что у меня есть хотя бы полчаса! — проворчала Луиза, наливая себе кофе.
— В твоем распоряжении ровно сорок пять минут.
— Прекрасно.
Фарид снова наполнил свою чашку и сел напротив.
— Ничего себе, основательно ты поспала!
— Это правда, но я не чувствую, что отдохнула.
— Тебя беспокоит это дело?
— Наверное, да… Хотя обыск в Ибосе, назначенный на двенадцать дня, может оказаться решающим…
— Тогда что не так?
— Не знаю… Ощущение, что от нас ускользает множество вещей.
Фарид наблюдал за своей подругой. Ее озабоченное лицо напомнило ему, как он впервые встретил ее во время одного расследования несколько месяцев назад. Он вспомнил, что ему в ней сразу понравилось: конечно, энергичность, но прежде всего — упорство. Луиза никогда ни от чего не уклонялась. Дотошность и большие способности к анализу постоянно побуждали ее изучать каждую деталь, чтобы понять ее роль, представлять в более широком контексте. Луиза была не из тех, кто действует по обстановке. Поэтому ему легко было себе представить, до какой степени неожиданный поворот в расследовании мог выбить ее из колеи. Задержать подозреваемого, но не иметь возможности пролить свет на все обстоятельства дела — такое не могло ее удовлетворить. Он размышлял о том, как же ей помочь, когда она поставила чашку и объявила:
— Ладно, пойду оденусь.
Она спустилась вниз минут через тридцать. Еще через четверть часа приехали Виолена и Люка, привезя с собой легкую и дружескую атмосферу, которой, как она внезапно поняла, ей жутко не хватало. Работа во временном коллективе вдали от дома, с бесконечным мотанием между двумя департаментами, эпизодические краткие возвращения домой — все эти обстоятельства создавали ощущение, что она осталась наедине со сложностями этого расследования. В течение получаса, пока они завтракали, Луиза слушала Люка, рассказывающего об их недавней школьной экскурсии. Он подробно и восторженно описывал ей пещеру Гаргаса, наскальные рисунки и пусто́ты, которые там обнаружили. Судя по всему, палеолитическая стоянка произвела на него большое впечатление. Затем Фарид предложил ему поиграть в мяч в саду, дав подругам, таким образом, достаточно времени, чтобы спокойно поговорить.
— Ну, как там у вас идут дела? — спросила Луиза, как только Люка вышел из комнаты.
— Ничего, нормально, правда, не стану скрывать: работы у нас невпроворот.
— Могу себе представить.
— При этом атмосфера с тех пор, как ты уехала, совсем не та, — грустно добавила Виолена.
— А, приятно слышать! Я уж было подумала, что вы можете без меня обойтись!
Они обменялись нежными взглядами, и Виолена объяснила причину своего прихода.
— Слушай, я выполнила твое поручение: связалась с человеком по имени Марк Понс, бывшим помощником Дюкуинг в университетской больнице.
— И?
— Наш отвергнутый воздыхатель подтверждает то, что ты уже слышала от Дюкуинг. Но, в отличие от других, для Понса ее добровольное увольнение не было неожиданностью. Он сказал, что Дюкуинг сильно сдала. В последние месяцы она выглядела «измученной», «потерянной» — это его слова.
— Измученная и потерянная? То есть?
— Ну… Он говорит, что ее работоспособность упала и выглядела она нервной. Он несколько раз замечал у нее проблемы с вниманием. Казалось, она полностью отключалась от того, что в это время делала, как будто мыслями была где-то далеко. В эти моменты ее лицо выражало глубокое горе. Понс рассказал мне, что однажды, во время вскрытия, она вдруг застыла, хотя в этот момент делала умершему трепанацию черепа. Он поднял голову и увидел, что медэксперт стоит с отсутствующим видом. Только циркулярная пила продолжает вращаться, разбрасывая по всей прозекторской ошметки мозга. Красноречивый пример, учитывая, что Дюкуинг славилась своим профессионализмом: она была упорной и методичной.
— Понимаю. Значит, Марк Понс заметил эти изменения за несколько месяцев до ее увольнения?
— Да. Я попросила его хорошенько подумать, быть максимально точным. И в идеале — найти связь между этой трансформацией и какими-то реальными обстоятельствами. Он ответил, что попытается вспомнить, но поскольку увольнение произошло полтора года назад…
Значит, эксперт умолчала о каких-то фактах. Осталось выяснить каких. В любом случае, если придется снова допросить Дюкуинг, Луиза устроит так, чтобы обойтись без Леа.
На исходе утра на Тарб опустился густой туман, и дорога на Брообан исчезла в белесой пелене. Луиза вела машину осторожно, не отрывая глаз от узкой полосы асфальта, вьющейся змеей. Через некоторое время она подъехала к небольшому перекрестку с припаркованной на нем машиной жандармерии. Из-за тумана дом родителей Брока не был виден с дороги. Съехав на обочину, Луиза выключила двигатель. Не успела она выйти из машины, как холодный воздух заключил ее во влажный кокон, и она быстрыми шагами подошла к жандарму, несшему дежурство со вчерашнего вечера.
— Добрый день. Майор Комон, — представилась она. — Я первая?
Юный сержант взглянул на часы и подтвердил:
— Да. Остальные скоро будут.
— Есть новости?
— Я дежурю с 22 часов. Никаких происшествий, — ответил юноша.
— Где дом?
— Вон там, в конце дороги. В таком тумане ничего не разобрать!
Луиза заколебалась, но холод заставил ее двигаться.
— Я взгляну на дом и вернусь.
Она пошла по гравийной дорожке, заросшей сорняками. Видимость ограничивалась радиусом три-четыре метра, делая ее легкую прогулку скорее тревожной, чем приятной. Вскоре впереди возникли очертания ветхой маленькой фермы. Слоистый туман, обволакивающий ее, как шарфом, делал атмосферу зловещей. «
Ее насторожил шум двигателя, и она решила вернуться назад. Повернувшись, она заметила слева какую-то темную массу, полускрытую живой изгородью из маленьких елочек, которую не подстригали уже целую вечность. Заинтригованная, она подошла поближе и увидела автомобиль. По ее телу пробежала дрожь: это была не какая-то брошенная колымага, а современный автомобиль, почти новый. Насторожившись и положив на всякий случай руку на кобуру, жандарм сделала несколько шагов в сторону салона и громко сказала:
— Национальная жандармерия! Есть кто-нибудь?
Никакого ответа. Луиза обошла машину на приличном расстоянии, готовая, если понадобится, прибегнуть к оружию. Прищурившись, она попыталась разглядеть за рулем человека, но туман закрывал ей обзор.
— Национальная жандармерия! — повторила она. — Я офицер судебной полиции! Вы находитесь на частной территории, которая подлежит обыску! Если кто-то есть в машине, медленно выходите, руки держите на виду!
Ответом была тишина. Оказавшись напротив окна водителя, Луиза встала немного позади и нажала на ручку двери. Дверца была закрыта на ключ. Луиза медленно обошла автомобиль, вглядываясь в слегка затемненные окна, которые еще больше затрудняли видимость, но никого внутри не обнаружила. Тогда она отступила назад и, достав из заднего кармана джинсов телефон, нажала кнопку вызова.
— Леа? Это Луиза, я перед домом Брока… Ладно, но поторопитесь: здесь за живой изгородью, в укромном месте, припаркована машина. Внутри пусто, но он должен быть где-то здесь… Да, конечно, я не двигаюсь.
Через пять минут Луиза услышала шум торопливых шагов и хруст гравия.
— Сюда! — крикнула она.
Появились Келлер и Баденко.
— Я сообщу номер в службу регистрации автомобилей, — сказал Жюльен. — Может, это кто-то случайный или сосед, мало ли!
— Или злоумышленник, — возразила Леа. — Будем действовать осторожно и проведем небольшую разведку местности. Мне бы очень хотелось избежать сюрпризов, тем более скоро приедут криминалист и родители Брока.
Луиза пошла вдоль левой стороны дома, Жюльен — вдоль правой. Леа осталась перед домом, напротив входа. Через минуту послышался голос Жюльена:
— Дверь с черного входа открыта! Замок взломан!
Луиза поспешила к нему. Дверная коробка была разбита, дверь висела на петлях. Жандармы достали оружие, Луиза толкнула дверь ногой и бросила взгляд внутрь. Ставни закрыты, было темно. Высоко подняв фонарик, она крикнула:
— Национальная жандармерия! Кто-нибудь есть в доме? Мы входим, мы вооружены, так что не делайте глупостей! Повторяю: кто-нибудь меня слышит?
Не дождавшись ответа, она кивнула коллеге и осторожно вошла в коридор. Келлер прикрывал ее сзади. По ходу справа они увидели небольшое помещение. Это оказалась старая кухня. Пустая. Продолжая поиски, жандармы вышли в широкий коридор. С левой стороны дверь была открыта, за ней находилась столовая. Луиза осветила комнату. Пусто. Проем в стене вел в гостиную. Келлер подошел к нему и покачал головой. Они вернулись в коридор. Перед ними был вход. Справа — последняя, полуоткрытая дверь, затем лестница вдоль стены, ведущая на второй этаж.
— Чувствуешь запах? — шепотом спросила она Келлера.
Он кивнул. Пахло какой-то химией.
Луиза распахнула последнюю дверь — это был туалет. Тоже пустой.
— Здесь ничего. Пойдем на второй этаж, — сказала она, направляясь к лестнице.
Но, заметив под лестницей узкую дверцу, остановилась.
— Здесь есть подвал.
— Пойдем посмотрим.
Луиза толкнула дверь, и от едкого запаха у нее перехватило дыхание.
Достав пистолет, она прижала его к фонарику и, вытянув руку вперед, начала медленно спускаться вниз по узкой лестнице. Снизу потянуло ледяной сыростью, и Луиза инстинктивно напряглась. Внизу лестницы она посветила фонариком и увидела коридор, а в нем три двери: две боковые и одна — в глубине. Прикрытая со спины Келлером, она толкнула первую дверь и посветила себе фонариком. Перед ними была скромная, почти спартанская спальня, на кровати лежала чья-то одежда. В тревоге Луиза вернулась в коридор и распахнула вторую дверь. Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди.
— Черт, нет!
В ванне с водой лежало тело, заключенное в мешок-саркофаг. На розовой плитке с узором из тростника выделялись блестящие черные буквы: «НЧС/3». И жандармы мгновенно поняли, что запах, который их преследовал, шел от аэрозольной краски.
— Я знаю этого парня! Это Давид Шаффер! — гневно сказал Келлер. — И судя по состоянию трупа, убийство произошло совсем недавно.
— Извини, что перебиваю, Жюльен, но нам надо проверить дом до конца, — поторопила его Луиза.
Удвоив внимание, жандармы закончили осмотр жилых помещений в подвале. В конце коридора была комната — практически пустая, если не считать большого письменного стола и стула. Из вентиляционного окна наверху сочился тусклый дневной свет. Луиза заметила, что стекло разбито, и повсюду на полу разбросаны осколки.
День был длинным и муторным. После того как медэксперт и сотрудники из отдела по борьбе с киберпреступностью уехали, а расширенный обыск всей фермы в Ибосе, ставшей местом преступления, закончился, жандармы разделились. Пока Леа беседовала с родителями Брока, Луиза и Жюльен, воспользовавшись близостью к Тарбу, решили заехать к Дюкуинг. «Разбор полетов» был назначен в казарме на 22:00.
Выехав из Сарруя, жандармы свернули на узкую извилистую дорогу, ведущую к лесу. В свете фар мимо проплывали деревья и густой подлесок. После развилки дорога, которая вела к ферме, стала еще у́же: растительность сомкнулась над машиной, полностью закрыв небо. Наконец впереди показались просека и дом. Луиза на несколько секунд включила проблесковый маячок и припарковалась недалеко от автомобиля дежурившего жандарма. Жандарм вышел из машины и направился к ним, не скрывая любопытства. Луиза узнала его: она говорила с ним два дня назад, когда приезжала сюда вместе с Леа.
— Добрый вечер, сержант. Все в порядке?
— Да-да, ничего нового, майор.
Луиза быстро повернула голову в сторону дома. В салоне горел свет, и у окна стояла Дюкуинг, очевидно, встревоженная полицейской мигалкой.
— Вчера дежурили вы?
— Да. Я работал в пятницу, субботу и сегодня, с 9 утра до 9 вечера.
— Можете дать мне отчет о вчерашнем дне?
— Минуту, — сказал сержант и направился к своей машине.
Вернувшись с блокнотом, он открыл его и начал читать:
— Принял пост в 9 утра. С 10 до 12 госпожа Дюкуинг играла с собакой. Затем вернулась в дом. В 14 часов она предложила мне кофе. Потом вынесла маленький комод сюда, во двор, — показал он рукой слева от себя, — почистила его, отшлифовала и покрыла лаком. К 17 часам она закончила. И вернулась в дом, потому что сильно похолодало. Около 19 часов она вышла и сообщила, что заказала китайскую еду, и курьер привезет ее к 19:45. И действительно, около 20 часов вечера появился курьер на скутере. Госпожа Дюкуинг вышла, забрала пакет и расплатилась с курьером. И последний раз я увидел ее в 20:55, когда она вышла, чтобы бросить упаковку в контейнер. Затем я сдал дежурство сержанту Венсану, который вел наблюдение ночью.
— Хорошо. Значит, посторонних не было? Не заметили ничего подозрительного?
— Нет, майор. Я действительно ничего не заметил, — ответил он слегка озабоченным тоном. — Хотите посмотреть отчет за сегодняшний день?
— Сегодня что-то произошло?
— Нет-нет. Это я на всякий случай.
— Тогда не нужно. Спасибо, сержант.
Жандарм щелкнул каблуками и вернулся в свою машину. Келлер с Комон направились к дому, и медэксперт открыла им прежде, чем они постучали. Бальто, сидящий у ее ног, увидел Луизу и завилял хвостом.
— Что случилось? — сразу спросила Дюкуинг, не скрывая тревоги.
— Можно войти?
Молодая женщина нервно кивнула и посторонилась.
Они расположились в столовой, и Луиза сразу перешла к главному:
— Имя Давида Шаффера вам знакомо?
Дюкуинг напряглась, но покачала головой. И с видимым усилием произнесла глухим голосом:
— Есть новая жертва?
— Да. И буду с вами откровенна: у нас сложилось впечатление, что вы от нас что-то скрываете.
— Что вы имеете в виду?
— Давид Шаффер учился в лицее Богоматери Всех Скорбящих в 2001–2002 учебном году. И он был очень близким другом Айеда. Вы этого не знали?
— Нет, — еле слышно ответила Дюкуинг, опустив глаза.
Келлер откашлялся и продолжил:
— Госпожа Дюкуинг, пожалуйста, посмотрите на меня.
Медэксперт нервным движением заправила прядь смоляных волос за ухо, показав множественный пирсинг в виде черепов, и подняла глаза на жандарма.
— Я встречался с господином Шаффером в эту среду. Он утверждал, что не знает ни вас, ни о возможной связи между Магидом Айедом и вами… Сегодня он умер — таким же образом, как могли умереть вы, убит таким же образом, как Айед. Поэтому, прежде чем продолжать, прошу вас, подумайте хорошенько обо всех последствиях, к которым может привести ваша ложь.
Взгляд женщины потемнел, и она нервно закусила губу.
— Что вас связывало с убитыми? — снова спросила Луиза. — Две эти жертвы поддерживали, как и вы, отношения с Кларой Жубер?
Наступило тяжелое молчание. Теперь Дюкуинг, сцепив руки, не отрывала взгляд от стола.
Прошло несколько секунд. Медэксперт вытерла глаза и подняла голову.
— Я не знаю, о чем вы говорите.
У Жюльена вырвался тяжелый вздох.
— Если вы солгали, мы рано или поздно об этом узнаем.
— На разбитой машине господина Шабана, учителя физкультуры, было граффити «НЧС», — продолжила Луиза. — Эта надпись возвращает нас к Лицею в 2001–2002 учебном году! Если вы хоть что-нибудь об этом знаете, самое время нам рассказать!
Дюкуинг вздрогнула, но промолчала.
— Пока мы разговариваем, опасный убийца разгуливает на свободе. Если вы боитесь за свою жизнь, почему не поможете нам пролить свет на ситуацию?
— Клянусь вам, я понятия не имею, кто этот убийца! — воскликнула Дюкуинг и заплакала.
— Но вы можете ответить нам, были вы знакомы с Шаффером и Айедом или нет?
— Я еще раз повторяю, что нет, но вы не хотите этого слышать! — возразила медэксперт.
— Пусть так. А между Айедом, Шаффером и Жубер была какая-нибудь связь?
Дюкуинг устало покачала головой. Луиза и Жюльен тревожно переглянулись. Невозможно понять, лжет им женщина или нет. На данный момент ни отец Клары Жубер, ни Шаффер, ни Дюкуинг, ни бывшая завуч не видели никакой связи между действующими лицами этого дела. Единственные достоверные факты состояли в том, что Клара Жубер и Валериана Дюкуинг были подругами и что юная Клара исчезла.
— У вас или у Клары была видеокамера? — снова спросил Жюльен, меняя тактику.
— Нет. Она была у многих, но у нас — нет, — ответила Дюкуинг, шмыгая носом.
— Пометка «Видео 36» говорит вам что-нибудь?
— «Видео 36»? Извините, я совершенно не понимаю, о чем это.
Обескураженные жандармы замолчали. Расследование зашло в тупик. Хуже того: оно разваливалось: Брока сидел в камере, но убийство Шаффера спутало все карты. Луиза бросила на Келлера разочарованный взгляд, давая понять, что у нее больше нет вопросов.
— Мы уходим, госпожа Дюкуинг, — сказала она, вставая. — Если у вас все еще есть соблазн утаить от нас какую-то информацию… я настоятельно советую вам как следует подумать о нашем разговоре и о риске, которому вы подвергаетесь… Мы не можем обеспечивать вам охрану до бесконечности, — заключила Луиза.
Она заметила, как напряглась молодая женщина. На ее лице отразился страх.
— У вас есть подозреваемый? — спросила она безжизненным голосом.
Луиза было заколебалась, но решила бить в одну точку:
— Был один, но после смерти Давида Шаффера мы не уверены ни в чем.
В половине десятого вечера Луиза и Жюльен вошли наконец в казарму Марак. Леа с хмурым видом ждала их в кабинете.
— Я заказала пиццу к «разбору полетов», — сказала она, кивнув подбородком в сторону двух коробок, лежавших на большом столе.
— Очень кстати, я умираю с голоду, — ответила Луиза.
Команда расселась вокруг стола, и Леа начала:
— Прежде чем мы обсудим судьбу Брока, я дам вам краткую характеристику Лоры и Бертрана Брока. Это недолго. Родители были потрясены ужасным открытием, не говоря уж об аресте их сына. У меня действительно возникло ощущение, что они хотят всеми силами сотрудничать с нами, но рассказать им особо нечего. Они не приезжали в Ибос больше года. Но продолжают оплачивать телефонную линию и интернет, потому что их сын время от времени живет в этом доме.
— Ба, да они просто богачи! — прервал ее Келлер, вгрызаясь в пиццу. — Ты упомянула Шаффера, Айеда и Дюкуинг?
— Да, — ответила Леа, — но эти имена им ничего не говорят. Во-первых, это было двадцать лет назад. Во-вторых, мне показалось, что Брока не сильно интересовались сыном-подростком.
— Это согласуется с тем, что рассказал нам господин Жубер, — заметила Луиза.
— Очевидно, Брока знали Клару, но я не уверена, что они отдавали себе отчет, каким сильным было чувство их сына. Хуже того, когда я напомнила историю его травли в лицее, Лора Брока посмотрела на меня с недоверием. Она всегда отказывалась придавать слишком большое значение «невинным подростковым проделкам» — она именно так и выразилась. По уверению мадам и ее мужа, их сын никогда не жаловался на проблемы с одноклассниками, учеба у него шла гладко и оценки всегда были отличные. Так что они мне только без конца твердили, что Тибо никогда не поднимал шума из-за пустяков и вообще не такой, чтобы обвинять всех вокруг. В общем, это из серии «проходите-проходите, не останавливайтесь».
Последовало молчание, никто не скрывал своего разочарования. Леа продолжила:
— Перейдем к убийству Шаффера. После предварительного осмотра судмедэксперт определил время смерти: вчера, в субботу, между 17 и 21 часами.
— Таким образом, Брока к этому непричастен: можно ли иметь лучшее алиби, чем пребывание за решеткой? — раздраженно заметил Жюльен.
— Полегче, коллега! Это только доказывает, что сам Брока не убивал Шаффера. Но это не делает его невиновным в случае Айеда и Дюкуинг.
Луиза кивнула несмотря на настойчивое ощущение, что она движется в тумане.
— Ты думаешь, что убийц может быть несколько?
— Конечно, у Брока вполне может быть сообщник. И если он знал, что Шаффер будет убит, пока он находится в камере, это объясняет его высокомерие на допросе.
— И то, что он тянул время, отказываясь отвечать на некоторые вопросы, — добавил Жюльен.
— Тем более эта история СМС-сообщений.
— Что за история СМС-сообщений?
— Вы как раз уехали к Дюкуинг, — объяснила Леа. — Ребята из информационного отдела сообщили мне, что они просмотрели телефон Шаффера, найденный вместе с вещами на кровати в спальне подвала. Выяснилось, что наш убитый послал сообщение своей супруге о том, что его тренировка еще не закончилась и он вернется около 20:30. Следующее сообщение было послано в 21 час.
— В 21? — переспросила Луиза. — Но Шаффер, вероятно, в это время был уже мертв!
— Совершенно верно. И сообщение было следующим: «Я у приятеля из нашего клуба по скалолазанию в Ибосе, не жди меня». Этот текст спровоцировал шесть звонков Денизы Шаффер. Кроме того, она отправила много голосовых сообщений — они становились все тревожнее и тревожнее, но ответа не было. Она снова позвонила в 8 утра, в полной панике, и после этого решилась обратиться в комиссариат По.
— Значит, второе сообщение написал и послал убийца, — заключила Луиза. — Но зачем?
— Чтобы навести полицию на след в Ибосе, пока Брока находится за решеткой! — рассудила Леа. — И тогда мы возвращаемся к моей гипотезе: у Брока есть сообщник, который обеспечивает ему алиби.
Луиза подумала о взломанной двери с задней стороны дома, о выбитом вентиляционном окне.
— Но этому сообщнику пришлось делать взлом. Что же, у него не было ключей?
— Или он хочет, чтобы мы так думали! — возразила Леа. — Уводя нас подальше от мысли о соучастнике.
— В таком случае зачем убивать Шаффера прямо в доме родителей Брока?
— Я понимаю это как дерзкую провокацию. Брока плюет на нас, вот и все! «Вы меня подозреваете? Прекрасно, давайте поиграем. Я оставляю вам мертвеца в доме моих родителей. Но так как во время убийства я был у вас, попробуйте доказать мою виновность!»
— Допустим, — согласилась Луиза. — Но каков у Брока мотив убийства?
— По-моему, та история с видео, где он снят голым, вполне себе мотив, тем более что он отказался высказаться по этому поводу. Если это прошлое унижение было таким незначительным, как об этом говорит его мать, почему он не желает отвечать на наши вопросы теперь?
— Вот именно, — подтвердил Жюльен. — Кстати, не забудем, что Айед получил какое-то странное письмо с упоминанием видео!
Луиза задумчиво кивнула. В конце концов, почему бы и нет? Аргументы ее коллег звучали вполне разумно.
— Окей, — согласилась она. — Тогда вернемся к Шафферу: что он здесь делал, в этой деревенской берлоге?
— Может, ему была назначена здесь встреча? — предположил Жюльен. — Так же как Айеду с его странным письмом «Видео 36»?
— Нет. Криминалисты обнаружили осколки стекла на кроссовках и на одежде Шаффера, — рассуждала Луиза. — Из этого следует, что жертва разбила вентиляционное окно, чтобы проникнуть в дом. Странное поведение для того, кто приехал на встречу.
— Да, но нормальное для того, кто хочет попасть в дом любой ценой. Он что-то искал, — подтвердила Леа.
— Что-то, что Брока держал в Ибосе, — подхватил Жюльен. — Он проникает в дом, тут его застает сообщник Брока и убивает на месте.
— Это несовместимо с постановкой, к которой нужно подготовить реквизит, — вмешалась Луиза: шокер, инъекция, бандажный мешок, баллончик с краской.
— Ты права. Тогда остается только одна возможность: убийца ждал свою жертву на месте, — заключила Леа. — Он знал, что она придет. Другими словами, Шаффер попал в западню.
— Подумать только, я говорил с этим парнем четыре дня назад! — сердито заметил Келлер. — И теперь он пополнил список жертв! Отсюда логичный вопрос: а не соврал ли мне Шаффер? И зачем это делать, рискуя своей жизнью? Кстати, это касается и Дюкуинг!
Леа и Луиза украдкой переглянулись.
— Этой женщине наплевать на нас! — сердито сказала Леа. — Не знаю, во что она играет и зачем, но она явно водит нас за нос! Как она плакала, умоляла о защите!
— Точно, Гарнье хотел снять наблюдение у Дюкуинг с сегодняшнего вечера, поскольку Брока у нас в руках. Теперь, конечно, приказ приостановлен. Но долго это уже не продлится, ему не хватает людей.
— Послушай, Луиза, я буду с тобой откровенна: мне плевать на это. Я не понимаю, почему мы так упорно пытаемся защитить эту женщину. То она ноет, то отказывается отвечать, и я уже задаюсь вопросом: что она скрывает?
— Думаешь, она в этом замешана?
— Ну, я не утверждаю, но если подумать, почему бы и нет? Ведь она вполне могла с чьей-то помощью инсценировать нападение?
— Представь, мне пришло в голову то же самое, — согласилась Луиза. — Но я не понимаю, какая у нее цель. Если только оказаться первой жертвой в этом списке…
— Кроме того, — вмешался Келлер, — вчера вечером, судя по рапорту дежурного, она вообще не выходила из дома. Ладно, а что, если мы вернемся к более срочным вопросам? Ребята из информационного отдела сейчас анализируют файлы, полученные с компьютера в Ибосе, но, если не произойдет чуда, результаты будут только завтра. Итак, что нам делать с Брока?
— Ты прав, часики тикают. С этим новым преступлением, которое снимает с него вину, Брока завтра будет освобожден в 10:26, — сказала Леа. — Лучше использовать оставшиеся часы и допросить нашего подозреваемого по поводу трупа в его доме, в который никто, кроме него не наведывался.
Келлер согласно кивнул, и Баденко заключила:
— Что касается завтрашнего дня, как мы распределим дела? Нужно обследовать окрестности в Ибосе, поискать поблизости камеры видеонаблюдения и, конечно же, встретиться с Денизой Шаффер в По. Кроме того, ждем экспертизу улик, изъятых при обыске в Ибосе, а также результаты вскрытия в Бордо.
— Когда вскрытие?
— В пять.
— Я бы туда поехала, — предложила Луиза, — и, кроме того, хочу посмотреть улики, изъятые при обыске.
Во взгляде коллег читалось удивление и признательность. Оперативная работа всегда привлекательнее, чем оформление бумаг и судебно-медицинская экспертиза, выводы которой известны заранее.
— Договорились, — поспешно ответила Леа.
— Я также попробую дозвониться до Александра Шаффера. Он, конечно, приедет на похороны брата, и мы сможем встретиться.
— Если только не арестуем преступника или преступницу до этого! — заметила Леа. — Пойдем, Жюльен, нам пора в ров со львами!
Луиза посмотрела вслед коллегам и глубоко вздохнула, чтобы снять напряжение. На жандармов опять обрушились новые факты, заставляя их реагировать немедленно! Стоп! Она приняла решение и отныне будет действовать по-своему… И чтобы иметь завтра свободу действий, немедленно займется документами, изъятыми в Ибосе. Жаль только, что ночь будет короткой.
Было 8 утра понедельника. Ночные тени цеплялись за небо, окутывая казарму вязким туманом. Луиза проглотила уже третью чашку кофе. После ночи, в которой уместилось не больше четырех часов сна, она с трудом приходила в себя. Ее коллеги выглядели едва ли свежее. Они забрасывали Брока вопросами до 3 часов ночи. Подозреваемый очень обрадовался известию о новом трупе, заявив, что он не вездесущ, и это однозначно указывает на его невиновность. Он насмешливо добавил, что не знал намерений убийцы и поэтому не в состоянии пролить свет на причины, побудившие последнего выбрать дом его родителей в качестве места преступления… Таким образом, содержание под стражей заканчивалось провалом, и байоннские жандармы начинали неделю с мыслями о реванше. Судья Бюто упомянул возможность передать досье в SR[49]: если они не хотят, чтобы их отстранили от дела, расследование во что бы то ни стало должно двигаться вперед.
— Луиза, нам пора! — решительно сказала Леа.
— А Брока?
— Сообщу ему, что срок задержания истек, — ответила она сквозь зубы. — Но я добилась, чтобы этот парень находился под постоянным наблюдением! Он втайне от нас и багет не сможет купить!
Луиза посмотрела вслед коллегам. День обещал быть трудным, и, как только они скрылись из виду, она схватила телефон. Учитывая разницу во времени, в Веллингтоне сейчас было восемь вечера — подходящее время, чтобы попытаться поговорить со скорбящим братом. Однако Луиза услышала только автоответчик, который повторял, как заведенный, приветственную фразу по-английски. Она представилась, предложила встретиться в 14:00 в жандармерии Байонны и попросила подтвердить встречу. Затем сделала еще один звонок. Ей почти сразу же ответил энергичный и веселый голос.
— Жюли Мариго?
— Да.
— Майор Луиза Комон из жандармерии Тарба. Я звоню вам, так как есть некоторые…
— Ну конечно, майор Комон! Я вас очень хорошо помню! Как вы поживаете?
Луиза с удовольствием отвечала, спрашивала сама. Жюли Мариго была ей симпатична, и к тому же жандарм нуждалась в ее объяснениях. Через несколько минут она перешла к причине своего звонка.
— Видите ли, Жюли, я сейчас занимаюсь одним необычным делом, и мне бы очень помогла ваша экспертиза и… ваше умение молчать.
— А, вы хотите получить мнение в неофициальном порядке, верно?
Луиза улыбнулась. Графолог была сообразительна.
— Да. Если это возможно.
— Конечно, слушаю вас.
— Я расследую серию преступлений. Убийца на месте своих действий пишет на стене черной краской из баллончика три заглавные буквы.
— Простите, но я хочу сразу внести ясность: пытаться определить характер по трем заглавным буквам — довольно сомнительная задача.
— Нет, речь идет только о том, чтобы сравнить три надписи, которые мы сфотографировали на месте преступления. Мне нужно знать, могли ли они быть написаны разными людьми.
— Понятно… Скажем так:
— Нет, надписи были сделаны от руки.
— Пришлите мне фотографии, я посмотрю. Полагаю, это срочно?
— Очень!
— У меня будет очень загруженная неделя, но, думаю, в четверг мне удастся изучить их, и я сразу сообщу вам результаты.
— Отлично! Огромное спасибо.
— Пришлите мне как можно больше снимков, а также общие виды. Кроме самих букв, мне нужно видеть, как граффити ориентированы в окружающем пространстве.
— Спасибо. Я вам все пришлю, — пообещала Луиза и нажала отбой.
Дениза Шаффер выглядела ужасно. Воспаленные глаза, опухшее лицо, всклокоченные волосы. Жюльен в очередной раз подумал, что эта работа роднит его с двукрылыми насекомыми. Как мухи, жадно облепившие труп, следователи вынуждены копаться в смерти, пока она
— Здравствуйте, госпожа Шаффер. Вы одна?
— Мои родители приехали вчера поздно вечером. Они сейчас с Клотильдой, нашей дочерью, — ответила она, всхлипнув. — Они увели ее на прогулку, чтобы я могла вас принять… О, боже мой! Это какой-то кошмар…
Вдова вытерла глаза и высморкалась. Она была совершенно потеряна. На грани срыва.
— Соболезнуем вашему горю, мадам. Мы прекрасно понимаем вашу боль и знаем, как тяжело вам отвечать на вопросы, но в расследовании фактор времени — важнее всего, и поэтому…
— Я знаю, — перебила ее женщина. — Я понимаю… — добавила она, шмыгая носом.
— Мадам, моему коллеге нужно осмотреть дом и получить доступ к личным вещам вашего мужа. И он заберет некоторые вещественные доказательства — ноутбук, например.
Дениза Шаффер кивнула и сделала Жюльену знак, что он может действовать по своему усмотрению. Леа осталась одна лицом к лицу с безутешной супругой. Она взяла предложенную чашку кофе и в ожидании села на один из стульев в столовой. В наступившей тяжелой тишине было слышно только тиканье настенных часов. Супруга, наконец, села рядом, и Баденко начала:
— Мадам, не могли бы вы рассказать, что ваш муж делал в последнюю субботу?
Женщина вытерла глаза и глубоко вздохнула.
— Давид провел день со мной и Клотильдой здесь, дома… Около половины пятого уехал. У него была тренировка по скалолазанию. Обычно она заканчивается около семи, но Давид прислал мне сообщение, что вернется не раньше 20:30. Меня это немного расстроило, потому что мы так мало бываем вместе, — сказала она дрожащим голосом. — Но мне и в голову не пришло что-то заподозрить… Позже, в девять, я получила новое сообщение. Давид написал, что остался у друга в Ибосе и чтобы я его не ждала.
Дениза Шаффер подавила рыдание, ее глаза снова наполнились слезами. Она вытерла их и взволнованно продолжила:
— Я вышла из себя… И сразу же ему позвонила. Но он не ответил. Я оставила голосовое сообщение. Я была вся на нервах и сказала ему, чтобы он ответил. Поскольку он молчал, я снова позвонила. Я звонила много раз, — уточнила она сконфуженно. — Если бы я знала, что… О, боже мой!
— Успокойтесь, мадам. Вы не могли знать, и к тому времени было уже слишком поздно.
Женщина судорожно вздохнула.
— Проходили часы, и я начала по-настоящему волноваться. Я не знала, что делать! Он не отвечал. Ничего не писал. И в то же время у меня была его эсэмэска… Я тогда подумала, что на него это совершенно не похоже! Но как можно представить, что это написал не он! Меня разрывало на части от гнева, недоумения и тревоги… Я слонялась по дому и в конце концов в полночь легла спать. Давид не вернулся и на следующее утро. Я снова ему позвонила, но снова попала на автоответчик. И вот тогда мне действительно стало ясно: что-то случилось. Я связалась с комиссариатом в По. Там ответили, что поиск мужей, не ночующих дома, не их дело. А около двух часов дня позвонили вы, — всхлипнула она.
Леа кивнула, заглянула в свой блокнот и спросила:
— Мадам, вы могли бы в общих чертах описать вашего мужа?
— Давид… был мягкий, с хорошим характером, осмотрительный. Очень внимательный к окружающим. Он хорошо ладил с людьми. И он не любил конфликты, уверяю вас.
Леа кивнула, чтобы ее подбодрить.
— Значит, вы не предполагаете у него никаких врагов?
На глазах женщины снова выступили слезы.
— У него не было врагов! За ним не тянется никаких историй! Он избегал неприятностей. Иногда мне даже хотелось видеть его более… уверенным в себе, более мужественным. Но это было не в его характере.
— Понятно. А вы ничего не замечали в последнее время? Может, изменилось его поведение? Появилось что-то особенное, необычное?
Супруга поджала губы, словно глотая слезы, и нервно кивнула.
— Давид… выглядел напряженным и как будто отсутствующим… Я видела, что он изо всех сил старается скрывать свои чувства, но что-то явно было не так, и это бросалось в глаза.
Она прервалась, чтобы высморкаться, снова вытерла слезы и медленно вздохнула.
— Я без конца его спрашивала, что случилось, но он отнекивался. В конце концов он признался, что у него проблемы на работе… Хотя я знаю Давида! Я видела, что это ложь.
— Вам так и не удалось узнать, что он скрывал?
— Нет.
— Когда, по-вашему, произошла эта перемена?
— Я бы сказала, около трех недель назад.
Леа быстро прикинула в уме хронологию событий.
— Ваш муж упоминал о том, что получил письмо?
Дениза Шаффер нахмурилась.
— А он получил письмо?
— У нас есть причины так полагать, — уклончиво ответила Леа.
— Вы хотите сказать, письмо с угрозами?
— Нет, — возразила Леа, — но я не могу сказать вам большего, извините.
Супруга бросила на нее отчаянный взгляд. Было очевидно, что она жаждет получить ответы. Хоть что-то, что придаст немного смысла этой жестокой и непостижимой трагедии.
— Для вас что-нибудь значат буквы «НЧС»?
Она растерянно покачала головой.
Леа решила вернуться назад:
— У нас есть некоторые основания полагать, что убийство вашего мужа как-то связано с его прошлым. По этому поводу я хочу задать вам несколько вопросов. Когда вы с ним познакомились?
— Пятнадцать лет назад на студенческой вечеринке в По, — ответила женщина, и при воспоминании об этом событии ее лицо озарила мимолетная улыбка. — Давид завершал инженерное образование, а я — магистратуру по правоведению. Нам обоим было по двадцать два года.
Быстрая тень скользнула по лицу Денизы Шаффер.
— Что вы можете рассказать об этом знакомстве? Знаете, любые сведения могут оказаться полезными. Малейшая деталь может что-то прояснить.
Женщина опустила голову и нервно переплела пальцы.
— Когда мы начали встречаться, я быстро поняла, что у Давида проблемы с алкоголем, — призналась она смущенно. — Он слишком много пил… Бутылка открывалась по любому поводу, и стоило ему начать пить, он уже не мог остановиться. Александр, его брат-близнец, в то время еще жил во Франции. Я поделилась с ним своими опасениями.
— И? — спросила Леа.
— У Алекса совершенно другой характер. Он… просто полная противоположность Давиду. И поэтому иногда бывает очень категоричным, резким. В их дуэте он, пожалуй, ведущий. Говоря с ним о своей проблеме, я почувствовала, что задела какую-то чувствительную струну. Мне навсегда запомнился его ответ. Кстати, я никогда не говорила об этом с Давидом, его бы это так обидело! Алекс ответил: «Давид катится по наклонной, и я не уверен, что он способен повернуть назад». Потом он как будто колебался, но все-таки сказал мне: «Слушай, Дениза, ты классная девушка. У тебя впереди будущее… Подумай как следует, прежде чем связываться с Давидом. Я люблю его, он мой брат-близнец. Но я пойму, если ты откажешься жертвовать собой ради него. Все-таки он сам должен справляться со своими проблемами».
— Какие проблемы он имел в виду, по-вашему?
— Проблемы с алкоголем, по крайней мере, я это так поняла.
— Что произошло потом?
— Через несколько месяцев Алекс уехал вместе с Кейт в Новую Зеландию. А я поставила Давиду ультиматум. Вопреки прогнозам, Алекса Давид бросил пить. В одночасье. Без посторонней помощи, просто потому что принял решение. Я хочу сохранить его в памяти таким. Человеком, способным бороться ради любви.
Жандарм кивнула и продолжила:
— До поступления в университет Давид учился в лицее в Андае. Что он вам рассказывал об этих трех годах своей жизни?
Молодая женщина печально улыбнулась.
— Мне всегда казалось, что лицей был для него своего рода неудачным опытом. Сам Давид никогда не упоминал то время. А если о нем заговаривала я, он сразу замыкался в себе… Должно быть, у него были не очень веселые воспоминания. Из этого я пришла к выводу, что Давид, как и его брат, не достиг своих целей. Оба строили спортивную карьеру, и ни у одного она не удалась.
Дениза Шаффер на мгновение замолчала, глядя неподвижно в одну точку, захваченная воспоминаниями.
— Я сейчас вспомнила один семейный обед, — снова заговорила она. — Родители Давида и Алекса тогда еще были живы. Обед, сдобренный приличным количеством спиртного, подходил к концу. Их отец, Рене, сделал довольно едкое замечание по поводу прерванной спортивной карьеры своих сыновей. И сразу наступила тишина. Напряжение прямо ощущалось в воздухе. И тут вмешалась Мадлен, их мать, которая всегда была приятной в общении и очень дружелюбной — думаю, Давид многое от нее унаследовал. Это был единственный раз, когда я увидела, как она ставит на место своего мужа — во всяком случае, в присутствии свидетелей. Она посмотрела Рене прямо в глаза и возразила спокойно, но твердо: «Главное, Рене, что наши сыновья нашли свой собственный путь и счастливы». Это я к тому, что тема была очень чувствительная.
— Давид упоминал при вас причины, по которым ему пришлось оставить спорт?
— О, Давид никогда не оставлял спорт! Он совершает пробежки… простите, — поправилась она, —
— Понимаю, — мягко сказала Леа, — но я имела в виду его занятия плаванием. Ваш супруг говорил вам, почему отказался от карьеры пловца?
— Никогда! Это было табу. И кстати, то же самое у Александра.
— Имя Магида Айеда вам знакомо?
Нахмурившись, Дениза Шаффер погрузилась в воспоминания, и ее глаза вдруг заблестели.
— Это бывший олимпийский чемпион, правильно? Которого совсем недавно нашли мертвым в ванне отеля… — И, внезапно осознав связь между этими двумя смертями, она остановилась с выражением ужаса на лице: — О боже! Неужели Давид и этот Айед были убиты одним и тем же человеком?
Леа кивнула, с сочувствием глядя на вдову, которая дрожала, как осиновый лист.
— Но… я не понимаю! Какая связь между ним и моим мужем? — спросила она растерянно.
— В лицее Магид Айед тесно дружил с вашим мужем и его братом.
На лице супруги отразилось смятение.
— Когда дело Айеда появилось в газетах, ваш муж упоминал о нем?
— Нет! Ни разу… Но вы уверены, что не ошибаетесь?
— Да, мадам, у нас есть сведения, это подтверждающие.
И поскольку Дениза Шаффер смотрела на нее с недоверием, Леа пояснила:
— Ваш муж не рассказал вам о том, что мой коллега беседовал с ним пять дней назад?
Оторопев, супруга широко открыла глаза. И снова слезы затуманили ей взгляд.
— Нет.
— Понятно. Имена Валерианы Дюкуинг и Клары Жубер вам знакомы?
— А должны? — иронически отозвалась она, высмаркиваясь… — Простите меня, я понимаю, что мой муж что-то от меня скрывал, что-то важное, и мне это очень горько. Но простите, я не знаю женщин, о которых вы говорите.
— Допустим… Тибо Брока тоже не знаете?
Дениза Шаффер покачала головой и гневно смахнула слезы. Только сейчас она поняла, как плохо знала мужчину, с которым провела пятнадцать лет жизни.
Серое небе тонуло в океане, похожем на жидкий металл. Ветер с изморосью хлестал по лицу, но Луиза невозмутимо смотрела на свирепые волны, бьющиеся с нескончаемым гулом о скалы внизу, в тридцати метрах от нее. Убаюканное этим монотонным звуком, ее сознание постепенно освобождалось от напряжения последних дней. Луизу научил этому опыт: эмоции заглушают мысли, как помехи — радиоволну. Ее наконец отпустило, и она сосредоточилась мыслями на Кларе Жубер, уверенная, что все ниточки в этом деле ведут к ней. Ее первый «побег» сопровождался многочисленными деталями, которые не давали Луизе покоя…
«Папа, прости, прости, прости! Мне так жаль, папочка, милый. Со мной все в порядке… Никто не сделал мне ничего плохого, клянусь памятью мамы». Вот что она сказала своему отцу по телефону. Девочка хотела его успокоить. Значит, она прекрасно осознавала, какую тревогу вызвало ее внезапное исчезновение. Так не ведут себя подростки, сбежавшие из дома от отчаяния.
«Я вернусь в лицей в следующую пятницу. Не раньше, не позже». То есть запланированное возвращение. Временны́е рамки, определенные заранее, подумала Луиза.
«Папа, учитывая ситуацию, я вообще не должна была тебе звонить».
«Я не могу тебе объяснить, почему это делаю, но у меня на то есть серьезная причина». Какую такую серьезную
«Это выглядело так, будто она совершила подвиг», — заметил капитан Шаброль, докладывая о своем разговоре с юной беглянкой.
И внезапно, пока ветер без устали хлестал Луизу по лицу, ее озарила догадка. Которая могла все объяснить! Волны возбуждения пробежали по ее телу, и она бросилась к машине, припаркованной на одной из редких смотровых площадок, сохранившихся вдоль этой части побережья, которую год за годом размывал океан, делая пешеходные тропинки местами непроходимыми.
Продрогшая до костей, Луиза завела двигатель и включила обогрев на полную мощь. Затем несколько раз сжала-разжала пальцы, чтобы вернуть им подвижность, и торопливо набрала в поисковой строке гугла несколько слов. И через секунду на экране появились результаты: «Подросток сбегает, чтобы пройти квест за 72 часа», «Квест-игра 72 часа»… Бо́льшая часть ссылок датировалась 2015 годом. Но теперь Луиза была уверена, что Клара Жубер была из тех молодых людей, которые увлекались такими играми еще в 2002 году, задолго до того, как они стали популярными. И у нее, подростка, испытание длилось целую неделю.
Да, эта гипотеза объясняла все: и то, что Клара предупредила отца, взяв с него обещание никому не говорить о ее звонке, поскольку заранее знала день своего возвращения, ее заносчивое поведение с жандармами и ее обмолвка «о ситуации», которая намекала на запрет кому бы то ни было рассказывать о себе в процессе испытания… Луиза торжествующе сжала кулаки. Она только что разгадала одну из тайн расследования… Осталось соединить ее со всеми остальными элементами. А интуиция подсказывала ей, что это будет непростая задача. Она проехала первый поворот и свернула на дорогу, ведущую к лицею.
В 11:55, когда Луиза была полностью погружена в досье бывших учеников, запищал ее телефон. На экране появилась эсэсмэска от Александра Шаффера: «Простите, только что прослушал ваше сообщение. Я подтверждаю нашу встречу в Байонне, в среду, в 14:00. С уважением, АШ». Жандарм в ответном сообщении поблагодарила его, закончив подходящими случаю словами соболезнования. Затем она захлопнула папки, которые внимательнейшим образом прочитала и перечитала, не найдя в них ничего интересного и не сумев установить никакой связи между бывшими лицеистами. Тяжело вздохнув, Луиза встала и подошла к окну, за которым открывался вид на обширный парк лицея. Задумчиво глядя на верхушки елей, которые словно пытались пробиться сквозь серое небо, она снова ощутила укол сомнения. Неужели разум сыграл с ней дурную шутку? Не уводило ли ее фокусирование на Кларе Жубер в сторону от цели расследования?
Убийства продолжались, вынуждая следователей метаться от одной гипотезы к другой. Обыски, проведенные у Брока и в доме его родителей, только умножили количество данных, подлежащих изучению, и не успевали они закончить их анализ, как на них сваливался новый труп. Фактически они переходили от одной чрезвычайной ситуации к другой, никогда не заканчивая свою работу! Неужели кардиолог станет прерывать операцию на открытом сердце, потому что к нему привезли парня с инфарктом? Раздраженная Луиза шумно вздохнула. В этот момент прозвенел звонок на перемену, заставив Луизу вздрогнуть. Меньше чем через минуту парк начал оживать. В своих пуховиках по последней моде лицеисты покидали классы и направлялись в столовую, находящуюся в глубине поместья. Луиза наблюдала за суетой этой шумной и беспорядочной молодежи, беспрерывно галдящей, демонстрирующей беззаботность взрывами смеха и школярскими шутками. Было ли это напускное? Поведение, соответствующее юношескому идеалу, который культивируют взрослые? Разве сама Клара Жубер, принимая опасный вызов, не создавала такой же идеальный образ, умело сочетающий беспечность и непреклонность? Возможно, этот вызов был не первым? Игра подростков могла перейти границы допустимого? И привести к бесследному исчезновению? Луиза как раз подошла в своих размышлениях к этой догадке, когда мимо окна прошел почтальон, толкая к выходу свой велосипед с большой хозяйственной сумкой. Это привлекло внимание Луизы. Когда она подводила итоги дела о втором
— Госпожа Маньес! — окликнула она ее, ускоряя шаг.
В первое мгновение изумившись, женщина машинально послала ей из-под очков насмешливый взгляд.
— Не думала, что однажды скажу это взрослому, а еще меньше — представителю закона, но бегать по коридору запрещено.
— Возможно, но это очень срочно!
— Мне снова открыть кабинет?
— Не знаю. Может быть.
— Я вас слушаю.
— Школьники могут брать напрокат велосипеды, принадлежащие лицею?
— Да, конечно. Господин Видаль установил этот порядок, как только вступил в должность, более двадцати лет назад. Любой наш старшеклассник в свободное время может взять велосипед для прогулок — разумеется, если родители дали свое согласие!
— Окей. А как это происходит? Я имею в виду — ведется ли какой-то реестр выдачи для контроля парка велосипедов?
Тереза Маньес наморщила лоб — она не понимала, к чему ведет Луиза. Однако вынуждена была ответить:
— Конечно. Работники, ответственные за исправность велосипедов, ведут также их учет. Они чинят их, покупают необходимые детали, а все накладные на запчасти передают мне…
— Мне нужны только реестры выдачи велосипедов! — перебила ее Луиза. — С вашим талантом архивации вы наверняка где-нибудь их храните?
Женщина напряглась. Ее щеки залил румянец, и Луиза поняла, что эти реестры ускользнули от внимания секретарши директора, все эти годы безупречно управлявшей учреждением.
— Мне обязательно надо получить эти документы, Тереза, это действительно
Секретарша задумчиво прикусила губу и снова отперла дверь со словами:
— Входите.
Она набрала двузначный номер на телефонном аппарате и нажала кнопку громкой связи. После четвертого гудка раздался хриплый голос:
— Да? Алло?
— Добрый день, Пьер, это мадам Маньес. Я хотела узнать, храните ли вы ежегодные реестры выдачи велосипедов?
— Н-да… Вопрос, однако! У нас есть большой шкаф в гараже. Он набит бумагами до отказа. И если реестры сохранились, то они там! Но хочу вас предупредить: там черт ногу сломит. А что?
— Понятно. Пожалуйста, не закрывайте пока гараж, я сейчас приду, — сказала она и положила трубку.
Повернувшись к Луизе, секретарша бросила на нее иронический взгляд:
— Если я не ошибаюсь, вы приехали одна?
— Да.
— Хорошо, в таком случае, нас двое — это в самый раз, чтобы навести порядок в пресловутом шкафу! И пусть потом не говорят, что в секретариате лицея плохо хранят документы! — заявила она, снова запирая дверь.
Спустя десять минут Тереза Маньес открывала в гараже большой стенной шкаф. На ее лице тут же появилась брезгливая гримаса. Полки прогибались под тяжестью бумаг, блокнотов и справочников по механике, испачканных машинным маслом.
— Ладно! — сказала она решительно. — У нас есть около двух часов. Давайте начнем! На войне как на войне!
И под ошарашенным взглядом Луизы Тереза Маньес сняла с себя пиджак, юбку и блузку, которые аккуратно сложила на седле нового велосипеда. Оставшись в нижнем белье и колготках, подчеркивающих ее стройные ноги в туфлях на «шпильках», она продолжила будничным тоном:
— Налево — все что на выброс, направо — реестры.
Луиза сняла свою спортивную куртку и протянула секретарше.
— И пусть потом не говорят, что жандармерия не заботится о своих гражданах! — пошутила она.
— Спасибо. Адский холод!
Две женщины работали почти час, мало-помалу извлекая из бумажных завалов покрытые пылью реестры.
— 2001–2002 годы! — вдруг торжествующе объявила Тереза Маньес. — Держите и разбирайтесь с ними, раз у вас такая срочность. А я продолжу наводить порядок.
Луиза торопливо открыла тетрадь, в которой было несколько колонок: «Дата и время выдачи», «Фамилия, имя», «Дата и время возврата», «Состояние велосипеда/замечания». Жандарм пробежала пальцем по колонке «Фамилия, имя». В сентябре не нашлось того, что она искала. В первой половине октября — аналогично. Но на одной строчке ее взгляд остановился: Клара Жубер и Валериана Дюкуинг, дата выдачи: среда, 17 октября 2001 года, в 13:45. А строкой ниже, в тот же самый день, три других имени: Магид Айед, Александр Шаффер, Давид Шаффер, в 13:52. Время возврата также различалось между девочками и мальчиками на несколько минут. Луиза продолжала лихорадочно вести пальцем по колонке. Как она и ожидала, в период до и после школьных каникул пятеро подростков регулярно, каждую среду, брали велосипеды в промежутке между двумя и четырьмя часами дня.
Она повернула голову к секретарше, которая заканчивала наполнять коробку бумажным мусором, то и дело сдувая со лба пряди волос, выбившиеся у нее из пучка.
— Тереза, я перед вами в долгу.
С удовлетворенным видом обозревая полки шкафа, освобожденные наконец от хлама, женщина обернулась и одарила Луизу победоносной улыбкой.
— Я перед вами тоже.
Она сняла куртку Луизы, отряхнулась, распустила пучок, тряхнула волосами и, прежде чем одеться, снова завязала пучок ловким и точным движением.
— Разумеется, я буду яростно отрицать любое обвинение в стриптизе, которое может нанести вред моему имиджу и имиджу нашего учебного заведения! — предупредила она невозмутимым тоном.
— Все равно мне бы никто не поверил!
После посещения в По компании «Пердотти», которое не дало никакого результата, разве что подтвердило сомнения Денизы Шаффер: у ее мужа на работе не было никаких проблем, жандармы вернулись в Ибос ровно в три часа дня. Дорога на Брообан представляла собой очень длинную полосу битума, тянущуюся зигзагом по сельской местности. Она проходила через обработанные поля, луга, леса, и чем дальше они ехали, тем реже появлялись дома, уступая место многочисленным указателям-предупреждениям: «Мусор выбрасывать запрещено во избежание привлечения к ответственности». Келлер остановился на обочине напротив дома Брока: опрашивать соседей уже было не нужно.
— Смотри, — сказал он Леа, указывая на предупреждающий знак, ярко-красный цвет которого выделялся на фоне подлеска. — Если немного повезет…
Баденко кивнула:
— Давай зайдем к господину мэру.
Жюльен развернулся, поехал обратно по извилистой дороге, свернул на улицу Пиренеев и направился в центр деревни. Место для парковки нашлось в пятидесяти метрах от мэрии. Они уже были у входа в здание, когда зазвонил телефон Леа. Это был программист, который занимался анализом компьютера в Ибосе, и Леа начала с ним разговор, сделав знак коллеге, что присоединится к нему позже. Жюльен открыл дверь, показал свое удостоверение администратору и попросил встречи с мэром. В связи с недавним убийством и тревогой, охватившей всю коммуну, жандарм был принят немедленно.
Жак Дедье, который явно уже пересек шестидесятилетний рубеж, принял его в своем просторном кабинете, заваленном бумагами. Явно издерганный разными телефонными звонками — вышестоящего начальства, корреспондентов местных ежедневных газет, региональных политиков, — он потребовал от секретарши заблокировать телефонную линию и тут же атаковал жандарма вопросами, касающимися убийства. Келлер пресек этот поток стандартной формулой, твердо заявив: следователи выполняют свою работу и непременно будут информировать его о полученных по ходу дела результатах. Не давая Дедье времени возразить, он сразу перешел к цели своего визита:
— На дороге в Брообан мы заметили во многих местах предупреждения: «Мусор выбрасывать запрещено во избежание привлечения к ответственности». Вы установили камеры, чтобы снимать нарушителей?
Глаза Дедье загорелись — возможно, следствие скоро получит ответы!
— Да! Они у нас практически повсюду.
Мэр объяснил, что эта часть коммуны Ибоса уже превращалась в настоящую свалку под открытым небом, и по этому поводу ему много раз жаловались жители прилегающих к дороге участков. После заседания муниципального совета в июле 2020 года было решено полностью очистить территорию и установить на ней камеры видеонаблюдения в соответствии с имеющимися у мэра полномочиями. Гражданам разослали информационные письма.
— Прекрасно, господин Дедье! Покажите мне все ваши камеры!
Александр злобно смотрел на свое отражение. Он ненавидел себя. И внезапно плюнул прямо в зеркало.
Давид был мертв. Убит! Он оставил своего брата один на один с убийцей. И вот результат его трусости… Похороны состоятся в По в конце недели, и ему придется жить у своей невестки, терзаясь чувством вины, изнемогая под грузом ошибок юности… Александр сердито вытер слезы. Овдовевшая в неполные тридцать семь лет, Дениза была опустошена горем. А его племянница будет расти без отца. Он не имел права жалеть себя.
Внезапный шорох заставил его вздрогнуть, он обернулся. В дверях ванной комнаты стояла сонная Кейт в одной ночной рубашке и смотрела на него с тревогой.
— Ты уже встал?
— Я вообще глаз не сомкнул. Посплю в самолете.
— Хочешь поговорить?
Александр хотел ответить, но в горле застряло рыдание. Через мгновение Кейт проскользнула к нему за спину, уткнулась лицом в плечо и обняла за талию. Прильнув к нему, она сказала:
— Я здесь, Алекс. Ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной.
И тут она увидела плевок на зеркале и тревожно прищурилась.
— Что происходит, Алекс?
— Мне… стыдно.
— Стыдно?
— Стыдно быть живым.
В глазах Кейт тут же заблестели слезы, и она крепко сжала его бедра.
— Ты нам нужен… Ты нам нужен — Клер, Джошу и мне.
— Я знаю… Прости, Кейт. Но это так тяжело!
— Алекс, твоя семья тоже здесь, рядом с тобой! Чтобы помочь тебе бороться, дать тебе силы преодолеть свою боль, сопровождать тебя в этом ужасном горе… Ты слышишь меня?
Он молча кивнул, слезы заливали ему лицо.
— Мне так жаль, так жаль, любимый мой.
Кейт подошла к небольшому шкафчику, достала губку и протерла зеркало. Закончив, она с тревогой спросила:
— Ты уверен, что хочешь ехать один?
— Абсолютно, — быстро ответил он. — Дети слишком малы, чтобы присутствовать на похоронах, к тому же атмосфера будет очень напряженная. Приедут следователи, может быть, даже журналисты, меня станут допрашивать… Нет, Кейт, я не хочу, чтобы Клара и Джош слушали разговоры об убийстве, о психопате, который гуляет на свободе, о полицейском расследовании. Только не в их возрасте!
Жена понимающе кивнула. Александр совершенно прав. Это не обычная смерть. Давида убили! Смерть из раздела «Криминальная хроника».
— Да, понимаю. Но я так хотела бы поехать, чтобы поддержать тебя.
Александр сжал в ладонях лицо жены.
— Я справлюсь… Обещаю тебе, что справлюсь. Хорошо?
Она кивнула и поцеловала его в губы.
— Я могу побыть с тобой до твоего отъезда.
— Нет. Спасибо, но нет. Я выпью крепкого кофе и буду собираться. А ты должна быть в форме, когда проснутся дети. Так что возвращайся в постель и постарайся немного поспать, — сказал он, целуя ее на прощание.
Спустившись в подвал подальше от ушей Кейт, Александр Шаффер дрожащей рукой набрал телефонный номер, который прислал ему Давид незадолго до смерти, и сделал глубокий вдох. Пока звучали гудки, Александр беззвучно молился: «Ну давай же, сними трубку, Лери!» После пятого гудка ему наконец ответил голос, в котором слышались истеричные ноты:
— Алло! Александр?
— Да, — сказал он тихо.
— Боже мой, Алекс, мне так жаль! — воскликнула Валериана с дрожью в голосе.
— Кто тебе сказал? Следователи?
— Да, вчера вечером. И еще сегодня об этом говорил журналист по радио. Боже мой, это действительно ужасно!
Выдержка, на которую он уповал, внезапно рухнула, и Александр разрыдался. Несколько секунд он всхлипывал, не в силах остановить слезы, и не сразу услышал в трубке придушенные рыдания. Наконец ему удалось немного успокоиться, и он спросил:
— Но… как это случилось?
Сначала он услышал прерывистое дыхание Валерианы, а затем ее сдавленный голос:
— Я говорила Давиду не ходить туда… Я ему говорила, Алекс! Но он ничего не хотел слышать.
— Не ходить куда? Объясни!
Стиснув зубы и стараясь не замечать спазмы в желудке, он слушал рассказ Валерианы. Ее охрипший голос, ее прерывистую речь. Она закончила, и Александру стало страшно. Его брат умер, пытаясь забрать этот проклятый дневник. Тогда он был уверен, что хищник им не угрожает, потому что Брока арестован.
— Так значит, Брока невиновен? — с трудом произнес он.
— Не знаю! Я со вчерашнего вечера не перестаю думать об этом. Я не понимаю одного: если он невиновен, почему эта комната в подвале посвящена памяти Клары? Давид видел фотографии и сказал мне, что это выглядело как мемориал. И еще эта история с дневником, который хранил Брока… Александр, ты здесь?
— Подожди, я думаю, по крайней мере пытаюсь, — сказал он, проводя рукой по лицу.
Повисла напряженная тишина. Александр нервно ходил по комнате. Наконец он решился:
— А если он действовал не один?
— Но… черт, ты это серьезно? — в панике вскричала Валериана.
— Я просто пытаюсь понять, Лери! И вот так, сразу, объяснить эту безумную историю может одна-единственная гипотеза! — сердито отрезал он. — Может, у тебя есть объяснение получше?
— Да. Рассказать следователям всю правду!
Волна гнева захлестнула его. Сжав кулаки, он заорал:
— Ты хоть слышишь себя?! Давида только что убили, а единственное, что ты предлагаешь, это сдаться полиции! Чтобы на нас надели наручники, в то время как убийца или убийцы расхаживают на свободе!
— Ты правда хочешь, чтобы мы оказались следующими в очереди?
— Я хочу, чтобы убийца моего брата был арестован! — перебил он ее, выйдя из себя. — Я хочу, чтобы свершилось правосудие, Валериана!
— Правосудие? — задохнулась она от возмущения.
— Да, правосудие! Твою мать, Лери, что у тебя за проблемы?
— Не притворяйся, что ты не понимаешь, Алекс, но прекрасно знаешь, в чем мы виновны!
В нем закипала ярость, и он с трудом сдержал себя, чтобы не швырнуть телефон в стену. Задыхаясь, белый, как бумага, с бешено горящими глазами, он из последних сил сжал челюсти, стараясь удержать поток ругательств, готовых сорваться с его губ. Затем спокойным голосом, в котором все-таки прорывалась ярость, он отчеканил:
— Мать твою, мы тогда были детьми! Мы не понимали, что творим! И не имеем ничего общего с убийцами, которые планируют свои преступления! Ты что, не видишь разницы?!
— Согласна… Но ведь человек умер, и мы за это так и не заплатили, Алекс… А теперь кто-то требует правосудия. Ты действительно готов рисковать жизнью, лишь бы избежать…
Но Алекс уже ее не слушал. «А теперь кто-то требует правосудия». Эта фраза поразила его, как молния.
— Ее отец! — вскрикнул он.
— Что? Что…
— Отец Клары!
— Что — отец Клары?
— Это он — сообщник Брока! Ты видела его страницу в соцсетях «Найти Клару»?
— Я уже давно туда не заходила.
— С 2005 года, когда Жубер создал эту страницу, он не переставал повторять, что Клара не сбежала! Он этому не верит и никогда не верил, Лери! И во всех своих постах знаешь, чего он требует?
Наступило молчание.
— Справедливости, — прошептала Валериана бесцветным голосом.
— Вот именно!
— Но… откуда он может знать…
Пораженный внезапной догадкой, Александр попытался ее сформулировать. Мысли кружились в его голове с бешеной скоростью, и гипотеза обретала форму.
— Давид заметил у Брока дневник Клары, а значит, Брока знает все, что Клара в нем написала. Но Брока рос вместе с Кларой! Значит, он знал ее отца, и знал очень хорошо! Разве трудно представить, что он все рассказал Жуберу?
Секундное молчание, после которого Валериана ответила:
— Но зачем было ждать так долго?
— Ты мне говорила, что он вернулся в 2012 году из Японии, верно?
— Я нашла это в интернете после того, как детектив назвал мне по телефону его имя. На своем профессиональном сайте он рассказывает об этом путешествии. И о том, что он поселился в Эскиуле в 2012 году после десятилетнего обучения в Японии.
— Послушай, Лери, я не могу залезть в голову к этому психу… Вероятно, возвращение во Францию снова пробудило в нем боль и ненависть. Размышляя о прошлом, он решил навестить отца Клары и показать ему этот чертов дневник… Представь себе, Лери! С одной стороны, перед нами человек, сломленный исчезновением дочери! С другой — униженный и отвергнутый влюбленный, которого держали за комнатную собачку! Кто, как не отец Клары, мог бы «требовать правосудия», как ты говоришь?!
— Но Клара не могла написать, что мы сделали в тот вечер… когда она умерла.
— Ну и что? Какая ему разница? Клара наверняка описала все остальное, и именно это «остальное» интересует Жубера и питает его ненависть! — воскликнул он. — Наши тайные собрания, опасные выходки, наши испытания — в том числе и первый побег Клары, ты не забыла? — столько новых фактов, которые проливают свет на исчезновение его дочери и укрепляют его подозрения! И, подписавшись «НЧС», он посылает нам сигнал!
— Сигнал?
— Да! Как бы говоря нам: я знаю об «НЧС», знаю, что моя дочь не сбежала и что вы скрываете гнусную правду. Поэтому я мщу».
Он услышал всхлипывания Валерианы; наконец ей удалось произнести:
— Что… Боже мой, Алекс, что же нам делать?
— Тебе — ничего! Я буду во Франции завтра вечером, жди моего приезда.
— Но…
— Жубер не знает, а ты знаешь прекрасно, чем мы рискуем, если правда всплывет наружу, — решительно прервал он ее. — Поэтому ничего не предпринимай и держи язык за зубами, Лери! Я тебе позвоню.
Третий звонок подряд. По-прежнему не отрывая взгляда от дороги в Бордо, забитой в этот час транспортом, Луиза сунула правую руку в сумку, пошарила в ней и достала телефон. Искоса взглянув на экран, она увидела, что все звонки исходили от Леа. На экране появился текст: «СРОЧНО! Позвони мне при первой возможности!» Она заметила впереди в двадцати метрах отель типа «Завтрак и постель» и воспользовалась его стоянкой, чтобы перезвонить коллеге. Леа ответила мгновенно:
— Мы нашли виновника убийства Шаффера! Ты не поверишь!
— Говори, я тебя слушаю.
— Жубер.
— Жубер?
— Представь себе, это он был в Ибосе в прошлую субботу: приехал в 18:02, а уехал в 21:44. За пятнадцать минут до того, как из Тарба прибыл жандарм для наблюдения за домом!
Ошеломленной Луизе понадобилось время, чтобы осознать услышанное.
— Как?! Ты в этом уверена?
— Абсолютно. Кроме красного фиата «Панда», Роману Жуберу принадлежит «Клио IV» цвета «голубой металлик». Его номера попали на камеру видеонаблюдения, установленную на пустоши вдоль дороги на Брообан.
— Ты это серьезно?
— По распоряжению муниципального совета на этих пустошах, часто заваленных мусором, были установлены четыре видеокамеры.
— Это называется «везение», — прокомментировала Луиза.
— Конечно! Проверив записи за прошлую субботу, мы с Жюльеном быстро нашли машину «голубой металлик», а еще через полчаса — автомобиль Шаффера. Мы сделали запрос в службу регистрации автомобилей и получили ответ. Владелец: Роман Жубер, проживает по адресу: 17, аллея Кустер, 65200 Пузак. Мы просто остолбенели!
Луиза прикрыла глаза. Совершенно растерявшись, она все-таки изо всех сил пыталась собраться с мыслями. Наконец, все еще не открывая глаз, она спросила:
— А отпечатки шин совпадают?
— Мы еще не проверяли, но, черт возьми, Луиза, у нас есть автомобильный номер! Прямое доказательство того, что он был на месте преступления в субботу вечером! Понимаешь?
— Э-э… да, то есть пока нет, мозг еще не переварил информацию.
— В отличие от ситуации с Брока, у нас есть время, чтобы собрать улики и задержать Жубера, — добавила Леа.
— А ты не боишься, что он избавится от вещественных доказательств?
— Мы установим за ним скрытое наблюдение. Нам нужно всего двадцать четыре часа — за это время мы получим результаты всех наших запросов. Мы уже запросили банковские выписки и распечатку звонков городского и мобильного телефонов… В любом случае с прошлой субботы у него было время уничтожить какие-нибудь улики, — закончила она обреченным тоном.
— Окей. Ладно, я тут уже рядом с Институтом судебной медицины. Вскрытие начнется через двадцать минут, и сразу после него мне нужно встретиться с Марком Понсом, бывшим ассистентом Дюкуинг. Я вернусь в Байонну не раньше 22–23 часов.
Океан кажется спящим. Он нежится под солнцем, не потревоженным ни единым облачком. От скалы и до самого горизонта вода, которую едва колеблют редкие всплески, отражает свет, как бескрайнее зеркало.
— Я могла бы всю жизнь смотреть на эту картину. А потом и умереть не жалко, — комментирует Клара, зачарованно глядя вперед.
— Умереть? Какая странная идея.
— Ну ты ведь понимаешь, что я имею в виду, Лери… Скажи сама!
— В мире есть такие красо́ты, перед которыми чувствуешь себя ничтожно малым, если умеешь видеть.
— Точно!
— В общем, жить или умереть, быть или исчезнуть — какая разница? — меланхолически добавляет Валериана. — В необъятности и постоянстве бесконечно великого мы всего лишь песчинки. Ничтожно малое дыхание в вечном дыхании Вселенной.
— Валериана Дюкуинг, ты уже сейчас крупный философ, но, когда я говорила «умереть», я имела в виду от счастья, от экстаза! Твои рассуждения вгоняют в тоску!
— Не спорю.
— Ну а я хоть и не интеллектуалка, но докажу тебе сейчас одну штуку! — вдруг заявляет Клара, вставая.
Перешагнув опасный разлом в скале, открывающий темную пропасть прямо рядом с ними, Клара идет вперед по неровному гребню, разведя для равновесия руки, как канатоходец.
— Осторожно, Клара!
— Да не волнуйся ты! Вся молодежь сюда приходит! И знаешь почему? Потому что это запрещено! — кричит она, чтобы заглушить гул океана.
Клара останавливается. Еще один шаг — и она рухнет с вершины утеса. Клара поворачивает голову к подруге. У нее сияющие глаза и озорная улыбка. Она протягивает руку за спину и зовет:
— Иди сюда! Иди ко мне, Лери! Ты должна это увидеть!
Валериана встает. У нее под ногами — опасный рельеф каменистых уступов, состоящий из ребристых складок, трещин, крутых спусков и подъемов. Она проверяет на прочность каждую точку опоры и начинает путь вдоль разлома, ведущего к невидимому центру Земли.
Клара говорит правду: подростки из лицея десятками приезжают сюда, к «колодцу Смерти», как они его называют, чтобы пощекотать себе нервы. Но девочкам совсем не весело идти вдоль него! Валериана отводит взгляд от темной щели, которая словно хочет ее поглотить, переносит все внимание на острый гребень, отделяющий ее от пустоты, и наконец присоединяется к Кларе. Взяв подругу за руку, она видит под ногами пропасть, и у нее перехватывает дыхание.
— Смотри! — говорит Клара.
И подбородком указывает на океан, который тридцатью метрами ниже в однообразном движении набрасывается на скалу.
— Теперь, когда ты здесь, подумай, что приливами управляет лунное притяжение… Подумай еще, что скалы у нас под ногами и «колодец Смерти» позади нас — результат столкновения тектонических плит… И о том, что Солнце — это колоссальный огненный шар, благодаря которому на Земле есть жизнь… Подумай обо всем этом и скажи мне, что ты думаешь о своей жизни в этом мире?
— Я — ничто, я ничего не значу. Моя жизнь — это пустая суета.
— Точно. Итак, закрой глаза… сосредоточься на контакте наших рук… Почувствуй, как моя кожа касается твоей, ощути энергию моего тела… Дыши глубоко… еще… Вдохни водяные брызги, морской воздух, пропитанный йодом и запахом водорослей… Слушай музыку океана… Ну вот: что ты испытываешь, какие у тебя эмоции?
— Я переполнена радостью, жизнью и свободой. Вибрирует каждая клеточка моего существа. Я чувствую то ли опьянение, то ли головокружение, это потрясающе!
— Да. Я никогда не стану блестящей интеллектуалкой, но я знаю, где находится сокровище жизни! В наших эмоциях! Только эмоции придают смысл и ценность нашему существованию, — уверенно заключает Клара.
Валериана открывает глаза. Ее подруга смотрит прямо на нее. Она улыбается. Ее глаза восторженно сияют. Девочки, не отрываясь, смотрят друг на друга, их сердца пульсируют на краю зовущей их бездны.
— Итак, «колодец Смерти» опробовали! — восклицает Клара. — Теперь пора в Аместуа. Ребята нас заждались.
Сгрудившись за спиной Александра, держащего видеокамеру, подростки завороженно смотрят сквозь лобовое стекло на сияющие фары встречной машины. Сначала далекие, они опасно приближаются, и вскоре раздаются тревожные сигналы клаксона, предупреждающие об опасности. Водитель машины, которая едет вперед по кольцевой дороге, наверное, в панике, потому что теперь он сигналит фарами, а потом тормозит нервным зигзагом, словно не зная, куда деваться. В последнюю минуту, когда столкновение кажется неизбежным, он выворачивает на аварийную полосу, позволяя старому «Гольфу» умчаться в противоположном направлении. В салоне машины раздаются возбужденные вопли, затем камера перемещается с асфальта на Александра, его руки, сжимающие руль, его торжествующую физиономию и крики: «Вау! Вау!»
— Ну ты крутой! — орет Магид.
— А то! Даром, что ли, я два года ездил с инструктором!
Фильм длится почти две минуты. Две минуты никто не дышит. Давид чередует кадры: машины, летящие навстречу «Гольфу», застывшее лицо Александра, стрелка спидометра, стоящая на отметке сто двадцать пять километров в час с пиками до ста тридцати пяти. После каждого предотвращенного столкновения близнецы издают пронзительный крик, от которого едва не лопаются барабанные перепонки. Затем на экране появляется въездной пандус, по которому Александр влетает внутрь. Экран гаснет. Фильм закончился.
— Пятнадцать тачек! — гордо объявляет Давид. — Мы разъехались с пятнадцатью тачками! Клянусь вам, это был такой кайф!
Предусмотрительные близнецы заклеили скотчем номерной знак на машине, чтобы ее не опознали камеры видеонаблюдения, установленные на окружной дороге. Выходка была тщательно подготовлена, с заранее определенным маршрутом, чтобы не попасться полиции.
— Детская забава! — заключает Александр.
Напряжение в старом амбаре потихоньку спадает, хотя ребята продолжают обсуждать эскападу Александра. Клара подходит к Валериане: ее подруга лежит в стороне на полу, глядя в потолок отсутствующим взглядом. Клара ложится рядом.
— О чем ты думаешь, Лери?
— Я думаю, что сейчас май, скоро ребята сдадут экзамены в бакалавриат… И конец! А в будущем году все будет совсем по-другому.
По лицу Клары пробегает тень. Эта грустная перспектива не дает ей покоя с тех пор, как они встретились после апрельских каникул. Алекс продолжит свой путь. Он встретит других девушек, влюбится и забудет ее — к великой радости этого придурка Магида. Давид будет идти по стопам своего брата, стараясь с ним сравняться, и, как всегда, — безуспешно… А «НЧС» перестанет существовать. В воздухе уже витает запах смерти.
— Ужас, — вздыхает Клара. — Меня только одна эта мысль вгоняет в депрессию.
— Может, до конца года Алекс и ты, вы могли бы… в общем, ты понимаешь, что я хочу сказать! — прерывает Валериана саму себя.
— В смысле, «займемся любовью, прежде чем сказать «прощай», — тихо напевает Клара.
— Это что?
— Песня Джейн Мэнсон! Мой отец ее обожал и без конца слушал, когда я была маленькая. Допотопная музыка, для старичья.
Девочки хихикают.
— Так что насчет Алекса? — снова шепчет Валериана.
— Может быть… посмотрим. В любом случае наша группа должна разбежаться эффектно! Вечеринка, достойная своего названия, что-то такое, о чем мы будем вспоминать всю жизнь!
— Эй, девчонки, вы решили уединиться? — спрашивает Александр, склонившись над ними.
Клара отвечает ему лукавой улыбкой.
— Мы говорили о том, что надо бы устроить специальную вечеринку «НЧС»! В конце года, когда вы сдадите письменные экзамены в бакалавриат, перед расставанием устроим что-нибудь грандиозное, — предлагает она многозначительным тоном.
— Вау, на этот раз ты права, Клара! — кричит Магид, развалившись на тюке сена. — Расставим тут и там свечи, выпьем пива — чтобы тебя хорошенько подготовить, а потом ты встанешь на четвереньки, и мы по очереди тебя отымеем! Как, нравится тебе такая идея, лапуль? Я только подумаю об этом и уже кончаю! — ухмыляется он.
— Ну да, ты всегда можешь обслужить себя руками, Магид!
— Признайся, котенок, ты все еще боишься волка?
Клара в очередной раз показывает ему средний палец.
— Давай-давай, выпендривайся дальше! Но мы все знаем, что твой дорогой папочка проверял, не лишилась ли ты своей драгоценной девственности, когда вернулась после своего побега!
При этих словах Клара замечает в глазах Александра блеск удовлетворения, и ее щеки заливает горячий румянец.
— Заткнись, Магид, ты меня задолбал! — с раздражением говорит она, вставая.
— Я тебя задолбал, потому что говорю правду! Ты целый год морочила голову Алексу своим кривлянием перед Шабаном, из-за тебя мужика чуть не уволили, а в итоге ты все такая же девственница!
— Заткнись, говнюк!
— Хватит уже, замолчите оба! — наконец властно вмешивается Алекс.
Наступает молчание. Магид и Клара обмениваются яростными взглядами. Решившись прервать напряженную тишину, Александр спрашивает:
— Так ты говорила об особой вечеринке «НЧС»?
— Именно! У вас будет сочинение между 13 и 18 июня, после этого можем устроить вечеринку! Что-нибудь крышесносное!
— Нам еще нужно готовиться к устным экзаменам, — замечает Давид, — и кроме того, 25, 26 и 27 июня пройдут Олимпиады! Из-за их идиотизма у нас будет на три дня меньше времени на подготовку!
— Ладно, брат, успокойся! Устные экзамены начнутся 11 июля, мы успеем подготовиться. Кроме того, Олимпиады пройдут у нас в лицее, будем играть дома, куда уж лучше? Кстати, мы можем воспользоваться этим событием, это было бы просто идеально!
— Каким образом? — спрашивает Клара.
— Ах да, это же ваши первые Олимпиады, девчонки! Встретятся четыре спортивных лицея, проведут матчи и соревнования по всем видам — так что здесь будет классный бардак!
— Алекс прав! — возбужденно встревает Магид. — Олимпиады — это гигантская расслабуха. В прошлом году я за три дня снял шесть девчонок! У меня член горел!
— Да ты настоящий маньяк! — с отвращением замечает Клара.
— А ты воображаешь, что парни думают не членом, а чем-то другим, мадам Святая Недотрога?
Клара напрягается. Она думает о том, как настойчиво весь этот год обольщал ее Алекс. Она также думает о медальоне, спрятанном в носке. Действительно ли слова, выгравированные на нем, что-то значат?
— Большое спасибо, Магид, за то, что объяснил мотивацию мужчин, — вмешивается Валериана. — Так что: будем устраивать прощальную вечеринку или нет?
— Если Алекс участвует, то я тоже, — говорит Давид.
— Конечно, я участвую! Можем застолбить четверг 27 июня, накануне закрытия лицея, согласны?
— Серьезно, чувак, что за ерунду ты несешь? Это же вечер закрытия Олимпиад, девчонки расслабятся, тогда их легче всего снять!
Александр качает головой.
— В таком случае мы можем устроить вечеринку только после обеда, до того, как начнется закрытие Олимпиад?
— Окей! Пока я в состоянии вытащить свой…
— Хватит, Магид, мы и так все поняли!
Было уже 9 часов вечера, когда Луиза вышла из Института судебной медицины. Ее встреча с бывшим ассистентом Дюкуинг Марком Понсом не принесла практически ничего нового. Просмотрев свой ежедневник, Понс все-таки сумел определить время, когда поведение Дюкуинг изменилось: это было примерно в сентябре 2019 года, по его возвращении из двухнедельного отпуска. Луиза попросила его изучить досье, которые медэксперт готовила во время его отсутствия, и оставила ему в качестве ориентира несколько ключевых слов, касающихся их дела: «электрошокер», надпись «НЧС», «обездвиживание ремнями», «ванна», «утопление». Но особых иллюзий она не питала…
Выехав из Бордо, жандарм повернула на практически пустое в этот поздний час шоссе. Километры асфальта летели навстречу, эта монотонность изредка прерывалась вспышками встречных фар. Устремив взгляд далеко вперед и включив ограничитель скорости, Луиза отдалась размышлениям. Роман Жубер стал подозреваемым № 1, отодвинув Брока на второй план! В это было почти невозможно поверить. До сих пор мужчина ни разу не попадал в поле зрения. Она иронически покачала головой: конечно, виновные не всегда выглядят таковыми. И все-таки…
— Ну, в чем дело, майор Комон? — сказала себе вслух Луиза. Факты были налицо, и она не могла их отрицать. Машина цвета «голубой металлик» принадлежала Жуберу, и видеокамера сняла ее на месте преступления. Невероятная удача, но также и новый разворот, в очередной раз вынуждающий жандармов бросать след и пускаться по новому. Путеводная нить — вот чего им не хватало. Путеводная нить напомнила ей нить Ариадны, и Луиза вдруг представила себе крысу, потерявшуюся в лабиринте, которая обречена бежать по следу, размеченному сырными крошками. Сколько раз она может повторить один и тот же маршрут, не замечая выхода?
Луиза мысленно прогнала картинку, засевшую у нее в голове, и начала рассуждать. Если Жубер виновен, то каков его мотив? Она попыталась ответить на этот вопрос в более широком контексте, с учетом того, что узнала сегодня. Мог ли Жубер, как она, заключить, что побег Клары — по крайней мере, первый — был назначенным испытанием?
Решив пока отставить в сторону Жубера, Луиза сосредоточилась на лицейской молодежи: Шафферах, Айеде и Дюкуинг. Айед умер слишком рано, и она не успела задать ему этот вопрос, но Луиза предполагала, что он дал бы тот же ответ, что и остальные, а именно, что он не общался с Кларой и Валерианой. Но реестры проката велосипедов обнаружили другие факты. Теперь ясно, что лицеисты встречались днем по средам. И, учитывая время, указанное в реестрах, они весь год тщательно следили за тем, чтобы никогда не появляться в гараже всем вместе. Мальчики отдельно, девочки отдельно. Но для чего была нужна эта уловка? В чем ее смысл? Жандарм снова погрузилась в воспоминания собственного отрочества, но ее жизненный путь был слишком нетипичен, чтобы сравнение имело смысл! В пятнадцать лет она забеременела — а это вынуждает вас быстро повзрослеть… Она вернулась мыслями к будущим чемпионам. О чем они думали? Как адаптировались в жизни? Безусловно, жесткая дисциплина и связанные с ней ограничения закалили их. Они обладали волей, упорством. Они были бойцами. С характерами настоящих победителей. По-видимому, из тех молодых, что не боятся принять вызов? Что готовы подвергнуть себя опасности, пойти на безрассудный риск, лишь бы не потерять лицо? Из этих вопросов, как следствие, возникла гипотеза: а что, если пятеро молодых людей создали тайную группу? Разве для периода отрочества не характерны тайные сборища, двусмысленные отношения, ролевые игры и внутригрупповое соперничество?
Действительно, это вполне вероятно. Но для чего утаивать это спустя двадцать лет? Должно было что-то произойти… какое-то важное событие… достаточно важное, чтобы те, кто в этом замешан, став взрослыми, лгали об их общем прошлом. «Если бы Клара была жива, она обязательно дала бы мне знать», — утверждал Роман Жубер. «Моя дочь ни за что не оставила бы меня в неведении». А если отец прав? И его дочь действительно мертва? А что, если ее бывшие товарищи в этом виновны? Разве это не объясняет их версию событий?
Луиза печально улыбнулась. Ее рассуждения держались только на гипотезах и умозаключениях.
Ровно в восемь часов Луиза вошла в офис. Баденко и Келлер были на боевом посту, и, судя по пустой кофеварке в центре стола, — уже давно.
— А, Луиза! — с энтузиазмом воскликнула Леа. — Извини, мы тебя вчера не дождались.
— Ничего страшного. Я поздно вернулась.
— Итак, подведем итоги, а потом распределим задачи!
Луиза кивнула, насыпая в кофеварку кофе.
— Ты не нашла ничего подозрительного среди вещей и бумаг, конфискованных в Ибосе? — начала Леа.
— Нет, хотя я все просмотрела.
— Черт… такой же результат у программиста, который исследовал файлы на компьютерах в доме у Брока и в Ибосе.
— Так что в результате у нас есть на Брока? — спросила Луиза.
— Если даже он не виновен непосредственно в убийстве Шаффера, мы с Жюльеном уверены, что он во всем этом замешан.
— То есть вы думаете, что Брока и Жубер — сообщники?
— Да. Как ты знаешь, мы были далеки от того, чтобы подозревать Жубера. Но записи видеонаблюдения в Ибосе…
Луиза попыталась привести свои мысли в порядок. Ее коллеги чувствовали себя уверенно и, возможно, были правы, но они, похоже, не придавали значения некоторым нестыковкам.
— Если вы правы, то должна быть возможность установить прямую связь между этими двумя. Однако записи телефонных звонков Брока не выявили никаких контактов с Жубером! Так же как и анализ компьютерных файлов! Но ведь сообщники должны как-то связываться друг с другом, договариваться?
— Возможно, они использовали телефоны с предоплаченной сим-картой, — спокойно возразила Леа. — В конце концов, так делает всякая мелкая шушера.
Луиза кивнула. В обращении находилось море незарегистрированных телефонов с предоплаченными картами.
— Хорошо, — согласилась она, — если Брока и Жубер в сговоре, какие у них мотивы?
Леа покачала головой и воздела глаза к небу.
— Чего ты добиваешься? У нас есть прямое доказательство, что Жубер проезжал по дороге на Брообан. Приехал в Ибос в 18:02, уехал в 21:44! Ты правда думаешь, что этот человек находился около трех часов в районе места преступления случайно?
— Я этого не говорила. Я только напоминаю, что нам не хватает доказательств, в том числе мотивов подозреваемых. И ты не заставишь меня отказаться от мысли, что ответы на многие вопросы надо искать в прошлом жертв и Клары Жубер.
— Возможно! Но сейчас у нас есть серьезный след, и мы должны заняться главным: допросить Жубера, проанализировать распечатки звонков и проверить его алиби в дни других убийств. Видишь ли, Луиза, мы сможем получить некоторые ответы, только когда арестуем виновных и они дадут признательные показания.
— Разумеется. Однако нам не запрещено продолжать самим искать ответы, которых нам не хватает.
Теперь Леа смотрела на нее оценивающим взглядом, уже без того оживления, которое она демонстрировала пять минут назад. Луиза налила себе кофе и села за стол напротив коллег. Открыв сумку, она достала из нее реестр выдачи велосипедов, полученный в лицее, и начала рассказывать о своих вчерашних расследованиях. А под конец поделилась выводами, которые она сделала относительно пяти лицеистов. Доклад был окончен; все это время коллеги не спускали с нее настороженного взгляда.
— Допустим, — сказала Леа, — твои заключения действительно могут объяснить некоторые вещи… Но только по реестру проката велосипедов нельзя делать вывод о том, что молодые люди основали тайное общество. Нужно что-то еще! К тому же если Клара первый раз сбежала, потому что это было ее испытанием, то какими фактами это подтверждается? И наконец, если она умерла в июне 2002 года, где ее тело?
Луиза перевела взгляд на Жюльена. Несмотря на явное замешательство, он кивнул.
— Более того, — продолжала Леа, — даже если у тебя есть доказательства, подтверждающие твою правоту, напоминаю: нам платят не за то, чтобы мы пролили свет на дальнейшую судьбу Клары Жубер. Наша задача — найти убийцу или убийц Айеда и Шаффера!
— Совершенно верно, Леа! И если я права насчет прошлого этих пяти школьников, то наше дело и дело Клары Жубер взаимосвязаны! Вопрос: как теперь ввести Романа Жубера в это уравнение? Возможно, он узнал что-то такое, что побудило его отомстить? Если да, то что и каким образом? И те же самые вопросы к Брока!
Лицо Баденко омрачилось. Она сложила руки на груди и раздраженно ответила:
— Мы ходим по кругу, Луиза. Ты всюду пытаешься обнаружить этот сакраментальный «мотив». А мы готовимся арестовать одного из виновных и хотим употребить с пользой то немногое время, которое нам осталось до окончания срока предварительного заключения, чтобы собрать как можно больше доказательств! Потому что если мы загоним Жубера в угол, он заговорит и объяснит свой мотив.
Разногласия достигли критической точки, и наступила гробовая тишина.
— У меня через час встреча в Андае с Мерко, частным детективом, которого нанял Жубер. И я собираюсь туда поехать. Но прежде чем ты начнешь возражать, Леа, знай, что я буду одинаково заниматься и исчезновением Клары, и ее отцом. Кто знает, может, из этого разговора я получу важную информацию о новом подозреваемом № 1?
Баденко развела руками в знак того, что она уступает:
— Все равно ты уже все решила сама!
В середине ноября Андай с его нависшим серым небом, открытый суровым ветрам, походил на город-призрак, задремавший под монотонный гул океана. Отдыхающие давно уехали. Огромный пляж был пуст. Домики с закрытыми ставнями тянулись цепью по всему берегу, напоминая внезапно остановившуюся похоронную процессию. Только чайки оживляли этот застывший пейзаж. Они проносились по небу, издавая пронзительные крики, похожие на трагические возгласы. Луиза поехала в центр города. Навигатор повел ее по широким пустынным улицам с их магазинами, закрытыми металлическими рольставнями. Наконец нашлась небольшая закусочная, открытая круглый год, и рядом — магазин. Через пять минут Луиза стояла у здания с вывеской «Амеде Мерко, частный детектив». Когда жандарм вышла из лифта, детектив уже ждал ее на пороге офиса. Это был мужчина лет пятидесяти, невысокий и коренастый, дружелюбного вида. Прямые черные волосы, подстриженные квадратом, обрамляли его приветливое лицо, привлекая внимание к зеленым глазам. Каждый его палец украшало массивное серебряное кольцо, а облик представлял собой нечто среднее между байкером и бизнесменом: штаны из черной кожи, безупречная белая сорочка и ковбойские сапоги. Луизе он показался мафиози, упустившим из виду, что мафиози должен быть злым.
— Амеде Мерко, — представился он и крепко пожал ей руку.
— Спасибо, что согласились на встречу.
Мужчина был явно не из тех, кого волнует производимое им впечатление: он не предпринял никаких мер, чтобы превратить помещение в подобие рабочего кабинета, и у Луизы даже мелькнула мысль, уж не живет ли он прямо здесь? Пройдя до конца коридора, она увидела спальню с неубранной постелью и поняла, что не ошиблась.
— У меня есть кабинет, — объяснил он, — но мы посидим в гостиной, там удобнее.
Луиза с удовольствием взяла предложенный кофе и, чувствуя себя удивительно легко рядом с этим человеком, бесстыдно залезла в тарелку с печеньем, которую он поставил на журнальный столик.
— Итак, рассказывайте, что вас ко мне привело!
— Как я уже упомянула по телефону, я расследую дело о серийных убийствах, жертвами которых стали бывшие ученики лицея Богоматери Всех Скорбящих. И для меня очевидно, что все они связаны с Кларой Жубер.
Удивленный детектив поднял голову и замер. Его взгляд скользнул по Луизе, по ее руке с печеньем, застывшей на полдороге между тарелкой и ртом.
— Вы хотите сказать, что между убийствами, которые вы расследуете, и девочкой, исчезнувшей в 2002 году, есть связь?
— Да, именно так я и думаю. Поэтому и хотела с вами встретиться, чтобы узнать больше о вашем расследовании.
— Почему вы предпочли обратиться ко мне, а не к отцу Клары? У него есть копии всех материалов по делу.
— Потому что это касается его дочери.
— Жубера оно тоже коснулось рикошетом, что помещает его в категорию официальных подозреваемых, — заключил Мерко. — Как бы то ни было, я не связан профессиональной тайной… Минутку, только возьму документы из своего архива.
Детектив вышел и вскоре вернулся с толстой папкой, которую положил перед собой.
— Клара Жубер, 15 лет, пропала в четверг 27 июня 2002 года. В лицее последний раз Клару видел Этьен Эчебаррия в 17 часов. Господин Эчебаррия тогда работал в гараже, где учащиеся могли брать напрокат велосипеды.
Луиза записала фамилию работника в свой блокнот.
— В тот день она пришла в гараж одна?
— Нет, с ней была подруга, — сказал детектив, просмотрев свои записи, — по имени Валериана Дюкуинг.
— В то время вы встречали эту девушку?
— Да, однажды мне удалось с ней поговорить. Правда, очень коротко. Она ушла из Богоматери Всех Скорбящих и поступила в лицей в По.
— Вы встретились с ней уже после летних каникул? — удивилась Луиза.
В ответ Мерко грустно улыбнулся.
— Гораздо позже. Господин Жубер обратился ко мне спустя девять месяцев после исчезновения дочери. Понимаете, очень часто отсутствие результатов официального расследования вынуждает людей идти к частному детективу. И ему приходится начинать поиски, когда следов практически не осталось.
— Да, понимаю, — вздохнула Луиза. — Так что вам сказала Дюкуинг?
— То же самое, что вашим коллегам девятью месяцами ранее: они с Кларой взяли два велосипеда, чтобы поехать на пляж в Андае. Там они искупались, и все было хорошо. А потом Клара сказала Валериане, что ей надо отлучиться по одному делу и чтобы Валериана ждала ее здесь, а она скоро вернется. Только она не вернулась. Через полчаса Валериана начала беспокоиться. В то время у школьников не было мобильных телефонов, и она продолжала ждать в надежде, что Клара скоро появится. В конце концов около семи вечера Валериана в смертельной тревоге решила возвратиться в лицей. Она надеялась, что подруга уже там. К тому же ей надо было вернуть велосипед до восьми часов.
Луиза подняла бровь: ей показалось, что это очень поздно для школьников. Детектив заметил ее удивление и уточнил:
— Это исключительный случай: лицей организовал у себя нечто вроде Олимпийских игр — это ежегодные спортивные соревнования между лицеями. Юные чемпионы и болельщики собрались на три дня для состязаний по десяти разным видам спорта.
— На три дня, — продолжил Мерко, — принимающий лицей становится этакой олимпийской деревней. Спортсмены и болельщики передвигаются по территории в соответствии с расписанием матчей. Всюду полно народу. Разрешены посещения родителей, и старшеклассники пользуются относительной свободой в определенные интервалы времени, обычно между пятью и восьмью вечера, если они не участвуют в соревнованиях. Так что вы можете себе представить, сколько молодых людей отправилось в эти дни на океан.
Мерко налил кофе себе и Луизе.
— Вечер закрытия Олимпиады проходил 27 июня с 20:30: вручение медалей, занесение в книгу почета и вечеринка. После трех дней соревнований и матчей атмосфера была довольно праздничной… А для чего я вам все это рассказываю?
— Чтобы объяснить, почему нужно было вернуть велосипеды до восьми.
— Ах да! Итак, Валериана возвращается в лицей и сдает свой велосипед около 19:30. Десятки молодых людей гуляют по парку, и девушка отправляется на поиски своей подруги.
Луиза поспешила записать: «Проверить, брали ли мальчики велосипеды 27 июня». Уткнувшись в свои записи, Мерко продолжал:
— Территория огромная; Валериана проходит через спортзал, где проводится финальный матч по гандболу, делает крюк и заходит в бассейн, где также идет матч по водному поло… короче говоря, она ищет повсюду, но безрезультатно. К 20:30 она возвращается к себе в интернат и обнаруживает, что вещи Клары исчезли. Валериана в панике. Она сообщает об этом надзирателю. Директор в это время выступает с заключительной речью, завуч находится рядом с ним. Прервать церемонию надзиратель не решается. Наконец, опросив множество старшеклассников, обыскав парк и окрестности лицея, надзиратель сообщает о происшествии директору. В 21:05 тот звонит отцу Клары, чтобы узнать, нет ли у него известий от дочери. Отец ничего не знает. Директор тут же ставит в известность андайскую жандармерию.
Детектив на мгновение поднял голову, и Луиза поняла, что он собирается признаться ей в чем-то важном.
— Проблема в том, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — что вечером этого дня вспыхнул пожар на ферме, и, когда пожарные потушили огонь, они обнаружили обгоревшее тело фермера.
— Таким образом, бо́льшая часть сил правопорядка находилась на месте пожара, — заключила Луиза.
— Совершенно верно! С одной стороны — подозрительная смерть, с другой — уже второй раз сбежавшая школьница, думаю, нетрудно догадаться о последствиях.
— Жандармы не особенно старались найти Клару.
— Это как минимум. Им понадобилось три дня, чтобы найти ее велосипед. Со своей стороны, Жубер заявил о побеге баньерским жандармам, а те связались со своими коллегами в Андае. Мы никогда не узнаем, что за разговор произошел между ними, но после официального сообщения об исчезновении никаких шагов не предпринималось. Тем более что лицей закрывался на следующий день после предполагаемого побега.
Луиза закрыла блокнот. Теперь у нее были первые свидетельства, связанные с исчезновением Клары, а по возвращении в лицей она получит дополнительные данные.
— А как продвигалось ваше расследование? — спросила она.
— Трудно. Во-первых, слишком много времени прошло с тех пор, во-вторых, у девочки не сложились дружеские отношения с одноклассниками. Они говорили мне, что она почти все время проводила с Валерианой. Как я вам уже сказал, та перевелась в По, и разговор с ней не дал мне ничего нового.
— Какой она выглядела, когда вы ее расспрашивали?
— Как очень несчастный подросток. Помню, я сказал себе, что девочка совершенно измучена. По лицу было видно, как ей плохо.
— Вы спросили ее, что могло заставить Клару сбежать?
— Разумеется! Она мне ответила, что понятия не имеет, и для нее это было полной неожиданностью. Валериана выглядела такой подавленной исчезновением своей подруги! Я подумал, что, возможно, она говорит правду…
— А имя Тибо Брока вам знакомо?
Мерко прищурился и медленно кивнул. Пролистнув несколько страниц своего досье, он остановился.
— Вот! Теперь я его вспомнил. Да, очень толстый мальчик. Он тоже ушел из лицея. Я ездил к нему в Сен-Венсан-де-Поль, в частную школу Баньер-де-Бигорр. Разговор закончился, не начавшись.
— То есть?
— Он отказался со мной говорить. Это был необычный подросток — язвительный и самонадеянный. Он заявил мне, что школьный год в Богоматери Всех Скорбящих прошел у него «дерьмово» — это его слова — и что он решил подумать о своем будущем… После этого смерил меня надменным взглядом и заявил: «А вам известно, что настоящие полицейские обязаны обеспечить присутствие родителей для допроса несовершеннолетнего? Так что, детектив…»
Луиза кивнула, она сразу узнала теперешнего Брока!
— Но главным образом, — продолжал Мерко, — я сосредоточил свои усилия на том, чтобы найти следы перемещений Клары. Ее велосипед нашли рядом с железнодорожной станцией, и это наводит на мысль, что она села в поезд.
И Мерко подробно рассказал ей о том, как расспрашивал служащих, пассажиров, регулярно пользующихся этой железнодорожной веткой, вокзальных нищих… в самом Андае и на вокзалах во французских и испанских городах, где останавливаются поезда из Андая. Но никто ему не смог ничего сообщить.
Когда около часа пополудни Луиза присоединилась к своим коллегам, они уже успели за утро составить профиль Жубера.
Келлер начал зачитывать:
— Роман Жубер. Шестьдесят один год. Является главой небольшой предпринимательской империи. Свою первую компанию он создал в 1982 году — сеть прачечных самообслуживания на юго-западе Франции.
В 1988 году он открывает сеть автомоек на той же самой территории. В течение несколько лет по мере увеличения возможностей и спроса он расширяет виды услуг. И так успешно, что материнская компания сегодня насчитывает многочисленные филиалы, работающие в таких разных областях, как стирка гостиничного белья, доставка расходных материалов административным органам, продажа и — с недавнего времени — установка медицинского оборудования на дому… «Головной офис компании находится в Тарбе, на бульваре Мартине», — уточнил Жюльен. — Поэтому, когда мы будем проводить обыск, нужно будет объехать и все остальные офисы компании.
— Сделаем, — подтвердила Леа. — А вот что я накопала по поводу личной жизни. Жубер женился в 1982 году на Марианне Лакост, стоматологе, которая, кстати, увлекалась скалолазанием. Пара покупает дом в Пузаке, рядом с горой, чтобы супруга могла предаваться любимому занятию; одновременно она открывает стоматологический кабинет в Баньер-де-Бигорр. В 1987 году у них рождается Клара. Супругам в то время по двадцать шесть лет. Три года спустя, в 1990 году, мадам случайно погибает, сорвавшись при восхождении в районе Баньера. Роман Жубер воспитывает дочь сам и больше в брак не вступает.
— Поэтому Клара — единственное, что его держит на плаву, — комментирует Келлер.
— Клара и профессиональная деятельность, если верить твоему описанию, — поправляет его Луиза.
— Разумеется. Кстати, Жубер, наверное, адски выматывался на работе, потому что развитие его бизнеса шло особенно быстрыми темпами с 1990 года.
— Странно, — вдруг сказала Луиза. — Когда мы приезжали его опрашивать, он показался мне таким усталым и разбитым горем, что мне бы и в голову не пришло, что он способен управлять бизнесом.
— Я согласна с Луизой: энергия, которую требует эта деятельность, не вяжется с его видом. Ты завтра сам увидишь, Жюльен, когда мы его возьмем под стражу, — добавила Леа.
Жандармы обменялись нетерпеливыми взглядами: им нужны были распечатки звонков, чтобы продолжать расследование. Луиза воспользовалась этим перерывом и дала коллегам подробный отчет о своей встрече с детективом, сказав в заключение:
— Судя по реестру из гаража, 27 июня 2002 года, в день исчезновения Клары, пять наших молодцов снова брали велосипеды. Тот же прием, что и в течение всего года: сначала Валериана и Клара, потом трое мальчиков. Разумеется, само по себе это ничего не доказывает: больше тридцати пяти старшеклассников брали велосипеды в этот вечер между 17 и 19 часами.
— Полностью согласна, — задумчиво сказала Леа. — Показательно, что это повторялось из раза в раз. К сожалению, этого недостаточно, а главное, не отвечает на вопрос: что же произошло?
— Учитывая, что Дюкуинг и Давид Шаффер нам соврали, мы можем все-таки предположить, что они скрывают не столько факт, что были в одной компании, сколько что-то более серьезное, с этим фактом связанное.
— Ты все-таки продолжаешь думать, что Клара умерла в тот самый вечер, и четверо ее товарищей замешаны в ее смерти?
— А что еще, если не это? — воскликнула Луиза.
— То есть они сами сложили ее вещи в сумку, а велосипед отвезли на вокзал? Слишком хитроумно для школьников, тебе не кажется?
— У меня еще не было времени это обдумать, — призналась Луиза, — но почему бы и нет?
— Предположим, ты права; тогда как связана эта гипотеза с виновностью Жубера в нашей серии убийств? — спросил Келлер.
— Весь обратный путь из Андая я задавалась этим же вопросом и вижу только один ответ: Жубер узнал, что четверо молодых людей виновны, и теперь мстит за свою дочь.
— А Брока? — вмешалась Леа. — Присоединился к отцу?
— А почему бы и нет? — возразил Жюльен. — В прошлом робкий и разочарованный, воздыхатель решает оказать поддержку мстительному отцу, это очень правдоподобно!
Показания от оператора мобильной связи и карта сотовых вышек пришли в начале дня. Келлер занялся звонками по мобильному телефону, Луиза — по городскому. Через несколько минут Келлер заметил:
— Жубер пользуется мобильным телефоном в основном в рабочее время.
— А звонков по городскому, наоборот, очень мало. В вечер нападения на Дюкуинг были какие-нибудь звонки?
— Ни единого. Последний звонок сделан в 16:45, территориально — в Тарбе, рядом с головным офисом компании. А потом — тишина.
— И такая же тишина на городском.
— Значит, Жубер мог поехать в Сарруй и напасть на Дюкуинг, — заключила Луиза.
— Да, вполне возможно.
— А что у нас 25 октября, в вечер убийства Айеда?
Оба жандармы начали листать страницы.
— У меня ничего, — сообщил Келлер.
— Зато у меня есть исходящий звонок с городского телефона. В 19:23, код 05[50]. Продолжительность звонка — 14 минут, — уточнила Луиза.
— Значит, у него есть железное алиби, — отозвалась Леа, — в отличие от Брока, который запудрил нам мозги своими концертами.
— Пойду посмотрю, кому Жубер звонил в тот вечер, — сказала Луиза, вставая.
Она вышла с телефоном в руке и минуты через две вернулась.
— Это дом престарелых «Мимоза» в Баньер-де-Бигорр. Я долго ждала, но никто не ответил, а потом меня перевели на коммутатор, — объяснила она. — Секретарь сообщила мне, что госпожа Жубер Агата, девяносто трех лет, находится сейчас в актовом зале. Она помогает в организации небольшого концерта местного хора.
— Хорошо. Значит, теперь мы знаем, что в тот вечер Жубер позвонил с городского телефона своей матери, а значит, он не мог находиться в Камбо Ле-Бен в момент смерти Айеда.
— Действительно. И это подтверждает гипотезу о соучастнике, — заключил Жюльен, продолжая листать страницы. — Что касается вечера, когда был убит Шаффер, то время последнего звонка — с 16:50 до 16:55, из Тарба. После этого — ничего.
Луиза сверилась со своими распечатками.
— В тот день по городскому телефону не было ни одного звонка — ни исходящего, ни входящего.
— Значит, Жубер поехал в Ибос и, чтобы не засветить свое местонахождение, был вынужден отключить телефон, — подвел итог Жюльен. — Ему повезло: ни одного пропущенного звонка, последнее соединение — в 16:55.
— Это очень досадно, — вздохнула Леа. — Тогда займемся выписками по кредитной карте. Не исключено, что какие-то траты укажут нам местонахождение Жубера во время преступления. У него было две возможности: в вечер попытки убийства Дюкуинг и в прошлую субботу — в день убийства Шаффера.
— Говоря проще, у Брока есть алиби на время убийства Шаффера, а у Жубера — на время убийства Айеда, — подытожил Келлер. — И здесь напрашивается мысль, что они действовали скоординированно, все время прикрывая друг друга!
Луиза выехала на шоссе А64 около 18:30. Завтрашний день обещал быть тяжелым, так что этот вечер в Тарбе был желанной передышкой в безумной круговерти, которая держала ее вдали от близких… «
Окутанная ночной темнотой и отделенная ею от мира, Луиза не отрывала взгляда от ленты асфальта, бегущей навстречу ей в свете фар. Успокаивающая монотонность дороги быстро вернула ее мыслями к расследованию. Похожее на темноту, обступившую ее, это дело упорно охраняло свои мертвые зоны, сопротивляясь законам логики и дедукции. Просматривая банковские выписки, Келлер обнаружил интересный факт: Жубер поставил новые шины на свою «Клио» — «Мишлен Праймаси 3» — в понедельник 16 августа 2021 года, то есть за пять дней до того, как Брока сделал то же самое. При таких обстоятельствах трудно установить, которая из машин оставила следы у дома Дюкуинг. Более того, действуя таким образом, двое мужчин явно ставили своей целью увеличить путаницу. Леа также в этом увидела дополнительную провокацию. Однако вопрос — что же послужило для них триггером спустя 20 лет? — оставался без ответа. Луиза с досадой тряхнула головой. Леа и Жюльен очень рассчитывали на обыск у Жубера и заключение его под стражу, она же боялась, что это ничего не даст. Разве отец Клары не мог, как Брока, замкнуться в молчании? Расстроившись, она крепче сжала руль и стала намечать план действий.
Первое: допросить Александра Шаффера. Она встретится с ним завтра. Удастся ли его разговорить, или он будет держаться за свое вранье, как его брат и Дюкуинг? Скудный набор имеющихся у нее косвенных улик не устоит перед картезианским, развитым умом. Но смерть брата, возможно, сделает его более уязвимым.
Второе: встретиться с Этьеном Эчебаррия. Бывший работник велосипедного гаража в рассматриваемый период 2001–2002 учебного года видел пятерых старшеклассников каждую среду. Он мог располагать какой-то информацией…
А еще ей придется помогать коллегам при допросах Жубера.
Луиза нахмурилась: она не сможет заниматься всем одновременно, ей придется сделать выбор. И она не была уверена, что Леа его одобрит…
Люка настоял на том, чтобы дождаться тети, и добился, чтобы ему позволили, в виде исключения, лечь спать в 20:30. Не успела Луиза пересечь порог, как оказалась на четвереньках в гостиной перед крепостью «Плеймобиль». Ей пришлось защищать замок, пока племянник руководил совместной атакой голодных крестьянских орд и фантастических существ, которых изображали винные пробки и которые, как она убедилась на собственном опыте, невероятно развивали магические способности. Игра закончилась полным разгромом Луизы: враги пробили бреши по обеим сторонам крепости и взяли в плен злую королеву, терроризировавшую все королевство.
— Ты ничего не понимаешь в обороне, тетя Луиза! — насмехался Люка. — Ладно, это нормально, потому что папа тебя еще не обучил военной стратегии!
— Да, видимо, в этом все и дело, — проворчала она, изображая досаду. Люка тут же приступил к уроку военного искусства, подробно излагая все, что он знал. Изумленная Луиза слушала его рассуждения о внезапных нападениях, направленных на координацию всех ударных сил в одном месте и в одно время, о тактике окружения, дающей возможность атаковать противника со всех сторон, об отвлекающих маневрах, когда внимание и силы противника сосредотачивают на ложной атаке, в то время как другие части готовят наступление на ослабленные фланги.
— Видишь? Я великий стратагем! — гордо заключил Люка, и все вокруг засмеялись.
— Скажем так: ты великий стратег! — поправила его Луиза. — Давай, милый, скажи всем «спокойной ночи», и я уложу тебя спать.
Она спустилась из детской через четверть часа и сполна насладилась свободным вечером.
Кортеж из трех автомобилей и фургона въехал на аллею Кустер в Пузаке. Поравнявшись с домом № 17, машины остановились, освещая ночь проблесковыми маячками. Ровно в 6 утра Леа Баденко поднялась по лестнице на крыльцо и энергично постучала. В 6:03 Роман Жубер открыл дверь — он был в криво застегнутой пижаме и совершенно растерян. Приказы и звук шагов нарушили утреннюю тишину. В 6:05 в соседних домах один за другим, как в рождественской гирлянде, стали зажигаться огни; шторы раздвигались, и из окон выглядывали любопытные лица. Новость потрясла тихую жизнь квартала, и немедленно поползли слухи. Они распространялись черной волной, чтобы обрушиться, обдав грязью, на одинокого старика, потерявшего жену и дочь, который, сойдя с ума от горя, наверное, совершил что-то непоправимое, потому что жандармы не появляются у кого-то вот так, без причины, да и не зря говорят, что нет дыма без огня…
Потрясенный Жубер неуверенно пробормотал «но…», за которым ничего не последовало. В этом и состоял его протест. Затем он замолчал и только механически качал головой, когда выдвигались ящики, разлетались диванные подушки, опустошались шкафы и все комнаты под конец оказались перевернуты верх дном… Другими словами, его дом был выпотрошен и упакован в мешки десятком рук в перчатках. С круглыми глазами, сложив руки на животе, он наблюдал за продвижением сил правопорядка, словно не осознавая драму, происходящую у него на глазах. Луиза украдкой наблюдала за ним, не зная, что и думать об этом человеке, сейчас похожем на ребенка, потерявшегося в огромном мире, опустевшем без дорогих ему людей, который растерянно бродит из комнаты в комнату, волоча ноги.
Было 8 утра, когда Матильда Баласт, секретарша, вставила ключ в дверь офиса в Тарбе, набрала код отключения сигнализации и зажгла верхний свет во всем офисе. Но в это утро ее руки, выполнявшие привычные операции, выдавали сильное волнение. Через минуту приехала Людивин Мартен, бухгалтер. Жюльен Келлер встретил ее у входа в здание, показав свое удостоверение. С минуты на минуту должен был начаться обыск, и обеих женщин обязали при нем присутствовать. Их попросили открыть кабинет директора, и секретарша — с бьющимся сердцем, строя самые ужасные предположения — повиновалась. Затем мужчины в белых комбинезонах начали топтаться по ковру в кабинете господина Жубера — сюрреалистическое зрелище, — и женщинам показалось, что они попали на другую сторону экрана, неуклюже играя предусмотренную для них роль, пока полиция делает свою работу. Приезжающих одного за другим сотрудников компании останавливали прямо на улице, и они ждали у входа в полном недоумении на лютом ноябрьском морозе. Среди них тоже поползли слухи: сначала шепот, потом разговоры, перемежающиеся эсэмэсками и звонками с сообщениями о том, что происходит, хотя именно это было им совершенно непонятно. Расцветали различные гипотезы, они обрастали деталями и становились достоверными: растрата, отмывание денег, двойная бухгалтерия… Очень может быть, что господин Жубер был совсем не тем, за кого его принимали.
Роман Жубер поспешно оделся. В 13:40 он вышел из машины в наручниках, под надзором жандармов. Механической походкой Жубер пересек обширный внутренний двор, и его втолкнули внутрь здания, в лабиринт длинных серых коридоров. Он шел вперед, опустив голову, не отрывая взгляда от своих ног. Его привели в комнату и велели сесть. Он стал ждать. Леа Баденко и Жюльен Келлер вошли в комнату в 13:55. Баденко сразу объявила, что он, как подозреваемый, помещен под стражу, и разъяснила, в чем его обвиняют. Словно не веря своим ушам, Жубер вышел наконец из своего оцепенения и произнес:
— Что? Да это полный бред!
Невидимая за тонированным стеклом, Луиза чувствовала себя не в своей тарелке: Жубер оказался фантастическим актером.
Александр Шаффер сидел, глядя перед собой. Несмотря на ужасный вид, мужчина сохранил некоторый лоск благодаря спортивной фигуре и хорошо сидевшей на нем одежде. «
— Не слишком устали? — начала Луиза в качестве вступления.
— Я совершенно вымотан. Конечно, смена часовых поясов, но главное — потеря Давида, — сказал он изменившимся голосом. — Это так…
Он остановился, и эти слова повисли в воздухе. Луиза дала ему время взять себя в руки.
— Дениза, моя невестка, сказала мне, что Магид Айед тоже убит, — продолжил он с недоверием. — И якобы два эти убийства связаны!
Луиза позволила себе кратко изложить дело и его возможную связь с лицеем Богоматери Всех Скорбящих. Она закончила, подчеркнув важность ответов, которые ждет от него, и перешла к сути дела:
— Буквы «НЧС» что-нибудь говорят вам?
— НЧС?
Луиза кивнула. Мужчина на минуту задумался и ответил:
— Сожалею, но нет.
— Вы уверены?
— Да. А что? Эти буквы как-то связаны с убийством моего брата? Что они означают? Это важно?
— А Клару Жубер вы знали? — уклонилась Луиза от ответа.
— Клара Жубер… Это имя мне знакомо, подождите, я пытаюсь вспомнить… Ах, да! Я был в лицее ее ШК… э-э… ее школьным куратором, — пояснил он. — Она училась во втором классе, а я — в выпускном, и поэтому должен был помочь ей освоиться. Но опять же, какое это имеет отношение к Давиду? — спросил он недоуменно.
— Вы были ее школьным куратором. Больше ничего?
— Больше ничего. А почему вы спрашиваете?
— А Валериану Дюкуинг знали?
— Кого?
— Валериану Дюкуинг.
— Нет… Не думаю, что я ее знаю. А теперь, может, объясните мне, что все это значит?
Луиза вздохнула, чтобы скрыть раздражение. Александр Шаффер ни на секунду не замешкался, а ведь он только что солгал ей. Если она хотела добиться от него правды, ей нужно было вывести его из равновесия.
— Ваш брат Давид, скорее всего, стал объектом мести, — начала она атаку. — Мести, которая связывает его с Магидом Айедом и Валерианой Дюкуинг, спасшейся чудом… Как я уже упоминала, общее, что есть у всех трех жертв, — учеба в лицее Богоматери Всех Скорбящих в 2001–2002 учебном году. Но я не сообщаю вам ничего нового, вы ведь там тоже учились, — забросила она пробный шар.
Александр Шаффер вжался в спинку стула и уставился в пол. Луиза терпеливо ждала, когда он поднимет голову. Поскольку жандарм не отводила от него настойчивого взгляда, он тяжело вздохнул, развел руками и спросил:
— Чья месть? За что? То, что вы рассказываете, совершенно непонятно.
— Правда?
— Да.
Она подождала несколько секунд и продолжила спокойным, подчеркнуто холодным тоном:
— Показания Валерианы Дюкуинг и заключение патологоанатомов позволили нам установить, что убийца действовал очень методично.
И Луиза пустилась в такое подробное описание действий убийцы, его изощренности, его садизма, что Шаффер не мог сдержать себя и задрожал от ужаса. Его глаза наполнились слезами, но Луиза решила не щадить его и продолжила.
Когда она остановилась на особенностях кляпа-шарика, который не дает жертве издать крик, Шаффер перебил ее:
— Простите! Вы решили описать мне мучения моего брата в деталях?
— Если это поможет вам понять, в чем заключается ваш интерес, почему бы и нет?
— О каком интересе вы толкуете, черт возьми?!
— Вы живы, месье, и в ваших интересах таким и оставаться, не правда ли?
Шаффер словно потерял дар речи; он нервно провел руками по лицу и спросил:
— Вы утверждаете, что моя жизнь в опасности?
— Да, я действительно так думаю. И еще я думаю, что вы и сами это знаете.
— Вы
Луиза не ответила на провокацию. Если Шаффер боится за свою жизнь, быть может, ей удастся выбить из него признания. Поэтому она выдержала долгую паузу, а потом решила продолжать:
— Вопреки вашим утверждениям, а также утверждениям вашего брата и госпожи Дюкуинг, в лицее вы все были членами одной группы.
— Что, простите?
— По средам днем вы собирались, чтобы «поиграть», — заявила Луиза с таким видом, словно обладала доказательствами.
Шаффер смотрел на нее с изумлением и страхом.
— Кроме того, Клара Жубер тоже была членом вашего кружка, — добавила она для верности. — Прежде чем исчезнуть навсегда.
— Не могу понять, о чем вы говорите, — с излишней поспешностью возразил он.
— А я могу понять только одну причину, которая вынуждает вас лгать: отрицая существование вашей развеселой компании, вы пытаетесь скрыть что-то серьезное. Какое-то событие, связанное с исчезновением Клары, в котором и сегодня вас можно обвинить… Событие, которое стало известно и убийце.
Шаффер молчал, но его пальцы нервно постукивали по столу.
Луиза не дала ему передышки:
— Событие, которое ваш брат тоже предпочел скрыть от моего коллеги, когда тот приехал его допросить. И каков результат, а? Так что я спрашиваю вас, месье: много ли он выиграл от своей лжи?
Бледный, с покрасневшими глазами и безвольно полуоткрытым ртом, Шаффер, казалось, вот-вот сдастся.
— Ну же, месье! Расскажите мне о вашем тайном клане, об испытаниях, которые вы назначали! — пошла она ва-банк. — Вроде первого побега Клары, например?
Шаффер напрягся, глубоко вздохнул и парировал:
— Вы… говорите бог знает что! Я даже не знал толком эту девушку!
Луиза схватила реестр выдачи велосипедов и положила перед ним.
— Каждую среду, весь 2001–2002 учебный год, в любую погоду — будь то дождь, ветер или снег — пять подростков брали напрокат велосипеды. Хотите, назову вам имена?
— Спасибо не надо, я догадываюсь по допросу, который вы мне учинили!
— Вам не кажется странным, что весь год по средам в списке появляются пять одних и тех же имен?
— Это ничего не доказывает, и вы сами это знаете! — огрызнулся Шаффер.
— Ничего не доказывает? Неужели? Тогда какое объяснение…
— Магид, Давид и я катались на велосипедах по средам примерно с двух до четырех часов! — прервал он ее. — У нас были амбиции, впереди — спортивная карьера, и мы тренировались, чтобы достичь своих целей. Может, так же обстояло дело и у этих двух старшеклассниц? А может, они ездили на свидание со своими парнями? А есть еще тысяча других причин, откуда я могу их знать?!
Он замолчал, с вызовом глядя на Луизу. Но у Луизы больше не было патронов, и он это понял. Резким тоном Шаффер заявил:
— Я пришел сюда по своей воле в надежде помочь вам найти убийцу моего брата. А вместо этого выслушиваю ваши обвинения во лжи о какой-то
— Напрасно вы так реагируете, — разочарованно ответила Луиза. — Подумайте об Айеде и о вашем брате. Возможно, они остались бы живы, если бы сказали правду.
Шаффер зло прищурился.
— Они остались бы живы, если бы какой-то психопат не убил их! И это подводит меня к вопросу: и где ваше расследование? Есть у вас хоть один подозреваемый?
Луиза понимала, что, ответив, она сама себе выстрелит в ногу. Однако ложь — это одно, а умолчание — совсем другое.
— Как раз сегодня мы задержали подозреваемого.
Шаффер выпрямился и удивленно посмотрел на нее.
— Кто он?
— Отец Клары Жубер. Что, кстати, подтверждает мои слова: почему этот человек напал на вашего брата, Магида Айеда и Валериану Дюкуинг, если они не были связаны с его дочерью, не объясните мне?
— Я не знаю, что в голове у этого господина, но его мотивы никогда не оправдают его преступлений!
— Я и не утверждала обратного.
— Дениза упомянула человека, которого вы арестовали, а потом отпустили. Почему?
— Он не мог убить вашего брата.
— Значит, с него сняты все подозрения?
Луиза нарочно замешкалась с ответом.
— Он останется под строгим наблюдением. Я не имею права сказать вам больше.
— Не понимаю. Вы арестовали одного подозреваемого, второй — под наблюдением. Однако минуту назад вы говорили, что моя жизнь под угрозой?
— Минуту назад я еще надеялась убедить вас рассказать правду.
Шаффер слегка усмехнулся.
— Понятно, — бросил он, не скрывая отвращения, — приемчики следователя…
— Я просто ищу истину, месье, не больше и не меньше.
— Цель оправдывает средства, верно? Ну, думаю, мы все друг другу сказали, — устало заключил он. — Я могу идти?
Жандарм с трудом скрыла разочарование.
— Возьмите мою визитную карточку, — сказала она. — Если передумаете, позвоните.
Шаффер мрачно посмотрел на карточку и неохотно взял ее. Затем надел свое элегантное пальто из черной шерсти, повязал шарф поверх галстука и вышел. Дверь за ним закрылась, и Луизу охватило уныние. Есть ли что-нибудь более невыносимое для следователя, чем знать, но не иметь возможности доказать? И тут зазвонил телефон. Это был полковник Гарнье, и она сразу догадалась, почему он ей звонит.
— Здравствуйте, полковник.
— Здравствуйте, Комон. Я узнал, что у вас новый арест и неоспоримые доказательства вины: отличная работа!
— Спасибо. Задержание состоялось в начале дня. Однако у нас есть веские основания полагать, что у Жубера есть сообщник.
— Тот самый Брока, да, я в курсе. К тому же этот парень находится под постоянным наблюдением байоннских жандармов.
— Совершенно верно.
— Хорошо. Поскольку у меня больше нет причин продолжать работу с недоукомплектованной бригадой, информирую вас, что я снял наблюдение с дома Дюкуинг.
Александр Шаффер забился в машину покойного брата. Едва сев, он издал несколько коротких криков, чтобы освободиться от накопленного напряжения. Этой Комон почти удалось его расколоть. Глядя на ее уверенный вид, он действительно подумал, что тетрадь Клары у нее в руках. Но нет, у нее ничего не было. Только реестр выдачи велосипедов. Тогда как ей удалось подойти так близко к истине?
Стараясь как можно быстрее отъехать от жандармерии, он влился в густой поток машин. Ситуация развивалась благоприятно. Жубер арестован. Брока — под наблюдением. Ни ему, ни Валериане больше не нужно бояться за свою жизнь. И однако он не удержался и яростно стукнул кулаком по рулю: будь эти следователи расторопнее, Давид остался бы жив! Он подумал о двоих сообщниках.
Через двадцать минут, проехав приличное расстояние по шоссе А64 в сторону По, он остановился в ближайшей зоне отдыха, чтобы позвонить Валериане. Она ответила сразу, нервно и торопливо:
— Алекс! Все в порядке?
— Скажем так: могло быть и хуже…
— Черт возьми! Где ты был? Я… чуть не умерла от волнения! И мне жутко страшно, потому что жандармы сняли наблюдение над моим домом!
— Лери, пожалуйста, постарайся успокоиться.
— Хочу тебе напомнить, что я живу одна, и убийца прекрасно знает, где я живу!
— Я только что из жандармерии: они арестовали Жубера и установили слежку за Брока, — успокаивающим тоном сказал он.
Дыхание в трубке замедлилось, указывая на то, что Валериану немного отпустило.
— Значит, тебя вызывали в жандармерию? — спросила она.
— Да. Майор Комон, ты знаешь ее?
— Это та, которая первая меня допрашивала. А что?
— Она копалась в нашем лицейском прошлом. Она уверена, что мы все состояли в одной группе, и поэтому исчезновение Клары кажется ей подозрительным. Короче говоря, она далеко не дура.
— Ты понимаешь, что мне сейчас сказал, Алекс?!
— Все в порядке, не паникуй, у нее против нас абсолютно ничего нет.
— А что с дневником? Если они арестовали Жубера, то должны были провести у него обыск!
— Скорее всего, но дневника у них нет. Иначе Комон не отказала бы себе в удовольствии сунуть мне его под нос, уж поверь мне!
Он подождал, но Валериана хранила молчание.
— Лери?
— Да, я думаю… но ничего не понимаю! Брока был временно задержанным, когда убили Давида. И дневник находился на месте, в центре мемориала, посвященного Кларе!
— Только жандармы ничего не нашли в Ибосе — ни мемориала, ни дневника, иначе мы с тобой сейчас не вели бы беседы!
— Окей. Если они ничего не нашли, значит, Жубер навел в доме порядок, ты согласен?
— Да. Он убил Давида, а потом навел порядок, как ты говоришь. А затем все спрятал, где-то вне дома. Других вариантов нет.
Валериана глубоко вздохнула.
— Мы никогда из этого не выберемся.
— Конечно, выберемся, Лери! — уверенно ответил Александр. — За Брока следят, Жубер задержан, расследование идет к концу. Но пока мы не достанем этот чертов дневник, будем жить под дамокловым мечом.
— Гениально! И как ты собираешься его достать, интересно? Думаешь, следователи не прочесали там каждый сантиметр? Дом Жубера, его кабинет, его машину!
— Но они ничего не нашли. Скорее всего, что-то не попало в их поле зрения. А значит, у нас еще есть шанс раздобыть дневник.
— Ты это серьезно?
— Абсолютно, — подтвердил он. — Этот дневник связывает нас с Кларой и может сломать нам жизнь! А я считаю, что мы и так дорого заплатили. Давид убит! — крикнул он. — Магид убит! Если мы окажемся за решеткой, значит, они погибли ни за что! Тебе не кажется, что теперь мы заслужили немного покоя, ты и я?
Его голос дрогнул от волнения, и он замолчал. Можно сколько угодно яростно орать в трубку, это никак не изменит ужасной реальности: у полиции в тысячу раз больше шансов найти дневник Клары, чем у него. В сущности, его поведение свидетельствовало о полном бессилии.
— У меня есть идея, — тихо сказала Валериана. — Хотя, может, она дурацкая и ничего не даст, — поспешно уточнила она.
— Говори.
— В один из выходных, проведенных у Клары, мы ездили с ней в маленькое семейное шале, которое в их семье передавалось по наследству.
— Ты сможешь нас туда отвезти?
— Слушай, это было давно, но у меня отличная память. Подожди, дай-ка вспомнить… Это рядом с озером, на горе. Нужно подняться к Аспенскому ущелью — это я знаю точно, потому что Жубер говорил о гонке «Тур де Франс»», которая часто проходит как раз через это ущелье. Вот что, я посмотрю карту и, как только найду, пошлю тебе сообщение.
— Договорились.
— Ты завтра свободен?
— Только после трех часов. Утром я помогаю Денизе писать краткий очерк жизни Давида, а в час придет священник, чтобы обсудить детали церемонии. Отпевание будет в субботу в 14 часов.
Послышался взволнованный голос Валерианы:
— Вот ведь как, я даже не смогу приехать на похороны, поскольку мы якобы незнакомы…
Это дело определенно сведет их с ума: ничего, абсолютно ничего не шло так, как они надеялись. Жюльен и Леа покинули комнату для допросов измученные и разъяренные.
— Ты следила?
Луиза кивнула.
— Я уже на пределе! — раздраженно сказал Келлер. — И кажется, уже созрел для рукоприкладства! Передаю тебе эстафету, Луиза.
— Договорились. Пусть Леа немного отдохнет…
— Нет, спасибо, все в порядке, — перебила ее Баденко. — Уж если я вымоталась, то Жубер тем более! Так что воспользуемся твоей энергией и навалимся не него вдвоем. Но ты берешь инициативу на себя.
Луиза не возражала. Некоторым людям присуще сопротивление, как оно присуще некоторым материалам. Сильные удары по ним не дают никакого результата, скорее руку отобьешь. Поэтому нужно добиться «усталости материала», после которого произойдет его разрыв: надо повторять, повторять одни и те же крошечные атаки, пока материал не треснет, не расколется, а потом уступит. Жубер должен быть из таких. Взглянув на свою коллегу, она ободряюще кивнула и открыла дверь.
Вблизи казалось, что Жубер усох еще больше. Сгорбившись, он сидел за столом. От усталости глаза у него налились кровью, а лицо стало землистым. Выглядел он сильно напуганным, как слабоумный старик, который с возмущением смотрит слезящимися глазами на сиделку и упирается, дрожа всем телом, потому что нет, нет и нет, он не сумасшедший и не будет принимать лекарства! И хватит его мучить, наконец!
— О, мне прислали свежую кровь! — устало заметил Жубер хриплым голосом. — Только это ничего не изменит, ясно?
Он схватил стаканчик с водой и сделал глоток. Луиза села напротив него.
— Среда, 10 ноября 2021 года, 18:24. Возобновление допроса господина Романа Жубера в присутствии майора Леа Баденко и майора Луизы Комон.
Вряд ли она будет оригинальной, но «усталость материала» требует — она пошла тем же путем, что ее коллеги:
— Месье, можете сказать мне, что вы делали вечером в пятницу 15 октября 2021 года?
— Ваши коллеги уже задавали мне этот вопрос тысячу раз.
— А я задаю его снова.
Раздраженный Жубер медленно покачал головой и ответил:
— Не могу вам ответить. Вы сказали, что в моем ежедневнике нет пометок ни о каких встречах — ни личных, ни деловых. Так что, скорее всего, я ушел из офиса между шестью и восемью часами вечера и вернулся домой.
— Значит, у вас нет никакого алиби?
— Что вы от меня хотите услышать? Если бы я знал, что однажды оно мне понадобится, я бы подробно записал все, что делал в этот вечер!
— Вы знаете, где находится Сарруй?
— Да, — тихо ответил он. — Эта коммуна за Семеаком.
— Вы когда-нибудь были там?
— Наверное! То есть я не помню точно. Но коммуну я знаю, я через нее проезжал.
— Вы были там вечером в пятницу 15 октября 2021 года?
— Не помню, чтобы последние месяцы я проезжал через Сарруй.
— Сколько требуется времени, что доехать от вашего офиса в Тарбе до Сарруя?
— Минут десять, если на выезде из Тарба нет пробок.
— Вы знаете кого-нибудь из этой коммуны?
— Нет.
Луиза смотрела ему прямо в глаза и ждала. Он выдержал ее взгляд. Но больше ничего не добавил.
— На допросе у вас дома вы сказали, что знаете некую Валериану Дюкуинг.
— Это так. Она была лучшей подругой моей дочери, Клары, во втором классе лицея Богоматери Всех Скорбящих.
— Где сейчас живет госпожа Дюкуинг?
— Не знаю. Но, судя по вопросам, которые ваши коллеги задают мне последние четырнадцать часов, предполагаю, что в Сарруе.
— Вы отрицаете, что были в доме госпожи Дюкуинг в пятницу вечером 15 октября 2021 года?
— Я не отрицаю, я опровергаю.
— Отпечатки шин марки «Мишлен Праймаси 3» были обнаружены прямо рядом с домом госпожи Дюкуинг вечером 15 октября, — продолжила Луиза, выложив на стол фотографии слепков, изготовленных методом компьютерного моделирования. — На вашем автомобиле такие же шины, вы согласны?
— Возможно. Я менял их прошлым летом, и хозяин гаража предложил мне «Мишлен». Но я не знаю, как они точно называются.
— Что за марка у вашего автомобиля, и какого он цвета?
— У меня их два. Красный «Фиат-Панда» и «Клио IV» «голубой металлик».
— Какой вы используете чаще?
— «Панда» мне служит для коротких поездок. А «Клио» я использую для более длинных.
— Под более длинными вы подразумеваете поездки между вашим домом в Пузаке и офисом в Тарбе?
— Да, потому что «Клио» более комфортабельная.
— Значит, вы были на «Клио», когда ездили на работу 15 октября 2021 года?
— Да. Без вариантов.
— Один свидетель заметил автомобиль среднего размера цвета «голубой металлик» в тот вечер около 19 часов. Кроме того, сравнительный анализ установил тождественность отпечатков, найденных у дома Дюкуинг, отпечаткам ваших шин. Что вы можете сказать по этим двум пунктам?
Жубер посмотрел на нее убитым взглядом и устало возразил, по-видимому, уже в десятый раз:
— Ничего. Только то, что не у одного меня есть такая же машина цвета «голубой металлик» с «мишленовскими» шинами.
Луиза не позволила себя смутить и продолжила:
— Господин Жубер, где вы были в понедельник 25 октября?
— Не знаю, клянусь вам. Я уже много лет живу один. Распорядок дня у меня скучный: я редко выхожу в свет, редко принимаю гостей. Если в моем ежедневнике нет записей, значит, в тот день я был дома. Я мог смотреть телевизор, читать, сидеть за компьютером, не знаю… Возможно, вы сами можете что-то установить вашими методами расследования?
Луиза прекрасно знала, что Жубер звонил своей матери в вечер смерти Айеда. Это было установлено по распечатке звонков. Если бы Жубер совершил ошибку и рассказал об этом, она поняла бы, что он приготовил себе алиби. Если не брать в расчет какое-то значимое событие, разве обычный человек способен запомнить, что он звонил кому-то в такой-то вечер три недели назад? Но Жубер не попался в ее ловушку.
— Пожалуйста, расскажите мне о вашей матери.
— О моей матери? Ей девяносто три года. Два года назад она упала, сломала шейку бедра, и ей пришлось уехать из дома. Сейчас она живет в доме престарелых в Баньере-де-Бигорр. Он называется «Мимоза», — уточнил Жубер.
— Вы часто ее навещаете?
Мужчина тяжело вздохнул.
— Один-два раза в неделю. Как получится. Я, как правило, поздно уезжаю из офиса, а там нежелательны посещения после 20 часов. Так что я чаще езжу по выходным.
— А если вы не можете приехать, то звоните ей?
— Да, такое случается… Но я не очень люблю телефон, — уточнил он, — предпочитаю общаться вживую. Я звоню, только если мне действительно не удалось освободиться вовремя.
Жубер осушил пластиковый стаканчик и слегка дрожащей рукой снова его наполнил. Он выглядел измученным, и жандарм отметила, что его сопротивление начинает ослабевать. Серия вопросов, которыми она в него выстрелила, прямо преследовали эту цель, и теперь она собиралась перейти к самому сложному, надеясь, что он сломается:
— Где вы были в прошлую субботу, 6 ноября 2021 года после 18 часов?
— У себя в офисе.
— Вы работаете по выходным? — удивилась жандарм.
— Да, и довольно часто. У меня несколько предприятий, а дела сами по себе не делаются. Многие предприниматели поступают так же, я не исключение.
— Понимаю. Значит, вы были в Тарбе?
— Да.
— Весь день?
— Нет, утро я провел дома. А в Тарб прибыл только к трем часам. Поэтому я уехал с работы довольно поздно, около девяти вечера.
— Кто-нибудь может это подтвердить?
— Сотрудники моего головного офиса по субботам не работают. Так что я был один.
— Это очень прискорбно, — иронически заметила Луиза. — Потому что в нашем распоряжении есть записи с камеры видеонаблюдения, которые доказывают, что вы были в Ибосе в 18:02.
— Нет! — возразил Жубер. — Я не был в Ибосе! Я это уже говорил и повторяю весь день: я не выходил из своего офиса в Тарбе!
Луиза насмешливо хмыкнула и положила перед ним снимки с видеокамеры. Жубер едва взглянул на них, он их уже видел.
— «Клио IV», «голубой металлик», номерной знак QE 564 FD. Вам знакома эта машина?
Он раздраженно покачал головой.
— Я вам еще раз говорю: это невозможно, вы ошибаетесь.
— Отвечайте на мой вопрос, месье. Этот номер…
— Да, этой мой номер, — оборвал он ее раздраженно.
— Так как вы объясните, что ваша машина попала под камеру в Ибосе, хотя вы утверждаете, что не покидали Тарба?
— Я это никак не объясняю… Я просто не понимаю. Здесь какая-то ошибка, иначе быть не может. Прошу вас, поверьте мне, мадам.
Хотя внутри у Луизы все кипело, она молча собрала фотографии, не выказывая ни малейшей досады. Леа, сидящая рядом, откинулась на спинку кресла и закатила глаза к потолку.
— Это принадлежит вам? — продолжила Луиза, доставая новые снимки из папки.
— Это мои спортивные брюки.
— Черные спортивные брюки «Адидас» — по свидетельству госпожи Дюкуинг, такие брюки были на нападавшем.
— Я не имею к этому никакого отношения, — упрямо возразил Жубер.
— А эти кроссовки?
— Тоже мои.
— При предварительном осмотре выяснилось, что рельеф подошвы похож на следы, оставленные в доме госпожи Дюкуинг.
Жубер упрямо покачал головой.
— Кроме того, криминалисты обнаружили незначительные следы крови на подошвах, а также на брюках на высоте голеностопного сустава. Пробы отправлены в лабораторию для анализа и сравнения ДНК. Оказывается, госпожа Дюкуинг в тот вечер была ранена, и на полу остались пятна крови. Нападавший наступил в них… Вам не кажется, месье, что пора уж сказать нам правду?
— Вы говорите какую-то ерунду! — отрезал Жубер. — Зачем мне нападать на эту женщину? Это же полный абсурд.
Леа надеялась, что в результате содержания под стражей они получат недостающие им объяснения, но этого не произошло, даже наоборот: понимая, что они не могут предъявить ему мотив, Жубер без устали возвращался к этому вопросу. И тогда Луиза решила перенести упор на доказательства.
— Каким бы ни был ваш мотив, месье, у вас нет алиби на тот вечер, когда госпожа Дюкуинг стала жертвой нападения, а главное, вы находились рядом с местом убийства Давида Шаффера.
— Это ложь.
И снова Луиза положила перед ним на стол снимки с камеры видеонаблюдения.
— Вы отрицаете установленный факт.
Жубер сложил руки на груди с раздраженно-решительным видом и стал похож на полоумного старика, бросившего вызов всему миру.
— Я говорю правду.
— Ладно… Перейдем теперь к Тибо Брока. Какие у вас с ним отношения?
Жубер шумно выдохнул.
— Я уже отвечал на этот вопрос не знаю сколько раз…
Огромный парк лицея всегда полон. Группы болельщиков, одетые в цвета своих школ, размахивают флажками и распевают песни во все горло. Последние участники соревнований делают разминку в тени больших деревьев или бегают по траве, чтобы разогреть мышцы. Гуляющие и велосипедисты пересекают парк, заражаясь всеобщим возбуждением и весельем. Повсюду молодые люди приходят и уходят, сопровождаемые вихрем звуков, в котором мешаются крики, сигнальные дудки, победные кричалки. С самого дальнего участка территории, где находятся спортивные залы, через равные промежутки времени доносится гром оваций, который заглушает голоса комментаторов в мегафонах.
Клара входит в интернат, поднимается в комнату. И начинает готовиться. Это их последняя встреча. Потом все изменится. Александр поступит в бакалавриат и уедет. И больше не будет ни клана, ни испытаний, ни адреналина. Клара вернется домой, и жизнь снова станет скучной обыденностью, где ничто не выходит за рамки нормы, ничто не опьяняет и не потрясает. Чувство сожаления уже щемит ей сердце. И она судорожно цепляется за ту малость, что у нее остается. Ближайшие часы должны стать незабываемыми. И они ими будут. По такому случаю она надела вещи своей матери. Джинсы тех лет, закрывающие лодыжки, и футболку с портретом Дженис Джоплин. В ее тайных планах — долгий поцелуй с Алексом. Чудесный поцелуй, прощальный. Незабываемое переживание со вкусом столь же сладким, сколь и горьким. Плотский пожар, который сделает их историю неповторимой, и о ней они, уже старые и мудрые, будут вспоминать, трепеща всем телом. Клара улыбается, стоя перед зеркалом в ванной комнате.
— Готово, я все сложила в рюкзак! — доносится голос Валерианы из комнаты. —
— Значит, можно отправляться!
— Ты просто великолепна, Клара! Решила сделать шаг навстречу Александру? — лукаво спрашивает Валериана.
Лицо Клары покрывается краской, и она вздыхает. Как она могла поверить, что лучшая подруга не догадается о ее намерениях? Она пожимает плечами.
— Прощальный поцелуй. Я умираю по нему… По-твоему, это глупо?
— Ты шутишь?! Ни одно желание не стоит того, чтобы за него умирать.
Валериана пристально смотрит на подругу. Ее взгляд — настоящий детектор лжи.
— Последняя встреча. Что ты сейчас чувствуешь?
— Мне одновременно хорошо и больно.
— Оставь то, что болит, на потом, Клара. У тебя будет еще время настрадаться.
Клара грустно улыбается. Она подходит к Валериане и крепко обнимает ее. Объятие долгое, сильное, без лишних слов, которые все равно ничего не скажут или скажут не так.
Наступило лето, возвестив о конце учебного года. В воздухе разносится запах солнцезащитного крема. Волосы девушек пахнут манго, кокосом, маракуйей. По другую сторону горной дороги дремлет океан под ярким солнцем, и на фоне лазурного горизонта выделяются силуэты белоснежных яхт. Валериана и Клара прячут свои велосипеды в небольшом лесу и торопливо идут к амбару. Еще издали они слышат, какой гвалт подняли ребята. Они взвинчены до предела. Теперь, после трех дней олимпиады, можно наконец стряхнуть напряжение. Магид выиграл золото в толкании ядра и бронзу — в метании копья. Алекс завоевал первое место в плавании баттерфляем на дистанции 100 и 200 метров. Давид поднялся на пьедестал почета в эстафете 4 × 100 метров вольным стилем.
— Даже в лесу слышно, как вы орете! — сообщает Клара, проскальзывая внутрь.
У мальчиков разыгрался бой, и сейчас они похожи на перевозбужденных детей. Сено порхает под крышей, испуская острые ароматы пыли и сухих трав. Заразившись общим безумием, Клара и Валериана вступают в игру. Очень быстро Давид становится мишенью группы. Он визжит как резаный, Магид связывает ему ноги, Клара и Валериана — руки, а Алекс запихивает ему сено в шорты. Начинается общая потасовка: они играют, толкаясь телами, катаются по полу, дерутся. Они смеются, веселятся, протестуют. Но, несмотря на возбуждение и толкотню, Клара и Магид ни на секунду не соприкасаются друг с другом. Затем детская игра исчерпывает сама себя, и к вспотевшим, задыхающимся подросткам медленно возвращается покой. Под лучами света снова расцветают озорные улыбки. Магид встает. Он роется в большом рюкзаке, из которого доносится звяканье бутылок.
— Так, пора переходить к делу! Мы с Давидом посчитали: тридцать шесть испытаний, тридцать шесть видео! Это стоит отпраздновать, правда?! Водка, джин, ром? Мы также захватили фруктовые соки, чтобы все это подсластить! Ну, кто чего хочет?
Во влажной духоте амбара раздаются первые аккорды композиции рок-группы Black Rebel Motorcycle Club. Клара изрядно опьянела. Но, в отличие от опыта с джином в дедушкином шале, сейчас ей хорошо: она расслабленна, почти безмятежна. У нее кружится голова, и это приятно. Сидя на сеновале под крышей, свесив ноги и закрыв глаза, она дает убаюкать себя аккордами Red Eyes and Tears. Ей кажется, что ее тело слегка парит в воздухе, покачиваясь под музыку, как лодка на волнах.
— А ты слишком много выпила! — заявляет Алекс, садясь рядом.
— А вот и нет, мне, наоборот, хорошо.
Клара открывает глаза. От Алекса исходит запах сена, смешанный со сладковатым древесным ароматом. Упоительный запах. И снова — впрочем, как всегда — дрожь пронзает ее, словно электрическим током. «Вот сейчас», — говорит она себе. Но он ее опережает:
— Ты же знаешь, что я от тебя с ума схожу! Ну же, Клара, не робей, поцелуй меня!
Она хотела сразить его наповал. Самой выбрать подходящую минуту. А не
— Серьезно? Хочешь поцелуй, Александр Шаффер?
— Да.
— Тогда заслужи его.
Он смотрит на нее. В его взгляде она видит смесь возбуждения и страха. Это чувство ей хорошо знакомо. Это тяжелый наркотик, наркотик победителей — адреналин.
— Ладно.
Непредвиденная ситуация. Клара импровизирует. Ее глаза блуждают по амбару и останавливаются на старом «Фергюсоне», бездействующем до поры до времени на первом этаже.
— Хочу, чтобы ты покатал меня на тракторе.
Александр таращит глаза.
— Так у тебя же у самой есть права?
— Я в жизни не водила такой драндулет!
— Ну и что? Управлять им должно быть не труднее, чем тачкой! И потом, куда ты собираешься на нем ехать? — спрашивает он озадаченно.
— Не важно. Сделай мне сюрприз!
— Но Аместуа нас застукает!
— Да, это рискованно. А иначе неинтересно!
Проходит минута, которая разделяет все на «до» и «после».
— Ну что, слабо́? — с вызовом бросает она.
В час ночи Луиза наконец проскользнула под одеяло. Постель была ледяной, хотя термостат в казенной квартире показывал 19 градусов. Устремив глаза в потолок, она издала долгий, тяжелый вздох. Ее давила безысходность и ощущение собственного бессилия. Жубер ни на йоту не отступал от своей версии — версии, которая просто игнорировала реальность. Его упрямое отрицание очевидного и искренний тон оказались чрезвычайно утомительны для Луизы с ее здравомыслием, и жандарм уже начала задумываться о ментальном здоровье мужчины. Ведь только безумец стремится поколебать сами основы рациональности!
Она растерла руки, стараясь согреться, но холод был внутри нее. «Разбор полетов» группы, состоявшийся часом ранее, прошел тяжело. Луиза объявила свою программу на завтра, и Леа, измученная допросами подозреваемого, которые исчерпали все ее резервы толерантности, не смогла это стерпеть. Теперь методы коллеги вызывали у нее недоверие: та продолжала вести свое собственное расследование даже тогда, когда все имеющиеся силы нужно было бросить на разработку Жубера. Несмотря на все попытки, Луизе не удалось смягчить их разногласия. Леа завершила разбор фразой, которая теперь без устали крутилась у нее в голове: «
Горизонт пропал. Океан и небо слились воедино. Дымно-серый потолок нависал над землей, клубясь серыми ползучими завитками. Луиза ехала по извилистой горной дороге, ведущей к невидимым вершинам андайских скал. Восьмидесятилетний Этьен Эчебаррия жил в деревушке в тридцати минутах ходьбы от берега вместе с сыном и невесткой, которые разводили скот. Луиза изо всех сил отгоняла от себя тревожную мысль, что она встретится с человеком, утратившим ясность ума, с ослабевшей памятью. Все-таки речь шла о событиях двадцатилетней давности… Жандарм дала задний ход и сделала крутой поворот. Чем выше она поднималась, тем гуще становился туман. «
— Я — Эвлали Эчебаррия, — произнесла она с сильным баскским акцентом. — Дедушка ждет вас! Могу сказать, что ваш звонок разбудил его воспоминания!
— Правда?
— О, да! Со вчерашнего вечера он только о лицее Богоматери Всех Скорбящих и говорит! Он ведь проработал в нем всю свою жизнь! И потом, эта история с убийством бывшего ученика… — добавила она тише. — Входите, я провожу вас к нему.
На ферме пахло горящей сажей и холодным бульоном. Она была огромной, а внутри — по-деревенски уютной. Одно из тех мест, где время словно застыло. Здесь сохранился прежний ход вещей: и стойкость древних отзывалась в труде живых. Луиза прошла по коридору к двери, выложенной неровными и мутными квадратиками ярко-желтого стекла, по моде 70-х годов. Эвлали Эчебаррия постучала и вошла.
— Дедушка, приехала дама из жандармерии!
В дверях появился худощавый сутулый старик.
Белая грива кудрявых волос пышным венком лежала под черным беретом, придавая ему немного клоунский вид. Эчебаррия улыбнулся Луизе, и его лицо, изборожденное морщинами, просветлело.
— Входите и садитесь, мадам! — сказал он, делая знак рукой. — Я принесу нам кофе.
— Он рад гостям, — заметила невестка. — Я вас оставлю, но, если понадоблюсь, позвоните мне.
Луиза села. Главная комната была простой и чистой. Круглый стол, четыре плетеных стула, два кресла перед телевизором, стоящем на буфете, на стене — цветочный гобелен. Этьен Эчебаррия вернулся из кухни с двумя чашками. Одну он протянул Луизе и медленно сел на стул лицом к ней. Затем начался живой разговор о погоде, о дороге на ферму и о местной жизни. Старик был приветлив и — к великому облегчению Луизы — в здравом уме. Спустя десять минут Луиза направила разговор на лицей.
— Значит, вы работали в велосипедном гараже?
— Да, но это в последнее время. Я долгие годы занимался только починкой, и можете мне поверить: в таком лицее, как этот, не было недостатка в работе! А потом директором стал господин Видаль, примерно в 1995 или 1996 году, за пять-шесть лет до того, как я ушел на пенсию. Это была его идея — устроить велосипедный гараж. Старшеклассники уже давно жаловались, что они отрезаны от города. Идея была удачной, и она сразу же сработала. Так и идет по сей день.
Старик энергично кивнул, увлеченный воспоминаниями.
— У меня начались проблемы со спиной после несчастного случая в 1994 году — я упал с лестницы, когда обрезал в парке дерево. Тогда-то господин Видаль и предложил мне открыть гараж. Конечно, я сразу согласился!
— Что-то вроде переквалификации!
— О, ну я также помогал коллегам в мелких внутренних работах: сантехника, разбитые стекла, разная починка по мелочи… Но главное — да, я держал велосипедный гараж.
— В каком году вы вышли на пенсию?
— В июле 2002-го!
— Меня как раз интересует 2001/2002 учебный год, — поспешно сказала Луиза. — Помните ли вы двух школьниц, которые брали велосипеды по средам во второй половине дня?
При этих словах по лицу старика прошла тень, и Эчебаррия медленно кивнул. По его взгляду было видно, что его накрыли воспоминания.
— Ну как это можно забыть, если малышка тогда пропала, а?
— Клара Жубер?
— Да, Клара… Ох… Подумать только! Кажется, ее так и не нашли?
— Увы, нет…
— В этой девчушке жизнь била ключом. Она со своей подружкой, как ее звали… Валери, кажется.
— Валериана.
— Ах да, точно, Валериана! Они всегда были не разлей вода, всегда! Можно сказать, нашли друг друга. Они приходили за велосипедами каждую среду, в любую погоду. И я предупреждал их об осторожности! Мой коллега видел, как они брели недалеко от берега. А уже в те годы случались обрушения скал из-за эрозии. Небольшие обвалы, не такие масштабные, как в 2019 году… Но все равно, даже тогда это было опасно.
— Они всегда были вдвоем? Никто никогда не видел их в сопровождении мальчиков?
Глаза старого Эчебаррия живо заблестели.
— Понимаю, о чем вы! Было еще трое ребят постарше, одного из которых, спортсмена Магида Айеда, недавно убили, — мрачно уточнил он. — Они учились в выпускном. И тоже брали велосипеды по средам. И в итоге я задал себе такой же вопрос. Но я никогда не видел их всех вместе, если вы это хотите знать.
Луиза надеялась на другой ответ…
— Но я могу рассказать вам один эпизод, который мне запомнился. Между прочим, я тогда сказал себе:
— Слушаю вас.
— В ту среду холод был адский. Но, как обычно, девочки, а потом мальчишки взяли напрокат велосипеды. Около четырех девочки их вернули. Я сразу обратил внимание на выражение лица Клары — малышка была очень импульсивная, и в ту минуту глаза у нее метали громы и молнии. Значит, подходит она расписаться в реестре, и я замечаю следы у нее на шее. Красные пятна. Через пять минут появляются ребята. Вид у них тоже мрачный. И они все трое молчат, что на них совсем не похоже. И тут я вижу, что у того самого Айеда на щеке красуется царапина.
— Что с тобой случилось, парень? — спрашиваю я его.
— А, ерунда! — пробормотал он. Но вид у него был такой, как будто ему поперек горла кость встала.
Луиза нацарапала несколько слов в блокноте, а старик продолжал:
— Я подумал, что они поссорились — малышка и он…
— Вы ничего больше не узнали?
Эчебаррия покачал головой.
— Они держали рот на замке, но, если хотите знать мое мнение, — что-то у них там творилось недоброе.
Это она уже поняла. Но без доказательств нельзя рассчитывать на признания главных действующих лиц.
— Вы помните вечер 27 июня? — спросила она, чтобы завершить разговор.
— Конечно… К тому же спустя два-три дня приходили жандармы, чтобы задать мне несколько вопросов. В этот день закрывались олимпиады, школьники были повсюду, все взволнованные, возбужденные. По такому случаю Пьерро работал вместе со мной. У нас не было ни минуты передышки с четырех до восьми! Выдача, возврат велосипедов… Кроме того, надо было проверять школьные карты лицеистов, приехавших из других мест и которых мы не знали; регистрировать выдачу велосипедов им тоже. Короче говоря, сумасшедший дом!
— Могу себе представить.
— Валериана при мне расписывалась в реестре, когда вернула велосипед. Было, наверное, около половины восьмого. В тот момент я не осознал, что малышка была одна, потому что в гараже было полно молодежи, и Пьерро помогал мне регистрировать возвраты. Зато я заметил, что она явно не в своей тарелке. Бледная как полотно, и глаза красные. Правда, у меня ни секунды свободной не было, и я не спросил ее, что случилось. Скоро должно было начаться торжественное закрытие, и школьники сдавали велосипеды один за другим.
Старик сделал короткую паузу. Он допил кофе и, глядя куда-то вдаль, продолжил:
— В тот вечер мы с Пьерро закончили после 8. А когда стали проверять реестр, обнаружили, что не хватает одной подписи в колонке возврата — как раз подписи малышки Клары. Мы не стали паниковать: решили, что девочка просто забыла расписаться. Только для очистки совести еще раз пересчитали велосипеды. И тут поняли, что одного не хватает. Мы решили, что девочку что-то задержало, и подождали еще минут двадцать. Но она все не возвращалась. Вот тут мы начали беспокоиться, и я решился предупредить начальство. И от него узнал, что об исчезновении Клары уже сообщили.
— Подождите! — прервала его Луиза. — Когда Валериана вернула велосипед, она не спросила вас, видели ли вы Клару?
— Нет… Во всяком случае, я такого не помню.
Эчебаррия замолчал, и, нахмурившись, задумался.
— Нет, она меня ни о чем не спросила, — повторил он, — это точно. Потому что в тот момент, когда мы поняли, что не хватает велосипеда Клары, я вспомнил, что Валериана была одна. Если бы она спросила меня о Кларе, я бы обязательно вспомнил об этом.
Вот это было интересно. Валериана рассказала, что, вернувшись в лицей, она стала искать свою подругу. Что может быть естественнее в этой ситуации, чем спросить у Эчебаррии, вернула ли она велосипед? А вместо этого, по словам Дюкуинг, она обошла в поисках Клары всю территорию вдоль и поперек…
— Понятно. А что произошло потом?
— Конечно, я поначалу принимал участие в поисках! Помню, как господин Видаль произнес речь. Мы с несколькими старшеклассниками и учителями прочесали весь парк. Около 9 вечера я взял машину и поехал вдоль побережья в сторону Андая, там, где девочку видели последний раз. Ничего. Потом я ездил по городу наугад, надеясь встретить ее.
— Вы были на вокзале?
Старик задумался.
— Возможно, мне трудно сказать. Я делал повороты наугад, понимаете… И потом, с тех пор двадцать лет прошло!
— Да, понимаю.
— Проездив понапрасну, я вернулся в лицей, чтобы узнать новости. Но девочка так и не появилась. Тогда я снова сел в машину и поехал в противоположную сторону — в Сен-Жан-де-Люз. И там я узнал о пожаре на ферме Аместуа, — добавил он глухим голосом. — Тоже какая-то мутная история.
При этих словах в глазах Эчебаррии появилась печаль. Луиза также отметила, что старик сложил руки на столе, чтобы они не дрожали. Напрасно.
— Я проезжал мимо фермы, когда оттуда выехала скорая помощь. И когда узнал, что бедный старик сгорел заживо, меня это так потрясло, вы не представляете!
— Не понимаю… Вы проезжали мимо того места, где был пожар?
Старик поднял голову и с удивлением посмотрел на жандарма.
— Ну, а как иначе, ведь ферма Аместуа соседствует с лицеем. Кстати, он снабжал лицей овечьим сыром!
— Ферма соседствует с лицеем?
— Да. Участки примыкают друг к другу, хотя сама ферма находится в пятистах метрах, потому что территория Аместуа, по крайней мере, не меньше, чем у Собора Парижской богоматери!
Увидев, что жандарм прищурилась, он объяснил:
— Если выехать из лицея и направиться в сторону Сокоа, вы окажетесь на побережье, которое образует большую дугу. Примерно в пятистах метрах от оконечности бухты справа есть тропинка, ведущая к ферме. Но земля Аместуа тянется гораздо дальше, вглубь лесистой местности, где сгорел тот самый старый амбар с сеном.
Луиза не могла представить себе всю эту картину, но она кивнула, чтобы Эчебаррия продолжал.
В ее уме уже возник вопрос: не связан ли как-нибудь пожар в амбаре с героями ее расследования?
— У этого Аместуа во рту всегда торчала сигарета, хотя он кашлял, как будто болел коклюшем! Что вы хотите, такой уж он был парень! Упрямый как осел и с бешеным нравом! У него случались такие вспышки ярости, вы не представляете! Все дети в лицее его боялись… В сущности, он был неплохой, надо было только знать подход.
— Что вам известно о пожаре?
— По версии следствия, загорелся трактор. Видимо, Аместуа заливал в бак горючее… Я вот думаю: что он собирался делать на этой развалюхе «Фергюсоне»? Поди теперь пойми! В общем, скорее всего, он уронил сигарету, и все сразу вспыхнуло. В этом старом амбаре был жуткий бардак, а на втором этаже — прошлогоднее сухое сено, которое он так и оставил там после того, как построил большой сарай для скота. Все это загорелось за несколько секунд, можете себе представить! Когда пожарные потушили пожар, от него осталось только обугленное тело.
— Сгоревший амбар был заброшен?
— В общем, да… Аместуа периодически чинил крышу, поскольку использовал его под склад, но он все равно разваливался, как всякая брошенная вещь, понимаете? Хотя на ферме это обычное дело: всегда есть старые механизмы или материалы, которые жалко выкинуть, потому что они еще могут пригодиться. А потом время идет, рухлядь накапливается… И вот…
Александр Шаффер с признательностью пожал руку священнику, и Дениза открыла ему дверь. Они неподвижно стояли на пороге, пока святой отец шел по аллее. Когда он исчез, невестка всхлипнула и снова разразилась слезами. Александр машинально положил ей руку на плечо, но сам он ощущал такой холод и пустоту, что вряд ли этот жест мог принести ей облегчение.
— Я приготовила горячие напитки, — сказала мать Денизы. — Не стойте на холоде, пойдемте.
Они последовали за ней на кухню. Там за столом сидела Клотильда, свесив со стула маленькие пухлые ножки. Перед ней стояла нетронутая чашка с шоколадом, распространяя мерзкий запах какао и остывшего молока. Наклонившись над столом, девочка что-то рисовала; ее пальцы были испачканы фломастером. Личико Клотильды потеряло выражение детской беззаботности, и она смотрела на свой рисунок сосредоточенным угрюмым взглядом. Папа отправился на небо, он стал ангелом и теперь оберегает ее. Вот что она повторяла себе, пытаясь найти в этом смысл. Александр еле сдерживал рыдания: будь он более прозорливым, трагедии удалось бы избежать. Но Жубер успел его опередить, и Давид погиб.
— Александр, вы что-нибудь выпьете?
— Спасибо, но я… кажется, я не в состоянии ничего проглотить.
Мать Денизы ответила ему полным сострадания взглядом, от которого у него скрутило желудок. Если бы они все знали! Если бы у них было хоть малейшее представление о его вине!
— Мне надо проветриться, — произнес он сдавленным голосом. — Я возьму машину Давида.
Валериана уже была на месте, когда он приехал на практически пустую стоянку у озера Пайолль. Александр внимательно оглядел молодую женщину. Теперь она не имела ничего общего с девочкой-подростком, которую он знал. Правда, она всегда казалась ему странной — какой-то неуловимой, «вещью в себе». Но сейчас было другое: угрюмость и скорбь на ее лице, исключавшие всякую мысль о сближении, бросались в глаза. Кокер-спаниель на поводке, смирно сидевший у ее ног, единственный вносил в эту картину какую-то душевную ноту.
— Привет, Лери.
— Привет.
Бывшие лицеисты смущенно переглянулись. Прошло двадцать лет. Они чувствовали себя абсолютно чужими друг другу — а было ли когда-то иначе?
— Как ты?
Она пожала плечами, разглядывая свои «Мартенсы» с высокой шнуровкой.
— Я только одного хочу: чтобы все это прекратилось, раз и навсегда… А ты как? — добавила она и посмотрела ему в глаза.
— Ужасно, — вырвалось у него.
Валериана кивнула, ее глаза заблестели от слез, и наступило тяжелое молчание. Нетерпеливый лай кокера вывел их из оцепенения.
— Тихо, Бальто! — прикрикнула на него Валериана. — Алекс, может, мы…
— Да, пойдем.
И он последовал за Валерианой по тропинке, огибающей озеро. Явно радуясь открытию этого огромного горного простора, Бальто натягивал поводок, обнюхивал пучки травы, вилял хвостом и регулярно задирал заднюю лапу, чтобы пометить территорию.
От измороси поверхность озера превратилась в стального цвета зеркало, в котором идеально отражалось облачное небо.
— Отсюда не больше пятнадцати минут, если не придется блуждать, — сказала она, продолжая идти вперед.
— К дому нет ни одной дороги?
— Нет. Во всяком случае, не было в 2002 году. Жуберов как раз привлекала недоступность этого места.
Они миновали озеро и вышли на огромный зеленый луг, окруженный елями. Упругая почва проседала под их ногами, и Александр несколько раз поскальзывался на мокрой траве. Перейдя через ручей, они углубились в сырой подлесок. Морось на листве, стекая, тихо кропила землю, раскрывая пьянящие запахи древесины и перегноя. Валериана нерешительно шла впереди, озираясь по сторонам в поисках каких-нибудь ориентиров двадцатилетней давности. Алекс терпеливо следовал за ней, стараясь не споткнуться о корни, которые скрывались под лиственным ковром, и молился, чтобы дневник Клары оказался в семейном шале. Они были в пути уже не меньше двадцати минут, когда впереди открылась поляна.
— Кажется, мы пришли! — воскликнула Валериана и торопливо направилась к опушке. Александр несколькими шагами догнал ее и внимательно оглядел овальную просеку, окруженную голыми деревьями и густыми елями.
— Вон там! — сказал он, указывая на бревенчатый домик-шале, частично скрытый огромной елью.
Они подошли к нему и остановились. Дом был не только отремонтирован — деревянная отделка заново покрыта лаком, шиферная крыша почищена — но и над входной дверью висела светлая деревянная доска. На ней были выжжено слово «КЛАРА».
— Ты это видела раньше?
— Доска выглядит совсем новой… Нет, двадцать лет назад ее не было.
Александр огляделся. Они были одни. В тусклом сером свете поляна напоминала заросшее кладбище, потревоженное мелким сеющим дождем. Глухой шум леса внезапно разорвали металлические крики вороны, и кокер залаял, срываясь с поводка.
— Бальто, тихо!
Пес заскулил от разочарования, а Шаффер с трудом унял дрожь.
— От этого места у меня мурашки по коже, — пробормотал он, кладя рюкзак на землю. — А особенно в эту погоду — готовая декорация к фильму ужасов.
Александр осмотрел массивную входную дверь, запертую на щеколду с навесным замком. Он достал из рюкзака ломик, резким и сильным движением сорвал замок, затем отодвинул стальную петлю и открыл дверь. Тусклый свет проник внутрь, осветив комнату около двадцати квадратных метров, скромно обставленную, но чистую. Александр огляделся: одну стену занимал кухонный уголок, напротив — буфет, стол, две лавки и небольшая ниша с туалетом. Лестница с врезанными ступенями вела на чердак.
— Вижу, Жубер обустроился. Теперь здесь гораздо удобнее, чем двадцать лет назад, — заметила Валериана, привязывая поводок к ножке стола. — Бальто, лежать!
— Смотри! — сказал Александр и указал на сундук под одной из лавок. С бьющимся сердцем он присел на корточки и придвинул к себе тяжелый металлический ящик.
— Дай мне кусачки, здесь навесной замок, — сказал он Валериане, стоящей за его спиной.
Через минуту металл уступил давлению острых стальных челюстей. Александр вздрогнул: под крышкой оказалась Клара. Младенец, ребенок, подросток, то улыбающийся, то надувшийся, под ненасытным взглядом невидимого фотографа.
— Твою мать… Остатки того самого мемориала в Ибосе!
Наступило тяжелое молчание, в котором Александр и Валериана перебирали фотографии. Некоторые были напечатаны в увеличенном формате. Сундук был доверху наполнен ими. Сердце Александра сжалось: восхитительная и непобедимая Клара материализовалась перед ним, возникнув из прошлого, которое было словно вчера, а вместе с ней хлынул поток пронзительных воспоминаний. Она осталась его самой искренней и сильной любовью, любовью всепоглощающей, которая медленно пожирала его и от которой он так по-настоящему и не исцелился. Какой-то стон заставил его поднять голову. Валериана сидела на лавке, пристально глядя на большой черно-белый портрет Клары. Слезы, крупные, как горошины, медленно текли по ее бледным щекам. Александр закрыл глаза, и картины того дня, 27 июня 2002 года, убийственными вспышками замелькали у него перед глазами, а к горлу подступили рыдания. Прошло какое-то время, наполненное мучительными воспоминаниями. Когда он снова открыл глаза, бледное солнце этого серого дня уже клонилось к закату, а высокие ели, обступившие домик, начали заполнять его своими тенями.
Окаменевшая от горя, Валериана сидела не двигаясь, глядя в пустоту. Александр вздохнул, проглотил слезы и заставил себя думать о детях. Вспомнив их невинные улыбки, он почувствовал прилив сил и продолжил рыться в сундуке. Вскоре его пальцы наткнулись на толстый твердый переплет, и он извлек его со дна. Черная кожаная обложка, буквы имени, вытисненные на коже, — это был дневник Клары!
— Нашел, — пробормотал он.
— Я зажгу свечку, — ответила Валериана слабым голосом.
Спонтанное вторжение в гарнизон пожарной охраны, а затем к андайским жандармам не дали никаких результатов, и день уже клонился к вечеру, когда Луиза выехала на длинную дорогу, разделяющую луг надвое. Туман рассеялся к двум часам, уступив место нудному моросящему дождю. Ветви сгибались под влажным воздухом, отовсюду капало. Посреди огромного луга на сером фоне неба выделялась белая усадьба баскской фермы с зеленым фахверком и красной крышей. Позади нее в глубине территории находился длинный сарай из гофрированного железа, а за ним — обширный огороженный участок, на котором паслись десятки овец, издавая время от времени блеяние, заглушавшее звон их колокольчиков. Жандарм поставила машину на ручной тормоз и вышла. Движение занавески за окном подсказало ей, что в доме кто-то есть. Она подходила к крыльцу, когда на пороге появился мужчина в рабочем комбинезоне. Он был крепкого телосложения, а лицо словно вытесано топором. Луиза представилась, и мужчина кивнул, но в его взгляде появилась некоторая настороженность.
— Биксент Аместуа, — представился он.
— Сын Эки Аместуа?
— Да, старший сын.
Жандарм коротко объяснила причину своего визита. Сын Аместуа выслушал ее; при упоминании семейной трагедии его лицо потемнело. Он согласился провести ее через всю ферму к старому амбару, в котором погиб его отец двадцать лет назад. Надев забрызганные грязью резиновые сапоги, стоявшие на коврике, он бросил озабоченный взгляд на городской костюм Луизы.
— Поедем на квадроцикле, так будет быстрее. И поскольку земля размокла, лучше вам надеть вот это.
Фермер протянул ей дождевик. Он оказался великоват, но это все же лучше, чем если бы он был мал… Луиза пошла за Аместуа к сараю. Не успела она сделать несколько шагов по мокрой траве, как ее «конверсы» пропитались водой.
Когда они подъехали ближе, она заметила в листве обгоревшие остатки деревянной рамы. На опушке леса Аместуа сбавил скорость и медленно поехал между деревьями. Вскоре растительный барьер стал гуще, и он выключил двигатель.
— Идите за мной, — сказал он.
Между деревьями виднелась заросшая травой узкая тропа, но тут и там торчали колючие кусты ежевики, вынуждавшие Аместуа обходить их.
— Давненько я сюда не наведывался. И вижу, что эти заросли надо как следует проредить.
От прежнего амбара остались только четыре почерневшие каменные стены с обугленными палками на месте деревянного каркаса. Луиза подошла к зияющей дыре, которая раньше, видимо, была главным входом. Пахло ржавчиной, копотью и мокрой землей. Пламя сожрало всю внутренность амбара, которая теперь представляла собой бесформенную кучу каких-то громоздких предметов, перепачканных сажей и местами покрытых ползучим плющом. Вскоре ее глаза привыкли к сумраку, и она различила среди обломков остов сгоревшего трактора.
— Я так и не понял, что он тогда задумал, — тихо сказал Биксент Аместуа. — Почему папа решил использовать старый «Фергюсон»? За два года до этого мы купили новую модель. С Ибаном, моим братом, мы нашли для «Фергюсона» покупателя, но старик решил его оставить. Он был тот еще фрукт! Упрямый как осел, с бешеным характером! Говорил, что, если новый сломается, мы не нарадуемся на старый… И вот к чему это привело.
Луиза колебалась. Ее вопросы могли поставить под сомнение официальные заключения и даже те, которые семья признала. Хотя она ни в чем не была уверена. Однако сын Аместуа ее опередил:
— Может, теперь скажете мне, что вас сюда привело?
— Ну… эта история с пожаром…
Фермер косо посмотрел на нее. Облизав губы, он, наконец, решился:
— Ибан никогда не верил, что папа был настолько глуп и наполнял бак с зажженной сигаретой во рту.
У Луизы екнуло сердце. Выходит, официальная версия убедила не всех.
— А вы?
— Скажем так: за неимением другого объяснения пришлось удовлетвориться этим, каким бы невероятным оно ни было. И следователи говорили с таким знанием дела, что уж теперь…
Жандарм отметила иронию в голосе Аместуа. Мужчина явно не из тех, кто легко открывает душу, его нужно разговорить. Она вздохнула и начала:
— Кто-нибудь из вашей семьи или из соседей никогда не видел здесь молодежных тусовок?
Мужчина напрягся, по его лицу пробежала тень. Он задумался, словно что-то вспоминая, а потом выпалил:
— Бабушка Наия. 19 декабря 2001 года. Она сказала, что из заброшенного амбара доносился какой-то гвалт. Пойдемте посмотрим.
Луиза прошла за ним метров десять до старого дуба. Фермер присел на корточки и очистил землю от травы. Через минуту в его руках оказался сгнивший деревянный крест с вырезанной на нем надписью: «Лубар, 27 июля 1985 г. — 19 декабря 1999 г.»
— Лубар был сторожевым псом моих бабушки и дедушки. Они его обожали. Это мы с Ибаном подарили его. Дедушка умер в 1990-м. А Лубар верно служил бабушке до 19 декабря 1999-го. Когда он умер, бабушка хотела похоронить его прямо здесь, потому что наш дедушка Леандро, который первым начал разводить скот, три четверти своей жизни провел на этом небольшом участке. Понадобилось три поколения, чтобы ферма стала такой, как сегодня… Короче говоря, бабушка приходила каждое 19 декабря убирать могилу Лубара. И она ушла от нас на следующий день после Рождества, 26 декабря 2001-го. Она умерла во сне, на девяносто первом году жизни.
Теперь Луиза поняла, почему Аместуа смог так точно датировать свидетельство своей бабушки. Она включила смартфон, воспользовалась интернет-поиском и через несколько секунд получила то, что ей было нужно: 19 декабря 2001 года была среда!
— Итак, что же произошло 19 декабря 2001 года? — спросила она.
— Бабушка вернулась на ферму около половины пятого. Ибан с отцом пошли в сарай. Я остался дома один. Она была расстроена, сказала, что, выходя из леса, слышала какой-то гвалт в старом амбаре. Такое уже бывало, что молодежь по соседству приходила сюда валять дурака. Поэтому я сел на квадроцикл и поехал проверить. Когда я добрался, там уже никого не было. Я осмотрел все вокруг — никого. И решил, что она могла услышать шум с дороги.
— С дороги?
— Она проходит как раз здесь, — объяснил он, махнув рукой в сторону леса.
— Можете мне ее показать?
Аместуа подобрал сухую ветку и направился к деревьям, Луиза — следом за ним. Веткой он расчищал им путь. Через десяток метров он обошел куст ежевики и остановился на просеке. Там стояло огромное каменное корыто, полное воды, в которой плавали сгнившие листья.
— В 1940 году, когда Леандро только начинал, овцы содержались на первом этаже старого амбара и приходили сюда на водопой, — объяснил фермер. — На верхнем этаже был сеновал.
Аместуа сделал еще несколько шагов к старому проломленному забору, местами лежавшему на земле с проросшим сквозь него бурьяном.
— Вот, смотрите, отсюда виден горный карниз.
Луиза прищурилась: между ветками деревьев проглядывал отрезок битумной дороги и кусочек океана.
— Мы находимся у начала мыса, который вдается в океан. Это значит, что наш участок граничит с горным карнизом вот таким образом, — объяснил он, рисуя в воздухе дугу. — А дальше начинается территория лицея Богоматери Всех Скорбящих.
— Значит, к вам можно попасть с этой стороны леса, — заключила Луиза, — и незаметно дойти до старого амбара.
Аместуа нервно кивнул.
— Вашей бабушке… наверное, понадобилось некоторое время, чтобы пересечь широкий луг между фермой и амбаром?
— Тем более в девяносто лет! — подхватил он.
— Если молодые люди действительно находились в амбаре в тот день в декабре 2001 года, у них было достаточно времени, чтобы исчезнуть, прежде чем вы там появились.
Жандарм обошла большой куст, наклонилась, чтобы пройти под низко висящей веткой, и сделала несколько шагов в сторону дороги. Она внимательно осматривалась, прощупывая взглядом землю и деревья, а ее мозг работал на повышенных оборотах. Она
— Ч-черт! — вырвалось у нее.
Хруст ветки подсказал ей, что фермер стоит сзади. Он проследил за ее торжествующим взглядом и, увидев старую надпись, вырезанную на стволе, озадаченно спросил:
— НЧС? Что это означает?
Александр с такой силой захлопнул дневник, что кокер Валерианы вздрогнул. Прерывистое дыхание, бледное, одутловатое лицо в красных прожилках, глаза, опухшие от нескончаемых слез, — отчаяние разрывало ему душу. Он громко всхлипнул и снова вытер лицо рукавом свитера. Чтение дневника погрузило его в мучительные воспоминания: «НЧC», тайные встречи у Аместуа, заброшенный амбар с сеном, открытый всем ветрам, смех, адреналин, тридцать шесть подвигов, запечатленных на видео… Картины проносились у него в голове — ясные и разящие, как лезвие бритвы, они пронзали его насквозь. В слабом, мерцающем свете свечи Валериана также просмотрела страницы дневника, держа его на коленях. Она не произнесла ни слова.
— На самом деле… на самом деле она любила меня, — глухо выговорил он.
— Да.
Шаффер прикусил губу. Он дрожал всем телом: Клара умирала от любви к нему! А он об этом ничего не знал. Ощущение потери стало еще острее.
— Тогда… почему же она…
Он не закончил фразу, но Валериана ответила ему ледяным тоном:
— Ты же был Александром Шаффером, кумиром школы. Тем, который коллекционировал фанаток. Тем, кто имел их всех. Твое высокомерие отвращало Клару. Она так боялась, что ты ее бросишь, если она уступит твоим подкатам! И стала бояться этого еще больше, осознав реальность: чем больше она сопротивлялась, тем сильнее становилась твоя страсть. Чем больше она тебя избегала, тем настойчивее ты ее добивался.
Александр судорожно вздохнул. Слова Валерианы окончательно отправили его в нокаут.
— Ее абсолютно не интересовал Шабан! — продолжала Валериана тем же презрительным, холодным тоном. — Это было притворство, но ее утешало, что ты откровенно ревновал, когда она рассказывала о нем.
— А как же свидание, которое он ей назначил?
— Чистая выдумка Магида, — фыркнула она. — Твой лучший друг ненавидел Клару, не говори мне, что ты этого не замечал! Он пекся о тебе, как курица о своих цыплятах… На самом деле он придумал это свидание с Шабаном, чтобы ты не злился на него за то, что он назначил ей в качестве испытания побег. Эта ложь позволила ему и дальше играть роль благородного рыцаря, который пришел на помощь своему другу, не позволив роковому свиданию состояться. На самом деле Магид просто хотел держать тебя подальше от Клары. Его страшно злило, что ты испытываешь к ней чувства. Из-за Клары ваша мужская дружба древнегреческих героев дала сбой.
Задыхаясь, Александр глотнул воздуха и подавил рыдание.
— Но Клара никогда не отрицала этого свидания!
— А зачем ей отрицать? Твоя ревность была ей лучшим утешением!
— Утешением?
— А ты как думал? Она мучилась, Алекс. Ее чувства отравляли ей жизнь день за днем. Во всех ее снах был ты!
Александр поднял руку, чтобы остановить этот поток откровений. Правда произвела на него эффект разорвавшейся бомбы. Он всхлипнул, высморкался и гневно спросил:
— А ты какую роль играла во всем этом? Наблюдала за катастрофой и молчала?!
— Ты ошибаешься, Александр. Ты изображал лидера, но ничего не знал о том, что происходит внутри нашей группы. Ты был слишком зациклен на своей драгоценной персоне. Ты всегда заблуждался насчет меня, и сейчас тоже. Я любила Клару. По-настоящему. Больше всего на свете. Я хотела, чтобы она была счастлива. И что бы ты там ни думал, я была на твоей стороне. Я много раз убеждала ее прислушаться к своим желаниям… Однако у меня не было возможности изменить тебя. Твое поведение альфа-самца, твоя самоуверенность, твои бесцеремонные приставания, не знающие отказов, твоя мания красоваться перед публикой… все это вызывало у нее желание защититься.
Эти слова прозвучали как пощечина. Александр снова увидел себя: опьяненный страстью, он все равно остался самодовольным павлином и ухлестывал за ней с тактом бульдозера! Ему вспомнились его собственные слова: «Если об этом прознают мои чересчур возбужденные поклонницы, мне несдобровать…», «Послушай, Клара, ты мне нравишься, и я тебе нравлюсь…» Или еще в тот день перед самой трагедией: «Ну же, Клара, не робей, поцелуй меня!» Валериана не во всем ошибалась, он часто вел себя как мудак… Словно эхом на его мысли Валериана добавила с оттенком досады:
— В тот вечер она хотела тебя поцеловать!
Страдающий Александр провел рукой по лицу, а потом долго прижимал пальцами веки. От потока пролитых слез чесались глаза.
— В тот вечер я все загубил! — прошептал он с отчаянием.
Снаружи деревья на опушке леса в сумеречном свете были похожи на театр китайских теней. Листва по-прежнему роняла дождевые капли, издавая успокаивающий звук, прерываемый иногда кудахтаньем зеленого дятла или кукованием удода. Кокер Валерианы нервно поднял одно ухо и жалобно заскулил, потому что был привязан.
— Но я не во всем виноват, — оправдывался Александр, всхлипывая. — На день рождения я подарил ей цепочку с медальоном… в форме… в форме сердца… На обратной стороне выгравированы наши имена… Я открыл свои чувства… Но Клара меня отшила. Что я еще мог сделать?
Он искоса взглянул на Валериану. Словно одеревенев, она сидела, не двигаясь, и в вечернем свете был виден только ее тонкий силуэт.
— Ты солгал Кларе в тот день, — сухо ответила она. — Мелоди Жюльо не считается? Ты столько раз пользовался своим трюком с «первым в жизни подарком», что забыл, сколько раз их дарил и кому?
Шаффер в полном изумлении посмотрел на Валериану.
— Что?
— Я была с Кларой в кафетерии, когда Мелоди хвасталась браслетом, который ты ей подарил.
— Клара была первой девушкой, которой я сделал подарок! — крикнул он. — А второй была Кейт, моя жена! Так что ты можешь говорить и думать все, что хочешь, Лери, но я сам знаю, какие и к кому испытывал чувства! И той смазливой блондинке, Мелоди или как ее там, я никогда ничего не дарил!
После долгого молчания Валериана невесело усмехнулась.
— Значит, эта сука все придумала, чтобы ей завидовали!
— Как все это по́шло, — мрачно сказал Александр.
— И ты не знаешь главного, — добавила Валериана, глядя куда-то вдаль. — Клара надевала твой медальон каждый день. Она носила его на щиколотке, чтобы ты этого не видел.
Луиза открыла дверь кабинета ровно в 17 часов. Леа и Жюльен о чем-то разговаривали, и, судя по их тону и закрытым лицам, хеппи-энда в расследовании не предвиделось. При ее появлении Леа остановилась и подняла глаза. Она явно была на взводе.
— Что происходит? — решилась спросить Луиза.
— Мы не продвинулись ни на йоту, — сухо ответила ее коллега. — Жубер упрямо все отрицает: еще немного, и я его тресну! Мало того: после обеда пришли результаты из лаборатории: кровь на кроссовках принадлежит свинье! Можешь себе такое представить?
— Свинье?
— Отвечая на наши вопросы, Жубер вспомнил, что он надевал эти кроссовки зимой, чтобы помочь другу освежевать свиную тушу, — уточнил Жюльен.
— И последнее: анализ спортивных брюк «Адидас» ничего не дал. Единственное выявленное ДНК принадлежит ее владельцу.
Луиза предпочла промолчать.
— Признается он или нет, с видеодоказательством ему не отвертеться, — рассудил Жюльен.
— Разумеется, но ты забываешь одну вещь: пока Жубер отказывается говорить, его сообщник продолжает спокойно подстригать свои деревья как ни в чем не бывало!
Раздался стук в дверь, и, прервав разговор, в комнату вошел молодой жандарм.
— Извините за беспокойство, майор Баденко, но подозреваемый хочет вас видеть.
— Жубер?
— Да. Он очень возбужден, кричит, что ему обязательно нужно поговорить со следователями и что это срочно. Поэтому…
Леа взволнованно взглянула на своих коллег. Неожиданное требование зародило в ней надежду. После двадцати восьми часов в камере мужчина прерывал молчание! Неужели он готов наконец сделать признание?
Стоя перед односторонним зеркалом, Луиза внимательно наблюдала за Романом Жубером. Мужчина выглядел еще более изнуренным, чем накануне, но глаза его горели живым, почти безумным блеском. Он смотрел в какую-то невидимую точку прямо перед собой, стиснутые руки лежали на столе, а ноги нервно подергивались. Его нетерпение бросалось в глаза. Не успели Леа и Жюльен войти, как Жубер сразу к ним повернулся. По тому, как он вытянул шею, торопливо привстал, как ребенок, которому не терпится ответить на вопрос учителя, Луиза почувствовала, что ее сомнения только возросли: мужчина не проявлял никаких признаков раскаяния, обычно предшествующих признанию. Она нервно провела рукой по волосам и стала ждать. Леа включила микрофон, развернула бланки протокола и только тогда взглянула на подозреваемого.
— Вы хотели нас видеть?
— Да! — ответил Жубер с явным нетерпением. — Я думаю, что… о боже, пожалуйста, покажите мне еще раз эти фотографии!
Жюльен наморщил лоб.
— Фотографии?
— Ну те, с видеозаписи! Это очень важно!
Леа украдкой взглянула на коллегу. Поведение подозреваемого ее озадачило. Жюльен положил снимки на стол, и Жубер сразу потянул первый из них к себе. Он очень внимательно рассмотрел его, поднеся прямо к глазам, так как качество было довольно низким, затем поднял голову. Его широко открытые глаза выдавали возбуждение и торжество. Постучав пальцем по изображению, он заявил:
— Это не моя машина! Вы слышите? Это не моя машина!
— Как это — не ваша? — ошеломленно спросила Леа.
— Мой регистрационный номер действительно QE 564 FD, это правда, — ответил Жубер, ерзая на стуле, — но… посмотрите сюда, — добавил он, указывая на фото, — эта табличка не моя! Меня подставили! Вы понимаете, меня подставили! — повторил он почти в истерике.
— Успокойтесь, господин Жубер! — сурово сказал Келлер.
Роман Жубер опустился на стул и сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Его лицо выражало попеременно то облегчение, то возбуждение.
— Прошу меня извинить, — наконец сказал он, положив руки на стол. — Я думал… что схожу с ума, понимаете? Из-за этих фотографий, которыми вы мне все время тычете в нос. Я почти уже начал сомневаться в себе, и…
Он остановился, задыхаясь от волнения. Его глаза блестели от слез, губы дрожали, он судорожно вздохнул и продолжил свою речь — медленно, стараясь быть предельно ясным:
— Я все представлял себе эти фотографии, размышляя, что же тут не так, и вдруг меня озарило! Я родился в Пиренеях, вырос там и прожил всю свою жизнь. На моей табличке с номером есть наклейка, которая на это указывает: департамент — 65 и регион — Окситания. А здесь, — ткнул он пальцем в снимок — на этой табличке наклейки нет вообще! Теперь вы видите?
Луизе показалось, что она получила мощный апперкот прямо в живот.
— Кто-то использовал машину той же марки и навесил на нее мой номерной знак, вы понимаете это? Ведь такое не может быть случайным совпадением! Кто хочет мне зла? Кто хочет свалить вину на меня, а?
Баденко и Келлер открыли рты, но не нашли, что сказать. Волна паники накрыла следователей, смыв всю их уверенность. Такого оглушительного фиаско они еще не испытывали.
Не дожидаясь, пока они придут в себя, Жубер деловито спросил:
— Теперь я могу наконец вернуться домой?
Луиза уронила голову на грудь, с глухим звоном стукнувшись лбом о зеркальное стекло.
Семь вечера. Темнота окутала казарму Марак своим угольно-черным покрывалом. Внутри воздух сгустился, и атмосфера была наэлектризована до предела. Келлер машинально жевал одну за другой конфеты, пока Леа растерянно смотрела на подборку фотографий, лежавших перед ней. Ее взгляд без конца метался между старыми снимками с видеорегистратора в Ибосе и новыми, сделанными в высоком разрешении. Через минуту она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и объявила коллегам:
— В игре «Найди отличия» объявляю Жубера победителем! Очевидно, кто-то решил свести нас с ума, и признаю, что это ему почти удалось…
— Что ж… Давайте подумаем, — предложил Келлер, нервно глотая конфету. — У Брока есть машина, идентичная машине Жубера, но он находился у нас, когда видеокамера в Ибосе зафиксировала «Клио». Вывод: гипотеза о наличии сообщника, возможно, верна, с тем лишь уточнением, что им был не Жубер!
— Ты имеешь в виду, что сообщник использовал машину Брока, приделав ей фальшивые номера, чтобы подозрение пало на Жубера, — заключила Луиза.
— А какое еще может быть объяснение?
— Допустим! Пока Брока сидел у нас, его машиной мог кто-нибудь воспользоваться? — спросила Леа.
— Ну конечно, — ответил Жюльен. — Специалист подготовил экспертизу в пятницу в конце дня. После обыска в салоне и снятия отпечатков шин запрет на использование машины был снят. Значит, сообщник вполне мог поехать в Эскиуль и воспользоваться «Клио» Брока.
Глаза Леа заблестели от возбуждения.
— Хитроумный план, если подумать! Который достигает двух целей: с одной стороны, выставить Брока невиновным, а с другой — подсунуть нам фальшивого преступника.
— И все остальное с этим вполне согласуется, — подхватил Жюльен. — Все граждане коммуны Ибос — в том числе и Брока — получили от мэра письмо об установке системы видеонаблюдения. И тогда Брока со своим сообщником решили использовать камеры в своих интересах.
— Нам известно, что Брока купил свою «Клио IV» через месяц после Жубера, а шины сменил через несколько дней, — добавила Леа.
— Жубер купил машину в сентябре 2020 года! — воскликнула Луиза. — А это значит, что Брока и сообщник задумали свое преступление больше года назад!
— Да, у меня от этого прямо мороз по коже, — призналась Леа.
— И это означает, прежде всего, что сообщником и самим Брока движет лютая ненависть! Никто не станет тратить год жизни на подготовку к преступлению, если он не одержим местью.
Наступило долгое молчание, каждый пытался осознать масштабы сделанных выводов. Наконец Леа задала ключевой вопрос:
— Что будем делать с Жубером?
— Придется вернуть его и снова допросить, — ответила Луиза. — Почему Брока хочет ему навредить? Была ли между ними ссора? И если да, то из-за чего? Короче говоря, нам надо воспользоваться его присутствием здесь, чтобы получить от него как можно больше сведений.
— Ты права.
— Но сначала я должна поделиться с вами кое-какой информацией.
— Отчетом о твоем параллельном расследовании? — иронически отозвалась Леа.
— Я бы не говорила о параллельном расследовании, но, если тебе хочется его называть так, доставь себе удовольствие! — парировала Луиза, бросив на нее раздраженный взгляд. — А пока что я должна сказать вам кое-что важное.
Леа вздохнула и решила уступить:
— Слушаем тебя, Луиза!
Жандарм изложила свой разговор с Эчебаррией, бывшим механиком в велосипедном гараже, потом описала свой визит на ферму Аместуа. По ходу ее рассказа недоверчивое выражение на лице Леа сменилось неподдельным интересом. Когда Луиза закончила, ее молодая коллега встала и начала ходить по комнате.
— Получается, наши сегодняшние жертвы сами подожгли этот амбар двадцать лет назад! И отправили на тот свет фермера — случайно или намеренно, это еще предстоит установить.
— Да, предполагаю, что так. Но повторяю: у меня нет никаких доказательств. Буквы «НЧС» на стволе — это явная подсказка, но нам она ничего не объясняет!
— Этот парень, Биксент Аместуа, какое впечатление он на тебя произвел?
— Я понимаю, к чему ты клонишь, но Аместуа — вне подозрений. Он не проявил никакой враждебности. Довел меня до амбара и ответил на все мои вопросы. Если бы он принимал участие в вендетте бывшим лицеистам, он бы пресек мои вопросы, держался бы официальной версии пожара и умолчал бы о том, что его бабушка слышала гвалт в амбаре, — возразила она.
— Ладно. А его брат?
Луиза поморщилась. Она ничего о нем не знала.
— Я собиралась допросить его завтра.
— Да, займись этим. Потому что вполне возможно, что Брока с сообщником действовали согласно, но с разными мотивами.
— Окей. Но вот что мне интересно: откуда один из сыновей Аместуа мог знать правду о смерти своего отца? — спросила Луиза.
— Объявившийся спустя годы свидетель? — предположил молчавший до сих пор Келлер. — Улика, оставшаяся в амбаре после того, как молодые люди сбежали, и которой жандармы не придали значения? Кто знает? В любом случае чтобы найти ответ, его надо искать.
Луиза великодушно кивнула. Но ей было совершенно ясно: ее «параллельное расследование» заинтересовало коллег просто потому, что давало им новый след! Но это не имело значения. Она делала свою работу не для того, чтобы зарабатывать очки; к тому же давно надо было покончить с разногласиями, которые подрывали командный дух с самого начала расследования.
Роман Жубер вновь ощутил прилив энергии. Испытывая отчаянную потребность реабилитироваться, он выразил готовность сотрудничать. При этом он был не из тех, кто обвиняет других, лишь бы самому остаться в стороне.
— Во время нашего последнего разговора у вас дома вы упомянули о визитах Брока, — начала Леа.
— Да… С тех пор как он вернулся во Францию, он навестил меня раз десять. Но какое это имеет отношение к нашему делу?
— Вы можете рассказать мне поподробнее об этих визитах? Когда они начались?
Жубер нахмурился, но все-таки ответил:
— Кажется, первый раз Тибо появился летом 2012 года, поскольку он тогда как раз обосновался в Эскиуле. Наверное, это были праздники или воскресенье, иначе я был бы в офисе. Он приехал узнать, нет ли у меня новостей.
— Он приехал без предупреждения? — удивилась Леа.
— Да, а что в этом такого?
— Ничего. Продолжайте.
— Помнится, я подстригал живую изгородь, когда увидел его. Вообще-то, если честно, прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что это Тибо! Он больше не имел ничего общего с подростком, которого я знал! Короче говоря, его визит меня удивил. Солнце палило нещадно, было очень жарко. Я пригласил его в дом, но в холодильнике у меня было пусто, и я даже не мог предложить ему холодного пива.
— То есть он проехал больше ста километров до Пузака, но не счел нужным позвонить вам и убедиться, что вы будете дома? Вы в этом уверены?
Жубер, будучи совсем не глупым, понял, что в вопросе жандарма скрыт какой-то подтекст. Но какой — это от него ускользало. Он вопросительно посмотрел на Леа.
— Просто ответьте мне, господин Жубер.
— Да, уверен. Повторяю: я был застигнут врасплох, и в холодильнике ничего не осталось. Такого бы не случилось, если бы он меня предупредил.
— У вас есть объяснение, почему он не предупредил?
— Может, у него были какие-то дела в наших краях? И он решил заехать ко мне, раз представилась такая возможность? Я не понимаю, к чему вы клоните, — озабоченно добавил он. — И я также не понимаю, почему вы говорите со мной о Тибо, какое он имеет отношение к этой истории?
— Если вспомнить другие визиты, господин Брока предупреждал вас по телефону?
Жубер открыл рот, но тут же закрыл его. Он задумался, потом ответил:
— Нет… Не припомню такого, — признался он, словно осознав нелепость этого обстоятельства. — Полагаю, Тибо заезжал ко мне, когда у него возникали здесь дела!
— А вы сами когда-нибудь звонили Брока?
— Нет. Честно говоря, его редкие визиты доставляли мне удовольствие, но мне их было более чем достаточно. Видеть Тибо означало неизбежно погружаться в воспоминания…
Жубер замолчал. Его затуманившиеся глаза видели что-то, известное только ему.
— В вашем списке контактов нет никакого Тибо Брока: значит ли это, что вы никогда не спрашивали у него номер мобильного телефона?
— Так и есть: по той причине, что я вам сейчас сказал, и потому, что мне это даже в голову не приходило.
— По этой причине, а не потому, что у господина Брока не было телефона?
Жубер удивленно посмотрел на жандарма.
— У кого в наше время нет телефона?
— Так у Тибо Брока он был?
— Я думаю, да!
— Вы думаете или вы знаете?
Физиономия Жубера стала красной от возмущения.
— Так все эти ухищрения, чтобы узнать был ли у Тибо телефон? Нет, это какой-то бред!
— Простите, месье, но я просто выполняю свою работу. Значит, Брока никогда не говорил вам, что не иметь телефона — это его сознательный выбор?
— Нет, никогда, — холодно ответил Жубер.
— Вы когда-нибудь видели у него телефон?
Мужчина подумал и покачал головой.
— Не думаю… Но, честно говоря, я мог не обратить на это внимания.
Леа кивнула и продолжила:
— Когда Брока приезжал к вам последний раз?
Жубер откинулся на спинку стула, собрался с мыслями и ответил:
— Летом, во время моего отпуска… Да, точно летом! А если быть точным — 17 августа, потому что я угощал его остатками праздничного торта, который мы начали с двумя приятелями по шахматному клубу накануне вечером.
— 17 августа. Интересно!
— Интересно?
— Ваши банковские выписки показывают, что вы поменяли шины в понедельник 16 августа 2021 года, утром в день вашего рождения, — уклончиво ответила жандарм. — Можете ли вы мне сказать…
— Видите ли, я много езжу! — раздраженно прервал ее Жубер. — Накручиваю двадцать — тридцать тысяч километров в год. У меня много перемещений, связанных с работой, по всему Юго-Западу. Можете посмотреть мой ежедневник. Так что означает ваше замечание?
Леа улыбнулась и успокоила его:
— Вы неправильно меня поняли, месье: я никак не связываю дату, когда вы поменяли шины, со степенью их износа.
— Тогда почему вы зацепились за эту дату?
— Вы скоро поймете. Можете мне сказать, на какой машине приезжал к вам Брока летом?
— Как всегда, на своем «Рендж-Ровере». Не машина, а танк, на ней бы ездить по горам, а не по шоссе!
— Вы никогда его не видели на другой машине?
— Нет, да я и не думаю, что у него есть другая.
Леа вздохнула и сообщила:
— Он приобрел «Клио IV» «голубой металлик» в октябре 2020 года, через месяц после вас.
Жубер заметно побледнел: так вот почему жандармы сосредоточились на Тибо!
— Вы хотите сказать — такую же модель, как у меня?
— Именно так. И более того, Брока поменял шины в субботу 21 августа, через пять дней после вас. Он установил шины «Мишлен Праймаси 3». А за несколько дней до этого приезжал к вам.
Лицо Жубера исказилось. Словно не веря своим ушам, он растерянно повторил:
— Это невозможно… Это невозможно…
Леа выдержала паузу и спросила:
— У Тибо Брока были с вами какие-то счеты? Упрекал ли он вас в чем-нибудь?
Потрясенный и сбитый с толку, Жубер ответил не сразу:
— Нет, он никогда и ни в чем меня не упрекал…
— Окей. А вы никогда не видели кого-нибудь рядом с Брока? Каких-нибудь друзей?
— Тибо — совершеннейший нелюдим, — прохрипел Жубер сдавленным голосом.
Внезапно подняв голову, он с горечью добавил:
— По крайней мере, я всегда так о нем думал, но, выходит, я его знал не так хорошо, как мне казалось.
В 21:15, после продолжительного разговора с судьей Бюто, Леа распорядилась освободить Жубера из-под стражи.
— По крайней мере, сегодня Жубер будет спать в своей постели, — сказала она, чтобы успокоить Леа.
Александр Шаффер проснулся, словно от толчка. Его бил озноб, тело было влажным от холодного пота. Образы из его кошмара начали распадаться в тот самый момент, когда перед глазами проступили контуры неизвестной ему комнаты. Затем со всей силой напомнила о себе реальность. Он находился в доме своей невестки. Давид умер. На следующий день были похороны… Он вытянулся в кровати, сердце колотилось как бешеное. Снаружи доносились завывания ветра, от которого трещала кровля и балки.
Шаффер закрыл глаза, чтобы успокоиться, и тогда из глубины сновидения, в которое он тут же погрузился, снова возник леденящий ужас, теперь в образе Клары. Перед ним разворачивались картины его вторжения в шале Жубера, и Шаффер дрожащими руками сильнее натянул на себя влажные простыни.
Человеческий мозг так устроен, что он возвращается к одному и тому же предмету, рассматривает его под разными углами, оценивает, сравнивает. И в интеллектуальной игре, в которую его мозг самовольно погрузился, напрашивалась сама собой гипотеза, что тело Клары однажды будет найдено. Конечно, вероятность этого была ничтожна. Но она существовала. В лотерею выигрывают не так уж редко! Хотя вероятность угадать выигрышную комбинацию гораздо ниже, чем обнаружить труп. Что произойдет, если найдут тело Клары? Проведут судебно-медицинскую экспертизу, и этот
Александр шумно выдохнул. Он чувствовал себя пленником в невидимой клетке. Ему казалось, что отныне его жизнь зависит от подлой игры случая. Если подумать, отсрочка наказания длилась целых двадцать лет, храня его от катастрофы, которая вполне могла произойти, учитывая материальные улики, указывающие
Нет! Судьба послала ему предупреждение! Предупрежден, значит вооружен! Нужно изменить губительный курс жизни. Поведение страуса — это для слабаков. А он не слабак.
Александр Шаффер принял наиболее разумное решение: он должен вернуть себе медальон. Во что бы то ни стало. Несмотря на весь ужас, с этим связанный. Это последняя цена, которую придется заплатить, чтобы не жить под дамокловым мечом. При его физической форме это реально. С альпинистским снаряжением Давида он обследует глубины Земли, найдет Клару — или то, что от нее осталось, — и заберет медальон.
Он снял защитный чехол с телефона и включил экран. Было 6:15. Если он выедет до того, как Дениза проснется, у него будет полная свобода действий. Возбужденный переизбытком энергии и необыкновенной ясностью мыслей — как всегда в чрезвычайной ситуации, — Александр откинул простыни и вскочил с кровати, в то время как у него в голове уже вырисовывались основные пункты плана. Одевшись под завывание ветра, он вышел из комнаты, умышленно оставив телефон на кровати. Еще не хватало, чтобы Дениза бросилась его искать, прочтя записку, которую он ей напишет. Если ему будет нужно позвонить — хотя зачем? — у него есть телефон с одноразовой сим-картой. Спустившись на первый этаж, Шаффер крадучись прошел в гостиную. Он схватил стикер, ручку и нервно нацарапал короткое сообщение: «Ужасная ночь. Мне нужно проветриться. Вернусь в час. Алекс». Он приклеил стикер к кухонному столу, вышел в прихожую, достал из кармана пальто свой одноразовый мобильник и тихонько пошел к гаражу, где хранилось альпинистское снаряжение Давида. Александр основательно порылся в вещах, чтобы выбрать необходимое: брюки из эластичной ткани, вторые брюки, непромокаемые; майку из лайкры, флисовую куртку на молнии и непромокаемую спортивную куртку. Затем он надел толстые носки, кроссовки, в которых удобно вести машину, а также захватил горные ботинки, незаменимые при восхождении на отвесные скалы. Он закончил приготовления, напоследок проверив содержимое рюкзака Давида. Там было все, что нужно: ледорубы, веревки, обвязки, карабины. Он разблокировал замок машины, положил рюкзак в багажник и открыл пультом ворота гаража, которые стонали под натиском ветра. Александр замер, напряг слух, но из дома не донеслось ни звука. Он с облегчением вздохнул и стал всматриваться в темноту, которая поглотила все вокруг: деревья, жаровню для барбекю, маленькие качели в саду. Снаружи бесновался ветер, и громко шумела листва, заглушая обычные ночные звуки. Александр оторвался от созерцания шумно дышащей темноты и сел в машину. Он завел двигатель и бесшумно выехал из гаража. Пора уже положить этой истории конец. Раз и навсегда.
Луиза вошла в комнату за полчаса до запланированной с коллегами встречи. Ночь оказалась короткой: жандарм чувствовала себя вымотанной и раздраженной. Поэтому она не пошла в офицерскую столовую, где ей пришлось бы терпеть гул разговоров, а уединилась в просторном кабинете. Она тут же включила кофеварку и устроилась за столом у эркерного окна, выходящего во двор. Сегодня утром шквальный ветер основательно продул казарму, и она словно отряхнулась и ожила: трубопровод издавал длинные свистки, крыши стонали, а ледяной воздух змеей ползал по каменному полу. Снаружи в свете фонарей бушевала буря. Деревья гнулись под порывами ветра, ветки трещали, и последняя осенняя листва, кружась, скользила по земле, прежде чем осесть в углах зданий. По радио объявили штормовое предупреждение на Атлантическом побережье.
Кофеварка зашипела. Луиза налила себе большую чашку ароматного напитка и села в конце стола, заваленного бумагами. Первый глоток принес ей мгновенное расслабление, и ее мозг, подстегнутый кофеином, принялся за работу. После отъезда Жубера, накануне вечером, «разбор полетов» длился до 23:45. На нем было принято решение, что Леа и Жюльен в эту пятницу будут работать вместе.
Первым делом они поедут в Олорон-Сент-Мари в гараж, где Брока меняли шины. Эта идея пришла в голову Жюльену, когда Жубер говорил Леа о том, как быстро они у него изнашиваются. Если у предпринимателя с его поездками шины так быстро приходят в негодность, что он вынужден их менять каждый год, так ли обстоит дело у Брока, профессия и уединенный образ жизни которого удерживали его большую часть времени в Эскиуле? Очень сомнительно. Брока повторил действия Жубера, оставляя на местах преступлений следы, которые должны были сбить с толку следствие. Поэтому вполне можно предположить, что механик гаража обратил внимание на клиента, когда тот попросил его поставить новые шины взамен вполне еще годных.
Во-вторых, они проведут повторный осмотр в Эскиуле. Там Жюльен обратил внимание на одну деталь. При внимательном изучении снимков с камеры видеонаблюдения в Ибосе на решетке радиатора «Клио IV» обнаружились пятна грязи. В некотором смысле эти пятна являлись уникальным опознавательным знаком. Если Брока не мыл свою машину после того, как был освобожден из-под стражи, то можно доказать, что его машина — а не Жубера — находилась на месте убийства Давида Шаффера. После этого надо бы строго допросить подозреваемого, чтобы вынудить его говорить.
И наконец, оба жандарма планировали расширить расследование, опросив эскиульских соседей, что невозможно было сделать раньше из-за срочного задержания Брока, последовавшего за ним убийства Шаффера и заключения под стражу Жубера.
Луиза, со своей стороны, обязалась встретиться с Ибаном Аместуа, тем самым братом, который не согласился с официальной версией о случайном пожаре. Кто был этот человек? Где он жил? Интересовалась ли им полиция? Одновременно она собиралась заняться документами, груда которых росла на столе, и привести их наконец в порядок: десятки листков и распечаток телефонных звонков, выданных по запросам, лабораторные экспертизы, отчеты об активности в интернете на разных изъятых и исследованных компьютерах. Стремительно разворачивающиеся события не оставляли им времени изучить эту гору бумаг и тем более — систематизировать! Луиза удовлетворенно улыбнулась. После многих дней изнуряющей оперативной работы перспектива задержаться в казарме, теплой и защищенной от ненастья, вызывала у нее радость.
Ровно в 8 Леа переступила порог кабинета, мгновенно нарушив мирную тишину.
— Привет, Луиза! — энергично бросила она и сразу направилась к кофеварке. Но ее осунувшееся лицо противоречило бодрому тону. Через несколько минут появился Жюльен. Он выглядел чуть лучше покойника. Жандармы окончательно обговорили детали плана, и Леа с Жюльеном уехали.
Луиза работала полтора часа без перерыва и очень продуктивно. Мощные порывы ветра, дрожание стекол, стоны казарменной кровли сплетались вокруг нее в кокон гипнотических звуков, который помогал ей сосредоточиться. В 9:30 на большом столе все документы были классифицированы и разложены в определенном порядке: три жертвы, три досье, и для каждого из них — кипы бумаг, разделенные стикерами по категориям. В конце стола лежала стопка листков со стикером «прочитать». Луиза мрачно посмотрела на нее: чтобы изучить эти документы, а потом разложить их, понадобится еще добрых два часа. Она тяжело вздохнула и снова налила себе кофе. А потом устроилась в самом удобном кресле на колесиках и взялась за работу. Она трудилась минут пятнадцать, когда зазвонил ее телефон. Это была Жюли Мариго. За всеми событиями, которые с бешеной скоростью следовали одно за другим, Луиза совсем забыла о графологе. Немного смутившись, она все-таки ответила как ни в чем не бывало:
— Здравствуйте, Жюли!
— Добрый день, майор. Я могу вас оторвать на пять минут?
— Безусловно.
— Мне наконец удалось взглянуть на ваши фотографии вчера днем, как раз перед тем, как уехать на лекцию, и я решила устроить для своих учеников практическое занятие, чтобы иметь больше материала. И вот только сейчас закончила свой анализ.
— Я вся внимание, Жюли.
— Сначала я изучила очертания букв. У каждого взрослого индивида способ начертания букв вырабатывается автоматически, неосознанно. Я обратила внимание на «точку входа», то есть место, с которого человек начинает писать букву. В случае с баллончиком точка входа отличается жирным началом, плавно переходящим в более тонкую линию.
— Понятно.
— Отлично. Представьте, что у вас в руке баллончик, и вы собираетесь нарисовать в воздухе заглавную букву «Н».
— Представила.
— Хорошо. С какого места вы начали рисовать вашу «Н»?
— Я начала сверху, спустилась вниз, чтобы нарисовать первую палочку, затем переместилась на середину палочки и дорисовала остальное.
— Значит, вы прервали линию?
— Да.
— И тем самым обозначили две точки входа.
— Совершенно верно.
— Вы совпадаете с доброй половиной моих студентов.
— А как делает другая половина? — удивилась Луиза.
— Она начинает сверху и продолжает до конца, не прерывая линии, а потом по ней же возвращается к середине. Таким образом, нижняя половина оказывается гораздо толще верхней.
Луиза от удивления широко открыла глаза.
— На трех граффити, как и у вас, линия буквы «Н» прервана.
— Но если, по вашим словам, многие рисуют буквы так же, как я, автором наших надписей может быть и один человек, и двое.
— Конечно! Поэтому интересно добавить к движению руки другие критерии: расстояние между спреем и поверхностью, расположение в пространстве и, конечно, форму букв.
Луиза промолчала, с любопытством ожидая продолжения.
— Во-первых, расстояние: чем ближе баллончик к поверхности, тем четче линии. Все надписи были сделаны в закрытых помещениях, следовательно, не было никаких помех вроде ветра, который мог ослабить струю аэрозоля, а значит, яркость и четкость написания.
— Действительно.
— Это расстояние до поверхности сильно варьируется от одного человека к другому, и я проверила это на своих студентах: одни держали баллончик в десяти сантиметрах от стены, другие — в двадцати. И результат совсем другой.
— Понятно.
— Теперь расположение в пространстве: это относится к размеру букв и расстоянию между ними на гладкой поверхности, поскольку речь идет о стене.
— Точно. Значит, это расположение у всех разное, я полагаю?
— Абсолютно. И различия довольно существенные! Это, безусловно, зависит от сочетания роста человека — то есть амплитуды его жеста — и его представления о пространстве, которое ему дано для написания.
— Понимаю. А форма букв?
— В том-то и дело! Здесь я должна объяснить. На ваших граффити палочки буквы «Н» не совсем вертикальны, они немного наклонены, слегка напоминая букву «А».
— Да, понимаю.
— Что касается буквы «Ч», то у нее во всех трех случаях левый хвостик выше правого.
Жандарм затаила дыхание.
— И наконец, в букве «С» концы почти сомкнуты на всех трех надписях.
Эксперт сделала паузу и подвела итог:
— Сочетание всех этих элементов позволяет мне утверждать, что все граффити выполнены одним человеком.
— Значит, это один и тот же убийца? — растерянно спросила Луиза.
— Это уж вам решать.
— Не могу себе представить, чтобы кто-то приходил на место совершения убийства и оставлял там надписи! — ошеломленно прошептала жандарм.
Она встала и начала нервно ходить по комнате. Убийца-одиночка? Выходит, гипотеза о сообщниках неверна!
— Жюли… Простите, но я просто обязана спросить вас: вы уверены в своих выводах? Совершено уверенны?
— На сто процентов.
Вконец сбитая с толку Луиза пролепетала «спасибо» и нажала отбой. Внезапно у нее закружилась голова, и она оперлась о край стола: если графолог не ошиблась, то вся их стройная гипотеза рушилась как карточный домик.
Тучи разверзались проливным дождем. «Дворники» трудились без устали. Видимость сократилась до нескольких метров, и на трассе Шафферу пришлось сбавить скорость. Яростный ветер, вздувающий воды Атлантики, с воем продвигался вглубь суши, как голодное чудище. Недалеко от Байонны из-за крупной аварии с грузовиком все автомобили перестроились в один ряд, и Александр оказался зажат в стальной цепи под свирепыми шквалами дождя. Поэтому он свернул в сторону Бириа-ту-Андай на полтора часа позже, чем рассчитывал.
Александр ехал по горной дороге, и ему казалось, что он попал в ад: шторм ревел как зверь, вырвавшийся на свободу. Когда дорога приближалась к обрыву, разбушевавшийся океан разбивался о скалы, поднимая в воздух гигантские фонтаны воды и взрываясь брызгами на асфальте. Сжав руками руль, широко открытыми глазами глядя на волны, захлестывающие дорогу, Александр продолжал свой путь. В голове у него калейдоскопом крутились воспоминания. В них была Клара, Валериана, Магид и Давид. Старый амбар с сеном, видео, их испытания. И прежде всего — осознание сломанной на самом взлете юности!
После двадцатиминутного чудовищного пути показалась ложбина вдоль дороги, недалеко от леса, где находился амбар Аместуа, и он припарковался. Страх сковал его тело: живот был твердым, как дерево, сердце бешено колотилось. Александр глубоко вздохнул и выбрался из машины. Шатаясь на ветру под ливнем, он открыл багажник и тщательно собрал свой рюкзак. А затем побрел, спотыкаясь на ходу, по скользким зубчатым скалам, внизу которых бушевал океан. Ему понадобилось больше десяти минут, чтобы добраться до широкой расщелины, которая, казалось, ведет в самые недра Земли. Пасть, открывающая темные глубины. «Колодец Смерти», как окрестили ее поколения лицеистов. Шаффер остановился и положил рюкзак рядом с разломом. Небо продолжало лить потоки воды, как громадная лейка, и разгоняемые порывами ветра струи хлестали его по лицу, как горсти гравия. Занятый установкой первой стальной скобы, Александр не заметил неподвижную фигуру в плаще, которая наблюдала за ним с дороги.
Луиза была похожа на льва в клетке. Анализ Мариго произвел эффект разорвавшейся бомбы, оставив после себя одни руины. И жандарм тщетно ходила туда-сюда по комнате в бессильной ярости: больше ничего, абсолютно ничего не имело смысла. В десятый раз за последние две минуты она схватила телефон и в десятый раз положила его обратно. Позвонить коллегам и выложить им заключение графолога, которое не имело юридической силы и, более того, которого они никогда не запрашивали, было равносильно перечеркиванию их работы одним движением руки, спихиванием на них нерешаемой проблемы.
Жандарм громко выругалась. Она должна взять себя в руки. Немедленно. Показать свой профессионализм. Думать. Анализировать. Продолжать расследование. Она позволит себе вмешиваться в работу коллег, только если получит осязаемые улики. Луиза опустилась в кресло, и ее взгляд уперся в лоток для бумаг со стикером «Прочитать». С некоторым скептицизмом она открыла первый конверт. В ту же секунду небо перечеркнул зигзаг молнии, за которым последовал раскат грома, и ливень, прилетевший с Атлантики, застучал по окнам казармы.
Александр Шаффер проверил крепления, с силой потянул веревку, привязанную к стальной скобе, и, включив налобный фонарь, начал уверенно спускаться в расщелину. Расщелина, именуемая у альпинистов «камин», представляла собой воронку, уходящую в бездонную пропасть. Тусклый свет над головой исчез, и его мгновенно окутала тьма. Поворачивая голову, он обшарил фонарем темное пространство, поглотившее его. Каменная поверхность была довольно отвесной, и по ней текли ручьи дождевой воды, едва слышные из-за свиста ветра, заполняющего впадину. После первого, почти вертикального, отрезка пути стена тоннеля стала более отлогой. «Тем лучше, — подумал он, — подниматься будет проще». Вскоре он ощутил, что на глубине стихия потеряла свою силу. Грохот казался далеким, словно тонул в вате. Вместе с тем усилился холод, обжигая ему лицо и руки. Продолжая спускаться по веревке, Шаффер нащупал ногами горизонтальную поверхность. И, убедившись, что опора выдерживает его вес, осветил ее. Он стоял на ровном участке скалы около шестидесяти сантиметров шириной, которая нависала карнизом над пропастью. Направив фонарь на пустоту внизу, он скорее догадался, чем разглядел, что под ним находится подземная пещера, размеры и контуры которой определить невозможно. Шаффер снял рюкзак, достал из него карманный фонарик и осветил ее мощным лучом света. Пещера десятью метрами ниже имела форму оливы, один конец которой был завален каменными обломками. Длина ее составляла метров шесть, ширина — четыре, а дно представляло собой небольшое подземное озеро, неглубокое на вид. Вот, оказывается, чем заканчивалась расщелина. Вот место, где тело Клары завершило свое падение. Он быстро оценил ситуацию. Если он спустится в пещеру, подниматься придется на веревке. Это не представляло серьезной проблемы: у него был и опыт, и хорошая спортивная форма. Поэтому он снял с себя весь ненужный груз, перебросил веревку через каменный карниз и начал спускаться.
Луиза пыталась сосредоточиться на документах, лежавших перед ней. Несмотря на все усилия, ее мысли блуждали и, неожиданно для нее самой, неизменно возвращались к анализу Жюли Мариго. Один убийца… один убийца… Но это невозможно, с учетом расследования, которое они провели! Разве что допустить, что они полностью заблуждались, и кто-то, на ком нет никаких подозрений, беспрепятственно разгуливает на свободе! Жандарм встала, положила только что просмотренный отчет в соответствующий лоток и вернулась на место. Следующий документ. Луиза пробежала глазами главные пункты подробного отчета об интернет-активности в вечер убийства Айеда. Она уже собралась его закрыть, когда одно слово привлекло ее внимание. Она быстро вернулась на первую страницу, чтобы проверить, не ошиблась ли она. Еще раз перечитала то, что привлекло ее внимание. И ей пришлось признать очевидное.
— Это не может быть совпадением! Но что это означает, черт побери? — громко выругалась она под натиском захлестнувших ее вопросов.
Луиза вскочила, словно ротвейлер, оскаливший клыки, нервно провела руками по лицу, и постепенно у нее начала вырисовываться гипотеза. Гипотеза почти неправдоподобная, но основанная на оригинальной
Охваченная справедливым гневом, как все, кто чувствует себя обманутым, Луиза приготовилась сражаться. Прямо сейчас! Она приказала себе дышать медленно, чтобы трезво оценить ситуацию. Предстоящие решения будут иметь ключевое значение, поэтому надо иметь ясный ум. Через минуту она включила телефон. Первый шаг: проверить свою гипотезу.
Он приземлился в озерцо с шумным всплеском, который эхом прокатился под сводом пещеры. Плоская водная поверхность заволновалась, вокруг него побежала крошечная рябь. Шаффер осветил пещеру, поворачиваясь на 360 градусов, но ничего не обнаружил. В нем зашевелилось беспокойство, и, чтобы заглушить его, он начал тщательные поиски. Вода доходила ему до середины икр, и каждый шаг сопровождали хрустальные брызги, нарушая тишину спящего озера. Он внимательно рассматривал волнистый контур скалы, скрытые уголки, трещины, самые маленькие впадинки. Все напрасно. Его сердце тревожно забилось, и он начал ходить туда и обратно, освещая каждый квадратный сантиметр, как будто останки человеческого тела могли сжаться до наперстка. Кружение по воде длилось добрых десять минут. И тогда Александр прекратил поиски и признал очевидное: Клары или по крайней мере того, что от нее осталось, здесь не было. На дне этой пещеры не было ничего: ни тела, ни костей, ни малейшего следа органического вещества! Этот факт бросал вызов здравому смыслу: Клара не могла испариться!
Луиза нажала отбой. Сердце у нее бешено колотилось от гнева. Она права: их обвели вокруг пальца! Теперь она должна была заняться самым неотложным делом и любой ценой не допустить, чтобы список смертей продолжил расти. Баденко и Келлер находились где-то в Беарне, в самой глуши — на них рассчитывать нельзя! Возможностей было немного. Напрашивался очевидный вариант: Виолена и Тьерри. Из Тарба они домчатся до Дюкуинг за десять минут. Что ж, тем хуже, сейчас не время для соблюдения субординации: гонка со временем только началась, а в неотложных случаях действуют свои законы. Она стиснула зубы и набрала номер Виолены.
Убедившись, что тело отсутствует, Шаффер спросил себя, реально ли то, что с ним происходит, или это кошмарный сон? Он даже ущипнул себя и сразу почувствовал боль в бедре. Между тем его глаза, по-прежнему блуждающие по пещере, заметили бледное свечение. Если зрение его не обманывало, над верхушкой груды камней, заваливших край озера, виднелся крохотный просвет. В неудержимом порыве Александр вскарабкался по шершавому выступу скалы, не отрывая глаз от крошечного окошка света, которое, казалось, росло по мере того, как он приближался. На полпути он уже отчетливо различил контуры расщелины. Оказавшись на вершине каменной груды, в метре от подземного свода, он заглянул в отверстие и понял: с другой стороны склон из крупных обломков спускается к широкому проему, расположенному всего в четырех-пяти метрах над океаном. Ревущие волны разбивались о скалу и, бурля, устремлялись в пещеру, облизывая каменные груды.
Шаффер неподвижно стоял несколько долгих минут с широко открытыми глазами: он задыхался, желудок свело спазмом от ужасной догадки, которая поразила его своей очевидностью: Клара не умерла. Клара не умерла, она выбралась из своей гробницы через это спасительное окно в основании скалы.
И у Клары были веские причины желать мести.
Луиза нажала отбой, предупредив напоследок: «Виолена, будьте осторожны!» Затем, расхаживая взад-вперед мимо окна, она набрала номер Шаффера, молясь про себя, чтобы он ответил. Струи дождя стучали по крыше, шумно сливаясь на асфальт во дворе. Гудки продолжались. «
— Это мобильный номер Александра Шаффера?
— Да. Я… Дениза Шаффер, невестка Александра.
— Майор Комон, отдел расследования Тарба! Где Александр?
Последовавший затем разговор окончательно лишил ее покоя. Шаффер просто растворился в воздухе!
— Вы хотя бы представляете, куда он мог пойти? Это вопрос жизни и смерти! — настаивала Луиза.
Оказавшись в чрезвычайной ситуации, Дениза сумела собраться с мыслями. Ее деверь взял машину покойного мужа, а также его альпинистское снаряжение, и вдобавок ко всему вчера вечером вернулся с прогулки, которая должна была его развеять, очень возбужденным. При этом она понятия не имела, куда он мог пойти. Прищурившись, внешне спокойная Луиза внутренне кипела, опасаясь худшего.
— И к тому же он не взял свой телефон! Это чистое безумие!
— Наверное, забыл! Как только я увидела его записку, у меня сразу возникли нехорошие мысли, и я попыталась с ним связаться. Но, набрав номер, услышала звонки на втором этаже; я поднялась и нашла телефон на тумбочке.
И, не тратя время на объяснения, она коротко сказала Денизе:
— Позвоните мне прямо сейчас с вашего телефона! Я объясню вам процедуру, как отследить телефон вашего деверя.
Закоченев от холода пещеры и ветра, проникающего под ее свод, Александр начал дрожать.
Бредя по воде, он пересек озерцо в обратном направлении — туда, где оставил веревку. Внутри него царил невыразимый ужас; казалось, в любую секунду из темноты может возникнуть призрак Клары. Он снова увидел себя на вершине разлома в тот день вместе с Магидом, Давидом и Валерианой. Правда, Валериана протестовала изо всех сил. Ее крики становились все сильнее: душераздирающие, яростные, панические. Он не хотел их слышать. Потому что за четверть часа до этого все они совершили непоправимое: нечеловеческий вой до сих пор звучал у них в ушах, и нужно было любой ценой избежать встречи с полицией. С прагматической точки зрения большой ли выбор оставался им в ту минуту? Каким бы гнусным ни выглядело это решение, другого не существовало: они должны были избавиться от Клары… Поэтому он не слушал протесты Валерианы… С тех пор все прошедшие двадцать лет он был уверен, что сделал правильный выбор, единственно возможный выбор.
Теперь, при виде пустой пещеры, он осознал тяжесть своей ошибки. Роковая ошибка, повлекшая за собой убийство двух дорогих ему людей, один из которых — его брат-близнец. Ледяная дрожь неторопливо пробежала у него по спине. Клара будет преследовать его до конца жизни… Она будет преследовать и Валериану тоже. Он должен немедленно ее предупредить, а для этого ему надо выбраться на поверхность. Скованный страхом, с онемевшими от холода конечностями, Шаффер взялся за веревку, свисавшую с каменного карниза, и начал подъем.
Включив сирену и проблесковый маячок, Луиза выехала на шоссе. Гроза продолжала свой набег на землю, и потоки воды заливали лобовое стекло, закрывая обзор. Учитывая форс-мажор, жандарм перестроилась в левый ряд и прибавила газу. Опция «определение местоположения» на часах Шаффера, подключенных к его телефону, сработала: Шаффер находился в Андае! Но какого черта он туда забрался? Какая муха его укусила? Жандарм кипела. На экране ее телефона появилось сообщение: «В доме Дюкуинг никого. Едем ее искать». Она выругалась и переключила внимание на дорогу, всматриваясь как можно дальше и стараясь выровнять машину, которая сотрясалась от порывов ветра.
Подъем длился не меньше тридцати минут, когда, наконец, Александр увидел над собой окошко тусклого света. И в ту же минуту на него снова полились дождевые капли. Ему не хватало воздуха; совершенно обессилев, он решил сделать остановку. Он заблокировал карабин и повис в пустоте, расслабив руки. В его мускулах скопилась молочная кислота. Долгую минуту он оставался в таком положении: его тело покачивалось, сознание пожирал страх. Ужасное открытие перечеркнуло все его планы. Клара была где-то — живая, горящая ненавистью и неутолимой жаждой мести. В день их последнего противостояния в живых останется только один. Шаффер вздрогнул от этой мысли и возобновил подъем — оставался последний участок «колодца Смерти»: почти вертикальная труба с шершавой поверхностью, сегодня мокрой от дождя. Этот последний отрезок подъема обещал быть особенно трудным. Ему потребовалась четверть часа, чтобы подняться на вершину. Измученный, промерзший до костей, вымокший под потоками воды, извергавшимися с неба, он со стоном выбрался из колодца и упал на каменное плато. Над его головой тучи продолжали проливаться дождем.
Несмотря на разбушевавшуюся стихию, Луиза взяла на себя риск и добралась до Андая за сорок минут вместо обычных тридцати. Рекорд скорости, учитывая погодные условия. Она выехала на горную дорогу, когда зазвонил телефон. Это был судья Бюто. Скорее всего, он хотел ответить на голосовое сообщение, которое она оставила ему перед отъездом. Луиза колебалась, но все-таки решила не отвечать. Для ответа ей пришлось бы остановиться. Но сейчас каждая минута была дорога…
Александр промок до нитки. Он торопливо сложил в рюкзак снаряжение, согнулся, чтобы устоять на ветру, и, пошатываясь, поднялся по нагромождению камней на горный карниз. Добравшись до машины, он открыл багажник, снял рюкзак и нервно порылся в боковом кармане. Стоя под крышкой багажника, Шаффер поспешно включил свой одноразовый телефон и позвонил Валериане. Ветер завывал у него в ушах, прерывая гудки.
— Алло, Александр?
— Слушай меня внимательно, Лери! Я осмотрел дно «колодца Смерти»… Клара… ее тела там нет.
Он подождал, но она молчала. Тогда он решился:
— Клара жива, другого объяснения нет!
Он почувствовал легкий шорох за спиной и повернул голову. Но не успел. Два металлических штыря впились ему в плечо, и электрический разряд насквозь пронзил болью его тело. Шаффер повалился на землю, как тряпичная кукла.
Луиза заметила машину Шаффера в самый последний момент. Он припарковался в канаве на обочине. Несколько деревьев, подхлестываемые ветром, качались, стуча ветками по кузову. Жандарм выкрутила руль и остановилась поперек дороги. Она вышла из машины и, еле устояв под натиском ветра, бросилась к машине Шаффера. Она была пуста. Жандарм обошла вокруг машины. Затем перешла дорогу на сторону обрыва, сложила руки козырьком, чтобы защитить глаза от дождя, и оглядела окрестности. Ничего. Ощущение, что время уходит, росло в ней с каждой секундой. Она заставила себя думать. Что ей известно? Что может навести ее на след Шаффера? Луиза вновь подумала о предыдущих убийствах и о том, каким способом они были исполнены. И сразу возникла мысль: нужна ванна! Она начала лихорадочно думать, и тут ее осенило!
Перебежав дорогу обратно, она бросилась бегом к маленькому лесу Аместуа. Ветер сшибал ее с ног, сбивал с пути — Луизе казалось, что она не может вырваться из дурного сна, в котором ее ноги с трудом отрываются от земли, словно их тормозит какая-то невидимая сила. Пока она изо всех сил рвалась вперед, не обращая внимания на дождь, заливающий лицо, в голове у нее по-прежнему бурлили мысли: Шаффера сюда заманили; ему, как и другим жертвам, была приготовлена ловушка. Чтобы все завершилось там, где началось.
Его тело — камень. Ледяной камень, идущий ко дну. Александр Шаффер открыл глаза и подавил тошноту, которая поднималась из желудка. Вода текла по его лицу, заливая глаза, затуманивая зрение. Но все же он смог понять, что происходит, и ужас сжал его тисками. Саркофаг из ткани и ремней препятствовал любому движению, а его нос находился в каких-то десяти сантиметрах от поверхности грязной воды, покрытой пузырями от падающих в нее дождевых капель. Инстинктивно он попытался крикнуть. Но кляп, плотно сидевший во рту, заглушил крик. К дождю, который поливал его лицо, добавились слезы. Он сдохнет! Как до него — Магид и Давид. Расширенные от ужаса глаза нервно бегали туда-сюда, пытаясь разглядеть, что было вокруг. И вдруг Александр понял, где он. Еле слышный вопль, который он исторг из своего горла, заглушило завывание бури. Затем он увидел, что вода дошла доверху и переливается через край. Несмотря на панику, у него затеплилась надежда: вода не сможет подняться выше. В такой ситуации утонуть невозможно! Но, вопреки всем ожиданиям, он почувствовал, что его тело погружается, а вода еще немного приблизилась к носу. В ту же секунду он почувствовал на периферии зрения какое-то движение. Свист ветра давил на барабанные перепонки, деревья вокруг качались и стонали, и голос, возникший прямо у его уха, был вынужден напрячься, чтобы перекрыть окружающий шум:
— Ты сейчас умрешь, Александр… Ты ведь это понял, правда?.. Ты утонешь, но медленно, и не сможешь спастись, потому что два пакета сахара, на которых ты сидишь, потихоньку растворяются… А я буду смотреть, как ты подыхаешь. Но перед тем как умереть, ты узнаешь правду.
Наступило короткое молчание, затем голос продолжил:
— Я расскажу тебе историю: однажды…
Александр почувствовал, что он снова опустился, и задрожал. Тонкая картонная упаковка растворялась в воде, и куски сахара таяли! У него не было ни единого шанса.
Луиза перешагнула через решетку забора, лежавшую на земле и заросшую травой, и бросилась в лес. Ветки деревьев, пришедшие от ветра в движение, цеплялись то за ее одежду, то за распущенные волосы. Едва разбирая дорогу, с мокрым от дождя лицом, промерзшая до костей, Луиза из последних сил продиралась между стволами. Время от времени она заставляла себя останавливаться, ища скудные ориентиры, которые приметила накануне, идя вслед за Биксентом Аместуа. Наконец, подняв голову, она увидела очертания старого амбара, выделявшегося на фоне грозного неба. Луиза напрягла память: просека должна быть слева! Ободренная этой мыслью, она свернула в сторону и ускорила шаг. Вскоре перед ней возникла живая изгородь из колючих кустов ежевики: она была почти у цели. Луиза с трудом обошла препятствие, и перед ней открылся проход, в конце которого виднелась просека. Она достала пистолет, выставила его прямо перед собой и, полуослепшая от хлеставшей по лицу воды, двинулась вперед, напрягая все органы чувств.
Шаффер был там, в тесном холщовом мешке, туго спеленатый ремнями. Полулежа в старом корыте, он выпученными глазами с ужасом смотрел на прибывающую воду. Позади него сидела на корточках фигура в плаще и как будто что-то говорила ему на ухо, но на расстоянии жандарм ничего не слышала.
— Все кончено! — крикнула она. — Отойдите!
Фигура медленно выпрямилась. В ту же минуту вода подобралась почти к носу Шаффера. Держа пистолет в вытянутой руке, Луиза нервно сделала несколько шагов вперед, спрашивая себя: как вода может подниматься, если корыто уже полное? И тут она поняла, что это тело погружается вниз! Она подошла ближе.
— Повторяю: отойдите! Не вынуждайте меня стрелять!
Тонкая фигура сжала пальцы на паломническом посохе, лежавшем рядом с рюкзаком, и встала. Неподвижная, словно статуя, она прощупывала жандарма взглядом. Порывы ветра поднимали длинные полы ее плаща, которые развевались и хлопали, и Луизе показалось, что сама старуха с косой возникла перед ней. Словно вторя ее мыслям, раздался голос:
— Этот человек должен умереть!
Прижав мокрый указательный палец к спусковому крючку и прищурив глаза, чтобы их не заливала вода, Луиза ответила:
— Не вам решать! Я вам не позволю, и вы это знаете!
Судя по тому, как побагровели надувшиеся щеки Шаффера, он пытался кричать. В его взгляде была мольба, вода уже касалась его ноздрей.
— Последнее предупреждение: отойдите!
Костлявая сделала два шага в сторону, словно подчиняясь приказу, а затем чрезвычайно быстрым и сильным движением развернулась, взмахнув своим посохом. Выбора не было; Луиза выстрелила прежде, чем острый металлический наконечник палки вонзился в затылок Шаффера.
Гром выстрела прорвал окружающий хаос и эхом прокатился по небу. Фигура, получившая удар прямо в грудь, застыла, а затем медленно повалилась на землю, в то время как Шаффер окончательно пошел ко дну. Несмотря на срочность, Луиза осторожно подошла к неподвижному телу, не отводя от него пистолета. Она различила два расширенных зрачка, смотрящих на нее из-под капюшона с бесконечной печалью. Через мгновение жизнь из них ушла, и взгляд остановился.
Не мешкая более, жандарм бросилась к Шафферу. Ее руки пытались нашарить на дне затычку, но ее не было. Тогда она схватила Шаффера за голову и потянула вверх. Шаффер глубоко вздохнул; у него был взгляд человека, который только что вернулся с того света.
— Все хорошо! — крикнула она сквозь рев бури. — Я вас вытащу отсюда! Сохраняйте спокойствие.
Двое санитаров погрузили в машину носилки, на которых лежал Александр Шаффер. Затем скорая уехала, и ее синие огоньки постепенно исчезли на дороге, соединяющей ферму с горным карнизом. Небо оставалось низким и серым, но дождь прекратился. Бо́льшая часть шторма уже прошла.
Биксент Аместуа подложил полено в очаг; огонь оживился. Луиза посильнее закуталась в толстое одеяло, которое лежало, как шаль, у нее на плечах, и погрузила взгляд в языки пламени. Но перед ее глазами сменяли друг друга картины совершившейся драмы. Так прошло несколько долгих минут, а потом снова, уже в который раз после спасения Шаффера, зазвонил ее телефон. На этот раз звонила Виолена.
— Да? — хрипло произнесла она в трубку.
— Мы нашли Дюкуинг, она была с собакой у ветеринара.
— Наконец-то хорошая новость.
Виолена помолчала, а затем с беспокойством спросила:
— Как ты себя чувствуешь, Луиза?
— Как тот, кто только что лишил жизни другого.
— Не забудь, ты еще и спасла одну жизнь!
— Конечно.
— Когда ты вернешься?
— Как только дело будет закрыто; есть еще много неясного, поверь мне, — ответила Луиза, вставая.
— Мы по тебе скучаем.
Что с ней? Упадок сил? Последствия стресса? Обезоруживающая искренность этого заявления? Или хитрая смесь всего этого?.. Жандарм почувствовала такое волнение, что ее глаза увлажнились. Она сделала несколько нерешительных шагов по комнате и, помолчав, призналась:
— Я тоже по вам скучаю.
— Учитывая твой сегодняшний подвиг, думаю, Гарнье не посчитает зазорным отпустить тебя на уик-энд отдохнуть в кругу семьи. И уж кто-кто, а Фарид возражать не будет… Луиза?
Но жандарм ее уже не слушала. Она остановившимся взглядом смотрела на большую гравюру в рамке, висевшую на стене в комнате прямо над баскским буфетом. Это была карта океанского побережья от Андая до Сен-Жан-де-Люз.
— Извини, Виолена, я перезвоню тебе позже! — сказала она и нажала отбой.
Луиза закрыла глаза и стала рыться в воспоминаниях, погружаясь все глубже и глубже. И вот — вспышка! Она стремительно повернулась к фермеру и дрожащим от волнения голосом спросила:
— Это действительно бухта Лойя, как здесь написано?
— Да. Этой гравюре больше ста лет! В то время побережье выглядело так. С тех пор, к сожалению, все изменилось. Великолепная бухта теперь неизвестна туристам по той простой причине, что она стала недоступной. Она слишком опасна из-за эрозии прибрежных скал, которая вызывает обвалы.
— Да, я видела предупреждающие знаки на горной дороге о том, что некоторые участки закрыты.
— В сентябре 2019 года кусок скалы, с которой открывался вид на бухту Лойя, обрушился. С тех пор единственный способ полюбоваться бухтой — это добраться туда по морю, то есть на катере.
Глаза Луизы загорелись. Главный элемент пазла, похоже, скоро займет свое место. Она горячо поблагодарила хозяина и схватила телефон.
После десяти дней напряженной работы команда, наконец, могла поставить точку в расследовании. Стоя перед доской, Луиза суммировала все доказательства, которые должны были обосновать последующие задержания. Она в последний раз бросила взгляд на своих байоннских коллег и почувствовала легкую гордость за то, что стоит перед ними, как главная, отбросив испытания последних недель: вдали от дома, знакомых мест и рабочих привычек она постепенно передавала бразды правления Леа, тем самым поддерживая идею, что лидер — это тот, кто не сомневается. Люди естественным образом придерживаются того, что знают или думают, что знают. Это глупо, но так понятно…
— Вы готовы?
Леа и Жюльен кивнули. Да, они были готовы. Более того, им не терпелось взять реванш после того, как их несколько недель водили за нос.
Комната для допросов № 1. Бескровное лицо, бледность которого подчеркивает черный макияж и стрижка каре цвета воронова крыла. Взгляд, погруженный в себя, почти отсутствующий. Жандармы сели напротив Валерианы Дюкуинг — ключевой фигуры этого дела. Луиза положила перед собой бланки протокола и спросила:
— Госпожа Дюкуинг, что вы можете рассказать нам о вскрытии, сделанном вами в воскресенье 8 сентября 2019 года?
Взгляд медэксперта заметался, словно ее только что вырвали из сна. Но она ничего не ответила. Тогда Луиза положила досье на стол.
— Ваш ассистент, Марк Понс, нашел это в архивах Института судебно-медицинской экспертизы Бордо. Это отчет о вскрытии тела, обнаруженного в бухте Лойя в сентябре 2019 года после обрушения горной породы, которое открыло расщелину в основании скалы. Один спелеолог рискнул туда спуститься, и за горой обломков он обнаружил небольшое подземное озеро, а в нем — человеческие останки. Некоторые газеты писали об этом. Я выяснила: прокурор в порядке исключения был вынужден обратиться за помощью к судмедэксперту в Бордо, потому что всех врачей послали на борьбу с эпидемией гастроэнтерита, а университетская больница в Байонне была занята тройным убийством. По словам прокурора, вы сами вызвались провести экспертизу.
Дюкуинг старалась сохранить самообладание, но было видно, что она напряглась, а по ее рукам, лежавшим на столе, пробежала легкая судорога. Луиза сделала паузу и заключила:
— Вы знали, что вас ждет, еще до того, как прибыли на место, не так ли? Неизвестная из бухты Лойя была не кем иным, как Кларой Жубер.
Дюкуинг вздрогнула при упоминании имени своей подруги, и ее глаза наполнились слезами. Одна из них скатилась по щеке, когда молодая женщина призналась сдавленным голосом:
— С учетом предварительных сведений, которые я получила, это могла быть только Клара.
— И вы воспользовались своей спортивной подготовкой, чтобы спуститься под землю, так?
— Да. Подступ со стороны побережья требовал альпинистских навыков, но спелеолог приметил ход в виде трубы, соединявший пещеру с вершиной скалы. Мы называли ее «колодец Смерти», когда учились в лицее, — уточнила она хриплым голосом. — Пройдя через эту брешь, можно было спуститься вниз по веревке. Я была в хорошей физической форме, я могла это сделать. Прокурор согласился.
Луиза взглядом показала, что ждет продолжения.
— Я попросила специалистов, которые уже были на месте, дождаться меня и не трогать тело: если кто-нибудь на этой Земле должен быть допущен к Кларе, то это я… Я, и никто другой! — твердо сказала Дюкуинг.
— Понимаю, — подбодрила ее Луиза.
— Я узнала Клару. Из-за физических и химических особенностей окружающей среды ее тело сохранилось в состоянии трупного воска. Если вкратце, такое иногда происходит с телами, находящимися в воде полностью или наполовину. Это процесс омыления жировой ткани, придающий телу вид свечного воска. Я провела предварительный осмотр и… пришла в ужас.
Наступило молчание. Остекленевшие глаза медэксперта словно обратились в прошлое. Они снова видели пещеру, озеро, Клару, снова отражали все чувства, которые она испытала, обнаружив останки подруги.
— В ужас? — мягко подтолкнула ее Луиза.
Тихим голосом Дюкуинг продолжила:
— Я с первого взгляда заметила, что Клара наложила себе на ногу на уровне икры импровизированную повязку из футболки. А специалисты сказали мне, что нашли пару сандалий рядом, на каменном выступе, торчащем из воды… Мне пришлось признать очевидное: Клара была жива, когда…
— Когда вы и ваша банда друзей сбросила ее тело в «колодец Смерти»? — пошла напролом Луиза.
Женщина ответила рыданием. Затем она вытерла слезы и начала шмыгать носом. Леа достала из кармана упаковку бумажных салфеток и положила ее на стол. Дюкуинг высморкалась и устало произнесла:
— Я быстро восстановила картину происшедшего. В левой большой берцовой кости обнаружился внутренний перелом. Поскольку до падения его не было, это означало, что она его получила, когда летела вниз по «колодцу». А потом Клара упала на выступ. Стремясь выжить, она сняла свои сандалии с гладкими подошвами, сделала себе повязку и попыталась подняться наверх.
Между рыданиями медэксперт снова высморкалась и попросила стакан воды. Этот рассказ давался ей тяжело, вынуждая подбирать слова для ужасной реальности. Луиза дала ей время выпить воды и продолжила:
— По-вашему, что произошло потом?
— Наверное, Клара поскользнулась, карабкаясь по внутреннему откосу. Но на этот раз выступ ее не остановил. Она упала спиной на дно пещеры. После более детального осмотра я заметила очень большой сдвиг между шейными позвонками С5 и С6, что вызвало у меня подозрения на травму спинного мозга.
— Вы предполагаете, что Клара оказалась парализованной? — спросила Луиза, представив себя полностью обездвиженную жертву в бандажном мешке.
— Я очень этого опасалась, учитывая характер травмы позвоночника, а анализ диатомей только подтвердил это.
— Диатомей?
— Это одноклеточные водоросли, живущие в воде, которые проникают в ткани утопленников. Я сделала сравнительный анализ диатомей, найденных в бедренной кости тела, с теми, что были взяты из проб озерной воды: это одни те же водоросли. Таким образом, приговор стал окончательным. Неспособная пошевелиться, Клара дышала, пока вода не подобралась к носу. Она умерла от утопления из-за паралича, вызванного падением.
Жандармы уже ознакомились с отчетом вскрытия, написанным Дюкуинг. Однако они обменялись понимающими взглядами: гибель в результате утопления Давида Шаффера и Магида Айеда повторяла мучительную смерть Клары Жубер. До сих пор рассказ Дюкуинг подтверждал выстроенную ими гипотезу. Но теперь они переходили на почву умозрительных построений, на которой возникало множество вопросов.
— Расскажите нам, что происходило в тот день с того момента, как вы все отправились в амбар Аместуа, и до того, как бросили Клару в «колодец Смерти»?
Валериана Дюкуинг подняла глаза, явно удивленная. Тогда Луиза решила попытать счастья:
— Мы знаем, что вы подожгли в амбаре сеновал, — уверенно сказала она, хотя у нее не было никаких доказательств.
На лице Дюкуинг появилось выражение ужаса и раскаяния. Она закусила губу и глухо сказала:
— Это было в четверг 27 июня 2002 года… Мы решили…
Клара указывает пальцем на трактор.
— Хочу, чтобы ты покатал меня на тракторе.
Александр таращит глаза.
— Так у тебя же у самой есть права?
— Я в жизни не водила такой драндулет!
— Ну и что? Управлять им должно быть не труднее, чем тачкой! И потом, куда ты собираешься на нем ехать? — спрашивает он озадаченно.
— Не важно. Сделай мне сюрприз!
— Но Аместуа нас застукает!
— Да, это рискованно. А иначе неинтересно!
Проходит минута, которая разделяет все на «до» и «после».
— Ну что, слабо́? — с вызовом бросает она.
Александр смотрит на трактор. Затем на Клару. Она улыбается. От выпитого рома ее щеки порозовели, а в глазах зажегся странный огонек. Он умирает от желания ее поцеловать. Он готов душу продать за ее поцелуй. Конечно, он заведет этот чертов «Фергюсон» и покатает Клару! Что уж такого страшного может произойти? Что Аместуа увидит их и наябедничает? Ну и что? Через неделю начнутся устные экзамены в бакалавриат, а потом лицей останется в прошлом.
— Не слабо́! Давай, иди за мной! — говорит он, спускаясь по старой шаткой лестнице с сеновала.
Клара спрыгивает на грунтовый пол тяжелее, чем обычно. Она осознает, что перебрала, что алкоголь ударил ей в голову и сделал ее неуклюжей. Александр поддерживает ее. Затем, галантно поклонившись, словно знатной даме, берет ее за руку и приглашает сесть в трактор, широко распахнув дверцу кабины. Все остальные лежат на сеновале и, подперев головы руками, наблюдают за этой сценой. Магид презрительно свистит, насмехаясь над галантностью Александра, и отпускает несколько сальных шуток, на которые Клара отвечает, высоко подняв средний палец. Она забирается в кабину и прижимается к дверце, усевшись на металлический обтекатель заднего колеса. Александр устраивается на узком сиденье и оглядывает примитивную приборную панель. Трактор из эпохи 70-х. Две педали в полу. Несколько пыльных циферблатов. И два рычага переключения передач с поясняющими схемами на железной накладке. Он замечает копку «вкл/выкл», нажимает на нее и делает первую попытку завести мотор. К его удивлению, мотор кашляет, пыхтит — Магид, Давид и Валериана подбадривают колымагу приветственными криками — но в конце концов глохнет.
— Ах, черт, бак пустой! — объявляет Александр, указывая на топливомер, стрелка которого находится в красной зоне. — Подожди-ка, я видел флягу с бензином под лестницей.
Он открывает покосившуюся дверцу, спрыгивает вниз и идет за флягой. Затем обходит трактор, ища бак для горючего. Сказывается выпитый алкоголь: он не может его найти. С сеновала несется хохот, насмешки, летят охапки сена. Честно признавая свое поражение, Алекс смеется вместе с остальными.
— Черная затычка! Вон там, дружище! — возбужденно орет Магид, перекрывая грохот музыки.
И вдруг наступает молчание. Только музыка продолжает грохотать, нечувствительная к предгрозовой ситуации.
Заинтригованный Александр поднимает глаза на своих товарищей. Магид растерянно смотрит на него и указывает подбородком на широко открытую дверь амбара. Алекс поворачивает голову. И замечает человеческую тень, которая доходит ему до ног, а в конце ее — массивную фигуру Аместуа. Фермер — настоящий великан, словно высеченный из камня его родных Пиренеев. Массивное квадратное лицо. Тяжелый взгляд. Ручищи как колотушки. И он явно не расположен шутить. Его репутация хорошо известна: это бешеный буйвол, безжалостный, упертый в своих принципах. Он не столько говорит, сколько орет. Дает отпор прежде, чем на него нападут. И берегись тот, кто на это отважится… Александр сникает. Его так и подмывает поднять руки в знак капитуляции. Поэтому он медленно ставит флягу на землю, выпрямляется и примирительно говорит:
— Простите, господин Аместуа… Послушайте, мы только хотели немного повеселиться, мы не сделали ничего плохого.
— Ты на моей территории, раздолбай! — грубо орет на него фермер. — Устраиваешь здесь бардак! Пытаешься украсть у меня трактор и хочешь, чтобы я тебе позволил просто так уйти?
Кажется, что Аместуа сам себя распаляет. Он побагровел и явно вышел из себя, готовый перейти в рукопашную.
— Посмотри на меня, раздолбай! Ты у меня сейчас запляшешь! Со своим ангельским личиком! А твой брат где? Прячется наверху с этим грязным арабом, который постоянно трется о ваши задницы, да? — беснуется он, поднимая горящие глаза на сеновал.
— Послушайте, я…
— Ублюдок! Это ты будешь меня слушать! Я устрою тебе такую взбучку, что ты ее надолго запомнишь!
Он угрожающе делает шаг вперед, и Александр пятится.
— А, теперь ты уже не такой умный, да? Подожди, вот я доберусь до тебя! Ты у меня попрыгаешь, уж поверь мне!
И фермер, похожий на перекошенную от злобы горгулью, снова идет вперед. По дороге он хватает вилы, очевидно, решив показать, кто здесь хозяин. Александру легко уклониться, между ними трактор. Если Аместуа обходит его с одной стороны, то он идет в другую. Такая карусель длится минуту. Выглядит это нелепо, и Магид, задетый оскорблением фермера, выключает музыку и начинает над ним насмехаться:
— Что, не получается взбучка? Старый ты хрен, расист!
— Фашист вонючий! — подхватывает Давид, подстегиваемый страхом и алкоголем.
И они швыряются сеном в Аместуа.
— А ну-ка спускайтесь и скажите мне это в лицо! — рычит он. — Давайте, банда слюнтяев!
Клара, которая в полной прострации сидит в тракторе, хочет из него выйти. Она задыхается в душной кабине, голова у нее кружится, сердце выпрыгивает из груди. Пользуясь тем, что глаза Аместуа прикованы к амбару, она пытается выбраться незамеченной. Но ее нога промахивается мимо ступеньки, и она падает на землю, а изо рта у нее вылетает струйка кислой отрыжки. Удивленный появлением девицы, фермер, которому наконец-то выпал шанс реванша, хватает ее за волосы и грубо поднимает с земли. Взбешенный до предела, он приходит в невменяемое состояние.
— А ну гляньте! Хорошенькое дело! Он язвительно сплевывает. — Ах ты, шлюшка! — добавляет он, тряся ее за голову. Клару пронзает боль, ей кажется, что голова у нее сейчас взорвется. Защищаясь, она яростно царапает ему щеку. Глубокие царапины начинают кровоточить, что вызывает у фермера неконтролируемый взрыв ярости, и он со всей силой бьет ее по щеке. Потрясенный жестокостью старика, Александр бросается ему на спину и пытается задушить. Но в Аместуа уже проснулся зверь. Верзила брыкается, извивается и сбрасывает противника на землю.
— Сейчас ты у меня получишь! — рычит фермер и бросается на Александра.
Это происходит инстинктивно, бездумно, безрассудно. Клара вмешивается, и в ту минуту, когда начинается эта драка с заранее известным исходом, ее друзья оказываются здесь же. Рядом с ней. Потрясенные зверством Аместуа. Пьяные от гнева и просто пьяные. Пятеро против одного, они быстро берут над ним верх. Но страх толкает их вперед, удары продолжают и продолжают сыпаться. Мужчина на земле вопит, как безумный, выкрикивает оскорбления, обещает отомстить. Их мускулы напряжены, чтобы наносить удары, потому что он явно не собирается сдаваться. Даже наоборот. Сколько времени длится этот взрыв насилия? Трудно сказать. Только когда Аместуа замолкает и перестает двигаться, напряжение начинает спадать.
В пекле позднего вечера, в глубине амбара, где летают несколько возбужденных мух, тяжело дышит распростертый на полу фермер. Красноватые пузыри надуваются и лопаются в углах его разбитого рта. Из-под правого распухшего века лилового цвета на них с ненавистью смотрит его глаз. Он еще находит силы угрожать, чертов мужик, и выплевывает, задыхаясь от боли:
— Я отдам вас под суд… Я заставлю ваших богатеньких родителей раскошелиться… и я подам иск на этот гребаный лицей для мажоров… Сдохнуть мне на месте, если я вру!
Давид и Александр испуганно переглядываются. Ситуация удручающая. Они только что избили человека. У него дома. В его собственном амбаре. И они выпили — отягчающее обстоятельство, братья это отлично знают: их мать — судья исправительной палаты суда в Сенте. И в довершение всего они совершеннолетние. «Нападение и избиение в составе группы лиц»… С хорошим адвокатом это может зайти очень далеко. Не говоря уже о родителях, которые прибьют их!
— А тебя, араб, я очень надеюсь, что вышлют на родину! — злобно добавляет Аместуа.
— Заткнись! — орет Магид, задыхаясь от ненависти. — Гореть тебе в аду — тебе и таким, как ты!
Он готов убить этого урода собственными руками! Его родина — Франция, но подобные оскорбления он слышал всю жизнь. Эту песню он знает наизусть. Если ему вручают награду по легкой атлетике — то он француз-победитель, а если садится в автобус — то грязный иммигрант. Валериана и Клара ждут в стороне, все еще потрясенные варварской сценой, в которой они тоже принимали участие, охваченные страхом и неумолимым эффектом стаи. Им по пятнадцать. Они уже видят себя в интернате для несовершеннолетних преступников… Конец лицею, конец спортивной карьере, конец жизни…
Аместуа потерял сознание, но он еще дышит. Все смотрят на открытую флягу, которая испускает пары бензина. Пожар. Если все сгорит, что останется от кошмара, который только что случился? Кто и как принял решение? Никто лично его не принимал.
Магид и Александр хватают мужчину за руки и тащат к трактору.
Давид опрокидывает флягу с бензином небрежным ударом ноги — движение, которое можно счесть непроизвольным.
Валериана кивает.
— Окей, я соберу наши вещи и спущу их вниз.
Клара вынимает из кармана фермерского комбинезона коричневую сигарету «Голуаз» и зажигалку. Магида слегка трясет, но он зажигает сигарету и курит ее, не вдыхая дым, чтобы уменьшить до половины. Он кривится — какая жуткая гадость!
Алекс надевает на спину рюкзак с выпитыми бутылками. Валериана надевает свой. Наступает мертвая тишина. Последний взгляд. Общее согласие.
Сигарета рисует в воздухе дугу и приземляется в лужице бензина с охапками сена, которые они набросали сверху раньше. Языки пламени взвиваются мгновенно. Они едва успевают отскочить в сторону. А затем бросаются со всех ног в самую гущу небольшого леса, который знают наизусть. И вскоре воздух пронзает немыслимый, страшный вой Аместуа — нечеловеческий вой несется из самого сердца пожара, как громогласное, не имеющее срока давности обвинение: они — убийцы.
Жюльен, Леа и Луиза долго молчали. Рассказ Дюкуинг оставил после себя леденящий ужас и волнение. Среди десятков вопросов, которые он вызывал, один вертелся в голове постоянно: как «нормальные» молодые люди могли совершить такую жестокость? Словно отвечая на этот вопрос, медэксперт добавила убитым голосом:
— Я думаю, мы по-настоящему поняли, что сделали, только когда услышали крики Аместуа… Вы не представляете силу его криков… ужасные страдания, которые в них слышались… До этого все представлялось каким-то нереальным.
Луиза вздохнула, чувствуя дискомфорт. Она надеялась на объяснение, и оно, разумеется, существовало, но только в правде одного мгновения внутри группы — мгновения рокового, абсурдного, того, которое невозможно отменить.
— Мы вскочили на велосипеды и стали крутить педали как безумные. Помню, как я обернулась назад. Пламя было выше деревьев, до неба, оно было… не знаю… это вдруг стало пугающе реально… И потом Клара, которая ехала впереди меня, вдруг затормозила и начала выделывать зигзаги. А потом остановилась, и ее снова вырвало. Она побледнела, ей было очень плохо. И тогда я позвала ребят. Они вернулись, но жутко взвинченные. Я помню, как орал Магид. Что нам нельзя там оставаться! Что нас сразу схватят! Что в итоге мы все попадем в тюрьму! Но Клара уже не могла стоять. Она пошатывалась на обочине дороги, плакала и кричала. На самом деле, у нее был нервный срыв. И тут послышался шум мотора, он становился все ближе, и мы все запаниковали. Тогда Александр взял дело в свои руки. Он велел Давиду и Магиду убрать с дороги его с Кларой велосипеды, а сам понес Клару на руках. Мы пошли за ним. Так мы продвигались вперед по скалистому утесу, который вел к океану. Это был единственный способ оставаться незамеченными для проезжающих машин.
Валериана Дюкуинг подавила рыдание. Прерывисто вздохнув, она продолжала дрожащим голосом:
— Алекс привел нас к небольшому уступу ниже дороги. Он положил на него Клару, и мы все стали ее успокаивать… Но у нее была истерика. Она только кричала, закрыв уши руками; я знаю, что она слышала — как и я, как и мы все — вой Аместуа. Знаете, я до сих пор его слышу, — тихо добавила она. — Он будит меня по ночам.
Луиза кивнула, призывая ее продолжать.
— Клара хотела встать… Она была пьяна. Поверхность уступа была неровной, с острыми ребристыми краями. Она споткнулась и, упав, ударилась головой о камни. А потом… ничего. Ее крики сразу прекратились. Я бросилась к ней. Она не двигалась. Я говорила с ней, трясла ее, я… не могла понять… У нее почти сразу образовалась гематома, — сказала Дюкуинг, показывая на висок. — Я вконец запаниковала, начала кричать. Александр оттолкнул меня. У него глаза стали размером с блюдца. Я кричала, что нам нужно пойти за помощью! Давид начал плакать. Магид растерянно посмотрел на меня, покачал головой, а потом ответил на повышенных тонах, что если приедут спасатели, то нам всем крышка! Что полиция установит связь между нами и пожаром в Аместуа! Какого черта мы тут делаем с нашими велосипедами? Откуда мы приехали? Я его обругала, кричала, что мне плевать, нужно спасать Клару! И вдруг между нами встал Алекс. У него был безумный взгляд. Мы замолчали. Он посмотрел на нас и сказал: «Клара умерла».
Дюкуинг замолчала, снова подавила рыдание и сделала большой глоток воды.
— Я психанула. Стала кричать, ругаться, потом рухнула на землю. Давид опустился рядом со мной на колени и взял меня за руку. Он плакал и повторял снова и снова: «О нет… нет… это невозможно…» Магид и Александр смотрели друг на друга — растерянные, подавленные. И вдруг Алекс очнулся и почти спокойно сказал: «Она умерла. Нам ее уже не вернуть. Но мы можем спасти собственную шкуру». Меня словно парализовало, в голове был туман. Я даже говорить не могла. Александр слегка повернул голову вправо. И показал глазами на «колодец Смерти». Внутри у меня все похолодело. Он и Магид подошли к Кларе. Я была неспособна их остановить. И в тот самый момент, когда должно было произойти непоправимое, Магид поднял голову, посмотрел на Александра и спросил его: «Ты уверен?» Александр помолчал, потом ответил: «Другого выхода нет». И они вдвоем подняли Клару, чтобы бросить ее в расщелину. И в эту минуту я, которая хотела заниматься медициной, уже знала, что обречена работать с мертвецами, и это будет моим наказанием, — закончила она со слезами.
Жандармы переглянулись. Теперь они лучше представляли себе, что почувствовала медэксперт двадцать лет спустя, обнаружив, что Клару бросили в каменный мешок живой. Луиза протянула новую салфетку измученной Дюкуинг.
— Почему вы согласились участвовать в действии, которое затем последовало?
— А с чего мне было отказываться? — всхлипнув, возразила Дюкуинг. — Клара была мертва, мне как будто ампутировали часть тела, никто не смог бы меня излечить от этой потери. Думать, что она умерла, или знать это — какая разница, это никак не влияло на мою боль. Я действовала на автомате и делала все, о чем меня просил Александр: вернуться в лицей, сдать велосипед, собрать сумку с вещами Клары и выбросить ее в окно вниз. Затем я предупредила дежурного преподавателя, рассказав ему эту историю о нашей с Кларой поездке на пляж в Андай. Вот и все.
— А велосипед Клары? Ее сумка? Кто от них избавился?
— У близнецов была машина. Они притащили велосипед Клары на парковку лицея и погрузили его в багажник. И туда же положили сумку Клары, которую я выбросила из окна. Не знаю, что они с ней сделали, но велосипед они оставили перед андайским вокзалом. И, как и предполагал Александр, все подумали, что это побег.
Леа кивнула Луизе, неявно намекая, что передает ей эстафету.
— А когда в сентябре 2019 года вы делали вскрытие тела Клары и поняли, что на самом деле произошло, какой была ваша реакция?
— С годами я постепенно приняла мотивацию Александра. Разве не спас он жизнь себе, своему брату и Магиду? Что касается меня, то это другая история…
Лицо Дюкуинг потемнело, и она замолчала. Когда она заговорила снова, ее голос превратился в сдавленный шепот.
— В общем, когда я обнаружила чудовищную правду, я почувствовала… настоящее внутреннее землетрясение. Теперь мы были не только убийцами Аместуа… но и убийцами Клары. Я была не в состоянии думать. Мне нужно было время… Медальон, который Клара носила на лодыжке, был не виден, прикрытый расклешенной штаниной.
Несмотря на удивление, Луиза предостерегающе подняла руку, глядя на коллег: они вернутся к этому медальону позже. Не нужно прерывать Дюкуинг.
— Как это часто бывает при образовании трупного воска, конечности расслоились. Мне не составило никакого труда незаметно снять украшение. В случае чего я могла бы сказать, что нашла его в патологоанатомическом мешке, под одеждой. Затем я попросила поднять тело. Поскольку я сильно подозревала смерть от утопления, то взяла пробу воды на месте — на возможное наличие диатомовых водорослей. Затем в Институте я сделала вскрытие, и мои первые подозрения подтвердились… Последующие часы были худшими в моей жизни… Я превратилась в тень, меня пожирало чувство бесконечной вины… Потому что я могла предотвратить это! — воскликнула она в отчаянии. — Я, я… должна была… — Но рыдания помешали ей продолжить.
— Успокойтесь, мадам, успокойтесь, — мягко сказала Луиза.
Она налила в стакан воды и придвинула к ней.
— Глубоко вздохните и выпейте немного.
Дрожащая Дюкуинг подчинилась, и вскоре ей удалось восстановить какое-то подобие спокойствия.
— Что произошло после вскрытия? — продолжила Луиза.
— Я… я поняла, что недостойна жить. И перед тем, как вернуться домой, купила бутылку джина в память о нашей первой попойке с Кларой. Я решила наесться таблеток, а потом выпить всю бутылку. Осушив два стакана, я, как ни странно, стала видеть яснее: прежде чем поставить точку, я обязана рассказать всю правду отцу Клары. Я набралась храбрости и позвонила ему. Он приехал ко мне в Бордо.
Устремив взгляд куда-то вдаль, медэксперт рассказала о своей встрече с Жубером. Чем больше подробностей она вспоминала, тем быстрее возвращалось к ней спокойствие, тем тверже становился голос. Она рассказала о своих долгих и мучительных признаниях, перекликающихся с дневником Клары, который она забрала себе двадцать лет назад и бережно сохранила. Об эмоциональном взрыве отца, узнавшего правду о последнем учебном годе своей дочери. Его потрясение от дьявольского договора, который повязал каждого в этой группе молодых людей. Его полное непонимание того, что они сделали с Аместуа. И наконец, о его горе, когда он узнал, как умерла Клара: одна, в темноте, на дне ледяного колодца. Всю ночь отец представлял ее смертный ужас, страшное одиночество, ее конец, когда вода хлынула в легкие.
— Наступило утро, рыдания Романа иссякли… И прямо на моих глазах он стал преображаться: постепенно его отчаяние уступило место холодной решимости пополам с ненавистью. И он сказал мне: «Нет, Валериана, сегодня ты не умрешь. Потому что мне нужна твоя помощь. Нам надо сначала завершить одно дело в память о Кларе. После этого ты сможешь умереть, если твое желание не исчезнет». Я его поняла. И тоже открыла дверь ненависти. Это она дала мне мужество не покончить с собой, это она дала мне силу отомстить за Клару.
Жандармы переглянулись. Значит, сотрудничество медэксперта с Жубером началось в этот момент.
— Все, что произошло потом, было реализацией его плана. Не опознавать труп. Без медальона и в одежде ее матери 70-х годов это оказалось совсем нетрудно. Я сфальсифицировала свою экспертизу, написав, что тело принадлежит женщине лет сорока. Анализ ДНК не мог добавить ничего нового, так как не было образца 2002 года для сравнения. Что касается оттиска зубов, он был бесполезен: Кларе было пятнадцать, и она никогда не лечилась от кариеса…
— А ваше увольнение?
— Это идея Романа, и я с ней согласилась. Я должна была быть недалеко от Тарба, чтобы в случае необходимости ему помочь.
Луиза положила на стол телефон.
— Мы нашли его на теле Жубера. Телефон с предоплаченной сим-картой. Предполагаю, у вас был такой же?
— Да. Мы могли созваниваться, не оставляя следов.
— Жубер разработал маккиавеллический план! Он готовил его больше полутора лет, не так ли?
— Да, и это был гениальный план. Он даже сумел выдать себя за детектива! — сказала Дюкуинг, и ее глаза на мгновение заблестели от восхищения.
Жандармы нахмурились. Выходит, им еще предстоит раскрыть какие-то хитрые маневры. Но Луиза предпочла задать вопрос, который не давал ей покоя:
— Какую роль в этом плане играли вы? Зачем было инсценировать неудавшееся нападение?
— Оно являлось отправной точкой: благодаря ему у меня появилась серьезная причина собрать здесь моих старых школьных товарищей.
— Но вы же могли умереть!
Дюкуинг странно улыбнулась.
— На этот риск я была готова.
Луиза выдержала паузу, прищурилась и торопливо сделала пометку в блокноте. Затем продолжила:
— Значит, после этой постановки… вы связались с вашими товарищами?
— Да, я назначила им встречу и настояла, чтобы они обзавелись одноразовыми телефонами. Братья Шафферы согласились, а Магид ничего не хотел слышать. Это было не так важно, потому что Роман уже посадил его на крючок сайтом
Луиза ошеломленно покачала головой.
— Вы знаете разницу между местью и правосудием?
— Да. Месть не знает милосердия. В отличие от правосудия. Тем не менее Роман был готов пойти на этот риск… Но ни один из группы так и не захотел взять на себя ответственность за свои действия, — сказала она с презрением. — У них была огромная проблема: ведь если Клара погибла от несчастного случая, какого черта они бросили ее тело в «колодец Смерти»? В этом не было никакого смысла! Вы спрячете тело лишь в том случае, если на вас есть вина!
— Ваши товарищи могли объяснить, что были в панике.
— А почему тогда они признаются двадцать лет спустя?
— Возможно, у них наступило раскаяние.
Дюкуинг презрительно ухмыльнулась.
— Раскаяние, благодаря которому можно установить связь между сокрытием трупа и убийством, совершенным группой лиц. Сами подумайте: бремя
Луиза подвела мысленно итоги и глубоко вздохнула: А
— А как насчет роли Брока во всем этом?
Медэксперт ответила решительным тоном:
— Я готова нести ответственность. Но не ждите от меня, что я стану на кого-то доносить.
Луиза не сомневалась в таком ответе и не настаивала. Чтобы расколоть Брока, у нее имелись другие козыри.
— Ну, раз вы так решили… Да, еще одна деталь: «НЧС» означает «Ну что, слабо?», я права?
— Да. Это Клара придумала название группе. И она даже оставила эту метку на машине Шабана.
— Понятно. А теперь расскажите нам эту историю о медальоне и частном детективе.
Брока ничуть не утратил своего вызывающего вида. Когда жандармы наконец вошли в комнату для допросов, он встретил их насмешливой улыбкой.
— Смотрите-ка, еще одна представительница сил правопорядка? — ухмыльнулся он, указывая на Луизу. — Вы пришли как подкрепление вашим неудачливым коллегам?
Жандарм предпочла не заметить сарказм и зачитала Брока его права. Затем, не спуская с него глаз, сразу перешла к главному:
— Я поняла хитрость, которую вы использовали, когда проверяла отчет интернет-активности на компьютере Романа Жубера. В вечер понедельника 25 октября, в день убийства Магида, компьютер Романа Жубера в 19:54 подключился к сайту «Франс мюзик», — сказала она, кладя распечатку на стол. — Связь сохранялась все время, пока длился концерт, «посвященный ариям Моцарта в исполнении Сабины Девьель и в сопровождении оркестра «Ле Сьекль» под управлением Франсуа-Ксавье Рота».
Луиза сделала паузу, но Брока оставался таким же невозмутимым.
— Тот самый концерт, который вы, по вашим словам, слушали по радио у себя дома в Эскиуле.
— Что я могу сказать кроме того, что у Романа Жубера в музыкальном отношении тоже очень хороший вкус?
— Правда состоит в том, что вы таким образом обеспечили алиби Роману Жуберу на вечер 25 октября. Последний велел вам купить такую же машину, как у него, и с наступлением темноты вы поехали к нему домой, открыли гараж и поставили машину там. Если бы кто-то из соседей выглянул в окно, он увидел бы только «Клио» «голубой металлик» Жубера, который вернулся домой после долгого рабочего дня. Затем с домашнего телефона вы набрали номер комнаты 212 дома для престарелых «Мимоза», что видно по распечатке звонков. И в течение минут пятнадцати говорили с госпожой Жубер, которая страдает болезнью Альцгеймера в поздней стадии и, как выяснилось из разговора с помощницей медсестры, путает Поля с Пьером, Поля с Жаком, а Жака с Пьером. За кого она приняла вас, она, наверное, и сама уже не помнит…
Луиза снова остановилась. Теперь Брока смотрел на нее напряженно, почти пугающе. Внезапно он откинулся на спинку стула.
— Это все домыслы, — сказал он и скрестил руки на груди. Но Луиза отметила, что в его голосе нет прежнего напора.
— Идея была отличная. Та же машина, те же шины — и вот, пожалуйста, — сколько путаницы это породило! Вы, наверное, потешались, глядя на нас?
Брока наклонился вперед, словно желая придать вес своим словам, и повторил:
— Это домыслы.
— В одноразовом телефоне Романа Жубера, — продолжала она, кладя прозрачный конверт с уликой на стол, — сохранились два номера таких же предоплаченных телефонов, с которыми он был на связи: один из них принадлежит Валериане Дюкуинг — она это подтвердила, а другой — полагаю, ваш. И разумеется, вы сразу от него избавились, как только ваша роль была завершена.
— Домыслы.
— Сигнал с этого второго мобильного, неизвестно кому принадлежавшего, был получен в пределах Эскиуля.
— Это ничего не доказывает.
— Ну, раз вы так утверждаете, — равнодушно сказала Луиза. — Но я все-таки продолжу. План Жубера предусматривал следующее: как только мы к вам приедем — а это неизбежно должно было случиться, учитывая наши открытия в лицее и признания Жубера, якобы оправдывающие вас, которые он собирался сделать, — вы должны будете спровоцировать свой арест. Отсюда ваше враждебное поведение, угрозы и оскорбление в адрес моего коллеги, здесь присутствующего. Это была двойная хитрость! Мы бы занимались вами, а Жубер получил бы полную свободу действий, чтобы убить Давида Шаффера, а в нужный момент вы оказались бы невинным, как дитя, потому что находились под стражей. Но все это могло сработать только при скрупулезном следовании плану. Жуберу нужна была уверенность, что вас арестуют, не так ли?
В глазах Брока промелькнул страх, и он опустил голову.
— Между тем вы не могли спровоцировать моего коллегу, чтобы он надел на вас наручники, так как вам нужно было позвонить Жуберу по телефону с предоплаченной картой и сообщить о том, что вас арестовали. И тогда вы придумали очень простой выход: чтобы мы от вашего имени попросили соседку присмотреть за вашими бонсаями. Я повторно прослушала запись допроса и обратила внимание, как настойчиво вы переспрашивали, действительно ли мой коллега предупредил ее.
Луиза замолчала, театрально сложила руки на столе и наклонилась к Брока.
— Так мы встретились с госпожой Готье. Это очаровательная, очень услужливая женщина даже не подозревает, что участвовала в преступном мероприятии. После визита жандарма она, следуя вашим рекомендациям, позвонила вот по этому номеру, — сказала Луиза, положив перед собой новое вещественное доказательство.
В прозрачном конверте лежала половинка листа бумаги с собственноручно написанными указаниями Тибо Брока.
— Номер, который вы здесь указали, привязан к предоплаченному телефону Романа Жубера — он не предвидел, что его арестуют вместе с ним. Короче говоря, позвонив ему и сказав, чтобы он позаботился о ваших бонсаях, соседка сообщила ему время вашего ареста.
Луиза посмотрела Брока прямо в глаза и заключила:
— Это доказывает прямую связь между господином Жубером и вами. Вопреки его заявлениям, вы поддерживали с ним очень тесную связь… Ни вы, ни он не смирились со смертью Клары, ведь так?
Брока не ответил. Он по-прежнему сидел, опустив глаза, и молчал.
— Повторно допросив ваших родителей, мы получили номер стационарного телефона, по которому они могли позвонить вам в чрезвычайной ситуации, когда вы жили в Сайтаме и обучались у мастера бонсая Масахико Кимуры. С помощью переводчика мы смогли поговорить с вашей тогдашней хозяйкой госпожой Ватанабэ. Она рассказала нам, что некий француз, называвшийся Романом Жубером, звонил вам каждое воскресенье.
Брока съежился и больше не пытался ничего отрицать.
— В 2012 году ваше обучение завершилось, вы окончательно вернулись на родину и открыли свою ферму бонсая. Разумеется, ваши отношения с отцом Клары продолжались, как свидетельствует ваша соседка госпожа Готье, которая рассказала моим коллегам, что некий мужчина на красной «Панде» очень часто посещал вас в течение многих лет. Еще она заметила, что эти визиты внезапно прекратились год или два назад. Мы думаем, что это произошло в сентябре 2019 года, после того как Жубер узнал правду о смерти своей дочери.
Луиза сделала паузу, давая Брока время осознать ее слова.
— Жубер, конечно, сразу приехал к вам, чтобы рассказать о чудовищном признании Валерианы Дюкуинг во время их встречи в Бордо. Он вернулся с дневником Клары, который Валериана украла вечером 27 июня 2002 года, когда собирала вещи своей подруги, чтобы все поверили в ее побег… А мы нашли дневник в вещах Александра Шаффера в доме его невестки, — нанесла удар Луиза, положив на стол третий конверт с уликой.
Увидев дневник, Брока вздрогнул и закрыл глаза.
— Мы почерпнули из него много информации. Любовь с первого взгляда Клары к Александру Шафферу, первые испытания на фоне игры в обольщение, встречи у Аместуа, рождение «НЧС», соперничество внутри группы и эскалация риска. Мы узнали из него об унижении, которому она вас подвергла. Судя по всему, она не очень-то вас уважала, — с вызовом заметила Луиза.
— Она никогда не хотела мне зла! — горячо возразил Брока. — Это написано черным по белому! И я знаю, что она прошептала мне на ухо в тот день! Она сказала: «Возьми все, что я тебе сейчас предлагаю, возьми все, что можешь взять!» И она была искренней! Она не хотела меня унизить! Она даже пыталась защитить меня, но не могла противостоять этому подонку Магиду! Распространяя это видео, он наказывал Клару, зная, как ей будет больно!
Его голос сорвался на рыдание, он не мог говорить. Теперь Брока дрожал с головы до ног, как несчастный воздыхатель, которым он всегда и был, и для Луизы это стало верным знаком, что она на пути к получению признаний.
— Однако это не заставило ее покинуть группу и прекратить испытания.
— Вы не знали Клару, а я знал! — кипятился он. — Это была необыкновенная девушка, полная жизни, желаний и искренности! Единственная девушка, встреченная мною в детстве, для которой мое ожирение не стало препятствием! Ей было плевать на взгляды других, на их дебильные суждения, на их насмешки! Она видела больше чем мою внешность… — добавил он прерывающимся голосом. — Но с этим придурком она уже не была прежней… Она перестала ясно выражать свои мысли, замкнулась в своих токсичных отношениях, — закончил он, стиснув зубы.
— Вы имеете в виду Александра Шаффера?
— Конечно! Этот мерзавец всегда был только… — он прервался и презрительно махнул рукой, — миражом, карикатурной копией Пигмалиона, которого ей одинаково нравилось как привлекать, так и отталкивать.
Луиза не возражала ему; после чтения дневника для нее так и осталось загадкой: была ли Клара безумно влюблена в Александра или она безумно любила ему сопротивляться, создавая таким образом ситуацию неутолимой и, следовательно, неослабевающей страсти.
— Итак, в сентябре 2019 года, во время последнего визита, Роман Жубер, опьяненный местью, убедил вас помочь ему.
— Он ни в чем меня не убеждал! Когда я узнал, через какие мучения прошла Клара по вине своих псевдодрузей, идея мести возникла сама. Эти негодяи двадцать лет прожили безнаказанными! Жили себе в свое удовольствие… это чудовищно!
— Но вы могли заявить на них в полицию! — прервала его Луиза. — Дневник, медальон, результаты вскрытия и свидетельства Валерианы Дюкуинг, касающиеся смерти Клары и Аместуа, — улик против них было бы достаточно.
Брока презрительно усмехнулся.
— Ой, перестаньте! Давайте уж начистоту! Прошло двадцать лет, эти ублюдки стали респектабельными людьми. Они бы оправдывались, что, мол, были еще детьми! И сколько бы они получили? Максимум пять лет, три из которых — условно! Нет, — заключил он с горечью, — им нужно было понять, на какие страдания они обрекли Клару.
Жандармы не стали возражать. Это казалось бесполезным. Гнев и боль Брока были слишком очевидны. Он до сих пор не исцелился от своих подростковых травм.
— Видимо, Жубер разделял ваши чувства, — снова заговорила Луиза деловым тоном, — и тогда созрел план, верно? Вы сразу исчезли из поля зрения: встречи на ферме в Эскиуле прекратились, вас ничего не должно было связывать, — по крайней мере, внешне. Как вы это организовали? Назначали встречи каждый раз заново в разных местах? — спросила Луиза.
— Да. Закончив разговор, мы назначали новую встречу: место, дату, время.
— Вы, Жубер и Дюкуинг?
— Совершенно верно. А когда Валериана в марте 2020 года уволилась, она переехала в Сарруй и присоединилась к нам. Тогда мы и спланировали разные этапы нашей мести, оставив лучшего, так сказать, напоследок, — добавил он саркастически.
— Александра Шаффера?
— Да, наиболее виновного из всех. Мы знали, что только похороны брата заставят его покинуть безопасный Веллингтон. Но после убийства Айеда Давид стал очень осторожен. Нам пришлось заманивать его в ловушку.
— Для начала вам нужно было подходящее место: спокойное, вдали от посторонних глаз и с ванной. Дом в Ибосе показался вам идеальным вариантом.
— Точно. Оставалось заманить туда Давида. Роман выдал себя за частного детектива, собирающего обо мне информацию, и показал ему снимки, на которых ясно был виден дом в Ибосе с мемориалом Клары, в центре которого находился ее дневник.
— Я вижу, дневник служил приманкой, — заметила Луиза. — Потому что он содержал компромат: устанавливал безусловную связь не только между группой и Кларой — таинственно исчезнувшей молодой девушкой, но и между группой и пожаром, в котором Эки Аместуа нашел свою смерть. И от огромного желания завладеть дневником Давид Шаффер доверился Роману Жуберу.
— Да.
— Это убийство должно было снять с вас вину, потому что в это время вы находились в заключении, а потом, с помощью камер видеонаблюдения, указать на Жубера.
На губах Брока появилась насмешливая улыбка — он ликовал.
— Роману пришла в голову гениальная идея переделать свою табличку с номерным знаком, убрав с нее номер департамента — 65 и слово «Окситания». В ночь убийства Давида он повесил эту табличку поверх настоящей и поехал в Ибос. Таким образом, он назначил виновным себя ровно до тех пор, пока не достал из рукава козырной аргумент: «номерной знак — фальшивый». Ему просто было нужно продлить свой арест, чтобы Валериана успела заманить Александра Шаффера в шале.
— Шале, которое доставило нам столько хлопот, — уточнила Луиза, — потому что не упоминалось в списке имущества Жубера.
— Роман «уступил» его, скажем так, одной из своих компаний, во избежание всяких обысков.
— И все-таки мы его обнаружили. Но продолжайте, пожалуйста: вы сказали, что Шафферу пришлось поехать в шале?
— Разумеется, он тоже хотел заполучить этот дневник! Но для нас эта поездка имела другую цель. Валериана должна была воспользоваться случаем и сообщить Шафферу, что Клара носила, не снимая, его медальон на лодыжке. Роман не сомневался, что Александр захочет его забрать — ведь это прямое доказательство романтических отношений между ним и Кларой. Если однажды тело найдут, гипотеза о побеге рухнет. Будет расследование, к Шафферу сразу появятся вопросы. Разве он не солгал, яростно отрицая какую-либо связь с Кларой? А если он лгал, то что хотел скрыть? Что могло его оправдать двадцать лет спустя, кроме неприглядной правды? Нет, Александр не мог вернуться в Веллингтон без медальона.
Луиза кивнула. Допрос Дюкуинг уже позволил ей прояснить это обстоятельство. Она продолжила:
— Однако Жубер не был уверен, что его отпустят вовремя и он успеет совершить свое последнее преступление…
— А зачем вам было удерживать его дальше? После проверки фальшивых номеров, зная, что у него есть алиби на вечер смерти Айеда, и зная, что вы были совершенно не готовы считать его виновным, он был уверен, что вы его отпустите. Разве не я был идеальным подозреваемым? Этаким высокомерным, самодовольным субъектом? Использующим свой дом в Ибосе как ловушку? Тем, кто купил такую же машину, поставил с интервалом в несколько дней такие же шины?
Воцарилось молчание. Жандармы действительно использовали эти же аргументы. Но услышать их было — все равно что получить суровый урок. Пауза затянулась, и Луиза, откашлявшись, возобновила допрос:
— Давайте подведем итоги. Идея Жубера заключалась в следующем: как только мы снова сосредоточимся на вас, будучи уверены, что вы виновны и у вас есть сообщник, Жуберу снова ничто не помешает совершить убийство, теперь — Александра Шаффера.
— Совершенно верно. И это последнее убийство снова меня оправдало бы, замкнув круг.
— Жубер все делал для того, чтобы ни ваше соучастие, ни соучастие Валерианы нельзя было обнаружить?
— Это правда. Он решил быть единственным убийцей и, если что-то пойдет не так, оказаться в ваших глазах единственным виновным. И ему это почти удалось…
Луиза сложила руки на груди, откинулась на спинку стула и погрузила взгляд в зрачки Брока. Это была не очень существенная деталь, но она хотела иметь полную ясность.
— Псевдонападение на Дюкуинг — это ваших рук дело?
Улыбнувшись, Брока кивнул:
— Да. Осуществление плана зависело от того, выживет ли Валериана, поэтому нам нужна была уверенность, что курьер вмешается вовремя. Я хлопнул ставнями и побежал по гравийной дорожке. А Роман наблюдал из-за полуоткрытой двери спальни. Когда мальчик вошел в ванную комнату, он незаметно вышел из дома и сел ко мне в машину.
Он больше не имел ничего общего с элегантным топ-менеджером — исчезли и непринужденные манеры, и самоуверенная физиономия. Александр Шаффер выглядел собственной тенью: сгорбившийся, с тусклым, отрешенным взглядом, с осунувшимся лицом. Осажденный призраками прошлого. Стоя перед односторонним зеркалом, Луиза долго наблюдала за ним. «Другого выхода нет», — сказал он, перед тем как бросить Клару в пропасть. Вот человек, по вине которого пятнадцатилетняя девушка умерла в страшных мучениях. В полном одиночестве. На дне темной пещеры. Ее рот был в нескольких крошечных сантиметрах от поверхности стоячей воды. И спустя двадцать лет эта смерть повлекла за собой чудовищную месть. Жандарм вздрогнула.
— Начнем? — спросила Леа.
— Я начну одна, — ответила Луиза после короткой паузы, по-прежнему не спуская глаз с мужчины. — Но я хочу попросить тебя пойти к Шафферу, зачитать ему права и предупредить о моем приходе. Сделаешь?
Озадаченная Леа открыла рот, потом закрыла. Расследование сильно пошатнуло ее самоуверенность, и она не решилась спорить с коллегой. Вздохнув, она пошла в комнату для допросов и спустя две минуты вернулась к Луизе. Та стояла, закрыв глаза, и что-то неразборчиво бормотала: у нее явно был какой-то план. Прошло несколько секунд, Луиза открыла глаза, решительно кивнула и открыла дверь в допросную. В ту же минуту к Леа присоединился Жюльен. Он принес три стаканчика дымящегося кофе.
— Луизы нет?
Леа указала движением подбородка в окно.
— По-моему, она что-то задумала.
Жюльен протянул стаканчик коллеге и, движимый любопытством, встал рядом с ней у одностороннего зеркала. Луиза села за стол напротив Александра Шаффера и начала разговор неожиданно мягким тоном:
— Здравствуйте, Александр. Вы меня узнаете?
Мужчина поднял голову.
— Да, — пробормотал он.
— Клара свела вас с ума, — продолжила она тем же сочувственным тоном и положила на стол дневник Клары.
Немного удивленный таким обращением, Шаффер заморгал и озадаченно посмотрел на жандарма.
— Ведь вы безумно страдали, правда?
— Я… да… — прошептал он.
— Она была странной девушкой, особенной… взгляд которой прожигает сердце насквозь с такой силой, что разум мгновенно понимает: ни один цветок не распустится на почве чувств, потому что эта почва стала сухой, обугленной, больной… Вы это почувствовали, когда Клара впервые посмотрела на вас?
Теперь по покрасневшему лицу Александра Шаффера текли крупные слезы. Прерывисто дыша, он открыл рот, но сильное волнение мешало ему говорить. Он смог только кивнуть.
— Любовь — как удар молнии… выражение, может, и затертое, но если остановишься и задумаешься о его смысле, то поймешь, как оно жестоко. Получить удар молнии — значит почувствовать боль от огня внутри, когда тебя насквозь пронзает дуговой разряд, мгновенно облучая и превращая в пепел. Вы понимаете, о чем я говорю?
— Да… так и есть! — воскликнул Шаффер и залился слезами.
— После этого удара молнии Клара поселилась в ваших мыслях навсегда, словно постоянная боль, которая все время напоминает о себе, которая пульсирует, невидимая, под кожей, трясет вас, преследует, осаждает…
Шаффер всхлипнул, вытер покрасневший нос и, глубоко вздохнув между двумя рыданиями, снова кивнул.
— Клара была вашим наваждением… Целый год — а в 17 лет это большой срок — она неизменно присутствовала в ваших мыслях. Вы знали, как исцелиться! Вы знали, что для исцеления нужно, чтобы эта огромная любовь могла выразить себя. И тогда вы использовали все ваши козыри, один за другим. Вы пытались ее соблазнить, принимали назначенные ею испытания, самые безумные, самые опасные. Вы хотели произвести на нее впечатление, показать пламя, горевшее внутри вас… А Клара вам в ответ говорила о Шабане. Казалось, она смотрит только на него. Ваша ревность могла сравниться только с вашим страданием.
— Шабан, Шабан… это была неправда, — пролепетал Шаффер, всхлипывая.
— Да… и я представляю ваши терзания, когда вы, читая дневник, это поняли. С опозданием в двадцать лет. Какой удар, правда?
И тут Луиза сделала жест, совершенно неожиданный для Келлера и Баденко. Она нежно положила свою ладонь на руку Шаффера. И когда снова заговорила, ее голос был похож на дыхание, ласкающее, как летний бриз.
— Возможно, вы бы не совершили непоправимого, если бы знали… Может быть, стоя в тот день на вершине скалы, вы бы не увидели в этой пропасти единственный выход. Единственный выход из терзающих вас страданий.
В атмосфере вдруг возникло напряжение. И наступившее после этого молчание было таким тяжелым, что казалось, оно обретает форму.
— В какой момент вы поняли, что Клара жива? Когда Магид спросил вас, уверены ли вы в своем решении? Потому что Магид понял все правильно? Он знал, что вы больны от любви и Клара съедает вас, как раковая опухоль. Он делал все, чтобы оторвать вас от нее, но напрасно. Расскажите мне все, Александр, говорите… Молчание — та же раковая опухоль.
Шаффер жадно смотрел на Луизу с выражением глубокого раскаяния и страстной надежды. Он уже не был в комнате для допросов. Лицом к лицу с жандармом. Он был на исповеди, и эта женщина перед ним, казалось, читала его мысли и понимала его. Внезапно он разразился рыданиями, и его хриплый голос взлетел криком отчаявшейся души:
— Я думал… я думал, что стану свободным! Я уже не знал, как перестать страдать! Я хотел, чтобы это прекратилось! Мне нужно было хоть немного передышки!
Луиза кивнула, подбадривая его. Шаффер несколько раз вдохнул воздух, кривя рот, и наконец немного успокоился. Дрожащим голосом он начал:
— Сначала я действительно подумал, что Клара умерла. И именно в этот момент почувствовал нечто неожиданное: огромное облегчение. Как будто в душном подземелье открылось окно, впустив воздух и свет. Это конец моим мучениям. Чудесное исцеление. Клара ушла. И никогда не будет моей. А значит, бесполезно на что-то надеяться. Говорят, что надежда помогает жить, но иногда она медленно вас убивает, — добавил он, глядя в одну точку. — Это именно мой случай… А еще, — добавил он, помолчав, — я уже не мог вынести страха, что Клара ускользнет от меня, что она в конце концов полюбит другого… Так что да, я чувствовал себя освобожденным.
— И в этот момент вы подумали о «колодце Смерти»?
— Он был как раз здесь, рядом, и идея возникла сразу… Валериана и Магид все спорили, потому что Валериана хотела позвать на помощь. Я встал между ними и сказал, что все кончено, что Клара умерла. Валериана вскрикнула от боли и осела на землю. Давид заплакал; он качал головой и все повторял, что это невозможно. Магид, похоже, был в панике. Он растерянно тер лицо и закрывал глаза, осознавая последствия…
Теперь Александр Шаффер крепко держался за руку Луизы, как за спасательный буй, чтобы не утонуть.
— А у меня в голове уже была эта спасительная мысль, — сказал он, ткнув пальцем в висок, — «колодец Смерти». Прошла минута, слова не шли у меня с языка. Только, уж не знаю как, я услышал, что все-таки произношу их. Я сказал, что мы можем выбраться из ситуации, и показал глазами на «колодец Смерти». Валериана покачала головой — она была слишком потрясена и не могла говорить. Давид рядом с ней продолжал плакать. А Магид смотрел на меня. И в его взгляде была… какая-то решимость.
Наступила тишина, Луиза по-прежнему пристально смотрела на Шаффера. С ним ее связывала тонкая нить, и она не должна порваться. Только не сейчас.
— Мы с Магидом подошли к Кларе. И тут… я увидел, что одна ее рука дрогнула. Я встретил взгляд Магида. Я знал, что он тоже это видел, потому что в эту секунду он прощупывал меня взглядом, как будто говорил: «Тебе решать, я твой друг и тебя поддержу». Я колебался, клянусь, я колебался, но увидел, как будто со стороны, что наклонился и схватил Клару за запястья. И тут Магид спросил: «Ты уверен?» А я ему ответил: «Другого выхода нет». Я действительно так думал. У меня теперь было средство, чтобы излечиться.
Луиза высвободила руку из пальцев Шаффера. Она откинулась на спинку стула, максимально увеличив расстояние между ним и ею. И голосом, в котором чувствовалась неимоверная усталость, произнесла:
— Сегодня вторник, 23 ноября 2021 года, время 17:54. Господин Александр Шаффер, пункт обвинения, выдвинутого против вас, только что переквалифицирован в «убийство первой степени» в отношении Клары Жубер.
Шаффер вздрогнул, затряс головой, словно пытаясь стряхнуть с себя дурной сон, и, сильно побледнев, недоверчиво уставился на жандарма.
— Но я… я не понимаю.
— Кларе Жубер было пятнадцать лет, и вы ее убили. Ваши мотивы будут рассматриваться в суде, — ответила она, вставая.
— Но вы, вы-то их знаете, правда?! — закричал он, когда она открыла дверь.
Луиза замерла и, не оборачиваясь, холодно сказала:
— Я застрелила человека, чтобы спасти вас. И я знаю, что жизнь можно забрать, но ее нельзя вернуть. Никогда. Вы, господин Шаффер, вы забрали две жизни, с интервалом в полчаса. Клары Жубер и Эки Аместуа. Мои коллеги придут сейчас в связи со вторым пунктом обвинения.
Луиза закрыла дверь. Опустив голову, с мрачным взглядом, она вернулась к коллегам, которые посмотрели на нее как на инопланетянку. Наступило тяжелое молчание. Наконец Луиза подняла глаза и прошептала:
— Я бы предпочла ошибиться.
Кивнув, Леа спросила:
— Как ты узнала?
— Когда я слушала рассказ Дюкуинг, меня смутила одна деталь. Почему Магид спросил Александра: «Ты уверен?» Хотя тот уже решил, что от тела нужно избавиться? Я без конца спрашивала себя, в чем смысл этого вопроса. И в конце концов представила себе самое жуткое…
— И если ты права, то нужно было подтолкнуть Шаффера к признанию, — подхватил Жюльен. — Вот почему ты послала меня зачитать ему права… Чтобы с самого начала играть роль наперсницы, а не следователя?
Луиза кивнула, долгим взглядом окинула своих коллег и добавила:
— Теперь передаю эстафету вам. Делайте упор на надпись «НЧС», вырезанную на дереве возле амбара, на дневник Клары и подробные признания Дюкуинг. Надавите на него и заставьте выложить правду об убийстве Аместуа!
— Договорились, Луиза. А ты, ты?..
— Прости, но я возвращаюсь домой, чтобы отдохнуть несколько дней. Мне это действительно необходимо.
Это был первый день зимы, и с неба лились солнечные лучи. Блестела еще покрытая инеем трава, голые деревья, казалось, жадно впитывают нежное тепло солнца, и птицы щебетали, перепархивая с ветки на ветку. Луиза отвела взгляд от пейзажа, проплывающего за окном пассажирского сиденья, и посмотрела на Фарида. Темные очки с поляризованными стеклами, которые отражали окружающий пейзаж, шапочка, глубоко надвинутая на бритую голову, и кожаная куртка делали его похожим на гангстера из пригорода.
— Почему ты улыбаешься?
— Потому что вижу в твоих очках заснеженные горы.
— Ах, вот оно что! Я надеялся, что ты скажешь другое.
— И потому что мне хорошо, дурачок ты этакий! Здесь, в эту минуту, рядом с тобой.
Он повернул к ней голову и расплылся в улыбке.
— Я так рад, что ты наконец вернулась домой, Луиза. Дом без тебя казался ужасно пустым и холодным.
— Не преувеличивай! У тебя был Омоко! А вот я была одна-одинешенька! В этой служебной квартире, даже без своего кота… И особенно без тебя, мой дорогой, — добавила она весело.
Фарид наклонился к Луизе, и она поцеловала его в уголок рта. Включив поворотник, он свернул на узкую дорогу, которая вела к дому Виолены и Франсуа. Не успел он потянуть ручной тормоз на себя, как дверь дома распахнулась. Люка выскочил на порог со скоростью молнии и побежал через сад, развернув по дороге бумажный плакат, на котором разноцветными крупными буквами было написано: «ДАБРО ПЖАЛАВАТ ТЕТЯ!» Сердце Луизы радостно забилось.
— Ты все правильно прочитала, тетя Луиза? — крикнул он, запыхавшись и подбегая к ней.
— Может, мне не хватило двух-трех букв, но, думаю, я поняла твое сообщение, — мягко пошутила она.
Она взяла крестника на руки и расцеловала. Его волосы пахли зеленым яблоком, а кожа была нежной и свежей, как персик.
— Знаешь, Люка, ведь ты помог мне распутать одно очень сложное дело! — сказала она со всей серьезностью, пока к ним подходили Франсуа и Виолена.
— Правда, тетя?
— Конечно, правда. Все благодаря твоим рассказам о военных стратегиях, особенно об отвлекающем маневре.
— Слышишь, мама? — крикнул он с гордостью и изумлением.
Луиза отпустила Люка, который вертелся в величайшем возбуждении от этих слов.
— Это было дело с очень злыми бандитами?
— Ммм… Можно сказать и так, да…
— А у них были пистолеты?
— Ты еще слишком мал, чтобы я посвящала тебя в такие подробности. Но в любом случае я перед тобой в долгу… да вся судебная полиция перед тобой в долгу!
С сияющими от счастья глазами Люка с детской непосредственностью разразился радостным смехом.
— А президент Франции тоже?
— Ну, как главнокомандующий, думаю, что да, вы согласны? — ответила Луиза, обращаясь к остальным.
Франсуа, Виолена и Фарид, смеясь, подтвердили.
— Так что, вернемся в дом? — предложила Виолена.
— Ну, как сказать… сначала я должна передать маленький подарочек Люка…
— Подарок! — воскликнул Люка.
— Скажем так, учитывая твой вклад в расследование, мне это кажется справедливым.
Виолена почувствовала легкое дрожание воздуха. Фарид разглядывал свои ботинки. У Луизы было слегка нахальное выражение лица — она явно приготовила какую-то провокацию.
— Что-то мне это не нравится!
— Открой багажник, Люка, — сказала Луиза.
Она повернулась к подруге.
— Прости, у меня правда не было выбора, — сказала она тихо.
— Луиза, что…
Но она не успела договорить. Появился сияющий Люка с кокер-спаниелем на руках.
— Это Бальто, мама! Помнишь его?
Он опустил пса на землю и нежно погладил его по голове. Бальто немедленно завилял хвостом и два раза тявкнул, показывая свою радость.
— Я правда могу оставить его себе, тетя Луиза?
— Я привезла его тебе, но, конечно, родители должны дать согласие. Понимаешь, ведь я всего лишь тетя, — добавила она, изображая огорчение.
Франсуа и Виолена молча расстреливали ее взглядом.
— Мама, папа, ну пожалуйста, очень вас прошу! — начал умолять их Люка, театрально сложив руки. — Я буду убирать постель каждый день… буду есть овощи… собирать игрушки… буду слушаться… никогда не буду ругаться плохими словами… буду учиться только на хорошие оценки… я…
— Ладно, ладно, договорились! — прервал его Франсуа. — Я согласен.
— А ты, мама, согласна?
Виолена пристально смотрела на свою подругу, ошеломленно качая головой, затем перевела взгляд на сына и подмигнула ему. Люка радостно вскрикнул и бегом побежал в сад, Бальто — за ним.
— От его счастливого вида я чувствую и себя счастливой, — лукаво заметила Луиза. — А вы — нет?
— Мой совет: не заходи слишком далеко, дорогая подружка, — отозвалась Виолена с напускной суровостью.
— Ясно… Тогда давай сразу к делу: ты меня простишь когда-нибудь?
— Предупреждаю: тебе придется хорошенько поползать.
— Поползать? Какая странная идея! А то я привезла отличное охлажденное шардоне.
— Ах, так! Ну, если ты привезла шардоне…
— Разумеется! Ты за кого меня вообще принимаешь? Я решила, что нам надо наконец отпраздновать это усыновление!
Подруги понимающе переглянулись и разразились смехом. Луиза раскрыла объятия, крепко обняла Виолену и шепнула ей на ухо:
— Я больше не хочу работать без тебя.
— И прекрасно, мы в отделе расследований загружены выше головы.
Дорогие читатели! Этот триллер перенесет вас на великолепное побережье Страны Басков. Этот уголок Франции дорог моему сердцу, и в своей книге я попыталась воссоздать его дух и красоту — хорошо, если это мне удалось (надеюсь, однако, что достоинства романа этим не исчерпываются!).
Несмотря на точность описаний — да простят меня как коренные, так и новые баски! — я позволила себе некоторые вольности:
Во-первых, несмотря на то, что существуют школы, аккредитованные французскими спортивными федерациями, частный лицей Богоматери Всех Скорбящих полностью мною выдуман. При создании его неповторимой атмосферы я вспоминала сказочное поместье Аббадия, примыкающее к коммуне Андай: окруженное нависающими над океаном скалами, замок-обсерватория и его великолепный парк — настоящая жемчужина «Баскского карниза», которое я настоятельно рекомендую вам посетить!
Во-вторых, увы, побережье между Сокоа и Андаем действительно разрушается, и некоторые участки горной дороги окончательно закрыты; точно так же до бухты Лойя теперь можно добраться только по морю. Однако серьезное обрушение скалы над бухтой в 2019 году, о котором я упоминаю, является чистым вымыслом. Не существует также, насколько мне известно, разлома в скале, похожего на «колодец Смерти», описанный в романе.
MAURIZIO de GIOVANNI
II POSTO DI OGNUNO
L’estate del commissario Ricciardi
Ангел смерти прошел среди праздника, но никто этого не заметил.
Он шел вдоль церковной стены. Церковь была еще в нарядном убранстве после утренней праздничной службы, но теперь наступила ночь, и на смену святым обрядам пришли мирские радости. В центре площади по традиции горел костер, однако в этом знойном августе и без него можно было задохнуться от жары, и никому не был нужен огонь. Дрова для костра собирали все местные семьи, и каждая внесла свою долю.
Но ангелу смерти костер помог: огонь отбрасывал тени от пар, которые танцевали под музыку тамбуринов и гитар и хлопки ладоней, среди крика детей и свиста разносчиков. Он не предвидел этого, но знал, что божественная справедливость чем-то поддержит его.
Он заметил одну петарду, потом вторую. Приближалась полночь. Какая-то толстая синьора сделала вид, будто падает в обморок. Мужчина рядом с ней рассмеялся. Ангел смерти слегка задел его, но мужчина даже не вздрогнул: в эту ночь ему не суждено было умереть.
Идя вдоль края площади в черном костюме без особых примет, ангел смерти мог бы обратить на себя чье-то внимание только своим печальным видом — глаза опущены, плечи немного ссутулены. Но в лихорадочном веселье праздничной ночи никто не заметил эту печаль. Ангел смерти учел даже это.
Он подошел к главным воротам особняка. На мгновение ему стало страшно: вдруг ворота заперты по случаю праздника? Но между створками была узкая щель: ворота, как всегда, открыты! И ангел смерти, словно тень, проскользнул внутрь. На площади играли бешеную тарантеллу, толпа сопровождала музыку песнями, хлопками в ладоши и взрывами петард. Он знал, где спрятаться: зашел за колонну, в труднодоступный угол. И приготовился ждать.
Ладонь скользнула в карман и почувствовала холод металла, но это не принесло утешения ангелу смерти. Даже заметив во дворе одинокую тень, он не почувствовал утешения.
Он лишь думал о том, что совершает справедливое возмездие.
Комиссар Луиджи-Альфредо Ричарди был не против того, чтобы работать по воскресеньям. Это была еще одна его странность. Его сослуживцы во время составления графика дежурств находили множество предлогов: уход за больной матерью, пожилой возраст, жуткое количество дел в доме. Любая причина была хороша, чтобы избавиться от работы в день, когда весь город будет отмечать праздник.
Ричарди же, как обычно, промолчал, и ему, как обычно, досталось самое худшее время. Но этим он не заслужил благосклонность остальных — они не упустили очередной случай посудачить о комиссаре за его спиной.
Ричарди всегда был один, руки постоянно держал в карманах, всегда ходил с непокрытой головой, даже зимой. Он не участвовал в праздниках и вечеринках, никогда не был ни на одной встрече. Он не приходил в гости, если его приглашали, не заводил себе друзей и ни с кем не разговаривал откровенно. У него были зеленые глаза, которые выделялись на смуглом лице, а на лоб падала прядь волос, которую он поправлял резким движением руки. Разговаривал он очень мало, и в его словах была холодная ирония, которую улавливали не все. Но, несмотря на это, одним своим присутствием Ричарди привлекал внимание окружающих.
Работал он без передышки, особенно в тех случаях, когда расследовал убийство. Сослуживцы не любили его за то, что не могли выдержать бешеный темп, в котором Ричарди вел расследования. Полицейские, которых направляли работать под его началом, тайком проклинали его за часы, которые им приходилось провести под дождем или солнцем во время долгих и порой бесполезных засад, и ядовито шутили, что, кого бы ни убили, аристократа или оборванца, всегда кажется, что убит родственник комиссара.
Но Ричарди, бесспорно, был талантливым сыщиком. Он не соблюдал принятые процедуры и не следовал предписаниям начальства. Он шел своими непонятными путями и всегда доходил до виновника преступления. Кто-то пустил слух, что комиссар Ричарди разговаривает с самим дьяволом и тот пересказывает ему мысли убийц. Эта сплетня делала еще плотней пустоту вокруг него, потому что в душе города прочно укоренилось суеверие. О личной жизни комиссара никто ничего не знал, а может быть, о ней нечего было знать. Он жил один со своей старой няней; было неизвестно, есть ли у него родные или друзья. Рядом с ним никогда не было ни одной женщины и даже ни одного мужчины. Никто не видел его в публичном доме или в театре. Ричарди вообще ни разу не провел вечер вне дома. Это вызывало недоверие: люди всегда не доверяют человеку без недостатков, считая, что у того, кто не имеет пороков, не может быть и добродетелей.
Даже руководители Ричарди, и в первую очередь Анджело Гарцо, заместитель начальника управления, не скрывали, что им неуютно в присутствии этого человека, который при своих огромных способностях и компетентности совершенно лишен честолюбия. Говорили, что комиссар очень богат, что он владеет огромным имением в какой-то дальней провинции и оттого ему не нужен более высокий оклад. Казалось, его ничто не интересовало, кроме расследований.
Но он не проявлял никаких признаков удовлетворения, когда задерживал виновного. Он только пристально смотрел на преступника своими вызывающими беспокойство прозрачными глазами, а потом поворачивался к задержанному спиной и шел дальше — к новому преступлению, к новой крови.
Ричарди приезжал в управление рано даже в воскресный день. В воскресенье на долгом пути от улицы Святой Терезы до улицы Толедо он встречал меньше людей, и это ему нравилось. Город медленно просыпался, несколько тележек с фруктами или молоком катились по улице, расшатывая камни мостовой; от фонтанов, которые таились в глубине бедных кварталов, долетали первые песни прачек. Дождя не было больше двух месяцев — ни капли, и в этом ужасном августе было приятно чувствовать в пути остаток ночной прохлады.
В полумраке, который создавали закрытые ставни, сидя за письменным столом, комиссар мысленно составлял себе план работы на сегодня. Автоматические движения, бюрократическая работа — заполнять бланки протоколов. Список посетителей — сегодня их будет очень мало. На площади под окном еще не было ни одного человека. Какой-то пьяница пел хриплым голосом. «Вот еще один человек, который дежурит по воскресеньям», — подумал комиссар.
Дверь была полуоткрыта, чтобы немного проветрить кабинет. Лучи света падали на стену под официальными портретами маленького короля и великого главы правительства. Чайка начала вторить криками песне пьяницы, и Ричарди решил, что у нее голос, несомненно, лучше. Он лениво смотрел в дверную щель, на тот участок коридора возле лестницы, который мог видеть.
Даже в полумраке он четко различал очертания двух трупов — две стоящие фигуры, одна рядом с другой. При жизни они встретились всего один раз — и сразу после встречи смерть соединила их навеки. «Памятник полицейскому и вору», — подумал Ричарди. Но это был невидимый памятник — точнее, невидимый почти для всех.
До них было несколько метров расстояния, но комиссар со своего стула видел широкую дыру с обгоревшими краями в голове вора, сбоку, и маленькое входное отверстие от пули на виске полицейского, видел струю крови и мозгового вещества, которая стекала на шею, и слышал, как оба призрака тихо бормочут свои последние мысли. «У вас нет перерыва! — с ненавистью подумал он. — Вы стоите здесь каждый проклятый день и отравляете воздух бесполезной болью ваших молодых напрасно погубленных жизней». Он отвел взгляд в сторону и встал со стула. Жара усиливалась с каждой минутой, на улице стал слышен гул моторов: несколько автомобилей катили к морю. Комиссар подошел к календарю, сорвал листок предыдущего дня и прочел новую дату: 23 августа 1931 года. Девятый год новой эры — эпохи бантиков в волосах и ботфортов, фотографий размером в целую страницу, на которых изображен человек без пиджака и с плугом. Эпоха энтузиазма и оптимизма. Эпоха порядка и чистых городов, как объявлено в указе.
Может быть, одного указа было достаточно, подумал Ричарди. Но в первый день первого года мир продолжал вращаться точно так же, как до этого. Те же преступления, те же извращенные страсти. И та же кровь.
Он взглянул в коридор, прислушался к голосам, вполголоса бормотавшим мысли мертвецов. Потом подошел к двери и закрыл ее. Как будто достаточно закрыть дверь, чтобы вытеснить чувство из души. Как будто он слышал слова мертвых ушами, а не сердцем. Перед тем как выбросить оторванный листок календаря в корзину, комиссар еще раз взглянул на дату. Девятый год. А все-таки их прошло двадцать пять. Сегодня исполнилось ровно двадцать пять лет с его первого знойного августа.
Баронесса Марта Ричарди ди Маломонте была маленькой, изящной и молчаливой женщиной. В том уголке провинции Чиленто, над которым возвышался старинный замок баронов Ричарди, все любили ее, но издали: что-то странное и чужое для них было в печальном взгляде ее прекрасных зеленых глаз. Что-то, от чего им было неуютно.
Судьба была не слишком добра к баронессе. Она почти ребенком вышла замуж за барона, который был гораздо старше. Муж ее умер, когда их маленькому сыну Луиджи-Альфредо было всего три года. Вдова не пожелала возвращаться в город и активно участвовала в жизни деревни: помогала самым бедным семьям и учила читать и писать самых маленьких деревенских детей, потому что они составляли компанию ее сыну, очень на нее похожему. Но разница в общественном положении не слишком способствует дружбе, поэтому Луиджи-Альфредо предпочитал проводить время со своей няней Розой, которая жила с их семьей с тех пор, как сама была ребенком, или с почтальоном Марио — юношей, который был без ума от романов Салгари и рассказывал мальчику о тиграх и воинах. Ребенок, слушая его, уносился мыслями в мир мечты, а потом воспроизводил эти рассказы, играя в саду замка. Окруженный воображаемыми друзьями и врагами, он сражался с одиночеством с помощью своего воображения, размахивая деревянным мечом, который Марио сделал ему из двух сложенных крест-накрест обломков доски.
Мир Луиджи-Альфредо состоял в равных долях из реальности и вымысла, и мальчик питал вымысел реальностью, выбирая из действительной жизни то, что сильней всего очаровывало его, и превращая эти частицы реальности в новые приключения. Эти приключения он проживал в долгие одинокие послеполуденные часы. Мать и слуги привыкли слышать, как мальчик что-то бормочет в саду, ведя в бой невидимые войска или отрубая головы морским чудищам одним ударом меча. По вечерам Розе приходилось, ворча, лечить ободранные колени питомца и зашивать дыры на его фуфайках. Потом она сжимала мальчика в своих неуклюжих утешающих объятиях.
Но однажды он вернулся, громко крича, и со слезами рассказал матери и Розе, что видел мертвого человека, который с ним говорил. Няня успокоила мальчика, а вечером с суровым видом спросила у служанок, которая из них имела глупость рассказать ребенку про поденщика, который этой зимой был зарезан ножом из-за ревности. Те в ответ стали клясться, что никогда не говорили при маленьком синьоре об «этом случае». Луиджи-Альфредо, как обычно, тайком подслушал их разговор, спрятавшись под подоконником. После этого он мысленно называл словом «случай» свое второе зрение — способность чувствовать боль, сохранившуюся в воздухе после насильственной смерти, и видеть источник этой боли.
Мальчик уже почти не помнил об этой встрече в то августовское утро, когда его мать велела ему одеться, потому что они пойдут вместе на прогулку. Ему было тогда шесть лет, и самым большим удовольствием в жизни для него было проводить время вместе с матерью, хотя она не рассказывала ему красивые истории, как Марио, и не утешала, сжимая в объятиях, как Роза. Мать смотрела на него большими зелеными глазами, улыбалась ему нежно и грустно и гладила по лбу, поправляя непослушную прядь волос. Ему этого было достаточно. Но в этот день на ее лице было необычное выражение: оно было каким-то далеким, отстраненным и при этом напряженным. Луиджи-Альфредо подумал, что матери нездоровится: может быть, у нее, как это часто случалось, болела голова.
Они шли по дороге, которая вела за пределы их края. Даже теперь, через столько лет, Ричарди помнил удушливую жару, запах навоза и ароматы полей. Он и мать уходили все дальше, оставляя за спиной последние дома. Он спросил, куда они идут, но она ничего не ответила, только сжала его руку в своей ладони. Мальчик потел очень мало, но жара отнимала у него все силы, и ему хотелось пить. Когда же, наконец, можно будет остановиться? Ему не терпелось это сделать, но мать продолжала идти. Примерно через час они подошли к дому, который казался брошенным. Деревянная калитка была распахнута. Дорожка, которая когда-то вела к дому, заросла травами. С ветки большого дерева, стоявшего в центре двора, свисала веревка с привязанной к ней доской. Это были старые сломанные качели.
Мать остановилась в нескольких метрах от дерева, нахмурила брови и стала неуверенно оглядываться. Широкие поля ее белой шляпы скрывали взгляд, но Луиджи-Альфредо чувствовал в нем беспокойство. А потом он заметил стоявшую за стволом дерева девочку примерно одного с ним роста.
Он подумал, что сначала не разглядел ее потому, что ее скрывала тень, улыбнулся девочке, подошел к ней и спросил:
— Хочешь поиграть?
Мать вздрогнула и поднесла ладонь ко рту. Девочка была бледная, ее волосы были испачканы землей и свободно падали на платье из грубого сукна. В своих воспоминаниях Ричарди снова увидел эту девочку так же ясно, как сейчас видел портрет Муссолини на стене. Передняя сторона куртки была по цвету другой, чем остальная часть, и казалась черной. Луиджи-Альфредо подошел еще ближе и всмотрелся лучше. Живот девочки был разорван: в нее стреляли в упор крупной дробью. Из обожженного растерзанного тела выглядывали белые ребра. Глядя на мальчика невидящими глазами, словно в пустоту, девочка сказала:
Луиджи-Альфредо растерялся, отступил на шаг назад, повернулся к матери, показал ей на девочку и воскликнул:
— Мама, помогите ей! Вы разве не слышите?
Марта не сдвинулась с места — продолжала стоять как каменная статуя, глядя в сторону дерева. Ричарди понял: мать не видит девочку, хотя и слышит что-то. Он решил, что сам пойдет и позовет мать девочки, и повернулся в сторону дома. Пройдя несколько метров, он увидел мальчика. Тот сидел возле большого камня и, казалось, спал. Но когда Ричарди подошел ближе, чтобы его разбудить, из открытого рта мальчика вылетели звуки, похожие на журчание воды. Ричарди подошел еще ближе и услышал слова:
Из раны на горле мальчика широкой струей текла черная жидкость. Она бурлила и все не останавливалась. Луиджи-Альфредо стал всхлипывать, не осознавая, что плачет. Его душу заливал поток огромной ноющей боли. Она текла волнами, как кровь мальчика, и с каждой новой волной Ричарди чувствовал себя все более грязным и полным отчаяния. Издалека он протянул руку в сторону матери, которая по-прежнему стояла возле дерева со сломанными качелями и держала ладонь у рта, а потом сделала несколько шагов в сторону дома. В дверях на пороге стояла на коленях женщина, которую почти не было видно оттого, что внутри было темно. Она протягивала руку в сторону двора и говорила:
Тело женщины, от горла до живота, было искромсано ударами ножа. Одежда превратилась в лохмотья, и сквозь дыры были видны десятки ран. Между ее ног натекла большая лужа крови, которая становилась еще больше. За спиной женщины маленький Ричарди увидел мужчину, тоже стоявшего на коленях. У мужчины осталась только одна половина лица: другую уничтожил выстрел с близкого расстояния. Уцелевшая половина была воплощением ужаса. Из широко раскрытого глаза текли слезы, а искаженный гримасой рот непрерывно бормотал:
Луиджи-Альфредо почувствовал чью-то руку на своем плече. Он завопил от страха, но это подошла мать. Она вывела его наружу. Он взглянул на нее и увидел, что она тоже плачет.
— Что ты видел? Сколько их было, сколько?
В ответ он показал матери четыре поднятых пальца на руке. То, что мать сказала потом, Ричарди запомнил навсегда.
— Значит, всех. Ты видел их всех. Ты проклят, мой бедный малыш. Проклят.
Этот же невыносимый зной Ричарди чувствовал через двадцать пять лет в своем кабинете в управлении полиции. «Я полицейский, — думал он. — А что еще я должен был делать? Скованный болью, заблудившийся среди чужих извращенных страстей, чем еще я мог бы заниматься? Может быть, во всем этом есть лишь один смысл — излечивать страдания, хотя бы и с опозданием».
Он старательно держался как можно дальше от сильных чувств. Он не допускал страсти в свою жизнь, потому что знал, как много может уничтожить и изуродовать любовь. Могилы на кладбищах полны любви, думал он, поэтому лучше быть одному и смотреть на любовь издалека. Однако несколько месяцев назад расстояние сократилось. Это произошло непредвиденным образом и вызывало у комиссара тревогу.
Ричарди открыл ставни и впустил в кабинет солнце. Первый луч нового дня осветил стопу документов на письменном столе. Ричарди вздохнул и начал их заполнять. Лучше работать. Да будет благословенно воскресное дежурство.
Будь оно проклято, это воскресное дежурство! — думал бригадир Рафаэле Майоне, когда, пыхтя, шел по площади Конкордиа в управление. Жара уже адская, а еще только восемь часов. Будь проклято это лето!
Бригадир был в ярости. Он не должен был бы злиться, но считал, что имеет на это полное право: на самом деле он злился из-за дежурства потому, что эти дни были для него самым счастливым временем за три года — с тех пор, как погиб его сын Лука, которого заколол ножом бандит. Эта ужасная смерть не только разорвала бригадиру сердце, но и отдалила от него и остальных детей, и его жену, которая замкнулась в своем немом безутешном горе.
Так было, пока не произошло чудо. Оно случилось этой весной, как раз в то время, когда Майоне уже потерял надежду снова увидеть чарующую улыбку своей жены. Супруги встретились и опять соединились так же, как много лет назад, и бригадиру в его пятьдесят лет выпал еще один неожиданный случай быть счастливым. В доме семьи Майоне снова зазвенел смех детей и их матери, снова в семье стали подшучивать над отцом, а он добродушно терпел насмешки. Снова по воскресеньям запах легендарного рагу Лючии Майоне заставлял расцветать желудки и сердца навстречу радости. Почему же тогда бригадир в воскресенье, пыхтя, шел на дежурство? И главное, по какой причине он сам вызвался работать в воскресенье, поменявшись дежурствами с сослуживцем, который не поверил своим ушам, услышав от Майоне такое предложение?
Дело было так: неделю назад Рафаэле вышел из дому прогуляться. Он вел под руку свою красавицу-жену, а сзади шагали пять их детей. В нескольких метрах от их ворот располагался магазин фруктов, хозяин которого, Чируццо Ди Стазио, когда-то школьный товарищ бригадира, был официальным поставщиком фруктов для семьи Майоне с тех пор, как она возникла. Чируццо вышел им навстречу, снял шляпу и приветствовал жену Майоне галантным комплиментом:
— Донна Лючия, вы очаровательны! У вас золотые волосы и глаза цвета моря. В ближайшие дни я напишу для вас песню: вы ведь знаете, что мне нравится петь. Но что вы делаете рядом с этим медведем? — и шутливо, дружески щелкнул пальцами по куртке полицейской формы бригадира там, где ее туго натягивал большой живот.
Лючия засмеялась и поблагодарила Чируццо. А бригадиру было плохо: ревность уколола его в самое сердце, но он не хотел показать, что ему больно. Потом ему пришлось проглотить горькую обиду: Лючия сказала, что Чируццо следит за собой и в пятьдесят лет остается худым как щепка. Майоне, который весил сто двадцать килограммов, почувствовал себя еще хуже. На самом же деле Лючия сказала это потому, что беспокоилась о здоровье мужа: его отец тоже был полным и умер молодым от инфаркта.
С этой минуты каждый раз, когда Майоне что-нибудь ел, он вспоминал Чируццо и Лючию, и от этого у него портилось настроение. Поэтому он решил срочно похудеть: пусть этот мужлан, продавец фруктов, который взялся ухаживать за его женой, увидит, кто муж самой красивой женщины Испанских кварталов. И вот сегодня он, бормоча ругательства себе под нос, шел в воскресенье на работу. Даже под пыткой он не признался бы, что ушел из дома, чтобы не есть чудесное рагу Лючии.
Ставни были полузакрыты, чтобы не впустить в дом палящее солнце, которое уже свирепствовало снаружи. Через щель между ними Лючия смотрела, как ее муж уходит на работу. Уходит в воскресенье! Именно сейчас, когда она закончила готовить лучшее в городе рагу из девяти разных видов мяса! Она обжарила их в топленом свином жире, а потом целый день варила с помидорами, луком и вином. Это невозможно: она хорошо знала своего мужа. Для такого могла быть только одна причина: у Рафаэле на уме другая женщина.
Она помешала деревянной ложкой рагу в глиняном горшке и вспомнила, как мать говорила ей, что вкус кушанья меняется от настроения той, кто его готовит, и, чтобы готовить, женщина должна быть счастлива. Это рагу будет горьким как желчь, подумала Лючия.
Острая боль — укол ревности — пронзила ей грудь. Она не позволит судьбе отнять у нее еще одного дорогого ей человека. Лючия прикусила губу и отошла от окна.
Энрика Коломбо любила в воскресенье просыпаться рано, чтобы приготовить все нужное для завтрака, пока остальные члены семьи еще нежились в постели, пользуясь праздничным днем. Она по своей природе любила во всем аккуратность и систему, поэтому ей был необходим порядок, а чтобы создать порядок, требовалось время. Сейчас она раскладывала на столе продукты для рагу и спрашивала себя, что бы подумали родители и братья, если бы она вдруг запела.
Пела бы она, конечно, не оттого, что начинался праздничный день: жара была ужасная уже в этот ранний утренний час. И не из-за прогулки по Национальному парку, где отец по традиции купит орешков для младших членов семьи. Причина была другая.
В свои двадцать четыре года Энрика еще ни разу не была помолвлена. Ее нельзя было назвать красавицей, но и безобразной она не была: ее отличали очень женственное изящество и миловидность. Она была, может быть, чуть выше ростом, чем надо, и держала себя так, что незнакомому человеку не слишком хотелось признаваться ей в своих чувствах. Энрика умела взглядом из-за очков в черепаховой оправе останавливать тех, кто неосторожно пытался перейти границу, которую она установила между собой и посторонними. Ее поведение очень беспокоило родителей, которые боялись, что их старшая дочь останется старой девой. И действительно, младшая сестра Энрики уже почти два года была замужем, а она, казалось, не хотела даже знакомиться с мужчинами. У Энрики были поклонники, но девушка отталкивала их, вежливо, но твердо отказываясь от приглашений в гости.
На самом деле Энрика не была равнодушна ко всему этому. Просто она ждала. Энрика ждала, чтобы тот, кого она начинала любить в долгие ветреные вечера прошедшей зимы и потом в нежные, пропитанные ароматом цветов весенние ночи, каким-то образом дал о себе знать.
Прошел целый год, прежде чем ей представился случай поговорить с ним. Обстоятельства встречи, конечно, были совсем не такие, о которых она мечтала. Герой ее мечты оказался комиссаром полиции. Энрика узнала об этом, когда ее допрашивали как свидетельницу по поводу убийства гадалки, к которой она ходила два раза. Встреча прошла не очень дружелюбно: комиссар словно онемел, а она была в бешенстве оттого, что оказалась перед ним не подготовившись. Но по крайней мере лед в их отношениях был сломан, и теперь по вечерам, сидя перед окном кухни и вышивая, Энрика слегка кивала ему, а он в ответ нерешительно приветствовал ее движением руки. Кому-то могло бы показаться, что этого мало, но для Энрики было очень много.
Теперь надо было ждать, пока комиссар Луиджи-Альфредо Ричарди, так его зовут, найдет способ познакомиться с ее отцом и попросит у него разрешения приходить к ней в гости. Может быть, на это понадобится время, но это обязательно случится. Иначе почему он каждый вечер, ровно с девяти часов до половины десятого, стоит у окна и смотрит, как она вышивает? Это лишь вопрос времени.
Энрика Коломбо была по натуре спокойной и решительной. И умела ждать.
Ливия Лукани, вдова Вецци, решила, что ждала достаточно долго. Поэтому она сейчас была в Риме, на вокзале, и дожидалась курьерского поезда, который шел в Неаполь. Она решила, что надолго поедет отдыхать в этот город. Разумеется, место отдыха было выбрано не случайно. И разумеется, выбор Ливии озадачил ее друзей и родных и стал любимой темой для сплетников в высших кругах столичного общества.
Ливия Вецци действительно была заметной фигурой в этом обществе. Она обращала на себя внимание своей внешностью: очень красивая, черноволосая, в движениях — кошачья грация, хрупкая фигура, лицо с правильными чертами украшено ямочкой на подбородке, улыбка — ослепительная. К тому же она была женой самого знаменитого итальянского тенора — Арнальдо Вецци, абсолютного гения, который десять лет подряд занимал первое место в светской хронике. Ливия и сама была раньше оперной певицей, у нее было прекрасное контральто, но замужество прервало ее отлично начинавшуюся артистическую карьеру. Ее муж имел много любовниц и в конце концов был убит четыре месяца назад в своей гримерной в неаполитанском театре Сан-Карло. У Ливии тоже были короткие романы, от которых ничего не оставалось в сердце, только ее одиночество становилось сильней. А когда была последний раз счастлива с мужем, она не могла даже вспомнить.
Когда Ливия овдовела, у нее появилось много поклонников. Кроме красоты их привлекало ее богатство и высокое положение в обществе: мало было женщин, у которых в числе подруг была дочь самого дуче, а с Ливией она дружила и никогда не забывала пригласить вдову знаменитого певца на свой прием. Однако Ливия, видимо, не была расположена к новой любви. Она была спокойна и весела, но держала всех на расстоянии. И говорила, что у нее на уме другое.
В зале ожидания двое мужчин попытались завязать с ней разговор. Останавливая их попытки подчеркнутым равнодушием, Ливия призналась себе, что ее слова были правдой. У нее на уме действительно было другое. И это «другое» — воспоминание о необыкновенных зеленых глазах, которые взглянули на нее в совершенно неподходящий момент — во время следствия по делу о смерти ее мужа.
На эти глаза не подействовало ее очарование, а она не привыкла к такому бесчувствию. И все же то, что заставило ее взять билет на поезд и снова отправиться в город ослепительного света и глубоких теней, не было простым капризом. Своим подругам, которым хотелось узнать, не кроется ли любовная история за этим, мрачным на первый взгляд, желанием отдохнуть именно там, где был убит муж, Ливия говорила, что возвращается туда для того, чтобы навсегда изгнать из своей души его призрак. На самом же деле она хотела понять, что означает беспокойство, которое она чувствовала во сне. А чтобы это понять, ей нужно было снова увидеть эти глаза.
Глядя на подъезжавший к вокзалу курьерский поезд и одаривая улыбкой тех двоих в ответ на предложение донести до вагона ее чемоданы, Ливия подумала: для того, чтобы что-то понять о себе самой, она ждала достаточно долго. Даже слишком долго.
Дверь кабинета Ричарди открылась, и перед ним возникла потная физиономия бригадира Майоне.
— Добрый день, комиссар, и хорошего воскресенья. Вы, значит, тоже в числе счастливчиков, которые должны работать?
На лице Ричарди мелькнула улыбка.
— Здравствуй, Майоне. Входи, входи. Каким тебе кажется сегодняшний день?
Майоне вошел, вытирая лоб носовым платком, и рухнул на стул.
— Таким же, как вчера, комиссар, — жарким, очень жарким. Утро только начинается, а уже невозможно дышать. Лично я всю ночь ворочался в кровати, как котлета. Один раз мне даже пришлось выйти на балкон и посидеть на стуле, чтобы хоть немного подышать. Куда там! Не помогло и это. Как я не спал до этого, так и не уснул. Вы поверите, комиссар, в то, что я сейчас скажу? Я не мог дождаться утра, чтобы встать и прийти на работу.
Ричарди покачал головой:
— Не понимаю, что тебя заставило прийти сюда в воскресенье. У тебя чудесная семья, а сегодня твоя жена, может быть, даже приготовила свое рагу. Почему тебе не сиделось дома с детьми?
Лицо Майоне сморщилось.
— Не надо говорить про вкус еды. Я решил, что должен сбросить вес: куртка летней формы уже не застегивается. Видите, мне пришлось надеть зимнюю куртку, и я вот-вот потеряю сознание от жары. Если хотите знать, я взял на себя воскресное дежурство именно потому, что Лючия приготовила свое рагу. Иначе я бы не удержался и съел его три тарелки. Нет уж, лучше быть здесь. День, наверное, будет спокойным, вам так не кажется? Кто в такую жару станет делать что-то плохое?
Ричарди встал из-за письменного стола и выглянул в окно. Руки он держал в карманах.
— Не знаю. Этого никогда нельзя знать наверняка. Видишь ли, люди — странные существа: их страсти набирают силу в самое неожиданное время. Жара сводит людей с ума и лишает способности терпеть. То, что человек вынес бы зимой или весной, раздражает его летом. Поверь мне, самые нелепые случаи происходят как раз в это время года.
Майоне с нежностью смотрел на спину Ричарди. Бригадир был единственным человеком во всем управлении полиции — и подозревал, что он единственный во всем городе, — который любил комиссара. Ему нравилось, что Ричарди ощущал боль жертв и их близких, как свою собственную, и то, как комиссар умел если не оправдать некоторые преступления, то понять их причины и почувствовать мучения того, кто в них виновен.
Иногда его беспокоило одиночество Ричарди и его страдания: Майоне чувствовал, что на заднем плане жизни комиссара все время присутствует боль. Бригадир даже сказал об этом Лючии. Она загадочно улыбнулась и ответила:
«Каждому овощу — свое время». Кто знает, что она имела в виду.
Майоне подумал, что Ричарди можно назвать кем угодно, только не оптимистом.
— Что я должен сказать на это, комиссар? Будем надеяться, что сегодня никто не рассердится. Что вместо того, чтобы убивать или драться, эти люди отправятся в Мерджеллину искупаться в море и съесть большое блюдо макарон, будь прокляты те, кто может это сделать, а потом уснуть на солнце. И что они оставят в покое нас, четырех бедолаг, которые, как четыре кошки из детской задачи в стихах, должны шить здесь семь рубашек.
Он еще не успел договорить последнюю фразу, как послышался стук в приоткрытую дверь и в щель просунул свой орлиный нос Ардизио — полицейский, который дежурил у телефона.
— Комиссар, бригадир, здравствуйте! Поступил вызов с площади Санта-Мария ла Нова. Там нашли труп.
Майоне встал со стула. Вид у него был недовольный.
— Подумать только! А я-то собирался посидеть спокойно. Вот уж точно, комиссар: если с человеком может случиться несчастье, он его на себя накличет.
Ричарди уже надел куртку.
— Не остри! И постараемся не быть суеверными хотя бы в этом здании. Ардизио, пошли кого-нибудь за фотографом и за судмедэкспертом. Выясни, у себя ли доктор Модо, дай ему адрес и скажи, чтобы он шел сюда. А ты, Майоне, вызови двух наших рядовых. Кто из них сегодня дежурит?
Солнце было уже высоко и никому не давало пощады. Та часть площади Муничипио, которую не укрывали своей тенью каменные дубы, была безлюдна; только несколько автомобилей быстро проехали по ней. Малочисленные пешеходы старались укрыться в тени зданий — например, возле театра Меркаданте или отеля «Лондон», хотя от этого путь становился длиннее на двести метров. Из порта тоже не долетали никакие звуки, кроме тихого плеска морских волн.
Сотрудники мобильной бригады полиции, как правило, передвигались пешком из-за хронического отсутствия моторизованных средств. Впрочем, идти было недалеко, и, судя по тому, что услышал по телефону Ардизио, то, что должно было случиться, уже случилось, и останавливать уже было нечего. Ричарди хорошо знал, как мало у них надежды сохранить место преступления нетронутым, если они не были уже рядом, когда оно произошло. В городе, где каждый подглядывает за другим, никто не признается, что видел преступника, зато каждый пытается помочь полиции, передвигая предметы, собирая улики, поворачивая трупы. Лучше прийти спокойно и в большом количестве, чтобы собрать как можно больше информации согласно особой процедуре комиссара Ричарди.
До площади Санта-Мария ла Нова надо было идти по улице Эмануэля-Филиберта Савойского, которую народ, не читавший новое название на мраморных табличках, продолжал называть улицей Медина — именем, которое она носила многие века. Вдоль той стороны улицы, которая была в тени, стояли благородные старинные особняки, а сзади них разматывался клубок переулков, которые кончались у моря. Жители этих переулочков, где было темно даже в середине дня, не числились в списках налогоплательщиков, не умели ни читать, ни писать и жили как мыши по правилам, о которых закон ничего не знал.
Пока отряд полиции — впереди Ричарди, а за ним пыхтящий Майоне и два рядовых полицейских, Камарда и Чезарано, — продвигался вперед, в узких проулках между особняками мелькали тени: кто-то прятался, чтобы скрыть свои торговые дела.
Другая, залитая солнцем, сторона улицы была пуста. Вернее, почти пуста: перед одним из подъездов стоял призрак мертвого человека, и Ричарди его увидел. Комиссар вспомнил, что два месяца назад на этом месте утром был обнаружен труп мужчины, забитого насмерть. Его били кулаками, ногами и каким-то тупым предметом, возможно палкой. Убийца или убийцы — вероятно, их было несколько — делали свое дело долго и жестоко. Невероятно, но даже теперь, когда прошло так много времени, семья убитого не подала заявление в полицию и утверждала, что он упал и разбился насмерть. Как будто стоящий на земле человек мог при падении удариться так, чтобы лоб раскололся пополам, словно арбуз! Но, как сказал заместитель начальника управления, отвечающий за архивы, если два родственника, то есть родной и двоюродный братья умершего, пришли в полицию и засвидетельствовали, что он разбился при падении, то больше нечего выяснять. Это дело расследовал пожилой коллега Ричарди, Чиммино, который был очень рад следовать указаниям доктора Гарцо, то ли для того, чтобы ему угодить, то ли потому, что умерший был безработным и, по слухам, активным противником существующего режима.
Теперь, торопливо идя по улице, Ричарди видел этого призрака. Фасады особняков казались дрожащими в мареве горячего воздуха, но призрак не дрожал и был ярким. Лицо распухло от синяков, кровь из раны на лбу заливает глаза, зубы разбиты. Рот — черная щель посередине лица, и из этой щели снова и снова, повторяясь без конца, вылетали удивительно ясные слова:
Полицейские прибыли на место как раз в тот момент, когда в церкви зазвонил колокол, созывая верующих на мессу к девяти часам. На маленькой площади еще были видны следы вчерашнего вечернего праздника — куча обгоревших дров посередине и обрывки бумаги почти везде. Ричарди вопросительно взглянул на Майоне, и тот объяснил:
— Праздник в честь Девы Марии Царицы Небесной, комиссар. Это традиция: сейчас месяц праздников. Посмотрите, сколько бумаги! Как эти негодяи объедались сегодня ночью!
Точно напротив церкви были видны ворота старинного особняка. Было ясно, что преступление произошло в нем: у ворот, как обычно в таких случаях, толпилась кучка людей, которые перешептывались, ожидая новостей. Колокол продолжал звонить, но никто не шел в церковь. В конце концов, месса бывает каждое воскресенье, а убийства случаются реже — может быть, реже.
Когда на площади появились полицейские, толпа вздрогнула от беспокойства и любопытства. Каждый хотел увидеть, что произошло, и у каждого было что скрывать. Майоне вышел вперед и стал руками раздвигать толпу.
Ворота были полузакрыты. На пороге стоял, в качестве заслона от любопытных взглядов, маленький человечек в ливрее. Увидев Майоне, он с облегчением обратился к нему:
— Наконец-то! Пожалуйста, проходите, это здесь произошло несчастье.
Голос у него был пронзительный, почти женский. Какой-то мальчик в толпе передразнил его, и несколько человек засмеялись. Но было похоже, что привратник этого не заметил. Он был взволнован и сильно потел под своей шляпой, которая была ему велика и спускалась до основания его большого носа.
— Кто вы? — спросил его Майоне.
Коротышка вытянулся по стойке смирно и по-военному отдал честь. В других обстоятельствах это было бы смешно.
— Шарра Джузеппе, к вашим услугам, привратник этого дома на службе у герцогов Муссо ди Кампарино! — представился маленький человечек.
Эффект от торжественного стиля этой фразы был испорчен смешным голоском. Безымянный завистник из толпы снова не упустил случая передразнить привратника. Он опять вызвал этим смех, и на этот раз смеявшихся было больше. Майоне повернулся к толпе, сделал суровое лицо и сказал:
— Вы тут развлекаетесь, да? Тогда посмотрим, кто хочет пойти повеселить нас в управление! Камарда, запиши имена и фамилии этих людей: мне тоже охота посмеяться. А я смеюсь, когда вижу, как другие плачут.
Наступила тревожная тишина; кто-то отошел на несколько метров. Ричарди повернулся к привратнику и сказал:
— Я комиссар Ричарди. Дайте нам пройти.
Шарра снял шляпу. Стало видно, что волосы у него редкие, а нос, занимавший все его лицо, каким-то образом стал еще заметней.
— Прошу вас, проходите, комиссар! Во дворе вы увидите мою жену, которая здесь служит, и экономку. Они проведут вас туда, где… где это случилось. Я останусь здесь и не буду никого впускать.
Однако Ричарди хотел, чтобы все, кто может предоставить ему информацию, находились рядом с ним.
— Лучше вы сами проводите нас. Не беспокойтесь: я поставлю у ворот своих подчиненных.
Маленький человечек поморщился: ему не хотелось снова идти туда, где его ждало ужасное, должно быть, зрелище.
— Как прикажете, комиссар. Прошу вас, проходите.
«Вода. В эту зверскую жару растениям нужно так много воды. Весь труд за целый год, все заботы и обязательства могут пропасть зря, если я не дам растениям много воды в эти жгучие дни. Солнце, которое так необходимо в другое время года, сейчас становится худшим врагом: оно высасывает силы из листьев так же, как из мышц человека.
И вы, мои маленькие нежные друзья, не можете попросить о помощи. Без меня вы бы умерли — обгоревшие, иссохшие. И протягивали бы ветки к небу, умоляя его облегчить ваши муки хотя бы каплей дождя. Сегодня уже шестьдесят шесть дней, как нет дождя. Уже шестьдесят шесть дней ваша жизнь в моих руках — листок за листком, бутон за бутоном.
Я должен давать вам воду и даю ее вам утром, до того, как лучи солнца начнут скользить по террасе, разыскивая влагу, чтобы ее высушить. Мне было бы приятнее спать или лежать в кровати с открытыми глазами и думать. Но я вас люблю, мои молчаливые ласковые друзья, а все знают, что любить — значит жертвовать собой для любимого. Поэтому я встаю, беру ведро и много раз подряд хожу к фонтану, чтобы подарить вам еще один день жизни. Вы не можете двигаться, ваше место на этой террасе. Я, способный передвигаться, беру жизнь и дарю ее вам.
Приятно видеть, как вы благодарите меня новыми запахами и новыми цветами. И вы тоже дарите жизнь другим: сколько вокруг вас насекомых, как празднично они жужжат и гудят в воздухе. Это чудо: жизнь умножается и делится на тысячи частиц. Каждый в ней находится на своем месте, у каждого своя роль.
Это чудесно — дарить жизнь. Чувствуешь себя богом. И когда отнимаешь жизнь, тоже чувствуешь себя богом».
Приказав Камарде и Чезарано не впускать никого в ворота и не выпускать из них никого, Ричарди и Майоне вслед за крошечным привратником пошли во двор. Кроме маленького роста, писклявого голоса и огромного носа у него была еще и смешная походка: короткие пружинящие шаги. Он как будто подскакивал, но сразу прерывал прыжок. Широкая униформа колыхалась у него на спине, а шляпа каждую секунду сползала набок, и привратник возвращал ее на место обеими руками, причем из слишком длинных рукавов.
Сначала двор показался Ричарди не таким большим, как дворы других особняков знати, которые ему случалось видеть. Потом комиссар понял, что двор стал меньше из-за большой клумбы с гортензиями, разбитой в центре. Шарра заметил, что полицейские рассматривают цветы, и, не замедляя шага, сказал:
— Цветы, да? Сын герцога помешался на них. То есть я хочу сказать, они нравятся молодому синьору, и он любит, чтобы цветы были здесь круглый год.
Ричарди посмотрел вокруг, решив, что позже подробно исследует место преступления, и заметил в углах двора четыре большие колонны, которые при необходимости могли дать тень и укрытие, например, страдающему от жары поставщику. А могли — и убийце.
С другой стороны двора в дом вела широкая парадная лестница для тех, кто входил через ворота. А справа, сразу за входом, располагался узкий проем без двери, рядом с которым стояли стул и маленький столик. Майоне повернулся к привратнику и спросил:
— Это здесь вы сидите, когда дежурите?
— Разумеется, здесь, бригадир! Когда ворота открыты, я все время нахожусь здесь.
К подножию лестницы подходили две женщины. Одна из них была настоящая великанша — рослая и ширококостная, в голубом халате и белом фартуке, волосы собраны в пучок на затылке. Лицо у нее было бледное, на шее — красное пятно. Она заламывала руки — было видно, что несчастье глубоко ее потрясло. Вторая была моложе, худая и угловатая, в черной блузе, какие надевают для работы судомойки. Она всхлипывала и постоянно вытирала глаза грязным носовым платком.
— Это синьора Кончетта, экономка, — представил Шарра великаншу, указывая на нее болтающимся концом рукава, — а это моя жена Мариучча, она работает здесь служанкой.
Майоне снял перед женщинами шляпу и произнес:
— Я бригадир Майоне из управления полиции. А это комиссар Ричарди, который командует нашим отрядом. Вас, синьора, зовут Кончетта, а как ваша фамилия?
Великанша ответила полушепотом: в герцогском особняке ее приучили разговаривать тихо, и, как бы ни велико было ее волнение, она не могла говорить иначе.
— Сиво Кончетта, к вашим услугам. Как вам уже сказал Пеппино, я здесь экономка. Госпожа герцогиня… в общем, это я ее обнаружила и увидела, что случилось. Какое несчастье!
От слов экономки у служанки начался новый приступ плача. Муж взял ее за плечо, словно хотел поддержать. Ричарди вмешался в разговор:
— Оставайтесь все трое в нашем распоряжении. Я вам советую ни по какой причине не уходить далеко от особняка. Кстати, из него есть какие-нибудь выходы, кроме ворот? Служебные двери, подвалы — в общем, любой другой проход?
— Нет, нет, комиссар, никакого другого выхода. Человек либо проходит через ворота, либо остается в доме. Можно, конечно, выпрыгнуть в окно, но от самого низкого из них до земли шесть метров.
Ричарди поднял взгляд, посмотрел на лестницу, еле слышно вздохнул и сказал:
— Идем наверх. Синьора Сиво, покажите нам то, что вы обнаружили.
«Живая изгородь из жасмина летом — настоящее чудо. Дело не только в запахе, хотя нежный легкий аромат остается у тебя в носу еще целый час после того, как ты уходишь от жасминов. Дело в ее цвете, густом зеленом фоне с белыми остроконечными крапинками. Мне нравится, что изгородь плотная, мне нравится, что она загораживает от глаз террасу. Благодаря ей люди снаружи, даже с колокольни соседней церкви, видят здесь зелень и цветы. Люди могут думать, что это красивое место, где нет боли. И не знать, что на самом деле это место полно смерти».
Над первым маршем ступеней лестница справа была перегорожена решеткой, закрывавшей доступ на «благородный» этаж дома. За этой преградой была видна широко распахнутая дверь. Сама решетка была приоткрыта, с одной из створок свисала толстая цепь с закрытым замком на конце.
Слева лестница поднималась выше. Ричарди спросил:
— Куда ведет эта лестница? Что там наверху?
Экономка прошептала в ответ:
— Сначала наши комнаты — моя и привратника со служанкой и их четырьмя маленькими детьми. Над ними комнаты молодого синьора, сына герцога.
— А кто живет на этом этаже?
— Только герцог и герцогиня. Герцог не встает с постели: он очень болен. Его комната — в глубине дома, с другой стороны. А комната герцогини с этой стороны.
На лестничной площадке, несмотря на тень, было очень жарко. Колокола наконец перестали звонить, и тишину нарушал только голос женщины, поющей где-то вдали. Ричарди спросил:
— Где вы обнаружили труп?
При слове «труп» жена Шарры громче всхлипнула в платок. Ее муж держал руку на плече жены, шляпа соскользнула ему на лоб и съехала набок. Экономка ответила:
— Здесь, в самой первой комнате — на самом деле это не комната, а прихожая. На кушетке.
— Вы до чего-нибудь дотрагивались? Там все осталось, как было?
Женщина наморщила лоб, стараясь вспомнить.
— Нет, мне кажется, что нет. Я окликнула герцогиню и позвала ее, потом позвала Мариуччу, а Мариучча позвала Пеппино. Мы пытались разбудить герцогиню, а потом увидели… и убедились, что… В общем, входите, и вы сами увидите то, что видели мы.
Ричарди бросил взгляд в сторону приоткрытой двери. Одно дело увидеть призрака умершего вторым зрением случайно, когда идешь по улице или мимо места, где произошел несчастный случай, и совсем другое — самому идти искать призрака. Тут приходится по собственному желанию взвалить на себя груз боли, позволить, чтобы последняя ужасная дрожь уходящей жизни поплыла тебе навстречу, как кровавое облако, и прошла сквозь тебя.
Комиссар кивнул бригадиру. Майоне привык к процедуре, которую Ричарди применял при работе. Она всегда была одинакова. Комиссар входил один туда, где совершилось преступление, оставался несколько минут, а потом выходил — вот и все. Сам Майоне должен был только оставаться у двери и никого не впускать.
Он никогда не испытывал желания вместе с комиссаром первым войти на место преступления, и не сделал бы этого ни за что на свете. Бригадир Майоне, высокий крупный мужчина, который ничего не боялся и любил своего начальника, никогда не осмелился бы на такое. И этим все сказано.
Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, лежал в дальнем конце коридора на кровати, в которой, несомненно, скоро должен был умереть, и слушал тишину, которую нарушало только его хриплое дыхание. Слишком тихо для воскресенья, это ненормально. Из-за закрытых ставней должны были бы долетать смех детей, играющих на площади, голоса кумушек, которые сплетничают, выходя из церкви после мессы, крики продавцов «забавы» — смеси орехов, фундука и семян люпина, которую ставят на стол после завтрака.
Короче говоря, он должен был слышать шум жизни — той жизни, которая уходила из него. А вместо звуков — эта тишина.
И разумеется, он был один. Но к одиночеству он привык. К нему никто не приходил, кроме медсестры, которая два раза в день делала ему бесполезные уколы. Как будто смерть можно остановить, а не всего лишь немного замедлить ее приближение.
Какая тишина! — подумал Маттео. Это тишина смерти. Может быть, смерть вошла в этот дом раньше срока. Может быть, она вошла в другую дверь — в ту, где ее никто не ждал.
Продолжая хрипеть, старый герцог бесстыдно улыбнулся.
За дверью комиссар увидел настоящую комнату, хотя экономка и назвала ее прихожей. Здесь царил полумрак: ставни на окнах были закрыты, словно кто-то хотел, чтобы хозяйке дома лучше спалось. Но та, чья фигура была смутно видна на диване, не спала.
Ричарди закрыл за собой дверь и подошел ближе. Он видел контуры кресел, письменного стола и висевших на стенах картин, чувствовал под ногами мягкий ковер. И различал запахи. Воздух был наполнен нежным ароматом лаванды: так пахнет идеально чистый дом. Но был и запах бездымного пороха. В этой комнате стреляли. Возможно, выстрел был всего один: этот запах не заглушал остальные. И еще Ричарди чувствовал характерный запах свернувшейся крови: она пахнет почти как ржавое железо.
Комиссар обвел взглядом контуры лежащего тела (потом он осмотрит труп подробней, при свете) и определил, в какую сторону повернуто лицо. Он знал, что второе зрение показывает ему образ жертвы на том месте, куда был обращен ее последний взгляд. Это была одна из особенностей его странного дара — одно из правил, созданных как будто специально для того, чтобы не срабатывать. Но в этот раз правило сработало. Глазами своего ума Ричарди прекрасно видел образ этой женщины даже в темноте — именно в углу, противоположном дивану, на котором лежало ее мертвое тело. Призрак герцогини Муссо ди Кампарино снова и снова повторял ее последнюю мысль:
Она будет бормотать это без конца, как молитву, пока слова не растворятся в воздухе вместе с подобием рта, который их произносит. Фраза простая; Ричарди слышал ее так ясно, как если бы ее выкрикнули в тишине:
Ричарди незачем было запоминать эти слова: он еще много раз услышит их и почувствует боль, которая стоит за ними. Он опустил голову. Так, со склоненной головой, он подошел к окну, открыл ставни и впустил в комнату безжалостное солнце.
Майоне, оставшийся снаружи, обливался потом вместе с супругами Шарра и экономкой. К ним присоединились, поднявшись по лестнице, два ребенка — мальчик и девочка. Они смеялись, а девочка размахивала двумя большими кусками хлеба. Их появление стало тяжелым испытанием для любви бригадира к детям: Шарра строго приказал обоим малышам молчать и прервал их бег, схватив обоих за воротники, как щенят. Мальчик запротестовал:
— Папа, послушайте! Лизетта забрала у меня даже хлеб. Скажите ей сами…
Привратник вырвал один кусок из руки своей дочки и отдал сыну. Теперь захныкала девочка:
— Папа, Тотонно съел мой сыр: мы с ним поменялись. А теперь он хочет еще и хлеб!
Шарра шлепнул обоих по затылку и пригрозил:
— Если вы не перестанете, я отберу хлеб у обоих, отдам его бригадиру, и он съест все. А теперь уходите и запритесь в доме!
Майоне мысленно пожелал, чтобы дети не перестали озорничать, и ему в воспитательных целях поневоле пришлось бы съесть эти два ломтя хлеба. Может быть, он смочил бы их в томатном соке, чтобы легче проглотить. Однако напуганные дети убежали вниз по лестнице, каждый со своим драгоценным куском. Бригадир вздохнул и сказал:
— Красивые малыши. Это ваши дети?
— Да, бригадир. Два сорванца, божье наказание. Остальные двое, старший сын и младшая дочка, сидят наверху. А эти пакостники не слушаются.
Мариучча хотела уйти вслед за детьми, но Майоне остановил ее движением руки.
— Нет, синьора, вы должны ждать здесь, пока комиссар не разрешит уйти. А пока скажите мне, на какие части делится герцогский особняк. Какие комнаты в нем личные, какие общие и сколько их?
Вместо служанки ответила экономка. Ее поведение показалось Майоне странным: она словно защищалась.
— Видите ли, бригадир, у каждого из трех членов семьи есть свои комнаты, и они редко видятся друг с другом.
Шарра изобразил на лице гримасу, его огромный нос сморщился.
— Точней сказать, не видятся никогда, — заговорил он. — Герцог болен и не встает с постели. Молодой синьор Этторе все время проводит на террасе, занимается цветами и растениями, а герцогиня…
Кончетта вонзила в него испепеляющий взгляд и заявила:
— Лучше, если каждый находится на своем месте! Так лучше. А вы должны понять, что мы здесь на службе, и чем занимаются члены герцогской семьи — не наше дело!
— А в чем дело, донна Кончетта? Что я сказал плохого? Я только хотел сказать, что каждый из них живет сам по себе. Я хотел ответить бригадиру, что общие комнаты в доме есть, но ими не пользуются.
В разговор вмешалась Мариучча, продолжавшая тихо плакать в носовой платок:
— Да, в те комнаты никто не заходит. Но комната герцогини всегда очень чисто убрана. Герцогиня следит за этим. Если она видит что-то в комнате не на месте, то сразу же вызывает меня и говорит мне об этом. То есть говорила. Она больше никогда не укажет мне, что надо делать… — И служанка снова принялась всхлипывать от горя.
В разговор вступил ее муж:
— Да ты просто дура! Тебе, похоже, не нравится, что бедняжка герцогиня больше не может на тебя кричать?
Кончетта снова попыталась образумить Пеппино:
— Нет, это вы не понимаете, что теперь, когда герцогиня умерла, весь порядок в этом доме может измениться! И может даже случиться, что мы будем здесь не нужны и окажемся на улице.
Шарра пожал плечами:
— Ну и пусть! И потом, молодому синьору и герцогу мы можем оказаться даже нужней, чем раньше. Кто будет содержать в порядке весь этот дом, если нас прогонят?
Майоне, стоявший рядом, делал вид, что погружен в собственные мысли, на самом же деле очень внимательно прислушивался к этому спору. Он понял, что в особняке жила не единая семья. Здесь существовали пять отдельных центров жизни — семья Шарра, Кончетта и три члена герцогской семьи, и общение между ними ограничивалось необходимым минимумом. Бригадир подумал, что надо сказать об этом Ричарди, и как раз в этот момент комиссар снова появился в дверях и разрешил ему войти внутрь.
Теперь солнце овладело прихожей, и температура в ней быстро повышалась. Ричарди и Майоне рассматривали драпировки, картины, мебель. Их опытные взгляды отметили присутствие большого количества серебряных вещей, очень дорогих произведений живописи, двух китайских ваз и бронзовой античной статуэтки. Ничего не украдено. Если и была попытка кражи, то она не удалась: что-то помешало довести ее до конца. Полицейские не замечали и следов борьбы: ни одна вещь не была ни сломана, ни перевернута. Единственным видимым признаком того, что произошло, была квадратная подушка на полу, в ногах трупа. В той стороне подушки, которую они видели, зияла дыра. Ричарди не стал переворачивать подушку: он не хотел ничего здесь менять до прихода фотографа. Но он готов был поклясться, что с другой стороны на ткани есть хорошо заметные следы ожога — те, которых он не увидел вокруг отверстия во лбу убитой. Убийца стрелял через подушку.
Если не смотреть на лицо герцогини, могло показаться, что она спит. Она лежала на диване в уютной расслабленной позе, в которой, правда, было немного лишней прямоты. Ноги были вытянуты, руки сложены на животе. Ричарди подошел ближе и заметил, что на левой руке не было колец, но на среднем и безымянном пальцах сохранились их следы. Средний, похоже, был сломан или по меньшей мере оцарапан, хотя, кажется, на нем не было синяков. Нужно было дождаться судмедэксперта и фотографа: до их прихода нельзя было сдвигать труп с места. Но причина смерти была даже слишком очевидна: пуля пробила отверстие во лбу точно посередине между полузакрытыми глазами.
Майоне, пыхтя и все сильней потея, скорчился возле дивана, пытаясь заглянуть под мебель.
— Где ты, где же ты, проклятая малышка… а, вот она. Комиссар, гильза под диваном, как я и предполагал.
— Ты молодец, Рафаэле. Но не трогай ее: дождемся фотографа. А пока мы его ждем, позови экономку. Мы ее немного послушаем.
Дородная синьора Сиво молча вошла в комнату, бросила быстрый взгляд на труп герцогини и сразу отвела глаза. Лицо экономки побледнело, но не изменило своего бесстрастного выражения. Ричарди стоял рядом, держа руки в карманах, смотрел, как она обливается потом, и молчал. Это продолжалось долго: комиссар пытался обнаружить у нее еще какие-нибудь признаки беспокойства, но не нашел их.
— Итак, синьора, расскажите нам, как вы обнаружили труп герцогини.
— Я встаю рано — около шести часов. Если мне не нужно идти на рынок или делать еще что-то вне дома — как, например, сегодня, в воскресенье, — я ненадолго задерживаюсь в своей комнате и привожу в порядок свои дела. Потом иду к ранней мессе, ее служат в семь часов.
— Значит, сегодня утром вы тоже ушли из дому в семь.
— Нет, сегодня я решила сначала пройтись по дому и осмотреть его. Не знаю, известно ли вам, что вчера был праздник в честь Богородицы — Царицы Небесной. А здесь во время этого праздника люди делают все, что угодно, — бросают мусор перед нашими воротами, зажигают костер посреди площади. Я хотела, чтобы Мариучча начала уборку, и желала дать ей несколько указаний на этот счет.
Ричарди старался восстановить хронологию событий.
— Чтобы выйти, вы проходите через прихожую?
— Да, обязательно. Когда вечером ухожу к себе, я запираю на замок маленькую дверцу входа. Синьора возвращается домой поздно и оставляет ключи от замка на цепи, который запирает решетку, в ящике этого стола, — экономка указала на столик, стоявший рядом с входной дверью, — чтобы утром я могла открыть дверь и впустить Мариуччу, которая начнет убираться.
— А замок маленькой двери вы открываете своим ключом?
Синьора Сиво покачала головой и ответила:
— Нет, нет. Ключи от решетки не у меня. Замок закрывается без ключа, а утром я беру ключи из ящика, оглядываю комнату и обычно вижу, что в ней все в порядке. Но в этот раз я обнаружила… герцогиню.
— И что вы сделали?
— Я подумала, что она уснула одетая на диване. Иногда такое случалось. Бывало так, что герцогиня… возвращалась очень, очень усталая.
Ричарди решил назвать вещи своими именами.
— Вы хотите сказать — пьяная?
Синьора Сиво не желала произносить слова, которые (она это чувствовала) ей не положено говорить.
— Не знаю, комиссар. Это меня не касается, а когда что-то меня не касается, я от этого отворачиваюсь.
Ричарди пристально посмотрел ей в глаза.
— Но на этот раз вы не смогли отвернуться, — сказал он. — Как вы поступили, когда поняли, что герцогиня не спит?
— Я выглянула во двор, позвала Мариуччу, велела ей подняться и быть возле герцогини, а сама пошла на верхний этаж позвать молодого синьора Этторе.
Ричарди старался точно восстановить события.
— Решетка была уже открыта или ее открыли вы?
Было похоже, что синьору Сиво удивил этот вопрос. Она наморщила лоб и, подумав, ответила:
— Она была открыта. Теперь, когда вы заставили меня подумать об этом, я вспомнила: решетка была отперта, а замок висел на цепи закрытый — так, как я оставляю его днем.
— Продолжайте рассказывать. Молодой синьор был дома?
— Да, он уже был на террасе и поливал цветы. Он тоже просыпается рано.
— Что вы ему сказали?
Кончетта опустила глаза:
— Что герцогиня, по-моему, мертва и что у нее дыра во лбу.
— И он сразу спустился вниз вместе с вами? — поторопил экономку Ричарди.
Она помедлила, а потом ответила:
— Нет. Сказал, что он не врач и чтобы я вызвала полицию. Но вниз он не спустился.
После этого надолго наступила тишина: ум Ричарди обрабатывал поступившую информацию. Потом комиссар спросил:
— Сколько времени вы служите в герцогской семье?
— Двадцать пять лет, комиссар. Когда я поступила сюда, мне было двадцать один год. Сначала я работала судомойкой, потом кухаркой, а теперь уже десять лет я экономка — с тех пор, как не стало герцогини.
— С тех пор, как не стало герцогини? Как же так? — спросил Майоне и посмотрел на труп.
— Я говорила о первой герцогине. Герцог раньше уже был женат, и молодой синьор Этторе — сын первой жены, синьоры Вирджинии. Герцогиня Адриана — вторая жена герцога… то есть была второй женой.
Ричарди захотел копнуть глубже — узнать, какие отношения были между экономкой и ее убитой хозяйкой.
— Значит, когда герцог женился во второй раз, вы уже служили в доме. Вы хорошо ладили с герцогиней?
Женщина пожала плечами:
— Герцогиня почти все время проводила вне дома. Дом, в сущности, управляется сам собой, в нем мало что нужно делать. Я выполняю свою работу и, главным образом, занимаюсь своими делами.
Ответ синьоры Сиво подразумевал определенное мнение, которое не ускользнуло от внимания Ричарди. Комиссар решил, что потом копнет глубже в этом направлении.
Но кое-что он хотел увидеть сейчас же. Он подошел к столику и открыл ящик. Внутри, на том месте, где ему, по словам синьоры Сиво, и следовало находиться, лежал ключ от замка, которым запиралась решетка на лестничной площадке.
«В изгороди из бугенвиллий на южной стороне террасы есть маленький разрыв. Я специально оставил эту щель, потому что с этой стороны никто не может смотреть внутрь дома. Улица перед парадным входом полна людей — любопытных зевак и случайных прохожих. Они ждут. Кто знает, что они рассчитывают увидеть. Разве они уже не узнали, что произошло? Достаточно, чтобы один человек остановился, и сразу же рядом остановится второй: в этом городе никто не занимается своими делами.
Я вспоминаю тот год, когда учился в университете, на четвертом или пятом курсе. Тогда мы шли в Национальный парк или на улицу Толедо и начинали глядеть на небо. Самое меньшее через две минуты уже десять человек смотрели вверх, задрав нос. И никто не спрашивал: „Что это вы тут разглядываете?“ Никто. А как только мы решали закончить эту игру, кто-нибудь один говорил: „Идем отсюда! Осел, который сегодня летает, здесь больше не пролетит“. А дома мы рассказывали про это маме, и она смеялась даже сквозь боль.
Знаешь мама, я до сих пор вижу, как ты улыбаешься в своей кровати — только улыбаешься, потому что тебе не хватает сил смеяться. Я видел: ты не хотела показать мне, что страдаешь и сердцем, и душой. Ты страдала оттого, что догадывалась о планах блудницы, одетой в форму медсестры.
Но знаешь, мама, теперь она мертва. Она тоже умерла. И не так, как умерла ты, — не в своей постели с четками в руках и под мои слезы. Она умерла так, как заслужила: она убита.
Она была сукой и умерла как сука».
Теперь в доме семьи Коломбо уже все были на ногах и готовились создать беспорядок, обычный для воскресного утра. Энрика смирилась с утратой прекрасного покоя, который добыла себе тем, что встала рано. Чтобы возместить потерю, она после завтрака выставила всю семью за дверь кухни под предлогом, что уберет в ней, а потом займется приготовлением обеда.
Теперь она ходила взад-вперед по просторной кухне и каждый раз, когда проходила мимо окна, бросала сквозь стекло беглый взгляд на другое окно. Все-таки сегодня было воскресенье, и она надеялась, что на этот раз случайно поймает знакомый взгляд днем. Но вместо того, кто ее интересовал, она видела пожилую женщину, которая жила вместе с ним. Та убирала в доме. Странным образом Энрика узнала, что женщина, которую она почти год считала матерью своего любимого, на самом деле его старая няня.
Энрике сказала об этом синьора Майоне, жена бригадира. Эта женщина — настоящий ангел. Она рассказала Энрике о замкнутом характере комиссара, о его одиночестве и грусти.
Луиджи-Альфредо. Когда она произносила это имя вслух, оно катилось по ее языку, очаровательное и немного загадочное, как человек, который его носил. А еще она произносила его про себя вечером перед тем, как заснуть, или когда мылась в новой металлической ванне, которую отец с таким торжеством привез домой. Это синьора Майоне убедила Энрику, что ничего не потеряно, что Энрике стоит ждать, потому что он, несомненно, интересуется Энрикой, хотя и не признается в этом.
Энрика улыбнулась и на пути к раковине сделала большой и бесполезный крюк, чтобы пройти мимо окна. Она думала, что ей стоит ждать. Ждать столько времени, сколько понадобится.
Ливия подумала: «Мне не понадобится много времени». Когда она ехала в этот город зимой по вызову, опознавать труп мужа, она не нашла свободного места в курьерском поезде, который шел по новой дороге через Формию, и поэтому села в обычный, который следовал по старому маршруту, с заходом в Кассино. Она вспомнила этот путь — очень скучный и долгий, больше четырех часов, бесконечные остановки на станциях, на переездах, а иногда даже из-за овечьих стад, выходивших на рельсы. Машинисты и служащие в таких случаях выходили из поезда и разгоняли скот. Но тогда Ливия была рада провести больше времени в дороге: ей совершенно не хотелось видеть Арнальдо, даже мертвого, и чем дольше был путь, тем лучше было для нее.
А в этот раз она полетела бы, если бы могла. После того как Ливия приняла решение поехать в Неаполь и встретиться с Ричарди, чтобы понять, почему она не может выбросить его из головы, каждый день был для нее мучением.
Поезд с грохотом и лязгом мчался через поля. Ливия не проявляла интереса к беседе, происходившей в купе первого класса: она пыталась представить себе, какой будет встреча. Рядом сидели две супружеские пары. Мужья смотрели на Ливию как околдованные, озлобляя этим против нее своих жен, но обе женщины злились молча. Ей было все равно: она не видела их — и не увидела бы, даже если бы они стали танцевать в купе голые.
Она видела только два зеленых глаза. Эти глаза были частью моря, которое она начинала различать в окне поезда, частью дрожащего от жары воздуха, от которого она задыхалась.
«Какое странное чувство — любовь», — думала Ливия.
Дверь открылась, и вошел доктор Модо, а за ним — фотограф с аппаратом, штативом и магниевой лампой. Врач обильно потел под своей широкополой белой шляпой. Не здороваясь, он сказал, словно продолжая начатый раньше разговор:
— Теперь я не скажу, что есть худшие и лучшие минуты для того, чтобы быть убитым: другого момента у нас нет. Но если человек решился, как он может организовать что-то подобное в воскресенье и при температуре сорок градусов? Может быть, кто-нибудь будет так добр и объяснит это мне?
Бруно Модо был хирургом в больнице и, при необходимости, судмедэкспертом. Во время войны он служил офицером и был подчиненным у Гарцо. На этой службе Модо приобрел редкий опыт, очень ценный для полиции при расследовании преступлений. Однако он не желал держать язык за зубами и не скрывал своих антифашистских настроений. Из-за этого к доктору было опасно ходить в гости, а потому он, при своем общительном характере, имел мало друзей. Некоторые чиновники из полицейского управления даже старались не пользоваться его услугами, а вот Ричарди, наоборот, искал его каждый раз, когда ему был нужен врач. Комиссар высоко ценил большую компетентность и глубокую человечность доктора Модо. Кроме того, доктор, как и сам Ричарди, был одарен способностью к иронии. Поэтому комиссар и доктор были почти друзьями, хотя их отношения нельзя было назвать дружбой в полном смысле слова. Модо был единственным, кто говорил комиссару «ты».
— А, разумеется, Ричарди! Кто еще это мог быть, кроме тебя? Скажи мне правду: ты сам убил эту милую даму только для того, чтобы заставить меня потеть и испортить мне воскресенье? Вот тебе мой совет: в следующий раз позови меня на самоубийство — просто для разнообразия. В таком случае я приду бесплатно.
Ричарди кивнул:
— Здравствуй, Бруно, желаю тебе доброго дня. Я знал, что это событие в высшем обществе позволит тебе приятно провести праздничный день. Я уверен: ты будешь доволен дамой, которая составит тебе компанию. Ты ведь привык веселиться в морге.
Доктор обмахивался шляпой, словно веером. Его лоб под растрепанными белоснежными волосами был покрыт потом.
— По крайней мере, по первому взгляду можно предположить, что герцогиня покинула нас не оттого, что ее забила насмерть какая-то шайка негодяев, как человека с улицы Медина. Я подготовил отчет на сорока страницах о результатах того, что вы в управлении назвали «падением». У вас нет стыда, совершенно нет. Иногда я думаю, что на войне мне было лучше.
— Обрати внимание, от меня даже не потребовали провести осмотр места преступления, — парировал Ричарди. — Иначе, будь уверен, было заявление или нет, кто-нибудь попал бы на каторгу. А теперь, что ты мне скажешь по этому случаю?
Модо снял пиджак, закатал рукава рубашки и наклонился над трупом.
— Ну… если продолжать в том же духе, я бы сказал, что причина смерти — инфаркт миокарда. А может быть — она умерла от скуки. А ты что скажешь на это?
— Я скажу вот что: мне известно, что в Салоне Маргерита[52]ищут нового комика. Ты не думал о том, чтобы сменить профессию? Может быть, этим ты избавил бы меня от ссылки.
— Прекрасно! Я схожу туда. Спрошу, не нужен ли им дуэт комиков. Я шучу лучше, когда у меня есть напарник, а ты смеешься так заразительно. А пока позволь мне поработать. Через две минуты я дам тебе ответ. Я уже сообщил в морг, они посылают машину за трупом. В эту жару не стоит надолго оставлять его на воздухе.
В это время фотограф, обливаясь потом, расставлял лампы во всех углах места преступления — возле трупа, возле подушки, возле двери. В этот момент в комнату вернулся Майоне, уходивший, чтобы осмотреть лестницу. Увидев Модо, он поднес руку к козырьку и сказал:
— Добрый день, доктор! Рад вас видеть.
— Вот еще один комик. Добрый день, бригадир! В следующий раз мы встретимся в траттории. Должно быть, встреча будет приятной.
— Да, может быть. — Майоне вздохнул. — А теперь — о деле. Комиссар, во дворе хватает мест, где можно укрыться: четыре колонны, ниши, будка привратника. Замок на цепи в порядке, цепь тоже не повреждена. Значит, тот, кто открыл дверь, сделал это ключом. Лестница поднимается еще на два этажа выше. Их выкроили из этого верхнего: по-моему, когда строили особняк, потолки здесь были выше собора. Непосредственно над нами есть две двери. Одна заперта; за ней, должно быть, живет «молодой синьор», о котором нам столько наговорили. Вторая дверь открыта. За ней находятся дети супругов Шарра — кстати, сейчас они что-то едят. Есть еще более узкая лестница, она ведет на террасу.
Ричарди внимательно выслушал бригадира и сказал:
— Ты опросил зевак, которые толпятся там, снаружи? Разумеется, никто ничего не слышал, верно? А ведь здесь по крайней мере один раз стреляли из пистолета.
Майоне провел по лицу носовым платком, теперь уже совершенно мокрым, и ответил:
— Нет, комиссар. Когда же я мог успеть? Но на этот раз у них есть убедительный предлог. Вчера отмечали праздник этого квартала, народ пел и плясал перед особняком до трех часов утра. Главное событие праздника — тарантелла, ее танцуют целый час, и женщины при этом пляшут вокруг костра из старого деревянного хлама. Остатки костра на площади как раз сейчас убирают. Вы представляете себе — костер в такую жару! Эти люди — сумасшедшие!
Фотограф тихо кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание, и сказал:
— Комиссар, я закончил. Снимки пришлю вам завтра вечером или, самое позднее, послезавтра. До свидания.
Ричарди кивнул ему, прощаясь, и поднял подушку. Она была квадратная, размером примерно тридцать на тридцать сантиметров, обшита по краям шнуром золотого цвета и украшена маленькими бантами по углам. Сшита подушка была из шелка с цветочным узором и набита перьями. Как и предполагал комиссар, на нижней стороне, приблизительно в центре, был большой след от ожога, а с другой стороны было большое углубление там, где подушка касалась лица герцогини, и в углублении — выходное отверстие от пули.
Ричарди поднес подушку к глазам, чтобы лучше видеть, и заметил на ней следы влаги. Слюна и, может быть, немного крови. Подушку прижимали к лицу с большой силой.
Кладя подушку обратно на пол, комиссар обнаружил на ковре след, половину которого она накрывала. Он встал на колени и вгляделся лучше. Едва заметный расплывчатый контур ботинка, даже не отпечаток. Какая нелепость: дождя не было целую вечность, а это было похоже на грязь с подошвы мокрого ботинка: на отпечатке были видны мельчайшие крупинки перегноя. В противоположном углу комнаты призрак мертвой герцогини через одинаковые промежутки времени повторял:
Ричарди повернулся к доктору Модо:
— Извини меня, Бруно, но ты не мог бы прямо сейчас сказать мне что-нибудь о кисти ее левой руки?
Врач встал, вытирая лоб носовым платком. Его рубашка, придавленная подтяжками к груди, промокла от пота.
— Я уже слишком стар, чтобы заниматься этой проклятой профессией, — проворчал он. — Я должен сделать хорошую аутопсию, без нее, честное слово, ничего не могу тебе сказать. Хватит с меня мгновенных выводов после поверхностного осмотра. В этих случаях я рискую наговорить кучу чепухи, а потом мои слова обернутся против меня, и я потеряю славу непогрешимого врача.
Ричарди качнул головой:
— Этого ты не должен бояться. Хотя ты этого не знаешь, но уже много лет всем известно о твоей способности наговорить кучу глупостей. Одной больше или меньше — все равно. Поэтому скажи мне что-нибудь сейчас.
Модо улыбнулся:
— Вот за что я тебя люблю — так это за умение делать приятное тем, кто с тобой работает. Итак, начнем. Пуля выпущена из пистолета и прошла через мозг, пробив лобную и затылочную кости. Вот она, эта пуля, в спинке дивана. Ожогов нет: выстрел был произведен не в упор; но я видел, как ты рассматривал подушку, значит, это уже понял. По следам крови могу тебе сказать, что жертва была жива, когда в нее выстрелили. Больше я ничего не осмелюсь утверждать без аутопсии, даже если ты будешь меня пытать.
— Скажи мне только про левую руку.
— На среднем пальце есть царапина, но нет гематомы, значит, он был поврежден после смерти. На безымянном пальце заметен маленький синяк, то есть, когда он был поврежден, жертва была еще жива. А вот и машина из морга подъехала.
Ричарди держал руки в карманах, наблюдая, как герцогиня в последний раз покидает свой особняк. Точнее, покидает лишь физически: в виде призрака она сказала у него за спиной:
Ричарди пожелал уйти из особняка и вместе с Майоне отправиться к доктору Модо. Это удивило бригадира.
— Как же так, комиссар? — спросил он начальника. — Разве мы не допросим сейчас герцога и его сына? В доме во время убийства были только они, и оба находятся здесь сейчас, так разве нам не следует услышать, что они могут сказать?
Тот лишь отрицательно качнул головой, отбрасывая ладонью прядь волос со лба, и объяснил:
— Нет, не следует. Сначала мне нужно точно знать время смерти герцогини и, главное, получить еще результаты аутопсии. Допрашивать их сейчас — значит только насторожить. Оставь здесь Камарду и скажи ему: пусть запишет всех, кто попытается отсюда выйти. И пусть не впускает никого до новых приказаний.
Когда полицейские покидали особняк, к ним вышли Шарра и синьора Сиво. Майоне велел им оставаться в распоряжении полиции и запретил уходить из особняка по какой бы то ни было причине. Привратник пожал плечами под своей огромной курткой и сказал:
— А куда мы можем уйти? Мы никуда не денемся, бригадир, будьте уверены.
Майоне передал Камарде распоряжения комиссара не без удовольствия: в этот момент Камарда ел толстый ломоть хлеба с жареными кабачками. Помимо зависти к нему, бригадира мучил собственный желудок, который урчанием напомнил, что недавно закончилось время обеда. Черт бы побрал торговца фруктами! И черт бы побрал это брюхо!
Часть улицы они прошли вместе с доктором — до того, как тот свернул в сторону больницы.
— Мне кое-что кажется странным, — сказал Модо, качая головой. — Как же так? Кто-то кладет женщине на лицо подушку, прижимает так, что остается след от губ, а потом стреляет. А она так спокойно позволяет выстрелить в себя, даже руку не подняла. Нет, тут точно есть что-то странное.
Майоне согласился. В этот момент они поднимались по улице Диас, бригадир пыхтел и извергал из себя пот, как фонтан воду.
— Мне это тоже кажется странным. И еще мне странно, что никто ничего не слышал. Вчера был праздник, и весь этот шум — музыка, крики, свист и всякое непотребство — пусть так. Но выстрел — это все же выстрел, его должны были расслышать хотя бы в доме, — размышлял Ричарди, сосредоточенно глядя перед собой.
Как обычно, он был без головного убора. Прохожие, которых было немного, озадаченно смотрели на него и обходили стороной.
— Могли и не расслышать: выстрел был произведен через подушку, и еще нужно выяснить, кто был в доме. Бруно, ты должен как можно скорей прислать нам результаты аутопсии. Мне кажется, что в них будет объяснение.
Модо громко фыркнул, изображая усмешку:
— Тоже мне новость! Ни разу вы не сказали: «Доктор, иди отдыхать. Насладись воскресеньем, а завтра спокойно сделай свою работу и пришли нам хороший отчет».
— Тогда сделаем так: доктор, будь добр, я приду к тебе самое позднее завтра утром, а ты сделай мне к этому времени хороший отчет, — отозвался Ричарди.
Доктор остановился и посмотрел на него.
— Комиссар, я серьезно: договоримся друг с другом, и конец делу. Я хочу иметь удовольствие лично сделать ей аутопсию. А в таких случаях я работаю даже в рождественскую ночь.
— Нет, доктор. К тому же, что это за причуда — работать в воскресенье без комиссара?
Модо опустил голову:
— Понятно: все против меня. Впрочем, сегодня вечером я хотел пойти только в бордель на площади Триеста и Трента. Должен сказать, что проститутки, в кои-то веки, будут плакать.
Ричарди махнул ему рукой на прощание.
— Только плакать они будут от радости, — договорил доктор. — У меня возникло предположение: может быть, это они и убили герцогиню, чтобы избавиться от меня на сегодня. Итак, до утра.
Полицейские продолжали идти по той же улице. Майоне рассказал комиссару то, что узнал о жизни в особняке, допрашивая слуг.
— Комиссар, синьора Сиво неохотно говорит о герцогской семье. Она верна хозяевам, раз столько лет служит в этом доме. Но мне кажется, что ключ к разгадке — сын герцога. Он должен был иметь какую-то причину, чтобы переселиться на верхний этаж, как вы считаете?
— Я тоже думаю, что это надо выяснить. А также надо понять, действительно ли герцог не может встать с постели или он способен при необходимости дойти до прихожей.
— На этот счет уверенно ответили все трое и даже жена Шарры сказала то же самое между двумя всхлипами. Герцог не встает с постели уже много лет, и они каждую минуту ждут его смерти. Кстати, вот вам еще одна новость. Знаете, кто приходит служить мессу в особняк Кампарино? Дон Пьерино Фава. Помните его?
Ричарди прекрасно помнил дона Пьерино, маленького священника, который был помощником настоятеля в церкви Сан-Фердинандо и страстно любил оперу. Дон Пьерино помог комиссару раскрыть убийство тенора Вецци. Ричарди невольно вспомнил о красавице Ливии, вдове убитого певца, и испытал смешанное чувство, в котором переплелись тревога и тайное удовольствие.
— Я хорошо его помню, — ответил он бригадиру. — Он может дать нам полезную информацию, и мы к нему зайдем. А что ты скажешь мне об остальных?
Майоне в очередной из множества раз вытер лицо носовым платком.
— Эта жара — что-то ненормальное. Шарра привратник, но, на мой взгляд, он больше похож на Пульчинеллу со своим огромным носом и этой не по росту большой униформой, которая колышется у него за спиной. И голос у него тоже как у Пульчинеллы — вы слышали? Но он человек наблюдательный и может дать нам какую-нибудь информацию. Его жена все время занята то по дому, то с детьми. Она мне кажется довольно глупой и потому, на мой взгляд, сможет только подтвердить что-нибудь, известное из других источников.
В этот момент они дошли до управления полиции. В подъезде тень принесла им хотя бы видимость прохлады, если не саму прохладу.
— Ты все-таки продолжай собирать информацию, но следи за тем, чтобы никого этим не спугнуть. Ты бы мог послушать кого-нибудь из квартала: у нас же все суют свой нос в чужие дела, а эта семья, конечно, была на виду. Кстати, как зовут твоего друга — того, который знает все обо всех.
Майоне насторожился:
— Какого друга, комиссар?
— Как это «какого»? Или я должен был сказать «подругу»?
На лице бригадира отразилось страдание.
— Комиссар, не шутите, когда говорите про Бамбинеллу. Это не друг и не подруга, а что-то среднее и непонятное, и я не поддерживаю с ним близких отношений ни в каком смысле слова. Просто бываю у него потому, что он, как вы сказали, знает все обо всех и поэтому иногда оказывается полезен. Только поэтому.
— Не волнуйся: я именно это и имел в виду. Он мог бы сказать нам, известно или нет что-то о герцогской семье в некоторых кругах — и только. Загляни к нему. А я сбегаю куплю себе поесть. Тебе взять что-нибудь?
Майоне вздохнул, развел руками и ответил:
— И вы тоже, комиссар? Спасибо, нет. Я не хочу есть. Из-за этой жары у меня закрылся желудок.
Когда Ричарди вернулся в управление, солнце уже опускалось за горизонт. Он увидел, что у двери кабинета его ждет Понте, курьер заместителя начальника управления, — щуплый человечек маленького роста, с подпрыгивающей походкой и чересчур учтивыми манерами. Этому Понте никогда не удавалось скрыть свой суеверный страх перед комиссаром. Испуг курьера проявлялся в неприятной привычке: при разговоре с Ричарди взгляд Понте метался во все стороны, никогда не останавливаясь на лице собеседника. Это очень раздражало комиссара.
— Добрый вечер, комиссар, — поздоровался Понте. — Я слышал, что сегодня утром вас вызвали на дежурство. Это не из-за какого-нибудь убийства?
Говоря это, курьер смотрел то на дверь, то на пол, то на потолок.
— Понте, ты прекрасно знаешь, где я был и почему. Так что незачем притворяться, будто тебе ничего не известно. Я сказал об этом утром, и весь день было известно, где меня можно найти.
Курьер остановил взгляд на перилах лестницы.
— Комиссар, вы, разумеется, правы. Мне позвонил доктор Гарцо; он поручил мне передать вам, что завтра он непременно хочет поговорить с вами.
Ричарди поморщился:
— Ну, разумеется. Умерла герцогиня, и, естественно, наверху зашевелились. Так скажи доктору Гарцо, что завтра утром он найдет меня здесь, как обычно. И что другие сотрудники тоже будут здесь — на случай, если он захочет поручить расследование кому-то из них.
Понте так пристально смотрел в коридор, что Ричарди показалось, будто курьер, как и он, видит призраков полицейского и вора.
— Что вы, комиссар, как раз об этом доктор даже и не думает. Он знает, что другого такого, как вы, здесь нет. Он хочет только услышать вас.
— И он меня услышит. Добрый вечер.
Ричарди шел домой. Даже после заката жара не давала людям передышки. Сейчас, в воскресный летний вечер, улица Толедо выглядела не так, как обычно: семьи, живущие на нижних этажах, выходили, чтобы не задохнуться, на улицу из своих квартир, где жара была невыносимой. Старшие сидели на вынесенных из дома стульях, те, кто моложе, — на деревянных ящиках, заменявших скамейки. Все болтали или играли в карты, чтобы провести время до поздней ночи. На верхних этажах были открыты окна, оттуда долетали танцевальная музыка, которую передавало радио, смех детей и порой шум ссоры.
Ричарди думал о том, что в такой обстановке человек не может сохранить свое право на личную жизнь. В этом запутанном переплетении привязанностей, страстей, богатства и бедности рождались зависть и ревность, которые затем порождали преступления.
Он замечал, что его появление действовало как порыв холодного ветра: там, где он проходил, наступала тревожная тишина. Он был здесь чужаком, незнакомцем, который своим приходом вызывает тревогу, и его воспринимали как опасность.
Ричарди шел с непокрытой головой, пряча руки в карманах, и прислушивался к шагам, звучавшим на каменных плитах. Ему не было плохо оттого, что он здесь чужой. Он не хотел ощущать себя частью всех этих чувств. Переживания живых смешивались с мыслями мертвых. В пути перед его глазами то там, то тут мелькали призраки тех, кто был на этом месте заколот ножом или раздавлен трамваем или телегой. Их сожаление об уходящей жизни, горе от расставания с этим миром и боль внезапной смерти не так уж сильно отличались от чувств живых людей и от множества шумов, производимых живыми.
Голод и любовь. Желание обладать, жажда господствовать, ложь, неверность. Преступления, свидетелем которых Ричарди был каждый день, родились из всего этого. Он вспомнил слова герцогини:
— Кольцо, кольцо! Ты снял кольцо. У меня не хватает кольца!
Кому она это говорила? Вероятно, своему убийце. Но он часто слышал от призраков фразы, обращенные и к другим людям, находившимся рядом или отсутствовавшим. И про какое кольцо? Про то, что было на среднем пальце и снято после смерти? В последнюю секунду жизни она увидела, кто его снял? Или про то, которое было на безымянном? Синяк на этом пальце означает, что герцогиня была еще жива, когда у нее забрали это кольцо.
В любом случае кольцо имело какое-то особое значение, потому что из многих ценных вещей забрали только его. Что-то подсказывало комиссару, что найти кольцо — значит найти убийцу. Значит, это любовное преступление.
Краем глаза он заметил, как девушка за руку втаскивала в подъезд мужчину. Любовь. Мысли комиссара перенеслись к Энрике. Больше года она была для него образом в окне, всего лишь чем-то вроде картины Вермеера. Она была символом близкой, но недостижимой обычной жизни — той, которая всегда будет для него под запретом. Он каждый вечер, не пропуская ни одного дня, смотрел, как она вышивает или убирает дом, любовался медленными точными движениями ее левой руки (Энрика была левшой). Это было хорошо: так она оставалась в безопасности. Два оконных стекла отгораживали ее от него и его дара видеть мертвых.
Потом, весной, допрашивая свидетелей во время следствия по одному делу, он оказался лицом к лицу с Энрикой. И образ, далекая часть нормальной жизни, картина Вермеера, стал существом из плоти и крови, женщиной, у которой есть запах, кожа и глаза, которые он потом вспоминал. Он не смог бы сказать, лучше ли ему было до этой встречи. Разумеется, пока Энрика была только именем и портретом, олицетворявшим жизнь других людей, его одиночество имело другую окраску. Теперь, когда он каждый вечер приветствовал ее движением руки, а она отвечала легким наклоном головы, ему казалось, что он стоит на краю обрыва и каждую минуту может сорваться вниз.
Но он не может обойтись без Энрики. В этом он был уверен.
И вот сегодня память сыграла с ним шутку: он вспомнил Ливию. Ричарди едва не улыбнулся: всю жизнь он нес свой крест — дар, которым природа обрекла его на одиночество и созерцание. И вдруг за один год, даже меньше чем за год — всего за несколько месяцев, он столкнулся с несколькими чувствами, которых никогда не испытывал. Ливия в каком-то смысле тоже смутила его покой: она ясно дала ему понять, что хотела бы ближе узнать его как мужчину.
Он не мог отрицать, что долго колебался тогда. В отличие от Энрики Ливия с самого начала одарила его целым вихрем ощущений — запахом пряностей, мягкостью кожи и округлостью сочных губ, кошачьей походкой. И горячими слезами, которые во время прощания текли по ее лицу вместе с каплями дождя, оставляя влажные следы.
Когда Ричарди поднимался по лестнице своего дома, у него на уме и в сердце были три женщины. Одна была близко, другая, как он считал, была далеко, а третья была мертва.
Сегодня ты проснулась не так, как всегда. Через много лет ты, наконец, проснулась по-другому.
Внешне ничего не изменилось. Как всегда, ты из своей кровати увидела рассвет. Как всегда, подушка рядом с твоей не была смята. Ты посмотрела на нее, и, как обычно, печаль сжала тебе сердце. Как всегда, ты встала первой. В тишине прошла по дому, который теперь так не похож на тот, каким тебе нравится его вспоминать. Тогда дети были маленькими, они смеялись, ссорились и бегали по дому, а твой муж поднимал на тебя взгляд и улыбался.
Ты готовишь завтрак; может быть, кто-то его съест, а может быть, и нет. Иногда, убирая посуду со стола, ты выбрасываешь нетронутую еду. Ты ничего не говоришь, не жалуешься: ты не умеешь этого делать, ты никогда этого не делала.
Может быть, ты виновата в том, что не имеешь сил, чтобы заплакать? Может быть, это твоя вина — не иметь сил закричать, что тебе стыдно, что твоя гордость смертельно ранена? Разве ты виновата, что опускаешь глаза и покорно смотришь на то, как твое счастье сыплется из рук, утекает между пальцами, как песок?
Когда-то ты могла бы поклясться, что твое сияющее весеннее утро никогда не кончится, и верила в это. С тех пор прошла целая вечность. Ты читаешь сострадание в глазах соседей, родных, друзей. Ты знаешь, что с их болью соединяется насмешка над тобой за то, что ты молчишь и опускаешь голову. За мягкость, которая превращается в трусость. Все говорят, я на своем месте. Тебе кажется, что ты их слышишь.
Солнце начинает проникать в кухню через окно. За целую ночь жара не ослабла. Ты думаешь о нем. Ты думаешь, что письмо уже пришло.
Согнув плечи, стоя возле кухонной раковины лицом к стене и ожидая, пока проснутся дети, ты смеешься. Смеешься тихо.
Идя в управление, утром в понедельник, Ричарди размышлял о том, что начало новой недели сильнее огорчало людей, словно воскресенье было упущенным случаем, словно им нужно было еще немного времени для отдыха или развлечений.
Комиссар чувствовал это настроение в том, как сбегали из переулков вниз полуголые, босые, обожженные солнцем мальчишки, чтобы повиснуть на первых трамваях и отправиться в опасный путь к морю — до улицы Караччиоло. Чувствовал его в опоздании, с которым открывались первые магазины. Обычно во время его утреннего пути по городу они уже работали, а сегодня сонные приказчики только отпирали тяжелые деревянные ставни и выносили из дверей товары, которые собирались расставить снаружи, укрыв от солнца полотняными тентами. Чувствовал его в том, что окна были еще закрыты: люди защищали свой сон и тень от солнца, которое уже поднялось высоко и было очень жарким.
У Ричарди, кроме второго зрения, было еще одно необычное чувство — сильно развитое обоняние. Для него это лето без дождей было особенно мучительным: у него кружилась голова от запаха гниения, который исходил от канализации и из переулков. Неубранный мусор, гниющий под воздействием солнца, брал людей за горло — пропитывал улицы тяжелыми испарениями, отравлял воздух и мешал дышать. Каждый день десятки детей и стариков заболевали из-за отсутствия гигиены и умирали в домах или больницах, а печать и радио молчали об этом. Ричарди спрашивал себя: как журналисты могут скрывать эту ужасную ситуацию и рассказывать в приятном легком стиле о визитах князей и перелетах через океан.
У двери своего кабинета он увидел Понте. Курьер от нетерпения приплясывал на месте, словно ему хотелось в уборную. Замначальника управления, вопреки своим привычкам, уже был в своем кабинете и хотел сейчас же поговорить с комиссаром. Ричарди вздохнул и пошел вслед за курьером, который смотрел куда угодно, только не ему в лицо.
Марио Капече курил на балконе здания редакции. Он всегда задерживался здесь дольше остальных сотрудников после ночи работы в бешеном темпе, которая предшествует ежедневному празднику — выходу первого номера. Обычно ему было приятно видеть, как продавцы с пачками газет в руках старательно кричат еще спящему городу заголовки основных статей. Но в сегодняшнем номере был напечатан заголовок, который ему хотелось бы никогда не видеть.
Марио Капече плакал. Сослуживцы, которые смотрели на него сзади, из редакции, не находили в себе сил подойти к нему. Во второй половине дня самый молодой ученик прибежал, задыхаясь, и молчал, не имея мужества сообщить принесенную новость. Сразу стало ясно, что случилось нечто серьезное. Капече из своей комнаты не видел, как мальчик входил в редакцию, и ученик смог сначала сказать то, что узнал, заместителю Капече. Этот заместитель был давним и близким другом Марио, его товарищем во множестве боев.
Друг Капече и взял на себя ужасную обязанность сообщить ему эту новость. Остальные сотрудники видели, как вестник несчастья закрыл за собой дверь. В первую секунду за дверью было тихо. Они, затаив дыхание, ждали, что будет, а потом услышали полный отчаяния вопль. Их начальник кричал во все горло от величайшей боли.
О любовной связи Марио Капече, главного редактора отдела хроники городской газеты «Рома», с Адрианой Муссо ди Кампарино было известно всем. Но мало кому было известно, как сильно любил ее журналист. Эта любовь преградила ему путь к блестящей карьере — помешала занять должность директора старейшей газеты города, до которой ему оставался всего один шаг. Из-за нее Капече вызывал смех и жалость у своих врагов. Она создала вокруг него пустоту. Эта любовь разлучила его не только с женой, но и с детьми, которые отличались строгостью нравов и консерватизмом: молодые люди иногда умеют быть и такими.
Капече отказался от всего ради своей любви только для того, чтобы исполнять капризы очень красивой, непостоянной и легкомысленной женщины. Тысячу раз Артуро Доминичи, заместитель и лучший друг Капече, пытался его образумить. И каждый раз был вынужден отступить перед мощью и ядом этого глубокого чувства, неизлечимого, как опухоль.
Теперь именно ему выпало сообщить Марио о смерти герцогини после того, как тот целый день был более нервным и раздражительным, чем обычно. Доминичи думал, что его друг сразу же помчится к ней, но Капече не выходил из своей комнаты до рассвета.
В субботу вечером Доминичи не обнаружил Капече в редакции. Марио пришел туда, но очень поздно и пьяный.
Заместитель главного редактора решил, что его друг находится в таком состоянии из-за очередной ссоры с герцогиней: в последнее время эти ссоры случались все чаще. Он помог Марио лечь на диван в кабинете, успокоил его и в очередной раз организовал вместо него работу газеты. Перед тем как уснуть, Капече, еле шевеля языком, сказал:
— Конец, конец. Артуро, на этот раз конец навсегда.
Разумеется, Доминичи не поверил. За последние три года его друг повторял эти слова тысячу раз. Но на этот раз Капече сжал его руку, вынул что-то из кармана и показал ему.
Это было кольцо.
Гарцо вышел навстречу Ричарди, встретил его, стоя на пороге своего кабинета. За время своего общения с этим начальником комиссар научился бояться его радушия намного сильней, чем его властного тона и тупости в вопросах полицейской профессии. От этих недостатков Гарцо он мог защититься компетентностью и иронией. На радушие он мог ответить лишь попыткой восстановить прежнее расстояние между Гарцо и собой.
Однако на этот раз комиссар сразу заметил необычное психическое состояние заместителя начальника. Никогда еще он не видел Гарцо таким. Было похоже, что тот не спал всю ночь: его галстук развязался, под глазами темнели круги, он даже был плохо выбрит.
Это было удивительно. Анджело Гарцо, бюрократ, делавший карьеру за счет внешности и связей, никогда не позволял себе ни малейшей погрешности в манерах или внешнем виде. В эти времена, когда все надо было согласовывать с Римом, выдающиеся дипломатические способности этого человека делали его самым важным лицом в управлении. Начальник управления поручал Гарцо контакты с министерством, а тот был очень рад ими заниматься, потому что больше ничего делать не умел. Среди подчиненных прославилась его фраза. Поводом для нее послужило то, что однажды Гарцо не понял логики, в результате которой был обнаружен преступник. Покачав хорошо причесанной головой, он сказал, что для того, чтобы понимать преступников, надо думать как они, а он честный человек и потому никогда бы не смог понять убийцу.
Но в это утро понедельника комиссара принимал в своем кабинете совершенно другой Гарцо. Он указал подчиненному на один из двух стульев, стоявших перед пустым письменным столом, резким движением ладони отослал прочь Понте и сам сел на стул рядом с комиссаром, у той же стороны стола.
— Я узнал о преступлении в семействе Кампарино. Это очень серьезно. Судьба всех нас зависит от этого расследования. Насколько вы продвинулись?
Ричарди было трудно понять начальника: комиссар никак не мог осознать, чем это убийство так сильно отличалось от любого другого.
— Герцогиня была убита в своем доме, вероятно, выстрелом из пистолета в лоб. Я жду результатов аутопсии, которую делает доктор Модо. Если понадобится, позже сам пойду в морг.
Гарцо заламывал руки.
— Вы выслушали… вы уже допросили кого-нибудь в доме Кампарино?
Ричарди не собирался открывать начальнику больше, чем необходимо.
— Пока я допросил только слуг, их в доме три человека. Потом выслушаем остальных обитателей дома, то есть членов семьи. А после этого расспросим поставщиков и соседей. Короче говоря, будем работать согласно процедуре.
Гарцо схватил его за руку:
— Вот именно, процедура. В этот раз мы не будем соблюдать процедуру, Ричарди. Не будем. Мы должны действовать очень медленно и крайне осторожно.
Ричарди с трудом высвободил свою руку из пальцев Гарцо, пристально глядя при этом в его покрасневшие глаза.
— Извините меня, доктор, но я вас не понимаю. Что вы подразумеваете под словами «не будем соблюдать процедуру»? Есть что-то, что я должен бы знать, но не знаю?
Гарцо вдруг встал и стал нервно ходить по комнате.
— Что-то, чего вы не знаете? Нет. Хотя, пожалуй, есть. Я все время забываю, что вы, как бы это сказать, живете уединенно, ни у кого не бываете. Так вот: Адриана Муссо ди Кампарино занимает, то есть занимала очень, очень заметное место в обществе. Она жила очень… как бы это сказать… открыто. Такая красивая и такая богатая женщина поневоле — понимаете, поневоле — становилась предметом сплетен и пересудов. Мы не…
Ричарди ждал. Было совершенно ясно, что Гарцо хочет что-то сказать, но ему не хватает мужества это сделать. Затем пришел ему на помощь:
— В таком случае, доктор, не лучше ли, чтобы тот, кто ведет расследование, сначала узнал, что это за… пересуды? Возможно, он мог бы услышать их содержание от объективного человека вместо того, чтобы ходить по городу и собирать сплетни?
Гарцо прекратил ходьбу по кабинету.
— Да, конечно, — согласился он. — Так вот, Ричарди, прежде всего вы должны знать, что в ходе этого расследования мы обязательно будем контактировать с… особыми кругами. Это, как бы сказать, необычная среда, ее представителям нельзя задавать вопросы так же легко, как, например, водителю трамвая или уборщику улиц. Это люди видные и могущественные.
Ричарди внезапно встал.
— Доктор, может быть, в данном случае лучше поручить расследование другому сотруднику, например Чиммино, — заявил он. — Я в вашем распоряжении, если понадобится передать кому-то собранную информацию. Впрочем, мы пока что узнали немного.
Услышав это, Гарцо, кажется, растерялся.
— Что вы говорите, Ричарди? Я даже и не думаю о том, чтобы передать расследование кому-то другому. Вы лучший, кто у нас есть, и мы оба это знаем.
— Благодарю вас, доктор. Но верно и то, что я, к сожалению, плохой дипломат. И у меня есть еще один недостаток — мне не хватает… как бы это назвать… почтительности. Я не хотел бы нарушить — разумеется, неосознанно — ваши указания.
Гарцо сделал шаг в сторону Ричарди.
— Об этом речь не идет, Ричарди. Нам крайне необходимо найти виновного и сделать это быстро. Вы понимаете? Быстро. Знатная дама, такая известная в обществе женщина не может быть убита в собственном доме. Это невозможно в безопасном городе, таком, как наш и как все города фашистской Италии. Виновный — это, несомненно, сумасшедший маньяк — должен быть отдан в руки правосудия.
— Тогда в чем проблема, доктор? Проведем расследование по правилам и, как обычно, будем делать это как можно лучше.
Гарцо провел рукой по волосам.
— Герцогиня… дело в том, Ричарди, что у герцогини Муссо ди Кампарино была любовная связь. Много лет она находилась в близких отношениях с одним мужчиной, и об этом было известно всем.
Ричарди продолжал стоять, показывая этим, что еще не уверен, он ли назначен расследовать это дело.
— Если это было известно всем, не следует ли и мне узнать об этом?
— Все дело в том, кто был ее мужчиной. Это Марио Капече, главный редактор отдела хроники газеты «Рома». Добавлю для ясности: это тот самый, который терзает нас при каждом удобном случае даже после постановлений министерства внутренних дел о прессе от двадцать восьмого числа. Теперь вы все понимаете?
Ричарди понял все. Действительно, Гарцо оказался в нелегкой ситуации. Если расследовать преступление в полную силу, чтобы найти виновного, полиция обязательно будет наступать на мозоли своим самым ожесточенным врагам в печати. Если же работать медленно, есть риск не найти того, кто должен ответить за такое громкое убийство. А это значит показать всем, что полиция — сборище бездарностей и ни на что не годится. Гарцо решил, что лучше найти убийцу или хотя бы попытаться это сделать. В каком-то смысле это решение делало честь заместителю начальника.
— Отношения между ними были непростые. Герцогиня была, как бы это сказать, немного… непостоянной. Ей нравились праздники, танцы и комплименты. Она любила, чтобы за ней ухаживали. Капече пятьдесят лет, и, когда герцог был здоров, они могли бы драться на дуэли каждый день. Но в то время единственным средством защитить себя были ссоры и бесконечные публичные дискуссии.
— Разрешите спросить: а как вы об этом узнали?
Гарцо, кажется, не обиделся на этот невежливый вопрос.
— Об этом знают все, у кого есть время ходить в театры. Последняя ссора произошла как раз в субботу, вечером, в Салоне Маргерита.
— И что это была за ссора?
Начальнику комиссара, видимо, было трудно ответить на этот вопрос. Он, с одной стороны, желал сказать как можно меньше, а с другой — не хотел умолчать ни об одной важной подробности.
— Думаю, причиной была ревность. Капече обвинил герцогиню в том, что она… смотрела на молодого человека, который пришел с синьорой Де Маттеис. Эта дама… но не будем говорить о ней, это не имеет отношения к нашему делу. Короче говоря, он и она начали обмениваться упреками, припоминать друг другу давние события, случаи из прошлого. Потом он дал ей пощечину. Мы все застыли. Сразу после этого он взял герцогиню за руку, сорвал с ее пальца кольцо и крикнул ей в лицо…
Ричарди наклонился вперед, остановил его движением руки и спросил:
— Как вы сказали? Сорвал у нее с пальца кольцо? А что он ей крикнул?
Гарцо растерялся:
— Не помню, что он крикнул. Думаю, что это было ругательство — знаете, то, которое говорят женщине, когда обвиняют ее в неверности. Еще он сказал ей, что она не заслуживает ни любви, ни кольца.
— А вы не помните, с какой руки он снял кольцо? Это важно.
Гарцо повторил движение журналиста, пытаясь вспомнить, как стояла герцогиня.
— Кажется, с левой. Да, с левой. А почему вы спросили? Это что-то значит?
Ричарди полузакрыл глаза и мысленно увидел перед собой призрака мертвой женщины, которая стояла, опустив руки вдоль тела, и повторяла:
— Может быть, да. Это может что-то значить. А что было потом?
— Потом он ушел ни с кем не попрощавшись. И при этом оттолкнул в сторону мою жену, как настоящий невежа. Она, бедняжка, чуть не упала. А герцогиня пошла в дамскую комнату, чтобы поправить макияж. Вскоре она снова сидела в своей ложе, смеялась и шутила с двумя господами, которые спешили занять место Капече. Такой ее создала природа.
— А Капече с тех пор никто не видел?
Гарцо наморщил лоб, пытаясь сосредоточиться.
— Нет. Я, во всяком случае, его не видел. Но вчера утром, когда еще не было известно о том, что произошло, мне сказал официант в «Чирколо дель Унионе», что в субботу вечером Капече был там допоздна, пил и что-то говорил как в бреду, а потом ушел.
Ричарди попытался узнать какие-нибудь подробности:
— О чем он «бредил»? И в котором часу ушел?
Похоже, на этот вопрос его начальнику было трудно ответить.
— «Чирколо» закрывается в двенадцать часов ночи. А говорил он… что некоторые женщины не заслуживают того, чтобы жить. Да, именно так. Но это ничего не значит: люди столько всего говорят, верно, Ричарди?
Комиссар смотрел своему начальнику в лицо и молчал.
— Все же, Ричарди, я рекомендую вам, даже прошу вас на этот раз не наступать людям на мозоли ради одного удовольствия это делать. В этом деле замешана пресса, и, может быть, не только она. Допрашивая членов семьи, тоже будьте осторожны. Герцог очень стар и болен, он умирает, но все же остается одним из самых богатых и влиятельных людей города. А сын герцога, Этторе… его очень уважают и высоко ценят, он культурный человек и философ.
Ричарди понял, что больше не извлечет из этой беседы ничего полезного: дальше пойдут только советы быть благоразумным и осмотрительным.
— Хорошо, доктор. Я учту всю крайне полезную информацию, которую вы мне предоставили, и буду держать вас в курсе событий. Сейчас мне надо идти в морг: доктор Модо пообещал заранее сообщить мне результаты аутопсии. Если у вас нет других приказаний, до свидания.
И комиссар ушел, оставив Гарцо в растерянности.
Ливия показывала себя людям и наслаждалась видом улицы Партенопе с балкона своего номера на третьем этаже гостиницы «Везувий». Перед ее глазами море принимало в свои волны сотни мальчиков и девочек, нырявших в него со скал и со стен замка, который уже бесчисленные сотни лет уютно стоял у воды.
Накануне, когда поезд прибыл на вокзал Кьяйя, она сразу почувствовала в воздухе, что этот город встречает ее как добрый друг. Она ответила улыбками на комплименты, которые ей сказали по меньшей мере трое мужчин. Один прохожий даже заявил, что готов идти с ней хоть на край света. Она была снисходительна к детям, которые мгновенно окружили ее, рассчитывая получить монетку, конфету или сигарету. Ливия вспомнила, как несколько недель назад, во время беседы в одной римской гостиной, один высокомерный предприниматель сказал, что терпеть не может этих уличных мальчишек, полчища которых поджидают туристов в порту и на вокзале, просят у них милостыню и всюду суют свои руки, надеясь стащить что-нибудь. Ливия заступилась за этих мальчишек. Она сказала, что дети так ведут себя из-за бедности, до которой власти довели город, что, по ее мнению, дети всегда приносят с собой радость и что быть в их обществе гораздо веселей, чем в некоторых скучнейших римских компаниях. Сейчас она улыбнулась, вспомнив, как все в гостиной при этих словах смутились и застыли на месте. Никто не осмелился возразить Ливии: все знали, что она — близкая подруга жены и дочери дуче.
Она наняла одно из типично неаполитанских трехместных такси, красных с желтой полосой, и сказала водителю, что хочет поездить по городу перед тем, как отправиться в гостиницу. Ей нужно было возобновить знакомство с улицами и площадями, которые она помнила. Тогда их хлестал холодный зимний ветер, а сама она шла по ним в такое печальное для нее время. Теперь она видела солнце и радость. Громко кричали уличные торговцы, певцы-любители устраивали импровизированные концерты, женщины улыбались, витрины были красивы. Мальчики играли сшитыми из лоскутьев мячами на спортивных полях, возникавших на мгновение между автомобилями и трамваями. Это был сумасшедший веселый город, и он нравился Ливии.
Она не могла бы сказать, насколько ее любовь к Неаполю вызвана тем, что в этом городе живет Ричарди, но предполагала, что воспоминание о комиссаре играет в этом важную роль. Ливия решила в этот первый день осмотреть поле боя перед тем, как пойти в атаку. Подумала о том, какое платье и какую шляпку наденет, и улыбнулась морю и небу.
Майоне, выполняя распоряжение комиссара Ричарди, обошел торговцев квартала Санта-Мария ла Нова. Работа оказалась нелегкой — не из-за недомолвок или сопротивления, а потому, что семья Муссо ди Кампарино практически не общалась напрямую с жителями квартала.
Герцога очень уважали за его человеколюбие и за щедрые пожертвования организациям, которые помогали нуждающимся, но уже больше года, как он был прикован к постели тяжелой болезнью легких. Со дня на день ждали известия о его смерти.
Его сын Этторе, которому было около тридцати лет, увлекался садоводством и, можно сказать, жил на террасе среди своих растений. Он писал для газет и журналов статьи по философии и был знаменитым ученым-философом.
Говорили, что иногда он выходит из дому по вечерам, но никто не видел его на улицах.
Зато герцогиня бывала везде. Не было ни одного праздника, встречи или светского приема, где бы она не оживляла общество своим присутствием. Она была красива и элегантна и при любой возможности выставляла напоказ свое богатство. Она была второй женой герцога и вышла за него десять лет назад. Герцог женился на ней через полтора года после смерти первой жены, за которой Адриана ухаживала в качестве медсестры. Майоне отметил в уме, что жена колбасника, рассказавшая ему об этом, не одобряла такую спешку: герцог даже не дождался, пока закончится второй год траура.
А вот о слугах герцогской семьи в квартале было много информации. Кончетта Сиво слыла спокойной женщиной, очень уважаемой, внимательной при покупках и вела дом очень умело. В городе у нее не было родственников, и раз в два месяца она ездила в родные места, где жили ее старая тетя и двоюродные братья. Когда заходила речь о семье Шарра, все улыбались, вспоминая смешного мужа, дурочку-жену и четырех их детей, резвых и прожорливых, которые всегда спорили из-за последнего куска или бегали по окрестным магазинам, выпрашивая что-нибудь поесть.
В общем, стало ясно, что слуги добросовестно выполняют свою работу, но их легко обмануть, если какой-нибудь злодей захочет проникнуть в особняк. К тому же накануне вечером праздник в квартале был особенно шумным, да и толпа народу на площади была больше, чем обычно. Праздник завершился громкими фейерверками, которые освещали площадь и оглушали жителей квартала. Майоне пришел к выводу, что в этом шуме никто не расслышал бы даже залп из пушки, тем более выстрел из пистолета, приглушенный подушкой.
Короче говоря, ничего интересного. Разве что в каждом магазинчике владелец или владелица предлагали ему что-нибудь съесть, а он, с болью в сердце и особенно в желудке, должен был отказываться. Майоне печально покачал головой и решил раньше срока пойти к Бамбинелле. Если есть что узнать, Бамбинелла это знает.
Кавалер Джулио Коломбо увидел входившую жену и встревожился. Его энергичная супруга нередко заглядывала к нему с такой инспекторской проверкой, и сейчас его беспокоил не сам приход, а хмурое выражение ее лица, которое он мельком увидел в витрине.
Источником доходов семьи Коломбо был красивый магазин шляп на углу улицы Толедо и площади Триеста и Трента, возле церкви Сан-Фердинандо. За тридцать лет работы у магазина образовалась верная ему клиентура. Этих клиентов обслуживали, не упуская ни одной мелочи, сам кавалер и три продавца, одним из которых был муж младшей дочери Коломбо, крепкий телом и очень трудолюбивый. Единственное, чем зять огорчал тестя, старого либерала, была его горячая приверженность фашизму. Коломбо считал, что такое некритичное отношение к фашистской идее граничит с фанатизмом.
Когда Коломбо заметил, что пришла жена, они с зятем как раз спорили, и темой спора были ночные налеты отрядов, прикрывавшихся фашистским знаменем, но позоривших себя зверской жестокостью. У синьоры Марии, жены Коломбо, был сильный характер, хотя она умела быть нежнейшей подругой для мужа и идеальной матерью для детей. Проблемы начинались, когда одно из ее свойств противоречило другому, и сейчас был как раз один из таких случаев. Еще до того, как затих звук колокольчика, известивший, что Мария вошла в комнату, кавалер Джулио догадался о причине ее появления. Речь пойдет о замужестве их другой дочери, Энрики. Это было не обсуждение предстоящей свадьбы. По правде говоря, проблема была в том, что никакой свадьбы на горизонте не наблюдалось.
Мария подошла к кассовому аппарату — огромной машине из блестящего металла, которая была гордостью магазина. За этим аппаратом муж сейчас пытался укрыться от нее.
— Я могу поговорить с тобой наедине?
Ой! Это что-то серьезное!
— Конечно можешь. Марко, постой за кассой. Я пройду на заднюю половину.
В задней части магазина Коломбо, как во всех магазинах, где продавались шляпы и одежда, была маленькая комнатка-мастерская, где подгоняли покупки по голове или фигуре. Мастерская Коломбо в этот момент была пуста: его два мастера ушли на перерыв — завтракать.
Мария сразу перешла к делу:
— Что ты думаешь сделать для Энрики?
Такие споры между супругами случались часто. Отец очень любил свою старшую дочь, которая была похожа на него характером — так же, как он, любила порядок и часто улыбалась. Он был бы не прочь держать ее дома как можно дольше. Его жена догадывалась об этом и не упускала ни одной возможности напомнить ему и особенно Энрике, что девушке в двадцать четыре года уже пора думать о том, как начать собственную жизнь. К тому же времена были трудные, и доходов от торговли уже не хватало, чтобы удовлетворить потребности большой семьи — даже двух семей, потому что вторая дочь, ее муж и их маленький сын продолжали жить с ними. Если бы Энрика хоть познакомилась с мужчиной! А она отталкивает плохим обращением каждого молодого человека, который приближается к ней.
Накануне вечером, когда Мария начала эту свою обычную жалобу, муж прервал ее нетерпеливым движением руки и попросил, чтобы она не мешала ему слушать радио. Тогда Мария замолчала, но ее взгляд не обещал ничего хорошего. И вот она пришла, более решительная и воинственная, чем когда-либо, подумал Джулио.
— Ты не понимаешь, насколько это серьезно. Твоя дочь не замужем и собирается оставаться незамужней всю жизнь. Сейчас у нее есть мы, но мы не вечны. Завтра нас не станет, и тогда что будет делать Энрика? Если у нее не будет сына, чтобы ее обеспечивать, она пойдет в приют для стариков.
Когда Мария начинала так разглагольствовать, ее невозможно было остановить ничем, и Джулио очень хорошо это знал. Значит, надо было идти на уступки.
— А что ты хочешь, чтобы я сделал? Схватил ее, накрасил ей лицо, одел и вывел на улицу? Если она не хочет выходить из дому, я-то что могу сделать?
Мария только этих слов и ждала.
— Если она не хочет ни с кем знакомиться, значит, мы сами должны привести кого-то в дом. Послушай, что я придумала.
Майоне познакомился с Бамбинеллой за полтора года до этого дня, когда вез его в полицейское управление вместе с еще четырьмя уличными проститутками.
В городе было много таких независимых представительниц древнейшей профессии, которые конкурировали с разрешенными публичными домами. Но власти не допускали нарушений правила, согласно которому город должен был хотя бы выглядеть чистым. Кроме того, хозяйки публичных домов, которые были должны платить налоги со своей выручки, жаловались на конкуренток тем представителям власти, которые бывали в их заведениях. Поэтому полицейская бригада иногда устраивала небольшую чистку, убирая с улиц, особенно центральных, тех нарушительниц, которые заманивали в свою постель прохожих мужчин.
В тот вечер бригадир Майоне, который был дежурным, столкнулся с непростой ситуацией. Все проститутки, кроме одной, вели себя смирно, дожидаясь неизбежного освобождения. А эта, самая молодая, крутилась, вырывалась из рук и укусила руку одного полицейского. Тот дал ей увесистую пощечину, проститутка начала кричать, и тембр ее голоса недвусмысленно указал, какого «она» пола. Майоне вмешался и отделил юношу от остальных задержанных. Но, продержав этого человека в камере много часов, бригадир так и не смог понять, мужчина это или женщина. Оказалось, что это сложная личность — юноша, который признал, что коренным образом отличается от других, но смирился с необходимостью скрывать это, даже наоборот. Он чувствовал себя женщиной и хотел зарабатывать на жизнь как женщина. И стал добывать себе средства к существованию тем способом, которым часто вынуждены пользоваться бедные и отчаявшиеся женщины.
В следующие несколько месяцев бригадир часто встречался с Бамбинеллой, который ухитрялся всегда иметь какую-то связь с той средой, где созрело преступление. Между этими двумя людьми, такими разными, что большей разницы невозможно себе представить, возникла если не дружба, то взаимное уважение. Кроме того, и это было главным, у Бамбинеллы имелась густая сеть знакомых, и поэтому он был неисчерпаемым источником информации. Эту информацию он сообщал только бригадиру, и при этом никогда ни на кого не доносил. Бамбинелла только пересказывал сплетни, основанные на истине, и нередко оказывал этим огромную помощь следствию. В обмен на эту помощь мобильная бригада имела устный приказ не замечать присутствия Бамбинеллы среди уличных проституток, занимавшихся своим ремеслом на границе Испанских кварталов и улицы Толедо: рука руку моет.
Бамбинелла жил в полуразвалившейся мансарде, в конце переулка, недалеко от проспекта Виктора-Эммануила. Из его окна был виден край поля, граничившего с холмом Вомеро, а с другой стороны можно было увидеть клочок моря. Ясно и без слов, что Майоне, придя к нему, промок от пота после долгого подъема по сотне ступеней и был голоден как волк.
И ясно без слов, что Бамбинелла в этот момент что-то ел.
Все должно быть нормально. Все должно быть таким же, как каждый день.
Ты убралась в доме: пусть никто никогда не сможет сказать, что о детях плохо заботятся или что на сундуке слой пыли толщиной в палец. Пусть никто не сможет сказать, что занавески в пятнах или что простыни грязные.
Ты вышла, чтобы купить продукты, из которых приготовишь еду. И теперь несешь домой пакет макарон, хлеб, помидоры. Ты должна приготовить хороший завтрак, а потом хороший обед. А завтра приготовишь еще один завтрак и еще один обед. И еще раз, и еще, потому что он вернется домой. Он будет сидеть напротив тебя и улыбаться тебе. Все снова будет как раньше. Все будет как было.
Жарко, а ты идешь под свирепым палящим солнцем, нагруженная свертками. У тебя немного кружится голова, и никто не помогает тебе.
Но ты все равно улыбаешься.
— Бригадир! Какое удовольствие видеть вас! Будьте как дома. Проходите, садитесь сюда, на пуф, рядом со мной. Вы не будете против, если я продолжу есть? Именно сегодня я умираю от голода, несмотря на то что стоит такая жара. Вы позволите?
Комната закружилась у Майоне перед глазами, и он повалился на большую камчатную подушку.
— О боже! Бригадир, вы хорошо себя чувствуете? Вы очень бледны. Идите сюда, я дам вам немного воды с сахаром!
Майоне слабо помахал рукой перед лицом:
— Нет, нет, не надо. Это от жары. Скажи лучше, что это ты ешь.
— Я приготовил себе блюдо макарон. Я знаю, что должен следить за своей фигурой, но, кажется, уже вам говорил, сегодня мне, непонятно почему, хочется есть. Я ждал, что придете вы, такой крупный мужчина, и, должно быть, посчитал, что должен набраться сил.
— Я тебе уже тысячу раз говорил, чтобы ты не позволял себе вольностей. Ты это понял или нет? Ты же знаешь, что я никогда не занимаюсь этим даже с… такими женщинами, как ты, тем более не займусь с тобой! Кстати, что это ты мне сказал… в общем, как получилось, что ты меня ждал? Кто тебе говорил, что я должен прийти?
Бамбинелла изящным движением запахнул шелковое кимоно на груди и прикрыл рот рукой, чтобы скрыть усмешку.
— Никто мне этого не говорил. Но все знают, что вчера была убита герцогиня ди Кампарино, и одна моя приятельница, которая служит в особняке напротив, сказала мне, что на место убийства приходили вы и ваш комиссар. Как же так, вы работаете даже в воскресенье?
Майоне полулежал на подушке и обмахивался своей фуражкой.
— Я что, обязан отчитываться перед тобой? Ничего не поделаешь: в этом городе стоит листу на дереве шелохнуться, как все сразу об этом узнают. Я спрашиваю себя: как можно делать такую работу, как моя, если живешь словно посреди рынка? Но ты все-таки прав: я здесь для того, чтобы узнать, не можешь ли ты мне что-нибудь сказать об этой герцогине. В квартале, как обычно, кажется, что никто ничего не знает, но все знают все.
Бамбинелла копался в оставшихся на блюде макаронах, а Майоне смотрел на них голодным взглядом.
— Герцогиня… У этой герцогини, бригадир, такая история, которая для многих из нас кажется сказкой вроде тех, которые рассказывают детям. Вот только, как вы видели, у этой истории оказался плохой конец.
— Ты о чем? Почему ее история — сказка?
— Герцогиня не родилась богатой. Она была дочерью военного, отец погиб на войне. Но она была красива — очень красива. Я был знаком с одним человеком, который потерял из-за нее голову — кажется, это был торговец шелковыми тканями. Но у нее были другие планы. Она хотела быть независимой и никого ни за что не благодарить, поэтому стала медсестрой.
У Бамбинеллы была склонность отклоняться от темы разговора, и Майоне старался контролировать его в этом отношении.
— Хорошо. Но как она вышла замуж за герцога?
— Об этом я вам и говорю, имейте только терпение дослушать. Итак, первая герцогиня была знатной дамой, очень доброй и очень религиозной. Она все время проводила в церкви, помогала бедным, в общем, классическая дама. Она заболела какой-то тяжелой болезнью. Вы про это знаете? Одной из тех, которые начинаются с головокружения, с обморока… Вы сами хорошо себя чувствуете, бригадир? Вы сегодня так выглядите, что мне больно на вас смотреть.
Майоне, не вставая с пуфа, сделал вид, что хочет ударить Бамбинеллу ногой.
— Не остри! Я тебе говорил, чтобы ты этого не делал! У меня нет никакой болезни, я здоров как бык! Рассказывай дальше.
— Ну и характер у вас! Так вот, чтобы ухаживать за герцогиней, позвали медсестру Адриану, прекрасную как солнце и пышущую здоровьем. Болезнь была достаточно долгой. Чтобы не заставлять вас долго слушать, скажу только, что в конце концов герцогиня умерла и медсестра заняла место больной в супружеской постели.
— И когда это произошло?
Бамбинелла почти коснулся накрашенными ногтями кончика носа.
— Дайте подумать… Это было примерно десять лет назад.
— И какой была их супружеская жизнь?
Бамбинелла пожал плечами и ответил:
— А какой она всегда бывает, бригадир? Сначала хорошая, потом становится все хуже, а под конец плохая, очень плохая. Не зря говорят, что браки по расчету лучше остальных потому, что каждый из супругов занимается только своими делами. Но бедняжка герцогиня, мир ее душе, рассчитала неверно: герцог очень стар, и он тоже заболел. Когда это случилось, она не заперлась в своем доме и не стала притворяться, что страдает.
Майоне слушал его внимательно.
— Что ты имел в виду, когда сказал: не заперлась в доме?
Бамбинелла снова усмехнулся:
— Бригадир, я просто умиляюсь, слушая вас. Вы живете в таком городе, как наш, занимаетесь таким делом, как ваше, и не знаете того, что знают все! И я должен просвещать вас! Вы и ваш красивый молчащий комиссар, который никогда не смеется, живете словно в другом мире.
Майоне сердито фыркнул и ответил:
— Вовсе не в другом мире. Просто кто-то должен интересоваться серьезными делами, а не подсматривать за другими, выясняя, кто залез в чью постель. Рассказывай дальше!
— Дальше все просто: Адриана встретила мужчину, молодого, как она, веселого, умного и честолюбивого. Они влюбились друг в друга. Ему не хотелось нести потери в смысле карьеры, ей не хотелось, чтобы ее никто не хотел видеть в гостиных. Но они полюбили друг друга и ради этой любви послали подальше всех и всё. И эта часть истории мне нравится.
Бригадир почувствовал, что, наконец, добрался до сути дела.
— И кто же этот прекрасный принц?
— Прекрасного принца зовут Марио Капече. Это журналист из «Ромы». И похоже, бригадир, что он-то в конце концов и убил герцогиню.
«Больше я никогда тебя не увижу.
Это моя единственная мысль, и кроме нее я ничего не чувствую.
Ты помнишь нашу первую встречу? Знакомые представили нас друг другу в театре. Они что-то говорили, но я этого не слышал. Я заблудился в твоих глазах, в твоей улыбке. И уже чувствовал внутри себя ту страсть, которая потом никогда не покидала меня.
Я никогда тебя не увижу. Этого не может быть!
Твое лицо в моих ладонях. Запах твоей кожи. Благодаря тебе я узнал, что можно на самом деле опьянеть без вина, как в песнях. Мне казалось потерянным все время, которое я проводил без тебя. Даже мои дети были потерей времени. Труд был потерей времени. Какую бы цену ни заставили меня заплатить за час с тобой, она была бы слишком мала.
Я никогда тебя не увижу.
Твой смех — серебристый звон тысячи кораллов, ударяющих по мрамору, звук самой жизни. Я не верю, что больше никогда не услышу твой смех. Ты свела меня с ума, ты сделала так, что я заболел тобой. Чистейшее счастье — в самых нечистых объятиях.
И бешеная ярость, когда я увидел, как ты улыбаешься другому, как смотришь на него украдкой. Я не могу поверить, что, когда эта моя ладонь в последний раз коснулась тебя, она сделала это, чтобы причинить тебе боль.
И не могу поверить, что никогда тебя не увижу».
После утверждения Бамбинеллы по поводу журналиста на какое-то время в комнате наступила тишина. В окно вместе с ужасной жарой второй половины дня влетали стрекот цикад и призывное пение нескольких птиц. Майоне знал, что его информатор любит все театрализовать, но, несмотря на это, был поражен.
— Как это: похоже, что он ее убил? Откуда ты знаешь, что герцогиню убил Капече?
Бамбинелла широко раскрыл свои сильно подведенные глаза и покачал головой:
— Нет, бригадир, не приписывайте мне то, чего я не хочу говорить. Я не знаю, кто убил герцогиню. И даже скажу вам: я надеюсь, что это был не Капече. Любовные истории мне нравятся, а убийства — нет.
— Ну и что? Мы же не в театре. Это там история обязана тебе нравиться. Капече убил свою любовницу или нет?
— Что я знаю об этом, бригадир? Могу сказать вам только, что все считают убийцей его. Верно то, что донна Адриана была такой женщиной, от которой мужчины теряли голову, это я вам уже говорил, и она этим забавлялась. По-моему, она действительно любила Капече, но всегда была немного потаскушкой. А в субботу вечером в Салоне Маргерита случилось скверное дело. Был большой скандал.
Майоне сделал огромное усилие, чтобы поддержать разговор о том, что ему полезно было узнать.
— Какой скандал был в субботу вечером? Прошу тебя, Бамбинелла, рассказывай. Сейчас жарко, у меня кружится голова, я умираю от голода, но не могу есть и не могу сказать тебе почему. В это дело даже ты не должен влезать. Рассказывай то, что должен мне рассказать, и не заставляй меня напрасно терять время.
— Бригадир, вы сели на диету? Зачем? Вы очаровательны именно такой, как сейчас, — полный и представительный.
Гневный взгляд бригадира призвал его к порядку и был сильней, чем любые слова.
— Хорошо, хорошо. Итак, буду рассказывать. Перед рассказом сообщаю, что знаю все это потому, что одна моя подруга работает официанткой именно в Салоне Маргерита. По правде говоря, ее, должно быть, перевели в гардеробщицы… не приходите в бешенство, бригадир… но какой характер! Короче говоря, между двумя актами комедии все зрители курили, пили и болтали: для этого люди и ходят в театр. Капече начал громко кричать на герцогиню, что она не должна позволять себе такое, что она всегда так делает и что у него больше нет сил терпеть.
— Почему? Что сделала герцогиня?
Бамбинелла развел руками:
— А что я могу сказать? Конечно, поздоровалась с другим или улыбнулась другому. Она часто так делала. Короче говоря, он кричал, а она смеялась. Именно так. Моя подруга рассказала мне, что герцогиня громко смеялась, ха-ха-ха-ха-ха, словно он был карикатурой. Тогда он и устроил эту историю с кольцом.
— Какую историю с кольцом?
— Капече взял ее за руку, крикнул ей в лицо, что она не заслуживает кольца и что он не хочет больше никогда ее видеть, а потом сорвал кольцо у нее с пальца.
Майоне пожелал узнать больше:
— Какое кольцо? Что это было за кольцо?
Бамбинелла снова пожал плечами:
— Что я могу знать об этом? Она сказала ему в ответ: «Ну и забирай эту дрянь! Отдай ее обратно своей мертвой жене».
— Почему «мертвой»? Капече вдовец?
— Нет, что вы! Просто жену Капече интересуют только ее дом и церковь. Она — полная противоположность герцогине. Говорят, что муж уже много лет даже не вспоминает о ней.
— И что было потом?
— После этих слов он на глазах у всех дал герцогине пощечину, всей ладонью, и такую сильную, что голова завертелась на шее. Двое мужчин шагнули вперед: это же очень грубо и жестоко — бить женщину при людях. Но герцогиня сделала им знак остановиться, вытерла кровь, которая текла у нее изо рта, поправила прическу и вернулась в зал.
— А Капече?
— Ушел, но перед уходом кое-что крикнул.
Майоне заметил волнение Бамбинеллы и наклонился к нему:
— Что крикнул Капече?
— Он крикнул: «Я убью тебя своими руками».
«Это самый худший час. В это время солнце не уважает и не щадит того, кто не может от него укрыться. Я должен вам помочь. Нужно переставить в тень тех из вас, кого я могу переставить, — герани и бегонии. А на вас, живые изгороди, жасмины, бугенвиллеи, плющи, я могу только смотреть и видеть, как вы поглощаете запасы воды, которые я дал вам утром. Вы должны оставаться на своих местах. У каждого есть свое место.
А мое место где? Здесь, с вами. В этом пустом доме, где нет конца безлюдным комнатам, где переходишь из одной тишины в другую. Этот особняк полон призраков. И мой отец тоже призрак. Я помню его не таким — не тем, кто хрипит в постели, продолжая уже проигранный бой. Я помню его высоким и сильным, помню, как он смеялся счастливым смехом вместе с мамой. Мама, мама — волшебное слово. Я не произношу его вслух, но в душе повторяю его тысячу раз в день.
Ты это знаешь, мама. Ты знаешь, что самое важное в мире — любовь. Это любовь дает человеку его место. Ты всегда говорила мне, что любовь — это настоящий дом, это родина. Но ты не объяснила мне, как быть, если это ошибочная любовь.
Теперь она умерла. Она мертва, мама. Как ты. Как мой отец, хотя он еще хрипит. Может быть, мертв и я, и мертва моя ошибочная любовь.
Я открываю ящик секретера — тот, потайной, который выдвигается на пружине, — и достаю из него кольцо. Твое кольцо, мама. Я снова чищу его, чтобы на нем не осталось следов ее грязной крови. Чтобы оно снова стало таким, как было.
Таким, каким оно было на твоем пальце, мама».
Ричарди думал о том, как странно, что второе зрение показывает ему меньше всего видений в больницах и на кладбищах. Впрочем, это логично: насильственные смерти происходят из-за страстей, не из-за боли и горя. А в этих местах присутствуют в основном горе и боль.
Он решил дождаться результатов аутопсии у входа в морг. Это была задняя часть больничного здания. Больница стыдилась смерти и потому скрывала ее: смерть была неудачей, она означала поражение.
Группы плачущих людей, лица бледные от усталости и страдания. Женщины в черном, их поддерживают притихшие подростки, которых утрата за несколько часов сделала взрослыми. Родители, дети, жены, мужья. Сожаления, несказанные слова. И воспоминания.
Ричарди стоял в стороне, но не мог не видеть эту, другую боль — горе тех, кто остается жить. И он не смог бы сказать, что хуже — быть мертвым и тупо испытывать раз за разом свое последнее чувство или пережить умершего и падать в эту пропасть.
Дверь морга открылась, и оттуда вышел доктор Модо. Он вытирал руки полой испачканного халата.
— Посмотрите, кто пришел и принес улыбку в это место страдания. Здравствуй, Ричарди. Добро пожаловать в анатомический театр. Ты так хотел увидеться со мной, что не утерпел, или считаешь, что морг тебе подходит больше, чем полицейское управление?
— Рано или поздно кто-нибудь заметит, что это тебе полицейское управление подходит больше, чем морг. А я должен буду прийти забрать тебя, и брошу на стол ключ от кабинета. Как дела? Ты закончил работать с герцогиней?
Модо улыбнулся во весь рот:
— Ох, мы с твоей клиенткой долго разговаривали. Она дала мне целую кучу информации. Но эта информация очень, очень конфиденциальная. Я имею право сообщить ее только в присутствии роскошного обеда, которым ты меня угостишь.
Ричарди кивнул в ответ и сказал:
— Вот ты и попался! Замалчивание необходимой для следствия информации. Это правонарушение. Чтобы наказать за него, я выведу тебя на свежий воздух. В такую жару я этим сделаю тебе одолжение. Я согласен на твое условие, но мы встретимся в конце моего дежурства, в траттории возле управления. Я жду Майоне с другой информацией — кстати, бесплатной.
Больше Майоне не вытянул из Бамбинеллы ничего интересного. Он особенно старался узнать что-нибудь об остальных обитателях особняка и об их привычках, но информатор не смог сказать ничего, кроме того, что Майоне уже знал.
Только об Этторе, сыне герцога, ему удалось узнать какую-то неясную новую информацию. Бамбинелле было известно, что Этторе почти каждый вечер уходил из особняка очень поздно и порой не ночевал дома. Но куда ходил сын герцога, Бамбинелла не знал. Майоне подумал, что, раз Этторе ученый, вряд ли люди, в обществе которых он бывает, имеют что-то общее с Бамбинеллой. Мучаясь от ужасной жары второй половины дня, голодный, как еще не был голоден никогда, бригадир решил пойти к Ричарди и сообщить ему результаты своего расследования. Комиссара он нашел в его кабинете. Ричарди уже ждал бригадира.
Они рассказали друг другу о том, что сделали за день. Ричарди поделился с бригадиром впечатлениями от беседы с Гарцо, а Майоне передал комиссару информацию, собранную в окрестностях особняка Кампарино и полученную от Бамбинеллы. После этого Ричарди какое-то время сидел задумавшись, прикрывая рот сплетенными пальцами рук.
— Значит, все убеждены, что это сделал Капече. Иногда самое очевидное решение бывает верным: жизнь — не книга. Мы должны его допросить.
— Да, комиссар. Но нужно действовать тихо. Вы разве не слышали, что сказал этот невежда Гарцо? Дело может кончиться тем, что он насторожится, объединится с кем-нибудь, и они заткнут нам рот.
— Ты прав. Будем действовать по правилам — по крайней мере, согласно нашим обычным правилам. Завтра пойдем в особняк и выслушаем оставшихся в живых членов герцогской семьи. Узнаем, что они могут нам сказать. Это нужно еще и потому, что, как ты говоришь, муж не ладил с женой, а пасынок с мачехой.
Майоне потер себе голову носовым платком.
— Вы узнали что-нибудь от доктора Модо? Я сравнил пулю с образцами из нашего архива. Ваше предположение было верным: это пистолет «Беретта» калибра 7,65, модель времен войны, не старая, а та, которую выдавали офицерам под конец, в семнадцатом году. Таких пистолетов в обращении до сих пор тысячи. Никаких особенностей. Я послал двух сотрудников тщательно осмотреть комнату, никаких других следов не обнаружено. Убийца выстрелил только один раз.
Ричарди кивнул в знак согласия, а затем произнес:
— Этот шантажист Модо сказал, что сообщит результаты вскрытия, только если я заплачу за его обед. Иди со мной, это близко, на Санта-Бригиде, в траттории. Так ты его услышишь.
Майоне побледнел еще сильней.
— Нет, я не голоден. Вы мне все расскажете завтра.
— Я настаиваю на своем. Четыре уха лучше двух. И потом, когда ты отказывался пообедать два раза? Я тоже не хочу сегодня опоздать. Послушаем то, что скажет Модо, и уйдем.
Майоне смирился:
— Хорошо, я в вашем распоряжении. Но все равно я ничего не буду есть. Посмотрю на вас, а потом пообедаю дома.
Энрика чувствовала, что в доме происходит нечто странное. Ее мать после возвращения с прогулки казалась взволнованной: принесла цветы и велела служанке вынуть и почистить столовое серебро. Девушка попыталась выяснить причину такой заботы об украшении стола в обычный день, но мать вместо слов отвечала нервным смешком и пожимала плечами.
Когда Мария вела себя так, было бесполезно настаивать, и Энрика это знала. Но девушка чувствовала странную тревогу. Увидев, как в дом входит женщина, раньше приходившая делать ее матери прическу, Энрика спросила, не происходит ли сегодня что-то особенное, о чем она не знает. В ответ она услышала, что женщина пришла ради нее. Девушка широко раскрыла глаза от удивления. Прежде чем она успела возразить, услышала:
— И надень хорошее платье. Сегодня за ужином у нас будут гости.
На коротком пути от полицейского управления до улицы Санта-Бригида, на которой они должны были встретиться с Модо, комиссар и бригадир встретили мало живых людей и одного мертвеца. Живыми были мальчишки, возвращавшиеся с моря, босые, со свертками влажной одежды в руках и мокрыми волосами. Они громко кричали, наполняли воздух хохотом и едкими насмешками. Мертвец, которого, разумеется, видел только Ричарди, медленно растворялся в знойном воздухе. Он был одет в тяжелую куртку, потому что умер в конце зимы.
Это был рабочий, упавший с крыши особняка, когда чинил водосточный желоб. Его спина была кривой, как ручка зонтика, изо рта текла кровь. Он повторял:
—
Хороши последние слова! — подумал Ричарди и отвел взгляд в сторону. Он думал это каждый раз, когда проходил мимо этого места. Майоне неверно истолковал выражение лица своего начальника и спросил:
— Что с вами, комиссар? У вас тоже болит голова? У меня она в последние дни кружится как волчок.
Ричарди ответил:
— И в самом деле, я уже несколько дней вижу, что ты бледный. Ты хорошо себя чувствуешь?
— Да, да, я здоров, но я теперь меньше ем. А в эту жару…
— Понимаю. Ты делаешь хорошо. Но на мой голод жара и холод не влияют. И на голод Модо тоже, как видишь. А вот и он, уже ждет нас.
Доктор сидел за одним из столиков, выставленных на тротуар, под тентом, который укрывал его от последних лучей заходящего солнца.
— А, пришел мой обед! Дорогой бригадир, вы тоже здесь? Тогда заплатите за кофе: я не хочу быть к вам несправедливым.
Майоне улыбнулся и сказал:
— Добрый вечер, доктор. Извините, но я здесь только зритель. Я должен слушать то, что вы скажете, и смотреть, как вы едите, но о том, чтобы платить, речи не было.
Ричарди сел за столик, указал хозяину траттории на блюдо с целой горой запеченных в духовке макарон, которое стояло перед Модо, и сказал:
— Мне, пожалуйста, то же самое. Бруно, ты можешь говорить о герцогине или это отобьет у тебя аппетит?
Модо уже жевал макароны. Он покачал головой и ответил с набитым ртом:
— Ничто на свете не может отбить у меня аппетит. На Карсо я ел под австрийскими бомбами. Иначе не выживешь. Так вот, о твоей клиентке. Это очень красивая женщина, которая прекрасно сохранилась, хотя ей на вид около сорока лет. Я не ошибся?
— Если быть точным, сорок два. Она родилась в восемьдесят девятом году, пятнадцатого января.
— А тело как у молоденькой девушки, можешь мне поверить. Мне говорят, что мужчины теряли от нее голову, и я понимаю почему. Итак, сначала поговорим о пуле. Вы видели, что выстрел был произведен через подушку. По всей длине канала, который пуля пробила в мозге по пути к спинке дивана, я обнаружил частицы ткани и даже перьев. Пробиты лобная кость, затылочная кость и так далее. И сердце, несомненно, еще билось, когда в нее выстрелили.
Ричарди наклонился вперед: он понял, куда клонит врач.
— Что ты имел в виду, когда сказал, что сердце еще билось?
Модо усмехнулся, по-прежнему с полным ртом.
— Как хорошо иметь внимательных слушателей! Я хотел сказать, что прекрасная герцогиня была еще жива, но только клинически.
— Как это? Что значит «клинически жива»?
— Ваш убийца очень крепко прижал подушку к ее рту и носу — может быть, чтобы не дать ей закричать. Эта синьора, когда в нее выстрелили, уже умирала от удушья — практически агонизировала.
Эти слова произвели впечатление на Майоне.
— Извините, доктор, а как вы это поняли? По легким, по горлу, по чему-то еще? — спросил он.
Модо покачал головой:
— Нет, бригадир, не по внутренним органам. Это было видно по лицу. Например, по красным пятнам вокруг рта и на шее. И по характерным пятнышкам внутри века — признакам точечных кровоизлияний. Вены и капилляры разорвались от напряжения, когда она старалась дышать. Это типично для удушья.
Ричарди вспомнил, что у призрака герцогини, повторявшего фразу о кольце, была большая дыра во лбу. Значит, она была еще жива, когда в нее выстрелили.
— Но, если она умерла от удушья, как она могла быть клинически жива, когда в нее выстрелил убийца? — спросил он.
Модо пожал плечами, не переставая пожирать запеченные макароны.
— Очевидно, убийца хотел быть уверен, что она умерла. Убивая кого-то, человек не всегда осознает непоправимость того, что делает. Может быть, он думал, что герцогиня его узнала. А может быть, хотел проверить, работает ли пистолет, — так бывало. Во всяком случае, она хорошо боролась.
Настала очередь Майоне удивиться. С трудом оторвав взгляд от соуса, который доктор подбирал с блюда куском хлеба, он спросил:
— Как же так, доктор? Герцогиня лежала так, как будто спала.
Модо, который уже полностью очистил блюдо, откинулся на спинку стула и широко улыбнулся.
— А! Вы этого не ожидали? Герцогиню уложили в этой позе, очень спокойной для человека, которому выстрелили в лоб. На этот раз вскрытие дало действительно новую информацию. В любом случае все произошло очень быстро. Эта женщина умерла между двенадцатью и двумя часами ночи — между субботой и воскресеньем. В этом нет сомнений.
«Ты не должна была смеяться. Если бы ты не смеялась, я бы этого не сделал. Я бы никогда не причинил тебе боль. Может быть, ты никогда не была моей. Но я всегда чувствовал, что ты моя — с первого раза, когда встретил тебя. Я никогда не увижу ничего такого же прекрасного, как твоя улыбка между моих ладоней, никогда не услышу ничего такого же чудесного, как твое дыхание, когда ты была в моих объятиях.
Я хотел бы объяснить тебе, как это ужасно — видеть, как ты ловишь чей-то взгляд, вызываешь у кого-то улыбку. Как ужасно чувствовать, что твое очарование обращено на других — на то, чтобы делать мужчин твоими рабами. Ты заковывала в цепи одного мужчину, потом другого и третьего — и никакого уважения ко мне, на меня ты даже не обращала внимания. Но я вынес бы все, только бы ты снова была со мной рядом. Потому что я любил тебя.
Но ты смеялась. Ты смеялась мне в лицо. И этого я не выдержал».
— Итак, что ты обнаружил? — спросил доктора Ричарди.
Модо поднял руку и стал считать на пальцах:
— Во-первых: перелом двух ребер, и его причина — не травма, а давление. Кто-то нажал ей на грудь изогнутым предметом, может быть, чтобы удержать. Возможно, предметом было колено, но могло быть и что-то другое, кто знает. Во-вторых: сломаны ногти на обеих руках, общим счетом четыре. Но следов кожи нет, значит, она старалась ухватиться за одетое тело — или за что-то другое, кто знает. В-третьих: очень странное состояние левой руки. На безымянном пальце — глубокая царапина со следами крови. Очевидно, кто-то сорвал с него кольцо. На среднем пальце — царапина без кровоподтека. Кто-то тянул ее руку за этот палец уже после ее смерти, может быть, снимал другое кольцо. А может быть…
— Что-то другое, кто знает, — иронически закончил Ричарди, а потом спросил: — А что еще ты припас? По твоему лицу я вижу, что ты приготовил сюрприз.
Модо улыбнулся совсем по-детски.
— Мой дорогой печальный Ричарди, у твоей клиентки была разорвана внутренняя поверхность левой щеки. Кто-то дал ей пощечину перед тем, как убить.
Джулио Коломбо завязывал галстук перед зеркалом. Он, несомненно, был в ярости, и хуже всего было то, что ему не на кого было наброситься, кроме себя самого.
Когда он в тот вечер вернулся домой и его Энрика, как всегда, вышла ему навстречу, взяла у него шляпу и трость и крепко поцеловала его в лоб, у него не хватило смелости взглянуть ей в лицо. Все время пути он старался убедить себя, что сделал то, что сделал, на благо своей дочери, и все же не мог избавиться от крайне неприятного ощущения, что вместо добра причинил ей зло.
Дело было вот в чем: утром того же дня жена пришла к нему в магазин и решительно заявила ему, что нужно что-то сделать, чтобы избавить Энрику от ужасной судьбы — нищеты и одиночества. Джулио был уверен, что жена преувеличивает, но не нашел в себе сил возразить и дал ей себя уговорить.
В нескольких метрах от его магазина был другой большой магазин, где продавались ткани. Хозяевами этого торгового предприятия были давний друг Джулио, Лучано Фьоре, и жена Лучано, Розанна. Эти супруги, несомненно, были состоятельными людьми. Их единственный сын Себастьяно в двадцать восемь лет все еще был холост из-за того, что его родителям, в первую очередь матери, каждая девушка казалась недостаточно красивой, недостаточно здоровой или недостаточно богатой для него. Джулио подозревал, что на самом деле ни одна девушка не хочет в мужья этого легкомысленного и тщеславного молодого человека, которому так хорошо жилось за спиной родителей, что он не хотел обзаводиться своей семьей. Об этом подозрении Коломбо сказал жене, но та откровенно и прямо обвинила мужа в том, что у него не хватает мужества заняться этим делом. Услышав это, Джулио прекратил разговор, пошел в магазин Фьоре и пригласил Лучано с женой и сыном на ужин, на этот же вечер. Жена друга взяла инициативу в свои руки и с большой охотой приняла приглашение. Она уже давно думала, нельзя ли соединить браком Себастьяно и Энрику, и уже мечтала, что два предприятия объединятся в один огромный магазин шляп и тканей, которым станет управлять ее сын.
Джулио снова спросил себя, почему позволил убедить себя, что должен обмануть свою нежную Энрику.
Майоне снова шел по переулку, где жил, но в обратном направлении — домой. День был длинный и трудный и оказался еще тяжелей из-за ужасной жары, которая не давала людям передышки и теперь, хотя уже стемнело. Он думал о том, что Бамбинелла сказал по поводу Капече, и о том, что любовь ведет людей к страсти, страсть к ярости, а ярость к кровопролитию. Слова Модо, что герцогиня перед смертью получила пощечину, согласовались с рассказом информатора о том, что произошло в театре.
Неумелая попытка аккуратно уложить тело герцогини так, словно она спала, в каком-то смысле было проявлением уважения к ней после ее смерти. Бригадир привык к противоречиям в чувствах убийц, находящихся под влиянием страсти. Сначала они безжалостно убивают, а потом проявляют нежность к своей жертве.
Думая об этом, Майоне вдруг услышал, что его окликнули по имени. Кровь прилила у него к сердцу: бригадир даже слишком хорошо помнил этот низкий музыкальный голос.
— Добрый вечер, Филомена, — ответил он. — Как у вас дела?
Филомена стояла у входа в маленькую узкую улочку, носившую название переулок Фико, под сводом поставленной кем-то по обету часовенки, где сохранился старинный образ Мадонны, написанный на стене.
— Дела мои идут так, как желает Мадонна, бригадир. Как видите, я слежу, чтобы цветы и свечи здесь были в порядке. Иногда я и сама ставлю свечу и молюсь о благополучии тех, кто мне дорог. За вас тоже молюсь: я не забыла о том, как вы мне помогли.
Последние слова она подчеркнула, быстро и нежно проведя рукой по той стороне своего лица, на которой был шрам и которую скрывала тень. Другая половина лица, слабо освещенная уличным фонарем, была такой, какой ее помнил Майоне, — мучительно прекрасной.
— Филомена, мой долг — помогать людям. А в случае с вами это было еще и удовольствием, вы об этом знаете. Мне даже хотелось бы сделать для вас больше. Как дела у вашего сына Гаэтано?
— Спасибо, хорошо. Он уже не ученик. Мастер взял его к себе и говорит, что он хорошо работает. Гаэтано сумел занять место отца Ритуччи — вы ее помните? Это девочка, которая жила рядом с нами, а теперь живет у нас.
Майоне отлично помнил Ритуччу — серьезную девочку с болью и тревогой в глазах. Она была в числе людей, с которыми он случайно встретился во время событий, в которые ввязался несколько месяцев назад. Все началось в одно весеннее утро, когда он неожиданно стал перевязывать кровавую рану, которая изуродовала лицо Филомены. У бригадира на мгновение закружилась голова, когда он вспомнил то новое и сильное чувство, которое испытывал, приходя в гости к Филомене.
— Вы не хотите зайти ко мне поужинать? Я приготовлю вам что-нибудь свежее, может быть, макароны с помидорами и базиликом. Я помню, они вам нравятся — или я ошиблась?
— Спасибо, Филомена, но нет. У меня немного не в порядке желудок, поэтому я предпочитаю сегодня не ужинать.
Женщина в полумраке подошла ближе к бригадиру и всмотрелась в его лицо.
— Рафаэло, здоровы ли вы? Я вижу, вы бледны и утомлены. И вы похудели. Не заставляйте меня волноваться: вы же знаете, что очень мне дороги.
Большей похвалы Майоне не мог бы себе пожелать. Похудел! Ему как будто сказали, что у него выросли крылья и нимб.
— Вовсе я не болен, просто у меня был долгий рабочий день, очень долгий. Может быть, я немного устал.
Филомена озабоченно смотрела на него, слегка склонив голову к плечу. Она была невероятно прекрасна. Внезапно она вытянула руку и ласково провела ладонью по лицу Майоне. Ему эта ладонь показалась прохладной и легкой, как ветер. Майоне быстро приложил руку к козырьку фуражки и выбежал из часовни. Он чувствовал себя подлецом, как случалось при каждой его встрече с Филоменой.
Роза Вальо, няня комиссара Ричарди, была женщиной старой закваски — одной из тех, которые, чтобы выразить свою любовь, готовили любимому человеку что-нибудь поесть. А поскольку она родилась очень бедной, чем больше она кого-то любила, тем сильней ей нужно было его кормить, причем добавляя в блюда приправы. А поскольку больше всего на свете она любила Луиджи-Альфредо Ричарди, готовила для него ужасные блюда, которые могли бы убить быка, если бы какой-нибудь бык осмелился съесть ее запеченные баклажаны с помидорами и пармезаном.
Впервые она увидела своего питомца новорожденным, еще покрытым кровью. Он лежал на руках у акушерки, и его прекрасные зеленые глаза еще были закрыты. Роза держала его на руках раньше его несчастной матери, доброй баронессы Марты, которой уже столько лет не было в живых. Тысячу раз она, трудясь над вязаниьм или стирая одежду, краем глаза следила за его играми лишь для того, чтобы ее питомец не оказался в опасности: ведь он всегда был молчаливым и храбрым.
Она охраняла его тревожный сон и, если он подпрыгивал и бормотал во сне, спрашивала себя, что такое ужасное ему снится. Тысячу раз она целовала его в лоб, чтобы определить, нет ли у него жара, и безошибочно распознавала высокую температуру. После смерти его матери, и даже еще при ее жизни, Роза стала управлять немалым имуществом семьи Ричарди, которым ее питомец совершенно не интересовался. В этой роли она проявила непреклонную твердость. Это она своим крупным неуклюжим почерком писала письма фермерам и испольщикам. Она не упускала ни гроша из доходов своего питомца и все эти деньги откладывала, чтобы отчитаться, когда Луиджи-Альфредо излечится от своей полицейской мании, решит, наконец, быть бароном ди Маломонте и заведет семью.
То, что он не имел семьи, было истинным горем для няни Розы. В ее простом уме было мало твердых убеждений, и одно из них состояло в том, что без детей жизнь не может быть полной. Свою жизнь она посвятила Ричарди, и своим затянувшимся одиночеством он причинял ей больше боли и беспокойства, чем могли бы принести десять детей. Она не могла смириться с тем, что он хотел дать угаснуть своему роду. Зная, что становится дерзкой и навязчивой, она все-таки несчетное множество раз пыталась убедить его ходить в гости и знакомиться с девушками, но в ответ он лишь пожимал плечами и ласково гладил ее по голове. Одно время Роза даже думала, что ее мальчик из тех мужчин, которых не интересуют женщины, но сердце подсказывало ей, что дело не в этом, просто он не чувствует себя готовым. Нужно только, чтобы настало время.
И вот сейчас, после стольких лет, Роза, ставя на стол блюдо макарон, начиненных всевозможными вкусностями, думала, что это время, наконец, пришло. Она обнаружила, что с недавних пор Ричарди не просто выглядывал из окна своей комнаты и смотрел на девушку из дома напротив, а делал легкое движение рукой в знак приветствия. Разумеется, он не знал, что няня видит все происходящее в комнате через щель в двери. Но раз он запирался изнутри, как иначе Роза могла бы знать, что с ним все в порядке?
А девушка (ее Роза видела из своей комнаты) отвечала на его привет легким наклоном головы. «Лед начал таять, а против этой жары никакой лед не выстоит», — подумала Роза и улыбнулась.
Обычно Ричарди начинал чувствовать запах няниной еды с расстояния не меньше двенадцати метров. Комиссар знал, что у него очень тонкий нюх, но все-таки недоумевал: как соседи не протестуют против того, что няня так отравляет воздух. Впрочем, запахи, прилетевшие из его дома, были все-таки не хуже, чем зловоние гнили, которое жара насылала из соседних переулков. В общем, скрыться было некуда.
Возвращаясь домой после встречи с Модо, он все время пути размышлял над тем, что услышал от врача. Герцогиня была знакома со своим убийцей, это ясно: замок не взломан, ключи лежат в ящике, из множества безделушек, украшающих прихожую, ни одна не сломана. Но борьба все же была: это доказывают следы на теле жертвы. И подушка была с такой силой прижата к лицу герцогини, разумеется, чтобы не дать ей закричать. Может быть, Майоне был прав, когда перед уходом домой сказал, что, по его мнению, убийца сам уложил тело аккуратно — из-за уважения, из-за любви.
Из-за любви. Он видел столько странных и нелепых поступков, совершенных из-за любви! Поглощая ужин под бдительным взглядом няни Розы, Ричарди думал о том, как коварно это чувство. Оно проникает в изгибы мыслей, как инфекция в складки тела, и заражает душу. Он боролся с этой болезнью до сих пор, продолжал бороться и теперь, но не мог избавиться от тревоги. Она становилась все сильней и возникала, когда он думал о своих невинных вечерних свиданиях и о едва заметном приветствии, которым он обменивался с соседкой напротив. Он не смог бы сказать, лучше это или хуже, чем, как раньше, тайком смотреть, как она вышивает. Тогда он любовался девушкой лишь для того, чтобы впитать в себя ее нормальность, как больной пьет целебный настой из трав.
Ричарди ничего не знал о любви. Но если бы ему пришлось говорить об этом чувстве, сказал бы, что любящий должен ограждать от зла того, кого любит, даже если сам несет в себе это зло. Особенно если сам несет в себе зло. Значит, если то, что он чувствует к Энрике — любовь, он должен держать ее вдали от своего проклятия, от жестокой и ужасной боли, которую несет в себе.
Именно поэтому он не приближался к Энрике — не искал способа встретиться с ней, говорить с ней, глядя в глаза или держа за руку. Так продолжалось больше года, пока случай не свел их вместе. И теперь чистое и нежное чувство, которое он проживал на безопасном расстоянии, отравлено запахом кожи. Двадцать три часа в сутки Ричарди хотел вернуться в то время, когда его чувства были неподвижны. Тогда, возможно, он что-то недополучал, но хотя бы успокаивался.
Но один час в сутки Ричарди хотел пролететь расстояние в пять метров, отделявшее его от Энрики, обнять ее и поцеловать тысячу раз. И сейчас этот час наступил.
Он запер за собой дверь своей комнаты и, почти задыхаясь, подошел к окну.
Энрика была в отчаянии и ярости. Ее поймали в ловушку — пригласили гостей, даже не спросив ее совета или мнения. Весь вечер она старалась взглянуть в глаза отцу, но его глаза все время очень внимательно смотрели на все, что угодно, кроме лица дочери. А мать — та прекрасно чувствовала себя в роли хозяйки дома и ни на секунду не прекращала говорить о достоинствах Энрики как домохозяйки.
Друзей отца, мужа и жену, она едва терпела. В этой неудачной супружеской паре жена была стервой со слащавыми манерами и злоупотребляла своим положением главы семейства, а несчастный муж не имел своего лица и почти не имел голоса. Но главной причиной ее ярости был сын этих друзей — глупый, неприятный и невежественный. Он ни на секунду не переставал говорить, а говорить он умел только об одежде, автомобилях и светской жизни, то есть на самые чуждые Энрике темы. Девушка знала, кто устроил все это. Мать, которая много лет твердила о том, что дочь должна найти себе жениха, теперь решила перейти в наступление. Мария постепенно становилась все настойчивей, но Энрика не ожидала, что мать зайдет так далеко — приведет ей жениха в дом и даже не спросит, хочет ли она этого. Воспитание и положение в обществе не позволяли Энрике быть грубой, но никто не мог заставить ее быть любезной. И поэтому за все время обеда, который на этот раз был подан в гостиную, она не произнесла ни слова. Час за часом медленно проходили под непрерывную болтовню этого щеголя, и Энрика еще должна была терпеть от матери постоянные приглашения присоединиться к разговору, а от стервы — комплименты: «какая красивая девушка, какие красивые руки, какая красивая улыбка». Ей это было противно до тошноты.
А сейчас вдобавок ко всему этому она была в отчаянии: было уже десять часов, а гости не собирались уходить. Она не встретится у окна с единственным мужчиной, которого ей было бы интересно слушать — если бы только он с ней заговорил.
Ричарди полчаса смотрел на темное окно кухни, ожидая, не зажжется ли свет. К его разочарованию, которое становилось все сильней, примешивалось немного беспокойства за здоровье Энрики. Она может не прийти на свидание только по важной причине, например из-за болезни, — в этом он был уверен. И ему было больно, что он не может ничего узнать. Уже потеряв надежду и собираясь идти спать, он краем глаза увидел пятно света в углу дома напротив: в другой комнате семьи Коломбо горела лампа. Ричарди захотел увидеть, кто находится в комнате и что там происходит. Одна часть его души пришла в ужас при мысли, что он будет подглядывать за жизнью чужой семьи, как последний сплетник, но другая часть легко победила эту.
Оправдывая себя тем, что лишь желает узнать, здорова ли Энрика, он быстро вычислил, из какого окна его дома лучше всего видна освещенная комната, и в смятении понял — из окна комнаты няни.
Роза уже помолилась святым и была готова идти спать. В ночном чепце, под который она убирала волосы, в длинной ночной сорочке, застегнутой на пуговицы от горла до ступней, няня комиссара уже натягивала на себя простыню, когда услышала стук в дверь.
— Кто там? — задала она нелепый вопрос.
— Я. А кто еще, по-твоему, это может быть? В доме больше никого нет — только ты и я, — ответил Ричарди.
— Что случилось? Вы здоровы?
— Не волнуйся, я чувствую себя прекрасно. Я только хотел кое-что увидеть из твоего окна. Можно мне войти?
— Пожалуйста, входите и устраивайтесь, как вам удобно.
Ричарди открыл дверь, виновато взглянул на Розу и подошел к окну, бормоча что-то о подозрительном движении на улице, которое заметил. Он долго стоял у окна, вцепившись руками в подоконник и стараясь не дышать. А потом Роза увидела, что он прислонился к стене, словно начал терять сознание, и услышала его тихий стон. Когда он отвернулся от окна, Роза заметила, что он бледен как мертвец и кусает губу. Потом он вышел из ее комнаты, сказав перед этим: «Ничего там нет, я ошибся. Спокойной ночи».
Когда за ним закрылась дверь, Роза встала с кровати, медленно сдвигая в сторону простыню, и сама подошла к окну. И увидела девушку, которая степенно сидела на диване, прямая, словно проглотила палку. Рядом сидел хорошо одетый юноша, он улыбался и что-то шептал девушке на ухо.
Сначала старая няня встревожилась. Но потом подумала, что лед тает быстрей, если под ним зажигают жаркий огонь.
Возвращаясь в свою кровать, она улыбалась.
Когда на следующее утро Майоне и Ричарди шли в особняк Кампарино допрашивать герцогскую семью, никто бы не смог заметить в них больших изменений: комиссар по-прежнему был угрюм и молчалив, бригадир потен и зол. На самом же деле настроение обоих сильно ухудшилось со вчерашнего дня.
Бригадиру этой ночью снились кошмары. Лючия давала огромные блюда рагу с макаронами проклятому Чируццо, торговцу фруктами, улыбалась ему и советовала набираться сил, потому что он очень худой. Филомена, которую бригадир прекрасно видел сквозь закрытую дверь, как бывает только во снах, плакала и умоляла его: пожалуйста, поешьте то, что я приготовила специально для вас. Он не видел, что лежит у нее на блюде, но чувствовал чудесный запах. Майоне, который вечером героически притворился, будто у него нет аппетита, и съел только два персика, во сне отказывался от кушаний, предложенных ненавистному Ди Стазио, и мучился, глядя, как тот их съедает.
Этот кошмар усилил как голод бригадира, так и его раздражение. Утром Майоне снова попытался надеть летнюю униформу — и опять потерпел неудачу. Поэтому сейчас, шагая по улице Медина, он лишь казался таким же мрачным, как накануне. На самом деле он был в ярости.
Ричарди же был в недоумении. Он испытывал совершенно новое для него чувство и не знал, что с ним делать.
В отличие от Майоне комиссар не видел кошмарных снов, но лишь потому, что всю ночь не спал. Его преследовал образ Энрики, которая улыбалась, слушая незнакомца, шептавшего ей на ухо нежные слова. Та часть души Ричарди, которая настаивала, чтобы он не приближался к этой девушке, потому что не может иметь с ней нормальные отношения, громко повторяла свои доводы. Но комиссар предполагал — и боялся, — что отступать уже поздно, и это в каком-то смысле приводило его в ужас.
Он, как околдованный, смотрел со стороны на чувство, которое испытал и отголоски которого звучали в его душе всю ночь. Ему было плохо по-настоящему, физически. Это было похоже на болезнь. Тысячи раз он слышал, как мертвые, покончившие с собой или убитые из-за любви, говорили о ней, и всегда считал ее недугом души, а любовь оказалась болью где-то под легкими, за желудком. Эта боль мешала дышать и нарушала работу кишечника. Она была сильной и непрерывной. Если он пытался забыть о ней, боль сразу напоминала о себе и не давала думать ни о чем другом.
Иррациональность этого чувства не позволяла комиссару решить этот вопрос так, как он обычно решал задачи на работе. Он твердил себе: ты всегда думал, что не можешь приблизиться к Энрике, что должен оградить ее от твоей боли и от твоего нелепого характера, как же ты теперь смеешь мучиться из-за того, что видел ее с другим? Какой смысл в твоем страдании?
Смысла нет, отвечал он себе. Но тиски, сдавившие его внутренности сзади желудка, где-то под легкими, не разжимались.
Каждый из них боролся со своим недугом и потому не замечал, в каком состоянии находится другой. Но полицейские, видевшие, как эти двое выходили из управления, заметили все и подмигнули друг другу: день будет тяжелый.
По пути Ричарди прошел мимо мертвеца, погибшего от побоев. Призрак продолжал обвинять тех, кто его убил:
—
Настроение комиссара стало совсем мрачным. Ты мог бы жить нормальной жизнью, подумал он. Ты мог бы есть и пить, смеяться и шутить. Ты мог бы вечером сидеть на диване рядом с девушкой и шептать ей нежные слова. А вместо этого ты забит насмерть ударами сапог за какое-то чудачество, чтобы не смел дразнить какого-то болвана с дубинкой. Как обычно, проклятая напрасная растрата жизни.
Лишь одна створка ворот особняка была открыта: так полагается по обычаю во время траура. На закрытой створке висело объявление:
ПО СЛУЧАЮ СМЕРТИ ГЕРЦОГИНИ АДРИАНЫ МУССО ДИ КАМПАРИНО.
Привратник Шарра подметал двор, стараясь не покидать его затененную часть, хотя она уже была идеально чистой. Чтобы взмахнуть метлой, он подтягивал вверх рукава своей блузы, которые закрывали ему ладони. Рядом с ним были те двое детей, которых комиссар и бригадир видели в прошлый раз. Оба ели по огромному куску хлеба с сыром. Увидев Ричарди и Майоне, Шарра сразу же подошел к ним своей подпрыгивающей походкой:
— Комиссар, бригадир, добрый день! Чем могу вам служить?
Майоне не стал тратить время на любезности — в том числе и потому, что его раздражали дети, которые постоянно набивали чем-нибудь брюхо.
— Только проводите нас внутрь. Мы хотим поговорить с герцогом и с его сыном.
— Я хочу сначала взглянуть на комнату герцогини, — вступил в разговор Ричарди. — Дома ли экономка?
— Да, дома, и сейчас я вам ее позову, комиссар.
— Еще один вопрос, Шарра. Где ты находился вчера вечером во время убийства?
— А где я мог находиться? — Привратник развел руками, и концы рукавов снова упали вниз. — Я был дома, на верхнем этаже, и следил за этими двумя чертенятами.
Старший из детей, мальчик, вступил в разговор.
— Пока папа не вернется домой и не даст нам поесть, мы не уходим спать. Мы едим, только когда папа дома! — пояснил он, не переставая жевать.
Майоне состроил гримасу и заявил:
— Значит, ваш папа всегда дома, потому что каждый раз, когда я вас видел, вы что-нибудь ели.
— А что мне делать, бригадир? — пожаловался отец. — Это просто волчата, а не дети! Не знаю, в кого они такие обжоры. Подождите меня здесь, я пойду позову Кончетту.
«Они идут сюда. Я прекрасно вижу обоих — толстого бригадира в униформе и худого комиссара. Я спросил Кончетту, и она сказала мне, о чем они спрашивали вчера.
Они меня удивили: я думал, что они сразу допросят нас — меня и старого мертвеца. А они ушли. Должно быть, захотели немного поварить нас в нашем собственном соку. Но я не сварился, хотя жара стоит адская. Я остался цел и невредим и вот даю показания своим растениям здесь, на террасе. Я не изменяю ни одного жеста, не говорю ни одного слова, которого не произнес бы перед теми двумя.
Тут дело не в подозрениях. Просто я совершенно не хотел, чтобы сегодня было не таким, как вчера. Ничего не случилось. Разве что-то случается, когда в грязных переулках умирает мышь, жившая в выгребной яме? Разве что-то случается, когда мальчишки забивают камнями насмерть бродячую суку? Нет. Ничего не случается. Жизнь идет так же, как раньше, каждый остается на своем месте. Чем более велик план, тем меньше значат его подробности. Здесь тоже не случилось совершенно ничего.
Нет, говоря по правде, кое-что случилось: кольцо снова у меня».
Кончетта бесшумно возникла на верхней площадке лестницы. Майоне подумал: эта женщина способна появляться и исчезать так, что никто ее не видит, а ведь она высокая и толстая.
— Добрый день, синьоры. Я к вашим услугам.
Ричарди посмотрел на нее так, словно только что очнулся ото сна.
— И вам добрый день. Мы должны поговорить с герцогом и его сыном, но сначала я бы хотел взглянуть на комнату герцогини. Вы не могли бы нас туда проводить?
— Разумеется, могу, комиссар. Комната еще в том виде, в каком ее оставила герцогиня. Как вы знаете, она вернулась домой не в свое обычное время. Проходите, пожалуйста.
Когда они шли через прихожую, Ричарди внезапно увидел перед собой призрака Адрианы ди Кампарино. Она посмотрела на него мертвым взглядом и повторила:
«Мы постараемся его найти», — подумал он.
Синьора Сиво шагала величаво и бесшумно. Вслед за ней полицейские прошли через длинный ряд комнат. Везде пахло свежестью, и порядок был идеальный, но комнаты казались безжизненными. Они миновали бесконечную анфиладу гостиных, которые отличались одна от другой цветом обоев. Прошли они и через часовню, главное место в которой занимал алтарь, а на нем стоял очень старинный ковчежец с реликвиями. Кончетта опустилась на колени и быстро перекрестилась, Майоне снял шляпу и склонил голову, а Ричарди замедлил шаг, чтобы рассмотреть стоявшее в часовне инвалидное кресло на колесах. Экономка заметила, куда направлен его взгляд, и пояснила:
— Это для герцога, для тех случаев, когда священник приходит служить мессу.
Сразу после этого она провела комиссара и бригадира в просторную комнату, в центре которой стояла двуспальная кровать под балдахином, с пологом от комаров. Здесь преобладал розовый цвет. Он был везде: на больших шелковых подушках, на обивке дивана и на двух креслах, стоявших в углу. Застекленная дверь, игравшая роль окна, выходила на балкон, с которого была видна площадь.
Повсюду были картины и фотографии, прославлявшие красоту герцогини. Она была изображена во всех возможных видах — за рулем спортивного автомобиля, в длинном платье, в наряде невесты. Напротив кровати на стене висела картина, где невероятно прекрасная полураздетая герцогиня, накрытая простыней, придерживала ее рукой на груди. Эта женщина знала, что очень красива, и использовала свою красоту в полной мере.
Ричарди подумал о смерти герцогини и о том, каким возник перед его глазами ее призрак. По изображениям в комнате комиссар видел, что при жизни герцогиня очень следила за своей внешностью: макияж аккуратный, волосы тщательно причесаны, одежда хорошо выглажена. А на том, посмертном, изображении, которое мог видеть только он, кроме дыры во лбу, косметика была размазана по лицу подушкой, и оно напоминало палитру художника. Красивое шелковое платье измято, один чулок соскользнул с ноги. Какое оскорбление! Смерть — это беспорядок.
Комната была пропитана тем цветочным, немного тяжелым ароматом, который комиссар почувствовал под запахом пороха в прихожей. Комиссар подумал, что в выборе духов проявилась подлинная натура этой женщины. Герцогиня была богата, но явно не самого благородного происхождения. Насчет одежды женщина может советоваться с подругами и владелицами магазинов, но духи — слишком личный выбор.
Положение вещей в комнате позволяло предположить, что герцогиня вышла отсюда поспешно: туалетный столик был в беспорядке, шкаф полуоткрыт. Кончетта, оставшаяся стоять в дверях, угадала его мысли и прошептала:
— Герцогиня всегда оставляла вещи в беспорядке: она же знала, что мы их уберем. Но в этот раз, не знаю почему, мне кажется, что она входила в эту комнату. В прихожую не входила, хотя там, на диване, осталась кровь, которая никак не смывается. А здесь она была.
Ричарди кивнул бригадиру, и тот стал открывать ящики комода. В первом из них, на белье, у всех на виду, лежала пачка писем, перевязанная синей лентой. Бригадир взвесил ее на ладони, потом бросил на письма быстрый взгляд.
— Все подписаны «Твой Марио». Выходит, ваша хозяйка не боялась, что кто-нибудь их увидит?
Кончетта не удивилась его словам. Пожав плечами, она ответила:
— А кто мог их увидеть? Герцог и молодой хозяин никогда не входили сюда, я не смотрю на такие вещи, а Мариучча не умеет читать. Герцогиня могла бы повесить их на стены — было бы то же самое.
Ричарди уловил в этом ответе осуждение — больше в словах, чем в интонации. Ему показалось, что это была язвительная насмешка, а не возмущение. Разумеется, невозможно сказать наверняка.
— А кто, кроме герцогини, мог входить в эту комнату, если ни герцог, ни его сын здесь не бывали?
Кончетта бросила красноречивый взгляд на письма, которые Майоне по-прежнему держал в руке, и сказала:
— Что я могу об этом знать, комиссар? В определенное время я ухожу спать, об этом я вам уже говорила. А у хозяйки были ключи от особняка.
«Понятно, — подумал Ричарди. — Ее Марио имел доступ не только в сердце прекрасной герцогини, но и в эту комнату».
— Хорошо. Оставьте здесь все так, как есть, пока мы вам не скажем, что можно сделать уборку. А теперь доложите о нас герцогу.
Энрика провела ночь без сна, думая о Ричарди, который напрасно ждал ее у окна. Утром она встала с постели мрачная и полная решимости. Вечером мягкий характер и воспитание не позволили ей быть грубой с гостями, но сейчас она была твердо намерена ясно сказать родителям, что Себастьяно ее не интересует и, более того, что она запрещает им на будущее устраивать за ее спиной заговоры, даже если родители считают, что действуют для ее блага. Однако родители догадались о намерениях дочери, и мать еще на рассвете ушла из дому, сказав служанке, что идет повидать тетку-монахиню, а отец ушел в магазин минимум на час раньше, чем обычно.
«Хорошо! — подумала Энрика. — Тогда я сама приду к тебе, дорогой папа. И погляжу, что ты мне скажешь».
Тем не менее она не забыла о своих обязанностях по дому. Только убравшись, сходив за покупками и отдав распоряжения насчет обеда, она надела шляпку и направилась в магазин на улице Толедо.
В комнате, где Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, проигрывал свое последнее сражение, было темно. Пахло дезинфекцией и гнилью, щелоком и старой мочой, лекарствами и пылью. Ричарди узнал знакомый ему аромат смерти.
Когда глаза полицейских привыкли к темноте, они разглядели силуэт лежащего в постели человека. Это он издавал те ритмичные хрипы, которые они услышали, входя в комнату. Казалось, что герцог спит, но внезапно прозвучал хриплый голос:
— Кончетта, чуть-чуть откройте ставни. Дайте мне увидеть тех, кто пришел ко мне с визитом.
Экономка открыла крошечную щель между ставнями. Двигаясь в темноте, женщина не производила шума: это означало, что она в совершенстве знает расположение мебели и прочих предметов в комнате. Сквозь щель прорвался солнечный луч и осветил Ричарди и Майоне, как луч маяка среди ночи.
— Здравствуйте, герцог. Меня зовут Ричарди, я комиссар полиции. Со мной бригадир Майоне. Прежде всего приношу вам соболезнования по поводу вашей утраты.
Трудно различимая тень приобрела более ясные очертания. Живой череп на подушке, блестящий и лысый, вместо щек и глаз — впадины. Невероятно тонкая шея опускается под простыню. Из-под простыни выступает рука, высохшая и желтая, как пергамент. Кисть руки похожа на лапу хищного зверя.
Желтоватые пальцы слегка шевельнулись, и больной произнес:
— Перестаньте. Умерла чужая для меня женщина. Почему это должно что-то значить для меня? Садитесь. Кончетта, усадите комиссара и бригадира.
Голос был похож на скрежет напильника по наждачной бумаге. От этого звука человека пробирала дрожь. Жара в комнате была ужасная.
— Спасибо, синьора. Но не беспокойтесь: мы здесь ненадолго. Мы лишь зададим несколько вопросов, если это не побеспокоит вас, герцог.
Ладонь снова медленно шевельнулась, очевидно, это означало разрешение спрашивать. Майоне подумал, что за время болезни герцог привык общаться на языке жестов, чтобы экономить воздух в легких.
— Когда вы в последний раз видели герцогиню? — спросил Ричарди.
На несколько мгновений наступила тишина. И как раз в тот момент, когда комиссар решил, что герцог спит, скрипучий голос произнес:
— Вы когда-нибудь говорили с мертвецом, комиссар?
Услышав это, Ричарди сам чуть не задохнулся. Вот так, прямо в лоб, задать такой вопрос! Как будто герцог мог со своего ложа болезни глядеть сквозь темноту внутрь души.
— Что это значит?
В тоне этого вопроса было больше гнева, чем хотелось бы комиссару, но герцог, кажется, этого не расслышал.
— Вы видите своими глазами, что это значит. Я мертвец, комиссар. Я умер не сегодня. И умру не завтра, когда меня унесут отсюда. Я умер, когда скончалась моя жена. Разумеется, не эта. Моя первая жена, настоящая.
Ричарди снова начал дышать нормально, хотя и с трудом. Это просто поэтическое выражение. Переносный смысл, и только.
— Почему вы говорите мне это, герцог? И, простите меня, разве это имеет отношение к моему вопросу?
— Имеет, комиссар. Человек умирает в тот момент, когда он уже ничего ни для кого не значит. А последним человеком, для которого я что-то значил, была моя первая жена Кармен. Я умер, когда умерла она.
Ричарди не знал, что сказать, и потому молча ждал.
— Значит, теперь вы говорите с мертвецом. Это что-то новое для вас, верно?
«Ты не знаешь, насколько новое», — подумал Ричарди. А герцог продолжал говорить:
— Мертвый человек не заслуживает внимания или любви. Достаточно того, что ты можешь пользоваться его имуществом, его богатствами. В крайнем случае ему иногда приносят цветок. Женщина, о которой вы говорите, в последний раз приходила сюда на Пасху. Она вошла, смеясь, распахнула окна, и мне стало холодно. Посмотрела на меня и снова засмеялась. По-моему, она была пьяна. Она сказала: «Сегодня Пасха, Христос воскрес, воскресни и ты». Поставила букет цветов в вазу, там, наверху, и ушла. Кто знает, от кого она получила в подарок эти цветы. Когда был предыдущий раз, я не знаю.
Он, должно быть, делал огромные усилия, чтобы говорить. Фразы были разорваны на куски: после каждых трех или четырех слов больной замолкал, чтобы отдышаться. Бригадиру Майоне хотелось уйти отсюда: жара, зловоние и беспокойство, которое вызывал у него герцог, были невыносимы. Но Ричарди, похоже, был намерен продолжать вопросы.
— Сколько времени вы были женаты?
Майоне понял, на что он намекает, и герцог понял тоже: разница в возрасте большая, как он мог надеяться, что будет по-другому? Старик усмехнулся, но усмешку прервал сильный приступ кашля. Кончетта быстро подошла к постели с носовым платком и вытерла больному рот.
— Она была молода, а я уже стар. Знаете, комиссар, годы иногда играют с человеком злую шутку. Взгляд, слово, улыбка — и он верит, что еще интересен для женщин. Я знал, знал всегда, что Адриана хотела иметь положение в обществе и деньги. Она взяла их у меня. Потому, что была красива и молода. Я дал ей то, чего она хотела, и брал то, что имела она, — пока мог, пока не наступил конец. Это был обмен, только обмен.
В каком-то смысле холодность этой логики произвела на Ричарди большее впечатление, чем прерывающийся хриплый голос.
— Любви не существует, комиссар. Любовь — иллюзия. Существует интерес. Каждый хочет получить что-то, что есть у кого-то другого. Если вы верите, что любить кого-то — значит желать ему добра, вы лжете себе самому.
Ричарди наполовину закрыл глаза и мысленно увидел молодую женщину, которая сидит на диване и слушает обещания мужчины. Если то, что он чувствует к ней, любовь, он был бы должен отпустить ее, а вместо этого он чувствовал себя так, словно умирает. На мгновение невидимые тиски снова сдавили ему то место позади желудка.
— А ненависть, герцог? К чему приводит ненависть? Когда иллюзия любви исчезает, что остается?
Майоне провел ногой по полу. Кончетта, стоявшая в тени, была неподвижна как статуя.
— Ненависть, комиссар, — это мысль, настойчивое хотение, может быть, желание. Кто должен умирать час за часом, кто не в силах покинуть свою постель и зависит от милости тех, кто приходит ему помогать, тот не может позволить себе ненависть. Она тоже роскошь.
Ричарди обдумал слова герцога. Невозможно даже представить себе, чтобы этот живой скелет убил герцогиню. Но ум у этого человека ясный, он может отдавать приказы и распоряжения. Краем глаза он взглянул на Кончетту — казалось, что она даже не дышит.
— У вас есть сын, верно? — спросил он больного.
Вопрос словно упал в пустоту. Комиссару показалось, что хрип умирающих легких герцога изменил тон. Через несколько мгновений больной ответил:
— Да, у меня есть сын. Его зовут Этторе.
Ни любви, ни какого-либо чувства вообще — только констатация факта. Ричарди подождал, но было похоже, что герцог ничего не хочет добавить к этим словам. Наконец он заговорил снова:
— Извините, комиссар, я устал. Я приму вас снова, когда вы сочтете нужным, но сейчас госпожа смерть требует, чтобы я уснул.
— Разумеется, герцог. Извините меня. Но пожалуйста, ответьте еще на один вопрос: ваша жена носила какое-нибудь… особенное кольцо? Что-то ценное, например редкий камень?
Герцог снова закашлялся. Чуть позже, отдышавшись и набравшись сил, он ответил:
— У моей настоящей жены, моей Кармен, было кольцо — наше семейное кольцо, с нашим гербом, его носили все герцогини ди Кампарино. Я снял его с ее мертвой руки — я не должен был делать этого, раскаиваюсь в этом каждую секунду моей жизни. И отдал ей, Адриане, как будто она была его достойна. Прошу вас, когда вы закончите… с ней… верните его нам — моему сыну. Это единственная ее вещь, которую я хочу иметь в доме.
Ричарди посчитал, что момент неподходящий, чтобы говорить герцогу, что драгоценность уже снята с пальца захватчицы. Сейчас ему было достаточно общего описания кольца. Он попрощался с больным и вышел из комнаты, а Майоне с облегчением последовал за ним.
Ливия вышла из лифта в вестибюль гостиницы. Носильщик, извозчик и официант, которые только что дремали, размякнув от жары позднего утра, сразу проснулись и пошли ей навстречу. Двое мужчин, которые пили кофе и читали газету, подняли взгляд, и один из них присвистнул от восторга.
Молодая женщина была прекрасна. Больше двух часов подряд она примеряла то один, то другой из бесчисленного множества нарядов, которые привезла с собой. В конце концов выбрала легкий светло-серый классический костюм и к нему — черные сумочку и туфли. Шляпку, капризно наклоненную вбок на пышных, коротко остриженных каштановых волосах, дополняла черная вуаль — единственный знак траура. Ливия не надела бы и ее, но не знала, как к этому отнесется Ричарди, и желала иметь в одежде хотя бы один знак своей утраты — для приличия, не в знак скорби о дорогом человеке. На руках у нее были черные перчатки в сеточку, такими же были и чулки.
Элегантность была так же характерна для Ливии, как кошачья гибкость движений и пряный запах духов. Как всегда, как в любом обществе, она, войдя, сразу привлекла к себе внимание и оставалась в его центре.
Двое мужчин встали и, многозначительно улыбаясь, подошли к ней. Они явно принадлежали к ставшему меньше тайным братству жиголо, развлекающих одиноких туристок, предпочтительно иностранок. Ливия улыбнулась и указала рукой на извозчика — единственного, чьи услуги ее интересовали.
Он поклонился, держа шляпу в руках, и спросил:
— Куда вас отвезти, синьора?
Ливия с улыбкой назвала адрес. Ее наступление началось.
Полицейские и экономка вышли из комнаты больного, и Ричарди попросил Кончетту пойти узнать, не может ли сын герцога принять их сейчас. Друзья ждали ее возвращения в прихожей, в обществе призрака герцогини, который без конца повторял свое заявление о пропаже кольца.
Ричарди, пряча руки в карманах, смотрел из окна на двор особняка, молчал и думал. Благодаря своей высоте здание укрывало тенью значительную часть двора, в том числе роскошную клумбу из разноцветных гортензий. Прятался убийца в одном из множества труднодоступных закоулков или вошел сюда вместе с герцогиней, когда она вернулась домой?
Однако часть его мыслей была занята другим. Слова герцога заставили Ричарди задуматься о себе и о своей жизни. Человек умирает в тот момент, когда он больше ничего ни для кого не значит. Эти слова оставили в его душе глубокий след. Он думал о Розе и ее чрезмерной материнской заботе; о Майоне и о недосказанных, но откровенных признаниях, которые они в грубой форме делали друг другу; о докторе Модо, о колючих иронических замечаниях и едких изящных насмешках, которыми они обменивались, и о том, как они порой выпивали вместе по стакану пива; думал о своей матери, о ее молчаливой любви и усталой улыбке.
«А я — живой? — спросил он себя. — И если нет, то когда я умер?» Из окна он увидел внизу Шарру, который состригал сухие листья с растений на клумбе. Недалеко от привратника ссорились из-за чего-то все те же двое детей. Девочка, старшая из них, прятала что-то под курткой — должно быть, съедобное. Маленький человек с длинными рукавами то и дело поворачивался к детям и делал вид, что сейчас погонится за ними, а потом, улыбаясь, возвращался к своей работе. «Этот явно еще жив, — подумал Ричарди. — А женщина, которая стоит сзади него, — нет. В том, как она склонила голову, видна огромная боль существа, оторванного от жизни».
По непонятной причине он подумал об Энрике. Кто тот мужчина, который с улыбкой шептал ей что-то на ухо? Этот человек не такой, как он, не приговорен к одиночеству. Невидимые тиски снова сжали комиссару желудок. К этому ощущению он уже тоже начал привыкать.
Бесшумно подошла Кончетта и позвала его и Майоне: молодой хозяин готов их принять.
В кои-то веки ты заботишься о себе самой. Ты вымыла волосы в большом тазу, который хранишь в служебной комнатке при спальне. И ополоснула их из кувшина водой, которую подогрела в кастрюле на кухне, чего не делала уже давно. Теперь ты их расчесываешь щеткой перед зеркалом, этого тоже давно не случалось. И ты задаешь себе бесполезный вопрос: не сделать ли перманент? Теперь, когда волосы вымыты и лежат свободно, они уже не безобразные и не тусклые. Они сияют новым блеском. Может быть, лучше их завить, чем собрать в пучок на затылке, как всегда?
Твой взгляд тоже стал другим. Ты спрашиваешь себя, что это за перемена. Что в нем нового? Может быть, это начало улыбки.
Может быть, ты хочешь быть готовой, когда тебя найдут.
На лестницах особняка, благодаря толщине его стен, было прохладно. Майоне, который даже здесь все-таки задыхался и потел, спросил, обращаясь к широкой спине шагавшей впереди него Кончетты:
— Здесь столько пустых комнат. Как же получилось, что сын герцога перебрался на верхний этаж?
Кончетта ответила тихо, словно была в церкви:
— Молодой хозяин переселился сюда десять лет назад, после смерти своей матери. Ему нравятся растения, он держит их на террасе и хочет жить рядом с ними. И ему там удобно — там две большие комнаты.
— Есть ли туда прямой доступ из комнат на первом этаже? — спросил Ричарди. — Или он обязательно должен идти по лестнице?
— Да, обязательно по лестнице.
Они дошли до лестничной площадки, на которую выходила маленькая деревянная дверь.
— А здесь кто живет? — спросил Майоне.
Но еще до того, как Кончетта успела ответить, дверца открылась. Из нее вышел мальчик, сходство которого со служанкой Мариуччей было очевидно с первого взгляда. В руке он держал книгу, кусок хлеба и помидор.
Майоне бросил злобный взгляд на его полдник и сам ответил на свой вопрос:
— Разве можно ошибиться? Семья Шарра. Ты их старший сын, верно?
Ребенок, оробевший при виде полицейской формы, молча кивнул. Майоне ожидал, что он вот-вот заплачет: так он был похож на мать.
— Конечно да, — подтвердил мальчик. — Шарра Винченцо, к вашим услугам. Я иду на внеклассные уроки.
— Так иди! У тебя не устают челюсти от того, что ты постоянно жуешь? Шагай дальше!
Пока мальчик уходил, Ричарди смотрел на бригадира и качал головой.
— Тебе вредно поститься: с тобой стало невозможно разговаривать.
«Вот как! — подумал Майоне. — Если комиссар прав, он сам постится с тех пор, как родился на свет».
На площадку вышла Кончетта, которая за это время успела войти внутрь и доложить о них.
— Прошу вас, входите, — объявила она. — Нужная дверь в дальнем конце. Я буду ждать вас внизу, в доме.
Они прошли через большую комнату, где царил беспорядок. Это было что-то среднее между гостиной и библиотекой. Письменный стол внушительного размера был весь завален книгами — некоторые были закрыты, другие открыты — и одиночными листками, которые были исписаны мелким наклонным почерком. Одну из стен полностью занимал стеллаж из темного дерева, переполненный книгами. Еще здесь были два кресла, между ними столик, на нем — граммофон с трубой и рядом на полу несколько пластинок на 78 оборотов. Другой низкий столик, на нем бутылка с чем-то спиртным и несколько грязных пустых бокалов. Похоже на место, где один или несколько человек занимаются всем, что заполняет их день, — работой, развлечениями, отдыхом, — и куда редко разрешается войти тому, кто должен наводить здесь порядок. Через полуоткрытую дверь-окно в комнату проникали свет и сильный запах цветов.
За этой дверью кто-то посвистывал. Ричарди и Майоне переглянулись и направились к ней.
— Можно войти? — спросил бригадир.
Свист оборвался, и низкий музыкальный голос ответил:
— Прошу вас, входите. Я здесь, на террасе.
Терраса оказалась поразительной. Это было что-то вроде чуда. Растения всех видов и сортов задерживали своей листвой лучи солнца, которое уже поднялось на максимальную высоту. Здесь не было только деревьев, хотя некоторые лианы имели довольно толстые стволы. Ричарди плохо знал ботанику, но вырос в сельской местности, в полях и садах. Поэтому он понял, какая огромная любовь нужна, чтобы создать этот хитроумно устроенный и только по виду дикий сад. Тот, кто ухаживал за этой оранжереей под открытым небом, явно посвящал заботе о ней очень много времени и был этим сильно увлечен.
Из угла террасы навстречу полицейским вышел молодой мужчина лет тридцати, приятный на вид. Рукава его белой рубашки были закатаны выше локтя, что позволяло видеть тонкие смуглые руки. Под крючковатым носом — тонкие усики. Черные волосы с пробором посередине аккуратно уложены. Он подал полицейским руку, широко и искренне улыбнулся и сказал:
— Рад познакомиться. Я Этторе Муссо.
— И мы рады знакомству с вами, герцог. Я бригадир Майоне из управления полиции Неаполя, а это мой начальник, комиссар Ричарди. Примите соболезнования по случаю вашего горя.
Молодой человек изумленно посмотрел на них, словно не понял, о чем говорил Майоне. А потом рассмеялся:
— Ну, это слишком! Простите меня, синьоры, но это действительно смешно! Мое горе, вы сказали? Соболезнования?
Майоне озадаченно взглянул на Ричарди, но тот смотрел на Этторе. Выражение лица комиссара не изменилось. Закончив смеяться, сын герцога заговорил снова:
— Извините меня. Мое поведение совершенно непростительно. Прошу вас, садитесь. Выпьете что-нибудь? Или, может быть, закусите?
Сказав это, он сам сел на один из трех стульев из кованого железа, которые стояли возле облицованного плиткой столика. В центре столика стояли кофейник и блюдо со сладкими булочками и джемом. Виноватым тоном Этторе объяснил:
— Это поздний завтрак. Боюсь, вчера я лег спать очень поздно, потому что проснулся лишь недавно. Чем я могу вам помочь?
Полицейские тоже сели. Этторе Муссо вел себя доброжелательно, и это место было приятным. Недавно политые растения укрывали сидящих своей тенью, выделяли влагу и приносили прохладу. Ричарди заметил, что в углу, где стоял столик, нет насекомых, хотя в остальной части террасы слышно их жужжание. Этторе угадал его мысль и сказал:
— Браво, комиссар! Вы это заметили? Чтобы вокруг вас не было насекомых, достаточно знать, какие растения посадить там, где вы решили проводить время. Нужно не сажать рядом цветы: на расстоянии они тоже красивы, и запах все равно долетает сюда.
Разговаривая, он взял с блюда булочку, намазал ее джемом, теперь откусывал от нее и с удовольствием жевал. Майоне почувствовал, что симпатия, которую он инстинктивно начал чувствовать к Этторе, теперь исчезла.
Наконец заговорил Ричарди:
— Не могу ли я спросить вас о причине вашего смеха, герцог? Я не заметил ничего смешного в словах бригадира. Может быть, в этом виновато мое плохое чувство юмора.
Этторе промолчал. А потом засмеялся снова — так, что на столик посыпались крошки булки.
— Нет, оно не виновато. Извините меня еще раз. А причина смеха проста: известие о смерти… жены моего отца было, возможно, лучшей новостью, которую я услышал за последние годы. Вот почему мне было смешно слышать от вас все эти слова соболезнования.
Ричарди посмотрел ему прямо в глаза, желая убедиться в истинности того, что услышал.
— Как же так? Известие о смерти, к тому же насильственной смерти, еще молодой женщины. Как это может быть хорошей новостью, герцог?
Этторе шевельнул рукой, словно отодвинул от себя движением ладони ненужную вещь.
— Очень прошу вас, комиссар, называйте меня Этторе или Муссо, но без титулов. Поверьте мне, они для меня — что-то очень далекое. Вы спросите, как это могло случиться? Проще простого: я ненавидел эту женщину. Ненавидел всем сердцем и всей душой. Разве я не говорил вам об этом?
На какое-то время наступила тишина: всем было неловко. Этторе, используя паузу в разговоре, спокойно продолжал есть свой завтрак и пить изящными глотками кофе. Бригадиру и комиссару казалось невероятным, что этот человек на следующий день после того, как в его доме произошло убийство, так искренне признался в ненависти к жертве этого преступления. Оба решили, что у него, должно быть, есть железное алиби.
— Могу я спросить вас, где вы находились в ночь с субботы на воскресенье между двенадцатью и двумя часами? — задал вопрос Ричарди.
Снова — сосредоточенность и молчание. Этторе вытер рот салфеткой, встал и потянулся. Потом он подошел к щели в изгороди. Через эту щель была видна площадь, почти пустая, только кучка детей играла там, не обращая внимания на жару и солнце.
— Этот город — странный город. Он сдавлен, зажат между морем, холмами и горами и продолжает расти не расширяясь. Улочки становятся уже, особняки выше. Один этаж нарастает над другим, все больше и больше этажей, потому что дома не могут встать далеко друг от друга. Из-за этого мы постоянно контактируем друг с другом и не знаем покоя. Никто не остается один.
Хотите знать, почему я ее ненавидел? Очень просто. Потому что у нее не было ничего общего со мной, с моим слабым отцом и прежде всего с моей матерью, память которой она оскверняла одним своим присутствием. Вот почему.
Его голос не изменился: все тот же веселый тон, все та же интонация легкой беседы. Как будто он говорил о погоде или растениях.
— Она проникла в наш дом путем обмана. С помощью обмана она очаровала моего отца, с помощью обмана находила себе друзей и любовников. Она завладела нашим именем и надела его на себя, как платье. И ей было наплевать на тех, кто много столетий носил это имя до нее. Вот почему я больше не пользуюсь им. Она опозорила всех нас своей долгой и открытой любовной связью — и даже приводила в этот дом своего любовника, человека женатого и имеющего детей.
После этих слов наступила тишина, которую нарушали только крики детей и лениво летавших в небе чаек. Ричарди подумал, что Адриана Муссо ди Кампарино, какой бы она ни была, сейчас лишь плохо заштопанное старое платье на столе в морге. От нее остался лишь состоящий из тумана призрак, который виден только ему, повторяет бессмысленную фразу и истекает кровью через дыру в середине лба.
— Где вы были в субботу ночью? — повторил он.
Этторе продолжал говорить, как будто не услышал его вопроса:
— Вы понимаете, что любой на моем месте ненавидел бы ее. Я переселился сюда, наверх, чтобы не видеть ее. Отсюда я смотрю на этот город, на тех, кто в нем живет, и на мои растения и много узнаю. Наше время несет в себе зародыш будущего, комиссар. Это время люди запомнят навсегда. Судьба велит нам действовать, и это ясно всем. Хватит читать, смотреть, слушать радио! Дети, которых вы видите там, внизу, не знают об этом, но найдется человек, который поведет их к солнцу, и они станут хозяевами истории. Они живут как маленькие зверьки, и так же проводят свою жизнь их отец и мать, которые не способны даже понять, живут они или умирают. Но они должны находиться на своем месте. Достаточно, чтобы каждый был на своем месте. Чтобы каждый исполнял свою роль. В завтрашнем мире не будет места для обмана, а значит, и для таких женщин, как покойная жена моего отца, которую я не оплакиваю.
Майоне молчал, чувствуя, как его лоб под фуражкой покрывается потом. Он думал о том, что теперь люди уже не стыдятся говорить о некоторых вещах даже перед двумя незнакомцами. И о том, что из-за формы, в которую они одеты — по крайней мере, одет он, — такие люди, как Муссо, думают, что он и комиссар тоже фанатики режима. И о том, что вся эта бессмысленная болтовня — попытка отвлечь внимание комиссара от вопроса, который тот задал, но комиссар, конечно, не даст себя отвлечь.
— Синьор, я задал вам вопрос. Прошу вас, ответьте мне, — напомнил Ричарди.
Этторе повернулся к комиссару и взглянул ему в лицо. Теперь сын герцога уже не улыбался.
— К сожалению, ее убил не я, если это то, что вы желаете узнать. Я должен был бы это сделать и мог сделать тысячу раз за эти десять лет. Бог знает, что я этого хотел. Но я не убил ее — может быть, из-за страха, а может быть, наоборот, проявил этим мужество, не знаю. И если она умерла в ночь с субботы на воскресенье, то я не был дома, когда она умерла. Я вернулся домой на рассвете и сразу прошел сюда.
Майоне казался полусонным: таким он выглядел всегда, когда был полностью сосредоточен.
— Извините меня, — заговорил он. — Я хотел бы задать вопрос. Есть ли у вас пистолет? И не известно ли вам, есть ли он у вашего отца? Короче говоря, есть ли в доме оружие?
— Нет. Никакого огнестрельного оружия в этом доме нет. Я хорошо помню, что где-то должна лежать сабля: мой отец когда-то был офицером. Но пистолета нет.
После этих слов наступила тишина. Даже насекомые на мгновение перестали жужжать.
— А где вы провели эту ночь? — спросил Ричарди.
Этторе выдержал взгляд его прозрачных глаз и ответил:
— Это не касается вас, комиссар. Если у вас нет других вопросов, я должен вернуться к моим растениям. До свидания.
Снова проходя через комнату, Ричарди заметил в ней большую пожелтевшую, раскрашенную от руки фотографию в рамке. Она висела на почетном месте над письменным столом. Это был портрет пожилой женщины. Взгляд у нее был гордый, нос крючковатый, как у Этторе, и такая же, как у него, линия рта. В сложенных под грудью руках она держала молитвенник.
На безымянном пальце левой руки можно было рассмотреть золотое кольцо с гербом.
Джулио Коломбо увидел сквозь стекло витрины подходившую к магазину Энрику. «Как она похожа на мать», — подумал он. За два дня его покой нарушили два раза — и по противоположным причинам.
Оказаться лицом к лицу с дочерью ему было трудней, чем с женой. Перед Энрикой он чувствовал себя виноватым. Званый вечер не удался именно из-за ее упрямого молчания. Она все время хмурилась и смотрела на окно, хотя мать пыталась вовлечь ее в разговор, расхваливая ее способности хозяйки и культурность. Впрочем, ему самому не слишком понравился сын супругов Фьоре. Этот молодой человек умом не отличается: испортил ему вечер долгим рассказом о новейших моделях автомобилей. Чуть ли не научный доклад прочитал! Эта тема интересовала Джулио меньше любой другой: синьор Коломбо был убежденным сторонником теории, согласно которой эти ужасные шумные штуковины необратимо разрушали город.
После обеда, когда все уселись в гостиной, лучше не стало. Мать завладела разговором и болтала обо всем городе, в первую очередь о главном событии дня — убийстве герцогини ди Кампарино. Сын гостей сел вплотную к Энрике, почти ей на спину, и ни на секунду не переставал шептать что-то на ухо. Так вести себя неприлично, особенно при первой встрече. Джулио хотел дать понять, что не желает терпеть такое обращение с дочерью, но гневный взгляд жены остановил его. И он послушно притворялся, будто ничего не замечает. Бедная Энрика, насколько могла, отодвинулась к спинке дивана, но неумолимый Себастьяно последовал за ней. Просто кошмар! Когда эти трое наконец ушли, Джулио вздохнул с облегчением и приготовился к неизбежному разговору с дочерью. Но Энрика сразу же ушла в свою комнату, даже не поцеловав его на ночь. На его памяти это был первый такой случай. Поцелуй дочери был для него утешением, от которого неприятно отказаться.
И вот она идет сюда. Ее обычно ласковое лицо хмурится. «По какой причине все на меня нападают?» — спросил себя Джулио, вздохнул и приготовился к бою.
Вернувшись из особняка Кампарино, Ричарди и Майоне еще были в плохом настроении. Но по крайней мере работа отвлекла их от мыслей о собственных бедах. Беседы с герцогом и его сыном не только ничего не прояснили в обстоятельствах дела, но, наоборот, породили новые сомнения. Было похоже, что Майоне озадачен этим больше своего начальника.
— Что вы об этом думаете, комиссар? У герцога, несомненно, не хватило бы сил сломать кому-то пару ребер. Может быть, он не в силах даже встать с постели. Но вы заметили, что экономка слушается его как собака? А у нее-то сила есть.
Ричарди шел рядом, погруженный в свои мысли.
— Да, ты прав, — ответил он наконец. — И еще вот что: с герцогом она стояла рядом все время, а к Этторе даже не вошла, остановилась перед дверью. И мне кажется, что в его комнате большой беспорядок, хотя весь остальной особняк чист и вещи везде аккуратно расставлены. Нужно бы понять, как относятся друг к другу Этторе и экономка.
— И как относятся друг к другу отец и сын, тоже надо понять, комиссар. Например, мне кажется важным, что молодой человек не хочет, чтобы его называли «герцог». А отец, когда вы его спросили, тоже ответил: «Да, у меня есть сын» — и точка, больше ничего. Мне это кажется любопытным.
— Да, ты прав: это тоже странно. Нечего сказать — единая семья. Объединенная ненавистью.
Майоне по-прежнему плохо понимал то, что увидел.
— Но зачем герцогу или его сыну вдруг, через десять лет, убивать герцогиню? Теперь-то ситуация выглядела так: каждый занимался своими делами. Герцогиня крутила любовь с журналистом, Этторе ухаживал за растениями, а герцог умирал в своей кровати.
Ричарди столько всего видел, что не верил в существование прочных, сложившихся надолго ситуаций.
— А разве тебе не случалось видеть, как положение дел внезапно меняется? Человек всегда терпел что-то и вдруг перестает терпеть. Из-за слова или фразы. Может быть, из-за жары. Из-за какой-то вещи, например драгоценности. И вот он теряет голову, хватается за пистолет и стреляет.
— Потом безумие проходит, человек приходит в себя и пытается вернуть вещи на их места, пользуясь тем, что знает дом и может расставить все так, как было. Кстати, комиссар! Если я верно понял, говоря про драгоценность, вы думали про следы на руке герцогини, верно? Я помню, что сказал доктор Модо: один палец вывихнут, другой, на той же руке, оцарапан. И обратил внимание, что вы спросили герцога о кольце. Я хотел вам сказать, что у женщины на портрете в комнате сына герцога было кольцо на руке. Я думаю, что эта женщина — покойная первая герцогиня: у нее такой же нос, как у сына герцога. И что именно это кольцо исчезло.
Ричарди слегка улыбнулся.
— От тебя ничто не ускользнет, даже в жару и при голоде, верно? Единственное, что мне кажется странным, — это тишина. Если была борьба, на которую указывают повреждения трупа, то была и ссора, раз убийца накрыл лицо герцогини подушкой, чтобы не было криков. Как же никто, ни в особняке, ни снаружи, ничего не услышал? Ведь была ночь.
Майоне покачал головой и улыбнулся.
— Комиссар, вы недооцениваете праздники наших кварталов. Сразу видно, что вы не из Неаполя. Мы, местные, чтобы немного развлечься, поступаем так: поем, пляшем и шумим до рассвета. Настоящий переполох! Поверьте мне, в это время не слышно, что происходит на расстоянии километра вокруг праздника. А праздник в Санта-Мария ла Нова знаменит. Во время него разжигают костер из старых досок и устраивают что-то вроде соревнования в танце: пляшут тарантеллу, и кто остановится, тот проигрывает. Девчонки много месяцев мастерят себе наряды для этого танца. Вы должны мне поверить: в прихожей герцогини могли бы спеть весь третий акт «Травиаты», и никто бы не услышал пения, разве что в соседней комнате.
Ричарди эти слова не убедили.
— Хорошо, слышать никто ничего не слышал. Но войти в особняк и выйти из него совсем не просто. Праздник отмечали перед самыми воротами. Как получилось, что никто ничего не увидел? Разве такое возможно? Я не думаю, что убийца переоделся танцовщицей тарантеллы. И еще мне непонятно вот что: часть признаков указывает на умышленное преступление, а другая часть — на внезапную ссору.
Майоне вытер пот со лба и пожал плечами.
— Вовсе не обязательно, комиссар, чтобы убийцу кто-то видел. Если он передвигался быстро, то мог выйти и войти незамеченным. Семья Шарра, разумеется, как обычно, грызла семечки посреди праздника, а ворота были открыты. Однако нужно учесть и другую возможность: убийца мог войти вместе с герцогиней. Мы еще не выслушали «ее Марио», верно? А судя по тому, что мы узнали, Капече был своим человеком в доме.
— Ты прав: ничего нельзя сказать, пока мы не выслушаем Капече. Сегодня в конце дня мы пойдем в «Рому» и поговорим с ним. Журналисты работают по вечерам, сейчас там может никого не быть. Что касается меня, я сейчас пойду в «Гамбринус» и съем там слойку. А ты как, все еще изображаешь из себя факира? Смотри, не закончи жизнь как тот знаменитый осел, который умер, когда, наконец, научился обходиться без еды.
Майоне сердито фыркнул.
— Да, насмехайтесь надо мной, комиссар! — заявил он. — Чем меньше я ем, тем больше потею и тем тесней мне становится куртка. Как-нибудь на днях я сниму себя с этого крюка — с утра запрусь в какой-нибудь траттории, и вы увидите, что будет дальше. Идите, куда желаете, поступайте, как вам удобно, а я буду ждать вас в управлении.
Пойду туда и дам работу нашим лентяям. До встречи.
Возле площади Карита Ливия отпустила извозчика: она хотела немного пройтись и насладиться этим городом.
Поездка в коляске, хотя и была короткой, придала молодой женщине бодрости. Ливия подняла вуаль. Воздух был полон запахов моря и цветов, и его прикосновение к лицу казалось неожиданным драгоценным удовольствием. Было очень жарко, но Ливия не страдала от этого: она так долго ждала этого утра, что не хотела портить его себе мыслями о климате. Если не случится чего-то непредвиденного, она скоро увидит того, ради кого вернулась в этот город.
Молодая женщина не хотела рисковать и точно рассчитала время. Она должна прийти в «Гамбринус» раньше того времени, когда Ричарди приходит туда быстро и в одиночестве есть свой обед. «Сегодня он будет обедать не один, хотя и не ожидает этого», — подумала она. Улица была такой, какой она ее помнила, — широкой и полной народу. Несколько смуглых детей в лохмотьях столпились вокруг Ливии и стали просить у нее денег. Она засмеялась, вынула из кошелька несколько мелких монет и бросила их далеко. Они полетели, как брызги водопада, звеня и сверкая на солнце. Уличные сорванцы с криком бросились к ним, как стая рыбок к куску хлеба.
В пути эта красивая элегантная женщина привлекла внимание по меньшей мере четырех мужчин. Они присвистывали от восторга и делали ей восторженные комплименты. Ливия привыкла быть в центре мужского внимания, но откровенность их ухаживаний, характерная для неаполитанцев, ее позабавила. Женщины, которых она видела на улице, ей тоже понравились: все они были одеты строго и элегантно, даже не слишком богатые старались выглядеть приятно.
Разумеется, такими были не все. Например, уже около площади Триеста и Тренто Ливия увидела высокую девушку в очках (оправа у очков была черепаховая). Девушка перешла улицу впереди Ливии; шагала она быстро, легкой изящной походкой. Ливия подумала, что у этой девицы движения изящные от природы. И фигура у нее красивая: об этом можно догадаться по длинным ногам. А она, вместо того, чтобы подчеркивать свои достоинства, наоборот, прячет их под старомодной одеждой и старушечьими украшениями. А главное — уничтожает их мрачным выражением лица. Хмурость ей не идет. Ливия предположила, что у девушки есть какая-то причина для беспокойства.
А ей самой беспокоиться не о чем. Ливия чувствовала себя счастливой и была в ладу со всем миром. Она улыбнулась солнцу и подошла к столикам «Гамбринуса».
Войдя в магазин отца, Энрика первым делом поздоровалась со служащими и с зятем. Несколько клиентов выбирали себе шляпы среди многочисленных моделей, поэтому девушка решила подождать, пока отец освободится. Она любила его, и потому ей было очень неприятно выяснять у него причину того, что случилось. Но это необходимо, и она должна это сделать. Она не может согласиться с тем, что ее природную нелюбовь к столкновениям принимают за выдачу родителям полномочий решать вместо нее, как она должна жить.
Врожденная сдержанность Энрики не позволяла ей признаться родителям, что ей нравится мужчина, притом незнакомый мужчина. Она даже не могла признаться, что еще больше года назад заметила, что каждый вечер кто-то подходит к окну дома напротив и что теперь она каждый вечер в одно и то же время приходит на свидание со взглядом этого соседа.
Поговорить с матерью? Об этом не могло быть и речи: Энрика хорошо знала, как упряма ее мать. Она лишь станет действовать энергичней, чтобы отвлечь дочь от этой романтической фантазии, которая, разумеется, закончится ничем. Девушке казалось, что она уже слышит, как мать опять твердит ей про ее двадцать пять лет и про одиночество и нужду впереди. Ей самой было все равно, что думают о ней другие, даже ее родители. Если понадобится, она будет ждать хоть сто лет.
Будет ждать потому, что знает и уверена: для Луиджи-Альфредо Ричарди существует только она. Он должен лишь понять это и решиться заговорить.
Она ждала, пока отец освободится от толстой синьоры, которая никак не могла решить, каким фруктом из ткани украсить свою шляпку, когда колокольчик над дверью звякнул, объявляя о появлении в магазине Себастьяно Фьоре.
Ричарди подошел к «Гамбринусу» в настроении значительно худшем, чем за несколько минут до этого, когда он расстался с возвращавшимся в управление Майоне. И вот по какой причине.
Комиссар проходил последний отрезок улицы, между улицей Толедо и площадью Триеста и Тренто, и тут из двери одного магазина выскочил тот, кто был причиной его бессонной ночи. Точнее, этот человек был лишь одним из предметов его мыслей, не главным. И все же он занимал важное место в этих мыслях. Короче говоря, комиссара неожиданно толкнул, выбегая на улицу, тот молодой мужчина, которого Ричарди накануне вечером видел шепчущим что-то на ухо Энрике: он прощался с невидимой для комиссара мамой и поэтому глядел назад, внутрь магазина.
Этот человек был высоким — выше, чем казался комиссару издалека, — и тяжелым. От толчка он едва не потерял равновесие. Он скользнул взглядом по лицу Ричарди, торопливо сказал «извините» и почувствовал на себе холодный, ничего не выражающий взгляд, который его внимательно изучал. Снова извинился, на этот раз с некоторым беспокойством, и вошел в соседний магазин.
Тиски за желудком немедленно дали о себе знать дикой мучительной болью. Комиссару молодой человек показался очень красивым, спортивным и хорошо одетым. Ричарди, которого профессия научила улавливать даже самые незаметные подробности, заметил шелковую рубашку, двухцветные ботинки с отверстиями в носах, золотой зажим для галстука и запах одеколона. От его взгляда не ускользнули даже гардения в петлице и соломенная шляпа. Комиссар смог бы без труда составить словесное описание этого мужчины.
Самым неприятным было ощущение своей катастрофической неполноценности: Ричарди понимал, что, с точки зрения любой женщины, этот мужчина в сто раз лучше, чем он. Он впервые мысленно взглянул на себя со стороны. Худой, грустный, плохо одет, без шляпы, ботинки в пыли из-за привычки много ходить пешком, старомодный узкий галстук, поношенный и без зажима.
Ричарди рассердился на себя за то, что думает об этом мужчине как о сопернике в любви. У него не было никакого намерения вступать в это состязание, тем более что он хорошо знал: его победа принесла бы той, кто стала бы его спутницей жизни, только боль. Она разделила бы с ним тяжесть его проклятия. Поэтому ничего плохого не случилось, подумал он. Будет лучше для всех, если Энрика найдет себе мужчину красивого, богатого и ласкового, который обязательно сделает ее счастливой.
Разумеется, эта мысль нисколько его не утешила. И в прохладный зал «Гамбринуса» Ричарди вошел полный отчаяния.
А Ливия, ожидавшая его за тщательно выбранным столиком, была полна надежды. В первую очередь она надеялась, что Ричарди придет сюда и не слишком опоздает: мужчины, желавшие составить ей компанию, становились слишком назойливыми. Когда она решила закурить, чтобы ожидание казалось не таким долгим, перед ней мгновенно зажглись пять огоньков — как свечи перед святым образом. Самым настойчивым был мужчина, одетый во все белое, который упорно и пристально смотрел на Ливию и был убежден в своей неотразимости. Тогда она, уже не раз попадавшая в такие ситуации, стала столь же пристально смотреть на него. Наконец, он встал, подошел к ней и спросил:
— Могу я сесть рядом с вами?
— Ни в коем случае! — тут же с готовностью ответила Ливия.
Мужчина остолбенел. Ему нечасто случалось видеть, чтобы такая красивая женщина сидела одна в общественном месте, и случай был слишком заманчивый. Кроме того, он не хотел погубить мгновенным отступлением свою репутацию сердцееда, которую заслужил долгим честным трудом. Поэтому он начал настаивать:
— Синьора, вы слишком красивы, чтобы оставаться в одиночестве. Я не могу позволить вам этого. Поэтому я все же сяду рядом с вами, надеюсь, вы не сочтете меня слишком дерзким.
Ливия смотрела на дверь: она увидела входившего в зал Ричарди.
На ее лице вспыхнула сияющая улыбка, и она ответила, продолжая смотреть на комиссара:
— Не думаю, что это будет удобно для вас: пришел тот, кого я ждала.
Себастьяно Фьоре, поправляя галстук, вошел в магазин Коломбо. Его еще немного тревожил странный взгляд, которым ощупал его незнакомец. «В чем дело? Я же только чуть-чуть задел его», — подумал Себастьяно. Однако его ум не имел склонности долго задерживаться на одной мысли, и благодаря этому на лицо Себастьяно скоро вернулась та открытая и радостная улыбка, которая была на нем до предыдущей минуты.
Когда мать заставляла его идти на ужин к семье Коломбо, Себастьяно сначала сопротивлялся: он уже договорился провести вечер с друзьями в ресторане «Скольо ди Фризио». Но когда мать вбивает себе что-то в голову, приходится ее слушаться, иначе у него начнутся денежные затруднения — тем более теперь, когда ему не повезло в картах и у него было несколько долгов, более крупных, чем обычно. Поэтому он решил принести этот вечер в жертву на алтарь необходимости.
Вечер у Коломбо, к его удивлению, принес ему приятную неожиданность: девушка, с которой он должен был познакомиться, была вполне милой, у нее были длинные ноги и красивая улыбка, которая, правда, редко появлялась на лице. Конечно, она одевалась так, словно ей пятьдесят лет, и он не ослепил ее своими достоинствами, хотя был бы должен. Но возможно, это было хорошо для его планов. Стратегия Себастьяно была такой — продолжать спокойно жить за спиной богатых родителей, нисколько не меняя свои привычки и продолжая бывать там же, где бывал теперь.
Но чтобы так жить, он должен был, хотя бы формально, помогать матери осуществлять ее честолюбивые замыслы. А что могло быть лучше для этого, чем стать женихом такой девушки, как эта синьорина Коломбо, — скромной, молчаливой и не слишком склонной вмешиваться в чужую жизнь. Мать будет довольна, по-прежнему станет помогать ему деньгами. Она даже станет давать больше денег, потому что быть женихом — значит тратиться на подарки, цветы и все такое. Идея о том, чтобы объединить магазины, казалась ему очень интересной с коммерческой точки зрения: в первую очередь потому, что он мог бы доверить управление магазином жене, а сам жить, как жил всегда — не работая.
По этой причине, увидев, как эта девушка вошла в магазин своего отца, он сразу же причесался и помчался вслед за ней, чтобы найти случай угостить ее чашкой кофе.
Поведет он ее, разумеется, в «Гамбринус».
Ричарди изменил свои привычки, хотя и незначительно. Уже месяц он сидел в «Гамбринусе» не внутри, за своим обычным столиком, откуда видел через стекло улицу Кьяйя, а снаружи, под тентом.
Причиной перемены было не наступление свирепой жары. Месяц назад обманутый муж решил отомстить за себя и убил любовника своей жены выстрелом из пистолета в голову. Невезучий любовник, молодой адвокат, в момент своего безвременного ухода из этого мира сидел с газетой в руке перед чашкой кофе за столиком, соседним с тем, который Ричарди обычно выбирал для своего ежедневного быстрого обеда. Комиссар не участвовал в осмотре места преступления, но это не мешало ему ясно и четко видеть убитого, который продолжал читать газету. Половина лица адвоката превратилась в месиво из крови и обломков костей, но он повторял:
Но именно так называемый рогоносец отделался от него, и навсегда, а теперь думает о верности и мести в какой-нибудь темной камере.
При виде этого призрака у Ричарди пропадал аппетит; поэтому комиссар перебрался наружу, что ему, не любившему менять свои привычки, было неприятно. Но в этот день все столики на тротуаре были заняты, он был вынужден снова войти в маленький зал «Гамбринуса». Комиссар надеялся, что столик мертвеца не будет единственным свободным: он не хотел ничьего общества и еще меньше хотел слушать такой однообразный разговор.
Уже на пороге он почувствовал запах знакомых духов. Память чувств оказалась быстрей памяти ума: ощутив этот экзотический пряный запах, Ричарди мысленно увидел перед собой гибкую фигуру, ясные глаза и кошачью походку Ливии еще до того, как подумал об этой женщине. Он огляделся и увидел ее. Она сидела в углу, противоположном тому, где сидел мертвец, и так же, как мертвец, ждала того, кто должен прийти. Рядом с ней стоял мужчина в белом, который держал руку на спинке кресла, как близкий знакомый.
Ричарди хватило одного взгляда, чтобы понять, что происходит. Поза и поведение мужчины сразу подсказали комиссару, что речь идет о навязчивом и непрошеном ухаживании. Ливия смотрела не на своего соседа, а на него самого и улыбалась ему сияющей улыбкой, без слов прося о помощи. Он мгновенно подошел к столу и еще до того, как смог заговорить, услышал голос Ливии, гармоничный и музыкальный, каким он его помнил.
— Посмотрите сюда: вот тот, кого я ждала. Я здесь ради него, только ради него.
«Это какой-то абсурд, сюрреализм», — думала Энрика, идя вместе с Себастьяно в «Гамбринус». Она пришла в магазин для того, чтобы ясно и недвусмысленно сказать отцу, что не хочет больше видеть младшего Фьоре, а вместо этого идет с ним пить кофе, как невеста на первом свидании с женихом.
Когда Себастьяно вошел в магазин шляп и попросил разменять ему деньги (какой банальный предлог!), она испугалась и растерялась. Когда он пригласил ее в «Гамбринус», она умоляюще взглянула на отца, но Джулио улыбнулся по-отечески и дал ей разрешение. Одной из причин согласия было желание отсрочить неизбежный разговор с дочерью. И вот она идет по короткому отрезку залитой солнцем улицы рядом с наименее желанным из всех возможных спутников. К тому же этот спутник, как только они вышли из магазина, глупо улыбнулся ей и подал руку, а она не смогла отказаться от этой услуги.
Энрика сердилась на себя за то, что не нашла в себе мужества отклонить приглашение или хотя бы не догадалась быстро придумать предлог для отказа. Она сердилась на отца, который так много позволил этому идиоту, на мать за то, что та сплела сеть, в которой она теперь запуталась, на Ричарди за то, что он так долго не дает о себе знать.
Радовалась она лишь тому, что никого не встретила по пути.
Ливия и Ричарди пристально смотрели друг на друга и молчали. Ей эти минуты дали самый лучший ответ на сомнения по поводу ее возможных чувств при новой встрече с комиссаром. Ливия ощущала знакомую, но уже давно забытую пустоту в желудке, ее сердце бешено билось, щеки краснели от удовольствия и смущения. Мужчина в белом заметил мощный, почти уловимый на ощупь поток энергии, протекавший между этими двумя, понял, что соперничество невозможно, и сердито ушел прочь.
Комиссар боролся с еще одним новым для него чувством и думал, что за эти два дня испытал больше странных эмоций, чем за всю предыдущую жизнь. Увидеть Ливию так далеко оттуда, где она, как он думал, сейчас находится! Увидеть ее рядом, еще более прекрасную, чем в его воспоминаниях! Это потрясло Ричарди. Он не знал, что сказать. Словно в трансе, он сел за ее столик и теперь смотрел на ее улыбку, словно они расстались лишь минуту назад. Когда они в последний раз были наедине, ветер поднимал волны на море возле улицы Караччиоло, Ливия плакала от горя и разочарования, а ветер теребил ее волосы и плескал ей в лицо воду, которая смешивалась со слезами. Ричарди тогда попрощался с ней — может быть, силой заставил себя проститься. И сделал это потому, что был убежден: хотя он обречен на одиночество, в его сердце есть место только для Энрики.
Но сегодня он должен был признать, что счастлив снова увидеть Ливию, улыбающуюся и такую прекрасную. Однако его немного тревожило ощущение неустойчивости мира и опасности, которое всегда возникало у него при встрече с этой женщиной.
— Как же ты здесь оказалась?
Ливия не переставала улыбаться и пристально смотрела в его чудесные зеленые глаза, которые так взволновали ее несколько месяцев назад. Она искала в них искру удовольствия или сердечную теплоту, но не находила. По крайней мере, не нашла пока. Однако она не собиралась легко признать поражение.
— Я могла бы сказать тебе, что приехала сюда на отдых: ваш город ведь знаменит на весь мир, разве не так? Или могла бы сказать тебе, что приехала примириться с местом, которое напоминает мне о печальных и горестных минутах. Но я предпочитаю сказать правду: я приехала, чтобы снова увидеть тебя.
Пианино в большом зале играло песню о неблагодарном сердце, а мертвец в противоположном углу спрашивал себя, когда придет его любовница. Официант узнал Ричарди и принес на столик слойку и чашку кофе: комиссару даже не понадобилось делать заказ. Ричарди умел вести допросы и арестовывать преступников, умел толковать последние слова растерзанных трупов, но совершенно не представлял, что ответить Ливии. Внезапно комиссар заметил, что сидит с полуоткрытым ртом, и с легким щелчком закрыл его. Потом он сказал гораздо резче, чем хотел бы:
— Ты могла бы сначала спросить меня, хотя бы письмом, надо ли приезжать. Почему ты решила, что я тоже хочу видеть тебя?
Ливия рассмеялась, словно Ричарди пошутил.
— Положим, я не задавала себе этот вопрос. Предпочла верить, что, может быть, у тебя возникнет такое желание. Или что ты хотя бы будешь так любезен, что встретишь меня улыбкой.
Комиссару показалось, что Ливия дала ему пощечину, хотя ее ласковый голос и улыбка ясно показывали, что никакой неприязни к нему у нее нет.
— Извини меня. Разумеется, я рад тебя видеть. Я только спрашивал себя, почему ты сделала такой… необычный выбор, когда решила отдохнуть. Вот и все. Будешь что-нибудь есть или пить?
— Наконец-то нормальный разговор! Пожалуйста, закажи мне чашку вашего чудесного кофе.
Ричарди повернулся и окинул взглядом зал, отыскивая официанта, чтобы передать заказ. Он увидел ненависть в глазах как минимум четырех мужчин, среди которых был и тот, в белом. Увидел любопытство на лицах трех женщин, пытавшихся понять, к какой категории отнести незнакомую им пару. Увидел призрака адвоката, который смотрел на вход единственным глазом и непрерывно спрашивал себя, когда какой-то рогоносец освободит от своего присутствия его женщину.
И увидел Себастьяно. Глупый щеголь шептал что-то на ухо сидевшей рядом Энрике, но девушка не смотрела на него. Она глядела на Ричарди, и ее глаза были полны слез.
Энрика предпочла бы выпить кофе у стойки, чтобы сократить свои мучения, — находиться в обществе глупого Себастьяно было для нее пыткой. Она решила, что пойдет отсюда домой, а объяснение с отцом отложит на вечер: сейчас у нее не было сил для такого разговора. Однако Себастьяно настоял на том, чтобы они несколько минут посидели внутри, и даже попросил пианиста сыграть его любимую мелодию. Энрика послушно пошла за ним, стараясь придумать способ, чтобы уйти как можно раньше. И в зале оказалась лицом к лицу с Ричарди.
То, что Энрика увидела, было так похоже на ее мечту, что в первый момент ей показалось, будто сознание материализовало ее мысли. Но женщиной, улыбавшейся ее любимому, была не она.
Девушка позволила провести себя к столику и села на предложенный стул, но все это время не переставала смотреть на спутницу Ричарди: эта женщина сидела к ней лицом, а комиссар спиной. С точки зрения Энрики, макияж Ливии был слишком ярким и слой его на лице слишком толстым. Стиль одежды Ливии показался ей странным и причудливым, а манера улыбаться явно указывала на плохое воспитание. Короче говоря, эта женщина выставляла себя напоказ; несомненно, она не слишком добродетельна. Энрика должна была признать, что черты лица у женщины правильные, а фигура, насколько она могла видеть, довольно красивая. Но эти перчатки, эти чулки в сеточку, эта шляпка с поднятой вуалью, эта темная помада на губах…
Энрика готова была встать со стула и дать ей пощечину, в первую очередь за то, как вульгарно она смотрела на Ричарди — так настойчиво и пристально, не обращая внимания ни на что вокруг. Она что же, верит, что таким образом сможет его очаровать? Эта женщина не знает, что у него чувствительная и нежная душа, что он был способен больше года вечер за вечером смотреть на то, как девушка вышивает, и ни разу с ней не заговорить?
Энрика напрягла слух, чтобы понять, что Ричарди и женщина говорят друг другу, но они сидели слишком далеко. Она лишь смогла понять, что диалект у женщины не неаполитанский, какой-то другой, должно быть северный. Этого и следовало ожидать: женщины из северных провинций известны своей развратностью и презрением к приличиям.
Потом девушка заметила, что и Ричарди разговаривает с этой женщиной. А когда он повернулся, чтобы позвать официанта, Энрика заплакала.
Комиссару Ричарди вдруг показалось, что он стал центром вселенной. Ливия смотрела на него и улыбалась, Энрика смотрела на него и плакала, мертвый адвокат смотрел на него и говорил с ним, мужчины и женщины, сидевшие в кафе, смотрели на него и перешептывались, официант, который быстро подошел к столику, смотрел на него и спрашивал, что он хочет заказать. Единственным, кому не было дела до Ричарди, оставался спутник Энрики. Этот молодой человек продолжал, как обычно, шептать ей что-то. Как ни странно, Ричарди был благодарен ему за это: ему не было места в этой ситуации.
Комиссару хотелось встать и убежать на улицу или подойти к Энрике и сказать ей, что дело обстоит не так, как ей кажется. Но через минуту подумал, что он может сказать женщине, если, может быть, сейчас она счастлива и радуется свиданию, которое — теперь это ясно — предваряет официальную помолвку? Кроме того, он не мог обидеть Ливию, с которой перед этим повел себя слишком грубо. Погруженный в свои мысли, он не слышал, что говорила ему Ливия.
— Извини, ты не могла бы повторить то, что сказала?
— Я спросила тебя: ты тоже отдыхаешь или работаешь?
— Нет, нет, я работаю. Хотя и в отпуске!.. Я редко отдыхаю. Мы сейчас расследуем убийство женщины. Правду сказать, я уже опаздываю: мне надо допросить одного человека как раз сегодня.
Ливия не желала, чтобы ее бросили вот так сразу после долгой разлуки.
— Но ты еще даже не прикоснулся к этой слойке — как она называется? — к сфольятелле и кофе. Сначала поешь, а потом я тебя отпущу. Но лишь после того, как мы решим, где и когда встретимся в следующий раз. Я уже сказала, что приехала ради тебя. Теперь я не разрешу тебе убежать и покинуть меня под дождем.
— Конечно, не разрешишь, тем более что дождя здесь, как видишь, нет уже много месяцев. Хорошо, я поем, но потом должен буду уйти.
Ричарди чувствовал у себя за спиной взгляд Энрики и боль мертвого адвоката и не знал, что причиняет ему больше неудобства. Он был уверен лишь в одном: из-за мысли, что Энрика была с другим, тиски за желудком не давали ему передышки. Он должен уйти отсюда, и сейчас же.
Он в три приема проглотил слойку и, обжигая себе рот, залпом выпил кофе. В это время Ливия знакомила его со сложной программой их будущих совместных развлечений — посещение музеев, осмотр памятников и дни отдыха на море.
— …И разумеется, я хочу, чтобы ты сопровождал меня на званый ужин — или в театр, если это тебе больше нравится. Иначе я не дам тебе отдыха, даже если мне придется изнасиловать тебя прямо в управлении полиции.
И как раз в тот момент, когда Ливия произнесла волшебное слово «полиция», рядом с креслом Ричарди возник ангел, который явился спасти его из этого затруднительного положения. Этот ангел был высоким, толстым и потным и был одет в куртку от зимней полицейской формы.
— Комиссар, извините меня, вы долго не возвращались, и я решил пойти вам навстречу — вдруг что-то случилось. Если я не ошибаюсь, это синьора Вецци? Какая приятная неожиданность, синьора. Как же вы оказались в наших местах?
Ричарди готов был обнять Майоне за своевременное появление. Он быстро встал со стула и ответил:
— Спасибо, Майоне, что пришли меня позвать. Нам сейчас же надо уходить. Синьора здесь отдыхает, мы с ней встретились случайно. Сейчас мы оба должны с ней попрощаться.
Ливия тоже встала и улыбнулась бригадиру. Стоя, она, гибкая и элегантная, выглядела еще красивей.
— Да, бригадир, я здесь на отдыхе и думаю задержаться надолго. Я уверена, что у нас еще будут случаи встретиться, — сказала она громко и протянула руку Майоне.
Бригадир неуклюже поцеловал ей руку. Внезапно Ливия, словно продолжая вставать, повернулась к Ричарди и поцеловала его в щеку.
— Итак, до скорой встречи! — сказала она и вышла.
Все присутствующие провожали ее взглядами.
Она его поцеловала! Эта шлюха его поцеловала, причем у нее на глазах. И, что еще хуже, он позволил себя поцеловать, хотя видел ее. В том, что Ричарди ее видел, Энрика была уверена: их взгляды встретились.
Она вышла из дому для того, чтобы защитить свою мечту, и была готова в первый раз в жизни начать ссору с отцом. А теперь эта мечта разбилась у нее перед глазами. Себастьяно, ничего не заметивший из того, что случилось рядом с ним, продолжал свою пустую болтовню о скачках и праздниках. Энрика его не слушала.
Ричарди, бледный как мертвец, повернулся к Энрике и посмотрел на нее. В его глазах была нестерпимая боль, словно он смотрел из окна отходящего поезда, уезжая, чтобы никогда не вернуться. Его ладонь поднялась и слегка коснулась щеки. Он наклонил голову, словно не верил в то, что произошло, или просто отрицал это.
Энрика встала: она обязательно должна сохранить достоинство. Ей казалось, что она умирает. Пианино играло ту же мелодию, которая звучала, когда она и Себастьяно вошли в кафе. Прошло всего две минуты, а ей казалось — целая вечность. Она повернулась к Себастьяно и твердо произнесла:
— У меня болит голова. Мне нужен воздух, проводите меня наружу.
И ушла, опираясь на руку своего спутника и не глядя в сторону Ричарди.
Майоне сопровождал комиссара в управление: идти в «Рому» допрашивать Капече было еще рано, к тому же Гарцо хотел увидеться с комиссаром до того, как он и бригадир будут беседовать с журналистом.
В пути бригадир наконец-то не думал о жаре и голоде, хотя и то и другое было ужасно: он был доволен, что встретился с вдовой тенора, которая интересовалась комиссаром еще тогда, когда они расследовали убийство ее мужа. Майоне вспомнил, что тогда позволил себе, хотя и немного смущаясь, дать своему начальнику совет немного открыться жизни и начать встречаться с этой женщиной. Помимо того, что она была красавицей, бригадиру казалась еще и хорошим человеком. Он вспомнил и о том, что Ричарди, кажется, был не совсем равнодушен к ее чарам, хотя никаких шагов к сближению не предпринял, и она уехала к себе.
Однако он уловил в атмосфере «Гамбринуса» какие-то странные эмоции. Похоже, что комиссар был в затруднении, словно его поймали на месте преступления. Как это возможно при его уединенной жизни? Может быть, это его приход смутил Ричарди? Может быть, комиссар предпочел бы, чтобы его не застали при таких личных обстоятельствах? По этой причине Майоне решил ничего не говорить по поводу встречи с синьорой Вецци.
Придя на службу, они, как всегда, увидели перед дверью кабинета озабоченного Понте, который ждал их, чтобы отвести к Гарцо. Курьер, как обычно, переступал с ноги на ногу от волнения, словно пританцовывал. Увидев двух друзей, он сразу же подошел к ним и сообщил:
— Комиссар, бригадир, добрый вечер. Доктор Гарцо ждет вас обоих и сказал, чтобы вы зашли к нему перед тем, как снова покинете управление.
Майоне, словно не замечая его присутствия, сказал:
— Идемте туда сейчас же, комиссар, не то я порву этого типа.
Следуя за Понте, они дошли до нужного кабинета. Гарцо уже ждал их, сидя за письменным столом.
— Я знаю, что сейчас вы должны идти в газету, — начал заместитель начальника управления.
Отсутствие формул вежливости выдавало его беспокойство.
— Так точно, доктор. Сегодня утром мы побывали в особняке Кампарино и говорили…
— С герцогом и его сыном, я это знаю. И знаю также, что вы, как, к сожалению, часто случается, вели себя навязчиво и грубо. Ричарди, я что, должен всегда повторять вам одно и то же? Я что, каждый раз должен слушать по телефону жалобы влиятельных людей на ваше неуважение к ним?
В заключение своей речи Гарцо стукнул кулаком по крышке стола — чтобы было понятно, что он гневается. Но от этого удара вздрогнул только Понте, который остался стоять в дверях.
На минуту наступила тишина, и в это время Майоне, нахмурив брови, смотрел на Ричарди взглядом, не обещавшим ничего хорошего. Казалось, что бригадир готов по первому знаку комиссара вцепиться в горло заместителю начальника. Когда Ричарди заговорил, его голос был похож на шипение.
— Я снова повторяю вам то, что уже говорил, но чего вы, кажется, не поняли: вы вольны поручить это проклятое расследование кому пожелаете. Но если оно мое, то не суйте свой нос в мои дела. Если мы не найдем виновного, делайте то, что посчитаете нужным. Но до тех пор не критикуйте мои решения — ни одно из них.
Эти слова были чуть громче шепота, но подействовали как выстрел в церкви. Понте втянул голову в плечи, словно от удара. Майоне смотрел на Гарцо все с тем же злым выражением на лице. Заместитель начальника застыл на месте, словно Ричарди внезапно дал ему пощечину. А сам комиссар даже не вынул руки из карманов. Непослушная прядь волос падала ему на лоб, а глаза не мигая смотрели на лицо старшего по званию.
Всем показалось, что эта немая сцена продолжалась очень долго. Наконец, Гарцо отдышался и заговорил снова:
— Я не говорю, что… разумеется, вы знаете, что делаете. Но все же я полагаю, что имею право просить вас, чтобы вы, когда имеете дело с… некоторыми особами, проявляли хотя бы минимум… в общем, я ваш начальник, черт возьми! Вы делаете разные пустяковые глупости, а страдаю от этого я! Герцог болен, говорю вам это снова. Но у его сына прекрасное здоровье, и он бывает… он имеет друзей на самом верху. На самом! И пресса… она остается сильной и после новых постановлений.
Но сегодня Ричарди не мог пожалеть Гарцо: слишком много всего случилось за этот день.
— Меня совершенно не интересует могущество прессы. Даже если убийца герцогини — директор газеты, я приведу его к вам в наручниках. А потом ваше дело решать, что с ним делать. Это моя обязанность. Это я должен сделать и сделаю. Теперь я могу уйти?
У Гарцо на шее, как раз над галстуком, было большое красное пятно. Оно всегда появлялось, когда две равные по мощности, но противоположные по направлению силы не позволяли ему ничего сделать. В данном случае ему, с одной стороны, хотелось отстранить Ричарди от расследования и вкатить ему хорошее дисциплинарное взыскание; но, с другой стороны, начальник управления требовал, чтобы он быстро раскрыл убийство герцогини ди Кампарино, о котором не переставая говорил весь Неаполь. Разумеется, вторая сила, более удобная для карьеры Гарцо, одержала победу. Но перед тем, как отступить, он исполнил свой каприз — выпустил в подчиненного последнюю словесную стрелу:
— От человека, который не живет, невозможно ожидать чуткости в обществе. Делайте, как считаете нужным, но я вам клянусь, что если вы не раскроете это дело, то понесете наказание, о котором сейчас говорили. И оно будет тяжелым.
Сказав это, Гарцо шевельнул ладонью, словно отгонял муху. Майоне сделал шаг вперед: возможно, он, наконец, нашел, на ком сорвать свою злобу на голод, жару и торговца фруктами. Ричарди положил свою ладонь ему на руку, и оба вышли из комнаты. Понте тихо закрыл за ними дверь.
Лючия любила гладить и представлять себе в это время лица и движения мужа и детей. Водя утюгом по складкам одежды своих любимых, она как будто ласкала их самих.
Но сегодня было уж слишком жарко. Струи воздуха от раскаленных углей, которыми был наполнен утюг, скользили вдоль мокрой от пота руки и обжигали кожу. Обрызгивая рубашку Рафаэле водой из тазика, Лючия вздохнула, потом проверила, крепко ли держится пуговица на уровне живота, и покачала головой: придется укреплять. У Рафаэле еще есть маленькое брюшко, но постепенно жир сойдет.
При мысли о муже она улыбнулась: после стольких прожитых с ним лет ей по-прежнему всегда было приятно думать о нем — может быть, теперь даже приятней, чем раньше. Вытирая пот со лба, она спросила себя: как могла даже из-за ужасного горя, в котором жила эти последние годы, забыть, до чего сильно любит своего мужчину и насколько вся ее жизнь зависит от него. Она подумала, что, пренебрегая любимым, могла потерять его, и ощутила укол острой боли. Сколько женщин захотели бы его, такого красивого и доброго!
Она ласково провела рукой по рубашке, расправляя ладонью последнюю складку под воротником, и подумала: «Я жена! Глядите на него, но не трогайте, иначе я вам выцарапаю глаза!»
Он осознал, что кто-то настойчиво стучится в дверь. Сообразил, что уснул за письменным столом — лицо на руке, полупустая бутылка ликера перед глазами. Всплывая на поверхность жизни из туманной глубины сна, попытался вспомнить, что произошло. И вспомнил.
Воспоминание залило его как волна, и вернулась жгучая боль, от которой он избавился, напившись. Он был один, в своем кабинете, в здании газеты. Он слышал шум в редакции: там писали новости для номера газеты за новый, рождающийся сейчас день. Обычно это его утешало и ободряло, но сейчас он не чувствовал никакого утешения. «Теперь ничто никогда меня не утешит», — думал Марио Капече. Он потерял навсегда все, что имело для него значение, — любовь своей жизни. И хуже всего было то, что он потерял ее по собственной вине.
Неизвестная рука продолжала стучать в створку двери рядом с косяком. От этого стука у Марио раскалывалась голова.
— Входите, черт вас побери! — крикнул он.
Ручка на двери зашевелилась: кто-то пробовал ее открыть. Марио вспомнил, что запер дверь на ключ, встал и пошел ее отпирать, чувствуя острую боль в висках. «Может быть, я умру, — подумал он. — Лопнет вена, и конец. И может быть, то, что говорят священники, — правда, и я снова увижу тебя, любимая».
За дверью стоял его заместитель Артуро Доминичи. Лицо Артуро выражало озабоченность и тревогу.
— Марио, ты хорошо себя чувствуешь? Никто тебя не нашел. Ты снова спал здесь?
Капече нетерпеливо шевельнул рукой и ответил:
— Да! Я никуда не уходил! Чего ты хочешь? Что еще случилось?
Артуро бросил быстрый взгляд через плечо и тихо сказал:
— Пришли два человека… из полиции, из мобильной бригады. Один в форме, второй в штатском. Они ищут тебя.
Марио устало улыбнулся:
— Наконец-то! Долго же они не приходили: прошло почти два дня. Впусти их.
— Ты хочешь, чтобы я тоже присутствовал — ну, как свидетель?
Капече пристально посмотрел на друга. Он был очень благодарен Доминичи за это предложение, потому что знал: Артуро тоже считает его виновным в смерти Адрианы.
— Нет, Артуро, — ответил он. — Этого не нужно. Если понадобится, я тебя позову. Спасибо.
Ричарди и Майоне вошли в кабинет Капече как раз в тот момент, когда он открывал окно. В комнате было горячо, как в печи, и воняло затхлостью и ликером, будто в винном погребе. Полицейские представились журналисту и сели на стулья, которые он им указал. Майоне спросил у него имя, фамилию и место рождения. Капече произнес их не совсем четким голосом. Его глаза были полузакрыты из-за мигрени.
Капече был невысокого роста, но выражение лица придавало ему внушительности. На этом лице отражались чистосердечие и открытость внешнему миру. Его очень уважали за профессиональное мастерство. Капече не проявлял снисхождения к властям: иногда он критиковал их, а иногда хвалил, в зависимости от случая и всегда искренне. За это его многие высоко ценили, но фанатики считали его своим врагом. Его слабым местом была связь с Адрианой. Эту любовь его противники обратили против него как оружие и сделали препятствием для его карьеры.
Но человек, которого увидели перед собой Ричарди и Майоне, заметно отличался от того, кем Марио Капече был еще недавно. На щеках трехдневная щетина, галстук развязался, рубашка наполовину вылезла из брюк, пристегнута только одна подтяжка, жилет распахнут. Все это были признаки подавленности и упадка сил. Однако он взглянул на полицейских насмешливо и произнес:
— Значит, вы комиссар Ричарди. Одинокий сокол в управлении полиции, человек, который не хочет делать карьеру. Безжалостный охотник на преступников. Знаете, я ведь следил за вашей жизнью. У вас интересная судьба. Вас боятся и ваши начальники, и ваши подчиненные. Говорят, что вы приносите несчастье.
Майоне хотел что-то ответить, но Ричарди остановил его движением руки и заговорил сам:
— Интересная информация. Но, к несчастью, сегодня мы здесь, чтобы говорить не обо мне, а о вас, Капече. И в первую очередь о смерти женщины, которую вы, как говорят, хорошо знали. Это верно?
Капече вскочил, словно подброшенный пружиной. Его глаза налились кровью.
— Вы сказали: смерть женщины. И что я ее хорошо знал. Берегитесь, Ричарди! Никогда больше не говорите со мной в таком тоне! Никогда! У этой женщины есть… было имя. Ее звали Адриана Муссо, герцогиня ди Кампарино. И я не просто знал — я ее любил. Вам, унылому одинокому полицейскому, этого не понять. Но я ее любил.
Майоне не собирался терпеть подобный тон, что бы ни велел ему Ричарди. Он встал со стула. Возвышаясь над Капече благодаря своему большому росту, бригадир наклонился к журналисту и оперся ладонями о письменный стол.
— Слушайте, Капече! Если вы еще раз попытаетесь так говорить с комиссаром, умерла эта женщина или нет, я дам вам такую пощечину, что вы сразу протрезвеете! Уважайте нас, и мы будем уважать вас. В противном случае мы продолжим наш разговор в управлении, и тем хуже будет для вас и ваших детей, если их отец окажется в тюрьме. Вы хорошо меня поняли?
Следующие полминуты прошли в борьбе: Капече и Майоне не мигая смотрели в глаза друг другу. Ричарди в это время наблюдал за журналистом и пытался понять, чем обусловлен его гнев — тяжелым характером или отчаянием. Комиссар счел верным первый ответ, но с оговорками.
В конце концов журналист сел, а затем и бригадир опустился на свой стул. И вот неожиданность: Капече улыбнулся.
— Я вижу, у вас твердый характер! — сказал он. — И мужества вам не занимать. Вы не из тех, кто храбры только вчетвером или впятером. Хорошо, будем уважать друг друга. Отвечаю вам: да, я ее знал. И я ее не убивал. Хотя она умерла по моей вине, и этого я себе никогда не прощу.
Ричарди попытался выяснить подробности:
— Как это — по вашей вине?
Капече горько улыбнулся, глядя перед собой как в пустоту.
— Я полагаю, вам уже известно, что в субботу вечером мы с ней поспорили в Салоне Маргерита. Я не сомневаюсь, что вам сказал об этом ваш бездарный шеф Гарцо, заместитель начальника управления. Он был там, я помню. У него был такой дурацкий вид! Это была обычная ссора влюбленных. Но я, проклятый идиот, ушел и позволил ей вернуться домой без меня. Она возвращалась одна или попросила кого-то проводить ее. Это мог быть кто угодно: она была по природе человеком инстинктов. И этим я ее убил.
Произнося эти слова, Капече незаметно для себя заплакал. Слезы лились из его глаз непрерывно и беззвучно, словно струи крови. Майоне, которому понравилось, что журналист назвал Гарцо бездарным, подал ему носовой платок.
— А куда вы пошли потом? — снова заговорил Ричарди.
— Пошел пить. Сначала я пил в «Чирколо дель Унионе», потом в каком-то погребке, после этого перешел в другой погребок и закончил в ресторане на вокзале: он дольше всех оставался открытым. Никто не может этого подтвердить. И мне все равно, верите вы мне или нет.
Ты одна на кухне. Ты ждешь. И знаешь, что он может больше не вернуться. Ты учла и это.
С тех пор, как увидела, что он дал ей пощечину, ты знаешь, что он ушел один. Ты знаешь, куда он отправился и что там делал. И знаешь, что согласно логике он первый, кого заподозрят.
Бурлит вода в кастрюле. Жарко, очень жарко. На лбу, над верхней губой образуются крупные капли пота, и ты вытираешь их носовым платком раньше, чем они успевают скатиться вниз и испортить тебе макияж.
Ты оделась как обычно: ты хочешь, чтобы он увидел тебя опрятной в случае, если вернется. В случае, если его отпустят. А если нет, он сам этого желал, сам этого искал. Будет естественно, если он так кончит — ты всегда это знала.
Поэтому сейчас ты сидишь и ждешь. Это ожидание — не первое: много других ночей ты притворялась, что спишь, а на самом деле напрасно напрягала слух в надежде услышать, как поворачивается ключ в замке. Много раз ты час за часом молилась, надеясь на возвращение, которого не было. Но это ожидание не такое, как те.
Оно другое, потому что, вернется он или нет, сегодня наступил новый день.
Ричарди нарушил молчание, наступившее после вызывающего утверждения журналиста.
— Почему вы поссорились?
— Я уже сказал вам почему, — улыбнулся Капече. — Это была ссора влюбленных. Из-за ревности. Вы знаете, что такое ревность, комиссар? Полагаю, нет. Вы ведь известны своим одиночеством, верно? У вас нет ни жены, ни невесты. Думаю, нет и друзей. Да, конечно, вы мне уже сказали, что мы сейчас говорим не о вас. Я говорил вам о ревности. Ревность — чудовище с зелеными глазами, пожирающее того, кто его породил. Это написал один английский поэт — тот, кого нам скоро уже не позволят читать. Что ревность — чудовище, это верно. Но что ее порождает тот, кто ее испытывает, — неверно. Адриана была красива, очень красива. О ее красоте трудно судить по фотографиям, которые вы могли видеть, и даже по тем жалким остаткам ее тела, которые вы обнаружили. Я не хочу знать, что с ней сделали; не рассказывайте мне, как она выглядела. Я знаю про выстрел из пистолета. И больше ничего не хочу знать.
Комиссар не собирался выслушивать рассуждения журналиста о литературе.
— По какому же поводу произошла эта, как вы ее назвали, ссора?
Капече немного помедлил, потом сказал:
— Из-за какого-то мальчишки, который пришел в театр со старой каргой. Мальчик на содержании — а может быть, ее внук; кто он, я не знаю, и это меня не интересует. Он глядел на нее — на Адриану. Я в это время притворялся, будто смотрю спектакль, но не терял мальчишку из виду. Заметив его взгляд, она стала отвечать ему тем же — один раз, второй, третий. А потом улыбнулась ему. Вы не представляете, какой красивой она была, когда улыбалась. Она играла с мужчинами, как кошка с мышью, развлекалась этим, а свою красоту использовала вместо когтей.
Тон голоса Капече изменился: он снова проживал тот вечер в театре. Мышца под челюстью дрожала, не подчиняясь его воле; правая рука то сжималась в кулак, то снова разжималась. «Такой человек способен на все», — подумал Майоне.
— И как вы реагировали? — спросил Ричарди.
— Я терпел, пока мог, а потом не выдержал и взорвался. Ревность — злой зверь, комиссар. Она кусает человека где-то позади желудка. Ее челюсти давят как тиски и не дают ему передышки. Это физическое ощущение.
Бригадиру показалось, что Ричарди побледнел. Комиссар дотронулся ладонью до своего пиджака — чуть ниже груди. «Может быть, у него расстройство пищеварения», — подумал Майоне.
— Но я никогда не смог бы причинить ей зло, — продолжал Капече. — Я знаю, эти слова звучат нелепо, я готов был задушить ее. И все-таки никогда не смог бы причинить ей зло. Не знаю, сможете ли вы мне поверить, но это правда.
А комиссар хотел услышать другое: он желал узнать про кольцо. В его ушах звучал голос мертвой герцогини — звучал так ясно, как будто она говорила ему на ухо:
Поэтому он спросил:
— И что же было дальше?
— Мы стали спорить. Я спросил у нее, почему она так себя ведет; она засмеялась. Смеялась надо мной при этом мальчишке, при всех. Чем дольше она смеялась, тем сильней становился мой гнев. И тогда я ударил ее по лицу. Я дал ей пощечину, вот так. — Журналист взмахнул рукой, изображая удар. — Она перестала смеяться и посмотрела на меня с ненавистью. И я снял с ее руки кольцо и ушел.
— Какое кольцо?
Капече стал смущенно шарить руками в карманах, потом вынул из жилетного кармашка золотое кольцо с маленьким бриллиантом и положил его на стол.
— Эта вещь недорого стоит. Но это был знак любви — маленький подарок, который я ей сделал, когда мы… познакомились, по одному особому случаю. Я сказал ей, что она недостойна этого кольца, и сорвал его с нее. Думаю, что сделал ей при этом больно.
Ричарди не сводил глаз с лица Капече и старался понять, главным образом, не слова, а чувства этого человека, который испытывал то любовь, то ненависть.
— Что вам известно о том, как ее убили? Вы говорили о выстреле в голову, но это знают все. При вашей профессии вы, несомненно, знаете и другие подробности. Как, по-вашему, это произошло?
Капече смотрел перед собой невидящим взглядом и молчал. Затем он заговорил тихо и не очень разборчиво.
— Когда я начинал, эта профессия была другой. Совсем не похожей на ту, какая она сейчас. Более не похожей, чем вы склонны считать. Можно было рассказывать, можно было комментировать. Журналист вел свое расследование, и ему разрешалось говорить о том, что он делал. Иногда он сотрудничал с полицейскими. Потом было решено, что мир чист и в нем больше нет преступлений. Так решили в своих кабинетах люди, которые совершенно не знали действительности. В начале двадцать шестого года нам всем прислали по телеграфу постановление — мы называем его «циркуляр». Никто не отнесся к нему серьезно. Я помню, как мы в редакции смеялись над ним до слез — пока не получили распоряжение о «демобилизации уголовной хроники». Как будто можно, сидя у телеграфа и постукивая кончиком пальца, уничтожить мрак в человеческих душах. Через три года, в сентябре двадцать восьмого, нас — всех директоров и главных редакторов — вызвал к себе префект и сказал, что с этого дня циркуляр от двадцать шестого года будет применяться с максимальной суровостью. Я в точности помню его слова: «Особенно строго будут караться сообщения о самоубийствах, любовных трагедиях, случаях насилия и так далее. Такие новости могут оказывать вредное влияние на слабые или ослабшие души». Вы понимаете, что это значит? Все, что происходит вокруг, все, что вы видите с утра до вечера, больше не должно существовать для газет.
Ричарди не понимал, какое отношение это имеет к убийству Адрианы.
— И что потом? — спросил он.
Капече взглянул на него покрасневшими глазами, как учитель на ученика-тупицу.
— Что было потом? Потом работа в газете стала уже не моей работой. Я должен был писать только о празднике у баронессы такой-то и о визитах правителей, рассказывать о спуске на воду корабля или о перелете гидроплана. Это уже не была моя профессия. Но я не умею делать ничего другого, поэтому продолжал работать, хотя и неохотно. Потом я встретил Адриану и снова полюбил жизнь. Я рассказал вам все это, чтобы объяснить, что мы больше не можем узнавать подробности совершенного преступления, вести расследование, видеть, как кто-то убил кого-то. Но в этот раз, поверьте мне, я благодарю за это Бога. Мне и без того придется нести в душе тяжесть того, что не проводил ее домой и что дал ей пощечину. — Журналист посмотрел на свою ладонь так, словно видел ее в первый раз. — Вы понимаете? В последний раз эта рука коснулась ее, чтобы дать ей пощечину!
И Капече заплакал навзрыд. Майоне и Ричарди переглянулись. Каждый из них различил в этом плаче те чувства, которые в этот момент причиняли боль ему самому.
Когда журналист овладел собой, Ричарди мягким тоном спросил его:
— Извините меня, Капече, но вы должны понимать, что я обязан задать вам этот вопрос. Есть ли у вас револьвер?
Капече поднял голову и вызывающе посмотрел на комиссара.
— Сначала вы должны меня арестовать, Ричарди. Если я подозреваемый, сначала арестуйте меня. Я не отвечу вам на этот вопрос и не буду отвечать на другие. Берегитесь: я знаю ваши методы! У меня есть оружие, но не то, о котором думаете вы. Я могу разорвать вас в клочья одной статьей. А сейчас убирайтесь отсюда. Я хочу напиться и уснуть.
Ричарди и Майоне медленно шли по улице, согнувшись под тяжестью своих мыслей. Допрос Капече глубоко взволновал обоих. Первым нарушил молчание бригадир:
— Комиссар, я не знаю, как быть. Мне ужасно жаль этого человека, но должен вам сказать честно: по-моему, он из тех, кто может сойти с ума от боли. Я видел таких — отцы семейства, хорошие люди, но слишком чувствительные и к добру, и к злу.
— Верно, такой он и есть. Он явно хороший человек. Но это человек, который может сделать глупость, если унижен или если считает, что теряет что-то дорогое ему. Под конец он бросил нам вызов, но лишь от отчаяния.
Майоне засунул палец себе за воротник, пытаясь немного освежиться.
— Да, трудно нам сейчас работать, комиссар. Этот идиот Гарцо нам угрожает, Капече угрожает, сын герцога, который возится с растениями на террасе, нам угрожает. А сами мы не можем пригрозить никому, и даже попадем в беду, если это сделаем.
Ричарди кивнул и ответил:
— Но мы все равно постараемся работать. Будь добр, пройдись по кабакам и узнай, не заметил ли кто Капече, когда тот напивался. Может быть, он где-то уснул и его видели, тогда мы сможем больше не думать о нем. Если нет, получим разрешение на обыск и поглядим, нет ли, случайно, у него в редакции или дома «беретты» калибра 7,65.
— Совершенно верно, комиссар. К несчастью, в кабаках не только пьют, там еще и едят. А я в последнее время, если прихожу туда, где едят, становлюсь нервным. Кроме того, герцогский сын-садовод мне тоже кажется сумасшедшим. Может быть, у него есть «беретта». Или нет?
Ричарди бросил взгляд на бригадира и заметил:
— Из-за этого отказа от еды ты рано или поздно убьешь кого-нибудь. И кончится тем, что именно мне придется послать тебя на каторгу.
Майоне горько усмехнулся:
— Каторжник ест больше, чем я сейчас ем у себя дома, комиссар. Можете даже посадить меня на хлеб и воду!
— Насчет герцогского сына ты прав, — сказал Ричарди. — И не думай, что, когда Гарцо кричит на меня, я его боюсь. Если мы должны раскапывать дальше это дело, то я в первую очередь хочу знать, был ли сын герцога дома в тот вечер. Может быть, он вернулся домой через минуту после мачехи. Тогда был праздник, мы о нем уже говорили. Значит, если была ссора, ее мог никто не услышать. Ладно, завтра мы это выясним. А сейчас пойдем домой — уже поздно, но до сих пор жарко. Мне даже есть не хочется.
— Везет вам, комиссар. А я от жары еще больше хочу есть, — развел руками Майоне. — Тогда спокойной ночи, и до завтра.
Роза сидела в кресле, вязала на спицах и смотрела на то, как Ричарди ел, — вернее, на то, как он играл с едой, ковыряя вилкой в тарелке.
Это было что-то неслыханное. Даже в самые худшие минуты жизни ее питомец никогда не терял вкуса к еде: у него от природы был волчий аппетит. Он не наслаждался вкусом пищи, а съедал ее быстро, как будто делал трудную работу, и сосредоточивался на еде так, что лоб пересекала глубокая морщина. Но под конец на тарелке ничего не оставалось.
На этот раз было иначе. Случай был такой редкий, что это пугало няню, и она даже сдержала свои обычные жалобы на то, что Ричарди непоправимо испортит себе желудок уличной едой. Комиссар был бледен, погружен в свои мысли и еще более молчалив, чем обычно. Няня спросила, нет ли у него трудностей на работе, он дал ей утвердительный, но неопределенный ответ — и больше не сказал ни слова.
Роза думала, что дело в разговоре синьорины Коломбо с ее поклонником в гостиной дома напротив. Она не могла понять, почему Ричарди не двигается с места, то есть не берет дело в свои руки и не пытается встретиться с этой девушкой. У него же есть все: молодость, деньги, образование. А на взгляд няни, он был очень красив.
Продолжая вязать, няня время от времени бросала на Ричарди взгляды поверх очков. Она вздохнула, подумав о том, что счастье — редкая птица, которая садится редко и там, где хочет.
Роза вспомнила мать Ричарди. Она очень любила баронессу и ухаживала за ней до последнего часа. Эта женщина была такой же молчаливой, как сын, и в глубине ее доброй души таилась какая-то смутная, непонятная боль. Мать, как и сын, иногда долго молчала и смотрела куда-то вдаль, и никто не мог понять, о чем она думала в такие минуты. Мать так же, как и сын, имела все, что нужно для счастья, но не была счастлива.
Ричарди встал из-за стола. Он понимал, что Роза волнуется за него, но в этот вечер ему не удавалось делать вид, будто у него все хорошо. Он боялся той минуты, когда взглянет в окно. Его манил к себе и одновременно отталкивал светящийся прямоугольник на другой стороне переулка, в котором проходила перед ним обычная здоровая жизнь, приносившая ему столько покоя. Но что может быть более здоровым и обычным, чем встреча мужчины и женщины, помолвка и свадьба? Что здоровей и нормальней, чем возникновение новой семьи? — с горькой иронией подумал он.
«Это я ненормален, — продолжал он свое мысленное рассуждение. — И мне нельзя об этом забывать. Это меня преследуют мертвецы, которые непрерывно рассказывают мне о своей боли. Их боль отравляет мне душу и жизнь. Мне не позволено даже мечтать о женщине и о семье, тем более о детях».
Тогда почему тебе так плохо? — спросил он себя в очередной из множества раз. Почему не перестают давить тиски за желудком, почему ты в отчаянии? Ты ведешь себя непоследовательно. И ты проклят: так сказала твоя мать двадцать пять лет назад.
Ричарди закрыл дверь своей комнаты, сощурил глаза и подошел к окну. Глубоко вздохнул и отодвинул занавеску. В доме семьи Коломбо ставни на кухонном окне были закрыты. Зато ему назойливо лез в глаза яркий свет слева и выше кухни — в окне гостиной.
Энрика вернулась в магазин отца, скрывая свои чувства под маской холодного равнодушия. В ее душе боль сменилась гневом: вопреки всем законам логики, ей казалось, что Ричарди ее предал, словно она застала его на месте преступления. Никогда она еще не чувствовала себя такой дурой, как сейчас из-за этого гнева: почему такой мужчина — красивый, хорошо воспитанный, молодой и привлекательный — не должен встречаться с женщиной? Может быть, это его невеста, а поскольку она живет где-то далеко (это Энрика поняла по интонации ее фраз), они с комиссаром встречаются редко. Энрика признала, хотя и неохотно, что ее соперница выглядит очаровательно — на взгляд тех, кому нравятся такого рода женщины. Слишком выставляет себя напоказ, слишком яркая, на взгляд самой Энрики, — но очаровательная. Даже глупый Себастьяно, когда они вышли из кафе, не удержался и бросил на эту женщину восхищенный взгляд.
Ричарди каждый вечер подходил к окну и смотрел, как она вышивает, — это верно. Но, в сущности, что это было? Глупая забава мужчины, невеста которого далеко. Невеста даже поцеловала его на прощание. От мысли об этом поцелуе у Энрики больно сжался желудок. Как странно! — подумала девушка. Оказывается, ревность — физическое ощущение и совсем не похожа на ту мечтательную грусть, о которой пишут поэты и авторы романов. Ревность — настоящая боль, как гастрит.
Она ничего не сказала отцу — и было видно, что ему от этого стало легче. Вместо разговора она ответила согласием, когда Себастьяно попросил разрешения прийти пожелать ей спокойной ночи к ним домой после ужина. Почему бы и нет? Он ее развлечет. Все, что угодно, будет лучше, чем вышивать возле окна и смотреть на темную стену напротив. Та, другая, сейчас в их городе, и Ричарди, конечно, не будет дома.
Возвращаясь домой, Энрика думала о будущих днях без ожидания, когда наступит вечер, и о вечерах без мечты. И чувствовала, что щеки у нее мокрые от слез.
Ричарди вошел в столовую, но не стал поворачивать выключатель на стене. В темноте он подошел к радиоприемнику и наугад повернул ручку настройки. Комнату наполнили звуки оркестра. Желтый свет от шкалы приемника позволял разглядеть контуры дивана и двух кресел. Ричарди сел в то из них, из которого под углом было видно освещенное окно напротив. Он постарался, как всегда, слушая радио, представить себе тот зал, из которого долетает до него музыка, вообразить себе музыкантов, лица танцующих пар, то, как мужчина погружает восхищенный взгляд в глаза партнерши, их движения на блестящем мраморном полу.
В этом мире его воображения не было мертвецов — прозрачных страдающих призраков, которые тупо повторяют бессмысленные обрывки фраз. Сейчас в его мыслях была только жизнь. И только жизнь была в маленькой гостиной семьи Коломбо. В окне он иногда видел, как проходит по гостиной отец или мать Энрики. Родители девушки то улыбались, то о чем-то оживленно разговаривали между собой. Энрики не было видно. Ричарди представил себе, как она сидит где-то в глубине комнаты и в ее глаза погружает свой восхищенный взгляд тот красивый молодой мужчина, с которым он столкнулся утром.
Теперь по радио звучал мужской голос. Он пел танго, которое появилось примерно два года назад. Ричарди помнил этот мотив. Высоким голосом, с нотками фальцета, мужчина пропел:
Нет, не ревность это, а любовь моя!
На тебя другой посмотрит — и дрожать я начинаю,
Только сам владеть желаю красотой твоей!
Нет, не ревность это, знаю — ты моя!
Знаю — ты моя навеки.
Я и сам не понимаю,
Что мне сердце сокрушает.
Но не бойся: не ревную я тебя.
Это было уже слишком. Ричарди вскочил с кресла, выключил радио и пошел за пиджаком. Ему был нужен свежий воздух.
Два часа спустя Ричарди все еще гулял по городу. Улица была почти пуста, лишь несколько человек торопливо проскальзывали в полуоткрытые двери подъездов. Днем или ночью, в жару или в холод город продолжал заниматься своими делами.
Время от времени перед глазами Ричарди возникал чей-нибудь призрак — труп, слабо освещенный огнем своего предсмертного чувства. Эта компания еще никогда не оставляла его в одиночестве. На их общество он всегда может рассчитывать. Горькая ирония судьбы: самый одинокий человек никогда не может остаться совсем один!
В дверном проеме нижнего этажа стояла женщина. Из ее рта текла на черное платье желтоватая пена. Кто знает, что она проглотила, подумал Ричарди. Проходя мимо нее, он услышал:
—
Вот именно, почему? — спросил он себя. И кто ответит тебе теперь, в ночной темноте? Ты будешь забыта. А может быть, была забыта еще до того, как решила умереть. Не лучше ли было остаться жить и самой забыть этого лжеца?
Большинство самоубийств происходит из-за любви. Конечно, бывает, что люди накладывают на себя руки из-за нищеты или позора. Но в большинстве случаев причина — эта проклятая иллюзия, как сказал герцог ди Кампарино. Любовь, которая заставляет человека верить, что без любимой он не может прожить и дня. И человек прекращает эту иллюзию с помощью ужасных мучений — прыжком в пустоту, петлей, газом или ядом, как женщина, которую он только что встретил.
Ричарди вспомнил о мужчине, который качался на крюке для туш в мясной лавке. Этот человек вонзил себе крюк под подбородок, а потом ударом ноги отбросил в сторону табурет, на котором стоял. Комиссар вспомнил про кал, который вытек из кишечника, когда зажимающая его мышца перестала быть управляемой. Вспомнил, как стекала вниз кровь — капля за каплей. Этот человек умирал много часов подряд — и не крикнул, не позвал на помощь, не передумал. Когда комиссара вызвали осмотреть место этого самоубийства, он долго смотрел на мертвеца и услышал его последние слова:
Сестра самоубийцы, плача, рассказала, что брата покинула невеста, вышла замуж за другого. В день ее свадьбы брат пришел к церкви и принес молодым подарок, а потом сделал то, что сделал.
Ричарди не понял этого самоубийцу тогда, не понимал и теперь. Но сейчас, в жаркой ночи, наполненной бормотанием мертвецов и стуком его собственных башмаков по мостовой, когда невидимые тиски давили его желудок, он кое-что понял в чувствах отвергнутого жениха. «Учение никогда не кончается», — подумал он.
Завернув за угол, он оказался на маленькой площади. Из-за закрытых дверей подъезда богатого особняка доносилась приглушенная музыка — может быть, радио или маленький оркестр. Сам не зная почему, Ричарди остановился в тени как раз в тот момент, когда двери открылись и выпустили наружу, вместе с лучом света, человека в темной одежде.
Ричарди напряг зрение: в движениях того, кто вышел, было что-то знакомое. Потом он услышал нервный смех. Музыка стала немного громче, словно дверь, за которой ее играли, осталась открытой. Из подъезда протянулась рука, словно кто-то хотел остановить выходившего.
— Не уходи, побудь еще, — тихо произнесли из-за двери.
Это был почти шепот, и Ричарди смог разобрать слова лишь потому, что никаких других звуков в тот момент не было.
Тот, кто вышел, повернулся, и свет из подъезда упал ему на лицо. Теперь Ричарди был уверен, что первое впечатление оказалось верным: он действительно уже видел раньше этого человека. Но он никогда не видел раньше того, кто выглянул из подъезда, обхватил освещенное лицо ладонями, крепко поцеловал в губы и получил в ответ нежный поцелуй.
На Ричарди произвела впечатление не сама эта сцена, не то, кем оказался предмет пылкой взаимной страсти, не позднее время, не музыка, не смех, доносившийся изнутри и говоривший о том, что праздник в особняке будет продолжаться еще долго.
Одежда того, кто целовал освещенное лицо, — вот что заставило комиссара замереть на углу улицы, изумленно открыв рот.
Дон Пьерино Фава, помощник настоятеля церкви Сан-Фердинандо в Кьяйе, вышел из исповедальни. До начала мессы оставалось еще почти полчаса.
Он исповедовал верующих рано утром, потому что знал, когда начнет принимать исповеди, но не мог знать заранее, когда закончит. Иногда он не один десяток минут ждал в темноте и тишине и молился, чтобы кто-нибудь открыл решетку и произнес обрядовые слова: «Отец мой, отпустите мне грехи, ибо я согрешил». А иногда в шесть часов, когда он приходил в церковь, его уже дожидались несколько человек. Они сидели на скамьях возле исповедальни — кабинки из темного дерева, накрытой тяжелым пологом, — и ждали возможности очистить свою совесть.
Разглаживая ладонями складки на застегнутой от шеи до ног рясе, дон Пьерино вспомнил, как начинал свое служение в Санта-Мария-Капуа-Ветере, своем родном городе в провинции Казерта. Человек с открытой душой, горячо любящий Бога и Божье творение, он исполнял свои обязанности серьезно и с радостью, как делал все в своей жизни. В том квартале, где жили его прихожане, он был всеобщим любимцем. Из-за маленького роста, оливкового цвета кожи и лукавого выражения лица его прозвали «домовой», по имени злого противного духа из легенды. Но дон Пьерино всегда был рядом с теми, кому нужна помощь, а их насчитывалось немало, ведь в квартале Сан-Фердинандо рядом с благородными улицами, где жили верхи общества, были самые настоящие грязные трущобы, куда органы охраны порядка не могли даже войти.
Постоянное соприкосновение двух противоположных слоев общества приводило к сложным ситуациям, к злоупотреблению властью, взяткам и насилию и порождало тревогу. Здесь было неспокойно, словно со дня на день могло начаться восстание. Бедняки, не сумевшие приспособиться к городу, с трудом добывали себе еду и страдали от ужасных болезней, которыми были заражены переулки. Они все меньше мирились с необходимостью оставаться на своем месте и смотреть со стороны на изобилие и расточительство богатых соседей. В результате становилось все больше краж, ограблений, случаев прилюдного похищения вещей.
Дон Пьерино, насколько мог, останавливал насилие, которое не только было безнравственным, но и лишало семьи отцов, арестованных или убитых. Добрый священник брал на себя обязанность помогать таким семьям — в первую очередь детям, которым приносил еду и одежду. На покупку этой помощи он тратил часть пожертвованных в церковь денег, пользуясь тем, что старик настоятель проявлял мало внимания к церковной казне. К этой сумме он добавлял то, что зарабатывал сам, давая несколько внеклассных уроков детям дворян и коммерсантов с улицы Толедо и служа мессы на дому в тех семьях, где были больные, не способные выйти за порог.
Единственным не религиозным увлечением, которое позволял себе дон Пьерино, была оперная музыка. С помощью одного из своих прихожан, сторожа у задней двери театра Сан-Карло, он иногда ухитрялся попасть в этот театр на репетицию или даже на спектакль. В такие сладостные минуты священник чувствовал себя ближе чем когда-либо к Богу и шедеврам Его творения. С комиссаром Ричарди дон Пьерино познакомился, когда тот расследовал знаменитое теперь убийство Вецци, величайшего в мире тенора. К своему сожалению, священник-меломан присутствовал и при этом убийстве.
Эти трагические события вспомнились дону Пьерино этим утром, когда ему показалось, что в глубине темной церкви он увидел силуэт комиссара. Сначала дон Пьерино подумал, что это память сыграла с ним шутку: ведь с тех пор ему ни разу не пришлось встретиться с комиссаром. Тогда он с болью в душе понял, что Ричарди не верит в Бога, и посчитал его неверие странным, потому что увидел в нем человека с глубокой духовной жизнью. Этот полицейский, кажется, был отгорожен от мира, словно стеной, той болью, которую постоянно видел вокруг себя, и преграда не позволяла ему общаться с ближними без крайней необходимости.
Тень выступила из глубины нефа и пошла навстречу дону Пьерино. Воздух был наполнен непрерывным бормотанием старух, читавших молитвы возле главного алтаря. Когда тень оказалась достаточно близко, дон Пьерино понял, что к нему действительно подходит тот, о ком он только что вспоминал.
— Комиссар Ричарди! Вот это сюрприз! Я счастлив видеть вас здесь. Если бы вы знали, сколько раз я думал о вас за эти месяцы!
Священник улыбнулся, встал на цыпочки и сжал руки комиссара в своих ладонях. Он был похож на ребенка, которому только что сделали подарок.
— Я тоже рад встрече с вами, поверьте мне, падре, — ответил Ричарди. Он сказал правду: священник был очень полезен ему при расследовании убийства Вецци, и в то время между ними установились доверительные отношения. Дружбой это не стало: слишком разными были их духовные ценности и опыт.
— Извините меня за то, что я до сих пор не заходил вас проведать, — сказал комиссар священнику, когда они перешли в ризницу. — Повседневная жизнь — враг добрых намерений, вы это хорошо знаете. Как вы живете? По-прежнему любите театр?
— Я человек, постоянный в своих чувствах, — продолжая улыбаться, ответил дон Пьерино. — Кстати, если я не ошибаюсь, кто-то обещал мне, что мы вместе пойдем в оперу. До начала нового сезона недолго.
— Вы правы, падре, — признал Ричарди. — Вы увидите, что я сдержу свое обещание: уговор есть уговор. А сейчас не могли бы вы уделить мне несколько минут. Я должен узнать у вас кое-какую информацию.
Маленький священник вынул из рясы большие карманные часы, внимательно взглянул на циферблат и ответил:
— Да, комиссар, могу. У нас почти полчаса до того, как мне будет нужно готовиться к мессе. Вы всегда начинаете работу очень рано, это большое достоинство. Говорите же.
Ричарди, не сомкнувший глаз за всю ночь, был бледен, и под глазами у него синели большие круги. Дон Пьерино заметил это, но что-то в выражении лица комиссара подсказало священнику, что об этом расспрашивать не следует.
— Я чему-то помешал? Мне бы не хотелось создавать вам слишком много затруднений.
Священник ответил ему улыбкой, в которой было немного грусти.
— Знаете, комиссар, для служителя Церкви нет ничего хуже исповеди. Это уборка грязи: надо поднять на свои плечи чужой груз и унести его.
Ричарди подумал, что это не слишком отличается от того, что делает он, когда видит мертвеца. Только он не может совершенно ничего очистить.
— Сначала, — продолжал говорить дон Пьерино, — такой труд не был мне противен. Как раз об этом я думал, когда увидел вас. Мне казалось, что так я ближе к моим землякам, что могу помочь им, принося немного утешения. Но это не так: грех не приносит утешения. Грех — рана, после которой остаются шрам и слабость; он будет совершаться снова и снова.
— Тогда какой смысл в уборке грязи, падре?
Дон Пьерино покачал головой и ответил:
— Может быть, никакого смысла. А может быть, огромный смысл. Важно, что люди сами, своими ногами приходят к Богу и приносят ему свое несовершенство. И знаете, комиссар, исповедь никогда не получается такой, как можно было ожидать заранее. Безобидные с виду старушки признаются в ужасных делах, а знаменитые бандиты исповедуются в мелких грешках, достойных ребенка. Такие уж они, скрытые шрамы: у каждого свои.
Ричарди был в каком-то смысле очарован. Так случалось при каждой его встрече со священником. Вера дона Пьерино была практической и приносила реальную пользу обществу. Она не была похожа на пустые слова и далекие от жизни догмы иезуитов, у которых Ричарди учился в детстве. Однако время шло, а эта долгая ночь не прошла для него бесследно.
— Падре, я не хочу отнимать у вас слишком много времени. Мне сказали, что вы служите мессу в доме герцогов ди Кампарино.
Подвижное смуглое лицо дона Пьерино сморщилось от печали.
— Да. Бедная герцогиня. Это ужасно! Значит, вы занимаетесь этим делом. Я думал, что нет.
— А почему вы так решили? — удивился Ричарди.
Помощник настоятеля пожал плечами и развел руками.
— Это влиятельная семья. А вы сами знаете, что у вас репутация не слишком дипломатичного человека.
— Я не думал, что так знаменит, — покачал головой комиссар. — Вчера со мной говорил обо мне самом один журналист, сегодня вы. Да, падре, я не дипломатичный человек. Меня интересует истина, и я ее выясняю. А вы, при вашем роде занятий, хорошо знаете, что истина не дипломатична.
— Комиссар, я бываю там, где нужно утешение. Часто это места, где с полицией знакомы и где ее боятся. О вас плохого не говорят. Говорят только, что вы молчаливый и загадочный человек. Некоторые суеверные люди — у меня их слова вызывают только улыбку — даже утверждают, что вы приносите несчастье и дружите с дьяволом. Но бедняки едины во мнении, что вы никогда не отправите в тюрьму невиновного. Скажите мне, если можете, что вы хотите знать.
— Все, что вы готовы рассказать, падре. Например, об отношениях между тремя членами герцогской семьи. О прислуге. И о друзьях герцогини.
Лицо дона Пьерино стало печальным.
— Почему вы меня оскорбляете, комиссар? Может быть, вы считаете, что мое дело — собирать сплетни? Я прихожу утешать тяжелобольного человека, который не имеет сил даже стоять на коленях. Разумеется, я не слежу за тем, кого члены семьи принимают в доме и что они говорят друг другу.
— Нет, что вы, падре, — Ричарди энергично покачал головой, — даже не думайте такого. Я знаю, что вы за человек. Но в этом доме случилось ужасное дело и снова может случиться что-то ужасное. Если использовать ваше сравнение, то убийство — это рана, которая часто открывается снова. И я хочу помешать этой ране открыться. Я не прошу вас пересказывать мне сплетни: меня они тоже не интересуют. Расскажите мне только о ваших впечатлениях.
Священник улыбнулся: слова комиссара его успокоили.
— Я мало могу вам сказать: прихожу служить мессу, а потом ухожу. Экономка, синьора Кончетта, такая молчаливая и тихая, что иногда пугает меня своим внезапным появлением. Привратник Шарра — смешной маленький человек, который проводит время, поливая гортензии или гоняясь за своими детьми. Я никогда не видел, чтобы дети ели так много, как эти. Жена Шарры не видна и не слышна. Я бы сказал, что ран, о которых вы говорили, нет в душах прислуги особняка.
— А герцог?
— Герцог совершил ошибку. Когда-то он остался один с сыном, у которого трудный характер и с которым он всегда имел очень мало общего. И поверил, что сможет снова помолодеть, если будет иметь рядом с собой молодую женщину. Но потом он заболел. Постепенно он утратил интерес к мирским делам и условностям. Знаете, комиссар, он хороший человек. Он не боится смерти. Для него смерть — лишь конец боли и возможность соединиться с первой женой, которую он очень любил.
Однако комиссар помнил, с каким презрением старый герцог говорил о своей второй жене.
— Но к герцогине он относился с досадой и возмущением: я это заметил, когда мы его допрашивали.
— Я думаю, что такая досада — свойство человеческой природы, — ответил священник. — Герцог умирает. А герцогиня вела себя… свободно и плыла по течению жизни, как лист плывет по реке. Она не была коварной, она просто была подвижна и полна жизненных сил — как некоторые дети, когда играют тряпичным мячом. Я редко видел ее: полагаю, она была не очень религиозной. Может быть, муж не мог ей простить того, что она полностью потеряла интерес к дому и семье. Этого я не знаю: он никогда не говорил со мной о ней.
Ричарди задумался, а потом задал новый вопрос:
— А сын герцога? Какие отношения были у него с мачехой? Об этом все говорят уклончиво, кроме него самого, а он ясно и недвусмысленно сказал, что ненавидел ее.
Дон Пьерино пожал плечами.
— Этторе — необычный человек. Он очень культурный и очень религиозный. Но он молодой мужчина, и у него очень строгие принципы. Он до сих пор не простил отцу, что тот женился во второй раз, и поэтому порвал с ним все отношения. Я думаю, что они уже несколько лет не разговаривали друг с другом. Герцогиня была полной противоположностью несчастной матери Этторе, а память о матери у него очень сильна и очень важна для него. Я считаю его поведение нормальным. Но повторяю вам: по моему мнению, он не способен на насилие — он очень религиозный человек.
— А как он живет, падре? У кого он бывает? Как получилось, что он не женился?
Дон Пьерино немного помедлил в нерешительности, потом опять улыбнулся и ответил:
— У каждого человека свой характер и свои друзья, разве не так, комиссар? По-моему, вы и я тоже не женаты. Каждый из нас шел своим путем, и ни на одном из этих путей не было жены и детей. Может быть, их нет и на пути Этторе. Бог создал нас не для того, чтобы мы их имели. И наше призвание не в том, чтобы их иметь.
Ричарди долго смотрел на спокойное лицо помощника настоятеля, стараясь уловить нить его мыслей. Наконец он сказал:
— Хорошо, падре. Благодарю вас за помощь. Сегодня будут похороны. Службу проведете вы?
— Да, комиссар. Полагаю, что я почти духовник этой семьи.
— Значит, до встречи в особняке: я думаю, что мы с бригадиром Майоне тоже придем на похороны.
Встреча прошла не так, как Ливия надеялась в своих самых розовых мечтах, но все же неплохо. Заканчивая накладывать макияж перед зеркалом в своем номере отеля «Везувий» — в комнате, наполненной солнцем и запахом моря, — Ливия на следующий день после встречи в «Гамбринусе» с Ричарди думала о нем.
Он был таким, каким она тысячу раз вспоминала его за последние месяцы — сумрачным и загадочным. Эти его глаза, холодные и прозрачные как стекло, зеленые как море зимой, смотрели на нее пристально, но без мужского интереса. Он ничего не делал, чтобы выглядеть привлекательно — а все-таки был привлекательным. И еще каким привлекательным! Он был не похож ни на одного знакомого Ливии мужчину из тех, кто ухаживал за ней, и это было чудесно! Конечно, он мог быть грубым и несговорчивым и казался неприступным. Но чуткость Ливии помогла ей ощутить за немного резкими манерами нежность, способную сделать счастливой женщину, которой удастся заставить его проявить эту нежность.
Проводя помадой по губам, Ливия думала о руках Ричарди — о его изящных нервных ладонях, которые он часто прятал в карманах. И о том, что она, должно быть, почувствует, когда эти ладони станут скользить по ее телу — сначала робко, а потом все уверенней.
Она слегка склонила голову набок и изобразила самую обольстительную из своих улыбок. Из зеркала на нее смотрело лицо женщины в расцвете красоты — колдовские черные глаза, большие и влажные, рот приоткрыт, и между губами видны ослепительно-белые зубы, кокетливая ямка на подбородке. Ливия решила, что в этот же вечер пойдет к управлению полиции и уведет Ричарди с собой, когда у него закончится смена. Она не станет слушать никаких оправданий — притворится, что людской поток случайно вынес ее к дверям управления, и не оставит Ричарди никакого права на отказ.
В конце концов, она — Ливия Лукани. Ни один мужчина, каким бы он ни был сдержанным и серьезным, не может ей сопротивляться.
Майоне заглянул в кабинет Ричарди.
— Добрый день, комиссар, — поздоровался он. — Сегодня еще жарче, чем вчера, хоть и кажется, что такое невозможно. Принести вам немного кофейного напитка, только что сваренного?
Ричарди покачал головой:
— Ради бога, не будем прибавлять к одной беде другую: день и так начался плохо. Входи и садись. Попробуем понять, насколько мы продвинулись.
Майоне рухнул на один из стульев, стоявших перед письменным столом. В кабинете был полумрак: Ричарди, как обычно, открыл ставни лишь наполовину, защищаясь от утреннего солнца. С улицы доносились звуки просыпающегося города. Внезапно воздух был разорван гудком отплывающего корабля.
— Хорошо тем, кто уезжает, верно, комиссар? Иногда даже мне хочется уехать отсюда. Новые страны, новые лица. Кто знает, лучше это было бы или хуже.
— А чего бы тебе хотелось? Не думай, что в другом месте жизнь другая: люди везде одинаковы по своей сути. Везде те же чувства и те же преступления. Сегодня мы идем на похороны герцогини.
— Вы хотите туда пойти, комиссар? — удивился Майоне. — Как же так? Мы ведь никогда не ходим на похороны. Там нас встретят с любопытством и недоверием — мы же полицейские.
Ричарди оперся локтями о стол, сцепив пальцы.
— Я это знаю, — ответил он. — Но обычно мы не ходим на похороны, чтобы не создавать трудностей для семьи. А в этом случае я не думаю, что наше присутствие помешает семье. Мне интересно посмотреть, кто там будет, а кто нет, и какие лица будут у тех, кто придет.
Майоне попытался понять, на кого нацелены подозрения комиссара.
— О ком вы думаете? — спросил он. — На мой взгляд, судя по тому, что мы знаем, главные подозреваемые — Капече и сын герцога, Этторе Муссо. Именно те двое, кого этот придурок Гарцо велел нам оставить в покое. В этом-то и беда!
— Вот именно, — согласился с ним Ричарди. — Этторе не скрывает, что ненавидел герцогиню, и все, с кем мы говорили, подтвердили его слова. Даже дон Пьерино, у которого я побывал сегодня рано утром, признал, что отношения пасынка и мачехи не были добрыми. А ты ведь знаешь: он признает, будто что-либо не в порядке, только если непорядок будет очень заметен.
— Но по-моему, комиссар, не нужно недооценивать и герцога, которому могла помочь экономка. Мне кажется, что у нее достаточно силы и она готова сделать все, что скажет герцог. А герцог, на мой взгляд, не очень-то желал добра жене.
Ричарди, погруженный в размышления, ответил:
— Это тоже верно. Еще есть Капече, у которого, если тебе не удастся найти какого-нибудь свидетеля, нет алиби. И сын герцога, у которого алиби тоже нет. Вот что: разделим обязанности, так мы выиграем время. Мне Этторе, тебе Капече. Кроме похода по трактирам, собери сведения о его семье, о том, какую жизнь он ведет, узнай его адрес и так далее. У нас мало времени, и мы должны действовать тихо, иначе Гарцо нас остановит.
Майоне улыбнулся:
— Извините меня за дерзость, комиссар, но вы не должны говорить мне, чтобы я вел себя тихо. Это вы иногда задаете людям вопросы, которые похожи на пощечины. И таким тоном… Пообещайте мне хотя бы, что если решите поговорить с журналистом, с герцогом или с его сыном, то сначала дождетесь меня, и мы сделаем это вместе. Так я смогу быть вашим свидетелем.
— А кто тебе поверит, ты же лжив, как фальшивая монета! — пошутил Ричарди. — Ну, пойдем! Не будем заставлять герцогиню ждать.
«Знаешь, мама, я вспоминаю себя. Я вспоминаю время, когда мы были вместе, смеялись, разговаривали. Когда я даже мог выбирать, с кем говорить. Когда мой отец сидел рядом со мной и помогал мне учиться. Я помню, как он держал мою ладонь, сжимавшую перо, окунал это перо в чернильницу и помогал мне писать. Я помню даже страницы, заполненные штрихами, и запах бумаги.
Я помню, мама. Я помню, как шел по Вилле — мои ладони в ваших руках, ты с одной стороны, он с другой. Вы улыбались и здоровались с людьми, которых встречали, он иногда снимал шляпу. Ты была прекрасна, мама. Кто знает? Может быть, и ты вспоминаешь сейчас, какой красивой была, когда улыбалась.
Потом вы больше не были рядом — ты с одной стороны, он с другой. Может быть, меня что-то отвлекло, и поэтому я не сразу заметил ваше отсутствие, но с какого-то момента вас больше не было рядом. Когда человек уже не ребенок? Когда он большой и сильный и может сам принимать решения? Или когда он умеет помогать другим? Или когда он работает и имеет своих детей?
Знаешь, мама, по-моему, человек взрослый, когда он видит. А если он видит, то должен вмешиваться и находить решение.
Или по меньшей мере должен пытаться сделать это».
Когда Ричарди и Майоне обогнули угол площади Санта-Мария ла Нова, они увидели перед собой обычные похороны высокого класса. Уже приехал катафалк, который сам по себе был зрелищем. Восемь запряженных попарно вороных лошадей, огромных и высоких, покрытых пеной от тяжести и зноя. У каждой лошади на голове был высокий черный султан, черной была и упряжь. Эти прекрасные, специально выдрессированные животные не издавали ни звука — не стучали копытами, не ржали, не фыркали. Они были впряжены в настоящую карету стиля барокко, украшенную сложной инкрустацией из дерева, гипса и прозрачного стекла. Последняя поездка на высшем уровне, под восхищенными взглядами всех присутствующих — кроме самого пассажира.
На площади стояла неестественная тишина. Около особняков и церкви собралась возле оград разнородная толпа. Только вокруг катафалка было пусто, словно люди не хотели заразиться самой знакомой им разновидностью смерти. Кучер, в черном фраке с длинными фалдами и таком же черном цилиндре, стоял с хлыстом в руке возле заднего колеса, которое было выше, чем он. Впереди восемь музыкантов, которые пойдут впереди процессии, играя похоронные марши, напрасно искали хотя бы клочок тени, курили и жаловались на жару. Солнце вспыхивало золотыми искрами на музыкальных инструментах, пока лежавших на земле.
При появлении двух полицейских по толпе сразу же пронесся шум, словно в лесу поднялся ветер. Сзади друзей, представителей власти и тех, кто просто хотел быть рядом с влиятельной семьей в такую минуту, собрались сотни любопытных: убийство герцогини произвело огромное впечатление, хотя пресса, выполняя директиву, уделила ему мало места, однако намекала, очень туманно, что это мог быть обычный неудавшийся грабеж. Герцогиня сама без всякого стыда выставляла напоказ свою жизнь, и даже ее смерть оказалась открыта для посторонних глаз.
Все ждали, когда из особняка вынесут гроб. По просьбе герцога заупокойную службу провел дон Пьерино в семейной часовне, куда труп герцогини на рассвете привезли из морга. Значит, всем собравшимся оставалось приветствовать гроб во время его короткого пути от ворот до катафалка, а потом идти в процессии по улице до кладбища Поджореале.
Однако большая церковь на площади громко и гулко требовала внимания к себе мрачным и равномерным похоронным звоном своих колоколов.
Ричарди огляделся. В первом ряду, среди представителей городской власти, он узнал префекта и начальника управления полиции с женами. Рядом с ними, на шаг позади остальных, но на очень заметном месте, стоял Гарцо. На мгновение взгляды комиссара и его начальника встретились, и Ричарди прочел в глазах Гарцо немой упрек в свой адрес за неуместное присутствие здесь. Комиссар выдержал этот взгляд и даже не кивнул ему в знак приветствия.
Возле катафалка, у стены особняка и даже напротив него, у решетчатой ограды церкви стояло много венков. На черных лентах были написаны имена семей, отдававших последние почести герцогине.
Майоне, как всегда казавшийся полусонным, сосредоточил свое внимание на толпе. Группы, из которых она состояла, вели себя противоположным образом. Те, кто плакал и непритворно горевал, молодые и хорошо одетые, были, очевидно, товарищами герцогини в ее веселых набегах на город и вместе с ней оживляли ночную жизнь высшего общества. Их было немного. Другие имели смиренный вид и чувствовали себя неловко. Они были одеты в черное, их лица ничего не выражали. Это были представители власти и знатнейшие люди города, они пришли сюда из уважения к старому герцогу и его семье. Сзади этих двух групп стояла неизбежная толпа любопытных. Их привлекло то, что умершая была известной распутницей и закончила свою жизнь так ужасно.
Бригадир поискал взглядом Капече, но не увидел его ни в первых рядах, что было понятно, ни в толпе. Вероятно, он не знал, когда состоятся похороны. Это можно было понять.
Из открытой половины ворот на улицу вышел дон Пьерино, одетый в траурное облачение. Рядом с ним шли два служки. Сзади четыре могильщика несли на плечах гроб из темного дерева, расписанный историческими сюжетами. Священник благословил гроб, который могильщики потом с заметным трудом поставили в катафалк. Солнце стояло уже высоко, и жара была невыносимой.
На пороге парадного входа появился герцог в кресле на колесах. Казалось, вывезли еще один труп. Его неестественная бледность, страшная худоба рук и ног и ужасная тощая шея, для которой была слишком велика горловина рубашки, отсутствующее выражение его лица говорили о смерти ясней, чем катафалк, лошади и гроб. Черный, дополненный черными же галстуком и туфлями костюм, который он в последний раз надевал еще до болезни, позволял представить, каким раньше было его тело и как сильно обглодала его болезнь.
Кресло катила Кончетта, как всегда внушительная и молчащая. Лицо у нее было бесстрастное. На шаг позади нее шли супруги Шарра. Жена плакала, прижимая ко рту носовой платок. Муж был серьезен, его глаза над огромным носом были полны горя. Шапка и куртка были ему так велики, что в этой ситуации он казался комическим персонажем трагедии. Все влиятельные люди из числа присутствующих мгновенно выстроились перед герцогом в очередь, стали пожимать ему руку и произносить короткие соболезнования. Комиссару и бригадиру казалось, что всем не терпится поскорей уйти отсюда — не только из-за жары, но и из-за чувств, которыми было пропитано это место.
Через несколько минут произошло то, о чем рассказывали много месяцев подряд. На пороге появился Этторе, в белом костюме с красным галстуком, с тростью в руке. Соломенная шляпа, тоже белая, бросала тень на его прекрасно выбритое лицо, на широко улыбающийся рот под тонкими усиками. В его одежде не было никаких знаков траура — ни повязки на руке, ни черного банта в петлице, где красовалась великолепная гардения. Он дружески поздоровался с префектом, выражавшим свое почтение герцогу, и ушел, что-то насвистывая.
Если бы кто-то бросил бомбу в центр площади, шума было бы не больше. Толпа загудела так громко, что дон Пьерино, погруженный в чтение молитвы над гробом, вздрогнул, растерянно повернулся на месте и увидел уходящего Этторе. На подвижном лице священника отразилась глубокая печаль. В задних рядах толпы даже раздался короткий смешок, а вслед за ним — чей-то голос, требовавший проявлять уважение.
Наблюдательный пункт Ричарди находился близко к входу, и благодаря этому комиссар заметил быстрый обмен взглядами между Кончеттой и Мариуччей, как будто обе женщины нашли подтверждение чему-то, о чем раньше говорили между собой.
Участники процессии, которая должна была сопровождать герцогиню на ее последней прогулке, стали строиться по порядку. Кончетта решительно прекратила приветствия и увезла герцога обратно в особняк. За все это время выражение лица больного ни разу не изменилось. Ричарди подумал, что у герцога, должно быть, сейчас совсем не осталось сил. За гробом встали дон Пьерино и два его служки, рядом с ними — супруги Шарра и пожилые супруги, дальние родственники герцогини. Дальше выстроились представители власти, а сзади них — толпа. Когда дверь катафалка была закрыта, кучер влез на козлы и щелкнул хлыстом. Оркестр заиграл похоронный марш Шопена, и лошади зашагали в такт музыке.
Ричарди и Майоне разделились, вошли в толпу на расстоянии нескольких метров от первых рядов и смешались с ней. Теперь их слух стал улавливать то, что говорилось вполголоса. Большинство этих фраз касалось семьи Кампарино, представления, которое только что устроил Этторе, несчастного герцога и того, как мало ему осталось жить. Было немало суждений морального характера по поводу герцогини, и во всех таких случаях она проигрывала по сравнению с первой женой герцога.
Ричарди заметил, что многие задают себе вопросы о Марио Капече. Где он сейчас и что делает? Хватит ли у него наглости появиться здесь и если да, то когда он появится?
«Я провожаю тебя, любимая. Я пройду с тобой весь путь, каждый его шаг. Я останусь с тобой столько времени, сколько смогу, все те немногие минуты, которые мне будут даны.
Я останусь с тобой, потому что для меня ты не умерла и никогда не умрешь. Потому что мои руки, мое тело не проживут ни минуты, если ты не существуешь. Я несу тебя в своей душе, потому что подарил тебе эту душу, и теперь она — твой дом. Никто и ничто не может унести тебя из него — ни эти лошади, ни эта ужасная музыка, ни притворная боль на лицах тех, кто присвоил себе право быть ближе к тебе во время проводов.
Что они знают о твоей улыбке, о твоих словах, о твоем дыхании в минуты нашей близости? Что они знают о моей любви и о тяжести, которую я чувствую в груди?
Поэтому я здесь. Но я скрываюсь, чтобы никто не узнал меня и не решил, что обязан подойти ко мне и сказать, что это не мое место.
И все же это мое место. Мое место — как можно ближе к тебе.
И если кто-нибудь захочет прогнать меня отсюда, я убью его своими руками».
Похоронная процессия должна была пройти первую половину проспекта Умберто, а потом разойтись по площади Николо Аморе. Неаполитанцы называют этот путь Прямая дорога до Четырех дворцов. И эта дорога не короткая, особенно под таким жгучим солнцем. С каждым парадным шагом восьми лошадей толпа редела: люди в ней постепенно начинали понимать, что теперь, когда участников пьесы стало меньше, представление скоро закончится.
На пути процессии закрывались двери еще открытых магазинов, женщины крестились, а мужчины подносили руку к шляпе, по-военному отдавая честь. Ричарди подумал, что, возможно, эти незнакомые герцогине люди, которые расступаются перед ее гробом, жалеют о ней более искренне, чем те, кто пришел на похороны лишь ради приличия. Среди многих людей, которые, стоя вдоль улицы, приветствовали процессию, был и теперь уже давний знакомый комиссара — призрак человека, забитого насмерть. Он выплюнул из разбитого рта, вместе с кровью и осколками зубов, свои слова:
Ричарди не стал поворачиваться и смотреть на него, но оценил иронический смысл, который приобрела эта фраза, обращенная к участникам шествия. Действительно, их много, а он сейчас один. И еще верней то, что большинство из них — шуты и паяцы, подумал он, глядя на маленькую лысину на затылке заместителя начальника Гарцо, до которой было метров десять.
Когда процессия вошла на площадь и дон Пьерино произнес последнее благословение, от толпы осталось не больше пятидесяти человек.
Именно в этот момент Майоне узнал силуэт Капече, прежде чем журналист ушел в сторону порта. Марио прятал свое лицо за темными очками и широкими полями шляпы. Бригадир узнал его не по чертам лица, а по поникшим плечам и ногам, потерявшим гибкость из-за ужасных душевных страданий, пережитых журналистом в последние дни. Майоне подал знак комиссару. Тот кивнул в ответ, и бригадир пошел за Капече. Он хотел знать, куда тот направился.
Ты идешь за ним, внимательно следя, чтобы он тебя не увидел. Тебе это нетрудно: ты знаешь, как можно остаться незамеченной. Ты так долго вычеркивала себя даже из собственных мыслей. Его невнимание принесло тебе этот последний подарок — сделало тебя невидимой.
Ты старательно выбрала одежду — темное неприметное платье и вышедшую из моды шляпку, ты обула свои старые, потерявшие форму ботинки. И смешалась с толпой. Ты узнала его сразу, еще до того, как увидела: до сих пор чувствуешь его своей кожей. Когда речь идет о нем, тебе не нужны ни глаза, ни уши.
Ты долго наблюдала за ним издали. И заметила его горе по маленьким, незначительным жестам. Никто не мог понять их значение, и никто не понял — кроме тебя. Эта площадь полна людей, но, в сущности, на ней сейчас только трое — он, ты и она. Как всегда, как вы привыкли за много лет. Подумав об этом, ты улыбнулась. Ты прошла за ним весь этот путь под безжалостным солнцем, и не падала в обморок, и не шаталась. Она делает шаг, он делает шаг. И ты делаешь шаг. И разумеется, никто тебя не видел. Никто тебя не узнал. Вы были только втроем.
Но для нее это был последний раз. Ты снова улыбаешься под прикрытием шляпки. Из-за жары кажется, что стены далеких особняков дрожат.
В сущности, ты должна была сделать это для него.
Ричарди подошел к дону Пьерино.
— Падре, мне хотелось поздороваться с вами. Я полагаю, эти похороны были не такими, как обычно.
Маленький священник обливался потом под рясой и траурным облачением. У дона Пьерино было необычное для него, очень грустное выражение лица.
— Знаете, комиссар, похороны всегда причиняют боль и вызывают печаль. Это естественно. Похороны — настоящий праздник боли, уныния, тоски об отсутствующем. Моя обязанность — утешать, убедить человека в мрачную минуту его жизни, что разлука продолжится лишь одно мгновение. Что нет исчезновения, нет отсутствия. Что он еще увидится с умершим в лучшем мире. Может быть, вы не верите в это, комиссар, но это возможно — снова увидеть того, кто умер.
Ричарди поморщился:
— А кто вам сказал, что я не верю в это, падре? Никто не знает лучше меня, что мертвые не исчезают, а оставляют после себя видимый след своей боли. А для того, чтобы устранить эту боль, существуем мы — правосудие.
Дон Пьерино покачал головой:
— Боль устраняет другое правосудие, комиссар, не то, которое существует в этом мире. Впрочем, на этот раз я чувствовал себя почти бесполезным. Я, конечно, сопровождал свою сестру в пути, который ведет к лучшему дому. Но вокруг нее я не чувствовал ни любви, ни горя. Если они и были, то слишком слабые. И утешать было некого, кроме доброй Мариуччи Шарры. Но ее горе — страдание простодушного человека: оно как пришло, так и уйдет.
Именно на эту тему Ричарди хотел бы поговорить подробней.
— Все-таки, падре, мне это кажется странным. Конечно, герцогиню не очень любили. Но, как я понял, она не была злым человеком и не сделала так много плохого, чтобы не иметь ни одного близкого человека — даже среди этих людей.
Лицо священника снова стало печальным.
— Иногда зло причиняют, не зная об этом, — сказал он. — Это одна из величайших уловок дьявола, комиссар. И меня удивляет, что вы каждый день имеете дело со злом, а не знаете об этом. Дьявол подмешивает зло к добру, боль к любви. А потом прячет это зло, делает его таким, что оно неотличимо от добра. Например, человек, который любит кого-то и не обращает внимания ни на что, кроме своей любви, причиняет боль другому человеку. От сильного смеха человек плачет. Подумайте об этом комиссар. Кто знает, может быть, именно тогда вы найдете ответ на свои сомнения.
Сказав это, дон Пьерино влез на козлы катафалка и уехал в сторону Поджореале. Этот последний отрезок пути полагалось проехать только ему.
«Я шел за тобой. Я дождался, пока ты выйдешь из дома. Ты думала, что я у друзей, но я спрятался в одном из подъездов и ждал.
Знаешь, мама, я научился угадывать тон твоих слов, даже если ты произносишь их только в уме. Я угадываю их по выражению твоих глаз, по движению твоей ладони, по тому, в какие комнаты ты заходишь, а в какие нет. Со временем человек обучается такому. И кроме всего прочего, мы думаем об одном и том же, даже если не разговариваем друг с другом. А те, кто думает об одном и том же, мыслят одним и тем же образом.
Сегодня утром я понял, что ты хотела выйти из дома, и догадался, куда ты собиралась пойти. Я это понял по скрипу двери шкафа со старыми платьями — того, который никогда не открывается. Я услышал, как ты встала на стул, чтобы взять что-то с полки для шляп. Я даже услышал, как ты тихонько напеваешь, а ты считала, что я еще крепко сплю. И я был прав.
Я шел за тобой, шаг за шагом, по другому тротуару, прячась за людьми. Но я мог бы даже обогнать тебя, потому что знал, куда ты шла. Когда собрались все эти люди, я почти потерял тебя. Но он тоже был там. Я увидел его раньше, чем тебя, и отошел подальше. Я смотрел на вас, а вы стояли рядом друг с другом — и были так далеко друг от друга. Я снова пошел за вами, шаг за шагом, не теряя вас из виду. У каждого из вас было свое горе, свой близкий человек, которого нет рядом. И у меня было горе, но свое.
Мы шли вместе, мама, но у каждого из нас была своя похоронная процессия и свой умерший, которого он оплакивал».
Майоне шел по переулкам за журналистом Капече, прекрасно понимая, что тот бродит по городу без цели.
Время от времени Капече останавливался, доставал носовой платок и проводил им по лицу. «Вытирает пот и слезы», — подумал бригадир. В какой-то момент полицейский увидел, как журналист зашел в кабачок, где продавалось вино. Прождав полчаса, Майоне ушел, поняв, что Капече выйдет оттуда в таком состоянии, что не будет опасен ни для себя, ни для других.
Похороны герцогини показались бригадиру полиции очень печальными. Майоне подумал о том, как хоронили его сына Луку. Он вспоминал эти похороны сквозь туман ужасной боли, которую испытывал тогда и продолжал испытывать теперь. Там, возможно, было меньше людей. И уж конечно, он не смог бы нанять восемь лошадей или оркестр, который играл бы похоронный марш. Но он чувствовал вокруг любовь к сыну — любовь семьи, любовь сослуживцев, любовь всего квартала. В этом Майоне был уверен.
Бригадир вспомнил допрос герцога, его хриплый голос, ужасную жару, удушливый запах смерти в комнате больного. Но вспомнил и слова герцога, которые глубоко тронули его душу: человек умирает, когда больше ничего не значит ни для кого. Майоне, с его простой душой, продолжал размышлять над этой фразой человека, покидавшего мир в тишине. Если это утверждение верно, то верно и противоположное. А значит, его Лука не умер. Потому что он каждый день слышит безудержный смех Луки, на каждом углу видит его фуражку, которую Лука так не по уставу сдвигал на затылок. Потому что он каждый день узнает выражения лица Луки на лицах его матери и братьев.
Через два часа, на пороге шестой таверны, Майоне окончательно понял, что его расследование в питейных заведениях не приведет ни к чему. Причин для неудачи было много. Во-первых, он не мог надеяться, что преодолеет недоверчивость хозяев, которые настороженно относились к полиции, потому что каждому из них было что скрывать или по меньшей мере было чего стыдиться. Во-вторых, ночью у них было очень много посетителей, и они не могли запомнить кого-то одного, а Капече к тому же вряд ли был расположен к беседе. И в-третьих, те, кто пытался с ним заговорить, чувствовали, что с человеком, которого ищет полиция, у них больше общего, чем с полицейским, и отвечали на вопросы соответственно. Итог — ужасное количество пота, сотни литров слюны во рту при виде всевозможной еды и никаких результатов.
Майоне вытер лоб большим носовым платком, ослабил узел галстука и решил, что ему пора снова увидеться с Бамбинеллой.
Мария Коломбо из своей кухни наблюдала за тем, как ее дочь в маленькой столовой дает внеклассный урок трем малышам. Двое из них были дети-близнецы состоятельного коммерсанта, оптового торговца лесом, третий, маленького роста и смуглый, с очень живыми глазами, был внуком привратницы.
Энрика часто рассказывала матери о том, что этот третий мальчик очень умен и выполняет задания в два раза быстрее, чем близнецы, хотя младше их на два года. Семья коммерсанта аккуратно платила Энрике за уроки крупную сумму, а от семьи привратницы девушка получала только множество улыбок и слов благодарности. Когда Мария указывала на это дочери, слышала в ответ: «Не хлебом единым жив человек». «Вот что в характере Энрики приводит меня в ярость: у нее нет ни капли здравого смысла», — подумала Мария. В вопросе замужества, о котором мать и дочь уже так много говорили, основное различие между ними было то же самое — здравый смысл. «Неужели я одна во всем доме осознаю, что время проходит, молодость сменяется старостью, и скоро Энрике не поможет даже ее свежесть? — спрашивала себя Мария. — Или Энрика думает, что может вечно ждать принца, который приедет на белом коне и сделает ее принцессой?»
К тому же дочь была не настолько красива, чтобы покорить мужчину с первого взгляда. Мария, ее мать, имела мужество первой признать это и решила в конце концов взять дело в свои руки и заставила мужа пригласить в гости семью Фьоре.
Целый день Мария решительно ждала неизбежного столкновения с Энрикой. Она знала, что за мягкостью и спокойствием дочери не скрывается покорность. И понимала, как нелегко будет заставить дочь смириться с тем, что ей навязали чужую волю. Но это было сделано для блага Энрики. Поэтому мать сумеет ответить ударом на каждый удар дочери, даже если из-за этого та на несколько недель перестанет ее любить. Потом Энрика все поймет и скажет ей спасибо.
Для этого и нужны матери.
Майоне во второй раз за три дня постучал в дверь Бамбинеллы.
— Бригадир! Я что, уже могу считать, что вы за мной ухаживаете? В следующий раз принесите мне что-нибудь в подарок — цветок или пирожные. Я отведу вас к моей маме, мы с ней поговорим, и все будет слажено.
Майоне еще тяжело дышал после подъема по лестнице и насквозь промок от пота.
— Повезло тебе, что мне не хватает сил даже дышать, не то я послал бы тебя… сам знаешь куда. Не позволяй себе такие шутки со мной, понятно? Не то однажды я приду к тебе в последний раз, запру тебя здесь и выброшу ключ!
Бамбинелла кокетливо поднес ладонь ко рту и усмехнулся.
— О Мадонна, до чего мне нравятся горячие мужчины! Хорошо, бригадир, не буду вас гневить. Я лишь хотел сказать, что буду верно ждать вас и знаю, что рано или поздно вы решитесь. Главное, запомните, для вас это будет бесплатно.
Майоне попытался дать Бамбинелле пощечину, от которой тот уклонился изящным движением. Оба не выдержали и рассмеялись.
— Бамбинелла, дело в том, что случай с герцогиней довольно сложный. И главная сложность не в самом преступлении, а в том, что мы не можем работать свободно.
Бамбинелла, одетый, как обычно, в шелковое кимоно, подошел к столу, за которым сидел до прихода Майоне.
— Понимаю, бригадир: вы работаете среди печати, знати, властей. Среди всех разрядов людей, которых нельзя легко схватить и отправить на каторгу, как женщин вроде меня. Значит, для вас лучше, если убит бедный человек? Верно?
Майоне грозно понизил голос:
— Нет, не лучше! Что ты себе позволяешь?! Почему это ты решил, что бедным людям бригадир Рафаэле Майоне уделяет меньше внимания? Смотри, как бы я за такие слова не врезал тебе ногой так, что ты полетишь до самой каторги!
Бамбинелла на этот раз не пытался скрыть свой смех. Смеясь, он выглядел более естественно и меньше играл женщину; звук его голоса напоминал конское ржание.
— Как же мало надо, чтобы привести вас в ярость, бригадир! Я знаю, знаю: вы и ваш красавец комиссар, который приносит несчастье, одинаково относитесь к бедным и богатым людям. За это мы вас и уважаем. И потом, если бы я так думал, как по-вашему, стал бы вам помогать?
Когда Бамбинелла сел, Майоне заметил перед ним огромное блюдо с жареными анчоусами.
— Это что, заговор? Здесь едят в любой час дня и ночи! Вы что, все сговорились и начинаете есть, когда видите меня? Когда это люди ели в три часа дня, хотел бы я знать?
Бамбинелла ответил с полным ртом:
— Дело в том, бригадир, что за завтраком мне не хотелось есть, и я съела (иногда этот мужчина, считавший себя женщиной, говорил о себе в женском роде) только немного фрезеллы[53] с помидорами. Потом пришел Джиджино, торговец рыбой, мой сосед снизу, который иногда… ну, вы понимаете. Кстати, надо вам сказать, что у него есть жена, просто отвратительная. В общем, денег у него нет, но я его жалею. А он расплачивается по своим обязательствам рыбой — приносит несколько анчоусов, морского карася или морского леща. Анчоусы хороши, когда свежие; если бы я сразу не приготовил, при этой жаре пришлось бы их выбросить. Пожалуйста, берите сколько надо, угощайтесь! Их здесь целых два кило, я же не смогу все съесть один. Подождите: сейчас я принесу второе блюдо и вилку.
Майоне повалился на шаткий диван и погрозил Бамбинелле пальцем:
— Не надо! Я дал обет и не могу его нарушить. Лучше сделай вот что: расскажи мне все, что знаешь, о Марио Капече и его семье.
Бамбинелла широко раскрыл подведенные черной тушью глаза от неподдельного удивления.
— Значит, виновен он? Так мне и сказала та моя подружка, которая работает в Салоне Маргерита.
— Постой! — поднял руку бригадир. — Я этого не сказал. Я даже сомневаюсь, что это был он, хотя у него и нет алиби. Дело в том, что мы должны хорошенько проверить все предположения, чтобы отбросить неверные. Поэтому не рассуждай, а просто расскажи мне то, что знаешь. И сначала проглоти то, что жуешь, потому что, говоря с анчоусами во рту, ты будешь выглядеть еще противнее, чем обычно.
— Спасибо, бригадир, вы всегда ведете себя как настоящий джентльмен. Разговаривать с вами — удовольствие, которое такой человек, как я, ценит высоко. Так вот, Капече… То, что о нем знаю, я уже сказал вам позавчера. Он не бывал в обществе, пока не сошелся с герцогиней. Он был журналистом, и даже хорошим. Потом, пять или шесть лет назад, начал встречаться с ней и стал появляться на публике. Но я никогда не слышал ничего о нем без герцогини — в том смысле, что говорили всегда о них обоих вместе.
— А сколько времени продолжалась их связь?
Бамбинелла ответил не сразу: он старательно жевал кусок жареного анчоуса.
— Пять или шесть лет, — сказал он наконец. — Целую вечность. По меркам таких, скажем так, не предусмотренных правилами связей, это была старая пара. Вы ведь знаете, бригадир, что любовниц меняют чаще, чем жен. А эти двое — другое дело: они оставались вместе очень долго.
Полицейский захотел немного узнать о жизни Капече отдельно от герцогини.
— Извини, но как он вел себя с женой, с детьми? Ушел из дома или продолжал жить у себя? Есть ли у него родные — родители или кто-то еще?
— Что я могу вам сказать, бригадир? — Бамбинелла пожал плечами и развел руками. — Про это я ничего не знаю. Думаю, что он, конечно, чаще спал с герцогиней, чем дома. Иногда они всю ночь до рассвета проводили в театрах, кино и ресторанах, и он еще работал. Не думаю, что у него оставалось много времени на семью.
— Как же мне тогда узнать еще что-нибудь? — печально спросил Майоне.
Жара и блюдо жареных анчоусов, которое Бамбинелла методично опустошал, привели бригадира в уныние.
Бамбинелла, продолжая жевать, немного помолчал с отсутствующим видом, а потом его озарило.
— Может быть, я все-таки могу вам помочь, но это будет старая информация. Одна моя подруга, очень хорошая девушка, когда-то служила как раз в семье Капече. Потом ей повезло: она встретила мужчину из квартала Пендино. Он был хозяином маленького извозного дела: держал несколько лошадей и две или три телеги и возил товары из Муньяно… Я вас понимаю, бригадир, но потерпите немного. Я должен рассказывать по-своему, иначе теряю нить рассказа… Так вот, теперь эта моя подруга, ее зовут Джильда, сделала блестящую карьеру: она работает в публичном доме в Торретте и зарабатывает кучу денег. Сейчас ее зовут Жюльетта. Я не помню, сколько времени она служила в семье Капече, но она обязательно сможет рассказать вам что-нибудь новое.
— Ну, Бамбинелла! — Майоне восхищенно покрутил головой. — Иногда ты похож на паука посреди паутины: если ты чего-то не знаешь, то знаком с тем, кто знает. Проводи меня сейчас же к этой синьорине… как ее зовут… Джильде — Жюльетте. Попытаемся немного лучше понять этого Капече.
Ричарди прекрасно знал, куда ему надо отправиться, чтобы он начал что-то понимать в убийстве герцогини Муссо ди Кампарино. Надо пойти домой. Вот именно: он должен снова пройти путь, по которому шел, словно безумный, прошлой ночью, когда искал и не смог найти потерянный сон.
Он снова шагал по улице Толедо, которая теперь задыхалась под ударами солнца, пытался, насколько возможно, держаться в тени особняков, и думал о вихре чувств, который создала вокруг себя герцогиня, и о ее смерти. Эта женщина сделала из своей красоты орудие — чтобы выше подняться в обществе, чтобы развлекаться, чтобы очаровывать. А потом она стала рабыней своей красоты, пленницей чувств, которые эта красота вызывала, но не могла утолить.
«Любовь — одно, а страсть — другое. Вот в чем настоящая разница, — думал Ричарди. — Например, мое чувство к Энрике. Я желаю ей добра, и если тот молодой человек может сделать ее счастливой, я тоже должен быть счастлив. Может быть, это любовь. А боль в животе, тиски возле желудка — это страсть. Воспоминание о ее полных слез глазах, пустота в сердце, дрожь, пробегающая по коже, — это страсть. И невозможность уснуть, ночная улица и сожаление о чем-то, когда тебе не о чем жалеть, — тоже страсть».
Страсть, а не любовь, порождает преступления. Может быть, все эти годы он обвинял любовь в том, чего она не совершает. Кто знает, как можно уничтожить страсть? Возможно, она стирается другой страстью. Его ум, совершенно потерявший управление, переключился на Ливию. Ричарди вспомнил ее лицо и улыбку, ямку посередине подбородка, запах пряностей. И длинные ноги, обтянутые чулками-сеточками, и кошачью походку.
Но прежде всего он вспоминал быстрый поцелуй в щеку, которым Ливия простилась с ним перед уходом. Она поцеловала его, словно это был самый естественный поступок в мире. В тот момент в нем бушевала целая буря чувств оттого, что он увидел Энрику, отсюда растерянность и смущение. Тогда поцелуй показался ему неприятным и почти вызвал отвращение. Но сейчас, проходя под аркой Порт-Альба, чтобы попасть на улицу Костантинополи, он снова вспоминал дыхание Ливии и то, как прижались к его щеке ее губы. Как всегда, он повел себя слишком резко, и теперь раскаивался в этом.
Идти искать Ливию было бессмысленно, но он пообещал себе: если снова увидит ее, то не откажется от удовольствия побыть в ее обществе. В отличие от Энрики Ливия была сильной и независимой женщиной, и он не мог причинить ей зло. У их близости не было будущего, но, возможно, было настоящее.
Он был уже близко к цели и поэтому заставил себя сосредоточиться на том, что должен сделать. «Посмотрим, что живет в доме напротив — любовь или страсть», — подумал он.
Бригадиру Майоне не доставляло много радости идти по городу вместе с Бамбинеллой. Полицейскому были не по душе нескромные манеры, кричащие тона одежды и густо накрашенное лицо трансвестита. К тому же у Бамбинеллы был очень громкий голос и десятки знакомых, а это означало нежные приветствия при встрече и остановки, которые раздражали бы бригадира.
А для Бамбинеллы могло быть опасно выставлять напоказ его дружбу с полицией или даже всего лишь с одним полицейским бригадиром. Жители переулков не любили тех, кто имел такие знакомства. Поэтому оба решили, что встретятся в простонародном квартале Торретта, около моря, рядом с кварталом Мерджелина. Именно в Торретте находился публичный дом, где работала Джильда, сделавшая карьеру бывшая служанка Капече.
Майоне пришел на место первым и задержался возле магазина «Овощи — фрукты». Там он съел две сливы и один абрикос, от которых его голод только усилился. Продавщица хотела, чтобы он считал эти фрукты подарком от нее, но бригадир решил заплатить и настоял на своем: он распространил на всех, кто торгует фруктами, свою нелюбовь к пресловутому Чируццо, худому и назойливому хозяину фруктовой лавки.
Из-за того что бригадир пришел на место раньше, он имел еще один случай испортить себе настроение. Оказалось, что бордель находился не в узком проезде, а на улице, которая пересекала проспект Принцессы Елены. Майоне нашел себе место в тени дерева, примерно в десяти метрах от двери, которая была отмечена латунной табличкой с надписью «Дом мадам Ивонны». У входа царило оживление, и каждый военный, моряк или служащий, который входил в дом или выходил из него, бросал на Майоне взгляд — наполовину насмешливый, наполовину беспокойный: что делает здесь под деревом человек в форме бригадира полиции? Хочет составить список тех, кто ходит в этот дом? Или готовится кого-то арестовать? А может быть, просто набирается мужества, чтобы войти?
Наконец появился Бамбинелла. Он шел, покачивая бедрами, одетый в женское платье с цветочным узором и обутый в туфли на шпильках.
— Извините, бригадир, я два раза должна была остановиться, чтобы выпить что-нибудь. Невероятно жарко, — пояснил он.
Майоне не хотел тратить лишнее время и ответил:
— Ладно, ладно, все в порядке. Теперь войдем туда. Не хватало только, чтобы твоя подруга оказалась занята и нас увидели вместе в зале ожидания!
В публичный дом надо было войти через маленькую деревянную дверь, а потом подняться по крутой лестнице. Наверху лестницы их встретила старуха с метлой в одной руке и ведром в другой; она убиралась на уже чистой лестничной площадке.
— Что такое, все время чисти и чисти. Ни минуты покоя — ни днем ни ночью! — невежливо пробормотала она, отступая в сторону, чтобы пропустить Бамбинеллу и бригадира.
Майоне не удержался и сказал ей, что пришел сюда работать, выразительно посмотрев на нее. Старуха ответила ему таким же взглядом.
Дальше был коридор с красным шелковым ковром на полу, а за ним просторный зал с диванами и стульями у боковых стен. В центре стоял большой деревянный стол в виде кафедры. За ней сидела женщина средних лет. Ее волосы были окрашены в неестественно рыжий цвет, а макияжа на ней было столько, что, застав ее утром, когда она только что проснулась, невозможно было бы узнать. Увидев входящих Майоне и Бамбинеллу, она мгновенно встала со стула, нахмурилась и пошла им навстречу.
— Добрый вечер, бригадир, — заговорила она. — Извините, но я должна вас предупредить, что в моем доме работают только мои девушки. Если вы хотите развлечься с другими особами, я сама могу указать вам двух, но не могу позволить приводить…
Майоне решительно прервал бурный поток слов:
— Вы ошиблись, синьора. Я здесь не для развлечения, а по работе.
Женщина встревоженно отступила на шаг.
— Я вас не понимаю. Мой дом в порядке во всех отношениях — по налогам, по санитарному контролю. Если хотите посмотреть квитанции на оплату услуг, они в вашем распоряжении.
Майоне потерял терпение.
— Да потерпите же немного, синьора! Кто у вас что-то попросил? Я только хочу поговорить с одной девушкой, которая работает у вас, судя по тому, что мне сказал этот синьор. — Бригадир указал на Бамбинеллу, а тот уточнил:
— Синьорина…
Женщина бросила на него взгляд полный отвращения, а потом снова обратилась к Майоне:
— В чем дело? Кто-то из моих девушек сделал что-то плохое? Могу вас заверить, что здесь у меня над ними полнейший контроль, но в то время, когда я за них не отвечаю…
Бригадир всерьез подумал о том, чтобы оставить следы своих пяти пальцев на тональном креме, которым было покрыто лицо хозяйки заведения.
— Синьора, никто из тех, кто служит здесь, ничего плохого не сделал. Разве что мне придет на ум, будто вы препятствуете расследованию, которое ведет полиция. Тогда я арестую вас, ваших девушек и вашу невоспитанную привратницу, которая стоит там снаружи, и уведу вас прогуляться на свежем воздухе.
Тон его голоса стал строгим. Женщина резко опустила голову, словно ей дали подзатыльник, и покорно сказала:
— Приказывайте, бригадир.
Ричарди нашел нужный подъезд, хотя и не без труда. Ночью он запомнил дорогу по ориентирам, которые были освещены фонарями, а при дневном свете те же места выглядели иначе. Он вошел во двор, где тень принесла ему облегчение, и увидел возле входа сторожевую будку. Навстречу ему вышел охранник, высокий и крупный молодой мужчина, в котором было что-то странное, и спросил, что он желает. Ричарди представился и сказал:
— Мне нужны некоторые сведения. Кто живет в этом особняке?
Молодой охранник смерил его взглядом с головы до ног. Изнутри доносились звуки пианино: кто-то играл гаммы, часто останавливаясь из-за ошибок. Ответа все не было; Ричарди и охранник молча смотрели друг другу в глаза. Наконец охранник спросил:
— В чем дело? Кого вы ищете?
Ричарди понял, что препятствие скоро будет устранено.
— Послушайте меня. Если вы ответите на мои вопросы, мы быстро покончим с этим делом, и я оставлю вас в покое. Если же начнете изворачиваться, я вернусь сюда в другой одежде, и мы отправимся туда, где вы будете вынуждены ответить на них. Выбор за вами.
Трудно было сопротивляться комиссару Ричарди, когда он решительным тоном произносил свои угрозы, устремив немигающий взгляд в глаза собеседника. Охранник особняка не был исключением. Он моргнул и ответил:
— Я в вашем распоряжении, комиссар. Спрашивайте!
От него Ричарди узнал, что в этом особняке, расположенном недалеко от Консерватории, живут две семьи с маленькими детьми, пожилой пенсионер-вдовец и несколько изучающих музыку студенток из провинции Лукания.
— Это их упражнения вы сейчас слышите, — пояснил охранник.
На первом этаже находится офис компании, которая занимается морскими перевозками; сейчас он закрыт.
— Вы не знаете, был ли здесь вчера вечером праздник? — спросил Ричарди. — Кто-нибудь устраивал званый вечер, с гостями и музыкой, который продолжался допоздна? Вечер, на котором были важные люди?
Охранник пожал плечами:
— Не знаю, комиссар. Я здесь не живу: закрываю двери вечером и ухожу домой. У меня там тоже маленькие дети. Но если бы кто-то праздновал допоздна, как вы говорите, сегодня утром соседи пожаловались бы на это. Странно.
Ричарди уже начал думать, что ночью усталость сыграла с ним злую шутку или что его подвела память и особняк не тот. Он уже собирался попрощаться с охранником и идти искать похожий подъезд. И тут охранник сказал:
— Разве что… иногда на верхнем этаже задерживаются допоздна. Но музыка?.. Странно.
— Почему? Кто живет на верхнем этаже?
Охранник инстинктивно понизил голос, взглянул вверх и пробормотал:
— На верхнем этаже — отделение партии.
Следуя за широким задом Аннунциаты Капуто, она же мадам Ивонна, Майоне и Бамбинелла поднялись еще по одному крутому лестничному маршу, потом миновали еще один узкий коридор с закрытыми дверями по обеим сторонам. В конце этого коридора располагался маленький зал с большим окном, из которого, немного наискосок, было видно море. Воздух здесь был прохладным и чистым и пах морской солью. Издалека доносились крики чаек и играющих детей.
В центре комнаты, за столом, сидели, болтали и курили несколько девушек, некоторые с обнаженной грудью. Большинство из них искали прохлады возле окна. При появлении бригадира полиции, которого к тому же сопровождала хозяйка, раздались испуганные восклицания, девицы прикрыли наготу и отошли вглубь комнаты. Мадам успокоила их:
— Не волнуйтесь, синьорины: бригадир здесь не затем, чтобы кого-то арестовать. Он хочет только поговорить с…
Майоне, не давая ей договорить, спросил усталым голосом:
— Позвольте мне угадать, синьора. Это Жюльетта, верно?
На диване, стоявшем вплотную к стене, немного в стороне, полуголая девушка, совсем молоденькая и светловолосая, жадно ела большой кусок хлеба, с которого стекал томатный соус.
— Бригадир, вы должны меня извинить. Сегодня утром было нашествие клиентов. В порт прибыло торговое судно, а на нем — больше трехсот моряков, которые целый год не сходили на берег. Генуэзцы, португальцы, русские — вавилонское столпотворение! Я не успела съесть ни куска, а сейчас выдалась минута покоя. Говорят, что так переполнены все дома терпимости в Неаполе.
Бамбинелла с восторгом слушал свою подружку, как будто та рассказывала о сафари в экваториальной Африке, и порой бросал на Майоне взгляды, в которых светилась гордость.
— Представь себе, я сам извиняюсь перед тобой, что мы пришли в это время без предупреждения, — сказал трансвестит. — Но бригадир должен задать тебе несколько вопросов. Отвечай, ни о чем не волнуйся. Не беспокойся: он мой человек.
Майоне сердито фыркнул и украдкой бросил полный боли взгляд на остатки хлеба и соуса, оставленные на столе.
— Вот до чего я дошел! Меня рекомендует Бамбинелла! Итак, синьорина, ваше имя?
Жюльетта засмеялась, откинула волосы за плечо и сказала:
— Нет, прошу вас, бригадир, говорите мне «ты». Иначе мне будет казаться, что вы разговариваете с мадам.
Девушка оказалась симпатичной и умной. Как и говорил Бамбинелла, ее звали Джильда. Родом она была из квартала Васто, что за вокзалом. В семье она была пятым ребенком, и у нее было девять братьев. В шестнадцать лет Джильда стала работать служанкой, потому что семья не могла ее прокормить. Теперь, в двадцать два года, она зарабатывала своей профессией столько, что содержала четырех младших братьев и мать. Отец исчез три года назад, и с тех пор о нем ничего не было известно. «Он или умер, или уплыл куда-нибудь», — сказала Джильда без малейшего сожаления, не переставая жевать.
Решив стать служанкой, она быстро нашла себе работу в семье Капече, доход которой увеличился благодаря блестящей карьере главы семейства в газете. В то время, о котором рассказывала Джильда, семья была небогата, но полна надежд. Тогда в доме Капече все время смеялись и экономили на всем. «Но бедность была не очень заметна, потому что синьора помогала мне в домашних делах, а я помогала ей с детьми», — вспоминала девушка.
В семье Капече было двое детей: сын Андреа и дочь Джованна; сын был старшим. Когда Джильда, прослужив в этой семье год, ушла оттуда, мальчику было одиннадцать лет, а девочке семь.
— Значит, теперь ему шестнадцать, а ей одиннадцать, — подсчитал Майоне.
— Да, — подтвердила Джильда. — И он теперь очень красивый. Кто знает, может быть, на днях я встречу его здесь, наверху.
Джильда знала, каким стал Андреа, потому что потом иногда заходила к Капече, к которым была очень привязана. Эти визиты прекратились два года назад.
— Потом мне уже не хотелось туда ходить. Последний раз меня слишком взволновал, — объяснила она.
— Почему слишком взволновал? — не понял ее Майоне.
Ему показалось, что Джильда вздрогнула, вспоминая ту встречу, хотя было жарко.
— Это было все равно что прийти в гости к мертвым, бригадир. Все изменилось.
— Как это «все изменилось»? Что это значит?
Девушка не решалась ответить. Бамбинелла, который сидел рядом и держал в ладонях ее руку, сделал ободряющий жест. Джильда взглянула на «свою подругу» и снова заговорила:
— Я помнила бедную, но веселую семью. Тогда они относились ко мне, как к дочери, мы все время смеялись. Хозяйка садилась рядом со мной и учила меня всему — как готовить, как шить. Она мне говорила, что так я буду все уметь, когда найду себе мужа и создам свою семью. А потом я… моя жизнь пошла так, как идет сейчас. Я ни о чем не жалею. Но я думала, что синьора София, жена синьора Капече, будет меня упрекать и говорить, что я совершила ошибку.
— И что было потом?
— Вместо этого, когда я к ним пришла, она усадила меня в гостиной, как даму. Мне было неловко, я пожелала, чтобы мы перешли в кухню. А она сказала: нет, сиди здесь. Это ты хорошо устроила свою жизнь, а я плохо. А дом…
Майоне слушал очень внимательно.
— Дом? Что с ним случилось?
Девушка тряхнула окрашенными в золотистый цвет волосами.
— Нет, с ним ничего не случилось. Все было как раньше. Только он казался… мертвым. Совсем мертвым. Дочь сидела за уроками, она была совсем бледная и, когда поздоровалась со мной, сделала это с трудом. Андреа обнял меня крепко, а потом вдруг ушел. Ему как будто было стыдно. А синьора — та все говорила и говорила со мной; казалось, что она не может остановиться.
— И о чем она с тобой говорила?
— О прошлом, о том времени, когда я у них служила. Она говорила со мной о муже так, словно он умер, словно он — очень далекое воспоминание. Без ненависти. Она мне ничего не сказала, но, может быть, знала, что мне известно про него и герцогиню. Про них знают все. И еще, бригадир, глаза у нее были… пустые. Как будто из нее вынули сердце, желудок, мозг — всё. Вот почему я так разволновалась. И поэтому я больше не хочу туда ходить.
После этих слов надолго наступило молчание. Бамбинелла гладил рукой ладонь своей подруги, словно утешал ее в утрате. За время рассказа тон голоса Джильды ни разу не изменился, но теперь она выглядела очень грустной. Вокруг рта у нее были пятна от томатного соуса. Из-за них она была похожа на девочку, которая играет, подражая взрослым.
Чуть позже Майоне сказал:
— Слушай меня внимательно, Джильда. Ты, случайно, не помнишь, был ли в доме Капече пистолет? Напряги свою память: для нас это важно.
Девушка открыла рот, чтобы ответить, взглянула на Бамбинеллу, потом на бригадира и сказала:
— Хозяин воевал, он был офицером. Его пистолет лежит запертый в ящике письменного стола. Однажды хозяин показал мне его, чтобы напугать, и мы хорошо посмеялись. Но он запирает пистолет на ключ, и ключ есть только у него.
Когда Ричарди и Майоне снова встретились в управлении, был уже вечер. Бригадир сообщил комиссару то, что узнал во время похода по кабакам, от Бамбинеллы и от Джильды — горничной, которая стала проституткой.
Ричарди же говорил уклончиво и обходил молчанием свое личное расследование. Он не отказывался делиться с другими этой информацией, но считал, что путь, по которому он сейчас идет, может быть опасным даже для тех, кто всего лишь знает о его существовании.
Было похоже, что все сведения, которые двое полицейских собрали о Капече и Муссо, подтверждают прежние впечатления и могут быть истолкованы в пользу виновности и того, и другого. Но вот что странно: чем тверже становилось убеждение, что тот или другой — убийца, тем меньше было надежды, что его вину можно неопровержимо доказать. Ну и головоломка!
Как раз в то время, когда друзья вырабатывали новую стратегию расследования, они услышали нервный стук в дверь кабинета Ричарди. Майоне понимающе посмотрел на него:
— По-моему, это мерзавец Понте. Только он один стучит в дверь трусливо и понемногу, так же, как говорит и как смотрит людям в лицо, — не стучит, а постукивает. Почти скребется, как пес.
Ричарди вздохнул и крикнул:
— Входи!
Разумеется, это был Понте, причем более нервный и потный, чем обычно.
— Добрый вечер, комиссар. Я должен попросить вас срочно прийти в кабинет доктора Гарцо. Я сказал «срочно» в смысле сейчас же. Прошу вас, пойдемте.
После тяжелого дня Ричарди был не в силах противостоять мелькавшему перед его глазами взгляду бегающих глаз курьера-коротышки. Кроме того, была еще одна причина подчиниться, о которой он не мог сказать другу-бригадиру: Ричарди было любопытно услышать, как и в чем на этот раз его будет упрекать заместитель начальника. Поэтому, удивив и Майоне, и Понте, он встал и сказал:
— Ты говоришь «сейчас же»? Хорошо, пошли.
Заместитель начальника метался по своему кабинету, как лев в клетке. Воротник его рубашки был расстегнут, узел галстука ослаблен, жилет распахнут. Пиджак висел на спинке стула. На письменном столе, который обычно был пуст (если не считать нескольких очень аккуратно уложенных папок), сейчас были разбросаны листы бумаги с транскрипциями фонограмм, документы и затупившиеся карандаши. Увидев вошедших Ричарди и Майоне, Гарцо сразу же закричал:
— Я вам говорил! Вы не можете сказать, что я вас не предупреждал! Случилось то, что я и предвидел! А теперь что, Ричарди? Что будет теперь? Что вы собираетесь делать?
Ричарди и глазом не моргнул. Он продолжал стоять неподвижно — руки в карманах, прядь волос небрежно лежит на лбу, легкая улыбка застыла на лице. Гарцо, рыча от гнева и дрожа от волнения, ждал ответа. Майоне и Понте, стоявшие позади комиссара, задавали себе вопрос: что скажет Ричарди? А тот слегка пожал плечами и произнес:
— Если вы мне не скажете, в чем дело, я не буду знать, что следует вам ответить.
На этот раз Гарцо не собирался попадать в сети Ричарди: тон этих слов его не обманул.
— Сюда звонил директор «Ромы»! И знаете, кому он звонил? Мне! А не начальнику управления, как был бы должен сделать! Этот проклятый директор позвал к телефону именно меня: он знает, кто здесь занимается оперативными вопросами.
— А разве оперативными вопросами занимаетесь вы? — спросил Ричарди.
Гарцо был слишком встревожен, чтобы почувствовать иронию в этих словах.
— И знаете, что он мне сказал? Что собирается написать статью против нетерпимых методов полиции, которая, не имея улик — повторяю вам, не имея улик! — врывается в редакции газет. Теперь вы поняли? Статья в газете! По вашей вине и по вине этого вашего верного спутника!
Заместитель начальника указал на Майоне и замолчал: кончился воздух в легких. Он был совершенно вне себя.
— Я рад, что вы вызвали нас сюда, доктор, — продолжил Ричарди тем же тоном, которым говорил перед этим: так, словно предлагал своему шефу чашку кофе. — Если бы я знал, что вы еще работаете в кабинете в это необычное для вас время, то сам пришел бы поговорить с вами. Я должен попросить у вас ордер.
Гарцо моргнул, словно только что проснулся от кошмарного сна.
— Какой ордер? Ордер на что?
— На обыск в доме Марио Капече, главного редактора ежедневной газеты «Рома», и на допрос членов его семьи.
«Матерь Божия! Сейчас его хватит инфаркт!» — подумал Майоне о заместителе начальника. Действительно, доктору Гарцо, кажется, стало плохо: он заметно побледнел, сделал два шага назад, стал щупать воздух рукой, ища опору, наконец ухватился за подлокотник своего кресла. Он рухнул в это кресло с глухим шумом, как камень, несколько раз раскрыл рот, безуспешно пытаясь глотнуть воздуха, наконец сделал вдох и выдох и слабым голосом спросил:
— Как это, в доме Капече? Или вы не слышали, что я говорил? Я вам только сказал…
— Я прекрасно слышал то, что вы мне сказали. Но сегодня во время расследования мы получили важные сведения. У нас есть основания предполагать, что у герцогини ди Кампарино недавно началась любовная связь с другим мужчиной.
— С другим? С кем? — тяжело дыша, спросил Гарцо.
— Я пока еще не в состоянии назвать вам его имя, доктор, — безжалостно продолжал Ричарди. — Но этот человек занимает одну из высших должностей в городе.
Гарцо чувствовал себя так, словно комиссар выстрелил в него. Одна из высших должностей? Какая? Он представил себе тех, кто занимает некоторые из них. Префект, пожилой человек, имеет множество влиятельных знакомых в Риме, Верховный комиссар назначен самим дуче. Начальник управления только и ждет его ошибки, чтобы избавиться от него, опасного конкурента.
Комиссару и бригадиру казалось, что они слышат гудение лихорадочно работавших мозгов заместителя начальника. Катастрофа! Намечается катастрофа! — вот что чувствовал Гарцо. Ричарди дождался, пока шеф полностью осознает размер угрозы, и заговорил снова:
— Поэтому, если нам не удастся вовремя исключить Капече из списка подозреваемых или, наоборот, обвинить его в преступлении на основе несомненных доказательств, то он обязательно скажет, что устроил вечером скандал из-за ревности к новому возлюбленному герцогини. И назовет имя… ее другого мужчины.
Гарцо вскочил с кресла так, словно кто-то ткнул ему в зад большой булавкой.
— Нет! Никогда! Ричарди, этого не должно случиться! Вы это понимаете? Они только и ждут, чтобы отнять у меня… чтобы лишить меня необходимой автономии. Что вы собираетесь делать, чтобы избежать этого?
Ричарди снова пожал плечами; руки он по-прежнему держал в карманах. Тон его голоса стал еще более неопределенным.
— Вообще-то я пока не знаю, что делать. Если мы найдем орудие преступления, то, возможно, сумеем арестовать Капече, не затрагивая эту тему. Тогда и ему самому будет удобней молчать: похоже, что у него было много причин для ревности. Зачем ему перед судебным процессом наживать себе могущественных врагов? А если не найдем орудие, то сможем наконец заняться другими версиями. Может быть, убийца не он.
Гарцо стал размышлять над тем, что сказал Ричарди. Через минуту он сделал выводы и, наконец, увидел свет надежды. На его лице медленно возникла улыбка, широкая, как река в своем устье. Но красное пятно на шее осталось.
— Да. Конечно, конечно, да. Хорошо, Ричарди, вы получите ордер. Делайте, как сказали. Но, очень вас прошу: пусть никто не узнает про… другого. Никто и никогда. Утром вы найдете на своем письменном столе этот документ и еще кое-что. Спасибо.
Когда друзья выходили из кабинета Гарцо, бригадиру Майоне было не по себе.
— Комиссар, на этот раз вы чуть не убили его, беднягу. Но что это за история про другую связь? Я понял, что вы ее придумали, но для чего? Через день, самое большее через два дня даже такой болван, как Гарцо, выяснит, что никакого третьего человека в отношениях этой пары не было.
Ричарди бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что его никто не слышит. Никогда нельзя знать наверняка, что выкинет такой человек, как Понте.
— Другого способа не было: мы должны были начать расследование заново. Иначе он заткнул бы нам рот и связал руки, и мы вообще не смогли бы двигаться дальше. Но я чувствую, что искать надо кого-то третьего — не Этторе и не Капече. Твое сегодняшнее сообщение, что в доме Капече был пистолет — единственная конкретная информация, которая у нас есть. И мы должны ее проверить, хотим мы этого или нет. Я повторяю тебе: это был единственный способ.
Майоне снял фуражку и почесал голову.
— Раз так, что я могу сказать вам, комиссар? Вы поступили правильно. И пусть Господь направит нас на верный путь.
София Капече резала лук и думала о животных, о том, что даже самые кроткие из них, те, что находятся в конце пищевой цепочки, которые не агрессивны и не имеют когтей и клыков, могут стать опасными и жестокими. Они становятся такими, когда видят, что их детеныши в опасности. И такое случается с самками, предназначение которых — сохранять вид. Это самки должны рожать и защищать детенышей. И это они должны исправлять ошибки самцов, когда те уходят далеко для охоты или для легкомысленных приключений и оставляют нору или пещеру без защиты.
Она твердо решила защищать свой дом и своих детенышей. Она не могла смириться с тем, что ошибка отца поставила под угрозу будущее ее детей. Защитить их — ее долг. Так много раз говорил сам дуче.
Готовя обед для своих детей, а также для своего мужа, который, вероятно, и в этот вечер не придет домой, София улыбнулась: она подумала, что самки опаснее самцов. Самец убивает, борется, кричит. Самка защищает. Поэтому самцы сильные, а самки хитрые.
Энрика резала лук и думала о том, какая она глупая.
Может быть, ее мать была права, когда говорила, что призвание женщины — найти себе мужа и родить детей. И что не нужно ждать великой любви, потому что главное — иметь свой дом и сильного человека рядом, возле которого ты будешь в безопасности. Может быть, Себастьяно, легкомысленный и туповатый, лишенный загадочности и обаяния, станет для нее таким надежным спутником. Он не обманет ее ожидания: он, в сущности, солидный коммерсант с улицы Толедо, как ее отец.
Но Энрика не видела ничего общего между своим отцом и Фьоре: отец мечтатель, у него передовые либеральные политические взгляды, у него очень сильное чувство чести и бывают порывы великодушия. А Себастьяно думает только о бесполезных вещах и, кажется, не слишком любит трудиться.
Но если не он, то кто? Энрика инстинктивно взглянула на темное окно на другой стороне переулка. Другой вариант — одинокий загадочный человек с трудной и опасной работой, которого все боятся, а кто-то, может быть, ненавидит. И возможно, он помолвлен с женщиной, которая словно вышла из фильма, в котором была любовницей гангстера.
Нет, мать точно была права. Лучше вести дело к свадьбе с Себастьяно и больше не думать о том, что было.
Она вытерла слезы рукавом и подумала: «Проклятый лук!»
Лючия Майоне резала лук, плакала и улыбалась. Слезы вызвал едкий запах, распространявшийся от блюда, в которое она собирала нарезанные тонкие ломтики. А причиной улыбки был муж.
Лючия заметила, что теперь он стал внимательно относиться к еде, как она просила. Она была уверена, что муж понял, как ей важно, чтобы он был здоров еще, самое меньшее, лет пятьдесят. Она не может жить без него, и он, наконец, это понял. За те годы, на протяжении которых она служила своей собственной боли, как божеству, она могла потерять Рафаэле: он красивый, представительный, обаятельный мужчина. Его честность и прямодушие не позволили ему иметь любовницу: если бы он встретил другую женщину, то покинул бы жену. И ей пришлось бы признать, что он прав: она-то, в сущности, его покинула.
Но сейчас она твердо решила вернуть своего мужчину, снова привлечь его к себе заботой. Она никому, даже Богу, не позволит отнять его у нее. Лючия высыпала лук в суп из зелени, который собиралась приготовить без мяса и макарон, и поставила кастрюлю на огонь.
Роза сняла кастрюлю с огня. Полицейский, который зашел к ней сообщить, что Ричарди не будет ужинать дома, только что приложил руку к козырьку фуражки в знак прощания и ушел.
Где же ее мальчик будет ужинать? И что он будет есть? Разумеется, от этой еды у него усилится болезнь желудка. Он уже три дня постоянно касается рукой живота. Наверное, не знает, что Роза это заметила? Няня комиссара озабоченно покачала головой. Теперь она была уверена, что причина трудностей Луиджи-Альфредо — синьорина Коломбо, дочь торговца шляпами, который живет в доме напротив.
Сегодня утром к ней приходила причесывать волосы жена торговца, у которого и она, и семья Коломбо покупали мясо. Эта женщина рассказала Розе, что именно в тот день, с которого началось странное поведение Ричарди, она получила срочный вызов из дома Коломбо: надо было сделать прическу их дочери Энрике, к которой должны были прийти гости.
Мать Энрики сказала парикмахерше, что устраивает званый ужин, о котором дочь не знает, и очень озабочена тем, что дочь в свои почти двадцать пять лет еще не имеет жениха. Эта женщина обладала отменной памятью: она повторила Розе каждое слово синьоры Коломбо.
Роза тряхнула головой. Как сделать, чтобы ее мальчик понял, что ему пора сойти с места и взять свою жизнь в собственные руки. Как дать ему понять, что он не может жить у окна?
Роза устало взяла несколько луковиц и стала чистить их для завтрашнего обеда.
Когда Ричарди закрыл дверь своего кабинета, уже почти стемнело. В полумраке коридора были ясно видны призраки полицейского и вора: они светились от страдания, которое сгустилось, как сворачивается кровь.
Он очень устал. Пока он шел вниз по лестнице полицейского управления, в его уме кружились — без связи между собой и без смысла, как астероиды в черном небе — подробности убийства герцогини ди Кампарино. Снятое кольцо, о котором ему напомнила встреча с мертвецом. След перегноя на ковре и замок, который не был взломан. Ключи в ящике, сломанные ногти. Подробности. Каждая из них имеет какое-то значение. Но они начнут действовать только, если станут кусками картины, а для этого он должен знать, кто в картине главная фигура.
Ричарди, когда ему пересказывали кинофильмы или детективные романы в мягкой обложке, которые были в моде последние два года, часто иронизировал по поводу того, что там все всегда складывалось в одну общую картину. Сыщик находил только те следы, которые в итоге приводили его к виновнику преступления.
Комиссару не нравилось кино, и он читал мало романов: когда речь шла о преступлениях, он не выносил выдумки. Преступлений и так хватает, считал он. Зачем еще придумывать вымышленные? И действительность очень отличается от вымысла: ложные следы равны настоящим, полезным, пока не будет определена общая картина.
Он так погрузился в свои мысли, что вздрогнул, когда его окликнул полицейский, дежуривший у ворот.
— Комиссар, добрый вечер! Вас ждет синьора! — сказал дежурный и отступил в сторону, пропуская вперед Ливию.
Глядя на нее, Ричарди подумал, что во время их недавних встреч она всегда оказывалась красивей, чем он ее помнил. Сейчас на ней была шелковая блузка с узором из широких поперечных полос и юбка, узкая на боках и немного расширявшаяся в виде конуса под коленями. Коротко остриженные волосы Ливии оставляли открытой длинную шею. Шляпка с широкими полями сдвинута набок. Длинные ноги в прозрачных чулках с черной стрелкой были обуты в туфли на высоких каблуках. В глубоком вырезе блузки было видно янтарное ожерелье. Это декольте неизбежно привлекало к себе взгляды. На руках были черные перчатки, которые доходили до локтей.
Она улыбнулась дежурному так, что он явно был ослеплен этой сияющей улыбкой, и сказала ему:
— Спасибо, ефрейтор. Мне было приятно ждать рядом с вами.
Дежурный по-военному отдал ей честь, однако не смог закрыть разинутый от изумления рот. Ричарди недовольно покосился на него, но чувствовал, что не имеет права сделать замечание. Вместо того чтобы упрекнуть подчиненного, комиссар заговорил с Ливией:
— Здравствуйте, синьора. Чему обязан удовольствием видеть вас здесь? У вас есть для нас какая-то информация?
Молодая женщина быстро догадалась, что комиссар стесняется своего подчиненного, и поняла намек, содержавшийся в словах Ричарди.
— Да, комиссар. Я должна ввести вас в курс того дела… о котором вы знаете. Но на это понадобится некоторое время. Я не думаю, что это получится очень быстро.
Ричарди невозмутимо кивнул, повернулся к дежурному и сказал:
— Капеццуто, пошли кого-нибудь ко мне домой. Пусть предупредит, что я вернусь не скоро и не буду ужинать дома. Не забудь это сделать!
Дежурный со стуком закрыл рот и ответил:
— Не беспокойтесь, комиссар, пошлю сейчас же.
Как только они вышли из ворот управления и повернули за угол, Ливия засмеялась, продела свою руку под локоть Ричарди и сказала:
— Ты видел? Хорошо я сыграла? Похоже, я тоже могла бы служить в полиции.
Комиссар взглянул ей в лицо. Оно было действительно великолепно. Улыбка освещала его черты, умело подчеркнутые легким макияжем. Но дело было не только в красоте и улыбке. В глазах Ливии, когда она смотрела на Ричарди, сиял свет. Ричарди вспомнил свою первую встречу с ней в связи со смертью ее мужа. Тогда ее взгляд был затуманен болью и сожалением. Этот взгляд, в котором отражались боль и горе, был ему знаком, потому что так смотрят и живые, и мертвые. Потом взгляд Ливии стал меняться, особенно когда рядом с ней находился он. Постепенно туман исчез из глаз Ливии, и сейчас она была похожа на девочку, которая только что получила то, чего желала.
— Но как ты решилась прийти сюда? Как узнала, что в это время еще застанешь меня в кабинете?
Она опять засмеялась:
— Ты же всегда работаешь допоздна! Ты разве не помнишь, что сам сказал мне об этом? А чтобы не ошибиться, я пришла в семь часов.
— В семь? Да ведь уже больше девяти! И что ты делала все это время?
— Два раза прочла номер «Доменика дель Коррьере» трехнедельной давности. Кроме него, в зале ожидания при проходной были только протоколы и регистрационные журналы. И немного поболтала с твоим дежурным. Правда, говорила только я: когда он начинал отвечать, смущался и сбивался с мысли.
— Могу себе это представить! Ты явно не из тех людей, с которыми бедный Капеццуто разговаривает каждый день. И все-таки я повторяю свой вопрос: как ты оказалась здесь?
Теперь они шли по улице. Ливия продолжала улыбаться. Ее веселье и красота привлекали к ней и Ричарди взгляды прохожих.
— Если хочешь быть невежливым, будь: сегодня волшебная ночь, — заявила она. — Ты когда-нибудь видел столько звезд? Я не позволю тебе испортить мне настроение. Я решила похитить тебя на один вечер. А поскольку я знаю, что ты никогда не придешь ко мне, я сама пришла к тебе. Я хочу увести тебя в красивое место и выпить чего-нибудь шипучего, хочу смотреть на тебя и хочу, чтобы ты смотрел на меня, хочу смеяться и хочу, чтобы ты смеялся. Покорись мне!
Ричарди взглянул вверх. Действительно, в небе сияли тысячи звезд. Ночной воздух был нежен: горячий ветер унес часть сырости. «А почему бы и нет? — сказал себе Ричарди. — Ты ведь хотел быть с ней не таким грубым, если встретишься снова». Его мысль полетела со скоростью стрелы: на Энрику, потом на молодого мужчину, шептавшего ей что-то, и, как стрела, описавшая круг, вернулась к его ногам.
— Хорошо, — сказал Ричарди. — Я уступаю насилию. Но не будем сидеть допоздна: у меня завтра длинный рабочий день.
— И трудный. Точно такой же, как все другие, — договорила за него Ливия. — Не волнуйся: я отниму у твоего сверхсекретного расследования не больше двух часов — только время на то, чтобы что-нибудь съесть.
Ресторан, куда они пошли, располагался у самого входа в галерею. В него заходили певцы после спектаклей в театре Сан-Карло. Было странно, что Ричарди, живший в Неаполе и работавший поблизости, не знал об этом месте, а с Ливией, которая жила за шестьсот километров отсюда, хозяйка ресторана поздоровалась как с доброй знакомой.
— Я пару раз пела в Неаполе, — объяснила Ливия, освободившись из объятий хозяйки.
Для Ричарди это был странный вечер. Все сидевшие в ресторане мужчины — те, кто пришел с женщинами, и те, кто был без спутницы, — смотрели на Ливию. Комиссар почувствовал направленные на него волны зависти, и это было приятно: хоть однажды кто-то жаждет быть на его месте.
Они ели свежую рыбу из залива. Хозяйка, которая была и поварихой, рассказала им о рыбаке, который каждую ночь выходил в море специально для того, чтобы снабдить рыбой ее ресторан, и о том, как трудно готовить рыбные блюда: надо подбирать рецепт в зависимости от того, какую рыбу ей доставили, а двух одинаковых уловов не бывает. Потом она спросила у Ливии, кто такой Ричарди и какая у него профессия, как будто его не было рядом. Ливия сказала, что ее спутник — музыкант из оркестра, профессор музыки, и Ричарди был благодарен ей за этот ответ. Пока эта прекраснейшая женщина со смехом рассказывала ему забавные случаи из своей певческой карьеры, он даже попытался представить себе, как бы он жил, если бы слова Ливии были правдой — если бы он играл на скрипке или виолончели. Его жизнь была бы обычной. Ему с трудом хватало бы денег до конца месяца, ботинки у него были бы дырявые, но в его душе не жила бы боль и с ним не разговаривали бы мертвецы на каждом углу каждой улицы.
Он мало участвовал в разговоре: случаи из его жизни были не такими, чтобы о них можно было рассказать за столом. Но он никогда бы не поверил, что ему может быть так уютно. Нежный и музыкальный смех Ливии ударял в голову сильней, чем холодное белое вино, которое было подано к рыбе.
В ресторан вошли два бродячих музыканта, из тех, которые поют, сами аккомпанируя себе, и оживляют вечера в таких местах, как это. Один был с гитарой, другой с мандолиной. Их умелые руки виртуозно ласкали инструменты. Песни, голос города, будили спящие души, поднимали на поверхность давние чувства. Хозяйка ресторана принялась настойчиво просить Ливию спеть. Та долго сопротивлялась, отказывалась с улыбкой, но потом уступила. Пристально глядя большими черными глазами в зеленые глаза Ричарди, она пропела первый куплет из «О соле мио». Произношение у нее было совсем не неаполитанское, и песня была мужская. Но ее голос, контральто, был таким же горячим, и даже горячей, чем воздух с моря, и в конце концов зал разразился бурными аплодисментами.
Они ушли из ресторана уже после полуночи. Поздний час, долгий день и новые чувства кружили голову Ричарди. Он наблюдал за собой со стороны, словно из окна. Ему не удавалось избавиться от ощущения, что он делает что-то плохое Энрике, и это было скверное чувство. Но Ливия каким-то образом ослабила тиски, сжимавшие его желудок. «Если так должно быть, пусть так и будет», — мелькнула в его сознании смутная мысль.
А Ливия чувствовала счастье, какого не испытывала уже много лет. Вытаскивать Ричарди из его скорлупы было все равно что искать алмазы — дело трудное, но доставляет много удовольствия. Она видела в его глазах новый блеск — не все время, но иногда. Она знала, что нравится Ричарди, однако догадывалась, что на ее пути есть препятствие. Что-то мешает Ричарди полностью открыться перед ней. Ливия, пустив в ход свою хитрость, заставила Ричарди рассказать ей о себе и своей семье. Ее предположение подтвердилось: у него не было другой женщины. Точней, ее не было в жизни мрачного комиссара, но интуиция ясно подсказывала Ливии, что в его сердце есть какая-то женщина.
«Не беда, — подумала Ливия. — Как она вошла в сердце, так может и выйти. Нужно только открыть дверь и занять ее место».
Теперь Ричарди провожал ее в гостиницу. Ливия, повиснув на его руке, наслаждалась ночью. Темнота окутала площадь Плебисцита, колонны и статуи древних королей. Единственным звуком в этой ночи был стук каблуков Ливии по большим камням. Она прочла надпись над входом в церковь. Ричарди стал объяснять ей, что церковь была построена по обету, который дал один из королей, в благодарность за то, что в городе прекратилась чума. И в этот момент в переулке, выходившем на площадь, несколько темных силуэтов отделились от остальных теней.
Ричарди смотрел на надпись и переводил ее Ливии, поэтому не сразу заметил их. Но вдруг пальцы молодой женщины крепко сжали его руку выше локтя. Он повернулся вовремя и успел увидеть четырех человек, которые окружали его. Их лица невозможно было разглядеть: было слишком темно, однако внимание комиссара полиции привлекла их помятая одежда, охотничьи сапоги, но прежде всего — палки, которые они держали в руках.
Ливия невольно застонала. Один из четверых выругал ее и приказал молчать. Ричарди встал перед ним и без страха посмотрел ему в глаза. Противник сделал шаг вперед и дал ему пощечину — всего одну. Когда он поднимал руку для нового удара, а остальные трое приближались, Ричарди твердым голосом произнес, словно читая наизусть стихотворение:
—
У кого-то из четверых вырвался глубокий вздох, словно от удара в область желудка. Нападавшие переглянулись и отступили. Один бросил палку, повернулся и кинулся бежать. Еще двое почти сразу помчались вслед за ним. Последний — тот, кто ударил комиссара по щеке, — сказал:
— Осторожно, Ричарди! Следи за тем, где гуляешь по ночам и что говоришь. Если не будешь осторожным, в следующий раз у нас будут не палки, а ножи.
Договорив, он тоже убежал.
Ричарди думал, что не сможет уснуть, но оказалось наоборот: он проспал остаток ночи мертвым сном — может быть, оттого, что не выспался в предыдущую ночь. Он видел сны, но мало что запомнил из них. В памяти сохранилось только что-то смутное, имевшее отношение к каким-то ботинкам. «Вероятно, мне приснились сапоги тех четверых», — думал он утром в своем кабинете.
То, что произошло ночью, было ответом на многие вопросы, но усложняло поиск ответов на другие. Ричарди решил не рассказывать о ночном событии никому, даже Майоне. Он хотел сначала проверить, что с чем связано, и точно узнать, что именно спровоцировало нападение. Ему было неприятно, что Ливия оказалась в такой не часто возникающей ситуации. Ричарди был уверен, что теперь она будет считать его жизнь еще более странной и трудной, и это почему-то было ему не по душе.
Он не почувствовал страха даже в тот момент, когда тот человек дал ему пощечину: Ричарди знал, что эти люди пришли только напугать его. Но то, что рядом была Ливия, сделало его слабым. Он почувствовал, что отвечает за ее безопасность, он загородил ее своим телом, как щитом, но против воли подумал: что бы я чувствовал, если бы со мной была Энрика? После бегства четверки он довел Ливию до гостиницы и всю дорогу молчал, не зная, что сказать. А она всю дорогу держалась за его руку и слегка сжимала ее пальцами. Словно не он поддерживал Ливию, а она его. Целуя его на прощание, Ливия слегка прикоснулась губами к его губам. Ричарди не ответил на ее поцелуй, но и не стал от него уклоняться.
Глядя из окна на еще не совсем проснувшийся город, Ричарди решил, что любовь — это жидкость, что-то вроде воды, но более плотное, как растительное масло. Она заполняет любое свободное пространство, принимая форму того, во что вливается, затекает во все зазоры и щели и всё заражает собой. И самое худшее ее свойство, ее главная сила — то, что она течет в темноте, что она умеет преодолевать любые препятствия и не знает ни отдыха, ни сна. «Прошлой ночью я видел ее. А любовь, которая течет по ночам, которая скрывается, не прощает тех, кто стал свидетелем ее течения», — подумал Ричарди.
В дверях появился Майоне: бригадир тоже вставал рано.
— Добрый день, комиссар, — поздоровался он. — Какие дела у нас на это утро?
— Те же, что всегда. Кстати, кто-то проснулся даже раньше, чем я. На столе я обнаружил вот это — разрешение провести обыск в доме Капече и допросить членов его семьи.
— Ох! Наконец-то мы будем работать так, как должны! — Майоне потер руки. — Давно пора. Еще и потому пора, что на данный момент Капече главный подозреваемый. Или я не прав, комиссар?
Ричарди продолжал смотреть в окно. Руки он держал в карманах. Легкий горячий ветер, влетавший в кабинет, слегка шевелил прядь волос на лбу комиссара.
— Знаешь, пока этого еще нельзя утверждать. Есть еще кое-что неясное, что надо хорошо понять.
— Вы думаете о сыне герцога, да, комиссар? Но потерпите немного, послушайте: пистолет у Капече есть, алиби у него нет, мотив есть, свидетелей в его защиту нет. Вы согласны, что все сходится?
— А я боюсь, когда все сходится, — ответил комиссар и сделал какой-то неопределенный жест рукой. — Он же любил герцогиню, верно? Мы оба согласны, что любил. И когда он говорил с нами, мне показалось, что он действительно был в отчаянии. Кроме того, он пришел на похороны. По-моему, убийца не стал бы так рисковать. Это мог быть он, я не говорю «нет». Но я еще не уверен. Пойдем и посмотрим.
— Вот именно! Идем сейчас же?
— Нет. Туда мы пойдем позже. Сначала я должен сделать кое-что для себя. Жди меня здесь, меня не будет около часа.
Майоне кивнул в знак согласия, но был озабочен этой отсрочкой.
Ливия до утра не сомкнула глаз. Дело было не в испуге: Ливию удивила его причина. Она похолодела от ужаса из-за страха потерять Ричарди.
Это странно, думала она. У нее убили мужа, но она не помнила, чтобы из-за этого у нее так сжалось сердце. До сих пор оно сжималось так сильно всего один раз. Это было много лет назад, перед колыбелью, в которой лежал ее маленький сын, когда врач безнадежно покачал головой. Кто такой этот мужчина? — спросила она себя. Что такого он сделал, почему так много значит для нее, хотя между ними ничего не было?
В свете зари, на балконе своего гостиничного номера, она заметила, что плачет. Льет слезы без причины.
Когда церковный колокол звонил девять часов, Ричарди подошел к особняку семейства Кампарино. Навстречу ему вышел Шарра с метлой в руке. За привратником шел его сын-озорник и хныкал.
— Добрый день, комиссар. Приказывайте!
Ричарди движением головы указал ему на мальчика. Сын тянул отца за рукав, который становился от этого еще длинней, совсем скрывая руку.
— Отчего плачет ребенок? — спросил он.
Рот Шарры вытянулся под громадным носом в смешную гримасу.
— А по-вашему, отчего? По той же причине, что всегда: он голодный и хочет, чтобы я его накормил. А что я могу сделать, если он никогда не наедается?
— Нет, папа! — всхлипывая, возразил мальчик. — Это Лизетта всегда съедает мою еду, а вы ей ничего не говорите.
— Ты весь в мамашу: всегда плачешь! — Отец посмотрел на него с отвращением. — Жрешь и ревешь! Скажите мне, комиссар, что я могу сделать для вас? Может быть, вы хотите поговорить с донной Кончеттой? Так я сейчас позову ее.
— Нет, никого не зовите. Сначала я хочу поговорить с вами.
Лицо Шарры побледнело. Сглотнув слюну, он спросил:
— Как это со мной? Я уже рассказал вам все, что знаю. И с бригадиром Марроне я тоже говорил.
— Фамилия бригадира Майоне, — поправил Ричарди, стараясь не рассмеяться ему в лицо. — Я должен задать вам еще несколько вопросов. Где мы можем присесть для этого?
Коротышка задумался, огляделся, а затем ответил:
— Сядьте пока на мое место в будке возле входа. Я схожу за другим стулом и отправлю это божье наказание к его матери. Они хорошенько поплачут вместе и будут довольны.
Минуты через две он вернулся, пошатываясь под тяжестью стула, взятого на кухне. Его шляпа перевернулась и теперь сидела на голове задом наперед, сползая на глаза.
— Говорите, комиссар, — со вздохом произнес он, садясь на стул.
Ричарди дождался, пока Шарра приведет в порядок свою форменную одежду, то есть подтянет вверх рукава и повернет шляпу, а потом начал спрашивать:
— Итак, Шарра, поговорим о молодом синьоре Этторе. Я должен знать все, что возможно, о его передвижениях и привычках. О том, что он делает и чего не делает.
— Я мало о нем знаю, комиссар, — развел руками Шарра. — Он все время находится на террасе и занимается своими делами…
Ричарди решительно прервал его монолог движением руки.
— Расставим все по своим местам: если будете уклоняться от ответа или недоговаривать, я задержу вас и отведу в полицию! Даю вам минуту. Не может быть, чтобы вы, работая привратником, ничего не знали о сыне хозяина. Я точно знаю, что он покидает дом и возвращается, что он уходит отсюда часто и охотно. Поэтому не несите чепуху и, главное, не заставляйте меня терять время.
Шарра согнулся, словно на него обрушился целый дождь ударов и пинков.
— Поймите меня, комиссар: я должен работать здесь, мне нельзя потерять это место. Вы не можете себе представить, сколько едят мои дети. Куда я пойду, куда уведу их?
— Если вы хотите сохранить свое место, вам как раз следует рассказать мне то, что я хочу знать.
Коротышка глубоко вздохнул:
— Хорошо. Пусть будет так, как вы хотите. Я действительно мало знаю: он весь день занимается своими делами на террасе. Ухаживает за растениями, поливает их в одиночку. Он не хочет, чтобы ему помогали. Однажды мой старший сын заглянул в его дверь: ему послышалось, что в комнате кто-то плачет. Молодой синьор прогнал его так грубо, что мой мальчик упал и скатился вниз по всем ступенькам… Я сказал сыну, что он должен оставаться на своем месте и чтобы не смел даже заглядывать в комнаты молодого синьора. Молодой синьор такой: иногда он нам улыбается, подмигивает и дарит детям карамельки. А иногда у него как будто убили близкого человека: он смотрит на детей с такой ненавистью, что они прячутся матери под юбку и плачут.
Ричарди захотел узнать больше:
— Кроме его настроения, я хочу понять, куда он уходит из дома поздно вечером.
Глаза Шарры широко раскрылись, и Ричарди ясно увидел, как на огромном носу привратника выступили маленькие капли пота.
— Но я этого не знаю! Я только могу вам сказать, что он иногда… даже часто… уходит из дома по вечерам. Он даже делает мне замечания, когда я поливаю гортензии по вечерам. Говорит, что цветы надо поливать на рассвете или во второй половине дня. Но я просыпаюсь уже в шесть утра, а если вечером не возвращаюсь вовремя, дети не едят и поздно ложатся спать.
— Вы говорите, он уходит из дома. А куда?
— Я уже сказал вам, что этого не знаю. Ему же, разумеется, не приходит на ум сказать это мне. И своему отцу он, конечно, этого не говорит: он никогда к нему даже не заходит. Он однажды сказал донне Кончетте: если старик подохнет ночью, не ищите меня. Да и герцог сам не хочет видеть сына. Он о сыне даже не думает, а о себе говорит, что умер вместе с первой герцогиней.
Ричарди не желал слушать разглагольствования привратника.
— А не случалось, что кто-то заходил за молодым синьором? Или что он возвращался домой вместе с кем-то?
Шарра наморщил лоб, стараясь вспомнить.
— Этой зимой как-то вечером шел сильный дождь. Я запирал ворота на замок, а ключи были только у герцогини и молодого синьора. И однажды вечером кто-то стал стучать в ворота кулаками и ногами. Я проснулся и открыл ворота. Перед ними стояла машина, внутри ее кто-то сидел и ждал. Шофер велел мне сейчас же пойти позвать молодого синьора. Я поднялся наверх, дверь была открыта. Я позвал его раз, потом позвал во второй раз. Он вышел, и у него было такое лицо… что мне показалось, будто он плакал. Он ничего мне не сказал и уехал на той машине под дождем. Но я не видел, кто сидел в машине, клянусь вам, комиссар.
Ричарди кивнул, словно заранее ожидал такого ответа, и сказал:
— А как выглядела машина? Был на ней какой-нибудь знак, может быть, табличка?
Шарра взглянул куда-то в сторону и ответил:
— Нет. Не помню точно, но кажется, что нет. Помню только, что она была черная и большая.
Ричарди задумался на минуту, а потом произнес:
— Последний вопрос, Шарра. По поводу замка. Вы уверены, что ключи от него были только у них двоих?
Коротышка снова взглянул ему в лицо и ответил:
— Да, комиссар, уверен. Герцогиня имела ключи, чтобы закрывать замок по вечерам, когда возвращалась домой. А у молодого синьора была запасная связка ключей на случай, если ему по какой-то причине будет нужно войти в дом ночью. В то утро мы обнаружили замок в таком виде, словно его открыла герцогиня: он был снова заперт и висел рядом с цепочкой.
— Хорошо, — сказал Ричарди и встал. — А теперь проводи меня к молодому синьору Этторе, я снова поговорю с ним.
Кончетта вошла в комнату герцога так, словно скользила в воздухе, и подождала, пока ее глаза привыкнут к темноте. Она была готова заметить и понять любое изменение в низких хриплых звуках, долетавших до нее из постели. Экономка была уверена, что, входя, не произвела никакого шума, даже слабого шороха. Она ждала. На подоконнике за стеклом ворковал голубь. Из предсмертного хрипа возникли резкие неровные звуки голоса. Казалось, что умирающий говорит во сне.
— Он вернулся, да? — спросил герцог. — Вернулся этот комиссар, молодой, с прозрачными глазами?
Кончетта кивнула. Она стояла, сложив руки на животе, и смотрела вперед. Герцог не мог видеть ее, и слышать тоже не мог. Но он знал, что она здесь, и знал, сколько времени находится в комнате. Когда-то экономку удивляла эта способность старика, но уже много лет она перестала ей удивляться.
— Все выйдет наружу. Этого невозможно избежать, — сказал больной.
Кончетта подумала над его словами, а потом заметила:
— Это не обязательно. Он всегда был очень осторожен.
Герцог долго молчал. В это время его грудь сотряс приступ кашля. Больной нащупал среди пузырьков с лекарствами, теснившихся на столике у постели, носовой платок, уже грязный, поднес его ко рту, а потом посмотрел на него гноящимися глазами и произнес:
— Кровь. Сколько еще должно вытечь этой проклятой крови, чтобы она унесла меня отсюда?
Кончетта попыталась отвлечь его от этой мысли вопросами о сыне:
— Что нам делать? Как его защитить?
Еще один приступ кашля, а потом герцог ответил:
— Мы ничего не можем сделать. Уже ничего. Пусть все идет так, как должно идти. В сущности, лучше это, чем… чем его гибель.
Кончетта склонила голову и вышла.
У двери в комнату Этторе Шарра и Ричарди увидели Кончетту. Она ждала их на пороге, неподвижная и безмолвная, как статуя. Увидев ее, Шарра взглядом попросил у комиссара разрешения уйти и удалился прочь с явным облегчением.
— Пожалуйста, подождите здесь, — сказала экономка и хотела войти в комнату, чтобы предупредить Этторе.
Ричарди решительно остановил ее, положив ладонь ей на руку, чуть ниже плеча.
— Спасибо, синьора, я знаю дорогу.
И, обойдя экономку, шагнул внутрь комнаты.
Этторе, в рубашке и брюках, поверх которых был повязан фартук, согнулся над вазой и подстригал что-то ножницами. Из граммофона звучала симфоническая музыка, и сын герцога что-то напевал ей в такт. Лицо у него было хмурое. Почувствовав, что рядом кто-то есть, Этторе поднял взгляд от ножниц и увидел рядом с собой Ричарди. Именно в эту секунду к комиссару присоединилась Кончетта, тяжело дышавшая от быстрой ходьбы. Обычно она так не спешила.
— Черт возьми! Теперь уже и в доме нет покоя! Какая муха тебя укусила? Ты что, разучилась делать свою работу?
Экономка судорожно глотнула ртом воздух, словно от удара в область желудка, и ее лицо покраснело от стыда. Ричарди решил заступиться за нее:
— Она пыталась меня остановить. Это я не позволил ей предупредить вас.
— А нельзя ли узнать, если можно, почему у вас такое серьезное лицо? Вы мужественный человек, комиссар. Я считаю так еще с нашей первой встречи.
— Мужественный? Почему? Разве нужно мужество, чтобы допросить подозреваемого? Или у меня есть причины для беспокойства? Чего, по-вашему, я должен бояться?
Этторе продолжал улыбаться, но его глаза сверкали от гнева.
— Поговорим начистоту, комиссар? Думаю, что вы согласны на это, иначе пришли бы сюда не один. Я знаком с людьми, которые еще до того, как наступит вечер, могут отправить вас в ссылку или перевести на Сицилию, в Калабрию или в Венето. С людьми, которые могут на тридцать лет посадить вас в кабинет заполнять бланки по восемь часов в день. Это вам известно?
Ричарди и глазом не моргнул.
— Хорошо, доктор, — заговорил он. — Вы согласны, чтобы вас так называли, верно? Вы отказываетесь от своего имени, но не от привилегий, которые оно дает. Раз вы угрожаете мне, значит, чувствуете, что вам угрожают. Что же это за угроза? Или ваши друзья могут защитить вас, даже если вы совершили убийство?
Этторе залился смехом. Он хохотал от всего сердца, запрокинув голову, уперев руки в бока.
— Ваше тупое упрямство просто великолепно! Я не убивал эту суку! И вам это уже сказал. Я должен был бы это сделать, но не теперь, а десять лет назад. Теперь не стоило тратить на это силы.
— Однако сцена, которую вы устроили в день похорон, выглядела как публичное заявление о том, что вы ее ненавидели. И вы не упускаете ни одного случая проявить эту ненависть. Для чего это делать, если не для того, чтобы отвести от себя подозрения? А ваше нежелание сказать, где вы были в ночь убийства? Неужели ваша тайна так постыдна, что ее нельзя открыть, даже рискуя в ином случае пойти под суд?
Эти вопросы застали Этторе врасплох. Насмешка исчезла с его лица; оно стало серьезным, почти печальным. Он шевельнул губами раз, потом другой, словно собирался заговорить. Затем взглянул комиссару в лицо и сказал:
— Суд? Каторга? Я ничего не знаю. Я скорей умру, чем скажу вам, где был. И разумеется, не потому, что скрываю какую-то свою тайну. Это… тайна других людей. Я не могу и не хочу делать выбор за них, вот и всё. Поэтому никогда не скажу вам, где был в ту ночь, — ни сейчас, ни потом.
— Вы не понимаете, что творите, — покачал головой Ричарди. — У нас нет никого другого, кто бы так ясно утверждал, что ненавидел герцогиню. Кого бы мы ни заподозрили, о ком бы ни подумали, что убил он, этот человек, защищаясь, станет впутывать в дело вас.
Этторе пожал плечами:
— Я тоже буду защищаться — тем оружием, которое у меня есть. Вы не представляете себе, какой была эта женщина. Не представляете. Ее мог убить кто угодно, начиная с главного любовника, или один из остальных ста любовников, которых, я уверен, она имела. Она могла довести до безумия журналиста: она играла с ним, как кошка с мышью. Так же она вела себя со стариком, пока, наконец, не погубила его.
— Но вы не намерены сказать мне, где были. Что делать? Вы вынуждаете меня вести расследование и сами это понимаете. Меня нельзя запугать. Ничем.
Было похоже, что Этторе растерялся.
— Я не знаю, о чем вы говорите. Расследуйте, если считаете, что так нужно. Я же буду защищать… выбор тех людей, которые находились вместе со мной. Свой выбор мне не нужно защищать. И не бойтесь: я не пользуюсь своим именем ни в счастье, ни в беде.
Майоне не спросил у Ричарди, куда тот ходил один. Бригадир просто решил, что если бы комиссар хотел сказать ему об этом, то сказал бы. И желал лишь одного — чтобы тот не попал в беду: в этот раз Ричарди имел дело с людьми, с которыми трудно бороться. Бригадиру казалось, что комиссар идет по заминированному полю.
— Комиссар, мы готовы. Как вы хотите, чтобы мы поехали к Капече? Может быть, на машине? Он живет возле парка Маргарита, в районе Амедео. Путь не близкий при такой жаре, как сейчас.
— Нет, спасибо. — Ричарди покачал головой. — Я хочу прожить еще три-четыре года. Я не умею водить машину, а если ее поведешь ты, мы вернемся назад на тех восьми лошадях, которые везли герцогиню. Лучше позвони Капече в редакцию и предупреди его. Будет нехорошо, если мы появимся в его доме, не сказав ему об этом. И по-моему, нам будет лучше увидеть его в его родной среде: тогда мы попытаемся что-нибудь понять.
Майоне был убежден, что прекрасно водит автомобиль.
— Комиссар! — возразил он с обиженным выражением лица. — Вы все не можете выбросить из головы тот случай, когда я неудачно вел машину. То, что мы тогда пару раз ударились о какие-то колышки, не значит, что я не умею ее водить. Но раз вы так хотите — хорошо, пусть так и будет. Звонить Капече буду я?
Бригадир знал, что Ричарди не любит говорить по телефону. Комиссару казалось, что, не глядя собеседнику в лицо, он не может понять его мыслей. Кроме того, ему было неприятно, что бездушная черная безделушка из бакелита может разговаривать.
— Да, — ответил он. — Позвони ты. И еще вот что: сходи домой и переоденься. Мы идем в дом уважаемых людей, про которых соседи, возможно, и так уже думают, что у них трудности. Мне не хочется, чтобы мы явились туда в полицейской форме, как будто пришли кого-то арестовать.
Лючия смотрела из окна на мужа, который шел в штатской одежде по переулку к улице Толедо. Ее беспокоило то, что он пришел домой в необычное время и в плохом настроении, что он переоделся, не сказав ей почти ни слова, а перед этим быстро умылся в кухонной раковине. И сердился муж именно на нее: детей, которые выбежали ему навстречу, он нежно приласкал.
Она спросила у Рафаэле, как случилось, что он оказался дома. А он, не глядя ей в лицо, ответил, что должен быть на работе в штатском, что наденет коричневый костюм, и спросил, поглажен он или нет. Лючия обиженно ответила, что, разумеется, поглажен, и достала из ящика свежую чистую рубашку, которая сильно и приятно пахла лавандой. «Ты что, думаешь, я не держу в порядке твои вещи?» — спросила она. Он ничего не ответил и пошел переодеваться. Из спальни он вышел элегантно одетый и с таким видом, словно думал о чем-то своем. Лючия спросила его, не хочет ли он что-нибудь съесть, ведь время обеда уже прошло. Может быть, он поест немного фруктов, которые она только сегодня утром купила у Чируццо. Рафаэле пристально взглянул ей в лицо, потом холодно ответил: «Нет, спасибо», торопливо поцеловал ее на прощание и снова ушел.
Лючия была растеряна и сбита с толку. Рафаэле переоделся в середине дня, Рафаэле умылся, надушился и снова ушел из дома в штатском костюме; а главное — Рафаэле отказался есть. Она поднесла руку к животу: что-то словно тисками сжало ей внутренности где-то за желудком. «Должно быть, у меня расстройство пищеварения», — подумала Лючия. Но она ошибалась.
Ричарди шел по улицам рядом с элегантным и безмолвным Майоне. Он уже пытался спросить своего спутника, не случилось ли чего-либо, но по выражению лица бригадира нетрудно было догадаться, что тот не расположен к разговору. В действительности дело было в том, что все, как нарочно, портило настроение толстяку-полицейскому — жара, упрямство начальника, решившего идти пешком, коричневый пиджак, который застегивался с трудом, несмотря на все жертвы, которые Майоне принес ради похудения. И еще картина, которую он не мог прогнать из своего ума: его жена идет покупать фрукты в проклятый, хотя и награжденный однажды премией, магазин Ди Стазио. Мечты об убийстве чередовались в его сознании с уверенностью в том, что он вот-вот упадет в обморок от жары, от голода или от обеих причин вместе. Что-то сдавило ему внутренности где-то за желудком. Продолжая идти, он поднес руку к груди и подумал: «Вот оно! Боль за грудиной — начало инфаркта». Но он ошибался.
Ричарди размышлял. С одной стороны — Капече и его пистолет, с другой — Этторе и его недомолвки. И нельзя исключить попытку ограбления, вероятность которой он тоже учитывал все это время. Сохраняется и возможность, что преступником был кто-то еще, до той поры не возникавший в жизни герцогини. Кто, например, провожал ее домой в тот вечер? Свидетели видели, что он ушла из театра одна, но не исключено, что потом встретила кого-то. В суматохе праздника присутствие в особняке незнакомого человека, вероятно, могло остаться незамеченным.
Одновременно с этими мыслями на заднем плане его сознания время от времени появлялись то Ливия и ее широко раскрытые глаза во время нападения на него четырех
Майоне действительно плохо умел управлять автомобилем, а Ричарди действительно, выбирая между поездкой на машине и пешей прогулкой, всегда предпочитал второй вариант. Но в этом случае у него была еще одна причина идти пешком от управления полиции до района Амедео.
Десять дней назад именно на этом пути, на улице Деи Милле, потерявший управление автомобиль врезался в уличный фонарь. Скорость машины была не очень высокой, но лобовое стекло разлетелось на осколки и убило семью, которая в этот момент красовалась в своей новой машине, — мужа, жену и их маленького сына, которого мать держала на руках.
Ричарди прочел об этом несчастье и теперь старался обходить стороной это место: он знал, что его дар преподнесет ему неприятность. Сейчас он не мог сделать крюк, но одно дело — пройти мимо этих призраков по тротуару, а другое — проехать сквозь них в автомобиле, который подпрыгивает под бьющейся в истерике ногой Майоне. Из двух зол комиссар предпочел меньшее.
Идя пешком под безжалостным солнцем, он ожидал этого видения, как боксер ожидает удара соперника, зная, как бы напряженно он ни ждал, кулак обрушится на него неожиданно. Так и случилось: в первый раз, когда поднял взгляд от земли, он увидел перед собой мужчину, женщину и мальчика, сидевших в воздухе там, где когда-то было сиденье машины, в метре от железного столба, все еще согнутого от удара.
Не останавливаясь, Ричарди искоса бросил на него взгляд. Рулевая колонка проткнула мужчину насквозь: так почти всегда бывает в подобных случаях. Вдавленная и пробитая грудь была черной воронкой посередине элегантного бежевого пиджака. Лицо мужчины выражало удивление, глаза были широко раскрыты. Изо рта вытекали две струйки крови: она поднялась из лопнувших легких. Фраза, которую произносил мертвец, показывала, что он успел оценить произошедшее:
«Не на стену, а на столб: он ближе. Всему свое время», — подумал Ричарди.
Жена и сын мужчины ничего не поняли. Так лучше. Ричарди заметил, что голова женщины была почти отрезана от тела. Может быть, она оторвалась от шеи чуть позже, когда женщина была уже мертва, но в момент, который видел Ричарди, голову еще скрепляла с туловищем тонкая полоска плоти с левой стороны. Шею, вместе с позвоночником, перерезала полоса металла, окаймлявшая лобовое стекло. Странное и нелепое зрелище: из артерии била струей, как из фонтана, бесполезная кровь, и среди этого ужаса лицо женщины сияло довольной улыбкой.
«Лучше посмотри, кто в конце концов лопнул», — мрачно подумал Ричарди.
Он не удержался и бросил быстрый взгляд на ребенка. Мальчику было примерно три года. Его пронзил насквозь большой осколок толстого стекла, который вошел в грудь и пригвоздил сына к матери, а потом к сиденью. Услышав слова этого призрака, комиссар понял, куда ехала семья, когда ее путешествие было прервано.
«Сколько напрасной боли!» — подумал Ричарди. У него вырвался глубокий вздох.
— Я знаю, как сейчас жарко, комиссар, — сказал Майоне, прервав мрачное молчание. — Разве не лучше было сесть в автомобиль?
Комиссар и бригадир, еще находясь далеко, поняли, какой дом им нужен: Капече ходил вперед-назад перед входом и нервно курил. Увидев полицейских, он пошел к ним навстречу и заговорил:
— Ричарди, бригадир! Я должен вас поблагодарить: не все на вашем месте были бы настолько внимательны, чтобы предупредить меня. А вы это сделали и дали мне возможность встретиться с вами здесь. Я это очень ценю. Мои дети и жена не имеют никакого отношения к тем событиям. Они и так уже слишком много вытерпели из-за меня. А теперь еще это унижение — полицейские в доме… я, разумеется, не хочу вас обидеть, но вы же понимаете: это нелегко вынести.
Ричарди кивнул, взмахнул ладонью, словно отгоняя муху, и ответил:
— Ничего страшного. Когда можем, мы всегда стараемся избегать таких неприятных положений, особенно когда находимся среди непричастных к делу людей. А теперь не подняться ли нам наверх?
Капече пошел впереди. Он провел полицейских через парадную дверь к широкой лестнице. Особняк знал, должно быть, лучшие времена, но и теперь выглядел достойно. Семья журналиста жила на втором этаже. Подойдя к двери, журналист повернул выключатель звонка. Ричарди и Майоне переглянулись: оба догадались, что Капече ждал их именно для того, чтобы подняться в свою квартиру.
Дверь открыла девочка лет десяти, очень похожая на отца. Она удивленно посмотрела на него и с громким криком бросилась ему на шею. Капече смутился, но эта встреча его явно растрогала: он обнял девочку, и его глаза заблестели. Майоне и Ричарди остались стоять сзади, чтобы не испортить отцу и дочери чудесную минуту близости. Однако бригадир не удержался и мысленно задал себе вопрос: сколько времени не виделись отец и дочь?
Наконец Капече, не опустив на пол дочь, которая крепко сжимала ему шею, знаком пригласил полицейских войти.
— Прошу вас, садитесь, господа. Джоджо, сокровище мое, эти два синьора… друзья твоего папы. Поэтому будь послушной девочкой, слезь с меня и представься им.
Девочка спустила ноги на пол, очень женственным движением разгладила смятую юбку, сделала безупречный реверанс и сказала:
— Добрый день, господа. Я Джованна Капече, и мне одиннадцать лет.
Ричарди слабо улыбнулся. Майоне снял шляпу, поклонился и ответил:
— Здравствуйте, синьорина Джованна Капече одиннадцати лет. Меня зовут Рафаэле, а этого господина — синьор Ричарди.
Девочка осталась довольна. Она улыбнулась и сказала:
— Я пойду позову мою маму.
Мама Джованны уже стояла у нее за спиной, в проеме двери. «Красивая женщина, но, может быть, ей немного не хватает индивидуальности», — подумал Ричарди. Невысокая, в темной одежде жена Капече не могла бы привлечь к себе мужские взгляды, хотя в ее внешности не было явных недостатков. Волосы у нее были каштановые, кожа светлая, глаза большие и ласковые. И Ричарди, и Майоне заметили на ее лице следы долгих страданий — глубокие морщины под глазами и вокруг рта.
Но в этот момент ее глаза словно озарял свет, идущий изнутри. Она пристально смотрела на Капече и пыталась улыбнуться. Ее лицо с почти бесстыдной откровенностью выражало безусловную преданность мужу.
Капече явно растерялся и чувствовал себя неловко. Он отвел взгляд в сторону, чтобы не смотреть на жену и, даже не поздоровавшись с ней, обратился к полицейским:
— Это моя жена София. А эти синьоры — комиссар Ричарди и бригадир Майоне. Они здесь для того, чтобы… задать несколько вопросов.
После этого около минуты София по-прежнему пристально глядела на мужа, тот смотрел на Ричарди, а Майоне смотрел в пол. Ричарди же в это время продолжал рассматривать лицо Софии. Он думал о том, как хорошо иметь жену, которая глядит на тебя с таким восторгом, и о том, как, должно быть, сильна страсть, которая начинается с такого взгляда и уносит человека из этого мира. Наконец хозяйка дома очнулась, погладила дочь по голове и сказала ей:
— Мое сокровище, иди поиграй в своей комнатке. Потом я приду к тебе.
Девочка снова сделала реверанс и ушла. Глядя, как она выбегает из комнаты, Ричарди спросил:
— Она у вас единственный ребенок?
София гордо улыбнулась и ответила, опережая мужа:
— У Джованны есть еще старший брат, Андреа. Он сейчас на уроке, хотя каникулы еще не кончились. Андреа добросовестный и умный, как отец. Он скоро придет.
Все трое мужчин переглянулись не без смущения, хотя в словах Софии, видимо, не было иронии: она даже продолжала улыбаться мужу, как будто ситуация, в которой она находилась, была самой нормальной на свете. В уме Ричарди снова возникли вопросы: сколько времени муж и жена не виделись? И почему в ее поведении нет и следа обиды на мужа? А вот Капече, кажется, не хотел расставаться со своей тайной болью: на его лице и грязной измятой одежде еще сохранялись следы бессонных ночей и пьянства.
— Прошу вас, Ричарди, идемте сюда. Там гостиная, расположимся в ней.
Дом — или, по крайней мере, та его часть, по которой они шли, — был аккуратно убран и чист. Каждая вещь — на своем месте, в воздухе — запах лаванды, портьеры и занавески безукоризненны. Но этот дом был безжизненным. Он больше походил на помещение, где кто-то наводит порядок по обязанности, чем на место, где живет семья.
Они расселись по местам в маленькой гостиной. София не проявляла никаких признаков волнения. А ведь муж, представляя гостей, сказал ей, что они из полиции, и она не могла не знать о том, о чем говорил весь город. Пока Ричарди мысленно пытался истолковать поведение этой женщины, она заняла место на диване рядом со своим мужем.
— Синьора, вы должны извинить нас за вторжение. Как вы, конечно, уже слышали, случилось несчастье: к сожалению, скончалась…
— Герцогиня ди Кампарино. Разумеется, я об этом знаю: всюду только и говорят, что об этой смерти. Я знаю и о том, что эта дама была знакома с моим мужем: он помогал ей писать мемуары. Именно по этой причине они и встречались — по поводу этой работы. Вы ведь знаете, комиссар, времена сейчас трудные. Мужчина, который хочет, чтобы его семья ни в чем не нуждалась, должен трудиться сразу на нескольких работах. А мой муж работает очень много. Он прекрасный человек, чудесный отец и муж.
Этот монолог Софии закончился неловким молчанием. Майоне с отсутствующим видом разглядывал керамическую статуэтку, фигурку крестьянской девушки, словно говорила именно она. Капече пристально смотрел на жену; на его лице отражались одновременно ужас и сострадание.
— Я вас понимаю, — сказал Ричарди Софии и кивнул. — Но поскольку ваш муж в любом случае был одним из последних людей, которые видели ее живой, мы должны выяснить, не известны ли ему какие-либо подробности, полезные для расследования. Не могли бы вы мне сказать, где находились вы и члены вашей семьи в ночь с субботы на воскресенье?
Сначала ему показалось, что этот вопрос сбил Софию с толку, но потом она засмеялась и ответила:
— А где мы могли находиться? Разумеется, здесь. Как всегда. Дети были в своей комнате, а я и мой муж в нашей. Мы все спали. А вот где были вы?
Ричарди и Майоне удивленно переглянулись. Капече, все с тем же выражением лица, по-прежнему не сводил глаз с жены. А она положила ладонь ему на колено, словно желая удержать его на месте. Как будто она боялась, что он в любую минуту может улететь отсюда по воздуху.
— Однако, синьора, ваш муж утверждает иное, — не меняя тона, снова заговорил комиссар. — По его словам, он всю ночь был на ногах и ходил по кабакам возле порта. Вы уверены в том, что сейчас сказали?
София сердито нахмурилась и ответила:
— Как вы можете сомневаться в моих словах? Мой муж, должно быть, что-то напутал. Я уверяю вас, что в ту ночь мы все четверо были дома и что никто из нас из дома не выходил. Ночью ключи лежат у меня под подушкой. Если бы кто-то взял их оттуда, я бы это заметила, разве не так? Я подтверждаю каждое слово, которое сказала, а доказать противоположное — ваше дело.
«Вот в этом она права. Доказать противоположное — наше дело», — подумал Майоне.
Пока Ричарди отвечал, вошел Андреа, старший сын супругов Капече. Это был юноша высокого роста, цвет волос и глаз у него был тот же, что у матери. Он казался крупней, чем обычно бывают подростки в шестнадцать лет. Его волосы прилипли к потному лбу, под мышкой он нес несколько книг, перевязанных веревкой. На его лице, как в калейдоскопе, сменилось несколько чувств: первоначальное веселье уступило место тревоге, когда он увидел в доме посторонних людей, а потом, когда заметил отца, тревогу сменила холодная ненависть. Капече же посмотрел на сына с нежностью и попытался встать, чтобы поздороваться с ним, но София сильней нажала рукой на колено мужа, давая знак, чтобы он остался сидеть.
— Комиссар, это Андреа. Как я вам уже говорила, он ходил на урок. Андреа, комиссар Ричарди и бригадир Майоне здесь для того, чтобы задать несколько вопросов. Они, неизвестно почему, убеждены, что в субботу ночью твой отец ушел из дома, а не спал здесь. Ты можешь тоже сказать им, что их мнение нелепо?
Майоне подумал, что быстрота и ловкость этой женщины достойны похвалы: она уже сообщила сыну, что происходит и при этом подсказала ему ответ. Ричарди бросил быстрый взгляд на подростка, а после этого по-прежнему не сводил глаз с Софии.
Андреа же с откровенным презрением смотрел на отца. Настроение в гостиной явно изменилось: все напряглись в ожидании ответа.
— Мама, я спал. А ты ведь знаешь, что сон у меня крепкий. Когда я сплю, не знаю, кто есть в доме, а кого нет. Но раз ты говоришь так, значит, так и было. Я думаю, женщина замечает, спит она одна или нет. Я вам еще нужен? Если нет, пойду мыться.
Ричарди знал, что показания сына не имеют значения, потому что он несовершеннолетний. Но у него возникло впечатление, что очевидная досада сына на отца — слабое звено в той цепи, которую затягивала вокруг себя семья Капече, охраняя свой покой.
— Сколько времени ты не видел отца? — спросил он.
Эти слова прозвучали в тишине как взрыв гранаты. Андреа, который уже переступил порог комнаты, остановился и медленно повернулся в сторону Ричарди. Мать попыталась вмешаться, но комиссар остановил ее движением руки.
— Комиссар, — ответил подросток, — сейчас у меня каникулы, и я просыпаюсь поздно. Сегодня утром, когда я встал, моего отца уже не было дома. А вчера, когда я ушел спать, он еще не вернулся. Вы ведь знаете: он работает в газете и по вечерам приходит поздно. До свидания.
Сказав это, Андреа ушел.
«Почему ты это сделала, мама? Почему? У нас был случай отделаться от него, заставить его расплатиться за все. Мы могли навсегда стереть с наших лиц все пощечины, которые получили от него. Могли отплатить ему за беду, на которую он обрек тех, кто был его семьей.
Больше никто не шептался бы у нас за спиной. Конец стыду, конец сплетням! Мы могли бы ходить с высоко поднятой головой, потому что все знали бы, что мы жертвы.
А вместо этого ты захотела его спасти. Я не понимаю, почему. Было бы справедливо, чтобы его наконец увели и бросили в то место, которое он заслужил. Пусть бы он думал там о том, что сделал. О преступлении, которое совершил.
Он не заслужил, чтобы ему помогали. Он не заслуживает ничего. А ты все еще его любишь, даже после того, что вынесла из-за него.
Не понимаю».
Ричарди, против воли, был восхищен двусмысленностью ответа Андреа. «Какова мать, таков и сын», — подумал он. Майоне же смотрел на старшего Капече. На подвижном лице журналиста отражалось много противоречивых чувств: смущение человека, получившего удар по самолюбию, чувство вины, унижение, но вместе с ними что-то вроде гордости, последний оборонительный рубеж, где он защищал могучее чувство, пережившее предмет, на который было направлено. Раз или два он открывал рот, словно пытался вмешаться в разговор, но останавливался. Казалось, что его волей управляет рука жены, ладонь которой так интимно лежала на его колене.
Снова заговорил комиссар:
— Капече, я должен повторить вам вопрос, который уже задавал в редакции газеты. Ставлю вас в известность, что у меня лежит в кармане документ, который разрешает мне провести обыск в этой квартире. Но полагаю, вы согласитесь со мной, что для всех будет лучше обойтись без этого. Обыск — это насильственное вторжение в частную жизнь семьи. Нам не доставляет удовольствия его проводить, и я вас уверяю, что вам не понравится ему подвергаться. Мы ищем здесь только одну вещь, и поэтому я спрашиваю вас: есть ли в этом доме оружие?
Майоне наблюдал за рукой Софии: та осталась неподвижной. Капече, кажется, вернулся на землю с небес своего воспоминания: взгляд журналиста стал не таким отсутствующим. После долгих колебаний он сказал:
— Комиссар, я участвовал в войне, был офицером. Война — мерзость, это только горе и боль. Но тогда я был молод и верил в нашу родину — в ту родину, именем которой теперь оправдывают все злоупотребления. Чтобы помнить о том, что эта вера бесполезна, я сохранил свой пистолет. Но я держу его в ящике письменного стола, который запираю на ключ. Пистолет не заряжен, и патронов к нему я не имею. Другого оружия в доме нет.
— Хорошо. Посмотрим на эту реликвию.
Капече встал и пошел за пистолетом. София последовала за мужем. Она была спокойна, и на ее лице блуждала легкая улыбка, словно она показывала гостям красивый рисунок дочери. Кабинетом служила соседняя с гостиной комната, но дверь, через которую в него можно было пройти, была закрыта. Капече протянул руку к книжному шкафу и на ощупь отыскал ключ, потом прошел за письменный стол, отпер длинный выдвижной ящик в центре стола, под крышкой, вынул оттуда металлическую шкатулку без замка, открыл ее и заглянул внутрь.
Когда Капече поднял голову, его лицо было бледно, а глаза широко раскрыты от изумления.
— Его здесь нет! — воскликнул журналист. — Пистолет исчез!
Ричарди повернулся к Софии и прочел на ее лице такое же изумление, что и у ее мужа. Если они оба играли свои роли — а иначе быть не могло, — то играли они очень хорошо. Муж и жена смотрели друг на друга, и было похоже, что оба потрясены.
— Кто же мог его взять? — спросил Капече.
София поднесла ладонь ко рту и слегка покачала головой, словно не желала признать то, что видела.
— Я… не знаю. Мы не видели это оружие уже много лет. За эти годы у нас сменились четыре или пять служанок. А пистолет ведь можно продать, верно? Вероятно, одна из них его украла, а мы этого не заметили. Я могу назвать вам имена и фамилии служанок… Ни я, ни мой муж его не трогали! И в любом случае он не был заряжен: мой муж сказал вам об этом. Вы же не думаете, что… это нелепо!
Майоне и Ричарди переглянулись, а потом переключили свое внимание на супругов Капече, которые теперь были всерьез испуганы.
— Хорошо, — сказал комиссар. — Сейчас мы уходим. Но вы должны напрячь свою память и попытаться найти пистолет. Ищите его и сообщайте нам обо всем, что будете делать по ходу поисков.
Капече взглядом ответил «да». Лоб журналиста был в складках от напряжения: в его уме одновременно принимало форму множество мыслей. Его жена потеряла всю свою уверенность и время от времени искоса бросала взгляд на мужа. Исчезновение пистолета заставило ее усомниться в собственных способностях. Ее меры по защите служебного кабинета супруга были, самое меньшее, плохо продуманы.
Выходя из кабинета, Ричарди повернулся к журналисту и, как бы случайно, сказал:
— Да, Капече, еще одна просьба — насчет кольца, того, из Салона Маргерита. Держите его рядом с собой: оно необходимо для расследования.
После этого он попрощался и ушел, успев заметить огонь, сверкнувший в глазах Софии.
Комиссару не хотелось снова проходить мимо места несчастного случая с автомобилем, но он не мог предложить бригадиру отправиться в обход, когда от этого не было никакой пользы. К тому же воздух накалился еще сильней, если такое возможно, и это тоже было доводом против обхода. Поэтому Ричарди снова был вынужден услышать нестройный хор голосов мертвой семьи. Маленький мальчик ждал мороженое, которое никогда не съест.
Чтобы отвлечься, комиссар стал думать о семье Капече. Теперь ему были понятны некоторые взгляды, он ясно видел равновесие и напряжение некоторых сил, на которые еще месяц назад не обратил бы внимания. Но все это изменяло картину, которая складывалась до сих пор. Майоне, непрерывно вытирающий лоб носовым платком, нарушил молчание:
— Комиссар, что вы думаете про этот спектакль с пистолетом? Все смотрят друг на друга и удивляются: «Господи Иисусе! Куда делась эта игрушка? Еще два часа назад она была здесь, мы это прекрасно помним. Но неизвестно какая злодейка-служанка украла ее и продала».
Однако для комиссара все было не так ясно.
— А не проще было бы сказать, что никакого пистолета не было? Мы бы не нашли его при обыске, и на этом бы все закончилось. Нет, я не думаю, что это была игра. Муж и жена смотрели друг на друга с подозрением: он думает, что пистолет унесла она, а она — что это сделал он. Во всяком случае, похоже, что семья Капече защищает его.
Майоне старался держаться в тени, чтобы уменьшить ущерб, который причиняла его одежде жара. Два больших пятна от пота под мышками неуклонно увеличивались.
— Комиссар, точно установлено, что пистолет не покидал дома семьи Капече и что у самого Капече нет алиби. Нет потому, что мы знаем: синьора врала, что муж спал с ней в субботу ночью. Капече уже много лет не спит с женой, это говорю вам я, Рафаэле Майоне. Да и он сам рассказал нам, что после театра ходил по кабакам.
— Это правда, но теперь мы должны ее доказать. Если синьора Капече снова заявит, что муж был с ней, и муж решит принять ее помощь, придется начинать все сначала. Мы должны исследовать все пути, а время поджимает. Сходи домой и снова надень форму, а то в этой одежде даже я тебя не узнаю. Увидимся в управлении.
— А вы чем займетесь, комиссар?
— Пойду кое-что проверить. До встречи.
Ты смотришь на то, как он курит на балконе. Так он делал целую вечность назад, когда вы еще были одной семьей. В то время он иногда выходил на балкон, а ты пыталась понять, куда уносятся его мысли, какие образы возникают в его сознании. Ты думала: «Он мужчина, ему иногда нужно немного побыть в одиночестве».
Потом в одиночестве осталась ты. Дни и ночи ты спрашивала себя, где он и что делает. И боялась ответов на эти вопросы.
Когда те двое полицейских ушли, он не сказал ничего. Ты придумала все ответы. Ты была готова снова дать ему возможность вернуться. Ты думала, что, защитив его, встав на его сторону, сможешь снять с его глаз покров, который много лет назад набросила на них та ведьма своим заклинанием. Ведь, в сущности, у него еще есть семья, есть жена. Ты думала, что он как-то откликнется на то, что ты сделала, — заплачет и обнимет тебя, поблагодарит, а может быть, даже упрекнет за то, что ты рисковала собой, помогая ему. Но вместо этого он повернулся к тебе спиной и вышел на балкон, даже не взглянув тебе в лицо. Тебе это почти приятно: это его отклик.
Но ты сделала это не ради его благодарности, тем более не ради его жалости. Ты это сделала потому, что все еще любишь его. Потому, что он единственный мужчина в твоей жизни, отец твоих детей. Потому, что не могла потерять его только из-за того, что он совершил ошибку.
Даже если эта ошибка — преступление.
Ричарди, расставшись с Майоне, сначала пошел в сторону управления, и лишь потом, когда убедился, что бригадир больше не может его видеть, свернул к площади Карита.
Он не смог бы объяснить, почему по-прежнему не хочет привлекать своего друга к этой части расследования. Может быть, подумал он, причина в том, что она основана больше на ощущениях, чем на конкретных фактах, а может быть, причина — в опасности, которую может повлечь за собой такое расследование. Или причина в том, что после попытки напасть на него, когда он был с Ливией, эта линия расследования стала для него личным делом.
Мысль о Ливии вызвала у него воспоминание о вечере, который он провел с ней перед столкновением с теми четырьмя одержимыми. Он не мог отрицать: тогда ему было хорошо. Он почувствовал себя, пусть всего на несколько часов, свободным от одиночества — от груза, который взвалил на него его дар. Эта женщина была красивой и остроумной. Ему были даже приятны ее общество и те волны зависти и восхищения, которые докатывались до него и от мужчин, и от женщин. Он не был влюблен в Ливию. Это он понял, сравнивая воспоминание о тех минутах и то сокрушительное отчаяние, которое чувствовал, думая об Энрике. Но, может быть, в этом и есть секрет: чтобы чувствовать себя хорошо, нужно не иметь слишком сильных привязанностей.
Он сознавал себя учеником, изучающим чувства. В том возрасте, в котором большинство мужчин имеют жен, детей и пережили бесчисленное множество тайных или купленных встреч с женщинами, он знал о любви лишь по невнятному бормотанию трупов. Идя по улицам под лучами клонившегося к закату солнца, Ричарди думал о том, что любовь — зараженное болезнью растение, которое ищет себе наилучший путь выживания. Любовь — смертельная болезнь, которая протекает очень долго, вызывает привыкание и заставляет предпочитать страдание благополучию, горе спокойствию, неуверенность надежности. В этой связи он вспомнил о призраке покойной и о двух кольцах — о том, которое принадлежало первой герцогине, и о том, которое было теперь у журналиста. Два знака любви были насильно сорваны с руки жертвы — один при ее жизни, другой после смерти.
То место, куда он сейчас шел, и та картина, которую он увидел ночью, тоже были доказательствами верности его мыслей. Ему казалось символичным, что он стал свидетелем этой сцены, когда бродил без цели, вопреки логике грустя из-за того, что увидел Энрику вместе с тем, кого считал ее женихом. Любовь — это мираж, и даже в самом лучшем случае ты можешь завладеть лишь его клочками, украденными среди ночи. Таким клочком был страстный поцелуй на крыльце.
Роза стояла перед зеркалом и, поджав губы, застегивала до самой шеи пуговицы платья. Она готовилась выйти из дома в необычный для нее час. Было жарко, и в комнате, несомненно, было лучше, чем на улице. Но в этот раз няня комиссара чувствовала, что ей следует выйти.
Она была уже не в силах видеть, как горюет Ричарди. Ее питомец никогда не выглядел веселым, и с тех пор, как Ричарди стал взрослым, она ни разу не слышала его смех. Он был молчаливым и застенчивым, но она каждую минуту знала — или считала, что знает, — как он себя чувствует и в каком он настроении. Однако в последние несколько дней ее мальчик, которого она поклялась защищать его матери, когда та лежала на смертном одре, нестерпимо страдал. Он не ел, он выходил из дома среди ночи и возвращался еще до рассвета, по вечерам много часов подряд слушал радио в темноте. Все это началось после того, как он вошел к ней в комнату, чтобы посмотреть на окно напротив.
Кончив застегиваться и закрепив двумя шпильками шляпу на голове, Роза прошла в дальний конец коридора и встала у окошка кладовой. Из него была видна узкая полоса одной из комнат квартиры семейства Коломбо, и как раз эта маленькая комната была спальней их старшей дочери. Роза могла различить изголовье постели, деревянный крест, висящий на стене, прикроватный столик, на нем — стакан и две книги. А еще она видела подушку и на ней, лицом вниз, голову девушки. По движению плеч, которое было хорошо видно даже с расстояния в пять метров, Роза поняла, что Энрика Коломбо плачет.
Няня Ричарди удовлетворенно кивнула и сделала то, что делали все женщины квартала, когда им было нужно о чем-то узнать, — пошла к парикмахерше.
Ворота были открыты, и охранника, который указал ему, где находится отделение партии дуче, не было на месте. Ричарди подумал, что доступ в это отделение, наверное, свободен для всех. По сути дела, фашистская партия — это объединение вроде профсоюза.
И действительно, на лестнице из четырех маршей, которая вела на верхний этаж, было много народу. По ней поднимались и спускались мужчины, по двое или небольшими группами. Они вели между собой легкую беседу и смеялись. Ричарди почувствовал в них воодушевление с примесью спеси и шумное, немного наигранное веселье, которые характерны для собраний, где большинство участников — мужчины. На лестничной площадке он увидел дверь, обе створки которой были открыты. За ней находилась просторная прихожая, полная людей. Одежда на них была разная — от строгих элегантных светлых костюмов и галстуков-бабочек до рабочих блуз, запачканных известью. В прихожей была еще одна дверь, немного приоткрытая, и за ней сквозь щель был виден мужчина, чистящий ружье. Он напевал любовную песню на местном диалекте.
Сначала никто не обратил внимания на Ричарди, и ему пришлось обойти четырех весельчаков, которые грубо хохотали над непристойным анекдотом. Но, едва он оказался за порогом прихожей, к комиссару подошел мужчина со свирепым выражением лица и сурово спросил его, кто он такой и чего хочет. Вокруг мгновенно наступила тишина, хотя этот человек говорил негромко.
Ричарди ясно ощутил волны вражды, которые потекли к нему от всех присутствующих, но не отвел своего взгляда от лица собеседника. Наоборот, он долго и пристально смотрел на этого человека, пока тот не опустил глаза. В нескольких местах на площадке раздался нервный кашель. Тихим, но твердым голосом он произнес:
— Я комиссар Ричарди из управления полиции. Но думаю, это вы уже знаете.
В дальнем конце комнаты от группы находившихся там людей отделился мужчина, которого Ричарди сразу узнал. Это был тот, кто угрожал ему прошлой ночью.
— Ну и что? Кто бы вы ни были, здесь вас не желают видеть, и вы не должны сюда приходить. Если один раз это сошло вам с рук, не значит, что так будет всегда. Послушайте меня: уходите на собственных ногах, так будет лучше.
Воздух в комнате словно стал тяжелым. Тишина вокруг была полнейшая, не было слышно даже чьего-нибудь дыхания. В соседней комнате человек с ружьем перестал петь, встал со своей табуретки и с угрожающим видом подошел к порогу, продолжая держать ружье в руке. Все смотрели на Ричарди. Комиссар, все это время не сводивший глаз с человека, который вначале спросил его, кто он такой, теперь медленно повернулся к своему ночному знакомому и стал смотреть на него пристальным, ничего не выражающим взглядом своих прозрачных глаз. Боевик фашистской партии сделал едва заметное движение назад и вздернул подбородок, а ладони прижал к бокам, бессознательно подражая тому, кто обеспечивал его безопасность.
— Спасибо за совет, — сказал Ричарди. — Я уйду, когда получу информацию, которая мне нужна.
— Возможно, вы меня не поняли. Вы должны уйти сейчас же, иначе мы удалим вас отсюда по-нашему, и вам даже не придется утомляться, спускаясь по лестнице.
Эта угроза была усилена движением головы, указавшим на окно. Раздался всего один нервный смешок, но он мгновенно оборвался, и презрительная улыбка на лице говорившего потускнела. Ричарди сделал вид, что ничего не слышал.
— Я должен поговорить с Этторе Муссо ди Кампарино, — сказал он.
Его собеседник сделал шаг назад, словно получил пощечину. Во всех маленьких группах зазвучало растерянное бормотание. Многие из присутствующих испуганно переглянулись.
Собеседник комиссара снова набрался мужества и шагнул вперед. Его рот вытянулся, а глаза расширились от ярости. Положив руку на плечо Ричарди, который не вынул рук из карманов, он сказал:
— А вот теперь — хватит! Я вам уже сказал, что вы должны уйти, и…
Несколько человек уже окружали их, но сзади этого угрожающего круга раздался уверенный голос:
— Спокойно, Мастроджакомо! Хватит!
Маленькая толпа расступилась, словно укротитель щелкнул перед ней хлыстом. На пороге двери, за которой был виден письменный стол, загроможденный листами бумаги, возник мужчина лет сорока, тощий, разряженный в пух и прах. Боевик сдернул свою ладонь с плеча Ричарди, словно обжегся, и со смущенным видом произнес:
— Есть быть спокойным! Но извините меня, доктор, я думал…
Тот, кто стоял в дверях, с любопытством посмотрел на Ричарди и сделал какой-то неясный жест ладонью в сторону Мастроджакомо. Тот мгновенно замолчал. Не отводя взгляда от комиссара, начальник приказал своему подчиненному:
— Пожалуйста, принеси в мой кабинет два кофе. — А потом добавил: — Пожалуйста, комиссар, будьте как дома.
И Ричарди прошел вслед за ним в его комнату.
«Как прекрасна крупноцветная роза! Цветки у нее одиночные и лишь в редких случаях объединяются в пары. Ей нужно много заботы. Я должен следить, чтобы влажность была постоянной: это очень нежное растение, и сухость мешает ему цвести. Нет ничего печальней, чем увидеть на земле засохшие листья и лепестки, свернувшиеся, сожженные жарой.
Цветы чувственны. Цветом и плотностью они похожи на человеческое тело; они бархатистые, переливаются разными оттенками. И ухаживать за ними надо как за телом любимого человека — преданно и страстно. И нужно постоянно поддерживать силу этих безмолвных чар любви — опрыскивать цветы водой и смотреть на капли, которые замирают в углублениях лепестков. Эти капли — как капли пота на губах после занятий любовью.
Сегодня ночью мне приснилось, что меня заперли на замок. Приснилось, что я далеко от моих растений, и поэтому все цветы опадают, растения умирают и уступают место прожорливым сорнякам. Если мне придется уехать, никто больше не будет за вами ухаживать, мои нежные розы; и за вами тоже, бегонии; и за вами, олеандры. Достаточно посмотреть на то, какой холодный и равнодушный уход достается гортензиям внизу во дворе, несмотря на распоряжения, которые я постоянно даю этому тупому носатому привратнику и выводку его детей. Совершенно бесполезные люди.
Если мне придется уехать, за этим домом не будет никакого ухода, и он потеряет последний остаток своей чести. Ты, мама, тоже будешь страдать из-за этого в ином мире — я в этом уверен. И все-таки я не скажу ни слова. Я не буду защищаться.
Не буду, мама, — потому, что любовь важней всего. И если я должен буду защищать кого-то, я стану защищать мою любовь. Мою любовь — первую и большую».
Начальник боевиков провел Ричарди в свой кабинет и запер дверь. В комнате был полумрак из-за полузакрытых ставней на окнах. Из мебели в ней были только письменный стол и два стула. Стены до самого потолка закрывали стеллажи. Каждая полка была заполнена папками, на которых стояли шифры из букв и цифр. Комиссар заметил напротив двери, через которую вошел, другую дверь, закрытую. На ней висел портрет Муссолини в каске.
Хозяин кабинета сел и указал комиссару на другой стул. Целую минуту этот человек пристально смотрел на Ричарди маленькими, ничего не выражавшими голубыми глазами. Потом он заговорил:
— Итак, Ричарди Луиджи-Альфредо, комиссар в мобильной бригаде полиции. Вы служите в этой должности около трех лет. Родились вы в Фортино, провинция Салерно, тридцать один год назад. И отец, и мать ваши умерли. Вы знаете, что вы странный человек? Вы несметно богаты — столько гектаров земли, которую крестьяне обрабатывают исполу, огромный доход. Но вы работаете за гроши и даже не стараетесь сделать карьеру. Я бы сказал, что вы интересный человек.
Ричарди тоже пристально смотрел на собеседника и за все время ни разу не моргнул. Произношение у начальника боевиков было северное, вероятно, лигурийское или пьемонтское. Тон — холодный и отрешенный, как у ученого, который читает лекцию.
— Вы знаете, кто я такой. Такое внимание меня трогает и даже мне льстит. Если я попрошу вас сказать мне, кто вы такой, я не потребую слишком много?
— Меня зовут Пивани, Акилле Пивани. Я… скажем так: я функционер фашистской партии и на время — гость вашего прекрасного города.
Пивани опять замолчал и стал постукивать пальцами по крышке стола. Сидел он прямо, не касаясь спиной спинки стула. На его виске дрожала мышца, словно он жевал губами, не шевеля челюстью. Немного помолчав, он спросил:
— Могу я узнать, как вы попали сюда?
Комиссар поморщился и ответил:
— Как же так? Вы знаете обо мне всё, но не знаете, о чем я только что просил вашего здоровяка?
— Знаю, знаю. — Пивани кивнул. — Я должен извиниться перед вами, хотя, поверьте мне, я тут ни при чем. Мастроджакомо… принадлежит к числу тех наших активистов, которые хотят угодить мне в определенном смысле и, согласно своей природе, иногда действуют по собственной инициативе. Они ведут себя как озорные мальчишки.
— Нет, Пивани, они не мальчишки. Они преступники. У них кровь на руках. Я говорю не о том, что случилось со мной вчера вечером, а о том, что они делают каждый день. Они чувствуют вседозволенность. И эту вседозволенность предоставляете им вы и такие как вы. Если вы не посылаете их сами, то вы по меньшей мере знаете об этом, а значит, их соучастники.
Хотя комиссар произнес это тихим свистящим полушепотом, Пивани заморгал от неожиданности, услышав такой резкий ответ. Потом он помолчал: было похоже, что он размышляет.
— Вы правы, — признал он, когда заговорил. — И я уже предупреждал людей из руководства, что такие активисты могут стать для нас проблемой. Но вы должны понять: даже высокая и благородная идея, такая, как фашизм, может стать в руках какого-нибудь идиота оружием для сведения старых личных счетов. Такое уже было в других местах, а теперь начинается и здесь. Но вы должны мне поверить: это происходит не по нашей воле. Узнавая о чем-то подобном, мы сами принимаем необходимые меры.
Ричарди не собирался проявлять к нему сочувствие.
— В таком случае знайте, что ваш Мастроджакомо, или как там его зовут, и его друзья убили того безработного с улицы Эмануэле Филиберто. Не спрашивайте меня, откуда мне это известно, но я это знаю, хотя доказательств нет и не было даже заявления в полицию.
Пивани наклонился вперед, сощурил глаза и спросил:
— Вы в этом уверены? Полностью уверены?
Ричарди кивнул. Пивани взял перо, окунул его в чернильницу и написал что-то на листке бумаги.
— Я приму меры, комиссар, — пообещал он. — Я здесь не для того, чтобы проливать кровь.
— Тогда для чего вы здесь? Разумеется, кроме того, чтобы насаждать порядок и цивилизацию.
Пивани ничем не показал, что понял иронию, которая была в этих словах.
— Моя… организация должна выявить врагов партии. Вы должны считать меня, считать нас… в некотором смысле коллегами. Только нам повезло меньше, чем вам: мы не можем работать открыто.
— Не думаю, что могу вам позволить приравнивать себя к нам, Пивани. — Ричарди усмехнулся. — Кстати, как я должен к вам обращаться? Есть у вас звание или должность?
Пивани любезно улыбнулся и ответил:
— Мое звание и моя должность будут вам непонятны, обращение «Пивани» вполне подходит. Моя работа — знать все обо всех. Меня послали сюда для этого. Я нечто вроде… инспектора, скажем так. Фашизм в Неаполе находится в плохих руках. Вы ведь помните несчастный случай, когда погиб Падовани, наш товарищ с первых дней, который шел рядом с дуче во время марша в двадцать втором году. Некоторые ценности нашей партии и некоторые стороны ее жизни изменились. Я здесь именно для того, чтобы выяснить, принято ли это… изменение.
Ричарди хорошо помнил несчастный случай на улице Генерала Орсини, хотя с того дня прошло уже пять лет. Он одним из первых оказался на месте трагедии. Балкон, с которого партийный иерарх приветствовал толпу, которая праздновала день его рождения, внезапно обрушился, убив девять человек и тяжело ранив еще около тридцати. Многие стороны того, что Пивани назвал несчастным случаем, остались неизвестными. Комиссар снова увидел перед собой тот ад. В его ушах вопли раненых смешивались с жалобами мертвецов, внезапно вырванных из жизни. Он вздрогнул, вспомнив, какие слухи ходили тогда в городе: люди сразу же стали говорить, что Падовани стал слишком неудобен для дуче. Это был очень странный несчастный случай, и очень удачный для фашистской партии.
Тем временем Пивани продолжал говорить:
— У нас всегда были проблемы с излишним усердием. И с культом личностей — конечно, кроме дуче. Вы хорошо понимаете, что основу нашей партии составляет масса, люди низшего сорта, не способные думать своей головой. Именно в таких случаях, когда, например, четыре бесполезных идиота хотят угодить своему начальнику, и вырывается наружу насилие. Их направляют, им каждый час дают указания. Но тот, кто плетет интриги, оставаясь в тени, тоже становится проблемой, от которой следует избавиться. И тут в дело вступаем мы.
«Мы — это OVRA», — подумал Ричарди. Так называлась легендарная тайная полиция, существование которой власти упорно отрицали. Весь ужас, все насилие, связанные с этим именем, которое произносилось только шепотом, были скрыты в этом безобидном маленьком человеке.
— Меня не интересует то, что вы делаете. Не интересует и то, с какой целью вы шарите в темноте. Мне интересно знать, что делал здесь Этторе Муссо ди Кампарино прошлой ночью. И куда он уходит отсюда, и что он там делает. Мне интересно знать, кто убил герцогиню, его мачеху, потому что ее убили безжалостно. И я хочу знать, он ли это сделал.
В тишине, которая наступила после этих слов, раздался стук в дверь. Пивани громко велел стучавшему войти, и в комнате появился Мастроджакомо, державший в руках поднос с двумя маленькими чашками, над которыми поднимался пар. Он поставил свою ношу на письменный стол и уже собирался повернуться и уйти, когда Пивани его окликнул. Все это время тайный инспектор, словно загипнотизированный, пристально смотрел в лицо комиссару полиции.
— Мастроджакомо, — сказал Пивани, — когда комиссар выйдет отсюда, проследи, чтобы на него даже ветер не дунул. А потом приди ко мне вместе с тремя твоими приятелями — какими, мы оба хорошо знаем. Нам нужно поговорить о поездке, в которую вы должны отправиться. Вы уедете сейчас же. Поездка будет долгой, так что соберите вещи.
Мастроджакомо глубоко вздохнул и попытался что-то возразить. Пивани только повернул голову в его сторону, и этого оказалось достаточно. Боевик пошел к двери — пятясь и с опущенной головой. На пороге он выпрямился, щелкнул каблуками, поднял руку в древнеримском приветствии — и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.
Выждав столько времени, сколько считал нужным, Андреа Капече вошел в ту комнату, из которой вышли полицейские, покидая квартиру. Его мать сидела на двухместном диване, сложив руки на животе, и смотрела в сторону открытой двери балкона. На балконе стоял отец и курил, облокотившись о перила. У Андреа возникло неприятное чувство, что он снова проживает то, что случилось в прошлом. Так оно и было: в раннем детстве он провел много часов, прислушиваясь к молчанию родителей, когда они постепенно переставали говорить между собой.
Но теперь он в душе отталкивал родителей от себя, и это было сильное чувство. Он отвергал отца, который снова оказался неблагодарным и равнодушным. И мать он тоже отвергал. Ей, очевидно, мало тех унижений, прямых и косвенных, которые она вынесла из-за отца за эти годы. «Человек рождается либо молотом, либо наковальней, — подумал Андреа. — И наковальня счастлива, когда по ней бьют, потому что такова ее природа».
Он подошел к матери и, непонятно по какой причине, тихо сказал, что уходит из дома на полчаса отдать другу тетрадь. Мать кивнула в ответ, даже не повернувшись, чтобы взглянуть на него. Она продолжала смотреть на молчащую спину постороннего мужчины, курившего на балконе. Андреа ушел из комнаты с облегчением, словно, находясь в ней, против своей воли был свидетелем чего-то ужасного.
Он не спеша вышел из подъезда и огляделся. В этот знойный полдень на улице не было никого, кроме нищего, который спал в тени дерева на другой стороне улицы и, вероятно, был пьян. Пройдя несколько метров, подросток скользнул в маленькую деревянную дверь. Это был вход в подвал. Здесь воняло сыростью и гнилью, но Андреа не замечал этого. Он подошел к одной из стен и вынул из нее кирпич. В открывшейся выемке лежал сверток из газетной бумаги. Андреа развернул его.
«Мама, — подумал он, — я не знаю, почему ты защитила его от полиции. После того, что он сделал; после того, что он сделал с нами. Но почему я сам попытался тебе помочь, я тоже не знаю».
Андреа взял в руку пистолет отца, положил указательный палец на спусковой крючок и решил, уже в сотый раз, что любовь — это смертельная болезнь и что он никогда не влюбится. Ни за какие блага.
После того как униженный Мастроджакомо вышел из комнаты, Пивани снова окунул перо в чернильницу и перечеркнул запись, которую сделал перед этим. Черту он провел аккуратно и старательно, как придирчивый к мелочам бухгалтер. Ричарди сидел развалясь на своем стуле, по-прежнему держал руки в карманах и продолжал пристально глядеть на тайного инспектора. Он ждал ответа на свои вопросы: что делал здесь Этторе Муссо ди Кампарино и где Этторе был в ночь убийства своей мачехи.
Пивани тоже спокойно смотрел на него.
— Доктор Муссо авторитет в своих кругах. Вы это знаете, комиссар? Он философ, специалист в политической философии, один из самых высоко ценимых у нас в стране. Он застенчив и чувствителен, но под этой оболочкой скрывается острый ум, ценители которого есть и на самом верху нашей власти. Он негласно пишет тексты многих речей, которые дуче произносит в парламенте и в виднейших культурных организациях.
Не было похоже, что эти слова произвели какое-то впечатление на Ричарди.
— Значит, это он сочиняет те громкие слова, которые мы слышим по радио. Но их сочинение — не то преступление, которое я расследую.
Пивани понял иронию, скрытую в этих словах, улыбнулся и сказал:
— Комиссар, мне бы следовало посоветовать вам быть внимательней и напомнить, где вы находитесь и в какое время мы живем. За фразу вроде той, которую вы сейчас сказали, вас могут отправить в тюрьму, так что будьте осторожны. Но я знаю, что вы не инакомыслящий, а лишь один из очень многих, кого не интересует судьба Италии, и поэтому притворюсь, что вы ничего не сказали.
— А откуда вы знаете, что я не инакомыслящий? В конце концов, вчера ваши боевики напали на меня. И я даже был не один.
Пивани пожал плечами, взглянул на другой листок из тех, что лежали на письменном столе, и ответил:
— Я уже сказал вам, что вчерашний случай был глупостью, и вы видели, что совершившие ее дорого заплатят — очень дорого. Передайте мои извинения синьоре Ливии Лукани, вдове Вецци. Кстати, должен вас поздравить с такой спутницей: это красивая и умная женщина, к тому же, как я знаю, прекрасная певица. Нет, вы не инакомыслящий. Я знаю все о вас, а значит, знаю также, что вы о ней думаете, хотя вы не говорите о ней ни с кем. Вы умны. У вас особая, ваша собственная манера думать: ваша мысль обращена внутрь вас самого; но вы умны. А нам всем нужен умный человек в управлении полиции: таких там немного.
— Я снова должен вам напомнить, Пивани, что я здесь не для того, чтобы слушать рассказ о себе. И меня не очень интересует то, как вам удается знать все обо всех. Я хочу знать лишь о Муссо — где он был и почему. И мне кажется, что никто не может ответить на этот вопрос лучше, чем вы.
Внезапно Пивани покраснел, как маленький школьник, которого застали в момент проступка. Он внезапно встал со стула и стал ходить туда-сюда, скрестив руки на груди и опустив глаза. Ричарди показалось, что жила на виске тайного инспектора стала дрожать быстрей.
— Сразу же скажу вам, Ричарди: Муссо не имеет отношения к вашему преступлению. Не сомневайтесь: это сделал не он. Но я понимаю, что вам будет недостаточно моего слова и вы будете продолжать свое расследование, невзирая на лица. Я прав?
— Вы знаете, что правы. И знаете также, что, раз я пришел сюда и спросил о Муссо именно у вас, я знаю наверняка, что вы можете мне ответить. И что вы мне ответите.
Пивани остановился, опустил обе свои ладони на крышку стола и вонзил взгляд в лицо комиссара.
— Есть и другая возможность, Ричарди, — процедил он сквозь зубы. — Я могу вернуть сюда Мастроджакомо и велеть ему закончить работу, начатую вчера вечером.
Наступила тяжелая тишина. Было похоже, что Ричарди всерьез размышлял об этой возможности. Наконец он кивнул и ответил:
— Нет, Пивани. Этого вы не можете сделать. Сейчас я объясню вам, почему: мой сотрудник, бригадир Майоне, знает, что я здесь, хотя и не знает, почему. Увидев, что я не вернулся, он пойдет меня искать. А кроме того, извините меня за то, что я это говорю, но, мне кажется, вы не способны на такое. Не знаю, оскорбление это или похвала с точки зрения ваших сторонников, но у меня сложилось мнение, что насилие вызывает у вас ужас.
После долгого удивленного молчания Пивани печально покачал головой.
— Вы правы, — признался он. — И я тоже был прав, когда, читая ваше личное дело, решил, что вы умны. Я знаю, что вы не сказали Майоне, куда пошли, потому что этим подвергли бы его опасности. Я вижу это и по его отсутствию: он не последовал за вами даже на расстоянии. Иначе он пришел бы ко мне не позже чем через минуту после вас. Но насилие вызывает у меня омерзение, это верно. Не оно — подлинное лицо нашего учения, но чем дальше мы идем по нашему пути, тем тверже люди верят, что фашизм — это насилие.
Ричарди ждал.
— Поэтому сейчас вы, наконец, ответите мне.
Пивани рухнул на стул.
— Да, — сказал он. — Отвечу потому, что не могу допустить, чтобы репутация этого выдающегося человека была запятнана. И чтобы было опорочено его имя, самое дорогое для него, что есть на свете, хотя он его отвергает. Отвечу потому, что был бы не в силах смотреть, как он, чтобы защитить меня, идет на каторгу за то, чего не делал. Я вам отвечу, потому что я его люблю.
Капече, стоя на балконе и опираясь о его перила, думал о том, что продолжает любить Адриану. Пусть он больше никогда ее не увидит, но он ее любит. Он любит Адриану в своих воспоминаниях, словно сжимает ее в объятиях и танцует медленное танго, полное печали и отчаяния.
Он не мог объяснить себе самому то, что произошло. Последние дни казались ему бесконечным бредовым кошмаром из числа тех, которые заставляют человека стонать во сне, а исчезают лишь через много минут после пробуждения, оставив после себя, как след, тоску и чувство одиночества. Это невозможно (казалось ему) — броситься в ад жизни, обречь себя на муки в этой преисподней, где нет покоя.
Он подумал, но не всерьез, что мог бы перелезть через перила и попытаться соединиться с Адрианой в последнем безумном полете. Каким нужно быть, чтобы сделать такое — необыкновенно смелым или необыкновенно трусливым? — спросил он себя. И ответил себе, что, какое бы из этих двух свойств ни было нужно, у него нет ни того, ни другого.
В пятнадцати метрах под собой он увидел своего сына Андреа, который выходил из подъезда и поворачивал за угол. Андреа уже мужчина: он видел ненависть во взгляде, которым сын смотрел на него перед двумя полицейскими. Он слышал холодную умную иронию в словах, которые произнес сын, не отвечая на вопрос Ричарди. И вздрогнул то ли от гордости, то ли от страха. Андреа никогда не простит ему то, что он сделал, да он и сам не простит себя.
В сотый раз за этот час Капече спросил себя, что он скажет жене, когда вернется. И в сотый раз задал себе вопрос: что стало с пистолетом?
Теперь в комнате было темно. Только конус света, падавшего от лампы, освещал письменный стол, за которым в противоположных концах сидели один напротив другого Ричарди и Пивани. Из-за запертой двери до них долетали несколько тихих голосов: фашисты задавали друг другу вопросы, пытаясь понять, что происходит в святилище, куда они сами входили неохотно и откуда старались выйти как можно быстрее. Пивани смотрел перед собой невидящим взглядом, вспоминая прошлое. Когда он набрался решимости и заговорил, его голос был тихим и не выражал никаких чувств.
— Мы познакомились в театре Сан-Карло. Я тогда только что приехал сюда, и глава городской партийной организации захотел сразу же показать мне самых видных людей города. Мне не нравится появляться на публике: в моем положении это неудобно. Но в Сан-Карло я пошел. Мы представились друг другу — «Этторе» и «Акилле», и оба невольно рассмеялись: это же значит «Гектор» и «Ахилл»! Он сказал мне: значит, нам будет трудно стать друзьями. А вышло наоборот. Партия не терпит таких, как мы. Мы для нее выродки, хуже преступников. Я всегда знал, что я такой, но никогда, никогда не показывал этого. Я даже женат — на девушке из моего родного края, которая не выдаст мою тайну, чтобы не потерять деньги и положение в обществе. У нас народ тоже голодает. Вы об этом знаете, комиссар? Очень сильно голодает. Люди уезжают из Генуи в Америку. Партии нужно, чтобы мужчина был женат, если он хочет сделать карьеру. Но детей не купишь, если Бог не дает их тебе. Я никогда их не имел… Я ни разу… ничего не сделал. Когда я был мальчиком, один ученик, старше меня, хотел сделать мне плохо, а вместо того дал мне понять, кто я такой. Я ни с кем не делился этим знанием, пока не встретил Этторе.
Слушая его, Ричарди узнавал движения любви — больного ползучего растения, которое умеет найти самые коварные пути, чтобы вползти в мечты человека еще до того, как заберется под его кожу. Комиссар подумал об Энрике и задал себе странный вопрос: «Увижу ли я еще когда-нибудь, как она вышивает?»
— Разумееется, мы ничего не сказали друг другу. Но поверьте мне, комиссар: в то мгновение, когда наши взгляды встретились, мы узнали друг друга. Сколько раз потом мы вспоминали это мгновение! Даже если я проживу сто лет, оно останется самым важным в моей жизни. Сколько раз я пытался, сколько раз мы пробовали остановить это проклятое чувство. Мы целую ночь болтали о пустяках, но наши рты говорили об одном, а души и сердца — совсем о другом. Однажды мы гуляли вместе много часов подряд в жуткий холод. Хотя я родом с севера, мне никогда еще не было так холодно, как здесь. Мы прощались уже на рассвете, перед воротами его дома. И вдруг я поцеловал его — сам не знаю, как и почему. Он заперся в доме и больше не хотел меня видеть. Я, который всегда избегал появляться на публике, теперь не пропускал ни одного праздника, ни одного спектакля, ни одной симфонии, желая встретить его, — и не встречал. И однажды ночью, во время ливня, он встал передо мной у этого стола, там, где вы сейчас сидите, мокрый, как бродячий пес. Его глаза блестели как от лихорадки, губы дрожали. Он был прекрасен и полон отчаяния.
Пивани замолчал. Из его глаз текли крупные слезы, но голос оставался спокойным, словно он диктовал доклад. Через какое-то время он заговорил снова и теперь уже гордо смотрел на комиссара.
— Итак, — сказал он, — на ваш вопрос я вам отвечаю, что Этторе Муссо ди Кампарино в ночь с двадцать второго на двадцать третье был здесь, у меня. И занимался со мной любовью, а потом плакал от отчаяния вместе со мной. Мы спрашивали себя: что будет с нами, ведь в мире, в создании которого мы оба участвуем, нет места таким, как мы, и никогда не будет.
Вышла наружу история о тайных встречах и письмах, сожженных после прочтения, о поцелуях украдкой и скрываемых слезах. Комиссар Ричарди привык слушать чужие исповеди и смотреть на отчаяние, порожденное одиночеством. Ему было странно слышать о любви в этой душной комнате, среди нависавших над ним папок с делами, в полумраке, где пахло дымом, чернилами и пылью и жара не давала покоя.
Любовь, о которой рассказывал Акилле, была лишена надежды и не имела будущего, она угрожала опасностью и таилась в темноте. Но, несмотря на все это, упрямо не желала умирать и выживала после всех разумных попыток покончить с ней. Сто раз эти двое расставались, в очередной раз обещая друг другу больше никогда не видеться, и сто один раз снова терпели поражение и лихорадочно искали друг друга, как человек, страдающий от зависимости, ищет ее удовлетворения. Вспоминая об этой боли, Пивани заламывал руки, глядя в темноту, но его тихий голос звучал твердо.
Возможно, кто-то из работавших в отделении партии имел нескромные подозрения по поводу слишком близкой дружбы партийного иерарха и молодого философа. Но страх перед тайной полицией был так силен, что никто не смел о них злословить: сплетнику пришлось бы заплатить за это очень, очень дорого. Репрессивные списки, тюрьма, запрет на работу были всегда наготове. Гораздо легче было приспосабливаться к существующему положению вещей и угождать опасному маленькому человеку с севера, обладателю тайной власти, которому звонили по телефону из Рима первые лица партии, который часто отдавал сухим тоном не подлежащие отмене приказы. И вот, когда Этторе два дня назад рассказал Акилле о допросе, который устроил ему Ричарди, и о своей тревоге, Мастроджакомо, приносивший кофе в кабинет Пивани, запомнил фамилию комиссара. Когда потом привратник рассказал боевику, что комиссар спрашивал его о том, кто бывает по ночам в отделении партии, Мастроджакомо по собственной воле решил вмешаться в это дело, чтобы заслужить благодарность начальника.
По словам Пивани, Этторе всей душой ненавидел мачеху, но убить не мог — такое насилие не в его характере. Этторе ученый, у него нежная и чувствительная душа, он любит цветы, и у него нет оружия. Картина, которую нарисовал Акилле, оправдывала Муссо в убийстве герцогини и оставляла много непонятных подробностей в этом преступлении.
— Я вас понял, Пивани. И отдаю себе отчет в том, насколько сложны обстоятельства вашей жизни — как общественной, так и личной. Однако я должен сказать вам, что, если мы не найдем преступника, который соответствовал бы всем уликам по этому убийству, вам, возможно, придется выступить свидетелем и повторить на суде то, что вы сейчас сказали мне, иначе кто угодно, особенно после ухода Муссо с похорон, легко сможет обвинить в убийстве его. Вы осознаете это?
Пивани, по-прежнему смотревший перед собой как в пустоту, печально улыбнулся и ответил:
— А вы как бы поступили на моем месте, Ричарди? Стояли бы и смотрели, как он пойдет на каторгу, словно любой грубый неуч-преступник, и притом страдая от стыда, что его древнее имя втоптано в грязь? И к тому же сделает это, чтобы спасти меня? Нет, я приду и дам свидетельские показания. Может быть, это даже будет для меня избавлением — после стольких бессонных ночей, после стольких страхов из-за того, что все станет известно и наши несчастные жизни будут разрушены. Я в ваших руках. Мы оба в ваших руках, комиссар. Наше единственное спасение — в том, чтобы вы нашли виновного.
Ричарди встал со стула:
— Правду говоря, это будет нелегко. Герцогиня, вы это знаете, занимала видное место в обществе. На меня сильно давят, требуют, чтобы я торопился. Если я не раскрою убийство быстро, у меня отберут это расследование. В этом случае я буду обязан сообщить тому, кто меня сменит, все, что узнал.
Пивани надел на нос очки и теперь открывал папку с бумагами, лежавшую на столе.
— Я не могу сообщить вам закрытую информацию. И тем более не могу поделиться с вами информацией, которую вы не можете свободно использовать. Вы ведь знаете, что моя структура официально не существует. Как вы это называете? Секрет Полишинеля. Однако я все же могу сказать вам кое-что полезное. Один из тех, за кем мы наблюдаем, — журналист Марио Капече, любовник герцогини. Он не опасен, но не упускает ни одного случая сказать всем и каждому, что наш режим заткнул рот прессе.
— Да, — кивнул Ричарди. — Он и нам это сказал. Но мне кажется, что это все-таки не открытое противостояние власти. По-моему, это больше похоже на сожаление о прошлом.
Пивани взглянул на Ричарди поверх очков и улыбнулся.
— Вы всегда стараетесь защищать людей, а, Ричарди? Мне известно, что вы тоже намного добрей, чем хотите казаться. Я знаю, что Капече не бунтовщик. Но люди снова начали заниматься каждый своими делами, и никто не упускает случая понравиться нам. Поэтому мы получили несколько доносов на Капече и были должны установить за ним тайное наблюдение. Наши люди не ведут слежку постоянно, поэтому я не могу вам сказать, был ли он в доме Муссо ди Кампарино в ночь преступления. Но в здании своей газеты он не был — в это мы… в общем, в этом мы можем быть уверены. Однако я вот что могу сказать вам, и это, вероятно, будет вам полезно. Его сын Андреа, мальчик шестнадцати лет, сделал нечто странное. Сейчас я вам прочту это место: «Означенный Капече Андреа, шестнадцати лет, поздно вечером во вторник двадцать пятого августа вышел из своего дома, имея при себе сверток из газетной бумаги. Пройдя по переулку сбоку от упомянутого дома, он вошел в подвальное помещение, которое используется как погреб домовладения номер сто четыре. Через шесть минут он вышел оттуда и вернулся в свой дом». Поскольку мы наблюдаем за его отцом и не в наших интересах было заставить Капече-старшего насторожиться, было решено пока не выяснять подробно, что тогда делал его сын. В силу всех этих причин мы не ходили смотреть, что было в свертке. Но на вашем месте я бы следил за этим мальчиком. В сущности, на спусковой крючок может нажать и ребенок.
Ричарди почувствовал, что разговор окончен. Он кивком попрощался с Пивани и пошел к двери. Когда он уже положил ладонь на дверную ручку, Пивани вновь заговорил:
— И последнее, что я вам скажу, Ричарди. Сегодня вечером я в этом кабинете говорил сам с собой. Думал вслух, и ничего больше. Может быть, я увидел привидение и начал с ним разговаривать. Кроме моего обещания быть свидетелем на процессе, если, не дай бог, он начнется, ничто из информации, которую я вам дал, не должно иметь источник. Иначе я ничего не смогу и не захочу сделать для вас. Вы меня поняли?
Ричарди кивнул. Но Пивани еще не закончил.
— Раз уж речь зашла о привидении, хочу вам сказать еще кое-что. Я знаю, что вы очень привязаны к судмедэксперту Бруно Модо. Вы правы: это хороший человек. Он не отказывается бесплатно лечить того, кто в этом нуждается. Так вот, если вы хотите ему помочь, скажите, чтобы он следил за тем, что говорит при людях, особенно когда выпьет лишнего. Мне действительно было бы очень жаль, если бы с ним случилось что-нибудь плохое.
Когда комиссар вернулся в управление, оттуда ушли уже все, кроме очень встревоженного Майоне. Бригадир сидел на скамье перед дверью его кабинета и обмахивался фуражкой. Увидев Ричарди, он сразу же вскочил со скамьи и заговорил:
— Комиссар, что с вами случилось? Вас не было так долго! Я посылал Камарду посмотреть, нет ли вас в особняке Кампарино, а сам вернулся в дом семьи Капече узнать, нет ли вас там: думал, что, может быть, вы забыли спросить их о чем-то. Я даже послал человека к вам домой, подумал, не вернулись ли вы, случайно, туда. Кстати, синьора Роза ждет вас и говорит, что приготовила на ужин макароны с тыквой.
Ричарди поморщился и коснулся рукой желудка.
— От твоих слов у меня пропало желание возвращаться домой. Когда Роза готовит тыкву, у меня на два дня портится пищеварение. Ты прав: я не подумал, что ты останешься ждать меня здесь, и не заметил, что так задержался. Зайди в кабинет, я введу тебя в курс дела.
Он быстро сообщил бригадиру ту информацию, которая касалась расследования, но умолчал о любовной связи двух мужчин и даже о самом Пивани. Узнав слишком много, его друг мог оказаться в опасности, к тому же сам он из-за стыдливости и уважения был не в состоянии передать словами всю глубину этого чувства и этого страдания. Ричарди просто рассказал о своем визите в отделение фашистской партии, куда отправился потому, что случайно две ночи назад видел, как туда вошел Этторе. И о том, что, как ему сказали там, сын герцога участвовал в секретных операциях и в ночь преступления Этторе тоже был на задании.
Майоне слушал, раскрыв от удивления рот. Когда же Ричарди замолчал, бригадир выплеснул свои чувства.
— Извините, комиссар, а вы что делали посреди улицы две ночи назад, когда увидели, что сын герцога идет к фашистам? И почему потом не сказали мне об этом и не взяли меня с собой: это же достаточно опасные люди. И с кем вы говорили у фашистов? Они защищают своих, и логично предположить, что тут же придумали ему алиби. Знаете поговорку: разве можно спрашивать у умывальника, прохладная ли в нем вода?
— Ох, ох! Не нападай на меня! — театрально вскинул руки Ричарди. — Во-первых, я не верил, что мне удастся с кем-то поговорить. Я пошел наугад, только чтобы не тратить попусту время, когда ты ушел переодеваться. Во-вторых, в ту ночь было так жарко, что я не мог уснуть. В-третьих, я говорил с каким-то их руководителем, которому, как мне показалось, даже не очень симпатичен Этторе. И по-моему, этот человек сказал правду. Конечно, его слова еще надо проверить. Но это объясняет, почему Этторе не хотел говорить нам, где был. Однако сейчас уже поздно, поговорим об этом завтра. Иди домой и поешь, в такой час ты, должно быть, страшно голоден.
— Комиссар, вы не можете себе представить, как я хочу есть! — сказал Майоне, и лицо его приняло страдальческое выражение. — Хорошо, до свидания и доброго вам вечера. Но доставьте мне удовольствие: когда в следующий раз вам придет на ум пойти в какое-то опасное место, будьте добры сообщить мне об этом.
В гостиной семьи Коломбо закончили ужинать. Энрика старалась не смотреть на Себастьяно, который медленно потягивал кофе. С первого же вечера она заметила нечто ужасное: младший Фьоре брался за ручку фарфоровой чашечки двумя пальцами, отставляя в сторону мизинец. Уже один этот жест казался ей невыносимым. Себастьяно раздвигал губы, словно собирался поцеловать край чашечки, и это тоже было смешно. И наконец, он шумно всасывал в себя напиток. За это она готова была его задушить.
Что бы подумали люди, если бы смогли вообразить, будто она, хрупкая, деликатная и замкнутая девушка, чей кроткий нрав они так любят, готова убить человека? Эта мысль вызвала у Энрики улыбку. Тупоумный Себастьяно на миг оторвался от кофе и ответил девушке ласковым взглядом. «Вот спесивый дурак!» — подумала она и снова улыбнулась. Для того, чтобы не видеть и не слышать, как Себастьяно втягивает в себя кофе, она вспомнила свою дневную встречу с парикмахершей и восстановила в памяти все вопросы, которые та ей задала. Она спросила, не обручена ли Энрика, а Энрика ответила решительным «нет». Девушка припомнила, что эта парикмахерша причесывает и экономку Луиджи-Альфредо. Как хорошо было бы, если бы эта женщина проявила любопытство по его подсказке! Это бы значило, что он продолжает интересоваться Энрикой. Может быть, проклятая северянка всего лишь его подруга, и у Энрики есть надежда.
Девушка прикрыла глаза в ожидании очередного неприятного звука, с которым Себастьяно всасывал напиток. Даже в самом богатом доме она не смогла бы провести жизнь, если каждый раз, когда муж станет пить кофе, ей придется слышать бульканье несчастной жидкости, которая выливается из красивой чашечки в темную дыру его рта.
Энрика была уверена, что Луиджи-Альфредо пьет кофе бесшумно и держит мизинец опущенным, как настоящий мужчина.
Лючия вышла навстречу мужу, как только услышала, что его ключ повернулся в замочной скважине. Поняв, что муж опаздывает, она отправила детей спать, а сама осталась следить, чтобы не остыл ужин — суп из овощей. Рафаэле рухнул на стул, обливаясь потом после ходьбы от управления до дома и подъема по лестнице на последний этаж. Лючии показалось, что муж чем-то взволнован и его нервы напряжены. Она озабоченно вгляделась в его лицо. О чем он думает? Или о ком?
А ее муж смотрел в тарелку и помешивал овощи ложкой. Помолчав немного, он спросил, как она провела день. Лючия ответила, что ходила за покупками, а потом до самого вечера готовила суп для него. И добавила, что Чируццо, торговец фруктами, передает ему большой привет.
Рафаэле поднял на нее взгляд, словно почувствовал удар, потом встал из-за стола, забыв ложку в тарелке, и сказал:
— У этого супа мерзкий вкус. Иногда я думаю, что мне стоит чаще есть вне дома, как комиссар. Есть мне что-то совсем расхотелось, я ухожу спать. Спокойной ночи.
Лючия, побледневшая и униженная, смотрела, как муж уходит из комнаты, и спрашивала себя, что она сделала плохого.
Ричарди почти ничего не съел. Минут десять он ковырял вилкой в лежащих на тарелке макаронах, но мысли его явно были где-то далеко. Роза, как обычно, все время ужина наблюдала за своим питомцем, стоя на пороге кухни.
Наконец он встал и украдкой взглянул на нее, ожидая обычной вспышки гнева, но Роза, к его удивлению, молча покинула кухню, даже не сделав колкого замечания по поводу его неуважения к старой женщине, весь день трудившейся, чтобы он нашел на столе вкусную еду.
На самом деле его экономка и бывшая няня волновалась меньше, чем в предыдущие дни. Парикмахерша, как Роза ей велела, пришла к ней за второй половиной обещанных денег и принесла хорошие новости. Даже прекрасные новости: девица Коломбо не обручена и, что еще лучше, даже не намерена обручиться. Это родители, которых тревожит возраст незамужней дочери, заставляют ее завязать хотя бы дружбу с сыном владельцев соседнего с их магазина. Они надеются, что рано или поздно чувство придет само собой.
«Значит, опасность по-прежнему существует, но все-таки есть надежда», — думала Роза, пока мыла посуду.
Ричарди ушел в свою спальню, в очередной раз обещая себе не смотреть в окно даже случайно: он не хотел снова испытать разочарование при виде закрытых ставней. Но разумеется, обещания он не сдержал и стал смотреть из темноты на тот кусок гостиной дома Коломбо, который был виден из его комнаты. Он увидел все того же молодого мужчину, который теперь уверенно сидел на диване и пил кофе. Ричарди побледнел от гнева: когда этот человек наконец отправится к себе домой? И есть ли у него дом? Напротив сидела Энрика — волосы собраны в узел, на носу очки, руки сложены на коленях. Ричарди показалось, что Энрика улыбается мужчине.
Много месяцев подряд, до недавнего времени, он каждый вечер видел в окне, этажом выше квартиры Энрики, призрака женщины, которая повесилась. Каждый вечер, глядя на нежный образ вышивающей девушки, он должен был видеть и его противоположность — тело, качавшееся на привязанной к крючку люстры веревке. Роза рассказала ему, что самоубийца была молодой замужней женщиной. Узнав, что муж изменил ей, она в ярости набросилась на него, а он сначала избил ее, а потом ушел навсегда.
Ричарди даже слишком ясно видел шею, которая стала длиннее из-за смещения позвонков, почти черный язык, наполовину откушенный зубами во время последнего спазма челюсти и теперь свисавший изо рта, глаза, которые почти вылезли из глазниц. Для последнего зловещего танца женщина захотела надеть свое свадебное платье. И на этом белом платье было большое пятно мочи и кала, которых мышцы-сфинктеры уже не могли удержать в теле. Самоубийца каждый вечер повторяла Ричарди слова гнева в адрес разлучницы, которая отняла у нее мужа. В адрес ее, а не мужа-предателя.
Миновало почти три месяца с тех пор, как женщина медленно растворилась в ночной тьме. Сначала от нее осталась дымка, вызывавшая печаль, а потом не стало ничего. Но сегодня комиссар вспомнил ее слова. Он вспомнил их сегодня, глядя на то, как Энрика улыбается своему мужчине, а потом отводит взгляд. Может быть, она думала о своей будущей жизни с этим человеком, о детях и внуках. О том будущем, которое его дар не позволял ему иметь.
Ричарди почувствовал уже привычный теперь приступ боли в желудке и сильную тошноту. Он сравнил себя с той повесившейся женщиной. Их судьбы не так далеки, как может показаться. И подумал о своей новой боли — упрямом эгоистичном страдании. У этой боли было имя, которое он не смел даже произнести.
Летняя ночь была наполнена голосами людей, спасавшихся на улице от жары. Жители нижних, полуподвальных этажей говорили друг с другом о пустяках, сидя перед дверями своих квартир. Откуда-то доносились звуки пианино и поющий голос, но слов нельзя было разобрать. Музыка была полна сокрушительного горя и звучала в лад с душевной болью Ричарди. Он снова посмотрел на мужчину, который, ни о чем не зная, улыбался и пил кофе в доме Энрики. В первый раз Ричарди чувствовал к нему ненависть. Он ненавидел этого человека всеми силами свой души за то, что тот занял его место. «Это место — мое! Женщина, которой он улыбается, — моя! Это моя обычная жизнь, мои мечты, мое будущее!»
Ричарди холодно взглянул со стороны на свою ненависть, как на странного зверя, которого он еще никогда не видел. Как на болезнь, которая способна убить. Болезнь, из-за которой человек может совершить убийство.
И внезапно, в жаркой ночи, под далекую музыку Ричарди понял, кто и почему убил Адриану Муссо ди Кампарино.
Капече увидел во сне того молодого мужчину, который улыбался Адриане в театре, и внезапно проснулся от укола ревности. Огляделся и долго не мог узнать место, где находился. Странно: это же его дом.
«Мой дом, — с горечью подумал журналист. — Это не мой дом. Это не мое место. У каждого человека есть свое место, и это место — не мое, — праздно подумал он, как думает человек сразу после пробуждения, находясь где-то посередине между последним сном и действительностью, которую снова узнает. — Мое место рядом с Адрианой, моей любимой. Если ее больше нет, то и для меня больше нет места в мире».
Накануне вечером Капече стоял на балконе много часов подряд, пока жена не поняла, что он не желает с ней разговаривать. Как только она вернулась в свою комнату, он лег на диван и уснул. Утомленный событиями и переживаниями последних дней, он словно провалился в тревожный беспокойный сон. Капече не запомнил свои сны, кроме последнего, который привиделся ему перед самым пробуждением. В этом сне он видел обмен взглядами в театре между своей любовницей и ее поклонником — тот взгляд, который стал причиной его последней, бешеной ссоры с ней. Рассвет прокладывал себе путь в комнату, обещая впереди еще один день давящей жары. Капече в очередной из множества раз почувствовал, как тиски сдавили ему желудок. Кровь прилила к голове. Его охватила бешеная неуправляемая ярость — слепое желание уничтожать, убивать.
Он взглянул в полумраке на свою ладонь и беззвучно заплакал.
Когда первый луч солнца пересек площадь Муниципалитета, прошел сквозь оконное стекло и залил светом кабинет Ричарди, комиссар уже сидел за письменным столом. Он почти не спал в эту ночь: в его душе бушевали, как море в шторм, противоречивые чувства и к ним прибавилось то новое, что он узнал об убийстве герцогини ди Кампарино. Поэтому он еще ночью встал с постели и пришел в управление. Здесь еще не было ни одного человека. Дежурный у входа дремал на своем стуле и даже не заметил, как Ричарди прошел мимо него. С ним заговорили только два мертвеца, игравшие свой вечный спектакль о боли. Но Ричарди больше не обращал на них внимания.
Он ждал Майоне, чтобы вместе с ним определить стратегию расследования. Они не могли ошибиться: один неосторожный шаг — и они навсегда потеряют возможность получить необходимые улики. Бригадир тоже вставал рано, хотя и не так рано, как его начальник. Ричарди мог вовремя дать своему другу полезные указания. И эти указания комиссар уже мысленно сформулировал.
Не желая скучать в ожидании, он принялся за бумажную работу, которой пренебрегал в последние дни, и был погружен в составление протокола, когда услышал тихий стук в дверь. «Наконец-то!» — подумал он и пригласил:
— Входите!
Дверь приоткрылась, и Ричарди, к своему огромному удивлению, увидел за ней Ливию. Он снова залюбовался этой женщиной: она была соблазнительней, чем обычно. Она улыбалась ему с порога и показывала коробку с едой, которую держала в руке.
— Здравствуйте! — сказала она. — Я принесла завтрак некоему комиссару Ричарди. Говорят, он самый очаровательный мужчина в управлении. Вы не могли бы указать мне его кабинет?
На ней была легкая куртка, напоминавшая блузу моряка, темно-синяя с белыми отворотами. Юбка была в том же стиле, узкая, длиной до середины икры, ноги обтянуты белыми шелковыми чулками. Блузка, вырез которой открывал шею, позволяла угадать, какая великолепная грудь у этой женщины. Шляпка-котелок скрывала часть коротких волос, обрамлявших слегка подкрашенное лицо, которое в этот момент освещала восхитительная улыбка.
У Ричарди перехватило дыхание. Он встал и жестом пригласил ее войти. В следующее мгновение он овладел собой и спросил:
— А ты что здесь делаешь в такой час? Разве ты приехала сюда не отдыхать?
Ливия, которая уже удобно устраивалась на стуле перед столом и начинала открывать сверток, рассмеялась:
— Отдых? Когда женщина имеет дело с таким человеком, как ты, она не может позволить себе передышку. За тобой нужно бегать, потому что, если я стану тебя ждать, это может продлиться до тех пор, пока не стану старой и безобразной. А у меня, знаешь ли, осталось не так много времени до старости.
Ричарди не привык к словесным баталиям такого рода и явно пребывал в затруднении.
— Мне кажется, это не причина для того, чтобы ты пришла сюда, в управление. Совсем неподходящее место для дамы. У нас здесь преступники и полицейские, и я не знаю, кто из них хуже. И мне кажется, что у тебя еще много времени до того, как ты станешь урод… я хотел сказать, старой.
Ливия широко раскрыла глаза и поднесла руку к горлу, притворяясь удивленной и потрясенной.
— Что я слышу? Неужели комиссар Ричарди, наименее галантный мужчина Южной Италии, произнес почти комплимент? Это невозможно! Я, конечно, еще не проснулась и вижу сон.
Ричарди покачал головой и против воли улыбнулся.
— Ладно. Ты же всегда все делаешь по-своему. Кстати, о том вечере: ты не можешь сказать, что я тебя не предупреждал. Я говорил, что иметь дело с таким, как я, иногда бывает опасно. Во всяком случае, это были только четыре парня с горячей головой, которые…
Ливия остановила его, накрыв своей ладонью его руку. Горячее прикосновение этой руки вовсе не было неприятно Ричарди.
— Ты ничего не должен мне говорить, — возразила она. — Я взрослая женщина и сама выбираю, что хочу делать, а что нет. И не думай, что там, где я живу, дела обстоят иначе. В наше время преступники создают других преступников и даже выбирают себе знамя. Ты не должен тревожиться из-за меня. Это я тревожусь за тебя. Если хочешь, я могу позвонить в Рим и поговорить с… знаешь, я знакома с очень влиятельными людьми. Я могу сделать так, что никто не будет тебе мешать ни сейчас, ни когда-либо еще. Тебе достаточно только сказать мне.
— Даже не думай об этом, — решительно ответил Ричарди. — Я могу позаботиться о себе. Я уже принял меры, и больше ничего не случится.
Ливия успокоилась и вздохнула с облегчением.
— Раз так, мне остается только позаботиться о твоем желудке. Вот, смотри, здесь четыре сфольятеллы, какие тебе нравятся, горячие-горячие. Как называется этот магазин на углу? Ах да, «Пинтауро». Он открыт уже в это время, рано утром, ты об этом знаешь? И я даже не была в нем первой покупательницей. Это сказал мне кассир вместе со множеством комплиментов. Вот возьми одну.
Майоне появился в дверях именно в тот момент, когда Ливия протягивала стоявшему рядом с ней Ричарди дымящуюся ароматную слойку. Бригадир выпучил глаза от изумления, взглянул на Ливию, на слойку, потом на Ричарди, снова на слойку, сердито фыркнул и развел руками.
— Только посмотрите! Это уже стало навязчивой идеей! В нашем городе едят с утра до вечера, стоит мне только оказаться рядом. Вы, комиссар, когда-нибудь раньше ели в этом кабинете рано утром? И вы тоже, синьора, извините, но вам не кажется, что запах этих слоек ощущается даже внизу на лестнице? Мы здесь находимся для того, чтобы работать, так что повремените с едой!
Ливия, удивленная этой вспышкой ярости, взглянула на Ричарди. Слойка, которую она продолжала держать в руке, повисла в воздухе. Комиссар пожал плечами:
— Майоне, наконец-то ты пришел! Эта синьора проходила мимо и заглянула к нам. Она даже только что сказала: «Когда же придет бригадир Майоне? Я и ему принесла сфольятеллу. А я ей ответил, что ты должен вот-вот появиться.
Майоне взглянул на слойку так, словно был готов броситься вперед и проглотить ее за один укус.
— Нет, синьора, спасибо, но в этот час мой желудок еще закрыт, — отказался он от угощения. — Он просыпается позже меня, мой желудок. Извините за резкие слова, но из-за этой жары я плохо сплю и от этого так раздражен. У вас есть для меня указания, комиссар?
Ричарди обошел вокруг стола и сел на свое место.
— Подожди еще минуту, Рафаэле. Может быть, синьора Ливия сможет нам помочь. Входи и тоже садись.
Майоне занял место рядом с Ливией, которая взволнованно смотрела на Ричарди. То, что она будет участвовать в размышлениях комиссара, будоражило ее, словно электрический разряд. Чем трудней для нее оказывалось настроиться на один лад с этим загадочным человеком, тем сильней и неудержимей ее влекло к нему.
— Так вот, Ливия, слушай меня. Представь себе, что ты влюблена, горячо влюблена в какого-то мужчину и думаешь, что он твой, только твой и навсегда. А потом вдруг замечаешь что-то, к примеру, взгляд или слово. Что-то, что заставляет тебя думать, будто ты можешь его потерять, что он уходит к другой. Что бы ты чувствовала тогда и что бы сделала?
Майоне с любопытством смотрел на Ричарди и вдруг решил, что комиссар хочет представить себе чувства Капече в театре. Бригадир подумал, что Ричарди правильно сделал, задав этот вопрос Ливии: тут нужна подсказка человека одного с журналистом круга, того же мира роскоши, где нет забот о куске хлеба насущного. Лишь такой человек может понять, как поступил бы журналист, обнаружив, что может потерять любимую женщину.
А у Ливии сердце забилось сильней. Ричарди наконец заговорил о любви! Конечно, это не самое подходящее место для такого разговора. Ливия ожидала, что это случится вечером, при свечах, например, в ресторане у моря. К тому же разговор происходил при свидетеле — при этом грубияне-бригадире, который ведет себя странно. Но все же он говорил о любви. Может быть, он выбрал для разговора это место потому, что здесь чувствует себя более уверенным и менее уязвимым. Ливия улыбнулась комиссару и ответила:
— Я была бы готова сражаться за него всеми средствами, которые имела. Я бы боролась за него всем своим существом и ни разу не дала бы ему передышки.
Ричарди пристально взглянул ей в глаза.
— Я согласен: так было бы, если бы ты имела время подумать. Но что бы ты сделала в первый момент? Если бы ты только-только поняла, что кто-то стоит между тобой и твоим счастьем, в общем, между тобой и любовью? И если бы ты думала, что, устранив этого человека, снова получила бы свою любовь и никто уже не смог бы отнять ее у тебя?
На мгновение наступила тишина. Майоне пытался представить себе Капече в тот вечер в Салоне Маргерита, в тот момент, когда он при всех дал пощечину герцогине, а потом сорвал кольцо с ее руки. Поведение журналиста означало, что он потерял контроль над собой, и говорило о новой решимости и новом отчаянии.
А Ливия думала, что Ричарди хочет понять, какая она по природе. Хочет узнать, есть ли у нее, под аристократической и современной внешностью, сила и порывистость, которые характерны для южанок и к которым он, возможно, привык. Она не хотела разочаровывать Ричарди и притом была уверена, что она — женщина пылкая и страстная. Поэтому ей не составило труда ответить правдиво. Она понизила голос, немного прищурила глаза и сказала:
— Я думаю, что ради любимого мужчины могла бы совершить все. Все, что угодно. Даже самый гнусный поступок. Даже преступление.
Слово «преступление» прозвучало для комиссара и бригадира как оглушительный удар. Словно между ними с грохотом упала на пол какая-то вещь. Несколько минут они молчали, обдумывая с разных точек зрения ответ Ливии. Потом Ричарди повернулся к бригадиру и сказал:
— Майоне, я хочу попросить тебя снова сходить домой и переодеться. Ты должен пойти, одетый в штатское, в одно место. Куда — я скажу, когда ты вернешься. Надо будет забрать оттуда сверток.
Майоне встал, легким поклоном попрощался с Ливией и ушел. Ричарди повернулся к молодой женщине.
— Благодарю тебя, Ливия. Ты не представляешь себе, как сильно мне помогла. А теперь я должен уйти. У меня есть срочные и очень важные дела.
Ливия вздохнула и поднялась со стула.
— Короче говоря, ты отсылаешь меня прочь. Впрочем, ты это делаешь всегда. Но помни, что я не из тех женщин, которые легко сдаются. У меня нечасто возникает желание узнать кого-то поближе. Поэтому я снова говорю тебе: смирись, тебе будет нелегко освободиться от меня.
Сказав это, она ушла. В открытую дверь Ричарди увидел, что какой-то адвокат, стараясь лучше разглядеть ее, споткнулся и упал, рассыпав вокруг себя целую кучу папок и документов.
«Мужу будет нелегко освободиться от меня, и он должен смириться с этим», — думала София Капече.
За ночь она несколько раз вставала с кровати и выходила в гостиную взглянуть на спящего на диване мужа. Он не лежал с ней снова в постели, но она умела ждать. Она ждала так долго, и, конечно, ей не страшны те немногие дни, которые еще отделяют ее от возвращения к нормальной жизни. Возвращение мужа — только вопрос времени, в этом София была уверена.
Марио спал очень беспокойно: София слышала, как он что-то бормочет, ворочается на диване, вздыхает. В какой-то момент ей даже показалось, что он плачет. С ее точки зрения, это был хороший признак: в нем шла внутренняя борьба, в которой она обязательно одержит победу. К тому же та, другая, мертва, ее больше не существует.
Правда, это было не то решение задачи, на которое София надеялась. Много раз она мечтала, что муж одумается, сбросит с себя околдовавшие его чары, раскается, вернется домой и попросит у нее прощения за то, что сделал. Она представляла себе, что проявит к нему снисхождение, будет с ним ласкова, как всегда, охотно примет его снова в их дом и в свою постель и даст ему тот домашний уют, о котором он, возможно, забыл. Муж, конечно, чувствовал, что ему не хватает этого уюта, хотя и не признавался в этом. Она все-таки по-прежнему его жена. Она поклялась перед Богом любить и почитать мужа всю жизнь.
Взбивая подушку и снова укладывая ее на диван, София улыбнулась. Марио ушел еще до рассвета: она слышала его шаги на лестнице, а потом на улице. Но он вернется, она это чувствовала. И потом, куда еще ему идти? Это его дом, его семья. Сын подошел к ней, поцеловал ее и попрощался: он шел в школу на летние подготовительные занятия. Таким мальчиком мог бы гордиться любой отец. София подумала, что сын становится все больше похож на Марио, и это еще одна причина, чтобы тот вернулся. Она посоветовала сыну возвратиться домой пораньше: возможно, отец будет обедать дома.
Потом она отвернулась от сына, собираясь пойти на кухню. По этой причине она не видела, как исказилось лицо Андреа при ее последних словах. И хорошо, что не видела: сила ненависти, отразившейся на лице сына, испугала бы ее.
Майоне нашел себе место в тени, падавшей от парадного подъезда, как раз напротив того места, куда комиссар велел ему пойти. Жара была просто адская. Внутри подъезда не было ни струйки свежего воздуха, а снаружи солнце жгло нестерпимо. Поэтому бригадир, одетый в штатское, как приказал ему начальник, встал на пороге этого парадного входа. Однако он подозревал, что это место окажется худшим, потому что будет иметь недостатки обоих других. Он обмахивался шляпой, время от времени проводил по лбу носовым платком и примерно каждые две минуты доставал из кармашка часы. Они показывали, что время проявляет необыкновенную медлительность. «Оно тоже движется медленней из-за жары», — подумал Майоне.
В нескольких метрах от бригадира стояла тележка с мороженым. Очевидно, продавец решил, что ему лучше встать здесь, чем идти в Национальный парк, который находится по соседству. Там у него больше конкурентов, а улица скоро будет полна ребят. Большинство из них — дети состоятельных родителей, значит, у них есть деньги в карманах. И они будут очень, очень голодны.
Майоне был голоден не меньше, чем эти дети. Не меньше десяти раз он протягивал руку к карману, желая взять кошелек и вынуть из него десять чентезимо, необходимых, чтобы получить отличный рожок с мороженым — лакомство для прогулок, освежающее и вкусное. Он съел бы этот рожок в один момент. Но он был на службе, хотя и в штатской одежде, а потому не хотел ни на что отвлекаться. Кроме того, каждый раз, когда он чувствовал голод и думал о том, чтобы поесть, перед его глазами возникал образ Чируццо, тощего как щепка торговца фруктами. Майоне снова видел его улыбку и слышал голос своей глупой Лючии, которая говорила, что Чируццо в отличной физической форме, хотя он и Майоне ровесники. «Ну и что? У каждого своя конституция тела, — подумал бригадир. — И вообще, я мог бы просто сесть ему на спину и раздавить своим весом». При этой мысли он улыбнулся.
Потом он снова посмотрел на часы: ждать, должно быть, осталось уже немного. Он прошел пешком достаточно большой отрезок улицы, но это было ему приятно: Майоне любил движение. Вести допросы, сидя в гостиных, ему было не по душе. Он пришел на то место возле дома Капече, куда направил его комиссар. Отыскал маленькую дверь в тупике, вошел в сырой грязный подвал. При свете спичек на ощупь отыскал в стене сдвинутый с места кирпич. Испачкал при этом руки и потом ополоснул их в маленьком фонтане, заодно освежил водой и лицо. Ему потребовалось немало времени, но все получилось именно так, как сказал Ричарди: он кое-что нашел. Бригадир спросил своего начальника и друга, как тот узнал, где лежала эта вещь. Ричарди уклонился от ответа, и Майоне решил, что содержимое тайника — еще один подарок комиссару от фашистов. Во всяком случае, сейчас он ждал здесь возможного убийцу и несомненного укрывателя улик и прижимал к боку потной рукой сверток из газеты, в котором лежал пистолет «Беретта» калибра 7,65. Тот пистолет, из которого, вероятно, была убита герцогиня Адриана Муссо ди Кампарино.
Ричарди поднял взгляд от бланка, который заполнял, и взглянул на часы. Было почти час дня. Послеполуденное солнце не давало людям покоя, и потому прохожих было мало. В окно кабинета влетали крики чаек и порой — гудки судов: по соседству находился порт.
Комиссар подумал, что ему было бы неплохо уехать отсюда. Уплыть на любом из этих кораблей, может быть, на торговом судне, в какую-нибудь далекую страну. И началась бы у него новая жизнь, среди новых пейзажей, в новой обстановке. Но такому, как он, некуда бежать. Мертвые всюду говорят на одном и том же языке, тупо повторяя свою последнюю мысль. Куда бы он ни уехал, они отравили бы ему дыхание. Он мог бы убежать от всего и от всех, но убежать от себя, разумеется, нельзя. Вот к чему он приговорен. Через дверь, открытую, чтобы создать хотя бы слабый поток воздуха, он краем глаза увидел мертвого вора.
Он вздохнул и встал из-за стола: нужно было присоединиться к Майоне и его гостю.
Роза вынула из волос шпильки и сняла шляпку. Она перегрелась на солнце, но была довольна. Роза не привыкла выходить из дома во второй половине дня, особенно в августе, но сегодня этого потребовали обстоятельства.
Она вспомнила, что на родине, когда ее питомец был еще ребенком, его преследовала компания мальчишек. Разумеется, они не делали ничего опасного. Только смеялись, когда он проходил мимо, заманивали его в темное место или в открытое поле, обещая игру, и оставляли там одного. Маленький Луиджи-Альфредо сильно страдал из-за их выходок, хотя никогда не говорил об этом Розе. Она догадывалась о его чувствах по грустному взгляду, с которым он каждый раз возвращался домой после встречи с ними. Однажды она проявила инициативу — подошла к главарю этой компании, высокому крупному мальчику, который никого не уважал. Сначала она попыталась урезонить его словами, но он только презрительно усмехнулся. И тогда она была вынуждена перейти к действиям — дала ему пару громких оплеух. После этого мальчишки больше не беспокоили ее питомца, но чем дальше, тем меньше искали встречи с ним. Может быть, лекарство оказалось хуже болезни.
Но в этот раз дело обстоит иначе. Она никого не напугала и даже не имела дела напрямую с кем-то, кто сознательно или неосознанно заставил страдать ее мальчика. Она воспользовалась услугами парикмахерши — необходимой, но опасной посредницы. Роза надеялась, что купила молчание этой женщины. Цена была слишком высокой, однако новости были доставлены Розе точно в срок. И снова это были хорошие новости.
Энрика, старшая дочь супругов Коломбо, терпеть не могла мужчину, которого пытались навязать ей родители, — это Роза уже знала. Энрика не имела ни малейшего желания бывать у него дома одна и ограничивалась лишь теми встречами, которых не могла избежать, — это было еще лучше.
Но главной новостью, которую Роза час назад узнала у парикмахерши на ее кухне, где кастрюля, стоявшая на плите, распространяла ужасные запахи лука и цветной капусты, а температура, несомненно, превышала пятьдесят градусов, было то, что не только Ричарди смотрел на Энрику, но и Энрика смотрела на него. И более того: девушка позволяла Ричарди наблюдать за ней, когда с трепетом и нежностью что-нибудь вышивала. Роза с изумлением узнала, что это продолжалось больше года. Вот почему каждый вечер, закончив есть, Луиджи-Альфредо так спешил уйти в свою спальню! Парикмахерша сказала Розе, что эта девушка неохотно открывает другим свою душу: явно хотела, чтобы Роза заплатила ей еще больше. Однако, по мнению этой женщины, комиссар Ричарди более чем нравится синьорине Коломбо и лучше бы ему начать действовать, пока за Энрикой не стал ухаживать новый поклонник, синьор Руссо. Парикмахерша однажды вечером встретилась с ним на лестнице, и, по ее словам, он был совсем неплох собой. А насколько ей было известно, Руссо еще и богат.
Значит, Роза должна была придумать, как ей убедить Ричарди сделать что-нибудь, а не ждать и молчать, как обычно. Но как это сделать, если у него даже случайно не вырывается ни слова, ни признания? А кроме того, с ним происходит еще что-то странное. Девица Коломбо сказала, что видела с Ричарди женщину. И описала ее так: вульгарная, немного перезрелая, одета пестро и броско. Переведя эти определения с жаргона парикмахерш и влюбленных девушек на обычный язык, Роза догадалась, что это была красивая женщина, за которой ухаживают мужчины, богато одетая и очень элегантная. Кто она? И главное: почему Луиджи-Альфредо так очевидно несчастен, если у него любовь с такой женщиной?
Майоне сидел за столиком в «Гамбринусе», потел и ждал Ричарди. Ему было немного не по себе из-за собеседника, сидевшего напротив него за бокалом газировки, из которой постепенно уходил газ.
Бригадира нелегко было заставить испытывать смущение перед подозреваемым. Его отучили от подобных чувств, как человека и как полицейского, которым он стал, привычка иметь дело с людьми, доведенными до совершения всех видов преступлений, жизнь, проведенная на улицах, голод и нищета. Он видел все и противоположное всему. Но сейчас не знал, что думать о молодом Андреа Капече.
Майоне ждал его перед школой и видел, как Андреа вышел оттуда. Сын журналиста ничем не отличался от других мальчиков-подростков, которые стайкой выбежали под летнее солнце, наконец свободные от обязанностей, и поспешили к субботним развлечениям и отдыху. Андреа шел рядом с девочкой, которая бойко болтала с ним, улыбалась, часто заглядывая ему в лицо. В руках у него были стянутые ремнем книги. Бригадир опять высоко оценил деликатность Ричарди, велевшего ему прийти сюда в штатской одежде, чтобы товарищи не шептались об этом мальчике. Майоне подошел к Андреа и слегка коснулся его руки, чтобы привлечь внимание подростка. Увидев, что Андреа его узнал, бригадир сосредоточил внимание на его глазах, отыскивая обычные признаки страха и удивления, которые испытывает животное, попав в ловушку. Но ничего подобного не увидел.
Беспечную улыбку на лице Андреа сменила глубокая, давняя и болезненная печаль взрослого человека. И с ней смешивался отблеск другого чувства — кажется, гордости. Ни следа раскаяния или хотя бы сожаления. Грустный взгляд скользнул по свертку из газеты, плечи едва заметно согнулись под тяжестью того, что произошло. Подросток кивком простился с девочкой, та поклонилась бригадиру, принимая его за родственника Андреа, и ушла, по-прежнему улыбаясь.
До кафе «Гамбринус» — места встречи, о котором Майоне договорился с комиссаром, — бригадир и Андреа шли молча. Подросток ничего не хотел говорить, а его взрослый спутник не знал, что сказать. В кафе, когда они сели за столик, Майоне спросил у Андреа, что тот будет есть или пить. Подросток грустно улыбнулся и покачал головой: ничего. Тогда бригадир заказал кофе и газировку, к которой Андреа даже не притронулся. Теперь они ждали Ричарди, который не захотел допрашивать Андреа в управлении.
Майоне не был уверен, что хочет присутствовать при этом допросе: у него самого был сын этого же возраста. Теперь, после смерти Луки, этот сын стал старшим. Он подумал, что у того, кому шестнадцать лет, глаза не должны быть печальными.
В пятницу вечером городу наплевать на жару. И на холод тоже, и на дождь, и на ветер.
В пятницу вечером у города нет погоды. Верней, у него в это время свой собственный климат. Его воздух пропитан ожиданием двух прекрасных дней, когда тиски работы на время разжимаются и человек может, наконец, подумать о себе. Это дни встреч, мессы и танцев. Это дни, когда дети в форме занимаются гимнастикой на площади под руководством красивых синьорин, которые выкрикивают свои указания в рупоры. Дни, когда дети из летних лагерей идут на пляж шеренгой по двое. Их головы обриты наголо в целях борьбы со вшами, глаза щурятся от света Мерджеллины. Дни, когда уличные мальчишки, обгоревшие на солнце, виснут на трамваях. Из одежды на этих сорванцах остался только лоскут, привязанный к телу веревкой или бечевкой, подошвы босых искривленных ступней тверже, чем картонные подметки ботинок. Дни, когда цыганки гадают по руке, а мнимые монахи называют выигрышные номера лотереи. Это дни песен и музыки.
В пятницу вечером город населяет свои улицы ожиданием: ждать субботы слишком хорошо и слишком важно, чтобы запираться в доме в эти часы. Улица Толедо наполняется голосами и шумами. Вот продавец арбузов, который обещает, что продаст вам прохладный огонь. Вот уличный продавец кофе с монументальной туркой на колесах. Вот продавец лимонов. Его товар висит на ветках, которые движутся сами собой. А вот лепешки со свежими анчоусами и сырые морепродукты. Вот красивые крестьянки, у каждой коза на поводке и железный кувшин для молока.
В пятницу вечером никто не хочет ничего знать о бедности и голоде. В переулках куры роются в отходах, дети собираются в маленькие процессии и идут следом за глашатаем-зазывалой, а он, обливаясь потом под своей униформой, вращает жезлом, бьет в барабан и призывает всех прийти на открытие какого-нибудь магазина. Кумушки открывают одна другой свои тайны — они перекрикиваются с балкона на балкон, развешивая белье на веревках, которые соединяют многоквартирные дома, разделенные расстоянием в несколько метров. Из дома выходит бандит в белом костюме, двухцветных ботинках и соломенной шляпе в тон ботинкам. Два головореза идут сзади него на расстоянии метра. Когда он проходит мимо, мужчины снимают шляпы, а женщины кланяются: потом те и другие плюют на землю.
В пятницу вечером город снисходителен. У него хорошее настроение. По обеим сторонам большой улицы, по которой гуляют синьоры, словно из-под земли вырастают продавщицы спичек и счастья, настоящие слепые и мнимые слепые и калеки всех разновидностей, которые протягивают руку, выпрашивая милосердие и сочувствие в денежной форме. Но если на улице появляются двое полицейских на конях, в шляпах с высокими султанами, все эти люди чудесным образом исцеляются и исчезают в переулках, очень быстро убегая на ногах, которые мгновенно перестали быть кривыми. И при этом без усилий волокут за собой огромные корзины с товарами. Если через минуту они вернутся на свои места, их голоса станут еще жалобней, чем были прежде.
В пятницу вечером люди готовятся к любви. Девушки думают о том, какими цветами смогут украсить свои шляпки и вырезы платьев для танцев в субботу вечером или для прогулки по парку в воскресенье утром. Они должны принять решение заранее, потому что платье надо будет выгладить утюгом, который согревается углями, а волосы завить. А вдруг главная встреча в жизни девушки случится именно в этот раз? Нельзя же, чтобы она оказалась не готова! Студенты договариваются о том, где встретятся, решают, в каком клубе или театре выступает самая очаровательная субретка или откровеннее всего одеты танцовщицы. И чистят свои ботинки, как воин оружие. Отцы и матери предвкушают субботнее утро, когда их малыши будут вызваны на детские собрания, а они в своих одно-или двухкомнатных квартирах смогут насладиться интимной близостью, которой ждали целую неделю. Уличные мальчишки знают об этом; они побегут по многоквартирным домам с этажа на этаж и станут звонить у дверей, чтобы беспокоить жильцов. Но никто не выйдет открыть им дверь.
В пятницу вечером город хочет забыть о крови. Ему везет: он не видит фигуры людей, растерзанных телегами и автомобилями, не слышит, как эти призраки кровавыми ртами и разорванными легкими говорят о своем желании пожить еще хоть день или хоть минуту. Ему везет: он не видит ножей, которые торчат из покрасневших рубах, не видит шей, разбитых палками, не слышит последней, смешанной с бульканьем, мольбы убитых, призывающих Мадонну. Ему везет: он не видит неузнаваемые трупы рабочих, упавших с непрочных лесов, не слышит, как эти современные мученики градостроительства зовут на помощь маму, чтобы она продлила жизнь сына, которому всего четырнадцать лет.
В пятницу вечером город не думает об этом, потому что завтра будет суббота.
Ричарди шел в кафе «Гамбринус» по улице Толедо в пятницу вечером. Он был уверен, что разговор, который скоро состоится у него с сыном Капече, даст ему сведения, необходимые, чтобы раскрыть убийство герцогини. Он шел через толпу, держа руки в карманах и опустив глаза, и думал не только о разговоре с Андреа, но и о себе самом и о том, что он узнает в обстоятельствах этого убийства некоторые чувства, которые еще несколько недель назад были ему незнакомы.
Гарцо, замначальника управления, не упускавший ни одной возможности показать свою ограниченность, не раз выражал мнение, которое Ричарди всегда считал крайне глупым и нелепым. С точки зрения Гарцо, чтобы понять, что происходит в уме преступника, нужно в каком-то смысле думать как преступник, то есть быть хотя бы немного преступником.
Теперь, с учетом новых событий, комиссар вспоминал о его идее уже с тревогой. Чтобы с уверенностью и совершенно ясно понять, кто и почему убил герцогиню ди Кампарино, он должен был сам заразиться той болезнью, которая привела к этому преступлению. Заразиться ревностью.
«Будем называть вещи своими именами, — думал он, уклоняясь от протянувшейся к нему руки нищего. — Я познакомился с еще одним извращением, с еще одним из множества искажений любви, которые приводят к смерти, к убийству. А поскольку я с ним познакомился, я могу его опознать.
Любовь, мой худший враг, часто идет извилистыми путями, но ревность — прямое чувство. Прямое как столб. Так же, как голод, другой великий творец преступлений, она возникает внезапно и действует грубо. Но у нее совсем другие корни: ее опора — безумный эгоизм и жажда обладания. И еще — она умеет ждать».
Когда он пришел, Майоне и Андреа сидели внутри кафе и молчали. Подросток опустил глаза и смотрел перед собой невидящим взглядом, думая о чем-то своем. Полицейский не сводил глаз с двери: он надеялся, что приход комиссара положит конец этой неловкой ситуации, когда он вынужден, к тому же в штатской одежде, сторожить такого молодого подозреваемого. Между ними, как решающая улика, лежал на столе сверток из газеты.
Ричарди сел и заказал себе кофе. Андреа не поднял взгляда и не поздоровался с комиссаром. Майоне стал поднимать руку, чтобы отдать своему начальнику честь, но потом вспомнил, что одет в штатское, и махнул ему рукой.
— Комиссар, все было так, как вы сказали, — доложил он. — Пистолет лежал за кирпичом, в стене погреба. Оружие вычищено: похоже, что им недавно пользовались. Этот мальчик был в школе и пошел со мной без сопротивления.
Андреа, по-прежнему не поднимая глаз, сказал:
— Значит, вы наблюдали за нами. Наблюдали еще до того, как пришли в наш дом.
Это было только утверждение: тон его слов не выражал ни моральной оценки, ни упрека, ни даже признания собственной вины.
— Нет, — решил уточнить Ричарди. — Мы не наблюдали за вами. Нам сообщили о тайнике другие люди. В этом городе никто не занимается собственными делами, ты должен был бы уже узнать это. И в любом случае не важно, откуда мы это знаем. Важно, что ты спрятал пистолет своего отца. Почему ты это сделал?
Андреа наконец взглянул комиссару в лицо, а потом пожал плечами и ответил:
— Просто так. Хотел похвастаться им перед друзьями. Я же мальчик, верно? А мальчики делают такое.
В его глазах были печаль и горе. Ричарди подумал, что эти глаза уже много лет не смотрят по-детски. И додумал эту мысль: кража детства и отрочества пока не преступление, но должна бы считаться преступлением.
— Послушай, это не игра. Уже не игра. Это очень серьезный вопрос. Наши эксперты за пять минут, или, возможно, еще быстрей, докажут, что из этого пистолета вылетела гильза, найденная на месте преступления, а значит, из него была выпущена пуля, которая убила герцогиню. Поэтому, прошу тебя, не будем терять время.
Андреа продолжал пристально смотреть на комиссара. Лицо подростка ничего не выражало, челюсти были сжаты. Рядом с их столиком прошла компания молоденьких девушек, которые громко смеялись.
— Я понимаю тебя, — заговорил Ричарди более мягким тоном. — По какой бы причине ты ни спрятал пистолет, ты сделал это, чтобы спасти свою семью или то, что осталось от нее. Ты видишь, мы не пришли за тобой в полицейской форме и не отвели тебя в управление. Но если понадобится, мы это сделаем, потому что убийство — всегда убийство, и кто бы ни умер…
Подросток наклонился вперед. Его лицо побледнело, губы сжались. Это была ярость отчаявшегося зверя, который вынужден нападать, чтобы защитить себя.
— Кто бы ни умер, говорите вы, — прошипел он. — А вы знаете, кто она была, эта ваша несчастная убитая женщина? Ради своего каприза она отняла счастье у целой семьи. Теперь вы видите, как он плачет, словно ребенок. А вы знаете, что этот человек, которого я никогда больше не признаю своим отцом, много месяцев подряд не приходит домой? Я знаю, что вам сказала моя мать, но даже ее безумие породил каприз, который позволила себе та синьора. Она умерла, потому что должна была умереть. Вот и все.
Закончив говорить, Андреа откинулся на спинку стула и снова стал смотреть на стол. Майоне не мог поверить тому, что видел и слышал: такой внезапной была перемена. Ричарди заговорил снова, но более суровым тоном:
— Думай что хочешь. Мы должны узнать, кто стрелял в герцогиню. А то, что ты спрятал пистолет, ясно показывает: ты знаешь, кто это был.
После этих слов надолго наступила тишина. Толпа вокруг них стала увеличиваться: пятничное гулянье достигло кульминации. Почти все магазины были открыты, и дамы с большими веерами в руках останавливались перед витринами и делали замечания по поводу моделей платьев и шляпок и цен на них. Андреа наконец заговорил снова:
— Это сделал я. Я больше не мог терпеть безумие моей матери и слышать ее плач. Я не мог терпеть стыд, который навлек на нас мой отец: ведь все знали, даже в школе. Я не мог терпеть, что моя маленькая сестра продолжает любить его после того, что он сделал.
Снова наступила тишина. Ричарди пристально смотрел на подростка. Взгляд у того был суровый, губы сжаты. Майоне, как всегда, казался полусонным, но чуть позже именно он нарушил молчание и вмешался в разговор:
— Значит, ты дождался конца занятий в школе и пошел в особняк, верно? Прошел в спальню и выстрелил в герцогиню, которая еще спала. Выстрелил четыре раза и убежал.
Подросток кивнул, по-прежнему глядя перед собой, словно в пустоту. Ричарди бросил на бригадира быстрый взгляд, означавший: продолжай.
— Объясни мне, как тебе удалось скрыться? Как вышло, что тебя никто не увидел?
Подросток ответил так уверенно, как будто рассказывал, что делал утром в школе:
— Там никого не было. Может быть, привратник завтракал. Ворота были открыты, стояла жара, и в это время на улице никого не было.
— Мальчик! — Майоне печально покачал головой. — Герцогиня умерла не днем, и выстрел был только один. И она даже умерла не в спальне. Всего этого не было в газете. На этот раз спасибо тому, кто прервал эту криминальную хронику на середине. Это сделал не ты.
Выражение лица Андреа не изменилось, словно он не слышал бригадира, но по его щеке неожиданно скатилась слеза. «Фрустрация», — подумал Ричарди.
— Что я могу вам сказать? Я мог бы настаивать на своем, сказать, что ошибся. Мне шестнадцать лет, и наказание было бы мягче, верно? Но потом я ошибался бы опять и опять, потому что я не был там, когда умерла эта сука. Поэтому я должен признаться: это сделал он. Это сделал мой отец.
Майоне опустился на свой стул. Наконец-то преступление раскрыто: в кои-то веки убийцей оказался главный подозреваемый. Бригадир повернулся к Ричарди и, увидев на его лице знакомое выражение, сразу понял, что ничего не понял.
— Нет, это сделал не он. У него есть алиби, мы знаем, что он не был там в момент преступления. И кого ты защищаешь, мы тоже знаем. Но мы должны услышать это от тебя, чтобы ты не был ни в чем замешан, чтобы ты вышел чистым из этой истории, чтобы мы смогли забыть о том, что ты спрятал пистолет. И еще для того, чтобы ты хорошо понял: преступление есть преступление, даже если совершивший его, может быть, виновен меньше, чем жертва. Так кто это был?
Вечер становился ночью. Улица Кьяйя наполнялась весельем и надеждой. Под праздничный шум этой пятницы лицо Андреа снова стало соответствовать его возрасту, и он горько заплакал. Потом он сквозь слезы взглянул на Ричарди и сказал:
— Разве вы не понимаете, что она страдала? Не видите, что она сошла с ума от горя? Вы не видите, что она не знает, что сделала, и никогда этого не узнает, бедная мама!
— Прошу вас, комиссар, проходите сюда. Бригадир, входите, садитесь на диван. Я сейчас открою занавески и впущу в комнату немного света. Дни уже становятся короче, но пока еще жарко, правда? Ужасная жара, такая, что невозможно дышать.
Чем вас угостить? А эти двое полицейских могут войти или должны оставаться возле двери? Мы, видите ли, теперь редко принимаем гостей. Но когда-то в этом доме было людно, как в морском порту. Мой муж был центром культуры и политики. Если бы вы видели, какие люди бывали у него с визитом, вы бы раскрыли рот от изумления. Дети были еще малы и, может быть, даже не помнят, сколько движения было тогда в доме. Верно, Андреа, мамин любимец? Я постоянно заваривала кофе или чай и готовила печенье. Муж ни разу не предупредил меня заранее. Но я не жаловалась и даже гордилась тем, что он так нужен всем.
Вы знакомы с моим мужем? Ах да, вы же приходили с ним в тот день. Сейчас здесь немного грустно, но вы увидите, что скоро все будет как раньше. Будет, потому что он вернулся на свое место. Видите ли, комиссар, я полагаю, что у каждого человека есть свое место и он может быть счастлив только на своем месте. На любом другом месте он чувствует себя несовершенным и поэтому несчастлив. Мой муж всегда мне говорил: «София, ты моя мудрость». Ведь София по-гречески значит «мудрость», вы это знаете? Он говорил мне это раньше, я имею в виду, до Адрианы.
Вы действительно ничего не будете есть и пить? Может быть, выпьете кофе?
Не думайте, что я сразу примирилась с тем, что было у него с Адрианой. Первый год я даже сильно страдала. Страдала ужасно, как любая женщина, которая теряет своего мужчину. Я сражалась. А как же иначе? Сначала я боролась по-плохому: каждый вечер устраивала ему скандал с битьем тарелок. Я орала, а он стоял, опустив голову, и ничего не говорил. Потом я пыталась вернуть его по-хорошему — знаете, как обычно жена старается вернуть себе мужа. Я не могу это объяснить сейчас, при ребенке, но вы мужчины и понимаете меня.
Я стала готовить кушанья, которые ему нравились. Но он не возвращался сюда поесть, никогда не возвращался. Если бы вы знали, сколько килограмм этой божьей благодати мне пришлось выбросить! Бродячие собаки пировали как короли. Я много ночей подряд просидела за кухонным столом, спрашивая себя: почему? что я сделала?
Но я не сделала ничего, комиссар. Я оставалась на своем месте — в моем доме, рядом с моими детьми и ждала моего мужчину. Я ничего не сделала. Вы не можете себе представить, что происходит с женщиной, которая брошена мужчиной и ждет его. Покинутая — все равно что больная чем-то заразным. Все — друзья, подруги, родные — сначала смотрят на тебя с жалостью, потом стараются открыть тебе глаза и, наконец, понемногу отдаляются от тебя, словно чувствуют отвращение к твоим бедам. И ты остаешься наедине с собой и начинаешь искать причину, которой нет.
В первый раз это случилось год и восемь месяцев назад. Я прекрасно помню, как это было. Шел дождь. Однажды вечером, после того как дети ушли спать, я оделась и вышла из дома, под этот поток воды. Пошла в театр, где, как я знала, были они. Понимаете, бригадир, я как будто становлюсь невидимой. Словно ангел. Я думаю, что Мадонна, с которой я всегда разговариваю, сделала мне подарок — устроила так, что меня никто не видит. Когда хочу, я одеваюсь в темное, иду куда желаю, и никто не обращает на меня внимания. Так я могу наблюдать, и никто этого не замечает.
В тот вечер я видела их; об этом я уже начала вам говорить. Они смеялись, когда вышли на улицу. Они направлялись смотреть какую-то комедию. Адриана была красива. Должна вам сказать, комиссар, что она действительно была очень красивой. Такая элегантная, уверенная в себе. Много ли найдется мужчин, которые смогли бы перед ней устоять? А он смотрел на нее.
Для меня это было настоящим открытием: на меня он никогда так не смотрел, даже издали. Мой муж меня любит, безусловно, любит, упаси вас Бог понять меня иначе, но чтобы он глядел на меня так — этого не было никогда. Он был восхищен, он смотрел на нее, как смотрят на солнце. Она смеялась, а он любовался своим солнцем.
С того раза я стала ходить за ними следом каждый вечер. Я усаживала детей за стол, кормила их ужином, потом дожидалась, пока они уснут. Я их мать, мое место рядом с ними: вдруг им будет что-то нужно? Но потом я уходила из дома и бродила за этими двумя, и немного жила их жизнью, глядя на то, как живут они, потому что была невидимой. Они были центром городского общества — красивые, веселые. Все смотрели на них, все им завидовали. А они любили друг друга и были счастливы. И я тоже была счастлива: я думала, что в том, что они могут быть вместе, есть и моя заслуга. Потому, что есть такие разновидности счастья, которые можно полностью испытать только, если можешь при этом оставаться в тени. И потому, что повседневность убивает счастье.
Я шла за ними следом, наверное, раз сто. Они кружили по городу как два волчка. Я видела, что мой муж счастлив как никогда.
Потом она начала уставать.
Он этого не заметил: в таких делах мужчины — болваны, извините меня, комиссар. Но женщина хитрей мужчины и замечает такое. Я заметила усталость Адрианы: она стала смотреть вокруг, когда он отвлекался, чтобы поговорить или поздороваться с кем-нибудь. Когда он на минуту отходил от нее, она улыбалась, подмигивала, вела себя фамильярно. Она была из тех женщин, которым приятно нравиться мужчинам. Она привлекала к себе внимание, подавала мужчинам знаки.
В первый раз она предала его шесть месяцев назад. Он задержался в редакции: ему нужно было подготовить страницу со статьей о визите князя Венецианского или еще какого-то гостя королевского происхождения. А она все равно ушла из дома и привела к себе мужчину. Я ждала на улице, пока он не ушел; он вышел перед самым рассветом. Потом был другой мужчина, после него третий, и она меняла их все чаще. Это были обычные люди, ничтожества. Она находила их не в тех местах, где бывала обычно, и не в своем кругу: чтобы Марио ничего не узнал.
А ее дом вы видели сами, там никто об этом не думал. В этом особняке у каждого своя жизнь, и все стараются не наступать друг другу на ноги. Герцог не может встать с постели. Я даже просила Мадонну, чтобы она поскорей забрала его на тот свет: он, бедняга, должно быть, очень страдает. За его сыном иногда приезжает черная машина, и он уезжает в ней куда-то на целую ночь. А слуги — те думают лишь о том, чтобы не потерять свое выгодное место. Привратник смешной, его дети непрерывно едят, а экономка думает только о герцоге и его сыне.
В общем, я видела ее с теми другими в часы, когда мой муж оставался на работе. Но по-моему, комиссар, она все-таки не была плохой женщиной. Просто от природы такая, ей нравились мужчины. Пока эти мужчины знали свое место, она не думала о том, чтобы расстаться с моим мужем, и я была довольна. Я должна была оберегать его. Вы ведь помните, я вам уже говорила, что моя задача — охранять мужа. Мадонна сказала мне, что я его ангел-хранитель.
Но однажды вечером я заметила нечто необычное: она послала кого-то к Марио сказать ему, что вечером никуда не пойдет, потому что ей нездоровится. Я это знаю, потому что он купил букет роз и попросил продавца цветов отнести их к ней в особняк. Мой муж очень заботлив. Если бы вы знали, какие цветы он прислал мне, когда родился Андреа, мамин любимец! Но она ушла из дома — отправилась в театр с одним юношей. Это было десять дней назад. Это был красивый юноша, почти мальчик. Я раньше видела его на праздниках с какой-то богатой старухой.
Тогда я стала волноваться. Одно дело рыбак, и другое дело молодой человек из хорошей семьи, который носит фрак и бывает в том же кругу. Мой муж тоже мужчина, а мужчины не могут успокоиться, пока не надают нам по морде — извините, комиссар. У него возникли подозрения, и он устроил скандал. Я была рядом, стояла за гардеробом. Я ведь вам уже говорила, что невидима и что никто меня не замечает. Он даже снял с ее руки мое кольцо, которое забрал у меня, когда влюбился в нее, и дал ей пощечину при людях.
Это было нехорошо, бригадир. Нехорошо бить женщину. Это не похоже на него. Я хочу сказать: это значит, что он страдал, сильно страдал. И я, его ангел-хранитель, не могла смириться с этим.
Он ушел куда-то напиваться, а я пошла следом за ней. Сидя на галерке, я дожидалась конца комедии. Люди вокруг меня свистели и хлопали в ладоши, но я ни разу не взглянула на сцену. Я смотрела на Адриану. Она улыбалась, шептала что-то и посылала тому юноше воздушные поцелуи. А он ей отвечал, пользуясь тем, что старуха, с которой он был, уснула с открытым ртом. После того как юноша проводил старуху домой, он и Адриана встретились в ресторане, в Галерее, и ели вместе, только вдвоем. Их никто не увидел, но могли бы увидеть. И как бы выглядел в таком случае мой муж? Скажите мне сами, хорошо ли, чтобы такой человек, как он, профессионал, которого весь город уважает и высоко ценит, стал бы посмешищем для всех? И по какой причине? Из-за женского каприза. Я уверена, комиссар, что это был каприз, причуда, и как только она прошла бы, Адриана обязательно вернулась бы к Марио. Иначе и быть не могло: мой муж такой красивый и культурный и занимает такое важное место в обществе.
И я решила, что должна что-то сделать: ангел должен вмешаться и восстановить справедливость. Я побежала домой и взяла пистолет Марио. Понимаете, бригадир, я дочь офицера армии. Я умею чистить и заряжать оружие: когда я была маленькой, отец учил меня этому, и во время уроков я сидела в его объятиях. А раз я поддерживаю порядок в доме, я и пистолет всегда держала чистым и смазанным.
Убить ее я точно не хотела. Я хотела только ее напугать и объяснить этой женщине, что ей выпало огромное счастье иметь такого чудесного мужчину и что она не должна делать его несчастным. Это было важно: понимаете, комиссар, он ведь мог совершить какую-нибудь глупость, если бы узнал, что у Адрианы есть другой любовник. Он мог бы задушить ее и погубить себя. Или еще хуже: он мог бы выстрелить ей в голову. Этого я допустить не могла.
И я пошла к ней. Я прошла через толпы людей, празднующих день Санта Марии Реджины. Разве Мадонна могла не помочь мне в день своего праздника? Я прошла как ангел, и никто меня не увидел. Я пряталась во дворе, пока она не вернулась. Я хорошо знаю привычки обитателей особняка. Я знала, что Адриана отпирала решетку, входила в дом, потом возвращалась и запирала ее. Я немного подождала, убедилась, что все спокойно, и вошла внутрь.
И тут, комиссар, случилось что-то странное. Я хотела только поговорить с ней, объяснить, какое безумие она творит. Я взяла с собой пистолет, чтобы ее напугать, может быть, чтобы угрожать им Адриане. Я думала, что, если мне удастся ее испугать, она вернется к моему мужу и больше его не предаст. И тогда в его глазах снова появится то счастье, которое я в них видела и не могла забыть. Но в полутьме я увидела ее лежащей на диване и услышала ее тяжелое дыхание, похожее на храп. Она устала после ночи, проведенной с тем, другим, и, может быть, была пьяна. Она не смогла даже дойти до своей кровати.
Кровь бросилась мне в голову, комиссар. Как она смеет так предавать моего мужа?! Как она себе позволяет уничтожать счастье такого человека — самого лучшего, самого красивого мужчины на земле?!
В этот момент Мадонна сказала мне, что я ангел, но должна совершить возмездие. Что я ангел смерти. Я схватила подушку, которая лежала на полу, и бросила ей на лицо. И я выстрелила, всего один раз. И она перестала храпеть.
А потом я вернулась домой, комиссар, потому что у каждого человека есть свое место, и место матери — рядом с ее детьми. Мои дети безмятежно спали: они тоже ангелы, и чтобы это знать, не нужна даже Мадонна. Когда вы пришли два дня назад, я сказала вам правду, потому что никогда не лгу. Я вам сказала, что ее убил не мой муж, и это действительно сделал не он. Я сказала, что не знала, где пистолет, что его кто-то взял. И действительно, его взял Андреа, мамин любимец, чтобы защитить меня.
Но меня не нужно защищать, Андреа, мое сокровище! Твою маму охраняет Мадонна, которая сказала ей, что она должна была сделать.
Вы уверены, что ничего не будете пить? Может быть, подать вам немного сладкой домашней наливки?
Им не хотелось самим вести Софию Капече в управление полиции. Поэтому они послали за ней Камарду и Чезарано на машине: София вела себя спокойно, и они не ожидали от нее какого-нибудь отчаянного поступка.
Потом они позвонили Капече в редакцию газеты, сообщили ему, что произошло, и попросили его прийти домой, к детям. Журналист на другом конце провода долго молчал, потом прерывающимся голосом заверил их, что будет дома как можно раньше. Ричарди показалось, что Капече не был удивлен, а только смертельно устал. Для этого человека начиналось нелегкое время.
На обратном пути Майоне молчал, погрузившись в свои мысли, и вдруг спросил:
— Комиссар, это правда, что София по-гречески значит «мудрость»?
Ричарди кивнул. Бригадир покачал головой, вытер пот с лица носовым платком и сказал:
— С ума можно сойти! Пусть мне после этого не говорят, что имя человека предсказывает его судьбу! Если я когда-нибудь видел буйную сумасшедшую, то это синьора Капече, а ее зовут «Мудрость».
— Горе иногда сводит людей с ума. Разве ты не видел этого тысячу раз? Несчастная синьора Капече страдала и терпела стыд оттого, что муж покинул ее с двумя детьми на руках. Она сошла с ума от душевной боли и одиночества, и, по-моему, это можно понять.
— И еще удовлетворите мое любопытство, комиссар: когда мальчик, Андреа, сказал, что убийство совершил его отец, почему вы не поверили? Ведь у отца, в сущности, нет алиби, и мы это хорошо знаем. Разве это не мог действительно быть он?
Ричарди смотрел вниз и шел быстро: они проходили мимо того места автомобильной катастрофы, и он не хотел видеть малыша, пронзенного осколком ветрового стекла. Но все-таки он ощутил его присутствие своей кожей и услышал в своем мозгу слова маленького призрака:
— Нет, — ответил он бригадиру. — Мальчик ненавидит отца, это видно по всему — по его словам, по тому, как он смотрит на него. Чтобы спасти отца, он не шевельнул бы и пальцем. Если бы у него было время, он бы даже сфабриковал улики, которые указали бы на отца: он умен. Самая трудная задача из тех, которые теперь ожидают Капече — как раз добиться, чтобы сын если не полюбил его снова, то хотя бы стал терпеть. Это в интересах и Капече, и самого сына, и девочки.
— Это верно, комиссар, — устало улыбнулся Майоне. — В одном несчастная синьора Капече была права: у каждого есть свое место. И место Марио Капече теперь в его семье, без развлечений. А если у его жены будет хороший адвокат, я не думаю, что она долго пробудет в лечебнице для психически больных преступников. Это все-таки было преступление при защите чести, верно? Она же, в сущности, убила любовницу своего мужа.
— Да, — со вздохом ответил Ричарди, — но по совсем другой причине, чем та, которую предполагали мы — во всяком случае, предполагал я. Даже если проживу сто лет, я не буду знать наверняка, какой путь выберет любовь, чтобы уничтожить свою жертву. Она всегда ухитряется меня провести. Вот что: иди домой, сегодня вечером уже ничего не случится. Завтра подумаем, как задокументировать все это. Я должен зайти еще в одно место, а потом тоже пойду домой. До свидания.
Ричарди не смог бы объяснить, почему он вспомнил о доне Пьерино. Может быть, дело было в том, что София Капече столько раз обращалась к Мадонне, может быть, причиной была печаль в глазах Андреа, а может быть, и сочувствие к самому Марио. Теперь сердце журналиста разрывают сразу две боли. Он знает, что его жена находится в психбольнице, а женщина, которую он любил, умерла по его вине, и неизбежно будет мучиться из-за этих двух несчастий.
Вероятно, была еще одна причина: возможно, комиссару захотелось, чтобы кто-то сказал ему, что существует любовь без насилия и безумия, и один раз притвориться, что он в это верит.
Церковь была пуста и погружена в полумрак. Ее освещали только огоньки свечей, горевших перед алтарями. Зажигая эти свечи, люди просили о милости, а получали взамен еще немного боли. Комиссар разглядел в конце нефа маленького священника. Дон Пьерино сидел на одной из скамей первого ряда и читал книгу; на носу у него были очки. Ричарди подошел к нему и сел рядом. Дон Пьерино не поднял взгляда от страницы, на которой была раскрыта книга, но улыбнулся и сказал вполголоса:
— А, вот и призрак церкви Сан-Фердинандо, который приходит бесшумно, а потом исчезает на много месяцев. Как у вас дела, комиссар? Что случилось на этот раз?
Ричарди ответил, тоже шепотом:
— Ничего, падре. На этот раз ничего не случилось. Мы нашли убийцу, вот и все. И, как бывает каждый раз, вместо радости у меня от этого словно дыра внутри.
Дон Пьерино закрыл книгу, сложил очки и опустил их в карман рясы.
— Расскажите мне об этом, комиссар. Скажите мне всё.
И Ричарди стал говорить. В воздухе резко пахло ладаном, тени становились длинней, и вокруг свечей церковь оставалась темной. Уличный шум затихал: время наступало уже позднее, а Ричарди все говорил. Он рассказал о безумии Софии, о полной отчаяния любви Марио, об огромной печали Андреа, о запретной любви Этторе и Акилле, об одиночестве герцога ди Кампарино и о том, как по-собачьи верна герцогу его экономка. И вдруг заметил, что рассказывает о себе — о вечере с Ливией и о фашистах, о ревности, о том, как обнаружил, что его одиночество отравлено эгоизмом. Он рассказал и об Энрике, и о том, какими бесконечными могут быть пять метров, которые отделяют его окно от ее окна. И о том, как сильно ему не хватает возможности видеть ее за вышиванием.
Ричарди не верил собственным ушам, когда слышал, как рассказывает почти незнакомому священнику про бездонную и непостижимую адскую пропасть, которую чувствовал в своей душе. Он остановился на самом краю — как раз в тот момент, когда был готов рассказать о мертвецах, которые отравляют ему его одинокую жизнь.
Дон Пьерино пристально смотрел на него. Лицо священника не выражало никаких чувств. Если бы Ричарди прочел на этом лице жалость, то замолчал бы.
— Какой вы ужасный тюремщик для себя самого! — сказал маленький человечек в рясе. — Я хотел бы попросить, чтобы вы дали себе покой, но не могу. Этого никто не может. Могу сказать вам одно: освобождения без боли не бывает. Человек может освободиться от того, что его связывает, только если знает, что связан. Осознание этого — первый шаг.
После этого оба долго молчали — маленький толстячок священник, черные глаза которого блестели в темноте, и отчаявшийся полицейский, чьи прозрачные зеленые глаза не могли сформулировать вопросы для его ответов. Потом Ричарди очнулся.
— Падре, — заговорил он, — я пришел сюда не для того, чтобы надоедать вам разговором о себе. Прошу вас, забудьте то, что я говорил. Я здесь по другой причине. Думаю, что для семьи Капече ближайшие месяцы будут ужасными. Отец не привык быть рядом с детьми, а у сына есть причины для сильного озлобления против отца. Поэтому я прошу вас: будьте рядом с ними. Из всех, кого я знаю, вы единственный, кто может это сделать. Прошу вас об этом, как о личном одолжении.
Дон Пьерино вздохнул. Какое-то время он продолжал молчать, потом улыбнулся:
— Не сомневайтесь, комиссар, я это сделаю. Это моя работа, и спасибо вам за подсказку. Но за это я хочу попросить вас исполнить мою просьбу. Вы не сможете мне отказать.
Ричарди вопросительно посмотрел на него.
— Говорите, падре. Я накопил большой долг благодарности перед вами, не говоря уже о том, что заставил вас сегодня слушать мою болтовню.
— Сегодняшняя болтовня — лучший подарок, который вы могли мне сделать. Мне бы хотелось узнать продолжение: мы, квартальные священники, отличаемся большим любопытством. Но я хочу попросить вас о другом. Вы знаете о празднике «Нзенья»?
Ричарди знаком ответил: нет.
— Этот праздник — не религиозный. Его справляют в предместье Санта-Лючия. Это народный праздник, и у него есть очень забавные традиционные особенности. Однако он начинается с церковной службы, потому что его устраивают в память о том, как была найдена икона «Мадонна с цепью» — очень древнее изображение Девы Марии. Эта икона хранится в церкви, которая носит одно с ней название, как раз в Санта-Лючии. Праздник будет в ближайшее воскресенье, в полдень. В этом году служить молебен буду я, и только что закончил составлять проповедь. Я буду счастлив, если вы придете.
Ричарди решил, что будет нехорошо ответить священнику отказом сразу после того, как он сам попросил дона Пьерино позаботиться о семье Капече, верней, о том, что от нее осталось.
— Хорошо, падре, — ответил он. — В воскресенье я не буду дежурить, потому что работал прошлую неделю. Я буду там.
Священник захлопал в ладоши от счастья.
— Браво, комиссар! Вот таким вы мне нравитесь! Там будет множество людей, песни, танцы. Хоть один раз устройте себе праздник. И еще вот что: помните, что существуют не только угрызения совести. Есть сожаление, которое еще хуже. Позвольте это сказать вам человеку, который во время исповеди с утра до вечера слушает людей, просящих Бога простить им то, чего они не могут простить себе сами. Если раз в жизни человеку нужно взять инициативу в свои руки, это нужно сделать, чтобы не провести все оставшиеся годы своей жизни, спрашивая себя, что бы случилось, если бы тогда у тебя было чуть больше мужества.
Ричарди встал и открыл рот, словно собирался что-то ответить, но тут же опять закрыл. Наконец он все же заговорил:
— Вы не все знаете, падре. Есть другие… причины, которые не позволяют мне проявить инициативу. Я уже сказал вам: оставьте все как есть, забудьте тот бред, что я наговорил вам сегодня вечером. Может быть, я просто устал: это расследование было нелегким. До встречи в воскресенье.
На следующее утро, придя в управление, Ричарди был готов к борьбе с чувством, которое испытывал каждый раз, когда заканчивал расследовать убийство, — ностальгия с примесью разочарования и бешенства.
Самым нелепым чувством в этой смеси была ностальгия. В каком-то смысле комиссар скучал без мыслей о законченном расследовании. Расследуя преступление, Ричарди всегда был как одержимый: мысли о нем в какой-то степени присутствовали в уме комиссара, чтобы тот ни делал в течение дня. Его ум непрерывно работал над раскрытием преступления, и, когда эта постоянная мысль, кончив свое дело, угасала, комиссару начинало ее не хватать. Как будто из комнаты вынесли загромождавший ее огромный предмет мебели, и она в один миг стала печальной и пустой, как была раньше.
Разочарование порождалось тем, что он опять увидел ад человеческой души и извращенных чувств. Все те же страсти, ничего нового.
А бешенство возникало из-за того, что он еще раз осознавал бесполезность того, что делал. Чего он, в сущности, добился, выяснив, что София Капече убила Адриану Муссо ди Кампарино? Что будет теперь с двумя детьми, когда их мать заперта в лечебнице для сумасшедших преступников, а герцогиня мертва?
Записывая в протокол признания убийцы, он думал, что иногда решение, принятое для борьбы со злом, бывает хуже, чем само зло. А против этого решения нет другого решения. По ассоциации с этими мыслями перед его глазами возник призрак жертвы убийства, как будто он был осужден видеть ее перед собой.
Так бывало всегда: на следующий день, после того, как завершал расследование, он сводил счеты со своим даром. После признаний и доказательств, очевидных фактов и улик, его дар напоминал о себе и требовал, чтобы Ричарди обратил на него внимание. Сейчас комиссар снова увидел перед собой Адриану, красивую и высокомерную даже после смерти, с дырой от пули между глаз. Ее руки были опущены вдоль тела, и она, как одержимая, повторяла:
Значит, из соревнования колец-соперников победителем вышло то, которое Капече сорвал с ее пальца в театре. Было совершенно ясно, что герцогиня в последнее мгновение перед смертью узнала Софию. Ее ум начал связывать убившую ее женщину с вещью, которая раньше принадлежала убийце. Но пуля пробила мозг и, разорвав его, положила конец и этой мысли, и любым другим.
Но кто-то ведь сорвал с уже мертвой герцогини второе кольцо, думал Ричарди. И анализы Модо указывают, что на ее теле есть повреждения, словно она с кем-то боролась. Но София Капече не говорила ни о какой борьбе. Правда, она не в своем уме. Может быть, перед выстрелом из револьвера была схватка, и сумасшедшая одержала победу, а потом выбросила воспоминание об этой части событий из своего сознания или просто решила не рассказывать о ней.
Раздался тихий стук в дверь, потом она открылась и вошел Майоне.
— Добрый день, комиссар. Как у нас дела сегодня утром? Вы уже видели, какая сегодня жара. Вы, значит, сами пишете протокол с признаниями?
Ричарди кивком поздоровался с бригадиром и ответил:
— Да, я сам его пишу. И чем больше я думаю, тем сильней жалею этих двух детей, у которых уже не было отца, а теперь нет и матери.
Майоне пожал плечами:
— Да, я знаю, это печально. Вы правы. Но кто-то же должен был убить герцогиню. Какое-то время я даже опасался, что это был мальчик, Андреа.
Вот именно, Андреа! — подумал комиссар. Это крепкий телом и сильный подросток, он мог помогать матери в особняке Кампарино. А потом мать это скрыла или просто забыла, что он тоже там был. Такое могло случиться.
Пока Ричарди отвечал бригадиру, открылась дверь, и в кабинет торжественно вошел Гарцо, веселый и пахнущий духами, а следом за ним Понте, смотревший то на пол, то на потолок.
— Браво, Ричарди! Брависсимо, тысячу раз браво! — заговорил Гарцо. — Это гениально, должен вам сказать, действительно гениально! И вам тоже браво, Майоне!
Ричарди, по-прежнему с пером в руке, смотрел на заместителя начальника, и чернила капали с пера на протокол.
— Почему «браво», доктор? Что тут гениального? Мне кажется, что я не сделал ничего особенного.
Гарцо не желал ни на йоту умерить свой энтузиазм.
— Я сказал «гениально» и снова заявляю: это гениально! — восторгался он. — Вы не представляете, как мы волновались — синьор начальник управления и я. Мы опасались, что убийцей герцогини Муссо ди Кампарино окажется кто-то из ее семьи и об этом станет широко известно. А ее семья — одна из самых уважаемых в городе. Например, это, не дай бог, мог сделать ее пасынок. О сыне герцога говорят, что у него есть друзья, которые… о которых лучше умолчать. Или это мог сделать журналист Капече, болтун и, возможно, даже инакомыслящий. Он натравил бы на нас своих коллег, которые только этого и ждут. А вы арестовали кого? Его жену! Теперь он должен будет молчать, его друзья могут ему только сочувствовать, а семья Кампарино выходит из этого дела чистой. Браво, Ричарди! Мы в очередной раз гордимся вами!
Майоне тихо присвистнул, словно вырвался пар из котла, в котором поднялось давление. Ричарди ответил холодно:
— Я рад, доктор, вашему удовольствию от того, что одна женщина умерла, а другая женщина, мать двух детей и верная любящая жена, заперта в лечебницу для душевнобольных преступников, и, может быть, навсегда. Я рад вашему облегчению от того, что две семьи разрушены навсегда и что их имена много лет будут покрыты позором. И я должен с сожалением сообщить вам, что это решение придумали не мы. Его придумал лишь демон искаженной и полной отчаяния страсти.
После слов комиссара в кабинете наступила глубокая тишина. В открытое окно влетел гудок отплывающего корабля. Понте стал почти фиолетовым и внимательно рассматривал место на стене, где облупилась штукатурка. Гарцо сглотнул, повернулся к Майоне и сказал ему с видом сообщника:
— Вот так всегда: наш Ричарди стесняется. Никогда он не хочет, чтобы его по заслугам хвалили за блестящее раскрытие преступления. Конечно, жаль, что одни люди умирают, а другие убивают кого-то даже в наше время, когда мы должны думать об ожидающем нас светлом будущем. Но, к счастью, именно мы из всех людей расставляем все по местам — находим виновного и отправляем его под замок. Вы, Майоне, тоже отлично поработали. Если вы придете в мой кабинет и расскажете мне в основных чертах о том, что произошло, я уверен, что смогу добиться, чтобы вы получили благодарность.
Среди достоинств Майоне не было дипломатичности. Его лицо не говорило, а просто кричало об отвращении.
— Нет, доктор, — ответил он. — Извините меня, но я должен сейчас уйти по срочному делу.
— И что это за дело? — спросил Гарцо.
— Не знаю, но я уверен, что оно срочное. Разрешите откланяться, — ответил бригадир, дотронулся рукой до козырька фуражки и ушел.
Гарцо, выпятив грудь и улыбаясь, снова обратился к стоявшему неподвижно комиссару:
— Тогда я жду протокол от вас, Ричарди. Снова благодарю вас и желаю дальнейших успехов. Идем, Понте, у нас очень много дел.
Беспокойство, которое испытывал Ричарди, после визита заместителя начальника заметно усилилось и заставило комиссара уйти из управления до обеденного времени. Задумчивый и печальный, он снова оказался у больницы именно в то время, когда доктор Модо выходил из нее, чтобы пойти поесть.
— Вот она, моя жизнь. Моих коллег ждут у ворот красивые женщины — кого очаровательная подруга, кого любящая жена. А посмотри, кто достался мне — грустный полицейский, и даже не красивый.
— Не жалуйся, Бруно. Мне кажется, здесь не было очереди из людей, желающих угостить тебя обедом.
Модо сдвинул шляпу на затылок и промокнул лоб носовым платком.
— Лучше быть одному, чем с плохим спутником. Однако я дал клятву бороться со страданиями, а ты — чемпион мира по горю. Поэтому я с болью в сердце вынужден согласиться. К тому же ты очень богат, а я всего лишь бедный муниципальный врач. Куда ты меня поведешь?
В траттории, куда они пошли, доктор, как обычно, ел за двоих, а Ричарди кромсал вилкой макароны в своей тарелке и лишь односложно отвечал на попытки друга завязать с ним разговор. А любимой темой таких разговоров, была, разумеется, политика.
— Ты представляешь себе, до чего мы дошли? Приходит ко мне какой-то парень, по-моему студент, в очках, одежда приличная, но поношенная — локти пиджака словно из веленевой бумаги. Калабриец или, может быть, луканец — я их всегда путаю. В общем, хороший молодой человек. Из тех, которые работают, чтобы заплатить за учебу, и еще посылают деньги домой. Я его увидел в зале ожидания. Он никого не звал, а тихо сидел и прижимал ко лбу носовой платок. Я его спрашиваю: скажите, не могу ли я быть вам чем-нибудь полезен? Он отнимает платок ото лба, а там — рана длиной десять сантиметров. Должно быть, ножевая. Всего на волосок от глаза. Еще чуть ближе — и он остался бы кривым. Я спросил: кто же это сделал? А он: я упал. Черта с два он упал! Он был на собрании каких-нибудь свободомыслящих, может быть, социалистов. Туда пришли эти боевики фашистской партии, отряд из десяти человек. А он убегал медленней всех. Этот рассказ мне пришлось словно щипцами тащить из него. И знаешь, что он сказал мне под конец? «Доктор, я позволю вам зашить эту рану, только если вы мне поклянетесь никому не говорить об этом». В какую же это мерзость превратился наш мир? Ты можешь мне ответить на этот вопрос?
Ричарди печально покачал головой.
— Бруно, — сказал он. — Я знаю, что дела идут плохо. Поверь мне: я даже испытал это на себе. Но ты много значишь для всех, кому помогаешь и кого защищаешь. Позволь мне один раз защитить тебя, обратившись к тебе с просьбой. Я даже не прошу, а умоляю тебя: следи за тем, что говоришь, в особенности в общественных местах. Не спрашивай, как я это узнал, но я знаю, что за тобой следят. Всем было бы тяжело потерять тебя, хотя у тебя и уродливое лицо.
Модо так ударил кулаком по столу, что посуда зазвенела и кто-то повернулся к ним.
— Что такое? И ты тоже? Ты тоже начинаешь говорить как они? Нельзя ли мне узнать, с кем ты говорил обо мне? Я имею хотя бы право знать своих врагов?
Ричарди положил ладонь ему на руку и прошептал:
— Тихо. Видишь, на нас смотрят! Именно таких ситуаций надо избегать. Когда я расследовал убийство герцогини — ты помнишь, последней, кого ты вскрывал, — мне пришлось допрашивать одного человека. Он из их полиции, хотя мне противно называть ее полицией. Но он неплохой человек, по меньшей мере мне так показалось. И он сказал мне, чтобы я предостерег тебя от опасности. Я сделал это на свой страх и риск. Не заставляй меня раскаиваться.
Модо подумал над его словами и успокоился. Это и предвидел Ричарди: Бруно не сболтнет того, из-за чего его друг может оказаться в опасности. Кроме того, врача тронуло то, что такой человек, как комиссар, заботится о нем.
— Хорошо, — сказал Модо. — Постараюсь быть осмотрительным. А по поводу герцогини я слышал, что ты задержал убийцу — жену этого журналиста, как его фамилия…
— Капече. Да, ты прав, но я хотел поговорить с тобой еще и об этом. Эта женщина, жена Капече, сумасшедшая.
Конечно, будет экспертиза и все такое, но нет сомнений, что она не в своем уме. Так вот, как подсказывает твой опыт: может человек в таком состоянии сделать что-то, а потом помнить только часть этого?
Модо внимательно смотрел на него сквозь дым сигареты.
— Я смогу ответить тебе, если ты объяснишь мне, что конкретно имеешь в виду.
Ричарди вздохнул и пояснил:
— Ты помнишь, как рассказывал мне, в каком состоянии был труп герцогини? Ты говорил про борьбу: сломанные ногти, перелом ребер.
— И признаки удушения, я прекрасно это помню. Так в чем дело?
— А в том, что жена Капече сказала нам, что пришла туда и выстрелила в спавшую герцогиню через подушку. Она не говорила о борьбе.
— Я снова спрашиваю: в чем дело? Она выстрелила или нет? Если она секунду или тридцать секунд продержала подушку на лице герцогини и встала коленом на живот герцогини, чтобы удобней было стрелять, а та ухватилась за ее платье и при этом поломала себе ногти, которые были длинными и идеально ухоженными, а значит, хрупкими, то вот тебе и клиническая картина, обнаруженная при вскрытии. По-моему, все вполне логично. Ты говоришь, что она сумасшедшая, а такие люди могут развить огромную силу, даже не осознавая этого. Я помню, на войне был один…
Но Ричарди был слишком сосредоточен на своих мыслях, чтобы выслушивать послеобеденные разглагольствования врача.
— А пальцы? — продолжал он. — Ты мне говорил, что один палец был оцарапан, словно с него сорвали кольцо, приложив большую силу. Причина этого стала ясна во время расследования. Но другой палец? Он был вывихнут после смерти, потому что на нем не было гематомы. А Капече не говорил, что сорвал кольцо с трупа.
— Ну, этого я не могу знать, — развел руками врач. — Я ученый, а не гадатель. Я могу тебе уверенно сказать и уже сказал, что палец был вывихнут, когда несчастная герцогиня уже покинула наш гнусный мир. Если потом кто-то снял с нее кольцо или таким странным извращенным образом надругался над ее трупом, то мне об этом ничего не известно. Извини меня, но в этом случае сумасшедшим выглядишь ты. Синьора Капече призналась, вы нашли орудие преступления, доказательства и улики, которые ты нашел, подтверждают ее признание. Скажи мне, чего еще ты хочешь?
Ричарди провел рукой по лицу, словно прогоняя муху, и ответил:
— Ты прав. Может быть, у меня просто не получается мгновенно прекратить расследование, вот и все.
Модо откинулся на своем стуле, сложил руки за головой, улыбнулся и сказал:
— Так оно и есть. Если бы ты был не ты, не борец с преступностью и жрец правосудия, я бы посоветовал тебе сходить со мной в новый бордель, который открылся в Торретте. Там работают девушки-француженки. На самом деле они из Муньяно, но, поверь мне, такие, что дух захватывает. Но поскольку ты упрямо хочешь быть самим собой, я, пожалуй, позволю тебе уйти. Возвращайся к себе, барахтайся в грязи. Но как ты дал мне совет, так и я хочу дать совет тебе. Иногда на время давай себе покой. Развлекись, сделай что-нибудь для себя самого. Иначе ты попадешь в палату, соседнюю с палатой синьоры Капече. Это говорю тебя я, Бруно.
— Ну и пусть! Это значит, я займусь своим любимым развлечением — погоней за врачом-бунтовщиком! А теперь выпьем кофе. На этот раз плати ты.
Майоне медленно одолевал последний отрезок пути, который вел вверх, к его дому. Он шел обедать. Невероятно, но, даже при таком голоде, который чувствовал, он охотно обошелся бы без обеда. Для этого было несколько причин. Первая и главная: ему было невыносимо даже думать о еще одном овощном супе. Вторая: после вчерашней ссоры он был уверен, что жена встретит его холодным молчанием и этим лишит легкого разговора о пустяках, которым он так любил отвлекаться от мыслей о работе. И последняя причина: ему придется идти мимо фруктового магазина. Проклятый Ди Стазио поздоровается с ним и улыбнется, а эта улыбка всегда казалась бригадиру насмешкой.
Но чуть позже настроение Майоне мгновенно изменилось: за пятьдесят с лишним метров от своей двери он почувствовал запах лукового соуса по-генуэзски, фирменного соуса Лючии. Он никак не мог ошибиться: только соус из мяса и лука, который приготовила жена, мог бы пробудить его даже от глубокой комы. Этот соус был известен всему кварталу. До того как тема еды стала опасной, как минное поле, Лючия поддразнивала мужа — шутила, что он женился на ней ради ее соуса, а он отвечал, что она, может быть, права.
Это воспоминание еще сильней разозлило Майоне. Он подумал, что готовить генуэзский соус для детей именно сейчас, когда ему нельзя есть этот соус, — бессмысленная злая выходка. Лючия устроила ему эту пытку в наказание за то, что вчера вечером он отказался от супа. Ему захотелось вернуться в управление, чтобы не доставить ей удовольствия. Но потом он решил, что настоящий мужчина не уклоняется от испытаний, и поднялся по лестнице — печальный, но полный решимости.
Когда дверь открылась, ему в нос ударил райский аромат. Бригадиру показалось, что он чувствует запах жареной капусты брокколи и печеного картофеля. Кажется, пахло даже ромовой бабой. Настоящий рождественский обед в августе! Майоне не мог в это поверить. Что происходит?
Отметив в уме, что никто из детей не вышел, как обычно, ему навстречу, он прошел на кухню — и открыл рот от изумления. Стол был уставлен блюдами с едой, приготовленной всеми возможными способами. Приборов было только два, скатерть и посуда были те, которые появлялись на столе только по торжественным случаям. Лючия стояла около раковины и воинственно смотрела на мужа, вытирая руки тряпкой.
— А где дети? — спросил Майоне.
— У моей сестры Розарии. Они поели там и вернутся только вечером.
— Все это… кто это поставил сюда? — спросил бригадир, указывая на кушанья.
— А кто, по-твоему, мог это поставить? — спросила в ответ Лючия. Ее голос звучал сурово, но в глазах блестели веселые искры: она развлекалась. — Кому я, по-твоему, разрешила бы войти в мою кухню?
Говоря это, она подошла к Майоне и шутя толкнула его кулаком в грудь, делая вид, что бьет — раз, второй и третий, словно подчеркивая свои слова.
— И по-твоему, в Неаполе есть женщина, которая готовит лучше меня? И по-твоему, в Неаполе есть место, где тебе лучше, чем в твоем доме? И как, по-твоему, должна чувствовать себя женщина, когда видит, что муж не возвращается домой поесть? И по-твоему…
Он взял ее за запястье, прекращая удары, обнял за плечи, прижал к себе и ответил:
— А по-твоему, как себя чувствует мужчина, которого отвергают в его доме? А по-твоему, как себя чувствует муж, который видит, как его жена строит глазки идиоту, торговцу фруктами? Хоть он мне и школьный товарищ, я всегда успею выдернуть ему по волоску его крысиные усики!
А потом они оба смеялись и плакали, пока Лючия не сказала: «Садись за стол, а то придется выбросить всю эту божью благодать». И Рафаэле ответил: «Если решишь выбросить свой генуэзский соус, тебе придется пройти по моему трупу». Они целый час сидели за столом и ели, а потом занимались любовью, а после этого съели то, что оставалось — плача и смеясь.
Обед с Модо по крайней мере помог комиссару определить основную причину своего беспокойства. Дело было во втором кольце герцогини. Ричарди понимал, что тот, кто сорвал это кольцо, вывихнув палец, сделал это уже после преступления, но все же чувствовал необходимость дорисовать до конца картину чувств, вращавшихся в ту ночь вокруг трупа. Расставить все по порядку.
Поэтому во второй половине дня он пошел в особняк Кампарино. Зной был так силен, что движения тех немногих людей, которые вышли на улицу, казались медленными, как под водой.
Шарра подметал двор, стараясь держаться в тени колонн. Привратник стоял к Ричарди спиной и потому не заметил его появления. Комиссару пришлось дотронуться до его плеча. От этого прикосновения Шарра смешно подпрыгнул, отчего у него свалилась с головы шляпа, и громко взвизгнул:
— Ой, Матерь Божия! А, это вы, комиссар. Так вы меня доведете до разрыва сердца. Но извините меня за рассеянность, извините.
— Это ты меня извини. Узнай, дома ли молодой синьор Этторе. Я хочу с ним поговорить.
Коротышка дышал тяжело и прижимал руку к груди. В другой руке он держал поднятую с земли шляпу, которую тщательно очистил от пыли, а потом снова надел.
— Если хочется где-то подмести, то здесь, во дворе, всегда есть пыль, — виновато пояснил он. — Молодой синьор говорит, что я должен поливать гортензии сейчас, сразу после полудня. Но кто же будет ходить туда-сюда с полным ведром в эту жару? И поэтому я поливаю их вечером, да, и надеюсь, что он этого не заметит. Он сейчас наверху, посреди своих растений, как обычно. Разрешите мне пойти с вами, так я смогу его предупредить.
— Сначала я хочу на минуту зайти в прихожую герцогини, — ответил Ричарди.
Вслед за привратником он поднялся по лестнице и, пройдя первый марш, остановился на площадке, ожидая, пока тот откроет дверь. Он заметил, что Шарра волнуется и чувствует себя неуютно. Но это не было чем-то новым для Ричарди: в его присутствии не по себе было многим — курьеру Понте, полицейским, иногда даже Майоне. «Я один такой, — подумал Ричарди. — Я с другой планеты — с Луны, с Марса или со звезд. Обречен жить в одиночестве и видеть, как другие сторонятся меня словно заразы».
Он шагнул внутрь комнаты. Теперь она была чистой, и все в ней стояло на своих местах, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло, и об этом свидетельствовал призрак Адрианы, побледневший, но еще различимый. Этот призрак тихо говорил комиссару из того же угла, где тот увидел его впервые уже шесть дней назад.
Ричарди пристально смотрел на образ умершей. Руки он держал в карманах, воротник был расстегнут, узел галстука ослабил. Почему последней мыслью этой женщины было беспокойство из-за драгоценности, а не последнее обвинение или сожаление?
Он повернулся спиной к призраку, кивнул Шарре и вслед за ним поднялся по лестнице в комнаты Этторе. Сын герцога был на террасе. Он стоял, наклонившись над кустом желтых роз, спиной к вошедшим, и бережно, с величайшим вниманием, обрезал секатором ветки. Шарра со шляпой в руке дожидался возможности объявить о приходе Ричарди, но Этторе не подал виду, что заметил привратника. Через минуту сын герцога произнес:
— Прошу вас, комиссар, подойдите ближе. Вы знаете историю о желтых розах? А ты, Шарра, уходи.
Привратник с явным облегчением быстро покинул террасу. Было ясно, что ему не нравится быть в обществе комиссара и хозяйского сына. Ричарди продолжал стоять на пороге.
— Нет, этой истории я не знаю, — ответил он на вопрос Этторе. — А должен бы знать?
Этторе выпрямился, повернулся к своему гостю и провел рукой по потному лбу.
— Думаю, что нет, — ответил он. — Это арабское предание. Магомет стал подозревать, что его любимая жена, Айша, очень красивая женщина, была ему неверна. Тогда он спросил у ангела, как узнать правду: ангелы есть почти во всех религиях. И ангел посоветовал ему подарить Айше красные розы, а потом окунуть их в воду. Если цвет роз изменится, значит, жена изменила. Магомет принес Айше цветы и устроил так, что та уронила их в реку. И розы пожелтели. Желтый цвет — цвет ревности и обманутой любви.
Ричарди услышал в уме голос Софии Капече, которая утверждала, что она ангел смерти. Ревность настолько свела с ума эту женщину, что вызвала у нее желание наказать Адриану за то, что та предала ее мужа.
— И что стало с любимой женой? Кто-то выстрелил ей в лоб между глаз?
— Конечно нет! — засмеялся Этторе. — Ее только прогнали из дома. Вам не кажется, что ей повезло?
— А вот герцогине не посчастливилось так, как Айше. Ей выпала другая судьба.
Лицо Этторе стало суровым.
— Она была сукой, комиссар. Подлой и глупой сукой. Она делала то, что ей подсказывала ее больная утроба, и не считалась ни с чьими чувствами. Если вы ждете благодарности за то, что выяснили, кто ее убил, то получите эту благодарность не от меня. Более того, я полностью солидарен с женой ее любовника. Она сделала то, что должны были еще раньше сделать многие, поверьте мне.
— Ни вам, ни Софии Капече и никому другому не дано решать, имеет человек право жить или нет. Каким бы коварным ни был этот человек, — холодно ответил Ричарди.
— Но, как видите, кто-то взял на себя это право. — Молодой герцог пожал плечами и улыбнулся. — Я знаю о ваших… ночных прогулках и о вашем визите в один особняк недалеко от вашего дома. И об одном долгом разговоре.
Ричарди кивнул. Он не ожидал, что Этторе затронет эту тему и даже не задумывался о такой возможности: это не имело отношения к расследованию. Однако Этторе явно чувствовал сильное желание говорить об этом. И действительно, сын герцога продолжал изливать душу:
— Понимаете, комиссар, в каком-то смысле для меня облегчение, что я могу об этом говорить. Я понимаю Акилле. Я тоже иногда разрывался от желания все рассказать. Я думаю, это чувствуют все… влюбленные.
— Эти дела меня не касаются, Муссо, — сказал Ричарди. — Я должен был понять и объяснить себе кое-что, вот и всё. Остальное меня не интересует.
— Я знаю это, знаю. И благодарен вам за вашу чуткость. Но, поскольку вы теперь знаете, разрешите мне сказать:
если человек держит чувства в себе, они в конце концов загнивают и отравляют ему кровь. Понимаете, я всегда был таким. И никогда ничего никому не говорил. Я ходил в публичные дома с друзьями по университету, чтобы обо мне не говорили, чтобы не было намеков. А когда возвращался домой, меня много часов подряд рвало от омерзения. Моя мать подходила, гладила меня по голове и ничего не говорила. Я думаю, она знала: мать догадывается о таких вещах. Но она все равно нежно любила меня, а вот отец нет. Но может быть, он не любил бы меня в любом случае.
Ричарди ничего не сказал в ответ: говорить было нечего. В жарком воздухе дня, уже переходившего в вечер, жужжали насекомые. От запаха жасмина кружилась голова.
— Я боролся, поверьте мне, — снова заговорил Этторе. — Никогда ничего не происходило. Я влюблялся в коллег, в товарищей, но отворачивался от любви, убегал от нее, рвал отношения. И я ненавидел свое имя, этот дом, отца, который навязывал мне не мою природу. Меня удерживала здесь только мать, только ее нежность. А потом моя мать заболела.
— И в ваш дом вошла Адриана, — вставил Ричарди.
— Да, появилась эта сука и заняла место моей матери еще до ее смерти. Вы знали, комиссар, что она забралась в постель к моему отцу, когда моя мать была еще жива? Моя мать ужасно страдала от болей из-за опухоли, от которой умирала, а эти два грязных животных причинили ей еще и это страдание. Но судьба отплатила им за это: она убита и мертва, а он мучительно умирает день за днем.
У Ричарди холодок пробежал по коже: эта ненависть была намного ужасней, чем призраки мертвецов, погибших от руки убийцы.
— Но вы ее не убили. Это сделали не вы.
— Нет, у меня не хватило сил на такое. — Этторе покачал головой. — Я не создан для того, чтобы действовать. Я проклятый теоретик, который только пишет. Но я ее ненавидел, это точно, ненавидел. Каждую минуту я желал ей смерти. Почти сразу она попыталась меня соблазнить: это был ее способ приобретать союзников. Она ночью вошла ко мне в комнату полуголая вскоре после того, как умерла моя мать. Я стал ее прогонять, и тогда знаете, что она сделала? Засмеялась. Сперва удивилась, а потом засмеялась. Я знал, что для того, чтобы ее отвергнуть, нужно быть… таким, как я. Может быть, с ней ни разу не случалось такого. И с тех пор она не упускала ни одного случая, чтобы унизить меня или высмеять. Я даже говорил об этом отцу, но он ничего не замечал или делал вид, что не замечает. Именно с тех пор мы с ним не разговариваем.
— Расскажите мне о кольце, — ровным голосом попросил Ричарди.
Этторе вздрогнул, словно ему дали пощечину.
— Кольцо? — спросил он. — Откуда вы знаете про кольцо?
Выражение лица Ричарди не изменилось.
— При вскрытии, — ответил он, — была обнаружена царапина на среднем пальце левой руки. Она возникла после смерти, поскольку там нет гематомы. Очевидно, что кто-то снял с пальца кольцо, которое герцогиня носила на руке. Этим «кем-то» могли быть только вы. Вы один вернулись в дом после ее смерти.
Этторе, глядя перед собой невидящим взглядом, стал рассказывать, словно говорил сам с собой.
— Я люблю его. Я люблю его так, как никогда не любил, я даже не думал, что могу так любить. Мы скрывались, мы тысячу раз пытались расстаться. Я боролся; мы боролись. Но против любви не сражаются, комиссар, потому что тот, кто сражается с ней, губит себя. И гибели нельзя избежать. Значит, нужно взять инициативу в свои руки — сорвать любовь, как один из этих цветов. Кто влюблен, тот любит и мир. Ему хочется петь, кричать, смеяться без причины при свете солнца. А я должен был прятаться, уходить ночью и возвращаться до рассвета, как волк или преступник. В ту ночь я вернулся счастливый и обнаружил там эту суку, мертвую, в комнате с открытой дверью, на диване, с дыркой от выстрела во лбу. Ее рука висела в воздухе, и на одном из пальцев было кольцо моей матери. Когда-то мать ласково касалась меня этим кольцом, и я всегда буду помнить каждую ее ласку. Это обручальное кольцо моей матери, кольцо супруги. Та сука не была достойна даже смотреть на него, а носила, как будто оно всегда ей принадлежало. Да, я сорвал кольцо с нее и вложил в этот рывок всю свою силу. Я забрал его. Оно здесь, в том ящике. Иногда я достаю его и чищу, но сука, носившая его, испачкала его навсегда. Это больше не кольцо моей матери. Как будто мать умерла из-за нее во второй раз.
Похоже, в этом городе женщина не может сидеть одна в кафе без того, чтобы к ней не приставали мужчины. Их домогательства забавляли Ливию, пока она ждала за столиком в «Гамбринусе», чтобы Ричарди дошел до кафе по улице Кьяйя. Его маршрут она узнала в управлении полиции.
Ей было известно, что расследование завершено. Ливия узнала это от веселого и почтительного Гарцо, которому без обиняков объяснила, что пришла побеседовать с комиссаром. Но заместитель начальника, который случайно встретился с ней на крыльце, не упустил случая немного поболтать с дамой, у которой, как ему было хорошо известно, имелись очень высокопоставленные знакомые в Риме. И началось: «Как хорошо, что я встретился с вами! Как приятно снова видеть вас в Неаполе! Морской воздух вам к лицу, как говорят в нашей любимой столице». Но, догадываясь, что эта дама проявляет интерес к комиссару, и представив себе возможные благоприятные последствия этого интереса, он также воздал хвалу одаренности и успехам своего подчиненного.
В конце концов Ливия сумела от него освободиться, узнав, что Ричарди в любом случае вернется в кабинет ближе к вечеру и что, по привычке, ставшей почти ритуалом, он зайдет в «Гамбринус» и быстро выпьет там чашку кофе. Если синьора хочет его видеть, это кафе — самое лучшее место. Завершая разговор, Гарцо пообещал, что в ином случае сам отправит Ричарди к ней и позаботится, чтобы тот помчался во весь опор.
В каком-то смысле ей было намного трудней дышать рядом с этим человеком, чем рядом с мужчинами, которые, сменяя друг друга, сейчас в кафе старались привлечь к себе ее внимание взглядами, вздохами и подмигиваниями. Ее красота, элегантность и одиночество неудержимо влекли к себе нарядных модников, которые убивали здесь время, куря и выпивая. Легкая вуаль, спускавшаяся с ее шляпы, скрывала взгляд, но позволяла видеть сочные губы и красную помаду на них. Тело Ливии было затянуто в синее платье, перехваченное на талии кожаным поясом. Он был белый, и того же цвета были сумочка, туфли и доходившие до локтей перчатки. Пышная грудь и длинные ноги были ясно видны, хотя и прикрыты одеждой.
Она выбрала один из столиков, стоявших снаружи, опасаясь, что иначе может не увидеть, как комиссар пройдет мимо. Теперь она с притворным интересом наблюдала за гулявшими по улице людьми, а в это время не меньше десяти мужчин пожирали ее глазами.
Точней, десять мужчин и одна женщина.
Первые длинные вечерние тени пересекли шляпный магазин Джулио Коломбо, но Джулио этого не замечал. Он не обратил внимания даже на то, что стоявший перед ним клиент попросил у него скидку, и этот человек был должен повторить просьбу еще жалобней, чем в первый раз. А дело было в том, что Джулио Коломбо не сводил глаз с дочери, которая неподвижно стояла перед витриной и смотрела на улицу как тигрица, которая, укрывшись в засаде с подветренной стороны, поджидает газель.
Он начинал беспокоиться за девушку. Энрика никогда не говорила открыто о своем душевном состоянии, но отцу легко удавалось ее понять: дочь была очень похожа на него характером. Но в последнее время Энрика стала его удивлять. То у нее были красные глаза, словно она плакала, то внезапно ее лицо становилось свирепым. Энрику мучили необычные для нее мысли, но, похоже, она не была расположена говорить о них. И ее отец, скромный и сдержанный, не имел желания быть назойливым и задавать ей вопросы. Мать же ничего не замечала, а когда Джулио сказал ей о своей тревоге, ответила мужу, преуменьшая опасность: Энрика в конце концов влюбится в Себастьяно. Это маленькие любовные печали, это пройдет.
Но самому Джулио казалось, что положение ухудшается с каждым днем. Ему было ясно, что сын супругов Фьоре не имеет никакого отношения к состоянию души Энрики. Каждый день его дочь приходила в магазин незадолго до вечера и целый час смотрела на улицу сквозь витрину, холодно отстраняя от себя Себастьяно, если тот под каким-нибудь предлогом пытался заговорить с ней.
В душе Джулио отказался от этой помолвки уже много вечеров назад, с того момента, как заметил взгляд Энрики, когда Себастьяно приготовился всосать в себя кофе, как всегда, с омерзительным бульканьем. В этом взгляде была ярость, и Джулио не мог осудить дочь за это: его тоже раздражала эта привычка, а ему никто не предлагал вступить в брак с Себастьяно. И в тот момент, когда Энрика смотрела сквозь витрину, он снова увидел в ее глазах ту же ярость.
«А, вот она! — думала Энрика. — Сидит одна и курит в общественном месте. Где она взяла это серьезное лицо? И уселась она здесь именно в тот час, когда он заходит пить кофе. Я-то это хорошо знаю. Я нарочно прихожу сюда, чтобы видеть его теперь, когда больше не могу смотреть на него из окна. И я должна признать, что она действительно красивая и элегантная. Не вульгарная, как я сказала парикмахерше, чтобы та пересказала его экономке.
Что у меня есть, чего нет у нее? Почему он должен в конце концов выбрать меня, если может иметь такую женщину? Даже если я оденусь в ее манере, если не постыжусь быть одна под взглядами мужчин, я никогда не стану такой привлекательной. Но я его люблю, люблю его всем моим существом, и не смогу жить, не видя его глаза, хотя бы издали. Она ждет его, я это знаю. И он остановится поговорить с ней, а может быть, поцелует ее, как в тот раз. И у меня разорвется сердце, как в тот раз. Но я должна найти в себе силу ждать и видеть. От любви не отворачиваются».
«От любви не отворачиваются», — думал Ричарди, идя по улице Толедо. Так сказал Этторе Муссо. И так сказал Акилле Пивани. И дон Пьерино сказал, что в жизни бывает нужно хотя бы один раз взять инициативу на себя.
Теперь, когда карта страстей, которые окружили и сбили с ног герцогиню ди Кампарино, была полностью начерчена, комиссар опять оказался лицом к лицу с самим собой и больше не имел укрытия для своих мыслей. От любви не отворачиваются. Нужно взять инициативу в свои руки. Но какую инициативу? Взвалить на любимую свой крест? Заставить ее терпеть пытку, которую терпит он? Чтобы, гуляя рука об руку с ней летним вечером, говорить ей: извини, дорогая, я тебя не расслышал, потому что, знаешь, в том углу, как раз там, где стоит цветочница, мальчик со сломанной шеей кричит, зовет маму, и он меня отвлек? Может ли мужчина преподнести такую жизнь в подарок женщине, которую обожает?
Но он не мог лгать себе самому: образ Энрики рядом с тем красиво одетым молодым человеком мучил и преследовал его намного сильней, чем выцветшие образы трупов, стоявшие вдоль его пути. Он не мог быть с ней, но не мог и жить без нее.
Ричарди вздохнул, поднял взгляд и прочел на вывеске: «Книжный магазин Тревис». Он покачал головой и вошел в этот магазин.
Ливия видела, как он подходил к кафе, опустив глаза, с книгой в руке. Она подумала, что узнала бы его где угодно по тому воздуху нежного одиночества, который его окружал. Он как будто шел по другим улицам, где никто не может идти рядом с ним. Загадочный мужчина. Верней, загадка, ставшая мужчиной. Ливия не помнила, чтобы за всю свою жизнь была так очарована кем-то или чем-то. Сама того не замечая, она напряглась, как зверь, почуявший добычу.
Ричарди сначала не заметил Ливию и направился к стойке. Молодая женщина поднялась со стула и взмахом руки привлекла к себе внимание комиссара. А на другой стороне улицы сердце Энрики стучало так бешено, что его удары отдавались в ушах. Ричарди чувствовал себя неловко. Бросив быстрый взгляд на бледных от зависти посетителей за другими столиками, он сел рядом с элегантной чужеземкой, а та подняла вуаль, открыв перед ним свои прекрасные черные глаза и их сияющий взгляд.
— Наконец-то! Мне сказали, что ты не можешь выдержать работу допоздна без чашки кофе. Я жду тебя здесь уже много часов.
Ричарди явно был в затруднении. Так бывало каждый раз, когда Ливия открыто говорила о своем влечении к нему.
— Я шел… мне надо было допросить одного человека. Я не знал, что ты ждешь. И в любом случае ты знаешь, работа…
— Работа есть работа! — прервала его Ливия и засмеялась. — Видишь, я знаю все о твоем расследовании и о его блестящем завершении. Мне пришлось вытерпеть общество твоего слащавого коллеги, этого Гарцо, он не хотел отпустить меня, пока не расскажет о твоих подвигах. Но я ему сказала, что и так хорошо знаю, что ты герой. Точней, мой герой.
Ричарди нахмурился.
— Во-первых, — начал он, — Гарцо мой начальник, а не коллега. И уж точно я не открываю ему душу. А во-вторых, я никакой не герой. Убийца признался, вот и все.
Ливия сделала рукой жест, словно отталкивала от себя что-то надоевшее: она отвергала его упреки.
— Во всяком случае, я здесь не ради этого. Я хочу сообщить тебе важную информацию. Во-первых, я решила на какое-то время остаться здесь, в вашем великолепном городе. Я обратилась к одному моему давнему знакомому, театральному импресарио, и поручила ему найти для меня квартиру.
Ричарди открыл рот от изумления.
— Как это — квартиру? Почему?
— Ведь ты бы не хотел, чтобы я надолго осталась в гостинице? — И молодая женщина улыбнулась. — В квартире мне будет гораздо удобней. А позже я смогу нанять себе прислугу и наконец начну принимать гостей. Ты не думаешь, что общение с людьми пойдет мне на пользу?
Ричарди пожал плечами. Ливия продолжала, произнося слова по слогам, как учительница, которая говорит с туповатым учеником:
— Во-вторых, я решила, что у нашей дружбы должно быть развитие. Раз ты делаешь вид, что ничего не замечаешь, скажу тебе ясно: ты мне нравишься, комиссар Ричарди. Я не помню, чтобы мне когда-нибудь так нравился мужчина, и я намерена сделать наше знакомство более близким.
Комиссару хотелось быть где угодно, только не здесь. Кроме того, он чувствовал, что по меньшей мере за четырьмя соседними столиками люди замолчали, прекратив свой разговор, чтобы слушать его и Ливию. И это было ему неприятно. Однако некоторые вещи нужно говорить, и он скажет их Ливии.
«Он остановился и сел, — думала Энрика на другой стороне улицы. — Кажется, ему неловко, но он сел. Она позвала его, даже встала: сам он ее не заметил. Как можно не заметить такую женщину? А теперь что они говорят друг другу? Она считает на пальцах: во-первых, во-вторых. Что она считает? А теперь что он ей отвечает?» У девушки закружилась голова, и она прислонилась лбом к стеклу витрины.
— Энрика, ты хорошо себя чувствуешь? — спросил ее отец.
— Да, конечно, — ответила она. Ее глаза были полны слез.
Ей никогда не было лучше, чем сейчас.
— Знаешь, — начал Ричарди. — Я не думаю, что это хорошая идея. В нашем городе нелегко жить, и здешний климат может быть вреден для того, кто к нему не привык. И потом, ты ведь никого здесь не знаешь, верно? Ты будешь должна заводить себе друзей, а для одинокой женщины это непросто. Дом — а где? В каком квартале? Тебе будет нужна помощь, чья-то поддержка. А я не думаю, что подхожу для этой роли. Я даже уверен, что не подхожу. У меня нет времени и нет друзей, так что я, разумеется, не мог бы…
Ливия смехом прервала его рассуждения. Она хотела казаться веселой, но глаза у нее были грустные.
— Каким ты вдруг стал красноречивым! Ты знаешь, что я никогда не слышала, чтобы ты говорил так долго? И это для того, чтобы уговорить меня уйти. Знаешь, мой дорогой, что я на это скажу? Ливия Лукани не привыкла покидать поле боя. Чем больше ты меня убеждаешь, что я должна уехать, тем тверже становится мое решение остаться. Хотя, чтобы освободиться от меня, ты мог бы сказать мне одну вещь. Ответь мне откровенно: у тебя есть женщина?
Время словно остановилось для Ричарди. Четверо мужчин за соседними столиками затаили дыхание и ожидали его ответа с не меньшим волнением, чем сама Ливия. Он два раза открывал и снова закрывал рот. Если ответить «да», это будет ложь, но он выйдет из затруднительного положения, и, может быть, навсегда. Однако этого ли он хочет? Ливия красивая, веселая, страстная. Она нравится ему, и, когда она рядом, он чувствует странное волнение, которое не может быть просто смущением от неловкости. Но совесть не позволяет ему сказать, что его сердце свободно.
— Нет, — произнес он наконец. — У меня нет женщины. Но… я думаю об одной девушке. Она этого не знает, но я думаю о ней.
У Ричарди кружилась голова, когда он шептал в переполненном людьми кафе такое личное признание, говорил о том, что таил в самой глубине души. Его обдало жаром, как при лихорадке. По лицу Ливии словно пробежала тень, в ее глазах отразилась боль. Ричарди чувствовал себя так, словно ударил ее. Но через минуту она встала, уже опять улыбаясь, и сказала:
— Раз так, мой дорогой, я буду бороться. Я полагаю, что еще могу заслужить себе немного счастья и что ты владеешь этим счастьем, но оно где-то спрятано. Я намерена его искать, найти и взять себе. Скажи своей подруге, которая живет в твоем сердце, чтобы она паковала чемоданы и готовилась к переезду. А теперь извини, у меня есть дела: я должна искать себе дом.
Сказав это, Ливия ушла из кафе под взглядами десятков провожавших ее глаз.
Воскресенье — праздник, но похоже на войну.
Войска на эту войну созывают колокола, которые объявляют о семичасовой мессе. Их звон звучит так, словно упрекает людей за то, что они не вспомнили в первую очередь о Боге, а, может быть, остаются лежать на своих соломенных тюфяках под окнами, открытыми, чтобы комнату освежил легкий ветерок.
И войска идут на зов. Они спускаются в долины из жалких кварталов бедноты, чтобы занять лучшие места на ступенях церквей или на улицах, где будет гулянье. Пока там еще нет прохожих, но если опоздаешь, можно потерять свое место, а тогда придется искать другой способ добывать себе еду. Это войско нищих окрашено во множество цветов — фиолетовые шрамы, серо-зеленые форменные рубашки ветеранов войны, повязки на пустых глазницах или на глазах, которые прекрасно видят, попугаи в клетках, наученные подавать прохожим счастливые билеты. Это войско издает множество звуков: играют аккордеоны, окарины, мандолины, скрипки, звук которых стал надтреснутым от старости. Кое-кто даже надел помятые черные рубахи, чтобы вызвать жалость у новых властителей.
Вскоре после рассвета начинают стучать молотки рабочих, которые строят временные помосты, на которых будут выступать оркестры и певцы. У подножия этих подмостков карманники будут, как пчелы, кружить между слушателями, просовывая свои легкие и ловкие руки то в карман, то в сумочку. Эти кражи не омрачают счастливых улыбок слушателей — по крайней мере, пока те не вернутся домой.
Воскресенье — война за покупателей для всех бродячих торговцев, которые занимают место закрытых в этот день магазинов. Почерневшие от огня золотистые початки кукурузы, против запаха которых невозможно устоять. Семечки и орехи на тележке, которая сообщает об их прибытии пронзительным визгливым скрипом. Бублики, обсыпанные серебристыми или разноцветными крошками глазури, от которых толстая продавщица отгоняет веером мух. Сочные ломти арбуза, палочки лакрицы, маслянистые блины. И стойки с мороженым, похожие по форме на нос корабля. Над каждым прилавком поднят зонт, оберегающий товар от солнца, а по бокам стоят деревянные фигуры пингвинов. Все стараются занять лучшие места: кто опоздал, тому достанется худшее. Воскресенье — праздник, но похоже на войну.
И, как на любой войне, на этой есть конница. Она рано утром привезла в город кареты, коляски и иные экипажи. Некоторые из них простояли в городе всю ночь; их кучера, спавшие накрыв шляпой лицо, с хлыстом под рукой, теперь проснулись и потягиваются, чувствуя боль в костях от сырости. Солома, которую постелили под лошадей, впитывает мочу и навоз, но не устраняет запах, и он отравляет воздух вокруг них.
Воскресенье — война и для детей. Более удачливые из их числа думали об этом дне всю неделю, пачкая пальцы в чернилах или, наказанные, стоя на коленях и дыша мелом в проходах между партами или позади доски. О воскресенье думали и другие дети, когда босиком гонялись за мышами в переулках или сражались с бродячими собаками за кусок черствого хлеба из мусора особняков Санта-Лючии. Позже они появятся в Национальном парке и будут бросать жадные взгляды на лотки с игрушками, мечтая улететь в небо, привязавшись к красному воздушному шару, или взорвать сурового папу одной из тех петард, треск которых они то и дело слышат. Удачливых детей торговцы зазывают улыбками и просьбами, других грубо отгоняют палками.
Воскресенье — война, которая кажется праздником.
Ричарди спал очень плохо. Он помнил, что видел какой-то беспорядочный сон, в котором Ливия соединилась с Адрианой и они обе говорили ему угрожающим тоном о кольцах и квартирах. Сзади них он видел элегантного жениха Энрики. Тот смотрел на Ричарди и почему-то смеялся над ним, а он пытался открыть книгу, которую накануне купил и сразу же спрятал от проницательного взгляда своей любившей поболтать няни за выпавшей из кладки кафельной плиткой сзади своего шкафа. Но во сне книга не открывалась: страницы были очень тяжелыми, а его руке не хватало силы.
Утром он чувствовал мурашки и покалывание в предплечье, которое было придавлено тяжестью тела. Рука не могла шевелиться: наяву он продолжал чувствовать неудобство, которое испытывал во сне. Зато призраки мертвых и живых людей исчезли, оставив после себя в его душе новую, незнакомую ему тревогу.
Может быть, не стоит выполнять обязательство, которое он дал дону Пьерино? В такую жару комиссару не хотелось быть среди шума и суматохи. Он был не в том состоянии, чтобы веселиться на празднике. Но он был многим обязан маленькому священнику и не хотел снова разочаровывать его. Поэтому Ричарди устало пошел в сторону моря. По пути в его уме мелькали обрывки мыслей — Ливия и ее твердое решение остаться, Адриана и ее печальная судьба. Он снова вспомнил о книге, которую купил и спрятал, и спросил себя, хватит ли у него когда-либо мужества достать ее из тайника и прочесть. Он вспомнил, что няня, увидев, как он уходит из дома в воскресенье, улыбнулась и намекнула, что он, возможно, идет на свидание и, может быть, с чужеземкой. Няня обладает даром медиума или имеет какого-то неизвестного ему информатора. Он ответил на ее намек отрицательно.
Воздух стал другим: зной оставался таким же удушливым, но небо стало серым и запахло сыростью. «Может быть, скоро или чуть позже начнется дождь», — подумал Ричарди. Чем ближе он подходил к месту праздника, тем плотней становилась толпа. Компании друзей и семьи шли насладиться одним из самых верных городским традициям праздников Неаполя. Когда комиссар вышел на улицу Санта-Лючия, теснота в толпе была ужасная, и на маленькой набережной, по которой должна была пройти аллегорическая процессия, уже не было места.
Ричарди слышал раньше о празднике Нзенья, но никогда не пытался понять смысл его обрядов и за все эти годы не чувствовал никакой необходимости пойти на этот праздник. Он знал, что самый долгожданный момент праздника — процессия и что, как обычно, люди пользуются этим случаем, чтобы петь, танцевать и, скрываясь в толпе, нарушать закон всеми возможными способами. Камеры предварительного заключения в управлении полиции по праздникам наполнялись так, что яблоку негде было упасть.
Толпа вытолкнула Ричарди на берег моря недалеко от пристани, с которой несколько уличных мальчишек ныряли в воду с высоты примерно трех метров. Около сотни очень потных зрителей аплодировали их живописным прыжкам. Но не все прыжки заканчивались удачно. Ричарди увидел на деревянном помосте пристани призрака мальчика, который стоял и смотрел на море, наклонив голову под неестественным углом, потому что шея была сломана чуть ниже затылка. Прозрачная бледность и зеленоватый оттенок его кожи подсказали комиссару, что тело обнаружили поздно и что мальчик перед смертью слишком долго находился в воде. Несмотря на шум, Ричарди услышал и послание призрака. Оно прозвучало громко и ясно:
«Так и вышло. Этот нырок действительно оказался последним», — подумал комиссар.
Другие мальчики, ничего не знавшие, продолжали подниматься на пристань и нырять, проходя через призраки маленького мертвеца. Кто знает, где сейчас мать этого мальчика, каким безумием она заглушает свою боль. Ричарди вздрогнул как от холода, несмотря на жару, и, пробираясь сквозь толпу, ушел с этого места.
В церковь нужно было подниматься по двойной лестнице, которую загромождали нищие, хватавшие прохожих за одежду, чтобы попросить у них милостыню. На улице музыканты и бродячие торговцы устраивали кошачий концерт для вопящих голосов и расстроенных инструментов.
На тротуаре работали уличные художники. Их испачканные цветными мелками ладони были окрашены во все цвета радуги, а лица были потными и сосредоточенными: эти люди изображали в прекрасных рисунках предание о ящике, обвязанном цепью, — то предание, которое вспомнил Майоне, когда выбирался из бурного моря на пляж Санта-Лючии. Толпа внезапно прониклась уважением к искусству и старалась не наступать на нарисованные фигуры и пейзажи, которые будут украшать праздничную улицу.
Ричарди с трудом пробился внутрь церкви. Много раз он собирался отказаться от своего намерения и вернуться домой. Но, раз он все-таки добрался сюда, он хотел хотя бы краем глаза увидеть дона Пьерино и кивнуть ему в знак приветствия. Потом можно и уйти.
Месса недавно началась. Единственный неф церкви был полон людей. Было душно от ладана, от аромата цветов, которые в огромном количестве украшали алтари — главный и боковые, и от запаха пота толпившихся внутри людей. Ричарди увидел дона Пьерино. Священник служил мессу, ему помогали два служки. Одно за другим раздавались слова мертвого языка, которые требовали ответа, и толпа снова и снова отвечала, не понимая, что говорит. «Обряды утешают, — думал Ричарди. — Может быть, не важно, понимаешь ты их смысл или нет. Может быть, понимать хуже».
Жара и бормотание голосов, произносящих молитвы, погрузили комиссара в странное оцепенение, в котором его ум продолжал блуждать среди прежних мыслей, беспорядочно переходя от одной к другой. Лица Ливии, Розы, Лючии Майоне, Энрики и Адрианы в его сознании наложились друг на друга и слились в один неясный страдающий образ. Он излучал горе и боль расставания, страх за любимых и печаль и был похож на лицо статуи, возвышавшейся над алтарем.
Закончив чтение Евангелия, дон Пьерино бодро взобрался по винтовой лестнице на маленькую площадку на четырех колоннах, которая возвышалась над собравшейся в церкви толпой: это была кафедра. Увидев в толпе Ричарди, он приветствовал его быстрой улыбкой, и комиссар ответил ему кивком.
Потом маленький священник заговорил. Он просто и деликатно предлагал слушателям на рассмотрение понятия, которые делали современным и ясным для всех то, что сказано в Священном Писании. На этот раз темой проповеди был праздник, на который они собрались.
— Сегодня мы отмечаем праздник «Мадонны с цепью», которую все глубоко чтим. Это всего лишь очень древняя картина, настолько потемневшая от времени, что на ней с трудом можно различить фигуру Пресвятой Девы. Чтобы прибыть к нам, она проделала очень долгий путь и полностью заслуживает всей нашей любви. Но сегодня я хочу говорить с вами не о Мадонне, хотя она — в моем сердце и в ваших сердцах. Я хочу говорить с вами о цепи.
Многие прихожане озадаченно посмотрели друг на друга. К чему клонит этот священник? В процессии, разумеется, понесут Мадонну, а не цепь. Помолчав, дон Пьерино снова взял слово:
— Мы знаем в первую очередь плохие цепи — цепи рабства, цепи тюремные. И духовные цепи — цепи чувств, цепи злобы. Но есть и хорошие цепи — например, та, которая примерно сто лет назад защитила Мадонну с иконы в ящике на ее пути до пляжа Санта-Лючии. Однако самая лучшая цепь, лучшая из всех, которые существуют, — та, что связывает человека с Богом, который создал его по Своему образу и подобию.
Ричарди жадно слушал его слова и против своей воли был очарован ими. Он не был верующим: он считал, что в его положении невозможно верить в Бога. Но он очень завидовал тем, кому дано это преимущество. Вера — утешение для счастливцев, у которых она есть.
— Цепь, которая соединяет Бога с человеком, прочна, она выдерживает разрушительное действие природы и удары непогоды. Эта цепь, которая связывает отца с сыном, не ржавеет от времени. Бог никогда не разорвет эту цепь, он даже укрепил ее, принеся для этого в жертву Своего единственного Сына.
Ричарди увидел, как стоявший впереди него мужчина погладил по голове свою маленькую дочь, а та в ответ поцеловала руку отцу.
— Значит, — продолжал дон Пьерино, — мы можем предположить, что эта цепь, которую не по силам порвать даже самому Богу, не может разорваться никогда. Но, к сожалению, это не так. Способ разорвать эту цепь существует. Существуют ужасные ножницы, которые могут нанести ей непоправимый ущерб.
Священник повернулся, взглядом нашел в толпе Ричарди и пристально посмотрел ему в глаза.
— Эти ножницы — грех. Бог сам дал нам в руки это грозное оружие, чтобы мы сами, по своему выбору, отказались пользоваться им и спасли себя по собственной воле. Грех перерезает цепь. Он отделяет нас от Бога и сбрасывает нас в ад на вечное проклятие.
Глаза дона Пьерино продолжали глядеть в глаза Ричарди, и тот почувствовал в своей душе какое-то новое беспокойство. Сердце комиссара полиции забилось так сильно, словно он терял сознание. Чтобы удержаться на ногах, он прислонился к колонне, рядом с которой стоял. «Что со мной происходит?» — подумал он. Словно сквозь туман долетал до него голос священника, приглушенный тихим шуршанием вееров, которыми непрерывно обмахивались женщины.
— Грех разрывает самое важное кольцо цепи — то кольцо, которое нельзя заменить другим, — говорил дон Пьерино. — Без него нет связи между Богом и человеком: цепь не существует, есть только два бесполезных обрывка. Самое важное кольцо — то, которого нет. Совершая грех, человек вынимает из цепи это кольцо.
Ричарди открыл рот от изумления: перед его глазами, горевшими от лихорадки, перед его затуманенным взглядом и его умом, опустошенным множеством страданий, которые он видел каждый день, возникла истина. Ничего не могло быть проще и очевидней. Все стало ясно. Он понял все.
Пока дон Пьерино сходил с кафедры и возвращался к алтарю, Ричарди, проталкиваясь через толпу, вышел из церкви в удушливый зной, под серое небо и стал глотать воздух — большими долгими глотками. Мир кружился вокруг него с бешеной скоростью. Тупой идиот, вот он кто! Не сумел разглядеть то, что само бросается в глаза.
Прорываясь сквозь плотную толпу, он двигался навстречу потоку людей, которые спешили к набережной, чтобы полюбоваться праздником. Он шел против течения, и никто не обращал на него внимания, казалось, никто даже не видел его. Комиссар вспомнил о Софии Капече, которая была уверена, что стала невидимой благодаря божественному вмешательству ангела смерти.
Может быть, эта обезумевшая женщина была права. Может быть, носители смерти и проклятия действительно невидимы.
Семья Коломбо готовилась к воскресному обеду, но атмосфера в доме была не такой, как всегда. Что-то было не в порядке.
Дело было не в сырости и не в сером свете, который просачивался сквозь открытое окно. Дело было в настроении. Это чувствовали даже дети. Обычно они говорили все сразу, создавая нестройный шум, веселый, но невыносимый, а сегодня молчали и озадаченно переглядывались. И для этого была причина.
Причиной была Энрика.
Обычно она наполняла кухню своей улыбкой и своим молчанием. Ее безмятежное и ласковое трудолюбие вызывало у многих желание побывать в гостях у семьи Коломбо. В каком-то смысле оно было самой сутью этой семьи. Но сегодня ее вид словно предвещал беду: глаза за стеклами очков опухли, волосы растрепались, щеки покраснели.
Было очевидно, что Энрика плакала, закрывшись в своей комнате, из которой не выходила с самого утра. Мать и сестра, встревоженные ее необычным поведением, стучались в ее дверь, но она отвечала им коротко и сухо. В конце концов они растерянно переглянулись, ничего не говоря друг другу, и смирились с тем, что должны готовить обед одни.
А Джулио хмурился и пребывал в плохом настроении. Его дочь явно страдала, и он больше не собирался с этим мириться. И он был уверен, что знает причину этого страдания. Не для того он работал всю жизнь, чтобы теперь ему пришлось приговорить свою Энрику к судьбе, которой она не хочет, думал он. Если понадобится, он будет содержать ее столько лет, сколько она пожелает. И по завещанию оставит ей столько денег, чтобы она смогла достойно жить и после его смерти. Если жена не хочет этого понять, тем хуже для нее.
Как раз в тот момент, когда он положил на стол вилку и приготовился сказать это вслух, его опередила Энрика.
— Мама, — спокойно и тихо сказала она. — Я знаю, что ты желаешь мне добра и волнуешься из-за того, что в моем возрасте у меня еще нет жениха.
Один из младших братьев нервно хихикнул, прикрывая рот рукой, за что ему достался сердитый взгляд отца.
— Но я прошу тебя понять, — продолжала Энрика, — что именно потому, что уже взрослая, я в состоянии сама понять, чего я хочу от своей жизни и чего не хочу. Мама, извини меня, но я больше не хочу видеть Себастьяно Фьоре.
Эти слова прозвучали в гробовой тишине. Через окно в комнату долетел далекий рокот грома.
Мария вонзила в дочь испепеляющий взгляд, но девушка выдержала его с обычным для нее спокойствием и решимостью. Тогда мать попыталась пойти на уступки.
— Но почему ты это говоришь? — спросила она примирительным тоном. — Может быть, он обошелся с тобой неуважительно или с ним что-то не в порядке? Или ты думаешь, что заслуживаешь большего? Или тебе не нравится его семья? Или…
Энрика движением руки остановила этот поток вопросов.
— Нет, мама. Ничего этого не было. Все проще: я его не люблю.
— Но со временем ты могла бы привыкнуть. Может быть, постепенно…
— Извини меня, но ты не хочешь понять, — ответила Энрика и глубоко вздохнула.
Вся семья смотрела на нее, никто не дотрагивался до дымящихся макарон на тарелках.
— Я знаю, что никогда не смогу любить его так, как жена должна любить мужа, как ты любишь папу.
Мама приоткрыла от изумления рот и, подождав, спросила:
— Но в чем дело?
— Причина самая простая: я люблю другого, — ответила дочь самым спокойным в мире тоном.
Выложить самым спокойным в мире тоном такую новость! Мария повернулась к Джулио:
— А ты что молчишь? Ты отец и должен думать о ее судьбе. Почему ты ничего не говоришь?
Ее муж выпрямился, пристально взглянул жене в лицо и спокойно ответил:
— Я говорю, что это рагу, должно быть, очень вкусное. Хорошего всем воскресенья и приятного аппетита.
И начал есть.
В тишине наступавшего воскресного вечера Ричарди наблюдал за убийцей Адрианы Муссо ди Кампарино.
Комиссар смотрел, как этот человек лениво двигается на жаре, выполняя мелкие работы. Когда далекий гром дал знать, что погода, наконец, скоро переменится, он взглянул на небо, вздохнул и снова начал срезать сухие листья с растений.
У Ричарди больше не кружилась голова. За время пути сюда из Санта-Лючии его ум очистился от всего лишнего, и произошло обычное чудо: с новым ключом для расшифровки все куски мозаики встали на свои места. Каждая ее часть теперь была в гармонии с остальными, и из них, наконец, сложилась картина, которая выглядела правдоподобно со всех точек зрения. Комиссар в каком-то смысле даже простил себя за то, что копал лишь на поверхности и работал невнимательно. Ведь в глубине сознания он продолжал думать об этом преступлении и расследовать его. На самом деле он не прекратил расследование, потому что в действительности никогда не был полностью уверен, что дело обстояло так, как полагали все.
На полпути он уже восстановил в уме всю последовательность событий. Теперь ему нужно было узнать остальное — мотивы преступления, его причину. Начертить карту страстей и чувств, которые кружили около трупа герцогини.
Он подошел к убийце, и тот его увидел. Похоже, он не удивился и не думал о бегстве или о каком-то легкомысленном поступке. Комиссар поздоровался с ним, кивнув, и сел на мраморную скамью. Джузеппе Шарра, привратник особняка Кампарино, снял с головы слишком широкую шляпу и рухнул на скамью рядом с ним.
Какое-то время они сидели молча. Где-то неподалеку щеглы в чьем-то окне пели песню умирающему лету. Прервать молчание следовало комиссару, и он заговорил:
— Когда жена Капече призналась, я поверил ей. Мы все ей поверили, и были правы, потому что она говорила правду. Но кое-что не сочеталось ни с ее рассказом, ни с некоторыми нашими находками. Однако она призналась. Муссо был в другом месте, журналист и новый любовник были бы замечены. А значит, для всех это сделала жена Капече, и на этом конец. Но это не так.
Шарра смотрел перед собой, опустив голову, словно его огромный нос стал слишком тяжелым.
— На теле герцогини были следы — сломанные ребра, поломанные ногти, — продолжал Ричарди. — И подушка — на ее лице лежала подушка. Герцогиня умирала. Она хрипела в агонии, а не храпела, когда жена Капече в нее выстрелила.
Привратник провел рукой по глазам. Его ладонь дрожала. Ричарди, не глядя на него, продолжал говорить холодно и бесстрастно:
— Она умирала потому, что была задушена. Выстрел из пистолета в лоб отвлек нас и не дал понять, что на самом деле судьба герцогини уже была решена. Но тогда кто ее убил?
Он повернулся и посмотрел на Шарру. Тот закрыл глаза ладонью и, казалось, даже не дышал.
— Мы могли это понять. Я мог это понять. У нас в руках были все части картины. Сила убийцы — сила отчаяния. Это была не ярость и не бешенство. Он не колебался и не отступал. Ему было страшно, и он боролся за жизнь. Он боролся и победил, этот убийца. Этторе нанес только одно повреждение — сорвал кольцо своей матери с мертвой руки и оцарапал палец. А выстрел жены Капече был не насилием и не яростью, а только безумием. Она хотела наказать виновную. Адриане нанесли три повреждения, независимые одно от другого. Это сбило меня с пути и заставило ошибиться. Я не понял, что разгадка была простой: три насилия, три виновника.
Шарра медленно качал головой из стороны в сторону, словно баюкая себя. Ричарди продолжал говорить вполголоса:
— Два следа я не понял, два следа не хотел видеть. На ковре был отпечаток половины ботинка. Странный, едва заметный след. Немного сырого перегноя, а дождя нет уже два месяца. Откуда взялась эта грязь?
Шарра отнял руку от глаз и впервые посмотрел комиссару в лицо. Его странные глаза, далеко отстоявшие от носа, были влажными как у молодого оленя. Он промолчал.
— Потом ты мне сказал, что поливал гортензии поздно вечером, хотя сын герцога делал тебе за это замечание. Вода и перегной. След был твой. И был еще один элемент картины, который я, болван, не увидел сразу — цепочка. Замок был закрыт, его открывала герцогиня, когда возвращалась. Но на этот раз она вернулась раньше времени, потому что поссорилась с Капече, и обнаружила, что цепочка открыта, хотя ключи были у нее. Почему открыта? Очень просто: в цепочке не было одного кольца.
Ричарди ясно услышал в своем уме последний призыв мертвой души Адрианы:
Он, дурак, пытался угадать, говорила она про кольцо Капече или про кольцо матери Этторе. А на самом деле это было просто разомкнутое кольцо в цепочке, запиравшей калитку. Кольцо, которое Шарра вынимал из цепочки, чтобы заходить в хозяйскую часть особняка, когда герцогини не было дома, а экономка уже ушла к себе спать. Чтобы извлечь истину из подсознания, понадобился дон Пьерино и его слова о протянутой между Богом и человеком цепи, которую разрывает грех.
Маленький привратник медленно опустил руку в карман, вынул оттуда какой-то предмет и отдал его Ричарди. Отполированное металлическое кольцо, разомкнутое посередине. Оно было не из железа, а из крашеного мягкого металла, возможно, из свинца. Это был пропуск Шарры в покои герцогов ди Кампарино.
На двор особняка опускался вечер, удлинявший тени и стиравший краски. Шарра наконец нарушил молчание. Он заговорил шепотом; в таком виде надтреснутый тон его голоса выражал волнение, а не вызывал смех.
— Мое место, где оно? Вы это знаете, комиссар? Вы можете мне это сказать? Все мне говорят: будь на своем месте, иди на свое место. А где мое настоящее место, этого никто не знает. Даже я сам не знаю, где мое место.
Щегол вдруг замолчал, а потом снова запел во весь голос. Шарра тоже заговорил снова:
— Я из Поццуоли. В моем краю, у кого нет лодки, чтобы ловить рыбу, тот не может делать ничего. Я познакомился со своей женой, когда был еще мальчишкой. Мы простые люди, и мечты у нас простые, не как у моих здешних хозяев, у которых тысяча вещей в уме. Мы хотели иметь крышу над головой и еду для себя и наших детей. И хотели честно работать. Там, у нас, у кого нет лодки, тот, если хочет есть, может сделать только одно — спуститься вниз к этим людям. А я не хотел туда идти. Тогда мы уложили наши вещи на телегу и приехали в Неаполь, в большой город.
Ричарди знал по своему опыту, что каждый убийца ищет такую минуту, как эта. Каждый из них хочет выговориться, чтобы освободиться, чтобы его поняли. Потому что тот, кто слушает, соглашается с его доводами. И знаешь, бедный Шарра, все обстоит именно так, как ты говоришь: ты жертва, а не виновник преступления. Обычная история.
— А здесь, комиссар, тот же жуткий голод. Мы спали под телегой по очереди, потому что иначе крысы отъедали у детей носы и уши. Поверьте мне, я видел такие случаи. А когда не было крыс, появлялись люди еще бедней нас, которые хотели стащить наши бедные пожитки. А потом, однажды утром, я пришел на эту самую площадь попросить милости у Мадонны в здешней церкви и увидел синьору Кончетту, экономку. Она разговаривала с какой-то лавочницей и жаловалась, что ей никак не удается нанять привратника и служанку, а ей уже не под силу делать все самой.
Глаза Шарры заблестели при воспоминании о том, как он получил милость от Бога еще до того, как попросил о ней.
— Я каждый день благодарил за это Бога и благодарю сейчас. Я нашел себе место. Это было мое место. Мои дети могли расти под крышей и имели еду. Вы не представляете, как мы были голодны и что для нас значило есть два раза в день. Мои дети забыли про голод, младшая дочка вообще никогда его не знала. Но мы с женой — мы о нем не забыли, комиссар. Мы до сих пор просыпаемся по ночам от страха, если видим во сне голод, ночи под телегой и дождь, который залетает под нее со всех сторон, и слышим стук зубов. Мы видели смерть лицом к лицу, комиссар.
Смерть лицом к лицу. И он говорит это именно ему, подумал Ричарди. Герцогиня, которая умерла, смотрела ему в лицо. Кто знает, сколько лет она еще могла бы прожить.
— Я не могу вынести, чтобы мои дети были голодны или даже чтобы им не очень хотелось есть. Если мои дети просят у меня поесть, я им даю. Я отец, это мой долг. А они сейчас всегда голодные, всегда, комиссар, может быть, потому, что не имели ничего, когда были маленькие. С той минуты, как проснутся, и до вечера они все время едят. Они не жадные, они просто голодные.
Ричарди вспомнил, как двое детей Шарры ссорились из-за хлеба и сыра утром после смерти герцогини.
— Вы не можете знать, что лежит в кладовой этого дома. Никто не ест то, что в ней хранят, — кто идет в одно место, кто в другое, а герцог, бедняга, питается одними легкими супчиками да бульонами. А из их поместья привозят любую еду, какая есть на свете, целые горы пищи. И у них все это пропадает: еда портится, и ее выбрасывают. Сердце разрывается, когда видишь, что выбрасывают отсюда каждую неделю — мясо, макароны, фрукты. А на улицах дети умирают от голода. Это несправедливо, но это так: каждому свое место. А где место для каждого? Вы можете мне это сказать, комиссар?
— Рассказывай дальше, — сказал Ричарди. — Расскажи мне про тот вечер.
Теперь Шарра провел по лицу уже обеими дрожащими ладонями. Снова раздался гром, на этот раз ближе.
— Синьора Кончетта, когда уходит спать, закрывает цепочку у калитки на замок. Она сразу же засыпает, спит крепко и до утра не просыпается. Очень поздно, но всегда раньше двух часов ночи, уходила спать герцогиня. Она открывала замок ключами, потом закрывала его снова, клала ключи в ящик, где их на следующий день находила Кончетта, и уходила в свою комнату. Иногда она уходила туда… с каким-нибудь мужчиной. Но действия с ключами и замком и в этих случаях были такие же.
— И что потом?
— Около года назад я сказал себе: никто не обратит внимания, если в кладовой не хватит одного кусочка мяса. Все равно же его потом выбросят. Мой старший сын тогда был очень болен. Он побледнел, у него не хватало крови. И я сделал кольцо из свинца, в точности такое же, как кольца цепочки, и прикрепил его к цепочке, чтобы оно было в ней последним. По вечерам, до того, как герцогиня возвращалась, я разгибал его руками. Знаете, руки у меня сильные. Никто никогда не сказал бы, что они такие сильные.
«Может быть, теперь это сказала бы герцогиня, — подумал Ричарди. — Она же не сумела вырваться из твоих рук, когда ты ее душил».
— С тех пор я иногда брал оттуда что-нибудь из еды. Не всегда, комиссар, только изредка. Я заходил и брал немного масла, кусок мяса, хлеб. Или немного сыра. В тот вечер я как раз взял кусок сыра. Ребенку хотелось сыра, он сто раз говорил мне про это, и я пообещал принести. В общем, выхожу я из кладовой и вижу перед собой герцогиню с ключами в руке. Она посмотрела на меня и сказала: завтра уходите, вся семья, и больше ни ногой в этот особняк. Здесь вам больше не место. Вы понимаете, комиссар? Наше место. Я представил себе телегу, крыс, дождь. Я подумал о моей младшей дочке, которая никогда не видела улицу. И я сказал: «Синьора герцогиня, имейте жалость!» А она в ответ: «Если ты не уйдешь, я закричу». И я перестал что-нибудь соображать. Перед домом был праздник, там еще было полно народу. Это был бы стыд и огромный позор. И я накрыл ее лицо подушкой.
Ричарди молчал: он представлял себе то, что описал привратник.
— Вы с ней боролись. Герцогиня сопротивлялась.
Шарра смотрел перед собой невидящим взглядом: он заново переживал свое преступление.
— Как кошка. Она дралась как кошка: била меня ногами, царапала. Если бы на мне не было форменной куртки, она изорвала бы мне руки в клочья. Потом она перестала шевелиться, но еще дышала, по крайней мере мне так казалось. Я поднял ключи и положил их в ящик, а потом ушел. Дома я обнаружил, что по-прежнему держал в руке тот кусок сыра. Моя жена начала плакать и плачет до сих пор.
Ричарди удивленно покачал головой: невероятно, но настоящим виновником преступления оказался голод. Не сложная любовь с ее тысячей путей к преступлению через ярость, жажду обладания, ревность, а глупый слепой голод, тупо вопящий, что его надо утолить.
Во дворе уже было почти темно. На город опустился сырой вечер. В полумраке зазвучали чьи-то легкие шаги, и Ричарди увидел, что к скамье подходят, держась за руки, сын и дочь Шарры.
— Папа! Мама спрашивает: вы не подниметесь наверх? — спросил мальчик.
В голосе ребенка звучала тревога: его беспокоило присутствие здесь Ричарди. Что делает этот хмурый синьор у их отца?
— Да, — ответил Шарра. — Но сначала поднимитесь вы и скажите маме, что… я приду, как только смогу.
Дети неохотно ушли. Девочка перед тем, как повернуться спиной к Ричарди, сделала реверанс.
— Красивые, а, комиссар? Мои дети неплохи собой. И знаете, они мне помогают. Все мелкие работы делают они. И в школе они лучшие из всех. Кто знает, где их место. И кто знает, где будет их место теперь.
Раздался мощный удар грома, и поднялся ветер. Ричарди вздрогнул. «Голод, — подумал он. — И семья Капече. Двое детей остались без мамы с незнакомым отцом, которого будут должны прощать день за днем и никогда полностью не простят. И герцог, который умирает в своей постели. И Акилле и Этторе с их любовью без света. И София Капече в темноте своей палаты и во мраке безумия, в котором может провести всю оставшуюся жизнь. Скольких погубило злодеяние герцогини? И кто на самом деле ее убил? Возможно, хватило бы только выстрела Софии Капече. Возможно, было достаточно только ангела смерти».
Детям Капече было уже поздно помогать, но детям Шарры — нет. В душе Ричарди боролись совесть и жажда справедливости. Он послушался своего инстинкта и сказал:
— Твоей каторгой, Шарра, будут твои дети. Из-за тебя они должны плохо кончить, и ты тоже плохо кончишь. Я не прощаю тебя: это не моя обязанность. Но ты нужен своим детям, а они важней, чем правосудие.
Продолжая глядеть в землю, Шарра ответил:
— Это я не прощаю себя, комиссар. Здесь или на каторге, я себя все равно не прощу. Всю свою жизнь, каждую ночь, я буду видеть во сне герцогиню. Теперь я знаю, где мое место. Это сказали мне вы. Мое место возле моих детей.
Когда на землю упали первые капли дождя и Ричарди ушел, привратник еще продолжал сидеть на скамье и смотреть в землю.
Кости Розы еще накануне предупредили ее, что погода меняется. Это преимущество старости, так же как и мудрость, но Роза охотно обошлась бы без этого преимущества. Стоя перед раковиной и массируя болевший локоть, она, как обычно, думала о Ричарди.
Ее питомец пришел поздно, мокрый от первого дождя, и лицо у него было еще более печальное, чем обычно. За едой он не произнес ни слова, а на ее вопросы отвечал односложно. Господи, как трудно его понять, такого замкнутого!
Потом он ушел в спальню. Ополаскивая тарелки, Роза из окна кухни бросила взгляд на улицу. Дождь усиливался, в воздухе пахло осенью. «Времена года кончаются, а потом повторяются снова. Все они одинаковы, но каждое оставляет свой след», — подумала она. На другой стороне переулка окно гостиной семьи Коломбо было темным: сегодня вечером они не принимают гостей. Все идет так, как должно идти.
Для чего Ричарди нужна книга, которую он спрятал за отвалившейся плиткой под шкафом? Он выбрал этот тайник, чтобы Роза не нашла книгу. Но разумеется, она нашла ее в то же утро. Это место он проверял в первую очередь каждый день: из-за своей любви к порядку никогда не перепрятывал вещи из одного тайника в другой. Ей удалось прочесть только заголовок, потому что она умела читать только заглавные буквы. Роза вспомнила о чужеземке, про которую ей рассказывала парикмахерша со слов Энрики. Она не смогла бы объяснить, почему, но мысль об этой женщине вызывала у нее тревогу. Во-первых, такая женщина рядом должна была бы сделать Ричарди счастливым, а Роза видела, что он еще мрачней, чем обычно. А во-вторых, судя по описанию, это была совсем не такая женщина, какую она хотела бы видеть рядом со своим мальчиком.
Она вспомнила поговорку: «Жену и быка не приводи издалека».
Роза снова взглянула на окно, которое в этот момент дрожало под ударами ставшего еще сильней ливня. Может быть, она однажды сумеет пригласить синьорину Коломбо сюда на чашку кофе в начале вечера? Сейчас уже не так жарко, и на улице идет дождь. В комнате Ричарди заскребло о пол передвигаемое кресло. Вытирая последнюю тарелку, Роза улыбнулась.
Войдя в свою спальню, Ричарди сразу же заметил, что окно на кухне Энрики снова светится. Из-за сильного дождя он не мог разглядеть, кто сидит за этим окном в конусе света, падающего от лампы, и читает или вышивает. Но ему не было нужно подтверждение.
«Инициатива», — думал он. Все говорили ему, что он должен проявить инициативу, напрячь свою волю и совершить поступок. Как будто это легко. В его ушах звучали слова Модо, дона Пьерино, Этторе Муссо — людей, которые, преодолевая множество препятствий, жили той жизнью, которую выбрали сами.
Конечно, он тоже не раз делал выбор, и если уж говорить все до конца, иногда это бывал нелегкий выбор. Например, он только что решил оставить на свободе убийцу только из-за изящного реверанса маленькой девочки.
Минуту назад Ричарди решил арестовать этого человека: Шарра был виновен настолько же, насколько виновна София Капече, а может быть, и больше. Но потом он подумал, что именно он, а не судья, который будет сидеть за кафедрой в суде Порт-Капуана, должен решить, осудить или нет четырех детей на позор, а их отца на каторгу за минутный порыв, возникший от страха перед возвращением в нищету. И он изменил решение.
Как такое может быть? — спросил он себя, глядя на окно, по которому бил дождь. Как человек может в один момент принять такое решение, и он же может много месяцев сидеть здесь каждый вечер и смотреть, не зная, что делать?
Он нагнулся, подлез под шкаф, отодвинул плитку и достал книгу. Из кухни доносился стук посуды. «Няня никогда не найдет этот тайник, — подумал Ричарди. — У нее теперь не получается сгибаться до пола». Он снова бросил взгляд на окно напротив, но увидел только свет: дождь был слишком сильным.
Ричарди сел за письменный стол, зажег лампу, положил книгу перед собой и вспомнил, как стыдно ему было в книжном магазине назвать продавцу ее заголовок: «Современный любовный письмовник».
«Инициатива, — подумал он. — Я должен проявить инициативу». Ричарди глубоко вздохнул: человек, который видит мертвых и чувствует на своей шкуре их жуткую боль не моргнув даже глазом, теперь был просто в ужасе.
Он взял лист бумаги, окунул перо в чернильницу и написал:
Благодарность
У Ричарди есть несколько спутников, без которых он не может обойтись.
Маршрут, по которому он идет, прокладывает Альдо Путиньяно, незаменимый друг, который любит его по-братски.
Антонио знает цель и понимает, как ее достичь. Микеле разбирается в снаряжении и багаже, который нужно нести с собой. Джулио Ди Мицио разговаривает с Ричарди и единственный понимает, что такое его второе зрение. Моя мать знает воспоминания и скрытые чувства Ричарди. Джованни и Роберто единственные, кто способен составить ему компанию.
Если вы почувствуете новую силу в движении Ричарди по его пути, это произойдет благодаря Марио Дезиати и моим дорогим Мануэле Каваллари, Мануэле Маддамма и Тициане Триана: я больше не могу думать о Ричарди без них. И в первую очередь благодаря Доменико, который узнал его среди многих.
У меня же на моем пути есть только одна спутница — моя нежнейшая Паола.
Mark Greaney.
The Gray Man.
Печатается с разрешения издательства Trident Media Group LLC и литературного агентства The Van Lear Agency.
Copyright © 2009 by Mark Strode Greaney.
© К. Савельев, перевод на русский язык.
© ООО «Издательство АСТ», 2021.
Хочу поблагодарить Джеймса Йегера и его блестящую группу инструкторов из Tactical Response Inc. в Кэмдене, штат Теннесси, которые ввели меня в курс дела по стрельбе из винтовок и пистолетов, неотложной медицинской помощи и командной тактике, но особенно за то, что им хватило любезности погасить меня после того, как они меня подожгли. Боже, благослови вас; Америка становится более безопасным местом благодаря тому, что делаете вы и ваши ученики.
Большое спасибо Джеймсу Роллинсу, Девину Грэни, Карен Отт Мейер, Джону и Керри Эколсам, Майку Коэну, Грегу Джонсу, Эйприл Адамс, Николь Гир-Робертс, Стефани и Эбби Стоваль, а также Дженни Крафт. Писатели ценят своих читателей, и я высоко ценю вас всех.
Мой агент Скотт Миллер из Trident Media Group и мой редактор Том Колган из Беркли тоже получают мою глубокую и неизменную благодарность. Это было весело, ребята. Может быть, повторим как-нибудь в другой раз?
Отдаленная вспышка света в утреннем небе привлекла внимание окровавленного водителя «Лендровера». Поляризационные очки «Окли» защищали его от ослепительного солнечного сияния, но он все равно щурился через отблеск на ветровом стекле, пытаясь различить контуры пылающего воздушного судна, которое вертелось вокруг своей оси и неслось к земле; за ним оставался кометный хвост черного дыма.
Это был вертолет, большой армейский «Чинук», но какой бы ужасной ни казалась ситуация для оставшихся на борту, водитель «Лендровера» испустил тихий вздох облегчения. Его эвакуационным транспортом был построенный в России вертолет КА-32Т с группой польских наемников, вылетевший из-за границы в Турцию. Для водителя гибнущий «Чинук» был прискорбным зрелищем, но все же лучшим, чем подбитый КА-32Т.
Он смотрел, как вертолет вращается в неуправляемом падении, пятная небо перед собой горящим топливом.
Он жестко вывернул руль «Лендровера» вправо и поехал на восток, прибавляя скорость. Окровавленному водителю хотелось как можно скорее убраться отсюда. Как бы он ни желал что-то сделать для американцев на борту «Чинука», он понимал, что их судьба не в его власти.
К тому же, у него были собственные проблемы. Уже пять часов он колесил по песчаным пустошам западного Ирака, убегая от результатов грязной работы, оставшейся позади, и сейчас находился менее чем в двадцати минутах от эвакуации. Сбитый вертолет означал, что через считаные минуты место падения будет кишеть вооруженными бойцами, оскверняющими тела, стреляющими в воздух из штурмовых винтовок и пляшущими вокруг словно толпа придурков.
Эту вечеринку окровавленный водитель был не прочь пропустить, если только сам не станет памятным подарком для гостей.
«Чинук» упал слева от него и исчез в отдалении за бурым взгорком.
Водитель сосредоточился на дороге перед собой.
Он был обучен убивать. Он сделал это на границе с Сирией, и теперь пришло время для выхода из зоны огневого поражения.
Пока его «Лендровер» мчался через пыль и жаркую воздушную пелену, он начал диалог с собой. Внутренний голос убеждал его повернуть обратно, примчаться к месту крушения «Чинука» и проверить, есть ли выжившие. Но его внешний голос был более прагматичным.
— Двигайся, Джентри, продолжай движение. Этим парням уже не помочь. Ты ничего не можешь сделать.
Слова Джентри были разумными, но его внутренний голос никак не хотел заткнуться.
Первые боевики, прибывшие к месту крушения, были не из «Аль-Каиды» и не имели отношения к сбитому вертолету. Это были четверо местных парней, вооруженные старыми «Калашниковыми» с деревянными прикладами и удерживавшие хлипкий КПП в ста метрах от того места, где вертолет воткнулся в городскую улицу. Они протолкались через ряды зевак, уличных мальчишек, рассыпавшихся в стороны, когда двойной ротор вертолета повернулся к ним, и водителей такси, съехавших с дороги, чтобы избежать столкновения. Четверо юных вояк приблизились к месту крушения с опасливой осторожностью, но без признаков тактических навыков. Громкий хлопок посреди бушующего огня, — пистолетный патрон, взорвавшийся от жара, — моментально послал их в укрытие. После некоторого колебания их головы повылезали наружу, они прицелились из автоматов и опустошили обоймы в груду искореженного металла.
Из-под обломков выполз мужчина в почерневшей от копоти американской пустынной униформе и тут же получил два десятка пуль из «Калашниковых». Он затих, как только первые пули прострочили его спину.
Расхрабрившись от адреналина после убийства человека перед кричащей толпой, парни вышли из укрытий и приблизились к рухнувшему вертолету. Они перезарядили автоматы и вскинули стволы, намереваясь расстрелять пылающие тела пилотов в кабине. Но прежде, чем они успели открыть огонь, сзади подъехали три автомобиля: пикапы с открытыми кузовами, полными вооруженных арабов.
«Аль-Каида».
Местные автоматчики благоразумно отступили от места крушения, спрятались за спинами гражданских и стали возносить хвалы Аллаху, пока люди в масках спрыгивали на землю и разворачивались вокруг вертолета.
Еще два переломанных трупа американских солдат вывалились из кормовой части «Чинука», и это были первые кадры, запечатленные тремя операторами съемочной группы «Аль-Джазиры», вылезшими из последнего пикапа.
Примерно в миле от них Джентри съехал с дороги, свернул в русло пересохшего ручья и как можно глубже загнал «Лендровер» под прикрытие высокой ржаво-бурой травы вдоль берега. Он подбежал к откидному заднему борту, закинул на плечо рюкзак и поднял длинный желтоватый футляр за ручку для переноски.
Когда он отошел от автомобиля, то впервые заметил пятна высохшей крови, покрывавшие его наряд свободного кроя, который маскировал его под местного жителя. Это была не его кровь, но она бросалась в глаза.
Он знал, чья это кровь.
Через полминуты движения по пересохшему руслу он перебрался через невысокий пригорок и пополз вперед так быстро, как только мог, толкая снаряжение перед собой. Когда Джентри почувствовал себя достаточно укрытым за песком и сухим камышом, он достал из рюкзака бинокль и поднес к глазам, сосредоточившись на столбе черного дыма, поднимавшегося в отдалении.
Он крепко сжал челюсти.
«Чинук» упокоился на улице городка Баадж, и вокруг уже собралась небольшая толпа. Бинокль Джентри был недостаточно мощным, чтобы разглядеть подробности, поэтому он перекатился на бок и расстегнул длинный футляр.
Внутри лежала винтовка «Барретт M107» пятидесятого калибра, отстреливавшая гильзы размером с половину пивной банки и выпускавшая тяжелые пули с дульной скоростью примерно девять футбольных полей в секунду.
Джентри не стал заряжать винтовку, но нацелился в сторону места крушения, чтобы воспользоваться мощным оптическим прицелом. С шестнадцатикратным увеличением он хорошо видел огонь, пикапы, безоружных штатских и вооруженных боевиков.
Некоторые были без масок. Местные бандиты.
Другие носили черные маски или бедуинские куфии, обернутые вокруг лица. Это были арабские наемники из «Аль-Каиды», иностранные ублюдки. Они прибывали сюда, чтобы убивать американцев и коллаборационистов, извлекать выгоду от нестабильности в регионе.
Проблеск металла взлетел в воздух и резко опустился. Сабельный удар по фигуре, распростертой внизу. Даже через мощный снайперский прицел Джентри не мог сказать, был ли лежавший человек жив или мертв, когда клинок врезался в его тело.
На его скулах заходили желваки. Сам Джентри никогда не был американским солдатом, но он был
Мужчины вокруг вертолета дружно заулюлюкали. В колышущихся волнах жара, поднимавшихся от сухой земли между его наблюдательным пунктом и местом крушения, ему понадобилось несколько секунд для осознания происходящего, но вскоре он распознал причину злобного веселья убийц, собравшихся вокруг вертолета.
Ублюдки радостно плясали над трупами.
Джентри убрал палец с предохранителя громадной винтовки и прикоснулся кончиком пальца к гладкому спусковому крючку. Лазерный дальномер подсказывал ему расстояние до цели, а небольшая группа холщовых шатров между ним и танцорами, хлопала под порывами жаркого бриза и давала ему представление о поправке на ветер.
Но у него хватало ума не открывать огонь. Если он сейчас зарядит «Барретт» и нажмет на спусковой крючок, то конечно, убьет пару-другую этих говнюков, но весть о снайпере моментально распространится по этому сектору, и тогда вокруг станет так жарко, что каждый половозрелый мужчина с оружием и мобильным телефоном будет у него на хвосте, прежде чем он успеет преодолеть оставшиеся пять миль до места эвакуации. Тогда эвакуационная группа будет отозвана, а ему придется самостоятельно выходить из зоны поражения.
Джентри не был игроком или азартным человеком. Он был частным убийцей, наемным бойцом, контрактным оперативником. Он мог разнести в клочья полдюжины этих мерзавцев быстрее, чем зашнуровать собственные ботинки, но он понимал, что возмездие будет иметь свою цену.
Он сплюнул перед собой вязкой смесью слюны и песка и повернулся, чтобы убрать снайперскую винтовку обратно в футляр.
Съемочная группа из «Аль-Джазиры» тайно пересекла границу Сирии еще неделю назад с единственной целью: заснять очередную победу «Аль-Каиды» в западном Ираке. Видеооператор, звукооператор и репортер/продюсер двигались по маршруту террористической организации, ночевали в ее убежищах вместе с членами террористической ячейки и засняли пуск ракеты, попадание ее в «Чинук» и огненный шар, упавший на землю.
Теперь они вели съемку ритуального обезглавливания уже мертвого американского солдата. Мужчины средних лет с нашивкой на бронежилете, на которой от руки было написано: «Филиппс — Национальная гвардия Миссисипи». Никто из съемочной группы не говорил по-английски, но они договорились между собой, что записали на пленку уничтожение элитной группы коммандос ЦРУ.
Традиционное прославление Аллаха продолжилось танцем боевиков и выстрелами в воздух. Хотя в ячейке «Аль-Каиды» насчитывалось шестнадцать человек, теперь перед дымящимся металлическом корпусом выстроилось более тридцати вооруженных мужчин. Оператор навел камеру на
Это был кассовый снимок. Оператор улыбнулся, изо всех сил стараясь сохранять профессиональный вид и не следовать ритму пляски во славу Аллаха, делам которого он был свидетелем вместе со своей камерой.
— Аллаху акбар! — вскричал
Он восторженно прыгал вместе с иностранцами и ухмылялся в густую бороду, глядя на сожженный и окровавленный кусок мертвого американского мяса, лежавший в пыли у него под ногами.
Команда «Аль-Джазиры» тоже разразилась восторженными криками. И оператор снимал все это недрогнувшей рукой.
Он был профессионалом; объект съемки находился в центре, камера не дрожала и не отклонялась в сторону.
По крайней мере, до того момента, когда голова
Тогда камера тоже дернулась в сторону.
Джентри не смог совладать с собой.
Он посылал пулю за пулей в толпу вооруженных мужчин и одновременно проклинал себя за недисциплинированность, так как понимал, что пускает насмарку свой рабочий график и операцию в целом. Он не слышал собственных проклятий. Даже с ушными затычками, рев «Барретта» был оглушительным, когда он последовательно выпускал тяжелые пули, а вторичная отдача от дульной вспышки взметала вокруг него песок и мелкий мусор, оседавший на лицо и руки.
Когда он сделал паузу, чтобы зарядить вторую обойму, то быстро оценил ситуацию. С точки зрения ремесла, он совершил глупейший поступок, какой только можно было сделать, фактически прокричав боевикам, что их смертельный враг находится совсем рядом.
Но, черт побери, если это не казалось
Это была просто месть, и не более того. Джентри понимал, что его поступки мало что меняют в общем раскладе вещей, — разве что несколько сукиных сынов переходят из плотного в жидкое и газообразное состояние. Его тело продолжало стрелять в разбегавшихся убийц, но его разум уже беспокоился о ближайшем будущем. Теперь ему не стоит даже пытаться достичь посадочной площадки. Еще один вертолет в этом районе будет слишком хорошей мишенью для выживших и озлобленных бойцов «Аль-Каиды». Нет, решил Джентри: он пойдет пешком; найдет дренажный канал или небольшой
Это будет скверно.
Тем не менее, подумал он, вставляя третью и последнюю обойму в дымившуюся винтовку, его плохое решение принесло какую-то пользу. В конце концов, полдюжины мертвых ублюдков, — это полдюжины мертвых ублюдков.
Через четыре минуты после заключительного снайперского залпа один из выживших боевиков «Аль-Каиды» опасливо высунул голову из дверного проема шиномонтажной лавки, где он нашел укрытие. Спустя несколько секунд, все больше убеждаясь в том, что его голова останется прикрепленной к туловищу, тридцатишестилетний йеменец вышел на улицу. Вскоре за ним последовали остальные и встали посреди бойни. Он насчитал семь трупов, судя по количеству нижних конечностей, валявшихся в кровавой жиже, и разделив это количество пополам, так как различимых голов практически не осталось.
Пятеро мертвецов были его братьями по оружию из «Аль-Каиды», включая командира ячейки и его старшего помощника. Двое других были местными.
Слева от него продолжали дымиться остатки «Чинука». Он направился туда мимо людей, прятавшихся за автомобилями и мусорными бачками. Их зрачки были расширены от потрясения. Один из местных потерял контроль над желудком и теперь извивался в пыли, как безумный.
— Вставай, дубина! — крикнул йеменец в маске. Он пнул человека в бок и пошел дальше. Четверо его коллег, прятавшихся за одним из пикапов, стояли рядом со съемочной группой «Аль-Джазиры». Оператор курил, держа сигарету в трясущихся пальцах, словно человек на поздней стадии болезни Паркинсона. Камера висела у него на боку.
— Все, кто жив, грузятся обратно. Мы найдем снайпера.
Он посмотрел на широкие пространства песчаных полей с мелкими пригорками, и на дороги, уходившие к югу. Пыльное облачко висело над подъемом примерно в миле от них.
— Там! — указал йеменец.
— Мы… мы поедем туда? — спросил звукооператор «Аль-Джазиры».
— Иншалла.
Если будет на то воля Аллаха.
В следующий момент какой-то местный мальчишка окликнул их, умоляя подойти и посмотреть. Мальчик укрывался за чайным прилавком не более чем в пятнадцати метрах от смятого носового конуса вертолета. Йеменец и двое его подручных перешагнули через окровавленный торс, не распавшийся на части только из-за рваного черного плаща. Это был иорданец, их командир. На стене, рядом с которой он упал, и на окне чайной запеклись брызги крови.
— Что такое, парень? — рассерженно крикнул йеменец.
Мальчик ответил через силу, как будто ему не хватало дыхания:
— Я… я кое-что нашел.
Йеменец и двое его людей последовали за мальчиком в маленькое кафе, обошли упавший столик и заглянули за стойку. Там, на полу, прижавшись спиной к стене, сидел молодой американский солдат. Его глаза были открыты, и он быстро моргал. У него на руках лежал второй неверный. Этот мужчина был черным и либо мертвым, либо потерявшим сознание. Рядом не было видно никакого оружия.
Йеменец улыбнулся и похлопал мальчика по плечу.
— Пригоните сюда машину! — крикнул он тем, кто собрался снаружи.
Десять минут спустя три пикапа «Аль-Каиды» разделились на перекрестке. Девять человек отправились на юг на двух автомобилях. Он постоянно звонили по мобильным телефонам, собирая местных жителей на помощь для прочесывания местности в поисках одинокого снайпера. Йеменец и двое других боевиков везли двух раненых американских пленников на конспиративную квартиру в близлежащем городке Хатра. Оттуда йеменец мог позвонить своему руководству и выяснить, как будет лучше поступить с новоявленной добычей.
Йеменец вел машину, сириец ехал на пассажирском месте, а египтянин охранял почти бессознательного солдата и его умиравшего партнера в кузове автомобиля.
Двадцатилетний Рикки Бейлис немного восстановился от шока, вызванного падением вертолета. Тупое свербение в его сломанной берцовой кости сменилось раскаленными вспышками боли. Он посмотрел на свою ногу, но увидел лишь порванную, опаленную штанину камуфляжной формы и ботинок, вывернутый под неестественным углом. Возле ботинка лежал второй солдат. Бейлис не знал этого пехотинца, но нашивка на форме свидетельствовала, что его зовут Кливлендом. Кливленд находился в бессознательном состоянии. Бейлис посчитал бы его мертвым, но его грудь немного поднималась и опускалась под бронежилетом. Повинуясь инстинкту, на каком-то выбросе адреналина, Рикки выволок его из руин вертолета и притащил в магазинчик рядом с местом крушения, где их тут же окружили широко распахнутые глаза иракских детей.
Он вспомнил своих друзей, погибших на борту «Чинука», и испытал моментальную печаль, смешанную с недоверием. Но печаль быстро рассеялась, когда он посмотрел на человека, сидевшего над ним в кузове автомобиля. Мертвым друзьям Рикки сильно повезло. Это
Террорист посмотрел на Бейлиса и легонько пнул носком теннисной туфли в его раздробленную ногу. Потом медленно надавил с дикой улыбкой, обнажившей кривые заостренные зубы.
Рикки заорал.
Не снижая скорости, автомобиль перевалил через небольшой подъем за городской чертой Бааджа и поспешно остановился перед дорожным блоком на окраине города, обычным изобретением повстанцев. Тяжелая цепь, обернутая вокруг двух столбов, нависала над самой дорогой. На виду были двое ополченцев. Один расслабленно восседал на пластиковом стуле; его голова была откинута на расписной забор, украденный с детской площадки. Второй стоял у конца цепи, рядом со своим отдыхающим партнером. С его плеча стволом вниз свисал «Калашников», а в руках он держал тарелку с хумусом и кусок лепешки, кусочки еды свисали с его бороды. Старый пастух сгонял жалкое стадо овец на дальней стороне дорожного блока.
Человек из «Аль-Каиды» в очередной раз проклял нерешительность повстанцев из северного Ирака. Двое лентяев с цепью, — и это все, что они могли смастерить в качестве пропускного пункта? С такими идиотами сунниты могут передать управление курдам и йезидам. Йеменец опустил окошко и крикнул иракцу, стоявшему перед ним:
— Открывай ворота, дурень! Там снайпер на юге!
Ополченец отложил свою еду и направился к пикапу, стоявшему посреди дороги. Он приложил ладонь к уху, как будто не расслышал крик йеменца.
— Открывай ворота или…
Йеменец вдруг оторвал взгляд от подходившего ополченца и посмотрел на сидевшего у забора. Его голова свесилась набок, а секунду спустя он рухнул со стула и упал на землю. Было ясно, что он мертв и сидел со сломанной шеей.
Боевик в кузове автомобиля тоже это заметил. Он быстро выпрямился, ощущая угрозу, но сбитый с толку общей ситуацией. Как и его новый командир, он смотрел на приближавшегося человека.
Бородатый ополченец выпустил из-под балахона правую руку с черным пистолетом и стремительно поднял ее. Два выстрела, прозвучавшие почти одновременно, свалили египтянина обратно в кузов.
Бейлис лежал на спине и глядел на палящее полуденное солнце. Он почувствовал, как автомобиль затормозил и остановился, потом услышал крик водителя, невероятно быстрые хлопки выстрелов, а потом увидел, как падает стоявший над ним человек в маске.
Еще один треск пистолетного залпа, хруст разбитого стекла, короткий выкрик по-арабски, — и все стихло.
Рикки закричал и задергался, лихорадочно пытаясь столкнуть с себя окровавленный труп. Его старания закончились, когда кто-то поднял мертвого террориста, вытащил тело из кузова и сбросил на дорогу. Бородатый мужчина, одетый в серый арабский бурнус, ухватил Рикки за бронежилет и привел его в сидячее положение.
Жгучее солнце мешало Бейлису разглядеть черты незнакомца.
— Идти можешь?
Рикки все еще казалось, что это видение, навеянное травматическим шоком. Мужчина говорил по-английски с американским акцентом.
— Эй, парень! — крикнул тот. — Ты еще здесь? Идти можешь?
Бейлис медленно обратился к пустынному призраку:
— Моя… у меня сломана нога, а этот парень совсем плох.
Незнакомец быстро осмотрел сломанную ногу Рикки.
— Перелом обеих костей голени, — резюмировал он. — Жить будешь.
Потом он положил руку на шею другого солдата и огласил мрачный прогноз:
— Ни единого шанса.
Он быстро огляделся по сторонам. Молодой уроженец Миссисипи так еще и не увидел его лицо.
— Оставим его здесь, — сказал незнакомец. — Сделаем, что сможем, но мне нужно, чтобы ты перебрался на пассажирское сиденье. Вот, оберни лицо.
Он снял куфию с головы мертвого террориста и протянул Рикки Бейлису.
— Я не могу наступить на эту ногу…
— Подбери сопли. Нам нужно двигаться. Я принесу свое снаряжение, а ты давай, двигай!
Незнакомец повернулся и побежал по тенистой аллее. Бейлис бросил свою кевларовую каску на сиденье, намотал куфию, выбрался из кузова и запрыгал на здоровой ноге. Боль от переломанной правой голени вонзалась ему в мозг. Улица была полна штатскими самого разного возраста, но они держались на расстоянии и наблюдали за происходящим как за жестокой театральной постановкой.
Когда Бейлис распахнул дверь с пассажирской стороны, араб в черной рубашке и с такой же маской на лице вывалился на улицу. Над его левым глазом виднелось единственное пулевое отверстие. Второй террорист опрокинулся грудью на рулевое колесо; мелкие вздохи сдували с его губ кровавую пену вместе с тихими хрипами. Рикки закрыл дверь за собой, когда неизвестный американец распахнул дверь со стороны водителя и выбросил раненого на асфальт. Он снова достал пистолет и почти не глядя выстрелил в умирающего. Потом бросил в кузов коричневый вещмешок, АК-47 и винтовку М4. Уселся за руль, и в следующее мгновение автомобиль тронулся с места, переехав опущенную цепь дорожного поста.
Мозг Рикки все еще пытался осмыслить недавние события и моменты боя вокруг него.
— Нам нужно вернуться, — тихо сказал он. — Там могут еще быть живые люди.
— Их нет. Ты один такой остался.
— Откуда вы знаете?
— Знаю, и все.
— Потому что вы из группы снайперов, которые разнесли в клочья этих парней на месте крушения? — после некоторой заминки поинтересовался Рикки.
— Возможно.
Почти минуту они ехали в молчании. Бейлис смотрел на горы через ветровое стекло, потом переводил взгляд на свои дрожащие руки. Вскоре молодой солдат обратил внимание на водителя, но как только это произошло, незнакомец рявкнул:
— Не смотри на меня!
Бейлис подчинился и перевел взгляд на дорогу перед собой.
— Вы американец? — спросил он.
— Верно.
— Части особого назначения?[55]
— Нет.
— ВМФ? Вы «морской котик»?
— Нет.
— Военная разведка?
— Мимо.
— А, я понял. Вы из ЦРУ или что-то в этом роде.
— Нет.
Бейлис покосился на бородача, но быстро отвел взгляд в сторону.
— Тогда откуда вы? — спросил он.
— Просто проходил мимо.
— Просто проходили мимо? Издеваетесь что ли?!
— Больше никаких вопросов.
Они проехали больше километра, прежде чем Рикки спросил:
— Какой у нас план?
— Нет никакого плана.
— У вас нет плана? Тогда что мы делаем и куда направляемся?
— У меня
Рикки немного помолчал, обдумывая услышанное.
— Вас понял, — сказал он. — Планы пересматриваются.
Еще через минуту-другую Бейлис покосился на спидометр и увидел, что они движутся по плохой гравийной дороге со скоростью около шестидесяти миль в час.
— У вас в рюкзаке есть морфин? — спросил он. — Нога болит, прямо сил нет.
— Извини, парень, но ты должен находиться в ясном уме. Тебе предстоит вести машину.
— Мне?
— Когда мы углубимся в холмы, то ненадолго остановимся. Я выйду, и дальше вы оба поедете сами.
— А как же вы? У нас ПОБ[56] в Таль-Афаре. Наш вертолет направлялся туда, когда нас подбили. Мы можем поехать туда.
Передовая оперативная база была обустроена по-спартански и находилась в уединенном месте, но там имелись гораздо лучшие условия для защиты от нападения, чем в грузовом пикапе на открытой дороге.
— Ты можешь это сделать, а я нет.
— Почему?
— Это долгая история. Никаких вопросов, рядовой, ты помнишь?
— Дружище, о чем вы беспокоитесь? Вам за это медаль дадут или еще чего похлеще.
— Вот именно, еще чего похлеще.
Через несколько минут они оказались среди холмов у подножия Синджарских гор. Незнакомец свернул с дороги и направил пикап в пыльную рощицу финиковых пальм. Он вышел из машины, забрал свой рюкзак и М4, а затем помог солдату перебраться на место водителя. Бейлис кряхтел и постанывал от боли.
Потом незнакомец проверил состояние солдата, лежавшего в кузове.
— Мертв, — бесстрастно подытожил он.
Точными и быстрыми движениями он избавил Кливленда от бронежилета, оставив его лежать в коричневых шортах и футболке. Бейлис негодующе ощетинился при виде такого отношения к мертвому солдату, но промолчал. Этот человек… черт побери, кем бы он ни был, ему удалось выжить в этой бандитской стране благодаря целесообразности, а не сантиментам.
Незнакомец уложил свое снаряжение возле ствола финиковой пальмы.
— Тебе придется пользоваться левой ногой для управления газом и тормозом, — сказал он.
— Да, сэр.
— Твоя оперативная база находится прямо на севере, в пятнадцати кликах[57] отсюда. Держи АК на коленях, магазины рядом с собой. Будь ниже травы, насколько это возможно.
— Что это значит, сэр?
— Постарайся быть как можно более незаметным. Не разгоняйся, но и не останавливайся; не снимай куфию.
— Вас понял.
— Но если ты не сможешь избежать контакта, стреляй во все, что тебе не нравится, понятно? Крепко запомни это, рядовой. Тебе придется побыть скверным парнем, чтобы выжить в следующие полчаса.
— Ясно, сэр. А как же вы?
— А я и так скверный парень.
Рядовой Рикки Бейлис поморщился от барабанного ритма боли, пульсировавшей в ноге. Он смотрел вперед, а не на человека слева от себя.
— Кем бы вы ни были… спасибо.
— Возвращайся домой и забудь мое лицо; это будет твоя лучшая благодарность.
— Вас понял, сэр, — рядовой покачал головой и хмыкнул. — Просто проходил мимо.
Бейлис развернул машину и выехал на дорогу. Напоследок он посмотрел в зеркало заднего вида, где должен был стоять незнакомец, но в пыли из-под колес и дрожащем от жары воздухе уже ничего нельзя было разглядеть.
Из шестиэтажного коммерческого здания на Бэйсуотер-роуд в Лондоне открывается вид на буколическую аномалию в центре Лондона: Гайд-парк и Кенсингтонские сады. Значительную часть верхнего этажа белого здания занимают офисы «Челтенхэм Секьюрити Сервисис», — частной фирмы, заключающей контракты с личными телохранителями, охранным персоналом для компаний и предприятий и со стратегическими разведслужбами британских и западноевропейских корпораций, осуществляющих зарубежную деятельность. Фирма «ЧСС» была задумана, основана и находилась под ежедневным управлением шестидесятивосьмилетнего англичанина по имени сэр Дональд Фицрой.
Первую половину среды Фицрой напряженно работал, но теперь он заставил себя вытолкнуть из головы самую важную задачу. Он сделал паузу, чтобы прояснить мысли, барабаня мясистыми пальцами по резной крышке стола. У него не было времени на человека, который терпеливо дожидался в приемной, рядом с секретаршей, — более насущная проблема требовала полной сосредоточенности, — но вместе с тем, он не мог с порога отказать посетителю. Придется ненадолго отложить решение текущего кризиса.
Молодой человек явился час назад и сообщил секретарше сэра Дональда, что ему нужно побеседовать с мистером Фицроем по чрезвычайно срочному делу. Такие визиты были регулярным событием в штаб-квартире «ЧСС». Но этот визит не относился к разряду обычных, и Фицрой едва ли мог предложить настойчивому молодому человеку прийти в другой день, поскольку тот был сотрудником «Лоран Групп», — огромного торгово-промышленного конгломерата со штаб-квартирой во Франции, который управлял поставками, перевозками, инженерными сооружениями и портовой инфраструктурой для газовой, нефтяной и минеральной индустрии по всей Европе, Азии, Африке и Южной Америке. Концерн «Лоран Групп» был крупнейшим клиентом Фицроя, и уже по этой причине он не мог отослать молодого человека прочь с вежливыми извинениями, независимо от важности своих текущих дел.
Фирма Фицроя занималась безопасностью объектов корпоративной структуры «Лоран Групп» в Бельгии, Голландии и Соединенном Королевстве, но каким бы крупным ни был этот его контракт по сравнению с другими корпоративными договоренностями «ЧСС», сэр Дональд прекрасно понимал, что это лишь капля в бочке ежегодного бюджета, выделяемого на безопасность огромной международной корпорации. В профессиональных кругах, занимавшихся защитой и безопасностью, было известно, что «Лоран Групп» организует свою структуру безопасности децентрализованным образом, нанимая местных подрядчиков для обременительных работ в восьмидесяти с чем-то странах, где имелась корпоративная недвижимость. Это могло означать нечто столь невинное, как отбор секретарш для офиса в Куала-Лумпуре, но также и более зловещее, например, переломать ноги строптивым докерам в Бомбее или подавить сомнительное профсоюзное объединение в Гданьске.
И, конечно же, время от времени руководству «Лоран Групп» из парижской штаб-квартиры требовалось навсегда устранить ту или иную проблему, и Фицрой знал, что у них существуют свои люди для такой работы.
У большинства международных корпораций, работающих в таких странах, где больше бандитов, чем полицейских, и больше голодных, жаждущих работы, чем образованных людей, готовых объединяться ради реформ, есть свои грязные тайны. Да, такие корпорации пользуются методами, которые никогда не входят в список тем на заседании совета директоров и не занимают строчку в бюджете ежегодной финансовой отчетности, но «Лоран Групп» была известна особенно жесткой политикой в деле защиты своих ресурсов и активов в странах третьего мира.
И это никак не влияло на фондовую стоимость ее акций.
Дональд Фицрой выбросил из головы беспокойство о другом деле, нажал кнопку интеркома и попросил секретаршу впустить посетителя.
Прежде всего Фицрой обратил внимание на костюм молодого человека с приятной внешностью. Своеобразный лондонский обычай: определи портного и узнаешь, что за человек перед тобой. Костюм от
— Давайте обойдемся без преамбулы, мистер Ллойд, — произнес Фицрой, поднявшись из-за стола с доброжелательной улыбкой. — Позвольте мне догадаться: один из здешних юридических колледжей? Кингз-колледж, я полагаю. Возможно, после университетского обучения у себя дома, в Соединенных Штатах. Осмелюсь предположить Йель, но готов сначала выслушать вас.
Юноша широко улыбнулся и протянул холеную руку для крепкого рукопожатия.
— Верно, сэр, Кингз-колледж, но у себя дома я закончил Принстон.
Они обменялись рукопожатием, и Фицрой проводил гостя к зоне отдыха в передней части рабочего кабинета.
— Да, теперь я это слышу. Принстонский выговор.
— Впечатляюще, сэр Дональд, — сказал Ллойд, когда Фицрой уселся напротив него за кофейным столиком. — Полагаю, вы научились всесторонне оценивать людей в вашем прежнем профессиональном качестве.
Фицрой приподнял седые кустистые брови, наливая кофе для обоих из серебряного кофейного прибора на столике.
— Год или два назад обо мне вышла статья в газете
Ллойд кивнул и отхлебнул кофе.
— Каюсь, виновен. О вашей тридцатилетней службе в MI-5, — в основном, во время беспорядков в Ольстере. Потом о выборе профессионального признания в сфере корпоративной безопасности. Уверен, что эта лестная статья помогла в развитии вашего дела.
— Несомненно, — отозвался Фицрой с хорошо отработанной улыбкой.
— Должен также признаться, что я никогда не встречался с настоящим рыцарем добродетели.
Фицрой громко рассмеялся.
— Моя бывшая жена до сих пор величает меня этим титулом в кругу наших друзей. Она подчеркивает, что это признак аристократизма, а не благородства. Но меня нельзя причислить ни к тем, ни к другим, поэтому она считает это определение крайне неподходящим.
Фицрой произнес эти слова без всякой горечи, лишь с добродушным самоуничижением. Ллойд издал вежливый смешок.
— В вашем лондонском офисе я обычно веду дела с мистером Стенли, — продолжал Фицрой. — Чем вы занимаетесь в «Лоран Групп», мистер Ллойд?
Ллойд поставил свою чашку на блюдце.
— Прошу извинить меня за внезапность, с которой я попросил о встрече с вами, но также прошу прощения за резкость, с которой я намерен перейти к сути дела.
— Ничего страшного, молодой человек. В отличие от многих англичан, особенно принадлежащих к моему поколению, я уважаю резкий подход американских бизнесменов. Бесконечные чаи с кексами, несомненно, ухудшают британскую продуктивность. Так что можете палить из обоих стволов, как говорят янки.
Фицрой потягивал кофе. Молодой американец слегка подался вперед.
— Моя поспешность в меньшей степени касается моего американского происхождения, нежели важнейшей потребности моей компании.
— Надеюсь, я смогу быть полезен.
— Не сомневаюсь. Я здесь ради того, чтобы обсудить событие, произошедшее двадцать часов назад в Аль-Хасаке.
Фицрой наклонил массивную голову и улыбнулся.
— Здесь вы поймали меня на живца, молодой человек. Вынужден признать, что мне не известно это название.
— Это в восточной Сирии, мистер Фицрой.
Наигранная улыбка Дональда Фицроя заметно померкла, и он ничего не сказал, лишь опустил чашку на блюдце перед собой.
— Я снова извиняюсь за поспешность, — сказал Ллойд, — но дело настолько срочное, что фактор времени уже не играет роли: его просто нет.
— Я внимательно слушаю, — доброжелательная улыбка на устах англичанина умерла и была похоронена десять секунд назад.
— Вчера, около восьми вечера по местному времени, убийца расправился с мистером Исааком Абубакиром. По всей вероятности, вам известно, что это министр энергетики Нигерии.
— Любопытно, — произнес Фицрой гораздо более прохладным тоном, чем раньше. — У вас есть представление о том, чем занимался нигерийский министр энергетики в восточной Сирии? Единственная энергия, которую там можно добывать, — это рвение местных джихадистов, которые собираются там перед проникновением в Ирак для разжигания внутреннего конфликта.
Ллойд улыбнулся.
— Покойный министр был радикальным мусульманином. Возможно, он собирался предложить повстанцам некоторую материальную поддержку. Но я здесь не ради того, чтобы оправдывать его поступки. Меня волнует только факт убийства. Насколько мне известно, убийца выжил и бежал в Ирак.
— Какое невезение.
— Только не для него. Убийца был хорош и даже более того: он был лучшим. Его называют «Серым Человеком».
Фицрой скрестил ноги и откинулся на спинку стула.
— Это миф.
— Не миф, а человек. С неимоверными навыками, но человек из плоти и крови.
— Почему вы здесь? — в голосе Фицроя не осталось и следа от первоначальной отеческой доброжелательности.
— Я здесь потому, что вы его куратор.
— Кто-кто?
— Его куратор. Вы проверяете его контракты, обеспечиваете логистические потребности, снабжаете разведывательной информацией и направляете вознаграждения на его банковские счета.
— Где вы слышали эту чушь?
— Сэр Дональд, если бы у меня оставалось время, то я оказал бы вам всевозможное почтение, которого вы заслуживаете. Мы могли бы вести словесные дуэли. Я делал бы выпады, а вы парировали, и мы бы танцевали здесь до тех пор, пока один из мечей не нанес бы смертельный удар. К сожалению, сэр, сейчас я нахожусь под огромным давлением, вынуждающим меня распрощаться с церемониями, — Ллойд снова отхлебнул кофе и чуть поморщился от горечи. — Мне известно, что убийцей был Серый Человек, и мне известно, что вы контролируете его действия. Вы можете спросить, откуда я это знаю, но я просто солгу, а наши отношения в ближайшие несколько часов зависят от нашей способности откровенно беседовать друг с другом.
— Продолжайте.
— Как я уже сказал, Серый Человек пересек границу между Сирией и Ираком, но упустил возможность эвакуации из-за глупой попытки ввязаться в бой с превосходящими силами мятежников. Он убил или ранил более десяти человек. Спас национального гвардейца США и вернул труп его товарища. А теперь он в бегах.
— Откуда вы знаете, что Серый Человек убил мистера Абубакира?
— Никто другой не мог выполнить эту задачу, поскольку никому на свете не удалось бы нанести такой точный удар.
— Но вы сказали, что он совершил глупую ошибку.
— Это очередное доказательство моей правоты. Когда-то Серый Человек был оперативником на службе у США. Потом что-то не задалось, он попал под прицел ЦРУ и скрылся от своих бывших хозяев. Несмотря на разногласия с Лэнгли, Серый Человек до сих пор во многом остается американским патриотом. Он не смог проигнорировать крушение подбитого вертолета и оставить безнаказанной гибель одиннадцати американцев.
— Это и есть ваше доказательство?
Ллойд разгладил борт своего пиджака.
— Нам уже некоторое время было известно о том, что Серый Человек заключил контракт на убийство Абубакира. После насильственной смерти уважаемого министра нам не пришлось строить догадки о личности его убийцы.
— Прошу прощения, мистер Ллойд. Я пожилой человек, и вам придется объяснить мне кое-какие простые вещи. Что вы делаете в моем офисе?
— Моя компания готова предложить вам трехкратное увеличение стоимости контрактов с «ЧСС», если вы окажете нам содействие в нейтрализации Серого Человека. Не вдаваясь в ненужные подробности, могу сообщить, что президент Нигерии попросил нас помочь ему и свершить правосудие над убийцей его брата.
— Но почему «Лоран Групп»?
— Это как раз ненужные подробности.
— Они окажутся весьма необходимыми, если вы собираетесь продолжить наш разговор.
Ллойд выдержал паузу и медленно кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Есть две причины. Во-первых, наша компания располагает мощным и широко разветвленным аппаратом безопасности, и президент полагает, что у нас есть средства для решения этой проблемы в его интересах. Как вы понимаете, мы раньше уже оказывали нигерийцам мелкие нестандартные услуги подобного рода, — Ллойд небрежно махнул рукой. — У нас хорошая служба клиентской поддержки.
Брови Фицроя приподнялись.
— И вторая причина. У Джулиуса Абубакира есть определенные рычаги влияния на нас. На следующей неделе мы готовились подписать с ним крупный контракт. Этот контракт лежал у него на столе, когда ваш человек убил его брата. Меньше чем через неделю президент покидает свою должность; он дал нам время до этого срока, чтобы отомстить за убийство брата.
— Какого рода контракт он должен одобрить?
— Такой, который мы не можем и не собираемся терять. Вам известно, сэр Дональд, что Нигерия не только добывает много нефти, но и пускает на ветер огромное количество сопутствующего природного газа? Этот газ пузырями выходит на поверхность из нефтяных скважин и улетучивается в объеме до тридцати миллиардов тонн в год. Абсолютно бессмысленная трата энергии и прибыли.
— И «Лоран Групп» хочет получить этот газ?
— Разумеется, нет. Газ является природным ресурсом и принадлежит замечательному нигерийскому народу. Но только у нас есть технология для запечатывания нефтяных скважин, откачки сжиженного газа в порт Лагос, транспортировки на наших танкерах с двойным корпусом и системой контроля температуры, и последующей заводской очистки для нигерийцев. Мы потратили четыре года и более трехсот миллионов долларов на научные исследования и разработки для этого проекта. Мы построили специальные танкеры и переоснастили доки для строительства новых судов, мы уладили вопросы с земельными правами и с прокладкой газопровода.
— И все это без экспортного контракта? Похоже, что «Лоран Групп» нужны новые юристы, — сухо пошутил Фицрой.
— У нас
— Я по-прежнему не вижу связи.
— Прошу прощения за лексику, но связь заключается в том, что президент Абубакир — самодовольный болван и заноза в жопе.
Фицрой кое-что заметил во взволнованной суетливости Ллойда.
— Думаю, я понял, в чем дело. Ваш офис несет ответственность за ту лазейку в контракте. Теперь хозяева отправили вас ко мне с поручением загладить вашу провинность.
Ллойд снял тонкие очки и медленно потер переносицу.
— Это незначительная погрешность, которая не выдержала бы и пятиминутного рассмотрения в любом цивилизованном суде.
— Но вы имеете дело с самой коррумпированной страной в мире.
— На самом деле, с третьей в мире по уровню коррупции, но ваше замечание справедливо, — сказал Ллойд. — Сделав глоток кофе, он нацепил на лицо свежую улыбку. — Абубакир угрожает передать права на разработку нашим конкурентам, хотя их компания даже не подавала заявку на контракт. Конкурентам понадобится десять лет, чтобы достичь нашего нынешнего уровня технологической инфраструктуры и инженерно-производственного опыта, а между тем Нигерия будет терять миллиардные доходы.
— Как и «Лоран Групп».
— Действительно, мы не министерство общественных услуг в нигерийском правительстве. Нами движут собственные интересы; я лишь упоминаю о двойной выгоде для несчастных нигерийских бедняков, которые проиграют, если мы не найдем Серого Человека и не убьем его.
— Если эти несчастные бедняки остаются бедняками, несмотря на миллиарды нефтедолларов, ежегодно поступающих в Нигерию, то я сомневаюсь, что новые газопроводы как-то улучшат их жизнь.
Ллойд пожал плечами.
— Пожалуй, мы отклоняемся от насущной темы.
— Тогда как насчет заказчика? Почему президент не хочет получить его голову? Если ваша разведка не ошибается, то Серый Человек был лишь тем, кто нажимал на спусковой крючок.
Ллойд улыбнулся безрадостной улыбкой.
— Вы прекрасно знаете, что заказчик погиб в автокатастрофе несколько месяцев назад. Серый Человек мог и должен был сохранить при себе уже переведенные деньги и спокойно забыть о работе. Но убийца продолжил свою миссию. Видимо, он считал, что выполняет благородное дело.
— А как насчет меня? Если вы думаете, что я участвовал в организации убийства Исаака Абубакира, то почему бы не открыть охоту и на меня?
— Мы знаем, что заказчик контракта действовал через систему односторонних контактов. Один агент вслепую выходил на другого агента, контактировавшего с третьим агентом, который связался с вами. Но у президента Джулиуса Абубакира не хватает воображения для таких хитростей. Он хочет, чтобы ему доставили голову убийцы его брата. Не более и не менее.
— Когда вы говорите, что президент хочет получить его голову… полагаю, все же в переносном смысле?
— Хотелось бы, сэр Дональд. Нет, президент направил в мой офис человека из своей администрации убедиться, что моя миссия была успешно завершена. Этот человек сказал мне, что положит голову Серого Человека в контейнер с сухим льдом и доставит ее национальному лидеру по дипломатической почте. Чертовы варвары, — последние слова Ллойд пробормотал себе под нос.
— Есть ли какой-то другой способ подкупить президента Абубакира? — спросил Фицрой. Он хорошо знал, как часто бывают устроены договоры с государством в странах третьего мира.
Ллойд уставился в точку на стене. Его взгляд сделался отстраненным, как у старика, вспоминающего прошлое.
— О, мы уже старались подкупить его, мистер Фицрой. Деньги, шлюхи, наркотики, дома и яхты. Это ненасытный сукин сын. Мы вручили ему луну и звезды за лагосский контракт. Но, несмотря на это, даже сейчас он договаривается с нашим конкурентом. Единственное, что не может сделать никто, кроме нас, — это принести ему голову убийцы его брата, и так он держит нас за яйца.
— Если Абубакир такой деспот, почему он добровольно отказывается от власти?
Ллойд помахал рукой в воздухе, как будто ответ был очевидным.
— Он уже непристойно богатый человек. Он изнасиловал свою страну. Теперь пришло время насладиться послевкусием своей власти.
— И поэтому вы здесь.
— Все очень просто, мистер Фицрой. Опять-таки, я извиняюсь за такое невежливое вмешательство в ваш распорядок, но я уверен, что работа, которую мы предложим «Челтенхэм Секьюрити», более чем компенсирует потерю одного убийцы, пусть даже очень хорошего.
— Мистер Ллойд, я уважаю мужчин… с очень простыми убеждениями, — сказал Фицрой. — Они хорошо реагируют на такие понятия, как лояльность, доверие и чувство чести. Последнее часто бывает направлено не по адресу, но все равно движет ими. Если я отдам жизнь одного человека, — моего лучшего человека, — ради получения неких заманчивых контрактов, это едва ли послужит моим лучшим интересам.
— Напротив. Этот ваш убийца является таким же товаром, как и любой другой. Такой товар имеет короткий срок годности. Полгода, год, но определенно не более трех лет. А потом он будет мертв, может даже обезглавлен. Будет бесполезен для вас в качестве источника доходов. С другой стороны, мое предложение пополнит ваши сундуки до конца вашей предпринимательской деятельности.
— Я не жертвую своими людьми ради бизнеса.
Последовала короткая пауза.
— Понимаю. Я поговорю с Парижем; возможно, я смогу подсластить пирог.
— Дело не в сахаре, а в том, что такой десерт мне вообще не по вкусу.
Ллойд подался ближе к нему. В его голосе послышалась тень угрозы.
— Если я не могу подсластить варево, то буду вынужден перемешать его. Мне
— Предлагаю быть поосторожнее, паренек. Мне не нравится направление нашей беседы.
Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга.
— Мне известно, что вы направили эвакуационную группу, чтобы забрать Серого Человека сегодня вечером. Я хочу, чтобы вы приказали вашим людям ликвидировать его. Один телефонный звонок вместе с финансовым поощрением должен быстро и чисто решить эту задачу.
Фицрой прищурился.
— Где, черт возьми, вы могли услышать об этом?
— Я не уполномочен раскрывать источники нашей разведывательной информации.
— Это блеф. Вы ничего не знаете.
Ллойд улыбнулся.
— Я введу вас в краткий курс моих знаний, а потом вы решите, блефую я, или нет. Я больше знаю о вашем парне, чем вы сами. Настоящее имя вашего убийцы — Кортленд Джентри, сокращенно Корт. Он американец и ему тридцать шесть лет. Его отец управлял тренерской школой SWAT[59] в окрестностях Талахасси, штат Флорида, где и вырос Джентри. Мальчик ежедневно тренировался вместе с тактическими специалистами. В шестнадцать лет он уже инструктировал группы SWAT в технике ближнего боя. В восемнадцать лет связался с нехорошими людьми в Майами, немного поработал на колумбийскую банду и был арестован в Ки-Уэст за расстрел трех кубинских наркоторговцев в Форт-Лодердейле.
Влиятельный человек из ЦРУ, который прошел стрелковую подготовку в школе отца Корта, вытащил парня из тюрьмы и послал его на работу в секретный отдел Оперативного управления. Несколько лет он участвовал в тайных операциях по всему миру, — в основном, это были бескровные работы по проникновению и добыче информации, — до 11 сентября 2001 года, когда его перевели в спецподразделение по особым операциям, где он вошел в состав ударной группы, работавшей в режиме постоянной боеготовности. Она официально известна как специальное подразделение «Гольф-Сьерра», но получила неофициальное ласкательное название «группа физического воздействия».
— Это какие-то сказки.
— Это была специальная тактическая группа с широкими полномочиями, состоявшая из людей, которых мы называем агентами «легкими на подъем». Лучшие из лучших. Отнюдь не в стиле Джеймса Бонда. Нет, эти парни гораздо больше полагались на кинжалы, чем на плащи. В течение нескольких лет они были лучшей командой ликвидаторов в ЦРУ. Они убивали неподкупных и упорных; они убивали тех, от кого не оставалось надежды получить ценную информацию; они убивали тех, чья смерть вселяла наибольший страх в сердца террористов.
Но четыре года назад все пошло вкривь и вкось. Некоторые утверждают, что там была замешана политика; другие убеждены, что Джентри провалил задание и исчерпал свою эффективность. А третьи настаивают, что он стал очень плохим парнем. По каким-то причинам, на него было получено уведомление о срочной ликвидации. Бывшие коллеги из спецподразделения по особым операциям открыли охоту на него. Джентри особенно не скрывался: он убил нескольких коллег из «Гольф Сьерра», пытавшихся убить его, а затем ушел в подполье и исчез с радаров. Проводил время в Перу, в Бангладеш, в России, — бог знает, где. Через полгода у него закончились деньги. Тогда он обратился в частный сектор, стал работать на вас и делать то, что он умеет лучше всего. Резать глотки и отстреливать головы. Снайперские ружья и выкидные ножи.
В дверь кабинета тихо постучали. Секретарша Фицроя заглянула внутрь.
— Прошу прощения, сэр. У вас звонок.
Она закрыла дверь за собой. Фицрой встал, и Ллойд последовал его примеру.
— Я могу подождать снаружи, — сказал молодой американец.
— Нет надобности. Наш разговор окончен.
— Вы делаете большую ошибку, когда предлагаете мне уйти. Мне нужно, чтобы ваша эвакуационная команда ликвидировала Серого Человека. Если вы не считаете мое более чем щедрое предложение достаточным, то я позвоню в несколько мест и посмотрю, что еще можно сделать. Но чего я не могу сделать, мистер Фицрой, так это вернуться к моим работодателям, не разрешив эту проблему.
С Фицроя было достаточно.
— Ваши боссы ошиблись в расчетах. Меня нельзя подкупить так же, как какого-нибудь поганого африканского диктатора.
Глаза молодого американца стали суровыми и непроницаемыми.
— Тогда я вынужден еще раз принести извинения, — они обменялись рукопожатием, но дружеский жест не коснулся выражения их лиц. Когда Ллойд направился к двери, то подошел к заправленной в рамку статье из газеты
— Превосходная статья. Масса информации.
Потом он посмотрел на фотографию с изображением Фицроя-младшего, его жены и сына-подростка.
— У вашего сына есть еще две дочери, не так ли? Он живет здесь, в Лондоне, в таунхаусе на Сассекс-Гарденс, если я правильно помню газетную статью.
— Этого там не было.
— Разве? — Ллойд пожал плечами. — Наверное, прочитал где-то еще. Всего хорошего, сэр Дональд. Мы будем на связи. Можете ожидать посылку в течение часа.
Он повернулся и исчез за дверью.
Фицрой какое-то время стоял за столом в своем кабинете.
Сэра Дональда было нелегко испугать, но он ощущал безошибочный, леденящий холодок страха.
За два часа до рассвета на заброшенном аэродроме уже стояла палящая жара. Громоздкий «Локхид L-100» в конце взлетной полосы стоял с погашенными огнями, чтобы его нельзя было различить издалека, но пилоты сидели в креслах, и их руки находились возле регуляторов подачи топлива. Пропеллеры выдували сухую пыль и мелкий песок, бивший в обветренные лица и пересохшие глотки пяти человек, стоявших на бетонированной площадке у опущенного пандуса. Все взгляды были устремлены на юг, за ветхий барак аэропорта, за проволочную ограду, в бесконечную тьму западного Ирака.
Пятеро мужчин стояли вплотную, но нормальное общение было невозможным. Даже на холостом ходу четырехлопастные моторы фирмы
Маркхэм подвинул левой рукой висевший у него на груди короткоствольный «Хёклер энд Кох» и нажал пальцем правой руки кнопки радиопередатчика на разгрузочном жилете.
— Он опаздывает.
Перини закусил кончик трубки, свисавшей с плеча, и втянул немного теплой воды из полупустой фляги у себя в рюкзаке. Он сплюнул на занесенную песком бетонную дорожку у себя под ногами. Его винтовка «Мосберг» болталась на правой руке.
— Если этот сукин сын так крут, то как он мог не поспеть вовремя к месту эвакуации?
— Он так крут, как о нем говорят. Если Серый Человек опаздывает, на то есть причина, — сказал Дулин, положивший руки на бедра. Его автомат с коротким столом висел горизонтально поперек груди. — Ничего, это короткое задание. Заберем его, перенесем в колыбельке через границу и забудем, что мы вообще видели этого ублюдка.
— Серый Человек, — в голосе Макви прозвучали почтительные нотки. — Это же тот парень, который убил Милошевича. Проник в тюрьму ООН и отравил этого сукиного сына, — его автоматическая винтовка М5 висела на лямке, толстый цилиндр глушителя почти упирался в бетон. Он поддернул оружие вверх.
— Нет, дружище, ты неправильно понял, — сказал Перини. — Он убил того парня, который убил Милошевича. Этот Милошевич собирался расколоться и назвать имена чиновников ООН, которые помогали ему устроить геноцид в Боснии и в Косово. ООН прислала убийцу, чтобы отравить старину Слободана, а потом уже Серый Человек прикончил его, — он отхлебнул еще теплой воды и смачно сплюнул. — Серый Человек, — это чертов хрен. Ему на все плевать, и он ничего не боится.
— Так или иначе, он опаздывает, — повторил Маркхэм.
Дулин посмотрел на часы.
— Фицрой сказал, что нам придется подождать, а возможно, и немного повоевать. Каждый
— Я слышал, что он сделал ту работенку в Киеве, — произнес до сих пор молчавший Барнс. Он отошел дальше всех от хвостовой рампы самолета и уставился в темноту через трехкратный прицел ночного видения своей штурмовой винтовки М4.
— Дерьмо собачье, — заявил Далин, и двое других немедленно согласились с ним.
Но Макви принял сторону Барнса:
— Я тоже слышал, что Серый провернул эту хрень в одиночку.
— Ни за что, — ответил Маркхэм. — Киевская операция была не под силу одному человеку. По меньшей мере, там понадобилась полная спецгруппа из двенадцати человек.
Барнс покачал головой.
— Слышал, что стрелок был один. И это был Серый Человек.
— Я не верю в чудеса, — буркнул Маркхэм.
В наушниках у всех пятерых раздалось характерное потрескивание. Дулин поднял руку, призывая остальных к тишине, и нажал кнопку передачи на своей рации.
— Повторите последнее сообщение.
Снова потрескивание. Потом разрозненные слова, выпадающие из шума статического электричества:
— Тридцать секунд… в движении… погоня!
Голос был нераспознаваемым, но намерение совершенно ясным.
— Это он? — спросил Барнс.
Никто не смог ответить.
Очередной всплеск шума в наушниках, потом голос зазвучал более четко. Они смотрели на открытые ворота перед маленьким аэродромом.
— Пробиваюсь с боем! Не стрелять!
— Ваш сигнал пропадает, — сказал Дулин в микрофон. — Повторите ваше расположение.
— …северо-запад… — донеслось через шум статики.
Почти сразу же они услышали треск на севере, потом автомобильный гудок. До тех пор все смотрели на юг. Они повернули головы и стволы на шум и увидели гражданский пикап с выбитой фарой, который проломил ограду и вылетел из песка на бетон. Автомобиль в крутом заносе двигался прямо к L-100.
— У меня компания! — снова раздался голос в наушниках.
В этот момент из-за бугра выскочили фары дико вилявшего автомобиля. Сначала две, потом четыре, потом еще больше.
Дулин моментально оценил ситуацию. Перекрывая шум двигателя, он прокричал своим бойцам:
— В самолет!
Все пятеро были уже на борту, и самолет покатился по взлетной дорожке, когда вооруженный мужчина в грязном камуфляже и бронежилете выбежал на рампу. Макви ухватился за протянутую руку в перчатке, втащил «багаж» по крутой наклонной плоскости, и Маркхэм дернул рычаг гидравлического подъемника, закрывавшего рампу. Дулин дал команду пилотам по внутренней связи, и четыре турбовинтовых двигателя взревели на полную мощность.
Когда пандус закрылся, «багаж» опустился на четвереньки посреди пустого салона. Его винтовка М4 была перекинута через армейскую разгрузку стандартного образца, ячейки которой были в основном пусты, и бурую камуфляжную куртку Номекс[60], порванную в нескольких местах. Его лицо было закрыто предохранительными очками, покрыто потом и следами маскировочной раскраски. Он снял шлем и бросил его на пол, уже слегка наклонившийся при взлете. От слипшейся массы густых русых волос на его голове шел пар, а с бороды капал пот, как из протекающего крана.
Дулин поднял Серого Человека на ноги и усадил его на скамью, прикрепленную вдоль борта. Потом пристегнул его страховочным поясом и встал рядом.
— Вы ранены? — спросил он.
Человек помотал головой.
— Дайте я помогу снять снаряжение! — крикнул Дулин, заглушая рев двигателей.
— Пусть пока побудет на мне.
— Как угодно. Этот полет продлится не более сорока минут. Когда приземлимся в Турции, сразу же отправимся на конспиративную квартиру, а завтра вечером у Фицроя будут инструкции для вас. До тех пор мы будем прикрывать вашу спину.
— Я ценю это, — сказал вконец измотанный мужчина в промежутке между двумя глубокими, хриплыми вдохами. Он положил локти на черную винтовку, висевшую у него на шее.
Четверо остальных пристегнулись к красной страховочной сетке за скамьей, протянутой вдоль фюзеляжа. Все они смотрели на новоприбывшего, безуспешно пытаясь примирить невыразительный вид сидевшего рядом полевого агента с его сверхчеловеческой репутацией.
Серый Человек и Дулин сидели возле ящика со снаряжением, привязанного страховочной сеткой к центру фюзеляжа.
— Я собираюсь позвонить Фицрою и сообщить ему, что мы взлетели, — сказал Дулин. — Возьму бутылку воды и скоро вернусь.
Он повернулся и побрел вверх по полу круто поднимавшегося самолета. На ходу он достал из кармана спутниковый телефон.
В Лондоне было немногим более трех часов утра, и на шестом этаже белого офисного здания на Бэйсуотер-роуд пожилой человек в мятом костюме в тонкую полоску барабанил пальцами по крышке стола. Его лицо было почти белым; пот стекал по мясистой шее и впитывался в рубашку из тонкого сукна. Дональд Фицрой старался успокоиться, убрать тревожные нотки в голосе, что было совсем непросто.
Снова зачирикал спутниковый телефон.
Он в двадцатый раз посмотрел на фотографию в рамке, стоявшую на столе. Его сын, теперь сорокалетний мужчина, сидит в гамаке на пляже, его красавица-жена рядом с ним. Девочки-близнецы на коленях у родителей. Все безмятежно улыбаются.
Фицрой оторвал взгляд от фотографии в рамке и посмотрел на пачку фотоснимков, которые держал в руках. На них он тоже смотрел уже раз двадцать. Та же семья, те же четверо людей, хотя близняшки стали немного старше.
Качество соответствовало типичной съемке службы внешнего наблюдения: семья в парке, близнецы в школе рядом с Гровнер-сквер, невестка толкает тележку с продуктами на рынке. Фицрой определял углы съемки и расстояние до объектов; фотограф незримо сообщал, что находился очень близко и при желании мог дотянуться до каждого.
Намек Ллойда был предельно ясным: семью Фицроя могли достать в любой момент.
Спутниковый телефон чирикнул в третий раз.
Фицрой с силой выдохнул, швырнул фотографии на пол и взял надоедливое устройство.
— Стэндстилл. Как слышно, Фулкорт?
— Пять из пяти, Стэндстилл, — ответил Дулин. Он плотно прижал к уху приемник сотового телефона, чтобы заглушить рев двигателей. — Как слышите меня?
— Ясно и четко. Доложите обстановку.
— Багаж у нас, эвакуирован с намеченной позиции.
— Ясно. Каково состояние багажа?
— Дерьмовое, сэр, но говорит, что на ходу.
— Ясно. Оставайтесь на связи, Фулкорт.
Дулин провел по лицу рукой в перчатке и посмотрел в заднюю часть грузового самолета на своих четырех спецагентов. Потом его взгляд сосредоточился на Сером Человеке, сидевшем в дальнем конце скамьи. Защитные очки, борода и маскировочная краска скрывали черты его лица, но Дулин все равно видел, как он устал. Он прислонился к стене и свесил руки над М4. Его глаза смотрели куда-то вдаль. Группа Дулина собралась по правую сторону от Серого, отделенная от него несколькими метрами скамьи.
Через полминуты Дональд Фицрой вернулся на линию.
— Фулкорт, это Стэндстилл. Оперативное задание изменилось. Разумеется, вы и ваши люди получите соответствующее вознаграждение.
Дулин выпрямился и нахмурил лоб.
— Принято, Стэндстилл. Ваши инструкции по дальнейшему проведению операции?
— Доставка багажа отменяется.
Дулин невольно вскинул голову.
— Отрицательно, Стэндстилл. Мы не можем вернуться на аэродром. Он кишит повстанцами, и…
— Я имею в виду другое. Мне нужно, чтобы вы… уничтожили багаж.
Наступила пауза.
— Фулкорт — Стэндстилл. Повторите, что вы сказали?
Тон голоса на другом конце спутниковой линии изменился. Он стал менее отстраненными и более… человечным?
— У меня… у меня проблемы, Фулкорт.
— Полагаю, что так, — голос Дулина тоже выбился из лаконичного протокола радиосвязи.
— Мне нужно, чтобы его ликвидировали.
Дулин обхватил подбородок рукой в перчатке. Его пальцы постукивали по щеке.
— Вы уверены в этом? Он один из ваших парней.
— Знаю.
—
— Все очень сложно, друг мой. Обычно я так не поступаю.
— Это неправильно.
— Как я сказал, вы получите компенсацию за это отклонение от первоначальной цели операции.
Взгляд Дулина остановился на «багаже», когда он спросил:
— Сколько?
Пять минут спустя Дулин окидывал взглядом своих людей, одновременно протягивая руку к селектору радиостанции, прикрепленной к грудной оснастке. Он повернул диск на несколько щелчков.
— Ничего не говорите. Просто кивните, если слышите меня.
Барнс, Макви, Перини и Маркхэм подняли головы и огляделись по сторонам. Их взгляды нашли Дулина, стоявшего у носовой переборки, и они одновременно кивнули. Между тем Серый Человек тупо смотрел на ящики со снаряжением перед собой.
— Послушайте. Стэндстилл приказал нам ликвидировать багаж, — через тридцать метров хорошо освещенного пространства в салоне Дулин мог видеть их потрясенную реакцию. Он пожал плечами. — Не спрашивайте меня, парни. Я просто на работе.
Четверо мужчин на скамье посмотрели на «багаж», сидевший на дальнем конце скамьи возле рампы, пристегнутый к бортовой сетке, с винтовкой М4 на груди, лохматой бородой и взглядом, упиравшимся в заклепки металлического пола.
Потом они повернули головы к командиру группы и одновременно кивнули.
Корт Джентри сидел в одиночестве у закрытой рампы, слушал вой двигателей и пытался перевести дух, а затем успокоить свои чувства. Физически он находился на скамье у борта самолета L-100-30, но его разум находился внизу, среди песка и темноты.
В полном дерьме.
Ближайший к нему спецагент, сидевший справа, обошел вокруг грузового поддона со снаряжением и уселся на скамье напротив него. Краем глаза Джентри заметил, что командир эвакуационной группы поправляет свой боекомплект. Он начал посматривать на других людей, но его внимание было сосредоточено на человеке у носовой переборки.
Что-то было не так.
Командир группы жестко выпрямился, а его лицо было напряженным, хотя он и не смотрел ни на что в особенности. Его винтовка М5 висела на груди; он поправил перчатку на правой руке.
А его губы шевелились. Он что-то сообщал по внутренней связи, отдавал распоряжения своим людям.
Джентри посмотрел на собственную рацию «Харрис Фалькон». Она была настроена на канал остальных членов группы, но сейчас он не мог слышать внутренние переговоры.
Странно.
Корт повернулся к троим, сидевшим рядом с ним на скамье. Судя по их позам и выражению лица, они не расслаблялись после напряженной эвакуации из горячей зоны. Нет, они двигались и выглядели так, как будто готовились к бою. Джентри шестнадцать лет занимался тайными операциям; изучение лиц и оценка угроз были залогом его выживания. Он знал, как выглядит агент после окончания боя, и как выглядит тот же человек перед его началом.
Он незаметно отстегнул карабин пояса, прикреплявшего его к скамье, и развернулся лицом к людям вокруг него.
Дулин стоял у носовой переборки; он прекратил сеанс связи и просто смотрел на Джентри.
— Что происходит? — крикнул Джентри так, чтобы его было слышно.
Дулин медленно выпрямился.
— Что бы вы ни собирались сделать, вам нужно только… — начал Корт.
Маркхэм быстро развернулся на скамье к Серому Человеку, поднимая пистолет. Джентри оттолкнулся от стены под скамьей подошвами ботинок и заскользил к хвостовой части, пытаясь укрыться за грузовым поддоном с ящиками военного снаряжения.
Начался бой. Тот факт, что Корт не имел понятия, почему члены спасательной команды вдруг набросились на него, не имел значения. Он не мог потратить ни одного нейрона на размышление о таком повороте событий.
Корт Джентри был убийцей людей.
Это были люди.
И больше ничего не оставалось.
Маркхэм выстрелил из пистолета «Сиг-Зауэр», но пуля ушла выше. Прежде, чем Джентри исчез за ящиками, он увидел, как Маркхэм и Барнс быстро отстегнули ремни от сетки.
Макви был единственным, кто оставался слева от Джентри, когда Серый Человек присел за грузовой платформой; он находился примерно в девяти метрах лицом к кабине пилотов. Корт понимал, что если он положит противника слева, то устранит один из секторов обстрела, поэтому он перекатился на левое плечо, выставил М4 с приподнятым стволом из-за ящиков и выпустил длинную очередь. Мужчина в защитных очках отлетел к стене, а его «Хёклер энд Кох» выпал из бессильных рук.
Мертвый Макви упал на скамью.
Джентри убил его, не имея понятия, почему так вышло.
Все остальные, кто остался в салоне L-100, немедленно открыли ответный огонь; четыре человека поливали позицию Джентри свинцом.
Корт низко пригнулся за ящиками, когда фюзеляж за его спиной страшно заскрипел, под давлением выпуская воздух через десятки пулевых отверстий. Пилоты в кабине не могли слышать стон пробитого корпуса, зато они услышали перестрелку в салоне, поскольку направили L-100 в крутое пике для снижения разницы бортового и забортного давления, которая теоретически могла разорвать самолет на куски.
Пике создало ситуацию кажущейся невесомости для Джентри и четырех оставшихся убийц. Корт выкатился из относительно безопасного укрытия и совершил пару обратных сальто, в итоге оказавшись на потолке салона и сползая к рампе, которая теперь стала наивысшей точкой грузового отсека.
Двое стрелков тоже взмыли в воздух, на ходу паля в свою мишень.
Джентри почувствовал, как девятимиллиметровые пули от М5 прострочили внешнюю броню его тактического бронежилета. Сила удара на мгновение выбила его из равновесия, но в своем положении вверх тормашками он заметил, что один из бойцов не отстегнулся от стенной сетки и теперь лихорадочно дрыгал ногами в воздухе, прилепившись к стене справа от Джентри.
Этот тип был легкой добычей.
Джентри застрелил Перини в голову из М4. Его тело обмякло, руки и ноги затанцевали в невесомости быстро снижавшегося самолета.
Следующие десять минут четверо оставшихся в живых мужчин вращались в воздухе, как носки в сушилке. Дулин, командир группы, находился ниже остальных. Он смог зацепиться за полосу страховочной сетки у переднего отсека и надежно закрепить одну руку; теперь он пытался нацелить полуавтоматическую винтовку на Джентри, парившего в десяти метрах над ним. Но Маркхэм и Барнс поочередно столкнулись с Джентри в неуправляемом вращении. Приклады, ботинки и кулаки мелькали в разные стороны каждый раз, когда цель оказывалась слишком близко для огневого боя.
Хотя люди испытывали ощущение невесомости, на самом деле они мчались к земле, падая с неба на максимальной скорости. Вот только они находились в самолете, который тоже падал, поэтому у них не было никаких ориентиров, доказывавших, что они камнем летят вниз.
Посреди хаоса, криков и дезориентации от потери контакта с землей, Корт снова кувыркнулся назад. Он выпустил винтовку, и ее ремень соскользнул с шеи, повиснув над головой. Медленно вращаясь, она вышла за пределы досягаемости. Он достал пистолет «Глок-19», готовясь к неприцельной стрельбе, но почувствовал жгучую боль от пули, попавшей в правое бедро. Удар отбросил его ногу назад, как удар молота. Он проигнорировал травму, и через несколько секунд его подошвы нашли опору на заднем пандусе. Он посмотрел на переднюю часть фюзеляжа, которая теперь находилась прямо внизу, и поймал в прицел Дулина. Одной рукой командир эвакуационной группы держался за страховочную сетку возле носовой переборки, а в другой руке он держал над головой полуавтоматическую винтовку, направленную в сторону Серого Человека. Корт быстро выстрелил шесть раз подряд и увидел результат, когда пули ударили Дулину в пах и нижнюю часть туловища.
Джентри быстро повернулся в поиске двух оставшихся целей — Барнса и Маркхэма, — но труп Макви, проплывавший в воздухе, загораживал сектор огня. В этот момент пилот, судя по всему, решил, что с него хватит пыли на лобовом стекле, и резко вышел из пике. Все пассажиры, живые и мертвые, жестко врезались в стальной настил на полу транспортного самолета и покатились к передней переборке, словно шары в боулинге. Пистолет Джентри вылетел у него из руки при ударе об пол, и он покатился вперед, с каждым толчком ощущая вспышки боли от пулевой раны в бедре.
Докатившись до передней переборки, пока самолет летел горизонтально, Корт почти успел ухватиться за страховочную сетку, но пилот L-100 вдруг стал набирать высоту. Сила инерции еще немного протащила Джентри вперед, но когда воздушное судно пошло вверх под углом сорок пять градусов, он смог лишь кончиками пальцев дотянуться до нейлоновой сетки рядом с неподвижным телом Дулина, прежде чем его отбросило назад.
Серый Человек на мгновение выпрямился, но тут же упал и заскользил, а затем покатился, оторвался от пола и пролетел до половины корпуса. Боль в простреленном бедре усугубилась ударом в бок, когда он приземлился в задней части самолета, но она была ничем по сравнению с шоком от прилетевшего тела Маркхэма, врезавшегося в грудь Корта. Маркхэм был развернут в другую сторону и еще больше ошеломлен резким ударом, поэтому Серый Человек без труда обхватил руками голову спецагента. После безжалостного рывка с поворотом шея Маркхэма треснула, спинной мозг разорвался, и он умер на месте.
Мертвый агент носил штурмовую винтовку на лямке с одноточечным креплением, и она висела у него на груди как ожерелье. Корт попробовал снять ее, но она зацепилась за край разгрузочного жилета мертвеца. Тогда Корт подтянул ее к плечу и попытался навести прицел на последнего оставшегося члена эвакуационной группы, который воспользовался ножками длинной скамьи как стремянкой, чтобы подняться в пустую кабину бортпроводника, который на грузовом самолете выполнял роль оператора погрузочно-разгрузочных работ.
Корт нажал на спуск, но услышал лишь короткий щелчок. Он нашарил запасную обойму в разгрузочном жилете Маркхэма, зарядил М5 и приготовился к стрельбе как раз в тот момент, когда цель исчезла в тесной каморке. Самолет снова выровнялся, и центр тяжести Корта вернулся к норме. Он держался низко за грузовой платформой ближе к заднему люку, выжидая момент, когда Барнс выглянет из-за двери.
Внезапно Джентри услышал громкий шум и почувствовал, как грузовая рампа за его спиной пришла в движение. Заревел ветер.
Барнс включил опускной механизм рампы из кабины оператора. Секунду спустя самолет начал очередной крутой подъем.
Пока Корт хватался за сетку, крепившую ящики на грузовой платформе перед ним, Барнс появился у носовой переборки. Он был одет в черное, а на его спине болтался парашютный ранец. Очевидно, он пришел к выводу, что самолет получил слишком большие повреждения, или же опасался, что пилоты могут попасть под шальной огонь. Барнс крепко вцепился в страховочную сетку и с одной руки выпускал в сторону Корта пулю за пулей из М4, пока пандус полностью не раскрылся за спиной Серого Человека.
Корт потянулся за спину свободной рукой и сорвал винтовку с шеи Маркхэма за миг до того, как мертвец выкатился из самолета и канул во тьму. Самолет продолжал подниматься, и вскоре тело Макви проскользнуло мимо Джентри и исчезло в ночи. Тело Перини было пристегнуто к сиденью, а труп Дулина по-прежнему болтался в страховочной сетке.
В живых оставались только Джентри и Барнс.
Корт держал полуавтоматическую винтовку в правой руке, а левой вцепился в сетку над ящиками. Перчатка врезалась в пальцы, и он знал, что долго так не продержится. Он скреб по настилу пятками ботинок, пытаясь ослабить давление на руку, но угол подъема становился все круче.
Оставались считаные секунды до падения с рампы.
Но у Джентри еще был последний шанс. Он поднял винтовку Маркхэма над ящиками и выпустил длинную очередь в Барнса. Пули попали в нагрудную пластину бронежилета, так что голова Барнса откинулась назад и стукнулась о переборку с достаточной силой, чтобы он лишился сознания. Угол наклона самолета достиг сорока пяти градусов, и раненый Барнс не удержался; он упал на колени и покатился по полу к заднему люку.
Для Джентри это была единственная возможность покинуть гибнущий самолет, и он не хотел упустить ее. Он отпустил грузовую сетку и с силой оттолкнулся вправо подошвами и коленями. В прыжке он ухватил бесчувственного человека за ремни на ранце, и они вместе выпали в ночное небо через открытый люк.
Джентри сцепил руки вокруг Барнса и скрестил ноги за его спиной. L-100 над ними почти моментально скрылся из виду, и рев двигателей сменился воем ветра.
Корт кряхтел и стонал от усилий держаться как можно крепче. Он не смел тянуться к вытяжному кольцу парашюта. Если он потеряет свою непрочную хватку, то больше никогда не обретет ее в черном ночном небе. Он был почти уверен, что это снаряжение снабжено автоматическим устройством активации CYPRES, которое выпустит резервный парашют через двести метров, если владелец по-прежнему будет находиться в свободном падении.
Джентри и его несостоявшийся убийца падали, переворачиваясь в холодной темноте.
Одной рукой Корт нащупал на плечевой лямке парашюта место, за которое было удобно ухватиться, поэтому он отпустил вторую руку, чтобы найти такое же место с другой стороны. В этот момент он услышал однотонный гудок, продолжавшийся менее секунды.
Затем сработал резервный парашют.
Корт держался одной рукой. Этот парашют не был предназначен для двоих людей, один из которых дергается и тянет, стараясь держаться покрепче, поэтому они все равно падали слишком быстро и притом вращались как на карусели. Это продолжалось еще несколько секунд, прежде чем Джентри начал блевать от головокружения. Падать было уже недалеко, но рвота сменилась сухими спазмами еще до того, как они врезались в землю.
Приземление Корта было смягчено точным падением на человека с парашютом. Он проверил состояние агента, который приземлился на спину, да еще и с лишним человеком в нагрузку. Пульса не было.
Оказавшись на твердой земле, Джентри совладал с разбушевавшимся желудком, ощупал бедро и на мгновение скривился от боли, но потом достаточно оправился, чтобы сесть. Первые проблески рассвета, брезжившие слева от него, указывали направление на восток.
Разобравшись со сторонами света, он оценил обстановку. Он находился на ровной земле, примерно в центре пологой долины. Невдалеке слышалось журчание ручья, а где-то дальше блеяли козы. Мертвый агент валялся как сломанная кукла, резервный парашют хлопал за ним на холодном предутреннем ветру. Корт обыскал его снаряжение и нашел медпакет в набедренном кармане.
Сидя на траве, Корт как мог постарался обезболить и перебинтовать рану в темноте. Он предполагал, что ему предстоит долгая прогулка до границы, и хотел подлатать ногу так, чтобы выдержать путь. Это была чистая сквозная рана, не задевшая крупные сосуды и не причинившая ортопедического ущерба, — почти не о чем беспокоиться, если с самого начала правильно обработать ее и не возражать против нескольких дней или недель болезненного дискомфорта. Когда тело Джентри и его разум вспомнили хаос последних пяти минут, к его горлу вновь подступил комок желчи.
Потом он встал и медленно пошел на север, в сторону Турции.
Фицрой сидел напротив Ллойда на диване в своем кабинете. Даже когда пожилой мужчина слушал собеседника по спутниковой связи, он не сводил гневного взгляда с молодого юриста.
— Ясно, — сказал Фицрой в трубку. — Спасибо.
Он закончил вызов и аккуратно положил телефон на стол перед собой. Ллойд с надеждой взирал на него, но Фицрой прервал гляделки и хмуро уставился на ковер.
— Похоже, все мертвы, — буркнул он.
— Кто умер? — со сдержанным оптимизмом поинтересовался Ллойд.
— Все, кроме пилотов. Мне сказали, на самолете была изрядная потасовка. Кортленд не собирался просто так уходить в мир иной, и здесь нечему удивляться. Пилот нашел тела двух из моих людей на борту, четверо остальных исчезли. Кровь на полу, стенах и потолке; более пятидесяти пулевых пробоин в фюзеляже.
— Моя фирма компенсирует ваши убытки, — деловито сказал Ллойд и кашлянул. — Но они не нашли тело Джентри? Он мог выжить?
— Судя по всему, нет. Потеряно много оружия и снаряжения, самолет долго летел с открытой грузовой рампой. Среди пропавших вещей числится парашют, но нет причин полагать…
— Если наша цель не обнаружена, и если у него были шансы спрыгнуть за борт с парашютом, то я едва ли смогу убедить нигерийцев, что дело сделано, — перебил Ллойд.
— Он был один против первоклассной группы из пяти человек, бывших бойцов канадского спецназа. Ясно, что я выполнил свою часть сделки. Теперь я любезно прошу вас сделать то же самое. Перестаньте угрожать членам моей семьи.
Ллойд пренебрежительно махнул рукой.
— Абубакир потребует доказательств. Он хочет голову Джентри в ящике со льдом.
— Черт возьми, парень, — я сделал, как мне было сказано! — Фицрой был рассержен, но он больше не опасался за свою семью. Вскоре после прибытия Ллойда сэр Дональд позвонил своему сыну, велел ему собрать жену и детей и немедленно отправляться на вокзал Сент-Панкрас, чтобы успеть на второй утренний поезд «Евростар» во Францию. В этот момент они должны были обустраиваться на семейной летней вилле к югу от пляжей Нормандии. Фицрой был уверен, что люди Ллойда не найдут их там.
— Да, вы сделали, как вам было сказано. И вы будете продолжать в том же духе. В моем офисе сидит очень тихий, но чрезвычайно зловещий нигериец, который не будет довольствоваться только моими заверениями. Мне нужно, чтобы вы уточнили траекторию полета этого транспортного самолета, а потом мне понадобится группа для расследования…
Спутниковый телефон, лежавший на столе Фицроя, издал характерный сигнал из двух пронзительных коротких звонков. Сэр Дональд посмотрел на телефон и моментально повернулся к Ллойду.
— Это он, — сказал Ллойд, реагируя на очевидное потрясение собеседника.
— Это его звонок.
— Тогда ответьте и включите динамик, чтобы я слышал.
Фицрой пересек комнату и нажал кнопку на скрытой консоли в его столе.
— «Челтенхэм Секьюрити», — прозвучал отдаленный голос. Слова перемежались с затрудненным дыханием. — И это вы называете спасательной операцией?
— Рад слышать твой голос. Что произошло?
Ллойд быстро достал блокнот из своего чемоданчика.
— Я собирался спросить то же самое.
— Ты ранен?
— Как-нибудь выживу. Но не благодаря эвакуационной группе, которую ты прислал за мной.
Фицрой посмотрел на Ллойда. Молодой американец что-то написал в своем блокноте и поднял его.
— Сынок, я слышал о вашей стычке от выживших пилотов. Эти люди не были моими кадровыми служащими. Просто группа наемников, которые однажды поработали на меня. Мне нужно было срочно найти кого-то после того, как поляки из первой эвакуационной группы вышли из игры.
— Из-за того, что случилось в Ираке?
— Да. Весь сектор стал запретной зоной после твоего вчерашнего маленького представления. Поляки отказались продолжать работу. Люди, которых я послал вместо них, давали понять, что за деньги они готовы на любую работу, несмотря на риск. Очевидно, кто-то успел добраться до них и подкупить в последний момент.
— Кто?
— Мои источники утверждают, что нигерийский президент Джулиус Абубакир охотится за твоей головой.
— Откуда он знает, что я ликвидировал его брата?
— Без сомнения, благодаря твоей репутации. Ты достиг положения, когда некоторые задания настолько сложны или затрагивают такие высокие интересы, что только твое имя приходит на ум.
— Вот дерьмо, — тихо сказал голос на другом конце линии.
— Где ты? — спросил Фицрой. — Я могу прислать другую команду, чтобы забрать тебя.
— Ну уж нет.
— Послушай, Корт, я могу помочь тебе. Абубакир через несколько дней покидает свой пост. Он уйдет с невообразимыми богатствами, но его власть и его возможности будут ограничены, когда он станет обычным гражданином. Опасность, которая тебе сейчас угрожает, скоро пройдет. Позволь мне вытащить тебя и присмотреть за тобой до тех пор.
— Я и сам могу уйти с радара. Позвоните мне, когда у вас будет больше информации об этих охотниках за моей головой. Не пытайтесь меня найти: это бесполезно.
Связь прервалась. Ллойд захлопал в ладоши.
— Хорошо сыграно, сэр Дональд, — похвалил он. — Вполне себе представление. Ваш человек ничего не заподозрил.
— Он доверяет мне, — сердито отозвался Фицрой. — В течение четырех лет он имел все основания считать меня своим другом.
Американский юрист оставил без внимания его расстроенные чувства.
— Куда он может направиться?
Сэр Дональд откинулся на спинку дивана и провел ладонью по лысой голове. Потом он вдруг оживился.
— Двойник! Вам нужна голова в ящике со льдом? Я могу доставить вам такое удовольствие! Откуда Абубакир сможет узнать разницу?
Ллойд покачал головой.
— Две недели назад, еще до того, как президент потребовал от нас убить Джентри, он запросил всю разведывательную информацию по Серому Человеку. У меня, по такому случаю, имелись фотографии, модели зубного ряда, полная история и так далее. Я направил все это ему в надежде, что этот сукин сын просто убьет Джентри своими силами до покушения на его брата. Абубакир знает лицо вашего человека. Мы не можем использовать чье-то тело или даже голову в качестве адекватной замены.
Фицрой медленно наклонил голову.
— Откуда, черт побери, вы могли завладеть этой информацией?
Ллойд довольно долго размышлял над ответом. Он снял шерстинку, прилипшую к его безупречным брюкам.
— До переезда в Париж на службу в «Лоран Групп» мы с Серым Человеком работали вместе.
— Вы из ЦРУ.
— Был в прошлом. Определенно, все это осталось позади. Боюсь, в патриотизме нет денежного содержания.
— Зато есть деньги для охоты на патриотов и угроз чужим детям?
— Так получается, что это хорошие деньги. Мир вообще странное место. Когда я еще работал в управлении, то скопировал личные файлы. Я планировал использовать их в качестве разменной монеты, если бывшие коллеги пристроятся у меня на хвосте. Лишь по благоприятной случайности эти документы оказались полезными в моей нынешней должности. — Ллойд встал и начал расхаживать по кабинету Фицроя. — Мне нужно знать, где сейчас находится Джентри, куда он направляется и что он обычно делает, когда уходит в укрытие.
— Когда он уходит в укрытие, то просто исчезает. Так что можете попрощаться с вашим природным газом. Серый Человек не появится на чьих-либо радарах в течение нескольких месяцев.
— Это неприемлемо. Мне нужно получить от вас какие-то сведения о Джентри, — любую информацию, которая мне не известна. Когда он работал на нас, то был настоящим автоматом. Ни друзей, ни членов семьи, до которых ему было бы хоть какое-то дело. Ни любовницы, согревающей постель долгими ночами после работы. Его административный файл — скучнейшее чтение, какое только можно представить. Ни слабостей, ни пороков. Теперь он стал старше; несомненно, у него появились личные связи и склонности, которые позволят нам вычислить его следующий шаг. Если вы можете мне что-то рассказать, — не важно, насколько банальное, — то я воспользуюсь этим, чтобы выманить его наружу.
Фицрой улыбнулся краешком рта. Он ощущал отчаяние в голосе молодого собеседника.
— Ничего, — ответил он. — Вообще ничего. Мы общаемся по неотслеживаемому спутниковому телефону и по электронной почте. Если у него есть дом, женщина или тайная семья, то я не знаю, где их искать.
Ллойд подошел к окну за столом Фицроя. Англичанин оставался на диване и наблюдал за незваным гостем, как будто сам Фицрой был посетителем, а Ллойд — владельцем «Челтенхэм Секьюрити».
Американец вдруг развернулся к нему.
— Вы можете предложить ему работу! Легкую работу за большие деньги. Конечно, он не откажется от простого задания с высокой оплатой. Отправьте его на новую миссию, а я подготовлю засадную команду.
— Проклятье, неужели вы думаете, что ему бы удалось так долго прожить на идиотской погоне за прибылью? Сейчас он не испытывает интереса к деньгам. Он занят тем, что старается слиться с окружающей обстановкой. У вас был шанс убрать его, но вы провалились. Теперь уезжайте к себе и зализывайте раны, но оставьте в покое меня и мою семью!
Фицрой заметил, как по лицу Ллойда прошла нервная судорога, постепенно сменившаяся улыбкой.
— Что ж, если бесполезно пользоваться слабостью Джентри, чтобы выманить его, то мне придется воспользоваться вашими слабыми сторонами, — он достал из кармана телефон и улыбнулся Фицрою, когда сказал в трубку: — Заберите Филиппа Фицроя и его семью. Они находятся в летнем коттедже в Нормандии. Отвезите их в Шато Лоран.
Фицрой поднялся на ноги.
— Ты, гребаный ублюдок!
— Виновен по всем статьям, — своим тоном Ллойд насмехался над английской чопорностью. — Мои соратники будут удерживать вашего сына и членов его семьи в уединенном поместье, которым «Лоран Групп» владеет в Нормандии. О них будут заботиться вплоть до удовлетворительного разрешения проблемы. Вы свяжетесь с Серым Человеком и назовете ему место их содержания. Вы скажете, что нигерийцы держат в заложниках вашего единственного ребенка, его обожаемую жену и двух милых маленьких дочерей. Скажите ему, что эти чернокожие дикари пообещали изнасиловать мамочку и убить остальных через три дня, если вы не выдадите, где скрывается ваш наемник.
— И какой толк может быть от этого?
— Я знаю Джентри. Он предан, как щенок. Даже если его несколько раз пинали ни за что, он будет до смерти защищать хозяина.
— Не будет.
— Будет. Он возьмет на себя спасательную миссию. Он поймет, что полиция бессильна, и он перевернет небо и землю, чтобы попасть во Францию. Видите ли, сэр Донни, компас Корта Джентри никогда не указывал на истинный север. Да, он профессиональный убийца, но все его операции, — как под началом ЦРУ, так и в частной практике, — были направлены против тех, кого он считает достойными внесудебной казни. Террористы, мафиозные доны, наркоторговцы, всевозможные злодеи. Корт убийца, но он считает себя орудием правосудия, блюстителем справедливости. Это его изъян и его слабость. И она станет причиной его конца.
Фицрой знал о Корте Джентри примерно то же самое, что услышал. Логика Ллойда была вполне здравой, но он все же попытался воззвать к чувствам молодого солиситора[61].
— Вам не нужно вовлекать в это дело мою семью. Я сделаю все так, как вы хотите. Я уже доказал вам это. Вам не нужно задерживать их, чтобы я сказал Джентри, что моя семья находится в заложниках.
Ллойд небрежно отмахнулся от предложения сэра Дональда.
— Мы отлично позаботимся о них. Но если вы попытаетесь обмануть меня и провернуть любую хитроумную уловку, то у меня будет средство влияния, не так ли?
Фицрой встал и пошел к Ллойду — медленно и с угрожающим видом. Хотя он был почти на тридцать лет старше американского юриста, бывший разведчик обладал гораздо более массивным телосложением. Ллойд попятился.
— Мистер Лири и О’Нил, вы не могли бы войти? — позвал он.
Фицрой дал отгул своей секретарше и находился один на рабочем месте. Но Ллойд привел своих подручных. Двое мужчин спортивного вида вошли в кабинет и встали у двери. Один был белокожим и рыжеволосым, около сорока лет на вид, в простом деловом костюме, который слегка топорщился у бедра, будто там был спрятан пистолет. Второй был постарше, около пятидесяти лет, с седеющим армейским ежиком волос на голове. Его пиджак свободно болтался на туловище, намекая на целый арсенал, скрытый под полами.
Фицрой мог распознать наемных громил с первого взгляда.
— Ирландские республиканцы, — заметил Ллойд. — Ваши старые враги, хотя не думаю, что мы предоставим им свободу действий в этом отношении. В следующие несколько дней мы будем часто встречаться друг с другом. Нет никаких причин, чтобы наши сердечные отношения превратились в нечто иное.
Прошедшим летом Клэр Фицрой исполнилось восемь лет. Но сейчас стоял конец ноября, и она со своей сестрой-близняшкой Кэтрин должна была оставаться в серой сырости лондонской непогоды и осеннего холода без каких-либо поблажек в учебном распорядке. Каждое утро ранняя прогулка в начальную школу на Норт-Одри-стрит, потом внеклассные занятия и трижды в неделю — фортепианные уроки для Клэр и вокальные уроки для Кэт. В выходные дни — с мамой по магазинам, либо с папой, — дома или на футбольном матче. Каждые две недели одна из девочек приглашала подругу на «пижамную вечеринку», и, пока унылые осенние небеса сменялись сухими и более унылыми зимними небесами, мысли и мечты Клэр все чаще обращались к Рождеству.
Рождество они всегда встречали во Франции, в летнем доме ее отца неподалеку от Байё в Нормандии, — как раз напротив их лондонского дома по ту сторону Ла-Манша. Клэр предпочитала Нормандию Лондону и представляла себя будущей фермершей. Поэтому для нее стало приятным сюрпризом, когда директор школы зашел в класс для девочек сразу же после переклички и вызвал Клэр и Кэти к себе в кабинет. «Пожалуйста, девочки возьмите с собой учебники и все остальное, — сказал он. — Прошу прощения за неожиданное вторжение, миссис Уилинг. Можно продолжать урок».
Отец ждал их в кабинете директора. Он взял девочек за руки и отвел их к такси, ожидавшему на улице. Поскольку сам он водил «Ягуар», а мама ездила на «Саабе», девочки не имели понятия, куда они направляются. Мама сидела на широком и длинном заднем сиденье такси; как и отец, он выглядела серьезной и отстраненной.
— Девочки, у нас короткий отпуск. Мы едем в Нормандию на поезде «Евростар». Нет, нет… не глупите, ничего страшного не случилось.
В поезде девочкам не сиделось на месте. Родители тихо беседовали друг с другом, оставив Кэти и Клэр сломя голову носиться взад-вперед по вагону. Клэр услышала, как папа позвонил дедушке Дональду по мобильному телефону. Он говорил тихим и сердитым голосом, каким еще никогда не пользовался в разговорах с дедушкой. Она оставила сестру одну прыгать по вагону на одной ножке. Клэр смотрела на озабоченное лицо отца, слышала горечь в его голосе, а его слова было невозможно истолковать иначе как гнев и досаду.
Папа захлопнул телефон и обратился к маме.
Маленькая Клэр видела своего отца таким расстроенным лишь однажды, когда тот накричал на водопроводчика, чинившего умывальник в их лондонском таунхаусе. Водопроводчик сказал маме что-то такое, отчего ее лицо сделалось красным, как помидор.
Ей хотелось плакать, но она не показывала виду.
Клэр со своей семьей вышла из «Евростар» в Лилле, где они пересели на поезд западного направления и поехали в Нормандию. К полудню они уже были в коттедже. Кэти помогла маме помыть свежую кукурузу на обед. Клэр сидела на кровати в комнате наверху и смотрела на подъездную дорожку и на отца, который расхаживал по гравию и говорил по мобильному телефону. Иногда он клал руку на дощатую ограду сада.
Гнев и ожесточенность отца вызывали у нее сосущую пустоту в животе.
Ее сестра находилась внизу, все такая же несведущая и беззаботная. Клэр считала Кэти менее зрелой, несмотря на их одинаковый возраст.
Папа наконец положил телефон в карман, поежился от холода и повернулся к дому. Он успел сделать лишь несколько шагов, когда за ним остановились два коричневых автомобиля. Он развернулся, когда оттуда начали быстро выходить незнакомые люди. Клэр насчитала шестерых; все здоровенные, в кожаных куртках разного цвета и фасона. Первый из них с улыбкой протянул руку, и папа пожал ее.
Остальные мужчины собрались вокруг ее отца и на дорожке к коттеджу. Тот смотрел, как они проходят мимо, и на мгновение Клэр увидела выражение его лица, где первоначальное недоумение сменилось замешательством, переходящим в ужас. Клэр вскочила на ноги.
А когда все шестеро мужчин, как один, сунули руки под куртки и достали большие черные и серебристые пистолеты, восьмилетняя Клэр Фицрой закричала.
Курту Ригелю шел пятьдесят второй год, и он был таким высоким, светловолосым и широкоплечим, как подразумевало его немецкое имя. Он присоединился к «Лоран Групп» семнадцать лет назад после выхода в отставку из немецкого бундесвера и поднялся по служебной лестнице от заместителя директора по безопасности в гамбургском филиале через полдюжины зарубежных должностей в странах третьего мира, с каждым разом все более нищих и опасных для жизни, до поста вице-президента отдела по управлению угрозами для безопасности (ОУУБ) в парижской штаб-квартире корпорации. Это был длинный титул, — претенциозная вывеска, скрывавшая простое объяснение его работы.
Ригель был тем человеком, к которому обращались, если заказчику нужно было сделать что-то плохое. Незаконные обыски, команды взломщиков, группы корпоративного шпионажа, специалисты по медийной дезинформации. Даже профессиональные убийцы. Когда агенты Ригеля приходили в ваш офис, это означало, что либо они собираются помочь вам избавиться от трудной проблемы, либо вы сами являетесь трудной проблемой, и кто-то прислал их избавиться от вас.
Руководство «департаментом темных дел» практически гарантировало, что Ригель не поднимется выше по корпоративной лестнице. Никому не хотелось командовать парадом и быть главным рубщиком голов при свете дня. Но Ригель ничего не имел против стеклянной крыши над головой. Напротив, он рассматривал свою должность практически как вассальную собственность и выстроил вокруг себя целую династию экспертов по безопасности. За четыре года на посту президента ОУУБ его агенты устранили трех политических кандидатов в Африке, трех борцов за права человека в Азии, колумбийского генерала, двух журналистов-расследователей и около двадцати сотрудников «Лоран Групп», которые по той или иной причине не смогли вытянуть ответственные задания. Лишь один человек в «Лоран Групп» знал обо всех тайных операциях; Ригель жестко разделил и изолировал должностные полномочия своих подчиненных, а вышестоящие лица корпорации достаточно хорошо разбирались в его тактике и понимали, что не хотят знать ничего сверх необходимого.
Если возникали проблемы, то вызывали Ригеля. Когда проблемы исчезали, Ригель получал тихие благодарности и вознаграждение.
Это делало Курта Ригеля чрезвычайно могущественным человеком.
Офис в парижской штаб-квартире, обшитый тиковым деревом, вполне устраивал его. Как и сам Ригель, кабинет был большим и светлым, основательно обустроенным, но тихим и почти неприметным между отделами промышленного шпионажа и IT-индустрии в южном крыле городского комплекса «Лоран Групп». На стенах его кабинета было развешано более полудюжины охотничьих трофеев. На Монмартре жил таксидермист, который фактически зарабатывал себе на жизнь с помощью африканских сафари и канадских экспедиций Курта. Головы носорога, льва, лося и оленя-вапити пустыми глазами смотрели на посетителей со своих настенных креплений.
Именно здесь он ежедневно в пять вечера тренировался. Около сотого приседания, когда он весь вымок от пота, чирикнул сигнал внешней линии связи. Несколько линий он мог игнорировать, пока не закончит упражнение, но это был шифрованный номер «горячей линии», и он почти с утра ожидал этот звонок.
Он взял полотенце, подошел к письменному столу и включил микрофон громкой связи.
— Ригель слушает.
— Добрый день, мистер Ригель. Это Ллойд из юридического отдела.
Ригель отхлебнул из бутылочки с витаминным раствором и уселся на краю стола.
— Ллойд из юридического отдела. Чем могу быть полезен?
Голос Ригеля напоминал звучный рык артиллерийского офицера, которым он когда-то был.
— Мне сказали, что вы будете ожидать моего звонка.
— Со мной связался сам генеральный директор, не более и не менее. Марк Лоран лично велел сосредоточить все усилия на вашем проекте. Он также рекомендовал обеспечить вас мускулами и специалистом по связи. Надеюсь, что мой техник и команда бывших вояк из Белоруссии помогли разрешить ваше затруднение.
— Да, благодарю вас. Техник сейчас со мной. Ваши вояки находятся во Франции и делают то, что им приказано.
— Хорошо. Марк Лоран впервые лично позвонил мне и попросил уделить особое внимание этой операции. Я заинтригован. Неужели ребята из юридического отдела влипли в крупные неприятности?
— Да. В общем, ради блага компании этот вопрос нужно побыстрее снять с повестки дня.
— Тогда не тратьте ни секунды понапрасну. Что еще я могу предложить, кроме той группы, которую направил вам?
Ллойд выждал паузу.
— Мне не хотелось бы шокировать вас, но нам нужно срочно убить человека, — медленно произнес он.
Ригель промолчал.
— Вы на линии?
— Я жду, когда вы скажете что-нибудь шокирующее.
— Надо понимать, вы раньше занимались этим?
— В отделе по управлению рисками мы предпочитаем говорить, что к любой проблеме можно подходить двумя способами. Проблема может быть терпимой или устранимой. Если проблема остается терпимой, мистер Ллойд, то мой телефон не звонит.
— Вы знакомы с лагосским контрактом на природный газ? — поинтересовался Ллойд.
— Я подозревал, что это связано с фиаско в Нигерии, — моментально ответил Ригель. — Ходили слухи, что какой-то тупой юридический советник забыл сделать вычитку контракта, и нигерийцы вставили нам пистон на десятимиллиардной сделке, в которую мы уже вложили двести миллионов. У меня было ощущение, что со мной свяжутся по этому поводу.
— Да, но все обстоит несколько сложнее, чем вы полагаете.
— Мне это не кажется таким уж сложным. Дайте адрес этого несчастного юриста, и мы представим дело как стопроцентное самоубийство. Тупой ублюдок должен был бы иметь представление о чести и лично покончить с собой, но нельзя же ожидать такой лояльности от стряпчего. Только без обид, мистер Ллойд из юридического отдела.
— Нет! Нет, Ригель, вы неправильно поняли. Нам нужно убить другого человека.
Ригель вежливо кашлянул.
— Тогда продолжайте.
Ллойд рассказал вице-президенту ОУУБ об убийстве Исаака Абубакира и об отказе президента подписать исправленный контракт без физических доказательств смерти убийцы его брата. Курт презрительно фыркнул.
— Мы ложимся в постель с этими диктаторами, а потом удивляемся, что они хватают нас за яйца, — его английский был безупречным, но пересыпанным американскими идиомами. Он уселся за стол, взял ручку и подтянул к себе блокнот по кожаной поверхности стола. — Итак, нам нужно опознать убийцу и избавиться от него?
— Он уже опознан.
— То есть, вам нужно просто ликвидировать его? Признаться, после звонка мистера Лорана я ожидал чего-то более сложного.
— Разумеется. Но дело в том, что этот убийца не так уж прост.
— Вся трудность с частными киллерами заключается в опознании их личности. Если вам известно, кто он такой, я найду и прикончу его в течение двадцати четырех часов.
— Это было бы идеально.
— То есть, если речь не идет о Сером Человеке. Он на пару зарубок выше остальных.
Ллойд промолчал. После долгого ожидания, Ригель сказал в микрофон:
— Значит, вот оно как? Мы
— Это будет проблемой?
Настала очередь Ригеля сделать паузу.
— Безусловно, это осложнение, — наконец ответил он. — Но все-таки не проблема. Он чрезвычайно хорошо маскируется, отсюда и его прозвище. Его трудно найти, но преимущество в том, что у него нет причин ожидать нашего внимания к нему.
Ллойд снова погрузился в молчание.
— Или они есть?
— Вчера вечером я организовал покушение на него. Оно сорвалось, и он выжил.
— Сколько людей он убил?
— Пятерых.
— Идиот.
— Мистер Ригель, Серый Человек не идиот. Его биография показывает…
— Это не он идиот, а вы! Чертов законник, который пытается организовать покушение на величайшего в мире убийцу! Без сомнения, это была какая-то плохо спланированная, сляпанная на коленке и бездарно исполненная катастрофа, а не операция! Вам следовало немедленно обратиться ко мне. Теперь он будет настороже в ожидании нового покушения с любой стороны.
— Я все же не идиот, Ригель. Мне удалось взять под опеку его куратора. Я убедил его, чтобы он помог нам определить, где находится Джентри.
— Кто такой Джентри?
— Кортленд Джентри — это Серый Человек.
Ригель выпрямился за столом и расправил плечи.
— Откуда вам известна его личность?
— У меня нет полномочий говорить об этом.
— Кто его куратор? — Ригелю не нравилось быть получателем, а не источником подобной информации в «Лоран Групп». То обстоятельство, что какой-то дерьмовый американский барристер делится чрезвычайно секретной информацией, словно газетными сплетнями, заставляло Ригеля сжимать кулаки от гнева.
— Его куратора зовут Дональд Фицрой. Он британец, ведет дела в Лондоне и даже выполняет кое-какие наши заказы…
Ригель еще крепче сжал мощные кулаки.
— Только не говорите мне, мистер Ллойд из юридического отдела, что вы
— Так и есть. Кроме того, его сын вместе с членами семьи задержан и находится в поместье «Лоран Групп» в Нормандии.
Ригель сгорбил массивные плечи и обхватил голову руками. Через несколько секунд он посмотрел на микрофон.
— Меня недвусмысленно уведомили о том, что
— Все верно.
— Могу я начать с небольшого совета?
— Это было бы превосходно.
— Мой совет, мистер Ллойд из юридического отдела, состоит в том, чтобы вы извинились перед сэром Дональдом за тягчайшее недоразумение, освободили его вместе с членами его семьи, вернулись к себе домой, сунули в рот ствол пистолета и вышибли себе мозги к чертовой матери! Задержание Фицроя было огромной ошибкой.
— Тогда вы можете обойтись без этого совета и попросту предоставить мне больше людей. На данный момент мне неизвестно, где находится Серый Человек, но я знаю, куда он направится. Фицрой пошлет его в Нормандию. Он будет двигаться по суше с востока на запад. Пока я не знаю, где находится его исходный пункт, но если вы окажете мне достаточную поддержку, то я расставлю людей по всей Европе и буду охотиться на него по мере приближения.
— Почему он должен отправиться в Нормандию? Ради спасения семьи Фицроя?
— Вот именно. Ему сообщили, что нигерийцы похитили их и будут удерживать до тех пор, пока Фицрой не выдаст его голову. Он возьмет на себя разрешение этой проблемы.
Ригель побарабанил пальцами по крышке стола.
— Я согласен с вашей оценкой. Он имеет репутацию рыцаря в сияющих доспехах и не станет доверять французским властям.
— Совершенно верно. От вас мне требуется группа внешнего наблюдения и группа ликвидации. Сейчас ваша минская бригада охраняет его семью во Франции, но мне бы хотелось получить труп Джентри до его появления в Нормандии, так как время имеет критический характер.
— Это Серый Человек. Вам понадобится больше ресурсов.
— Что вы предлагаете? Я имею в виду, кроме пожелания, чтобы я покончил с собой.
Ригель посмотрел на дальнюю стену своего кабинета. Голова кабана, обрубленная по плечи, уставилась на него в ответ.
— Для выполнения задачи в поставленный срок мне понадобится сотня наблюдателей.
— Вы готовы обеспечить сотню специалистов по наружной слежке?
— Мы называем их агентами слежения.
— Как вам угодно. Вы можете это обеспечить?
— Разумеется. И вам понадобится не менее дюжины команд убийц-охотников, распределенных по вероятному пути его следования, координируемых из командного центра и получивших указание на совместный поиск и уничтожение цели.
В голосе Ллойда чувствовалось изумление масштабом предлагаемой операции.
— Не менее двенадцати команд?
— Конечно же, речь не идет о сотрудниках компании. Слишком высока вероятность наводки на «Лоран Групп». Нет, нам нужны иностранные агенты из «неведомых стран», как любят говорить американцы. Жесткие люди, мистер Ллойд из юридического отдела, если вы понимаете, что я имею в виду. Жесткие люди, привыкшие к жесткой работе, когда других решений не остается.
— Вы говорите о наемниках.
— Вовсе нет. Серый Человек либо уклонялся от столкновения, либо разделывался с каждой шайкой наемных убийц, нанятых для его устранения в прошлом. Нет, для полной уверенности нам нужны готовые полевые подразделения. Команды государственных убийц.
— Не понимаю. О каких государствах идет речь?
— У нас есть филиалы в восьмидесяти странах по всему свету. У меня добрые отношения с руководителями внутренней безопасности в десятках стран третьего мира. Эти люди располагают многочисленным спецназом для борьбы с внутренними беспорядками и зарубежными агентами влияния в своих странах.
Ригель помедлил, обдумывая свой план.
— Да, я свяжусь со своими коллегами из правительственных структур в странах третьего мира, где мне смогут подобрать крутых парней без малейших моральных принципов. Я проведу переговоры, и через полдня, начиная с этого времени, в воздух поднимется дюжина служебных реактивных самолетов. Каждый из них будет упакован самыми плохими парнями с самыми большими пушками, и перед каждой группой будет поставлена одна и та же задача. Все они будут соперничать за возможность убить Серого Человека.
— Что-то вроде соревнования?
— Вот именно.
— Невероятно…
— Мы уже делали так раньше. Конечно, не в таких масштабах, но в прошлом у нас были причины для того, чтобы несколько команд соперничали друг с другом ради достижения одной цели.
— И все-таки я не понимаю. Почему эти правительства будут помогать нам?
— Не правительства как таковые, а секретные службы. Вы можете представить, какой вклад может внести премия в двадцать миллионов долларов, пополнившая казну тайной полиции, — скажем в Албании, — в обеспечение стабильности и безопасности государства? Или для угандийской армии? Или для управления внутренней разведки Индонезии? Эти организации время от времени действуют независимо от своих государственных лидеров, когда это выгодно для них и для страны в целом. Мне известно, в каких странах аппарат внутренней безопасности санкционирует убийства за деньги для своих людей; в этом нет никаких сомнений.
— Я понял, — ответил Ллойд после затянувшейся паузы. — Эти спецслужбы не беспокоятся насчет американского возмездия. Они знают, что ЦРУ не будет охотиться на убийц Серого Человека.
— Ллойд, победители сами могут обратиться в ЦРУ и выторговать себе дополнительное вознаграждение от американцев. В Лэнгли уже долгие годы хотят добраться до Серого Человека. Вы же знаете, что он убил четырех сотрудников управления?
— Да, знаю. Мне нравится ваш план. Но можем ли мы сделать все это тихо и без огласки? Я имею в виду, без негативного влияния на имидж «Лоран Групп»?
— Мой отдел имеет зарегистрированные подставные компании; они созданы для отрицания вины на основании неосведомленности о последствиях. Мы пользуемся летными экипажами «Лоран Групп», когда организуем рейсы под прикрытием этих компаний с целью проникновения групп ликвидаторов на континент вместе с их оружием и боеприпасами. Это обходится дорого, но Марк Лоран дал мне инструкции добиваться успеха любыми средствами.
Связи Ригеля с руководством корпорации были неопровержимыми, но политическое чутье Ллойда требовало, чтобы он утвердил свою позицию.
— Я остаюсь руководителем операции, — напомнил он. — Я буду координировать передвижение наблюдателей и стрелковых групп. Ваша задача — обеспечить меня этими ресурсами.
— Согласен. Я организую наше маленькое соревнование, расставлю всех по местам и передам вам оперативное управление группами. Держите меня в курсе дел и не мешкайте, если понадобится мой совет. Я охотник, Ллойд. Охота на Серого Человека среди европейских улиц будет лучшей охотничьей экспедицией в моей жизни, — он помедлил. — Но мне жаль, что вы так нехорошо вляпались с Фицроем.
— Предоставьте это мне.
— Разумеется, я так и сделаю. Сэр Дональд и его семья — это ваша проблема, а не моя.
— Не вижу никаких проблем.
Джентри был вынужден признать, что удача еще не совсем покинула его. Не прошло и одного часа, пока он хромал на север, направляясь к границе с Турцией, как его подобрал патруль курдской полиции. Курды в северном Ираке любят американцев, особенно американских солдат. Теперь, судя по его изорванной униформе и характеру ранений, они посчитали его бойцом одной из групп американского спецназа. Разумеется, Корт не собирался разубеждать их в этом. Они отвезли его в Мосул, отмыли дочиста и наложили новую повязку на простреленную ногу в клинике, построенной американцами. Через семь часов после того, как он выпрыгнул из заднего люка самолета без парашюта за спиной, американский убийца в отглаженных брюках и хлопчатобумажной рубашке садился на борт коммерческого самолета, вылетавшего в Тбилиси.
Такой поворот к лучшему не был обусловлен только удачей. Один из запасных планов Корта заключался в самостоятельной эвакуации из Ирака, и при подготовке к такой возможности он вшил в штанины брюк фальшивый паспорт с турецкой и грузинской визой, немного наличности и другие необходимые документы.
Конечно, время от времени Корту везло, но он не полагался на это. Без подготовки он был бы ничем и никем.
После прохождения грузинской таможни с канадским паспортом на имя независимого журналиста Мартина Болдуина, он купил авиабилет в Чехию, в Прагу. Во время пятичасового перелета он выспался в полупустом салоне и приземлился в аэропорту Рузине в начале одиннадцатого утра.
Корт знал Прагу как свои пять пальцев. Когда-то он работал здесь и часто пользовался пригородными районами для временного укрытия. После поездки в такси и на метро он прогулялся по булыжной мостовой в Староместском районе и снял крошечную комнату в мансарде гостиницы, расположенной в четверти мили от Влтавы. После долгого горячего душа он уселся перебинтовать бедро, когда запищал спутниковый телефон, лежавший в его рюкзаке.
Джентри проверил телефон, убедился в том, что звонит Фицрой, и продолжил обрабатывать огнестрельную рану.
Джентри испытывал вполне понятное раздражение по поводу эвакуационной группы, решившей ликвидировать его. Он не допускал возможности, что сэр Дональд мог отдать своим людям личный приказ о его убийстве. Но он был рассержен, поскольку операция Фицроя оказалась скомпрометированной до такой степени, что нигерийцы смогли внедриться в текущий процесс и почти смогли стать его палачами. Фицрой резко возражал против убийства Абубакира после смерти заказчика, и теперь Джентри гадал, не специально ли сэр Дональд выбрал такую продажную группу наемников для эвакуации, чтобы выказать свое неодобрение.
Организованная структура поддержки агентов, созданная Фицроем, называлась «Сетью», и эта «Сеть» была единственным страховочным тросом для Джентри во время полевых операций. Она состояла из практикующих врачей, которые могли оказать помощь раненому человеку, лицензированных частных пилотов, которые могли принять на борт безбилетного пассажира, не обращая внимания на его снаряжение, профессиональных типографов, которые могли предоставить поддельные документы. Список тех, кто мог помочь, только разрастался со временем. Джентри старался как можно реже прибегать к услугам «Сети», в отличие от других оперативников, работавших на Фицроя. В конце концов, характерным качеством Серого Человека была высокая мобильность в сочетании с малозаметностью. Но всем, кто занимался такой жесткой и напряженной работой, как Джентри, иногда требовалась небольшая помощь, и он не являлся исключением.
Джентри работал на Фицроя последние четыре года, начиная с нескольких месяцев после того вечера, когда ЦРУ недвусмысленно дало понять, что больше не нуждается в услугах своего самого опытного и успешного охотника на людей. Корт мысленно вернулся к тому вечеру. За первыми признаками недовольства последовала бомба в его автомобиле, группа ликвидации в его квартире и международный ордер на арест, выданный министерством юстиции США и распространенный через Интерпол в структуры правопорядка по всему миру.
В то время Джентри отчаянно нуждался в работе, чтобы иметь средства на жизнь при необходимости постоянно скрываться от американского правительства, поэтому он пошел на контакт с Фицроем. Англичанин руководил вполне законным агентством безопасности, но Корт имел дела с темной стороной «Челтенхэм Секьюрити Сервисис», когда выполнял задачи по ликвидации и задержанию людей в подразделении особых операций ЦРУ, поэтому организация Фицроя была естественным местом для трудоустройства человека с его навыками, недавно лишившегося работы.
С тех пор он стал некой звездой в мире частных оперативных агентов. Хотя практически никто не знал его имени или того факта, что он работал на Фицроя, Серый Человек превратился в легенду тайных операций в западном мире.
Как и в любой другой легенде, многие подробности были изменены, преувеличены или просто выдуманы. Но одной из
Джентри брал на себя труднейшие заказы, в одиночку проникал в бандитские страны, сталкивался с легионами врагов, наращивал свою репутацию и одновременно увеличивал средства на банковском счету. За четыре года он успешно выполнил двенадцать операций против террористов и их заказчиков, против современных работорговцев, боссов наркомафии и незаконной торговли оружием, а также русских «воров в законе». Ходили слухи, что он уже заработал больше денег, чем мог потратить за всю свою жизнь, и это наводило на мысль, будто он продолжает работу, чтобы искоренять зло, защищать слабых и делать мир лучшим местом с помощью прицела своей снайперской винтовки.
Это был миф о Сером Человеке, но, как и в большинстве героических сказаний, прототипом героя являлся реальный человек. Его мотивы были сложными и неоднозначными, в отличие от приписываемых ему качеств героя комиксов, но в глубине души он все-таки причислял себя к «хорошим парням».
Нет, он не нуждался в деньгах и не испытывал желания умереть. Корт Джентри был Серым Человеком просто из-за своей убежденности в существовании очень плохих людей, которые действительно заслуживали смерти.
Ллойд и двое его ирландских подручных усадили Фицроя в лимузин «Лоран Групп» и повезли его по городу под проливным дождем. Никаких разговоров не было. Фицрой сидел тихо, держа шляпу в руках между коленей, и удрученно смотрел на вечерний Лондон, поливаемый дождем. Ллойд не расставался с мобильным телефоном, отдавая распоряжения и принимая звонки, постоянно сверяясь с Ригелем, который связывался с людьми со всего мира — он начал приводить их поспешный план в действие.
Лимузин прибыл к британскому представительству «Лоран Групп» вскоре после часа ночи. Местный офис французской корпорации располагался в огороженном трехэтажном особняке в Фулхэме. Автомобиль выкатился за ворота, миновал два кольца вооруженной охраны и поехал по гравийной дорожке к одноэтажному строению рядом с вертолетной площадкой.
— В течение какого-то времени это место будет вашим домом, сэр Дональд. Прошу прощения, если он не соответствует вашим привычным стандартам, но во всяком случае, вы не останетесь в одиночестве. Я со своими людьми ни на шаг не отступлю от вас, пока мы не уладим это дело и не сможем вернуть вас на ваше законное место на Бэйсуотер-роуд с дружеским похлопыванием по плечу, или по лысине, как вы предпочтете.
Фицрой промолчал. Вместе с сопровождающими, он под дождем проследовал в здание и прошел по длинному коридору. Еще двое мужчин в костюмах стояли перед маленькой кухней, и он сразу же распознал их как сотрудников безопасности в штатском. На какой-то момент в нем загорелась искорка надежды; должно быть, это отразилось на его лице, поскольку Ллойд сказал:
— Извините, сэр Дональд, но это не ваши люди. Парочка тяжеловесов из нашего офиса в Эдинбурге. Эти шотландцы верны мне, а не вам.
Фицрой пошел дальше по коридору.
— Я знаю тысячу таких парней, — пробормотал он. — Эти ребята не присягают на верность. Они присягают деньгам и оборачиваются против вас, если цена оказывается достаточной для них.
— Тогда мне повезло, что я могу так щедро платить им, — отозвался Ллойд и провел картой-ключом перед считывающим устройством у последней двери.
За ней оказался просторный конференц-зал с тиковым столом и стульями с высокими спинками. Стены комнаты были покрыты плоскими мониторами, уставлены компьютерами, а в центре висел большой жидкокристаллический дисплей с картой Западной Европы.
— Не соблаговолите ли занять место во главе стола? — любезно поинтересовался Ллойд. — Принимая во внимание ваше рыцарское достоинство, я приношу извинения, что мы не смогли подобрать круглый стол и пришлось обойтись овальным.
Американец хихикнул над собственной шуткой. Двое шотландских громил заняли места у двери, а боевики из Северной Ирландии встали по углам. В комнату вошел худой чернокожий человек в красновато-коричневым костюме и уселся за стол перед бутылкой с водой.
— Мистер Феликс работает на президента Абубакира, — объяснил Ллойд, но не стал формально представлять их друг другу. — Он здесь ради того, чтобы подтвердить смерть Серого Человека.
Мистер Феликс кивнул Фицрою через стол.
Ллойд тихо посовещался с молодым человеком, носившим волосы собранными в конский хвост на затылке, с кольцом в носу и в толстых очках, отражавших свет мониторов на столе перед ним. Потом он повернулся к сэру Дональду.
— Все идет по графику. Этот человек отвечает за коммуникацию между наблюдателями, охотниками и мною. Мы зовем его Техником.
Молодой человек встал и вежливо протянул руку, как будто не имел понятия о том, что его знакомят с жертвой похищения.
Фицрой отвернулся.
В следующий момент Техник принял чей-то вызов через наушники. Он тихо заговорил с Ллойдом; в его речи слышался британский выговор.
— Превосходно, — сказал Ллойд. — Немедленно перебросьте ресурсы в этом направлении. Определите его местонахождение.
Он с улыбкой повернулся к Фицрою.
— Иногда мне выпадает немного удачи. Кое-кто заметил Джентри в Тбилиси, когда он садился на рейс в Прагу. Самолет уже приземлился, поэтому мы не можем засечь его в аэропорту, но у нас есть люди, которые проверяют гостиницы. Надеюсь, к его пробуждению завтра утром мы будем иметь на месте ударную группу, поджидающую его.
Час спустя Ллойд сидел за столом напротив Фицроя. Верхний свет был приглушенным, и Техник выставил лампы фоновой подсветки за спиной американца. Видеокамера на потолке повернулась в его сторону. На мониторе появился силуэт Ллойда, — такой размытый, что ему пришлось помахать рукой, чтобы убедиться, что он смотрит на самого себя в реальном времени.
Один за другим ожили настенные экраны по другую сторону стола. В нижней части каждого экрана высвечивалось название и местное время. Луанда из Ботсваны первой вышла на линию. Четверо мужчин сидели в конференц-зале, похожем на тот, что был в Англии. Как и Ллойда, их подсвечивали фоновые лампы, и были видны только их силуэты. Потом появилась индонезийская Джакарта; на этот раз шесть темных фигур сидели рядом плечом к плечу и глядели в монитор. Потом, почти одновременно, откликнулись Триполи, Ливия; Каракас, Венесуэла, Претория, ЮАР; Эр-Рияд, Саудовская Аравия. В следующие пять минут к сетевой конференции присоединились Албания, Шри-Ланка, Казахстан и Боливия. Еще минуту у Техника заняло подключение Фритауна из Либерии. И наконец, появилась трансляция из Южной Кореи, но там за столом сидел всего лишь один азиат.
Это были правительственные отряды убийц, которых Курт Ригель собирал для большой охоты. Он уже поговорил с главами ведомств каждой группы, поэтому счел ниже своего достоинства прямое общение с оперативниками. Это была работа Ллойда. Как сказал Ригель, он лишь помогал с организацией и консультациями.
Перед включением двусторонней аудиосвязи Ллойд обратился к Технику.
— Где остальные корейцы?
Техник быстро сверился с бумагами у себя на столе.
— Они прислали только одного человека. Не думаю, что это имеет какое-то значение. Здесь у нас более пятидесяти человек в двенадцати командах.
Потом Техник заверил Ллойда, что его голос будет изменен программными средствами и станет совершенно неузнаваемым.
Когда Техник проверил аудиосвязь с переводчиками, рассаженными вне обзора камер, Ллойд откашлялся. Его силуэт поднес ладонь ко рту, затем опустил ее.
— Джентльмены, мне известно, что вы получили общие сведения о задаче, которую мы подготовили для вас. На самом деле, все очень просто. Мне нужно найти человека, но это не ваша проблема. У меня есть около ста агентов слежения, которые в данный момент ожидают вызова или уже прочесывают район будущих операций. Когда этот человек будет обнаружен, его нужно нейтрализовать. Это и будет вашей целью.
Изображение на мониторах в двенадцати разных местах изменилось. На экране появилась цветная фотография чисто выбритого Корта Джентри в спортивном пиджаке и очках с тонкими металлическими дужками. Ллойд взял ее из фальшивого паспорта в своем досье ЦРУ.
— Это Серый Человек, или Корт Джентри. Боюсь, мне неизвестно, как он мог изменить свою внешность. Не позволяйте обыденности одурачить вас. Он был лучшим охотником за головами, когда-либо работавшим на ЦРУ.
Кто-то пробормотал что-то по-испански. Ллойд понял только одно слово: «Милошевич».
— Да. Полагаю, многие из вас уже знакомы с этим человеком по его репутации. Некоторые говорят, что он убил Милошевича, некоторые утверждают обратное. Некоторые предполагают, что он стоял за драматическими поворотом событий в прошлом году в Киеве… Наиболее разумные признают, что это невозможно. Тем не менее, мне кое-что известно о конкретных заданиях, которые он выполнял во время своей работы на американское правительство и на частных заказчиков. Могу заверить вас, что мистер Джентри является самым высокопрофессиональным оперативным агентом-одиночкой, которого вы можете встретить на своем пути.
— Похож на педика, — произнес новый бестелесный голос. Распознав акцент, Ллойд немедленно сосредоточил внимание на трансляции из Южной Африки. Его измененный голос загремел в наушниках.
— Этот педик подойдет к вам, воткнет ледоруб между ребрами, порвет легкое и будет стоять над вами, пока вы не захлебнетесь кровью, — американский юрист был не на шутку раздосадован. — Сначала убейте его, а потом можете рассказывать, каким гребаным дрочилой он оказался. А пока не убили, держите ваши чертовы мальчишеские комментарии при себе.
Южноафриканцы молчали.
— Серый Человек в совершенстве владеет снайперскими навыками, техникой ближнего боя с применением холодного оружия и боевым искусством израильского спецназа «крав-мага», — продолжал Ллойд, сердито поглядывая в сторону силуэтов из Претории. — Он может убивать из длинноствольного оружия, из короткоствольного оружия или вообще без оружия. Он может уничтожить вас с расстояния одной мили, или вы умрете, чувствуя его дыхание у себя над ухом. У него обширная подготовка по использованию взрывчатых материалов и даже ядовитых веществ. В ЦРУ ходили слухи, что однажды в пакистанском Лахоре он воспользовался духовой трубкой для ликвидации своей цели в ресторане, а перед этим беспрепятственно миновал группу личной охраны этого человека, — Ллойд сделал паузу для большего эффекта. — Джентри находился за соседним столиком. Он продолжал есть, когда его цель упала замертво.
Итак, джентльмены, после окончания этого брифинга вы начнете операцию. Мы высылаем двенадцать оперативных групп на двенадцати самолетах в разные аэропорты по ожидаемому маршруту следования Джентри через Европу в ближайшие сорок восемь часов. Я буду организовывать и координировать ваши действия отсюда, и вы будете получать от меня любую разведывательную информацию, доходящую до моего сведения. Каждая группа, которая примет активное участие в охоте и выживет, получит миллион долларов плюс компенсацию всех расходов. Группе, которая убьет Джентри, будет выплачена премия в двадцать миллионов долларов.
— Что может сделать Америка, если мы убьем его? — звучным голосом поинтересовался какой-то африканец.
Ллойд повернулся к монитору с трансляцией из Либерии, хотя он был не уверен, что говорили оттуда.
— Я обсудил этот вопрос с руководителями ваших организаций. Фактически, Джентри уже приговорен к смерти правительством США. Существует негласное распоряжение, по которому в него можно стрелять без предупреждения. У него нет друзей и близких родственников. Никто на свете не будет плакать о нем в случае его смерти.
Потом кто-то заговорил по-азиатски. Когда он закончил, переводчик спросил:
— Где он сейчас находится?
— Вчера ночью он вылетел в Прагу. Наши агенты проверяют все столичные гостиницы, но пока мы не знаем, задержался ли он в городе.
— Какую команду посылают в Прагу? — поинтересовался кто-то еще.
— Албанцев. Географически они находятся ближе всего.
— Это несправедливо! — воскликнул один из южноафриканцев.
Ллойд снял очки и потер переносицу.
— Никаких обид для албанцев, но я не думаю, что первая группа, с которой он столкнется, заполучит его голову.
С албанской стороны послышался возмущенный ропот, быстро заглушенный шиканьем.
— Да, мы убьем Джентри в следующие два дня. Но работать придется на износ. Многие из вас могут умереть, — Ллойд немного помедлил, без особого успеха пытаясь создать впечатление, будто ему не все равно. — С учетом сказанного, мы даже не знаем, смогут ли албанцы первыми столкнуться с ним. Возможно, он уедет далеко на запад еще до приземления их самолета. В таком случае, если мы нападем на его след в Праге, господа албанцы вернутся в самолет и устроят новую засаду поближе к пункту конечного назначения. Я заверяю всех присутствующих, что более отдаленные диспозиции на востоке не дают четкого преимущества.
Ллойд выпрямился на стуле. Его силуэт выглядел тонким, но спортивным и подтянутым.
— В заключение позвольте мне сказать следующее. Делайте все необходимое для выполнения задачи. Побочный ущерб меня совершенно не волнует. Если вы не можете переварить нескольких мертвых детишек, убитых пенсионеров или их домашних питомцев, то вам нечего делать на борту наших самолетов. Ваша цель — убить Корта Джентри. Сделайте это, и вы получите миллионы для ваших организаций, а также удостоитесь благодарности от Центрального разведывательного управления. Если вы не справитесь, то, скорее всего, погибнете от его руки. Больше вам не о чем беспокоиться. Есть вопросы?
Вопросов не было.
— Тогда, джентльмены… игра начинается.
В четверть пятого утра сотрудник службы безопасности «Лоран Групп», приехавший из мощного агрокомплекса компании в окрестностях Брно, показал фотографию Джентри сонному регистратору четырехэтажной гостиницы в Старе-Место — старом городе Праги. Пожилой мужчина за стойкой долго рассматривал фотоснимок. Сначала он заявил, что не уверен, но когда незнакомец с пронзительным взглядом вручил ему пятьсот крон, его отношение сразу изменилось. Теперь он был уверен в том, что чисто выбритый мужчина на фотографии и бородатый турист из номера в мансарде — это один и тот же человек.
Агент наблюдения немедленно позвонил Ллойду. Он был сотрудником «Лоран Групп», а Ллойду было дано строгое указание оберегать таких людей от любых непосредственных действий, поэтому американец посоветовал ему отправляться домой.
— Группа уже в пути, — сказал Ллойд.
— Если он нужен вам мертвым, я сделаю это за сто тысяч крон.
Ллойд хохотнул в трубку.
— Нет, вы этого не сделаете.
— Вы намекаете, что я не справлюсь с…
— Да. Именно это я и хочу сказать.
— Высокомерный американский ублюдок.
— Я высокомерный американский ублюдок, который только что спас твою никчемную чешскую шкуру. Езжай домой и забудь обо всем. Ты получишь премию за хорошую работу.
— Ненавижу американцев!
Ллойд расхохотался во весь голос, когда его собеседник прервал связь.
Джентри проснулся в пять утра. Огнестрельная рана в бедре ныла и пульсировала болью; о хорошем ночном сне нечего было и мечтать. Он медленно и с усилием сел на кровати, наклонился вперед, чтобы потянуть поясницу и подколенные сухожилия, потом встал и несколько раз резко нагнулся из стороны в сторону. Он хотел провести этот день в движении. Пункт назначения пока оставался неопределенным, но чем раньше он покинет гостиницу, тем лучше.
После быстрого визита в уборную, где он заодно проверил повязку на ноге, Корт оделся в то же самое, в чем приехал сюда. Потом он выглянул в окно, поискал признаки наружного наблюдения, но не заметил ничего необычного. Тогда он спустился по лестнице и вышел из здания в двадцать пять минут шестого.
Он создал мысленный список дел на сегодняшний день. Сначала проверить свой пражский тайник и забрать маленький пистолет. Он больше не собирался летать; несколько авиарейсов за последние сутки были аномалией в его жизни, поскольку Корт крайне не любил оставаться безоружным. Он летал коммерческими рейсами только в крайних случаях, и это происходило не более десяти раз за последние четыре года. Теперь, проходя безоружным по темным и пустынным булыжным мостовым Праги, Корт чувствовал себя обнаженным. Единственным утешением для его боеспособности оставался маленький складной нож
После тайника он собирался выбраться из города, купить дешевый мотоцикл и уехать куда подальше. Может быть, провести целую неделю, двигаясь между городками и селами Чехии или Словакии. Он надеялся, что так сможет потянуть время до тех пор, пока нигерийский президент не покинет свой пост, и возможно, все-таки оставит Джентри в покое.
Никто не может исчезнуть быстрее или незаметнее, чем тридцатишестилетний американец.
Пока Корт шагал к станции метро, он решил, что в его списке дел на сегодня есть еще один очень важный пункт. До него донеся соблазнительный аромат кофе из только что открывшегося маленького кафе. В этот момент он думал, что кофе ему необходим никак не меньше, чем пистолет.
Он ошибался.
Густой туман заволакивал полутемную улицу перед кафе, и моросящий дождь закапал как раз в тот момент, когда Корт поднялся на две ступеньки и вошел в крошечное заведение. Была всего лишь половина шестого утра, и у него сложилось впечатление, что сегодня он был первым посетителем. Корт достаточно хорошо владел чешским языком, чтобы поздороваться с девушкой за стойкой. Он указал на исходивший паром кофейник, потом на большое пирожное, и наблюдал, как миловидная девушка наливает ему чашку густого черного напитка и кладет в пакет его скромный завтрак.
Потом за его спиной звякнул колокольчик. Он оглянулся и увидел троих мужчин со сложенными зонтиками, отряхивавших с курток капли дождя. Они были похожи на местных жителей, но Корт не мог быть уверен в этом. Первый мужчина коротко взглянул на него, и Джентри отнес свои покупки к маленькому прилавку с сахаром и молоком, чтобы приправить кофе.
Корт покосился на застекленную афишу на стене, рекламировавшую грядущие поэтические чтения, потом праздно посмотрел в окно, на темную и дождливую улицу.
Несколько секунд спустя он вышел из кафе и направился к станции метро «Мустек», не обращая внимания на холодный утренний ливень. Корт не возражал против холода; он ценил его природную способность вдыхать жизнь в усталые мышцы и еще не до конца проснувшийся мозг. Вокруг не было других пешеходов: холод и дождь с раннего утра позаботились об этом. Мимо проехало несколько грузовых фургонов, и Джентри заглядывал в мокрые ветровые стекла, когда они проезжали мимо. Он нашел вход в метро и спустился по длинной лестнице. Все еще усталые глаза постепенно приспосабливались к жесткому электрическому освещению и отблескам на белых полированных плитках пола и настенного покрытия.
Он следовал по указателям в извилистом тоннеле. Очередной эскалатор отвез его глубже в недра сонного города, а очередной поворот приблизил его к ярко освещенному вестибюлю станции метро.
Незадолго до поворота направо Корт подошел к мусорному бачку, куда опустил нетронутый кофе и бумажный пакет с пирожным. Потом он завернул за угол, прошел еще два шага и остановился.
Он несколько раз быстро расслабил и напряг мышцы. Его руки, спина, ноги, шея и даже челюсти напряженно застыли. Потянувшись к поясу, он быстрым движением выхватил раскладной нож и тут же раскрыл его. Со стороны могло показаться, что нож сам прыгнул ему в руку.
Он развернулся, шагнул в обратную сторону, оттолкнулся в прыжке, стараясь как можно быстрее покрыть наибольшее расстояние, и вонзил трехдюймовый клинок в горло человека, который следовал за ним.
Человек был плотно сложенным, высоким и широкоплечим. В мясистой правой руке он держал пистолет из нержавеющей стали. Корт стиснул его запястье и направил ствол в сторону и вниз на тот случай, если человек в смертных корчах нажмет спусковой крючок.
Корт не терял времени на разглядывание умирающего, но если бы он это сделал, то увидел бы шок и смятение еще до наступления паники и прихода боли. Вместо этого Серый Человек оттолкнул мужчину к углу тоннеля, где тот налетел спиной на второго убийцу и застиг этого человека на повороте, когда тот доставал оружие. Корт держал рукоять ножа правой рукой. Нож по-прежнему торчал в горле первого человека, и он воспользовался им как рычагом для толчка и в то же время другой рукой попытался вырвать пистолет из пальцев умирающего. Тот не поддавался. Теперь за падающим вторым противником Корт мог видеть третьего, уже готового к стрельбе.
Корт боднул головой в грудь человека с ножом в горле, рывком перенес его через упавшего на пол второго убийцу и быстро надвинулся на последнего в очереди.
Грохот выстрела в пустом тоннеле был оглушительным; звук усилился, отражаясь от низкого потолка и стен коридора, и превратился в настоящую какофонию. Джентри почувствовал, как пуля ударилась в спину окровавленного человека в его руках. Прогремел второй выстрел, поразивший в плечо его партнера по смертельному танцу. Тем не менее, Корт продолжал толкать мертвеца спиной вперед и наконец придал ему дополнительное ускорение. Он вытащил нож из горла и в последний раз попытался выхватить пистолет из мясистой руки. Нож достался Джентри, но пистолет по-прежнему крепко сжимала рука трупа, который врезался в третьего человека.
Теперь Джентри стоял между двумя живыми убийцами; каждый из них был вооружен и находился не более чем в трех метрах от него. Убийца, оставшийся за его спиной, еще секунду назад лежал на полу. Он наверняка откатился в сторону и теперь готовился к стрельбе. А человек, стоявший перед Кортом, отталкивал с пути истекавшего кровью мертвого коллегу, чтобы заново навести оружие на цель. Корт взмахнул ножом, который он держал за лезвие, и бросил его сверху вниз, вытянув руку перед собой. Удар был идеальным: нож глубоко вошел в правую глазницу. Брызнула кровь, и наемник рухнул на колени, хватаясь за нож обеими руками. Он выпустил пистолет.
Джентри не стал оценивать угрозу у себя за спиной. Вместо этого он рванулся вперед в падении с протянутыми руками, изо всех сил стараясь заполучить огнестрельное оружие. Как раз перед тем, как он упал, раздался еще один выстрел. Он не почувствовал удара и предположил, что убийца целился ему в спину, но промахнулся из-за внезапного прыжка Джентри.
Корт проскользил по холодному полу и забрал пистолет, выпущенный из рук третьим стрелком. Человек с ножом в глазу стоял на коленях, — умирающий, но еще не мертвый, — и завывал истошным голосом. Джентри перекатился на спину рядом с ним и развернулся для стрельбы по последнему врагу, сохранявшему боеспособность. Его противник имел шанс выстрелить еще раз, но немного замешкался, так как Корт находился совсем рядом с его партнером.
Серый Человек не стал медлить. Из лежачего положения он начал посылать пулю за пулей в вооруженного противника и видел, как тот разворачивается, падает и умирает.
Американец выпрямился над телами троих мужчин, распластавшихся посреди ярко освещенного белого коридора. Кровь забрызгала стены и лужицами собиралась под трупами. У него в ушах звенело, а в раненом бедре пульсировала жаркая боль.
Эти трое скомпрометировали себя в кофейне. Он распознал в них стрелковую группу, как только они вошли внутрь, и заметил безошибочный проблеск узнавания в глазах первого человека, бросившего взгляд на Джентри.
Распознав угрозу, которую представляла эта троица, Корт некоторое время наблюдал за ними в отражении застекленной афиши о поэтических чтениях, в окнах кафе и в ветровых стеклах проезжавших автомобилей. На лестнице у входа в метро он почувствовал их приближение. В тоннеле они подступили еще ближе, и к последнему повороту перед станцией он понял, что пришло время действовать.
Корт был более проворным, лучше подготовленным и абсолютно хладнокровным, но теперь, стоя над тремя трупами, он прекрасно понимал, что была лишь одна настоящая причина, по которой они превратились в мертвечину, а его сильно бьющееся сердце продолжало разгонять живую кровь по телу.
Удача, черт бы ее побрал. Тупая удача.
Эти убийцы просто решили выпить по чашке кофе, прежде чем занять позиции вокруг его гостиницы, а Корт случайно оказался в кафе, когда они зашли туда.
После этого все шло своим чередом.
Корту повезло.
Он знал, как хорошо быть счастливчиком. Но он также понимал, что удача может в одно мгновение изменить ему. Удача была преходящей, мимолетной и неустойчивой.
Быстро и без тени сомнений Корт обыскал трупы. Он понимал, что первые утренние пассажиры могли появиться из-за угла в любую секунду. Менее чем через полминуты после последнего выстрела, Серый Человек забрал пистолет CZ чешского производства, а также небольшую пачку евро и чешских крон.
Минуту спустя он вернулся на улицу в брезентовой куртке, снятой с одного из убитых мужчин. Утренний дождь скрывал следы крови на его темно-коричневых брюках. Он шел через туман, целенаправленно, но без спешки направляясь к автобусной остановке возле Карлова моста. Он слегка прихрамывал, но в остальном совершенно не отличался от растущей толпы людей на улицах, начинавших свой рабочий день.
Фицрою предложили для отдыха маленькую комнату с кроватью, но он наотрез отказался. Вместо этого он погрузился в беспокойную дремоту на стуле с высокой спинкой за столом в конференц-зале. Техник двигался от одного терминала к другому вокруг его сгорбленной фигуры, а Ллойд регулярно звонил по мобильному телефону. Сотрудники безопасности всю ночь стояли у дверей внутри комнаты и снаружи.
Сэр Дональд проснулся в половину седьмого утра и потягивал черный кофе, когда Техник обратился к Ллойду через комнату:
— Сэр, албанцы не отвечают.
Ллойд, сидевший на стуле напротив Фицроя, пил кофе и рассматривал карту Праги. Он посмотрел на говорившего и пожал плечами.
— Трудно ответить, когда ты мертв.
— Но мы точно не знаем… — с надеждой заговорил Техник. Фицрой не слушал его.
— Минус один, — пробормотал он. — Остается одиннадцать. Это не займет много времени.
Фицрой улыбнулся, когда подносил чашку к губам, и это не ускользнуло от внимания Ллойда. Он встал, обошел вокруг стола красного дерева и опустился на одно колено перед сэром Дональдом.
— Мы с вами можем выглядеть противниками, но сейчас у нас общая цель, — тихо сказал он. — Если вы тайно радуетесь победе Серого Человека, то помните, что чем ближе он к цели, тем выше ставки. Чем быстрее он отправится в грязь, тем лучше будет для вас, вашего сына, невестки и драгоценных маленьких внучек.
Улыбка сэра Дональда померкла.
Примерно через час запищал спутниковый телефон Фицроя. Ллойд и его люди моментально перешли в режим молчания. Сэр Дональд нажал кнопку громкой связи после третьего звонка.
— Корт? Я пытался связаться с тобой. Как ты там?
— Что за херня тут происходит?
— Ты о чем?
— Еще одна боевая группа только что попыталась замочить меня.
— Ты шутишь.
— Похоже на шутку?
— Честно говоря, нет. Кто они?
— Ни хрена не похожи на нигерийцев. Трое белых козлов, с виду из Центральной Европы. У меня не было времени проверять их удостоверения личности. Впрочем, если бы от этих парней был какой-то толк, они бы не носили документы.
— Должно быть, Абубакир продолжает использовать наемников. Неудивительно, у него тугие карманы. Ты не пострадал?
— Пострадал, но только не от этих клоунов. Вчера в самолете получил пулю в бедро.
— Огнестрельная рана?
— Ничего страшного.
Ллойд быстро потянулся к блокноту и записал информацию.
— Сынок, возникли осложнения.
— Осложнения? За последние сутки мне пришлось ухлопать восьмерых человек из-за прокола в вашей агентуре. Вы чертовски правы насчет осложнений!
— Нигерийцы знают, что я твой куратор.
На другом конце спутниковой линии наступила пауза.
— Вот дерьмо, Дон, — наконец сказал Джентри. — Как это произошло?
— Как я и сказал… осложнения.
— Тогда вы находитесь в такой же опасности, как и я, — в голосе американца появилось беспокойство. — Это лишь вопрос времени, когда они доберутся до вас.
— Они уже добрались.
Новая пауза.
— Что случилось?
— Они забрали мою семью. Моего сына, невестку и внучек.
— Двойняшек, — тихо сказал Корт.
— Да. Они держат их во Франции и внушают мне, что я должен сдать тебя, иначе они убьют их. Полчаса назад они дали мне двое суток для того, чтобы захватить тебя живым или мертвым. У них есть оперативные группы, которые охотятся за тобой, но они хотят, чтобы я сливал им информацию о твоем местонахождении.
— Очевидно, ты уже это сделал.
— Нет, сынок. Я не сказал ни слова. Конечно, ты был как-то скомпрометирован в Ираке, а нигерийский агент видел, как ты садился на самолет в Тбилиси. Я ничего им не сказал, и не собираюсь этого делать.
— Но у них семья вашего сына.
— Я не воюю со своими людьми. Ты тоже член семьи.
Лицо Фицроя болезненно исказилось от отвращения к собственным словам, но Ллойд кивнул, явно одобряя способность пожилого англичанина одновременно предавать и подбадривать своего лучшего убийцу. Фицрой виртуозно играл на немногих оставшихся душевных струнах Серого Человека.
Ллойд знал досье Джентри, как свои пять пальцев. Он знал, что будет дальше.
— Где их держат?
— Шато в Нормандии, к северу от Байё.
— Сорок восемь часов?
— Уже минус полчаса. Дедлайн наступает в воскресенье в 8:00. По их словам, у них есть осведомители во французской полиции; любой намек на государственную операцию против этого места приведет к массовой резне.
— Да, от копов не будет проку. У меня более высокие шансы пойти одному.
— Не знаю, о чем ты думаешь, Корт, но тебе слишком опасно предпринимать любые…
— Дон, ты должен доверять мне. Попасть туда и самостоятельно расчистить это дерьмо, — лучшее, что я могу сделать. Мне нужно, чтобы ты поставлял мне любую информацию об их силовых структурах, не выдавал информацию обо мне, и тогда я верну твою семью.
— Как?
— Как-нибудь.
Настало время для паузы со стороны сэра Дональда. Он протер глаза толстыми пальцами и медленно произнес:
— Тогда, сынок, я останусь перед тобой в неоплатном долгу.
— По одной проблеме за раз, босс, — и на линии все стихло.
Ллойд торжествующе потряс кулаками в воздухе.
— Вы получите голову, за которой охотитесь, — сказал Фицрой, повернувшись к нему. — Но вы должны придерживаться условий сделки.
— Сэр Дональд, ничто не осчастливит меня больше, чем возможность отозвать моих людей и оставить в покое вас и вашу семью.
Корт Джентри четыре года работал в качестве частного оперативного агента. Перед этим была «Гольф-Сьерра», или «группа физического воздействия», а еще раньше он выполнял одиночные задания для ЦРУ. Если не считать нескольких сотрудников агентства со стальными взглядами, Джентри провел большую часть своей зрелой жизни в одиночестве. Когда он действовал под глубоким прикрытием, то завязывал отношения, необходимые для выполнения его миссий, но эти отношения были мимолетными и основанными на лжи.
Как в старые времена разведки, он вел жизнь «на холоде».
За последние шестнадцать лет был лишь один эпизод, когда Корт выступал не в роли убийцы, шпиона или сумрачной фигуры, сливавшейся с ландшафтом. Два года назад Фицрой ненадолго нанял Серого Человека в совершенно необычном качестве для его профессионального резюме. На два с половиной месяца Корт стал телохранителем, присматривавшим за двумя внучками сэра Дональда.
Их отец был успешным строительным подрядчиком в Лондоне. Он не пошел по стопам отца в сумрачное царство разведки; он был честным бизнесменом и играл по правилам. Тем не менее, Филиппу Фицрою довелось поссориться с какими-то пакистанскими дельцами из криминального мира. Конфликт был связан с противодействием его компании муниципальному предложению, которое открывало широкие возможности для использования незарегистрированных и неквалифицированных рабочих на его стройплощадках. Филипп Фицрой логично утверждал, что будет только лучше для лондонцев, если строительством торговых центров и жилых домов станут заниматься профессионалы, но шайка пакистанцев годами выжимала деньги из нелегальных иммигрантов. Теперь они решили, что если удастся пристроить больше нелегалов на высокооплачиваемую работу, из них можно будет выдоить больше денег.
Все началось с телефонных угроз. Филипп должен был отступить и прекратить лоббирование интересов своей компании. Потом Элиза Фицрой, жена Филиппа, обнаружила в почтовом ящике фальшивую самодельную бомбу. Скотланд-Ярд возбудил уголовное дело; детективы с кислыми физиономиями терли подбородки, чесали в затылках и обещали быть бдительными. По мере того, как Филипп продолжал борьбу с трудовым законодательством, поступали новые угрозы, и полицейские поставили возле его дома дежурный автомобиль с вечно сонным сотрудником.
Однажды ранним вечером Элиза разбирала школьный рюкзак шестилетней Кэти, пока девочки смотрели телевизор. Он достала из внешнего кармашка сложенный листок, подумав, что это записка для родителей от миссис Бизли. Когда она развернула листок, то увидела надпись, выведенную крупными прописными буквами:
«Мы можем забрать их в любое время. Отступись, Фил».
Элиза в истерике позвонила Филиппу; тот с не меньшей нервозностью позвонил сэру Дональду, и через семь часов Фицрой-старший приехал к ним домой вместе с американцем.
Американец не отличался массивным телосложением или высоким ростом. Он был молчаливым и избегал зрительного контакта. Элиза решила, что ему около тридцати лет, но Филипп давал ему около сорока. Он носил джинсы и объемный свитер, под которым, по предположению Филиппа, скрывалось неведомое количество богомерзких инструментов для причинения вреда ближним. Небольшой рюкзак, казалось, не покидал его плеча.
Сэр Дональд уселся в гостиной с Элизой и Филиппом, между тем как американец остался ждать в коридоре. Он объяснил встревоженным родителям, что этого человека зовут Джим, — просто Джим, — и что он, возможно, лучший в своем деле.
— Что же это за дело? — поинтересовался Филипп.
— Давай скажем, что тебе будет лучше и спокойнее с ним, чем с целым кортежем полицейских автомобилей. Это не преувеличение.
— Он не выглядит особенно крутым парнем.
— Это часть его работы. Он держится незаметно.
— И что, черт побери, нам нужно с ним делать?
— Кормите его сэндвичами дважды в день, держите на кухне горячий кофейник и забудьте, что он здесь находится.
Но Элиза отказалась относиться к американцу как к неодушевленному предмету. Она была вежлива с ним и встречала такое же вежливое обращение с его стороны. Он никогда не смотрел на нее; она подчеркнула это, когда ее муж начал задавать вопросы. «Он смотрит в окно на улицу, в окно на задний двор, потом на дверь комнаты девочек. Он
Появление нового человека в семье Фицроев неизбежно привело к трениям между супругами.
Джим понравился Клэр и Кэти. Они передразнивали его американский акцент, и он добродушно относился к этому. Каждый день он отвозил их в школу на «Саабе» вместе с Элизой. Маленькая Кэти в шутку сказала, что он плохо водит машину, и все были удивлены, когда он рассмеялся и признался в том, что обычно передвигается на поездах или ездит на мотоцикле. Через несколько секунд его лицо снова окаменело, и он сосредоточился на зеркалах заднего вида и на дороге перед собой.
Почти два месяца он находился рядом с девочками каждую минуту после того, как они просыпались, а пока они спали, он был на койке в коридоре возле их двери. Единственный волнующий момент за все это время наступил в воскресенье по пути на рынок, когда дорога оказалась перекрыта из-за автомобильной аварии. Как только поток машин остановился, Джим резко свернул на тротуар. Он одним движением расстегнул спортивную куртку, и Элиза увидела рукоять пистолета в кобуре под мышкой. Он вел машину через разбегавшуюся толпу прохожих, подруливая левой рукой и держа правую руку на пистолете под курткой. Через десять секунд они выехали обратно на мостовую. Он ни словом не обменялся с пассажирами, как будто это была обычная воскресная поездка за молоком и пирожными, но мать и девочки смотрели на него широко распахнутыми глазами.
А однажды утром он исчез. Одеяло было оставлено сложенным на койке, подушка лежала сверху. В газетах писали, что пакистанская преступная шайка была ликвидирована доблестными сотрудниками Скотланд-Ярда; опасность миновала, и сэр Дональд отозвал своего американца.
Филипп и Элиза испытали великое облегчение, когда угроза отступила и нелепые новшества в трудовом законодательстве были отменены. Но девочки долго плакали, когда отец сообщил им, что «дядя Джим» был вынужден уехать в Америку, и скорее всего, он больше не вернется.
Менее чем через час после разговора с Фицроем Корт приобрел мотоцикл. Это была «Хонда СМ450» 1986 года с приличным мотором и покрышками, которые не должны были износиться за несколько дней напряженной езды.
Продавец был местным юношей, который работал на автозаправочной станции по дороге в Себеров к юго-востоку от Праги. Никаких документов, только наличные, плюс несколько сотен крон за шлем и карту, — и Корт оказался на дороге.
Он действовал без промедления. Корт знал, что ему потребуется не менее суток, чтобы добраться до Нормандии. Он мог разработать план, находясь в движении и созваниваясь с Фицроем по ходу маршрута. Не было времени предаваться размышлениям, сидя на парковой скамье в шестистах километрах от цели.
После покупки мотоцикла он остановился возле своего тайника в арендованной на долгий срок комнатушке, расположенной в четырех милях от центра города. У него не было при себе дверного ключа, поэтому он вскрыл замок. Если бы возникли вопросы, то при необходимости он мог бы назвать номер кредитной карты, используемой для ежемесячной оплаты, но вокруг никого не было. Он обустроил тайник около трех лет назад и с тех пор побывал там лишь однажды, и теперь в маленькой неосвещенной комнате было холодно, пыльно и попахивало плесенью. Она была совершенно пустой, если не считать четырех вещмешков армейского образца, сложенных стопкой и обернутых в белые пластиковые пакеты для мусора. В тайнике находились пистолеты, разобранные винтовки, боеприпасы, одежда, еда в вакуумной упаковке и медицинские принадлежности. Он бросил в один из вещмешков пистолет CZ, доставшийся во время схватки в подземном переходе, и достал оттуда небольшой «Вальтер P99-Компакт» с двумя дополнительными обоймами. Оружие было чистым и хорошо смазанным, но он все равно проверил боезапас, действие затвора и ударника. Прочее оружие он оставил без внимания. Корт понимал, что едва ли сможет пересечь границу Евросоюза[62] с целым арсеналом на спине. Придется обойтись пистолетом.
Потом он раскрыл аптечку, спустил брюки и уселся на холодном, грязном полу. Царапанье крыс в фанерном простенке давало представление о состоянии санитарных норм. Корт с профессиональной увлеченностью осмотрел свою рану, полученную сутки назад. Как ни странно, до сих пор он ни разу не получал огнестрельных ранений, в отличие от десятков других травм, связанных с работой. Боль в ноге оставалась резкой и пульсирующей, но ему приходилось сильнее страдать от ожогов, сломанных костей и куска шрапнели, застрявшего в шейной мышце.
Он щедро полил йодом входное и выходное отверстия, вскрыл пакет с бинтами и антисептический крем, постарался как можно лучше перевязать свою рану в полумраке, а потом запихнул все запасы в маленькую сумку, которую сунул в карман. Во втором вещмешке он обнаружил теплую одежду и переоделся в плотные вельветовые брюки, коричневую байковую рубашку с пятнами от машинного масла и брезентовую куртку на теплой подкладке. Далее последовали кожаные походные ботинки с высокой шнуровкой, рабочие перчатки, быстро согревшие его пальцы, и черная вязаная шапка, надетая поверх защитной горнолыжной маски. Он закрыл вещмешки и запечатал их в прежнем положении, потом закрыл дверь и уселся на мотоцикл.
Через считаные минуты он оказался на перекрестке к югу от города. В нескольких часах езды на запад находилась граница Германии, потом граница Франции, потом Нормандия.
Если бы все было так просто. Он шумно вздохнул, хотя звука не было слышно за рокотом мотора. Пар от его дыхания проходил через микрофибровую маску, закрывавшую рот.
Нет, по пути ему предстояло сделать несколько жизненно важных технических остановок. Он знал, где достать все необходимое, но это означало, что ему придется провести лишних полдня в пути.
В первую очередь, Корту нужен был новый «аварийный выход» в виде очередного комплекта фальшивых документов. Паспорт, по которому он попал в Чехию, оставался при нем, и он знал, что этого хватит для поездок в Центральной Европе, где еще далеко не все иммиграционные процессы были интегрированы и компьютеризированы, но он уже засветил имя Мартина Болдуина, независимого канадского журналиста. Лишь безнадежный оптимист или полный идиот мог воспользоваться этим паспортом для въезда в ЕС, а Джентри не был ни тем, ни другим. Но еще больше он нуждался в надежном прикрытии для того, чтобы выбраться из Европы после окончания боевых действий. Корт прекрасно понимал, что когда сделает то, что собирался сделать в Нормандии, он должен будет залечь на дно где-то очень далеко, и легальные документы с удостоверением личности могли обеспечить ему достижение этой цели.
Корт знал в Венгрии одного человека, который мог быстро обеспечить его такими документами. С ними он мог беспрепятственно проникнуть в ЕС, и, если в пути ему по какой-то причине понадобится предъявить паспорт, он сможет без опаски сделать это. А после завершения операции он сможет избавиться от оружия и снаряжения и сесть на самолет, направляющийся в Южную Америку, на острова Тихого океана, — да хоть в чертову Антарктику, если ему будут дышать в спину так же жарко, как последние два дня.
После Нормандии у него не останется времени на суету с покупкой фальшивых документов и не будет возможности быстро убраться из континентальной Европы.
Холодный ноябрьский ветер дул с запада, когда Джентри повернул на шоссе E65, ведущее через Брно в Словакию, огибавшее Братиславу и дальше идущее на юг к венгерской границе. Оттуда останется совсем немного до Будапешта. Шестичасовая поездка, с учетом двух остановок для заправки и переезда через две плохо охраняемых границы.
Когда Джентри дал полный газ и наклонился навстречу холодному ветру, он заставил себя думать о следующих сорока восьми часах. Это было мрачное, но необходимое размышление, и в любом случае, гораздо лучшее, чем воспоминание о предыдущих сорока восьми часах.
Джентри прибыл в венгерскую столицу в три часа дня. Низкие бело-серые дождевые облака нависали над округлыми зелеными вершинами холмов Буды на западной стороне Дуная, разделявшего пополам город с населением в четыре миллиона. Последний раз Корт посещал Будапешт четыре года назад, во время своего первого задания для Фицроя, — несложной местной операции против сербского киллера, который подложил бомбу в ресторане, чтобы убить контрабандного поставщика оружия, но при взрыве погиб американец, брат заказчика. У выжившего брата имелись деньги и связи в преступном мире, поэтому ему было нетрудно связаться с Фицроем и нанять собственного убийцу. А для Фицроя не составило труда отправить свое последнее выгодное приобретение в Будапешт, где Джентри нашел пресловутого серба в портовом баре, напоил его допьяна, а потом вонзил нож ему в позвоночник и тихо опустил безжизненное тело в черные воды Дуная.
Джентри также был знаком с Будапештом с более ранних времен, во время своей работы в управлении. Почти десять лет он посещал этот город примерно раз в два года, следя за дипломатами или осуществляя скрытое наблюдение за сомнительными русскими бизнесменами в особняках Буды и отелях Пешта. Однажды он ликвидировал таджикского убийцу, нацелившегося на местного резидента ЦРУ, поскольку рядом не было никого, кто мог бы разобраться с этой проблемой.
Во время своей работы в Будапеште Корт много раз встречался с местным мошенником широкого профиля по имени Ласло Сабо. Это был аморальный и коварный негодяй, готовый сделать что угодно для кого угодно, если кто помашет перед ним толстой пачкой венгерских флоринов. Его специальностью была подделка, продажа и покупка удостоверений личности и качественное изменение документов в предельно сжатые сроки. Он помог десяткам сербских военных преступников бежать из Центральной Европы незадолго до начала слушаний в международном суде и заработал массу денег, подчищая грязные концы той войны и других конфликтов. В 2004 году от столкнулся с Джентри, когда согласился изготовить документы для чеченского террориста, который бежал из Грозного и ускользнул от российских властей, а потом оказался в Будапеште по пути на запад. Джентри со своей «группой физического воздействия» застигли чеченца на пригородном складе, которым владел Ласло. Дело дошло до перестрелки, и в суматохе боя взорвалась реторта с фотографическими реактивами Ласло, убившая террориста на месте. Корту с остальными пришлось исчезнуть до приезда пожарных, упустив Ласло из виду. Вскоре Корта отправили за другой, более крупной рыбой, но он запомнил Сабо и держал мошенника в зоне внимания на случай, если ему когда-нибудь понадобятся подобные услуги. Обычно Корт пользовался услугами типографских мастеров из «Сети» Дональда Фицроя, но было приятно знать, что в Будапеште есть человек, который за соответствующую цену может превратить тебя в другого человека, хотя бы на бумаге.
Ласло Сабо был неисправимым подлецом, на этот счет у Корта не было ни тени сомнения. Но он также знал, что Сабо — настоящий мастер своего дела.
Была половина четвертого к тому времени, когда Корт заполнил бензобак, купил шаурму и лимонад в маленьком турецком ларьке на улице Андрасси и оставил мотоцикл в нескольких домах от логова Ласло в Пеште, примерно в одном километре от набережной Дуная. Холодный дождь шел резкими порывами, но Джентри никак не пытался защититься от непогоды. Его мышцы устали после долгого дня, дождь промочил волосы, бороду и одежду, но еще и поддерживал его в бодром состоянии.
Дверь в доме Ласло была обманкой. Ржавая железная плита высотой не более полутора метров, на петлях, погруженных в каменный косяк здания на улице Этвёш, была покрыта пожелтевшими и рваными рукописными объявлениями. Она выглядела так, словно никто не проходил через нее со времен Второй мировой войны, но, когда Корт закончил жевать шаурму с рубленой бараниной в огуречном соусе, дверь со скрипом приоткрылась и выпустила на улицу двух худых чернокожих мужчин. Сомалийцы, предположил Корт. Очевидно, нелегальные иммигранты, поскольку никакой обладатель законных документов не отправился бы к Ласло по доброй воле. Корт знал, как легко теперь было для африканцев и уроженцев Ближнего Востока легально иммигрировать в Европу. Двое болванов, прошедших мимо него под дождем, каким-то образом умудрились не соответствовать почти универсальным иммиграционным правилам, и это было несомненным указанием на их темные делишки.
Конечно, Серый Человек понимал, что на свете есть очень мало людей, которых разыскивают активнее, чем его, — сам он был воплощением темных делишек, хуже, чем эти темнокожие бедняги.
Джентри постучался в ржавую железную дверь левой ладонью. Его правая рука покоилась на пистолете в поясной кобуре под непромокаемой курткой. Ответа не последовало и через минуту после следующего стука. Наконец Корт нашел пластиковую кнопочку домофона в верхнем левом углу дверного проема.
— Сабо? Мне нужна помощь, и у меня есть деньги.
— Рекомендации? — послышался дребезжащий жестяной голосок из интеркома. Несмотря на безошибочный венгерский акцент, английский выговор был хорошим. В тоне голоса звучала чистая скука. Корт был лишь следующим в длинной очереди посетителей, готовых выкладывать свои деньги.
— Я один из людей Дональда Фицроя, — хотя Сабо не принадлежал к специалистам «Сети», он безусловно знал это имя.
Пауза тянулась достаточно долго, чтобы Корт забеспокоился, но потом раздалось жужжание замка, отпираемого с пульта дистанционного управления. Корт осторожно проскользнул за железную дверь, вошел в темный коридор и направился к освещенной точке в пятнадцати метрах впереди. Там оказался другой дверной проем, а за ним помещение, напоминавшее сочетание мастерской, научной лаборатории, библиотеки и фотостудии. Ласло сидел за письменным столом у стены, повернувшись лицом к посетителю.
Длинные седые волосы Сабо рассыпались по плечам. Он носил ветхие черные джинсы венгерского производства и наполовину расстегнутую синтетическую рубашку, обнажавшую костлявую грудь. Ему было шестьдесят лет, хотя лицо тянуло на восемьдесят, а тело — на тридцать. Следы жизни, наполненной тяготами. Корту он казался постаревшей рок-звездой, которая до сих пор считала себя крупной рыбой.
Сабо довольно долго смотрел на Корта.
— Знакомое лицо, — произнес он. — Возможно, я узнаю вас без бороды и дождевой воды?
Корт знал, что Сабо никогда не видел его лицо. Когда они напали на логово Сабо с «группой физического воздействия» в 2004 году, он носил балаклаву. Кроме того, было темно, а бой оказался быстрым и беспорядочным.
— Не думаю, — ответил Джентри, оглядывая комнату в поисках скрытых угроз. Провода, плющом свисающие со стен, столы и полки с оборудованием, коробками и книгами, запертые архивные шкафы вдоль одной стены, фотостудия в углу помещения с камерой на треноге напротив стула на подиуме.
— Американец. Тридцать пять лет от роду. Рост метр восемьдесят, вес сто семьдесят фунтов. Вы держитесь совсем не так, как полицейский или военный человек, и это хорошо.
Корт вспоминал фрагменты из досье. Советские специалисты обучили Сабо электронному наблюдению, изготовлению фальшивых документов и другим нелегальным темным искусствам; он шпионил для русских, но при этом работал на обе стороны, предоставляя Москве информацию о соотечественниках и одновременно помогая состоятельным венграм эмигрировать через лазейки в Железном Занавесе.
Его маргинальной, условной и дорого купленной помощи собственному народу оказалось достаточно, чтобы он избежал возмездия после крушения Советского Союза, хотя Джентри помнил, как читал о том, что Ласло не раз получал реальные и виртуальные тумаки за свои связи с Москвой.
— Я всего лишь человек, которому срочно нужен ваш товар, — сказал Корт.
Ласло встал и потянулся к трости, прислоненной к столу. Он тяжело опирался на нее, пока шел к посетителю. Корт обратил внимание на его сгорбленное тело и сильную хромоту. Эта травма появилась уже после того, как он видел Сабо пять лет назад.
Через целую вечность Сабо оказался перед Кортом и опасно наклонился к нему, вторгаясь в личное пространство. Он взял американца за подбородок и повернул его голову слева направо.
— Что за товар?
— Паспорт. Чистый, а не фальшивый. Мне он нужен сейчас, и я готов с лихвой заплатить за труды.
Ласло кивнул.
— Как у Норриса дела?
— Норриса?
— Я имею в виду сына сэра Дональда Фицроя.
— То есть Филиппа.
— Да. У сэра Дональда все еще есть летний дом в Брайтоне?
— Понятия не имею.
— Честно говоря, и я тоже, — заметил Сабо и пожал плечами.
— Я понимаю необходимость проверки моей добросовестности, но я очень спешу, — сказал Корт.
Сабо кивнул и похромал к одной из скамеек, расставленных по всей комнате перед столами с компьютерами, микроскопами, документами, камерами и другим снаряжением.
— У Фицроя есть своя сеть поддержки, в том числе изготовители документов. Зачем вам возиться с Ласло?
— Мне нужна быстрая и качественная работа. Всем известно, что вы лучший.
Венгр снова кивнул.
— Может быть, это чистая лесть, но вы совершенно правы. Ласло лучший в своем деле, — он заметно успокоился. — Я сделаю для вас отличные документы, и возможно, вы поговорите с Фицроем об оказанных услугах. Замолвите словечко за Ласло, вы же понимаете.
Корт терпеть не мог людей, которые говорили о себе в третьем лице, но при необходимости он умел быть вежливым.
— Выпустите меня отсюда с чистыми документами меньше чем через час, и я обязательно сделаю это.
Сабо выглядел довольным.
— Недавно ко мне в руки попала партия бельгийских паспортов. Новые серийные номера, не числятся в розыске. Совершенно законные.
Корт выразительно покачал головой.
— Нет. Две трети краденых паспортов на черном рынке являются бельгийскими. Даже чистые документы гарантированно подвергнутся самой тщательной проверке. Мне нужно что-то менее очевидное.
— Я уважаю осведомленных клиентов. — Ласло встал, опираясь на трость, и направился к другому столу. Он побарабанил пальцами по маленькому блокноту, исписанному карандашными пометками, потом поднял голову. — Да. Полагаю, вы можете сойти за уроженца Новой Зеландии. У меня уже долго хранится несколько новозеландских паспортов. Большинство моих нынешних клиентов — африканцы или арабы, а с ними такой фокус не проходит. Как я сказал, эти паспорта какое-то время пролежали без дела, но Ласло может подправить серийный номер, когда я буду вставлять вашу информацию, не испортив голограмму. Такой паспорт нельзя будет отследить до пропавшей когда-то партии.
— Отлично.
Сабо опустился на скамью и испустил протяжный вздох; это показывало Джентри, что движение было утомительным и неудобным для него.
— Пять тысяч евро, — объявил он.
Джентри кивнул, достал деньги из маленького рюкзака и показал их Ласло, но не стал отдавать.
— Как насчет вашей внешности? Я могу сфотографировать вас в нынешнем виде, или мы можем придумать нечто более профессиональное.
— Сначала мне хотелось бы вымыться.
— У меня есть душ. И бритвенный прибор. Есть галстучный костюм, который будет вам впору. Можете подготовиться, пока Ласло будет работать с документами.
Корт прошел по коридору и по запаху обнаружил ванную, где воняло мужским потом и плесенью. В душевой нашлось мыло, бритвы и ножницы; все было разложено по полочкам для наемников, нелегальных иммигрантов и преступников, которым требовалось на несколько минут замаскировать свою подлинную сущность для фотографии, на которой они предстанут перед полицейскими и сотрудниками таможенного контроля маленькими лордами Фаунтлероями[63]. Впервые за три месяца Джентри сбрил бороду. Он положил маленький «Вальтер» на полочку рядом с шампунем и бритвами. Когда он закончил, пистолет был покрыт мыльной пеной.
Джентри тщательно смыл сбритые волосы. Каждый волосок являлся уликой для опознания по ДНК, поэтому Корт провел больше времени, собирая остатки бороды, а не сбривая ее.
Он посмотрел на себя в зеркало, расчесал каштановые волосы и сделал слева пробор, который должен был исчезнуть, когда они высохнут. Его лицо несколько постарело, морщины от ветра и солнца глубже врезались в кожу. Он чувствовал, что сбросил вес после начала сирийской операции, и под его глазами образовались бледные мешки.
Однажды, когда ему было двадцать шесть лет, он провел без сна четыре дня подряд. Он выслеживал вражеского агента в Москве и проследовал за ним на загородную дачу, когда его дерьмовая прокатная «Лада» окончательно вышла из строя посреди метели. Серому Человеку пришлось совершить пеший марш-бросок, чтобы не замерзнуть до смерти.
Теперь, в возрасте тридцати шести лет, он выглядел гораздо хуже после четырехдневной работы, чем в тот раз, когда эвакуационная группа вытащила его, наполовину замерзшего, из сугроба и посадила в вертолет.
Обтеревшись, Корт натянул влажные от дождя штаны. Он был осторожен, чтобы не сорвать подмокшую повязку на бедре. Потом застегнул ремень, надел носки и ботинки. Нацепил белую парадную рубашку со слишком узким воротничком, оставленную Ласло, и повязал дешевый галстук. Синий пиджак, который чувствовался как картонная коробка, оттопыривался на плечах, и он даже не попытался застегнуть его. Корт убрал пистолет в кобуру на бедре, сунул в карман запасные обоймы и многофункциональный складной нож и вернулся в лабораторию Ласло.
Сабо сидел в кресле-каталке за чертежным столом, нагнувшись над раскрытым паспортом с бритвой в руке. Он окинул клиента долгим взглядом.
— Удивительная метаморфоза.
— Да.
— Прошу устраиваться для фотографирования, — маленький пластиковый стул стоял на подиуме перед широкой голубой портьерой, свисавшей с потолка. Цифровая камера на треноге, подключенная к настольному компьютеру, находилась в нескольких метрах.
Корт ступил на полый внутри деревянный подиум и опустился на стул. Он немного поправил пиджак и галстук, пока Сабо подкатил свое кресло и занял позицию перед фотоаппаратом.
— Нам нужно придумать имя для паспорта, — сказал он. — Хорошее новозеландское имя.
— Оставляю это на ваше усмотрение. Мне сойдет любое.
Сработала вспышка, и Джентри начал подниматься.
— Еще пару снимков, пожалуйста.
Он опустился обратно.
— У меня есть имя для вас. Хотя не думаю, что оно вам понравится.
— Я же сказал, все…
— Оно пафосное. Театральное. Загадочное.
— Думаю, мне совершенно не нужно…
— Почему бы не назвать вас Серым Человеком?
Джентри тупо уставился в камеру, когда вспышка на мгновение ослепила его.
Вот дерьмо.
Сабо смотрел на него.
Джентри начал вставать. Он почувствовал, как стул сместился под ним. Он успел вскочить на ноги, но пятки уже провалились вниз. Прежде чем отреагировать, он машинально раскинул руки в стороны. Его пиджак сбился к шее, колени взлетели перед глазами. Он падал назад, и пластиковый стул скользил вместе с ним. Свет внезапно исчез, и он провалился в темноту, а затем приземлился на бок; его падение было смягчено чем-то мягким и влажным.
Хотя удар оказался не слишком болезненным из-за мягкой обивки, он выбил воздух из легких Джентри. Он рефлекторно вскочил, выхватил пистолет и стал разворачиваться во все стороны в поисках любой угрозы.
Это был кирпичный колодец, сделанный в виде резервуара. Посмотрев вверх, он увидел, что упал с высоты примерно четырех метров, где подиум раскрылся, чтобы поглотить его. Прежде чем он смог дотянуться до стула, тот поднялся в воздух на тонкой цепочке, стукнулся о край подиума и исчез. Над ним закрылся плексигласовый люк, запечатавший его в темном контейнере.
Сабо медленно нагнулся над краем люка, посмотрел вниз и улыбнулся.
— Да ты издеваешься! — раздраженно крикнул Джентри.
— Предполагаю, ты вооружен. Дикие животные обычно готовы к бою. Но тебе стоит подумать, прежде чем стрелять, — Сабо постучал тростью по прозрачной крышке люка. — Здесь два дюйма закаленного плексигласа, и тебе придется побегать, чтобы уклониться от рикошетов, — он постучал себя по лбу костлявым пальцем. — Так что не дури.
— У меня нет времени на эти игры, Сабо!
— Наоборот. Все, что у тебя осталось, — это немного времени.
Сабо попятился и скрылся из виду.
Джентри сорвал пиджак, галстук, рубашку и огляделся по сторонам темного провала. Он был круглым, примерно два метра в диаметре, и выглядел как старый водосточный колодец. Цилиндрическая каменная стена была слишком отвесной и скользкой от плесени, чтобы карабкаться вверх. Матрасы, на которые он упал, были гнилыми и вонючими. Несомненно, здесь были проблемы с канализацией. Заглянув под матрасы, он обнаружил старую водопроводную трубу из литого железа. Труба была горячей на ощупь. Термальные купальни в Будапеште были туристической достопримечательностью; вероятно, по этой трубе ключевая вода из термального источника перекачивалась из одного места в другое. Труба протекала; вода капала и немного па́рила в месте стыка трубы со стеной.
Корт снова посмотрел вверх. Это было особенно поганое место для смерти.
Десять минут спустя Сабо вернулся и с улыбкой встал над Кортом.
— Что ты собираешься делать? — поинтересовался Джентри.
— Я помню тебя. Думаешь, я забыл? Две тысячи четвертый год, спецгруппа быстрого реагирования ЦРУ.
Корт знал, что Сабо не мог видеть его лицо в 2004 году. Тем не менее, он крикнул:
— Это верно, и мои бойцы знают, где я сейчас нахожусь.
— Какая патетика! Ты больше не работаешь в управлении.
— Где ты об этом слышал?
Шестидесятилетний венгр на минуту исчез, потом вернулся и положил лист бумаги лицевой стороной вниз на плексигласовый люк в шести футах над пленником.
Джентри увидел собственное лицо, старый снимок крупным планом, сделанный ЦРУ для какой-то документации. Над фотографией было написано: «Разыскивается Интерполом для допроса». Просто снимок и описание, — никаких имен.
— Люди из американского правительства целый год семь дней в неделю сидели в автомобиле на улице рядом со мной после того, как ты, мягко говоря,
— Сабо, все очень серьезно. Послушай, я тебя знаю. Я знаю, что ты позволишь мне откупиться от тебя. Я могу позвонить человеку, и он переведет деньги…
— Сэр Дональд не сможет выкупить твою безопасность. Мне не нужны его деньги.
Джентри посмотрел на человека, стоявшего над ним, и понизил голос.
— Мне совсем не хочется причинять вред калеке.
— Калеке? Это ты изувечил меня!
— О чем ты болтаешь?
— Ты устроил стрельбу в моей фотолаборатории. Думаешь, я забыл об этом?
— Я не стрелял
— Нет, ты стрелял в чеченца, но попал в контейнер с персульфатом аммония. Опрокинул порошок в ванну с алюминиевыми квасцами, и бац! Чеченец капает с потолка, а бедный, беспомощный Ласло обожжен до полусмерти, и нервы его нижних конечностей повреждены от вдыхания токсичных паров.
— И кто тут виноват? Ты помогал террористу проникнуть на Запад. ЦРУ должно было отправить меня обратно, чтобы покончить с тобой.
— Может быть, но с тех пор я завел дружбу с хорошими людьми из Центрального разведывательного управления. Это они рассказали мне, что ты был командиром группы, которая взорвала мой склад и искалечила мои ноги. Можешь не верить, но в наши дни местная резидентура ЦРУ и старый Ласло имеют достаточно добрые рабочие отношения.
— Почему я не могу в это поверить? Ты всегда играл во все стороны.
— Думаю, наши отношения только улучшатся теперь, когда я позвонил им и сообщил, что запер тебя в надежном месте. Они уже едут сюда, чтобы забрать тебя.
На щеке Корта дернулась мышца.
— Скажи мне, что ты не сделал это.
— Сделал, сделал. Я собираюсь сдать тебя ЦРУ в обмен на некоторые послабления. Наши отношения на самом деле не так хороши, но передача им их главной мишени может облегчить жизнь для старого Ласло.
— Как скоро они будут здесь?
— В пределах двух часов. Местный резидент заказывает вертолет из Вены с целой кучей тяжеловесов, чтобы взять тебя под стражу. Я сказал ему, что твоя репутация переоценена, — в конце концов, дряхлый старик Ласло лично поймал тебя, — но он был непреклонен. Видишь, понадобилась крупная операция просто ради того, чтобы забрать тебя. А тем временем ты можешь поразвлечься, пока они…
— Ласло, ты должен очень внимательно выслушать меня.
— Ха! Посмотрите, как он юлит и виляет хвостом. Посмотрите, как дрожит Серый Человек…
— Они пришлют группу не для того, чтобы вывезти меня отсюда. Они пришлют группу ликвидаторов. А когда они придут сюда за моей задницей, то не жди, что они помашут тебе ручкой и оставят живого свидетеля. Так они не работают.
Ласло наклонил голову набок, немного подумал и заявил:
— Они не причинят мне вреда. ЦРУ нуждается во мне.
— Они нуждались в тебе до тех пор, пока ты не позвонил им, тупой сукин сын!
Нервы Сабо начали сдавать.
— Хватит болтать! — закричал он. — Если ты считаешь, что старуха с косой уже близко, то у тебя есть еще несколько минут, чтобы попросить у Бога прощения за твои грехи.
— У тебя тоже.
Ласло Сабо скривился, и его обеспокоенное лицо отодвинулось от прозрачного люка наверху.
Телефон сэра Дональда Фицроя позвонил в три часа дня. Ллойд нажал кнопку громкой связи, хотя звонок поступил не от спутникового телефона Джентри.
— «Челтенхэм Секьюрити».
— Добрый день, сэр Дональд. Я звоню в связи с важным деловым вопросом.
— Мы знакомы?
— Полагаю, наши пути не пересекались. Вы можете называть меня Игорем.
Фицрой был краток со звонившим. У него было более чем достаточно проблем, чтобы проявлять вежливость в разговоре с неким посредником, который говорил с густым восточноевропейским акцентом.
— Ваше дело меня совершенно не интересует. Я крайне занят. Если у вас есть законный бизнес, вы вполне можете связаться с моей секретаршей и договориться о встрече.
— Что же… Серый Человек вроде бы считает, что занимается законным бизнесом в ваших интересах. Он сказал, чтобы я позвонил вам, и настаивает, что вы готовы щедро заплатить за его безопасное возвращение.
— Серый Человек находится с вами?
— Совершенно верно.
— Вы из какой команды?
— Какая команда? Я играю сам за себя, сэр.
Фицрой и Ллойд молча переглянулись. Ллойд нажал кнопку выключения звука.
— Не думаю, что это один из наших охотников, — сказал он.
Сэр Дональд включил звук, чтобы собеседник мог слышать его.
— Дайте мне поговорить с ним.
— Боюсь, в данный момент это невозможно.
Ллойд снова нажал кнопку выключения звука. Он повернулся к Технику, сидевшему за батареей компьютеров у стены.
— Звонок поступил из Будапешта, со стороны Пешта, — сообщил Техник. — У него стоит программа переадресации номера. Сейчас я попробую точно определить, где это.
Ллойд посмотрел на большую карту на стенном мониторе.
— Что, мать его, Корт делает в Будапеште?
Фицрой не обратил на него внимания и включил громкоговоритель в центре стола, разблокировав звук.
— Я… возможно я заинтересован в том, чтобы принять ваше предложение, Игорь. Но мне нужна уверенность, что мой человек фактически находится на вашем попечении.
— Прискорбно, что никому нет веры в этом мире. Хорошо, сэр Дональд. Дайте мне немного времени; я двигаюсь совсем не так быстро, как раньше.
Из динамика донеслись шаркающие звуки. Примерно через минуту голос раздался снова:
— Давайте, мистер Фицрой, можете говорить.
— Парень, это ты?
Послышался голос Джентри, отдаленный или чем-то приглушенный:
— Он позвонил в агентство. Группа ликвидаторов будет здесь меньше, чем через полтора часа. Дон! Я в…
Шорох, треск и снова шаркающие звуки. Голос с акцентом вернулся на линию.
— У вас есть один час, сэр Дональд. Перечислите пятьсот тысяч евро, и я отошлю вашу птичку в полет заблаговременно, чтобы избежать встречного предложения от конкурентов. Вот номер счета. У вас есть ручка?
Минуту спустя связь прервалась. Фицрой и Ллойд молча уставились на Техника, но молодой британец с кольцом в носу покачал головой.
— Шестой округ Будапешта. Это мы знаем наверняка, но я не смог уточнить локацию. В шестом округе насчитывается четверть миллиона телефонов, и он мог позвонить с любого из них.
Ллойд был явно разочарован, но не спешил показывать это. Он повернулся к пленнику.
— Кого он знает в Будапеште?
Фицрой потер лоб и пожал плечами.
— Думайте, черт возьми! К кому мог обратиться Джентри?
Сэр Дональд вскинул голову.
— Сабо! Он не из моей «Сети», но это старый мошенник и фальсификатор, работавший еще с красными…
— Есть адрес? — перебил Ллойд.
— Я могу получить его.
— Моя ближайшая оперативная группа находится в Вене, в ста километрах оттуда. Мы никак не успеем доставить их на место в такие сжатые сроки. Нам придется заплатить Сабо, чтобы он не отдал Джентри в руки ЦРУ.
Фицрой покачал головой.
— Забудьте об этом. Сабо — настоящая змея. Если он позвонил в ЦРУ, то сделал это, чтобы втереться в доверие. Сейчас он позвонил мне, поскольку Джентри сказал ему, что я готов заплатить за освобождение. Ласло Сабо заберет мои деньги и все равно сдаст его ЦРУ. Он будет использовать меня, пока не начнет использовать их.
— ЦРУ заберет Джентри или убьет его?
— Это не важно. Если они убьют его, то заметут следы. Тело не появится и через несколько недель, а то и вообще никогда. Абубакир не подпишет контракт только из-за наших заверений, что с Джентри покончено. Вы убьете мою семью точно так же, как если Джентри выживет и улетит с ними.
— Тогда у нас есть меньше часа на то, чтобы доставить убийц к дому Сабо и сделать дело до того, как туда прибудут парни из управления.
У Джентри ныла шея от необходимости задирать голову к пластиковому потолку наверху. Он слышал какие-то звуки возле люка, поэтому крикнул:
— Как ты собираешься выпустить меня отсюда, прежде чем спецгруппа ЦРУ прикончит нас обоих?
Наверху показалось морщинистое лицо Сабо.
— Как только я получу деньги сэра Дональда, то буду единственным, кто уберется отсюда.
— Фицрой убьет тебя за предательство.
— Ха! У меня есть друзья на Востоке. Я давно хочу выбраться отсюда, и полмиллиона евро будет почти достаточно, чтобы начать жизнь заново.
— Послушай, — почти умоляюще сказал Корт. — На кону стоит больше, чем ты знаешь. Целая семья была похищена. Забрали двух девочек, восьмилетних двойняшек. Их убьют, если я вовремя не попаду во Францию, чтобы предотвратить это. Выпусти меня отсюда, и я клянусь, что ты получишь свои деньги. Ты получишь все, что захочешь…
— Две маленькие девочки?
— Да.
— Будут убиты?
— Нет, если я успею…
Ласло злобно рассмеялся.
— Очевидно, ты ошибся, когда принял меня за своего духовника. Русские хирургически удалили мою душу тридцать пять лет назад, и теперь мне глубоко наплевать.
Он снова исчез.
Ллойд позвонил Ригелю в обшитый тиком кабинет в Париже. Немец ответил после первого звонка.
— У вас есть агенты в Будапеште?
— У меня есть агенты повсюду.
— Стрелковые отряды, группы убийц?
— Нет. Только несколько уличных соглядатаев. Я могу организовать команду непрофессиональных киллеров, но зачем? Разве я не предоставил вам достаточное количество опытных убийц за последние двенадцать часов? Только не говорите, что Серый Человек уже пережевал и выплюнул их всех, — с явной насмешкой добавил он.
— Мы послали группы на запад. Но Джентри отправился на юг, в Венгрию, — очевидно, чтобы иметь возможность побыстрее бежать из Европы, когда он закончит дела в Нормандии.
— Благоразумно. Оптимистично, но благоразумно.
— Да, но ему не повезло в этом смысле. Фальсификатор из Будапешта сумел обвести его вокруг пальца. Запер его где-то и только что позвонил сэру Дональду с требованием выкупа.
— Дайте-ка я догадаюсь. Ласло Сабо?
— Откуда вы знаете?
— Давайте так: вы не можете сказать в одной фразе слова «Будапешт» и «обвести вокруг пальца», не упомянув о Сабо.
— Вы можете выслать людей по его адресу в Пеште?
— Разумеется. Ласло один, или у него есть охрана?
— Все гораздо сложнее. Сабо сдал Корта ЦРУ. Их группа спешит на место для захвата; остается чуть более часа.
Ригель вздохнул, и в его голосе зазвучала обреченность.
— Если он попадет в руки ЦРУ, то лагосский контракт уйдет в историю. Если они возьмут его, то в воскресенье мы не сможем доказать Абубакиру, жив он или мертв.
— Тогда пусть этого не случится, хорошо?
— Вы хотите послать команду киллеров для перестрелки с американской разведкой? Вы сошли с ума?
— Люди из ЦРУ подумают, что эти бойцы работают на Джентри или на похитителя. Если ваши парни окажутся достаточно годными для дела, они не будут задерживаться, чтобы поболтать.
Ригель ненадолго задумался. Когда он заговорил, то у Ллойда сложилось впечатление, что немец придумывал план на ходу.
— Индонезийская ударная группа в настоящий момент находится в воздухе. Они направляются во Франкфурт, но сейчас пролетают над Центральной Европой. Возможно, нам удастся изменить курс полета, посадить их и внедрить в город в течение часа. Времени в обрез, но это наш единственный шанс.
— Они хороши в деле?
— Да. Это
Капитан Бернард Килзер проверил высоту по радиоальтиметру. Это была вольфсбургская модель, почти незнакомая для него, поскольку самолет был взят в аренду, и он привык летать на других судах. Он летел на запад-северо-запад на высоте тысяча сто метров. «Бомбардье Челленджер 605» был произведением искусства, соединенным с высокой технологией. Разумеется, никто не отменял обязанностей пилота, но до сих пор, в течение семи часов их девятичасового полета из Нью-Дели во Франкфурт, ему и второму пилоту было почти нечем заняться, кроме как бодрствовать, наблюдать за бортовыми системами и смотреть в небо.
Оба пилота почти без остановок находились в воздухе уже шестнадцать часов. Их маршрут начался в Джакарте, в два часа ночи по местному времени. Они полетели на запад, остановились для дозаправки в Нью-Дели, а потом сразу же продолжили полет.
Обычно капитан Килзер и его второй пилот, старший помощник Ли, развозили корпоративных боссов по Юго-Восточной Азии. Они также перевозили ученых «Лоран Групп», важнейших компьютерных технологов и других специалистов, необходимых в пятнадцати корпоративных филиалах от южной оконечности Японии до восточной Индии.
Помимо этих рабочих перелетов, Килзер и Ли также развозили высокопоставленных сотрудников с женами в отпускные вояжи по южным островам или на роскошные вечеринки в Брунее к самому султану. Однажды Килзер даже совершил челночный рейс с клиентами компании и филиппинскими «девушками по вызову» на уединенный тропический остров, населенный французскими поварами и шведскими массажистками, где они провели целую неделю в праздных оргиях и кутежах.
Килзер перевозил всевозможных сотрудников «Лоран Групп», но ему еще не приходилось видеть такую группу, которая сейчас находилась у него на борту.
За его спиной в салоне сидели шестеро индонезийцев. Они выглядели, как молодые военные, но были одеты в гражданское. Грузовое отделение «Челленджера» было заполнено зелеными брезентовыми рюкзаками. Пассажиры большей частью вели себя тихо. Во время прогулок из пилотской кабины в туалет Килзер бросал взгляды в восьмиметровый салон и видел, как темноту пронзают лучи тонких фонариков; некоторые мужчины рассматривали карты, другие мирно спали.
Это была дисциплинированная группа, направлявшаяся для выполнения какой-то важной миссии, и Килзер не имел представления, почему ему приказали доставить их в Европу.
Лысеющий тридцативосьмилетний немецкий пилот потянулся за спину, где лежал ланчбокс. На многофункциональном дисплее вспыхнули огоньки.
— Вам поступил наземный вызов из главной конторы по защищенной связи, — сообщил второй пилот.
— Принято, — Килзер отвернулся от ланчбокса и щелкнул переключателем на центральной консоли, чтобы предстоящий обмен сообщениями попадал только в его наушники.
— Ноябрь Дельта Три Зеро Виски, перехожу на прием.
— Говорит Ригель, как поняли?
Килзер знал, что Курт Ригель является вице-президентом отдела тайных операций для всей корпоративной структуры «Лоран Групп». Этот немец был известен как невероятно жесткий паршивец. Килзер вдруг получил более ясное представление о миссии подтянутых молодых людей, сидевших в его самолете.
— Слышу громко и четко, мистер Ригель. Чем могу помочь, сэр?
— Как далеко вы находитесь от Будапешта?
— Минутку, — Килзер посмотрел на второго пилота, азиата с британским выговором. — Это Ригель. Хочет знать, как далеко мы от Будапешта.
Старший помощник Ли проверил координаты по системе навигационного управления. Он ввел координаты с клавиатуры слева от него и через несколько секунд ответил:
— В ста семи километрах к юго-юго-востоку и в двенадцати километрах над землей.
Килзер передал информацию и услышал ответ Ригеля:
— Наши планы изменились. Мне нужно, чтобы вы как можно быстрее приземлились в Будапеште.
Лоб и шея Килзера покрылись пленкой холодного пота. Ему стало нехорошо при мысли о том, что придется отказать руководителю секретных операций.
— Сожалею, сэр, но это невозможно. У нас нет летного плана на Венгрию. У нас будут серьезные проблемы с иммиграционными властями и службой безопасности.
— Не рассказывайте мне, что возможно, а что нет. Посадите самолет, отдайте индонезийцам их снаряжение, а потом убирайтесь оттуда.
Капитан Килзер помедлил с ответом.
— Как мы сможем выбраться оттуда? Если мы приземлимся без разрешения, то нас посадят в тюрьму, а если…
— Объявите о чрезвычайной ситуации на борту. Не сомневаюсь, что вы сможете найти причину, чтобы посадить самолет где угодно. Если вас задержат для допроса, я оплачу ваше освобождение. Мы сможем уладить дела с венграми постфактум, и это не ваша забота. Просто убедитесь в том, что индонезийцев не будет на борту, прежде чем вы вырулите в зону прилета.
— В будапештском аэропорту Ферихедь слишком много полиции. Они окружат самолет, и мы будем вынуждены…
— Тогда не приземляйтесь там. Найдите ближайший региональный аэропорт, посадите самолет и выпустите людей из заднего люка. Все ясно?
Капитан лихорадочно перелистывал страницы на многофункциональном дисплее, просматривая карты всех местных аэропортов.
— Аэропорт Токол находится в сорока минутах езды от центра Будапешта. Его взлетно-посадочная полоса достаточно длинная.
— Слишком далеко! Мне нужно, чтобы индонезийцы через час были в центре города!
Килзер продолжил поиски.
— Есть аэропорт Будаерш. Оттуда ехать двадцать минут, но взлетно-посадочная полоса не забетонирована и слишком короткая.
— Насколько короткая?
— В идеальных условиях для этого самолета с грузом необходима посадочная полоса длиной в тысячу метров. В Будаерше длина ровно такая, но сейчас идет сильный дождь, и без бетонного покрытия это будет все равно, что садиться в грязь…
— Тогда у вас не будет проблем с торможением, прежде чем вы выкатитесь за пределы полосы. Сажайте самолет!
— Вы требуете совершить аварийную посадку, сэр? Это очень опасно.
— Если вы хотите, чтобы опасность для вас не исходила от меня, то посадите самолет в Будаерше. Это ясно?
Килзер скрипнул зубами.
— Там будет ждать машина с водителем, чтобы забрать индонезийцев, — сказал Ригель.
— Сэр, я вынужден снова подчеркнуть, что это приведет к международному инциденту.
— Эту заботу я беру на себя.
— Принято, сэр.
Килзер отключил связь и в отчаянии стиснул штурвальную колонку.
— Что происходит? — спросил второй пилот.
— Судя по всему, Ли, нам с вами придется помочь Индонезии вторгнуться в Венгрию.
Старший помощник резко побледнел.
— Что за мерзавец этот Ригель!
—
— Мэйдэй, мэйдэй, мэйдэй, — заговорил он в микрофон. — Ноябрь Дельта Три Зеро Виски…
В течение следующего часа Ласло Сабо каждые пятнадцать минут сверялся с компьютером для проверки состояния номерного счета, который он продиктовал Фицрою. Между частыми подключениями к Интернету он собрал чемодан с вещами, необходимыми для долгой поездки, позвонил в местную службу такси и заказал лимузин, который должен был ожидать его у входа в половине пятого для поездки в будапештский аэропорт Ферихедь. Он купил авиабилет первого класса до Москвы, а потом позвонил своему знакомому в российской столице и договорился, чтобы его забрали из аэропорта по прибытии.
Несмотря на бурную деятельность, он все равно время от времени хромал к плексигласовому люку и проверял свою добычу. Серый Человек, голый по пояс, сидел на матрасах в холодном колодце, прислонившись спиной к скользкой стене и глядя прямо перед собой.
Ласло было глубоко безразлично, что он обрекал человека на верную смерть; ему было нипочем взять у сэра Дональда пятьсот тысяч евро, а потом нарушить сделку; ему было нипочем, что жизнь двух несчастных школьниц лежит на весах его импровизированного плана. Он не родился социопатом, но научился социопатии и следовал принципам этого психического расстройства с такой же аккуратностью и вниманием к деталям, как и к изготовлению фальшивых паспортов.
Он не лгал, когда сказал, что русские удалили его душу. Он долго был осведомителем, сотрудничал с местными силами сопротивления, помогая диссидентам бежать из страны, а затем передавал советской стороне их маршруты на Запад. Ласло столько лет играл на обе стороны, провернул такое количество махинаций, что для него больше не существовало правых и неправых, — только способы получения личной выгоды и устранения препятствий.
По прошествии часа он снова проверил свой счет, но деньги так и не были перечислены. Когда он позвонил Фицрою, то узнал, что в его банке произошла какая-то заминка. Нужно подождать еще несколько минут, и средства уже в пути. Ласло заподозрил недоброе; он пообещал, что лично всадит несколько пуль в голову Серого Человека, если деньги не поступят в ближайшее время, а затем, противореча собственному обещанию, предупредил сэра Дональда, что ЦРУ вытащит из Серого Человека все подробности тайных операций «Челтенхэм Секьюрити Сервисис», и собственная голова Фицроя окажется на плахе через день-другой после того, как Сабо сдаст своего пленника американцам.
Наконец, Ласло дал англичанину еще пятнадцать минут, проверил колодец, а затем позвонил шоферу и сообщил о задержке, но велел держать двигатель включенным.
Сабо рвал все связи со своей прежней жизнью. Если агенты ЦРУ прибудут до его отъезда, то скорее всего, его убьют. Если нет, то он начнет все сначала в России.
Капитан Бернард Килзер медленно повернул голову к старшему помощнику Ли. От этого движения пот, выступивший на лбу, залил ему глаза. Ли посмотрел на капитана, смаргивая с ресниц собственный пот.
Лица обоих мужчин были мертвенно-бледными.
«Бомбардье Челленджер» неподвижно стоял в грязи. За ветровым стеклом пилоты могли видеть только траву и ограду, полускрытую за проливным дождем. Они использовали каждый сантиметр посадочной полосы, а потом еще восемьдесят метров насквозь сырого чистого поля. Больше места не оставалось.
Сердце Килзера гулко стучало, его кровь бурлила. Ригель заставил их пойти на аварийную ситуацию, которая через три секунды могла закончиться очень и очень плохо. Хотя самолет не превратился в огненный шар, и его жена не осталась со страховой выплатой после гибели мужа, немецкий пилот имел все основания полагать, что теперь ему какое-то время придется погостить в венгерской тюрьме.
Тем не менее, они выжили. Самолет был оснащен противоскользящими углеродными тормозами и гравийными дефлекторами, предотвратившими разрушение трехколесной машины от столкновения с каменным мусором, вылетавшим из-под шасси при посадке. Как бы то ни было, Килзер и Ли понимали, что их арендованный «Челленджер» не сможет сам по себе улететь из Венгрии. Шасси и двигатели, несомненно, получили повреждения, и понадобятся тяжелые тягачи, чтобы вытащить самолет стоимостью в двадцать миллионов долларов из вязкой грязи, где он сейчас находился.
Через несколько секунд, немного оправившись от стресса и усталости после посадки, Килзер отключил все системы по стандартной процедуре пожара на борту. Теперь единственным звуком был шум дождя, хлеставшего по корпусу и закаленному стеклу кабины.
В своем аварийном сообщении диспетчеру аэропорта Будаерш он заявил, что почувствовал в кабине запах дыма. Если бы у него оставалось время на выдумки, они с Ли, без сомнения, придумали бы что-нибудь более правдоподобное и верифицируемое. Но с того момента, когда он получил вызов от Ригеля, и до настоящего времени прошло лишь тридцать пять минут, а в промежутке все его умственные и физические силы были посвящены событиям, разворачивавшимся между крутым спуском с высоты на скорости в семьсот миль в час и остановкой на дальнем конце слишком короткой, мокрой и грязной посадочной полосы в незнакомом аэропорту.
Он чертовски хорошо справился и понимал это. В момент торжествующего оптимизма и всплеска адреналина после удачной посадки он даже думал, что сможет уболтать венгров и отвертеться от тюрьмы, если им еще немного повезет. Но эта мечта померкла, когда движение за ветровым стеклом кабины вернуло его к действительности. Черный пассажирский микроавтобус проломил ограду прямо перед ним. Шестеро индонезийцев, появившихся из-за правого борта «Бомбардье» надевали рюкзаки, забранные из грузового отсека. Пока капитан Килзер и старший помощник Ли безмолвно наблюдали за событиями перед кабиной, черный автомобиль сдал назад в грязи, круто развернулся в траве под дождем, выехал на дорогу с другой стороны и умчался в грозу.
Килзер знал, что этот момент не ускользнет от внимания людей в диспетчерской вышке аэропорта. И он понимал, что из-за этого они с Ли отправятся за решетку до того момента, пока этот мерзавец Ригель не выкупит их.
Когда Килзер надевал фуражку и выходил из самолета навстречу дождю, хлещущему в лицо, и пронзительному вою приближавшихся сирен, ему пришло в голову, что у мистера Ригеля, несомненно, есть еще много насущных дел до окончания дня, поэтому им с Ли стоит подготовиться к тому, что на какое-то время о них забудут.
Денежный перевод появился на счете Сабо, когда он в ярости третий раз набирал номер Фицроя. Группа ЦРУ должна была прибыть на место через десять минут; положение становилось критическим, но теперь деньги были получены, и он мог уехать. Он повесил трубку сразу же после ответа Фицроя. Потом последний раз проверил Серого Человека, пожелал ему удачи на прощание, закончил паковать чемодан и побрел к коридору из своей мастерской-лаборатории, шаркая настолько быстро, как позволяло наполовину парализованное тело.
Он приближался к двери, когда зазвонил телефон. Он подумал, что резидент ЦРУ собирается дать ему последнюю информацию о движении группы агентов, и решил ответить на звонок. Ему бы не позвонили за несколько секунд до их прибытия.
Он снял трубку.
— Я выполнил свою часть сделки, — сказал Фицрой. — Теперь тебе пора выполнить твою часть.
— Я поражен, сэр Дональд. Мои телефоны засекречены, как вы…
— У меня свои способы, Ласло. А теперь освободи Серого Человека, пока они не пришли за ним!
Пот, уже выступивший от напряжения на спине старика, стал холодным, как лед. Фицрой знал, кто он такой. Сабо понимал, что теперь ему до конца жизни придется беречь спину от агентов хитроумного англичанина.
— Я немедленно освобожу вашего парня.
— Ты не станешь вести двойную игру, не так ли? Устраивать размен между мной и ЦРУ?
— Даю слово джентльмена.
— Вот и хорошо, Ласло. Наслаждайся деньгами.
Фицрой повесил трубку. Сабо подумал было еще раз заглянуть в колодец через прозрачную крышку, но быстро отказался от этой мысли. Он торопливо побрел по коридору с чемоданом в руке.
Он подступил к маленькой железной двери, но та распахнулась внутрь, как только он потянулся к ручке. Яркий свет ударил в глаза венгру, хотя снаружи было темно и дождливо. Потрясенный, он отступил назад, запнулся о больную ногу и упал навзничь. Прищурив глаза, он увидел группу мужчин в черном с высокими масками на лицах, — полдюжины бойцов с короткоствольным оружием на изготовку. Над каждым автоматом был прикреплен мощный фонарик. Первый мужчина опустился на одно колено и поднял Сабо за шиворот.
— Куда-то собрались? — тихо спросил он по-английски.
Это были люди из ЦРУ. Сабо почти не видел глаз говорившего за защитными очками.
— Я… я ждал вас. Просто хотел отнести чемодан в машину. Собирался уехать отсюда, когда вы закончите со своими делами.
— Ну да, конечно. Где объект?
Сабо помогли встать на ноги. Все, кто столпился в узком коридоре, выставили стволы перед собой.
— Он в передней комнате, в конце коридора. Наступите на подиум и посмотрите вниз. Он сидит в каменном мешке глубиной четыре метра, накрытый толстым…
— Вот и покажите.
Сабо отлично знал этот тон. Торга не будет. Он повернулся и побрел обратно в сопровождении американских спецназовцев.
Войдя в плохо освещенную комнату, командир спецгруппы SAD[64] расставил пятерых людей вдоль стен и медленно подошел к подиуму. Ласло подгонял его, говорил, что бояться нечего, и даже не меньше трех раз ввернул фамилию местного резидента ЦРУ, давая понять бойцам агентства, что он «один из них». Наконец, тяжело вооруженный и одетый в броню командир группы ступил на подиум и осторожно заглянул через плексигласовое стекло.
Ласло обратился к нему, все еще желая втереться в доверие.
— У него вроде бы есть пистолет, но стрелять бесполезно, пока крышка закрыта. Ему придется увертываться от рикошетов в тесном пространстве. Ваш босс обещал Ласло, что о нем позаботятся. Может быть, мне стоит позвонить ему, и тогда вы узнаете все, что Ласло сделал для вас. Он называет меня «мой верный Ласло».
Командир тактической группы нагнулся ниже, потом еще ниже. Опустился на колено на плексигласовом люке. Потом медленно повернулся к Ласло.
— Что это за чертовщина?
Ласло ничего не понял.
— Что вы имеете в виду? Это Серый Человек, упакованный в красивую обертку для моих друзей из ЦРУ…
— Вы убили его? — спросил американский оперативник, поднимаясь на ноги и поворачиваясь лицом к венгру.
— Разумеется, нет. Почему вы спрашиваете?
Опираясь на трость, пожилой фальсификатор быстро захромал к подиуму посмотреть, что пошло не так.
Корт не провел последний час в праздном безделье, как полагал Сабо. Как только венгр оставил его в покое, он снял свое ожерелье через голову и содрал с него тонкий слой кожи, под которым скрывалась острая и прочная проволока. С ее помощью он перерезал выступающий отрезок водопроводной трубы под матрасами. Он разрезал ее до того места, когда еще несколько поперечных движений вскрыли бы трубу и за считаные минуты заполнили колодец горячей минеральной водой.
Когда с этим было покончено, Джентри достал пистолет, извлек патрон из гнезда и вынул запасные магазины из карманов. Пользуясь непромокаемыми ботинками как устройством для сбора, и плоскогубцами из многофункционального ножа, он разобрал каждый патрон и высыпал в один ботинок порох, изготовленный на основе калийной селитры. Когда он собрал порох от тридцати одного патрона, которые имел при себе, то разобрал один из магазинов, убрал пружину, заново прикрепил верхнюю пластину, плотно набил его порохом из ботинка и положил сверху подаватель магазина, уплотняя взрывчатое вещество в металлической обойме. Корт воспользовался пружиной, чтобы прочно закрепить ходовую часть механизма.
Ласло время от времени возвращался посмотреть на него. Старый калека издавал столько шума на деревянном подиуме, что Серому Человеку не составляло труда вовремя спрятать свое устройство под гнилой матрас.
Потом Джентри снял носок и наполнил его пустыми гильзами, так как порох не воспламенялся без капсюлей в каждой гильзе. Он соединил набитый порохом магазин с носком и крепко связал их вместе шнурками от ботинка.
Он держал свое приспособление в кулаке. Вместе с тяжелым носком, оно обладало взрывной мощностью, примерно эквивалентной ручной гранате.
Джентри поспешно оторвал несколько полосок ткани от матраса и связал их в тонкую ленту длиной около трех метров. Он перезарядил «Вальтер» единственным оставшимся патроном, оставил пустое окно в магазинной коробке и привязал пистолет к другим оторванным полоскам ткани, чтобы дуло трехдюймового ствола было нацелено точно в носок, наполненный капсюлями и взрывчатым веществом. Самую длинную тряпку он прикрепил к спусковому крючку «Вальтера».
Наконец, Джентри снял штаны. Он туго перевязал штанины у лодыжек и в области паха. Так образовались две полости, наполненные воздухом. Им недолго было оставаться плотными, но этого было достаточно для Корта. Последний шнурок он использовал для того, чтобы привязать к штанам гранату. Потом сел и положил штанины на ноги, чтобы Ласло на смог сразу заметить разницу.
Наконец, он вырвал из матраса кусочки поролоновой набивки, чтобы использовать их как затычки для ушей в нужное время.
Потом он начал ждать.
Вскоре Сабо склонился над люком с прощальными словами и исчез. Это стало сигналом к действию. Серый Человек с лихорадочной поспешностью разрезал водопроводную трубу. Через минуту колодец по колено наполнился умеренно горячей водой. Корт встал, удерживая в руках гранату с прикрепленным пистолетом и надутыми штанами.
Он стоял в одном белье и ждал, пока поднимется вода.
Через три минуты он всплыл вместе с водой и матрасами, барахтаясь на месте. Через шесть минут колодец наполнился почти до краев. Джентри боролся с паникой: не было никакой гарантии, что его устройство сработает, но даже если бы оно и сработало, его мощности могло оказаться недостаточно, чтобы взорвать люк.
Когда вода остановилась в трех дюймах под плексигласовой крышкой, Корт сделал несколько глубоких вдохов. Он наполнил легкие до отказа и поднырнул, разместив плававшую бомбу возле одной из петель люка. Он разместил матрас между собой и бомбой, заработал руками и опустился на дно колодца, одной рукой держась за тряпку, связанную со спусковым крючком пистолета, а другой — за водопроводную трубу, чтобы удержаться на глубине. Взглянув вверх, чтобы убедиться, что все на месте, он заметил, что его устройство отплыло от петли. Тогда он рванулся вверх, истощая последние резервы силы. В легких почти не осталось воздуха. Он оттолкнул матрас между собой и бомбой, переместил ее и снова устремился на дно. Огнестрельная рана в бедре горела от напряжения. Паника, лихорадочное усилие и кислородное истощение дополняли друг друга, загоняя его сердце вглубь тела.
В конце концов, он добрался до трубы и ухватился за нее. Посмотрел вверх и убедился, что устройство на месте.
Незадолго до того, как потянуть тряпичный шнур, он заметил темную фигуру, склонившуюся над подиумом, опустившуюся на колено и повернувшую голову к невидимому собеседнику.
— Должно быть, он мертв, — сказал командир группы. — Эта яма наполнена…
Агент в черном взлетел в воздух с приглушенным хлопком. Плексиглас взорвался у него под ногами, горячая вода брызнула во все стороны, и острые куски пластика вонзились в потолок. Оперативник приземлился слева от подиума, и его окатило теплой волной.
Другие бойцы рефлекторно кинулись в укрытие. Сабо упал на спину в центре комнаты.
Командир остался жив. Он встал на колени и навел оружие на подиум слева от него.
— Господи! — выкрикнул он. — Всем стоять на местах!
И тут малорослые люди в гражданском с нацеленными винтовками ворвались в комнату из коридора. Началась бешеная перестрелка.
Ласло Сабо умер первым.
Даже с самодельными затычками для ушей, барабанные перепонки Корта едва не лопнули от силы ударной волны. Он оттолкнулся от дна и устремился к поверхности. Разумеется, он не имел понятия, кто ждет его наверху. ЦРУ? Ласло, в последний раз пришедший посмотреть на него? В конечном счете, это не имело значения; ему был нужен воздух.
Он сильно разогнался, поэтому, когда его голова показалась над водой, он отшвырнул пластиковый люк. Обе петли были сорваны, и плексигласовое стекло раскололось пополам. Он сделал огромный вдох и перевалился через край на пол, покрытый теплой водой. В итоге он оказался у дальней стены комнаты. Вокруг звучали выстрелы и крики, но Корт не видел никого у края подиума. Он встал на колени, низко пригнулся и рванул к заднему коридору, шлепая мокрыми ногами по линолеуму и не оглядываясь назад. Что бы ни происходило в той комнате, Джентри не собирался оставаться посреди боя безоружным и не имея представления о сторонах конфликта.
Очередь из полуавтоматического оружия разнесла дверной косяк, и он разлетелся в одном шаге от лица Джентри. Он побежал прямо туда, через перепад давления от сверхзвуковых боеприпасов и разлетавшиеся щепки, — дальше по коридору и в ванную, где он брился полтора часа назад. Там он быстро подобрал рюкзак и забросил его на плечо.
В одном нижнем белье и с повязкой на бедре Корт устремился в маленькую спальню в конце заднего коридора. Низкая двуспальная кровать стояла под окном с тонкой проволочной решеткой. Он разбил стекло металлическим журнальным столиком, поднял матрас и толкнул через подоконник, чтобы прикрыть оставшиеся осколки, а потом прополз по матрасу и вывалился в маленький двор. Дверь дома за апартаментами Ласло была заперта, поэтому Корт побежал в дальний конец двора. Он ухватился за железную решетку на окне первого этажа, чтобы забраться на балкон второго этажа, где после нескольких осторожных ударов пяткой разбил стеклянное окно.
Громкий треск выстрелов продолжался внизу и позади него. Корт аккуратно обогнул выступающие осколки разбитого стекла, когда влезал в окно, но когда он пробрался в квартиру и опустился на ковер, то сразу порезал ступни. Тихо вскрикнув от боли, он упал на колени и снова порезался.
Пробравшись по-крабьи через маленькую спальню, он наконец выпрямился и заковылял в ванную, где стал рыться в медицинском шкафчике. Через несколько секунд он сел на унитаз и начал обрабатывать новые травмы. Правая ступня была в порядке; он залил маленький порез антисептиком и обмотал туалетной бумагой. Гораздо хуже обстояло дело с подъемом стопы левой ноги, где имелся довольно глубокий прокол. Корт быстро промыл его и крепко стянул полотенцем для рук, чтобы остановить кровотечение. Ранку нужно было зашить, но он понимал, что до этого дойдет не скоро.
Левое колено почти не пострадало, в отличие от правого. С гримасой боли Корт вытащил изогнутый осколок стекла, разорвавший кожу на выходе. Кровь струйкой потекла на пол.
— Твою мать, — простонал он, наскоро промывая и перевязывая рваный порез.
Три минуты спустя до него дошло, что стрельба на другой стороне двора прекратилась. Он слышал сирены, крики, плач разбуженного младенца в соседней квартире.
Джентри думал, что квартира пуста, но когда он вошел в гостиную, — во влажных трусах, с перевязанными ступнями и коленями, — то увидел пожилую женщину, в одиночестве сидевшую на диване. Она бесстрашно глядела на него ярко-голубыми глазами. Он поднял руку, чтобы успокоить ее, но в этом не было надобности.
— Я не причиню вам вреда, — сказал он, хотя и сомневался, что его понимают. Он жестами показал, как натягивает брюки, и она медленно указала на комнату дальше по коридору. Там он нашел мужскую одежду, вероятно, от покойного мужа, но скорее от сына, ушедшего на работу. Выбрал синий рабочий комбинезон и натянул на себя. Тяжелые ботинки со стальными носками были слишком велики, но вполне сошли с двумя парами белых носков.
Джентри поблагодарил женщину поклоном и улыбкой. Она медленно кивнула в ответ. Он достал из рюкзака пачку евро и положил на стол. Пожилая женщина произнесла что-то непонятное, так что он еще раз поклонился и вышел из квартиры в вестибюль на втором этаже.
Израненный, безоружный, без средств передвижения и документов, ради которых он приехал в Будапешт, Корт Джентри вышел на улицу, где шел мерный дождь. Он посмотрел на часы. Было пять вечера; прошло восемь с половиной часов с начала его путешествия. Теперь он находился гораздо дальше от цели, чем в самом начале.
Ллойд и Фицрой ждали вестей об индонезийцах. Новости пришли, но не от командира группы, а от Джентри. Спутниковый телефон сэра Дональда зазвонил.
— «Челтенхэм».
— Это я.
Фицрою пришлось собраться с духом, чтобы продолжить.
— Слава богу! — наконец сказал он. — Ты избавился от Сабо?
— Да. Прошел по самому краю.
— Что случилось?
— Точно не знаю. Похоже, что когда появилась оперативная группа SAD, Сабо успел вызвать какую-то личную охрану, и поднялся большой шум.
Ллойд переглянулся с Фицроем.
— Э-ээ… Понятно. Как ты там?
— Выживаю.
— Где ты сейчас?
— До сих пор в Будапеште.
Ллойд и Фицрой посмотрели на Техника. Он высунул голову из-за монитора и покивал, подтверждая слова Джентри. На мониторе были координаты вышки сотовой связи, через которую прошел сигнал мобильного телефона.
— Что теперь? — спросил Фицрой. Вопрос был в равной степени обращен к Ллойду и к другому американцу, который звонил ему.
— Я направляюсь на запад. План не изменился. У вас есть новая информация для меня?
— Хм, да. Те люди, с которыми ты повстречался в Праге сегодня утром, были албанцами. Обычные наемники, законтрактованные нигерийской секретной службой.
— Теперь они, наверное, законтрактовали новую команду. Есть мысли о том, с чем мне придется столкнуться?
— Трудно сказать, сынок. Я работаю над этим.
— Что вам известно о вражеской силовой структуре вокруг вашей семьи?
— Четверо или пятеро нигерийцев из их тайной полиции. Никак не профессиональные убийцы, хотя мою семью они напугали до полусмерти.
— По мере приближения мне понадобится точное место.
— Принято. Ты будешь там завтра утром?
— Нет, сначала мне нужно сделать остановку.
— Надеюсь, не очередной опасный объезд?
— Нет. Это попутная остановка.
— Хорошо, — помедлив, отозвался Фицрой. — Тебе еще что-то нужно от меня?
—
— Понимаю. Я работаю над этим.
— У вас были новые контакты с похитителями?
— Время от времени они связываются со мной. Они думают, будто я готов заглянуть под каждый камень, лишь бы найти тебя. Я обзваниваю всех, кто работает в моей «Сети». Просто так, чтобы хорошо выглядеть перед ними.
— Продолжайте в том же духе, а я буду держаться подальше от «Сети». Звоните, если что-то узнаете.
На этом Джентри прервал связь.
Через две минуты Ллойд и Фицрой получили более подробное объяснение произошедшего. Позвонил Ригель, и втроем им удалось составить более или менее цельную картину. Шестеро индонезийцев были уничтожены. В живых не осталось никого. Агенты ЦРУ подожгли дом, чтобы замести следы. Было неизвестно, какие потери понесло управление. Сабо погиб, а Джентри воспользовался очередной из своих девяти жизней и каким-то образом вырвался на свободу.
— Так где он теперь? — спросил Ригель.
— Направляется на запад из Будапешта.
— Поезд, автомобиль, мотоцикл?
— Мы не знаем. Он позвонил с обычного мобильного телефона. Очевидно, стащил или отнял у какого-то прохожего и выбросил сразу же после звонка.
— Можете доложить что-нибудь еще? — осведомился Ригель.
— Это
— Джентри не убивал их; это сделала спецгруппа ЦРУ. Послушайте, Ллойд. Мы знали, что Серый Человек обладает повышенной живучестью, и охота на него требует терпения. Мой план с самого начала состоял в том, что одна или две команды выведут его из равновесия, заставят его реагировать на наши действия, а не действовать на упреждение. Таким образом, когда он столкнется со следующей командой, то будет плохо подготовленным.
— У нас осталось еще десять команд, которые поджидают его, — сказал Ллойд. — Он нужен мне мертвым до окончания ночи.
— Хоть в чем-то мы согласны, — Ригель дал отбой.
Затем Ллойд обратил внимание на Фицроя. На лице англичанина промелькнуло страдальческое выражение.
— В чем дело?
Душевная боль Фицроя была неизбывной.
— Думаю, он мне кое-что выдал. Он не собирался сообщать мне, но я догадался.
Лойд выпрямил спину. Немногочисленные складки на его костюме в тонкую полоску мгновенно расправились.
— Что? О чем он вам сказал?
— Я знаю, куда он направляется.
Лицо молодого американского юриста медленно расплылось в улыбке.
— Превосходно! — он потянулся за своим мобильным телефоном. — Куда?
— Здесь есть подвох. Лишь трем людям известно о том месте, куда он направляется. Один из них уже мертв, другой — это Серый Человек, а третий — это я сам. Я расскажу вам, где это место, но если актеры вашего реалити-шоу не укокошат его там, он будет знать, что я подставил его. Если ваши парни упустят его на этот раз, то хитрые игры закончатся.
— Это уже моя забота. Скажите, куда он направляется.
— Граубюнден.
— Это еще где?
Всю дорогу в самолете Сунг Пак Ким просидел неподвижно, погруженный в медитативное состояние, но его глаза были открыты, и он бодрствовал во время посадки в аэропорту Шарля де Голля. Он был единственным пассажиром бизнес-джета «Фалькон-50». Его маленькие руки с грубыми ладонями лежали на коленях, глаза скрывались за стильными солнечными очками. Безупречно пошитый костюм в тонкую полоску не менее безупречно вписывался в окружавшую его обстановку. Салон был обустроен для руководителей высшего уровня, и Ким выглядел как моложавый, но в остальном непримечательный владелец крупной азиатской компании.
«Фалькон» съехал с посадочной полосы на рулежную дорожку, проехал мимо длинного ряда припаркованных корпоративных лайнеров и наконец повернул к открытой двери ангара. Ожидавший лимузин, все еще влажно поблескивавший от моросившего на улице дождя, стоял в центре ангара. Водитель находился рядом.
Как только реактивный самолет остановился, и турбины смолкли, в семиместный салон вошел второй пилот с нейлоновой спортивной сумкой в руке. Он опустился напротив Сунг Пак Кима и положил сумку на стол красного дерева между ними.
Ким ничего не сказал.
— Мне было велено передать вам это после приземления. Все вопросы с иммиграционной службой улажены, таможенных проблем не будет. Вас ожидает автомобиль.
Коротко стриженный кореец почти неощутимо кивнул.
— Добро пожаловать в Париж, сэр, — сказал второй пилот. Он встал и ушел в кабину, закрыв за собой раздвижную дверь.
Оставшись один, Сунг Пак Ким расстегнул молнию на сумке и достал автоматический пистолет «Хёклер энд Кох» MP7A1. Он оставил без внимания выдвижной приклад и держал оружие перед собой как обычный пистолет, глядя через простую прицельную систему.
Два длинных, узких магазина, каждый из которых вмещал по двадцать патронов с экспансивными пулями калибра 4,6×30 мм, были скреплены друг с другом нейлоновой стяжкой.
Он положил оружие обратно в сумку.
Потом он достал мобильный телефон и наушник. Вставил наушник в положенное место и включил его. Телефон он тоже включил, прежде чем положить его в карман пиджака. Компактный GPS-приемник отправился в другой карман. Запасные обоймы к MP7A1, глушитель и смена одежды остались нетронутыми в сумке.
Наконец, он вынул из сумки складной нож с черной рукоятью и черненым лезвием, который тоже отправился в карман.
Две минуты спустя он сидел в лимузине. Водитель смотрел прямо перед собой, когда Ким сказал:
— Центр города.
Лимузин плавно выкатился из ангара.
Ким был южнокорейцем, убийцей из Национальной разведывательной службы.
Он был лучшим специалистом у себя на родине. Пять «мокрых» дел в Северной Корее, большей частью без какой-либо поддержки, сделали Кима легендой в его подразделении. Еще семь операций в Китае против нарушителей северокорейских санкций, две операции в России против распространителей ядерных секретов и несколько убийств соотечественников в Южной Корее с целью закрепления неустойчивой позиции страны по отношению к враждебному северному соседу сделали тридцатидвухлетнего Сунг Пак Кима наиболее очевидным кандидатом, когда его руководителей попросили прислать в Париж убийцу для охоты на другого убийцу в обмен на твердую валюту.
Ким не высказывал мнений о своих заданиях и операциях. Работая в одиночку, он не имел возможности высказывать их, но если бы кто-то поинтересовался его мыслями, то он бы сказал, что это абсолютно гнилая миссия. Двадцать миллионов долларов за голову Серого Человека, бывшего оперативника ЦРУ, который, по слухам в профессиональной среде, не заслуживал такого предательства со стороны своих хозяев. Это ничем не напоминало патриотические операции для защиты национального суверенитета, которыми Ким занимался на протяжении своей карьеры.
Тем не менее, Ким понимал, что он является орудием внутренней и внешней политики Южной Кореи. Его мнения никто не спрашивал, а те люди, чье мнение высоко ценилось, решили, что он должен отправиться в Париж, обустроиться в городе, ждать звонка с указаниями о местонахождении Серого Человека, а потом всадить этому бедолаге несколько пуль в спину.
Граубюнден — это восточный кантон Швейцарии, скрытый в небольшой ложбине внутреннего изгиба австрийской границы. Он известен как «кантон ста пятидесяти долин», и одна из этих долин тянется с востока на запад в регионе под названием Нижний Энгадин. Крошечная деревня Гуарда расположена на выступе крутого холма высоко над маленькой долиной, всего лишь в нескольких милях от австрийской и итальянской границы. К ней ведет лишь одна крутая, извилистая дорога, а от миниатюрной железнодорожной остановки внизу вы потратите сорок минут энергичной ходьбы, чтобы добраться до фахверковых домов наверху.
В деревне почти нет автомобилей, а количество фермерского скота значительно превосходит количество жителей. Узкие булыжные мостовые идут вверх или петляют между белыми домами рядом с поилками и огороженными садами. Деревня резко заканчивается возле луга у крутого склона холма, густо поросшего сосновым лесом, который сменяется скалистыми утесами, нависающими над Гуардой безмолвными наблюдателями всего, что происходит в долине и на подступах к деревне.
Селяне понимают немецкий язык, но между собой общаются на романском, — языке, на котором говорит менее одного процента из семи с половиной миллионов швейцарцев, больше никто во всем мире.
В четыре утра лишь снежная поземка кружила на узкой дороге, ведущей из долины в Гуарду. Одинокий мужчина, одетый в плотные джинсы, теплую куртку и черную вязаную шапку, хромал вверх по крутому горному серпантину. За плечами у него висел небольшой рюкзак.
Десятью часами раньше, через несколько минут после разговора с Фицроем по розовому мобильному телефону, который он вытащил из раскрытой сумочки вдрызг пьяной студентки, мотавшейся по тротуару, Джентри нашел в Будапеште уличный развал одежды и обзавелся полным гардеробом, от кожаных ботинок на ногах до вязаной шапки на голове. Через час после бегства из дома Сабо он сел на автобус, отправлявшийся с автовокзала Неплигет в пограничный венгерский городок Хегьешалом.
Он вышел из автобуса в полумиле от границы, направился из города в открытое поле на севере, потом повернул налево.
Стояла безлунная ночь. У Корта в рюкзаке был тактический фонарик, но он не стал им пользоваться. Вместо этого он брел на запад, и уже через милю ходьбы на израненных ногах ощущал теплую кровь, хлюпавшую в его носках между холодными пальцами ног.
Наконец, незадолго до восьми вечера, он пересек поле современных ветряных мельниц и оказался в австрийском пограничном городке Никельсдорфе.
Он вступил на территорию Европейского Союза.
Понадобилось пройти еще одну милю, — вернее, прохромать, с учетом пулевой раны в бедре и травмированных ступней и коленей, — прежде чем он вышел на нужную дорогу. Он направился на запад, поднимая большой палец перед проезжавшими машинами в общепринятом жесте. Мимо проехал грузовик, но он держал путь на север, и водитель не мог помочь. Второй и третий водитель тоже ехали не туда, куда ему было нужно.
В четверть десятого его подобрал швейцарский бизнесмен, ехавший в Цюрих. Корт сообщил, что его зовут Джимом. Бизнесмен хотел попрактиковаться в английском, и Корт любезно помог ему. Во время поездки по Австрии они говорили о своей жизни и семьях. История Корта была сплошной выдумкой, но он лгал профессионально. Он рассказал о скандальном разводе в Виргинии и о своем давнем желании посетить Европу. О том, как он столкнулся с уличными грабителями в Будапеште и потерял свои вещи, но ему повезло спасти бумажник с наличными и паспорт, а друг из восточной Швейцарии обещал помочь ему и поддержать до тех пор, пока он не отправится домой на следующей неделе.
Пока они ехали и беседовали в ночи, Корт поглядывал в зеркало заднего вида со своей стороны, чтобы убедиться в отсутствии слежки. Между россказнями о местах, где он никогда не бывал, и людях, которых выдумал, он также размышлял о предстоящей задаче. Джентри пытался осмыслить и предугадать события следующих тридцати часов.
Вечером в пятницу движение по трассе А1 было довольно плотным, но «Ауди» его попутчика оказалась быстрой и верткой. Они обогнули Зальцбург с севера. Корт предложил пересесть за руль, чтобы швейцарский бизнесмен мог пару часов поспать.
«Ауди» повернула на Энгадинер-Бундесштрассе и пересекла северо-восточную границу Швейцарии в три часа ночи. На швейцарской границе не было таможенного пропускного пункта, хотя страна официально не числилась в составе ЕС. Швейцарец настоял на ночной остановке для отдыха, утверждая, что Джим просто должен попробовать швейцарское пиво и поделиться своим искренним мнением. Корт согласился и потом подробно нахваливал плотность, цвет и вкусовую гамму, приправляя все комплиментами, которые однажды услышал в мюнхенской пивной по отношению к немецким маркам пива. Это убедило глубоко впечатленного бизнесмена доставить Корта прямо в пункт назначения, а не высадить там, где их пути должны были разойтись.
Они круто развернулись на юг и поехали на запад по шоссе № 27 через долину, хотя пасмурной ночью не могли видеть ничего по обе стороны от светового конуса фар. Наконец, в городке Лавин, Джентри выбрал фахверковый дом, отстоявший от главной дороги, и объявил его своей целью. Ему предстояла двухмильная прогулка в снегу, но он решил, что если в конце пути его ждут неприятности, то лучше не подвергать опасности хорошего человека, совершившего доброе дело.
— Спасибо за все.
Когда габаритные фонари «Ауди» свернули за угол в отдалении, Серый Человек повернулся в обратную сторону и двинулся на запад посреди легкого снегопада.
Он целенаправленно шел вперед, хотя устал до мозга костей. Поток адреналина, который, вместе с дисциплинированностью, последние двадцать часов безостановочно гнал его вперед, теперь иссяк, и оставалась только сила воли. Он нуждался в отдыхе и надеялся обрести несколько часов покоя наверху, в конце крутого подъема до Гуарды.
К десяти минутам пятого снегопад прекратился. Корт уже находился в деревне. Он не видел вокруг ни души, лишь огоньки, теплившиеся в маленькой гостинице. Свет в домах был выключен: пастухи, кузнецы, лавочники и пенсионеры еще крепко спали. Он продолжал путь, поднимаясь между домами, мимо старинных каменных поилок для овец, тянувшихся вдоль пешеходных улочек, мимо крошечных садов за крошечными оградами вокруг крошечных домов, — пока не вышел за окраину и не поднялся еще выше по склону холма по грунтовой дорожке. Вечерний снег запорошил склоны, хотя даже безлунной ночью Джентри замечал пятна темноты, выступающие элементы ландшафта, еще не занесенные снегопадом.
После подъема по заснеженному лугу в трехстах метрах над Гардой Джентри включил свой тактический фонарик. Сзади находилось голое пастбище, но теперь он вступил на опушку соснового леса. Снег, кружившийся между деревьев, и темная ночь скрывали дорогу перед ним, но свет фонарика освещал достаточно. Он заставил себя протащиться вперед еще на сто метров и наконец увидел маленькую лесную хижину.
Он стояла в тридцати метрах от дороги, которая тянулась дальше и выше через заброшенный участок чьей-то частной собственности. Ни у кого не было причины проходить мимо, а если бы она и была, то, чтобы заметить деревянную хижину, пришлось бы долго и внимательно вглядываться направо через лес. Огромный, проржавевший навесной замок неприветливо украшал входную дверь. Три окошка однокомнатной хибары были заколочены изнутри, а ближайшие сосны подступали к краям неказистой постройки.
Джентри прошел между деревьев и обвел хижину лучом тактического фонарика. За ней находился покосившийся сарай, тоже запертый навесным замком, который он проверил и убедился, что все в порядке. Продолжая обход, он осмотрел стены, деревянные планки на крыше, и наконец, входную дверь. Он снял перчатки, медленно провел пальцами по двери под косяком и что-то нащупал в верхнем правом углу. Деревянную зубочистку, засунутую под косяк. Если бы дверь была вскрыта, она бы упала на землю и подсказала Серому Человеку, что его убежище было скомпрометировано.
Удовлетворенный осмотром, Корт повернулся спиной к двери и отмерил ровно тридцать шагов в сосновом лесу, раздвигая ветви подлеска. В конце пути он отошел на пять метров вправо и опустился на колени.
Ключ находился в жестяной кофейной банке, примерно в пятнадцати сантиметрах под перегноем из сосновых иголок и мерзлой землей. Он выкопал банку с помощью плоского камня. Забрав ключ, он вернулся к хижине и открыл замок.
Воздух внутри был сухим, застоявшимся и таким же холодным, как и снаружи. В углу имелась маленькая угольная печка, но Джентри оставил ее без внимания. Вместо этого он зажег керосиновую лампу на игорном столе в центре комнаты и осмотрелся вокруг в ее тусклом свете.
На полке у стены лежали коробки с армейскими пайками, готовыми к употреблению, и Джентри впился зубами в первое же готовое блюдо, которое попалось ему на глаза, когда он вышел из уборной с биотуалетом. Он всухую заглатывал крекеры и бисквиты, сидя за узким столом.
Через полторы минуты с едой было покончено. Потом он встал, выдвинул из угла массивную угольную печку и поднял половицы, свободно болтавшиеся внизу.
Держа тактический фонарик между зубами, он спустился вниз по деревянной стремянке и оказался в холодном подвале высотой два метра и площадью около метра. Отвернувшись от лестницы, он встал перед тремя штабелями черных ящиков, каждый размером с большую коробку для инструментов. Это снаряжение занимало около половины места в подвале, а остальное место занимал металлический верстак, упиравшийся в дальнюю стенку. Здесь можно было только подниматься и спускаться по лестнице, а также разворачиваться для перемещения ящиков на верстак и обратно. Корт снял верхний ящик с первого штабеля, тяжело опустил его на верстак и откинул задвижки.
Рано утром, когда Корт сказал Фицрою, что спасет его семью, он сразу же решил отправиться в Гуарду, к своему самому мощному тайнику с оружием, скрытому в швейцарском лесу. У него было полдюжины других тайных запасников в Европе, но ничего похожего на Гуарду.
В первом ящике находилась черная полуавтоматическая винтовка МР9 «Брюггер энд Томмет» швейцарского производства. Корт вынул ее из вспененного полистирола, вставил полный магазин в ствольную коробку, прикрепил ремень к ложу и поднял над головой, чтобы вытолкнуть через люк на пол хижины. В другом ящике лежала разгрузка из нейлона и брезента, наполненная заряженными обоймами, которую можно было крепить к бедру или к штурмовому поясу. Она отправилась вслед за винтовкой.
Следующие пять минут Корт разбирал ящик за ящиком. Самую большую сумку он набил легким стрелковым оружием и взрывчатыми боеприпасами. В сумку поменьше он положил черный тактический костюм, лицевую маску, защитные очки, бинокль и маленький радиочастотный сканер, позволявший перехватывать радиокоммуникации на коротком расстоянии.
Около пяти утра Джентри вылез из подвала, толкая перед собой две брезентовые сумки. Вход в подземный тайник он оставил открытым. Он выпил ледяной воды из бутылки, проглотил две таблетки легких анальгетиков, чтобы приглушить боль в бедре, во второй раз воспользовался биотуалетом и снял с полки спальный мешок. Раскатав мешок на полу, он отпер задвижку входной двери, немного подготовил оборону хижины и забрался в спальник. Поставил будильник своих часов на половину восьмого утра. Двух часов сна должно хватить, чтобы освежить силы для следующего долгого дня.
Они явились через несколько минут после пяти. Микроавтобус остановился у подножия холма. Пассажирам казалось, как будто водитель потерял контроль над автомобилем на скользких улицах после утомительной поездки из Цюриха, продолжавшейся два с половиной часа. Недостаток его мастерства в таких условиях был вполне понятным. На дороге то и дело встречался гололед, а видимость иногда падала до нуля. Кроме того, оперативники с Ближнего Востока получили приказ как можно быстрее добраться до мигающей точки на их GPS-приемниках, и Техник с новой информацией каждые десять минут звонил им по спутниковой связи.
Их было пятеро, — все сотрудники внешней службы безопасности Ливийской Джамахрии, стрелковая команда, отобранная из лучших людей Каддафи. Все они являлись бывшими армейскими коммандос, и каждый знал свой автоматический пистолет «Скорпион SA-Vz61» как верного друга. Сорокалетний командир с суровым бородатым лицом носил гражданскую одежду для активного туризма на природе, как и остальные члены его команды. Он сидел рядом с водителем и безжалостно распекал его за любую оплошность, хотя все знали, что их товарищ был более привычен к поездкам по пустынным дюнам на бронированном джипе, чем к обледеневшему горному серпантину на микроавтобусе.
Тем не менее, они достаточно быстро добрались до Гуарды и припарковались на стоянке у железнодорожной станции в нижней части долины. Водитель поднял капот, быстро извлек реле зажигания и бросил его в спортивную сумку, тем самым сделав машину бесполезной до их возвращения. Потом они нашли узкую дорогу, ведущую вверх по склону холма, разошлись как можно шире и приступили к пешему восхождению.
Каждый нес в спортивной сумке свой маленький «Скорпион» со сложенным прикладом и запасной пистолет в наплечной кобуре. У многих при себе имелись гранаты и взрывчатка, чтобы выносить двери. Все носили вязаные шапки, плотные джинсы и одинаковые черные парки дорогого бренда, который обычно ассоциируется с профессиональными спортсменами.
В их спортивных сумках также лежали очки ночного видения, которыми они пока не пользовались.
Пятеро ливийцев поднимались в темноте по крутой, извилистой дороге. Они двигались быстро и без лишней суеты. Судя по их угрюмыми лицам, сосредоточенной походке и почти одинаковому виду, любой прохожий понял бы, что они затевают недоброе. Но никто из местных жителей не прогуливался по дороге у деревни в половине пятого утра, тем более в легкую метель, поэтому ливийцы остались незамеченными на булыжных мостовых швейцарской деревушки.
Каждый наемник имел при себе маленький портативный радиопередатчик, пристегнутый к поясу и подключенный к наушнику. По команде предводителя, они разошлись на западной окраине Гуарды и каждый отдельно двинулся на восток по выбранной пешеходной улочке. Эта тактика гарантировала, что каждый, кто случайно выглянет из окна, увидит только одного проходящего мимо человека. Если поднимется тревога, и сельчане станут говорить о чужаках, они могут подумать, что все видели только одного незнакомца.
На дальнем конце поселка отряд убийц воссоединился, как биологическая субстанция, отдельные клетки которой соединяются в чашке Петри. Командир сверился с показаниями GPS и повернул налево по грунтовой тропе, тянувшейся от выступа холма с крошечной деревней дальше по склону и в лес. Они различали тропу только потому, что надели очки ночного видения.
Командир сообщил бойцам последнюю информацию, полученную по GPS:
— Четыреста метров до цели.
Снег повалил сильнее, и легкое порхание снежинок превратилось в белое марево. Ливийцы раньше видели снег во время тренировок в Ливане или других миссий в Европе, но их тела не были приспособлены к такому холоду. Сорок восемь часов назад эта самая группа сидела в квартире в Триполи и работала с подразделением электронного наблюдения, стараясь определить источник любительского радиосигнала, в сообщениях которого содержалась неудобная критика полковника Каддафи. В той набитой людьми квартире было больше сорока градусов жары, поэтому мороз в предгорьях восточной Швейцарии был потрясением для их организмов.
Они едва не прошли мимо хижины. Лишь координаты GPS, предоставленные Техником, сэкономили им часы блуждания по лесу. Теперь их «Скорпионы» были вынуты из сумок, сумки закинуты за спину, складные приклады разложены, а оружие приведено в первичную боевую готовность: приклад прижат к плечу, прицел чуть ниже линии обзора их очков ночного видения. Каждый занял свою позицию вокруг хижины; потом, один за другим, они доложили обстановку. Командир начал с себя.
— Первый на позиции, десять метров до входной двери. Никакого движения. Окна закрыты ставнями.
— Второй вместе с Первым.
— Третий на западной стороне. Одно окно, закрыто ставнями.
— Четвертый на восточной стороне. Одно окно, закрыто ставнями.
— Пятый за домом. Окон нет, но есть сарай за главной постройкой. Снаружи висячий замок. Больше ничего нет.
— Пятый, оставайся сзади, — сказал командир. — Найди укрытие и будь наготове. Третий и четвертый возвращайтесь к передней двери. Мы войдем группой.
— Принято.
Джентри не видел снов, когда дремал в спальном мешке рядом с проемом в полу, который вел в земляной подвал. Анальгетики притупили боль в бедре и дали ему передышку, необходимую для расслабления. Его сон был глубоким и спокойным.
Но слишком коротким.
Командир снял с пояса осколочную гранату. Он выдернул чеку и медленно направился к двери, держа руку на спусковом рычаге. Второй находился перед ним и готовил взрывчатку, когда заметил, что дверь закрыта не полностью. Он повернулся к командиру и указал на щель.
Тот кивнул, повернулся к двоим бойцам сзади и прошептал:
— Дверь открыта. Готовьтесь.
Второй быстро толкнул дверь и присел, чтобы другие могли прицелиться в любого, кто находился внутри. Сначала было совершенно темно; даже очки ночного видения на помогали различить элементы обстановки.
Первый тихо вкатил гранату во внутреннее помещение. Второй, Третий и Четвертый отступили к углам хижины, чтобы их не задело ударной волной. Граната покатилась по полу и исчезла в темноте, но звук ее столкновения с твердой поверхностью произошел слишком рано. Когда командир развернулся, чтобы отступить в сторону, граната снова появилась в его очках ночного видения, выскочила из хижины и приземлилась в снегу перед дверью.
К счастью для ливийцев, все четверо вовремя увидели возвращенную гранату. Они нырнули в укрытие, — кто на заснеженную землю, кто за угол хижины. Взрыв ослепил троих, не успевших отвернуться как следует, а четвертый был сбит с ног кусочком шрапнели, который попал ему в локоть. Быстро оправившись, командир сорвал бесполезные очки ночного видения, вернулся к дверному косяку и вошел внутрь, стреляя в темноту. Второй и Третий последовали за ним, но через две секунды крик предводителя приморозил их к месту.
— Засада!
Перед тем как устало залезть в свой спальный мешок и отойти ко сну, Джентри натянул большую и ржавую проволочную сетку в двух футах за входной дверью. Ловушка двухметровой высоты весила более девяносто килограммов и покрывала метровый отрезок пола. С каждой стороны вогнутой сетки имелись крюки, крепившиеся в проушины по обе стороны от двери. Это фактически создавало баррикаду на пути штурмовой группы, заставляя атакующих скучиваться в дверном проеме, самом опасном месте прорыва. Эта ловушка была установлена в хижине, когда Корт впервые оказался в тайном убежище, и он невысоко ценил ее качества, так как ее было легко пробить взрывчаткой, опрокинуть тараном или даже несколькими сильными пинками. Но когда он вылез из спального мешка и присел после того, как граната сработала возле входной двери, то сразу понял, что старая ржавая баррикада только что спасла ему жизнь.
Он быстро отпихнул ногами обе сумки со снаряжением в крошечный подвал. Потом схватил «Брюггер энд Томмет» и одной рукой выпустил в дверь целую обойму, прежде чем нырнуть в подвал. Оказавшись на глубине полутора метров, он потянулся и закрыл за собой крышку.
Третий стоял на коленях в окровавленном снегу слева от входа в хижину. Осколок гранаты попал ему прямо в локоть и прошел через плоть и кость. Но он был дисциплинированным бойцом; он почти не шумел и быстро приложил к ране пригоршню снега, скривившись лишь от жгучего холода, поскольку еще не успел почувствовать настоящую боль.
Первый проигнорировал раненого бойца, когда приказал Второму вставить запал во всю оставшуюся взрывчатку и бросить ее в дверной проем. Через несколько секунд кусок «Семтекса» размером с кирпич упал у края сетчатой ловушки за дверью. Трое невредимых ливийцев спереди побежали прочь, причем Второй и Четвертый ухватили Третьего под руки и потащили с собой в укрытие.
Еще несколько секунд в черном лесу царила тишина. Единственным звуком был тихий шорох снегопада, соскальзывающего с сосновых веток, и рваное дыхание убийц из Триполи, прижавшихся друг к другу за упавшим дубовым стволом.
Ночь пронзила белая вспышка вместе с оглушительным взрывом, по сравнению с которым предыдущий разрыв ручной гранаты казался звуком пробки, вылетевшей из бутылки шампанского. Дверной проем от пола до дощатой крыши разлетелся на куски; разбитые бревна и сломанные сосновые ветки разлетелись на тридцать метров от деревянной постройки.
Пылающие куски еще летели вниз посреди снегопада, когда Первый, Второй и Третий проникли в руины хижины. Каждый из них дал по два-три выстрела, когда они проходили через разваленную переднюю стену. Первый пошел направо, Второй налево, а Четвертый двинулся прямо вперед. Свет от горящей ткани и бумаги направлял их шаги над раздерганной металлической изгородью, разбитым столом и полками, отдельными ящиками и кухонными принадлежностями, а также мириадами неопознанных фрагментов.
Когда они убедились, что в комнате и в маленькой уборной нет ничего живого, то стали пинать и раскидывать мусор на полу в поисках изорванного и обугленного тела. Пятый вышел на связь и подтвердил, что позади все спокойно, между тем как трое ливийцев внутри забеспокоились. Хижина была крошечной. Даже в глубокой тени понадобилось не более десяти секунд для того, чтобы убедиться в отсутствии тела.
Первый посмотрел на потолок и мгновенно определил, что там нет никакой мансарды или чердака. Тогда он медленно перевел взгляд вниз.
— Где-то здесь есть подвальный люк. Найдите его.
Они действительно нашли люк за перевернутой печкой, отпихнув с дороги несколько угольных брикетов. Пламя уже догорало, поэтому Первый зажег электрический фонарь, который упал с полки, но чудесным образом пережил взрыв. Он поставил его на пол рядом с люком.
— Осторожно, он мог подготовить сюрприз для нас. Если здесь нет тоннеля, прорытого под горой, то он в ловушке.
Второй и Четвертый кивнули; их уверенность возросла. Серый Человек прятался, как крыса в подполе.
Пятый стоял за толстой сосной на заднем дворе. В шести метрах перед ним находился сарай, запертый на висячий замок. Сарай был высотой не более полутора метров и стоял близко к хижине, но не примыкал к ней. Он связался с людьми внутри: они как раз собирались поднять крышку подпола длинным металлическим шестом. Потом они забросают подвал гранатами, зальют пистолетным огнем и спустятся вниз за головой своей жертвы.
Пятый пропустил все веселье боя. Он выругался вслух под снегопадом. Его «Скорпион» по-прежнему находился в боевой готовности.
Внезапно он услышал кашляющий звук заработавшего двигателя, доносившийся из хижины. Нет, не из хижины. Когда его взгляд метнулся к двери сарая, в лесу раздался грохот, навесной замок отлетел в сторону, а двери распахнулись настежь. Пятый только начал поднимать оружие, когда взревел мотор, и темный силуэт вылетел в воздух из темных глубин сарая.
Молодой ливийский солдат еще никогда не видел снегохода.
Пулеобразная машина приземлилась в нескольких метрах перед ним, и он нырнул в сторону, покатившись по снегу и сильно ударившись спиной о пенек. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть человеческую фигуру в маске и с большой сумкой на спине в задней части снегохода. Образ промелькнул в его очках ночного видения, словно размытое пятно.
Ливиец принялся шарить вокруг в поисках оружия, но он потерял его среди сосновых иголок и сугробов. Когда он поднял пистолет, темная фигура уже исчезала за маленьким взгорком, пригибая в стороны кусты и молодые ростки своими полозьями.
— Пятый, докладывай! — рявкнул голос Первого в наушнике.
— Он здесь, сзади! Поехал в гору!
— Застрели его!
Пятый побежал по склону.
— Помогите мне! Он на мотоцикле с лыжами!
Серый Человек знал, что ему понадобится развернуть снегоход и проехать обратно через боевую группу. Лес резко обрывался у огромной каменистой стены на вершине холма. Возможно, он мог бы какое-то время скрываться в лесу, но знал, что вся Гуарда уже на ногах, и встревоженные жители названивают в местную полицию. Им понадобится время, чтобы добраться до места, и больше часа на то, чтобы получить реальное подкрепление из Давоса. Но у Корта не было в запасе даже лишних минут, уже не говоря о часах.
Кроме того, он находился в ярости, так как понимал, что на свете есть только один живой человек, кроме него, знавший о существовании швейцарского тайника. Дональд Фицрой, мать его. Сэр Дон предложил Корту старый и надежный тайник вскоре после того, как Серый Человек присоединился к его команде. Тогда достопочтенный английский куратор признался, что человек, построивший и содержавший тайное укрытие в лесу, больше не нуждался в нем, так как его обнаружили расчлененным в неглубокой могиле на окраине Владивостока.
Джентри не беспокоился о дурных знамениях и принял этот подарок от Фицроя. Ему понравилось уединенное расположение деревни и долины, а тем более то обстоятельство, что любой приближавшийся колесный транспорт можно было услышать за сотни ярдов, а воздушный — за несколько миль.
Это было хорошее убежище. Джентри не сомневался, что оно сохранило бы этот статус, если бы Фицрой не выдал координаты людям, которые теперь изо всех сил старались убить его.
Снегоход выехал из снежного покрова через сорок секунд подъема в гору, прочь от убийц. Джентри резко свернул в сторону, уклоняясь от трехметровой гранитной стены, поднимавшейся с обеих сторон. Он тормозил педалью и регулятором подачи топлива, чтобы развернуть машину обратно к лесу, хижине и деревне внизу. Сейчас он был защищен невысоким пригорком. Он не мог видеть людей с огнестрельным оружием и гранатами, а они не могли видеть его. Но в этот момент они, несомненно, пробирались вверх по обледенелой тропе. Он понятия не имел, сколько их. Успел увидеть одного за хижиной, но остальные, судя по всему, принимали активное участие в заварушке у двери.
Корт быстро рассмотрел варианты. Он оказался в бедственном положении и попал в ловушку, несмотря на все меры предосторожности. Наверное, он мог бы уложить нескольких, но они пойдут широко, и это — главное их преимущество. Если они разойдутся в стороны по замерзшему лугу и начнут одновременно приближаться по широкой дуге, то целей окажется слишком много для эффективного подавления.
Возвышенное место всегда считалось тактическим преимуществом, но Корт был готов признать, что
Справа находился другой спуск с холма. Пастушья тропа не более полутора метров шириной и невероятно крутая, более или менее идущая прямо через лес к лугу на другой стороне. Но крутизна была непосильной для снегохода. Даже попытка была бы самоубийством.
Корт услышал голоса внизу. Крики мужчин в пылу охоты.
Они приближались к нему, лишая возможности к бегству.
— Ему некуда бежать! — крикнул Первый. Он не стал возиться со своим радиопередатчиком. Грохот взрыва и перестрелки притупил слух его бойцов на ближайшее время. Он выкрикивал приказы троим подчиненным, бежавшим трусцой рядом с ним по скользкой тропе. Третий остался в хижине. Он перевязал свою рану и оставался в сознании и на ногах, хотя и выбыл из боя.
Четверо ливийцев, приблизившихся к вершине подъема, быстро извлекли магазины «Скорпионов» и проверили оставшиеся боеприпасы, а потом отработанными движениями вернули их на место. Они снова надели очки ночного видения, и снегопад превратился в мельтешение зеленых искр. Замедлив шаг, они тихо рассредоточились вокруг дороги, не дожидаясь указаний.
Внезапно где-то рядом снова взревел двигатель снегохода. Затем впереди и сверху над четырьмя ливийцами показалась единственная фара, сиявшая как зеленый призрак в их оптических приборах и быстро приближавшаяся к ним.
— Огонь! — завопил Первый. Четверо убийц присели и стали поливать очередями надвигавшийся транспорт. Двадцать экспансивных пуль в секунду вылетали из каждого вскинутого ствола. Трассирующие пули описывали дуги, ударялись в обшивку и отлетали в небо, как обезумевшие светлячки.
На расстоянии тридцати метров снегоход утратил контакт с землей. Он пролетел пять метров, жестко приземлился, снова подлетел в воздух и на этот раз опрокинулся на бок. Фара продолжала светить, пока машина скользила вниз по склону холма мимо четырех ливийцев и остановилась в двадцати метрах за ними.
Первый перезарядил оружие и бросился к снегоходу. Он поскользнулся на льду и упал на колени. Второй пробежал мимо, пока тот поднимался на ноги. Быстрый взгляд на дорогу подтвердил их худшие подозрения.
— Его там нет!
Был момент, когда Корту показалось, что он скользит вниз со скоростью шестьдесят километров в час. Разумеется на уровне земли все выглядело стремительнее, чем на самом деле; снег, лед и смерзшиеся травинки, летевшие в лицо, усиливали ощущение скорости.
Но какой бы она ни была, Корт понимал, что он слишком быстро съезжает по пастушьей тропе.
Трудно было расстаться со второй сумкой с ценным снаряжением, но он не видел альтернативы. Ему пришлось оставить на льду легкое вооружение, гранаты и бинокль. Он привязал обрез к рулю снегохода, чтобы удерживать его в фиксированном положении, а потом воспользовался куском шнура, чтобы дроссельная заслонка оставалась открытой. Он видел, как машина перевалила через гряду и шлепнулась на дорогу, а потом как можно быстрее побежал по снегу вдоль каменного карниза и гранитной стены, туда, где начиналась пастушья тропа, ведущая под уклоном в двадцать градусов через лес, нижний луг и все еще темный маленький поселок. Оставался еще час до того, как первые проблески рассвета окрасят горные склоны на востоке.
На полном бегу Джентри подпрыгнул, вытянув вперед раненую ногу и держа сбоку большую брезентовую сумку, и приземлился в снег. В начале тропы склон был особенно крутым. Он почти сразу утратил контроль над движением, но восстановил его на более пологом участке, который оказался слишком коротким.
Слева на склоне холма он слышал выстрелы и замечал вспышки света, но продолжал смотреть на вытянутые ноги прямо перед собой.
Около ста метров все шло по плану. Он быстро эвакуировался из зоны огневого поражения. По правде говоря, это был неплохой план, только исполнение вышло не очень удачным. Когда Джентри въехал в лес, сосновые корни зазмеились по тропе, а скольжение было слишком быстрым для остановки.
Его швырнуло в воздух на выступе корня над обледенелой тропой. Он приземлился на бок перпендикулярно линии движения, и сила инерции заставила его кубарем покатиться вниз. Его перевязанные колени принимали на себя основной вес тела, а потом сильный порыв снежного бурана повернул его еще на девяносто градусов. Он заскользил головой вперед; брезентовая сумка пропала сзади, и он выбросил руки перед собой, когда приземлился на заснеженный луг над Гуардой, словно Супермен, не способный управлять своей суперсилой.
Скользящее падение в общей сложности продолжалось не более сорока пяти секунд. Джентри оно показалось целой вечностью.
Когда все закончилось, он лежал в снегу на спине. После нескольких секунд борьбы с головокружением он сел, проверил функциональность всего тела и потом неловко встал на ноги в предрассветных сумерках. Мысленно он просканировал тело и нашел болевые точки. Пулевая рана в правом бедре пульсировала сильнее обычного; он был уверен, что недавно начавшее зарастать входное отверстие снова раскрылось. Возможно, треснуло одно из ребер; это было болезненно, но не обременительно. Колени жгло как огнем, и скорее всего, кровотечение возобновилось. Лодыжки болели, но оставались функциональными. Он обо что-то (или обо все сразу) ударился левым плечом, и область над внутренним мыщелком плечевой кости была жесткой и распухшей.
Несмотря на все это, Серый Человек понимал, что ему повезло оказаться в таком хорошем состоянии. Скольжение, перекаты и удары на крутом склоне холма в темноте могли причинить куда больший ущерб даже без прицельной пальбы сверху.
Потом он провел ревизию своих пожитков, и его воспрянувший дух снова погрузился в уныние. Он потерял все, кроме маленького «Вальтера» в икроножной кобуре, бумажника, запертого на молнию в заднем кармане, и складного ножа в переднем. Все остальное, — спутниковый телефон, медпакеты, запасные боеприпасы, пистолеты, винтовки, гранаты, бинокль, — все это пропало.
Ему понадобилось еще двадцать минут, чтобы спуститься в долину и добраться по единственной дороге к единственной железнодорожной колее и крошечной станции. Снегопад перешел в снег с дождем, и он зябко ежился, пряча руки в карманах.
Он увидел микроавтобус, — единственный автомобиль, припаркованный на крошечной стоянке. Конечно, убийцы приехали на этой машине. Корт разбил окно со стороны водителя и быстро забрался внутрь, а потом сломал рулевую колонку двумя ударами тяжелого ботинка. За считаные секунды он извлек личинку замка зажигания, а через минуту попытался завести машину вырванными проводами. Но автомобиль никак не заводился. Он пошарил под приборной панелью в поисках размыкателя массы, но ничего не нашел. Тогда он вышел из машины, захлопнул дверь и всадил нож во все покрышки по очереди. Он понимал, что этот саботаж подскажет убийцам о его успешном бегстве, но решил, что им в любом случае придется немедленно покинуть Гуарду. Полиция должна была прибыть в считаные минуты. Команда убийц не могла все утро прочесывать лес в его поисках, поэтому не стоило вводить их в заблуждение и делать вид, будто он еще находится где-то рядом.
Судя по всему, решил Джентри, они на десять или двадцать минут отставали от него, в зависимости от нежелания быть обнаруженными местными жителями или столкнуться с первыми машинами полиции, ехавшей в Гуарду.
Корт разбил маленькое окно на двери железнодорожной станции, сунул руку внутрь и открыл задвижку. Сначала он изучил висевшее на стене расписание и график движения всех поездов в Швейцарии. Потом снял плотное бурое пальто с ближайшей вешалки. Оно немного жало в плечах, но обеспечивало жизненно важное тепло. К стене был прислонен женский велосипед с широкими шинами. Джентри забрал его, закрыл за собой дверь и поморщился от вспышки боли в нижней части грудной клетки, когда поставил ногу на педаль.
Было начало седьмого, и Корт знал, что поезда начнут курсировать через долину, начиная с семи утра. Ему нужно было попасть в более крупное поселение, чтобы сесть на первый утренний экспресс до Цюриха.
Поэтому он крутил педали на велосипеде по энгадинской[65] дороге, уезжая от оранжевых проблесков рассвета за спиной. Его правое бедро, левое колено и поясница отзывались болью на каждый поворот педалей. Он склонялся навстречу летящему снегу, смертельно усталый, израненный, обескураженный. Тем не менее, немногие люди на свете могли бы набраться решимости действовать перед лицом таких невзгод, как этот изможденный и окровавленный мужчина в плохо сидящем пальто на женском велосипеде. У него не было плана, не было снаряжения и поддержки, и теперь он был уверен в том, что у него не осталось друзей. Фицрой лгал ему и подставил его. Корт понимал, что он имеет полное право исчезнуть и оставить Дона на волю тех обстоятельств, которые вынудили его раскрыть своего лучшего оперативника.
Но Корт решил продолжить путь на запад, — по крайней мере, сейчас. Он знал, что ему необходимо понимание происходящего, и он знал лишь один способ, как этого добиться.
Незадолго до шести утра по лондонскому времени сэр Дональд Фицрой смотрел на зеленую лужайку из левого иллюминатора вертолета «Сикорски». Когда вертолет набрал требуемую высоту и устремился вперед, ландшафт резко изменился, в трехстах метрах внизу появились белые вершины и темная вода. Под ним находились белые утесы Дувра, край Британских островов и начало Ла-Манша. Они с Ллойдом и мистером Феликсом, представителем президента Абубакира, а также с Техником и четырьмя охранниками из «Лоран Групп» летели в Нормандию. Шестидесятивосьмилетний англичанин не знал причину этого решения.
— Дополнительный стимул, — туманно объяснил Ллойд около часа назад. — В том маловероятном случае, если ливийцы запорют свою работу в Швейцарии, и Корт выскажет, что он думает по поводу вас и вашей семьи, у меня есть еще одна приманка, которой я воспользуюсь, чтобы выудить его.
Прежде чем Фицрой успел задать уточняющий вопрос, Ллойд уже распоряжался о заправке «Сикорски» на вертолетной станции Баттерси для срочного вылета во Францию.
Сэр Дональд часто посещал континент, — иногда на самолете из Гатвика или Хитроу, иногда на скоростном поезде «Евростар» через тоннель под проливом, — но чаще предпочитал наземный и морской маршрут. Сначала поездом через Чатэм в Дувр, а оттуда на пароме до французского Кале, либо до Остенде или Зебрюгге в Бельгии. Это был старый путь, маршрут его молодости, и никакие быстрые самолеты или современные удобства в тоннеле под Северным морем не могли сравниться с ощущением гордости и любви, которое он чувствовал, когда возвращался в Англию на пароме и в отдаленной дымке над водой видел очертания величественных белых скал Дувра.
Есть ли более прекрасное зрелище в мире для англичанина?
А над утесами парили белые птицы, приветствовавшие путников над проливом точно так же, как семьдесят лет назад они приветствовали возвращавшиеся самолеты Королевских ВВС с пробитыми пулями тонкими корпусами, полные молодых парней, которые убивали, умирали и рисковали всем ради Ее Величества в воздушной войне с фашистами.
Теперь Дональд печально смотрел в иллюминатор, наблюдая, как красота Дувра исчезает позади в лунный предрассветный час, и понимал, что скорее всего больше не увидит этот пейзаж.
— Я только что получил известие от Ригеля. Ливийцы провалили задание, — Ллойд говорил через интерком, и его голос звучал искусственно в наушниках гарнитуры, из-под которых торчали пучки седых волос на голове сэра Дональда.
Фицрой обвел взглядом салон вертолета и обнаружил Ллойда на другой стороне, сидевшего спиной к нему. Он заметил, что безупречный костюм молодого американца сильно помялся за последние сутки, а галстук был распущен и свободно болтался на шее.
— Сколько убитых? — поинтересовался англичанин.
— Как ни удивительно, ни одного. Один боец ранен. Они утверждают, что Серый Человек — это призрак.
— Это сравнение не лишено смысла, — заметил Фицрой в микрофон.
— К сожалению, нет. Призраки
Фицрой покачал головой.
— Забудьте об этом. Я единственный, кто знал о тайном убежище в Швейцарии. Теперь он знает, что это я навел убийц на его след. Знает, что я с самого начала обманывал его, и едва ли будет склонен спасать мою семью.
Ллойд улыбнулся.
— Я подготовился к такому варианту.
— Вы свихнулись, что ли? Он не придет мне на помощь. Разве вы не можете этого понять?
— Это больше не входит в мои планы, — Ллойд отвернулся и начал совещаться с Техником.
Вертолет летел над проливом, и лунные отблески мелькали на воде, как цепочка рассыпанных алмазов. В семь утра «Сикорски» пролетел над Омаха-Бич — местом самой кровавой высадки союзных войск в Европе в «день Д». Около трехсот молодых американцев погибли в воде, на песчаном пляже и вокруг прибрежных скал. Но Ллойд не смотрел вниз. Он беседовал с Техником по интеркому; сэр Дональд слушал, но помалкивал. Ллойд властно раздавал приказы, организуя передвижения специалистов по внешнему наблюдению, словно фигуры на шахматной доске. Он приказал Технику направить все убойные группы, находившиеся к востоку от Гуарды, в западную часть Швейцарии: Цюрих, Люцерн, Берн и Базель. По мере уменьшения пути между исходным пунктом и целью Джентри, десяти остававшимся командам профессиональных убийц нужно было перераспределиться на меньшей площади.
— Давайте переведем венесуэльцев из Франкфурта в Цюрих. Пусть южноафриканцы отправятся в Берн на тот случай, если он вдруг повернет на юг. Кто у нас в Мюнхене? Значит, Джентри уже обошел стороной группу из Ботсваны. Давайте направим их в Париж для поддержки шриланкийцев, которые уже там. Казахи находятся в Лионе, верно? Лион слишком далеко на юге, но мы оставим их там, пока не получим новые разведданные. Пусть они держатся поближе к автостраде и будут готовы выдвинуться на север. Отправьте еще несколько специалистов по внешнему наблюдению в Цюрих; пусть они перепроверят список известных контактов Джентри. Кто еще есть в Париже? Мне безразлично, насколько он хорош в своем деле; одного человека недостаточно. Джентри часто посещал Париж, поэтому там мне нужны три группы
Клэр сидела на краешке кровати и беспокоилась. Была половина восьмого, и оставалось еще полчаса до того, как утро наберет полную силу.
Она поспала, но лишь потому, что мама заставила ее выпить какой-то ужасный зеленый сироп от кашля. Когда она проснулась, было еще темно. Спросонья она не поняла, где находится, но мало-помалу вспомнила ужасные события предыдущего дня, которые завершились короткой поездкой из семейной виллы в Байё в старинное шато с огромными воротами, длинной подъездной дорожкой и зеленой лужайкой. Она вспомнила здоровенных мужчин в кожаных куртках, говоривших на непонятном языке, и испуганные взгляды мамы и папы, раз за разом утверждавших, что все замечательно.
Клэр оглянулась, чтобы убедиться, что ее сестра спит рядом. Кэти была на месте; она тоже приняла столовую ложку сиропа от кашля.
Клэр посмотрела в окно. Единственной движущейся фигурой был громадный мужчина на гравийной автостоянке сбоку от замка. На шее у него висело большое ружье, и он курил одну сигарету за другой, вынимая их из кармана куртки.
Время от времени он с кем-то разговаривал по компактной рации. Клэр знала, что это за штука; она вспомнила об американце по имени Джим, который оставался вместе с ее семьей, когда она была маленькой. У Джима тоже была такая рация, и он показал ей и ее сестре, как нажимать на кнопку и разговаривать, словно по телефону, — а ее мама отвечала с другого конца сада на заднем дворе.
Эти люди вокруг были совсем не похожи на американца Джима. Хотя она мало что помнила о его пребывании у них дома, он всегда был вежливым и дружелюбным, а у этих мужчин были злые и хмурые лица.
Вчера вечером, прежде чем мама дала девочкам сироп от кашля, Кэти захотела прогуляться по замку, изучить его. Клэр пошла с ней, но она не играла, как ее глупенькая сестра. Сердитые мужчины почти не обратили на них внимания, когда они прошли через кухню. Кэти постучала ложкой по висевшим кастрюлям и сковородкам, потому что эхо причудливо отражалось от стен старого замка. Они побродили по бесконечным паркетным коридорам, но обошли стороной некоторые места, потому что там было слишком темно и страшно. Они нашли погреб с пыльными винными бутылками и большую библиотеку, наполненную книгами в кожаных обложках. Потом они проходили комнату за комнатой, где стены были увешаны головами жутких зверей с мехом, рогами и огромными клыками. По коридору пробежала рыжая кошка, и когда они последовали за ней в полуподвал, то увидели, как она толкнула форточку в окне над полкой, прошмыгнула сквозь образовавшуюся щель и исчезла в саду на заднем дворе.
Потом девочки обнаружили спиральную лестницу, которая поднималась виток за витком в башню над замком. Когда они включили свет, то увидели мужчину, сидевшего на стуле за столом и смотревшего в темноту за открытым окном. Он что-то крикнул девочкам на безобразном иностранном языке, а Кэти засмеялась и побежала вниз по лестнице. Мужчина рявкнул в свою рацию, и тут же появились другие, которые взяли девочек за руки и отвели в комнату родителей. Один из громил по-английски велел папе уложить детей в постель, а папа накричал на него, сказал, чтобы он держал руки подальше от его дочерей и в гневе удалился на балкон, пока мама отводила Кэти и Клэр в ванную, где дала им лекарство.
Это был ужасный день и такая же ужасная ночь, но теперь, когда Клэр проснулась, она знала, что это был не дурной сон, и сегодняшний день будет таким же отвратительным.
Пока Клэр сидела в полумраке на краю кровати и беспокоилась, ей показалось, что она слышит вдалеке какой-то странный звук. Вскоре он зазвучал громче и ближе. Небо вокруг ее лондонского дома было заполнено вертолетами, поэтому ей не понадобилось много времени, чтобы распознать стрекот несущего винта.
Она встала лицом к окну. Вертолет пролетел над лесом с дальней стороны большого фонтана на заднем дворе. Его черные винты вращались над белым корпусом, когда он приблизился к дальнему краю гравийной автостоянки, потом свернул в сторону и приземлился, покачиваясь на шасси. Боковая дверь открылась, и наружу вышли четверо мужчин в костюмах.
Порывы ветра от вертолетного винта распахнули пиджак у одного из них, и даже с шестидесяти метров Клэр разглядела пистолетную кобуру на фоне его белой рубашки.
Новые люди с оружием.
Пока винты замедляли вращение, наружу вышли еще четыре человека. Первый был чернокожим и носил коричневый костюм. Второй нес два чемодана. Он буквально побежал к замку, тряся волосами, перехваченными в хвост на затылке. Потом появился мужчина с атташе-кейсом. Его блестящие черные волосы были коротко стрижены и растрепались на ветру, но даже на расстоянии Клэр могла понять, что это важная особа. Он поглядывал по сторонам, поднимался на носки и жестами раздавал указания людям вокруг него.
Следующий человек, вышедший из вертолета, был крупнее и старше, с пучками седых волос вокруг ушей на лысой голове. Клэр прижалась носом к оконному стеклу и прищурилась, чтобы лучше видеть.
Потом она громко вскрикнула и разбудила Кэти, которая каким-то образом проспала приближение и посадку вертолета.
— Дедушка!
Фицрою выделили одну минуту для разговора с сыном и невесткой в кухне на первом этаже замка. Филипп с Элизой были подавлены, растеряны и слишком испуганы, чтобы сердиться.
Оттуда его проводили на третий этаж в просторную комнату, оборудованную схожим образом с конференц-залом лондонского филиала «Лоран Групп». Для него было подготовлено место, большое кресло в стиле Людовика XV. У Ллойда имелось свое кресло: черное, элегантное, современной модели. Техник уже находился за компьютером и расставлял оборудование на ряде столов, принесенных из других комнат и сдвинутых вместе. Он подключал к внутренней сети ноутбуки и устройства радиосвязи, организуя новый оперативный центр.
В комнате было три двери. Одна вела в примыкающую уборную, вторая в главный коридор, а третья, — как заметил Фицрой, когда один из белорусских охранников вышел туда, чтобы поговорить с Ллойдом наедине, — вела к спиральной лестнице, которая вела в башню над ними и спускалась к нижним этажам.
Новоприбывшие из Лондона продолжали обустраиваться в комнате, когда телефон сэра Дональда завибрировал на столе рядом с его креслом. Когда Ллойд нажал кнопку громкой связи для ответа, Техник крикнул, что он еще не готов отследить звонок.
— «Челтенхэм Секьюрити», — хрипло сказал сэр Дональд и закашлялся.
— Это я, — отозвался Серый Человек.
— Как ты, парень?
Последовала долгая пауза.
— Ты рассказал им про Гуарду.
Фицрой не стал этого отрицать.
— Да, я это сделал. Мне очень жаль.
— Но не так, как будет, когда твоя семья умрет. До свидания и удачи, Дон.
Ллойд встал посреди комнаты. Он быстро подошел к столу, наклонился над телефоном и заговорил.
— Доброе утро, Кортленд.
— Это еще кто такой?
— Не узнаешь мой голос?
— Нет.
— Когда-то мы работали вместе. Это Ллойд.
Молчание.
— Ллойд из Лэнгли, — продолжал американец. — Из того беззаботного времени, помнишь?
— Ллойд?
— Да. Как ты поживал все это время?
— Не помню никакого Ллойда.
— Ладно вам, мистер Джентри! Прошло не так уж много времени. Я работал на Хэнли, помогал ему направлять тебя и некоторых других агентов во времена «Отряда головорезов».
— Я помню Хэнли. Тебя не помню.
Фицрой видел, что Ллойд не на шутку разобиделся.
— Вы, костоломы и головорезы, никогда не славились общественным интеллектом, — в его взгляде, обращенном на Фицроя, мелькнуло замешательство. Потом он пренебрежительно махнул рукой. — Впрочем, это не важно. Что важно, — хотя, может быть, тебе и расхотелось приезжать в Нормандию и помогать твоему бесстрашному начальнику, — у тебя может возникнуть желание продолжить твой нынешний маршрут. Позволь заверить тебя: есть кое-что, чего ты
— Нет ничего, что я хотел бы так сильно, чтобы сознательно прийти в ловушку. Пока, Флойд.
— Я Ллойд, а не Флойд, и поверь, тебе лучше не класть трубку и выслушать мое предложение.
— Это ты четыре года назад разослал «срочное уведомление» обо мне? — спросил Джентри. Его голос по телефону звучал бесстрастно, Фицрой знал, что его вопрос глубоко личный и прочувствованный.
— Нет, это был не я. В то время я был не согласен с решением. Я считал, что ты еще можешь быть полезен для нас.
— Тогда кто? Хэнли?
— Отложим эту дискуссию на другой день. Может быть, обсудим это, когда ты прибудешь сюда.
— Заметано. Пока.
— В настоящий момент тебя должно волновать не то, кто спалил тебя в 2006 году, а то, кто спалит тебя завтра, если ты не нанесешь дружеский визит.
Джентри фыркнул в трубку.
— Нельзя спалиться дважды.
— Очень даже можно. Когда я уходил из управления, то обеспечил себе небольшую страховку. Я видел, что случилось с тобой и с несколькими другими людьми. Я видел, на какие варварские меры способны политики, когда успешная операция вдруг становится ненужной и опасной для мужчин и женщин, которые дают показания перед Конгрессом. И тогда я сказал себе: «Ллойд, ты слишком умный, чтобы идти по стопам закоренелых убийц вроде Корта Джентри и остальных». Так я и поступил, чтобы остаться в живых.
— Ты украл государственные тайны.
— Я уже сказал, что принадлежу к тем, кто выживает.
— Ты изменник.
— Это одно и то же. Я скопировал документы с подробным изложением операций, источников и методов, а также личные файлы.
— Личные файлы?
— Да, и они сейчас при мне.
— Дерьмо собачье.
— Обожди минутку. — Фицрой посмотрел, как Ллойд перебирает какие-то бумаги в золотистой папке на столе. Рядом с ней лежала стопка других папок. — Джентри, Кортленд А. Родился 18 апреля 1974 года в Джексонвилле, Флорида. Родители — Джим и Лиза Джентри. Имеется брат, ныне покойный. Поступил в начальную школу в…
— Достаточно.
— У меня есть гораздо больше. У меня есть все. Твоя карьера в управлении, начиная с подразделения особых назначений и программы подготовки автономно действующих агентов. Твои подвиги в команде «Гольф-Сьерра». Твои известные партнеры, знакомые. Фотографии, отпечатки пальцев, зубные карты, и так далее.
— Чего ты хочешь?
— Мне нужно, чтобы ты прибыл в Нормандию.
— Для чего?
— Это мы обсудим по прибытии.
Пауза тянулась достаточно долго, чтобы Фицрой уловил отголоски раздраженной беседы на втором этаже. Элиза кричала на Филиппа. Сэр Дональд знал о шаткости их брака и понимал, что они могут не выдержать психологического давления.
— Делай то, что намерен делать, Ллойд, — наконец заговорил Джентри. — Выставь мои документы на аукцион; мне наплевать на это. Я выхожу из игры.
— Отлично. Я распространю твои данные по всему миру. Через неделю любой гангстер, которого ты обидел, и любой недоделанный убийца, недовольный тем, что его контракт достался тебе, сядет тебе на хвост. Тогда последние двое суток покажутся тебе спокойным отпуском.
— Как-нибудь справлюсь.
— А Фицрой умрет. И члены его семьи тоже. Ты готов справиться с этим?
— Ему не следовало сдавать меня, — с легкой заминкой ответил Джентри.
— Ладно. Ты жесткий человек, Корт, и я могу это понять, но я забыл упомянуть об одной мелочи. Я забрал из управления не только твои личные файлы. Если ты не прибудешь в Нормандию, то я выставлю все имена, фотографии и известные контакты всех оперативников из подразделения особых назначений: действующих, пассивных, отставных и прочих. Каждый из них станет точно таким же, как ты: спаленным, загнанным, вывешенным на просушку, — потому что их услуги станут бесполезными, а их имена будут выскакивать во всех поисковых системах Интернета.
Прошло довольно много времени, прежде чем Джентри заговорил:
— Какого черта все это значит? Зачем тебе это, — только ради того, чтобы добраться до меня?
— Дело не в тебе, наглый засранец! Ты почти ничего не значишь в реальном масштабе вещей. Но ты нужен мне здесь, иначе я выжгу землю под ногами у лучших тайных агентов США. Я присмотрю за тем, чтобы каждый агент SAD и все их помощники почувствовали себя загнанными псами.
Корт Джентри промолчал. Фицрой наклонил голову; ему показалось, что он слышит слабый перестук колес по железнодорожному полотну на другом конце линии.
— Разумеется, понадобится несколько дней, чтобы выгрузить в Интернет все файлы о тебе и о людях из SAD, — продолжал Ллойд. — Там так много всего, что мне легче начать с чего-то другого. Если ты не будешь умным мальчиком и не появишься завтра, то сначала я проверю, как поживает семья Фицроя. Пожалуй, начну с младших, ты понял? Сначала убью детей, потом их родителей, а утром на десерт прикончу старого Фицроя.
Джентри заговорил после долгой паузы.
— Если ты тронешь Клэр и Кэти, то я найду тебя и буду пытать так медленно, что ты будешь молить о быстрой смерти.
Ллойд захлопал в ладоши.
— Вот это мне нравится! Чувства! Страсти! Тогда лучше приезжай сюда вовремя на чай с яйцами и бисквитами, потому что этим милашкам свернут шеи первым делом после завтрака!
Фицрой был погружен в угрюмое молчание. Во время разговора он оставался в стороне, словно позабытый пес. Но когда Ллойд произнес последнюю фразу, сэр Дональд вскочил со своего антикварного кресла, набросился на молодого американца и схватил его за горло. Их ноги запутались в разбросанных проводах от недавно поставленных компьютеров и микрофонов, и оборудование попадало со стола. Поворотное кресло опрокинулось, когда Ллойд полетел на пол. Сэр Дональд сорвал с Ллойда очки и с размаху вбивал кулаки в его скулы.
Понадобилось около десяти секунд, чтобы два охранника из Северной Ирландии ворвались в комнату и оттащили массивного англичанина от его сухопарого противника. Фицроя швырнули обратно в кресло; двое спешно подбежавших шотландских охранников удерживали его руки и голову. Крики и вопли гуляли по третьему этажу, пока белорусы не принесли цепные кандалы, обнаруженные в гараже рядом с оранжереей. Фицроя бесцеремонно приковали к креслу, но он продолжал сопротивляться до тех пор, пока цепи не были пропущены через ножки и подлокотники кресла и туго обернуты вокруг его конечностей. Холодные стальные звенья были обернуты вокруг его шеи и лба, а потом всю конструкцию закрепили тяжелым навесным замком.
Все это время Ллойд оставался на полу. Потом он сел, тяжело дыша, откинул упавшие на лицо волосы и поправил галстук. Он нашел свои очки на полу и надел их. Его лицо было слегка поцарапано, на руках и шее появились синяки, но в целом он казался невредимым.
Ллойд забрался в кресло и подкатился к телефону.
— Прошу прощения, Корт. Здесь кое-какие технические неполадки. Теперь все в порядке; ты еще с нами?
Но Джентри повесил трубку.
Ллойд посмотрел на Фицроя. Тот посмотрел на него в ответ, — главным образом потому, что был обездвижен цепями.
— Ему лучше продолжать путь, Дон. Ему лучше прийти сюда, иначе ты умрешь медленной и позорной смертью вместе с членами твоей семьи! Ты принимаешь меня за какого-то легковеса из «Лиги Плюща»? ЦРУ делало то же самое. Я шуршал бумагами, пока наглецы и костоломы получали всю славу. Так вот: катитесь вы все к долбаной матери! Я могу играть так же грязно, как и лучшие из ваших грязных людишек. Я сделаю все необходимое, чтобы все прошло успешно. Абубакир подпишет контракт, и мы начнем готовить газопроводы к пуску уже завтра во второй половине дня. Вы и ваши родственники будут забыты. Мне наплевать, останетесь вы живы, или умрете. Это ваше решение, Донни. Только попробуйте снова, и я не дам вам третьего шанса.
— Корт придет. Он придет и убьет тебя.
— Ему сюда не добраться. Но даже если бы он и смог, то Серый Человек уже совсем не тот, которого ты когда-то знал. Он изранен и обессилен, у него нет снаряжения.
— Снаряжения?
— Да. Эти молодчики — ничто без своих игрушек.
Сэр Дональд сердито хмыкнул.
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Лучшее снаряжение Корта находится у него в голове. Все остальное: пушки, бомбы, боеприпасы… это лишь аксессуары.
— Ерунда. Вы купились на сказочки о тактических операциях. Он благородный бандит, и не более того.
— Это не сказки, и в его действиях нет благородства. Он такой же бесстрастный и четкий профессионал, как хороший мясник на бойне. Он делает свое дело. Встань у него на пути и увидишь, что будет.
— О, я всячески намерен преградить его путь.
Мясистое лицо Фицроя было свекольно-красным и покрытым потом после борьбы с пятью мужчинами. Он был прикован к креслу, как зверь, и металлическая цепь обвивала его шею и голову. Тем не менее, он улыбался.
— Я уже имел дело с болтунами. С мелкими мудаками, упоенными своей воображаемой силой. В свое время я видел много умников, вроде тебя: они появлялись и пропадали. Сейчас настал твой славный момент, но скоро он пройдет. Тебе меня не запугать.
Лицо Ллойда подергивалось, когда он наклонился к Фицрою.
— Да? А что, если я спущусь вниз и пропою ночную колыбельную твоим внучкам, а потом принесу тебе их косички? Что, если…
— Ты просто мелкий ублюдок. Боишься скованного мужчину, поэтому угрожаешь ребенку? Чем больше ты пытаешься убедить меня в том, какой ты крутой и опасный, тем больше подходишь под мое первоначальное описание. Ты хилый маменькин сынок, жалкая дрянь. Тебе не по силам старик, прикованный к креслу, поэтому ты отправляешься за кем-то послабее. Ты просто мерзкий мудак.
Ллойд прищурился от ярости и тяжело задышал Фицрою в лицо. Потом выпрямился, слегка улыбнулся и откинул назад прядь волос, отделившуюся от его безупречной прически.
— Я покажу тебе, что могу сделать. Только ты и я, — он протянул руку за спину, к одному из минских охранников у стены. — Кто-нибудь, дайте мне чертов нож!
Сунг Пак Ким проснулся в номере шикарного отеля «Палас Афина». Он был окружен роскошью, но не спал на кровати, не употреблял напитки из мини-бара, не пользовался обслуживанием номеров. Он спал на полу в чулане, предварительно установив вокруг охранный периметр из датчиков.
Он покинул номер в шесть утра и стал прогуливаться по парижским улицам, запоминая маршруты, ведущие на левый берег через мосты от правого берега, анализируя внешность и манеры поведения западноевропейцев и оценивая естественно возникающие места заторов в автомобильном и пешеходном движении.
Он получил на коммуникатор список имен и адресов известных контактов Серого Человека в Париже: бывший коллега из ЦРУ, который теперь работал в компании по исследованию потребительского рынка в небоскребе
Кореец воспользовался общественным транспортом для быстрого осмотра и оценки этих мест: доступа к зданиям, ближайших парковок и транспортных маршрутов. Он знал о существовании местных наблюдателей, нанятых людьми, которые убедили его правительство отправить его в Париж; фактически, в каждом месте из своего списка он замечал этих мужчин и женщин, не способных ускользнуть от внимания чрезвычайно хорошего оперативника. Он не сомневался, что Серый Человек тоже заметит их. Ким понимал, что его собственные навыки слежки куда лучше.
Потом Ким патрулировал городской центр и изучал карту. Он был готов быстро вернуться в любое из известных мест нахождения возможных помощников, если там появится Серый Человек, но не ожидал от него, что тот свяжется с кем-то из них. Ким был уверен, что Серый Человек, по возможности, постарается обойти Париж стороной. Это слишком густонаселенный район, где слишком много полицейских и слишком много камер, а все его старые знакомые, несомненно, будут находиться под наблюдением. Ким знал, что если американский убийца по какой-то причине будет вынужден проникнуть в город, то изо всех сил постарается раздобыть необходимое от источников, которых в данный момент нельзя с ним связать.
Ким знал это потому, что сам был убийцей-одиночкой. На него тоже охотились, как на бешеного пса, и он сам был вынужден избегать всех, кто имел склонность как-то помочь ему.
Но Ким также понимал, что уединенность, физическое изнурение, травмы и отчаяние приводят к ошибкам. Если Серый Человек каким-то образом доберется до Парижа, и ему что-то понадобится в городе, то он будет вести себя как загнанное животное, и все его действия будут направлены на выживание. Вероятно, этот наемник был самым опасным человеком в мире. Постоянный бег наперегонки со временем мог заставить его оступиться, но при этом делал его еще более опасным для окружающих. Ким не сомневался, что когда поступит сигнал о том, что Серый Человек находится в Париже, кровь рекой потечет по улицам Города Огней.
Джентри до рассвета ехал сквозь снег на украденном велосипеде, пока не достиг железнодорожной остановки у деревни Ардез. Вокруг бродило нескольких местных жителей, ожидавших первых утренних поездов на запад до Цюриха, либо на восток, к итальянской или австрийской границе. Американец одолжил мобильный телефон у подростка, ожидавшего восточный поезд, и вручил ему примерно сорок долларов ради того, чтобы позвонить Фицрою и высказать все, что он о нем думает. Он отошел на двадцать ярдов по бетонной платформе и стоял в снегу, пока подходил поезд до Интерлакена. Когда на другом конце линии разразилась ссора, он прервал звонок, стер номер из памяти телефона и вернул его пареньку. Несколько минут спустя Корт сел на первый утренний поезд до Цюриха. В субботнее утро он был единственным пассажиром в вагоне на протяжении большей части почти двухчасовой поездки по узкой долине. Ярко-красный поезд одну за другой проглатывал железнодорожные станции рядом с уютными деревушками.
Когда Джентри отогрелся в поезде, он проверил свои раны: спустил штаны и потрогал кончиками пальцев саднящие места на коленях и пулевые отверстия на бедре. Он переживал, что занес инфекцию в огнестрельную рану. Разумеется, плавание в колодце Сабо делу не помогло. В остальном все было более или менее нормально. Он прошел несколько миль с изрезанными ступнями, и они отзывались лишь тупой болью, как и его сломанное ребро.
Он должен был продолжать свой путь в Нормандию, хотя понимал, что шансы на успех уменьшаются с каждой милей, пройденной по пути к ожидавшей его ловушке. Фицрой повел себя как ублюдок, когда подставил его, но Корт был вынужден признать, что Ллойд поставил сэра Дональда в чертовски трудное положение. Корт размышлял, до каких пределов он сам мог бы дойти и кого он мог бы выдать на расправу, если бы маленькие двойняшки были членами его семьи и их жизнь находилась под угрозой кровопийцы со сворой вооруженных прихвостней, которые могли без колебания убить невинных детей.
От мысли о Ллойде у Джентри закипала кровь в жилах. Он действительно не помнил такого человека, но в ЦРУ не было недостатка в мелких офисных стратегах, работавших в тыловом обеспечении секретных операций, в то время как Серый Человек и подобные ему работали на острие. Корт не припоминал их лиц, но время от времени начальники по своим причинам знакомили его с тем или иным белым воротничком из Лэнгли. Должно быть, Ллойд был одним из них, прежде чем забрать совершенно секретные личные файлы сотрудников SAD и дать деру в частный сектор.
Что за ублюдок.
Корту хотелось вспомнить Ллойда, — отыскать что-нибудь в своей памяти, помогающее найти выход из бедственного положения, — но мерный перестук колес погружал его в сон. С его порезами, синяками, растянутыми мышцами и огнестрельной раной расслабление было отдельной проблемой, но он как будто слишком устал, чтобы испытывать боль. Он заснул за несколько минут до приезда в Цюрих, и был разбужен замедлением поезда и повторяющимся сообщением о конечной остановке. Когда он встал и направился к выходу, то мысленно выругал себя за дремоту с охотниками на хвосте.
На цюрихском вокзале он купил билет до Женевы. Это означало еще два часа тряски по рельсам, поэтому от подошел к ларьку с сосисками и купил большой братвурст[66] и чашку кофе. То было непривычное сочетание, но он надеялся, что кофеиновый импульс и полфунта белка поддержат его организм в бодрствующем состоянии.
За двадцать минут до отправления поезда Корт спустился на эскалаторе в большой торговый комплекс, расположенный на втором уровне под станцией, нашел платный туалет и оплатил кабину на двадцать минут вперед. Полностью одетый, он сел на унитаз и прислонился затылком к холодной стене позади. Железнодорожные вокзалы и станции были очевидными местами для слежки и охоты на людей. Ему не нравилась ограниченность выбора действий в туалетной кабинке, но лучше уж прятаться в туалете, чем четверть часа слоняться по перрону, изображая проезжего туриста. Если наемники Ллойда найдут его здесь, он выпустит в дверь кабинки пару обойм и постарается с боем пробиться наружу.
Это был не лучший план. Но, как признавался Корт самому себе, когда он взялся за эту операцию, то с самого начала расстался с любой претензией на благоразумие. Теперь он лишь продирался через дерьмо в надежде дожить до восьми утра воскресенья, а если повезет, то еще дольше.
Менее чем за минуту до отправления поезда Джентри вышел на перрон вдоль пути № 17 и тихо вошел в женевский поезд, когда тот пришел в движение.
Телефон Ригеля зазвонил в 9:40 утра. Он находился в своем офисе, несмотря на субботний день, а перед этим с неохотой отменил поездку на выходные в Шотландию, где собирался поохотиться на куропаток.
— Ригель.
— Сэр, это Крюгер. — Крюгер был начальником швейцарского отдела безопасности «Лоран Групп», расположенного в Цюрихе. — У меня есть информация о нашей цели. Я получил указания связываться с мистером Ллойдом, но решил сначала обратиться к вам.
— Отлично, Крюгер. Я передам информацию по назначению. Что у вас есть?
— Мы засекли
— Женева? Почему он отправился на юг? Мы ожидали его на западе.
— Возможно, он убегает, сэр. То есть, отказался от продолжения операции.
— Может быть, а может, и нет. Женева ему не по пути, но у него там есть контакты.
— Мои сотрудники внешнего наблюдения в Женеве готовы перехватить его на вокзале.
— Нет. Если он действительно направляется туда, то мы организуем для него другую торжественную встречу. Но это может быть уловкой, чтобы дезориентировать нас. Он может выйти раньше и пересесть на поезд во Францию. Организуйте наблюдение на всех остановках этого поезда между Цюрихом и Женевой. И убедитесь, что он не сошел с поезда, прежде чем поезд тронулся с места.
— Я сам нахожусь в поезде. Буду присматривать за ним по пути и сообщать новые подробности.
—
Потом Ригель связался с Техником в нормандском замке.
— Пусть венесуэльцы срочно передислоцируются на юг, вдоль маршрута утреннего поезда Цюрих — Женева с отправлением в 9:40. Серый Человек находится внутри, но он может попытаться выйти на любой остановке. Венесуэльцы должны быть готовы выйти на него по первому сигналу.
— Принято.
Ригель разложил на столе большую карту Швейцарии.
— Направьте южноафриканцев из Базеля в Женеву. Если Джентри все же доедет живым, пусть они проследуют за ним в Женеве и ликвидируют его на улице. На вокзале слишком много камер и полицейских.
Корт не протянул и пятнадцати минут. Он занял место у окошка на верхнем уровне последнего вагона второго класса. Там он снял пальто и обернул его вокруг тела, положив внизу руку с пистолетом.
А потом провалился в сон.
— …
Корт спал, прислонившись щекой к окну, но голос медленно вывел его из забытья. Хотя его зрение было мутным, а глаза налились кровью, он видел снежинки, танцевавшие в воздухе по другую сторону окна. Ему хотелось высунуть язык через стекло и попробовать их на вкус. Сельский пейзаж укрылся под белой пеленой, лишь самые крутые скалы и горные склоны, где снег не мог удержаться надолго, отливали серым и бурым цветом. Низко нависавшие серые облака и заснеженная деревенька впереди. Прекрасное зимнее утро.
—
Четверо сотрудников швейцарской полиции в мундирах и при оружии стояли в проходе вокруг него. Они носили серые брюки и двухтонные серые кители. Это были
— Ausweis, bitte.
Корт немного понимал по-немецки. Седой сержант полиции хотел видеть не проездной билет, а удостоверение личности.
Это было нехорошо.
Джентри передвинул пистолет, спрятанный под пальто, зажал его между пластиковым сиденьем и стеной вагона, а затем выпрямился.
У него не было никаких документов, кроме билета. Когда оружие скрылось из виду, он запустил руку в карман пальто, порылся там и предъявил билет. Но полицейский даже не взглянул на него.
— Будьте добры, предъявите документы, — сказал он по-английски.
— Я потерял паспорт. Сейчас направляюсь в американское посольство в Женеве, чтобы мне выдали другой.
Все четверо полисменов явно понимали английский, поскольку их взгляды стали откровенно презрительными и враждебными.
— Вы американец? — спросил старший.
— Канадец.
Корт понимал, что он в беде. Возможно, ему удалось избавиться от пистолета, но на его лодыжке еще оставалась кожаная кобура. Полицейские выглядели достаточно толковыми парнями; не было никаких шансов, что его не станут обыскивать. Когда они обнаружат кобуру, то обыщут сиденье и тут же найдут пистолет.
— Где ваш багаж?
— Украден, — не имело смысла завязывать приятельские отношения. Корт понимал, что ему, скорее всего, придется разделаться с этими парнями, чтобы остаться на свободе. Ему совсем не нравилась мысль о ликвидации нескольких ни в чем не повинных полицейских, но он не видел другого способа обойти эту проблему. Несмотря на четырехкратное численное превосходство, американец знал, что скорость, неожиданность и эффективность действий дадут ему преимущество в тесном пространстве между рядами сидений в вагоне поезда.
Такое уже бывало в его карьере.
В следующий момент дверь вагона раскрылась и появились еще трое полицейских. Они встали в дверях, поодаль от первой группы.
Семеро на одного. Вот дерьмо. Похоже на настоящую полицейскую операцию. Корт не испытывал иллюзий по поводу своей способности обездвижить четырех мужчин, а потом преодолеть семь с половиной метров и свалить еще троих, прежде чем его изрешетят пулями.
— Встаньте, пожалуйста, — произнес седой полицейский перед ним.
— Почему? Что я сделал?
— Встаньте, пожалуйста, и я объясню.
— Я всего лишь еду в…
— Я не буду просить еще раз.
Корт сгорбил плечи, встал и шагнул в проход. Один из молодых полицейских развернул его и быстро сковал ему руки за спиной. Другие пассажиры увлеченно наблюдали за происходившим. Появились смартфоны, и Джентри по мере сил старался уклоняться от их камер, направленных на него.
Молодой офицер, обыскавший его, незамедлительно обнаружил складной нож в кармане и кобуру на голени. Когда обыскали сиденье, то пистолет продемонстрировали всем присутствовавшим, как будто ценный приз.
— Я федеральный агент США, — сказал Корт, поскольку ему не оставалось ничего иного. Он не мог ожидать, что ему вернут пистолет и похлопают по плечу, но надеялся, что они могут немного расслабиться и открыть ему возможность для бегства.
— Без удостоверения? — поинтересовался старший полисмен.
— Я потерял его.
— Да, так вы и сказали. Кстати, вас не было в Гуарде сегодня утром?
Серый Человек, окруженный камерами смартфонов и широко распахнутыми глазами, предпочел обойтись без ответа. Один из новоприбывших полицейских стоял в проходе и говорил по мобильной рации. Вскоре поезд начал замедлять ход.
Ригель принял звонок в 11:38 утра.
— Сэр, это снова Крюгер. Джентри сняли с поезда в городке Марнан. Непредусмотренная остановка.
— Кто снял его с поезда?
— Муниципалы, городская полиция. Он закован в наручники и сидит на платформе, окруженный полицейскими. Я слышал, как один из копов вызывал автофургон из Лозанны для его перевозки. Теперь он в руках полиции.
— Вы тоже сошли с поезда?
— Нет, другим пассажирам не разрешили покидать места. Я высажусь в Лозанне, сразу же отправлюсь в полицейский участок и буду ждать его прибытия.
Ригель дал отбой, посмотрел на карту и позвонил Ллойду.
— Сообщите венесуэльцам, что Джентри находится в Марнане, примерно в тридцати километрах к северу от Лозанны. Он задержан полицией.
— Это недопустимо! — мгновенно ответил американец. — Он нам нужен!
Ригель посмотрел через стол на ряд великолепных звериных голов, его охотничьих трофеев, которые смотрели на него в ответ.
— Это мне известно. Передайте венесуэльцам, что у них карт-бланш на применение оружия. Они могут уничтожать всех, кто встает у них на пути.
— Вот это разговор! Они настолько хороши?
— Они из тайной полиции Уго Чавеса. Лучшее, что мог предложить Каракас.
— Да, но насколько они хороши?
— Скоро узнаем, не так ли?
Джентри дрожал от холода на деревянной скамье в середине платформы маленькой железнодорожной станции. Его левая рука была прикована к железному подлокотнику скамьи. Пятеро муниципалов стояли вокруг под легким снегопадом; остальные уехали на поезде.
У Джентри сложилось впечатление, что его описание было распространено после утреннего переполоха в Гуарде. По его догадке, полиция устроила допрос кассирше на железнодорожной станции Ардез из-за украденного велосипеда. Она должна была запомнить одинокого иностранца, отправившегося на первом утреннем поезде в Цюрих. А поскольку Цюрих был главным транспортным узлом этой крошечной страны, то осталось лишь оповестить полицию о проверке всех поездов, автобусов и самолетов из Цюриха и дать описание тридцатипятилетнего на вид нелюдимого иностранца с темно-русыми волосами, одетого в старое пальто.
Вывеска на платформе гласила, что они находятся в Марнане. Корт не имел представления, где искать этот городок на карте, но телесные ощущения подсказывали, что он проспал около двух часов, так что он полагал, что находится где-то недалеко от Женевы. Ему придется найти способ, чтобы освободиться от этих людей и направляться дальше. Часы в его голове продолжали тикать.
Старший полисмен опустился на скамью возле него. Его волосы были белыми, как заснеженная горная вершина, и от него исходил свежий запах лосьона для бритья.
— Мы ждем машину из Лозанны. Они отвезут вас в участок. Там следователи собираются поговорить с вами насчет перестрелки в Гуарде и о пистолете, который у вас нашли.
— Да, сэр, — теперь Джентри пробовал дружелюбный подход, поскольку не знал, что еще можно сделать. Конечно, это не приведет к его освобождению, но поможет одержать верх над полицейскими, и если они ослабят бдительность хотя бы на мгновение, у него появится возможность. Тем не менее, ношение огнестрельного оружия гражданским лицом в Швейцарии считалось тяжким преступлением, почти сравнимым с массовым убийством в Америке.
— Можно мне сходить в туалет?
— Нет. Придется потерпеть, уж извините.
Молодые полицейские вокруг рассмеялись. Корт вздохнул. Так или иначе, стоило попробовать.
Слева от него, в конце платформы, вверх по склону уходила двухполосная дорога. Асфальт был мокрым, но чистым, и блестел как лакрица, рассекая пополам заснеженный склон пологого холма. Высоко на склоне, в сорока метрах от края платформы и примерно в ста метрах от того места, где сидел Корт, был припаркован темно-зеленый грузовой автофургон. Облачка выхлопных газов вырывались из глушителя за автомобилем.
Корт посмотрел направо, стараясь найти какое-то преимущество, прежде чем появятся новые полицейские. Справа от него находилась окраина городка: пряничные домики, рассыпанные вокруг более современных построек. Дым из печных труб поднимался в небо над домами и растворялся в серой безбрежности.
Зеленый автофургон, — точно такой же, как стоявший на другой стороне, — медленно выкатился из городка и подъехал к автозаправке в тридцати метрах от того места, где сидел Корт. Он остановился на автостоянке, в стороне от заправочных колонок.
Серый Человек моментально пришел к выводу, что их взяли в клещи.
— Сержант! — окликнул он старшего по званию.
Пожилой мужчина разговаривал со своими подчиненными, но подошел к скамье Корта.
— Пожалуйста, слушайте внимательно. У нас проблема. По обе стороны от нас появились зеленые автофургоны. Внутри них или рядом с ними находятся люди, которых послали убить меня. Они без колебаний расправятся с вами и вашими людьми, чтобы добраться до меня.
Полисмен посмотрел на автомобили справа и слева, потом опять на Джентри.
— Что за чушь вы несете?
— Это хорошо подготовленные убийцы. Вам нужно убраться в помещение станции. Скорее!
Полицейский медленно отцепил рацию с пояса и поднес ко рту. Он не сводил взгляда с Джентри. Потом он по-немецки велел своим людям подойти ближе и переключился на английский.
— Две зеленые машины: одна к северу, другая к югу. Этот человек утверждает, что там люди, которые приехали выручить его.
— Не выручить, а убить!
Пятеро полицейских переглядывались и посматривали в сторону автофургонов, но не проявляли никакой инициативы.
— Это какой-то трюк, — сказал молодой блондин, расстегивая кобуру пистолета.
— Кто вы такой? — спросил кто-то еще.
Корт проигнорировал вопрос.
— Нам нужно как можно скорее зайти внутрь, — сказал он.
— Следите за ним, — обратился старший полисмен к своим сотрудникам. — Я проверю, в чем там дело.
Он повернулся и зашагал по платформе к автомобилю на юге, возле автозаправки.
— Сержант! — позвал Корт. — Не стоит этого делать!
Но седой полисмен в плотной форменной куртке оставил его слова без внимания. Он спустился с лестницы и подошел к маленькой автозаправке. Окна зеленого автофургона были тонированными. Он стоял на холостом ходу, пуская тонкие струйки выхлопных газов.
Пока сержант городской полиции приближался к автомобилю, Корт обратился к его подчиненным.
— Теперь он умрет. Не впадайте в панику; нам придется действовать вместе. Если вы попытаетесь бежать, они перестреляют вас. Если хотите жить, то слушайте меня.
— Заткнись, — бросил один из них. Все четверо смотрели на сержанта, подошедшего к окошку со стороны водителя. Он постучал по стеклу своей маленькой рацией.
— Не забывайте о втором фургоне! — настойчиво обратился Корт к полицейским, окружившим его.
— Заткнись, — повторил полисмен. Джентри видел растущее беспокойство, пока их головы поворачивались взад-вперед, с севера на юг.
Сержант постучал громче. На глазах у Джентри и остальных седой мужчина наклонился к густо тонированному стеклу. Должно быть, он увидел какое-то движение, указывавшее на опасность, поскольку быстро попятился и потянулся к пистолету на бедре.
Окно со стороны водителя разлетелось в треске выстрелов. Человек в черном облегающем комбинезоне и горнолыжной маске выскользнул из машины на мостовую с короткоствольным автоматическим пистолетом в руке. Он выпустил еще три пули в шатающегося сержанта, и тот замертво упал на спину.
Четверо копов вокруг Джентри выхватили свое оружие; их выучка немного пострадала от паники. Попасть в цель с тридцати метров из такого оружия было затруднительно, но они начали палить вниз по склону, крича от потрясения и пригибаясь в поисках укрытия.
— Другой фургон! — завопил Корт. — Другой гребаный автомобиль!
Он упал на холодный бетон рядом со скамьей, держа над собой левую руку, прикованную к подлокотнику.
Полицейские оглянулись и увидели четырех человек в масках, шагавших по черной дороге в их сторону. Все они держали такие же пистолеты, как у человека на автозаправке, к которому теперь присоединились еще трое. Восемь убийц приближались уверенно, как будто у них было все время в мире.
— Снимите с меня наручники! Нам нужно внутрь! — прокричал Корт, но полицейские лишь вжимались в бетонную платформу, сидели на корточках или прятались за багажными тележками, продолжая неточную стрельбу, пока люди в черном угрожающе надвигались на них с противоположных сторон.
Лысый молодой полицейский что-то кричал в рацию, закрепленную на погоне его куртки. Он пригнулся в четырех метрах от Джентри за багажной тележкой, которая плохо защищала его от людей, шедших с севера, со стороны холма, и совсем не защищала от людей, шедших от заправки.
Корт видел бетонную крошку, которая летала по платформе в направлении молодого копа, который смотрел в другую сторону и кричал в микрофон. Каждый взрыв цемента и пыли случался все ближе и ближе к нему, пока наконец сверхзвуковые пули не вонзились ему в спину и в ноги. Он упал на бок и задергался на бетоне. Предсмертные судороги прекратились так же быстро, как и начались.
— Кто-нибудь, дайте мне пистолет! — крикнул Корт. Трое оставшихся полицейских не обратили на него внимания. Они продолжали неточную стрельбу и перезаряжали пистолеты медленно, дрожащими руками.
Корт извернулся ужом на холодном бетоне. Он уперся ботинками в железные ножки скамьи и лягнул изо всех сил. Он отчаянно пытался отбить большой железный подлокотник, к которому был прикован, от остальной части огромной деревянной скамьи. Металлический наручник больно врезался в его запястье, пока он пинал и тянул. Вскоре в его действиях появился ритм: пинок обеими ногами, треск старого дерева, рвущая боль в плече и запястье.
Автоматная очередь прошлась по окну над его головой. Осколки разбитого стекла разлетелись над скамьей во все стороны. Продолжая лягаться, он повернул голову и посмотрел направо. Второй полисмен был ранен в плечо и бедро. Он выронил свой пистолет и корчился от боли на платформе.
Потребовалось тридцать ударов обеими ногами, чтобы отломать металлическую оконечность от деревянной скамьи. Один последний удар каблуками и рывок руки. Боль в левом запястье была мучительной, но скамья распалась на части. Джентри пополз на коленях, склонился над тяжелым куском декоративного металла и поднял его. Десятикилограммовая металлическая штуковина по-прежнему была прикреплена к его исцарапанному и распухшему запястью. Он обхватил ее скованной рукой и под перекрестным огнем побежал к раненому копу, корчившемуся посередине платформы. Находясь примерно в четырех метрах, он бросил железку перед собой и упал, проскользив по полу. Она приземлилась на бетон с таким громким шумом, как и раздававшиеся вокруг выстрелы. Его распухшее запястье напряглось в наручнике.
Склонившись над швейцарцем, он потянулся к его поясу.
— Мое бедро! — вскрикнул тот. — У меня тяжелое ранение в…
— Уж извини, — сказал Корт, снимая ключ от наручников с цепочки на служебном ремне полицейского. Он был запятнан кровью. Склонившись ниже от воя сверхзвуковых пуль, только что пронзивших воздух над его правым ухом, Корт выставил железный подлокотник перед собой и толкнул его к краю платформы. Пополз за ним и снова толкнул.
Раненый полицейский выбросил руку и ухватил Корта за ногу в жалкой попытке получить помощь и одновременно вернуть контроль над задержанным, как будто это имело теперь какое-то значение. Джентри отпихнулся от умирающего человека, схватил его упавшую «Беретту» и продолжил ползти. Грохот пистолетных выстрелов преследовал его вдоль края платформы, немного не доставая до него и до его железного якоря. Потом он перевалился через край. Его перевозбужденный мозг едва не ударился в панику, когда ему на мгновение показалось, что он потерял ключ в снегу, но Корт быстро нашел его. Поднявшись на колени, он постарался выровнять замерзшие пальцы на ключе, чтобы отомкнуть наручники на левом запястье.
Из пяти полицейских, снявших его с поезда, только двое оставались в боеспособном состоянии. Оба пригнулись за плохим укрытием на платформе. Не желая подставлять свою голову под прицел любого, кто видел его маневры, Джентри продвинулся еще на несколько футов, а потом выглянул через край платформы. Он крикнул копам, чтобы они бежали к нему из-под прикрытия. Один откликнулся, что у него кончились патроны. Второй был ранен в правую руку и стрелял с левой руки через каменный горшок для растений. Судя по его технике, он был правшой.
Движение на железнодорожной остановке привлекло внимание Джентри. Немногочисленные обычные граждане уже давно разбежались или валялись без чувств, поэтому, когда он увидел двух человек, бегущих по платформе из станционного здания, то понял, что кому-то из атакующих удалось обойти их позицию.
Дверь на платформу распахнулась, и двое человек в черных масках появились над полисменом с раненой рукой.
Корт поднял «Беретту» правой рукой; левая была бесполезна из-за травмы. С расстояния в четыре метра он застрелил обоих мужчин в лицо. Инерция их движения вперед в сочетании с ударами пуль привела к тому, что они столкнулись друг с другом и упали на холодный бетон.
Его «Беретта-92» сухо щелкнула после второго попадания. Магазин опустел.
— Эй! Швырни мне его пушку!
Он уже третий раз обратился с просьбой об оружии. Вся разница заключалась в том, что на этот раз двое оставшихся в живых полисменов видели его в работе. Молодой коп с окровавленной рукой поспешно толкнул к нему небольшое черное оружие одного из членов стрелковой группы.
Это был «HK MP5», один из самых распространенных пистолетов-пулеметов в мире. Он уютно устроился в руках Серого Человека. Американец проверил магазин, который оказался заполненным тридцатью девятимиллиметровыми патронами. Он крикнул раненому копу, чтобы тот перебросил другой «Хёклер и Кох» своему товарищу, у которого закончились патроны. Когда передача состоялась, Корт добавил:
— Поставьте на полуавтоматический огонь! Стреляйте по одному разу во все стороны, пока не кончатся боеприпасы! Понятно?
—
— Давайте!
Присев на корточки, Джентри поспешил вдоль края платформы, двигаясь на север и сокращая расстояние между собой и четверкой, приехавшей с холма на автофургоне.
С севера доносились звуки приближавшегося поезда. Корт слышал сирены со стороны городка. Он старался забыть обо всем, пока полз в снегу вдоль путей. Обо всем, кроме людей, приближавшихся к платформе из-за бетонного угла впереди. Его запястье пульсировало от боли, а колени горели от порезов, полученных во время бегства из квартиры Ласло Сабо в Будапеште вчера вечером. Вездесущая боль в бедре от первого пулевого ранения сейчас была наименьшей из его проблем.
Топот ног и звук голосов на углу бетонной платформы: эти люди говорили по-испански.
Когда он выпрямился, то оказался лицом к лицу с двумя мужчинами, которые тоже как раз вставали. Корт выстрелил с одной руки в автоматическом режиме с расстояния менее трех метров. Оба атакующих упали, и он выпустил по еще одной короткой очереди в каждое дергающееся тело. Выпустил оружие, взял новое из руки мертвого стрелка, потом развернулся и побежал обратно на платформу.
Он даже не рассматривал побег, хотя имел прекрасную возможность скрыться как от испаноязычного отряда убийц, так и от швейцарской полиции. Но вокруг шел бой, Корт уже был в него втянут, поэтому скрываться сейчас казалось неправильным. Двое ни в чем не повинных полицейских еще оставались в живых, и одни они долго не продержатся. Несмотря на приближение сирен и мелькание огней, отражавшихся от стекол немногих оставшихся окон станции, Корт Джентри побежал на помощь полицейским, выставив перед собой здоровую руку с оружием и постоянно находясь в поиске новых целей.
Клэр Фицрой сидела на кровати и смотрела в окно на газон и густой лес позади. Небо было серым и унылым с тех пор, как они приехали в шато вчера во второй половине дня, но с утра облака немного рассеялись, и видимость улучшилась.
Почти нетронутый обед стоял рядом с ней. Ее сестра спустилась на кухню, — к маме, папе и людям в кожаных куртках, которые повсюду следовали за отцом, — но Клэр уклонилась от еды за общим столом. Она сказала родителям, что у нее болит живот, и попросила разрешения вернуться в свою комнату.
Боль в животе была реальной. Она появилась от беспокойства, тяжко глодавшего Клэр уже более суток. Поспешный отъезд из школы, встревоженные лица мамы и папы, телефонный спор между ее отцом и дедом, появление вооруженных людей и поездка на больших черных автомобилях в загородный замок.
Что-то снаружи привлекло ее внимание. Она подалась ближе к окну спальни и прищурилась, а потом взволнованно привстала. Вдалеке она могла видеть горделивые шпили огромного собора Нотр-Дам в Байё, знакомые по предыдущим поездкам. Она знала, что в Байё есть полицейский участок, расположенный недалеко от большого водяного колеса, куда папа возил ее с сестрой. Он помнила полисменов в красивых мундирах, улыбавшихся ей прошлым летом.
Если бы удалось вырваться из дома, то наверное, он могла бы бегом пересечь широкую темную лужайку и пробраться через лес Байё, несмотря на холод и расстояние. Там она нашла бы полицейский участок и рассказала, что происходит. Конечно, полицейские пришли бы на помощь; они бы заставили людей в уродливых кожаных куртках отпустить ее родных.
Мама с папой были бы очень рады.
Путь был бы долгим, но Клэр знала, что сможет одолеть его. Она была самой быстрой крайней нападающей в школьной футбольной команде. Нужно спуститься в погреб и вылезти наружу через маленькое окно, куда они с сестрой загнали кошку вчера вечером.
Восьмилетняя Клэр Фицрой решительно застегнула пальто, надела рукавички и приоткрыла дверь спальни. Как только она вышла в длинный и плохо освещенный коридор, то услышала голоса на лестнице, они доносились сверху. Она поспешила к лестничному пролету, ступая легко и бесшумно.
Когда она вышла на лестницу, наверху раздался крик. Она замерла на месте и вскинула голову. Крик раздался снова, на третьем этаже. Она начала спускаться, оглядываясь, когда услышала низкий, утробный звук.
Это был дедушка Дональд. Казалось, что он плачет.
Клэр быстро спустилась на первый этаж и тщательно обошла стороной кухню и столовую, поскольку ее родители и сестра сейчас должны были сидеть за обедом. Если они увидят ее, то отец рассердится и велит ей вернуться в комнату.
Коридор перед ней поворачивал направо, к каменной лестнице, спускавшейся в винный погреб. Клэр двигалась быстро и избегала любого шума, который мог выдать ее.
Она бегом свернула за угол и едва не врезалась в спину громадного охранника.
Клэр замерла, как вкопанная. Человек носил коричневую водолазку, и сзади она видела черный ремень автоматической винтовки, которую он носил на груди. К его поясу были прикреплены пистолет и рация. Он патрулировал коридор в нескольких футах от нее, двигаясь неторопливо и бесшумно. Маленькая Клэр не смела попятиться или повернуться и убежать. Она просто стояла посреди коридора за его удалявшейся спиной. Он шел медленно. Сначала он находился в полутора метрах от нее… потом в трех… и наконец, в пяти.
Охранник открыл дверь слева от себя. После обзорной экскурсии с сестрой Клэр знала, что там находится маленькая уборная.
Он вошел внутрь и закрыл дверь за собой.
Где-то за спиной она слышала голоса мужчин, беседовавших друг с другом. Она быстро прошмыгнула мимо двери в уборную и спустилась в погреб по каменным ступеням.
Минуту спустя она залезла на полку, протолкнула свое маленькое тело через окошко и выкатилась на заднюю лужайку. Она присела на корточки, озираясь по сторонам, и увидела на расстоянии мужчину, который выгуливал на поводке большую собаку. Как и мужчина в коридоре, он двигался в противоположном направлении. Клэр смотрела мимо белого каменного фонтана и яблоневого сада на линию горизонта.
Вот они: шпили собора в Байё.
Еще один раз оглядевшись напоследок, Клэр удовлетворенно кивнула. Потом встала и побежала так быстро, как только могла. Было холодно, и пар вырывался у нее изо рта, когда она миновала фонтан, достигла лужайки и помчалась с такой скоростью, как еще никогда в своей жизни.
Несколько недель назад она забила гол в футбольном матче с командой начальной школы «Уолнат-Три-Уок». Она находилась на левом фланге, когда мяч отскочил к ней после неудачного паса. Она покатила мяч к воротам на полном бегу, финтом обвела защитницу и ударила низко с правой ноги, заработав свои первые очки за сезон.
Папа был так рад, что отвез девочек в пиццерию по пути домой. С тех пор он каждый день говорил об ее достижении.
Клэр бежала по зеленой траве стриженой лужайки точно так же, как она бежала за мячом к воротам. Она просто не обращала внимания на холодный воздух, горевший в легких, и на маленькие кинжалы боли в ногах. Ей просто нужно было добраться до сада, где плохие люди не смогут поймать ее. Она
Клэр находилась лишь в нескольких ярдах от сада и уже чувствовала сладкий яблочный аромат, когда оглушительный грохот выстрела раскатился над широкой лужайкой позади нее и эхом отдался от ряда деревьев впереди. Она споткнулась и кувырком полетела в низкие кусты у края сада.
— Это еще что за хрень?! — изумленно воскликнул Ллойд, хотя прекрасно понимал, что слышал выстрел из автоматической винтовки. Он высунул голову из командного центра. Охранник в дальнем конце коридора на третьем этаже тоже явно не понимал, что произошло.
Ллойд выбежал на лестницу мимо него. Молодой американец снял пиджак, галстук болтался у него на шее, воротничок был широко расстегнут. Рукава его рубашки были закатаны, подмышки и волосы на голове пропитались потом. Смесь пота и крови пятнала его рубашку там, где он случайно коснулся свежей раны, которую сам же и нанес несколько минут назад.
На площадке второго этажа он едва не столкнулся с белорусским охранником, поднимавшимся ему навстречу.
— Что случилось? — спросил Ллойд. — Кто стрелял?
— Идите за мной. Скорее, пожалуйста!
Ллойд последовал за ним на первый этаж. Из жилых помещений доносились вопли. Голос принадлежал Элизе Фицрой и доносился из кухни. Люди из Минска вопили на нее в ответ. Появился мистер Феликс, который осведомился у Ллойда о происходящем и получил короткое распоряжение вернуться в библиотеку и закрыть дверь. Ллойд направился на кухню, но охранник, идущий впереди, обернулся и взял его за руку. Он что-то сказал, но его английский был отвратительным. Ллойд стряхнул его руку, однако последовал за ним на улицу через заднюю дверь.
Сначала американец не видел ничего, кроме белого каменного фонтана, зеленой лужайки, отдаленного яблоневого сада и ясного голубого неба. Следуя за охранником, он обошел вокруг фонтана и обнаружил трех белорусов с собакой, стоявших над темным силуэтом в траве.
— Джентри? — Ллойд не мог в это поверить. Как этому мерзавцу удалось так быстро…
Человек с собакой отступил в сторону, открывая Ллойду вид на тело, ничком распростертое на траве.
Ллойд стиснул зубы.
— Зараза! Вот дерьмо! Это последнее, что мне было нужно сегодня!
В ста пятидесяти метрах от них из сада вышел еще один охранник. Правой рукой он удерживал на поводке крупного черного пса, поперек его груди болтался автомат, а левой рукой он тащил за собой маленькую девочку с темно-русыми волосами.
Одна из близняшек. У Ллойда не было времени узнавать их имена, а тем более различать их по внешности.
Ллойд сдернул компактную рацию с бедра у белоруса, который вывел его во двор, и нажал кнопку передачи.
— Ты. Обведи ее вокруг дома и зайди с парадного входа. Нам здесь только не хватало щенячьих истерик.
— Да, сэр, — отозвался охранник с другого конца лужайки. Он дернул девочку за руку и поволок ее вдоль края сада, чтобы она не могла увидеть тело ее отца, лежавшее ничком в густой траве с маленькой дыркой в затылке и с вдребезги разнесенным лицом.
Джентри выехал на автостраду, направляясь на юг в сторону Лозанны, а затем собираясь обогнуть Женевское озеро на западе. В его зеленом автофургоне застряло несколько девятимиллиметровых пуль, но указатели давления масла и количества топлива стойко удерживались посередине шкалы. Далеко за ним на железнодорожной станции как минимум четверо южноамериканцев валялись мертвыми в снегу. Остальные были пригвождены к месту восемью полицейскими из четырех патрульных машин, недавно подъехавших к месту перестрелки. Корт успел перемахнуть через пути как раз перед проходом большого междугороднего поезда. Затем он кружным путем поднялся по склону холма и забрался в зеленый автофургон со вставленными ключами и работавшим двигателем.
Теперь он находился в бегах. Пятнадцать минут назад он был самым разыскиваемым человеком в Швейцарии. Хотя это почетное звание, безусловно, отошло к латиноамериканским головорезам, устроившим стрельбу на железнодорожной станции, Корт все еще занимал второе место и понимал, что местные власти очень скоро выпустят оповещение об опасном преступнике, разъезжающем на изрешеченном пулями зеленом автофургоне.
Никто не сказал о вертолете белорусам, охранявшим шато Лоран. Поэтому, когда «Сикорски S76» появился из-за леса на юге, резко пошел на снижение и приземлился на вертолетной площадке рядом с гравийной автостоянкой, вокруг дома разыгралось настоящее светопреставление.
Только Ллойд был осведомлен о предстоящем прибытии вертолета из Парижа. Он сидел в диспетчерской и слушал затихающий рокот вертолетного винта за витражным окном рядом с собой. Он послал Техника вниз чем-нибудь перекусить и задвинул стул Фицроя вместе с прикованным к нему сэром Дональдом в соседнюю уборную.
Ллойд сидел в одиночестве и смотрел на каменную стену перед собой.
Три минуты спустя дверь за его спиной распахнулась, но он не стал сразу же оборачиваться.
— Ллойд? Ллойд!
Американский адвокат медленно развернул вращающееся кресло к новому гостю в замке. Ригель был очень крупным мужчиной, ростом как минимум метр девяносто пять. Его светлые волосы с седыми прядями были гладко зачесаны назад, кустистые брови недовольно нахмурены. Он носил плотные брюки цвета хаки и замшевый спортивный пиджак. Воротничок его рубашки был расстегнут. Он был примерно на двадцать лет старше Ллойда, но не давал своему телу размякнуть, а его мощный голос и властный вид подсказывали Ллойду, что вторая половина дня будет трудной и напряженной.
Ллойд так и не встал.
— Добро пожаловать в шато Лоран, мистер Ригель.
Ригель был заметно рассержен.
— Вам не пришло в голову сообщить охранникам о моем прибытии? Трое белорусов только что сказали мне, что едва не открыли огонь по моему вертолету.
— Это было бы прискорбно.
Казалось, Ригель был готов дать волю своему гневу, но он не стал продолжать дискуссию.
— Где представитель Абубакира?
— Мистер Феликс находится внизу. Мы разместили его в комнате, примыкающей к библиотеке. Я сказал ему, что позвоню, если будут новости.
— Вы слышали, что Джентри снова ускользнул из петли?
— Да, слышал.
— Так или иначе, Женева у нас под контролем. Если он появится там, то мы возьмем его.
— Вы все время говорите об этом.
— Может быть, мы не завалили его на улице с одного выстрела, но мы изматываем его, психологически и физически. Скоро у него закончится оружие, боеприпасы, маршруты отхода, время и кровь.
— Надеюсь, вы правы. А то у меня заканчиваются заложники.
Ригель опустился на стул Техника.
— Как я сказал вам перед вылетом, Марк Лоран направил меня сюда для оперативных консультаций. Не надо так смотреть на меня: мне не больше нравится быть здесь, чем вам нравится видеть меня. Поганая неразбериха, которую вы развели, а теперь еще и усугубили, плохо скажется на моей карьере независимо от исхода событий. Когда Лоран узнал, что охранник застрелил заложника… в общем, он сказал: «Курт, лети туда. Сделай то, что должен сделать».
Ответ Ллойда был пронизан усталым сарказмом.
— Мсье Лорану не стоит беспокоиться. Сомневаюсь, что это повторится. Здесь больше не осталось идиотов, которые лезут под пули.
— Где сейчас семья Фицроя?
— Заперта в комнате на втором этаже.
— Они знают, что случилось?
— Мать знает, дети нет.
— И как она?
— Один из моих телохранителей ввел ей дозу успокоительного, чтобы в ближайшее время она была смирной.
Ригель кивнул.
— А сэр Дональд?
Ллойд указал на дверь в дальнем конце комнаты.
— Он там.
— Из-за чего началась стрельба?
Ллойд пожал плечами. На мгновение показалось, что весь ход операции больше не представляет для него интереса.
— Одна маленькая дрянь попыталась сбежать. Снайпер на крыше заметил ее и передал вниз по рации. Я в то время был занят и свою рацию отключил. Когда охранники побежали за ней, Фил сорвался с катушек; думаю, он решил, что они могут покалечить ее. Он прорвался через двух вооруженных парней из Минска, выскочил через заднюю дверь и рванул за своей дочерью.
— И?
— И снайпер застрелил его.
Ригель посмотрел в окно на заднюю лужайку.
— Бедный сукин сын всего лишь пытался защитить свою семью. Он бы вернул ребенка и не стал драться с остальными. Никакой отец не оставит в беде свою маленькую дочь.
— Похоже, наш снайпер не был семейным человеком.
— Сэр Дональд знает?
— Да. Я сказал ему.
— Как он воспринял это?
— Никаких эмоций. Просто сидел и смотрел.
— Ну, ладно. Собираюсь поговорить с ним и объяснить, что это был несчастный случай.
— Желаю удачи.
— Почему бы вам не передохнуть, Ллойд? Вы очень плохо выглядите.
Ллойд встал. Ригель заметил кровь на его рубашке, но промолчал.
— Я все еще командую здесь, — сказал Ллойд.
Курт Ригель озадаченно покачал головой.
— Вот и замечательно. Мне не нужно еще больше ответственности за эту катастрофу, чем уже есть. Я прибыл для консультаций и полезных предложений. Например, не упускать из виду восьмилетних девочек и не убивать заложников, которые не собираются сбежать и не представляют угрозы. Не забывать предупреждать охрану о прибытии дружественного вертолета. Такого рода предложения, знаете ли.
Ллойд встал и молча направился к лестнице, ведущей на кухню.
Ригель прошел через комнату и распахнул дверь, за которой, по словам Ллойда, находился сэр Дональд. Немец удивился при виде большой, выложенной кафелем ванной комнаты. Фицрой сидел на стуле посреди комнаты, освещенной свечами. Он смотрел на Ригеля влажными, налитыми кровью глазами. Его голова, руки и лодыжки были прикованы к стулу железными цепями, изорванная рубашка валялась на полу перед ним, и он оставался в изрезанной майке, пропитанной потом и кровью. Его лицо распухло от побоев, на рваных твидовых брюках расплывались пятна крови. Курт Ригель сразу понял, что его кололи ножом.
—
Пятнадцать минут спустя Ригель сидел на табурете возле кровати под балдахином в хозяйских апартаментах на втором этаже. Сэр Дональд лежал в кровати и смотрел на него. С англичанина сняли оковы, вымыли и переодели его. Влажная повязка свободно висела на его правом виске, где неумелый удар порвал кожу. Синяки на скулах и подбородке не удостоились внимания.
Никто из мужчин не хотел говорить первым, хотя Фицрой отказался от кофе, качнув головой. Его полузакрытые глаза светились недоброжелательностью.
Ригель наконец решил, с чего начать.
— Сэр Дональд, меня зовут герр Ригель. Сначала позвольте принести искренние извинения за подобное обращение с вами. Я понятия не имел, что Ллойд собирался… Нет, никаких оправданий. Я беру на себя ответственность за это и постараюсь все исправить.
Фицрой ничего не сказал, хотя его взгляд не выказывал ни малейшей признательности.
— Скоро будет еда и питье. Может быть, что-нибудь покрепче? Бренди? Англичане часто любят немного поспать во второй половине дня, да?
По-прежнему никакого ответа.
— Тогда продолжу. Приношу глубочайшие соболезнования в связи с гибелью вашего сына. Никакие мои слова или дела…
— Тогда не беспокойтесь, мать вашу. — Голос Дона был скрипучим и сухим, как пересыпаемый песок.
— Ясно. Просто хочу, чтобы вы знали… никто не предусмотрел, что такое может случиться. Опять-таки, никаких оправданий. Мне следовало с самого начала находиться здесь. Как только я услышал об инциденте, то вылетел сюда. Ваш сын поступил так, как любой отец поступил бы на его месте. Он не должен был умереть, — Курт Ригель замялся и повторил: — Он поступил так, как сделал бы любой другой человек.
Казалось, Фицрой задумался над его словами, но так и не ответил.
— С этого момента я буду следить, чтобы с вами и членами вашей семьи все было хорошо. Мистер Ллойд будет координировать и направлять поиск и нейтрализацию Серого Человека. Я также буду заведовать местной обороной в том маловероятном случае, если мистеру Джентри удастся проскользнуть через охотничьи кордоны, расставленные для него.
— Он скоро будет здесь, фриц.
Ригель выпрямился и улыбнулся краешком рта.
— Ему удалось нейтрализовать или способствовать нейтрализации албанцев, индонезийцев и венесуэльцев, а ливийцы понесли одну непредусмотренную потерю во время отхода. Иными словами, он уничтожил три убойные команды и ослабил четвертую. Тем не менее, между ним и нами остается еще девять таких команд. Плюс полторы сотни агентов внешнего наблюдения, которые высматривают его. Плюс четырнадцать человек охраны в этом замке. Плюс техник-координатор, который мониторит телефоны и компьютеры всех сообщников Джентри на пути его вероятного маршрута. Известно, что он ранен и наверняка устал. Его ресурсы почти на нуле.
— Он будет здесь, — деловитым тоном отозвался Фицрой.
Немец снисходительно улыбнулся.
— Посмотрим, — его взгляд помрачнел. — Мистер Фицрой, вы профессионал. Уверен, что вы понимаете ситуацию. Я лишь оскорблю ваше здравомыслие, если скажу, что мы отпустим вас после решения вопроса с Серым Человеком. Вы не хуже меня понимаете, что мы не можем просто открыть ворота и выпустить вас. Без драматизма, но… как говорят в кино, вы просто слишком много знаете. Независимо от итога с Джентри и нашего контракта в Лагосе, вы не покинете шато Лоран, пока остаетесь в живых. Ага, вы это понимаете; я вижу по глазам.
Но я готов заключить с вами сделку, как с профессионалом. Никто не тронет близнецов и вашу невестку. Они достаточно пострадали. Я просто задержу их здесь до прибытия мистера Джентри. Потом они будут свободны. Если Серый Человек не свяжется с другими людьми, не привлечет полицию или военных для штурма нашего маленького замка, не будет никакой опасности для этой женщины и ее дочерей независимо от подписания контракта с мистером Абубакиром. И я обещаю, что вы больше не потерпите недостойного обращения от рук мистера Ллойда.
Фицрой кивнул и задрал подбородок.
— Я хочу, чтобы с телом моего сына обошлись с должным уважением.
— Не стоило и говорить об этом. Я обеспечу достойный гроб. Мы переправим тело Филиппа в Британию на вертолете. Его доставят на место по выбору вашей невестки, когда та вернется домой.
Фицрой медленно кивнул.
— Сделайте это и уберите девочек с линии огня, когда придет Серый Человек. Тогда я останусь у вас в долгу и не нарушу ход вашей операции.
— Даю слово джентльмена. Я могу как-то улучшить ваше самочувствие до начала битвы за замок? — он невольно подпустил немного сарказма.
— Мне бы очень хотелось поговорить с Клэр. Она беспокойная девочка, и мне трудно представить, что сейчас творится у нее в голове. Небольшой разговор наедине между внучкой и дедом, только и всего.
— Это одна из близнецов? Я все устрою.
— Спасибо, это было бы замечательно.
Десять минут спустя Ригель стоял напротив Ллойда на кухне. Оба пили кофе, не обращая внимания на сэндвичи, лежавшие на тарелке на кухонном островке перед ними.
— Почему вы пытали Фицроя?
— Он не хотел серьезно относиться к ситуации.
— Вы безумец, Ллойд. Предполагаю, это безумие имело официальный диагноз, — возможно, в детстве, — но вам удалось скрыть это от ЦРУ и Марка Лорана.
— Как вам угодно, Ригель.
— Оставьте Фицроя в покое.
— У вас есть проблема побольше меня, Курт. Нам нужны люди в Швейцарии для уборки мусора, который за собой оставил Джентри.
— В смысле?
— Техник получил весточку от наблюдателя в Лозанне. Швейцарцы взяли живыми двух венесуэльских оперативников. Мы должны быть уверены, что они не заговорят.
— Так вы хотите убить их?
— Как иначе мы убедимся в их молчании?
Ригель пожал плечами.
— Без «Лоран Групп» венесуэльская нефть перестанет течь. Без «Лоран Групп» их экспортная нефть не сможет быть доставлена на перерабатывающие заводы. Чавес нуждается в нас не меньше, чем мы нуждаемся в нем. Пара стрелков, которые не смогли ни дело сделать, ни умереть как следует, не осложнят наши добрые отношения с этим психопатом. Я свяжусь с директором Генерального разведывательного управления в Каракасе и дам ему знать, что хотя миссия завершилась провалом, они получат утешительный приз в том случае, если их агенты будут держать рот на замке. Когда швейцарские власти разрешат чиновникам из венесуэльского посольства встретиться в тюрьме с выжившими оперативниками, то я не сомневаюсь, что эти мерзавцы в самых красочных выражениях распишут, что произойдет с их семьями, если они не возьмут на себя всю ответственность за провал. Одно упоминание о международной корпорации, нанимающей разведывательное ведомство из страны третьего мира для убийства европейского путешественника… и все их жены, дети, родители и соседи отправятся в венесуэльскую копию Гулага.
Ллойд уважительно кивнул.
— Поэтому вы не пользуетесь обычными наемниками?
— Наемники не отвечают ни перед кем, кроме самих себя. Я предпочитаю людей, на которых могу оказывать неограниченное влияние.
— Значит, нам нужно лишь найти Джентри.
— У нас есть агенты «Лоран Групп» во всех стратегических точках Женевы, — в каждой больнице, везде, где у него есть известные контакты. Техник занимается мониторингом телефонов и полицейских раций. Южноафриканцы находятся в центре города и готовы к действию. Если один из моих наблюдателей увидит Серого Человека, ударная группа будет на месте через пятнадцать минут.
Фицрой так и не поел, хотя заставил себя выпить две порции виски и немного минеральной воды. Травмы, полученные от Ллойда, оставили его почти бессильным, но не сломленным. Оплеухи, тычки ножом в бедро… Это были поступки отчаявшегося человека, не более того.
В 1970-е годы, когда Дональд был молодым сотрудником разведки, работавшим в Ольстере, пятеро мятежников в капюшонах похитили его на стоянке такси. Его отвезли на какой-то склад и полтора часа избивали кусками водопроводной трубы и резинового шланга. К тому времени, когда группа быстрого реагирования САС спустилась на канатах с вертолета, убила троих членов ИРА[68] в завязавшейся перестрелке и казнила двух других, поставив их к стенке, у двадцатишестилетнего разведчика было шесть переломов и непоправимое ухудшение зрения левого глаза.
Взбучка, которую он получил от Ллойда, не шла ни в какое сравнение с этим. У американца имелось должное рвение, но не было таланта причинять боль. Кроме того, в его действиях не было ощущения «правого дела» или твердых убеждений, — только личная паранойя и беспокойство, вызванное ненадежностью своего положения. Фицрой подумал, что наверное, один лишь Корт Джентри сейчас подвергается большей опасности, чем молодой Ллойд. Он предполагал, что Марк Лоран с большой вероятностью прикажет этому Ригелю убить американского юриста, если Джулиус Абубакир не подпишет контракт завтра в восемь утра.
Со своей стороны, сэр Дональд был избит, но не утратил аналитические способности. У него имелся некий план; он собирался воспользоваться своим хитроумием, профессиональными навыками и жизненным опытом, чтобы подтолкнуть окружающих к достижению цели, которой он не мог достичь самостоятельно. Хотя сэр Дональд Фицрой был прикован к постели, он планировал жестоко отомстить тем, что осмелился пойти против него, его семьи и его лучшего убийцы.
Дверь спальни тихо приоткрылась. Фицрой допил остатки виски и быстро поставил бокал на туалетный столик.
Клэр неуверенно, опасливо вошла в комнату. Потом она увидела его, подбежала к кровати и обняла деда за мощную шею.
— Привет, милая. Как ты?
— У меня все хорошо, дедушка. Но ты ранен!
— Неудачно свалился с лестницы, душенька. Ничего страшного, пройдет. Как твоя сестра?
— Кэти прекрасно себя чувствует. Ей здесь нравится.
— А тебе нет?
— Нет. Я боюсь.
— Чего?
— Всех этих людей. Они грубо обращаются с нами. С мамой и папой тоже.
— Но ты хорошо себя ведешь?
— Да, дедушка Дональд.
— Вот и молодец! — Фицрой посмотрел в окно и сказал: — Дорогая Клэр, я хочу устроить небольшую игру. Хочешь поучаствовать?
— Игру?
— Да. Один из тех людей… присматривает за нами. Он прилетел на вертолете сегодня утром. Я слышал, как товарищи называли его Лири. Он ирландец. Знаешь, кого я имею в виду?
— С рыжими волосами?
— Молодец!
— Да, дедушка. Он сидит в кресле у подножия лестницы.
— Вот как? Слушай, Клэр: я видел, что у мистера Лири есть телефон, прицепленный к карману его синей куртки. Не думаю, что он носит эту куртку, когда находится в доме. Он вешает куртку в шкаф, кладет на пол, или, может быть, на диван внизу. Я подумал, что мы можем устроить мистеру Лири маленький розыгрыш. Как думаешь, когда его не будет рядом, ты сможешь подкрасться, как кошечка, и забрать телефон из его куртки?
— Я видела его куртку на вешалке. Телефон тоже видела. Наверное, когда мистер Лири пойдет на кухню пить чай, я смогу забрать его.
— Хорошо. Постарайся это сделать для дедушки Дональда. Когда заберешь телефон, спрячь его в карман или под свитером, а потом скажи охранникам, что хочешь повидаться со мной.
— Что, если они не разрешат?
— Назовись именем сестры. Ты же можешь выдать себя за Кэти? Скажи, что твоя сестра тоже хочет поговорить с дедом, чтобы было честно.
— Но я не похожа на Кэти.
— Поверь, дорогая, для этих людей вы совершенно одинаковы. Поменяйся одеждой с сестрой, выдай себя за Кэти, и мы снова поболтаем.
— Хорошо. Я попробую украсть телефон и принести тебе.
— Это не кража, милая. Просто игра.
— Нет, не игра. Я не маленький ребенок и понимаю, что происходит.
— Да, разумеется. Я так и думал. Но пожалуйста, не беспокойся: все будет в порядке.
— Где папа?
Пауза Фицроя была короткой, его лицо осталось бесстрастным. Сэр Дональд почти полвека лгал своим агентам, и ему было нетрудно солгать своей внучке.
— Он в Лондоне, милая. Ты тоже скоро будешь дома. А теперь беги и будь осторожна.
Корт оставил автофургон у главного железнодорожного вокзала Женевы Корнавен в северной, более бедной и неблагополучной части Женевы. Парковка у вокзалов была простым методом конспирации. Когда автомобиль найдут, — а Корт не сомневался, что это произойдет очень скоро, — его преследователи в первую очередь рассмотрят возможность, что он просто угнал первый попавшийся автомобиль. Им придется потратить время и силы, чтобы установить, куда он мог уехать.
Это было не идеальным вариантом, но во всяком случае, лучше чем бросать украденный автомобиль возле того места, куда он на самом деле собирался попасть.
Погода была холодной, но ясной, и последние осенние листья летали по широким улицам города. От вокзала Корт пошел на юг, мимо уличных шлюх и секс-шопов квартала красных фонарей, через мост над каналом, впадавшим в огромное Женевское озеро, мимо пожилых банкиров и дипломатов, направлявшихся в те самые секс-шопы и к уличным шлюхам, которых он оставил позади. В пяти минутах ходьбы к югу от моста широкие современные улицы сменились булыжными мостовыми, а витрины шикарных магазинов внезапно уступили место средневековым каменным стенам и архитектура на холме сменила современность на старинные, живописные здания Старого города.
Джентри сверился с туристической картой, висевшей на стене в холле отеля, пряча расцарапанное и распухшее левое запястье от японской пары, стоявшей рядом с ним, и вернулся на морозную улицу. Еще несколько минут подъема по узкой аллее вывели его на площадь перед собором Святого Петра. Здесь собрались туристы; их взгляды и объективы фотокамер были обращены в сторону впечатляющего фасада тысячелетнего собора. Корт прошел за спинами двух десятков зевак и растворился в боковой улочке, тянувшейся вдоль южной стороны собора. Слева от него находилась белая двухметровая стена с большими железными воротами в центре. Когда он проходил мимо ворот, то заглянул внутрь. Там стоял белый дом с маленьким парадным садом и высокими каштанами по обе стороны дорожки, ведущей к двери. Деревья тянулись к свету в тени собора Святого Петра, нависавшего перед ними. Корт свернул в крошечный переулок, вымощенный булыжником и отходивший от узкой улицы, и направился по извилистому пешеходному пути, похожему на тоннель, который вел его вдоль и вокруг белого дома.
Здесь стена достигала высоты двухэтажного здания. Вдоль нее выстроились современные дома: жилой дом с маникюрным салоном с одной стороны, детский сад с другой стороны. Несколько туристов бродили по узкой торговой улочке, которая шла дальше под гору.
Джентри мгновенно распознал наблюдателя, — привлекательную женщину с длинными, уложенными в косы вокруг головы светлыми волосами. Она сидела за столом для пикника на маленькой игровой площадке в промежутке между домами. Корт находился в пяти метрах от нее, но она смотрела на белый дом справа от него.
Джентри развернулся и пошел назад по переулку вверх и вокруг стены, окружавшей белый дом. В стену был встроен железный поручень, помогавший пожилым пешеходам одолевать крутой подъем. Корт залез на поручень и подтянулся на стену здоровой рукой. Он перекинул на другую сторону сначала одну ногу, потом другую и спрыгнул, приняв на здоровую ногу большую часть отдачи от приземления.
Тем не менее, после прыжка и подтягивания на одной руке все больные места разболелись пуще прежнего.
В маленьком саду Джентри разглядел за стеклом систему безопасности. Он знал, как обходить всевозможные контрмеры, но эта штука выглядела слишком сложной. Здесь были нужны схемы, инструменты и время.
Пригнувшись, Джентри пробрался под окном и выпрямился возле боковой двери. Он достал «Беретту», которую подобрал на платформе рядом с телом убитого швейцарского полисмена незадолго до бегства с места перестрелки. Держа пистолет на уровне пояса, он легонько толкнул дверь.
Она была не заперта.
Он вошел в коридор, потом в хорошо обставленную кухню. Свет был выключен, но он слышал звуки телевизора, работавшего в соседней комнате. Светящийся экран отражался в зеркале коридора на другой стороне кухни, и он воспользовался этим мерцающим светом, чтобы осмотреться.
Он увидел пистолет, лежавший на одной из столешниц: большой «Кольт-1911» сорок пятого калибра.
Американский пистолет.
Джентри осторожно пересек длинную кухню. Он поднял оружие и сунул в задний карман брюк. Распухшее запястье отблагодарило его за это движение вспышкой боли, отдавшейся в локте. Корт двинулся по коридору, теперь уверенно выпрямившись, и вошел в просторную гостиную.
Плазменный экран висел над большим камином, в котором потрескивали сосновые дрова.
Мужчина сидел на кожаном диване спиной к Корту. Его взгляд был прикован к телевизору. Передача шла на французском языке, но изображения были достаточно ясными для Корта. Менее двух часов назад он стоял на этой самой железнодорожной платформе. Он говорил с молодым полисменом, который теперь лежал мертвым лицом вниз на заснеженном бетоне. Видеокамера запечатлела тот момент, когда безжизненное тело накрыли желтым брезентом.
Корт убрал пистолет в кобуру. Вокруг больше никого не было.
— Привет, Морис.
Мужчина встал и повернулся. Он был бледным и морщинистым, лет семидесяти на вид и явно нездоровым. Если появление Джентри в его квартире было сюрпризом для старика, тот никак не выказал этого.
— Привет, Корт, — сказал он по-английски с американским выговором.
— Не трать время на поиски, — сказал Джентри. — Твой пистолет у меня.
Морис улыбнулся.
— Нет. У тебя
Старик вытащил из-под рубашки маленький револьвер и нацелился в грудь Джентри.
— Этого у тебя нет.
— Я и не знал, что ты параноик. В былые дни ты не был так осторожен.
— Так или иначе, тебе следовало бы держать меня на мушке, пока не убедился бы, что я безоружен.
— Твоя правда.
Старик выдержал небольшую паузу. Револьвер в его руке не дрогнул.
— Черт побери, парень, я учил тебя лучшему.
— Это так. Прошу прощения, сэр, — почтительно отозвался Корт.
— Ты хреново выглядишь.
— У меня выдалась парочка беспокойных дней.
— Мне приходилось видеть тебя после таких дней. Ты никогда не выглядел так плохо.
Корт пожал плечами.
— Я больше не ребенок.
Старик смерил Джентри долгим взглядом.
— Ты никогда им не был.
Морис покрутил револьвер в руке и резким движением бросил оружие американцу. Корт поймал его и рассмотрел.
— Специальный тридцать восьмой калибр, с укороченным стволом. Другой — «Кольт-1911». Знаешь, Морис, нет такого закона, который гласит, что если ты старый, твое оружие тоже должно быть старинным.
— Да пошел ты. Хочешь пива?
Джентри швырнул револьвер на кожаный диван.
— Больше всего на свете.
Две минуты спустя Корт восседал за кухонной стойкой. Он прижимал к распухшему запястью пакет с мороженой голубикой. Холод обжигал кожу, но опухоль спадала. Он все еще мог шевелить пальцами, так что рука сохраняла функциональность, хоть и ограниченную.
Он был в гостях у Мориса, просто Мориса. Корт не знал его настоящего имени, хотя был уверен, что это
Он был демобилизован много лет назад и работал инструктором ЦРУ, когда двадцатилетнего осужденного убийцу привели в его импровизированную классную комнату в алюминиевом ангаре с видом на Атлантический океан. Джентри был тихим и самоуверенным, невероятно ранимым, но обладал нужной дисциплиной, интеллектом и рвением. Морис обучил его менее, чем за два года, и заявил оперативному командованию, что этот паренек был самым лучшим агентом, вышедшим из его рук.
Это случилось четырнадцать лет назад, и с тех пор их дорожки редко пересекались. Мориса снова привлекли к работе после катастрофы 11 сентября 2001 года, как и большинство высокопрофессиональных отставных агентов, все еще державших руку на пульсе. Из-за возраста и хрупкого здоровья его направили в Женеву для работы в финансовом отделе управления секретных операций ЦРУ. Его знание швейцарских банкиров и банковской системы, дополненное сорока годами использования номерных счетов для подставных корпораций ЦРУ, делало его эффективным казначеем для оплаты операций и оперативников по всему миру.
Это была легкая работа, — чистая по сравнению с некоторыми заданиями, которые он выполнял в более молодом возрасте, — но не без опасностей и подводных камней. Вскоре после того, как Корта выгнали из агентства, самого Мориса уволили со службы за растрату. Что-то, связанное со злоупотреблением денежными средствами, хотя Корт ни на минуту не поверил официальной истории.
В Лэнгли считалось, что теперь Морис полностью завязал с ЦРУ. Корт не знал этого наверняка и не был стопроцентно уверен, что Морис не пойдет против него; это объясняло первоначальное недоверие ученика к своему учителю.
Морис вручил Джентри бутылку французского пива. Корт положил пакет мороженой голубики на колени и пристроил сверху больное запястье. Холод мало-помалу притуплял ноющую боль.
— Тяжелые травмы? — осведомился старик.
— Не очень.
— Ты всегда был крепким засранцем.
— Я учился у лучших, что ныть бесполезно. С тобой это никогда не работало.
— Я шесть лет не видел тебя. Кипр, не так ли?
— Да, сэр.
— Ты видел наблюдателя снаружи?
— Да. Девушка с косами.
— Молодец. Она довольно хороша и одета как туристка. В Старом Городе вообще полно туристов. Я их ненавижу.
— Слоняются туда-сюда.
— Вот именно. Окажи себе услугу, Корт. Когда отойдешь от дел, устройся в каком-нибудь Богом забытом местечке, где нет туристов.
— Я так и сделаю.
Морис покашлял, прочищая горло.
— Новости носятся в воздухе. Еще бессвязные, пока кто-нибудь не сложит одно с другим. Прага, Будапешт, а сегодня утром на австрийской границе. Я понял, что затевается нечто большое, но не знал игроков, пока в половине двенадцатого не начались местные новости. Примерно через час после появления наблюдательницы все местные телестанции начали передавать новости о перестрелке к северу от Лозанны. Тогда я сообразил, что ты направишься сюда.
— Откуда ты узнал, что это я?
— Увязал одно и другое. Загнанный человек, сосредоточенный на выживании. Сеет смерть и разрушения на своем пути. Чем больше становилось тел, тем больше я убеждался: «Вот идет Корт Джентри».
— И вот, я здесь, — отстраненно произнес Джентри, глядя на бутылку у себя в руке.
— Скажи мне, что ты не убивал этих бедных копов.
— Ты меня знаешь. Я не стану убивать полицейского.
— Я
— Я не изменился. Полицейские задержали меня, когда подъехала группа ликвидаторов. Я пытался убедить копов, что теперь не являюсь их главной проблемой. Они не слушали.
— Куча людей хочет видеть тебя мертвым, Корт.
— Ты тоже вышел из моды, ЦРУ спалило тебя.
— На меня нет ордера на расстрел без предупреждения. Ты был единственным, на кого они так ополчились.
— Тем не менее, они подставили тебя, Морис. Ты был одним из честных парней. Им следовало оставить твою репутацию незапятнанной.
Морис ничего не сказал.
— Чем ты теперь занимаешься? — спросил Корт.
— Финансы, частый сектор. Больше никакой шпионской работы.
Корт обвел взглядом дорогую остановку и вид из окна.
— Похоже, твои дела в порядке.
— Деньги делают деньги, разве ты не слышал?
Корт отметил нотки, звучавшие как агрессивное оправдание. Он помотал пиво в бутылке и повернул левую руку, чтобы распределить холод вокруг распухшего запястья.
— Помнишь парня из Лэнгли по фамилии Ллойд?
— Конечно. Надутый маленький модник с юридической степенью из Лондона. Кингз-Колледж, я полагаю. Он помешал одной финансовой операции, которую я проводил на Каймановых островах, незадолго до того, как меня кинули. Умный паренек, но изрядный подлец.
— Именно он устроил мне все это дерьмо.
— Без шуток? В то время ему было не более двадцати восьми лет. Сейчас, наверное, тридцать два или около того. Я слышал, он ушел из Лэнгли около года назад.
— Что случилось со всеми хорошими парнями? — риторически вопросил Корт.
— До 11 сентября мы были корзинкой с несколькими гнилыми яблоками. Потом появился целый яблоневый сад. Теперь гнилых яблок хватает, чтобы заполнить целые корзины. То же дерьмо, но в других масштабах. Ничего удивительного.
Минуту-другую они молча потягивали пиво, отдыхая в обществе друг друга, как будто встречались каждую субботу. Потом Морис закашлялся, и его кашель перешел в приступ легкого удушья. Когда он закончился, Джентри спросил:
— Что с тобой такое?
Морис на мгновение отвернулся.
— Печень и легкие, выбирай сам, — бесстрастно ответил он.
— Все плохо?
— Хорошая новость в том, что, если я не умру от рака легких, меня прикончит рак печени. С другой стороны, меня могут похоронить с работающей печенью, если я умру всего лишь от рака легких. Пью и курю больше пятидесяти лет.
— Мне очень жаль.
— Не надо. Если бы мне дали еще один шанс, то я бы ничего не изменил, — его смех снова перешел в сухой кашель.
— Сколько времени у тебя осталось?
— Это самое забавное. Док говорит, что мне осталось жить полгода. Я говорю: «Тогда я не успею вам заплатить». А потом он дает мне еще шесть месяцев, — Морис рассмеялся, захрипел и закашлялся.
— Значит, полгода?
— Да, так мне сказали семь месяцев назад.
— Тогда не плати ему, — сказал Корт. Это был черный юмор, и ему было неприятно шутить с бывшим наставником о его близкой смерти.
— Вернемся к тебе. Во что ты впутался?
— Это связано с работой, которую я закончил на прошлой неделе. Похоже, кое-кто сильно разозлился на меня.
— Цветной парень, который получил пулю в Сирии. Али-Баба, или как там его звали. Это был ты, верно?
— Абубакир, — поправил Корт, но не стал отрицать или подтверждать слова собеседника.
Морис пожал плечами.
— Парень заслужил свое. Я следил за твоей карьерой в частном порядке. Твои операции всегда были светлыми пятнами. Не просто идеально исполненными, но и высокоморальными.
— Скажи это Ллойду.
— Многие говорят, что в Киеве тоже был ты.
— Так говорят.
— Ну, и?
Телефон Мориса зазвонил. Старик протянул тщедушную руку к трубке на стене и ответил на звонок. Его серые зрачки слегка расширились, когда он посмотрел на своего гостя.
— Это тебя.
— Черт, — Джентри взял трубку. — Да?
— Корт? Это Дон.
— Что вам нужно?
— Они не знают, что я звоню тебе. Клэр украла телефон у одного из парней, охраняющих замок. Вся в деда, верно?
Джентри скрипнул зубами. Морис передал ему новую бутылку холодного пива.
— Ты спятил, Дон? Клэр — это не шпион из Белфаста. Ты не можешь управлять ей, как одним из твоих агентов! Она маленькая девочка, твоя внучка!
— Отчаянные времена требуют отчаянных мер, дружок. Она блестяще справилась с задачей.
— Мне это не нравится.
— Тебе нужна информация или нет?
— Какой мне прок от твоей информации? Откуда мне знать, что ты до сих пор не…
— Они убили Филиппа, Корт. Клэр попыталась сбежать. Ублюдки застрелили моего мальчика, когда он бросился за дочерью.
— Бог ты мой.
— У нас осталась только надежда.
— Мне жаль, — Корт помедлил. — Как ты узнал, что я здесь?
— Ллойд знает, что ты в Женеве.
— Я думал, перестрелка по пути из Цюриха собьет его со следа.
— Почти удалось. Я пораскинул мозгами, что ты можешь делать в Женеве. Знал, что тебе хватит ума не обращаться ни к кому из моей «Сети». Потом вспомнил о старом банкире управления из Женевы, который был инструктором агентов особого назначения. Решил, что ты имел с ним дело в прошлой жизни. Вызвонил несколько контактов и получил номер.
— Как ты можешь звонить оттуда без их ведома?
— Они думают, что я сдался. Я лежу в постели с ножевыми ранами и выбитыми зубами по милости этого паршивца Ллойда. Он отделал меня, но крайне непрофессионально. Не может даже нормально замучить человека. Сейчас я вроде как наполовину овощ, покорный старый пердун в постели на втором этаже. Но я не сдался, Корт. Признаюсь, когда я думал, что единственная надежда для моей семьи — это твоя смерть, я рассчитывал на нее. Теперь я совершенно уверен, что единственная надежда для моей семьи — это твое скорейшее появление. Я хочу хоть как-то помочь тебе разнести это место в клочья.
— Только держи своих девочек подальше от этого, ясно? Они всего лишь дети.
— Даю слово.
— У Ллойда действительно есть документы, о которых он говорит?
— У него есть твое личное досье из ЦРУ и еще на пару десятков сотрудников. Бумаги и информация на дисках. Он вывез нас из Лондона, чтобы гарантировать твое появление.
— Почему он это делает?
Фицрой рассказал Корту все, что ему было известно о «Лоран Групп». О требованиях Абубакира. О Ригеле, о минских охранниках и об армии соглядатаев. О двенадцати ударных группах из дюжины стран третьего мира, отправленных на охоту за Серым Человеком, и о призе в двадцать миллионов долларов.
Пока сэр Дональд сообщал все эти сведения, Морис достал из шкафа голубую коробочку и принес ее на кухню, где сидел Корт. Престарелый финансист и бывший инструктор отдела особых операций очистил антисептиком порезы на запястье своего протеже, затем сжал охлаждающие гелевые пакеты, чтобы вызвать химическую реакцию, и приложил компрессы к руке. Потом он забинтовал распухшее левое запястье Джентри и наложил повязку, чтобы компрессы не съехали. Это была четкая и аккуратная работа человека, привыкшего к уходу за ранеными.
— Не могу поверить, что они пошли на такое только ради выполнения контракта, — сказал Корт, выслушав доклад Фицроя. — Конечно, десять миллиардов долларов — это жирный кусок, но если Абубакир уверенно выдвигает подобные требования, то надо думать, у него есть какие-то иные мотивы.
— Согласен. Перестрелка с швейцарской полицией — невероятный риск для такой компании, как «Лоран Групп», даже если они пользовались услугами контрактников из Венесуэлы.
— На кону нечто большее, чем обычный контракт, — сказал Джентри. — Попробуй разобраться в этом, Дон.
— Я поговорю с Ригелем. У него немного больше здравомыслия, чем у Ллойда.
— Хорошо. Держи этот телефон при себе с выключенным звуком.
— Как мне связаться с тобой, когда ты будешь в пути?
Джентри посмотрел на Мориса.
— У тебя, случайно, нет запасного спутникового телефона, который я могу купить или одолжить на время?
Старик беззвучно рассмеялся и удалился по коридору, где очередной приступ кашля согнул его пополам. Вскоре он вернулся со спутниковым телефоном: это была модель «Моторола Иридиум», хорошо знакомая Джентри. Такими телефонами пользовались шпионы, военные и рисковые искатели приключений: он был немного больше обычного кнопочного телефона и заключен в прозрачную пластиковую оболочку, ударопрочную и водонепроницаемую. Корт признательно кивнул, когда взял его. Номер был написан на бумажке, приклеенной с обратной стороны, и Корт сообщил его Дональду, прежде чем положить устройство в передний карман брюк.
Повторив номер, Фицрой немного помедлил, а потом сказал:
— Корт, мальчик мой, остается еще одно. Когда все закончится, и ты перебьешь всех, кто сейчас угрожает тебе, я собираюсь связаться с тобой и назвать адрес. Это будет незаметное место, куда можно приходить и уходить без опаски. Ты увидишь маленький однокомнатный коттедж, и я буду сидеть там в одной майке и брюках, с руками на столе. Я буду ждать тебя. Я отдам тебе свою жизнь за то, что сотворил с тобой, и за то, что ты сделал для меня. Это слабое утешение для тебя, но может быть, тебе станет легче. Я горько сожалею о том, что произошло с тобой за последние двое суток. Я был в отчаянии. Я пошел на это не ради себя, а ради семьи. Спаси их, и я буду готов умереть, чтобы ты мог обрести покой.
Пауза.
— Корт? Ты еще там?
— Сбереги девочек, Дон. Сделай это для меня. Остальное мы обсудим, когда все закончится.
Джентри повесил трубку.
Корт вернул домашний телефон Морису и допил вторую бутылку пива. Стерев с бутылки отпечатки пальцев кухонной тряпкой, он прошел в заднюю часть дома и выглянул наружу из-за длинных занавесок.
— Ты займешься наблюдательницей после моего ухода?
— Она просто сидит там. Думаю, как-нибудь справлюсь; я еще не умер.
— Ты еще переживешь нас всех.
— Такие слова от тебя, сынок, звучат не слишком утешительно. — Морис сменил тон и ласково спросил: — Я могу еще как-то помочь тебе?
— Мне нужно сделать… одну вещь в северной Франции. Должен добраться туда к завтрашнему утру и немного повоевать.
— Ты не в том состоянии…
— Это не имеет значения. Мне нужно ехать туда.
— Тебе нужны деньги?
— Немного не повредит, если поделишься.
— Конечно, я могу одолжить тебе наличные. Что еще нужно?
— Я возьму сорок пятый калибр, если у тебя есть запасные обоймы.
Морис закашлялся и сплюнул. Его речь становилась все более сиплой.
— С такой большой игрушкой ты можешь пораниться. Их уже не делают так хорошо, как раньше. Я дам тебе что-нибудь более современное.
— Я надеялся, что у тебя есть «тревожный чемодан», который ты сохранил на всякий случай. У меня практически ничего нет, поэтому я буду благодарен за любое снаряжение.
— У меня есть тайник в двух кварталах отсюда.
Как раз на случай дерьмовых ситуаций. Судя по тому, что я слышал, твоя ситуация подходит под это определение.
— Это очень щедрое предложение.
— Все лучшее для моего лучшего ученика, — Морис исчез в заднем коридоре. Минуту спустя он вернулся с пачкой евро в конверте и ключом на цепочке. Он написал адрес на конверте и передал деньги и ключ своему протеже. — Думаю, ты останешься доволен снаряжением.
Корт убрал вещи в карман.
— Еще пива?
— Я бы с удовольствием, но мне пора идти.
— Ясно.
Морис вытряхнул на ладонь Джентри несколько противовоспалительных и обезболивающих таблеток из флакона, стоявшего в кухонном шкафу. Корт проглотил две таблетки вместе с последним глотком пива. Потом они пошли к задней двери.
— Мне хотелось бы еще раз повидаться с тобой, — сказал Корт. — Если я переживу завтрашний день, то мне придется на какое-то время исчезнуть. Может быть, если ты не будешь оплачивать счет твоему врачу, мы пропустим еще по бутылочке пива.
Морис улыбнулся, но его глаза оставались серьезными.
— Я умираю, Корт. Нет смысла выдавать желаемое за действительное.
— Я могу что-то сделать для тебя? Встретиться с кем-то или присмотреть за чем-то?
— Никого не осталось: ни семьи, ни друзей. Было только Управление.
— Мне известно это чувство, — сказал Корт. Проводить время с наставником было приятно еще и потому, что у Джентри было очень мало возможностей поговорить с человеком, который прошел в своей жизни примерно то же самое, что и он. Но это было еще и грустно. Угнетающе, потому что Корт видел частицу себя в усталом циничном взгляде старика, стоявшего перед ним в гостиной, и понимал, что хотя никому не нравится быть старым, в его ремесле выживание было лучшим, на что можно надеяться.
И это называлось успехом?
— Ты можешь кое-что сделать для меня, — с улыбкой сказал Морис. — Когда выпутаешься из этой заварушки, я хочу, чтобы ты убрался на какой-нибудь далекий тропический остров. Когда ты прочитаешь в газете, что заплесневелый от старости американский банкир умер в Швейцарии, отправляйся в свою любимую таверну, найди хорошенькую девушку и пей вместе с ней до утра. Я серьезно. Тебе пора завязывать с такой жизнью. В мире еще остались места, где никого не волнует, кто ты такой, и что ты сделал. Отправляйся туда. Познакомься с кем-нибудь. Живи как человек. Сделай это ради меня, парень.
— Я постараюсь.
— Когда-нибудь ты поймешь. Все вещи, которые ты сотворил, все прошлые дела, которые ты считал мертвыми и похороненными… ты думаешь, что оставил их позади, но это не так. Ты просто отправил их на склад. Там они будут лежать до тех пор, пока ты не останешься в тихой и темной комнате наедине со своими воспоминаниями и проклятыми демонами тех, кого ты убил.
— Мне пора идти, Морис.
— Я понимаю, что не могу отговорить тебя от того, что ты собираешься сделать. Но подумай о моих словах. Обо всем том дерьме, которому я учил тебя в Харви-Пойнт. Чем скорее ты забудешь, чему я тебя учил, тем скорее ты последуешь тому, о чем я говорю сейчас, и тем скорее прекратятся убийства и смерть. Конец проповеди.
Они обменялись рукопожатием.
Привычная бесстрастная маска сразу же вернулась на лицо Корта. Он поглубже засунул конверт с деньгами в карман брюк, переложил спутниковый телефон во внутренний карман куртки и направился к задней двери. Потом выглянул из-за жалюзи бокового окна в средневековый переулок.
Он сразу заподозрил недоброе.
— В чем дело? — спросил Морис, почувствовавший его беспокойство.
— Проверь сзади. Посмотри, там ли еще эта девушка.
Морис прошел по коридору и вскоре сообщил Корту:
— Ее там нет.
— Они отозвали ее.
— Кто?
— Ликвидаторы.
— Потому что они не хотят, чтобы она оказалась рядом, когда начнется стрельба?
— Вот именно.
— Они уже здесь? — спросил Морис, вернувшись к Джентри.
— Не здесь, но близко, — ответил Серый Человек. — Я почти чую их вонь, — он прищурился и повернулся к старику: — Скажи, что ты не сдал меня, Морис.
— Никогда в жизни, Корт.
Последовала секундная пауза.
— Я верю тебе. Извини.
— Кто снаружи? Есть идеи?
Корт и Морис забаррикадировали двери платяным шкафом и книжной этажеркой.
— Бог его знает. В последние три дня за мной охотились все подряд, только что убийц с Марса не было.
— Значит, это марсианские убийцы. Я слышал, они настоящие ублюдки. Ты можешь уйти через потолок. Проползешь по доскам до вентиляционного люка. Откроешь люк, протолкнешься наружу и окажешься в мансарде детского сада за моим домом. По субботам они закрыты. В полуподвале есть коридор, который ведет в маникюрный салон в доме напротив. Тебе бы не повредил хороший маникюр, но постарайся воздержаться от искушения. Выйдешь через парадную дверь на улицу Пургатор, потом спустишься по переулку на улицу Анфер. Там тебя вряд ли будут ждать.
— А полиция?
— Ближайший участок находится во Дворце Правосудия, но кому нужны войска на передовой? Лучше вообще не звонить им, иначе здесь будет кровавая баня.
Джентри стоял неподвижно и смотрел на Мориса. Старик от души рассмеялся, борясь с кашлем.
— Я уже давно проложил этот отходной маршрут. Для себя, когда я был куда подвижнее, чем сейчас. Несколько месяцев назад я попросил соседского паренька проползти наверху и посмотреть, все ли в порядке. Никаких проблем, можешь приступать.
— Пошли со мной.
— Ты не протащишь мою дряхлую задницу через этот лаз. И я больше ни от кого не убегаю. А теперь иди.
— Морис, через несколько минут сюда вломится группа убийц. Они знают, что ты помог мне. Они сделают все, чтобы вытянуть из тебя информацию.
Морис грустно улыбнулся и пожал плечами.
— Я никогда не боялся умереть, Корт. Но мысль о бесполезной смерти мне отвратительна. Если бы я получил по одной пуле во Вьетнаме за каждого чертова друга, которые у меня там были, это была бы достойная смерть. Если бы я умер на работе в ЦРУ, это была бы почетная смерть. В зависимости от того, что я делал в то время, можно было выбирать. Ты понимаешь, о чем я говорю. Но сидеть здесь, в этом доме в Женеве, переключать каналы телевизора и выхаркивать легкие, пока моя печень гниет заживо… в этом нет никакого достоинства.
— О чем ты?
— О том, что я умру ради тебя, парень. За последние четыре года ты совершал гораздо более справедливые убийства, чем все это проклятое Управление. Ты заслуживаешь помощи, когда попадаешь в безвыходное положение.
Джентри не знал, что сказать, поэтому промолчал.
— Не упусти этот шанс, мальчик. Убирайся отсюда. Я задержу их; возможно, расквашу пару носов. Ничего не обещаю, но постараюсь проредить их строй.
— Я никогда тебя не забуду.
Морис улыбнулся и указал вверх.
— Если я прорвусь через охрану и попаду на небеса, то замолвлю за тебя словечко перед Ним. Посмотрим, удастся ли мне спасти твою тощую задницу еще и в загробной жизни.
После неловкого объятия, когда оба уже думали о предстоящей битве, Морис сказал:
— И еще одно. Надеюсь, ты сохранишь хорошие воспоминания обо мне. Не думай обо мне плохо, если… если узнаешь, что я совершил кое-какие ошибки в жизни.
— Ты мой герой, и это никогда не изменится.
— Спасибо, мальчик.
Снаружи послышался визг тормозов.
— Иди!
Джентри кивнул. Он стиснул плечо старика и прыгнул на потолочную балку. Когда он подтянулся и оказался в узкой мансарде, сломанные ребра и распухшее запястье снова запротестовали от боли. Он только успел откинуть крышку вентиляционного люка, когда мощный пинок в парадную дверь отодвинул платяной шкаф на целый фут в коридор.
Морис развернулся и поспешил на кухню так быстро, как ему позволяли старые ноги и измученные легкие. Дверь за его спиной треснула после очередного удара. Он ухватился за массивную газовую плиту и рывком отодвинул ее от стены на несколько дюймов. Потом стал отчаянно шарить за плитой, напрягаясь до предела, но никак не мог ухватить нужную вещь. Он огляделся в поисках чего-нибудь, чем можно было бы дотянуться до цели.
Южноафриканские коммандос служили в Национальном агентстве безопасности ЮАР. Командир группы из шести человек стоял во дворе перед парадной дверью белого дома с пистолетом «Бенелли» в наплечной кобуре, пока остальные члены группы доламывали забаррикадированную дверь. Потом они разошлись отработанной тактической цепочкой по двухэтажному зданию. Они разделились на две части в середине первой комнаты. Первая группа вошла в спальню, где увидела старика, сидевшего за столом с руками за головой и переплетенными пальцами. Он глядел в дальнюю стену и являл собой образец покорности. Первый боец грубо столкнул его на пол и обыскал. Он нашел пистолет на ремне и бросил его в раковину.
— Это антикварная редкость, идиот! — произнес старик, когда двое южноафриканцев бесцеремонно водворили его на стул. Потом они отнесли его в гостиную вместе со стулом и подождали, пока остальные члены группы не объявили о том, что в доме все чисто.
Когда команда собралась вокруг пленника, старый американец обвел взглядом их лица.
— Южноафриканцы, — заключил он, судя по их виду и акценту.
— Где Серый Человек? — спросил командир.
— Только посмотрите на себя, — Морис проигнорировал его вопрос. — Трое черных, трое белых. Черное дерево и слоновая кость. В старые добрые дни ваши белые отколошматили бы черных, да?
Ответа не последовало.
— Вы, белые ребята, небось, скучаете по апартеиду?
— Где Серый Человек? — повторил командир.
— Ага, ваш командир все-таки белый. Сохраняете сегрегацию, да? Плантаторы переселили рабов в большой дом, но по-прежнему отдают приказы. Я прав?
Один из чернокожих бойцов снял свой «Узи» с нагрудного ремня и замахнулся, готовый ударить прикладом в челюсть Мориса.
— Стоп! — крикнул командир группы. — Он пытается тянуть время, чтобы его любимец мог убраться подальше. Это не сработает, старик. А теперь… Где Серый Человек?
Морис улыбнулся.
— Теперь моя очередь спросить: кто это такой?
Лидер нахмурил брови и заговорил с протяжным бурским акцентом.
— Теперь моя очередь врезать тебе за насмешку вместо ответа.
Он кивнул чернокожему оперативнику, стоявшему рядом с ним, и приклад «Узи» врезался в челюсть американца, отчего его голова резко откинулась назад.
— Давай попробуем еще раз, старый засранец. Куда он ушел?
Морис сплюнул кровью вместе с кусочком нижней губы на пол перед ним.
— Не помню. Я достиг того преклонного возраста, когда память начинает отказывать. Все забываю, знаете ли. Старость — не радость.
После напряженной паузы командир выкрикнул ему в лицо:
— Я больше не буду спрашивать! Серый Человек был здесь. Где он сейчас?
— Извините, молодой человек, мне нехорошо. Не возражаете, если я отойду в уборную?
Командир убийц посмотрел на своего подчиненного.
— Врежь ему еще раз.
— Он ушел, — мгновенно сказал Морис. — И вы его не найдете.
Южноафриканец ощерился на старика.
— Я найду его. Найду и убью. Репутация Серого Человека — это всего лишь раздутый пузырь.
Морис рассмеялся и сразу же закашлялся.
— Знаешь, сколько людей, которые говорили то же самое, теперь гниют в гробах?
— Со мной так не выйдет, приятель.
Морис одобрительно кивнул.
— Должен признать, здесь ты прав. От тебя останется слишком мало для целого гроба. Но не беспокойся: я слышал, что похоронная служба в Женеве работает как часы. Если повезет, они успеют соскрести достаточно твоих останков, чтобы наполовину заполнить урну на каминной полке твоей матери.
Южноафриканец склонил голову набок.
— О чем ты толкуешь, старый придурок?
— Просто говорю, что твое будущее выглядит мрачно, но есть и хорошие новости.
Южноафриканец посмотрел на своих людей. Он явно имел дело со спятившим безумцем.
— Ладно, босс, я подыграю тебе. А какие хорошие новости?
— Твое мрачное будущее будет коротким.
Морис улыбнулся и тихим голосом завел молитву об отпущении грехов.
В рациях прорезался голос Техника. Шестеро бойцов поднесли руки к наушникам, чтобы лучше слышать.
— Наблюдатель сорок три сообщает, что объект только что вышел из маникюрного салона на другой стороне улицы от дома. Он идет пешком, направляется на запад.
Командир южноафриканцев кивнул и снова обратил внимание на Мориса.
— Есть еще хорошие новости, дедуля. Нам не придется пытать тебя, чтобы узнать, куда он делся.
Морис продолжал молиться с закрытыми глазами. Командир южноафриканской группы пожал плечами, прицелился ему в грудь и выстрелил с одной руки.
Когда пуля вылетела из ствола в огненной вспышке, южноафриканец взлетел в воздух, и ударная волна вынесла его на кухню. Он сломал шею, кожа на его руках и лице моментально сгорела. Остальные пятеро разделили его участь, хотя в гостиной было меньше места, и никто не успел взлететь.
Морис мгновенно умер от пули, выпущенной в грудь с близкого расстояния.
Пожарные, прибывшие на место происшествия несколько минут спустя, распознали характерные признаки серьезной утечки бытового газа, — вероятно, из соединения между стеной и большой газовой плитой. Это было прискорбное, но увы, слишком частое явление в старых домах вроде этого. Лишь через несколько часов, когда пожар был потушен, а уровень воды и пены снизился настолько, чтобы можно было осмотреть тела, следователи начали чесать затылки. Семь тел, обгоревших и промокших до неузнаваемости, давали слишком мало информации. Но количество огнестрельного оружия вокруг жертв, кроме одной, было, мягко говоря, крайне необычным для мирной Женевы.
Через пять минут после выхода из маникюрного салона Серый Человек шел на запад по Рыночной улице, выискивая нужный адрес. Пошел легкий дождь, мешавший разглядывать номера домов. Когда он повернул на улицу Торговли, позади прогремел мощный взрыв.
Он остановился, как и другие пешеходы вокруг него. Но, в отличие от них, Джентри не стал оборачиваться. Постояв несколько секунд под дождем, он зашагал вперед, только немного сгорбил плечи и опустил голову.
Заметив наблюдателя, он свернул в маленький крытый переулок, где избавился от хвоста в пешеходной толкучке перед «Макдоналдсом».
Несколько минут спустя он нашел одноместный гараж в дальней части подземной парковки под площадью Конфедерации. Субботним вечером вокруг никого не было, и ключ, полученный от Мориса, открыл подъемную дверь.
Она открылась со скрипом, и пыль внутри забилась ему в ноздри вместе с машинным маслом. Полминуты он ощупью искал выключатель, пока не столкнулся с большим предметом, стоявшим посредине. Над ним был шнур, ведущий к мощной лампочке на потолке.
Джентри едва не ослеп от яркого света лампочки без абажура. Он поспешно опустил дверь и обнаружил, что большой предмет в центре гаража был автомобилем, накрытым большим куском брезентовой ткани.
Морис ничего не говорил ему об автомобиле. На секунду Корту показалось, что он каким-то образом попал в чужой гараж.
Он стащил брезент на бетонный пол.
Перед ним находился большой черный седан, четырехдверный «Мерседес» S-класса с черным кожаным интерьером.
Корт прикинул, что такой автомобиль должен стоить более ста тысяч долларов.
— Спасибо, Морис, — прошептал он.
Открыв незапертую дверь со стороны водителя, Серый Человек увидел, что ключи находятся в замке зажигания. Когда он посмотрел на приборную панель, то увидел, что пробег не превышает четырех тысяч миль. Эта красота несомненно сделала бы его восьмичасовую поездку в Нормандию более быстрой и комфортабельной, но были и другие способы передвижения. Нет, он реально нуждался только в оружии. В Европе его было гораздо труднее достать, чем удобные средства передвижения.
С щемящим предвкушением он открыл багажник и обошел автомобиль.
Четыре алюминиевых чемодана стояли бок о бок. Корт положил один из них на остальные и открыл защелки.
Уголки его губ поползли вверх.
Тяжелый металл.
— Мой герой, Морис, — пробормотал он.
«Хёклер энд Кох» MP5, хорошо смазанный и лежащий в поролоне; четыре магазина с тридцатью патронами в каждом по обе стороны, и две осколочных гранаты.
Он зарядил автомат, послал один патрон в патронник и положил на переднее сиденье вместе с запасными обоймами.
Во втором чемодане находились две осколочных и две светошумовых гранаты и маленький кубик пластиковой взрывчатки «Семтекс» с дистанционным взрывателем. Корт оставил это снаряжение в багажнике.
В шершавом алюминиевом чемодане под номером три лежал портативный GPS-навигатор, две одинаковых рации и ноутбук. Это снаряжение отправилось на заднее сиденье автомобиля.
В последнем чемоданчике Джентри обнаружил два девятимиллиметровых пистолета «Глок-19» и четыре обоймы к ним.
В приливе интуиции, он поднял коврик в багажнике «Мерседеса». Там он обнаружил кое-что еще: штурмовую винтовку АR-15. Рядом с запасной покрышкой лежал пластиковый контейнер с тремя заряженными магазинами калибра.223, всего девяносто патронов.
Корт потратил несколько минут на зарядку спутникового телефона и знакомство с GPS-навигатором. Все это время сирены полиции, пожарной службы и «Скорой помощи» продолжали завывать возле дома Мориса.
Этот крупный оружейный тайник кое-что объяснил Джентри про его бывшего наставника. Во-первых, он уже не работал в ЦРУ и жил открыто и свободно, но все еще имел основания полагать, что ему придется с боем прорываться на волю, если он окажется в критической ситуации.
А во-вторых, судя по первоклассному автомобилю, количеству и качеству оружия, Джентри было ясно, что слухи о его учителе возникли не на пустом месте.
Он
Морис определенно понимал, что Джентри придет к такому выводу, однако предложил ему свой тайник. Последнее желание умирающего человека состояло в том, чтобы Корт воспользовался его подарком и не слишком резко судил о своем бывшем наставнике.
Когда Джентри выехал из гаража, глядя перед собой через тонированное ветровое стекло, и миновал первых сотрудников аварийных служб, спешивших к месту преступления, его обуревали противоречивые чувства. Сам он ни разу в жизни не присвоил и десяти центов. Он не накручивал суточные тарифы, когда ликвидировал свои цели или совершал тайные обыски во владениях гангстеров и наркоторговцев. Он был киллером, но не вором. То, что Морис крал средства ЦРУ, разочаровывало, но большую часть украденного Джентри собирался использовать по назначению. В его голове странным образом уживались идеалистические и прагматические позиции. Воровство Мориса заслуживало порицания, но Корт пообещал себе, что не будет строго судить его. Напротив, он собрался восстановить честь старика и употребить каждую выпущенную пулю для освобождения невинных заложников в Нормандии и возвращения личных досье агентов отдела специальных операций.
Ригель стоял за спиной Техника, Ллойд слева от него. Молодой человек с длинными волосами, завязанными в конский хвост, вглядывался в мониторы и прижимал наушники, чтобы лучше слышать. Судя по выражению его лица, двое командующих операции понимали, что ничего хорошего ждать не приходится.
— Наши местные источники подтверждают, что все южноафриканцы мертвы, — сказал Техник. — В целевой локации произошел мощный взрыв. Похоже на крупную утечку газа, — несомненно, вызванную стрельбой или другими боевыми средствами. Пожарные до сих пор работают на месте; они еще не подсчитали количество тел, но подтверждают, что выживших не осталось.
— А Джентри? — спросил Ллойд.
Техник покачал головой.
— Его видели выходившим из здания за несколько минут до взрыва.
— Кто его видел?
— Наблюдатель, который потерял его в толпе.
— Да что же это такое! — выкрикнул Ллойд. — Мне что, самому придется убить его?
Ригель достал из кармана мобильный телефон и набрал номер.
— Да, это я, — заговорил он через несколько секунд. — Мне нужен вертолет. Запишите, что понадобится, все соберите и будьте здесь до наступления темноты. Тепловизоры, датчики движения и телеметрии, приборы дистанционного наблюдения, мониторы и кабельная проводка. У вас есть все это?
Выслушав ответ, он продолжил:
— Найдите Сержа и Алана и посадите их в этот вертолет. Скажите им, чтобы взяли все необходимое для установления камер по всему периметру шато Лоран.
Ригель повесил трубку. Ллойд уставился на него.
— О чем речь?
— Оборудование для электронного наблюдения. Люди, которые будут устанавливать и обслуживать его.
— Зачем?
— Это для Джентри. Сегодня ночью.
— Между ним и нами все еще пятьсот километров и тридцать пять стрелков. Вы же не можете всерьез думать, что он доберется до замка?
— Моя обязанность — гарантировать, что он умрет. Не имеет значения, случится ли это в Женеве, во Французских Альпах или прямо на лужайке внизу. Моя работа состоит в спасении вашей операции. Я собираюсь воспользоваться всеми инструментами, всеми техническими преимуществами, всеми людьми и боевыми средствами, какие только смогу расположить между ним и его целью.
Техник посмотрел на мужчин, стоявших за его спиной. На лице молодого англичанина впервые отразился страх.
— Никто не говорил, что он на самом деле может проникнуть сюда. Я же не боец, бога ради.
Ригель сурово посмотрел на него сверху вниз.
— Считайте, что вы получили повышение.
Техник отвернулся к компьютеру.
Ригель поднялся на башенку и велел белорусскому снайперу присоединиться к ним с Ллойдом на заднем дворе. Снайпер встретился с ними у фонтана; его большая винтовка системы Драгунова была перекинута на грудь. Вместе они медленно прошли по запятнанной кровью траве к яблочному саду, который начинался в дальней части заднего двора и тянулся на несколько сотен метров до высокой каменной стены, окружавшей поместье. Ригель и снайпер понюхали воздух, затем опустились на корточки и потрогали траву. Они тщательно оценивали обстановку. Ллойд выглядел утомленным и раздосадованным.
Когда Ригель обратился к снайперу по-русски, Ллойд уставился в сторону сада.
— Вы понимаете задачу в случае необходимости огневого контакта?
— Если кто-то движется к замку, стрелять без предупреждения.
— Правильно.
— Это очень просто.
Ригель поковырял носком ботинка ровно подстриженный газон и снова понюхал воздух.
— Сегодня утром был туман?
— Да. Видимость не более двух сотен метров. Не мог видеть ничего дальше линии деревьев почти до десяти утра.
— Это не будет проблемой. Если он вообще доберется сюда, это произойдет до восхода солнца.
Белорус кивнул, разглядывая сад через оптический прицел своей винтовки.
— Вы не должны были убивать отца, — сухо сказал Ригель.
Снайпер пожал плечами, не отрываясь от прицела.
— Если бы вы были здесь, я бы этого не сделал. В тех обстоятельствах у меня не было командира, не было руководящих указаний. Я принял решение открыть огонь на поражение. Я всегда так делаю, если не получаю иного приказа.
Ригель кивнул и окинул снайпера пристальным взглядом.
— Я видел тело. Входную рану. Хорошее решение или нет… это был превосходный выстрел.
Белорус опустил винтовку, но продолжал оглядывать сад. Он не выказал никаких эмоций.
— Да. Так и есть.
Ллойд устал от того, что на него не обращали внимания.
— Послушайте, Ригель, вы зря тратите время. Даже если Джентри доберется сюда, чего не произойдет, неужели вы думаете, что он побежит по газону посреди двора?
— Такая возможность не исключена. Он сделает то, что посчитает наилучшим для себя.
— Это безумие. Он не собирается штурмовать замок в одиночку.
— Я должен подготовиться и на этот случай. Его выбор будет ограниченным.
— Тогда почему бы вам не начинить этот проклятый сад противопехотными минами? — сарказм Ллойда граничил с издевательством.
Ригель смерил его долгим взглядом.
— Не знаете, где бы я мог достать противопехотные мины?
В этот момент запищал телефон, лежавший в кармане у Ллойда.
— Да?
— Это Техник. Джентри звонит на номер сэра Дональда. Я могу переадресовать звонок на ваш телефон.
Ллойд нажал кнопку громкой связи.
— Давай.
— Привет, Ллойд, — голос Джентри звучал устало.
— Значит, ты опять выскользнул из петли. А я-то сегодня вечером надеялся постоять над твоими обгоревшими останками.
— Вместо этого твои наемные уроды убили семидесятипятилетнего американского героя.
— Верно. Смертельно больного шпиона, жировавшего на вольных хлебах. Извини, я вытру слезы с глаз.
— Шел бы ты на хер, Ллойд.
— Ты в Женеве?
— Ты знаешь, что да.
— Хочешь, чтобы я отправил тебе по факсу подробную карту? Северная Франция, черт бы ее побрал, находится
— Не беспокойся, Ллойд. Я скоро буду там.
— Почему ты звонишь?
— Я тут сижу и беспокоюсь о том, что ты можешь расслабиться и решить, будто я погиб при взрыве. Возможность того, что у тебя может быть приятный день, действительно не давала мне покоя, поэтому я решил позвонить тебе, попросить оставить для меня свет включенным сегодня ночью.
Ллойд фыркнул в микрофон.
— Ты просто хотел убедиться, что я не счел нашу миссию проваленной. Не спустился вниз и не стал убивать Фицроев, потому что они больше мне не нужны.
— И это тоже. Не знаю, сколько еще осталось ударных групп между мной и тобой, но никакие бандиты не помешают мне взять тебя за горло уже через несколько часов.
Техник подбежал к троице, стоявшей на заднем дворе. Задыхаясь от усилий, он протянул листок с торопливо написанными словами «Спутниковый телефон — не отслеживается». Ллойд нахмурился.
— Корт, твоя смерть неизбежна, — сказал он. — Почему бы тебе не сэкономить наше время и силы? Если ты убьешь себя, положишь свою голову в сумку-холодильник и пришлешь мне, то упростишь жизнь для всех остальных.
— Предлагаю сделку. Я обеспечу тебе голову. Держи наготове коробку со льдом. Скоро я дам тебе возможность соединить одно с другим.
— Это похоже на план, приятель.
— Завтра утром Джулиусу Абубакиру придется искать себе новую промокашку, чтобы было с кем переговоры вести. Потому что, когда ты проиграешь, —
Лицо Ллойда исказилось от гнева.
— Я тебе не промокашка, тупой дуболом! Мне приходилось видеть много наглых убийц вроде тебя, и где они теперь? Ты не отличаешься от них. Тебе стоит помнить, что, несмотря на твою репутацию и грозное прозвище, ты всего лишь прославленный вышибала. Ты умрешь через несколько часов, и я забуду о тебе, прежде чем трупные черви до тебя доберутся.
Последовала короткая пауза.
— Дай-ка, я догадаюсь. Твой папочка был кем-то важным.
— На самом деле, мой отец
— Тогда понятно. Скоро увидимся.
Джентри прервал связь. Ригель скрыл свою улыбку от Ллойда. Техник стоял согнувшись, положив руки на колени и все еще отдуваясь.
— Кажется, Джентри на самом деле собирается попасть сюда, — сказал он, и в его прерывистом голосе звучал неподдельный ужас.
— Возвращайся к работе, — отрезал Ллойд. — Мне нужно поднять вертолеты, мне нужны люди на поездах. Я хочу, чтобы он умер прежде, чем доберется до Парижа!
Час спустя Ригель стоял на стене с зубцами, обрамлявшей заднюю часть крыши замка. Он глядел из-за декоративных зубцов на мирный пейзаж в холодном, но ярком предвечернем свете. Три группы белорусов, по два человека в каждой, с рациями и штурмовыми винтовками, прочесывали территорию поместья по диагональным траекториям. Снайпер и наводчик находились слева от Ригеля, в башенке с круговым обзором на переднюю и заднюю лужайку. Вертолет с тепловизорами только что сообщил, что оборудование уже в пути из Парижа вместе с двумя инженерами, которые установят его менее чем за один час.
Техник направил вторую команду из Женевы на скоростном поезде в Париж. Никто до сих пор не видел Джентри. Еще три команды и большинство наблюдателей занимали позиции на автострадах во французских Альпах, где Серый Человек мог проезжать на автомобиле или на мотоцикле. Три других команды убийц находились в Париже. Это было очевидное направление для Джентри, город, в котором находятся его сообщники, куда он вполне мог направиться за поддержкой или боеприпасами.
В данный момент Курту Ригелю оставалось только ждать.
Тем не менее, что-то беспокоило его.
Это началось с одной досадной мыслишки и усиливалось с каждой минутой, когда он пытался примириться с тем обстоятельством, что подровнял все концы так хорошо, как только мог. Но и после этого оставалась некая неудовлетворенность.
В конце концов, он определил причину своего недоброго предчувствия: это были слова Серого Человека, обращенные к Ллойду. Конечно, Джентри должен был догадаться, что эта операция против него связана с убийством Исаака Абубакира. Но что он имел в виду, когда назвал Ллойда «промокашкой» Абубакира? Каким образом Джентри мог узнать, что Ллойд не просто служащий Абубакира или агент ЦРУ? О том, что он выполнял другую работу, связанную со сделкой. Ригель читал расшифровки Техника предыдущих разговоров между Ллойдом и Джентри. Ллойд и Фицрой ни разу не упоминали о «Лоран Групп» или об истинных причинах всей этой затеи. Как Серый Человек мог догадаться, что эта операция была результатом
Понадобилась еще целая минута размышлений, и когда ответ пришел к Ригелю, он почувствовал себя охотником, выслеживающим добычу на сафари. При выслеживании зверя, опытный охотник может найти указания в следах животного, — намеки на знание о том, что его преследуют. Зверь почуял запах и уловил движение. Его поступь изменилась, он ощутил угрозу, и теперь лишь чрезвычайно умелый охотник мог распознать его признаки.
Курт Ригель был таким охотником.
У Джентри было не только общее представление о реальном масштабе операции против него. У него были конкретные подробности, которые он мог получить только одним способом.
Ригель развернулся на бастионе и вошел в замок. Он миновал Ллойда, выходившего из уборной, и направился дальше по коридору с решимостью бойца штурмового отряда. Ллойд ощутил его настроение.
— Что такое? В чем дело?
Ригель не ответил. Он промаршировал по коридору и спустился на второй этаж по широкой лестнице с ковровой дорожкой. Потом такой же поступью двинулся по другому коридору, — мимо картин и подсвечников, мимо двери комнаты Элизы Фицрой, мимо спальни, где были заперты ее дети. Вместе с Ллойдом, едва не наступавшим ему на пятки, он миновал Лири, одного из ирландских наемников, доставленных Ллойдом из лондонского филиала «Лоран Групп». Пятидесятидвухлетний немец ударил плечом в массивную дверь, которую охранял Лири, и она распахнулась настежь. Сэр Дональд Фицрой, лежавший на кровати в большой комнате под белым одеялом, молча смотрел на процессию, вошедшую к нему.
Ригель протопал к кровати сэра Дональда. Он отбросил в сторону показную вежливость, которую проявлял во время прошлой встречи. Он выглядел как человек, которого жестоко одурачили, и который жаждал возмездия.
— Где? — спросил он тихим голосом, не вязавшимся с его новыми манерами.
Ллойд и Лири стояли в центре комнаты и переглядывались, пытаясь найти какое-то объяснение происходящему.
— О чем вы говорите? — спросил сэр Дональд.
Ригель достал свой «Штайер» и приставил ствол к лысому лбу сэра Дональда.
— Это ваш
После короткой паузы руки Дональда Фицроя медленно зашевелились под одеялом. Вскоре появился мобильный телефон, который он протянул немцу.
Ригель сунул телефон в карман, даже не взглянув на него.
— Кто? — тихо и сердито спросил он.
Сэр Дональд не ответил.
— Мне понадобится несколько секунд, чтобы определить владельца. Вы можете уберечь себя от изрядных страданий, если ответите сами.
Сэр Дональд отвернулся от Ригеля и посмотрел на Ллойда. Потом его взгляд остановился на охраннике из Северной Ирландии.
— Падрик Лири работал на меня в старые добрые времена, еще в Белфасте. Ты был одним из моих самых верных наводчиков, Пэдди, — он перевел взгляд на Курта Ригеля. — Тем не менее, этот шельмец содрал с меня королевскую сумму за возможность сделать два жалких звонка.
Когда сдержанное бешенство Ригеля обратилось против ирландца, Фицрой окликнул своего остолбеневшего охранника.
— Извини, старина. В конце концов, не думаю, что я смог бы заплатить тебе те самые десять тысяч фунтов. Утешайся тем, что ты остался верным слугой дворянина британской короны.
Лири посмотрел на Ригеля.
— Это гнусная ложь! Этот чертов британец! Он лжет! Я впервые увидел этого старого ублюдка лишь два дня назад!
— Это ваш телефон? — Ригель достал аппарат из кармана и показал его.
Лири несколько секунд смотрел на него, потом решительно направился к кровати.
— Мать твою, как тебе удалось заграбастать мой…
В комнате грохнул выстрел. Голова Лири резко качнулась вперед, и он рухнул на пол к ногам Ригеля. Немец моментально опустился на колено и вскинул свое оружие.
Ллойд стоял в центре комнаты с вытянутой рукой, в которой он держал маленький автоматический пистолет серебристого цвета. Ствол по-прежнему был направлен туда, где находилась голова ирландца, когда разрывная пуля калибра 0.380 вошла ему в затылок.
—
Ллойд заговорил, размахивая пистолетом, словно указкой.
— У нас хватает проблем и без того, чтобы беспокоиться о врагах и предателях среди нас самих! — он махнул рукой в сторону Ригеля, который находился в низком полуприседе и внимательно следил за движениями пистолета в руке Ллойда. — Вы хотели обращаться с Донни, как с джентльменом, и вот как он отплатил вам! Он использовал вашу мягкость против вас. Он манипулировал людьми с тех пор, как я появился на свет. Вот его методы! Выясните, кому он звонил и что говорил. Сделайте это сейчас, иначе я позвоню Марку Лорану и скажу ему, что вы препятствуете осуществлению моей операции!
Ллойд опустил пистолет, повернулся и вышел из комнаты. Несколько секунд Ригель все еще стоял на колене и машинально выискивал новые цели, потом он выпрямился и убрал пистолет в кобуру.
— Я разочарован, — сказал он, повернувшись к Фицрою.
Голос Фицроя был удивительно сильным.
— Я вижу отчаяние, Ригель. Я вижу его в ваших глазах и в глазах Ллойда. Дело не только в контракте на добычу и транспортировку природного газа. У Абубакира есть что-то еще для влияния на «Лоран Групп». Нечто такое, что может разнести на куски вашу организацию, если всплывет на поверхность.
Ригель посмотрел в зеркало, висевшее над платяным шкафом, и поправил седеющие светлые волосы кончиками пальцев.
— Да, сэр Дональд. Мы умудрились поставить себя в незавидное и довольно опасное положение. Мой отец говорил: «Если спишь с собаками, не удивляйся, что у тебя заводятся блохи». Мы много лет спали с множеством разных собак. Абубакир — одна из худших, и он многое знает о том, что сделал Марк Лоран ради денег и власти. После деколонизации Африки ресурсы континента были готовы для эксплуатации… для любого, кто был готов танцевать с тиранами и деспотами. Мы долгие годы держали Абубакира в заднем кармане… а теперь сами угодили ему в карман. Он угрожает подробно рассказать о методах, которыми не брезговал Марк Лоран, когда вычерпывал африканские ресурсы. Это некрасивая история. Мы предпочитаем, чтобы уходящий президент держал язык на замке.
Ригель направился к двери, но остановился на полпути и посмотрел на пленника.
— Я пришлю кого-нибудь, чтобы убрать труп.
— Можете не беспокоиться. Когда Корт доберется сюда, трупы будут валяться по всему дому.
Пятеро бойцов из «Аль-Мухабарат Аль-амма», Службы общей разведки Саудовской Аравии, летели на запад через Альпы на украденном «Еврокоптере EC145». Вертолет принадлежал местному перевозчику, который прилично зарабатывал тем, что доставлял сноубордистов и лыжников-экстремалов на недоступные иными способами вершины Монблана и соседних гор.
Теперь владелец глянцево-черного «Еврокоптера», бывший майор французской армии, лежал мертвым в своем ангаре, с пулей в сердце, выпущенной из пистолета с глушителем, а саудовцы направляли его вертолет на север над автострадой. Дорога внизу поднималась и шла под уклон, петляла и исчезала в альпийских тоннелях, мчалась мимо зеленых лесов и таких синих озер, что голубое небо вокруг казалось тусклым по сравнению с ними.
По-английски говорил только саудовский пилот. Время от времени он вступал в контакт с Техником по открытому каналу двухсторонней связи, которая то появлялась, то исчезала, прерываемая зубчатыми горными пиками, между которыми они пролетали. Техник одновременно вел другие ударные группы и передавал информацию от наблюдателей на автовокзалах и стоянках такси. После того, как Серый Человек покинул дом старого финансиста в Женеве и избавился от слежки на улице, о нем не было никаких известий.
Наиболее очевидным выбором для путешественника, направлявшегося из Женевы через юго-западную Францию в центральные регионы страны, было шоссе A40. Там, возле города Вириат, он мог остаться на шоссе A40 по пути к A6, либо повернуть на северо-восток в Дижон по шоссе A39. Так или иначе, поездка до Парижа занимала около пяти часов по сравнению с шестью-семью часами при выборе объездных маршрутов.
Саудовцы на вертолете знали, где искать свою цель. Если Джентри вообще отправился в путь по суше, он должен был проехать под ними по шоссе A40.
Они просто не знали, какую машину нужно искать.
Тридцать наблюдателей расположились на перевалах, остановках для отдыха или обочинах шоссе, включив аварийные сигналы и подняв капоты своих автомобилей. Другие двигались в транспортном потоке. Каждый агент, занимавшийся слежкой, наблюдал за дорогой и высматривал лица проезжавших водителей, насколько это было возможно. Это была слишком крупная операция, чтобы остаться скрытой от полиции, поэтому Ригель с самого начала возражал против нее. Когда стало ясно, что Джентри не садился на поезд или на автобус, Ригель хотел, чтобы все наблюдатели, команды убийц и все ресурсы были стянуты в Париж. Он был уверен, что Серый Человек не обойдет Париж стороной. Ригель предполагал (и Ллойд не оспаривал этого), что бывший финансист ЦРУ, с которым Корт встретился в Женеве, скорее всего, снабдил его необходимым снаряжением, оружием, медикаментами, автомобилем и деньгами. Ригель также полагал, что если у Серого Человека было время принять звонок от Дональда Фицроя, то у него имелось время и для встреч с другими помощниками, контакты с которыми он мог получить от престарелого банкира, с его богатыми связями. Если Корт договорился о поддержке людьми или материально-техническими ресурсами, он мог получить эту поддержку только по дороге к цели.
Париж был последним крупным городом на этом маршруте, где имелось множество наемных стрелков, изготовителей фальшивых документов, торговцев оружием на черном рынке, бывших пилотов ЦРУ и других темных личностей, которых Серый Человек мог нанять для помощи в освобождении Фицроев и возвращении личных досье, украденных Ллойдом у американской разведки.
Ригель хотел, чтобы все оперативные ресурсы были сосредоточены в Париже, но Ллойд потребовал устроить одну последнюю засаду у главной дороги на север, чтобы остановить Джентри, прежде чем он успеет приблизиться к замку.
Джентри не воспользовался магистралями A40, A6 и A39. Это были самые рациональные маршруты, но он рассудил, что они целесообразны только для тех путешественников, на которых не нацелены десятки убийц, расположившиеся вдоль этих дорог.
Корт решил, что масштаб операции, развернутой против него, оправдывает лишние два часа поездки, несмотря на боль и усталость. Семь часов за рулем, только чтобы добраться до Парижа, казались непозволительной тратой времени, но Корт не видел альтернативы. Автобусы и поезда отпадали из-за количества оружия и снаряжения, которое он вез с собой. Оставался только автомобиль.
По крайней мере, путешествовал он с шиком. «Мерседес S550» был элегантным и внушительным, а почти новый интерьер щекотал ноздри ароматом хорошо выделанной кожи. Двигатель мощностью 382 лошадиных силы тихо урчал на скорости сто тридцать километров в час, а спутниковая аудиосистема составляла компанию водителю. Время от времени Джентри включал местное радио и пытался разобрать французскую речь в поисках фрагментов информации о перестрелках в Будапеште, Гуарде и Лозанне, а также о взрыве дома в старинной части Женевы.
К пяти вечера физическое изнеможение заставило Джентри съехать с дороги. Он поставил машину на остановке для отдыха неподалеку от городка Сен-Дизье. Он заправил бензобак и приобрел вездесущий французский сэндвич с ветчиной и сыром в длинном багете. Выпил две банки содовой и купил большую бутылку минеральной воды после визита в уборную. Через пятнадцать минут он вернулся на дорогу. GPS-навигатор, лежавший на приборной панели, сообщал о том, что он доберется до Парижа не раньше девяти вечера. Рассчитав все необходимое, что понадобится сделать до выезда в Нормандию, Джентри пришел к выводу, что может подъехать к замку в половине третьего ночи.
Впрочем, он был вынужден признать, что это произойдет лишь в том случае, если у него не будет никаких проблем в Париже.
— Пора вернуть всех в столицу, — сказал Ригель. Он стоял за Ллойдом и Техником, только что вернувшись в командный центр после того, как два часа проработал с французскими инженерами по технике безопасности над созданием электронного кордона вокруг замка.
Ллойд кивнул и повторил слова немца Технику, сидевшему рядом. Потом он повернулся к вице-президенту отдела по управлению угрозами для безопасности.
— Куда он делся, черт бы его побрал?
— Мы знали, что он может выбрать другой маршрут. Есть сотня способов, которыми он может приехать в столицу. Поездка по второстепенным и сельским дорогам замедлит его передвижение, но он все равно попадет туда.
— Это если он едет в Париж.
— Мы предполагаем, что он не собирается в одиночку штурмовать хорошо защищенную крепость, полную бойцов и заложников. Он собирается заручиться чьей-то поддержкой перед приездом сюда, а в Париже у него больше известных контактов, чем где-либо еще. Если он вообще остановится, то в Париже. Все его возможные сообщники у нас под присмотром. Кроме того, поскольку он ранен, я расставил наблюдателей во всех парижских больницах.
— Он не пойдет в больницу.
— Согласен. Скорее всего, нет: он не может так рисковать.
— Может быть, к врачу из «Сети» Фицроя?
— Возможно. Но наши уличные агенты следят за всеми его известными контактами.
— Я не хочу, чтобы он ушел из Парижа живым.
— Нетрудно догадаться, Ллойд.
Джентри достиг восточной окраины Парижа субботним вечером, через несколько минут после девяти часов. Боли в ступнях, коленях, бедре, запястье и грудной клетке только усиливались из-за невероятной усталости, но он все равно въехал в город и нашел чрезвычайно дорогое место для парковки в подземном гараже рядом с вокзалом Сен-Лазар. Он переложил оружие на заднее сиденье, запер машину и направился на улицу.
У него было много времени для проработки своего плана действий в Париже, и он воспользовался GPS, чтобы найти несколько местных магазинов. После пятиминутной прогулки холодным и туманным вечером, он вошел в «Макдоналдс», протолкался через многонациональную толпу детей и вошел в уборную. Там он провел полторы минуты, умывая усталое лицо, причесываясь, пользуясь туалетом и протирая одежду гелевым освежителем воздуха.
Слабая попытка вымыться, но все же лучше, чем ничего.
Пять минут спустя он вошел в магазин на улице Рима за несколько секунд до того, как торговец повесил табличку на двери с надписью «Закрыто». Корт выбрал дорогой черный костюм в тонкую полоску, белую рубашку, голубоватый галстук, ремень и туфли. Расплатившись, он отправился в магазин спорттоваров на другой стороне улицы, закинув на плечо сумку с новой одеждой. Там он купил полный комплект прочной туристической одежды, выдержанный в коричневых тонах.
Он вернулся на улицу, когда последние магазины одежды закрывались до утра, нашел привокзальную аптеку и купил электробритву, опасную бритву, ножницы, крем для бритья и несколько шоколадок. Когда он направился к кассе для оплаты, то заметил длинный черный зонтик респектабельного вида, свисавший с полки на изогнутой ручке. Этот мужской аксессуар привлек его внимание. Повозившись с новыми покупками и предыдущими пакетами, он подхватил зонтик и расплатился со скучающим азиатом на кассе.
Сразу же после десяти вечера Джентри отнес свою добычу на вокзал, держась ближе к стенам, опустив голову и избегая камер наблюдения в длинном и широком вестибюле. Он проигнорировал нескольких боснийских женщин, клянчивших мелочь, и вошел в пустую уборную в конце коридора и рядом с платформой, куда подошел последний вечерний поезд. Расставив сумки на полу, он приступил к работе.
Корт быстро разделся до пояса и подстриг волосы. Он старался отправить как можно больше волос в унитаз, но также разложил на полу пластиковые пакеты от покупок, чтобы поймать остальное.
Потом он побрил голову электробритвой до короткой щетины. Немного крема вместе с опасной бритвой довершили дело. Он дважды выглянул из туалетной кабинки, чтобы посмотреться в зеркало, но быстро отступал, если возникало подозрение, что кто-то может войти.
Когда он закончил, то аккуратно запихнул пластиковые пакеты с обрезками волос в мусорное ведро и спустил воду в унитазе. С чисто выбритой головой он снова подошел к раковине и поспешно облачился в новый костюм, включая рубашку, галстук и туфли. Он надел темные очки, взял свой респектабельный зонтик и собрал остальные пакеты.
Через восемнадцать минут после того, как Джентри вошел в уборную, оттуда вышел другой человек.
Разумеется, прическа и одежда изменились, но и походка стала более размашистой, осанка прямой и энергичной. Корт боролся с желанием прихрамывать на правую ногу. Джентльмен в дорогом костюме спустился по лестнице в подземный гараж, где сложил свои сумки, взял один из пистолетов «Глок» и вернулся на улицу: хорошо одетый парижанин, возвращавшийся домой из модного ресторана, помахивая зонтиком, двигался вместе с другими прохожими в ноябрьском тумане. В половину двенадцатого он сел в такси на улице Сен-Лазар и на сбивчивом английском объяснил водителю, что ему нужно попасть в Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу Сены.
Сунг Пак Ким заметил казахов у собора Нотр-Дам. Он не сомневался, что у них была одна цель. Они не могли укрыться от его зоркого взгляда, и кореец был уверен, что Серый Человек распознает их с такой же легкостью. Он также миновал трех или четырех неподвижных наблюдателей; его опыт и подготовка выделяли их на фоне субботней толпы, но, тем не менее, он счел их достаточно профессиональными.
Ким знал свою цель. Если Серый Человек собирался сделать остановку в Париже, то теперь он уже должен был находиться в городе. И без того обостренные чувства Кима напрягались еще сильнее, пока он слушал последние неутешительные доклады от Техника в миниатюрном наушнике, и кореец переходил от одного бульвара к другому с беззаботным видом, сохраняя примерно равную дистанцию до всех мест, где могли находиться контакты Джентри.
Ким шел в полной тишине по пустой улице. Впереди горела вывеска ирландского паба; в остальном на улице было темно, и он пользовался ночью как союзницей, двигаясь быстро и уверенно, как ночной охотник. У перекрестка бульвара Сен-Мишель и улицы Соммера он нырнул в переулок, нашел пожарную лестницу, которую заметил раньше во время дневных прогулок по городу, и высоко подпрыгнул, чтобы ухватиться за нижнюю перекладину. Оливково-зеленый рюкзак за его спиной мотнулся в сторону и вернулся на место под весом автоматического пистолета «Хёклер энд Кох» с запасными обоймами, когда корейский убийца подтянулся на руках. Он проворно и беззвучно поднялся по металлической лестнице до шестого этажа. Еще один мощный рывок, и он оказался на крыше. Отсюда он мог видеть Эйфелеву башню примерно в двух километрах перед собой, Сену справа от него и Латинский квартал вокруг. Крыши вдоль бульвара Сен-Мишель смыкались друг с другом и образовывали тропу, проходившую высоко над улицей.
Это будет отправной точкой для Кима на сегодняшний вечер. Если Джентри появится где-то на левом берегу Сены, Ким сможет быстро и тихо пройти по этому ряду зданий или по другому такому же. Если Серый Человек появится на правом берегу Сены, Ким сможет попасть туда за считаные минуты, спустившись вниз и перебежав через любой из мостов на севере, пересекавших быструю, холодную реку, мерцавшую отраженным светом Города Огней.
Корт Джентри вышел из такси возле интернет-кафе на бульваре Сен-Жермен. Он купил час времени в Интернете и двойной эспрессо в баре, а потом вежливо протолкался через группы студентов к свободному компьютеру в глубине помещения. Очки низко сидели на носу, зонтик свисал с предплечья, в руках у него были чашка и блюдце.
Корт вышел в сеть, открыл браузер и ввел запрос «Недвижимость „Лоран Групп“ во Франции». Он перешел по ссылке на сайт, который рассказывал о владениях огромного концерна: порты, офисные здания, склады, сельскохозяйственные угодья, на этом сайте была даже отдельная страница о корпоративных курортах. Здесь он нашел шато Лоран, семейное владение, используемое корпорацией, к северо-востоку от деревушки Мэзон в Нижней Нормандии. Получив название, он приступил к расширенному поиску, нашел сайт с описанием частных замков во Франции и просмотрел потрясающие фотографии поместья XVII века. Он запомнил некоторые факты, проигнорировал остальные, — вроде того, что президент Миттеран охотился на кроликов в местных угодьях, или тот факт, что некоторые старшие офицеры Роммеля разместили там своих жен, когда заканчивали приготовления к операции «Атлантическая стена».
Он записал адрес ручкой, позаимствованной у смуглого паренька за соседним компьютером, потом перешел на корпоративный сайт «Лоран Групп». Ему понадобилось несколько минут, чтобы обнаружить шато среди корпоративных владений, — замок числился как вспомогательный офис, а не корпоративный курорт, — но там Корт нашел телефонный номер главного здания. Он записал номер на запястье, пока паренек рядом с ним смеялся и протягивал листок бумаги, от которого он вежливо отказался.
Потом американец несколько минут изучал спутниковую карту окрестностей замка. Форму леса, ближайшие водные потоки, сады за трехсотлетним каменным зданием, гравийные дороги, проходившие поблизости от каменной стены.
Он внимательно рассмотрел снимки здания. Одна башенка возвышалась над всем замком; Корт понимал, что это место для снайпера. Он отметил, что ширина открытой лужайки между замком и яблоневым садом позади составляет примерно двести метров. Расстояние до парадной двери было меньше, но каменная стена с той стороны была выше и лучше освещена. Он полагал, что из наблюдения там есть патрульные с собаками, агенты в деревне, и возможно, вертолет.
В распоряжении Ллойда имелись все ресурсы для защиты особняка от одного усталого, хромого бойца.
Укрепления не выглядели неприступными; лишь немногие места были неприступными для Джентри. Но если он прямо сейчас покинет Париж, то не доберется до Байё раньше двух часов ночи. У него оставалось время до восьми утра для спасения семьи Фицроя, но то было ложное утешение. Он понимал, что если хочет получить какой-то шанс на успех, то должен сделать свой ход посреди ночи, когда охранники будут сонными, а их реакция замедленной.
Безусловно, были способы проникнуть в шато Лоран, но Корт знал, как трудно будет попасть внутрь без тщательного изучения всех принятых мер безопасности.
А свободного времени как раз не было. В лучшем случае, два часа перед рассветом.
Опять-таки, если он покинет Париж прямо сейчас; но это не входило в его планы.
В час ночи Корт сидел в кафе «Люксембург» и пил второй эспрессо за вечер среди молодых и красивых парижан, наслаждавшихся ночной жизнью. Он не прикоснулся к маленькому сэндвичу, лежавшему на тарелке перед ним. Кофе горчил, но Джентри понимал, что кофеин поможет ему в следующие несколько часов. Кофеин и обильное питье, поэтому он опрокинул в рот вторую бутылочку минеральной воды за пять евро, пока делал вид, что читает вчерашнюю газету «Монд». Его взгляд шарил по сторонам, но то и дело возвращался к дому № 23 на другой стороне улицы.
На самом деле, Корту хотелось встать, уйти и покинуть город, так и не достигнув своей цели в Париже. Он знал, что пойдет на огромный риск, если решится нанести визит человеку из дома на другой стороне улицы, но он нуждался в помощи, — не только для себя, но и для эвакуации семьи Фицроя. Там, напротив, жил датчанин Ванзен, бывший контрактник ЦРУ и великолепный пилот малой винтовой авиации. Корт собирался нанести ему нежданный визит, помахать перед ним пачкой евро и сильно преуменьшить опасность поездки в Байё в пять утра, чтобы забрать семью из четырех человек и самого Корта и переправить их низко над Ла-Маншем в Соединенное Королевство. Ванзен был его известным контактным лицом, так что Ллойд мог узнать его телефон еще в начале операции, начать прослушивать и поместить соглядатая у него под дверью. Корт хорошо понимал, что не может позвонить Ванзену, но рассчитывал ускользнуть от внимания одного или двух наблюдателей и нанести внезапный визит.
Да, это был хороший план, думал Корт, прихлебывая черный кофе и рассеянно уставившись в газету, раскрытую перед его лицом.
Но постепенно он начинал понимать, что план был невыполнимым.
Конечно, Корт мог оставить с носом пару соглядатаев и все равно добраться до Ванзена.
Пару, но не полдюжины.
Потягивая эспрессо, он засек пятерых наблюдателей, а в толпе находился еще один явно не местный человек.
«Срань собачья», — подумал Корт. Теперь он не только знал, что не может проникнуть в квартиру Ванзена и предложить ему работу, но и начал чувствовать себя чрезвычайно уязвимым в окружении дюжины соколиных глаз.
Первыми были двое, молодая парочка, вышедшая из кафетерия на другой стороне улицы. Они внимательно разглядывали всех белых прохожих и часто поворачивали головы к двери, над которой находилось убежище Ванзена. Еще один — мужчина в припаркованном автомобиле. Уроженец Ближнего Востока постукивал пальцами по приборной доске, как будто слушал музыку, и следил за проходившими мимо людьми. Четвертый стоял на автобусной остановке перед Люксембургским садом, как будто ожидая попутный транспорт, но он даже не глядел на номера подходивших и отходивших автобусов.
Пятый стоял на балконе второго этажа и держал в руках камеру с телескопическим объективом и делал вид, будто фотографирует оживленный перекресток, но Корт ни на секунду не поверил в это. Он вел съемку улицы внизу и дома напротив, но не обращал внимания на хорошо освещенное здание Пантеона слева от него. Никаких снимков типичных французских стендов и красивой чугунной ограды Люксембургского сада.
Шестой была одинокая женщина в кафе, сидевшая за несколько столиков перед Джентри. Он специально занял место сзади, но рядом с панорамным окном вдоль стены. Отсюда он мог наблюдать за всеми, кто находился внутри, закрывая лицо газетой, и в то же время смотреть направо, в сторону дома Ванзена и ближайшей окрестности. Она делала то же самое.
Наблюдательница под номером шесть была особенно ловкой. Она почти все время глядела на большую чашку мокко перед собой, не поворачиваясь к окну. Ошибкой была ее одежда и поза. Она была француженкой, — он мог судить об этом по ее внешности и наряду, — но она оставалась в одиночестве, и никто даже на секунду не приблизился к ней. Красивая, молодая француженка, которая проводит субботний вечер одна, вдали от друзей, но в незнакомом кафе, в чужом районе.
Покончив с маленьким сэндвичем, допив кофе, и отказавшись от великого плана побега после спасения Фицроев, он пришел к выводу, что нужно немедленно убираться из города, поехать в Байё, а там будет видно. Его душевное состояние достигло низшей точки со вчерашнего утра, — теперь он чувствовал себя еще более подавленным, чем когда сидел в заплесневелом колодце в лаборатории Ласло, — но Джентри знал, что сейчас не время жаловаться на обстоятельства. Он бросил на стол несколько евро и направился в уборную через задний коридор. Облегчившись, он прошел дальше по коридору, с важным видом прошел через кухню и вышел на улицу через заднюю дверь.
Никто на кухне даже не взглянул на мужчину в черном костюме.
Серый Человек обладал такой способностью.
Через пять минут Ригель снова стоял на крыше и смотрел из-за зубчатых укреплений на сад, залитый лунным светом. Слабый запах яблок доносился до него в холодном воздухе. Ригелю хотелось немного прояснить голову, отделаться от Техника, Ллойда, белорусских охранников, непрерывных докладов от парижских наблюдателей и наемных убийц, которые до сих пор никого не убили.
В его кармане защебетал мобильный телефон. Он боролся с желанием проигнорировать звонок. Вероятно, это один из руководителей иностранных разведслужб, задававшийся вопросом, почему члены его оперативной группы не напоминают о своем присутствии, и как, черт побери, могло получиться, что все они погибли при выполнении коммерческого заказа. Ригель понимал, что ему понадобятся месяцы, если не годы, чтобы сгладить последствия этой катастрофы, и то при условии, что лагосский контракт
Ригель чувствовал, что его голова лежит на плахе, как и голова Ллойда. Нет, не совсем как у Ллойда. Ригель был уверен, что в случае провала операции Лоран в итоге прикажет ему ликвидировать Ллойда. Сам он не умрет в результате фиаско, но тем не менее его карьера будет разрушена после того, как зверства корпорации в Африке попадут на всеобщее обозрение этим бесстыдным сукиным сыном, Джулиусом Абубакиром.
Телефон снова зазвонил. Со вздохом, который заклубился легким паром в ночном воздухе, он достал аппарат и принял звонок.
— Ригель.
— Сэр, это Техник. Вам звонят по стационарной линии. Могу переадресовать звонок на мобильный.
— По стационарной линии? Вы имеете в виду проводной телефон в замке?
— Да, сэр. Не знаю, кто это такой. Он говорит по-английски.
— Спасибо, давайте.
В трубке послышался щелчок.
— Простите, с кем я говорю? — осведомился Ригель.
— С человеком, которого вы все никак не можете убить.
По спине Ригеля пробежал холодок. Он не знал, что Фицрой сообщил его имя Серому Человеку.
— Мистер Джентри, — сказал он, собравшись с духом. — Разговор с вами — это честь для меня. Я следил за вашей карьерой и считаю вас весьма грозным противником.
— Лесть ни к чему не приведет.
— Я просмотрел ваше досье.
— Интересно?
— Да, очень.
— Дочитайте до конца, Курт, потому что я намерен забрать свое досье из ваших мертвых рук.
Курт Ригель издал смешок.
— Что я могу сделать для вас?
— Я просто хотел поболтать.
— Я всю жизнь охотился на всевозможную дичь, большую и малую, включая многих людей. Но я впервые веду светскую беседу с моей добычей незадолго до убийства.
— Могу сказать о себе то же самое.
После короткой паузы Ригель рассмеялся. Его смех раскатился по темному пространству заднего двора.
— Ах, значит теперь
— Вы знаете, что я приду за вами.
— У вас не получится, но даже если вы доберетесь до Нормандии, то определенно не приблизитесь ко мне.
— Посмотрим.
— Мы знаем, что вы находитесь в Париже.
— В Париже? О чем вы толкуете? Я стою у вас за спиной.
— Вы остроумный человек, и это мне нравится, — со смешком отозвался Ригель, но не удержался от того, чтобы оглянуться через плечо на пустую дорожку вокруг крыши замка. — Все ваши известные контакты находятся под присмотром десятков наблюдателей.
— Правда? А я и не знал.
— Да. Должно быть, вы переходите от одного старого знакомого к другому. Вы засекаете мои группы наблюдения, поскольку хорошо знаете свое дело, но вы недостаточно хороши, чтобы стать невидимым. Вы отрезаны от всех источников поддержки. Кругом вода, но нет ни капли для питья.
— Гордитесь собой, не так ли?
— Как только мы заметим вас, то устремимся со всех сторон. В Париже у меня почти столько же пушек, сколько и зорких глаз.
— Тогда мне повезло, что я не в Париже.
Ригель помедлил. Когда он снова заговорил, его тон изменился.
— Я хочу, чтобы вы знали: смерть Филиппа Фицроя была прискорбным инцидентом. В то время меня не было в замке, иначе этого бы не случилось.
— Не старайтесь очаровать меня вашим профессионализмом. Это не спасет вас, когда я приду. Вы с Ллойдом оба покойники.
— Вы продолжаете любезно напоминать об этом. Но вам следует знать, что я вернул телефон, который сэр Дональд взял у охранника. Ваш источник информации внутри замка был ликвидирован.
Корт промолчал.
— У вас мрачные перспективы, друг мой.
— Да. Может быть, я просто отступлю в сторону. Оставлю это дело.
Ригель немного подумал.
— Мне так не кажется. Когда вы повернули на юг и отправились в Женеву, мне показалось, что вы решили выйти из игры. Но нет: вы такой же охотник, как и я. Это у вас в крови, не так ли? Вы не можете повернуть обратно. У вас есть цель, которую вы преследуете, и это смысл вашего существования. Без таких мишеней, как я и Ллойд, вы были бы пропащей душой. Утром вы никуда не уйдете; нет, вы придете за нами и умрете по пути. Вы должны это понимать, но вы скорее готовы умереть в погоне за добычей, нежели отказаться от охоты.
— Вероятно, мы сможем заключить альтернативное соглашение.
Ригель улыбнулся.
— Ага, теперь мы подходим к причине вашего звонка. Значит, дело не только в светской болтовне. Слушаю вас с интересом, мистер Джентри.
— Вы потеряете контракт. Через семь часов, когда я по-прежнему буду жив, Абубакир отдаст сделку по природному газу вашему конкуренту и раскроет всю информацию о «Лоран Групп», которую он имеет против вас. Вам этого не избежать. Но если вы отпустите девочек вместе с матерью, если вы доставите их в безопасное место, то завтра утром, когда я появлюсь после дедлайна, я убью Ллойда, — сделаю за вас вашу работу, — но пощажу вас.
— Пощадите меня?
— Даю слово.
— Я всегда представлял вас в образе карикатурного хищника. Ловкий убийца, не более того. Но на самом деле вы умный человек, правда? При других обстоятельствах мы могли бы подружиться.
— Вы заигрываете со мной?
— Не смешите меня, Джентри. Но завтра я посмеюсь от души, когда буду стоять над вашим телом, очередным трофеем для мой витрины.
— Вам бы следовало рассмотреть мое предложение.
— Вы переоцениваете свою переговорную позицию, сэр. Мы получим ваш труп в течение часа.
Последовала небольшая пауза.
— Что ж, можете надеяться на это. Советую хорошо выспаться, мистер Ригель.
— Я еще немного обожду со сном. Я ожидаю добрых вестей от моих помощников в Париже.
—
— Только еще одно, мистер Джентри. Удовлетворите мое профессиональное любопытство. Киев… это были не вы, правда?
На линии наступила мертвая тишина, и Ригель зябко передернул плечами от холодного ветра, внезапно налетевшего с побережья, в четырех километрах к северу.
Наблюдателю было скучно, но он привык к скуке. Он провел двенадцать часов на углу одного и того же перекрестка и выпил эспрессо в трех разных кафе: первые два раза за уличными столиками ярким утром и серым холодным днем, а в третий раз — внутри, за столиком у окна, когда последнее дневное тепло исчезало с мостовых и тротуаров.
В девять вечера он переместился в свой автомобиль, маленький «Ситроен», стоявший у паркомата, который он регулярно подкармливал мелочью, словно голодного домашнего любимца.
Но наблюдатель был профессионалом, и скука не влияла на его внимательность. Он оставил двигатель включенным ради тепла, но не включил радио; его слух при слежке часто оказывался не менее важным, чем зрение. Работающее радио притупило бы остроту его чувств, необходимую для того, чтобы распознать незнакомого человека в проходившей мимо многотысячной толпе.
Он не имел понятия о масштабе операции, но знал свою роль. Эта роль заключалась в статичном наблюдении. В отличие от других агентов из его подразделения, он не был приставлен к месту, где мог находиться известный сообщник преследуемого. Его задачей было общее наблюдение в одном из узловых пунктов с большой пешеходной проходимостью. У него была фотография нужного человека, и он провел целый день, стараясь сопоставить старый маленький снимок с живой, дышащей и движущейся целью, обученной методам противодействия слежке, и, без сомнения, пытавшейся затеряться в толпе прохожих.
Но наблюдатель сохранял оптимизм, иначе его работа потеряла бы смысл. Он знал, что любое сомнение в своих способностях лишит его той сосредоточенности, которую он должен был сохранять в своей маленькой миссии.
Наблюдатель не был убийцей. Когда-то давно он служил полицейским в Ницце, потом какое-то время работал во французской контрразведке как агент внешнего наблюдения, следя за русскими или другими шпионами в составе мобильных групп уличных наблюдателей, принадлежавших к низшему звену разведывательной структуры. Недавно он пробовал себя в роли частного сыщика в Леоне, но теперь в основном исполнял поручения Ригеля в Париже. В континентальной Европе всегда существовала необходимость кого-то выслеживать, и этот наблюдатель обычно работал в команде. Хотя он был старше большинства остальных наблюдателей, у него не было лидерских качеств. Когда он был трезв, то работал лучше других, но время от времени он напивался, поэтому на него нельзя было полагаться в долгосрочной перспективе. Впрочем, сегодня он оставался трезвым, как стеклышко.
Наблюдатель в тысячный раз посмотрел на фотографию, которую он держал в руке. Для него не имело значения, что сделало это лицо или какая участь его ожидает после того, как его заметят.
Лицо было не человеком, а просто объектом.
Лицо не было живым; оно не дышало, не думало, не чувствовало, не страдало и не любило.
Лицо было просто объектом, а не человеком.
Распознание объекта в полевых условиях приносило премию от Ригеля. Оно не вызывало у наблюдателя ни малейшего чувства вины или раскаяния.
В половине второго ночи наблюдатель помочился в пластиковую бутылку, не уронив ни капли и ничуть не стесняясь своего поступка в окружении красивых людей, беспечно проходивших в нескольких футах от него по бульвару Сен-Жермен. Он плотно завинтил крышку, бросил теплую бутылку на пол и поднял голову как раз в тот момент, когда в неверном свете уличного фонаря появился мужчина. Он двигался вместе с группой прохожих, но наблюдатель почему-то сразу выделил его среди остальных. Он был моложе других, не имел пары, как большинство из них, а его костюм выглядел несообразно по сравнению с их менее официальными нарядами. Человек в «Ситроене» заметил мужчину, когда тот находился примерно в двадцати пяти метрах от него. Когда он подошел ближе, его очки, гладко выбритая голова и общие черты лица вошли в фокус.
Наблюдатель не пошевелился, лишь мельком взглянул на мятую и влажную фотографию, по-прежнему сжатую в руке, и перевел взгляд на фигуру, приближавшуюся в ночном тумане.
Возможно. На пятнадцати метрах наблюдатель прищурился; ему показалось, что он различил легкую хромоту. Да, этот человек берег правую ногу. Говоривший по-французски англичанин, регулярно выходивший на связь в течение всего дня, сообщил ему, что объект слежки мог быть ранен в бедро.
Да. Когда объект максимально приблизился к «Ситроену», оставаясь примерно в пяти метрах от автомобиля, наблюдатель заметил два характерных признака, закрепившие его уверенность в том, что его двенадцатичасовое бдение окупилось с лихвой. Лицо мужчины слегка искажалось от боли каждый раз, когда он наступал на правую ногу.
Это, и еще его глаза. Хорошо обученный наблюдатель заметил бегающий взгляд молодого человека, когда тот проходил мимо. Хотя он изображал богатого бездельника, слонявшегося по бульвару без какой-либо видимой цели, его глаза находились в постоянном движении. Этот человек выслеживал наблюдателей. Как только агент в «Ситроене» убедился в этом, он прекратил наблюдение и опустил голову, пока объект не прошел мимо. С сильно бьющимся сердцем он выждал несколько секунд, прежде чем быстро заглянуть в зеркало заднего вида, не поворачивая голову и не поднимая плечи. Человек в костюме уходил на восток по бульвару Сен-Жермен.
Наблюдатель поставил автомобиль на первую передачу и нажал единственную кнопку в своем наушнике. Когда гудок подсказал, что вызов принят, он услышал:
— Это Техник. Докладывайте.
Наблюдатель был хорошо подготовлен, но все-таки не смог скрыть нотки волнения в своем голосе. Это было то, ради чего он жил, и он ценил это даже больше, чем деньги за хорошо выполненную работу.
— Техник, это Шестьдесят третий, — сказал он. — Я засек его. Он движется на восток, идет пешком.
Ему не требовалось ничего добавлять. Техник знал его точное расположение по координатам GPS.
Такие моменты наполняли наблюдателя кипучей энергией и удерживали его от пьянства достаточно, чтобы довести дело до конца. Теперь он хорошо поработал, поэтому вернется домой и отпразднует это щедрым возлиянием. И праздновать он будет так же, как работал.
Один.
Звонок наблюдателя передавался по общей сети, и это означало, что все пять ударных групп, находившихся в Париже, услышали новость одновременно. Это было ошибкой со стороны Техника, так как гарантировало разногласия между конкурентами, отсутствие резервных групп и прикрытия на отходных маршрутах. Но молодой англичанин не мог совладать с собой; они провели полдня в бесплодных поисках цели, и мысль о том, что Джентри вообще окажется в Париже, была всего лишь предположением. Поэтому, когда его наконец обнаружили, Техник просто направил всех вооруженных людей в его направлении.
Техник ни за что не признался бы в этом Корту или Ригелю, но после исчезновения Джентри в Женеве он боролся с нараставшей паникой. Он управлял разными миссиями: подпольными операциями, организованными убийствами, он заведовал логистикой, координацией и связью с многочисленными агентами, но еще никогда его собственная жизнь не подвергалась опасности. Его начальство впервые целенаправленно разработало сценарий, при котором загнанный человек, профессиональный убийца, отлично знал, где находится центр управления операцией, и как он может туда попасть. Плохому парню выписали личное приглашение на свидание с Техником, и это было непростительной глупостью. Тем не менее, длинноволосый юноша, окруженный сетью высокотехнологичных устройств, был вынужден признать, что это возымело действие на его сосредоточенность и внимание к ситуации.
У Техника появилась личная заинтересованность в том, чтобы замочить этого сукиного сына прежде, чем тот доберется до замка, и поэтому он передал всем группам текущие координаты объекта, как только получил подтверждение.
Ллойд появился за его спиной неожиданно, когда Техник признавался сам себе, что совершил необдуманный ход. Внезапное появление начальника заставило его вздрогнуть. Вся эта операция изрядно расшатала его нервы.
— Ригель слышал новости по рации! Мы нашли его?
— Наблюдатель на бульваре Сен-Жермен, первоклассный ветеран, засек его в узловой точке. Сказать по правде, это редкостная удача. Судя по списку его известных контактов, нельзя сказать, куда он направляется.
— Мы же не собираемся потерять его, верно?
— Я направил туда еще двух наблюдателей. Больше не мог. Серый Человек сразу распознает любого, кто не работает на высшем уровне.
— Ясно. Какую ударную группу ты послал за ним?
Техник съежился в ожидании худшего. Безусловно, Ллойд придет в бешенство, когда узнает, что все уже в пути. Но прежде, чем он успел ответить, Ллойд сказал:
— К дьяволу все это. Все должно закончиться сейчас. Натрави всех парней с пушками на этого мерзавца. Кому какое дело, если полетят кровавые ошметки? Мы должны взять его за задницу в Париже.
Техник облегченно выдохнул, — так глубоко, что смог лишь прошептать:
— Есть, сэр.
Группы из Казахстана и Ботсваны находились ближе всего. Они прибежали с разных концов Латинского квартала, прижимая руки к бокам, чтобы их куртки не распахивались, демонстрируя оружие во время бега. Их взгляды были сосредоточены на очередном препятствии перед собой, и они чутко прислушивались к последним указаниям в наушниках. Техник передал им последние известные координаты мишени. Теперь объект находился вне поля зрения наблюдателя, который его засек, но другие соглядатаи приближались к цели, и сведения от них передавались по открытому каналу.
Пятеро бойцов из Ботсваны носили полуавтоматические пистолеты калибра.32. Пули обладали относительно слабой ударной силой, но команда компенсировала недостаток огневой мощи своей тактикой. Эти люди были обучены выполнять комбинацию из трех выстрелов под названием «мозамбикский профиль»: два быстрых выстрела в грудную клетку и последний прямо в лоб. Этот термин вместе с соответствующей тактикой появился в Мозамбике, когда родезийским солдатам с их мелкокалиберным оружием было трудно валить африканцев выстрелами в корпус, и они добавили контрольный выстрел в голову.
Четверо казахов носили под зимними куртками маленькие автоматические пистолеты «Ингрэм» со складными прикладами. Их пробежка привлекла внимание полисмена, который окликнул их, когда они перебегали улицу. Он принял их за иностранцев, замышлявших недоброе, и энергичными жестами приказал им остановиться, но потерпел неудачу.
Один член каждой ударной группы имел при себе цифровую видеокамеру, подключенную по Bluetooth к мобильному телефону. Так они могли представить командному центру доказательство, что именно они осуществили ликвидацию объекта, и следовательно, имеют право на получение главного приза.
В конце концов, это все еще было соревнование.
Каждая из групп знала, что другая приближается к объекту с противоположной стороны; это подгоняло их так же, как и необходимость добраться до цели прежде, чем она исчезнет. Это было нечто большее, чем охота: настоящее соперничество, и для обеих команд профессиональная гордость была не менее важна, чем деньги.
— Всем боевым группам, это Техник. У нас два наблюдателя в трех кварталах к востоку от последнего места, где появился объект. Он мог зайти в отель или уличное кафе, повернуть на юг в Латинский квартал или на север к Пон-Нёф, чтобы пересечь реку.
Обе команды замедлили ход и обсудили между собой последнюю информацию от Техника. Потом ботсванцы побежали на восток от Сен-Жермен, а казахи — на запад оттуда. Они распределились для проверки обеих сторон улиц; каждая маленькая группа охотников заглядывала в дверные проемы, переулки, отели и кафе на своем пути.
Сунг Пак Ким пробежал по крышам и заметно опередил то место, где в последний раз видели его добычу. Его наушник снова заработал. По характерным гудкам кореец понимал, что канал связи зашифрован для других ударных групп и наблюдателей. Он был единственным абонентом.
— Техник — Банши-1, как слышите?
— Слышу громко и ясно.
— Спуститесь на уровень улицы, и я направлю вас к нему. Он распознает присутствие других ударных групп и наблюдателей и постарается убраться оттуда. Они принудят его к бегству, но он не ожидает столкновения с убийцей-одиночкой. Я выведу вас на позицию, где вы сможете остановить его.
— Ясно.
Ким переступил через карниз крыши шестиэтажного жилого дома, нашел опору на подоконнике, одним гибким движением скользнул вниз, потянулся к водосточной трубе и обвил ее ногами. Труба была плохо прикреплена к стене, поэтому он воспользовался ею как переходом на пожарную лестницу, спустился по ней и спрыгнул на землю. Весь процесс занял менее одной минуты.
— Банши-1 на улице, Техник. Ведите меня к объекту.
— Две группы опережают вас, Банши. Мы думаем, что он повернул на улицу Бучи и смешался с толпой ради безопасности. Выдвигайтесь на два квартала в северном направлении и займите позицию для перехвата, если они не заметят его.
— Ясно, — сказал Ким, хотя и не собирался следовать этим указаниям. Кореец полагал, что он может читать мысли Серого Человека. За Кимом охотились много раз, и по своему опыту он чувствовал, что может предугадать каждое движение загнанного человека. Если бы группы иностранных агентов преследовали его в центральном районе Парижа субботней ночью, Ким бы заметил это, — как и Серый Человек. Если бы десятки наблюдателей были размещены на его пути, то Ким бы заметил это, — как и Серый Человек. Возможно, ему не удалось бы определить каждого противника, но Техник бросил на выполнение операции такие человеческие ресурсы, что Серый Человек должен был понять: против него развернута полномасштабная операция по уничтожению. Все тормоза были отпущены, все обычные правила ведения боя и задержания забыты. В толпе для него не будет безопасно. Убийцы, замеченные Серым Человеком, собирались прикончить его при первой возможности, так что яркие огни и прохожие были скорее помехой, чем прикрытием для загнанного человека.
Да, Ким ощущал чувства и намерения Серого Человека, и позволил им, а не указаниям Техника, стать его проводником. Слияние разумов между Кимом и Серым Человеком направляло корейского убийцу в мглистой ночи, на три квартала к востоку, в темный переулок, за полквартала от шума, огней и ночных гуляний. Он знал, что Сена находится в ста метрах к северу. Это означало, что если Серый Человек обнаружит плотную слежку, он должен будет повернуть на юг, чтобы раствориться в ночи; поворот на север не даст ему ничего, кроме моста через реку — очередной узловой точки наблюдения, которых он должен был избегать любой ценой.
Сунг Пак Ким нашел самое темное место в маленьком переулке, в двадцати пяти метрах к северу от бульвара Сен-Жермен и в двадцати метрах к югу от улицы Бучи. Он за считаные секунды мог выдвинуться в любую сторону, если наблюдатели засекут объект где-то поблизости. Но у Кима было ощущение, что этот маленький переулок будет местом последней схватки с его противником. Совсем недалеко от его темного укрытия находились рестораны и ночные клубы, наполненные клиентами. Где-то рядом были и его конкуренты из ударных групп. Он не хотел привлекать внимание к скорой встрече, пользуясь огнестрельным оружием, поэтому оставил MP7 в рюкзаке за плечами. Вместо этого он извлек складной нож из переднего кармана, раскрыл матово-черное лезвие и прижался к стене, ожидая свою добычу.
Корт Джентри чувствовал, как его черный костюм намокает от пота, струившегося по спине, когда он шел на восток по улице Бучи. В правой руке он держал зонтик, болтавшийся с каждым шагом; он боролся с желанием пользоваться зонтиком, как тростью, так как ступни жгло огнем от порезов, полученных позавчера в Будапеште.
Но не ходьба заставляла его потеть, а то, что он видел перед собой. В тридцати метрах впереди он заметил молодую пару, обнимавшуюся на скамейке. Они делали вид, что нежно беседуют друг с другом, но при этом активно следили за проходившими мимо мужчинами. Корт нашел лысого мужчину примерно своего возраста и держался за ним, следя за тем, привлечет ли этот человек необычное внимание у наблюдателей. Это означало бы, что его опознали и сообщили об этом другим агентам, ведущим слежку поблизости.
Молодые «любовники» на несколько секунд сосредоточились на лысом мужчине; потом один что-то сказал другому, и они продолжили наблюдение, убедившись в том, что он не является объектом их слежки. Корт сразу же понял, что он скомпрометирован. До сих пор он заметил по меньшей мере десять наблюдателей и был относительно уверен, что ему удалось избежать их внимания, но, должно быть, он кого-то пропустил, — какого-нибудь агента, неподвижно сидевшего в автомобиле с тонированными стеклами, — и тот сообщил о внешности и направлении движения Джентри всем городским охотникам и наблюдателям.
Корт рискнул быстро оглянуться через плечо. Трое темнокожих мужчин быстро шли по улице в двадцати метрах за ним, заглядывая в витрины магазинов. Еще двое следовали за ними по другой стороне улицы. Эти парни были частью одной группы и осматривали северную сторону улицы, глядя на столики, выставленные перед кафе.
Проклятье. Корт свернул в маленький темный переулок, ведущий к бульвару Сен-Жермен. Он понимал, что наблюдателей будет не много на левом берегу Сены только до тех пор, пока они не поймут, что он обнаружил слежку за собой.
Корт шел в темноте, глядя на световое пятно впереди и невольно постукивая концом длинного зонтика по мокрой булыжной мостовой. Звук эхом отдавался в узком проходе среди нависавших домов.
Корту нужно было поймать такси, чтобы вернуться на вокзал Сен-Лазар, забрать свой «Мерседес» и выехать в Байё. Эта остановка в Париже, как и остановка в Будапеште вместе с визитом в Гуарду вчера ночью, оказалась почти бесполезной. По крайней мере, на этот раз ему удалось уйти невредимым, а это уже кое-что, хотя ему действительно понадобится помощь, прежде чем…
В самом темном месте переулка мелькнуло какое-то движение, и слева от него внезапно появилась мужская фигура. Прежде, чем включились его отработанные рефлексы, Корт увидел руку с ножом, выброшенную из низкого замаха. Джентри выбросил правую руку, чтобы блокировать удар, но не успел.
Раньше он всегда успевал.
Корт Джентри почувствовал, как нож вонзился ему в живот и взрезал мягкую плоть чуть выше левой тазобедренной кости.
В два часа ночи луч света проник в темную спальню на втором этаже. Сэр Дональд лежал без сна. Остальные члены семьи переместились в его комнату, чтобы за всеми мог наблюдать один охранник. Клэр беспокойно ворочалась слева от своего деда, Кэти безмятежно похрапывала справа. Элиза была так накачана успокоительными, что было трудно понять, спит ли она или потеряла сознание. Она распростерлась на тахте в другом конце комнаты.
Дональд увидел силуэт шотландского охранника по фамилии Макспадден. Если тому приказали тайно помучить пленника, Фицрой сомневался, что выдержит.
Макспадден подошел к кровати, не обращая внимания на спящих девочек, и шепотом обратился к Фицрою:
— Я предлагаю сделку, старик. Вот телефон. Я забрал его из рюкзака одного из белорусов. Сейчас они все выдвинулись на боевые позиции; я единственный, кто остался на этаже.
— Отвали, — сказал Фицрой. — Я пытаюсь уснуть.
— Если вы умрете, у вас будет для этого уйма времени.
— Думаешь, я не почую ловушку? К чему такому подлецу, как ты, совать мне проклятый телефон?
— Потому что… потому что я хочу получить… какое-то снисхождение, когда все закончится.
Фицрой повернул свою массивную голову на подушке и вгляделся в человека, стоявшего над ним.
— Какое снисхождение?
— Серый Человек… Я слышал, что он сделал в Киеве. Если это правда, и если он провел хотя бы половину операций, о которых все говорят… если он убрал команды в Праге, Будапеште и Швейцарии… Черт, он может проникнуть сюда. Если это произойдет, я бросаю пушку и даю стрекача. Я не буду сражаться с этим хладнокровным ублюдком. У меня есть пара вещей, ради которых стоит жить, понимаете? Да, если он объявится здесь, а я убегу, мне совсем не хочется, чтобы Дональд Фицрой или его безумный цепной пес открыли охоту на меня. Понимаете?
Шотландец протянул телефон Фицрою, и тот взял его.
— Честно? — спросил Фицрой.
— Возможно, завтра утром вы будете мертвее мертвого, сэр Дональд. Я не собираюсь слишком сильно высовываться. Но если вы останетесь живы, то помните, что Юэн Макспадден помог вам.
— Я так и сделаю, Юэн.
— Позвоните вашему псу и скажите, что если он доберется сюда… я парень в зеленой рубашке и черных штанах. Мой пистолет будет валяться на полу; он может не беспокоиться об этом.
— Ты хороший паренек, Макспадден.
Шотландец отступил в темноту. Луч света снова появился, потом сузился и погас, когда он закрыл за собой дверь.
Нож еще глубже вонзился в живот Джентри. Боль была душераздирающей; от нее подгибались колени, расслаблялся желудок. Произошло что-то непонятное для Джентри; когда он посмотрел вниз, то увидел, что каким-то образом зацепил запястье нападавшего изогнутой ручкой зонтика. Джентри резко дернул вниз металлическую штангу зонтика. Ему не хватило сил вытащить нож из тела, но, по крайней мере, клинок вошел внутрь не более чем на пять сантиметров. Больно, мучительно больно, но гораздо лучше, чем если бы нож вошел по рукоятку, или хуже того, взрезал бы ему живот, как выпотрошенной рыбе.
Корт изо всех сил налег на зонтик правой рукой, а левой замахнулся на нападавшего. Удар в грудь получился слабым, поскольку у него почти не осталось сил после рывка правой рукой и из-за ножа, торчавшего в животе. Убийца нанес ответный удар и попытался боднуть головой, но Корт вовремя уклонился.
Корт потянулся к поясному ремню левой рукой, неловко ухватился за рукоять «Глока», но все-таки вытащил пистолет из-за пояса. В следующий момент убийца выбил оружие у него из пальцев, и пистолет с лязгом откатился в сторону по мостовой.
Они сражались свободными руками. Нападавший отбил попытку воткнуть пальцы ему в глаз, а Джентри блокировал удар открытой ладонью по кадыку, который бы несомненно убил его. Но лезвие из закаленной стали все еще оставалось у него в животе.
Нападавший оставил попытки воткнуть нож глубже или вспороть живот движением вверх; ручка зонтика на запястье мешала ему это сделать. Вместо этого клинок пошел вниз, достиг тазобедренной кости и вонзился в нее.
Джентри едва удержался от крика. Он почти обезумел от боли, но знал, что другие убийцы находятся совсем рядом. Любой шанс на выживание в схватке с человеком, который напал на него, моментально исчезнет, если они услышат его крики.
Корт изменил тактику. Он оттолкнулся ногами и налетел грудью на более низкого противника, который, как он теперь ясно видел, был азиатом. Он прижал нападавшего к стене, из-за чего нож вонзился чуть глубже.
Корт сопроводил толчок ударом головой; их лбы столкнулись с треском, прозвучавшим немного громче, чем предыдущие звуки схватки в переулке. Зонтик по-прежнему удерживал правую руку азиата внизу. Корт снова толкнул всей массой тела, и азиат попятился через переулок, врезавшись спиной в другую стену. Поскольку он не выпустил нож, Корт вынужденно двигался вместе с ним. Здесь освещение было получше, и несмотря на боль, замутнившую разум, Корт увидел лямки рюкзака и понял, что его противник старается достать что-то из-за спины свободной рукой.
Корт ухватил запястье корейца своей свободной рукой и вдавил его в кирпичную стену.
— Что в мешке? — прохрипел он, кривясь от боли и напряжения. — Что в мешке?
Освещения хватало для визуального контакта, и их взгляды встретились в неумолимой схватке, хотя веки подрагивали от прилагаемых усилий. Один толкал вперед, другой назад.
— Что в мешке?
Джентри дернул зонтиком вбок, ненадолго выбив азиата из равновесия, и воспользовался моментом, чтобы потянуться к рюкзаку, прижатому к стене. Для этого ему потребовалось напрячь мышцы брюшного пресса, и он хрипло застонал от боли.
Азиат повернул нож. Глубокая рана раскрылась, и Джентри почувствовал, как кровь свободно потекла через пах по внутренней поверхности бедер.
— Ах-хх! — это было тише, чем крик, но эхом отдалось от стен переулка. Корт ухватился за рюкзак и положил руку на застежку. Ким отбил руку в сторону боковым ударом головы. Очередной удар лбом от Корта ошеломил убийцу, так что Корту удалось быстро вскрыть рюкзак и запустить туда левую руку.
— Что там? Что там? — спрашивал он, пока слезы боли струились по его лицу. Слезы смешивались со слюной, вылетавшей из его рта в лицо нападавшего вместе с бессвязными словами.
— Вот чего ты хочешь? Ты этого хочешь, а?
Корт наполовину вытащил из рюкзака черный полуавтоматический пистолет и увидел страх, зародившийся в глазах противника. Ким потянулся назад и обхватил рукой широкий цилиндр глушителя, а потом сильнее надавил на рукоятку ножа. Корт попытался попятиться, но не смог, и лезвие еще на миллиметр продвинулось у него в животе.
Корт сунул палец в спусковую скобу и выстрелил из MP7. Ким оставил переключатель режимов огня в положении полуавтоматической стрельбы, как поступил бы и сам Джентри. Ствол был направлен в кирпичную стену за спиной Кима, поэтому пули взорвали кладку, и вокруг них заклубилась каменная пыль. Джентри нажимал на спусковой крючок так быстро, как только мог. Каждый выстрел вызывал отдачу, отчего его тело дергалось, и нож все глубже вонзался в плоть и кость. Ким вскрикнул от боли и выпустил глушитель, почти добела раскалившийся от стрельбы. Он обхватил обожженной рукой запястье другой руки, державшей нож и попытался одним мощным толчком вогнать клинок в позвоночник Серого Человека.
Кровь американца струилась по его опаленным пальцам.
Джентри одним быстрым движением выхватил опустевший «Хёклер энд Кох» из рюкзака и врезал горячим стволом по лицу Кима, сломав ему нос.
Оба упали на мостовую, наконец оторвавшись друг от друга. Ким лежал на спине, головой к изрешеченной пулями стене. Из его носа хлестала кровь, согнутая в локте обожженная рука замерла на животе. Его грудь тяжело вздымалась от потраченных усилий. Джентри лежал на боку посередине переулка и тоже тяжело дышал; рукоятка черного ножа непристойно торчала из его живота.
Корт попытался вытащить нож и вскрикнул от боли. Ким, обессиленный и оглушенный после сотрясения, поднялся на колени и лихорадочно пополз по холодному булыжнику, приближаясь к противнику.
Когда осталось полтора метра, он подпрыгнул в отчаянном стремлении ухватиться за нож, прежде чем Серый Человек вытащит его из живота.
За мгновение до того, как он приземлился на свою жертву, черный клинок вышел из туловища на всю длину, влажный от крови. Корт наискось рубанул ножом снизу вверх возвратным движением по незащищенному горлу азиата, когда тот падал на него. Брызнула артериальная кровь.
Сунг Пак Ким задергался и умер через несколько секунд, навалившись нижней частью туловища на тело Серого Человека.
Джентри уронил нож на мостовую и спихнул с себя все еще дергавшиеся ноги мертвеца. Одной рукой он развязал галстук и скатал его в клубок. Сделал пару глубоких вдохов, чтобы успокоить дыхание, и прижал клубок к отверстию в животе. Кровь потекла по его белой рубашке и закапала на булыжник.
— Господи! — воскликнул он, кривя лицо, покрытое слезами, слюной и соплями. Он ощутил приступ тошноты от острой щемящей боли, но подавил его и сосредоточился на деле.
Обычно Корт старался не оставлять следов своей ДНК, но сейчас ему было не до этого. Для полной уборки здесь была необходима ванна отбеливателя, команда очистки из пяти человек и полдня работ.
Давление скомканного галстука притупило боль, когда он напряг мышцы живота; без этого ему не удалось бы встать на ноги. Но он встал, пошатываясь, уперся рукой в стену и зашаркал вперед. Он слышал голоса позади. Прохожие на улице наверняка слышали шум схватки и звуки выстрелов. Полиция и убийцы будут здесь через считаные секунды. Он свернул за угол, в торговый пассаж. Магазины были закрыты на ночь, а торговля на вынос из ларьков прекратилась.
Корт шел пригнувшись, с побелевшим от напряжения лицом. Он двигался на север, в холодную ночь, а кровь ручейком струилась у него по ноге и капала на мостовую.
Через тридцать секунд один из ботсванцев протолкался через взволнованную толпу и обнаружил тело корейца в темном переулке. Место схватки в свете его фонарика напоминало сцену бойни из фильма ужасов. Он сразу же связался с Техником.
— Здесь мертвец азиатского происхождения. Почти обезглавлен.
Ллойд и Ригель стояли за спиной Техника, когда в микрофоне раздался голос африканского убийцы, говорившего по-английски с характерным акцентом.
Мистер Феликс вошел в комнату, отступил в тень и напряженно наблюдал за происходящим.
Техник щелкнул переключателем на электронной панели перед ним.
— Банши-1, вы меня слышите? Банши-1, как слышите?
Из микрофона донесся шуршащий звук. Ллойд и Ригель с надеждой смотрели на него.
— Сейчас он не может подойти к телефону, и не трудитесь оставлять сообщение, — насмешливо произнес африканец. Судя по всему, он снял радиомикрофон с мертвого корейца и теперь говорил за него.
— Пожалуй, этот кореец был лучшим из наших агентов, — сказал Ригель. — Его руководство придет в бешенство, когда узнает о его гибели.
— Ну их к дьяволу, — отрезал Ллойд. — Им следовало послать человека, способного выполнить задачу. Когда они дали нам только одного оперативника, я понял, что не так уж они и хотят нам помогать.
— Вы идиот, Ллойд. Вы хотя бы имеете представление, что совершил этот убийца за свою карьеру?
— Конечно, имею. Он оставил грязное пятно в парижском переулке. На все остальное мне глубоко наплевать.
В микрофоне снова прорезался голос охотника из Ботсваны:
— Здесь есть кровавый след, ведущий на север. Мы пойдем по следу и найдем его.
— Вот видите, — сказал Ригель. — Банши-1 все-таки послужил нашей цели.
Три минуты спустя последовал вызов от наблюдателя.
— Тридцать четвертый — Технику, прием.
— Докладывайте, Тридцать четвертый.
— Я на четвертом этаже, у окна дома на площади Сен-Мишель. Отслеживаю объект в видеокамеру. Могу направить видеосигнал для подтверждения.
Понадобилось еще десять секунд, чтобы установить видеосвязь. Когда плазменный экран на стене контрольного центра заработал, на нем ярко засияли огни Парижа, освещавшие силуэт Нотр-Дама. Сена была похожа на серебристую ленту, пересекавшую город. Казалось, что камера не направлена на какой-то конкретный объект.
— Где он? — рявкнул Ригель, превратившийся в охотника, который лихорадочно выискивал добычу. — Тридцать четвертый, сфокусируйтесь на объекте!
—
Масштаб изображения изменился и сосредоточился на мосту Пон-Нёф, тянувшемуся через реку к собору. Одинокая черная фигура, спотыкаясь, брела вперед, потом остановилась и сгорбилась в середине моста. Человек явно был ранен и уходил от преследования, пытаясь добраться до Ситэ, крошечного острова посреди Сены, где стоит собор Нотр-Дам.
— Посмотрите на него! — торжествующе воскликнул Ллойд. — Он уже труп! Кто у нас поблизости?
Техник ответил прежде, чем Ллойд закончил свой вопрос.
— Казахи в тридцати секундах от него. Вы видите, как они выходят на мост с юга. Ботсванцы наступают им на пятки, а боливийцы находятся к северу от Сены. Шриланкийцы все еще в десяти минутах к западу от моста.
Изображение расширилось так, что можно было видеть дома на набережной Гран-Огюстен, огибавшей левый берег Сены. Несколько мужчин промчались по набережной и повернули на мост. Один из них поскользнулся на мокрой булыжной мостовой и упал, но остальные побежали вверх по мосту.
— Вот оно! — победно возгласил Ригель. — Скажите, чтобы они прикончили его, положили тело в автомобиль и доставили на вертолетную площадку. Там мы заберем его и предъявим мистеру Феликсу.
— Благодарю вас, мистер Ригель, это будет весьма удовлетворительно, — сказал Феликс, стоявший как статуя за группой взволнованных людей перед мониторами.
Камера наблюдателя вернулась к Джентри. Он развернулся и смотрел на казахов, которые теперь находились не более чем в сорока метрах от него. Раненый американец стоял прямо, несмотря на боль. Потом он оглянулся через плечо на другой конец моста.
— Тебе крышка, Корт, — радостно произнес Ллойд. — Ты никуда оттуда не убежишь. Сейчас тебя прихлопнут, как муху.
Но Ригель процедил сквозь зубы:
— Вот дерьмо…
— Что такое? — спросил Ллойд.
—
В этот момент Серый Человек поднялся на бетонный парапет моста. Он посмотрел на ближайшую группу преследователей, до которой оставалось двадцать пять метров.
— Нет! — выкрикнул Ллойд, осознавший причину беспокойства Ригеля. — Нет, нет, нет…
Курт Ригель взял микрофон со стола Техника, нажал кнопку передачи и закричал:
—
Но было слишком поздно. Корт Джентри шагнул с парапета, пролетел десять метров и упал в мерцающую воду, поверхность которой безмолвно взорвалась, приняв вес его тела, а потом его темная фигура исчезла, когда течение снова превратилось в переливчатое зеркало.
Ллойд отвернулся от монитора и потрясенно обхватил голову руками. Потом он повернулся к Феликсу, молча стоявшему позади.
— Вы это видели? Вы видели, как он упал! Он мертв!
— Падение в воду не убивает человека, друг мой. Сожалею, но мне нужно подтверждение для президента.
Ллойд повернулся спиной к Технику и завопил так громко, что его должны были услышать во всем замке.
— Черт побери! Скажи им, чтобы тащили свои задницы в воду! Нам нужен труп!
Изображение на плазменном экране показывало, как казахи вышли на тот отрезок моста, где не более пяти секунд назад находилась их добыча. Все они перегнулись через парапет. Потом двое из них прыгнули в темную, холодную воду, а трое побежали обратно на левый берег.
Ригель повернулся к Технику:
— Он тяжело ранен, и падение ему не поможет. Направьте ботсванцев на набережную; пусть боливийцы и шриланкийцы сделают то же самое с другой стороны. Путь добудут моторную лодку на тот случай, если тело не вынесет на берег в скорейшем времени. Велите всем обыскать оба берега. Направьте всех наблюдателей вниз по течению, чтобы они нашли его, когда он всплывет. Нам нужно как можно быстрее получить его тело!
В половине третьего пошел мягкий снег. Деревья в саду Тино Росси на левом берегу Сены в пятистах метрах к восток-юго-востоку от собора Нотр-Дам, чуть слышно поскрипывали безлиственными ветвями в темноте. Там, между деревом и стеной, на спине лежал человек с полусогнутыми ногами и раскинутыми руками. Любой, кто подошел бы к насквозь мокрому телу, догадался бы, что оно побывало в реке. Возможно, собрав последние силы, он прополз на руках от края воды, пока не уткнулся в мягкую, влажную траву; возможно, он даже попытался встать, но потом руки и ноги полностью отказали ему, и тело рухнуло на землю.
Тело не двигалось и не издавало ни звука, пока не послышался тихий электронный писк, приглушенный мокрой одеждой.
Тело шевельнулось не сразу. Сначала дернулось плечо, и голова слегка повернулась в сторону, словно оценивая незнакомую обстановку. После очередного звонка рука медленно полезла в карман, достала пластиковый футляр и зашарила по нему пальцами. Футляр раскрылся, и спутниковый телефон упал в траву. Глаза человека продолжали смотреть в небо.
Спрыгнув с моста, Джентри сильно ударился о воду. Холод отобрал последние следы дыхания, остававшиеся в легких после удара. Он погрузился глубоко в воду. Когда он всплыл на поверхность, течение уже несло его под Пон-Нёф и дальше на запад. Около минуты он барахтался в воде, глотая ее пополам с воздухом, пока не заметил маленькую баржу с домом на ней, плывущую к нему вверх по течению. Несмотря на слабость, близкую к потере сознания, Корт уцепился рукой за нижнюю перекладину трапа, свисавшего с борта маленького судна, когда оно проплывало рядом с ним. Он цеплялся одной рукой и низко держал голову в пенистом кильватерном следе, пока баржа увлекала его под мостом, с которого он только что упал. Он слышал крики людей в воде, нырявших в надежде обнаружить тело или освещавших фонариками опоры моста.
Через десять минут Корту больше не угрожало немедленное обнаружение. Собрав последние силы, он попытался забраться на трап, чтобы подняться на борт судна, но не смог. Ослабевшие ноги, боль в животе, мокрые туфли и леденящий холод, — все это работало против него, и он упал обратно в воду. Он потянулся к барже, но его пальцы не зацепились ни за что, кроме воды, пока черное суденышко продолжало плыть вверх по течению.
К счастью для Джентри, он находился недалеко берега. Он смог выбраться из воды на мостовую, поднялся на ноги, но снова упал в сырую траву рядом с деревом в саду Тино Росси.
Здесь он двадцать минут пролежал с открытыми глазами, но расфокусированным взглядом под тихим дождем со снегом.
Телефон снова зазвонил, и он поднял аппарат, продолжая глядеть на невероятно низкие кучевые облака, подсвеченные городскими огнями.
Его голос был слабым и как будто отделенным от тела.
— Да?
— Добрый вечер. Это Клэр Фицрой. Пожалуйста, мистер Джим, можно мне поговорить с вами?
Джентри заморгал. Его глаза вдруг наполнились слезами вместо дождевых капель. Он, как только мог, постарался совладать со своим голосом и скрыть свою боль, изнурение, отчаяние, опустошенность и ощущение полного провала.
— Тебе давно пора спать.
— Да, сэр. Но дедушка Дональд сказал, что я могу позвонить вам.
— Ты еще помнишь меня?
— О да, сэр! Я помню, как вы отвозили нас в школу. Вы спали на маленькой койке в коридоре, но мама говорила, что вы на самом деле не спали, а присматривали за нами. Вы пили кофе, и вам нравилось, как мама готовит яйца.
— Правильно. С сыром.
Тазобедренная кость Джентри была поцарапана, стенка брюшной полости проткнута. Он не думал, что нож вошел достаточно глубоко, чтобы проникнуть во внутренности, но жгучая боль в центре его существа была неописуемой. Он полагал, что раны все еще кровоточат. Прошло около часа с тех пор, как он упал в реку, и он до сих пор никак не пытался остановить кровь.
Сирены «Скорой помощи» завыли справа от Джентри и унеслись прочь. Он был скрыт за каменной стеной и темнотой.
— Мистер Джим, дедушка Дональд сказал, что вы приедете и спасете нас.
Слезы струились по лицу американца. Он не умер, но чувствовал себя так, как будто находился при смерти. Он знал, что не сможет добраться до Байё, но даже если бы и смог, — что толку, если он истечет кровью перед дверью замка?
— Где твой дедушка?
— Он в спальне. Сейчас он не может ходить. Он сказал, что упал с лестницы, но это неправда. Здешние люди избили его. Он дал мне телефон, велел спрятаться в уборной и позвонить тебе, — она немного помедлила. — Поэтому я говорю шепотом. Ты придешь, да? Пожалуйста, скажи мне, что ты придешь. Если ты не придешь… ты наш единственный шанс, потому что папа улетел в Лондон. Мистер Джим… вы меня слышите?
Типичная уловка Фицроя. Если бы сэр Дональд позвонил сам, то Корт сказал бы ему, что все пропало. Но хитроумный ублюдок знал, что сейчас Джентри находится в отчаянном положении, и кто мог лучше убедить его продолжать борьбу, чем маленькая девочка?
— Я сделаю все, что в моих силах.
— Вы обещаете?
Корт лежал в темноте. Его мокрый костюм скособочился на туловище, холодная грязь давила на шею и бритую голову.
— Я скоро буду, — медленно сказал он.
— Честное слово?
Корт посмотрел на рану у себя на животе и надавил на нее ладонью свободной руки.
— Обещаю, — немного громче ответил он. — А когда я приду, ты тоже должна мне кое-что пообещать.
— Да, сэр?
— Когда ты услышишь громкий шум, я хочу, чтобы ты пошла в свою комнату, залезла под кровать и оставалась там. Можешь сделать это для меня?
— Какой шум? Вы имеете в виду стрельбу?
— Именно стрельбу.
— Хорошо.
— Оставайся там, пока я не приду. Пусть твоя сестра сделает то же самое, ладно?
— Спасибо, Джим. Я знала, что вы придете.
— Клэр, — голос Джентри зазвучал с новой силой. — Мне нужно, чтобы ты тайком передала телефон твоему дедушке. Сделай это сейчас: мне нужно задать ему очень важный вопрос.
— Хорошо, Джим.
— И еще, Клэр. Спасибо, что позвонила. Было очень приятно слышать тебя.
Шестнадцать минут спустя Джентри брел по улице Кардинал-Лемуан. Дождь набирал силу, и вокруг никого не было, что можно было считать удачей для Серого Человека, поскольку он шел, прижимая руки к левой части живота и жестко выбрасывая вперед правую ногу. Примерно через каждые двадцать пять метров он останавливался, прислонялся к стене, к автомобилю или фонарю, сгибался пополам от боли и приходил в себя через несколько секунд, чтобы сделать небольшое количество шагов и снова прислониться к чему-нибудь от изнурения и потери крови.
Он нашел адрес, полученный от Фицроя. Как он и ожидал, дверь была закрыта и заперта на засов, поэтому он нашел темную нишу через несколько дверей, забился туда, уселся на картонке, словно нищий бродяга, и склонил голову. Вдали завывали полицейские сирены. Теперь все копы, убийцы и соглядатаи запрудили берега Сены, стараясь найти его, но их поиски были сосредоточены ниже по течению, и он надеялся, что они будут только мешать друг другу.
Он почти задремал, прижимая кулак к окровавленному животу, когда услышал какой-то шум в доме по адресу, который Фицрой дал ему. Выглянув из ниши, он увидел, как запертая дверь медленно приоткрылась. Он ожидал, что кто-то приедет на автомобиле, но очевидно, кто-то жил и работал на верхнем этаже дома.
На мостовой появилась женщина, едва различимая в свете уличного фонаря в двадцати метрах от него. Корт поднялся на ноги и побрел вперед.
— Allez! — тихо крикнула она. — Скорее!
Хромая, он прошел мимо нее и оказался в длинном коридоре. Хватаясь руками за стены, он сразу увидел, что оставляет за собой кровавые следы. Женщина быстро сунула голову ему под руку и поддержала его. Она была худой и высокой, но сильной. С каждым шагом он все больше отдавался ее власти.
Они вошли через дверь в темную комнату. Прежде, чем она успела включить свет, обремененная его весом, Корт вздрогнул от собачьего лая, раздавшегося совсем близко. Потом залаял другой пес, третий, пока десять собак или еще больше не принялись лаять вокруг него.
Когда включился яркий свет, Корт сразу же понял, что экстренная клиника, куда его направил Фицрой, на самом деле была ветеринарным кабинетом. У него подогнулись колени, и он тяжело привалился к женщине, поддерживавшей его. С мальчишеским кряхтением она выпрямила его и усадила на маленький стул.
— Parlez vous français? — спросила она, глядя на него сверху вниз. Он посмотрел на нее и не очень уместно отметил, что она была довольно хорошенькой.
— Parlez vous anglais? — спросил он.
— Да, немного. Вы англичанин?
— Да, — солгал он, не пытаясь имитировать английский выговор.
— Послушайте, мсье. Я пыталась объяснить мсье Фицрою. Доктора нет в городе, но я позвонила ему, и сейчас он едет сюда. Он будет здесь через несколько часов. Мне жаль, но я не знала, как тяжело вы ранены. Я не смогу вам помочь. Я вызову «Скорую помощь». Вам нужно в больницу.
— Нет. Вы из «Сети» Фицроя. По крайней мере, у вас есть лекарства, кровь и бинты.
— Простите, но не здесь. У доктора Лепэна есть доступ в соседнюю клинику, но у меня нет. Я всего лишь работаю с животными. Вам нужна экстренная помощь.
Она вышла из комнаты и вернулась с толстым шерстяным одеялом, от которого разило кошачьей мочой. Она набросила одеяло на плечи Джентри.
— Как вас зовут? — тихо, почти бессильно спросил Джентри.
— Жюстин.
— Послушайте, Жюстин. Вы ветеринар. Этого достаточно. Мне нужна только кровь, и…
— Я
— Этого почти достаточно. Мы сможем. Пожалуйста, помогите мне.
— Я купаю животных! Я держу здесь собак для доктора! Я не могу вам помочь. Доктор уже в пути, но вы не можете ждать его. Вы совсем бледный. Вам нужна кровь. Жидкости.
— У меня нет времени ждать. Слушайте, я знаю боевую медицину. Я могу рассказать и показать вам все, что будет нужно. Нам понадобится кровь, кое-какие антибиотики и ваши руки. Если слабость и боль одолеют меня, я не смогу сделать то, что надо сделать.
— Боевая медицина? Но здесь не поле боя. Это Париж!
Корт закряхтел.
— Скажите это парню, который сделал это, — он откинул одеяло и отнял руку от ножевой раны. Его кровяное давление понизилось настолько, что кровь больше не вытекала толчками, но сочилась и блестела в резком освещении смотровой комнаты.
— Выглядит очень плохо, — прошептала Жюстин.
— Могло быть гораздо хуже. Лезвие прошло через мышцы, много крови, но все будет в порядке, если мне вольют немного первой положительной. Если сможете помочь, я уеду. Фицрой заплатит за труды вам и вашему врачу.
— Мсье, вы не слушаете меня! Я работаю с собаками!
Он прикрыл глаза и на мгновение погрузился в дремоту, но сказал:
— Представьте, что я собака.
— Как вы можете шутить? Вы истекаете кровью.
— Только потому, что мы спорим друг с другом. Где эта клиника? Мы можем поехать туда и взять все необходимое. Я не могу ехать в больницу. Только так, и никак иначе.
Она глубоко вздохнула, кивнула и завязала каштановые волосы в конский хвост.
— Давайте, я наложу повязку, чтобы вы больше не теряли кровь.
Собачий лай начал стихать.
В маленьком хирургическом кабинете в ветеринарной клинике было грязно. Там не убирались после закрытия в пятницу вечером.
— Извините, мсье. Если бы я знала о вашем приходе…
— Все в порядке.
Корт попытался забраться на металлический стол в центре комнаты, но Жюстин остановила его, взяла бутылку с чистящим спреем и наскоро протерла алюминиевую поверхность, пока ее пациент прислонился к полке с бинтами. Она выбежала за дверь и принесла подушку с дивана в приемной.
— Вам нужно свесить ноги с этой стороны. Этот стол не предназначен для людей.
— Хорошо.
Из последних сил он рванул воротник рубашки, чтобы распахнуть ее. Пуговицы запрыгали по кафельному полу. Жюстин стащила с него промокшие туфли и ножницами разрезала брюки, оставив его в одних трусах.
— Я… у меня мало опыта в лечении людей, — сказала она.
— У вас отлично получается.
Поборов робость, она осмотрела Джентри с головы до ног.
— Что с вами случилось?
— Пару дней назад я был ранен в ногу.
— Из пистолета? — она посмотрела на трехдневную рану в мякоти бедра, потом на окровавленный бок, и быстро натянула резиновые перчатки. —
— А потом я поранил колени и ступни битым стеклом.
— Вижу.
— Потом сломал ребро, когда катился с горы в Швейцарии.
— С горы?
— Да. Потом я потянул запястье, когда освобождался от наручников.
Жюстин промолчала. Ее рот слегка приоткрылся.
— А живот?
— Ножевая рана.
— Где?
— Здесь, в Париже. Думаю, около часа назад. А потом я упал в Сену.
Она покачала головой.
— Не знаю, чем вы зарабатываете себе на жизнь, мсье, да и не хочу знать. Как бы то ни было, вам нужно найти себе другую работу.
Корт слабо рассмеялся, разбудив боль в колотой ране.
— Мои навыки не способствуют честному труду.
— Прошу прощения. Я не понимаю эти слова.
— Не обращайте внимания. Жюстин, мы можем перевязать ножевую рану бинтами, но если мне не вольют немного крови, то я потеряю сознание.
— Клиника рядом, но она закрыта.
— Тогда мы откроем ее, — сказал Корт. — Давайте начинать. Мне нужно быть на ногах меньше чем через час.
Жюстин накладывала компрессионную повязку вокруг талии Корта, чтобы удержать толстый квадрат марли, который она положила на колотую рану.
— На ногах? Вам вообще нельзя двигаться, хотя бы несколько дней! Разве вы не понимаете, как тяжело ранены?
— Это
Она стиснула зубы и широко распахнула глаза.
— Мсье, я не врач, но могу поклясться, что для вас сейчас нет другого места, кроме больницы. Иначе вы умрете через час.
— Со мной все будет в порядке.
Жюстин опустилась на колени, открыла низкий шкафчик и стала доставать оборудование.
— Это невозможно! Если мы сделаем вам переливание, кровь будет вытекать у вас из живота при каждом движении. Вам нужно наложить швы. Но и швы разойдутся, если вы будете двигаться.
Корт задумался. Он посмотрел на наручные часы и увидел, что было уже три часа ночи.
— Я… мне нужно попасть в Байё, в Нормандию.
— Сегодня ночью? Это безумие!
— Это дело жизни и смерти, Жюстин.
— Да.
Корт вытащил из кармана конверт Мориса, набитый деньгами. Деньги намокли, но чудо, что конверт вообще пережил падение в реку, как и ключи от автомобиля. Он протянул Жюстин влажный конверт.
— Сколько там? — спросил он, пока она вынимала деньги.
Она посмотрела на него.
— Очень много.
— Все это ваше, только помогите мне добраться до Байё до восьми утра.
— Как вы собираетесь попасть туда, если не в состоянии вести машину?
— Я могу вести автомобиль, но мне нужна ваша помощь, чтобы штопать и бинтовать меня на ходу. Мы можем организовать переливание по пути.
Она медленно выпрямилась.
— Швы? Прямо в машине? — каждое слово было пронизано недоверием.
Корт кивнул.
— Пока вы будете вести автомобиль?
— Да.
Она пробормотала что-то непонятное по-французски. Корт разобрал слово «собаки» и предположил, что из-за таких моментов она предпочитает иметь дело не с людьми, а с четвероногими пациентами.
Жюстин помогла ему натянуть на плечи влажную рубашку. Она не отрывалась от работы, пока говорила.
— Что такое должно произойти в Байё рано утром в воскресенье, чего вы не можете пропустить?
— Вы поверите, если я скажу, что мне нужно петь в церковном хоре?
Она покачала головой, но не улыбнулась.
— Нет.
— Хорошо. Тогда я расскажу вам.
И он рассказал. Его история изобиловала дырами, через которые мог бы пролететь аэробус, но общий смысл был понятен. Он рассказал ей о похищенных девочках и об отце, который погиб, пытаясь защитить их. Он рассказал о группах иностранных оперативников, которые охотились на него. Уже ощущая, как усталость и шок от потери крови туманят его разум, он рассказал ей о звонке Клэр и снова сказал о маленьких детях, которых он должен защитить.
Ее реакцией на его рассказ об убийцах и убийствах, о смертельной опасности, которой подвергались две маленькие девочки ради спасения репутации бандитского концерна, был нескрываемый ужас. Да, Жюстин работала помощницей уважаемого ветеринара, который иногда приходил по ночам и принимал странных и подозрительных пациентов. Доктор достаточно много рассказал ей о Фицрое и «Сети», и она умела не задавать лишних вопросов, но она не могла и представить, что люди могут быть такими жестокими и черствыми, как в истории этого незнакомца.
— Итак… что вы думаете? — спросил Корт.
— Почему вы доверяете мне?
— Отчаяние. Я был почти мертв на речном берегу сорок пять минут назад. С этого момента вы стали моей единственной надеждой. Если вы предадите меня, то я с таким же успехом мог бы остаться на берегу.
— Как насчет полиции?
— Ллойд сказал, что он убьет заложников, если к дому приблизится кто-то еще, кроме меня. Я знаю подобных людей. Если они угрожают, то выполняют свои угрозы. Мне придется выехать одному, но с вашей помощью. Я оставлю вас в Байё. Мой пункт назначения находится в нескольких километрах от городка. Вы сможете вернуться в Париж первым утренним поездом. Обещаю, что вы будете далеко от любой опасности.
— Как мне вас называть? — спросила она.
— Джим.
— Ну ладно, Джим. Мы поедем при одном условии.
— Что за условие?
— Разрешите дать вам немного обезболивающего, просто ради процедуры. Мы найдем в клинике что-нибудь подходящее для вас, когда ваше кровяное давление придет в норму после переливания. Мы возьмем мой автомобиль. Я отвезу вас на вокзал Сен-Лазар, чтобы забрать ваш автомобиль. Когда мы выедем из города, на дороге не будет пробок. Я буду обрабатывать ваши раны, пока вы будете управлять автомобилем.
Корт задумался над ее словами. Каждая клеточка его существа восставала против любых препаратов, которые могли затуманить разум и притупить реакцию, нарушить его сосредоточенность на текущей задаче. Он чувствовал, что может справиться с болью.
Ему не нравился замысел Жюстин, но по какой-то причине он
Жюстин помогла Корту подняться на ноги, и они вдвоем медленно вышли из хирургического кабинета и заковыляли по коридору к задней части клиники. Джентри морщился от боли на каждом шагу. Один раз его голова свесилась на грудь, как будто он был готов отключиться.
Во дворе Жюстин прислонила его к стене, пока возилась с ключами.
— Это что еще за хрень? — спросил Джентри.
— Это мой автомобиль.
— Это автомобиль?
— Что в нем плохого?
— Он очень маленький.
— Когда я покупала его, то не знала, что мне придется перевозить пациентов на пассажирском сиденье.
— Справедливо. И кстати, ваш автомобиль точно не привлечет внимания.
Они улыбнулись друг другу, но улыбки быстро растаяли, когда она попыталась усадить его внутрь. Корт вскрикнул от боли и часто задышал, чтобы не упасть в обморок.
Жюстин понадобилось около минуты, чтобы завести маломощный двигатель. К этому времени Корт заснул, и она опустила его сиденье в почти горизонтальное положение. С некоторым усилием она смогла пристроить его ноги выше головы, чтобы у него не начался травматический шок. Когда она повернула на север по улице Монж, то увидела вдалеке вертолеты, кружившие над рекой.
Жюстин припарковала автомобиль за несколько дверей от входа в клинику на улице Эколь. В половине четвертого утра вокруг не было ни души. Корт пошевелился, огляделся по сторонам, потом попросил ручку и листок бумаги. Она покопалась в сумочке и передала ему конверт и карандаш.
— Я хочу, чтобы вы нашли еще одно лекарство. Оно должно быть среди педиатрических препаратов.
— Одной из девочек нужно лекарство?
— Нет, это для меня, — он что-то написал и протянул конверт Жюстин.
— Декстростат?[72] Что это за лекарство?
— Оно поможет мне. Это очень важно. Найдите его.
Она пожала плечами и пообещала поискать. Не добавив ни слова, она вышла из своего крошечного «Уно» и направилась к багажнику. Джентри не мог повернуться и посмотреть, что она делает. Через несколько секунд она подошла к стеклянной двери здания и быстро оглянулась в обе стороны. Размахнувшись монтировкой, она разбила стекло и протянула руку между выступавшими осколками, чтобы открыть дверь изнутри. Пока Корт беспомощно наблюдал за ней, она исчезла в темной клинике, и тут же зазвучал пронзительный сигнал тревоги.
Несмотря на грозившую опасность, Корт снова заснул. Он проснулся в крошечной двухместной машине, когда она рывком тронулась с места. В свете уличных фонарей, мелькавших над ними, пока они уносились от звуков тревоги, он уловил выражение лица молодой женщины: напряженность и решительность.
— Что вы достали? — спросил он.
— Три пакета первой положительной группы, два пакета декстрозы, морфин, викодин, оборудование для переливания крови, антисептики и комплект для наложения швов.
— И?
— И лекарство, о котором вы просили.
— Отлично.
— Да, — сказала она с легкой улыбкой. — Это было забавно.
В гараже на подземной парковке вокзала Сен-Лазар Жюстин и Корт пересели в большой «Мерседес». Джентри уселся за руль, ощущая головокружение и кривясь от боли. Жюстин приступила к переливанию крови и питательных веществ, пока они сидели вдвоем в темном и пустом гараже. Она прицепила мешки к плафону освещения наверху для непрерывной подачи раствора, и черный кожаный интерьер автомобиля словно расступился перед движениями молодой француженки, когда она склонилась над Кортом и обильно полила антисептиком его живот, чтобы жидкость впиталась в его рану и повязки.
Жюстин велела Корту лежать и расслабиться, а сама вышла из автомобиля. Она исчезла из его поля зрения, пока он думал о предстоящей задаче. Он понимал, что из-за этих задержек он может не добраться до замка раньше шести утра. У него практически не оставалось времени на разведку территории и получения тактической информации. Судя по тому, как обстояли дела, времени хватало лишь на то, чтобы подъехать к парадной двери и атаковать… если он хотел это сделать под прикрытием темноты. Проклятье. Корт сознавал, что его шансы на успех никогда не были особенно велики, но после ножевого ранения они стали ничтожно малы.
Тут вернулась Жюстин со свежей выпечкой и двумя большими порциями кофе. Корт выхватил из ее рук одну пенистую чашку и глотал, пока не обжег рот.
—
Корт схватил круассан и жадно вгрызся в него. Жюстин попыталась намазать круассан маслом, пока он ел, но он просто взял ломтик масла у нее из рук и проглотил.
— Ваша мать не гордилась бы вами, — строго сказала Жюстин. — Успокойтесь. Вы получаете необходимые жидкости и питание через капельницу. Слишком много еды в сочетании с морфином, и вас вывернет наизнанку. Пейте кофе медленно. Вы сможете вести автомобиль?
— Скоро выясним, — с мрачной решимостью сказал Корт. Покончив с едой, он медленно выехал из подземного гаража и покатился в ночь.
Он поехали по шоссе A15, уходившему на север от города; как и обещала Жюстин, в четыре часа воскресного утра движения практически не было. Она громко выругалась, когда заметила, что мешок с кровью опустел через несколько минут после выезда из города, поменяла его на второй литровый мешок и заменила декстрозу, чтобы жидкость поступала в капельницу с максимальной скоростью.
Шоссе A13 было самым прямым маршрутом в Байё, но Корт избегал его. Он знал, что за главным маршрутом к замку легко было установить наблюдение. Вместо этого Корт выбрал несколько окольных дорог, что прибавляло еще полчаса к его поездке.
В течение часа они откладывали неизбежное. Жюстин рассказывала о своей семье, друзьях и шести кошках. Судя по сбивчивой речи, Корт заметил, как она нервничает. Когда осталось меньше часа езды до замка, Жюстин притихла и аккуратно ввела крошечную дозу морфина в капельницу Джентри. Если бы его кровяное давление оказалось слишком низким, как это было в ветеринарной клинике, то морфин мог бы остановить его сердце. Но после двух с половиной пакетов крови она решила, что маленькая порция сильного обезболивающего стоит риска, — особенно с учетом того, что ему предстояло.
Пока они ехали в темноте, Корт почувствовал себя лучше: свежая кровь, обезболивающее и декстроза подкрепили его силы и дух. Они обсудили дальнейшие процедуры, и Жюстин потратила несколько минут на подготовку шовного материала и повязок, разложив их на приборной доске перед собой. Она съежилась, когда продела шовную нить в ушко бритвенно-острой изогнутой иглы, окунула ее в бутылочку антисептика и положила на стерильную марлю. Потом она раскрыла его рубашку, сняла повязки, вылила полбутылочки ему на живот, и он вздрогнул от жгучей боли.
Оба отстегнули ремни безопасности, и она встала на колени на пассажирском сиденье. Джентри положил руки высоко на руль, чтобы облегчить ей доступ к животу. Он допил последние несколько глотков остывшего кофе и бросил стакан через плечо на заднее сиденье. Жюстин воспользовалась лейкопластырем, чтобы прикрепить маленький фонарик Корта к нижней части руля для освещения операции. Ей нужно было только быть достаточно аккуратной, чтобы не заслонять обзор и не создавать тени.
— Раньше я никогда не делала этого на людях, даже в нормальных условиях, но мне приходилось зашивать кошек.
— Вы отлично справитесь, — заверил Корт. Он понимал, что они просто стараются успокоить друг друга. Но решимость Жюстин пошатнулась первой.
— Вы уверены? — спросила она и тревожно посмотрела на американца. — Мне придется глубоко проколоть мышцу, чтобы закрыть рану. Если я ограничусь подкожным слоем, то швы разойдутся даже от легкого движения.
Корт кивнул, мысленно сосредоточившись на предчувствии боли.
— Жюстин, — тихо сказал он. — Что бы я ни сказал или ни сделал… не останавливайтесь.
Она кивнула, набираясь решимости.
— Вы готовы?
Он коротко кивнул в ответ, снял с груди ремень безопасности, положил в рот и закусил зубами.
Дорога впереди была прямой, как стрела, и фары освещали путь.
Жюстин пронзила кожу пациента в сантиметре от кровавой ножевой раны. Изогнутая игла глубоко вошла в брюшную мышцу. Она прошла через разрез, и новая кровь запузырилась в свете фонарика. Кривизна медицинской иглы вывела ее из-под кожи в полудюйме от другой стороны раны.
Корт захлебывался тихим криком в ремень, зажатый между зубами.
Жюстин взяла нить рукой в перчатке, нацелила инструмент в обратную сторону и снова заправила ушко иглы. Она чувствовала, как слезы ее пациента падают ей на руку, несмотря на морфин в его крови. Она наложила второй шов, рядом с первым.
Пока продолжалась операция, автомобиль проехал еще десять километров. Жюстин не отрывалась от работы, но все время утешительно обращалась к пациенту на воркующем французском языке, как будто говорила с раненой собакой. Ей казалось чудом, что он продолжал вести машину и при необходимости совершал плавные повороты, а один раз даже притормозил. Жюстин пришла к выводу, что дорога впереди и необходимость сосредоточиться на езде были единственными стимулами, удерживающими его в сознании.
Она убирала кровь кусочками марли, пока работала, и подливала антисептик из бутылочки, которую поставила ему между ногами, чтобы не упускать из виду пульсирующую рану.
— Почти готово, — наконец сказала она. — Мне нужно лишь затянуть покрепче, и обрезать нитку. Осталось несколько секунд.
Она слышала над собой его тяжелое дыхание и беззвучные рыдания. Ритм этих звуков настораживал ее; теперь травматический шок мог наступить в любой момент.
— Вот так… я буду очень осторожной, — она потянула нить, и рана полностью закрылась. Кровотечение мгновенно прекратилось. — Да, превосходно. Теперь я только завяжу, и…
Автомобиль запрыгал по ухабам. Рессорная подвеска «Мерседеса» была великолепной, и она не сразу заметила, что они съехали с дороги. Но когда толчки не прекратились через несколько секунд, она взглянула на пациента.
И с ужасом убедилась, что его голова свесилась на грудь, а глаза закрыты.
Джим потерял сознание.
Черный «Мерседес» съехал с дороги и попал в аварию в половину шестого утра.
Все десять белорусских охранников выдвинулись на свои места: шестеро снаружи, двое у окон первого этажа, еще двое в башенке наверху. Серж и Алан, два инженера электронной безопасности, сидели в библиотеке на первом этаже. Их покрасневшие от усталости глаза сканировали мониторы, наблюдая за инфракрасными изображениями по периметру здания. Каждые пять минут они связывались с патрулями по мобильным рациям.
Ливийцы были единственным отрядом убийц и охотников, остававшимся поблизости. Они из последних сил боролись с усталостью, пока их автофургон патрулировал окрестности Байё. Теперь они были уверены, что большие деньги им не светят. Все остальные ударные группы были направлены в Париж для поиска объекта, как и все агенты внешнего наблюдения в радиусе трехсот миль. Ливийцы получили свой шанс в предгорьях Швейцарии, но потерпели неудачу, поэтому им было приказано оставаться в резерве и ждать. Теперь у них оставалась лишь ничтожная вероятность подстеречь Серого Человека на подступах к замку.
Никто не ожидал, что Джентри доберется до Байё.
Ригель, Ллойд, Техник и Феликс сидели в центре управления с приглушенным светом, пили кофе и посматривали на компьютерные мониторы с прыгавшими и дергаными изображениями с цифровых видеокамер в руках убийц и наблюдателей в Париже. Техник по-прежнему занимался организацией поиска по берегам Сены. К этому времени Ригель и Ллойд были вынуждены признать, что Джентри вышел на берег где-то ниже по течению и побрел прочь, поэтому область поиска по обе стороны реки была уже дважды расширена.
К половине шестого утра свежие новости из Парижа вызвали вспышку бурной деятельности вокруг замка. Наблюдатель, слушавший разговоры на полицейской радиоволне, сообщил о взломе в небольшой клинике скорой помощи в Пятом округе. Она находилась выше по течению от того места, где объект прыгнул в реку, но Техник послал наблюдателя выяснить подробности. Прибывшие владельцы клиники объявили о краже крови, оборудования и препаратов, необходимых для лечения проникающих ранений.
Ригель стоял за спиной Техника.
— Нам нужно разделить поиски. Оставьте боливийцев и шриланкийцев в Париже. Велите ботсванцам выехать сюда по автостраде и посмотрите, смогут ли они засечь его по пути. Отправьте вертолет, чтобы забрать казахов. Они самые опытные стрелки, и они нужны мне здесь. Они могут патрулировать проселочные дороги за поместьем и проверять все, что движется. И оповестите ливийцев в Байё! Им нужно оставаться там для наблюдения за железнодорожным вокзалом и маршрутами, проходящими через город. Если Серый Человек каким-то образом все еще сражается, он будет здесь до рассвета.
— Мы же видели его, — пробормотал Техник себе под нос. — Мы же видели его тяжело раненным. Видели, как он упал в воду…
Ллойд похлопал его по спине и вышел из комнаты, направляясь вниз, чтобы сказать инженерам за мониторами инфракрасных камер, что их цель может находиться где-то поблизости.
— Пожалуйста! Пожалуйста, Джим! Вы должны проснуться!
Корт Джентри открыл глаза. В темноте над ним маячила угрожающая фигура. Он инстинктивно вскинул руки, схватил ее за горло и повалил на землю рядом с собой.
Корт упал на Жюстин в высокой и влажной траве.
— Прошу прощения, — только и сказал он, слезая с молодой француженки. Он двигался медленно; его организм явно находился под влиянием остатков морфина.
Она тоже не торопилась вставать. Было темно, и лучше всего он мог видеть ее широко распахнутые глаза. В конце концов, она уселась рядом с ним, и он смущенно отвел взгляд. Потом попробовал оценить обстановку.
Он сидел в мокрой траве, прислонившись к борту «Мерседеса». Они находились в поле, и черный седан почти полностью увяз в густом кустарнике. Джентри полагал, что дорога находится в другой стороне. Свет луны рассеивался в тумане, но он мог различить неуклюжие движения стада коров на грязном поле рядом с автомобилем.
Воздух был холодным.
— Что… что это было? Где мы?
— Я не могла разбудить вас. Мы находимся к западу от Кана, все еще в тридцати минутах от Байё.
— Черт. Сколько времени? — американец медленно вспоминал свою миссию, выплывавшую из тумана его спутанных мыслей.
— Почти семь утра. Через час взойдет солнце.
— Мы потерпели аварию, да?
— Нет, мсье, это
Осознание возвращалось к нему медленно, но верно. Он положил руку на раненый живот, хотя сейчас было почти не больно. На нем была чистая коричневая рубашка. Через ткань он нащупал туго наложенную повязку. Потом он посмотрел на новые брюки.
— Вы переодели меня?
Жюстин смотрела в даль, на темное поле.
— Я нашла одежду в пакете из магазина. После аварии.
— Вы не пострадали? — спросил он.
— Практически нет. Отделалась синяками. Нам повезло: вы съехали с дороги на коровью тропу через живую изгородь и проломились в рощу. Автомобиль застрял. После аварии я дала вам немного лекарства, перевязала и переодела вас. С тех пор мы здесь. Недавно над нами пролетел вертолет, и я испугалась, что может быть, они ищут нас.
С каждой секундой в голове у Корта прояснялось. Теперь он вполне владел ситуацией.
— Мне не успеть вовремя, — сказал он.
— Вы же говорили про восемь утра. Мы еще можем доехать туда.
— Мне нужно было находиться на позиции до восхода солнца, — Джентри вздохнул и покачал головой. Он медленно встал и обнаружил, что это оказалось легче, чем он ожидал. — Что вы мне дали?
— Немного обезболивающего, а потом наложила очень тугую повязку, чтобы уменьшить боль.
— Хорошо. Я чувствую себя почти нормально.
— Это ненадолго. Боль скоро вернется. Я не стала давать вам другое средство… декстростат. Я прочитала инструкцию. Это сильный амфетамин. Если вы примете хотя бы одну таблетку, у вас повысится кровяное давление. Если мои швы несовершенны, у вас начнется кровотечение. Не только внешнее, но и внутреннее. Эти таблетки — чистое безумие в вашем состоянии.
— Я не собираюсь глотать одну таблетку. Я собираюсь вскрыть три капсулы и высыпать содержимое в горячий кофе. Это уберет защитное действие растворимой оболочки, поэтому эффект наступит мгновенно.
— Это самоубийство! — заявила она. — Я не врач, но прекрасно понимаю, что тогда произойдет с вашим организмом.
— Это поможет мне примерно полчаса поддерживать остроту мышления и реакции. Если после этого я истеку кровью, — что же, так тому и быть. Но сначала мне нужно выполнить работу.
Она запротестовала, но он перебил ее.
— Нам нужен новый транспорт. Что-нибудь местное, не привлекающее внимания.
Жюстин раздосадованно покачала головой.
— Тут неподалеку есть фермерский дом. Наверное, вы можете одолжить их автомобиль.
Корт посмотрел на дом, стоявший примерно в семидесяти метрах за живой изгородью. В одном окне уже горел свет. Старый четырехдверный «Фиат», до высоты пояса заляпанный грязью и навозом, стоял под окном.
— Да, пожалуй, я
Он полез в багажник «Мерседеса» и достал второй «Глок». Первый потерялся в парижском переулке. Не глядя, он взвел курок и кончиком пальца проверил, что оружие заряжено.
— Я скоро вернусь.
За час до рассвета Ригель собрал все имевшиеся в наличии силы в замке и расставил их на боевые позиции. Он ожидал прибытия Серого Человека, если тот вообще собирался сдержать свое слово. Десять наемников из Минска были разделены на три группы по два человека и патрулировали сад, задний двор и дорогу к главным воротам с «Калашниковыми» в руках. Еще двое с АК-47 находились на первом этаже замка: один наблюдал в окно за подъездной дорожкой, а второй дежурил у окна на задний двор.
Последние двое белорусов находились в башенке наверху: снайпер с винтовкой Драгунова, оборвавшей жизнь Филиппа Фицроя, и наводчик, который носил AR-15 за спиной и поворачивался во все стороны с биноклем в руках.
Кроме белорусов, имелись трое наемников, которых Ллойд привез из Лондона: трое шотландцев и один уроженец Северной Ирландии. Труп еще одного ирландца лежал в подвале рядом с телом Филиппа. Двое находились на кухне с рациями в руках и полуавтоматическими пистолетами на коленях, ожидая поручений от Ригеля на случай появления Серого Человека. Третий, Макспадден, стоял на посту в коридоре перед дверью комнаты на втором этаже, где собралась семья Фицроев.
Еще были двое французских инженеров в библиотеке на первом этаже, следившие за мониторами инфракрасных камер, расположенных во дворе. Этим мужчинам было за сорок, когда-то они служили в пехоте, имели пистолеты в набедренных кобурах и умели ими пользоваться.
Оставались Ллойд, Техник, Феликс и Ригель в центре управления. Из них только Ригеля можно было считать настоящим бойцом. Он носил пистолет в наплечной кобуре под замшевым пиджаком. Ллойд, чья опасность для окружающих варьировалась в зависимости от его настроения, был вооружен маленьким автоматическим пистолетом, а на компьютерном столе перед Техником лежал заряженный «Узи», хотя длинноволосый англичанин никогда еще не находился в такой близости от заряженного оружия.
Таким образом, на девятнадцать защитников приходился один нападающий, но это была лишь внутренняя линия обороны. Четверо оперативников из Ливийской Джамахирии в десяти километрах от Байё находились в постоянном радиоконтакте с Техником. Они наблюдали за дорогой, идущей от города к замку, и за железнодорожным вокзалом, где скоро должно было открыться пассажирское сообщение. В элегантном черном «Еврокоптере», выписывавшем ленивые восьмерки на большой высоте, находились пятеро саудовцев. Они следили за дорогами из Кана на восток и даже за побережьем на севере, если Серый Человек волшебным образом вдруг высадился бы на побережье в Нормандии и попытался повторить вторжение союзных войск во Второй мировой войне.
Четверо казахов, недавно прибывших из Парижа, патрулировали окрестности на маленьком голубом «Ситроене», положив на колени «Калашниковы» со сложенными прикладами. Они ездили по грунтовым дорогам, пристраивались за ранними водителями и проверяли их номерные знаки, светили фонариками в лица пассажиров.
Казахи не пользовались рациями. Да, они прослушивали общение Техника с другими группами, но не реагировали на его призывы выйти на связь и доложить обстановку. Они находились там ради того, чтобы убить Серого Человека, получить деньги и отправиться домой. Они собирались связаться с людьми в замке лишь после того, как привезут тело Джентри к парадным воротам и потребуют деньги.
Ригель руководил операцией из контрольного центра, просторной диспетчерской комнаты на третьем этаже. Он был готов признать, что это нечестная схватка: более тридцати вооруженных мужчин против одного тяжело раненного противника с крайне ограниченными ресурсами.
Но Ригель был охотником, и честная схватка не входила в его планы.
Свет раннего утра занимался над Ла-Маншем, и первые оттенки рассвета легли на плечи Жюстин, пока она вела грязный четырехдверный «Фиат» по прибрежной дороге. Она четко соблюдала скоростной лимит и внимательно читала дорожные знаки.
Пассажирское и задние сиденья были пусты, если не считать нескольких алюминиевых чемоданов.
Она повернула налево у прибрежной деревеньки Лонг-сюр-Мер и не стала ускоряться или тормозить, когда вверху над ней пролетел черный вертолет. Он сделал еще два круга, а потом скрылся из виду на юго-западе.
Какое-то время дорога была совершенно пустой, но потом с гравийной дороги на левой стороне выехал голубой «Ситроен», поднимавший за собой клубы пыли и выхлопных газов. Она бросила взгляд в зеркало заднего вида, но не увидела ничего, кроме ярких фар. Несколько сотен метров автомобиль держался позади, а потом резко ускорился и пристроился сбоку от нее. Когда Жюстин осветил луч фонарика, она так сильно вцепилась в руль, что могла бы сломать пальцы. Скользнув по ней, луч переместился на заднее сиденье. Потом свет выключился; «Ситроен» обогнал ее, и когда она увидела вспыхнувшие стоп-сигналы, то была уверена, что сейчас ее заставят остановиться. Но автомобиль умчался прочь, и через минуту его задние габаритные огни исчезли в тумане.
Проехав несколько километров на юг, она сверилась с картой, разложенной на коленях, и рассмотрела карандашные пометки, оставленные Джимом. Впереди был поворот налево, и она повернула туда после того, как выключила фары. Узкая дорога шла прямо, по обе стороны высоко поднималась живая изгородь. После трехминутной поездки в темноте дорога повернула на юг, но она притормозила, съехала с мостовой и немного поддала газу, пока автомобиль не проехал полосу густого кустарника.
За живой изгородью поднималась трехметровая каменная стена. С ее места казалось, что она заполняет ветровое стекло и тянется до самого неба. Когда бампер мягко ткнулся в стену, она выключила двигатель.
Здесь было почти совсем темно из-за высоких деревьев, растущих по обе стороны дороги. Жюстин быстро вышла из автомобиля, позаботившись о том, чтобы не хлопнуть дверью. Она четыре раза медленно стукнула по багажнику «Фиата», подавая условленный сигнал о том, что все в порядке.
Секунду спустя крышка багажника поднялась. Джим смотрел на нее из своего тесного убежища внутри. Рядом с ним валялся бумажный стакан из-под кофе, а в руках он держал черную винтовку.
— Проблем не было? — спросил он, медленно выбираясь наружу. Она видела боль на его лице, которая пришла вместе с движением. Он положил винтовку на багажник и отошел в сторону, потягиваясь после тесноты багажника.
— Вокруг полно людей, — ответила Жюстин, стоявшая на дороге за автомобилем. — В автомобиле и в вертолете. Я уверена, что за стеной их гораздо больше. Должно быть, они считают тебя очень опасным человеком, раз тебя поджидает такая толпа.
Американец раздвинул высокие кусты, чтобы открыть заднюю дверь.
— Моя репутация несколько преувеличена.
— Что?
— Не обращай внимания. Я хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделала. Ты заслужила эти деньги, до последнего цента. Без тебя я не смог бы добраться сюда.
Жюстин улыбнулась в полумраке.
— Ты еще ничего не сделал, Джим.
— Справедливое замечание.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила она.
— Как будто только что принял тройную дозу амфетамина с двойным эспрессо. Твои швы отлично держатся.
Внезапно Жюстин осветили фары приближавшегося автомобиля. Она посмотрела на свет и быстро повернулась к Джиму за инструкциями. Но Джим исчез.
Через несколько секунд рядом с ней остановился голубой «Ситроен», откуда почти одновременно вышли четверо мужчин.
Жюстин, стоявшая в ярком свете, заслонила глаза козырьком ладони. Лучи фонариков шарили по ее телу с разных сторон, и она чувствовала себя обнаженной. Она видела силуэты длинных винтовок в руках мужчин. Кто-то кричал на нее, но она не понимала слова. Она посмотрела налево, потом направо в предутренних сумерках.
Она знала, что где-то за этими лучами света прячется Джим, убежавший от людей, которые теперь стояли перед ней. Она подумала, что, наверное, ему как-то удалось преодолеть каменную стену. Он оставил ее здесь объяснять, откуда взялись чемоданы со снаряжением на заднем сиденье, и придумать какую-то причину своего приезда сюда.
Ее сердце было готово разорваться от ужаса.
—
Мужчины дружно направились к ней, держа оружие перед собой.
Пятнадцать метров, десять метров, — темные силуэты сходились, приближаясь к ней.
Потом их размеренное движение вдруг изменилось. Слева промелькнула быстрая тень, двое наступавших повернулись к ней, один начал поднимать длинную винтовку, а потом раздался удивленный вскрик, и одна из высоких фигур перед ней скорчилась на земле.
Она быстро попятилась к багажнику «Фиата», наблюдая за танцующими движениями света и теней перед собой. Через пыль, поднявшуюся на дороге, она различала мелькание рук и ног при обмене ударами и пинками; винтовки взлетали в воздух и лязгали на гравийной дороге посреди криков, глухих ударов и треска костей.
Вторая фигура упала и осталась лежать неподвижно в свете фар «Ситроена». Она видела, что это не Джим. Тени снова сошлись в клубящемся пылевом облаке, и показалась фигура мужчины, обхватившего руками голову и шею другой фигуры. Подъем, поворот, и Жюстин услышала резкий щелчок, когда шейные позвонки раздробились от мощного скручивания.
Жюстин видела рукопашные бои только в кино. Здесь все было не так. Движения казались более стремительными, жестокими и смертоносными. Во взаимодействии противников не было ничего от балета или поэзии, никакой хореографии. Только непреклонное столкновение одной силы с другой, молниеносные реакции, ворчание и вскрики диких зверей, тяжелое дыхание, выдававшее утомление или панику. Схватка была настолько безжалостной, что создавалось впечатление, будто мужчины готовы разнести вдребезги дорогу перед ней.
Теперь уже трое лежали на земле, а четвертый выбежал из света фар и устремился за отлетевшей в сторону штурмовой винтовкой. Теперь Жюстин увидела Джима, который устремился в погоню и пнул противника сзади. Они обменялись ударами, и Джим упал на дорогу, сильно ударившись спиной. Француженка быстро повернулась к багажнику и взяла оставленную там винтовку Джима, хотя не имела представления, как пользоваться этим оружием. Отвернувшись от схватки, она услышала сдавленный крик боли. Когда она подняла тяжелую винтовку и повернулась обратно, Джим стоял на коленях, а четвертый мужчина отступал от него, закрыв глаза руками. Джим поднялся на ноги, подхватил длинную винтовку и занес ее над головой. Пока Жюстин смотрела, он стал бить корчившегося человека прикладом винтовки. Удары сыпались один за другим, словно он рубил дрова топором. Его противник вскинул руки, защищая голову, но приклад угодил ему прямо в лоб. Брызнула кровь; следующий удар сломал челюсть, отвисшую в кошмарной гримасе. Джим нанес не менее дюжины ударов в уже разбитую голову, пока человек не вытянулся замертво на холодной дороге, и Жюстин не могла отвести глаз от этого зрелища.
Когда все закончилось, француженка медленно сползла на землю у бампера автомобиля. Она положила винтовку перед собой, закрыла лицо дрожащими руками и расплакалась.
Корт боролся с гипервентиляцией, пока оттаскивал с дороги четыре безжизненных тела. Он слышал, как в небе летал вертолет. Чтобы их обнаружить, вертолет должен был пролететь точно над ними — живая изгородь по обе стороны от дороги и высокая стена, окружавшая шато Лоран, защищала их. Но Джентри знал, что каждая секунда, проведенная на пыльной дороге, создавала дополнительный риск.
Он быстро проверил багажник чужого автомобиля в поисках любого снаряжения, годного к использованию, и сразу обнаружил четыре бронежилета уровня 3A. Практически бесполезно против пули, выпущенной из крупнокалиберной штурмовой винтовки, но чрезвычайно эффективно против малого стрелкового оружия вроде пистолетов. В багажнике также нашлись жесткие тактические накладки для локтей и коленей. Джентри забрал их; хотя ободранный локоть был наименьшей из множества забот в следующие полчаса, не имело смысла оставлять любое защитное снаряжение.
Потом он уселся за руль маленького «Ситроена», включил двигатель и загнал машину в густой кустарник, чтобы хоть как-то замаскировать ее от наблюдения с воздуха. Посмотрев вниз, он осознал, что порвал некоторые, если не все швы, наложенные Жюстин на рану в животе. Кровь намочила повязку и рубашку под бронежилетом. Она струилась по его ногам и капала на сиденье автомобиля.
— Дерьмо, — пробормотал он. Ему опять приходится жить взаймы.
Спрятав тела, автомобиль и зашвырнув АК-47 в кусты, он вернулся к Жюстин, все еще сидевшей возле «Фиата». Она вытерла слезы и убрала с глаз упавшие пряди волос. Потом медленно встала и посмотрела в сторону трупов, наскоро спрятанных в кустах. Их руки и ноги были разбросаны в неестественных позах.
— Они были плохими людьми, да?
— Очень плохими. Я был вынужден это сделать, а теперь мне придется перелезть через стену и снова сделать это.
Жюстин не ответила.
Корт стал открывать алюминиевые чемоданы. Сначала он надел штурмовой пояс, плотно затянув его, закрепил кобуру на правом бедре и разгрузочный подсумок с тремя запасными обоймами с левой стороны.
— Я выбился из графика. Мне пора идти.
Он закинул ремень штурмовой винтовки M4 через шею и левую руку и закрепил маленький полуавтоматический «Хёклер энд Кох» стволом вниз во вставке разгрузочного жилета, который он забрал из голубого «Ситроена». Потом сунул «Глок-19» в набедренную кобуру и липучкой прикрепил к жилету две осколочных гранаты. С переднего сиденья автомобиля он взял спутниковый телефон и сунул его в карман брюк.
Джентри был готов меньше чем за три минуты. Он повернулся к Жюстин, молча стоявшей за его спиной и по-прежнему глядевшей на разбросанные ноги четырех трупов.
— Мне нужно воспользоваться капотом автомобиля, чтобы перелезть через стену. Когда я это сделаю, ты должна дать задний ход, развернуться и возвращаться на прибрежную дорогу. Отправляйся на запад, а не на восток. Оставь автомобиль у ближайшей железнодорожной станции, какая попадется по пути, садись на первый парижский поезд и поезжай домой. Спасибо за все, что ты сделала для меня.
Взгляд Жюстин был отстраненным. Джентри понимал, что убийство четырех мужчин в рукопашной схватке прямо у нее на глазах стало сильнейшим потрясением для нее. Это ошарашило бы любого, — по крайней мере, любого нормального человека, не знакомого с его жизнью.
— Ты в порядке? — мягко спросил он.
— Ты плохой человек, Джим? — отозвалась она. Ее зрачки все еще были расширены от пережитого ужаса.
Он положил ладонь на ее руку и ласково, хотя и неловко погладил ее.
— Не думаю, хотя меня научили некоторым плохим вещам. Я делал… некоторые дурные вещи. Но только с очень плохими людьми.
— Да, — сказала она, и ее лицо немного просветлело. — Да. — Она посмотрела на него. — Желаю удачи.
— Возможно, когда я покончу с этим, мы сможем поговорить…
— Нет, — перебила она и отвернулась. — Нет. Лучше я попытаюсь забыть.
— Понимаю.
Она быстро обняла его, но Джентри чувствовал, что она делает это отвлеченно, как если бы после грубой вспышки насилия теперь принимала его за опасное животное. Ей явно хотелось убраться подальше от него и от этого безумия. Без единого слова она забралась на место водителя, а Джентри поднялся на капот автомобиля. Обезболивающее, которое она дала ему, пока он спал, приносило некоторое облегчение. Несмотря на это, подъем на стену был сущим мучением для человека с тяжелой раной в животе, не говоря уже о запястье, ноге и грудной клетке.
Джентри забрался на вершину каменной стены, свесил ноги вниз, спрыгнул в мягкую траву и услышал, как автомобиль на другой стороне стены дал задний ход и повернул на дорогу. Джентри посмотрел на часы: было 7:40 утра.
Плотный туман полностью скрывал замок. Он мог видеть только начало яблоневого сада перед собой. Ярко-красные фрукты валялись на земле, ряды невысоких деревьев с узкими стволами уходили вдаль.
Корт последний раз проверил снаряжение, сделал глубокий вдох, оценивая свой уровень боеготовности с учетом повреждений, и побежал через сад в густом сером тумане.
— Выключайте, — сказал Ригель.
Двое французов, которые двенадцать часов глядели на ряд мониторов в библиотеке, выполнили его приказ. Они стали щелкать переключателями слева направо, отключая изображения, поступавшие от инфракрасных камер во дворе.
— Что вы делаете? — спросил Ллойд, вошедший в комнату.
— Инфракрасные камеры предназначены для ночного наблюдения, Ллойд, — ответил Ригель. — Сейчас уже утро.
— Вы говорили, что он придет ночью.
— Да, говорил.
— Но он все-таки придет, верно?
— Не похоже на то, — произнес Ригель с унынием и растерянностью охотника, чья добыча в последний момент ускользнула от него.
— У нас есть еще пятнадцать минут, чтобы предъявить тело Феликсу. Что будем делать?
Ригель повернулся к молодому американцу.
— У нас есть вертолет и более ста мужчин и женщин, которые ищут его. Здесь, в замке еще тридцать бойцов, которые поджидают его. Мы подстрелили его. Мы воткнули в него нож. Мы сбросили его с горы, заставили спрыгнуть с моста. Мы убили его друзей, истощили его ресурсы. Что еще мы можем сделать?
Из портативных раций рядом с их мобильными телефонами послышался голос Техника.
— У нас появились проблемы.
— Какие? — спросил Ригель.
— Боливийцы вышли из игры. Они только что позвонили в Париж и сообщили об этом.
— Туда им и дорога, — отрезал Ллойд.
— А казахи не отвечают.
— Они никогда не отвечают, — буркнул Ригель.
— Саудовцы сообщают с вертолета, что не могут найти их на дороге.
Теперь заговорил Ллойд:
— Если бы они столкнулись с Серым Человеком, то мы бы услышали стрельбу. Так что не стоит беспокоиться. Наверняка, эти ублюдки сбежали, как и боливийцы.
Ллойд и Ригель поднялись по лестнице на третий этаж. Оба смертельно устали, но никому не хотелось показывать свою слабость другому. Вместо этого они обсуждали, что можно было сделать иначе, и какие действия еще можно предпринять.
Они вошли в центр управления и первым делом увидели Феликса, который стоял у окна с мобильным телефоном, поднесенным к уху. Через несколько секунд худой чернокожий мужчина в костюме завершил звонок и повернулся к ним. Он заговорил впервые за несколько часов:
— Мне жаль, джентльмены, но я должен сообщить, что ваше время вышло.
Ллойд с безумным взглядом подбежал к нему.
— Нет! У нас есть еще десять минут. Вы должны дать нам немного больше времени. Вы видели, как он упал в реку. Фактически, мы убили его. Нам всего лишь остается найти ту дыру, в которую он забился перед тем, как умереть. Скажите, Абубакиру, что вы видели…
— Вы получили инструкции предоставить тело, но не выполнили их. Я сообщил об этом моему президенту. Прошу прощения, но это моя обязанность. Вы должны понимать.
Широкие плечи Ригеля опустились, и он отвернулся. Он не мог поверить, что Серый Человек, если он жив, не придет спасать детей.
— Он может появиться в любую секунду, — сказал Ллойд. — Абубакир покидает должность только через час и может не подписывать другой…
— Теперь это уже бессмысленно. Я доложил президенту о вашем прогрессе… вернее, об отсутствии прогресса. Он подписал контракт с вашим конкурентом, пока мы говорили по телефону. Мне велели вернуться в Париж и ожидать дальнейших инструкций.
Ригель медленно кивнул и обратился к Феликсу:
— Вы можете улететь вместе с французскими инженерами. Они отправятся в Париж через час.
Феликс вежливо кивнул в ответ.
— Сожалею, что вас постигла неудача. Я высоко ценю ваш профессионализм и надеюсь, что наши интересы могут совпасть в будущем.
Немец и нигериец раскланялись друг с другом. Не обращая внимания на американца, Феликс вышел из комнаты, чтобы подготовиться к отъезду.
Ригель посмотрел на Техника.
— Оповестите ударные группы. Скажите им, что все кончено и они провалились. Дайте им знать, что во второй половине дня я свяжусь с главами их ведомств, чтобы обсудить некоторое… утешение.
Техник сделал так, как было велено. Потом он выключил мониторы, стоявшие перед ним, снял наушники, медленно положил их на стол и провел рукой по длинным волосам.
Трое человек, оставшихся в центре управления, несколько минут сидели наедине со своими мыслями. Утренний свет, сиявший за окном, как будто издевался над их поражением. К утру они должны были получить труп, а теперь утро смеялось над ними.
Ллойд посмотрел на часы.
— Без пяти восемь. Нет смысла откладывать.
Курт Ригель заглянул на дно кофейной чашки. Он ощущал крайнюю усталость.
— Что откладывать? — рассеянно спросил он.
— У нас еще остались обязанности на втором этаже.
— Вы имеете в виду сэра Дональда? — Ригель выпрямился. — Я сам займусь этим, а то у вас уйдет целый день.
Ллойд покачал головой.
— Не только Дональда. Всех четверых.
Ригель встал со стула.
— О чем вы говорите? Вы хотите убить женщину и детей?
— Я обещал Джентри, что они умрут, если он не придет. Он не пришел. Не надо изображать удивление.
— Он не пришел, и это значит, что он мертв. Зачем наказывать мертвеца, идиот?
— Он должен был лучше стараться, — Ллойд вытащил серебристый пистолет из кобуры на бедре и опустил руку с оружием. — С дороги, Ригель. Это все еще моя операция.
— Больше нет, — в голосе массивного немца прозвучала угроза.
— Как бы то ни было, у меня еще осталась работа, и я не вижу, как бы вы могли остановить меня, — сказал Ллойд. — Вы можете проявлять ханжескую снисходительность к членам этой семьи, но вы понимаете, что они могут сдать нас. Они должны умереть.
Он обошел Ригеля и направился к выходу в коридор.
Телефон Дональда Фицроя, лежавший на столе у Техника, внезапно зазвонил. Ллойд моментально обернулся. Молодой технический специалист быстро надел наушники. Феликс вернулся в комнату с чемоданчиком и бурым плащом, перекинутым через руку, и с любопытством прислушался.
Техник перевел звонок на громкую связь через навесные колонки.
— Алло? — сказал Ллойд.
— Доброе утро, Ллойд. Как дела?
— Ты опоздал, Корт. Мы потеряли контракт, и это значит, что ты проиграл. Мне больше не нужна семья Фицроев. Я как раз собирался пойти всадить в них несколько пуль. Хочешь послушать?
— Сейчас они нужны тебе живыми больше, чем когда-либо раньше.
Ллойд улыбнулся.
— В самом деле? Почему бы это?
— Страхование жизни.
— Правда, Корт? Я видел, как ты упал с моста вчера ночью. Не знаю, куда ты запропастился, но у тебя нет никаких…
— Забудь о контракте с Абубакиром. Не беспокойся, что твой босс уволит тебя. Не тревожься насчет громил Ригеля, которые когда-то придут за тобой холодной ночью. Не обращай внимания на будущие трудности. Прямо сейчас главная опасность на свете для тебя — это я.
— Какую опасность ты можешь…
— Потому что я тяжело вооружен, дьявольски зол и нахожусь тут, снаружи.
В центре управления моментально развернулась бурная, хотя и молчаливая деятельность. Ригель быстро подошел к окну и отодвинул кончиком пальца кружевную занавеску. Он напряженно вглядывался в густой туман на заднем дворе. Техник метнулся через стол к портативной рации и лихорадочно зашептал, передавая охранникам последние новости. Феликс достал свой мобильный телефон и устремился в коридор, нажимая кнопки на ходу.
Только Ллойд остался стоять на месте, будто его ноги приросли к полу.
— Ты блефуешь. Ты думаешь, я отпущу Фицроев просто потому, что ты якобы находишься рядом? За какого идиота ты меня принимаешь?
— За идиота с истекшим сроком годности. И я полагаю, что беспощадный жнец из «Лоран Групп» сейчас слышит нас. Ригель, то же самое относится к вам. Тронете волосок на голове детей или миссис Фицрой, и вы умрете в этом доме.
— Доброе утро, мистер Джентри, — сказал Ригель. — Если вы находитесь снаружи, почему бы вам не войти через парадную дверь? Лагосский контракт потерян, и наша мотивация убить вас исчезла. Игра окончена. Если вы действительно здесь, то почему бы не заглянуть на чашечку кофе?
— Если вы сомневаетесь, что я рядом, попробуйте связаться с четырьмя вонючими типами из голубого «Ситроена».
На мгновение наступила тишина. Ригель не знал, на каком автомобиле ездили казахи, но встревоженный Техник возобновил попытки связаться с ними. Не получив ответа, он посмотрел на старших; в его глазах плескался ужас.
— Весьма впечатляюще, — наконец сказал Ригель. — Человек в вашем состоянии, все еще способный разделаться с четверкой первоклассных оперативников без единого выстрела. Как я уже сказал, теперь между нами нет причин для ссоры. Пожалуйста, приходите, и мы…
— Освободите Фицроев и передайте досье группы SAD, иначе, Богом клянусь, я истреблю все живое в этом доме.
До сих пор Ллойд стоял, упершись руками в бедра и закатав до локтей рукава пропитанной потом рубашки. Но теперь он бросился через комнату к столу Техника и наклонился над микрофоном.
— Давай, кусок дерьма, давай, попробуй! А тем временем я возьму бритву и прирежу тех двух маленьких сучек внизу…
Ригель оттащил американского юриста от микрофона и толкнул его с такой силой, что тот ударился спиной о каменную стену. Потом сам наклонился и кашлянул.
— Корт? Не могли бы вы дать нам несколько минут, чтобы обсудить ваше предложение? Вы же знаете, как устроены корпорации; мы должны совещаться по любому поводу.
— Конечно, Ригель. Я перезвоню попозже. Не спешите, подумайте как следует.
Джентри прервал связь.
— Вызывайте сюда все ударные группы! — крикнул Ллойд Технику. — Немедленно!
Ригель поднял руку, останавливая Техника.
— С какой целью, Ллойд? — рассудительно спросил он. — Контракта больше нет, игра окончена.
— Но Серый Человек там, снаружи!
— Теперь это наша проблема. Марк Лоран не потратит ни цента на иностранных наемников, которые будут защищать нас. У нас больше нет премии в двадцать миллионов долларов.
Ллойд явно не подумал об этом. Он пожал плечами.
— Мы не обязаны сообщать им об этом.
Ригель покачал головой.
— Значит, вместо сражения с одним раненым человеком, вы теперь хотите разозлить Марка Лорана и полдюжины иностранных спецслужб? Я знал, что вы безумец, Ллойд; это уже очевидно. Но разве вы еще и самоубийца?
Техник смотрел на них в ожидании инструкций.
Потом он наклонил голову набок и прижал ладонь к наушнику.
— Подождите! Все группы так или иначе возвращаются сюда!
— Отлично, — сказал Ллойд, довольный тем, что проблема решилась сама собой.
— Почему? — поинтересовался Ригель.
— Феликс связался с ними. Он предлагает двадцать миллионов долларов наличными от Абубакира той группе, которая прикончит Серого Человека.
— Замечательно! — воскликнул Ллойд. — Как скоро они будут…
— Нет, совсем не замечательно, — возразил Техник. — Он велел убивать всех, кто попытается помешать им. В том числе, членов других групп. Включая и нас! Они собираются устроить сражение за голову Джентри прямо здесь, в замке!
Курт Ригель не стал медлить.
— Отзовите всех минских охранников в дом! Оповестите Сержа, Алана и трех британских стрелков. Мы должны защищать эти стены от любых угроз! И от Серого Человека, и от наемных убийц.
Техник взглянул на Ригеля.
— Ливийцы будут здесь через считаные минуты! Саудовцы летают над нами!
Ригель последний раз посмотрел в окно.
— Свяжитесь со штаб-квартирой «Лоран Групп» в Париже. Пусть готовят вертолет, чтобы эвакуировать нас отсюда! Потом свяжитесь с группами, скажите им, что мы еще можем работать вместе. Скажите им, что Джентри снаружи. Скажите, что мы никого не пропустим в замок. Им придется убить его до того, как он проникнет внутрь.
Техник развернулся в кресле и направил звонок в головной офис.
Джентри не собирался перезванивать Ригелю. Каждая секунда отсрочки его атаки на замок была очередной секундой для их защиты, чтобы выслать бойцов на поиски и вызвать подкрепления. И они могли в любой момент расправиться с девочками.
Нет, нужно было выдвигаться прямо сейчас. Утренний свет омывал землю, пока он лежал в яблоневом саду на заднем дворе. За серым туманом он различал лишь смутные очертания массивного строения на возвышении перед ним. Он миновал уже полкилометра с тех пор, как перебрался через стену, и все еще находился примерно в двухстах метрах от шато Лоран.
Открытая местность перед ним была главной проблемой. Когда он выйдет из-под укрытия деревьев и густого тумана, висевшего в воздухе, то окажется у всех на виду. Не стоило забывать и о вертолете, кружившем сверху. Он не видел его, но рокот винта выдавал его присутствие.
Даже без всех полученных травм это была очень трудная задача, но он знал, что больше нельзя тратить время. Корт приподнялся на колени, защищенные жесткими накладками, потом привстал. Он чувствовал, как по ноге стекает кровь из раскрывшейся ножевой раны. Мощная доза амфетаминов, введенная в кровеносную систему, значительно усиливала кровотечение.
— К черту, — сказал он вслух и снял с плеча винтовку М4.
Потом он встал и побежал изо всех сил, которые еще оставались.
Как только Техник оповестил внешний кордон охраны о приближении Серого Человека, Серж бросился из кухни в библиотеку и снова включил мониторы. Он знал, что инфракрасные камеры могут засечь любое крупное существо, скрывавшееся в тумане. Он напряженно переводил взгляд между несколькими мониторами. Вскоре он заметил тепловой отпечаток. Он потянулся за портативной рацией на столе и обратился ко всем бойцам, находившимся в замке.
— Движение на заднем дворе! Движение на заднем дворе! Один человек, быстро приближается!
— Где? — тут же отозвался Ллойд. — Где он, мать его?
— Приближается через сад.
— Где именно? — завопил Ллойд в микрофон.
— Он бежит прямо по центру!
Наводчик в башенке заговорил по тому же каналу. Его спокойный голос с сильным славянским акцентом был полной противоположностью воплям Ллойда.
— У меня нет цели. Мы пока не видим… Да. Один человек, быстро приближается. Мы снимем его!
Морис оставил Джентри впечатляющий набор военного снаряжения, но Морис принадлежал к старой школе, и оружие Корта не было идеально приспособлено к его потребностям. У винтовки М4 имелся открытый прицел, но не было оптического или голографического увеличителя, какие Джентри предпочитал в своем оружии. Пока он прорывался через туман, и очертания замка все яснее вырастали перед ним с каждым шагом, он заметил башенную бойницу наверху. Он знал, что это снайперское укрытие, и понимал, что у стрелка наверху есть лучший прицел, лучшая винтовка и гораздо более высокие шансы остановить его нелепую одиночную атаку.
Поэтому, не снижая скорости, Серый Человек поднес винтовку к плечу. Целенаправленный огонь с открытым прицелом на бегу был невозможен; его задача состояла в том, чтобы поливать башню свинцом и пригибать головы противников, пока он не добежит до стены здания. Корт знал, что в доме не было никого, кто мог сравниться с ним по опыту или боевой подготовке в ближнем бою. Ему нужно было всего лишь прожить достаточно долго, чтобы сблизиться с неприятелем.
Снайпер увидел, как цель выскочила из тумана перед ним. Струйки водяных испарений свивались в воронку за его спиной на бегу. Тридцатилетний белорус поправил прицел и поместил перекрестье в центр груди бегущего человека. Он заметил бронежилет под разгрузкой и на миллиметр опустил приклад винтовки Драгунова, чтобы перекрестье оказалось на лбу нападавшего. Когда его палец начал нажимать тугой спусковой крючок, он скорее почувствовал, чем увидел оружие цели, направленное на него. Дульные вспышки и треск выстрелов. Снайпер слышал стук и маленькие взрывы камня и дерева вокруг него, когда пули в металлической оболочке сталкивались со старинной каменной кладкой. Наводчик слева от него вскрикнул от боли, но снайпер был дисциплинированным человеком. Он не оторвал щеку от приклада и глаз от прицела.
Он уверенно нажал на спусковой крючок.
Джентри выпустил почти полную обойму из тридцати патронов в башню замка, приближаясь с максимально возможной скоростью. Ему хотелось опустошить магазин двумя-тремя более точными выстрелами, поэтому он вскинул черную винтовку к глазам, чтобы получить хотя бы какую-то картинку через прицел. Как только он это сделал, винтовка отлетела ему в лицо, вырвалась из рук и упала в траву.
Корт побежал дальше без оружия.
Через несколько шагов по мокрой лужайке до него дошло, что его М4, приклад которой больно ударил в скулу под глазом, выдержала удар пули, выпущенной из мощной винтовки. Хотя он потерял свое главное оружие, Джентри понимал, что оно спасло ему жизнь, отразив снайперскую пулю в голову. Не сбавляя темпа, он потянулся и взял на изготовку пистолет-пулемет МP5. Он снова выстрелил в башню, до которой теперь оставалось не более ста метров. Для бегущего по открытой местности человека, наводившего ствол без прицельной картинки в крошечную бойницу, это было не эффективнее мухобойки, но он надеялся хоть как-то прикрыться от встречного огня.
Снайпер увидел, как бегущий человек споткнулся от удара пули, и оторвал взгляд от прицела, чтобы оказать помощь своему партнеру. Наводчик был ранен в лицо мелкими кусками раскрошенной каменной кладки. Его очки были разбиты, по лбу текла кровь, но он оставался в сознании, и травмы были сравнительно легкими. В этот момент на заднем дворе снова вспыхнула перестрелка. Снайпер оглянулся и с удивлением заметил, что человек, который вроде бы только что был сражен его пулей, продолжил атаку. Судя по звукам выстрелов, он понял, что Серый Человек переключился на девятимиллиметровый автомат. Он быстро занял позицию за прицелом винтовки Драгунова. Внезапно раздались новые залпы из штурмовых винтовок, — на этот раз за его спиной, с другой стороны замка. Несколько секунд он не понимал, что происходит, пока один из его соотечественников не вышел на связь по рации, лежавшей на столе.
— Это ливийцы! Они у парадных ворот! Башня, башня, убирайте их!
Снайпер неохотно поднял тяжелую винтовку и отнес ее к передней бойнице башни. Теперь Серый Человек был чьей-то еще проблемой, а ему предстояло вступить в бой с более отдаленными противниками из Ливии.
Серый Человек больше не был отдаленной мишенью. Он находился совсем близко.
Совсем рядом со снайперской башней над проходом на крыше завис черный «Еврокоптер». Оттуда высыпались четверо тяжело вооруженных саудовцев в тактическом снаряжении, спрыгнувших на восточную часть плоской крыши с шестифутовой высоты. Они проигнорировали перестрелку, бушевавшую перед зданием. Вместо этого они заняли позиции за декоративными зубцами, обращенными к заднему двору, и сосредоточились на одинокой фигуре, бежавшей к замку по открытой местности.
По мере приближения к цели Джентри перенес огонь с башни замка на окно первого этажа, где мелькали дульные вспышки. Стены вокруг окна покрылись выбоинами; гранит отлетал пыльными кусками, стекло раскололось, а кружевные занавески разлетелись в стороны, когда несколько удачных выстрелов Корта нашли свои цели внутри. Трудно было стрелять на полном ходу и почти невозможно прицелиться. Корт больше не видел дульных вспышек за окном, но заметил черный «Еврокоптер» наверху перед ним, и людей, выпрыгивавших оттуда.
— Твою ж… — выдохнул он.
Корт все еще находился в полуметре от укрытия. Он заставил ноги работать еще быстрее, чтобы подобраться как можно ближе к замку, прежде чем стрелки из черного вертолета займут позиции и откроют огонь. На плоской лужайке он был легкой мишенью для прицельной стрельбы.
На бегу Джентри сорвал с жилета осколочную гранату, вырвал чеку зубами и отпустил спусковой рычаг. Прямо перед ним в окне второго этажа появилась высокая светловолосая фигура; человек поднял пистолет и выстрелил через стекло. Корт нырнул во влажную зеленую траву, спасаясь от выстрела, приземлился на правое плечо и совершил полный кувырок вперед. Закончив движение, он встал на ноги. Быстрый бег и кувырок придали его телу мощный импульс кинетической энергии, и он воспользовался этим, чтобы швырнуть гранату так высоко и далеко, как только мог. С расстояния в сорок метров похожая на картофелину граната взмыла в воздух по широкой дуге, поднялась над краем крыши и взорвалась, чудом не задев вертолет, который поспешил подняться в небо. Взрыв над головами саудовцев убил одного из них на месте и ранил другого в шею и спину. Двое остальных вовремя бросились в укрытие, но упустили возможность открыть прицельный огонь.
С парадной стороны дома двое белорусов и двое ливийцев были уже мертвы. Охранники из Минска были убиты недалеко от передних ворот. Они бегом возвращались под укрытие замка, когда машина с оперативными агентами из Триполи проломила кованые ворота, и ливийцы открыли стрельбу из «Скорпионов» прямо на ходу по гравийной дорожке. Снайпер на башне застрелил бойца на переднем пассажирском сиденье, всадив ему пулю в лицо, а первый человек, выскочивший из-за сдвижной двери, получил три пули от двоих белорусов, еще остававшихся в здании.
Двое оставшихся ливийцев убили охранников на подъездной дорожке и стали подкрадываться к парадной двери. Они поливали окна с обеих сторон огнем из «Скорпионов», профессионально держали дистанцию между собой и перекрикивались, когда меняли позицию и залегали в укрытие.
Один из них выпустил половину обоймы по петлям тяжелой дубовой двери и пинком отправил ее внутрь. Пока он перезаряжал оружие, створка двери грохнулась на пол, и он поймал две пули от ирландского охранника в прихожей, уложивших его замертво. Последний оставшийся в живых ливиец ответил ирландцу очередью из «Скорпиона»; кровь и мозги разлетелись по белой стене прихожей, когда тот рухнул на пол.
Ригель никогда не видел ничего подобного. Он держал Серого Человека под прицелом и видел темно-коричневую рубашку с пятнами крови на поясе, кобуру на правом бедре и подсумок с запасными обоймами на левом боку. Черный разгрузочный жилет и пистолет-пулемет на груди. Его голова была бритой, и даже с пятидесяти метров Курту показалось, что он различил свирепый блеск в его глазах.
Ригель поднял пистолет и прицелился в бегущего человека. Конечно, он понимал, что это далекая мишень для такого оружия, но для опытного стрелка по движущимся мишеням, каким и был немец, это не должно было стать сложной задачей. Но бегущий человек как раз вовремя упал под выпущенные пули, перекатился через голову, выпрямился и швырнул гранату. Ригель инстинктивно метнулся в укрытие возле стола Техника, предполагая, что бомба была предназначена для него. Но взрыв прогремел на крыше. Из разбитого окна донеслись крики и вопли людей наверху, и Ригель быстро вернулся к оконному проему, чтобы успеть сделать еще несколько выстрелов по приближавшейся цели.
Но когда он выглянул наружу, Серый Человек пропал, и теперь ничто не могло удержать его от проникновения в дом.
Невероятно.
Как и обещал Джентри во время вчерашнего телефонного разговора, добыча превратилась в хищника.
Джентри прижался спиной к стене замка и перезарядил оружие из подсумка с обоймами. На втором этаже прямо над ним находился высокий блондин с пистолетом. Еще выше должны были находиться стрелки из вертолета. Он был вполне уверен, что проредил их ряды, но не питал иллюзий насчет того, что полностью избавился от угрозы на крыше.
Слева и справа от него на уровне пояса находился ряд окон. Стекло, разбитое очередями из его автомата, делало их опасными для проникновения без подготовки. Слева находилось заднее крыльцо, а за углом на другой стороне — передний двор, где бушевала какая-то перестрелка. Справа тянулась стена с рядом окон и несколькими дверями. Низко пригнувшись, он побежал вдоль стены, задевая плечом шершавую гранитную кладку.
Он почти приблизился к двери, когда она раскрылась наружу. Когда это произошло, он вскинул оружие, чтобы послать очередь через створку, но в последнюю секунду заколебался. Что, если это кто-то из Фицроев? Корт понимал, что он был не лучшим человеком для проведения спасательной операции. В боевой обстановке у него была склонность стрелять во все, что двигалось, но теперь ему пришлось потратить дополнительное время на опознание цели.
Из-за двери высунулась голова человека. Она была крупной и принадлежала славянину, а когда Джентри увидел ствол пистолета, то убедился в правильности своего решения. Он послал восемь пуль через дверную створку, пока приближался к ней. На двери был установлен доводчик, но тело только что убитого наемника держало ее открытой для Джентри, когда он вошел в сумрачный коридор.
При первых звуках стрельбы на заднем дворе Клэр и Кэти Фицрой подбежали к спящей матери и разразились криками, умоляя ее проснуться. Оказавшись на ногах, Элиза пошатнулась; девочки поддержали ее с обеих сторон и повели в другой конец спальни, где на широкой кровати с четырьмя столбиками сидел дедушка Дональд. Клэр сообщила, что Джим хочет, чтобы все спрятались под кроватью, и дедушка Дональд согласился. Мама заснула прямо на полу. Клэр и Кэти в страхе прижались друг к другу, выглядывая из-под кровати со стороны двери в коридор, а дедушка оставался сверху.
После громкого взрыва на крыше в двух этажах наверху, дедушка Дональд позвал охранника.
— Макспадден! Макспадден!
Клэр увидела, как ботинки шотландского охранника вошли в комнату. Потом она услышала разговор наверху, хотя поняла далеко не все.
— Парень, лучше давай деру сейчас, но будь хорошим мальчиком и оставь пистолет.
— Поди к черту, Фицрой. Уже слишком поздно бежать. Мне понадобится оружие, чтобы удержать твоего бешеного пса. По рации сообщают, что он уже в доме.
— Макспадден, если ты
Клэр увидела, что мужчина зашаркал ботинками, как будто собирался убежать, но вместо этого он вернулся к дедушке. Рука потянулась вниз, приподняла брючину и появилась наружу с блестящим серебристым пистолетом.
Клэр закрыла ладонью рот Кэти, чтобы удержать ее от крика.
— Я оставлю мой запасной. Просто маленькая шестизарядная игрушка.
— Отлично, паренек. Теперь иди и сторожи дверь на тот случай, если вернется Ригель или этот психопат Ллойд. Если увидишь Серого Человека, скажи ему, что ты со мной.
— Ну да, и все будет хорошо, если только он захочет поболтать со мной. Я в жопе, Фицрой.
Охранник повернулся и вышел из комнаты. Через несколько секунд дедушка Дональд слез с кровати и заполз под кровать рядом с ними, держа блестящий пистолет в мясистой руке.
— Все в порядке, дамы. Теперь уже недолго. Наш Джимми идет сюда.
Ригель, Техник и Ллойд оставались в центре управления на втором этаже. Ллойд стоял у открытой двери в коридор с пистолетом в правой руке. Воротник его синей рубашки был расстегнут, галстучный узел болтался внизу.
Курт с Техником находились за компьютерами возле разбитого окна, примерно посередине между двумя выходами из комнаты. Они пользовались рациями для связи с белорусами, оставшимися в здании, и с двумя французскими инженерами внизу. Один из шотландцев пропал, но другой шотландец и последний выживший ирландец оставались на местах.
На крыше вдруг началась перестрелка. По предположению Ригеля, саудовцы из «Еврокоптера» вступили в бой со снайперской парой на башне. Он вызвал шотландского охранника и велел ему подняться на третий этаж для прикрытия коридора со стороны главного выхода из комнаты.
Потом один из белорусов объявил о прибытии шриланкийцев, подъехавших к передним воротам. Ригель вызвал снайперскую группу на крыше, но ответа не последовало.
И никто не знал, куда делся Серый Человек.
Ригель понимал, что теперь его единственной целью является собственное выживание. Ему была не нужна смерть Серого Человека; эта миссия завершилась. Несмотря на это, если бы Джентри появился из двери в коридор справа от него или из двери на винтовую лестницу слева от него, — если бы кто-то появился откуда-то, — то он бы всадил три пули из своего большого «Штайера» в лицо этому человеку, не потрудившись сначала опознать его.
Ему нужно было продержаться до прибытия эвакуационного вертолета из штаб-квартиры.
Корту хотелось пригнуться пониже, когда он шел по дому, но боль в животе не давала этого сделать. При необходимости, которая непременно наступит, он мог упасть на пол, ползти и перекатываться из стороны в сторону. Но он опасался, что если окажется в таком положении, то уже не сможет подняться на ноги. Поэтому он шел с прямой спиной, подтаскивая за собой онемевшую левую ногу.
Оказавшись в просторной кухне, он услышал стрельбу наверху, — возможно, на третьем этаже. В фойе первого этажа тренированный слух Серого Человека отметил завершение схватки одного стрелка с несколькими противниками, но теперь появилась новая угроза, и, судя по плотности огня, бой стал равным. Он различал характерные очереди из АК-47, выстрелы из полуавтоматических винтовок и крики на русском языке с одной стороны схватки.
Корт прошел через кухню. Он почти достиг двери в заднюю часть замка, прочь от стрельбы, когда она распахнулась, и перед ним появился чернокожий мужчина в коричневом костюме.
Корт направил свой MP5 на изумленного человека.
— Кто ты такой?
— Всего лишь дворецкий, сэр. Я не участвую в этом.
Джентри взял его за горло и повернул к стене. Прижав горячий ствол к его шее, американец быстро обыскал пленника и не нашел никакого оружия. Изъятый мобильный телефон отправился в кастрюлю с горячей водой на кухонной плите. Никаких опознавательных документов при нем не оказалось.
— Как тебя зовут?
— Феликс.
— Дай-ка я угадаю. Феликс, дворецкий из Нигерии?
— Нет, сэр. Я из Камеруна.
— Само собой, приятель.
Корт вытолкнул его за дверь и вышел из кухни. Чернокожий мужчина шел с поднятыми руками, а Джентри держался в нескольких футах за ним. Они миновали роскошную столовую с камином, отделанным золочеными накладками, и обогнули огромный дубовый стол. Стены были увешаны портретами и гобеленами. Когда они вошли в небольшой коридор с дверью слева, Корт прошептал человеку, идущему перед ним:
— Что там?
Тот заколебался.
— Там… спальня.
— Не уверен? Дворецкий, который не знает расположения комнат в доме?
— Я же сказал… это спальня. Я здесь новенький, сэр, и мне страшно.
— Открой дверь. Проверим твою правоту.
Корт достал «Глок» левой рукой и направил ствол за спину, но продолжал целиться Феликсу в голову из MP5.
Тот открыл дверь и оглянулся на Серого Человека. Корт заглянул через его плечо. Стопки постельного белья, покрывала и одеяла, уложенные на полки от пола до потолка. Кладовая для белья, а не спальня.
— Если ты дворецкий, тебе пора менять профессию.
Феликс промолчал. Перестрелка в передней части дома продолжалась.
Корт убрал «Глок» в кобуру на бедре и снял с разгрузочного жилета последнюю осколочную гранату. Он вынул чеку, придержал спусковой рычаг и вложил гранату в потную руку Феликса. Когда он убедился, что пленник крепко держит гранату, то сказал:
— Только не урони. И не думай, что ты сможешь воспользоваться ей против меня. Там стоит шестисекундный запал. У меня будет достаточно времени, чтобы пристрелить тебя и укрыться от взрыва в ближайшей комнате.
— Что мне делать с… — сиплым голосом начал Феликс.
— Просто иди передо мной. Я заберу гранату и отпущу тебя, как только достигну цели. Не волнуйся, ты и глазом не моргнешь, как снова окажешься в Камеруне.
Коридор повернул налево и уперся в большую двустворчатую дверь. Корт подтолкнул вперед испуганного африканца. Тот дважды попытался заговорить, но Джентри оба раза только шикнул на него.
— Открой эту дверь, — приказал он, по-прежнему стоя за поворотом в коридоре.
— Но я…
Джентри направил пистолет-пулемет ему в голову.
Феликс медленно повернулся и открыл правую створку двери, держа гранату за спиной в левой руке.
Почти мгновенно из комнаты донесся треск пистолетных выстрелов, и от массивной двери полетели дубовые щепки. Феликс крутанулся на месте и ничком упал в дверной проем.
Корт быстро ушел с линии огня, с кряхтением опустился на колени и досчитал до шести.
Серж и Алан медленно приблизились к двери библиотеки, держа свои «Беретты» наизготовку на вытянутых руках. Алан узнал человека, которого они только что убили.
— Это нигериец, — сказал он.
—
Ллойд и Техник одновременно вздрогнули, когда услышали взрыв гранаты на первом этаже, прямо под ними. Звук донесся не из прихожей, где продолжалась ожесточенная перестрелка, а из задней части дома. Он также прогремел во включенных рациях. Курт Ригель рискнул быстро выглянуть в окно. Он увидел черный «Евростар», улетавший на юг над остатками утреннего тумана. Внизу, у мраморного фонтана в саду, двое мужчин слаженными движениями продвигались вперед в низкой боевой стойке. Они были невысокими, чернокожими, носили черные лыжные костюмы и были вооружены автоматическими пистолетами.
— Только что прибыла группа из Ботсваны, — бесстрастно заметил Ригель, не обращаясь ни к кому в особенности. — А может быть, это либерийцы.
— Похоже, вокруг нас собралась целая Организация Объединенных Ублюдков, — сказал Ллойд у него за спиной.
Немец посмотрел, как двое африканцев пересекли лужайку и направились к задней двери. Он не стал стрелять в них. Поскольку Серый Человек находился внутри, Курт полагал, что боевики из Ботсваны будут скорее подспорьем, нежели помехой.
— Давайте забаррикадируемся в этой комнате, — предложил Ригель. — Втроем мы сможем отбиться от кого угодно до прибытия вертолета из Парижа.
— Но даже если я переживу все это, вы собираетесь убить меня, не так ли? — осведомился Ллойд.
Прежде чем ответить, Ригель убрал свой пистолет в наплечную кобуру под пиджаком.
— Джентри был прав; вам стоит больше беспокоиться насчет него, а не обо мне. Давайте, помогите мне.
Он поднял массивный стул, собираясь приставить его к двери на винтовую лестницу.
— Как бы то ни было, я предпочитаю разбираться с любыми угрозами при первой благоприятной возможности, — заявил Ллойд.
Ригель находился спиной к Ллойду. Он остановился, опустил стул, расправил плечи и медленно повернулся. Серебристый автоматический пистолет американского юриста был направлен в грудь Курта. Их разделяло не более шести метров.
— Опусти этот чертов пистолет. Давай, парень! У нас нет времени для этого. Разборки можно будет устроить после операции, когда мы все выберемся отсюда.
Техник сидел за столом и напряженно наблюдал за двумя мужчинами. Он не произнес ни слова.
— Я мог бы достать этого урода, — сказал Ллойд. — Я мог бы спасти контракт. Это
— Как скажешь, Ллойд.
— Нет. Я хочу, чтобы
— А потом ты застрелишь меня? Подумай, Ллойд! Он поймет, что я говорю под давлением, — они впервые услышали выстрелы на третьем этаже, далеко по коридору от их местоположения. — Нам нужно забаррикадировать эту комнату прямо сейчас! Потом все обсудим.
— Возьми телефон и позвони. Никаких фокусов.
Курт Ригель вздохнул и медленно запустил правую руку под пиджак. Его прищуренный взгляд был сосредоточен на Ллойде. Вместо телефона, он обхватил рукоятку своего «Штайера». Когда он начал вынимать пистолет из кобуры, готовый метнуться в сторону, чтобы уклониться от неизбежной стрельбы, то заметил, что взгляд Ллойда оторвался от него и нацелился на что-то позади. Курт воспользовался этой возможностью, чтобы выхватить «Штайер» и направить его в грудь американца. Когда он был готов выстрелить, кто-то окликнул его сзади.
— Я не вовремя?
— Ты истекаешь кровью, Корт, — сказал Ллойд. Его пистолет оставался направленным на Ригеля, и он попятился к открытой двери в коридор третьего этажа, но взгляд был устремлен на окровавленного человека в тактическом снаряжении. Серый Человек бесшумно появился из-за двери на спиральную лестницу, и пока Ллойд был сосредоточен на руке Ригеля под пиджаком, Джентри прицелился в него. Он держал на уровне глаз короткий пистолет-пулемет зловещего вида, направленный в центр груди американца.
— Бросай оружие, — сказал Джентри.
— К кому ты обращаешься? — поинтересовался Курт, стоявший спиной к Серому Человеку. Он должен был повернуть голову, чтобы увидеть Джентри, но не собирался этого делать.
— Если ты держишь пистолет, засранец, то я обращаюсь и к тебе, — ответил Джентри.
— Корт, приятель, ты долго не протянешь, — сказал Ллойд. — Ты совсем ослабел. У тебя побелело лицо, кровь хлещет на пол.
— Я проживу достаточно долго, чтобы прикончить тебя. Бросайте оружие. Ты, за столом: медленно встань и подними руки.
Техник сделал так, как ему было велено. Он стоял с высоко поднятыми руками и трясся от страха.
Ллойд начал опускать пистолет. Курт Ригель последовал его примеру. Немец на мгновение отвернулся от Ллойда, чтобы посмотреть на Техника.
И в этот момент Ллойд всадил пулю в грудь Курта Ригеля.
Немец схватился за рану и упал на бок. «Штайер» покатился по паркетному полу.
Техник истошно завопил.
Серый Человек выпустил короткую очередь в Ллойда, исчезнувшего в коридоре за дверью.
Корт боролся с приступом головокружения, неизбежным следствием падавшего кровяного давления. Его колени ходили ходуном, глаза закатывались. Потом его мозг как будто совершил перезагрузку, и когда в голове прояснилось, он обнаружил, что опустил оружие. Он быстро направил MP5 на длинноволосого молодого человека в наушниках, который стоял у компьютерного стола. Человек не шевелился, но его руки, поднятые над головой, заметно дрожали. Джентри понимал, что в течение следующих нескольких секунд его можно было уложить даже легким тычком. Он был рад, что юноша с волосами, собранными в конский хвост, был слишком испуган, чтобы сделать это.
— Кто ты такой? — спросил Корт.
— Просто… просто техник, сэр. Я отвечал за связь, и все такое. Я не ссорился с вами.
— По крайней мере, ты не пытаешься изображать дворецкого.
— Сэр?
Корт подошел ближе. По пути он нацелил свой автомат на открытую дверь в коридор и пинком отправил «Штайер» подальше от лежавшего на полу Ригеля. На столе Техника он обнаружил секретные файлы SAD.
— Здесь все? — спросил он.
— Насколько мне известно, сэр.
— Никаких копий и бэкапов?
— Мне об этом не известно.
Корт сгреб все в кучу и отправил в камин. Потом приказал Технику развести огонь.
Когда досье разгорелись, и компьютерные диски начали трескаться, Серый Человек развернул Техника и толкнул его на прежнее место за мониторами.
— Значит, это ты ведешь переговоры с людьми, которые охотятся на меня?
— О нет, сэр! Я всего лишь отвечал за электри…
— Тогда, полагаю, ты мне не нужен?
Техник замотал головой и быстро сменил тон.
— Да, да, сэр! Я отвечаю за переговоры и координацию между уличными наблюдателями и правительственными оперативными агентами.
— Хорошо. Тогда вызывай всех. Скажи им, что я только что выпрыгнул в окно и убегаю через сад на заднем дворе.
— Есть, сэр! — руки Техника тряслись, когда он щелкал переключателями на консоли, восстанавливая каналы радиосвязи.
— Всем, всем, всем, это Техник. Объект эвакуировался из замка. Он движется на север, бежит через сад на заднем дворе.
— Отлично. Теперь снимай ремень.
Техник быстро подчинился и протянул ремень Серому Человеку.
— Возьми его в рот и сильно закуси зубами.
— Сэр?
— Выполняй!
С округлившимися глазами, Техник запихнул ремень в рот.
— Закусил? — спросил Джентри.
Техник кивнул.
— Хорошо, — Корт ударил его прикладом в висок. Техник начал заваливаться со стула, но Джентри подхватил его и уложил его голову на стол лицом вниз. Потом он выпустил полную обойму в компьютеры и устройства радиосвязи, стоявшие на столе.
Корт зашатался от очередного приступа головокружения, но пришел в себя и перезарядил оружие. Удовлетворенный завершением этой части операции, он вышел в коридор третьего этажа, выставив «Хёклер энд Кох» перед собой.
Клэр Фицрой первой услышала шаги за дверью. Несколько минут назад совсем рядом началась стрельба, но потом все стихло. Но теперь кто-то шел к ним. Она крепко ухватилась за плечо дедушки Дональда и задрожала от страха. Часто моргая, она смотрела на пол в сторону двери.
Она услышала металлический лязг, шарканье, потом шорох задвижки. Дверь медленно приоткрылась, и Клэр увидела, как дедушка крепче сжал пистолет в мясистой руке.
Две пары ног вошли в комнату. Левый ботинок человека, вошедшего вторым, был мокрым и красным.
— Это Юэн, сэр Дональд. Не стреляйте.
Клэр начала выползать из-под кровати, но дедушка пихнул ее обратно. Он выпрямился, и она услышала разговор.
— Чертовски ради видеть тебя, мой мальчик! — сказал дедушка.
— Где девочки?
Клэр узнала голос мистера Джима, и теперь ничто не могло помешать ей выбраться наружу. Она вылезла из-под кровати, побежала к нему, обхватила его за ногу и за пояс и обняла крепче, чем кого-либо в своей жизни. Через несколько секунд она отстранилась и посмотрела на него. Он носил черный жилет, а с его пояса свисали сумки и пистолеты. В руке он держал какое-то странное ружье, а его лицо и лысая голова были белыми, как пергамент, бурые штаны покрыты кровью.
Его глаза покраснели и слезились. Пот градом капал с его лица.
Дедушка Дональд тоже заметил пятна на одежде Джима.
— Это твоя кровь, парень?
— Нет, не моя. Но я одолжил ее взаймы.
— Черт возьми, дружище, тебе нужен врач.
— Пока обойдусь, — Джентри мотнул головой в сторону шотландского охранника, стоявшего рядом с ним. — Этот парень говорит, что он с тобой.
— Юэн в самом деле помог мне.
— Ты достаточно доверяешь ему, чтобы он получил оружие?
Последовала короткая пауза.
— Да. Только следите за собой, Макспадден.
— Слушаюсь, сэр.
Корт снял MP5 через голову и вручил Макспаддену. Потом достал свой «Глок» из набедренной кобуры.
— Где Ллойд? Думаю, я задел его, но он успел смыться. Я думал, что он пошел сюда брать заложников.
— Я не видел этого сукиного сына, — сказал дедушка Дональд, и Джентри покосился на Клэр и Кэти.
— Следи за языком, Дон.
— Прошу прощения.
Корт огляделся по сторонам.
— А Элиза?
Макспадден и сэр Дональд под руки вытащили Элизу из-под кровати. Макспадден взвалил ее на плечо и пошел, держа перед собой «Хёклер энд Кох». Он возглавлял процессию. Сэр Дональд хромал следом с блестящим стальным револьвером в руке. Девочки едва не наступали ему на пятки, а Джентри прикрывал тыл. Он двигался все медленнее, опираясь на стены коридора и на перила лестницы. Клэр один раз попыталась поддержать его, но он лишь улыбнулся, сказал, что все отлично и посоветовал ей держаться ближе к дедушке.
Караван двигался медленно, так как состоял в основном из детей, раненых и бессознательной женщины. Через некоторое время они спустились в фойе первого этажа.
— Девочки! — окликнул Джентри. — Смотрите в спину вашему деду. Прямо вперед, понимаете? Не глазейте по сторонам.
В большой прихожей, обшитой деревом и облицованной камнем, царил кровавый хаос. Четыре тела за взорванными дверями, еще два окровавленных трупа в комнате и двое на лестнице, по которой они спускались. Обе девочки заплакали. Кэти раскашлялась от едкого запаха бездымного пороха, каменной пыли и горелого дерева. У подножия лестницы извивалась и дергалась распростертая на полу фигура, — бородатый мужчина с Ближнего Востока. Он был еще жив. Макспадден прошел мимо, как и остальные. Корт был последним, кто миновал тяжелораненого человека. Их взгляды на мгновение встретились, но Корт не замедлил шага, чтобы помочь ему.
Серый Человек не проявлял жалости к врагам.
Они вышли из фойе в просторную комнату отдыха, не затронутую битвой. Стены были увешаны большими семейными портретами. Макспадден помедлил, чтобы удобнее пристроить на плече Элизу Фицрой, а Джентри прислонился к стене для секундного отдыха. В этот момент из дальней двери в комнату вошел голый по пояс мужчина, — один из белорусских охранников. Он был ранен в шею, которую замотал влажным полотенцем, но держал «Калашников» в правой руке. Изумленный видом целого множества людей, он быстро вскинул оружие. Сэр Дональд открыл огонь из револьвера, так что полуголого белоруса вынесло за дверь и опрокинуло на спину.
Девочки зажмурились и завизжали.
Корт медленно поднял голову, когда все закончилось. Он даже не заметил угрозу. Он стремительно развернулся, уверенный, что Ллойд стоит у него за спиной, но там никого не было.
Его колени подогнулись, и он рухнул на пол, по пути опрокинув узкий столик. Фицрой с девочками подбежали к нему и помогли встать на ноги. Они поддерживали его, пока он не восстановил равновесие.
— Со мной все в порядке. Продолжайте движение.
Все шестеро вышли через боковую дверь на тропинку, которая вела к гравийной автостоянке позади. Шотландец с бессознательной женщиной на плече по-прежнему возглавлял путь. Где-то в глубине мглистого яблоневого сада раздавались отдельные выстрелы. Очевидно, ударные группы из разных стран столкнулись друг с другом в тумане. Сэр Дональд нашел большой черный седан «БМВ», увидел ключи в замке зажигания и велел всем побыстрее рассаживаться по местам. Корт тащился позади, поэтому Клэр побежала назад, чтобы помочь ему, и на этот раз он не возражал. Он дважды оглядывался через плечо в поисках Ллойда. Эти движения приводили к сильнейшим головокружениям. Шатаясь, он хромал вперед со скоростью улитки, да и то лишь с помощью восьмилетней девочки.
Клэр изо всех сил старалась поддерживать Джима в вертикальном состоянии. Он кривился и кряхтел, пока они двигались к большому черному автомобилю. Охранник из Шотландии передал свое оружие дедушке Дональду и положил маму на заднее сиденье, а Кэти устроилась рядом с ней. Охранник сел за руль, а дедушка на переднее пассажирское сиденье. Завелся двигатель, и Джим подтолкнул Клэр вперед и прошептал, чтобы она бежала к автомобилю. Она сделала, как сказано, забралась на заднее сиденье и повернулась, готовая втащить внутрь своего спасителя. Джим был уже в нескольких шагах от нее. Когда их взгляды встретились, он слабо улыбнулся.
Из замка донесся одиночный выстрел. Клэр смотрела на Джима, когда его глаза широко распахнулись, а тело дернулось вперед, подтолкнув его к автомобилю, но не до конца. Американец упал на колени, упершись жесткими накладками в гравий, посмотрел на шотландца, сидевшего за рулем, и крикнул:
— Поезжай!
Мощный автомобиль рванулся с места. Дверь со стороны Клэр захлопнулась от инерции движения. Она закричала, когда оглянулась назад и увидела тонированное стекло, потом заколотила кулачками по стеклу.
Джим, оставшийся позади на коленях, наклонился вперед, потом жестко упал ничком.
Облако пыли из-под колес автомобиля скрыло все остальное от глаз Клэр.
Корт беспомощно подтягивался на руках, каждый раз продвигаясь на несколько сантиметров по гравийной дорожке. Его ноги еле шевелились; камешки прилипали к крови на его лице и предплечьях. Оставалось полтора метра до края влажной травы. Оттуда еще двести метров до края яблоневого сада. При той скорости, с которой он двигался, должно было стемнеть раньше, чем он достигнет какого-либо укрытия.
Это было безнадежно, но его движениями управляли рефлексы, а не разум.
— Эй, крутой парень! Куда это ты собрался, мать твою?
Крик Ллойда прозвучал сзади, сопровождаясь хрустом шагов по гравию. Шаги быстро приближались.
— Должен признать… ты подтвердил свое прозвище. Сжег файлы SAD и забрал Фицроев. Похоже, ты успел спасти все задницы, кроме собственной.
Корт продолжал ползти на окровавленных локтях к холодной, влажной лужайке. В конце концов, Ллойд наступил ему на спину, чтобы остановить его. Серый Человек с болезненной гримасой обернулся через плечо. Американец выставил перед собой маленькую автоматическую «Беретту». Его левая рука безвольно висела, плечо было окровавлено, но Ллойд казался безразличным к своим ранениям.
— Я выстрелил тебе в спину. Полагаю, это не очень благородно. Я не знал, что на тебе бронежилет. Но все равно больно, да?
Корт медленно перевернулся на спину. Утреннее небо заметно поголубело с тех пор, как он вошел в замок где-то пятнадцать минут назад. Ллойд стоял над ним и смотрел на него сверху вниз. Корт знал, что его «Глок» куда-то отлетел, когда он упал. У него не было сил поднять голову и посмотреть.
— Все-таки я не помню тебя, Ллойд, — хрипло произнес Джентри и закашлялся.
— Что ж, тогда ты будешь помнить меня в аду, правда? Мое лицо будет последним, что ты увидишь.
Ллойд направил пистолет в лицо Корта Джентри, и грянул выстрел.
Ллойд дернул головой, словно услышал что-то непонятное. Потом неуверенно сделал полшага вперед. На его губах и в ноздрях запузырилась кровь. Он кое-как выпрямился и снова направил пистолет в грудь Корта.
Сзади прогремел еще один выстрел, потом другой. Ллойд конвульсивно содрогался с каждым попаданием. Его пистолет выстрелил, но рука уже опустилась вдоль туловища. Пуля раздробила белые камешки между ногами Серого Человека, который лежал на спине и смотрел.
Ллойд выронил пистолет и замертво упал на гравийную дорожку.
Несколько секунд Джентри просто смотрел в небо. Наконец, он заставил себя приподнять голову и посмотрел на замок. Ригель стоял у разбитого окна на третьем этаже, и теперь его пистолет был направлен на Серого Человека. Потом немец медленно опустил оружие.
Еще несколько секунд двое мужчин глядели друг на друга. Оба слишком ослабели для слов и находились слишком далеко друг от друга для визуального контакта. Но этот долгий обмен взглядами был знаком взаимного уважения: каждый из воинов признавал заслуги другого.
Потом Курт Ригель упал назад и исчез из виду.
Корт уронил голову на траву. За звоном в ушах он различал характерный стрекот вертолетного винта. Это был не черный «Еврокоптер», а более крупный транспорт, приближавшийся с востока.
Он не поднимал голову от росистой травы, но повернулся на правый бок как раз вовремя, чтобы увидеть большой белый «Сикорски» с синим логотипом «Лоран Групп» на борту. Оттуда посыпались вооруженные люди, — полдюжины или вроде того, — которые начали осторожно продвигаться к замку. За ними последовали трое в оранжевых жилетах с рюкзаками на спине: врачи, санитары или спасатели. И наконец, вышли трое мужчин в костюмах, низко пригнувшись под ветром от лопастей вращавшегося ротора. Один держал в руках какой-то блокнот, другой справлялся с двумя чемоданами, а третий, гораздо старше первых двоих, носил свой костюм как мантию.
Как настоящий француз.
Корт утратил интерес к ним и вернулся к созерцанию восхитительного голубого неба. Минуту спустя (или прошло десять минут?), над ним встал вооруженный мужчина, который вроде больше интересовался трупом Ллойда, валявшимся поблизости. Он что-то крикнул в свою рацию.
Вскоре подошли трое в костюмах. Корт приподнялся на локтях при их приближении.
Пожилой мужчина выглядел незнакомым, но по его властной осанке и заискивающим позам остальных Джентри рассудил, что это некто иной, как Марк Лоран.
— Полагаю, вы мсье Джентри?
Корт промолчал. Человечек справа от Лорана вышел вперед и пихнул его в бок носком дорогого ботинка. Корт ничего не почувствовал; все его тело как будто онемело.
— Когда мсье Лоран задает вопрос, нужно отвечать.
— Все в порядке, Пьер. Ему нездоровится, — Лоран посмотрел на тела, разбитое стекло и дым, поднимавшийся над крышей замка. — Сделайте пометку, Пьер. В этом году рождественский праздник для совета директоров будет перенесен в другое место. Не думаю, что мы успеем привести здесь все в порядок.
— Oui, Monsieur Laurent.
— Мистер Джентри. Я вижу здесь молодого мистера Ллойда. Он выглядит таким же полезным, как и обычно. Вы, случайно, не знаете, где я могу найти герра Ригеля?
Голос Корта был тихим и сонным.
— Ллойд убил его. Он убил Ллойда. Перед вашим прибытием в корпорации возникли трения между отделами.
— Понятно, — Лоран пожал плечами, как будто люди вокруг него постоянно умирали, но это не имело к нему ни малейшего отношения.
— Я ничего не знал о происходящем здесь, — сказал Лоран, и Джентри снова не ответил. Это было типичное заявление человека, обладавшего громадной властью и произносившего очевидную ложь. Ему не было дела до того, верил ли ему Серый Человек. Нет, это было сказано ради подтверждения его юридической позиции.
Неправдоподобное отрицание.
Следующие слова Лорана удивили Корта.
— Мне нужен человек, — он огляделся по сторонам в ярком утреннем свете. — Видите ли, есть проблема. Деловой партнер, с которым я имел долговременные отношения, совершенно утратил свою пользу. Если позволить ему продолжать дела в том же духе, это не послужит ничьим интересам.
Марк Лоран казался почти утомленным. Он перевел взгляд на свои холеные ногти.
— А вы кажетесь мне тем самым человеком, который улаживает такие проблемы. У вас есть свободное время?
Корт приподнялся на локтях во влажной траве. Он повернул голову и посмотрел на труп Ллойда, потом отвернулся.
— В настоящий момент я немного занят, — сказал он.
Лоран беззаботно махнул рукой.
— О, я могу позаботиться об этом.
— Это было бы неплохо, — ответил Корт, готовый потерять сознание.
— И, насколько я понимаю, вы можете иметь личный интерес к кончине бывшего президента, а ныне обычного гражданина Джулиуса Абубакира. Ходят слухи, что вы устранили его брата, и теперь бывший президент регулярно покушается на вашу жизнь.
Корт дважды моргнул, прежде чем ответить.
— Я тоже слышал эти слухи, мистер Лоран.
Лоран кивнул.
— Абубакир сделал определенные заявления в мой адрес. Разумеется, абсолютно ложные. Мой бизнес основан на безупречной честности и принципиальности.
Выражение лица Джентри не изменилось.
— Несомненно.
— Тем не менее, иногда сенсационные заявления обретают собственную жизнь, что вызывает ненужные опасения и привлекает нежелательное внимание. По возможности, мне хотелось бы их избежать.
— Значит, вы хотите, чтобы я убил его.
Лоран кивнул.
— Я щедро оплачу ваши услуги.
Корт немного помедлил.
— Я вижу небольшую проблему в вашем предложении.
Француз приподнял брови.
— Какую же?
— Я истекаю кровью.
Лоран усмехнулся, щелкнул пальцами, и рядом появились три человека в оранжевых жилетах с носилками.
— Никаких проблем, молодой человек, — сказал Лоран, когда Корт упал обратно и потерял сознание. Позже он пережил этот разговор во сне и счел его самым странным и диковинным сном, который он когда-либо видел.
Оставалось лишь четыре дня до Рождественских каникул, и мама сказала девочкам, что они могут подождать с возвращением в школу до окончания новогодних праздников. Кэти радостно согласилась с маминым предложением, но Клэр отклонила его. Рутина важна для ребенка, и она хотела вернуться к привычному ходу вещей.
Возможно, это поможет ей обо всем забыть.
Ей очень хотелось забыть папины похороны, замок во Франции, шум, страх, выстрелы и кровь. Ей хотелось забыть о мистере Джиме. Дедушка Дональд сказал, что мистер Джим уцелел, но она больше не верила ни единому дедушкиному слову.
Она знала, что Джим был мертв, как и ее папа.
Клэр вошла в Гайд-Парк. Она всегда срезала путь к школе, целенаправленно двигаясь по Норт-Кэрридж-Драйв, поворачивала на тропинку, которая вела на Норт-Роу, а потом выбирала кратчайший путь по Норт-Обри-стрит. Мама хотела проводить ее в школу, но она отказалась. Ей хотелось, чтобы все оставалось так же, как при папе. Она самостоятельно ходила в школу и возвращалась домой.
На скамье у тропинки сидел человек. Она не обращала на него внимания, пока он не назвал ее имя, когда она проходила мимо.
— Привет, Клэр.
Она замерла на месте и повернулась к Джиму. Ее колени ослабли от потрясения, и она уронила на тропинку рюкзак с учебниками.
— Я не хотел пугать тебя. Твой дедушка сказал, ты не веришь, что со мной все в порядке. Я просто хотел прийти и показать, что у меня все хорошо.
Она обняла его, все еще не в силах поверить, что он жив.
— Ты… ты был ужасно ранен, — сказала она, плача от радости. — Тебе стало лучше?
— Совсем хорошо, — он встал, улыбнулся, сделал несколько шагов и вернулся к ней. — Видишь, я теперь могу ходить без твоей помощи.
Клэр рассмеялась и обняла его. Ее глаза наполнились слезами.
— Тебе надо пойти к нам домой. Мама будет так рада видеть тебя! Она даже не помнит, что ты был там, во Франции.
Джим покачал головой.
— Мне жаль, но нужно уезжать. У меня есть всего лишь несколько минут.
Она нахмурилась.
— Ты все еще работаешь на дедушку?
Джим посмотрел куда-то вдаль.
— Теперь я работаю на кого-то еще. Может быть, когда-нибудь мы с Доном наладим отношения.
— Джим? — она опустилась на скамью, и он последовал за ней. — Те люди, что убили моего отца. Ты убил их, да?
— Они больше никому не причинят вреда, Клэр. Обещаю.
— Я спросила о другом. Ты убил их?
— Многие люди погибли — хорошие и плохие. Но теперь все кончено. Это все, что я пока могу тебе сказать. Я не могу помочь тебе разобраться в этом. Может, это сделает кто-то еще. Надеюсь, что так и будет… но не я. Мне очень жаль.
Клэр смотрела на деревья в парке.
— Я рада, что дедушка Дональд не соврал насчет тебя.
— Я тоже.
Они еще немного посидели в молчании. Потом Джим заерзал на скамье.
— Тебе надо идти, да? — спросила Клэр.
— Извини, но я должен успеть на самолет.
— Все нормально. Мне нужно идти в школу. Заведенный порядок имеет важное значение.
— Да, — он вздохнул. — Пожалуй, это верно.
Они встали и снова обнялись.
— Позаботься о твоей сестре и матери, Клэр. Ты сильная девочка, и у тебя все будет хорошо.
— Знаю, Джим, — сказала она. — Счастливого Рождества.
На этом они простились друг с другом.
Корт медленно вышел из парка на Гровнер-сквер. Хромота, которую он прятал от Клэр, снова вернулась, и он морщился с каждым шагом. Черный седан «Пежо» с работающим двигателем стоял прямо за воротами. Он устроился на заднем сиденье, не проронив ни слова.
Двое французов в костюмах, сидевшие впереди, повернулись к нему. Один протянул ему кожаный портфель, когда автомобиль тронулся с места. Корт молча открыл его, проверил содержимое и застегнул молнию.
— Самолет ожидает в Стэнстиде, — сказал француз среднего возраста, сидевший на пассажирском месте. — Три часа летного времени. Вы будете в Мадриде ранним вечером.
Корт не ответил, глядя в окошко.
— Абубакир прибудет в гостиницу к шести вечера. Вы уверены, что у вас достаточно времени на подготовку?
Молчание.
— Мы забронировали для вас номер как раз под его апартаментами.
Джентри посмотрел на парк, мимо которого они проезжали. Дети гуляли с родителями, влюбленные прохаживались рука об руку.
Француз, сидевший впереди, грубо щелкнул пальцами у него перед носом, словно перед невнимательным слугой.
— Мсье, вы слушаете меня?
Серый Человек медленно повернулся к нему. Его взгляд прояснился.
— Ясно. Никаких проблем. Времени более чем достаточно.
— Я не хочу, чтобы вы все испортили, — сварливо отрезал пожилой француз.
— А я не нуждаюсь в ваших советах. Это
— Вы принадлежите мне, мсье. Мы потратили массу денег на ваше лечение. Вы будете делать, как сказано.
Корту хотелось возразить. Ему хотелось протянуть руки и сломать шею пассажиру на переднем сиденье, но он сдержался. Преемник Ригеля оказался еще большей задницей, чем Курт, но сейчас он был его боссом.
На какое-то время.
— Да, сэр, — сказал Корт, хотя ему хотелось сказать гораздо больше. Он оглянулся в окно и последний раз посмотрел на южную окраину парка, на влюбленные парочки, на детей и родителей, — на всех, чья жизнь так невероятно отличалась от его собственной.
«Пежо» повернул на Пиккадилли, оставив парк позади, и влился в густой поток утреннего лондонского транспорта.
Copyright © 2009 by Mark Strode Greaney.
© К. Савельев, перевод на русский язык.
© ООО «Издательство АСТ», 2022.
Моей тете, Дороти Грэни.
Спасибо за жизнь, полную любви и поддержки
(и прости за все дурные слова).
Темные тяжелые облака нависали над Ирландским морем в сыром утреннем воздухе и медленно проплывали над убийцей, который стоял на деревянном полубаке рыбацкой шхуны. Пара пронзительно кричавших серебристых чаек кружили над судном, пока оно находилось в нескольких милях от берега; теперь же, когда оно вошло в гавань, вокруг собралась целая дюжина птиц, рассекавших туман белыми крыльями.
Чайки носились между шхуной и побережьем Ирландии и кричали, словно предупреждая о прибытии убийцы.
Но в туманной мгле все их усилия были тщетны.
Шхуна пришвартовалось к причалу за несколько минут до восьми утра. Убийца сошел на берег, даже не оглянувшись на двух членов команды. Они не обменялись ни словом за три часа с тех пор, как сорокафутовый «Сокол»[73] принял пассажира с литовского грузового судна в международных водах. Он оставался на палубе, расхаживая взад-вперед и бдительно озирая свинцово-серые волны вокруг. Черный плащ с капюшоном защищал его от соленых брызг и моросившего дождя, а также от любопытных взглядов отца и сына, которые управляли маленькой шхуной. Следуя строгим инструкциям, команда оставалась в кубрике во время плавания. Им было велено принять пассажира, держаться подальше от него и высадить его на берег в Хоут-Харбор к северу от Дублина. После доставки этого необычного груза они могли хорошо повеселиться на полученные деньги, держа языки за зубами.
Убийца прошел по приморскому поселку к крошечной железнодорожной станции и купил билет до вокзала Конноли в центре Дублина. Имея в запасе полтора часа до отправления поезда, он спустился с перрона и зашел в паб, находившийся в подвале ближайшего здания. В «Чертовом крике» подавали сытный ирландский завтрак для местных рыбаков; длинное и узкое помещение было более чем наполовину заполнено мужчинами, жадно поедавшими яичницу и сардельки с тушеными бобами и запивавшими свою трапезу пинтами темного пенистого пива «Гиннесс Стаут». Убийца умел ассимилироваться в любой обстановке; он покряхтел и жестом заказал себе то же самое, что и остальные, чтобы скрыть свой чужеземный выговор. С пивом и едой было покончено незадолго до прибытия поезда.
Через полтора часа убийца разгуливал по Дублину. Он носил густую темно-рыжую бороду и синюю вязаную шапку, надвинутую на лоб и закрывавшую уши, и замотал шею вязаным шарфом поверх плотного темно-синего пиджака на манер морского кителя до середины бедер, с глубокими карманами, куда он засунул руки в перчатках. На его плече болталась небольшая холщовая сумка. Он направился к югу от вокзала, потом повернул направо у набережной реки Лиффи и пошел по ней под холодным дождем.
Убийца двигался своим путем.
Ему хотелось поскорее завершить это задание. Ему было неуютно в море, как было неуютно и сейчас, — посреди утренней толпы, которая становилась все гуще по мере приближения к О’Коннелл-стрит.
Но здесь, в Дублине, находился человек, которого кто-то богатый и влиятельный хотел устранить из мира живых.
И Корт Джентри прибыл на место, чтобы сделать это.
Он купил в аптеке упаковку парацетамола и бутылочку минеральной воды. Несколько месяцев назад его тяжело ранили; он получил пулю в бедро и удар ножом в живот. Боль ослабевала неделю за неделей. Его тело обладало невероятной силой самоисцеления, гораздо большей, чем его разум. У Корта развилась зависимость от таблеток и инъекций: викодин и оксикодон, демерол и дилаудид. Хирург в Ницце пополнял его аптечку после операции на ране в животе, и с тех пор Джентри каждый день глотал таблетки. Но он целенаправленно отказался от них, когда взошел на борт литовского грузового судна; он выдержал целую неделю добровольной детоксикации, и теперь чувствовал себя ужасно.
Парацетамол не был заменой сильнодействующим препаратам, но ритуал глотания таблеток приносил некоторое утешение.
Через три часа после высадки на берег он зарегистрировался в китайской бюджетной гостинице, расположенной в переулке возле Парнелл-стрит, в полумиле к северу от реки. В комнате было темно и сыро, пахло плесенью и жиром: запах шел из вентиляции ресторана, что находился на два этажа ниже. Почти горизонтальный дождь лупил в окно, но так и не смог его отмыть, стекло изнутри было покрыто жирной грязью.
Джентри лег на промятый матрас и уставился в потолок, ни о чем особо не думая. Неделю он болтался в море на лодке, теперь было странно находиться на твердой земле, не шататься взад-вперед и не качаться на волнах.
Ему потребовалось несколько часов, чтобы уснуть под непрерывный звук капель дождя, барабанящих в окно.
Позже днем Корт сидел в китайском ресторане при гостинице, где заказал лапшу со свининой. Там же он воспользовался купленным в магазине мобильным телефоном для выхода в интернет. Он зашел в раздел объявлений на сайте, рекламировавшем экстремальные туры на Уральский хребет, ввел пароль для форума сотрудников и дополнительный код для закрытой связи с одним из участников.
Через несколько секунд маленькое окошко форума мигнуло и обновилось. Ему ответили.
«
Он мысленно закатил глаза.
Эта поездка совсем не была приятной, а Григорий Иванович Сидоренко
Хотя Григорий Сидоренко управлял сетью зарубежных агентов, он не был Дональдом Фицроем. Сэр Дональд в течение нескольких лет был его куратором после того, как ЦРУ вынудило Джентри бежать из США, выпустив международный ордер на арест и приказ стрелять в него без предупреждения. Фицрой взял его под крыло, предлагал хорошие задания по ликвидации нехороших парней, а однажды даже нанял его для защиты своей семьи. Но однажды Фицроя загнали в угол, и он сдал Корта, хотя потом безмерно извинялся и даже предлагал собственную жизнь в качестве возмещения. Джентри знал, что больше никогда не сможет доверять ему.
Он больше не сможет доверять никому.
Сид был подонком, но по крайней мере он представлял собой известную величину. Корт ни на миг не доверял двуличному русскому мерзавцу, но Сид мог предложить некоторые из самых щедрых и заманчивых контрактов в его ремесле. И Сид был согласен с позицией Джентри, что тот будет браться только за такие дела, которые сочтет справедливыми, или за те, которые будут хотя бы немного перевешивать в светлую сторону «морального нейтралитета».
Такое дело и привело Корта в Ирландию.
Визит в Дублин был его первой операцией для Сида. Он прочитал досье объекта, взялся за работу, немного поспорил в онлайне насчет низких расценок, а потом неохотно согласился. Ему нужно было поддерживать форму. Период простоя в сочетании с последствиями ранений и обезболивающими препаратами сделали его менее жестким, а он совершенно не мог позволить себе даже немного размякнуть.
Корт запомнил факты из досье объекта, имевшие прямое отношение к делу. Стандартная оперативная процедура перед ликвидацией. Имя — Дугал Слэттери. Возраст — пятьдесят четыре года. Национальность — ирландец. Рост — высокий. Вес — тяжелый. В молодости был боксером, но не смог прорваться через плотную толпу местных середнячков с боксерскими талантами. Тогда он стал типичным «быком», вышибалой в дублинских ночных клубах. Постепенно поднялся из общей массы: выполнял кое-какую грязную работу для местного преступного синдиката, вразумлял ленивых польских проституток и сталкивал лбами турецких накродилеров за невыполнение планов продажи. Дорос до рядовых убийств — бандитские разборки, ничего особенного, — пока ему не дали задание на континенте. В Амстердаме он блеснул по-настоящему, когда расстрелял соперника своего босса, а перед этим вышиб дух узловатыми кулаками из двух его телохранителей.
Оттуда он поднялся на второй уровень в профессиональной классификации наемных убийц. «Мокрые дела» в Анкаре, на Сардинии, в Калькутте и Таджикистане. Как отметил Корт, он не работал в одиночку. Он не занимался самостоятельным планированием операций, но в его послужном списке числились весьма заметные убийства. Только не в нравственном смысле: он убил полицейского следователя, честного бизнесмена, одного или двух журналистов. Но Корт оценил, что хотя сами операции были не особенно блестящими, зато грамотно исполненными.
Тем не менее, согласно досье Сида, последний раз он убивал шесть лет назад. После этого сведения о нем становились все более скудными. Если отбросить предположения, о его жизни было достоверно известно лишь то, что он играл на барабане в фольклорной ирландской группе, выступавшей пять раз в неделю в туристическом районе Темпл-Бар в центре Дублина.
Трудно ожидать, что за такую работу твое имя внесут в расстрельный список.
Джентри считал эту операцию нейтральной с нравственной точки зрения. Это человек был убийцей, как и он сам. Конечно, Корт видел разницу: он проверял свои цели и принимал решение, что их деяния заслуживают внесудебной расправы. Ясно, что Дугал Слэттери этого не делал. По словам Сида теперь ирландец находился на содержании международной преступной организации под управлением итальянцев. Вполне возможно, что его следующей жертвой могла стать упрямая проститутка или владелец ресторана, отказавшийся платить деньги мафии.
Корт решил, что убийство Дугала Слэттери определенно не снизит уровень мирового зла, но и никому не повредит.
Никому, кроме самого Дуга Слэттери.
«Я здесь. Никаких проблем».
«Сколько времени вам понадобится?»
«Неизвестно. Сегодня вечером оценю ситуацию. Буду действовать при первой благоприятной возможности».
«Понимаю, друг мой. Только не затягивайте с этим. У меня есть еще одна работа для вас».
Корт знал, что эта «работа» никогда не заканчивается. Но большинство таких «работ» подразумевало контракты, на которые он не мог согласиться. Он сам рассудит, стоит ли браться за следующее дело. Тем не менее он не стал спорить с Сидоренко.
«Хорошо».
«Буду ждать хороших новостей. До свидания, друг».
Корт отключился и убрал телефон в боковой карман куртки. Он покончил с едой, расплатился и вышел из отеля.
Ранним вечером он обошел окрестности Графтон-стрит. Он провел целый час, наблюдая за одеждой и манерами местных жителей и стараясь ассимилироваться в толпе. Для профессионала это не составляло труда: Дублин был интернациональным городом, полным поляков, русских, турок, китайцев, латиноамериканцев… и даже ирландцев. Не было какой-то особой внешности или походки для подражания; тем не менее Корт заглянул в магазин подержанной одежды на Доусон-лейн и вышел с пакетом в руке. В туалете соседнего торгового центра он переоделся в поношенные синие джинсы, трикотажную кофту с капюшоном и черную джинсовую куртку. Черные кроссовки и темно-синяя вязаная шапка дополнили образ.
Вечером он слился с общей массой, двигаясь как один из местных жителей. Он провел быструю проверку безопасности, садясь в поезда DART[74] и выходя на разных станциях, чтобы удостовериться в отсутствии слежки. В мире было гораздо больше людей, которые хотели бы видеть Корта Джентри мертвым, чем недоброжелателей Дугласа Слэттери, и он имел это в виду, планируя свои действия на будущее. Убийство ирландца было второстепенной целью, а первостепенной, как всегда, оставалось собственное выживание. Личная безопасность занимала большую долю его внимания.
Удовлетворенный результатом проверки, он направился в район Темпл-Бар на южном берегу реки Лиффи.
В десять вечера он сидел в баре «Оливер Сент-Джон Гогарти»[75]. Хотя был вечер среды, в популярном туристическом пабе собралось много народу. Американцы, европейцы, азиаты. Единственным ирландцами были бармены, официантки и музыканты.
За последние несколько месяцев Корту редко приходилось бывать в шумных публичных заведениях. Он залег на дно на юге Франции и жил в крошечной мансарде крошечного дома в деревушке на склоне холма, откуда время от времени делал вылазки на сельский рынок и в продуктовую лавку, где можно было купить консервы и бутилированную воду. Даже его редкие визиты в Ниццу для встреч с врачом были совершенно незаметными. Стояла зима; ночные клубы и вычурные магазины на Английском променаде, кишевшие людьми в туристический сезон, были закрыты или стояли почти пустыми, как ему нравилось. Бар «Оливер Сент-Джон Гогарти» был настоящим проклятием для его обычной работы. Девушка за стойкой уже спросила, как его зовут, а две англичанки за соседним столиком попытались вовлечь его в легкомысленную беседу. Он проигнорировал их предложения и оглядывал помещение, потягивая «Гиннесс» и жалея о том, что у него нет таблетки дилаудида, которая бы его успокоила. Потом он сердито одернул себя и мысленно приказал вернуться к делу.
В мире есть только два вида людей: овцы и волки. Корт был волком и знал об этом. Последние несколько месяцев слегка расслабили его, но волк всегда остается волком, что было особенно ясно в этом баре, где он находился в окружении сотни овец. Никто в толпе не выискивал взглядом скрытые угрозы. Никто не замечал выходы, пути отступления, потенциально опасных людей вокруг или тип стекла в парадном окне. Никто в толпе не обращал внимания на редких полицейских, патрулировавших улицы, или на схему освещения в соседнем переулке. Никто не знал, где нужно садиться, чтобы ни одно зеркало не отбрасывало твое отражение.
Ни у кого не было плана по спасению своей жизни в случае необходимости.
И ни у кого не было плана поубивать всех вокруг, если дело вдруг примет неожиданный поворот.
Да, он находился в стаде овец, но на самом деле здесь присутствовал еще один волк. Согласно досье Сида, барабанщик на сцене тоже был крепким орешком. В «традиционной» ирландской музыкальной группе играло пять человек, и, хотя Джентри плохо разбирался в подобных делах, судя по реакции клиентов заведения они были мастерами своего дела. Крупный седой мужчина, сидевший на скамье сбоку от сцены, играл на
Корт допил пиво и направился к выходу.
Дугал Слэттери попрощался с товарищами-музыкантами в половине двенадцатого, убрал густую седую шевелюру под шерстяную кепку и покинул бар «Оливер Сент-Джон Гогарти» со своим барабаном в кожаном футляре, закинутом через плечо. Поздний вечер был холодным, но ясным, как и тысяча других вечеров, когда он играл в баре, и, как и в прошлые разы, ему хотелось пропустить пинту-другую перед возвращением домой. В нескольких минутах ходьбы можно было найти целую дюжину пабов, а его квартира находилась в миле отсюда, на другой стороне Пирс-Стейшн. Он поступил как обычно: направился в излюбленное место.
Слэттери прихрамывал из-за больного колена. Собственно, одно его колено было больное, а второе —
У здоровенного ирландца ушло почти полчаса, чтобы добраться до бара «Падрик Пирс», названного в честь католического лидера, казненного британцами в 1916 году после Пасхального восстания. Этот паб принадлежал ревностным католикам; стены и окна маленького заведения были украшены фотографиями и реликвиями старого мятежа.
Дугал, прихрамывая, вошел внутрь, положил плащ и боуран на скамью в угловой кабинке и направился к стойке бара за пинтой «Гиннесса», которую уже наливали в кружку.
Корт Джентри нашел темный дверной проем и присел на ступеньке. Сегодня он прошел пешком больше, чем за последние месяцы, и был удивлен ноющей болью в мышцах бедер и икрах вместе со слабым покалыванием в правой ноге — там, где его подстрелили в прошлом декабре. Он жалел об отсутствии викодина, но понимал, что не может одновременно глушить боль и сохранять остроту восприятия, поэтому просто сидел и смотрел на входную дверь паба по ту сторону улицы. Сегодняшний вечер был посвящен разведке; он проследит за объектом до дома, а потом решит, где и когда нужно приступить к действию.
Заведение называлось «Падрик Пирс». Крошечная пивнушка, судя по виду снаружи. Вероятно, излюбленное местечко Слэттери, судя по тому, что тот миновал бесчисленное количество мест для отдыха и выпивки, прежде чем остановиться здесь. В Дублине было больше баров на душу населения, чем в любом другом городе мира. Ирландцы любили свои пабы, и Корт не был удивлен, что ему пришлось провести часть вечера, наблюдая за дверью заведения и ожидая, пока объект выйдет на улицу.
Джентри поднялся на затекшие ноги. Он хотел размять мышцы, закоченевшие от холода и усталости, и ему была нужна темная подворотня, чтобы отлить. Он понимал, что наиболее естественным местом для такого дела и для молодого ирландского выпивохи, которым он хотел казаться, будет узкий проход между баром и соседней улочкой, поэтому перешел на другую сторону и направился в темноту. Там он по запаху нашел стену за мусорными баками и справил свои дела, а потом быстро застегнул ремень. Шум в переулке привлек его внимание: двое мужчин вышли через заднюю дверь, осветив аллею в пятидесяти футах от него, и послышался звук оживленных разговоров изнутри. Мужчины направились к боковой стене, справили нужду и вернулись обратно, не имея понятия о незнакомце, стоявшем рядом в темноте.
Выходит, изнутри бар был гораздо более просторным, чем предполагал Джентри. Он прошел вдоль кирпичной стены к задней двери. С другой стороны доносился характерный стук сталкивавшихся бильярдных шаров и хриплые мужские голоса — громкие, но неразборчивые. Впереди Джентри увидел место, где узкий проход соединялся с переулком; оставалось лишь гадать, не ушел ли Слэттери этим путем. Возможно, он даже почувствовал слежку за собой, хотя Корт не видел признаков этого во время получасовой прогулки от Темпл-Бар.
Проклятье. Джентри понимал, что либо ему сегодня нужно отказаться от дальнейшей слежки и попробовать завтра, либо зайти в паб и убедиться, что объект находится на месте. Угроза компрометации в таком большом помещении была минимальной; судя по звукам, там находились десятки людей, а Джентри умел сливаться с общей массой как на улице, так и в просторных помещениях. Он направился к парадному входу, втянув голову в плечи, чтобы казаться на дюйм ниже ростом, и распахнул дверь бара «Падрик Пирс».
Когда Джентри вошел в паб, то сразу же понял, что совершил непростительную ошибку. Он оказался в маленькой комнатушке. Бильярдная, звуки из которой доносились от черного хода, была отгорожена дверью с большой вывеской «Только для членов клуба». Спереди находился миниатюрный бар, три столика и несколько табуреток у стены. Он подошел к стойке бара, взял табуретку, не глядя по сторонам, достал бумажник, и уставился на бутылки. Он чувствовал на себе напряженные взгляды посетителей, но еще не знал, есть ли Слэттери среди них.
В воздухе повисло почти физически ощутимое облако недоброжелательности. Здесь было не место для чужаков.
Он наконец посмотрел в зеркало за стойкой бара. Все, кто находился в пабе, включая Дугала Слэттери и двоих его молодых приятелей, смотрели на него.
Его внимание привлекла табличка над зеркалом: «Никакого пения».
Суровая тут компания.
Проклятье.
Бармен, окинувший его долгим взглядом, медленно отложил газету и приподнял рыжие брови.
— Пинту «Гиннесса», — сказал Корт.
Слэттери потягивал пиво и слушал, как двое молодых парней в его углу жалуются на плохое судейство во время вчерашнего регбийного матча между «Клонтарфом» и «Томондом». Дугал был болельщиком «Уондерерс», поэтому ему было глубоко наплевать на рефери, засудившего несчастный «Клонтарф», но ему было приятно находиться в обществе молодых завсегдатаев. Он поднял голову, когда открылась входная дверь; для случайных посетителей было уже поздновато, но чего только не бывает. Он проводил взглядом незнакомца, направлявшегося к бару, моментально забыв о своих собутыльниках.
Тревожный звонок зазвучал в голове Дугала Слэттери так же громко, как главный колокол собора Церкви Христовой в одной миле к западу отсюда. Само присутствие незнакомого человека в пабе «Падрик Пирс» было необычным, а этот парень еще и был среди слушателей в «Оливере» сегодня вечером. Более того, он выглядел довольно молодым, подтянутым и, пожалуй, слишком беззаботным.
Явно не местный. Да, он одевался как любой ирландец, но чутье Слэттери говорило, что он — чужак. Когда мужчина уселся на табурет, ирландец внимательно присмотрелся, выискивая признаки оружия в наплечной кобуре, оттопыривавшей грудь, или в поясной кобуре, изменявшей осанку при переходе в сидячее положение. Он ничего не заметил, но правая сторона тела незнакомца оставалась закрытой от него.
— Пинту «Гиннесса», — сказал тот человек. Ничего странного, никакого чужеземного акцента. Даже смахивает на ирландца, но говорит слишком тихо и вкрадчиво.
Он из полиции? Может, из Интерпола? Дугал знал, что копы в полудюжине стран хотели бы заковать его в наручники и уволочь с благословенного острова. Нет. Этот человек не был похож на полицейского; он выглядел слишком расслабленным для такой работы.
Он знал, как нужно заказывать пиво, а это уже кое-что. Невежественные иностранцы тянулись за бокалом сразу же после того, как он оказывался на стойке перед ними, что было вопиющей ошибкой. Стаут наливают в два приема; бармен дает пене осесть, что занимает минуту-другую, пока пиво находится в обманчивой близости от посетителя, предлагая ему выказать свое невежество.
Но у этого незнакомца были хорошие манеры.
Слэттери поймал его взгляд в зеркале, бесстрастный и мимолетный. Все остальные завсегдатаи паба тоже смотрели на незнакомца. Он посмотрел на них в ответ, прежде чем переключить внимание на бармена. Джордж был не более рад видеть этого чужака, чем Слэттери, но он налил пиво, взял деньги и вернулся к своей газете.
Дугал наклонился к парням, сидевшим за его столиком, и тихо обратился к ним. Его тон был небрежным, но в словах не было и намека на улыбку.
— Послушайте, ребятки. Не хотите немного развлечься перед тем, как мамочка уложит вас в постель?
Корт выдал себя и понимал это. Он сидел у стойки бара и глядел на свое пиво, изображая физическую расслабленность, но его ум напряженно работал, составлял схему активного сопротивления десятку человек в помещении, немногим просторнее школьного автобуса. Джентри не сомневался, что у многих есть ножи. Скорее всего, и кастеты. Возможно, даже обрез, спрятанный за стойкой бара. Корт носил пистолет в поясной кобуре, но это было не самое эффективное оружие для защиты от толпы. Обычный русский «Макаров». С надетым глушителем мог быть полезным орудием для убийцы, но пули калибра.38 и магазин с восемью патронами бессильны против массы человеческой плоти, окружавшей его со всех сторон, а спусковой механизм неудачно расположен, что ухудшает боеспособность. Конечно, Корт мог понаделать кровавых дырок в нападавших, если дело дойдет до этого, но если они бросятся на него одновременно и целеустремленно, то ему крышка.
Он отпил глоток «Гиннесса». Пинта пива еще никогда не выглядела такой огромной. Ему показалось, что он никогда не осушит кружку до дна, чтобы получить предлог для выхода на темную улицу. За спиной он слышал, как Слэттери перешептывается с собутыльниками. Корт не стал смотреть в зеркало. Было ясно, что Слэттери засек его раньше в баре «Оливер Сент-Джон Гогарти». Теперь он вводил своих дружков в курс дела. Если повезет, то Слэттери выкинет фортель и устроит засаду на улице. Уйдет со своими приятелями и оставит их прятаться в темноте. Если не повезет, то все случится здесь и сейчас. Дугал встанет и объявит на всю комнату, что человек, который выбьет дух из чужака за стойкой, получит «годовой запас „Гиннесса“ за мой счет».
Корт начал вставать. Его кружка была наполовину полна, но он решил, что если сможет уйти отсюда по своей воле, это должно произойти сейчас, прежде чем Слэттери завершит свои планы. Но бармен проворно опустил свою газету.
— Пиво не понравилось, да?
Должно быть, шестидесятилетний рыжий здоровяк с бочкообразной грудью, уловил флюиды недоброжелательности между Слэттери и незнакомцем.
Корт не был расположен к беседе, поэтому сделал вид, будто хотел передвинуться на табурете, и отсалютовал кружкой.
— Славная брага, — сказал он, надеясь, что фраза прозвучит по-ирландски, хотя и не был уверен.
Слева от него двое парней, сидевших рядом с объектом, направились к выходу. Еще двое за его спиной встали; Корт следил за ними по мере их приближения. Они угрожающе расселись по обе стороны от него.
Мужчина слева заговорил первым. От него несло виски и табаком.
— Ты откуда, паря?
Корт глядел прямо перед собой. Он отказался от попыток имитировать ирландский выговор.
— Работаю на контейнеровозе «Маерск». Пришвартовались сегодня днем, выходим утром.
— Ты откуда взялся? — второй мужчина повторил вопрос первого.
— Я же сказал.
— Ты что, родился на борту? Родом-то откуда сам будешь?
— Парни, оставьте человека в покое, — эти слова исходили от Дуга Слэттери. Он встал, похромал к стойке и установил визуальный контакт через зеркало. — Всегда приятно видеть новое лицо, включая проезжих. Не обращай на них внимания, друг.
Почему сегодня все называют его «другом»?
Через пять минут Джентри вышел из бара «Падрик Пирс». Слэттери ушел первым, сразу же после «спасения» чужака от двух местных громил, которые молча вернулись на свои места за столом. Бармен не отводил взгляда от газеты.
Корт пошел на восток по Пирс-стрит, то и дело ныряя в тень примерно в ста ярдах от хромого мужчины с барабаном, закинутым за плечо.
Теперь все изменилось; операция ускорилась из-за решения Джентри войти в паб через парадную дверь. Теперь он не мог просто проследить за Слэттери. Он спугнул цель, которая теперь ударится в бега или будет строить линию обороны. Не требовалось блестящего ума, чтобы пресечь угрозу нападения со стороны одного человека. Убегай или построй круг из фургонов, ощетинившихся ружьями. Это была первая страница из руководства «Как избежать покушения на жизнь», и Джентри не сомневался, что Дугал читал эту книжку.
Крепкий юноша в черной рубашке с логотипом регбийного клуба вышел на улицу из укрытия за большим мусорным баком примерно в двадцати футах перед Кортом. Джентри замедлил шаг и остановился, глядя на него и держа руки опущенными вдоль тела. Это был один из парней, сидевших со Слэттери в баре «Падрик Пирс». Ирландец продемонстрировал длинный кусок цепи в руке за спиной, покачивая им, словно маятником.
— Какого хрена тебе нужно от моего друга? — его густой акцент был почти неразборчивым, но это не имело значения. Корт не слушал его. Его внимание было сосредоточено на посторонних звуках, таких как тихие шаги, которые в любую секунду могли послышаться за спиной. Дружок этого типа был где-то рядом, и Джентри не сомневался, что тот нападет сзади. Он может попробовать удушающий захват, или, что более вероятно, хлестнет цепью или монтировкой по незащищенной спине жертвы. Корту приходилось иметь дело с гораздо лучше подготовленными и снаряженными противниками. Но когда он работал под прикрытием в доках или посещал злачные места в преступных районах, то вдоволь навидался драк и потасовок с участием тупоголовых громил и знал, что следует делать.
На самом деле не имело значения, где ты находишься. В уличных драках было что-то вроде универсального языка.
Человек в черной рубашке крикнул что-то еще, на этот раз совершенно невнятное, и вот оно: тихие шаги, набиравшие ход за спиной. Корт заставил себя смотреть на противника впереди, вплоть до последнего момента.
Он действовал молниеносно, когда вступил в первую драку за несколько месяцев. Одним слитным движением он низко присел, развернулся и отодвинулся в сторону, когда увидел лысого молодого человека в оранжевой регбийной рубашке, который с силой опустил согнутый арматурный прут на то место, которое он занимал три четверти секунды назад. Вес железного прута и сила инерции увлекали ирландца вперед, и он продолжал двигаться, прежде чем осознал, что удар не достиг цели. Корт быстро выпрямился, толкнул нападавшего левой рукой, чтобы придать ему дополнительное ускорение, и выбросил правый кулак, сработавший как поршень. Удар, попавший прямо под правое ухо, сломал челюсть, откинул голову в сторону, и нападавший потерял сознание за несколько секунд до падения на мостовую.
Арматурный прут с лязгом покатился по камням. Ирландец упал ничком и прокатился вперед, пока не замер, раскинув руки и ноги в разные стороны, у ног своего приятеля.
Он не шевелился. Следы крови с разодранной щеки, которой он проехался в дорожной пыли, блестели под кобальтовым светом уличных фонарей.
Парень в черной рубашке принялся бешено вращать цепь, поглядывая на павшего друга. Потом бросился в сторону, в равной мере объятый яростью и ужасом, и посмотрел на бородатого мужчину, который расслабленной походкой приближался к нему.
Человек в своей стихии.
Цепь метнулась вперед.
Серый Человек заступил на пути удара, ловко поймал цепь левой рукой и сильно рванул, выбив противника из равновесия и подтянув его к себе.
Резкий удар в горло опрокинул ирландца на спину. Задыхаясь, он катался по мостовой и хватался за разбитую и распухающую гортань, беспомощно глядя на бородача, который присел на корточки перед ним. Голос американца звучал ровно и спокойно, как будто
— Пожалуйста, назови адрес Слэттери. Я спрошу только один раз.
Четыре минуты спустя пистолетный глушитель толкнул незапертую дверь квартиры 66 в кооперативном доме «Куинс-Корт». За глушителем находился пистолет Макарова в модификации «Байкал», а за пистолетом находился Серый Человек. Он был предельно сосредоточен — особенно потому, что владелец квартиры преднамеренно оставил дверь открытой, хотя и знал, что за ним придут.
Когда Джентри вошел в ярко освещенную комнату, ему не пришлось гадать, где находится объект. Слэттери сидел за простым деревянным столом в центре комнаты, где стояла бутылка ирландского виски и три стопки, и глядел на дверь. Корт заметил, что ирландец сменил рубашку и теперь на нем была надета черно-синяя трикотажная кофта с логотипом регбийного клуба, расстегнутая сверху и туго обтягивавшая его массивный живот. Любимая команда?
Слэттери долго смотрел на него. Потом взял одну стопку и перевернул ее вверх дном. Ну, конечно: он ожидал двух гостей, которые остались лежать на улице. Оправившись, Дугал медленно поднял вторую стопку.
— Выпьешь, паренек?
Он явно нервничал; его обычно хриплый голос звучал надтреснуто. Корт быстро осмотрел комнату; при этом его оружие оставалось направленным в лоб мишени.
— Руки на стол, — он говорил тихо, но со спокойной уверенностью. — Держи их на виду.
Слэттери подчинился.
— Ты убил их?
— Регбистов? Нет, с ними все будет в порядке… рано или поздно.
Слэттери кивнул и пожал плечами.
— Как нож сквозь масло, да?
— Они не доставили трудностей.
— Они смотрелись бы получше, если бы не надрались в доску. Ладно, садись и давай потолкуем. У меня отличный виски.
Корт продолжал выискивать невидимые угрозы, не позволяя себе расслабиться. Объект казался странно покорным своей участи, что могло оказаться уловкой.
— Нет.
Ирландец снова пожал плечами.
— Тогда, может быть, ты разрешишь
Не ожидая ответа, он налил в стопку порцию «Олд Бушмиллс» забросил виски в открытый рот, поставил ее на стол и снова наполнил.
Корт направился к окну, по пути выключив верхний свет. Находясь в темноте, он посмотрел на улицу.
— Никто не придет, — сказал Слэттери. — Я ждал тех двоих, с которыми ты уже встретился. Если они еще могут ходить, то уж точно не пойдут в эту сторону.
Корт проверил спальню, кухню и совмещенный санузел. Они были одни. Ирландец продолжал сидеть за столом, глядя на дверь. Он выпил очередную порцию и налил еще.
Он терпеливо ждал.
Когда Джентри снова встал перед ним, Слэттери обхватил бутылку и протянул ее гостю.
— Уверен, что не хочешь капельку? Когда я был в деле, мне помогало.
Корт покачал головой и поднял пистолет.
— Послушай, парень, — быстро заговорил Дугал. — Я понимаю, что ты должен это сделать. Никаких возражений с моей стороны. Когда-то я был в деле и знаю правила. Только окажи мне маленькую услугу. У меня есть ребенок. Не совсем ребенок, ему сейчас около тридцати. Он в Голуэе.
— Мне-то какое дело?
— У него синдром Дауна. Хороший мальчик, но не может позаботиться о себе. Я поместил его под частную опеку. Кроме меня, у него никого не осталось.
— Мягко говоря, мне плевать.
— Просто так вышло. Я посылаю достаточно денег, чтобы уберечь его от государственной опеки.
Корт взвел курок «Макарова» большим пальцем. Дугал заговорил еще быстрее:
— Без денег он окажется в психиатрической клинике. Поверь, этого и врагу не пожелаешь. Мой мальчик — это наказание за мою жизнь. Можешь загасить меня к чертовой матери, но не заставляй
Корт подумал, что ему следовало всадить пулю в голову этого человека, как только он вошел в комнату.
— У всех кто-то остается. Я не могу тебе помочь.
— Да, ты не можешь мне помочь. Но ты можешь помочь
Он почти плакал. Выглядел отчаявшимся человеком. Корт не сомневался в его искренности. Тем не менее он взял себя в руки и поднял оружие.
— Извини, приятель. Этому не бывать.
Голубые глаза Слэттери наполнились слезами, когда он опрокинул следующую стопку. На этот раз он не стал наливать снова.
— А я-то подумал, у тебя есть душа. Ошибся. Значит, мой сын пойдет под государственную опеку, — он слабо улыбнулся. — Но не все потеряно; у меня есть одно маленькое утешение. Я знаю, что однажды Сид пришлет за тобой такую же сволочь.
Корт слегка опустил пистолет.
— Сид?
— Ты новый парень Сида, так? Я его старый парень, так что вижу твое будущее, понятно? Он послал тебя на мокрое дело, чтобы освободить место для тебя в своей организации. Это твоя проверка на лояльность.
Когда Корт не ответил, слезящиеся глаза Слэттери широко распахнулись.
— Он не сказал тебе, да? Что за ублюдок! Ты небось думал, что он передал тебе контракт от кого-то еще, кто хочет моей смерти? Нет, дружок, все это придумал Сид, от начала до конца.
Корт немного опустил ствол пистолета.
— Почему?
Слэттери налил себе еще одну порцию и проглотил ее.
— Пять лет назад Сид подвалил ко мне. Я… я тогда работал на другого русского. Сид сказал, что ему нравится моя работа и он хочет, чтобы я перешел к нему. Я только спросил: «Кого завалить?» Все знают, что Сидоренко предлагает самые жирные контракты. Он сказал, что мне нужно просто убрать того человека, который занимает мое будущее место. Создать вакансию для себя, понимаешь? Этот тип, израильтянин, пережил дни своей славы. Уж не знаю, почему. Сид сказал, что когда я уберу его, стану главным жеребцом в его конюшне.
— И ты убил его.
— Истинная правда, я так и сделал. Разве это не наш бизнес? А теперь я слишком стар и слаб, чтобы брать крупные контракты. Я больше не приношу денег, как раньше, так что он послал тебя, чтобы ты разобрался со мной. Он считает, что если есть хотя бы минимальная возможность, что я развяжу язык, обращусь в газету или в Интерпол, чтобы прижать его, то от меня нужно избавиться.
Корт был поражен. Сид солгал ему насчет принципиального смысла его контракта. Русский не действовал в интересах подрядчика, но собирался убивать по своей прихоти. Потом Корт немного успокоился и напомнил себе о наиболее грязных делишках Слэттери из досье Сида.
— Он поведал мне о грязных убийствах из твоего прошлого.
— Грязные убийства? Грязные убийства? А что такое, черт побери, «чистое убийство»?
Корт с неподдельным изумлением посмотрел на него и наклонил голову.
— Я имею в виду, что ты убивал невинных людей.
— Чепуха. Ты судишь обо мне по словам Сида? Тогда ты гребаный идиот. Давай кончай с этим. Прострели мне башку и будь доволен собой. Грязные убийства? Невинные люди? Да ты самый претенциозный убийца, который когда-либо осквернял собой эту богом забытую планету!
Ноздри Слэттери гневно раздувались, когда он смотрел на глушитель, прикрепленный к стволу маленького «Макарова». В его глазах светилось пьяное торжество и ни капли страха.
После долгой паузы Корт опустил пистолет. Он пододвинул деревянный стул и медленно опустился за стол напротив ирландца.
— Пожалуй, теперь я выпью.
Слэттери не сводил глаз с американца, когда наливал на двоих.
Через десять минут Корт убрал оружие в кобуру. Он решил не убивать человека, сидевшего перед ним. Ирландец не улыбнулся и не вздохнул с облегчением, но протянул руку, и они обменялись рукопожатием. Некоторое время они сидели в молчании, в тусклом свете уличных фонарей, проникавшем в маленькую комнату. Корт положил руки на стол, чтобы успокоить Слэттери.
— Сид будет недоволен, — наконец сказал Дугал.
— У нас было соглашение. Я сказал ему, что буду выполнять лишь те контракты, которые одобрю сам. Если он выдает мне неверные сведения, у меня есть право выйти из игры. Пошел он к дьяволу.
Слэттери поднял бутылку «Бушмиллс».
— Я выпью за это. К дьяволу Сида!
— Ты же знаешь, он пришлет кого-то еще вместо меня.
— Да. Скорее всего. Возможно, мне следует сдаться и дать тебе пристрелить меня, чтобы я не путался под ногами.
— Я не принимаю заказы от объектов для ликвидации, — сказал Корт.
Толстый ирландец добродушно рассмеялся.
— Хорошая шутка, приятель. Возможно, мои драчуны вернутся из больницы, когда появится следующий ликвидатор. Надеюсь, в следующий раз гребаный Сид Сидоренко пришлет мне того, с кем они смогут управиться.
Корт хмыкнул.
— Это вряд ли.
Дугал Слэттери налил себе еще одну стопку, а потом, словно задумавшись, подвинул к себе стопку Корта и стал наполнять ее.
— Нет, с меня довольно, — сказал Корт.
Слэттери не отвлекался от своего занятия.
— Это всего лишь третья, мой мальчик. Третья порция всегда делает из человека мужчину, клянусь тебе!
Корт пожал плечами и потянулся к выпивке, втайне надеясь, что крепкий алкоголь послужит заменой обезболивающим, в которых он так нуждался.
— Наверное, тебе нужно будет уехать из города до… — начал он.
Стол взлетел в воздух, прямо ему в лицо. Стопка виски ударилась в подбородок прежде, чем он успел схватить ее. Голова Джентри откинулась назад, и он упал с табурета.
Громадный ирландец опрокинул стол на него. Слэттери бросился вперед еще до того, как Корт грохнулся на пол, и его мясистые пальцы сомкнулись на мускулистой шее американца.
Корт попытался вскрикнуть, но не мог издать ни звука. Два больших пальца впились в его глотку, угрожая сломать кадык. Несмотря на внезапное падение, инстинкт подсказал ему резко повернуть голову, чтобы освободиться от вражеской хватки. Он взмахнул рукой, пытаясь отвести захват, но мощные руки ирландца даже не пошевелились.
— Стой! — прохрипел Джентри. Он искренне собирался оставить Дуга Слэттери в живых. Но тот либо не верил этому, либо по какой-то причине считал, что Сидоренко убедит своего убийцу вернуться, и теперь хотел предотвратить такую возможность. Лежа на спине, со здоровенным ирландцем, наседавшим сверху и душившим его, Корт видел только один выход. Он скользнул по дешевому линолеумному полу и оттолкнулся каблуками, направляя себя и своего противника к тому месту, где его согнутые ноги уперлись в дверь маленькой квартиры. Из этого положения, отталкиваясь ногами и по-прежнему пытаясь разорвать удушающий захват, он начал поднимать ноги по двери. Шесть дюймов, два фута, три фута. Он оторвался от пола и принял напор Дугала на голову и плечи. Потом со всей силой оттолкнулся от двери и выполнил неуклюжую стойку на голове, а потом откатился назад. Его голова выскользнула из захвата Дугала, который по инерции рухнул вперед. Корт приземлился на колени на перевернутом столе и отпрянул назад, чтобы избежать жестоких ударов вслепую от бывшего боксера. В следующую секунду оба оказались на ногах. Корт посмотрел на нападавшего; лицо ирландца было свекольно-красным и блестело от пота. Его глаза яростно пылали. Он что-то кричал, — видимо, по-гэльски, — но Корт не понимал его.
Джентри хотел сказать, что это ошибка, и он просто собирался уйти, но все было бесполезно. Слэттери шагнул вперед и выбросил правый кулак, наполовину зацепивший левую скулу Корта. После вспышки боли его глаз мгновенно заслезился, и поле зрения стало размытым.
Корт сильно недооценил грубую силу и поразительную скорость пожилого толстяка. Эта ошибка легко могла стоить ему жизни.
Он отступил в угол, увеличив расстояние между собой и противником, и потянулся за «Макаровым», но кобура была пуста. Корт был уверен, что пистолет вывалился, когда он сделал стойку на голове, и теперь валялся где-то возле перевернутого стола или разбитого стула.
Слэттери заметил пустую кобуру Корта, и его багровое лицо расплылось в свирепой улыбке.
— Ты труп, парень!
Ирландец выбросил очередной короткий прямой удар. Джентри заблокировал его, но не получил никакого преимущества. Кулак не достиг цели, но сила удара, попавшего в предплечье, отбросила его к стене, где он упал на колени.
Он быстро встал, как раз вовремя, чтобы поднырнуть под новый прямой удар. Джентри ответил колющим ударом ладони в солнечное сплетение Дугала и врезал ему в пах тыльной стороной ноги.
Слэттери остался невозмутимым.
— Божья моча, ты дерешься как девка!
Тогда Корт вспомнил слабое место Слэттери: он полчаса следовал за хромавшим мужчиной, который старался не перемещать вес на левое колено. Он яростно ударил под это самое колено; Дугал завопил и зашатался, но не упал. Вместо этого он продолжал наступать, хотя атака американца предвосхитила его следующий ход.
Корт резко пригнулся и ушел вправо, когда правый кулак ирландца рассек воздух над его левым ухом. Американец стремительно бросился вперед, подпрыгнул и ухватился правой рукой за правое плечо своего противника. Последовала серия отточенных практикой движений: удар плечом, захват шеи, рывок вверх. Корт ухватился за правую сторону воротника кофты Слэттери, закрутил его на шее, дернул изо всех сил и перехватил с другой стороны левой рукой.
— Дерись как мужчина, поганый ты…
Слова Дугала потонули в рокочущем хрипе. Джентри закрутил его воротник как удавку. Он обвил правой рукой его шею, как будто в страстном объятии, уперся коленом в его копчик, а левой рукой мощно тянул и тянул воротник фуфайки, врезавшейся в жирное горло боксера.
В панике перед переломом гортани, Слэттери пошел кругами, припадая на больное колено, треснул американского убийцу спиной о подоконник, потом об стену, проломив гипсокартон и сбросив с крючков дешевые литографии усатых боксеров, мутузивших друг друга без перчаток, а потом боком упал на пол вместе с Кортом.
В этот момент, наполненный хрипом и тяжелыми вдохами, кто-то забарабанил в дверь с другой стороны. Женщина разразилась криками, спрашивая мистера Слэттери, все ли с ним в порядке. Дугал уже не мог говорить. Он пытался дотянуться левой рукой до дверной ручки, но силы покинули его из-за нехватки кислорода в легких. Когда он дотянулся пальцем до задвижки, Корт молниеносно блокировал движение правой рукой и загнал стержень в проушину, а потом ногами оттолкнулся от двери.
Оба рухнули на пол в центре комнаты.
Слэттери не мог вдохнуть воздух, то в нем еще оставалось порядочно боевого духа, и ему удалось воспользоваться ногами как рычагом, когда он перекинулся на Корта. Но Джентри не хотел,
Еще полминуты они кряхтели и дрыгались, лягая друг друга среди обломков мебели и предметов домашней обстановки. Джентри заплел ногами одну из рук Слэттери, но другой кулак лихорадочно колотил его по спине и затылку.
Ирландец попытался нанести удар головой, но их головы уже были плотно прижаты друг к другу, и у него не оставалось свободного места для маневра.
Потом сопротивление замедлилось. И наконец прекратилось.
Корт продолжал сдавливать шею Слэттери, когда немного наклонился вперед, чтобы проверить его состояние. Его глаза выпучились, лицо приобрело неестественно пурпурный оттенок и было покрыто потом, от которого несло виски и уксусным перегаром. Корт видел, как его собственная кровь капает из губы, рассеченной от удара стеклянной стопкой.
Выпученные глаза моргнули.
Корт немного ослабил свою хватку. Дугал сделал быстрый вдох, подавился и захрипел.
Лицо Корта находилось в нескольких дюймах от него. Он заговорил между судорожными вдохами после жестокой схватки.
— Ребенок… Твой сын… это правда?
У Слэттери распух язык, глотка почти закрылась. Он выплюнул сгусток крови.
— Клянусь.
Корт кивнул и вытер пот со лба.
— Ладно… — проговорил он, все еще немного задыхаясь. — Ладно. Не беспокойся, я присмотрю за ним. Все будет хорошо.
Глаза ирландца, вылезшие из орбит, смотрели прямо на него. Он смаргивал слезы, смешанные с кровью, которые стекали по его щекам. Он судорожно вздохнул, и вязкая жидкость потекла у него из носа. Потом кивнул и сдавленно прошептал:
— Вот и славно, парень. Беру свои слова назад. У тебя есть душа. Ты добрый человек.
— Да, это я, — Корт прижал пальцы ко лбу Слэттери и нежным движением отодвинул с его лба слипшиеся влажные волосы. Потом кивнул. — Я, твою мать, настоящий святой.
Одним быстрым движением Корт Джентри подхватил «Макаров», валявшийся на полу рядом с ним, вдавил глушитель в мясистую шею Дугала Слэттери и выпустил пулю, пробившую подбородок, язык, носовые пазухи и мозг. Пуля калибра.38 с полой головкой проплясала в мозгу ирландца, прежде чем успокоиться за левым ухом. Его выпученные глаза остекленели и остались открытыми после смерти.
Корт скатился с его груди и опустился на спину рядом с мертвецом. Он был изможден, опустошен, лишен чувств и энергии. Его лицо болело от ударов, нога и живот ныли от ран, полученных в прошлом году.
Вместе со Слэттери он лежал посреди разрухи в маленькой квартире и невидящими глазами смотрел в низкий потолок.
Десантный баркас вышел из полосы тумана где-то в полумиле от берега. Во мгле за кормой литовский контейнеровоз, который был средством доставки и эвакуации Корта с Изумрудного острова, уже повернул на север, вывел двигатели на полную мощность и направился в порт приписки. Корт стоял на носу небольшого баркаса и рассматривал причалы Гданьской судоверфи, выраставшие впереди. Он был единственным пассажиром на судне.
Корт продолжил разговор, начатый по спутниковому телефону.
— Паулюс, я хочу, чтобы все было предельно ясно. Все до последнего цента, кроме вашей комиссии, отправляется пациенту. Мне безразлично, как вы это оформите; просто сделайте это.
— Никаких проблем. Мы можем учредить небольшой трастовый фонд с автоматическими регулярными отчислениями для частной клиники. Я навел справки по вашему запросу: это лучшее учреждение в Ирландии для людей с такими особенностями развития.
— Хорошо.
Собеседник замялся; Корт ощущал его неудобство.
— Сэр. Как вы понимаете, мне нужно будет связаться с сэром Дональдом.
— Валяйте. Поскольку вы так или иначе собирались это сделать, передайте ему следующее: эти деньги не принадлежат ни мне, ни ему. Они принадлежат ребенку. Если он тронет их, ему придется иметь дело со мной.
— Пожалуйста, герр Льюис, не угрожайте сэру Дональду. Он мой работодатель. По долгу службы я буду обязан передать ему ваши слова…
— Я рассчитываю на это. Хочу, чтобы вы все передали дословно. Если он прикоснется к этому счету и попытается что-то сделать с деньгами, я постучусь в его дверь.
— Герр Льюис, пожалуйста…
— У вас есть мое сообщение, Паулюс.
— Я знаю, что он выполнит ваше желание. И я распоряжусь счетом по вашему указанию. Возьму только мою стандартную комиссию за управление средствами.
—
—
— До свидания, Паулюс.
Еще одна неловкая пауза.
—
Джентри убрал спутниковый телефон в холщовую сумку и сосредоточил внимание на новой угрозе впереди.
Корт заметил ее с трехсот ярдов до берега: большой черный автомобиль на пристани. С двухсот ярдов он мог различить людей, привалившихся к автомобилю, а со ста пятидесяти ярдов насчитал четверых громил. С пятидесяти ярдов он определил их как славян в плохо сидевших костюмах, собравшихся у дорогого лимузина.
Разумеется, это были подручные Сида, которые собирались посадить его в автомобиль и устроить загородную поездку; это обстоятельство приводило его в бешенство. После высадки Корт собирался на несколько дней исчезнуть в прибрежном городе, а потом, когда он будет готов и вернется в нормальную форму, связаться с Сидом через сайт уральского туроператора. Сэр Дональд, его бывший куратор, никогда не заставлял его контактировать со своей службой безопасности, но эти бандиты, посланные его нынешним работодателем, с которым он собирался расстаться, несомненно, прибыли сюда в качестве сторожей и сиделок, которые должны были убедить Джентри вести себя тихо и вернуться на поклон к их повелителю.
— Мать вашу так, — проворчал Корт, когда расстояние сократилось до двадцати пяти ярдов. Мужчины пришли в движение. Двое слезли с капота лимузина, остальные выбросили окурки и затоптали их. Корт уже видел золотые цепочки на их шеях. Русские бандиты, кто же еще? Они подошли к краю причала и встали там, отрезая путь к бегству.
Корт осмотрел причал, выискивая какое-нибудь место для укрытия.
Ничего. Проклятье.
Корт сошел с баркаса на плавучую пристань и встал перед четырьмя головорезами. Не прозвучало ни единого слова. Единственной формой общения были взгляды, которыми обменивались пятеро мужчин, накачанных тестостероном. Все они находились на работе, и никто из них не был особенно рад этому. Старый командир подразделения особых операций ЦРУ, бывший «морской котик» и неутомимый матерщинник Зак Хайтауэр, называл это «глазной еб…й», что было грубым, но точным описанием мужчин, меривших холодными взглядами чужую силу и доблесть.
Корт медленно отвел в сторону полу пиджака, открывая рукоять «Макарова» в поясной кобуре. Один из русских помоложе шагнул вперед и выдернул пистолет из кобуры, ощерившись на Джентри с таким видом, как будто он сам нашел оружие. Потом он обхлопал Корта сзади и спереди, достал нож из его кармана и положил в свой. Заглянув в холщовую сумку на плече Джентри, он прикарманил и спутниковый телефон, но больше не нашел ничего интересного. Довольный тем, что разоружил Серого Человека, русский отступил назад и нетерпеливым жестом поманил американца к автомобилю.
Корт снял сумку с плеча и бросил ее другому громиле, чтобы тот нес ее. Сумка ударилась о его грудь и упала; он не обратил это внимания, продолжая сверлить иностранца мрачным взглядом.
Корт не удержался от улыбки. Он шагнул вперед и с коротким смешком поднял сумку, пошел к черному лимузину, открыл заднюю дверь и забрался внутрь.
Час спустя он находился в воздухе. Легкий корпоративный «Хоукер-400» поджидал кортеж на летном поле международного аэропорта имени Леха Валенсы. Не было ни паспортного контроля, ни таможенной проверки; во всяком случае, никто не задавал Корту вопросов и не просил предъявить документы. «Хоукер» пронзил слой кучевых облаков и воспарил в ясное утреннее небо над Польшей. Вместе с ним в салоне на семерых человек находились четверо мужчин, забравших его у причала. Они показали, где находится еда и напитки, и на ломаном английском объяснили, что полет продлится лишь два часа. Они не сказали, куда направляется самолет, но в этом и не было надобности.
Корт знал: его везли к боссу, а босс жил в России, в Санкт-Петербурге.
Корт откинулся на спинку кресла и расслабился, потягивая минеральную воду и слушая болтовню подручных Сида. Двенадцать лет назад он неплохо понимал русский язык, но теперь его знания покрылись ржавчиной. Закрыв глаза и сосредоточившись на репликах мужчин, он как будто перестраивал мозг для понимания почти недоступной речи.
Он был вполне уверен, что Сид и его люди не подозревают о его знании русского языка, и полагал, что сможет воспользоваться их невежеством, чтобы получить преимущество в ближайшие часы.
«Хоукер» залег на крыло и начал опускаться, приземлившись сразу же после полудня. Предположение Корта о полете в Санкт-Петербург для встречи с работодателем подтвердилось, когда во время снижения он увидел в иллюминаторе очертания Финского залива. Он узнал и аэропорт: «Ржевка» находился на востоке от Северной столицы и был менее удобным для сообщения с центром города, чем международный аэропорт, но Корту уже приходилось бывать здесь.
В старые добрые дни, более десяти лет назад, Джентри работал оперативником ЦРУ, жившим за рубежом в одиночку под прикрытием. Теоретически его операции могли происходить в любой точке планеты, на дружеской или на вражеской территории, но на практике он более или менее постоянно действовал на территории бывшего СССР. Россия, Украина, Таджикистан, Грузия, Литва — у ЦРУ были причины посылать своих сотрудников из программы подготовки независимых агентов в восточную глушь, где они выслеживали, преследовали и даже убивали торговцев оружием или ядерными секретами. Какое-то время казалось, что единственными достойными продажи вещами из-за бывшего «железного занавеса» были реликвии, оставшиеся от былой империи, и какое-то время казалось, что единственным заданием для Корта Джентри и коллег из его подразделения было проникновение на чужую территорию, слежка за объектом, доклады о его действиях и установка следящей аппаратуры в его доме и/или подкуп его друзей, и/или подложные доказательства его причастности к преступлению.
И/или убийство объекта.
Но то были девяностые годы. Старые добрые деньки.
До 11 сентября 2001 года.
После этого он побывал в Петербурге лишь однажды, в январе 2003 года. Но тогда он находился в составе группы «Гольф-Сьерра», «лихого отряда» из подразделения особых операций ЦРУ, — полувоенной команды для проведения нелегальных операций, охотившейся на террористов и их пособников по всему свету. Корт и остальные прилетели в этот самый аэропорт на реактивном самолете ЦРУ. Часть группы осталась на конспиративной загородной даче, а Корт и Зак Хайтауэр поселились в убогой съемной квартире за пару кварталов от шикарных отелей на Невском проспекте. На третьей неделе их пребывания в городе группа погрузилась на резиновую десантную лодку «Зодиак» и устроила атаку на контейнеровоз, вышедший из петербургского порта. Предполагалось, что на борту находятся ядерные материалы, которые направляются в Ирак к Саддаму Хусейну. Но там оказалось обычное оружие, о чем Зак Хайтауэр и доложил в Лэнгли по спутниковому телефону. Им велели оставить оружие в покое, пригнать лодку обратно и поскорее убраться из России. Это сильно озадачило их, но кое-что прояснилось потом, когда этот самый груз был «обнаружен» в Басре, Ирак, и предъявлен средствам массовой информации вместе с русскими надписями на упаковках и прочими доказательствами. За судном следили всю дорогу до Ирака, а груз мониторили со спутников. Морские пехотинцы, которые нашли его, получили указание, где нужно искать, и унижение России подтолкнуло их к содействию американской миссии в Ираке. Немного, но тем не менее.
Все это относилось к политике, а политика не входила в официальную миссию «лихого отряда». Корту это не нравилось, но тогда Зак сказал, что ему платят не за чувства, а за дела.
От самолета Корта проводили по мерзлому гудрону на сотню метров до длинного черного лимузина. Надсмотрщики усадили его спереди. Один из них сказал:
— Ты садишься вперед, потому что задние места предназначены для ви-ай-пи, — при этих словах он улыбнулся, показав достаточно металлических зубов для приема местных радиостанций. — А ты просто пи.
Он рассмеялся, перевел шутку для своих приятелей, и те захохотали в ответ.
Пока они ехали на запад, Корт старался запомнить дорогу на тот случай, если ему придется искать обратный путь в аэропорт. Он не собирался долго быть здесь. Полминуты на то, чтобы выразить протест Сиду за его задержание, нарушавшее их договоренность, еще полминуты на выражение его чувств по поводу обмана насчет задания. Может быть, еще десять секунд на заявление, что он завязывает с этой работой, а если бритые головорезы Сида попытаются задержать его, то в организации босса русской мафии скоро появятся новые вакансии.
Но в конце концов все вышло не так, как он представлял.
После часовой поездки Корта отвели к массивному дому в северном пригороде Петербурга. Он никогда не бывал здесь и должен был признаться, что не смог бы найти это место на карте. Широкие улицы, обсаженные деревьями, величественные старые дома, большие участки с ландшафтным дизайном.
Лимузин свернул на подъездную дорожку, и Корт посмотрел на дом, выраставший вдали. С архитектурной точки зрения, он был великолепным.
Но по мере приближения Корту становилось ясно, что кучка тупоумных приспешников Сида также подряжалась в качестве домохозяев и садовников, к чему они были еще меньше приспособлены, чем к требованиям безопасности. Вокруг были расставлены палатки с горящими кострами, мимо которых лениво прогуливались молодые люди, так что это больше напоминало старинный военный лагерь. Несколько грузовых автомобилей, облепленных грязью и производивших жалкое впечатление, стояли на неухоженной лужайке по обе стороны от дороги.
Фасад особняка был покрыт облупившейся краской, на гравийной площадке перед домом валялись бутылки, сигаретные окурки и прочий мусор. Корт вышел из лимузина, и его провели через кухню, похожую на столовую в общежитии, хозяйка которого слегла с нервным срывом: груды немытых тарелок в раковине, куча пластиковых подносов и бутылки водки, рядами расставленные на полу в качестве художественного оформления.
Корт не был чистюлей, но не мог удержаться от мысли о летних перспективах для крыс и насекомых на этой кухне. Он был благодарен за холодный воздух из раскрытого окна, а три или четыре кошки, которых он заметил по пути, по крайней мере обеспечивали некоторую защиту от грызунов.
Далее находились два пролета широкой полукруглой лестницы. Мужчины сидели на ступеньках, играли в видеоигры на портативных консолях, читали газеты и курили. Каждый из них имел при себе полуавтоматический пистолет на коленях или в наплечной кобуре. Некоторые носили типичные костюмы российских гангстеров, но большинство были одеты в разнообразную камуфляжную форму, что делало их более похожими на «выживальщиков» или охотников.
Но он понимал, что его мужская самоуверенность была проблемой, как и тот факт, что он видел в десять раз больше вооруженных людей на территории поместья.
Схема безопасности Сидоренко явно предусматривала ставку на количество, а не на качество.
Наконец Джентри проводили через позолоченные двухстворчатые двери в приемную. За столом сидел секретарь. Он был прилично одет, и у Корта сразу же возникло впечатление, что он был неизмеримо более компетентным в своей работе, чем полсотни бездельников, толкавшихся в округе этой роскошной дыры.
— Можно попросить вашу верхнюю одежду, сэр? — осведомился он по-английски, почти без акцента. Он встал из-за стола и вышел навстречу.
— Я совсем ненадолго.
Секретарь немного растерялся, но тут же овладел собой.
— Как пожелаете, сэр. Сюда, пожалуйста, — его жест сопровождался любезной улыбкой, но потом он обратился к четырем русским охранникам: — Держитесь поближе к нему.
Слова были произнесены по-русски, но Джентри их понял.
За очередными позолоченными дверями находился просторный и темный зал; единственный свет исходил от большого камина справа от массивного стола в комнате с паркетным полом. Другой мебели не наблюдалось, и в зале было холодно, как в промышленном холодильнике, несмотря на наличие камина. Когда Джентри направился к человеку за столом, его шаги отдавались гулким эхо, как в старинном соборе.
— Приятно наконец видеть вас воочию, мистер Грэй.
Джентри узнал голос Григория Ивановича Сидоренко. Голос был гнусавым и пронзительным и странно не соотносился с его лицом. Русский босс был тщедушным, с крошечными глазками и вытянутыми лицом; его очки казались такими же хрупкими, как он сам.
Но он был моложе, чем думал Джентри. Где-то в районе сорока пяти лет, хотя у него явно имелись проблемы со здоровьем. Складывалось впечатление, будто он страдает от недоедания: его впалые щеки были изжелта-белыми даже в тусклом свете камина.
Сид протянул руку для приветствия, но Корт проигнорировал ее. Он понимал, что все, происходившее после его прибытия в Гданьск, — головорезы, черный лимузин, самолет, оружие и обстановка, — все это было предназначено для того, чтобы продемонстрировать власть над ним. Иногда мелкие люди с большой властью пользуются ею непропорционально ради компенсации своих воображаемых недостатков. Все это было ему знакомо, но приходилось отвечать огнем на огонь и восстанавливать господствующее положение.
— У нас был договор. Он не предусматривал личных встреч. Вы нарушили договор, и это мне не нравится. Вы не можете произвести на меня впечатление третьесортными ублюдками с золотыми цепями и вонючими подмышками. Я пришел добровольно лишь потому, что заявляю о выходе из нашего договора.
Молодые охранники вокруг Корта не понимали его слова, но, судя по его разгоряченному тону решили приблизиться и вопросительно поглядывали на хозяина. Тот остановил их поднятой рукой, а потом махнул пальцами, разгоняя их по углам. Они подчинились. Корт слышал их шаги, затихавшие за его спиной.
Сидоренко не сводил глаз с Корта. Он медленно опустился на свое место за столом и отпил глоток красного чая из пиалы, украшенной сусальным золотом. Корт было подумал, что он испугался, но следующие слова русского босса прозвучали спокойно и без видимого напряжения.
— Вы когда-нибудь видели человека, заживо сваренного в кислотной ванне?
— Это риторический вопрос?
— Речь о моем коллеге, — Сид махнул рукой, словно отгоняя прочь опасения своего гостя. — Я его не трогал. Это случилось вскоре после залоговых аукционов, — думаю, в 1993 году. Я держал команду бухгалтеров и юристов, которые работали на одного московского воротилу. Он не был олигархом и не блистал умом. Но он больше всего любил деньги и силой выбил себе долю в нескольких торговых сетях, а потом начал запугивать или убивать совладельцев. Как бы то ни было, он решил, что один из его подчиненных выводит средства из его легальных учреждений, и пригласил нас на сходку в своем загородном доме под Одессой. Там нас поджидали очень крутые ребята; некоторые местные спецназовцы подхалтуривали на службе у этого кретина. Нас, девятерых человек, отвели в амбар, раздели догола и приковали к железнодорожным шпалам. Два дня нас избивали и обливали холодной водой. Дело было в октябре, и самый пожилой из нас, — адвокат, — умер в первую же ночь. Во вторую ночь наш работодатель пришел в амбар и сказал, что если один из нас признается, то спасет жизнь остальным. Никто не ответил. Избиения продолжались еще двенадцать часов.
Пока Сидоренко говорил, Корт осматривал комнату.
— На третий день умер еще один. Не помню его лица, но если не ошибаюсь, он был специалистом по нормативному праву. Наш работодатель пришел еще раз и повторил свое предложение. Опять-таки, никто не сознался. Я был уверен, что он убьет всех, но, к счастью для остальных, он испытывал глубокое недоверие к евреям. Когда он смотрел на нас, валявшихся в грязи и крови, то заметил, что один был обрезанным. Натан Булычев. Он решил, что этот еврей и есть обманщик, поэтому приказал принести большое деревянное корыто, стоявшее на улице. Корыто наполнили растворителем для свинцовых белил, — это мощная кислота, — и он велел нашим спецназовским палачам зачерпывать ее и поливать бедного Натана. Это продолжалось около часа. Его кожа покраснела, потом пошла пузырями и начала отваливаться, отчего он вопил и корчился от боли. Нас заставили смотреть. Наконец, когда палачи устали работать ковшами, они взяли крюки для обметывания стогов сена и вонзили их в руки и ноги Натана. Они подняли его и швырнули в кислотную ванну. Все мы, его бывшие друзья и коллеги, хотели только того, чтобы он поскорее умер, — ради себя и ради нас. Он издал крик, который я никогда не забуду, и продолжал кричать, пока его расплавленное лицо не ушло под кислоту и больше уже не поднималось. Чудовищное зрелище.
Корт понимал, что Сид получает удовольствие от своего рассказа. Он не знал, что сказать, поэтому заметил:
— Похоже, что кража у этого человека была не лучшей идеей.
Сид пожал плечами и потянулся за чаем.
— Кстати, Натан был совершенно ни при чем, — деловитым тоном заметил он. — Это я присвоил деньги и потом воспользовался ими для собственного бизнеса. Наш работодатель отпустил всех остальных. Его убили в Москве в 1994 году, пока он примерял новый костюм в ателье.
Корт вздохнул.
— Есть ли смысл в этой истории? Если есть, то я его не понимаю. Или я просто должен был испугаться? Но я не испугался.
— Смысл в том, что я даю вам понять, кто я такой. Я могу быть вашим другом. Я
Тогда я понял, что рядом нет никого достаточно умного для бизнеса и достаточно решительного для продвижения вперед. Мозгов мне было не занимать… это я знал. Но жестокость? Для развития этого качества понадобилось определенное время.
— Значит, вы стали бросать людей в кислоту?
— Нет, я хорошо обхожусь с моими работниками. Если вы еще не догадались, то большинство из них — это национал-социалисты. Они избивают иммигрантов для потехи. Судя по цвету вашего лица и волос, они думают, что вы с Кавказа… так что здесь нет ваших поклонников. Нет, я не угрожаю им: я даю этим молодым людям жить по-своему, распоряжаться в этом доме и очень щедро плачу им.
— Золотыми цепочками?
Сид непринужденно рассмеялся.
— Ха! Нет, не золотыми цепочками. Они получают свое жалованье в евро. Раньше были доллары, но время не стоит на месте. Я понимаю, что вы рассержены. Мистер Грэй, вы можете сто раз повторить, что больше не хотите работать на меня, но обещаю, что у меня есть самые лучшие предложения, которые придутся вам по вкусу.
На стене слева от Джентри висела огромная картина в массивной позолоченной раме. В зыбком свете на него смотрело квадратное лицо Сталина с пронизывающим взглядом.
— Славная картина, — заметил Корт и опустился на неудобный деревянный стул с высокой спинкой.
Сидоренко покосился на портрет, как будто только сейчас заметил его.
— Да. Я уважаю властный дух, который она внушает.
— Вы не производите впечатление человека из старой гвардии.
— Что вы имеете в виду?
— Коммуниста. Я думал, что все криминальные миллиардеры — это капиталистические свиньи, как и остальной цивилизованный мир.
Сидоренко захохотал с разинутым ртом, булькая остатками чая в горле.
— О да, я свинья, но без идеологии, — он снова посмотрел на портрет. — Конечно, дядюшка Джо[76] был ужасным человеком, но он сказал одну из самых блестящих фраз: «Смерть решает все проблемы».
— «Нет человека, нет проблемы», — поправил Корт.
Сидоренко одобрительно улыбнулся.
— Разумеется, вы должны это знать. Это же декларация вашей миссии, разве нет?
— Нет.
Сид пожал плечами.
— Значит, оперативное кредо? — он не стал дожидаться ответа. — Сталин, Романовы, Великая Отечественная война, современный феномен русских скинхедов и националистов. Как видите, у меня есть склонность к самым ужасным вещам. Я сторонник жестокой власти. Человек, обладающий способностью причинять смерть и несчастья ближним, более могуществен, чем богатый и знаменитый добрый человек.
— Это
— Не совсем. Развлечение, не более того. Большая часть моих деловых интересов лежит в относительно безобидной плоскости: проститутки, отмывание денег, продажа краденых автомобилей, кредитных карт, наркотиков… все, что приносит деньги, но не они являются моей подлинной страстью. Ничто не удовлетворяет меня больше, чем роль сильного игрока в той индустрии, где вы занимаетесь своим ремеслом. Я говорю об индустрии смерти. Я русский человек, а русская история полна убийств и разрухи. Очень много страдальцев и очень мало торговцев страданиями. Я решил примкнуть ко вторым. Ужасно, но все-таки лучше, чем оказаться раздавленным, вы согласны?
Корт промолчал. Он привык работать с безумцами, обставлять их или работать против них. Этот русский урод был всего лишь одной из пешек на том поле, где ему приходилось играть.
— Вы мой инструмент, — продолжал Сид. — Полезное орудие.
— Если я так решу.
Сидоренко улыбнулся.
— Да, если вы так решите. Именно поэтому сегодня я доставил вас сюда.
— А я думал, для того, чтобы запугать меня.
— Вы напуганы?
— Ничуть.
Сид снова улыбнулся.
— Вот и хорошо, потому что есть другая причина. У меня есть работа для вас. — Он отпил большой глоток красного чая и слегка подался вперед с деловым видом: — Если бы вы прямо сейчас могли убить кого угодно, кого бы вы выбрали?
— Грега Сидоренко.
Сид рассмеялся, Корт нет. Постепенно веселье русского куда-то пропало и превратилось в легкую улыбку.
— Лучший убийца в мире хочет убить меня. Я должен быть напуган. Но я не боюсь, потому что, когда я назову вам имя вашей следующей цели, вы поблагодарите меня, и мы станем добрыми друзьями.
Корт встал и развернулся на каблуках. Четверо охранников быстро отлепились от стен и начали приближаться к нему.
— Я ухожу, — обратился он к Сиду. — Если эти ребята попробуют меня остановить, то они пострадают. У меня такое впечатление, что это зрелище может позабавить вас, но тогда вам придется искать себе новых дуболомов.
— Президент Бакри Аббуд! — провозгласил Сидоренко, словно герольд, возвещающий о прибытии важной особы.
Серый Человек замер на месте, но не стал поворачиваться.
— Я не возражаю против трудных задач, но не берусь за невозможные. К нему невозможно подобраться.
Он снова направился к выходу.
— Как правило, да, но у меня есть выходы на него и график его передвижений. Я знаю, как приблизиться к нему на безопасное расстояние, и у меня есть план отхода.
Корт презрительно фыркнул.
— Тогда почему вы сами не возьметесь за это?
— Я не говорил, что это будет просто. Но
Корт повернулся и сделал несколько шагов к столу.
— Президент Судана знает, что он конченый человек. Уголовный суд в Гааге выпустил международный ордер на его арест за геноцид в Дарфуре. Он окружен телохранителями, он контролирует национальную полицию, армию, флот и ВВС, разведывательные ведомства… Он единолично правит этой гребаной страной! Один человек не сможет подобраться к нему.
Сид медленно потягивал чай.
— Через девять дней из Белоруссии отправится российский транспортный самолет с военным снаряжением для армии президента Аббуда. Пункт назначения — Хартум, столица страны. Это секретный полет: никаких деклараций, никакой таможни, никаких проблем. Через четыре дня после этого наступит 10 апреля, день рождения Аббуда, который он всегда проводит в Суакине — старинном портовом городке, где нет военного гарнизона и правительственных учреждений. Он поедет туда со взводом личной охраны, от двадцати до тридцати человек, но это все. Разумеется, его усадьба будет хорошо защищена, но он будет три раза в день ходить в местную мечеть. Утром, на рассвете, президент будет лично выполнять призыв муэдзина к молитве с минарета при мечети. Суакин окружен руинами древних башен и зданий, построенных еще при римлянах. Опытный профессионал со снайперской винтовкой сможет найти несколько хороших позиций, не так ли?
— Не знаю, — ответил Корт, изображая досаду, но тем не менее он
— Мистер Грэй, завтра я могу положить два миллиона долларов на ваш банковский счет. Я могу поместить вас на этот транспортный самолет, который через девять дней полетит в Судан, и я могу устроить так, что вы покинете аэропорт незамеченным. У меня есть свой человек, который отвезет вас в Суакин. Через неделю, если задача будет выполнена, я могу организовать ваше возвращение в аэропорт и перелет в Россию на нашем самолете. Потом вы отправитесь домой с двумя миллионами долларов на банковском счете.
— Четыре миллиона. Плюс комиссия с вашей доли. Ваш заказ должен исходить от человека, крайне заинтересованного в устранении Аббуда.
— Это правда.
— Кто это? — Корт снова опустился на неудобный стул.
Сидоренко наклонил голову вбок, слегка удивленный вопросом.
— Насколько я понимаю, вы обычно не интересуетесь, кто платит деньги. Вас интересует, достоин ли объект того наказания, за которое вам платят.
— Я стал не очень доверчивым после предыдущего контракта.
Теперь Сид был неподдельно удивлен.
— Слэттери? Но он был именно таким, как я сказал.
— Однако плательщик был указан неправильно, — ровным тоном ответил Корт.
Русский задумался над этим аргументом и в его маленьких блестящих глазах появилось отсутствующее выражение. Его зрачки реагировали только на свет от дров, пылавших в камине. Сначала Джентри показалось, что Сид хочет возразить ему, изобразить недоумение или отрицание. Но тот поднял руки в шутливом жесте капитуляции и пожал плечами.
— Правда, я обманул вас. Мне очень жаль. Но взамен я отвечу на ваш вопрос: не более и не менее. Российское правительство желает смерти Аббуда. Они платят деньги. Они заказали контракт. Разумеется, через посредников.
— Вы снова лжете. Россия и Китай — практическое единственные страны, которые поддерживают дружественные отношения с Аббудом. Зачем России…
— Потому что наши отношения с Суданом далеко не такие хорошие, как у Китая. Три года назад Китай расширил права на добычу полезных ископаемых в Дарфурской пустыне, особенно в крупном секторе под названием «Участок 12А». В то время Москве было наплевать на кусок пустыни у границы с Чадом.
— Но Китай что-то нашел, — сказал Корт.
— Не что-то, а самое прибыльное из всего.
— Нефть.
— Да, в огромном количестве. Сейчас, пока мы беседуем, китайцы вовсю разрабатывают «Участок 12А». Везут специалистов и оборудование. Скоро начнутся буровые работы, разрешенные Аббудом. Но если устранить Аббуда, то влиятельные члены парламентского совета Судана, — люди из собственной партии Аббуда, — дадут Москве понять, что новые руководители выдворят китайцев и отдадут русским «Участок 12А» по взаимовыгодной договоренности между странами.
— Если суданцы уже имеют договор с китайцами, то как новый президент может проигнорировать это?
На какое-то мгновение Сидоренко показался глубоко разочарованным в своем выборе убийцы. Тон его ответа указывал на опасную наивность собеседника.
— Это Африка, друг мой.
Корт кивнул.
— И что этот новый человек сделает с геноцидом в Дарфуре?
— Как вы понимаете, ничего нельзя утверждать с уверенностью. Но было бы логично, если после смерти Аббуда положение начнет улучшаться. Кроме того, Дарфур станет важным для чего-то еще, кроме истребления нищих и отчаявшихся людей. Преемник Аббуда может покончить с геноцидом, чтобы ООН убралась куда подальше тратить западные деньги в другом месте, — Сид улыбнулся. — А потом туда придут мои соотечественники.
Джентри ничего не сказал, но посмотрел на портрет Сталина и на дрова, потрескивавшие в камине.
— У вас есть возможность устранить очень плохого человека, — с нажимом произнес Сид. — И наверное, это будет серьезным шагом к окончанию геноцида, который творится там последние десять лет.
— Ну да, конечно, — пробормотал Корт, глядя на огонь. Сиду было наплевать на геноцид или на дурных правителей; это была лишь попытка воодушевить убийцу, которого он считал миролюбивым паинькой.
Русский улыбнулся.
— Было бы славно, если бы вы доверяли мне, но наши отношения завязались совсем недавно. Доверие приходит со временем. Между тем, вы можете сами разобраться в этом вопросе, провести собственное исследование. Мои люди устроят вас в одной из лучших гостиниц. Вечером вы сможете просмотреть материалы, которые я подготовил для вас, узнать главных игроков, их связи и интересы, изучить карты. Приезжайте сюда завтра утром и дайте ответ. Я уверен, что вы примете верное решение, а потом мы сразу же начнем подготовку к операции, в соответствии с вашими запросами.
Корт медленно кивнул.
— А ваши люди? — спросил он. — Следует ли мне предположить, что им приказано оставаться рядом со мной?
Григорий Сидоренко улыбнулся, но его взгляд остался серьезным.
— Да, вы можете на это рассчитывать. Петербург — довольно опасное место для непосвященных. Они будут присматривать за вами, — тут он приподнял брови с озорной улыбкой. — Сегодня вам предстоит много работы, но я могу обеспечить вас приятной собеседницей. После работы бывает приятно… немного расслабиться.
— Вы имеете в виду проститутку?
— Эскортницу высшего класса.
Корт сгорбил плечи. Теперь еще и это.
— Сид, не присылайте ко мне женщину.
— Как пожелаете, мистер Грэй. Я лишь подумал, что это улучшит ваше настроение.
Он сказал охранникам что-то по-русски и рассмеялся вместе с ними. Корт не понял ни слова.
— До завтра, — сказал Сид и махнул рукой на прощание.
Джентри пообедал в русском ресторане, где не было ни одного другого клиента. Он сидел в глубине зала, а охранники наблюдали за входом и заворачивали любых посетителей, пока официанты сидели в углу и угрюмо курили, но не жаловались. После трапезы его отвели в гостиницу «Коринтия» на Невском проспекте. Лимузин причалил к разгрузочной площадке, и пятеро людей Сида провели американца через служебный вход. Служебный лифт поднял их на двенадцатый этаж, где они прошли в угловой номер по длинному, ярко освещенному коридору. Корта проводили в апартаменты и сказали, что охранники всю ночь будут находиться в соседнем номере. Они разбудят его в семь утра для завтрака, а потом отвезут к Сиду, чтобы он дал ответ на предложение.
Молодой человек с гладко выбритой головой тихо затворил дверь.
Для полулюкса номер выглядел слишком роскошно: здесь явно поработали люди Сидоренко. Просторная зона отдыха примыкала к узкому балкону. Телефон отсутствовал. Коридор из гостиной вел в большую спальню, — опять таки, без телефона, — соединенную с ванной комнатой в современном стиле. В тумбочках Корт обнаружил богатый набор туалетных принадлежностей, которого хватило бы на футбольную команду для подготовки к вечеринке в злачных местах города. На кровати лежала единственная смена одежды: шелковый спортивный костюм черного цвета с широкими красными лампасами и золотой буквой V под велюровым воротником. Такой наряд сочли бы пошлым в любой стране мира, кроме тех, что раньше находились за «железным занавесом».
В гостиной он увидел толстую кипу бумаг, книг и буклетов, открытых и помеченных фломастером для его удобства. Вероятно, их поместили сюда по приказу Сида, чтобы Корт мог проверить все, что русский криминальный босс говорил о Судане, русских, китайцах и об «Участке 12А» в дарфурской пустыне.
Корт проигнорировал домашнее задание. Вместо этого он вышел на балкон и посмотрел на проспект, забитый уличным транспортом. Он провел там около минуты, разглядывая окружающие здания и щурясь от уличных огней. Потом вернулся в ванную. Взял банку крема для бритья и салфетку из махровой ткани и сунул в карманы пиджака перед тем, как выйти на балкон. Ловко перекинув через ограду сначала одну, потом другую ногу, он скользнул вниз по декоративному водостоку, прикрепленному к стене рядом с балконом. Поравнявшись с одиннадцатым этажом, он дважды качнулся, чтобы набрать инерцию движения, и выбросил ноги вперед. Когда он приземлился на пол нижнего балкона, то сразу же понял, что этот номер занят. Горел свет, и повсюду валялась одежда, но жильцов не было видно. Корт предположил, что они ушли обедать. Дверь балкона была заперта, поэтому он быстро встряхнул банку с кремом, нажал на фиксатор и выдавил слой пены на стекло оконной двери рядом с ручкой. Когда банка опустела, на окне образовалась густая пенистая масса размером с обеденную тарелку. Он обернул руку махровой салфеткой и нанес короткий удар по намазанному стеклу, пробив дыру величиной с кулак. Раздался треск, но не громкий звон битого стекла, так как пена смягчила удар и заглушила звук, упавшего на пол стекла. Корт бросил салфетку в комнату, повернул ручку изнутри и открыл дверь.
Он вошел в номер, проверил одежду на полу и в чемоданах и был разочарован, когда не нашел ничего подходящего для себя. Разочарован, но не удивлен. Ничто в его жизни не давалось легко, и ему редко удавалось осуществить любой замысел без помех. Он вышел из номера и направился по коридору к лестнице. Спустившись на четыре пролета, он прошел по другому коридору к следующей лестничной площадке и вышел в вестибюль. Там нашел дверь для служебного персонала, которая вела в прачечную. Никто не обратил внимания, когда он вошел туда.
Через полчаса после выхода на балкон на двенадцатом этаже Джентри, одетый в свежий костюм, вошел в крошечный пансион, расположенный в четверти мили от Невского проспекта. В этой непримечательной гостинице он останавливался в 2003 году с Заком Хайтауэром, командиром «лихого отряда», когда они ожидали набега на грузовое судно, нагруженное оружием для Саддама. Тогда, как и сейчас, это была неприглядная дыра, но место было тихое и уединенное, в конце глухого переулка, где можно было видеть всех, кто входит и выходит.
Он заплатил пожилой даме двадцать евро за одну ночь в пансионе. Она попросила паспорт, но он только пожал плечами и достал еще две бумажки по двадцать евро. Она пожала плечами в ответ и взяла деньги. Он попросил комнату на втором этаже с видом на улицу, и она повела его по узкой лестнице мимо общего туалета, вдоль коридора с дощатым полом, поскрипывавшим под ногами. Она открыла дверь ключом, отвернулась и зашаркала назад, не сказав ни слова.
Корт предпочел провести ночь здесь, а не сидеть взаперти в роскошном номере на Невском проспекте, в окружении бритоголовых бандитов. Ему хотелось рухнуть на кровать и поразмыслить о своих возможностях. Можно удрать и раствориться в безвестности, а можно продолжить работу с Сидоренко и даже вернуться в свой номер вовремя, чтобы просмотреть его документы и сделать кое-какие выводы.
Корт вошел в полутемную комнату и включил свет. Ничего не произошло. Вот дерьмо. Он раздраженно вздохнул и ощупью двинулся вперед, руководствуясь слабым уличным освещением, пробивавшимся из-за виниловых занавесок. Он обошел маленькую двуспальную кровать, раздвинул занавески и повернулся, чтобы осмотреть комнату.
Пятеро человек стояли лицом к нему. Неподвижные, как статуи, они расположились вдоль стен, но все находились не более чем в двух метрах от Серого Человека.
Реакция «сражайся или беги» сработала моментально, и Корт атаковал. Он низко пригнулся и напал на мужчину в правом дальнем углу. Врезался в здоровяка, когда его сцепленные руки с силой опустились на голову Корта. Сила столкновения прижала их к стене. Корт лягнул назад левой ногой, чтобы попасть в пах тому, кто бросился на него сзади. Попал во внутреннюю часть бедра — болезненный удар, но не выводящий из строя. Когда он резко выбросил правую руку вверх для апперкота открытой рукой, чтобы избавиться от противника, взявшего его в борцовский захват, кто-то в прыжке нанес ему сильный удар справа. Корт успел ударить первого противника в лицо, а потом его развернуло, и он упал на кровать, где еще двое схватили его за ноги в попытке удержать на месте.
Свободной рукой он жестко ударил в солнечное сплетение мужчину, который надвигался на него. Почувствовал кевларовый бронежилет под черной рубашкой и понял, что не причинил никакого вреда.
Пока он боролся и дрался, ясно понял, что эти люди были профессионалами. Нет, они были просто чертовски хороши — шустрые, сильные и отлично подготовленные. Более того, они работали вместе и не издавали ни звука, пока сражались с ним. Ему удалось крепко ударить плечом в скулу невысокого мужчины, приложив его об изголовье кровати, оттуда тот грохнулся на пол. Но другие мгновенно заменили раненого товарища, прижимая его конечности к кровати своими телами, пока он отчаянно пытался освободиться.
Глянув налево, он увидел, как один человек достал из темноты какой-то предмет и с осторожной уверенностью стал приближаться к нему. Корт увидел отблеск металлической иглы, короткий пластиковый тубус. Игла шприца надвигалась, готовая впрыснуть неведомую дрянь в его кровеносную систему, если он не попробует остановить человека со шприцем.
Корт тут же пришел к выводу, что это сотрудники спецотдела ЦРУ по особым заданиям, оперативная группа в полном составе. Он оказался в глубокой заднице. На него уже давно был выпущен ордер о ликвидации. Годами ему удавалось скрываться от этих людей, но теперь они его нашли.
Рано или поздно это должно было случиться.
Корт на мгновение расслабил левую руку и предоставил захватчику момент отдыха от борьбы. Уловка сработала, и он выбросил руку вперед, под захватом и в сторону того, кто его удерживал. Когда он высвободил руку, то нанес свирепый прямой удар в лицо человеку со шприцем. Тот закинул голову, выронил шприц и схватился за разбитый нос. Но оперативник, державший его левую ногу, быстро протянул руку, схватил покатившийся по полу шприц, воткнул иглу Джентри в бедро и надавил поршень, пока тот безуспешно барахтался на кровати.
— Сукин сын! — выкрикнул Корт. Он не знал, что ему ввели, но понимал, что битва проиграна.
Он сразу же перестал двигаться. Какой смысл? Теперь он был все равно что мертв.
В комнату вошел шестой человек — медленно, но с характерной манерой самодовольного превосходства. Корт попытался сосредоточить внимание на нем, но уже чувствовал, как препарат начал действовать на его центральную нервную систему. Что бы ему ни вкатили, это было мощное средство; он достаточно долго работал с ядами и боевыми анальгетиками, чтобы распознать действие седативного препарата. Его мышцы расслабились, тело как будто расплавилось и вдавилось в матрас.
Новый человек склонился над ним, а остальные расползлись в стороны. Двое из пяти лежали неподвижно; трое других спокойно врачевали травмы своих коллег, но этот человек с любопытством глядел на него. Его лицо казалось смутно знакомым, но приступ головокружения не давал сосредоточиться.
Человек выпрямился и произнес:
— Здорово, Корт.
Сквозь дымку, окутавшую разум, Корт узнал этот голос. Человек взял его за щеки и оттянул их в стороны, пока его рот не раскрылся. Слюна потекла на подбородок из-под высунутого языка.
— Он отключится через двадцать секунд, — обратился человек к остальным. Потом снова посмотрел на Джентри. — Предсказуемо. Я знал, что ты выберешься из отеля и придешь сюда. Разве ты не усвоил новые советы для туристов за последние восемь лет? — Он улыбнулся. — К несчастью для тебя, я хорошо помню это место.
Он повернулся к коллегам.
— «Сьерра-шесть» никогда не был везунчиком. Когда-то мы шутили, что если пойдет дождь из мохнаток, то единственная елда из него упадет ему на голову.
«Сьерра-шесть»?
Хотя Корт чувствовал, как проваливается в темноту, его онемевшие губы шевельнулись, и он прошептал одно-единственное слово, прежде чем все погасло.
— Зак?
— Ты помнишь меня, Джентри?
Джентри даже не помнил, как его зовут. Когда он очнулся, его глаза были открыты, и оставалось лишь гадать, находился ли он в сознании или только сейчас пришел в себя. Он был уверен, что не умер, хотя остальное находилось под вопросом. Потом он ощутил холод, посмотрел на свою голую грудь и нижнее белье и пришел к выводу, что сидит на стуле. В окружении четырех стен, с руками, связанными за спиной. Он видел мужчин, стоявших вокруг, и ощущал их недоброжелательность, но из-за остаточного действия инъекции ему было трудно сосредоточиться на их лицах. Во время тренировок в рамках секретной программы ЦРУ по подготовке автономных операторов в Харви-Пойнт, штат Северная Каролина, он получал инъекции, глотал или вдыхал около двадцати пяти изменяющих восприятие химических веществ с целью проверки и совершенствования его сноровки, проворства и когнитивных способностей под влиянием препаратов. Однажды он даже поднялся на третий этаж по веревочной лестнице и успешно вскрыл замок, находясь под воздействием мощной дозы верседа[77], хотя даже не вспомнил об этом двадцать минут спустя. Он многое узнал про опиаты и другие анестезирующие средства, но сейчас он с уверенностью мог сказать, что его дела плохи.
Он вдруг вспомнил, что около трех недель не принимал сильнодействующие таблетки и почти избавился от привычки к мощным анальгетикам, которую он приобрел за месяцы лечения и реабилитации на юге Франции. Теперь его беспокоило, что неведомая дрянь, которой его накачали, сведет на нет его работу по устранению проблемы.
Разумеется, если бы один из этих людей выстрелил ему в голову, то не было бы никакой проблемы.
Смерть решает все.
Трое мужчин вышли через маленькую дверь, оставив лишь одного, кто говорил раньше.
— Обожди немного, — сказал этот человек. — Несколько минут назад мы сняли тебя с капельницы. Скоро ты придешь в себя. Дай мне знать, когда сможешь слышать меня четко и ясно, — хорошо, братишка?
Корт опознал голос еще до того, как узнал лицо. Он потряс головой, чтобы отделаться от ощущения липкой паутины, опутавшей мозг, и часто заморгал. Потом прищурился и наклонил голову.
— Разве я не убил тебя раньше?
— Никак нет, Корт. К чему тебе убивать меня? Когда-то у нас вышло мелкое недоразумение, но ничего особенного.
— Хайтауэр. Зак Хайтауэр, — Корт старательно произнес имя, как будто собеседник не знал, как его зовут. Язык ворочался с трудом.
— Тебе нехорошо? — осведомился Зак.
— Да… нет.
— Тогда слушай внимательно, братец. Я четыре года ждал этого момента. Теперь мне будет очень досадно, если ты все пропустишь, — он щелкнул пальцами перед лицом Джентри. — Ты еще здесь? Великолепно. Значит… это тебе за Пола Линча.
Хайтауэр врезал ему в челюсть.
Корт упал на пол вместе со стулом, и тысячи звезд вспыхнули у него перед глазами.
— Твою ж мать! — сказал он.
— Твою ж мать! — повторил Зак. Корт посмотрел вверх и увидел, как Зак держится за свой кулак, явно испытывая боль. Корт облизнул нижнюю губу и сплюнул кровь. Зак поднял его за волосы вместе со стулом. Движения Корта были вялыми от седативного препарата, но удар в челюсть заметно прояснил голову.
— А
— Ридус пытался убить меня, — прохрипел Корт. — Вы все собирались убить меня!
— Заткнись нахер, Джентри! Мы еще не разобрались с тобой!
Корт перекатился на колени, поймал равновесие и опустился на пол вместе со стулом без чужой помощи. Его левый глаз почти закрылся, непроизвольные слезы туманили зрение.
— Ты, он, Линч и Морган, —
— Пожалуй, было бы неплохо, — сказал Хайтауэр. — Жена Кита Моргана точно оценила бы это.
Хайтауэр ударил Корта в голову наотмашь левой рукой. Уже не так сильно, но он снова потряс рукой в воздухе, чтобы успокоить боль.
Корт пошатнулся, но на этот раз смог усидеть на месте. Он сплюнул на пол вязкий комок крови и сказал:
— Очень жаль, что у тебя меньше рук, чем гребаных мертвых друзей.
— Они были и твоими друзьями, Корт! Пока ты не убил их! — Хайтауэр занес кулак для очередного удара.
— Давай! — закричал Корт. — Я знаю о санкции «стрелять без предупреждения»! Будешь так цацкаться со мной, и мы проваландаемся всю ночь! Доставай пушку и выполни свою поганую работу!
Зак удержал кулак перед лицом Джентри и медленно опустил руку. Он стиснул зубы и кивнул. Потом протянул руку назад, вытащил из поясной кобуры тупорылый никелированный револьвер и одним плавным движением приставил дуло ко лбу Корта Джентри.
Корт заморгал. У него дернулась мышца на щеке, когда он посмотрел на Зака и тихо спросил:
— Может, хоть скажешь мне
Зак проигнорировал вопрос, продолжая держать пистолет перед лицом Корта еще пять, десять, двадцать секунд.
— Чтобы ты знал… — наконец сказал он. — Что бы ни случилось после этого, Шестой… до конца твоей жизни. Все, что дальше случится с тобой… это подарок от меня.
Жестко блеснув глазами, он опустил оружие и убрал его в кобуру за копчиком.
Корт сморгнул капельку пота, стекшую со лба ему в глаз.
Зак уперся руками в бедра, глядя на своего пленника. После паузы, заполненной тяжелым дыханием обоих мужчин, он спросил:
— Ты скучал по мне, Корт?
Корт снова заморгал.
— Как по дырке в башке, — осторожно сказал он.
Зак криво усмехнулся.
— Это легко устроить.
Он повернулся и вышел из комнаты, давая Корту возможность успокоить нервы и оценить обстановку. Судя по толстому слою белой краски и скудной меблировке тесной комнатки, он сразу решил, что находится на судне. По всей видимости, рядом с моторным отсеком, судя по мерному гулу за стеной. Он не ощущал движения воды, что не имело особого значения, поскольку чувство равновесия сейчас все равно было нарушено.
Хайтауэр вернулся с пластиковым пакетом, наполненным кубиками льда, и канцелярксим ножом в другой руке. Он зашел за спину Корта и одним умелым движением перерезал пластиковые стяжки на его запястьях. Потом Зак с отвратительным скрипом подтащил другой стул, уселся напротив Корта и бросил пакет ему на колени. Тот сразу приложил лед к глазу и нижней губе, чтобы унять растущую боль.
Джентри смотрел на Хайтауэра правым глазом. Прошло четыре года с тех пор, как они вместе работали в подразделении ЦРУ, известном как «Гольф-Сьерра». Хайтауэр, командир группы, имел позывной «Сьерра-один». Джентри, будучи самым молодым и младшим по званию, имел позывной «Сьерра-шесть»; это ему всегда приходилось первым прорываться через запертые двери. Хайтауэру теперь было около сорока пяти лет, но его голубые глаза оставались яркими, как у ребенка. Он был высоким и подтянутым, без единого грамма лишнего жира; только квадратная челюсть немного портила общее впечатление. Классическая военная стрижка, в коротких соломенных волосах появились первые проблески седины. Корт знал, что Зак родился и вырос в Техасе, поступил в ВМФ после того, как был звездой бейсбола в колледже, и десять лет прослужил в прославленном подразделении «морских котиков»[78]. Потом он присоединился к подразделению особых заданий ЦРУ, которое занималось проведением полувоенных операций. Зак был весьма смышлен, крепок и уверен в себе, пользовался особым успехом у женщин и был популярен в мужском обществе.
Короче говоря, типичный «морской котик».
— Как жизнь? — поинтересовался Хайтауэр, глядя на содранные и разбитые костяшки пальцев своей правой руки. На мгновение Корта посетила мысль вскочить со стула и молниеносным движением раздробить ему трахею, но он понимал, что остатки наркотика в кровеносной системе все еще замедляют его реакции. Зак не казался обеспокоенным; разумеется, он лучше знал, как действует это проклятое средство.
— Иногда получше, иногда похуже.
— Судя по слухам, у тебя все нормально. За прошлые четыре года ты провел от трех до пяти операций. По всему миру. Заработал неплохое состояние. В Лэнгли считают, что ты прищучил обоих братьев Абубакир, — одного в Сирии, а другого в Мадриде, через несколько недель. Во французской разведке толкуют, что кто-то подходящий под твое общее описание в прошлом декабре разнес половину той Европы, где говорят по-французски. Даже украинцы лопочут, что ты провернул то дерьмовое дело в Киеве. Но ты тут ни при чем, верно?
— Не верь всему, что слышишь. Как вы нашли меня?
Зак пожал плечами.
— «Эшелон»[79] перехватил изрядный кусок мобильного трафика между громилами Сидоренко. Полагаю, у них есть кодовое имя для тебя, но какой-то болван назвал тебя по-русски «
— «Серый Человек», — с раздраженным вздохом перевел Джентри. — Просто блестяще.
— Долбаные гении, эти Иваны, — язвительно произнес Зак. — Они сказали, что сегодня утром ты встретишься с их боссом. Национальное аэрокосмическое агентство направило сообщение в Лэнгли, а оттуда оно попало ко мне.
Корт кивнул.
— Стрельба без предупреждения, Зак. Ты вырубил меня и привез сюда, чтобы хорошенько отшлепать?
— Нет, официальный ордер поставлен на паузу, пока мы с тобой не побеседуем. А небольшая взбучка — это личное.
— Ты называешь это взбучкой?
— А кто сказал, что я закончил?
Корт сдвинул светло-серые брови над переносицей.
— Тогда, в Вирджинии, я застрелил тебя в упор. Сорок четвертый калибр. Я видел, как ты выпал из окна с третьего этажа.
Зак ухмыльнулся, как гиена, но его ухмылка не выглядела радостной.
— Только не напоминай. Бронежилет задержал пулю, но я чертовски жестко приземлился на промышленный кондиционер. Переломы таза в двух местах плюс перелом ключицы и пары ребер, — Зак скривился, как будто вспоминал это событие, но потом ему в голову пришло что-то еще. — Понятия не имел, что ты носишь «дерринджер».
— Не было причины упоминать об этом. Похоже, и к лучшему.
Зак пожал плечами.
— Зависит от точки зрения. По правде говоря, лучше бы я знал заранее.
— Так почему вы здесь? Что я сделал?
Зак снова пожал плечами, как будто ответ не требовал объяснений.
— Приказ о ликвидации, спущенный сверху. Ты знаешь, как это бывает.
— Нет. На самом деле не знаю. Какого черта, Зак? Что я сделал плохого? — голос Корта звучал почти жалобно.
Хайтауэр тяжело вздохнул.
— Не знаю. Я всего лишь рабочая пчелка. Выполняю приказ и на следующий день возвращаюсь на работу как ни в чем не бывало.
— Хрена с два. Тебе назвали причину.
— Паренек, когда это я нуждался в причине, чтобы выполнить приказ? Я не такой, как ты, весь из себя благородный и вдумчивый. Я выполняю дрянную работу с улыбкой на лице.
Корт был уверен, что его бывший командир лжет: никто в ЦРУ не смог бы приказать командиру полевой группы особого назначения ликвидировать одного из собственных коллег без элементарного объяснения. Но он решил оставить это на будущее.
— Ребята, которые наехали на меня сегодня вечером, — это твой новый «лихой отряд»?
— Более или менее. Не «Гольф-Сьерра», а «Виски-Сьерра», но я по-прежнему «Сьерра-один». В бюрократическом смысле мы отличаемся от прежней группы. Задачи и правила полевых операций стали куда более жесткими, чем в прежние времена. Но идея в целом та же самая. В моей новой команде есть двое бывших «котиков», парень из «Дельты» и еще двое из армейского спецназа, которые перешли под крыло ЦРУ для проведения секретных операций. Славные ребята, но определенно не дотягивают до твоего калибра, — он улыбнулся. — Ты здорово отделал Тодда: сломанный нос и вывихнутая челюсть.
— Прошу прощения, — неискренне отозвался Корт.
— Бывает, — Зак делано пожал плечами.
— Так почему я здесь?
Зак Хайтауэр потянулся за пакетом со льдом, взял его из рук Джентри и приложил к распухшему кулаку.
— Аббуд. Президент Бакри Али Аббуд.
— Что с ним такое?
— Ты собираешься прихлопнуть его для Сида.
Корт не видел смысла прикидываться дурачком. Если ЦРУ было известно об этом, то, наверное, там знали больше подробностей о предстоящей операции Сидоренко, чем было известно ему самому.
— Я еще ни на что не соглашался.
— Да, но ты согласишься. Нам это нужно.
— Почему ты думаешь, что мне не насрать на ваши хотелки?
— Послушай меня, мальчик. Либо это, либо ордер о твоей ликвидации. Так что, почему бы и нет?
Корт отобрал пакет со льдом и приложил к разбитой нижней губе, оставив заплывший левый глаз открытым.
— Я слушаю.
Хайтауэр наклонился вперед.
— Вот какой расклад, мальчик… — Джентри было тридцать шесть лет, но Хайтауэр называл его «мальчиком» с момента их первой встречи восемь лет назад. — Мы хотим, чтобы ты подрядился работать на Сидоренко и воспользовался русскими для проникновения в Судан. Они подготовили для тебя качественный оперативный план, — лучше, чем мы можем предложить без использования транспортных средств и логистических возможностей агентства, — а нам не разрешено это делать.
— А потом?
— А потом, когда ты будешь готов прихлопнуть Аббуда, мы хотим, чтобы вместо этого ты в последний момент похитил его.
— Похитил?
— Так точно.
— А потом?
— Потом ты передашь его мне и моим парням. Мы будем на месте, не на виду, но поблизости. Ты передашь его нам и эвакуируешься на лодке вместе с моей группой.
— Зачем ЦРУ понадобился Аббуд? Вашингтон хочет очистить Дарфур от грязи, как и остальные нормальные страны, а этот Аббуд практически единолично несет ответственность за геноцид.
— Это правда, но POTUS[80] и его люди хотят передать Аббуда в Международный уголовный суд в Гааге. Он хочет вручить им Аббуда на серебряном блюдечке. На него уже три года назад открыт международный ордер об аресте.
— Это мне известно. Но прибить его будет гораздо быстрее и чище, причем без подозрений в участии ЦРУ. Вам бы лучше просто отпустить меня, чтобы я выполнил работу для русских.
Зак хохотнул.
— Знаю, Корт. Твое предписание для любой болезни — двойная доза свинца в голову. Но в Вашингтоне наступили новые времена, братец. Президент и его команда в Белом доме заигрывают с Европой, поддерживают международные организации и прочую дрянь. Они хотят поставить эту операцию себе в заслугу.
Корт не верил своим ушам.
— Должно быть, ты разыгрываешь меня. Белый дом действительно хочет спасти жизнь Аббуду, чтобы передать его европейцам?
Зак пожал плечами.
— Дело не только в этом. Услуга за услугу, взаимовыгодная сделка и куча других выражений, за которые мне слишком мало платят, чтобы я понимал их. Но в целом… так оно и есть.
Корт покачал головой.
— Не то что в старые добрые дни, да?
— Да. Пять лет назад мы могли просто взять и пристрелить, кого нужно было пристрелить. К черту международные судилища. Послушай, я согласен: на кой ляд нужно так рисковать, чтобы потом передать этого засранца в ООН или куда-то еще? Но кто-то в Лэнгли убедил кого-то в Белом доме, кто убедил президента, будто у нас есть верный способ захватить Аббуда и передать его в распоряжение Международного суда в Гааге без неприятных последствий для нас, даже если дело пойдет не по плану.
— И я — этот самый верный способ, — сказал Корт.
— Вот именно. Любое разведывательное ведомство, которое чего-то стоит, хорошо знает, что ЦРУ хочет видеть труп Серого Человека. Это делает тебя образцом правдоподобного отрицания. Если дело пойдет вкривь и вкось, там не будет душка секретной операции ЦРУ.
— Значит, это была идея ЦРУ?
— Сто процентов. Группы поиска и уничтожения лишены возможности действовать автономно. Военные дроны могут летать на высоте тридцать тысяч футов и отстреливать плохих парней направо и налево своими «Хеллфайрами»[81], но полувоенные оперативные группы вроде «Виски-Сьерра» просто сидят на жопе. Белый дом ограничил все, чем мы занимаемся. Даже наш тренировочный режим страдает от этого. Мы не убиваем террористов, не проводим операции в дружественных странах и не подтираем задницы, если у нас нет трехслойной туалетной бумаги с ароматом персика. ЦРУ нужна эта операция, чтобы показать президенту, что специальные оперативные группы все еще могут представлять ценность для нового, политкорректного и обходительного ведомства. Ты — наше доверенное лицо: ты берешь риск на себя, приносишь нам Аббуда на блюдечке, мы передаем его в Министерство юстиции, а они отдают его в распоряжение Международного уголовного суда. Президент и его трусливые прихвостни дадут нам большую свободу действий, если убедятся в том, что мы можем ублажить его европейских приятелей, передав им Аббуда на гуманное заклание. У нас нет беспилотников, которые могут кого-то похитить, — во всяком случае, пока еще нет.
— Как насчет Сидоренко?
— Мы провернем дело таким образом, чтобы Сид решил, что мы шлепнули тебя и похитили Аббуда в ходе одной операции. Поверь, ты больше не захочешь работать с этим психопатом, любителем черной икры. Даже по сравнению с остальными русскими бандитами Грег Сидоренко с его нацистскими отморозками выглядит полоумным.
Корт склонил голову набок.
— Если вы собираетесь находиться в боевой зоне для передачи Аббуда, то как вы сможете гарантировать отсутствие последствий для ЦРУ?
Зак махнул рукой:
— Это детали. Мы затаимся и проведем большую часть времени в международных водах, а потом сделаем быструю вылазку на берег. Ты выполнишь тяжелую работу, а мы поддержим тебя. У суданской резидентуры ЦРУ есть информатор в Суакине, который знает расписание поездок Аббуда. На всякий случай он занимается разработкой чрезвычайных сценариев; ему известны распоряжения для президентских телохранителей и их тактика.
— Как это поможет мне?
Зак улыбнулся.
— У группы личной охраны есть протокол действий на случай нападения, когда президент совершает свою ежедневную прогулку к мечети. При появлении угрозы, когда они находятся на площади перед мечетью, они уводят Аббуда в местный банк и запираются в сейфовой комнате до прибытия поддержки.
— Полагаю, у вас есть возможность убедить их в наличии подобной угрозы?
— У суданской резидентуры есть план. Они контролируют повстанческий отряд Суданской армии освобождения в сто человек, который может напасть на Суакин в воскресенье, 10 апреля, в 6:35 утра. Как раз в то время, когда Аббуд со своей свитой выйдет на площадь. Президент с группой лучших телохранителей войдет в банк, который, разумеется, должен быть совершенно пустым.
— Но он не будет пустым.
Зак снова улыбнулся и энергично кивнул.
— Ты все правильно понял. Ты будешь там, готовый вывести из строя охрану, захватить Аббуда и вывезти его из города, пока суданские повстанцы будут скакать вокруг и устраивать фейерверки, отвлекая местных и остатки команды Аббуда. Потом ты встретишься со мной, и дело в шляпе.
Было ясно, что Хайтауэр увлечен предстоящей операцией; он постоянно жестикулировал, пока объяснял план.
Корт на несколько секунд задумался и спросил:
— Теперь можно разразиться аплодисментами?
— Это
— Прямо мурашки по спине, — язвительно заметил Корт, никак не тронутый рвением Зака.
— Но лучшая часть — это сделка, которую меня уполномочили предложить тебе.
Джентри окинул своего бывшего командира долгим взглядом, прежде чем заговорить.
— ЦРУ уже четыре года хочет уложить мою голову на плаху. Какая еще сделка может заинтересовать меня?
— Для начала никакой плахи. Мы отзываем гончих псов. Не только в ЦРУ, но и в Интерполе.
— Интерпол меня не пугает.
— Знаю, тебя нелегко испугать. Но я знаю, чего боится Серый Человек.
— Чего я боюсь, Зак?
— Нас. Разве ты не хочешь освободиться от нас? От приказа стрелять без предупреждения? Я знаю, каково тебе приходится, братец. Люди толкуют о Сером Человеке так, будто ты какой-нибудь долбаный Джеймс Бонд, который летает на реактивных лайнерах по всему миру, угорает в лучших клубах и распивает мартини с красавицами на Лазурном побережье. Но я знаю, каково это на самом деле — находиться в бегах, мотаться из одного паршивого городка в следующий, где никто тебя не любит, где ты никому не нужен, где всем
Эти слова были чистой правдой, но Корт не собирался доставлять Заку удовольствие от сознания его правоты.
— Мне нравятся бобы.
— Нет, не нравятся. В твоей нынешней жизни тебе не нравится ничего, кроме работы. Работа — это ты. Все остальное — просто временные неприятности. Я знаю итог, «Сьерра-шесть». Быть Серым Человеком — сплошное расстройство, и больше ничего.
— Дай-ка, я угадаю. Ты хочешь спасти меня от этого?
— Ты чертовски прав. Я могу сохранить твою работу, но на тебя больше не будут охотиться. По крайней мере, мы не будем охотиться.
— Работу? На кого?
— Разумеется, на ЦРУ, — Зак протянул руку, взял Корта за подбородок и повернул его лицо из стороны в сторону. — Я думал, мы уже обсудили это. Может быть, я слишком сильно ударил тебя?
Он снова взял у Джентри пакет со льдом и приложил к своей руке.
— Я проверну для тебя эту авантюру в Судане и после этого ты предложишь мне работу? Как будто прошлых четырех лет и не бывало? Все вернется к тому, как было в прежние времена?
— Никак нет. Я предлагаю
Он выдержал многозначительную паузу и добавил:
— Ты всегда был лучшим. Мы хотим, чтобы ты оставался в живых, Корт. Делал грязную работу под чужим флагом.
— Откуда мне знать, что вы не убьете меня после суданской операции?
— Потому что ты
Корт медленно покачал головой:
— Не вполне понимаю.
— Послушай, ты ведешь себя цинично, но я
На несколько минут дискуссия свернула в сторону обсуждения подробностей будущей операции. У Зака был готов ответ на каждый вопрос Джентри. Когда список оперативных деталей подошел к концу, Корт отобрал у Хайтауэра пакет со льдом и прижал его к распухшему месту под глазом. Зак с тоской посмотрел на пакет, но не стал возражать.
— Мне нужно услышать об этой сделке от вышестоящего начальства, — хрипло сказал Корт.
— Например? — поинтересовался Хайтауэр без особого удивления.
— С меня будет довольно Мэтью Хэнли. Полагаю, наш старый куратор сейчас руководит отделом спецопераций, если не поднялся еще выше.
— Мэтта выдворили из отдела спецопераций. Последнее, что я слышал о нем, — занимается кабинетной работой где-то в Южной Америке. Кажется, в Парагвае.
Корт не скрывал своего недоумения.
— Он был гением по части секретных операций. Что случилось?
—
— Значит, я еще и в этом виноват?
— Историю пишут победители. Ты вроде как сумел выжить, но ЦРУ еще предстоит написать официальную историю о том, что и почему ты сделал.
Корт немного подумал и повторил:
— Мне нужно услышать об этой сделке от вышестоящего начальства.
Хайтауэр кивнул:
— Разумно. Посиди здесь, я скоро вернусь.
Корту вернули его одежду. Он оделся и стал ждать.
Примерно через час двое людей Зака вернулись в комнату, где держали Корта. Он размышлял о том, как собирается объяснить своим русским «коллегам» явные следы побоев на лице. Подчиненные Зака — крупный чернокожий и сухопарый белый постарше — провели его по узкому коридору, мимо водных и паровых труб, вверх по узкой лестнице в кабину на верхней палубе. Они выражали неприязнь к Корту злобными взглядами и как бы случайными тычками в спину и сбоку, когда нужно было повернуть. Джентри понимал, что если он сейчас вырубит одного из этих молодчиков, это не повысит его репутацию в глазах остальных.
Но ему было все равно. Он не собирался заводить дружбу, хотя им предстояло работать вместе во время миссии. Эти парни должны быть профессионалами, как и он сам, у которых оперативная работа стоит на первом месте.
Работа не предусматривала доброго отношения друг к другу.
Когда Корт расположился в новой каюте, он увидел голубой монитор на столе перед ним. Зак вошел секунду спустя, на ходу засунув спутниковый телефон в чехол на поясе.
— Ладно. Сейчас ты кое с кем поговоришь. Он посвящен в детали операции и знает, кто ты такой, но в любом случае ты для него не являешься сотрудником ЦРУ, бывшим сотрудником ЦРУ или американским гражданином. Ты иностранный агент, и к тебе будут обращаться соответствующим образом. К тебе будут обращаться по старому кодовому имени «Сьерра-шесть».
Корт кивнул.
— Кодовым именем для президента Аббуда будет «Орикс».
— Что это такое?
— Мне самому пришлось спросить. Вроде бы какой-то вид африканской антилопы.
Корт пожал плечами. Протокол с использованием кодовых имен уже много лет был частью его жизни. Когда он работал в «лихом отряде», его называли «Сьерра-шесть», хотя он пользовался десятками кодовых имен или псевдонимов во время своих заданий. Еще до работы с Заком, когда он находился в программе подготовки автономных агентов, его кодовое имя «Нарушитель», якобы наугад выбранное компьютером, было зловеще точным. ЦРУ вытащило Джентри из тюрьмы в южной Флориде, где он отбывал пожизненный срок за тройное убийство второй степени (он убил троих колумбийских наркодилеров), и предложило ему работу, от которой он не мог отказаться.
Он ни на секунду не верил, что компьютер мог назвать его «Нарушителем».
Экран перед ним замерцал и включился. Появилось изображение мужчины в сером костюме от «Брукс Бразерс» и галстуке с виндзорским узлом. Старше шестидесяти лет, очки в тонкой оправе на переносице. Лицо и осанка старого солдата. Секунду спустя Джентри узнал его.
Он был удивлен и даже немного потрясен.
— «Сьерра-шесть», вы меня узнаете? — голос был резким и отрывистым; ни намека на улыбку или другие эмоции.
— Да, сэр, — мгновенно ответил Корт. Он повернулся к Заку. Хайтауэр улыбнулся и приподнял брови, явно гордясь своей возможностью устанавливать видеосвязь с таким человеком.
Это был Дэнни Кармайкл, нынешний директор Национальной секретной службы США, в недавнем прошлом руководитель отдела секретных операций ЦРУ. Он был живой легендой: признанный специалист по Дальнему Востоку, долгое время прослуживший начальником резидентуры в Гонконге.
Иными словам, Дэнни Кармайкл был главным во всем, что касалось операций ЦРУ. Корт понимал, что операция имеет важное значение, но обычно высшее командование внешней разведки США не оставляло следов при подобной грязной работе.
— Насколько я понимаю, «Сьерра-один» ввел вас в курс нашего предложения по экстраординарной выдаче Орикса. Я готов подтвердить детали операции «Ночной сапфир».
— Да, сэр, — ответил Корт. Больше ему ничего не приходило в голову. Ему еще не случалось говорить с таким высокопоставленным представителем руководства. Он испытывал нечто сходное с благоговением, тем более странным, что Кармайкл определенно поставил свою подпись под распоряжением о его ликвидации после событий 2006 года.
Кармайкл изложил генеральный план операции, которую они обсуждали с Заком, но с гораздо большим количество терминологических эвфемизмов. Корту предстояло осуществить «силовое задержание Аббуда», а не «сцапать его», как говорил Хайтауэр. Он должен был «нейтрализовать любые угрозы со стороны личной охраны Аббуда», а не «всадить парочку разрывных пуль в свиное рыло каждого телохранителя».
Терминологическое несовпадение было характерным различием между работниками и менеджерами в этой организации. Корт привык чаще слышать жаргон Зака, нежели возвышенные речи людей вроде Кармайкла, но он знал, что результаты будут одинаковыми независимо от политической корректности или грубой непринужденности объяснений.
Люди умрут.
Пока Кармайкл разглагольствовал, Хайтауэр прислонился к переборке и изображал пальцами открывающийся рот, передразнивая оратора на экране. Но в остальном «Сьерра-один» был воплощением хороших манер.
Когда Кармайкл покончил с оперативными разъяснениями, он перешел к сделке, имевшей наиболее важное значение для Серого Человека.
— Вы сделаете это для нас, «Сьерра-шесть», и наши действия по вашей ликвидации немедленно прекратятся. Это значит, что любые текущие санкции или директивы, направленные против вас, утратят свою силу. Действующий ордер на розыск через Интерпол будет отозван. Существующие коммюнике, направленные Центральным разведывательным управлением иностранным разведывательным ведомствам, будут аннулированы. Запрос ЦРУ на сведения от системы «Эшелон» и других дата-центров относительно ваших действий и местонахождения перестанет действовать. Мы подчистим все остальные свободные концы. ФБР, Объединенное командование специальных операций, иммиграционная и таможенная полиция, Министерство торговли…. Вы больше не будете представлять интерес для любого федерального ведомства или агентства Соединенных Штатов.
Корт не знал, что Объединенное командование специальных операций тоже принимало участие в охоте на него. Это подразумевало «отряд Дельта», где имелись отборные разведчики и головорезы. С другой стороны, упоминание Министерства торговли не заставляло его трястись от ужаса.
— Я понял, — сказал Корт.
— Отлично. Значит, мы пришли к соглашению?
— Вы расскажете мне, зачем все это?
Кармайкл выглядел немного раздосадованным: вероятно, ему было неудобно заключать сделки с изгоями общества. Но он кивнул и сказал:
— Президент Аббуд объявлен в розыск по решению Международного уголовного…
— Прошу прощения, сэр. Я имел в виду… Вы можете сказать, откуда взялся приказ о моей ликвидации? Почему вы с самого начала начали охоту за мной?
Последовала долгая пауза. Дэнни Кармайкл отвел взгляд от камеры и посмотрел куда-то вбок — возможно, обратился за советом. Наконец он снова повернулся к камере.
— Сынок, — сурово произнес он. — Если ты действительно не знаешь, что сделал, то, наверное, всем будет лучше, если я не скажу тебе.
— Не понимаю.
— Давай двигаться вперед. Забудь о распоряжении на ликвидацию.
Корт посмотрел на Зака. Тот посмотрел на него в ответ.
— Да, сэр, — сказал Корт. — Я сделаю все возможное, чтобы выполнить свою часть сделки. Буду полагаться на то, что вы и «Сьерра-один» выполните вашу часть.
Кармайкл кивнул, но не улыбнулся.
— Вот и хорошо. У нас больше не будет контактов, Шестой. «Сьерра-один» будет осуществлять командные функции в группе и на месте проведения операции «Ночной сапфир», а также руководить выдачей президента Бакри Али Аббуда из Судана Международному уголовному суду в Нидерландах. При условии, что в Африке все пройдет хорошо, договоренности о дальнейших операциях будут обсуждаться через прикрепленного к тебе оперативного сотрудника отдела специальных операций.
— Ясно. Спасибо, сэр.
Кармайкл коротко кивнул, и экран погас.
— Я уже думал, что он никогда не заткнется, — сразу же сказал Зак.
Корт встал и посмотрел на часы.
— Ты доволен, Шестой? — спросил Зак.
Корт Джентри на мгновение ощутил безысходность своего положения. Он собирался выполнить задачу по-своему, но это было нелегко.
— Лучше доставь меня в отель, — сказал он. — Шестерки Сида не должны заметить мое отсутствие.
Зак ухмыльнулся.
— Заметано. Пара моих ребят отвезет тебя обратно и уложит в постель. Не обессудь, если сперва они будут не слишком дружелюбны. Они немного взвинчены из-за всего происходящего. И потом, у них сложилось впечатление, что ты был тем мудаком, который убил нескольких людей из собственного подразделения, а потом убежал искать славы и богатства в частном секторе.
— Откуда у них могли взяться подобные мысли, Зак?
«Сьерра-один» поднял руки в жесте шутливой капитуляции.
— Наверное, я несу частичную ответственность за их недоверие к тебе. Кроме того, недавно ты вывел из строя их коллегу Тодда, — он улыбнулся и с излишней силой похлопал Корта по спине. — Эй, будет славно снова поработать с тобой. И последнее: давай поговорим о снаряжении.
— А что с ним?
— Все необходимое снаряжение для операции «Ночной сапфир» уже находится в Судане. Но что касается личного снаряжения, дай мне знать, что тебе понадобится, и я постараюсь все подготовить на следующей неделе.
— Спутниковый телефон для связи с тобой. Что-нибудь такое, что будет хорошо работать в Северной Африке. «Хьюджес Турайя» вполне сойдет. И запас батареек. Этого будет достаточно.
Хайтауэр посмотрел на Джентри.
— Ты собираешься раздолбить башки плохим парням с помощью спутникового телефона? Я говорил об оружии, Шестой.
— Все необходимое оружие я получу от Сида. Он получше вас разбирается в этом.
— О, вот это было больно. Но поскольку ты сэкономишь несколько баксов налогоплательщикам, пожалуй, я не буду возражать.
Корт вернулся в свой номер в «Коринтии» в 4:45 утра. Они с Хайтауэром еще около часа обсуждали подробности операции, потом его вывели через трюм яхты и усадили в резиновую моторную лодку в сопровождении двоих людей Зака. Они не обменялись ни словом, пока бороздили холодную черную воду Финского залива и причалили к берегу примерно в четыре утра. Автомобиль ожидал на причале; Корта отвезли в гостиницу и доставили в номер. Хайтауэр подумал обо всем, — даже о том, чтобы снять номер прямо над этажом Джентри. Люди из «Виски-Сьерра» вышли на балкон, перебросили веревку через перила и вручили Корту маленький блокнот с контактной информацией для группы.
— Эй, мужик, — сказал темнокожий оперативник. Его представили как Спенсера, а другого, помоложе и с хорватским акцентом, звали Мило. — Люди всякое болтают о тебе. Обычно я не слушаю сплетни, но… Это ты тогда был в Киеве? Просто скажи «да» или «нет».
Джентри убрал блокнот в задний карман и произнес единственную фразу за час поездки:
— Пошел нахер.
Он не обратил внимания на веревку и перебросил ноги через перила, потом качнулся на руках и бесшумно спрыгнул на свой балкон.
Спенсер перегнулся через ограждение и тихо сказал:
— Сам пошел нахер, Шестой. Встретимся через две недели в сточной канаве.
Джентри принял душ, посмотрел в запотевшее зеркало на свое избитое лицо, потом взглянул на будильник. Пять часов утра. За два часа он должен придумать какое-то объяснение тому, как ему удалось заработать синяк под глазом и рассеченную губу, лежа в постели и изучая бумаги в номере роскошного отеля. Обнаженный, Корт толкнул дверь, собираясь выйти из ванной, но остановился, повернулся и по внезапному наитию распахнул дверцу медицинского шкафчика. Он заглянул внутрь, и его сердце учащенно забилось. Люди Сида укомплектовали шкафчик дюжиной рецептурных лекарств: антигистамины, антибиотики, препараты от эректильной дисфункции. Все это не имело отношения к его текущим обстоятельствам, но он почти сразу же увидел обезболивающее. Дилаудид в таблетках по четыре миллиграмма. Его сердце забилось в предвкушении немедленного облегчения, которое принесет одна таблетка. Но его плечи смиренно опустились от осознания того, что он не испытывал реальной боли и знал, что не нуждается в сильных опиатах. За пять секунд он мог превратить в ничто три недели стоической детоксикации.
Корт выдавил две таблетки, запил их водой из-под крана, а потом, в моментальной вспышке гнева и стыда, отправил остальное в унитаз и спустил воду.
Потом он оделся в безобразный спортивный костюм, который оставили люди Сида, и лег на кровать. Его разум скоро будет бесполезен; ему нужно было подумать, прежде чем таблетки подействуют в полную силу.
Он думал о президенте Аббуде. Если операция «Ночной сапфир» закончится успешно, то кровожадный деспот останется в живых. Это обстоятельство сильно донимало Джентри. Наверное, все было не так просто, но сталинская цитата в устах Сида содержала некую правду, которая находила отклик в его сердце, хотя он не признавал ничего общего между собой и Дядюшкой Джо. «Смерть решает все проблемы. Нет человека, нет проблемы». Нет, Корт так не думал; лишь немногие проблемы можно было решить с помощью политического убийства. Но оно, несомненно, способствовало достижению многих краткосрочных целей. И определенно, убийство злодея положит конец его злодеяниям.
Убийство Аббуда вычеркнет из мира частицу зла. Корт Джентри не дал бы и ломаного гроша за все остальное.
Действие дилаудида было внезапным. Неслышная волна удовлетворения пробежала по его мозгу, как будто во лбу разбили яйцо, которое растеклось внутри черепа. Какое-то время он просто лежал, разглядывая балдахин над кроватью и получая удовольствие от узоров, вышитых на шелковой ткани. Он был одновременно рад психическому облегчению от таблеток и сердит на себя за то, что поддался искушению.
Корт поборол следующую волну расслабления и вернулся к размышлению над текущей ситуацией.
Ему не нравилась мысль о похищении одного из самых ненавистных людей на планете. План Сида был для него гораздо более предпочтительным, чем план Хайтауэра, но Хайтауэр предлагал более существенную награду. Отмена директивы о его ликвидации не решит всех проблем Корта, но будет лучше четырех миллионов долларов в банке. Деньги ни к чему, когда нет того, кто мог бы потратить их, а имея ЦРУ на хвосте последние четыре года, он находился в состоянии постоянного бегства от преследования по всему земному шару.
Да, он был бы рад вернуть доброе расположение ЦРУ. Какой бы его поступок ни стал причиной директивы на стрельбу без предупреждения, наверное, он мог возместить это похищением Аббуда и его передачей Заку и группе «Виски-Сьерра» на серебряной тарелочке.
В дверь постучали. Корт взглянул на часы рядом с кроватью, и увидел, что уже семь утра.
Вот проклятье. Он не знал, то ли вообще не спал, то ли обезболивающее заставило его провести два часа в полусонном забытьи.
Корт услышал, как открылась дверь гостиной. Секунду спустя трое мужчин вошли в его комнату. Они принадлежали к тому же разряду уличных громил, которые привезли его в отель вчера вечером. Их костюмы были помяты; возможно, они спали не раздеваясь, прямо в коридоре или в соседнем номере. А может быть, веселились всю ночь напролет. Корт медленно встал, потер глаза и ощутил, как химия в кровеносной системе замедляет его движения и влияет на чувство равновесия. Он заметил, что мужчины с одобрением рассматривают его черно-лиловый спортивный костюм с золотыми вставками. Потом они посмотрели на его лицо. Даже за бородой они могли видеть его распухшую нижнюю губу, а подбитый и заплывший глаз был на виду.
— Что случилось? — спросил по-русски первый из них. Корт начал было отвечать, но вовремя сдержался. Вот дерьмо! Дилаудид наполнил его мозг туманом; он не мог действовать эффективно.
Он пожал плечами, — вероятно, слишком деланым жестом, — и подождал, пока русский не поймет свою ошибку и не повторит вопрос по-английски. Когда он это сделал, Корт ответил:
— Я упал с кровати. Эти шелковые простыни очень скользкие.
Сразу же после завтрака Корта отвезли к Григорию Сидоренко. На этот раз босс русской мафии находился во дворе; холодное серое утро и легкий дождь пополам со снегом не помешали ему принимать утренний чай в безлиственном саду. Он сидел за металлическим столиком под красным навесом, в золотистой пижаме и мягких шлепанцах. Двое молодых людей с миниатюрными автоматами стояли в кустах немного поодаль. Они внимательно следили за Кортом, но тот прекрасно понимал, что если у них возникнет желание стрелять в него из этих автоматических пукалок, то они изрешетят своего босса так же быстро, как и свою цель.
Американец скривился при виде непрофессионального протокола службы безопасности. Для него видеть такую любительскую тактику было все равно что слышать скрип ногтей по грифельной доске.
Джентри подошел к Сиду в компании двух громил, которые сопровождали его от гостиницы и не сказали ни слова на обратной дороге. Он коротко кивнул и сказал:
— Давайте сделаем это.
— Что случилось с вашим лицом?
— Ничего особенного. Вы слышали, что я сказал?
Немного поколебавшись, Сид кивнул, хлопнул в ладоши и показал большие пальцы. Американский жест в его исполнении выглядел комично.
— Превосходно. Это радостная новость для нашего правительства.
— Но вы должны понять, что это
Сид выпрямился и быстро кивнул.
— Я уйду отсюда один. Мне нужно время для подготовки и планирования, и я не хочу, чтобы эти нацистские уроды маячили возле меня. Через несколько дней я передам контактный адрес. Ваши парни смогут приехать и забрать меня, — Корт протянул листок бумаги с рукописным текстом. — Они должны будут привезти с собой это снаряжение. Потом они отвезут меня в тихое загородное место по вашему выбору, где я буду пристреливать винтовку и проверять остальное снаряжение. С того момента, когда я полностью восстановлю оперативные навыки, я буду следовать вашим указаниям до прибытия в Судан. В Хартуме я встречусь с вашим агентом, и он отвезет меня к побережью. Там я залягу на дно и уйду со связи до завершения операции. Я извещу вас о проделанной работе по собственному спутниковому телефону, и тогда мы сможем обсудить эвакуацию.
Сид сиял от восторга.
— Блестяще! Я сделаю
На следующей неделе Корт проверял и пристреливал оружие и усердно занимался физическими упражнениями в холмах и лесах к востоку от Петербурга. Он залезал на высокие деревья и носил рюкзак, наполненный камнями. Он ежедневно посещал солярий в живописном городе Пушкине, расположенном к югу от Северной столицы. Он корпел над картами, книгами и распечатками, изучая действующих игроков в суданском регионе, от плохо вооруженных повстанческих отрядов до структуры, тактики и подготовки НСБ, грозной Национальной службы безопасности Судана. Он изучил историю, законодательство, инфраструктуру, дороги и порты, расположение аэропортов и дислокацию военных гарнизонов.
Особое внимание он обратил на побережье Красного моря, поскольку там ему предстояло действовать — сначала в роли убийцы на службе у русского преступного синдиката, а потом в роли оперативника, выполняющего извлечение и передачу президента Аббуда в интересах ЦРУ.
Мыль о «возможных осложнениях» уже казалась ему циничным преуменьшением того, что его ожидало.
Он снова встретился с Заком Хайтауэром после того, как остальные члены группы «Виски-Сьерра» улетели для сбора на яхте ЦРУ под званием «Ханна», переоборудованной под их нужды и уже находившейся в Эритрее, готовой отплыть в Порт-Судан, примерно в тридцати милях к северу от Суакина. Зак и Корт провели вместе целый день, работая над кодами, картами, снаряжением и оперативными планами. Ни один аспект этой миссии не был слишком незначительным для обсуждения. Хайтауэр объяснил, каким образом СОА, — Суданская освободительная армия, воевавшая против арабов и особенно против Аббуда, — проведет утром перед похищением Аббуда диверсию, которая должна отвлечь большинство охраны президента и заставить его укрыться в сейфовой комнате местного банка. У суданской резидентуры ЦРУ был агент, бывший член группы личной охраны Аббуда, который указал, что стандартной оперативной процедурой при нападении на президента по дороге к мечети Суакина было укрытие президента в защищенном помещении банка до прибытия вертолетного отряда со спецназовцами из Порт-Судана. До сих пор деятельность СОА в этом районе была почти нулевой, и Аббуд уже двадцать раз посещал Суакин без каких-либо инцидентов.
Корт должен был дожидаться в банке, чтобы перехватить президента и вывезти его из города, в то время как «Виски-Сьерра» расположится на окраине и по возможности будет воздерживаться от участия в боевых действиях. Потом они разместятся на большом надувном «Зодиаке» и поплывут к «Ханне», которая снимется с якоря и направится на север. Потом Хайтауэр поместит Аббуда в мини-субмарину, прикрепленную к днищу яхты, и оттуда Орикс и «Сьерра-один» продолжат плавание к рыболовному траулеру ЦРУ в международных водах. Таким образом, если на борт «Ханны» поднимутся люди с катеров суданской береговой охраны, они не найдут никаких следов похищения.
Далее «Ханна» поплывет вдоль побережья Красного моря и в конце концов встанет на якорь в порту Александрии. К тому времени Аббуд уже будет находится в одной из тюрем Международного уголовного суда в Гааге.
Это был смелый и даже дерзкий план. Но Корт не видел в нем невозможных или плохо продуманных элементов. Тем не менее огромное количество факторов могло нарушить ход операции. Человеческие ошибки и непредвиденные ситуации случаются постоянно. Как и провалы разведки. Как и феномен «попадания дерьма в вентилятор» согласно закону Мэрфи.
Но в любом случае, даже если все пойдет по плану, это создавало впечатление отчаянной попытки отдела специальных операций ЦРУ доказать свою пользу для администрации, которая практически исключала из своей повестки проведение секретных полувоенных акций.
Через три дня самостоятельной работы Корт набрал номер, полученный от подручных Сидоренко, и связался с его секретарем. Корт сказал, что получил легкую травму во время физических тренировок и попросил доставить ему упаковку не самых сильных болеутоляющих таблеток, чтобы поскорее выздороветь. В темном переходе станции метро «Выборгская» он встретился с одним из молодых скинхедов Сида, который молча передал ему бумажный пакет.
Корт проглотил две таблетки дарвосета, пока стоял на платформе и ждал поезда, который отвезет его поближе к гостинице на Загородном проспекте. Он старательно убеждал себя, что ему больно. Колото-резаная рана живота, полученная четыре месяца назад, действительно осложняла его тренировки для брюшного пресса, — узел рубцовой ткани растягивал мышцы и причинял ноющую боль, — но на самом деле это была не та боль, о которой стоило беспокоиться… если бы не его пристрастие к обезболивающим препаратам.
Корт понимал это и иногда думал, что на самом деле не жестокие головорезы, желавшие его смерти, а добрый пожилой доктор из Ниццы, который подсадил его на морфин, в конце концов станет причиной его погибели.
Русский транспортный самолет «ИЛ-76» был впечатляющей машиной с фюзеляжем более 150 футов и почти таким же размахом крыльев. Корт стоял перед самолетом в предрассветных сумерках, где жидкий лунный свет смешивался с серой мутью. Рядом с ним стоял Григорий Сидоренко. Они вместе прилетели из Петербурга на «Хоукере» в белорусский город Гродно и приземлились полчаса назад. Безусловно, у Сида не было никаких причин находиться здесь; это противоречило всем процедурам и мерам безопасности, с которыми Корт познакомился за шестнадцать лет оперативной работы. Но его русский заказчик пожелал лично присутствовать при отправке. С учетом минусовой температуры, Сид выглядел нелепо в своем коконе из шерсти и хлопка, кожи и меха, из которого выглядывал его тонкий нос и острый подбородок.
Корт был озадачен восторженным отношением русского босса к предстоящей операции. Это было совершенно не похоже на поведение его бывшего работодателя, сэра Дональда Фицроя. У сэра Дональда было не больше желания находиться рядом с агентом перед отправкой на дело, чем самому провести операцию. Но Сид был любителем, — по мнению Корта, извращенным фанатом, — таких вещей.
— Все готово, — сказал русский. — Вылет в 10:00.
— Знаю.
— Семь часов пятнадцать минут до Хартума.
Корт кивнул.
— Говорят, пилот очень хороший.
Корт промолчал.
— Вылет в южном направлении. Польша находится позади нас, так что пока самолет не достигнет границы с…
— Сид. Мне наплевать, в какую сторону мы полетим.
Русский немного помолчал, потом сказал:
— Не знаю, как вам удается быть таким спокойным. Ведь сейчас все ваши мысли сосредоточены на операции. Опасности, непредвиденные обстоятельства, угроза жизни. А вы стоите со скучающим видом, как будто ждете поезда, который отвезет вас на работу.
Корт продолжал смотреть на аэродром. Разумеется, Сид не знал и половину правды. Придуманная им операция была сравнительно легкой по сравнению с тем, что Корту предстояло осуществить на самом деле. Застрелить человека с пятисот ярдов, а потом затаиться в холмах примерно на неделю, пока не настанет пора возвращаться, было гораздо проще, чем изобразить подготовку к убийству, но вместо этого в последний момент выполнить молниеносное похищение, опасное перемещение по вражеской территории и доставить пленника заказчику.
Поэтому Корту больше всего хотелось пустить пулю в голову кровожадному ублюдку Бакри Аббуду и покончить с этим.
— Как вы можете оставаться таким спокойным? — спросил Сид.
Серый Человек повернулся и впервые за утро посмотрел в глаза русскому мафиози.
— Это моя работа, — ответил он.
Григорий Сидоренко оскалил зубы в неожиданно широкой улыбке.
— Фантастика!
Транспортный самолет являл собой преимущество функциональности над формой и стилем. «ИЛ-76», названный «Кандидом» по классификации НАТО, был огромным, и его широкие крылья слегка провисали в состоянии покоя. В полутьме он напоминал спящего великана. Корту хотелось подойти поближе и пинком разбудить его, но он знал, что вскоре этим займется русская команда, и самолет успешно доставит его в Хартум вместе с военным оборудованием, которое составляло его основной груз. В строгом смысле слова этот полет не был военным. Самолет и его команда принадлежали «Рособоронэкспорту», российской государственной структуре, занимавшейся военным экспортом по всему миру. Грузовые самолеты переправляли оружие в Индию, Судан, Ливию, Венесуэлу и десятки других стран, где существовали реальные или предполагаемые зоны военных конфликтов.
— Что здесь за груз? — с праздным интересом осведомился Джентри.
— Кроме вас? Ящики с крупнокалиберными пулеметами «Корд», боеприпасы и сопутствующее снаряжение.
— Они разрешены ООН? Как насчет санкций?
Сид фыркнул, выпустив клуб пара в холодный утренний воздух.
— Это бестолковые санкции. России разрешается продавать Судану военное оборудование при условии, что оно не будет использовано в Дарфуре.
— Если Россия поставляет в Судан крупнокалиберные пулеметы, то можно не сомневаться, что они будут использованы в Дарфуре. Там идет война.
— Вот именно, друг мой, — Сид улыбнулся, не уловив язвительные нотки в голосе Корта. — Москва верит на слово президенту Аббуду, и, похоже, ООН это устраивает.
— Невероятно, — пробурчал Корт себе под нос.
Сид похлопал его по спине.
— И это здорово, не так ли?
С этими словами русский повернулся и направился в терминал аэропорта, где было тепло.
Корт вытянулся на спине вдоль четырех красных пластиковых сидений «ИЛ-76». Лишь узкий промежуток отделял место его отдыха от огромных грузовых контейнеров в центральной части самолета. Рядом с ним стоял тактический рюкзак «МультиКам», где находилась разобранная снайперская винтовка «Блазер R-93» немецкого производства, «Винчестер Магнум» калибра.300 и двадцать обойм с патронами. А также бинокль, две осколочных гранаты, две дымовых гранаты, небольшой запас сухого пайка, вода и пищевые соли от обезвоживания. Он взял с собой боевой медкомплект на случай тяжелых травм, но не захватил ничего от синяков и порезов. На поясе и в камуфляжных брюках он носил десятимиллиметровый пистолет «Глок», боевой нож, мультитул и фонарик.
Он был одет в длинную белую
Команда самолета оставила его в покое. Начальство из «Рособоронэкспорта» велело им доставить человека в Хартум, и это было все, что они знали.
Перед вылетом Джентри по-русски попросил командира не беспокоить его, за исключением экстренных случаев, поэтому когда один из пятерых членов команды подошел к нему и начал кричать, пытаясь перекрыть шум двигателей, он понял, что пора рассердиться или встревожиться. Человек позвал его в кабину, и Джентри последовал за ним по узкому проходу вдоль серых деревянных ящиков, подвешенных на роликах, которые были прикреплены к направляющим рельсам на потолке по всей длине фюзеляжа. В салоне не было иллюминаторов; только стеганая обивка и страховочные сетки, закреплявшие на бортах дополнительное снаряжение. Это напомнило американцу другой грузовой самолет, на котором он четыре месяца назад летел над северным Ираком. Тот полет мог плохо закончиться для Джентри, — его бедро до сих пор побаливало там, где пуля пробила мышцу, — но он гораздо хуже закончился для пятерых человек, которые находились вместе с ним в грузовом отсеке.
Кабина «ИЛ-76» была просторной: четверо человек размещались на верхнем уровне, а штурман сидел внизу и немного впереди, окруженный морем циферблатов, кнопок, индикаторов и компьютерных мониторов. Пилот, рыжий русский лет сорока с небольшим по имени Геннадий, который носил слишком большие для его лица летные очки и показался Джентри неестественно худым, поманил его вперед. Молодой, плотно сбитый бортинженер передал американцу радионаушники с микрофоном, чтобы ему было удобно общаться с пилотом.
— Что случилось? — спросил Корт по-русски.
— Суданский авиадиспетчер связался с нами. Появилась проблема.
— Расскажите.
— Нам изменили курс. Мы больше не направляемся в Хартум.
— А куда?
— В Эль-Фашир.
— Почему?
— Не знаю, но, наверное, сейчас там срочно необходимо оружие для суданской армии.
Корт взял ламинированную карту со стола бортинженера. Тот посмотрел на него, но не стал возражать.
— Где находится этот чертов Эль-Фашир? — проворчал Джентри, разворачивая карту.
— В Дарфуре, — мрачно ответил второй пилот, повернувшийся к нему. Он указал пальцем в перчатке на дальний конец карты, противоположный от того района, где планировалась операция Корта.
Корт оторвал взгляд от карты.
— Твою ж… — только и сказал он.
— Это для вас проблема, да?
— Моя работа не в Дарфуре.
— Я ничего не могу поделать, — сказал Геннадий. — Мне придется повернуть; мы не получили разрешения на посадку в Хартуме.
— Твою ж!.. — повторил Корт. Он положил наушники на консоль и вышел из кабины, прихватив карту с собой.
Через пять минут он разговаривал с Сидоренко по спутниковому телефону. Пока он ждал соединения, изучал карту.
— Это неприемлемо! Как я выберусь из аэропорта Эль-Фашира, преодолею сто миль по кишащей бандитами пустыне плюс еще триста миль по суданской территории? Теперь между мной и моей целью находится гребаный Нил!
— Да. Понимаю, это проблема. Мне нужно подумать.
— У меня нет времени на ваши размышления! Мне нужно, чтобы этот самолет вернулся на прежний курс!
— Но это невозможно. Мое влияние распространяется на Москву, а не на Хартум. Вам придется приземлиться там, куда вас направляют суданцы.
— Вы понимаете, что если не исправить положение, то нашей операции конец?
На самом деле Корт беспокоился насчет операции Зака «Ночной сапфир», а не о контракте с Сидом.
— Я сделаю все возможное, — пообещал Сид и повесил трубку, а Корт продолжал расхаживать в узком проходе между бортом самолета и ящиками с оружием.
Эта неприятная случайность принадлежала к разряду «дерьма, попавшего в вентилятор». Никто не был виноват в сложившейся ситуации, но Корт понимал, что теперь его положение сильно осложнилось.
К чести Сидоренко, он перезвонил гораздо быстрее, чем ожидал американец.
— Мистер Грэй, у нас есть решение. Вам придется вылететь вместе с самолетом после разгрузки в Эль-Фашире и вернуться на авиабазу в Белоруссию. В трехдневный срок запланирован другой рейс в Хартум. Там будут запчасти для вертолетов и другие вещи, которые едва ли направят в Эль-Фашир. Все будет в порядке.
— Три дня, начиная от сегодняшнего?
— Правильно.
— За один день до приезда Аббуда в Суакин? Мне не хватит времени попасть туда и все подготовить.
Корт полагал, что ему хватило бы времени, если бы он собирался осуществить план Сидоренко, а не операцию «Ночной сапфир». По оценке Джентри, у него оставалось недостаточно времени для разведки местности, чтобы повысить шансы на успех операции Зака. Но, разумеется, он не мог объяснить это человеку на другом конце линии спутниковой связи.
На этот раз Сид сорвался на крик:
— У меня нет лучшего выхода! Я не мог это предвидеть! Наше правительство не могло это предвидеть! Оставайтесь вместе с командой и возвращайтесь обратно. Через три дня мы попробуем снова.
Корт отключился и опять стал расхаживать по узкому проходу.
— Сукин сын, — пробормотал он.
Через несколько минут он позвонил Заку. Хайтауэр взял трубку после первого гудка. Он был явно удивлен звонком от Джентри.
— Ты вышел на связь почти за сутки до назначенного срока, Шестой.
— Тем не менее я опаздываю, — Корт вкратце описал, что произошло, и спросил: — Тебе что-нибудь известно об этом аэропорте? Могу ли я выбраться оттуда и направиться в Суакин?
— С таким же успехом ты мог бы оказаться на обратной стороне Луны. Вокруг Эль-Фашира повсюду военная зона. Красный Крест, частные неправительственные организации и миротворческие отряды Африканского Союза из UNAMID[82] — практически единственные иностранцы в этом регионе. Ты можешь купить поездку на восток у какого-нибудь местного храбреца, достаточно решительного, чтобы не побояться джанджавидского ополчения и суданских правительственных войск, патрулирующих пустоши, но я этого не рекомендую. Лучше придерживайся указаний Сида, возвращайся из Судана и вернись в регион через три дня. Нам лишь придется немного ускорить подготовку, когда ты окажешься на месте. Я сообщу Кармайклу, что случилось.
— Принято. Конец связи.
— Обожди немного, — сказал Зак. — Один полезный совет. Не знаю, сколько вам придется проторчать в Эль-Фашире, но оставайся на территории аэропорта. Если ты высунешь нос наружу и тебя прищучат, то увезут в Призрачный Дом.
— Звучит очаровательно, — сказал Корт, когда вой двигателей самолета изменил тон. Они начали разворачиваться на юг и немного опускаться.
— Что угодно, только не это. Так местные называют правительственные секретные тюрьмы по всей стране, но та, что в Эль-Фашире, имеет особенно дурную славу. Попадешь туда — уже не выйдешь, и тебе не дадут умереть медленно. Поганое местечко.
— Ясно. Тогда я воздержусь от местных туров по окрестностям. Конец связи.
Подавленное настроение Элен Уолш мгновенно улучшилось, когда она увидела, как луч предзакатного солнца отразился от металлической поверхности высоко в небе. Это был большой самолет, неторопливо закладывавший последний вираж в тысяче метров над бурой возвышенной равниной северного Дарфура. Самолет, совершающий посадку в Эль-Фашире, был потенциальной возможностью покинуть это убогое место.
Элен застряла здесь после прибытия транспортного самолета ООН с работниками гуманитарной службы. С ее документами вышла проблема; в путевом пропуске UNAMID отсутствовала необходимая печать, которая открыла бы ей доступ в лагерь ООН для временно перемещенных лиц в Зам-Заме. Из-за этой оплошности ей не разрешили покидать аэропорт до тех пор, пока не появится самолет, вылетающий из Эль-Фашира.
Уже три дня она ждала рейса, который сможет доставить ее в хартумский офис. Прилетел самолет ООН, но команда осталась на борту для дозаправки топливом из автоцистерны ООН. Самолеты китайской государственной нефтяной компании прилетали и улетали, но они возвращались в Пекин, а не в Хартум, и ясно давали понять, что она не может улететь с ними. Суданские военные самолеты тоже прилетали и улетали, но они не оказывали услуги такси для белой женщины.
Но этот новый самолет неожиданно появившийся из жаркого марева над пустыней и нацеливающийся на посадочную дорожку, мог стать ее билетом отсюда. Он не был военным, не имел маркировки ООН, а его форма была не похожа на китайские самолеты. Элен была знакома с воздушным транспортом и обычно могла за считаные секунды определить тип самолета, но эта машина садилась на фоне яркого предвечернего солнца, поэтому было невозможно увидеть отличительные признаки. Но ей было все равно. Кому бы ни принадлежал самолет и куда бы он ни собирался полететь дальше, она настроилась сделать все возможное, чтобы попасть на борт.
Элен не была тщеславной или подверженной модным веяниям, но еще до того, как самолет коснулся дальнего конца летной полосы, она поспешила в уборную. Она миновала двух дарфурских женщин, выходивших наружу и с ног до головы закутанных в живописные оранжевые балахоны. Они подталкивали перед собой трех маленьких детей. Тюрбаны женщин были высокими и широкими; как осознала Элен, они служили эффективной защитой от пыли, носившейся в воздухе. Когда она подошла к зеркалу и посмотрела на себя, то едва не отпрянула от ужаса. Ее рыжеватые волосы казались пепельными из-за серой пыли, плававшей вокруг; тонкие морщинки вокруг глаз на тридцатипятилетнем лице резко обозначились из-за пыли, соли и высохшего пота.
Она быстро вытащила из рюкзака белую футболку и намочила ее мутноватой водой из-под крана, потом вытерла лицо этим самодельным полотенцем. За последние семьдесят два часа она столько раз пользовалась этой футболкой таким образом, что ткань пошла грязными полосами. Отвернувшись от раковины, она наклонила голову к грязному полу уборной и несколько раз с силой провела пальцами по волосам, вытряхнув облачко пыли. Потом выпрямилась, отвела от глаз упавшие локоны и заменила головную повязку.
Еще один взгляд в зеркало не наполнил ее облегчением, но стало немного лучше. Она убрала влажную футболку в рюкзак, закинула его на плечо и вышла из уборной, собираясь вернуться в зону прилета.
Она услышала рев двигателей еще до того, как увидела самолет. Он вырулил на стояночное место по другую сторону пандуса от четырех самолетов ООН, примерно в четырехстах метрах от двери, откуда вышла Элен. С такого расстояния в пыльном воздухе она все еще не могла определить тип самолета, но заметила, что на фюзеляже нет логотипа авиакомпании или названия страны. Судя по форме и размерам, это был грузовой самолет. Когда она пошла в ту сторону, то сразу же попала в водоворот лихорадочного движения. Несколько таможенников и сотрудников аэропорта прошли перед ней, потом проехал пикап с дюжиной солдат, свесивших ноги с кузова, и две старых грузовых платформы. Она подумала, не стоит ли подождать, пока не уймется суматоха вокруг прибывшего борта, но решила идти дальше. Она не знала, как долго этот рейс будет оставаться на земле. Вряд ли долго; все остальные, кто приземлялся здесь, старались побыстрее улететь из Эль-Фашира, если у них было достаточно топлива. А если этот самолет прибыл на дозаправку, то все закончится через считаные минуты.
Элен не собиралась упустить свой шанс.
Пока Элен шла к самолету, стоявшему в дальнем конце пандуса, он был частично закрыт маревом пустынного миража, поднимавшегося от раскаленного, потрескавшегося асфальта. Уже немного стемнело, но еще не стало прохладнее. Воздух над массивным фюзеляжем самолета дрожал и переливался от выбросов двигателей, работавших на холостых оборотах.
Через полминуты пилот выключил двигатели. Вой четырех мощных турбин сменился голосами солдат в отдалении и неустанным жужжанием насекомых в пустынном кустарнике, росшем по обе стороны от рулежной дорожки.
Кортеж встречающих, состоявший из солдат и сотрудников аэропорта, отделял ее от самолета, и она не раз останавливалась, взвешивая доводы за и против. Стоит ли подождать, пока они сделают свои дела и разойдутся, или проталкиваться через галдящую толпу чернокожих в военных мундирах, деловых костюмах и белых тобах, чтобы прямо обратиться к членам летной команды? Оба варианта не выглядели многообещающе, но она быстро пришла к выводу, что движение будет предпочтительнее ожидания неподалеку от самолета, который вполне мог улететь без нее.
А потом она резко остановилась на потрескавшемся гудроне.
Не сводя глаз с самолета, она сняла рюкзак с плеча, положила перед собой и быстро раскрыла застежку. В спешке она уронила на землю две пропотевших блузки, пока не вытащила небольшую черную книжку с переплетом на трех металлических кольцах. Она опустилась коленями на рюкзак, чтобы не обжечься, и быстро полистала книжку. После трех быстрых взглядов на самолет ей удалось найти нужную страницу.
Да. Она издала тихий возглас, почти потонувший в стрекоте сверчков и саранчи вокруг нее.
— Бог ты мой!
Это был «ИЛ-76», и, судя по просадке его десятиколесного шасси, он был заполнен грузами. «ИЛ-76» был чрезвычайно распространенным русским транспортным самолетом, обслуживавшим гуманитарные организации, транспортные компании и военных в половине земного шара. Но если глаза Элен не обманывали ее, это был «ИЛ-76МФ», усовершенствованный вариант с более длинным фюзеляжем.
Она медленно оторвала взгляд от самолета и собрала в рюкзак свои вещи. Еще медленнее повернулась и пошла обратно, к терминалу аэропорта.
Ее волнение росло, пока она с небрежным видом прогуливалась по жаре, возвращаясь по собственным следам. Волнение сдерживалось пониманием, что она не может провести телефонный звонок из аэропорта, поскольку там не было общественных телефонов, и ей сказали, что административная линия не работает последние три дня. Она не сомневалась, что администраторы лгут, но это ничего не меняло. Она не могла позвонить в свой офис.
Еще никогда в своей профессиональной карьере, а возможно, и во всей жизни, Элен Уолш, — следователь по особым поручениям Международного уголовного суда в Гааге, — не ощущала такой решимости.
И такого одиночества.
Корт переоделся в летный комбинезон, чтобы не выделяться на фоне остальных членов команды, и спустился вместе с ними по заднему пандусу самолета. Жара и запах сухой земли сразу же ударили ему в лицо, и он прищурился в резком предвечернем свете, оглядываясь по сторонам и оценивая обстановку. Слева он увидел занесенный песком старый самолет ООН с отломанной хвостовой частью и признаками пожара на борту в виде закопченных иллюминаторов и частично расплавленных двигателей. Справа в жарком мареве, испускаемом двигателями его собственного самолета, стоял ряд вертолетов ООН; лопасти их пропеллеров низко опустились, как будто были готовы растаять. За ними виднелось еще несколько самолетов, припаркованных вплотную друг к другу. Судя по виду, это была легкомоторная авиация ООН. Крошечный новый терминал находился в нескольких сотнях ярдов впереди. Справа от него начиналась ограда, отделявшая аэродром от дороги, рядом с которой валялось еще несколько искореженных и ржавых остатков воздушного транспорта.
Насекомые были повсюду: жуки, комары и саранча, которую он не видел, но слышал стрекот из кустов вдоль пыльной рулежной дорожки.
Потом он заметил ее в небольшом отдалении; трудно было не заметить белую одинокую женщину на ярко освещенном асфальте возле аэропорта в западном Судане. С пятидесяти ярдов он видел, как она смотрит на его самолет, потом опускается на рюкзак, достает книжку и листает ее. Она остановилась на какой-то странице и медленно выпрямилась, упершись руками в бедра. Потом начала медленно, но верно отступать к терминалу. У Джентри возникло сильное подозрение, что она отлично знала о том, что этот самолет не должен был появиться здесь.
Да, эта белая женщина определенно будет проблемой для них.
Корт держался на заднем плане и слушал, как у подножия погрузочной рампы Геннадий разговаривает по-английски с суданскими военными чиновниками. Грузовики, предназначенные для разгрузки оружия, отставали от графика; пройдет еще час, прежде чем они достигнут аэропорта. Топливо для «ИЛ-76» имелось в наличии, и заправка могла начаться незамедлительно, пока сотрудник аэропорта проводит летчиков в уборную и ресторан. Они остановились в дальнем конце рулежной дорожки. Это было сделано, чтобы отвадить немногочисленных гражданских лиц и иностранных сотрудников гуманитарных организаций, бродивших вокруг терминала, от нежелательного приближения к транспортному самолету без опознавательных знаков, где они могли увидеть что-то, не предназначенное для их глаз. Между тем Геннадия и его спутников пригласили воспользоваться услугами терминала, пока они будут ожидать разгрузки и заправки самолета.
После ухода суданцев Корт предложил Геннадию оставить людей на борту. С точки зрения безопасности он не видел никакой пользы в том, что русские будут бродить среди гражданских лиц. Но самолетом командовал первый пилот, а не безбилетник, и Геннадий сказал своим людям, что у них есть три часа до вылета, а вернуться нужно будет за час, поэтому до тех пор они могут делать все что угодно.
Через двадцать минут Корт и члены команды «ИЛ-76» покинули гнетущую жару и поднялись по лестнице от бокового входа в зал ожидания аэропорта. Корт едва сам не остался в самолете, но решил, что нужно будет присматривать за русскими, чтобы они не выкинули какой-нибудь номер. Он не взял с собой никакого снаряжения. Его пистолет остался в рюкзаке на борту самолета. Он не имел представления о здешних мерах безопасности и не хотел сталкиваться с риском обыска какими-нибудь ретивыми местными охранниками. Лишь бумажник, набитый евро, рублями и суданскими фунтами, оттягивал карман его летного комбинезона оливкового цвета. Лестница вывела их в практически пустой зал ожидания, меньше типичного американского супермаркета. Вокруг бродили редкие местные жители, а суданские солдаты сидели на полу или расхаживали с штурмовыми винтовками, повешенными на плечо стволом вниз. Сначала члены команды вместе со скрытым среди них иностранцем воспользовались уборными и сполоснулись, а потом нашли крошечный ресторан. Официант, назвавшийся египтянином (как будто русским было дело до этого), энергично приветствовал их и раздал меню. Никто из русских не говорил по-арабски. С другой стороны, Корт провел более чем достаточно времени в арабских странах, чтобы сделать заказ, но он придержал язык. Он не собирался отличаться от остальных, выступив в роли переводчика.
Геннадий распоряжался за столом. Судя по всему, он много раз бывал здесь; как осознал Джентри, в этом не было ничего удивительного. Откровенное пренебрежение африканского деспота к международным санкциям было в порядке вещей, как и готовность русских получить выгоду от этого… как и возмущение ООН каждый раз, когда там становилось известно об этом.
Пока они ждали еду, Корт продолжал незаметно осматриваться по сторонам. Глаза еще не вполне приспособились к мягкому освещению после яркого солнца снаружи. Он оглянулся через плечо и внутренне скривился.
Проклятье. Вот и белая женщина.
Совсем некстати.
— Прошу прощения, джентльмены. Кто-нибудь из вас говорит по-английски?
Элен широко улыбнулась, обратившись к пилоту, сидевшему во главе стола. Судя по осанке и выражению лица, она поняла, что он был здесь главным; он сидел с прямой спиной за столом среди мужчин в пропотевших летных комбинезонах.
В летной команде было пять человек; все они носили одинаковую зеленую униформу без именных табличек, эмблем, нашивок или знаков различия. Судя по стрижке и физическому состоянию, никто из них не был похож на военного, но Элен привыкла не делать поспешных выводов. Это могли быть военные пилоты, работавшие на Рособоронэкспорт, или бывшие русские военные. Без разницы.
— Да. Я немного говорю, — рыжий пилот улыбнулся ей и смерил ее медленным оценивающим взглядом. Элен понимала, что он делает это для развлечения коллег и что сейчас она представляет собой не особенно аппетитное зрелище. Она немедленно заклеймила этого мужчину как свинью, но напомнила себе, что может воспользоваться этим обстоятельством. Некоторые из других мужчин тоже придвинулись ближе к ней.
— Отлично, — сказала она с дружелюбной улыбкой, призванной успокоить их сомнения, хотя они и так не выглядели настороженными. — Элен Уолш, сотрудница ООН, — она произнесла эту ложь без малейшей запинки. — Очень рада видеть вас, ребята. Я уже три дня как застряла в Эль-Фашире. Дожидаюсь транспорта, чтобы выбраться отсюда в Хартум или в Порт-Судан… сейчас я уже почти готова улететь куда угодно, лишь бы подальше от этого аэропорта. Буду рада заплатить вам за помощь и уверена, что мое ведомство найдет общий язык с вашими работодателями.
Похотливый пилот явно не понял всего, что она сказала. Он несколько раз дернул головой. Элен знала, что говорит слишком быстро; ритм ее слов как будто следовал за учащенным сердцебиением.
— Вероятно, мы сможем договориться. Пожалуйста, присоединяйтесь к нашему ужину, а потом мы все обсудим.
— С удовольствием, — Элен села и улыбнулась, но она чувствовала, что этот тип не собирается пускать ее на борт. Он собирался держать ее поближе по личным причинам.
Теперь она понимала, что едва ли может надеяться улететь на этом загадочном самолете, но она приструнит этого козла и постарается вытянуть из него информацию или даже сумеет поближе увидеть самолет вместе с его грузом.
Это была игра для двоих. Она придвинулась ближе к нему.
— Что вы делаете?
— Что ты имеешь в виду, — по-русски ответил Геннадий. — Я предложил этой милой женщине поужинать с нами.
— Нельзя пускать ее на борт самолета, — ровным голосом сказал Корт, напрягая свои познания русского языка.
Геннадий посмотрел на него и ответил:
— Не говори мне, кого я могу или не могу пустить на самолет. Не знаю, кто ты такой, но я командир экипажа. Я отвечаю за этот рейс.
Корт отвернулся и посмотрел на солдат, бродивших по залу ожидания. Происходившее все больше напоминало очень нехорошую заварушку.
Женщина из Канады представилась как Элен. Она улыбалась и пожимала руки. Корт не посмотрел ей в глаза, но вяло пожал руку и назвался Виктором.
— Так откуда вы, ребята?
— Мы русские, — ответил Геннадий.
— Русские? Ого, это здорово.
Корт стал внимательно изучать лицо женщины, как начинающий живописец изучает масляные мазки на музейной картине.
— Что привело вас в Дарфур?
— Какова ваша работа в ООН? — осторожно спросил русский пилот, отвечая вопросом на вопрос. Не очень-то умная игра.
Женщина улыбнулась и попросила его повторить, хотя Корт видел, что она отлично поняла его. Джентри был натренирован на реакции лимбической системы мозга, контролирующей подсознательные действия. Он знал, как различать движения, выражения лица и позы, указывавшие на обман. Женщина быстро покосилась вправо, когда услышала вопрос; для Корта это было сигналом, что она собирается солгать. Небольшая задержка перед просьбой повторить вопрос была очередным указанием на подготовку лживого или уклончивого ответа.
— Я административная сотрудница, отвечающая за доставку гуманитарной помощи, — наконец ответила она. — Логистика и все такое. Ничего интересного.
Она потянулась и почесала левую руку пальцами правой руки.
— Ясно. А мы доставляем в Дарфур нефтяное оборудование, — сказал пилот, когда египетский официант начал расставлять чашки горячего чая.
Корт не был удовлетворен ответом Геннадия; лучше бы тот сказал, что это не ее дело. Но по крайней мере он не сказал, что привез в Дарфур тонны крупнокалиберного оружия и боеприпасов.
Женщина выглядела озадаченно, и встроенный датчик беспокойства у Джентри перескочил на следующий уровень.
— Понятно, — сказала она, но язык ее тела свидетельствовал о недоумении. Почти неуловимая игра выражений на ее лице указывала на волнение, а не на озадаченность. — Я думала, что китайцы пользуются собственным оборудованием.
— Китайцы? Почему вы говорите о китайцах? Мы, русские, — настоящие специалисты по добыче нефти. Особенно в Сибири, — добавил Геннадий с улыбкой, которую он сам, по-видимому, считал сексуальной.
Исследования Корта о Судане и местной нефтяной промышленности за последние две недели обеспечили его знаниями, которыми, очевидно, обладала эта Элен Уолш. Китайцы контролировали все нефтяные месторождения в регионе Дарфура. Было понятно, что Геннадий не знает об этом.
— О! — она изобразила удивление, но Корт распознал ее осведомленность о том, что русский пилот солгал насчет груза. Она не стала продолжать и высыпала серый сахар из пакетика в свой чай, размешав его пластиковой ложкой.
Ему показалось или ее рука задрожала?
— Зачем вы прилетели в Эль-Фашир? — спросил Геннадий.
Она помедлила и вновь потянулась рукой к другой руке, одновременно прикрывая и успокаивая себя. Серый Человек, как специалист по телесным реакциям, ясно считывал в ее движениях признаки тревоги и обмана.
— Я приехала для инспекции лагеря для перемещенных лиц в Зам-Заме. К несчастью, мои сотрудники не выправили все необходимые документы и разрешения, поэтому меня не выпустили из аэропорта. Мне на самом деле очень нужно выбраться отсюда.
Она снова посмотрела на пилота. Тот приподнял брови, но ничего не сказал и не предложил ей место у себя на борту.
— Вы уже бывали в Дарфуре?
— Да, — с важным видом ответил Геннадий. — Много раз.
Женщина кивнула, не переставая улыбаться.
— Здесь ужасно. Четыреста пятьдесят тысяч убитых за последние восемь лет. Миллионы людей в лагерях для беженцев, здесь и по ту сторону границы с Чадом.
— Да, — сказал Геннадий. — Война — это очень плохо.
Корту захотелось перегнуться через стол и отвесить ему хорошую оплеуху, чтобы стереть неискренность с его лица.
— У вас потрясающий самолет, — сказала Элен после небольшой паузы. — Это «Ильюшин», да? Даже в ООН есть такие, — она осеклась и быстро добавила: — По работе мне приходится следить за перевозкой множества грузов, но никогда не доводилось летать на грузовом самолете.
— Да, это «ИЛ-76».
— У меня есть пилотская байка для вас, — сказала Элен с натянутой улыбкой. — Знаете ли вы, что Амелия Эрхарт приземлилась в Эль-Фашире, когда пыталась совершить кругосветный перелет?
Геннадий наклонил голову.
— Кто?
— Амелия Эрхарт, женщина-пилот.
Геннадий молча пялился на нее.
— Конечно же, вы слышали…
— Я никогда не слышал об этой женщине, но не удивлен ее исчезновением. Женщины не могут быть хорошими пилотами, — сказал он таким тоном, словно это было элементарным фактом аэронавтики. Замечание сопровождалось презрительным взмахом руки и чмокающим звуком выпитого чая. Корт успел заметить, как женщина на мгновение сбросила маску восхищения русским пилотом и выказала истинное чувство отвращения.
Но в следующий момент маска вернулась на место.
— Что же, я слышала великолепные отзывы о русских самолетах. И об Ильюшине. Наши самолеты ООН выполняют свою работу, но она довольно скучная. Как вы думаете, могу я посмотреть поближе на ваш замечательный самолет? Не беспокойтесь, я не попытаюсь улететь на нем. Я же тогда пропаду без вести.
Ее дружелюбная улыбка была абсолютно притворной.
Геннадий долго улыбался ей в ответ, но не отвечал. Он слегка пожал плечами, как бы давая понять, что все возможно.
Другие русские задавали ей вопросы на ломаном английском. Замужем ли она, — нет. Откуда она родом, — из Ванкувера. Сколько времени она провела в Судане, — один месяц. Корт не видел обмана в ее ответах. Но он замечал, как она поглядывает на него, вероятно замечая его внимание к ней. Он снова отвернулся.
Элен попробовала многозначительно улыбнуться ему, но он уже отвернулся. В отличие от остальных, он не глазел на нее. Не считая короткой перепалки с Геннадием, он не принимал участия в разговоре, но ей было ясно, что он все слышит. Либо он отлично понимал ее слова, либо делал вид, что это так.
Но более важным, чем тихий мужчина на другом конце стола, был большой самолет в дальнем конце рулежной дорожки. Она
— Скажите, вы сами разгружаете самолет или это делают сотрудники нефтяной компании?
— Суданцы все сделают, — ответил Геннадий и сразу же добавил: — Разгрузка продолжится еще не менее часа. Мои люди вернутся и помогут им, но я могу остаться здесь и еще немного побеседовать с вами за чаем.
Пока они улыбались друг другу, молчаливый мужчина в дальнем конце стола обратился к пилоту. Они говорили по-русски, и Элен не понимала ни слова.
— Я ей не доверяю, — сказал Корт по-русски, не беспокоясь о том, что женщина может услышать недоверие в его тоне. — Она задает слишком много вопросов.
Геннадий оторвал взгляд от женщины и повернулся к Джентри.
— Мне не нужно доверять ей, — ответил он на том же языке. — Я собираюсь трахнуть ее. Когда она помоется и накрасится, то будет выглядеть прилично.
Корт вздохнул.
— Мы улетаем через два часа.
— Я не собираюсь делать это немедленно, хотя и сейчас хватает времени. Я имею в виду мою следующую поездку в Хартум. Сейчас я сервирую стол. Когда я в следующий раз буду в Хартуме, то хорошо покушаю.
Элен следила за их разговором, но явно ничего не понимала.
Корт снова вздохнул и подумал, не стоит ли упомянуть о Сидоренко. Скорее всего, это напугало бы Геннадия и отвадило его от похотливых мыслей. Но он этого не сделал.
— Давайте поедим и вернемся на самолет, — сказал он.
— Хорошая мысль. Вы с ребятами уйдете, а я еще немного посижу с мисс Канадой, — Геннадий добродушно рассмеялся, и остальные присоединились к нему.
Корт сердито отвернулся, сдерживая свой гнев.
— Почему у меня такое чувство, что вы говорите обо мне? — с улыбкой поинтересовалась Элен Уолш.
Корт молча встал и пошел к самолету. Он решил не дожидаться еды и обойтись сухим пайком из своего рюкзака.
Джентри еще раз зашел в уборную и медленно сполоснул лицо, чтобы успокоиться. Он решил выпить две таблетки гидрокодона[83], когда доберется до рюкзака; это поможет ему расслабиться во время обратного перелета в Белоруссию и ничему не повредит. У него останется еще три дня для восстановления оперативной готовности.
Но сначала ему нужно было присмотреть за этой женщиной из Канады. Лично он был совсем не против, чтобы кто-то обратил внимание на деятельность русских в Дарфуре — позвонил в газету, обратился в международную организацию, раскрыл правду о нарушении санкций. Но только не сейчас. Корту была необходима эта закулисная договоренность, хотя бы до завершения операции. Ситуация, когда западная женщина могла сунуть гаечный ключ в шестеренки «Рособоронэкспорта» и тем самым нарушить его планы проникновения в Судан, была абсолютно неприемлемой.
Он завернул кран и вытер руки о штанины своего комбинезона, когда в уборную вошел штурман. Он кивнул американцу и сказал:
— Геннадий предложил этой бабе показать ей самолет, — Корт видел, что штурман не в восторге от этой идеи, но русский лишь добродушно пожал плечами. — Мы с Владимиром поспорили на этот счет. Я думаю, что Геннадий оттрахает ее в кабине, а Владимир считает, что она отвесит ему оплеуху и сбежит. Хочешь поучаствовать, приятель?
В отличие от штурмана, Джентри не собирался принимать как должное такое грубое нарушение правил безопасности. Он молча прошел мимо, собираясь вернуться в зал ожидания. Там он увидел, как женщина вместе с Геннадием идет к лестнице, ведущей к боковому выходу: она с рюкзаком на плече, он с тарелкой еды в руке.
— Ради бога, — пробормотал Корт. Ему хотелось ухватить Геннадия за рыжие вихры, прижать в углу и сказать, что он собирается позвонить боссу петербургской мафии, который организовал этот полет. Один звонок от Корта, и Сид распорядится через полчаса запереть семью Геннадия в каком-нибудь подвале. Если Джентри упомянет имя Сидоренко, Геннадий мгновенно станет послушным.
Потом Корт увидел сотрудников службы безопасности аэропорта, со скучающим видом стоявших за высокой стойкой.
Да, это был лучший вариант. Он мог произвести впечатление на суданцев, если сообщить им, что эта проныра из ООН собирается увидеть секретный груз российского оружия.
Корт сохранит свое оперативное прикрытие, женщина из ООН не узнает ничего, что могло бы помешать этому или следующему рейсу, а русская команда не узнает ничего ненужного о Джентри и его работодателе.
— Английский? — обратился Корт к скучающему молодому полисмену и к его соседу. Те покачали головами.
—
— Ладно, — сказал Корт и неохотно переключился на арабский: —
—
— Мне нужно поговорить с вашим начальством, — продолжал Корт по-арабски.
— В чем проблема?
— Я с русского самолета. Там есть небольшая проблема с безопасностью.
Полисмен кивнул и тихо заговорил в переносную рацию. Корт не понимал быструю речь на суданском диалекте фарси. Потом полицейский взглянул на него.
— Подождите минутку.
Меньше чем через минуту появились двое тонкокостных бородатых мужчин в черных костюмах с галстуками.
Оба человека из НСБ[84] говорили по-английски, и Корт отвел старшего сотрудника в сторону. Тот был низкорослым и жилистым; он носил толстые очки в слишком широкой для его овального лица оправе. На вид в нем не было ничего зловещего или угрожающего, но он и его подчиненный явно командовали здесь. Охранники и сотрудники аэропорта, чиновники суданского правительства и даже военные старались держаться подальше от людей из Национальной службы безопасности.
— Женщина, белая женщина, — сказал Корт — Кто она такая?
Человек пожал плечами и пренебрежительно махнул рукой.
— Она из Канады. Мы запретили ей покидать территорию аэропорта, но не стали арестовывать ее. Она всего лишь гуманитарная сотрудница из UNAMID; ее документы в порядке, но она забыла поставить печать, которая разрешает приезд в лагерь Зам-Зам.
— Думаю, она может причинить неприятности.
— Она не имеет значения, — просто очередная
— Кавага?
— Это значит «белая». Прошу прощения.
— Она задает вопросы о нашем самолете и о грузе.
Это привлекло внимание сотрудника НСБ. До него дошло, что если самолет «Рособоронэкспорта» официально не должен был находится в Дарфуре, то представитель Запада может заинтересоваться этим обстоятельством. Корту было не по душе сдавать эту женщину оперативникам из НСБ. Сначала он надеялся пробудить интерес у охраны аэропорта, но теперь ничего не поделаешь. Если они будут действовать на основании его информации, то ее как минимум задержат на несколько часов. Кто знает, подумал Корт, ее даже могут выдворить из страны, если они будут достаточно обеспокоены ее интересом к русским.
Тем не менее он должен был продолжать операцию: его миссия имела первостепенное значение, даже если позволит этим отморозкам из НСБ отмахнуться от этой назойливой мушки на его пути.
Сотрудник НСБ посмотрел из грязного окна на летную полосу. День быстро угасал, а «ИЛ-76», стоявший в нескольких сотнях метров слева, нельзя было увидеть отсюда.
— Нам было поручено задерживать все рейсы неправительственных организаций, пока вы находитесь здесь. Но никто не говорил о людях, которые уже находятся здесь.
Он явно беспокоился за свою шкуру. Это было на руку Джентри; мотивированные люди постараются выполнить работу.
— Предлагаю задержать ее до нашего отлета, — сказал он. — Эта женщина не видела груз и пока еще ничего не знает. Она не имеет представления, что мы из «Рособоронэкспорта».
Корт не стал упоминать о том, что она с самого начала пыталась подойти к «ИЛ-76» и едва ли не умоляла пустить ее на борт; это могло навлечь на нее серьезные неприятности. Небольшая озабоченность со стороны спецслужб — вот и все, что ему было нужно для разрядки ситуации и решения вопроса. Он склонялся к мысли, что теперь все будет нормально.
Сотрудник НСБ признательно кивнул.
— Хорошо, хорошо. Мы побеседуем с ней.
Через десять минут двое сотрудников НСБ увели крайне озабоченную, но покорную Элен Уолш в небольшой служебный кабинет, расположенный в стороне от зала ожидания. Корт Джентри и русский пилот последовали за ними. Корту хотелось просто остаться с командой и поскорее улететь ко всем чертям, но Геннадий настаивал на том, что должен присутствовать на допросе, а Джентри не мог допустить, чтобы тот торчал там один. Геннадий разозлился на суданцев, сорвавших его попытку соблазнения привлекательной женщины. Очевидно, он думал, что если поможет ей на допросе и разберется с этими неприятными типами из третьего мира, то без труда заманит ее в постель во время своего следующего рейса в Хартум.
Но Корт понимал, что русский еще больше разозлился
Старший сотрудник НСБ — тот, что с толстыми очками, — потратил минуту-другую на обыск рюкзака Уолш. Корт думал, что он делает это для проформы, но когда тот достал черную записную книжку на пружинах, которую Джентри уже видел раньше, когда она остановилась на подходе к самолету, ему стало не по себе. Он надеялся, что там не окажется ничего особенно подозрительного. Сотрудник перелистал страницы и остановился на рукописном рисунке с описанием самолета «ИЛ-76». Он посмотрел на женщину.
— Почему вы задаете вопросы об этом грузовом рейсе? Какой у вас интерес к этому самолету?
— Мне нравятся самолеты. Разве это преступление в вашей стране?
Сотрудник долго смотрел на нее. В стране, где немногим женщинам разрешается хотя бы работать за пределами дома, дерзкая белая женщина была слишком необычной, и он не знал, что с ней нужно делать.
Элен обнаружила, что больше не боится. Она многого добилась за последний час, и хотя ей не удалось получить фотографические доказательства, что русские нарушают санкции, действия НСБ служили дополнительным доказательством, что она находится на верном пути.
До сих пор она хорошо справлялась, и знала об этом. Действуя под прикрытием сотрудницы ООН, она очаровала пилота и убедила его пригласить ее на борт. Они поднялись на двадцать пять ярдов по заднему пандусу самолета, когда появился джип с солдатами, и ее забрали. Русский настоял, что отправится вместе с ней; ему хотелось изобразить рыцаря в сияющих доспехах, хотя разумеется, ему гораздо больше хотелось залезть ей в трусики.
Когда они вернулись в аэропорт, она увидела двух сотрудников НСБ, которые допрашивали ее три дня назад, вместе с подозрительным русским типом по имени Виктор. Он явно настучал на нее в службу безопасности, чтобы она никуда не улетела.
Ублюдок. Она знала, что он пытается скрыть, и ему не удастся остаться безнаказанным.
— Послушайте, она занимается перевозкой товаров ООН, — вмешался Геннадий. — В воздушном флоте Объединенных Наций есть самолеты «ИЛ-76». Она должна знать, какие они большие, как далеко летают и сколько груза могут унести. Когда она попросила меня показать ей самолет, то не сделала ничего плохого.
Он потянулся через стол и взял листок бумаги из записной книжки, чтобы подтвердить свою правоту.
Сотрудник НСБ немного подумал над его словами и сказал:
— Возможно, вы правы. — Он повернулся к Уолш: — Так на кого вы работаете в Хартуме?
Элен вздохнула и закатила глаза. Почесала правой рукой предплечье левой руки.
— Я уже десять раз повторяла. Я работаю в UNAMID, в отделе транспорта и логистики. Я прилетела сюда, чтобы расспросить наших сотрудников в лагере Зам-Зам об их надобностях, и…
— Как зовут вашего директора? — спросил сотрудник тайной полиции. Он взял буклет, который принес с собой.
— Чарльз Стивенс, — Уолш натянуто улыбнулась. — Он тоже из Канады.
Мужчина несколько секунд смотрел в раскрытый буклет, потом угрюмо кивнул и отложил книжку.
Корт только начал успокаиваться, когда посмотрел на Геннадия, стоявшего по другую сторону от женщины. Пилот напряженно вглядывался в листок бумаги с рисунком и информацией об «ИЛ-76». Его лицо было хмурым и озадаченным, что не предвещало ничего хорошего.
— Элен, — тихо сказал Геннадий. — здесь нарисована МФ-модификация «ИЛ-76».
Она пожала плечами, — слишком быстро и небрежно, по мнению Корта. Ее реакция выглядела деланной.
— Правда?
— Да. ООН не фрахтует самолеты «ИЛ-76МФ», — русский смотрел на нее, но она продолжала смотреть на сотрудников НСБ.
— Нет?
— Нет… им это ни к чему.
Русский пилот взял ее за плечи и развернул лицом к себе. Он вычислил ее, и она поняла, что не может разыгрывать перед ним дурочку, как перед НСБ.
Настало время для контрудара.
Когда она была девочкой, то превратила отцовскую поговорку в свою мантру. «Играй по-крупному или иди домой». Всю жизнь она преодолевала пределы своих возможностей, не соглашалась быть второй и не шла на полумеры. А теперь она обнаружила доказательство нелегальных поставок оружия из России в Судан, — именно то, о чем она давно подозревала и хотела предотвратить, когда переехала в Голландию и вошла в штат Международного уголовного суда в Гааге.
Прошло время быть застенчивой и податливой, время убегать и прятаться. Она воспользуется весом своего положения, властью своей организации, силой международного сообщества, вырвется из рук этих бандитов и вернется в свой офис, где сможет поведать о своей находке. В Хартуме она смотрела сверху вниз на правительственных чиновников, которые находились на несколько ступеней выше по служебной лестнице, чем эти мелкие клоуны в черных костюмах, и она не собиралась подвергаться унижениям и угрозам с их стороны. А русский пилот был высокомерным ублюдком, которому следовало понять, что женщины не обязаны склоняться перед его прихотями.
Сыграть по-крупному или отправиться домой?
Элен не собиралась отправляться восвояси с этим темным секретом, о котором многие подозревали и который должен был быть открыт всему миру.
Он собиралась сыграть по-крупному.
— Ну хорошо, джентльмены. Меня зовут Элен Уолш, и я не являюсь сотрудницей UNAMID. На самом деле я являюсь инспектором Международного уголовного суда, здесь, в Судане, я расследую нарушения санкций, касающихся поставок оружия из-за границы.
Сотрудники НСБ выпучили глаза, а Геннадий отвернулся от женщины и посмотрел на Джентри с таким выражением, будто его ударили абордажным топором по голове.
— Нам уже давно было известно об этом рейсе, — продолжала Уолш. — Меня прислали сюда для личного наблюдения. Могу заверить, что мои руководители, — как в Хартуме, так и в Нидерландах, — прекрасно знают, что я нахожусь здесь. Если мне немедленно не разрешат поговорить с моими сотрудниками, то наступят…
— Ты лжешь! — закричал Геннадий ей в лицо. — Мы не должны были приземлиться в Эль-Фашире; нас отклонили от курса в последний момент. Никто не посылал тебя сюда шпионить за нами!
Сотрудники НСБ оправились от изумления и наперегонки устремились к Элен Уолш.
— Падла! — Геннадий начал что-то кричать остальным членам своей команды, которые собрались неподалеку в здании аэропорта. Корт ничего не мог поделать. Двое людей из НСБ мгновенно развернули Элен Уолш, нагнули ее и заковали в наручники. Они явно имели двухскоростной режим, и она только что переключила их на вторую скорость. Без сомнения, они беспокоились о своей карьере и даже о собственной жизни. Они позволили этой женщине свободно разгуливать по аэропорту, пока самолет «Рособоронэкспорта» стоял в ожидании разгрузки.
— Гребаная канадская шлюха! — заорал Геннадий. Русский отвесил ей мощную оплеуху. Корт было двинулся вперед, чтобы сломать ему челюсть и оттеснить сотрудников НСБ, но остановился. Он действовал под двойным прикрытием, и ни одно из его
Поэтому он стоял и смотрел, как люди из НСБ надели на нее наручники и как она лягнула Геннадия, пока он стоял перед ней и вопил по-русски. Вскоре появились четверо вооруженных солдат суданской армии, без сомнения привлеченных криками и звуками борьбы в служебном помещении. Русские попятились к выходу, но некоторые пытались заглянуть внутрь, любопытные и возбужденные.
Старший сотрудник НСБ жестко взял Элен за подбородок и повернул к себе.
— Есть место, куда мы отправляем незваных гостей. Обещаю, что через несколько минут после прибытия в Призрачный Дом вы пожалеете о шпионаже против Судана.
— Шпионаж? Я не шпионка! Как член международной организации, я имею все права…
— Больше ни слова! — воскликнул Корт, даже не пытаясь скрыть свой американский выговор и оставаться под прикрытием. Эта идиотка с каждой секундой усугубляла свое положение. — Просто заткнитесь и делайте, что вам сказано. Вы ничего не знаете. Выберитесь отсюда и сделайте все, что сочтете необходимым, но не показывайте никому, что вы знаете…
— Вы говорите по-английски? — она уставилась на Корта; на смену ее гневу пришла растерянность.
Корт попытался урезонить женщину короткими фразами, непонятными для остальных. Он переключился на французский в надежде, что она поймет то, что останется недоступным для суданцев.
— Вы не оттуда! Не говорите, что вы из Гааги, иначе они убьют вас! Скажите им, что вы солгали. Скажите, что вы никто и ничто. ООН, не более того.
Один из сотрудников НСБ удивленно взглянул на него, но он был слишком занят, стараясь усадить на место сильную женщину.
Элен заплакала и закричала одновременно.
— Я не говорю по-французски, урод! Ты знаешь английский или нет? Помогите!
После того как Элен усадили на стул и сковали руки за спиной, несколько солдат вышли наружу вместе с одним из сотрудников НСБ, который звонил по телефону. Все русские вернулись в зал ожидания, понимая, что представление закончилось.
Корт остался в комнате вместе с женщиной, расхаживая взад-вперед. Он остановился перед ней и наклонился поближе. Ее рассеченная губа кровоточила от удара Геннадия, а коричневая блузка была порвана на плече от немилосердного солдатского обращения.
Он тихо и поспешно обратился к ней, чтобы его не услышали.
— Слушайте внимательно. Не противьтесь им, но будьте твердой. Потребуйте разговор с сотрудником UNAMID. Больше ничего не говорите. Вы
Он отвернулся и медленно направился к двери.
— Кто вы? — окликнула она.
Он замедлил шаг, но не остановился.
— Никто.
Джентри и остальные члены команды шли по темному асфальту к самолету, огромный корпус которого маячил невдалеке.
Корт был одновременно взвинчен и встревожен; он чувствовал себя негодяем из-за того, что случилось с канадкой. Он шел вперед, опустив голову и сгорбив плечи. Он пытался внушить себе, что она сама обрекла себя на гибель необдуманными словами, что это была
Мисс Элен Уолш была мертва.
— Это ты виноват, Джентри, — тихо сказал он, ковыляя в ночи вслед за остальными.
Они находились в двухстах ярдах от самолета, когда Джентри начал отставать. Рядом оставался только Геннадий. Он расправил плечи и поднял голову.
— Геннадий. Не оставляйте меня.
Пилот повернул голову, но продолжал идти.
— Что? Где?
— Подождите меня. Я должен…
— Мы вылетаем сейчас. Пятнадцать минут на разогрев, и мы в воздухе. Не знаю, о чем ты толкуешь, но я не собираюсь никого ждать. Пошли.
Корт стоял в темноте; насекомые тренькали и жужжали, цокали и кликали в кустах вокруг него. Он оглянулся через плечо на темный терминал. К служебному выходу подъехал черный четырехдверный седан.
— Твою мать! — выкрикнул Корт.
— Пошли! — сердито рявкнул Геннадий.
Корт посмотрел на самолет и подумал о рюкзаке со своим снаряжением. Ему хотелось иметь при себе хоть что-нибудь из этого.
— Да что с тобой такое? — спросил Геннадий.
Корт угрожающе помахал пальцем перед его лицом.
— Не оставляйте меня здесь! Я скоро вернусь. Не стартуйте до моего возвращения!
Он знал, что если произнесет имя Григория Сидоренко, пилот безоговорочно подчинится ему, но еще
— Пожалуйста, — только и добавил он. Не дожидаясь ответа, он развернулся и побежал к терминалу.
Серый Человек мигом преодолел сто ярдов в теплой ночи, не имея никакого плана, кроме намерения найти женщину и понять, как он может помочь ей. Он не собирался устраивать драку в аэропорту, полном солдат и сотрудников тайной полиции, поэтому приходилось импровизировать. Он видел впереди яркий луч искусственного света из распахнутой двери служебного входа. Появились двое из НСБ, потом двое вооруженных сержантов суданской армии вывели Элен Уолш и затолкали ее в автомобиль. Солдаты устроились по обе стороны от нее, а люди из НСБ расселись впереди. Автомобиль тронулся с места и поехал туда, откуда появился. Корт понимал, что они увозят женщину из аэропорта.
И он знал, куда они направляются.
В секретную тюрьму НСБ в Эль-Фашире.
В Призрачный Дом.
— Твою мать! — снова выкрикнул он и остановился. Двое охранников окинули его любопытными взглядами из дверного проема, но не стали выходить наружу.
Джентри оглянулся по сторонам в поисках транспортного средства и ничего не увидел. Тогда он развернулся и пошел к самолету. Как только он вышел за пределы тусклого освещения из окон терминала и скрылся с глаз охранников, то пустился бежать. На этот раз он обогнул боковую сторону здания и устремился между грузовыми контейнерами, выстроенными в ряд, как мобильные офисы для каких-то неправительственных организаций, которые давно смылись из региона. Когда он пробежал мимо и покинул теплый асфальт, его ноги тут же увязли в песке с тростниковой соломой и затвердевшей грязи. Он направился к небольшому холму на краю аэропорта, примерно в пятидесяти ярдах. Там была металлическая ограда. Корт отметил, что ограда шла параллельно оживленной дороге, когда на улице было еще достаточно света для изучения окрестностей. Теперь он не видел никаких фар, но не видел и охранников, посмевших сунуться в непроглядную тьму. Он пробежал мимо остатков двухмоторного самолета, который явно потерпел крушение и был доставлен сюда на вечную стоянку, приговоренный быть занесенным песком переменчивых пустынных ветров.
Корт остановился у подножия ограды. Она была высотой в десять футов, с толстыми мотками бритвенно-острой колючей проволоки наверху. Он развязал шнурки на ботинках, но оставил их на ногах и проворно забрался наверх. Там, уцепившись одной рукой под колючей проволокой, он снял один ботинок, потом другой. Потом поочередно вдел руки в ботинки, несмотря на боль, причиняемую стальной сеткой пальцам ног. Он надавил на колючую проволоку подошвами ботинок, стараясь покрыть как можно более широкий участок, и прижал опасные колючки наверху толстыми резиновыми мысками. Потом, удерживая ботинки в неподвижном положении, он поднялся выше по сетке ограды, пока не принял позу пловца на тумбе, готового к выстрелу стартового пистолета. Он перенес вес тела на руки, оттолкнулся ногами, балансируя на руках, а затем рывком перенес ноги на другую сторону ограды. Совершив переворот в воздухе, он полетел вниз; ботинки слетели с его рук, когда он оторвался от колючей проволоки, и он покатился по сухой земле.
Корт не пострадал, не считая мелких синяков на руке и спине, и сразу же нашел один ботинок в темноте. Через несколько секунд он увидел, что второй ботинок застрял в колючей проволоке; пришлось подняться обратно и оторвать его от шипов. Еще через полминуты он зашнуровал ботинки и направился к дороге с небольшого пригорка.
Корт не изучал карту Эль-Фашира и не был уверен, что знал об этом месте до сегодняшнего дня. Но он сидел в кабине и внимательно осматривал местность вокруг аэропорта, когда «ИЛ-76» заходил на посадку. Поэтому он знал, что дорога, на которую повернул автомобиль НСБ, тянется примерно на милю в северном направлении, где примыкает к шоссе, идущем с запада на восток. На этом перекрестке автомобиль повернет направо и через несколько минут достигнет Эль-Фашира. Если бы у Корта было какое-то транспортное средство, он мог бы перехватить сотрудников НСБ до того, как они приедут в Призрачный Дом. Свет на дороге впереди поначалу наполнил его оптимизмом. Спустя несколько секунд он увидел единственную фару, что означало приближение мотоцикла. Это был идеальный вариант; на мотоцикле Корт мог бы лавировать в транспортном потоке и опережать другие машины, чтобы найти Элен Уолш и ее захватчиков.
Он пригнулся в темноте и стал ждать.
Конечно, он не имел понятия, где находится Призрачный Дом, но практически все местные жители должны были знать расположение тюрьмы, принадлежавшей тайной полиции. Он сомневался, что кто-то сможет проводить его до парадной двери и вежливо постучать, но был уверен, что получит правильные указания на любом городском перекрестке за небольшую пачку суданских фунтов.
План Корта был жестоким, но эффективным. Он подождет, пока водитель не окажется в нескольких ярдах перед ним, потом выйдет на дорогу и собьет человека вместе с мотоциклом. Он подготовился к этому, но заметил, что мотоцикл движется медленнее, чем можно было бы ожидать на пустой дороге. Тогда он предположил, что это мотоскутер, который все равно был бы эффективным средством для проезда по узким улочкам и лавирования в транспортном потоке, хотя и с меньшей скоростью.
Казалось, прошла целая вечность, прежде чем за светом фары обозначился четкий силуэт, и Корт выругался вслух. Это был крошечный моторикша, — скутер с крытой скамьей на трех человек за спиной водителя, со слабеньким двухтактным мотором и широкой задней осью с двумя колесами, как у трицикла.
Джентри был раздосадован. Пожалуй, это было самое медленное транспортное средство, не считая ослиной повозки. Тем не менее ехать было гораздо лучше, чем бежать трусцой, поэтому он вышел на темную дорогу. Он не пытался напасть на водителя или опрокинуть хлипкий экипаж; вместо этого он помахал рукой.
Моторикша остановился. За рулем сидел чернокожий мужчина в тюрбане.
— Такси? — спросил он, не выказав ни малейшего удивления при виде бородатого белого человека в комбинезоне военного образца. Очевидно, Корт не был первым иностранцем, сдуру заблудившимся в темных пригородах Эль-Фашира. Он поспешно забрался на скамью, и водитель выжал газ на рулевой ручке, медленно послав свой экипаж вперед со звуком мотокосилки на влажной траве.
Корт велел водителю отвезти его на местный
Корт прибрал их к себе в качестве первых инструментов для осуществления смутной идеи, которая начала зарождаться у него в голове.
Они проехали на восток не более трех минут и оказались в городе. Не менее четверти транспортных средств на дороге были ослиными повозками, и двухтактный двигатель моторикши вдруг показался не таким уж маломощным по сравнению с ними. Еще одну треть транспорта составляли автомобили неправительственных организаций: ООН, ЮНИСЕФ, CARE[85] и Красного Креста. Кроме того, на дороге встречались военные машины UNAMID и солдаты суданской армии на мотоциклах. Последние десять процентов городского транспорта были представлены местными жителями на автомобилях и грузовиках. Они находились в меньшинстве на собственных улицах.
Корт несколько раз просил водителя ехать быстрее, но даже при такой скорости он полагал, что они значительно опережают автомобиль НСБ, выехавший с противоположной стороны аэродрома. Однако любая пробка или ненужный поворот могли свести к минимуму это преимущество.
Они подъехали к рыночной площади и остановились.
— Вот рынок. Двадцать фунтов.
— Я хочу, чтобы меня отвезли к Призрачному Дому, — сказал Корт и не удивился, когда водитель резко повернул голову и уставился на пассажира. Никому в здравом уме не приходило в голову наведаться в пыточную тюрьму тайной полиции. Корт заранее достал из бумажника толстую пачку банкнот и помахал ими перед водителем.
Но какую бы ценность ни представляли деньги, этого было недостаточно.
— Я не знаю такого места. Вот рынок. Хотите выпить? Там много лавок с содовой, есть хороший чай.
— Мне не нужна долбаная содовая. Мне нужна штаб-квартира НСБ. Просто доставь меня куда-нибудь рядом. Покажи, куда идти, и дальше я пойду пешком.
Корт достал еще несколько мятых банкнот. В свете витрины, питающейся грохочущим и дымящим бензогенератором, он заглянул в округлившиеся глаза водителя. Тот медленно кивнул и посмотрел на деньги, потом на безумного американца.
— Я высажу вас за два квартала. Возле футбольного стадиона.
— Стадион находится в двух кварталах от Призрачного Дома?
— Да, — водитель кивнул. Корт ощущал нервное напряжение и был уверен, что человек говорит правду.
— Хорошо. Дам больше денег, если поедешь быстрее.
В этот момент Джентри услышал шум в небе. Он сразу понял, что это; даже не нужно было смотреть. Но он все-таки поднял голову и увидел силуэт «ИЛ-76МФ», поднимавшийся в звездное небо.
— Гребаные русские, — проворчал он, хотя и не мог винить их.
Корт почувствовал себя невероятно одиноким, но сейчас не было времени думать об этом. Ему был нужен план.
Они снова влились в вечерний транспортный поток и почти сразу попали в пробку. Гудок водителя Корта потерялся в дружном напеве более громких автомобильных гудков. Ослиная тележка справа от рикши продвинулась вперед на несколько футов, и Корт заметил в просвете грунтовую тропу, идущую рядом с дорогой. Там, при свете единственной лампочки, сидел мужчина на перевернутом металлическом ведре. Рядом с ним находился контейнер размером с магазинный пивной бочонок, с резиновым шлангом, закрепленным сверху и обернутым сбоку. Надпись на выставленной впереди деревянной рукописной табличке на арабском и английском языке гласила: «Бензин». Мужчина набирал пальцами горсти риса из плошки и отправлял в рот.
Джентри тут же наклонился вперед, протянул руку и выдернул ключ из замка зажигания под носом у водителя.
— Я сейчас вернусь, — сказал он и не обратил внимания на крики, полетевшие ему в спину, когда он устремился через улицу к продавцу бензина.
На ходу Корт поспешно вытащил бумажник, достал еще одну порцию замусоленных суданских фунтов и протянул их продавцу. Пожилой мужчина кивнул, быстро встал и с любопытством посмотрел на иностранца. Корт не понял в чем дело; он сказал «Бензин!» и указал на бочонок. Позади раздавалось гудение автомобилей и мотоциклов, а люди на лошадях и мулах гневно кричали на моторикшу, застрявшего посреди улицы. Корт снова крикнул «Бензин!» и только потом сообразил, что продавец не понимает, куда нужно наливать. Мгновенно оценив ситуацию, он протянул продавцу еще одну бумажку и указал на ведро, на котором тот сидел. Корт сам взял ведро и перевернул его; оно вмещало около двух галлонов. Продавец посмотрел на него как на сумасшедшего, но тем не менее сделал подсос из шланга и пустил струю в жестяное ведро.
Понадобилось полторы минуты, чтобы наполнить ведро, и когда Корт вернулся к водителю рикши, он явно был самым ненавистным человеком в Эль-Фашире. Его встретил дружный хор гудков. Он протянул ключи водителю, который продолжал всячески ругать его, пока заводил двигатель. Корт поставил ведро на пол и закрепил его между ногами. Потом достал еще пачку денег из бумажника протянул руку и помахал ею перед рассерженным дарфурцем. Тот замолчал и потянулся к деньгам, но Корт отдернул руку и похлопал водителя по спине:
— Скоро, друг мой!
Водитель поехал вперед. Тем временем Корт открыл бутылку с водой, стоявшую напротив. Даже в скудном освещении из окон домов и фар проезжавших автомобилей он видел густой черный осадок на дне. Пить такую воду означало почти наверняка заразиться дизентерией, но Корт не собирался пить ее. Вместо этого он как следует облился водой, включая руки, волосы, лицо и одежду.
Водитель оглянулся через плечо на это удивительное действо, но Корт жестом велел ему смотреть вперед и вести машину.
Вскоре дарфурец остановился возле большого, но старого футбольного стадиона. Он указал на оживленный перекресток впереди и жестами показал, что тюрьма находится слева. Потом он повернулся на сиденье и протянул руку за деньгами. Корт отдал суданские фунты, которые держал в руке, и поглубже залез в свой бумажник. Теперь американец вытащил тонкую пачку купюр другого цвета, но любой суданец мог узнать евро, когда видел их. Водитель медленно кивнул и стал более серьезным, когда увидел, сколько ему дали. Он сообразил, что за четыреста евро можно купить абсолютно новый комплект для моторикши, и невольно сглотнул.
Ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы понять, что именно этот
Дарфурский водитель стоял на обочине под уличным фонарем рядом с футбольным стадионом, и чесал затылок, пока вокруг него собиралась любопытная толпа.
Корт надеялся, что он не опоздал. Когда Элен Уолш доставят в Призрачный Дом, даже попытка спасти ее станет самоубийством и никак ей не поможет. Ему нужно было что-то сделать, прежде чем автомобиль НСБ достигнет своей цели.
Впереди у перекрестка он увидел очередную пробку, состоявшую из битых автомобилей, тягловых животных, запряженных в деревянные или ржавые железные телеги, и машин неправительственных организаций. Он повернул руль влево, подскочил на низком бордюре и поехал прямо среди людей, возвращавшихся с работы или совершавших вечернюю прогулку. Люди в белых тюрбанах разбегались или отпрыгивали в стороны, словно опасаясь за свою жизнь, но на такой скорости моторикша мог лишь наставить синяков неосторожному пешеходу.
Корт пытался представить, что его ждет впереди, так как не имел представления, что на самом деле увидит за угол. Но ему уже не раз приходилось видеть штаб-квартиры тайной полиции по всему третьему миру, в бывших колониальных странах. Это будет низкое прямоугольное здание, окруженное защитной стеной, с передними воротами, сторожевой будкой и каким-нибудь движущимся барьером. В таких местах нередко можно было увидеть пулеметы, закрепленные среди мешков с песком, или даже бронемашину во дворе.
Корт подъехал к повороту налево, оставив за спиной новые крики и сигналы гудков. Он слишком круто вошел в поворот, и левое заднее колесо маленькой машины на несколько секунд оторвалось от земли, прежде чем грохнуться на пыльную мостовую, отчего кабина завибрировала с пронзительным скрипом. Бензин выплеснулся на штанину, но ему удалось спасти восемьдесят процентов содержимого, скомпенсировав толчок поднятым коленом другой ноги.
Призрачный Дом находился впереди и справа от него. Стена оказалась ниже, а само здание выше и наряднее, чем он ожидал. Ворота с будкой охранника находились на ближней стороне дороги, а на дальней стороне виднелось что-то вроде бункера с жестяной крышей.
Автомобиль НСБ собирался повернуть направо с перекрестка перед ним, недалеко от входа в Призрачный Дом.
Тем не менее он выровнял маленькое такси и тронулся вперед, надеясь вопреки всему, что какая-то неожиданность замедлит движение полицейского седана.
Ослик с тележкой, нагруженной пластиковыми канистрами для воды, вышел на перекресток перед автомобилем НСБ, заставив его притормозить и дать гудок. Машина находилась в двадцати пяти ярдах от входа в Призрачный Дом, и Корт понял, что это его шанс. Он
Мотоскутер со скрежетом врезался в переднюю пассажирскую дверь автомобиля НСБ на скорости двадцать миль в час и толкнул его на деревянную телегу впереди.
Машины вокруг раздраженно гудели, досадуя на неизбежную задержку. Животные ревели и блеяли, напуганные шумом столкновения и пронзительных гудков.
Автомобиль НСБ остановился посередине перекрестка; его фары высвечивали пар, вырывавшийся из решетки радиатора. Трехколесный мотоскутер отскочил и завалился набок на улице. Бензин вытекал на мостовую из его открытого бензобака.
Корт оказался у пассажирской двери в тот момент, когда наполовину оглушенный командир НСБ распахнул ее ударом ноги. Джентри ухватил маленького очкарика за шиворот, отволок на пару шагов и отпустил, а потом поднял ведро обеими руками и окатил его бензином с ног до головы.
Двое солдат выскочили с заднего сиденья, а водитель начал медленно выходить со своей стороны, когда Корт выхватил фальшфейер, свернул крышку и дернул запальное кольцо. Последовал небольшой взрыв огня и искр. Он держал фальшфейер в левой руке подальше от тела, а правой рукой подтянул командира НСБ и взял его в удушающий захват.
Солдаты из автомобиля подняли винтовки и заорали на него.
Младший офицер НСБ обошел вокруг автомобиля, держа пистолет обеими руками и целясь ему в голову, и закричал на него.
Трое охранников из Призрачного Дома, которые приближались к месту аварии с автоматами на плечах, что-то вопили ему.
Корт стоял в центре перекрестка, обхватив командира за шею.
— Если потянешься за пушкой, я сожгу тебя, — прошептал он на ухо суданцу.
Тот ничего не ответил, но свесил руки по бокам, подальше от поясной кобуры под пиджаком.
Корт поднес искрящий фальшфейер ближе к нему и резко отдернул назад.
— Если они застрелят меня, я уроню это. Если я уроню это, ты сгоришь. Понятно?
Тот понял. Он поднял руки и закричал в хаос, царивший вокруг. Корт узнал суданский вариант арабского языка.
— Опустите оружие! Положите оружие! Не стреляйте!
Никто не опустил оружие, но никто и не выстрелил. Корт продолжал мотать тщедушного командира НСБ налево и направо, стараясь сделать себя подвижной мишенью, чтобы какой-нибудь снайпер на крыше здания НСБ или чересчур рьяный охранник или полицейский дважды подумал, прежде чем нажать на спусковой крючок. Пока он занимался этим, продолжая удерживать фальшфейер в опасной близости от командира тайной полиции, то быстро взглянул на заднее сиденье черного седана. Элен Уолш не двинулась с места. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами.
— Вы в порядке? — спросил он. Он быстро двинулся к другой стороне автомобиля, по-прежнему стараясь остудить головы ретивым стрелкам.
— Вы в порядке? — повторил он. Она отрешенно кивнула, и он забеспокоился, что она впала в ступор. — Слушайте внимательно! Садитесь на место водителя! Скорей, сейчас же! Возьмите себя в руки!
Корт прошагал на несколько футов взад и вперед. Пригнулся, едва не повалив командира НСБ на мостовую. Автомобильные гудки, крики, рев и блеянье животных раздававшиеся с трех сторон перекрестка, стали еще громче. Корт понимал, что фальшфейер будет гореть еще не дольше минуты. Через шестьдесят секунд ему предстояло либо убежать отсюда, либо все поджечь.
Он предпочитал первое.
Элен наконец соскользнула с заднего сиденья. Он беспощадно кричал и матерился, чтобы сосредоточить ее и вернуть к действительности. Нужно было убедить ее в реальности угрозы жизни и в том, что только он мог спасти ее.
— Правильно, — он заговорил спокойнее, когда она уселась за руль. — Все хорошо. Посмотрите, можно ли запустить двигатель.
Второй человек из НСБ, сопровождавший Элен от аэропорта, медленно отступил от автомобиля и передвинулся влево от Корта. Джентри беспокоился, что он собирается выстрелить, сначала отодвинувшись подальше от огненного шара, который неизбежно последует за выстрелом. Разумеется, его босс погибнет, но Джентри догадывался, что он был следующим в очереди на повышение и увидел возможность создать для себя вакантное место.
За его спиной появились несколько миротворцев Африканского Союза, попрыгавших с БМП. Они демонстративно, но осторожно начали махать винтовками, не понимая происходящего, но исполненные уверенности, что они никому не позволят стрелять в их сторону без уничтожающего ответного огня.
Превосходно. Теперь на Джентри было направлено двадцать пять стволов, и он не сомневался, что подавляющее большинство людей, целившихся в него, не дали бы и ломаного гроша за единственного заложника, который сгорит заживо.
Пора!
Элен завела автомобиль, а Корт оттолкнул своего пленника на несколько футов в сторону и велел ей двигаться вперед рядом с ним. Она отвела седан от ослиной тележки, а задний бампер задел остатки моторикши, прежде чем она переключилась на переднюю передачу. Джентри отпустил шею офицера, но продолжал махать фальшфейером рядом с его телом, а затем потянулся и выдернул пистолет из поясной кобуры. Он направил пистолет на другого сотрудника НСБ, который, похоже, передумал открывать огонь. Любой выстрел из этой толпы вооруженных людей мог устроить огненный ад на перекрестке и привести к неуправляемой перестрелке со всех сторон. Вероятно, другой человек из НСБ пришел к выводу, что миротворцы за его спиной будут готовы стереть с лица земли все живое перед собой, если он выстрелит в белого человека.
Пока Элен ехала рядом с ним, он велел ей медленно двигаться вперед. Потом отступил в сторону и отошел от наполовину распахнутой задней двери. Он оставил командира НСБ на перекрестке возле разбитого мотоскутера и сломанной повозки, не считая другого транспорта, напиравшего с трех сторон. Держа пистолет в правой руке, Корт размахнулся левой рукой и отправил остатки горящего фальшфейера широким броском через голову полицейского в лужу бензина, разлитую на улице возле протекающего бензобака. Потом опустился на корточки и выпустил по одной пуле в грудь каждого из оперативников НСБ. Развернулся в полуприседе, побежал и заскочил на заднее сиденье автомобиля.
— Давай, давай, давай! — крикнул он.
Перекресток взорвался, выбросив языки пламени и клубы дыма. Ударная волна была ощутима даже через открытую дверь автомобиля.
Элен Уолш резко нажала на педаль газа, и машина рванулась на север.
Никто не стрелял в них, через сорок метров они повернули и оказались в темном переулке, а в небе за ними поднимался огненный шар.
— Куда мы едем?
Член команды русского военно-транспортного самолета, который явно не был русским, сидел на заднем сиденье автомобиля, пока Элен ехала по узким, перегруженным улочкам мимо серых домов с жестяными крышами и бурых глинобитных стен, расходившихся в разные стороны. Она проезжала перекресток за перекрестком, иногда разгоняясь до сорока километров в час, но часто замедляясь до черепашьего шага, чтобы пропустить стадо коров или овец либо обогнуть сломанную повозку.
— Куда мне ехать? — кричала она в таких случаях, но человек позади как будто не обращал на нее внимания.
Наконец он ответил, и голос его был более мягким, чем там, на перекрестке.
— Просто двигайтесь вперед. У вас отлично получается.
Да, признала она,
— Вы там никого не убили, нет? — спросила Элен. В отличие от состояния духа, ее голос был ломким и смущенным, пока она справлялась с чувствами, готовыми прорваться в любую секунду.
— Конечно, нет. Выпустил пару предупредительных выстрелов. Мне нужно было задержать их, пока мы не сможем оторваться.
Она поверила. Судя по его голосу и действиям, он не был человеком, который привык убивать.
— Куда мы направляемся?
— Пока нет определенного места. В эту сторону.
— Кто вы?
— Не сейчас, — только и ответил он.
— Вы не русский, — сказала она, глядя на него в зеркало заднего вида.
— Вы это вычислили? Ах да, вы же следователь по
— Американец? — она поняла это по его выговору.
— Не сейчас, — повторил он.
Еще полчаса они ехали на север и почти не говорили друг с другом. Американец что-то пробормотал о необходимости поменять автомобиль, но не давал ей остановиться, как будто не мог задержаться в городе хотя бы на несколько минут, чтобы найти новое транспортное средство. Он оставался на заднем сиденье. Сначала она думала, что он остался там, чтобы присматривать в зеркало заднего вида за возможной слежкой, но после нескольких быстрых взглядов назад убедилась в том, что он сидит в темноте и поглядывает по сторонам, как будто не знает, что делать дальше. Он выглядел очень решительным с пистолетом и фальшфейером, когда кричал на маленького мужчину, которого держал в захвате. Но теперь ее беспокоило, что он исчерпал запас сил — физических или эмоциональных — и ей придется самой принимать решения.
— Мне нужно добраться до телефона, — сказала она. — Позвонить людям, которые смогут помочь.
— Никак нет, — ровно ответил он. — Поезжайте дальше.
Его голос неожиданно окреп.
— Скоро мы окажемся в пустыне.
— Не в пустыне. В Сахеле.
Она оглянулась на него.
— Где?
— Это кустарниковая зона между саванной на юге и пустыней на севере. Редконаселенная, жарко, как в пустыне, но не совсем так. Пустыня начинается в сотне миль к северу отсюда.
— Ладно. Как бы там ни было с географией, нам в самом деле нужно убраться отсюда?
— Да.
— Но там не будет телефонов.
— Нет, — согласился он. — Пока что нам придется сойти с радаров. Потом мы отыщем путь в надежное место. НСБ откроет охоту на нас. Они будут прослушивать телефонные линии и поднимут в воздух вертолеты; они наводнят шпионами улицы, рынки и гостиницы Эль-Фашира. Нам нужно выбраться в чистое поле. Проведем ночь под открытым небом, а потом направимся в один из лагерей для перемещенных лиц под эгидой ООН.
— У меня нет полномочий для прохода туда, — возразила она.
— У вас не было полномочий для ареста русских поставщиков оружия, однако вы попытались это сделать.
Она покачала головой.
— О чем я только думала?
— Не имею понятия, леди, — сказал он. — Просто хочется спросить. Если не считать угрозы приговора международного суда и вежливой просьбы предоставить телефон, чтобы сдать преступников правосудию, у вас был еще какой-то план?
— То-то и оно, — Элен снова покачала головой, думая о своих неосторожных словах. — Я юрист по профессии. Лишь несколько месяцев назад подала заявку на поступление в международный суд. Я сама подделала документы ООН; мне надоело сидеть в офисе и протирать задницу. Я хотела приехать в Дарфур и увидеть все своими глазами. Никто из моего отдела не знает, где я или чем я занимаюсь.
— Должен признаться, у вас есть характер, — в конце его слова прозвучали почти невнятно, и она поняла, что ему больше не хочется говорить.
Еще десять минут они ехали на север. Ее попытки разговорить молчаливого незнакомца сталкивались с ловкими отговорками или с открытым пренебрежением. Они набрали скорость на пустой дороге за городом. В конце концов мужчина попросил ее притормозить и съехать на пологий склон рядом с дорогой. Она спросила насчет диких животных, и он признался, что не знает об этом, но обещал при случае защитить ее. Не то чтобы она верила ему — она до сих пор не знала, на чьей он стороне, — но понимала, что сейчас у нее нет выбора. Она будет делать как сказано.
Склон привел их в лощину, которая тянулась к каменистому руслу пересохшей речки. Во время дождливого сезона, наступавшего примерно через два месяца, прятаться в этой канаве было бы самоубийством. Ручейки, прорезавшие кустарниковую пустошь, направляли сюда сотни тысяч галлонов дождевой воды, но сейчас это место выглядело вполне безопасным. Переплетенные кусты поднимались на несколько футов по обе стороны пыльной лощины. В некоторых местах вершины кустов смыкались и образовывали живую арку на высоте шести футов. Корт попросил ее поставить автомобиль в этом месте и выключить двигатель.
Горячий металл лязгал и пощелкивал, медленно остывая в ночи.
— Проверьте бардачок. Нет ли там воды?
Она открыла крышку, но внутри не было ничего, кроме пластикового пакета с лимонными карамельками. Корт вышел наружу, продрался через кусты и заглянул в багажник, но там было пусто.
— Сегодня ночью мы обойдемся, а утром найдем воду, — сказал он.
— Что будем делать теперь? — она посмотрела на мужчину, почти невидимого в темноте. Она слышала, как он устраивается позади и кладет ноги на сиденье.
— Постараемся поспать.
— Как мне вас называть?
— Кроме меня здесь никого нет. Если вы говорите, я вынужден полагать, что вы обращаетесь ко мне.
— И то правда, — сказала она, хотя ей не нравились умники. Она, как могла, постаралась устроиться поудобнее на переднем сиденье, повернувшись спиной к пассажирскому окошку. Оно треснуло снаружи от столкновения с мотоскутером, но внутренняя рама осталась целой. В конце концов она улеглась так, чтобы видеть мужчину, лежавшего на спине позади с ногами в другую сторону.
— Меня зовут Элен, если вы забыли.
— Да.
Долгая пауза.
— Вы не собираетесь говорить со мной?
— Нам нужно отдохнуть. Завтра мы не уедем отсюда; это слишком опасно. Мы пешком пойдем к дороге и попробуем остановить дружественный автомобиль.
— Как мы узнаем, что он дружественный, прежде чем остановим его?
Она скорее услышала, чем увидела, как он пожал плечами.
— По правде говоря, понятия не имею, — ответил он, и она снова почувствовала, что он хочет завершить разговор.
— Вы на самом деле работаете в «Рособоронэкспорте»?
Молчание.
— Вы какой-то наемник?
Молчание.
— Шпион?
— Постарайтесь уснуть, Элен.
Она раздраженно вздохнула.
— Скажите мне имя. Если хотите, можете выдумать его, но мне нужно как-то называть вас.
— Называйте меня Шестой? — произнес он через несколько секунд.
— Боже милосердный! Это значит, что где-то есть пятеро таких же, как вы?
— Поспите, Элен, — повторил он, и на этот раз ей пришлось оставить его в покое.
Минуту спустя она поняла, что не может уснуть. А кто смог бы после того, что произошло час назад? К тому же в автомобиле было душно и неприятно пахло.
— Шестой, мы можем открыть окна?
— Никак нет.
— «Никак нет»? Почему бы просто не сказать «нет»?
— Нет.
Он уселась и немного наклонилась в его сторону.
— Нет, мы не можем открыть окна?
— Мы не можем открыть окна.
— Почему? Здесь жарко и душно. Я не могу заснуть в такой жаре.
— Скорпионы, пауки, питоны, ядовитые… — деловитым тоном начал он.
— Ладно, ладно! Мы оставим окна закрытыми.
Шестой промолчал.
— Почему вы вернулись за мной?
— Не знаю.
— Нет, знаете. Вы можете поговорить со мной. — Она немного помолчала и добавила: —
Мужчина продолжал молчать. Она едва различала его силуэт в темноте, но он лежал неподвижно. Элен не видела выражение его лица и не знала, открыты или закрыты его глаза.
Она была уверена, что он превратился в статую, и вздрогнула, когда он наконец ответил.
— Я вернулся за вами, потому что был виноват в вашем положении.
— Виноват? Почему? Каким образом?
— Я прилетел сюда, чтобы выполнить работу. Важную работу. На самом деле хорошую работу — такую, какую вы бы одобрили.
Он больше ничего не сказал. Даже произнесенные слова он выбирал крайне осторожно, взвешивая каждую фразу.
— И?.. — она надеялась на продолжение.
— А потом вы попались мне на пути. Я попытался отделаться от вас простейшим способом, какой мог придумать. Не получилось.
— Или получилось слишком хорошо.
— Да, пожалуй. Не знал, что вы из МУС[86]. Я принял вас за очередную назойливую кумушку из гуманитарной миссии ООН.
Она была благодарна за разговор — за ощущение, что ей удалось приоткрыть уголок плотно сомкнутой раковины этого загадочного американца и заглянуть внутрь.
— На самом деле это неплохое описание моей работы в МУС, — сказала она.
Элен заметила, как пошевелилась его борода, и представила, что он улыбается. Это оказалось трудно.
— Так или иначе, я хотел, чтобы вы отстали, пока мы не улетим. Хотел обойтись местной охраной, но тут появились люди из НСБ. Они собирались убить вас.
— Вы так думаете?
— Я это знаю.
— Откуда?
— Я знаю таких людей. Они прежде всего пекутся о своей заднице. Они понимали, как напортачили, раз вы подобрались так близко, и выбрали единственное средство, которое им известно.
После спокойного объяснения незнакомца, что она едва избежала смерти, все пережитое за последние три часа внезапно обрушилось на нее. Элен уронила голову на руки. Ее пальцы подрагивали, тело обмякло, в висках неприятно покалывало. Она почувствовала себя бесконечно усталой.
— Я… Я просто… — Элен замолчала, поспешно развернулась на сиденье и стала яростно дергать дверную ручку, колотя в искореженную дверь другой рукой. Когда дверь распахнулась, она наполовину высунулась в кусты, на ходу извергая поток рвоты. Через несколько секунд, когда тошнота улеглась, она еще какое-то время откашливалась и отплевывалась в сухое речное русло. Потом накатила вторая волна тошноты, и ее рвало до тех пор, пока она не начала отрыгивать, содрогаясь всем телом, пока уже стало нечего извергать. Она снова сплюнула, чтобы очистить рот, и расплакалась, свесив голову из машины.
Незнакомец позади даже не пошевелился.
— Я… мне очень жаль, — только и сказала она. Смущение заставило ее почувствовать себя глупо.
— Не беспокойтесь, — прозвучал удивительно мягкий голос у нее за спиной.
Она вытерла рот рукавом блузки.
— Со мной такое происходит постоянно, — сказал Шестой.
Ей понадобилась целая минута, чтобы забраться обратно в автомобиль, закрыть дверь и принять полулежачее положение на переднем сиденье. Ее слезы и всхлипывания постепенно утихли. Она еще несколько раз вытерла лицо, ощущая взгляд молчаливого мужчины в темноте, хотя даже не видела, открыты ли его глаза.
Наконец, когда высморкалась и пришла в себя, она спросила:
— Думаете, мы выберемся из этой переделки?
— Да. Через сутки в это время вы будете живы и здоровы, в надежном месте.
Он казался уверенным в себе, и это очень помогло ей.
— А что насчет вас? — с любопытством спросила она.
Он пожал плечами.
— Я живу день за днем.
Она не вполне поняла, что это значит, но решила не развивать эту тему.
— Вы женаты?
— О да.
Она медленно отняла руку от лица и посмотрела на силуэт на заднем сиденье.
— Нет, не женаты. Вы солгали.
— Почему вы так говорите?
— Не знаю, но вы не женаты.
Он кивнул; это она заметила.
— Вы правы. Впечатляюще.
Она выпрямилась и немного наклонилась между сиденьями. Ее глаза заблестели, как будто началась игра.
— Дети?
— Без комментариев.
Он немного расслабился и начал шутить, но по-прежнему был начеку.
— Не уверена, но не думаю, что они у вас есть.
Он промолчал.
— Отец, мать?
— Отец, — он ответил слишком быстро, чтобы не поверить ему.
— Откуда вы родом?
— Детройт, Мичиган.
— В самом деле? Я тоже! Вернее, была, пока мои родители не переселились в Канаду. В какую школу вы ходили?
Долгая пауза.
— Ладно, я не из Мичигана, — признался он.
Элен рассмеялась и сама удивилась этому.
— Обманщик! Впрочем, и я тоже не из Мичигана.
Она увидела, как он улыбнулся и пожал плечами.
— Вы довольно хороши в этом.
Она шмыгнула носом, широко улыбнулась и сказала:
— Вы даже не представляете, насколько.
В начале апреля утро в Сахеле обычно бывает жарким и солнечным и становится все жарче и солнечнее с каждым часом, под верещание птиц и стрекот насекомых. В душном салоне автомобиля, под буро-зеленым пологом густого кустарника, Джентри смахнул с кончика носа сороконожку и попытался снова заснуть, но не смог.
Он протер глаза и вытер пот, высохший ночью на лбу и ресницах, потом открыл окно. Салон сразу наполнился свежим воздухом, и он глубоко задышал. Ему удалось поспать два-три часа, да и то урывками, но при его образе жизни тело привыкло извлекать максимальную пользу от минимального отдыха. В приглушенном утреннем свете под растительным пологом он попытался распланировать день. У него не было спутникового телефона, и он не мог сообщить «Сьерре-один» о том, что произошло. Но он и не особенно жаждал этого звонка. Посадка в Дарфуре была неудачной случайностью, но ее можно было обойти сравнительно легко. В отличие от того, что случилось потом. От всех угроз для операции, возникших в Эль-Фашире. Корт прекрасно понимал, что это его вина. Ряд промахов и недоразумений с его стороны привел его к нынешней ситуации и подверг опасности провала операцию «Ночной сапфир», в которой Корт играл ключевую роль.
Сейчас все было по-другому. Она спала в нескольких футах от него — тихая, спокойная, и, насколько он мог судить по своему ограниченному опыту, вполне довольная. Ночью она несколько раз вскрикивала от страха и будила Корта, но он ничего не сделал, чтобы успокоить ее.
Он не знал, как это делать. Утешение не принадлежало к числу его профессиональных навыков.
Она была красивой. Примерно его возраста, с короткими рыжевато-каштановыми волосами, разметавшимися во сне по лицу. Он уважал ее присутствие здесь, в зоне боевых действий, хотя в целом придерживался невысокого мнения об адвокатах и международных организациях. Для человека вроде Корта МУС был не чем иным, как банкетным залом, наполненным чересчур образованными и недостаточно опытными профессиональными нытиками и склочниками, которые к тому же не имели реальной исполнительной силы или полномочий на все то, что они обещали делать. Для такого человека, как Корт, — судьи, жюри присяжных и палача в одном лице, — МУС казался невероятно далеким от реального мира.
Но он невольно уважал эту женщину. То, как она выпятила свою маленькую грудь и объявила себя следователем МУС в окружении убийц, было невероятно глупо, но, несомненно, дерзко. Эта девушка была крепкой, с жестким характером, даже если ей не хватило ума вовремя придержать язык.
Он солгал ей об убийстве двух человек из НСБ, но сделал это ради ее же блага. Судя по ее вопросам, сейчас она не смогла бы спокойно воспринять такую информацию, а ему было нужно, чтобы она могла управлять автомобилем и сохраняла душевное равновесие. Ему
Она начала шевелиться, облизнула губы и потерла нос. На мгновение ему захотелось протянуть руку и отвести волосы, упавшие ей на лицо. Это было мощное чувство. Оно напомнило ему об ощущении, которое он испытывал, когда смотрел на баночку с болеутоляющими таблетками в своей комнате в Ницце. Он понимал, что ему не следует протягивать руку, но это не умаляло его желания.
Вчера ночью он слишком много болтал. Внезапно вспомнив об этом, он раздраженно поморщился. Их разговор продолжался не менее часа. Ей удалось вытянуть из него больше правдивой информации, чем любому другому человеку, с кем он встречался за очень долгое время. Девяносто процентов разговора было посвящено ей, — ее семье, друзьям, опыту и впечатлениям от работы в МУС. Но в остальное время говорил он, и половину этого времени он говорил правду. Конечно, он не выдал никакой оперативной информации; в этом можно было не сомневаться. Но он признался, что у него есть родители и они развелись, когда он был совсем молодым, что у него был брат — тот умер несколько лет назад. Он понятия не имел, почему рассказал об этом. В конце концов он пришел к выводу, что она была чертовски хорошей следовательницей, вытягивающей факты из собеседника и вселяющей в него уверенность, что они просто болтают. Между тем она оценивала каждое слово, выбрасывала ненужное, а на основе остального составляла впечатление о человеке и понимание того, кто он такой.
И что он пытается скрыть.
Корт испытывал неуютное и стойкое ощущение, что эта женщина, которая сейчас спала в трех футах от него, отделенная лишь спинками передних сидений, каким-то образом глубоко заглянула ему в душу и узнала его историю, его прошлое и внутренних демонов, которых он прятал даже от себя.
Это было тошнотворное чувство незащищенности и уязвимости. В то же время оно наделяло его родством с этой женщиной и создавало ощущение близости, к которому он совершенно не привык.
Корт долго смотрел на нее. Он наблюдал, как ее грудь вздымается и опадает в такт медленному сонному дыханию.
Потом он вдруг отвернулся и выпрямил спину.
Он умел переключать свой мозг подобным образом. Конечно, это умение было причиной его одиночества, но и спасало ему жизнь.
Корт вышел из автомобиля, не потрудившись сделать это тихо, чтобы Элен не проснулась. Он продрался через кусты, закрывавшие седан, и встал в лощине, стянул с себя местную тунику, позаимствованную у рикши вчера вечером, и остался в бурой футболке.
Он достал пистолет, конфискованный у командира НСБ и внимательно осмотрел его. Это был «Булл Чероки». Ему показалось ироничным, что говоривший на арабском сотрудник тайной полиции носил израильский пистолет, из которого и был убит. Для Корта это был не лучший выбор, но вчера вечером это оружие исправно послужило ему.
Он выбрался из лощины и посмотрел на дорогу в четверти мили впереди, за чахлым кустарником, наполовину занесенным песком. Он не заметил автомобилей. На запад дорога шла прямо, но на востоке, в сторону Эль-Фашира, она превращалась в извилистый путь и исчезала за пологим склоном.
Ландшафт был суровым в прямом смысле слова. Не пустыня Сахара с песчаными дюнами: здесь были редкие деревья, акации и баобабы, росли кусты и жесткая трава, но поверхность выглядела сухой и жесткой, как камень.
Он услышал, как женщина выбралась из автомобиля, ей понадобилось не больше минуты, чтобы оглядеться и найти его на буром земляном гребне лощины. Она молча встала рядом с ним — ближе, чем ему бы хотелось, — и проследила за его взглядом, направленным на восток.
— Не думаю, что вы увидели там кафешку «Вафельный домик», который я не замечаю на таком расстоянии.
Корт покачал головой.
— Вы отдохнули?
— Да, немного.
— Мне снились кошмары, но сейчас я чувствую себя нормально. Спасибо, что поговорили со мной.
Корт промолчал.
— У меня такое впечатление, что вы не часто так поступаете. Болтаете, чтобы кто-то смог расслабиться.
Опять молчание.
— Так или иначе… я ценю это.
Корт вглядывался бескрайнюю пустошь перед собой, желая, чтобы она отошла на два шага в сторону.
Его взгляд скользил вдоль дороги в поиске автомобилей.
— Кто-то сегодня встал не с той ноги?
Корт осознал, что ведет себя как полный осел. Он превратил гнев на свою недавнюю откровенность в плохие манеры. Сейчас он чувствовал себя еще глупее, чем когда проснулся. Он смягчился и повернулся к ней, не глядя в глаза.
— Все нормально, я просто думаю о сегодняшних планах.
— Где мы сейчас? Это известно?
— Примерно в двадцати километрах от окраины Эль-Фашира. Больше пока нечего сказать.
— Куда мы направимся?
Корт посмотрел через плечо Элен и увидел дрожание воздуха, — дымный призрак на краю ложного горизонта на западе. Он поднимался от пустынной дороги, которая в Дарфуре могла сойти за автостраду. Судя по размеру облака, он понял, что это конвой тяжелых грузовиков. Через некоторое время он увидел белую краску. Они не принадлежали суданскому правительству и не были частной автоколонной. Нет, это была какая-то неправительственная международная организация.
Он указал на пыль, поднимавшуюся вдалеке.
— Мы направимся туда же, куда и они.
Элен и Корт быстро выдвинулись к дороге. Канадка провела пальцами по волосам, пытаясь привести их в порядок. Джентри в замешательстве смотрел на нее.
— Хорошее первое впечатление никогда не повредит, — с улыбкой сказала она, отряхивая пыль со своей одежды. — Я бы попросила у вас зеркальце, но думаю, я скорее найду здесь «Вафельный домик».
Корт был очарован странным поведением женщины.
— Послушайте, — обратилась к нему Элен. Он видел, что она испытывает определенное неудобство. — Будет ли нормально, если вы отойдете назад, — может быть, даже встанете за деревом, — пока я попробую остановить их. Я не хочу их спугнуть — они могут быть нашим единственным шансом.
Корт не возражал. Он был подозрительным белым бородачом с пистолетом, заткнутым за пояс. Он предполагал, что конвой сопровождают солдаты UNAMID, войска Африканского Союза, прикомандированные к миссии ООН, и не сомневался, что они остановят конвой ради хорошенькой белой женщины на обочине. Корта восприняли бы как угрозу, а судя по тому, что он знал о скрытности UNAMID и нежелании сражаться
— Да, это неплохая идея. Но не напортачьте. Ложитесь посреди дороги, если понадобится, но остановите эти грузовики. И не говорите им, что вы из МУС или что у вас были неприятности с тайной полицией. Эти НПО не любят ввязываться в неприятности. Скажите им…
— Что, если я скажу, будто я репортер, а вы мой фотограф? Мы заблудились в Эль-Фашире, пока искали гостиницу, а потом нас ограбили, отвезли сюда и бросили у дороги.
Корт был сам готов предложить нечто подобное. Ее легенда была очень хорошей.
— Это может сработать, — признал он. — Давайте попробуем.
Джентри отошел от дороги и спрятался в кустах. Элен прошла вперед на пятьдесят метров, чтобы между ними образовалась некоторая дистанция.
Через десять минут шестидесятилетний Маурицио Бьянки проследовал за женщиной из Канады вдоль ряда грузовиков к ее коллеге, — американскому фотографу, или как там она его назвала. Его лицо атаковали жирные мухи размером с монету в пятьдесят евроцентов. Он снял широкополую шляпу и отмахивался от них, но чувствовал, что проигрывает эту битву. Сегодня полуденная жара наступила уже к десяти утра, и температура приближалась к тридцати семи градусам. Он хотел доставить свой конвой в Дирру к полудню еще до этого удивительного события.
Марио думал, что видел все на дороге из Эль-Фашира в Дирру. Черт побери, он уже сто раз преодолевал этот 125-километровый отрезок пути за последние восемь лет работы, а потом и руководства римским неправительственным агентством «Сперанца Интернационале». Бьянки переправлял сотрудников и припасы в гуманитарные лагеря организации по эту сторону от Дирры и успел привыкнуть к жаре, запахам, насекомым, животным и опасностям этого маршрута.
Он сталкивался с пьяными мятежниками, грабителями с большой дороги, правительственными или суданскими военными патрулями, с миротворцами из Африканского Союза и, конечно, со страшным джанджавидским ополчением.
Но за все время своих поездок по этому жалкому подобию нормальной дороги он ни разу не сталкивался с белыми пешеходами, говорившими по-английски.
Какое-то безумие.
Марио Бьянки имел безупречную репутацию в индустрии гуманитарных агентств. Он взращивал ее на протяжении своей сорокалетней карьеры, работая по всей Африке. Итальянец был известен как человек, знающий свое дело и умевший ловко обходить не только настоящие минные поля, но и лавировать на минных полях международной дипломатии. Независимо от того, где или на кого он работал, его конвои всегда достигали цели, его клиники были хорошо укомплектованы, а его сотрудники получали зарплату. Это казалось чудом с учетом того, где он бывал и чем занимался, но каким-то образом мародеры и мятежники Лорента Кабилы из ADFL обходили его стороной, маньяки RUF из Сьерра-Леоне не мешали его усилиям по эвакуации гражданских лиц с их территории и даже подростковая либерийская банда «Парни из Вестсайда», убивавшая практически всех ради развлечения, позволяла ему заниматься своим делом на контролируемых территориях.
Он получал премию за премией повсюду в странах первого мира. Ни один сезон не проходил без того, чтобы Марио Бьянки в смокинге не выходил на освещенную сцену под сдержанные, но энергичные аплодисменты мировой элиты во фраках и вечерних платьях. Его успехи были грандиозными еще до Дарфура, но местные зверства привлекали синьора Марио Бьянки, как мотылька, летевшего на пламя.
Здесь, в Дарфуре, его репутация достигла почти мифических размеров. Когда ООН уже не осмеливалась посылать в Дарфур конвои без вооруженного эскорта, когда частные НКО застряли в Хартуме, слишком потрепанные геноцидом в Дарфуре для
Успех Марио Бьянки опирался на одно простое и распространенное обстоятельство.
Марио давал взятки.
Крупные взятки.
Всем и каждому.
«Парни из Вестсайда» в Либерии не тревожили его, поскольку он платил им десятки тысяч долларов за разрешение на работу. Разумеется, если бы благонамеренные американцы и европейцы, которые жертвовали деньги его организации, узнали о том, что большая часть их освобожденных от налогов пожертвований немедленно превращается в
В Дарфуре все происходило так же. Американские кинозвезды снимали рекламу в лагерях «Сперанца Интернационале», деньги приходили и уходили, причем немалая их часть доставалась джанджавидским убийцам, которые шлялись по северному Дарфуру, насиловали, жгли и убивали, перемещались на спинах лучших верблюдов из Чада, с лучшими АК-47 из Египта и лучшими спутниковыми телефонами из Японии, купленными на европейские и американские деньги.
Для Бьянки это не представляло никаких проблем. Он был на месте и занимался делом. Он делал то, то нужно было сделать, и кто мог судить его дела, сидя в удобном кресле, пока он смахивал мух с носа в сорокаградусной жаре посреди грязной дороги в преисподней?
Теперь его цинизм столкнулся с текущей ситуацией. Двое американских журналистов на дороге в Сахеле? Если честно, теперь ему хотелось, чтобы он приказал колонне двигаться дальше и оставить белую женщину на обочине дороги. Независимые репортеры, работавшие в Дарфуре без кураторов из суданского правительства, были нарушителями покоя и занозой в заднице для его операций. Даже доставка этой женщины в Дирру была серьезной угрозой для его организации. Если суданское военное ведомство прознает об этом, то из Хартума последуют санкции, которые нанесут вред денежным потокам для гуманитарных лагерей. Конечно, все можно решить с помощью взяток, но экономический спад в развитых странах сократил поток пожертвований, а в этой экономике у него не было других инструментов, кроме подкупа в интересах благотворительности.
Бьянки увидел впереди белого мужчину.
— Где его камера? Вы сказали, что он фотограф.
— Так и есть. Я же объяснила, вчера бандиты украли наш автомобиль. Вместе со всем, что там было. Мы уже несколько часов ждем здесь, пока не появятся нормальные люди.
— Вы находитесь в двадцати пяти километрах от Эль-Фашира, — заметил он.
— Эй, не смотрите на меня так! Это не я была за рулем.
Марио не сомневался в словах женщины. Дорожные бандиты действительно орудовали на шоссе между Эль-Фаширом и Диррой. В сезон дождей, когда движение было медленным и часто случались поломки, конвои «Сперанца Интернационале» по возможности старались передвигаться с вооруженным эскортом UNAMID, так как было невозможно подкупить
Кроме джанджавидского ополчения, которому он щедро платил за то, чтобы его конвои не трогали.
Итальянец был уже в нескольких шагах от белого мужчины, беседовавшего с африканскими водителями и грузчиками, которые вышли на обочину, оставив свои машины на холостом ходу. Американец не имел при себе никакого снаряжения, даже рюкзака на спине. Он носил пропотевшую бурую футболку и черные штаны местного покроя. Когда он повернулся, футболка оттопырилась у него на спине.
Мужчина был загорелым и бородатым; вездесущая пыль Сахеля покрывала все его лицо. Он разговаривал с местными жителями по-французски. В этих местах французский язык был не редкостью, так как это был преобладающий язык населения Чада, граница с которым находилась в сотне миль к западу.
Американец смотрел в другую сторону. Когда он обменялся рукопожатием с молодым дарфурским грузчиком, Марио увидел рукоятку пистолета на его правом бедре.
Итальянский координатор гуманитарной помощи приоткрыл рот от изумления. Он не мог поверить, что этот болван носит оружие. Ковбой из Америки! И он ожидал, что просто сядет на один из грузовиков «Сперанца Интернационале» и уедет в безопасное место? С таким инструментом, выпиравшим из-за пояса штанов на резинке, он мог лишь навлечь опасность на всех.
Не сказав ни слова, Марио Бьянки приблизился к иностранцу со спины и протянул руку, собираясь разоружить его.
Как выяснилось, это была
Возможно, с учетом подготовки и настроения Джентри прикоснуться к его личному оружию было не так опасно, как сунуть руку в ржавый капкан, но чертовски близко к этому. Как только американец ощутил прикосновение и задолго до того, как Бьянки начал вытаскивать пистолет у него из-за пояса, он развернулся в сторону угрозы и мощным движением вскинул руку, отбив руку нападавшего вверх и в сторону от оружия. Продолжая движение, он заступил левой ногой за ноги нападавшего, а левой рукой провел апперкот в челюсть. Тот отшатнулся назад, зацепился за подставленную ногу и рухнул на спину в облаке пыли, поднятой молниеносными движениями Джентри.
Корт выхватил пистолет, нацелил оружие на поверженного врага, а потом быстро осмотрелся в поиске новых противников.
Элен стояла в десяти футах от них, побелев от ужаса.
Пять минут спустя ничто не было прощено или забыто, но пожилого итальянца подняли на ноги, отряхнули и водрузили упавшую шляпу ему на голову. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя, поэтому он сел на подножку одного из грузовиков, попивая апельсиновую газировку и куря сигарету. Элен Уолш сидела рядом с ним и сыпала извинениями, словно дипломат, а не следователь, которым она была, или журналистка, которую она изображала. Корт стоял на обочине, отвергнутый всеми из-за того, что, по его мнению, имел неосторожность носить огнестрельное оружие в зоне боевых действий.
— Никакого оружия! — один из африканских водителей, седой мужчина средних лет, встал в десяти футах от американца и махал рукой запретительным жестом. — Никакого оружия!
— Вы не получите мое оружие, — холодно сказал Корт.
— Никакого оружия! Никакого оружия! — судя по всему, это были единственные английские слова, известные водителю, который продолжал грозить ему пальцем.
— Скажи еще раз, тупица, — отрезал Корт. Тот последовал его совету, причем дважды, прежде чем замолчал и отступил в сторону, чтобы дать пройти женщине и своему боссу. Судя по их скованной походке и напряженным лицам, Корт видел, что Элен и синьор Бьянки все еще злились на него.
Он посмотрел на Элен.
— Нельзя прикасаться к чужому оружию.
— Ты уже говорил об этом, Шестой, — сердито отозвалась она. — Послушай.
— Что он собирается с ним делать?
Марио Бьянки решил высказаться лично. Он все еще потирал загривок и страдальчески морщился, думая о том, найдется ли в Дирре физиотерапевт или массажист, который разомнет ему мышцы.
— Я выброшу оружие в пустыню, — сказал он. — А
Корт закатил глаза.
— Я мог бы что-нибудь придумать.
— В этом конвое нам не нужно оружие. Мы не ищем неприятностей.
Корт долго смотрел на пожилого итальянца.
— У неприятностей есть забавная особенность, — наконец сказал он. — Иногда они сами находят вас.
Взгляд Бьянки был таким же твердым и напряженным, и передавал такое же отвращение к человеку, стоявшему напротив него.
— Вы не сядете в мой грузовик с оружием.
Корт понимал, что это опасная трата времени. Ни один другой автомобиль не проехал по шоссе после приближения конвоя «Сперанца Интернационале». Если он хотел выбраться отсюда, прежде чем появятся местные бандиты, суданские солдаты или люди из НСБ, то должен был подыграть итальянцу. Он с раздраженным вздохом достал оружие. Бьянки потянулся к пистолету, но Корт отвернулся от него к мелководному сухому руслу на южной обочине дороги. Он извлек обойму, выщелкнул пули на землю и ногой отправил их в канавку. Некоторые закатились в трещины, другие остались на виду. Потом он извлек патрон в зарядной камере и разобрал оружие, вытащив затвор, высвободив затворную пружину и отделив ствол. Он размахнулся и зашвырнул детали так далеко, как только мог.
Элен подошла к нему. Ее голос смягчился; она хотела, чтобы проблема осталась позади.
— Ну вот. Разве это было так трудно?
Корт посмотрел на пустынный ландшафт и поскреб укус песчаной блохи на левом запястье.
— Скажу через час-другой.
Через десять минут Корт занял центральное место в кабине третьего из четырех грузовиков конвоя. Он мало что мог видеть через ветровое стекло, кроме клубов пыли от впереди идущих машин. Элен сидела в переднем грузовике вместе с Марио. Марио разделил их, — возможно, подумал Корт, чтобы пожилой сластолюбец мог приударить за припорошенной пылью, но все еще привлекательной канадкой. Вместе с Джентри в кабине находился седой водитель Рашид и молодой грузчик Бишара из «Сперанца Интернационале». Бишара удивительно хорошо говорил по-английски, хотя был не в ладах с географией. Он спросил Корта, не вырос ли тот в одном городе с Дэвидом Бэкхэмом. Корт большей частью не обращал на него внимания и смотрел в боковые окна. Он знал, что они еще не вышли из зоны влияния НСБ. По словам Марио, оставалось еще два часа езды до Дирры. Они приедут туда после полудня. Там он отведет Элен в безопасное место в лагере «Сперанца Интернационале» для перемещенных лиц внутри страны. Она получит доступ к устройствам связи и сможет организовать какое-то подобие эвакуации с помощью вертолета или по суше с вооруженным эскортом UNAMID. Корт же собирался нанять автомобиль с водителем для возвращения в Эль-Фашир. В городе он найдет кого-нибудь, кто продаст ему мобильный телефон на черном рынке. Он позвонит Сиду, возложит вину на русских пилотов «ИЛ-76», расскажет о заигрываниях Геннадия со следовательницей из МУС и заставит Сида найти для него какой-то другой способ убраться из Эль-Фашира. Если он сделает все это за полтора дня, то все еще успеет вовремя добраться до Суакина и провести операцию.
Время поджимало, но он надеялся, что на его пути больше не встретятся серьезные препятствия.
Корт отхлебнул теплой воды из бутылки, полученной от Бишары. Он тщательно проверил бутылку и убедился, что она не была наполнена повторно. Двое дарфурцев слушали жутковатую музыку по плохо настроенному приемнику, висевшему за головой Джентри на сдвижной крышке люка в грузовое отделение. Радиосвязь между грузовиками почти потонула в скорбных причитаниях арабской певицы. Бишара подпевал, пока седой водитель не присоединился к нему.
Они подпевали следующей песне, а потом следующей. Корт на мгновение пожалел об отсутствии пистолета, которым мог бы проделать дырку в радиоприемнике.
Бишара прекратил пение лишь для того, чтобы спросить Корта о разных артистах американского хип-хопа, о которых Серый Человек имел весьма отдаленное представление. Он продолжал игнорировать парня, который в конце концов вернулся к своей музыке.
Время от времени внутренняя радиосвязь оживала, и потрескивающий голос синьора Марио Бьянки с итальянским акцентом сообщал те или иные подробности водителям других грузовиков. Корни рухнувшего старого баобаба, которые нужно отодвинуть в сторону, перекрыли край дороги; сухой
Корт чувствовал бы себя гораздо лучше, если бы конвой двигался с вооруженным эскортом.
— Почему с вами нет солдат из UNAMID? — обратился он к Бишаре.
Молодой человек пожал плечами, продолжая качаться в такт музыке.
— Дарфур такой же большой, как ваш Техас, и здесь есть всего лишь десять тысяч солдат UNAMID, — наконец ответил он. — Большинство из них сидят в лагерях. Не хватает для каждого маленького конвоя, — он улыбнулся. — Но у нас нет проблем. Джанджавиджи не нападают на «Сперанца Интернационале», это все знают.
Корт удивленно взглянул на юношу.
— А почему?
— Мистер Марио — большой друг джанджей.
Корт посмотрел на пыль за ветровым стеклом.
— Великолепно.
Корт не заметил, что Бьянки уже некоторое время не выходил на связь. Он не слышал почти ничего, кроме заунывной музыки и подпевания в душной кабине. Но когда голос итальянца наконец прорезался по рации, Корт сразу же выпрямился. В тоне Бьянки что-то изменилось. Его скованность немедленно привлекла внимание американца; он протянул руку и быстро повернул регулятор громкости.
— Лагерь «Сперанца Интернационале» в Дирре, это конвой. Машина номер один, конец связи.
Корт взмахом руки приглушил пение попутчиков и выключил радиоприемник.
— Машина номер один, прием, — женский голос с австралийским акцентом.
— Марджи, — бестелесный голос Бьянки звучал серьезно и официально. Корт уже десять лет изучал признаки стресса в голосе при удаленном общении. Он понял, что этот сеанс связи означает неприятности, еще до того, как итальянец заговорил:
— Наш конвой подобрал женщину, которая называет себя следовательницей Международного уголовного суда. Она вместе с коллегой. Ты можешь связаться с их офисом в Хартуме и подтвердить ее личность? Если она та, за кого себя выдает, нам нужно запросить вертолет…
— Проклятье! — выкрикнул Корт. Двое местных жителей уставились на него.
Корт понимал, что эти сообщения, несомненно, перехватываются НСБ, которая, даже не будучи первоклассной службой безопасности, несомненно, определит, что люди из «Сперанца Интернационале» недавно подобрали тех, кто убил двоих правительственных агентов и устроил огненную вакханалию перед Призрачным Домом вчера вечером.
Мозг Джентри заработал на полных оборотах. Какова вероятность, что НСБ перехватила эту передачу? Как скоро они сложат два и два? Какие шансы, что они смогут мобилизовать силы в этом районе и либо перехватить конвой, либо встретить их уже в Дирре? Какие шансы остаются на то, что им позволят миновать охрану UNAMID и проникнуть в лагерь, где девушку будет не так просто захватить?
Корт смотрел на пыль и жаркое марево за окном.
Нет, решил Корт: если бы он возглавлял НСБ, то как можно скорее ударил бы по конвою, пока они находятся на открытой местности. Перебить всех, чтобы не обращать внимания на женщину из МУС как на первоочередную мишень.
На обдумывание этих вариантов ушло меньше минуты. Его мозг был приучен к оценке опасности, к восприятию угроз, к уловкам и обходным маневрам, к убийству и боевым действиям.
В НСБ могли отрядить взвод солдат суданской армии как раз вовремя, чтобы перерезать путь для конвоя. Но это казалось мало вероятным. Им оставалось меньше двух часов до пункта назначения.
Нет, у НСБ были связи и власть над другой вооруженной силой, которая свободно перемещалась по местности и могла направиться куда угодно.
Боже мой, подумал он, только не эти ублюдки.
Как ни тяжело было это признать, Джентри видел лишь один возможный вариант развития событий. Он кивнул и решительно сжал зубы. Потом посмотрел на Бишару:
— Дай мне карту.
Бишара порылся в бумагах, разбросанных на полу. Он рассмеялся.
— Зачем тебе карта? Тут только одна дорога. Негде заблудиться, дружище.
Тем не менее он достал сложенную карту, и Корт немедленно приступил к ее изучению.
Карта был любительской, но он видел потенциально опасные черты ландшафта — невысокие ущелья и узкие лощины, которые им нужно будет преодолеть по пути в Дирру. Любое из этих мест подходило для засады.
— Слушай, парень. На нас скоро нападут. Прямо здесь, на дороге.
Бишара широко распахнул карие глаза:
— Кто может напасть на нас?
Корт посмотрел на монотонный пейзаж мимо молодого дарфурца. Местность поднималась к югу, где на склонах впереди раскинулись мощные кусты африканской акации.
— Джанджавидское ополчение, — голос Корта звучал твердо, но его тон был нервным.
Чернокожий юноша наклонил голову вбок и махнул рукой, словно отгоняя муху:
— Не, приятель.
Джентри повернулся к водителю:
— Оружие. Мне нужно ваше оружие.
Бишара ответил за старшего мужчину, который не говорил по-английски:
— Мужик, у нас нет оружия.
— Да ладно! Я знаю, что вы должны были что-то припрятать на случай налета этих джанджей. Я не из ООН и никому не скажу. Если на нас нападут, то мне понадобится ваш «Калашников», чтобы удержать их.
— У нас нет оружия, друг. И джанджи не придут. Мы из «Сперанца Интернационале».
— Сегодня это не имеет значения, — сказал Корт.
Он прикинул свои возможности. Он мог связаться с Бьянки по радио и рекомендовать остановку конвоя. Потом он мог рассказать ему об опасности, причиненной сообщением, попросить его выключить рацию и вернуться в Эль-Фашир.
Нет, слишком много переменных. Что, если Бьянки не согласится? Что, если НСБ или солдаты суданской армии уже преследуют их из Эль-Фашира? Тогда дальнейшие переговоры лишь замедлят движение и подвергнут их еще большей опасности.
Лучше всего будет продолжать путь и пытаться достигнуть относительной безопасности в лагере «Сперанца Интернационале» возле Дирры до прибытия налетчиков.
На это можно было надеяться, но это совсем не означало, что Серый Человек собирался сидеть сложа руки и дожидаться своей участи.
Он попытался предугадать действия командира вооруженной банды всадников, находившихся где-то поблизости. Каким будет его план?
Нет. Дьюк[88] бы скоро отдал концы в этой индейской пустоши, если бы не имел верного «Винчестера», чтобы уравнять шансы. Старые вестерны не имели отношения к нынешнему бедственному положению.
Корт перестал гадать о лучшей тактике для нападающих. В конце концов, это была не схватка краснокожих с американской кавалерией. Здесь ополченцы наступали на НКО. Всадники не будут искать возвышенную местность и подходящее поле боя. Нет, они просто нападут на беззащитный конвой. Они могут сделать это в любое время и в любом месте.
Судя по тому, что ему было известно о джанджавидских ополченцах, они не нападали на конвои ООН и вообще на какие-либо конвои. Нет, они грабили деревни, жгли хижины, убивали и насиловали. Потом они занимались грабежом.
Грабежом! Да. Грузовики понадобятся им в целости и сохранности, чтобы украсть содержимое.
Теперь Корт мог представить, что будет. Они остановят конвой, выгонят всех наружу и начнут резню.
Инструкторы ЦРУ в Харви-Пойнт учили Корта всему необходимому, но никто не учил его голыми руками предотвращать массовое убийство.
Он рефлекторно посмотрел на кузов грузовика.
— Что вы везете? — спросил он Бишару, который был явно встревожен его настойчивыми предупреждениями о засаде.
— Ничего особенного. Никакого оружия. Почему ты говоришь, что джанджи…
— Что там у вас? — более настойчиво повторил Корт.
— Снаряжение для лагеря. Кровати, радиоприемники, лампы, столы и прочая дрянь для офисных сотрудников и жилых помещений. Еще инструменты для строительства новой водокачки. А почему ты говоришь, что джанджи…
— Давай-ка посмотрим, — Корт развернулся на сиденье и открыл маленький люк, ведущий из кабины в просторное грузовое помещение. Там едва хватало места, чтобы протиснуться внутрь, перебраться через мешки с просом и ухватиться за какой-то металлический стеллаж, чтобы подняться над кучей сложенного груза.
— Передай мне свет, — крикнул Джентри молодому человеку, который высунулся вслед за ним.
— Что передать? — спросил Бишара.
— Чертов британский английский, — проворчал Джентри. — Дай мне фонарик!
Минуту спустя Корт и Бишара стояли на четвереньках поверх грузовой кучи. Здесь едва можно было ползать, а без фонарика было темно, как ночью. Они сталкивались друг с другом на каждом ухабе дороги. Водитель, наверное, гадал о происходящем, но продолжал рулить, как ни в чем не бывало.
— Почему ты говоришь, что джанджи нападут на нас? — Бишара наконец закончил свой вопрос.
Корт рылся среди коробок, пока говорил, бросая ненужное слева и справа от себя, а Бишара светил ему фонариком.
— НСБ ищет эту белую женщину, — объяснил Джентри. — Они хотят убить ее. Радиопередача Бьянки дала им понять, что она здесь. Думаю, у НСБ нет своих патрулей на дороге, поэтому они свяжутся с джанджами, чтобы достать нас. Тогда они убьют меня и эту женщину, но думаю, они перебьют вас всех только чтобы скрыть факт своего сотрудничества с НСБ.
Бишара кивнул, понимая, что скрывают за собой слова этого бешеного американца.
— Что я могу сделать?
— Нам с тобой нужно поработать вместе. Если получится, мы сможем вытащить остальных, понимаешь?
Юноша кивнул.
— Наш водитель, Рашид. Ты ему доверяешь?
Бишара пожал плечами.
— Я из племени загава, он из племени масалит. Но он хороший человек. Я скажу ему, чтобы он слушался тебя. Но что нам делать?
— Сначала помолимся о том, что я ошибся.
Молодой Бишара с серьезным видом наклонил голову.
— Дарфурцы постоянно молятся. Но джанджи все равно приходят и убивают нас.
Корт продолжал яростно копаться в грузе. Он уже отложил в сторону бензиновую зажигалку и механический будильник. Поднял тяжелый моток больших пластиковых пакетов для мусора и поднял его под свет фонарика. Затем он прорылся через пачки муки и канистры растительного масла. Убрал с дороги корзины с одеждой, сам взял фонарик и посветил на тяжелый деревянный ящик, стоявший на дне грузового отделения. Под крышкой обнаружилось сварочное оборудование, ацетиленовая и кислородная установки, сварочный шлем, металлические трубы и горелка.
Корт отвернулся и посмотрел на Бишару.
— Если они придут, мы будем драться.
— Американец, я знаю джанджей. Они разрушили мою деревню и изнасиловали двух моих сестер. Одну они убили, а другая повредилась умом после этого. Моего отца тоже убили. Остались только мы с матерью, она в лагере в Дирре. Если они придут, мы ничего не сможем поделать. У них пушки, лошади, верблюды. Если они пойдут на нас, мы умрем.
Корт покачал головой.
— Мы сможем это сделать. Эти джанджи — убийцы, но они трусы. Они приходят не сражаться, а убивать. Мы осложним их задачу, расквасим несколько носов, может быть, убьем пару человек, а потом они сломаются и убегут. Поверь мне, они не ищут битвы. Эти ребята убивают женщин и детей просто ради забавы. Мы справимся с ними.
— Не имеет значения, что они не настоящие солдаты. У них
— Есть.
— Что же у нас есть?
— У вас есть я.
Парень уставился на него.
— Ты просто спятил, — сказал он, на его лице появилась кривая улыбка.
Значит, Бишара тоже немного спятил. Корт сразу понял, что он сможет поработать с этим пареньком.
— Как насчет других грузовиков?
— Э-э-э, в первом главным образом продукты. Припасы для рабочих, а не для беженцев. Инструменты для починки колодца…
— Забудь об этом. Что в грузовике перед нами?
— Брезентовые тенты, вода и шесть небольших генераторов для лагеря. Еще насос для колодца.
Тактическая часть мышления Джентри откликнулась еще до того, как он успел сформулировать ответ.
— Ничего стоящего. Последний грузовик?
— Ух-х, — Бишара на секунду задумался. — Ручные инструменты, доски и гвозди для строительства новой уборной. Да, и бензин для генераторов.
Корт направил фонарик на молодого человека.
— Бензин?
— Ну да.
Серый Человек кивнул.
— И сколько там бензина?
Бьянки удивился, когда увидел людей, заблокировавших дорогу впереди. Не менее пятнадцати человек; некоторые сидели на крупных, серых в яблоках, лошадях, другие восседали еще выше на бурых и желтых верблюдах. Их винтовки висели на груди или на плечах, красочные тюрбаны закрывали не только волосы, но и лица. Многие носили темные очки, кое-кто облачился в разносортный боевой камуфляж и армейские ботинки, но большинство были обуты в сандалии. Несколько человек носили свободные плащи с накладными карманами, а другие были почти обнажены выше пояса, не считая тактических жилетов, набитых винтовочными обоймами.
Это были
Если в мире существовало настоящее зло, — а кто мог это отрицать? — то джанджавиды были злом.
Но Марио Бьянки не боялся. Он знал этих людей.
Это конкретное воплощение зла находилось у него на содержании.
Итальянец был раздосадован очередной задержкой, но совершенно не беспокоился. Он имел договоренности с командирами этих людей, позволявшие ему беспрепятственно передвигаться по дорогам Дарфура. Иногда его останавливала банда представителей того или иного местного племени. Они не были жестокими невежами; они просто велели ему выйти из кабины, в то время как их соплеменники менее обходительно выволакивали его людей из грузовиков. Но Марио Бьянки знал, что ему нужно лишь поговорить с командиром банды, почтительно упомянуть несколько имен и даже предложить свой спутниковый телефон, если младший командир не знал о его договоренностях и хотел получить подтверждение от начальства.
На этом все и заканчивалось.
Бьянки велел своему водителю остановиться. Он посмотрел на женщину из Канады, чьи распахнутые глаза сосредоточились на вооруженных людях впереди.
— Никаких проблем, — бодро сказал он. — Я знаю, кто командует этими джентльменами. Вам не о чем беспокоиться.
Он провел ладонью по ее щеке и улыбнулся.
— Эй, Бишара! — крикнул Корт, стоявший на полу грузовика. Он держал в руке инструмент из дерева и железа, с помощью которого сколачивал раму из сосновых столбиков; другая сторона инструмента заканчивалась острым топориком, а сбоку торчала небольшая монтировка. — Почему мы остановились?
— Люди на дороге! — крикнул в ответ Бишара.
Корт едва расслышал его. Он зарылся в кучу багажа и снаряжения, подобно кроту, поэтому его слух и подвижность были ограничены из-за мешков, чемоданов, палет с канистрами воды и рулонов брезента. Пот капал у него со лба, затекал в глаза и уши. Даже глубокий вдох был непростым делом в тесной и душной норе, которую он расчистил. Бишара вернулся и немного помог ему, но наличие двух человек, раскидывающих и растаскивающих груз на нескольких квадратных футах, скорее мешало, чем помогало. Джентри послал молодого человека наверх с инструкциями для водителя. Потом попытался одновременно пользоваться молотком и фонариком, но оставил эту затею. Работа молотком в полной темноте стоила ему четырех ушибов на пальцах и кисти за пять минут, но возня со светом замедляла дело, хотя это был адский труд.
— Это джанджавиды! — через некоторое время сообщил Бишара.
— Дерьмо собачье, — проворчал Корт себе под нос. Он перестал колотить, включил фонарик и стал карабкаться на кучу груза. Осталось сделать еще одно. Он лишь теоретически понимал свой проект, так как раньше не создавал ничего подобного. Работа на лету при низкой освещенности была сплошным кошмаром. Многое могло пойти не так — фактически, так много, что единственной надеждой на осуществление его замысла была взаимная нейтрализация ошибок. Он почти не беспокоился, сработает ли его план, или нет; скорее он тревожился о том, что план сработает слишком хорошо.
Корт боялся совершенно реального и буквального перебора в уничтожении живой силы.
Ацетилен и кислород — два компонента, необходимые для сварки, — становятся чрезвычайно взрывоопасной смесью при условии нужных пропорций и замкнутого пространства. Корт поставил две большие цистерны и наполнил этой смесью шесть сорокагаллоновых мешков из плотного пластика, потом завязал их, как воздушные шарики, и положил наверху, заняв большую часть пустого места в грузовом отсеке. Чтобы сделать детонатор, он соединил будильник, зажигалку и длинный кусок джутовой бечевки. Он дважды испытал детонатор, прежде чем наполнить мешки, и убедился, что часовой молоточек может включить зажигалку и создать пламя из бутана.
Он хотел устроить громкий взрыв с сильным шумом и вспышкой, но без шрапнели, которая могла убить его, Элен Уолш и остальных членов конвоя «Сперанца Интернационале». Нет, он всего лишь собирался устроить диверсию как от огромной-светошумовой гранаты. Чтобы достичь такого эффекта, он и сложил мешки со смесью ацетилена и кислорода под самую крышу грузовика, надеясь, что ее оторвет взрывом, а весь груз останется внутри и не разлетится по окрестностям с бешеной скоростью. Ему также не хотелось, чтобы загорелся объемистый бензобак грузовика — тогда бы получилась бомба, убивающая все живое вокруг. Он не имел понятия, сможет ли его самодельное взрывное устройство возыметь желаемый эффект, — здесь в игру вступали десятки переменных, — но у него не оставалось иного выбора.
Корт также запланировал второй этап своей диверсии, исходя из предположения, что нескольких секунд смятения во вражеских рядах окажется недостаточно, чтобы получить заметное преимущество. Пыхтя от натуги, он подтащил бак с ацетиленом наверх и разместил его за сдвижным люком, направив кран в сторону мешков со взрывчатой смесью. Он нацелил выпускное отверстие слегка вниз, а потом выстроил вокруг него примитивную деревянную клеть с верхними и нижними перилами, по которым бак мог передвигаться как по стартовой площадке.
Наконец, когда грузовик остановился, он приоткрыл кран и попятился назад, раздвигая пластиковые мешки. У люка, ведущего в кабину, он установил будильник и трижды проверил зажигалку, чтобы убедиться, что молоточек ударит по колесику с кремнем, а потом открыл люк и полез в кабину, весь в поту и близкий к изнеможению.
Человек в тюрбане, восседавший на лошади, что-то резко крикнул водителю, который открыл дверь. Потом джанджавидский всадник несколько раз огрел Рашида плетью по спине, прежде чем направиться к следующему грузовику и повторить процедуру.
Джентри последовал за Рашидом и вывел Бишару из кабины, не менее обеспокоенный качеством своего устройства, чем сворой вооруженных противников.
Бьянки выбрался из первого грузовика, пока джанджавиды медленно приближались к конвою. Половина из них спешилась и повела лошадей в поводу, помахивая винтовками в свободных руках. Другая половина, — вероятно, старшие бандиты, — остались на своих скакунах, медленно объезжая грузовики с обеих сторон раскаленной дороги.
Бьянки распознал командира по властной осанке и тяжелому ожерелью из амулетов, висевшему у него на груди над патронными обоймами. Амулеты были благословлены святыми людьми и предназначались для защиты от пуль.
Итальянец вежливо обратился к командиру:
—
—
— Брат, почему нас остановили? — продолжал Бьянки по-арабски. — Командир Ибрагим — мой друг. Он разрешил нам проехать в Дирру.
Человек на верблюде посмотрел на него сверху вниз. Потом он взглянул на других людей из конвоя, которых выводили на обочину. Бьянки повернулся, чтобы убедиться, что все на месте и ведут себя прилично. Четыре водителя, четверо грузчиков, женщина из Канады с выражением ужаса на лице и американец. Он вспотел, его волосы прилипли ко лбу, взгляд был покорно опущен к земле. Бьянки еще раз посмотрел на него. Такой храбрец с пистолетом против пожилого человека. Теперь, среди настоящих воинов, он выглядел испуганным и потерянным.
Прежде чем повернуться к джанджавидскому командиру, Марио Бьянки заметил, что американец быстро взглянул на часы. «Какая нелепость», — подумал итальянец и уважительным тоном объяснил суть своих отношений с джанджавидами плохо информированному командиру, восседавшему на верблюде.
— Это плохо кончится, — прошептал Корт сквозь зубы. Он имел в виду не конных мародеров, а свой проект, над которым работал последние полчаса. Его жизнь, как и жизнь остальных членов конвоя, находилась в опасности, но не от бандитов на потных лошадях и вонючих верблюдах. Бишара подошел сзади и положил руку ему на спину.
— Это сработает? — тихо спросил он.
Корт повернулся к нему.
— Я не знаю, как это сработает. Но чертовски уверен, что скоро все взорвется.
Он подчеркнул последнее слово и подтвердил взглядом серьезность положения. Серый Человек хотел убедиться, что Бишара хорошо понял его.
— Удачи, мужик.
Корт кивнул:
— Тебе тоже, парень.
Ему хотелось поговорить с Элен и объяснить ей, что скоро начнется, но сейчас она была далеко впереди; ее уводили по дороге вместе с другими членами «Сперанца Интернационале». Когда он приблизился на достаточное расстояние, то все равно не мог обратиться к ней. Распространенные языки, которыми он мог пользоваться, — английский или рудиментарный арабский, — были бы понятны для многих джанджавидов. Ему нужно было оказаться рядом с ней. Она находилась недалеко от Бьянки, который стоял рядом с командиром. Корт постарался незаметно проскользнуть за его спиной. Это было не трудно, так как
— Они здесь потому, что я сказала Бьянки, кто я такая? — прошептала она. Она находилась на грани слез, как будто уже знала ответ.
— Я же сказал не делать этого, — ровно отозвался Корт. Его отвлекало кое-что еще, и у него не было сил сосредоточиться на ее чувствах и опасениях.
— Я… Я думала, это привлечет бойцов UNAMID.
— Ага, — отозвался Джентри и посмотрел на часы. Потом нервно покосился на всадников. Они стояли вокруг или пританцовывали в седлах, как будто чего-то ждали.
Корт тоже чего-то ждал. Но он не знал, что произойдет сначала. И какое из двух событий причинит наибольший ущерб.
Проклятье.
Он впервые прислушался к тому, что Марио Бьянки говорил арабскому командиру. Старый итальянец не затыкал рта с тех пор, как вылез из кабины. Он говорил по-арабски, но теперь односторонний разговор продолжился на французском.
— Вы можете взять мой телефон и связаться с командиром Ибрагимом. Он подтвердит, что я друг.
— Вы дружите с этими уродами? — по-английски спросил Корт.
Бьянки оглянулся на американца, стоявшего на обочине за его спиной. Он кивнул и сказал:
— У меня есть договоренности с начальством джанджавидов в этом районе.
— Да? И хорошо получается?
Бьянки проигнорировал американца и повернулся к командиру:
— Хотите позвонить по моему телефону?
— Нет, — ответил тот с высоты своего положения на верблюжьем горбе. — У меня есть свой телефон.
Бьянки кивнул.
— Пожалуйста, не могли бы вы тогда связаться с командиром Ибра…
— Командир Ибрагим связался
— Правда? — Бьянки вскинул голову. — Он сказал, что мы можем проехать,
Командир на верблюде медленно качнул головой.
— Тогда что же он сказал? — в голосе итальянца появились нотки подобострастия и неуверенности.
— Он сказал, что нужно сделать это.
Командир выкрикнул короткий приказ по-арабски. Всадник в темно-алом тюрбане на гнедом жеребце моментально объехал кружок сбившихся в кучу людей из конвоя. Корт на мгновение потерял его из виду за другим всадником, но потом он снова появился с тяжелым арканом в руках. Он ловко набросил петлю аркана на шею Марио Бьянки, который только начал оборачиваться на стук копыт за спиной. Всадник обмотал другой конец веревки вокруг луки седла и жестко ударил пятками по бокам коня. Животное рвануло вперед и прочь от дороги, в сторону скалистой пустыни на севере.
Марио Бьянки удивленно вскрикнул, затем веревка туго натянулась и дернула его вперед. Он упал. Бьянки неуклюже врезался в трех-четырех человек из своей команды, от чего те шарахнулись в разные стороны, как кегли в боулинге. Элен Уолш закричала, когда итальянца поволокли прочь. Стук копыт и звуки ударов его толстого тела о землю, острые камни и выступавшие из земли узловатые корни затихали в отдалении, пока его утаскивали на десять, двадцать, а потом и на сто ярдов, туда, где все, что от него осталось, — лишь облако пыли в неподвижном воздухе.
Корт посмотрел на часы. Он начал быстро оттеснять небольшую толпу вокруг него подальше от дороги, — сначала тычками, потом обеими руками.
Командир джанджавидов что-то крикнул своим спешившимся подчиненным. Это был суданский диалект арабского языка, но Корт уловил общий смысл.
— Забейте их до смерти.
Бандиты перевернули винтовки и подняли приклады. Удары полетели со всех сторон. Полдюжины вооруженных людей собирались уничтожить девятерых мужчин и одну женщину; они занимались своим жестоким делом под крики и мольбы о пощаде. В то же время всадники на лошадях и верблюдах стали теснее смыкать кольцо окружения, пользуясь массивными телами верховых животных, чтобы отталкивать с пути беззащитных людей.
Корту вскользь заехали по плечу прикладом винтовки, пока он смотрел в другую сторону. Удар повел его вбок и подставил под ляжку верблюда, на котором сидел командир. Вожак джанджавидов взглянул на него холодными угольно-черными глазами. Корт поморщился и снова посмотрел на часы.
Потом он повернулся к Элен. Она запнулась об упавшего мужчину и перекатилась на живот у его ног. Потом начала вертеть головой в поисках спасения, но бежать было некуда. Арабы окружили их со всех сторон.
Один лишь Корт Джентри знал, что самое безопасное место для нее находится там, где она лежит сейчас, лицом в пыли.
Он навалился на нее сверху, прижал к земле и закрыл ей уши ладонями.
Из третьего грузовика, где ехали Корт и Бишара, донесся приглушенный хлопок, словно от автомобиля с неисправным глушителем. Его можно было услышать даже за криками и глухими ударами прикладов, но он не имел и десятой части той мощности, на которую рассчитывал Корт.
Избиение моментально прекратилось, как только бандиты уставились на грузовик. Даже члены «Сперанца Интернационале», лежавшие на земле в распростертых и скорченных позах, растерянно оглядывались по сторонам.
Клубы черного дыма валили из кабины и переходного люка в третьем грузовике. Но крыша осталась на месте. Не было ни ударной волны, ни разлетевшихся обломков.
Посыпались приказы на арабском; двое всадников спешились, передали поводья остальным и побежали к грузовику. Корт знал, что они намеревались разграбить груз. Теперь они должны были убедиться, что груз не сильно пострадал.
Командир джанджавидов выкрикнул очередной приказ, хорошо понятный для Корта.
— Убейте их всех.
Бандиты встали в линию напротив своих распростертых жертв. Они подняли «Калашниковы» и перевели предохранители в автоматический режим.
Корт быстро поднялся на ноги. Один против десяти вооруженных мужчин, он потянулся за спину и нащупал что-то под рубашкой.
А потом
Но второй?
Второй этап оказался настоящим шедевром.
Когда бандиты приблизились к задней части грузовика, последовал очередной громкий хлопок, а потом демонический вой запущенной ракеты. Ацетиленовый бак вылетел сзади, сопровождаемый реактивным фонтаном огня. Быстрее, чем мог бы увидеть глаз, он пробил ветровое стекло четвертого грузовика и исчез в его грузовом отсеке.
Четырехтонный грузовик содрогнулся на опорной раме.
Корт снова бросился к Уолш и прижал ее к земле.
Грузовик взорвался огненным шаром. Барабанные перепонки были поражены оглушительным грохотом, мозги сотряслись в черепных коробках, как коктейли в шейкерах. Корт почувствовал, как волна пламени обволакивает его тело и моментально рассеивается. Ожог высосал кислород из воздуха и истощил его легкие. Он пыхтел и задыхался, пока новый воздух не пришел на смену пустоте.
Преодолевая боль в груди и короткое головокружение, он поднял голову и увидел, что ударная волна мгновенно убила одного бандита, а еще трое попадали с лошадей в оглушенном состоянии. Один из бойцов, двигавшийся между третьим и четвертым грузовиком, просто перестал существовать. Только испуганная ускакавшая лошадь указывала на его недавнее присутствие. Еще двое арабов были обожжены и ранены разлетевшимися обломками. Через шесть секунд после взрыва куски пылающего мусора продолжали падать вокруг. Лошади и верблюды разбегались в стороны или шатались на нетвердых ногах.
Все люди из «Сперанца Интернационале» были как минимум ошарашены, либо получили контузии. Но они лежали на земле, поэтому взрывная волна не так сильно затронула их. Джентри и Уолш находились в наилучшем состоянии, потому что он умудрился закрыть себе и ей уши руками. Тем не менее Корт пошатнулся, когда встал на колени. Он посмотрел на четвертый грузовик мимо людей, бродивших вокруг на заплетающихся ногах. Кабина почернела и перекосилась, но осталась на месте; рама, колеса и бензобак уцелели, но борта и крыша грузового отсека просто исчезли. Припасы и снаряжение, которые находились внутри, были разбросаны по дороге и горели, а некоторые все еще парили в воздухе. Корт повернулся и неуклюже шагнул к командиру, который каким-то образом удержался в седле своего огромного верблюда. Этот верблюд и еще одна лошадь были единственными животными, не разбежавшимися после детонации. Командир джанджавидов медленно поднял свой «Калашников» с откидным прикладом и навел автомат на Джентри. Белый человек был единственным из конвоя, кто остался на ногах, но движения командира были вялыми из-за дезориентации. Он только успел прицелиться, как Джентри отбил ствол в сторону взмахом левой руки. Правой рукой он вытащил из-за пояса инструмент, который прятал на спине под футболкой.
Это был комбинированный молоток и топорик; взявшись за рукоять со стороны молотка, Корт взмахнул топориком и со всей силы погрузил лезвие в коленную чашечку всадника на верблюде.
Тот не закричал, но его нога дернулась вверх, и он ухватился за колено, корчась от боли. Топорик глубоко вошел в кость и сухожилия, а рукоять вырвалась из хватки Корта. Командир соскользнул с седла на обратную сторону от нападавшего и упал спиной на сухую землю с высоты шести футов, утащив с собой автомат.
Корт отвернулся от верблюда и посмотрел на Элен Уолш, которая уползала на четвереньках от людей и грузовиков. За ней он услышал звук очереди из «Калашникова». Хотя он прикрыл уши от взрывной волны, стрекот все равно казался тихим и отдаленным. Он покосился в сторону заднего грузовика. Повсюду вокруг него валялись пылающие остатки груза. Он понимал, что бензобаки могут взорваться в любой момент, что запчасти грузовиков превратятся в тысячи сверхзвуковых пуль из горящего металла, что все они находятся в радиусе поражения и что каждое живое существо погибнет, если окажется поблизости.
Еще одна очередь из АК-47 подтолкнула Джентри к поиску оружия для себя. Автомат командира джанджавидов валялся по другую сторону от верблюда. Корт начал поворачиваться, собираясь пойти за ним, но тут что-то огромное врезалось ему в шею, как будто на него налетел автобус. Он рухнул вперед, придавленный невероятной тяжестью. Джентри лежал ничком, лицом в землю и раскинув руки. Он сразу понял, что его пригвоздило к земле нечто массивное и неподатливое.
Оглянувшись через плечо, он увидел огромную тушу верблюда, лежавшую на его ногах до самого пояса. Голова волосатого животного дергалась в агонии и в конце концов повернулась к Корту: пустые глаза с несообразно длинными ресницами, оскаленные зубы и влажный язык, вывалившийся наружу. Животное застрелили из штурмовой винтовки, и уже через несколько секунд кряхтения и барахтанья Джентри осознал, что он не сможет выбраться из-под полутонны мертвого веса.
Он потянулся за спину и попытался ухватиться за любой предмет, притороченный к седлу верблюда, который помог бы ему высвободить ноги или хотя бы сражаться, оставаясь на месте.
Но в пределах досягаемости не было ничего полезного.
Вокруг него продолжался бой. В пяти футах от его лица рухнул на колени водитель «Сперанца Интернационале»; из его ушей текла кровь от контузии. За ним другие люди, — как джанджавиды, так и члены конвоя, — двигались в разные стороны и с разной скоростью. Каждый из них находился на определенном этапе восстановления после мощного взрыва. Один из джанджей, тоже ошарашенный взрывной волной, безуспешно пытался забраться на своего верблюда. Животное взбрыкивало и пугливо пятилось от араба, который в итоге оставил это занятие. Вместо этого он вытащил РПГ из длинного чехла, притороченного к седлу сбоку от верблюда, и развернулся. Корт беспомощно наблюдал, как человек поднял оружие. Араб довольно долго размышлял над выбором цели. Он находился так близко к предполагаемым жертвам — людям, валявшимся в пыли на обочине дороги, что Джентри не сомневался: если он попытается уничтожить их, то погибнет вместе с ними. Но араб выглядел совершенно дезориентированным. Он нацелил РПГ и нажал спусковой крючок, забыв о том, что труба на его плече была снабжена внешним пусковым устройством, которое нужно было взвести перед выстрелом. Он опустил гранатомет и стал осматривать оружие. Корт смотрел на него, пригвожденный к земле тушей верблюда, и вскоре тот вроде бы разобрался в своей ошибке. Он поставил оружие на боевой взвод и навел его на группу спотыкавшихся людей.
Короткая очередь с другой стороны от верблюда заставила Корта втянуть голову в плечи, словно черепаха, прячущаяся в своем панцире. Джанджавид с РПГ откинулся назад и выстрелил в воздух; темное облако пыли и песка окутало его, когда он упал замертво.
Серый дымный след от реактивной гранаты потянулся в голубое небо, но потом отклонился на юг, где она взорвалась, не причинив никому вреда.
Корт снова оглянулся через плечо как раз в тот момент, когда молодой Бишара перепрыгнул через мертвого верблюда и уселся на корточки рядом с ним, держа дымящийся АК-47 в руках.
Он приветствовал американца широкой белозубой улыбкой.
— Ты все-таки взорвал этот грузовик, мужик!
Он приподнялся и выпустил короткую очередь над бурым брюхом верблюда в какую-то цель, невидимую для Корта. Ответный огонь был редким, но Корт видел фонтанчики пыли, проскакивавшие между его позицией и машинами на дороге. Рашид, водитель грузовика, на котором они ехали, снял автомат с верблюда мертвого гранатометчика, и открыл огонь по джанджавидам, хотя не имел никаких навыков ведения боя. Он выставил АК-47 перед собой, закрыл глаза и нажал на спусковой крючок, выпустив целую обойму калибра 7,62 над головой Джентри. Бишара нырнул в укрытие, спасаясь от новой угрозы, и завопил на старика. Корт надеялся, что он втолковывает, куда нужно направлять оружие перед стрельбой.
— Ты будешь сражаться, американец? — спросил Бишара, по-прежнему улыбаясь. Он искренне радовался возможности убивать джанджавидских мародеров, разоривших большую часть его родины по приказу президента Аббуда.
— Я застрял, — ответил Корт, все еще пытаясь освободиться. Он не чувствовал боли в ногах, только сильное давление, и надеялся, что когда наконец вырвется на волю из-под проклятого верблюда, ничего не будет сломано.
Бишара выпустил еще одну короткую очередь над мертвым животным. Длинная, толстая туша верблюда была превосходным укрытием, но Корт понимал, что джанджавидские всадники на другой стороне в любой момент могут обойти их позицию с фланга.
Молодой человек из племени загава повесил АК-47 на шею, взял Джентри под мышки и, продолжая низко нагибаться за верблюдом, потянул со всей силы. Корт не сдвинулся ни на дюйм. Один из других работников «Сперанца Интернационале» подполз к ним и стал помогать Бишаре. Каждый взялся за его руку, и на этот раз Корт ощутил, как его тело немного подвинулось. Джентри старался упираться коленями в песок, чтобы помочь им вытащить его. Новые выстрелы джанджавидов от первого грузовика заставили обоих суданцев броситься на землю рядом с Джентри, но потом они поднялись на четвереньки и снова принялись тянуть потного белого человека, придавленного тушей верблюда. Третья попытка оказалась успешной; Корт почувствовал, как его ноги освободились от гнета. Они сильно затекли, но он мог шевелить ими. Ничего не было сломано, поэтому он пригнул голову и поднялся на колени.
Джентри увидел, что водитель, который вытащил его, держит голову над самой землей, но Бишара находился в полуприседе, держа «Калашников» в боевом положении и поводя стволом из стороны в сторону с решительным выражением на лице.
За его спиной раздалась очередь из автомата. Молодой Бишара обернулся, изумленно вскрикнул и замертво рухнул в пыль.
В следующее мгновение Корт выдернул окровавленный и грязный АК-47 из-под трупа и развернулся на коленях. Он выглянул из-за верблюда и увидел шестерых джанджавидов, скакавших прочь. Они пересекли местность за первым грузовиком и временно исчезли с его линии огня. Ему удалось сделать один прицельный выстрел, попавший в поясницу последнего всадника. Тот накренился в седле и упал на песок.
Люди стонали и кричали от боли. Вокруг горели и дымили машины и остатки разбросанных грузов. Жаркий воздух был наполнен вонью кордита, дизельного топлива, горелой бумаги, резины и пластика. Корт поискал взглядом Элен Уолш среди кучи тел, разбросанных перед ним. Некоторые тела шевелились и стонали, другие лежали неподвижно. Он наконец заметил ее среди клубов дыма и облаков пыли. Она находилась на ногах, в пятидесяти ярдах от него, и направлялась к отдаленному телу Марио Бьянки, распростертому у подножия толстого баобаба. Потом Корт посмотрел на Бишару, чье мертвое тело сжалось в клубок, словно куча грязного белья перед загрузкой стиральной машины. Он умер почти мгновенно, и мухи уже кружили над пулевой раной на шее, обезумев от обилия свежей крови — настоящего сокровища для их грязных крошечных сердец.
Другой человек из «Сперанца Интернационале» был мертв и лежал ничком в нескольких ярдах от него. Осталось шестеро выживших, хотя у двоих из ушей сочилась кровь из-за контузии после взрыва самодельной бомбы Корта. Он полагал, что у них до конца дней будут проблемы со слухом, но по крайней мере они остались в живых. Еще у двоих были окровавлены руки или ноги — либо из-за шрапнели, либо от пулевых ранений. Три живых лошади и один верблюд все еще бродили вокруг. Они разбрелись не более чем на пятьдесят ярдов от грузовиков; эти животные были привычны к стрельбе и взрывам, к аду и неразберихе, которая заставила бы необученных лошадей скакать в панике, пока они не рухнули бы от изнеможения или обезвоживания. На дороге по-прежнему горел огонь, а четвертый грузовик был объят пламенем. Его бензобак мог взорваться в любую секунду.
Что за поганая судьба.
Корт ухватил за плечо ближайшего мужчину.
— Нужно отогнать два первых грузовика и собрать на дороге всех людей и животных. Бензобак четвертого грузовика вот-вот взорвется. Возможно, трутий тоже загорится.
Минуту спустя Корт подошел сзади к Элен Уолш. Она опустилась на колени над телом итальянца, лежавшего под деревом в сотне метров от дороги. Его одежда была порвана, лицо разодрано от столкновения с жесткой землей и камнями. Толстая веревка по-прежнему обвивала его шею.
Плечи Элен содрогались от беззвучных рыданий.
— Вы целы? — спросил Корт. Он не собирался быть вежливым с этой женщиной. Если бы она следовала его инструкциям, то ничего бы не произошло.
— Со мной все в порядке, — ответила она, почти не обращая на него внимания. — Но Марио мертв.
— Пошел он в жопу, — сказал Корт, глядя на неестественно скорченное тело. — Он сам навлек на себя это дерьмо.
Элен промолчала, глядя на него со смешанным потрясением и презрением.
Через несколько секунд раздался грохот. Бензобак четвертого грузовика воспламенился и взорвался с ревом пламени. Корт ощутил волну жара даже на таком расстоянии. Огонь выжег кислород из воздуха; клубы черного дыма вознеслись к небу, словно воздушный шар. После моментальной тишины третий грузовик тоже превратился в огненный вихрь.
Элен ахнула.
— Куда они направляются?
Выжившие люди из «Сперанца Интернационале» заняли два оставшихся грузовика, чтобы вывести их из радиуса поражения. Первый грузовик уже двигался вперед, постепенно набирая ход и оставляя за собой облако пыли.
— Куда они? — выкрикнула она.
— Скорее всего, в Дирру, — ответил Корт.
Второй грузовик стоял на холостом ходу. Все, кто остался, находились внутри. Казалось, что они готовы подождать Элен и Корта, но Джентри представил горячий спор в кабине насчет того, стоит ли оставить двоих белых людей умирать под палящим солнцем. Корт не был удивлен или напуган мыслью о таком исходе событий. Он выпрямился и зашагал к дороге.
— Успокойтесь, все в порядке, — бросил он через плечо и сам подивился уверенности, прозвучавшей в его голосе.
— Черт побери, — минуту спустя Корт опустился на колени над Бишарой. Взрыв бензобака опалил его тело и сжег большую часть одежды. Еще одно ненужное уродство для молодого человека, который так помог ему. Корт надеялся, что мухи, пировавшие на смертельной ране Бишары, были испепелены взрывом.
— Что? — спросила Элен.
— Он был отличным парнем.
— Вы были знакомы не более часа, — сказала она. Элен не спорила с ним; она действительно не понимала внезапного проявления чувств к только что умершему человеку, особенно с учетом того, как он отозвался о погибшем Бьянки. Она насчитала восемь трупов на обочине, не считая того, над которым склонился Шестой.
— Он спас нас обоих. Это был самый упорный сукин сын, с которым я имел честь работать за долгое время.
Последний целый грузовик развернулся и уехал, оставив белых людей в клубах оседавшей пыли. Элен побежала к нему, лихорадочно размахивая руками. Грузовик обогнал ее и умчался на запад.
— Нет! — закричала она.
Корт предположил, что недавний спор в кабине не касался возможности забрать или оставить их. Они дискутировали о том, следует ли ехать на восток, в Дирру, или на запад, в Эль-Фашир. И очевидно, выбрали последнее.
— И что теперь?! — выкрикнула Элен ему в лицо.
Он прошел несколько метров по дороге, опустился на колени и стал обыскивать труп командира джанджавидов. Извлек маленький бурдюк воды на цепочке и повесил себе на шею, достал полную обойму для АК-47 из черного холщового карманчика на груди. Поднял нож в декоративных ножнах, изучил клинок, сунул обратно в ножны и уронил рядом с мертвецом.
— Что нам делать? — со сдавленными рыданиями спросила она, наблюдая за тем, как он переворачивает на спину мертвого водителя «Сперанца Интернационале» носком ботинка. Он наклонился и вынул солнечные очки из нагрудного кармана окровавленной рубашки. Надел их и посмотрел на животных, бродивших вокруг.
— Вы умеете ездить верхом?
— Я… думаю, да. Но как далеко?
Корт посмотрел на часы. Там был встроенный приемник GPS, но сейчас он не работал.
— От двадцати пяти до тридцати миль, — наугад ответил он.
Потом он наклонился и поднял с земли второй АК-47 и сложил выдвижной приклад, значительно уменьшив длину оружия.
— Тридцать миль — вполне преодолимо, — объявил он и повесил второй автомат на плечо, стволом вниз. Потом легко пнул очередного бойца джанджей в поисках новой добычи. Тот застонал. Он был ранен, но жив. — Если мы снова не наткнемся на этих ублюдков.
Она стояла на месте, пока он занимался делом.
— Если рации в этих грузовиках еще работают, мы можем вызвать помощь…
— Ну да, — Корт посмотрел на нее. — Это так здорово получилось в предыдущий раз, так почему бы не повторить? — Его тон смягчился, но совсем немного. — Как вы думаете, откуда эти джанджи узнали о нашем присутствии в составе конвоя? НСБ прослушивает ближнюю радиосвязь. Это произошло не случайно. Они послали джанджавидов сюда, чтобы убить нас. Приказали им расстрелять всех, чтобы это не выглядело как убийство с одобрения правительства. Можете поверить, нам лучше не пользоваться рациями. Если повезет, они сочтут нас мертвыми. Когда эти грузовики доберутся до цивилизации, то можно не сомневаться, что сотрудники «Сперанца Интернационале» не признаются, что оставили нас здесь живыми. Для всего мира мы мертвы, и это может сыграть нам на руку.
Джентри склонился над другим раненым джанджавидом. Араб лежал на спине, его дыхание было частым и прерывистым, в легких слышались хрипы. Джентри снял с него фляжку с водой и отцепил длинный нож от пояса. Клинок прошел инспекцию, и он позаимствовал нож вместе с ремнем и ножнами.
— Как насчет них? — спросила Элен, когда Корт встал на ноги.
— Насчет кого?
— Насчет этих двух людей. Они ранены.
— И что с того?
— Мы можем помочь им?
— Вы врач?
— Нет, но…
— Я тоже. Выберите себе лошадь. Нам пора убираться отсюда.
Она несколько секунд смотрела на бородатого американца.
— Но эти люди… Что, если никто не придет за ними до наступления темноты? Здесь водятся дикие звери. Это же люди, Шестой. Вы не можете просто оставить их на смерть.
— Следуйте за мной. Выберите лошадь. Я бы взял верблюда, потому что ему не нужно столько воды, но если мы столкнемся в пустыне с другой шайкой джанджвидов, то нам понадобится скорость, чтобы оторваться от них. — Он снял два тюрбана с тел мертвых всадников и заткнул их под недавно приобретенный пояс.
— Мы возьмем раненых с собой, иначе я никуда не поеду, Шестой! — сердито крикнула Элен. — Это не подлежит обсуждению!
Корт не обратил внимания на ее слова; он больше говорил с собой, чем с женщиной.
— Верблюды на самом деле бегают очень быстро, но я не умею как следует управлять ими, поэтому легко потерять…
— Послушайте меня! Им нужно в больницу!
Корт замолчал и посмотрел на раненых.
— Скорее, в морг.
— Они живы! И я никуда не собираюсь без них!
Он наконец посмотрел на разъяренную женщину и вздохнул.
— Серьезно?
— Серьезно. Мы не можем оставить в пустыне двух живых людей.
Один из раненых тихо застонал.
Корт стиснул зубы и слегка выпятил подбородок, глядя на канадскую следовательницу. Он кивнул и снял автомат, висевший у него на шее, заставив женщину отпрянуть в ужасе. Потом он повернулся и без колебаний пристрелил обоих раненых, по одному выстрелу в грудь. Их тела затряслись в агонии, темная кровь брызнула из ран, а потом оба замерли в неподвижности.
Когда эхо от второго выстрела замерло в пустыне, Джентри вернул автомат в исходное положение.
— Проблема решена. Поехали.
Лицо Элен Уолш побелело от ужаса, потом покраснело от ярости. Она бросилась к американцу. Тот направился к одной из лошадей, но она схватила его за шиворот футболки и буквально развернула к себе. Он даже не посмотрел на нее и продолжил идти мимо горевшего грузовика.
— Скотина! Ты не лучше, чем они! — выкрикнула она, пока бежала рядом, пытаясь опередить его и встать лицом к лицу.
— Они мертвы, а я жив. Я бы сказал, что поживаю гораздо лучше них.
Он сказал это без всякой радости в голосе, продолжая движение. Но она наконец забежала вперед и положила руку ему на грудь. Ее загорелые пальцы ухватились за пропотевшую футболку. Свободной рукой Джентри резко отбросил ее руку, ухватил запястье и оттолкнул от себя. Он сердито поднял приклад автомата свободной рукой, словно собирался ударить в лицо.
Элен не испугалась; ее ярость вышла за рамки собственного благополучия.
— Ах, ты бьешь и женщин? Ты, грязное животное! Убивать раненых людей! Копаться среди мертвых тел, как стервятник! Взрывать…
— Как, твою мать, мы бы могли переправить их через тридцать миль пустыни? Они бы истекли кровью, а мы бы умерли в процессе!
— Мы могли бы отвезти их на лошадях!
— И двигаться в два раза медленнее? Ты хочешь выбраться отсюда до темноты?
— Не оправдывайся! Просто признай, что ты
Он отпустил оружие и ее руку.
— Я признаю, что мне наплевать на этих двух парней, как и на остальных, кто остался там. Кроме Бишара. Остальные могут катиться в ад.
Она посмотрела на тела, потом на него.
— Что? Кто ты такой?
— Я тот, кем ты хочешь меня видеть. Сукин сын, который расстреливает раненых, или тот парень, который вытащил твою задницу из огня больше раз, чем ты можешь припомнить за последние сутки.
Он оседлал серую арабскую кобылу.
— Я могу вытащить тебя отсюда, но ты должна позволить мне заниматься делом.
— Твое дело — расстреливать раненых?
— Нет, если этого можно избежать. Но трата времени на этих говноедов приблизила бы нашу гибель. Я мог бы подождать полчаса, пока они бы сами не подохли, но у меня нет лишнего времени. Я мог бы оставить их, чтобы джанджи вернулись и нашли хотя бы одного живого, который указал бы им в нашу сторону, чтобы они могли догнать и убить нас, но я не сделал и этого. Ты хотя бы представляешь, что творят эти ушлепки? Они насилуют и убивают беззащитных женщин, они сжигают детей в огненных ямах на глазах у родителей только для развлечения. Четыреста тысяч мертвецов. Это, блядь, что-то значит для тебя? Можешь рыдать по этим джанджавидам, если так ты чувствуешь себя очень праведной, но я и глазом не моргну, когда буду стрелять в убийц женщин и детей.
Она долго смотрела на него. Слезы текли по ее лицу, по-прежнему искаженному яростью и ненавистью. Чистые дорожки, проторенные в запекшейся пыли.
— Ладно, они убивают женщин и детей, — сказала она. — Это я понимаю. Но кто
Корт опустил АК-47 в петлю за седлом и подтянул удила. Он оглянулся на Элен Уолш и движением бедер пустил лошадь вперед мелкой рысью. Потом, когда они галопировали на восток, он наконец ответил ей:
— Я убиваю мужчин.
Через полчаса Элен Уолш и Корт Джентри находились в миле к северу от пустынной дороги в Дирру, направляясь на восток через узкий каньон, идущий параллельно дороге. Гнедая кобыла Уолш дважды едва не выбросила ее из седла: она привыкла к более твердой руке на поводьях. Джентри ловко управлялся со своей лошадью и всю дорогу молчал.
Он ощущал ярость женщины, ехавшей сзади, чувствовал ее ненавидящий взгляд, сверливший его спину, как палящий жар солнечных лучей. Время от времени она говорила, продолжая обвинять его:
— Теперь вы военный преступник. Вы это понимаете, не так ли? То, что вы казнили двух раненых пленников на глазах у следователя МУС, наводит на мысли, чем вы занимаетесь, когда никто не может уличить вас в преступлениях.
Корт всматривался в послеполуденное знойное марево в поиске медленно движущихся пылевых облаков, которые указывали бы на приближение лошадей. Время от времени он замечал такие облака, но они быстро перемещались по местности и были вызваны ветром, а не копытами скачущих лошадей.
— Я прибыла в Судан, для содействия аресту и осуждению разыскиваемого преступника. Но знаете, что? Я столкнулась с кем-то еще, кто, возможно, не так опасен в масштабах геноцида, как президент Аббуд, но с тем, кто с таким же пренебрежением относится к человеческой жизни. Это вы, Шестой. Я приложу все силы, чтобы вас предали суду за то, что случилось сегодня.
Корт взял курс немного севернее прежнего. Тропа, по которой они следовали раньше, в здешних местах могла бы сойти за дорогу, а он хотел оставаться в стороне от любого встречного движения. «Ты когда-нибудь делаешь перерывы?» — проворчал он себе под нос. Путь впереди, на выходе из каньона и дальше, в кустарниковых пустошах Сахеля, выглядел свободным. Он заговорил громче:
— Знаете, кто их убил?
Его слова явно застигли ее врасплох, поскольку она привыкла к тому, что он игнорирует ее. Ей понадобилось около минуты, чтобы ответить, и даже тогда ее слова звучали растерянно.
— Я не судебный юрист. И я из Ванкувера.
Корт не ответил, продолжая глядеть вперед и выискивать угрозы.
— Как вы можете это делать? Вот так просто убивать?
— Подготовка.
— Военная подготовка?
Он промолчал.
— Мне нужно знать, кто вы такой, — сказала она. Он почти слышал, как вращаются шестеренки в ее голове. Теперь
— Нет, не нужно.
— Вы действительно работаете на русских?
— Однажды работал, но толку не вышло.
— Из-за меня?
— Да.
— Но… вы американец. Вы из ЦРУ?
— Никак нет.
— Тогда откуда?
— В настоящий момент я безработный.
— Ну да, конечно, — она не верила ему. — Значит, для вас это не бизнес, а удовольствие?
— Это приятнее, чем разборка с джанджавидами, — ответил Корт и отхлебнул из фляжки, снятой с мертвеца.
— Я серьезно, Шестой. Я намерена подать рапорт о том, что здесь произошло.
— Развлекайтесь на здоровье.
— Вы мне не верите?
— Мне наплевать.
— Вы не боитесь МУС?
Он жестко рассмеялся.
— Боюсь до усрачки, но как-нибудь переживу.
— Вы опасный человек, которого нужно остановить.
Он не замедлил хода, но потянул вожжи налево, чтобы посмотреть женщине в лицо.
— Но я не настолько опасен, чтобы вы не приняли мою помощь. Я не настолько опасен, чтобы вы не боялись оставаться со мной в пустыне, хотя у меня два автомата. Я не настолько опасен, чтобы вы не боялись сказать мне, как собираетесь сделать все возможное, чтобы упрятать меня в тюрьму. О чем это говорит, Уолш? Это должно говорить о том, что вы видите во мне скорее спасителя, чем демона.
Она немного подумала.
— Правосудие, о котором я говорю, — это не то правосудие, которое вы свершили над теми людьми. Я уважаю закон.
— Вы недостаточно уважали закон, чтобы заставить всех этих подонков перестать вышибать мозги и сесть в импровизированном судебном зале в грязи, чтобы вы их могли осудить как следует. Вы можете уважать закон, сколько хотите, но здесь никакой закон не спасет вашу задницу так надежно, как этот ржавый АК с грязными пульками.
— Я не дура. Я…
— Нет, вы именно такая! Все международные законники — сплошные идиоты. Наивные, глупые овцы, которые считают, что лучший способ заставить суданское правительство сложить оружие и прекратить геноцид — это составить обвинительные акты в Нидерландах и послать сюда добреньких юристов, чтобы бродить по пустыне и строчить гребаные отчеты. Можете считать себя святой, но здесь вы абсолютно ничего не измените.
Она уцепилась за его слова.
— А то, чем вы здесь занимаетесь, должно что-то изменить?
Корт хотел промолчать, но не сдержался.
— Вы чертовски правы. Так и есть.
— Значит, вы доставляете контрабандное оружие вместе с русскими и расстреливаете раненых. Это часть вашего плана по изменению мира к лучшему?
— Нет. Это был отвлекающий маневр.
— Тогда в чем ваша задача?
— Я не собираюсь рассказывать вам об этом.
— Почему?
— Неужели я выгляжу настолько тупым? — спросил Корт. — Пока мы не достигнем Дирры, то останемся на одной стороне. После этого вы пойдете своим путем, я — своим, и на этом все.
В его словах прозвучала окончательность, не ускользнувшая от Элен, и она оставила его в покое.
Они еще три часа ехали по пустошам, не обменявшись ни словом.
После пяти вечера Джентри оглянулся на женщину, чтобы проверить ее состояние. Она обгорела на солнце и сильно устала, но все еще прямо сидела в седле. Он остановил свою лошадь, слез на землю и отвязал бурдюк от седла. Потом напоил серую арабскую лошадь теплой водой, долгожданной для животного. Через полминуты он повторил этот процесс с лошадью Элен. Между тем женщина оглядывалась по сторонам, как будто спала в седле и только теперь проснулась.
Корт поднял голову и увидел странное выражение на ее лице.
— Что за чертовщина? — в ее голосе звучало скорее любопытство, а не тревога.
Джентри проследил за ее взглядом в ту сторону, откуда они пришли.
—
Элен благоговейно смотрела на это зрелище. На плоской равнине, по которой они недавно проезжали, как будто выросла огромная гора. И эта гора надвигалась на них.
Корт поспешно привязал опустевший на три четверти бурдюк к седлу своей лошади. Потом вставил ногу в стремя и забрался в седло.
— Слезайте с вашей лошади и садитесь за мной. Скорее!
— Нет, — машинально ответила она и тут же спросила: — Почему?
— Если мы останемся на двух лошадях, то нас разнесет в стороны, а здесь это недопустимо. Садитесь за мной, скорее!
Элен помедлила, но потом слезла со своей гнедой кобылы и подошла к Корту. Он подсадил ее себе за спину, и она плотно обхватила его за пояс. Он передал ей один из тюрбанов, позаимствованных у мертвых джанджавидов.
— Закройте лицо, — сказал он. — Даже глаза.
— А вы? Как вы будете видеть дорогу?
Корт обмотал тканью свое лицо.
— Я не буду видеть, но постараюсь удержать нас в правильном направлении. Но самое главное — оставаться на лошади. Здесь негде укрыться и переждать бурю. Нам придется пройти через нее.
В идеальном случае Корт бы спешился и переждал бурю, но сейчас разумная тактика была роскошью, которую он не мог себе позволить. В Ираке он видел хабубы, которые продолжались до трех дней. Он понимал, что НСБ в любой момент может послать новых людей для охоты на них. Меньше всего ему хотелось угробить свою лошадь в глубоком овраге или вслепую налететь на полевой лагерь джанджавидов, но продолжение пути с учетом этих рисков было предпочтительнее по сравнению с остановкой при минимальном количестве воды и без какой-либо защиты.
Минуту спустя их настиг прохладный бриз, а вскоре после этого пришла туча пыли и песка. День внезапно сменился ночью; солнце исчезло в одно мгновение, и их объяла темная мгла. Чувство клаустрофобии охватило Элен, но она могла лишь плотнее кутаться в тюрбан и прижиматься лицом к потной футболке человека перед ней. Человека, который спас ей жизнь, но считал себя вправе судить о жизни других.
Корт поднес часы к глазам, пользуясь краем головной повязки как защитным козырьком. Он едва мог видеть, и пыль тут же осела на его роговице. Функция GPS по-прежнему бездействовала, но компас работал. Они направлялись на восток-северо-восток. Дирра находилась где-то впереди, но он не имел понятия, с какой скоростью они движутся посреди бури, поэтому главная проблема состояла в том, чтобы не пройти мимо окраины города в пыли или ночью. Конечно, там будет включен свет, хотя электричество в Дарфуре почти отсутствовало, но вокруг были пологие холмы, просевшие русла пересохших рек и скалы, которые вполне могли скрыть источники света, даже если пыльная буря затихнет.
Корт уже чувствовал, что обезвоживание влияет на его восприятие. Он ощущал усталость, легкое головокружение и дезориентацию, как будто крепко выпил. Нужно было побыстрее восстановить водный баланс организма. Хотя он ничего не видел в дюйме от своего лица, но отстегнул флягу от седла, открыл ее и поднес ко рту. Пыль и песок в воздухе и во рту сразу же смешались с горячей затхлой водой, превратившись в жидкий грязевой суп. Тем не менее он сделал глоток, хорошо понимая, что полезное далеко не всегда бывает приятным.
Он отвел руку за спину и вложил фляжку в руку Элен. Ей понадобилось около минуты, чтобы понять, чего он от нее хочет. Она отхлебнула воды и тут же начала кашлять.
— Там полно грязи.
— Ваше лицо тоже покрыто грязью. Пейте. Вам это нужно.
— Я в порядке, — сказала она и попыталась отдать ему фляжку.
— Пейте. При такой температуре вам грозит обезвоживание.
— Но там полно грязи.
— Грязь выйдет естественным путем, — холодно сказал Корт.
— Это отвратительно! Я не хочу!
— Вы хотите умереть от теплового удара? Пейте проклятую воду! — закричал он.
Она сердито и неохотно сделала еще несколько глотков. Пыль и грязь снова заставили ее закашляться, но жидкость прошла внутрь. Когда фляжка опустела, она выкинула ее.
Хабуб продолжался до наступления темноты, но Корту удалось каким-то образом удержать верный курс. Когда пыльная туча ушла вперед, они с Элен продолжили путь пешком, и Джентри вел лошадь в поводу. Животное оказалось невероятно надежным, и он хотел дать ему передышку, облегчив от тяжкой ноши на час-другой.
Их тела были с ног до головы покрыты пыльной коркой. Под этой бурой оболочкой они могли быть темнокожими африканцами, азиатами или инопланетянами, и никто не смог бы разобраться. Корт сознавал, что этот непреднамеренный результат песчаной бури может быть полезным, пока никто не подойдет слишком близко. Но он ошибался. Хотя их белая кожа оставалась скрытой, их западный облик было невозможно замаскировать.
Они оставались в стороне от пустынной дороги между Эль-Фаширом и Диррой и почти не продвинулись вперед во время бури, но находились недалеко от цели. Вскоре стали попадаться крошечные поселки, а по пыльным тропам между ними проезжали ослиные повозки и маленькие пикапы. Дарфурские селяне открыто глазели на них — двоих грязных
Корт беспокоился насчет местных жителей. Он знал, что в таких местах существует так называемый «пустынный телеграф», где новости необъяснимым образом передавались из одного поселка в другой со скоростью разговора по спутниковому телефону. В любой момент они могли столкнуться с джанджавидами, с вооруженными сотрудниками НСБ или с суданскими солдатами, которые подавили бы их численным превосходством. Или же они могли попасться на глаза солдатам UNAMID из Африканского Союза, которые бы арестовали их и положили конец его операции.
Но ему не оставалось ничего иного, кроме как продолжать идти вперед; нужно было доставить женщину в безопасное место. Он старался по возможности обходить поселки и навозные костры, он ждал, пока автомобили проедут мимо, а не проходил перед светом их фар.
Элен смертельно устала. Жара, постоянное напряжение, нехватка еды и питья привели ее в состояние, близкое к трансу, хотя иногда она пыталась вовлечь Корта в разговор. Джентри обнаружил, что он рассказывает ей больше, чем кому-либо еще. Хотя теперь она была решительно настроена против него, особенно после того, как он прикончил двух бесполезных ублюдков, напавших на конвой, он продолжал разговаривать с ней, и это раздражало его. Но он все равно не останавливался.
Около одиннадцати вечера воздух наконец остыл, и это придало Элен новую силу. Корт отдал ей остатки воды, вернувшие ее к жизни, как пересохший куст в пустыне.
— Сколько еще?
— Уже недолго. Еще час или около того.
— Мы можем сесть на лошадь?
— Никак нет. Нужно, чтобы она отдохнула, если будут неприятности и нам придется спасаться бегством.
— Ладно, — сказала она. — Это хотя бы имеет смысл.
Они шли плечом к плечу в низкой траве, под акациями с раскидистыми кронами, закрывавшими звезды. Она несколько раз мельком взглянула на него. Он был уверен, что она что-то замышляет, и не обращал на это внимания. Он надеялся, что она будет и дальше молчать, но не тут-то было.
— Шестой, я думаю, что многие очень плохие люди начинали с добрых намерений. А вы?
— Не знаю.
— Будьте осторожны, чтобы не стать тем, что вы ненавидите.
— Понятия не имею, о чем вы говорите.
— Нет, вы понимаете. Я верю вам. Я верю, что
Корт придержал Элен, чтобы она не наступила на муравейник. Он повел ее под руку, но потом сразу отпустил.
— Спасение жизни и ее прекращение не противоположны друг другу. Иногда это две стороны одной монеты. Время от времени мне приходится отнимать жизнь, но я бы не делал этого, если бы не знал, что спасаю другие жизни.
— Похоже, вы стараетесь оправдаться перед собой.
— Мне
— Вы будете осуждены за военные преступления, которые совершили сегодня.
Что-то в тоне ее голоса насторожило Джентри. Она была разочарована в том, что он сделал, но боролась с противоречивыми чувствами.
— Кажется, вы уже говорили об этом.
— Мы поймаем вас.
— Разумеется. Вы три года пытались поймать Аббуда, и у вас есть его точный адрес.
Она ненадолго задумалась.
— Мы пытаемся. Рано или поздно МУС получит Аббуда.
— Нет, если МУС будет и дальше посылать в Дарфур одиноких канадок. Вам нужна огромная поддержка, чтобы пригвоздить его.
Он видел, что это замечание заинтриговало ее.
— Вы собираетесь помочь нам? Это ваш план?
Корт понимал, что уже сказал слишком много.
— Если я здесь ради Аббуда, то почему я оказался в Дарфуре? Нет, я был бы в Хартуме, где находится Аббуд.
Он надеялся, что она поверит в это. Элен пожала плечами.
— В любом случае, Аббуд — не мое дело, — сказала она. — Я работаю с нелегальными поставками оружия. Импорт оружия — это симптом, а болезнь — это Аббуд.
— Вы считаете, что он единственный, кто в ответе за местный геноцид?
Она обдумала свой ответ.
— Ответственный? Не полностью. Но я считаю, что он мог бы прекратить это. У него есть власть.
— Если кто-то прострелит ему башку, то все прекратится.
Корт впервые за сегодняшний день проявил интерес к разговору. Ему хотелось увидеть ее реакцию.
— Ваша пушка — ответ на любой вопрос, не так ли?
— Нет, не моя пушка. Меня же нет в Хартуме.
— Отлично, пусть будет так. Но вы реально думаете, что его убийство решит все проблемы?
— А вы?
— Нет, не думаю. Его сторонники могут продолжать войну годами, даже десятилетиями. Если он умрет, то все преференции для НКО, которые он пустил сюда, скорее всего, будут потеряны. Кто бы ни захватил власть, ему будут не нужны наблюдатели в западном Дарфуре, особенно если эта резня будет продолжаться.
— Значит, Аббуд — хороший парень? — он закинул наживку, чтобы разобраться в политической диспозиции.
— Конечно, нет! Он — воплощенное зло. Я просто говорю, что его смерть приведет к непредвиденным последствиям.
Корт знал о непредвиденных последствиях для русских. Они хотели убрать Аббуда, чтобы китайцы потеряли доступ к «Участку 12А».
Но какой ценой для региона?
Он слегка надавил на нее, стараясь выжать побольше информации. Ей было известно о Судане больше, чем ему, и он уважал это знание, хотя ее выводы казались ему в лучшем случае наивными.
— Как насчет других игроков в регионе? Русские, китайцы, США, Африканский Союз?
— А что?
— Думаете, у кого-то из них есть интерес к тому, что здесь происходит?
Она повернулась к нему на ходу, сопроводив его вопрос задумчивым вздохом. Арабская кобыла, идущая позади, тихо фыркнула.
— Китайцы получили права на добычу полезных ископаемых в северном Дарфуре. До сих пор они мало что нашли, но если они обнаружат что-то существенное, то это изменит политический расклад в Судане.
— Что вы имеете в виду?
— Китайцы имеют хрупкий альянс с Аббудом. У русских есть хрупкий альянс с… — Корт запнулся и неловко закончил фразу: — С местным вице-президентом, который придет к власти, если Аббуд исчезнет со сцены.
— Нет. Вице-президент настолько слаб, насколько это возможно. Я бы сказала, что у русских есть хрупкий альянс с правительством Чада. Некоторые полагают, что если устранить Аббуда, во властных кругах начнется склока, и гражданская война распространится на всю страну. Чад воспользуется этой возможностью для вторжения в Дарфур с помощью русских. Тогда начнется огненный шторм, итог которого будут определять две ядерных сверхдержавы. Лично я не верю в это, пока в Дарфуре не нашли крупных нефтяных месторождений. Этот заговор выглядит слишком крупным для России, чтобы включиться на полную мощность, если под здешними песками не скрывается что-то действительно важное.
Судя по уверенному тону, она знала, о чем говорит, и у Корта появилось гнетущее ощущение, что Григорий Сидоренко солгал ему. Русские хотели убить Аббуда не потому, что его смерть открывала доступ к «Участку 12А», а потому, что его смерть породит хаос, в ходе которого Чад
Сукин сын.
Корта посетила внезапная мысль.
— Но ведь вы хотите арестовать Аббуда? Разве это не приведет к таким же последствиям, как и его убийство? Он окажется не у дел и не сможет предотвратить гражданскую войну.
— МУС полагает, что если мы сможем дать Аббуду причину использовать его власть и влияние в наших интересах, то его сторонники не попадут в ловушку и не станут пешками в игре между русскими и китайцами.
«Интересно», — подумал Корт. Но он не видел никаких возможных причин для сотрудничества Аббуда с МУС.
Они миновали пологий подъем с пальмовыми деревьями наверху. На другой стороне они увидели большой лагерь для перемещенных лиц, раскинувшийся в долине на несколько квадратных миль. По периметру горел свет, и можно было видеть несколько броневиков UNAMID. Костры из верблюжьего навоза с такого расстояния казались сотнями светлячков, крошечными янтарными точками на ложе долины.
— Невероятно, — прошептала Элен, упершись руками в бедра.
— Вы видите ворота? — спросил Корт и указал на проем в ограде, защищенный с обеих сторон двумя белыми бронемашинами.
— Да, — она взглянула на него. — Конечно, вы не пойдете со мной?
Корт оседлал джанджавидскую лошадь.
— Нет.
— Из-за того, что я сказала о вашем судебном преследовании? Послушайте, там вам будет безопаснее, чем здесь. Обещаю, что вас не отвезут в Дирру под арестом. Мы будем следовать закону. Против вас еще нет никаких обвинений.
— Я не собираюсь туда, потому что мне предстоит работа. И я собираюсь выполнить ее.
— Значит, вы собираетесь ускакать навстречу рассвету?
— Сейчас половина первого ночи.
Элен Уолш покачала головой и отмахнулась от жужжащих насекомых.
— Готова поспорить, вы считаете себя ковбоем. Но вы не ковбой, а человек вне закона. Вы…
— Мне нужно три дня, Элен. Три дня, а потом вы можете делать все, что вам заблагорассудится. Писать рапорты, посылать людей на мои поиски.
— Почему вы не расскажете мне о вашей миссии? Что случится через три дня? На кого вы работаете? Если наши цели пересекаются, я обещаю помочь вам.
— Без обид, мисс Уолш, но мне не нужна никакая помощь от вашей организации.
Она посмотрела на автомат, висевший у него на груди, и устало махнула рукой.
— Это все, что вам нужно?
— Я здесь не для того, чтобы убивать людей. Последние двадцать четыре часа я находился в полном отрыве от моей операции. Как я уже говорил, вы бы стопроцентно одобрили мои действия. Мне нужно всего лишь три дня, чтобы довести дело до конца. Ваше ожидание будет вознаграждено.
Уолш не ответила. Насколько он мог понять, она собиралась дать ему три дня, хотя бы из любопытства. Но он также мог представить, как она подходит к воротам лагеря и кричит солдатам UNAMID, чтобы они садились в джипы и преследовали белого всадника в ночной пустыне. Как и все остальные женщины, Элен Уолш была непостижимой тайной для Корта Джентри.
— Три дня. Я не прошу о большем.
С этими словами он натянул поводья, развернул лошадь и ускакал в темноту.
Корт сидел в комнате крошечной гостиницы в Эль-Фашире. За открытым окном за потрепанным и засаленным матрасом на полу начиналась утренняя городская суматоха: крики, блеяние животных и гудки проезжавших автомобилей.
Он был грязным и хотел принять душ, но здесь не было душа. Только сортирная дыра, прорезанная в полу уборной дальше по коридору. Весь вечер он расчесывал блошиные укусы и почти не спал, но чего можно было ожидать за жалкие гроши?
Ему понадобилось полтора дня и почти все оставшиеся суданские фунты, чтобы достать автомобиль с водителем, который согласился доставить его в столицу северного Дарфура. На остальные деньги Корт купил спутниковый телефон, добавив два АК-47 и часы, чтобы возместить разницу. У человека, увезшего его от Дирры, был кузен, который владел грязным пансионом в Эль-Фашире для дарфурцев, работавших на строительных проектах гуманитарных НКО. После короткой беседы с водителем кузен предложил Корту бесплатную комнату. Они даже обошли местные магазины и заплатили за одежду для него из собственных карманов. Корт обратил внимание, что многие суданцы обладают врожденной добротой и готовностью делиться своим временем и скудными пожитками с незнакомым человеком.
Он мог мало что предложить взамен, кроме слов благодарности на арабском и понимания местного языка жестов. Он так много раз прикладывал руку к сердцу и низко кланялся, что мог бы сойти за настоящего дарфурца, если бы не цвет кожи.
За свою карьеру Корт работал в десятках разных мест — либо в качестве оперативника-одиночки ЦРУ, либо в составе полувоенной оперативной группы того же ведомства, либо как наемный убийца в частном секторе, — и многие из этих мест, за неимением лучшего термина, можно было назвать человеческими отстойниками. Но время от времени, когда он оказывался где-то далеко, в географическом и культурном смысле, то пленялся местными пейзажами и жителями или их образом жизни и долго хранил память о них после завершения работы.
Сейчас он чувствовал нечто подобное по отношению к Дарфуру. Он не должен был находиться здесь. Здесь было
Он с радостью отплатит за эту доброту, убрав со сцены человека, который систематически убивает их.
Он потянулся через матрас, взял телефон и набрал номер человека, находившегося в Санкт-Петербурге.
Григорий Иванович Сидоренко не спал. Его наемный убийца растворился на просторах Дарфура, на противоположном конце страны от того места, где ему полагалось быть, и за последние семьдесят два часа от него не поступало никаких известий. Более того, международные каналы новостей передавали репортажи из Дарфура об атаке на конвой гуманитарной помощи не более чем в полутора часах езды от того места, где Джентри видели последний раз. Подробности были скудными, но картина складывалась нехорошая.
Сид сидел на холоде за столом для завтрака, жевал сваренное вкрутую яйцо и смотрел на свой телефон. Он редко отрывал взгляд от аппарата за последние три дня.
Но когда телефон зазвонил, он вздрогнул от неожиданности.
Русский гангстер опрокинул «мимозу» в резном хрустальном бокале, потянувшись к телефону, коктейль из свежевыжатого апельсинового сока из Флориды, ликера Cuvée du Centenaire Grand Marnier и шампанского Krug Grande Cuvée пропитал его толстый флисовый халат с золотой подкладкой. Он не обратил внимания на лужу изысканных напитков и ответил на звонок.
—
— Это Грэй. Вы нормально слышите меня?
— Мистер Грэй, где вы?
— Я вернулся в Эль-Фашир. Сейчас я в безопасном месте, но не останусь здесь надолго.
— Что случилось?
— Ничего, о чем стоило бы беспокоиться. Немного сбился с пути.
— Сбился с пути?! Мистер Грэй, это неприемлемо! Вы поставили под угрозу весь ход операции! В ФСБ очень недовольны.
— Ничего не поделаешь.
— Мои люди поговорили с пилотом. Вы покинули аэропорт, чтобы спасти женщину. Женщину!
— Вашему пилоту не следовало улетать без меня.
— Женщину! — повторил Сид.
— Тут была более сложная ситуация…
— Это очень серьезная угроза для нашего рабочего графика.
— Нет проблем.
— Как вы можете говорить «нет проблем»? У нас не запланирован другой рейс в Хартум до отъезда президента Аббуда на побережье Красного моря! Как вы собираетесь…
— Вы можете вернуть самолет в Эль-Фашир?
— Да, я организовал перелет. Самолет вылетает сегодня из Белоруссии. Но мы можем только вывезти вас из страны. У пилотов больше не будет посадок в Судане.
— Нет надобности приземляться в другом месте.
— Не понимаю.
— Возьмите ручку и бумагу. Мне понадобится кое-какое снаряжение на этом самолете, если я собираюсь продолжить операцию. Пусть ФСБ поможет вам все собрать. Не беспокойтесь. Это мелкое недоразумение скоро будет забыто.
— Если они не приземлятся, то как вы…
— На обратном пути им понадобится летный план, который предполагает часть маршрута над Красным морем. Они могут это организовать. Теперь записывайте.
На другом конце линии послышалось шуршание.
— Подождите… Так, я готов.
Корт продиктовал список необходимых вещей, Сидоренко записывал за ним, как прилежная секретарша. Когда он закончил, русский босс шумно выдохнул воздух.
— Вы сможете это сделать?
— Конечно.
— А пилот… он сможет это сделать?
— Поговорите с ним, когда мы будем находиться в воздухе.
— Да, разумеется, — Сидоренко больше не сердился. В его голосе снова зазвучали звонкие ноты взволнованного предвкушения. — Но это будет… опасно для вас.
— Вас заботит мое благополучие?
— Естественно. Я… я просто хочу знать, как еще можно вам помочь.
— Что-то еще?
— У меня был человек, который должен был доставить вас на автомобиле из Хартума в Суакин. Если мы продолжим так, как вы предлагаете, то вам придется пересекать местность в одиночку и пешком. Вы не похожи на типичного суданца.
— В том регионе есть племя светлокожих арабов. Рашайда. С близкого расстояния фокус не пройдет, но если кто-то увидит меня в автомобиле или идущим по полю, когда я буду в местной одежде и тюрбане, то может принять меня за рашайда, если не станет присматриваться.
— И вы готовы поставить на это свою жизнь?
— Так я обычно и делаю, — небрежно ответил Корт.
— Поразительно, — прошептал Сидоренко.
Наступила долгая пауза. Сид думал, что американец отреагирует на его комментарий, но тот лишь сказал:
— План остается в действии. После моего приземления больше никаких контактов до завершения работы.
— Да. Но человек, который собирался доставить вас в Суакин, служит там в городской полиции. Иногда он работает осведомителем для ФСБ. Он может обеспечить вас полезной разведывательной информацией. А я могу организовать встречу.
Корт обдумал предложение. В том, что касалось операции Сида, он на самом деле не нуждался в полицейском осведомителе. Но для операции Зака? Для операции «Ночной сапфир» определенно пригодится еще один источник информации о раскладе сил на местности.
— Договорились.
— Пожалуйста, мистер Грэй, запомните одну вещь, — назидательным тоном произнес Сид. — У меня есть женщины для вас. Много красивых женщин. Оставьте в покое тех, что вы найдете в пустыне; когда вы вернетесь, у вас не будет недостатка в женщинах!
Корт вздохнул.
— И почему я не подумал об этом?
Корт прислонился головой к фанерной стене комнаты. Он понимал, что ему нужно позвонить Заку, но до последнего оттягивал этот момент. Он знал, что получит фирменную выволочку от своего бывшего командира. И не ошибся.
После третьего звонка Зак ответил; на этот раз он обошелся без любезностей.
— Какого
— У меня вышла задержка.
— Задержка? В самом деле? Хорошо. Я рад, что все обошлось, поскольку еще минуту назад я беспокоился, что мои
— Я влип в историю с НСБ. И с джанджавидами.
— С НСБ
— Да.
— Это, случайно, не имеет отношения к одной канадской телке, которая работает в МУС?
— Она что, проболталась?
— Она не проболталась. Мне все стало ясно, когда я увидел репортажи о взорванных конвоях НКО! Должно быть, ты вскружил ей голову; она говорит, что даже не помнит, как ты выглядишь, но дарфурцы утверждают, что какой-то лилейно-белый мерзавец взорвал два их грузовика и укокошил до хера джанджавидов. Какого дьявола ты вытворяешь?
— Она нуждалась в моей помощи.
— Вот как? Замечательно. Но знаешь, что? Мне тоже нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты выполнил свою треклятую работу! Если ты крутишь хвостом в пустыне, когда должен готовиться к самой важной спецоперации ЦРУ за последние десять лет, это не поспособствует отмене приказа о твоей ликвидации, Шестой.
— Я не крутил хвостом. Они собирались убить ее.
— Как трогательно! Сейчас я пролью реки слез. Целый
Корт понимал: возможность того, что ЦРУ могло послать группу «Виски-Сьерра» в Дарфур ради спасения «Сьерры-шесть» равнялась нулю. Это было смехотворное утверждение. Тем не менее он знал, когда лучше молча выслушать пафосную демагогию «Сьерры-один». Как лесной пожар, который выжигает гору с такой скоростью, что не остается даже углей, гневная тирада Зака прервалась после того, как Корт перестал возражать ему.
— Послушай, — сказал Корт, уже уставший от беседы с Заком. — Все в порядке. Сегодня вечером Сид пришлет самолет сюда, в Эль-Фашир. Я буду в Суакине завтра вечером. Выйду на цель вовремя для начала операции в воскресенье, в 6:30 утра. Все идет по плану.
— Лучше дважды убедись в этом, парень. Поспеши на позицию. От этого многое зависит.
— Да, так точно. Конец связи.
Корт следил за исправно работавшим приемником GPS на своих новых часах, сидя на скамье в задней части салона «Антонова». Это позволяло ему определять геолокацию полета, чтобы не сомневаться, что пилот все делает правильно.
Он летел на «АН-26», значительно менее крупном транспортном самолете, чем тот, на котором он прибыл в Судан три дня назад. Оставалось гадать, сколько еще людей находится на борту. Корт ни с кем не разговаривал и не заглядывал в кабину после того, как поднялся на борт менее двух часов назад. Он ожидал у конца взлетной полосы аэропорта в Эль-Фашире и провел четыре часа, отмахиваясь от мух, отгоняя мелких скорпионов и пауков размером с обеденную тарелку и лежа в укрытии под сломанным крылом одного из заброшенных самолетов, которые лежали, как мертвые птицы, вдоль бетонной полосы. Сначала он рассчитывал подождать в кабине одного из этих самолетов, но там было слишком жарко и тесно, а кроме того, ему пришлось бы разбираться со змеями. Когда он перелез через ограду аэропорта, у него осталась последняя бутылка воды, и он допил последний глоток за час до посадки русского самолета, который снова пошел на взлет почти через три часа.
Он забрался внутрь через люк, который они оставили открытым по указанию Сида, которое тот передал летной команде «Рособоронэкспорта» через ФСБ. Пока он перемещался в тускло освещенном грузовом салоне, то нашел заказанное снаряжение, прикрепленное к страховочной сетке. Это был такой же рюкзак, какой он имел при себе во время предыдущего полета, плюс несколько новых предметов, необходимых для измененного плана операции в связи с его трехдневным пребыванием в Дарфуре. Члены команды «Антонова» не потрудились даже выйти из кабины и убедиться, что погрузка прошла нормально и у него есть все необходимое.
Этим русским было наплевать на него и на его работу. Вероятно, они были раздосадованы необычным летным планом и определенно раздражены непривычным маневром, который им предстояло выполнить, не говоря уже о грубом вмешательстве ФСБ с указаниями о том, как и что они должны делать.
Они не хотели знать, с кем имеют дело. И это вполне устраивало Серого Человека.
Он провел первый час полета, с одержимой тщательностью проверяя и перепроверяя свое снаряжение. Он не доверил этим русским свою жизнь и не доверял их проверке всех необходимых устройств, которые ему понадобятся в течение ближайших сорока восьми часов, чтобы сохранить свою жизнь и выполнить поставленную задачу. Когда он убедился, что все в порядке, то опустился на скамью и попробовал расслабиться.
Вскоре его мысли отвлеклись от предстоящей миссии. Ему хотелось принять болеутоляющую таблетку, хотя он не испытывал боли. Уровень адреналина был высоким, как всегда бывало перед началом работы, но сейчас его беспокоило, что он нервничает сильнее, чем прежде.
Когда-то, работая в опергруппе SAD, он был похож на хорошо отлаженный механизм.
Женщина из Канады каким-то образом сумела залезть ему в голову. Ему не хватило ума не вступать с ней в разговоры и не оправдываться перед ней, но в ее поведении было что-то, одновременно раздражавшее и успокаивавшее его. Он бы никогда не признался в уважении к ней — он был абсолютно не согласен с профессиональным ханжеством, принятым в ее ведомстве, — но на темной стороне, где ему приходилось работать, редко встречались настоящие люди. И хотя в обычной жизни она, скорее всего, была идеалисткой и пацифисткой, распевавшей песню «Мы — это мир» и обнимавшей деревья, по крайней мере, она была идеалисткой, которая сталкивалась лицом к лицу с реальными опасностями этого мира.
Самолет начал круто снижаться, отчего желудок подкатил к горлу, и Корт расстегнул пряжку ремня безопасности.
Во время дня, который они провели вместе, Элен Уолш нажала какие-то кнопки в голове у Джентри, и, хотя эта женщина прямо сейчас могла готовить обвинительный акт, начинать расследование и вкладывать все силы в попытку отправить его за решетку, Корт не мог сказать, что больше не хочет видеть ее.
Он покачал головой.
«Ан-26» быстро выровнялся, отчего желудок Корта дернулся в противоположном направлении. Со скрипом и жужжанием за его спиной раскрылся задний грузовой люк. За красным освещением кабины появилось холодное ночное небо. Порыв воздуха был громким, как пневматический хлопок, но едва ощутимым, так как аэродинамика самолета не пропускала ветер внутрь.
Да, когда-то он был хорошо смазанным механизмом.
Корт встал, убедился в том, что снаряжение надежно закреплено на теле, и стал продвигаться к темному люку.
Он внушал себе, что все еще остается механизмом, и он
Серый Человек медленно прошел по наклонному пандусу и вывалился в черное небо.
Здесь, у восточного побережья Судана, ночной воздух был прохладным; легкий бриз, задувавший со стороны океана, обеспечивал это. Область холмов Красного моря, топографическая аномалия к западу от Порт-Судана и к северо-западу от Суакина, поднималась на тысячу футов над Сахелем: бесформенное скалистое искажение темно-коричневого цвета над плоским ландшафтом.
В половину первого ночи на склонах холмов не светился ни один огонек, лишь в небе висел узкий серп луны. На десятки километров во всех направлениях не было источников электричества, но эти холмы не были необитаемыми. Здесь жили народы беджа и рашайда. Они пасли коз или содержали маленькие фермы на плато, торговали на рынках Порт-Судана или Суакина, возделывали землю, где только могли, и питались ее скудными плодами. Больше всего они старались избегать могущественных арабских племен, которые имели власть и возглавляли правительство Судана.
Когда-то в этих холмах нашли золото. Со времен фараонов золотую руду добывали и транспортировали по суше в Каир и Александрию. Теперь добыча драгоценных металлов в регионе почти прекратилась, но гипс, железную руду и известняк все еще выцарапывали из негодной породы и отправляли в те места, где существовала потребность в сырье для строительных материалов.
Здесь все это определенно не требовалось.
Несколько лет назад здесь бушевала война. Как и в Дарфуре или в южном Судане, восточные меньшинства однажды попытались восстать и сбросить ярмо угнетения. Они были плохо организованы, еще хуже вооружены и материально обеспечены, поэтому их покорение стало лишь легким делом на фоне гораздо более крупных и кровопролитных гражданских конфликтов на другом конце этой обширной страны.
Теперь на темном и прохладном краю холмистой возвышенности с видом на плоскую прибрежную равнину, которая тянулась на двадцать миль до Порт-Судана, не было ничего, кроме тощих коз, оставленных на ночном выпасе народом беджа. Многие животные спали стоя, другие лениво жевали пучки зеленой травы.
Серая коза громко заблеяла, к ней присоединилась другая, потом третья. Вскоре козлиные крики слились в хор, а потом маленькое стадо разделилось и разбежалось от центра, оставив свободное пространство на травянистом склоне.
Большой коричневый рюкзак грохнулся на пустое место и покатился по склону, размахивая за собой двадцатипятифутовым шнуром.
Через несколько секунд человек в темной одежде приземлился на обе ноги и как будто восстановил равновесие после короткой пробежки, но парашют над его головой сдувался и надувался под порывами ветра и мотал его из стороны в сторону. Он споткнулся и побежал вперед, дергая и подтягивая стропы на ходу.
Через тридцать метров он наконец остановился. Парашют лежал на земле, козлиное блеянье постепенно затихло, и стадо вернулось на прежнее место, как будто и не заметило странного вторжения.
Джентри опустился на землю, прижал трепещущую парашютную ткань к груди и огляделся в темноте.
— Полное дерьмо, — сказал он, не обращаясь ни к кому в особенности, потом согнулся пополам, оперся на левый локоть и сблевал в сухую траву.
Когда он пришел в себя, то прополоскал рот водой из фляжки в рюкзаке, сплюнул и поглядел вдаль. Он сидел лицом к востоку и видел на северо-востоке огни Порт-Судана примерно в двадцати милях по прибрежной равнине. Потом он повернулся направо и посмотрел на юг. Он знал, что Суакин находится там, в двадцати пяти милях или немного больше. Нужно было как можно скорее добраться туда.
Ему уже хотелось быть там и разведать территорию, исследовать реальную местность вместо карты и уточнить свой план.
Корт встал и обнаружил, что его левая ягодица ушиблена и немного опухла, но не обратил на это внимания. В рюкзаке были болеутоляющие средства. И слабые, и самые сильные. Он упрятал их поглубже, борясь с искушением и желая подольше обойтись без них. Это была временная победа, поскольку он больше не залезал в рюкзак за таблетками.
Несколько минут он провел среди тощих коз, спрятав парашют и другие ненужные мешки в колышущейся траве и зарослях кустарника. Он переоделся, облачившись в простые темно-синие штаны и темно-зеленую рубашку с короткими рукавами; и то, и другое было куплено вчера в Эль-Фашире. Рашайда, светлокожие арабы местного происхождения, часто предпочитали западный стиль одежды длинным плащам и широким балахонам. Он понимал, что при личном контакте никто не поверит, что он принадлежит к рашайда: ни один носитель арабского языка не купился бы на его неуклюжую речь, да он и говорил на другом диалекте. Поэтому он собирался избегать близких контактов, а при необходимости называть себя боснийским мусульманином, который изучал арабский язык в Египте, но решил совершить хадж — очистительное мусульманское паломничество в Мекку, в Саудовской Аравии. Среди мусульман Восточной Африки Суакин был известен как порт, откуда можно было переправиться через Красное море в Джидду для дальнейшего перехода в Мекку. Корт даже приобрел молельный коврик на рынке Эль-Фашира, чтобы подкрепить свою историю.
Пожалуй, это было самое ненадежное прикрытие, которое он когда-либо изобретал. Джентри не знал ни слова на сербохорватском языке, принятом в Боснии. Он не мог найти никакой веской или даже хлипкой причины для того, чтобы босниец, который учился в Египте, вдруг решил проникнуть в Саудовскую Аравию через Судан. Он не мог объяснить происхождение большого рюкзака, а тем более снайперской винтовки и других интересных вещей, хранившихся в рюкзаке. Он не мог объяснить крупную сумму денег в его бумажнике и денежном поясе. Он не мог рассказать, каким путем пришел из Египта в Судан, или объяснить, где он жил в Каире.
При любых серьезных вопросах он решил изображать дурачка, что было легче всего в данных обстоятельствах.
Нет, эта легенда могла сработать только при мимолетных встречах. Если бы его остановили полицейские, солдаты или любой правительственный чиновник более высокого ранга, чем уборщики верблюжьего навоза на улицах, то, несмотря ни на что, он мог бы предстать в единственном облике: неверный убийца, упавший с неба.
Около часа ночи Серый Человек забросил свой рюкзак на спину и начал спускаться с холма.
В восемь утра Корт сидел по-турецки на высокой куче соломы, уложенной в двухколесную тележку, которую тянул осел и вели двое мальчиков из народа беджа. Мальчики, едва достигшие совершеннолетия, носили прически «афро» в виде копны буйных завитков и были одеты в мешковатые бежевые штаны и бурые жилеты, под которыми их молочно-шоколадная кожа казалась румяной в лучах утреннего солнца. Корт скормил им историю о боснийском паломнике, которая удовлетворила их, и дал им несколько суданских фунтов, которые они с радостью приняли. Они направлялись в Суакин к своему дяде вместе с осликом и тележкой, и хотя это средство передвижения было не быстрее пешехода, Корт определенно предпочитал его.
Он объяснил мальчикам, что, будучи иностранцем, непривычным к местным обычаям, не хочет неприятностей с местными властями, и они с помощью общеупотребительных арабских слов и пантомимы посоветовали ему прятаться в сене от проезжающих автомобилей или перед контрольно-пропускными пунктами. Для мальчиков это было игрой, и он подкупил их сытным завтраком и чаем в придорожном ларьке для тех, кто направлялся в Суакин, чтобы попасть на паром в Джидду. Он даже купил ослику отдельный обед с такой же едой, как у людей, что вызвало у мальчиков истерических хохот.
После полудня, когда в мглистой дымке показалось побережье Красного моря, Джентри зарылся глубоко в солому и оставался там. Он старался не задохнуться в пыли и не думать о покалывающих и щекочущих ощущениях в штанах и под рубашкой. Движение на дороге стало гораздо более оживленным: автобусы, телеги, запряженные ослами и лошадями, пешеходы и редкие автомобили. Дважды мимо проехали военные транспортные грузовики.
Сидоренко снабдил Джентри подробными письменными материалами о Суакине. Корт большей частью оставил их без внимания, не считая карты: сочинение о древнем порте не показалось ему значимым для предстоящей операции. Но он все-таки прочитал короткую статью о городе и был восхищен его богатой историей. Наряду с ежедневными паромами в Джидду, Суакин был также известен как последний порт активной работорговли в Африке, которая прекратилась лишь в 1946 году. Суакин играл ключевую роль в африканской работорговле независимо от того, кто контролировал город: египтяне, османцы или британцы. Многие самые большие и красивые здания в городе (практически все они теперь находились в плачевном состоянии) были построены на средства от этой жестокой, но прибыльной индустрии.
Корт знал, что не стоит ожидать ничего особенного от местной инфраструктуры, но у президента Аббуда была ферма на окраине города, и он получал удовольствие от личного исполнения утреннего призыва на молитву с высокой галереи минарета у мечети с видом на Красное море.
Именно это обстоятельство включило мечеть в маршрут Корта Джентри.
С наступлением темноты Серый Человек находился немного к северу от Суакина и глядел на воду лагуны. Красное море находилось примерно в трех милях к востоку. Эта узкая бухта защищала маленький порт и веками служила естественной транспортной артерией до 1907 года, когда открылось мореходное сообщение из Порт-Судана в сорока милях к северу, после чего Суакин утратил былое значение. Джентри по-прежнему носил суданскую одежду западного образца, которая здесь не выделялась на общем фоне. Со своей загорелой кожей, темной бородой и волосами, покрытый запекшейся пылью после дневного переезда и в белой тюбетейке на местный манер, с расстояния он мог бы сойти за араба, возможно, из народа рашайда. Легенда о боснийском паломнике оставалась наготове, хотя здесь она выглядела не более правдоподобно, чем в двадцати милях к западу.
Он спрятал свой рюкзак глубоко между валунами в десяти ярдах от края теплой воды. Потом нашел похожее на пещеру углубление в прибрежных скалах и выбрал его в качестве временной позиции.
Ветерок, задувавший с океана, не был прохладным, но все же это было движение воздуха, несравнимое с удушливой жарой в Эль-Фашире или шестью часами, проведенными в ослиной тележке. Мягкие прикосновения воздуха в глубокой тени за валунами напоминали касания женской руки, хотя у Корта практически не было подобного опыта в последние несколько лет. Он опустился на спину и отпустил мысли в свободное плавание, опустив босые ноги в лужу морской воды и положив голову на ботинки. Ему хотелось принять болеутоляющее, чтобы в последний раз расслабиться перед стремительными действиями и опасностями завтрашнего утра.
Но у него не оставалось времени для полноценного отдыха, нужно было позвонить Заку, встретиться с ним и забрать некоторое снаряжение, которое ему понадобится завтра утром. Также нужно было встретиться с Мохаммедом, полицейским из Суакина, который состоял на довольствии у русской разведки.
Он достал спутниковый телефон «Турайя», нажал пару кнопок и стал ждать.
— Ты здесь? — теперь Зак думал только о предстоящей миссии. Он по-прежнему сердился на Корта из-за Дарфура и отказывался обмениваться грубоватыми мужскими шутками, как в прежних разговорах.
— Подтверждаю.
— Давай встретимся в «Эхо» через сорок пять минут.
— Принято. «Эхо», через сорок пять минут.
— Конец связи.
«Эхо» было кодовым названием для руин здания казначейства в старом Суакине, которые представляли собой остров с разрушенными коралловыми и каменными зданиями, соединенный дамбой с Эль-Гейфом, или новым Суакином, находившимся на континентальном побережье. Корт проигнорировал дамбу, вместо этого он положил свои ботинки, штаны и пистолет в маленький водонепроницаемый рюкзак, забросил его на спину и переплыл лагуну в самом узком месте, потратив не более пяти минут на переправу. Лагунная протока на другой стороне острова была глубже и шире первой. Он мог видеть ее в отдалении при свете из окон большой, старинной с виду тюрьмы на противоположном берегу. Несколько маленьких рыбацких лодок, пришвартованных к дамбе, покачивались на воде, дальше стояли на якоре частные яхты с электрогенераторами, освещавшими снасти и паруса, питавшие аудиосистемы с гремящей западной музыкой и, без сомнения, подававшие электричество в кухни и каюты, несравненно более удобные, чем любые жилища в темном городке на побережье.
Руины старого Суакина были погружены во тьму, не считая тусклого полумесяца в ночном небе. Развалины древних зданий из кораллового известняка, воздвигнутых в XII веке, когда здесь находился главный порт Северной Африки, теперь превратились в кучи щебня под величественными стенами и лестницами, ведущими в никуда, царственными колоннадами и отдельными колоннами среди зарослей кустарника, извилистых тропинок и битого камня. Единственным людьми на острове были несколько смотрителей, которые жили в деревянных хижинах на дальней стороне. Все остальные обитатели были четвероногими. Джентри не успел пройти и пятидесяти футов, как его окружили голодные кошки. Он выбрал тропу, ведущую вверх по склону холма, и шел пригнувшись в темноте, а кошки следовали за ним со всех сторон. Но они вели себя тихо и скрытно, как и он сам; ничто не выдавало движения этой странной свиты, кроме редкого мурлыканья в темноте. Еще через пятьдесят ярдов Джентри осторожно приблизился к старому зданию казначейства и услышал в кустах звук, слишком громкий для кошачьих лап. Он достал из рюкзака «Глок-19» с глушителем и быстро обернулся, но обнаружил, что смотрит на коленопреклоненного верблюда, лениво жующего свою жвачку и глядящего на него в ответ.
Корт убрал оружие в кобуру и посмотрел на здание из-за двух больших упавших колонн кораллового известняка, прислушиваясь к любым другим звукам, кроме музыки с отдаленных яхт, верблюжьего чавканья и кошачьего мурлыканья. Минуту спустя на втором этаже здания дважды мигнул луч фонарика, и Джентри направился туда по узкой тропе.
От здания сохранилось немногим больше двухэтажного фасада со спиральной лестницей в углу и двумя сотнями футов полового настила на втором этаже. Все остальное — крыша, боковые стены, задняя стена и большая часть второго этажа — лежало огромной кучей камней и прогнивших балок на уровне первого этажа. У основания лестницы Корт увидел «Сьерру-два», заместителя Зака. Брэд, старший в команде «Виски-Сьерра», имел окладистую бороду с сильной проседью и носил традиционный местный наряд: белый тюрбан на голове, «калашников» в руках.
«Сьерра-два» кивнул, не проявляя ни малейшего дружелюбия.
— Иди наверх, — сказал он.
Каменные ступеньки выглядели достаточно прочными, но Корт повсюду видел признаки того, что это строение долго не продержится. Он осторожно поднялся по лестнице и обнаружил Зака Хайтауэра в юго-западном углу второго этажа, — по сути, в единственном углу, где
Джентри уселся рядом с ним, а несколько кошек принялись бродить вокруг. Зак отодвинулся в темноту, и Корт последовал за ним, пока они больше не могли разглядеть друг друга.
— Вы не промокли, — заметил Корт.
— Мы сняли «Зодиак» с яхты и подошли с темной стороны лагуны. «Ханна» стоит на якоре в пятнадцати километрах к северо-востоку.
— В суданских водах?
— Да. Нас посетил береговой патруль с пародией на обыск. Они думают, что мы австрийцы, которые курсируют под парусом вдоль побережья и ждут, пока им доставят запчасти к двигателю по DHL в Порт-Судан. Мы угостили их пивом и сигаретами, короче, подружились с ними.
Корт отцепил черную кошку от своей ноги и шугнул ее на лестницу.
— Ты уже был в городе? — спросил Зак, чуть подвинувшись к нему по каменному полу, чтобы говорить потише. Звук голосов предательски далеко разносился в ночной тишине.
— Никак нет. А вы?
Зак кивнул. Корт видел лишь кончик его подбородка, который поднялся и опустился.
— Адская дыра. И можешь поверить, я
— Значит, нет укрепленных укрытий, если начнется шум, — заметил Джентри, озвучивая очевидный смысл слов Зака.
— Если завтра утром будет шумно, то дома начнут рушиться тебе на голову от звуковых волн, — Зак пожал плечами. Корт услышал движение, но не разглядел его в темноте. — Что будет не так уж плохо для местных. Это местечко давно нуждается в программе городской реконструкции.
— Полицейские?
— Ничтожное число во время нашей разведки. Несколько китайских АК-47 в придачу к патрульным болванам в гражданской одежде. Три или четыре пикапа да пара столетних пушек перед полицейским участком.
— Пушек?
— Просто для украшения.
Корт кивнул.
— К твоему сведению, наша суданская резидентура по-прежнему какает кирпичами от твоих действий в северном Дарфуре, — сказал Зак. — Все говорят, что «Сьерра-шесть» сорвался с катушек и провернул собственную операцию в четырехстах милях от намеченной цели.
Он посмотрел на Джентри в ожидании ответа.
— Да, — со вздохом признал Корт. — Вышло как-то неловко.
Зак пожал плечами.
— Белый дом прикопался к Дэнни Кармайклу, желая узнать, что происходит. Я разделяю их озабоченность.
— Я рассказал тебе, что произошло.
— Эта женщина из МУС. Канадка. Она может опознать тебя?
— Она не знает, кто я такой.
— Она может причинить неприятности?
— Может быть, для меня, но не скоро. Не для этой операции.
— Ты уверен в этом?
Корт обдумал вопрос и ответил:
— Да, уверен. Она считает меня воплощением зла… но она действительно верит, что наши интересы совпадают, пока я нахожусь здесь, чем бы я ни занимался.
Зак долго сидел в темноте. Казалось, что он решил отказаться от дальнейших расспросов, хотя и неохотно.
— Завтра в половине седьмого утра Аббуд покинет дом, где он остановился на ночь. Прогулка до мечети занимает десять минут. Оттуда пять минут до площади и одна минута, чтобы доставить его к дверям банка. СОА — Суданская освободительная армия — ударит по площади с севера ровно в 6:35.
— У них есть часы?
— В суданской резидентуре утверждают, что да.
— «Виски-Сьерра» не находится в прямом контакте с мятежниками?
— Нет. У резидентуры есть прикрепленный сотрудник в городе, он руководит действиями СОА, — Зак пожал плечами, словно говоря «А что тут поделаешь?». — Мне нужно, чтобы
— Вас понял.
— Когда захватишь Орикса, оттащи его на один квартал к югу и на восемь кварталов к западу от заднего выхода из банка. Там, на автостоянке возле кирпичного завода, будет стоять четырехдверный седан, черная «Шкода-Октавия». Суданская резидентура доставила его туда и заплатила одному из сотрудников фабрики, чтобы тот провел ночь на капоте и присматривал за автомобилем. Вот ключи.
Корт взял их и спросил:
— Где вы собираетесь быть до начала концерта?
— Я с Брэдом, Мило и Дэном останусь на «Ханне». Мы будем на месте завтра утром.
— А где «Сьерра-пять»?
— Спенсер уже в городе. Они с прикрепленным сотрудником из суданской резидентуры остановились в гостинице под названием «Суакин-Пэлас». Спенсер заверил меня, что это вовсе не дворец. Тем не менее с третьего этажа открывается хороший вид на площадь. Сотрудник ЦРУ собирается свалить сегодня ночью, чтобы убраться с глаз долой, но Спенсер останется там и будет нашими глазами.
— Хорошо, — Корт был приятно удивлен присутствием наблюдателя на целевой позиции, хотя его не меньше удивляло, что Зак расположил одного из своих людей так близко к месту действия. Впрочем, он не стал проверять свою удачу и спрашивать об этом. Вместо этого он спросил Хайтауэра о мятежниках.
— Люди из СОА уже на месте и готовы к выдвижению?
Зак пожал плечами.
— Лучше бы они были готовы. Суданская резидентура выложила четыреста тысяч долларов, чтобы обеспечить их участие. Тридцать пять мятежников завтра утром атакуют с севера по нашей команде.
— Тридцать пять?
Зак кивнул.
— А что случилось с сотней?
Когда Хайтауэр убеждал Корта согласиться на операцию «Ночной сапфир», он пообещал, что сотня мятежников из СОА свяжет руки службе безопасности Аббуда и местной полиции. Но Зак не выказал беспокойства от такого расхождения в цифрах. Он небрежно махнул рукой, словно это было незначительной мелочью.
— Это все равно будет чрезмерное проявление силы. Пара машин на площади, еще столько же возле полицейского участка и на дороге в город. Нам известно, что если личная охрана Аббуда будет недалеко от банка во время налета, они постараются запихнуть его в банк независимо от количества и качества стрельбы вокруг. Нам не нужна крупная заварушка в городе, так что тридцать пять мятежников будет идеальным количеством.
— Ты говоришь так, словно кто-то продал тебе эту байку, а теперь ты пытаешься продать это мне.
Зак слегка улыбнулся, впервые после разговора с Кортом по спутниковому телефону, когда он летел в Эль-Фашир четыре дня назад. Потом поднял руки в жесте капитуляции.
— Ну да. Суданская резидентура обещала мне сотню мятежников. Потом мне сказали, что их будет тридцать пять. Их объяснение было именно таким, как я сказал. Это здравые слова, особенно если посмотреть на план города, но мне не нравится планировать операцию на одних данных, а потом исполнять ее, исходя из других данных.
Корт кивнул в темноте.
— Тем не менее ты хочешь продолжать?
— О да, — без промедления ответил «Сьерра-один». — Мы-то хороши.
С минарета мечети на западе прозвучал призыв на вечернюю молитву. Если все пойдет по плану, завтра перед рассветом Корт окажется в двух кварталах от этой мечети. Он посмотрел на Зака.
— У тебя есть что-то для меня?
Зак нажал большим пальцем кнопку беспроводной связи, вмонтированную в указательный палец его перчатки, а заговорил в каплевидный микрофон у правой щеки.
— Брэд, тащи барахло.
«Сьерра-два» появился наверху несколько секунд спустя. Рюкзак был примерно того размера, как ожидал Корт, — такой же, как и другой его рюкзак, спрятанный у края воды примерно в трехстах ярдах от этого места.
— Мда, так мне понадобится носильщик.
— Эй, парень, ты же официально выполняешь две операции. Вот тебе и два набора снаряжения.
Хак передал ему маленькую пластиковую коробку, и Джентри открыл ее. Это была радиосистема C4OPS, которой группа «Виски-Сьерра» собиралась пользоваться завтра утром. Казалось, что в новом технологическом устройстве есть все, кроме встроенной кухонной раковины. Рация, GPS, кнопки PTT для беспроводной связи, которые можно было устанавливать на перчатки или на оружие, наушники с шумоподавлением на случай стрельбы и скрытый микрофон, практически невидимый, если носить его на бородатом лице. Зак познакомил его с системой C4OPS еще в Санкт-Петербурге, но раньше Корт никогда не слышал о ней.
— Как насчет шифрования? Есть вероятность, что противник сможет перехватывать наши передачи?
— Я покажу, — сказал Зак. Он включил устройство и нажал кнопку беспроводной связи. Потом шепотом заговорил в микрофон: — Добрый вечер, доходяги и проходимцы. Меня зовут Закари Пол Хайтауэр. Мой номер социального страхования 413-555-1287. Президент Аббуд отсасывает у верблюдов.
«Сьерра-два», стоявший на лестничной площадке, обернулся к ним.
— Это
Зак улыбнулся и пожал плечами.
— Разве? Виноват, Брэдли! — Он повернулся к Корту. — Так ты можешь слушать наши передачи и будешь знать, что происходит на нашей стороне. Но я не хочу, чтобы ты забивал сеть. Ничего не передавай. Если понадобится поговорить со мной, воспользуйся «Турайей». Я буду иметь телефон при себе, подключенный к наушникам, даже при жестком столкновении.
— С какой стати вы окажетесь в жестком столкновении? Я думал, что вы с парнями будете держаться в стороне до нашего рандеву на болоте.
— Чего только не бывает, братец. Если дело обернется плохо, кто знает, что пойдет не так? Мы будем оставаться в готовности на берегу для поддержки, если ситуация потребует этого. У нас есть местная одежда и второсортное оружие. Мы не собираемся ввязываться в бучу с полным американским боекомплектом ради возможности отрицать свое участие. У нас пушки из Германии, Израиля и России, обувь из Хорватии, рюкзаки из Китая, бронежилеты из Австралии.
Корта удивляло, что группа «Виски-Сьерра» так тщательно подготовилась к вооруженной схватке, но он давно не принимал участия в крупной операции. В качестве одиночного оперативника он самостоятельно продумывал логистику и добывал снаряжение.
Зак наклонился вперед, и его профиль высветился в лунном сиянии. Он протянул руку в перчатке, и Корт пожал ее.
— Удачи тебе завтра. Еще увидимся с тобой и Ориксом, когда дело будет сделано. Устроим вечеринку на «Ханне» после эвакуации, что твои рок-звезды.
— Неплохой план. Но сначала вам придется подбросить меня обратно через лагуну.
— Без проблем.
Корт внимательно изучал лицо и тело Хайтауэра, выискивая признаки обмана. Он видел тревогу и озабоченность насчет самой операции, но ничто в его жестах не давало причины заподозрить предательство. Знание о том, что «Сьерра-один» не получал другого приказа о порядке проведения операции, немного успокоило его.
В десять вечера Джентри стоял на уличном перекрестке в нескольких кварталах от того места, где он высадился на берег из шестиместного «Зодиака» под командованием Зака. Он отступил в темноту, но многие местные жители проходили в нескольких футах перед ним. Некоторые косились на него с любопытством, но не с подозрением или страхом. Из справочной информации Сида о Суакине он узнал, что командам и пассажирам западных прогулочных яхт, которые швартовались в гавани, часто разрешалось совершать покупки в магазинах и питаться в городе, если они платили за эту привилегию и не имели израильских виз в своих паспортах. Корт полагал, что белые люди здесь представляют редкое, но не невиданное зрелище, поэтому даже если оттенок его кожи вызывал легкое недоумение, не стоило опасаться, что он вызовет тревогу.
Старый белый «Мерседес» остановился на перекрестке. Он замер на холостом ходу, и плохо отрегулированный двигатель выкашливал клубы выхлопных газов в ночной воздух, пока водитель ждал внутри. Судя по всему, это был Мохаммед, местный полисмен, получавший деньги от ФСБ. Корт не сразу вышел из тени; сначала он убедился в том, что за автомобилем нет слежки. В конце концов он решил, что если шпионом не окажется ослик, тянущий на тележке бочку с водой, то все чисто. Других автомобилей рядом не было.
Корт забрался на пассажирское место, и машина покатила по темным и запыленным улицам.
Лицо водителя было неподвижным и бесстрастным. Корт чувствовал, что даже если бы салон был освещен самыми яркими лампами с самого большого футбольного стадиона США, это ониксовое лицо не проявило бы больше эмоций.
Полицейский заговорил первым, по-русски. Его голос был приглушенным и жестким.
— Вы русский?
Этот тип работал на русских, поэтому не было причин смущать его.
— Точно.
— Хорошо. Скажите вашим, что мне нужно больше денег.
— Я не твой агент. Сам им скажи.
Не шевелилось ничего, кроме губ африканца. Корт видел вендинговые аппараты, более оживленные с виду, чем этот осведомитель.
— Я нахожусь в опасном положении, когда встречаюсь с вами и помогаю ФСБ в этом деле. Сейчас гораздо опаснее, чем когда я согласился. Мне нужно больше денег, чтобы продолжать работу.
Корт не поверил ему. Судя по его опыту, правило, при котором информатор требует больше денег в последний момент, не имело исключений. Они часто указывали, что обстоятельства стали более сложными и опасными. По убеждению Корта, главной задачей этого человека было доставить его из Хартума в Суакин, а поскольку Джентри не понадобилась эта услуга, ему было наплевать, оплатил ли ее Сид или ФСБ. Тем не менее ему нужно было убедиться, может ли этот коп быть чем-то полезен для него.
Ему начинало казаться, что дело не стоит затраченных усилий.
— У меня нет денег, — это была ложь, но Корт не собирался бросать деньги на ветер ради этого подонка. — Если у тебя есть информация для меня, я передам начальству, что ты оказал большую помощь.
Человек с каменным лицом притормозил и остановил автомобиль. Со всех сторон было темным-темно, а фары высвечивали облако пыли из-под покрышек. Мохаммед заглянул ему в глаза. Корт надеялся, что он выглядит таким же мрачным и грозным, как и его собеседник.
— Этого недостаточно.
— Тогда больше не о чем говорить. Я скажу ФСБ, что ты передумал. Уверен, скоро они свяжутся с тобой.
Корт сделал вид, что собирается выйти, хотя знал, что последует дальше.
— Подожди.
Корт откинулся на спинку сиденья с потрескавшейся кожаной обивкой. Пистолет врезался ему в бедро.
— В Суакине что-то назревает.
Корт решил, что сейчас услышит очередную байку, оправдывающую алчность Мохаммеда. Он вздохнул, но следующие слова осведомителя привлекли его внимание.
— Я думал, что Аббуд появится только со взводом личной охраны, — двадцать пять человек или около того. Обычно так и бывает. Да, в Порт-Судане их больше, — они остаются с его вертолетом, — но когда он приезжает в Суакин, его сопровождают двадцать пять охранников.
— Что изменилось на этот раз?
— Сегодня днем приехали люди из НСБ.
— Тайная полиция в городе?
— Правильно.
— Сколько их? — Корт посмотрел на свои руки.
— Я видел пятерых. — Человек в тени задумался и добавил: — Но в городе еще и много военных. Вам нужно остерегаться их.
— Много — это сколько?
— Как минимум пехотная рота.
Эти слова заставили Джентри посмотреть на водителя.
— Есть соображения почему?
— Говорят, группу мятежников отследили до фермы на окраине города.
В этот момент Корт понял, что операция ЦРУ была скомпрометирована.
— Мятежники?
— Да, из СОА. Очень странно. Обычно они не заходят так далеко на восток.
— А известно, сколько их там?
Полицейский махнул рукой; это был его первый жест с начала разговора.
— Немного. Не больше дюжины.
Двенадцать повстанцев СОА, уже скомпрометированных местными властями, никого не могли ввести в заблуждение. Если попытка похитить президента произойдет сегодня утром, армия раздавит жалкий отряд мятежников за считаные минуты.
Корт по-прежнему мог убить президента для Григория Сидоренко, но его похищение для ЦРУ было исключено без настоящего отвлекающего маневра. Теперь Джентри было ясно, что Зак должен прервать свою операцию.
— Поэтому мне нужно больше денег, чтобы помочь вам завтра.
Корту нужно было поговорить с Заком, чтобы понять,
— У меня есть две тысячи евро.
— Мне нужно десять тысяч.
Корт выждал паузу. Это были не его деньги, и ему было наплевать, сколько на самом деле платят этому человеку, но последние пятнадцать лет ему часто приходилось торговаться за то или иное в странах третьего мира, и он знал, что нужно делать.
— Три тысячи сейчас, еще три тысяч потом.
Указанная сумма, вероятно, в три раза превышала годовой заработок этого мрачного ублюдка. С учетом того, что русские уже заплатили ему столько же или еще больше, этот клоун получал неплохой куш.
Мохаммед долго смотрел на Джентри. Наконец он поставил автомобиль на скорость и выехал на улицу.
— Договорились.
Они с Кортом несколько минут обсуждали подробности соглашения, пока «Мерседес» ползком двигался по ночному городу. Корт пытался разведать окрестности, поглядывая в грязные окна, но не мог разобраться в путанице улочек и переулков с грунтовым покрытием.
Наконец Мохаммед снова остановился. Корт был удивлен, обнаружив себя на том же месте, где его подобрали полчаса назад.
— Завтра утром я буду в оговоренном месте в условленное время, — сказал полицейский. — Я отвезу вас в дом в Хартуме, где вы сможете подождать до безопасной переправки в аэропорт.
Корт запустил руку в карман и вытащил толстую пачку евро, перехваченную резинкой. Разумеется, это были деньги Сида, ЦРУ не выделило ему никаких денег.
В одиннадцать вечера Корт вернулся в свое ночное укрытие. Он убедился, что его рюкзаки остались в целости и сохранности, открыл бутылочку с теплой водой и напился. Потом взял спутниковый телефон и позвонил.
Зак ответил с третьего звонка.
— Только собрался сладко подремать, — сонно сказал Хайтауэр. — Лучше бы это было важно, Шестой.
— Нужно отменить «Ночной сапфир». Мятежники были скомпрометированы.
Когда Хайтауэр отозвался, его голос был резким и встревоженным.
— Кто говорит?
— Осведомитель ФСБ, местный полицейский. В город прибыла команда из НСБ и рота суданской пехоты, поскольку в окрестностях обнаружили дюжину вояк из СОА.
— Дюжину?
— Так точно.
—
— Его информация выглядит убедительно.
Наступила долгая пауза.
— Долбаная суданская резидентура.
— Именно то, что я думаю. Либо ЦРУ сильно преувеличило способность СОА подтянуть силы к месту действия, либо…
— Либо говнюки из СОА просто соврали, чтобы вытрясти побольше денег из Дяди Сэма. А потом еще и скомпрометировали свои задницы!
— Вот именно, говнюки.
— Вас понял, — до Корта донесся приглушенный смешок «Сьерры-один». — Никогда не думал, что скажу это, но слава богу, что есть Сидоренко и его местные связи.
— Ну да. Здесь было бы очень грязно.
— Дай мне доложить об этом Дэнни.
— Скажи ему, что нужно прервать операцию.
— Посмотрим, что он скажет.
— Перезвони, как только сможешь. Я по-прежнему могу пристрелить Орикса, и никакие местные силовики меня не остановят.
— Давай посмотрим, что скажет Дэнни, — повторил Зак.
С оперативной точки зрения, ночное укрытие Корта было почти идеальным местом для склада вещей и нормального отдыха. Когда он открыл оба больших рюкзака и рассортировал снаряжение для быстрого доступа к нужным вещам, то нашел большой валун, теплый и достаточно плоский, чтобы растянуться на нем. Тихий плеск волн в лагуне поможет ему уснуть, когда придет время для отдыха.
Он больше часа ждал обратного звонка от Зака. Телефон зазвонил после полуночи, когда он закрыл глаза и погрузился в легкую дремоту.
Корт подключил спутниковый телефон к системе C4OPS, поэтому когда у него в ухе чирикнул микрофон, он просто нажал кнопку и переключил разговор на гарнитуру.
— Слушаю, — сказал он.
— Кармайкл велит продолжать.
— Со стрельбой в Аббуда по плану Сида, так?
— Никак нет. Мы придерживаемся плана «Ночной сапфир». Похищение Орикса и эвакуация водным путем.
— Как, черт побери, я смогу похитить его, когда…
— Суданская резидентура не верит этому. Там думают, что это либо брехня, которую скармливает твой источник, либо твоя собственная брехня, которую ты скармливаешь нам. В местном ЦРУ утверждают, что в окрестностях находятся тридцать пять бойцов СОА, и нет никаких сведений о крупных перемещениях НСБ или суданских военных. Они говорят, что СОА ударит по площади в 6:30 утра и у нас не будет проблем.
— Я не пытаюсь никого обмануть, Зак.
— Знаю. Послушай, Кармайкл дает мне карт-бланш на самостоятельное решение по ходу операции. Если завтра утром покажется, что дело швах, он разрешил мне прибыть прямо на место.
— Ты собираешься быть в банке вместе со мной?
— Нет, но мы будем рядом. Он дал «Виски-Сьерре» зеленый свет на прямое действие, если этого потребует ситуация.
Корт со свистом втянул влажный воздух.
— Серьезно? Вы собираетесь устроить перестрелку с телохранителями и суданскими регулярными войсками? Что случилось с брехней насчет разумного отрицания вмешательства ЦРУ? Зачем я вообще тебе нужен, если ты получил зеленый свет на…
— Корт, Кармайкла прижали к стенке. Он дал кое-какие обещания, которые должен выполнить любыми доступными средствами. Он обещал Белому дому, что мы передадим Орикса европейцам. Грубо говоря, это значит, что мы
— Будущее
— Я же сказал, суданская резидентура не считает, что они скомпрометированы. Но даже в этом случае «Виски-Сьерра» будет решающим силовым фактором. Мы доведем дело до конца.
— Этот план нужно хорошенько перетрясти, Зак.
— Сынок, ты помнишь, сколько операций «лихого отряда» прошли как задумано в добрые старые дни?
Корт немного подумал и пожал плечами.
— Не припомню ни одной, но…
— Вот именно. Этот план — лучшее, что у нас есть, и если все пойдет нет так, мы что-нибудь придумаем на ходу. Как всегда.
— Мне это не нравится.
— Я сделаю пометку о твоем несогласии и помещу ее в папку «Кому какое дело, что думает Корт?» — Зак рассмеялся собственной шутке. — Что я когда-то говорил тебе, Шестой? Ты не обязан любить это…
— Но ты должен сделать это, — закончил Корт. Он был раздосадован, но у него не осталось возражений. Он выполнит свою работу, и Хайтауэр знал об этом.
— Хочешь вернуться в семью? Тогда сделай свое дело в операции «Ночной сапфир». Тогда ты сделаешь Кармайкла очень довольным и отзывчивым человеком. Не беспокойся, парень. «Виски-Сьерра» будет рядом и поможет вытащить тебя.
— Шестой, конец связи, — пробормотал Джентри после долгой паузы.
Корт проснулся и посмотрел на часы. Крошечные светящиеся трубочки, наполненные тритием, подсказывали ему, что пора вставать.
Было 4:30 утра, и воздух был напоен прохладой, веявшей от океана. Корт сел и сделал глубокий вдох.
Он проспал самое большее два часа, да и то урывками. Мысли о предстоящей операции заставляли его ворочаться с боку на бок; его мозг прокручивал подробности и последствия с многочисленными развилками «если — то», которые он никак не мог примирить друг с другом. С какой стороны ни посмотри, новый день грозил обернуться не чем иным, как грандиозным провалом. Он чувствовал себя как человек, попавший на неуправляемый поезд, и было уже поздно спрыгивать с него.
Из рюкзака, полученного от Зака, он достал арахисовый батончик «Солдатское топливо», насыщенный белком и витаминами и созданный диетологами армии США. Сорвав обертку, он принялся быстро жевать, и с каждой минутой его лицо становилось все более угрюмым. Он запил батончик водой из походной фляжки «Кэмэл-Бак».
Джентри по-крабьи спустился по валунам к краю воды. Пока он облегчался в лагуну, то решил сменить одежду на нечто более тактически целесообразное, но потом передумал. Ему бы хотелось надеть штаны со множеством карманов, важных для оперативной работы, но его пропыленный и засаленный местный наряд, в котором он шагал пешком, спал, плавал и ехал на ослиной тележке, выглядел слишком аутентичным, чтобы променять его на что-то чистое и чуждое окружающей обстановке.
Он взвалил на спину рюкзак, полученный от Сида, и вступил в прохладную темную воду лагуны. Тяжелый рюкзак был водонепроницаемым, со встроенной воздушной камерой, обеспечивавшей плавучесть, и Джентри уцепился за него, пока плыл через лагуну.
Через двадцать минут его голова появилась на вершине минарета на острове Старый Суакин. Он забрался на галерею, в открытую комнату под зубчатой верхушкой башни. Когда остров был живым, а мечеть работала — как минимум, двести лет назад, — отсюда муэдзин выпевал
Все это было маневром, вводившим противника в заблуждение. Сегодня он не собирался использовать винтовку для точного снайперского выстрела. Эта сцена должна была убедить Сидоренко в том, что его лучший убийца каким-то образом оказался скомпрометированным и захваченным или убитым спецназовцами ЦРУ. Когда Аббуд окажется живым и будет показан по телевизору в Гааге, Сиду останется только гадать, что случилось со снайпером, которого он отрядил для убийства президента. Кармайкл пообещал: Лэнгли даст понять, что полувоенное формирование SAD («поиск и уничтожение») наконец покончило с самым разыскиваемым преступником и остановило его на побережье Красного моря за считаные секунды до того, как он собирался совершить убийство.
Корт не мог знать, сработает ли его уловка. Сид не был идиотом. Но Джентри решил, что чем больше улик о подготовке к убийству Аббуда он оставит на месте, тем скорее Сидоренко и его люди поймут, что существующая информация совпадает с физическими следами последнего известного местонахождения Серого Человека.
Поэтому американец не торопился и обустроил снайперскую позицию. Оружие было выставлено на сошке, прицельный колпачок поднят, а оптика точно настроена на выстрел с 400 метров при минимальном ветре. Винтовка была заряжена, запасные обоймы аккуратно разложены с правой стороны.
Удовлетворившись своей работой, Корт бросил последний взгляд из снайперского укрытия. Отсюда он без труда мог убить президента Аббуда, сесть на скоростной катер у дальней оконечности острова, быстро доплыть до яхты по спокойным волнам Красного моря и на полном ходу отойти в международные воды. Конечно, у суданцев имелись артиллерийские катера, — если не повезет, он мог столкнуться с одним из них, — но шансы на спасение от суданского ВМФ были куда более велики, чем любые шансы на успех операции «Ночной сапфир». Корт медленно покачал головой. Целая масса вещей за пределами его контроля должна была пойти наилучшим образом в ближайшие несколько часов.
Джентри спустился по лестнице. В предрассветных сумерках на грунтовых тропинках острова Старый Суакин, он прошел три квартала до края воды, убедившись в том, что следы его отступления будет невозможно найти. Он поднял заметно полегчавший рюкзак и шагнул в теплую воду. Это было все равно что плыть в бассейне, хотя запашок гнили свидетельствовал о том, что вода не подвергалась химической очистке.
Когда он погрузился по шею, держась за плавучий рюкзак обеими руками, то оглянулся на остров. Если подложные улики будут обнаружены в течение часов или дней, его имя будет связано с этим местом. Убийца обустроил снайперское гнездо и залег в ожидании добычи.
А потом покажется, что убийца просто растворился в воздухе.
Серый Человек мрачно улыбнулся, заработал ногами и поплыл к берегу в ста метрах от него.
В пять часов утра на грязных улочках Нового Суакина не было ни души. Оставался час до рассвета и полтора часа до появления Орикса, но Корт уже выдвинулся на позицию, спрятавшись в тени длинной жестяной крыши рыбного рынка на юго-восточном углу площади. С ним был рюкзак ЦРУ, нагруженный пятьюдесятью фунтами снаряжения. Его спутниковый телефон был прикреплен к левой стороне пояса под свободной рубашкой, подключенный к системе C4OPS, которая была прикреплена рядом. В уши вставлены беспроводные наушники, а тонкий проводок на щеке змеился ко рту, оставляя гарнитуру почти незаметной в спутанных волосах и бороде.
На поясе под рубашкой он носил «Глок-19» с глушителем и две запасные обоймы, всего 64 патрона калибра 9 миллиметров. Не так уж много для боя, но сегодняшняя битва должна была развернуться
Тем не менее ему сильно не хватало огневой мощи.
Корт неторопливо настраивался на окружающую обстановку. По улицам бродили неприкаянные верблюды; ослики находились в загонах или были привязаны к деревянным столбам. Город вокруг почти в буквальном смысле выглядел как из библейских времен, за явным исключением старой и обветшавшей мечети перед ним. Здесь во времена Христа не было мечетей, но, должно быть, тот самый вид, который Джентри созерцал из-за лотка рыботорговца, ничуть не изменился с XII века. Он вообразил самого себя в те дни и подумал, не прятался ли какой-нибудь шпион или убийца в этом самом месте и в это самое время суток, питая злокозненные намерения по отношению к посетителю мечети на другой стороне площади.
Лишь тогда он заметил несколько анахронизмов, которые сильно отличали реальность от XII века. Кое-какие ослиные тележки находились на виду, но все они были снабжены толстыми резиновыми шинами, а не старинными деревянными колесами. Большую часть металлических кровель и обшивки окружающих лачуг составляли расплющенные канистры из-под масла или даже жестяные кофейные банки. Синее пластиковое ведро свисало на веревке из окна второго этажа.
Внезапно в его голове раздался чей-то голос. Это было так неожиданно, что он схватился за пистолет и привстал, ударившись головой о деревянную полку над собой, прежде чем понял, что голос принадлежит Заку и слышен через наушники. Он опустился на колени, злясь на себя.
— Доброе утро, Шестой, где бы ты ни был. Мы с ребятами только что выпили по второй чашке кофе и теперь выдвигаемся на побережье. — Вздох и звук долго потягивания. Очевидно, для драматического эффекта. — Проклятье. Уверен, что хорошо работать в команде, а не убегать, бояться самого себя в темноте и надеяться, что крыса, ползущая по твоей ноге, не вцепится тебе в яйца только потому, что ты не можешь шевельнуться и выдать свою позицию.
Корт машинально посмотрел вниз и проклял себя. Там не было никакой крысы.
— Братец, очень скоро ты будешь работать с нами. Разумеется, ты останешься чужаком, но обещаю, что время от времени мы будем пить кофе все вместе.
Джентри кивнул. Было хорошо снова чувствовать себя частью команды, даже с оговорками для взаимоотношений.
— Но все по порядку. Давай переживем это утро. Первый, конец связи.
— Вас понял, — прошептал Джентри, но не стал включать передатчик. Он медленно встал, уклонившись от полки наверху, и пересек крошечный проулок, направляясь к боковому входу в банк. Замок открылся через полминуты; это была простая работа для взломщика с двумя узкими инструментами и динамометрическим ключом.
Внутри было темным-темно. Пыль кружилась в лунном свете на фоне круглых и стрельчатых окон. Корт включил маленький фонарик, взял его в зубы и пошел к колоннаде, тянувшейся вдоль восточной стороны здания. Джентри видел, что это место существует уже сотни лет, но очевидно, банковское дело нынче не пользовалось популярностью в Суакине. Помещения были открыты и почти пусты, он увидел несколько столов и телефонов, деревянных архивных шкафов и лестницу, ведущую в подвальный этаж. Корт проследовал к главному входу и убедился, что тот соответствует схеме, полученной от Зака. Лестничные пролеты слева и справа вели к парадной двойной двери. Они поднимались к узкому атриуму над дверями, с большими окнами, выходившими на площадь. Джентри провел там несколько минут, размещая свое снаряжение, спускаясь и поднимаясь по спиральным каменным лестницам, чтобы проверить, все ли будет под рукой, когда Орикс со своими охранниками вломится в банк, спасаясь от нападения на площади.
Корт посмотрел из открытых окон атриума, впервые как следует увидев площадь. Это место было не похоже на площадь в том смысле, как он привык видеть в Европе, Азии и Латинской Америке. Оно имело размер двух футбольных полей из твердого грунта без единой травинки — большое и ровное земляное пространство. Справа, на северо-западной стороне, стояли какие-то ветхие двухэтажные здания, беленая архитектура в колониальном стиле в крайней степени упадка, так что грязь была заметна даже в лунном свете. Справа, к северо-востоку от площади, не было ничего, кроме убогих лачуг из дерева, фанеры и жести, грубо сколоченных или примотанных друг к другу с помощью проволоки. Возможно, с мрачным юмором подумал Джентри, все это держалось лишь на воззваниях к Аллаху и надежде на лучшее. Лачуги тянулись вниз вдоль пологого склона до края воды и дамбы, ведущей к острову Старый Суакин.
С западной стороны и слева от его наблюдательного пункта он увидел лучшие здания Суакина, в том числе гостиницу «Суакин-Пэлас». Корт посмотрел на третий этаж, гадая, не следит ли за ним «Сьерра-пять». Он стоял почти в полной темноте поодаль от окна, но полагал, что у Спенсера есть очки ночного видения или что-то в этом роде. Потом он осторожно поднял руку.
— «Сьерра-пять» — «Сьерра-один», — послышалось в наушниках секунду спустя.
— «Сьерра-один» на месте, — ответил жестяной голос Зака.
— «Сьерра-шесть» на позиции.
— Ничуть не сомневался, — сказал Хайтауэр.
Корт опустил руку. Странно было оказаться под наблюдением, особенно в такой момент. Он продолжал осматривать другие здания вокруг площади. Настоящие древности из кораллового известняка. «Старые, как Мафусаил», — подумал Джентри и задался вопросом, не был ли Мафусаил родом отсюда.
Он посмотрел на улицу, откуда должны были прибыть машины СОА, если они вообще приедут. Если нет, то Корт собирался оставить все свое снаряжение здесь и выскользнуть наружу через боковую дверь банка. Суданцы обнаружат любопытный набор приспособлений, разбросанных по зданию, где их президент должен был укрыться в случае опасности, но ЦРУ никак нельзя будет обвинить в нападении или в потенциальной засаде. Все это снаряжение было произведено и закуплено за пределами США.
Но суданская резидентура твердо заверила, что мятежники прорвутся в город. Все поверили в это до такой степени, что посчитали источник Корта ненадежным и не заслуживающим доверия.
«Твою ж мать», — подумал Корт. Он совсем не так планировал свои одиночные операции. Для частного убийцы все обстояло гораздо проще.
Серый Человек закончил работу в банке в 6:10 утра. Он как раз вернулся на свой наблюдательный пункт на втором этаже, когда услышал передачу Зака.
— «Виски-Сьерра» на позиции. Третий на крыше в северо-западном углу площади; Пятый у окна третьего этажа «Суакин-Пэлас» в юго-западном углу. Остальные держатся вместе в трех кварталах к северо-востоку от площади. Мы сидим в бежевом… стоп, как называется эта хрень?… В бежевом «Форде-Эколайн». СОА ударит с запада. Сейчас они уже должны выходить на позицию. Если Первый увидит или услышит их, операция начинается.
Дружный хор «Вас понял!» от его подчиненных сопровождал его передачу.
Через десять минут на востоке забрезжил рассвет. Рельеф города понижался от площади к воде, поэтому со своего наблюдательного пункта на втором этаже Корт мог видеть отдаленный блеск моря там, где оно сливалось с небом. Через несколько минут Орикс должен был появиться на другой стороне площади, но никто до сих пор не видел признаков СОА. Они должны были, как минимум, уже находиться на подходе, и два оперативника «Виски-Сьерра» к западу от площади уже должны были услышать или увидеть их.
Но ничего не происходило.
Джентри понял, что имел в виду Зак, когда сказал, что в городе чувствуется атмосфера Старого Запада. Глядя из окна на пыльную площадь, простые здания, коновязи и поилки для скота, ослиные тележки, деревянные навесы и оружие, готовое для перестрелки, он вполне мог представить себя в другом мире и в другом времени.
Он глотнул воды из фляжки и в четвертый раз проверил укладку вещей в своем рюкзаке.
Напряжение стремительно возрастало.
— Первый — Пятому, — сказал Зак в его наушнике.
— Пятый на связи, Первый, — ответил Спенсер, мускулистый темнокожий член группы, который был сержантом армейского спецназа до перехода в оперативную группу ЦРУ.
— По-прежнему ничего в твоем секторе?
— Отсюда ничего не просматривается.
— Третий?
— Никакого движения на северо-западе, босс.
Хайтауэр замешкался, и Джентри подумал, не возникло ли у него желание прервать операцию.
— Хорошо. Похоже, нам придется продолжать с планом «Браво».
Корт Джентри, стоявший в темном атриуме банка, озадаченно нахмурился. Что за черт, что такое план «Браво»? Если существовал план «Б», то его оставили в полном неведении.
— Вас понял, босс, — сказал Третий. — У меня РПГ наготове.
Корт потянулся к кнопке своего спутникового телефона, чтобы узнать у Зака, что за чертовщина здесь происходит.
Но ему не пришлось этого делать.
— Ладно, Шестой, я введу тебя в курс дела, пока ты не окочурился, — бестелесный голос Зака был почти сокрушенным. — Мы с Дэнни беспокоились о том, что СОА может не прорваться к нам на помощь. Суданская резидентура сыпала обещаниями… но ты сам видел, как их число таяло на глазах. Твой источник из полиции и его информация о том, что СОА была скомпрометирована, практически решили дело. Братишка, нам придется продолжать, даже без СОА. Тебе нужен не бой, а диверсия, небольшая заварушка, чтобы телохранители направили Орикса в нужное место. Поэтому, Шестой, мы собираемся устроить эту заварушку. Верно, Третий?
— Так точно, Первый.
— Третий и Пятый откроют прицельный огонь. Этого будет достаточно, чтобы Орикс с ближайшей охраной ломанулся в двери банка. Потом мы вдарим по оставшимся на площади с северо-восточной стороны, чтобы прижать их к земле на минуту-другую. После этого ты сможешь показать себя… — Последовала долгая пауза. — Кстати, это план Дэнни. Я не хотел говорить тебе раньше, потому что… блин, я надеялся, что СОА все-таки будет на месте. Надеюсь, ты не слишком огорчился.
Корт не огорчился, но пришел в ярость. Сотня мятежников свелась к нулю, и Зак даже не упомянул о пехотной роте суданской армии, находившейся где-то рядом. Корт предполагал, что у него будет достаточно времени, чтобы доставить Орикса к автомобилю и вывезти из города, пока телохранители будут сражаться с повстанцами. Но теперь он мог рассчитывать на поддержку лишь пяти человек на площади, а их почти сразу остановят и практически не оставят ему времени, чтобы вывести Орикса из банка, провести его на десять кварталов до автомобиля и вывезти в безопасное место.
Корт получил приказ не пользоваться системой C4OPS, но теперь ему было наплевать.
— Ты, сукин сын! Я не успею вывести его…
— Прочь со связи, Шестой! — распорядился Зак. Как командир группы, он имел приоритет над передачами всех остальных ее членов. — Орикс и его охрана появились на северо-восточном углу площади. Готовься ударить сзади, Третий.
— Цели установлены, — тихо отозвался Дэн.
Корт посмотрел в окно, освещенное первыми лучами рассвета. Он едва мог видеть движение — массу людей в темных костюмах, появившихся на площади. Он покосился на лестницу и подумал о побеге, хотя и не представлял, куда мог бы отправиться. Теперь было уже слишком поздно продолжать операцию Сида; он не мог вернуться к «Блэзер» и застрелить Аббуда, а если он не сделает этого, Сидоренко не поможет ему выбраться из страны.
С другой стороны, если он не присоединится к операции «Ночной сапфир», то Зак и ЦРУ тоже не помогут ему эвакуироваться из Судана.
Он застрял меж двух огней в точке невозврата, поэтому Хайтауэр не счел нужным поставить его в известность о запасном плане.
Теперь придется следовать плану «Ночной сапфир».
— Двести ярдов до банка, — сказал Пятый. — Я ударю, когда они будут проходить мимо дверей.
— Принято.
Джентри бросил последний взгляд на свое снаряжение в атриуме: все было на месте. Он наконец успокоился. Это было не похоже на большинство других его операций, но им приходилось похищать террористов во времена «лихого отряда», и он представлял, как это делается. Тем не менее, это была крупнейшая, наиболее сложная и напряженная по времени миссия, в которой ему приходилось участвовать. Планы были хороши и необходимы, но в итоге многие из них шли прахом.
— Сьерра-три — Первому.
— Первый на связи.
— Босс, под моей позицией прошел грузовой автомобиль.
— СОА? — Корт слышал надежду в голосе Хайтауэра.
— Секунду… — Короткая пауза. — Никак нет. Это регулярные суданские войска.
— Пятый — Первому. У меня тут тоже солдаты. Два квартала к западу, выдвигаются к площади.
— Мать вашу так, — с чувством ответил Зак.
Прищурившись, он посмотрел на площадь. Справа от него солнце поднималось над водой как свежий красный волдырь. Рассвет отбрасывал зловещие отблески на здания из беленого известняка справа от него. Свита Аббуда, немногим более двадцати человек, приближалась к его позиции.
— Первый, это Третий. Что нам делать, босс? — наушник Корта полнился сообщениями от «Виски-Сьерра», хотя ему самому было велено сохранять молчание.
— Отмена, отмена, — прошептал он, вкладывая в каждое слово унцию воображаемой магической силы. — Отмена.
Он оставался у окна, но был готов бежать вниз по лестнице и на улицу. Он еще мог уйти — не к автомобилю, подготовленному для него, а к воде. На пристани были пришвартованы рыбацкие лодки; он мог взять одну из них и уплыть отсюда.
Зак вышел на связь. Корт знал все интонации его голоса, и он слышал растущее напряжение.
— Количество объектов «Танго», прием.
— Третий — Первому. Около тридцати человек. Один бортовой внедорожник. Вижу ручное оружие и РПГ. Возможно, несколько ПКМ.
ПКМ — русский пулемет с ленточной подачей боеприпасов.
— Вас понял, — ровно ответил Зак.
— Пятый — Первому. Здесь их примерно столько же. Патрулируют колоннами, с виду не ожидают крупных неприятностей.
— Принято, Третий. Подождите еще немного.
— Отмена, — снова прошептал Джентри. А потом, словно перенесшись в прошлое, когда жизнь и смерть зависела от «Сьерры-один», а Корт находился в ожидании на острие копья: — Спокойно, Зак. Спокойно, Зак…
Корт понимал, что все — в том числе, и его жизнь — зависит от следующего приказа «Сьерры-Один»: тихая и безопасная эвакуация и расследование причин жалкой неудачи «Ночного сапфира».
Или наоборот.
— Спокойно, Зак.
И вот оно:
— «Сьерра-один» — всем, всем, всем.
Долгая пауза.
— Прекращение операции. Отмена боевой готовности. Оставайтесь на позициях, пока кортеж Орикса не войдет в мечеть, потом тихо отступаем из зоны…
Корт испустил самый долгий вздох облегчения в своей жизни.
Каждый член «Виски-Сьерра» по очереди вышел на связь и подтвердил выполнение приказа. Эти люди были настоящими профессионалами; они не выказывали ни облегчения, ни разочарования по поводу отмены миссии в самый последний момент.
Джентри в последний раз посмотрел на президента Аббуда, оживленно шагавшего по площади в окружении телохранителей. Было обидно находиться одновременно и рядом с целью, и так далеко от нее, но Джентри тоже был профессионалом. Он быстро отвернулся от окна и спустился из атриума к парадной двери банка. Пошел по темному коридору с колоннами и почти достиг бокового выхода, когда в его наушниках снова ожили сообщения группы «Виски-Сьерра».
Зак Хайтауэр поставил штурмовую винтовку между коленями и раздраженно откинулся на подголовник пассажирского сиденья, когда Брэд/«Сьерра-два» поставил грязный грузовой автомобиль на передачу. За ними, в задней части автофургона, сидел Мило/«Сьерра-четыре». Он был обращен лицом к задней двери и держал между ног большой HK-21. Этот пистолет-пулемет с выдвижным прикладом для плеча был снаряжен не менее мощными патронами, чем многие снайперские и охотничьи винтовки, но выпускал их гораздо быстрее из магазина на 100 патронов. Мило выступал в роли «багажной мартышки» — человека, готового стрелять из распахнутой задней двери, чтобы стряхнуть с хвоста любую погоню. Сейчас он бездействовал при закрытых дверях и без целей позади, но если бы операция пошла своим чередом, то «Сьерра-четыре» причинил бы наибольший ущерб.
Автофургон стоял в глубокой тени, укрытый в переулке в нескольких кварталах от площади, далеко от того места, откуда поступили сообщения о появлении суданских пехотинцев. Не считая кур и коз на дороге, они не наблюдали никакого движения, поэтому выехали из укрытия и направились на юг. Площадь находилась впереди, поэтому Брэд сделал первый поворот налево, чтобы оказаться ближе к порту и избежать столкновения с охраной Аббуда.
Но переулок закончился тупиком у верблюжьего загона. Это была большая круглая постройка из дерева и листов жести, рядом в пыли лежали несколько верблюдов, и не было никакой возможности объехать это.
Брэд дал задний ход. Он и «Сьерра-один» смотрели в зеркала заднего вида.
Зак первым увидел опасность и закричал, обращаясь к товарищам и всем, кто мог его слышать по рации:
— Солдаты!
«Сьерра-два» ударил по тормозам. На перекрестке в двадцати метрах за ними, откуда они только что выехали, стояло полдюжины солдат в зеленых мундирах. Они вскинули автоматы китайского производства «Тип 81» и целились в машину. Один из них выкрикнул команду.
Мило, сидевший сзади, мощным пинком распахнул настежь задние двери. Он поднял свое оружие и послал несколько коротких очередей в сторону солдат на перекрестке.
Трое умерли на месте. Остальные бросились на землю и ответили встречным огнем.
Зак отстегнул ремень безопасности и развернулся между сиденьями вместе с израильской штурмовой винтовкой «Тавор TAR-21», стреляя над левым плечом «Сьерры-четыре». Брэд переключился на переднюю передачу, поддал газу, и большой автофургон «Форд» проломил ограду загона, заставив сонных бурых верблюдов убраться в разные стороны.
Серый Человек опустил плечи в жесте покорности судьбе.
Он мог протянуть руку и открыть задвижку черного хода. По ту сторону находился темный переулок. Несколько бросков и поворотов, и он окажется в порту, в водах лагуны или на рыбацкой лодке. Через несколько минут он окажется в безопасности.
Но последние слова Зака и стрельба на севере все изменили.
Третий вышел на связь.
— «Сьерра-три» пошел, — его слова сопровождались взрывом гранаты, выпущенной из РПГ рядом с позицией Джентри.
Спенсер присоединился к нему.
— Пятый на цели, — из гостиницы «Суакин-Пэлас» грянула автоматная очередь.
Все изменилось. Через считаные секунды телохранители Аббуда должны были ворваться в банк вместе с президентом.
Серый Человек повернулся и потянулся к «Глоку-19» в набедренной кобуре.
Прямо за дверью, на площади, люди Аббуда открыли ответный огонь из пистолетов. Корт втянул отдающий плесенью воздух старого банка, расправил плечи и стиснул зубы, прежде чем прошептать:
— Вот и началось.
Он быстро взбежал по лестнице и занял позицию.
Через несколько секунд двойные двери банка распахнулись от ударов.
Добро пожаловать на
Люди внизу кричали и вопили, но без признаков паники. Нет, это были опытные телохранители. Их команды были адресованы их руководителю, президенту Судана. Корт знал процедуру: телохранители входят в помещение плотной группой с Ориксом в центре. Когда они перекрывают вход, то ведут его в самую защищенную часть здания — в подземную сейфовую комнату. Джентри не имел представления, сколько охранников вошло вместе с Аббудом; это зависело от того, где они находились, когда началась стрельба, от точности выстрелов Третьего и Пятого и от других факторов. Но в итоге не имело значения, сколько их там, — два человека или двадцать. Корт Джентри подготовил сюрприз для них.
Он нажал на кнопку дистанционного пульта, лежавшего на подоконнике. Это действие включило электромагниты двух ригельных замков, которые он прикрепил к каждой створке двойных дверей внизу. Между створками дверей моментально выдвинулись трехдюймовые стальные болты, надежно закрепив их. Это гарантировало, что в ближайшее время больше никто не сможет проникнуть внутрь.
Потом он поднял с дешевого линолеумного пола двадцатифунтовое устройство, взявшись за ручку для переноски, откинул защитный колпачок и нажал пусковую кнопку. Секунду спустя он перебросил тяжелое устройство через перила. Оно упало в сторону вестибюля, но поскольку устройство было прикреплено к перилам шестифутовым шнуром, то оно сработало с двухсекундной задержкой, как только оказалось на уровне глаз мужчин, столпившихся внизу. Электронный светошумовой механизм без использования пиротехнических средств в последний момент замигал и запищал, что привлекло внимание всех находившихся внизу людей. Устройство не было предназначено для летального воздействия, но Корт все равно бросился на пол атриума и замер в позе эмбриона, закрывая ладонями наушники C4OPS.
Прототип этого устройства был разработан в лаборатории отдела науки и технологии ЦРУ; Зак называл его «Большим Взрывом». Оно предназначалось для создания физиологической и психологической дезориентации при помощи света и звука. «Яйцеголовые» из Лэнгли действовали осторожно, и при создании устройства пользовались только стандартными деталями, произведенными во Франции, Германии и Японии, чтобы избежать ярлыка «Сделано в США» и нежелательных ассоциаций с секретной службой.
Яркая вспышка отразилась от стен атриума и обожгла веки, даже несмотря на зажмуренные глаза, и, несмотря на закрытые ладонями уши с противошумовыми наушниками C4OPS, высокий вой сирены был оглушительным. Обещанный оптический эффект был равен воздействию от взгляда на солнце в течение 110 миллисекунд, а в замкнутом пространстве звуковой удар повреждал барабанные перепонки и мог контузить человека на расстоянии двадцати футов. Корт стучал зубами, пока известняковая крошка и куски штукатурки дождем сыпались на него с потолка, но не обращал внимания на боль и падающий мусор. Он почти мгновенно вскочил на ноги.
У него не было времени на ожидание.
Когда он бегом спускался по лестнице, то выставил перед собой пистолет, не вполне уверенный в том, что он увидит внизу. Джентри быстро вошел в вестибюль. Шестеро человек находились в той или иной степени бессознательности, и одним из них был Орикс. Один из охранников стоял на коленях и вслепую нашаривал свой пистолет, валявшийся на коврике. Корт пустил ему пулю в затылок, и человек рухнул лицом на оружие, которое искал. Джентри переступил через неподвижные тела еще двух оглушенных охранников, чтобы вплотную приблизиться к пожилому мужчине, лежавшему на спине. Да, это был Орикс. Президент Аббуд потерял сознание, а двое молодых охранников рядом с ним находились в сознании, но были совершенно дезориентированы. Они лежали ничком и корчились в собственной рвоте. Джентри тут же расстегнул воротничок плотной белой рубашки Аббуда и развязал его галстук. Он опустился на колени перед президентом, подхватил его под мышки и притянул к себе. Потом нагнулся и взвалил тяжелое неподвижное тело на правое плечо. Мощным движением выпрямил ноги и встал, держа Орикса на плече приемом «вынос пожарного». Подойдя к задней двери, он аккуратно уложил тело и снова достал пистолет.
Корт поспешно вернулся в вестибюль. Хотя в ушах еще звенело от утихшего воя сирены, он слышал громкую стрельбу снаружи. Оставалось радоваться, что самая яростная стрельба раздавалась на севере и западе, что не мешало его маршруту отступления.
В вестибюле Джентри поднял пистолет и прострелил лодыжки каждому из четырех живых телохранителей. Он с надеждой огляделся по сторонам в поисках штурмовой винтовки или автомата, но не заметил ничего, кроме дешевых пистолетов, не стоивших внимания.
Люди на улице колотили в парадную дверь и требовали, чтобы их впустили внутрь. Джентри оставил вестибюль и раненых людей позади. Они придут в себя через минуту, но голова у них будет болеть еще много часов, не говоря о простреленных лодыжках. Что важнее, им понадобится немедленная помощь, которая отвлечет здоровых телохранителей, солдат и других, кто окажется рядом. Останутся лишь немногие, кто будет готов преследовать похитителя.
Джентри вернулся к черному ходу, перезарядив пистолет. Там он взвалил Орикса на двухколесную ручную тележку, полученную от Зака. Это было небольшое разборное устройство, состоявшее в основном из выдвижных трубок ПВХ, твердой пластиковой напольной плиты в основании и двух толстых резиновых колес. Он просунул руки Орикса в петли из эластичного шнура, закрепил их, перевел дыхание и прислушался.
Стрельба снаружи продолжалась короткими очередями. Она была хаотичной и как будто распространялась вокруг. Это могло означать неприятности, но он не слышал выстрелов со своей стороны здания.
Корт отодвинул тяжелый засов задней двери и открыл ее. Сначала он посмотрел налево, в сторону площади. Там было чисто.
Потом он посмотрел направо. Двое гражданских стояли на пыльной грунтовой дороге. Они выглядели как рыбаки из народа беджа и не были вооружены. Когда Корт прицелился в них, они сразу же подняли руки. Он по-арабски велел им убираться, но они продолжали стоять. Впрочем, когда он выразительно махнул пистолетом с длинным глушителем, они все поняли и исчезли в считаные секунды.
Минуту спустя Джентри бежал трусцой в тени, толкая перед собой тележку с президентом. Он преодолел два квартала на юг и был замечен лишь двумя растерянными местными жителями, которые не пытались помешать ему. Теперь Корт пробежал мимо длинной низкой стены и повернул в открытые ворота частной резиденции. На маленьком грунтовом дворе он отпустил двухколесную тележку и опустился на колени рядом с ней. Сейчас он находился в ста ярдах от здания банка. Один раз он повернул направо и несколько раз сворачивал налево в узкие переулки, поэтому был наполовину уверен, что до сих пор никто не выследил его.
Треск выстрелов на площади продолжался.
Словно по сигналу от суфлера, Орикс начал качать головой вправо-влево. Корт отстегнул президента, усадил его и несколько раз пошлепал по щекам. Он достал из рюкзака пластиковые наручники и сковал руки суданского президента перед его туловищем. Потом достал бутылочку воды из бокового клапана рюкзака, открыл ее и щедро плеснул в лицо чернокожему мужчине, а остатки вылил ему на лысину.
Орикс полностью пришел в себя. Он по-прежнему оставался дезориентированным, и его зрачки были расширены. Джентри напоил его водой из походной фляжки и снова шлепнул по щеке.
Орикс выплюнул воду тонкой струйкой, угодившей Корту в лицо. Потом попытался отогнать яркие фантомные огни, плясавшие у него перед глазами.
Джентри крикнул ему в ухо, чтобы перекрыть неизбежный звон в ушах Аббуда:
— Очнитесь! Эй, откройте глаза! Посмотрите на меня!
Ему удалось завладеть вниманием президента. Глаза Аббуда были широко распахнуты, но временно ослепли по центру линии зрения из-за «Большого Взрыва». Он видел предметы и человека перед собой, бросая взгляды наискосок. Он был явно потрясен, но с каждой секундой его сознание пробуждалось, словно после дурного сна.
Орикс потряс головой, пока безуспешно пытался избавиться от пляшущих перед глазами огней и звона в ушах.
Корт много раз пользовался светошумовыми гранатами, но устройство, с помощью которого он вывел из строя Орикса и его телохранителей, было новым и довольно мерзким. Джентри был рад, что лишь косвенно подвергся его разрушительному воздействию.
— Кто вы такой? — крикнул Орикс по-арабски. — Что… что случилось с…
— Послушайте, — сказал Джентри по-английски. — Меня послали убить вас. Это была моя работа. Но кто-то еще захотел, чтобы я не убил, а похитил вас. Понимаете?
Президент медленно кивнул, словно до сих пор сомневался, не было ли это жестокой шуткой. Корт смотрел на него несколько секунд, пока не заметил волну паники, плеснувшую в глазах Орикса.
— Я
Орикс снова кивнул. Паника никуда не делась, но выражение его лица стало осмысленным. Теперь он понял.
— Так что вам будет лучше, если вы не заставите меня вернуться к плану А. Ясно? Нам нужно быть на одной стороне, чтобы все прошло гладко.
— Американец… Вы американец?
— Так точно, мать вашу за ногу, — Корт испытал гордость, когда произносил эти слова. Он уже давно не действовал в интересах США.
— Хорошо. Какое у вас звание?
— У меня нет звания.
— Нет звания? Вы офицер, так?
Корт рассмеялся, когда подтолкнул тележку к стене, чтобы скрыть ее из виду от прохожих на улице.
— Просто морпех, дядя. Либо это, либо чистить картошку, и я вытянул короткую соломинку.
Орикс явно не понял шутку. Он снова покачал головой, чтобы прояснить зрение, и заявил:
— Я хочу сдаться вашему старшему офицеру.
Джентри усмехнулся.
— Прошу прощения, но пока здесь больше никого нет.
— Ладно, — разочарованным тоном произнес Аббуд. — Моя голова…
Джентри достал из нагрудного кармана две болеутоляющих таблетки.
— Пока что примите это.
Орикс взял таблетки и с подозрением уставился на них.
— Это всего лишь болеутоляющее. Уверен, что вы поблагодарите меня через несколько минут.
Аббуд медленно положил таблетки в рот и запил их глотком воды. Поперхнулся, но смог проглотить.
— Вы можете бежать?
— Бежать? Я едва могу видеть!
— Вы можете двигаться быстро? Скажите «нет», и план А будет лучшим выходом для меня, потому что нам нужно поскорее убрать задницы отсюда.
Орикс задумчиво кивнул.
— Я могу бежать.
— Вот и умница. А теперь я помогу вам встать.
Орикс огляделся по сторонам. Похоже, он только теперь услышал стрельбу.
— Кто стреляет? Откуда эта стрельба?
Корт понял, что пленник еще не сообразил, как происходит его похищение. Впрочем, не удивительно.
— Это мои друзья. Они отвлекают ваших друзей. Нам нужно выйти через задний ход, пройти несколько кварталов на юг и сесть в лодку. Вы готовы?
Орикс снова кивнул. Он оказывал услужливое содействие в собственном похищении. Несмотря на дезориентацию, он понимал альтернативу, глядя на решительно настроенного американца, намеренного так или иначе добиться своей цели.
— Давайте двигаться, — сказал Корт и жестко подтолкнул Орикса к маленькому каменному дому.
«Сьерра-один», «Сьерра-два» и «Сьерра-четыре» болтались в автофургоне, когда он сел на брюхо, рванулся вперед и пополз вверх по взгорку. Задние двери были распахнуты, и Четвертый прикрепил страховочный ремень к привинченным центральным сиденьям. Никто точно не знал, где они находятся, хотя они целыми неделями корпели над картами города. У Брэда даже имелась спутниковая фотография Суакина, прикрепленная перед ним клейкой лентой. Но все улицы и переулки выглядели одинаково, бесконечное море ветхих брезентовых и деревянных лачуг казалось неизменным, а все дорожные знаки давно были пущены на кровельный материал или на дрова.
Последние три минуты трое мужчин провели в мелких стычках с суданскими правительственными солдатами из Вооруженных сил Судана. Военные отряды в городе были совершенно дезорганизованы. Брэд дважды поворачивал на улицу и убеждался в том, что колонна солдат находится
Вокруг царила полная неразбериха, но если правительственным войскам не хватало организации, они возмещали это численным превосходством. Пока автофургон «Виски-Сьерра» пробивался по улочкам на северной окраине города, все больше суданских солдат появлялось с разных сторон от стен и заборов. «Сьерра-четыре» опустошил целый магазин после прорыва через верблюжий загон, и теперь Мило поспешно перезаряжал оружие, уверенный в скорой перестрелке.
Между вспышками автоматного огня в четверти мили от автофургона в наушниках раздался голос «Сьерры-пять».
— Эй, Первый. Здесь не помешала бы помощь. Вояки убрались с линии огня, и я передислоцировался на второй этаж, но скоро они вернутся и вдребезги разнесут этот постоялый двор.
— Понял, Спенс, — ответил Зак. — Мы собираемся забрать тебя в кратчайшие сроки; просто мы немного заплутали здесь.
— Поезжайте туда, где стреляют. У меня тут около дюжины охранников Орикса, которые заняли позиции на площади и палят куда попало. Ориентируйтесь по звуку.
— Мы стараемся, — ответил Зак, когда Брэд дважды круто повернул налево и пристроился за армейским джипом с русским пулеметом без стрелка, укрепленным в задней части кузова.
Брэд тут же повернул направо.
— «Сьерра-один» — «Сьерре-три». Доложите ситуацию.
— Они бьют по мне из двух переулков, — ответил Дэн, не прекращая стрельбу. Два выстрела из его винтовки нарушили передачу в наушниках Зака. — Огонь не скоординирован, и я занимаю возвышенную позицию на крыше, но их чертовски много. Если они прорвутся вниз, то поджарят меня. Как слышите?
Новые выстрелы задержали ответ Хайтауэра.
— Слышу четко и ясно. Мы в пути.
— Контакт сзади! — крикнул Мило из-за спины Зака. В маленьком металлическом кузове фургона его штурмовая винтовка заработала как отбойный молоток, усиленный отдачей от сошки и выбрасываемых гильз. Зак развернулся, готовый вступить в бой со своим «Тавором», но Брэд совершил очередной быстрый поворот и увел их с линии огня.
— Первый, это Третий. Я заметил вертушку, приближается с севера.
— Вертолет? Гражданский или военный?
— Эмм, секунду. Да, военный. Большой, жирный ублюдок. В семи или восьми километрах отсюда, летит низко и быстро направляется сюда, как будто ему тут самое место… Похож на «МИ-17».
— «МИ-17» — это «Гиппо». У суданцев нет такой авиации, — «Гиппо» было обозначением НАТО для русских транспортных вертолетов «МИ-17».
— Абсолютно уверен, что это «Гиппо», босс.
— Принято, черт побери, — проворчал Зак. Мало что можно поделать со штурмовой винтовкой против атаки с воздуха.
— Пятый — Первому!
— Слушаю, Пятый.
— Огонь из ручного оружия к западу от меня. Не в моем секторе. Шестой находится в километре к западу от площади, так?
— Он не должен быть там. Шестой, если можешь связаться, дай знать, где ты.
— Шестой — Первому, — раздался в наушниках голос Корта. Его голос звучал уверенно и лаконично. — Никак нет, сэр. Орикс у меня, и мы находимся к юго-востоку от площади. Пытаемся пробраться к гавани.
Зак обдумал ситуацию, пока автофургон выполнил очередной крутой поворот — на этот раз направо.
— Должно быть, повстанцы из СОА. Лучше поздно, чем никогда. Я возьму на себя всех, кто попадется на пути. Как думаешь, Пятый, этого будет достаточно?
— Я не впечатлен. Это даже не половина того, что свалилось на меня!
— Секунду, — перебил «Сьерра-два», сидевший за рулем. — Эта аллея выходит на северо-восточный конец площади.
— Уверен? — спросил Зак. Для него аллея выглядела точно так же, как последние переулки, где они проезжали.
— Да. Поедем вперед и через полминуты окажемся на площади. Какие распоряжения?
Зак немного подумал и сказал:
— Какого черта. Мы больше не хотим заблудиться, а Спенса и Дэна выжмут досуха, если мы не заберем их.
— На площади будут войска и телохранители Аббуда, — предупредил «Сьерра-два», направляя машину вперед.
Хайтауэр кивнул и включил передатчик.
— Третий, Пятый, мы выезжаем на площадь через двадцать секунд. Прорвемся через огонь, развернемся за банком и подберем вас обоих после отступления с позиций в одном квартале к западу от площади. Пригните головы пониже!
— Вас понял, — ответили оба, почти одновременно.
— Четвертый, сейчас будет горячо! — крикнул Зак, обернувшись к Мило.
— Поддай жару! — раздался ответный крик от «багажной мартышки».
Джентри находился не более чем в пяти кварталах от площади, когда туда ворвался автофургон «Виски-Сьерра». Он слышал визг покрышек, встречный и ответный огонь из автоматов и пистолетов, который и не думал стихать.
Он также слышал автоматные очереди дальше на западе — возможно, в окрестностях Суакина. Огонь из АК-47 начинался и прерывался с обеих сторон, и он воспринял это как неравный бой между частью суданских вооруженных сил и недоумков из СОА, которых ЦРУ все-таки заставило вступить в дело. Судя по звуку, линия огня приближалась к нему. Наверное, прошло много времени, прежде чем суданская резидентура убедила СОА немного пострелять за свой счет.
Несмотря на перестрелки в утреннем городе, насколько он мог видеть, в его секторе все было чисто. Они с Ориксом стояли на коленях под тенистым навесом у старой кирпичной печи, примыкавшей к крошечной булочной под открытым небом. Оставалось лишь пятьдесят ярдов до лодок на воде. Он мог видеть деревянные суденышки в заливе, красные корпуса, маняще покачивавшиеся на волнах. Всего лишь пятьдесят ярдов по открытой местности. Джентри беспокоился о присутствии солдат GOS на севере вдоль пляжа или на дамбе к острову Старый Суакин, но еще больше его беспокоили сообщения о вертолете. Даже если ему с Ориксом удастся сесть в лодку, передвижение по воде сделает их беззащитными перед огнем с воздуха.
Еще несколько секунд он обдумывал ситуацию.
— Забудем про лодку, — сказал он вслух и повернулся к Ориксу. — У меня есть автомобиль в восьми кварталах к юго-западу от площади. Туда мы и отправимся. Сейчас же!
Он толкнул президента в ближайший переулок, и они побежали. Когда первый квартал остался позади, Орикс быстро повернул налево и нырнул в еще более узкий переулок, поднимавшийся по склону пологого холма. Корт погнался за ним и уже протянул руку, чтобы схватить здоровяка за шиворот и вернуть его на путь истинный, когда взвод из пяти солдат GOS вышел из задней двери маленького каменного дома из кораллового известняка, не более чем в пятнадцати футах от президента. Они растерянно вскинули оружие, еще не понимая, с кем им пришлось столкнуться. Корт воспользовался этим кратковременным преимуществом. Он встал между солдатами и Ориксом, грубо оттолкнув президента в сторону и одновременно поднял пистолет. Он выпустил две пули в грудь командира, ухватил Орикса за галстук и рванул пленника в сторону, одновременно уложив еще одного солдата выстрелом в лоб.
Остальные солдаты бросились в укрытие туда, откуда они только что вышли. Корт отпустил Орикса и метнулся к автомату, валявшемуся возле одного из мертвецов. Но длинная очередь невидимого стрелка прочертила дорожку из пуль всего лишь в одном футе перед ним. Поэтому он повернулся и отступил за угол, снова схватил своего пленника и как можно быстрее побежал — одна рука на пистолете, а другая на шее президента Судана.
Суакин в основном населен выходцами из народов рашайда и беджа, но, поскольку это все еще рыночный и портовый город, там можно встретить выходцев со всех концов страны. Динка, фур, нуба, масалиты, нуэры — почти все они приезжали сюда жить или торговать. Здесь были и нубийцы, темнокожие не арабского происхождения, сосредоточенные в основном вокруг Нила на Западе.
Одна из нубийских семей жила в лачуге из древесного плавника, джутовой мешковины и жестяных листов к юго-западу от площади. Там же находился их бизнес: хозяин хижины изготавливал сандалии из козлиной кожи на резиновой подошве из старых покрышек и продавал их перед входом, в грязном переулке.
Его сын умер, так что продавец сандалий растил четырех внучек и внука: трех девочек и одного мальчика.
Хозяин дома, возившийся с девочками, позвал своего двенадцатилетнего сына Андана, чтобы тот укрылся в темноте с остальными членами семьи, но Андан отказался вести себя как трус. Вместо этого он открыл старый сундук возле своей циновки, и вытащил оттуда длинный лук, главное сокровище его отца. Хотя дед накричал на него, Андан подхватил три стрелы, прежде чем выбежать из дома навстречу звукам перестрелки.
Его лачуга стояла на холме, и, стоя у двери, он видел дым и вспышки света на площади. На западе тоже стреляли, но далеко. Андан бегом спустился по шаткой деревянной лестнице на склоне холма. Он перепрыгивал через две-три ступеньки; его юное, жилистое тело радовалось физическим усилиям, угольно-черные ноги так и мелькали в воздухе. Когда стрельба усилилась, он рефлекторно втянул голову в плечи.
Он миновал старика на деревянных костылях, который стоял перед своей лачугой. Калека потребовал, чтобы он вернулся домой, но Андан не обратил на него внимания.
Андан собирался спасти свою семью и свой город от неведомой угрозы.
Нубийцы были бесстрашными и яростными воинами со времен фараонов, а их любимым оружием всегда был лук. Само название «Нубия» означает «Земля лучников». Нубийские лучники были желанными наемниками в древних войнах, вплоть до далекой Персии.
Семья Андана происходила от десяти поколений лучников и изготовителей луков, но луки не приносили им дохода, в отличие от АК-47, китайских копий АК и автоматов «Тип 81». АК был более мощным оружием, чем лук, и его было легче смастерить, но технологически это было ненамного более сложное оружие. Поэтому дед Андана переключился на изготовление сандалий, но Андан с раннего детства овладел мастерством использования большого бамбукового лука с кожаной оплеткой для рук, с костяной инкрустацией на концах и в центральной части.
Андан вылетел в другой переулок через небольшую проволочную калитку между ветхими столбами. Он пониже нагнул голову перед пробежкой, держа отцовский лук в правой руке, а стрелы в левой.
Появились другие горожане, в основном убегавшие от перестрелки. Андан миновал их на ходу, устремляясь в обратную сторону, где кипел бой.
Он повернул за угол и замер на месте. В тридцати метрах впереди, у входа в переулок, появился темнокожий человек в черном костюме. Он спотыкался, как будто его подталкивали сзади. Его руки были связаны перед туловищем, и на нем были надеты самые блестящие и начищенные ботинки, какие Андану приходилось видеть в своей жизни. Молодой суданец быстро скользнул в дверной проем полуразрушенной лавки мясника и скрылся в утренней тени, прижавшись спиной к стене, а потом опустился на корточки. Он высунул голову из-за угла и увидел, что чернокожего толкает вперед бородатый белый мужчина.
В правой руке белый мужчина держал длинный пистолет и кричал, пока еще двое бежали в сторону укрытия Андана.
— Шевелись! Шевелись!
Иностранное слово ничего не значило для Андана, но было ясно, что темнокожий человек находится под принуждением.
Когда шаги и непонятные сердитые выкрики приблизились к его убежищу, Андан посмотрел на другую сторону от двери, в метре от его босых ног. Там валялся мертвый петух; его перистый труп почти сгнил и кишел личинками. Суданский юноша прищурился. Он выбрал стрелу и отложил остальные на пыльный порог рядом с собой. Потом нацелил бритвенно-острый зазубренный наконечник в самый гнилой кусок мяса мертвой птицы и глубоко погрузил его, провернув направо и налево, как ключ в замке.
Покрыв наконечник стрелы гнилостными бактериями, юноша расплылся в улыбке.
Темнокожий человек прошел мимо, едва не свалившись вперед. В нескольких шагах за ним следовал орущий
Андан выпрямился и шагнул в переулок вслед за своей мишенью. Он наложил стрелу на лук и оттянул тетиву, подняв оружие на уровень глаз и сосредоточившись на бегущем белом мужчине, который приближался к повороту. Мужчина носил рюкзак, поэтому Андан сместил прицел в сторону шеи.
—
— Налево, налево! — прокричал Корт президенту Аббуду. Пожилой мужчина спотыкался на ходу; его равновесие частично было нарушено из-за наручников, но Корт не сомневался, что этот хитрец намеренно замедляет их отступление. Джентри не собирался это терпеть и занес правую руку, что отвесить ему подзатыльник и окончательно убедить в серьезности положения.
Как только рукоятка пистолета стукнула по потной лысине Аббуда, Корт испытал пронзительную боль в правой лопатке над рюкзаком, всего лишь в трех дюймах от позвоночника. Сила удара толкнула его вперед и немного развернула вбок. Он споткнулся, но не упал, и обогнал президента на повороте.
— Уф! — он закряхтел от удара, жгучая боль не исчезла, когда он замедлил шаг и обернулся через плечо.
В его лопатке торчала длинная серая стрела.
Корт на мгновение остановился, глядя на нее. Ему было трудно осознать, что находится у него за спиной. Потом он посмотрел на грудь, чтобы убедиться, что стрела не пронзила его насквозь. Нет, этого не произошло. Он закинул руку за спину, но не дотянулся до стрелы. Потом снова побежал вперед, то и дело оглядываясь на древко у себя за спиной.
—
Бежевый автофургон резко затормозил у бокового входа трехэтажной гостиницы — здания в колониальном стиле, которое, вероятно, было архитектурной жемчужиной сто лет назад. Со своими деревянными балконами, щипцовыми козырьками над окнами, белыми ставнями и декоративными обрешеченными колоннами, гостиница была похожа на старинный отель в Нью-Орлеане. Зак смотрел через ветровое стекло, выискивая цели, но не мог не заметить ветхости этого здания и домов на другой стороне дороги. Спенсер нырнул внутрь через боковую дверь автомобиля, и фургон снова рванулся вперед. Мило дал пару коротких очередей, чтобы суданские пехотинцы не высовывались из укрытий, но, судя по всему, атака СОА на западе отвлекла большинство из них от юго-западного угла площади.
Спенсер уже два дня бродил по Суакину под прикрытием, поэтому он был облачен в местный наряд и имел при себе лишь маленький автомат «Узи». Он быстро подхватил бронежилет с надетым сверху разгрузочным жилетом, который ожидал его на заднем сиденье, и стал застегивать крючки, пока «Форд-Эколайн» мотался по рытвинам на грунтовой дороге.
Автомобиль «Виски-Сьерра» повернул на север и набрал скорость там, где дорога расширилась и стала более ровной. Местные жители попрятались по домам, что было благом для них и удобством для Зака. Он не сомневался, что суданские солдаты даже не задумываются о побочном ущербе, хотя он сам и его люди всячески старались избегать этого.
Менее чем через тридцать секунд после того, как они забрали «Сьерру-пять» возле гостиницы, автомобиль снова затормозил, на этот раз у двери двухэтажного дома. Спенсер приоткрыл дверь автомобиля.
— Третий, мы не собираемся сидеть здесь весь проклятый… — начал Зак.
Тяжелый удар в крышу грузового автомобиля заставил его покачнуться на подвеске и глухо отозвался в барабанных перепонках людей, сидевших внутри. Это был Дэн, спрыгнувший с крыши дома. Он сполз на землю и нырнул в открытую дверь. Третий захлопнул дверь за собой, а Второй снова надавил на газ.
Зак снова включил рацию и вызвал Корта.
— «Сьерра-один» — «Сьерре-шесть». Я забрал моих ребят, и мы убираемся отсюда. Пока ты будешь сам по себе. Удачи, и берегись этой гребаной вертушки. Первый, конец связи.
Они проехали не более пятидесяти ярдов по ровной дороге, когда трое полисменов в темных мундирах появились на крыше небольшой кузнечной лавки. Каждый из них столкнул с крыши по два тяжелых бетонных блока. Один из блоков шлепнулся перед автофургоном, что заставило Брэда резко вильнуть вправо, едва не процарапав борт старого седана «Шевроле», стоявшего у обочины. Потом он выкрутил руль влево и едва не столкнулся с двумя пустыми моторикшами на другой стороне дороги.
Еще одна группа местных жителей на крыше другого здания изготовилась к метанию бетонных блоков и больших покрышек. Хайтауэр понимал, что попытка проехать под ними будет слишком опасной.
— Налево, Брэд, давай налево!
Автофургон, почти не сбавляя скорости, свернул в узкий переулок. Едва успев завершить поворот, Брэд закричал:
— Впереди противник!
Ветровое стекло фургона раскрошилось и потрескалось. Оно не разбилось, но на нем появилась строчка пулевых отверстий, окруженных белой крошкой.
Что-то дернуло Зака за предплечье и обожгло ему лицо и шею. Он поднял штурмовую винтовку над приборной доской и выпустил через стекло длинную очередь в автоматическом режиме, опустошив магазин на тридцать патронов и превратив ветровое стекло в кусочки белого песка.
Автомобиль резко вильнул влево. Зак понимал, что на такой скорости и в такой узкой аллее не остается места для ошибок. Он ждал удара, и удар наступил: автофургон занесло вправо, и на этот раз Хайтауэр не сомневался, что следующее столкновение будет очень жестким, причем с его стороны. Он поджал ноги, когда большой фургон врезался в белое здание справа, резко затормозил и остановился в четырех метрах от разбитой стены из бетонных блоков.
Пар из радиатора с шипением устремился вверх перед разбитым окном. Автофургон отслужил свой срок.
— Уходим! Уходим! — немедленно закричал Зак.
Отдав приказ на выгрузку, Хайтауэр выкатился из-за передней пассажирской двери, упал на твердый грунт, приземлившись на плечо и бедро, и обнаружил, что смотрит в противоположном направлении от стрельбы. Он оглянулся через плечо. Один из его людей уже швырнул белую дымовую гранату, чтобы закрыть линию огня для стрелков на дороге. Распадающийся на части жилой дом из кораллового известняка находился лишь в нескольких футах от его головы. Окно было прямо над ним, на высоте пояса. Зак не стал тратить времени и вставать; он прыгнул из сидячего положения, проломил стекло и снова жестко приземлился на первом этаже. Это был какой-то темный офис. Скорее всего, одно из правительственных учреждений, но здесь никого не было в такую рань, и генераторы для освещения не работали. Зак быстро встал на колени и принялся перезаряжать винтовку. Он не мог не заметить кровь у себя на руках, на перчатках, на полу, где он приземлился, и на своей винтовке. Но он продолжал работу, не отвлекаясь на то, чтобы проверить свои травмы.
Стрельба на улице продолжалась непрерывно. Когда Зак вставил новую обойму и начал вставать, в разбитое им окно на полном ходу влетел «Сьерра-два». Они столкнулись по касательной, и Брэд шлепнулся на пол, а его винтовка «FAMAS F1» откатилась по полу на несколько ярдов.
— Четвертый ранен! — раздался голос в наушниках Зака. Это был голос Дэна, сам Дэн все еще находился на улице, полной летающего свинца.
— Я подавляю огонь с севера, Второй откроет дверь фургона, — крикнул он в микрофон. — Приведите Мило сюда!
Хайтауэр выставил ствол в окно и начал стрелять вдоль улицы короткими очередями. Не оглядываясь, он знал, что Брэд уже бежит к задней двери дома, чтобы помочь остальным попасть внутрь.
Зак старался экономить боеприпасы, но вскоре они закончились. Он находился в укрытии, но остальные члены его группы вели активную перестрелку, чтобы прикрыть и вывести из-под огня своего раненого товарища. Хайтауэр отложил пустую винтовку и достал пистолет «Сиг-Зауэр» из набедренной кобуры. Высунувшись на улицу, он начал стрелять с правой руки, одновременно нащупывая осколочную гранату в нагрудном кармане левой рукой.
Когда затвор его пистолета раскрылся, выбросив последнюю гильзу, «Сьерра-пять» снял с плеча маленький «Узи» и открыл огонь. Зак изо всех сил запустил гранату в сторону противника.
— Пошла осколочная! — крикнул он и отступил в комнату для перезарядки оружия и оценки ситуации.
Четвертый сидел на полу с автоматом «Хеклер энд Кох» в руках и прикрывал дверь, через которую он и двое других проникли в здание. Штанина его правой ноги была окровавлена, и Третий быстро проверил рану. Второй уже пересек большую комнату, расталкивая с пути столы и стулья, и выглянул в окно с южной стороны. Хайтауэр заметил, что он прихрамывает на ходу.
Зак перезарядил оружие; у него осталось шесть магазинов для винтовки. 150 патронов не казались солидным боезапасом, тем более что он уже расстрелял 90 патронов в перестрелках за последние пять минут.
Когда он шел по комнате, чтобы связаться с Брэдом, то посмотрел на собственные раны. Чистое, почти идеально круглое пулевое отверстие в правом предплечье. Оттуда вытекала кровь, пачкавшая рубашку и снаряжение, но больше он не нашел никаких травм, кроме ссадин и порезов от битого стекла на щеках, под защитными очками.
— Третий, он может ходить? — спросил Зак, когда подошел ко Второму.
— Подтверждаю. Думаю, у него треснула малоберцовая кость, и он теряет кровь. Необходимо срочное лечение, но так или иначе, он может несколько минут пройти пешком.
— Ладно. Все ко мне, будем прорываться отсюда. Мы не дадим этим придуркам окружить нас.
Корт прослушал сообщение Зака, обращенное к нему, пока бежал вместе с Ориксом. Полминуты спустя в отдалении раздался треск и грохот. Обмен сообщениями по радио давал понять, что оперативники «Виски-Сьерра» смогли выбраться на улицу, но было ясно, что они находятся по колено в дерьме.
Но у Корта имелись собственные проблемы. Они с Ориксом укрылись в какой-то хибаре вместе с местными жителями, прятавшимися от взвода солдат, бежавших к площади. Единственная большая комната была темной и грязной, с щелями в стенах, где рифленая жесть неплотно прилегала к плавниковому дереву. Джентри держал свой «Глок» у виска президента. Серый Человек отдувался после бега и адреналинового выброса, и кривился от боли с каждым вдохом, когда мышцы вокруг стрелы судорожно сокращались. Он глядел на семью из девяти человек, которые сидели на полу и глядели на него. В комнате были дети, маленькие темнокожие суданцы, чьи широко распахнутые глаза говорили Джентри о том, что он был самым странным зрелищем в их жизни.
Глаза взрослых людей выражали страх и некоторое удивление, но в первую очередь — праведный гнев на то, что этот белый человек со своим пистолетом и пленником ворвался в их мирный дом и угрожает им своим присутствием. Жизнь этих людей проходила в повседневных тяготах, суровых условиях, болезнях, работе, голоде и отсутствии свободной воли, не говоря о гражданских свободах. Еще одна опасность, новый вызов их существованию — все это сталкивалось с их презрением и яростью, а не с ужасом.
Хотя взрослые обратили внимание, что белый человек не направлял свой пистолет ни на кого, кроме мужчины в костюме.
Эти люди не имели понятия, что находятся в обществе президента своей страны. Он ничего не значил для них.
Корт игнорировал стрелу, засевшую в его спине, насколько это было возможно. Судя по боли, она вонзилась в лопаточную кость, но он мог двигать рукой и плечом. Ему повезло, что выстрел оказался не слишком мощным. Еще три дюйма, и стрела пронзила бы верхушку его сердца, и сейчас он лежал бы мертвым в переулке, где его подстрелили. Он предполагал, что лучник стрелял с большого расстояния, либо это была женщина или подросток. Иначе острый снаряд пробил бы его тело насквозь.
Спина дьявольски болела, но рана не убивала его, хотя он был уверен, что если бы зацепился стрелой за выступ стены, ему сейчас было бы куда хуже. Он снова попробовал завести руку за спину и вытащить стрелу, но не дотянулся до нее. Его посетила мысль попросить одного из местных помочь ему, но прямо сейчас ему хотелось только поскорее убраться из города, и он не мог сделать перерыв для медленной и деликатной процедуры, которую мог доверить лишь преданному человеку.
Вскоре солдаты покинули улицу. Корт кивнул престарелому главе семьи в неловком жесте благодарности, и снова вышел на дорогу вместе с Ориксом. Они дошли до автомобиля, который стоял именно там, где сказал Зак. Корт без проблем усадил Аббуда, но ему оказалось трудно занять место водителя со стрелой в спине и рюкзаком на плечах. Ему пришлось наклониться вперед, опустить спинку кресла и немного развернуться влево. Наконец он повернул ключ в замке зажигания и завел двигатель.
Его рубашка, мокрая от крови, липла к спине.
Когда он выехал со стоянки, вертолет пролетел не более чем в ста футах над их головами. Звук был таким громким и зловещим, что Корт низко пригнулся.
Вертолет развернулся и полетел туда, где группа «Виски-Сьерра» вела бой в полумиле к северу.
Корт поддал газу, и автомобиль рванулся вперед. Из-за резкого старта стрела врезалась в заднее сиденье.
— Блядь! — завопил он, когда вспышка боли прострелила руку, плечо и шею. Продолжая кричать, он встретился взглядом с испуганным президентом. Гнев и адреналин бушевавший в крови, одержали верх над здравым смыслом.
— Какого хрена, чувак? Что за мудацкая страна? Что за кусок дерьма, где ты правишь? Стрела? Ты
Корт оторвал правую руку от рулевого колеса, сжал кулак и хрястнул Аббуда в лицо. При этом он опять задел стрелой о заднее сиденье и снова завопил от боли.
Группа «Виски-Сьерра» вырвалась из офисного здания в переулок на востоке. Затем они вместе или поочередно пробежали через мешанину шатров и бамбуковых хижин, хибар из джутовой ткани и гофрированной жести, жалких лачуг из плавника и ржавых автомобильных запчастей. Они зигзагами продвигались на северо-восток при каждой удобной возможности. Зак и его люди меняли направление, чтобы избавиться от погони, и постепенно приближались к воде. Вертолет находился в воздухе, но члены группы укрывались под навесами, прижимались к стенам и продолжали бежать. Если это был «Гиппо», — а Зак еще не видел воздушную машину, — то он имел вооружение класса «воздух — земля». Но и без этого он мог иметь на борту две дюжины вооруженных солдат, готовых причинить неприятности.
Мило явно замедлял их марш-бросок. Его правая нога кровоточила, и он все время спотыкался. Он перешел на вялую трусцу, слабел с каждой минутой, и «Сьерра-один» ничего не мог поделать с этим.
Зак и сам терял кровь, но прямо сейчас рана не входила в его десять приоритетов.
Тем не менее им необыкновенно легко удалось разорвать контакт с солдатами GOS. Лабиринты трущобного поселка со многими проходами не более пяти футов шириной делали Суакин удобными не только для укрытия, но и для скрытного передвижения без риска быть замеченными издалека.
Зак со своей командой мог бы находиться еще дальше от последней точки огневого контакта, если бы не движение по проходам и переулкам. Темнокожие мужчины, женщины и дети сновали повсюду. Рикши занимали свободные проемы, а упрямые туземцы при всем желании не могли убраться с пути окровавленных, вопящих и размахивающих оружием
Группа «Виски-Сьерра» достигла северо-восточной оконечности трущобного городка и оказалась на пустынном карнизе. Крутой склон холма перед ними, совершенно лишенный растительности, спускался на пятьдесят ярдов к дороге, за которой находился рынок. Там были брезентовые, деревянные и полностью открытые лотки, где продукты или другие товары просто выкладывались на землю на расстеленной ткани. Но там было и бетонное здание, занимавшее три городских квартала и вмещавшее множество постоянных лавок и складских помещений.
В командной директиве это строение называлось «Торговый центр Альфа».
По другую сторону находился ряд деревянных построек, обозначенных как «Рынок Браво», а к востоку от них открывалось водное пространство.
Пока Первый раздумывал, следует ли послать крошечный отряд вниз, позади раздался крик Пятого.
— Противник сзади! — Он выпустил очередь из «Узи». — Они на подходе!
Солдаты GOS обнаружили их.
Зак сразу же понял, что им придется подставиться под огонь на склоне холма. Им нужно было укрыться за надежными стенами, чтобы иметь шансы сдержать вооруженный натиск.
Вертолет кружил на низкой высоте в четверти мили от них, но потом развернулся к позиции Зака, которой мог достигнуть за двадцать секунд.
— Пошли. Третий, помоги Четвертому!
Раненый Мило вырвался из объятий Дэна, развернулся к противнику и опустился на колени.
— Идите, ребята! Я задержу их!
Зак Хайтауэр схватил молодого человека за шиворот и встряхнул его.
— Эй, герой! Заткнись, мать твою, и делай, как было велено. Это не сраный Голливуд!
— Сэр!
Зак грубо отпихнул его к Дэну, который обхватил товарища за пояс, и оба побежали с холма. Через несколько секунд Хайтауэр споткнулся на крутом склоне. Земля была жесткой, как камень, и покрыта налетом сухой пыли. Он упал вперед и покатился по склону, а потом проехался на животе. Спенсер и Бред сделали то же самое рядом с ним. Спенсер тут же вскочил и обернулся, чтобы прикрыть их, но лямка винтовки Брэда запуталась в его снаряжении, и ему понадобилось больше времени.
Дэн и Мило все еще скользили по склону на корточках, выставив оружие перед собой для равновесия и для того, чтобы стволы не забились грязью, когда Зак увидел наверху суданских солдат. Они со Спенсером срезали двоих одиночными выстрелами, остальные разбежались по укрытиям.
После длинной очереди прикрывающего огня от Брэда, Хайтауэр велел ему помочь Дэну отвести Мило в первую дверь «Торгового центра Альфа». Раненый двадцатидевятилетний оперативник был практически выведен из строя; он не мог встать на ноги без помощи двоих мужчин, увешанных тяжелой броней и снаряжением. Когда они вышли из зоны поражения, у Спенсера закончились патроны.
— Прикрой! — крикнул «Сьерра-пять».
— Прикрываю, — ответил Зак, опустившись на колени и выпустив пулю в голову, показавшуюся на гребне холма. Выстрел пришелся слишком низко и вызвал маленький обвал из пыли и камешков.
Спенсер перезарядил оружие и вернулся в схватку, когда вертолет пролетел прямо над ним и Хайтауэром. Теперь Зак мог подтвердить, что это действительно «МИ-17», русский «Гиппо», который не должен был находиться в распоряжении суданского правительства. Но он не стал задерживаться на этой мысли, так как «МИ-17» открыл огонь из тяжелого пулемета, укрепленного на одном из внешних пилонов.
— Шевелись! — крикнул он Пятому, и оба побежали со всех ног, спасая свою жизнь.
Корт остановил маленькую «Шкоду-Октавию» за открытыми воротами частного владения в десяти километрах к северо-западу от Суакина. Территория со всех сторон была обнесена восьмифутовой бурой стеной. Судя по виду железных ворот, Джентри ожидал увидеть большой дом, но обнаружил лишь крошечную одноэтажную постройку с незастекленными окнами да нескольких коз, жевавших сено на грунтовом дворе.
Грязный белый «Мерседес» Мохаммеда находился здесь и стоял в заднем углу двора.
Корт больше не слышал звуков отдаленной стрельбы, а его рация, подключенная к гарнитуре, находилась за пределами зоны связи, поэтому он не имел представления, что происходит с Заком и его командой в Суакине. Он не видел вертолет в зеркале заднего вида, но это ничего не значило, поскольку «МИ-17» летал так низко, что его было невозможно разглядеть с такого расстояния.
Орикс вел себя тихо: двадцать миллиграммов оксиконтина[89] позаботились об этом. Он более или менее оставался в сознании, но был безразличным к происходящему вокруг. Он тихо сидел, пристегнутый на пассажирском сиденье, положив руки на колени, и смотрел в окно на проплывающие пейзажи, словно впервые попал в страну, которой он правил. Они миновали множество ослиных тележек с людьми, убегавшими из города, которые отчаянно старались избежать безумия, разразившегося на обычно тихих улицах в самое обычное воскресное утро. Присутствовал и регулярный коммерческий транспорт, и даже за окраинами города, прямо перед ним, проезжали автобусы, грузовики, ослы и верблюды. Орикс просто смотрел на это. Он не улыбался, не пугался, но лишь наблюдал за происходящим.
Он вел себя именно так, как хотелось Джентри.
С другой стороны, Корт чувствовал себя ужасно. Острая боль в спине усиливалась с каждым подскоком автомобиля, а на дороге от Суакина было полно ухабов. Пот заливал ему глаза, и какое-то насекомое, похожее на слепня, донимало его всю дорогу, заставляя мотать головой, уклоняться и неизбежно вгонять долбаную стрелу еще глубже в его многострадальную спину.
Корт остановил автомобиль и посмотрел на Орикса.
Пока он шел к «Мерседесу», Мохаммед вышел из автомобиля. У него в руках ничего не было, поэтому Корт убрал пистолет в кобуру. Высокий
Мохаммед подошел к Корту, который остановился недалеко от своего автомобиля. Очевидно, полисмен не заметил темнокожего мужчину, сидевшего на пассажирском месте, как и стрелу, торчавшую из спины Корта.
— Что случилось? По радио сообщают, что в городе стрельба.
— Да, там довольно жарко.
— Они стреляли в вас? Солдаты стреляли в вас?
— Некоторые.
— Вы сделали это? — спросил Мохаммед.
Корт пожал плечами.
— Да, я сделал то, что собирался сделать.
— Но если вы здесь… в кого они стреляют
Корт оглянулся на свой автомобиль через стрелу, торчавшую в спине. Мохаммед проследил за его взглядом.
— Кто это?
— Мужик, которого я подобрал по дороге, — ответил Корт.
Мохаммед опасливо прошел мимо и наклонился, чтобы посмотреть через раскрытое пассажирское окошко. Потом быстро выпрямился.
— Это Его Превосходительство. Я не понимаю. Вы должны были…
Мохаммед развернулся, и его зрачки сузились, когда он увидел глушитель в трех дюймах от своего лба.
Он не услышал выстрел, который убил его.
— Кто этот человек? — поинтересовался Аббуд, когда Корт вывел его из автомобиля. Корт уже забрал ключи Мохаммеда и накинул тряпку на его окровавленную голову. Он отвернулся от президента, взял Мохаммеда под мышки и потащил к багажнику «Мерседеса».
— Местный полицейский. Он работал на людей, которые наняли меня, чтобы убить вас.
— Что? — а потом, сразу же: — Предатель!
Американец открыл багажник «Мерседеса». Со стрелой, вонзившейся в дельтовидную мышцу, было мучительно поднимать мертвый вес и запихивать его в багажник, но он сделал дело. Потом посмотрел на Аббуда.
— У вас нет болезней сердца?
Он раскрыл рюкзак и достал бутылку воды.
— Сердца? — озадаченно спросил Аббуд. — У меня немного кружится голова, но с сердцем все в порядке.
— У вас все в порядке со здоровьем? Нет проблем с респираторной системой и кровяным давлением?
Аббуд подошел ближе и встал рядом с белым человеком со стрелой в лопатке и со странными вопросами. Человек опустил бутылку воды рядом с телом. Что это за безумие?
— Я очень здоровый человек. К чему эти вопросы о моем состоянии? И зачем вы даете мертвецу бутылку воды?
Корт снял галстук президента с его шеи и расстегнул пуговицы его накрахмаленной белой рубашки, открыв белоснежную майку с V-образным вырезом.
— Это не для него. Забирайтесь в багажник.
— Что?
— В багажник, немедленно!
— С этим…
Белый человек толкнул Аббуда в затылок, потом запихнул его в багажник автомобиля, достал складной нож и перерезал отпускной шнур. Толстый суданец оттолкнул труп, чтобы устроиться поудобнее. Он не хотел перечить белому человеку.
Он
Но больше всего ему не хотелось, чтобы американец перешел к плану А.
В десяти километрах от позиции Корта Зак Хайтауэр смог собрать своих людей в первом из двух длинных и симметричных двухэтажных зданий. Торговый центр выглядел довольно современно для правительственного учреждения: самодельные деревянные лотки и ряды пустых прилавков были разбросаны вокруг в полном беспорядке. Это больше напоминало крытый блошиный рынок с низкой арендной платой, чем типичный американский ТЦ. Пол представлял собой грязное месиво, как будто в дождливый сезон здесь прошел селевой поток. Наряду с товарами в закрытых и зарешеченных киосках, на открытой центральной площадке высились горы мусора, словно тут жили сквоттеры. Это не удивляло, так как здания торгового центра выглядели куда более надежными, чем дома большинства жителей Суакина. Хайтауэр предполагал, что здесь должна была находиться какая-то охрана, но, наверное, она убралась подальше, когда здесь появились шестеро окровавленных белых людей с безумными взглядами, стрелявшие из автоматов по вертолетам и правительственным войскам.
Здания выглядели солидно, но определенно не были неприступными. Там были незастекленные оконные проемы на высоте пояса, дверные проемы без дверей, а за этим торговым центром находилось точно такое же здание напротив позиции «Виски-Сьерра», с длинной крыши которого снайпер мог целиться в открытое окно.
И гребаный вертолет продолжал летать над ними.
Нога Четвертого находились в плохом состоянии и кровоточила в нескольких местах. Большинству людей в таком состоянии не захотелось бы вставать, а не то что рваться в бой, но Мило был «морским котиком» ВМФ и физически превосходил 99,99 % остального населения Америки, поэтому он мог продержаться еще какое-то время.
Но Зак понимал, что как только Четвертый потеряет два литра крови, то потеряет сознание или будет близок к этому. Ему отчаянно хотелось найти укрытие для своих людей, заняться ранами Мило, поделить боезапас и перевести дыхание.
Сейчас они находились в трех кварталах от моря. Они воспользовались топориком, чтобы прорубиться через стену корзинной лавки в маленькое почтовое отделение. Было немногим более семи утра, поэтому офис еще не открылся, но с другой стороны запертой двери и из-за окон доносились голоса. Группа расположилась внутри, люди пригнулись и не выглядывали из-за офисной стойки. Пятый подкрался к входной двери, приоткрыл ее и тут же закрыл. Он обратился к Первому, который загораживал прорубленное ими отверстие в стене.
— Бесполезно, Зак. Солдаты GOS бродят снаружи и обмозговывают ситуацию, но они увидят нас, если мы выйдем из-под прикрытия.
— Вас понял, — ответил Хайтауэр. Насколько он мог понять, солдаты, преследовавшие их, сейчас обдумывали возможность, что их президент мог находится в плену у людей, в которых они стреляли. Это заставляло их дважды подумать, прежде чем вступать в бой, и давало группе «Виски-Сьерра» некоторое преимущество. Но ситуация была хаотичной и непредсказуемой, он не мог надеяться, что здравомыслие и дисциплина противника удержат его от стрельбы.
Он кивком указал на металлическую спиральную лестницу, которая поднималась к темному отверстию над ними. Скорее всего, там находился небольшой склад, а не второй этаж.
— Третий, загляни туда и посмотри, можно ли выбраться на крышу, но берегись вертолета. Нам нужно двигаться на юго-восток, в сторону порта.
Бородатый Дэн подхватил свою штурмовую винтовку «FAMAS F-1» и быстро полез в темноту. Когда он исчез, Первый посмотрел на Второго, который кивнул на Четвертого.
— Нам нужно остановить кровотечение, иначе они выследят нас.
Второй захромал к Четвертому еще до того, как Зак успел договорить. Четвертый охранял дыру в стене с автоматом в руках, пока Второй опустился на колени рядом с ним и начал раскладывать снаряжение из медпакета, прикрепленного к грудной оснастке тактического жилета.
Минуту спустя над ними медленно и низко пролетел вертолет, словно пытался заглянуть в окна второго этажа.
— Дэн, — Зак вызвал Третьего по рации.
— Слушаю, босс.
— Мне нужно, чтобы ты что-нибудь сделал с этим «МИ-17».
Ответ последовал после небольшой паузы:
— Я бы с радостью, босс, да оставил «Стрингер» в других штанах.
Брэд и Мило рассмеялись. Спенсер выдвинулся в коридор, который вел в открытое помещение, стараясь прикрыть все возможные точки проникновения.
— Третий! — рявкнул Зак. — Этот вертолет
— Слышу тебя хорошо, Зак, — последовал твердый ответ.
— Мы передадим тебе «Хеклер энд Кох» Четвертого. Это будет лучше, чем твой «FAMAS», — Зак посмотрел на Четвертого, который, хотя и лежал на спине с покрытой кровью ногой от правого колена, явно не хотел расставаться с оружием. Он передал автомат Брэду, который, в свою очередь, оставил раненому свою штурмовую винтовку. Брэд устремился вверх по лестнице с мощным автоматом; через несколько секунд он спустился и продолжил обрабатывать окровавленную ногу.
Хайтауэр заговорил в микрофон:
— Мы не сможем выбраться из города, пока над нами летает эта птичка. Когда мы окажемся на открытой дороге, у нас не будет никакого прикрытия от удара с воздуха. Если Дэн сможет убрать с дороги «МИ-17», то мы направимся на восток, к побережью. Оттуда мы поплывем. Все ясно?
— Четвертый не может плыть, босс, — сказал Второй.
Зак посмотрел на Четвертого, чье лицо стало мертвенно-бледным от потери крови.
— Нахер это дерьмо, — сказал Четвертый. — Если мне прикажут плыть, я поплыву.
Зак перевел взгляд на Второго, тот выразительно покачал головой. Мило начал было возражать, но Хайтауэр поднял руку.
— Прекрати нести эту героическую чушь прямо сейчас, парень. Никто не впечатлен. — Он включил общую связь. — Мы так или иначе направимся к воде и заставим их преследовать нас, а потом исчезнем. Вернемся обратно по пройденной территории. Если повезет, то они решат, что мы отправились поплавать. Нам нужно ввести противника в заблуждение.
Все дружно кивнули. Они понимали цену риска. Они знали, что никто не придет на выручку и нужно полагаться только на себя.
И на Серого Человека.
Зак снял спутниковый телефон с нагрудной оснастки и нашел номер 6 на клавиатуре. Он снова посмотрел на свою окровавленную руку и задался вопросом, сколько времени сможет сохранять боеспособность, но перестал думать об этом, когда Джентри ответил на вызов.
— Эй, братец, — сказал «Сьерра-один». — На твоем конце дела обстоят так же паршиво, как здесь?
— Мы с Ориксом в безопасности. А вы, похоже, в дерьме по самые уши.
— И по-прежнему там.
— У тебя есть план, Чарли?[90] — сарказм Джентри был направлен на план «Браво», который сработал не лучшим образом.
— Ты же знаешь.
— Сомневаюсь в этом.
Наступила пауза.
— Я работаю над этим. Где ты?
— Где-то в пятнадцати километрах к северо-западу. Я поменял машину, когда уезжал из города. Никто не следовал за нами.
— Похоже, парень, ты крепко сидишь на жопе, в отличие от нас. Мы зажаты со всех сторон, двое раненых, боезапас на исходе. Армия выжидает в надежде, что «Гиппо» покрошит нас, чтобы им снова не пришлось подставляться под огонь. Либо они не думают, что мы захватили их президента, либо им все равно.
— «Гиппо»? Я не знал, что у местной армии есть «МИ-17».
— Это определенно «Гиппо».
— Кто ранен? — спросил Джентри.
— Мило получил пулю в ногу. Мы остановили кровопотерю, но он не выйдет отсюда самостоятельно.
— А второй?
— Ваш покорный слуга.
— Ты боеспособен?
— Черт побери, да. Могу крушить мертвецов от заката до рассвета. Просто словил пулю в нерабочую руку, хотя в такой день все руки должны работать.
— Проклятье. Здесь тоже один раненый.
— Кто?
— А на кого ты, блядь, подумал, Зак? Ты послал меня одного, помнишь?
— Знаю, придурок. Думал, ты говоришь об Ориксе.
— С Ориксом все в порядке.
— А ты порезался?
— Что-то вроде этого.
— Куда в тебя попали?
— У меня в спине стрела торчит.
— Что? Повтори.
— В меня попали долбаной стрелой. Еще не вытащил ее, но работаю над этим.
— То есть у тебя в спине торчит стрела? По-настоящему?
— Так точно.
— Что за дьявольщина? Здесь никто не стреляет из лука.
— Я в это не ввязывался, Зак! Даже не видел стрелка. Лучше бы в меня попали из калибра 7,62 с ПКМ, которые разъезжают по городу.
— Стрела… Будь я проклят.
— Послушай, Зак. Я могу пробраться к вам. Сейчас я направляюсь в укрытие. Привяжу Орикса к опорной балке и вернусь за вами. У меня есть «Глок» с запасной обоймой, и я могу…
— Никак нет. Ты останешься на месте и пока что будешь охранять посылку. Мне не нужно, чтобы ты ворвался сюда, как генерал Кастер[91], и в итоге потерял президента. Мы постараемся сами выбраться из этого дерьма.
— Ясно.
— Как ты собираешься вынуть стрелу?
— Попрошу президента помочь мне.
Зак присвистнул.
— Он должен вести себя дисциплинированно.
— Да. Постараюсь убедить его.
— Ладно, удачи тебе. Но пока ты там играешься в индейцев и ковбоев, взрослые парни прижали меня в глухом лесу. Перво-наперво займись собственной безопасностью, а потом свяжись со мной.
— Вас понял.
Зак прервал связь. Как только он поднял голову, мощный пулеметный огонь ударил в северную сторону здания, густым дымом рассыпая обломки бетона и штукатурки. Все трое упали ничком и ответили на огонь.
— Давай, Дэн! — крикнул Зак в микрофон. — Очисти мне небо!
Но его слова потонули в невероятном шуме.
К восьми утра группа «Виски-Сьерра» оказалась полностью отрезанной с запада и сверху. Спенсер на карачках вернулся в комнату, где собрались остальные. Он получил три пули из АК-47 в нагрудную пластину бронежилета, и у него текла кровь из нескольких шрапнельных попаданий в нос и щеки.
Дэн оставался на крыше. Он нашел какое-то укрытие и пытался найти возможность для повреждения вертолета, но для этого ему пришлось бы оказаться на открытом месте, а «Гиппо» кружил слишком близко. Остальные четыре члена команды лежали ничком на первом этаже. Джип с пулеметом позади, с которым Брэд едва не столкнулся раньше, теперь разносил вдребезги часть рынка, где пряталась «Виски-Сьерра». Зак и остальные даже не могли поднять головы, чтобы ответить на огонь.
— Дэн, ты можешь спуститься на ту сторону крыши и пристрелить этого пулеметчика?
— Никак нет, босс. «Гиппо» висит прямо перед моей позицией. Если высуну голову, то потеряю ее. Не могу вступить в бой, пока он не отодвинется.
Треск вертолетных винтов отчетливо слышался на заднем плане.
— Вас понял.
— Скоро они обойдут нас с фланга! — крикнул Брэд, перекрывая грохот выстрелов.
Хайтауэр кинул.
— Ладно. Всем, всем, всем: мы идем на прорыв. Это плохо, но это все, что мы можем. Брэд, по моей команде ты выбрасываешь все дымовухи как можно дальше через западное окно и пытаешься выбраться на дорогу между нами и пулеметом. Дэн, оставайся в укрытии, но бросай свой дым в ту же сторону изо всех сил.
— Вас понял, босс.
— Спенсер, бросай дым в окно на востоке, между рыночными зданиями. Как понял?
— Все ясно.
— Я брошу дымовую гранату вместе со Спенсом. Потом, по моей команде, Спенсер выходит в окно на востоке, стреляет в «Гиппо» и уносит свою задницу оттуда. Нужно, чтобы вертолет последовал за тобой, Спенс. Как только это случится…
— …я всажу ему в задницу восемьдесят патронов из HK, — перебил Дэн.
— Умница. Потом Спенсер смещается к рынку «Браво». Солдаты GOS решат, что мы передислоцируемся туда, а мы тем временем выходим на юг через другую дверь.
— Вас понял, — сказал Спенсер. Выход на открытое место был равносилен смертному приговору, но в его голосе не прозвучало ни малейшего колебания или тени страха.
— Мы свяжемся как можно скорее, — сказал Зак.
— Звучит неплохо, — ответил «Сьерра-пять». Снова никаких признаков понимания своей близкой смерти.
— Брэд, Мило под твоей опекой.
— Понял, но мне нужно еще разгрузить его, чтобы он мог двигаться.
— Сделай это, — последовала пауза, чтобы Брэд мог снять тактический жилет, рюкзак и пояс с боеприпасами со своего раненого пациента. — Ладно, ребята, за дело. Вперед!
Из окон и с крыши полетели дымовые гранаты. Люди поднялись на колени под прицельным огнем. Несмотря на боль и слабость, Мило тоже встал на колени, выстрелил и швырнул осколочную гранату в западную сторону.
— Пошла осколочная!
Красно-белый дым повалил из канистр на улицах по обе стороны от здания.
Спенсер снял большую часть снаряжения со спины и бедер. Вооруженный только «Узи», пистолетом и несколькими запасными обоймами, он выпрыгнул из окошка почтового отделения, пробежал сорок метров по диагонали между рыночными лотками и попытался достичь следующего здания. Его скрывали густые клубы бело-красного дыма, но наверху и сзади «Гиппо» развернулся вокруг оси и устремился за ним.
Высокий темнокожий оперативник замедлил бег и открыл стрельбу по вертолету. Вернее, он поднял свое бессильное оружие, чтобы дать длинную очередь, но «Гиппо» выстрелил первым. Пулеметные очереди вгрызлись в деревянные ларьки слева и справа от него, и Спенсер снова пустился бежать.
«Гиппо» надвинулся ближе, создав расстояние между собой и крышей первого здания. Тогда Дэн, «Сьерра-три», вышел из своего укрытия и приложил автомат к плечу.
Он совместил красную точку в прицеле с узлом хвостового винта «МИ-17» и открыл огонь короткими прицельными очередями, чтобы справиться с отдачей. Он не останавливался, пока не выпустил все восемьдесят патронов, а ствол автомата не раскалился добела.
Уже через несколько секунд над хвостовой частью вертолета появилось облачко черного дыма. Воздушное судно содрогнулось и отклонилось вправо, прекратив преследование человека на рынке. Оно кренилось все сильнее и сильнее. Дэну показалось, что пилот пытается развернуть вертолет и открыть огонь по нему, но взрыв моторного узла в хвостовом роторе, — гораздо более мощный, чем первоначальное облачко дыма, — перевел «МИ-17» в неуправляемое вращение по вертикали главного винта.
Вертолет находился в восьмидесяти футах над землей, полностью лишенный управления, и Дэн нырнул в лестничный колодец, на ходу выкрикивая предупреждение для «Сьерра-пять»:
— Он падает, Спенс! Убирайся с рынка!
Хвост «МИ-17» врезался во второй этаж здания, где находился Зак и большая часть группы «Виски-Сьерра». Вертолет резко качнулся в обратную сторону и рухнул на землю кабиной вперед. Перед падением высота составляла лишь около тридцати футов, но большая машина двигалась на скорости, поэтому взрыв с огненным шаром гарантировал, что на борту не осталось выживших.
Хайтауэр точно знал, что случилось с «Гиппо», хотя он не видел попаданий Дэна и не был свидетелем того, как вертолет свалился в штопор между двумя торговыми центрами. Но он слышал все звуки и передачи от человека на крыше, и когда он с двумя своими людьми проходил мимо окна, яркая вспышка и волна жара слева не оставили сомнений в судьбе «МИ-17» и его экипажа.
Трое людей продолжили движение по короткому коридору, где они встретились с Дэном, который спустился с крыши по лестнице. Брэд и Дэн взяли Мило под руки, а Зак возглавил путь, пока они старались увеличить расстояние между собой и местом последнего огневого контакта с противником.
— Первый — Пятому, — передал Зак в микрофон, осторожно пробираясь по остаткам длинного магазина мелочей, изрешеченного огнем из тяжелого пулемета. Ткани, бумаги, плетеные корзины, керамические горшки — все здесь было разорвано в клочья или разнесено вдребезги.
— Первый — Пятому. Как слышишь, Пятый? — Нет ответа. — Первый вызывает Пятого. Спенс?
В наушниках царило молчание.
Корт вошел в постройку с камышовой крышей, поводя стволом «Глока» из стороны в сторону, и через пять секунд убедился, что все чисто. Стены были в основном из плотной мешковины, со вставками из фанеры, дерева и распоротых покрышек, дверью служила расплющенная бочка.
Внутри было темно и очень душно. В застоявшемся неподвижном воздухе не ощущалось никаких запахов, поэтому американец полагал, что владельцы давно уехали и не скоро вернутся. Он снял несколько паутин, попинал ногами кучу мусора в углу, чтобы убедиться, что там никто не прячется, достал нож и начал прорезать дыры в мешковине для лучшего освещения и вентиляции.
Ему повезло найти это убежище. После заключительного сеанса связи с Хайтауэром Серый Человек решил не углубляться в заболоченные пустоши, как он первоначально собирался. Вместо этого он решил держаться поближе к Суакину на тот случай, если ему понадобится вернуться туда и помочь в эвакуации группы «Виски-Сьерра». Поэтому он свернул с главной дороги, бесцельно поплутал по грунтовой трассе, миновал несколько ослиных тележек и одну деревушку, выискивая место, где можно поставить автомобиль и немного отдохнуть. Заброшенное жилище было окружено высокой травой и почти не просматривалось с дороги. Он сразу же понял, что это подходящее место, хотя в траве наверняка было полно ядовитых змей и кусачих насекомых.
Джентри убрал оружие в кобуру и вернулся по собственным следам к «Мерседесу», чтобы разгрузить багажник.
Орикс находился в сознании и был жив-здоров. В его широко распахнутых глазах чередовались разные выражения: облегчение, негодование и даже блаженное довольство, навеянное действием обезболивающего препарата. Он выпил целую бутылку воды и каким-то образом сумел снять майку. Белая рубашка буквально прилипла к нему, пропитанная потом, с лысины капало.
В багажнике уже начало попахивать мертвечиной.
— Вы не работаете на американское правительство, — заявил Орикс, когда его вели к лачуге. — То, как вы казнили этого человека. То, как вы ударили меня и зашвырнули в багажник. Разговоры о деньгах и убийстве. Американские служащие так не работают.
— Нет.
Президент остановился и повернулся к Корту.
— Вы солдат удачи.
Джентри подтолкнул его вперед.
— После всех расходов, меня скорее можно будет отнести к солдатам из среднего класса.[92]
— Я знаю, кто послал вас убить меня.
— Правда?
— Разумеется! Это же очевидно. У кого есть средства, чтобы заплатить вам и спланировать операцию; кто так ненавидит меня, чтобы дать ход этому делу? Все эти американские актеры, которые настроены против меня и купаются в деньгах. Я годами вижу их по телевизору, слежу за их обращениями к вашему Конгрессу, наблюдаю лживые вымыслы, которые они распространяют в своих «документальных фильмах». Я знал, что когда-нибудь эти неверные покусятся на мою жизнь.
Корт был не в настроении для светской болтовни. Стрела в его спине заставляла мышцы судорожно сжиматься от боли; теперь ему было даже трудно идти. Когда они подошли к двери, он сказал:
— Все верно. Когда это закончится, я стану главным актером в Голливуде. Получу гребаную звезду на тротуаре и прочую дрянь.
— Я также знаю, кто послал вас похитить меня… — президент умолк, когда остановился у входа в крошечное жилище. — Где мы? Что это за место?
— Заходите внутрь.
— Что вы собираетесь сде…
Корт довольно крепко приложил его рукояткой пистолета сбоку от затылка. Большой суданец пошатнулся, повернулся к хижине и вошел без дальнейших вопросов. Он остановился в центре тускло освещенной комнаты и огляделся по сторонам. Корт видел его смятение.
— Вы работаете на бедуинов?
— Заткнитесь.
Аббуд усилием воли стряхнул растерянность и превратился в дельца. Корт не ожидал ничего иного.
— Уверяю вас, я могу сделать так, что вам заплатят больше… гораздо больше.
— Заткнитесь.
— Нет, это не деньги из суданских банков. У меня есть счета по всему миру. Есть друзья на Западе и в Азии. Вы можете обогатиться так, что сами не поверите. Просто назовите вдвое большую сумму от той, что вам обещали, и я обеспечу…
— Заткнись и слушай! — Корт снова убрал свой пистолет, кривясь от боли, когда завел руку за спину и расстегнул лямки рюкзака. Потом он стал рвать на груди бурую футболку, сопровождая это проклятиями и кряхтением. После нескольких попыток он разорвал майку и встал перед Аббудом с голым торсом.
— Мне нужно, чтобы вы помогли мне вытащить стрелу.
— Стрелу?
— Нет, блин, помогите мне вывести кофейное пятно со штанины! Вытащить стрелу, что непонятно?!
Президент вскинул густые брови.
— А если я не соглашусь помочь вам?
— Тогда я убью вас.
Корт видел, как вращаются шестеренки в мозгу Аббуда. Этот хитрец понял, что похитителю нужно от него что-то важное. Теперь он собирался извлечь из этого преимущество.
— Что вы сделаете для меня, если я помогу вам?
— Я
Шестеренки поубавили свой ход.
— Что я должен сделать?
— Я собираюсь лечь на землю лицом вниз. Нужно, чтобы вы уперлись мне ногой в середину спины, ухватили стрелу сразу за наконечником и вытащили ее из кости.
Глаза президента коварно блеснули, и Корт понял, о чем он думает.
— Вы планируете воткнуть стрелу мне в спину или шею сразу же после того, как вытащите ее. Если сделаете это, лучше найдите такое место у меня на шее, чтобы я умер мгновенно, иначе я перекачусь на спину и выпущу в вас шестнадцать пуль.
— Почему шестнадцать?
— Потому что в обойме только шестнадцать пуль. Помните: в Суакине я дал вам болеутоляющее на основе опия. Вы медленнее и слабее, чем думаете, и прямо сейчас далеко не так хорошо соображаете, как вам кажется. Вам нужно тщательно подумать, прежде чем сделать какую-нибудь глупость. Клянусь, я вышибу вам мозги, если ваш хитроумный план не сработает.
Молчание повисло в воздухе, такое же вязкое, как удушливая жара. На лице Орикса отражались неприятные образы, пляшущие у него в голове.
— Вы готовы попробовать? — наконец спросил Корт.
Президент Аббуд выждал долгую паузу.
— Это будет крайне болезненно для вас, — глухо произнес он.
— Для вас это проблема? Почему?
— Вы можете подумать, что я собираюсь убить вас, в то время как я пытаюсь помочь.
— Я буду ждать сильную боль в спине, — там, где торчит стрела. Если я почувствую сильную боль где-то еще, то президент Судана потеряет свои яйца. Это значит, что у вас больше не будет малышей-деспотов, понятно?
Аббуд кивнул. Корт достал свой пистолет и медленно опустился на колени, потом вытянулся ничком. Стрела застряла у него в лопатке. Она выйдет с трудом, а после этого начнется обильное кровотечение. У Корта был с собой набор для обработки мелких травм, но ничего для перевязки раны, которую он не видел и до которой не мог дотянуться, а пользоваться услугами суданского президента для перевязки было бы чертовски странно и рискованно.
Хотя наркотическая вялость Орикса была преимуществом для Джентри в его роли похитителя, от нее не было никакой пользы в его роли пациента. Бакри Аббуд мог с таким же успехом упасть на стрелу, как и вытащить ее; тогда бы он пригвоздил Корта к полу этой грязной норы, как бабочку в коллекции насекомых.
С какой стороны ни посмотри, Серый Человек понимал, что его дела плохи. Ему хотелось проглотить обезболивающие таблетки, но он застрял посреди большой операции, которая была близка к провалу. Сама мысль о таблетках в его кровеносной системе сейчас была неприемлема для него.
Корт пощупал «Глок», лежавший в правой руке. Какое-то время он ничего не слышал и не чувствовал. Наконец сверху раздался гулкий голос африканца:
— Вы можете развязать мне руки? Тогда мне будет проще…
— Нет, черт возьми. Просто хватайте и тяните.
Он почувствовал давление тяжелой подошвы между лопатками, болезненное шевеление стрелы в мышцах и кости, пока президент хватался за древко, а потом мучительный рывок, от которого глаза Джентри наполнились слезами, а из глотки вырвался хриплый вой. Жгучая, рвущая боль не прекращалась. Джентри перекатился на спину, снял оружие с предохранителя и автоматически вскинул пистолет в сторону нападавшего.
Он прицелился, что не представляло труда, так как цель находилась в двух футах от него.
Орикс стоял над ним, закрывая лицо связанными руками. Окровавленная стрела выпала из его пальцев на грудь Джентри.
Президент сделал это. Орикс не нарушил обещание, и все-таки Корт понимал, что он сам был невероятно близок к тому, чтобы пристрелить спасителя.
Боль в плече не унималась, но Корт поднялся на ноги и обнаружил, что стал более подвижным хотя бы из-за того, что теперь не приходилось думать о стреле, засевшей в спине.
— Хорошо.
— Как вас зовут?
— Зовите меня Шестым.
— Отлично, мистер Шестой. А вы можете звать меня президентом…
— Я могу называть вас, как захочу. А теперь, придурок, мне нужно позвонить по телефону. Сядь в углу и будь паинькой, ладно?
Заку и троим его людям удалось выйти из зоны поражения. После крушения вертолета солдаты правительства отступили — и от страха, и в попытке перегруппироваться. Хайтауэр со своей командой прошел по второму этажу торгового центра «Альфа» мимо прачечных, ветошных лавок, складов и булочных. Они застигли врасплох двух суданских солдат, которые определенно пожалели, что оказались не в том месте, пока их бесшумно убивали кинжалами. Брэд и Дэн взяли себе по автомату «Тип 81», так как их собственное оружие было бесполезно с пустыми магазинами. Брэд передал Мило штурмовую винтовку «FAMAS» в качестве импровизированного костыля, что заметно улучшило мобильность группы «Виски-Сьерра». В дальнем конце зала они спустились вниз и увидели пехотинцев GOS на улице в двух кварталах от рынка. Зак приказал своим людям выйти из-под прикрытия и двигаться через открытый рынок поближе к воде и другому ряду бетонных зданий, которое он называл торговым центром «Браво».
Крушение большого вертолета вызвало пожар на рынке, и черный дым от горевшего топлива, резины и ткани скрывал усталых мужчин, пока они пересекали открытую местность. Отступившие солдаты не стреляли в них, и казалось вероятным, что их передислокация останется незамеченной. На это трудно было надеяться, но пока что противник вроде бы не знал, где они находятся.
Хайтауэр за свою жизнь навидался достаточно боевых столкновений и понимал, что главной причиной их существования и продвижения вперед является растерянность противника. Он был уверен, что суданские солдаты и офицеры не имеют понятия, что сражаются всего лишь с группой из пяти человек и у этих людей нет их президента — заложника, которого они могли бы выставить в качестве живого щита. Если бы они знали, что единственная угроза находится здесь, в этих зданиях у рынка возле воды, то они бы просто сосредоточили свои силы, подавили сопротивление сокрушительным огнем и поубивали бы всех, кто находится внутри.
Пятеро человек, какой бы хорошей подготовкой они ни обладали, ничего не смогли бы поделать с таким штурмом.
И начинало казаться, что их уже не пятеро, а четверо. Спенсер не выходил на связь с тех пор, как выпрыгнул из окна, отвлекая на себя внимание вертолетчиков десять минут назад. Возможно, он потерял рацию или сигнал между зданиями оказался нарушенным, но «Сьерра-один» думал, что «Сьерре-пять» удалось пробежать через открытый рынок лишь ради того, чтобы столкнуться с превосходящими силами пехоты на другой стороне.
Тем не менее Зак и его люди осторожно продвигались через торговый центр «Браво», стараясь найти своего товарища.
Спутниковый телефон Хайтауэра завибрировал. Он нажал на кнопку ответа, переводившую звонок на его тактическую гарнитуру.
— Эй, Шестой. Уже нежишься на пляже и пьешь коктейль «майтай»?
— Мы в безопасности, — донесся голос Джентри с другого конца линии. — А вы?
— Все еще по колено в том же говне. Пятьдесят ярдов до воды в трех кварталах к северу от дамбы. Как твоя спина? Не встретил еще краснокожих по пути?
— Жить буду. Я тебе нужен там?
— Уверен, что справишься с Ориксом?
— Так точно. Привяжу и одурманю его. Он никуда не денется.
— Хорошо. Тогда седлай свою лошадку и скачи сюда со всех ног. Нам здесь нужны колеса, плюс ситуационный доклад о концентрации сил противника на улицах. Думаю, ты можешь незаметно приблизиться с запада, подбросить нас, а потом вернуться за посылкой для завершения эвакуации.
— Мать твою, Зак. Может, мне остановиться в придорожном «Макдональдсе» и купить вам по набору «Хэппи Мил»?
Зак хохотнул, когда опустился на колени в лавке, где изготавливали и продавали оловянные миски и кастрюли. Брэд находился впереди и прикрывал их позицию с автоматом «Тип 81». Дэн с Мило держались за ним.
— Парень, когда это ты стал таким остряком? — это был риторический вопрос; Зак знал ответ. — Единственным бургером, который ты получишь здесь, будет «Виски-Сьерра», если ты не приедешь и не снимешь наши задницы с гриля.
Зак услышал вздох, но он знал, что его бывший оперативник выполнит задание, несмотря на стоны и жалобы.
— Принято. Я в пути. Воспользуюсь рацией, когда войду в диапазон связи.
— Хороший мальчик. По пути сюда я хочу, чтобы ты позвонил на «Ханну» и дал им знать, где оставил президента. На тот случай, если никто из нас не выживет, чтобы они могли вернуться и забрать его.
— Принято. Шестой, конец связи.
Джентри понадобилось полчаса, чтобы обездвижить Орикса, сменить футболку на нечто менее рваное и окровавленное, накрыть голову тюрбаном, перелить топливо из припаркованного грузовика для заправки «Мерседеса» и вернуться в городские пределы Суакина. Он едва не забрал грузовик и не оставил «Мерседес», но старый дизельный седан хорошо послужил ему и не был скомпрометирован противником, а грузовик выглядел полной развалиной даже по местным стандартам. Направляясь в целевую зону, он миновал несколько армейских грузовиков и полицейских автомобилей, разъезжавших во все стороны, и обезумевших местных жителей, делавших то же самое.
Наверху пролетела пара истребителей F5 суданских ВВС, оставлявших четкие инверсионные следы в ярко-голубом небе.
Судя по всему, в передвижениях вооруженных сил почти не было координации, и Джентри посчитал это добрым признаком. Суданцы не имели понятия, насколько велики силы противника. Если исходить из передвижений Джентри к юго-востоку от площади, автофургона с оперативниками ЦРУ, который с боем прорывался по всему городу, и короткой стычки с мятежниками СОА на западе, для военных командиров GOS вырисовывалась невероятно запутанная тактическая картина. При наличии мощного огня и радиопереклички, раскрывавшей присутствие противника в разных частях города, они вполне могли считать, что их президента похитил отряд численностью в сто человек.
Когда Корт понизил передачу на «Мерседесе» для лавирования по узким переулкам между двумя рядами лачуг, армейский джип выскочил справа от него и прокатился перед ним на север. На мощеной дороге двухтонный грузовик с солдатами влился в поток движения рядом с ним и едва не столкнулся на Т-образном перекрестке с другим грузовиком, ехавшим на восток.
В городе больше не стреляли, и вертолет куда-то пропал. Завывали сирены, и узкая колонна дыма поднималась между гаванью и лагуной на востоке.
Похоже, здесь был бой, и похоже, этот бой закончился.
Джентри остановил автомобиль на открытом футбольном поле в четырех кварталах к западу от площади. К нему немедленно подошли люди, хотевшие продать ему брюкву, хотя час назад в нескольких кварталах отсюда бушевал местный вариант битвы при Арденнах. Оставалось лишь гадать, кому в голову придет покупать брюкву для вечернего супа в такое время, и он отмахнулся от продавцов, стараясь держаться так, чтобы борода, темные очки и тюрбан закрывали большую часть его лица и головы при движении. Он купил длинную белую тобу у продавца в одном квартале от футбольного поля и зашел в переулок, чтобы примерить новую одежду.
Теперь полицейские кишели повсюду. Джентри полагал, что большинство из них были доставлены из Порт-Судана, в сорока милях отсюда. В таком случае, они приехали совсем недавно, оказались посреди всеобщего хаоса и смятения, пытались раздобыть информацию, не были уверены в своей юрисдикции и боролись за подходящие укрытия с местными копами, солдатами и НСБ. Сейчас была последняя возможность сделать что-то ценное в Суакине до конца дня, и Корту приходилось спешить. Впереди он заметил дезорганизованный проверочный пункт местной полиции рядом с длинным навесом из дерева и рифленого железа, вмещавшим сотни деревянных клеток, в которых копошились отдельные петухи и куры. Вокруг слонялись десятки местных жителей. Лишь немногие занимались делом, а остальные собирались в группы и беседовали, распространяя последние слухи о происходящем. Копы оттолкнули нескольких человек возле пропускного пункта, поэтому Джентри решил направиться в обход.
Пыль от автомобилей и повозок на улице почти заслоняла обзор, как миниатюрная пылевая буря. Джентри едва мог видеть на пятьдесят футов вперед и надеялся, что полицейские и другие любопытные на улицах сталкиваются с такой же проблемой, поэтому он мог приближаться к цели с несколько большей уверенностью.
Он повернул в переулок налево, чтобы избежать проверки, и заблудился через считаные секунды. В городе было так мало настоящих дорог, что не составляло труда попасть в лабиринт едва обозначенных тропок между лачугами, которые могли тянуться на целые мили. Но город был построен на пологом склоне, опускавшемся к гавани, поэтому Корт старался двигаться под уклон и подальше от людей. Вскоре он оказался на площади.
При свете дня площадь казалась меньше, еще более грязной и многолюдной. Там было полно людей, животных и машин. Верблюды, ослы и козы смешивались с военными грузовиками, правительственными седанами и пикапами «Тойота» с пулеметами и кучами мужчин в кузовах. Два транспортных вертолета стояли посреди площади с лениво опущенными винтами; их недавние пассажиры уже охотились за похитителями президента. Со всех сторон завывали сирены скорой помощи, а люди кричали и вопили друг на друга. Полдюжины мертвых солдат лежали рядом с их братьями по оружию, и раненые находились повсюду. Корт увидел передвижную клинику для раненых горожан. Даже на расстоянии некоторые раны выглядели тяжелыми, и он быстро отвернулся, опасаясь увидеть раненых детей, чьи страдания он не мог вынести.
— Нам пришлось уничтожить деревню, чтобы спасти ее,[93] — прошептал он под нагретым тюрбаном, надвинутым на нос.
На его бедре под одеждой завибрировал спутниковый телефон, и звонок был переадресован на скрытую гарнитуру. Он ответил сразу же.
— Почти на месте, Первый. Нужно еще несколько минут.
— Хорошо. Мы ждем твою задницу, пока домовладелец не запросит с нас первую и последнюю месячную ренту. Как в городе?
— Здесь становится тесновато. Им нужно выяснить массу организационных вопросов.
— Никак нет, мы еще не можем эвакуироваться.
Корт остановился как вкопанный.
— Почему нет?
— «Сьерра-пять» пропал без вести. Мне нужно, чтобы ты узнал, что с ним стало.
— Вас понял. Я найду машину и посмотрю, что можно сделать. Шестой, конец связи.
Зак распорядился о полной готовности к марш-броску через секунду после того, как Корт повесил трубку. Они провели последние полчаса на крыше северной оконечности торгового центра «Браво», примерно в сорока метрах от места крушения «Гиппо» между двумя зданиями. Но позиция на крыше не давала им хорошего вида на окрестности. Они нашли участок рваного и полусгнившего зеленого брезента, удерживаемого проволокой и деревянными рейками, под которым кто-то хранил дрова и пустые канистры для воды. Группа «Виски-Сьерра» расположилась в самых глубоких нишах этого строения для максимальной скрытности. Они сидели и ждали, потели, истекали кровью и стряхивали друг с друга мелких скорпионов, натянув защитные перчатки.
Четверо мужчин постарались как можно лучше подлатать свои раны. Зак перебинтовал предплечье и практически остановил кровотечение, а потом выпил воды с солями из своего пайка, для возмещения вышедших вместе с потом. Он собрал из полупустых магазинов одну полную обойму на тридцать патронов для своей винтовки, плюс еще один полупустой магазин в нагрудном кармане тактического жилета. У Брэда теперь имелся полностью заряженный автомат «Тип 81». Он травмировал спину и колено при крушении автофургона. К тому же он полагал, что заработал трещины в одном или двух ребрах с правой стороны, но не доложил «Сьерре-один» о своем состоянии. Дэн, который был единственным невредимым членом группы, тоже носил трофейный «Тип 81».
Состояние Мило временно стабилизировалось. С помощью множества витков армированной клейкой ленты Дэн прикрепил «F-1» Брэда к его ноге наподобие жесткой медицинской шины, а также наложил новую повязку на раздробленную ногу молодого американца хорватского происхождения. «Сьерра-четыре» имел при себе ли девятимиллиметровый пистолет «Хеклер энд Кох», а его броня и снаряжение были оставлены или распределены между другими членами группы, чтобы он мог продолжать движение. Он энергично протестовал и настаивал, что может нормально ходить, но его героизм лишь раздражал старших, более опытных оперативников. Они понимали его состояние лучше его самого и профессионально лечили его, даже ругаясь сквозь зубы на его попытки заверить, что с ним все в порядке.
Потом четверо мужчин покинули крышу в тактической цепочке, спустившись на два этажа по темной и узкой лестнице, и оказались в проулке, идущем с востока на запад. Мило дважды споткнулся на лестнице. Зак велел ему держать пистолет в правой руке, а левую руку положить Дэну на плечо для равновесия.
Проулок вел в сторону гавани, и группа медленно продвигалась вперед. С другой стороны деревянной двери доносились мужские голоса, и Зак предостерегающе вскинул руку, но потом голоса стихли. Звук сирен вдалеке смешивался с утробным ревом и протяжными криками верблюдов. Оперативники старались исключить любые шумы, не имевшие тактического значения. Вскоре они оказались у выхода из тенистого переулка.
Дэн первым выглянул наружу, где перед водой тянулась открытая и пустая улица. Остальные стеснились за ним.
Дэн замер как вкопанный.
— Впереди противник!
В пятидесяти ярдах от выхода из переулка, на кристально-зеленой воде перед островом Старый Суакин покачивался катер береговой охраны суданского ВМФ. На палубе стофутового судна был установлен пулемет калибра 12,7 мм, за которым стояли солдаты. Они быстро развернули ствол мощного пулемета в сторону белых людей, появившихся перед ними.
Зак остановился рядом с Дэном.
— Рассеяться! — крикнул он, и его люди разбежались налево и направо. Сам Хайтауэр подхватил раненого «Сьерру-четыре», толкнул его вправо и упал вместе с ним на пол лавки, где плели и продавали рыболовные сети.
Время для хорошей координации миновало. Больше не было прикрытия огневых секторов и перебежек из одного укрытия в другое. Люди изо всех сил разбегались, расползались и уклонялись в стороны.
Корабельный пулемет издал чудовищный рев. Пули, выпущенные из него, срезали крышу постройки над головой Зака. Он ухватил Мило за спинную ручку австралийского бронежилета, предназначенную для перетаскивания раненых бойцов, и оттащил в сторону. Хайтауэр обнаружил, что в лавке есть задняя комната с погнутой металлической дверью, которую он распахнул, проскользнув на спине и пнув каблуками в районе замка. За дверью находилась другая лавка, а за ней коридор, ведущий на юг. Зак пополз на четвереньках, волоча Мило за собой.
Пулемет снова заревел, круша дерево, металл, камень и ткань у них над головами. На верхней полке банка с черной смазкой раскололась пополам, и липкая жидкость закапала на их одежду и оружие.
Третий залп грянул из автомата, а потом все на какое-то время затихло.
— Группа «Виски», доложитесь, — прошептал Зак в микрофон.
— «Сьерра-три» полный порядок. Я со Вторым. Его гарнитура слетела, но он цел.
Зак быстро выдохнул от облегчения.
— Первый и Четвертый в порядке. Но скоро здесь будет целая армия. Нужно убираться отсюда на хрен. Шестой, ты принимаешь по этому каналу?
— Да, Первый, — ответил Корт.
— Хорошо. Когда ты наконец явишься за нами,
— Вас понял. Есть признаки «Сьерры-пять»?
— Никак нет. Но похоже, ему не удалось добраться до берега. Мы переместимся на пару кварталов к северу и посмотрим, что там. Всем остальным: держите головы ниже, пока мы будем сближаться.
Корт потратил следующие пятнадцать минут, заканчивая работу над планом, которая только началась, когда пулемет открыл стрельбу в четверти мили к востоку. Он вышел на группу из четырех молодых пехотинцев GOS, охранявших грунтовую тропу к северо-западу от площади. Тропа заканчивалась у мощеной дороги, которая вела из Суакина на запад, где она соединялась с автострадой Север-Юг, которая тянулась до Порт-Судана и дальше, в глубину страны. На перекрестке находилась автозаправка — удивительно современная с учетом ветхого состояния города. Корт относил это на счет того, что она находилась на автостраде, а в Судане имелась относительно разветвленная система автобусных маршрутов между крупными городами.
Солдатский джип был припаркован на грунтовой стоянке перед заправкой. В его задней части был смонтирован легкий русский пулемет ПКМ, накрытый черным пластиковым чехлом. Местные жители толпились вокруг этого временного убежища после бегства из центра Суакина, отвлекая внимание солдат.
Корт приблизился к джипу, закрыв лицо тюрбаном, и заглянул внутрь. Ключей не было в замке зажигания, и теперь ему нужно было выяснить, кто из солдат был водителем.
В его голове созрел план, но пока что ему нужно было подождать Зака.
Оба торговых центра, лачуги и лавки, воздвигнутые вокруг них, теперь кипели жизнью. Повсюду двигались солдаты с оружием на изготовку, покрикивая на штатских, чтобы те убирались с пути, а штатские вопили на них в ответ. Вьючные животные заполонили переулки, и пожарная «ведерная бригада» из худых как щепки мужчин таскала воду, заливая остатки пожара на рынке вокруг почерневшего вертолета. Солдаты расталкивали и этих людей, но местные восстанавливали цепочку и возвращались к работе — настолько велико было их желание спасти остатки скудного имущества от огня и черного дыма.
Но Зак, Брэд, Дэн и Мило не двигались с места, не убегали и не прорывались с боем в безопасное место. Они лежали ничком на втором этаже здания из глинобитного кирпича, обнесенного низкой стеной, примерно в пятидесяти ярдах к северу от торговых центров «Альфа» и «Браво». Все смотрели в открытый арочный проем, ведущий на балкон, где открывался вид на дорогу и неглубокую песчаную впадину к востоку от гавани. На другой стороне впадины, примерно в двухстах метрах, находилась автобусная станция. Там, прислонившийся к стене и окруженный как минимум двумя дюжинами солдат, сидел мускулистый темнокожий человек, явно раненый, но живой.
«Сьерра-пять».
Через четырехкратный прицел штурмовой винтовки «TAR-21» Хайтауэра — единственного оружия с оптическим прицелом, оставшегося в группе, — он видел, что Спенсер был без рубашки. Его лицо, плечи и шея были покрыты кровью, капавшей на бурые штаны. Его туловище блестело от пота, покрытое красноватой пленкой крови. Ему сковали руки за спиной, он находился в сознании, и мужчина в штатской одежде стоял на коленях напротив него, разговаривая с ним. Зак знал, что Спенсер не скажет ни слова в ответ на жесткий допрос, но он также понимал, что жесткий допрос в считаные секунды может превратиться в настоящую пытку.
И он никак не мог спасти товарища.
— «Сьерра-один» вызывает «Сьерру-шесть».
— Шестой на связи.
— Ты готов попробовать эвакуацию?
— Так точно. Мне нужно лишь знать, где вы находитесь. Как только вы найдете Пятого, будем действовать. С каждой секундой риск обнаружения возрастает.
Зак передал точные координаты и добавил:
— Они взяли Пятого. Мы видим его. Он жив, но недосягаем.
В течение нескольких секунд в наушниках слышалось лишь тихое потрескивание. Потом Корт отозвался:
— Ясно. Насколько я понимаю, у вас прямая видимость?
Зак кивнул в сумрачной комнате. Ветхая белая занавеска колыхнулась под дуновением жаркого ветра, и он на мгновение потерял из виду пленника. Зак понимал, о чем спрашивает Корт. Джентри был профессионалом из профессионалов и, конечно же, понимал, что нужно сделать. Он снял свой «Тавор» с предохранителя.
— Подтверждаю, Шестой: у меня прямая видимость. Он на автобусной станции к северу от нас.
Следующее сообщение Корта заставило его замереть на месте.
—
В комнате воцарилось молчание. Все понимали, что должно произойти, но только Джентри предложил сделать это.
Корт Джентри был конкретным человеком.
— Никак нет, сынок. Я ценю твое предложение, но это моя работа. Мне платят еще и за это.
— Уверен?
— Да. Просто скажи, когда ты будешь готов забрать нас.
— Я организую диверсию. Мне понадобится около тридцати секунд, чтобы тронуться с места, а еще через две минуты я буду у вас.
— Принято. Готовься, стартуем по моей команде.
Дэн находился ближе всех к Заку. Он протянул руку и сочувственно сжал плечо своего командира.
Хайтауэр стряхнул его руку. Они играли по правилам, не исключавшим и такую возможность.
— Черт побери, — прошептал Зак. Люди, избивавшие Спенсера, перекрывали линию огня; прицельная сетка была направлена в копчик сотрудника тайной полиции. Хайтауэру хотелось нажать спусковой крючок, но убийство человека из НСБ не стоило раскрытия их позиции.
В данный момент было только одно, что стоило разоблачения их позиции: нужно было помешать Спенсеру сообщить свои личные данные и цель операции. Он не сделает это добровольно, но сделает под пытками, и существовал лишь один способ предотвратить это.
Хайтауэр прищурился, глядя в прицел. По другую сторону от полицейского среди солдат началась суматоха. Они побежали вперед, один упал, другой закружился волчком и рухнул на колени. Сотрудника НСБ, закрывавшего линию огня для «Сьерры-один», отодвинули в сторону, а потом появился «Сьерра-пять», все так же окровавленный и закованный в наручники.
— Шестой, начинай через пять секунд, — сказал Зак.
— Подтверждаю, через пять секунд, — последовал лаконичный ответ.
Спенсер вырвался из толпы солдат, выказывая невероятную силу и чувство равновесия. Он ударил головой в лоб очередного солдата и на десять ярдов приблизился к позиции Хайтауэра, достигнув края песчаной впадины.
— Он пытается сбежать, — сказал Мило, не имевший оптического прицела.
— Нет, — тихо ответил Зак и сморгнул каплю пота. — Он старается помочь мне, чтобы выстрел был точным.
С запада донеслись звуки перестрелки, потом грохот взрыва. Диверсия Корта сработала. Зак увидел, как Спенсер упал на колени и раскрыл окровавленный рот. Секундой позже он услышал отдаленный крик:
— Давай!
«Сьерра-один» плавно нажал спусковой крючок и выпустил пулю калибра 5,56 миллиметров, пролетевшую через балкон над песчаной впадиной и попавшую в лоб его товарища. Голова Спенсера резко откинулась назад, и он рухнул на песок со сложенными на груди руками.
Через считаные секунды автоматный огонь, открытый с близкого расстояния, застучал по стенам комнаты. Белая занавеска разорвалась и улетела, пыль от попаданий между стальными балками и глинобитными кирпичам окрасила воздух в дымно-коричневый цвет.
— «Сьерра-шесть» на ходу! РВП[94] через сорок пять секунд!
— Принято, Шестой на ходу, — ответил Зак.
Корт выехал с автозаправки на джипе с открытым верхом. За его спиной языки пламени от пылающей топливной магистрали поднимались на семьдесят футов; огненные брызги разлетались во все стороны от бензоколонки.
Двое солдат упали замертво под огнем Корта, а четвертый получил удар ножом в печень и лежал лицом вниз. Штатские разбегались, спасаясь от огненного дождя, с необузданной яростью воспламенявшего все вокруг. Автобусы и микроавтобусы сталкивались друг с другом в попытке убраться с автостоянки. Местные жители на улице, которым не угрожал огонь, теперь были вынуждены разбегаться перед военным джипом, который развернулся по широкой дуге и теперь набирал скорость под управлением безумного
Корт ехал на восток, выжимая всю возможную скорость из автомобиля. Чехол слетел с пулемета, жестко закрепленного в задней части кузова; в зеркале заднего вида он видел, как ПКМ подпрыгивает вместе с машиной на ухабах грунтовой дороги.
Он резко вывернул вправо перед группой ковылявших верблюдов и проломил деревянный ларек с фруктами, разбросав связки бананов в разные стороны. Вылетев с другой стороны, он оказался в ста метрах от дороги, ведущей к расположению «Виски-Сьерра». В этот момент два военных джипа выехали на перекресток впереди.
Проклятье!
Корт промчался мимо них. Они развернулись и устремились в погоню.
— «Танго» у меня на хвосте, Зак!
— Принято.
— Вы можете передислоцироваться на один квартал к югу или мне рвать когти прямо к вам?
— Встретимся в переулке, левый поворот за гостиницей. Когда заберешь нас, садись назад. Брэд будет за рулем. Ты всегда был паршивым водителем, — после короткой паузы добавил Зак.
— Вас понял, — Корт не стал спорить.
Переулки и аллеи были забиты людьми, животными, машинами и другими препятствиями для оперативника, пытавшегося двигаться на максимальной скорости. Джентри налег на гудок, продолжая ехать вперед. Рикша и ослиная тележка с бочкой воды перекрыли дорогу по новому маршруту, поэтому Корт проехал еще один квартал направо, потом жестко повернул налево. Здесь он был вынужден ударить по тормозам из-за маленькой толпы детей и овец на улице, и понял, что преследователи на армейских джипах находятся совсем близко. Он быстро поставил машину на ручной тормоз, развернулся и прыгнул назад. Рана в спине отдалась резкой болью, несмотря на болеутоляющий эффект адреналина, курсировавшего в кровеносной системе. Два джипа повернули за угол и тоже притормозили, а потом остановились, исчезнув в облаке пыли. Корт развернул ПКМ на турели в сторону автомобилей и потянул рукоятку перезаряжания, чтобы дослать патронную ленту в патронник. Он был так близко, что видел, как глаза водителя переднего джипа округлились от ужаса, и он лихорадочно задергал рычаг, пытаясь переключиться на заднюю передачу. Корт прицелился в капот автомобиля и нажал на спусковой крючок русского пулемета.
Оружие глухо щелкнуло. Пулемет оказался не заряжен.
Корт достал «Глок-19» и выпустил полную обойму в два джипа, которые пятились за угол, сталкиваясь друг с другом в попытке избежать смертоносного огня. Это был не пулемет с патронной лентой, но сейчас девятимиллиметровый пистолет был еще более полезным оружием.
Как только они скрылись из виду, Корт прыгнул обратно на место водителя, отпустил тормоза и рванулся с места.
Ветровое стекло рядом с его головой покрылось сетью трещинок. Двигатель заглох.
— Черт! — он снял машину с ручника, завел двигатель и поехал вперед.
Через полминуты он наконец достиг точки сбора, где обнаружил четырех оставшихся членов «Виски-Сьерра», ведущих плотный бой. Их оружие трещало и бухало, когда они посылали пули в сторону ряда зданий на восточном конце переулка. Вражеские гранаты взрывались недалеко от цели, ответные пули посвистывали в воздухе. Корт остановил джип и перебрался на заднее сиденье, преодолевая адскую боль в левом плече, а Второй уселся за руль, перезарядил пистолет и поставил автомобиль на передачу. «Сьерра-три» выбежал из-за ряда бочек возле большого генератора. Он нес на спине Четвертого и держал в руке суданский пистолет «Марра», явно позаимствованный у противника. Дэн взвалил своего раненого коллегу на сиденье рядом с Кортом и сам забрался туда же. Через несколько секунд Хайтауэр запрыгнул на пассажирское место и занял прицельную позицию впереди.
Брэд поддал газу и направил автомобиль налево, едва не заставив Корта упасть на спину; он смог усидеть прямо, только ухватившись за ручку пулемета. На этот раз он вставил пулеметную ленту и послал длинную очередь в сторону бочек на углу, пока они уезжали. Топливо сразу же воспламенилось; прогремел мощный взрыв, и переулок затянуло клубами дыма, скрывавшими отступление американцев.
Через минуту они выехали на мощеную дорогу, ведущую за пределы города. Пробираясь через лабиринт трущобных переулков, они дважды сталкивались с группами пехоты, но их скорость и замешательство солдат сделали эти встречи бескровными. «Сьерра-три» оставался у ног Джентри; его взгляд и пистолет были нацелены на сектор обстрела с шести до девяти часов позади автомобиля. Его пистолет не мог делать то же самое, что и пулемет Корта, но мог направлять действия человека с более тяжелым оружием. Третий также знал, что Серый Человек закрывает сектор обстрела с трех до шести часов, а Брэд с Заком контролировали верхние две четверти «пирога».
Четвертый тоже находился сзади, но Мило потерял сознание от потери крови.
Корт наклонился к Заку и прокричал через окружающий шум:
— Эй! Здесь поверните налево, и я добуду нам новую тачку!
Зак размышлял менее секунды.
— Давай!
Он велел Брэду следовать инструкциям Корта. Они повернули на юг на вершине холма и въехали прямиком в армейский проверочный пункт. Около дюжины пехотинцев GOS находились посреди дороги, огороженной с обеих сторон глинобитными стенами частных домов. Корт нацелил ПКМ и взорвал небольшой грузовик с пулеметом, расстрелял небольшой пикап и уложил на землю всех, кто находился в радиусе двадцати ярдов. Остальные солдаты палили по американцам, когда те проехали мимо со скоростью пятьдесят миль в час. Брэд промчался сквозь дым, и машина вынырнула на другой стороне. Какой-то раненый пехотинец, валявшийся на спине на улице, перекатился на колени, поднял автомат и осыпал их джип градом пуль с пятнадцати футов. Корт стрелял в другую сторону и поздно заметил угрозу, но развернул свой ПКМ в сторону солдата, пригвоздил его к стене в брызгах разлетевшейся крови и посмотрел на свое незащищенное тело, уверенный в том, что его подстрелили.
Чудесным образом он не пострадал.
— Держитесь! — крикнул Брэд, и Корт упал на колени, хватаясь за ручки пулемета, когда автомобиль взлетел над вершиной холма и тяжело рухнул на подвеску, прежде чем выйти из зоны поражения.
Несколько секунд спустя Брэд потянулся к тактическому жилету и обнял себя правой рукой, продолжая управлять левой.
— Проклятие.
— Что такое? — спросил Зак, все еще прикрывавший свой сектор обстрела.
— Кажется, у меня треснуло ребро после приземления.
— Ты в порядке? — спросил Хайтауэр.
— Да, в порядке. Просто…
Заминка с ответом заставила «Сьерру-один» посмотреть на водителя. Брэд продолжал удерживать руль левой рукой, вдавив педаль газа, но поднял правую руку перед глазами.
Его пальцы были покрыты густой свежей кровью.
— Сукин…
Его рука медленно упала на колени, голова склонилась набок, потом упала на рулевое колесо.
— Третий, за руль! — Зак столкнул Брэда с водительского места себе на колени. Левая сторона туловища Второго намокла от крови. Вражеская пуля вошла ему в бок между подмышкой и бронежилетом.
Дэн перелез вперед и скользнул за руль, когда джип начало заносить влево. Он нажал на газ и свернул в сторону как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с придорожной кучей гравия.
Пока Дэн вел машину, он ощупывал себя. Джентри нагнулся к нему.
— Пулевое ранение, левое плечо!
Дэн посмотрел, и увидел отверстие в верхней части плеча, не более чем в двух дюймах от яремной вены. Он истекал кровью, как заколотая свинья, но вел машину вперед.
Вскоре они подъехали к дому, где Корт утром встретился с Мохаммедом. Маленький седан «Шкода» по-прежнему стоял во дворе. Джентри понадобилось две минуты, чтобы найти ключи, брошенные в пыль. За это время раненый Дэн взял единственный оставшийся автомат и встал на страже у ворот, а Зак оказывал срочную медицинскую помощь Брэду, лежавшему на земле рядом с джипом.
— Давай, Брэдли! Не шути со мной, нахер! Вставай! — кричал он человеку, который — Корт мог видеть это даже с другой стороны двора — был явно мертв. Корт мимолетно подумал, не собирается ли Хайтауэр оживить и «Сьерру-пять» своей интенсивной терапией.
Зак не сдавался еще пять минут. К тому времени Джентри усадил раненого Четвертого на заднее сиденье «Шкоды», а Дэн получил поверхностную перевязку и сидел рядом с ним. Они помогли Заку уложить тело Второго в багажник. Потом Корт отвел Хайтауэра на пассажирское место. Он сел за руль, выехал за ворота и направился на север; четверо белых оставались невидимыми за тонированными стеклами автомобиля.
Двадцать минут спустя «Шкода» проехала под четырьмя армейскими вертолетами, летевшими из Порт-Судана на поддержку боевых действий в Суакине. Вертолеты полетели дальше и исчезли в зеркале заднего вида.
Хайтауэр молчал. Он выглядел совершенно обессиленным, почти без сознания. Раненый Четвертый отключился на заднем сиденье, а Третий выглядел так, словно огнестрельное ранение в плечо, наложенное на все утренние усилия и тяготы, утомило его до смерти.
Через некоторое время Зак с усилием выпрямился. Он наклонился к Корту, сидевшему за рулем, и стащил балахон с его плеча, чтобы осмотреть рану.
— Твоя спина воняет.
— Да, — рассеянно ответил Корт, глядя прямо перед собой. Крошечная группа раненых и почти безоружных людей была больше не в состоянии сражаться. Джентри старался увести их подальше от любой угрозы, более серьезной, чем насморк.
— Конечно, здесь полно нечистот, но каким образом рана может так вонять гноем через четыре часа?
— Не знаю. У тебя есть антибиотики?
— Нет. У нас собой только базовые медкомплекты. И мы почти использовали их, — верно, Дэнни?
— Да, босс, — Но «Сьерра-три» сорвал кусок бинта со своей раны на плече и протянул Заку.
Хайтауэр взял клейкую ленту и расположил бинт над раной в спине Корта, чтобы сдержать кровотечение. Это была небрежная работа — немногим лучше, чем ничего.
— Ты выживешь. Когда мы попадем на «Ханну», то приведем тебя в порядок.
— Отлично, — сказал Корт. Он не беспокоился о своем состоянии, хотя спина горела, как в аду.
В нагрудном кармане «Сьерры-один» завибрировал спутниковый телефон. Устройство почернело от сажи, сальной смазки и крови, но все еще действовало. Хайтауэр снял гарнитуру, когда пытался оживить Второго, поэтому сейчас он поднес телефон к уху.
— «Сьерра-один» на связи.
Это был Дэнни Кармайкл. Никакого приветствия не последовало.
— Мне только что позвонили из Белого дома. Посол США в Судане спрашивает, нет ли вмешательства ЦРУ в том, что он описывает, как… Цитирую: «Инцидент с „Черным Ястребом“[95] в Порт-Судане». Как мне реагировать на это?
— На вашем месте, сэр, я бы сказал, что разведка США сосет еще сильнее, чем разведка нашей резидентуры в Судане. Мы находимся в сорока милях
— Но дело не в этом, правда? У нас
— Никак нет. Вы не оснастили нас «Черными Ястребами» для крушения.
— Не ерничай, Первый. Вы взяли Орикса?
— Да, он в надежном месте.
— Вы эвакуировали его на борт «Ханны»?
— Никак нет. Но это следующий пункт в моем списке неотложных дел.
— Он вместе с Шестым?
— Э-ээ, нет. Шестой вместе с нами… с тем, что от нас осталось. Я потерял двух оперативников под вражеским огнем. Кстати, спасибо за то, что спросили о моих ребятах.
Корт посмотрел на Хайтауэра. Даже после всего, что случилось за последние несколько часов, такая резкость в общении с начальством была поразительной.
Ответ Дэнни продемонстрировал, что его внимание было сосредоточено на «Ночном сапфире», а не на здоровье членов оперативной группы.
— Где сейчас находится Орикс?
Корт Джентри ответил, продолжая управлять автомобилем.
— Орикс в надежном месте. Он никуда не денется.
— Почему
— Группа «Виски-Сьерра» была скомпрометирована. Я вернулся помочь им. И я
— А если бы вас убили?
— Я передал координаты местонахождения Орикса на «Ханну» перед отъездом.
Гнев и раздражение Дэнни были очевидны в тоне его голоса.
— Люди на «Ханне» не уполномочены эвакуировать Орикса из Судана. «Ханна» не имеет оперативников вашего калибра, Шестой, хотя я не могу выразить, насколько я разочарован вашей способностью принимать решения за прошедшую неделю! Вы должны были вывезти Орикса из страны, прежде чем помогать другим.
Корт начал было отвечать, но Зак схватил телефон и поднес ко рту:
— У меня сто процентов раненых! Двое погибших в бою! Мы только что закончили четырехчасовой бой с несколькими сотнями пехотинцев при поддержке с воздуха. Там не должно было находиться столько солдат, а тем более вертолетов! А местная поддержка, которая нам была обещана, даже не появилась!
— По данным суданской резидентуры, они появились, хотя и немного опоздали.
— Суданская резидентура могла заплатить четыреста тысяч баксов за ослиную тележку с кучкой необученных засранцев, которые дали залп и убежали, но кроме этого мы не получили никакого содействия!
Наступила многозначительная пауза. Корт ожидал хотя бы внешнего раскаяния, но его не последовало.
— Тем не менее вы не должны были разоблачать ваше присутствие. А Шестой не должен был уклоняться от своей задачи, чтобы вытащить вас из неприятностей, которые вы сами устроили. Вы знали все риски, — на другом конце линии послышался вздох. — А теперь… перегруппируйтесь, соберитесь с силами и продолжайте «Ночной сапфир». Я сделаю, что смогу, чтобы утихомирить политический скандал. Это все.
Связь прервалась. Зак уронил телефон себе на колени, и аппарат скатился на пол. Первый слишком устал, чтобы подобрать его и положить в нагрудный карман.
— Черт возьми, Зак, — сказал Корт. — Твой босс — тот еще мудак.
— А то я не знаю.
Через час Корт остановил «Шкоду» возле хижины среди болотных трав и вошел туда с пистолетом в руке. Внутри ничего не изменилось, только стало еще жарче и душнее.
Орикс тоже находился в прежнем состоянии. Джентри сделал суданскому президенту инъекцию успокоительного препарата из одноразового шприца, которая должна была отключить его минимум на два часа, и сковал ему руки гибкими наручниками за спиной, вокруг прочной опорной балки в центре хижины. Сейчас он сидел скрестив ноги и повесив голову, как будто спал. Перед отъездом Джентри оставил ему пластиковую бутылку воды, хотя и не представлял, как Аббуд сможет выпить ее со связанными руками. Как выяснилось, президент все это время проспал.
Полчаса назад Корт доставил выживших членов группы «Виски-Сьерра» и мертвого оперативника к месту водной эвакуации на побережье в четырнадцати милях к северу от Суакина. Они сразу же укрылись в густых мангровых зарослях и отнесли туда своего павшего товарища. Зак вручил Корту маленький приемник, куда поступал сигнал передатчика с борта «Ханны», чтобы он в любой момент мог знать, где находится яхта, даже если двусторонняя связь по какой-то причине будет нарушена.
Первоначальный план состоял в том, что надувная лодка «Зодиак» с «Ханны» подойдет к берегу и заберет группу, но теперь не стоило и думать об этом в дневное время. Вместо этого один из членов команды судна ЦРУ должен был приплыть в мангровые болота на двухместной мини-субмарине и переправить оперативников на борт яхты одного за другим. Для такой операции понадобится остаток дня, но это было предпочтительнее, чем прятать четырех раненых людей по грудь в соленой воде на протяжении восьми часов в ожидании ночного рейса «Зодиака».
Корту было сказано вернуться в укрытие и подготовить Орикса к переброске на побережье по первому уведомлению. Наступит поздний вечер, прежде чем кто-то сможет вернуться для последних двух челночных рейсов с доставкой президента Судана и Серого Человека. Если место эвакуации окажется скомпрометированным, то Джентри придется самостоятельно разыскать новое место.
Корт отцепил Орикса от опорной балки, уложил его на спину и поставил рядом с ним бутылку воды и пакет изюма из своего рюкзака.
— Поешьте, — велел он.
Орикс не двинулся с места.
— Ты в сознании, придурок. Снотворное, которое я тебе дал, давно выветрилось.
Президент продолжал лежать неподвижно.
— Слушай, я не в настроении играть в игры.
Аббуд не пошевелился.
Корт опустился на колени над ним. Он поднял мясистую руку Орикса за запястье, как будто собирался проверить пульс, но вместо этого передвинул руку над лицом и отпустил ее. Если бы человек находился без сознания, рука шлепнула бы его по лицу, но вместо этого она медленно опустилась и театральным жестом упала сбоку.
— Садись, — сердито сказал Корт.
Аббуд все равно не отреагировал.
Корт достал из рюкзака складной многофункциональный инструмент, раскрыл кусачки и вставил мизинец президента между холодными металлическими лезвиями.
Президент Аббуд мгновенно открыл глаза. Он виновато улыбнулся; его белые зубы резко контрастировали с угольно-черным лицом.
— Это умный фокус: держать руку над лицом пациента, а потом отпустить ее.
— Рад, что тебе понравилось. Поднимай задницу, не то я отрежу этот палец. Думаю, если ты окажешься в международном трибунале с девятью пальцами вместо десяти, от этого ничего не изменится.
Орикс сел на грунтовом полу. Он взял бутылку воды и сразу же выпил половину.
— Я плохо себя чувствую.
— Это от лекарства, скоро пройдет. И, возможно, легкая контузия после «Большого Взрыва».
Орикс кивнул.
— Как ваша спина? — поинтересовался он.
— Как будто какой-то засранец подстрелил меня из лука. А ты как думал?
— Вы спасли
Корт посмотрел ему в глаза.
— Некоторых.
Орикс медленно кивнул.
— Я сожалею о сегодняшних потерях с обеих сторон.
— Это невероятно утешает, козлина.
На лице Аббуда появилось искренне оскорбленное выражение.
— Что будет теперь? — резко спросил он.
— Мы будем ждать.
— Как долго?
— Не знаю.
— Вы не знаете?
— Никто мне ничего не говорит, — сказал Корт, доставая из своего рюкзака еду и другие предметы. — Пока что ешь и перестань задавать вопросы.
Орикс пожал плечами и открыл пакет с изюмом. Он выглядел более спокойным и расслабленным, чем ожидал Корт. Отправляя в рот крошечные изюминки, он сказал:
— Мистер Шестой, вы должны признать, что я не доставляю вам никаких хлопот. Не понимаю, почему вы так враждебно настроены ко мне.
Корт начал снимать рубашку. Жалящая боль в лопаточной кости превращала в пытку даже это простое упражнение.
— Как ты помнишь, я приехал сюда, чтобы отстрелить тебе башку, поэтому не думаю, что с тобой так уж плохо обращаются.
— Я имел в виду ваши слова в разговоре со мной. То, как вы ударили меня в Суакине. Вы не похожи на образ благородного американского солдата, который ваша страна рекламирует по всему миру.
— Я не принадлежу к благородным американским солдатам.
— Тогда кто вы?
— Я тот парень, которого посылают, когда какой-нибудь засранец не заслуживает достойного обращения.
Медленно жуя изюм, Орикс рассматривал собеседника в жарком полумраке.
— Но, сэр, это ваша профессия. Вы здесь из-за того, что Запад считает военными преступлениями в Дарфуре. Это не касается вас лично, и, смею сказать, никак не касается членов вашей семьи. Нет причин относиться к этому как к личной вендетте. Мы можем поддерживать отношения на профессиональном уровне, пока находимся вместе?
Корт не ответил. Он открыл маленькую бутылочку дезинфицирующего средства, которую достал из рюкзака. Наклонился вперед, протянул руку назад и как мог постарался полить рану в лопатке.
— Тогда, в машине, — продолжал Орикс, — вы ударили меня в момент ярости, потому что не владели собой. Ваш гнев более грубый и примитивный, чем спокойный рассудок, которым я пользуюсь на войне в Дарфуре и за который меня преследует ваш клоунский суд.
Корт скривился, когда жидкость проникла во вспухшее отверстие у него на спине. Но он посмотрел на Аббуда с расстояния трех футов.
— Думаешь, я ударил тебя, потому что вышел из себя?
— Разумеется. Я видел это в ваших глазах. Вы были напуганы и рассержены, ваши эмоции одержали верх над вами. Вы набросились…
— Посмотрите мне в глаза. Сейчас я владею собой?
— Да. Сейчас это так, но…
Корт нанес Аббуду прямой удар в лицо. Голова президента откинулась назад на мясистой шее, из рассеченной губы закапала кровь.
— Да что с вами такое? — выкрикнул Орикс и закрыл руками лицо.
Джентри швырнул в рюкзак пустую бутылочку антисептика.
— Вы маньяк!
— Да. И тебе лучше помнить об этом.
Следующие полтора часа Джентри регулярно советовал президенту Аббуду заткнуться, пока он корчился от боли в спине. Необыкновенная жара и высокая влажность только усугубляли положение. Корт дважды залезал в свой рюкзак за таблетками гидрокодона, но оба раза воздержался от приема. Боль была реальной, и тело отчаянно нуждалось в освобождении от нее, но Корт понимал, что он должен терпеть и ждать сообщения от Зака.
Зак наконец позвонил около 16:00. Они с Мило вернулись на «Ханну», Дэн должен был прибыть на мини-субмарине еще через час. Корту было сказано, что, скорее всего, они воспользуются тем же местом для эвакуации в мангровом болоте, так как оно не было скомпрометировано. Время было назначено на полночь — то есть Джентри оставалось сидеть на месте еще около семи часов, прежде чем доставить Орикса на побережье.
Корт прервал связь и посмотрел на Орикса. Президент посмотрел на него. Его черная лысина была покрыта каплями пота, которые складывались в сложный орнамент и блестели под дуновениями теплого ветра через одну из рваных джутовых стен хижины, пропускавшей достаточно света. Его руки были свободны.
Корт снова посмотрел на свой рюкзак. Семь часов, и нечем заняться, только сидеть здесь и страдать… он думал о боли, о судорожных сокращениях мышц вокруг раны, и о том, что ему нужно сохранить подвижность для дальнейших действий. Единственным средством для этого было какое-то облегчение от боли.
Ему не понадобилось долго убеждать себя.
Минуту спустя он приковал правое запястье Орикса к центральной балке. Левая рука осталась свободной для еды, питья или справления малой нужды. Джентри убедился в том, что в пределах его досягаемости нет никакого оружия или инструментов. Орикс был надежно привязан и какое-то время мог позаботиться о себе.
Американец открыл свой рюкзак, оставил без внимания таблетки гидрокодона и достал самый большой шприц с морфином, полученным от ЦРУ. Он содрал упаковку с заряженного шприца и снял с иглы пластиковый наконечник.
Орикс испуганно попятился.
— Не волнуйся, — сказал Джентри. — Это для меня.
Он впрыснул в левую руку двадцать миллиграмм мощного опиата, сел и прислонился к стене, вне досягаемости от своего пленника.
Через полторы минуты его ресницы затрепетали, зрачки уменьшились, а боль начала проходить.
Орикс ясно видел, какое действие инъекция произвела на захватчика.
— Безумие. Какой солдат или шпион принимает наркотики во время операции?
— Заткнись, — отозвался Джентри. Комната перед ним поплыла в мягком сиянии. Он ворчливо добавил: — Боль замедлила бы меня потом, если бы я не утихомирил ее.
— А героин вас не замедлит?
— Это не героин, дубина, — отрезал он, хотя понимал, что действие препарата сходно с героином, хотя и не имеет такого галлюциногенного эффекта.
— Вы наркоман, — ровным тоном сказал Аббуд.
— А ты кровожадный деспот. Отвяжись от меня.
Любое раскаяние, которое он мог испытывать из-за употребления тяжелого наркотика во время операции, растворилось за считаные секунды, так как на первом этапе морфин давал мгновенное ощущение благополучия. Через десять минут после инъекции он оживленно беседовал с Аббудом, что разительно отличалось от его предыдущего поведения.
Но Корт не полностью утратил дееспособность. Во время их вежливой беседы в следующие полчаса Орикс поинтересовался его настоящим именем и домашним адресом, попросил одолжить телефон и поближе взглянуть на его замечательный пистолет. Серый Человек находился под воздействием опиата, но он не был безумен. Каждый раз он добродушно улыбался, а в ответ на просьбу показать пистолет сказал, что это была неплохая попытка.
Без четверти пять Корт совершенно успокоился. Это было наркотическое спокойствие, навеянное химическими веществами и совершенно неуместное в этом месте и в это время. Пока он болтал с Ориксом и беседовал с собой, то обнаружил, что невероятно гордится своей миссией вместе с храбрыми парнями из группы «Виски-Сьерра», — да упокоит Бог души двоих из них, — и рад знакомству с легендарным Дэнни Кармайклом.
Когда он закрыл глаза, пребывая в блаженном покое, то начал засыпать. Внутренняя расторможенность, вызвавшая его болтовню с пленником, теперь заставила его свесить голову на грудь, но тут зазвонил телефон.
Корт посмотрел на аппарат и широко распахнул глаза. Потом взглянул на Орикса и улыбнулся.
— Ох, черт. У меня неприятности. — Он нажал кнопку приема. — Алло?
— Ладно, Шестой, у нас перемена графика, — сказал Хайтауэр.
— Мать честная. Эм… я не знаю. Как там на яхте?
— Все хорошо, но мне нужно, чтобы ты разведал другое место для эвакуации. Северная сторона мангрового болота выглядит лучше при отливе. Давай туда и убедись, что там нет штатских. Иногда там появляются шатры бедуинов…
— Хочешь сказать… прямо сейчас?
— Нет, дурень. Когда тебе заблагорассудится. Конечно, я имею в виду
— Э-ээ… ладно. То есть нет. Не сердись, но мне нужно подольше остаться здесь.
— Для чего?
Корт посмотрел на потолок. Он обратил внимание на затейливое плетение тростника; даже в темноте казалось, будто каждый стебелек обладает собственной личностью, своей целью, своим направлением в оплетке, и…
—
— Ладно тебе, Зак. Не сердись. Просто мне нужно… — Его голос затих.
— Да что с тобой такое?
— Ничего особенного. Но я хотел бы, чтобы ты увидел потолок этой хижины. Он прекрасен, мать его. Они сушат тростник, потом делают маленькие связки, потом делают из них большие связки, и так…
— Боже мой, Корт! Ты под кайфом?
Корт рассмеялся в микрофон.
— Где Орикс?
— Сидит прямо здесь. Хочешь поговорить с ним?
— Нет, хер с ним. Я хочу, чтобы ты…
— Вот он.
Корт встал и передал телефон Аббуду, который взял его свободной рукой.
— Вы говорите с президентом Бакри Али Аббудом. Кто это?
Сначала Хайтауэр не ответил. Потом очень медленно спросил:
— Что с моим человеком?
— Он задвинулся каким-то транквилизатором.
— Случайно?
Орикс посмотрел на Джентри. Тот вернулся к стене и прислонился к ней. Его глаза были открыты и сфокусированы на потолке хижины, губы беззвучно шевелились.
— Умышленно. На самом деле преднамеренно.
Зак Хайтауэр впервые не нашелся с ответом.
— Ладно. Хорошо… послушайте. У нас есть еще много агентов в этом районе. Если вы попробуете воспользоваться ситуацией…
— Не беспокойтесь, мистер из ЦРУ. Прежде чем ваш человек решил позабавиться, он заковал меня. Ваша операция отложена, но я не могу сбежать.
— Отдайте ему телефон.
Орикс посмотрел на спутниковый телефон и улыбнулся. Он нажал красную кнопку для окончания связи. Шестой продолжал глядеть в потолок; его взгляд не был сфокусирован, веки почти опустились. Президент Судана отчаянно пытался вспомнить телефонный номер своего кабинета, командира охраны… кого угодно. Да, секретарь президентского дворца в Хартуме: номер появился у него в голове. Он не знал, где находится, но мог направить целую армию на север от Суакина, на юг от Порт-Судана, на запад от побережья и на восток от холмов Красного моря. Он по-прежнему считал, что Шестой убьет его при первой возможности, если сочтет операцию похищения неудачной. Но если Шестой временно недееспособен, то ему может хватить времени для побега!
Он начал нажимать кнопки.
Оглянулся на похитителя и поднес телефон к уху.
Черный пистолет с длинным глушителем был направлен ему в лоб между глазами.
— Давай сюда.
— Да.
— Но это была хорошая попытка, — сказал американец.
Корт проспал два часа и проснулся на закате. Он все еще находился под влиянием морфина и почти не ощущал боли в спине, хотя эйфория покинула его, и он страшился следующего разговора с Хайтауэром. Орикс задремал в жаркой духоте хижины, и Корт воспользовался короткой паузой, чтобы выпить воды и съесть батончик «Солдатского топлива». Пока он жевал, взял телефон и с ленивой безмятежностью убедился в том, что «Сьерра-один» звонил шесть раз за последние два часа.
Корт отложил телефон и закончил свой обед. Потом он устроил миниатюрный костер из травы, веточек и кусков дерева, валявшихся вокруг. Он не нуждался в тепле, но сейчас, когда восточное побережье Судана погрузилось во мрак, было полезно иметь небольшое освещение.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Орикс, стоявший в центре комнаты. Корт видел, что он отвернулся и мочится в угол с помощью свободной руки.
— Боль в спине немного улеглась, — ответил Корт. — А в остальном все отлично.
— Ваш телефон постоянно звонит.
— Да, — сказал Корт, вернувшись к вежливому тону. — Мне нужно было позвонить какое-то время назад. Через два часа я доставлю вашу задницу на берег, а еще через день-другой вы окажетесь в камере, — он улыбнулся президенту. — Полагаю, вы рассчитывали, что убийство четырехсот тысяч ваших соотечественников пройдет без последствий?
— Друг мой, сегодня вы своими руками убили больше людей, чем я.
— Мы не друзья.
Орикс уселся, прислонившись спиной к балке, и вытер пленку пота, выступившую на лбу. Отблески пламени танцевали на его лице цвета черного дерева.
— Думаю, мы больше чем друзья. Мы почти братья.
— Вам стоит посмотреть в зеркало.
— Я имею в виду умозрительное сходство. Методы, которые мы выбираем. Мы оба убиваем, и мы оба решили, что это не должно нас беспокоить.
— Вы почти уничтожили целый народ. Мы с вами не…
— Значит, вас беспокоит не акт убийства, а его масштабы. Но можно возразить, что я делаю это с помощью политической полиции, а не собственными руками. Думаю, нужно гораздо больше жестокости, чтобы убить человека лицом к лицу, чем многих людей с помощью законов и через объявление войны. Вы более опасный человек из нас двоих. Только подумайте, сколько людей вы бы убили, если бы вам пришлось управлять страной или разведывательной службой. Вы бы уничтожали всех, кто выступает против вас.
Бакри Али Аббуд, президент Судана, наклонился ближе; его лысина наклонилась над костерком, лицо снова заблестело от пота.
— Прямо как я… брат, — он улыбнулся. — Мы с вами — одно и то же, мистер Шестой. Истребители человеческих отбросов. — Орикс выдержал многозначительную паузу. — Но я лучше преуспел в этом, чем вы, поэтому меня считают большим злом, чем вас. Интересно, как ощущение перспективы влияет на представления о добре и зле.
Джентри поворошил костерок длинной палкой. Он понимал, что лишь воздействие опиатов позволяет ему продолжать этот разговор.
— Вы
Орикс снова улыбнулся. Корт внимательно посмотрел на него в свете пламени.
— Похоже, вы не особенно беспокоитесь, что вам придется провести остаток дней за решеткой.
— Уверяю вас, что если бы мне действительно грозила такая участь, то я был бы крайне встревожен. Но я не собираюсь сидеть за решеткой до конца моих дней.
— Да, если я передумаю и решу пристрелить вас прямо здесь.
Президент Аббуд рассмеялся гулким и ритмичным смехом.
— Не знаю, сможете ли вы воспользоваться оружием в вашем нынешнем состоянии.
— Можете проверить.
— Нет, нет! — Орикс махнул рукой. — Я буду рад, если вы согласитесь сопровождать меня по пути в Европу.
— В тюрьму, — добавил Корт.
— Да, на несколько месяцев. Я уверен в вашей правоте. Но я получал предложения, от которых до сих пор отказывался, — предложения, которые позволят мне получить убежище в любой из множества стран третьего мира. Кот д’Ивуар находится ближе всего к дому, но в данный момент я склоняюсь к выбору острова в Карибском море, где для меня все готово. Там я смогу побаловать себя чудесными сигарами, хотя прошу не рассказывать об этом моим женам.
Корт выпрямил спину, хотя по-прежнему сидел со скрещенными ногами.
— Чушь собачья.
— Дипломатия, — с улыбкой ответил Бакри Али Аббуд.
— Думаете, европейцы так просто отпустят вас?
Президент медленно покачал головой; его белые зубы снова блеснули в полумраке.
— Не только европейцы. Американцы тоже.
Джентри был ошарашен. Он понимал, что находится не в том состоянии, чтобы оценивать сигналы, посылаемые лимбической системой президента, и улавливать признаки обмана по мельчайшим изменениям на лице. Но этот подонок определенно
Улыбка словно приклеилась к лицу Аббуда, когда он произнес с преувеличенным американским акцентом:
— Как вы уже сказали, мистер Шестой, никто вам ничего не говорит, да?
— Почему? — хрипло спросил Джентри.
— Ради блага мира, — хохотнул Аббуд. — Как вы думаете, что случится, если мятежники из СОА убьют меня в моем родном городе? Гражданская война разразится в десятикратном масштабе по сравнению с нынешним, только будет еще хуже. Китайцам нужна нефть, поэтому они поддержат моего преемника точно так же, как поддерживали меня. Но Россия поддержит военный переворот, а не гражданскую передачу власти, и русские будут помогать нашим соседям на западе. Чад вторгнется в северный Дарфур и передаст тамошние нефтяные месторождения России в качестве платы за поддержку. Гуманитарные лагеря для беженцев окажутся в смертельной опасности, а UNAMID будет вынуждена убраться из страны, поскольку соглашение о сотрудничестве было заключено со мной, а не с правительством Чада. Китай будет подталкивать моего преемника к тотальной войне с Чадом ради возвращения «Участка 12А», а мой преемник, по сути дела, является слабым человеком. В отличие от меня, он подчинится их воле и примет условия, неприемлемые для меня. Китай просто купит его своим оружием, влиянием и деньгами. В результате через год после моей смерти Восточная Африка превратится в центр конфликта двух сверхдержав, и десятки тысяч людей погибнут, а еще миллионы будут вынуждены бежать с родных мест.
— Но разве ваше похищение не приведет к такому же результату?
— Наступит кратковременный хаос, но я соглашусь на условия, которые были тайно предложены мне три года назад. Если я раскрою подробности русских нелегальных поставок в Судан, если я прямо и настойчиво объясню моим сторонникам, что русские готовы раздувать пожар войны против нас, то русские потеряют свое влияние на гражданское население страны, и гражданская война прекратится. Если не будет гражданской войны, то сомнительно, что Чад решится на вторжение. Я могу даже распространить информацию, что Китай был причастен к моему похищению. Это повредит китайским интересам в регионе и вернет суданцам наши полезные ископаемые.
— Китай не имеет никакого отношения к вашему похищению.
Аббуд пожал плечами.
— Мои сторонники поверят мне. Кроме того, мои слова имеют подтверждение. Китайский спецназ тайно занимался подготовкой моих воинских подразделений в Порт-Судане, чтобы обеспечивать безопасность «Участка 12А» на границе с Чадом. Китаю хорошо известно, что русские положили глаз на его нефть, и китайцы знают, что Россия хочет видеть меня мертвым. Я могу убедить суданцев, что у меня возникли разногласия с Китаем, поэтому они решили убрать меня со сцены.
— Блестяще, — сказал Корт, хотя не испытывал ничего, кроме отвращения.
— Благодаря вашим коллегам. Все это было частью плана ЦРУ, — плана, предусматривавшего мою добровольную выдачу МУС. Как уже было сказано, тогда я отказался от их предложения насчет комфортной ссылки, — президент добродушно пожал плечами. — Поэтому вас и прислали сюда: чтобы сделать предложение более наглядным и убедительным.
— Значит, вы более полезны живым, чем мертвым.
Аббуд пожал плечами.
— Это очевидно. Вы увезете меня отсюда живым, и я сыграю свою роль. Как вы сказали сегодня утром в Суакине, мы с вами в одной команде. Но тогда вы еще не знали всей правды.
Спутниковый телефон зазвонил.
— Привет, Зак.
— Ты с нами или до сих пор видишь синих жирафов?
— Я в порядке и на ходу, прошу прощения за прежнее. Боль была чертовски сильной, и я неправильно рассчитал дозу…
— Забудь об этом. У нас проблема. Вся эта операция только что перевернулась вверх тормашками.
— Что случилось?
— В Лэнгли говорят, что мы завалили нескольких китайцев.
Корт подумал о недавних словах Орикса.
— Они были участниками боевых действий.
— Несомненно, но это все равно табу для высшего руководства.
Корт знал, о ком идет речь.
— Это спецназовцы, тренировавшие суданских вояк в Порт-Судане.
— Да, и Дэнни так думает. Вероятно, из подразделения «Летящий Дракон». Суданская резидентура даже не знала, что они находятся в стране.
— Проклятье, Зак. Насколько все плохо?
— Судя по тому, что я слышал, ничего хорошего. Прямо сейчас Лэнгли собачится с Белым домом. В Вашингтоне не подписывались на потасовку со сверхдержавой.
Корт вытер пот, застилавший глаза. Рана по-прежнему болела, хотя и не так сильно.
— Сколько китайцев вы положили?
— Судя по всему, около тридцати. Мы полагаем, что тот «МИ-17», который подстрелил Дэн, был набит китайскими спецназовцами: это соответствует количеству погибших. Но если серьезно — какая, на хрен, разница? Разве их не больше двух миллиардов? Вряд ли кто-то будет скучать по ним.
— Дэн точно не будет.
— Ха! Верно подмечено.
— И каковы будут последствия?
— Как и ты, понятия не имею. Мне предстоит восстановить связь с Дэнни через полчаса. В худшем случае, мы уносим ноги.
— Ты имеешь в виду, вместе с Аббудом?
— Давай дождемся ответа.
— Принято. Шестой, конец связи.
Зак перезвонил сразу после девяти вечера. Корт провел последние сорок пять минут, беседуя с Ориксом о предложении, которое тот получил от Запада. Казалось, президент был готов сделать все, что от него потребуется, лишь бы избежать тюрьмы и попасть на Кубу свободным человеком.
Это выглядело тошнотворно, но Корт понимал: такой итог будет несравненно лучше длинного списка альтернативных кровавых развязок.
— Шестой, я хочу, чтобы ты вышел за пределы слышимости Орикса, — сказал Зак.
— Понял, секунду, — Корт посмотрел на Орикса, по-прежнему прикованного за руку к центральной балке, повернулся и вышел из хижины. Он опустился на корточки в вечерней прохладе за задним бампером «Шкоды».
— Твои оперативные указания полностью изменились, Шестой. Ты готов к этому?
— Я слушаю.
— Китайцы утверждают, что во время сегодняшних боевых столкновений в Суакине погибли двадцать шесть их гражданских советников, — после короткой заминки сообщил Зак.
— Дерьмо собачье. Они не были штатскими.
— Конечно, нет. Они вешают нам китайскую лапшу на уши, но они могут это делать, и все им поверят.
— Продолжай.
— Белый дом официально обосрался. Там больше не хотят иметь ничего общего с этой операцией. Похоже, они втайне прорабатывали какую-то большую торговую сделку с Китаем и собирались объявить о ней завтра утром в Пекине.
— Ну и?
— Поэтому Белый дом приказал директору ЦРУ отдать приказ Дэнни, который приказал нам немедленно эвакуироваться: просто бросить здесь все наше дерьмо и уматывать отсюда. Они не хотят видеть отпечатки пальцев ЦРУ на суданской операции и вокруг нее, поскольку боятся сорвать свою сделку.
— Как насчет меня?
— Я собираюсь забрать тебя на мини-субмарине. Смогу быть на мангровом болоте к полуночи. Ты успеешь или тебе нужно еще разок закинуться кайфом для вечеринки?
— Я смогу быть на месте, но какое это имеет отношение к «Ночному сапфиру»?
— Нет больше никакого «Ночного сапфира», и нам нужно забыть, что он вообще был. Нам нужно выйти из суданских вод и добраться до Эритреи, не скомпрометировав себя. Суданская резидентура уже собирается взвалить вину за беспорядки на повстанцев из СОА.
Корт посмотрел на траву, колыхавшуюся под легким ветром.
— Но… какого черта мне тогда делать с Аббудом?
— Подари этому ублюдку вечный сон, — ровным тоном сказал Зак.
Корт замешкался.
— Но… Только он может убедить своих людей в том, что затевают русские.
— Нас не должно здесь быть. Теперь у нас нет никакой возможности передать Аббуда в руки МУС. Подумай об этом! Если мы вручим Аббуда европейцам, китайские коммунисты прознают об этом и расторгнут сделку с Америкой.
— Но Аббуд важнее живой, чем мертвый. Разве не это Белый дом задумал с самого начала?
— Да, но крушение китайского вертолета все изменило.
Корт недоуменно покачал головой.
— Это всего лишь торговая сделка. Что такое одна торговая сделка в общем ходе вещей?
— Это помогает политикам выставить себя с хорошей стороны.
— Как и окончание геноцида в Африке!
— Только не ценой риска войны между сверхдержавами! Среднестатистический Джон в США и слышать не хочет о нашей драке с китайцами из-за тупых варваров, живущих в глинобитных хижинах.
— Китайцы не станут воевать из-за этого.
— Ты теперь заделался гребаным политическим психоаналитиком? Ты оперативник, а не дипломат. У дипломатов есть своя работа, а у тебя своя. Аббуд должен умереть. Убей ублюдка! Это приказ!
Но Джентри не сдавался.
— Единственный способ остановить происходящее — это выставить живого Аббуда перед камерами, чтобы он рассказал своему народу о вмешательстве русских и китайцев во внутренние дела его страны. Это было первоначальное намерение, стоявшее за операцией «Ночной сапфир», поскольку это единственный рабочий вариант. Иначе ничего не получится.
— Значит, ничего не получится. Ты прикончишь его и приедешь к северной оконечности мангрового болота для эвакуации. Да что за чертовщина с тобой происходит? Я думал, ты будешь только рад понаделать дырок в этом чучеле.
— Да ладно тебе, Зак! Мы эвакуируем Аббуда, доставим его в Гаагу и сможем остановить войну!
— Прекращать войну — это не наша работа! Наша работа — выполнять задание, и теперь наше задание — прикончить Аббуда, свалить его труп в придорожную канаву и убраться отсюда к чертям собачьим!
Джентри стиснул зубы и откинул голову на задний бампер «Шкоды».
— Мне нужно подумать.
— Подумать? За кого ты себя принимаешь? Ты сделаешь, что…
— Я перезвоню тебе. Конец связи, — Корт прервал звонок, бросил телефон в траву и уронил голову на руки.
Проклятье. Корт знал, что он должен встать, вернуться в хижину и выпустить девятимиллиметровую пулю в голову президента Судана. Без тени сожаления. Этот человек был опасным чудовищем.
Но он понимал логику того, что теперь власть Орикса можно употребить против его же злодейств и использовать во благо. Да, было крайне несправедливо, что в конце концов Аббуд будет смеяться последним. Он будет трахать шлюх в Гаване после целой жизни убийств и коррупции.
Но в конце концов, подумал Корт, все это касается будущего. Он может по собственному усмотрению отправиться на Кубу и уравнять счет. Он убьет Аббуда за его преступления, но только после того, как наступающий хаос в послевоенном Судане будет сведен к минимуму.
А это могло случиться лишь в том случае, если Аббуд останется жив.
Русские ловко разыграли Корта: они лгали и убеждали его до такой степени, что он был готов поспособствовать началу очередной войны. А теперь ЦРУ подводило его к такому же результату после отмены операции «Ночной сапфир».
Нет. Он не убьет Аббуда. Он
Разумеется, приказ о ликвидации Корта Джентри будет восстановлен, но это была единственная надежда для тысяч невинных суданцев. Корт уронил голову между коленями и сцепил ладони на затылке. Ему хотелось поскорее вернуться в хижину, но не для того, чтобы застрелить Аббуда, а чтобы впрыснуть себе новую дозу морфина.
Эффект препарата быстро выветривался, пока он боролся за свое внимание, необходимое ему, чтобы обдумать события последних десяти минут.
Корт поднял телефон и перезвонил Заку.
Хайтауэр ответил сразу же. Корт понимал, что он в ярости, но Зак умел маскировать свои чувства.
— Ты с нами, братец?
— Ничего не могу поделать, Зак, — после долгой паузы ответил Корт.
Он ощущал напряжение на другом конце линии. Он ни разу не перечил Заку Хайтауэру за пять лет их совместной работы в «лихом отряде», — разумеется, до того дня, когда все полетело к чертям.
Наконец Зак заговорил. Его тон был легким, но угроза — более чем очевидной.
— Послушай, сынок. Сегодня я уже потерял двоих действительно хороших ребят. Мне не хочется терять еще и тебя. Давай-ка сделаем лимонад из лимонов. Пристрели засранца, поезжай туда, где я смогу забрать тебя, и мы поставим парус и уплывем в закат. Лэнгли отменит экстренную ситуацию. Мы доложимся, просремся, побреемся, примем душ и через семьдесят два часа будем попивать «Будвайзер» в уютном баре в Бетесде. Бутылку за нас, бутылку за наших корешей. Идет?
— Звучит отлично, Зак, да только этого не будет. Я все сделаю один, если придется, но я доставлю Аббуда в МУС живым и невредимым.
Гнев закипал в голосе Зака Хайтауэра, как будто каждое следующее словно только распаляло его чувства.
— Как ты собираешься это сделать? У тебя есть судно, самолет, армия?
— Нет, — тихо ответил Корт после тяжелой паузы.
— Нет, вот как? Я скажу, что у тебя есть. У тебя есть дырка в спине, которая так воняет, что может убить муху в деревенском сортире. Вот что у тебя есть! Врач тебе нужен гораздо больше, чем долбаный крестовый поход одиночки ради спасения самого ненавидимого человека на свете. Я знаю, что ты считаешь себя этаким Одиноким Рейнджером, но это самая тупая затея, какую только можно представить. Тебе нужны люди, пушки, снаряжение и куча дерзости. Признаю, что дерзости тебе не занимать, Корт, но всего остального катастрофически не хватает. Никакой одиночный оперативник не вытащит этого ублюдка из Судана! У тебя на хвосте будет суданская армия, НСБ и личная охрана Аббуда. Все будут искать президента и выкуривать парня, который похитил его… Ты реально хочешь пойти
— Ты собираешься прийти за мной?
— Да, собираюсь, — без колебания ответил Хайтауэр. — Богом клянусь, если ты не прикончишь Орикса прямо сейчас, то я собираюсь доложить об этом Дэнни, и нам обоим хорошо известно, что он пошлет меня за тобой. Никто из нас не хочет этого, Корт.
Еще одна долгая пауза.
— Увидимся, Зак.
Новая пауза, теперь на другом конце линии.
— Нет, Джентри. Это
Зак прервал связь.
Корт поднялся с места и медленно вернулся в хижину. Разумеется, Орикс был на месте и стоял в центре темной комнаты. Было ясно, что он не слышал подробности телефонных переговоров, но он явно уловил общую тональность.
— Что происходит?
— Ничего. Нам нужно шевелиться. — Корт выдал местонахождение хижины оперативникам ЦРУ на «Ханне» и теперь чувствовал, что нужно убираться отсюда, пока Зак или кто-то еще не решит нанести ему визит.
— Скажите мне, Шестой. О чем эти споры?
Корт отрезал пластиковый наручник президента от центральной балки маленьким перочинным ножом. Он ничего не ответил, сложил нож и убрал в карман.
— Что происходит?
Аббуд был крайне взволнован. Корт полагал, что сам бы еще больше волновался, если бы не остатки морфина в организме. Оставалось лишь гадать, как это повлияет на скорость и координацию движений. Сможет ли он управлять автомобилем? Сможет ли он найти новое укрытие, не наткнувшись на множество людей, которые сейчас ищут его и его пленника?
Орикс снова начал спрашивать про телефонные звонки. Корт встал перед ним и достал из рюкзака новые пластиковые наручники, чтобы сковать руки президента перед туловищем. Он пожал плечами.
— Мне приказали убить вас.
— Американские актеры, — это не было вопросом, но было ясно, что Аббуд хочет знать. Он убрал руки за спину.
— Никак нет. Теперь ЦРУ тоже хочет видеть вас мертвым. Они пришли к единогласному решению. Дайте мне ваши руки, пожалуйста.
Лицо Орикса потрясенно исказилось, словно ему плеснули в лицо ледяной водой из ведра.
— Нет! У нас есть договоренность. Я нужен им живым! Европейцы…
— Успокойтесь и протяните мне руки!
— Они не могли так просто все изменить…
Корт достал свой «Глок». Морфин замедлил его движения, и его рука подрагивала. Тем не менее он прижал ствол к горлу Аббуда.
— Я же сказал, успокойтесь!
Орикс взметнул руки в знак капитуляции, а потом сразу опустил их, потянувшись к пистолету.
Президент Аббуд был крупным мужчиной — выше, шире в плечах и тяжелее, чем Джентри, — но ему было шестьдесят шесть лет, и он не обладал даже крупицей той физической и психической подготовки, какая была у американского военного. Схватка была неравной.
Если бы не морфин. Аббуд с первого удара выбил пистолет из рук Джентри и обхватил мясистыми руками запястья американца, вплотную приблизившись к нему. Корт двигался медленно и вяло; в первые несколько секунд он даже не осознал нападения. Он думал, что Орикс потерял голову от страха из-за того, что ЦРУ подвело его, и теперь просто наседает на него, как рассерженный ребенок.
Но когда Джентри рухнул на землю и ударился больной спиной, придавленный тушей суданского президента, опасность положения дошла до его притупленных чувств. Морфина было недостаточно, чтобы притупить мучительную боль, вспыхнувшую в его лопатке и переданную в мозговые рецепторы. Он закричал, и сверху на него посыпался град ударов. Корт закрыл руками лицо, сосредоточился на боли в спине, чтобы подхлестнуть адреналин, и включил свою мышечную память для избавления от жирного мерзавца.
В свете крошечного костра прищуренные глаза Корта определили траекторию следующего удара, правого хука сверху. Корт прервал этот удар своей атакой, резко двинув президента по носу. Президентский хук запоздал на четверть секунды и превратился в слабый удар раскрытой ладонью по скуле, а сам президент завалился на спину, хватаясь за сломанный нос и высмаркивая кровь, лившую из ноздрей.
Джентри отпихнул Орикса ногой, перекатился и пополз к пистолету, валявшемуся у стены. Он взял пистолет, потом ухватил Орикса за воротник рубашки и поднял на ноги. Через считаные секунды он сковал руки за спиной стонущего человека, а минуту спустя уселся за руль «Шкоды» и повел автомобиль через высокую траву к главной дороге.
Обдумывание вариантов не заняло много времени по причине их недостаточности. Джентри не имел представления, куда он направляется, кроме необходимости поиска нового укрытия, где можно будет обдумать новый план действий. Орикс терся лицом о кожаную обшивку заднего сиденья, потому что его руки теперь были связаны за спиной, стонал и тихо ругался по-арабски.
Телефон зазвонил. Джентри больше не собирался выслушивать заявления Зака, но все равно ответил на звонок. Ярость и адреналин после схватки в хижине перевели его эмоции на высокие обороты.
— Время для разговоров закончилось, говнюк, — сказал он. — Хочешь прийти за мной — приходи, поскольку чем быстрее я убью тебя, тем быстрее сделаю свое дело!
Но это был не Зак, а Дэнни Кармайкл.
— Молодой человек, «Сьерра-один» объяснил мне возникшую проблему, — сказал он. — Я звоню ради того, чтобы исправить положение, если это в моих силах.
— Прошу прощения, сэр. Убийство Орикса на данном этапе вызовет катастрофу, и я не хочу быть причастным к этому.
— Я понимаю ваши чувства. Я был одним из создателей операции «Ночной сапфир». Мы с самого начала понимали, что если захватим его живым, то он сможет быть очень полезен для нас и для своей страны. Но, к сожалению, мы не можем оставить следов пребывания ЦРУ или любых американских оперативников в Суакине. Если появятся улики, это приведет к тяжелому кризису в отношениях между сверхдержавами, — а это, откровенно говоря, гораздо важнее гражданской войны в стране третьего ми ра.
— Значит, вы согласны, что будет война. Гражданскаявойна при поддержке русских и китайцев?
— Да, в краткосрочной перспективе гражданская война весьма вероятна. Но мы не считаем, что сверхдержавы примут в ней активное участие.
— Возможно, у вас нет местных агентов, которые точно могут информировать вас о происходящем?
— Могу вас заверить, что у нас есть тесные контакты с высокопоставленными чиновниками суданского правительства.
— Насколько тесные?
— Чрезвычайно тесные.
— И насколько высоко стоят эти чиновники?
— Чрезвычайно высоко.
— Так вот, у меня в автомобиле сидит гребаный президент Судана. Когда вы сможете найти более тесный и высокопоставленный контакт, то,
Последовала долгая пауза.
— У нас на подходе важная сделка.
Джентри было наплевать.
— Да, поэтому мы можем дать китайцам мелкую оплеуху. Они это переживут, а мы тем более.
— Это не вам решать.
— На самом деле это мне решать. Президент у меня. Я намерен передать его живым в руки МУС. Я намерен поступить правильно. Жизнь множества людей в этой стране зависит от этого. Вы все правильно задумали: «Ночной сапфир» был идеальной операцией. Тем не менее она оказалась безнадежно проваленной, потому что суданская резидентура не может отличить дырку в земле от собственной жопы, но даже так мы были чертовски близки к успеху. Я собираюсь завершить операцию. Вы в Лэнгли должны понимать, что я поступаю правильно, и вам нужно передумать…
Спокойный, хотя и немного раздосадованный тон Дэнни моментально обернулся кислотным ядом:
— У меня нет времени выслушивать отповеди от такого ничтожества, как вы. Позвольте кое-что объяснить. Последние четыре года были приятной прогулкой для вас. Здесь были люди, испытывающие симпатию к Корту Джентри. Вы долго делали хорошую работу за небольшую благодарность и заслужили немалое уважение в отделе специальных операций. Когда на ваше имя был выпущен ордер о ликвидации без предупреждения, нашлись некоторые чиновники, которые спускали дело на тормозах на грани прямого неповиновения, и операция по вашему устранению пострадала из-за этого.
Но
У вас не останется таких камней, чтобы спрятаться под ними, не будет заказчиков, достаточно глупых, чтобы связаться с вами, — только выжженная земля под ногами.
Зак собирается загнать вас в угол. Он остановит вас, и мы
Кармайкл замолчал, и Корт не стал отвечать ему. Он любил оставлять последнее слово за собой, но в данный момент казалось, что все последние слова были сказаны. Никакая остроумная ремарка не могла смягчить эффект обличительной проповеди Кармайкла. Этот человек угрожал только тем, что мог привести в действие.
После очень долгой паузы человек из Лэнгли произнес два слова. У Корта сложилось впечатление, что он тут же повесил трубку.
— Это все.
Вторник был первым днем возвращения Элен Уолш в ее крошечный кабинет в Гааге после отъезда в Судан пять недель назад. Ее руководители в офисе прокурора Международного уголовного суда предложили ей неделю отдыха после возвращения из Африки, но тридцатипятилетняя канадка потратила лишь один день на визит к дерматологу, чтобы тот посмотрел ее обгоревшее лицо, и к терапевту, который выписал ей лекарство от головных болей, которые она испытывала после взрыва грузовика по дороге в Дирру.
Когда она вышла из лифта и направилась к себе, коллеги были потрясены встречей. Слухи о ее злоключениях просочились наружу. Международные СМИ освещали нападение на конвой «Сперанца Интернационале» и убийство джанджавидами всемирно известного благотворителя Марио Бьянки и двоих его сотрудников. В сообщениях прессы не упоминалось о присутствии в конвое других западных людей, но Элен сама побеседовала с административным руководством в офисе прокурора, и ее история просочилась вниз, как вода сквозь трещины в полу. Помощники высших администраторов все рассказали своим друзьям и друзьям друзей, работавшим в здании. Ее солнечный ожог и грустное, отрешенное выражение лица придавали слухам достоверность, и Элен понимала, что скоро ей предстоит сделать электронную рассылку с благодарностью коллегам за их участие, и одновременно попросить их уважать ее личную жизнь и понять, что она еще не готова разговаривать о том, что видела в Дарфуре.
На компьютере перед ней лежали два неоконченных доклада. Один из них был о происшествии, где ей предстояло оформить в письменном виде свои воспоминания о русском самолете «Рособоронэкспорта» в Дарфуре и о людях на борту, включая имена, подтвержденные свидетельства и так далее. Пока что она лишь раскрыла официальную форму и ввела информацию о своем плане проникновения в Дарфур с фальшивыми документами. Даже эту часть ей было трудно написать. После ее прибытия в Хартум произошло столько разных событий, что тайные посещения офисов неправительственых гуманитарных организаций и поиски надежного пути в Дарфур казались чем-то зыбким и отдаленным.
Вторым документом был доклад об убийстве двух раненых и беспомощных бандитов неизвестным американцем, который прилетел в Эль-Фашир на русском самолете. Она почти закончила этот доклад, но была не уверена, сделала ли она это в попытке избавиться от мыслей о совершенной расправе, или ради того, чтобы направить документ по инстанциям и открыть официальное расследование против этого человека. Элен разрывалась между своими официальными обязательствами и своими чувствами к незнакомцу. Он помог ей и убедил ее, что не является воплощением зла, но она беспокоилась о том, что он балансирует на краю. Этого человека нужно было остановить, пока он не натворил еще больших бед.
И как следует воспринимать новости о похищении президента Судана во время ожесточенного боя с мятежниками на восточном побережье страны? Мог ли Шестой принимать какое-то участие в этом? По времени все совпадало, но Шестой не был похож на человека, способного управлять армией суданских повстанцев.
Он едва мог управлять собой.
Ее настольный телефон зазвонил.
— Элен, тебе звонит человек, который назвался «Шестым».
— Я поговорю с ним. — Короткая пауза. — Алло?
— Три дня закончились. Я думал, что к этому времени вы поймаете меня.
— Где вы?
Вместо ответа на ее вопрос, он сказал:
— Нам нужно поговорить.
— Эта… ситуация, которая сейчас происходит в Судане. Так мало информации… Я знаю, что был бой. Президент пропал. Это случилось именно тогда, когда вы и предсказывали, поэтому сначала я предположила, что вы имеете какое-то отношение к…
— Я взял Аббуда. Он тут, рядом со мной.
— О господи, — тихо выдохнула она.
— Безумие, да?
Элен нервно задышала в трубку. Она покосилась на дверь своего кабинета, быстро встала и захлопнула ее, при этом едва не смахнув телефон со стола.
— Что… Кто вы… Что вы собираетесь делать? Почему вы звоните мне?
Ответ последовал не сразу. Элен слышала, как гулко стучит ее сердце.
— Он вам нужен?
— Что?
— Аббуд. Он ваш, если вы хотите его получить.
— Я?
— Да. И просто, чтобы вы знали: я не убивал никаких китайцев. Слышал, об этом уже говорят в новостях.
— Да, говорят.
— Это был не я. Я похитил Аббуда, но теперь не знаю, что мне с ним делать.
— Разве… разве вы не подумали об этом заранее? — прошептала Элен.
— Да… но планы меняются. Договоренности рушатся. Вы знаете, как это бывает.
— Понятно, — на самом деле она не имела понятия, о чем он говорит.
— Послушайте. У Аббуда есть ценная информация о России и Китае. Он говорит, что они развяжут войну за ресурсы Судана, если он не предотвратит этого.
— Да, были такие слухи.
— Что вы думаете?
— Ну… Я не специалист по таким вопросам; я больше занимаюсь оружием…
— Я совершенно уверен, что вы лучший специалист, с которым я могу поговорить по телефону в данный момент. Я спросил, что вы думаете?
— Думаю, что президент Аббуд абсолютно прав.
Корт быстро ознакомил ее с тем, что ему удалось узнать. Элен уже знала часть этой истории, но она была зачарована тем, что информация Шестого исходила непосредственно от президента Аббуда.
— Он говорит, что была заключена сделка о его добровольной выдаче МУС.
Она кашлянула и заговорила нормальным голосом.
— Это слишком большая ответственность для моей зарплаты, Шестой.
— Тогда как насчет этого? Как насчет того, что вы обратитесь к крупным шишкам в вашей организации и скажете, что если они найдут способ забрать меня и Аббуда с побережья Красного моря, то получат своего президента. Это должно повысить ваш оклад.
Элен ощетинилась.
— Я здесь не ради денег.
— Отлично, пожертвуйте их на благотворительность. Я просто хочу разрядить обстановку, пока она не ухудшилась.
— Это ваше единственное намерение?
— Да.
— Как я могу вам поверить?
— Мне было приказано убить этого ублюдка, и я бы с радостью сделал это. Думаю, вы, из всех людей, можете этому поверить. Но я не собираюсь убивать его, поскольку думаю, что он действительно может спасти жизнь многим людям.
Джентри полагал, что Элен по-прежнему более или менее шокирована событиями в Дарфуре. Возможно, она не верила ему, и этот телефонный разговор для нее был очередным невероятным событием, которое с трудом поддавалось осмыслению. Он не удивился, что она надолго замешкалась. Наконец она откашлялась и заговорила:
— Сейчас я пойду наверх и поговорю с самим прокурором. Мы найдем способ попасть туда и забрать Аббуда.
— Превосходно.
— Вы поедете в Гаагу вместе с ним?
Корт хмыкнул.
— Чтобы избавить Международный уголовный суд от очередной бесплодной охоты на человека?
Элен рассмеялась. У нее был хороший смех — глубокий и беспечный. Корт был уверен, что раньше не слышал, как она смеется.
— Я еще не начала составлять обвинение против вас.
— То есть пока что?
Очередная пауза. Судя по ее напряженному тону, Корт мог понять, что она борется с этой проблемой.
— В вас есть много хорошего, Шестой. Я вижу это сквозь трещины в вашей броне.
— Теперь вы стали психотерапевтом?
— Увы, не нужно быть психотерапевтом, чтобы видеть эти трещины.
— Вы меня не знаете.
Она сменила тему.
— Я знаю, что вы не из ЦРУ. Я сделала несколько звонков: мои источники говорят, что сотрудники ЦРУ не работают в Дарфуре.
— Я говорил вам то же самое.
— Но если вы не из ЦРУ, то откуда?
— Это не имеет значения.
— Конечно же, имеет, Шестой. МУС не поможет вам, если они не будут знать, с кем имеют дело.
— Я работаю по частному контракту.
— Частный подрядчик нанял вас, чтобы вы похитили президента и передали его МУС?
— Да.
— А потом он велел вам убить Аббуда.
— Совершенно верно.
Она надолго замолчала, видимо, борясь с недоверием.
— Кто этот частный подрядчик?
— Не могу сказать.
— Но вы
Корт знал, что дело дойдет до этого. Он постарался придать лицу искреннее выражение, хотя и говорил по спутниковому телефону.
— Ладно, у меня контракт с частными лицами из США. В основном это люди из области искусства и киноиндустрии.
Орикс сам подал ему эту идею.
— Искусства и… Вы хотите сказать, что
— В общем, да. Так оно и есть.
— Это ваша легенда?
Корт улыбнулся. Элен была умной женщиной. Слишком умной, чтобы поверить ему, но также достаточно умной, чтобы не отказывать человеку, который был готов преподнести ее организации президента Судана на серебряной тарелке. Она подыграет ему.
— И я буду придерживаться ее, — ответил он.
— Ладно, — это было сказано озабоченным тоном, словно она была не уверена, что сможет продать эту байку своему начальству. — Я перезвоню вам. Вы сейчас в безопасности?
Корт вздохнул.
— Да, Элен. Здесь очень уютно.
— Я постараюсь все сделать побыстрее.
Рассвет занимался над спокойными водами Красного моря, пока Корт вел «Шкоду» на север по прибрежному шоссе, ведущему от Порт-Судана к границе с Египтом. Из окна со стороны водителя он видел знаменитые холмы Красного моря, а с пассажирской стороны, мимо избитого и бесстрастного лица Орикса, темная вода начинала поблескивать в предрассветных сумерках.
Часом раньше он объехал Порт-Судан с запада под прикрытием темноты, и теперь «Шкода» была единственным автомобилем на ровной дороге. Корт беспокоился насчет военных пропускных пунктов, но здесь их не было. Поздним вечером он видел несколько полицейских автомобилей, но не почувствовал никакой угрозы.
МУС понадобился целый день, чтобы разработать план эвакуации Орикса, и Корт не был посвящен во многие подробности. Он знал, что ему нужно доехать до приморского пансиона для любителей подводного плавания примерно в двадцати милях от египетской границы, которым управляла чета пожилых датчан. Там он должен был ждать прибытия группы следователей МУС, которые уже находились в пути из Греции. Элен Уолш с ними не будет, и Корт находил это обстоятельство достойным сожаления, хотя и не хотел подвергать ее опасности.
Сам Джентри был не намерен уезжать вместе с группой МУС. Нет, он погрузит Орикса в моторную лодку, в вертолет или во внедорожник, а потом отправится в другую сторону. Он рассчитывал, что сможет позаимствовать моторку для ныряльщиков в прибрежном пансионе и уплыть на север, в Египет. У него кончится бензин еще до границы, но тогда он причалит к берегу и дальше пойдет пешком и ночью пересечет границу в пустыне вместе с какими-нибудь дружелюбными бедуинами.
Ему придется это сделать с гнойной инфекцией в спине, без антибиотиков и болеутоляющих препаратов. Он вылил на рану остатки антисептика еще вчера вечером, а через пятнадцать минут выбросил наркотики в придорожную канаву — настолько сильным было его желание принять их. Ему придется отправиться в путь без перерывов в мучительной боли, и он внушил себе, что это сделает его крепче и внимательнее к любым опасностям впереди.
Но в основном это делало его все более несчастным.
Он по-прежнему имел при себе приемник для установления координат «Ханны». Он нашел время разобрать прибор с помощью своего мультитула, чтобы убедиться в отсутствии отслеживающего датчика, который передавал бы его расположение Хайтауэру. Судя по показаниям приемника, яхта ЦРУ находилась на юго-востоке, в международных водах. Хайтауэр не звонил уже полтора дня, и Корт был озабочен этим долгим молчанием. Зак мог быть где угодно: на «Ханне», в Соединенных Штатах или за следующим поворотом дороги с противотанковым гранатометом в руках.
Зак был опаснее, чем суданская армия, НСБ и МУС, вместе взятые.
Грунтовая дорога повернула на север, но подъездная дорожка вела к океану и пансиону. В быстро разгоравшемся солнечном свете Джентри мог видеть главное здание средних размеров, а по обе стороны от него — маленькие бунгало на пляже, подсвеченные оранжевым сиянием солнца, на одну треть выступившего из-за горизонта. Но в трех футах от подъездной дорожки путь преграждала тяжелая цепь, подвешенная между зацементированными столбиками с обеих сторон. Цепь не выглядела неприступной, но маленькая «Шкода» никак не могла протаранить ее и поехать дальше.
Двести метров, низкие песчаные дюны по обе стороны, коричневые приморские травы, тихо колышущиеся под дуновениями морского бриза. Придется пройтись пешком.
Корт остановил автомобиль на обочине.
— Выходите, — приказал он Аббуду.
— Я никогда не бывал здесь, — сказал президент. — Но я знаю, что это за место. Декадентское место. Мы могли только налагать штрафы на европейцев, которые владеют им. Думаю, они закрыты на лето, — он хлюпнул разбитым носом. — Неверные.
— Выходите, — повторил Корт. Он обошел вокруг автомобиля, открыл пассажирскую дверь, взял президента за шиворот и выволок наружу.
— Когда прибудет транспорт?
— Не знаю.
— Как они пройдут мимо катеров берегового патруля?
— Не знаю.
— Куда отправится судно, когда отчалит отсюда? В западный порт, или мы…
— Не знаю.
— Мистер Шестой. У вас нет реального плана, не так ли? Позвольте мне связаться с контактными лицами на Западе. Я могу заключить договоренности, удовлетворительные для всех сторон.
— Нет.
— Друг мой, здесь мы находимся в одной команде. Теперь вы это понимаете, правда? Я свяжусь с людьми, с которыми веду дела уже много лет. Они очень преданы мне…
— Этого я и опасаюсь, — рассеянно ответил Корт. Он толкнул президента вперед по засыпанной песком дорожке, мимо знака с надписью по-арабски, но его взгляд был устремлен на север. Где-то в шестистах метрах, в полукилометре от побережья на юге, местность резко поднималась к скалистому плато. Там, в утренних тенях, солнце отражалось от окон и крыш низких квадратных зданий. Корт не замечал движения или признаков жизни, но чувствовал себя незащищенным.
Они прошли полпути до бунгало без дальнейших протестов со стороны Аббуда. Потом президент резко повернулся к нему. Корт смотрел на север, но быстро обратил внимание на пленника.
— Я хочу, чтобы вы дали мне обещание. Если мы пробудем здесь до завтра, это будет крайне опасно для нас обоих. Особенно для вас, — поскольку, в отличие от вас, у меня еще есть местные друзья, которые ищут меня и хотят помочь мне. Если мы застрянем здесь на целые сутки, вы можете быть уверены, что кто-то — один из слуг, или владельцы, или любой, кто увидит автомобиль у дороги, — сообщит о нас. Тогда они придут за нами, и когда я говорю «они», я имею в виду буквально всех. И враги, и друзья нагрянут за нами. Я долго служил генералом до того, как стал президентом, и могу сказать, что вы выбрали для нас абсолютно незащищенное место. Спиной к океану, лицом к десяткам тысяч квадратных метров песчаных дюн. Это место непригодно для обороны…
— Заткнитесь.
— …и вы даже не знаете, когда придет помощь и какой она будет. Вы могли бы выбрать лучший…
— Заткнись! — крикнул Корт и подтолкнул Аббуда вперед, разозлившись на него главным образом потому, что президент был абсолютно прав в своих оценках. Это был настоящий позор: попытка одиночной эвакуации неизвестными силами на беззащитной территории.
Корт снова подтолкнул президента. Было легче направлять свой гнев на другого человека, чем на себя.
Его телефон зазвонил.
Оставалось семьдесят метров.
Корт ответил на звонок. Он надеялся, что это Элен, которая сообщит ободряющие подробности.
— Да?
— Ну что, Корт? Как жизнь обходится с тобой?
Проклятье. Это был Зак, а разговор с ним никак не мог улучшить настроение Джентри.
Тем не менее Корт полагал, что он может добыть у «Сьерры-один» кое-какую информацию. В данный момент Зак не маячил у него за спиной.
— Все просто замечательно, Хайтауэр. Спасибо, что спросил.
Шестьдесят метров.
— Вот как? Ты пришел в себя и всадил нож в горло твоему бойфренду?
— Разумеется.
— И почему я не верю тебе?
— Потому что в мире не хватает веры.
— Да. Стыд и позор, не так ли? Послушай, братец, я просто хотел сообщить тебе немного хороших новостей. Несмотря на твои закидоны, тебе это может пригодиться.
Аббуд повернулся на ходу и попытался спросить, кто звонит, но Джентри протянул руку и снова толкнул его вперед.
— Хорошие новости? Буду рад слышать.
— Я так и думал. Вот они. Сегодня, парень, у тебя выдался удачный день.
Пятьдесят метров.
— Ладно, я заглотил крючок. Почему сегодня у меня удачный день, Зак?
Наступила долгая пауза. Корт слышал, как щетина Зака царапает микрофон, словно тот ухмылялся. Наконец Хайтауэр ответил.
— Сегодня у тебя удачный день, поскольку ты моя
Сорок метров…
Корт замер на месте и повернул голову на юг. Отблеск света мелькнул на крыше самого высокого здания на плато.
Менее чем за полсекунды Корт повернулся к президенту Аббуду, оттолкнул в сторону идущего человека, вытянул руки и уронил спутниковый телефон. Он успел выкрикнуть:
— Ложись!
Президент Бакри Али Аббуд изумленно вскинул плечи. Потом правая сторона его шеи расплылась, как от резкого удара. Левая сторона его шеи брызнула в стороны; кровь и внутренние ткани разлетелись по песку с северной стороны дорожки, оставив его практически обезглавленным, если бы не остатки мышц и кожи. Его голова развернулась на оси и отлетела назад, в то время как тело рухнуло на песок.
Корт приземлился на него, мгновенно увидел, что Аббуд мертв, и скатился с тела, распластавшись на дорожке.
— Нет! — выкрикнул он в пустоту, когда звук выстрела снайперской винтовки раскатился над дюнами. Столкновение с президентом и удар о землю отдались жесточайшей болью в спине под лопаткой. Тем не менее, душевная боль от потери президента, от утраты своей цели и возможности прекратить гражданскую войну превозмогала физическое страдание.
Лежа ничком, он посмотрел в сторону зданий. Крыша, с которой прилетела пуля, находилась за гребнем высокой дюны сбоку от дороги, но Корт знал, что Зак сменил позицию после первого выстрела, и если он поднимется выше, то сможет прицелиться в противника. Поэтому Корт поднялся на четвереньки, рванулся вперед и подхватил свой спутниковый телефон по пути в дюны. Он нырнул в крошечную ложбину рядом с дорожкой, перекатился направо, в сторону автомобиля, и снова растянулся на песке.
В полном расстройстве, он снова и снова колотил по песку окровавленным кулаком. Утренняя жара уже проникала под одежду, и пыль покрывала его кожу там, где свернулась кровь Аббуда.
— Как мило! — голос Зака раздался из телефона в руке Корта. Джентри поднес аппарат к уху. — Шестьсот девяносто метров при низкой освещенности и поперечном ветре восемь миль в час. Это был выстрел, достойный «Сьерры-шесть», ты согласен?
Корт вжался лбом в пыль и песок. Изнеможение, боль от инфекции, — все это сейчас вытягивало жизнь из него. Он содрогнулся от рыданий.
В микрофоне снова раздался грохочущий голос Зака.
— А ты шустрый сукин сын. Если бы тебя так не донимала воспаленная спина, ты мог бы заслонить твоего любовничка и словить пулю.308 вместо него. Как тебе такое? На прошлое Рождество ты укокошил бывшего президента Нигерии, а я только что добавил в список трофеев действующего президента Судана. Дай только время, и мы с тобой очистим этот сраный континент… Что скажешь? Нет, подожди секунду. Забей. Ты не проживешь достаточно долго, чтобы шлепнуть кого-то еще. Либо инфекция достанет тебя, либо тысяча солдатиков GOS разберет тебя на части, либо
Корт продолжал лежать и трястись, словно от сильного холода. Физический и психический срыв наступили одновременно. Он долго хватал ртом воздух, прежде чем ответить:
— У тебя был… единственный шанс помешать мне убить тебя. Я был у тебя на прицеле, и ты сделал выбор. Это был неправильный выбор, Зак.
На другом конце линии наступила пауза. Корт ощущал озабоченность Зака.
— Как скажешь, парень. Тебе просто нужно остаться в этой дыре и сдохнуть. Я буду далеко, прежде чем ты выковыряешь из зубов остатки мозгов Аббуда. А если ты все-таки сможешь выбраться из Судана, то Дэнни уже сообщил мне, что именно я возглавлю спецгруппу для охоты на тебя.
— Я могу сэкономить твое время. Спускайся сюда прямо сейчас, я подожду.
— Я бы с радостью, братец, но мне нужно убраться отсюда, пока слуги закона не появятся посмотреть на мертвого президента, размазанного по твоей рубашке, как соус для пиццы. Но я буду недалеко. Мило, Дэн и остальные ребята на «Ханне» уже покинули театр военных действий. Остались только мы с тобой, — он хохотнул. — Ах, да, — и еще пятьсот тысяч солдат суданской армии.
— И я сожгу их всех, чтобы добраться до тебя, Зак. Шестой, конец связи.
Хайтауэр заговорил до того, как Корт успел прервать вызов.
— Корт, «Сьерра-шесть» был одним из нас, но ты больше не с нами. Твое кодовое имя больше не «Сьерра-шесть», а «Нарушитель», как было раньше. Ты снова враг, если тебе хочется свести счеты. Первый, конец связи.
Зак повесил трубку. Корт лежал в канаве, как полуиздохшая собака, — больной, обманутый, обезоруженный и проигравший. Он потерпел неудачу. Он продолжал лежать, пока солнце полностью не показалось над водой на востоке. Тогда он медленно встал на четвереньки и пополз к дому, держа голову пониже на тот случай, если Зак до сих пор наблюдал за ним в телескопический прицел с вершины плато.
Луна ушла за горизонт; Красное море отражало и усиливало свет миллиона звезд, но Джентри не хватало света, чтобы увидеть «Ханну» с такого расстояния. Он прищурился, глядя на юго-восток и следуя указаниям локатора GPS у себя на ладони. Оставалось менее одной мили, и он заглушил двигатель жесткой надувной лодки, рассчитанной на четырех человек.
GPS также подсказывал ему, что он находится в четырех милях от берега, но он не видел земли в темноте. С выключенным двигателем он находился посреди всеобъемлющей пустоты, водной глади во всех направлениях.
Океан не был спокойным. Он безмолвно вздымался и опускался, хотя и без белых гребней на вершинах волн. В темноте можно было скорее чувствовать, чем видеть, и время от времени отблески с водной поверхности освещали холмы и долины, холмы и долины темной воды, колебавшейся под напором подводных течений Красного моря.
Это был долгий день. После прибытия в пансион для любителей дайвинга, он не обнаружил там никого, кроме мужа и жены, владевших заведением. Немногочисленных западных гостей забрали и отвезли для долгих допросов в Порт-Судане: НСБ раскинула свои сети в поисках похитителей президента. Корт оказал датским супругам величайшую услугу, какую он мог представить. Он направил на них свой «Глок», а потом связал их в столовой пансионата. Он знал, что суданцы найдут рядом тело своего президента, и тем более понимал, что пожилых людей подвергнут допросу. Если бы Корт так или иначе сделал их своими сообщниками после убийства, то они бы давали противоречивые показания и могли оговорить самих себя. Кроме того, было весьма вероятно, что НСБ установила подслушивающие устройства на маленьком западном курорте.
Поэтому Джентри сыграл роль кровожадного маньяка, вопя и отдавая приказы испуганным европейцам. Он забрал у них еду, воду, пикап и небольшую моторку с навесным мотором и снаряжением для дайвинга, даже не кивнув в знак благодарности. Потом проехал десять миль к югу на пикапе, подождал до темноты у мангрового болота и направился к «Ханне» по координатам трекера GPS.
Он знал, что двое выживших членов группы «Виски-Сьерра», кроме Зака, уже эвакуировались из региона вместе с остальной командой. Джентри надеялся, что Хайтауэр все еще на суше и ищет его, но Зак мог и вернуться на «Ханну». В конце концов, у него была мини-субмарина, поэтому ничто не ограничивало свободу его передвижений. Корт хотел попасть на «Ханну», чтобы бежать из Судана. Его предыдущая идея о переходе границы превратилась в фантазию. Когда найдут тело президента, местность станет совершенно непроходимой.
Поэтому Джентри отправился на охоту за яхтой с целью украсть ее и направиться в безопасное место, хотя ничего не знал об управлении яхтами.
Лодка Корта медленно продвигалась вперед, GPS-трекер показывал, что яхта уже недалеко, так что Джентри ожидал высокую волну, которая поднимет его и позволит увидеть цель.
В четверти мили от него образовался темно-серый силуэт. Ни одного огонька на борту.
Никого нет дома?
Корт прикрепил к запястью холщовый мешок, где лежал его «Глок-19» с семью оставшимися патронами, складной нож и спутниковый телефон в пластиковом водонепроницаемом пакете.
Потом он закрепил на плечах регулятор плавучести поверх уже надетого кислородного баллона. Надел маску, дыхательную трубку и ласты. Несколько раз вдохнул воздух через регулятор и скользнул в теплую воду.
Пока он плыл, сосредоточился на своей цели, чтобы отвлечься от душераздирающей боли в левом плече — боли, которая постоянно находилась там и выскакивала на передний край его сознания с каждым следующим гребком.
Вскоре его мысли уплыли в сторону и обратились к мелочам из материалов Зака или Сида, которые он просматривал во время подготовки к операции. Одна конкретная деталь тогда казалась незначительной, но теперь приобрела всепоглощающее значение.
Вест-индская акула, белоперая акула, серая рифовая акула, акула-молот. Четыре разновидности акул, распространенных в Красном море.
Корт плыл дальше, раздраженный тем, что не может выбросить из головы перспективу быть сожранным голодной рыбой.
Он оставался прямо под поверхностью воды и время от времени сверялся с компасом на часах чтобы убедиться, что продолжает плыть в нужную сторону. Через десять минут он тихо всплыл на поверхность и подождал гребень следующей волны для лучшего обзора. Яхта находилась примерно в семидесяти ярдах впереди.
Когда он начал опускаться между волнами, нос яхты привлек его внимание. Название на черном борту было выведено белыми или желтыми буквами.
Арабскими буквами.
Какого черта?
Корт никогда не видел «Ханну», но был уверен, что она не была замаскирована под арабское судно. Нет, более чем уверен. Зак сказал ему, что они выдавали себя за австрийцев. Это было бы трудновато сделать на яхте с арабским названием.
Джентри по собачьи подплыл ближе и прищурился, стараясь прочитать надпись. С сорока ярдов он мог видеть буквы, но его навыки чтения на арабском были еще хуже, чем разговорные.
Он произнес вслух:
Вовсе не «Ханна».
Но GPS-маячок находился на яхте, а это означало, что кто-то забрал его с «Ханны» и переместил сюда.
Зак Хайтауэр.
Для Корта это означало только одно. Он тихо выругался.
Это была
Корт оглянулся в темноте. Шансы найти лодку, с которой он нырнул десять минут назад, были нулевыми.
Придется продолжать.
Он опустил маску на глаза и начал погружаться, но остановился. Ему показалось, что он услышал какой-то шум. Он вытряхнул воду из ушей и прислушался.
Мужской крик.
Бум! Безошибочный звук выстрела раздался над водой. Корт тут же нырнул в страхе, что его заметили.
Но нет. Звуки стрельбы продолжались и под водой. Противники обменивались автоматными выстрелами, потом к ним прибавилась винтовка. Опытный слух Корта мог различить, когда в ход пошли пистолеты. Быстрые, целенаправленные выстрелы.
Еще один крик. Корт снова всплыл, пытаясь понять, что происходит. Он увидел вспышки света над яхтой еще до того, как поднялся на гребне волны. Потом он увидел яхту, но на палубе никого не было.
Очередные залпы и вспышки в иллюминаторах. Джентри показалось, что бой переместился на нижнюю палубу восьмидесятифутового судна.
На какое-то время все стихло, но потом тишину нарушил звук маломощного подвесного мотора. Через несколько секунд деревянная лодка отчалила от кормы «Фатимы»; у мотора стоял один человек, и он открыл дроссельную задвижку до предела, умчавшись во тьму.
Что за чертовщина здесь творится? Корт предположил, что Зак находился на борту, когда на яхту высадились суданские солдаты.
Остаток пути он проплыл над водой, с опаской поглядывая на верхние палубы. Он напрягал слух в ожидании любых звуков, кроме тихого плеска волн о фибергласовый корпус яхты, но так ничего и не услышал.
До тех пор, пока не подплыл к кормовому трапу. Тогда снизу треснул выстрел из малокалиберного пистолета. Почти немедленно раздался выстрел из более крупного ручного оружия.
И снова тишина, кроме плеска волн.
Корт снял ласты, отстегнул снаряжение для подводного плавания и дал ему уплыть. Он взялся за поручни трапа и поднялся наверх так медленно и тихо, как только мог. Перевалился через поручень и встал босыми ногами на тиковую палубу, поморщившись от вспышки боли в плече и держа верный «Глок» перед собой. Он осторожно вошел в тамбур сходного люка и начал спускаться на нижнюю палубу темной яхты.
Первые два тела лежали на лестничной площадке. Двое чернокожих мужчин в боевой униформе. Они не были похожи на патрульных суданских ВМФ, но и не удивительно. Численность суданского ВМФ была такой малой для проверки всех плавучих объектов вдоль длинного побережья, что суданская армия просто реквизировала лодки и катера для обыска любых яхт и грузовых судов в связи с недавними событиями.
Рядом с телами лежали «Калашниковы» со складными прикладами. Корту хотелось подобрать один из них, но он опасался лишнего шума.
Пятна крови на ступенях из красного дерева. Корт спустился вниз, держа пистолет наготове. Он вошел в нижний салон и увидел резню в зеленоватом свете настенного аквариума. Еще двое мертвых чернокожих людей и один белый, распростертый на спине ногами к Джентри.
Он не был вооружен, и его грудь была в крови.
Но он не был мертв.
Корт включил верхний свет, продолжая целиться в раненого человека, и окликнул его:
— Зак?
— Знаешь, почему это называют сосущей раной грудной клетки? — спросил Зак, не глядя на него.
Корт медленно кивнул.
— Потому что это полный отстой, — ответил он.
Зак сонно улыбнулся. Его правая рука была туго забинтована над локтем и под локтем, куда его ранили два дня назад.
— Что тут случилось? — спросил Джентри.
— Гребаный рикошет. Думаешь, я не выучил урок после того, как ты положил меня из «Дерринджера» в 2006 году?
Корт снова посмотрел на мертвецов у подножия летницы. Рядом с их телами лежали автоматы, но возле руки одного из них валялся автоматический пистолет.
Человек выглядел мертвым, но Корт на всякий случай выстрелил ему в затылок и убрал «Глок» в кобуру.
— Чья это яхта?
— Не знаю. Солдаты GOS взяли на абордаж все, что находилось в территориальных водах, согнали кучу народу в Порт-Судан, пытаясь выяснить что-нибудь насчет похищения президента. Я решил, что если заберусь на одну из пустых яхт, эти мудаки не вернутся и не устроят повторную проверку. Эти парни не должны были находиться здесь. Думаю, они вернулись для грабежа, и нам не повезло столкнуться друг с другом.
— Как насчет мини-субмарины?
Хайтауэр несколько секунд смотрел на Джентри. Его глаза превратились в узкие щелочки.
— Я затопил ее. По распоряжению Дэнни. А эту яхту собирался использовать, чтобы добраться до Эритреи.
Корт покачал головой, глядя на своего бывшего командира.
— Я могу остановить кровотечение и помочь тебе, — сказал он. — Потом мы уберемся отсюда.
— Спасибо, нет.
— Как хочешь. Ты скоро умрешь, если не получишь помощь.
— Через несколько минут здесь будет артиллерийский катер суданского ВМФ. Лоцман того скифа, который привез этих парней, что валяются здесь, уже должен был связаться с береговой охраной.
— Тогда мне лучше заняться делом. Я заштопаю тебя, но прежде, чем я что-то сделаю, ты ответишь на несколько вопросов.
— Угомонись, Корт.
— Почему меня спалили? Кто отдал приказ о моей ликвидации? Что я сделал не так, мать вашу?
— Когда приплывет канонерка, никто не будет высаживаться сюда; они разнесут в клочья эту расфуфыренную яхту. И никакой сексапильный Корт Джентри, Серый Человек, гребаный ниндзя, не поможет нам, когда их палубная пушка откроет огонь.
— Я думал, ты хочешь моей смерти.
— Сынок, это не то, чего я хочу, это моя работа. Если бы ты одолжил мне пистолет, то я бы пристрелил тебя, но это вряд ли случится. Прислушайся к моему профессиональному совету и отправляйся немного поплавать. Возможно, из этой яхты можно выжать двадцать пять узлов, но суданский патрульный катер делает тридцать пять узлов и догонит нас так быстро, что оглянуться не успеешь.
Корт не слушал. Ему были нужны ответы.
— Кто спалил меня? Это был Мэтт Хэнли?
Глаза Хайтауэра почти остекленели, но он закатил их.
— Не знаю.
— Это был Ллойд?
Теперь Зак нахмурился.
— Что еще за долбаный Ллойд?
Корт со вздохом опустил плечи.
— Я задавал такой же вопрос.
— Послушай, Зак! Тебе еще не поздно помочь. Ты еще будешь ходить, только скажи, кто и почему приказал ликвидировать меня.
— Пошел в жопу, Шестой. Я не буду ходить и ничего не скажу.
— Да что с тобой такое?
— Я хороший солдат, Корт. Мне было приказано убить тебя. Не убить тебя, после того, как ты спасешь меня, иначе моя задача утратит смысл. Слушай, парень, ты хороший мужик. Я болею за тебя, я твой фанат. Но я и пальцем не шевельну, чтобы вытащить тебя отсюда. Просто не могу так поступить. Это противоречит моим оперативным приказам.
— Ты больной на всю голову.
Зак улыбнулся, при этом его лицо исказилось от боли.
— Я просто делаю свою работу. Многие сволочи тоже выполняют свою работу. Без обид, Нарушитель.
— Черт тебя побери, Зак! — раздраженно воскликнул Корт. Он задумался, стоя над бывшим командиром, потом выбежал из салона и поднялся на две палубы в кубрик яхты, где нашел бортовую аптечку. Через несколько секунд он вернулся обратно и опустился на колени рядом со «Сьеррой-один».
Зак медленно повернул голову к нему:
— Что ты там делаешь?
— Сам знаешь что. Ты скотина, но я не собираюсь стоять над тобой и ждать, пока ты умрешь.
Джентри распахнул рубашку Зака и обнажил рану. Она была маленькой, в двух дюймах под правым соском. Корт понимал, что пуля прошла через легкое. Он сунул руку под спину Зака, нащупывая выходное отверстие.
— Если ты залатаешь меня, я убью тебя!
— Нет, не убьешь.
Хайтауэр уставился в потолок потускневшими глазами и медленно покачал головой.
— Хреново ты разбираешься в людях, Корт.
— Поговори мне тут.
Через пять минут Джентри временно стабилизировал состояние Хайтауэра. Выходного отверстия не было, и это означало, что пуля или ее фрагменты находятся где-то в поврежденной грудной клетке. Корт воспользовался сложенной журнальной обложкой с книжной полки и клейкой лентой на тканевой основе для сооружения клапана над раной в груди, который позволял выпускать воздух из простреленного легкого Хайтауэра на выдохе, но не впускал воздух на вдохе.
Это было все, что он мог сделать в данный момент.
Затем Корт покинул Зака и поднялся на две палубы в рубку управления. Через минуту он включил системы, проигнорировав почти все, кроме двигателей, и выставил компас и штурвал на автопилот. Он бегом спустился на палубу, чтобы убедиться, что якорь не выпущен. Это каким-то образом можно было проверить из рубки, но он решил, что будет быстрее просто посмотреть, чем искать эту информацию на компьютерном мониторе. Он не стал включать свет; ему хотелось как можно незаметнее выйти в международные воды на роскошной прогулочной яхте длиной восемьдесят футов. Он знал, что пройдет некоторое время, прежде чем яхта выйдет на судоходный маршрут, но надеялся, что на любом гражданском судне, движущемся в темноте, имеется бортовой радар. Корт не знал, как управлять этой конкретной функцией на большом многофункциональном дисплее в центре рубки, обшитой красным деревом с бронзовой инкрустацией, и меньше всего хотел столкновения с другим судном.
Он постепенно вывел двигатели на полную мощность, и яхта рванулась вперед. Когда скорость увеличилась до двадцати узлов, Корт снова выставил автопилот на выбранный курс и бегом спустился вниз.
Когда он вошел в нижний салон, то увидел, как Хайтауэр ползет на боку под стол, который выдвигался от бортовой переборки. Проследив за взглядом раненого, он заметил титановый пистолет с коротким стволом, валявшийся у стены. Это был тот самый пистолет, который Зак приставил ко лбу Джентри в Санкт-Петербурге. Левая рука Хайтауэра скребла по полу в попытке ухватиться за рукоять оружия.
Корт даже не спешил; он просто шагнул вперед и пинком ноги отправил пистолет подальше.
— Не думаю, что ты вложил всю душу в эту попытку, — сказал он.
Зак кивнул и закрыл глаза.
— У моей души проблемы посерьезнее, — он поморщился от боли. — Легочный пневмоторакс. Давление воздуха в грудной полости останавливает мое сердце.
— Если ты обещаешь на минуту отказаться от попыток убить меня, то я помогу тебе.
— Никаких обещаний, — сказал Зак и перекатился на спину, вскрикнув от боли. Его дыхание было мелким и затрудненным. Корт быстро раскрыл нож, нашел подходящее место между вторым и третьим ребром «Сьерры-один» и сделал неглубокий прокол через кожу и мышцы. Зак снова вскрикнул. Воздух сразу же начал выходить из прокола со слабым свистящим звуком. Корт подошел к аквариуму в углу салона, вытащил из воды фильтр с резиновой трубкой и вернулся к своему пациенту. Он вставил трубку в свежую рану на груди, прикрепил фильтр к другому концу и положил на землю рядом с рукой Зака.
— Когда мы выберемся отсюда, нам с тобой понадобятся все антибиотики, какие можно найти на Западе.
Зак кашлянул, и на его губах выступило немного крови.
— Серьезно, парень. Канонерка будет здесь в любую минуту. Куда мы выберемся?
Корт сел рядом с Заком, обессиленный и страдающий от воспаления в спине. Он достал из пакета спутниковый телефон.
— Пора поцеловать маленькую русскую задницу.
С третьей попытки Корт дозвонился до Сидоренко.
— Привет, Сид, это Грэй. Дело сделано.
— Да, об этом трубят во всех новостях. Президент Аббуд мертв. В Москве очень довольны.
— Тело нашли?
— Да. Возле частного пансиона в шестидесяти милях к северу от Суакина. Весьма любопытно.
Корт испустил тихий вздох облегчения.
— Я все объясню при встрече. Но нам нужно перейти к эвакуации. Я должен немедленно убираться отсюда.
— Правда?
— Да. Здесь слишком жарко, чтобы залечь на дно, как мы раньше планировали.
— В самом деле? — в голосе Сида не было и намека на прежнее радостное волнение. Корт заподозрил недоброе.
— Да. Я ранен.
— Ранен?
— Эй, Сид, перестань задавать вопросы! Да, я ранен. Мне нужна помощь.
— Боюсь, ваш социальный пакет не включает медицинскую страховку, мистер Грэй.
Корт промолчал, только дернулась мышца у него на щеке.
— Мне известно, что Аббуд мертв, — продолжал русский босс. — Но я также знаю, что вы не убивали его. Он был убит снайпером, пока вы старались защитить его и вывезти из страны для передачи Международному уголовному суду. Вы воспользовались моей операцией, чтобы получить доступ к президенту и сохранить ему жизнь в интересах третьей стороны.
— Где вы слышали эту чушь?
Сид неожиданно завопил, его русский акцент стал более выраженным, речь более неразборчивой.
— Вы держите меня за дурака! Так вот, Кортленд Джентри, или Серый Человек: я не дурак! Можете оставаться там и умереть за предательство!
— Я убью тебя, Сид!
— Вы только что сказали, что не сможете выжить без меня, а теперь угрожаете мне? Ха! Вы опасный человек, Джентри, поэтому вы мне нравились. Но теперь, когда вы ранены, одиноки и напуганы, то уже далеко не так опасны. И не интересны. У меня был человек, доставлявший проблемы. Скоро не будет ни человека, ни проблемы!
Сид захохотал и повесил трубку.
— Проклятье, — сказал Корт. Он положил телефон на пол рядом с собой и прислонился к стене салона. Воспаление истощало его энергетические резервы.
Он думал, что Хайтауэр потерял сознание, но его пациент медленно повернул голову.
— Что сказал Сид? — поинтересовался он с закрытыми глазами.
— Он в цветастых выражениях объяснил, что я могу идти на хер.
Сухие, потрескавшие губы Зака сложились в слабую улыбку.
— Вот так, парень, — прошептал он. — Твой босс тоже оказался ублюдком.
— Да. Кто мог знать?
— Посмотри правде в глаза: за нами никто не придет. От меня отреклись, а ты враг. Мы буквально угодили в глубокую жопу. Можешь доплыть на спинке до пляжа; это практически твой единственный выбор.
Корт потянулся над ним к маленькому бару и достал бутылку воды. Отвинтил крышку и сделал несколько глотков. Плеснул немного себе на голову. Он рассеянно барабанил пальцами по бутылке, сидя с раскинутыми ногами на поднимавшейся и опускавшейся палубе.
На минуту между мужчинами воцарилось молчание. Корт остро чувствовал каждую уходящую секунду. Ему показалось, что яхту немного кренит вправо, но он выбросил из головы эту мысль. Автопилот был выставлен и должен держать курс.
— Я открыт для предложений, Первый, — лениво произнес Джентри. Ответа не последовало. «Сьерра-один» потерял сознание, хотя его дыхание улучшилось после операции с трубкой для выпуска воздуха. Тем не менее он должен был истечь кровью, если скоро не окажется в больнице.
Корт потянулся к аптечке в надежде найти обезболивающее. Оставалось гадать, не принадлежали ли арабские владельцы яхты к тем правоверным, которые воздерживаются от подобных вещей.
Он вскинул брови, пораженный внезапной мыслью.
Почему бы и нет, черт побери?
Корт снова потянулся к телефону и прислонил голову к тиковой обшивке салона. Он набрал номер большим пальцем и приложил аппарат к уху.
Один гудок, два гудка, пять гудков. Корт посмотрел на часы.
В трубке раздался треск, когда абонент ответил. Индикатор батареи показывал, что устройство быстро теряет заряд.
— «Челтенхэм Секьюрити Сервисис», — произнес женский голос.
— Мне нужен Дон Фицрой.
— Можно спросить, кто звонит?
— Корт.
— Разумеется, сэр. Одну минутку.
Пауза была короткой. Телефон мог отключиться в любой момент. У Зака имелся свой спутниковый телефон, но Корт слишком устал, чтобы искать его.
Дон Фицрой, сэр Дональд Фицрой был куратором Корта Джентри до Григория Сидоренко. В предыдущем декабре их пути разошлись, и Корт поклялся до конца жизни не иметь дел с английским куратором, даже если он окажется в отчаянном положении.
Но теперь он понимал, что при чрезвычайных событиях необходимы чрезвычайные меры.
В трубке раздался низкий, ворчливый голос Фицроя.
— Ну здравствуй, парень. Как дела?
— Сказать по правде, бывало и лучше.
— Жаль слышать такое. Что случилось?
— Вы смотрите новости?
Последовал нервный смешок.
— Единственные интересные новости для человека вроде меня поступают с западного побережья Красного моря. Я
Корт вздохнул.
— Полагаю, я нахожусь в самом центре этой заварушки.
Пауза.
— Бог ты мой. Вокруг шепчутся, что это работа ЦРУ. Так ты вернулся в агентство?
— Неофициально.
— Как так?
— Ну… На самом деле теперь они пытаются убить меня.
— Тогда это чертовски неофициальные отношения. В сущности, это не сотрудничество, а ровно наоборот.
— Да, все немного запуталось.
— Чем я могу помочь? — англичанин сразу перешел к делу.
— Вот так, сразу? Я по уши в дерьме, Дон. Если хочешь, можешь выжать меня досуха. Мои возможности близки к нулю.
— Это можно обсудить потом. Ты человек слова. Давай попробуем вытащить тебя оттуда.
Корт немного помедлил, потом спросил:
— У вас есть агенты в этом регионе?
— Мне нужно сделать несколько звонков. Там не моя агентурная сеть, но у меня есть коллеги в Эритрее, в Египте. Возможно, завтра к вечеру…
— Никак нет. Я не могу ждать. Мне нужно что-нибудь побыстрее.
Дон явно пришел в замешательство. Слегка воспрявший дух Корта снова погрузился в уныние. Он закрыл глаза и откинул голову.
— У меня есть яхта, — сообщил он. — Сейчас я делаю двадцать узлов в сторону международных вод.
— Яхта? Это уже кое-что.
— Но катера суданского ВМФ уже в пути. Я не могу обогнать их.
Корт сообщил Фицрою свои общие координаты, и тот поспешно записал их.
— Ты должен попробовать маневр уклонения.
— Если бы у меня было тяжелое вооружение, быстроходное судно или хотя бы проклятый бакен, за который можно держаться, то я бы чувствовал себя гораздо лучше.
— На борту должен находиться портативный FM-маяк, — сказал Дон. — Срочно найди его. Я позвоню своему другу, морскому подрядчику «Ллойда» в Лондоне, и получу полный список всех яхт, судов и катеров в радиусе трех часов хода от тебя. Если я не буду знать владельца или фрахтовщика этих судов, то быстро найду того, кто знает. Держи курс прямо к востоку от твоего нынешнего положения и постарайся уйти так далеко, как только сможешь. Когда ты окажешься в международных водах, вне досягаемости суданцев, запускай аварийный маяк.
— Ясно. Спасибо, Дон.
— Поблагодаришь позже. Тебе еще нужно обогнать военный флот.
Корт повесил трубку и побежал в рубку, чтобы увеличить скорость.
Корт нашел в кубрике аварийный FM-маяк, сунул его в большой карман и вернулся в рубку, где дал яхте полный ход. Оставалось менее часа до рассвета, и Джентри сориентировал нос лодки туда, где должно было появиться солнце. Он надеялся, что доживет до рассвета.
Внезапно рубка ярко осветилась. Джентри инстинктивно развернулся в поисках источника яркого луча. Он нашел его за кормой справа по борту: прожектор, включенный менее чем в ста ярдах от яхты.
Секунду спустя сдвоенный пулемет калибра 12,7 на катере берегового патруля открыл огонь. Тиковые щепки, бронза и стекло разлетелись во все стороны.
Джентри нырнул на палубу рядом с рубкой и проскользил по навощенному тиковому настилу к трапу, ведущему на нижние палубы. Он скользил на животе головой вперед, и боль в плече была убийственной, но страх перед разлетающейся сверхзвуковой шрапнелью занимал первое место в списке его приоритетов.
На главной палубе Корт дождался перерыва от почти непрекращающегося огня и подхватил два автомата, оброненные мертвецами у сходного трапа. Оружие было старым и находилось в плохом состоянии. Он знал, что стрельба по канонерке будет чрезвычайно безрассудным занятием, но отсутствие сопротивления позволило бы противнику приблизиться на минимальное расстояние, осветить беспомощную яхту и поливать ее огнем до тех пор, пока двигатели не остановятся, а темная вода не сомкнется над судном.
Корт не собирался упрощать для них работу.
Он прокрался на нос, оставаясь в тени. Ревущие пулеметы сосредоточили огонь на рубке, ватерлинии и корме яхты, — скорее всего, для уничтожения автоматики и гребных винтов, а также для убийства всех, кто находился в помещениях под нижней палубой. Но нос яхты по-прежнему оставался в тени верхнего салона и кубрика, так что Джентри был хорошо замаскирован. Он перевел переключатель режима огня на автоматический, навел железный прицел на прожектор и снял оружие с предохранителя. Во время короткой паузы для сосредоточенности перед огнем, он заметил, что палуба под ним не движется по прямой линии. Нет, он ощущал очень заметную и мощную тягу по правому борту. Он не имел понятия, что это, но предполагал, что пулеметный огонь повредил рулевое управление.
Избавившись от этой мысли, он нажал спусковой крючок. Прожектор разлетелся в вихре огненных искр. «Фатима» внезапно погрузилась в темноту, а патрульный катер сзади и справа оставался ярким пятном из-за работавшего электрического освещения.
Корт выпустил остаток первого магазина АК в людей на палубе, убив двоих солдат и заставив остальных растянуться на палубе стофутового судна. Когда магазин опустел, Корт бросил автомат и побежал на левую сторону яхты. Он знал, что яркие вспышки автоматного огня привлекут внимание и нужно как можно быстрее убраться с носовой части. Он успел вернуться к трапу на нижние палубы, прежде чем пулеметы на катере снова начали изрыгать горячий металл. Спускаясь по трапу, он увидел, что яхта уже тонет и кренится на левый борт, хотя остаточная тяга еще действовала на правый борт.
Корт вернулся в нижний салон и упал на четвереньки. Он находился под ватерлинией и, скорее всего, в безопасности от прямого огня. Зак лежал на том же месте. Его обнаженная грудь была замотана временными повязками и покрыта тонкой пленкой пота. Его глаза были открыты и моргали.
— Гребаный военный флот, — сказал Зак, когда Корт подполз к нему. Очередь из пулемета разбросала щепки, стекло и морскую воду прямо над ними. Секунду спустя двигатели остановились, и «Фатима» легла в дрейф.
Но пулеметный огонь продолжался. Корту пришлось кричать, чтобы его услышали.
— Мы поднимаемся на палубу!
— Не забудь крем от загара.
— Мы тонем. Нужно переместиться на левый борт. Возможно, там мы переждем и сбросим аварийный маяк после того, как они уйдут.
— Не сработает. Мы еще не в международных водах. Суданцы услышат аварийный сигнал, вернутся и покончат с нами.
— Я собираюсь потопить этот катер. У меня нет иного выбора.
Зак откинул голову на пол.
— Делай что хочешь, братец. Я останусь здесь.
Пулеметный огонь вдруг прекратился. Корт огляделся вокруг. Он заметил, что бутылка воды, которую он положил на пол рядом с собой, укатилась к левому борту. За считаные секунды все остальные незакрепленные предметы заскользили в ту же сторону по блестящему тиковому полу.
— Мы остановились, — сказал Корт. — Должно быть, в машинном отсеке уже полно воды. Но почему они не стреляют?
Зак промолчал.
— Сейчас вернусь.
Корт по-крабьи вскарабкался по трапу. Яхта тонула с невероятной скоростью. Она уже накренилась на левый борт под углом десять градусов. Он подполз к бортовым поручням и осторожно поднял голову, высматривая канонерку. Армейский катер вышел из зоны огня и отдалился от яхты, и Корт не имел понятия, почему это произошло. Он быстро посмотрел на небо, опасаясь истребителя-бомбардировщика или любой другой атаки с воздуха, которая заставила бы патрульный катер отойти в сторону, но увидел лишь звездное небо.
Он уже собирался вернуться в нижний салон, когда заметил это — прямо под ватерлинией, внизу от его позиции возле поручня. Оно висело и блестело в темноте, как огромная опухоль на корпусе «Фатимы».
Оно было прикреплено к корпусу тросами и колпаками вытяжного кожуха, и находилось под водой, пока судно не дало резкий крен в другую сторону.
Сигарообразная форма, черная, как оникс, двадцати футов длиной, с закрытым винтом и рулевым управлением позади и с пластиковым колпаком сверху.
Мини-субмарина.
Корт изумленно покачал головой, улыбнулся и пробормотал:
— Зак, лживый ублюдок!
Хайтауэр не упомянул об этом, поскольку его первоочередной задачей было убийство Серого Человека. Его второй задачей было спасение собственной жизни.
Корт испытывал к Заку невероятное уважение за его сосредоточенность на достижении цели, даже если это крайне раздражало его.
Он посмотрел на суданский катер и понял, что там тоже увидели
Серый Человек отвернулся, соскользнул вниз по накренившемуся трапу и вернулся в салон. Зак по-прежнему лежал на спине.
— Ты бы скорее умер, чем рассказал о субмарине?
— Я надеялся, что ты умрешь, если я не расскажу.
— Расскажешь мне, как ею управлять?
— Ты никогда не управлял мини-субмариной?
— Кто ею вообще управлял?
Зак улыбнулся, но ответа не последовало.
— Полагаю, там нет инструкции по управлению.
Никакого ответа.
— Мне хочется вырвать эту трубку, Зак.
Ноль реакции.
— Боже. Когда я закончу тебя спасать, то собираюсь тебя убить.
Корт наклонился и взвалил Зака на раненое плечо. И взвыл от боли.
Зак тоже взвыл от боли в забинтованной правой руке, но Джентри не сделал ничего для облегчения страданий своего пациента.
Корт задвинул маленький купол. Судя по затрудненному действию запорного механизама и отсутствию надежной хватки с другой стороны плексигласа, у него сложилось впечатление, что должна существовать какая-то кнопка или рычаг для автоматического затвора, но в темноте Корт не мог даже разглядеть циферблатов и индикаторов перед ним, так что довольствовался грубой силой.
Ему удалось запихнуть Хайтауэра внутрь без малейшего содействия с его стороны. Когда они поднялись на палубу, крен достиг двадцати пяти градусов. Все силы здоровой руки Корта ушли на то, чтобы перевалить Зака через поручень. Спутниковый телефон выпал из его кармана, скользнул по корпусу и исчез в море. Корт нашел внешнюю задвижку купола и открыл его. Он постарался, чтобы Хайтауэр скользнул на заднее место и принял полулежачее положение. Корт пристегнул его, как ребенка на заднем сиденье автомобиля, и скользнул вперед.
Совершенно выдохшись от усилий, он несколько секунд отдыхал в маленькой рубке. Потом воззвал к своему упрямому пассажиру:
— Давай, приятель! Хотя бы намекни, что мне делать?
— Я бы рад помочь, братец, но мне приказано убить тебя. Есть обходной путь для достижения этой цели, но… — голос Зака заметно ослаб после транспортировки, но не утратил решимости.
— К черту твои приказы. Давай прокатимся!
Зак не ответил. Корт вернулся к изучению приборов.
Внезапно раздался громкий скрежет, и снаряд разорвался в воде примерно в двадцати пяти футах от субмарины. Маленькое суденышко содрогнулось, и пенистая вода захлестнула плексигласовый купол.
— Похоже, их перекур закончился. — пробормотал Хайтауэр на заднем сиденье.
— Срань господня! — Корт начал ощупывать приборную панель, но не видел ничего, за что можно было бы ухватиться. Ему хотелось включить все сразу, но он боялся это делать. Он действительно не имел представления, во что ввязался, но альтернативой было остаться на тонущей яхте и уклоняться он разрывных снарядов палубной пушки.
Он быстро пробежал пальцами по кнопкам, надеясь найти какой-то стартер, который будет крупнее и более выпуклым, чем остальные. Потом он пошарил руками по обе стороны от себя и вдоль бортов. Его левая рука нащупала простой рычаг с шариком, выпиравший на три дюйма от борта. Он находился в верхнем положении. Поскольку ничего другого не оставалось, он потянул рычаг вниз.
Передняя часть подлодки немедленно отделилась от тросов, прикрепленных к вытяжным колпакам на корпусе яхты. Нос ушел под воду, а Джентри со всей силы врезался в приборную панель.
Он забыл пристегнуться, хотя и пристегнул Хайтауэра сзади.
Корт завопил от боли. Он изо всех сил отклонился назад, нащупал второй рычаг справа и рванул его вниз.
Задний трос отделился, и миниатюрная субмарина оторвалась от накрененного корпуса «Фатимы», а потом нырнула в темную воду на пять футов, носовой частью вперед.
Ударившись о поверхность воды, суденышко ненадолго выровнялось, и Корт воспользовался этим, чтобы вернуться в капитанское кресло. Это было трудно, но ему удалось. Он только успел закрепить ремень безопасности, когда ощутил силу тяготения с правого борта. Вода вокруг плексигласового колпака была мутно-зеленой, и Корт стал ждать, пока субмарина не всплывет на поверхность, чтобы оглядеться по сторонам.
Он подождал пять секунд, но при этом субмарина все сильнее заваливалась вправо, а потом начала переворачиваться.
Через десять секунд вращение прекратилось. Субмарина оставалась в погруженном положении.
Корт вытащил из кармана складной нож, положил на колени и отпустил его.
Нож взлетел вверх, едва не задев его нос и подбородок, а потом ударился о пластиковую крышку и скользнул вперед.
Корт понял, что они перевернулись и к тому же погружаются в воду.
— Зак! Зак! — у Корта заложило уши, и он отогнал растущую панику. Теперь у него не было никакого контроля на оперативной ситуацией. Он находился в темной гробнице без управления под несколькими метрами воды.
Хайтауэр не отвечал.
Он услышал наверху грохот снаряда, попавшего в яхту. Потом второй взрыв, — несомненно, от топливных баков. Ударная волна подтолкнула субмарину.
Корт больше не мог ждать. Он принялся шарить вокруг пока его указательный палец не нашел кнопку — произвольную кнопку, так как их были десятки, и он даже не видел их цвет, а тем более надписи.
Ну и хрен с ним. Он нажал кнопку.
Ничего не произошло.
У него снова затрещало в ушах и сдавило голову. Он не имел понятия, какая тут глубина, но и не хотел опускаться на дно, особенно головой вниз.
Он потянулся к следующей кнопке и нажал на ее. Потом нажал на третью и четвертую. Оставалось лишь гадать, что он делает: сбрасывает топливо, открывает грузовой люк или включает самоуничтожение.
Корт ничего не смыслил в субмаринах.
Он нажал на пятую кнопку, и рубка сразу же озарилась теплым инфракрасным светом.
Голова дико болела, а тошнота волнами поднималась от кишечника к горлу.
С новым освещением он быстро рассмотрел десятки альтернативных решений. Его палец остановился над кнопкой HUD[96] и решительно нажал ее. Перед ним моментально возник лазерный дисплей, где проецировались всевозможные данные. Показатели скорости и текущей глубины возрастали с каждой секундой, искусственный горизонт медленно поворачивался по часовой стрелке, а стрелка компаса равномерно вращалась.
Корт хотел получить ситуационную оценку и получил ее. Теперь, когда бортовой компьютер сообщил ему, что он штопором приближается к гибели, он понял, что на самом деле не хотел этого знать.
Боль в голове усилилась. Он выблевал воду пополам с желчью; часть рвоты просочилась через ноздри и, подчиняясь закону тяготения, поднялась к глазам. Он вытер лицо потной ладонью, положил руку на джойстик справа и попытался выровнять судно, но это не возымело эффекта. Левой рукой он нажал на рычаг, который принял за дроссель: опять ничего. Он топнул правой и левой ногой по несуществующим педалям рулевого управления.
Субмарина прошла шестьдесят футов.
Корт поборол очередную волну тошноты и новый приступ паники.
Потом он перестал играть с функциями управления и положил руки на колени.
— Зак, ты очнулся? — теперь голос Корта был спокойным, без признаков паники или угрозы другому человеку на обреченной субмарине.
— Да. Наслаждаюсь поездкой, братец.
Голос Зака был едва слышен. Корт понимал, что он близок к смерти независимо от того, что с ними будет под водой. Но Джентри хорошо знал Хайтауэра. Он не был так спокоен, как изображал.
Зак Хайтауэр тоже не хотел умирать.
— Не могу управлять этой штуковиной, — Джентри достал свой «Глок-19» и поднял оружие в красноватом свете, чтобы пассажир сзади увидел его. — Но я знаю, как работает
— В самом деле? Ты угрожаешь пристрелить меня? Это все, что у тебя есть? Тогда тебе хана.
Корт оставил его слова без внимания.
— Меня учили погружаться на глубину ста тридцати футов без кислорода, — сказал он. — Если я сейчас взорву этот люк, затоплю субмарину и поднимусь на поверхность, то, пожалуй, смогу найти какой-нибудь плавучий мусор с яхты, за который можно ухватиться. Тогда, если повезет, я вернусь на берег до наступления темноты.
— А потом что?
— Потом я выберусь из Судана.
— Ну да, конечно. Так и будет.
— Я проклятый Серый Человек, помнишь? — спросил Корт после небольшой паузы. — Я сделаю это.
Хайтауэр не ответил.
— Но на этот раз я не смогу взять тебя с собой. Ты ведь это понимаешь,
Зак снова не ответил. Корт решил, что это добрый знак. Хайтауэр никогда не терялся с ответом.
— Поэтому я буду жить, а ты умрешь. Это значит, что ты все просрал. Если бы ты помог мне с этой субмариной, то мы могли бы спастись, и это бы означало, что ты смог бы найти способ прикончить меня потом. Временная отсрочка выполнения миссии ради неизбежного успеха в будущем. Даже Дэнни Кармайкл согласился бы, что это правильная стратегия для хорошего солдата вроде тебя. Но тебе не хватает ума увидеть хорошую сделку, когда она у тебя перед носом.
Молчание.
— Я уверен, что есть лучший способ открыть люк, но единственное устройство, которым я могу управлять в этой чертовой банке, — это спусковой крючок моего пистолета. Я хотел бы оставить тебе «Глок», чтобы ты мог застрелиться, прежде чем утонешь, но оружие может пригодиться мне на берегу.
Зак продолжал молчать. Корт надеялся, что он думает, а не заснул.
Голова Джентри раскалывалась от боли. Его носовые пазухи, казалось, были готовы взорваться в любую секунду от внутреннего давления.
— Проходим сто десять футов, — Корт стал наполнять легкие воздухом. Быстрое и глубокое дыхание увеличивало вместимость легких. В паузе между вдохами он сказал:
— Большую часть времени мне было приятно работать с тобой, Зак. Я напишу в Лэнгли и сообщу, что ты погиб смертью храбрых на борту судна.
Корт прижал ствол пистолета к плексигласовому колпаку и отодвинулся в сторону.
Зак слабо кашлянул.
— До встречи, — сказал Джентри, задержавшись еще ненадолго, чтобы вдохнуть последний глубокий глоток воздуха и положить палец на спусковой крючок.
— Внизу, у твоего правого колена. Ручка настройки с надписью DAL. Поверни налево до упора, чтобы нейтрализовать балласт. Рядом квадратная кнопка с надписью PROCON. Это управление ходом. Нажми прямо сейчас.
Голос Зака был слабым, но слова вылетали очень быстро.
Джентри опустил пистолет, нашел ручку и повернул ее, потом нашел кнопку и нажал на ее. Его ноющая голова моментально наполнилась металлическим скрежетом. На дисплее HUD появилось двухмерное изображение субмарины. Сначала судно имело сигарообразную форму, но когда скрежет прекратился, на рисунке появились крылья и хвостовое оперение, и подлодка стала похожа на одномоторный истребитель.
— Дай начальное ускорение. Просто поднажми.
Корт слегка надавил на кнопку. Он услышал тихий рокот двигателя и ощутил плавное движение вперед. Индикатор активного хода на дисплее, раньше стоявший на нуле, медленно поднимался от пяти до десяти и двадцати процентов с каждым следующим нажатием.
— Теперь воспользуйся джойстиком, чтобы выровнять лодку. Это как электродистанционная система управления на самолете. Угол тангажа, вращение по вертикальной оси, повороты… все управляется джойстиком, — Зак кашлянул. — Ты же однажды разбил самолет, верно?
— Совершил
— Это было в Киеве, да?
— В Танзании, Зак. Ты тоже был там.
— А в Киеве? Ты же там грохнулся на самолете?
— Без комментариев.
Корт быстро взял погружение под контроль и выровнял субмарину. Через несколько секунд он взял курс точно на восток.
— Фары, — подсказал Зак с заднего сиденья.
— Где?
— Ты когда-нибудь сидел в автомобиле, тупица? В том же месте.
Корт потянулся налево перед собой, и точно: выключатель выглядел так же, как и в обычном автомобиле.
Он включил передний свет и тут же воскликнул:
— О, черт!
Субмарина быстро двигалась над песчаным морским дном, которое находилось не более чем в десяти футах внизу.
Корт учащенно задышал; ему не хватало воздуха. Он нажал на джойстик для плавного подъема и увеличил мощность хода до сорока процентов.
— Хорошо. Теперь четырехпозиционный переключатель на одиннадцать часов от тебя.
При слабом свете было трудно найти, но наконец Корт положил руку на переключатель.
— Переведи в четвертую позицию. Кислородные воздухоочистители. В данный момент мы дышим углекислым газом друг от друга, а это очистит воздух.
— Вас понял.
После того как усталый голос Зака подсказал ему, как включить систему подачи кислорода и активировать лазерный дальномер для защиты от столкновения, Корт еще минуту вел подлодку на восток, привыкая к управлению судном. Убедившись в том, что все в порядке, он снова обратился к Хайтауэру:
— Ну, как у меня получается?
— Хреново. Ты плохо водишь автомобили и гробишь самолеты. Скорее всего, через минуту ты загонишь эту лодку в китовую жопу.
Корт слышал облегчение, сквозившее в язвительных упреках раненого солдата.
Через два часа Корт был уверен, что они далеко зашли в международные воды. Он слышал слабые стоны и сипение своего пассажира. В какой-то момент Зак принялся бессвязно лепетать. Джентри понимал, что Хайтауэр все равно может умереть от своей раны или от инфекции, даже если в следующие несколько часов ему будет оказана качественная медицинская помощь. Сэру Дональду придется изрядно потрудиться, чтобы спасти их.
Ирония происходящего не ускользнула от внимания Серого Человека. Несколько месяцев назад он спас сэра Дональда, поклялся больше не доверять ему, а теперь дородный рыцарь стал последней надеждой для Корта.
В 8:15 утра субмарина наконец всплыла на поверхность. Солнце уже стояло высоко в небе и светило прямо по носу маленького судна. Джентри пользовался светилом для ориентировки, так как дисплей HUD стало трудно читать при дневном освещении в рубке. Он включил FM-маяк и стал ждать.
Они покачивались на легких волнах в открытом море.
Вскоре после десяти утра он увидел судно. Это был огромный танкер, нависавший над головой Джентри впереди и справа. От ватерлинии он казался высоким, как небоскреб; черный корпус угрожающе надвигался на них. Танкеру понадобилось около получаса, чтобы приблизиться к месту, откуда на субмарину был спущен трап, и Корт открыл плексигласовый колпак рубки. Он позвал на помощь, и двое мужчин спустились по отдельным лестницам, закрепили на Хайтауэре спасательную амуницию и подтянули его к верхним поручням.
Корт самостоятельно поднялся по лестнице, хотя его плечо горело от напряжения, и он блеванул на жаре, пока громадный корпус вздымался и опадал рядом с ним. Он почти добрался до вершины, когда увидел большие буквы вдоль левого борта. Ему пришлось отклониться назад, чтобы прочитать название судна, которое пришло им на помощь.
«Шербур — Лорент Груп».
— Идеально, — пробормотал он.
Корт имел своеобразные отношения с «Лорент Груп» — огромной международной корпорацией, которая пыталась убить его в прошлом году. Он никогда не думал, что добровольно поднимется на борт одного из ее судов, но опять-таки, чрезвычайные обстоятельства требовали чрезвычайных мер.
Корт поднялся по лестнице до бортового ограждения, где ему помогли перебраться индонезийские матросы.
Зака положили на каталку и быстро увезли прочь. Сам Корт упал на палубу, где его подняли за руки и ноги и скорее приволокли, чем отнесли в прохладный коридор где-то в корабельной надстройке. Через несколько минут он попросил морфин, ему принесли шприц, а потом он отключился.
Когда Джентри очнулся, его уже переправили на другое судно — величественную круизную яхту, принадлежавшую валлийскому медиамагнату и, как выяснилось, другу доброго знакомого сэра Дональда. Корт осведомился о состоянии человека, которого подняли на борт танкера вместе с ним, но никто из новой команды не имел такой информации.
Через четыре дня, когда они вошли в порт Александрии, Корт Джентри незаметно высадился на берег и исчез. Команда парусного судна не видела, как он ушел.
Они просто проснулись и обнаружили, что его нет.
Из восьмидесяти стран по всему миру, где «Рособоронэкспорт» продавал оружие, старшему пилоту «ИЛ-76» Геннадию Орлову больше всего нравились остановки в Венесуэле. Не из-за ночной жизни Каракаса, утратившей былой блеск после суровой коммунистической демагогии президента Уго Чавеса и обнищания народа за последние несколько лет. И не из-за красот местной природы, так как Геннадий редко имел больше одного дня до обратного полета в Россию, и ему не хватало времени выехать за пределы дымных городских джунглей с пятимиллионным населением.
Нет, Геннадию нравилось бывать в Венесуэле из-за женщины. Из-за
Но мисс Венесуэла была другой. Она была единственной женщиной в этой стране, на которую он положил глаз. Он познакомился с ней в интернете, что вошло в привычку у сорокачетырехлетнего русского мужа и отца. За последние полтора года он как минимум один раз в месяц прилетал в Каракас, доставляя ракеты, снаряды и запчасти к практически любой военной технике из длинного списка «Рособоронэкспорта», за исключением автоматов Калашникова, так как русское правительство выдало лицензию на строительство завода в Маракае для местного производства АК-103. И практически каждый раз, когда он оказывался в Каракасе, двадцатидевятилетняя Таня дель Сид ожидала его в полулюксовом номере отеля «Гран Мелия», — пожалуй, самого роскошного пятизвездочного отеля в Венесуэле. Таня работала кассиршей в дилерском центре «Лексуса», а ее подруга работала на ресепшене в «Гран Мелии». Обе женщины тайно обменивались товарами и услугами своих работодателей. В то время как Таня ублажала русского красавца-пилота в шикарном номере отеля, Мария разъезжала по проспекту Авенида Принсипаль де лас Мерседес на кабриолете «SC-10», «позаимствованном» на автостоянке дилерского центра.
Ровно через две недели после своего полета в Эль-Фашир Геннадий Орлов и члены его команды распрощались в аэропорту имени Симона Боливара с намерением снова собраться следующим вечером для обратного перелета. Четверо русских побежали под теплым дождем к автобусу до ближайшей гостиницы, а Геннадий сел в такси и велел как можно скорее доставить его в «Гран Мелию».
Через тридцать пять минут промокшие туфли Геннадия Орлова хлюпали по роскошной ковровой дорожке на седьмом этаже отеля, а его холщовый летный чемоданчик и нейлоновая сумка катились за ним на багажной тележке. Нервное и сексуальное напряжение Геннадия было похоже на ощущения школьника старших классов. Он обнаружил, что дверь номера 709 немного приоткрыта. Заинтересованный, но не обеспокоенный, он толкнул приоткрытую дверь.
Розовые лепестки лежали в виде широкой дорожки в гостиной, исчезая в освещенном свечами коридоре, который вел в спальню. Тихая латиноамериканская музыка, грустная серенада Марии Терезы Чакин, доносилась из магнитофона.
Геннадий улыбнулся. Ах, снова это!
Он оставил свой багаж у двери после того, как закрыл и запер ее. Потом снял промокшие туфли, стянул носки, быстро достал розу на длинном стебле из букета на кофейном столике и пошел по коридору. У двери спальни он медлил, смакуя этот момент: запах лавандового воска от свечей, прикосновение влажных лепестков к босым ногам и аромат духов Тани, плававший в воздухе.
Геннадий открыл дверь и проследил взглядом по дорожке из розовых лепестков до самой кровати.
Таня сидела на кровати, полностью одетая. Ее руки были связаны за спиной у локтей, во рту торчал кляп из чулка, а ее глаза были широко распахнуты от страха и покраснели от слез.
Геннадий услышал щелчок взведенного пистолета у себя за головой.
Он выронил розу.
— Руки вверх, — сказал кто-то по-английски. — Иди обратно в коридор. Медленно.
Геннадий Орлов сделал так, как было сказано. На секунду его испуганный взгляд встретился со взглядом Тани. Она пыталась что-то сказать, но из ее рта, заткнутого чулком, донеслось лишь несколько высоких звуков вместе с выступившей капелькой слюны.
Когда он вернулся в гостиную, музыка стихла. Он несколько секунд подождал дальнейших указаний, а когда их не последовало, то произнес самым мужественным тоном, каким только мог:
— Я медленно поворачиваюсь.
Мужчина в костюме сидел в кресле у дальней стены рядом со сложенным плащом. Его руки теперь были пусты и лежали на коленях. Слева за окном бушевала гроза, и свет молний, проникавший в комнату через струйки воды на стекле, делал его черты немного размытыми.
Лицо. Геннадий знал это лицо.
Это был американский убийца, которого он отвез в Судан, — тот, кто доставил ему столько неприятностей. Русский постарался не выказывать свою нервозность.
— Что нового? — спросил он по-русски.
— Ничего.
— Чего ты хочешь?
— Для начала я хочу говорить по-английски. Садись.
Геннадий опустился на диван напротив американца. Он двигался медленно и осторожно, но бородатый мужчина в кресле не демонстрировал признаков угрозы. Он казался более худым, чем в Судане. Его лицо выглядело более мрачным и изможденным, хотя это могло оказаться эффектом грозового освещения.
Русский пилот переключился на английский.
— Хорошо. Чего вы хотите?
— Я хочу побеседовать с вами.
— Вы причинили мне кучу проблем в Эль-Фашире.
Американец пожал плечами.
— Очевидно, что сейчас у вас все в порядке. Вы по-прежнему занимаетесь перевозкой оружия для «Рособоронэкспорта».
— А как же? Я не сделал ничего плохого.
— Кроме нарушения международных санкций.
Геннадий немного успокоился и махнул рукой, словно отгоняя от лица надоедливую муху.
— Политика! Я не имею никакого отношения к тем решениям, которые принимаются наверху. Я обычный пилот.
Американец снова пожал плечами.
— У каждого из нас есть свой профессиональный опыт.
Геннадий сглотнул и воздержался от вопроса о профессиональном опыте американца. Он знал, что сидит рядом с убийцей, и не хотел развивать эту тему.
— Вы… вы что-то сделали с Таней?
— Зависит от того, как вы понимаете слово «что-то». Я пригрозил ей пистолетом. Я связал ее. По сути дела, я напугал ее до усрачки в буквальном смысле слова. Да, я «что-то» сделал с ней, — на мгновение лицо мужчины стало отрешенным, но он не сводил глаз с Геннадия. — Кстати, она оперативный агент, — небрежно добавил он.
— Что?
— Да. Она из GIO.
Геннадий уставился на собеседника.
— Местное разведывательное ведомство.
Геннадий непонимающе покачал головой. Американец раздраженно вздохнул.
— Она шпионила за вами. Я снял с нее вот это, — он показал миниатюрное подслушивающее устройство с антенной, похожее на влажную макаронину, а потом подтолкнул его к Орлову через кофейный столик.
Геннадий поднял устройство и осмотрел его, потом положил обратно.
— Вы лжете.
— Нет, я не лгу. Я убиваю.
Орлов поверил ему. На несколько секунд он почти забыл об американце, который сидел перед ним. Ему хотелось встать и выбить остатки дерьма из лживой латиноамериканской потаскухи, особенно пока она так удобно связана.
Но американец… К чему он клонит?
— Вы работаете на Григория Сидоренко. Мне сообщили об этом в ФСБ, когда расспрашивали о вашем исчезновении. Вы хотите защитить меня от венесуэльской разведки?
— Нет.
— Тогда зачем вы здесь?
— Ваша жена знает об этой связи?
Геннадий прищурился.
— Нет, об этой она не знает. Но она поймет. Ей известно, что многие женщины неравнодушны ко мне.
— Особенно те, кому платят за секс с вами.
Геннадий со вздохом пожал плечами.
— Я люблю мою жену.
— Думаете, мне есть дела до вашего брака?
— Тогда к чему эти вопросы?
— Не знаю, что венесуэльцы собираются делать с информацией, добытой у вас, но вы должны спросить себя, говорили ли вы прекрасной Тане дель Сид в постели хоть что-нибудь, что не понравилось бы вашему ФСБ. Ничего плохого о вашей стране? О вашей работе? Ничего важного, что может повредить вам, если русская разведка узнает об этом?
Геннадий пожал плечами.
— Я пилот. Я горжусь своей родиной и своей работой. И я не сказал ничего такого, о чем стоило бы беспокоиться.
— Вы уверены?
Русский медленно кивнул. У него не было особой уверенности, но он не собирался ни в чем признаваться этому американцу.
— Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали для меня, — невозмутимо сказал американец. — Я готов заплатить вам кучу денег.
— Чего вы хотите от меня?
— Только то, что вы уже хорошо умеете. Говорить.
— О чем?
— О ваших полетах в Дарфур. О доставке убийцы под контролем русской мафии, который должен был выполнить грязную работу в интересах вашей службы безопасности. Расскажите о видах и количестве вооружения, которое вы доставляли в Судан, — об оружии, которое не фигурировало в официальных накладных. Расскажите Западу о преступлениях России и покажите суданцам, что русские убили их президента.
— Что это докажет?
— То, что предполагают уже многие люди. Но это окажет давление на Россию и заставит русских уйти из страны. Это повредит их влиянию. И наконец это может предотвратить большую войну.
— За каким дьяволом мне совершать такой безумный поступок? Если я это сделаю, ФСБ убьет меня.
— Нет, если они не смогут добраться до вас.
Геннадий покачал головой. Весь разговор казался каким-то безумием, а о соглашении не могло быть и речи.
— У меня есть семья, которая неизбежно пострадает. Моя жена и трое детей…
— На самом деле пятеро детей, — угрожающим тоном поправил американец. — Должно быть, трудно запомнить всех? Трое детей в Москве с вашей женой Мариной, шестилетняя девочка с тайской фабричной работницей Миной и двенадцатилетний сын от Эльмиры, стюардессы из Туниса.
— Да, — тихо отозвался Геннадий, испуганный тем, как много этот опасный человек знает о нем. — Но даже если ФСБ не достанет меня, моя главная семья находится в Москве. Если я заговорю о Судане, Сидоренко или об участии ФСБ, то их убьют.
— Сейчас в Москве находится группа следователей из Международного уголовного суда. Позвоните вашей жене и все объясните, а я оповещу группу, и вашу семью уже через час вывезут из России в безопасное место.
Геннадий решительно покачал головой.
— Ни за что! Лучше уходите прямо сейчас, и я никому не скажу об этом. Но не надо…
— Ваша семья будет в безопасности, если вы согласитесь на мое предложение. И вы будете богатым человеком, начнете новую жизнь на Западе. Хорошую жизнь. Но если вы откажетесь… — американец подался вперед. Его лицо отодвинулось от света в окне и стало темным, почти черным. — Если вы откажетесь, у вас не будет никакой жизни.
— Вы угрожаете убить меня?
Американец покачал головой.
— Хотелось бы, чтобы все было так просто. Но вы нужны нам. Вы важный свидетель, который знает важные вещи. Вы нужны для того, чтобы остановить войну.
— Тогда что вы…
— Вы будете давать показания МУС, иначе я отниму у вас все самое дорогое.
Лицо Геннадия Орлова обмякло. Он ощутил сосущее чувство в животе, угрожавшее потерей контроля над содержимым желудка. Человек перед ним был хладнокровным, бессердечным убийцей.
— Моих детей? — прошептал он.
Следующие тридцать секунд они не обменялись ни словом. Наконец американец выпрямился, немного просветлел лицом и сказал:
— Но я не думаю, что дело дойдет до этого.
— Я убью вас!
Убийца медленно покачал головой:
— Нет, не убьете.
Ярость Геннадия не знала границ. Но его страх перед собеседником был не менее мощным. Он не осмеливался напасть на американца. Он был пилотом, а не убийцей. Он подумал о своих детях, о своем бедственном положении и наконец сломался. Он долго и тихо плакал на диване в темной комнате. Только его рыдания и шум дождя нарушали тишину. Американский убийца тихо сидел в кресле.
Через двадцать минут Корт стоял в телефонной будке на Авенида эль-Рисеро, в одном квартале от отеля «Гран Мелия». Ливень не унимался, и его дождевик совершенно промок, затуманив стекло внутри тесной будки. Прохожие с зонтиками пробегали по тротуару, направляясь в кафе, на концерты, в гостиницы и бары. Они двигались, как вода, бегущая по уличному водостоку перед Джентри.
Его взгляд сосредоточился на воде, следуя за кусочками мусора, проплывавшими вниз по течению мимо телефонной будки. Он знал, что должен наблюдать за толпой, выискивая угрозы, — в конце концов, он был оперативником, — но наркотик в кровеносной системе время от времени заставлял его мозг работать вхолостую и отвлекаться на пустяки. Он проследил за смятой жестяной банкой из-под сока, застрявшей в водовороте над металлической решеткой. Он посмотрел на другую банку, которая…
— Элен Уолш слушает.
Корт ненадолго забыл, что держит трубку возле уха. Он быстро пришел в себя и ответил:
— Он согласился. Я перевел его в мой номер, 422. Не хотел оставлять его с девушкой.
— Я немедленно договорюсь об эвакуации его семьи. Мы допросим его в отеле уже сегодня вечером.
— Вы здесь? В Каракасе?
— Прилетела час назад.
Корт смотрел на миниатюрную реку, текущую по улице, тщательно подбирая следующие слова.
— Вы здесь из-за Геннадия Орлова или из-за меня?
Наступила долгая пауза.
— Я здесь из-за Орлова. Я решила оставить то, что произошло на дороге в Дирру, на этой самой дороге. Вас не будут преследовать за этот инцидент.
— Спасибо.
— Шестой, я беспокоюсь за вас. Не знаю, что вы сказали Орлову, чтобы он согласился дать показания для МУС, но предполагаю, что я бы этого не одобрила.
— Я и сам этого не одобряю. Но цель оправдывает средства.
— Ради вашего блага надеюсь, что вы верите в это. Я же говорила, как опасалась, что вы можете стать тем, что больше всего ненавидите.
— Со мной все в порядке, — заверил Корт, но его тон не убедил ни Элен, ни его самого.
— Послушайте. Почему бы нам не встретиться прямо сейчас? В фойе отеля. Орлов может посидеть и повариться в собственном соку с членами моей команды. Мы пропустим по рюмочке; вы убедитесь, что я здесь не для того, чтобы арестовать вас, а я посмотрю на вас и постараюсь убедиться, что трещины в вашей броне не слишком увеличились.
Корт слабо улыбнулся. Нельзя сказать, что он по-настоящему обрадовался, но это был приятный момент.
— Прошу вас, — настаивала она.
— Через десять минут. Мне нужно сделать еще один звонок.
— Отлично. Возможно, вы не узнаете меня после душа и в чистой одежде.
Корт снова улыбнулся.
— Боюсь, я выгляжу точно так же, как раньше.
Элен залилась смехом.
— Увидимся через десять минут, — сказала она и отключилась.
Корт умел интерпретировать голоса. Элен была обрадована и взволнована.
И порция выпивки определенно ничему не повредит.
Он скормил еще несколько монет в приемную щель и набрал номер, написанный на клочке бумаги, который он достал из кармана. Когда абонент ответил, он положил бумажку в рот и проглотил.
— Эй, Дон. Дело сделано.
— Он поверил в то, что женщина была агентом разведки? — спросил сэр Дональд Фицрой.
— Он поверил.
— Это была блестящая идея, парень. Вселить в него страх перед ФСБ, так?
— Нет. Он и глазом не моргнул. Наверное, ему нечего скрывать.
Короткая пауза.
— Ясно. Значит, ты воспользовался другими средствами, чтобы заручиться его содействием.
— Да.
Голос Фицроя был громким и более озабоченным, чем обычно.
— У тебя невеселый голос.
— Нечему радоваться. Я сказал, что приду за его детьми.
Еще одна долгая пауза. Корт чувствовал, что человек на другом конце линии взвешивает его слова. Фицрой сказал:
— Ты помог предотвратить настоящую войну, Корт.
Джентри промолчал.
— Никто не хочет видеть, как делают сосиски, но все любят сосиски. Угрожать семье человека — грязное дело. Уж я-то знаю. Но это чертовски эффективно. И это нужно было сделать.
— Да, — согласился Корт без особой уверенности в голосе.
Он прижался лбом к стеклу телефонной будки и смотрел, как течет вода. Ливень пошел еще сильнее.
Ему хотелось повесить трубку и встретиться с Элен. Он уже задумался о двух порциях выпивки. Может быть, они даже сядут в такси, уедут из отеля и найдут место для нормального обеда — какую-нибудь тихую маленькую забегаловку, где можно ни о чем не беспокоиться. Это бы ему понравилось. Он
— Мне нужен отпуск, — сказал он в трубку, но больше для себя.
— Тебе нужно больше чем отпуск, парень. Послушай внимательно, что я собираюсь тебе сказать. На тебя идет охота по всему миру.
— Кто? — Корт оторвал голову от стекла.
—
— Как насчет МУС?
— МУС? Не слышал ничего о том, чтобы МУС охотился на тебя. Конечно, тогда бы я знал об этом. Международные организации — это решето для разведки. Нет. Пожалуй, эта конкретная организация — единственная, кто не преследует тебя в данный момент.
Корт посмотрел на огни «Гран Мелии» через залитое водой стекло.
— Понятно, — сказал он.
Фицрой продолжал говорить, быстро и нервно. Как будто добычей был
— И забудь о всех тайниках, которые у тебя есть. Не прикасайся к банковским счетам, игнорируй любые деньги, кроме тех, которые есть у тебя в кармане прямо сейчас. Они вовсю надавили на швейцарцев и отчаянно хотят узнать о состоянии твоих финансов. Швейцарцы какое-то время будут упрямиться, поскольку они швейцарцы, но в конце концов опустят руки, поскольку они в конце концов всегда так делают. Делай, что должен ради денег, но исчезни с радаров. Абсолютная паранойя — твой
— Да, — теперь голова Серого Человека вращалась, как на шарнире, вперед и назад по улице. Наркотические препараты в его голове как будто испарились, уступив место мощному выбросу адреналина.
— Шесть месяцев, девять месяцев или больше, если понадобится… Не звони мне лично, но свяжись с кем-нибудь, кто знает меня, найди способ установить контакт, и я приду за тобой. Если ты захочешь работать, я дам тебе работу. Если тебе понадобятся деньги, я сделаю все возможное, чтобы выручить тебя.
— Спасибо, Дон.
— Я ничего не сделал, Корт. Мой долг перед тобой еще не оплачен. Теперь беги и не оглядывайся.
— Уже бегу, — ответил Корт и повесил трубку. Он вышел из будки и какое-то время смотрел на яркие огни отеля, но это продолжалось совсем недолго. Потом он отвернулся и посмотрел в темноту.
Он растворился среди пешеходов и исчез в вечерней толпе, словно теплая дождевая вода, стекающая в слив водостока.
Ахмед аль-Аззам: Президент Сирии.
Джамаль аль-Аззам: Покойный отец Ахмеда аль-Аззама, бывшего президента Сирии.
Шакира аль-Аззам: Первая леди Сирии.
Бьянка Медина: Испанская фотомодель, любовница Ахмеда аль-Аззама.
Доктор Тарек Халаби: Кардиохирург, содиректор Союза изгнанников Свободной Сирии, муж Риммы Халаби.
Доктор Рима Халаби: Кардиохирург, содиректор Союза изгнанников Свободной Сирии, жена Тарека Халаби.
Винсент Воланд: Бывший офицер разведки, DGSE, Генеральный директорат внешней безопасности (Французская служба внешней разведки), и DGSI, Генеральный директорат внутренней безопасности (французская служба внутренней разведки).
Себастьян Дрекслер: (Кодовое имя: Эрик) Офицер швейцарской разведки, сотрудник Приватбанка Meier.
Henri Sauvage: Капитан судебной полиции, Национальная полиция Франции.
Фосс: Лейтенант-стажер, судебная полиция, Национальная полиция Франции.
Аллард: Лейтенант судебной полиции, Национальная полиция Франции.
Клемент: Лейтенант судебной полиции, Национальная полиция Франции.
Малик: Оперативник внешней разведки ГИС, Служба общей разведки, Сирийский отдел внешней безопасности.
Ларс Клосснер: Владелец Klossner Welt Ausbildungs GMBH, службы безопасности и частного военного подрядчика.
Van Wyk: КВА, частный военный подрядчик / руководитель группы.
Сондерс: КВА, частный военный подрядчик.
Броз: КВА, частный военный подрядчик.
Валид: Майор бригады «Ястребы пустыни» (проправительственное сирийское ополчение).
Пол Бойер: Бывший французский иностранный легионер, офицер частной безопасности.
Роберт «Робби» Андерсон: Капитан, 10-я группа специального назначения армии США.
Stefan Meier: Вице-президент, Meier Privatbank.
Джамал Медина: Маленький сын Бьянки Медины.
Ясмин Самара: Няня для Джамала Медины.
Доктор Шаукат Саддики: Хирург-травматолог, сочувствующий сирийскому сопротивлению.
Абдул Бассет Рахал: Боец Сирийского сопротивления в составе Свободной сирийской армии.
Мэтью Хэнли: Директор Национальной секретной службы Центрального разведывательного управления.
Заключенные были убиты один за другим, с эффективностью, столь же точной, как тикающие часы. Уже две дюжины убитых, а палач только набирает ход.
Сцена резни была полна ужаса: вонь свежей крови, приторный запах тел, плавающих в коричневом озере, вязкое мозговое вещество, разбрызгивающееся и густеющее на выжженном солнцем пирсе.
Скалистый склон над местом бойни сверкал в полуденном зное, отражая битое стекло и искореженный металл, торчащие из-под обломков битвы, произошедшей несколько месяцев назад. Многие погибли, а те немногие побежденные, которые выжили, бежали, спасая свои жизни, и оставили разрушенную землю победителям.
Черные флаги ИГИЛ теперь висели на городской площади, и они развевались с крыш разрушенных зданий и хлестали по кузовам почти каждого пикапа, который проезжал по разбитым улицам: конечно, каждого автомобиля, который был до отказа набит молодыми бородатыми мужчинами в дешевой тактической экипировке и размахивающими оружием, с дикими глазами, полными рвения к их отвратительному культу смерти.
Здесь, у озера, между изломанным склоном холма и водой, проходила узкая береговая линия из солончаков и коричневого кустарника. Сорок три приговоренных к смерти мужчины в оранжевых комбинезонах опустились на колени, остальные из шестидесяти семи, которых доставили сюда на грузовике всего двадцать минут назад.
Пленников окружили бойцы в масках, державшие винтовки наготове; запястья пленников были связаны грубой веревкой спереди, и все они были связаны вместе длинной веревкой. Это исключало шанс, что кто-то из них встанет и уйдет, хотя вряд ли это имело значение. Никто не собирался убегать. До турецкой границы было почти сто километров по мертвой земле раздираемой войной Сирии, так какие у них были бы шансы, если бы они побежали?
Никто, сплетенный и стоящий здесь на коленях, не устоял бы перед ожидающей его судьбой. В этом не было никакого смысла, и практически все эти люди понимали, что последние несколько мгновений, оставшихся им на этой грязной Земле, лучше было бы потратить на молитву.
Палач носил пару кинжалов на поясе, но это было просто для вида. Настоящим орудием убийства были не лезвия; это был автомат Калашникова, модель 74-U, который держал в руках палач в капюшоне, стоявший в конце пирса.
Как было заведено в течение последних двадцати минут, двое охранников поставили заключенного на колени рядом с палачом, человек в маске направил дуло своего оружия за правое ухо приговоренного, а затем, без паузы, комментариев или секундного колебания, нажал на спусковой крючок.
Брызги крови брызнули из головы пленника, и тело дернулось вперед, изуродованное лицо указало путь вниз, к воде. Он врезался в поверхность озера, как и многие другие до него, и как и многие другие, ожидающие на берегу своей очереди умереть.
И видеооператор на береговой линии записал все это для потомков.
Сокращающийся ряд заключенных оставался пассивным, стоя на коленях на берегу озера, более дюжины вооруженных людей наготове стояли со всех сторон от них. Некоторые вздрогнули от выстрела из винтовки; другие вздрогнули от звука всплеска, зная, что их изуродованные мертвые тела через мгновение последуют их примеру; и вскоре двое вооруженных боевиков ИГИЛ спустились по деревянному пирсу длиной пятнадцать метров, ступили на скалистую береговую линию и взяли ближайшего мужчину в оранжевом за плечи. Еще двое похитителей только что перерезали веревку, обвязанную вокруг его талии, поэтому ходячая команда подняла осужденного с колен на ноги и повела его обратно по пирсу, подталкивая его вперед, если он замедлялся на мгновение. Обреченный тихо молился по-арабски, когда он шел, сцепив руки перед собой, его глаза были устремлены на деревянные доски у его ног, а не на воду, не на десятки тел, плавающих недалеко от конца пирса… не на его мертвых друзей и товарищей.
Прогулка длилась тридцать секунд, а затем ноги заключенного в сандалиях остановились в луже крови у края деревянных досок. Здесь ждал главный палач, его автомат Калашникова низко висел на перевязи у него на шее.
Палач ничего не сказал. Заключенный в оранжевом опустился на колени; он не выказывал никаких эмоций, а только продолжал молиться, теперь его глаза были закрыты.
Двое мужчин, которые доставили его сюда, сделали шаг назад; их собственные ботинки и брюки и даже стойки с боеприпасами на груди были покрыты брызгами крови, и они держали свое оружие поднятым, стволами прямо за ушами своего пленника, но они не стреляли. Они наблюдали, как палач поднял свой автомат Калашникова, взглянул на оператора, стоявшего на краю пирса, чтобы убедиться, что он все это заснял, а затем выстрелил молодому человеку в правый висок.
Половина головы мужчины взорвалась, выступив на три метра над водой; тело крутанулось, накренилось вперед и упало в кроваво-красное озеро лицом вперед со всплеском, который был идентичен двадцати пяти другим всплескам, которые предшествовали этому.
Группа сопровождения уже отвернулась, чтобы взять следующего человека в быстро сокращающемся ряду заключенных.
Сейчас сорок два.
Этим утром на берегу озера аль-Аззам были иракцы, сирийцы и турки, которых оставили умирать, и вскоре сопровождающие положили руки на плечи двадцативосьмилетнего парня со спутанными волосами, завитыми в стиле афро, с размазанной по лицу кровью и подбитым глазом, и они подняли его и повели за собой, начав его короткую прогулку навстречу смерти.
Таким образом, в ряду связанных и стоявших на коленях мужчин в оранжевых комбинезонах остался сорок один, и следующий мужчина, ожидавший своей очереди, выглядел почти так же, как и остальные. Грязные спутанные темные волосы падали ему на глаза, в них были осколки щебня и стекла. Его голова опущена в мольбе, его взгляд отведен от невероятно ужасной сцены, происходящей перед ним. На его бородатом лице запеклась кровь от побоев, которым он подвергся во временной тюрьме прошлой ночью, и его нос распух; удар в челюсть оставил на нем царапины и синяки, и он не смог полностью открыть его. У него также был сильный порез над правым ухом и кровавая рана над левым глазом.
Тем не менее, ему было не намного хуже, чем остальным заключенным, все еще живым.
Основное различие между ним и другими было небольшим отличием и не послужило бы им утешением. Он умрет первым, а они умрут после.
Заключенный слева от мужчины с избитым лицом теперь поднял голову, игнорируя приказы похитителей, и он посмотрел на ужас вокруг него. Его звали Абдул Бассет Рахал, и он был сирийцем, солдатом повстанцев в Свободной сирийской армии; он был захвачен накануне поздно вечером вместе с заключенным с избитым лицом, который был следующим в очереди на смерть. Рахал был храбрым двадцатичетырехлетним парнем, но сейчас он был напуган; в конце концов, он был человеком. Тем не менее, он находил утешение в том факте, что его смерть станет мученической, как и всех остальных, за исключением человека справа от него. Рахал почувствовал печаль к избитому мужчине у своего плеча, потому что он так много сделал, чтобы помочь; он был львом в битве, настоящим героем в их праведном деле, и теперь он умрет, не приняв мученической смерти.
Потому что он не был мусульманином.
Абдул Бассет Рахал познакомился с этим человеком всего позавчера, но сириец уже думал об американце как о собрате-воине, родственной душе и да… даже как о друге.
Сириец обрел некоторый покой в том факте, что он разделит свои последние вздохи с этим великим солдатом, и покой в том факте, что похитители ИГИЛ не узнали, что этот человек был выходцем с Запада, потому что они, безусловно, сделали бы из его смерти более масштабное шоу для камеры, и какой бы способ они бы ни выбрали, это было бы намного ужаснее, чем простой выстрел из винтовки в висок.
Американцу повезло; он получил бы пулю в мозг, и тогда все было бы кончено.
Рахал оглянулся на соленый берег у себя между колен, когда вернулись двое сопровождающих.
Американец был отрезан от остальных; послышался топот сапог по камням, а затем американца схватили за оба плеча, рывком поставили в вертикальное положение и, оттолкнув, потащили вдоль ватерлинии к пирсу.
Рахал окликнул его, стараясь говорить по-арабски, потому что, хотя он свободно говорил по-английски, это могло бы выдать монстрам ИГИЛ истинное происхождение американца.
«Хабиби!» Друг!» Клянусь, для меня было большой честью сражаться и умереть рядом с вами».
За свои слова Рахал получил прикладом винтовки по затылку, отчего упал лицом вниз и потянул за собой других заключенных за веревку, обвязанную вокруг их талии.
Но американец либо не услышал его, либо не понял, или, возможно, у него просто распухла челюсть, потому что он ничего не ответил.
Босые ноги Кортленда Джентри шлепали по деревянному пирсу; грубая бечевка, обмотанная вокруг его запястий спереди, впивалась в кожу. Стволы АК, которые держали люди по бокам от него, упирались ему в поясницу, и он чувствовал взгляды других четырнадцати боевиков ИГИЛ позади себя. Он пересчитал их, когда они вышли из грузовиков, и пересчитал еще раз, когда его привели к кромке воды вместе с остальными.
Он прошел мимо безоружного оператора и продолжил идти, теперь взглянул вверх и сфокусировал взгляд на залитом кровью дальнем краю пирса. Человек в маске, с АК на проволочном прикладе и кинжалами за поясом поманил его скучающим взмахом винтовки; он был плотным мужчиной, но, несмотря на это, Джентри мог видеть, что грудь палача выпятилась, без сомнения, из-за видео и внимания, уделяемого ему всеми на склоне холма, как союзниками, так и врагами.
Американский заключенный продолжал движение вперед; его судьба лежала в конце этого пирса.
Прогулка была короткой… Как будто судьбе не терпелось продолжить свой день.
В шаге от палача Джентри был вынужден упасть на колени; он поскользнулся в крови, покрывающей деревянные доски, но пришел в себя. Он опустился на колени, склонив голову, и пристально посмотрел на трехфутовую поверхность озера, на воду, переливающуюся кроваво-красным в коричневом. Тело самой последней жертвы отнесло на несколько ярдов в сторону, и это означало, что американец не врежется в него, когда он сам упадет в озеро, не то чтобы это дало ему какое-то большое утешение вообще.
Конвоиры позади него отступили на полшага назад, стволы их пистолетов приблизились к его голове, а затем Корт услышал щелчки винтовки палача, когда мужчина поднял оружие и направил его себе за правое ухо.
Это было оно.
Кортленд Джентри поднял голову, вздернул подбородок и решительно уставился в глаза.
«Поехали», — прошептал он.
Абдул Бассет Рахал, молодой сириец, который должен был умереть следующим, не наблюдал за казнью американского воина. Он просто закрыл глаза и прислушался к грохоту винтовки. Когда раздался звук, он показался громче, чем все остальные, теперь, когда он был полностью сосредоточен на звуке, и отчет только что затих, когда раздался всплеск.
Озеро «Аль-Аззам приняло свою новую жертву, и сириец знал, что пришло его время подойти к краю кровавого пирса.
Кладбище Пер-Лашез — самое посещаемое кладбище в мире, но в это дождливое, серое и прохладное утро буднего дня достопримечательность Парижа была практически безлюдной. Пожилая пара кормила белок на булыжниках; дюжина молодых людей торжественно стояла перед огороженным, но простым участком Джима Моррисона. Группа немецких хипстеров бездельничала среди могил, окружающих могилу Оскара Уайльда, и одинокий мужчина сфотографировал статую Эвтерпы, музы музыки, когда она плакала над мавзолеем композитора Фредерика Шопена.
Всего на территории могло быть семьдесят пять посетителей, но кладбище занимало более ста акров холмистой местности и лесов, так что любой, кто хотел уединения, мог легко найти его здесь, в лабиринте могил, склепов, мощеных дорожек и старого дуба.
И один человек сделал именно это. Смуглый пятидесятипятилетний мужчина с редеющими седыми волосами сидел в одиночестве в нескольких рядах вверх по холму от могилы Мольера, на маленькой скамейке, о которой нужно было либо знать, либо наткнуться, чтобы найти. Его звали доктор Тарек Халаби, и в этом человеке было не так уж много такого, что выделяло бы его среди среднего парижанина ближневосточного происхождения, хотя кто-то, разбирающийся в моде, мог бы обратить внимание на тот факт, что его плащ от Kiton стоил к северу от двух тысяч евро, и поэтому они могли бы прийти к вполне разумному предположению, что это был человек со значительным достатком.
Пока он сидел там в тишине кладбища, Халаби вытащил свой бумажник и посмотрел на маленькую фотографию, которую он хранил там. Молодой мужчина и молодая женщина стояли вместе, улыбаясь в объектив, с надеждой и умом в глазах, которые говорили, что будущее принадлежит им, чтобы командовать.
В течение двадцати секунд Халаби смотрел на фотографию, пока не начали падать капли дождя, разбрызгиваясь по изображению и размывая улыбающиеся лица.
Он вытер фотографию этим большим пальцем, положил бумажник обратно в карман пальто и поднял глаза к небу. Он поднял свой зонтик и приготовился раскрыть его, но затем телефон, который он положил на скамейку рядом с собой, зажужжал и загорелся.
Он забыл о надвигающемся ливне, положил зонт и прочитал сообщение.
Крематорий. Один. Избавьтесь от головорезов.
Мужчина в плаще сел прямее и нервно огляделся. Он никого не увидел: только могилы и надгробия, деревья и птиц.
Сзади на его воротнике выступил холодный пот.
Он встал, но прежде чем начать ходить, он отправил ответ.
Я один.
Появилось новое сообщение, и человек в плаще почувствовал, как его сердце бешено заколотилось в груди.
Двое мужчин с пистолетами в пальто у входа. Еще два в пятидесяти метрах к востоку от вас. Они уходят… или я ухожу.
Доктор Халаби мгновение смотрел на телефон, прежде чем дрожащими пальцами напечатать свой ответ.
Конечно.
Он набрал номер, поднес телефон к уху и заговорил по-французски. «Он видит тебя, и он не будет делать этого, когда ты здесь. Возьми остальных, сходи за кофе и жди моего звонка.» Пауза. «Все в порядке».
Мужчина закончил разговор, сунул телефон в карман плаща и начал подниматься на холм по направлению к крематорию.
Пять минут спустя доктор Халаби, держа зонтик над головой, шел под непрекращающимся дождем. Огромный крематорий Пер-Лашез находился выше на холме, еще на шестьдесят метров, но Халаби все еще пробирался по узким проходам между высокими мавзолеями вокруг. Когда он приблизился, его взгляд остановился на другом мужчине, который сам держал зонтик. Он появился сбоку от огромного крематория, затем ступил на парковку между Халаби и зданием. Халаби ожидал, что мужчина продолжит движение в его направлении, поэтому был удивлен, когда тот вместо этого сел в небольшой рабочий грузовик и уехал на запад.
Халаби был вдвойне удивлен, услышав голос позади себя, менее чем в трех метрах, доносящийся из ниши между двумя склепами.
«Остановись на этом. Не оборачивайтесь». Мужчина говорил по-английски, негромко, его голос был едва громче шума дождя, бьющего по зонтику Халаби.
«Как скажете», — ответил доктор, теперь стоя неподвижно, изо всех сил стараясь унять дрожь в руках. Он был частично защищен с трех сторон мраморными стенами склепов, а перед ним ряд за рядом из мокрой травы выступали надгробные плиты высотой по пояс.
Голос позади него произнес: «Ты принес это?»
Халаби был сирийцем, он жил во Франции, но его английский был хорошим. «В соответствии с инструкциями. Он у меня в переднем кармане брюк. Должен ли я дотянуться до него?»
«Ну… Я не собираюсь засовывать руку тебе в штаны».
«Да». Тарек Халаби медленно полез в карман и достал синий значок в пластиковом футляре, свисающий с ремешка. Там также был сложенный лист бумаги с адресом на нем. Он перекинул оба предмета обратно через плечо. «Значок поможет вам попасть на мероприятие. VIP-доступ. Как вы знаете, фотографии нет. Вам придется предоставить это самостоятельно».
Мужчина позади него забрал значок и бумагу. «Есть что сообщить нового?»
Теперь Халаби уловил американский акцент, и он знал, что это был, наверняка, человек, которого ему так настоятельно рекомендовали. Он мало что знал об американце, кроме его репутации. Ему сказали, что этот агент — легенда в мире шпионажа и тайных операций, поэтому, конечно, он будет тщательно готовиться, требователен в своих требованиях.
Халаби ответил: «Все то же самое, что и в информации, которую вы получили вчера».
«Охрана вокруг цели?»
«Как вам и было сказано. Пять человек.»
«А в чем угроза?»
«Тоже такой же, как и раньше. Не более четырех противников. Максимум пять.»
«Пять — это больше, чем четыре».
Теперь Халаби сглотнул. «Да… ну… Мне сказали, что, вероятно, только четверо противников, так что разведданные не уверены. Но не беспокойтесь, потому что противники не начнут действовать до завтра, а вы продолжите сегодня вечером. Не ли ты?»
Агент не ответил на вопрос. «А цель? Все еще вылетаешь завтра из Франции?»
«Это без изменений. Рейс вылетает в час дня, Опять же, сегодня последняя ночь, когда мы можем…
«Адрес, указанный на этой бумаге. Это тот самый RP?»
«Этот… что?»
«Точка сбора».
«Мне жаль. Я не знаю, что это значит».
Халаби показалось, что он услышал тихий вздох разочарования от другого мужчины. Затем: «Это то, куда я пойду, когда все будет сделано?»
«О… Да. Это адрес нашей конспиративной квартиры здесь, в Париже».
Теперь пауза была более продолжительной. Осколок приземлился на надгробие всего в нескольких метрах перед мужчиной с зонтиком, и дождь усилился.
Наконец американский агент снова заговорил, но его голос звучал менее уверенно, чем раньше. «Человек, с которым я говорил по телефону. Он был французом. Вы не француз».
«Тот, с кем вы говорили, тот, кто нанял вас через службу в Монте-Карло… Он работает на меня».
Халаби услышал мягкие влажные шаги, а затем американец появился в поле зрения из-за зонтика. Ему было за тридцать, чуть ниже шести футов Халаби, с темной бородой и в простом черном плаще. Капюшон низко надвинут на глаза; дождевая вода стекала с него прямо на лицо.
Американец сказал: «Вы доктор Тарек Халаби, не так ли?»
Сердце Халаби бешено заколотилось, когда он услышал, как этот опасный человек произносит его имя. «Да, это верно». Он переложил зонтик в левую руку и протянул правую.
Агент не пошевелился, чтобы принять рукопожатие. «Вы являетесь директором Союза изгнанников Свободной Сирии».
«Вообще-то, сорежиссер. Моя жена разделяет титул».
«Вы поставляете медицинское оборудование, медикаменты, еду, воду и одеяла гражданским лицам и бойцам сопротивления в Сирии».
«Ну… изначально, да. Помощь раньше была нашей единственной задачей. Но сейчас мы имеем дело с более прямой оппозицией режиму Ахмеда аль-Аззама». Халаби говорил теперь с нервной улыбкой. «Как вы знаете, мы наняли вас не для доставки одеял».
Американец продолжал разглядывать его, усиливая беспокойство Халаби. «Еще один вопрос».
«Да, конечно».
«Как, черт возьми, ты все еще жив?»
Дождь непрерывно барабанил по зонтику и мраморным конструкциям вокруг двух мужчин. Халаби сказал: «Я… я не понимаю».
«Чертовски много людей хотели бы видеть тебя мертвым. Сирийское правительство, Исламское государство, русские, Хезболла, иранцы. И все же вы пришли этим утром лично, чтобы встретиться с человеком, которого вы не знали. И ты здесь один».
Халаби ответил, защищаясь. «Вы просили меня отослать моих людей».
«Если бы я попросил тебя выстрелить себе в лицо, ты бы это сделал?»
Халаби попытался выровнять дыхание. Со всей убежденностью, на которую был способен, он сказал: «Я не боюсь». Правда заключалась в том, что он был смертельно напуган, но делал все возможное, чтобы скрыть это. «Мне сказали, что ты лучший из всех, кто есть. С какой стати я должен бояться?»
«Потому что, бьюсь об заклад, вам сказали, что я лучший в убийстве».
Халаби побледнел, но быстро пришел в себя. «Ну… мы на одной стороне, не так ли?»
«Я беру деньги за выполнение работы. Это не совсем сторона, не так ли?»
Мужчина постарше выдавил из себя улыбку. «Тогда, я полагаю, мне следует надеяться, что другая сторона не предложила вам больше, чтобы устранить меня». Когда американец не улыбнулся в ответ, он добавил: «Было важно, что я встретил вас. Я хотел, чтобы вы знали, насколько важен сегодняшний вечер для нашего движения».
Американец, казалось, обдумывал ситуацию, как будто он мог просто бросить значок в грязь, отвернуться и забыть обо всем этом деле. Вместо этого он просто сказал: «Доверие убьет тебя».
Несмотря на то, что он был напуган, Халаби понял, что теперь он находится под пристальным вниманием, и он знал, что должен заявить о себе, чтобы заслужить уважение этого человека. Он расправил плечи и вздернул подбородок. «Что ж, месье, если вы здесь, чтобы убить меня, продолжайте, а если нет, давайте закончим эту встречу, потому что у нас с вами сегодня много дел».
Мужчина в плаще с капюшоном фыркнул. Его не следовало торопить. Его глаза на мгновение обвели кладбище, а затем снова остановились на докторе. «Я поддерживаю то, что вы делаете. Я взялся за эту работу, потому что хотел помочь».
Халаби издал тихий вздох облегчения.
«И вот почему меня бесит, когда я узнаю, что ты любитель. Тебя прикончат задолго до того, как ты или Союз изгнанников Свободной Сирии действительно чего-нибудь добьетесь. Такие чуваки, как ты, недолго продержатся революционерами, если не предпримут крайних мер для защиты себя и своей операции».
Халаби никогда в жизни не называли «чуваком», но он нечасто общался с американцами, за исключением редких хирургических симпозиумов. Он сказал: «Я вполне осознаю опасность. Мне сказали, что нанять вас было правильным решением. Я надеюсь, вы докажете, что я прав. Своими действиями мы, возможно, сможем нанести серьезный удар по сирийскому режиму и ускорить окончание этой жестокой войны. Ничто из того, что вы могли бы сделать для нашего дела, не могло бы быть важнее, чем сегодняшняя ночь здесь, в Париже». Халаби поднял бровь. «Если только я не смогу убедить вас отправиться в Сирию самостоятельно, чтобы устранить президента Аззама».
Замечание явно было шуткой, но агент не засмеялся. «Я сказал, что поддерживаю то, что ты делаешь. Я не говорил, что склонен к самоубийству. Поверь мне, ты никогда не затащишь мою задницу в эту адскую дыру».
«Эта адская дыра… мой дом».
«Ну… это не мое».
Оба мужчины на мгновение прислушались к шуму дождя, а затем Халаби сказал: «Пожалуйста, месье, помогите нам добиться успеха сегодня вечером. Здесь.»
После очередного приступа молчания американец в пальто с капюшоном сказал: «Переключите все наблюдения на цель. Я беру все на себя. И прикрывай свою спину. Если никто еще не нацелился на вас, это, вероятно, изменится после сегодняшнего вечера». Он отвернулся и начал удаляться вокруг надгробий на запад.
Халаби окликнул его, заставив остановиться всего через несколько шагов. «Вы спросили меня, как так получилось, что я все еще жив».
Американец не обернулся. Он просто стоял там, отвернувшись.
«У моей жены своя философия на этот счет. Она думает, что все лучшие и храбрейшие из моих людей погибли в первые годы конфликта. Целое поколение героев. Теперь… те из нас, кто остался после семи лет борьбы… мы те, кто слишком боялся вмешиваться в самом начале.
«Моя жена говорит, что сегодняшние лидеры сопротивления сейчас не у власти, потому что мы самые сильные. Самый смелый. Самый способный. Сейчас мы у власти, живы просто потому, что мы — это все, что осталось».
Агент снова начал ходить, удаляясь между надгробиями, но он заговорил, перекрывая шум дождя. «Без обид, док, но я думаю, что ваша жена, возможно, что-то заподозрила».
Тарек Халаби понял, что никогда по-настоящему не изучал лицо этого человека, и теперь, спустя тридцать секунд после того, как посмотрел прямо на него, он сомневался, что узнал бы его, если бы они встретились снова.
Вскоре американец исчез из виду за дождя и мертвых.
В маленькой и спартанской квартире в 15 округе не было естественного освещения, когда светило солнце, но в такой дождливый день, как этот, лестница на третий этаж казалась совершенно подземной, если не считать единственной лампы на столе в углу.
Мужчина сидел в одиночестве при свете лампы, склонившись над столом, слушая, как дождь барабанит по ближайшему закрытому ставнями окну, пока он работал. Он оторвал взгляд от своего проекта, когда услышал шум воды, капающей с крыши. Это был звук шагов в частном дворике снаружи, а затем эхо захлопнувшейся двери.
Мужчина молча поднялся и подошел к окну, приоткрыл ставни на несколько дюймов и посмотрел вниз, его правая рука легла на рукоятку пистолета «Глок» за поясом.
Он мгновенно понял источник шума. Пожилая женщина из квартиры 2С стояла под дождем, подняла крышку мусорного бака и высыпала в него полную кастрюлю использованного кошачьего туалета. Она снова закрыла крышку и вернулась к двери на лестничную клетку, и та захлопнулась за ней через несколько секунд после того, как она направилась обратно внутрь.
Кортленд Джентри медленно и внимательно осмотрел всю сцену под ним, затем сделал успокаивающий вдох. Он закрыл ставни, вернулся к своему креслу, затем склонился над своим проектом.
На столе рядом с его рюкзаком лежало несколько предметов. Свернутые альпинистские веревки, набор для чистки оружия. Синий значок, данный ему человеком на кладбище, лежал на столе перед ним, под ярким светом. Рядом с ним была его фотография паспортного качества: снимок размером в два квадратных дюйма, на котором он был одет в ту же одежду, что и сейчас. Темно-серый пиджак, белая рубашка с отложным воротником и черный галстук. Не торопясь, он тщательно проверил изображение и решил, что оно не идеально, но достаточно хорошо, чтобы выдержать обычную проверку.
В квартире было почти пусто; никаких личных вещей не валялось, только предметы, необходимые для сегодняшней операции. Слева от него, всего в пяти футах от того места, где он сидел, синяя скатерть была прикреплена низко к стене с помощью кнопок, а в нескольких футах перед ней на сиденье деревянного стула стояла камера. Настольная лампа дневного света, стоявшая на деревянном полу, была направлена на скатерть. Пятью минутами ранее Корт включил свет, нажал на десятисекундную задержку на камере, сел на пол перед синим фоном и смотрел в объектив, пока камера не щелкнула. После этого он выключил свет и распечатал изображение на цветном принтере в углу, который он приобрел для этого единственного изображения размером в два квадратных дюйма.
Теперь он взял пинцет и с помощью клейкой палочки из магазина товаров для рукоделия прикрепил свою фотографию на удостоверение личности, затем надавил на нее дном пластикового стаканчика из кухни, не торопясь, чтобы убедиться, что она надежно закреплена и уголки не отклеиваются.
Пока он ждал, он сделал несколько поворотов шеи, чтобы расслабиться. Он не был поклонником декоративно-прикладного искусства, которое сопутствовало его работе; он выполнял ее медленно и дотошно, и подобные вещи его напрягали. Только по необходимости и только в течение длительного периода времени он стал хорош в этом.
Корт более десяти лет служил в Центральном разведывательном управлении, затем еще пять лет в частном секторе в качестве наемного убийцы. Когда им руководило ЦРУ, он мог без особых проблем заказывать документы, кредо, кредитные карты и полностью поддерживаемые легенды. Но, работая в качестве солиста, ему приходилось либо находить частные «бумажные вешалки», либо создавать то, что ему было нужно, самому.
Иногда он был вынужден полагаться исключительно на своих клиентов в предоставлении документов для своих нужд, но сегодня была своего рода гибридная ситуация. Его клиент смог раздобыть подлинный значок, который позволил бы ему попасть на мероприятие, на которое ему нужно было проникнуть, но Корт недостаточно доверял своему клиенту, чтобы передать им свою фотографию для завершения проекта.
Он бы сделал всю работу сам, чтобы обеспечить свою личную безопасность.
Корт сам стал чем-то вроде гибрида. Он вернулся в ЦРУ на специальную контрактную должность, но сохранил автономию, позволяющую соглашаться на внештатную работу, когда он того пожелает. И сегодня был на сто процентов фрилансером. Лэнгли понятия не имел, где был Корт, или что он делал, и это было преднамеренно. Корт не знал, одобрят ли они сегодняшнюю миссию, и ему было наплевать.
Долгое время он хотел сделать что-нибудь, чтобы поддержать борьбу против сирийского режима, и это был его способ сделать это, не заходя в Сирию. Миссия в Сирию, как определил Корт, изучив ситуацию и свой многолетний личный опыт в качестве разведчика и оперативного агента… была бы глупой затеей.
Он взял эту работу у куратора из Монте-Карло, который за двадцатипроцентную плату с нашедшего выступил посредником в первоначальных переговорах между подрядчиком и клиентом. Суд решил, что порученная ему работа выглядит так, как будто это будет сложно, но выполнимо. В качестве дополнительного бонуса работа была в Париже, а Париж, вероятно, был любимым городом Корта в мире.
Но теперь он не мог не беспокоиться о дилетантском поведении своих клиентов. Да, похоже, у них были какие-то первоклассные разведданные о его цели сегодня вечером, но их оперативный подход был совершенно неправильным.
Тем не менее… сама работа казалась правильной, и именно поэтому Корт был здесь. Недавно он с честью выполнил миссию в Юго-Восточной Азии, но операция оставила его злым и опустошенным. Соединенные Штаты вышли окончательными победителями, благодаря действиям Корта, и таков был план, но это была отвратительная операция, и собственные действия Корта на задании вызвали у него чувство гнева и конфликта. Теперь он хотел быть уверенным в том, что делает, как в те дни, когда он еще не примирился с Агентством.
Корт верил в эту работу в Париже, поэтому, несмотря на свои опасения по поводу опасности, он будет продолжать.
Он заслужил прозвище Серый человек за свою способность оставаться незаметным, в тени, все еще выполняя свои трудные задания. У него было умение добиваться успеха. Он верил в свой план, и он верил в свое умение пережить сегодняшнюю ночь, чтобы увидеть завтрашний восход солнца; он сказал себе, что все, что ему нужно делать, это держать глаза открытыми, чтобы не обжечься из-за плохой практики своего работодателя.
Это была его первая работа за два месяца; он залег на дно, сначала в Словении, затем в Австрии. Он проводил время, тренируясь и прячась, читая и размышляя. Он был в такой же хорошей физической форме, как и за многие годы, и в последнее время он сильно сосредоточился на физической стороне своего развития, потому что у него были опасения, что он сбился с шага в умственном плане. Нет, это был не посттравматический синдром, или сотрясение мозга, или раннее слабоумие, которое угрожало замедлить его., это было что-то гораздо более изнуряющее.
Это была женщина.
Он встретил ее во время своей последней операции, провел с ней всего несколько дней, но все еще не мог выбросить ее из головы. Она была офицером российской разведки, теперь в руках ЦРУ и заперта на все пуговицы в каком-то безопасном доме в Штатах, и это означало, что у него могло быть даже меньше шансов увидеть ее снова, чем если бы она работала на Лубянке в Москве.
Если когда-либо отношения были обречены на провал, признал Суд, то это были эти. Но у него были чувства к ней, до такой степени, что он задавался вопросом, был ли он тем же человеком, которым был до встречи с ней. Неужели он сбился с шага? Стал бы он колебаться в опасности? Был ли он готов к компромиссу теперь, когда был кто-то, кто действительно что-то значил для него?
Пока он работал над своим поддельным удостоверением личности, Суд рассмотрел все это в тысячный раз за последние два месяца. И в тысячу первый раз он отчитал себя.
Господи, Джентри. Выключи это дерьмо. Подобные мысли убьют тебя.
Это была не жизнь для влюбленного мужчины. Корт рассматривал себя как инструмент, орудие, предельно сосредоточенное на миссии. Женщина, о которой он думал, была на другом конце земного шара, без сомнения, погруженная в свои собственные проблемы, и он знал, что ему лучше забыть о ней, чтобы он мог действовать на сто процентов.
Он знал, что ему нужно оставаться умственно острым. Особенно сегодня, потому что дерьмо должно было сойти с ума еще до того, как закончится ночь.
Мужчина в затемненной квартире отбросил опасения по поводу своей сниженной умственной активности и облачился в черный мотоциклетный дождевик из двух частей, натянув эластичный материал поверх Armani. Затем он поднял пару черных рюкзаков, запер дверь в свою квартиру на выходе и спустился по темной и узкой лестнице на улицу.
Париж сиял в лучах послеполуденного солнца, здания и улицы все еще блестели после ливня, который прошел в этом районе полчаса назад. Автомобили проезжали мимо величественной архитектуры семнадцатого и восемнадцатого веков в 8 округе, к северу от Сены и в нескольких кварталах к востоку от внушительной Триумфальной арки.
Отель Potocki на авеню де Фридланд был сооружением, которое выделялось бы как великолепный экспонат в большинстве других городов на Земле, но здесь, в Париже, Потоцкий был просто еще одним красивым зданием в еще одном красивом квартале, полном красивых зданий. Он был построен как дворец двести лет назад для семьи польских дворян, которые делом своей жизни сделали возведение роскошных резиденций по всей Европе, и они не жалели средств, чтобы продемонстрировать парижанам свое богатство и власть. Даже сегодня это здание остается одним из самых элегантных особняков в городе, сдаваемым в аренду как дорогостоящее место для проведения вечеринок, мероприятий и частных собраний элиты.
Сегодня днем входы в здание были окружены толпой, все высоко держали свои телефоны с камерами в надежде запечатлеть посетителей эксклюзивного мероприятия внутри. В дополнение к сотням зевак, фотографов и репортеров, слонявшихся вокруг, водители лимузинов стояли у своих недавно отполированных автомобилей на близлежащих стоянках, а частная охрана дежурила на улицах и тротуарах.
Но настоящее действие происходило внутри. Пройдя через монументальные бронзовые двери, отлитые Кристофлом, поднявшись по большой мраморной лестнице и оказавшись в роскошном зале Блеска, около трехсот хорошо одетых мужчин и женщин сидели вокруг длинной светящейся дорожки, которая проходила под рядами хрустальных люстр и между ними. Зал был набит битком, а оглушительная музыка и мигающие огни придавали сцене энергичный, почти маниакальный вид.
Диктор объявил о поступлении зимней коллекции, толпа подалась вперед, и по очереди на подиум начали авторитетно выходить гибкие модели в эффектных бархатных накидках, сапогах до бедер и расшитых шифоновых платьях.
Гул толпы был безошибочно одобрительным.
В девятом ряду, справа от подиума, в южном конце зала, с камерой и iPad в руках, мужчина в темно-синем костюме от Армани сидел рядом с пожилой женщиной с маленьким пуделем на руках. Очки мужчины были такими же изысканными, как его шелковый галстук и носовой платок, и он наблюдал за процессией, проходящей по подиуму, как и все остальные, вытягивая шею, кивая вместе с каждым новым взглядом и делая пометки в своем планшете.
Мужчина избежал большинства камер, и даже свет с подиума не достигал его с его места. Он был просто лицом в толпе. Никто в комнате не обращал на него внимания, и, кроме охранника, который проверил его пропуск, и бродячей официантки с серебряным подносом, уставленным бокалами для шампанского, он ни с кем в здании не общался, хотя вошел на целых девяносто минут раньше.
Когда новая модель вышла из-за кулис и проследовала по подиуму, мужчина в костюме от Армани на мгновение сосредоточился, а затем отвел взгляд.
Не она, сказал он себе.
Он воспользовался моментом, чтобы снова оглядеть комнату, и не в первый раз за последние полтора часа Придворный Джентри сказал себе, что, вероятно, именно так и должна была выглядеть его версия ада. Сквозь слишком яркий свет он видел пустые глаза, и сквозь слишком громкую музыку он слышал безвкусные дискуссии на бессмысленные темы вокруг него на нескольких языках, разговоры, которые, как он чувствовал, делали его глупее с каждой минутой из-за того, что он был вынужден их слушать.
Акцент на одежде, цветах, стиле и «сцене» был для него почти иностранным языком, но он понимал достаточно, чтобы знать, что ему наплевать на все, что обсуждается, где бы то ни было в здании. Он не мог представить ничего более раздражающего, чем толпа, в которой он сидел, слова из их уст, охи и ахания по поводу кучи одежды, которую никто на подиуме никогда не наденет, где угодно, и никто, кто когда-либо в своей жизни ел сэндвич, не мог в нее влезть в первую очередь.
Все остальные здесь настаивали на том, чтобы называть это Неделей моды в Париже, но все равно Корт был почти уверен, что попал в ад.
Это был показ коллекции высокой моды Zuhair Murad, и Корт изучил дизайнера и его работы ровно настолько, чтобы их можно было спокойно рассматривать в качестве представителя прессы альтернативной моды. Он был на обложке как фрилансер, которого послали собирать впечатления и изображения с периферии Недели моды для онлайн-журнала о стиле, вести хронику гостей, одежды и «сцены», что бы это ни было, черт возьми.
Корт огляделся. Накачанный кокаином шестидесятилетний мужчина с подтяжкой лица, как в сериале ужасов, и подведенными глазами танцевал в своем кресле по другую сторону подиума, расплескав половину своего шампанского на ногу девятнадцатилетнего парня, сидевшего рядом с ним.
В той степени, в какой у суда вообще была сцена, это уж точно было не то дерьмо.
Но работа Корта заключалась в том, чтобы вписываться, независимо от обстановки, и он хорошо справлялся со своей работой. Он был невидим здесь, потому что это была его работа — быть таким, точно так же, как его работой было оставаться невидимым, когда он ехал в метро в Вашингтоне, бродил по улицам Гонконга или управлял яхтой у берегов Менорки.
Его взгляд вернулся к подиуму, и пока красивые женщины выходили одна за другой, он продолжал их разглядывать.
Не она. Не она. Ее тоже нет.
Его внимание полностью переключилось с медленной процессии моделей на подиум. Двое мужчин спортивного телосложения в темных костюмах и с темными волосами вошли в зал справа от него через входную дверь рядом со сценой. Они стояли спиной к стене, осматривая толпу. Корт мгновенно заметил их, и его глаза случайно проследили за ними, когда они приблизились к занавесу, за которым появились модели.
За огнями взлетно-посадочной полосы он увидел другую пару головорезов, одетых подобным образом, оба темные и смуглые. Они стояли близко к месту действия, и прямо за ними несколько сидящих мужчин и женщин окликнули их, пытаясь заставить их двигаться.
Сотрудник службы безопасности, прикрепленный к месту проведения, подошел к паре на дальней стороне и подвел их на несколько футов ближе к стене. Они более или менее подчинились, но оставались в пределах досягаемости моделей на сцене и подиуме.
А затем высокая женщина-модель с угольно-черными волосами вышла из-за кулис в черном шифоновом платье с серебряным кантом. Она была такой же красивой, как и все остальные, возможно, даже более интенсивно и серьезно относилась к своей работе, чем остальные, когда продвигалась по подиуму. Под вспышками десятков камер она прошествовала на своих шпильках в такт старой песне Дэвида Боуи, дополненной индустриальным техно. Корт заметил, что все четверо крупных мужчин смотрят на нее снизу вверх, а затем он заметил, что все четверо мужчин поворачиваются и осматривают толпу. Они не последовали за ее походкой по длине приподнятой платформы, но их глаза оставались прикованными к трем сотням или около того зрителей.
Корт отвлек свое внимание от телохранителей и снова сосредоточился на модели.
Она была совершенно ошеломляющей. И она была его целью.
Корт оставил ее биографию без внимания. Ее звали Бьянка Медина; ей было двадцать шесть, определенно древняя для модели, хотя она была одной из самых великолепных женщин, которых Корт когда-либо видел, эффектной даже на подиуме, полном сногсшибательных женщин.
В ее движениях чувствовалась уверенность, которую он, полный профан в мире фотомодели, распознал мгновенно.
Он поднял камеру, навел на нее и сделал несколько снимков, как и все остальные люди с камерами в руках, но быстро перевел объектив на первую пару охранников у задней стены. Он сделал несколько снимков, затем немного подвинулся на своем сиденье и сделал несколько снимков пары справа от него, на его стороне подиума.
Частная охрана не была нормой для моделей здесь, на шоу Зухаира Мурада, но Корт знал о Бьянке Медине то, чего не знал никто другой в зале, и по этой причине он знал, что у нее не так много общего с другими женщинами, вышедшими сегодня на подиум.
Она продемонстрировала свое платье и ушла через расшитый блестками занавес в задней части сцены. Охранники исчезли за дверями сцены в тот же момент, что и она, без сомнения, окружив ее за кулисами, чтобы сопроводить в гримерную. Корт предполагал, что через несколько минут ее переоденут в другой наряд и отправят обратно на подиум, но он увидел все, что ему нужно было увидеть, поэтому встал и покинул Зал блеска.
Спускаясь по парадной лестнице к боковому входу в отель Potocki, он думал о том, что только что узнал. Ему сказали, что у Медины будет своя команда безопасности из пяти человек, но ему нужно было проверить точность информации, которую он получил на этом задании. Он собственными глазами видел четырех телохранителей и предположил, что еще один человек будет ждать снаружи в автомобиле, так что его информация оказалась точной.
Хорошо, подумал он. Мастерство его клиента, возможно, было дилетантским, но казалось, по крайней мере, пока, что его разведывательный продукт был надежным.
Корт вышел из здания, прошел мимо десятков в основном молодых мужчин и женщин, которые карабкались, чтобы взглянуть на знаменитого гостя или красивую модель у бокового выхода, затем он прошел два квартала к своему черному мотоциклу Yamaha XJ6 2010 года выпуска, оставленному на стоянке на улице Шатобриан. Здесь он открыл верхний чехол на задней части своего велосипеда, а затем снял пиджак от Армани. Освободившись от кожаных подкрылков, он достал из чемодана мотоциклетный дождевик из двух частей и надел его за считанные секунды, затем сунул ноги в черные теннисные туфли. Он запихнул свое пальто и ботинки в чемодан и снова запер его, надел свой черный шлем, опустил дымчатый козырек и забрался на мотоцикл.
Он подъехал к задней части зала, уже осмотрев выход, который модели использовали для показа мод. Здесь он припарковался в пятидесяти ярдах от двери, но остался на своем мотоцикле и приготовился к долгому ожиданию.
Корт сел на свой велосипед, его внимание переключилось с отеля Potocki на проезжающие машины на дорогах, на окна и крыши зданий по соседству. Время от времени к задней двери подъезжала машина, и кто-нибудь либо выходил из машины и заходил в здание, либо выходил из здания и забирался в транспортное средство; три дюжины или около того зрителей на тротуаре, столпившихся за веревкой и удерживаемых сотрудником службы безопасности, фотографировали происходящее. Но, несмотря на движение, Корт не увидел никакого намека на свою цель.
Через час и сорок минут после того, как Корт заступил на вахту, серебристый Cadillac Escalade остановился у задней двери Потоцкого, и дверь для сотрудников открылась синхронно с прибытием большого транспортного средства. Корт пристально посмотрел на сцену, думая, что это выглядит так, как будто это может быть подготовленное движение безопасности в действии. Как он и подозревал, пара телохранителей Бьянки Медины вышла из здания и оглядела небольшую толпу и улицу, а затем появилась сама модель. Ее руки плотно прижимали верблюжий плащ к шее, с плеча свисала массивная сумка, и она шла решительной походкой. Она держала голову опущенной; многие в толпе фотографировали ее, потому что она выглядела знаменитой, даже если они не знали, кем она была на самом деле.
Через пять секунд она устроилась во внедорожнике, и он тронулся с места, как только закрылась последняя дверь.
Корт завел свой мотоцикл и поехал по Эскаладе на восток.
«Ямаха» петляла в плотном вечернем потоке машин на авеню де Фридланд, следуя в 150 ярдах позади «Эскалады». В какой-то момент он оказался слишком далеко позади, поэтому проигнорировал указатели полосы движения и рванул через затор на перекрестке, виляя влево и вправо по мере необходимости, чтобы сохранить инерцию, в то время как легковые и грузовые автомобили вокруг мотоцикла двигались со скоростью улитки.
Корт вертел головой, его глаза смотрели в зеркала заднего вида, следя за тем, чтобы не было машины преследования, работающей с элементом защиты Медины, или даже другой группы, нацеленной на модель и ее окружение. Он убедился, что его не скомпрометировали, но его профессиональные навыки заставляли его каждые несколько секунд заново проверять свою личную безопасность.
Они направлялись на восток, и это указывало Суду, что они не направлялись ни в один из трех отелей с номерами, зарезервированными для моделей на шоу Зухаира Мурада. Он с самого начала сомневался, что его цель будет часто контактировать с другими женщинами и девушками, и это только подтвердило его подозрения.
Он не был удивлен, что она избегала более людных мест; он просто ниже наклонился на своем велосипеде и сказал себе, что не может потерять ее сейчас, потому что он, вероятно, не смог бы вернуть женщину, если бы Эскалейд исчез в пробке.
К счастью для человека на мотоцикле, поездка до следующего пункта назначения его цели заняла всего десять минут. «Кадиллак» остановился перед открытыми красными арочными дверями на улице Тронше, 7. Корт только что сделал поворот перед глазом Мадлен, массивной римско-католической церковью здесь, в 8 округе, когда увидел, как длинные черные волосы Бьянки выходят из серебристого внедорожника. Она прошла через открытый дверной проем в окружении четырех из пяти своих телохранителей.
Он продолжил движение на север, мимо места происшествия, и заглянул в арку только для того, чтобы увидеть затемненный передний двор и убедиться, что там не было вывесок или других указаний на то, в какое здание входит Медина.
Корт подкатил свой велосипед к бордюру в квартале к северу и припарковал его рядом с общественным туалетом. Отсюда он все еще мог видеть фасад здания на 7 улице Тронше через дорогу, но он был вне досягаемости любых возможных камер вокруг здания.
Он достал свой телефон, не снимая шлема. Он нажал несколько кнопок и стал ждать ответа на звонок. Вскоре мужской голос с французским акцентом заговорил в Bluetooth-наушнике Суда.
«Oui?»
«Сентябрь, улица Тронше».
«Est vous sûr?» Вы уверены?
«Bien sûr.» Of course.
Произошла небольшая задержка, поскольку его контакт провел кое-какие исследования с его стороны о местонахождении, поэтому Корт потратил время, чтобы проверить здесь свою систему безопасности. Казалось, это был обычный пасмурный весенний день на типичном центральном парижском перекрестке, что означало большое движение, как пешеходное, так и автомобильное, и довольно много людей, просто стоящих вокруг. Там были покупатели у витрин, курильщики, стоящие перед магазинами и офисными зданиями, мужчины и женщины, торгующие в продуктовых киосках и газетных киосках.
Но не прошло и десяти секунд после начала его сканирования, как двое мужчин на противоположном тротуаре включили внутреннюю сигнализацию Суда. Они были на мотоциклах рядом друг с другом, один мужчина на черной «Хонде», а другой на красном «Сузуки», и они осматривали местность, очень похоже на то, что сейчас делал сам Корт.
Корт оглядел здания позади пары, попытался придумать законную причину, по которой они выбрали эту часть тротуара для парковки, и ничего не придумал. Магазин женской одежды. Парфюмерная продукция. Магазин, который производил и продавал кондитерские изделия высокого класса.
Конечно… эти парни могли бы отправиться за подарками для жен или подруг. Но у них не было с собой сумок, только рюкзаки с лямками снаружи, используемые для пристегивания большего количества снаряжения, что характерно для военного и полицейского персонала.
Он определил, что им под тридцать или чуть за сорок; это были относительно подтянутые мужчины, один бородатый с волнистыми каштановыми волосами, а другой совершенно лысый и гладко выбритый. У обоих была жесткая грань, которая была легко заметна суду даже с такого расстояния. Они не были военными — во всяком случае, не на действительной службе — и они, конечно, не были битыми копами, но Корт поинтересовался, могут ли они быть прикреплены к полиции или правительству в каком-то качестве.
Их рюкзаки и шлемы выглядели подержанными, но оба мотоцикла казались почти новыми. У него сложилось впечатление, что эти парни могли бы управлять более мощными байками, чем те, на которых они сидели, поэтому он определил мотоциклы как взятые напрокат.
Пока Корт концентрировался на том, чтобы оставаться незаметным — выполняя балансирующий акт наблюдения за двумя людьми, в то же время оставаясь чувствительным к любому возможному контрнаблюдению, — его наушник снова ожил, услышав ответ француза.
«Улица Тронше сентября — это отель particulier. Частный пансион для состоятельных путешественников, посещающих Париж. Четыре люкса. Пять этажей. Минимальная охрана… Но камеры в вестибюле, на лестнице и в лифте. Хорошие замки, нелегкий доступ на крышу.»
«Моя проблема. Не твой».
«Согласие». Согласен. «Что тебе нужно?»
«Машина. Где-то в пределах трех кварталов от места назначения».
«Это будет доставлено. Вам будет отправлено сообщение с указанием места высадки.»
«Хорошо». И затем: «Вопрос… Есть ли у вас глаза, которые следят за целью?»
«Нет. Вы потребовали, чтобы мы прекратили наблюдение».
«Вы уверены, что ваши ребята свободны от этой сцены?»
«Абсолютно верно. Мы понятия не имели, что она отправится на улицу Тронше. Все наши активы учтены. Почему.? В чем проблема?»
Корт снова посмотрел на двух байкеров. Мужчина с каштановыми волосами на «Хонде» исчез; должно быть, он направился на юг, иначе Корт увидел бы, как он промчался мимо. И лысый мужчина на Suzuki как раз в этот момент надевал свой шлем. Через несколько секунд он завел свой мотоцикл и укатил на север.
««Allo?»
Корт спросил: «Кто еще может быть заинтересован в объекте? Кавказцы. Европейцы».
После паузы француз сказал: «Никто. Конечно, никаких кавказцев, о которых я могу вспомнить. Нет».
Но Корт теперь был менее уверен, чем раньше, в этой паре. Корт был уверен, что они его не опознали, поэтому он не мог представить, почему они вот так ушли, если, действительно, они следили за Мединой или вели наблюдение за ее зданием. И, как он ни старался, Корт не смог найти в толпе никого другого, кто выглядел бы так, будто мог заменить этих двоих в репортаже.
«Алло?» — снова сказал мужчина.
«Ничего особенного», — ответил Корт, хотя он совсем не был уверен. «Просто доставь машину и сообщи мне местоположение».
Корт заставил повесить трубку, когда услышал, что мужчина говорит.
«Как ты думаешь, когда ты сможешь».
Корт закончил разговор.
Он снова завел «Ямаху», отмахиваясь от навязчивых мыслей о двух мужчинах. Он поехал, чтобы объехать квартал и попытаться найти место получше для наблюдения, потому что был уверен, что это место жительства его цели на вечер, и этим вечером он приедет за ней.
В десять часов вечера Бьянка Медина вышла из своей частной квартиры на улице Тронше, села в свой серебристый Escalade в сопровождении полной охраны и в тишине проехала десятиминутную поездку до ресторана, отмеченного двумя звездами Мишлен на улице Лорда Байрона.
Здесь метрдотель проводил ее в богато украшенный отдельный зал, дверь была закрыта, и она поужинала в одиночестве.
Ну, не совсем один.
Трое из пяти ее помощников сидели за двумя другими столами в комнате, четвертый мужчина находился сразу за дверью в главный обеденный зал, а пятый — за Эскаладой снаружи.
Мужчины вокруг нее не смотрели в глаза Бьянке, а она им. Между подзащитной и кем-либо из ее подзащитных было мало разговоров и вообще никакого реального разговора. У детали и принципала были напряженные отношения, которые, казалось, никто из них не стремился исправить.
Бьянка сидела за своим столом при свечах, потягивала бокал шампанского и ковырялась в салате без заправки. В качестве альтернативы она откусила от своей еды и пролистала французский Vogue, который достала из сумочки. Бьянка была родом из Испании, но свободно говорила по-французски и по-английски, прожив в Париже и Нью-Йорке, работая моделью, почти десять лет деля свое время между двумя модными мекками, прежде чем почти тремя годами ранее уйти на пенсию.
Ее официантом был красивый мужчина лет двадцати пяти, на несколько лет моложе ее и в тысячу раз более жизнерадостный и разговорчивый, и он был явно очарован угрюмой красавицей в дорогих украшениях и многочисленной охраной. Он пытался флиртовать с ней при каждой возможности, показывая, что его не пугает ни ее великолепие, ни грубые мужчины, окружавшие ее.
Бьянка проигнорировала его первые попытки завязать светскую беседу, но этот Казанова был не из тех, кто принимает отказ в качестве ответа, поэтому, чем более резкой она становилась, тем больше ему хотелось пробиться сквозь ее жесткую внешность.
Убирая ее тарелку с салатом и ставя на место столовое серебро, он спросил: «Ты в городе в отпуске?»
«Работаю», — сказала она, даже не отрывая взгляда от Vogue.
«Конечно. Вы должны быть здесь на Неделе моды».
Она не ответила.
«Супермодель. Я бы наверняка узнал вас, если бы проводил больше времени за журналами о знаменитостях».
Ничего.
После паузы официант наклонился немного ближе. «Мадам… Я просто должен сказать это».
Она перевернула страницу в своем журнале. «Нет, месье… Что бы это ни было, вы этого не делаете».
Симпатичный официант снова заколебался, удивленный замечанием, но пришел в себя. Он почему-то не понял намека на то, что Бьянка была не из тех женщин, с которыми можно играть. «Прости меня, но хотя я понимаю, почему такая настоящая красавица, как ты, должна быть хорошо защищена, я не понимаю, почему ты не можешь просто слегка улыбнуться. Обедать в одиночестве всегда грустно, c'est vrai, но идеальная женщина в идеальном ресторане в идеальном городе должна, по крайней мере, попытаться найти способ быть счастливой».
Бьянка только сейчас подняла глаза от журнала, но не для того, чтобы посмотреть на француза. Вместо этого она просто взглянула на Шейлиша, руководителя ее службы безопасности, сидящего в одиночестве за освещенным свечами столом у двери в столовую. Она знала, что он, безусловно, слышал обмен репликами, потому что Шейлиш ничего не упустил.
Шейлиш, в свою очередь, посмотрел на двух своих людей, и Бьянка переключила свое внимание на официанта. По-французски она сказала: «Уходи. Возвращайся с едой или не возвращайся вообще».
Официант привык к женщинам, изображающим недотрогу, но он явно не привык к такому жестокому отказу. После секундной паузы он коротко поклонился и, развернувшись на каблуках, направился к двери.
Шейлиш сердито посмотрел на официанта, когда молодой человек проходил мимо. Когда Бьянка начала снова заглядывать в свой журнал, она увидела, что двое ее телохранителей встали — без сомнения, из-за взгляда их босса — и последовали за молодым человеком к двери.
Десять секунд спустя она услышала восклицание на кухне, затем звон тарелок и стаканов.
Она могла представить себе эту сцену. Официант был либо прижат к стене, либо лежал на полу, и ему было больно. Она представила, что симпатичного мужчину отправят домой на вечер, возможно, для лечения синяка под глазом или воспаленного плечевого сустава.
Окружавшим ее охранникам, персоналу ресторана и, конечно же, официанту с уязвленным телом и гордостью Бьянка Медина казалась холодной и жестокой сукой, но, насколько она была обеспокоена, она оказала потенциальному Лотарио услугу. Если бы она проявила к нему хоть какой-то интерес, дала ему какой-то зеленый свет, который придал бы ему смелости продолжать свои попытки соблазнения, люди из «Медины», вероятно, взяли бы на себя смелость отправить официанта в больницу с раздробленными костями и выбитыми зубами.
За последние несколько лет Бьянка поняла, что самое доброе, что она могла сделать для своих ближних, — это часто поощрять их просто проходить мимо нее, не бросая мимолетного взгляда.
Через несколько минут новый официант, на этот раз постарше, с невыразительным выражением лица и почти кататоническим выражением, появился с ее основным блюдом — кокосом в вине и соусом в серебряной лодочке сбоку. Он поставил его перед ней с быстрым и небрежным «приятного аппетита», а затем ушел.
Бьянка Медина потянулась за вилкой и ножом; она выбросила из головы руку какого-то молодого официанта и больше о нем не вспоминала.
В полночь «Эскалейд» остановился перед аркой на улице Тронше, 7, и Бьянка Медина вернулась в свой номер площадью три тысячи квадратных футов на пятом этаже. Пока один из мужчин в темном костюме оставался в вестибюле, четверо других вошли в номер вместе с ней. Они заняли свои позиции в гостиной, кухне и комнатах для гостей, в то время как она вошла в главную спальню одна, никому не сказав ни слова.
Она улетит домой завтра, но не раньше полудня, и она знала, что ее охрана не позволит ей пойти куда-либо, кроме как позавтракать перед отправкой в аэропорт. Это означало, что она могла спокойно спать, поэтому она немного задержалась в своей комнате. Она просмотрела остаток своего журнала, лежа на кровати, затем провела несколько минут, стоя на балконе и глядя на передний двор отеля. Она посмотрела на единственную порцию бренди в большом графине из свинцового хрусталя на тумбочке у кровати, затем налила порцию в бокал, оставленный там для нее. Она выпила сладкую жидкость, пока еще раз просматривала свой журнал. А затем, вскоре после часа ночи, она достала дополнительное одеяло из бельевого шкафа рядом с дверью в ванную, забралась в постель и выключила свет на прикроватном столике рядом с ней.
Через несколько секунд она начала плакать.
Ты, блядь, серьезно?
Придворный Джентри стоял на коленях всего в двадцати футах от него, наблюдая за женщиной через щель между двумя жалюзи в дверце бельевого шкафа, тонкая струйка пота блестела в тонком луче лунного света, пробегавшем по его лбу. Он снял нижнюю полку в шкафу, чтобы поместиться там на коленях, а затем плотно втиснулся в маленькое и темное пространство и накрыл свое тело парой больших подушек. И он был рад, что сделал это, потому что, когда его цель открыла дверь, чтобы взять дополнительное одеяло, он смог оставаться спрятанным под средней полкой и вне поля ее зрения.
Он с нетерпением ждал возможности снова встать, чтобы выпрямить ноги, но его план состоял в том, чтобы дать своей цели время уснуть, прежде чем двигаться к ней.
Но теперь она по какой-то причине плакала, и Корт забеспокоился, что ей потребуется некоторое время, чтобы задремать.
Он посмотрел на свои часы; их часовая и минутная стрелки были снабжены пузырьками с газообразным тритием, чтобы они были слабо видны даже в полной темноте. Он сказал себе, что может подождать полчаса, но потом ему нужно будет действовать, спит она или нет.
Корт был одет с ног до головы в черное, на спине у него висел небольшой черный рюкзак со снаряжением для спуска по канату, на бедре — литая полимерная кобура с глоком 19 с глушителем, а на кевларовом жилете — пара светошумовых гранат. В его заднем кармане был прикреплен черный складной нож Infidel, изготовленный на станке, дымовые шашки и нож с фиксированным лезвием висели в ножнах на его поясном ремне, а еще одно лезвие было прикреплено к одному из его черных ботинок Merrell.
У него был план на сегодняшний вечер, и он подготовился соответствующим образом, возможно, даже переусердствовал со всем снаряжением на своем теле, но Корт на собственном горьком опыте узнал, что здесь, в полевых условиях, он не мог положиться ни на кого, кроме самого себя, поэтому все, что ему могло потребоваться для операции, он должен был иметь под рукой до начала действия.
Корт прошел подготовку в ЦРУ, в частности, у седовласого ветерана Вьетнама, которого он знал как Мориса, и у Мориса была поговорка, которая в такие моменты возвращалась в мозг Корта. Сынок… У тебя никогда не может быть слишком много боеприпасов, если ты не тонешь или не горишь.
Корт рассмеялся, когда Морис произнес это в первый раз, но перестал смеяться в первый раз, когда это высказывание спасло ему жизнь.
Плач Бьянки Медины усилился на несколько минут, затем перешел в рыдания, и в конце концов даже это прекратилось. Корт не знал, из-за чего она была расстроена, и ему было на самом деле все равно, за исключением того факта, что он хотел, чтобы она поторопилась и уснула, чтобы он мог продолжить свою ночь.
Последнее, что ему было нужно, это чтобы она позвала своих горилл, когда он пересечет комнату и направится к ней.
Вскоре Медина перекатилась на бок, лицом в сторону Корта. Жалюзи на французских дверях, ведущих на балкон, были открыты, и слабый лунный свет снаружи проникал в комнату и освещал ее лицо. Даже с другого конца главной спальни мужчина в шкафу мог видеть, что глаза женщины были открыты и увлажнены.
Считайте овец, леди. Я не могу торчать здесь всю чертову ночь.
К его удовольствию, вскоре ее глаза закрылись и так и остались. Он наблюдал, как ее дыхание наконец замедлилось, и понял, что она отключилась или близка к этому.
Еще раз взглянув на часы, он сказал себе, что двинется в путь через пять минут.
Как раз в этот момент лучи лунного света на лице Бьянки Медины изменились, и Корт наклонился влево, пытаясь выглянуть на балкон. У него не было большого пространства для маневра, когда он стоял на коленях, но, полностью прижав голову к стене, он мог видеть, что помешало свету.
Он сильно моргнул от удивления.
Один из телохранителей Медины стоял на балконе прямо за окном, глядя через стекло на женщину, лежащую в постели.
Корт знал планировку этого дома, потому что он управлял этим местом большую часть времени, пока свита ужинала. Он спустился с крыши соседнего здания, полного торговых площадей, и спрыгнул на балкон, где сейчас стоял охранник. Реального доступа ни из какой другой части здания не было, что означало, что телохранитель, должно быть, вылез через окно другой спальни в люксе и проскользнул по карнизу шириной в фут, чтобы добраться до балкона.
Что за черт? Корт задумался. У этого парня действительно есть приказ следить за сном своей подопечной?
Женщина, казалось, понятия не имела, что он был там, или же она настолько привыкла к тому, что за ней вот так присматривают, что это ее вообще больше не беспокоило.
Или же, и Корт предположил, что это вполне вероятно, это действительно беспокоило ее, и именно поэтому она плакала, пока не уснула.
Корт на мгновение почти почувствовал жалость к ней.
Почти.
Прибытие агента личной охраны на балкон значительно усложнило ситуацию. У Корта был глушитель Gemtech на его пистолете Glock, но стрельба в этого мудака все равно должна была наделать чертовски много шума. Мужчины в других частях номера услышали бы это, и они пришли бы жестко и быстро на защиту своего клиента.
Он решил понаблюдать за охранником несколько минут, чтобы посмотреть, уйдет ли он или хотя бы отвернется. Но если мужчина останется там, сосредоточенный на Бьянке Медине через стеклянную дверь балкона, Корту просто придется разобраться с часовым, прежде чем продолжить свою миссию, потому что, похоже, у него не было никакого способа добраться до девушки так, чтобы мужчина его не увидел.
В это время ночи в 8 округе было мало автомобильного движения; район был почти безлюден, но одинокий мужчина на велосипеде катил по улице Тронше, проезжая мимо церкви Мадлен. Через несколько секунд с севера появился второй велосипед, а сразу после этого на улицу с запада вывернул третий. Все три велосипедиста сбавили скорость, когда подъехали к месту к югу от больших красных двойных дверей, закрывающих передний двор отеля particulier.
Двое мужчин слезли со своих велосипедов и подошли к стене всего в нескольких футах от дверного проема, в то время как третий опустил подножку и припарковался прямо под камерой наблюдения, направленной вниз на тротуар перед дверным проемом. Он ловко забрался на свой велосипед, поставил одну ногу на верхнюю трубу, а другую на сиденье и использовал стену здания и свою левую руку, чтобы удерживать равновесие там. Правой рукой он вытащил баллончик с черной аэрозольной краской из кармана своей толстовки. Он пару раз встряхнул баллончик, затем распылил снизу вверх, мгновенно покрыв объектив камеры черным.
Двое других наблюдали за его работой, и как только он закончил, они бросились вперед, опустились на колени у дверной щеколды и вытащили свои инструменты для вскрытия замков. Один мужчина направил луч фонарика на замок, пока другой работал, и пока это продолжалось, мужчина на велосипеде спрыгнул вниз, достал свой телефон и быстро набрал номер. Он стоял там, осматривая улицу, готовый предупредить команду по вскрытию замков о любых прохожих на тротуарах или транспортных средствах на дороге.
Он действительно увидел одну машину почти сразу, но не предупредил своих товарищей. Черный рабочий фургон с погашенными фарами медленно подкатил к дальней стороне церкви Мадлен на юге, в нескольких сотнях метров от нас, и остановился там.
Наблюдательный прошептал в свой телефон: «Je te vois». Я вижу тебя.
Позади себя он услышал тихий щелчок, когда отмычка закончила свою работу. Мужчина медленно и мягко нажал на щеколду, чтобы избежать эха в мощеном дворе по другую сторону сводчатого прохода сразу за дверью.
Затем стоящий на коленях мужчина прошептал: «Мы внутри».
С этими словами наблюдатель что-то настойчиво прошептал в трубку. «Aller! Aller!»
Фургон помчался вперед, приближаясь к 7 улице Тронше, когда все трое мужчин у двери достали из-под пальто пистолеты-пулеметы.
Суд решил, что он должен продолжать, потому что его ноги сводило судорогой, и у него было странное чувство, что ему нужно будет уметь ходить или, что более вероятно, бегать, чтобы пережить следующие несколько минут. Он будет стремиться к скрытности как можно дольше, но он будет готов действовать громко, как только потребуется стрельба. Правой рукой он вытащил свой Глок с глушителем и медленно толкнул коленом дверцу бельевого шкафа, открывая ее. Он выбрался наружу, встал на ноющие ноги, затем начал медленно сползать влево, вдоль самых дальних углов комнаты, удаляясь от балкона и от кровати.
Его первой целью была дверь, которая отделяла главную спальню от остальной части люкса. Пока он медленно продвигался вдоль стены в темноте, он одним глазом следил за часовым, который все еще стоял лицом к женщине на кровати, немного в стороне от позиции Корта здесь, в «девять часов у мужчины». Другим глазом Корт продолжал проверять саму Медину, чтобы убедиться, что она не проснулась, потому что ее глаза были направлены в его сторону.
Подойдя к двери спальни, Корт остановился и прислонился к ней спиной, все еще глядя в открытую комнату. Он сунул руку в грузовой карман на левой ноге и вытащил оттуда устройство. Это был дверной глушитель TacWedge, легкая пластиковая накладка, которую можно было просунуть под дверь и с силой установить на место, что делало практически невозможным открытие двери с другой стороны. Он медленно опустился на колени, все еще проверяя два бланка в другом конце комнаты, убеждаясь, что охранник остался снаружи на балконе лицом к женщине, а женщина все еще спала или, по крайней мере, не подозревала, что в сорока футах от него находится вооруженный мужчина в черном.
Когда он протянул руку с клином, готовясь сделать невозможным для четверых мужчин в номере доступ к их подзащитному, он был удивлен, услышав мужской крик где-то внизу снаружи здания.
Казалось, это эхом отдается от мощеного двора. Корт увидел, как телохранитель на балконе быстро развернулся и бросился к перилам, чтобы посмотреть вниз.
И почти сразу Корт услышал грохочущий выстрел винтовки во дворе внизу.
Телохранитель отпрянул от края и вытащил оружие из-под куртки.
Какого хрена?
За первым выстрелом секундой позже последовала череда автоматных очередей; Корт мог слышать крики теперь в гостиной люкса, по другую сторону двери позади него, поскольку телохранителям Бьянки стало известно об угрозе. Оставшуюся часть пути американец опустился на колени, поднял пистолет в сторону балкона и потянулся назад, чтобы просунуть такелажную пластину под дверь. Затем он встал и сильным ударом пятки вернул его на место.
Звук его действий был заглушен взрывом снаружи, от которого сработала автомобильная сигнализация и разбились стекла по всему району. Как только отголоски взрыва стихли, начался еще один интенсивный залп. Крики мужчин — ритмичная и повторяющаяся интонация «Аллаху ахбар» — доносились на четыре этажа выше и через закрытые балконные двери спальни.
Корт был удивлен, что эта атака происходит сейчас, но он не был удивлен, что это происходит, потому что он знал кое-что об угрозах, с которыми столкнулась его цель. Эти придурки внизу были из ИГИЛ, они пришли за ней в то же время, что и он, и его клиент заверил его, что они не нанесут удар до завтра.
Кортленд Джентри был человеком, натренированным не верить в совпадения, и у него сложилось неприятное впечатление, что его подставили или, по крайней мере, умышленно дезинформировали о его миссии. И это вывело его из себя. Даже в хаосе этого момента, при множестве новых и неминуемых опасностей, с которыми он столкнулся на пути к своей цели, у Корта все еще хватало присутствия духа, чтобы сказать себе, что он собирается выбить дерьмо из людей, которые наняли его для этой операции, когда все это закончится.
Но сначала ему нужно было разобраться с женщиной.
В тот самый момент, когда Бьянка Медина вскочила с кровати в своих разминочных штанах и толстовке, охваченная паникой из-за стрельбы снаружи, телохранитель на балконе распахнул французские двери, собираясь положить руки на свою подопечную и отвести ее в безопасное место. Мужчина еще не видел Корта, но поскольку американец находился в центре большой комнаты и приближался к той же цели, что и охранник, Корт знал, что он не собирается оставаться невидимым намного дольше.
Позади Корта кто-то попытался открыть дверь спальни, затем закричал и ударил по ней, когда обнаружил, что она плотно закрыта. Телохранитель посмотрел в сторону звука, увидел Корта в темноте и вскинул оружие, чтобы выстрелить.
Оружие Корта уже было нацелено, поэтому он выстрелил первым, послав 9-миллиметровую пулю с полым наконечником через всю комнату в горло сирийца. Телохранитель отшатнулся с криком шока. Он схватился за свою рану, но Корт выстрелил в него снова, на этот раз в солнечное сплетение, и мужчина упал плашмя на спину, раскинув руки, наполовину внутри, наполовину снаружи балконных дверей.
Бьянка Медина закричала в полнейшем ужасе.
Звуки приглушенных выстрелов были почти заглушены грохотом нескольких выстрелов одновременно в каменном переднем дворе и вестибюле дома внизу, так что мужчины, врезавшиеся плечами в дверь спальни, не услышали бы их, но Бьянка Медина действительно слышала шум, и она увидела вспышку оружия, которое держал призрак в маске, бегущий к ней, всего в пяти метрах от ее кровати. Она нырнула обратно на кровать королевских размеров и перевернулась на другую сторону. Тут она оттолкнулась и подняла графин из свинцового хрусталя, в котором был бренди, размахивая им над головой, как битой.
Корт сам запрыгнул на кровать, преследуя свою убегающую цель. При этом он убрал оружие в кобуру, и к тому времени, когда он приземлился с другой стороны, обе его руки были свободны.
«Я на твоей стороне, Бьянка».
Она замахнулась свинцовым хрустальным графином на человека в черном, но он легко увернулся.
По-французски она крикнула: «Возьмите мои деньги! Не причиняйте мне вреда!»
Корт снова приблизился к ней, и графин снова пролетел мимо его лица, но на этот раз Корт выбил его у нее из рук, опрокинув через кровать на пол. Затем он взял женщину за оба запястья и развернул ее к стене. Прижавшись к ее телу своим, чтобы контролировать ее, Корт заломил ей руки за спину.
«Послушай меня! Успокойтесь! Я не причиню тебе вреда, но это сделают все остальные здесь. Нам нужно идти, и мне понадобится твоя помощь».
По-английски она крикнула в стену: «Что происходит?»
Теперь внутри здания раздалась новая стрельба. Нападавшие явно продвигались вверх по двум лестничным пролетам на противоположных сторонах объекта. Насколько Корт знал, другие были в лифте и могли быть здесь, на верхнем этаже, через несколько секунд. Телохранители Бьянки в номере постучали в дверь главной спальни и врезались в нее со свирепым упорством, отчаянно пытаясь добраться до своей подопечной.
«Что происходит?» она снова закричала.
Корт сказал: «Мы с вами выписываемся. Что касается остальной части этого рэкета, я предполагаю, что охрана отеля и ваши телохранители сражаются с Исламским государством».
Она оглянулась на него, широко раскрыв глаза. «ИГИЛ? Что ИГИЛ хочет от меня?»
Корт не смотрел на нее сейчас; он просто развернул ее, держа за руку. Он оглядел комнату, пытаясь понять, как, черт возьми, доставить и себя, и женщину в безопасное место. Делая это, он сказал: «Леди, мы оба знаем ответ на этот вопрос».
Бьянка знала ответ, но Корт предположил, что она надеялась, что ее спаситель не знал.
К ее чести, Бьянка Медина, казалось, быстро поняла, что у нее серьезные проблемы, и этот человек в черном был ее единственным спасательным кругом. «Что ты хочешь, чтобы я сделал?»
Корт оглядел большую комнату. Мужчины отчаянно колотили в дверь. «Дай мне секунду».
С паникой в голосе она сказала: «Вы только что сказали мне, что мы должны уйти сейчас!»
Его первоначальный план состоял в том, чтобы использовать альпинистскую веревку и снаряжение для спуска, хранящиеся в его рюкзаке, чтобы просто привязать ее к себе ремнями безопасности, а затем использовать ремни безопасности на своем собственном теле, чтобы спустить их на один этаж вниз на балкон под ее номером, прежде чем направиться к лестнице отеля, чтобы незаметно сбежать через запасной выход. Но перестрелка такого масштаба, бушующая в центре Парижа, должна была привести к многие сотрудники правоохранительных органов и суда знали, что у него не было времени спуститься по лестнице внутри отеля, через охрану и террористов, до того, как прибыла полиция и оцепила отель на первом этаже.
Он сказал себе, что ему нужно каким-то образом спуститься во внутренний двор и выйти из переулка к соседнему участку в следующую минуту или две, чтобы иметь хоть какой-то шанс избежать попадания под мощный полицейский кордон.
Корт мог бы спуститься снаружи здания самостоятельно за такое количество времени, но он, черт бы его побрал, не смог бы этого сделать, будучи привязанным к этой напуганной женщине. Он еще мгновение осматривал номер и сформулировал поспешный план. Его взгляд метнулся к мертвому телу, затем к двери комнаты, а затем к перилам балкона.
«Эй!» — крикнула она. «Что мы собираемся».
Корт придумал решение для уравнения, стоящего перед ним. Он подбежал к телу мертвого сирийца, лежащего на пороге балкона, схватил мужчину за подмышки, затем поспешно потащил его по деревянному полу до самой двери люкса на противоположной стороне комнаты. Прямо снаружи началась перестрелка; мужчины, которые секундой ранее колотили в дверь, теперь перестреливались с кем-то возле внешней двери в номер, и в настоящее время никто не пытался проникнуть в спальню.
Корт вытащил из своей сумки конец намотанной альпинистской веревки, обмотал ее под телом мертвеца в районе подмышек, затем быстро и надежно завязал ее узлом из бечевки, который затягивался тем сильнее, чем сильнее она натягивалась.
«Что ты делаешь?» — Спросил Медина.
Теперь он подошел к ней, вытаскивая веревку из рюкзака и бросая ее мотками на пол, когда делал это. «Мне нужно, чтобы ты доверял мне».
«Я… я тебе совсем не доверяю!»
«Тогда бойтесь меня, леди. Это сработает.» Он вытащил свой настольный нож Infidel; лезвие выстрелило и засверкало в тусклом лунном свете, и им он перерезал веревку там, где она входила в его сумку. Он взял этот конец и привязал его к застежке, уже прикрепленной к одноточечному нейлоново-эластичному ремню безопасности, который он также вытащил из сумки.
Ужас Бьянки уступал место замешательству. «Что такое…»
Корт потянулся за туловищем Бьянки и обмотал жгут у нее под мышками, завел оба конца вокруг ее грудей и закрепил их вместе металлической фиксирующей застежкой.
Она попыталась вырваться, но он был слишком силен, слишком быстр. Слишком уверен в себе.
«Какого черта ты связываешь меня с Мохаммедом?»
«Я пытаюсь сделать Мохаммеда полезным». Он развернул женщину к балкону, затем подтолкнул ее к открытым французским дверям.
Бьянка быстро сообразила, что человек в черном хотел, чтобы она перелезла через перила, чтобы ее спустили вниз, и это остановило ее на полпути. «Нет!»
Стрельба в номере прекратилась так внезапно, что и Корт, и Бьянка резко повернулись к новой тишине, но Корт быстро вернулся к своей работе, и вскоре он крепче сжал руку на плече Бьянки, разворачивая ее спиной к перилам. «Мы должны поторопиться. С тобой все будет в порядке. Я обещаю. Просто закрой глаза».
Кто-то забарабанил в дверь на расстоянии пятидесяти футов.
«Я не могу этого сделать!»
Корт защелкнул свой складной нож и продел крюк устройства в ремень безопасности вокруг туловища Бьянки. «Я собираюсь опустить тебя очень осторожно. Когда доберешься до земли, освободись. Найдите укрытие за одним из каменных кашпо на переднем дворе. Я сам спущусь вниз. Ждите меня».
«Нет! Яне могу! Я напуган».
Корт поднял женщину с земли, держа ее на руках. Он мотнул головой в сторону двери в номер. «Что бы ни вошло в эту дверь, это будет намного страшнее, чем это».
План Корта состоял в том, чтобы использовать мертвого охранника в качестве противовеса и трение тела о пятьдесят футов травертинового пола спальни и каменную плитку балкона, чтобы легче контролировать спуск Бьянки, чем спускать ее самому. Поскольку мертвый телохранитель весил больше, чем испанская фотомодель, Корт знал, что ему придется помочь ей спуститься, потянув за веревку, но для него это было бы проще и быстрее, чем медленно опускать 110-килограммовую женщину четырьмя этажами ниже на брусчатку.
Корт подошел к перилам балкона, и женщина крепко зажмурилась.
«Пожалуйста, месье… Я просто».
«Я буду осторожен и буду действовать так медленно, как только смогу. Это будет приятная, плавная поездка, пока вы…
Взрыв позади заставил их обоих снова повернуть головы. Дверь в гостиную была взорвана каким-то зарядом, и обломки разлетелись по комнате. Пока двое на балконе наблюдали, пара фигур бросилась в спальню сквозь дым и пыль. Позади них в гостиной появились еще три призрака. Все мужчины держали оружие и были одеты в черную тактическую экипировку, и они, казалось, парили в дымке, как сама опасность.
Корт стоял с Бьянкой в пятидесяти футах от него, прямо на линии огня пяти автоматов.
Серый человек развернулся, уходя от опасности, и со всей силой своего вращения перебросил женщину через перила балкона, выбросив ее в ночной воздух.
Корт развернулся и вытащил свой «Глок», в то время как позади него Бьянка Медина закричала, падая как камень.
Провисшая веревка натянулась, и в спальне у разбитой двери гостиной тело сирийского охранника пошатнулось и покатилось по травертиновому полу во много раз быстрее, чем планировал Корт.
Корт знал, что его единственным вариантом было бросить девушку и вступить в бой с нападавшими, но он также знал, что такое выбрасывание ее за борт придаст ей слишком большой импульс, более чем достаточный, чтобы отправить ее на верную смерть, если он не сможет остановить ее падение до того, как она ударится о твердые каменные плитки переднего двора.
Но он пока не смог решить даже эту проблему. Первая очередь приближающихся снарядов просвистела высоко над головой Корта, и он бросился вперед по балкону, затем нырнул головой вперед, оттолкнувшись справа от французских дверей, перекатился на правое плечо под градом выстрелов и встал на коленные чашечки в огневой стойке. Он остановился в вертикальном положении, все еще находясь в поле зрения врага через боковое освещение рядом с дверями. Его «Глок» был выставлен перед ним, его мушка была направлена на цель, мужчина двигался в спальне справа налево, пытаясь получить собственное изображение на площадке.
Но американец первым увидел террориста, первым нацелил свое оружие и выстрелил первым, и он попал мужчине прямо под правую ключицу. Второй выстрел, выпущенный из винтовки MP5 мужчины, срикошетил ему в лицо и отбросил его назад к дальней стене спальни и вниз на пол, закрыв глаза и крича.
Корт почувствовал сжатие воздуха от пули с визгом, пролетевшей мимо левой части его головы менее чем в футе, и он увидел вспышку дула впереди, точно определив цель, стоящую на коленях возле бельевого шкафа, все еще скрытого дымом и темнотой в глубине спальни. Корт выпустил серию из четырех пуль в направлении своей цели, через мертвеца, привязанного к Бьянке и скользящего по полу лицом вниз.
Позади Корта, слева от него, веревка взвыла и загорелась, натягиваясь на железные перила.
Он знал, что если схватится за тонкую веревку голыми руками, это разорвет его руки в клочья, а Бьянка продолжит падать слишком быстро, чтобы пережить удар. И даже если бы он схватил труп, когда тот проходил мимо, он, вероятно, вывихнул бы руку и все равно не смог бы помешать Медине сильно удариться о булыжники.
Его единственным шансом предотвратить столкновение Бьянки с землей было нырнуть плашмя на противовес из мертвого тела, прежде чем она упадет.
Корт снова выпустил еще три пули через боковой свет, в сторону двери в гостиную, затем выкатился из-за укрытия, бросаясь влево со всей силой в ногах.
Он приземлился на телохранителя в пятнадцати футах от перил, затем упал плашмя, разрядив свой «Глок» в террористов в дверном проеме, когда скользил по трупу.
Он остановился всего в шести футах от края балкона, когда его пистолет открыл огонь.
Бьянка сейчас болталась бы всего в нескольких футах над тротуаром переулка. если расчеты Корта были верны. Но если бы он допустил ошибку в своих расчетах, то она, вероятно, лежала бы мертвой на булыжниках переднего двора позади и под ним.
Теперь раздался мощный, продолжительный залп из огнестрельного оружия, и балкон был изрешечен свинцом. Корт скатился с тела, затем снова пошел вправо, вне поля зрения стрелявших, но не вне опасности, поскольку их пули угрожали разорвать каменную кладку внешней стены спальни. Повсюду вокруг него на балконе цветочные горшки треснули, и их содержимое рассыпалось, стекло разлетелось вдребезги, а пули с пронзительным воем рикошетили в ночь.
Корт знал, что для него это не было длительной борьбой, но он также знал, что не мог просто спуститься снаружи здания без того, чтобы эти люди не пробрались на балкон и легко не сняли Медину, когда она висела там на веревке.
Либо он должен был полностью разгромить нападавших здесь, наверху, либо ему нужно было найти более быстрый способ спуститься во внутренний двор.
Когда он перезаряжал оружие, лежа плашмя на балконной плитке, ему в голову пришла идея. Он выпустил еще с полдюжины 9-миллиметровых пуль, чтобы пригнуть головы мужчин в гостиной, затем потянулся к своему жилету и левой рукой вытащил из него устройство. Это была светошумовая граната «девятизарядного действия», Корт потянул за кольцо и направил маленькую банку в сторону врага у двери.
Всего через секунду, когда он все еще находился в воздухе, пролетая через спальню, девятизарядный пистолет начал детонировать, раздались интенсивные белые вспышки и чрезвычайно громкие выстрелы, но устройство продолжало лететь дальше, ударившись о травертиновый пол в дверном проеме и отскочив в гостиную, прямо посреди находящихся там мужчин.
Всего из устройства вырвалось девять вспышек и гулких разрядов, и пока оно продолжало срабатывать, оглушая и ослепляя всех в округе, Корт отстегнул от пояса второй баллончик. Это была светошумовая граната однократного действия. Он потянул за оба кольца и швырнул его в сторону угроз в гостиной.
Этот снаряд описал не такую высокую дугу; он отскочил, а затем скользнул через спальню, но прямо у двери он тоже сдетонировал, произведя взрыв мощностью 180 децибел — на 30 децибел громче, чем реактивный двигатель на взлете. Он испустил вспышку света мощностью в миллион кандел, достаточную, чтобы вызвать слепоту любого, кто находится в непосредственной близости.
Еще до того, как устройство сработало, Корт поднялся с плитки балкона и побежал вперед, навстречу опасности, так быстро, как только мог, его глаза были закрыты, лицо отвернуто от света, а мозг предвкушал взрыв, который застигнет остальных врасплох. Он пересек спальню менее чем за три секунды, подпрыгнул в воздух, приземлился и проскользил на бедре по травертину через дверной проем в гостиную. Здесь он оказался в окружении трех совершенно ошеломленных нападавших. Никто из мужчин не мог видеть или слышать, и план Корта состоял в том, чтобы просто застрелить каждого из его глоков с глушителем и полностью покончить с угрозой. Но как только он перекатился на спину и направил свое оружие на первого ошеломленного террориста, из дверного проема между большим номером и коридором, который вел к лестнице, раздалась стрельба. Вспыхнуло несколько вспышек света, и Корт понял, что в зале был по крайней мере еще один вооруженный человек, сражающийся с ним.
Корт перенес прицел на дверной проем, расставив ноги и направив оружие вниз, между ступнями, и стрелял из своего «Глока», пока тот снова не опустел, отправляя стрелка или стрелков туда, чтобы укрыться и выиграть себе мгновение мобильности.
У него не было времени перезарядить пистолет и застрелить троих мужчин, стоящих на коленях вокруг него, поэтому он сунул разряженное оружие обратно в полимерную кобуру и одной рукой полез в рюкзак, чтобы схватить вторую веревку, которая у него там хранилась, а другой рукой схватился за бронежилет, который носил ближайший террорист.
Корт дернул мужчину к себе, прицепил карабин на конце веревки к жилету мужчины, затем вскочил на ноги и быстрым шагом направился обратно в спальню.
Он сделал всего пару шагов, прежде чем из коридора позади него снова раздался грохот выстрелов, и еще через два шага он добрался до двух других мужчин в дверном проеме. Оба все еще стояли на четвереньках, только сейчас начиная пробиваться из нескольких секунд дезориентации, вызванной двумя гранатами.
Когда Корт проходил мимо второго мужчины, он увидел, что у террориста в кармане на жилете была ручная граната М67 размером с бейсбольный мяч. Корт протянул руку, когда пробегал мимо, просунул большой палец в спусковое кольцо и нажал рукой на рычаг безопасности. Он помчался дальше, дергая за оттягивающее кольцо вместе с собой.
Все еще ошеломленный мужчина осознал, что только что произошло, но его реакция была замедленной из-за сотрясения мозга и двоения в глазах. Он просто поднялся на ноги и слабо потянулся к пробегающему мимо мужчине, как будто хотел остановить его.
Корт продолжал бежать, теперь даже быстрее, позволив кольцу упасть на пол спальни, когда из его рюкзака позади него вывалилась веревка. Пуля из MP5 попала в столбик кровати впереди и слева от него, расколов навершие ручной работы, но все, что Корт мог сделать, это немного сместиться вправо, пригнуться ниже и бежать быстрее.
И волнуйся, потому что сейчас было о чем беспокоиться. Он знал, что его могут застрелить до того, как он спустится с балкона, и он знал, что если человек с веревкой, прикрепленной к жилету, придет в себя и отстегнет карабин в следующие три или четыре секунды, Корт упадет навстречу своей смерти. Точно так же он понимал, что если парень с гранатой на груди соберется с духом и бросит устройство в сторону Корта, он будет изрешечен стальной дробью еще до того, как перелезет через перила.
Он сместился влево, когда новые пули ударили по французской двери впереди справа, и он прислушался к звуку кевларовой лески, которая быстро вытягивалась из катушки в его рюкзаке. Он знал, что у него недостаточно длины, чтобы спуститься на землю, но другой конец вышел из рюкзака внизу и подсоединился к ремню безопасности под одеждой, и веревка была, по крайней мере, достаточно длинной, чтобы спуститься на пару этажей.
Корт нырнул головой вперед через перила балкона. Позади него человек на другом конце линии из кевлара пытался снять свой жилет, но как только он расстегнул первую пластиковую пряжку, он бросился вперед, приземлился на колени, упал лицом вниз и начал скользить к дверному проему, приближаясь к террористу с осколочной гранатой на его штурмовом жилете. Этот человек сам осознал опасность, в которой он находился, и он был в процессе отчаянных попыток снять гранату со своего тела.
Граната взорвалась, убив человека, который носил ее, плюс еще одного боевика ИГИЛ, и ранив оглушенного нападавшего, привязанного к суду, вместе с четвертым бойцом ИГИЛ, который вошел в гостиную из коридора.
И раненый мужчина на линии скользнул к балкону.
Корт упал на два этажа, прежде чем его ремни безопасности схватили его за промежность и талию, а затем он замедлился, когда человеческий противовес в гостиной начал трястись и скользить по полу. Когда мужчина зацепился за обломки французской двери, Корт полностью остановился, все еще находясь далеко над передним двором. Он знал, что будет быстрее перерезать веревку, чем снимать ремни безопасности под одеждой, поэтому он вытащил свой сапожный нож, крепко ухватился за соседний балкон и перерезал свой собственный спасательный круг. Оставшуюся часть пути Корт спустился, используя веревку, прикрепленную к Бьянке, и его ноги, отталкиваясь от балконов апартаментов нижнего этажа, чтобы помочь ему спуститься.
Как только он спустился во двор, он увидел Бьянку, всего в нескольких ярдах от него и отвернувшуюся. Ей удалось освободиться от веревки, но теперь она просто стояла в шоке, не в силах убежать в укрытие.
«Ты в порядке?» спросил он, беря ее за руку и забирая складной нож из ее руки. Говоря это, он начал уводить ее с линии огня любого, кто находился в вестибюле или наверху в ее номере.
Она развернулась и ударила Корта кулаком в грудь. Он принял удар, а затем второй, но он поймал ее третий замах. Теперь он дернул ее, грубо потащив через привокзальную площадь.
«Ты ублюдок!» — закричала она.
Корт оглянулся на балкон, затем снова на женщину. Он потянул ее в боковой переулок, который вел через соседний двор. «Поверьте мне, я понимаю это».
Все еще крепко прижимая ее к себе, он побежал с ней через двор, но поскольку она была босиком и было плохо освещено, они бежали не быстро. Корт носил с собой тактический фонарь, но не хотел им пользоваться, чтобы избежать риска быть замеченным кем-либо из высокопоставленных полицейских, которым удалось добраться до места происшествия в первые пару минут акции.
У него была машина, ожидавшая его на улице, которая проходила вдоль площади Людовика XVI, в трех кварталах к северо-западу от отеля, и к тому времени, как они добрались туда, ночь была наполнена сиренами и визгом шин.
Он проверил ее глаза, когда сажал в машину, и подумал, что она страдает от шока, но она говорила четко, когда он забирался на водительское сиденье.
«Куда мы направляемся?»
Суд не ответил. Он только что завел темно-синюю четырехдверку и помчался на север.
Минуту спустя она попробовала снова. Сквозь слезы, которые неизбежно выступили после стресса и суматохи предыдущих пяти минут, она сказала: «Месье, где мы».
«Пристегнись».
«Что?»
«Пристегните ремень безопасности. Безопасность превыше всего».
«Ты что, шутишь?»
Он не ответил, поэтому она сделала, как ей было сказано, несколько секунд путаясь с простым заданием из-за трясущихся рук. Когда замок со щелчком встал на место, она неприлично фыркнула. «Месье, не могли бы вы, пожалуйста, отвезти меня в аэропорт Шарля де Голля?» У меня рейс сегодня днем, но я могу попытаться вылететь раньше».
Он прервал ее. «Я отвезу тебя в безопасное место. У тебя есть друзья в городе, люди, которые помогут тебе».
«Друзья? От Зухейра Мурада?»
Корт повернулся к ней, когда вел машину, затем отвел взгляд. «Нет, леди, портниха не спасла вас от террористов ИГИЛ».
«Тогда кто эти друзья?»
Человек в черном достал свой телефон из кармана и нажал на кнопку, делая вызов. Бьянка посмотрела на него, очевидно, надеясь узнать что-нибудь из его разговора о том, что, черт возьми, происходит вокруг нее, но после десятисекундного ожидания мужчина просто сказал: «В пути. Quinze minutes.» В пути. Пятнадцать минут.
Это не сказало ей почти ничего, кроме того факта, что, как он и сказал, во всем этом были замешаны другие.
Теперь она вытерла слезы с глаз рукавом своей толстовки. «Послушай. Мне нужно, чтобы ты сказал мне».
Корт повернулся к ней. «Смотри прямо перед собой, в окно, а не на меня. И перестань болтать. На данный момент ты вне опасности. Это все, что тебе нужно знать».
Суд мог бы сказать, что Бьянка не хотела подчиняться. Но он также мог сказать, что она была напугана. Не просто напугана из-за того, что она только что пережила, но напугана самим Кортом.
Бьянка Медина знала опасных мужчин, и она бы признала, что Корт по-прежнему представлял для нее угрозу.
Бьянка почти минуту смотрела на приборную панель, прежде чем сказала: «Спасибо, месье».
Корт внезапно снова повернулся к ней, снова напугав ее. «Не благодари меня. Я сделал это не потому, что ты мне нравишься. Я сделал это, потому что это была моя работа. Как я уже сказал, я знаю, кто ты на самом деле».
Бьянка просто смотрела вперед. После нескольких рыданий она взяла под контроль свои эмоции. «Если ты знаешь, кто я на самом деле, тогда ты также знаешь, что у тебя сейчас большие проблемы. Многие люди придут за вами. Даже здесь, в Париже».
Мужчина продолжал смотреть вперед. «Леди, я действительно хочу, чтобы они попытались».
Они ехали по закоулкам, пока не добрались до коммуны Сент-Уэн, в районе Сена-Сен-Дени, примерно в четырех милях к северу от места событий на улице Тронше.
В районе было полно иммигрантов, в основном из Северной Африки и с Ближнего Востока, а в последние несколько лет произошел массовый приток сирийских беженцев. Здесь было мало очарования центра города; больше бедности, больше преступности. Сент-Оуэн также был домом для парижского блошиного рынка, крупнейшего в Мире скопления торговцев подержанной мебелью. Рынок, расположенный в дюжине массивных зданий, был открыт несколько дней в неделю и привлекал покупателей со всего мира.
Автомобиль Корта был одним из немногих на дороге в это утреннее время, когда он поворачивал на улицу Марии Кюри, и его фары обеспечивали единственное освещение, когда он двигался по узкому переулку, отходящему от нее. Вскоре он свернул в открытые ворота крошечной автостоянки, которая проходила между двумя затемненными складами, полными невостребованной антикварной мебели. Мужчина, которого Корт едва мог разглядеть в темноте, закрыл за собой ворота, а затем Корт припарковал машину и выключил зажигание.
Он обошел машину спереди, помог Бьянке выйти, положил руку ей на плечо и повел ее через тусклый искусственный свет парковки. Никто не наблюдал, но если бы поблизости были какие-нибудь зрители, которые были, его действия показались бы рыцарскими. Тем не менее, он был уверен, что молодая модель почувствовала холод в его хватке, потому что он потянул ее за собой более грубо, чем тогда, в отеле на улице Тронше. Здесь, в одиночестве, больше не было никаких сомнений в уступчивости женщины. Она преодолела свой шок, но была еще не в том настроении, чтобы оказывать серьезное сопротивление происходящему. Она бы сделала, как он сказал, и пошла бы туда, куда он ее потащил.
Корт провел Бьянку за локоть через открытую дверь склада на винтовую лестницу. На полпути наверх он увидел бородатого мужчину, который, наклонившись со своего места наверху лестницы, смотрел вниз. Корт вытащил пистолет и направил его в голову мужчины.
Бьянка взвизгнула от тревоги.
Мужчина быстро поднял пустые руки. Корт продолжал карабкаться, держа ствол своего оружия направленным в лицо мужчины.
«Вы вооружены?» Корт спросил по-французски.
Мужчина указал на свой пояс. Корт отпустил Бьянку, переложил пистолет в левую руку, затем правой обыскал мужчину. Он вытащил пистолет чешского производства, вынул магазин и дослал патрон в патронник, передернув затвор одной рукой, нажав на прицел на поясе. Патрон отскочил вниз по лестнице, а затем Корт бросил оружие позади него и услышал, как оно звякнуло о ступеньки, когда упало.
Корт развернул мужчину к двери и подтолкнул его вперед. «Открой это».
Бородатый мужчина выполнил инструкции, и Корт сопроводил Бьянку и охранника внутрь.
Корт оказался в небольшой, но хорошо обставленной квартире, полной потрескивающего света камина. Это помещение было построено в 1950-х годах для состоятельного торговца антиквариатом, а обстановка и обстановка резко отличались от простого каменного фасада здания склада. Камин согревал гостиную, и перед ним сидела женщина средних лет в свитере и брюках. Двое молодых людей в черных куртках и джинсах прислонились к стене у занавешенных окон, а мужчина постарше стоял у огня, положив руку на богато украшенную каминную доску, как будто позировал для фотографии.
У женщины средних лет были привлекательные рыжие волосы и оливковая кожа; она явно была с Ближнего Востока. Корт увидел, что мужчина, стоящий у камина, был доктором Тареком Халаби, человеком, которого он встретил на кладбище тем утром.
Когда Корт увидел Халаби, он сказал: «Этот клоун был на лестничной клетке. Мои инструкции были ясны французу, с которым я говорил по телефону. Я не хотел, чтобы какие-либо вооруженные люди стояли у меня на пути, когда я приеду».
«Я приношу извинения за недопонимание. Этот человек с нами».
Корт убрал оружие в кобуру. «И я чуть не превратил его голову в каноэ. Вы, ребята, не можете следовать инструкциям?»
Халаби начал отвечать, но Бьянка заговорила по-английски, обращаясь к паре средних лет у камина. «Кто вы такие, люди? Я вас не знаю».
Рыжеволосая женщина встала. Ее манеры были мягкими и величественными, а на лице играла спокойная улыбка, которая противоречила ситуации.
Она ответила Бьянке по-арабски. «Если ты последуешь за мной, дочь, все будет объяснено. Мы приготовили чай, кое-какую одежду для вас, чтобы переодеться, и уединенное место, где мы могли бы немного посидеть и поговорить.»
Бьянка сначала не ответила, а когда наконец ответила, сказала: «Говори по-английски, по-французски или по-испански, или не разговаривай со мной вообще».
Рыжеволосая нахмурила брови, затем повторила свои слова на непринужденном английском.
Бьянка сказала: «Я хочу, чтобы ты рассказал мне, что происходит прямо сейчас».
Женщина у камина улыбнулась. «Меня зовут Рима Халаби. Это мой муж, Тарек Халаби».
Медина пожал плечами. «Эти имена мне ничего не говорят».
«Мы оба врачи, хирурги, живем здесь, в Париже».
«И?»
«А мы сирийские изгнанники».
Бьянка Медина моргнула. Проглочено. После минутного колебания она нахмурила свои тонкие брови. «И что?»
Рима улыбнулась ей, как будто имела дело с капризным ребенком. «Как я уже сказал… Идите сюда. Я отвечу на все ваши вопросы».
Испанка с волосами цвета воронова крыла была на четверть века моложе и почти на целую голову выше рыжеволосой. Рима нежно положила руку на плечо Бьянки и повернулась, чтобы проводить ее по коридору, который вел в заднюю часть квартиры.
Мужчина, которого Корт втолкнул в комнату, занял позицию между окнами, но теперь он сделал шаг вперед, как будто для того, чтобы вести модель за собой, если она не подчинится. Но Бьянке не нужен был намек; без дальнейших протестов она последовала за рыжеволосой.
При этом Бьянка оглянулась через плечо на американку, но ничего не сказала и вскоре исчезла в темноте позади пожилой женщины.
Бородатый охранник последовал за ними вместе с одним из других мужчин, которые стояли возле окон. Суд мог видеть отпечаток пистолета на бедре мужчины под его курткой. Другой мужчина у окна — Корт вообразил, что он тоже вооружен — просто отступил к стене, наблюдая.
Суд забрал этих людей для обеспечения безопасности. Корт знал, с чем столкнулась эта организация, и несколько парней с оружием, слоняющихся по этому конспиративному дому, не казались чем-то особенным для защиты.
Он с отвращением покачал головой и уставился на Тарека Халаби.
Доктор, стоящий у камина, рассматривал американца, которого он нанял для сегодняшней работы. У агента было несколько царапин на лице, но более заметным, чем поверхностные раны, был безошибочный гнев мужчины.
И Халаби был уверен, что знает почему. Жена Тарека, Рима, предостерегала его от личных контактов с этим опасным человеком, и Рима, как обычно, была права. Но Тарек настоял на непосредственном взаимодействии с агентом.
Теперь Халаби не мог не пожелать, чтобы француз, который соединил его с американским оператором, был здесь, на его месте, вместо того, чтобы ждать в задней комнате этой квартиры.
Это была идея француза, чтобы он оставался скрытым от агента. Тарек предположил, что у этого человека были свои причины, потому что у француза был опыт в этих делах, и он явно знал, что делает.
Халаби подождал, пока за ним закроется дверь в конце коридора, прежде чем обратиться к своему новому гостю. «Мы отслеживаем полицейские каналы. Через них мы понимаем, что ДАИШ выбрало сегодняшнюю ночь, чтобы прийти за мадемуазель Мединой. Конечно, мы знали, что против нее была спланирована операция, как мы вам сообщили, но наша разведка указала, что это произойдет завтра, когда она будет на пути в аэропорт.» Он указал на стулья перед камином, но когда американец не двинулся с места, чтобы сесть, Халаби решил остаться стоять рядом с каминной полкой.
Американец ответил: «Да, это то, что вы мне сказали».
«Я искренне сожалею. Мы действовали на основе информации, полученной от».
«Вы сказали, четыре стрелка. Может быть, пять.»
«Правильно. Это то, что мне сказали. Со сколькими вы столкнулись?»
«Семь, минимум. Могло быть и больше».
Халаби обдумал это, затем сказал: «Мы знали, что она будет главной целью для них. Но эта ячейка «Исламского государства» была из Брюсселя, и мы не знали наверняка, сколько человек прибудет в Париж. Мне жаль, что цифры отличались от того, что мы ожидали».
«Вы хотели помощи той женщины, и вы хотели спасти ее жизнь, чтобы она была более склонна оказать вам помощь. Боевики ИГИЛ появились как раз в тот момент, когда я делал свой ход, так что я бы сказал, что сегодня вечером все сложилось в вашу пользу». Бросив сердитый взгляд, американец добавил: «Полагаю, это делает тебя еще одним везучим сукиным сыном?»
Тарек Халаби услышал сарказм и увидел раздражение, но у него не было ответа, который убедил бы американского оперативника в том, что он не ввел его в заблуждение. Поэтому он сменил тему. «Тебя кто-нибудь видел?»
Мужчина, казалось, сделал несколько вдохов, чтобы обуздать свой гнев, затем ответил: «Никого, кто был бы рядом, чтобы поговорить об этом. Я избегал камер в отеле. Машина чистая». Он оглядел комнату. «Но все же… Небольшой бесплатный совет, потому что вы, ребята, выглядите так, будто могли бы им воспользоваться. Окажите вашей организации услугу. Считайте, что эта конспиративная квартира сожжена. Перенесите свою операцию, как только сможете. Утройте свою охрану, даже если вам придется нанять головорезов с почасовой оплатой.»
«Я приму ваше предложение к сведению».
Американец закатил глаза. «Или умри. Это зависит от вас. Серьезно, чувак. Это больше не бинты и печенье. Вы понимаете, что вы, ребята, ведете войну, не так ли?»
«Мы не солдаты. Моя жена и я. мы врачи. Целители. Мы провели первые шесть лет войны, собирая гуманитарную помощь. Дважды в год мы отправлялись через турецкую границу в северную Сирию с нашими сыном и дочерью, тоже врачами, чтобы управлять медицинскими клиниками и делать операции раненым гражданским лицам. Мы не склонны к насилию. Но нас принудили к жизни, которую мы не выбирали, к действиям, которые нас не устраивают, потому что мы знаем, что наша нация требует».
«Пропустим это. Забудь, что я спрашивал».
Через некоторое время Халаби сказал: «Тем не менее… Несмотря на трудности сегодня вечером, вы сделали именно так, как вам было сказано. Благодарю вас».
Американец двинулся к двери. «Я хотел помочь, но сейчас… это просто бизнес. Вы переведете остальные деньги на мой счет к рассвету, или я приду за вами.» Он посмотрел на свои часы. «У вас есть три с половиной часа».
«Это будет сделано точно в установленные вами сроки. Конечно.»
Американец снова повернулся к двери, но Халаби окликнул его.
«Месье… Я знаю, вы сердитесь. Но помни. У нас есть ресурсы. Пожертвования со всего мира. Человек ваших навыков, вашей осмотрительности. В будущем для вас может найтись больше работы. На горизонте появляются возможности, связанные с нашей борьбой».
«У тебя был один шанс показать мне, как ты действуешь. Ты утаил от меня ключевую информацию, и из-за тебя меня чуть не убили». Он открыл дверь. «Вы, ребята, предоставлены сами себе».
Тарек Халаби наблюдал, как агент уходит, не сказав больше ни слова.
«Ее тошнит в ванной», — сказала Рима Халаби, войдя в гостиную, напугав своего мужа, который все еще стоял лицом к двери и думал о том, что сказал американец.
Тарек был смущен тем, что его застали в момент сомнений в себе и размышлений. Он сказал: «Этого следовало ожидать. Мы дадим ей несколько минут, но у нас не так много времени, чтобы это сработало».
Теперь Рима сама посмотрела на дверной проем. «Американец. Какие-нибудь проблемы?»
«Он в ярости. Он думает, мы знали, что Даиш придет сегодня вечером».
«Тогда он сумасшедший. Зачем нам лгать об опасности? Вся наша операция зависела от выживания Бьянки Медины».
«Да… Но информация об атаке Даиш не была нашей разведданной, это были разведданные, которые нам дали. Как вы думаете, возможно ли, что нами манипулируют во всем этом?»
«От кого?»
Тарек повернулся к своей жене. «Как ты думаешь, кто?»
«Вы говорите о месье Воланде?» Рима оглянулась на темный коридор, в направлении спальни. «Конечно, нет. Воланд на нашей стороне. Он завел нас так далеко. Фактически, за исключением того американца, который является простым наемником, все, кто работает с нами, преследуют одну и ту же цель».
«Я не знаю», — сказал Тарек. «Американец, казалось, по какой-то причине заботился о нашем деле».
Она взяла своего мужа за руку. «Он заботится об одном и двух десятых миллиона евро. Приезжайте. Хватит разговоров о наших людях-тенях. Давайте перейдем к следующему этапу нашей операции».
Тарек и Рима Халаби вошли в заднюю спальню как раз в тот момент, когда испанская модель вышла из ванной; Бьянка распустила волосы и теперь была одета в одежду, которую Рима купила для нее ранее днем. Темные джинсы, коричневый кашемировый свитер, простые туфли на плоской подошве. Она села за маленький деревянный столик напротив сирийской пары, ничем не выдавая намека на то, что ее рвало всего несколько минут назад. Она перестала дрожать, ее спина была прямой, руки были сложены на столе перед ней, и она выглядела так, как будто пришла на собеседование о приеме на работу.
Молодой человек с автоматом, висящим у него на плече, сидел на подоконнике и смотрел вниз на затянутую туманом парковку внизу, а другой мужчина, маленький и худой, одетый в темно-синий костюм, сидел в кожаном кресле с высокой спинкой в углу. У него были волнистые серебристые волосы, но его лицо было окутано темнотой, потому что он расположился за пределами запасного света лампы в комнате.
Рима Халаби заговорила первой. «Ты уверена, что не пострадала, дочь?»
Вместо ответа Бьянка указала на мужчину в синем костюме. «И кто это там, в тени?» — спросил я. Агент на месте.
«Он мой друг», — ответила Рима.
Бьянка некоторое время смотрела на мужчину, затем повернулась обратно к Хэлаби. «Расскажи мне, что произошло сегодня вечером».
Рима сказала: «Ячейка террористов из Исламского государства пыталась вас убить. Моя организация предотвратила это, и мы доставили вас сюда, в безопасное место».
«Какая организация?» Спросила Бьянка.
Теперь заговорил Тарек. «Давайте начнем с вас. Вы — Бьянка Медина, дочь Алекса Медины, владельца отеля в Барселоне.»
«И за это я подвергся нападению ДАИШ и был похищен вами?»
«Мы спасли тебя. Мы вас не похищали».
Бьянка сказала: «Я начинаю задумываться об этом».
«Твой отец,» сказала Рима,» Алекс Медина из Барселоны. Он родился Али Медина… из Дамаска, не так ли?»
Медина слегка приподняла подбородок. «А если бы и был, разве это преступление?»
«Никакого преступления», — сказала Рима. «Я просто устанавливаю вашу семейную связь с Сирией. Я вернусь к этому. Тебе двадцать шесть лет; ты начала работать моделью в тринадцать. Вы, должно быть, были очень хороши в этом, потому что в течение года путешествовали по миру. Живу между Барселоной, Нью-Йорком и здесь, в Париже».
«Я вижу, ты читаешь старые журналы».
Рима продолжала. «В возрасте двадцати четырех лет, на пике вашей славы и успеха, вас пригласили в Дамаск на вечеринку в честь вашего деда, гиганта строительной индустрии страны, тесно связанного с находящимся у власти правительством. Там вы познакомились с Шакирой Аззам, первой леди Сирии. Вы двое стали близкими друзьями. Вскоре вас пригласили во дворец на вечеринку, и благодаря этому приглашению вы познакомились с Ахмедом Аззамом, президентом Сирии».
«Это нелепо. Я едва знал Шакиру через европейских друзей в индустрии моды, и я никогда не встречал».
Теперь Тарек наклонился над столом. «Лгать нам нет смысла. Ты сегодня здесь из-за своих собственных действий. Вы здесь по той же причине, по которой ДАИШ нацелился на вас».
«И что это за причина?»
«Вы любовница… простите за бестактность… любовница Ахмеда аль-Аззама. Президент Сирии. И это означает, что у тебя роман с самым ужасным мужчиной в мире».
Бьянка почувствовала, как неконтролируемо задрожали мышцы ее лица, поэтому она отвернулась от своих допрашивающих и смотрела на стену в комнате, пока не почувствовала, что может восстановить достаточно искусственное самообладание, чтобы встретиться с ними лицом к лицу.
В конце концов она обернулась и посмотрела в глаза женщины. Она выбрала рыжеволосую в качестве объекта своего внимания, потому что та была мягче своего мужа, как по характеру, так и по нраву, но Бьянка Медина не питала иллюзий, что эта женщина будет добра к ней. Медина сконструировала выражение своего лица так, чтобы оно передавало то, что она хотела, чтобы оно передавало, играло роль, точно так же, как если бы она выступала перед объективом камеры. Она скрыла свои эмоции и неуверенность и напустила на себя привычный вид уверенности, чему научилась за многие годы работы моделью.
Она была экспертом по сокрытию того, кем она была, по маскировке своих чувств.
«Вы двое сумасшедшие. Я не являюсь ничьей любовницей».
И, точно как в объективе камеры, Рима Халаби не моргнула. Она сказала: «Мы все знаем, дочь. Вы только потеряете время, отрицая то, что, как мы знаем, является правдой». Она протянула руку и нежно положила ее на сложенные руки Медины. «Но не волнуйся. Никто здесь не осуждает вас за ваши решения».
«Хорошо», — сказала Бьянка, и она подтянула свои руки на несколько дюймов ближе к себе, из-под рук Рима. «Я жил в Дамаске. Но это только потому, что у моего отца там дом. Мне нужно было уехать из Парижа и Нью-Йорка. Я хотел вернуться к своим корням, к своему наследию. Нет закона, запрещающего проживать в Сирии с испанским паспортом. На самом деле, у меня также есть квартира в Барселоне и квартира в Бруклине.
«Но у меня нет никаких отношений с Ахмедом Аззамом».
Рима удивила Бьянку, снова потянувшись к ее рукам, взяв их в свои и притянув ближе. «Послушай меня, дочь. Информация о вашем романе с Ахмедом поступила от хорошо осведомленного источника внутри Сирии. Кто-то, кто, честно говоря, знает все о тебе и о том, что происходит».
Бьянка выдавила из себя смешок. «Источник? Кто этот предполагаемый источник?»
Теперь Тарек наклонился вперед. Торжественным тоном он сказал: «Первая леди Сирии. Шакира Аззам.»
Для Бьянки больше не было никакого позерства, никакого наигранного самообладания. Краска отхлынула от ее лица, глаза расширились, а мышцы шеи затрепетали. Она пробормотала хриплый ответ. «Что?»
Рима торжественно кивнула. «Это правда. Сотрудники разведки здесь, во Франции, перехватили сообщение из Дамаска командующему операциями ИГИЛ в Бельгии. Это пришло от кого-то, близкого к Шакире. В сообщении упоминалось, что вы вскоре отправитесь в трехдневную поездку в Париж для участия в Неделе моды, и в нем вас идентифицировали как любовницу эмира Кувейта, который является заклятым врагом ИГИЛ. Это, конечно, неправда. Мы предполагаем, что Шакира хотела, чтобы вы стали мишенью, но она не хотела, чтобы стало известно, что ее муж был донжуаном. Однако у нас есть контакты в Сирии, и они еще немного покопались в вас. Они установили, что ты была любовницей Ахмеда Аззама».
Теперь Рима сочувственно улыбнулась. «Мне жаль, что приходится говорить вам это, но, похоже, Шакира очень старалась склонить Исламское государство убить вас за то, что вы спали с ее мужем».
Бьянка вскочила со стула и помчалась обратно в ванную. Она захлопнула за собой дверь, и Хэлаби услышали, как ее снова вырвало в раковину.
Новый президентский дворец Шааб в Дамаске расположен на горе Меззе, откуда открывается вид на сирийскую столицу, где ультрасовременный кубистический комплекс больше похож на высокотехнологичную крепость из научно-фантастического фильма, чем на любую президентскую резиденцию. Площадью 5,5 миллиона квадратных футов, построенный в основном из каррарского мрамора, он представляет собой гигантскую демонстрацию диктаторских излишеств, которую может увидеть каждый в Дамаске, просто взглянув вверх и на запад.
Новый Шааб был построен в середине семидесятых по проекту японского архитектора для Джамаля аль-Аззама, отца нынешнего лидера Сирии, но сам Джамал никогда не жил в этом чудовище; он считал дворец слишком большим и вычурным для одной семьи. И в течение первых десяти лет правления своего сына Ахмеда Ахмед Аззам соглашался. До того, как в город пришла война, семья Аззам жила в современном, но относительно невзрачном доме в жилом районе муниципалитета Меззе, к западу от центра города. Но когда в самой столице начались взрывы, убийства и похищения людей, претенциозная цитадель на холме стала единственным безопасным местом для Аззамов. Ахмед укрепил комплекс своими самыми доверенными охранниками, сотрудниками полиции и разведки, и он перевез себя и свою семью внутрь.
Официально говоря, первая семья Сирии живет в гостевом доме на тридцать комнат на северной окраине владения, но Ахмед Аззам почти всегда проводит ночь в апартаментах в своих служебных апартаментах в четверти мили от своей семьи в самом дворце. В распоряжении его жены также есть офисные апартаменты на другой стороне территории дворца, но с маленькими детьми она проводит большую часть ночей с детьми в гостевом доме.
Но не этой ночью. Этой ночью сорокасемилетняя первая леди сидела одна в роскошном салоне в своих частных апартаментах. В три часа ночи на ней были свитер и дизайнерские джинсы, ее крашеные светлые волосы были собраны наверх, и она сидела на белом кожаном диване, поджав под себя ноги.
Она смотрела мировые новости «Аль-Джазиры» на малой громкости, а спутниковый телефон лежал рядом с ней.
Она была в таком состоянии последние два часа.
Ее полдюжины личных помощников были отосланы на ночь, так что все они вернулись в свои дворцовые апартаменты, но они также знали, что им нужно держать свои телефоны включенными. Все шестеро из них оставались на дежурстве в ожидании вызова, что часто случалось, когда Шакира допоздна занималась интригами.
Возможно, ей нужна еда; возможно, ей нужна информация; возможно, она хочет, чтобы кто-нибудь приехал и лично проверил нянь детей, чтобы убедиться, что они присматривают за двумя ее дочерьми-подростками, Алией и Калилой.
И если бы это случилось, любой из ее помощников поднялся бы с постели и без колебаний выполнил бы ее приказ, потому что непостоянная Шакира аль-Аззам вызывала у персонала такое же уважение и страх, как и сам президент Сирии.
Шакира была воспитана не для того, чтобы жить во дворце. Родилась в Лондоне в семье сирийцев, она выросла в западной семье высшего среднего класса. Она изучала бизнес и окончила Лондонскую школу экономики, прежде чем устроиться на работу в банк в Швейцарии. Она усердно работала и наслаждалась жизнью успешной молодой западноевропейки. Но по дороге домой в Лондон она встретила Ахмеда аль-Аззама, тогда начинающего ординатора-ортопеда, работавшего в клинике в Фулхэме.
Двое молодых и симпатичных сирийцев быстро влюбились друг в друга, и они поженились в течение года, а всего через год после этого они были вынуждены вернуться в Сирию, когда отец Ахмеда умер от болезни печени.
У Ахмеда не было желания руководить Сирией, но его старший брат, реальный наследник, погиб в автокатастрофе в Дамаске, и семья аль-Аззам не отказалась бы от власти над нацией, за приобретение и поддержание которой Джамаль Аззам так упорно боролся. Что касается Шакиры, то она не стремилась стать первой леди, но, как и ее муж, она влюбилась в эту работу и вскоре решила, что никто никогда не отнимет ее у нее, пока кровь течет по ее венам.
До гражданской войны, которая сейчас опустошила ее страну, Шакира потратила десять лет на создание имиджа. Она была красивой, блестящей и неизменно доброй к обычным сирийцам, и никогда не была так добра, как тогда, когда работали камеры. Несмотря на продолжающиеся обвинения в зверствах, приписываемых правительству ее мужа, еще до войны она была вхожа в число знаменитостей Лондона, Парижа и Милана.
Нью-йоркский журнал мод назвал ее «Розой пустыни», и это прозвище закрепилось за ней на десятилетие. Другой журнал окрестил ее леди Дианой Ближнего Востока.
Ахмед был неловким в общении, с тихим голосом и легко отвлекался. Шакира, с другой стороны, была мастером манипулирования посланиями своего мужа, и она управляла его отношениями с его людьми. Она контролировала, как его образ и голос доходили до граждан Сирии и граждан всего мира.
Ее муж был алавитом, но Шакира была сунниткой, и когда началась война, она помогала заключать сделки между многими суннитскими группами в Сирии, которые теперь помогали правительству Аззама в его войне против суннитского большинства.
Немногие знали, что большая часть успеха ее мужа, его власти, само его выживание, было связано с Шакирой.
Война изменила ее мужа. За последние три года русские массово перебрались в Сирию, чтобы помочь Аззаму, а не потому, что он им нравился или они верили, что он прав в этой борьбе. Нет, они помогли ему, потому что хотели получить воздушные и наземные базы на Ближнем Востоке и доступ к средиземноморскому порту. Вместе с иранцами русские помогли переломить ситуацию против повстанцев, и хотя Шакира годами считала себя бесценной для своего мужа, теперь она беспокоилась, что его союз с Россией сводит к минимуму ее значимость для него.
Ахмед вырос в коварного и жестокого диктатора, которым в течение пятнадцати лет он только изображал себя, в то время как Шакира была главным влиятельным лицом за кулисами.
Хотя она, иранцы и русские успешно поддержали режим ее мужа, приведя его с грани разрушения туда, где они находились сейчас, в течение года после полной победы в жестокой гражданской войне, которая бушевала более семи лет, общественный имидж, который Шакира тщательно культивировала для себя, был полностью разрушен. Весь мир знал ее мужа таким, каким он был, и весь мир больше не покупался на то, что продавала Шакира. Гражданская война, которую безжалостно вел режим Аззама, подорвала остатки доброй воли, которую джет сет, западная пресса и кто-либо за пределами лоялистских анклавов в Сирии питали к Шакире. Она больше не летала на итальянские острова, чтобы встретиться с рок-звездами и поговорить о голоде в мире. ЕС запретил ей въезжать за свои границы, а санкции заблокировали все личные банковские счета ее мужа в Люксембурге и Швейцарии и более половины ее собственных.
Заискивающие СМИ мира давно перестали заискивать перед Шакирой.
Хотя до войны ее прозвищем было Роза пустыни, теперь люди в западной прессе привыкли называть ее Первой леди Ада.
И теперь, когда Шакира сидела перед телевизором и каждую минуту или две поглядывала на свой спутниковый телефон, она думала о последних нескольких годах, о том, что она пережила ради своего мужа, и через что он заставил ее пройти.
Шакира познакомила Ахмеда с очаровательной молодой испанской моделью Бьянкой Медина, и за это Шакира всегда будет сердиться на себя. То, что Шакира не знала об этом романе в первый год, стало ее вторым серьезным сожалением. Она должна была внимательнее следить за действиями своего мужа, ради себя и Ахмеда.
Ее беспокоил не сам роман. Нет, ее не волновало, с кем спал ее муж. Он был медлительным и простым, скучным и нелюбящим ее. В конце концов, у Шакиры был свой собственный роман, хотя она была уверена, что Ахмед понятия не имел. Пока она растила детей и продолжала поддерживать режим, она всегда чувствовала, что ее место в безопасности до конца ее жизни или, по крайней мере, жизни ее мужа. Она прожила свои дни, уверенная, что их совместное выживание по-прежнему важно для них обоих.
А потом что-то изменилось.
Недавно Шакира узнала подробности об отношениях своего мужа с его любовницей, и теперь Шакира видела в Бьянке Медине угрозу, угрозу, которая могла разрушить все, над чем она так усердно работала.
Так что сучке пришлось умереть.
За стуком в дверь последовал звук шагов на входе в ее апартаменты. Она не ожидала гостей, но знала, кто это был, потому что никто другой в ее мире не осмелился бы войти в ее личный салон, не дождавшись приветствия, в любое время дня и ночи, особенно не в этот неурочный час.
Шаги прекратились, поскольку поздний посетитель ждал вызова, но прежде чем позвонить, она взглянула на свой телевизор. Телеканал «Аль-Джазира» только что перешел к прямой трансляции своих программ; экран сменился с телевизионной студии на снимок затемненной парижской улицы, мигающих огней и бегущих полицейских и медицинского персонала на заднем плане.
Шакира тонко улыбнулась, надеясь, что безупречный выбор времени мужчиной у двери дополнит детали изображений на ее огромном телевизоре.
Она говорила по-французски. «Входи, Себастьян».
Мужчина тихо прошел через затемненный салон. Когда она услышала, как он подходит к тому месту, где она сидела на диване, Шакира подняла спутниковый телефон и подняла его. «Я думал, ты позвонишь. Когда-нибудь кто-нибудь увидит, как ты заходишь в мою квартиру посреди ночи. Они заподозрят, что вы здесь не для того, чтобы обсуждать мои владения в Швейцарии».
Мужчина опустился на колени перед ней, близко. Он наклонился вперед, чтобы поцеловать ее, но она не повторила его действия. Они действительно поцеловались, но у нее явно были другие мысли на уме.
Он сказал: «Я был осторожен. Я подумал, что будет лучше, если я сообщу новости, которые у меня есть, лично».
«Скажи мне».
Он снова наклонился, и она начала отклоняться назад. Она была сама деловитость, и хотела, чтобы это передалось мужчине. Но когда она попыталась отстраниться от него во второй раз, он протянул сильную руку, положил ее ей за голову, притянул лицо первой леди Сирии к своему и крепко поцеловал ее в губы.
Как только она начала целовать его в ответ, он отпустил ее, встал и подошел к стулу по другую сторону кофейного столика.
Шакира быстро села и взяла себя в руки, скрыв тот факт, что она даже на мгновение заинтересовалась его чувствами.
Себастьяну Дрекслеру было сорок три, он был швейцарцем, с коротко подстриженными белокурыми волосами и глазами цвета стали. Он был худым, но подтянутым шести футов ростом, и на его зрелом лице не было никаких морщин, о которых стоило бы говорить. Хотя он был безошибочно хорош собой, его глаза излучали опасность наряду с умом.
Шакира знала Дрекслера достаточно хорошо, чтобы заметить его сдержанные манеры. Что-то явно было не так. «Разве вы позвонили не потому, что вам нужно было прогуляться из своего офиса, чтобы подумать о том, как вы сообщите мне, что потерпели неудачу?»
Себастьян Дрекслер был в высшей степени уверенным в себе человеком, поэтому он сообщил свои плохие новости таким же холодным тоном, как если бы сказал ей, что только что выиграл в лотерею. «Мы еще многого не знаем, но я отслеживал сообщения между бюро иностранных операций «Исламского государства» и их ячейкой в Париже. Похоже, ИГИЛ провалило свою задачу. Единственный выживший оперативник, избежавший нападения, доложил своему командованию, что Бьянки Медины в номере не было, а сирийские телохранители убили пятерых или шестерых из восьми нападавших. Другие были схвачены французскими властями».
Лицо Шакиры потемнело. Она говорила размеренным тоном, пытаясь контролировать себя. «Где сейчас Бьянка? С полицией?»
«Нет. И это любопытная часть. Я также прослушивал радиопередачи полиции в Париже. Тамошняя полиция думает, что ее похитили».
Теперь Шакира ахнула от удивления. «Похищен? Кем похищен?»
«Неизвестно. Конечно, у Даиш ее нет. Член ячейки, который связался с главой их бюро иностранных операций, был предельно ясен. Он не забирал женщину, он даже не видел эту женщину, а все его товарищи либо мертвы, либо находятся в руках полиции».
Шакира встала и начала расхаживать по тускло освещенной комнате. «Я втянул тебя в это не для того, чтобы ты потерял ее! Я не смирюсь с неудачей!»
Дрекслер остался сидеть. Его окружала атмосфера самообладания. «Мы не потерпели неудачу, Шакира. Мы выясним, что происходит, и исправим это. Прямо сейчас в Париже у меня работают люди с очень хорошими связями, и они найдут женщину и тех, кто ответственен за ее похищение».
«Где, черт возьми, были эти ваши удивительные люди, когда все это случилось?»
«Я поручил им провести разведку отеля ранее сегодня, чтобы убедиться, что в этом районе нет дополнительной охраны, о которой нам нужно было бы предупредить команду Даиш, чтобы она остерегалась. Но по необходимости я отодвинул их от цели во второй половине дня». Он добавил: «Эти люди знают, что делают; они получат от меня ответы».
Шакира бросила спутниковый телефон через гостиную мужчине, стоящему напротив нее. Он ловко поймал его. Она сказала: «Что ж, тогда позвони им и достань мне эти ответы! Ты знаешь, что здесь поставлено на карту. Мы должны выяснить, где она. Мы должны схватить ее до того, как она расскажет тому, кто ее похитил, маленький грязный секрет, который может нас уничтожить».
Себастьян Дрекслер встал, набрал номер на спутниковом телефоне и вышел из частного салона, чтобы поговорить со своими людьми в Париже наедине.
В квартире над складом антикварной мебели в Сент-Уэне, в 4374 километрах к северо-западу от Дамаска, Бьянка Медина вернулась к допросу, проведя пять минут в ванной. Хэлаби все еще сидели за столом в спальне, терпеливо ожидая; охранник все еще был у окна; а седовласый мужчина в синем костюме оставался в углу, за пределами света.
Испанка взяла себя в руки во время перерыва, и как только она села, она задала свой следующий вопрос. «Кто ты такой?»
Теперь ответил Тарек. «Мы — оппозиция в изгнании».
«Оппозиция?» Медина рассмеялся, когда она повторила это. «Какая оппозиция? Единственная оппозиция, о которой я когда-либо слышал, осталась в Сирии и сражалась. Их нет в Париже».
Тарек, казалось, был уязвлен комментарием. Он ответил ей, защищаясь. «Скоро весь мир узнает о Союзе изгнанников Свободной Сирии, и сам Ахмед Аззам начнет нас бояться».
Бьянка Медина посмотрела туда-сюда на пару перед ней. «Но… если вы думаете, что я связан с вашим врагом, почему вы спасли меня?»
Рима ответила: «Потому что мы знаем, что вы можете нам помочь».
Бьянка предвидела, что это произойдет, но она сделала вид, что ничего не понимает. «Помочь тебе? Каким образом?»
«Мы здесь, чтобы попросить вашей помощи в прекращении этой ужасной войны, которая уничтожила нашу нацию. Нация твоего отца».
Бьянка держалась за край стола для поддержки. «Вы думаете, я имею какое-то отношение к войне? Это не было частью моей жизни. Я жил как заключенный в Дамаске в течение двух лет. Заключенные не заканчивают войны».
Тарек сказал: «Не такой уж и заключенный. Ахмед Аззам позволил тебе приехать в Париж, не так ли?»
«С пятью его лучшими офицерами безопасности, постоянно контролирующими меня! Ты знал, что он приказал одному из своих людей следить за тем, чтобы я спал каждую ночь? По-твоему, это звучит как какой-то вид свободы?»
«Тогда почему он вообще позволил тебе приехать?» Спросила Рима.
Бьянка фыркнула. «Он хотел, чтобы я пришел. Ахмеду нравится мысль о том, что его любовница работает моделью в Европе. Это заставляет его чувствовать себя космополитом, молодым и мужественным, я полагаю. Я не спрашивал; я просто воспользовался возможностью».
Тарек сказал: «Очевидно, если бы он думал, что у тебя есть хоть какой-то шанс сбежать, он бы тебя не отпустил».
Медленно моргнув и посмотрев с неподдельным удивлением, испанка сказала: «Бежать? Как я вообще могу сбежать?»
Бьянка заметила то же недоуменное выражение на лицах двоих за столом, что и у нее самой, но в дальнем углу комнаты мужчина, который сидел один в темноте, никак не отреагировал.
«И как ты думаешь, что я знаю такого, что поможет твоему делу?»
Рима указала на мужчину в углу. «Это месье Воланд. Он бывший сотрудник французской разведки, и сейчас он работает с нами. Он хочет получить информацию о поездке, которую вы совершили с Ахмедом в прошлом месяце в Тегеран».
Бьянка ничего не сказала.
«Вы оба встречались с Верховным лидером Ирана в полной тайне. Французы знают об этом, потому что у них есть агент в иранском правительстве, но у них нет способа доказать, что встреча имела место».
Тарек заговорил. «Ты будешь этим доказательством, Бьянка».
«Какое это имеет значение? Меня не было на самой встрече, я не знаю, что обсуждалось».
«Ахмед провел поездку тайно, потому что он не мог позволить своим русским хозяевам узнать, что он работает с высшими эшелонами в Иране. Он хочет ввести больше иранских военных в свою страну, предоставить им постоянные базы, ослабить власть, которую русские имеют над ним. Теперь, когда война подходит к концу, Ахмед ведет тайные переговоры с шиитами. Если вы обнародуете подробности поездки, чтобы встретиться с Верховным лидером, тогда русские узнают о плане Ахмеда».
«И что это даст?»
Тарек сказал: «Французы думают, что это вызовет разногласия между русскими, иранцами и сирийцами, и это может привести к падению жестокого режима в Сирии. Все, что нам нужно, это чтобы вы публично рассказали о поездке. Это может помочь остановить кровопролитие, в результате которого, как вы должны знать, за последние восемь лет погибло полмиллиона человек».
Бьянка закатила глаза. «Полмиллиона? Ложь».
«Хотите, я покажу вам фильмы о детях, убитых газом зарин, сброшенным в бомбах с бомбардировщиков ВВС Аззама?»
Медина повторилась. «Ложь. Ахмед уже семь лет борется с террористами и повстанцами и борется с ложью Запада».
Тарек посмотрел на Риму. «Нам нужно депрограммировать ее промывание мозгов».
Бьянка покачала головой. «Нет, ты этого не сделаешь. У меня нет времени на все это. Мой рейс вылетает в час дня, я должен вернуться».
Тарек ответил: «В Дамаск? Ты разве не слышал, что мы только что сказали? Один из самых могущественных людей в этой стране только что пытался тебя убить. Ты не можешь вернуться».
Теперь глаза Бьянки расширились, в них читалась почти паника. «Я могу, и я сделаю это. Сегодня днем я вылетаю в Москву, а завтра утром я вылетаю домой в Дамаск».
Теперь Тарек говорил с ней жестоким тоном. «Кроме привязанностей массового убийцы-психопата, чего вам так сильно не хватает в Сирии? Что вы можете найти там, чего не можете найти здесь, в Париже?»
Теперь она сморгнула крупные капли слез. «Это серьезный вопрос? За кого ты меня принимаешь?»
Ни Тарек, ни Рима сначала ничего не говорили, думая, что ответ очевиден, но вскоре женская интуиция Риммы подсказала ей, что она упускает важную часть головоломки. Она наклонилась вперед. «В чем дело, Бьянка? Что осталось в Сирии, чего вы не можете оставить позади?»
Бьянка медленно моргнула. Непонимающий. Но потом ее осенило. «Ты не знаешь, не так ли?»
«Не знаю, что?» Спросила Рима.
«Мой… мой ребенок. Мой ребенок в Сирии».
Головы Рима и Тарека повернулись друг к другу, а затем они оба повернулись к молчаливому мужчине в кресле с откидной спинкой в углу. Он бросил на них обеспокоенный взгляд, но для Медины этот взгляд не выдал многого с точки зрения эмоций.
Вскоре Рима снова повернулась к Бьянке. «У вас есть ребенок?»
Теперь Бьянка плакала открыто. «Ты думал, что так много знаешь обо мне, и все же ты этого не знал. Он — моя жизнь, единственное, что имеет значение в этом мире».
Ярко выраженная вена на лбу Тарека Халаби запульсировала. «Когда это произошло?»
«Случилось? Его не было! Он родился! Его зовут Джамал, и на прошлой неделе ему исполнилось четыре месяца».
Рима прочистила горло. «Джамал». Она посмотрела на Тарека, затем снова на Бьянку. «И… и отец?»
Бьянка кричала сквозь сердитые рыдания. «Как ты думаешь, кто? Ахмед Аззам — отец ребенка!» Затем она встала. «Я должен выбираться отсюда».
Охранник у окна двинулся вперед с протянутой рукой, жестом предлагая Медине сесть обратно. Тарек тоже встал и шагнул к ней из-за стола. Она не сделала ни одного движения к двери, но и садиться тоже не стала.
«Я ваша заложница?» — прохрипела она. «Я здесь заключенный, точно так же, как был в Дамаске?»
Рима встала, обойдя стол, но она встала позади Бьянки. Она мягко усадила женщину обратно на ее место. «Нет, дочь. Конечно, нет. Мы хотим только лучшего для всех. Ты увидишь. Мы друзья».
Тареку потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя от ошеломляющей новости о ребенке от любви сирийского президента. И когда он пришел в себя, его слова были значительно менее успокаивающими, чем слова его жены. «Вы наш гость, и вы останетесь им до тех пор, пока публично не расскажете о своей поездке в Тегеран с Ахмедом Аззамом».
Медина покачала головой. «Я ничего для вас не буду делать, пока мой ребенок в Дамаске. Пытайте меня, если хотите, но вы ничего не добьетесь!»
Тарек спросил: «Как, черт возьми, мы должны вывезти вашего ребенка из Сирии?»
«Понятия не имею, но я не ставил тебя в такое положение. Ты это сделал. Я думаю только о Джамале. Вы либо позволяете мне уйти прямо сейчас, либо убиваете меня прямо сейчас, потому что вы сумасшедший, если думаете, что я собираюсь добровольно отказаться от своего ребенка».
Мужчина в темно-синем костюме встал, посмотрел на Халаби и вышел через дверь в холл. Сирийская пара, не говоря ни слова, последовала за Бьянкой Мединой, оставив бородатого охранника присматривать за ней.
Себастьян Дрекслер сидел на скамейке в затемненном вестибюле возле апартаментов Шакиры Аззам в президентском дворце. Он поднес свой спутниковый телефон к уху и слушал, как он звонит.
Было бы трудно объясниться, если бы его прямо сейчас обнаружил один из дворцовых охранников: сидящим за пределами личных покоев первой леди посреди ночи, в то время как первая леди была одна внутри. Но уверенность Дрекслера была порождена его умом, тяжелой работой и тщательным изучением. Он прожил здесь, во дворце, два года и уже давно разработал все меры безопасности, которые применяла охрана. Он знал о смене часовых и расписании патрулирования, индивидуальных склонностях дворцового персонала, ракурсах камер системы видеонаблюдения. даже направление освещения датчика движения в садах и дорожках снаружи. Бывший офицер швейцарской разведки мог пройти практически по всем коридорам главного здания и к настоящему времени избежать попадания в камеры наблюдения или встречи с часовыми, и он превратил игру в то, чтобы победить дворцовую охрану.
Дрекслер смело говорил с Шакирой о своих «людях» в Париже, и он имел на это полное право. Он нанял четырех сотрудников парижской полицейской префектуры, хорошо зарекомендовавших себя сотрудников правоохранительных органов, работающих там, в столице, чтобы они передавали ему разведданные и следили за передвижениями Бьянки Медины в течение трех дней, пока она находилась во Франции, и до сих пор они отлично справлялись с работой. Но правда заключалась в том, что Дрекслер не рассказал капитану, ответственному за его маленькую ячейку грязной полиции, о всей степени своего интереса к Медине, и теперь, когда в Париже произошел теракт с участием женщины, он не знал, воспротивится ли этот человек, если ему прикажут выследить Бьянку Медину и убить ее.
ИГИЛ должно было справиться с этим завершением операции, и ИГИЛ все испортило.
Анри Соваж был лидером ячейки Дрекслера в Париже. За последние два года Анри и его команда выслеживали сирийских диссидентов, агитаторов и эмигрантов в Париже и вели за ними наблюдение с помощью базы данных французской полиции, по сетям видеонаблюдения французской полиции или используя натуральную кожу для обуви.
Четверо французских полицейских показали себя надежными и осмотрительными, что было хорошо, и они показали себя ненасытно жадными, что, по мнению Дрекслера, было превосходно.
Телефон звонил так много раз, что Дрекслер забеспокоился, что Соваж перестал отвечать на его звонки после драматической перестрелки, поэтому он почувствовал облегчение, услышав наконец щелчок и «Алло?»
Дрекслер говорил по-французски, и он принял кодовое имя, которое использовал, работая со своей парижской ячейкой. «Sauvage? Это Эрик. Что ты узнал?»
Мужчина кричал в трубку. «Что, блядь, произошло сегодня вечером, Эрик?»
«Успокойся, чувак», — сказал Дрекслер. «Я говорил вам, что на седьмой улице Тронше может состояться мероприятие. Я хотел, чтобы вы были готовы немедленно проверить это, если что-то случится».
«Это была ИГИЛ! Это была гребаная крупная операция ИГИЛ! Ты из ИГИЛ? Боже мой, я с ИГИЛ?»
«Возьми себя в руки. Не надо так драматизировать. Конечно, я не с ИГИЛ, и ты тоже. Мы с тобой работали вместе некоторое время, ты это знаешь. Я просто тот, кто кое-что слышит, и я кое-что услышал. Я не знал, правда это или нет. Просто расслабься и расскажи мне, что ты знаешь».
«Сейчас я за пределами отеля, но я зашел, как только приехал сюда. Чувак, это была гребаная кровавая баня в том номере. Повсюду тела. Кровь. Обожженные стены, отверстия от пуль, битое стекло. Это выглядело как проклятый».
«Но девушка? Я слышал, что она пропала».
Соваж сначала ничего не сказал, затем мягко ответил. «Я ухожу, чувак. Мы все на месте. Мы не подписывались ни на одно из».
Вмешался Дрекслер. «Нет, Анри, ты не выбываешь. Ты и твои парни в деле, и вы в гуще событий. Дай мне то, что я хочу, или это очень быстро обернется для тебя плохо».
«Вы мне угрожаете?»
«Только потому, что ты заставляешь меня это делать. Мы можем решить все это быстро, вы сможете заработать больше денег, чем ваша печальная работа в правительстве принесет вам за годы, и тогда мы все сможем двигаться дальше».
Когда Соваж заколебался, Дрекслер сказал: «Или я пойду к вашим работодателям и расскажу о других операциях, в которых вы участвовали за последние два года».
Соваж еще немного поколебался, но в конце концов дал Дрекслеру ту информацию, которую тот хотел. «Девушка исчезла. Никто не знает, где она».
«Кто ее похитил?»
«Один человек. В полном одиночестве».
Дрекслер посмотрел на спутниковый телефон в своей руке с выражением шока на лице. «Один из ее телохранителей?»
«Нет. Все они мертвы на месте. Кто бы ее ни забрал, это был человек, не связанный с ее поездкой или с отелем. Все остальные — живые или мертвые — на учете».
«А как насчет камер видеонаблюдения?»
«Похититель был профессионалом. Он избежал камер наблюдения отеля; мы полагаем, что он, должно быть, вошел с крыши. Мы проверили дорожные камеры по соседству, и вот как мы узнали, что имеем дело с одиноким мужчиной. Мы видим, как девушку быстрым шагом ведет одинокий человек. Этот парень не был похож на террориста ИГИЛ. Белый, ростом около метра восьмидесяти, с бородой и в темной одежде. Они направлялись на север пешком, но мы еще не определили, куда они направились».
Дрекслер на мгновение задумался. «Кто бы это ни сделал, он следил за ней во время ее поездки в Париж».
«Мы никого не видели, но мы рассматриваем эту возможность и изучаем ее. Мы просмотрели записи камер здесь, на седьмой улице Тронше, и ничего не обнаружили, но я попросил Фосс и Алларда проверить рестораны, магазины одежды и другие заведения, которые она посещала, находясь в городе. Сейчас мы подключаемся к сетям видеонаблюдения, и я надеюсь, что мы получим что-нибудь в течение следующего часа».
Дрекслер сказал: «Проверьте, нет ли штрафов за нарушение правил дорожного движения в местах, которые она посетила».
Соваж хладнокровно ответил. «Я не знаю, кто ты на самом деле, Эрик, но ты знаешь, что я полицейский. Не нужно рассказывать мне о моей работе».
Швейцарский агент, работающий на первую леди Сирии, ответил: «Вы достаточно знаете о том, кто я. Я человек, который платит вам зарплату. Делай, как я, твою мать, говорю».
Пауза, затем: «Да, месье».
«Человек из ИГИЛ, который был захвачен. Он что-то говорит?»
«Нет. В нем осколки гранаты; он, вероятно, не переживет ночь».
Дрекслер надеялся, что он этого не сделал. Он больше не был полезен для операции, и он не справился со своей задачей.
Французский капитан добавил: «Как я уже сказал, мы постараемся получить что-нибудь в течение часа».
«Перезвони мне через пятнадцать. Найди мне информацию о человеке, который ее похитил!»
«Но».
«Пятнадцать», — повторил Дрекслер, затем повесил трубку.
После того, как Бьянка Медина рассказала о существовании своего сына, Тарек и Рима Халаби покинули спальню, где проходил допрос, следуя за Винсентом Воландом обратно по коридору в гостиную складской квартиры. Они не разговаривали во время прогулки по коридору, пока не закрыли дверь в гостиную и не заперли ее, и пока Рима не села за кухонный стол и не положила голову на руки, протирая глаза, пока говорила.
«Как мы могли не знать о ребенке?»
Тарек был зол, защищался. Он прошелся по комнате. «Никто не знал. На самом деле, она может лгать, потому что не хочет нам помогать. Просто уловка, чтобы вернуть ее в Сирию».
Рима посмотрела на своего мужа. «Ты видел ее так же, как и я. Эта женщина лгала нам?»
Тарек остановился. Его плечи поникли. «Нет».
«Она была в абсолютной панике», — сказала Рима. «Ребенок настоящий. Ее затруднительное положение реально».
Тарек посмотрел на Воланда, который теперь сидел за кухонным столом напротив Римы. «Месье Воланд, это то, что ваши контакты должны были знать».
Француз покачал головой. «Я ваш человек в Европе. Да, мы идентифицировали Бьянку как любовницу Ахмеда, но это было с помощью электронного подслушивания. Я говорил вам с самого начала, что у нас нет агента на месте в Дамаске. У вашей организации больше контактов внутри Сирии, чем у меня».
Рима сказала: «Вопрос в том, что нам теперь делать?»
Тарек ответил: «Предполагая, что это правда, будет трудно заставить эту женщину работать на наше дело. Она будет рассматривать все, что она делает против Аззама, как прямую угрозу ее ребенку. В конце концов, он, предположительно, знает, где находится его ребенок. Она предаст огласке встречу в Тегеране, и Ахмед может причинить вред ребенку в качестве возмездия».
Воланд сказал: «Конечно, пока ее ребенок находится в Сирии, она не будет добровольно предоставлять нам информацию. Но единственное, чего мы не должны делать, это позволить этой женщине вернуться в Дамаск. Наша операция по ее похищению сработала великолепно. Мы зашли слишком далеко, чтобы сейчас поворачивать назад. Мы найдем способ использовать это».
Рима наморщила лоб. «Каким образом?»
Француз положил руки на стол. «Ребенок ничего не меняет. Мы призываем мадемуазель Медину обнародовать подробности ее поездки в Тегеран».
«И под «поощрением» вы подразумеваете… пытки?»
Воланд пожал плечами в уникальной французской манере, приподняв плечи до ушей и втянув голову в шею, как черепаха. «Не сразу. Да, конечно, мы должны рассмотреть усовершенствованные методы допроса, методы, которые будут неудобны для нее, в основном психологически, но и отчасти физически. Но мы начинаем осторожно и прибегаем к более крайним мерам только в том случае, если к этому вынуждают».
Рима встала из-за стола и принялась мерить шагами гостиную. «Мы хотим, чтобы она помогла. Нам нужна ее помощь».
«И мы добьемся этого». Воланд сказал это хладнокровно, как будто его усовершенствованные методы допроса вообще не вызывали у него личного стресса.
«Но… мы не палачи», — ответила рыжеволосая женщина.
Воланд указал на заднюю спальню. «Мадам, давайте не будем забывать, кто это сидит там. У Медины роман с Ахмедом аль-Аззамом. Человек, ответственный за пятьсот тысяч смертей за семь лет. В то время как ваша нация сгорала дотла, в то время как ваши друзья… ваши… члены семьи умирали, она жила светской жизнью в Дамаске, наслаждалась лучшей едой и спала с Монстром Ближнего Востока».
Рима огрызнулась в ответ. «Не смей читать мне лекции о преступлениях Ахмеда Аззама! Мы с Тареком прекрасно осведомлены. Никому здесь, в Париже, не нужно напоминать мне о ситуации на местах».
«Ну конечно», — сказал Воланд с извиняющимся поклоном. «Я просто заявляю, что никакие меры, которые произойдут с Мединой от моей руки, не сравнятся со страданиями, с которыми сталкиваются мертвые, раненые и перемещенные лица. Мы не можем упустить эту возможность, потому что у нас не хватает смелости идти вперед». А затем он снова пожал плечами. «Никому из вас не нужно быть рядом, когда мои люди и я допрашиваем мадемуазель Медину».
Тарек сказал: «Если вы будете пытать ее, вы получите ложь, запутывания. Она не подчинится».
«Я вижу ложь насквозь. Мы заставляем ее рассказывать нам вещи, которые мы знаем, как будто мы их не знаем. Когда я уверен, что мы добиваемся правды, мы стремимся к тому, чего у нас нет». Когда ни один из Галаби не заговорил, Воланд спросил: «А какой еще есть выбор?»
Рима была непреклонна. «Я не позволю вам пытать эту женщину. Неважно, с кем она спит. Я не верю, что это лучший вариант».
«Тогда скажи мне другое!» Воланд закричал. Когда она не ответила, он повернулся к ее мужу. «Очевидно, доктор, у вашей жены недостаточно мужества для выполнения нашей миссии. У нас есть единственная возможность использовать любовницу президента, и Рима не позволит нам принять необходимые меры, чтобы…
«Моя жена и я говорим в один голос, месье Воланд. Женщине не должен быть причинен вред».
Рима и Тарек протянули друг другу руки и удерживали их через стол.
Воланд наклонился вперед. «Что ж, тогда. Я полагаю, мы должны просто отпустить ее. Вызови ей такси. Пожелайте ей счастливого пути на обратном пути домой, в объятия Аззама».
Рима повторила про себя: «Мы не превратимся в монстров, с которыми сражаемся!»
Тарек прервал. «Возможно, если мы покажем ей доказательства преступлений Аззама, возможно, со временем это поможет убедить ее».
Рима покачала головой. «Невозможно. Она заботится только о своем ребенке, как и любая мать. Смотрите. У нас есть связи с повстанцами в Дамаске. Они могут забрать ребенка и доставить его сюда».
Воланд покачал головой. «Повстанцы и на километр не приблизятся к сыну президента, где бы он ни был. Эти люди, о которых вы говорите, даже не смогли напасть на пост охраны из двух человек возле городской библиотеки, не понеся потерь. Отправить их за ребенком было бы катастрофой».
Тарек на мгновение задумался. «Есть другой способ. Мы можем послать кого-нибудь с настоящим мастерством, чтобы забрать ребенка. Чтобы доставить его сюда. Тогда мы добьемся ее согласия. Поскольку Медина и ее сын здесь, у нее будет мотивация выступить против Аззама».
Винсент Воланд и Рима Халаби оба в замешательстве посмотрели на Тарека. Воланд спросил: «И кого вы предлагаете нам пригласить отправиться в Сирию?»
«Американский агент. Вы сказали нам, что он был одним из лучших в мире в такого рода делах. Очевидно, что работа, которую он проделал сегодня вечером, доказала вашу правоту».
Француз покачал головой. «Мой дорогой доктор. Американский агент великолепен, это правда, но в этом-то и проблема. Что вам нужно найти, так это дурака, потому что то, что вы предлагаете, отправиться в Сирию, чтобы забрать ребенка президента, — это дурацкое поручение».
Тарек возразил: «У нас с Римой есть другие контакты в Дамаске, в основном в медицинском сообществе, которые помогли бы ему, если бы мы попросили».
Воланд на это не купился. «Неподготовленные контакты. Послушай меня. Как я уже говорил вам раньше, этот американец на вершине своего ремесла. Он знает, что делает. Его работа сегодня вечером была блестящей, но один человек не может выполнить то, что нам нужно, чтобы вывезти этого ребенка из Сирии. К тому же, американец наверняка уже уничтожил телефон, которым он пользовался в сегодняшней операции. Я нашел его через специальный секретный центр обмена информацией для людей его… талантов, и я мог бы связаться с ним тем же способом, что и раньше, но нет никакой гарантии, что он будет связываться с посредником в течение нескольких дней, недель или месяцев. У меня пока нет другого способа связаться с ним».
Рима добавила: «Тарек, ты сказал, что он сказал тебе, что больше не будет работать с нами после того, что произошло сегодня вечером. Этот мост сожжен».
Тарек ответил: «Возможно, он не будет работать с нами, но мы можем спросить».
Седовласый француз сделал несколько медленных вдохов. Он не скрывал того факта, что думал, что имеет дело с дураками. «Опять же, у нас нет способа связаться с ним».
«У меня есть способ», — сказал Тарек.
Воланд склонил голову набок и повернулся в своем кресле к пожилому мужчине. «Каким образом?»
«Мы должны ему много денег. Он сказал, что если мы не заплатим до рассвета, он придет за нами». Слегка пожав плечами, он сказал: «Мы просто не платим ему».
Воланд поднял бровь. «Этот ваш план гарантирует, что он снова вас увидит… но не то, что вы увидите его».
Рима отпустила руку мужа и схватила его за локоть, когда до нее дошел смысл сказанного Воландом.
Тарек сказал: «Если мы не заплатим, я уверен, он свяжется с нами».
Воланд говорил авторитетно. «Я уверен, что он тоже. На самом деле, я видел множество фотографий с места преступления, показывающих, как это выглядит, когда этот человек «протягивает руку». Ваш план спровоцировать жестокого наемного убийцу не одобряется».
Халаби положил руку на руку своей жены и потянул за нее, чтобы она ослабила хватку, подобную тискам, на его руке. «Мы не работаем на вас. Ты работаешь на нас».
«И я не оказал вам большей услуги с начала нашего сотрудничества, чем предложив вам оставить в покое этот американский актив. Доверьтесь мне и моим допросам Бьянки Медины. Я не буду применять никаких насильственных мер. Только мягкое психологическое давление». Он слегка улыбнулся. «Дайте мне время, и я добьюсь желаемых результатов».
В Новом президентском дворце Шааб на холме, возвышающемся над западным Дамаском, первая леди сидела в почти полной темноте своей частной квартиры, продолжая смотреть новости из Парижа, хотя она знала, что описанное репортерами насилие и изображения мигающих огней не привели к успешному завершению ее миссии там.
Она посмотрела на часы и увидела, что Дрекслера не было уже полчаса, но как раз в этот момент тихий стук в ее дверь возвестил о его возвращении. Он снова вошел и сел напротив нее в зоне отдыха. Он не стал утруждать себя попытками поцеловать ее, и один взгляд на него и выражение его лица сделали ее еще более уверенной, что этот вечер, которого она с таким нетерпением ждала, обернулся катастрофой.
«В чем дело?»
«Мои люди в Париже сообщили мне, что Бьянка Медина была спасена от нападения этим вечером одиноким человеком. Местные дорожные камеры зафиксировали, как они бежали по улице к северу от отеля. Пока нет информации о том, куда они могли отправиться».
«Это был один из ее команды безопасности?»
Дрекслер покачал головой. «Тела всех пятерых телохранителей, сопровождавших Медину, были опознаны на месте происшествия. Никто не знает, кто сбежал с ней из номера., Но мы уже разрабатываем рабочую теорию».
«Скажи мне».
«Позавчера Медина и ее телохранители отправились на примерку в бутик на Елисейских полях. На скутер был выписан штраф за парковку через дорогу от магазина. Транспортное средство принадлежит сирийскому иммигранту, и, просмотрев дорожные камеры, мои люди обнаружили этот скутер и мужчину на нем возле еще двух мест, которые Медина посетила во время своего пребывания в Париже. Мы определили с высокой степенью надежности, что он вел наблюдение за Мединой».
«Кто он?» Спросила Шакира.
«Мужчина, которому принадлежит скутер, является членом Союза изгнанников Свободной Сирии. Вы знакомы с ними?»
Шакира склонила голову набок. «Это эмигрантская суннитская группа медицинской помощи, связанная с повстанцами. Зачем группе врачей и медсестер следить за Бьянкой?»
«Единственный вывод, который я могу сделать, это то, что они перешли в более жестокую организацию».
Шакира закатила глаза. «Все настоящие повстанцы мертвы, так что теперь любой думает, что может поднять знамя. Вы думаете, этот сириец был тем человеком, который похитил Бьянку Медину?»
Дрекслер покачал головой. «Ничто в биографии этого двадцатидвухлетнего парня не заставляет меня думать, что он мог бы сделать все, что от него требовалось, чтобы вытащить ее из того отеля. Но его присутствие на днях возле Медины придает правдоподобность теории о том, что в этом замешан Союз изгнанников Свободной Сирии. Мои люди прямо сейчас внимательно изучают организацию, чтобы понять, можем ли мы узнать что-нибудь полезное».
Шакира Аззам откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. После нескольких секунд молчания ее голос нарушил тишину. «Провал вашего плана создал новые опасности. Что я должен думать о вашей компетентности?»
Дрекслер оставался спокойным. «Вы можете освободить меня от моих обязанностей, когда пожелаете, но просто имейте в виду, какие у вас есть варианты. Вы хотели, чтобы Медину убили боевики ДАИШ, пока она была в Европе. Не моими людьми. Я просто выполнил ваши пожелания и передал информацию о ее поездке оперативному командованию Исламского государства в Бельгии. Информация, которую я им дал, о том, что Бьянка была любовницей эмира Кувейта, гарантировала, что они совершат свое нападение. Я не знаю, что еще я мог бы сделать, кроме как пойти туда и застрелить ее самому».
Шакира сказала: «Это должна была быть группа, не связанная с нами. Если бы Ахмед каким-то образом узнал, что она была убита наемными убийцами, он бы поручил своим спецслужбам провести расследование. Был бы шанс, что активы можно было бы отследить до вас или до меня, а этого было бы недостаточно. Мы должны были действовать таким образом».
Дрекслер сказал: «Ну, очевидно, кто-то еще узнал о плане бельгийской ячейки ИГИЛ. И кто бы это ни был, у кого она сейчас, возможно, узнает от нее то, о чем мы не хотим сообщать западным спецслужбам».
Шакира подошла к окну. Некоторое время она смотрела на равнины к северу от Дамаска. «Расскажет ли она им о ребенке?»
Ответил Дрекслер. «Возможно. Возможно, они уже знали.»
Первая леди Сирии повернулась обратно к своему шефу швейцарской разведки. «Если Запад узнает о ее ребенке и обнародует это, это не повредит Ахмеду. Мне будет больно. Он найдет способ вернуть ее в Сирию, а затем выселит меня и моих детей из дворца и перевезет туда своего испанца и его сына».
Дрекслер уставился в пол. У них уже был этот разговор раньше. «Я не знаю».
«Ну, я знаю. Пока она жива, она представляет угрозу для меня, а угроза для меня — это угроза для тебя. Вы должны отправиться во Францию и найти ее. Ты должен убить ее, даже если тебе придется сделать это самому».
Дрекслер провел рукой по складке своего пиджака, размышляя. «Мы это уже проходили. Мои люди в Париже могут сделать всю работу там. Как вам известно, есть причины, по которым я сам не могу свободно путешествовать по Европе».
«Я знаю. Но я также знаю, что вы хитрый человек. Я уверен, что у вас есть план вернуться в Европу. Фальшивые документы, удостоверяющие личность.»
«Проблема в сканерах отпечатков пальцев на иммиграционном контроле. Их чертовски трудно победить».
Шакира закатила глаза. «Ты можешь лгать другим, Себастьян, но я знаю таких мужчин, как ты. У вас есть план бежать из Сирии, если ваша судьба здесь изменится к лучшему. Есть способ обойти сканеры, и ты это знаешь. Если вы хотите больше денег, мы можем поговорить о большем количестве денег».
«Это не вопрос денег». Он встал и пересек комнату, подойдя к ней ближе, чем осмелился бы любой другой мужчина. «Я бы никогда не сбежал от тебя».
Она отвела взгляд с выражением безразличия или неуверенности, он не мог сказать.
Он подозревал, что это был второй, замаскированный под первого.
Дрекслер сказал: «Есть путь в Европу. ДА. Но это будет опасно».
«Тогда это означает, что мы с вами оба подверглись опасности из-за провала вашей операции сегодня вечером».
Дрекслер проигнорировал комментарий и остался на задании. «Команда в Париже продолжит работу, чтобы выяснить, что произошло сегодня вечером, и я рассмотрю возможность поездки во Францию сам».
«Когда вы это сделаете, когда вы найдете ее… пытайте ее», — потребовала Шакира. «Для меня. За ее предательство должна быть цена выше смерти».
Себастьян слегка улыбнулся. «Конечно».
Шакира несколько секунд смотрела на Дрекслера, все еще разъяренная таким поворотом событий, затем снова посмотрела на залитый лунным светом пейзаж. Далеко, примерно в пятнадцати километрах к востоку, две вспышки света вспыхнули рядом друг с другом с интервалом всего в несколько секунд. Шакира предположила, что она наблюдала за воздушной бомбардировкой, возможно, российские истребители нацелились на оплот повстанцев Мисрабу, недалеко от города. Она сказала: «Мой муж не должен знать, что я знаю о мальчике, и он не должен знать, что я замешана в Париже».
Дрекслер сказал: «Это само собой разумеется. И если бы он хоть на мгновение подумал, что я замешан в чем-то из этого, меня бы застрелили без малейшего колебания».
Она сказала: «С тех пор, как мы встретились, наши судьбы были в руках друг друга. Если я проиграю, проиграешь и ты. И если ты не справишься со своими задачами», — она оглянулась через плечо, — «ты знаешь, что я прикажу тебя убить».
Дрекслер поклонился ей. «Тогда я должен немедленно начать приготовления».
Теперь Шакира нежно положила руку ему на плечо. «Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое». Она поцеловала его, и он поцеловал ее в ответ. «Как вы собираетесь попасть в Европу?»
Теперь Дрекслер улыбнулся ей в темной квартире. «Я буду ждать, когда ваш муж попросит меня поехать от его имени».
Он оставил Шакиру стоять там в одиночестве, убежденную, что она, должно быть, ослышалась.
Шакира осталась у окна, наблюдая, как еще одна пара бомб поражает цели, находящиеся слишком далеко, чтобы их можно было идентифицировать, затем вернулась в плюшевую гостиную возле телевизора.
Вскоре она откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок, в ее глазах выступили слезы, а гнев в ее сердце обжег, как кислота.
За первые десять лет брака у Шакиры и Ахмеда аль-Аззама родилось двое детей, обе дочери. Аззам потребовал от своей жены сына, поэтому, к большому облегчению Шакиры, незадолго до своего сорокалетия она родила своему мужу наследника мужского пола. Ахмед Аззам мог выбрать любую женщину в своей стране, чтобы заменить Шакиру на посту первой леди, и только когда на сцене появился ее сын Хосни, она, наконец, почувствовала себя в безопасности на своем месте.
Наличие наследника мужского пола было первостепенным для Ахмеда Аззама. Когда-нибудь состоятся выборы преемника Ахмеда, но, как и в случае, когда Ахмед принял бразды правления от своего покойного отца, на выборах будет только один кандидат. Когда Шакира подарила своему мужу сына, все в стране знали, что дворец будет принадлежать аль-Аззамам еще как минимум пятьдесят лет.
Первые годы после рождения сына Шакира чувствовала себя в безопасности, но когда ему исполнилось пять лет, обычный медицинский осмотр выявил неоперабельную опухоль головного мозга, и Хосни умер, не дожив до своего шестого дня рождения.
Ахмед был безутешен из-за своего сына, но помимо простого горя было осознание того, что его жене сейчас сорок пять, и даже для элиты нации пять лет войны истощили медицинские возможности внутри Сирии.
Они еще год пытались завести ребенка, и когда они все-таки зачали, счастье Аззамов было недолгим. Врачи подтвердили, что она беременна девочкой, и вскоре после этого беременность была прервана.
Ахмеду было всего пятьдесят два, поэтому Шакира чувствовала, что они останутся во дворце на десятилетия вперед. Они вдвоем решили, что тринадцатилетний племянник Ахмеда, сын его младшей сестры, когда-нибудь продолжит династию Аззам, но ни мальчик, ни родители предполагаемого наследника не имели об этом ни малейшего представления.
Шакира была важным коллегой Ахмеда во дворце, если не настоящим эмоциональным партнером, и она была костяком суннитской коалиции, которая сражалась от имени режима во время войны, поэтому Шакира чувствовала себя в безопасности на своем месте там. Но вся уверенность, которую она чувствовала, испарилась, когда Шакира узнала, что женщина, с которой ее муж спал здесь, в Дамаске, тайно произвела на свет потомство мужского пола, и он дал мальчику имя Джамаль, имя собственного отца Ахмеда, бывшего лидера Сирии.
Шакира не завидовала Ахмеду за сам роман. Она спала с офицером швейцарской разведки, который работал во дворце, вскоре после того, как они встретились. Но гнев, охвативший ее в тот момент, когда она узнала, что у Ахмеда есть сын от Бьянки Медины, только усилился за последние несколько месяцев, и все это время она обдумывала свой следующий шаг. Шакира ни на секунду не думала, что ее холодный и расчетливый муж позволил бы своей любовнице забеременеть, а тем более выносить ребенка, если только у него не было планов на женщину и ребенка. Дети были неудобны, особенно когда рождались вне брака у национальных лидеров на Ближнем Востоке, и Шакира знала, что ее муж приказал бы убить Бьянку в ту же секунду, как узнал, что она беременна, если бы его целью не было заменить свою жену и сделать своего собственного ребенка третьим поколением Аззама, чтобы править нацией.
Шакира не могла позволить этому случиться, и единственным способом, которым она могла это остановить, чтобы спасти себя и своих детей от отстранения от власти, было убить Бьянку Медину. Она не верила, что Ахмед вышвырнул бы свою жену из дворца, если бы не было матери и ребенка, которых можно было бы привести во дворец, чтобы заменить ее, так что со смертью Бьянки ребенок перестал бы представлять угрозу для Шакиры.
Затем Шакира почувствовала, что может заявить о себе, напомнив Ахмеду, кто действительно правил президентским дворцом.
Себастьян Дрекслер вернулся в свой офис и размышлял о своем опасном затруднительном положении в восемь утра, когда зазвонил его спутниковый телефон. Он схватил трубку, надеясь, что звонивший был кем-то из его команды, работающей в Париже, и, кроме того, надеясь, что у звонившего были для него какие-то полезные сведения.
«Да?»
«Это Соваж».
«Что ты узнал?»
«Позавчера мы задержали человека, который вел наблюдение за Мединой».
«Есть сопротивление?»
«Он появился. Парня зовут Али Сафра. Как я уже говорил вам ранее, он сирийский иммигрант, член Союза изгнанников Свободной Сирии».
«Где он сейчас?»
«Он в багажнике машины Клемента. Он подтверждает, что следил за Бьянкой Мединой в городе, но он ничего не знает о более масштабной миссии, кроме наблюдения и отчетности. Он сказал, что вчера утром на кладбище Пер-Лашез была встреча, где глава Союза изгнанников Свободной Сирии встретился с иностранным активом, но Сафра говорит, что его и близко не было на этой встрече. Я думаю, он говорит правду; он не производит на меня впечатления человека, которого вы бы вовлекли в центр своих планов».
«Он идиот?»
«Просто иммигрант с черной работой. Никаких связей ни с кем, кроме сотрудников FSEU».
«Кто является лидером Союза изгнанников Свободной Сирии?»
«По словам парня, этим заправляют муж и жена. Они хирурги здесь, в Париже. Тарек и Рима Халаби. Тебе что-нибудь говорит?»
«Никогда о них не слышал. Вы сталкивались с ними там, наверху?»
«Отрицательный результат, но мы извлекли их записи из базы данных ЕС по преступности. У них обоих по одному аресту в Турции за незаконный въезд. Кажется, их поймали при пересечении границы из Сирии около трех лет назад».
Дрекслер подумал об этом. «Итак, они пробрались в Сирию, чтобы помочь повстанцам, и были схвачены, когда возвращались в Турцию».
«Похоже на то. Что ты хочешь, чтобы я сделал?»
«Выясни, где они».
«У нас уже есть адрес. Здесь, в Париже, на Левом берегу.»
«Как вы думаете, Медину могут удерживать в их квартире?»
«Сомневаюсь в этом», — сказал Соваж. «Это милое местечко, прямо в центре города. И это их домашний адрес. Они могут быть вооружены, у них может быть охрана, но это не то место, где можно держать пленника».
Дрекслер сделал паузу. Он собирался повысить ставку в своих отношениях со своими агентами в парижской полиции. «Сделай это».
Теперь со стороны Соважа пауза. Затем: «Что это значит? «Попал в цель»?»
«Совершите налет на место, будьте готовы к насилию».
«Это то, о чем вы нас никогда не просили».
«Ты полицейский. Разве копы не этим занимаются каждый день?»
Соваж не торопился, затем сказал: «Мы можем найти уловку, чтобы проникнуть в какую-нибудь другую квартиру. Пригласите нескольких патрульных, чтобы они стояли снаружи; сделайте так, чтобы это выглядело законно».
«Пришлите двух своих людей. Не ходите сами. И это не может быть обычной полицейской операцией. Нам нужно знать, где находится Медина, и мы не узнаем, находятся ли Галаби под стражей, где мы не можем до них добраться».
«Pas problem, Monsieur.Я пришлю Алларда и Фосса; они допросят Хэлаби на месте. Другие копы не будут знать, что они задумали». После паузы Соваж сказал: «Мы не обсуждали компенсацию».
Дрекслер ответил: «Вам всем четверым будет выплачено вдвое больше оговоренной суммы».
«Tres bien, за налет на Халаби. Но что насчет ребенка в багажнике?»
Дрекслер решил испытать свою удачу, чтобы посмотреть, как далеко эти люди зайдут в этой операции. «Сделай так, чтобы тот, кто его ищет, никогда его не нашел». После паузы он сказал: «Я утрою твою компенсацию».
«Мы не убийцы».
Дрекслер решил, что не будет давить сильнее. Пока нет. Глаза и уши Анри Соважа в Париже были слишком важны для этой операции в свете катастрофы прошлой ночи. Он сказал: «У вас есть место, где вы могли бы спрятать его с глаз долой на пару дней?»
«У меня есть недвижимость за городом. Я могу попросить Клемента отвезти его туда и присмотреть за ним». И затем: «Но я все равно требую тройную плату за операцию. Я не дурак. Я знаю, что вы пошлете кого-нибудь, чтобы устранить его».
«Отлично. Пусть ваши люди позвонят мне, как только получат Халаби. Я могу помочь с допросом их по телефону». Он повесил трубку и забарабанил пальцами по столу. Было тем более важно, чтобы он добрался до Парижа сейчас, учитывая, что было очевидно, что у него там не было людей, на которых он мог бы положиться, чтобы убить от его имени.
Доктора Тарек и Рима Халаби провели большую часть раннего утра после нападения на улице Тронше с Бьянкой Мединой на конспиративной квартире Союза изгнанников Свободной Сирии в Сент-Уэне, но молодая женщина не дала им больше никакой полезной информации, и интервью не приблизило разочарованного Винсента Воланда к его цели — убедить Бьянку обнародовать подробности поездки Аззама в Тегеран для переговоров с иранцами за спиной русских.
Воланд согласился с оценкой американца о том, что Бьянка Медина должна быть перемещена. В ранние утренние часы на складе была большая активность, и всегда оставался шанс, что местная камера наблюдения или назойливый сосед засекли что-то, что могло привести полицию к месту происшествия. У семьи Халаби не было сомнений в нравственности своих действий, но они оба прекрасно понимали, что нарушают огромное количество французских законов в своем добродетельном стремлении к свержению руководства в Сирии.
Потратив несколько часов на организацию перевода, Воланд и пятеро сотрудников службы безопасности Союза изгнанников Свободной Сирии направились во второе место, в загородное поместье к юго-западу от города, в то время как Тарек и Рима взяли доверенного сорокапятилетнего бывшего сержанта сирийской армии по имени Мустафа в качестве личной охраны и направились домой, на юг через Париж, к своей квартире в 6 округе. Мустафа вел машину и внимательно следил за дорогами, и он настоял на том, чтобы сопроводить их в магазин, когда они заехали за продуктами.
В одиннадцать пятнадцать утра они въехали в свой оживленный район в центре Парижа. Мустафа был бдителен, прекрасно осознавая все опасности, но на протяжении последних нескольких кварталов сами Халаби разглядывали прохожих, смотрели на крыши и даже вздрагивали, когда мотоцикл проносился рядом с их Mercedes. Они были на взводе, но ни один из них не сказал об этом другому.
И Тарек, и Рима были готовы вернуться домой и поспать несколько часов. Казалось, что впереди у них будут дни, если не недели стресса, но на данный момент два хирурга и лидеры оппозиционной организации мало что могли сделать, кроме как попытаться отдохнуть.
«Мерседес» подъехал к тротуару перед их зданием. Тарек и Рима вышли со своими продуктами, ввели электронный код на двери, затем прошли через узкий проход к лестнице. Только когда дверь захлопнулась, Мустафа снова влился в поток машин, чтобы припарковать машину в гараже в двух кварталах отсюда, и только тогда Халаби вздохнули с облегчением.
Они поднялись на один лестничный пролет в своем двадцатиквартирном здании, затем прошли по длинному коридору с окнами, выходящими на пешеходный переход внизу. Коридор поворачивал направо, затем продолжался несколько метров без окон, и здесь Тарек вставил ключ в замок своей двери. Они вошли в свою квартиру на втором этаже, закрыли за собой дверь на засов, затем включили свет в прихожей. Они с Римой сняли плащи, повесили зонтики на подставку прямо у двери и вместе направились в гостиную по пути на кухню.
И все как один они остановились посреди комнаты. Рима уронила пластиковый пакет с продуктами, и яблоко покатилось по полу.
Мужчина сидел в кресле у окна в углу, лицом к входу. Черный пистолет с прикрепленным глушителем лежал на боковом столике рядом с ним.
Большие напольные часы в гостиной отмерили пару пустых секунд, прежде чем Рима тихо ахнула.
Тарек Халаби узнал американца. Он был одет в простой темно-зеленый хлопковый пуловер и черные джинсы. Его руки были сложены на коленях, пистолета на столе рядом не было, но оба Хэлаби признали, что уверенность американца была порождена мастерством, а не высокомерием. Он мог добраться до пистолета прежде, чем они смогли что-либо предпринять, чтобы остановить его.
Рима теперь тихо говорила со своим мужем по-арабски. «Ну… Это точно не заняло много времени».
Халаби ожидали увидеть американца, но не так скоро. Они пошли против воли Винсента Воланда и не отправили окончательный платеж на номерной счет, который вел куратор их наемного убийцы. Это была азартная игра, но они хотели встретиться с ним лицом к лицу.
Тарек прочистил горло, чтобы скрыть свое волнение. По-английски он сказал: «Я благодарен, что мой план встретиться с вами снова сработал».
«Некоторые могли бы назвать это вашим планом совершить самоубийство».
«Мы просто хотели поговорить с вами. Я, конечно, сразу же переведу деньги на счет, пока вы смотрите. Средства ваши, независимо от результата нашего разговора. Пожалуйста, просто дайте нам десять минут, чтобы сначала поговорить с вами. Это абсолютная чрезвычайная ситуация».
«Я же сказал тебе, что меня не интересует ничего из того, что ты можешь предложить».
«Пять минут», — взмолилась Рима. «Я умоляю тебя. Это вопрос чрезвычайной важности».
Американец вздохнул, затем посмотрел на свои часы. «Даю вам одну минуту. Если я заинтересован в разговоре, я дам вам еще минуту. Если ты действительно чертовски развлекаешься, тебе дается третья минута». Он указал на диван перед собой. «Тогда я ухожу навсегда».
Рима заговорила, когда они с мужем сели. «Это просто замечательно. Благодарю вас».
Мужчина сказал: «Ваш водитель… он подъедет сюда после того, как припаркуется?»
Тарек кивнул.
«Он хочет получить пулю в глаз?»
Теперь Тарек поморщился. «Нет. Конечно, нет. Мы скажем ему, что вы наш гость. Он будет ждать снаружи».
Теперь агент указал на пару больших фотографий в рамках на стене в другом конце комнаты. Это были портреты, один мужчины, другой женщины, и на вид им обоим было около двадцати пяти. «Дети?»
Рима кивнула.
«Есть шанс, что они заскочат к маме и папе, пока я здесь?»
Тарек ответил резко. «Нет. Никаких шансов вообще».
Американец в кресле сказал: «Хорошо. Сначала произведите перевод.»
Тарек достал из сумки свой ноутбук, открыл его и в течение трех минут перевел деньги на счет. Пока это продолжалось, Мустафа вернулся в квартиру, припарковав машину, и был удивлен, увидев незнакомца, сидящего с его доверителями. Его левая рука скользнула под куртку, но Тарек поднял руку и заверил бывшего сирийского солдата, что все в порядке, и они отправили его подождать в коридоре.
Американец подтвердил банковский перевод с помощью своего смартфона, затем посмотрел на пару. «Часы тикают».
Рима сидела тихо во время перевода, но теперь она улыбнулась незнакомцу в своей гостиной. «Как вас зовут, сэр?»
Теперь американец усмехнулся, закатив глаза. «Вас, ребята, слишком много».
«Мне жаль», — сказала она. «Разве это не вопрос, который задают таким мужчинам, как вы?»
«Называйте меня как хотите, док, но у вас есть сорок пять секунд, чтобы это сделать».
Тарек быстро заговорил. «Возникло осложнение».
Еще одно легкое закатывание глаз. «Извините, ребята. Никаких возвратов.»
«Вы неправильно поняли. Для вас это не проблема. Ты был великолепен. Как и было объявлено. Нет, проблема в мадемуазель Медине.»
Мужчина в кресле потянулся за пистолетом и схватил его со стола, напугав обоих сирийцев. Затем он наклонился вперед и засунул его за пояс на пояснице. «Ты уже теряешь меня. Если я похитил не ту леди, то это вина того, кто у вас есть, кто добыл вашу информацию. Не я.»
«Она была правильной женщиной», — сказала Рима.
Американец склонил голову набок. «Так… она не его любовница?»
Теперь ответил Тарек. «Так и есть. Но… она также и нечто другое. Кое-что, о чем мы не знали, когда посылали тебя спасать ее.» Он посмотрел вниз на свои руки, а затем снова вверх.
Рима наклонилась ко мне. «Она мать. Ее четырехмесячный сын вернулся в Сирию».
Дедушкины часы отсчитали еще несколько секунд, прежде чем американец просто сказал: «Упс».
«Ее ребенок в настоящее время находится под присмотром няни, под охраной сотрудников службы безопасности в ее доме в Дамаске».
Американец испустил вздох, явно понимая, к чему клонится разговор. «И это та часть, где ты говоришь мне, кто твой папа».
Тарек сказал: «По словам мадемуазель Медины, отцом ребенка является Ахмед Аззам».
Посетитель теперь смотрел в пространство. «Это вносит свой вклад в работу, не так ли?»
Халаби изо всех сил пытались понять разговорную речь, но Тарек ответил: «Аззам знает об этом своем любимом ребенке. Фактически, это он защищает своего сына с помощью членов своей собственной службы безопасности».
Теперь американец выпрямился в кресле. Тарек мог сказать, что ему было искренне любопытно, что означало, что у него, вероятно, была еще минута, чтобы убедить человека помочь его делу.
Он спросил: «Защищаю его от… кого?»
Рима ответила. «От его жены, Шакиры Аззам. Она знала об измене; в этом мы уверены. Мы не знаем, известно ли ей о ребенке».
«Итак… весь ваш план состоял в том, чтобы подставить Бьянку, чтобы она отказалась от плана Ахмеда против русских, надеясь, что это может ослабить режим. Но Медина оставила ребенка в Сирии, ребенка, к которому Ахмед имеет доступ. Она должна быть довольно дерьмовой матерью, чтобы отвернуться от Аззама сейчас».
Тарек кивнул. «Она отказывается нам помогать. Излишне говорить, что она хочет вернуться в Дамаск, чтобы быть со своим сыном. И, само собой разумеется, мы не можем позволить ей сделать это».
Американский агент сказал: «Я ненавижу констатировать очевидное, но вы двое, черт возьми, не понимаете, что делаете. Я говорю не только о том факте, что вы не знали о компромиссах вашей цели. Компромиссы, которые делают ее бесполезным агентом разведки. Я также говорю о трюке, который вы только что выкинули: не заплатили внештатному сотруднику, потому что хотели с ним поговорить. В двух случаях из трех это приведет к вашей гибели в этой игре. Твоя уловка, чтобы заставить меня выслушать тебя, сработала на этот раз, но попробуй в следующий раз проделать это с другим контрактным агентом, и он застрелит тебя на расстоянии вытянутой руки и покончит с этим».
«С вашей помощью, сэр,» сказала Рима,» следующего раза не будет, и не будет другого актива по контракту».
Американец тихо присвистнул. «О… я понял. Вы заманили меня сюда, чтобы попросить отправиться в Сирию и похитить сына президента».
Тарек покачал головой. «Нет. Это не похищение. Это была бы спасательная операция».
«Правильно. Все, что мне нужно сделать, это найти способ объяснить это телохранителям, копам, сотрудникам разведки и военным силам на моем пути». Когда ни Тарек, ни Рима не заговорили, мужчина просто откинулся на спинку стула. «Вы двое не в своем уме, черт возьми. Ты ни за что, блядь, не заставишь меня отправиться в Сирию».
Тарек сказал: «Мы можем провести вас внутрь, и мы можем вытащить вас. У нас там есть люди, которые помогут вам».
«Док, три четверти дерьма, которое идет не так в моей жизни, начинается с того, что какой-то мудак скармливает мне точно такие же реплики». Он встал, чтобы уйти.
Рима и Тарек тоже встали, и Рима сказала: «Сэр, я бы не просила вас уходить, если бы не верила, что вы сможете это сделать. Гражданин Запада может попасть на еженедельный чартерный рейс, доставляющий хирургов в столицу для работы в больницах сирийского режима. Мы можем поместить вас к ним со всеми документами, которые вам нужны для обеспечения безопасности.
«Наши документы в порядке. Просто взгляните на вчерашний день, например. Мы предоставили вам разведданные и документы, необходимые для успешного выполнения вашей миссии».
«Это паршивый пример, знаете вы это или нет. Либо вы лжете мне, либо кто-то другой лжет вам. Прошлая ночь была не такой, какой казалась. Это была подстава».
«Подстава?» Рима была ошеломлена.
«Кто-то в вашей организации целенаправленно отправил меня по этому адресу в то самое время, когда ИГИЛ планировало совершить покушение на Медину».
«Смешно». Но затем она спросила: «Зачем кому-то, работающему на нас, это делать?»
«Все дело в том, чтобы заслужить доверие и преданность женщины. Если бы я утащил ее от телохранителей, она, возможно, была бы благодарна, или она все еще могла бы смотреть на это как на похищение. Но если бы я вытащил ее оттуда в разгар террористической атаки, она была бы более признательна, даже более обязана тем, кто ее спас».
Рима сказала: «Но все в нашей организации, кто знает об этой операции, привержены свержению Ахмеда Аззама. Отправляя вас туда, когда мы знали, что террористы нападут, мы только увеличиваем шансы, что вы будете убиты и потерпите неудачу, или Бьянка будет убита, что означает, что мы все потерпим неудачу».
У американца был ответ на это. «Кто-то в вашей организации знал о моей репутации. Они знали, что я могу добиться успеха, когда другие не смогли. Очень немногие люди знают об этом, и никто, кто не знал об этом, не осмелился бы бросить эти кости».
Тарек и Рима украдкой взглянули друг на друга.
Американец сказал: «И вы оба точно знаете, о ком я говорю». Когда ни один из них не произнес ни слова, он спросил: «Кто он? Француз, с которым я говорил? Это он дергает тебя за ниточки?»
В комнате снова воцарилась напряженная тишина, пока Тарек не сказал: «Извините, что выражаюсь таким образом, сэр, но вы наемный работник. Я не предоставляю вам информацию о нашей организации. Только то, что вам нужно для выполнения работы».
Корт посмотрел на утонченную пару средних лет, и он не смог увидеть никакого намека на то, что они руководили группой повстанцев. «Зачем ты это делаешь?»
Рима посмотрела на Тарека, затем снова на Корта. Ее глаза затуманились. «Мы не хотели войны с Ахмедом Аззамом. Именно молодые думали, что это можно выиграть. Те из нас, кто принадлежит к старшему поколению, мы сказали молодым людям: «Вы не знаете семью Аззам. Они утопят нацию в крови, прежде чем откажутся от власти.» Но молодежь не захотела слушать, и теперь они мертвы.
«Все танцы, пение, которые они делали, когда начались протесты. Гордость борьбы за то, во что они верили.
«Все эти прекрасные молодые люди, все эти прекрасные воспоминания, вся эта надежда теперь погребены под камнем. Все, что осталось, это Ахмед и Шакира Аззам. Они улыбаются над трупами участников восстания».
Тарек присоединился к мыслям своей жены. «Лично я желаю, чтобы восстание закончилось, но вы никогда не услышите, чтобы я говорил это публично. Не потому, что я поддерживаю Аззама. Просто потому, что я знаю, что он убьет все живое, что противостоит ему сейчас».
«Тогда почему вы руководите повстанческим движением?»
Тарек ответил за них обоих. «У нас есть свои причины. Теперь мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы задержать его, и Бьянка Медина — ключ к разгадке».
Корт сказал: «Вы ведете себя так, будто контролируете происходящее. Вы двое просто марионетки». И с этими словами он направился мимо них к выходу. Он положил руку на дверную щеколду; он был в нескольких шагах от того, чтобы снова исчезнуть.
Рима сказала: «Если ты уйдешь, что произойдет с войной в Сирии?»
«Не я это начинал, и я чертовски уверен, что не могу это закончить». Он переводил взгляд с них двоих на меня. «Послушайте… Как вы сказали, я здесь всего лишь наемный убийца, но я вижу проблему во всей вашей операции. Ваш охват превысил ваши возможности. Если бы ты подставил Бьянку, ты мог бы поставить Аззама в неловкое положение с русскими. Но этот твой план никогда не должен был привести к его смещению. Это было возмутительное действие. Больше ничего.» Он пожал плечами. «Ты пытался, и у тебя ничего не вышло».
Теперь он открыл дверь, выглянул в коридор, но перед уходом обернулся. «Что ты собираешься делать с Бьянкой?»
Рима сказала: «Это явно не твоя забота. Ты оставляешь ее и нас позади».
Мужчина ничего не сказал, но и не сделал никакого движения, чтобы пройти через дверь.
Тарек тяжело выпятил грудь. «О ней позаботятся здесь. Ей не причинят вреда. Но мы не можем позволить ей вернуться в Сирию. Теперь она слишком много знает о нас и нашей организации».
Теперь агент смотрел в пол. «Ребенок? Что будет с ребенком, когда его мама не вернется?»
На это Тарек сказал: «Ахмед никогда не признавал существование сына, так что все может случиться. Но если у него есть хоть капля порядочности, тогда, я полагаю…
Американец поднял глаза. «Иисус Христос, ты понимаешь, что ты только что сказал?»
Тарек тупо уставился на мужчину в дверях. «Ребенок долго не проживет. Если Аззам думает, что Бьянка мертва, он не принесет ребенка во дворец. Шакира бы этого не потерпела. Аззам сейчас будет искать Бьянку, но когда он ее не найдет, ему придется отказаться от компромисса». Тарек нахмурился. «Скорее всего, убьет ребенка. Но вы не можете ожидать, что мы просто отправим Бьянку домой к Аззаму после того, что она знает. Мы должны оставить ее здесь и попытаться убедить ее помочь нам».
Американец не сделал ничего, чтобы скрыть презрение на своем лице. Он только что свернул в холл. Мустафа оттолкнулся от того места, где он прислонился к стене, и посмотрел на незнакомца с Запада.
Рима позвала сзади. «Мы знаем, что не контролируем все это. Нас не готовят как революционеров».
«Ни хрена», — отрезал американец.
«Мы врачи», — продолжила она. «И мы отчаянно нуждаемся в возвращении наших людей в Сирию, в будущем нашей нации. Мы подумали, что это прекрасная возможность найти важную информацию об Аззаме, которую можно было бы использовать против него, чтобы положить конец войне. Это было». На глазах Риммы выступили слезы. «Мы просто не знали о ребенке».
Американец сказал: «Вы играете в опасную игру, которую вы не понимаете. Пожалуйста, примите мой совет. Освободите девушку. А затем возвращайся к помощи и утешению… к тому, в чем ты хорош.»
И с этими словами он оставил пару одних в их квартире на втором этаже, протиснувшись мимо Мустафы в узком коридоре.
Корт прошел по длинному коридору к лестнице. Он спустился на один пролет, прошел по узкому и темному коридору к двери на улицу, затем вышел на улицу Мазарин.
Пара полицейских на мотоциклах, одетых в форму службы общественного порядка и контроля дорожного движения, ехали в его направлении с севера, замедляясь, чтобы остановиться недалеко от большого жилого дома Халаби. Они не проявили к нему никакого интереса, а вокруг было две дюжины других пешеходов, поэтому Корт просто повернул на юг, затем быстро свернул направо на небольшую извилистую аллею с уличными кафе по обе стороны улицы.
Двое полицейских в шлемах никогда его не видели.
Личная безопасность Корта была сейчас на переднем крае его размышлений. Все пешеходы вокруг него, люди, которых он мог видеть через витрины магазинов, в проезжающих мимо автомобилях: все они должны были оцениваться как потенциальная угроза. Его глаза сканировали, а мозг вращался, когда он оценивал людей, ища признаки перед нападением, вспышку объектива камеры, отражающую солнечный свет, любые странные манеры, которые могли указывать на то, что кто-то проявляет интерес к его присутствию.
И копы. Корт всегда был настороже в отношении копов, но особенно в Париже, потому что у него здесь была кое-какая история.
Он был в Париже более двух десятков раз в своей жизни, что означало, что он знал эти улицы, и это помогло ему как адаптироваться, так и внимательно следить за любым, кто действует не в фазе. Он говорил на языке, и у него было ощущение и ритм города, находящегося далеко внизу. Не все его переживания были хорошими; пару лет назад его чуть не зарезали всего в нескольких кварталах к югу отсюда, в переулке, отходящем от улицы Ансьен-Комеди, а затем он чуть не истек кровью на левом берегу Сены, всего в нескольких кварталах к северу.
Но, несмотря на то, что он был на волосок от гибели, ему было комфортно здесь, во французской столице; его мастерство обычно обеспечивало ему безопасность, и он был абсолютно уверен, что так будет и сегодня, по крайней мере, достаточно долго, чтобы он смог выбраться из города.
И теперь он думал о том, чтобы уехать из города. Он сказал себе, что должен уехать куда-нибудь подальше от неофитов, которые наняли его для этой небрежной операции, похожей на крушение поезда. Но пока он шел, он не мог избавиться от ощущения, что что-то тянет его, что-то говорит ему, что он не должен оставлять Халаби одних на ветру.
Он не сомневался, что их убьют до того, как все это закончится. В Париже была опасность, даже из-за угроз, исходящих из Сирии. Халаби руководили группой, удерживающей любовницу сирийского президента, и это привело бы в этот район гораздо больше плохих актеров, раньше, а не позже. Аззам либо захотел бы ее вернуть, либо заставил бы ее замолчать. В любом случае, люди погибли бы. Корт знал, что ему нечего делать посреди этого безумия, но он все еще чувствовал себя дерьмово из-за того, что оставил кучу почти беззащитных людей разбираться с последствиями.
Наивная и глупая молодая мать. Пара средних лет, работающая ради мира и здоровья своих людей, только для того, чтобы оказаться в центре операции с высокими ставками, на грани жизни и смерти.
И четырехмесячный ребенок. Сын воплощенного дьявола, верно, но ребенок, единственным преступлением которого было то, что у него был дерьмовый отец.
Это был жестокий, больной, бессердечный мир; Корт говорил это себе не в первый раз, и когда он свернул на улицу Сент-Андре-де-Ар, его глаза все еще были настороженными в ожидании угроз, его разум начал задаваться вопросом, почему ему было наплевать на какого-то случайного ребенка в какой-то далекой стране. Двадцать четыре часа назад он пытался не терять голову в игре из-за своих чувств к женщине на другом конце света, которую он, возможно, никогда больше не увидит, а теперь он оказался на грани того, чтобы увязнуть в многофакторной гражданской войне на Ближнем Востоке, в трясине, которая все больше и больше напоминала нескончаемую мясорубку.
Какого черта его вообще это волновало?
Ему не потребовалось много времени, чтобы придумать ответ. Несмотря на то, что ничто из того, что пошло не так с семьей Халаби за последние двадцать четыре часа, никоим образом не было его виной, Корт знал, что его собственные действия теперь определят, будут ли эти люди жить или умрут.
И было вполне возможно представить, что доставка этого ребенка в Дамаск в безопасное место также может сыграть небольшую, но важную роль в свержении одной из самых жестоких диктатур на Земле.
Корт чертовски уверен, что не хотел ехать в Сирию, но он сопоставил это с альтернативой: сидеть в каком-нибудь европейском кафе, потягивая кофе со знанием того, что прямо сейчас на ребенка ведется охота, мать беспомощна в двух с половиной тысячах миль от своего сына, благонамеренным мужу и жене угрожает неминуемая опасность убийства, а жестокий диктатор выигрывает свою войну.
Моральный компас Корта пытался заставить его тело вмешаться, но его мозг сопротивлялся, потому что мозг Корта давным-давно пришел к выводу, что этот его моральный компас — неумолимая заноза в заднице.
«Нет…» — сказал он вслух. «Ни за что, блядь».
Как раз в этот момент внимание Корта вернулось к настоящему. Его преследовательский радар пискнул, когда он увидел, как еще одна пара полицейских на мотоциклах остановилась на улице Андре-Мазе, перегородив узкую дорогу. Но так же быстро, как он предупредил их, два молодых офицера выкатили свои велосипеды на тротуар и не торопясь сняли шлемы. Они не проявили никакого интереса к Корту, когда он приблизился к их месту через маленькую улочку, и, проходя мимо них, он не увидел ни намека на неприятности.
Когда он проходил мимо пары, рация на плече одного мужчины зачирикала, голос спросил офицера, где он находится, и полицейский на велосипеде передал информацию об углу улицы. Корт мало думал об этом, пока голос по радио не приказал двум полицейским на мотоциклах оставаться на своих позициях до дальнейшего уведомления.
Корт продолжал идти, но теперь он понял, что этот дуэт удерживал своего рода мягкий периметр, прямо в центре Парижа. Они явно ждали кого-то или что-то. Ни один из молодых копов не выглядел каким-либо образом встревоженным; Корт подумал, что их, возможно, выставили на марш-бросок или что-то подобное.
Но он вспомнил о другой паре копов, которых он видел. Они затормозили прямо перед многоквартирным домом Халаби. Были ли они также частью этого периметра, или Халаби были в центре этой полицейской акции?
Корт повернул налево, а затем вошел в ресторан, переполненный посетителями в обеденный перерыв, пробрался сквозь толпы бизнесменов и туристов и продолжил свой путь до задней части заведения. Что-то подсказало ему вернуться в жилой дом Халаби, проверить, как там они, на тот случай, если там была полиция, арестовывающая пару за участие в акции прошлой ночью.
Корт понял, что для их же блага лучшее, что могло случиться с Римой и Тареком, — это попасть в руки копов для допроса. Ожидаемая продолжительность их жизни увеличилась бы в окружении замков и решеток, потому что часы, черт возьми, тикали для их выживания здесь, в дикой природе.
Корт сказал себе, что ему было бы легче от всего этого, если бы они были арестованы и признались в похищении Бьянки Медины, а испанку отпустили домой к ее ребенку. Он просто хотел посмотреть, так ли это на самом деле, что происходит.
Он протиснулся через заднюю часть ресторана, свернул налево в крошечный переулок, затем выбрался на улицу в полуквартале от того места, где его могли видеть двое полицейских на мотоциклах на Рю де Бюси. Сейчас он был всего в двух коротких кварталах от здания Халаби, и его единственным планом было быть зрителем, если бы копы пришли за Тареком и Римой.
Корт вернулся на улицу Мазарин, в полуквартале к югу и через дорогу от здания, и теперь он увидел в общей сложности четырех полицейских на мотоциклах из управления общественного порядка и дорожного движения, припаркованных перед дверью в квартиру.
Он повернул налево и продолжил идти, не сводя глаз с происходящего, но меняя темп и осанку обычного пешехода, пришедшего на ланч.
Итак… семья Халаби была замечена местной полицией. Он не был удивлен, и он не чувствовал себя особенно виноватым из-за этого. Он знал, что ничто из того, что он сделал на месте преступления накануне вечером, не имело никакого отношения к тому, что они были связаны с событием на улице Тронше, 7. Нет., Один из их парней из наблюдения проболтался, или один из их людей, державших Бьянку, струсил и спустил им десять центов.
Корт поинтересовался, что это значит для Медины и для ребенка. Возможно, когда Бьянку освободят, она помчится обратно в Сирию, в объятия Ахмеда, и все будет быстро забыто.
Четырехдверный Renault Megane остановился перед домом, и из него вышли двое мужчин. Суд признал эмблему DRPJ на двери транспортного средства, Регионального управления судебной полиции Парижа. Это были сотрудники уголовной полиции Парижа, местные следователи. Они вытащили из-за пазух значки и помахали ими перед четырьмя полицейскими на мотоциклах. Четверо мужчин в форме и шлемах отошли в сторону, стеклянная дверь открылась с помощью кода, введенного на клавиатуре на стене, и два детектива направились внутрь.
Внезапно Корт понял, что видел этих двух детективов раньше. Это были люди, которые ошивались возле дома 7 по улице Тронше на гражданских мотоциклах, и они уехали вскоре после того, как Бьянку высадили у ее отеля.
В то время Корт задавался вопросом, участвовали ли они в слежке за Бьянкой Медина, но поскольку они ушли через несколько минут после ее прибытия, он отбросил свои опасения в сторону. Но увидеть их снова здесь, сейчас, сбило его с толку.
Корт свернул в дверной проем небольшого продуктового магазина и вошел. Здесь он сразу же начал притворяться, что рассматривает витрину с вином у витрины, что дало ему скрытую точку обзора здания через улицу.
В этой ситуации было что-то очень неправильное. Эти парни в штатском были следователями Парижской полицейской префектуры, и это не имело смысла для суда. Конечно, в здании было двадцать квартир, и эти ребята могли проводить расследование в любой из них. Но это был 6-й округ. Конечно, прямо сейчас в Париже происходит сотня преступлений, но 6-й округ с наименьшей вероятностью из двадцати в городе мог стать свидетелем подобного рода действий.
Нет. полдюжины полицейских на месте происшествия в том самом здании, где жила пара, оказавшаяся в центре громкого похищения прошлой ночью. Корт был не из тех, кто верит в совпадения. Эти копы определенно были здесь из-за Халаби.
Но если бы власти думали, что был один шанс из ста, что Бьянку Медину удерживают здесь, или если бы они думали, что люди, причастные к ее похищению, были прямо здесь, в центре города, в многоквартирном доме высшего класса, конечно, они бы не просто припарковали байки полицейских из управления общественного порядка и дорожного движения перед входом и послали пару местных детективов наверх для беседы. Нет, терроризм был федеральным преступлением здесь, во Франции; федеральные следователи привезли бы тактических офицеров с бронированными штурмовыми машинами, и они нанесли бы сильный удар по этому зданию.
Все это выглядело чертовски подозрительно, и у Корта внезапно возникло плохое предчувствие по поводу того, что происходило перед ним.
Он стоял в продуктовом магазине через дорогу, наблюдая за четырьмя полицейскими на мотоциклах, которые стояли у входной двери и разговаривали друг с другом. Очевидно, им было приказано прибыть туда, но они не выполняли никакой антитеррористической миссии. Копы носили на поясах 9-миллиметровые пистолеты SIG Pro, телескопические дубинки и булавы, и это были четверо достаточно крепких мужчин, но эти чуваки были просто показухой. Они были подброшены сюда двумя полицейскими, которые поднялись наверх.
Те же двое парней, которые проводили разведку перед улицей Тронше за несколько часов до вчерашней атаки ИГИЛ.
Суд быстро вынес решение, используя все имеющиеся у него доказательства. Эти двое копов были грязными. Его лучшим предположением было то, что он работал в интересах Ахмеда или Шакиры Аззам.
Он сказал себе, что не может стоять здесь, через улицу, в то время как Халаби были задержаны или убиты доверенными лицами Аззама. Он должен был остановить их, и для этого ему нужно было пройти мимо полицейских на мотоциклах. Он мог бы проникнуть в здание другим путем, но это заняло бы время. Ранее днем он получил доступ через крышу соседнего здания, и там были окна второго этажа, до которых он, возможно, мог бы добраться, но что бы, черт возьми, там ни происходило, это происходило прямо сейчас. И если они планировали скрутить Халаби, чтобы отвезти их во второстепенное место, тогда по меньшей мере шесть вооруженных людей были бы на улице в то же время, когда пара вышла из двери. Насколько знал Корт, автозак был в пути, или еще дюжина полицейских на мотоциклах были бы здесь в любую минуту.
Суд не собирался выяснять отношения с французскими полицейскими, большинство из которых были бы совершенно невиновны.
Черт, черт, черт! Корт задумался. Он посмотрел вверх и вниз по улице, пытаясь решить, что делать.
Часть его жалела, что он просто не пошел пятью минутами раньше, но часть его знала, что это было именно причиной, по которой он вернулся, чтобы проверить ситуацию. Если у Хэлаби и был хоть один шанс попасть в ад, то этим шансом был Серый человек.
Он глубоко вздохнул, посмотрел вверх и вниз по узкой извилистой улочке и понял, что, вероятно, собирается выбить дерьмо из четырех невинных полицейских, которые не сделали ничего плохого.
Тихий стук в дверь квартиры Халаби раздался, когда Мустафа разбирался с засвистевшим чайником на кухне, так что сначала его услышала только Рима. Она была одна в гостиной, а Тарек вернулся в хозяйскую спальню, переодеваясь из одежды, в которой он был последние тридцать часов. Когда она услышала стук, она сразу подумала о своей соседке сверху, миссис Руссо, который часто звонил без предупреждения. Возможно, она услышала разговор и пришла узнать, не сможет ли она собрать какие-нибудь сплетни относительно личности англоговорящего посетителя Халаби.
Рима подошла к двери и посмотрела в глазок, и была удивлена, увидев полицейский значок, который держал гладко выбритый мужчина лет тридцати. Позади него у лысого мужчины был собственный значок, висевший на шнурке у него на шее.
Ближайший к двери мужчина явно видел, как кто-то заглядывал в отверстие, потому что он сказал: «Месье и мадам доктора Халаби, я лейтенант Майкл Аллард из PJ. Со мной стажер лейтенант Антон Фосс. Откройте дверь, чтобы мы могли немного поговорить, с удовольствием».
Рима знала, что судебная полиция — это местные следователи по уголовным делам. Она также знала, что это нехорошо, но не видела способа избежать разговора. Она повернулась к кухне и прошептала Мустафе, чтобы он спрятал пистолет, который он держал под курткой, но она понятия не имела, слышал ли он ее. Не уверенная, она оставила цепочку на двери, но открыла ее. Идея заключалась в том, чтобы поговорить с мужчинами, немного пошуметь при этом и выиграть немного времени.
«Бонжур, месье, чем я могу вам помочь?»
Лейтенант Аллард улыбнулся. «Comme ça». Вот так. Без колебаний он занес ногу и сильно ударил ногой в дверь, разорвав цепочку и отбросив Римму на два метра назад в прихожую.
Второй мужчина промчался мимо первого; Рима увидела в его руке черный пистолет с длинным глушителем, и когда они вошли в гостиную, лысый мужчина налетел плечом на Римму, проходя мимо, отбросив ее назад еще на несколько метров.
Войдя, лейтенант Аллард пинком захлопнул дверь, затем бросился через прихожую, взял ошеломленную Римму за руку и потащил ее вглубь квартиры.
Мустафа влетел в гостиную из кухни с пистолетом, только что вытащенным из-под куртки, с выражением тревоги на лице. Лысый парижский полицейский был всего в трех шагах от него, и он поднимал свое собственное оружие. Оба мужчины были настроены на действия; их близость и взаимное удивление означали, что не было никакой возможности для деэскалации. Фосс выстрелил до того, как его глушитель оказался на уровне груди сирийца, попав сирийцу в голень и заставив его дернуться всем телом в ответ на боль и шум. Второй громкий щелчок раздался из пистолета полицейского, когда пуля попала Мустафе в живот, а третья попала ему в макушку, когда он упал вперед лицом на пол.
Израсходованные патроны из «ЗИГА» Фосса разлетелись по комнате. Кровь свободно стекала с черепа мертвеца, создавая красный ореол на коричневом кафельном полу.
Лейтенант Аллард сильно толкнул Римму вглубь гостиной, толкая ее на диван, на котором она сидела несколько минут назад, разговаривая с американцем. Собственный пистолет Алларда был вынут, но он не был направлен на Риму. Вместо этого он был направлен на коридор, ведущий к остальной части квартиры.
Доктор Тарек Халаби выбежал из зала, прямо на линию огня. На нем были майка и брюки от костюма, и он немедленно подтянулся, поднял пустые руки и стоял там, глядя сверху вниз на свою жену, которая лежала на диване справа от Тарека.
«Нет!» крикнул он. «Не причиняйте ей вреда! Мы дадим вам все, что вы пожелаете!»
Лейтенант Аллард опустил оружие, затем направил его на Риму, жестом приглашая Тарека присоединиться к его жене. Второй полицейский подошел к Мустафе, поднял его пистолет и приставил его к пояснице.
Аллард свободной рукой указал на мертвое тело в дверном проеме кухни с кровавым ореолом вокруг головы. «У этого человека, я уверен, что мы найдем, не было лицензии на ношение огнестрельного оружия во Франции. У нас не было другого выхода, кроме как застрелить его».
Тарек и Рима просто уставились на него в ответ. Тарек спросил: «Чего ты хочешь?»
Аллард выдвинул стул из зоны отдыха, развернул его и сел на него задом наперед. «Нам нужна Бьянка Медина, и прежде чем вы скажете мне, что не знаете, о ком или о чем я говорю, вам нужно понять одну вещь. Мы арестовали Али Сафру, вашего подчиненного в Союзе изгнанников Свободной Сирии. Он сообщил нам о своей слежке за Бьянкой. У нас также есть видеозапись того, как прошлой ночью мужчина, очевидно, нанятый вами, увел ее из отеля. Вы нарушили десятки французских законов в своей операции по похищению людей, и вы оба можете провести остаток своих жизней в тюрьме за свои действия, но мы были бы готовы работать с вами над обвинениями, если вы скажете нам, где содержится Медина».
Тарек сказал: «Вас только двое? Вы думаете, что мы похитили женщину под дулом пистолета, убили пятерых телохранителей и по меньшей мере столько же террористов, и вы и ваш коллега здесь единственные, кто пришел разобраться в этом деле? Вы принимаете нас за дураков?»
Голос Риммы дрогнул, когда она заговорила. «Вы не полицейские. Вы агенты Ахмеда Аззама».
Француз скривился от отвращения, услышав это имя. «Уверяю вас, мой значок является законным. Я здесь просто провожу расследование».
Аллард снял с шеи ремешок своего значка и бросил его Тареку, который теперь сидел на диване рядом со своей женой. «Доверьтесь мне, месье. У меня есть еще офицеры у входной двери, и еще несколько держат периметр вокруг квартала. И проверьте мой значок, если необходимо. Спросите себя… если бы я не был настоящим полицейским, зачем бы я продолжал эту уловку? Почему бы мне просто не прострелить вам колено или вашей жене лоб и не заставить вас предоставить мне информацию?»
Тарек посмотрел на значок, затем на мужчину, стоящего над ним и его женой. Второй мужчина был ближе к кухне, держа пистолет низко опущенной рукой. «Я знаю людей в PJ. Позвольте мне связаться с ними, узнать, тот ли вы, за кого себя выдаете».
Аллард усмехнулся. «Вы не в том положении, чтобы выдвигать встречные требования».
«Тогда мы ничего не скажем, пока вы не отведете нас к Тридцать Шестому», — сказал Тарек. Огромная штаб-квартира PJ находилась по знаменитому адресу Набережная Орфевр, 36, и парижане называли это здание просто «36».
Аллард пожал плечами. «Мы могли бы отправиться в участок… Но время поджимает. Жизнь гражданина Испании, которого похитили вчера вечером, — это все, о чем мы заботимся».
Тарек повторился. «Мы ничего не скажем, пока не будем в участке».
Француз не шевелил ни единым мускулом в течение почти десяти секунд. Затем он медленно улыбнулся и покачал головой. «Нет. Я думаю, мы сделаем это прямо здесь».
Он достал свой телефон, набрал номер и включил функцию громкой связи.
Корт вышел из продуктового магазина и целенаправленно направился через улицу прямо к четырем полицейским. Дверь в многоквартирный дом, где жили Халаби, была подперта одним из полицейских плантатором, и Корт чертовски надеялся, что четверо мужчин, стоявших там, позволят ему беспрепятственно войти.
Но ему так не повезло. Как только стало ясно, куда он направляется, один из мужчин заговорил с ним по-французски, спросив, живет ли он в этом здании.
Корт остановился в десяти футах от двери, перед четырьмя полицейскими. «Извините, вы говорите по-английски?»
За дело взялся один из других полицейских. «Вы здесь живете?»
«Да… Что происходит?»
«Расследование наверху. Какой у вас номер квартиры?»
Корт не смог разглядеть карточки с адресами на стене у входа, но когда он был внутри раньше, он разобрался в организации здания. «Пять ноль две». Он улыбнулся. «Надеюсь, вы ведете расследование не по мне».
Полицейский покачал головой. «Три ноль один. Тем не менее… вам нужно оставаться снаружи. Всего на несколько минут».
Корт знал, что Халаби жили в 102-м, но он не верил, что они сорвались с крючка в этом деле. Нет… Этим парням здесь, внизу, неизвестные копы наверху дали неправильный номер квартиры, чтобы скрыть свою настоящую операцию.
Корт проигнорировал просьбу полицейского и продолжил путь к двери, встав между полицейскими, но он продолжал улыбаться. Полицейский, говоривший по-английски, заговорил громче. «Эй… ты слышишь?»
Теперь с каждой стороны от него было по двое мужчин, и все они находились на улице или на узком тротуаре. Рука Корта была протянута к подпертой двери, все еще в восьми футах от него. Он продолжал двигаться и сделал еще один шаг по тротуару, пока ближайший полицейский на мотоцикле не протянул руку и не положил ее на правый бицепс Корта, чтобы остановить его.
И это было все, что требовалось суду.
Он зафиксировал хватку полицейского на своей руке левой рукой, затем резко развернулся вправо, застав молодого человека врасплох, выдернув его из равновесия и отправив его, спотыкающегося, шлемом вперед в свой мотоцикл. Позади себя Корт услышал щелчок выдвигающейся на всю длину телескопической дубинки, а перед собой Корт увидел, как второй офицер потянулся за своей дубинкой, за мгновение до того, как пустить в ход стальное древко.
Корт развернулся и бросился в атаку; он схватил за запястье первого офицера, который выхватил дубинку, и управлял оружием левой рукой. Другой офицер взмахнул своей дубинкой, превратив ее в трубу длиной в два фута, которую он двинул, чтобы ударить Корта по лбу, но Корт дернул руку с дубинкой человека перед ним вперед и использовал оружие этого человека, чтобы заблокировать удар второго офицера. После того, как удар отразился, Корт вырвал оружие из руки, которую он держал, сильно повернув его вниз, и он проверил тело мужчины поверх того же мотоцикла, в который врезался первый мужчина.
Пешеходы на улице Мазарин со всех сторон кричали в тревоге.
Четвертый полицейский одной рукой раскрыл свою дубинку, а другой включил рацию на плече, готовясь либо вызвать подкрепление, либо предупредить пару наверху, но Корт взмахнул дубинкой и разбил рацию и руку офицера, отправив мужчину на землю, зажимая раненые пальцы.
Двое полицейских почти одновременно замахнулись на него своим тупым оружием; он блокировал первый удар, затем ткнул рукоятью дубинки вперед, ударив нападавшего в рот и отбросив его назад. Как только его удар был достигнут, он переместил свое тело низко на человека, замахивающегося сзади, сокращая дистанцию и вдвое уменьшая эффективность удара мужчины. Корт отвел этот слабый удар дубинкой от своего плеча, впитав боль, чтобы обработать его позже, и он обвел замах противника правой рукой, развернул дубинку и с силой ударил ею офицера по шлему у левого виска.
Первый упавший мужчина снова поднялся; он приготовил свою дубинку, но Корт нацелился на его руку, поднял ее своей и закрыл своим телом угрозу. Оба взмахнули дубинками и ударили друг друга, сначала низко, затем высоко над головами.
Второй офицер, которого ударил Корт, теперь поднимался в положение стоя с помощью своего мотоцикла, и Корт видел, как он потянулся за пистолетом. Корт оглянулся на своего нынешнего противника, и при следующем замахе Корт поймал внутреннюю сторону локтя мужчины своей рукой и сделал то, от чего ни один полицейский не был обучен защищаться на уроках владения дубинкой. Корт выпустил свою дубинку, направил руку прямо в лицо офицеру и просунул пальцы под солнцезащитные очки полицейского, прямо ему в глаза.
Мужчина упал с криком. Его глаза были бы в синяках, горели и опухли. Он выбыл бы из борьбы до конца дня, если не недели, но Корт не сделал этому человеку и десятой доли того, что этот человек пытался сделать с ним.
Когда полицейский упал, он выпустил свою дубинку. Корт схватил его за телескопический конец, развернул на 180 градусов и ударил рукояткой оружия о затвор пистолета SIG, который поднимался у него за спиной.
Пистолет вылетел из руки офицера, пролетел по воздуху через улицу и со звоном упал на тротуар.
Этот человек понял, что у него сейчас нет пистолета или дубинки, поэтому он в отчаянии бросился в атаку, но Корт обошел его, захватил голову и потянулся к ремню безопасности мужчины. Он снял прикрепленный к нему баллончик с химическим аэрозолем, открыл предохранительный язычок и оттолкнул мужчину. Когда офицер в форме развернулся лицом к нападавшему, Корт плеснул густым гелем мужчине в лицо, заставив его с криком упасть на колени, вытирая химический раздражитель, попавший в глаза.
Теперь все четверо полицейских лежали на узкой улице. Двое были без сознания, один катался, схватившись за лицо, а четвертый стонал в позе эмбриона, сжимая сломанные пальцы. А вокруг места происшествия около двадцати прохожих, мужчин и женщин всех возрастов, стояли и, не веря своим глазам, смотрели на то, чему они только что стали свидетелями.
Корт вытащил свой собственный пистолет из-за пояса и занес его над головой. По-французски он сказал: «Любой, кто направит на меня камеру, получит пулю».
Никто не потянулся к своим телефонам с камерами.
Корт подбежал к двери в многоквартирный дом и отодвинул плантатор, держа его открытым, когда он вошел. Он вытащил из кармана предмет, похожий на серебряный ключ, и вставил устройство в засов снаружи. Предмет был инструментом, используемым для замедления любых преследователей — обычным металлическим ключом, который подходит практически к любому замку, но там, где дужка соприкасалась с рукояткой маленького инструмента, металл был подпилен. Корт отломил дужку, оставив древко полностью в замке и затруднив, если не сделав невозможным, открытие двери без снятия замка или тщательного углубления и выковыривания металла из древка плоскогубцами с игольчатым наконечником.
Он закрыл дверь, щелкнул замок, и Корт понял, что он убрал эту дверь как точку входа для полиции, по крайней мере, на данный момент. Тем не менее, в здании был боковой вход по пешеходному переходу с северной стороны, так что он знал, что должен поторопиться, чтобы помешать грязным копам похитить или убить семью Халаби и избежать расстрела разъяренным полицейским подкреплением.
Пока внизу бушевала драка, в квартире Халаби по громкой связи раздался мужской голос. ««Allo?»
Аллард положил трубку на кофейный столик перед собой и сказал: «Месье Эрик? Они у меня здесь. Вы находитесь на громкой связи».
Мужчина говорил по-французски. «Бонжур, доктор Дж. Халаби… Меня зовут Эрик, и мне приятно поговорить с вами, даже если мы должны делать это только по мобильному телефону».
Галаби не ответили.
«Я перейду к сути. Мы в затруднительном положении, и вы можете нам помочь».
«Кто… кто вы такой?»
«Я работаю на партию, заинтересованную в розыске Бьянки Медины. Насколько мы понимаем, она под вашей опекой, и, должен вам сказать, я сделаю все возможное для достижения своей цели».
Тарек сказал: «Мы вам ничего не скажем».
«Мы? Как чудесно слышать вашу гармонию и единение с вашим супругом. Но видишь ли, Тарек, правда в том, что мне нужен только один из вас живым, чтобы сказать мне, куда увезли Медину. Лейтенант Аллард? Не могли бы вы оказать мне услугу и приставить дуло вашего пистолета к голове Риммы?»
Аллард посмотрел на телефон, а затем на Фосса. Он медленно поднял свое оружие и последовал инструкциям голоса по телефону.
Когда оружие оказалось на одном уровне со лбом Риммы, сирийка средних лет закрыла глаза, и из них потекли слезы.
«Пожалуйста!» Сказал Тарек.
В этот момент в заднем кармане Алларда зачирикало радио. Пришло прерывистое сообщение, сначала кашель мужчины, затем слова. «Лейтенант? Это Белин. внизу. В здании вооруженный человек!»
Двое полицейских в квартире Халаби посмотрели друг на друга, а затем повернули головы к двери.
В свою рацию Аллард сказал: «Кто он такой, и какого черта ты его впустил?»
«Он… Я не знаю, кто он. И мы не позволили ему ничего сделать».
«Поднимайся сюда, сейчас же!» Аллард отдал приказ.
«Мы… мы все ранены! Мы вызвали подкрепление».
«Черт!» Сказал Аллард.
Теперь Эрик заговорил по мобильному телефону. «Что происходит?»
Полицейские проигнорировали его; они были сосредоточены на этой новой опасности. Аллард выключил рацию, потому что услышал, как кто-то бежит по коридору снаружи.
Корт промчался по коридору второго этажа со скрипучим деревянным полом, сворачивая за правый поворот, который вел к двери в квартиру Халаби. Его правое плечо болело от удара, который он получил дубинкой на улице, теперь еще сильнее, потому что его Глок 19 был в его правой руке и вытянут перед ним, заставляя мышцы задней дельтовидной мышцы напрягаться прямо там, куда он попал оружием. Слева от него, когда он бежал, был ряд окон, выходящих на пассаж Дофин, мощеную пешеходную аллею, которая вела обратно на восток, прочь от фасада здания. Окна тянулись по всей длине коридора — последнее было прямо за поворотом, и Корт знал, что сразу за ним было окно в гостиную Халаби, по другую сторону стены перед ним.
И это натолкнуло его на идею.
Он продолжал бежать вперед, выставив оружие перед собой, тщательно нацелил его высоко на стену между холлом и квартирой Халаби и нажал пальцем на спусковой крючок.
Аллард и Фосс прислушались к звуку приближающегося бегуна и держали свои пистолеты направленными на дверь, но когда шаги приблизились к повороту в коридоре впереди и справа на дальней стороне стены гостиной, шаги сменились треском выстрелов. Высоко в стене перед ними появились дыры, картина в рамке упала на землю и разбилась, и двое мужчин нырнули на пол.
«Кто стреляет?» — позвал человек, которого они знали как Эрика по громкой связи, но ни один из них не был заинтересован в том, чтобы давать текущие комментарии о том, что происходит. Мгновение спустя они услышали звон разбитого стекла; они попытались направить свое оружие на источник звука, где-то по другую сторону стены, но как только их внимание снова переключилось на дверь, гораздо более громкий взрыв стекла справа от них привлек их внимание.
Фигура ворвалась в окно гостиной, менее чем в десяти метрах от того места, где они стояли на коленях. Мужчина упал на пол и перекатился перед телевизором, осколки стекла все еще летали по воздуху вокруг него.
Оба копа перевели прицел на движение в другом конце комнаты, но мужчина, присевший на корточки у телевизора, выстрелил первым. Голова Фосса откинулась назад, прежде чем он смог прицелиться в цель, и оружие выпало у него из руки. Аллард выстрелил навскидку, высоко и с правого плеча фигуры, и когда он попытался снова нажать на спусковой крючок, он едва различил вспышку света, исходящую из глушителя пистолета мужчины, прежде чем его мир погрузился во тьму.
Корт поднялся на ноги, пересек гостиную и выпустил еще по одной пуле в головы обоих мужчин. Рима Халаби вскрикнула от шока при виде еще большего количества крови, забрызгавшей ее гостиную. Он быстро навел свое оружие на Халаби, и Рима прикрыла глаза.
Теперь он направил свое оружие на мертвого сирийского охранника в дверях кухни, затем направил его по коридору в заднюю часть квартиры.
Все еще осматривая неизвестное пространство дальше по коридору, Корт закричал на пару. «Кто-нибудь еще?»
«Нет», — сказал Тарек. «Никто».
Корт опустил пистолет. «Ты ранен?»
Тарек проверил свою жену; она рыдала почти в панике, но он ощупал ее тело, а затем проверил себя. Ни у одного из них, похоже, не было кровотечения. «Мы… Я думаю, у нас все в порядке».
Корт мотнул головой в сторону двух мертвых копов. «Они работали на сирийцев».
«Мы знаем», — ответил Тарек, уставившись на три мертвых тела на полу его квартиры. Рядом с ним Рима отняла руки от глаз. Она все еще рыдала, но Корт мог видеть, что она справилась с ужасом и хаосом последних нескольких минут лучше, чем большинство, будь то мужчины или женщины.
Корт засунул оружие за пояс, не обращая внимания на горячий глушитель, коснувшийся его бедра, затем помог паре подняться на ноги. «Слушай меня внимательно».
«Подождите!» Сказал Тарек. Он посмотрел на телефон на столе и указал на него.
Корт посмотрел на него, поднял трубку и увидел, что был активный вызов. Он прикрыл микрофон пальцем. «Кто, черт возьми, это?»
«Мужской голос», — сказала Рима. «Он сказал, что работает на кого-то, кто пытается найти Бьянку. Он послал этих людей».
Корт все еще держал микрофон закрытым, когда голос заговорил. «Судя по всему, мне, возможно, придется нанять несколько новых людей в Париже».
Корт кивнул Тареку.
Доктор наклонился ближе к телефону. «Ваши люди мертвы. Теперь ты никогда не найдешь Бьянку».
«Ваш новый гость, американец. Он слишком застенчив, чтобы говорить?»
На несколько секунд в комнате воцарилась тишина, за исключением звука полицейских сирен, доносившихся из-за разбитого окна.
«Кто вы такой?» Корт, наконец, сказал.
Человек на другом конце провода ответил: «Кто вы такой? Конечно, я могу самостоятельно выяснить, что вы и есть тот таинственный мужчина, который похитил Бьянку прошлой ночью, но помимо этого, я признаю, что я в растерянности.»
Корт изучал мужской голос. Корт подумал, что французский, вероятно, был родным языком этого человека, поэтому он подозревал, что он тоже мог быть офицером местной полиции, как и мертвецы на полу.
Рима Халаби все еще была охвачена паникой, но она была сильной женщиной, и Суду было ясно, что она понимала важность этого момента. Она кричала в трубку. «Вы работаете на монстра! Человек, который отдал приказ о массовом геноциде моего народа».
«Он борется с мятежом», — спокойно ответил голос. «Но я не собираюсь вступать с вами в политическую дискуссию. Мне кажется, что вам всем нужно убраться оттуда до прибытия полиции. Честно говоря, я надеюсь, что у тебя все получится».
«Вы помогаете нам сейчас?» — Спросил Тарек.
Корт ответил за мужчину по телефону. «Он не сможет добраться до тебя, если ты будешь заперт».
«Умный человек», — сказал голос. «Мистер Американец, почему бы тебе не взять этот телефон, чтобы мы с тобой могли обсудить это дальше, когда ты будешь в безопасном от полиции месте?»
Корт ответил: «Конечно, придурок. Почему бы мне не положить это устройство слежения в карман? Почему бы тебе не пойти нахуй?»
Раздался короткий, небрежный смешок. «Очень хорошо. Но знайте это. Кто бы вы ни были, ваше участие гарантировало, что погибнет много людей, включая семью Халаби, включая вас самих. У меня есть еще люди во Франции, и они скоро увидятся с вами. У меня странное чувство, что мы с тобой еще не получили друг от друга последних известий».
«Вы можете на это рассчитывать». Корт повесил трубку, затем стер клавиатуру.
Как только он это сделал, Тарек сказал: «Он утверждал, что его зовут Эрик, и он этого не говорил, но он определенно швейцарец».
«Откуда вы это знаете?» — спросил Корт.
Рима ответила. «Мы говорили с ним по-французски до вашего прихода. Слово «мобильный телефон» во Франции означает «портативный». Но он сказал натальный. Только швейцарцы называют мобильный натальным.»
Корт задавался вопросом, почему швейцарец был вовлечен в это, но у него не было времени обдумать это. Он сказал: «Пятьдесят копов наводнят это здание через несколько секунд. Но полиция внизу думает, что детективы поднимались на третий этаж. Тебе нужно уйти сейчас, через боковую дверь, и просто продолжать идти».
Рима кивнула. «Хорошо… Просто позволь мне упаковать кое — что…»
«Упаковки нет! Просто уходи! Маршируй прямо сквозь копов, они тебя не ищут».
«Но…» — сказал Терек, — «они найдут тела в нашей квартире».
«В этот момент полиция начнет тебя искать. Вы сможете доказать, что эти двое полицейских работали в интересах Сирии, что это была попытка убийства, и тогда вы будете вне подозрений. Но сейчас тебе придется бежать».
Пара встала и надела свои пальто, направляясь к входной двери. «Спасибо», — пробормотала Рима, но в спешке и шоке она даже не посмотрела в сторону Корта.
«Подождите», — сказал Корт. «Сейчас ты должен сделать для меня одну вещь».
Тарек снова повернулся к нему. «Что это такое?»
Корт сказал ему, что ему нужно, Тарек Халаби подчинился, и затем Халаби покинули свою квартиру, направляясь к лифту и боковому выходу. Теперь звуки сирен эхом отражались от каждого здания на Левом берегу; полиция уже прочесывала передние и задние улицы, но Корт просто закрыл и запер дверь квартиры, затем вернулся к разбитому окну, оставив все тела как были. Вылезая через окно, он посмотрел вниз в сторону пассажа Дофине и увидел пару полицейских, стоящих у боковой двери, почти прямо под позицией Корта. Они не смотрели вверх, поэтому Корт молча вышел и двинулся от подоконника к подоконнику. Как только он оказался вне поля зрения их позиции, он спустился по водосточной трубе и побежал на восток, нырнув в туристическое агентство за брошюрой, когда мимо проехала кавалькада полицейских машин.
Себастьян Дрекслер сидел в своем кабинете, обдумывая свой разговор с Хэлаби и этим таинственным американцем, работающим на них. Он сказал мужчине, что ожидает, что у них будет больше контактов друг с другом, и он полностью ожидал, что так и будет. Он надеялся, что увидит его под дулом пистолета и на улицах Парижа по двум причинам.
Во-первых, Дрекслер считал себя более чем способным в бою, и устранение этого американца, который создавал столько проблем для его операции, было бы в высшей степени удовлетворительным. И второе. Больше всего на Свете Себастьян Дрекслер хотел вернуться домой, в Европу.
Здесь, в Дамаске, у него были деньги, власть, женщины и уважение, но он мечтал снова увидеть свой родной континент, оказаться среди людей Запада и западной кухни, обычаев и идеалов.
Но он знал, что в Европе ему нужно быть осторожным, потому что, если бы полиция какой-либо страны на континенте его задержала, он бы никогда в жизни не вышел за пределы тюрьмы.
Дрекслер родился в живописной швейцарской горной деревне Лаутербруннен в семье родителей, которые владели туристической компанией по организации альпинистских экспедиций, и он стал первоклассным молодым альпинистом, прежде чем покинуть страну своего рождения и поступить в университет. Получил образование в области международных отношений в Лондонской школе экономики и политических наук, затем провел несколько лет в службе внешней разведки своей страны. Но медленный темп Швейцарии наскучил ему, поэтому он покинул свою родную страну и устроился на работу в частную фирму по управлению рисками, специализирующуюся на оказании помощи крупным корпорациям в управлении их деловыми интересами в опасных зонах африканских конфликтов.
Дрекслер был умен, хитер, безжалостен, когда это было необходимо, и амбициозен. После пары лет работы на транснациональные корпорации он ушел в отставку самостоятельно, продавая свой опыт ветерана разведки с опытом работы в странах третьего мира состоятельным африканским военачальникам. Он провел два года, работая при Каддафи, но вышел до падения Ливии. Затем он провел еще два года в Европе, выполняя удаленные поручения коррумпированного лидера Нигерии Джулиуса Абубакера, а затем он выполнял задания, поддерживающие цели руководства в Египте при Мубараке, в Зимбабве при Мугабе и в Судане при Бакри Али Аббуд.
Он был оперативником, который мог думать, не безмозглым боевиком, а хорошо разбирающимся и широко подготовленным оперативником. Он мог защищать, он мог расследовать, он мог наблюдать за противодействием своих клиентов и оценивать угрозы своих клиентов. И да… он мог совершить покушение.
Черт возьми, Себастьян Дрекслер мог собирать армии и разорять народы.
Но он устал от Третьего мира и искал работу на своем родном континенте. Себастьяну Дрекслеру потребовались годы, чтобы вернуться в Европу, но в конце концов он покинул Африку и был тайно нанят одним из старейших семейных банков на Земле — Meier Privatbank из Гштаада. Учреждение наняло его в качестве «консультанта» для сверхбогатых частных клиентов, назначив его тем, кому требовались сдержанные физические и умственные способности Дрекслера, чтобы помочь сохранить свои средства там, где им и положено: в Meier Privatbank.
Он разобрался в семейных ссорах, которые угрожали аккаунтам всевозможными уловками, и замалчивал юридические проблемы своих клиентов с помощью интриг и насилия. В сельской Дании патриарх богатой семьи, больной раком, решил, что хочет изъять все свои активы в Meier, около тридцати миллионов евро, и пожертвовать их на медицинские исследования. Младшие члены семьи были в ярости, но юридически они ничего не могли поделать.
Дети обратились в банк; Себастьян Дрекслер прибыл в семейное поместье за пределами Силькеборга и до смерти отравил патриарха испорченными лекарствами, прежде чем тот смог завершить сделку.
Дети патриарха были довольны, как и работодатели Дрекслера в Meier.
У Дрекслера не было совести; у него был кодекс. Он выполнял пожелания своего работодателя без вопросов или колебаний. Он обманывал, запугивал, калечил, убивал; он финансировал нападение повстанцев на фабрику в Марокко, нанимал уличного преступника и санкционировал его нападение на адвоката в Афинах из — за его кошелька, чтобы снять его с дела — делал все, что способствовало бы желанию клиентов его банка сохранить баланс его банка большим, а риски для активов его клиентов небольшими.
Жизнь Дрекслера складывалась хорошо, но в конце концов его преступления настигли его. Интерпол идентифицировал его как преступника и убийцу за его действия в Африке, на Ближнем Востоке и в Европе, и они начали расследование его слухов о связях со швейцарской банковской индустрией.
Его работодатели могли бы умыть от него руки, но вместо этого они сделали ему предложение. Ему сказали, что для него есть работа, прибыльная работа, в месте, где Интерпол никогда не убедил бы местную полицию арестовать и экстрадировать его.
Одному из крупнейших клиентов его банка понадобился личный агент, кто-то, кто помог бы ей ориентироваться в непростом политическом и криминальном климате как внутри страны, так и за рубежом, и такой всесторонне развитый оперативник с хорошими связями, как герр Дрекслер, мог бы легко преуспеть в этой миссии.
Ему предложили работу в качестве личного агента Шакиры аль-Аззам. Он будет размещен не в Европе — что было хорошей новостью, потому что Дрекслер теперь был персоной нон грата в Европе, — а в самой Сирии. Если бы он переехал в Дамаск, чтобы работать на красивую и могущественную первую леди, она выиграла бы, банк выиграл бы, и Дрекслер выиграл бы.
Что ж. Вот так ему все это было продано, и он ухватился за шанс выбраться из своего опасного положения в Швейцарии. Но он понятия не имел об опасностях, которым подвергался в Дамаске. Даже будучи личным агентом члена первой семьи, это была опасная среда.
Президент Сирии Ахмед аль-Аззам сам должен был подписать этот план, и он был согласен с этой идеей по очень простой причине, что сто миллионов евро в Швейцарии в Meier Privatbank были, по сути, последними деньгами, которые он и его жена спрятали за границей в качестве страховки от свержения власти дома. Если швейцарские банкиры, которым удавалось так долго прятать награбленное, хотели послать европейского шпиона работать полный рабочий день, защищая свои финансовые интересы, то Ахмед знал, что это сработает лучше, чем его собственная разведывательная служба, пытающаяся сделать то же самое.
Конечно, как только Дрекслер прибыл, он был тщательно проверен печально известным сирийским «Мухабаратом», их Службой общей разведки, но с него сняли подозрения, а затем он начал выполнять указания как Шакиры, так и Ахмеда, и он начал работать с «Мухабаратом» в операциях, которые включали обеспечение безопасности иностранных активов первой семьи.
Было большое количество угроз оффшорным финансам Аззамов. Правительственные структуры ищут их, журналисты расспрашивают о них, сторонние банки с вопросами о законности кандидатов в трасты. Со временем Дрекслер создал обширную сеть европейских сотрудников для продвижения целей Аззамов на континенте: копы в Париже, сотрудники разведки в Великобритании, коррумпированные юристы в Люксембурге, компьютерные хакеры на Украине.
Счета Шакиры оставались в безопасности, и время от времени на них поступало больше денег от коррупционных схем Аззамов в Дамаске.
Эти отношения между Дрекслером и Аззамами складывались хорошо для всех вовлеченных сторон, и швейцарский агент по контракту был полностью занят своими задачами, когда между первой леди и Дрекслером завязался роман. Со стороны Шакиры было легко увидеть, что подпитывало желание. Она была женщиной, запертой во дворце, в окружении немногих, кроме подхалимов, которые были полностью обязаны ее мужу, лишенному любви. Когда опасный, но экзотичный Дрекслер появился на экране, он встретился с ней взглядом и показал свой интерес к ней, и, в отличие от других мужчин, ему разрешили конфиденциальные встречи с ней в ее частных апартаментах.
Ей не потребовалось много времени, чтобы добиться расположения привлекательного европейца.
Дрекслер, с другой стороны, был мотивирован сочетанием двух простых наркотиков: адреналина и похоти. Он спал с любовницей полевого командира, наложницей египетского президента, женой нигерийского генерала и даже дочерью главного инспектора Интерпола в Греции, ведавшего его делом. Себастьян Дрекслер был охотником за шкурами, а Шакира годилась для того, чтобы висеть у него над камином.
Для него в их романе не было ничего особенного. У него было бы лучше, но со временем он начал беспокоиться, что холодная и жестокая женщина может на самом деле подумать, что она влюблена в него, и глубокой ночью это показалось ему более ужасающим, чем перспектива того, что Ахмед Аззам может узнать об их романе и приказать убить его.
Переспать с первой леди было самым рискованным поступком в полной опасностей жизни Себастьяна Дрекслера годом ранее, когда Шакира вызвала его в свой офис и попросила ненавязчивой помощи по деликатному личному вопросу. Дрекслер, который был только рад еще больше втереться в доверие к первой леди и тем самым укрепить себя как опору сирийского режима, внял странной просьбе разыскать испанку, живущую в Дамаске, и выяснить, чем она занималась.
Казалось, что это будет легкая работа. Шакира нажила врага в лице какой-то женщины здесь, в ее стране, она не хотела идти по официальным каналам, чтобы продолжить то, что, по мнению Дрекслера, было не более чем ссорой, и он полагал, что разберется с этим вопросом за пару дней.
Он не мог ошибаться сильнее.
Дрекслер следил за Бьянкой Мединой, выполняя большую часть работы самостоятельно, и постепенно пришел к осознанию того, что эта ссора между двумя женщинами на самом деле была чем-то гораздо большим.
Первым предупреждением был высокий уровень безопасности. Медина никогда никуда не выходила без того, чтобы ей не позвонила специальная группа офицеров личной охраны алави. Для гражданского лица это было неслыханно в Дамаске. Его исследование деталей показало ему, что они оплачивались из специального фонда в банке, принадлежащем высокопоставленным членам правящей партии Баас, и это беспокоило Дрекслера даже больше, чем сама безопасность.
Но он продолжил, потому что первая леди была не из тех, кого можно вывести из себя, и если его работодатели в Meier Privatbank когда-нибудь услышат, что он не выполняет указания их клиента, в Гштааде, как и в Дамаске, будет адская расплата.
Его наблюдение за домом женщины в районе Меззе 86 показало ему, что она, похоже, не выходила из дома на работу, и хотя она была одинока и любила ночную жизнь, она определенно не была связана с большой группой друзей или знакомых. Она часто посещала лучшие клубы и рестораны города, но всегда возвращалась домой одна, в окружении своих охранников.
Дрекслер определил, что, если она не спала с кем-то из своей охраны, она соблюдала целибат.
И затем, на восьмой день его репортажа, его опасения, что эта операция может превратиться в нечто деликатное, подтвердились. Около полуночи он заметил три автомобиля неописуемого вида, проезжавшие по проспекту Заида бин аль-Хаттаба в районе Бьянки Медины. В свой бинокль ночного видения он увидел, что на них были номерные знаки, указывающие на то, что они принадлежат президентским силам безопасности.
Когда наряд свернул на кольцевую дорогу перед домом Медины, опасения Дрекслера возросли. И когда несколько минут спустя частные силы безопасности Алави покинули дом, швейцарский агент начал испытывать серьезные опасения, что он знал, что происходит.
Его опасения оправдались, когда сразу после этого к дому подъехали еще два автомобиля. Президент Ахмед аль-Аззам сам выбрался из машины и вошел в дом.
Итак… так оно и было. У президента Сирии явно был роман с этой двадцатипятилетней испанской моделью, и клиенткой Дрекслера в этом деле была жена президента.
Он мгновенно понял, что оказался между самой большой скалой и самым трудным местом за всю свою исключительно опасную карьеру. Он мог бы солгать первой леди: сказать, что ничего не узнал о Бьянке Медине. Или он мог донести на президента Сирии, человека, который мог пристрелить его и сбросить в канаву, когда захочет.
Дрекслер немедленно вернулся к первой леди и сказал ей, что из-за его обязательств перед своей миссией по защите активов, хранящихся в Meier Privatbank, у него больше не было времени, которое ему нужно было посвятить этой личной побочной миссии. Эта уловка длилась около пяти секунд. Он знал, что Шакира была умной женщиной, но он не был готов к тому, как быстро она раскусила его брехню.
«Ахмед появился в ее доме, не так ли?» — спросила она.
«Ахмед? Вы имеете в виду вашего мужа?» — был слишком небрежный ответ Дрекслера, и он проклял себя за то, что был таким прозрачным.
К его удивлению, Шакира лишь слегка улыбнулась.
«Я знал об этом романе. Я не скажу вам, как я узнал. Ничего научного. Женская интуиция, я полагаю. Я подумал, возможно, вы могли бы представить мне доказательства масштабов этого».
Дрекслер ни за что не собирался продолжать шпионить за Бьянкой Мединой, даже для второго по влиятельности человека в стране-покровителе. Он ответил: «Я не чувствую себя комфортно, делая это. Я уверен, вы понимаете, что президент Аззам может создать мне серьезные проблемы».
Шакира пожала плечами, затем поцеловала своего возлюбленного. «Ты спишь с его женой. Ты думаешь, это хуже?»
Дрекслер сказал: «Здесь, в вашей квартире… Ваш муж не узнает, чем я занимаюсь, пока вы не скажете ему. Но что там, снаружи? Ведет наблюдение за своей любовницей? Меня обнаружат, и это будет расценено как враждебный акт».
Шакира вздохнула и пожала плечами. «Неважно. Того, что вы сделали, было более чем достаточно».
Это смутило Дрекслера, и он сердито вырвался из ее объятий. «Что я наделал? У меня нет фотографий. Нет информации о том, что именно происходит».
Теперь улыбка Шакиры была искренней. «Попробуй сказать это Ахмеду. Я не скажу ему, что знаю о его романе с Бьянкой, но если он когда-нибудь узнает, что я знаю, он, вероятно, решит, что мой личный агент разведки был тем, кто донес на него».
Это был леденящий душу комментарий, и Дрекслер не знал, как к нему отнестись, но в ту же ночь Шакира освободила Дрекслера от его обязанностей в отношении Медины, и это его сильно расслабило.
Он вернулся к своей работе в Службе общей разведки и защите интересов счетов Шакиры в Meier Privatbank, и он считал, что ему повезло, что он избежал опасности донести на одного из своих благодетелей другому.
Но это было всего несколько месяцев спустя, когда он был с Шакирой в ее личных покоях. Они оба были обнажены и покрыты тонкой струйкой пота; простыни из египетского хлопка вокруг них были скручены, скомканы и влажные, подушки разбросаны по полу.
Дрекслер была глубоко погружена в последствия посткоитального затишья и не в настроении для серьезного разговора, но, хотя Дрекслер была главной во время их занятий любовью, в ту секунду, когда секс закончился, она вновь обрела свойственный ей вид властности и отстраненности.
Как ни в чем не бывало, Шакира села в кровати. «До меня дошли слухи, Себастьян, и мне нужно, чтобы ты выяснил, правда ли это».
«Есть шанс, что я могу сначала принять душ?»
Когда Шакира сказала ему, что узнала о беременности Бьянки, Дрекслер не поверил. Он не мог представить ни одного сценария, при котором Ахмед позволил бы любовнице родить от него ребенка.
Но Шакира чувствовала по-другому. Она беспокоилась, что на подходе мальчик, а мальчик представлял угрозу для ее детей, для ее собственной власти в стране.
Если раньше Дрекслеру было некомфортно из-за перспективы информировать президента своей жене об измене, то теперь он был не в себе из-за затруднительного положения, в котором оказался.
Он был загнан в угол, но он продолжал работать. Он начал копать, изо всех сил надеясь, что не было ни беременности, ни ребенка, но через некоторое время он обнаружил, к своему ужасу, что любовница действительно подарила Аззаму сына. И, что самое худшее из всех новостей, мальчика назвали в честь отца Ахмеда, человека, который правил Сирией тридцать пять лет. Дрекслер мгновенно понял наверняка, что у него есть информация, которую Ахмед аль-Аззам убил бы, чтобы сохранить в тайне.
Он беспокоился о том, чтобы рассказать Шакире, но она требовала информации, и он знал, что она может осложнить ситуацию в Meier, если он не раскроет то, что знал.
Дрекслер снова оказался в центре очень опасной игры, поэтому он сделал то, что должен был сделать. Он выбрал сторону. Он знал, что рассказ Шакире о ребенке Джамале не даст ей повода убивать его, но если он расскажет Ахмеду Аззаму о своем открытии, сирийский президент может просто убить его за то, что он узнал.
Когда он сообщил ей новость, она восприняла это стоически, затем сказала: «Единственная причина, по которой Ахмед держал меня рядом, — это мои отношения в суннитской общине. Когда война закончится, когда русские и иранцы устранят все внешние угрозы, тогда ему больше не понадобится помощь суннитских группировок. Подумай об этом, Себастьян. Если он создаст новую семью со своей юной наложницей-алави и своим новым ребенком… Как ты думаешь, что он сделает со мной? И если что-то случится со мной, что будет с тобой? Ты слишком много знаешь».
Только потому, что ты сделал меня соучастником постфактум, Дрекслер бушевал внутри.
Шакира продолжила, размышляя обо всех аспектах ее и Дрекслера общего затруднительного положения. «А что с деньгами в Meier Privatbank? В конце концов, это вы — их агент — узнали об измене. Вы думаете, Ахмед оставит сто миллионов евро в Швейцарии, зная, что у них есть эта информация о нем? Он убьет меня, заберет деньги из вашего банка, и вы останетесь здесь, в Сирии, без покровителя ни дома, ни за границей. Ты будешь лишним концом».
Дрекслеру пришло в голову, что если бы ему только сошло с рук задушить Шакиру Аззам до смерти прямо здесь и сейчас, это решило бы множество его проблем.
Но это не решило бы всех проблем, и он не ушел бы далеко, уж точно не из Сирии. Дрекслер понимал, что, по крайней мере, на данный момент, его личная судьба была неразрывно связана с сохранением хорошего здоровья и репутации первой леди.
«Что вы предлагаете нам делать?» — спросил он.
«Остановить эту женщину — единственный способ защитить учетную запись в Meier, и это ваша работа, не так ли?»
Он пожал плечами. Теперь я в унынии.
Она наклонилась к нему с заговорщическим видом. «Мы в этом вместе, Себастьян. Нам нужно найти способ избавиться от Бьянки».
Швейцарец посмотрел на нее как на сумасшедшую. «Как это тебе помогает? Если ты убьешь его любовницу, ты думаешь, это обеспечит тебе безопасность?»
«Он не должен знать, что я это сделал, но как только она уйдет, я буду в безопасности. Ты не знаешь Ахмеда. Он влюблен в эту девушку. Глупая, безрассудная любовь. Сейчас он слишком изолирован, чтобы когда-либо найти кого-то еще. Русские хотят стабильности в его режиме, и это означает, что я во дворце, улаживаю отношения с суннитами. Ахмед будет драться с русскими из-за своего увлечения этой испанской сучкой, но он не вернется к чертежной доске, если с ней что-то случится».
Дрекслер, смирившись со своей судьбой, начал работать на Шакиру Аззам. Но, как он ни старался, ему не удалось установить местонахождение ребенка. Бьянке принадлежал дом в Меззе 86, прямо к югу от дворца, но сейчас он был заперт и затемнен. Где бы ни содержались она и ее ребенок, скорее всего, это было какое-то сверхсекретное место, которое Аззам приготовил для нее.
Что касается Шакиры, она знала, что никогда не смогла бы убить Медину в Сирии. Ахмед узнал бы о ее участии, и это означало бы для нее катастрофу. Но когда Дрекслер узнал, что любовница Ахмеда Аззама отправится во Францию, он помог Шакире разработать схему привлечения ИГИЛ к ее убийству, представив ее наложницей эмира Кувейта, заклятого врага Исламского государства.
Дрекслер сидел в своем кабинете во дворце, размышляя над событиями последних двух лет, когда зазвонило зашифрованное голосовое приложение на его мобильном телефоне. Он схватил трубку, хотя знал, что услышит.
«Oui?»
Как и ожидалось, на другой линии был Анри Соваж. «Эрик? Кое-что случилось».
Дрекслер несколько минут молча слушал капитана полиции, пока тот сообщал о смерти Алларда и Фосса.
Соваж завершил свой отчет словами: «Видеозаписи инцидента нет, но полицейские на месте происшествия говорят, что этот человек, этот американец… он кто-то другой».
«Продолжайте работать над поиском Медины», — проинструктировал Дрекслер.
«Черт возьми, чувак! Это важно. Двое моих людей мертвы, а французская разведка работает с FSEU!»
«Подождите. Французская разведка? Что ты под этим подразумеваешь?»
«Сегодня днем какой-то парень рыскал по Тридцать шестой, задавая вопросы о Фоссе и Алларде. Я не знал, кто он такой, но мое начальство поручило ему управлять этим местом. После того, как он ушел, я узнал, что он был недавно вышедшим на пенсию агентом внутренней безопасности.»
«Имя?» — спросил я. — Спросил Дрекслер.
«Такие парни, как этот, не называют имен, Эрик».
Дрекслер на мгновение задумался. «Ответь мне вот на что. Был ли он лет шестидесяти, невысокого роста, с волнистыми серебристыми волосами, притворяющийся высокородным, но с обгрызенными ногтями?»
Пауза. «Ты его знаешь?»
«Его зовут Винсент Воланд. Я никогда не встречался с ним… Но я хорошо его знаю».
«Послушайте», — ответил Соваж. «Я подписывался не на уличные бои, мертвых копов и старых шпионов, рыщущих по моему офису. Я больше не хочу ни в чем этом участвовать».
Дрекслер тоже. Но, хотя он обнаружил, что сочувствует чувствам Соважа, он знал, что ему нужно согласие этого человека.
«Ты никуда не денешься, Генри, и мы оба знаем почему». Точно так же, как у Шакиры было что-то на Дрекслера, что она могла использовать, чтобы обречь его, у Дрекслера было что-то на Соважа. Доказательства всех преступлений, которые он совершил от имени Сирии. Сначала мелочи, потом нечто большее… А затем события последних двадцати четырех часов.
Нет… Дрекслер знал, что Соваж был у него в заднем кармане. Швейцарский агент сказал: «Я поднимаюсь. Найди Бьянку Медину до того, как я туда приеду».
«Но».
Дрекслер повесил трубку. Как раз в этот момент его помощник заговорил по громкой связи на его столе.
«Мистер Дрекслер?»
«Да?»
«Сэр… Звонили из офиса президента. Президент Аззам хотел бы поговорить с вами наедине этим вечером. В одиннадцать вечера в своем офисе.»
Хотя сердце бешено заколотилось в груди, Себастьян Дрекслер впервые за этот день улыбнулся.
Шестидесятипятилетний Винсент Воланд вдохнул пары дождливого вечера, прогуливаясь в одиночестве по мокрой брусчатке, когда приближался к освещенной вывеске Tentazioni, уютного итальянского ресторана в начале крутого и узкого переулка на Монмартре. В десять вечера ресторан был почти пуст, но сегодняшняя встреча была назначена на это место и в это время.
Тарек Халаби позвонил Воланду сразу после встречи его и его жены с двумя офицерами судебной полиции, работающими в интересах Сирии. Он объяснил, как американец появился за несколько минут до нападения, затем снова во время нападения, и о том, как он спас их обоих. Затем Тарек потребовал личной встречи сегодня вечером, предоставив Воланду определять время и место, и француз выбрал этот ресторан из-за его небольшого размера, хорошей видимости, обеспечиваемой его окнами, и интимной атмосферы.
Воланд хорошо знал Тентациони; он сразу почувствовал бы, если бы кто-то здесь был чужим, и тогда он мог бы просто проскользнуть по одной из близлежащих боковых улиц и переулков и исчезнуть.
Сами Галаби сейчас не были в безопасности в Париже, но Воланд чувствовал, что это место будет достаточно тихим, чтобы они могли входить и выходить, не сталкиваясь с полицией или другими заинтересованными сторонами.
Седовласый француз остановился на широком участке туманной тьмы, чуть ниже по улице Лепик от ресторана, достаточно далеко от огней и туристов Сакре-Кер, на холме к востоку. Стоя там, он заглянул в окна маленькой итальянской забегаловки. Было занято всего несколько столиков, но Воланд еще не видел ни одного из Халаби.
Это удивило его. Сирийская пара почти ничего не знала о ремесле, поэтому он не отдал им должное за то, что они опоздали на встречу, чтобы разведать местоположение издалека.
Он отступил в темноту вдоль тротуара рядом с простой витриной строящегося магазина и посмотрел на свой телефон, чтобы набрать Тарека через защищенное голосовое приложение. Но как только он включил экран, он почувствовал, как холодный наконечник пистолетного глушителя коснулся его основания черепа. Он вздрогнул, затем сразу замер, боясь сделать какое-либо движение, которое заставило бы человека на другом конце оружия нажать на спусковой крючок.
Он тихо говорил в темноте, все еще боясь встревожить того, кто приставил пистолет к его шее. Он тихо спросил: «Ты согласен?» Откуда ты взялся?
Ответ был доставлен на английском языке. «Откуда-то из твоего прошлого».
Воланд закрыл глаза в попытке блокировать страх, потому что он мгновенно понял, что происходит. Серый человек держал его на мушке и, что, возможно, еще важнее, Серый человек его вычислил.
Он ответил мягко, чтобы не взволновать человека, в руках которого была его жизнь. «Галаби сказали тебе, как меня найти?»
«Они были у меня в долгу».
«Да… Они, конечно, так и сделали. Я слышал о том, что ты сделал, чтобы заслужить эту услугу. Двое мертвых следователей из ПИ-Джей. Вашей рукой, я полагаю?»
«Моя рука? Нет. Оружием, прижатым к вашему позвоночнику».
«Ах. Я понимаю.»
«Поехали».
«Куда мы направляемся».
Грубая рука схватила Воланда за плечо и дернула его назад.
Суд направил мужчину с улицы в старое здание, проходящее реконструкцию. Здесь он подтолкнул Воланда к стене, от которой пахло свежей штукатуркой и затхлой дождевой водой, и он порылся в плаще мужчины. Он вытащил свой бумажник, удерживая мужчину прижатым к стене пистолетом, сильно прижатым ко лбу.
Возясь с бумажником, он сказал: «Мне, вероятно, не нужно говорить вам, что я могу нажать на курок прежде, чем вы успеете схватиться за пистолет».
«Нет, месье, вам не нужно ничего рассказывать мне о своих способностях».
Корт посмотрел в глаза мужчине при этих словах, затем вернулся к своей работе. Он одной рукой открыл бумажник и поднес его близко к лицу, чтобы прочесть в золотистом свете уличного фонаря. «Винсент Воланд. Это твое настоящее имя?»
«Так и есть. Я думал, ты знаешь, кто я такой».
«Только в общем смысле. Вы из французской разведки, вы думаете, что знаете что-то обо мне, и вы наняли меня через мое представительство в Монте-Карло, потому что, по вашей оценке, я был единственным парнем, который мог провернуть дело прошлой ночью, когда эти говнюки из ИГИЛ атаковали».
«В настоящее время я не являюсь сотрудником французской разведки. Но я был.»
«И чем вы сейчас занимаетесь, месье Воланд?»
«Я частный консультант».
«Да?» Корт наклонился ближе, угрожающе. «Ну, я бы сказал, что прямо сейчас мне нужна кое-какая консультация».
Мужчина постарше нервничал — Корт мог видеть подсказки даже при слабом освещении, — но Воланд изобразил легкую улыбку. «В настоящее время я не ищу новых клиентов».
«Слишком занят, ведя Риму и Тарека на верную смерть?»
«Это несправедливо», — ответил Воланд. Серый человек говорил, а не стрелял, поэтому Корт мог видеть, что страх француза по поводу его затруднительного положения проходит, и он становится немного менее напуганным, даже несмотря на то, что пистолет все еще был направлен ему в голову.
«Что ты знаешь обо мне?» Суд задал вопрос.
Теперь глаза Воланда сузились. Он что-то знал, но, казалось, не был уверен, как ему следует ответить. Наконец он сказал: «Я знаю, что вы были агентом американской разведки. И я знаю, что ЦРУ отреклось от вас».
Корт понял, что его информация была старой и неполной, но у него не было намерения вводить его в курс дела. «Что-нибудь еще?»
«Да. Я знаю о Нормандии».
Корт прикусил внутреннюю сторону губы. «Что ты знаешь о Нормандии?»
«Два года назад я был руководителем в DGSI».
Корт знал, что это была французская внутренняя разведка. «Продолжайте».
«Я был вовлечен в расследование серии убийств здесь, в Париже, а затем резни в замке в Нормандии. Было установлено, что человек в центре всего этого был агентом американской разведки-мошенником, неофициально известным как Серый человек».
Когда Корт не ответил, Воланд добавил: «И все эти убийства, конечно, были совершены вами».
Корт по-прежнему ничего не сказал.
Воланд кивнул и улыбнулся. «Отличная работа, между прочим. Найденные тела принадлежали широкому кругу преступников и подонков. Бизнесмены с сомнительными связями и иностранные военизированные формирования, вовлеченные во всевозможную незаконную деятельность на французской земле». Он пожал плечами. «Здешняя полиция все еще хотела бы добраться до вас, даже до того, что вы сделали прошлой ночью, и снова сегодня. Но что касается наших разведывательных служб… Давайте просто скажем, что мы перешли к более насущным вопросам, чем Нормандия».
Корт знал, что ему следовало отрицать всякую причастность к инциденту, о котором говорил Воланд, но его мысли были о настоящем, а не о прошлом. «Я здесь не для того, чтобы говорить о событиях двухлетней давности».
Француз кивнул. «Я понимаю. И я должен поблагодарить вас за то, что вы сделали сегодня для Халаби. Полагаю, нам, как их консультанту, следует поговорить о том, что вы получите солидный бонус за свою работу».
Корт наконец опустил пистолет и сунул его в кобуру за поясом на правом бедре. «И я здесь не потому, что мне нужны деньги».
«Тогда вы ставите меня в тупик. Почему ты здесь?»
«Я здесь, чтобы разобраться с тобой. Очевидно, что кто-то манипулирует Хэлаби во всем этом. Я предполагаю, что этот кто-то — это ты. Мое выживание зависит от того, буду ли я понимать, кто что знает обо мне. Хэлаби ничего не знают, но ты, похоже, знаешь все».
«Почему тебя волнуют Халаби и их цель?»
Корт выглянул в окно, в ночь. «Будь я проклят, если знаю». Поворачиваясь обратно к Воланду, он сказал: «Как насчет тебя? Какой у тебя во всем этом интерес?»
«Сирийские эмигранты — мои клиенты. Разве это не может быть так просто?»
«Нет. Если бы это было так, ты бы делал то, что они тебе сказали. Но я видел достаточно, чтобы понять, что вы используете их в своих собственных целях. Я хочу знать, что это за повестка дня, и кто дергает вас за ниточки».
Воланд преувеличенно пожал плечами. «Моя нация полна решимости свергнуть аль-Аззама. Как и твой, кстати. У обеих наших стран есть войска в Сирии».
«Сражаюсь с Исламским государством, а не с сирийской армией».
«Совершенно верно. Это сложная ситуация. У моей страны нет официальной политики, поддерживающей обезглавливание сирийского режима. Мы не можем быть вовлечены в то, чтобы сделать плохую ситуацию еще хуже. В Европе и так достаточно беженцев. Если бы началось новое наводнение, наше нынешнее правительство пало бы на следующих выборах. Но за кулисами? В форме, которую можно отрицать? Франция хочет положить конец кризису с беженцами, и создание раскола между иранцами, русскими и режимом Аззама было бы хорошим началом».
Корт покачал головой. «Это еще не все. Чего ты на самом деле пытаешься достичь?»
Воланд мягко кивнул, как бы давая себе разрешение раскрыть больше информации. «Есть кто-то, близкий к первой леди Сирии Шакире аль-Аззам. Человек с Запада. Это тот, кто тайно общался с ИГИЛ в Бельгии о Бьянке Медине. Халаби ничего о нем не знают, но для меня он второстепенная цель в этой операции».
Корт наклонился ближе к Воланду. «Человек, с которым я говорил по телефону. Рима сказала, что он использовал имя Эрик.»
«Псевдоним».
«Кто он?»
«Говорит ли вам что-нибудь имя Себастьян Дрекслер?»
Корт отвернулся и начал медленно расхаживать по темной и незаконченной комнате. «Святой ад».
Француз сказал: «А… Я подумал, что это может случиться».
«Полагаю, само собой разумеется, что Дрекслер был связан с Аззамом. Он работал на любого другого сукиного сына-диктатора в округе».
«Exactement.Он очень опасный человек, и его разыскивают за преступления во многих странах, но никто не хочет его больше, чем я».
«Почему?»
«Последние четыре года моего пребывания в DGSI моей работой было найти и арестовать Себастьяна Дрекслера. Я несколько раз был близок к этому в Африке. Но я потерпел неудачу. Я не из тех, кто легко сдается, поэтому я продолжаю охотиться за этим человеком, даже когда больше не работаю на французское правительство».
«Какого рода преступления он совершил здесь?»
«Я не уполномочен сообщать вам, но достаточно сказать, что преступления были дорогостоящими, позорными и наносящими ущерб французскому народу».
Корт мгновенно вспомнил о полудюжине крупных неприятностей, в которые французское правительство попало за последнее десятилетие. С Ираком, с Ливией, с Египтом. Зная, на что был способен печально известный Себастьян Дрекслер, Корт предположил, что гражданин Швейцарии вполне мог быть виновником одного или всех из них.
«Итак, вы используете эту операцию с Галаби, чтобы заманить Дрекслера обратно во Францию?»
«Учитывая, что Шакира Аззам является его благодетелем в Дамаске, я думаю, вполне вероятно, что ее отчаяние по поводу этой операции побудит ее заставить Дрекслера лично приехать сюда, чтобы найти Медину».
Корт сказал: «Если бы это был кто-то другой, я бы спросил, почему вы проходили через все это ради одного парня. Но Дрекслер… Я понимаю.»
«Я уверен, что Дрекслер придет».
Корт оглядел Воланда. «Это просто ты работаешь с Галаби? Больше никого из французской разведки нет? Некому их поддержать, если Дрекслер заявится сюда с пятьюдесятью придурками?»
Воланд усмехнулся. «Во-первых… Как я уже сказал, я официально больше не работаю на французскую разведку. Я просто помогаю им с этой целью. И, во-вторых… Дрекслер не может переправить во Францию пятьдесят… как ты говоришь… придурков.
«Без обид, чувак, но во Франции уже намного больше пятидесяти придурков. На самом деле, я смотрю на одного из них прямо сейчас. Вы обманули меня вчера, когда не сказали, что ИГИЛ планирует нанести удар той ночью, и теперь вы обманываете Союз изгнанников Свободной Сирии в собственных интересах Франции».
Все стихло в одно мгновение, пока Воланд не сказал: «Это всего лишь я. Французская разведка не вмешивалась в дела Халаби и их организации из-за деликатности ситуации с повстанческими группировками в Сирии. Мы не можем быть уличены в оказании помощи экстремистскому движению».
Корт выстрелил в ответ: «Я бы сказал, что Тарек и Рима настолько далеки от крайностей, насколько это возможно, и все еще вовлечены в гражданскую войну».
«Да… Но политика — это то, чем она является в этой стране, и правительственная оппозиция может плохо это сформулировать, если об этом узнают. У FSEU есть полдюжины бывших сирийских повстанцев, которые прямо сейчас охраняют Бьянку на конспиративной квартире, и они останутся на месте, пока она не заговорит. Этого должно хватить, пока они скрывают свое местоположение. Действительно, FSEU — прекрасная группа, когда дело доходит до сбора денег на еду, оружие, логистику и тому подобное, но они не являются боевой силой, и они не являются разведывательной организацией».
«Именно поэтому они были обмануты бывшим сотрудником разведывательной организации».
Воланд покачал головой. «Никто их не обманывал. Сотрудник DGSI конфиденциально сообщил мне, что Дрекслер уведомил ячейку ИГИЛ в Бельгии о поездках Медины сюда. ИГИЛ не знает, что она любовница Ахмеда… Им сказали, что у нее роман с эмиром Кувейта».
«Но французская разведка знала об этом деле».
«Правильно. Мой контакт в DGSI знал, что я консультирую Союз изгнанников Свободной Сирии, и он знал, что у Халаби были ресурсы и рвение, чтобы превратить свою группу во что-то более… эффективное, чем организация по оказанию помощи, поэтому я использовал их как прикрытие, чтобы нанять вас для спасения Медины».
«Почему Тарек и Рима превратились из благотворительной организации в подразделение прямого действия повстанцев? О чем они мне не говорят?»
Теперь Воланд кивнул в тусклом свете. «Вы очень проницательный человек».
«Мне часто лгут. Я привык искать скрытые мотивы».
Пожилой француз собственной персоной начал расхаживать по комнате. «Двое детей Халаби, сын и дочь, были молодыми врачами здесь, в Париже. Они начали отправляться в миссии по оказанию медицинской помощи в Сирию для FSEU. Они потратили много времени на лечение гражданских, раненых в ходе боевых действий». Он выпятил грудь и вздохнул. «Они были убиты прошлой осенью, когда больница в Алеппо, где они работали, была разрушена российскими бомбами».
«Господи», — пробормотал Корт.
«Когда дети Тарека и Риммы были убиты, они больше не могли избегать участия в самой войне. Они начали собирать деньги на оружие и другое оборудование на Западе, тайком переправляя их через границу со своими запасами гуманитарной помощи». И затем он добавил: «Меня наняли для содействия этой операции, а затем по пути я узнал о Медине, Дрекслере и плане ИГИЛ. Я договорился пригласить вас, чтобы вы помогли с этим».
«И вот мы здесь», — сказал Корт.
«Мы здесь», — подтвердил Воланд.
«Теперь они хотят, чтобы я вошла и забрала ребенка».
Теперь Воланд выдавил из себя улыбку, как будто это была самая нелепая идея, которую он когда-либо слышал. «Конечно, они знают. Операция по компрометации секретных переговоров Аззама с иранцами будет проведена только с помощью Медины, и они не позволят мне использовать усовершенствованные методы на женщине. Для операции семьи Халаби было бы благом, если бы вы отправились в Сирию и спасли этого ребенка, но лично я считаю это полным безумием».
«Я хочу поговорить с Бьянкой», — решительно заявил Корт.
«С какой целью?»
«С целью определения моего уровня безумия».
Воланд был ошеломлен. «Значит, есть шанс, что вы отправитесь в Дамаск?»
«Больше шансов, что я сяду на следующий автобус, покидающий город».
«Месье… Если вы отправитесь в Сирию, вы умрете».
Корт повторился. «Я хочу поговорить с Бьянкой».
«Очень хорошо. Я могу это устроить».
В незаконченной комнате на несколько секунд воцарилась тишина. Затем Воланд сказал: «А… ты имеешь в виду сейчас».
«Я действительно имею в виду сейчас».
Президент Сирийской Арабской Республики Ахмед аль-Аззам был высоким и худощавым мужчиной, всегда безупречно одетым, но его проницательность в моде мало помогала ему, потому что у него была желтоватая кожа и, казалось бы, постоянные пятичасовые тени. Даже когда он сидел за массивным столом орехового дерева в своем просторном офисе, среди произведений искусства и антиквариата и телохранителей в сшитых на заказ деловых костюмах, он все еще не походил на лидера своей нации.
Себастьян Дрекслер встречался с ним несколько раз до этого, и у него всегда оставалось одно и то же впечатление. В то время как Шакира Аззам была красивой, зрелой женщиной с классическими чертами лица и сияющей аурой, Ахмед Аззам выглядел мрачным и отстраненным, даже когда улыбался.
Он был похож не столько на мужа Шакиры, сколько на ее дядю, владельца похоронного бюро.
Но сегодня он выглядел еще более измученным и встревоженным, чем обычно. Дрекслер знал почему, но притворился, что не знает.
Швейцарский оперативник боролся с образом гробовщика сейчас, когда он сидел в большом офисе Ахмеда Аззама во дворце, лицом к лицу с человеком со слишком узкими глазами и слишком тонким подбородком. Дрекслер был здесь с заданием, и это задание требовало, чтобы он вошел в доверие к Ахмеду.
Поэтому Дрекслер просто улыбнулся в ответ.
Аззам указал на чайный сервиз на углу своего стола, а затем потянулся за одной из пустых чашек. Обхватив его рукой, он спросил: «С вами все в порядке, мистер Дрекслер?»
Четверо мужчин-санитаров стояли рядом, и один наливал обоим мужчинам, в то время как трое других не сводили глаз с иностранца и держали руки рядом с пистолетами под куртками.
Когда чай был налит, Аззам проигнорировал это, поэтому Дрекслер сделал то же самое. Он сказал: «Я в полном порядке, сэр. Спасибо, что поинтересовались».
«Полагаю, вам нравится наша прекрасная погода?»
Дневные максимумы в Дамаске в это время года были в районе восьмидесяти, а минимумы — в середине пятидесятых. Дрекслер был вынужден признать, что погода действительно была прекрасной, хотя он бы не задумываясь отказался от нее, чтобы стоять в снежную бурю у себя на родине.
«Дамаск — это оазис, господин президент».
Маленький рот Аззама растянулся в вымученной улыбке. «Я слышу интересные вещи о вас от моих людей в Мухабарате».
Грудь Дрекслера сжалась. Никому не нравится слышать, что национальная разведывательная служба что-либо говорит о них президенту страны. Но еще меньше, когда человек, о котором идет речь, нацелился на любовницу президента и спит с его женой. Он задавался вопросом, привел ли Аззам его сюда только для того, чтобы сказать, что его должны казнить.
Дрекслеру удалось выдавить достаточно нейтральное «Это так?»
«Да. Мои люди в GIS сказали мне, что вы помогали им в некоторых операциях в Европе с вашими тамошними контактами. Работа, которая выходит за рамки ваших обязанностей по финансовой части. Примите мою личную благодарность за вашу помощь. Как вам хорошо известно, это трудное время для нашей нации. Ваши связи за рубежом имеют решающее значение для наших операций по поддержанию силы Сирии».
Дрекслер несколько расслабился. В конце концов, не было похоже, что его отправят на грузовике в печально известную тюрьму Сайдная для казни. «Для меня было честью служить Сирии и жить в этом удивительном городе и стране. Я в личном долгу перед вами за это».
Аззам прикусил непослушный ноготь, затем сделал глоток чая, который явно оказался слишком горячим, поэтому он отставил его. Он рассеянно кивнул. «У меня есть новая операция для вас и ваших контактов… она проводится в Европе, и ее нужно провести быстро и осмотрительно».
«Господин Президент, я сделаю все, что в моих силах, но мне трудно путешествовать по Европе. Тем не менее, как вы знаете, у меня есть люди по всему континенту. Мои наилучшие усилия и мои лучшие контакты в вашем распоряжении».
Аззам продолжал грызть свой ноготь. «Интересно, может быть, есть какой-нибудь способ, которым вы могли бы отправиться сами?»
Дрекслер притворился, что размышляет над вопросом, но, по правде говоря, он был поражен тем фактом, что все шло даже лучше, чем он надеялся. «Да, сэр. На самом деле, способ есть. Я обсудил с вашим Мухабаратом, что мне понадобится, если ваше правительство когда-либо призовет меня для выполнения личной миссии в одну из стран, где Интерпол препятствовал моему безопасному путешествию».
«Расскажите мне, какую процедуру вы бы использовали».
Себастьян Дрекслер так и сделал, дав Аззаму краткое непрофессиональное объяснение сложной операции, и сирийский президент действительно улыбнулся и даже ахнул один раз, слушая подробности.
«Похоже, вы все об этом знаете», — сказал Аззам, когда Дрекслер закончил, и это немного нервировало Дрекслера. Процедура, которую он изложил, была средством попасть в Европу, и Дрекслер знал это так хорошо, что он задался вопросом, подозревал ли Аззам, что он, возможно, готовился бежать из Дамаска и вернуться домой в какой-то момент. Но Дрекслер продавал свои знания о методе скорее как профессиональную необходимость, чем как реальный план действий.
«Господин Президент, если бы об этой процедуре была написана книга, я был бы тем, кто ее написал. Я работал над этим с врачами и учеными в течение пяти с половиной лет, начиная с тех пор, как я жил в Судане».
«Но это не проверено?»
«Мы это протестировали. Мы дважды отправляли агентов в Европу, используя этот метод, и оба раза мы были успешны».
Теперь Аззам с энтузиазмом кивнул. «О… Тогда мы воспользуемся этой процедурой, чтобы переместить вас в Европу».
«Благодарю вас, сэр. Очевидно, что для выполнения этого потребуются значительные ресурсы, поэтому я предполагаю, что это будет одобрено только в случае чрезвычайной ситуации в стране».
«Одобрено», — сказал Аззам, махнув рукой. «Как быстро вы можете уехать?»
Дрекслер изобразил удивление. «Что ж… в зависимости от характера ваших оперативных потребностей, я могу начать подготовку ресурсов немедленно. Потребуется несколько часов, чтобы доставить оборудование и людей на место и проинструктировать их, но я мог бы быть на самолете, вылетающем из Дамаска в течение двадцати четырех-тридцати шести часов после того, как вы санкционируете миссию».
Аззам натянуто, неловко улыбнулся. «Тогда послезавтра ты уедешь. Видите ли, время имеет решающее значение».
Дрекслер кивнул, а затем поколебался, прежде чем задать следующий вопрос. «Что вы можете рассказать мне об операции, сэр?» Он беспокоился о том, к чему это приведет, но было бы недостоверно и подозрительно, если бы он не поинтересовался.
Аззам выглянул из своего окна. Оттуда ему был хорошо виден южный район Дамаска, хотя они были в основном скрыты темнотой. «В Париже была похищена молодая женщина. Вы слышали о нападении там прошлой ночью?»
«Да, конечно. Это во всех новостях. ИГИЛ совершило налет на частный отель, похитило молодую испанскую фотомодель. Очень красивая женщина, судя по фотографиям в «Аль-Джазире».»
Аззам снова улыбнулся. Дрекслер знал, что он чудак, поэтому его больше не пугали его манеры. Президент Сирии сказал: «СМИ утверждают, что она была любовницей эмира Кувейта, но они ошибаются. Эта женщина — моя любовница».
Дерьмо, подумал Дрекслер. Он надеялся, что президент отправит его в отставку с помощью какой-нибудь уловки, но мужчина, казалось, беззастенчиво гордился правдой.
Дрекслер на мгновение изобразил шок, затем сказал: «Мои соболезнования, господин президент, но я понимаю серьезность ситуации. Я и моя команда в Европе найдем ее, и мы вернем ее вам».
«Я знаю, что ты это сделаешь, Себастьян. Когда вы прибудете в Париж, конечно, у вас будет доступ ко всем ресурсам нашего посольства там, и это включает всех людей из GIS, которые вам понадобятся».
«Отлично», — сказал Дрекслер, но ему не понравилось это слышать. Людям из Службы общей разведки, работающим во французском посольстве, было поручено спасти Медину от ее похитителей, в то время как Дрекслер хотел ее убить. Тем не менее… он никак не мог отказаться от помощи.
Аззам наклонился вперед. «Я внимательно наблюдаю за вами, чтобы убедиться, что у вас есть все необходимое, чтобы позаботиться об этом. Она хорошая женщина. Я опасаюсь за ее безопасность. Верните ее мне».
«Я сделаю все, что в моих силах». Дрекслер собирался убить Бьянку Медину, но он был бы чертовски уверен, что человек, сидящий за столом напротив него, ни на секунду не заподозрит этого.
«И никому ни слова о вашей истинной миссии».
«Конечно, нет, господин президент».
«Я действительно имею в виду кого угодно. Я знаю, что вы тесно сотрудничаете с моей женой. Я также знаю, что ты понимаешь осторожность, и ты понимаешь мою досягаемость, если ты меня подведешь».
«Конечно, я знаю. Вы можете на меня рассчитывать».
Дрекслер посмотрел через стол на тонкую, неловкую улыбку Аззама и подумал, что в ближайшие дни и недели ему будет сниться много кошмаров об этом лице.
Минуту спустя Дрекслер покинул офис президента с карт-бланшем делать в Европе все, что он захочет. Больше Аззаму не оставалось ничего другого, как попасться на удочку с точки зрения репутации или санкций, так что, если бы агентов сирийской разведки поймали на улице во Франции, это вряд ли имело бы большое значение, с дипломатической точки зрения.
Дрекслер был доволен тем, что президент сделал именно то, чего он от него хотел, и его план уже увенчался успехом. Единственной загвоздкой был тот факт, что на каждом этапе его пребывания в Париже с ним будут офицеры сирийской разведки, но он сказал себе, что найдет способ обойти эту проблему. Все было бы намного проще, если бы чертовым боевикам ИГИЛ просто удалось застрелить Бьянку Медину предыдущим вечером, и нельзя было отрицать, что следующие несколько дней будут опасными для Дрекслера, но он был человеком, который привык к невзгодам, и привык выживать и даже процветать в опасности.
Он покинул президентское крыло дворца и направился к крылу первой леди. Она была бы там, ждала его, желая знать, что сказал ему ее муж. Он сказал себе, что трахнет ее, прежде чем скажет хоть слово, чтобы продемонстрировать, что он сохранил некоторую власть в отношениях за пределами спальни, даже если это просто заставляло ее ждать, чтобы услышать его новости.
Винсент Воланд лично отвез Корта на конспиративную квартиру за городом, оставив сначала движение и огни Парижа, а затем современное шоссе на юг, прежде чем свернуть на боковую дорогу через сельскую местность.
В одиннадцать часов вечера они проезжали мимо крошечной деревушки Вомурье, и вскоре после этого Корт увидел дорожный знак, указывающий на Ла-Броссе. Однако, прежде чем они добрались до деревни, Воланд повернул Citroën на узкую гравийную дорогу, почти скрытую густым лесом.
Подъездная дорога петляла среди деревьев четверть мили, прежде чем миновала длинную оранжерею, освещенную только фарами автомобиля. Корт попытался вглядеться в черноту за пределами освещения, но он не увидел никакого намека на главный дом, пока они не оказались в сотне футов от него. Казалось, что это большое строение, но снаружи не было электрического освещения, и либо все окна были закрыты, либо в собственность вообще не поступало электричество.
Когда Воланд притормозил машину на разбросанных камнях, у боковой двери дома, рядом с гравийным кругом парковки, зажегся единственный фонарь. Под ним стоял мужчина в коричневой кожаной куртке с помповым дробовиком, висящим на перевязи через плечо. Стена позади него была увита плющом, а каменное здание выглядело как большой и хорошо построенный фермерский дом.
Включился индикатор движения, и Корт увидел двух других охранников, стоящих в темноте снаружи. У одного был старый «Узи», а другой носил пистолет в наплечной кобуре.
Пока Воланд парковал «Ситроен», Корт осмотрел все, что смог разглядеть на территории и в фермерском доме. «Это слишком большое помещение, чтобы быть частной собственностью, принадлежащей FSEU. Это похоже на какую-то правительственную конспиративную квартиру».
Воланд нажал на стояночный тормоз и выключил зажигание. «Государственная собственность, но не в ведении правительства. Моя консалтинговая фирма арендовала его у DGSI через подставную компанию, а мы, в свою очередь, одолжили его организации Халаби».
«Французская разведка повсюду в этой операции. Когда ты собираешься сказать мне, что ты лгал и все это санкционировано правительством?»
Воланд удивил Корт, рассмеявшись над этим. «Возможно, вы забыли, но менее двадцати четырех часов назад крупная ячейка террористов ИГИЛ из Бельгии совершила нападение во Франции, которое привело к большому числу смертей. Если вы думаете, что французское правительство заранее знало об атаке ИГИЛ, а затем просто позволило ей произойти в центре Парижа, то вы смотрели слишком много плохих фильмов. Нет, месье, это был я один, и одно из самых трудных решений, которые мне приходилось принимать в своей карьере».
Воланд казался уверенным в себе, но у Корта, тем не менее, были подозрения.
Он последовал за пожилым мужчиной через боковую дверь, мимо бородатого мужчины с дробовиком. Оказавшись внутри, Корт обнаружил, что здание представляет собой ухоженный фермерский дом среднего размера, величественный, но, конечно, не кричащий. Свет горел, но на каждом окне были задернуты плотные затемняющие шторы.
Рима и Тарек Халаби стояли на кухне у плиты, но пара средних лет тепло подошла к Корту, как только он вошел. Корт все еще мог видеть напряжение на лице Риммы, но к ней немного вернулся румянец, который она потеряла ранее в тот день, когда трое мужчин погибли прямо у нее на глазах. Она обняла Корта, западный жест, который превратился в несколько неловкий жест, учитывая тот факт, что Корт просто стоял, прижав руки к бокам, и его брови были так нахмурены, что они почти соприкасались. Оба Халаби еще раз поблагодарили его за спасение их жизней ранее в тот же день, и Рима налила ему чаю.
Корт проигнорировал чай. «Я хотел бы поговорить с Бьянкой наедине».
«Почему частным образом?» Спросила Рима, внезапно насторожившись.
«Потому что я хочу, чтобы она сказала мне, где ее ребенок. И я думаю, она могла бы это сделать, если я смогу заставить ее доверять мне».
«Означает ли это, что вы пойдете и спасете ребенка?» В голосе Тарека была очевидная надежда.
«Давайте не будем забегать вперед».
Рима провела Корта на кухню, затем через дверной проем из нее. Спустившись по деревянной лестнице, украшенной потрепанным красным ковром, который выглядел так, словно существовал до правления Наполеона, Корт оказался в большом и хорошо укомплектованном винном погребе. Рима кивнула молодому охраннику с бородой и «конским хвостом», сидящему за столом между двумя тяжелыми деревянными дверями. Мужчина подозрительно посмотрел на Корта, затем встал и достал старый латунный ключ на большом кольце. Молодой человек что-то сказал Риме по-арабски, но Корт владел этим языком в зачаточном состоянии, поэтому он не понял.
Рима повернулась к нему. «Он хочет знать, есть ли у вас пистолет или мобильный телефон. Мы не можем позволить Бьянке получить доступ ни к тому, ни к другому по очевидным причинам».
Корт хотел сказать ей, что Бьянка не собиралась забирать у него пистолет или телефон, но вместо этого он подчинился. Он вытащил свой «Глок» и положил его на стол рядом с дверью, затем достал свой телефон и положил его рядом с пистолетом.
И охранник, и содиректор организации сопротивления были удовлетворены, поэтому ключ вошел в замок.
Корт прочистил горло, и оба сирийца обернулись к нему.
Американец поднял правую ногу и поставил ее на край стола, дотянулся до лодыжки и вытащил из кобуры курносый пистолет 38-го калибра из нержавеющей стали. Это он положил на стол рядом со своим основным оружием. Затем он полез в карман куртки и вытащил второй, а затем и третий телефон. Это он тоже положил на стол.
Из-за пояса у него выскользнул складной нож, и он бросил его рядом с телефонами.
Корт посмотрел на мужчину с хвостиком. «В первый день в школе часовых тебя учат не использовать систему чести».
Рима сказала: «Это мой племянник, Фирас. По профессии он школьный учитель.»
«Скажите ему, что он не должен бросать свою дневную работу», — сказал Корт, но Рима не перевела.
Корт повернулся к тяжелой деревянной двери, и Фирас открыл ее.
Он был потрясен тем, как сильно изменилась Бьянка Медина за двадцать два часа, прошедшие с тех пор, как он видел ее в последний раз. На ней были джинсы и бежевый свитер, который был слишком коротким для ее роста в пять футов десять дюймов, и она лежала, растянувшись поперек маленькой кровати в маленькой комнате. Она выглядела усталой, измученной. На ней не было косметики, и он мог видеть темные круги у нее под глазами, которые говорили ему, что она не спала почти два дня.
Стена позади нее была каменной внешней стеной фермерского дома, а полы были выложены холодной плиткой. В комнате пахло влажным камнем. Отдельная ванная комната выглядела ухоженной, и там была тарелка с несъеденной рыбой и рисом, которую принесли для Бьянки с кухни. На столе стояла пустая бутылка из-под шампанского, и не того бренда, который обычно пила бы топ-модель европейской моды, постановил суд. Кто-то, Корт предположил, что это была сама Бьянка, придирчиво ковырялся в этикетке, пока она не оказалась разорванной на мелкие кусочки на столе.
С ней явно здесь не обращались плохо, но это было не слишком подходящее существование для того, кто привык жить хорошо.
Узнав американку, которая накануне вечером отбивалась от сирийских охранников и боевиков «Исламского государства», она приняла сидячее положение и заговорила по-английски. «Я не ожидал увидеть тебя снова».
Корт придвинул к ней простой деревянный стул и сел. «Вы слышали, что произошло сегодня?»
«Я ничего не слышал. Никто не будет со мной разговаривать».
«Пара детективов местной полиции, работающих либо от имени Ахмеда, либо от имени Шакиры Аззам, напали на семью Халаби. Они искали тебя».
Бьянка потерла покрасневшие глаза, хотя из них не вытекло ни слезинки. «Ахмед не успокоится, пока меня не найдут. Я думаю, Шакира не успокоится, пока я не умру». Она задала следующий вопрос будничным тоном. «Как дела у Халаби?»
«Они выжили… на этот раз. Два детектива парижской полиции были убиты».
«Позвольте мне высказать предположение. Ты убил их, верно?»
Суд не ответил.
Она потянулась к пластиковому холодильнику рядом со своей кроватью и достала из него свежую бутылку шампанского. Из бутылки капала вода, но она не обращала внимания на беспорядок, скопившийся на полу и на ее джинсах. Пока Корт наблюдал, она умело сняла фольгу, проволоку и пробку.
Оторвавшись от его взгляда, Бьянка сказала: «Я хотела что-нибудь, что помогло бы мне расслабиться. Я имел в виду Ксанакс, валиум. Они принесли мне скотч». Она понюхала влажную пробку. «Я сопротивлялся и получил это. Ничего настолько дешевого не пил с тех пор, как мне было пятнадцать лет.» Она отпила из бутылки, затем протянула ее Суду. Он просто покачал головой.
Бьянка снова сделала глоток, затем кивнула. «Наверное, я алкоголик. Был с тех пор, как я был ребенком. Ахмед использовал это в своих интересах. Помимо всего прочего. Я воздерживалась от выпивки во время беременности… и я была хорошей после рождения Джамала… пока не приехала сюда». Она пожала плечами. «Теперь посмотри на меня». Она поставила бутылку на пол между колен. «Заразительное влияние Запада, я полагаю».
«В Сирии люди пьют. Это не совсем Саудовская Аравия».
Бьянка пожала плечами. «Да… и я была одной из них». Она посмотрела на Корта. «Эй, ты можешь попросить их достать мне телефон?» Я хочу позвонить помощнице Джамала по хозяйству. Я нужен моему сыну. Меня не было слишком долго».
Суд не ответил ей; был нулевой шанс, что этот заключенный достанет телефон, чтобы позвонить домой, но он не собирался говорить ей об этом прямо сейчас.
Вместо этого он сказал: «Помоги мне понять… Как ты вообще связался с Аззамом?»
Бьянка слегка улыбнулась. Она была грустной, напряженной, уставшей, но Корт видел, что она все еще могла выглядеть красивой, только улыбаясь. «Мой дедушка со стороны отца был родом из Тартуса, Сирия, на побережье Средиземного моря. Ребенком я дважды приезжал сюда, затем четыре года назад меня пригласили на вечеринку в Дамаск. Для моих родителей было очень важно, чтобы я поехал, поэтому я поехал и встретил Шакиру. Мы подружились, и она познакомила меня с Ахмедом. Они были очень добры ко мне, относились ко мне так, как будто я принадлежал к их нации. Я решил остаться на сезон, чтобы показать свою солидарность с Сирией и алавитами. Я алави, если вы не знали».
Корт сказал: «Я знал».
Бьянка подняла брови. «Вы исследовали меня?»
«Я хотел знать, будете ли вы устраивать драку в отеле. Я подумал, что любая религиозная или племенная принадлежность может иметь значение. Конечно, это было до того, как меня посвятили в шутку».
«В чем шутка?»
«Что я схватил бы тебя в тот самый момент, когда террористы напали».
«Ах», — сказала она. «Это все упростило, не так ли?»
«Не все. Только ты».
Выражение гнева промелькнуло на ее лице, но оно рассеялось, и она продолжила говорить. «Я купил дом в Дамаске. Я хотел выступить против лжи, совершаемой Западом против моего народа. Шакира поблагодарила меня лично за мои действия. Мы бы обедали каждую неделю, и мы вместе ходили по магазинам в городе, если вы можете поверить в это сейчас».
Она сделала еще один глоток шампанского.
«Затем Ахмед попросил о личной встрече со мной. Конечно, я знал, что происходит, но я был польщен. Очевидно, что он один из самых важных людей в мире».
Он псих, хотел сказать Корт, но придержал язык. Ему нужна была эта женщина на его стороне прямо сейчас.
«Наши отношения развивались быстро. Я убежден, что Шакира все это время знала и не возражала».
«Очевидно, теперь она возражает», — сказал Корт.
«Только из-за моего сына. Мой сын представляет угрозу будущему ее детей, или, по крайней мере, она так думает. Ахмед хочет оставить ее и привести меня во дворец, но это сложно из-за войны. Шакира — суннитка, и у нее есть власть в суннитских группах, помогающих правительству Алави. Но когда война закончится… когда станет безопасно, он отправит Шакиру из страны с некоторыми деньгами и ее детьми, и…»
Ее голос странно затих.
«С тобой все в порядке?»
Ее взгляд стал отстраненным. «Я думаю, это то, чего я когда-то хотел. Я больше этого не хочу».
Корт сидел там, терпеливо ожидая ее.
Она сказала: «Я думала, что люблю Ахмеда. Я стала его любовницей, а затем… постепенно я начала чувствовать себя пленницей. Я думала, это просто из-за войны и западной лжи… Но когда я забеременела, я подумала, что, возможно, мне следует покончить с собой».
«Почему ты этого не сделал?»
«Я испугался, я полагаю. Затем у меня был Джамал». Ее глаза снова остановились и засияли; она посмотрела в глаза Корта, и их блеск заставил его почувствовать себя неловко. «Когда я увидела Джамала, я поняла, что никогда не чувствовала любви до этого момента. Я наконец-то сделал что-то правильно. У меня наконец появилась цель в моей жизни». Она продолжала смотреть на Корта. «Мне интересно. Такой мужчина, как ты, вообще знает, каково это — любить?» Она отпила еще немного шампанского из бутылки, пока ждала ответа, не сводя с него глаз.
Корт отвел взгляд и сменил тему. «Ты все еще живешь в своем доме?»
«Нет. Ахмед купил мне новый дом в Дамаске, в районе, куда он может быстро и незаметно добраться из дворца. Ни его имя, ни мое имя не были использованы при покупке».
«Твой ребенок. Он остается с тобой?»
Она склонила голову набок. «Конечно, он остается со мной. Что за вопрос».
«Переведет ли Ахмед его теперь, когда ты исчез?»
«Он не может. Он заботится о Джамале. Он использует специальных охранников, которые работают непосредственно на него, поэтому обратной связи с президентским дворцом нет. Ему повредило бы в отношениях с суннитами, если бы стало известно о другой его семье, потому что это повредило бы положению Шакиры, а она единственное, что удерживает суннитских ополченцев от восстания против него».
«Сколько сотрудников службы безопасности в вашем доме?»
«Почему вы спрашиваете?»
«Сколько их?»
«Это… это зависит. Около пяти или около того.»
«Я хочу знать все о вашем доме».
Она, казалось, была удивлена переменой в разговоре, и она опустила бутылку, держа ее между колен. «Почему?»
«Потому что Халаби нужна твоя помощь, и единственный способ, которым ты ее им окажешь, — это если какой-нибудь идиот отправится в Сирию за твоим ребенком».
Она долго смотрела на него, затем издала сердитый смешок. «Что… ты просто прилетишь в Дамаск, постучишь в ворота моего дома и спросишь охранников, можно ли тебе взять моего ребенка покататься?»
«Думаешь, это сработает?»
Бьянка не улыбнулась, но ее подбородок приподнялся, глаза расширились. «Ты действительно думаешь, что сможешь это сделать?»
«У меня есть план».
«Лучше бы это был хороший ответ».
«Что ж, качество этого улучшится в тот момент, когда я получу некоторое представление о том, куда я направляюсь».
Теперь она вытерла лицо, убрала волосы за уши и выпрямилась еще больше. Суд видел, что женщина чувствовала, что ее дразнят спасательным кругом, но она чувствовала, что ее собственные действия сейчас были единственным способом побудить мужчину напротив нее бросить его в ее сторону.
«Сэр… Я умоляю вас сделать это. Чего ты хочешь от меня?»
Они поговорили в общих чертах о планировке ее дома и привычках тамошних охранников, но Бьянка не сообщила Суду точное местоположение, только район города, в котором она жила. Корт подозревал, что понимает причину, но когда он напрямую спросил у нее адрес, его подозрение подтвердилось.
Медина почти минуту смотрел в пол. Наконец она сказала: «Я скажу вам, где держат Джамаля, как только вы доберетесь до Дамаска. Если вас поймают на границе, вы можете выдать информацию под пытками. Я не могу позволить Ахмеду узнать, что я помогаю людям, которые меня похитили. Если бы он знал это, он определенно убил бы моего сына».
Корт понял, что это усложнит его работу, но он также понял, что это был правильный шаг для Бьянки. Это сделало Джамала немного безопаснее, и это подвергло Корт большему риску.
Если бы он был родителем мальчика, он поступил бы точно так же.
«Я понимаю».
Корт встал, но Бьянка спросила: «Как вы планируете путешествовать с четырехмесячным ребенком?»
Корт склонил голову набок. Он действительно не понял вопроса. «Я просто понесу его, я думаю. Сколько он вообще может весить?»
Бьянка закрыла глаза. Внезапно Корт увидел разочарование на ее лице. «Ты даже не думал об этом, не так ли?»
«Полное раскрытие… Я никогда раньше не похищал ребенка. Это будет впервые».
«У вас есть дети?» Когда она не получила ответа, она сказала: «Нет… Ты бы не стал, не так ли?» Она вздохнула. «Что ж, я могу сказать тебе одну вещь. Ты не сможешь сделать это в одиночку. Ему нужна еда, уход. Вы не похожи на человека, который может позаботиться о ребенке».
Корт просто уставился на нее в ответ.
«Его помощница по хозяйству уже там. Она с ним все время, и она может позаботиться о нем, пока вы не приведете его ко мне. Ее зовут Ясмин. Она поможет тебе».
«С чего бы ей помогать мне?»
Бьянка сказала: «У нее не будет выбора. Аззам убил бы ее в одно мгновение, если бы Джамал исчез, пока она была с ним, и она это знает. Если ты заберешь моего ребенка, Ясмин поедет с тобой».
«Хорошо».
«Сэр… Жизнь Джамала в ваших руках. Так же, как и у Ясмин. Так же, как ты делаешь с моим».
Никакого давления, подумал Корт.
Он начал вставать, но она потянулась и положила руку ему на ногу.
«Я солгал Халаби».
Корт снова сел. «Солгал?»
«Я сказал им, что ничего не знал о передвижениях Ахмеда. Это неправда. Я кое-что знаю».
«Зачем ты мне это рассказываешь? Я не спрашивал тебя ни о чем».
«Я знаю о поездке, в которую он скоро отправится».
«Поездка? Из Сирии?»
Она быстро покачала головой. «Нет. Кроме нашей поездки в Тегеран, он годами не покидал Сирию. Он даже редко покидает Дамаск. Но на этот раз он покинет столицу. Он собирается провести смотр своим войскам на некоторых базах, затем он направляется куда-то на новую российскую базу».
«Почему?»
«Наследный принц Иордании проводит время в полевых условиях со своими войсками. Шакира сказала Ахмеду, что это придает ему вид сильного, так что Ахмед тоже это сделает. И эта новая российская база… Я думаю, в ней есть что-то особенное; он сказал, что хотел быть там, чтобы погреться в лучах славы, но я действительно не знаю, что он имел в виду под этим. Это все совершенно секретно, но Ахмед рассказал мне об этом, чтобы произвести на меня впечатление и сказать, что его не будет, чтобы увидеть своего ребенка в течение нескольких дней».
«Значит, вы не знаете, куда он направляется?» Суд задал вопрос.
Она покачала головой. «Нет. Но он сказал мне, когда. Он уезжает в следующий понедельник. Его не будет до вторника».
«Есть шанс, что он отменит свою поездку теперь, когда все это происходит с тобой?»
«Никаких шансов. Ему пришлось бы объясняться с русскими, а он этого не сделает. Нет… он уйдет».
«Спасибо», — сказал Корт. «Я поговорю с вами снова, когда буду в театре и на спектакле».
Она слезла с маленькой кровати и опустилась на колени, затем крепко обняла Корта, пока он сидел на стуле. Теперь с ее длинных ресниц капали слезы. «Пожалуйста, не забывайте. Мой сын рассчитывает на вас».
Корт взял ее за плечи и немного разнял их обоих. Он посмотрел ей в глаза. «Он тоже рассчитывает на тебя, Бьянка, потому что, когда я действительно вернусь сюда с ребенком, тебе лучше начать петь для Halabys. Они видели, как разрушена их страна, убито полмиллиона человек, двое их собственных детей разорваны на куски, химическое оружие применено против их друзей. Они в отчаянии. Ради вашего блага и ради них самих вы должны дать им то, чего они хотят».
«Месье, если вы вернете мне моего Джамала, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь им покончить с правлением Ахмеда и Шакиры».
Корт поднялся по лестнице и вернулся в гостиную, и там он увидел Халаби, которые сидели и пили чай с Винсентом Воландом. Все трое посмотрели на него снизу вверх. В то время как лицо Воланда было настолько бесстрастным, насколько это мог сделать только опытный оперативник разведки, Халаби не могли скрыть своих надежд.
Корт сказал: «Конечно, вы все знаете, что Шакира Аззам собирается послать сюда людей, чтобы попытаться найти и убить Бьянку».
Воланд сказал: «Я рассказал Галаби о Себастьяне Дрекслере. Человек, который называл себя Эриком. Очевидно, он контролирует сотрудников местной полиции. Я думаю, вполне вероятно, что он приедет сам теперь, когда его предыдущие попытки провалились».
«Что насчет людей Ахмеда Аззама?»
Воланд сказал: «Французская разведка внимательно следит за сирийским посольством здесь, в Париже. Мы знаем, кто такие сотрудники ГИС. Конечно, у них есть неофициальные оперативники прикрытия, не работающие в посольствах, и этих людей мы не можем отследить».
«Они хоть сколько-нибудь хороши?»
«Они неплохие. Один из них, оперативник, который использовал кодовое имя Малик, убил четырех офицеров федеральной полиции в Бельгии в прошлом году. В Париже были убийства, но только сирийцев в изгнании. Мы не видим, чтобы они могли собрать какое-либо количество неофициальных агентов прикрытия, а если бы и собрали, они никак не смогли бы найти нас здесь, на этой конспиративной квартире.
«Такой человек, как Дрекслер… Возможно, он смог бы нас найти. У него хорошие связи по всей Европе, он умен и глубоко хитер». Воланд слегка улыбнулся. «Хорошая новость в том, что мы знаем, что Дрекслер не будет работать с убийцами из сирийского правительства. Он, по сути, выполняет миссию, противоположную их».
Корт сказал: «Но если Дрекслер придет в этот дом, он придет не один».
Воланд кивнул. «Он соберет какие-то силы, да. И сирийцы, которые здесь защищают Бьянку, хотя и преданы делу, не особенно квалифицированы. Я обращаюсь к старому другу, который может помочь с безопасностью».
Тарек сказал: «Мы обеспечим безопасность женщины, но наша операция увенчается успехом, только если она заговорит».
Корт знал, на что он намекал. «Да, Тарек. Я поеду в Сирию, чтобы забрать ребенка и его няню».
Рима сказала: «Это замечательные новости. Я могу поговорить с нашими связными немедленно. Им потребуется до недели, чтобы достать вам документы, необходимые для того, чтобы выдавать себя за медицинский персонал».
«Я не собираюсь ждать неделю, я не выдаю себя за врача, и я не использую ваши связи. Я проложу свой собственный путь».
«По-своему?» Тарек почти прокричал это. «Ты с ума сошел?»
Винсент Воланд выглядел ошеломленным. «Вы свободно говорите по-арабски?»
«На самом деле, ровно настолько, чтобы попасть в беду».
Тарек спросил: «Но тогда как ты?».
«Я собираюсь уехать отсюда, а затем через несколько дней свяжусь с вами из Дамаска. Это все, что вам нужно знать. Когда я позвоню, ты передашь трубку Бьянке, и она даст мне указания, куда мне нужно пойти, чтобы забрать ее ребенка. Как только у меня будут ребенок и няня, я отправлюсь к границе».
Рима и Тарек посмотрели друг на друга. Тарек сказал: «Ливан находится на западе. Ливан — это «Хезболла», что означает, что он почти так же опасен для вас, как Сирия».
«Хорошо», — сказал Корт. «Вычеркни это».
Рима добавила: «На севере находится Турция, и границу легко пересечь, но это далеко от Дамаска. Кроме того, ИГИЛ владеет территорией, в пять раз превышающей территорию американцев, курдов и свободных сирийцев, и это нестабильное поле боя».
«Я пас».
Тарек сказал: «На востоке находится Ирак, в трехстах километрах от нас, негостеприимная местность, и там тоже идет война. Восточная Сирия населена боевиками ИГИЛ, а затем, если вы все-таки добрались до Ирака, до цивилизации еще пятьсот километров пустыни».
«Где я нашел бы больше людей, которые, вероятно, были бы не прочь убить меня».
«Это очень возможно».
«Да. Нет.»
Воланд сказал: «Вот почему юг — ваш лучший вариант. От Дамаска до иорданской границы пять часов езды. По пути будут контрольно-пропускные пункты, которые вам придется обходить самостоятельно, но как только вы окажетесь на границе, у меня есть контакты в иорданских разведывательных службах, которые смогут переправить вас всех троих».
Корт спросил: «Зачем им это делать?»
«Они не знают, кто ты, и они не знают, кто такая Бьянка. Но они знают, кто я такой, и они доверяют мне. Когда они узнают, что переправка трех человек через границу — это способ вызвать раскол в отношениях между Россией, Сирией и Ираном, они будут готовы помочь без вопросов».
Корт кивнул. «Это Джордан».
Тарек встал, положил руку на плечо Корта. Корт хотел, чтобы люди просто перестали прикасаться к нему. Сириец сказал: «Если бы я был моложе, сильнее, быстрее. Если бы я был обучен». Он слегка улыбнулся Корту. «Если бы я был на твоем месте. На вашем месте я бы пошел туда и не вернулся бы, пока не буду мертв, или пока сам Аззам не будет мертв».
«Давайте не будем увлекаться. Я подменяю ребенка и няню. Я забираю их, нахожу путь на юг, к иорданской границе, и выбираюсь из страны. Вот и все».
Теперь Тарек протянул руку помощи. «Мы благодарим вас за то, что вы собираетесь сделать».
Корт пожал Тареку руку и сказал: «Прибереги свою благодарность до моего возвращения. Меня могут задержать на границе, на придорожном контрольно-пропускном пункте. Мое прикрытие может быть скомпрометировано, и меня могут замучить до смерти в тюрьме, прежде чем я подойду к этому парню ближе чем на двадцать километров.»
Рима встала и положила руку на лицо Корта, глядя на него теплыми глазами. «Большинству людей просто все равно. Тот факт, что вы достаточно заботитесь о том, чтобы попробовать, делает вас человеком, достойным моего уважения. Моя нация нуждается в вашей помощи, месье. За последние семь лет я видел, как на моих руках погибло так много людей».
Я тоже, подумал Корт, но пока она думала о тех, кого потеряла на операционном столе, он думал о тех, кого убил.
В машине на обратном пути в Париж Винсент Воланд вел машину в тишине. Корт мог сказать, что у него что-то было на уме.
«В чем дело?» — спросил он.
Француз сказал: «Галаби, может быть, и не являются закаленными в боях лидерами сопротивления, но у них есть контакты в Дамаске, и вы совершаете ошибку, не используя их, чтобы проникнуть в страну и передвигаться».
Корт сказал: «Вы думаете, я собираюсь доверять их сети? Нет. Если я войду, я войду со своими собственными ресурсами».
«Еще раз… я должен спросить. Какими ресурсами вы располагаете в Дамаске?»
Суд не ответил. Не было необходимости рассказывать Воланду что-либо еще о его плане проникнуть внутрь. Вместо этого он развернулся. «Ты должен помочь им с Бьянкой и конспиративной квартирой. С парнями и оружием, да, но им также нужна подготовка. Их мастерство отсутствует, и вы можете быть чертовски уверены, что если Себастьян Дрекслер придет сюда, он будет готов к кровавой битве».
Воланд сказал: «Мы будем готовы к нему, если он найдет нас здесь. Ко мне присоединяются четверо мужчин. Все бывшие в Иностранном легионе, мастера оружия и тактики. Эти четверо, вместе с шестью вооруженными сирийцами здесь, на территории, означают, что мы будем готовы ко всему».
Суду вообще не понравилась планировка объекта с точки зрения защиты. Лес вокруг облегчил бы проникновению злоумышленников подобраться к фермерскому дому, а он заметил только один путь в комнату Бьянки в подвале; это делало отступление невозможным. Но все, что он мог сделать, это надеяться, что люди, которых, по словам Воланда, он привлекал, предпримут шаги, чтобы свести к минимуму проблемы с местоположением.
Что-то еще беспокоило Корта, поэтому он переключил передачу. «Что ты мне не договариваешь?»
«Что вы имеете в виду?» — спросил Воланд.
«Есть части вашей истории, на которые я не куплюсь. Например, обработчик в Монте-Карло. Вы пошли к нему, чтобы найти кого-нибудь, кто схватил бы Бьянку, и он сказал вам, что у него случайно оказался доступ к Серому человеку?»
Воланд пожал плечами. «Не совсем. Когда вы впервые связались с ним и подтвердили свою добросовестность, он перешел во французскую разведку. Они уведомили меня».
«Снова французская разведка», — сказал Корт. «Кажется, они вовлечены во все это больше, чем даже Халаби».
Воланд просто сказал: «Как я говорил вам много раз, я не связан напрямую с каким-либо агентством какой-либо страны. Но мои контакты были очень полезны в моей работе с Халаби. Помните, если Себастьян Дрекслер приедет сюда в поисках Бьянки, многие агентства по всему миру будут счастливы».
«Они будут счастливы, только если вы убьете его», — поправил Корт.
Воланд скорчил недовольную гримасу. «У нас здесь нет смертной казни, как у вас в Америке. Если он появится здесь, наши разведывательные службы передадут информацию Национальной полиции, которая просто попытается его арестовать».
Корт сказал: «Из того, что я знаю об этом парне, он не сдастся без боя».
«Согласие». Согласен, сказал Воланд.
«Жаль, что меня не будет в городе».
На это Воланд серьезно улыбнулся. «Да… Действительно, очень жаль». Через несколько секунд Воланд добавил: «Может быть, тебе стоит остаться здесь. Не ехать в Сирию».
«О чем ты говоришь?»
«Я могу надавить на Бьянку, чтобы она работала с нами. Мы можем сказать ей, что вы уехали и работаете над возвращением ее сына. Мы можем спасти кое-что из операции в Медине, и вы можете помочь нам с Дрекслером».
«Вы, кажется, внезапно обеспокоились тем, сколько неприятностей может причинить здесь Дрекслер».
«Дело не в этом. Я обеспокоен вашими шансами в Сирии. Я знаю вашу репутацию, но все же… Вы вступаете в войну со многими сторонами, и у вас нет своей собственной.»
Корт сказал: «Я должен довести это до конца. Несмотря на все их неудачи в этой операции, Халаби — хорошие люди, и их дело благородно. И из того, что я могу сказать, я единственный хороший парень в корнере Халаби».
Воланд сделал раздраженное лицо. «Нынешняя компания исключена?»
«Вряд ли».
Француз вздохнул. «Тогда позвольте мне поговорить с моими бывшими коллегами из DGSE, внешней разведки. Если вы не доверяете Союзу изгнанников Свободной Сирии в поддержке вашей операции, возможно, вы позволите кому-нибудь с большим опытом оказать вам помощь, пока вы там находитесь».
Корт просто смотрел в окно. «Вы забываете одну вещь».
«Что это такое?»
«Ты мне не нравишься, Воланд. Ты тот мудак, который отправил меня руководить операцией ИГИЛ. И я даже не доверяю людям, которые мне нравятся, так что я ни за что не допущу, чтобы вы или DGSE работали моим куратором в моей операции в Сирии».
«Значит, вы просто отправляетесь в Сирию самостоятельно?»
«Я буду предоставлен самому себе, что бы мне ни обещали. Для меня лучше, если я пойду туда с этим знанием, чем думать, что ты здесь, держишься за мой спасательный круг».
«Мой друг, очевидно, что у вас действительно, на самом деле, серьезные проблемы с доверием».
«Да. Интересно, почему.»
Капитан судебной полиции Анри Соваж струсил из-за всего этого дерьма. Он ничего не сказал своему партнеру, но он решил уйти от всего деньги он обещал уладить за эти деньги он уже заплатил, и получить ебать из Парижа.
Что касается Соважа, то Эрик, таинственный голос по телефону, который нанял его находить и преследовать мужчин и женщин от имени сирийских интересов здесь, в Париже, мог отправляться к черту.
Подразделением судебной полиции Соважа была Криминальная бригада, известная в Париже как La Crim, и у них действительно была группа контрразведки, но Соважа в ней не было. Вместо этого он работал в отделе убийств. Но даже при том, что он не был шпионом или охотником за шпионами, он понимал концепцию МЫШЕЙ. MICE — это сокращение от четырех основных форм компромисса, используемых офицерами разведки, — деньги, идеология, компромисс и эго. И хотя Соваж не был профессионально обучен приемам, он понял, что человек, которого он знал только как Эрика, втянул его в эту историю, применив к нему три из четырех с большим эффектом.
У Анри Соважа вообще не было идеологии — он занимался этим ради денег, — но три другие мотивации привели его к тому, где он оказался сегодня. Деньги было легко увидеть; именно поэтому он в первую очередь согласился работать на Эрика. Но, оглядываясь назад, он понял, что этот человек также сыграл на его эго, заставив его почувствовать себя достаточно важным, чтобы нанять трех других людей в полицию, чтобы помочь ему. После того, как это было сделано, Соваж, Клемент, Аллард и Фосс продолжили получать взятки за предоставление информации, чтобы помочь сирийцам в Париже, сначала предоставив информацию из баз данных криминальной бригады. В конце концов, Эрик повысил ставку, заставив Генри и его парней следить за мужчинами и женщинами, сирийскими эмигрантами, повстанцами и журналистами, выступающими против режима Аззама.
Незадолго до того, как ставки на ячейку полицейских были повышены, один из сирийских иммигрантов, за которым они следили, просто исчез.
Соваж и его группа хорошо знали, что человек, за которым они следили, вероятно, был убит, и к этому времени они выяснили, что они были доверенными лицами сирийского режима. Но четверо продолжали в том же духе. Их уровень жизни повысился, и с этим повышением возникла потребность во все большем количестве денег, чтобы поддерживать их образ жизни. Кроме того, пропавший мужчина не был гражданином Франции и не имел хороших связей, поэтому на это событие не было обращено особого внимания, и Соважу и его команде все сошло с рук безнаказанно.
В течение следующего года они были вовлечены в две другие операции, которые, по-видимому, привели к убийствам, но ячейка Соважа по-прежнему занималась только вспомогательной работой на периферии операций, так что четверо мужчин оставались изолированными от любой реальной опасности для них самих, их свободы или даже их карьеры.
Но затем ставки снова повысились, когда таинственный Эрик приказал им следить за испанской моделью по имени Бьянка Медина, пока она посещала город, чтобы работать на Неделе моды, и сообщать о мерах безопасности вокруг нее.
Это, как сразу понял Соваж, сильно отличалось от всей их другой работы для сирийцев.
Все фибры души капитана были против этого, и трое его сообщников по преступлению также выступили против, но к тому времени компромисс был в игре. У Эрика было достаточно компромата на французских копов, чтобы засадить их всех в тюрьму, так что они ни за что не подчинились бы. Плюс Эрик настоял, что, как всегда, их вклад в операцию будет относительно незначительным.
Итак, они сделали, как было приказано, последовали за испанской моделью, осмотрели место, где она остановилась, и передали информацию Эрику.
И в процессе они оказались полностью вовлечены в громкую террористическую резню, которая произошла в центре Парижа тремя ночами ранее.
Теперь четверо полицейских были по уши в этом деле, и когда Фосс и Аллард были застрелены двумя днями ранее в квартире сирийских эмигрантов, которые сами теперь пропали без вести, напряжение между двумя оставшимися членами ячейки «грязных копов» возросло до десяти.
И это напряжение стало невыносимым для Анри Соважа.
Он решил забрать свою семью и сбежать, по крайней мере, на некоторое время. Он знал, что когда он уедет из города, Эрик, вероятно, выполнит свою угрозу раскрыть его причастность к нападению ИГИЛ, но Соваж сказал себе, что у Эрика нет прямых доказательств, и Соваж мог бы опровергнуть обвинение, придумав подробное объяснение, что Эрик был конфиденциальным информатором, от которого он скрывался, который теперь отвернулся от него из-за несвязанных разногласий.
Это была авантюра, но в меньшей степени, решил Соваж, чем продолжать охоту на Бьянку Медину и стоять в стороне, пока по всему городу убивают все больше людей.
Итак, Соваж решил взяться за дело, но он не мог просто оставить своего партнера разбираться с этим в одиночку. Чтобы избавиться от своей проблемы, ему нужно было убедить Андре Клемана в том, что он также отказывается от Эрика. С этой целью он попросил Клемента встретиться с ним в месте, где они часто встречались с конфиденциальными информаторами для тайных встреч: на автостоянке «Сталинград гараж» рядом с Северным вокзалом.
За пять минут до часа ночи измученный и на взводе Анри Соваж съехал по пандусу в подземный гараж, припарковал свой маленький, но быстрый Renault 308 так, чтобы передняя решетка была обращена к съезду с пандуса, и сидел там в почти заполненном, но совершенно тихом гараже, пока писал Клементу сообщение.
Ou est vous? Где ты?
Соваж выкурил половину сигареты, прежде чем пришел ответ.
Deux minutes. Две минуты.
Вскоре четырехдверный Citroën Клемента съехал с пандуса, и Соваж включил фары. «Ситроен» развернулся в его сторону и покатил вперед. Позади него пара седанов также скатилась по пандусу. Один повернул налево, другой направо, и они исчезли в огромном гараже.
«Ситроен» припарковался на ближайшем месте, всего в нескольких шагах от «Соважа», поэтому капитан и лидер ячейки вышли из своей машины, оставили дверь открытой и подошли к нему с рацией в руке. Он выбросил сигарету, подошел к стеклу автомобиля со стороны водителя, когда оно опустилось, и наклонился, чтобы поговорить со своим старым другом.
И именно тогда он понял, что что-то было очень не так.
Тридцатитрехлетний Андре Клеман повернулся лицом вперед, его руки так крепко сжимали руль, что побелели пальцы… И только тогда Соваж увидел человека на заднем сиденье с пистолетом, приставленным к затылку Клемана.
Андре Клемент посмотрел на своего партнера глазами, полными ужаса. «Мне жаль, Анри. Я не мог этого вынести, поэтому попытался сбежать от этого дерьма. Я собирался оставить это позади, собрать детей и просто…
Без предупреждения оглушительный треск лишил Соважа чувств; голова Клемента дернулась вперед внутри огненной дуги. Кровь забрызгала внутреннюю часть лобового стекла и рулевое колесо, но Соваж не стал ждать, чтобы проверить состояние своего напарника. Вместо этого он развернулся, пригнулся так низко, как только мог, и побежал обратно к своему Renault.
Он нырнул в открытую дверь и завел двигатель, не совсем уверенный, что, черт возьми, происходит, но чертовски уверенный, что ему нужно убираться отсюда ко всем чертям. Но как только он переключил передачу, чтобы выехать со своего места, фургон Ford, который был припаркован в гараже, выстрелил перед ним слева, чтобы отрезать его. В фургоне не горели фары, но Соваж мог видеть, как мужчина на переднем пассажирском сиденье повернулся к нему с короткоствольным автоматом.
Два седана, которые въехали в гараж минутой ранее, появились с визгом шин, устремляясь вперед к Sauvage.
Капитан только сейчас потянулся за оружием, которое он держал в наплечной кобуре, нащупал рукоятку пистолета HK и начал выдергивать его. Но, оглядевшись, он увидел, что полдюжины пистолетов либо уже направлены на него, либо выдвигаются на позицию, чтобы сделать это.
Анри Соваж ослабил хватку на оружии и поднял руки. Дверца его машины распахнулась, и его вытащил мужчина с оливковой кожей, одетый в серую джинсовую куртку, и мужчина толкнул Соважа вперед и через раздвижную дверь фургона на пол, покрытый пластиковым брезентом.
Другие мужчины запрыгнули в фургон вместе с ним; он мог слышать и чувствовать их больше, чем видеть, лежа лицом вниз на пластике.
Автомобиль снова взвизгнул шинами, трогаясь с места.
У Соважа в левом ботинке был нож, но его нашел один из мужчин, которые сейчас на нем. Сначала он подумал, были ли они сотрудниками федеральной полиции или разведки; это, конечно, имело бы смысл, учитывая его второстепенное участие в операции ИГИЛ в Париже, но это, конечно, не объясняло, почему они только что хладнокровно казнили Андре.
Но когда его подняли в сидячее положение, прижав к боковой стенке фургона, он смог лучше рассмотреть четырех мужчин, сидевших с ним сзади.
«Кто ты, черт возьми, такой?» Соваж спросил, но он был почти уверен, что теперь знает. Все они были арабами. Он предположил, что они были сирийскими гражданами, проживающими в Европе, но служащими либо оперативниками разведки, либо контрактниками режима Аззама.
Этих людей послал Эрик, и они будут убийцами, все до единого.
Когда он и его партнеры по его «подработке» для сирийцев следили за кем-то, кто вскоре исчез, эти, скорее всего, были парнями, которые совершили исчезновение.
Но для Соважа была и толика хороших новостей. Эти люди еще не убили его, поэтому, хотя он сидел на брезенте, который выглядел так, будто его положили туда, чтобы поймать его разлетающиеся мозговые вещества, он чувствовал, что сохранил некоторую способность влиять на события.
Все, что ему нужно было сделать, это поговорить с этими парнями и сказать совершенно правильные вещи, и он смог бы спасти свою жизнь.
Мужчина, ближайший к передней части фургона, был одет в черную водолазку, и его черные волосы были вьющимися, длиннее, чем у других. Ему было где-то под тридцать, и он носил пистолет Beretta в черной кожаной наплечной кобуре.
Соваж увидел уверенность и властность на лице мужчины, и он решил, что это тот человек, с которым стоит поговорить. «Вы говорите по-французски?»
«Да, вы можете называть меня Малик». Он сказал это командным тоном, который убедил Соважа, что он принял правильное решение обратиться к нему.
«Все в порядке, Малик. Я так понимаю, ты здесь главный?»
«Oui.»
«Почему ты убил Андре?»
«Он планировал уехать из города. Мы беспокоились, что вы подумываете о том, чтобы сделать то же самое. Мы не могли позволить ни одному из вас уйти».
Соваж наклонился ближе к мужчине и вложил в свой голос немного возмущения, хотя страх был преобладающей эмоцией, проходящей через него прямо сейчас. «Я спрошу это снова. Почему ты убил Андре?»
«Эрик приказал нам пожертвовать вашим партнером, чтобы преподать вам урок». Теперь Малик наклонился к Соважу и принял такой же сердитый тон. «Вы усвоили этот урок, капитан Соваж?»
Француз прислонился спиной к стенке фургона. Они ехали по кругу, делая левые и правые повороты, и Соваж понятия не имел, куда они направляются.
«Какого хрена вам, ребята, нужно?»
«Мы хотим, чтобы вы выполнили свои обязательства перед нами. Ваша работа с полицией будет иметь решающее значение в ближайшие дни, поскольку мы охотимся за Бьянкой Медина. Она нужна нам живой, невредимой, и для этого нам нужна ваша помощь».
«Я не могу тебе помочь, чувак. Она, вероятно, давно уехала из Франции».
Малик покачал головой. «Нет. Группа, которая ее захватила, Союз изгнанников Свободной Сирии, базируется здесь. Им оказывает поддержку бывший офицер французской разведки по имени Воланд, который также живет здесь и проработал большую часть своей профессиональной жизни. Все признаки указывают на то, что они все еще находятся в этом районе».
Соваж сказал: «Если у вас есть вся эта информация, какого черта я вам нужен?»
Малик удивил Соважа, пожав плечами. «Я не знаю. Эрик потребовал, чтобы мы взяли тебя живым, посоветовали тебе не пытаться сбежать и дали тебе кое-что сделать, прежде чем он придет сюда сам.»
«Подожди… Эрик придет сюда?»
«Завтра».
«Из… Сирии?»
«Я не знаю, где он сейчас».
«И что это я должен делать?»
«Все просто. Найдите девушку».
Соваж вздохнул. «Клемент держал оперативника низкого уровня в FSEU на своей ферме недалеко от Версаля. Этот человек, Али Сафра, казалось, ничего не знал, когда мы допрашивали его на днях, но, возможно, мы могли бы поговорить с ним снова».
«Нет», — сказал Малик. «Мы только что оттуда. Он ничего не знал о том, где они сейчас».
«Как вы можете быть уверены?»
«Потому что он умер, не сказав нам, и не похоже, что он сильно хотел умирать».
Это на мгновение осенило. Соваж в отчаянии ударился затылком о стенку фургона. Он знал, что от этих людей никуда не деться, и они не уйдут, пока Бьянка Медина не будет у них в руках. Он решил, что ему лучше поработать с ними, чтобы сделать это быстро, чтобы они могли избавиться от его жизни, связанной с изменой своему народу. «Сколько у вас людей здесь, в Париже?»
Малик не ответил, а когда ответил, то уклончиво ответил. «У меня достаточно».
«Давай», — сказал Соваж. «Мне нужно знать вашу рабочую силу. У нас будут люди, за которыми нужно следить, места, за которыми нужно следить. У меня есть вся информация от судебной полиции, но сейчас это только у меня. Мне нужна помощь, чтобы обойти известные места расположения FSEU, чтобы найти женщину».
Малик по-прежнему ничего не говорил. Соваж мог сказать, что он не привык передавать информацию о своих силах. «Послушай, чувак. Я не хочу идти к Эрику и ставить тебя под прицел».
Это сделало свое дело. Несмотря на то, что Малик был главным, не похоже, что он хотел скрестить мечи с Эриком. «Нас четырнадцать человек. Все военизированные формирования и разведывательные операции прошли подготовку. Нас отстранили от работы по всему континенту. Это включает в себя группу специалистов по связи из трех человек с оборудованием, способным создавать помехи мобильным телефонам и Интернету».
«Четырнадцать». Соваж кивнул. «Это слишком много оружия».
«Каков ваш план по поиску женщины?» — Спросил Малик.
Фактический план Соважа состоял в том, чтобы бежать, спасая свою жизнь, но он не собирался говорить об этом Малику. Вместо этого он сказал: «Я вернулся к имеющимся у нас изображениям сотрудников Союза изгнанников Свободной Сирии за последние несколько лет. Публичные мероприятия, фотографии в социальных сетях, снимки, сделанные полицией или другими камерами в районе Халаби. Исходя из этого, мы идентифицируем участников, которые были связаны с ними еще до того, как они были вовлечены в само восстание. Мы можем установить слежку за всеми основными игроками, чтобы видеть, куда они ходят, с кем встречаются».
Малик сказал: «Это может занять время. Нам нужно знать, куда идти к тому времени, как Эрик доберется сюда».
Соваж слегка склонил голову набок. «Этот парень, Эрик. Как он связан с Сирией?»
«Я не знаю. Что я действительно знаю, так это то, что у него есть власть отдавать приказы об убийствах от имени режима. Мне этого достаточно, чтобы знать, что нужно делать то, что мне говорят. Если вы умны, вам этого тоже будет достаточно».
Фургон начал замедлять ход; справа от Соважа открылась дверь. Малик кивнул в сторону двери. «Это все». Автомобиль резко остановился. «Мы даем вам один шанс пережить это, в отличие от трех ваших сообщников. Найдите женщину, или найдите нам кого-нибудь, кто может привести нас к женщине. Делай это быстро, или сам Ахмед Аззам отдаст приказ о твоей смерти».
Колени Соважа ослабли, но он поборол это ощущение и выбрался из фургона. Он снова оказался в гараже, рядом со своим «Рено», и когда фургон отъехал, он увидел, что и тело Клемента, и его автомобиль исчезли без следа.
Ларс Клосснер никуда не ходил без своих телохранителей. Дело было не в том, что он был особенно параноиком по натуре — нет, дело было в том, что люди на самом делепытались убить его.
Мюнхен — статистически безопасный город — безопасный для большинства людей, не носящих имя Ларса Клосснера. Но сорокасемилетний немец потратил два десятилетия на создание репутации, которая требовала присутствия четырех немецких и австрийских бывших спецназовцев из отряда личной охраны, которые двигались боковым строем вокруг него всякий раз, когда он появлялся на публике, и бронированного внедорожника Mercedes G65 общего назначения, который проезжал неподалеку, управляемый вооруженным водителем, находящимся в постоянном радиоконтакте с отрядом.
Было уже за полночь, и Клосснер провел вечер пятницы за своим обычным столиком в Zum Durnbrau, традиционном немецком ресторане, который начал свою жизнь как гостиница в пятнадцатом веке. После ужина и выпивки он наслаждался вечерней прогулкой по центру города, и он притворился, что он просто один из толпы, хотя его «приятели» на самом деле были его телохранителями, а его серебристый Мерседес катил позади, готовый налететь и окружить здоровенного немца в двух дюймах стальной брони, а затем выбить его из этого района.
Список людей, желающих покончить с Клосснером, оставался неопределенным. Прямо сейчас он знал о двух контрактах на свою жизнь, но его чувства были бы уязвлены, узнай он, что не было по крайней мере еще двух или трех.
Когда он шел по переполненной Мариенплац в центре города этим прохладным и ясным вечером в пятницу, он, конечно, не производил впечатления человека, который нуждался в большей безопасности, чем кто-либо другой на площади. У него была борода, как у Санта-Клауса, и массивный, как у Санты, живот, и хотя он явно был мужчиной средних лет, он был одет как немецкий хипстер: дизайнерская толстовка с капюшоном и пуховик стоимостью 2500 евро, очки за 1600 евро и красная вязаная шапочка, которая придавала ему вид, что он позирует для каталога, в котором продается одежда для приключений для тех, кто никогда в жизни не нюхал приключений.
Хотя он не выделялся как опасная личность, Клосснер был человеком, добившимся большого успеха в индустрии насилия. Он руководил сетью экспертов по безопасности, которые проводили всевозможную военную подготовку на четырех континентах. От Боливии до Габона, от Гайаны до Нигера, от Индонезии до Йемена компания Klossner Welt Ausbildungs, GMBH предоставляла первоклассные частные военные инструкции любому, кто мог заплатить.
Пройдя подготовку по всему, начиная с основ обращения с огнестрельным оружием и заканчивая полевой тактикой размером с батальон, наемники KWA были готовы обучать армии, группы повстанцев и частные силы безопасности по всему миру.
Компания Клосснера не нанимала наемных убийц или шпионов как таковых; во всяком случае, на первый взгляд, это не было подразделением плаща и кинжала, но его специальностью было иметь дело с нациями и организациями, которые испытывали трудности с получением высококачественных инструкторских кадров из-за рубежа из-за вопросов политики, коррупции или нарушений прав человека.
И в операции Клосснера была особенно темная сторона, которая не отражалась в бухгалтерских книгах. Всем, кто нанимал KWA для обучения или руководства своими войсками, было известно, что иностранным наемникам, которых они нанимали, можно было предложить работу в нерабочее время в тайной сфере прямого действия.
Если кто-то работал в качестве сотрудника KWA, он знал, что по его контракту он может обучать или организовывать военизированные формирования в Сальвадоре или хладнокровных повстанцев-мародеров на Южной Суматре, но он также знал, что он также может «подрабатывать», проводя тайные операции в этих зонах боевых действий сам.
Кадровая конюшня KWA хорошо оплачивалась, но большинство людей, работавших в немецкой охранной фирме, поступали так не потому, что это был их первый выбор. Вместо этого большинство сотрудников KWA работали там, потому что они были обременены чем-то, что удерживало их от работы в одной из охранных компаний высшего уровня по всему миру. У них были судимости, их исключали из других организаций за нарушение правил ведения боевых действий, или они боролись с наркотической или алкогольной зависимостью.
Или же они были просто злом.
Суть сводилась к следующему: Ларс Клосснер был плохим парнем, который нанял плохих парней, чтобы сражаться за них и тренировать плохих парней. Он был замкнутым кругом грязных дел.
После прогулки по центру Мюнхена Ларс Клосснер и его охрана свернули на Макс-Йозефштрассе, а затем вошли в вестибюль богато украшенного жилого дома. Охранник в вестибюле впустил их, а затем сопровождающие направились к лифту. Снаружи справа от них серебристый Мерседес въехал в большой освещенный гараж, и дверь гаража быстро закрылась за ним.
Пока водитель парковался и заглушал свой автомобиль, частный лифт поднял Клосснера и его охрану на его огромный пентхаус на третьем этаже, и здесь охраняемый ждал в коридоре с парой своих людей, пока двое других проверяли его жилые помещения, чтобы убедиться, что безопасно оставлять их босса одного на ночь.
После того, как все было чисто, Клосснер прошел в свои личные апартаменты, в то время как его люди из службы безопасности удалились в свою часть пентхауса, сняли кожаные куртки и сняли оружие. Они вытащили наушники из ушей и только тогда расслабились. Беседа завязалась мгновенно и легко, и когда водитель Mercedes прибыл несколько минут спустя, все пятеро взяли по пиву, позвонили своим женам и подругам и начали смотреть футбольный матч ФК «Бавария», который они записывали в течение недели.
В своей каюте Клосснер включил стереосистему, разделся и принял горячий душ. После этого он вытерся полотенцем и завернул свое округлое тело в халат. Он только начал чистить зубы, когда посмотрел в зеркало над туалетным столиком.
Что-то шевельнулось в слабо освещенной спальне позади него.
Ларс Клосснер пристальнее вгляделся в зеркало, зубная щетка свисала у него изо рта, и он увидел фигуру в черном, прислонившуюся к дальней стене спальни. Мужчина держал пистолет с глушителем в правой руке, прижатой к бедру деловым концом вниз.
Левая рука мужчины поднялась; он что-то держал в ней. Внезапно музыка прекратилась. Мужчина у стены бросил пульт от стереосистемы на кровать.
Зубная щетка досталась, немец сплюнул и прополоскал рот водой из бутылки, и ее он тоже выплюнул. Он снова посмотрел в зеркало на мужчину, стоявшего там в тусклом свете.
Клосснер медленно повернулся лицом к фигуре в темноте. «Мы виноваты?» Кто вы?
«Говори по-английски, Ларс».
Немец бросил взгляд на дверь. «У меня есть телохранители, ты знаешь».
«Да? Ты так их называешь?»
Лицо Клосснера слегка дернулось. Дверь оставалась закрытой; не было слышно шагов, спешащих по коридору.
«Мертв?» — спросил он.
«Не-а», — ответила фигура. «Просто забывчивый. Ты можешь позвать их, если хочешь… Но ты действительно не хочешь этого».
Мужчина с американским акцентом стоял у выключателя. К удивлению Клосснера, он протянул руку и щелкнул выключателем кончиком глушителя своего пистолета.
Несколько ламп в комнате включились одновременно.
Немец снова сильно моргнул. «Mein Gott.Нарушитель? Это ты?»
Придворный Джентри использовал наконечник своего глушителя Gemtech, чтобы снова выключить свет, снова окутав себя и Клосснера полумраком.
«Никто меня так больше не называет».
«Ах, да. Теперь ты Серый человек». Кожа на лице грузного немца внезапно стала почти такой же белой, как его борода. «Как ты сюда попал?»
Корт проскользнул внутрь через гараж позади «Мерседеса», затем опустился на колени за автомобилем, снял ботинки и запихнул их в рюкзак, пока водитель выключал двигатель и выбирался наружу. Он последовал за водителем вверх по трем лестничным пролетам, оставаясь на один этаж позади него при подъеме и выбирая время для своих мягких шагов, чтобы остаться незамеченным.
Когда водитель открыл заднюю дверь в пентхаус Клосснера, Корт помчался вверх по лестнице в одних носках, на ходу вытаскивая из заднего кармана сложенный конверт. Водитель вошел в коридор, и гидравлический доводчик начал закрывать за ним дверь. Корт спешил по другую сторону двери, по-прежнему молча, но теперь перепрыгивая через три ступеньки за раз. Как только дверь коснулась дверного косяка, Корт опустился на колени на лестничной площадке и засунул конверт вперед между защелкой в двери и защелкой в дверном косяке. Плотная сложенная бумага препятствовала проскальзыванию автоматической защелки в паз ударной пластины и запиранию двери, и это препятствовало запиранию двери при ее закрытии.
Корт вздохнул с облегчением; он сделал это, имея в запасе едва десятую долю секунды.
Щелчок защелки, вставляемой на место, издает характерный звук, а эта дверь не щелкнула, поэтому Корт знал, что есть шанс, что водитель по другую сторону двери может вернуться для расследования. Он протянул левую руку через свое тело, выхватил пистолет вверх дном и таким образом направил его к двери прямо перед своим лицом.
Он подождал минуту, но дверь, которую он держал незапертой, не открылась, и водитель не вернулся, так что в конце концов он медленно и тихо встал и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть в холл.
В холле было пусто, и Корт находился в пентхаусе Клосснера.
Но он ничего из этого сейчас Клосснеру не сказал. Когда он не ответил на вопрос о том, как он сюда попал, Клосснер сказал: «Ах… да. Волшебник никогда не раскрывает своих секретов». После паузы немец заговорил серьезным тоном. «Есть только две причины, по которым вы могли бы появиться в моем доме. Либо вы пришли в поисках работы. или.»
Корт ответил: «Я здесь не по другой причине».
Клосснер выразил свое облегчение вздохом. Он на секунду приложил руку к сердцу. Корт подумал, что он шутит, симулируя сердечный приступ, но по виду крупного мужчины он не знал, мог ли у того на самом деле быть какой-то сердечный приступ. Однако Клосснер с улыбкой опустил руку, затем шагнул в спальню, убрав руки от своего тела. Он двинулся вбок вдоль стены и опустился на диван. «Сколько времени прошло? Четыре или пять лет? Это была Анкара. Ты был сгоревшим активом Агентства, работал внештатно, если мне не изменяет память. У тебя еще не было твоего прозвища.»
«Время попроще», — пошутил Корт без улыбки.
«Для тебя, может быть. Команда, которую я отправил в Турцию, только что потеряла контракт, потому что человек, которого они защищали, был убит прямо у них под носом». Клосснер огляделся. «Обстоятельства, на самом деле, мало чем отличающиеся от этих. Я выяснил, кто это сделал, и предложил тебе работу, потому что увидел, на что ты способен. Я действительно думал, что мог бы попробовать себя в индустрии наемных убийц».
Суд не ответил.
Клосснер махнул рукой. «Вы только взглянули на мою операцию…» Теперь Клосснер рассмеялся. «И ты продолжал идти. Не твоя чашка чая, как говорят англичане. Вы сочли меня аморальным. Бесчестно».
«Как я и сказал… В более простые времена».
Немец обдумал это, затем кивнул головой в сторону укомплектованного зеркального бара вдоль стены. «Не хотите чего-нибудь выпить?»
«Nein, danke.»
«Если ты здесь не для того, чтобы убить меня, мы можем веселиться всю ночь».
«Я ищу работу. Что-нибудь, что поможет мне выбраться из Европы, быстро и тихо. Что-то, за что платят».
«У меня никогда не было соискателя, который появлялся бы в моей спальне с глоком в руке».
«Я не мог быть уверен, что вы все еще затаили обиду на Анкару».
«Я бизнесмен, Нарушитель. Это был бизнес». Он пожал плечами. «И если ты хочешь работать на меня сейчас, это тоже бизнес».
«Есть какие-нибудь вакансии?»
Клосснер поднял бровь. «Как бы мне ни хотелось нанять вас, я должен признать, что тот факт, что вы убили своего последнего работодателя в Санкт-Петербурге, заставляет меня на мгновение задуматься».
«Неправда».
«Неправда, что вы убили его, неправда, что это было в Санкт-Петербурге, или неправда, что он был вашим последним работодателем?» Когда Корт ничего не сказал, Клосснер пожал плечами. «Как бы то ни было, вреда не причинено. Грегор Сидоренко был сумасшедшим. Плохо для индустрии безопасности в целом. Я рад, что вы выбрали его». Он добавил: «Я просто надеюсь, что убийство босса не является вашей новой торговой маркой».
Корт убрал свой пистолет с глушителем в кобуру под курткой.
«И они также говорят, что все, что произошло в Вашингтоне, округ Колумбия, пару месяцев назад, было твоим. Все нападения и убийства там.»
«Звучит так, будто кто-то придает мне слишком много значения».
Немец снова улыбнулся, и на этот раз его улыбка не исчезла. «Это хорошая реплика, но проблема в том, что я знаю кое-что из того, что ты делал в прошлом, так что я знаю, что ты один из немногих, кто действительно оправдывает свою шумиху».
«Я здесь в поисках работы, поэтому я далек от того, чтобы разубеждать вас в вашей вере в то, что я супергерой».
Немец засмеялся громче, чем раньше. «Приятно видеть вас снова. Должен сказать, это было не сразу. Кто хочет встретиться со Смертью в халате?»
«Я должен покинуть континент», — подчеркнул Корт. «Я готов отправиться куда угодно, если только смогу выбраться отсюда».
Ларс Клосснер теперь с любопытством посмотрел на американца. «Во что ты себя втянул?»
Корт молча стоял у стены.
«Правильно. Не мое дело. Дай мне подумать. Работа в Каракасе просто свалилась мне на колени. Это не твоя скорость, на самом деле, немного упрощенная для тебя, тренировка по стрельбе из стрелкового оружия для повстанческой группировки, которая нуждается в некоторой…
Корт прервал его. «Думай шире».
Немец так и сделал. «Украина?»
«Я сказал, из Европы. Украина находится в Европе, Ларс.»
«Это так… Просто подумал, что ты, возможно, захочешь снова увидеть Киев».
Корт и глазом не моргнул при упоминании своего прошлого, и Клосснер пропустил это мимо ушей. Немец потер свои толстые щеки. «Ну… Есть кое-что еще, но вам пришлось бы запачкать руки. Очень грязный. Нарушитель, которого я знал четыре года назад, не прикоснулся бы к этому, но если новостям можно доверять, вы могли бы измениться, если вы не возражаете, что я так говорю».
«Где?» — спросил я.
Клосснер колебался. «Работа в Сирии».
Корт изобразил легкий смешок. «Нет, спасибо. Повстанцы Свободной сирийской армии барахтаются. Я не собираюсь быть последней крысой, которая запрыгнет на этот корабль, прежде чем он пойдет ко дну».
Клосснер взмахнул рукой в воздухе. «Нет. Не из FSA. Не курды, или турки, или американцы, или иракцы». Он пожал плечами. «Это работа для других парней».
Корт медленно кивнул. «Я понимаю».
«Я все слышал о вашем моральном кодексе. Я уверен, что в прошлом это дорого обходилось вашим кураторам. Если ты выполнишь работу в Каракасе, это может больше соответствовать твоему чувству справедливости и…
«Я буду работать на сирийский режим. Мне насрать. Больше нет».
Клосснер почесал свои белоснежные волосы. «Я бы хотел услышать историю о том, что превратило тебя в черную шляпу».
В комнате по-прежнему царила тишина, и Клосснер быстро понял намек. Он сказал: «Тогда неважно».
«Расскажи мне о работе».
«Вы бы работали с милицией».
«Ополчение?»
«На Западе принято считать, что Аззам руководит своими вооруженными силами. Это выдумка. Сирийский режим больше не является по-настоящему централизованным государством; это союз полевых командиров, в центре которого находится политик-военачальник. На самом деле, там очень раздробленный, очень племенной уклад. Множество различных формирований, ответвлений вооруженных сил, все под эгидой коалиции режима Аззама. И они также сражаются между собой. Одна из самых коррумпированных наций на Земле, потому что Аззам должен позволить всем этим военачальникам и вождям экономически насиловать нацию, чтобы они продолжали оказывать ему свою поддержку. Я был там три раза за последние три года, и могу вам сказать, что это сумасшедшее место, полное сумасшедших людей. Ополченцы, поддерживающие режим, но также связанные с организованной преступностью, и теперь вы добавляете иранцев и русских, которые бегают повсюду, как будто они хозяева этого места». Он принюхался. «Обычные гражданские лица оказались в центре событий».
«Если там русские, почему ополченцы нанимают у вас рабочую силу?»
«Русские в воздухе, проводят специальные операции в сельской местности, что-то в этом роде. У них там также есть чеченский и ингушский мусульманский спецназ. Но они сами по себе, не сотрудничают с местными жителями, которые поддерживают Аззама. Все ополченцы пытаются стать профессионалами, чтобы они могли сохранить некоторую власть, когда война закончится. Сунниты помогают Аззаму сейчас, но борьба действительно начнется, когда повстанцы вымрут, ИГИЛ исчезнет, а внешние враги Аззама сдадутся».
Корт изобразил небрежность в своем следующем вопросе. «Кто клиент?»
«Ты будешь работать на одно из самых жестоких подразделений, ориентированных на режим, там, внизу. Их зовут Лива Сукур аль-Сахара. Слышал о них?»
Кислота выстрелила в желудок Корта, но он даже не моргнул. «Бригада «Ястребы пустыни».
Немец снова ухмыльнулся. «Ты профессионал, Нарушитель. Конечно, ты знаешь всех игроков, даже в этой трясине. У меня есть сорок три подрядчика, размещенных там прямо сейчас на разных базах «Ястребов», и что-то вроде дюжины различных ЧВК, торгующих там с другими группами. Большая часть того, что делают мои мальчики, — это тренировки. но. появляется и внеклассная работа. То, что мои ребята из бригады «Пустынные ястребы» делают в нерабочее время… Это дерьмо, к которому гребаные чеченцы даже не притронулись бы».
Корт почувствовал неловкость внизу живота, но не подал виду. Он притворился, что обдумывает это, затем сказал: «Это подойдет. Мне нужно добраться до места, где за мной не будут следить».
«Ну… вы не можете получить гораздо больше автономии, чем зона свободного огня на Ближнем Востоке. Ты хочешь эту работу, она твоя».
Корт медленно дышал, стараясь ничем не выдать своих истинных чувств.
«Я в деле».
«С уважением,» сказал Клосснер, кивнув. «Парню из Австралии, работающему на базе бригады «Ястребы» в Баббиле близ Дамаска, только что прострелили коленную чашечку в результате нападения ИГИЛ на его конвой в понедельник, и у меня был парень, готовый заменить его завтра, когда он погибнет. Я могу связаться с ним и отправить тебя вместо себя, если хочешь. Или у нас есть пара вакансий на других базах по всей стране, но я подумал, что вы предпочли бы быть поближе к цивилизации.»
«Дамаск прекрасно справится. Я ценю это.» Это было лучше, чем нормально. Суд был готов без обиняков потребовать, чтобы его разместили недалеко от столицы на случай, если его отправят в какое-нибудь захолустье. Он не мог поверить в свою удачу.
Клосснер посмотрел на свои часы. «Gut. Я должен заставить своих людей работать над вашими бумагами всю ночь, но мы можем это сделать. Вы вылетите из Мюнхена в Бейрут утром. У нас есть договоренность с чартерной авиакомпанией, которая совершит короткий перелет до Латакии. Это на сирийском побережье, и авиабаза там контролируется российскими ВВС, поэтому мы не нарушаем запретные для полетов зоны внутри страны». Теперь Клосснер подмигнул. «Ненавижу, когда тебя сдувает с неба по пути сюда. В любом случае, плохая новость о базе в Дамаске заключается в том, что, чтобы добраться туда, вам придется ехать на грузовике через всю страну. и это точно не самая спокойная поездка в эти дни. Другая военная компания недавно потеряла пару парней на шоссе, но нет ничего такого, чего бы такой человек, как вы, раньше не видел».
«Со мной все будет в порядке», — сказал Корт, но он уже сомневался в этом своем верном способе проникновения в Сирию.
Клосснер пожал плечами. «Я был бы сукиным сыном, если бы не посвятил вас в процент потерь. Они высоки, но, полагаю, в других кинотеатрах вы сталкивались с чем-то похуже».
«Скажи мне».
«Позвольте мне сформулировать это так. Я отправлял операторов в Дамаск в течение трех лет, и за это время восемь из десяти моих ребят выбрались оттуда целыми и невредимыми».
Потрясающе, подумал Корт. Его обложка удостоверения имеет встроенный двадцать процентов от несчастных случаев ставки. Он был еще менее оптимистичен в отношении шансов своей реальной операции, которая, без сомнения, была бы на несколько порядков опаснее.
Клосснер встал и пересек комнату, направляясь к корту. Здоровяк держал руки подальше от тела, и Корт был уверен, что это делалось для того, чтобы успокоить своего опасного посетителя, но Корт забеспокоился, что Клосснер попытается заключить его в медвежьи объятия. Вместо этого он остановился в нескольких шагах от Корта, у стены. «Обычно было бы медицинское освидетельствование, но, на мой взгляд, ты выглядишь довольно хорошо. Хотя должен спросить… Ты ведь не употребляешь наркотики, не так ли?»
«Никаких наркотиков».
Клосснер оглядел Корта с ног до головы, как будто тот был домашним скотом на распродаже. Через несколько секунд он сказал: «Ты другой. Не физически. Я просто имею в виду… браться за эту работу, зная, что ты будешь работать на режим Аззама. Ты уверен, что ты не под чем-нибудь?»
Корт сказал: «Осмотрите меня, как мула, но вы не получите кровь или ДНК».
«Боже, нет. Конечно, нет. Я понимаю, что вы — другой случай, чертова знаменитость, и с вами будут обращаться соответственно». Он поднял брови, когда ему в голову пришла новая мысль. «Я бы хотел воспользоваться этим в финансовом плане. Скажите сирийцам, что вы особенный, требуете особых тарифов».
«Нет», — авторитетно заявил Корт. «Я не хочу выделяться. Особенно не там, внизу».
Клосснер взмахнул рукой в воздухе. «Серый человек. Я понял. Забудь, что я упоминал об этом. Парень, на которого я натыкаюсь, чтобы отправить тебя вниз. Он канадец. Ты заберешь его документы, представишься его личностью.» Клосснер снова пожал плечами. «В любом случае, это вымышленное имя. Все мои ребята используют псевдонимы в своих операциях. Безопаснее для всех. Я попрошу своих людей прийти сюда сегодня вечером и сфотографировать тебя, чтобы сопоставить с документами. Я достану больше бумаг для моего канадского подрядчика и отправлю его в Каракас». Клосснер пожал плечами. «В любом случае, он был трусом, не хотел ехать в Сирию».
«Работает на меня».
Клосснер протянул руку и пожал ее Корту. «Гребаный Серый человек», — сказал он, все еще удивляясь тому факту, что легенда была здесь, в его присутствии.
Корт лежал, свернувшись, в маленьком шкафу в комнате для гостей в пентхаусе Клосснера, дверь была приоткрыта, а его пистолет лежал рядом. Он разобрал постель, затем включил свет в ванной и закрыл дверь. Если бы кто-нибудь зашел к нему в комнату сегодня вечером, они бы подумали, что застали его за тем, как он отлить, и это дало бы ему немного времени для контратаки.
Он уставился в темный потолок, думая о предстоящей операции. Менее чем через четыре часа ему нужно было быть в машине на пути в аэропорт, но прямо сейчас нервы не давали ему уснуть.
До сих пор все шло по плану. Он давно знал, что Ларс Клосснер перебрасывал наемников в Сирию и заработал на этом небольшое состояние. Он также был достаточно уверен, что Ларс не упустил бы возможности отправить его вниз, если бы ему дали шанс сделать это. Корт надеялся, что он будет в пути через два или три дня, но был поражен, узнав, что он сядет на самолет в течение восьми часов. У него не было много времени на изучение карт, но быстрое проникновение в Сирию было одним из первых положительных моментов, которые произошли с шансами маленького Джамала Медины за последние три дня, поэтому он сказал себе, что должен просто попытаться расслабиться и плыть по течению, вплоть до того момента, когда ему пришлось нарушить свою легенду прикрытия и сбежать за ребенком.
Корт задумался о предстоящей работе. Не похищение ребенка; вместо этого он размышлял о том, что ему, возможно, придется делать в качестве члена ополчения сирийского режима по контракту.
Он не знал, что Клосснер работал с бригадой «Ястребы пустыни», и это было отстойно, потому что он знал все о них и о том, что они делали в Сирии.
На самом мрачном этапе войны для Аззама он подписал указ, который позволял бизнесменам создавать собственные отряды милиции для защиты своих капиталовложений. Это действие одним махом превратило контрабандистов, мошенников и клептократов нации в полевых командиров.
Бригада «Ястребы пустыни» стала одной из самых успешных и жестоких проправительственных армий в конфликте. Независимо от сирийского военного командования, они помогали режиму, сражаясь с его врагами, но они также могли тратить свое время на воровство и контрабанду, убивая своих соперников в преступном мире.
Работа на «Ястребов» в Сирии была немного похожа на работу одновременно и на нацистов, и на мафию.
Бригада «Пустынные ястребы» пользовалась дурной славой. Они регулярно пытали и убивали мужчин, женщин и детей, и теперь Корт будет плечом к плечу с этими монстрами. Костюм для «Дезерт Хоукс» означал, что Корта, вероятно, попросят сделать какие-то ужасные вещи, но если он хотел сохранить свое прикрытие, ему пришлось бы подчиниться.
И был еще один недостаток в использовании этого средства для проникновения в Сирию. Как только он оторвался от «Дезерт Хоукс» и отправился за ребенком, Корт понял, что приветливый, но импозантный немец, спящий неподалеку в хозяйской спальне, вероятно, станет заклятым врагом. Но это была проблема другого дня. Вывести из себя президента компании, которая сдавала в аренду наемников для обучения и убийства для эскадронов смерти третьего мира, не казалось отличной идеей, но Корт решил, что отправиться в Сирию в одиночку, с хорошей легендой о том, что он там делал, стоило риска.
Это была, мягко говоря, сложная операция, и тот факт, что он не знал, сколько времени у него было, прежде чем Ахмед Аззам решит устранить компрометацию своего ребенка и просто переместить его или убить, только сделал операцию Суда еще более неуверенной.
Он закрыл глаза и приказал себе отдохнуть пару часов, потому что знал одно — прямо здесь, прямо сейчас, лежа в шкафу в Мюнхене, он ни блядь ничего не мог поделать с тем, что произойдет завтра в Сирии.
Джамал Медина начал плакать.
В доме было тихо с тех пор, как четырехмесячный ребенок, наконец, отправился спать двумя часами ранее, но Джамал дал понять всем в пределах слышимости, что пришло время для позднего ночного кормления.
Хозяйка дремала на коврике возле кроватки — у ребенка была более роскошная обстановка, — но она быстро села и посмотрела на часы. Было одиннадцать пятнадцать вечера, немного раньше обычного, чтобы Джамал снова захотел есть, но единственное, что помощница по хозяйству сочла подходящим для ребенка, — это непоследовательность, поэтому она нисколько не удивилась.
Ясмин была единственным человеком в доме, которому разрешалось ухаживать за ребенком, но она была не единственным человеком в доме. Она была окружена пятью сотрудниками службы безопасности: все алавиты и все члены специально проверенного подразделения партии Баас, отобранного за их мастерство и поддержку режима Аззама.
Ясмин Самара была двадцатичетырехлетней сирийкой-сунниткой и внучкой бывшего спикера Сирийского народного совета, чиновника партии Баас, который служил как Ахмеду аль-Аззаму, так и его отцу до него. Она работала помощницей по хозяйству во Франции в течение трех лет, затем вернулась домой, чтобы устроиться няней к богатой женщине-экспатриантке, которая жила в Меззе.
Только когда ее привели на встречу с очень беременной Бьянкой и заручились ее одобрением, ей сказали, что отцом ребенка, за которым она будет присматривать, является президент страны. Бьянка подчеркнула, что не может упомянуть об этом ни единой живой душе, но только после того, как Ахмед Аззам сам заглянул к своему новому ребенку, она поняла весь масштаб опасности, в которой находилась. Аззам был добр к ней, но когда он уходил, он оставил одного из своих сотрудников службы безопасности на минутку, чтобы напомнить ей о необходимости хранить молчание, и что любое невыполнение этого требования будет уголовно наказуемым деянием.
Ясмин была подходящей девушкой для этой работы, потому что она была отличной няней, и она никому не сказала ни слова, даже своей семье.
Бьянка должна была вернуться ранее в тот же день, но Ясмин не слышала от нее никаких новостей. Она задавалась вопросом, нашла ли красивая испанская модель какой-нибудь предлог, чтобы остаться в Европе подольше, но она сомневалась в этом, потому что Бьянка призналась ей, что Ахмед Аззам вообще едва отпустил ее, и пребывание за границей было верным способом разозлить его.
Ясмин смертельно боялась Ахмеда Аззама, хотя он был в ее жизни всю ее жизнь. Бьянка, с другой стороны, казалось, совсем не боялась. Женатый мужчина, очевидно, был влюблен в свою испанку; Бьянка рассказывала Ясмин истории о его неловких романтических поступках, которые заставляли молодую помощницу по хозяйству краснеть.
Сегодня вечером, когда она несла Джамала на кухню для очередного кормления, она потрепала его по темным волосам на макушке и спела ему небольшую песенку усталым голосом. У подножия лестницы она увидела, как на кольцевой подъездной дорожке перед домом зажегся свет. Ясмин была уверена, что это Бьянка, наконец-то вернувшаяся из поездки, и она была рада, что искупала Джамала перед сном.
Пока Ясмин стояла в гостиной, сотрудник службы безопасности поднялся с дивана, снова надел пиджак, чтобы прикрыть пистолет в наплечной кобуре, и выглянул в окно в прихожей.
Но только на секунду. Затем, широко раскрыв глаза, он развернулся и посмотрел на Ясмин.
«Это он!»
«Он» могло означать только одно. Президент Сирии наносил необъявленный визит в дом, где жили его любовница и его сын.
Теперь Ясмин была вдвойне рада, что искупала мальчика.
Ахмед Аззам выглядел совершенно опустошенным, когда он прошел через дверь вслед за четырьмя телохранителями.
Он прошел мимо охранников, уже работающих здесь, в доме, и подошел к Ясмин. Он вообще не смотрел на своего сына, когда смотрел на нее сверху вниз. «Ты что-нибудь слышал от нее?»
Ясмин покачала головой. «Ла, сайиди». Нет, сэр.
«Она ничего не говорила вам о своей поездке?»
Ясмин не встретилась взглядом со своим работодателем. Она только смотрела в пол. «Она сказала, что нервничала».
«Нервничаешь?»
«О возвращении на взлетно-посадочную полосу. Это было так давно. Она беспокоилась о том, как она присмотрит за ребенком. Возвращаюсь в форму… Что-то в этом роде».
«Вела ли она себя странно перед отъездом? Были ли звонки на дом от людей, которых вы не узнали?»
Огромные глаза Ясмин метнулись к Аззаму, затем снова опустились на пол. Что происходит? «Ла, сайиди». Нет, сэр.
«Она пропала», — сказал Аззам. «Я не знаю, когда она вернется. Пока ее не будет, я усилю охрану здесь, вокруг тебя. Вы не должны выходить из дома. Вы не должны разговаривать по телефону».
«Нем, саиди». Да, сэр.
Он положил руку на голову своего мальчика, погладил ее на мгновение, и снова Ясмин украдкой взглянула на своего работодателя. Выражение разочарования, гнева и… было ли это страхом?
Ахмед отвел взгляд от своего сына и снова посмотрел на Ясмин. «Если она каким-либо образом свяжется с вами, я буду знать об этом».
«Конечно, господин президент».
Аззам протянул руку и коснулся щеки Ясмин. «Твой дедушка был великим человеком, дочь. Он долгое время был другом моей семьи. Я скучаю по нему каждый день».
Она начала благодарить его, но голос застрял у нее в горле, когда его рука опустилась с ее лица, провела вниз по шее, через плечо, снова вниз, а затем на грудь. Он остановился там, слегка распахнул ее халат и скользнул холодной рукой внутрь и обхватил одну из ее грудей.
Она беспокоилась, что он мог чувствовать ее сердцебиение; беспокоилась, что ее учащенное сердцебиение из-за ее почти панического состояния разозлит его или заставит думать, что она лжет.
Ясмин сказала: «Для семьи Самара всегда было честью служить семье Аззам».
Аззам посмотрел на нее еще мгновение, затем убрал руку, как змея, скользящая обратно в высокую траву. Он отвернулся, не сказав больше ни слова.
Ясмин наблюдала, как он подошел к начальнику охраны дома. «Сколько у вас здесь людей?»
«Пятеро, сэр. Круглосуточно».
«Пусть будет десять. И найдите способ удвоить меры безопасности по всему району».
«Конечно, господин Президент. Есть ли какая-то конкретная угроза, о которой я должен знать, сэр?»
Аззам повернулся к двери. «Да. Я, если вы не сможете защитить моего ребенка».
Когда Ахмед аль-Аззам забрался обратно в свой внедорожник, он снова подумал о том, чтобы просто приказать расстрелять Ясмин и Джамала и избавиться от них. У него были большие планы на мальчика, верно, но если бы его сын был разоблачен, если бы Бьянка проговорилась и скомпрометировала ребенка, тогда планы на будущее его сына как наследника мужского пола стали бы недействительными.
Но он не отдавал приказ своим людям убить этих двоих. Он сказал себе, что даст Себастьяну Дрекслеру время добраться до Франции, найти свою любовницу и выяснить, что, черт возьми, произошло. Если бы она смогла доказать, что не имеет никакого отношения к ее исчезновению и что она была осторожна в том, что говорила тем, кто ее похитил, тогда его план на будущее — новая жена, новый сын, новый наследник, новые отношения с Россией и Ираном и новая сила дома с полной победой над его внутренними врагами — остался бы нетронутым.
Если нет… если у него остались хоть какие-то сомнения относительно виновности Бьянки во всем этом… тогда он не позволит проявить свою слабость. Вместо этого он бы просто стер все доказательства того, что Джамал когда-либо случался.
Тюрьма Сайдная находилась в горах в двадцати милях к северу от Дамаска, недалеко от одноименного городка на склоне холма. Это был массивный огороженный комплекс с двумя основными сооружениями: большим квадратным белым зданием и еще большим трехкрылым красным зданием.
Первоначально тюрьма была построена для обработки и содержания нескольких тысяч заключенных, но с началом войны численность населения резко возросла. Теперь более пятнадцати тысяч заключенных были заперты в тесных, грязных и жестоких условиях внутри, в основном в ужасающих камерах вдоль гулких коридоров, которые тянулись вдоль длинных крыльев Красного здания. Камеры без окон, первоначально построенные для одиночного заключения как в Красном, так и в Белом зданиях, теперь вмещали одновременно девять человек, а в групповых камерах размещалось во много раз больше.
Смерти от избиений, недоедания, обезвоживания и отказа в медицинской помощи были обычным делом, но это не были основные причины смерти здесь, в Сайднае. Нет, большинство людей, которые умерли здесь, были убиты во время массовых казней, проводимых глубокой ночью в подвале Белого здания, где группы из двадцати-пятидесяти мужчин с завязанными глазами, осужденных судом кенгуру, одновременно вешали за шею, затем их тела загружали в грузовики, как мешки с мукой, чтобы сбросить в безымянные братские могилы на близлежащих холмах.
Убийство врагов режима, будь то комбатант, протестующий, журналист или другие, было единственным реальным ответом режима на любые угрозы правлению Ахмеда Аззама. Десятки тысяч были повешены с начала войны, в основном здесь, в Сайднае, и Международная амнистия назвала этот комплекс человеческой бойней.
Себастьян Дрекслер подъехал к нижним воротам тюрьмы в восемь утра и припарковал свой белый Mercedes E-Class у будки охраны. Он не в первый раз был на объекте, так что он знал распорядок. Он передал свой идентификационный жетон и правительственные полномочия охране, получил бейдж посетителя территории, подождал, пока его встретит джип, затем последовал за джипом вверх по холму. Вместе две машины поехали по длинной извилистой дороге по бурой земле к комплексу. Здесь Дрекслер припарковался на обсаженной деревьями стоянке, расположенной между Красным и Белым зданиями, достал чемодан на колесиках и кожаный портфель, забрался в джип со своим багажом и вместе с тремя офицерами разведки из Управления политической безопасности въехал в главные ворота Красного здания.
Джип припарковался у главного входа, и четверо мужчин вышли и показали свои удостоверения через пуленепробиваемое стекло, а затем их впустили и разрешили свободно передвигаться по основной части объекта. Во время всех своих предыдущих посещений Красного здания Дрекслер заходил через главный вход, затем шел по коридору направо к отделению для допросов, где он либо допрашивал заключенных, либо встречался с дознавателями, чтобы собрать разведданные; сегодня он и его сопровождающие повернули налево у пункта обработки посетителей и направились к лазарету.
В половине девятого он и три офицера разведки пили чай в конференц-зале, и здесь Дрекслера представили темнобородому мужчине лет пятидесяти и более высокому мужчине с седыми волосами лет шестидесяти. Оба они были сосудистыми хирургами из военного госпиталя Тишрин в Дамаске, и старший из них, доктор Куреши, был доставлен в Сайднайю накануне, чтобы взять на себя руководство сегодняшней процедурой.
«Все готово?» — встревоженный Дрекслер спросил седовласого хирурга.
Куреши обратился за ответом к директору тюрьмы.
Директор сказал: «Да. Заключенный содержался в Белом здании, которое в основном предназначено для кратковременного содержания политических заключенных. Но медицинские условия здесь, в Красном здании, превосходны, поэтому мы перевезем его сюда, к нам».
«Отлично», — ответил Дрекслер. «Мы не должны начинать процедуру, пока вертолет не приземлится. Все зависит от времени. Я не могу терять ни минуты, как только мы начнем».
«Понятно», — сказал доктор Куреши. «Со мной еще восемь врачей и медсестер. Все они знают свои роли. Я был ведущим хирургом в тестовых случаях, которые проводились в прошлом году. Мы прибудем быстро, как вы и просили».
Другой хирург сказал: «Мы обучены этому процессу. Предоставленные вами заметки и проведенное вами исследование процесса были очень полезными. Но это будет моя первая реализация в полевых условиях. Мы провели вчерашний день, отрабатывая операцию. Мы готовы».
Дрекслер фыркнул. «Я придержу свои аплодисменты, пока не пройду иммиграционный контроль в Европе».
Темноволосый хирург сказал: «Конечно, сэр».
Тридцать минут спустя вертолет советской эпохи Ми-8 приземлился на вертолетной площадке перед Красным зданием, и багаж Дрекслера был погружен на борт. Вскоре после этого его вызвали в комнату без окон, расположенную дальше по коридору от главного операционного блока лазарета.
Двое тюремных охранников стояли у дальней стены, заключая в скобки мужчину в тюремной форме, стоявшего там, прикованного к стене.
Дрекслер оглядел его с ног до головы. Это был здоровый мужчина среднего роста с очень светло-каштановыми волосами, всего на несколько тонов темнее, чем у Дрекслера. Заключенный просто молча смотрел на него в ответ, не уверенный, кем был этот неарабец и на каком языке он говорил.
Дрекслер обратился к нему по-английски. «Тебя зовут Вити Такала. Вам тридцать шесть лет, и вы из Финляндии.»
Мужчина энергично закивал головой. «Да, это верно. Я видеооператор, работаю в ITN. Меня забрали из моего гостиничного номера прошлой ночью. Все мои документы в порядке».
«Я знаю, что это так, и я ценю это».
«Я не шпион!»
«Я тоже это знаю. Если бы это было так, тебя бы здесь не было».
«Кто… кто вы такой?»
«Что ж, я скажу вам, кем я не являюсь. Я не тот спасательный круг, на который вы надеялись».
Брови заключенного нахмурились. «Я не понимаю. Я требую поговорить с моим посольством».
«Боюсь, что это будет невозможно. Могу вам сказать, что у местных не самая лучшая консульская система в округе. И, к сожалению, здесь, в тюрьме Сайдная, нет отделения финского консульства». Дрекслер усмехнулся своей шутке и посмотрел на охранников, но они не говорили по-английски, так что юмор был ими утерян.
Заключенный просто склонил голову набок, рассматривая Дрекслера как сумасшедшего.
«Проблема в том, — продолжил швейцарец, — что у вас есть кое-что, в чем я отчаянно нуждаюсь».
«Что у меня есть? В моем гостиничном номере был со мной рюкзак. Проверьте это. Ты можешь получить все, что угодно. Камеры, компьютер… деньги. Все, что ты».
«Что мне действительно нужно, на самом деле, так это ваша личность. Я должен пробиться в Европу, и это проблема. Видишь ли… когда-то я был очень плохим мальчиком». Он поднял руку и исправил свое последнее утверждение. «Более одного раза, если быть предельно откровенным, поэтому я не нравлюсь европейцам. На самом деле, они охотятся за мной. Два года назад я перенесла небольшую пластическую операцию на лице, поэтому их камерам и компьютерам сложно меня распознать. Но попасть в Европу… это сложнее. Однако с вашей личностью я могу путешествовать свободно».
Финн медленно кивнул, думая, что понял. «Я понимаю. Вам нужен мой паспорт». Теперь он был заговорщиком. «Это правда. Мы с тобой похожи. Мы примерно одного роста, одного возраста. Ты можешь им воспользоваться. Просто отпусти меня».
Дрекслер на мгновение кивнул вместе с финном, они оба улыбнулись, а затем Дрекслер продолжил улыбаться, но его покачивание головой вверх-вниз внезапно превратилось в покачивание головой влево-вправо.
Все еще улыбаясь, все еще счастливый, насколько это было возможно, Дрекслер сказал: «Но ты не понимаешь этого, чувак. Ты не понимаешь».
Вити Такала перестал улыбаться. «Что не понимаю?»
«Один паспорт не сработает».
«Тогда чего ты хочешь?»
«Это не то, чего я хочу, друг; это то, что мне нужно. Мне нужно…» Дрекслер сунул руку под куртку, вытащил из наплечной кобуры пистолет FN и снял его с предохранителя. «Мне нужны ваши отпечатки пальцев, и просто нет приятного способа забрать их у вас, пока вы живы, поэтому я сделаю вам любезный жест, облегчающий вам задачу».
Лицо финна побелело, и его взгляд остановился на пистолете.
Себастьян Дрекслер направил пистолет мужчине в сердце. «Не знаю, любопытно ли вам, но врачи сказали мне, что в тот момент, когда этот пистолет выстрелит, у меня будет меньше тридцати шести часов, чтобы попасть в Европу, прежде чем отпечатки начнут распадаться».
У финна началось учащенное дыхание. Однако, благодаря этому, он смог прохрипеть: «Сэр… Я умоляю вас».
«Не надо умолять. Теперь я — это ты, а ты — это я, и я бы никогда не опустился до попрошайничества». Дрекслер сделал шаг назад и выпустил одну пулю в грудь мужчины.
Взрыв в маленькой комнате был оглушительным. 5,7-миллиметровый снаряд пробил сердце финна с расстояния менее трех метров. Охранники, стоявшие рядом с заключенным, держали его за плечи, когда он рухнул вперед, затем прижали его обратно к стене, когда Дрекслер сам помогал освобождать запястья Такалы от кандалов. Затем Дрекслер отошел в сторону, двое санитаров-мужчин вкатили каталку прямо в комнату и вместе с другими положили заключенного. Жертва лежала на спине, и ее выкатили из камеры предварительного заключения, прежде чем его глаза дрогнули и закатились, а последний вздох вырвался из легких. Когда они толкали его по коридору к операционной, Дрекслер крикнул по-арабски: «Часы тикают! Следите за руками! Берегите пальцы! Теперь они мои».
Дрекслер не мог наблюдать за процедурой на теле; ему нужно было подготовиться, поэтому, пока хирург и его команда работали в операционной, Дрекслер разделся и быстро принял душ. После этого он зашел в другую операционную, сел на ожидавший его там стул и протянул руки над столом, покрытым синей хирургической драпировкой. Медсестры расположили его руки так, чтобы ладони были обращены вверх, а вокруг запястий были обернуты кожаные бинты, чтобы он не мог ими пошевелить.
Некоторое время спустя доктор Куреши вошел в комнату, неся стопки взаимосвязанных металлических кастрюль. Все было разложено на столиках с подносами рядом с Дрекслером, и пока он смотрел на часы, Куреши и его команда приступили к работе.
Хирургическая бригада начала с мизинца на левой руке Дрекслера. Они нанесли едкий растворитель на кончик пальца, чтобы придать ему шероховатость, и пациент застонал от боли, но убедил хирурга продолжать. Силиконовую жвачку тонким слоем нанесли на кожу, чтобы защитить ее, а затем Куреши пинцетом достал из миски с соленой водой намокший кусочек живой натуральной губки. Это хирург вырезал до размера кончика пальца Дрекслера, не торопясь, чтобы сделать точный маленький овал.
Некоторые устройства для считывания отпечатков пальцев высокого класса оснащены функцией, позволяющей убедиться, что отпечатки не являются силиконовыми отпечатками или взяты с трупов, с помощью программного обеспечения для сравнения пространственной структуры влажности пор пальца для обнаружения естественных выделений. Но Дрекслер знал, как это подделать. Маленькая органическая губка, смоченная соленой водой и небольшим количеством глицерина и аккуратно помещенная под отпечаток трупа, дольше сохраняла влажность мертвой кожи и позволяла сохранить достаточную влажность на поверхности.
Как только губка была приклеена латексным клеем, который приклеился к коже, хирург опустил на глаза хирургические лупы, чтобы увеличить пальцы Дрекслера. Он очень осторожно опустил набор щипцов с прямым лезвием в тарелку, на которой по-арабски было написано «L-Рука, 5» для обозначения мизинца, и извлек розовую плоть Вити Такалы.
Дрекслер был удивлен, насколько толстой была мертвая кожа; он представлял себе что-то полупрозрачное, похожее на луковую шелуху, но хирург показал плотный и непрозрачный кусок человеческой ткани.
Дрекслер спросил: «Как ты собираешься сделать так, чтобы это выглядело естественно на моем пальце?»
Хирург не отрывал взгляда от своей лупы. «Цемент, который я буду использовать по бокам, будет подкрашен под тон вашей кожи». Он слегка пожал плечами, хотя продолжал работать. «Тщательный осмотр вашей руки покажет, что эти отпечатки пальцев не ваши, но их все равно будет трудно обнаружить».
«Мухабарат привлечет вас лично к ответственности, если я потерплю неудачу, доктор. Если это было непонятно раньше, позвольте мне подчеркнуть это сейчас».
Глядя через свои увеличительные лупы, хирург наносил цемент по бокам мертвой плоти, очень осторожно, как если бы он рисовал крошечную фигурку. Делая это, он сказал: «Я лучший сосудистый хирург в Дамаске. Я, однако, не косметический хирург. В вашем распоряжении все мои возможности, и вы не уйдете отсюда, пока я не буду уверен, что не смогу обеспечить вам лучшие результаты. Если этого недостаточно, то, я полагаю, мы оба будем страдать. Вытри лоб!»
Дрекслер вскинул голову при этом восклицании, но понял, когда вошла медсестра и промокнула лоб хирурга.
Куреши продолжил. «Тем временем, сэр. Я должен попросить вас прекратить болтовню. Вы будете выполнять свою работу, где бы вам ни понадобились эти новые отпечатки пальцев. Но сейчас позвольте мне делать мою работу. Было бы жаль, если бы ваши угрозы заставили меня вспотеть над моим шедевром».
Дрекслер задавался вопросом, знал ли Куреши, что он может бросить его в камеру здесь, в Сайднайе, за его отношение, даже если он отлично справился со своей работой.
Но он позволил хирургу ускользнуть, на данный момент.
Куреши положил кончик пальца Такалы поверх пальца Дрекслера и прижал его на место. Он добавил больше цемента по бокам, подкрасил его кистью и натуральным красителем и надел на палец кусочек пластика. Затем его ассистирующий хирург использовал мягкие тканевые щипцы, чтобы удерживать кончик пальца на месте, в то время как Куреши перешел к мизинцу на правой руке.
Они двигались вперед-назад вот так, от левой руки к правой, а затем обратно к левой, по одному пальцу за раз. Это был медленный и тщательный процесс, и хирург на протяжении всего времени терпел периодические предостережения своего пациента. Дрекслер не сводил глаз с часов в другом конце комнаты и наблюдал, как они тикают, и вымещал свое разочарование на докторе Куреши, но хирург оставался непоколебимым, и он выполнил свою работу.
Сразу после двухчасового перерыва седовласый сириец аккуратно закрепил мягкие щипцы на последнем пальце, большом пальце правой руки. Он посмотрел на своего пациента. «Я знаю, что вы понимаете протокол, но я напомню вам. Вам нужно будет держать их влажными. Лосьон будет находиться в вашем наборе Dopp; он помечен как магазинный бренд, но на самом деле он предназначен для использования в лабораториях трупов в Европе и Америке для сохранения свежести некротизированных тканей. Используйте его каждые два часа.
«Даже в этом случае… мякоть начнет портиться через тридцать шесть часов, и выделения губки к тому времени тоже высохнут».
Себастьян Дрекслер надел перчатки большого размера, чтобы защитить пальцы, когда шел к ожидающему вертолету, уже разворачивающемуся на стартовой площадке позади Красного здания. Трое сопровождающих его офицеров разведки забрались вместе с ним в Ми-8, и через несколько секунд они взлетели в направлении аэропорта в Дамаске.
Когда они летели высоко над зеленым ландшафтом, Дрекслер попросил одного из людей Мухабарата позвонить по номеру телефона, который он дал ему по памяти. На голову Дрекслера надели наушники, и он подождал, пока на другой линии ответит женский голос.
«Да?» Это была Шакира Аззам.
«Это я. Я сейчас ухожу. Я буду на месте поздно вечером». У США и европейцев было огромное количество средств электронной разведки, направленных на Сирию, и хотя было трудно перехватить спутниковый звонок, Дрекслер знал, что ему нужно оставаться неопределенным при разговоре по открытой линии.
Шакира Аззам ответила: «И мой муж знает, что вы уезжаете?»
«Да. Он попросил меня лично пойти и заняться этим вопросом».
«Ну… мы с ним оба хотим, чтобы ваше путешествие было успешным, но мы с ним стремимся к другому результату».
«Вы можете на меня положиться».
«Мне нужны обновления». Пауза. «И я с нетерпением жду вашего благополучного возвращения. Если вас что-то задержит, я свяжусь со своими контактами за границей, чтобы попытаться найти вас… на случай, если вам понадобится помощь».
Дрекслер знал, что это была не очень завуалированная угроза в его адрес при попытке бежать из Сирии.
«Я буду дома в течение нескольких дней, моя дорогая».
«И мы будем праздновать». Шакира повесила трубку, и Дрекслер кивнул одному из офицеров на заднем сиденье Ми-8, который затем снял наушники.
Агент швейцарской разведки выглянул в окно, когда холмы внизу уступили место северным пригородам Дамаска, встревоженный, но в высшей степени уверенный в предстоящей ему миссии.
Придворный Джентри сидел на заднем сиденье двадцатипятилетнего турбовинтового Saab 340, его разум был полон беспокойства о предстоящей ему миссии.
Он знал, что это его рук дело, и пока он не спустится на землю и не осмотрит местность, у него не будет возможности спланировать свой следующий шаг.
Вибрация шасси, опускающегося на место под его ногами, вернула его к осознанию того, что его окружает. Он посмотрел в окно через правое плечо; все, что он мог видеть с этой выгодной точки, было бескрайнее зеленое море. Казалось, что самолет находился в воздухе не более чем в тысяче футов, но как раз в этот момент самолет вошел в крутой крен к северу, отчего Корт наклонился вперед на боковом сиденье, а когда самолет выровнялся, он снова выглянул в иллюминатор и увидел побеленные здания на побережье, затем террасные оливковые поля на склоне холма.
Все выглядело совершенно мирно, но он знал, что район вокруг Латакии был совсем не таким. Это было в руках сирийского режима и его доверенных лиц, но нападения повстанцев не были редкостью.
Здесь, в каюте, с ним была дюжина других мужчин. Он ни с кем из них не разговаривал, а они с ним, но он принял их всех за каких-то подрядчиков по обеспечению безопасности. Пара выглядела как латиноамериканцы, еще пара, должно быть, были японцами, один был чернокожим, а остальные были подтянутыми бородатыми белыми парнями. Точно так же, как и сам Корт.
Все они сидели молча, держа рюкзаки на коленях или по бокам.
На аэродроме Корт испытал момент глубокого беспокойства по поводу своего решения приехать в Сирию. Единственный аэропорт Латакии, Мученик Абдул аль-Аззам, был разделен на два отдельных объекта с двумя отдельными названиями. Русские возвели авиабазу Хмеймим практически поверх коммерческого аэропорта, и теперь они эффективно контролируют подавляющую часть территории, настолько, что еще до приземления он мог видеть доказательства их присутствия повсюду. Первые три самолета, которые суд увидел при посадке, имели российскую военную маркировку. Пара истребителей Су-27 и массивный грузовой самолет Ил-76 выруливали на параллельную взлетно-посадочную полосу, а длинный ряд новых и массивных бомбостойких ангаров к востоку показал ему, что русские окопались и планируют остаться здесь на некоторое время.
Корт прочитал, что это была единственная стационарная авиабаза России за пределами ее границ где-либо на Земле, что кое-что сказало ему об их приверженности сохранению влияния на Сирию. Российский адмирал хвастался, что «Хмеймим» был его новейшим «непотопляемым авианосцем» в Средиземном море, хвастовство Суда стало понятнее теперь, когда он оглядел невероятное количество выставленной военной авиационной техники.
Когда его самолет коснулся земли и помчался по взлетно-посадочной полосе, он промчался мимо пары истребителей МиГ-25 ВВС СИРИИ, затем российского вертолета Ми-8, пары российских МиГ-29 и еще нескольких российских и сирийских грузовых самолетов.
Турбовинтовой самолет Saab подрулил к единственной невоенной площадке на всем летном поле и припарковался рядом с иранским коммерческим Airbus A320, и здесь Корт последовал за другими пассажирами и членом летного экипажа к выходу.
Он прошел через люк с небольшой сумкой, в которой было небольшое количество одежды и снаряжения, его приказы от KWA, бумажник, набитый евро, и его поддельные документы для сирийской иммиграции; Ларс Клосснер заверил его, что люди KWA, работающие с Desert Hawks, предоставят ему все необходимое, и, поскольку сирийские иммиграционные чиновники тщательно обыщут его по прибытии, не было смысла брать то, что ему не нужно, что может быть конфисковано.
Когда он вышел на теплый, залитый солнцем асфальт, группа из трех вооруженных сирийских чиновников приветствовала его и остальных скучающими кивками, и они вместе поднялись по металлической лестнице в терминал. Здесь силы Сирийской арабской армии стояли вокруг, выполняя функции охраны, одетые в камуфляжную форму. Суд увидел, что большинство из них были вооружены винтовками АК-103, а у нескольких были пистолеты. Несколько вооруженных российских солдат также сидели вокруг, что было странным зрелищем в терминале аэропорта, особенно учитывая тот факт, что мужчины были вооружены, но, похоже, не обеспечивали никакой безопасности или другой функции.
Когда Корт следовал за сотрудниками иммиграционной службы по длинному коридору, он увидел флаг режима — зеленые, белые и черные полосы с двумя зелеными звездами — висящий повсюду, наряду с фотографиями и картинами Ахмеда Аззама. На некоторых худощавый правитель Сирии был одет в деловые костюмы и улыбался, а на других он носил различную военную форму и хмурился, но он всегда был там, всегда величественно возвышался над терминалом аэропорта.
Корт полагал, что в ближайшие дни он будет часто видеть лицо Ахмеда.
Американец, выдававший себя за канадца, был просвечен рентгеном, схвачен и обыскан; его сумка со снаряжением была небрежно осмотрена неулыбчивыми мужчинами, которые, казалось, больше интересовались своим очередным перекуром, чем поимкой убийцы, въезжающего в их страну на частном самолете. Вероятно, предположил Корт, поскольку в стране были сотни частных охранных подрядчиков, и они постоянно приезжали и уезжали по этому же маршруту.
Но когда из его сумки вытащили спутниковый телефон Inmarsat и осмотрели, таможенный инспектор конфисковал его.
«Телефона нет», — сказал мужчина.
Затем Корта отделили от других подрядчиков и подвели к столу в иммиграционном офисе, где они взяли его документы, просмотрели их, затем осмотрели самого Корта. Тамошний чиновник позвонил, и вскоре появился усатый мужчина средних лет в сером костюме, который взял паспорт и проверил и его, и Суд даже более тщательно, чем сотрудник иммиграционной службы. Суд признал мужчину выходцем из сирийского Мухабарата.
Мужчина с усами, наконец, вернул паспорт сотруднику иммиграционной службы, и тот перегнулся через его плечо, пока тот сверял его с компьютером перед ним. При этом он обратился к суду на английском с акцентом. «Вы Грэм Уэйд из Канады».
Корт кивнул. «Это верно».
«Ты — КВА. Контракт заключен с Ливой Сукур аль-Сахара».
«Бригада «Ястребы пустыни». Снова прав.»
Сотрудник иммиграционной службы начал печатать на своем компьютере. Вскоре принтер позади него выпустил несколько страниц, и чиновник проштамповал их тремя различными инструментами для тиснения, сложил их и поместил в пластиковую оболочку. Он поставил штамп в паспорте и вернул все это в суд. Человек из Мухабарата сказал: «Вам разрешен въезд в Сирийскую Арабскую Республику. Вам не разрешается покидать пределы вашей военной базы без сопровождения офицера «Пустынных ястребов», Мухабарата или Министерства внутренних дел. Невыполнение требований означает, что вы будете подвергнуты аресту и высылке или аресту и тюремному заключению».
Корт сказал: «Никаких блужданий. Понял.»
«Фотографирование, аудиозаписи, составление карт, телефоны для личного пользования и устройства GPS запрещены».
«Хорошо». Корту разрешили пройти, и когда он вышел в зал прилета, он увидел еще больше россиян в форме, а также большую группу мужчин в деловых костюмах, тащивших ручную кладь. Корт предположил, что эти люди были иранцами: либо дипломатами, бизнесменами, либо смесью того и другого, готовящимися улететь на Аэробус, который он видел на взлетной полосе.
Все другие наемники с его рейса нашли свои машины, и они вышли из терминала. Корт, с другой стороны, несколько минут стоял посреди небольшого зала прилета, а затем, когда он не увидел там никого, кто мог бы его поприветствовать, он вышел из здания на солнечный свет.
Через парковку он увидел бежевый пикап с пулеметом, установленным сзади, и четырех мужчин, стоящих вокруг него. Они были одеты в военную форму западного образца с принтом пустыни, но все они были явно арабскими мужчинами. Они не смотрели в его сторону, поэтому Корт продолжал искать человека из КВА, которого, как ему сказали, он встретит здесь, в аэропорту.
Он заметил лысого мужчину в брюках-карго, прислонившегося к новенькому на вид белому пикапу Toyota. Он был всего в паре шагов от четырех мужчин в камуфляже пустыни, но, похоже, он вообще не общался с ними. Мужчина пристально смотрел в направлении Корта, стоя, уперев руки в бедра, и держа за одну из дужек солнцезащитные очки круглой формы, свисающие у него изо рта. Он был коренастым, с мощной грудью и предплечьями, покрытыми татуировками, и был одет в черную футболку.
Мужчина не сделал ни одного движения в направлении Корта, но продолжал смотреть прямо на него.
Суду не составило большого труда установить личность человека, с которым он должен был встретиться. Корт будет взаимодействовать с несколькими крутыми людьми в этой операции, поэтому он не ожидал воздушных шаров и баннера. Он подошел к мужчине и протянул руку. «Я Уэйд».
Лысый мужчина надел темные очки, оттолкнулся от автомобиля и проигнорировал рукопожатие. Он ответил с акцентом кокни. «Это еще предстоит выяснить».
«Что это?»
«Вы тот, кем указано в ваших приказах о развертывании KWA».
«Да, сэр». Корт теперь был в укрытии, и он знал, что ему нужно действовать и говорить как офицеру частной охраны по контракту с повышенной опасностью. Он работал среди таких людей на разных заданиях по всему миру, и он тренировался с некоторыми из наиболее быстро работающих подрядчиков в Штатах.
Он выудил из рюкзака свой фолиант KWA и передал его британцу.
Мужчина взял бумаги, просмотрел их, затем перевел взгляд на Корт. Он говорил тихо, хотя в пределах слышимости никого не было. «Перво-наперво, приятель. Я Сондерс. Я не «сэр». Я рабочая сила, а не руководство, и мне не нужен какой-то сапер-террорист, думающий иначе. Мы договорились об этом?»
Корт сомневался, что здесь, на авиабазе российско-сирийского режима, скрывались какие-либо повстанцы, а если бы и были, он был уверен, что у них здесь были бы цели более высокого приоритета, чем пара парней в футболках, стоящих на парковке. Но он не стал спорить. «Сондерс. Понял.»
Суд мог сказать, что Сондерс был где-то поблизости. От него исходил невероятно жесткий, выдержанный вид. Несмотря на то, что этот парень мог быть лейбористом, он явно был ветераном организации Клосснера, а поскольку он был британцем, это, вероятно, означало, что он вполне мог быть бывшим королевским морским пехотинцем или SAS, Специальной воздушной службой, элитным подразделением специальных операций Великобритании.
Суд не мог не задаться вопросом, что случилось с этим человеком, до того, что он теперь оказался наемником, нанятым по контракту с ополчением хладнокровных убийц в Сирии.
Но он не спрашивал.
Сондерс сказал: «Хорошо, вот что должно произойти. Эти парни с нами». Он кивнул четырем мужчинам в камуфляжной форме, стоящим вокруг технического. Теперь все они смотрели в сторону Корта. «Это бригада «Ястребы пустыни», и они идут туда же, куда и мы, просто чтобы убедиться, что мы туда доберемся.
«Нам предстоит долгая поездка, вплоть до нашей базы к востоку от Дамаска в Баббиле. Это триста километров, и это не будет увеселительной прогулкой, поэтому мы собираемся присоединиться к конвою, который формируется в Джабле, всего в пятнадцати минутах езды отсюда».
Сондерс подвел Корта к пассажирскому сиденью белой «тойоты», и Корт открыл дверь. Комплект бронежилетов и винтовка SA80 bullpap лежали на полу.
«Это для меня?» Спросил Корт, когда он сел и положил ноги на механизм.
Сондерс забрался на его сторону. «Нет, приятель. Это мой набор. Вы получите свое снаряжение, как только мы доберемся до Баббилы, но мы найдем для вас лишнее оружие и броню, чтобы вы могли взять их с собой в конвой.»
Обоим мужчинам пришлось дважды продемонстрировать свои убеждения, прежде чем покинуть аэропорт, но, оказавшись на улице, лысый мужчина нажал на газ и помчался на юг. За ними следовал технический «Пустынный ястреб», а один человек стоял на кровати, держась за пулемет.
Какое-то время они ехали в тишине, но как раз в тот момент, когда Корт подумал, что Сондерс не собирается ничего говорить, мужчина сказал: «Сегодня у тебя счастливый день, Уэйд. То есть, предполагая, что вы пришли сюда, чтобы увидеть какое-то действие. В нас с тобой сегодня днем будут стрелять».
«По дороге в Дамаск?»
Когда они свернули с шоссе, которое вело в сторону Джабле, британец кивнул. «Последние несколько недель это был кровавый тир. Позавчера я прибыл сюда в составе колонны по той же дороге, по которой мы вернемся. В нас дважды попали в горах. Стрелковое оружие, никакой координации. Тем не менее, двое парней из SAA, путешествовавших с нами, были ранены. Один из бедолаг не дожил до ночи. Он был ранен в задницу, что было бы смешно, если бы пуля не задела его бедренную кость». Он посмотрел на Корта. «А на прошлой неделе ДАИШ перекрыла шоссе на девяносто минут. Убиты семь гражданских лиц и двое сирийских полицейских. ССА, Даиш, «Аль-Нусра. Это шоссе проходит прямо через середину территории множества вражеских группировок».
Корт кивнул в небрежной манере. «Как мы должны узнать, кто есть кто?»
Вопрос, казалось, удивил Сондерса, и он на мгновение задумался над ним. «Иногда вы видите парней, размахивающих флагами, иногда вы видите снаряжение или одежду, которая говорит вам, с кем вы имеете дело, но обычно у вас есть время идентифицировать цвета на телах только после того, как вы убиваете жукеров. Имеет ли это значение? Если какой-то парень стреляет в тебя, стреляй в них в ответ. Нам предстоит тяжелая работа здесь, Уэйд, но эта часть чертовски проста».
«Правильно». Вот только для Суда это было не так просто. «Джабхат ан-Нусра» была местной разновидностью «Аль-Каиды», а «Даиш» была ИГИЛ. Он бы облил свинцом любую из этих групп, если бы столкнулся с ними, не задавая вопросов. Но ССА была Свободной сирийской армией. Хотя это была рыхлая коалиция, состоящая из множества разных разрозненных элементов, по крайней мере, теоретически, они были хорошими парнями в этой борьбе. Корт, с другой стороны, несомненно, работал на стороне здешних злодеев. Действительно ли он открыл бы огонь по подразделению ССА, атакующему силы российского и сирийского режимов?
Он сказал себе, что все, что он может сделать, это надеяться, что он не вступит в контакт с бойцами ССА, и решить, что он будет делать, если придет время.
Пока они ехали в тишине, Корт понял, что Сондерс не проходил через типичный для охранного подрядчика процесс выяснения, кого он знает и где он был. В отрасли это обычно называлось «обнюхиванием задницы», способом оценки других на местах, чтобы установить добросовестность друг друга. У суда были готовы ответы, если Сондерс спросит, и он ожидал допроса. «Уэйд» был псевдонимом, но Корт был здесь вместо реального человека, с реальной биографией, которую Корт изучил во время полета из Мюнхена в Бейрут.
Но Сондерс ничего не спросил о его прошлом или его опыте.
Корт оценил тишину, но вдобавок ко всему это только укрепило его уверенность в своем предположении, что парни, с которыми он здесь контактировал, были сделаны из другого теста, чем частные военные подрядчики, с которыми он работал в прошлом. Эти люди были настоящими наемниками, и они были здесь не из-за духа товарищества или какой-либо веры в праведность своей миссии.
Они прибыли на небольшую базу Сирийской арабской армии сразу после часа. Оба мужчины вышли из пикапа, направились в будку охраны и передали свои значки KWA с тиснением и проездные документы. Тем не менее, их обыскали на предмет взрывоопасных жилетов, а пикап тщательно проверили на наличие бомб.
Вернувшись в грузовик, они подождали, пока «Пустынные ястребы», следовавшие за ними, пройдут через охрану, а затем все они поехали к ряду низких зданий в пределах видимости океана на западе. Группа из четырех легких военных грузовиков различных марок и моделей стояла гуськом на стоянке перед домом. Суд видел два грузовика с российской военной маркировкой и два старых и больших грузовика с маркировкой Сирийской арабской армии.
Сондерс сказал: «Это наш конвой. Мы уезжаем не раньше тринадцати двадцати, так что у нас есть немного времени, чтобы найти вам оружие.»
Корт последовал за Сондерсом на склад, где британский подрядчик разговаривал с несколькими солдатами Сирийской арабской армии. После очередной демонстрации значков и подписания каких-то бланков, которые Корт не смог прочесть, скрипучий висячий замок был снят со скрипучей двери, и их впустили в комнату, полную оружия: АК, сложенные на столах и полках, наряду с боеприпасами, ящиками с большими зелеными шлемами и стопками стальных бронежилетов в нагрудных ремнях.
Корт мог видеть пыль, висящую в воздухе; в ноздрях Корта стоял густой запах пороха и оружейного масла.
Американец сказал: «Дай угадаю. Ты хочешь, чтобы я взял один из этих кусков дерьма».
«Как я уже сказал, вы получите надлежащее оружие, когда мы доберемся до нашей базы, но мы хотим, чтобы вы были готовы к сегодняшней вылазке. Вы можете взять здесь все, что вам нужно, на дорогу вниз. Это то, что они раздают ополченцам, поддерживаемым гражданским режимом».
Оборудование было явно низкотехнологичным, но Корт обучался и применял в полевых условиях оружие всех типов и качества.
Он натянул тяжелый жилет оливково-серого цвета с бронепластинами, а затем подошел, чтобы выбрать винтовку.
Если бы у него был выбор оружия для выполнения такой миссии, как сегодняшняя, он бы выбрал винтовку HK416 A6 с одиннадцатидюймовым стволом и глушителем Gemtech, а также второй двадцатидюймовый ствол, который он мог бы заменить на одиннадцатидюймовый, если бы оказался зажат стрелками на дальней дистанции, вместе с голографическим оружейным прицелом и быстросъемным трехзарядным оптическим прицелом. Его винтовка должна была иметь устройство лазерного обнаружения, фонарик с высокой яркостью света и реле давления, шестипозиционный регулируемый приклад с регулируемым наплавлением щеки и горизонтальную переднюю рукоятку.
Да, это был бы выбор его мечты для управления транспортным средством в зоне повышенной опасности.
Но этот неряшливый и маленький арсенал, вероятно, никогда не видел ничего подобного.
Вместо этого он снял со стеллажа изношенный АК-47 в деревянном корпусе с отверстиями от червяков и простыми железными прицелами. Он был практически идентичен модели, изобретенной раненым танкистом Михаилом Калашниковым еще в 1947 году, но Корт знал АКС, и он мог использовать оружие со смертельным эффектом на расстоянии до пятисот ярдов.
Он проверил его функционирование и счел его в надлежащем рабочем состоянии. Подгоняя старую нейлоновую перевязь для оружия под свой рост и предпочтения, Сондерс набил большую брезентовую сумку ржавыми магазинами на тридцать патронов. Он передал сумку мужчине, которого знал как Уэйда, который немедленно поставил тяжелую сумку на стол и начал пересчитывать журналы.
«Четырнадцать журналов. Четыреста двадцать выстрелов», — сказал Корт. «Это больше, чем я когда-либо носил в своей жизни». Несмотря на то, что он был в образе, это была правда, по крайней мере, когда он носил оружие, стреляющее большим патроном калибра 7,62, как автомат Калашникова. Он собрал магазины по одному, вставил их в нагрудный карман, вставил один в свою новую винтовку и дослал патрон в патронник. Он поднял предохранитель, затем убрал пять оставшихся магазинов на стол. «Я выберу двести семьдесят, на случай, если на нас нападет Годзилла».
Британец посмотрел на него, как на идиота. «Правильно. Итак, вы уже совершали рейсы Латакия-Дамаск раньше, не так ли?»
«Ты знаешь, что у меня нет».
«Ну, у меня есть, так что послушай меня. Через холмы к востоку от Латакии, через Масиаф, через Хаму, вниз вокруг Хомса и на юг через северные пригороды Дамаска, превращенные режимом в руины, но все еще полные повстанцев. Весь маршрут может кишеть бродячими террористами и мародерами, выскакивающими на каждом шагу. Вам, вероятно, не понадобятся все эти боеприпасы, но если вы это сделаете, вы, черт возьми, пожалеете, что у вас их не было».
Корт подумал, что парень преувеличивает, но голос его бывшего тренера из ЦРУ снова проскользнул в его сознание, сказав ему, что практически никогда не бывает такого понятия, как слишком много боеприпасов. Корт подобрал три из пяти журналов, рассовал их по карманам своих брюк-карго, затем неуклюже направился к двери.
Конвой, готовящийся к отправке в Дамаск, был многонациональным мероприятием. Корт и Сондерс были единственными выходцами с Запада и единственными иностранными наемниками в группе, но там были два почти новых легких военно-транспортных грузовика ГАЗ, в которых находилось около дюжины вооруженных российских солдат, два грузовика ЗИЛ-131 Сирийской Арабской армии российского производства с примерно двадцатью молодыми пехотинцами и четыре солдата бригады «Пустынные ястребы», которые путешествовали караваном вместе с Кортом и Сондерсом.
Там также был черный «Лендровер» с тремя арабами в гражданской одежде. Корт кивнул в сторону мужчин и спросил Сондерса, кто они такие.
Сам Сондерс бросил на них любопытный взгляд. «Наверное, Мук».
«Мук?» Корт спросил, хотя он знал.
«Мухабарат. Сирийская разведка. У меня встреча с русскими и сирийцами в головной машине. Может быть, я узнаю, но я не собираюсь спрашивать о них. Ты остаешься здесь с Ястребами».
Сондерс вышел вперед, чтобы поговорить с лидерами каждой представленной группы, и вернулся через несколько минут. «Правильно. Эти парни в костюмах — определенно придурки; они будут скакать прямо перед нами в середине строя. САА займет переднюю и заднюю части конвоя. Два российских грузовика будут двигаться вместе за головной машиной. Мы выезжаем через пять минут».
Несмотря на то, что он не был подрядчиком по обеспечению безопасности, Корт лучше других разбирался в управлении транспортными средствами в зонах повышенной опасности. «Каков наш план? Если мы наткнемся на подбитый автомобиль или на перестрелку, происходящую на дороге, окажем ли мы помощь?»
«Ответ отрицательный. «Ястребы» платят нам с тобой, так что наша задача — добраться до базы в Баббиле и делать то, что нам говорят. Нам платят не за то, чтобы мы сражались с повстанцами вдоль шоссе. Мы позволим какому-нибудь другому бедолаге сделать это. Если русские и САА не остановятся, мы не остановимся. Если они действительно остановятся… Что ж, я приму решение о том, продолжать нам движение или придерживаться конвоя».
Корт сказал: «Семь легких транспортных средств, сорок пять человек и один установленный пулемет могут отпугнуть небольшое подразделение противников, но что-то большее может увидеть в нас возможность».
Сондерс закатил глаза. «Вылететь с чертовой птички меньше часа назад, а ты уже указываешь мне, как действовать, не так ли, Уэйд?»
«Привет», — сказал Корт. «Ты из рабочей силы, как и я. Помнишь?»
Сондерс сплевывает на пыльный асфальт. «Мы будем не единственными машинами на дороге, так что фокус в том, чтобы просто сделать себя более трудной мишенью, чем другие сукины дети там, чтобы плохие парни застрелили кого-нибудь еще».
«Это наш план?»
Сондерс надел бронежилет, вытащил винтовку из багажника пикапа, дослал патрон в патронник, затем проверил, поставлен ли предохранитель. «Я говорил тебе, Уэйд. Сегодня в нас будут стрелять. С таким же успехом можно сидеть сложа руки и наслаждаться прекрасной погодой, пока она не наступит». Он направился к водительскому сиденью.
Корт ничего не мог сделать, кроме как надеть солнцезащитные очки, забраться на пассажирское сиденье пикапа, держать свой старый автомат Калашникова наготове и начать сканировать свой сектор.
День обещал быть долгим, он чувствовал это.
Капитан судебной полиции Франции Анри Соваж выехал из Парижа на юг под утренним ливнем. У него было о многом на уме, но он отогнал это как можно дальше, чтобы сосредоточиться на текущей задаче.
Впереди справа от него, на полпути через лесистую местность площадью в квадратный километр, гравийная подъездная дорога вилась обратно в лес. Саваж не сбавил скорость своего двухдверного Renault, когда приближался к нему, но он пристально вглядывался в подъездную дорожку, проезжая мимо, делая все возможное, чтобы рассмотреть каждую деталь.
И когда это было позади него, он продолжал вести машину. Движение было стабильным, и ему пришло в голову, что он может некоторое время не найти места, где можно было бы развернуться, чтобы отправиться обратно. Тем не менее, его задачей было не возвращаться; по крайней мере, пока этого не было.
И он чертовски надеялся, что сирийцы, которые его контролировали, не отдадут ему этот приказ.
Он достал свой телефон и сделал звонок. Как только он услышал, что звонок прошел, он заговорил. «Ворота на въезде закрыты. Никого не видно».
«Хорошо», — последовал ответ. В километре позади него сирийский агент, которого он знал как Малика, сидел на пассажирском сиденье фургона Volkswagen Touran и ехал по той же дороге, по которой ехал Соваж. Соваж слышал, как он передал свое сообщение людям, находившимся с ним в машине, на арабском.
«Что мне теперь делать?» Спросил Соваж в трубку.
«Мы будем проезжать мимо объекта через тридцать секунд. Тогда мы встретимся с вами в Сен-Форже на улице де ла Мотт».
Соваж подумал, что французское произношение Малика было ужасающим, но он этого не сказал. Тем не менее, он сделал то, что от него просили сегодня, поэтому француз немного отстранился от разговора по телефону. «Зачем я вам нужен? Я рассказал вам, что я узнал о собственности, я привел вас сюда. Просто позволь мне пойти домой».
«Rue de la Motte. Через десять минут.» Телефонный разговор закончился.
Анри Соваж швырнул свой телефон на пассажирское сиденье и прокричал себе под нос проклятия. Он был на похоронах Фосса двумя часами ранее и собирался посетить похороны Алларда на следующий день. Тело Андре Клемана еще не нашли, но поскольку Соваж видел его смерть, он знал, что пройдет совсем немного времени, прежде чем он тоже отправится на похороны своего партнера. И каким бы плохим ни было настроение Соважа сейчас, он полагал, что к тому времени, когда он обнимет детей Клемента у его могилы, он будет готов покончить с собой за все, во что втянул своего друга.
Мысль о том, чтобы послать все к черту и покончить с собой, тем самым перехитрив Эрика и сирийцев, манипулирующих им, на мгновение привлекла его. Но потом он передумал. Нет… он не собирался убивать себя. Он собирался быть хорошей маленькой сучкой для Эрика; он делал то, что ему говорили, зарабатывал свои деньги, а затем забирал свою семью и убирался отсюда нахуй.
Лучшая месть — это хорошо прожитая жизнь, и он сказал себе, что в долгу перед своими мертвыми друзьями радоваться за них. Ему заплатили много денег, чтобы он нашел Бьянку Медину, и он был вполне уверен, что сделал именно это.
Он бы потратил их с пользой.
Десять минут спустя Соваж прислонился к капоту своей машины, припаркованной на цветочном рынке в городке Сен-Форже. Фургон «Фольксваген» подъехал, и раздвижная задняя дверь открылась.
Соваж просто стоял там. «Нет. Я не собираюсь возвращаться в этот фургон».
Малик закатил глаза. «Конечно, ты готов, чувак, потому что, если ты этого не сделаешь, мы пристрелим тебя прямо сейчас».
Он услышал, как в темноте фургона щелкнул затвор пистолета, и его фантазия о сохранении некоторого контроля над своей жизнью растаяла в одно мгновение.
Соваж забрался в машину.
Фургон выехал со стоянки цветочного рынка, и Соваж сел на голый пол у стены, лицом к двум людям Малика. Пластиковый брезент был снят, что должно было заставить Соважа почувствовать себя лучше, но он подумал, что эти люди застрелят его и просто выльют воду из шланга сзади, если до этого дойдет.
Малик сам выбрался с пассажирского сиденья на заднее, присев на корточки перед капитаном французской полиции. «Скажите мне, откуда вы знаете, что женщину удерживают в этом доме».
«Все искали семью Халаби с тех пор, как моих коллег нашли мертвыми в их квартире. Команда в La Crim потратила сто человеко-часов на просмотр видеозаписей Союза изгнанников Свободной Сирии, и они идентифицировали тринадцать ключевых членов организации. Они отследили телефоны всех этих мужчин и женщин и физически наблюдали за некоторыми из них, но пока они не нашли никакой связи с here».
«И что?»
«Я действительно обнаружил связь. Я расширил свой поиск на членов семьи Халаби. Племянник Рима был привязан к этому поместью прошлой ночью, и он все еще внутри. Я прибыл сюда в пять тридцать этим утром, и вскоре после семи утра подъехал европеец лет шестидесяти. Я сфотографировал его, увеличил, чтобы было видно, и решил, что смотрю на Винсента Воланда, бывшего сотрудника разведки, а в настоящее время работающего на семью Халаби».
Малик был впечатлен. «Так… он прямо сейчас там?»
«Да. Вместе с двумя мужчинами, которые очень похожи на сирийцев. Не племянник, на которого я изначально нацеливалась, так что, очевидно, в этом доме больше людей».
«Что вы знаете об этом месте жительства?»
«Я ничего не знаю, что означает, что я знаю многое».
«Уточняйте».
«Собственность зарегистрирована на подставную корпорацию на Островах Кука. Любое исследование собственности, кто там живет, что там происходит, просто заходит в тупик».
«И для вас это означает…»
«Это означает, что он либо принадлежит бизнесу, заинтересованному в сокрытии своей физической собственности, либо это своего рода конспиративная квартира DGSE или DGSI. Тот факт, что Воланд здесь, наводит меня на последнее предположение. Он официально уволился из правительства, но я предполагаю, что он работает с FSEU, сохраняя контакты во французской разведке».
Соваж мог видеть беспокойство в глазах Малика, и это расслабило его. Слава богу, сириец понял, что они все попали по уши. Свежеприготовленный. «Это верно. Возможно, в этом замешано французское правительство. Вы, ребята, действительно собираетесь въехать в это поместье с оружием наготове, готовые сбежать с этой женщиной?»
Малик не ответил. Вместо этого он спросил: «Как скоро полиция найдет это место?»
«Откуда, черт возьми, мне знать?»
«Эрику не понравится такой ответ».
Соваж вздохнул. «Je ne sais pas.» I don't know. «Мы пока не ведем наблюдение за этим местом, по всему Ла-Криму об этом не болтают, но это всего лишь вопрос времени, когда кто-нибудь соединит точки. Если здесь есть другие члены FSEU, и федеральная полиция расследует их, то либо мои люди в La Crim, либо федеральная полиция рано или поздно найдут сюда дорогу».
Малик сказал: «Эрик связался с нами. Он будет здесь сегодня вечером».
— И что ты будешь делать потом? — спросил Соваж.
«Я сделаю все, что прикажет мне Эрик. То же, что и ты, если ты умный».
«Меня привлекли к этому для разведки, наблюдения».
Малик сказал: «И я уверен, что это останется твоей главной ролью. Но нам нужно, чтобы ты был рядом».
Соваж пожал плечами. «Просто позвони мне, когда он приедет, и я».
«Нет». Фургон остановился. Дверь открылась. Как и прежде, водитель сделал круг, и теперь они вернулись к машине Соважа на стоянке цветочного рынка. «Один из моих людей будет сопровождать вас, пока не прибудет Эрик».
«С какой целью?»
«Я вижу, как ты напуган. Ваше присутствие сегодня вечером обязательно. Мы бы не хотели, чтобы вы сбежали».
«Конечно, я напуган! Я не убийца. Также не является соучастником убийства».
«Интересно. Эрик сказал мне, что ты один из его лучших».
Соваж закрыл глаза. «Я ничего этого не хотел».
«Ты хотел этого?»
Соваж открыл глаза. Малик держал в руках свернутую пачку евро размером с грейпфрут.
«Что это, блядь, такое? У меня есть счет на Кипре, где я».
«Ходячие деньги. От Эрика. Способ выразить нашу благодарность и, возможно, более простой способ помочь вам уехать из города, когда все закончится. Сегодня вечером».
Соваж забрал деньги. Он всегда брал деньги.
Сондерс и Джентри ехали в центре небольшой колонны на юго-восток, сначала через зоны безусловного контроля режима, проезжая через контрольно-пропускные пункты, которые расступились перед русскими и не закрывались обратно, пока не проехал грузовик САА в хвосте процессии. Корт оставался бдительным каждую секунду пути, не сводя глаз с сектора, который Сондерс поручил ему прикрывать, а также прослушивая радиопереговоры. У Сондерса была портативная рация, настроенная на канал конвоя, но большая часть передач велась между подразделениями САА на арабском, и Корт улавливал только отдельные слова. Тем не менее, он полагал, что сможет определить по тону говорящих других мужчин, видит ли кто-то впереди реальную опасность.
Корт довольно хорошо говорил по-русски, хотя и не хотел, чтобы Сондерс знал. Он надеялся, что русские первыми заметят любую проблему, потому что таким образом он знал, что у него будет больше информации о любой угрозе.
Он обнаружил, что удивлен качеством шоссе, по которому они ехали, даже здесь, в глуши Сирии. Это было так же хорошо, как и большинство из тех, что он видел в Соединенных Штатах, и хотя движение было очень слабым, машины, которые были на дороге, развивали хорошую скорость.
Сондерс не был болтливым человеком, но и Корт тоже, поэтому в течение первого часа пара едва ли обменялась парой слов. Корт просто смирился с тишиной, создав свою легенду прикрытия как седовласого и стойкого наемника. Но в конце концов он решил, что ему нужно разузнать у этого парня любую информацию, которую он сможет получить о том, чего он может ожидать после того, как они доберутся до базы «Пустынных ястребов», и он хотел прощупать этого человека, чтобы рассмотреть варианты убраться с базы, как только он туда доберется.
Все еще разглядывая обочину дороги, сельскохозяйственные угодья, сельские постройки и далекие холмы, Корт сказал: «В основном я работал в Юго-Восточной Азии».
«Слышал, как я спросил, не так ли?»
«Нет».
«Это верно. Ты этого не сделал».
«Я просто упомянул об этом, чтобы сказать, что я мало что знаю о том, что здесь происходит».
«Ты научишься. Все учатся. Иначе ты умрешь».
«Не возражал бы избегать «или иначе». Вы можете сказать мне что-нибудь, что могло бы помочь?»
«Вас наняли тренировать «Ястребов». Меня не нанимали для того, чтобы обучать тебя».
«Я знаю, что мы тренируем «Пустынных ястребов»… Но я также слышал, что мы развертываемся вместе с ними».
Сондерс на мгновение бросил взгляд через кабину пикапа в суде, затем снова перевел взгляд на лобовое стекло. «Где ты это услышал?»
«От самого Ларса Клосснера».
Теперь Сондерс пожал плечами. «Почти каждую гребаную ночь они посылают нас в бой с подразделениями спецназа «Пустынные ястребы»».
«Чтобы сделать что именно?»
«Рейды без стука, аресты и старые добрые хиты».
«В Дамаске?»
«Иногда. Иногда нет». Он снова посмотрел на Корта. «Имеет ли это значение?»
«Нет… Просто любопытно». Корт испытал свою удачу. «Кто этот оппонент?»
Сондерс повторился. «Имеет ли это значение?»
«Только чтобы избежать синего на синем». Корт не мог показать, что у него были опасения по поводу нападения на определенные оппозиционные группы в этом конфликте, но ему нужна была информация о том, с чем, на самом деле, «Ястребы» связали людей KWA.
Когда Сондерс не ответил на это, Корт повернулся к мужчине. «Смотри. У меня все получится намного лучше, если я получу какую-нибудь оперативную информацию о том, с чем мы имеем дело. Ты мог бы даже убедить меня прикрывать твою спину в процессе».
«Я не просил тебя прикрывать мою спину».
«Нет… Но будет ли это больно?»
Сондерс выглядел так, словно предпочел бы просто сидеть и вести машину, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Но через мгновение он вздохнул. «Чтоб мне провалиться. Хорошо, просто чтобы ты заткнулся, я дам тебе двухминутный урок о том, кто здесь есть кто».
«Это было бы полезно».
«Но продолжайте сканировать свой сектор. Если тебя убьют до того, как мы доберемся до Дамаска, я только зря потрачу время».
«Принято».
Британец опустил стекло и плюнул, затем снова поднял его. «Хорошо, в школе начинается сессия. Сначала давайте поговорим о нашей стороне, режиме и его лояльных сторонниках. Русские здесь, в стране, они покровители режима, помогают поддерживать его, но Россия ненавидит большинство ополченцев, сражающихся за Аззама, особенно суннитских ополченцев. Особенно бригада «Ястребы пустыни». Они думают, что «Ястребы» сейчас слишком велики и могущественны, поэтому они полагают, что это всего лишь вопрос времени, когда «Ястребы» развернут оружие и начнут борьбу с самим режимом. Россия заинтересована в Аззаме; они здесь, в стране, по его приказу, и они держат его за яйца, поэтому любая потенциальная угроза для него рассматривается здесь как угроза российским интересам».
«Имеет смысл».
«Большинство христиан здесь поддерживают Аззама, потому что, несмотря на то, что он алави, то есть шиитское племя, он принадлежит к меньшинству и управляет светским правительством. Он не преследует другие религиозные меньшинства, пока они поддерживают его. Если суннитские джихадисты захватят власть, это будет плохо для христиан, точно так же, как то, что произошло везде, где джихадисты захватили власть. Христиане могут не любить алавитов, но они знают, что без них у власти им крышка».
«Понял».
«Конечно, это недальновидно. Аззам убьет христиан так же, как он убьет любого другого, если они хотя бы пожалуются на погоду, но так оно и есть».
«Правильно».
«Русским действительно нравится Сирийская арабская армия, регулярные войска Аззама, и время от времени они сотрудничают с «Ястребами пустыни», но между группами нет никакой любви.
«Тогда у вас есть свои иностранные шииты. Здесь воюет «Хезболла», парни из Ливана, и они поддерживают Аззама, но держатся особняком. То же самое касается Ирана. У них здесь батальоны боевиков, и они используют российскую авиацию в своих атаках, но они не сражаются бок о бок с сирийской арабской армией или суннитскими ополченцами, как «Ястребы».»
«Почему шииты сражаются за Аззама?»
«Потому что он алави, то есть шиитская секта. Иран знает, что шииты на Ближнем Востоке превосходят суннитов численностью, так что, хотя Аззам не очень шиит, он ближе к ним, чем любой другой национальный лидер здесь, поэтому они помогают ему. Помогает то, что иранцы тоже в постели с русскими, но скоро все может измениться».
«Что вы имеете в виду?»
«Ходят слухи о том, что Аззам пытается заставить Иран расширить свое присутствие в Сирии на постоянной основе. Русским это не понравится, поскольку они пытаются использовать страну в качестве своего ближневосточного форпоста, поэтому, если Иран вмешается и предъявит претензии на базы и территорию, трехсторонний праздник любви последних четырех лет превратится в настоящее кровавое месиво».
Это согласуется с тем, что Корт узнал от Воланда об Аззаме, пробравшемся в Тегеран для переговоров с Верховным лидером.
Сондерс отрегулировал зеркало заднего вида, пока вел машину. Конвой теперь поднимался на несколько более крутых холмов, и британский наемник, казалось, усилил свое внимание к окружающей обстановке. Корт оторвался от своего урока и начал разглядывать густые сосны на холмах со своей стороны шоссе.
Сондерс продолжил: «Итак, это дружественные силы. Теперь о повстанцах и террористах. Повстанцы в десять раз более расколоты, чем лоялисты, и это единственная причина, по которой режим все еще существует. У вас есть ССА, Свободная сирийская армия, но на самом деле это всего лишь десятки групп и кланов, большинство из которых не имеют ничего общего с армией, и многие из которых даже отдаленно не свободны. Затем есть ИГИЛ, которое раньше было только на востоке и севере, но теперь они также в маленьких карманах вокруг Дамаска. И есть «Аль-Нусра., это «Аль-Каида. В основном они находятся на севере, но имеют тенденцию появляться там, где вы их не хотите. Они и здесь проявляли активность».
Корт только пробормотал: «Господи».
«Американцы находятся далеко на севере и далеко на востоке, борясь с ИГИЛ, что хорошо, но они поддерживают курдов, что нехорошо».
«А что насчет курдов?»
«Да, они на севере, в основном борются с ИГИЛ, но также и с режимом Аззама, и у них также есть своя часть, вырезанная из страны. И когда вы говорите о курдах, вы должны разделить их на племена, фракции, политические группировки и тому подобное. Они также не являются просто одним целым. Курды сражаются в SDF, Сирийских демократических силах, которые представляют собой группу курдов, суннитов, ассирийцев и туркмен».
«А иностранные наемники? Мы. Мы кому-нибудь нравимся?»
Сондерс посмотрел на Корта и рассмеялся. «Это хорошая идея, Уэйд. Да, всем ополченцам нравятся их собственные иностранные подрядчики, но никому не нравятся чужие. Мы нравимся «Ястребам пустыни», потому что мы обучаем их силы специальных операций, и они используют нас, чтобы помочь вести свои маленькие сражения, в которых им отказывают».
«Как эти рейды, о которых ты упоминал?»
Конвой промчался мимо ряда медленно движущихся машин, также направлявшихся на юго-восток; Корт и Сондерс осматривали каждую проезжавшую машину.
Сондерс сказал: «У «Ястребов» особые разногласия с подразделением сирийской армии под названием «Силы тигра»».
«Какого сорта говядина?»
«Обычное старое мафиозное дерьмо. Помните, они не ведут здесь войну».
Корт нахмурил брови. «Это не так?»
«Нет, это бандитская разборка. «Ястребами» управляет криминальный авторитет, как и «Тиграми». Они борются за маршруты контрабанды нефти; они ввязываются в это из-за территориальных войн. В такой безумной стране, как эта, где двадцать пять группировок пытаются убить друг друга, бригада «Ястребы пустыни» все еще находит время, чтобы затевать драки с потенциальными союзниками. Это чертовски безумно».
Корт знал, что все, что он мог сделать, это молиться, чтобы ему удалось избавиться от своей легендарной личности и продолжить свою настоящую работу, иначе он мог погибнуть в какой-нибудь тайной войне за территорию сирийской мафии, которую он даже не понимал.
Прежде чем Корт смог заговорить, Сондерс перегнулся через руль и пристально посмотрел через лобовое стекло. «Вы заметили какие-нибудь автобусы на шоссе за последние пару миль?»
Корт склонил голову набок. «Автобусы? Я не помню, чтобы видел кого-либо. Почему?»
«Водители автобусов — лучшие агенты разведки на шоссе. Они знают, что происходит. Если вы видите автобусы, знайте, что дорога считается достаточно безопасной. Если вы не увидите автобусы…» Сондерс начал сканировать свои зеркала. «Ну… ты подтягиваешь ремень на подбородке и снимаешь предохранитель».
Сондерс снова посмотрел на корт. «Я не вижу автобусов».
Это было правдой. Корт понял, что видел небольшие седаны и хэтчбеки, плюс несколько коммерческих грузовиков, но он не помнил, чтобы проезжал мимо автобуса за последние несколько минут.
Как раз в этот момент по встречной полосе приближался большой белый тягач с прицепом. Машина была на стороне Сондерса, поэтому Суд не обратил на нее внимания. Он был в процессе повторной проверки своей винтовки, когда радио ожило, передавая анимированный арабский. Корт обернулся, поняв по тону передач, что что-то происходит.
Сондерс сказал: «Посмотри на грузовик».
Суд так и сделал. Большая машина была изрешечена пулевыми отверстиями. На него явно напали по дороге, и хотя ему удалось выжить, он был сильно поврежден.
«Открой глаза, Уэйд. Мы направляемся к этому».
После приказа, переданного по радио, сначала на русском, а затем на арабском, все транспортные средства в колонне начали ускоряться по дороге, включая пикап Сондерса. Корт подумал, что это был мудрый ход — ускориться через любую потенциальную зону поражения. Враг будет окопан на боевых позициях, которые они выбрали, в то время как у Корта и других членов конвоя не было выбора в этом вопросе, и если начнется бой, они будут сражаться в явно невыгодном положении.
Корт посмотрел через лобовое стекло на технический центр «Дезерт Хоукс», прямо впереди. Стрелок встал за своим пулеметом с ленточным питанием и потянул рукоятку заряжания оружия назад, чтобы дослать патрон. Он начал поворачивать ствол влево и вправо, готовый к бою.
Корт выставил ствол своей винтовки за открытое окно своего автомобиля и направил его на местность к югу. Высокие холмы были полностью покрыты зелеными деревьями и кустарниками; Корт не смог разглядеть рукотворное сооружение ни в одном направлении. Это казалось подходящим местом для засады, и все, что он мог сделать, это надеяться, что какая бы сила ни поджидала там, на деревьях, бросит один взгляд на линию русских, сирийских солдат, ополченцев и пулеметы и решит придержать огонь, пока не проедет какая-нибудь беспомощная машина.
Колонне пришлось притормозить перед поворотом и пересечь двадцатифутовый мост, который проходил через небольшую дренажную трубу, и надежда Корта на то, что нападавшие обогнали его колонну, развеялась, когда клубы пыли поднялись над шоссе перед технической частью «Дезерт Хоукс». Мгновение спустя он услышал безошибочный треск приближающегося ружейного огня.
«Контакт оставлен!» — Крикнул Сондерс, и он одной рукой высунул свою винтовку булл-пап из окна со стороны водителя и начал выжимать патроны правой рукой, одновременно управляя рулем левой.
Справа от Корта не было целей, но он сказал себе, что выстрелит, если увидит кого-то вооруженного. Да, там могли быть люди из ССА, стрелявшие в него, но он не собирался просто сидеть сложа руки и позволить им убить его.
Корт теперь твердо встал на сторону плохих парней. Позже он пожалеет об этом, но сейчас он собирался сосредоточиться на выживании.
Как раз в этот момент взрыв на шоссе в пятидесяти ярдах впереди пикапа отправил в небо огненный шар; мгновением позже российский грузовик «ГАЗ», шедший вторым в колонне, ударил по тормозам. У следующего российского грузовика также заблокировались тормоза, а за ним сирийский Mukhabarat Land Rover вильнул, пытаясь объехать остановившиеся перед ним транспортные средства.
«Лендровер» врезался в заднюю часть российского «ГАЗА».
Сондерс выкрикнул проклятие, сбавляя скорость, направляя свой пикап влево, на встречную полосу, чтобы самому не врезаться в толпу.
Теперь суд мог видеть, что произошло. Мощное самодельное взрывное устройство было установлено в дренажной трубе под шоссе и взорвано прямо перед первым сирийским автомобилем. Оказалось, что взрыв прогремел всего на пару секунд раньше, чем следовало, поэтому ведущая машина избежала прямого разрушения, а также падения в кратер, но теперь сирийский грузовик «ЗИЛ» лежал на левом боку слева от кратера и блокировал полосу движения в западном направлении.
Продолжать движение на восток было некуда из-за массивного кратера и обломков вокруг него; единственным путем вперед было съехать с шоссе и медленно двигаться по кустарнику, вниз по наклонной дренажной канаве и вверх по другой стороне.
Корт знал, что это займет по меньшей мере минуту, и пытаться сделать это под огнем с холмов было бы безумием, если бы существовал какой-либо другой вариант.
Сирийские солдаты, которые пережили опрокидывание, начали выбираться из сбитого грузовика, и маленькие кусочки камня, грязи и асфальта с шоссе дождем посыпались на пикап Корта.
— Крикнул Сондерс в рацию. «Задний ход! Обратный ход!»
Теперь голова Корта повернулась. Он не верил, что целью нападавших было всего лишь произвести несколько выстрелов, подорвать головной автомобиль взрывчаткой, а затем скрыться. Нет, уничтожение передней части конвоя было способом противника блокировать или замедлить остальных в конвои, чтобы их можно было уничтожить.
Корт высунулся из окна и отчаянно замахал сирийскому грузовику позади себя, пытаясь повернуть их назад, чтобы все уцелевшие машины могли выехать из зоны поражения на запад, но, к своему ужасу, он увидел, что грузовик остановился, а пассажиры спешиваются.
«Они уходят!» — крикнул он Сондерсу.
К этому времени стрельба велась как исходящая, так и входящая. Люди в русских грузовиках и техники «Дезерт Хоук» вели огонь по слабым клубам дыма на склоне холма как к северу, так и к югу.
По рации раздался голос на арабском, и Сондерс сказал: «Хвостовое транспортное средство выведено из строя! К черту все! Я собираюсь обойти их!»
Сондерс попытался объехать сирийцев, выпрыгивающих из поврежденного грузовика, но когда он прибавил скорость задним ходом, пулеметная очередь прошила капот его белого пикапа. Шум в кабине, где сидел Корт, был катастрофическим. Тяжелые куски свинца, пролетевшие значительно выше звукового барьера, пробили капот и двигатель. Масло, жидкость для радиатора и пар попали на лобовое стекло.
Пикап резко остановился. Сондерс переключил передачи всего на секунду, прежде чем закричать: «Он мертв! Спасайтесь!»
Придворный Джентри открыл дверцу, вывалился на шоссе, а затем, низко пригнувшись, с винтовкой в руке бросился к задней части пикапа. Здесь он на мгновение опустился на колени за правым задним колесом, ровно настолько, чтобы дождаться, когда Сондерс присоединится к нему. Возможно, британец и не был настоящим союзником, но в этой битве Сондерс был боевым товарищем Корта, и оба мужчины знали, что они нужны друг другу, чтобы увеличить свои шансы на выживание.
В бою Корт никому не играл вторую скрипку, но у него хватило присутствия духа сохранить свое прикрытие. Он был наемником на местах, работал с более высокопоставленным сотрудником своей компании, поэтому он действовал как второй человек в команде из двух человек.
Сондерс появился в задней части грузовика, затем он посмотрел поверх него на восток, осматривая холмы как на севере, так и на юге. Он прокричал сквозь нечестивый огонь: «У нас стрелки по обе стороны шоссе!»
Корт сам ударился головой о сокрытие кузова грузовика. Он увидел дым от выстрелов среди деревьев как на севере, так и на юге, и большая часть огня, казалось, была по крайней мере в сорока ярдах к востоку от того места, где он стоял на коленях. Справа от себя он заметил небольшую скалистую впадину недалеко от шоссе, почти незаметную из-за заросшей сорняками. Он оглянулся на клубы дыма. «Они настроены неправильно! Засада сосредоточена на том месте, где сработало самодельное взрывное устройство, так что это все еще к востоку от нас. Если мы сможем попасть в эту канаву с южной стороны, мы могли бы найти небольшое укрытие с обоих склонов холма!»
Сондерс не мог видеть, о чем говорил Корт, со своей позиции на противоположном конце задней двери, но, по-видимому, у него не было других вариантов рядом с ним. «Вперед!» — Приказал Сондерс, и Корт помчался по широко открытому шоссе, через обочину, к низкому кустарнику и траве.
Все это время грохот стрельбы продолжался во всех направлениях.
Он преодолел пятьдесят футов открытой местности, несколько попаданий пуль пробили асфальт и грязь вокруг него, а затем он упал и перекатился на грудь в низком кустарнике и камнях в небольшой впадине у обочины дороги. Камни врезались в его колени и предплечья, когда он врезался в землю. Здесь он снова вскинул винтовку на плечо, осмотрел холм над собой и позвал Сондерса, все еще стоявшего у грузовика. «Шевелись!»
Корт крепко держал щеку на прикладе своего АК, выискивая цели через старые железные прицелы. Через несколько секунд Сондерс навалился на него сверху, перекатился в положение для стрельбы ничком и сразу же начал осматривать холм рядом с Кортом.
Корт снова посмотрел на шоссе. «Пустынные ястребы» все еще работали над техникой, но никто не держал в руках пулемет, и один из четырех ополченцев наполовину свесился из кузова грузовика за оружием. Перед зданием технической службы «Пустынных ястребов» горел и дымился седан с офицерами «Мухабарата», разбитый о заднюю часть второго российского автомобиля. Первый российский грузовик развернулся на шоссе и двигался обратно на запад, но водитель, казалось, ждал приказов, прежде чем тронуться с места. Корт был рад, что они все еще были рядом, потому что полдюжины солдат на открытой задней площадке стреляли из своего оружия в сторону лесистых холмов.
Но по-прежнему казалось, что огня прибывает больше, чем гаснет. Судя по попаданиям пуль на шоссе, Корт подсчитал, что более дюжины орудий обстреливали автоколонну с высоты.
Сондерс поднялся и дал очередь вверх по холму, больше справа от Корта и меньше к востоку. «Они пытаются обойти нас с юга!» — сказал он, когда его оружие опустело.
Корт сам видел движение среди деревьев почти на одной линии с их позицией, и он знал, что они будут видны здесь, в овраге, как только враг переместится на холм над ними.
Он понял, что весь конвой находится под угрозой уничтожения, включая его самого.
И обратно на запад, с того направления, откуда прибыла небольшая кавалькада лоялистов, гражданские машины начали катиться по шоссе, не подозревая о перестрелке, происходящей за поворотом. Некоторые пытались дать задний ход, чтобы избежать опасности, а другие пытались проехать мимо места драки, что было катастрофическим решением, потому что сквозь дым и хаос гражданские водители обнаружили, что дорога перекрыта взорванным мостом. На глазах у суда два гражданских автомобиля ударили по тормозам у воронки от самодельного взрывного устройства и застряли позади нерешительного российского солдата за рулем «ГАЗА».
Корт снова посмотрел на юго-восток и увидел своего первого врага, поскольку дымовой след от РПГ показал человека в сотне ярдов выше по склону. Он направил ствол своей винтовки на бородатого мужчину, который немедленно начал перезаряжать оружие.
Корт выстрелил мужчине в грудь, абсолютно не принимая во внимание, на какой стороне гражданской войны он сражался.
Трое сирийцев из грузовика, который был выведен из строя сразу за белым пикапом, побежали к оврагу, где лежали двое наемников. Они бежали слишком близко друг к другу, и они не оставили никого позади, чтобы прикрыть их. Корт увидел их ошибку, когда они были почти на обочине шоссе, и он крикнул Сондерсу: «Прикрывающий огонь!»
Корт выпустил очередь из своего АК по северному склону холма, в то время как рядом с ним Сондерс разрядил магазин в деревья на южном склоне. Когда оружие Корта опустело, он перезарядил его с ошеломляющей скоростью, используя свой новый магазин, чтобы выбросить израсходованный магазин, прежде чем вставить новый магазин в обойму. Делая это, он оглянулся на сирийских солдат на дороге.
Никто из троих не добрался до оврага. Один лежал мертвый на плече; второй, раненый, валялся в высокой траве у шоссе, на виду у всех стрелков на холме. А третий мужчина развернулся и побежал обратно к плохому укрытию в виде небронированного сирийского грузовика ЗИЛ посреди дороги.
Когда Сондерс прекратил стрельбу, чтобы перезарядить оружие, Корт услышал, что он взял с собой портативную рацию, потому что из внутреннего кармана несущего жилета британского наемника доносились возбужденные передачи на арабском.
Когда Корт выпустил снаряды по деревьям в клубах дыма, крики по радио переключились с арабского на русский.
Корт переводил трансляции для Сондерса. «Два вражеских технических корабля приближаются с востока».
Сондерс посмотрел на Корта. «Вы говорите по-русски?»
Обычно он не стал бы распространяться о языках, на которых говорил, принимая легенду прикрытия, но этого нельзя было отрицать. «Ровно настолько, чтобы знать, что нужно опустить голову».
Сондерс навел свое оружие на северную сторону холма и выпустил короткую очередь. «Ну, я чертовски хорошо знал это без переводчика!»
Поток ружейного огня вырвал кустарник всего в нескольких футах от того места, где лежали Корт и Сондерс. «Черт!» Сказал Корт, стреляя по вспышке в глубине деревьев на юго-востоке.
Теперь по сети говорили мужчины на арабском. Сондерс был занят целью, но Корт спросил: «Кто-нибудь говорит, кто эти засранцы?» До сих пор ни один из русских не идентифицировал противника по радио.
Сондерс выстрелил снова. «Никому здесь нет дела, кроме тебя, Уэйд!»
Корт прищурился, вглядываясь вдаль сквозь дым на востоке, и теперь он мог разглядеть приближающиеся пикапы. Они были не на шоссе, а двигались вдоль густого кустарника на крутом склоне чуть ниже линии деревьев. Они стремительно приближались к разбитому конвою. К своему ужасу, Корт увидел то, что выглядело как два длинных и толстых ствола, торчащих из лож каждого из них, больше и толще, чем ствол пулемета.
У него было чувство, что он знает, на что смотрит. Обращаясь к Сондерсу, он сказал: «ЗУ-23 на этих технических средствах!»
«Черт возьми», — пробормотал Сондерс, а затем он осмотрел восток своей винтовкой с оптическим прицелом, чтобы убедиться.
ЗУ-23 представляла собой 23-миллиметровую российскую двухствольную зенитную пушку, но многие повстанческие группировки по всему миру устанавливали их на технические средства, чтобы создать чрезвычайно мощное и эффективное оружие, которое можно было использовать как по воздушным, так и по наземным целям. Пара попаданий из ЗУ-23 в тяжелый грузовик может легко уничтожить его и все внутри.
Сондерс подтвердил подозрения суда. Он использовал трехзарядный оптический прицел на своей винтовке для лучшего обзора, не обращая внимания на сверхзвуковые пули, которые разрывались над его головой и ударялись о камни всего в футах позади него, пока он смотрел. Он нырнул обратно в относительное укрытие. «Ты прав. Мы должны убрать их, прежде чем они разорвут нас всех в клочья».
Грузовики все еще находились на расстоянии около шестисот ярдов, на расстоянии выстрела из винтовки, но для ЗУ-23 это было почти в упор.
Стрельба вокруг была нереальной. Казалось, что все остальные силы режима в бою вступали в бой с отдельными бойцами на северных и южных холмах, и даже несмотря на то, что русский был тем, кто вызвал приближающуюся технику, огонь был слишком интенсивным на более близких расстояниях, чтобы кто-либо мог потратить время на эффективное противодействие новым угрозам.
Но у Корта было достаточно укрытия, чтобы выбирать цели, поэтому он снова поднялся на колени, навел простой прицел своего оружия и попытался прицелиться в оператора, сидящего за ближайшим орудием. Из-за дыма в воздухе от ракет и мощного самодельного взрывного устройства, которое сработало полторы минуты назад, и прицеливания в такое маленькое изображение движущейся цели, это был невозможный выстрел.
«Я не могу вызвать стрелков отсюда».
Сондерс развернулся, чтобы поразить что-то на холме к югу. Его винтовка произвела три полностью автоматические очереди.
Корт по-прежнему был сосредоточен на пикапах; он перенес прицел на лобовое стекло ближайшего из них. Машина въезжала и выезжала из густого кустарника, так что он мог видеть ее только мгновение за раз. Он сдался и уволился из-за оружия и стрелка, стоявшего за ним. Сондерс выпустил еще один длинный автоматный залп справа от Корта, но Корт сохранил концентрацию.
Он выпустил один патрон, и он сработал в спусковом механизме ЗУ-23. Его пуля осыпала оружие снопом искр в нескольких дюймах от головы стрелка.
Сондерс прекратил стрельбу и навел винтовку как раз в тот момент, когда Корт выстрелил снова. Корт снова выстрелил из зенитного орудия в нескольких дюймах от оператора. «Чертовски близко!» Сказал Сондерс, а затем: «Правильно! Возьми мой!» Он снял с плеча свое оружие, зная, что улучшенная оптика даст Корту больше шансов сделать выстрел, который, как знал сам Сондерс, у него не было ни единого шанса сделать. Корт поменялся винтовками, даже не потрудился повесить SA80 на плечо и выровнял голографическую красную точку над крошечным открытым пятном в верхней части головы оператора ZU-23.
С трехзарядным оптическим прицелом голова оператора по-прежнему была чертовски сложной мишенью. Корт выстрелил, и мужчина вывалился спиной из пикапа.
«Он ранен», — спокойно сказал Корт.
«Трахни меня!» — Крикнул Сондерс, перекрывая грохот битвы. «Пристрелите другого!»
Как раз в этот момент открылся второй ЗУ-23. Каждая из двух пушек дала по две вспышки, и почти мгновенно грохочущие звуки пушечного огня и попадания снарядов донеслись до Корта и позиции Сондерса. Четыре снаряда разорвались прямо перед первым российским грузовиком, пробив его осколками и сбив с ног людей по всей длине колонны.
Корт выстрелил во второго стрелка, промахнулся, затем выстрелил еще раз. На этот раз он попал мужчине в шею, сбив его с места, но при этом навлек на себя чудовищное количество огня с нескольких направлений. Вся заросшая сорняками и каменистая местность перед ним и Сондерсом и позади них начала вздыматься от ударов пуль, так что они вдвоем распластались в углублении рядом друг с другом.
Мужчины установили зрительный контакт, пока лежали там, в нескольких дюймах от линии огня. Сондерс прокричал сквозь шум: «Я же тебе говорил!» Он маниакально рассмеялся и протянул Корту новый магазин для его винтовки. «Мы собираемся израсходовать все наши боеприпасы!»
Урод, подумал Корт. Сондерс перезарядил АК из магазина, который он снял с жилета Корта, затем поднял оружие над краем канавы и вслепую выпустил все тридцать патронов вверх по склону. Корт сам достал SA80, направил его над краем впадины в направлении группы нападавших, которых он заметил вдалеке, когда падал, и расстрелял весь магазин короткими очередями.
Он опустил оружие и повернулся к Сондерсу, чтобы взять еще патронов, и как раз потянулся к бронежилету мужчины, чтобы вытащить магазин, когда увидел движение близко в канаве, всего в пятидесяти футах от него. Две фигуры вышли из-за деревьев на камни выше по склону. Они носили черные бороды, держали в руках автоматы Калашникова с проволочным снаряжением и осторожно приближались к шоссе с поднятыми пистолетами. Корт мог сказать, что они пытались обойти с фланга того, кто сумел найти здесь боевую позицию, и единственной причиной, по которой они не определили местоположение его и Сондерса, было то, что и он, и Сондерс расположились ниже и приостановили стрельбу, чтобы перезарядить оружие.
Корт знал, что его заметят через секунду, поэтому его рука отпустила магазин на груди его боевого товарища и скользнула вниз к пистолету HK в кобуре на поясе Сондерса. Корт вытащил оружие, когда он бросился вперед на коленях, бросаясь на Сондерса, чтобы использовать его в качестве платформы для стрельбы. Он вытянул пистолет перед собой, когда оба стрелка впереди отреагировали на движение, направив свои винтовки в его сторону.
Корт открыл огонь. Два быстрых выстрела в первого человека, два во второго, еще два в первого и еще один во второго. Оба мужчины рухнули обратно на деревья, оказавшись один на другом.
Ни одному из двоих не удалось выжать ни одного патрона из своих АК.
Сондерс оглянулся через правое плечо как раз вовремя, чтобы увидеть, как двое мужчин исчезают в кустах, когда они падали.
Британец ничего не сказал; он просто закончил перезаряжать, немного приподнялся и открыл огонь вверх по склону.
Звук одной из ЗУ-23, выпустившей еще одну очередь из четырех патронов, подсказал обоим мужчинам, что новый стрелок занял позицию за одним из больших орудий, и Корт бросил пистолет и быстро перезарядил SA80 одним из магазинов Сондерса, готовый попробовать еще один дальний выстрел.
Но как раз в этот момент он услышал новый звук сквозь непрекращающуюся стрельбу.
Сондерс тоже это слышал. «Вертолет приближается!»
«Один из наших?» Суд задал вопрос.
«Это воздушное пространство России и Сирии. У повстанцев и джихадистов нет воздуха». Он забрал у Корта свою винтовку, вернул АК и указал на точку в небе на западе. Там российский ударный вертолет Ми-28 врезался в шоссе с расстояния в полторы тысячи футов. Почти сразу же, как Корт заметил самолет, из его пилонов вырвались черные полосы, устремившиеся к месту засады.
«Пригнись!» Корт крикнул, но Сондерс снова стрелял вверх по склону и не слышал. Корт протянул руку и схватил мужчину за бронежилет, затем стащил его плашмя в овраг, как раз в тот момент, когда над двумя мужчинами пронеслись ракеты.
Российские ракеты взорвались далеко от углубления, на полпути между позицией Корта и технической. Вертолет выстрелил снова, и на этот раз Корт мог слышать взрывы дальше к востоку.
Когда Ми-28 прошел низко над головой, Корт снова поднялся на колени. Даже без прицела SA80 он мог видеть, что оба технических средства были разбросаны и горели вдоль южного склона холма.
Пока каждый выживший член конвоя обстреливал из винтовок два холма, российский вертолет кружил над ними, используя свой пулемет и ракетные установки для уничтожения возможных целей противника.
Через несколько минут арабский диктор по радио объявил о прекращении огня, и приказ был повторен на русском. Корт и Сондерс зарядили новые магазины в свое оружие, затем перекатились на спины, измученные усилиями и притоком адреналина за предыдущие десять минут.
Сондерс протянул руку в окровавленной перчатке. «Твое здоровье, приятель. Хорошая стрельба».
«Мне повезло». Корт пожал руку Сондерсу, и он увидел кровь. «Ты ранен».
«Не-а». Британец поднял руку, чтобы показать ее человеку, которого он знал как Уэйда. «Поранил локоть о камни. Это ерунда». Оно кровоточило из неглубоких царапин. Его футболка также была порвана на плече. Он продолжал смотреть в сторону Корта. «Ты много чего такого натворил, не так ли?»
«Раз или два», — сказал Корт, с трудом поднимаясь на ноги.
«Юго-Восточная Азия, вы сказали? Не могу сказать, что за последние пятьдесят лет я видел в новостях много такого, что выглядело бы таким напряженным, исходящим из чертовой Юго-Восточной Азии, и ты не выглядишь так, будто был даже блеском в глазах своего папочки во время наступления Тет.»
Корт знал, что его прикрытие было оспорено. Он просто сказал: «Я был и в других местах». Он оставил его там, и Сондерс не стал преследовать, но Корт чувствовал на себе взгляд мужчины за темными очками. Чтобы сменить тему, Корт добавил: «Для протокола, я не использовал все патроны к АК».
Сондерс фыркнул. «Мы даже не на полпути к Баббиле, не так ли?»
Этот человек был прав. «Нет. Мы — нет». Корт добавил: «Это была крупная атака, но они сделали много плохого, и это единственная причина, по которой мы живы».
«Хотя мне немного повезет; Бог свидетель, у меня была своя доля плохого».
Когда они шли обратно к грузовику, англичанин сказал: «И поскольку тебе было так чертовски любопытно, я могу сказать тебе, с кем мы дрались. Единственная сила здесь, у которой есть техника с ЗУ-23, - это «Джабхат ан-Нусра».
«Местное отделение AQ?»
«Это верно».
Корт никак внешне не отреагировал, но с него сняли тяжесть, узнав, что он не просто прилетел в Сирию и убил группу демократических сил, сражавшихся против Ахмеда Аззама.
Через несколько минут после перестрелки пять двухтонных грузовиков Сирийской Арабской армии, перевозивших в общей сложности около сорока пехотинцев, медленно проехали через пробку из гражданских автомобилей, затем пробрались между разбитыми машинами и разбросанными телами, чтобы занять позиции безопасности. Была оказана помощь мертвым и раненым, и Сондерсу сказали, что грузовики с оборудованием уже в пути, чтобы вывезти разбитые машины и проложить путь в кустах, чтобы обойти огромную яму на шоссе.
Обломки автоколонны были ужасающими: автомобили дымились и горели, повсюду тела и кровь, тысячи стреляных гильз и десятки пустых магазинов лежали на разбитом асфальте. Раненые стонали, и люди выкрикивали приказы не спускать глаз с холмов на случай, если нападавшие решат отважиться на кружащий над головой вертолет и вернуться за добавкой.
Трое из четырех солдат «Пустынных ястребов» выжили, хотя один из выживших получил пулю из АК в руку. Корт сам умело перевязал рану мужчины и помог двум другим «Ястребам» погрузить их раненого товарища, а также мертвого, в кузов грузовика SAA.
Двое из русских погибли в бою, и еще пятеро были ранены, включая медика взвода. Трое солдат Сирийской арабской армии были убиты, еще шестеро получили ранения.
Шесть убитых, двенадцать раненых, но Корт знал, что это число могло быть намного больше.
Пока Корт перевязывал разорванную, но неповрежденную ногу восемнадцатилетнего сирийского рядового, по округе разнесся слух о западном подрядчике службы безопасности, который застрелил обоих стрелков ЗУ-23, возможно, спасая жизни всех в конвое. Трое мужчин из Мухабарата, которым всем удалось выжить невредимыми, найдя канаву, в которой можно было спрятаться на северной стороне шоссе, все подошли, чтобы пожать Корту руку.
Мужчины, убийство которых при других обстоятельствах доставило бы суду огромное удовольствие, улыбнулись ему, попытались угостить сигаретами и похлопали по спине.
Суд счел это нереальным.
Себастьян Дрекслер провел день в путешествии, и во время этого он делал все, что в его силах, чтобы ни к чему не прикасаться своими новыми кончиками пальцев. В этом начинании он был в основном успешным. Он почти ничего не трогал, кроме своего мобильного телефона и багажа, покидая Сирию четырехчасовым чартерным рейсом в Москву. В туалете самолета он надел перчатки, чтобы осторожно расстегнуть молнию на своих брюках.
Россия была самым простым путем в Европу из Дамаска, поэтому он выбрал этот маршрут. Ему очень не понравилось, что ему пришлось лететь несколько часов, чтобы добраться до Франции, но санкции против Сирии означали, что только определенные страны разрешали авиаперевозки в ближневосточную страну и из нее.
В московском аэропорту Шереметьево он прошел VIP-очередь на таможне и иммиграции, вышел в зал прилета, а затем сразу же направился к отделению вылета и зарегистрировался на свой рейс в Париж. Он позаботился о том, чтобы его новые отпечатки пальцев были максимально защищены, даже когда спешил через аэропорт на посадку на свой рейс Air France в Шарль де Голль в 15:10.
В салоне первого класса он выпил водку со льдом, осторожно держа напиток подальше от кончиков пальцев, но от еды отказался, зная, что приближается самая важная часть его возвращения в Западную Европу, и чем меньше он будет заниматься своими руками, тем лучше.
Его рейс приземлился в 6:15 вечера; он был одним из первых пассажиров, прибывших к киоскам иммиграционной службы, и здесь он протянул свой паспорт через стол чиновнику с усталой улыбкой. Его попросили приложить пальцы к считывающему устройству, и он сделал это осторожно, убедившись, что они расположены прямо вниз, чтобы ни одна из склеенных областей не была записана.
Сотрудник иммиграционной службы посмотрел на гладко выбритого Дрекслера, затем на бородатого мужчину с финским паспортом Вити Такала, и тот слегка скривился, но не отреагировал с каким-либо заметным подозрением. Затем он посмотрел на свой экран, предположительно, чтобы убедиться, что отпечатки пальцев совпадают.
«Как долго вы пробудете во Франции?» спросил офицер.
«Три дня. Затем поездом домой в Хельсинки».
Звук штамповки паспорта Такалы почти привел Дрекслера в экстаз. Он был дома… или, по крайней мере, достаточно близко на данный момент.
Себастьян Дрекслер сказал Малику, что свяжется с ним, как только прилетит в Париж, но его самолет приземлился на сорок пять минут раньше, а он так и не позвонил. Вместо этого он сидел в роскошной гостиной в номере люкс отеля Hilton Paris Charles de Gaulle, разглаживая складки на своем темно-синем костюме Tom Ford из акульей кожи. Перед ним стояла чашка кофе, но он проигнорировал это и вместо этого сосредоточился на том, что собирался сказать.
Дверь в маленькую столовую люкса открылась, и оттуда вышла привлекательная блондинка в деловом костюме. Дрекслер уловил австрийский акцент в ее немецком. «Руководители сейчас вас примут, герр Дрекслер».
«Вилен Данк». Он встал и прошел мимо женщины, направляясь к двери.
За столом сидели четверо, все мужчины с суровыми лицами. Он обходил гостей с официальными рукопожатиями, хотя и беспокоился, что его позаимствованные кончики пальцев могут пострадать от всех этих прикосновений. Но после приветствий он понял, что ему не о чем было беспокоиться; он обнаружил, что у этих четверых слабые рукопожатия слабых людей.
Он знал всех этих людей по именам, хотя думал о них просто как о «Банкирах». Они были в Meier Privatbank, работодателе Дрекслера, и они прилетели в Париж Шарля де Голля в этот субботний вечер по его просьбе. Было непросто вызвать директоров одного из старейших и наиболее засекреченных банков Швейцарии на встречу за шестьсот километров, и когда Дрекслер сел за отполированный до зеркального блеска стол, он не мог не упиваться мыслью, что пользуется таким уважением у этих людей.
Веселье поутихло, когда он подумал об этом. Нет, он не вызывал у них уважения. Она так и сделала. Эти люди были здесь из-за Шакиры Аззам. Они думали о Дрекслере как о неизбежном зле. Разрыв между ее грязными деньгами и их очищенной и идеальной жизнью в Швейцарии.
Человеком во главе стола был сорокалетний Стефан Мейер, правнук Олдоса Мейера, основателя банка. Стефан был вице-президентом, уступая своему старшему брату Рольфу, в иерархии компании и семьи, но он был единственным Мейером, который хоть немного запачкал руки, что означало, что он был единственным членом семьи, связанным с учреждением, с которым Дрекслер когда-либо встречался.
Майер сказал: «Мы знаем, что вы здесь по важному заданию для нашего клиента в Дамаске. С этим все в порядке?»
Дрекслер предположил, что Майер не хотел знать никаких подробностей о работе, которую он здесь выполнял. Вице-президент будет знать только то, что Шакира потребовала, чтобы он выполнил обязательство перед ней, и если он выполнит обязательство к ее удовлетворению, она вознаградит банк дополнительными депозитами и расширением бизнеса. Если он не справится с работой, она может отозвать свои счета из банка.
Дрекслер сказал: «Я рассчитываю завершить работу сегодня вечером».
«Отлично», — ответил Мейер. «Я знаю, что наша клиентка щедро вознаграждает вас за то, что вы выходите за рамки своих обязанностей по работе с ее счетами, и муж нашей клиентки также был доволен вашей работой по поддержанию его иностранных интересов».
«Я рад это слышать».
Стефан Майер сказал: «Банк более чем удовлетворен вашей работой».
Слова, исходящие от вице-президента, были лестными, но ни один из четырех мужчин напротив за столом не улыбнулся. Дрекслер знал, что все они были здесь, ожидая, когда упадет вторая туфля, чтобы узнать, почему их агент в Сирии потребовал встречи с ними прямо в разгар операции.
Хватит нести чушь, подумал Дрекслер. Он бы просто сказал им. «Я пригласил вас всех сюда, потому что хотел бы потребовать немедленного переназначения».
В наступившей тишине он обвел взглядом все четыре лица. Не было ни удивления, ни тревоги, ни каких-либо заметных эмоций.
Дрекслер продолжил. «Я провел более двух лет в Сирии. Я сделал все, о чем меня просили. Мне пора двигаться дальше».
«Я не понимаю», — сказал Мейер. «Мы разместили вас в Сирии, потому что это было самое безопасное место для вас из-за ваших… юридических проблем. Я уверен, что Интерпол не утратил к вам интереса за два года, и не так много мест, подобных Сирии, которые предлагают вам свободу передвижения и жизненно важные деловые потребности для нас».
«Сирия просто стала для меня слишком опасным окружением».
«Чушь собачья», — сказал Иэн Плезанс, английский директор по банковским операциям с толстой челюстью. «Режим выигрывает гражданскую войну, и выигрывает ловко. ИГИЛ находится на последнем издыхании, то же самое касается курдов и ССА. Россия защитит Аззама, и, соответственно, она защитит вас».
Дрекслер кивком поблагодарил Плезанс, но сказал: «Я не беспокоюсь об ИГИЛ или ССА. Я беспокоюсь о Шакире и Ахмеде. Моя работа расположила меня прямо между ними».
Майер поджал губы. «Каким образом?»
«Это касается работы, ради которой я здесь, в Париже. Если я сделаю все правильно, и Ахмед узнает… Меня убьют, когда я вернусь в Сирию».
Стефан Майер бросил быстрый взгляд на директора по операциям. Выражение раздражения из-за того, что на этой встрече всплыло что-то настолько грубое, как убийство. Стефан откинулся на спинку стула, а Йен наклонился вперед.
«Возможно, это то, что нам с тобой следует обсудить в».
«За последние несколько лет я защитил активы Meier на миллиарды долларов, и банк знал о моих, как вы их называете, юридических проблемах в тот день, когда меня приняли на работу. Я всего лишь прошу, чтобы меня привели с холода, убрали от неминуемой опасности и поселили где-нибудь в безопасном месте. Я буду продолжать неустанно работать на банк, но только не между президентом и первой леди Сирии».
Самый пожилой мужчина в комнате, Бруно Ольветти, был заместителем директора по финансам. Он был там только потому, что служил глазами и ушами старшего брата Мейера. Бруно приходил на подобные встречи, чтобы присматривать за Стефаном и отчитываться перед Рольфом. Он сказал: «Это опасное положение, о котором вы говорите, в какой степени это ваших собственных рук дело?»
«Что вы имеете в виду под этим?»
«У тебя роман с Шакирой Аззам?»
Дрекслер не мог себе представить, откуда Бруно мог знать об этом. Он считал возможным, даже вероятным, что старик просто блефовал. Предполагая отношения, потому что он знал, что Дрекслер тесно сотрудничал с Шакирой в деликатных вопросах. Шакира была привлекательной женщиной, а Дрекслер считал себя очень желанным мужчиной.
Он сказал: «Хорошая попытка, Бруно, но никакой интрижки нет».
К его удивлению, теперь заговорил Стефан Майер. «Вы бы не стали подвергать сомнению слова нашего клиента, не так ли?»
Дрекслер ничего не сказал.
«Она сама сказала моему брату, что вы двое замешаны». Стефан слегка рассмеялся. «По словам Рольфа, ты ей, кажется, искренне нравишься. Отличная работа. Ты каким-то образом растопил сердце Первой леди Ада».
Дрекслер быстро пришел в себя. «Тем больше причин, джентльмены, отозвать меня. За последний год или около того на меня оказывалось определенное. давление. со стороны первой леди. Это привело меня к разногласиям с президентом и…
Иэн Плезанс снял очки и потер заплывшие глаза. «О, да ладно тебе, чувак. Вы здесь, чтобы сообщить нам, что подвергаетесь сексуальным домогательствам со стороны вашего клиента?»
Стефан и остальные усмехнулись.
Мышцы на шее Себастьяна Дрекслера напряглись, но он сохранил самообладание. «Я сказал вам то, что пришел сказать. Если я вернусь в Сирию, то, скорее всего, меня убьют, и, скорее всего, президент возложит на моих работодателей… то есть на вас, ответственность за действия, предпринятые против него и его интересов. Ты знаешь, он все еще имеет влияние на свою жену. Он мог бы просто принудить ее перевести активы из вашего банка».
Майер ответила: «Шакира вольна вывести свои активы в любое время, независимо от того, что знает, подозревает или настаивает ее муж. Даже если мы выполним ваш запрос. Если мы просто отзовем вас из Дамаска или никогда не отправим вас обратно, тогда что удержит ее от того, чтобы рассердиться на нас и сделать другие распоряжения своими деньгами?»
«Это справедливый вопрос. Банк будет в безопасности, когда я не вернусь, потому что Шакира будет убеждена, что я умер здесь, во Франции. Мне не нужна ваша помощь, чтобы сделать это; мне просто нужна ваша помощь после свершившегося факта. Шакира узнает о моей кончине только после того, как узнает об успехе моей операции, и она будет в долгу перед Meier Privatbank».
«Такая уловка», — сказал Стефан с улыбкой. «У вас определенно есть склонность к драматизму, не так ли? Спишь с женой президента Сирии и разрабатываешь план имитации собственной смерти».
Дрекслер и глазом не моргнул. «Герр Майер, работая на вашу фирму, я убил или приказал убить более двух десятков мужчин и женщин. Здесь разыгрывается драма, которая также не моих рук дело».
Мейер сердито посмотрел на Дрекслера, но тот не дал немедленного ответа. Плезанс собиралась что-то сказать, когда Дрекслер поднял руку.
«Джентльмены, я всего лишь прошу найти способ избежать этого назначения. Вам нужен кто-то для выполнения той работы, которую выполняю я. Позвольте мне сделать это в Гонконге, в Рио, на Кайманах. Только не отправляйте меня обратно в Дамаск».
Стефан Майер несколько секунд продолжал пристально смотреть на меня, затем медленно кивнул. Он сказал: «Хорошо, Себастьян. Вы являетесь ключевым элементом успеха нашего банка. Завершите свою миссию во Франции. Сохраните место Шакиры во дворце. Тогда… только тогда мы вытащим вас оттуда».
«Значит, мне не нужно возвращаться в Дамаск?»
Стефан сказал: «Ты не хочешь пойти и пожелать своему любовнику прощай и счастливого пути?»
Дрекслер знал, что банкиры играют с ним. Он был очаровательным персонажем в их скучной жизни, именно таким человеком, каким любой из этих толстых, слабых мужчин хотел бы быть хотя бы один день, поэтому, конечно, они издевались над ним, притворяясь, что его действия ниже их положения.
Дрекслер сказал: «У меня нет необходимости видеть ее когда-либо снова».
Стефан пожал плечами. «Очень хорошо. Ваш план инсценировать вашу смерть в Париже одобрен. Мы спрячем вас в Швейцарии до тех пор, пока не найдем для вас работу по вашему вкусу».
Бруно Ольветти указал пальцем через стол. «Никогда не забывай, Дрекслер. Возможно, ты наш лучший мастер на все руки, но Шакира Аззам для нас важнее, чем ты. Пока она счастлива, счастливы и мы. И пока мы счастливы, вы в безопасности. Если вы не преуспеете в своей миссии здесь, или если вам не удастся ваша уловка с вашим маленьким трюком по инсценировке вашей смерти, тогда мы отправим вас обратно в Сирию».
Дрекслер встал, вежливо поклонился банкирам и направился к двери. Сейчас он был мотивирован так, как не был годами. Ему был брошен спасательный круг, и все, что ему нужно было сделать, чтобы ухватиться за него и выбраться в безопасное место, — это убить манекенщицу, которую прятали пара врачей и высокопоставленный бывший сотрудник французской разведки.
Он подумал об американце, который причинил ему столько неприятностей, но сказал себе, что у Малика и его парней достаточно людей и оружия, чтобы справиться с ним.
Сегодня вечером он соединится с Маликом, наемным убийцей из Мухабарата, посланным Ахмедом Аззамом, чтобы помочь найти и спасти Бьянку, и продажным капитаном французской полиции, и вместе они приберут к рукам Бьянку Медину. После этого он продел бы в свою операцию очень маленькую иголку, но когда ему, наконец, удалось бы убить Медину, и Шакира была бы удовлетворена работой Дрекслера и убеждена, что он погиб при ее выполнении, тогда он смог бы избавиться от Сирии раз и навсегда.
Но сначала о главном. Он не собирался покидать Европу, по крайней мере, в ближайшее время. Как только он садился в свою арендованную машину, он сдирал мертвую плоть с кончиков пальцев и прощался с бедным Вити Такалой.
Винсент Воланд стоял на парковочном круге перед загородным поместьем недалеко от деревни Ла Броссе, когда угасали последние лучи дневного света. Перед ним, как раз подъезжая к оранжерее, черный Lincoln Navigator мигнул фарами.
Доктор Тарек Халаби вышел наружу через боковую дверь в собственность и навалился плечом на Воланда. Он тоже наблюдал за приближением транспортного средства.
«Я так понимаю, это те люди из службы безопасности, которых вы заказали?»
Воланд кивнул. «Самый лучший».
«Это можно купить за деньги», — добавил Тарек.
«Oui.Мы должны смотреть фактам в лицо. После семи лет войны многие устали от вашего дела. Мужчины и женщины, которые все еще живы и которые будут сражаться за вас бесплатно, в значительной степени мужчины и женщины, которые мало знают о борьбе». Когда Навигатор остановился, он добавил: «Люди, обладающие навыками ведения этой битвы, не имеют идеологической привязанности к вашей конкретной битве. Тем не менее, это люди принципа. Они будут защищать эту собственность от любого, кто ей угрожает».
Рука Тарека Халаби потянулась под куртку сафари и коснулась там чего-то незнакомого, и ему пришло в голову, не в первый раз за сегодняшний день, что он никогда в жизни не стрелял из пистолета. Все свое время в Сирии, в окружении вооруженных повстанцев и не раз на расстоянии крика от сил режима или террористов ИГИЛ, и он никогда не брался за оружие сам. Он был врачом, а не солдатом.
Но теперь у него был «Вальтер Р99», засунутый в вельветовые брюки, и запасной магазин в кармане куртки-сафари. Винсент Воланд предложил оружие несколькими часами ранее, когда они ждали прибытия кавалерии в виде четырех бывших членов Французского иностранного легиона, и когда Тарек сначала возразил, Воланд возразил, что единственными, кто связывал сирийских убийц и Бьянку Медину, были пятеро бывших сирийских солдат, ни у кого из которых не было спецназа или продвинутой боевой подготовки; племянник его жены, преподававший физику в средней школе; и шестидесятипятилетний бывший французский шпион, который использовал оружие в гневе только один раз в своей жизни, более тридцати пяти лет назад в Ливане.
И, добавил Воланд, он промахнулся по этой цели в Ливане.
Когда до Тарека дошло это осознание, он забрал пистолет у Воланда вместе с пятиминутной инструкцией о том, как из него стрелять и перезаряжать, и обещанием француза, что он ничего не скажет об оружии Римме Халаби, потому что Тарек сомневался, что его жена одобрила бы его ношение огнестрельного оружия в целях безопасности.
Теперь, когда люди из службы безопасности были здесь, Тарек подумал, не отдать ли ему пистолет обратно, но только на мгновение, а затем передумал. Он знал этих людей ничуть не лучше, чем этого Себастьяна Дрекслера, о котором Воланд постоянно упоминал со странным сочетанием отвращения и благоговения.
Тарек присмотрел бы за этими людьми точно так же, как и за любым другим, способным поставить эту операцию под угрозу.
Двери внедорожника открылись, и четверо мужчин вышли. У них были короткоствольные пистолеты-пулеметы, уже висевшие на плечах, и большие рюкзаки за спинами. На взгляд Тарека, всем им было за пятьдесят, и двое из четырех мужчин были явно полноваты.
Они не были похожи на американского наемного убийцу, с которым он работал, и Тарек почувствовал разочарование.
Воланд тихо заговорил с Тареком, пока мужчины вытаскивали сумки из задней части внедорожника. Очевидно, он понял, о чем думал Тарек. «Прошло несколько лет с тех пор, как я видел их в последний раз, но они — команда, которая работает вместе по всему миру. У них довольно хорошая репутация. Не волнуйтесь… они справятся сами».
Из его комментария Тарек подумал, что Воланд, похоже, сам беспокоился о внешности мужчин.
Воланд вышел вперед и встретил мужчин в середине парковочного круга, приветствуя их теплыми и фамильярными рукопожатиями, и похлопывая по спине, он подвел одного из мужчин обратно к сирийцу. Француз сказал: «Доктор Халаби, я представляю тебе месье Поля Бойе.» Тарек пожал руку коренастому мужчине с аккуратной седой бородкой и жидкими зачесанными назад волосами.
Бойер говорил с французским акцентом. «Я и мои люди к вашим услугам, доктор. Мы хотели бы, чтобы все было готово к наступлению темноты, так что, возможно, мы сможем официально представиться позже».
«Bien sûr, Monsieur Boyer.»
Все четверо мужчин прошли в дом; трое сообщников Бойера даже не подняли глаз, проходя мимо Тарека.
Халаби снова повернулся к Воланду, но француз заговорил прежде, чем сирийский врач смог высказать свои опасения. «Бойе — француз, бывший майор Французского иностранного легиона. Остальные — Кэмпбелл из Шотландии, Лагари из Индии и Новак из Венгрии. Все легионеры».
Тарек сказал: «Четыре человека, Винсент? Я надеюсь, этого достаточно».
Воланд улыбнулся. «Если Дрекслер найдет этот дом, у него наверняка будет подкрепление. Но помните, он работает на Шакиру, а не на Ахмеда, поэтому он не может использовать ресурсы сирийского правительства. У него будет несколько местных копов, вроде тех двоих, которых ты встретил в своей квартире, и они будут уничтожены прежде, чем подойдут ближе чем на сто метров к мадемуазель Медине.»
Тарек почувствовал себя немного лучше от этого напоминания.
Воланд сказал: «Теперь давайте посмотрим, где Бойер разместит своих людей, чтобы мы могли переместить ваших людей для обеспечения наилучшего дополнительного освещения».
Мужчины вернулись в дом, чтобы поговорить с сотрудниками службы безопасности FSEU. Приближалась еще одна ночь, и, несмотря на уверенность Воланда, с темнотой пришла опасность.
В дальней части дома Рима Халаби спускалась по лестнице, которая вела в винный погреб. Она стала проверять Бьянку дважды в день, проводя с ней по часу, мягко напоминая прекрасной модели, что еще не все потеряно, поскольку американец наверняка сейчас где-то находится и хочет попасть в Сирию.
У подножия лестницы она оглядела большой винный погреб и увидела Фираса, а когда увидела, то вздохнула. Он был здесь всю предыдущую ночь и весь день напролет, поэтому, когда она увидела его, склонившегося над крошечным винным столиком, она не рассердилась. Пока дверь в комнату Бьянки была закрыта на ключ, Рима не видела проблем в том, чтобы ее племянник ненадолго вздремнул в течение дня.
Когда она шла по бетонному полу, ее шаги эхом отдавались в комнате, и она ожидала, что Фирас пошевелится. Когда он этого не сделал, она позвала его.
«Вчера я принес сюда спальный мешок, Фирас. Почему бы тебе не воспользоваться этим и немного не отдохнуть?»
Молодой школьный учитель не пошевелился.
«Фирас? Как поживает наш гость?»
Молодой человек действительно пошевелился, но он просто слегка пошевелил рукой на столе, и при этом сбил бокал с вином на пол, разбив его. Рима была удивлена этим, но вдвойне, когда увидела на столе второй бокал, наполовину наполненный красным вином.
Она пробежала остаток пути через маленькую комнату, и теперь она увидела две пустые бутылки на полу.
«Фирас!» — крикнула она, и ее племянник сел, выпрямившись, как шомпол, но он был дезориентирован, сбит с толку.
Очевидно, он был пьян.
Теперь она подошла к двери в гостевые покои, положила руку на защелку и проверила ее.
К ее ужасу, дверь открылась, и, к ее ужасу, комната была пуста. Она пробежала через узкую комнату в ванную; дверь была открыта, и там никого не было.
Теперь она побежала обратно в винный погреб, в кладовую, примыкающую к апартаментам Медины. Она распахнула эту дверь, вопреки всему надеясь, что увидит здесь модель, но вместо этого она увидела только полки с чистящими средствами, швабрами, полиролью для мебели и другими хозяйственными принадлежностями.
«Фирас!» — снова крикнула она. «Куда она пошла?»
Вернувшись в винный погреб, Фирас стоял теперь на нетвердых ногах, но он никак не отреагировал на вопрос своей тети.
У Риммы не было при себе ни телефона, ни рации. Ей пришло в голову, что она не знала кода для использования iPhone Фираса, и это было то, что они должны были организовать до возникновения чрезвычайной ситуации. Она подбежала к своему племяннику, расстегнула его куртку и проверила, на месте ли его пистолет.
К ее облегчению, Бьянка не разоружила его. Рима выдернула оружие у него из штанов, развернулась и помчалась вверх по деревянным ступенькам так быстро, как только могла. Она не знала, поставлен ли пистолет на предохранитель, хотя вряд ли это имело значение, потому что она не собиралась стрелять в Бьянку. Это был инструмент для блефа, но она знала, что это сработает, только если она найдет своего пленника.
Бьянка Медина открыла дверь из комнаты с камином, которая вела в каменный внутренний дворик в задней части дома. С наступлением сумерек за ухоженной лужайкой густой лес выглядел темным и зловещим, но она знала, что у нее гораздо больше шансов исчезнуть там в темноте, поэтому она боролась со своим страхом и собралась с духом, чтобы убежать.
С каждым часом она все больше и больше беспокоилась о том, что Ахмед просто убьет Джамаля в Дамаске, даже если американец сделает все возможное, чтобы добраться туда до того, как он сможет это сделать. Бьянка провела последние три дня, не думая ни о чем, кроме своего сына, его затруднительного положения и своей полной неспособности сделать что-либо, чтобы помочь ему. Она была его матерью, и она сочла неприемлемым просто сидеть там в крошечной комнате рядом с винным погребом за тысячи миль от того места, где ее ребенок был в смертельной опасности.
Итак, она решила действовать с помощью доступных ей инструментов. Красота, обаяние, интеллект и непрестанное упорство матери в защите своего ребенка.
И еще кое-что… способность спаивать большинство мужчин под столом, чему способствовал тот факт, что она сильно пила вино с двенадцати лет.
Она постучала в дверь, чтобы попросить у Фираса бокал вина из погреба, и через десять минут после того, как он оказал ей услугу, они вместе пили бордо. Она расспросила его о его жизни и его семье и узнала, что он был племянником Римы и Тарека, и он потерял двух двоюродных братьев на войне: взрослых детей Халаби.
Они проговорили час и выпили две бутылки вина. Время от времени Фирас получал сообщение с верхнего этажа, проверявшее его, и он подтверждал, что все в порядке, но Бьянка все время беспокоилась, что кто-нибудь спустится вниз, чтобы сменить его, и в этом случае ей пришлось бы начинать все сначала с другим охранником, другой историей из жизни и большим количеством красного вина.
Но довольно скоро глаза молодого школьного учителя затуманились, и он уронил голову на стол, и хотя он не был без сознания, он был достаточно дезориентирован, чтобы понять, где Бьянка только что сказала ему, что идет в туалет в своей маленькой камере, но вместо этого она обошла стойку с шампанским brut. Когда она почувствовала, что его внимание сосредоточено не на ситуации вокруг него, а на том, чтобы не блевать, она бросилась вверх по лестнице.
Она прошла через кухню и комнату с камином, и теперь пришло время полностью покинуть дом. Она чувствовала, что если она сможет добраться до дороги, она сможет найти попутку, и если она сможет найти попутку, она сможет достать телефон. Ее план состоял в том, чтобы связаться с помощницей Джамала по хозяйству, Ясмин, и попросить ее передать Ахмеду сообщение о том, что она была похищена сирийскими повстанцами-эмигрантами, и это обеспечило бы безопасность Джамала.
Теперь она встала, сделала глубокий вдох и бросилась бежать.
«Сделай еще один шаг, и я прострелю одну из твоих длинных ног!»
Звук голоса Рима Халаби позади нее, более строгого, чем Бьянка когда-либо слышала, остановил ее на полпути. Она подняла руки, но сначала не обернулась.
Бьянка сказала: «Мадам, я умоляю вас. Пожалуйста, просто отпустите меня. Это единственный шанс для моего сына».
«Единственный шанс для вашего сына — американец, который пообещал рискнуть своей жизнью ради него, поэтому меньшее, что вы могли бы сделать, это выполнить свою часть сделки и остаться здесь».
Бьянка развернулась и опустила руки.
«Мы с вами разные, доктор».
«Это правда».
«Я имею в виду, что вы способны доверять мужчинам. Я не настолько доверчив».
«Я не всем мужчинам доверяю. Но тот человек, я верил, что он верил, что сможет это сделать, и этого было достаточно для меня».
«Но ты понятия не имеешь, каково сейчас там, в Дамаске. Он ни за что не выживет, и, потерпев неудачу, он раскроет Ахмеду, что я рассказал тебе о Джамале».
«Верь, дочь. Аллах послал его, чтобы помочь нам».
«Если этот американец ангел, Рима, то он ангел смерти».
Лицо Рима посуровело. «Возможно, это как раз то, в чем сейчас нуждается моя страна». Она посмотрела на Бьянку. «Мужчина рискует своей жизнью ради вашего ребенка. Он ничего не должен тебе, твоему ребенку ничего, мне ничего. Но он это делает. Верьте в него. И поверь мне, дочь, если ты снова попытаешься сбежать, я убью тебя своими собственными руками».
Рима провела Бьянку через комнату с камином на обратном пути к лестнице в подвал, ведущей из кухни. Пистолет был низко опущен в ее руке; он ей не был нужен, но он был там на случай, если Бьянка снова решит сбежать.
Когда женщины вошли на кухню, они прошли мимо Винсента Воланда и Бойера, руководителя новой команды охранников. Рима слегка смущенно кивнула, Бьянка просто смотрела в пол, и вскоре они обе исчезли на лестнице.
Бойер покачал головой и повернулся к Воланду. «Винсент, если у тебя возникли проблемы с удержанием заключенного внутри, ты можешь обнаружить, что вдвойне сложнее удерживать мотивированного врага снаружи».
«Что ж, тогда я рад, что нанял вас всех. Что бы только что ни произошло, мы будем уверены, что это не повторится. Вы просто беспокоитесь об угрозах извне, а мы все уладим внутри».
Бойер сказал: «Расставьте своих людей вокруг дома, в окнах. Моя команда и я расходимся. Двое из нас впереди, двое сзади. Мы будем обеспечивать девяносто градусов на человека по вечерам». Бойер оттянул назад рукоятку взведения пистолета-пулемета MP5, висевшего на перевязи через плечо. «Мы будем готовы, друг мой, если они придут».
Джентри, Сондерс и двое оставшихся ополченцев провели весь день, двигаясь на юг к базе бригады «Ястребы пустыни» под Дамаском, останавливаясь по пути на контрольно-пропускных пунктах лоялистов. После засады на севере люди почти ожидали нового столкновения с враждебными силами, но никаких нападений не последовало. Тем не менее, в двух случаях между Хомсом и Дамаском они проезжали мимо разбитых и сгоревших транспортных средств и свидетельств других нападений на шоссе, и еще дважды лоялистские контрольно-пропускные пункты были спешно установлены из-за активности повстанцев вблизи шоссе.
Первоначально Сондерс планировал завершить поездку с авиабазы близ Латакии в лагерь близ Дамаска к пяти часам вечера, но было почти половина девятого, когда он, Корт и двое ополченцев свернули с автострады аэропорта Дамаска в район Баббила к юго-востоку от города. Еще через несколько минут езды они пристроились к короткой веренице машин, ожидающих въезда на базу «Лива Сукур аль-Сахара», бригады «Ястребы пустыни».
Корт уже несколько раз бывал в Сирии за свою карьеру, как в ЦРУ в качестве члена команды охотников / убийц, известной как The Goon Squad, так и в качестве частного убийцы. Однажды он убил министра энергетики Нигерии в северо-восточном сирийском городе аль-Хасака. Но это был его первый приезд в столицу. Проезжая по городу, чтобы добраться до юго-восточной окраины, он был впечатлен разрастанием города. Он был хорошо развит и современен, и, судя по тому, что он мог сказать с шоссе, в городе, казалось, не было никаких проблем с электричеством или с инфраструктурой, хотя он представлял, что как только вы попадете в какие-либо оставшиеся цитадели повстанцев, внезапно перестанет работать освещение и дороги превратятся в катастрофу.
Но сейчас он находился в географическом центре режима, а у режима, казалось, все было более или менее в рабочем порядке.
Они остановились у главных ворот, прошли через охрану, миновали баррикаду из бетона и колючей проволоки и подкатили к большому длинному зданию казарм. Здесь четверо мужчин вышли, все уставшие после насыщенного дня. Двое солдат «Пустынных ястребов» отправились в одном направлении, а Корт всю ночь следовал за Сондерсом в другом.
Сондерс отвел Корта в административное здание, где его оформили на базу, выдали значок члена KWA, нанятого «Пустынными ястребами», представили нескольким офицерам, работавшим в этот субботний вечер, а затем двое мужчин отправились обратно в ночь.
После десятиминутной прогулки по рядам казарм и складов они вошли в командную комнату KWA, расположенную в здании недалеко от центра базы. Сондерс кивнул примерно десяти мужчинам, сидящим в темноте вокруг телевизора, по которому крутили DVD с фильмом о супергероях. «Парни,» сказал он,» познакомьтесь с Уэйдом».
Последовало несколько кивков и пара ворчаний. Половина мужчин даже не подняла глаз.
На самом деле это был не слишком радушный прием.
Мускулистый мужчина лет сорока в шортах и майке сел за столик и заговорил с южноафриканским акцентом. «Слышал, в тебя попали».
Сондерс сказал: «Чертова полноценная засада «Аль-Нусры. Двадцать пять человек из состава противника, минимум, и два техника с чертовыми пушками на них.»
«Дружественные потери?»
«Шесть КИА, двенадцать УИА. Потребовался вертолет Ми-28, чтобы покончить с этим кровавым делом».
«Господи», — пробормотал бородатый американец в татуировках, лежащий в нижнем белье на диване у стены. «И все, что мы сделали сегодня, это показали оборванцам, как швырять осколки в двери так, чтобы они не отскакивали им в лицо».
Другой мужчина — Корту показалось, что он уловил у него голландский акцент — сказал: «Вы, ребята, убили кого-нибудь из ублюдков?»
Сондерс хлопнул Корта по спине. «У нас здесь настоящий стрелок. Наш новый «Кэнак Уэйд» уложил двух стрелков ЗУ-23 с пятисот метров.»
«Мило», — сказал американец, но больше вопросов о нападении не последовало.
Южноафриканец встал и подошел, чтобы пожать руку Корту. «Я Ван Вик. Руководитель группы. Сегодня утром получил электронное письмо о тебе от самого Клосснера. Он сказал мне ввести тебя в подразделение, и ты бы вписался, как будто ты работал с нами годами. Высокая похвала от человека, который не занимается этим сам».
Корт был бы признателен, если бы Клосснер ничего не говорил о нем людям, с которыми он будет здесь, но теперь этот кот был на свободе.
Корт сказал: «Я сделаю все, что в моих силах».
«Судя по всему, у вас уже есть».
Сондерс спросил: «Мы отправляемся в рейд сегодня вечером, босс?»
«Хорошие новости», — сказал южноафриканец. «У нас есть свободная ночь. Плохие новости. Завтра в ноль шестьсот мы направляемся на северо-восток. Похоже, что развертывание займет несколько дней, работая с передовой ротой Первого батальона бригады».
Корт мог сказать по выражению его лица, что Сондерс, казалось, был удивлен этим. «Какого черта мы это делаем?» — спросил британский наемник.
«Новая проверка безопасности к востоку от Пальмиры. Судя по звуку, крупная операция. Русские и САА в центре событий, иранцы на западе, ополченцы на востоке. Это все, что я действительно знаю, кроме того, что мы будем помогать усмирять оппозиционные центры как в пустыне, так и в городской местности».
Сондерс посмотрел на Корта. «В наши дни пустыня к востоку от Пальмиры — это ССА на севере, ИГИЛ на юге, разделенная шоссе М20. Мы могли бы сражаться с кем угодно и со всеми в этом рейсе».
«Потрясающе». Мысли Корта лихорадочно соображали. Он считал, что ему невероятно повезло, что Клосснер послал его жить и работать на базе в пригороде Дамаска, учитывая, что его цель здесь, в Сирии, также находилась в пригороде Дамаска, хотя и на другой стороне города. Но теперь он только что узнал, что первым делом завтра утром он оседлает коня и переедет совсем в другую часть страны.
Вдобавок ко всему, ему отчаянно нужно было связаться с Воландом и Бьянкой, чтобы узнать местоположение дома Джамала, а для этого ему нужен был телефон или компьютер. Но телефоны и компьютеры были недоступны для наемников. Клосснер сказал ему, что руководителю здешней группы KWA разрешено использовать коммуникационное оборудование только в комнате связи бригады «Ястребы пустыни», да и то только под присмотром англоговорящего офицера разведки из группы ополчения. Корт не ожидал, что он сам увидит комнату связи изнутри, поэтому он знал, что у него есть одна ночь, чтобы подумать о том, как связаться с Воландом, потому что не было похоже, что у него будет много возможностей купить мобильный телефон и международную телефонную карточку в зоне боевых действий, куда они направлялись.
Он не знал, было ли у Джамала такое время, или, если уж на то пошло, было ли у Бьянки, потому что Корт предполагал, что Дрекслер будет усердно работать, чтобы найти ее во Франции.
Сондерс снял с себя бронежилет и бросил его на пол у двери. Он осмотрел порезы и синяки, которые получил во время перестрелки ранее в тот же день. «Я пообещал новому парню, что куплю ему пинту пива за то, что он спас мою задницу. Соберитесь здесь через тридцать минут для всех, кто пожелает пойти с нами.» Обращаясь к суду, Сондерс сказал: «Завтра утром в пятьсот ноль-ноль мы экипируем вас как настоящего оператора. Но сегодня вечером… давайте отпразднуем нашу победу над «Ан-Нусрой»».
Корт склонил голову набок, услышав это. «Значит… мы можем просто уйти и пойти в бар, когда захотим? Сами по себе?» Сотрудник Мухабарата в аэропорту сказал ему, что ему не разрешается никуда путешествовать без офицера «Пустынных ястребов».
«Не совсем, но мы нашли способ ускользнуть с базы, и у нас есть главный соучастник из «Дезерт Хоукс» в нашем плане. Он пойдет с нами, пока мы держим выпивку у него в руке. И это не настоящий паб. К сожалению, вы не найдете слишком много таких здесь. Это дискотека, и это полное дерьмо, но там есть выпивка. Лучше нам пойти напиться, чем сидеть здесь всю чертову ночь».
Корту не хотелось идти на дискотеку, потому что он устал, а также потому, что он не любил дискотеки, но возможность узнать испытанный способ улизнуть с базы была слишком хороша, чтобы ее упустить.
«У меня есть только евро».
Сондерс сказал: «Они с радостью возьмут евро, так что вы можете купить первый раунд».
Ван Вик, руководитель группы, показал Корту на свободную койку в задней части, и здесь он бросил свою броню, винтовку и рюкзак. Он пошел в ванную, принял минутный душ и переоделся в свежую одежду: серые брюки-карго, ботинки Merrell и простую черную футболку. Как только он оделся, он взял бутылку воды из маленькой кухни и направился обратно в командную комнату.
Суд был удивлен, увидев, что Сондерс был одет в повседневную гражданскую одежду: синие джинсы, рубашку поло, даже золотую цепочку на шее и браслет на запястье. Пара других мужчин выглядели так, как будто сами были готовы провести ночь в городе.
Пятнадцать минут спустя Корт присел в темноте позади Сондерса и трех других подрядчиков KWA рядом со зданием автопарка, уставившись на линию забора базы сразу за гравийной дорогой и небольшой стоянкой, полной грузовиков и легковушек. Пара бронированных грузовиков «Урал-4320» песочного цвета с грохотом проехала к главным воротам, хорошо освещенным, в сотне метров справа от Корта.
Он все еще был удивлен, что делает это; он чувствовал себя так, словно оказался в центре одного из тех фильмов о побегах во время Второй мировой войны, которые он смотрел со своим отцом и братом, когда был ребенком.
Чисто выбритый мужчина-араб плотного телосложения в униформе вышел из-за стены металлического здания, всего в нескольких футах от того места, где мужчины преклонили колени. Сначала Корт подумал, что он и другие мужчины были задержаны службой безопасности базы, но когда мужчина поднял руку в сторону группы мужчин в темноте, Сондерс окликнул его. «Киф халик, хаббиби»? Как дела, друг?
Суду сообщили, что мужчину звали Валид, что было именем, но никто не упомянул его фамилию. Он был майором в бригаде «Пустынные ястребы», и Суду показалось, что он был более чем добровольным участником всего этого. Он встал на колени рядом с подрядчиками KWA, наблюдал за главными воротами и ждал, чтобы сделать свой ход вместе с остальными.
Пристройка на краю автостоянки находилась всего в двадцати футах от забора, и это ограждало небольшую часть забора от главного караульного помещения. Сондерс объяснил, что это была их цель, и они вместе подождали, пока грузовики подъедут к воротам. Когда они это сделали, каждый водитель остановился, чтобы поговорить с охранниками, когда они покидали базу.
Мужчины выходили по одному; Сондерс шел впереди, перебежав через дорогу, через автостоянку, к затемненной линии ограждения. Затем он побежал вдоль проволоки, прежде чем исчезнуть за небольшим флигелем.
Следующим был голландец, затем хорват, майор сирийской милиции, а затем Корт. Когда он переходил дорогу, в направлении Корта вспыхнул свет от далекого джипа, но он добрался до стоянки автобазы и нырнул за старый двухтонный грузовик, когда машина проезжала мимо, таким образом, оставшись незамеченным.
Минуту спустя Корт был за пристройкой вместе с остальными, а через несколько секунд к ним присоединился подрядчик KWA из Аргентины. Остальные ждали, пока Сондерс и Валид вместе работали над небольшой частью забора, отстегивая звенья, которые ранее были обрезаны, затем скручивали обратно по отдельности, чтобы придать забору вид неповрежденного.
Всего за пару минут работы они открыли секцию, достаточно большую, чтобы через нее можно было проползти.
Корту пришло в голову, что если бы какой-нибудь враг знал об этом слабом звене в системе безопасности базы, он мог бы так же легко воспользоваться им, как и люди, использующие его для похода по барам. Хотя он знал, что эта слабость была хорошей новостью для него и его миссии здесь, в Дамаске, ему было любопытно узнать об этом.
Когда Сондерс отступил, чтобы Валид мог проползти первым, Корт наклонился к нему. «Вы не беспокоитесь о том, что кто-то может проникнуть через эту дыру посреди ночи?»
«Мы приехали сюда, чтобы сражаться, и любой, у кого здесь есть тактическая сила, чтобы найти и использовать этот крошечный компромисс, должен быть напористым бойцом. Мы все держим наши винтовки и снаряжение под рукой.» Он пожал плечами. «Что я могу сказать? Если вы работаете на KWA, выпивка важнее безопасности. Ты научишься».
Они погрузились в личный автомобиль Валида, новый и хорошо оборудованный Hyundai Elantra. Корт не думал, что солдат милиции, даже офицер среднего звена, обычно зарабатывает много денег на Ближнем Востоке, но поскольку ему сказали, что бригада «Ястребы Пустыни» по своей сути является преступной организацией, для него не стало большим сюрпризом, что у этого человека были деньги.
С шестью мужчинами в седане было тесно, но Корт чувствовал себя сейчас более комфортно, чем во время большей части дневной поездки в кузове раскаленного грузовика. Когда они направлялись обратно к автомагистрали, ведущей в аэропорт Дамаска, с Валидом за рулем, сириец настроил свою стереосистему на 107.5, англоязычную станцию, и ди-джей заиграл хиты из Великобритании и Соединенных Штатов. Суду было трудно принять тот факт, что он находился в Дамаске, слушая рэп с Западного побережья по радио.
В течение следующих получаса Корт прослушал мастер-класс Валида по обходу контрольно-пропускных пунктов в Дамаске. Казалось, он знал, где все они были установлены, потому что он несколько минут ехал по главной дороге, затем сворачивал, катил по закоулкам, переулкам или даже парковкам, затем возвращался на главную дорогу с выключенными фарами. Он набирал скорость и снова включал фары, затем повторял процесс снова и снова.
Майор объяснил, что он не боялся контрольно-пропускных пунктов; он не делал ничего плохого, что могло бы волновать обслуживающий их персонал Национальных сил обороны, поскольку им было наплевать на офицера «Дезерт Хоукс», ускользнувшего со своей базы. Он просто не хотел задержек и хлопот, связанных с остановками на дорогах и проверками документов.
Корт предполагал, что они проехали всего три или четыре мили к тому времени, как добрались до деревенской части Старого города Дамаска, но это заняло у них почти тридцать минут езды. Они нашли место для парковки на стоянке возле бара на проспекте «Аль-Кешлех в районе Баб-Тома, и мужчины вышли из машины и размяли ноги.
Валид переоделся в гражданскую одежду на парковке, затем запихнул свою форму в рюкзак в багажнике, и шестеро мужчин направились к бару.
Пара, на вид восемнадцатилетних парней, одетых в форму Сирийской арабской армии и вооруженных АК-47 с полимерным наполнителем, подошли к мужчинам на тротуаре. Корт протянул свои документы вместе со всеми остальными мужчинами, и двое рядовых просмотрели документы каждого человека с помощью фонарика. Майор «Пустынных ястребов» обменялся любезностями с солдатами, но Корт заметил, что Валиду также пришлось показать свои документы, а солдаты SAA вообще не относились с большим почтением к его гораздо более высокому званию.
Он был ополченцем, а они были частью обычных вооруженных сил, так что, по их мнению, он не был офицером.
Корт и его команда на этот вечер оставили солдат пешему патрулю и зашли в бар 80, двухуровневую дискотеку, заполненную в основном в одиннадцать часов вечера субботней ночью. У входной двери их обыскал вооруженный вышибала, затем они направились к бару на втором уровне, миновав вооруженных охранников, одетых в поло и джинсы.
Шестеро мужчин сидели за столом в центре темной комнаты. Корт предложил купить по кружке для всех, а затем они с Сондерсом отправились в бар, чтобы сделать заказ.
Вернувшись с напитками, Корт сел, потягивая ирландский виски, и сосредоточился на мужчинах за соседним столом. У него быстро сложилось впечатление, что это не будет похоже на вечеринку. Большинство мужчин заказали скотч или виски, и они спокойно сидели, попивая и куря, глядя по сторонам, не разговаривая с другими мужчинами за столом. Очевидно, Валид был единственным, кто серьезно наслаждался собой, потому что к концу своего первого напитка он начал выглядеть возбужденным.
За столом с Кортом были Сондерс, майор Валид, хорват, аргентинец и голландец. Хорват представился как Броз, хотя Корт не знал, было ли это имя или фамилия. Он был крупным мужчиной с ежиком и плоским носом, который делал его похожим на боксера. Аргентинца заменил Брунетти. Он был смуглого телосложения, с бородой и усами. Красивое лицо, но темные, злые глаза.
Голландцем был Андерс. Он был высоким и светловолосым, с усами и козлиной бородкой, которые подсказали Суду, что мужчина отчаянно хотел отрастить бороду, но его лицо не соответствовало его желаниям.
Когда Брунетти принес вторую порцию напитков, Корт начал оглядывать зал, восхищаясь продолжающимся весельем. Там была группа из дюжины или более российских военных — по их внешнему виду и стандартам ухода Корт решил, что они, вероятно, из военно-воздушных сил, и по их крепким телам он принял их за наземный экипаж, а не за пилотов. Ядро группы сидело в углу, в основном держась особняком, но несколько мужчин отважились на одиночные прогулки по бару, приставая к привлекательным арабским девушкам или направляясь к лестнице, чтобы спуститься на танцпол.
Но подавляющее большинство собравшихся в этой комнате были явно сирийцами. Корт был сбит с толку и очарован этим. Они были здесь, в нескольких милях от очагов сопротивления повстанцев, и казалось, что жизнь продолжается, не заботясь об этих людях. Вокруг него сто человек пили, курили из кальянов, смеялись и разговаривали, флиртовали и шутили, в географическом центре стольких ужасов.
Мужчин, женщин, детей бомбили, морили голодом, вырывали с корнем и убивали по всей стране — более полумиллиона человек погибло в этой стране за последние семь лет, — но в Старом городе Дамаска это был просто еще один свободный субботний вечер.
Был еще один сюрреалистический аспект момента для суда. Это был не Афганистан, не Саудовская Аравия и не Пакистан, где соблюдались строгие моральные кодексы; это было похоже на бар в Вегасе, Чикаго или Бостоне. Здесь, в баре 80, на женщинах не было хиджабов, и ни у кого из мужчин в поле зрения не было длинных бород. На мужчинах и женщинах было много украшений и средств для волос, а средний возраст был ниже тридцати.
Большинство мест, которые Корт посетил на Ближнем Востоке, были намного более консервативными, но атмосфера здесь, в Дамаске, напомнила ему о времени, проведенном в Бейруте, Ливан, всего в семидесяти милях к западу.
Но это было до того, как власть захватила Хезболла, и свет вечеринки несколько потускнел.
Сондерс наклонился к нему. «Мы — настоящая кучка жалких ублюдков».
Корт склонил голову набок. «Что вы имеете в виду?»
«Посмотри вокруг. Большинство этих сирийских парней — солдаты, но они смеются. Наемники из США? Мы пришли выпить, чтобы держать демонов в страхе. Предупреждаю тебя, Уэйд. С нами вы не получите много разговоров».
«Я в Сирии не для того, чтобы заводить друзей».
«Что ж, тогда вы пришли по адресу».
Сондерс вернулся к своему напитку, а Корт начал сканировать толпу, медленно и тщательно, с новым чувством цели. Любому, кто обратил бы на него внимание, показалось бы, что он просто еще один одинокий парень, ищущий девушку, с которой можно поговорить, потанцевать или повести домой.
Но Корт не собирался встречаться сегодня вечером. Он искал сотовый телефон.
Пока он делал это, Брунетти попросил Сондерса, единственного свободно говорящего по-арабски за столом, который также говорил по-английски, расспросить Валида о развертывании на севере на следующее утро. Суд услышал в голосе Валида, что алкоголь начал действовать, хотя он только что допил свой второй бокал. Невнятный арабский было еще труднее разобрать, чем обычно, но Сондерс услужливо перевел.
«Он говорит, что через пару дней на базе российского спецназа близ Пальмиры происходит что-то серьезное, поэтому САА устанавливает защитный кордон. Мы собираемся заполнить пробелы во внешнем кольце безопасности к востоку от города… в совершенно дерьмовой части страны. Пустыня и скалы, вот и все, но вдоль шоссе М20 есть несколько небольших городков».
Суд сказал: «Российский спецназ не может защитить себя?»
Сондерс передал это Валиду, который ответил в ответ. Сондерс сказал: «Он думает, что некоторые генералы или правительственные чиновники собираются посетить базу. Нет другой причины, по которой САА настаивала бы на установке кордона безопасности вокруг российской базы».
Валид сказал что-то еще, и Корт услышал недовольство, почти уныние, в голосе капитана милиции. Сондерс сказал: «Этот ублюдок выкрутился сам. Он остается с командованием бригады в Баббиле».
Корт сказал: «Он, кажется, не рад этому».
Сондерс с отвращением покачал головой. «Это не потому, что он любит драться. Нет, он зол, что упустит то, что сделают «Ястребы», когда возьмут город. Они возвращаются на базу, как будто провели выходные в чертовом торговом центре».
Корт скорчил гримасу, как будто он не понял, и на этот взгляд Сондерс ответил: «Мародерство. «Пустынные ястребы» — мародеры высшего класса, но сначала они ждут, пока парни вроде нас очистят территорию.»
Сондерс что-то сказал Валиду, затем допил остатки виски из своего стакана. Он встал и повернулся к суду. «Я сказал ему, чтобы он не волновался. Я верну ему несколько золотых пломб, потому что все знают, что «Ястребы» посылают к нам парней из КВА, чтобы те совершали настоящие зверства». На его лице промелькнула быстрая улыбка в сторону Корта, но Корт видел ее насквозь. Сондерс был человеком с привидениями.
Он повернулся и направился к бару, чтобы взять еще выпить, но на ходу крикнул: «Я принесу бутылку Jack Daniel's».
Пять невзрачных седанов уже мчались с водителями за рулем, когда Себастьян Дрекслер вывел свой арендованный Mercedes из-под вечернего дождя через открытые двери большого склада рядом с территорией аэропорта Туссус-ле-Нобль.
Аэродром находился к юго-западу от Парижа, но, что более важно, он находился всего в трех километрах к северо-востоку от того места, где, по определению Анри Соважа, содержалась Бьянка Медина, поэтому Малик арендовал склад вне поля, чтобы использовать его в качестве конспиративной квартиры. Его люди уже оборудовали это место, куда они могли бы доставить и удерживать Медину после рейда. Если все пройдет гладко по плану Малика, как только Медина будет в кармане, они направят частный самолет в аэропорт; Малик погрузит Медину, Дрекслера и нескольких человек для охраны на борт; и затем они все вылетят. Оттуда они отправятся в Сербию, далеко от того места, где кто-либо искал испанскую модель. Они будут держать ее на конспиративной квартире, пока будут работать над получением документов для поездки Дрекслера и Бьянки в Россию, чтобы они могли, наконец, вернуться в Сирию.
Малик предложил свой план Дрекслеру, и Дрекслер согласился, хотя у него не было желания лететь в Сирию, Россию или Сербию или даже привозить живую, дышащую женщину обратно на склад в аэропорту Туссус-ле-Нобль.
Но он согласился бы с планом сегодня вечером и продолжал бы действовать по плану, пока Малик и его люди не закончат операцию, чтобы Дрекслер мог остаться наедине с Бьянкой. В этот момент он убил бы ее и одновременно инсценировал свою смерть, тем самым ускользнув из рук Шакиры.
Он ожидал, что через два-три дня будет сидеть в уединенном домике в Швейцарских «Альпах с бутылкой шнапса, его операция завершена и его связи с Сирией позади, и он находил забавным, что опасному убийце Малику придется отвечать за все, что пошло не так во всей этой операции.
Дрекслер выбрался из своего Мерседеса и увидел Малика, стоящего в стороне от своих людей и пяти седанов, готового к быстрой частной встрече с агентом швейцарской разведки. Когда Дрекслер направился к сирийскому оперативнику, ему пришло в голову, что, возможно, ему следует беспокоиться о том, что они с Маликом преследуют разные цели. Он знал все о прошлом Малика. Бывший солдат сил специального назначения, он был завербован в военную разведку, затем обучен убийствам и подрывным действиям в Иране иранскими коммандос «Кудс Форс». После этого его отправили жить в Европу под неофициальным прикрытием, но им занимался старший сотрудник Мухабарата в сирийском посольстве в Париже. Он и тринадцать человек, которыми он командовал — все бывшие офицеры военизированных формирований военной разведки, обученные шпионскому ремеслу, — использовались сирийским режимом либо здесь, во Франции, либо где-либо в Европе, где была необходимость в опасных тайных операциях.
Сам Дрекслер использовал таланты Малика для убийств мужчин и женщин в Париже, Берлине и Брюсселе в течение последних двух лет.
Эта операция в Париже, безусловно, поставила Дрекслера в опасное положение. Он бы с удовольствием прикончил Бьянку Медину в ту же секунду, как увидел ее, но он представлял, что убить ее во время рейда будет трудно, если не невозможно; он не мог позволить Малику или одному из его людей поймать его с поличным.
Но даже несмотря на то, что привлечение рейдовой группы сирийских коммандос не было идеей Дрекслера — Ахмед Аззам сам отдал приказ о развертывании сирийских военизированных формирований, базирующихся в Европе, — он предположил, что добраться до женщины вообще было бы невозможно без дополнительного оружия.
Дрекслер подошел к руководителю группы сирийских коммандос, человеку, который знал его только под кодовым именем Эрик. Они не пожали друг другу руки. Вместо этого Малик протянул пистолет Beretta PT92, заключенный в кожаную кобуру. Швейцарский оперативник взял его, проверил, заряжен ли он и есть ли патрон в патроннике, затем засунул его за пояс. Он снова протянул руку, и Малик дал ему серебристый револьвер с курносым дулом в кобуре на лодыжке. Дрекслер проверил, заряжено ли это оружие, и пристегнул его к лодыжке. Он также взял три дополнительных заряженных магазина к «Беретте» и сунул их в задний карман своих темных джинсов.
Малик также выдал Дрекслеру кевларовый жилет с мягкой броней, способный останавливать выстрелы из пистолета-пулемета. Швейцарец запросил все эти предметы у сирийца, и Малик согласился.
Когда Дрекслер снял куртку и надел бронежилет, он увидел, как открылась передняя пассажирская сторона белого седана и с сиденья выбрался мужчина. Он сразу узнал Анри Соважа, потому что, хотя они никогда не встречались лично, Дрекслер сначала воспитывал, а затем нанимал капитана полиции на протяжении целых двух лет, и образ этого человека, а также его резюме были ему хорошо известны.
Когда Соваж направился к ним через склад в сопровождении одного из оперативников Малика, следовавшего за ним по пятам, Дрекслер прошептал Малику, чтобы его голос не отозвался эхом: «Я полагаю, его разоружили».
«Конечно. И с этим утром рядом с ним постоянно был мой человек. Он никому не рассказал о сегодняшнем вечере».
Малик ранее проинформировал Дрекслера по телефону о действиях Соважа за последние несколько дней. Мужчина явно занимался этим больше не из-за денег. Он оказался в этом из-за четырнадцати мужчин с оружием, стоящих вокруг. Для офицера разведки это был неоптимальный механизм влияния на агента, но Дрекслер надеялся, что ему не понадобится его уступчивость намного дольше. Он решил, что ему нужно держать Соважа при себе только до тех пор, пока женщина не окажется у них в кармане, и тогда он станет таким же расходным материалом, как и трое его мертвых сообщников.
Соваж остановился перед Дрекслером и Маликом, но его внимание было приковано к новому человеку на складе. «Я так понимаю, ты Эрик».
Дрекслер протянул руку. «К вашим услугам».
Дрекслер мог видеть ярость на лице француза, поэтому он убрал руку.
Соваж сказал: «Пошел ты к черту. К черту всех вас до единого. Ты убил моего напарника. Я больше ничего не буду делать для твоего гребаного дела».
Дрекслер отметил, что у Анри Соважа вырос характер с тех пор, как Малик сказал ему, что он угрюмый, но чрезвычайно послушный. «Это трудное время, и я понимаю ваш гнев. Давайте просто переживем этот вечер, и, пока мы достигаем нашей цели, ваши обязательства перед нами будут выполнены».
Теперь Соваж закурил сигарету. «Ты не очень хорошо слышишь, не так ли?»
Дрекслер вздохнул. «Я слышу слова. Но я заглядываю в твою душу. Ты хочешь пережить это. Послушай, мой друг. Твоя единственная задача сегодня вечером — оставаться за кулисами событий, на случай, если мы не поймаем женщину. Сегодня вечером вы будете в безопасности, изолированы как от опасности, так и от компромисса. Но мне потребуется ваше присутствие».
Соваж долго смотрел на мужчину сверху вниз, затем со смирением отвел взгляд. «Есть ли у меня выбор?»
«У каждого есть выбор, но я думаю, вы предпочли бы сделать то, о чем мы просим, а не выбирать то, что находится за другой дверью».
Француз выпустил дым в ночь. «Скажи мне, что должно произойти».
«Конечно», — сказал Дрекслер. «Мы совершим налет на это имущество, но вы останетесь на периметре. В случае, если мадемуазель Медины не окажется на месте, нам придется начать все с начала, и для этого нам понадобится высокопоставленный офицер полиции здесь, в городе. Но если она там, и если мы ее поймаем, завтра ты сможешь проснуться богатым и в безопасности, зная, что закончил работать на меня».
Соваж пожал плечами. Дрекслер, очевидно, несколько успокоил его своими словами. Он сказал: «Она там. Вместе с по меньшей мере пятью или шестью мужчинами.»
Дрекслер улыбнулся и посмотрел на Малика. «Тогда у моего коллеги и его помощников не должно возникнуть проблем. Малик… Считай, что теперь это твое шоу».
Кудрявый сириец махнул рукой пяти машинам, работающим двигателями неподалеку. «Мы погрузимся в машины и отправимся в места, предшествующие развертыванию. Член команды связи будет высажен на северной стороне конспиративной квартиры FSEU, чтобы отключить стационарную линию, а другие связисты отправятся на западную сторону вместе с вами, месье Соваж, для постановки помех. Штурмовая группа проникнет в лес на южной и западной сторонах собственности с помощью частной подъездной дороги к сельхозугодьям, которая проходит через него.»
Он посмотрел на свои часы. «Сейчас одиннадцать вечера, мы отправляемся сейчас, чтобы быть на позиции для налета на дом в полночь. Поехали».
Дрекслер, Соваж и Малик вместе с коммандос, стоявшими вокруг, забрались в седаны, и все шестнадцать человек выкатились со склада под дождь несколько мгновений спустя. Кроме Анри Соважа, все они были вооружены, и кроме Себастьяна Дрекслера, все они думали, что находятся на пути к спасению женщины с целью возвращения ее в Сирию.
В центре приподнятого и шумного второго этажа бара 80 в Старом городе Дамаска Придворная знать сидела за столом, составленным из молчаливых и суровых мужчин, с полупустой бутылкой Jack Daniel's и полупустой бутылкой Old Bushmills в центре. Корт сам много не пил; вместо этого он сосредоточил свое внимание на группе из полудюжины молодых местных мужчин, болтающих со стайкой красивых девушек лет двадцати за столиком возле лестничной клетки. Девушек лишь слегка позабавило внимание, но мужчины, казалось, были уверены, что они блистают своими разговорными навыками.
Корт последние двадцать минут искал сотовый телефон, который соответствовал бы его потребностям, и именно поэтому он обратился к этой конкретной группе. Он видел телефоны в сумочках, руках или карманах у всех присутствующих или на самом столе, и он понял, что если кто-то из мужчин или женщин ослабит бдительность, стол был достаточно близко к двери на лестничную клетку, чтобы, как он думал, он мог протиснуться мимо, вложить устройство в руку, а затем ускользнуть незамеченным.
Но на данный момент он не увидел очевидных легких следов, поэтому продолжил сканирование.
Вечер тянулся, толпа становилась все гуще, а мужчины за столом Корта продолжали пить, хотя по-прежнему, за исключением майора «Дезерт Хоукс», никто из них, казалось, не был сильно затронут алкоголем. Теперь Валид был совершенно разбит, и, очевидно, он был злым пьяницей, потому что он рассказывал Сондерсу историю на арабском, в которой использовалось подавляющее большинство ругательств, известных Корту на этом языке. Насколько мог судить Корт, история касалась какой-то битвы, в которой, по его утверждению, он принимал участие, но он проигнорировал разговор и вместо этого вертел головой, наблюдая за действиями более чем двадцати человек в комнате. Он посмотрел на каждого человека, когда они проверяли свои телефоны, и он отметил, что за устройство у них было. Корт знал, что в крайнем случае он может воспользоваться любым телефоном, просто поговорив с Винсентом Воландом в сохраненных терминах, но Бьянке придется сообщить свой физический домашний адрес, и Корт предпочел бы, чтобы она не делала этого открыто. Нет, он бы предпочел, чтобы на телефоне, который он захватил, была какая-нибудь зашифрованная служба, чтобы он мог свободно общаться. Он знал все о плюсах и минусах различных распространенных голосовых и текстовых сервисов и попытался составить профиль мужчин и женщин в баре, чтобы сосредоточиться на тех, у кого, по его мнению, с наибольшей вероятностью была такая услуга на телефоне.
Корт знал, что ему также нужно знать, есть ли на телефоне экран автоматической блокировки. Если так, то ему понадобится устройство с паролем, а не устройство для считывания отпечатков пальцев, и ему нужно будет определить пароль, а это привело к более чем одному промаху за последние полчаса.
Снова взглянув на стол возле лестничной клетки, Корт заметил в группе физически крепкого араба лет двадцати пяти, и у него не только был телефон в заднем кармане, но и безошибочно узнаваемый отпечаток пистолета, заткнутого за пояс на пояснице под облегающей рубашкой.
На глазах у суда молодой человек достал свой телефон и набрал четырехзначный код, чтобы разблокировать его. Корт давным-давно превратил салонную игру в расшифровку ввода с клавиатуры, выполняемого другими пользователями с помощью движений их пальцев, и с помощью этого приобретенного навыка он определил, что код на iPhone был либо 9191, либо 8181.
Он не мог быть уверен, пока сам не нажмет это на экране блокировки, но он был достаточно уверен, чтобы попробовать, если представится такая возможность.
Мужчина несколько секунд смотрел на свой телефон, держа его одной рукой, в то время как другой пил пиво, затем заблокировал экран и положил его на стол.
Один из друзей молодого сирийца позвал его в бар, чтобы помочь ему отнести напитки дамам. Он встал и начал пробираться сквозь толпу людей, оставив свой телефон на углу стола.
Корт знал, что это была лучшая возможность, которую он собирался получить. Он встал и прошел через комнату, заставляя себя быстро пробраться сквозь толпу, и одной рукой взял телефон со стола, не сбиваясь с шага.
Дюжина других, сидящих или стоящих рядом, даже не заметили, как он прошел.
Корт планировал спуститься в ванную на первом этаже, чтобы поговорить по телефону, но он увидел, что лестница ведет как вверх, так и вниз, поэтому он направился наверх. Секундой позже он обнаружил себя на крыше двухэтажного здания, одиноко стоящим рядом с большим резервуаром для воды. Он прикинул, что у него осталось не более одной-двух минут, прежде чем владелец хватится своего телефона, поэтому он знал, что должен работать быстро.
Первое, что он заметил в устройстве, было то, что владелец был членом военного подразделения. Заставкой была фотография молодого человека в камуфляже с пулеметом RPK в руках, стоящего перед танком Т-72. Символом на униформе мужчины на фотографии был тигр, что подсказало Суду, что он, вероятно, был членом Tiger Forces, подразделения спецназа режима. Это также объясняло пистолет под рубашкой мужчины.
Корт вывел на экран 9191, а затем вздохнул с облегчением, когда телефон разблокировался.
Корт быстро пролистал приложения на смартфоне, надеясь, что там не было программного обеспечения для отслеживания телефона, которое могло бы легко определить его местоположение. К его облегчению, он не нашел ничего, что могло бы легко указать на него, как только мужчина понял, что его телефон украли, но для большей тщательности он зашел в настройки и отключил все службы геолокации. Это добавило еще один барьер между любым, кто ищет этот сотовый телефон, и его текущим местоположением.
Затем он пролистал приложения на телефоне и был рад видеть, что он мудро выбрал свою цель. Молодой солдат установил обычное приложение под названием TextSecure. Корт знал, что это сработает для его нужд. Это позволяло передавать зашифрованные голоса и текстовые сообщения, так что он мог позвонить Воланду, не слишком беспокоясь о том, что сообщения будут перехвачены.
Корт заблокировал экран, затем подошел к краю крыши в задней части здания и посмотрел вниз. Грязный, вымощенный булыжником переулок тянулся с востока на запад, а ряд мусорных баков стоял прямо поперек переулка. Предпоследняя банка была открыта, и в ней было полно мусора.
Корт незаметно подбросил телефон; он пролетел сквозь темноту и приземлился в открытой банке.
Когда Корт вернулся в бар на втором этаже, он увидел, что недостаточно высоко оценил сирийского солдата. Было ясно, что милиционер уже оглядывался в поисках своего мобильного телефона. Кроме того, было очевидно, что он был взбешен своей потерей и уже подозревал, что устройство было украдено.
Большая группа людей ходила по комнате в поисках телефона, о молодых девушках почти забыли. Мужчины заглядывали под стулья и на стойку бара, но они также начали останавливать людей, проходящих мимо их столика, или вступать в конфронтацию с посетителями бара за другими столиками.
Корт знал, как читать толпу, и он видел, что эта ситуация может быстро принять мрачный оборот.
Через несколько секунд солдат Сил тигра, потерявший свое устройство, начал проявлять агрессию, крича на девушек за соседним столиком, хватая проходящего официанта за руку и тыча обвиняющим пальцем в лицо мужчине, курящему кальян на диване у задней стены.
Корт проскользнул мимо акции незамеченным и вернулся за свой стол, как будто вокруг него ничего не происходило.
Другой мужчина из группы сирийских солдат теперь кричал на людей у самого бара, а другой столкнулся с мужчинами и женщинами за столиком рядом с тем, где сидел Корт. Разговор был на арабском, и Корт не понял, но тон был явно враждебным. Мужчины говорили с авторитетом военнослужащих, хотя они были одеты не в форму, а для того, чтобы подцепить девушек и провести вечер с парнями.
Люди KWA за столом Корта заметили суматоху, происходящую вокруг шумного ночного клуба, и все они пассивно наблюдали. Валид был слишком пьян, чтобы вообще что-либо заметить, продолжая рассказывать историю сидящим за столом, хотя, казалось, только Сондерс говорил по-арабски достаточно хорошо, чтобы понять его, а Сондерс явно сейчас не слушал.
Корт отслеживал владельца пропавшего мобильного телефона, пока он еще пять минут ходил по залу, обращаясь с каждым посетителем, с которым он разговаривал, более жестко, чем с предыдущим. Наконец, женщина возле лестничной клетки указала в направлении Корта. Она одна, должно быть, заметила, как он вышел из комнаты, а затем вернулся. Солдат немедленно повернулся в сторону Корта и бросился к нему, схватив двух его друзей, когда тот приближался к столу наемников.
Он навис над Кортом и что-то сказал; Корт понимал арабский достаточно хорошо, чтобы разобрать слова «позвонить» и «снять», но он притворился, что не понимает ни слова.
Валид встал на слегка подкашивающихся ногах и немного поговорил с мужчиной, затем повернулся и обратился к Сондерсу. Сондерс, в свою очередь, обратился в суд. «Этот засранец хочет знать, украл ли ты его мобильный. Валид сказал ему, что ты сидел здесь все это время». У Сондерса мелькнул намек на сомнение, когда он сказал это, но он не стал задавать вопросов Суду.
Пара других мужчин за столом поддержали это утверждение. Суду было очевидно, что никто за столом не видел, как он выходил из комнаты, за возможным исключением Сондерса, поэтому на нем было не больше подозрений, чем на ком-либо другом.
Валид и Сондерс продолжали разговаривать с разгневанным солдатом, и сам Валид был взбешен этим обменом. Младший сириец сказал что-то, чего Корт не понял, и затем Сондерс повернулся обратно к Корту. «Черт возьми. Всех этих парней зовут Киват аль Нимр. Силы тигра.» Корт знал, что человек, чей телефон он забрал, был солдатом спецназа, но он не знал, что остальные девять или десять парней с ним были частью той же группы. Ранее в тот же день Сондерс объяснил, что подразделение «Силы тигра» Сирийской арабской армии было непримиримым соперником бригады «Ястребы пустыни».
На мгновение Корт забеспокоился о таком повороте событий, но он хотел ускользнуть из бара на несколько минут, чтобы позвонить Пэрис, поэтому ему очень быстро пришло в голову, что ничто так не послужит его целям прямо сейчас, как старая добрая драка в баре.
Тем не менее, у него не было иллюзий, что если драка действительно начнется, это будет что-то вроде обычной драки в баре. Там был один нетрезвый майор «Пустынных ястребов» и пятеро иностранных наемников против десяти или пятнадцати бойцов военизированной группировки «Тигры». Он увидел, что по крайней мере у одного парня из группы был пистолет. Он сомневался, что кто-либо из наемников, находившихся здесь с ним, был вооружен, и если у Валида было оружие, в его нетрезвом состоянии он, вероятно, представлял для себя большую опасность, чем кто-либо другой.
Суду было ясно, что драка в баре в такой разрушенной стране, как Сирия, не будет такой же, как в большинстве других мест. Если бы здесь действительно дошло до драки, это, вероятно, закончилось бы тем, что кого-нибудь убили.
И если бы драка действительно началась, это помогло бы прикрытию Корта, если бы это произошло органично. Если бы он сейчас просто взял стул и запустил им в сирийцев, чтобы спровоцировать действия, все в комнате указали бы на него постфактум, у него было бы меньше всего шансов в комнате ускользнуть, и подозрения, которые возникли бы из-за этого, поставили бы под угрозу все его прикрытие и его операцию здесь.
Таким образом, он надеялся, что конфронтация начнется без того, чтобы его идентифицировали как инициатора.
И с этой целью все выглядело так, как будто все шло по его плану. Русские поднялись и направились в сторону суматохи с парой «Тигров» на буксире.
Ко двору подошел крупный русский и заговорил по-английски. «Ты забрал мобильный телефон этого парня?» Оказалось, что один из Тигров говорил по-русски, и ему нужен был переводчик, который, как он думал, будет на стороне его друга, потерявшего устройство.
Корт встал со своего стула, не агрессивно, но, конечно, и не пассивно. Группа из дюжины русских и бойцов сирийского спецназа встала вокруг стола KWA, поэтому все остальные бойцы KWA за столом встали, готовые защищаться в случае необходимости.
Корт задрал рубашку и повернулся, обнажив свой голый живот и спину. По-английски он сказал: «Этот парень полон дерьма. У меня нет его телефона».
Русский заговорил по-русски с бойцом сирийского спецназа, Валид вмешался со своим собственным комментарием, и несколько арабских мужчин начали кричать на Валида.
Корт сделал полшага вперед, и большой русский расценил это как провокацию. Он вытянул руку и толкнул Корта в грудь. Это был агрессивный ход, но он не стал началом драки. Корт понял, что если бы он начал наносить удары, было бы очевидно, что драку затеял он, и если бы это произошло, это еще больше выделило бы его среди других посетителей бара.
Валид и солдат «Тигра», чей телефон теперь был в мусорном баке в переулке, снова начали орать друг на друга, и бойцы КВА более или менее справились с русскими. Брунетти — аргентинец — ткнул пальцем в лицо другому сирийцу и начал угрожать ему на испанском, который не понимал никто в зале, кроме Суда.
Полуфинальный бой, на который надеялся Корт, набирал обороты. Но ни одно из столкновений, происходящих в комнате, не перешло черту отправной точки, где весь присутствующий тестостерон привел бы к массовой рукопашной схватке, которую он искал.
Суду пришла в голову идея, которая, как он надеялся, могла бы просто привести к началу драки без того, чтобы он наносил первый удар. Большой русский, все еще нависавший над ним, выглядел так, как будто собирался развернуться и вернуться на свое место, поэтому Корт обратился к нему по-русски.
«Мой друг здесь, в «Дезерт Хоукс», думает, что вы, парни из российских ВВС, слабаки, потому что вы боитесь сражаться на земле, как мужчины».
Мужчина косо посмотрел на Корта. Владение Кортом русским языком не было полным, но он явно донес свою идею. Русский повернулся к Валиду и сердито указал на него, но обратился к Суду по-русски. «Уведите отсюда этого неудачника из милиции, пока мы не надрали ему задницу». Корт поднял руки, как бы говоря «Хорошо», и улыбнулся, а солдат российских ВВС еще мгновение свирепо смотрел на него, прежде чем снова посмотреть на своих друзей. Люди из «Сил тигра», казалось, думали, что драма закончилась, поэтому они тоже, казалось, немного ослабили бдительность.
Но Корт снова повернулся к Валиду, и при этом он перестал улыбаться и принял выражение изумления.
Валид видел выражение лица выходца с Запада, и он слышал, как Корт говорил с русским на его родном языке.
Валид спросил по-арабски: «Что он сказал?» Он посмотрел на Сондерса в ожидании ответа, но Корт понял вопрос и ответил по-арабски.
«Что-то по-русски. Просто поговори. Забудь об этом».
Но все выражения лица Корта были подконтрольны, чтобы создать впечатление, что мужчина сказал что-то ужасное, указывая на Валида. Не удовлетворенный ответом Корта, сирийский майор теперь кричал. «Что он сказал?»
Сирийские мужчины повернулись обратно к столу с наемниками и офицером «Пустынных ястребов».
Корт воспользовался кратким моментом, чтобы взвесить свои варианты. Много лет назад он много раз бывал на Ближнем Востоке с отрядом головорезов, и тогда у него с ребятами был подсчет всех творческих способов, которыми люди ругаются по-арабски. Личным фаворитом Корта было Khalil aire wa kloo, что означало «Замаринуй мой член и съешь его». Но чтобы прямо сейчас довести Валида до крайности, он решил взять из своего набора инструментов инструмент побольше. «Он сказал: «Йелан эль кис хали кхалакак.»
Корт знал, что для арабского мужчины могла быть более грубая фраза, чем «Будь проклята киска, которая тебя создала», но если и была, он точно не мог себе этого представить.
Глаза Валида сузились, а затем они метнулись к русскому. Большой русский увидел гнев, и он замер, чтобы оценить взгляд араба. Солдат спецназа, потерявший свой телефон, удивленно повернулся к русскому, не расслышав, что сказал русский, но услышав перевод Корта поверх музыки.
Другие говорящие по-арабски возле стола Суда ахнули.
Это было так, как будто весь воздух в комнате был высосан за один вдох.
И затем, в центре почти двадцати разъяренных мужчин, Валид первым сдвинулся с места.
Резким и неистовым движением он сунул руку за спину, под рубашку, и вытащил пистолет.
Корт не знал, что у Валида было огнестрельное оружие, а это означало, что майор проделал хорошую работу, скрыв это как от Корта, так и от вышибалы внизу. Очевидно, другие подрядчики также были невежественны, потому что все они отреагировали шоком и удивлением.
Броз был ближе всех к Валиду, и он увидел пистолет, когда ополченец направил его на русского. Рефлексы хорвата были чертовски хороши, но в соответствии с принципом, что действие превосходит реакцию, все, что он мог сделать, это протянуть руку за пистолетом, когда сириец направил его на русского.
Валид пробил мимо, но умудрился промахнуться по комнате, полной людей, и попал в потолок. Броз обезоружил Валида толчком плеча и выдергиванием оружия, но не раньше, чем человек из «Сил тигра», который искал свой телефон, вытащил свой собственный пистолет.
Андерс, голландец из KWA, пнул стул по полу, и тот врезался в ноги Тигра, отбросив его вперед. Его оружие выстрелило прежде, чем он успел его навести, и пуля попала в стол между Сондерсом и Брунетти, и к этому моменту все женщины в баре и половина мужчин либо упали на палубу, либо побежали к выходу. Другая половина посетителей, включая всех русских и «Сирийских тигров», прошла достаточную подготовку, чтобы знать, что лучше не отворачиваться от оружия, когда оно было в пределах досягаемости их спин, поэтому некоторые из мужчин атаковали в направлении Броза, чтобы отобрать пистолет, который он выхватил у Валида, а другие начали замахиваться на то, что они считали самой большой угрозой в пределах досягаемости.
Драка в баре, которую Корт так сильно хотел, началась, но он уже сожалел об этом.
Большой русский был всего в четырех футах от Корта, и он повернулся, чтобы схватить бутылку водки со стола позади него. Справа от Корта Сондерс, Брунетти и Андерс начали перепутывать его с группой сирийцев. Суд насчитал троих русских, которые схватили барные стулья и направились в его сторону, в то время как Броз замахнулся пистолетом, который он отобрал у майора Валида, в сторону бойца «Сил тигра», который, хотя и лежал теперь на земле, все еще держал пистолет поднятым.
Но пистолет в руках человека на полу был случайно отброшен сирийцем, который споткнулся и упал на спину, и в то же время Броз получил сильный удар справа.
Оружие, которое держал подрядчик KWA, выскользнуло у него и покатилось по полу.
Корт увернулся от летящего барного стула, отразил удар бутылки с водкой от здоровяка русского, который приставал к нему, и нанес сильный удар предплечьем в трахею мужчины, временно раздробив ему трахею и сбросив его на землю. Справа от него на Сондерса напал сириец, и вместе он и нападавший перевернули стол, за которым сидели Корт и люди из KWA.
Брунетти бросил пивную бутылку, которая попала в сирийца, держащего стул над головой, а Андерс заблокировал хук русского и парировал его ударом в живот и апперкотом локтем в челюсть.
Когда Корт двинулся к одному из пистолетов на земле, он не мог не заметить, что эта драка в баре переросла в ситуацию «каждый сам за себя» со стороны подрядчиков KWA; наемники не помогали друг другу, а вместо этого либо дрались ради удовольствия, либо дрались, чтобы дать отпор нападавшим на них мужчинам.
Дух товарищества, который Корт знал, работая в военизированной команде в ЦРУ или среди других гражданских подрядчиков по обеспечению безопасности на протяжении многих лет, нигде не был виден с этими наемниками.
Вооруженный вышибала с нижнего этажа вышел на лестничную клетку с пистолетом в руке и был немедленно атакован парой российских солдат, которые одновременно избили его и ударили пивной бутылкой, заставив его выползти из комнаты и спуститься обратно по лестнице.
Корт заблокировал вращающийся барный стул стулом, а затем отбросил стул на пятнадцать футов через центр комнаты, где он врезался в спину и голову мужчины, стоявшего на коленях, чтобы поднять одно из двух незакрепленных огнестрельных оружия на полу. Мужчина тяжело упал после удара, но нападавший с барным стулом нанес второй замах, и Корт смог только поднять руку, чтобы отразить его.
От удара Корт, спотыкаясь, отлетел на десять футов влево, к окнам, которые выходили на улицу перед клубом. Русский, который ударил Корта, снова атаковал, но на этот раз американец уклонился от качающегося барного стула, заставив мужчину крутануться по инерции. Корт воспользовался возможностью, чтобы схватить его сзади, и впечатал его в стену между окнами.
Мужчина ударился лицом о кирпичи, а барный стул выскользнул из его рук и сильно ударился об окно, оставив трещины на стекле размером один на два метра.
Русский был ошеломлен, но не пришел в себя. Корт схватил его за голову и попытался снова впечатать в стену, но мужчина развернулся, заключил Корта в медвежьи объятия и на мгновение оторвал его ноги от земли, чуть не опрокинув его. Удар локтем в глаз россиянина прервал его атакующее движение, и пока он приходил в себя после ошеломляющего удара, Корт отошел достаточно, чтобы нанести удар пяткой в промежность. Он развернулся и сильно ударил коленом в нос падающего человека.
От удара коленом голова мужчины откинулась назад, когда он падал навзничь, и врезалась в треснувшее оконное стекло, разбив его вдребезги.
Как только звуки бьющегося стекла стихли, Корт услышал сирены снаружи, на улице. Звучало так, будто несколько машин скорой помощи только что подъехали к зданию. Это означало бы пистолеты, дубинки, наручники и экспресс-доставку в тюрьму, а Суд не хотел задерживаться из-за всего этого.
Когда русский упал лицом вниз и вышел из боя, Корт обернулся и увидел, как Сондерс валит сирийца на пол за столом, а Андерс и Броз избивают ногами солдата «Сил тигра», телефон которого Корт украл. У Брунетти текла кровь из головы и лица, он стоял посреди комнаты в поисках другого претендента, а Валид чудесным образом, шатаясь, добрался ближе к лестнице, не получив побоев от кого-либо из участников драки.
Суд увидел его там, на нетвердых ногах, с полупустой бутылкой Jack Daniel's в руке. Он не использовал бутылку как оружие; он подносил ее ко рту, чтобы сделать еще глоток.
Корт пропустил сирийца, лежащего на полу на дальней стороне стола, пока мужчина не поднялся на ноги всего в трех футах от того места, где стоял Корт. Солдат бросился на Корта, но рефлексы американца были достаточно хороши, чтобы схватить мужчину за руку, крутануться ему за спину и безжалостно опрокинуть его обратно на пол, на спину, где он ударил мужчину ногой в голову, лишив его сознания.
Корт быстро осмотрел помещение в поисках незакрепленных пистолетов; он увидел один на полу, а другой в руках бармена, который подобрал оружие и отнес его за стойку, как будто для защиты своего бара от любых попыток украсть выпивку.
Корт снова потянулся за единственным пистолетом, который он заметил на полу, но молодой бородатый сириец добрался до него первым. Он поднял его в воздух и выстрелил один раз над головой, немедленно прекратив драку в комнате.
Со стороны лестничной клетки Корт услышал свистки, новые крики, звуки голосов, которые могли исходить только от полиции или солдат, прибывших сюда, чтобы прекратить драку и проломить головы любому, кто сопротивлялся.
Вооруженный мужчина выронил пистолет, но русский, стоявший возле лестничной клетки, нанес удар первому офицеру в форме, вошедшему в дверь.
Корт знал, что за этим делом будет стоять намного больше полицейских, поэтому он решил сделать перерыв. Он все еще планировал использовать драку как средство выскользнуть, чтобы позвонить, поэтому он поспешил к разбитому окну и выбрался наружу, осторожно, чтобы не поранить себя в процессе. Он поставил ноги на подоконник и посмотрел вниз, но как только он это сделал, он услышал полицию в комнате позади него. Большой коммерческий оконный кондиционер находился в соседнем окне, и он решил, что если его закрепить снизу, то он должен выдержать его вес. Он быстро перелез через нее и взобрался на нее, прикрываясь от посторонних глаз изнутри второго этажа.
Он не видел быстрого спуска на первый этаж, кроме прямого обрыва в двенадцать футов. Это был просто тротуар внизу, поэтому он решил отказаться от такого подхода. Вместо этого он лег животом на оконный блок, и тот заскрипел от напряжения. Ощупав помещение под ним, он с радостью обнаружил скобы, которые вели под углом 45 градусов к стене здания, и он ухватился за одну из них, спустился с устройства и спустился под ним.
Теперь, когда его ноги были всего в трех футах от земли, остаток пути он проехал на тротуаре. Здесь вокруг стояли десятки мужчин и женщин — в основном посетители бара. Припарковавшись на улице неподалеку, Корт увидел два пикапа Toyota Hilux с символикой NDF, Национальных сил, проправительственного ополчения, которое было кооптировано в качестве второстепенной правоохранительной структуры здесь, в полицейском штате Дамаск. Машины, казалось, были беспилотными, и Корт подумал о том, чтобы украсть одну, чтобы скрыться, но поскольку прямо сейчас за ним наблюдали люди, и поскольку телефон, ради которого он столько прошел, все еще валялся в мусоре за дискотекой, он решил воспользоваться этим вместо этого.
Корт вошел в парадную дверь бара 80, направляясь к запасному выходу. Внутри все еще оставалось на удивление много посетителей, все идиоты, сказал себе Корт, а полиция и NDF были повсюду. С темными волосами, бородой и в гражданской одежде, как у Корта, он не выделялся в толпе, поэтому он просто прошел сквозь нее, направляясь к запасному выходу, чтобы попасть в переулок.
Когда он проходил мимо лестничной клетки, группа полиции и NDF спустилась вниз, с Сондерсом в центре. Он был в наручниках, его верхняя губа была толстой, пуговицы на рубашке были оторваны, а пот смешивался с небольшим количеством размазанной крови на его лысой голове. Британец, который проклинал копов по-арабски, увидел человека, которого знал как Уэйда, и перешел на английский.
«Ты везучий придурок, как они тебя упустили?»
Корт продолжал идти, но подмигнул мужчине.
«Найдите Валида и возвращайтесь на базу. Не ходи один. Вас схватят на контрольно-пропускном пункте, если вы попытаетесь. Мы выйдем через несколько часов, но у Брунетти самого разбит нос».
Корт кивнул, но продолжал идти к задней части; он не хотел, чтобы копы обращали на него какое-либо внимание.
У задней двери он обернулся и посмотрел в сторону лестницы. NDF и полиция выводили Брунетти, Андерса и Броза в наручниках вместе с русскими и даже солдатами сирийских сил тигра.
Корт был один.
Он вышел через заднюю дверь, вышел в переулок и подошел к мусорному баку. Телефон все еще был там, лежал на куче пивных бутылок. Он вытащил его, вытер о штанину своих брюк-карго, а затем начал убегать обратно в направлении машины Валида.
Он осознал, какая возможность у него появилась сейчас. Речь больше не шла о том, чтобы найти пять минут, чтобы позвонить, прежде чем завтра отправиться в другую часть страны.
Вместо этого Корт знал, что он должен пойти за ребенком. Прямо сейчас.
Нет. это была не идеальная ситуация. Далеко не так. Но ему пришлось бы заставить это сработать.
Суд был поражен, обнаружив Валида на парковке возле его машины, все еще держащего в руке бутылку Jack Daniel's. Офицер «Дезерт Хоукс», по-видимому, шатаясь, вышел из клуба с выпивкой, и, хотя он был явно пьян в стельку, суд решил, что он был недостаточно пьян, чтобы соответствовать целям суда.
Оба мужчины вместе отхлебнули из бутылки и несколько секунд говорили о только что произошедшей драке. Внезапный элементарный арабский Корта удивил майора. Валид сделал второй глоток спиртного, а затем Корт направил его на переднее пассажирское сиденье автомобиля.
Корт сел за руль, взял ключи у уступчивого Валида, а затем поехал на запад через Старый город Дамаск.
Однако, проведя в дороге менее минуты, Валид выглянул в лобовое стекло, а затем сказал суду на невнятном арабском, что едет не в ту сторону. В ответ Корт предложил ему выпить еще немного виски. Валид так и сделал, и как только он опустил бутылку, Корт отстегнул свой собственный ремень безопасности, затем осторожно передвинулся на своем сиденье. Он повернул свое тело в сторону, чтобы быть лицом к Валиду и одновременно вести машину левой рукой. Валид заметил странную позу и посмотрел на Корта сонными, усталыми и слегка озадаченными глазами.
«Что ты делаешь?»
Корт ответил молниеносным ударом правой, попав в левую глазницу Валида и отбросив его плашмя к пассажирскому окну. Здоровяк потерял сознание, затем резко упал вперед, повиснув на ремне безопасности.
Минуту спустя Корт заехал на темную парковку на окраине Старого города. Здесь он вылез, затем заглянул под приборную панель автомобиля, используя свет мобильного телефона, чтобы помочь ему. Он начал идентифицировать предохранители, которые приводили к различным огням в автомобиле. Он вытащил предохранители для задних фонарей и стоп-сигналов, пока они не погасли, когда он попытался их развернуть, но он оставил предохранители едва на месте, чтобы он мог легко отключить их. Выпрямившись на водительском сиденье, он наклонился и расставил нужные предохранители, чтобы он мог как отсоединять, так и снова подсоединять их, не глядя.
Он пролил немного «Джека Дэниэлса» на мундир майора и вложил бутылку в правую руку мужчины, находящегося без сознания. Он откинул голову Валида назад так, чтобы он не выглядел полностью выпавшим из нее, и когда голова пьяного мужчины снова наклонилась вперед, Корт уменьшил угол наклона спинки его сиденья на несколько градусов, чтобы его голова оставалась приподнятой.
Корт посмотрел на мужчину через окно при закрытой двери. Он надеялся, что если его остановят на контрольно-пропускном пункте, он сможет проболтаться, рассказав историю о том, как майор потерял сознание, и Корт забирает его домой.
Корт знал, что это был не хороший план, но он не знал, что еще он мог сделать.
Он вернулся на дорогу, и пока он вел машину, он открыл приложение безопасной связи на мобильном телефоне и набрал длинный номер. Потребовалась целая минута, чтобы звонок прошел, но когда это произошло, Винсент Воланд ответил быстро.
Корт сказал: «Это я. Я здесь».
«В Дамаске? Уже?»
«Ага».
«Невероятно. Какие-нибудь проблемы?»
«Ничего, кроме проблем. Проблемы повсюду, черт возьми, на самом деле. Но я добился этого, я в рабочем состоянии, и мне нужно поговорить с Бьянкой, сейчас».
«Конечно. Я спускаюсь в ее комнату, чтобы соединить ее с телефоном.»
Корт управлял Hyundai одной рукой, другой прижимая телефон к уху. Пока он ждал, он спросил: «Есть какие-нибудь признаки Дрекслера?»
«Вообще никаких следов, но это ничего не значит. Он приближается. Я чувствую это нутром».
«Вы усилили охрану там, в доме?»
«Oui.Мы готовы, если он приведет помощников».
Корт мог только надеяться, что Воланд там, наверху, держит ситуацию под контролем, потому что у Корта здесь было более чем достаточно собственных проблем.
Через несколько секунд на линии появилась Бьянка. В ее голосе звучала надежда, что воодушевило Корта. «Это ты?»
«Это я. Я в Дамаске».
«Я не думал, что когда-нибудь снова услышу о вас».
«Нет времени на разговоры. Мне нужен ваш адрес, и мне нужно, чтобы вы сказали мне, как лучше всего добраться до вашего места.»
«Конечно. Где именно ты находишься?»
«Я покидаю Старый город, направляясь на запад, в сторону Меззе. Я отправляюсь за Джамалом прямо сейчас».
«Сейчас? Вы… вы не можете быть в дороге в это время ночи! Они тебя заметят».
«К сожалению, это то, о чем я не смогу позаботиться завтра в обеденный перерыв».
Корт увидел ряд стоп-сигналов на дороге впереди и забеспокоился, что это может указывать на контрольно-пропускной пункт. Он быстро огляделся в поисках какого-нибудь способа отключиться, а также посмотрел на карту в телефоне в поисках помощи.
Он сбросил скорость и свернул налево в затемненный переулок. Это привело его на юг, и по телефону он увидел, что может выбрать восточно-западную улицу, которая вернет его на прежний курс.
Бьянка говорила по громкой связи. «Алло? Ты здесь?»
«Я здесь».
«Пожалуйста, выслушайте меня». Он мог слышать беспокойство в ее голосе. «Я выезжаю ночью из Старого города и должен проехать через несколько блокпостов. Моя охрана проводит меня, но кто проведет тебя так, чтобы они тебя не поймали?»
Корт повернулся и посмотрел на майора милиции в отключке, привалившегося к пассажирской двери рядом с ним. «Позволь мне побеспокоиться об этом», — сказал он, но правда заключалась в том, что он очень беспокоился об этом.
«На какой улице вы находитесь?»
Уличные указатели были на арабском и английском языках, и Корт проезжал перекресток, не отрывая глаз от знаков. «Я нахожусь на Фаваз аль-Лахам».
«На Фаваз аль-Лахам есть контрольно-пропускной пункт, где он превращается в Омар бин Абдулазиз!»
Корт сделал еще один поворот на юг, который вывел его на тихую улицу с высокими жилыми домами по обе стороны. Он назвал ей имя, и она сказала: «Никаких контрольных точек, но это не приведет вас ко мне домой. Я живу в районе Меззе в районе Вестерн Виллас. Вам придется развернуться».
«Черт. Хорошо, я собираюсь продолжить свой путь на запад, и я расскажу вам, что я вижу. Попросите Воланда вывести карту на компьютер или телефон, и вы сможете соединить меня с вашим районом».
Менее чем через минуту Воланд сообщил, что его компьютер открыт для интерактивной карты. «Хорошо,» сказала Бьянка,» я готова. Хорошая новость в том, что я знаю, где находятся контрольно-пропускные пункты, но плохая новость в том, что, чтобы попасть в мой район, вам нужно миновать будку охранника и ворота. Я живу на улице Зайда бен аль-Хаттаба, номер тридцать шесть.»
Бьянка была непреклонна в том, что ему не следует заезжать в ее район. Она утверждала, что в нескольких кварталах от того места, где она жила, будет большой контрольно-пропускной пункт и сотрудники службы безопасности, патрулирующие на грузовике, поэтому она убедила его отправиться в менее оживленный район в километре от нее и использовать ночь в своих интересах, чтобы закрыть территорию.
Она потратила несколько минут, рассказывая относительные подробности о своем доме, и пока она говорила, Корт слушал, но он также сосредоточился на том, чтобы избегать любых дорожных заграждений, оживленных перекрестков, где его могли заметить, или основных магистралей.
Дело продвигалось медленно, но он продолжал двигаться на запад.
Через несколько минут он нашел место для парковки на холме от ее дома. Под звуки храпа Валида Корт задал Бьянке еще несколько вопросов о стенах, окнах, охранниках, соседях, транспортных средствах на улице и присутствии полиции и военных в этом районе. Он запомнил все это и попытался придумать любую возможную информацию, которая могла бы ему понадобиться в ближайшие пару часов.
Когда Корт исчерпал все свои вопросы о собственности, персонале и прилегающей территории, он сменил фокус. «Расскажите мне о вашей ситуации там».
«Я все еще в комнате в подвале, но Рима спускается и разговаривает со мной два раза в день».
Корт предположил, что во время этих переговоров происходила какая-то идеологическая обработка или депрограммирование, но он не поднимал этого вопроса.
«Сколько охранников окружает вас Воланд?»
«Понятия не имею. Сегодня я видел нескольких европейцев, двоих или троих из них, но их может быть больше. У них было оружие».
Он хотел бы знать больше о том, что именно делали Воланд и Галаби, чтобы защитить Бьянку, но у него не было времени копаться в этом вопросе дальше.
Корт сказал: «Скажи мне что-нибудь, что известно только тебе и Ясмин, чтобы я мог доказать ей, что ты послал меня».
Бьянка кое о чем подумала, рассказала суду, затем сказала: «Если она откажется ехать с вами, позвоните мне, и я поговорю с ней».
Корт не питал иллюзий, что он сможет совершать телефонные звонки, находясь дома, противостоя Ясмин; ему оставалось только чертовски надеяться, что он сможет убедить ее подчиниться. Если нет, он решил, что свяжет ее и заткнет рот кляпом, бросит в чулан и оставит там, чтобы охранники разобрались с ней на следующее утро.
Бьянка сказала: «Удачи. Пожалуйста, обними и поцелуй Джамала от меня, когда увидишь его, и скажи ему, что его мамочка скучает по нему».
«Это не те фильмы».
«Прошу прощения?»
«Позвольте мне поговорить с Воландом».
Корт ожидал, что Воланд снова выйдет на связь, но вместо этого в трубке раздался голос Риммы Халаби. «Сэр, я знаю, что вы не хотите использовать какие-либо из моих связей, но я должен назвать вам имя кое-кого в городе, кто может оказать вам большую помощь, если у вас возникнут какие-либо трудности».
«Вы не знаете, что этот человек не скомпрометирован».
«Он годами жил в столице, помогая нам доставлять помощь повстанцам из-за границы. Если бы его действия были известны властям, нет никаких шансов, что его давным-давно не бросили бы в тюрьму Сайдная.
«Он хирург в больнице строгого режима. Он проводит свои дни, спасая жизни и конечности молодых солдат, но он знает, что происходит в других частях страны, и он отказывается повернуться спиной к любому нуждающемуся сирийцу. Он помогал агентствам по оказанию помощи доставлять припасы в зоны боевых действий на севере, и он спас тысячи жизней своими действиями. Он хороший человек… и если вы скажете ему, что вас послали мы, он поможет вам всем, чем сможет». Затем она дала ему адрес и номер телефона врача. Суду пришлось запомнить оба.
«Вы поддерживаете с ним контакт?» Суд задал вопрос.
Рима ответила: «Я не разговаривала с ним напрямую два года. Но я могу отправлять ему сообщения».
«Не связывайтесь с ним по поводу меня. Если я буду в отчаянии, я буду знать, где его найти».
Корт поговорил с Воландом еще мгновение, а затем повесил трубку.
В темном гараже он быстро обыскал машину Валида. Он нашел рюкзак, в который майор положил свою форму, когда переодевался в гражданскую одежду возле бара 80, и хотя Валид был намного толще Корта, Корт знал, что форма даст ему, по крайней мере, кратковременное преимущество при прогулке по району Бьянки Медины. Он быстро переоделся в форму бригады «Ястребы» и снова надел свои ботинки, оставив ботинки Валида в багажнике Hyundai.
В багажнике он также нашел аварийную сумку Валида, предназначенную на случай, если майора поймают вне базы во время террористической атаки или гражданских беспорядков. Он был заполнен едой, водой и медикаментами, а также другими предметами.
Корт достал из сумки бинокль, фонарик и длинный, но недорогой нож с фиксированным лезвием в ножнах.
Затем он обошел машину со стороны пассажира и сам вытащил Валида из машины. Он связал руки мужчины, находящегося без сознания, за спиной веревкой, вытащенной из сумки для экстренной помощи, затем привязал его руки к лодыжкам и заткнул ему рот кляпом. Затем Корт стащил крупного мужчину с пассажирского сиденья и закатил его в багажник автомобиля.
Он закрыл крышку багажника за майором, положил дополнительные вещи в форменный рюкзак и закинул его на плечо.
В час ночи он начал прогуливаться по окрестностям.
Капитан Анри Соваж хотел закурить, но сирийская команда связи, работавшая рядом с ним, запретила это. Напряжение было высоким здесь, на темной мокрой проселочной дороге посреди леса, так что Соваж не знал, как он собирается выжить без сигареты. Но он не стал настаивать на этом; сирийцы были опасного вида мужчинами с напряженным, сердитым поведением, их руки никогда не отходили далеко от пистолетов-пулеметов под кожаными куртками или маленьких изогнутых ножей в ножнах возле пряжек ремней.
Двум мужчинам, находящимся здесь с Соважем, было поручено использовать большое тяжелое оборудование для создания помех в машине, чтобы отключить мобильный телефон и интернет-трафик в этом районе. Другой мужчина находился на телефонном столбе на северной стороне участка, ожидая сигнала от Малика, чтобы перерезать жесткие провода в доме.
Перед Sauvage еще шестеро мужчин, все в темной одежде, двинулись сквозь густые деревья, разделяясь по мере того, как они шли сквозь дождливую ночь. Дрекслер был в центре группы, пробираясь сквозь листву рядом с Маликом, и обоих мужчин было легко отличить, потому что, в отличие от остальных, они были вооружены пистолетами.
Когда они полностью скрылись из виду в темноте и лесу, Соваж прислонился спиной к белому седану. Пока двое сирийцев работали на ноутбуках на капоте, единственной работой француза было сидеть здесь и ждать.
Соваж говорил себе, что все это скоро закончится, но на самом деле он в это не верил.
Он был уверен, что это мероприятие обещало быть большим и громким. Результат, при котором он остался бы жив и не попал в тюрьму, становилось все труднее и труднее представить.
В ста метрах к востоку Себастьян Дрекслер поправил на глазах оптику ночного видения и двинулся вместе с остальными сирийскими коммандос.
За свою карьеру он участвовал в рейдах спецназа в полудюжине африканских и ближневосточных стран, обычно без приборов ночного видения, но всегда с оружием и в окружении военизированных формирований, которые мчались через пустыню, джунгли, городской центр или травянистые равнины к какой-либо цели. Исходя из этого опыта, он определил, что эти сирийцы, несомненно, были хорошо обучены. Даже при нечетком двумерном изображении, обеспечиваемом прибором ночного видения, они смогли ловко прокладывать себе путь сквозь густую растительность, они сохраняли дистанцию друг от друга и продвигались к месту назначения почти в полной тишине.
Еще пятеро сирийцев будут пробираться через лес вокруг южной оконечности участка, с целью нанести удар по фермерскому дому с передней стороны. Команда связи вместе с Соважем также были готовы подогнать транспортные средства к фасаду дома или даже обеспечить последующую атаку, если того потребует ситуация.
Дрекслер изо всех сил старался не отставать от сирийских коммандос, но он знал, что ему нужно проявить свою власть во всех аспектах этой операции. Малик был воплощением альфа-самца, и если бы Дрекслер вообще отступил, Малик бы прошелся по нему. Если бы это случилось, он потерял бы свой шанс достичь своей истинной цели здесь.
Он не хотел или нуждался в большом сражении этим вечером. Слишком много шума привлечет много правоохранительных органов, и это затруднит, если не сделает невозможным, вылет из Парижа завтра. Если бы он мог выбраться отсюда с женщиной без того, чтобы это превратилось в громкую и показную резню, тогда ему было бы легче выбраться из Франции и добраться до Сербии, где он, в конечном счете, был бы свободен от сирийских солдат джи-би-си и имел время, пространство и возможность, необходимые ему, чтобы позаботиться о Бьянке Медине.
После десятиминутного пробирания сквозь деревья Малик объявил остановку по рации, и шеренга людей остановилась как один. Малик и Дрекслер осторожно продвигались вперед, пока не вышли на опушку леса.
Себастьян Дрекслер теперь видел заднюю часть французского загородного поместья. Помещение было полностью погружено в темноту, окна затемнены, а все внешнее освещение погашено. Но даже при том, что шел дождь и было пасмурно, дом не мог укрыться от очков ночного видения, которые отбирали небольшое количество окружающего света от звезд над головой и усиливали его. Дом казался большим, едва различимым зеленым туманом, но вскоре внимание Малика и Дрекслера привлекло движение. Двое мужчин стояли во внутреннем дворике; они держали короткоствольное оружие и переминались с ноги на ногу, скучая и не подозревая об опасности в лесу в ста метрах от их позиции.
Пока Дрекслер наблюдал, седовласый мужчина вышел наружу и немного поговорил с двумя охранниками.
Дрекслер протянул руку Малику. «Дай мне свой бинокль ночного видения с пятью мощностями».
Малик так и сделал, и Дрекслер сдвинул свои очки без усиления на лоб, чтобы поднести бинокль к глазам.
Он некоторое время смотрел на седовласого мужчину в бинокль ночного видения. Медленно улыбка на лице Дрекслера стала шире. «Винсент Воланд здесь».
«Да. Мы знаем.» Малик посмотрел на Дрекслера. «Вы двое знаете друг друга?»
«Мы никогда не встречались, но я знаю, кто он. Бывший сотрудник французской разведки, как иностранной, так и внутренней. Он охотился за мной годами. Сегодня вечером его желание увидеть меня вблизи исполнится. Сомнительно, что мероприятие пройдет так, как он мечтал».
Малик забрал бинокль обратно и сам просмотрел его. «Он не увидит тебя вблизи. Мы здесь не для того, чтобы вы участвовали в какой-то старой вражде. Мы здесь, чтобы спасти девушку, а затем мы уходим».
«Поверьте мне, я точно знаю, почему мы здесь», — ответил Дрекслер.
Малик оторвал глаза от бинокля и посмотрел на Дрекслера, но тот ничего не ответил. Он снова посмотрел в прибор ночного видения. Через несколько секунд седовласый мужчина у бассейна повернулся и ушел обратно в дом.
Малик связался по рации со своей командой связи и приказал им начать операции по постановке помех в этом районе. Затем он вывел двух членов своей команды вперед и прошептал Дрекслеру: «Я посылаю пару человек поближе, чтобы бесшумно устранить тыловых часовых. Они будут использовать ножи. Мы должны быть готовы к быстрому продвижению, когда это будет сделано».
«Как ваши люди собираются преодолеть сто метров открытой местности? Темно, но не настолько».
«Они будут ползти низко. Это займет полчаса, и у меня будут снайперы, готовые убрать охрану, если моих людей заметят. Это не произойдет тихо, так что в таком случае нам нужно быть готовыми атаковать дом прямо отсюда».
Дрекслер не хотел атаковать конспиративную квартиру сирийских эмигрантов отсюда; это было бы шумно и экспоненциально более опасно. И он знал, что перестрелка привлечет власти в этот район, и это может помешать его плану добраться до Бьянки Медины.
Но тот факт, что Винсент Воланд теперь был в отеле, натолкнул его на новую идею.
Он сказал: «Нет. Скажи своим людям, чтобы подождали».
«Ждать чего?»
«Для меня, чтобы обсудить условия сдачи Воланда».
Дрекслер достал из пиджака «Беретту» в кобуре и положил ее на землю. Он снял револьвер со своей лодыжки, запасные магазины и складной нож со своей куртки. Он снял очки ночного видения и сложил их вместе с другими предметами. Затем он достал из кармана крошечный тактический фонарик. Включив его, он встал и начал в одиночестве пересекать заднюю лужайку.
Малик окликнул его шепотом. «Какого хрена ты делаешь?»
Дрекслер проигнорировал его.
Корт хотел занять возвышенность, с которой ему было бы хорошо видно, что происходит внутри огороженного участка Бьянки Медины, и он нашел ее, поднявшись на холм к востоку от ее квартала, зайдя на открытую парковку магазина товаров для бассейнов и фонтанов и взобравшись на стену здания, используя опоры для рук и ног, предоставленные каменным кашпо, трубой из ПВХ, защищающей электропроводку, и деревянной вывеской.
Корт был ловким альпинистом, и через несколько секунд он уже стоял на коленях на крыше с биноклем Валида в руках, осматривая примерно в четырехстах ярдах вниз по склону. Пройдя мимо мечети, мимо высококлассной пиццерии и мимо нескольких других частных домов, он смог заглянуть прямо на огороженную территорию за домом Бьянки, окруженным стеной. С его наблюдательного пункта были участки на ее территории, которые он не мог видеть, но вся задняя половина комплекса, включая выложенный плиткой бассейн, сад вокруг него и задние окна большого двухэтажного дома, была в поле зрения.
Вилла имела средиземноморскую архитектуру и была построена в форме U-образного двора, с крыльями, простирающимися назад перпендикулярно главному дому с обеих сторон, внутренним двором в центре и высокой стеной сзади, которая закрывала внутренний двор.
Не было никаких сомнений в том, что это была хорошая резиденция, но, учитывая, что человек, оплачивающий счета за это место, был самым влиятельным и богатым человеком в стране, это не было таким уж показным. По соседству находились десятки объектов недвижимости аналогичного размера и роскоши.
Суд знал, что Ахмед сделал все, чтобы Шакира не узнала о Бьянке и ребенке, поэтому, хотя Бьянка жила здесь на виду, Ахмед не собирался допускать, чтобы она жила в таком грандиозном доме, который требовал особого внимания со стороны соседей.
Через свой стеклянный дворик увидел одинокого охранника на плоской крыше виллы, сидящего на стуле с восточной стороны и смотрящего на улицу перед домом и короткую кольцевую дорогу к нему. Большая территория корта в задней части, казалось, не охранялась, но Корт подозревал, что там должны быть камеры и детекторы движения.
После минуты поисков он увидел патрулирующего охранника с фонариком и короткоствольным оружием со сложенным проволочным прикладом, медленно прогуливающегося по территории.
Нет, сказал себе Корт. Не нужно беспокоиться о детекторах движения.
Он спросил Бьянку о силах безопасности, и она ничего не сказала о патрулирующем часовом. Суд надеялся, что это был единственный способ, которым Аззам усилил безопасность резиденции за последние несколько дней.
Попасть туда было бы непросто, но не похоже, что это будет намного сложнее, чем в сотню других зданий, в которые Корт проник за свою карьеру.
Корт продолжал сканировать место происшествия снова и снова, взад и вперед с помощью бинокля. Тихо для себя на крыше он сказал: «Что я упускаю?»
Должен был быть другой уровень безопасности. Ахмед Аззам знал, что Бьянка пропала без вести во Франции, и он также знал, что именно здесь содержался ее сын, сын Ахмеда. Из-за ситуации, находящейся вне его полного контроля, Ахмед не мог рисковать перемещением Джамала, но даже если бы Ахмед безоговорочно доверял Бьянке, Корт ни на секунду не мог поверить, что один неподвижный охранник, который выглядел настолько расслабленным, насколько мог, плюс еще один скучающий парень, бродящий по территории, будут полной мерой внешней безопасности, установленной здесь.
«Где ты находишься?»
Через бинокль он еще раз осмотрел собственность, затем расширил свой поиск на близлежащие улицы.
И теперь у него был ответ.
Бьянка предупредила, что у главных ворот квартала будет охрана, но, осмотревшись внутри, Корт увидел транспортные средства NDF, Национальных сил обороны.
Всего припарковано три грузовика NDF. Это легко могло означать пятнадцать вооруженных милиционеров. Все в пределах двухсот ярдов от входной двери дома Бьянки. Вот почему регулярные силы безопасности ослабили свою охрану, несмотря на повышенную угрозу местоположению.
Район был защищен, фактический квартал, в котором жила Медина, был защищен, главные ворота ее собственности были защищены, и территория была защищена, хотя только парой головорезов, которые поняли, что они были четвертым кольцом в опасности, и поэтому, вероятно, предположили, что они будут хорошо осведомлены о любых угрозах задолго до того, как территория была нарушена.
И Корт решил, что было бы безопасно предположить, что в доме также будут люди из службы безопасности.
Он сосредоточился на ближайшем подразделении национальных сил обороны, припаркованном в военном внедорожнике впереди и справа от Корта, на равном расстоянии между ним и домом Бьянки. В свой бинокль он увидел троих мужчин, стоящих у машины, у всех за плечами висели винтовки. Он полагал, что эти парни понятия не имели, что они здесь защищают один конкретный дом; их просто отправили на перекресток, вероятно, ночь за ночью, и хотя он был уверен, что их руководство зачитало им закон о массовых беспорядках о сохранении бдительности, человеческой природе свойственно терять бдительность, когда часы и дни начинают складываться.
Он подумал, что если ему удастся перелезть через забор в закрытый район, он, вероятно, сможет подобраться достаточно близко, чтобы убрать этих придурков, не производя лишнего шума.
Но, возможно, ему не пришлось этого делать. Он посмотрел на форму, которую носил, и сравнил ее с униформой, которую носили бойцы NDF. За исключением нескольких дополнительных нашивок на плечах формы бригады «Пустынные ястребы» и чуть более сложного камуфляжного рисунка, туника и брюки выглядели практически одинаково. У бойцов NDF были черные береты, и майор Валид покинул базу только с оливково-зеленой бейсбольной кепкой в заднем кармане брюк, но Корт полагал, что его собственные темные волосы и короткая борода, которая выглядела точно так же, как короткие бороды, которые носит треть здешних мужчин двадцати-тридцати лет, наряду с его отношением «я знаю, что я делаю», позволят ему приблизиться к комплексу, особенно если он выйдет за пределы освещенных электричеством улиц по соседству.
Корт потратил еще минуту, чтобы проложить маршрут по улицам, переулкам, коммерческим помещениям и жилой недвижимости между ним и домом Бьянки у подножия холма, затем спустился из магазина с бассейнами и фонтанами.
Он бормотал себе под нос, спускаясь. «Ладно, Джентри. Время украсть ребенка».
Бывшие французские иностранные легионеры Бойер и Новак стояли на задних ступеньках фермерского дома за пределами Парижа со своими автоматами Heckler & Koch MP5, которые они держали наготове на плечах, направив стволы на фигуру, приближающуюся со стороны леса. Вдалеке одинокий фонарь качнулся и задрожал, когда дверь закрывалась, за ней явно шел человек.
Бойер сказал: «Сообщите об этом остальным».
Когда Новак связался по рации с Кэмпбеллом и Лагари в передней части дома, предупредив их, чтобы они были готовы, дверь в комнату с камином на ферме открылась позади них. Бойер случайно оглянулся и увидел Тарека Халаби, стоящего там в вельветовых брюках и темном кардигане, его глаза были прикованы к свету, падающему на дом с задней лужайки.
Его голос выдавал беспокойство. «Кто это?»
Бойер ответил по-французски: «Мы не знаем. Но если он попытается что-нибудь предпринять, он умрет».
Когда до светофора оставалось всего сорок ярдов, Бойер крикнул по-английски: «Стой, где стоишь».
Индикатор перестал двигаться, а затем щелкнул и погас. Голос на французском ответил: «Я безоружен. Я выполню все ваши приказы, месье».
Двое мужчин осветили фигуру своими оружейными фонариками. Мужчина закрыл лицо и глаза руками, чтобы скрыть это от своих глаз.
«Это может быть уловкой», — сказал Тарек, и это разозлило Бойера, который не для того провел большую часть своих пятидесяти пяти лет в адских дырах третьего мира, чтобы хирург с адресом на Левом берегу Парижа рассказывал ему, как делать свою работу. Тем не менее, Халаби был клиентом, поэтому Бойер просто сказал: «Возвращайтесь в дом, доктор. Мы обыщем его и доставим к вам для допроса».
Халаби выполнил инструкции, закрыв за собой дверь.
Новак окликнул человека, который теперь был на свету. «Повернитесь и сделайте шаг назад с поднятыми руками».
Фигура повиновалась, но когда он поднялся по пологому склону в траве и прошел через изгородь высотой по пояс, он оглянулся в направлении двух мужчин, наставивших на него пистолеты.
«Разворачивайтесь!» — приказал Бойер.
Но мужчина повернулся только наполовину, и он перестал двигаться. Через мгновение он позвал. «Пол? Пол Бойер? Это ты?»
Бойер посмотрел на Новака, который снова посмотрел на Бойера. Француз сказал: «Кто, черт возьми, спрашивает?»
Мужчина с поднятыми руками рассмеялся достаточно громко, чтобы его услышали на другом конце патио. «Каковы шансы, мой друг? Это я. Себастьян. Мы вместе работали в Малави. Снова в Энтеббе. Не так много лет назад».
Бойер опустил оружие. «Дрекслер?»
«Во плоти. Как я уже сказал, я безоружен, так что, если бы вы оказали мне любезность и не стреляли в меня, я был бы вам очень признателен».
Теперь Бойер смотрел на Новака, но держал пистолет поднятым и направленным на Дрекслера. «Иди, проверь его. И будь осторожен… Он хитрый лис».
Дрекслер услышал это и усмехнулся в темноте. «Как поживает твоя восхитительная жена, Пол?»
«Она бросила меня. Вышла замуж за министра правительства Кении».
«Никогда не выносил эту сучку, если ты не возражаешь, что я говорю».
«Ни в малейшей степени. Как у тебя дела, Дрекс?»
Тарек Халаби стоял в комнате с камином в задней части дома, уперев руки в бока, когда два бывших легионера ввели Себастьяна Дрекслера внутрь. Новак вернулся в тыл, но Бойер остался позади Дрекслера, опустив оружие, но готовый в спешке поднять его при необходимости.
Тарек заговорил с заключенным. «Вы говорите по-французски?»
«Я понимаю, доктор. На самом деле, мы с вами уже говорили раньше. Говорил по телефону на днях.»
Глаза Тарека расширились. «Эрик?» — спросил я.
«Правильно».
«Почему ты здесь?»
Дрекслер сказал: «Принося извинения и проявляя уважение, я поговорю с месье Винсентом Воландом наедине, или я не буду говорить вообще. Однако я должен сообщить вам, что у меня есть коллеги поблизости, и, в отличие от меня, они пришли этим вечером не для того, чтобы поговорить. Я только прошу вас разрешить мне поговорить с Винсентом с целью предотвращения очень прискорбного события, произошедшего сегодня вечером».
Тарек спросил: «Что заставляет вас думать, что я знаю этого Винсента Воланда, о котором вы говорите?»
Дрекслер улыбнулся. «Потому что пять минут назад я видел, как он входил в эту дверь прямо здесь. Пожалуйста, доктор, у нас не так много времени. Давай не будем играть в игры».
Как нож сквозь масло, Корт с легкостью прошел первое и второе кольца защиты. Он вошел на территорию мечети, затем перелез через стену в закрытый район Бьянки Вестерн Виллас по турецкой сосне и спустился в мощеный и огороженный задний двор кондитерской. Он двигался в темноте между столиками кафе в закрытой забегаловке, затем взобрался на каменную решетку поменьше и оказался в двух улицах от дома Бьянки.
Как и предполагала Бьянка, теперь Суду стало ясно, что меры безопасности здесь действительно были усилены в свете того, что произошло в Париже. Но также, как она и предполагала, было также ясно, что Джамал все еще здесь. Корт не мог представить никакой другой причины для всех этих пушек и парней.
Мимо проехал пикап Toyota Hilux с цветами и эмблемой NDF с двумя мужчинами в кабине и еще двумя, сидящими на кровати. Как только они миновали, Корт пересек двухполосную улицу и вошел на территорию небольшого жилого комплекса, миновав освещенную будку охранника и человека внутри нее не более чем в двадцати пяти футах.
В задней части этого участка он посмотрел вниз с пологого холма, через садовую территорию и на дорогу за ней. На полпути вниз по дороге была припаркована машина NDF, а в дальнем конце находилось целевое местоположение.
Дом Медины в средиземноморском стиле.
Корт спустился с холма в темноте и прошелся по собственности, и включилась сигнализация движения. На балконе второго этажа открылась дверь, и мужчина выглянул на свет.
Корт скучающе махнул мужчине рукой и продолжил идти.
Мужчина помахал в ответ — без сомнения, увидев форму — и закрыл за собой дверь.
Корт на мгновение прошелся по улице, все еще в темноте, и был замечен парой подростков, которые держались друг за друга, прислонившись к стене гаража, примыкающего к многоквартирному дому. Они уделили ему мало внимания и быстро вернулись к своему интимному моменту.
Корту пришло в голову, что во многих странах Ближнего Востока, которые он посетил, эта незамужняя девушка наедине с этим парнем оказались бы в большой беде. Однако здесь, в Сирии, либеральные взгляды нации защищали их, даже если ее руководство угрожало обречь их всех на смерть в бесконечной гражданской войне.
Он обошел людей из NDF на улице, пройдя через другой жилой дом, но это означало, что он оказался в освещенных местах рядом с мужчинами и женщинами, которые все еще отсутствовали после часа ночи в это воскресное утро. Небольшой рынок был открыт, в уличном кафе готовили обжигающее мясо на гриле, и он прошел мимо чайной, столики которой выходили в общие помещения жилого дома, где мужчины и женщины курили кальяны.
Суд прошел прямо через все это, даже мимо пары сирийских полицейских, которые приветствовали его легким кивком головы, но он сохранил свой властный вид, его видимость права быть именно там, где он был, делать именно то, что он делал.
Никто не удостоил его второго взгляда, и никто не подумал о нем после того, как он ушел.
Минуту спустя он вернулся в темноту, через частные сады по соседству с обнесенным стеной домом Медины. Его глаза искали огни, охранников, детекторы движения, домовладельцев и собак, и когда сирийская полицейская машина остановилась рядом с машиной NDF, Корт просто оставался на своей позиции у стены во дворе резиденции, пока не убедился, что прибытие полицейских не означает, что его заметили. Он снова двинулся вперед и вскоре достиг стены, которая примыкала к заднему двору Бьянки.
Он подтянулся к каменной перегородке высотой восемь футов. Как только он устроился, он выглянул за край стены в попытке заметить бродящего охранника. Было слишком темно, чтобы разглядеть мужчину, но он мог видеть луч фонарика, двигающийся вокруг северного крыла дома к передней части территории. Он быстро подтянулся, а затем свесился вниз, бесшумно спрыгнул на плитки вдоль стены и начал продвигаться к дому. Он избегал освещения дорожки, ступая по садовым клумбам, и вскоре он миновал выложенный плиткой бассейн и подошел к группе мебели для патио, защищенной прямо под балконом второго этажа, который проходил по всей длине основания U-образного дома. Корт прошел между диваном и большим креслом и опустился на колени, прислонившись спиной к стене, которая проходила перпендикулярно трем дверям в дом.
Посередине находились большие стеклянные двойные двери, закрытые изнутри занавесками, а рядом с дверями на внешней стене находилась клавиатура для системы сигнализации. В двадцати футах слева от двойных дверей была единственная раздвижная стеклянная дверь. Корт предположил, что она ведет в спальню на первом этаже. А в дальнем правом углу, в пятидесяти футах от того места, где Корт преклонил колени, была единственная деревянная дверь. Это могло вести на кухню или, возможно, в садовую комнату.
Он не видел никакого движения ни в одном из окон, но был уверен, что внутри были вооруженные люди. Бьянка объяснила ему, что охранники, которых он найдет на территории, были подразделением безопасности партии Баас, состоящим только из алавитов. Ахмед уволился из этого подразделения, чтобы укомплектовать свою президентскую охрану, поэтому неудивительно, что он использовал других членов в качестве своей тайной службы безопасности, чтобы присматривать за женщиной, которую он видел будущей первой леди. И поскольку они были алавитами, они не имели никакой секторальной или семейной преданности Шакире Аззам, мусульманке-суннитке.
Кто бы ни был в доме прямо сейчас, Корт знал, что у них будет больше навыков, чем у людей из NDF, мимо которых он проскользнул, чтобы попасть туда. И поскольку он мог видеть красный огонек на кнопке сигнализации у двери, он также знал, что все три наружные двери в задней части дома будут под сигнализацией и, скорее всего, заперты.
Само проникновение в дом всегда было одной из самых сложных частей его операции. Приход сюда сегодня вечером, без инструментов, которые он надеялся приобрести для успешного взлома, означал, что он должен быть гибким в выборе пунктов въезда, и ему придется быть настолько терпеливым, насколько это возможно, не забывая при этом о том факте, что он хотел быть на иорданской границе до восхода солнца через шесть часов.
У него был код сигнализации, который дала ему Бьянка, но у него не было возможности узнать, менялся ли он с тех пор, как ее похитили, и последнее, что он хотел сделать, это ввести последовательность цифр, которые заставили бы сигнализацию завизжать по всей территории.
Он знал, что может схватить одного из внешних охранников и узнать у него номер, но он надеялся избежать любого шанса на обнаружение как можно дольше. Он подошел к раздвижной стеклянной двери, осторожно, чтобы никто в комнате не увидел его через стекло. Когда он добрался до стены рядом с ней, он заглянул за нее и увидел, что это действительно была спальня, но внутри никого не было.
Он не стал пробовать открыть дверь; даже если бы она была не заперта, домашняя сигнализация была включена, так что открывать ее было последним, что он хотел делать. Вместо этого он посмотрел внутрь на дорожку, по которой должна была открываться дверь, проверяя ее на наличие каких-либо дополнительных креплений или запирающей системы. Он ничего не увидел и решил, что эта дверь станет его точкой входа, когда придет время.
На данный момент он отступил на несколько футов по внутреннему дворику, забился в самый темный угол территории рядом с дверью и ждал, не сводя глаз с клавиатуры сигнализации у двойных дверей, в двадцати пяти футах от него. Он надеялся, что бродячий охранник поменяется местами с неподвижным человеком внутри, мужчина внутри может выйти, чтобы проверить своих товарищей, или человек в доме решит, что ему нужно подышать свежим воздухом. В любом из этих случаев кому-то пришлось бы отключить сигнализацию, и Корт сказал себе, что он будет готов.
Корт не мог ждать удачи всю ночь, но он сказал себе, что подождет час, прежде чем схватить парня с фонариком и выбить из него код сигнализации.
Грубая сила часто была не лучшим вариантом, но иногда это был единственный вариант.
Винсент Воланд оделся ко сну и прилег на диван в библиотеке фермерского дома, на дальней стороне территории от того, что происходило в задней части дома, но после того, как он потратил минуту, чтобы снова переодеться в костюм и вооружиться, один из сирийских охранников привел его на кухню. Здесь Тарек Халаби сказал ему, что человек, о котором он всех предупреждал, сидел на скамье в комнате с камином, он был безоружен, и он сказал, что пришел, чтобы предотвратить трагедию.
Воланд улыбнулся этому. У Дрекслера, вероятно, была машина, полная полупьяных французских копов, на дороге, которых он использовал бы как разменную монету, чтобы Медину передали ему без боя. Это не сработало бы; Воланд просто взял бы Дрекслера под стражу и передал его французским властям, и если бы грязные копы подъехали к дому, полному вооруженных сирийцев, и четверо ветеранов службы безопасности быстро расправились бы с ними.
Воланду потребовалось дополнительное время, чтобы собраться с духом, чтобы наконец встретиться с Дрекслером лицом к лицу и унять дрожь в руках от волнения, вызванного тем, что он наконец-то поймал эту неуловимую добычу. Обращаясь к Тареку, он спросил: «Все ли шестеро ваших людей внутри дома?»
«Да. Легионеры снаружи, но мои люди внутри. Трое у меня отдыхают, а трое наблюдают за участком из окон второго этажа».
«Скажи им всем, чтобы были готовы». Он пронесся мимо Тарека, не сказав больше ни слова, и исчез в комнате с камином.
Через несколько секунд после того, как Воланд покинул кухню, Рима вышла из винного погреба, где она присматривала за Бьянкой. Она увидела обеспокоенное выражение на лице своего мужа. «В чем дело?»
«Они здесь», — ответил Тарек.
«Что нам делать?»
«Понятия не имею». И с этими словами он притянул ее ближе и обнял.
Себастьян Дрекслер сидел на старой скамье в комнате с камином, наблюдая за вошедшим с кухни Воландом. Волнистые серебристые волосы пожилого француза были немного растрепаны, что говорило Дрекслеру о том, что мужчина лежал, и он увидел, что у Воланда за поясом под пиджаком был пистолет.
Дрекслер сказал: «Пистолет в штанах? Неужели? Я не принял вас за человека действия».
Воланд смущенно положил руку на рукоятку «Вальтера». «Да… Ну, когда убийцы приближаются к чьему-то местоположению, нужно принимать меры предосторожности». Он сел на деревянный стул напротив швейцарского агента, оглядывая его при этом с ног до головы. «Я, конечно, видел ваши фотографии, но вы выглядите моложе, чем я ожидал для человека, который так долго доставлял столько неприятностей».
Дрекслер слегка пожал плечами. «Я рано начал свою карьеру в mayhem, я полагаю».
«Я думал, это из-за пластической операции».
Дрекслер улыбнулся. Никто не пострадал.
«Ты знаешь, я искал тебя долгое время».
«Конечно, я знаю. На самом деле, вы могли бы заполучить меня в Триполи. Ты колебался, и я сбежал. Нерешительность — это повторяющаяся тема в вашей карьере, которую я отмечал на протяжении многих лет».
Воланд кивнул. «Что ж, вы можете быть уверены, что сегодня вечером я не буду колебаться».
«Посмотрим», — ответил Дрекслер.
Воланд обдумал комментарий, затем спросил: «Почему вы пришли сюда в таком виде?»
«Как я сказал доктору Халаби, я здесь, чтобы предотвратить дальнейшую катастрофу. Проще говоря, тебя серьезно превосходят в вооружении, Винсент. Несколько сирийских эмигрантов и несколько наемников из-за холмов не собираются замедлять то, что ждет там, на деревьях».
Воланд усмехнулся. «Если бы я думал, что нам угрожает какая-либо опасность, я бы просто связался с местной полицией. В Ла Броссе есть отделение; они могут быть здесь через несколько минут».
Дрекслер покачал головой. «Я сомневаюсь в этом. Сегодня вечером вы работаете не по расписанию, и если приедет полиция, вы отправитесь в тюрьму за похищение Медины и причинение смерти и хаоса на улицах Парижа. Нет., вы связаны с единомышленниками из разведки внутри французского правительства, но у вас нет санкции на что-либо из этого. Вы не собираетесь обращаться в полицию».
Воланд, казалось, не был обеспокоен тем, что его вот так вызвали. «На самом деле, вы правы. Но, хотя я, возможно, и не позвоню в жандармерию сам, кто-то другой здесь наверняка позвонит, особенно если они опасаются за свою жизнь. Я консультант… я не главный».
Дрекслер улыбнулся. «Городской телефон отключен. Мобильные телефоны заблокированы».
Дрекслер видел, что Воланд этого не ожидал. Он полез в карман за телефоном и проверил его. Подтвердив утверждение Дрекслера, он поднял глаза. «Я впечатлен. Но вы недооценили нас. У нас есть спутниковый телефон».
«Это не что иное, как радиоприемник, который подключается к спутниковой сети. Их тоже можно глушить, Винсент, на ограниченной площади.» Он взмахнул рукой в воздухе. «Например, если вы знаете точный дом, в котором находится спутниковый телефон». Нахмурившись, он добавил: «За технологиями трудно угнаться, это верно, но, возможно, вам следовало немного постараться, прежде чем вывозить этих бедных людей в страну, где их можно было так легко окружить».
Воланд прочистил горло. Теперь неуверенность была очевидна, как на его лице, так и в его голосе. «Что именно вы предлагаете?»
«Я хочу эту девушку. Вот и все. Отдайте ее мне, и вы выйдете отсюда».
«Значит, ты можешь убить ее, чтобы удовлетворить Шакиру аль-Аззам?»
«Боюсь, все гораздо сложнее, чем это. И для вас это тоже сложнее. Я полагаю, ваш первоначальный план состоял в том, чтобы раздобыть информацию об Аззаме, используя его любовницу. Но этот план провалился, чувак, и ты должен это знать. Теперь вы просто удерживаете ее без уважительной причины».
Воланд рассмеялся. «Не будь смешным. Возможно, вы окружили нас, но теперь у нас есть вы. Ваши люди там не посмеют напасть на нас сейчас, опасаясь, что вас убьют в процессе. На самом деле, я мог бы застрелить тебя сам.»
«Конечно, ты мог бы, но это тебе не поможет. Так же, как и вы, я не руковожу шоу».
Белые брови Воланда нахмурились. «Что это значит?»
Дрекслер ответил не сразу.
Подбородок Воланда немного выдавался вперед. Дрекслер задумался, была ли это настоящая уверенность или вымышленное бахвальство. «И вы не знаете, какие средства мы собрали здесь, в поместье, чтобы защитить ее».
Дрекслер ответил: «Я уверен, вы намекаете на своего американца. Я слышал, он был довольно хорош. Но я не верю, что он здесь».
Теперь Воланд улыбнулся. «Атакуйте дом и выясните».
Дрекслер пристально посмотрел на Воланда, пытаясь определить, говорит ли он правду. «Кто он?»
Воланд продолжал ухмыляться. «Он и есть Серый человек».
Дрекслер прислонился спиной к стене, уверенный и расслабленный. «Я был почти готов поверить тебе, но потом ты отважился отправиться в страну фантазий».
«Верьте во что хотите, Дрекслер».
«Не имеет значения. Мы наблюдали за домом; мы знаем, кто здесь. Никто из моих людей не сообщал о каких-либо мифических наблюдениях за убийцами из uber».
Воланд сказал: «Он все еще часть нашей команды. Если с кем-то из нас что-то случится, он придет за тобой».
«Я серьезно сомневаюсь в этом. Вы не так важны, как вам кажется. Зачем всемирно известному Серому человеку браться за такое бесполезное задание для Галаби?»
Воланд не ответил на вопрос. Дрекслер с уверенностью определил, что француз лгал.
Теперь Воланд спросил: «Поскольку у нас такой откровенный разговор, почему бы вам не сказать мне, кто там, на деревьях?»
Дрекслер не колебался. «Четырнадцать спецназовцев сирийской армии, прошедших подготовку в «Кудсе». Их руководитель в прошлом работал на меня по всей Европе. Возможно, он не Серый Человек… Но я могу заверить вас, что он существует, и он здесь».
«Вы принимаете меня за идиота? Аззам сам контролирует военизированные формирования Джиу. Вы работаете против Аззама, на его жену».
«Что, должно быть, происходит в твоей голове прямо сейчас. Вы рассчитали, что Шакира отправит меня сюда убить Бьянку, потому что это было моей первоначальной миссией. Да, я выяснил, что вы каким-то образом перехватили мои сообщения с ячейкой ИГИЛ в Бельгии. Вы знаете, на кого я работаю, поэтому вы не понимаете, что здесь делает ГИС. В конце концов, они работают на Ахмеда, неверного мужа, а не на Шакиру, брошенную жену. Ну… как я уже сказал, это сложнее. Я изменил альянсы в середине операции. Я всего лишь хочу вернуть Бьянку домой к ее ребенку».
Конечно, это была ложь, но Дрекслер решил, что у него будет больше шансов заставить Воланда и весь дом сдаться, если они почувствуют, что Медине не причинят вреда.
Воланд сглотнул, и Дрекслер смог увидеть истинный страх человека, непривычного к тому, чтобы его перехитрили. «Лидер, о котором вы говорили. Это тот, кого они называют Маликом?»
«Один и тот же».
«Он убил четырех полицейских по борьбе с терроризмом в Брюгге в прошлом году».
«Не моя операция, и это, конечно, не подтверждение по официальному каналу, но я могу подтвердить, что он был стрелком. Умножьте его на четырнадцать, и вот с чем вы столкнетесь прямо сейчас, если не согласитесь на мои условия». Когда Воланд не ответил, Дрекслер сказал: «Все, что вам нужно сделать, чтобы предотвратить кровопролитие, это позволить Бьянке уйти со мной. Она вернется в Сирию целой и невредимой, и ты выживешь».
Воланд долго смотрел на кафельный пол. Дрекслеру было жаль старика. Так много просчетов.
«Если то, что вы говорите, правда… если бы вы могли захватить это здание по своему желанию… почему вы позволили бы мне жить?»
«Я рад, что ты спросил об этом, Винсент. Я больше не буду работать на интересы Сирии. Я переверну эту страницу и возьмусь за что-то новое. Я победил тебя сегодня вечером, но мне нужны такие люди, как ты. Я использую людей на местах, да, но им хорошо платят за их работу. Как я уже упоминал, я изучил вашу карьеру, и вы хороший офицер разведки. Не очень. Вы не были готовы подставлять свою шею, когда этого требовали оперативные обязанности, но вы сделали все, что могли. Я предложу вам выживание сегодня вечером, и в обмен я хотел бы надеяться, что вы могли бы рассмотреть мои просьбы о работе по контракту в будущем».
Воланд казался ошеломленным всем этим, включая предложение о работе. «Последние несколько лет своей жизни я посвятил тому, чтобы отправить тебя во французскую тюрьму. Теперь ты хочешь, чтобы я служил твоим наемным работником?»
Дрекслер пожал плечами. «Тебе не нужно умирать за проигранное дело. Я бы предпочел, чтобы вы работали».
Большую часть минуты в комнате было тихо. Затем француз встал на нетвердые ноги. Отвернувшись, он заговорил тихо, почти про себя. «Я должен поговорить с Хэлаби, чтобы обсудить ваши условия».
«Во что бы то ни стало».
Спрятавшись между диваном и креслом в полной темноте на заднем дворике дома Бьянки Медины в Дамаске, Корт прислушался к окружающей обстановке, прислушиваясь к любому движению внутри дома или снаружи на территории дома. Он знал от Бьянки, что детская находилась в южном крыле на втором этаже и Ясмин спала прямо там, в комнате с ним, поэтому он подумал о том, чтобы подняться снаружи дома и попытаться проникнуть на балкон.
Но опять же, код сигнализации было бы невозможно взломать без инструментов, поэтому он надеялся дождаться, пока кто-нибудь отключит его.
Он взглянул на часы и увидел, что уже половина второго. Он сказал себе, что подождет еще двадцать минут, прежде чем вызвать патрульного для получения кода доступа. Он чувствовал, что должен добраться до иорданской границы задолго до рассвета, поэтому он не мог больше ждать.
И затем, прямо на его глазах, индикатор на клавиатуре сменил цвет с красного на зеленый. Кто-то направлялся в одну из дверей или из нее, хотя он не заметил никакого движения ни у одной из трех дверей на первом этаже перед ним.
С балкона наверху донесся звук. Мягкие шаги прямо над головой Корта. Очевидно, оттуда вышел один человек, и теперь он или она стоял у перил, глядя на задний двор.
Корт подумал, не Ясмин ли это, но потом ему пришло в голову, что ему посчастливилось увидеть, что сигнализация отключена в первую очередь. Ни за что на свете ему бы так не повезло, если бы женщина, которую ему нужно было схватить, так облегчила ему задачу.
Как только он решил, что сейчас самое время направиться к двери, он услышал удаляющиеся шаги, направляющиеся обратно в дом.
Суд понял, что вышеуказанный человек может сбросить сигнализацию, как только он или она окажется внутри. Он быстро огляделся, встал и бросился к раздвижной двери в спальню, поскольку он определил, что это одна из трех дверей, которую легче всего взломать.
Сначала он проверил дверь, убедившись, что она заперта. Когда дверь не открылась, он опустился на колени и прислонился к стеклу, просунул правую руку под ручку и толкнул ее вверх, одновременно поднимаясь выше на ногах. Дверь приоткрылась на долю дюйма, но защелка выдержала. Он проделал это во второй и третий раз, беспокоясь, что производит слишком много шума, но понимая, что это все еще самый тихий способ проникнуть в дом.
С четвертой попытки защелка громко щелкнула, и Корт опустил стеклянную дверь обратно на дорожку и открыл ее. Он вошел внутрь, затем повернулся, чтобы закрыть дверь.
Клавиатура сигнализации на стене спальни тихо запищала, и индикатор остался зеленым. Мужчина наверху действительно пытался установить это, но он получил предупреждение, что дверь спальни на первом этаже была открыта.
Суд действовал слишком медленно.
Корт быстро закрыл и запер дверь, и он повернулся, чтобы найти место, чтобы спрятаться, но прежде чем он смог пошевелиться, он услышал другой мягкий звуковой сигнал с клавиатуры. Сигнал тревоги сменился с зеленого на красный. Мужчина наверху снова попытался включить сигнализацию, и на этот раз она сработала.
Корт знал, что если этот человек хорош в своей работе, он либо позвонит кому-нибудь и попросит проверить дверь в эту спальню, либо придет и сделает это сам. Корт хотел оказаться подальше от спальни на первом этаже, прежде чем это произойдет.
Он поспешил в ванную комнату и вошел внутрь, спрятавшись за полуоткрытой дверью, одновременно доставая нож Валида с фиксированным лезвием.
Ожидание было бесконечным, но в конце концов шаги в коридоре указали, что кто-то пришел проверить дверь.
Сайед Алави включил свет в спальне для гостей и огляделся. В левой руке он держал портативную рацию, а правую опустил к пистолету, висевшему у него на поясе.
Комната была пуста. Он заглянул в темную ванную, когда обходил кровать, чтобы проверить дверь, но он не вошел. Вместо этого он сначала выглянул во внутренний дворик, затем потянул на себя дверь, убедившись, что она действительно надежно заперта. Он уже был рад, что не передал по радио тот факт, что получил сообщение об исключительной ситуации, потому что, очевидно, беспокоиться было не о чем.
И все же… Алави нашел это любопытным. Он работал здесь незадолго до рождения ребенка, и сигнализация ни разу ошибочно не сигнализировала об открытой двери, когда дверь была заперта. Кроме того, никого из других сотрудников службы безопасности в помещении не должно было быть в этом крыле дома.
Он задавался вопросом, зашел ли новый парень снаружи отлить, или кто-то из других мужчин в доме вышел на улицу прогуляться. Никто не должен был покидать свой пост, будь то стационарный или мобильный, без предварительного обращения к ответственному агенту.
Алави не был ответственным агентом, но он бы услышал эту передачу в своем наушнике, а он ничего не слышал по радио за последний час.
Он решил, что ему нужно выяснить, была ли проблема с системой сигнализации или проблема с одним из новых парней, выполняющих приказы. Он потянулся к кнопке передачи на рации на поясе и, сделав это, отвернулся от стеклянной двери и вернулся в хорошо освещенную спальню.
И затем он остановился.
Солдат в форме стоял перед ним, в футах от него, у порога ванной.
Алави был в замешательстве. «Кто вы такой?»
Корт бросился на охранника, отчаянно пытаясь добраться до него, прежде чем он поднимет шум. Американец выбил рацию ударом слева, затем ударил мужчину в челюсть, заставив его упасть на колени.
Он начал падать спиной на стеклянную дверь, но Корт подскочил ближе, схватил его за воротник и развернул обратно в комнату.
Корт снова сильно ударил его по лицу, отбросив его без сознания на кровать. Затем Корт подошел к двери в комнату и тихо закрыл и запер ее, затем снова выключил свет.
Корт стоял там, в темноте того, что, очевидно, было спальней для гостей, и он потряс правой рукой, чтобы избавиться от боли. Его удар пришелся в большую скулу, чем он намеревался, и его четвертый и пятый пальцы запульсировали от удара.
Вернувшись к мужчине, который был без сознания, Корт скатил его лицом вниз с кровати на пол спальни, встал коленями на спину мужчины и схватил его за голову.
Одним быстрым движением Корт дернул и развернул, свернув охраннику шею и убив его. Он снял с мужчины обувь, костюм, рубашку, галстук и все это время прислушивался к рации на полу в поисках любого намека на то, что охрана в помещении была предупреждена о шуме или отсутствии этого человека.
Корт снял свою форму и переоделся в одежду охранника; она сидела намного лучше, чем слишком свободная туника и слишком короткие штаны Валида.
Затем суд надел на мертвое тело форму бригады «Ястребы пустыни».
Это была на удивление кропотливая работа, которая заняла у него почти пять минут, но когда он закончил, убрав в кобуру большой пистолет охранника SIG Pro и прицепив рацию к собственному поясу, он понял, что теперь ему будет легче передвигаться по затемненному дому.
Он вставил наушник в ухо и начал просматривать документы мужчины, надеясь узнать его имя, но надпись была на арабском, поэтому Корт просто положил бумажник в карман и оттащил тело в ванную. Здесь он положил его в ванну, задернул занавеску и направился обратно к двери, которая должна была привести его в остальную часть дома.
Винсент Воланд сидел с Римой и Тареком в библиотеке французского поместья, в то время как Дрекслера Бойер держал под охраной в комнате с камином.
Воланд рассказал сирийской паре о предложении, сделанном Дрекслером, и добавил: «Я не знаю, зачем здесь сирийские военные, но это полностью меняет уравнение. Ни у кого из нас нет шансов против».
«Вы хотите сдаться!» Рима закричала, когда до нее дошло.
Воланд поднял руки. «Взгляните фактам в лицо! Они убьют здесь всех до единого, и мы в любом случае потеряем Медину. Если мы отступим, тогда, возможно, мы».
Теперь Тарек сорвался. «Под «отозвать» вы имеете в виду сбежать».
«У нас будет наш шанс, я уверен. Только на более поздний срок».
Тарек покачал головой. «Более поздней даты нет. Моя нация умирает! Вы потратили три дня, говоря нам, что никто не сможет забрать Медину из этого дома. Подходит одинокий, безоружный человек, и вы хотите сдаться без единого выстрела?»
«Я знаю Дрекслера, и я знаю сирийца, который руководит атакой против нас, и я знаю возможности сил, которыми он располагает. Они обещают, что Медине не причинят вреда, если мы».
«Ей не причинят вреда?» Рима взвизгнула. «Дрекслер послал ИГИЛ убить ее всего несколько дней назад».
Тарек добавил: «Он лжет! Здесь нет никого, кроме него».
«Он не лжет. Он холодный, расчетливый человек, но он так долго продержался на своей работе, всегда действуя с позиции силы. Он не стал бы входить безоружным, если бы у него действительно не было непревзойденной руки. И он говорит, что его миссия сейчас — вернуть ее живой в Дамаск».
Рима сказала: «Это безумие! Мы послали американца спасти ребенка в Дамаске, и он делает это, пока мы говорим. И теперь ты хочешь вернуть мать Аззаму?»
Воланд поднял руки вверх. «Мы знаем, что американец отправляется один в укрепленное здание в центре Сирии. Мы, конечно, не знаем, выберется ли он оттуда, и мы, конечно, не знаем, сможет ли он выбраться из Дамаска и добраться до Иордании».
Тарек сказал: «Вы хотите сказать, что, несмотря на то, что у американца больше аргументов против него, чем у нас, вы все еще хотите, чтобы мы сдались?»
«Это не то, чего я хочу. Это то, что я считаю единственным рациональным выбором».
Галаби вышли в другую комнату, чтобы поговорить наедине, но быстро вернулись к Воланду. Тарек сказал: «Говоря за себя и свою жену, мы в долгу перед нашей нацией и американцем, который рискует всем, чтобы помочь нам. Мы не сдадимся».
Воланд на мгновение опустил взгляд в пол. «Вы совершаете ошибку, из-за которой, скорее всего, нас всех убьют. Тем не менее… я буду уважать ваши пожелания. Я пойду скажу Дрекслеру, что он останется нашим пленником, и мы будем сражаться, чтобы защитить испанца».
Корт медленно поднимался по лестнице на вилле Бьянки Медины, потому что слышал разговор в гостиной, находящейся вне поля зрения позади него. Двое мужчин в праздной беседе; Корт уловил что-то о ком-то по имени Сайед, но это было все, что он понял.
По пути к лестнице он прошел мимо охранника, крепко спавшего в выложенной плиткой нише, и прошел в пяти футах от него по темному коридору. Наверху лестницы он обнаружил пустой коридор, который шел налево и направо, а затем поворачивал, образуя U-образные рукава дома. Сначала он пошел направо, потому что Бьянка сказала, что детская комната была там, прямо рядом с ее собственной. Заглянув за угол, он увидел мужчину, сидящего на стуле в конце коридора возле двери. В коридоре было так темно, что Корт не мог быть уверен, бодрствовал человек или спал на расстоянии тридцати футов, но он мог видеть, что мужчина был одет в такой же темный костюм, какой Корт снял с человека, которого он убил внизу.
Он пошел на другую сторону второго этажа и осмотрел коридор там, но там не было охраняемых дверей, поэтому он решил, что ребенка, вероятно, держали за первой дверью. Он вернулся в угол и подумал о том, что ему нужно было сделать.
Обойти этого охранника было невозможно; это он знал. Он только надеялся, что сможет убить его тихо.
Корт дотронулся до ножа под курткой, проверяя, на месте ли он, сделал успокаивающий вдох и шагнул за угол. Он начал целенаправленно ходить по коридору. Ему оставалось только надеяться, что его одежда и тусклый свет скроют его, пока часовому в кресле не станет слишком поздно остановить его.
Он продолжал идти, лениво опустив руки по бокам, приближаясь к охраннику у двери. Он был все еще в двадцати футах от него, когда мужчина пошевелился и сказал, «Салам». Привет.
«Салам», — ответил Корт, пытаясь использовать тот же низкий голос, который он слышал от человека, которому принадлежал костюм, который он сейчас носил.
В пятнадцати футах мужчина выпрямился в кресле и сказал что-то еще. Он говорил шепотом, что было хорошей новостью для Суда, потому что это означало, что другие охранники в доме ничего не услышат, и это также означало, что кто-то, вероятно, спал по другую сторону двери позади него.
Когда Корт не ответил, мужчина спросил: «Сайед?», а затем он сел еще прямее, внезапно насторожившись.
«Нем», Да, ответил Корт, замедляя принятие решения мужчиной на долю секунды. Но затем мужчина начал вставать, и он потянулся к своей куртке.
Корт двумя быстрыми шагами преодолел оставшиеся восемь футов и зажал левой рукой рот мужчины, а правой рукой глубоко вонзил длинный нож с фиксированным лезвием, который он вынул из туловища Валида, по рукоятку в солнечное сплетение охранника-алави.
Ноги сирийца подкосились через две секунды, и его борьба прекратилась еще через несколько секунд.
Корт толкнул его вдоль стены, обратно в кресло. Он вытащил нож и прислонил голову мужчины к стене.
Кроме короткого и приглушенного вздоха и шарканья кожаных ботинок по кафельному полу в коридоре, от убийства не было слышно ни звука.
Всегда существовал шанс, что даже если Аззам не перевезет своего ребенка из дома Бьянки в районе Западных вилл дамасского района Меззе, он, по крайней мере, перевезет комнату, в которой содержался ребенок. Это была бы простая мера безопасности, призванная задержать любого, кто пришел за ребенком, по крайней мере, на достаточно долгое время, чтобы их заметила охрана в доме.
Но когда Корт, наконец, добрался до комнаты в конце коридора, где, по словам Бьянки, он найдет комнату ребенка, он открыл дверь и обнаружил ребенка, лежащего в кроватке, и матрас на полу рядом с ним, на котором крепко спала девочка.
Корт закрыл за собой дверь и медленно пересек спальню. Коврики на кафельном полу позволяли легко приглушать его шаги. Все его чувства были настроены на максимум, все еще фокусируясь на любых шумах из других частей виллы.
Через несколько секунд он был на коленях рядом с матрасом, в нескольких дюймах от спящей хозяйки.
Корт не мог придумать абсолютно никакого способа сделать это, не напугав до смерти эту бедную девушку, что здесь не имело никакого смысла. Он хорошо знал, что запугивание было эффективным средством добиться уступчивости, но в этой ситуации ему нужно было нечто большее, чем уступчивость; ему нужно было, чтобы Ясмин стала его сообщницей в преступлении, и для этого он хотел заслужить ее доверие.
И это будет непросто, учитывая тот факт, что ее первое впечатление о нем будет как о каком-то монстре, склонившемся над ней ночью в ее постели.
Он зажал ей рот рукой, опустился на колени над ее лицом и надавил.
Ее глаза медленно открылись, затем широко распахнулись, когда она увидела странного мужчину в тусклом свете над собой. Он приложил палец к собственным губам.
«Уходите, с удовольствием, мадемуазель». Пожалуйста, послушайте, мисс. Он продолжил по-французски. «Меня послала Бьянка. Я не собираюсь причинять вам вред, но мы не должны шуметь. Вы меня понимаете?»
В каждом глазу образовалось по слезинке и выкатилось из них. Она моргнула. И затем она кивнула.
Корт оставил руку на месте. «Бьянка в безопасности во Франции, но она не вернется. Шакира Аззам пыталась убить ее, и она попытается снова, если Бьянка вернется в Сирию. Мы прибыли, чтобы забрать Джамала, чтобы он мог быть со своей матерью». Был только суд, не было никаких «мы», но когда он обдумал, что скажет няне, он решил, что было больше шансов, что она купится на всю эту невероятную авантюру, если она будет думать, что в побеге замешано больше людей.
Корт воспользовался моментом, чтобы прислушаться к звукам в доме, а затем продолжил по-французски, говоря тихо и быстро. «Я забираю Джамала прямо сейчас. Бьянка хочет, чтобы ты поехала с ним ради твоей же безопасности, никакой другой причины. Но никто не заставит тебя это делать. Ты можешь остаться здесь, если хочешь, но она беспокоится, что Ахмед разозлится, когда обнаружит, что ребенок пропал, поэтому Бьянка думает, что для тебя будет лучше, если ты поедешь с нами».
Девушка просто смотрела на Корта широко раскрытыми испуганными глазами.
«Вы меня понимаете?»
Она кивнула.
Суд решил, что ему нужно быть более откровенным. «У меня есть пистолет. Как я уже сказал, я не причиню вреда ни тебе, ни Джамалу, но я убью любого другого, кто встанет у меня на пути».
Ясмин начала энергично кивать под рукой Корта.
«Ты хочешь уехать сегодня вечером?»
Еще один кивок.
«Хорошо. Я собираюсь убрать руку с твоего рта. Пожалуйста, не производите никакого шума, потому что, если вы это сделаете, вы будете в опасности от тех, кто придет».
Как только он убрал руку, Ясмин заговорила. Она понизила голос до шепота. «Пожалуйста, говорите помедленнее, месье. Твой французский… он не так хорош. Откуда мне знать, что тебя действительно прислала Бьянка?»
Корт проигнорировал оскорбление, потому что знал, что она была права. Он немного притормозил. «Она сказала мне напомнить тебе о том дне, когда родился Джамал, когда вас было только трое в палате в больнице, и ты пела ему. Бьянка сказала тебе, что у тебя прекрасный голос, и она попросила тебя петь для него каждый день. Ты обещал, что будешь. Она хочет знать, выполнял ли ты свое обещание, пока ее не было.»
Ясмин медленно кивнула.
«Как только мы выйдем отсюда, ты сможешь поговорить с ней; она ждет, когда я позвоню и скажу ей, что ты и мальчик у меня».
Ясмин закрыла глаза и кивнула, все еще лежа в кровати. Корт знал, что она была в ужасе, но к настоящему времени она также должна была знать, что она никак не могла помешать ему забрать ребенка, и также не было никакого способа, которым она собиралась остаться, если он это сделает.
«Тебе нужно одеться. Вы возьмете с собой в поездку только свою одежду и вещи, необходимые для ребенка».
«Как долго длится поездка?»
Хороший вопрос, подумал Корт. Он дал ей оптимальную версию. «Мы отправимся сегодня вечером к иорданской границе и проскользнем до рассвета». А затем он добавил: «Но я не знаю, что происходит немедленно по другую сторону границы, поэтому захватите с собой достаточно еды, подгузников и одежды для него на случай, если мы задержимся».
«Хорошо».
Теперь Корт сказал: «У меня есть машина, но она в нескольких кварталах отсюда. У вас есть транспортное средство?»
Она отрицательно покачала головой. «У Бьянки есть Range Rover. Он у входа. Ключи на кухне.»
Корт кивнул.
«Но», — спросила она с замешательством на лице, «почему другие просто не заберут нас?»
«Какие другие?»
«Другие люди помогают тебе».
О, да. Все эти парни, подумал Корт. «Они где-то там, но мы должны выполнить эту часть в одиночку». Он имел в виду, что они были далеко там, как во Франции, но он не уточнил.
Она снова кивнула. «Так ты действительно можешь убить десять человек?»
Корт склонил голову набок. «Что вы имеете в виду?»
«В доме десять человек».
«Ты имеешь в виду… прямо сейчас?»
«Oui.С тех пор, как Позавчера приехал Ахмед. Он удвоил охрану».
Бьянка сказала ему пять. Он уже убил двоих, третий человек разгуливал по территории, а четвертый сидел на крыше. Он видел пятого в нише возле лестницы и слышал, как двое мужчин разговаривали в гостиной.
Это было семь. Корт поинтересовался, действительно ли в доме могли быть еще трое вооруженных мужчин, о которых он не знал.
«Где собираются охранники в это время ночи?» он спросил девушку.
«Обычно группа из них сидит в гостиной и смотрит телевизор или смотрит в свои телефоны. Мне нужно забрать ключи и формулу Джамала с кухни; это прямо рядом с гостиной».
«Формула?»
Ясмин удивленно моргнула, услышав это. «Еда».
Корт просто уставился на нее.
«Это то, что ест ребенок», — сказала она.
Корт кивнул головой. «Правильно. Здесь нет формулы?»
Она подошла к небольшому холодильнику в комнате и заглянула внутрь. Она вытащила одну бутылку. «Это не так уж много. Максимум два кормления.»
Корт склонил голову набок. «Два кормления… Сколько это, примерно в день?»
Ясмин в замешательстве посмотрела на незнакомца. «День? Нет. Может, часа через три-четыре».
«Черт», — сказал Корт, глядя на крошечного человечка, спящего в кроватке. «Вы можете получить его формулу ночью так, чтобы охранники ничего не заподозрили?»
Она снова бросила на него странный взгляд. «Я занимаюсь этим всю ночь, каждую ночь. Знаете ли вы что-нибудь о младенцах?»
«Послушай… Пока мы не доберемся до Парижа, ребенок — по твоей части. Я позабочусь обо всем остальном».
«Oui.Я думаю, что так было бы лучше для Джамала».
Винсент Воланд открыл дверь в комнату с очагом и был удивлен тем, что увидел. Себастьян Дрекслер стоял посреди комнаты, разговаривая с Бойером, и бывший легионер носил свой пистолет-пулемет, висевший за спиной, не направленный на заключенного.
Воланд сказал: «Что здесь происходит?»
Бойер сказал: «Послушай, Винсент… Это не наше дело. Когда вы нанимали нас, вы сказали, что агент, не связанный с сирийским посольством, может прийти с какими-нибудь продажными французскими полицейскими, чтобы попытаться вернуть женщину обратно. Вы определенно ничего не говорили о причастности сирийских правительственных военизированных формирований первого уровня. Мы окружены, и удерживать позиции — самоубийство. Я заключил сделку с Дрекслером, и я приказал своим людям опустить оружие».
Воланд торжественно кивнул. «Я понимаю, Пол. Вы можете считать себя и своих людей освобожденными от несения службы».
Тарек Халаби вошел с кухни, и он услышал это. Он посмотрел на Воланда так, словно тот сошел с ума. «Что? О чем ты говоришь? Мы договорились, что не сдадимся!»
Воланд повернулся к сирийскому врачу. «И это было неправильное решение, даже когда на нашей стороне было четверо сотрудников службы безопасности высшего уровня. Теперь… у нас нет абсолютно никаких шансов».
Тарек Халаби снял с пояса рацию, включил микрофон и заговорил в него по-арабски. «Легионеры сдались! Что касается Сирии, мы никогда не уступим».
Винсент Воланд вытащил пистолет «Вальтер» из-под куртки и приставил его к правому виску Тарека Халаби. «Мне так жаль, доктор, это не то, чего я хочу. Я делаю это для вашего же блага. И для вашей жены тоже. Положи рацию на место».
Тарек опустил рацию на бок, но в то же время медленно повернул голову к французу. «Ублюдок!»
Воланд сказал: «Я спасаю твою жизнь этим пистолетом, Тарек». Теперь он повернулся к Бойеру. «Впустите их».
Бойер подошел к двери комнаты с камином и открыл ее. С другой стороны, Малик и трое его людей стояли там, одетые в черное, их короткоствольные винтовки были наготове. Новак тоже был с ними, но его уже разоружили.
Очевидно, что Дрекслер убедил Новака и Бойера позволить сирийцам подойти к зданию, пока Воланд разговаривал с Халаби.
Люди в черном ворвались в комнату, но как только они это сделали, Тарек Халаби поднял свою портативную рацию и направил ее на пистолет Винсента Воланда, отбив его от виска.
Он потянулся другой рукой и выхватил свой собственный пистолет из-за пояса, и он начал поднимать его в сторону сирийцев.
Малик дважды выстрелил Тареку Халаби в сердце с расстояния десяти футов.
Пятидесятипятилетний сирийский врач отшатнулся назад, затем упал на холодный кафельный пол, когда сирийские правительственные коммандос хлынули через комнату, устремляясь к двери на кухню. Бойер был разоружен, как и Воланд, а Себастьяну Дрекслеру был вручен пистолет Воланда.
Бойер немедленно связался по рации с двумя своими людьми на подъездной дорожке и сказал им покинуть территорию.
Пока это происходило, Дрекслер взял Винсента Воланда за руку. «Где находится Медина?»
Воланд не ответил. Он просто смотрел на мертвое тело Тарека Халаби, в его глазах стояли слезы.
«Скажи мне, и ты уйдешь прямо сейчас! Не скажешь мне, и я пристрелю тебя насмерть!»
Воланд ответил: «Обещай мне, что ты не причинишь вреда Римме Халаби!»
«Если она такая же глупая, как ее муж, я не буду давать никаких обещаний». Он повторил: «Где Бьянка Медина?»
«Рядом с кухней есть лестница, которая ведет вниз, в винный погреб. В задней части находятся две двери. Одна ведет на склад, другая — в помещение для прислуги. Она в комнате для прислуги, дверь справа. Она заперта. Вы не тронете и волоска на ее голове!»
Малик и его люди уже всей командой двинулись к двери, которая вела на кухню. Дрекслер бросил на Воланда угрожающий взгляд и взмахнул пистолетом в руке. «Зачем мне причинять вред мадемуазель Медине? Я только хочу вернуть ее домой».
Воланд понял, что здесь была динамика между Маликом и Дрекслером. Сириец не знал, что офицер швейцарской разведки, по крайней мере изначально, планировал убийство Медины. Воланду нужно было только рассказать Малику о работе Дрекслера на Шакиру с ячейкой ИГИЛ, и был шанс, что сириец застрелит Дрекслера здесь, на месте. Но был также шанс, что он этого не сделает, и Воланд знал, что Дрекслер немедленно застрелит его за то, что он изобличил его.
Итак, Воланд ничего не сказал.
Малик позвал от двери на кухню. «Сколько сотрудников «Свободной Сирии в изгнании» находится на территории?»
«Кроме Рима и Тарека, еще шестеро».
Дрекслер сказал: «Бон. Вы и легионеры можете уходить прямо сейчас, просто уходите. После сегодняшнего вечера ты больше не работаешь на FSEU. Если ты вообще будешь работать… ты будешь работать на меня».
Воланд не ответил; он просто смотрел в пол.
Дрекслер взял ствол своего пистолета, приставил его к подбородку пожилого мужчины и надавил вверх, поднимая лицо Воланда так, чтобы оно встретилось со его собственным. Мужчины встретились взглядами.
«Скажи это», — сказал Дрекслер. «На кого ты работаешь?»
«Я… я работаю на вас, месье Дрекслер».
Швейцарский агент вытащил пистолет и убрал его в кобуру. «Иди».
Винсент Воланд снова посмотрел вниз, и он не поднимал глаз от пола, когда следовал за Бойером и Новаком к задней двери.
Воланд сделал всего несколько шагов, когда человек, стоявший впереди первого коммандос у двери на кухню, открыл защелку и распахнул дверь, держа пистолет наготове.
Мгновенно первый человек в штабеле был убит выстрелом в голову. Он отступил в комнату с камином, в то время как его товарищи по команде открыли ответный огонь. Через несколько секунд все сирийские солдаты начали врываться через дверной проем с оружием наперевес, штурмуя дом.
Ребенок продолжал крепко спать, когда Ясмин последовала за Кортом по коридору, мимо мертвого охранника в кресле. Американец сказал молодой сирийской женщине прижиматься лицом к его спине и держаться за его пиджак, чтобы он мог все время знать, где она находится, но он понятия не имел, выполняет ли она его пожелания.
Корт теперь использовал костюм охранника только для маскировки в темноте; не было никаких оснований утверждать, что он действительно выглядит как сотрудник службы безопасности здесь, в доме, поскольку через плечо у него был синий рюкзак, полный подгузников, бутылочки и других мелочей, связанных с ребенком, а Ясмин несла ребенка на руках и крепко прижималась к спине Корта.
У подножия лестницы он остановился и внимательно прислушался. Он мог слышать звуки медленного и ровного дыхания из гостиной. Через пятнадцать секунд он повернулся к Ясмин, кивнул ей и протянул руки, чтобы подержать ребенка. Сначала она отказалась отдать ребенка, но Корт взял ее за руку и пристально посмотрел на нее. Он подумал, что было меньше шансов, что Ясмин предупредит охрану, если она беспокоилась о ребенке, поэтому он решил использовать Джамала в качестве страховки.
Наконец она передала спящего ребенка Корту, который неловко взял его, затем приложил к груди, чертовски надеясь, что он не проснется.
Ясмин тихо вошла в гостиную, затем на кухню, вне поля зрения Суда. Несколько секунд он беспокоился о том, что она могла на самом деле делать, но вскоре расслабился, услышав звук открывающегося холодильника, а затем тихий звон бутылок.
Один из мужчин в гостиной заговорил, и Корт взял ребенка на левую руку, чтобы тот мог обхватить пистолет, висевший у него на поясе.
Ясмин ответила мужчине, но это был быстрый, непринужденный обмен репликами, который совсем не обеспокоил Корта, судя по тону, хотя он и не мог понять слов.
Теперь он посмотрел на Джамала сверху вниз и положил правую руку на макушку тонких черных кудряшек ребенка. Итак, ты маленький нарушитель спокойствия, подумал он.
Ясмин вернулась к лестнице мгновением позже, положила четыре полные бутылки в рюкзак, висевший на плече Корта, вручила ему ключи от машины и снова взяла ребенка на руки. Она снова ухватилась за фалду пиджака Корта, и они втроем пошли по коридору.
Они прошли мимо мужчины в нише; Корт держал в руке длинный нож, прижатый близко к груди, где Ясмин не могла его видеть, готовый броситься на охранника, если тот проявит хоть малейшую тревогу, но часовой продолжал крепко спать.
Он не убивал этого человека, но он знал, что этого человека точно не пощадили. Суд решил, что все охранники в этом здании будут казнены, как только Аззам узнает о похищении.
Они вошли в спальню для гостей, где Корт убил первого охранника, и он направился к клавиатуре в темноте. Ясмин следовала за ним по пятам, как он и приказал, но теперь Корт слышал, как шевелится ребенок. Это были просто тихие звуки, так что он пока не слишком беспокоился. Он оставался сосредоточенным на своей эвакуации.
Корт наклонился поближе к Ясмин. «Я надеюсь, вы знаете код сигнализации».
«Конечно. Они изменили его, когда Бьянка исчезла.» Она рассказала об этом в суде. Он понимал, что снятие системы с охраны, без сомнения, насторожило бы любого в доме, находящегося рядом с клавиатурой, но другого выхода не было.
Он потянулся, чтобы отключить сигнализацию, но затем остановился и повернулся к ванной.
У него появилась идея.
Сначала он отдал Ясмин рюкзак, и она изо всех сил пыталась надеть его и одновременно взять на руки ребенка. Джамал поднял голову и немного огляделся, после чего издал тихий вскрик. Корт оставил их двоих у стеклянной двери и пошел в ванную, где вытащил мертвеца в форме «Дезерт Хоукс» из ванны и перенес его в сумку пожарного.
Когда он вернулся в спальню, Ясмин громко ахнула, и Корт шикнул на нее. Она в шоке посмотрела на мужчину, привалившегося к плечу незнакомца.
Суд решил, что если он сможет выбраться отсюда с телом незамеченным, это может выглядеть, во всяком случае, на короткое время, так, как будто этот охранник был причастен к похищению Джамала. Все, что помогло бы ему выиграть немного времени, когда он покинет город, увеличило бы его шансы на успех в достижении иорданской границы.
Корт вернулся к клавиатуре, изо всех сил пытаясь нести мужчину, но он остановился, чтобы прошептать что-то Ясмин. «Все в порядке. Он просто спит».
Это была ложь, но у нее был стресс, и теперь ребенок почти полностью проснулся у нее на руках. Он сделал бы все, что в его силах, чтобы удержать двух своих новых соратников от паники.
Он выглянул на задний дворик дома и поискал фонарик патрульного охранника. Он не видел этого, что означало, что охранник, несущий это, должен был быть сейчас перед зданием, или же пробирался по одному из проходов с обеих сторон, вне поля зрения Корта. Это было хорошо, что касается выхода из здания, но поскольку ему нужно было доставить девушку, ребенка и тело в машину на подъездной аллее, он чертовски надеялся, что охранник обойдет дом с западной стороны так же, как они обошли дом с восточной.
Но он ни на секунду не думал, что ему так повезет.
Он отступил на шаг от двери и вытащил свой пистолет SIG из кобуры на бедре. Он дал Ясмин ключи от машины и сказал ей отключить домашнюю сигнализацию, а затем быть готовой быстро наступать ему на пятки. Когда они доберутся до «Рейндж ровера», она должна была воспользоваться входом без ключа, чтобы Корт мог выбросить тело… Поправил он себя, спящего охранника, на заднем сиденье. Затем Ясмин должна была забраться на заднее сиденье с ребенком, сползти на пол и прикрыть себя и ребенка рюкзаком.
Он заставил ее повторить все, и тогда ребенок начал плакать.
«Что, черт возьми, с этим не так?» Спросил Корт сердитым шепотом.
«Это? Он голоден».
«Ради бога, не сейчас. Мы должны идти».
Она повернулась и отключила сигнализацию, затем открыла раздвижную стеклянную дверь, и Корт вылетел, двигаясь так быстро, как только мог, держа на спине 170-фунтового мертвеца.
Пройдя мимо мебели для патио, поверните направо в небольшой арочный проход, который вел к северной стороне дома, затем еще один поворот направо к фасаду и подъездной дорожке к нему. Корт поводил пистолетом влево и вправо, высматривая какие-либо угрозы впереди, пока они шли по освещенной пешеходной дорожке.
Он понятия не имел, где был охранник с фонариком, но он знал, что ему нужно быть уверенным, что он увидит свет человека, прежде чем свет человека увидит его.
Они завернули за северо-восточный угол, и серебристый внедорожник был прямо там, на подъездной дорожке, всего в десяти ярдах от них. Ребенок начал визжать как раз в тот момент, когда Ясмин открыла заднюю дверь автомобиля, и когда Корт обошел его сзади, чтобы бросить тело внутрь, он увидел, как луч фонарика пересекает подъездную дорожку, направляясь к источнику шума.
Корт сбросил тело с плеча на заднее сиденье «Рейндж ровера», развернулся на свет слева от себя и выпустил четыре пули.
Фонарик закружился в воздухе и упал на узкую полоску травы между дорожкой к входной двери и подъездной дорожкой. Позади него на тропинке неподвижно лежало тело.
Корт направил пистолет в сторону крыши, целясь в область, где сидел мужчина, и увидел, что с этого угла у него не было прямой видимости. Как раз в тот момент, когда он собирался направиться к водительской двери серебристого Range Rover, мужчина с винтовкой встал, почти прямо под прицелом пистолета Корта. Корт произвел одиночный выстрел, попав мужчине высоко в макушку над левым глазом и отбросив его назад и скрыв из виду.
Корт сел за руль, завел двигатель и дал внедорожнику задний ход. Он обернулся, чтобы убедиться, что Ясмин была сзади, и она была, но из-за стрельбы и паники она забыла закрыть за собой дверь.
Он проломил ворота в конце подъездной аллеи и выехал задним ходом на улицу.
Мужчины начали выбегать через парадную дверь виллы Бьянки, подбегая к Range Rover и крича, но Корт проигнорировал их, чертовски надеясь, что эти парни знают лучше, чем начинать забрасывать свинцом машину, в которой находится сын их президента.
Щелчок пистолета подсказал ему, что он забыл подумать о том, что эти парни просто могли вообще не знать, что ребенок был похищен. Все, в чем они были уверены на данный момент, это в том, что кто-то пытался угнать машину Бьянки.
Черт.
За Кортом щелкнуло еще несколько пистолетов, и стекло разлетелось вдребезги; он переключил передачу на привод и нажал на акселератор.
«Лежать!»
Перестрелка внутри фермерского дома к юго-западу от Парижа обернулась против сирийских повстанцев-эмигрантов и в пользу сирийских правительственных коммандос в тот момент, когда Малик и его оставшиеся люди соединились с отрядом, который атаковал с передней части здания. Малик оставил одного из своей команды на кухне прикрывать лестницу в винный погреб с целью заманить Бьянку Медину в ловушку в яме, в то время как он и его объединенная команда пробивались через первый этаж, а затем вверх по лестнице, где трое из шести оставшихся членов сирийской гвардии установили поспешный блок. После того, как они застряли там на пару минут, один из коммандос Малика бросил пару гранат через завал, убив выживших сирийцев, а затем команда помчалась вверх по лестнице на охоту, чтобы найти и убить всех оставшихся боевиков FSEU, одного за другим.
И пока спецназовцы, работающие на Ахмеда Аззама, очищали большой фермерский дом, Себастьян Дрекслер ждал на кухне с пистолетом Воланда в руке, всего в нескольких футах от одинокого военизированного, оставшегося охранять лестничный колодец. Дрекслер слушал передачи по радио, в которых объявлялись позиции Малика и остальной команды, и он фантазировал о том, как выстрелит этому одному солдату из ГИС в затылок, спустится по лестнице и расправится с Мединой, но он не видел способа сделать это, не рискуя, что Малик узнает об этом. Кроме того, он не знал, с чем столкнется, когда спустится вниз, и он предположил, что Медина будет защищена. Ему нужны были люди Малика, чтобы добраться до девушки, и он никак не мог сделать это без них.
Нет… Медина была в безопасности от Дрекслера, по крайней мере, на данный момент.
Через пять минут Малик объявил по радио о прекращении огня, объявив, что два основных уровня территории свободны. Он потерял троих из десяти коммандос, которые совершили налет на дом, и еще трое были ранены на ходу, но этих людей он разместил в окнах верхнего этажа, чтобы следить за полицией.
Затем все его внимание переключилось на подготовку к штурму винного погреба. На глазах у Дрекслера Малик собрал свою команду у двери на кухне, которая вела на нижний уровень. Охранник открыл дверь, затем выглянул из-за угла, посветив фонариком своего пистолета-пулемета P90 вниз по темной лестнице.
Дрекслер тихо позвал Малика. «Вы не встречали женщину средних лет с рыжими волосами?»
Малик покачал головой, но не сводил глаз с лестницы, когда первый мужчина приготовился спускаться.
Дрекслер подошел вплотную к куче мужчин и закричал, напугав боевиков. «Рима Халаби! Если вы там, внизу, вам нужно подняться немедленно! У вас нет шансов!»
Малик сердито оглянулся на Дрекслера, но затем раздался голос. «Я поднимаюсь! Я безоружен!»
Теперь Дрекслер разговаривал с Маликом. «Вы не должны причинять ей вреда, если она выполняет ваши приказы».
Малик неохотно передал этот приказ своим людям, и они отступили на кухню, но держали оружие высоко над дверным проемом.
Когда Халаби не появилась на верхней площадке лестницы через тридцать секунд, Дрекслер снова позвал ее. Однако через несколько секунд она действительно появилась и закрыла за собой дверь. Сириец схватил ее, развернул и грубо прижал к стене. Ее обыскал второй мужчина, в то время как остальная часть подразделения перестроилась у двери, готовая спуститься.
Малик заговорил с ней по-арабски. «Там есть кто-нибудь еще, кроме Медины?»
Рима говорила, отвернувшись лицом к стене. «Я хочу сделать заявление».
Все взгляды обратились к ней. Дрекслер сказал: «Вы можете говорить все, что хотите, как только мы получим Бьянку. Она все еще заперта в задней комнате справа?»
Рима стряхнула с себя чьи-то руки и повернулась лицом ко всем мужчинам в комнате. Храбрым взглядом она посмотрела на Дрекслера. «Ты — Эрик».
«Так и есть».
«И месье Воланд сказал вам, где содержалась Бьянка?»
«Да».
«Мой муж. Он мертв?»
«Я сожалею. Он сопротивлялся». Он добавил: «Он был храбр, но глуп. Не будь прежним».
Теперь она смотрела на кухонный пол. Там, возле тяжелого деревянного стола, лежало тело Фираса, ее племянника. Он был тем человеком, который открыл огонь по коммандос, когда они взломали дверь из комнаты с камином, и он убил одного из них, прежде чем его самого застрелили.
Малик сказал: «На это нет времени. Поехали».
Вены на горле Риммы запульсировали, а ее лицо покраснело, но она расправила плечи и высоко подняла голову. «Мы потерпели неудачу… Но и вы тоже».
«Что вы имеете в виду под этим?» — спросил Дрекслер.
Рима сказала: «Ты не вернешься в Сирию с Бьянкой Мединой. Я убил ее».
«Ты что?» Он повернулся и посмотрел на Малика, затем кивнул ему, призывая его спуститься по лестнице со своей командой.
Малик мгновенно отдал приказ на арабском своей команде. Дверь открылась, и один за другим они направились вниз по лестнице в тактическом поезде, фонари их оружия прощупывали темноту внизу. Сам Малик присоединился к задней части штабеля.
Он спустился всего на несколько ступенек, прежде чем почувствовал запах дыма.
Нарушитель — первый человек в очереди — был уже у подножия лестницы в винном погребе. Его голос потрескивал по радио.
«У меня дым валит из обеих дверей в задней части».
Малик кричал вниз по лестнице, игнорируя радио. «Иди туда и вытащи ее!»
К тому времени, когда сирийские коммандос подошли к двери справа, они задыхались от дыма в винном погребе. Нарушитель положил руку на железную дверную задвижку. Даже через перчатки он почувствовал обжигающий жар. Он боролся с болью, снова подстегиваемый криками своего лидера сзади, и открыл дверь.
Пламя вырвалось в свежий воздух винного погреба, почти окутав находившихся там мужчин. Внутри спальни все было охвачено пламенем.
Малик крикнул по рации: «Потушите огонь! Найдите женщину! Это приказ!»
Но теперь дверь в кладовую слева распахнулась, и языки пламени с ревом вырвались наружу и пронеслись по деревянному потолку винного погреба, над головами всех стоявших там мужчин. Огонь за считанные секунды перекинулся на настенные гобелены и коврики и перекинулся на деревянные винные стеллажи вдоль стен. Ни у кого из коммандос не было ничего, чем можно было бы потушить такой большой пожар, и никто не осмеливался проникнуть глубже в комнату, чтобы войти в помещение для прислуги, где предположительно содержался Медина. Очевидно, что в обеих комнатах было воспламенено большое количество горючих веществ, и мужчины знали, что если они не эвакуируются немедленно, они все могут быть поглощены дымом и огнем.
Несмотря на прямой приказ вернуть женщину, коммандос начали отступать к лестничной клетке. Малик сам попытался протиснуться мимо них в комнату, но через несколько секунд он тоже развернулся и побежал к лестнице.
Себастьян Дрекслер стоял наверху лестничной клетки, видел пламя и дым и слушал безумные передачи по своему радио.
Пока мужчины внизу боролись с откровенным ужасом, который пришел с осознанием того, что они провалили свою миссию по возвращению испанки, Дрекслер боролся с желанием улыбнуться от уха до уха, потому что не мог поверить в свою удачу. Повернувшись на кухню, он встретился взглядом с Римой Халаби.
По-французски она сказала: «Вы хотели ее смерти, не так ли?» — спросила она.
Дрекслер понятия не имел, говорит ли сириец, прижимающий Римму к стене, по-французски, поэтому он сохранил свое прикрытие, сказав: «Конечно, нет!»
«Воланд сказал мне, что ты это сделал».
«Воланд все недооценил, и это привело к смерти вашего мужа. Но я прослежу, чтобы тебе не причинили вреда, пока ты делаешь, как я говорю».
Рима улыбнулась. По-арабски она сказала: «Что теперь со всеми вами сделает Ахмед Аззам, когда узнает, что вы потерпели неудачу?»
Малик был последним, кто поднимался по лестнице, от его одежды и снаряжения валил дым. Один из коммандос захлопнул дверь, отсекая пламя, которое уже добралось до верха лестничной клетки.
Малик упал на колени, кашляя и хрипя в течение нескольких секунд, но как только он пришел в себя, он встал и, пошатываясь, подошел к Риме Халаби. Он обхватил рукой ее горло. «Что ты сделал?»
Дрекслер повернулся к нему. «Малик!»
Рима посмотрела в глаза темноволосому лидеру коммандос. Она дико расхохоталась. «Я перерезал ей горло в постели, облил ее тело скипидаром и поджег».
Малик покачал головой. «Лжец! У тебя не хватит духу для».
«Я был кардиохирургом почти тридцать лет! Ты думаешь, резать живую плоть за пределами моих способностей? Ты что, дурак? Я оказал ей услугу. Ей лучше умереть, чем возвращаться к этому монстру, на которого ты работаешь!»
Мужчина у двери в винный погреб крикнул через кухню: «Сэр! В этом фермерском доме много древесины. Этот огонь будет распространяться. Мы должны выбираться отсюда!»
Малик запустил руки в свои вьющиеся волосы, находясь на грани паники. Дрекслер мог видеть, что этот человек знал, что смерть Медины означала и его собственную смерть. Он прошелся по комнате на мгновение, на виду у своих людей.
Затем он снова посмотрел на Риму.
Дрекслер почувствовал ход мыслей сирийца. Он сказал: «Нам нужен доктор Халаби. Мы забираем ее обратно в Дамаск. Она — единственный человек, который может подтвердить историю о том, что случилось с Мединой».
На глазах у Дрекслера Малик убрал висевший у него за спиной пистолет-пулемет, выхватил пистолет и бросился к Риме. Он зажал ствол оружия между ее грудями.
«Подумай, Малик!» Дрекслер закричал. «Не делай этого!»
Рима прошептала: «Я умираю гордой дочерью Сирии».
Малик выстрелил один раз в грудь доктора Рима Халаби, отбросив ее спиной к стене. Она медленно сползла на пол.
Дрекслер разочарованно покачал головой. Ему было наплевать на женщину, но швейцарский оперативник хотел, чтобы она подтвердила Шакире, что Бьянка мертва.
Как раз в этот момент из щелей в деревянной двери начал выходить дым.
Малик стоял над мертвой женщиной на деревянном полу и говорил: «Я хочу, чтобы двое мужчин со шлангами поливали огонь водой, чтобы замедлить его. Остальные, проверьте наверху, нет ли чего-нибудь ценного для разведки. У вас есть пятнадцать минут до эвакуации.» Его люди начали выполнять его приказы, хотя было ясно, что все они предпочли бы убраться к чертовой матери из горящего здания.
Дрекслер стоял рядом и все еще был почти в эйфории от своей удачи, но он изо всех сил старался изобразить то же беспокойство, которое испытывал Малик. Он сказал: «Вы действительно думаете, что это поможет получить разведданные о FSEU?»
Малик покачал головой. Тихо обращаясь к Дрекслеру, он сказал: «Не совсем. Я думаю, Аззам прикажет нас всех расстрелять, потому что Медина мертв. Но я не хочу, чтобы мои люди знали об этом, поэтому я дам им немного надежды».
Он отвернулся от Дрекслера и последовал за своими людьми к выходу из кухни.
Дрекслер улыбнулся после того, как мужчина отвернулся. Он знал, что Аззам точно не застрелит его, потому что он не вернется в Сирию.
Что касается остальных из них? Конечно, они умрут.
Все то время, пока Корт пробирался в закрытый район Бьянки Медины, он также планировал свой маршрут, чтобы выбраться оттуда. Эксфильтрация будет сложнее, чем проникновение, он прекрасно знал, потому что он не тащил ребенка и няню в дом Бьянки. И ему было нетрудно определить, что выбраться из «Вестерн Виллас» было бы не тем, что он мог бы осуществить незаметно. Нет, он был реалистом, поэтому знал, что побег с девушкой и ребенком потребует ревущих двигателей, визга шин, стрельбы и автомобильных аварий.
Стрельба началась почти сразу, но теперь, когда он мчался по проспекту Заида бен аль-Хаттаба прямо к зеленой Toyota Hilux с маркировкой NDF, он знал, что пришло время усилить шум и драму. Грузовик, полный боевиков, поддерживающих режим, начал двигаться, поворачивая перпендикулярно, чтобы заблокировать побег Range Rover. Люди на заднем сиденье подняли оружие, а люди в кабине выскочили и навели свои винтовки на капот.
Корт знал, что четыре пули AKS, выпущенные в блок двигателя Range Rover, выведут машину из строя за считанные секунды, поэтому он решил, что лучшей защитой будет хорошее нападение — он предоставит боевикам впереди более важное занятие, чем стрелять в него.
Вдавив педаль в пол, он помчался прямо на пикап. Мужчина, стрелявший поверх капота, выпустил короткую очередь из автомата, пробив лобовое стекло внедорожника Бьянки справа от головы Корта, но затем стрельба прекратилась, и Корт увидел, как четверо мужчин разбегаются от пикапа в разных направлениях. Двое прыгнули на тротуар к востоку от дороги, а двое других перепрыгнули через капот автомобиля, припаркованного вдоль тротуара с западной стороны. Корт повернул решетку внедорожника в сторону от Hilux к тротуару, задел боком одного из мужчин, когда тот поднимался на ноги, и отбросил его обратно на дорогу, как тряпичную куклу.
У троих других мужчин на блокпосту был лишь краткий шанс выхватить оружие и выстрелить снова, прежде чем Корт проломил ворота в конце улицы, и их пули прошли высоко и широко.
Корт направил внедорожник на восток, когда двое мужчин вышли из будки охраны с пистолетами, стреляя очередями, но Корт петлял взад-вперед по четырехполосной дороге, а затем резко свернул направо всего через сто метров.
Окно в задней двери разлетелось вдребезги как раз перед тем, как он скрылся из поля зрения людей в будке охраны, но он знал, что не выбрался из леса, потому что звуки сирен, визг шин и рев автомобильных двигателей эхом разносились по улицам со всех сторон.
Он крикнул девушке, лежавшей на полу позади него. «Ча ва?» Ты в порядке?
«Да, та ва», — ответила Ясмин, но Джамал уже плакал.
«Что не так с ребенком?»
«Он ребенок! Он, конечно, расстроен!»
«Правильно. Послушайте, мы собираемся поменять машины, и мы должны сделать это очень быстро. Будь готов к переезду, хорошо?»
«Что насчет мистера Алави?»
«Кто, черт возьми, такой.? Ты имеешь в виду парня сзади?»
«Да».
«Он едет с нами».
Это, конечно, было проблематично, потому что Корт уже держал связанного Валида с кляпом во рту и пьяного в багажнике Hyundai, но он решил, что места хватит для обоих, даже если это будет тесно.
Когда он подъезжал к гаражу рядом с магазином «Бассейн и фонтаны», чтобы забрать машину Валида, он опустил стекло и прислушался к звуку сирен на нескольких улицах вокруг него. Хотя за ним, безусловно, охотилось большое количество сотрудников правоохранительных органов, не похоже, что кто-то следовал за ним по пятам в данный момент, хотя он знал, что это может измениться в любую секунду.
Он немного подумал о вероятной реакции на это преступление здесь, в городе. Он был уверен, что охранники немедленно сообщат в полицию о каком-то нападении на Вестерн Виллас, и они могли бы даже сказать, что женщина и ребенок были похищены из дома, но Корт знал, что охранники дома не передали бы местной полиции, что похищенный ребенок был незаконнорожденным сыном Ахмеда аль-Аззама.
Преступления различного рода в других частях Дамаска были обычным делом, пока шла война и в городе действовали повстанцы, так что, хотя это, несомненно, было большим событием и отличалось от обычной террористической атаки, оно не вызвало бы и пятой части того шума, который это вызвало бы, если бы стало известно о том, что действительно произошло.
Всего через шесть минут после угона Land Rover он припарковал его рядом с Hyundai в гараже и выскочил. Он вытащил мертвого охранника с заднего сиденья Land Rover, открыл багажник Hyundai Elantra и бросил тело на заднее сиденье прямо на Валида. Он снова закрыл крышку багажника, даже не проверив, как там офицер бригады «Пустынные ястребы».
Из-за отсутствия какого-либо шума казалось, что майор Валид все еще был в отключке, пьяный, и если бы это было не так, Корт задался вопросом, смог бы он сказать, что мертвец, деливший с ним тесное пространство, был одет в его форму.
Затем Корт помог Ясмин с рюкзаком и заставил ее забраться на заднее сиденье машины и пригнуться, как раньше. Он быстро сменил темный костюм на серые брюки и черную футболку, которые носил с момента переодевания на базе КВА несколько часов назад.
Ясмин была больше сосредоточена на ребенке и его криках, чем на иностранце, раздевающемся возле Hyundai.
Вся пересадка заняла чуть более трех минут, и вскоре они вернулись на дорогу и направились на юг, в направлении Иордании.
Корт знал, что ему нужно связаться с Воландом, но он решил, что пока хочет сосредоточиться на том, чтобы избегать контрольно-пропускных пунктов.
Еще пять минут они ехали в очень легком потоке машин; только однажды Корту пришлось свернуть с маршрута и найти другую дорогу, чтобы избежать контрольно-пропускного пункта. Все это время он расспрашивал Ясмин о том, в какую сторону ему следует идти, где можно найти блокпосты и в каких пригородах будет меньше активности военных и милиции.
Но в этом начинании Ясмин Самара оказалась совершенно бесполезной.
Наконец Корт спросил: «Как так получилось, что вы, похоже, ничего не знаете о полиции и военной ситуации здесь?»
«Потому что я не был за пределами Вестерн Виллас с тех пор, как Джамал вернулся домой из больницы, и я не выезжал из Меззе с прошлой осени».
«Я думал, ты раньше жила в Париже».
«Да, но я переехала домой в прошлом году, и как внучке министра мне сказали, что покидать опорные пункты режима в городе небезопасно».
Корт подумал, что он мог бы расспросить случайную двадцатилетнюю девушку из Вичито о ситуации в Сирии прямо сейчас, и она могла бы знать больше деталей, чем эта женщина.
Он начал беспокоиться о возможной преданности Ясмин режиму. Очевидно, что она работала на Ахмеда Аззама, но если ее дедушка был одним из его министров, он считал вероятным, что она будет полностью внедрена в систему убеждений режима. «Расскажи мне о своем дедушке».
Ее ответ удивил его.
«Он мертв. Ахмед Аззам приказал его повесить».
«Что? Когда?»
«Больше года назад. Предполагается, что я не должен знать. Мне сказали, что у дедушки был сердечный приступ. Но однажды поздно вечером я слышал, как люди Аззама говорили об этом в гостиной. У моего дедушки были деловые отношения с братом Аззама. Произошел спор из-за денег, и Ахмед встал на сторону своего брата».
«Мне жаль», — сказал Корт, хотя он чувствовал, что эта новость уменьшила вероятность того, что Ясмин ударит Корта детской бутылочкой по затылку и выскочит из «Хендай» на следующем перекрестке.
Затем Ясмин сказала: «Но мой дядя тоже министр. Он будет убит, если я покину страну».
Корт подавил желание закатить глаза. Господи, подумал он. У меня нет времени спасать каждого ублюдка в этой стране от неминуемой опасности. Но вместо этого он изобразил беспокойство. «Кто твой дядя?»
«Член Национального совета».
Тогда черт с ним, подумал Корт, но опять же, он этого не сказал.
«Он — ваш единственный оставшийся член семьи?»
«Мой брат был убит на втором году войны. У меня есть двоюродные братья… все в армии или Военно-воздушных силах».
Скатертью им тоже дорога, подумал Корт. Он сказал: «Вы вносите свой вклад в прекращение войны».
Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что она скорчила гримасу, как будто то, что он сказал, не имело никакого смысла, и это было выражение, которое Корт время от времени принимал во время этой операции, но он прекратил разговор. Да, вероятно, она была права. Ее близкие будут преданы смерти за то, к чему он, по сути, принуждал ее. Но это не остановило бы его от этого.
Суд сказал: «Бьянка сказала, что Аззам уезжает из города».
Ясмин сказала: «Он уезжает завтра. Он сказал мне, что вернется во вторник днем».
Это совпало с тем, что Бьянка рассказала Суду на днях о поездке Аззама на смотр войск на передовых базах с русскими и иранцами.
«Он сказал вам, куда направляется?»
Она покачала головой. «Президент не говорит мне подобных вещей. Но один из охранников из его группы сказал что-то о возвращении в Дамаск на военном вертолете после встречи с русскими».
«Утро вторника», — сказал Корт, в основном самому себе.
Ясмин сменила тему. «Когда мы увидим, что другие люди помогают нам?»
«Что? Вы недовольны моим выступлением?»
После паузы Ясмин полностью выпрямилась на заднем сиденье с ребенком на руках. «Ты один, не так ли?»
«Только до Иордании».
«Итак… все время, пока вы вытаскиваете нас из страны, вы работаете в одиночку. Но как только мы будем в безопасности… другие помогут?»
«Звучит не так уж здорово, когда ты так это говоришь».
Они начали проезжать через пригород Дамаска Дарья, и здесь они обнаружили на шоссе меньше машин, чем в городе. Это нервировало Корта, потому что он чувствовал некоторую безопасность в численности, плюс блокпосты было легче заметить, когда впереди были длинные ряды красных задних огней, чтобы предупредить его.
Впереди на шоссе был поворот, и Корт забеспокоился, что впереди может быть блокпост, которого он не мог видеть; в конце концов, прошло много времени с тех пор, как он миновал последний контрольно-пропускной пункт. Поэтому он решил съехать с трассы перед поворотом, затем проехать через пригород, прежде чем выехать на шоссе на юг.
Корт сказал: «Мне может понадобиться ваша помощь в чтении вывесок, если они не на английском».
«Вы говорите по-английски?» — спросила она.
По-арабски он сказал: «Я говорю на многих языках».
«Плохо», — ответила она.
Корт слегка улыбнулся; он ожидал, что Ясмин будет маленькой напуганной няней с консервативным мусульманским лицом, но вместо этого он обнаружил, что она справляется со всем этим довольно хорошо.
Он повернул налево, чтобы следовать по дороге под эстакадой, а затем, как только его фары сфокусировались на улице перед ним, он ударил по тормозам.
Прямо перед ним, перекрывая встречную полосу, стоял танк Сирийской арабской армии Т-72, окруженный низкой стеной из мешков с песком. Люди в форме стояли там в темноте. Когда они увидели Hyundai, они включили фары и жестом приказали Корту съехать на обочину дороги.
В их действиях чувствовалась настоятельная интенсивность. Суд не знал, означало ли это, что они каким-то образом искали автомобиль Валида, или они были удивлены, увидев здесь какие-либо транспортные средства в два часа ночи.
Корт начал катиться вперед, туда, куда они его вели, но затем он крутанул руль и врубил его, пронесся мимо танка и людей, пронесся под эстакадой, а затем переехал дорогу и свернул в узкий переулок, который поднимался на холм.
Вспыхнули огни, позади него прогремела стрельба, и удары крупнокалиберных пуль озарили улицу слева от него и перед ним в разбитом переулке. Он завершил свой поворот, затем быстро потянулся к предохранителям, которые он приготовил под приборной панелью. Он погасил все огни в автомобиле, но в данный момент это ему ничего не дало, потому что в течение нескольких секунд мощные лучи света от нескольких преследующих автомобилей отражались в его зеркалах.
«Черт! Ложись на пол!» — крикнул он. В этом районе не было уличных фонарей, что поначалу показалось ему странным, но когда он сделал быстрый поворот, уходя от огней позади себя, он выглянул в окно со стороны водителя и сначала подумал, что смотрит на крутой холм недалеко от дороги.
Второй взгляд показал ему, что это были обломки огромного жилого дома. Огни сзади снова появились, и когда он мчался по улице, он смотрел вперед. Еще больше гор обломков во всех направлениях. Казалось, что весь этот город был стерт с лица земли.
Здания на холме были ничем иным, как обломками; этот район был разбомблен режимом много лет назад, чтобы уничтожить оплот повстанцев. Разрушения, казалось, простирались на многие мили, но было ясно, что некоторые из развалин на самом деле были заняты. Двигаясь в темноте, Корт видел огни в глубоких нишах зданий или темные человеческие фигуры, стоящие на обочине дороги и наблюдающие, как седан убегает от преследующих его военных.
Суд завалил Hyundai на пол. Он ехал быстрее, чем ему было удобно, особенно из-за отсутствия уличных фонарей или фар. Он делал повороты, которые вели его к более высокой отметке, но непосредственно перед каждым поворотом в его зеркале заднего вида вспыхивали огни военных грузовиков.
После пяти напряженных минут этого он думал, что с ним все в порядке. Он заехал на приподнятую эстакаду, теперь ищет дорогу обратно к шоссе на юг. Он проехал всего сотню ярдов, затем увидел четыре зеленых легких внедорожника УАЗ-469, припаркованных у контрольно-пропускного пункта милиции Национальных сил обороны на эстакаде. Они были российского производства, но выглядели как несколько более крупные и надежные джипы армии США времен Второй мировой войны.
Корт ударил по тормозам, дал задний ход и выполнил J-образный поворот, из-за которого сзади закричали Ясмин и ребенок. Один из УАЗ-469 преследовал его по горячим следам, когда он мчался по пустой четырехполосной дороге, проходящей через разбомбленные здания.
Корт посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что на него надвигается УАЗ-469. Грузовик NDF подъезжал все ближе и ближе, его водитель не был обременен условиями низкой освещенности.
Позади них раздалась стрельба, Ясмин закричала, а ребенок заплакал, и еще больше стекол как в заднем, так и в лобовом стекле разлетелось вдребезги. Зеркало заднего вида соскользнуло с держащей его руки, и Корт почувствовал острую боль с правой стороны головы, чуть выше уха.
Он почувствовал, как кровь потекла у него за ухом, вниз по задней части шеи. Он не знал, был ли он застрелен или порезан, но он все еще мог видеть, все еще водить машину, поэтому он продолжал ехать.
И он все еще мог думать. УАЗ-469 остановился на расстоянии пятидесяти футов от Hyundai, и Корт вывернул руль вправо. Он снова нажал на тормоза, даже поднял стояночный тормоз, и поставил седан на стоянку. Служебный автомобиль сбил его на холмистой дороге, а затем он тоже нажал на тормоза, но прежде чем водитель смог дать задний ход, Корт выскочил из Hyundai, направив пистолет в окно пассажира.
Пассажир поднял свой АК в ответ на угрозу, но Корт выстрелил ему в лоб, отбросив его в сторону с пути водителя.
Молодой солдат Сил национальной обороны едва успел переключить свое внимание с Корта на дуло пистолета в своей руке, прежде чем Корт выстрелил ему в лицо, убив его мгновенно.
Корт открыл дверь со стороны пассажира и вытащил оба тела из УАЗа. Он помог Ясмин, которая теперь почти не реагировала, и ребенку у нее на руках выбраться из Hyundai, затем потянулся, чтобы открыть багажник и вытащить Валида.
Однако, прежде чем он положил руку на багажник, он увидел линию по меньшей мере из дюжины крупнокалиберных отверстий в задней части Hyundai. Кровь свободно текла сзади, и это подсказало ему, что Валид был ранен в результате стрельбы на контрольно-пропускном пункте.
Он посветил фонариком внутрь и увидел двух мертвых мужчин, обоих изрешеченных пулями.
Корт вернулся к двери со стороны водителя, просунул руку внутрь и поставил седан в нейтральное положение. Он мгновенно покатился вниз по склону, набирая скорость по ходу движения.
Автомобиль немного отклонился влево, но проехал по разбитому бетону и арматуре на тротуаре, а затем повернул обратно, снова нырнув в середину четырехполосной улицы.
Корт не стал ждать, чтобы посмотреть, как все закончится. Вместо этого он выключил фары УАЗа и помог Ясмин и Джамалу забраться внутрь. Он сел за руль, не обращая внимания на размазанную кровь на окне со стороны водителя, и посмотрел вниз с холма, как раз в тот момент, когда пара грузовиков сирийской арабской армии въехала на перекресток ярдах в двухстах от него.
«Хендай» подкатил к ним, набирая скорость.
Мужчины выскочили из грузовиков и начали стрелять по транспортному средству. Они понятия не имели, что стреляли по незанятой машине.
«Бей их». Корт подтолкнул седан вперед, когда он повернул беспилотник вправо и врезался в невысокие бетонные обломки там.
Hyundai пропустил сирийские грузовики слева от себя, но солдаты продолжали стрелять в него, пока он ехал по дороге ниже по склону. Пуля попала в бензобак, и автомобиль взорвался огненным шаром, но продолжал катиться под гору, пока сирийцы забирались обратно в свои грузовики, чтобы преследовать его.
Корт снова отвернулся, сфокусировался на ужасном освещении, делая все возможное, чтобы выбрать самый безопасный маршрут среди обломков жилого дома.
Это заняло у него почти минуту, но он прошел через разрушенное здание, затем вышел в переулок с другой стороны. Без фар он каждые несколько секунд натыкался на препятствия, но добрался до конца, повернул направо, набрал скорость, а затем наезжал на препятствие за препятствием.
Удары подбросили Ясмин и Джамала в воздух на заднем сиденье. Ребенок плакал, но Корт знал, что ему нужно как можно быстрее увеличить расстояние между собой и последним местом, где видели Hyundai.
Выбравшись из развалин разбомбленного района, Корт влился в легкое движение в южном направлении по двухполосной дороге север-юг. Он включил фары. Караван военных грузовиков мчался ему навстречу, но они проехали мимо, а трое ополченцев NDF, стоявших у своих машин на перекрестке в миле к югу, едва подняли глаза, когда он проезжал.
Каким-то образом он это сделал, но ему удалось выбраться только из района, где произошло похищение.
Ему все еще нужно было вывезти себя, перепуганную молодую девушку и плачущего младенца из Сирии до восхода солнца.
Ясмин сидела в кузове грузовика, кормила Джамала из бутылочки.
Корт повернулся к ней, когда вел машину. «Мне нужно сделать телефонный звонок».
Она подняла на него глаза. «Рассказать твоим друзьям, что мы выжили, чтобы они могли устроить тебе вечеринку, когда мы доберемся до безопасного места?»
Корт улыбнулся и снова повернулся к дороге. «Да, но я уверен, что это будет отличная вечеринка».
Он чувствовал, что Ясмин смотрит на него долгое время. «Ты в порядке?» — спросил он.
«Месье, — ответила она, — у вас сильно кровоточит голова».
«Да», — ответил он, но он не знал, что он мог с этим поделать в данный момент.
Винсент Воланд стоял один под мелким дождем, его твидовый костюм промок насквозь. Бойер и трое его помощников покинули собственность; Воланд предполагал, что они выйдут на дорогу и поймают попутку, но он не мог быть уверен. Ни один из пятерых мужчин, которым было разрешено покинуть ферму, не встретился взглядом ни с кем из остальных, и, кроме нескольких переглядываний тут и там между наемниками, не было произнесено ни слова.
Но Воланд не ушел. Он не мог уйти.
Теперь он неподвижно стоял в роще зимних грушевых деревьев к югу от фермерского дома, вдоль подъездной дорожки, которая змеилась на восток к дороге в четверти мили отсюда.
Как только он вышел из дома, он попытался позвонить по своему мобильному телефону, но, как и раньше, в этом районе были помехи, которые не давали ему получить сигнал. Итак, он стоял там, наблюдая, ожидая, что произойдет, располагаясь как можно ближе к подъездной дорожке, оставаясь вне поля зрения.
Он услышал, как стрельба в доме стихла через пять минут, а затем еще пять минут было совершенно тихо, пока не раздался последний хлопок выстрела. И затем до него донесся запах, и он понял, что в здании каким-то образом начался пожар. В темноте и туманном дожде он ничего не видел в течение следующих нескольких минут, но в конце концов из вентиляционных отверстий на чердаке, из дымохода и из окон первого этажа начал валить дым. Он начал молиться о том, чтобы Рима и Бьянка нашли какой — нибудь выход, либо самостоятельно — чего, как он знал, желать было слишком трудно — либо, по крайней мере, под опекой сирийцев и Дрекслера.
Но они так и не вышли.
Через тридцать минут после того, как Воланд покинул фермерский дом, седан промчался по подъездной дорожке мимо его позиции, затем затормозил на мокрых камнях рядом с боковой дверью. Одетые в черное коммандос начали выбегать из здания и набиваться в машину. Вскоре прибыла вторая машина.
Появился сам Себастьян Дрекслер, выбежавший из дома, протирающий глаза и падающий на землю, кашляющий и задыхающийся.
За ним еще люди, все сирийцы.
Но никаких женщин. Рима нет. Бьянки нет.
Воланд наблюдал, как Дрекслер справился со своим приступом кашля, а затем он встал и начал кричать на одного из коммандос. Этот мужчина был высоким с вьющимися черными волосами; он был тем, кто застрелил Тарека. Воланд принял его за лидера, но это было всего лишь предположение, потому что не было известных фотографий сирийского оперативника по имени Малик.
Шестидесятипятилетний француз, стоя в грязи под дождем, сказал себе, что, будь у него только винтовка или ракетница, он бы отомстил Дрекслеру и Малику прямо сейчас. Они были всего в пятидесяти метрах от нас.
Это было бы так просто.
Но даже он не поверил в это. Нет… Он сдался сегодня вечером — справедливо или нет, это был простой факт. И неподготовленные муж и жена-кардиохирурги, которым не было места в мире шпионажа и мятежей, оба погибли, сражаясь за то, во что верили.
Воланд хотел быть больным.
Он был достаточно близко, чтобы видеть, как все на подъездной дорожке садятся в седаны, а затем убегают от дома. Крыша здания была полностью охвачена пламенем, и было ясно, что все здание сгорит дотла до прибытия пожарной команды.
И это были Дрекслер и сирийцы, которые сбежали. Это не Рима. Это не Тарек. Это не Бьянка.
Никто другой не покинул бы это здание ценой своей жизни.
Он предположил, что Дрекслер сам, должно быть, убил Бьянку, каким-то образом сделав это прямо под носом у других мужчин.
Как только последняя из трех машин помчалась обратно по подъездной дорожке, Воланд вышел из-за грушевых деревьев и направился к подъездной дорожке. Он сказал себе, что должен бежать в горящее здание, выкрикивая имена женщин, вытаскивая их на спине.
Но опять же, точно так же, как его мысли о том, чтобы застрелить безумцев, которые все это устроили, улетучились, улетучились и его фантазии о том, чтобы прийти на помощь.
Часть горящего свеса крыши рухнула на парковочный круг, прямо на машину Воланда.
Он отвернулся от фермерского дома и направился к дороге, видневшейся в сотнях метров за деревьями. Он шаркал при ходьбе… потому что ему некуда было идти.
В кармане у него зазвонил мобильный телефон, и это испугало его. Кто бы ни глушил сигнал, должно быть, отключил свое оборудование. Он быстро поднес трубку к уху, надеясь вопреки всему, что это Рима говорит ему, что она каким-то образом выбралась.
«Да?»
Но это был голос Серого Человека. «Они у меня. Мы в десяти километрах к югу от Меззе, пока чисто, но до границы еще более ста километров, и до рассвета осталось меньше четырех часов. Скажите мне, куда».
Воланд сошел с подъездной дорожки и снова зашагал по мокрой траве к зимней груше из-за приближающихся огней и сирен пожарной машины на подъездной дорожке впереди. Делая это, он прервал американца. «Произошло… событие».
«Какого рода мероприятие?»
Воланд шмыгнул носом, прочистил горло. «Она мертва. Бьянка мертва. Все они мертвы».
Пауза. «Тарек? Рима?»
«Как я уже сказал. Они мертвы».
«Черт возьми! Как?»
«Я пытался им помочь. Рима и Тарек. Но они не захотели слушать».
«Это был Дрекслер?»
«Бьен сер, это был гребаный Дрекслер вместе с Маликом, наемным убийцей из сирийского правительства, и его командой. Оружие, приборы ночного видения, глушилки для связи. Они сожгли дом дотла, до тлеющих углей. Они убили всех!»
Еще одна пауза на линии, но ненадолго. Американец сказал: «Ну… они ведь не убивали всех, не так ли, Воланд?» Винсент Воланд ожидал услышать именно то, что он услышал дальше. «Я не могу, блядь, дождаться объяснения, почему ты не погиб в том пожаре вместе с остальными».
«Я… я клянусь тебе. Я пытался. Я сражался с ними, чтобы понять, что мы в меньшинстве. Я сказал им, что бесполезно».
«Остановись прямо здесь. Ты сбежал от них, не так ли?»
«Ты слышал, что я сказал? Люди Аззама были здесь! ГИС. Военизированные формирования Мухабарата. Мы не знали, что ГИС будет задействована».
Медленно произнес Серый человек: «Вы… или не вы… сдались Дрекслеру и сирийцам?»
«Я сделал!» Воланд вызывающе крикнул, его голос эхом отразился от деревьев вокруг него. Пожарная машина промчалась мимо слева от него. «Это был абсолютно правильный ход! Шаг, который Рима и Тарек должны были предпринять сами».
В течение следующих двадцати секунд все, что мог слышать Воланд, — это дыхание по телефону. Затем американец сказал: «Мы с вами поговорим об этом снова, когда я доберусь до Иордании».
На это Винсент Воланд ничего не ответил. Пожарные машины продолжали проезжать мимо, и он углубился в укрытие деревьев.
«Алло? Получение на границе? Помнишь? Мне нужно, чтобы ты сосредоточился и дал мне мои координаты для».
«Месье… Я понимаю, как это прозвучит, и я искренне сожалею. Если бы дело было только во мне, я бы вытащил тебя и ребенка оттуда., Но, поскольку матери больше нет., решения принимаю не я, ты понимаешь.»
Голос Корта понизился на октаву. «Будь очень осторожен в том, что ты говоришь дальше».
«Что я могу сказать? Ребенок был разменной монетой, не более того! Изъятие ребенка было сделано только для того, чтобы добиться согласия Бьянки Медины. Но Медина мертва, так что нет никакого способа использовать все, что она знала об Аззаме».
«Он — рычаг воздействия».
«Как? Он младенец! Аззам отречется от этого ребенка, как только узнает, что Бьянка мертва. Он не приведет незаконнорожденного ребенка в свой дворец без матери, и Шакира, конечно же, не примет его. Возможно, Аззам найдет другую любовницу, произведет на свет другого наследника, но Джамал Медина сейчас для него бесполезен. Это означает, что он бесполезен для тех, кто пытается остановить Аззама».
Следующий ответ американца был произнесен будничным тоном, который сделал его еще более пугающим для француза. «Я собираюсь убить тебя, Винсент. Ты ведь знаешь это, верно?»
«Слушай меня внимательно. Если вы дадите мне время, я найду способ вытащить вас. Я в долгу перед вами за ваш героизм на прошлой неделе. Но сирийская группа сопротивления, базирующаяся в Иордании, сейчас не поможет, так что сегодня этого не произойдет. И даже когда я найду маршрут эвакуации для вас, это будет только для вас. Девушка и ребенок. Эта операция завершена. Они не могут приехать».
«У нас была сделка, сукин ты сын! Я должен был привести ребенка в…
«Что за сделка у вас была со мной? Если вы помните, я был категорически против вашей поездки в Сирию! Я хотел, чтобы ты был здесь, где ты мог защитить Халаби от Дрекслера».
«Вы обещали мне, что позаботились об этой части операции. Я был неправ, когда верил в тебя».
Несколько секунд было тихо, пока Воланд не сказал: «Я найду способ вытащить тебя».
«Ясмин и ребенок тоже. Если я выйду, они выйдут».
«Тогда вы поставили себя в безнадежное положение, не так ли?»
Американец не ответил.
Корт сидел на куче щебня в полуразрушенном подземном гараже полностью разрушенного офисного здания. Он поднес телефон к левому уху, а другой рукой вытащил то, что, как он надеялся, было последним осколком защитного стекла лобового стекла, из того места, где несколько осколков застряли под лоскутом кожи прямо над его ухом. Из раны все еще текла кровь, но она была поверхностной, и вряд ли ее можно было назвать его самой большой заботой на данный момент.
Машина NDF, которую он украл, была припаркована в двадцати футах от него, в самой глубокой тени большого пустого пространства. Он посмотрел на Ясмин и Джамала, которых он едва мог разглядеть в луче лунного света, проникавшего через трещину в бетонной крыше. Она держала ребенка на руках и сидела, прислонившись спиной к стене гаража, глядя на Корт. Она не говорила ни слова по-английски, это было очевидно, потому что она никак не отреагировала на то, что при ней обсуждали ее судьбу, и прямо сейчас для нее все выглядело не очень хорошо.
Но она могла ясно видеть, что была проблема. Она пристально наблюдала за Кортом, наверняка задаваясь вопросом, почему он кричит на людей, которые, как он обещал, ждут прямо за иорданской границей с распростертыми объятиями.
Корт отвернулся от молодой девушки и испустил долгий вздох. «Что бы вам потребовалось, чтобы согласиться забрать ребенка и девочку?»
Француз на другом конце провода спросил: «Что вы имеете в виду, «что для этого потребуется»? Это не переговоры. Я должен найти людей в Иордании, Сирии, Ливане или Турции, которые рискнут своими жизнями, чтобы вытащить вас. Возможно, я смогу найти кого-нибудь, но только для того, чтобы вытащить трудоспособного человека невероятных навыков. Никто не был бы настолько глуп, чтобы взять на себя дополнительную опасность в виде неподготовленного гражданского лица и младенца. Нет ничего, что могло бы…
Корт сказал: «Что, если бы я помог вам устранить Ахмеда Аззама… этого было бы достаточно?»
«Устранить?»
«Совершить покушение. Я не буду делать это сам, это невозможно. Но, возможно, мне удастся раздобыть информацию, которая поможет FSA или SDF, или кому-то там, убить его. Информация лучше, чем все, что вы могли бы получить от Бьянки Медины».
Воланд издал удивленный смешок. «Ha! Ну, да, конечно, в таком случае я мог бы найти кого-нибудь, кто помог бы мне открыть целый детский сад». Француз явно подумал, что Корт шутит.
Но Корт просто сидел, прижав телефон к уху.
Воланд постепенно осознал, что американец говорит серьезно. «О чем ты говоришь?»
Корт сказал: «Я знаю, куда направляется Аззам. Именно туда, куда он направляется. И я могу добраться туда сам. В любом случае, близко».
«Откуда ты это знаешь?»
«Бьянка сказала мне, что он собирался появиться на российской военной базе под Дамаском».
«Есть полдюжины, о которых я знаю, и я предполагаю, что есть другие, о которых я не знаю. Ты не можешь».
Суд прервал его. «И затем, сегодня вечером, офицер милиции, поддерживающий режим, сказал мне, что САА создает беспрецедентный кордон безопасности вокруг новой базы российского спецназа за пределами Пальмиры, возможно, для высокопоставленного гостя».
«И это все?»
«Нет, дело не в этом. Ясмин говорит мне, что Ахмед сказал ей, что вернется в Дамаск во вторник. Я думаю, он будет на российской базе в Пальмире или около нее во вторник утром».
«Этого недостаточно, чтобы заставить ССА атаковать российскую базу».
«Конечно, это не так». Он сказал: «Но вот мое предложение. Вы поговорите со своими людьми во французском правительстве. Ты знаешь, те, с кем ты не работаешь прямо сейчас».
«Продолжайте».
«Найдите способ вывезти отсюда парня и девушку, и я останусь в Сирии. Я отправлюсь на север, я попытаюсь получить больше информации о точном местонахождении Аззама и времени его визита. Я передам вам любую информацию, которую получу, а вы передайте ее в FSA. Если у них вообще есть какие-либо активы в этом районе, я укажу им цель».
«Как, черт возьми, вы можете подобраться достаточно близко, чтобы предоставить разведданные?»
«Это моя проблема, не твоя. Мы договорились?»
Воланду потребовалось много времени, прежде чем ответить. «Что с тобой не так?»
«Что это значит?»
«Это не ваши люди. Это не ваша война. Какова ваша личная мотивация? Зачем ты это делаешь?»
«У нас с самого начала был дерьмовый план. Из-за этого плана погибло много людей, и пока что он ничего не дал. Но я не собираюсь позволять Джамалу и Ясмин колебаться по ветру из-за наших ошибок и просчетов. Я их не брошу!»
«Но… это не было твоим планом».
«Нет, это было твое. Ты должен чувствовать ответственность за этих двоих, которую чувствую я, но, по-видимому, ты этого не делаешь».
«Я реалист».
«Ты — кусок дерьма!» Гнев Корта угрожал захлестнуть его. В этот момент он хотел убить Воланда почти так же сильно, как он хотел убить Аззама. Но он взял под контроль свои эмоции, достаточно, чтобы ответить. «Это мое предложение. Я буду служить вашим агентом на месте здесь, в Сирии, но если я сделаю это для вас, тогда у вас останется два варианта. Только двое. Ты можешь забрать мальчика и няню отсюда через свои контакты, или ты можешь сделать что-то другое».
«Что… что это за другая вещь?»
«Другое дело — беги и прячься, потому что, если ты не справишься с этим, а я действительно выживу в Сирии, я начну охотиться за тобой. И поскольку теперь вы видите, что я буду делать без какой-либо личной мотивации, просто представьте, на что я способен, когда выполняю миссию мести».
Теперь голос Воланда звучал совершенно испуганно. «Уверяю вас, никаких угроз не требуется. Я согласен на вашу просьбу, и я клянусь, что не подведу вас».
«Ваши обещания менее чем бесполезны. Покажи мне действие».
«Конечно. Рима дала тебе имя кого-то в городе, к кому ты мог бы обратиться в экстренной ситуации.»
«Она сделала».
«Отведи Ясмин и мальчика к нему. Я знаю, как с ним связаться, поэтому, когда все будет устроено, я свяжусь с ним по поводу эвакуации».
Корт посмотрел на свои часы. «Хорошо». И затем: «Ты — все, что у меня есть, Воланд, и я тебе не доверяю. Но я действительно верю, что пугаю тебя до смерти, поэтому я думаю, ты сделаешь все возможное, чтобы пройти через это».
«Вы разгадали мою личную мотивацию. И ты — все, что у меня есть там, внизу, с возможностью изменить исход этой ужасной войны. Поскольку ты работаешь моим человеком в Сирии, в этом проклятом месте есть какая-то надежда».
Корт повесил трубку. Он не обнаружил в себе того же оптимизма, что и Воланд, и списал это на тот факт, что Воланд не полагался на человека, который обманул его, а затем повернулся спиной к своим клиентам.
Он посмотрел на Ясмин и перешел на французский. «Возвращаемся в машину. Мы возвращаемся в Дамаск».
Ясмин не скрыла замешательства и недовольства со своего лица.
«Да… Расскажи мне об этом», — сказал Корт, выбираясь из-под обломков.
В то время как Винсент Воланд продолжал целеустремленно шагать по подъездной дорожке к дороге, в двух полных километрах к западу от него женщина, спотыкаясь, пробиралась через большое поле высотой по пояс с ячменем. Она зацепилась теннисной туфлей за дорожку для плуга и упала на землю, затем медленно поднялась на ноги. Она была измотана; ее руки и лицо были покрыты порезами и ушибами, и она была насквозь мокрой, как от дождя, так и от ручья, в который она упала в лесу позади нее.
Бьянка Медина откинула свои длинные черные волосы с глаз, тряхнув головой, и двинулась дальше.
Тридцать пять минут назад Рима открыла дверь в комнату Бьянки и сказала ей, что они с Тареком хотят, чтобы она сбежала. Люди Ахмеда прибыли с человеком, работающим на Шакиру, объяснила Рима, и, хотя это означало, что они не знали, что с ней будет, если ее поймают, что касается семьи Халаби, ей нужно было выбраться из дома в лес. Рима сказала ей прятаться там, пока она или ее муж не придут за ней позже, и открывать себя, только если она услышит голос Риммы или Тарека.
Французу, месье Воланду, больше нельзя доверять, поспешно сообщила ей Рима, не предоставив никаких объяснений.
Рима осталась в винном погребе, когда Бьянка побежала с Фирасом на кухню, а затем он тоже остался, держа пистолет на двери в комнату с камином, пока Бьянка мчалась наверх, следуя инструкциям Римы. Она увидела нескольких охранников FSEU наверху лестницы, все проверяли свое оружие и поспешно блокировали его предметами мебели, но она пробежала мимо них, направляясь в спальню на северной стороне дома. Она открыла окно и выбралась наружу, затем свесилась в темноту, прикрытая сзади длинной стеной фермерского дома и частично прикрытая спереди длинной оранжереей, которая не позволяла никому на подъездной дорожке увидеть ее. Она спрыгнула на мокрую траву и вошла в длинную, узкую теплицу, чтобы ее никто не увидел перед домом.
В дальнем конце теплицы она пригнулась, пробежала по лужайке длинными быстрыми шагами, затем вошла в лес на северной стороне участка, побежав так быстро, как только позволяли ее длинные, спортивные ноги.
Она прикинула, что прошла метров триста или около того, где нашла место, где можно было спрятаться и укрыться от дождя в виде широкого ствола поваленного дуба. Она просидела там десять минут; большую часть времени она прислушивалась к хлопкам выстрелов, а затем все стихло. Примерно в то время, когда она ожидала услышать голос Риммы, зовущий ее, она увидела слабое свечение сквозь деревья вдалеке. Через несколько минут после этого раздались сирены пожарных машин и полицейских машин.
Еще до того, как Бьянка покинула винный погреб, она видела, как Рима вытаскивала пластиковые бутылки со скипидаром из кладовки. В то время она не знала, что задумала, но когда крыша фермерского дома загорелась, а зарево между деревьями усилилось, отбрасывая вокруг нее ужасающие тени, она поняла, что произошло.
Рима пыталась замести следы Бьянки, чтобы все выглядело так, будто она погибла в огне. Бьянка также поняла, хотя и не знала, откуда она узнала, что Рима и Тарек теперь мертвы.
Она подождала еще десять минут, а затем решила, что ей нужно снова бежать. Никто не шел ей на помощь, она чувствовала это.
Итак, она пошла через темный лес, упала в ручей и порезалась так много раз, что перестала реагировать на каждую новую индивидуальную боль. Она вырвалась на ячменное поле, а затем увидела вдалеке дорогу и двинулась дальше.
У Бьянки был план относительно того, что она будет делать сейчас. Она собиралась в дорогу, находила телефон, звонила своим друзьям с модельером, который пригласил ее во Францию, и они приезжали и забирали ее. Конечно, она знала, что ей понадобится история о том, где она была после нападения ИГИЛ тремя ночами ранее, но сейчас все, что она хотела сделать, это убраться оттуда.
Как только она вышла на дорогу, с юго-запада показались фары автомобиля, и она отчаянно замахала ему, стоя на обочине небольшой дороги и дрожа.
Белая машина замедлила ход и остановилась.
Совершенно измученная, Бьянка почти рухнула на дверь со стороны пассажира, когда она наклонилась к окну.
На переднем пассажирском сиденье сидел белый мужчина лет сорока с сигаретой в руке. Через мгновение он опустил окно. По-французски она сказала: «Слава Богу, месье. Пожалуйста, мне нужна помощь!»
Мужчина просто уставился на нее с ошарашенным выражением на лице. Он ничего не сказал, не сделал никакого движения, просто сидел, держа сигарету и уставившись.
Но дверь со стороны водителя открылась, и из нее выскочил молодой темноволосый мужчина. Он подбежал к ней, помог ей забраться на заднее сиденье, а затем опустился на колени в открытой дверце, осматривая ее.
Именно тогда она поняла, что мужчина держал в руке портативную рацию. Он поднес его ко рту и заговорил по-арабски. «Это номер двенадцать; я нахожусь на шоссе D91, к западу от участка. У меня есть объект! Я повторяю, у меня есть объект! Она, кажется, невредима».
Бьянка моргнула сильнее, затем еще сильнее.
По радио голос на арабском произнес: «Что? Вы уверены?»
«Да, сэр. Она выбежала с поля прямо перед моей машиной, хвала Аллаху. Я сейчас везу ее на склад».
Мужчина опустил рацию и улыбнулся ей. «Мадам, я из посольства Сирии. Мы спасли тебя, сестра! Мы вытащим вас отсюда и, иншаллах, вернем в Дамаск, где вы будете в безопасности от любого вреда. Я обещаю, что буду защищать тебя ценой своей жизни».
Бьянка рухнула на бок на заднем сиденье автомобиля и начала безудержно рыдать.
Сирийский коммандос приказал Анри Соважу сесть за руль, а сам остался сзади с женщиной, готовый прикрыть ее своим телом, если возникнет какая-либо опасность. Молодой человек был почти в эйфории, а Бьянка, как показалось Соважу, посмотрев в зеркало заднего вида, казалась совершенно подавленной.
Но Соваж думал о себе, и он понял, что только что помог сирийцам схватить пропавшего гражданина Испании здесь, в сельской местности Франции, и он, капитан судебной полиции, был парнем, который управлял машиной для побега. За это он сел бы в тюрьму пожизненно, что означало, что он чертовски уверен, что захочет премию от Эрика.
И он бы захотел убраться к чертовой матери из Франции, возможно, на всю оставшуюся жизнь, как только это закончится.
Сирийцы получили то, за чем пришли, так что он впервые за несколько дней увидел свет в конце туннеля и сказал себе, что, в конце концов, он может это пережить.
Тридцатичетырехлетний доктор Шаукат Саддики припарковал свой Nissan Sentra на зарезервированном месте перед своим многоквартирным домом и заглушил двигатель. Он посидел там мгновение с закрытыми глазами.
Было три часа ночи.
Он отработал двенадцатичасовую смену в отделении неотложной помощи больницы «Аль-Файхаа, которая превратилась в пятнадцатичасовую смену, когда незадолго до того, как он должен был заканчивать работу в полночь, привезли девять раненых в результате взрыва автобуса. Троим из них он сам сделал операцию и спас две жизни.
Но он не был счастлив, он не гордился своей работой. Нет… Сейчас, в три часа ночи, он был просто чертовски измотан.
Он вышел из своего автомобиля и пошел по тротуару к заднему входу в свое здание. Он был удивлен, услышав шаги позади себя в это время ночи, но не встревожен. Это был район для представителей высшего среднего класса в «Аль-Мидане, в центре Дамаска. Эта часть города была избавлена от большей части войны, по крайней мере, от физических шрамов от нее, во всяком случае.
Эмоциональные шрамы? Никто в этом городе не был застрахован от них, так же как почти никто в этом городе не был невиновен в ответственности за бойню.
Саддики подошел к двери и протянул руку за ключом, но голос позади него тихо окликнул.
«Шаукат Саддики?» Доктор обернулся.
Перед ним на дорожке стоял мужчина с бородой, одетый в мятый темный костюм. Позади него стояла маленькая молодая девушка, одетая в чадру и хлопчатобумажную рубашку с длинным рукавом, черные спортивные штаны и синий рюкзак. Сначала он не заметил, но быстро понял, что она держала на руках младенца.
Саддики, возможно, нервничал из-за того, что к нему пристали на темной парковке в это время утра, но в группе перед ним вообще не было ничего угрожающего.
«Как салам алейкум», Мир вам, сказал Саддики, приложив руку к сердцу. Это было вежливое приветствие, но внутренне он боролся с небольшим разочарованием. Он не был непривычен к людям, появляющимся в его квартире посреди ночи. Обычно это означало, что он не почувствует прохладу своей подушки в ближайшее время, и он отчаянно нуждался в отдыхе.
«Ва алейкум салам», И мир вам, одновременно ответили мужчина и женщина.
Саддики осмотрел их на предмет каких-либо очевидных травм. Он увидел немного крови на воротнике рубашки мужчины. «Как я могу».
Мужчина спросил: «Вы говорите по-английски?»
Охрана Саддики усилилась, но он не был уверен, почему. Он ответил по-арабски: «Кто вы?»
Мужчина продолжил, все еще на английском. «Доктор… Меня послала Рима Халаби. Это чрезвычайная ситуация».
Саддики отвернулся.
Он вставил ключ в замок двери и открыл ее. На английском с сильным акцентом он ответил: «Пожалуйста. Заходите внутрь».
Десять минут спустя Ясмин сидела на виниловом диване в маленькой, но опрятной квартире на пятом этаже здания. Джамал был у нее на коленях и жадно ел из бутылочки, которой она его кормила.
Корт и Шаукат Саддики сидели в небольшом баре на кухне квартиры, всего в нескольких шагах от Ясмин. Доктор уже приготовил чай для своих гостей и поставил тарелку с печеньем и сладостями, от которых Ясмин вежливо отказалась. Корт, с другой стороны, бесстыдно порылся в пачке печенья из фиников и муки, потому что он не ел весь день.
Саддики достал аптечку, которую держал в задней комнате, и начал промывать рану на голове Корта. Делая это, он спросил: «Итак, как Рима?»
Корт отложил свое печенье. «Мне очень жаль, что приходится говорить вам это. Но она мертва».
Саддики оторвал взгляд от кровавой раны. «Когда?»
«Рима назвала мне твое имя два часа назад. Час назад она была убита».
«Боже мой. Что насчет Тарека?»
«Тарек тоже мертв».
Саддики вздохнул, налил еще антисептика на свежий ватный тампон и вернулся к работе. Суду показалось, что мужчина проявил мало эмоций, и он попытался оценить отношения Саддики с Халаби по его отсутствию реакции на известие об их смерти, но он остановил себя. Этот парень был врачом-травматологом в Дамаске. Он, должно быть, видел смерть каждый час, каждый день своей трудовой жизни, поэтому его внутренний показатель разбитого сердца и печали, должно быть, был настолько ненормальным, что Корт знал, что не может судить об этом человеке по тому, как он действовал.
Саддики закрыл оторванный лоскут кожи, удерживая его, пока кровотечение не остановилось. «Двое детей Халаби умерли в прошлом году. Я полагаю, вы были в курсе.»
«Да. Откуда ты их знаешь?»
«Я был на пару лет старше детей, но их родители и мои родители дружили, когда мы были детьми. Мы потеряли связь после того, как они эмигрировали, когда началась война.
«Я тайно помогал восстанию здесь, лечил раненых повстанцев, которые появлялись у моей двери. Кто-то, кто покинул страну, сказал семье Халаби, что, хотя доктор Саддики работает в больнице строгого режима в столице, ему можно доверять. Тарек связался со мной через зашифрованный чат, и мы поделились информацией, чтобы помочь спасти жизни».
Саддики добавил: «Это в те времена, когда они просто занимались ненасильственной помощью».
Корт сказал: «И затем, каким-то образом они стали лидерами мятежа».
Саддики использовал клей, чтобы запечатать кожу над ухом Корта. «Лидеры? Нет. После смерти их детей единственным способом, которым они могли спать по ночам, было видеть сны об убийстве Ахмеда Аззама и его сторонников. Два человека за пятьдесят, которые тридцать лет спасали жизни, научились мечтать о том, чтобы отнимать жизни. Но теперь они мертвы. И все впустую».
«Нет», — возразил Корт. «Для чего-то. Но только если вы сможете нам помочь».
«Галаби послали тебя ко мне. Почему?»
«Эта девушка… и ребенок. Им нужно место для ночлега. Это может занять несколько дней».
Саддики, казалось, был удивлен просьбой. Он, очевидно, ожидал гораздо большего. «Конечно. Им рады в моем доме».
«Есть кое-что еще. Возможно, Ясмин на самом деле не хочет быть здесь».
Саддики встал и посмотрел через корт на девушку, кормящую ребенка на диване позади него. «Кажется, с ней все в порядке».
«То, через что она прошла сегодня вечером, было шоком. Люди реагируют по-разному. Поверьте мне, я это видел. Сейчас она может быть полностью послушной, а потом проснуться утром и попытаться выброситься из окна, чтобы сбежать».
Саддики смыл кровь с шеи Корта, а теперь он снял перчатки и выбросил их в мусорное ведро. Делая это, он снова посмотрел на Корта. «Вы просите меня держать мать и ее ребенка в плену?»
Корт не хотел рассказывать доктору Саддики всего, но он понял, что у него не было выбора. «Садитесь, доктор».
Саддики так и сделал. «В моей профессии мы говорим людям сесть, когда собираемся сообщить им очень плохие новости».
«В моей профессии то же самое. Этот ребенок? Его зовут Джамал».
«И что?»
«Здесь много людей называют своих мальчиков Джамал, верно?»
«Конечно. Это настоящее имя человека, который управлял страной в течение тридцати лет, прежде чем его сын занял это место».
«Хорошо», — сказал Корт. «Но этот мальчик? Его отец назвал его Джамал, потому что его отца звали Джамал.»
«Кто отец мальчика?»
Корт пожал плечами. «Ахмед Аззам».
Саддики решительно покачал головой. «Смешно. Сын Ахмеда Аззама мертв. Это секрет, но Шакира много раз возила его в мою больницу, и мы все знаем».
Корт покачал головой. «Это не сын Шакиры, и Ясмин тоже не мать».
Доктору потребовалось мгновение, чтобы понять, но когда он понял, он закрыл лицо руками и пробормотал что-то по-арабски, что звучало как молитва. Наконец он снова перешел на английский. «Кто мать?»
«Испанка, у которой здесь есть дом. В настоящее время ее нет в стране».
«И ты привел ребенка Ахмеда Аззама сюда, в мою квартиру. Я предполагаю, что люди ищут его».
«Я бы сказал, что это очень надежное предположение. Я могу обещать вам, что никто не следил за мной до вашего дома. Главная опасность — девушка. Она подчиняется, потому что боится, что ее обвинят в этом, даже если ей каким-то образом удастся сбежать. Но кто знает? Как я уже сказал, завтра она может передумать».
«Еще раз, сэр. Ты думаешь, я просто так устроил тюрьму в задней части своей квартиры?»
«У меня не было другого места, куда ее можно было бы отвезти. Я должен уехать из города… всего на несколько дней». Корт посмотрел вдаль. «Я думаю. Я надеюсь». Он поднял глаза на доктора. «Если я не вернусь к пятнице… тогда я мертв, и ты предоставлен сам себе».
«Вы не приводите убедительных доводов в пользу того, что я помогаю».
«Я слышал, вы помогаете в течение семи лет. Ты поможешь сейчас, потому что тот парень там, сзади, может просто привести к концу этой войны».
«Как ребенок положит конец войне?»
«Лучше, если ты не будешь задавать никаких вопросов».
Саддики снова потер свое усталое лицо. Спустя долгое время он кивнул, как бы самому себе, и сказал: «У меня есть сосед. Он участвует в местном сопротивлении. Он не лидер, но он хороший человек, и я полагаю, он может присмотреть за девушкой и ребенком пару дней в моей квартире. Если он не может справиться с этим, то, я полагаю, это означает, что сопротивление бесполезно».
«Это хорошо. Как скоро он может быть здесь?»
«Я подлатал его после того, как в него стреляли два года назад. С тех пор он приводил ко мне других раненых бойцов. Если он мне понадобится, в любое время, он будет здесь. Я сейчас позвоню».
Корт рассказал доктору Саддики о его контакте во Франции, который искал способ вывезти девочку и ребенка из страны. Он дал Саддики номер телефона Винсента Воланда.
Саддики спросил: «Этот француз. Ему можно доверять?»
«Если он подведет тебя или меня, тогда я оторву ему яйца и запихну их ему в глотку. Он знает это. Я думаю, у него есть вся необходимая мотивация, чтобы пройти через это ради нас».
Доктор долго смотрел на Корта. Корт прервал состязание в гляделки, взглянув на часы и быстро встав. «Я должен добраться до Баббилы».
«Что в Баббиле?»
«База ополчения «Пустынные ястребы». В данный момент я вроде как работаю на них».
Саддики казался таким же ошеломленным этим, как и ожидал Корт.
«Долгая история», — объяснил Корт. «Это было мое прикрытие, и я не планировал использовать его снова, но мне нужно будет найти способ вернуться туда, как будто ничего из этого не произошло».
«Тебе не следует выходить на улицу. Но я могу пойти куда угодно. Я отвезу вас, куда вам нужно, как только мой сосед придет посмотреть на девушку».
На складе, расположенном недалеко от территории аэропорта авиации общего назначения Туссус-ле-Нобль, сирийские коммандос оказали помощь своим раненым, упаковали убитых в мешки, почистили и перезарядили свое оружие.
Бьянка едва произнесла слово, когда ей показали ее каюту, помещение в углу склада, отгороженное простынями, свисающими с веревок. Внутри была раскладушка, смена одежды и новая пара теннисных туфель ее размера. В третий раз за последнюю неделю люди дали ей одежду, чтобы она переоделась, хотя ей пришло в голову, что только ливанский модельер, для которого она приехала в Париж позировать, дал ей все, что она хотела надеть.
Как только она прибыла, Малик сказал ей, что президент Аззам хотел поговорить с ней по спутниковому телефону, но она удивила всех, сказав, что просто слишком устала и взволнована, чтобы говорить. Она попросила Малика передать сообщение о том, что, слава Богу, ее спасли и она невредима, и она поговорит с ним утром. Для Бьянки было очевидно, что Малик не хотел разочаровывать Аззама, но также было ясно, что он не хотел обидеть женщину, у которой, очевидно, были особые отношения с президентом, поэтому он неохотно уступил этому и предложил ей консервы, от которых она отказалась, и воду в бутылках, которую она взяла с собой в свое импровизированное жилище.
Рима предупредила ее, что кто-то из этой группы работал с Шакирой и был вовлечен в попытку убийства ИГИЛ. Но даже несмотря на то, что Рима не указала на привлекательного светловолосого мужчину с Запада, стоявшего в дальнем конце склада, Бьянка Медина решила, что все сирийцы работали на Малика, а Малик определенно был в сирийских разведывательных службах. Это оставляло две возможности относительно личности человека, работающего на Шакиру Аззам.
Там был грубоватый мужчина, который не сказал ей ни слова во время поездки с поля на склад, и блондин… Она подумала, что он может быть швейцарцем из-за его акцента и выбора слов. Он пожал ей руку и сказал, что сам Ахмед направил его сюда, в Париж, чтобы помочь с ее выздоровлением.
Он казался искренним, но она встречала много мужчин, которые могли очаровывать и обманывать одновременно.
Она не осмеливалась никому ничего сказать о том, что рассказала ей Рима. Любой намек на то, что Халаби позволили ей сбежать или передали ей информацию, навел бы людей Ахмеда на мысль, что она была замешана в собственном исчезновении. Если не сразу, то хотя бы постфактум.
Она просто легла на свою маленькую раскладушку и уставилась на стропила в десяти метрах над ней. Она подумала об американце в Дамаске, о Джамале и о том, что Рима рассказала ей и показала ей о преступлениях Ахмеда Аззама, и она задалась вопросом, что, черт возьми, ей теперь делать.
Себастьян Дрекслер пристально посмотрел через двадцать метров пыльного складского пола на красивую молодую женщину, лежащую на раскладушке, едва видимую через отверстие в простынях, свисающих с нее. Он оглядел ее длинное, стройное телосложение с ног до головы, затем пофантазировал о том, как прямо сейчас вытаскивает пистолет из кармана пальто, выпускает пулю в ее восхитительное тело, а затем разворачивается и убивает людей Малика идеально подобранными пулями в их головы. Затем он мог бы сжечь это здание дотла и сесть на следующий поезд до Берна, или Цюриха, или Гштаада, или Лаутербруннена.
Конечно, это была фантазия. Здесь все еще оставалось одиннадцать операторов ГИС, девять из которых были достаточно здоровы, чтобы эффективно сражаться.
Нет… Дрекслеру придется подождать, но он не думал, что ему придется ждать слишком долго.
Представится возможность убить Бьянку, когда они отправятся на восток; он просто должен быть готов воспользоваться этим.
Размышляя о предстоящих часах и днях, он посмотрел на свой телефон и увидел, что у него четыре пропущенных звонка и текстовое сообщение в зашифрованном приложении связи. Он открыл сообщение.
Ответь на свой гребаный звонок.
Это была первая леди. Он вздохнул, долго и тяжело, потому что ему придется позвонить и сообщить ей новость о том, что Бьянка все еще жива и, по крайней мере, сейчас, она окружена мужчинами, которые отдали бы свои жизни, чтобы защитить ее.
Он подошел к темному дальнему углу склада и набрал номер ее спутникового телефона.
Шакира ответила после первого гудка. «Черт возьми, Себастьян!»
Я тоже по тебе скучал, подумал он. «Женщина была найдена».
«Живой или мертвый?»
«В настоящее время она жива. У меня есть план, чтобы».
«Сегодня ночью в Меззе произошла перестрелка. В Западных виллах. Мужчина сбежал. Это в новостях, и я попросил своих сотрудников сообщать мне новости из ГИС».
Дрекслер был совершенно сбит с толку и понятия не имел, как это связано с ним. «Подождите. Какой мужчина? О чем ты говоришь?»
«Они говорят, что этот человек похитил ребенка после драки с силами безопасности! Он убил нескольких офицеров службы безопасности БААС и еще больше сил NDF, которые преследовали его, пока он не исчез».
«Кем был этот ребенок?» Дрекслер спросил, но он знал ответ.
«По телевидению ничего не говорят о личности жертв, но они бы этого не сделали, не так ли?»
Глаза Дрекслера закрылись, он зажмурился и так же крепко сжал телефонную трубку. Теперь он понимал, понимал даже лучше, чем Шакира, что происходит. «Высококвалифицированный убийца, который может проникнуть в Сирию и похитить ребенка президента. На этой Земле есть только один человек, который подходит под это описание».
«Кто он?»
«Они называют его Серым человеком. Он американец».
«Что он делает в Сирии?»
«Очевидно, он работал на семью Халаби».
Шакира ахнула. «Человек, который спас Бьянку в Париже?»
«Один и тот же. А затем он отправился в Дамаск, чтобы спасти ее сына».
Шакира сказала: «Как только Бьянка умрет, это не будет иметь значения. Он может показать ребенка на CNN, мне все равно. Ахмед не признает, что он его отец».
Дрекслер не ответил.
«Когда ты это сделаешь?» Когда ты ее убьешь?»
«Мне сказали, что мы вылетаем в Сербию утром. Там мы будем ждать, пока нам пришлют документы, чтобы мы могли продолжить путь в Россию. Оттуда мы вернемся домой. Я позабочусь обо всем, прежде чем мы отправимся в Россию».
«Тебе было бы лучше», — сказала Шакира.
Дрекслер передал первой леди еще несколько обещаний, что все скоро закончится, и они снова будут вместе. Затем он повесил трубку и, подняв глаза, увидел стоящего над ним Анри Соважа.
Дрекслер был не в настроении. «Что?» — спросил я.
«Почему я все еще здесь? Я сделал все, о чем вы просили».
Дрекслер знал, что Малик был единственным, кто мог освободить Соважа на данный момент, и Дрекслер полагал, что единственная причина, по которой Малик еще не освободил Соважа, заключалась в том, что Малик собирался в какой-то момент выстрелить французскому полицейскому в голову и выбросить его тело в грязное поле, просто чтобы покончить с одним из многих компромиссов прошлой недели.
Дрекслер ничего этого не говорил. Вместо этого ему в голову пришла идея. «Генри… Возможно, ты этого не знаешь, но ты крайне важен для этой операции, и прямо сейчас ты обладаешь властью».
«О чем, черт возьми, ты говоришь?»
«Возможно, вы уже поняли, что следующий этап включает возвращение Медины в Сирию. Для этого нам нужно проехать через всю Европу. У меня нет учетных данных, которые могут пройти проверку, как и у Малика. В отличие от меня, он находится здесь, в Европе, легально, но как только Рима и Тарек будут найдены мертвыми в том доме, на людей с сирийскими дипломатическими верительными грамотами, путешествующих по Европе, будут смотреть с величайшим подозрением».
«Какое это имеет отношение ко мне?»
«Вы гражданин Франции и сотрудник правоохранительных органов. Если бы вы поехали с нами, вы могли бы облегчить любые наши сделки в аэропортах, при случайных встречах с полицией или другими лицами. Вы могли бы пойти и закупить припасы, арендовать машины и тому подобное. С точки зрения логистики вы оказали бы огромную помощь».
«И в процессе я бы еще больше обвинил себя в этом преступлении?»
«Мой дорогой капитан, на данном этапе игры, я полагаю, вы уже увязли настолько глубоко, насколько это возможно. Почему бы не заработать, скажем, еще сто тысяч евро в процессе? Эти деньги могли бы помочь вам, когда вы переведете свою жизнь в более безопасное для вас место».
Соваж просто пристально посмотрел на Дрекслера. Наконец он сказал: «Двести пятьдесят тысяч евро».
Дрекслер не предполагал, что Анри Соваж увидит пятьдесят центов из тех денег, о которых они говорили, так что это был чисто гипотетический разговор. Но французу он сказал: «Двести. Это будет двухдневная работа. Максимум трое. Тогда у тебя будет остаток твоей жизни».
Соваж не выглядел счастливым, но Дрекслер сомневался, что этот человек когда-либо выглядел счастливым. Он медленно кивнул. «Отлично. Но максимум три дня, а потом я вернусь».
«Согласен». На самом деле Дрекслеру не нужен был француз в поездке; он мог сам позаботиться о любых логистических мероприятиях, используя свою силу убеждения и обаяния, но он видел, как Соваж может оказаться полезным.
Самолет приземлится в аэропорту через несколько часов, и в нем смогут разместиться только четыре человека, не считая пилота. Это были сам Дрекслер, Малик, Медина и еще один человек. Швейцарский оперативник оказался бы в воздухе, вокруг него было бы меньше угроз и больше возможностей разобраться с Бьянкой Мединой.
Если бы Дрекслеру удалось убить пассажиров и разбить самолет, и если бы обугленные останки Соважа были найдены в обломках тлеющего самолета, разбившегося на горе или где-то по пути отсюда туда, и если бы в упомянутых останках были найдены часы, очки и другие личные вещи Дрекслера, то Шакира подумала бы, что Дрекслер погиб вместе с Мединой.
Это удовлетворило бы Стефана Майера из банка, это удовлетворило бы Шакиру Аззам, и это более чем удовлетворило бы самого Дрекслера.
Точно так же, как Дрекслер использовал мертвое тело финского фотографа, чтобы попасть в Европу, он воспользуется мертвым телом детектива французской полиции, чтобы окончательно освободиться от Шакиры Аззам.
Теперь единственной реальной заботой, которая у него была, было выяснить, где, черт возьми, он мог найти парашют между этим моментом и тем, когда он сядет в самолет утром.
Корт приказал Саддики высадить его в трехстах ярдах от дыры в воротах базы «Дезерт Хоукс», и остаток пути он проделал пешком.
Он пролез через дыру после пяти минут открывания металлических звеньев, затем на животе прополз по грязи за сараем рядом с автопарком. Он отряхнулся, а затем, когда почувствовал, что путь свободен, перебежал улицу. Затем он пробирался в тени через ряд за рядом металлических зданий, пока не вернулся в казармы КВА.
Проникнуть на объект оказалось так же просто, как и сбежать, если не больше, потому что в четыре утра в этом районе почти ничего не происходило.
Он увидел, что в комнате команды выключен свет, и проскользнул внутрь, направляясь к задней части казармы.
Свет здесь тоже был выключен; дюжина мужчин лежали на своих койках, и некоторые храпели.
Когда Корт направился к своей койке, он был удивлен, увидев, что и Сондерс, и Броз уже вернулись на базу после того, как их подобрали полицейские и ополченцы Национальных сил обороны. Он не видел Брунетти или Андерса нигде в комнате, но он подумал, что сломанный нос Брунетти мог иметь какое-то отношение к их отсутствию.
Он сел на свою койку и, сняв рубашку, запихнул ее в рюкзак. Как только он наклонился, чтобы развязать ботинки, он услышал стук в заднюю дверь казармы. Люди КВА вокруг него вскочили со своих коек, хватая при этом винтовки и пистолеты.
Сондерс первым подошел к двери и выглянул наружу, затем отпер и распахнул ее.
Четверо офицеров «Дезерт Хоукс» агрессивно вошли в комнату, а за ними несколько вооруженных милиционеров. Наемники в нижнем белье навели оружие на вновь прибывших в суматохе, и раздался обмен криками.
Корт увидел по действиям своих товарищей по команде, что, что бы, черт возьми, ни происходило, это определенно было не ночное происшествие.
Верхний свет зажегся, и Корт оказался в центре действия, стоя там без рубашки; на его худощавой верхней части туловища было несколько царапин и синяков, которые он заработал за последние несколько часов.
Ван Вик, руководитель южноафриканской группы KWA, сердито обратился к полковнику «Пустынных ястребов». «Что, черт возьми, все это значит?»
Сирийский офицер говорил на достаточно хорошем английском. «Сегодня ночью в районе Вестерн Виллас в районе Меззе произошло нападение. Мальчик и его опекун были похищены, и несколько сотрудников службы безопасности были убиты. Нам было приказано провести проверку кроватей, чтобы убедиться, что все подрядчики KWA присутствуют».
Ван Вик оглядел комнату. «У нас парень в больнице, и еще один там с ним. Все остальные присутствуют и учтены, так что мы, очевидно, не занимаемся похищением детей». Он ткнул пальцем в лицо полковнику, обращаясь с офицером милиции без всякого уважения к его званию. «Я хочу знать, почему вы подозреваете нас в совершении преступления на другом конце города».
Полковник хладнокровно ответил. «Сегодня вечером в баре в Старом городе Дамаска произошла драка между западными подрядчиками по обеспечению безопасности, персоналом российских ВВС и солдатами САА «Тигровые силы». Четверо мужчин из KWA были арестованы, но им не предъявили обвинений. Это говорит нам о том, что по крайней мере четверо из вас находились за пределами базы, в нескольких километрах от места нападения.
«В дополнение к этому, силы безопасности в Меззе сообщили полиции, что похититель обладал первоклассными способностями. Это провернула не повстанческая группа. Это был один человек. Он убил или ранил нескольких высококвалифицированных людей при совершении своего преступления».
Корт увидел, как Сондерс бросил быстрый взгляд в его сторону. Корт не встретился с ним взглядом.
Ван Вик сказал: «Послушайте, несколько парней вышли выпить. Ничего страшного, но несколько тигров хотели затеять скандал. Их забрала полиция, но копы их отпустили».
Как он и опасался, один из молодых ополченцев указал на Корта. «Сэр… Остальные в нижнем белье. Но на этом его ботинки и брюки».
Все взгляды в комнате повернулись в сторону Корта.
Полковник спросил: «Откуда у вас эти отметины на теле?» Этот порез у тебя на голове?»
Корт сказал: «Вчера днем я был в действии по дороге из Латакии. Вы, должно быть, слышали об этом».
Полковник кивнул. «Я действительно слышал об этом. Но они выглядят свежее». Он подошел к Корту, оглядывая его с ног до головы.
«Да… Я тоже участвовал в драке в баре сегодня вечером».
Полковник, казалось, принял это объяснение, и Корт подумал, что опасность миновала, но хорватский подрядчик Броз заговорил. «Подожди минутку. Ты был единственным парнем, которого не арестовали. И когда мы вернулись сюда час назад, тебя не было на твоей койке. Где ты был последние четыре часа, Уэйд?»
Какой мудак, подумал Корт. Не было другой команды, с которой он мог бы выступать в любой другой части мира, где один товарищ по команде так быстро продал бы другого.
Эти наемники были жесткими людьми, которым было насрать на дух товарищества.
Корт огляделся вокруг. Он не мог драться со всеми этими парнями, и он не видел способа отговорить себя от этого.
Но именно тогда Сондерс сказал: «Он не ваш человек, джентльмены».
Теперь внимание в комнате переключилось на британского наемника, стоящего там в нижнем белье.
Сондерс сказал: «Скажи им, Уэйд».
Корт ничего не сказал.
«Все в порядке. Продолжайте, сейчас же. Скажи им, где ты был».
«Я. эм.» Корт подумал, что Сондерс пытался помочь, но это не сработало. «Я был…»
Сондерс взял управление на себя. «После того, как NDF доставили меня и Броза обратно на базу, Броз вернулся сюда, и я пошел в туалет. Не тот, что рядом с комнатой команды, а тот, что рядом с комнатой загрузки, в соседнем здании. Хотел немного тишины и покоя, чтобы посрать без всех остальных вонючих задниц. Я зашел в туалет, бросил один взгляд и повернулся обратно.
«Этот ублюдок прямо там выблевывал свои кишки в раковину, но это было и по всему полу. Скажи мне, что ты убрал это дерьмо, Уэйд».
«Э-э… да. Я так и сделал. Даже намека на то, что что-то произошло, нет», — ответил Корт.
Полковник «Пустынных ястребов» обратился в суд. Чтобы убедиться, что он понимает английский сленг, он спросил: «Вы были больны? Рвота?»
Сондерс ответил за него: «Да. Что-то завладело им. Это либо убийство, либо выпивка, либо еда».
Через мгновение Корт пожал плечами. «Дело не в убийстве».
Броз недоверчиво посмотрел на Сондерса. «Вы сказали нам, что этот человек действительно может драться. Он появляется сегодня вечером, исчезает, а позже приходят сирийцы и говорят нам, что кто-то с особыми навыками похитил ребенка. Вы уверены, что видели его после того, как мы вернулись из полицейского участка? Потому что я чертовски уверен, что этого не делал».
«На могиле моей матери», — сказал Сондерс.
Полковник снова обратился к суду. «Если вас не арестовали вместе с остальными, как вы вернулись на базу?»
Корт и глазом не моргнул. «Встретил девушку на улице перед баром, которая говорила по-английски. Я рассказал ей, что произошло. Подумал, что она могла бы помочь мне поймать такси обратно, но она предложила отвезти меня сама. Пытался заплатить ей, но она не захотела их брать.»
«Девушка, как ее зовут?» — спросил полковник.
«Я не спрашивал. Меня просто нужно было подвезти».
Броз и Сондерс теперь оба смотрели в суд. Они знали, что Валид был их водителем, и он не дал себя арестовать, поэтому они решили, что Корт вернулся бы на базу вместе с ним. Но даже при том, что его история сбила их с толку, они не собирались говорить ничего о Валиде в присутствии полковника, что могло навлечь на него неприятности.
Дело было не в том, что они были добры. Нет, он был их пропуском за пределы базы, и они бы ничего не сделали, чтобы испортить эту установку.
Полковник «Пустынных ястребов» покинул комнату со своими людьми мгновение спустя, довольный, что может доложить своему начальству, что его высококвалифицированные контрактники не имели никакого отношения к каким-либо преступлениям в городе в тот вечер, за исключением того, что разбили несколько бутылок о головы на дискотеке.
Корт поинтересовался, сколько времени потребуется силам «Ястребов пустыни», чтобы выяснить, что Валида нигде нельзя найти, и какую опасность это может навлечь на его операцию.
Броз и Ван Вик спросили о Валиде, как только милиционеры вышли из комнаты. Корт только пожал плечами и сказал, что пошел искать его после боя, но понятия не имел, что с ним случилось.
Тридцать минут спустя Корт лежал на своей койке с открытыми глазами, уставившись в темноту над ним. У него в голове был миллион забот, но он не мог переварить их все, потому что знал, что эта долгая ночь еще не совсем закончилась.
Когда Сондерс появился, стоя над его койкой, Корт сказал себе, что наконец-то сможет разобраться с последней ниточкой своего бесконечно долгого первого дня в Сирии.
Корт, не говоря ни слова, сел, встал и последовал за Сондерсом в командную комнату. Они прошли через парадную дверь и целую минуту шли в темноте, прежде чем прибыли в уединенное место рядом с пустым складским помещением в пределах видимости от главных ворот.
Тут Сондерс повернулся и посмотрел ему в лицо. «Ты мог бы подумать о том, чтобы сказать спасибо».
«Благодарю вас».
«Да? Ну… я знал, что с тех пор, как ты попал сюда, ты не тот, за кого себя выдавал. Я прочитал резюме Грэма Уэйда, и ты, приятель, не он. То дерьмо, что было вчера на дороге? Ты не какой-нибудь старый, опустившийся канадский офицер, бывший пехотинец. Ты стреляешь, двигаешься и общаешься лучше, чем любой другой подрядчик, с которым я когда-либо работал в своей жизни».
«Ты тоже не сутулишься. Слушай, что ты скажешь, если завтра утром мы скажем друг другу, какие мы классные? Мне действительно нужно встать на дыбы».
Сондерс проигнорировал его. «Я знал, что ты что-то задумал. Все эти размышления о том, с кем мы дрались, как будто это, блядь, имеет значение здесь. Я догадался, что у тебя была другая цель в Сирии, помимо того, чтобы приехать и сражаться за «Ястребов», чтобы заработать зарплату. Я знал, но я не знал, было ли то, ради чего ты здесь, хорошим, плохим или безразличным».
«Я хороший парень», — съязвил Корт.
«Правильно. Похищение детей? Это точно сделает тебя святым».
«Я не имею никакого отношения к».
«Продай мне другого. Я сказал себе после контакта с Джабхат ан-Нусрой, что буду внимательно следить за тобой. Я так и сделал. На дискотеке я видел, как ты уходил с телефоном ублюдка из Тайгер Форс, а потом вернулся и все отрицал. Я наблюдал, как ты пытался затеять драку в баре. Не мог понять, в чем заключалась твоя игра, но когда мы вернулись сюда, а тебя все еще не было рядом, я пошел искать Валида. Он тоже не вернулся».
Сондерс продолжил: «Он был слишком чертовски зол, чтобы помочь с похищением, поэтому я полагаю, вам просто нужны были его колеса и форма. Это все?»
«Это ты пьяный, Сондерс».
«Не настолько пьян, чтобы заметить эту рану сбоку у тебя на голове. В баре у вас этого не было».
«Да… Я так и сделал».
«Ты не единственный человек здесь с мозгами, Уэйд. Я знаю, что ты сегодня подрабатывал. Итак… скажи мне. Кто эта маленькая дерьмовая птичка, которую ты подстрелил, а? Он принадлежит кому-то важному? Генерал, представитель партии Баас? Где вы его прячете?»
«Какого черта мне приходить сюда, чтобы похитить чьего-то ребенка?»
«Не знаю. Деньги, я полагаю. Мы были в полицейском участке, когда поступил звонок. Как только стало известно о ребенке, копы не смогли избавиться от нас достаточно быстро. Им пришлось иметь дело с настоящим преступлением. Чей бы ребенок ни был похищен, он был настолько важен, что вся полиция города спотыкалась друг о друга, разыскивая его. Должно быть, это хороший день для тебя».
Суд не ответил.
«Давай, чувак. Я могу выйти отсюда и пойти сказать полковнику, что, поразмыслив, в конце концов, это не тебя вырвало в туалете.»
Корт понял, что ему, возможно, придется убить Сондерса, чтобы заставить его молчать. Этот человек оказал ему услугу, но им можно было расходовать, если он пытался сделать что-либо, чтобы помешать Суду помочь в предоставлении разведданных о сирийском президенте.
Но потом Сондерс сказал кое-что, что все изменило.
«Прекрасно… Не говори мне. Но вот как это будет. Я хочу четверть выручки, не только за то, что снял с тебя оружие тридцать минут назад, но и за то, что помогу с твоим увольнением. Тебе удалось ускользнуть сегодня вечером, но ты не можешь сделать это, когда захочешь, особенно учитывая, что «Пустынные ястребы» теперь будут следить за тобой.»
Корт надеялся на такой поворот событий, но он продолжал притворяться, что не знает о похищении. «Опять… Мы должны собраться в шесть утра, могу я просто вернуться в барак и».
В глазах Сондерса мелькнуло понимание. «Подожди… У тебя не было времени уйти далеко после того, как ты похитил того ребенка. Где вы его прячете?»
Корт понял, что спорить с этим парнем бесполезно.
Сондерс улыбнулся. «Я решаю ваши проблемы. Куда направляется ребенок?»
Корт вздохнул. Он отказался от уловки. «На Западе».
Глаза британца стали дикими. «Трахни меня, приятель! Вы должны выслать его из страны? Ты что, совсем с ума сошел? Это непростая задача».
«Я не обязан этого делать. Мне просто нужно было забрать его оттуда, где он был, и доставить его куда-нибудь еще в городе. Я сделал это».
«Хорошо. Он сейчас где-нибудь в безопасности?»
«Это Сирия, Сондерс. Нигде не безопасно».
«Достаточно верно».
«Но, да. Я думаю, да. Моя работа выполнена, но мне не заплатят, пока он не выйдет».
Сондерс начал отвечать, но Корт прервал его. «И это означает, что вам не заплатят, пока он не выйдет. Завтра мы отправимся на север, выберемся отсюда, сделаем нашу работу, и когда мы вернемся в Дамаск, у меня должны быть деньги на счете, к которому я смогу получить доступ».
«Без фокусов, Уэйд».
Вся эта операция была ничем иным, как большим набором трюков, подумал Корт, но он просто кивнул англичанину, затем посмотрел на свои часы. «Если мне повезет, я смогу сегодня ночью минут двадцать поспать, прежде чем мне придется вставать и собирать свое снаряжение».
«Тогда приятных снов», — сказал Сондерс. «Но помните… я рассчитываю на долю за то, что произошло сегодня вечером».
«Вы ясно дали это понять», — сказал Корт.
Сондерс пружинистым шагом направился обратно к бараку, потому что думал, что так он сможет заработать немного денег.
Корт шел позади него, и ему пришло в голову, что трое сообщников в его схеме теперь состояли из сирийского врача без шпионского или военного опыта, француза, который либо обманул, либо повернулся спиной ко всем, с кем работал на прошлой неделе, и теперь наемника-головореза, который, казалось, был чертовски рад возможности принять участие в похищении ребенка, чтобы он мог быстро заработать немного наличных.
Он сказал себе, и не в первый раз за время этой операции, что единственный, на кого он может положиться, — это он сам.
Серый человек не мог уснуть. После того, как он пролежал в постели без сна всего несколько минут, свет снова зажегся, мужчины начали подниматься со своих коек, рыгая, пукая и ругаясь, и через несколько мгновений они готовились к поездке на линию фронта на северо-востоке. Как это было нормой с тех пор, как он попал сюда, команда была угрюмой группой, они почти не разговаривали между собой, даже после того, как Брунетти и Андерс вернулись из больницы, чтобы присоединиться к остальным на миссии.
В суде казалось, что эти парни уже готовились к предстоящим действиям. Не опасность; это имело тенденцию сближать людей и укреплять товарищеские отношения. Нет, эти парни, с точки зрения наметанного глаза Корта, были готовы убивать людей, независимо от того, имело это убийство какое-либо отношение к продолжающейся войне или нет.
Ван Вик отвел Корта в раздевалку в соседнем здании и сказал ему взять все, что он захочет, из хорошо укомплектованных ящиков, стеллажей и полок, полных снаряжения KWA. С оружейных полок он достал безупречно выглядящий автомат Калашникова с коротким стволом и складывающимся проволочным прикладом, а также 9-миллиметровый пистолет Glock песочного цвета в кобуре для ног.
Он выбрал комплект бронежилета из керамических пластин, который затем повесил на плечо и пристегнул к телу с помощью пояса на липучке. Он схватил боеприпасы, боевой нож, пару осколочных гранат, фонарики и батарейки, а также средства неотложной медицинской помощи, и все это поместил в несущий жилет, который он надел поверх подставки для тарелок.
Он надел наколенники и налокотники и выбрал пару тактических перчаток, отрезав пальцы на спусковых крючках на обеих руках тактическим ножом.
Он набил рюкзак водой в бутылках, пайками в вакуумной упаковке и камуфляжной курткой.
Наконец он нашел подходящий ему кевларовый шлем, достал из футляра солнцезащитные очки с баллистическим рейтингом и направился на улицу.
Полностью экипированный, он выглядел как все остальные бойцы KWA, что означало, что он не слишком отличался от самих солдат бригады «Ястребы пустыни», за исключением значка «Белый ястреб» на левом плече их униформы по сравнению с безукоризненными плечами бойцов KWA.
Ровно в шесть утра Корт стоял перед казармами, наблюдая, как длинная процессия грузовиков, боевых машин пехоты, бронетранспортеров, танков Т-72 и внедорожников общего назначения проезжала мимо по пути к главным воротам.
Ван Вик обратился к группе с кратким инструктажем, в основном сказав мужчинам, что они должны помочь в усмирении пары деревень в часе езды к востоку от Пальмиры, и они узнают больше деталей во время четырех-шестичасовой транспортировки в район. Он указал на нового человека, которого знал как Уэйда, и дал ему позывной Кило Девять.
В течение многих лет, пока он работал в наземном отделении SAD, позывной Корта был Сьерра-Шесть. Это настолько укоренилось в его сознании, даже спустя столько времени, что он подумал, что, вероятно, все еще ответил бы на это, если бы кто-то обратился к нему подобным образом, но он надеялся, что не застрянет в этом подразделении достаточно надолго, чтобы запомнить Кило Девять таким же образом.
Когда прошла массовая процессия бронетехники бригады «Ястребы», две боевые машины пехоты БМП-3 подъехали к наемникам и остановились, а задние люки на обеих открылись. Корт, Сондерс, Броз, Брунетти, Ван Вик и Андерс сели в одну из машин, в то время как остальные шесть человек из KWA сели в другую.
Шесть человек в боевой машине пехоты Суда сидели на двух скамьях лицом друг к другу, а экипаж из трех человек, уже находившийся на борту, ждал сигнала к выходу. Тяжелые гусеничные машины влились в процессию, покидающую базу, и вскоре Корт почувствовал, как водитель резко повернул налево, что указывало на то, что они выехали через главные ворота.
Внутри автомобиля было низко, тесно, темно и жарко. Он грубо подпрыгивал вверх-вниз на своем шасси, как только натолкнулся на первые неровности за пределами провода основания, и пахло так, как будто в салоне побрызгали моторной смазкой и запахом тела.
Корт впервые оказался внутри БМП-3, и сказать, что он не был впечатлен, было бы преуменьшением. Он надеялся немного отдохнуть во время многочасового путешествия на север, но теперь он не мог представить, как это осуществить.
Корт никогда не служил в вооруженных силах США, и он всего несколько раз садился в «Страйкеры» и «Брэдли», боевые машины пехоты США на передовой. Все эти случаи происходили во время учебных маневров на военных базах по всей территории Соединенных Штатов или несколько раз, когда в Ираке и Афганистане проводились рабочие операции с Отделом специальной деятельности ЦРУ.
Обычно оперативная группа его наземного отделения вылетала на вертолете в место, чтобы захватить или ликвидировать свою цель, и они уходили тем же путем. Когда они путешествовали по дорогам, они обычно делали это на малозаметных транспортных средствах: местных легковых автомобилях и грузовиках.
Отдел специальных мероприятий предоставил разъезжать на больших, надувных бронированных машинах военным парням.
Корт не хотел находиться здесь, работая с наемниками, которые сами работали на ополчение, работавшее на злобный режим Аззама, но он не знал другого способа добраться до Пальмиры, места, где Аззам предположительно находился с визитом во вторник. Он должен был продолжать выполнять эту миссию, оставаться в укрытии в качестве наемника, отправляющегося для поддержки боевых подразделений, а затем, когда он подберется как можно ближе к своей реальной цели, он найдет способ собрать информацию, которая точно укажет местонахождение Аззама.
Для этого ему понадобится телефон, и он знал, что у Ван Вика его нет, но где бы они ни размещались, должен быть командный пункт «Дезерт Хоукс», и там будет все необходимое оборудование для связи.
В своих фантазиях Корт представлял, что его разведка пошлет эскадрилью французских истребителей-бомбардировщиков Mirage над Пальмирой, чтобы уничтожить Аззама с воздуха, но в действительности он не питал иллюзий, что французы сделают что-то настолько наглое. Нет, если бы это сработало, в этом были бы задействованы местные силы.
Тем временем, однако, люди из KWA вокруг него, казалось, были совершенно уверены, что они готовятся к какой-то драке, хотя будет ли это двустороннее дело, когда люди будут сопротивляться, было пока неизвестно. Корт пошел бы с ними, делая то, что он должен был сделать, чтобы сохранить свое прикрытие, но при первом же шансе, который у него появился, раздобыть какую-нибудь полезную информацию о причинах такого варианта безопасности, захватить какие-нибудь средства связи и убраться отсюда нахуй, он сказал себе, что воспользуется этим.
Корт снял шлем и вытер пот, уже пропитавший его волосы. Надевая его обратно, он встретился взглядом с Сондерсом, и британец наклонился вперед и что-то сказал ему на ухо. «Когда мы доберемся туда, куда направляемся, тебе придется выполнять свою работу».
«Вы сомневаетесь в моих способностях?»
«Если мы вступим в контакт с вооруженными боевиками? Нет, я знаю, что ты можешь это сделать, хотя, если это не ИГИЛ или «Аль-Нусра, ты, вероятно, будешь ныть по этому поводу до, во время и после. Но «Ястребам» нравится использовать нас для операций по подавлению, а это означает грязную работу. Если они пошлют нас в город арестовывать городских лидеров или подозреваемых в антирежиме, я предупреждаю вас, это не послужит основой для историй, которые вы захотите рассказывать своим внукам у камина».
Корт только пожал плечами, глядя на Сондерса, все еще пытаясь разобраться в психологии такого человека, как он. Он сказал: «Это KWA, компания Ларса Клосснера. Я знал, во что ввязываюсь, еще по пути сюда».
Сондерс кивнул на это, а затем спросил: «Сколько вам заплатили за парня?»
Корт вытащил номер из его задницы. «Сто тысяч».
«Доллары?»
«Песо».
На лице Сондерса отразилось неподдельное замешательство.
Корт закатил глаза. «Да, долларов».
Англичанин несколько секунд пристально смотрел на него. «Чушь собачья. Для такого человека, как ты, это не стоило бы того. У тебя впереди целая жизнь тренировок. Ты не канадец, ты янки, так что я думаю, ты из шестой команды «Морских котиков» или один из тех парней из «Дельты». Может быть, даже параоперации ЦРУ.»
«У тебя чертовски богатое воображение».
Сондерс покачал головой и повторил свои слова. «Чушь собачья. Бьюсь об заклад, ты зарабатываешь минимум двести, а это значит, что я хочу пятьдесят.»
«Этого не случится».
Сондерс повернулся к лидеру команды, сидевшему на дальнем конце скамейки запасных. «Ой! Van Wyk?»
Пожилой южноафриканец повернулся к Сондерсу.
«Тридцать пять», — сказал Корт.
«Пятьдесят».
Вздох. «Отлично».
Все еще не сводя глаз с американца, Сондерс сказал: «Неважно, босс».
Ван Вик вернулся к своим мыслям, а Сондерс улыбнулся Корту.
Англичанин сказал: «Я хочу узнать о вас больше. Я понимаю, что при такой работе неплохо платят, но оно того стоит, только если у вас нет других вариантов. Я? Я тот, кого они называют безработным в сфере безопасности и частным военным подрядчиком. И поскольку у меня нет никаких других навыков, кроме драться, я устроился на работу в KWA пять лет назад, зная, что мне придется делать. Сказал себе, что буду выполнять приказы того, на кого я работаю, точка. Они хотят, чтобы я сражался с повстанцами, очень хорошо. Если они хотят, чтобы я взорвал свой путь в мечеть и застрелил деревенского старейшину, тогда я сделаю и это».
Корт отвел взгляд.
«Но ты? Я еще не разобрался с вами. Это безумие, на самом деле. Зачем рисковать? Почему бы не остаться завернутым в своей постели дома, когда ты не сражаешься за свою страну, а не здесь, в дерьме, с Али Бабами?»
Корт думал то же самое о Сондерсе, но он не раскрыл этого. Вместо этого он сказал: «Послушай, чувак, если ты пытаешься быть моим методистом, ты опоздал лет на двадцать».
Сондерс скептически посмотрел на Корта, который счел этот взгляд нервирующим. Наконец британец сказал: «Что-то в тебе отключилось, и ты оказался здесь, похищая детей. Что это было?»
Наконец Корт сказал: «Вот где мы с тобой находимся, Сондерс. Я должен вам немного денег, но я не должен вам никаких объяснений. Для чего угодно». Корт угрожающе наклонился вперед. «А теперь… убирайся нахуй с моего лица и дай мне немного отдохнуть».
Сондерс поднял бровь, а затем откинулся назад.
Корт закрыл глаза и понадеялся, что подпрыгивание и стук бронетранспортера пехоты каким-то образом убаюкают его и он уснет.
Француз опрокинул остатки своей пятой за день чашечки кофе, а еще не было и десяти утра.
Он провел утро в своем офисе в 5 округе, работая по спутниковому телефону, пока единственный костюм, который у него был с собой, сушился на витрине.
Он приехал сюда сразу после того, как уехал автостопом с фермы, потому что был слишком уставшим и перегруженным, чтобы проложить маршрут обнаружения объекта наблюдения, чтобы убедиться, что за ним не следили от самого дома. Он не хотел идти домой, не убедившись, что за ним не следили, но в офисном здании, где он работал, была достаточно надежная охрана, поэтому он решил, что это будет достаточной защитой. Он проспал пять часов на своем кожаном диване, но к восьми утра у него на плите был кофейник с кофе, ноутбуки открыты, а телефон зажат между шеей и ухо, и с тех пор он почти без остановки разговаривал с различными оперативниками разведки в Иордании. Это были именно те люди, которых он знал, которые не согласились бы освободить сына Ахмеда Аззама, когда узнали о смерти Бьянки Медины. Но они были людьми, которые сделали бы, черт возьми, почти все, чтобы положить конец режиму Аззама, поэтому, если спасение ребенка и няни из Сирии было ценой за смерть диктатора на их севере, иорданцы нашли бы способ пройти через это.
Первоначально их попросили не более чем забрать ребенка и агента на их северной границе, но теперь Воланд просил о чем-то на несколько порядков более сложном. Он сказал иорданцам, что, по его мнению, он мог бы убедить мужчину доехать до границы, чтобы доставить женщину и ребенка, но этот человек не был обучен трансграничным перемещениям, восстановлению персонала или вообще какому-либо виду разведывательной деятельности.
Короче говоря, человек, который доставил бы двух подозреваемых к сирийско-иорданской границе, не обладал бы ни единым навыком, необходимым для осуществления этого сложного и опасного действия, — кроме умения водить машину, — так что иорданцам пришлось бы каким-то образом компенсировать все упущения со своей стороны.
Иорданцы справятся, Воланд был уверен, но им понадобится пара дней, чтобы спланировать и разместить активы на месте.
Он не хотел связываться с доктором Саддики, пока не будет точно знать, когда и как он собирается вывезти девочку и ребенка из Сирии. Но он знал, что к тому времени, когда Серый человек свяжется с ним, у него должен быть план, потому что он уже столько раз подводил американца, что ничто, кроме немедленных действий, не могло убедить его выполнить свою часть сделки и предоставить разведданные о передвижениях Аззама.
У Воланда также были контакты в SDF, коалиции преимущественно курдских антирежимных группировок, воюющих в северной части Сирии, а также в Сирийской свободной армии, в которой доминируют сунниты. Эти связи осуществлялись через Халаби, но Воланд знал, что если он действительно получит от Серого Человека информацию, которую он обещал, то группировки, борющиеся с Аззамом, сделают все, что в их силах, чтобы попытаться использовать ее.
Как только он почувствовал, что на данный момент сделал все, что мог, на фронте Джамала Медины, его мысли обратились к новой теме: теме, которую, как он сказал себе, ему следовало бы выбросить из головы, но тему, которую он не мог, вопреки себе, заставить себя игнорировать.
Себастьян Дрекслер.
Винсент Воланд потратил годы на поиски информации, которая привела бы к поимке Дрекслера. Это была работа, к которой он приступил, работая во внешней разведке; во Франции на Дрекслера было выдано множество внутренних ордеров, и служба внутренней разведки обратилась к внешней разведке за помощью в поиске и планировании поимки этого человека, поскольку было ясно, что Дрекслер находился за пределами Европы. Но когда Воланд оставил действительную службу в DGSE, он продолжил охоту на Дрекслера как нечто вроде страстного хобби. Ходили слухи, что Дрекслер жил в Сирии в течение двух лет, и он выполнял приказы режима, особенно сосредоточившись на частном богатстве Аззамов. Слухи исходили из Швейцарии, но это были всего лишь слухи, и ни один конкретный банк не был однозначно указан как местонахождение денег Аззамов.
Когда Воланд получил известие о контактах между Дрекслером и ИГИЛ в Брюсселе, он знал, что Дрекслер действительно был в Сирии, действительно работал на Шакиру, и он разработал план, как выманить его оттуда.
Этот план сработал до первой фазы, но вторая фаза, поимка Дрекслера, и третья фаза, использование Бьянки Медины в качестве источника разведданных для повстанцев, воюющих против режима в Сирии, провалились настолько, насколько вообще может провалиться любая разведывательная операция.
И Винсент Воланд возложил всю вину за это на себя.
Вот почему его мысли сейчас были сосредоточены на Дрекслере: где он сейчас, какой будет его следующая игра. После смерти Медины Воланд предположил, что Дрекслер отправится обратно в Сирию.
Малик, с другой стороны, был оперативником сирийского правительства на европейском театре военных действий, и он, скорее всего, остался бы где-нибудь на континенте в безопасном месте. Он бы растворился в огромном арабском населении Европы и исчез. Сирийский убийца, вероятно, находился здесь, на континенте, годами, поэтому найти его с помощью скудных зацепок, которыми располагал Воланд, было бы трудно, если не невозможно.
Но Дрекслер прибыл сюда, в Европу, в определенный диапазон дат; скорее всего, он скоро покинет континент, и это, Воланд был уверен, предоставило ему возможность.
Он сделал серию звонков знакомым во французской внутренней разведке и потянул за некоторые ниточки, чтобы заставить их загрузить изображения из французского иммиграционного контроля. Он указал временные параметры, которые позволяли с уверенностью предположить, когда Дрекслер прибыл из Сирии. Воланд был уверен, что Дрекслера не было в Париже до окончания атаки ИГИЛ в четверг, и он, должно быть, прибыл, самое позднее, в субботу днем, чтобы принять участие в нападении на фермерский дом поздно вечером в субботу.
Он запросил изображения и паспортную информацию всех белых мужчин в возрасте от тридцати пяти до пятидесяти пяти лет, зная, что Дрекслеру было за сорок, но, возможно, он пытался замаскироваться лично, по своему паспорту или и то, и другое.
Он запросил пересадки в Шарль де Голль, Орли, Марсель и Лион, наиболее подходящих аэропортах для тех, кто прибывает из-за границы, хотя Воланд даже не знал наверняка, прилетел ли Дрекслер во Францию. Он мог бы проехать через Брюссель, Франкфурт, Амстердам или даже дальше и сесть на скоростной поезд.
Но Воланд знал, что ему нужно с чего-то начать, и он также знал из своего многолетнего изучения этого человека, что Дрекслер был чрезвычайно уверенным, почти самоуверенным агентом разведки. Он формулировал и приводил в исполнение план прямо в середине разведывательной операции. Сам по себе он не был склонен к риску, но, напротив, был человеком с абсолютной уверенностью в своих навыках, подкрепленной годами успеха.
Воланд полагал, что Дрекслер не стал бы пробираться в страну на рыболовецком траулере глубокой ночью. Нет, он полетит первым классом с документами, которые будут прикрывать его всю дорогу.
В одиннадцать утра он получил файл со всеми 4974 фотографиями прибытия иммиграционной службы, которые он запросил. За восемь минут до полудня он прокрутил до 1303-го изображения. Он продолжил до 1304-го, но затем прокрутил назад.
Он крикнул в своем кабинете, «Вуаля!»
Воланд подробно поговорил с Дрекслером накануне вечером, так что ошибиться в выражении его лица было невозможно. Себастьян Дрекслер прибыл в Шарль де Голль в субботу днем по финскому паспорту на имя Вити Такала.
Отсканированная фотография для паспорта была размером с отпечаток большого пальца ниже изображения, сделанного, когда Дрекслер проходил иммиграционный контроль, и Воланд увеличил ее. На фотографии был изображен бородатый мужчина с песочно-каштановыми волосами, на несколько тонов темнее, чем у Дрекслера, но заметно темнее, потому что, хотя волосы Дрекслера были короткими, в паспорте Такала был мужчина с гораздо более длинными волосами и окладистой бородой.
Тем не менее, Воланд мог видеть, что на фотографии в паспорте был не Себастьян Дрекслер.
Шестидесятипятилетний француз поднял телефонную трубку и набрал номер друга в DGSE, намереваясь попросить его проверить имя на предмет любых деталей в паспорте или личности Вити Такалы. Пока звонил телефон, Воланд потратил время на ожидание, прогугливая имя в надежде, что случайно найдет аккаунт в социальной сети, который соответствовал фотографии в паспорте.
И затем он положил трубку.
Имя Воланда, введенное в Google, появилось в статье Reuters, опубликованной накануне. Вити Такала был фотографом ITN, который исчез в Дамаске двумя днями ранее. Фотография мужчины явно соответствовала фотографии на паспорте, которую использовал Дрекслер.
Винсенту Воланду пришло в голову, что если бы он был игроком, то поставил бы на то, что Вити Такала когда-нибудь вернется домой, в Хельсинки.
Любопытствуя, как Дрекслер мог въехать в Европу, используя фальшивый паспорт, он просмотрел все иммиграционные данные в файле, отправленном его контактами в разведывательном управлении, и увидел, что считыватель отпечатков пальцев зафиксировал совпадение с отпечатками пальцев, зарегистрированными для финна. Воланд вообще этого не понимал, но он понимал, что это не имеет значения.
Дрекслер не покинул бы континент, проходя иммиграционный контроль или используя паспорт Вити Такалы. Нет, он уже использовал это средство однажды, и он наверняка сжег паспорт, как только попал в страну.
Для Воланда речь шла не о том, чтобы выяснить, под каким именем он путешествовал. Все это мероприятие было просто направлено на то, чтобы заполучить одну вещь, в которой Воланд нуждался больше всего, чтобы найти Себастьяна Дрекслера, прежде чем он покинет Европу.
Цветная фотография его лица крупным планом в высоком разрешении. Фотография, сделанная иммиграционной службой в Шарль де Голль, была идеальной, и на ней был Дрекслер, а не Такала. У Дрекслера не было бы времени сильно или вообще изменить свою внешность, прежде чем он снова покинет континент.
Теперь у Воланда было две миссии, и он был полностью занят в обеих. Он сказал себе, что не успокоится, пока не вывезет ребенка и няню из Сирии, и он не успокоится, пока не найдет Себастьяна Дрекслера и не заставит его заплатить за то, что он сделал.
Очнувшись от мертвого сна, он в спешке услышал звуки и движение боевой машины пехоты, а затем глаза Корта открылись, когда он проснулся со вкусом смазки и горючего во рту.
Он вытер мокрое от пота лицо полотенцем, которое он засунул в свой несущий жилет, выпил теплой воды из пластиковой бутылки в своем рюкзаке и плеснул еще на лицо и на заднюю часть шеи. Он посмотрел на свои резиновые часы и синхронизировал покачивание головы с взмахом руки, чтобы сосредоточиться на цифрах на дисплее. Был полдень; он прикинул, что проспал без перерыва около четырех часов, что означало, что он действительно нуждался в этом, и это также означало, что конвой бригады «Ястребы пустыни» должен был приближаться к месту назначения.
БМП ехала по дороге в плохом состоянии; этот Корт мог судить об этом по резким ухабам, но он ничего не мог видеть со своей позиции. Он посмотрел поближе к задним люкам и увидел, что Ван Вик включил гарнитуру, которая позволяла ему общаться с экипажем из трех человек, и он изо всех сил пытался что-то записать в блокноте, лежащем у него на колене.
Сондерс бодрствовал рядом с ним, и он поймал взгляд Корта. Двое мужчин посмотрели друг на друга, но ни один не произнес ни слова.
Как раз в этот момент Корт услышал грохот снаружи автомобиля, и он оглянулся, чтобы увидеть, что все остальные мужчины в задней части боевой машины пехоты отреагировали на тот же звук. Это был либо выстрел из крупнокалиберного оружия, либо разрыв снаряда, и хотя это было не намного громче шума машины, окружающей его, он решил, что это должно было быть довольно громко, чтобы они вообще это услышали.
Еще один взрыв, затем еще.
Ван Вик крикнул окружавшим его людям. «Это исходящий! Калибр сто миллиметров.»
Основным оружием российской БМП-3 была пусковая установка 2А70, 100-миллиметровая пушка, которая могла стрелять осколочно-фугасными или противотанковыми ракетами. Корт поймал себя на том, что надеется, что компания Али из «Пустынных ястребов», в которую он и его команда были внедрены, не вступала в контакт с танками, потому что у Серого Человека не было волшебного боевого решения ниндзя, чтобы избежать взрыва, как у всех остальных.
Если бы в БМП, на которой ехал Корт, попал противотанковый снаряд, тело Корта просто превратилось бы в тушеную говядину вместе с остальными восемью парнями в машине.
Секундой позже Корт услышал безошибочно узнаваемый звук стрельбы из крупнокалиберных пулеметов, и его чувство беспомощности и клаустрофобии только усилилось.
«Исходящий», — подтвердил Броз.
30-миллиметровая пушка на БМП Корта вступила в бой, и звук был оглушительным.
Руководитель группы положил руку на наушники, чтобы прижать их ближе к уху, и еще несколько секунд разговаривал с водителем транспортного средства. Он поднял глаза и сказал: «Смотри, как живой! Мы направляемся на нефтеперерабатывающий завод площадью в один квадратный километр. Всего две дюжины зданий, все либо частично повреждены, либо полностью разрушены. Присутствие оппозиции неизвестно, но рота Али подвергается обстрелу из стрелкового оружия из некоторых зданий. Наша цель — центральное здание управления в центре комплекса. В прошлом он использовался как командный пункт САА. ДАИШ захватила нефтеперерабатывающий завод в прошлом месяце, и разведка SAA предполагает, что Даиш будет использовать то же здание, что и их ШТАБ. Нас посылают расчистить его, чтобы «Ястребы» могли использовать его в качестве КП своего батальона для операции по расчистке.»
Сондерс сказал: «Почему «Хоукс» сами не займутся этим дерьмом?»
«Они посылают роты Башара и Чадли на один клик севернее, чтобы нанести удар по вражескому лагерю в горах. Компания Али с нами, но они будут охранять другие сооружения нефтеперерабатывающего завода, пока мы очищаем здание центрального управления».
Броз сказал: «Это тяжелая работа, босс!»
«И тебе платят в пятьдесят раз больше, чем любому из этих пехотинцев, так что надень свой шлем и разберись с этим! В роте Али всего один взвод спецназа, и они наносят удары по трем насосным станциям».
Корт мог видеть по лицам остальных, что никто из бойцов KWA, казалось, не был заинтересован в этой драке, но все они затянули ремни, сделали последние глотки воды и подняли свое оружие.
Ван Вик сказал: «Наши команды выпустят дымовую завесу впереди. Обе наши БМП доставят нас к зданию. Мы выйдем через задние люки и продолжим движение прямо на протяжении двадцати пяти метров до двери целевого здания. Оттуда мы очистим здание снизу доверху».
У Корта было удушающее чувство, когда кто-то передавал информацию из вторых рук о районе прямо за броней с того места, где он сидел. Район, на который он собирался напасть. Сейчас он ничего не мог видеть, и он вообще не предполагал, что увидит место, в которое попал, пока не выползет через задний люк.
Андерс кричал, чтобы его услышали сквозь тридцатикалометровую пальбу у него над головой. «По БМП ведется огонь из здания управления?»
Ван Вик произнес что-то в свой микрофон, затем снова обратился к команде. «Неизвестно, но стрелок сообщает о возможном движении на третьем этаже здания».
Забавно, подумал Корт. После нескольких часов катания с прижатыми к груди коленями, он был готов прорваться сквозь дымовую завесу и вбежать в здание, которое могло быть полно боевиков ИГИЛ.
Но сообщенное о движении также могло быть мирными жителями. Корт оглядел людей вокруг себя и сказал себе, что не допустит, чтобы кто-нибудь из них совершил пару злодеяний до наступления ночи сегодня.
Корт услышал исходящие клубы дыма, выпущенные из гранатометов на башне БМП, а затем машина остановилась с такой силой, что сначала Корт подумал, что в нее попали из РПГ. Затем БМП развернулась на 180 градусов на одной из своих гусениц, откатилась назад на несколько футов, затем снова резко остановилась.
Главный стрелок начал стрелять из установленного на автомобиле пулемета ПКТ. При чем здесь, Корт понятия не имел.
«Вперед!» — крикнул Ван Вик. Андерс открыл левый задний люк, а Броз — правый. Корт был третьим человеком слева. Его ботинки врезались в осколки бетона, достаточно большие, чтобы сломать лодыжку, если бы он не следил за тем, что делает, но он побежал дальше, в густой серый дым, извергаемый гранатами, выпущенными из его БМП. Было трудно сказать из-за пулеметного огня из его машины, но Корт не обнаружил никаких приближающихся пуль, когда он пробирался сквозь дым. Вскоре все, что он мог видеть, была спина Сондерса и шлем перед ним, и через несколько секунд он врезался вместе с Сондерсом и остальными в стену здания, распластав их спины, чтобы их не мог увидеть стрелок в любом из разбитых окон.
Они были рядом с дверью, или, по крайней мере, рядом с тем местом, где раньше была дверь. Вместо этого там была огромная дыра, где Суду показалось, что снаряд из танкового орудия снес дверь и значительную часть стены.
Но Корт не слышал стрельбы ни одного из Т-72 «Дезерт Хоукс», и сейчас он не видел поблизости ни одного танка. Итак, если это было из танка, то это было в битве, которая велась ранее.
Это была Сирия, так что, насколько знал Корт, разрушениям могло быть семь лет.
Корт пристроился сзади команды из шести человек, и секундой позже полдюжины наемников KWA из другой БМП появились сквозь дым и прибыли на другую сторону большой дыры. Вместе команда ворвалась в здание — шестерка Ван Вика пошла направо, а другое подразделение KWA — налево.
Первые несколько комнат на первом этаже были пусты, если не считать тонны мусора и осколков бетона и стекла, но Корт увидел под обломками матрасы для сна, чайники, одежду и другие свидетельства того, что здесь кто-то жил. Он не видел никакого оружия или боеприпасов, или даже чего-либо в одежде, что дало бы ему впечатление, что здесь расквартировано какое-то военное подразделение.
Андерс взял инициативу на себя, когда команда поднималась по цементной лестнице. Корт все еще был сзади, но на верхней площадке лестницы Ван Вик отправил Сондерса, Броза и Андерса продолжать движение прямо по коридору к открытой комнате впереди, в то время как он приказал Корту и Брунетти следовать за ним по коридору направо.
Корту понравилось мышление Ван Вика с тактической точки зрения. На Земле было немного людей с большим опытом ближнего боя, чем у придворных Джентри, и он знал, что при зачистке помещений в здании, если у вас недостаточно людей, чтобы оставлять оператора в каждой зачистке помещений, вы должны считать помещение вражеской территорией, как только оставляете его позади. Поскольку только шесть человек зачищали это крыло здания, имело смысл одновременно зачищать близлежащие открытые пространства, чтобы снизить риск того, что враг засыплет комнаты, через которые они уже прошли.
Коридор справа вел в офис со сломанной дверью, которая не была полностью отодвинута, поэтому Брунетти выломал ее плечом, в то время как Корт и Ван Вик хлынули слева и справа соответственно. Суд обнаружил, что в левой части офиса не было ничего, кроме разбитых картотечных шкафов и сломанных столов, но прежде чем он смог скомандовать «чисто», он услышал выстрелы прямо у себя за спиной.
Он развернулся, припадая при этом на левое колено, и увидел человека со снайперской винтовкой у разбитого окна офиса. Ван Вик уже несколько раз стрелял в него, но каким-то образом он все еще был на ногах.
Джентри, Ван Вик и Брунетти выстрелили в мужчину, отбросив его обратно в угол комнаты. Он развернулся к стене и упал лицом вперед.
Корт понятия не имел, убил ли он только что солдата Свободной сирийской армии или члена ИГИЛ. Как и накануне на шоссе, его инстинкт самосохранения вытеснил все остальное.
Они очистили остальную часть комнаты, коридор, который вел с задней стороны в ванную, а затем и саму ванную. На обратном пути через офис Корт подошел к телу и перевернул мужчину. Он был бородатым, с длинными волосами и в черной футболке. На шее у него висела старая коричневая перевязь, набитая винтовочными магазинами. Корт сказал: «Похоже на ИГИЛ».
Брунетти перестроился за спиной Ван Вика, чтобы продолжить зачистку остальной части здания. В дверях он сказал: «По-моему, здесь все похожи на ИГИЛ».
Корт перестроился в хвост группы, и все трое двинулись вдоль западного конца второго этажа здания центра управления и приготовились подняться по металлической лестнице, чтобы присоединиться к трем другим мужчинам, но как только они начали подниматься, наверху лестницы раздалась автоматная очередь.
Ван Вик, Брунетти и Корт быстро продвинулись вперед плотной тройкой. Они нашли коридор с парой дверных проемов в конце. Ван Вик крикнул: «Входим!»
Сондерс ответил мгновенно. «Все чисто! Мы на правильном пути».
Корт последовал за двумя другими в большую комнату. В дальнем углу Сондерс стоял над группой тел, лежащих у окна.
«Что у тебя есть?» — Спросил Ван Вик.
«Трое мертвы».
«Комбатанты?»
Сондерс плюет на пол. «Сочувствующие врагу».
Корт немного опустил свое оружие и прошел через комнату к телам. Две женщины в хиджабах, обеим за двадцать, были продырявлены от ключиц до таза. Третьим трупом был мальчик не старше четырнадцати. Он получил пулевое ранение в живот.
Кровь забрызгала стену низко позади них, создавая у суда впечатление, что все они сидели на полу, когда в них стреляли.
Эти трое жили в разрушенном складском помещении; это было ясно по одеялам, коробкам с крекерами и мусору, а также по двум полупустым пластиковым кувшинам с водой рядом. Ни у кого из троих не было оружия, которое мог видеть суд.
«Вы, ублюдки!» Суд ничего не мог с этим поделать. Он сказал это вслух.
Он опустился на колени, чтобы проверить пульс у мальчика.
«Что ты делаешь?» Спросил Броз с другого конца комнаты.
Суд не ответил. Парень был мертв, и дамы тоже казались мертвыми, но он начал проверять у них обоих пульс.
Ван Вик сказал: «Килограмм девять здесь новенький. Вы, мальчики, однажды раскрыли свои вишенки. Он привыкнет к этому». Через мгновение Ван Вик вызвал суд. «Этого достаточно, Девятый. Давай, еще много комнат нужно проверить».
Корт неохотно поднялся на ноги и присоединился к наемникам, его челюсть сжалась, когда он подумал о том, чтобы перевести свое оружие на полностью автоматический режим и расстрелять всех пятерых этих людей сзади.
Но он не щелкнул переключателем и не выстрелил. Вместо этого он разговаривал сам с собой. «Оставайтесь в укрытии, Джентри. Оставайтесь в укрытии и прекратите эту гребаную войну».
Президент Сирийской Арабской Республики Ахмед аль-Аззам улыбнулся, посмотрел в глаза своей прекрасной жене Шакире и нежно поцеловал ее. Они нежно обнялись, а затем оба посмотрели вверх, в точку на другом конце комнаты.
Ахмед был одет в синий костюм в тонкую полоску, который казался теплым в окружающем его жарком свете, и на его лбу блестела тонкая струйка пота, несмотря на нанесенный им макияж. Он говорил на своем родном языке. «Мы с Шакирой были благословлены прекрасной семьей, замечательными друзьями и работой, которую мы оба считаем приносящей удовлетворение. Хотя у нас счастливая жизнь, многим нашим соотечественникам повезло меньше. Вы знаете, что я неустанно занимаюсь обеспечением процветания сирийцев и их безопасности от террористов и иностранных захватчиков, но вы также должны знать, что моя любимая жена работает день и ночь над социальными программами, которые помогают обнищавшим среди нас вести здоровую и приносящую удовлетворение жизнь».
Шакира взяла мужа за руку и крепко сжала ее. «Спасибо тебе, дорогая. Мы надеемся, что вы все присоединитесь к нам и внесете свой вклад в кампанию по борьбе с бедностью «Дети первой леди», позвонив по номеру на вашем экране прямо сейчас. Операторы готовы принять ваши пожертвования».
Ахмед обнял свою жену и посмотрел в ту же камеру. Они вместе сказали, «Шукран, джазелаан». Большое вам спасибо.
Свет выключился, режиссер скомандовал «снято», и Аззамы разомкнули объятия, больше не взглянув друг на друга. Шакира встала с дивана в главной приемной дворца, чтобы поговорить со своим помощником, в то время как Ахмед сам поднялся с дивана, подошел к своим телохранителям и покинул комнату, не взглянув ни на кого и не сказав ни слова, меньше всего своей жене.
В длинном коридоре, который должен был привести его обратно в офис, он почувствовал, как завибрировал его телефон в кармане пальто. Он ответил на звонок.
«Да?»
«Ахмед? Ахмед, это я.»
Его глаза сузились, когда он услышал голос Бьянки. Выражение лица противоречило выражению недоверия, но в его собственном голосе звучали легкие и благодарные нотки. «Как замечательно вас слышать. Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?»
«Благодаря Богу, я в безопасности. Ваши люди спасли меня прошлой ночью. Прости, я был слишком измотан, чтобы говорить, когда они освободили меня. Мои эмоции были такими напряженными в последние дни».
Ахмед подошел к огромному окну, из которого открывался вид на гигантский тридцатиакровый передний двор на территории дворца. Сделав это, он отмахнулся от своих охранников и обслуживающего персонала. Теперь он говорил мягче. «Вы как-нибудь пострадали?»
«Нет, Ахмед. Я был заперт в подвале, но меня кормили, за мной ухаживали. Мне удалось сбежать как раз в тот момент, когда ваши люди напали. Удерживающие меня террористы пытались сжечь меня заживо, так что я рад, что смог вовремя выбраться».
«Да, я слышал. Вам очень повезло».
На несколько секунд воцарилась тишина. Затем Бьянка спросила: «Когда я увижу тебя, любовь моя?»
«Люди, которые сейчас с вами, компетентны. Они скоро доставят тебя ко мне домой, иншаллах».
«Хорошо. Я не могу дождаться, когда вернусь к тебе и Джамалу».
Ахмед проанализировал каждое слово, сказанное Бьянкой, каждую интонацию, каждый вздох, который он мог слышать. «Бьянка… Что ты сказала своим пленникам?»
«Сказать им? Я им ничего не сказал».
«Ничего? Возможно, вы упоминали что-нибудь о Джамале? Все в порядке, если ты это сделал, я просто должен знать, чтобы я мог защитить его».
«Я… я ничего не сказал. Ни слова. Почему.? Что-то не так?»
Аззам не знал, было ли что-то не так. Он не смог распознать ложь по спутниковому телефону. Нет… Ему нужно было встретиться со своей возлюбленной лицом к лицу, чтобы выяснить, рассказала ли она террористам о существовании своего сына и где она жила.
«Все в порядке. Теперь, когда вы спасены, все в порядке».
«Хорошо», — сказала она. «Когда я закончу разговор с тобой, я позвоню Ясмин».
Выражение недоверия на лице Ахмеда вернулось. Он сказал: «Я приказал перевезти Ясмин и Джамала в целях их безопасности, и там, где они находятся, нет телефона. Вы увидите их, как только вернетесь».
«Я… Да, все в порядке».
«Возвращайся ко мне домой. Нам многое нужно обсудить».
«Да, любимая. Иншаллах.»
Ахмед повесил трубку и принял бесстрастное выражение лица в интересах мужчин через коридор. Но на самом деле его тело пылало от ярости. Его ребенка забрали из его города, и пройдут дни, прежде чем он узнает, была ли его любовница замешана в преступлении.
Но сейчас ему нужно было спешить в аэропорт. Его полет на север в Хомс, чтобы появиться на иранской базе, должен был состояться завтра, а затем, на следующее утро, он должен был отправиться в Пальмиру на российский объект на краю пустыни.
Он не хотел ходить в эти места. Его сын, наследник его правления здесь, в Сирии, пропал без вести, и хотя его искали тысячи сотрудников полиции и внутренней разведки, пока это продолжалось, Ахмеду было трудно сосредоточиться на других вопросах.
И это вдвойне из-за Бьянки. Когда она вернется домой, он собирался навестить ее с помощью своих лучших следователей из разведки под предлогом расспросов о ее похитителях. Но настоящей целью его людей было бы выяснить, есть ли на ней какая-либо вина, либо в ее исчезновении, либо в исчезновении Джамала. Его люди долгое время добивались правды от террористов, повстанцев, диссидентов, перебежчиков и политических соперников. Они узнают правду от прекрасной Бьянки, и если правда окажется тем, чего он боялся, он прикажет ее пытать, а затем казнит за ее предательство.
Возвращаясь в свой офис, он решил, что мог бы даже сам принять участие в пытках.
Бьянка Медина изо всех сил старалась не расплакаться. Она вернула спутниковый телефон Малику, который стоял там с Дрекслером и офицером французской полиции, который явно не понимал ни слова по-арабски.
Проспав все утро, Бьянка попросила позвонить Ясмин, но Малик напомнил ей, что сам президент ждет от нее вестей. Она сделала все возможное, чтобы казаться невинной, ничего не рассказала о Халаби, американском убийце, французском шпионе. Но она не думала, что Ахмед ей поверил.
Она ни на секунду не поверила ему, что Ясмин и Джамала перевели в безопасное место. Нет… Их забрал американец, и именно поэтому Ахмед относился к ней с подозрением. Ахмед установил правду: она рассказала своим похитителям все.
Если бы она вернулась в Сирию, ее бы убили; это она знала без тени сомнения. Но она не видела возможности сбежать от мужчин, которые держали ее сейчас.
Она не верила, что когда-нибудь снова увидит своего сына, и она не верила, что находится в безопасности в Европе или дома.
Она вернулась к своей койке среди свисающих простыней, села и больше не могла этого терпеть.
Она начала плакать.
Малик и Дрекслер некоторое время смотрели, как женщина плачет в одиночестве, а затем они отвернулись и зашли в офис в здании склада, чтобы поговорить. Дрекслер знал все о похищении сына Бьянки от Шакиры, но Малик ничего не знал о ребенке, даже о его существовании. Все, что он знал, это его приказы — доставить Дрекслера и Бьянку обратно в Сирию — и он знал, что этот план натолкнулся на камень преткновения.
Дрекслер сказал: «Вы сказали мне, что мы отправимся в аэропорт в полдень. Осталось пять минут.»
Малик сказал: «Я отправил одного из своих людей в Туссус-ле-Нобль. Он говорит, что прибыли французские военные войска и обыскивают его сверху донизу. Они устанавливают палатки на асфальте, готовясь к более длительному пребыванию. Мы оттуда не улетим».
Дрекслер в отчаянии потер лицо.
Малик сказал: «Вам не следовало оставлять Воланда в живых. Это его рук дело».
Дрекслер покачал головой. «Нет, это не так. Я хотел мирного решения, чтобы мы могли тихо покинуть Францию. Воланд сделал все возможное, чтобы дать это нам. Но резня и пожар, которые можно было увидеть с борта большого самолета. Это то, что заставило власти действовать в массовом порядке».
Малик отвернулся. «Мои люди приобрели несколько фургонов. Мы поедем на восток. Не в Сербию; я больше не чувствую уверенности в частном перелете в Россию».
«Почему бы и нет?»
Малик пожал плечами. «Опять ты оставил Воланда в живых. Я думаю, он будет задействован в наших поисках. Он мог бы распространять фотографии Бьянки повсюду, даже в маленьком аэропорту в Сербии».
«Итак… куда мы направляемся?»
«Мы отправимся в Афины, а затем».
«Афины, Греция? Это двадцать четыре часа езды!» Дрекслер закричал.
Малик сохранял свой голос спокойным. «Мы будем ехать двадцать четыре часа. Когда мы прибудем в Афины, мы будем ждать корабль, который заберет нас. Ты, Бьянка, и я отправимся к сирийскому побережью».
«Что это за корабль?»
«Его годами использовали в контрабандных операциях, но прямо сейчас он находится у берегов Ливана. Дюжина моих коллег из Мухабарата, работающих в Бейруте, поднимутся на борт сегодня, и он совершит двухдневный переход в Афины, где встретит нас».
Дрекслер обдумал это. Очевидно, он не собирался подниматься на борт этого корабля, но он видел, как это изменение планов может обернуться в его пользу.
«Когда мы отправляемся?» — Спросил Дрекслер.
«Мы уедем отсюда в течение часа». Малик посмотрел на Соважа, который сидел и курил на передней погрузочной площадке склада. «Что насчет полицейского?»
«Он поедет с нами, он может быть полезен», — сказал Дрекслер. «Я прослежу, чтобы он заработал все деньги, которые я ему пообещал, даже если он никогда не доживет до того, чтобы увидеть ни цента из них».
На нефтеперерабатывающем заводе в центральной Сирии Ван Вик, наконец, объявил «все чисто» своим наемникам KWA, после двадцатиминутного обыска здания управления. За все это время две команды KWA обнаружили в общей сложности трех вооруженных врагов: того, кого Ван Вик заметил в первой комнате, и команду снайперов-наводчиков на крыше, которая была убита людьми из другой БМП.
Пока это продолжалось, по всему нефтеперерабатывающему заводу было много стрельбы, когда целая рота ополченцев из бригады «Пустынные ястребы», около двухсот человек, захватила хозяйственные постройки, насосные станции, хранилища и другие сооружения, но Корт мало что мог сказать по частоте стрельбы. Возможно, «Пустынные ястребы» были вовлечены в многочисленные стычки с врагом в разных частях огромной территории, или, возможно, они просто казнили гражданских, которых нашли прячущимися в руинах.
Как только здание управления было очищено, командование батальона бригады «Ястребы пустыни» начало подтягиваться на грузовиках, бронетранспортерах и других транспортных средствах. Поскольку здание использовалось Сирийской арабской армией в качестве штаб-квартиры, когда они владели нефтеперерабатывающим заводом, у них уже было место для перемещения своего оборудования. Три большие комнаты командного центра на втором этаже использовались для размещения оборудования связи, карт, сотрудников штаба и старших офицеров, в то время как взвод охраны был размещен на крыше и в окнах большого здания.
Ударная группа КВА из двенадцати человек вернулась на свои БМП, чтобы догнать основные части бригады «Ястребы пустыни», но когда они не выдвинулись через двадцать минут, Ван Вик связался по радио с командованием роты и узнал, что роте Али было приказано остановиться здесь, на нефтеперерабатывающем заводе, в ожидании дальнейших инструкций. Наемники снова вышли из машин, вернулись в командное здание и обнаружили разрушенный офис с выбитыми окнами на верхнем этаже, в котором им предстояло подождать.
Тело мужчины, которому было далеко за пятьдесят, возможно, даже за шестьдесят, лежало в центре комнаты. Брызги крови на полу рассказали всю историю. Он был атакован с порога; кровь была свежей, поэтому Корт знал, что в него стрелял кто-то из команды KWA. Тело было одето в простую белую рубашку на пуговицах и коричневые брюки, он никоим образом не был подготовлен как боец, и поблизости не было оружия.
Корт не мог с уверенностью сказать, что этот человек был мирным жителем, и, насколько он знал, мертвец бросился прямо на людей, которые вошли в дверь, но Корт серьезно сомневался в этом. Из того, что он видел и слышал о KWA, он предположил, что этот человек только что сидел на корточках здесь, в здании, и был застрелен безоружными наемниками, которые столкнулись с ним.
Когда команда вошла в офис, Сондерс и Броз подняли тело посреди комнаты, подтащили его к разбитому окну и вытащили наружу, позволив ему упасть на бетон внизу.
Корт просто отвел взгляд.
Ван Вик был с руководством «Дезерт Хоукс» на командном пункте, чтобы выяснить причины задержки, и теперь он просунул голову в комнату. «Роты Башара и Чадли активно задействованы на северо-востоке. Они думают, что это FSA, максимум силы компании, но они хорошо окопались в горах. Нам ничего не остается делать; это дальнобойное сражение, снайперы, минометы и РПГ. Определенно, не то, для чего нас используют в CQB. Ополчение запрашивает у сирийских ВВС средства для уничтожения противника в горах, но пока ничего не доступно.
«Мы должны ждать приказов здесь, в штабе батальона, но я не думаю, что пройдет много времени, прежде чем мы понадобимся «Ястребам». Я буду внизу, на КП.»
Остальная часть команды из двенадцати человек нашла места, чтобы сесть или прилечь вокруг этого разрушенного офиса. Корт снял винтовку и рюкзак и прислонился к стене. Он все еще злился из-за убийства мирных жителей, но он знал, что чем скорее он сосредоточит свое внимание на своей настоящей миссии здесь, тем скорее покончит с этими придурками из КВА.
И он был хорошо осведомлен, что расположение здесь, рядом с командным пунктом бригады «Ястребы», предоставило ему такую возможность. Корт знал, что ему нужно найти способ спуститься в КП. Там должны были быть карты, планы, люди, обсуждающие тактические потребности этой операции безопасности, и где-то во всех этих разведданных Корт надеялся, что найдет какую-нибудь информацию о предполагаемой поездке Ахмеда Аззама в Пальмиру.
Конечно, Корт был прикомандирован к одному подразделению милиции, которое, как ему сказали, располагалось на внешнем краю кольца безопасности вокруг Пальмиры. Было слишком надеяться на то, что в центре тактических операций бригады «Ястребы пустыни» ему представят все планы всей операции, но ему необязательно было знать все.
Он искал определенное время и точное место, и ему хотелось бы узнать как можно больше о системе безопасности президента во время его визита.
У него не было иллюзий, что он узнает все, что ему нужно знать. Тем не менее, он взял бы все, что мог достать, и использовал бы это по максимуму, но сначала ему нужен был способ попасть в оглавление.
Корт обдумывал это в течение нескольких минут, погруженный в свои мысли, когда поднял глаза и увидел Броза, откинувшегося на свой рюкзак, сидящего на полу у стены и смотрящего на него с другого конца комнаты.
Корт отвернулся, но хорватский наемник сказал: «В чем твоя проблема, Килограмм девять?»
«Иди нахуй», — ответил Корт.
Сондерс сидел ближе к окну. Он сказал: «Не беспокойся о нем, Броз. Новый парень появится, когда начнется бой».
«Да? Звучит так, будто он хочет взять интервью у каждого сукина сына в каждой перестрелке, прежде чем решать, получат ли они пулю. Этот засранец прикроет меня, когда увидит, как какая-то дамочка целится из пистолета в мою шестерку? Я ему не доверяю».
Корт снова повернулся к хорвату. «Значит, ты не доверяешь парню, который не стреляет в невинных детей? Все вы, ребята, настолько извращенные?»
Сондерс бросил на Корта взгляд «ешь дерьмо», в то время как некоторые другие бормотали проклятия в стиле Корта. Но Броз был тем, кто встал со своей позиции. Он оставил свою винтовку М4 на полу, где он сидел, но он пошел в суд.
Корт встал и повернулся к нему лицом.
Броз сказал: «Ты немного лучше, чем остальные из нас, не так ли, Уэйд?»
«Я пришел сюда не с такими мыслями, но вы, ребята, не слишком впечатляете меня своими действиями».
Броз ткнул пальцем в лицо Корта. «Ублюдки, которые выглядят точно так же, как те трое, которых мы застрелили внизу, все время носят S-образные жилеты!»
«Какие трое? Ты имеешь в виду парня и двух дам? Я не видел на них никаких S-жилетов».
«Я и раньше терял мужчин из-за женщин и детей. Возможно, тебе не придется беспокоиться об этом в Торонто или откуда ты, блядь, там родом, но здесь, в пустыне, ты в реальном мире».
«Итак… что? Ты просто стреляешь во всех, кого видишь, чтобы быть уверенным?»
Броз сказал: «Меня бы это устроило. Бог с ними разберется. Серьезно. почему ты здесь?»
Корт сказал: «Может быть, Бог послал меня разобраться с вами».
Корт и Броз одновременно бросились друг на друга, сцепившись и упав на пол. Корт перекатился поверх более крупного мужчины, прижимая его к груди, но когда Корт занес кулак, чтобы нанести удар мужчине в лицо, хорват перенес свой вес на правое бедро, засунул правый локоть под колено Корта и поднял свое тело вверх, сильно ударив вправо.
Корт знал дзюдо, он знал прием, который пытался выполнить Броз, и он знал, как ему противостоять. Он попытался убрать левую ногу от своего тела, чтобы стабилизировать себя, чтобы его не сбросили, но когда он двигал ногой, он понял, что Броз занес свою левую ногу над собственным телом, затем зацепил ее за ступню Корта, крепко обхватив его ногу.
Вес Корта пришелся на колени, а не на ноги, где он мог бороться с новым рычагом Броза, поэтому хорват легко отклонил Корта в сторону, и Корт рухнул на спину.
Броз без колебаний воспользовался своим преимуществом; он выкатился на корт, прижав плечи к пыльному бетонному полу. Он ударил Корта головой, используя свой шлем в попытке сломать прижатому нос, но шлем Корта блокировал основную тяжесть удара, поэтому хорват сменил тактику, приподнявшись на достаточное расстояние, чтобы обрушить удары на лицо Корта своими боевыми перчатками с твердыми костяшками пальцев. Но когда Броз встал в позу, Корт осознал опасность, в которой он находился, поэтому он переместился вместе с человеком, стоявшим над ним, обвил руками бронежилет Броза и схватил его собственные запястья за спиной мужчины. Он притянул Броза обратно поближе к себе. Здесь Корт использовал свою правую ногу, чтобы перехватить левую руку Броза, использовал свою правую руку, чтобы перехватить левое плечо Броза, и крепко зажал его, так что, когда он оттолкнулся, мужчина не смог бы поймать себя левой рукой на полу. Корт сильно ударил левой ногой и ослабил хватку за спиной Броза, отправив двухсотфунтового мужчину со всем его снаряжением влево, где он рухнул на спину.
Корт перекатился поверх туловища Броза, прижимая его плечи к полу.
Он почувствовал, как Броз потянулся за чем-то левой рукой к его талии, поэтому Корт сам потянулся левой рукой к своему ботинку.
Броз достал из ножен нож с фиксированным лезвием и просунул его кончик под бронежилет Корта на правом бедре. Одновременно Корт нажал кнопку на своем выкидном ноже, выпустив четырехдюймовое лезвие подобно пуле.
Как только хорват начал давить на нож у бедра Корта, Корт поднес острый как бритва край своего выкидного ножа к сонной артерии Броза.
Оба мужчины застыли в этом положении.
«Я выпущу тебе кишки!» Сказал Броз.
«И тогда ты истечешь кровью прямо там, где лежишь!»
Корт повернул голову на звук движения и увидел, как Сондерс вскочил на ноги с того места, где он сидел и наблюдал за боем. Он бросился вперед, на ходу доставая пистолет, висевший у него на ноге. Корт оставил свою левую руку и лезвие своего ножа там, где они были, у шеи Броза, но он высвободил правую руку из захвата вокруг головы Броза и нанес удар по его правому бедру, поверх ножа, вонзившегося ему в поясницу. Меньше чем Сондерс успел сделать два прыжковых шага к месту драки, Корт выхватил свой пистолет SIG, взмахнул им вокруг себя и направил на Сондерса с расстояния десяти футов.
Англичанин остановился, поднял руки и замер на месте.
А затем Ван Вик вернулся в комнату. «Что, твою мать, здесь происходит?»
И Броз, и Джентри тяжело дышали, но ни один из них не убрал свое холодное оружие со смертельных позиций. Ван Вик крикнул: «Прекрати это! Уэйд! Броз!»
По-прежнему ни один мужчина не двигался. Суд считал Броза убийцей-психопатом; он не собирался ослаблять бдительность, пока мужчина приставлял к нему нож.
Ван Вик понял, что это была напряженная ситуация, которую нужно было распутать правильным образом. Руководитель группы сказал: «Все в порядке. Во-первых… Сондерс, отвернись и иди обратно к своему снаряжению. Делай это медленно, и Уэйд не выстрелит в тебя. Это верно, не так ли, Кило девять?»
«Это верно», — сказал Корт сквозь затрудненное дыхание, его пистолет все еще был направлен в лицо британца.
Сондерс опустил руки, медленно отвернулся и вернулся туда, где он сидел.
«Правильно. Опусти пистолет, Уэйд. Подвиньте это ко мне».
Корт выполнил инструкции, но держал складной нож плотно прижатым к шее Броза.
Затем Ван Вик спросил: «Брунетти?»
Аргентинец сел на свой рюкзак возле окна. «Да, босс?»
«Ты втянул собаку в эту драку?»
«Нет, босс».
«Хорошо. Поднимите свое оружие. Пристрелите первого, кто не сделает так, как я им говорю».
Мужчина со сломанным носом потянулся за своим АК, прислоненным к стене. Он направил его на двух мужчин, лежащих вместе на полу в другом конце комнаты, затем снял предохранитель. «Хорошо».
Ван Вик сказал: «На счет три вы оба опустите оружие, распутаетесь и вернетесь к своему снаряжению. Раз. два. Брунетти, ты в порядке?»
«Да, босс».
«И третье».
Корт со щелчком убрал свой складной нож, и Броз со слышимым лязгом уронил свой нож на пол рядом с собой. Оба мужчины поднялись на колени, не глядя друг на друга, а затем встали.
Через несколько секунд их ножи были возвращены, Ван Вик пинком вернул пистолет Корта ему, и мужчины сели в противоположных концах комнаты.
Руководитель южноафриканской группы сказал: «Это больше не повторится, или я начну убивать людей на благо миссии. Итак, я поднялся сюда, чтобы провести для вас повторную тренировку. Роты Башара и Чадли продвигаются к северным холмам; они прорвали там линии сопротивления. Командование батальона не может подключить авиацию SAA онлайн для атаки на FSA, пока они находятся в движении, поэтому они пытаются связаться с русскими.
«В любом случае, мы будем двигаться прямо на восток через пятнадцать миль, минуя холмы и оставаясь на шоссе. Есть город, который мы должны занять до наступления сумерек, чтобы занять позиции на ночь.»
Сондерс спросил: «Что сегодня вечером?»
Корт заметил, что Ван Вик бросил взгляд в его сторону, прежде чем сказать: «Похоже, готовится рейд. Это все, что я знаю».
Руководитель группы вышел из комнаты, но Корт поднялся на ноги, схватил свою винтовку и последовал за ним в холл к лестнице, ведущей туда.
«Сэр?»
Южноафриканец обернулся на верхней площадке лестницы. «Не называйте меня сэром. Это босс, Ван Вик, или «привет, приятель».
«Верно, босс. Слушай, извини за то, что произошло там, сзади».
Ван Вик ткнул пальцем в перчатке в лицо Корта. «У меня и так достаточно забот. Не позволяй этому случиться снова».
«Я не буду».
«Клосснер сказал мне, что ты хорош, но у тебя не так много опыта на темной стороне. Ты научишься… не любить это, но ты научишься это делать».
Этот парень был так же потерян, как и остальные эти головорезы-убийцы, Корт мог видеть. Он сменил тему. «Вы сказали, что они пытались доставить русский воздух в горы?»
«Это верно».
«Я говорю по-русски, если им понадобится кто-то в оперативном центре».
Ван Вик, казалось, был удивлен этим, но сказал: «У SAA есть русские, внедренные в них, но у «ястребов» нет. Если «Ястребам» нужен российский воздух, им пришлось пройти через армию».
«Может быть, я смогу связаться с ними напрямую по радио».
«Пойдем со мной», — приказал Ван Вик.
Корт вернулся, чтобы забрать свое снаряжение, затем последовал за Ван Виком, не взглянув и не сказав ни слова другим мужчинам.
После путешествия из Дамаска в глубь страны Корт, наконец, оказался примерно в двадцати пяти футах от того места, где он действительно хотел быть. Это был прогресс, да, но он также нашел это чертовски неприятным.
Его привели на командный пункт батальона «Ястребы пустыни» на втором этаже здания управления нефтеперерабатывающим заводом, но его провели вдоль стены и отвели к станции связи за длинным столом в углу. Он стоял там с Ван Виком и несколькими капитанами и майорами «Ястребов пустыни», но в двадцати пяти футах от его правого плеча был открытый и поврежденный дверной проем в другую часть командного центра, и прямо в этой комнате была подробная карта, лежащая плашмя на большом столе. Суду показалось, что карта была размером с двуспальную кровать, и сотрудники милиции передвигались по ней, разговаривая друг с другом и по портативным рациям.
Он был уверен, что карта содержала секреты для всего, ради чего проводилась эта операция по обеспечению безопасности, и если, на самом деле, визит Аззама в Пальмиру был причиной операции, то Корт знал, что ему нужно найти путь в ту комнату.
Корт при каждом удобном случае украдкой поглядывал на стол, но со своей позиции он не мог разглядеть ни единой особенности карты.
Он стоял здесь, ожидая, пока радист, сидящий перед ним, наберет частоту российских ВВС, которая позволила бы ему напрямую связаться с российскими вооруженными силами. Это было странно, он должен был признать. Он собирался запросить, чтобы русские выслали воздушную поддержку для атаки отступающих сил Свободной сирийской армии. От этой мысли его затошнило, но он был в укрытии, и он не видел другого способа получить приглашение спуститься в эту комнату, где, как он знал, он мог бы найти ответы, которые искал.
Корт был в этой миссии до сих пор. Он сделал бы то, что должен был сделать, чтобы раздобыть информацию для FSA, которая могла бы нацелиться лично на Аззама.
Наконец, Ван Вик передал Суду длинный список инструкций, переданных сирийскими офицерами, стоявшими вокруг столика радиосвязи, которые сами поддерживали радиосвязь с двумя ротами, преследовавшими силы противника на севере. Когда Корт все записал, он взял рацию и включил микрофон. «Вызываю российские авиационные средства на этой частоте. Это батальонный центр тактических операций бригады «Пустынные ястребы».» Корт назвал кодовое имя командира подразделения «Ястребы», в соответствии с инструкциями сирийских офицеров, стоящих вокруг.
«Отправляйте свой трафик, бригада ястребов», — последовал краткий ответ на русском.
Корт просматривал карту перед собой, хотя это была не та карта, которую он хотел видеть. На столе, где была установлена рация, лежала ламинированная карта с пометками жирным карандашом, показывавшая эту командную позицию на нефтеперерабатывающем заводе, шоссе на севере и холмы дальше на север, где ССА отбивалась от двух рот ополченцев режима. Корт взглянул на карту и сказал: «У нас враг на открытом месте, он бежит на северо-восток. Запросите любые воздушные средства в этом районе для судебного преследования. Как скопировать?»
Ответа пришлось долго ждать, а когда он пришел, это был другой русский голос.
«Кто ведет вещание в этой сети?» — спросил русский.
Корт ответил: «Я офицер ЧВК по контракту в бригаде «Ястребы пустыни»». Корт повторил кодовые слова для командира подразделения.
Наступила пауза. «Ты не араб».
«Это верно. Я канадец, служба безопасности Klossner Welt Ausbildungs.»
Еще одна пауза от русского. «У нас есть русский офицер, который немного говорит по-арабски. Свяжись с сирийцем по рации».
Корт перевел это для Ван Вика и добавил: «Очевидно, эти русские что-то имеют против канадцев».
Ван Вик переводил для офицеров «Ястребов пустыни», и один из них связался по радио с российскими воздушными силами.
Суду показалось, что он только что исчерпал свою полезность. Был хороший шанс, что его собирались отправить обратно в комнату KWA наверху, потому что он был не нужен здесь.
Он понял, что единственный способ узнать что-либо здесь, в командном центре, — это пройти в другую комнату и прямо к карте, поэтому он решил, что ему нужно рискнуть и сделать именно это.
Ван Вик был занят с мейджорсом, и никто из других мужчин в комнате связи не заметил, как он ускользнул.
Корт вошел в комнату со столом с картами, как будто у него было полное право находиться там, и он оценил движение группы мужчин вокруг стола, чтобы занять позицию, откуда ему было лучше всего видно. Мужчины были заняты своим разговором; Корт не разобрал слов, но, похоже, это был какой-то спор.
Он прошел через всю комнату и вошел в открытую дверь на дальней стороне. Здесь была маленькая пустая комната с окном, но выхода не было. Было бы неловко просто развернуться и вернуться по своим следам, но он был Серым Человеком; он знал, что справится с этим.
Корт развернулся и прошел прямо мимо карты, снова так, как будто он принадлежал ей, и направился обратно в радиорубку. Он провел возле карты меньше десяти секунд и смотрел на нее всего две или три.
Но он увидел то, что ему нужно было увидеть. На карте четко отображался город Пальмира и серия концентрических кругов. На картах были заметны различные обозначения подразделений, хотя Корт узнал не все подразделения.
На дальнем Востоке расшифровать было легко, потому что эта часть карты была гораздо более подробной версией ламинированной карты меньшего размера, которую Корт видел на столе радиста. Корт не мог прочесть арабский шрифт, но он видел расположение позиции «Ястребов» на нефтеперерабатывающем заводе, а также на севере в горах.
Суд также мог видеть, что к востоку от нефтеперерабатывающего завода вдоль шоссе находились еще два небольших городка.
К западу были обозначены другие подразделения, и из того, что Корт услышал в баре накануне вечером, САА обеспечивала внутреннюю линию обороны вокруг района Пальмиры.
Внутри защитного кольца САА ядро всей карты не было нанесено вокруг самого города Пальмира, но вместо этого выглядело так, как будто это было примерно в миле или полутора милях от города. И ядро не было кругом… оно выглядело как очертания гантели, лежащей под углом 45 градусов. В центре всей карты, ядром, вокруг которого исходила гантель, была точка на шоссе М20, всего в миле или около того к востоку от восточной окраины города Пальмира.
Корт понятия не имел, что находилось в центре этого кордона безопасности, но что бы это ни было, это касалось двух мест, расположенных близко друг к другу, и охраняемой зоны между ними. Очевидно, что фокус всей операции по обеспечению безопасности находился как к северу, так и к югу от шоссе к востоку от Пальмиры.
Это было ключевым. Он не мог просто позвонить Воланду и попросить его сообщить FSA, что Аззам будет в Пальмире в определенное время. ССА не смогло стереть с лица земли весь город. Но если в миле или около того к востоку от Пальмиры была какая-то российская база, и Аззам планировал посетить ее во вторник, то это могло представлять собой полезную разведданную. FSA может быть в состоянии послать ракетные расчеты достаточно близко, чтобы атаковать базу, или выставить зенитные расчеты для стрельбы с плеча по вертолету Аззама.
Да, Корт теперь знал, «где». Что касается «когда», то это было где-то между завтрашним днем, то есть понедельником, когда должен был действовать кордон безопасности, и днем вторника, когда Аззам сказал Бьянке и Ясмин, что он вернется в Дамаск.
«Что» не было проверенной информацией. Это все еще были предположения о том, что в этой операции по обеспечению безопасности вообще участвовал Ахмед Аззам, но Корт провел много операций в своей карьере, используя менее надежные данные, чем те, которые ему удалось раздобыть и которые подтверждали его теорию, поэтому он был уверен, что президент приедет в этот район.
Корт отошел к рациям, позади Ван Вика, и сосредоточился на запоминании всей информации, которую он только что увидел. Размышляя над тем, что все это значит, он поднял глаза и был удивлен, увидев, что Ван Вик смотрит прямо на него.
«Килограмм девять! Будьте внимательны».
«Да, босс?»
«Ты встал».
«Что?» — спросил я.
«Очевидно, русский плохо говорит по-арабски, так что ты снова у микрофона».
Корт взял рацию и снова начал говорить с русскими. Он посмотрел на Ван Вика снизу вверх. «Они говорят, что могут отправить пару Ми-24 на пару запусков с ракетами, но у них мало горючего. Примерно после двух заходов им придется уехать на дозаправку, и им потребуется час, чтобы вернуться».
Пока Ван Вик обсуждал это с сирийцами, Корт обдумывал эту информацию. Он быстро понял, что ему нужна эта информация. Он подсчитал, что время, необходимое для заправки Ми-24, составит до получаса, и уж точно не менее пятнадцати минут. Если бы российским ударным вертолетам пришлось лететь в обе стороны от холмов к северу от нефтеперерабатывающего завода к месту заправки, и они могли бы проделать весь путь, включая дозаправку, за час, Корт подумал, что существует значительная вероятность того, что это означало, что вокруг Пальмиры была организована российская операция по дозаправке, и, возможно, в «гантели» на карте в другой комнате.
Во всем этом не было ничего научного, но все косвенные улики продолжали указывать на российскую базу недалеко от шоссе к востоку от Пальмиры, и менее чем в двадцати пяти километрах от нынешнего местонахождения Суда.
Сирийский майор передал Суду лист с последними координатами концентрации вражеских сил, пытающихся сбежать с холмов. Он хотел, чтобы эти точные координаты были переданы российским вертолетам.
Корт решил немного изменить координаты, когда зачитывал их по радио, в результате чего русские были отправлены в место примерно в двух километрах к западу от фактического расположения сил Свободной сирийской армии. Он не был уверен, спасет ли это ребят на земле или нет, но он знал, что не может отклонить вертолеты слишком далеко от курса, иначе выяснится, что им были переданы совершенно неправильные координаты.
Через несколько минут Корт и Ван Вик покинули командный центр, и через несколько минут после этого все ударные силы KWA были за пределами здания управления, спеша обратно к своим БМП, чтобы покинуть относительную безопасность нефтеперерабатывающего завода и отправиться с ротой Али на восток. Когда Корт осматривал окружающую его сцену, он увидел тела вдалеке, распростертые тела возле каких-то резервуаров. Он был слишком далеко, чтобы знать, были ли убитые комбатантами или нет, но он был хорошо осведомлен о репутации «Ястребов» за варварство по отношению к гражданским лицам.
Он забрался в свою боевую машину пехоты вместе с остальными, затем поднял глаза и увидел, что Броз сидит прямо перед ним. Хорват все еще смотрел на Корта сверху вниз.
Корт сказал: «Чувак, в любое время, когда захочешь еще раз выстрелить».
Броз явно хотел что-то начать, но Ван Вик закрыл люк и посмотрел на команду. Он увидел позу между двумя мужчинами. «Броз! Уэйд! Если вы начнете драться в этой консервной банке со мной здесь, с вами, и, клянусь Богом, я пристрелю вас обоих».
Корт и хорват оба успокоились, но когда транспортное средство начало подпрыгивать на дороге, стало очевидно, что любая драка в этих условиях, скорее всего, закончилась бы скорее комедией, чем трагедией.
В своем офисе в центре Парижа Винсент Воланд повесил трубку и потер уставшие глаза.
В то время как он провел утро, согласовывая с иорданцами способы спасения ребенка и няни в Сирии, а полдень потратил на то, чтобы разослать фотографию Дрекслера по всем аэропортам и железнодорожным вокзалам Европы вместе с предупреждениями о том, что он стоит за нападениями во Франции и, возможно, пытается покинуть континент, он потратил послеполуденные часы на более глубокое изучение каждой крупицы разведданных о деятельности сирийского Мухабарата в Европе.
Он сосредоточился на физической логистике ГИС, Службы общей разведки Сирии, поскольку предполагал, что Дрекслер воспользуется ресурсами сирийского правительства, чтобы вернуться в Сирию. Сначала он исследовал аэропорты, ища любые известные сирийским разведывательным силам примеры использования международных авиалиний, чартерных нарядов или частных самолетов за последние пять лет. Он даже изучил примеры того, как сирийцы отправляли грузы по воздуху, полагая, что, возможно, они могли бы просто использовать те же средства для доставки швейцарского шпиона, работающего на режим Аззама, что и для доставки оборудования авионики реактивного самолета или высокотехнологичных деталей радара.
Когда он узнал все, что можно было знать о том, как сирийские правительственные шпионы перебрасывали людей и материальные средства по воздуху, он нацелился на каждую компанию, маршрут и посредников, и он связался с контактами, которые он поддерживал в разведывательных агентствах в разных задействованных местах. Он отправил новую высококачественную фотографию Себастьяна Дрекслера и попросил их использовать имеющиеся у них средства распознавания лиц, чтобы подключить изображение к компьютерам, которые анализировали камеры видеонаблюдения во всех домах, используемых сирийской разведкой.
Когда воздушные маршруты обратно в Сирию были перекрыты настолько хорошо, насколько он знал, как это сделать, он начал изучать движение судов: в частности, любые случаи использования ГИС океанских судов для перемещения самих себя, других людей или предметов. Пара частных яхт в Средиземном море была отмечена как принадлежащая подставным компаниям, принадлежащим сирийским интересам, и Воланд определил местонахождение яхт, а программное обеспечение для распознавания лиц просмотрело видео в районах вокруг причалов, где яхты находились в порту.
Также благодаря своей работе он выяснил, что в прошлом году два грузовых судна из Европы были остановлены в Средиземном море и обнаружены с незаконными товарами, направлявшимися в Сирию. Воланд был в этой игре достаточно долго, чтобы знать, что из каждой партии, остановленной на воде, наверняка добиралась дюжина, если не больше. Ознакомившись с морскими расследованиями, проведенными ЕС в отношении лиц, ответственных за поставки, он узнал, что один из двух конфискованных грузов прибыл из Сплита, Хорватия, а другой отправился из Афин, Греция.
Углубившись в дела, он нашел фактические порты, куда оба грузовых судна доставляли свой незаконный груз.
Здесь оба следа оборвались. Как в Сплите, так и в Афинах следователи не обнаружили никаких документов, указывающих на грузовую компанию, автотранспортное предприятие или какие-либо другие подробности о том, откуда прибыл товар или как он был погружен на борт. Вместо этого в обоих случаях это были случайные выборочные проверки на воде, которые определили, что судно перевозило контрабанду, и контрабанда была отправлена с использованием поддельных деклараций, которые нельзя было отследить до человека или компании.
Тем не менее, Воланд понимал, что корабль из Европы в Сирию с высокой вероятностью станет средством транспортировки Дрекслера для возвращения в Сирию, тем более что он, должно быть, знал, что к настоящему времени за ним охотятся во всех аэропортах.
Француз отправил фотографию Дрекслера непосредственно начальникам портов обоих портов, откуда годом ранее отправились нелегальные сирийские грузы. В течение часа ему сообщили, что системы распознавания лиц установлены и работают на всех камерах в обоих портах, включая пристани для яхт, дорожные камеры, полицейские камеры, даже рестораны и магазины розничной торговли в двух местах.
Воланд не праздновал этот положительный шаг в своей охоте, потому что знал, что Дрекслер мог ехать в Россию, или сесть на корабль в Южную Америку, или просто скрываться в Европе в течение месяца, прежде чем вернуться в страну-покровительницу.
Это были всего лишь небольшие шаги, несколько из многих, которые ему нужно было предпринять сегодня. Тем не менее, это была разведывательная работа. Это требовало времени, терпения и, более чем что-либо еще, упорной решимости.
И в случае с Воландом в рецепте был еще один ингредиент. Воланд был переполнен и подпитывался сильной страстью заставить Себастьяна Дрекслера заплатить.
Корт и его группа наемников провели вторую половину дня, забираясь в свои BMP-3 и вылезая из них, пока команда KWA работала над зачисткой зданий позади передовых позиций бригады Али «Пустынные ястребы» на востоке.
Разумеется, никто из наемников не был ознакомлен со всей операцией, но Суду становилось ясно, что целью на этот день было просто проехать через несколько деревень вдоль шоссе М20 с целью поиска драки. Разведка огнем, так это называлось. «Ястребы» прокатились по дороге, выпустили несколько ракет и снарядов и посмотрели, нет ли в этом районе какой-либо боевой силы, заинтересованной в том, чтобы все перемешать.
В нескольких случаях во второй половине дня, когда ополченцы действительно подвергались обстрелу, компания «Али» опустошала здание или улицу, откуда велась стрельба, а затем уезжала на своих автомобилях.
Если какое-либо сооружение в районе цели оставалось стоять, люди KWA отправлялись для зачистки помещения.
Корт не стрелял из своего оружия за последние три часа боевых действий, просто потому, что он не видел целей в зданиях, в которые входил. Он видел убитых и раненых; некоторые были мужчинами боевого возраста, а другие явно были гражданскими лицами. Все они были убиты или искалечены оружием «Пустынных ястребов» до прибытия КВА.
Это была сцена за сценой отвратительного зверства, и все это время Корт задавался вопросом, как, черт возьми, он собирался уйти от этого, чтобы он мог сообщить о том, что он узнал ранее в тот день на нефтеперерабатывающем заводе.
Около пяти часов дня у БМП Корта отказал протектор, поэтому он и еще пятеро человек из его команды поехали на другом бронетранспортере KWA по разбитой улице с оружием в руках. Им было приказано продвигаться к восточной окраине маленького городка и найти надежное укрытие достаточно высоко, чтобы наблюдать за последней деревней вниз по шоссе на дальнем краю зоны безопасности.
Мужчины из КВА были одни в деревне со своим единственным транспортным средством. Основная часть роты Али была отозвана из города и отправлена на север. Корт услышал от Ван Вика, что каким-то образом российские вертолеты, которые они просили стереть в порошок отступающие силы ССА, не обнаружили их, поэтому почти всему батальону было приказано отправиться в пустыню к востоку от холмов, чтобы убедиться, что ССА находится за пределами периметра, который «Ястребам пустыни» было приказано охранять.
Причина, по которой в городе остались только дюжина иностранных наемников и несколько транспортных средств, стала ясна всем через несколько минут после прибытия.
Здесь не осталось ничего, что можно было бы убить.
Корт увидел первое разложившееся тело в тот момент, когда он забрался на другую БМП и сел рядом с башней. Недалеко от разбитой дороги, внутри разрушенной витрины магазина, лежал труп, большая часть одежды на котором осталась нетронутой. В течение следующих нескольких минут он увидел еще тела, некоторые лежали на открытом месте.
Он обнаружил, что сбит с толку расположением трупов. Они не были разнесены на куски; они просто валялись вокруг, либо в обломках, либо на тротуарах и улицах.
Сондерс сидел за плечом Корта и ответил на вопрос до того, как Корт задал его, наклонившись к его уху, чтобы перекричать шум большого двигателя и скрежещущие гусеницы под ними. «Хлор».
«Что это?»
«Газовая атака. Судя по телам, это произошло пару недель назад. Сирийские ВВС сбросили бочковые бомбы на город. Похоже, что сначала они использовали обычные бомбы, и много, а потом просто сказали «начините» и сбросили немного хлора. Убил всех, кто остался, кто был на виду. Держу пари, что он просел в бункеры и там тоже разорвал несколько легких и глоток. Некоторые из этих бедолаг, вероятно, выбежали из своих нор, чтобы попытаться вдохнуть, но воздуха не было». Сондерс шмыгнул носом. «Да. Газ закончился, но вонь мертвой плоти чертовски очевидна».
«Хорошо», — сказал Корт. И затем: «Тебя это совсем не беспокоит, не так ли?»
«Сказал парень, который украл чьего-то ребенка».
Корт отвернулся. «Вы, ребята, чистое зло».
«Ты наверстаешь упущенное, приятель. День еще не закончен, и сегодня вечером будет шоу ужасов».
За два часа до захода солнца подразделение добралось до юго-восточной части деревни и обнаружило дежурного на верхнем этаже пятиэтажного жилого комплекса. Корт сидел в угловой спальне, заполненной мусором, разбросанным среди разбитой каменной кладки. Через окно на восток он мог видеть следующий город, а через окно на юг он мог видеть пустыню с низкими пологими холмами.
Андерс сидел неподалеку, в той же комнате, и осматривал юг в свой бинокль. «Интересно, кто там прячется».
Корт думал точно так же. В то время как весь день он получал сообщения о боях в холмах на севере, холмы на юге казались намного ближе и более зловещими к этому маленькому городку.
Ван Вик собрал мужчин в гостиной квартиры несколько минут спустя. Он держал в руке рацию и поддерживал связь с майором «Дезерт Хоукс» на командном пункте. Двое мужчин еще минуту говорили по-арабски, прежде чем руководитель группы обратился к одиннадцати мужчинам. «Правильно. Вот план. «Ястребы» закончили свою работу в северных холмах и возвращаются сюда. Али связывается с ними в десяти километрах от города, в открытой пустыне, и на закате они окружают следующий город по шоссе.
«Мне сказали, что они полагают, что там могут быть некоторые элементы FSA из тех сил, с которыми они столкнулись в горах. Они собираются начать обстрел после захода солнца, и вы можете ожидать, что «Ястребы» будут обстреливать этот город ракетами, танками и минометами в течение нескольких часов. Это внешняя граница периметра безопасности, который их попросили установить, и они не хотят, чтобы оставались какие-либо вражеские силы».
«А как насчет нас?» — спросил Андерс.
Ван Вик сказал: «Мы войдем в город позади главного элемента».
«Еще расчищаем помещение?» Спросил Броз, ворчание в его голосе передавало его чувства по поводу всего этого.
Ван Вик сказал: «В этом городе есть мечеть, которая в прошлом поддерживала силы антирежима. «Ястребам пустыни» не нравится, что мечеть сровняли с землей, поэтому мы собираемся ее расчистить».
Сондерс пробормотал: «Слабаки».
Корт сказал: «Роуз?» Он спрашивал о правилах ведения боевых действий, и один из наемников в задней части гостиной квартиры хихикнул.
Ван Вик сказал: «Если они в той мечети, их считают враждебными. Пощады не будет».
Корт хотел услышать, как Ван Вик прямо скажет, что он приказывал своим людям убивать безоружных гражданских лиц, но он решил, что не будет настаивать на этом. Намек был ясен, и все остальное, что Корт сделал, чтобы показать, что он был недоволен тем, что происходило вокруг него, только отвлекло бы его от прикрытия.
Андерс сказал: «Босс, не могли бы вы спросить в ОГЛАВЛЕНИИ об этих холмах на юге?» Мы легкая добыча с любых огневых позиций там, наверху».
Ван Вик посмотрел в окно на холмы, а затем заговорил в рацию. Майор ответил, и южноафриканец перевел. «Он сказал, что эти холмы находятся за пределами периметра безопасности, но разведка САА сообщает, что там сосредоточено много сил оппозиции, поэтому будьте осторожны. Тем не менее, он не беспокоится о нападении с юга».
Андерс сказал: «Конечно, его там нет, потому что он вернулся на гребаный командный пункт на нефтеперерабатывающем заводе».
Суд спросил: «Это ССА или ИГИЛ?»
Ван Вик посмотрел на Корта. «Майор сказал, что это были террористы, это слово они используют для обозначения любой оппозиции».
Вмешался Сондерс. «Уэйд, единственное, что тебе нужно знать, это то, что это кучка ненавистных бородатых парней, которые нажмут на курок, как только смогут взять твою дыню на прицел».
Суд оставил это без внимания.
Андерс выдвинул здесь вопрос об их изоляции. «Всего в этом маленьком городке нас дюжина. Если кто-то нападет через эту полосу пустыни с тех холмов, они могут настигнуть нас через несколько минут».
Ван Вик сказал: «Хорошо, Андерс, я тебя понял. Просто держись подальше от окон, выходящих на юг. Не раскрывайте свои позиции никому с длинным стеклом в том направлении».
Собрание закончилось, и несколько минут спустя Корт вернулся на свой пост у окон на восток. Он все еще мог видеть и на юг, но он находился далеко в глубине комнаты, поэтому его не могли заметить с того направления.
Он был разочарован имеющейся у него информацией об Аззаме и его неспособностью передать ее тем, кто мог бы ее использовать. Ему нужно было убираться отсюда к чертовой матери, и немедленно. Он сделал все, что мог, чтобы обыскать квартиру в поисках мобильного телефона, пока команда занимала оборонительные позиции, но он не нашел ничего, кроме выключенного настенного телефона, который был сорван со стены, когда осколки бомбы уничтожили большую часть помещения. Но даже при том, что в этой квартире было пусто, он подумал, что если у него будет достаточно времени, чтобы обыскать город-призрак вокруг него, он сможет найти телефон, и с его помощью он сможет связаться с Воландом.
Но у него не было времени, потому что его собирались разместить прямо здесь, пока не придет время забираться обратно на БМП и атаковать следующий город.
И возвращение к выполнению задания было не единственной причиной, по которой он хотел убраться отсюда ко всем чертям.
Его желудок скрутило при мысли о предстоящем нападении.
Послеполуденное солнце уже клонилось к западу; глядя на восток в бинокль, Корт мог видеть мерцание отражений от нескольких осколков стекла, все еще остававшихся в окнах зданий следующего города по шоссе. Он задавался вопросом, обнаружит ли он, что по этому району были сброшены бомбы с хлором, подобные той, в которой он находился сейчас, и он также задавался вопросом, собираются ли «Пустынные ястребы» полностью сравнять его с землей сегодня вечером, когда сядет солнце.
Он был почти уверен, что так и будет, и тогда он и его коллеги войдут и уничтожат всех выживших, прячущихся под обломками.
С целым батальоном милиции, совершающим рейд глубокой ночью, вместе с небольшой командой наемников ударного отряда, используемых для налета на мечеть и убийства всего, что движется внутри, это должно было стать резней; это было ясно.
Корт опустил бинокль, затем подполз обратно к окну, выходящему на юг. Андерс был с ним в комнате, но голландец проигнорировал его, поскольку он копался в пакете с рисом и ел его пальцами.
Корт снова посмотрел на юго-запад, на низкое солнце, а затем перевел взгляд на холмы на юге.
И у него появилась идея, но это была не та идея, которая заставила его почувствовать себя особенно бодрым. Нет, тошнотворный ужас, который он испытывал из-за участия в сегодняшней вечерней бойне, сменился тошнотворным ужасом от того, что он только что решил сделать.
Со своего места на полу в углу квартиры Корт с минуту осматривал спальню в поисках предмета, необходимого для осуществления его плана. Он не смог найти здесь то, что искал, поэтому он сказал Андерсу прикрыть его позицию на мгновение, затем вышел в гостиную. Несколько человек сидели у окон, смотревших на восток, и никто не обратил на него особого внимания.
Когда он ранее тайно охотился за телефоном, он заметил полностью разбитый бумбокс на полу квартиры, рядом с перевернутой полкой, где он, очевидно, стоял. На полу вокруг полки была дюжина компакт-дисков, некоторые в футлярах, некоторые валялись свободно.
Корт проверил людей вокруг себя, и когда никто не смотрел в его сторону, он опустился на колени и схватил три компакт-диска, затем опустил их в грузовой карман брюк и вернулся в комнату в юго-восточном углу здания.
Андерс покончил с едой, затем посмотрел на Корта. «Эй, у тебя есть какие-нибудь сумки для виляния?»
Корт знал, что такое шутник, еще со времен работы в Наземном отделении. WAG расшифровывался как «утилизация отходов и гелеобразование» и, по сути, представлял собой туалет в сумке, который оператор мог использовать для утилизации своих твердых отходов. Это было некрасиво, это не делало изюминкой ролики со снайперами или морскими котиками в действии, но солдаты, матросы и операторы на местах испражнялись в пластиковые пакеты в течение длительного времени.
Корт слегка вздохнул про себя, потому что это означало, что его боевой приятель собирался отлить прямо рядом с ним в этой комнате площадью четыре квадратных метра. «Нет, Андерс, я не знаю. Как насчет того, чтобы попытаться удержать его?»
Голландец уже расстегивал ремень безопасности и направлялся в угол. «Нет».
Корт смирился с тем фактом, что следующие несколько минут станут еще более неприятными, чем предыдущие, но затем он повернулся к Андерсу, когда понял, что это была та возможность, в которой он нуждался. «Послушай, ты, неандерталец. Где-то в этой квартире есть говнюк. Почему бы тебе не пойти и не найти это, и я сделаю то же самое, когда придет мое время?»
«Вы думаете, в ванной этой квартиры работает водопровод?»
«Конечно, нет, но это маленькая комната с фарфоровой миской, и это намного лучше, чем то, что ты тут нагадил в углу. Имейте хотя бы некоторое уважение к домовладельцам».
«Почему? Они мертвы».
Корт понял, что он, вероятно, был прав, но ему нужно было, чтобы он убрался из комнаты. Он сказал: «Чувак, я буду наблюдать за твоим сектором».
Пожав плечами, Андерс снова застегнул ремень. «Ты чертовски похожа на женщину». И с этими словами он ушел, чтобы найти ванную.
Как только он ушел, Корт пополз по полу к окну, которое выходило на юг. Он сел спиной к бетонной восточной стене и оглянулся на открытую комнату. Он достал из кармана один из компакт-дисков и выставил блестящую «обратную» сторону в южное окно, наполовину направив его на заходящее солнце на западе. Повернувшись и посмотрев через отверстие посередине в качестве прицела, он повернул диск под углом к горам на юге и поводил им взад-вперед.
Он был осторожен, чтобы держать голову и тело за стеной рядом с окном, а также тщательно прислушивался к звукам в квартире. Если бы он подавал сигнал врагу, высунув голову наружу, снайпер, прячущийся в пустыне, мог бы прицельно выстрелить в него. И если бы люди из KWA поймали его за сигнализацией врагу, Ван Вик застрелил бы его прямо здесь, без вопросов.
Целых полторы минуты он освещал холмы, передавая свое местоположение любому возможному врагу там, создавая впечатление, что линза бинокля или снайперского прицела попала в луч заходящего солнца.
Он услышал шаги прямо за дверью комнаты, поэтому он уронил компакт-диск и просунул руку обратно в окно. Блестящий диск упал на улицу внизу.
Локоть Корта все еще лежал на подоконнике, когда Андерс вернулся.
Он посмотрел на Корта там, в углу. «Ты переехал».
«Отсюда я могу видеть оба сектора».
«Да, ну, тебе отстрелят руку, если ты будешь держать ее там».
Корт вложил руку внутрь, затем переполз обратно на бок и снова начал смотреть на восток.
Его идея заключалась в том, чтобы вражеские боевики начали беспокоить здание, используя снайперов или минометы, ровно настолько, чтобы было принято решение о выводе бойцов KWA из района до наступления темноты.
Он не думал, что его простое действие сразу предотвратит атаку бригады «Ястребы пустыни» на город на востоке, но он надеялся, что это, по крайней мере, заставит «Ястребов» вступить в бой с солдатами с другой стороны, будь то ССА, ДАИШ, «Аль-Джабхат» или SDF, вместо того, чтобы просто уничтожать мирных жителей соседнего города.
И он также надеялся, что какая-нибудь атака может дать ему возможность ускользнуть, по крайней мере, достаточно надолго, чтобы найти работающий мобильный телефон. Ему пришло в голову, что это похоже на вчерашнюю драку в баре, только ставки выросли в тысячу раз.
Он чувствовал, что уход в самоволку был бы единственным способом, которым он мог передать свою информацию. У него в рюкзаке был двухдневный паек, и он мог залечь на дно, пробраться обратно на запад, в сторону Пальмиры, и предоставить еще больше информации, если ССА попытается вступить в бой с Аззамом, пока он будет на российской базе.
Как раз в этот момент Ван Вик заглянул в комнату. «Только что получили сообщение из батальона. Через тридцать миль начинается обстрел следующего города.»
«Понял», — сказал Корт, и Андерс повторил это.
Ван Вик посмотрел на свои часы. «Через тридцать минут после этого мы загрузимся в БМП. Не спускайте глаз с этой деревни, раздобудьте мне любую информацию, какую сможете».
Корт и Андерс двадцать минут сидели в тишине, и к этому моменту Корт понял, что его план использовать компакт-диск в качестве сигнального зеркала, чтобы вызвать атаку, провалился. У него была еще пара компакт-дисков в багажном кармане, но солнце уже было очень низко, и он не видел никакого способа, которым он мог бы получить еще один шанс.
Сондерс крикнул из гостиной. «Привет! Я услышал какие-то хлопки! Следите за ИДФ».
Армия Обороны Израиля вела непрямой огонь, и Корт понял, что его грандиозный план дать в себя выстрелить в конце концов сработает.
Секундой позже Ван Вик начал объявлять «входящий», но не успел прозвучать второй слог, как три взрыва быстро прогремели в пустыне, всего в восьмидесяти ярдах к югу от жилого дома, где заседал Корт. Несколько крошечных осколков отлетели от здания, недалеко от того места, где находился Корт, около юго-восточного угла.
Он знал, что эти первые выстрелы будут дальнобойными. Корректировщик определил бы, как отрегулировать минометы, чтобы следующие выстрелы попали ближе.
Сондерс ворвался в спальню, где сидел Корт. Двое мужчин встретились взглядами, и Корт отвел взгляд. «Что ты сделал?»
«Что?» — спросил я.
«Вы подавали кому-нибудь сигнал?»
«О чем, черт возьми, ты говоришь?»
«Не может быть, чтобы нас заметили с такого расстояния. Невозможно. Ты подал им сигнал.»
Андерс посмотрел на Сондерса как на сумасшедшего. «Зачем ему подавать им сигнал?»
«Ты не собирался в соседний город. Я видел это в твоих глазах, когда босс отдавал приказ. Подумал, что ты собираешься броситься с лестницы, чтобы выбраться из».
«Прибывает!» Теперь Ван Вик кричал из соседней комнаты.
Прозвучали еще три выстрела; на этот раз они были намного ближе. Первые два взрыва произошли на улице к югу от жилого дома, но третий попал в нижний этаж. В результате тряски Сондерс рухнул на пол, и во все стороны полетели обломки и пыль.
Теперь Андерс кричал. «Зачем ему подавать сигнал к нападению?»
Сондерс указал на Корта, и тот встал в облаке пыли, его лицо покраснело от ярости. «Этот ублюдок здесь не для того, чтобы работать с нами. Он пришел сюда, чтобы».
«Минометы!» — закричал Ван Вик. «И у нас есть множество технических средств, прибывающих с юга. Один щелчок! Всем позывным, отходить к БМП!»
Корт не ожидал, что они будут атаковать так сильно и так точно.
Трое мужчин в угловой комнате проигнорировали приказ руководителя группы. Сондерс ответил на вопрос Андерса. «Уэйд приехал в Сирию только для того, чтобы похитить того парня в Дамаске, и он использует KWA для прикрытия. Он застрял с нами, но пытается найти способ покинуть страну».
Еще три минометных снаряда врезались в здание и вокруг него, отправив всех в полет и снова наполнив квартиру пылью и дымом.
Андерс посмотрел на Корта. «Ты похитил того ребенка, о котором они говорили сегодня утром?»
Корт поднялся на ноги. «Босс сказал удаляться!»
Но Сондерс заблокировал Корту выход из зала.
Корт сказал: «Не сейчас, Сондерс!»
Андерс поднялся на ноги и бросился к двери. Сондерс пропустил его, но он указал пальцем на Корта.
«Ты чертовски зол! Вызываете врага? Из-за тебя нас убьют!»
«Нет, если мы выберемся отсюда до того, как получим».
Корт замолчал, когда увидел, что Сондерс потянулся рукой к длинному ножу, который он носил на жилете.
Минометный снаряд упал прямо на крышу, прямо над комнатой. Потолок обрушился в разных частях квартиры, и облако пыли заполнило комнату настолько густым, что Корт больше не мог видеть Сондерса.
Он перекинул винтовку через плечо, закинул рюкзак за спину и бросился вперед, как полузащитник.
Сондерс вытащил длинный нож из нагрудного кармана своего несущего жилета, но он не ожидал, что мужчина ударит его так сильно, низко опустив голову. Оба мужчины упали на землю среди обломков, и Корт ударил Сондерса коленями в тело и нанес удары кулаками в лицо.
Нож взметнулся по дуге, которую Корт не мог видеть, но он почувствовал, как рука свободно взмахнула, и он быстро откатился назад. Лезвие глубоко врезалось в держатель для журналов на жилете Корта. Понимая, что теперь он сражается с британским наемником не на жизнь, а на смерть, Корт продолжил откатываться назад, закидывая ноги за голову и переворачиваясь на колени.
Он потянулся к пистолету SIG в кобуре на ноге и вытащил его, когда по зданию начался шквальный пулеметный огонь. Вся сцена все еще была покрыта пылью и строительными материалами. Корт упал на спину, беспокоясь, что человек с ножом может быть в нескольких дюймах от него, а затем он откинулся назад по полу, сбросив снаряжение, рюкзак и все остальное, пока не ударился о дальнюю стену.
Он не мог видеть Сондерса, но знал, где тот был, прицелился и сделал восемь выстрелов так быстро, как только мог нажать на спусковой крючок.
У него зазвенело в ушах, и другой миномет ударил прямо за зданием, посылая шрапнель в комнату над головой Корта. Он уставился вперед в густую пыль и снова поднял оружие, чтобы сделать еще несколько выстрелов, но затем Сондерс появился всего в двух футах от него и быстро приближался.
Корт выстрелил один раз в нагрудник Сондерса, прежде чем британский наемник упал на Корта, опрокинув его на спину.
Мужчина был уже мертв, с пулевым ранением в левом виске и еще одним в горле.
Корт оттолкнул от себя нагруженное снаряжением тело, с трудом поднялся на ноги и выбежал за дверь в спальню.
Пройдя один пролет вниз по лестнице, он повернулся, чтобы спуститься на первый этаж, а затем резко остановился. Андерс лежал лицом вниз на лестничной площадке, под ним была лужа крови. В стене была рваная дыра, где осколочно-фугасный минометный снаряд попал в лестничный колодец, разлетевшись во все стороны шрапнелью, которая выпотрошила голландского сотрудника KWA.
Корт продолжил спуск.
Он добрался до входной двери здания и в слабом свете сумерек увидел на улице две БМП с работающими двигателями и включенными фарами. Задние люки обеих машин были закрыты, но верхний люк на второй БМП был открыт, очевидно, в ожидании трех контрактников, все еще находящихся в здании.
Корт рассматривал возможность подбежать к автомобилю и забраться внутрь, но он увидел в этом возможность. Если бы он мог залечь на дно в многоквартирном доме, пока бойцы KWA уходили, они бы предположили, что он был убит в результате минометного обстрела.
KWA не была из тех, кто «никого не оставил без присмотра».
Конечно, Корт понимал, что, оставаясь здесь, все равно оставалось бы несущественным разобраться с тем, кто направлялся сюда по техническим данным, о которых сообщил Ван Вик, но он решил, что может попытаться найти подвал и переждать атаку, затем поискать телефон, чтобы сообщить свою информацию Винсенту Воланду.
Это был хороший план, но план закончился, когда Ван Вик выбрался из люка и увидел Корта, стоящего там, у входной двери здания. «Шевели своей задницей!» — крикнул он, поднял свою штурмовую винтовку Galil через люк и направил ее вниз по дороге, как будто для прикрытия Корта.
Корт стоял там, решив, что ему будет лучше договориться с подрядчиками, а затем поискать другую возможность, а затем он побежал к бронетехнике.
Он сделал меньше пяти шагов, прежде чем услышал безошибочный свист приближающегося снаряда из реактивной гранаты. Он пробежал еще два шага, а затем его тело подбросило в воздух. Звук и огонь раздались одновременно, и после невероятной атаки на его чувства, он был слеп и глух. Он действительно почувствовал, как его тело отлетело назад на улицу, ударившись о правое плечо и правую ногу.
Он поднял голову и покачал ею, пока не смог едва различить туманное искаженное изображение. Это была затемненная дорога у жилого дома, и по ней две боевые машины пехоты умчались на запад.
Корт опустил голову обратно на улицу, и его шлем звякнул. Он почувствовал влажную струйку на своих губах, и он слизнул ее, почувствовав вкус крови, бетона и грязи. Он поднес руку к лицу, на мгновение потер глаза, а затем сосредоточился более четко.
Три пикапа промчались мимо него по улице, двигаясь с юго-востока, а затем они ударили по тормозам, буксуя на обломках вокруг.
Вооруженные люди с бородами и в темной одежде выпрыгнули из кузовов грузовиков менее чем в двадцати пяти метрах от того места, где он лежал.
Корт поднял руку в знак капитуляции, но только на мгновение, потому что его рука снова опустилась, когда он потерял сознание.
Корт проснулся с мешком на голове и связанными за спиной руками. Он лежал на левом боку, подпрыгивая вверх-вниз на твердой поверхности, и это подсказало ему, что он, вероятно, находился в постели одного из техников, которых он видел непосредственно перед тем, как потерять сознание. Он не знал, как долго он был без сознания, но он почувствовал, как прохладный ночной воздух обдувает его руки, чего он раньше не чувствовал, поэтому он предположил, что прошло какое-то время.
Его бронежилет был снят, как и ботинки, служебный ремень и кобура для ног. Его часы исчезли, как и шлем. Он понял, что, должно быть, его раздели до грязной белой футболки и зеленых, черных и коричневых камуфляжных форменных брюк, которые он получил в раздевалке KWA в Баббиле, и двух пар носков, которые он надел этим утром.
Мужчины над ним говорили по-арабски. Судя по расположению голосов, он заподозрил, что они сидели по бокам кровати и сзади у задней двери, а он лежал между ними у их ног, но в ушах все еще звенело, а голова болела слишком сильно, чтобы даже пытаться сосредоточиться на том, что говорили мужчины. На самом деле это не имело значения, подумал он, потому что он знал все, что ему нужно было знать о происходящем.
Он видел темную одежду и бороды, обычные для боевиков ИГИЛ, и он знал, что ему крышка.
Они взяли его живым только для того, чтобы казнить его более драматично, чем пулей в голову, пока он лежал без сознания на улице. Что бы они с ним ни сделали, теперь это будет напоказ, и он видел все различные способы, с помощью которых они кого-то убивают, на видео. Обезглавливания, сожжения в клетках, утопления, привязывание людей к минам и самодельным взрывным устройствам. Он видел детей, которым приказывали убивать заключенных с помощью пистолетов и ножей, и он видел массовые казни, когда десятки мужчин хватали одного за другим и предавали смерти на глазах у толпы.
Единственное, что ИГИЛ создало за пять лет своего существования, насколько мог судить Корт, было множество изобретательных способов внушить ужас с помощью пыток и смерти.
И теперь он ничего не мог поделать, кроме как ждать своей жалкой участи.
Поездка длилась долго, но у Суда не было возможности определить, как долго. Он прикинул, что, должно быть, было восемь или девять вечера, когда автомобиль начал подниматься в холмы, и в течение следующего часа или больше он поднимался и спускался, поворачивал на крутых поворотах и даже пару раз останавливался.
Он задремал, но пришел в себя, когда задняя дверь захлопнулась за ним, затем чьи-то руки схватили его за лодыжки и грубо вытащили из пикапа. Он напрягся, когда его туловище повисло на задней двери, надеясь, что у того, кто его тянул, хватило порядочности помочь ему спуститься на землю, чтобы он не упал на четыре фута, хотя он знал, что не было причин ожидать такой порядочности.
Как он и опасался, он упал прямо и сильно ударился спиной о грязь и камни.
Множество рук подняли его на ноги, затем наполовину повели, наполовину потащили по гравийной дорожке в закрытое пространство — какое-то здание. Его прижали к стене, а затем толкнули на задницу; даже через сумку он мог сказать, что в комнате было темно как смоль, а затем руки, которые вели его, отпустили его.
Дверь захлопнулась.
Он думал о своем затруднительном положении и не питал никакой надежды. Его путы были хорошо завязаны, и он слышал шум дюжины транспортных средств одновременно во время своего подъема в горы, так что, кто бы ни владел этой территорией, казалось, он владел ею безраздельно.
Дверь в комнату открылась, и Корт почувствовал, как на него навалились другие мужчины, повалили на пол. Это могло быть больше заключенных, и это навело его на мысль, что ИГИЛ хранит заключенных, чтобы они могли казнить их в массовом порядке, как только завтра взойдет солнце.
В какой-то момент Корт уснул, и ему приснилась собственная смерть. Он был с десятками других мужчин, все в оранжевых костюмах, в которые ИГИЛ любило наряжать своих заключенных, чтобы лишить их человечности. Каждого из них, одного за другим, вывели на короткую прогулку, затем поставили на колени и выстрелили в затылок.
Сон был ужасающим, но еще более ужасным, поскольку Корт наблюдал, как его товарищи по заключению получили укол, который вышиб им мозги. Когда пришло время Суда, напротив, он почувствовал себя странно умиротворенным.
Он думал о Джамале Медине и Ясмин Самара, и докторе Саддики, и он сокрушался, что не может выполнить свои обещания помочь им, и он думал о Тареке и Риме Халаби и их двух детях, и о Бьянке Медине, которая, конечно, не была невинной, тем не менее, все еще была матерью, которая любила своего ребенка и совершенно не заслуживала всего, что с ней случилось.
Было грустно, что он не выполнит свою миссию здесь, в Сирии, но он ничего не мог с этим поделать, поэтому, когда он шел навстречу своей смерти во сне, он сказал себе, что наконец-то пришло время отпустить, как будто он знал, что его ждет долгожданный и столь заслуженный отдых.
Он приветствовал остальных, склонив голову и ожидая выстрела.
Корт внезапно проснулся от звука человека, кричащего в шоке и страхе рядом с ним. Он узнал мужской голос. Это был Броз, хорватский наемник. Он, очевидно, всю ночь держал рот на замке, чтобы скрыть тот факт, что он европеец, немусульманин, и, следовательно, больше пострадает от рук этих монстров.
Через его сумку проникало небольшое количество света, и он подумал, что сейчас, должно быть, утро.
Корт слышал, как Броза утаскивали из комнаты, и как только его оттащили, Корт почувствовал, как его хватают чьи-то руки. Его грубо рывком поставили на ноги, лягушачьим маршем вывели из комнаты и потащили вперед.
Он услышал, как открылась деревянная дверь, и его развернули, он прошелся мгновение, затем толкнул на стул. Секундой позже дверь, через которую он вошел, захлопнулась. Его сумка была оставлена у него на голове, но даже сквозь нее он чувствовал присутствие кого-то, стоящего перед ним.
Это будет допрос, в этом Корт был уверен. Он не собирался никому здесь раскрывать, что он американец. Если эти придурки собирались казнить его, они не собирались делать это с особой помпой, предназначенной для высокопоставленных заключенных Исламского государства. Нет, он предпочел бы, чтобы ему отрубили голову перед небольшой толпой, а его тело выбросили в песчаную канаву и забыли, чем появиться на YouTube в исполнении в стиле безумного музыкального видео.
Сейчас с ним говорил мужчина. Это было, конечно, на арабском, но Корт понял слова. «Что представляет собой ваше подразделение?»
Суд не ответил. Если бы он сказал что-нибудь по-арабски, это было бы точно так же, как указать, что он иностранец, потому что он не мог подделать акцент, диалект или языковые навыки носителя арабского языка.
Он почувствовал удар сбоку по голове. «Привет! Какое у вас подразделение?»
Суд по-прежнему не ответил. Мужчина отошел, затем что-то пробормотал кому-то в комнате, но этого Суд разобрать не смог.
Следователь снова попытался. «Ты был в «Ястребах пустыни», но ты не носишь их форму. Откуда ты родом? Вы сириец?»
Корту пришло в голову, что если бы этот мудак просто снял мешок с головы Корта, он, вероятно, смог бы сам понять, что тот не местный.
Он получил еще один удар сбоку по голове, и хотя у него были фантазии о том, чтобы вскочить и ударом головы погрузить своего дознавателя в кому, он не отреагировал на удар.
Из дальнего угла комнаты Корт услышал звук медленно передвигаемого по бетонному полу деревянного стула. Он проследил весь путь звука до него; кто бы ни тащил его за собой, он разыгрывал драматическое шоу, приближаясь медленно и зловеще. Стул остановился всего в паре футов от того места, где сидел Корт, а затем его развернули; Корт снова мог слышать его размещение по скребущему звуку.
Дерево скрипнуло, когда на него сел явно крупный мужчина.
Внутри сумки уже было темно, но внезапно стало еще темнее, поскольку мужчина, сидящий в кресле перед ним, наклонился прямо к его лицу.
Несколько секунд ничего не было сказано. Кем бы ни был этот парень, он был терпелив, настойчив и знал, как запугать заключенного.
Наконец он заговорил.
«Англичанин?»
Суд не ответил.
Несколько секунд спустя мужчина повторил свои слова. «Англичанин?»
Несмотря на свое решение никак не реагировать на своего допрашивающего, Корт слегка склонил голову набок. Что-то было не так с акцентом этого парня.
Мужчина заговорил в третий раз, и на этот раз, как только слова слетели с его губ, Корт почувствовал, как волосы у него на затылке встали дыбом, потому что акцент теперь был очевиден. «Привет, придурок. Я спросил, говорите ли вы по-английски.»
Этот мудак был из Соединенных Штатов.
Корт поколебался всего мгновение, а затем ответил: «Чувак, сними этот мешок с моей головы, я процитирую Шекспира».
Пакет медленно снимался. Корт зажмурился от яркого света в комнате, хотя единственный источник света исходил из большого отверстия в фанерном потолке комнаты из каменных блоков, которое выглядело так, словно было создано прямым попаданием минометного снаряда. Затем он сфокусировал взгляд на человеке, сидящем в трех футах перед ним. Он явно был американцем, ему было под тридцать или чуть за тридцать. На нем была серая футболка под коричневым бронежилетом. На обоих предплечьях были татуировки, у него были песочно-каштановые волосы и густая борода, которая выглядела так, будто росла месяцами.
Его зеленые глаза смотрели на Корта с абсолютным подозрением, но Корт был почти переполнен облегчением. Мужчина не носил никаких знаков отличия на своем снаряжении или одежде, но он явно был военнослужащим США.
Мужчина сказал: «Так, так. Разве ты не интересный сукин сын? Как тебя зовут, Ловкач?»
«Почему бы тебе просто не называть меня Сликом?» Суд установил, что он едва мог говорить, настолько пересохло его горло.
«Тогда все в порядке, Ловкач. Какова ваша история?»
Он грубо сглотнул, затем сказал: «Никакой истории. Просто проезжаю мимо.»
«Мило. Спасибо, что заглянули в наш маленький райский уголок».
«Мне очень приятно. У тебя есть вода?»
«Да, куча. Но мы не передаем это террористам».
«Я не террорист».
«О, круто. Тогда, я думаю, ты можешь идти».
Корт посмотрел мимо американца и увидел полдюжины арабских мужчин поменьше ростом, стоявших у двери в полутемную комнату и наблюдавших за происходящим. У некоторых были АК, а некоторые были безоружны, но все они были одеты в черные спортивные костюмы, отличавшиеся неоднородностью, а некоторые носили повязки на головах. Они выглядели как неряшливая футбольная команда.
У пары были короткие бороды или усы, но большинство были чисто выбриты.
Корт сразу понял, что это не группа джихадистов, как он сначала подумал, когда увидел их издалека при слабом освещении накануне вечером.
Нет… Эти парни, скорее всего, были из ССА, Свободной сирийской армии. И это была лучшая новость, которую он получил за очень долгое время.
Суд пытался точно определить, кем был американец сейчас. Скорее всего, он был спецназовцем армии США, Зеленым беретом, хотя он мог быть из одного из подразделений «Белой стороны» SEAL или, возможно, даже из подразделения специального назначения армии, обычно называемого Delta Force.
Бородатый мужчина просто оглядел Корта, ничего не говоря, поэтому Корт добавил: «Позвольте мне помочь вам. Это та часть, где вы спрашиваете меня, на кого я работаю».
Мужчина улыбнулся. «Так ли это? Оки-доке. Спасибо за подсказку. На кого ты работаешь?»
«Я не могу вам сказать».
«Это потому, что ты работаешь на ИГИЛ, на «Джабхат ан-Нусру» или на САА?»
«Ничего из вышеперечисленного».
Крупный американец выпрямился во весь рост, сунул руку за пояс и вытащил пару толстых перчаток подрядчика. Когда он начал их надевать, он сказал: «Позвольте мне рассказать вам о небольшом неписаном правиле, которое у нас здесь есть, когда дело касается заключенных».
«Не могу дождаться».
«Несешь чушь… получишь удар».
«Интересно, почему вы это не записали».
Солдат рассмеялся, искренне наслаждаясь остротой. «Кучка придурков из Госдепартамента и Пентагона присылает нам записки, в которых говорится, что у нас могут быть неприятности из-за холодного оружия в отношении заключенного без причины, но что-то подсказывает мне, что мне это сойдет с рук, пока заключенный — еще один гринго. Я думаю, что мне, возможно, придется заткнуть твой дерзкий рот, просто чтобы выяснить.»
Корт улыбнулся. Ему нравился этот парень. «Ты из SF. Пятая группа? Третий? Нет… вы из десятой группы.»
Американец моргнул, когда Корт назвал третью цифру, так тихо, что мужчина сам этого не осознал.
Корт сказал: «Да, Форт Карсон, но сомневаюсь, что вы часто бываете в Колорадо в эти дни».
«Кто ты, черт возьми, такой?» — спросил мужчина. Он сел обратно в кресло, забыв о своих перчатках и своем плане ударить своего пленника по лицу.
«Не могу вам этого сказать, но ставлю двадцать баксов, что смогу угадать ваше имя». Корт прищурился от солнечного света, проникающего через отверстие в потолке, разглядывая лицо мужчины. «Бобби? Билли? Рэнди. Ронни? Ты выглядишь как Ронни».
Бородатый мужчина теперь проявил легкую, но очевидную реакцию.
Корт воспринял это как означающее, что он попал в точку. «Ладно, Ронни. Как насчет того, чтобы кто-нибудь из ваших маленьких парней принес мне немного воды? Это поможет мне говорить».
Американец в бронежилете окликнул людей позади себя, не отрывая широко раскрытых глаз от своего пленника. «Мейя лал шереб!» Воды!
Молодой человек с жидкой бородкой и в блестящей черной куртке Adidas в белую полоску вытащил бутылку воды из пакета на полу и принес ее. Он говорил по-английски с солдатом, когда тот передавал ему это. «Кто этот парень?»
«Пока не знаю».
Корта не развязали, но американский солдат влил ему в рот несколько унций воды. Корт выпил его, на мгновение закрыв глаза, позволяя воде вернуть его к жизни. Затем он сказал: «Ронни, у тебя тяжелая работа. Но сегодня я собираюсь сделать это немного проще».
«Это ты?»
«Я собираюсь дать вам номер телефона, который соединит вас с офисным зданием в Маклине, штат Вирджиния. Позвоните сами или передайте это своему командованию и попросите их позвонить. Это уладится, и я больше не буду тебе мешать».
«Маклин, да?»
«Это верно».
«Ты говоришь, что ты осведомитель».
Корт шикнул на него, прежде чем он смог закончить.
Человек из SF почесал бороду. Суду было ясно, что мужчина не был уверен, что делать.
Другой бородатый американец в бронежилете и татуировках на предплечьях вошел в комнату и заговорил, прежде чем поднял глаза и увидел своего коллегу в разгар допроса. «Эй, Робби, снайперы второго взвода заметили вертолеты САА примерно в десяти километрах к северу от».
Он остановился как вкопанный.
Корт кивнул ему. «Привет, чувак. Есть шанс, что вы могли бы сбегать и захватить спутниковый телефон для Робби? Ему нужно сделать действительно важный звонок».
Новый Зеленый берет несколько секунд смотрел на заключенного, прежде чем повернуться к большому мужчине, сидящему с Кортом. «Какого хрена?»
«Он говорит, что он американец».
Корт усмехнулся. «Либо это, либо я бедуин, погонщик верблюдов, который в детстве только что посмотрел тонну дерьма из «Улицы Сезам»».
Робби сказал: «И он говорит мне, что он из OGA». OGA означало «другое правительственное агентство», и это был «низкий» способ сказать «ЦРУ», когда он был на местах.
Корт покачал головой. «Я этого не говорил, Роб. Сказали, что они за меня поручатся. Слушай, ты, очевидно, здесь главный, так что это делает тебя, что, капитаном?»
«Не твое дело, Ловкач».
Корт сказал: «Тогда лейтенант. Понял.»
Другой мужчина в комнате невольно рассмеялся. Суд был явно последним, с чем они ожидали столкнуться на холмах сирийской пустыни. Он сказал: «Вы хотите, чтобы я взял телефон?»
Робби сказал: «Отрицательно. Возьми ребят из FSA и дай мне несколько минут побыть наедине с моим новым другом».
Когда в комнате не осталось никого, кроме Робби и Корта, американский Зеленый берет сказал: «Ты должен мне помочь, чувак. Вы хотите сказать, что вы из ЦРУ или не являетесь им?»
Корт пожал плечами. «Я нечто собой представляю, Робби, это действительно все, что я могу тебе сказать. Просто соедини меня с ними по телефону. Это не моя уловка, это я делаю тебе одолжение. Человек на другом конце провода будет действительно взбешен тем, что я прямо здесь, прямо сейчас, под вашей охраной, и нет смысла им вымещать свой гнев на вас».
Робби просто смотрел на Корта еще минуту, по-прежнему молча.
Суд сказал: «Все в порядке. Я вас немного урежу, но я — кодовое слово, так что ваш допуск TS / SCI не позволит вам попасть на вечеринку. Ты даже не можешь знать о моем существовании, понял?»
Робби кивнул, теперь на его лице было ошеломленное выражение.
«Я на работе. Я был под прикрытием в качестве подрядчика для ополчения, поддерживаемого режимом, но один из твоих маленьких приятелей разыграл меня, и я оказался прямо здесь. Теперь я должен вернуться к выполнению своей срочной миссии, и единственный способ, который я вижу для этого, — попросить вас поговорить с Лэнгли, чтобы они могли сказать вам, чтобы вы меня отпустили».
Робби сказал: «Другой парень, которого подобрало FSA?»
«Его зовут Броз; он хорватский наемник, работающий на KWA».
«Эти ублюдки».
«Ага. Вчера они расстреляли мирных жителей на нефтеперерабатывающем заводе вдоль трассы М20. Не знаю, что вы можете с этим поделать».
Робби пожал плечами. «Я тоже, по большому счету. Но я чертовски уверен, что могу сделать его несчастным, пока он у меня».
Корт сказал: «Несешь чушь, а тебя бьют?»
Мужчина улыбнулся. «Держу пари, наемник, который только что совершил военные преступления, собирается наговорить серьезного дерьма».
«Прежде чем ты настроишь его, ты не против сделать тот звонок?»
Робби медленно кивнул. «Ладно, Ловкач. Я достаточно любопытен, чтобы подыграть.»
Теперь он был на борту, по крайней мере частично. Он плеснул Корту в рот еще немного воды, передал по рации, чтобы ему принесли спутниковый телефон, а затем вышел в коридор, оставив Корта связанного одного в комнате.
Робби был любопытен — он не был глуп.
Полчаса спустя Робби и трое других американцев целеустремленно вернулись в комнату. Робби вытащил нож из нагрудного кармана и освободил Корта.
Когда Корт встал, солдат протянул руку. «Капитан Роберт Андерсон, десятый морской пехотинец. Рад познакомиться с вами, сэр».
Корт пожал ему руку. «Я был очень рад сам с вами столкнуться».
«Я приношу извинения за обращение. В этой работе мы слышим разные небылицы, и я столкнулся с парой британцев, сотрудничающих с ИГИЛ и «Аль-Нусрой, так что даже твой американский акцент не доказывает, что ты на уровне».
«Ты был бы дураком, если бы действовал по-другому».
«Я связался со своим командованием, и они разрешили мне позвонить по номеру, который вы мне дали, после того, как они проверили его, чтобы убедиться, что он попал в Лэнгли. Я разговаривал там с женщиной, она не назвала своего имени, но подтвердила, что вы одна из ее. Она, похоже, не слишком обрадовалась моему звонку.»
«Ее зовут Сюзанна, и я говорю вам это только потому, что это разозлило бы ее, если бы она узнала, что я это сделал».
«Да, хорошо, она хочет, чтобы ты позвонил ей как можно скорее. Вот телефон.»
Корт взял трубку. «Я позвоню ее боссу. Он будет так же зол из-за этого, но он также будет немного более полезным».
«На самом деле у меня не так уж много офиса, но вы можете воспользоваться моим самогоном для некоторого уединения».
Капитан Андерсон вывел Корта из маленького здания из глины, камня и фанеры и повел через лабиринт похожих сооружений, построенных глубоко в горах. Эта передовая оперативная база спецназа была хорошо спрятана здесь, защищая ее от возможных российских или сирийских самолетов сверху, а подразделение FSA, в состав которого они были внедрены, удерживало надежный оборонительный периметр. Робби сказал суду, что здесь был один ОПР, или оперативный отряд «Альфа», что означает дюжину «Зеленых беретов», работающих примерно с семьюдесятью пятью бойцами ССА. Американцы сражались здесь против ИГИЛ, а не сирийского режима, но ССА сражалась против обеих групп.
Андерсон привел Корта в маленькую комнату на первом этаже разбомбленного здания и сказал ему, что никто не будет беспокоить его во время разговора.
Корт сел на раскладушку, посмотрел на телефон в своей руке, затем глубоко вздохнул.
Он набрал номер по памяти, но на самом деле не был уверен, что скажет, когда звонок пройдет.
Будучи директором Национальной секретной службы ЦРУ, Мэтью Хэнли часто работал допоздна. Сегодняшний день ничем не отличался. Он прибыл в свой офис в Маклине, штат Вирджиния, незадолго до восьми утра, и было сразу после девяти вечера, когда он пересек реку Потомак по пути домой в округ Колумбия.
Его водитель доставил его обратно в его район Вудли-парк к девяти пятнадцати, но всего в нескольких кварталах от дома Хэнли передумал и решил вместо этого пойти куда-нибудь поужинать.
Хэнли был холостяком лет пятидесяти пяти, бывшим «Зеленым беретом», и он мало на что в жизни тратился, кроме хорошей еды и вина. Сегодня вечером он принял решение в последнюю минуту побаловать себя в ресторане Bourbon Steak в отеле Four Seasons не потому, что ему нужно было отпраздновать что-то особенное, а скорее потому, что давление его работы заставило его быть уверенным, что в один прекрасный день это убьет его, так почему бы ему не насладиться хорошей едой, пока его сердце все еще бьется?
Он и его охрана из четырех человек вошли без предварительного бронирования, но столик на одного нашелся в центре зала, и Хэнли поел, пока его охрана незаметно наблюдала за столовой и улицей на 360 градусов перед входом.
Если не считать срочного звонка из офиса, он наслаждался первой половиной ужина в тишине за своим столом, прислушиваясь к тихому шепоту разговоров других людей, сидящих вокруг него. Состоятельные пары говорили о своих детях и браке, бизнесмены обсуждали свою работу, а иностранные путешественники в Округ Колумбия говорили на иностранных языках, большинство из которых Хэнли понимал, а крупный мужчина в середине слушал все это, пока обедал в одиночестве.
В половине одиннадцатого он вылил остатки из своей первой полной бутылки каберне в бокал и как раз собирался отрезать еще один ломтик ребристого орешка весом в двадцать две унции с косточкой, когда зазвонил его мобильный телефон. Звук звонка сообщил ему, что звонок был в его зашифрованном приложении, поэтому он решил, что должен ответить.
Это был его второй зашифрованный звонок за последние сорок пять минут, и он был уверен, что это будет иметь какое-то отношение к первому.
«Хэнли».
«Привет, Мэтт. Это я.» Это был Нарушитель. Кортленд Джентри. Хэнли — своенравный агент-одиночка.
Хэнли положил вилку на тарелку и откинулся от стола. «Да, я знаю. Звонил Брюер. У нее вот-вот начнется аневризма».
«Скрестим пальцы».
Мэтт улыбнулся, но не позволил Суду услышать его смешок. Он сделал глоток своего каберне свободной рукой. «Итак… Последнее, что я слышал, вы были во Франкфурте, собирались отправиться в отпуск. Вы вышли не на той автобусной остановке по дороге на пляж?»
«Да, тот, что в Сирийской пустыне».
«Правильно. Некоторые местные силы, работающие с группой А, захватили вас в разгар перестрелки, подумав, что вы из ИГИЛ или «Аль-Нус. Я надеюсь, ты очаровал их до чертиков и уладил ситуацию».
«Да, сэр. Мы все сделаем одинаковые татуировки, когда все это закончится».
«И тебе нужна моя помощь, чтобы убраться оттуда ко всем чертям».
На линии повисла пауза.
«Суд?»
«Я не хочу уезжать, но мне действительно нужна помощь».
«Вы приступили к работе?» Хэнли сказал это как вопрос. «Разве вы не получаете поддержки от своего работодателя?»
«Ответ отрицательный. Парень, который мной управляет, не заслуживает доверия. Возможно, с этого момента я буду действовать в одиночку».
Теперь Хэнли поставил свой стакан. «Если бы ты действовал один, мы бы не разговаривали. Что тебе нужно?»
«На самом деле, не уверен, как много я должен тебе рассказать».
«Линия чиста, но ты это знаешь. Вы не знаете, как много вы должны мне рассказать, чтобы я поддерживал правдоподобное отрицание того, что вы собираетесь сделать. Это все?»
«В двух словах».
«Ну… может быть, пусть будет расплывчато. Теоретически. Гипотетически.»
Корт секунду дышал в трубку. Затем: «Допустим, появилась возможность, когда кто-то мог устранить очень плохого актера в центре очень плохой ситуации».
Хэнли огляделся в поисках официанта, и когда двое мужчин встретились взглядами, здоровяк поднял свою пустую бутылку из-под вина. У него было чувство, что в ближайшие несколько минут ему понадобится еще немного алкоголя. Корт говорил об убийстве Ахмеда Аззама; у Хэнли не было никаких сомнений. Он контролировал свое дыхание и сказал: «Продолжайте».
«Устранение этого плохого актера вполне могло бы помочь делу… но это могло бы не иметь никакого реального эффекта. Кто знает… Все могло бы стать еще хуже».
«Будущее трудно предсказать».
«Это верно. Полагаю, я пытаюсь решить, должен ли этот человек, имеющий возможность поступить подобным образом с этим плохим актером, действовать… или ему следует подождать, пока кто-то, более осведомленный о ситуации, решит, является ли устранение плохого актера правильным поступком?»
— Вам нужен расплывчатый ответ? — спросил Хэнли.
«Я хочу нерушимого одобрения, но я возьму то, что смогу получить».
«Значит, вам нужно мое благословение».
«Что-то вроде этого… я полагаю».
«Ну, парень, я не могу просто дать тебе карт-бланш на удаление любого в мире, кого ты захочешь удалить. Официально или неофициально.»
«Я понимаю».
«Сказав это,» продолжил Хэнли, — за эти годы я понял, что у вас довольно справедливые суждения».
Суд не ответил на это.
«И… если вопрос в том, «уберем ли мы плохого актера со игрового стола, даже если мы не знаем, что будет дальше», у меня вроде как есть философия на этот счет».
«Мне была бы очень интересна твоя философия, Мэтт».
Хэнли понизил голос, пока его глаза бегали по комнате. «Если плохой парень умрет, что ж, это может заставить следующего плохого парня немного подумать. Возможно, это и не так, нет серебряной пули, способной решить все проблемы, но, в конце концов, немного уличного правосудия, око за око… Что ж, это может быть самым надежным способом сдержать монстров».
Последовала долгая пауза. «Я думал примерно о том же самом».
«Я знаю, что у тебя есть. И ты должен делать то, что ты должен делать. Однако, официально говоря, я ни хрена не говорил, и тебе не давали задания. Ты понял это?»
«Понял».
Связь прерывалась в течение нескольких секунд.
«Корт, старина, у меня тут глаз с ребрышек не сводит».
«Я позволю тебе вернуться к твоему стейку. Извините, что беспокою вас».
«Ты шутишь? Между нами говоря, этот маленький телефонный звонок сделал мою неделю лучше».
«Полагаю, это означает, что у тебя была дерьмовая неделя».
«Я бы сказал, что ты понятия не имеешь, но ты, вероятно, знаешь». Теперь Хэнли отпил воды. «Твоя мама скучает по тебе».
«Сюзанна Брюер определенно не моя мама, и я сомневаюсь, что она скучает по мне. Она, вероятно, надеялась, что я не зарегистрировался, потому что меня сбил автобус».
«Брюер знает, что ей не настолько повезло». Хэнли громко рассмеялся, затем перешел на авторитетный тон. «Я хочу услышать ответ от вас снова, в ближайшее время. Вы поняли? У нас все еще есть договоренность, если ты помнишь.»
«Принято. Позвольте мне разобраться в моем нынешнем затруднительном положении, тогда я свяжусь с вами».
«Сделайте перерыв в пару недель», — сказал Хэнли. «Ради правдоподобного отрицания».
«Будет сделано».
Хэнли добавил: «Думаю, я буду следить за новостями в течение нескольких дней, чтобы узнать, что, черт возьми, ты задумал. Будь осторожен, малыш. Пройди весь путь целиком, хорошо?»
«Я сделаю все, что в моих силах».
Хэнли отключил звонок и сразу же набрал номер, который он сохранил в своем телефоне. Сообщение поступило прямо на пульт в Пентагоне, и дежурный офицер ответил после первого звонка и оттуда переслал вызов Хэнли.
Ожидая перевода, он взял вилку и откусил кусочек грибов, глазированных хересом. Когда он оглядывал зал, ему пришло в голову, что никто другой, сидящий в ресторане, не мог предположить, что мужчина плотного телосложения, ужинающий в одиночестве, только что дал молчаливое одобрение убийству президента Сирии.
Придворные Джентри двадцать минут сидели в одиночестве в «самогоне капитана Андерсона», пили воду, ели пайки и ждали. Пришел медик в «зеленых беретах», промыл и зашил ужасный порез, который он получил над правым ухом от взорвавшегося лобового стекла в Дамаске, затем обмотал голову Корта повязкой.
Наконец, капитан вошел в дверь, сопровождаемый двумя другими членами его команды «А». Он представил их как Дэнни, мастер-сержанта, и Клиффа, первого сержанта. Корт не представился, но пожал им руки.
Как только это было сделано, Робби сказал: «Хорошо, таинственный человек. Мне сказали передать вам все, что вы пожелаете, с точки зрения снаряжения, еды и воды и так далее, и следовать вашим инструкциям. Затем мне приказано забыть, что я когда-либо видел вас. Не уверен, означает ли это, что у тебя есть друзья в Лэнгли или враги.»
«Да, статус наших отношений сложный».
Робби сказал: «Мы остаемся здесь на следующие несколько недель, так что, если вы не хотите присоединиться к нашей операции, вам нужно будет как-то выбраться. Если ваши высокопоставленные друзья смогут раздобыть для вас транспорт, я, конечно, доставлю вас в целости и сохранности в вашу LZ».
Корт покачал головой. «Спасибо, но мне не нужны няньки».
«Сэр, вы попали прямо в то, что осталось от страны ИГИЛ».
«Что ж, это провал. Мой турагент сказал, что на этом курорте одежда не требуется».
Все трое мужчин рассмеялись, но Корту все равно показалось, что они смотрят на него, как на единорога. Робби сказал: «Серьезно, ты никуда не пойдешь без большой помощи». Клифф развернул большую спутниковую фотографию местности и положил ее на стол в своей закусочной. Он показал Суду, где они находились в горах, в нескольких часах езды к югу от шоссе, где его схватили. «У FSA есть технические средства, но вам понадобится вертолет. Иракская граница в ста двадцати пяти километрах к востоку. Турецкая граница в три раза больше, чем на севере».
Корт только что посмотрел на армейцев. «Вообще-то, я направляюсь на северо-запад. В Пальмиру.»
Все трое оторвали глаза от фотографии со спутниковой съемки. Робби сказал: «Итак, зачем такому умному парню, как ты, идти и заниматься подобными вещами?»
Корт пожал плечами. «Работаем».
Клифф сказал: «Наш беспилотник был на севере. Не в Пальмиру, а на восток, по трассе М20. Мы наблюдаем за всей этой активностью. Пару дней назад иранцы покинули этот район, затем туда вошла САА, а вчера ополчение продвинулось на восток вдоль шоссе. Мы даже засекли несколько российских штурмовых вертолетов. Ты знаешь что-нибудь о том, что происходит?»
Корт кивнул. Насколько он был обеспокоен, американская группа А прямо здесь, в нескольких часах езды от вражеских позиций, должна была знать как можно больше о том, что происходит. «Ахмед Аззам собирается посетить небольшую базу российского Спецназа, расположенную примерно в двух километрах к востоку от Пальмиры завтра, вероятно, утром».
«Какая российская база?» — спросили мужчины одновременно, и это удивило Корта.
«Вы не знаете о российской базе вдоль трассы М20?»
Корт посмотрел на фотографию и ткнул пальцем в то место, где он видел ядро операции службы безопасности. «Я видел это на вражеской карте прямо здесь. К северу от автомагистрали М20. Кроме того, здесь есть кое-что, что они хотят защитить».
Корт вспомнил о «гантели» на карте и провел пальцем вниз. Там, на фотографии, были видны несколько разбомбленных зданий и безошибочно узнаваемые очертания единственной взлетно-посадочной полосы. «Что это?»
«Это был аэропорт Пальмиры. Это было закрыто в течение многих лет. С тех пор, как появилась ИГИЛ. SAA не открывала его повторно».
«Сколько лет этому изображению?» — спросил он.
Дэнни проверил заднюю дверь. «Почти месяц. Это настолько далеко от нашего сектора, что мы не обновляли его. В основном мы используем наши беспилотники для реальной разведки, а не для спутниковых снимков».
Взгляд Корта был прикован к летному полю. «Срань господня!» — сказал он вслух, когда до него дошло. «Этот аэропорт не только снова открыт, но, я думаю, им управляют русские».
Робби был недоверчив. «Откуда вы берете эту информацию?»
Суд сказал: «Не могу сказать. Но я могу сказать, что я почти уверен в своей правоте».
Робби посмотрел на него. «И ты хочешь отправиться туда?»
«Я бы не сказал «хочу». Скорее «должен».
Дэнни сказал: «Черт, сэр, я хочу быть вами, когда вырасту».
Корт покачал головой. «Вы действительно этого не делаете, сержант».
Клифф посмотрел на своего старшего офицера. «Привет, Роб. Как насчет того, чтобы связать его с Terp? Он из Пальмиры».
Робби кивнул. «Солдат ССА… он наш переводчик. Ты вроде как встречался с ним этим утром. Он надежный на сто процентов, самый храбрый и трудолюбивый парень, которого я когда-либо встречал. Серьезно, я собираюсь усыновить Terp, когда выйду отсюда, а он всего на пару лет младше меня».
«Если он знает Пальмиру, то я бы действительно хотел поговорить с этим парнем».
По радио вызвали переводчика FSA из группы спецназа, и он вошел в «капитанский самогон» с очень обеспокоенным выражением лица. Суд увидел, что это был молодой человек, одетый в черную куртку Adidas с белым кантом, которую он видел ранее в тот же день. Ему было за двадцать, с жиденькой бородкой.
Робби сказал: «Познакомься со Сликом. Он американец. Это все, что тебе нужно знать».
Молодой человек кивнул и пожал руку Корта. «Прости, что я ударил тебя по голове, когда на тебе была сумка. Я думал, вы из бригады «Ястребы пустыни».»
«Никаких обид», — сказал Корт. «Почему у тебя такой хороший английский?»
«Мой отец вырос в Великобритании, затем вернулся в Пальмиру. Когда мне исполнилось семнадцать, я изучал языки в Университете Хомса. Французский и английский. Но только на два года. Затем началась война».
Робби сказал: «Слику нужно отправиться куда-нибудь в Пальмиру, достаточно высоко в здании, откуда он сможет видеть этот район». Он указал на фото туда, где, как ему сказал незнакомец, была возведена российская база. «Ты знаешь, как туда добраться?»
Терп нахмурил брови. «Это очень опасно. Может быть, если вы прокрадетесь через пустыню, вы сможете добраться туда, но САА находится по всей Пальмире с тех пор, как они отбили ее у Даиш».
Корт сказал: «Где-то завтра сам Ахмед Аззам будет в двух километрах к востоку от Пальмиры. Я хочу быть достаточно близко, чтобы увидеть его».
На лице сирийца появилось изумленное выражение. Подумав мгновение, он сказал: «Может быть, мы сможем проникнуть в холмы на севере. Вы сможете взглянуть вниз на эту землю. Он очень плоский».
Корт покачал головой. «Они будут готовы к этому. На этой базе будут возведены бермы и сооружения для защиты от возвышенности на севере. Мы никак не можем расположиться там и ожидать, что сможем взглянуть на Аззама.» Он развернул карту и указал пальцем на точку на западе. «Но если мы сможем каким-то образом проникнуть в город Пальмиру… Они не будут ожидать, что с той стороны за ними будут следить».
Терп сказал: «Конечно, они не будут. Зачем им это? Там полно подразделений САА и проправительственного ополчения. У меня есть друзья, которые живут в Пальмире; я сам жил там три года, сражаясь за нее, прежде чем мы потеряли ее из-за ИГИЛ. Затем пришла САА и забрала его у ИГИЛ. Поверьте мне, никто не знает это место так, как я. Но ССА не может войти в Пальмиру».
«Возможно, это не FSA. Но как насчет пары идиотов с длинной винтовкой?»
Терп посмотрел на Зеленых беретов, как будто он не понял.
Клифф сказал: «Я думаю, он говорит о тебе и о нем».
Молодой сириец оглянулся на Корт, как будто не мог поверить, что американец говорит серьезно.
Корт посмотрел на район на фотографии, проверил масштаб, а затем дотронулся до здания в дальней восточной части города. Это было единственное здание любого размера в этом районе; следующая группа крупных строений находилась в трех кварталах к западу.
«Похоже, что это здание находится примерно в полутора милях от центра лагеря, если предположить, что оно там, где я думаю. Дальше к взлетно-посадочной полосе». Он посмотрел на остальных в комнате. «Я хочу пойти в это здание».
Терпеливый слегка выпятил грудь. «Я гордый боец Усуда аль-Шаркии».
Корт посмотрел на Робби. «Что это?»
Робби сказал: «Армия львов Востока. Это название его ополчения».
«Я думал, он из FSA».
«Ловкач, насколько мне известно, в FSA входят тридцать различных групп».
Корт снова обратился к молодому человеку. «Ладно, вы Львы Востока. К чему ты клонишь?»
«Я хочу сказать, что у меня нет страха. Я пойду с вами, мистер Слик».
Корт кивнул молодому человеку. «Я ценю это».
Клифф сейчас выступал в суде. «Я могу вас снабдить, если только вы не искали холодного пива или бутылку скотча».
Корт покачал головой. «У тебя есть M107?» Он говорил о противотанковой снайперской винтовке Barrett M107.
Клифф покачал головой. «Ответ отрицательный. Но у нас есть TAC-50. У FSA тоже есть такой агент». McMillan TAC-50 была еще одной снайперской винтовкой калибра пятьдесят калибров.
«Насколько разозлится снайпер ССА, если сдаст своего?»
Робби сказал: «Мое командование приказало доставить вам все, что вы пожелаете, но никакие американские войска не должны сопровождать вас, когда вы покинете мою базу. Я достану вам эту винтовку и улажу это с FSA».
«Хорошо. Кроме снайперской винтовки, мне нужен АК со складным прикладом, пистолет технического назначения и немного воды. Топлива мне хватит на пятьдесят километров.»
Терп покачал головой. «Другие захотят прийти».
«Мы должны сохранить этот небольшой масштаб. Если нас обнаружат, либо нас убьют до прихода Аззама, либо они отменят его визит.»
«Если мы все равно пригоняем грузовик, не имеет значения, двое нас или шестеро».
«У тебя есть кто-нибудь на примете, кто мог бы присоединиться?»
Терпеливый посмотрел на Робби. «Юсуф и Хадир. Плюс водитель и мужчина для защиты водителя».
Робби сказал: «Юсуф и Хадир — команда Карла Густава».
Корт немного знал о безоткатном ружье Карла Густава, но не так много. Он знал, что это было 84-миллиметровое оружие, которое стреляло множеством стандартных боеприпасов и боеприпасов с ракетным ускорением. «Обученный вами, ребята?»
«Да. Боеприпасы армии США, переданные FSA вместе с обучением. Эти двое парней настолько точны, насколько это возможно во всем FSA. Они уже много лет вместе как RPG-команда. Мы снабдили их Carl, и теперь они здешние рок-звезды. Если вам нужно попасть в броню с расстояния до четырехсот ярдов, Юсуф и Хадир — те, кто сделает это за вас».
«Конечно», — сказал Корт. «Это может просто пригодиться».
Два микроавтобуса Mercedes Viano, в каждом из которых находились водитель и шесть пассажиров, прибыли в Афины, Греция, в середине дня. Они припарковались на стоянке возле порта Пирей, а затем Малик, Дрекслер, Соваж, Медина и трое людей Малика пошли по улице Касторос, в то время как остальные сотрудники ГИС делали все возможное, чтобы раствориться в окрестностях незамеченными.
Вскоре Дрекслер и его сопровождающие свернули в подъезд офисного здания у воды и, преодолев три ступеньки, поднялись в большое офисное помещение с видом на яхты в марине.
Табличка на двери гласила «Hellenic Carriers of Ocean Freight, Inc.»
Похоже, это был рабочий офис, но ключ был оставлен под ковриком для Малика, и когда они все вошли через дверь, свет был выключен, и внутри никого не было.
Малик повернулся к Бьянке после того, как включил свет. «Мадемуазель Медина, в углах есть несколько кабинок для уединения, и есть большой угловой кабинет, который в вашем распоряжении, если вы захотите отдохнуть. Мне жаль, что вам здесь не так удобно, но этот офис принадлежит моему департаменту, и это самое близкое и безопасное место рядом с пристанью для яхт. Мы останемся здесь до прибытия судна из Сирии, завтра рано утром».
«Конечно, все в порядке. Шукран,» сказала она.
Бьянка села в офисное кресло и лениво просмотрела несколько брошюр, читая об услугах транспортно-экспедиционной компании, написанных на французском языке. Малик увидел ее интерес и сказал: «Это наше прикрытие. Мы используем это место, чтобы помочь доставить оружие и припасы в Сирию в обход эмбарго. Я не думаю, что война шла бы для нас так хорошо без этого офиса и других подобных ему в Италии и Хорватии».
Дрекслер стоял у окна, глядя вниз на окрестности внизу. Вскоре он попросил Малика присоединиться к нему там.
Швейцарский оперативник сказал: «Вы не можете держать здесь всех своих людей. Они будут торчать, как больные пальцы».
«Это моя работа — защищать Медину, пока она не сядет на эту яхту завтра».
«И вы потерпите неудачу, если кто-нибудь позвонит в местную полицию и скажет им, что десять арабских мужчин в куртках стоят на раскаленных улицах в порту на юге Греции. Подумай, Малик. Медину можно спрятать здесь только на следующие двенадцать часов, если мы будем оставаться незаметными».
«Что ты предлагаешь?»
«Я предлагаю вам отправить всех ваших людей домой. Между тобой, мной и Соважем мы можем присмотреть за ней. Когда шлюпка с корабля приземлится завтра, там будет больше солдат ГИС, чтобы защищать ее на всем пути до Сирии».
Малик посмотрел на иллюминатор, затем покачал головой. «Не все из них. Я отправлю некоторых домой, но трех моих лучших людей оставлю здесь, со мной».
Дрекслер кивнул. «Благодарю вас».
Малик повернулся к нему. «Полицейский. Вы ведь не вооружили его, не так ли?»
«Вооружил его? Если бы я вооружил его, первым, кого он застрелил бы, был бы я.» Теперь Дрекслер улыбнулся. «Не беспокойся о нем. Он — моя проблема, и я позабочусь о нем».
И это было правдой. Дрекслер не беспокоился о Соваже. Теперь он беспокоился только о четырех мужчинах между ним и Мединой. Малик и трое его людей. Ему удалось проредить стадо, уговорив сирийского оперативника отпустить сюда большую часть своих сил, но четверо оставшихся, включая Малика, будут лучшими из лучших.
Он знал, что мог бы убить четырех человек при большинстве обстоятельств, но это были не обычные люди. Конечно, он был бы убит, если бы попытался. Он сказал себе, что ему просто не хватает одного кусочка головоломки, и тогда он сделает свою игру.
Дрекслер и Малик вышли из офиса, чтобы спуститься к пристани, чтобы договориться о причаливании лодки на следующее утро, поэтому Соваж, Медина и трое сирийских солдат из ГИС остались в просторном офисном помещении. Бьянка и Соваж сидели друг напротив друга за разными столами, оба с видом из окна на порт, а затем на Эгейское море.
Трое охранников заняли дежурства в разных частях огромного офиса, фактически оставив Соважа и Медину наедине.
Бьянка восприняла это как возможность, и через несколько минут, чтобы убедиться, что никто не находится достаточно близко, чтобы подслушать, она посмотрела на офицера французской полиции. «Я сижу с тобой в фургоне больше суток, а ты едва ли сказал хоть слово».
Соваж, казалось, был удивлен, что женщина вообще заговорила с ним. Он неловко поерзал на своем стуле. «Мне особо нечего сказать».
«Как ты вписываешься во все это?»
Снова Соваж заерзал от дискомфорта. «Я просто счастлив, что вас спасли, мадам».
«Это не ответ на мой вопрос».
«Нет? Что ж… Если ты хочешь знать правду, точно так же, как ты был пленником в Париже, я пленник сейчас. Дрекслер вовлек меня во все это, и я неосознанно присоединился, пока не дошло до того, что я больше не мог уйти».
Бьянка сказала: «Мне жаль».
Соваж долго смотрел на женщину. Бьянка слегка улыбнулась ему, и он отвел взгляд. «Ты не должен сожалеть. Это не твоя вина. Он мой».
Бьянка проверила офицеров Мухабарата на другой стороне комнаты, чтобы убедиться, что они ее не слышат. Затем она сказала: «Этот европеец. Месье Дрекслер. Он хочет моей смерти, не так ли?»
Соваж опустил взгляд в пол. «Почему ты так думаешь?»
Она не ответила ему. «И поскольку ты только что признался, что именно он втянул тебя в это, я полагаю, это означает, что ты тоже хочешь моей смерти».
Теперь Соваж смотрел на нее снизу вверх. «Нет. Конечно, нет. Я не хотел, чтобы во всем этом что-то случилось. Я просто хотел… мне нужны были деньги на загородный дом в Ницце, на время учебы моих детей в университете». Он пожал плечами и вздохнул. «И еще немного. Думаю, намного больше. Я был дураком, но я не убийца».
«Как вас зовут?» — спросила она.
Он снова посмотрел на нее, теперь нервно. «Почему это имеет значение?»
«Потому что я хотел бы знать».
«Это Генри».
«Возможно, Анри, мы с тобой сможем помочь друг другу».
Соваж снова отвернулся, посмотрел в окно в сторону гавани. Он встал, готовый отойти подальше в офис. «Je suis désolé.» I» m sorry.
«Внимание!» Подождите!» Послушай меня. Я вижу в тебе хорошее, Анри. Ты не такой, как другие. Я знаю, что ты не хочешь иметь с этим ничего общего».
Теперь Генри переминался с ноги на ногу, продолжал смотреть в окно, но не уходил.
Бьянка сказала: «Вы должны спросить себя, почему вы здесь».
«Я помогаю им доставить вас в безопасное место в Сирии. Поскольку я офицер полиции, у меня есть полномочия, которые им понадобятся на случай».
«Не будь смешным. Ты должен знать, что они взяли тебя с собой по другой причине, и когда они закончат с тобой, Дрекслер убьет тебя. Подумайте обо всем, что вы знаете о том, что здесь происходит. Почему такие люди, как Дрекслер и Малик, позволили человеку с такими знаниями вернуться домой? Когда-либо».
Соваж медленно сел обратно. Вскоре он закрыл лицо руками.
Бьянка сказала: «Нет! Вы должны оставаться сильными. Мы должны помогать друг другу, если кто-то из нас хочет выжить».
«Как нам выжить?»
«Это зависит».
«Зависит от чего?» — Спросил Соваж.
Испанка долго смотрела на него. «От того, достаточно ли вы храбры, чтобы бороться за свою жизнь».
Придворный Джентри был одет в поношенную серую футболку с черной спортивной курткой на молнии поверх нее, коричневые хлопчатобумажные брюки и теннисные туфли. Он получил одежду от бойцов ССА здесь, на аванпосте в горах, и в этой одежде он выглядел точно так же, как большинство остальных здесь, даже несмотря на то, что по лагерю распространился слух о новом посетителе.
Он надел нагрудник, в котором находились магазины от АК, но без бронежилета. У немногих парней из FSA были номерные знаки, поэтому он решил пойти без себя на случай, если его заметит кто-то достаточно близкий, чтобы заметить, что он не был экипирован, как другие.
Он снял повязку с головы; четырнадцать швов над ухом держались, и рану не было видно сквозь волосы, если особо не присматриваться к ней.
Он в последний раз проверил свое снаряжение перед отъездом. Рядом с ним на земле лежал большой рюкзак, полный снаряжения, еды и воды, поношенный пистолет Beretta M9 в хорошем рабочем состоянии и АК-47 с металлическими прицелами и складным проволочным прикладом. Он носил пистолет на поясе, а АК лежал на земле рядом с его рюкзаком.
Все это он считал дополнительным снаряжением, потому что его главное оружие для этой миссии лежало в чехле на подушке перед ним. Это был McMillan TAC-50, пятидесятисемидюймовая винтовка, стрелявшая из пулемета Браунинга 50-го калибра.
Корт вообще не знал TAC-50, но он поражал живые цели в полевых условиях на расстоянии более мили из снайперских винтовок калибра пятьдесят калибров, и он провел последние полчаса с Terp и снайпером FSA, который управлял пистолетом, чтобы задать конкретные вопросы об оружии и прицеле, прикрепленном к нему, чтобы он знал, как лучше всего его использовать, когда придет время. Ему дали лазерный дальномер и заметки о боеприпасах, плотности воздуха в регионе и другие важные данные, которые позволили бы ему произвести выстрел с расстояния от одного до полутора миль.
Он застегнул чехол camel, засунул три коробчатых магазина с десятью патронами в подсумки снаружи и перекинул его через спину с правой стороны, перекинув другой рюкзак через левое плечо.
АК, который он держал в руке, а затем он с трудом пробрался к пикапу, ожидавшему его на краю лагеря.
Капитан Робби Андерсон встретил американца в нескольких ярдах от ожидавшей машины, уже загруженной пятью сирийцами. Машина доставит снайпера, Терпа и команду из двух человек с безоткатными винтовками в точку в пустыне в нескольких милях от Пальмиры, а затем Терп и американец продолжат путь одни на северо-запад, а команда Карла Густава направится строго на север. Технический водитель и пулеметчик в кабине возвращались на базу, в то время как четверо пеших мужчин проводили ночные часы, делая все возможное, чтобы остаться незамеченными, когда они проникали за кордон безопасности, чтобы подобраться как можно ближе к месту, куда их цель должна была прибыть на следующий день.
Корт пожал руку Андерсону, и молодой человек сказал: «Удачи, Ловкач. Если это сработает, ты станешь знаменитым».
«Если я стану знаменитым, черный вертолет приземлится прямо здесь и заберет тебя для беседы».
Робби кивнул в ответ на это. «Мои уста на замке. То же, что и у других парней. Я просто имею в виду… Если ты действительно сделаешь это, ты чертовски изменишь ситуацию здесь».
Корт посмотрел на холмы и вниз, на пустыню вдалеке. «Кто знает?» Он кивнул другим «Зеленым беретам», стоявшим возле зданий выше на холме, затем повернулся, чтобы уйти.
«Есть шанс, что ты скажешь мне свое имя?» Я бы разыскал тебя в Штатах. Может быть, мы могли бы выпить пива».
Корт улыбнулся. «Давай оставим это на одну ночь. Поверь мне, ты все равно не будешь уважать меня утром».
Корт добродушно хлопнул молодого человека по плечу, затем начал неуклюже спускаться с холма к пикапам.
Незнакомец, которого Робби назвал «Ловкач», забрался в техническую часть, и автомобиль только начал отъезжать вслед за остальными, когда Дэнни подошел к Робби. Оба мужчины смотрели, как грузовик FSA исчезает за поворотом холмов.
Дэнни сказал: «Я ненавижу констатировать очевидное. Но этот чувак — покойник».
Робби пожал плечами. «Да, наверное. Но можете ли вы придумать лучший способ уйти?»
«Я попал туда, капитан. Ты думаешь, он понимает, что это самоубийственная миссия?»
«Я думаю, что этот человек понимает шансы и понимает, что поставлено на карту. Он считает, что его жизнь — достойный обмен на попытку уничтожить монстра.»
Двое мужчин повернулись и пошли по проселку, который взбирался на холм. Им придется усилить свою оборону на следующие пару дней, потому что, если технический отдел FSA будет захвачен на открытом месте и выжившие будут захвачены, можно было поспорить, что кто-нибудь придет искать их крошечный аванпост в пустынных холмах.
Корт сидел в кузове пикапа Toyota Hilux, рядом с ним сидел Терп. У обоих мужчин были портативные рации с наушниками, и они также были переданы экипажу «Карла Густава» и водителю транспортного средства. Все четверо мужчин рассказали водителю через заднее стекло о своем маршруте, пока выбирали дорогу по пересеченной местности. У Terp была хорошая карта Пальмиры, так что он и Корт могли составить еще более подробные планы относительно начальной фазы их операции.
Terp знал о туннеле, который использовали боевики Даиш, когда они владели этой территорией годом ранее. По словам молодого переводчика, туннель примыкал к канализационной системе в Пальмире и простирался за пределы города на юг, соединяясь там с ирригационным каналом, который доставлял воду на фермы, окружающие этот древний город посреди пустыни.
Терп расспросил других людей из технического отдела, пока они путешествовали, но никто из них не знал, была ли повреждена, уничтожена или засыпана канализационная система или трубы, идущие на поля. Тем не менее, Суд решил, что отправиться на сельскохозяйственные угодья к югу от города, похоже, было лучшим способом незаметно доставить пару человек поближе к городу, а затем и внутрь него.
После трех часов езды по открытой пустыне Корт и техническая часть Terp остановились в глубоком канале, образованном широким аллювиальным веером. Все четверо участников операции вышли из грузовика, схватили свое снаряжение и сняли показания с помощью GPS на часах Корта и компаса. По их расчетам, у Суда и Терп впереди было три часа ходьбы, чтобы добраться до сельскохозяйственных угодий, а оттуда потребуется еще от одного до двух часов, чтобы добраться до самого города Пальмира.
Корт сказал: «Пять часов таскал снаряжение и копался в нем, парень. Ты можешь это сделать?»
«Конечно. Ты можешь?»
У Юсуфа и Хадира было столько же снаряжения, но их прогулка была бы короче, потому что они нашли бы укрытие на восточной стороне предполагаемой российской базы.
Корт и Терп попрощались и пожелали удачи остальным, затем направились на северо-запад через аллювиальный веер, к точке на расстоянии, которую они пока не могли разглядеть. Хадир и Юсуф взвалили свое тяжелое снаряжение на спины и отправились на север, планируя найти место для стоянки как можно ближе к местности, не подвергая себя риску.
Тарелки были сложены одна на другую. На завтрак было блюдо с яичным суфле, затем блюдо с кроками месье на обед, и теперь Винсент Воланд положил поверх всего остального блюда с зеленым салатом и луковым супом.
Воланд купил все три блюда на день в кафе внизу из своего офиса, и он съел все три блюда на день за своим столом. Теперь, когда было семь часов вечера, ему пришла в голову мысль, что он должен навести порядок, чтобы крысы, которых он часто слышал на чердаке над ним, не набрались смелости рискнуть спуститься в его офис в поисках источника запахов.
Как только он протер глаза, прерывая соревнование в гляделки со своими мониторами, чтобы встать, чтобы помыть посуду и отнести ее вниз, на его экране появилось автоматическое электронное сообщение. Это был потенциальный хит для распознавания лица на изображении Дрекслера.
Сегодня днем он получил с полдюжины таких писем, и ни одно из них не было воспроизведено, но он все еще чувствовал покалывание в предвкушении, когда он увеличил файл и изображение загрузилось на его экран.
Он внимательно посмотрел на фотографию, чтобы сориентироваться, а затем снова потер глаза, возможно, в сотый раз за день.
Группа людей шла по тротуару перед витриной какого-то магазина. Камера, сделавшая снимок, по-видимому, находилась на другой стороне улицы, но это была небольшая дорога, и освещение было идеальным для фотосъемки.
Воланд увеличил изображение людей, и программное обеспечение улучшило разрешение.
«Боже мой», сказал он. Мужчина в коричневом спортивном пиджаке со светлыми волосами был Дрекслером, без сомнения, у Воланда на уме. Рядом с ним был Малик, а рядом с ним — неизвестный мужчина западной внешности. Позади них стояли трое темнокожих мужчин, достаточно близко, чтобы Воланд мог сказать, что они были все вместе.
И там, прямо посреди всей свиты мужчин, была высокая и худощавая женщина с длинными черными волосами.
Он увеличил изображение на ней. Бьянка Медина выглядела еще более уставшей и измученной, чем в последний раз, когда он видел ее, но она была очень живой. Он понятия не имел, как мог не заметить, что она ушла с сирийцами прошлой ночью по подъездной дорожке, но он был в восторге от того, что она не была убита.
Руки Воланда дрожали, когда он щелкнул по файлу, чтобы прочитать детали. Изображение поступило с камеры в туристическом агентстве на улице Касторос недалеко от порта Пирей, места, где почти год назад грузовое судно, пойманное на контрабанде в Сирию, подобрало свою контрабанду.
Он вышел в Интернет; его руки все еще дрожали от волнения, и он нашел беспосадочный рейс Aegean Air из Шарль-де-Голля, вылетающий через полтора часа. Время полета до Афин составляло три часа пятнадцать минут, и прежде чем Воланд даже проверил, во сколько рейс должен приземлиться в Греции, он был за дверью своего офиса с телефоном, портфелем и паспортом в руках.
У него были контакты в Афинах, которым он мог позвонить, и он мог бы попросить их провести опрос в районе порта. Если бы Дрекслер и Малик еще не уехали с Бьянкой в Сирию, то он, черт возьми, знал бы об этом, когда они попытались уехать.
Корт и сириец, известный как Терп, думали, что им потребуется три часа, чтобы пересечь полосу пустыни и попасть на сельскохозяйственные угодья к югу от города, но через пять часов после того, как они отправились пешком, они все еще не прибыли.
У них было много веских оправданий для их медленного продвижения: патрулирование Сирийской арабской армией к юго-востоку от города; небольшие временные заставы; БМП и грузовики и даже танк Т-72 в мешках с песком в пустыне, вокруг которого расположился лагерем целый взвод пехоты.
Увидев Т-72, Терп признался, что никогда раньше не сталкивался с такого рода защитными сооружениями, и это только дало Суду больше оснований полагать, что Аззам появится возле аэродрома на следующий день.
Мобильные патрули были спорадическими, но даже они, по словам сирийца, были более распространенными, чем он видел в этом районе, особенно так далеко от населенных пунктов. Двум мужчинам пришлось несколько раз залечь на землю, пока проезжали машины, но из-за широкого пространства пустыни вокруг них любому, у кого на машине горел свет, было трудно подкрасться к двум мужчинам пешком, поэтому Корту и Терпу удалось остаться незамеченными.
После того, как они разобрались с танком и патрулями, они провели полчаса, лежа плашмя на низкой отмели, пока пара ударных вертолетов Ми-24 кружила высоко над головой. Солдат ССА не мог сказать, были ли вертолеты сирийскими или российскими — обе страны использовали ми-24 российского производства, — но Корт беспокоился, что у русских на борту могло быть тепловое оборудование, которое облегчило бы их наблюдение, если бы они находились в воздухе и передвигались, поэтому они оставались маленькими, плоскими и неподвижными.
После того, как вертолеты переместились обратно на север, мужчины поднялись на ноги, привели в порядок все снаряжение на своих телах, которое было сдвинуто при ударе о палубу, и снова начали ходить.
Было за полночь, когда они вошли в лес и сельскохозяйственные угодья к югу от города. Это было похоже на оазис для ухаживания; воздух пах лучше, ночная прохлада ощущалась лучше благодаря влаге, выделяемой растениями.
Но больше всего поля с нутом и чечевицей, а также ряды деревьев, росших рядом с ними, облегчали передвижение, не слишком беспокоясь о том, что наблюдатели дальнего действия в городе заметят их приближение.
Они прибыли к ирригационному каналу и обнаружили туннель, предположительно вырытый ИГИЛ, когда они находились в осаде САА.
Корт посветил в дыру тактическим фонариком, и хотя луч тянулся на сотню ярдов, он все равно заканчивался чернотой. «Как далеко до соединения туннеля с канализацией?»
Терп признался, что понятия не имел.
«Я думал, ты сказал, что знаешь этот город».
«Даже когда мы сражались здесь, мы не жили в канализации. Как только мы въедем в город, я покажу вам, что я знаю об этом районе, но эта часть прямо здесь… Я не знаю. Выглядит плотно. Может быть, нам стоит просто оставаться на поверхности».
Корт покачал головой. «Мы просто не будем торопиться, развернемся, если станет слишком туго».
Корт вышел первым и начал ползти по туннелю со своим маленьким тактическим фонариком во рту.
Двое мужчин провели жалкий, тяжелый, изматывающий час под землей, но когда Корт и Терп наконец нашли место, чтобы подняться обратно на поверхность, это оказалось легче, чем он ожидал. Корт предполагал тяжелую крышку люка, которую нужно было бы отодвинуть, или ржавые металлические прутья ливневой канализации, которые нужно было бы разобрать, но вместо этого мужчины просто взобрались на груду арматуры и бетонных обломков там, где авиабомба попала на улицу над канализационной линией, и они вышли в затемненный район, по-видимому, заброшенных зданий.
На этой улице не было ни света, ни движения, и сначала Терп не знал, где он находится, но когда он полностью выбрался из канализации и, преодолевая сведенные судорогой мышцы и тяжелое снаряжение, спустился к ближайшему перекрестку, чтобы поискать дорожные знаки, Корт едва смог разобрать, что молодой человек махал ему рукой, чтобы он шел вперед.
Когда Корт появился минуту спустя, нагруженный своим собственным разнообразным оружием и рюкзаками, молодой человек отвел его на крыльцо разрушенного здания, чтобы присесть.
Сириец сказал: «Хорошо, я знаю, где мы находимся. Недалеко от восточной окраины города.»
«Хорошо».
«Будут патрули SAA, но снаружи больше никого не будет. Лучше нам использовать крысиные норы для передвижения, чтобы никто не увидел нас на улице».
«Крысиные норы?»
«Я тебе покажу».
Терп встал и вошел в здание рядом с ними, и Корт последовал за ним, все еще замедляясь из-за своего снаряжения. Они поднялись на два лестничных пролета, прошли мимо молчаливой семьи из семи человек, живущей среди руин, а затем продолжили обход здания. Корт ожидал, что им придется искать способ спуститься вниз, но, к его удивлению, Терп повел его по длинному коридору, который заканчивался у стены с дырой в человеческий рост.
Сириец сказал: «Это крысиная нора. Когда сирийская армия была на улице, мы пробили дыры в стенах между зданиями, чтобы мы могли путешествовать по городу, не выходя наружу. Вы можете охватить целый городской квартал, не подвергая себя опасности».
«Отлично», — сказал Корт. «Сколько кварталов нам нужно пересечь, чтобы добраться туда, куда мы направляемся?»
Терп вытащил свою маленькую карту города, сориентировался, затем посмотрел на Корт. «Двенадцать».
Корт вздохнул. «Господи. Ты шутишь?»
«Мне жаль. Поврежденная канализация означает, что мы находимся дальше, чем я предполагал».
Корт был взбешен, но ситуацией, а не ребенком. Он сказал: «Давайте съезжать».
Терп оглядел пожилого американца с ног до головы. «Ты выглядишь довольно уставшим. Не хочешь сначала отдохнуть несколько минут?»
Корт был измотан, но он решил, что у него будет время отдохнуть, как только он доберется туда, куда собирался. «Я хочу быть на позиции до рассвета. Мы должны двигаться дальше».
В офисах Афинской транспортно-экспедиционной компании на верхнем этаже Малик сидел на балконе, разговаривая по спутниковому телефону с людьми на борту судна, направлявшегося в Эгейское море из Сирии. Внутри трое оставшихся его людей сменяли друг друга на вахте и отдыхали. Бьянка спала на маленьком диванчике в одном из угловых кабинетов, а Анри Соваж сидел за столом у открытого окна и угрюмо курил.
Соваж не видел Дрекслера в течение последнего часа, поэтому он был удивлен, когда светловолосый мужчина появился в тусклом свете комнаты и сел на вращающийся стул перед ним. Затем он подкатил кресло вокруг стола, расположившись на расстоянии шепота от Соважа.
«У меня нет времени объяснять, но мы с вами находимся в сложной ситуации».
«Конечно, я это знаю. Ты отправил меня сюда».
«Возможно, я так и сделал. Но я могу заверить вас в одной вещи. Прямо сейчас я — твой лучший шанс на выживание».
«Что вы имеете в виду?»
«Когда утром мы спустимся к причалу, арабы планируют нас убить».
«Арабы делают?» — Спросил Соваж. Бьянка почти убедила его, что это был план Дрекслера.
Но Дрекслер сказал: «Да. Я узнал через источник внутри сирийского Мухабарата».
Для французского полицейского это прозвучало как полная чушь, но он подыграл. «Почему?»
Дрекслер пожал плечами. «Свободные концы, ты и я. Но есть кое-что, что мы можем сделать, чтобы спасти себя».
«Я слушаю».
Дрекслер огляделся, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, затем потянулся к своей правой лодыжке и вытащил револьвер из нержавеющей стали с черной рукояткой. Соваж сильно моргнул, когда Дрекслер повертел в руке маленькое оружие и передал его.
«Что… что это такое?» — Спросил Соваж.
«Скажи мне, что ты видел оружие раньше».
«Конечно, у меня есть. Я имею в виду, почему ты отдаешь это мне?»
«Если бы мы отправились за четырьмя мужчинами прямо сейчас, нас бы убили. Они распределены по всему офису, все они вооружены автоматами, и как только мы возьмем одного человека, остальные будут начеку. Но завтра утром мы все вместе отправимся на пристань. Мы с вами можем идти отдельно друг от друга; постарайтесь отстать от арабов на несколько метров. Затем, когда я достану пистолет, чтобы застрелить Малика, ты убьешь двух ближайших к тебе мужчин. Вы должны не колебаться. По одной пуле в спину каждому мужчине. Я заберу Малика, а затем всех, кто останется».
Соваж был глубоко недоверчив. «Я не… я не знаю».
«Как только мы попадем на корабль, мы покойники. Мы должны сделать это, чтобы выжить».
«Что насчет Бьянки?»
«Что насчет нее? Мы ее отпустили. Я не вернусь в Сирию, зная, что они выбрали меня мишенью для увольнения. Она может делать все, что, черт возьми, захочет. Она может сесть на это судно, или она может остаться в Европе».
Многое здесь Соваж не принял за чистую монету, но тот факт, что Дрекслер только что вручил ему заряженный пистолет, заставил его усомниться в своих прежних мыслях о том, что Дрекслер планировал его убить. Если да, то откуда Дрекслеру знать, что Соваж просто не застрелит его последним? В конце концов, в маленьком курносом револьвере было пять патронов.
Он кивнул Дрекслеру, швейцарец еще раз повторил сроки и порядок действий, а затем удалился в темноту офиса.
Соваж посмотрел на пистолет в своих руках.
Для него вообще ничего из этого не имело смысла.
Бьянка Медина наконец заснула на диване в угловом кабинете, и ей приснился ее сын. Этим летом она планировала впервые в его жизни отвезти его к океану, и в ее сне она была там с ним, и это было тепло и чудесно.
Он повернулся к ней и назвал ее «мама», и она улыбнулась, когда он заговорил, а затем начала отвечать ему, но не смогла вымолвить ни слова.
Она попыталась снова, но ее рот не двигался, и Джамал посмотрел на нее внезапно испуганными глазами. Теперь она попыталась закричать, но все еще не могла открыть рот.
Бьянка открыла глаза в темноте, но она почувствовала присутствие мужчины над ней, его рука сильно прижималась к ее рту. Она просто знала, что это был Дрекслер, и он пришел, чтобы перерезать ей горло, пока она спала.
Она потянулась, чтобы замахнуться на него, но чья-то рука поймала ее руку. Ее глаза сфокусировались на лице, которое оказалось совсем близко к ее лицу, и она поняла, что это было лицо француза, Анри.
Бьянка обмякла, ее сердце бешено колотилось.
«Экоутер». Послушай, сказал он. «Ты действительно хочешь сразиться с ними?»
Она тяжело сглотнула, сморгнув слезы паники. «Да».
«Тогда я с тобой».
Он убрал руку с ее рта, и она быстро пришла в себя. «Ты кто? Хорошо».
Она села в темноте, а он сел рядом с ней на диван и помахал чем-то перед ней. Это был маленький револьвер.
Бьянка ахнула от удивления.
«Дрекслер дал мне это. Он сказал мне, что сирийцы попытаются убить меня и его обоих, как только мы поднимемся на борт корабля. Он хочет, чтобы я застрелил двоих из них, когда мы будем идти к пристани. Он убьет Малика и другого».
«Но… я не понимаю. Он только что вручил тебе пистолет?»
Соваж кивнул. «Он сделал». Затем он открыл цилиндр и вытряхнул пять пуль. Он на мгновение порылся в них. «Эти двое? Именно они были в цилиндре рядом с файром, когда он передавал его мне. Это боевые патроны. Три пятьдесят семь. Очень опасен». Теперь он держал в руках остальные три пули. «Но эти три патрона были открыты, и порох был извлечен. Капсюль цел, пуля вернулась в гильзу, но вес был немного снижен, поэтому я проверил их. Дрекслер этого не знает, но я четыре года проработал в баллистической лаборатории в Ла-Крим. Я могу сказать, настоящая пуля или муляж». Теперь Соваж улыбнулся. «Он хотел, чтобы я выстрелил обоим мужчинам в спину, по одному патрону каждому. Затем он убил бы Малика и последнего сирийца, а затем, когда все они были бы мертвы, он мог бы направить свою семнадцатизарядную «Беретту» на меня и на вас, и мы ничего не смогли бы с этим поделать.»
Соваж перезарядил пистолет, позаботившись о том, чтобы поместить два боевых патрона обратно в барабан, чтобы они выстрелили при первых двух нажатиях на спусковой крючок. Затем он сунул оружие под рубашку на пояснице.
«Что нам делать? Ты пристрелишь его?»
«Не с револьвером. Нам нужна его помощь в убийстве остальных, поэтому мы следуем его плану. Но ты идешь рядом с ним. Когда я убью двух моих людей, я попытаюсь завладеть одним из их оружия. Но для этого мне понадобится время. Прошло несколько секунд. Вы должны схватить Дрекслера, помешать ему убить меня, прежде чем я убью его».
Бьянка кивнула на это. «Я могу это сделать».
Соваж сказал: «Ради нас обоих, я надеюсь, что ты сможешь».
Придворный Джентри лежал на животе совершенно неподвижно, глядя сквозь обломки разрушенного и пустого зоомагазина на первом этаже большого жилого дома на улицу. Вид перед ним был не тем, что он хотел видеть. Сцена была слишком яркой. Теперь, когда забрезжил рассвет, утренний свет сделал бы переход следующей улицы практически невозможным.
Молодой человек, которого Корт назвал Terp, был в нескольких футах впереди. Он снял свое снаряжение, чтобы двигаться более ловко, и прошел весь путь до двери в передней части магазина, по возможности выглядывая на улицу. Патрули из автомобилей Сирийской арабской армии проезжали мимо через равные промежутки времени.
Терп повернулся обратно к Корту, в тридцати футах от него, и сделал какое-то движение, но, хотя снаружи уже забрезжил рассвет, здесь, в зоомагазине, где не было домашних животных, было все еще слишком темно, чтобы что-то разглядеть.
Когда жесты Терпа стали более выразительными, Корт снял большую часть своего снаряжения и двинулся вперед. Как только он подполз к своему напарнику, обоим мужчинам пришлось выйти из дверного проема, когда мимо с грохотом проехал один бронетранспортер БТР-50.
Когда грохот прекратился и транспортное средство скрылось из виду, Корт посмотрел на Terp. «Что случилось?»
«Здание, которое вы хотели использовать. Его там нет».
Корт смотрел в будущее. Они находились недалеко от дальней восточной окраины Пальмиры, но за последние несколько часов продвижение было мучительно медленным, и они только сейчас добрались в пределах трех кварталов от намеченного места назначения. Но когда Корт посмотрел через улицу, поверх невысоких зданий там, он не увидел ничего на востоке, кроме вершины далекой груды щебня, которая когда-то была семиэтажным зданием, которое он хотел использовать в качестве своего наблюдательного пункта. Он был меньше половины высоты, которой был раньше.
«Дерьмо», — сказал Корт. Он был таким чертовски уставшим, израненным, исцарапанным и в синяках от многочасового ползания и лазания по крысиным норам, заброшенным зданиям и развалинам Пальмиры.
Терп сказал: «Мы можем переместиться на два квартала южнее того места, где мы находимся. На юго-востоке могут быть здания повыше.»
Корт покачал головой. «Слишком много света, чтобы продолжать движение. Даже если бы это здание было все еще нетронутым, мы бы никогда не добрались туда по открытой местности».
Он взял карту из Terp и посмотрел на нее с помощью фонарика. «Это здание, в котором мы сейчас находимся. Он выглядит довольно большим. Какой он высоты?»
Терп понятия не имел. Двое мужчин вернулись за своим снаряжением. Затем они поползли обратно к заднему входу в зоомагазин, прошли по коридору, который составлял позвоночник первого этажа здания, и начали подниматься по лестнице.
Медленно. Очень медленно, потому что оба мужчины были измотаны.
Пятнадцать минут спустя лучи утреннего солнца пробивались сквозь дыры в стене, когда Корт и сирийский переводчик поднимались по последней сломанной лестнице на шестой этаж семиэтажного жилого дома, который был наполовину разрушен обстрелом и бомбами. Корт прошел по коридору, который шел под уклоном, где пол частично обвалился, а затем он прополз на четвереньках последние несколько футов, чтобы попасть в комнату на восточной стороне здания. Здесь он увидел, что вся восточная стена квартиры отсутствовала, так что он смог выглянуть на широкую панораму с восходящим над ней солнцем. Он увидел, что они находились в трех кварталах от дальней восточной окраины города, и все здания перед ним были значительно ниже.
Он выглянул за пределы города, но это было слишком далеко, чтобы что-либо разглядеть.
Если база была где-то там, то выстрел, который он сделал в Аззама сейчас, вероятно, должен был быть на триста или четыреста метров дальше, чем он планировал.
Но он никак не мог подобраться ближе.
Он повернулся к Терпу, который как раз выползал из наклонного коридора в комнату. «Ты отлично справился, парень. Это хорошее укрытие, но мы намного дальше от базы, чем я хотел бы быть».
Он нашел темный угол в заднем коридоре рядом с ванной и сел у стены, лицом к отверстию впереди. Он положил свой АК, рюкзак и сумку с винтовкой и прислонился спиной к стене, наконец-то позволив своему телу немного отдохнуть.
Мгновенно его тело начали сводить судороги. «Вода и соль, малыш. Как только мы устроимся, нам обоим нужно увлажниться».
Терпеливый выглянул в утренний свет. «Предполагается, что отсюда мы увидим российскую базу?»
Корт лег на живот, достал из рюкзака бинокль Zeiss и закрепил его на рюкзаке. С помощью увеличения в двадцать раз он начал сканировать поверхность пустыни на востоке.
Ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть российский вертолет Ми-8, зависший над большим скоплением низких зданий, окруженных бетонными укреплениями, проволокой и другим бункеровочным материалом.
«Понял». Он вытащил свой лазерный дальномер. «Две тысячи семьсот пятьдесят два метра до центра базы». На расстоянии 1,71 мили это было на целую четверть мили дальше, чем когда-либо пытался сделать любой стрелок Корт, но он знал, что это в пределах возможностей его оружия, его боеприпасов и прицела.
Еще немного осмотревшись вокруг отдаленной базы, он увидел российские военные машины, позиции минометов и ракет, людей, занятых своими повседневными делами, и второй вертолет, стоящий на пыльной площадке.
Бинокль молодого сирийца был не так хорош, как у Корта, но через него он осмотрел юго-восток. «Вы были правы насчет аэропорта. Взгляните».
Корт так и сделал, и он увидел второе здание, похожее на базу, недалеко от взлетно-посадочной полосы, вдали от разрушенного терминала аэропорта. Эта база была намного меньше, но она была укреплена несколькими бронированными машинами, а на песчаном летном поле были припаркованы четыре российских военных вертолета.
Пара камазов Typhoon MRAP, или противоминных машин, защищенных от засад, также стояла в центре базы. Суду было известно, что эти большие транспортные средства использовались в Сирии подразделениями российского спецназа.
Только внимательно осмотрев пустыню и шоссе, которое разделяло ее здесь пополам, Корт смог увидеть больше пехоты, больше бронированных колесных бронетранспортеров BTR и ассортимент больших грузовиков и небольших военных транспортных средств общего назначения. Суду показалось, что здесь находились по меньшей мере две роты регулярной российской пехоты, что было интересно, потому что он думал, что это должна была быть база Спецназа.
Очевидно, что район был усилен дополнительными силами, и для Суда это означало, что происходит что-то особенное.
Затем оба мужчины занялись своей шкурой. Корт вытащил TAC-50 и установил его на сошку, а свой АК-47 положил на пол рядом с собой в пределах досягаемости. Теперь, когда у него на винтовке был тридцатипятимощный оптический прицел для наблюдения за базой, он отдал Терпу свой двадцатипятимощный бинокль вместе с сектором безопасности, за которым нужно было следить, а затем вернулся к работе над прицеливанием своей винтовки для определения приблизительного расстояния, с которого он будет стрелять позже.
Молодой человек спросил: «Должны ли мы связаться с Хадиром и Юсуфом, чтобы убедиться, что они на месте?»
«Пока нет». Портативные радиостанции Motorola военного образца, которые носили мужчины, были зашифрованы, и их радиус действия составлял более тридцати миль. Тем не менее, Корт приказал другой команде держаться от них подальше, пока он не передаст сообщение, за исключением крайних случаев. Он меньше беспокоился о том, что сами передачи будут перехвачены, но он знал, что всегда была возможность, что передачи могли создать электронный сигнал, который можно было идентифицировать как неизвестную силу в этом районе на УВЧ, и русские могли таким образом определить, что они были не одни.
Он посмотрел на свои часы. «Уже почти семь утра, понятия не имею, во сколько придет Аззам, но вы можете быть чертовски уверены, что мы увидим его, когда он придет».
Корт не сказал этого, но он беспокоился, что встреча с сирийским президентом — это все, что он сможет сделать. Он был слишком далеко, чтобы чувствовать уверенность в своей способности поразить цель размером с человека.
Корт открыл пакет MRE с красной фасолью и рисом, в котором было много натрия, в котором он нуждался, поскольку последние двенадцать часов потел от соли. Пока он ел, он выпил целую бутылку воды и убедился, что молодой сириец сделал то же самое рядом с ним.
Пока Терп съедал пайки, он долго смотрел на Корта. Наконец Корт сказал: «Я бы предпочел, чтобы вы не пялились на меня».
«Извините. Вы не похожи на других солдат, которых я видел».
«Нет?»
«Нет. Какое у вас подразделение?»
Корт отправил в рот ложку риса. «Я в подразделении, которое не чувствует необходимости рассказывать всем о том, что мы за подразделение».
Сириец, казалось, обдумывал это. «Не думаю, что я когда-либо встречал кого-либо из этого подразделения».
Корт улыбнулся усталой улыбкой в ответ на это. «Расскажи мне о себе, малыш. Как ты здесь оказался?»
«Я тот идиот, который согласился пойти с тобой».
Корт снова улыбнулся. «Ты слишком долго общаешься с умными американцами».
Терп отхлебнул воды, затем сказал: «Как я уже говорил вам, я учился в университете в Хомсе. Я начал ходить на протесты, когда они были мирными, просто пел песни и все такое. Но протесты стали более жесткими, люди начали бросать камни в полицию, а полиция начала отстреливаться. Некоторым студентам удалось раздобыть оружие. Я был против этого, но что я мог поделать? Довольно скоро протесты переросли в сражения, но я отказался сражаться. Мухабарат схватил моего брата, сказал, что он был главарем, но я в это не верю.
«Он так и не вернулся домой».
Молодой человек смотрел вдаль, вспоминая те дни.
«Я отслужил год в армии, когда мне было восемнадцать, но к тому времени мне был двадцать один, и я водил трактор, когда служил в SAA, так что я мало что знал о боевых действиях. И все же… когда Мохаммед не вернулся, а сердца моей матери и сестры были разбиты, я решила присоединиться к сопротивлению. Я не был особенным, просто еще одним повстанцем, сражающимся в Хомсе и Пальмире, но когда пришли американцы, им понадобился кто-то для перевода».
«Что вы будете делать, когда война закончится?»
Молодой человек бросил на Корта странный взгляд. «Когда война закончится, я буду мертв».
Корт бросил на него быстрый взгляд, затем вернулся к оптическому прицелу своей винтовки, чтобы просканировать российскую базу. «Ты не думаешь, что переживешь это?»
«Нет. Я умру шахидом. Ты называешь это… мучеником.»
Корт только вздохнул, и Терп услышал шум.
«Ты не хочешь быть шахидом?»
«Я позволю какому-нибудь тупому сукину сыну на другой стороне стать шахидом».
«Я не понимаю».
«Паттон», — сказал Корт. «Генерал Паттон. Это была его реплика. Ну… вроде того.»
Это никак не помогло устранить замешательство молодого сирийца. «Кто это?»
«Я просто говорю… что если ты идешь на войну, готовый умереть, то ты, вероятно, умрешь. И если ты умрешь, то другая сторона победит».
«Конечно, но я знаю, что Аллах может забрать меня в любое время».
Корт отвел глаз от прицела и посмотрел на сирийца. «Ты думаешь, ты мог бы попросить его подождать, пока я не закончу с тобой?»
Молодой человек улыбнулся. «Это… это так не работает».
«Вы, ребята, разговариваете по пять раз на дню и у вас не получается попросить его о чем-нибудь?»
Терп засмеялся. «Ты неверующий. Неверующий».
Корт пожал плечами. «Неверующий думает, что у него есть ответы на все вопросы. Это не я. Я не знаю, что там, за пределами моей способности видеть. Все, что я знаю, это то, что я не знаю, и я действительно знаю, что чертовски много людей в этом мире намертво настроены убить друг друга из-за вещей, в которых они кажутся чертовски уверенными».
«Да, моя страна долгое время проливала кровь. Мой друг, у нас с тобой одна судьба. Мы с тобой умрем, как и все остальные».
Корт снова посмотрел на юг, в аэропорту. В поле зрения не было никаких самолетов, что показалось ему интересным. Он сказал: «Я не планирую умирать, пока не убью хотя бы еще одного мудака».
«Аззам?»
«Ты можешь представить себе здесь мудака покрупнее?»
«Нет… Он определенно самый большой мудак здесь».
Закончив говорить это, Корт оторвал глаз от прицела и посмотрел на голубое небо перед собой. За его правым плечом в поле зрения появился самолет, летящий низко, с выключенной передачей. Суд признал его российским Як-40 Яковлева, старым, но надежным транспортным самолетом.
Терп сказал: «Аэропорт открыт!»
В небе над ним оба мужчины увидели кружащую пару истребителей МиГ-29. Они не готовились к посадке, но они явно защищали транспорт.
Корт сказал: «И прибыла VIP-персона».
«Ты думаешь, это Аззам?»
«Мы проделали долгий путь, поэтому я пристрелю того, кто выйдет сухим из воды».
Терп сказал: «Мне нравится этот план».
Корт полез в свой рюкзак и достал три литра воды. Это было все, что у него осталось. «Малыш, мне нужно, чтобы ты разлил это по всему полу и по стенам, на три метра в каждом направлении».
«Но… почему?»
«Когда я выстрелю из этого пистолета, он поднимет много пыли. Если мы не замочим территорию, мне придется подождать последующих снимков». Корт добавил: «У нас не будет на это времени».
Молодой человек открыл первую бутылку и начал выливать ее на пол, разбрызгивая по стенам вокруг себя.
Незадолго до семи утра Бьянка стояла с тремя сирийскими солдатами-ГИС, их лидером Маликом, Дрекслером и Анри Соважем в дверях офисного здания. Судно из Сирии находилось недалеко от берега, и вскоре в пристань прибудет шлюпка, чтобы забрать всех. Малик разговаривал по телефону с мужчиной на лодке, и она могла слышать, как он согласовывал точное место для доставки.
Малик сунул телефон обратно в карман и повернулся к группе. «Мы хотим прибыть в док точно в то же время, что и запуск. Все еще темно. Мы делаем это правильно, и нас никто не видит».
Дрекслер посмотрел в окно, затем снова на Малика. «Поехали. Чего мы ждем?»
Сирийский оперативник «Мухабарат» покачал головой. «У нас есть минута, чтобы подождать, чтобы все было рассчитано должным образом».
«Какая, черт возьми, разница, если мы доберемся до воды на несколько секунд раньше, чем они?»
Малик только покачал головой. «Моя операция, Дрекслер. Мои правила».
Дрекслер вытер пот со лба.
Винсент Воланд припарковал свою арендованную четырехдверную компактную Toyota Yaris на холме всего в квартале от камеры, которая зафиксировала появление Бьянки Медины, Дрекслера и сирийцев днем ранее. Еще не было семи утра; он приехал прямо из отеля после своего ночного перелета и ранней утренней регистрации, и он только что поговорил с двумя наблюдателями, которых он нанял, чтобы следить за портом, и сказал им, что они могут отправиться домой на несколько часов отдыха.
Его люди ничего не видели, поэтому Воланд беспокоился, что сирийцев больше нет в этом районе.
Воланду самому требовалось больше отдыха, но он был слишком взвинчен, чтобы спать. Он полагал, что маловероятно, что он увидит Дрекслера и компанию, прогуливающихся по причалу, и что он, вероятно, уже поднялся на борт корабля, но как только откроются офисы на пристани, он начнет выкачивать из тамошних работников информацию.
Тем временем, однако, он хотел прогуляться по району, чтобы получить представление о местоположении.
Он прошел вдоль Акти Кондили, где были сделаны снимки, а затем спустился к воде. За ним время от времени проезжала машина, но это было недалеко от закрытой частной пристани для яхт, так что в такую рань ничего особенного не происходило.
Он повернул, чтобы пройти в город несколько кварталов, чтобы попытаться понять, откуда Дрекслер и его окружение направлялись в порт, потому что был уверен, что знает, куда они направлялись. Они пошли на пристань, чтобы сесть на лодку, а этой лодки не было.
На углу улиц Эгалео и Касторос он услышал шум справа от себя. Это была закрывающаяся дверь, и это удивило его, потому что единственные здания, которые он видел, были коммерческими, и ни один из офисов не открывался в течение нескольких часов.
В тусклом свете в квартале от него он увидел группу людей, идущих на юг, к воде.
Там было шесть мужчин и одна женщина. Женщина была высокой и красивой; француз мог сказать это даже за квартал.
Винсент Воланд развернулся и побежал по Эгалео, параллельно группе, но вне поля зрения за рядом зданий. У него не было оружия, и он даже не знал номера полиции здесь, в Афинах. Это был шестидесятипятилетний мужчина без навыков рукопашного боя, и через полквартала он уже чувствовал, как колотится от напряжения его сердце. У него не было другого плана, кроме как попытаться выяснить, была ли эта группа на самом деле Бьянкой и ее похитителями.
Если бы это были те люди, которых он приехал из Франции, чтобы найти… Он понятия не имел, что бы он с этим делал.
Дрекслер все настаивал и настаивал на том, чтобы Малик начал движение к докам, по той простой причине, что он знал, что его план убить трех сирийцев, а затем Соважа и Медину, сработает только в том случае, если на берегу не будет дополнительной лодки с сирийскими оперативниками, чтобы остановить его.
Малик, конечно, отступил, потому что хотел, чтобы лодка подошла к кромке воды одновременно с теми, кто садился в нее, чтобы уменьшить вероятность того, что какая-нибудь проходящая мимо полиция или портовый чиновник увидят незаконную передачу.
Но Дрекслер выиграл бой. Хотя он хотел бы покинуть офис несколько минут назад, чтобы не было никаких шансов, что люди на лодке окажутся достаточно близко к пристани, чтобы увидеть, что произошло, он решил вместо этого положиться на темноту переулков, ведущих к докам, и быстрое бегство.
Малик вставил свой наушник, чтобы он мог поддерживать постоянную связь с людьми на лодке, а затем сопровождающие пошли по Этолику, двухполосной улице с припаркованными по обе стороны машинами, продвигаясь с небольшим отрывом. Улица заканчивалась перпендикулярно докам, и уже вдалеке Дрекслер увидел приближающийся темный ялик с несколькими мужчинами, одетыми в черное, на борту. Он занял позицию позади Малика и одного из солдат ГИС. Бьянка молча шла за его правым плечом, а Соваж был слева от него, в нескольких футах, позади одного из офицеров ГИС.
Последний солдат ГИС замыкал шествие.
Дрекслер смотрел прямо на Соважа, пока тот шел, желая, чтобы тот посмотрел в его сторону. Когда он, наконец, это сделал, Дрекслер увидел ужас в глазах мужчины.
Швейцарскому оперативнику было нужно, чтобы французский полицейский дважды выстрелил из своего пистолета, застрелил или замедлил двух из четырех оперативников, а затем, когда он неизменно пытался застрелить самого Дрекслера, Дрекслер просто убивал Соважа, а затем Медину.
Все его проблемы позади, прямо здесь, в этом переулке, и все, что ему было нужно, чтобы это произошло, это чтобы Соваж достал свой пистолет.
В этот момент Соваж взглянул на Бьянку, кивнул ей, а затем его правая рука скользнула в карман пиджака.
Дрекслер почувствовал, что что-то не так, и потянулся за своим собственным оружием.
Ноги Анри Соважа едва слушались, но он заставил их двигаться вперед, и хотя у него были аналогичные проблемы с потягиванием за оружием, в тот момент, когда Дрекслер потянулся к своему пальто, он знал, что должен действовать.
Когда он почувствовал рукоятку револьвера под своим пальто, Малик приложил руку к уху и сказал: «Подожди». Он остановился, и Дрекслер замер на полпути к своему пистолету. Соваж убрал руку с пистолета на пояснице, чтобы человек позади него не увидел, как он сигнализирует о своем розыгрыше.
Не оборачиваясь к Дрекслеру, Малик сказал: «Ялик сообщает о старике, бегущем по улице в квартале к западу. Я не знаю, кто».
Соваж увидел, как Дрекслер снова начал двигаться, выполняя свой розыгрыш. Со скоростью и мастерством он приставил свое оружие к затылку Малика. Сотрудник ГИС, шедший сразу за Дрекслером, увидел движение и начал звать своего босса, но Соваж потянулся за пистолетом, развернулся на носках и упал на колени.
Человек из ГИС, сидевший сзади, крикнул: «Малик!»
Малик попытался отвернуться, но пистолет Дрекслера треснул в узкой улочке, и лидер ГИС, спотыкаясь, вышел вперед на улицу.
Пистолет Соважа выстрелил в грудь человека, стоявшего прямо за ним, долей секунды позже.
Дрекслер развернулся, чтобы выстрелить в одного из двух стоящих операторов, и Соваж развернулся на 180 градусов к человеку, который шел перед ним, но теперь повернулся к Дрекслеру и вытащил пистолет-пулемет из-под куртки.
Дрекслер и Соваж выстрелили одновременно, обе их цели упали, а ближайший к Соважу мужчина упал на спину, выставив перед собой пистолет-пулемет.
Соваж нырнул за этим.
Себастьян Дрекслер направил свою «Беретту» на Анри Соважа, как раз в тот момент, когда французский полицейский схватился за маленький «Узи», но когда Дрекслер собирался нажать на спусковой крючок, он почувствовал удар в правый бок.
Бьянка Медина врезалась в него, изо всех сил схватила его за руку с пистолетом и обрушила свои 110 фунтов веса на его торс, выбив его из равновесия.
Но Дрекслер не сдался. Он попытался высвободить руку, затем отшатнулся, оттолкнув ее, и упал на асфальт, а когда она приземлилась на спину под ним рядом с припаркованной машиной, он направил пистолет ей в лицо.
В переулке раздался звук автоматической стрельбы, и Себастьян Дрекслер выгнулся вперед, его оружие отлетело в сторону, и его лицо сильно врезалось в капот припаркованного «Ситроена».
Он соскользнул с капота и упал на спину между Citroën и припаркованной перед ним машиной.
Анри Соваж с трудом поднялся на ноги, сделал шаг вперед и направил пистолет на Дрекслера, приготовившись выстрелить в него снова.
Бьянка закричала: «Анри!» Она указала на Малика. Он сидел на улице слева от Соважа, выставив пистолет перед собой, правая сторона его лица была красной от крови.
Соваж повернулся к мужчине, но еще один треск и вспышка выстрела в переулке отбросили Анри Соважа назад с простреленной грудью.
Бьянка перекатилась на четвереньки и проползла между двумя припаркованными машинами. Она продолжила обход по темному и узкому тротуару, но вскоре услышала стон человека, испускающего последний вздох, затем глухой удар Малика, когда он упал на цемент навзничь. Затем она услышала лязгающий звук выпадения его пистолета.
«Бьянка?»
Бьянка встала из-за машин, посмотрела вдоль улицы в направлении порта и увидела мужчину, бегущего к ней в тусклом свете. Позади него, примерно в 150 метрах, она могла видеть черную лодку, полную людей, причаливающих к причалу там. Мужчины выскочили из машины и побежали в ее направлении.
«Бьянка!» Винсент Воланд подбежал к ней и помог ей уйти со сцены крови и тел, а затем они вместе пробрались вверх по улице и вернулись к машине Воланда. Минуту спустя они забрались в него и умчались сквозь ночь, а темные фигуры просто появились в их зеркале заднего вида, когда француз повернул машину за угол.
Бьянка больше минуты тяжело дышала, пока Воланд вел машину.
«Все в порядке, моя дорогая. Вы в безопасности. Я обещаю тебе, ты в безопасности. Все кончено».
Но когда она, наконец, смогла говорить, Воланд поняла, что ее беспокоила не ее собственная безопасность. «Американец. Он… он забрал Джамала?»
«Oui, mademoiselle.Он забрал его и доставил в безопасное место».
«Где? Он в Иордании? В Париже?»
Воланд колебался.
«Где он?» — требовательно спросила она.
«Он все еще в Дамаске, но сегодня вечером мы его вытащим. Все устроено».
Бьянка впала в ступор. Она еще больше минуты спокойно сидела на пассажирском сиденье. Когда она наконец заговорила, она сказала последнее, что Воланд ожидал от нее услышать. «Я хочу вернуться в Сирию».
«Что?»
«Я хочу умереть вместе со своим ребенком».
Воланд покачал головой. «Никто не умирает, я обещаю вам». Он повернулся к ней, когда вел машину. «Никто больше не умрет. Я вытащу Джамала. Пожалуйста, поверьте мне. Просто дай мне время до вечера».
Там, в переулке, неподвижно лежали тела шести человек. Свет рассвета усиливался, казалось, с каждой секундой, как и звук приближающихся сирен.
Но мужчины не двигались.
В переулке раздался новый звук: шум торопливых шагов, возвращающихся с севера, в противоположном направлении от порта. Пятеро мужчин в черном с пистолетами в руках резко остановились, когда достигли фигур, и они начали проверять пульс у каждого тела.
Они почти упустили шестого человека, но один из сирийских оперативников с корабля заметил пару ног, торчащих между двумя припаркованными автомобилями. Он посветил фонариком на ноги, проследил за телом и увидел светловолосого мужчину, лежащего на спине. Его глаза были открыты и моргали.
«Один у меня живой!» — крикнул он.
Лидер группы повернулся и посмотрел на него. «Это Дрекслер. Доставьте его на лодку».
Себастьян Дрекслер вообще не предложил мужчинам никакой помощи в его вывозе из Греции. На нем был кевларовый жилет, но когда Соваж выстрелил ему несколько раз в спину, это отбросило его в машину. Он ударился головой и потерял сознание. Когда он пришел в себя, солдаты ГИС уже были над ним, и у него не было выбора, кроме как вернуться с ними к лодке.
Но все равно, он не собирался облегчать задачу. Он обмяк, и они понесли его, по одному человеку на каждую конечность, и как только они вернулись на десантный катер и помчались к кораблю, они осмотрели его раны и обнаружили, что это не более чем синяки, а затем они начали допрашивать его о том, что произошло.
Сначала Дрекслер не мог ответить; все, что он мог делать, это смотреть вперед, на корабль вдалеке. Этот корабль означал Сирию, а Сирия означала Шакиру, Ахмеда и верную смерть.
А корабль продолжал приближаться. Несмотря на то, что он хотел, чтобы она становилась меньше, она становилась больше с каждой секундой, когда ялик взбивал воду в ее направлении.
Один из сирийцев склонился над ним, снова спрашивая его о том, кто появился, чтобы застрелить Малика и других и украсть Медину, драгоценный груз. Пока мужчина говорил, его пистолет в наплечной кобуре висел мучительно близко к Дрекслеру, чтобы тот мог дотянуться.
В момент паники швейцарский оперативник потянулся за ним и попытался вытащить его, но офицер Мухабарата удержал его. Подошли другие и прижали его к корпусу лодки, а затем посветили ему в глаза.
Дрекслер прекрасно говорил по-арабски, поэтому он понял, что они сказали.
«Ублюдок пытался забрать мое оружие!»
Другой сказал: «Ублюдок в шоке. Он думает, что все еще борется там. Просто наблюдайте за ним, и мы окажем ему некоторую помощь, когда он попадет на борт».
Теперь Дрекслер обмяк, потому что больше не за что было бороться. Что бы он ни делал сейчас, он знал.
Он был мертвецом.
Ахмед аль-Аззам ждал сообщений о захвате Бьянки из Афин перед посадкой, но никаких известий не поступало, и он знал, что прием российских военных ожидал прямо за дверью главного салона. Он встал со своего места, прошел вперед в группе своих охранников и спустился по воздушной лестнице, приставленной к двери Як-40.
Когда он ступил на взлетно-посадочную полосу аэропорта Пальмиры, вдохнув прохладный утренний воздух пустыни, он понял, что нога его не ступала в эту часть своей страны задолго до начала гражданской войны. Несмотря на то, что его армии и ополченцы вернули территорию более года назад, поблизости продолжались ожесточенные бои, поэтому для президента было слишком опасно совершать такое путешествие.
Но теперь он был окружен более чем тремя сотнями российских солдат, полудюжиной российских ударных вертолетов и еще большим количеством персонала и техники сирийской армии и ВВС. Ему сказали, что за пределами этого кордона охраны его ополченцы рассредоточились веером и установили порядок в городах и деревнях на двадцать километров во всех направлениях исключительно ради его девяностоминутного визита.
Этот район был настолько безопасным, насколько это возможно, и впервые за долгое время Аззам наконец почувствовал себя комфортно за пределами столицы, а не в удерживаемом режимом бастионе Латакии на западном побережье.
Тем не менее, Аззам был одет в черный бронежилет поверх светло-голубой рубашки на пуговицах, и его охрана из восьми человек не отходила от него ни на шаг, пока он высаживался.
Он не был сумасшедшим. Все еще продолжалась война, и это все еще было на границе оспариваемой территории.
Но, подумал Аззам, возможно, в его следующей поездке из Дамаска ему не понадобится бронежилет. Россия практически выиграла для него эту войну с помощью иранцев. Через год последние очаги сопротивления его правлению будут сосредоточены где-нибудь в пустыне или в горах, и гражданская война закончится. Его покровители в России и Иране будут торговать с ним, в то время как другие страны будут беспокоиться из-за санкций, и хотя его страна не будет такой процветающей, как до войны, сам Аззам будет еще более процветающим благодаря тайным сделкам, которые он заключал с каждой российской коммерческой возможностью, которая попадала к нему на стол.
Эта российская база была бы последним свидетельством власти России над ним, потому что Аззам разработал секретное соглашение с иранцами. Через несколько месяцев, когда наступит конец войны, он согласится позволить иранцам создать постоянные базы в его стране, точно так же, как он сделал с русскими. Москва была бы в ярости; они вынудили его согласиться на их покровительство в момент слабости, но теперь, когда он снова стал сильным — хотя и в значительной степени благодаря помощи России, — он ослабит влияние России на свою нацию, заручившись большей поддержкой шиитского режима в Тегеране.
Аззам спустился с лестницы, поднялся к встречающему комитету военных и пожал руки российскому генералу и нескольким полковникам, которые сами были доставлены в это отдаленное место для сегодняшней фотосессии.
Через несколько мгновений Аззам пригнул голову и сел в кузов Камаза Тайфун, массивной российской бронированной транспортной машины, чтобы за пять минут доехать на северо-восток до базы российского спецназа на другой стороне шоссе. За этим транспортным средством последовал второй «Тайфун» на случай, если первый выйдет из строя.
Почти в двух с половиной милях отсюда двое мужчин лежали на дешевом линолеуме в разбомбленной квартире на шестом этаже и смотрели через мощную оптику на автомобиль, который начал катиться на север.
Мужчина справа говорил по-английски с волнением и замешательством в голосе. «Это должен был быть он. Это должен был быть Аззам».
«Это был он». Корт подтвердил это через более мощную оптику своей винтовки. Он не мог разглядеть лицо мужчины с такого расстояния, даже через впечатляющий оптический прицел, но осанка фигуры, обращение с ней окружающих и тот факт, что он был единственным человеком, который высадился и привлек внимание массы российских офицеров, выстроившихся у подножия лестницы, сказали ему, что он нашел свою цель.
Терп спросил: «Но… почему вы не стреляли?»
«Чувак, до аэродрома две с половиной мили. Когда он доберется до базы, предполагая, что он находится где-то в районе основных зданий, расстояние до него все равно составит одну десятую мили. Выстрел из холодного оружия с расстояния семи миль не является невозможным для лучших снайперов в мире, но стрельба на дальние дистанции — это скоропортящийся навык, и… я немного отстал от практики».
«Ты говоришь мне это сейчас?»
«Я могу ударить его, мне просто нужно, чтобы он был на расстоянии одной десятой мили и сначала внимательно осмотрел всю его голову. Не волнуйся, малыш. Я терпелив».
«Но… разве мы не должны выяснить, где Хадир и Юсуф? Что, если они атакуют базу до того, как вы откроете огонь?»
«Какого хрена они это сделали?»
Сириец пожал плечами. «Может быть, они думают, что смогут его ударить».
Корт подумал об этом. «Нарушить радиомолчание. Отправьте краткое сообщение, в котором попросите их держаться стойко. Я инициирую любую атаку».
Ахмед Аззам провел час, осматривая русский лагерь, встречаясь с солдатами Спецназа, получая фотографии и видео, на которых он задает вопросы, позирует на оружии и слушает истории мужчин, рассказывающих ему об убийстве террористов и искоренении сопротивления. Они говорили о Даиш, SDF и FSA так, как будто все они были одним и тем же подразделением, группой возглавляемых иностранцами террористов, стремящихся разрушить мирный и процветающий образ жизни сирийского народа.
По всей базе за ним следили его охрана из восьми человек, переводчик SAA и толпа офицеров российской армии и SAA — всего более двух десятков человек.
Аззам обнаружил, что ему нравится проводить время здесь, с этими людьми, но он уже дал понять своему окружению, что он сокращает свою поездку. Он хотел вернуться на борт самолета и обратно во дворец, где он мог наблюдать за спасением своей любовницы в Греции и поисками своего сына здесь, в столице.
Первоначально он планировал перебраться на вертолете на пару сирийских баз на западе, а затем вернуться в Дамаск, но он уже передумал. Самолет доставил бы его обратно в столицу быстрее, поэтому он обошел бы базы и вернулся во дворец.
Как только он пожал руки дюжине российских солдат на трех огневых точках из 120-миллиметровых минометов, генерал, сопровождавший его на экскурсию, заговорил через своего переводчика.
«Господин Президент, мы приготовили ужин в вашу честь. Если вы пройдете за мной в столовую палатку, я бы хотел…
Аззам улыбнулся и поднял руку. «Благодарю вас, генерал. Я только хотел бы, чтобы у меня было время. Но мои обязанности вынуждают меня немедленно вернуться в Дамаск». Он посмотрел на съемочную группу, следовавшую за ним в поездке. «Можем ли мы организовать мое объявление здесь?»
Продюсер фильма сказал: «Конечно, господин президент, но было бы хорошо, если бы мы смогли задействовать в кадре еще немного российского оборудования. Возможно, мы могли бы попросить их пригнать бронетранспортер сюда и припарковать его позади вас.»
Русские подчинились, и оба больших «Тайфуна» протащились через небольшую базу и припарковались за позицией минометчиков. Аззам и русский генерал стояли перед инсценированными машинами, и несколько полковников из России и САА были подведены поближе.
Когда камеры были готовы, телохранители Аззама отступили на несколько футов.
В разрушенной квартире на шестом этаже, в 1,81 миле от минометной позиции, Корт сказал: «Теперь я отчетливо вижу его голову. Но он все еще чертовски далеко. Везде, где я стрелял за последний час, это было на дальней стороне комплекса, и каждый раз, когда он был на ближней стороне, он был слишком занят людьми вокруг него».
Терп сказал: «Но бронированные машины там. Когда он войдет внутрь, вы не сможете его ударить, и если он вернется в аэропорт, вы не сможете его ударить. Другого шанса может и не представиться».
Корт скорректировал прицел с учетом расстояния, используя баллистический калькулятор и дальномер, и сделал безумное предположение о ветре по движению флагов на передних воротах базы. Но когда он навел прицел на цель, он увидел, что точка пересечения прицела в его оптическом прицеле была шире в его поле зрения, чем голова Аззама. Он мог приблизительно определить, где ему нужно расположить винтовку для стрельбы, но потребовалось бы чудо, чтобы пуля попала в цель размером с голову на таком расстоянии.
Корт закрыл глаза и выругался. «У меня нет шансов», — сказал он.
Когда камера работала, Аззам не смотрел на нее. Вместо этого он оперся рукой на БТР «Тайфун» песочного цвета, стоявший рядом с ним, и обратился к российским и сирийским военным, стоявшим вокруг бронетранспортера. «Я очень горжусь тем, что могу сообщить моей стране, что это будет не только небольшая база спецназа для наших друзей русских, но мы также строим, при участии и помощи как России, так и Сирии, новый постоянный аэродром здесь, в центральной Сирии. В дополнение к нашей совместной сирийско-российской авиабазе в Хмеймиме, теперь Россия будет обладать полным превосходством в воздухе в небе над Сирийской Арабской Республикой, принося новый рассвет безопасности и процветания всем здесь, в нашей стране».
Ахмед Аззам пожал руку российскому генералу, а затем двое мужчин подняли руки в воздух, когда окружающие захлопали и зааплодировали.
Корт сморгнул пот и посмотрел в тридцатипятимощный оптический прицел. «Что, черт возьми, они делают?»
Справа от него молодой боец сирийского сопротивления смотрел в свой бинокль. «Я не знаю. Я также не знаю, почему вы не стреляете». Молодой человек был явно расстроен. «Вы сказали мне еще на нашей базе, что если бы вы могли его видеть, то могли бы застрелить его».
Корт не сдвинулся со своего положения лежа за Tac-50. «Я солгал. Он все еще фактически вне зоны досягаемости. У нас будет только один шанс на это. Я не хочу».
«Сэр… Это ваш шанс. Что, если он вернется в одну из этих машин и уедет в аэропорт, как только закончит говорить?»
Корт покачал головой и отвел глаз от прицела. «Мне нужно, чтобы ты связался с подразделением Карла Густава. Скажите Хадиру и Юсуфу, что, где бы они ни были, они должны найти дорогу на аэродром. Скажите им, чтобы они не высовывались, держались вне поля зрения, но старались двигаться в пределах шестисот метров.»
Терп сделал звонок, затем выслушал ответ. «Они в девятистах метрах к востоку, юго-востоку от аэропорта, но Ми-14 почти прямо над их позицией, поэтому они движутся очень медленно. Они думают, что их засекут через несколько мгновений».
Корт осмотрел все в свой оптический прицел. Он увидел российский вертолет, зависший в тысяче футов над пустыней, и овраги и невысокие холмы под ним, которые, по-видимому, скрывали экипаж ракеты FSA.
«Дерьмо», — сказал Корт. «Они не могут позволить себя скомпрометировать. Им придется попытаться уничтожить «Тайфун», когда он вернется к самолету. Мы можем определить для них отсюда, в какую машину он сядет. Скажите им, что они должны подойти ближе, но не открывать огонь, пока мы им не скажем, что бы еще ни случилось».
Терп сделал это, затем обратился в суд. «Вы вообще не собираетесь стрелять?»
Аззам был все еще в 1,81 миле от нас. Суд признал, что сегодня он не получит желаемого укола.
«Нет. Извините. Я не могу с ним связаться».
Терп осуществил передачу, затем обратился в суд. «Им потребуется час, чтобы пересечь открытую пустыню, и их, вероятно, заметят. У тебя по-прежнему лучший шанс убить Аззама. Ты должен попытаться».
Корт посмотрел на парня еще раз, затем снова опустил прицел.
Наставник Корта в ЦРУ, человек, которого он знал только под кодовым именем Морис, был первым из многих инструкторов, превративших Корта в стрелка мирового класса на дальних дистанциях. Он научил молодого рекрута ЦРУ математике и ремеслу; он придал Корту уверенности, необходимой для того, чтобы использовать свою винтовку с оптическим прицелом в полевых условиях и поражать цели на расстоянии более мили.
Корт мог вспомнить месяцы, когда он лежал ничком в полях Западной Вирджинии, Восточного Теннесси и Северной Каролины, одетый в маскировочные костюмы, с мишенью размером с человека на таком расстоянии, что ее нельзя было увидеть невооруженным глазом. Морис заменял его, сидя рядом с ним точно так же, как сейчас молодой сирийский переводчик.
Морис был ветераном Вьетнама, и он всегда говорил одно и то же во время финальной съемки дня, которая всегда была самой трудной. Когда Корт сосредотачивался на своем дыхании, своем сердцебиении, когда он старался максимально контролировать свои непроизвольные мышцы, чтобы прицелиться на расстояние более мили, Морис наклонялся к уху Корта и говорил фразу, которая никогда не покидала его.
«Отправь это и покончи с этим, парень».
Корт стрелял, посылая хвост лодки по кругу через поля и озера, над домиками и фермами, и чаще всего, гораздо чаще, чем нет, он попадал в цель, тем самым устраняя «угрозу».
Он бы отправил это, и он бы покончил с этим.
Он вспомнил те дни, основы ремесла, и снова попытался сохранить спокойствие. Он заставил себя не испытывать вообще никаких эмоций. Любое учащение сердцебиения, колебания дыхания, новое потоотделение на его коже, которое может вызвать рефлекторные сокращения мышц. Любое изменение в его теле в момент, когда он стрелял, повлияло бы на его выстрел. Это могло бы выпустить патрон из ствола на сотую долю дюйма от того места, где он хотел расположить дуло для стрельбы, но при переводе на расстояние 1,81 мили патрон пролетел бы в нескольких футах от цели.
Он сильно моргнул.
Нет… это было безумием. Он даже не мог навести перекрестие прицела на голову цели с такого расстояния, не говоря уже о том, чтобы удерживать их там.
Но когда он всматривался в оптику, ему в голову пришла идея, и снова она прозвучала в спокойном, но напряженном голосе Мориса.
«Есть проблема, которую вы не можете решить? Смени вопрос, сынок. Разветвляйтесь».
Морис научил Корта всему о «ветвлении», или способности менять тактику и планы по мере необходимости. Это удерживало его от паники, сохраняло гибкость и следило за ходом событий.
Он не мог попасть Аззаму в голову, и он знал, что мужчина, вероятно, был одет в бронежилет с покрытием. Единственный шанс в аду, который у него был, ударить его вообще, был бы, если бы все вокруг него просто отошли с дороги.
Корт теперь говорил вслух в затемненном коридоре квартиры. «Отправляю».
Он отвел прицел от людей перед Аззамом, и вместо этого немного сместил прицел влево. Перекрестие прицела сошлось на плоской стальной плите большого бронетранспортера «Тайфун», расположенного непосредственно за группой.
Корт очистил свой разум от мыслей, выпустил половину воздуха, сделал короткую паузу и нажал на спусковой крючок.
Бум.
Он знал, что траектория полета пули займет семь с половиной секунд, поэтому Корт быстро передернул затвор, перевел прицел и снова прицелился, на этот раз вправо. Он выстрелил снова. Он несколько поторопился со вторым выстрелом, но ему потребовалось ровно столько времени, чтобы снова навести перекрестие прицела на группу русских, примерно там, где среди них стоял Аззам.
Обе пули были в воздухе одновременно, и Корт успел передернуть затвор и снова выровняться, чтобы подготовиться к третьему выстрелу, прежде чем кто-либо на базе российского спецназа понял, что смерть несется к ним со скоростью 2700 футов в секунду.
Ахмед Аззам снова пожал руку генералу перед камерой, затем слегка повернулся, чтобы дотянуться до руки высокого русского полковника. Оба мужчины улыбнулись и установили зрительный контакт, а затем мозг обоих мужчин зарегистрировал внезапный, сотрясающий звук, похожий на щелчок хлыста между ними. Прежде чем кто-либо из них смог почувствовать какую-либо опасность, раздался невероятно громкий лязг металла о металл, справа и слева от Аззама и полковника посыпались искры, а затем Аззам непроизвольно закрыл глаза в ответ.
Мгновение спустя он отвернулся от вспышки и звука и сжался в комок.
Корт едва успел сфокусировать взгляд на стекле, как первая пуля попала в стальную стенку БТР, в нескольких дюймах от того места, куда Корт целился. Как и ожидалось, звук, искры и летящие кусочки металла вызвали немедленную реакцию в группе.
Идея заключалась в том, что российские солдаты будут хорошо обучены падать на землю под огнем, в то время как сирийскому президенту, который не был ветераном боевых действий, потребуется больше времени, чтобы отреагировать.
В отличие от его снайперского мастерства, это не было наукой. Это было всего лишь предположение о том, как люди отреагируют в мгновение ока.
Но судья второго раунда, стрелявший по толпе, даже близко не подошел к сирийскому президенту, который уже падал на землю. Вместо этого пуля попала в капитана сирийской армии, выполнявшего функции переводчика, с внешней стороны его левого предплечья, прошла через его тело вдоль и, вылетев наружу, попала в боковую броню российского майора. Если бы пуля все еще летела баллистически, она, вероятно, пробила бы кевлар этого человека, но поскольку она пробила броню сбоку, офицера просто отбросило на президента Сирии, и он упал на землю рядом с бронетранспортером.
Каждый из восьми телохранителей Аззама отреагировал на звук приближающегося снайперского огня так, как все люди реагируют на подобные звуки; они автоматически отпрянули. Но прежде чем у кого-либо еще на месте происшествия хватило присутствия духа действовать, мужчины пришли в себя, повернулись к своему подзащитному и двинулись, чтобы прикрыть его.
Восемь мужчин искали в тесной группе своего президента и запаниковали, когда сначала не увидели его, но когда члены группы быстрого реагирования поняли, что он на месте, они забеспокоились еще больше.
Крепкие сирийцы пробивались сквозь русских, некоторые были убиты или ранены; повсюду была кровь. Многие из охранников Аззама упали в процессе подбирания к своему президенту, но в течение шести с половиной секунд после того, как первый выстрел попал в броню «Тайфуна», двое телохранителей окружили Аззама, а другие начали оттеснять русских с дороги, чтобы увести его подальше от опасности.
«У него идет кровь!» — закричал ведущий агент охраны, как только увидел кровь на воротнике Аззама. Сначала президент лежал лицом в грязь, но как раз в тот момент, когда двое его людей прикрывали его, а другие пробивались сквозь массу русских, как живых, так и мертвых, чтобы добраться до своего подзащитного, Аззам поднялся на колени. Все сотрудники службы безопасности знали, что пули прилетели со стороны Пальмиры на западе, поэтому они подняли его за руки и начали перемещать к дальней стороне БТР.
И именно во время выполнения этого маневра в безопасное место его ведущий телохранитель увидел, что подбородок и правая щека Ахмеда Аззама были глубоко порезаны, из которых лилась темная густая кровь.
Аззама ранил не второй выстрел, предназначенный Кортом, а скорее первый. Большая пуля калибра 647 мм, выпущенная из снайперской винтовки Макмиллана, взорвалась при попадании в стальной бронетранспортер, разлетевшись свинцовыми и латунными осколками во все стороны. Трое мужчин из группы были ранены выстрелом, но никто не был ранен так сильно, как Аззам. Горячий, острый, изогнутый латунный ноготь вонзился в его правую щеку рядом с губой со скоростью почти шестьсот футов в секунду и прорвался в рот, где выбил два зуба, а затем вышел под губой, прямо над подбородком.
Президент сильно надавил рукой, превозмогая боль, и кровь потекла сквозь его пальцы.
В разрушенном жилом доме Корт произвел третий выстрел, а справа от него молодой сирийский солдат ССА наблюдал за происходящим в бинокль.
Он разглядел далекий образ русского офицера, крутящегося и кувыркающегося, людей, ползущих на четвереньках, и тех в темных костюмах, которые вышли из самолета, явно телохранителей Аззама, спешащих к точке низко над землей рядом с MRAP «Тайфун».
Корт стрелял снова и снова, израсходовав пять патронов в своем оружии, а затем он извлек магазин, отбросил его в сторону и вставил другой пятизарядник. Это заняло у него меньше трех секунд, но когда он вернул взгляд в прицел и посмотрел на место, где говорил Аззам, он увидел лишь несколько неподвижных или корчащихся фигур, распростертых в пыли.
«Черт», — сказал он.
«Что?» — спросил Терп.
«Не думаю, что я его поймал».
Сириец сканировал в свой собственный бинокль. «Я его не вижу. Он, должно быть, за машинами».
По радио поступило сообщение от команды Карла Густава. Терп выслушал, затем обратился в суд. «Хорошие новости! Юсуф говорит, что вертолет покидает его район. Они не были замечены и движутся в сторону аэропорта».
Суд сказал: «Да. Отличные новости. На что вы хотите поспорить, что вертолет прибывает к нам?»
Позади заднего Тайфуна один из телохранителей Аззама снял свою черную куртку и прижал ее к лицу президента, чтобы остановить кровь.
«Ему выстрелили в лицо!» — крикнул он, и его коллеги окружили его.
Офицеры российского спецназа тоже примчались. Телохранители пытались дать им отпор, пока не увидели одного с аптечкой, и этому человеку разрешили последовать за Аззамом, когда его заталкивали в кузов «Камаза Тайфун».
Сирийский президент был в сознании и настороже, но на его лице было выражение крайнего недоверия к тому, что только что произошло, как будто он все еще не знал, что в него попал осколок снайперской пули.
Двое телохранителей Аззама уложили его на боковые сиденья в задней части бронированной машины, а затем российский медик начал обрабатывать раны президента, в то время как ведущий агент охраны Аззама опустился на колени у его плеча, готовый оказать помощь.
Телохранитель окликнул своих товарищей по команде, большинство из которых все еще были снаружи автомобиля. «Он не в критическом состоянии! Повторяю, не критично! Но нам нужно вернуться в Дамаск. Свяжитесь с самолетом и скажите, чтобы они были готовы вылететь, как только мы сядем на борт, затем позвоните доктору Куреши в Тишрин. Он может позаботиться о нем лучше, чем кто-либо другой в стране».
Аззам попытался заговорить, но кровь заполнила его рот.
Его охранник похлопал его по плечу. «Господин Президент. С тобой все будет в порядке. Это всего лишь небольшой рикошет, который попал тебе в лицо. Этот медик из Спецназа, лучший. Он позаботится о вас. Мы доставим вас обратно в Дамаск и доставим в военный госпиталь Тишрин, где вас сделают как новенького». Охранник поднял глаза. «Отправьте этот автомобиль в аэропорт, сейчас же!»
Пока за президентом ухаживали на минометной позиции, руководство базы выкрикивало приказы в свои рации. «Снайперские выстрелы доносились из города! Отправьте вертолеты на запад. Проверьте высотные здания в Пальмире на расстоянии до четырех километров».
Полковник российского спецназа, отвечающий за базу, сказал: «Этот контакт ограничен. Это один снайпер. Всем успокоиться. Мы разберемся с нападением».
К тому времени, когда тайфун пронесся над шоссе и продолжил движение по новой асфальтированной дороге к аэропорту, нижняя часть лица Аззама и правая щека были полностью перевязаны, и он снова сидел.
У него были проблемы с пониманием его людей, что было понятно, учитывая расположение ран, но он восстановил контроль над моментом. В его разорванном лице не было настоящей боли — это проявится позже, — но сейчас он был больше озабочен тем, чтобы убедиться, что тот, кто в него стрелял, был уничтожен.
«У вас есть вертолеты, которые ищут стрелка?» он спросил медика спецназа, который не говорил по-арабски и в любом случае понятия не имел. Переводчик из САА был мертв, все еще лежал на минометной позиции, поэтому общение в «Тайфуне» осуществлялось кивками, показыванием пальцев и множеством криков.
Медик только что завязал президенту повязку на затылке и передал по рации своему командиру взвода, что он хотел бы лететь с президентом до самого Дамаска, чтобы проконтролировать кровотечение.
Телохранитель пообещал Аззаму, что русские и сирийцы найдут и убьют того, кто в него стрелял.
Терп медленно отвел глаза от своей оптики. «Я думаю, Аззам находится в тылу MRAP».
Корт сказал: «У вас есть оптика на двадцать мощностей. Моему тридцать пять, но я не видел, как он садился. Там, внизу, слишком много людей, которые бегают вокруг. Вы уверены?»
Он снова посмотрел на две машины. «Тот, что сзади». После некоторого колебания он сказал: «Я думаю».
Корт сказал: «Вы должны быть уверены. У «Карла Густава» уходит полминуты на перезарядку, перенацеливание и повторный выстрел. Эти парни не смогут уничтожить обе машины до того, как враг окажется на них сверху».
Молодой человек сказал: «Я видел, как мужчины в костюмах садились в заднюю машину. Это телохранители. Зачем им было входить, если Аззам не был».
«Для меня этого достаточно. Скажите другой команде, что Аззам прибывает в аэропорт».
Корт отвел глаз от прицела и посмотрел в открытое небо. «Русские вертолеты. Направляется прямо к нам».
Пара Ми-24 приблизилась с высоты аэродрома, стремительно приближаясь к восточной части города.
Сириец поднес рацию ко рту, но не передал. Вместо этого он сказал: «Я не могу быть уверен, что это правильный автомобиль. Почему бы нам не попросить их сбить самолет, когда он улетит?»
«Отрицательно», — сказал Корт. «Этот самолет немедленно переместится, улетая на запад и дальше. На дистанции, с которой эти парни будут стрелять, они промахнутся, если самолет вообще перевернется. И нет ни малейшего шанса, что они собьют самолет в воздухе. «Карл Густав» — это не ЗРК, это тупая ракета». Корт поднял бровь. «Действительно большая тупая ракета».
Терп сказал: «Итак… мне сказать Юсуфу, что им нужно открыть огонь по тыловому «Тайфуну»?»
Корт сказал: «Нет, вы наблюдаете за обеими машинами, пока они не окажутся на асфальте. Затем ты говоришь ему, в кого из них врезать. Вы должны убедиться, что транспортные средства не меняют положения на дороге». Затем он сказал: «Малыш, эти люди должны знать: если они будут стрелять оттуда, где они находятся, вот так открыто… русские их увидят. Они потеряют свои жизни, и у них не будет другого шанса».
Между двумя мужчинами, лежащими в укрытии снайперов, затрещала рация. Мужчина говорил по-арабски; Суд признал голос, принадлежащий Юсуфу.
Терп сказал: «На северном краю аэродрома есть две вышки. Юсуф говорит, что они не могут подойти ближе, чтобы попасть в зону досягаемости, потому что люди на этих вышках заметят их».
Корт оглянулся на приближающиеся штурмовые вертолеты. Они были бы здесь, в здании, через несколько секунд.
«Северная окраина?» Корт уточнил, а затем он подался вперед в своей шкуре, перед своим оружием, пока не смог увидеть всю северную сторону базы. Он заметил две башни только тогда, когда перенес винтовку на новую позицию и посмотрел в оптический прицел.
«Это одна и четыре десятых мили. Вероятно, я смогу навести справки об этих ребятах отсюда, что поможет другой команде».
Терп сказал: «У нас закончилась вода. В этом районе очень пыльно».
Корт ответил: «Я ничего не могу с этим поделать».
«Вертолеты рядом с нами. Если вы откроете огонь, вертолеты увидят нашу позицию.»
Корт начал поправлять массивную винтовку на своем правом предплечье. «Ага».
Молодой сириец прополз вперед с биноклем, чтобы занять позицию справа от Корта. Он просмотрел их.
Корт сказал: «Скажите мальчикам, чтобы они были готовы к переезду. Когда я возьму этих охранников, это привлечет внимание к их части базы достаточно скоро. Аззам будет в аэропорту через три минуты. Не думаю, что у них есть намного больше времени, чтобы действовать, прежде чем их заметят.»
Сириец кивнул и осуществил передачу. После того, как он закончил, он сказал: «Они умрут гордыми шахидами».
Корт установил дальность действия дальней из двух башен на своем прицеле. Затем он устроился за оружием. «Стреляю».
После выстрела из винтовки в разрушенной квартире поднялась пыль, закрывшая обзор обоим мужчинам, но когда они рассеялись, солдат ССА сказал: «Попал! Охрана снята».
Корт уже перевел прицел на ближайшего охранника. Десять секунд спустя голова мужчины откинулась назад, и брызги крови окутали воздух над ним.
«Попал», — повторил солдат ССА.
Корт сказал: «Скажи своим парням, чтобы тащили задницу».
Два российских вертолета пронеслись мимо жилого дома, всего в трехстах ярдах от того места, где находились Корт и Терп.
Через минуту после того, как два вертолета пролетели мимо суда и здания сирийца, в укрытии их снайпера воцарилась тишина. Два «Тайфуна» приблизились к аэропорту с юго-востока, и оба мужчины отслеживали транспортные средства с помощью своей оптики.
Затем, откуда ни возьмись, Корт увидел, как российский Ми-24 снова пронесся на уровне его глаз, в пятидесяти ярдах от отверстия в стене квартиры. Машина на скорости проехала слева направо, и Корт смог разглядеть белые шлемы и черные козырьки двух мужчин по другую сторону лобового стекла.
Корт попытался навести прицел на одного из мужчин, но вертолет пролетел мимо дыры в стене квартиры слишком быстро.
Терп сказал: «Транспорт будет на взлетно-посадочной полосе через одну минуту».
«Правильно. Скажи Юсуфу, что им нужно».
Без предупреждения взрыв этажом ниже поднял Корта в воздух. Сириец полетел с ним; они врезались в ванную справа от них и рухнули там на пол.
Ржавая вода вытекла из трубы на брюки Корта. Он огляделся и увидел ребенка, лежащего наполовину внутри, наполовину снаружи ванной на прогнутом и сломанном полу.
«Ты в порядке?»
«Да», — сказал он. «Я думаю, нас заметили».
«Ни хрена».
Прежде чем Корт смог пошевелиться, прогремел еще один взрыв, на этот раз прямо над ними. Часть потолка обрушилась, и пыль заполнила воздух. Корт предположил, что это были ракеты с одного из Ми-24, и он знал, что у каждого вертолета там, откуда они прилетели, должно быть еще несколько десятков.
«У тебя есть рация?» — спросил он Терпа.
«Это… Я не могу это найти».
Корт вытащил его из нагрудной сумки и передал мне. «Скажи Юсуфу, что теперь все зависит от них. Мы больше не видим цель. Скажите ему, что во второй машине находится Аззам, но ему нужно подождать, пока машина откроет люк. Если люди в темных костюмах вылезут наружу, он должен немедленно поразить их своими ракетами!»
Молодой человек передал сообщение, сказал экипажу «Карла Густава», что, по его мнению, Аззам был в задней машине, затем схватил его винтовку.
Корт перелез через невысокого мужчину обратно в холл и надел ему на голову ремень своего АК, и он только начал тянуться за Макмилланом, когда пыль рассеялась настолько, что он смог выглянуть в небо возле своей комнаты на шестом этаже.
Там маячил одинокий Ми-24, и ракетные отсеки на его пилонах испускали клубы дыма и огня.
«Прибывает!» Корт закричал.
Под ними снова прогремел взрыв, но теперь пол просел полностью. Они упали на целый этаж ниже и врезались в другую квартиру.
Корт приземлился, сириец навалился на него сверху; его рука и лицо болели, а в ушах звенело. Он снова с трудом поднялся на ноги и поднял парня. «Ты в порядке?»
Мужчина был оглушен, полностью покрыт пылью, но он слабо показал большой палец вверх. Корт подтолкнул его к выходу из квартиры, теперь большей частью покрытой пылью. «Просто уходи!» — сказал он.
Они добрались до лестничной клетки как раз в тот момент, когда очередной ракетный залп разрушил квартиру.
Минуту спустя они были на уровне земли. Гражданские лица бежали по улицам, несколько машин вылетели из района, а патрульная машина Сирийской арабской армии пронеслась по улице прямо рядом с ними. Корт спрятал свой автомат от проезжающей машины, затем посмотрел на переводчика. Парень был с ног до головы покрыт серой пылью, а его оружие и рюкзак пропали.
У него была рация в кармане, и оба мужчины все еще носили свои боеприпасы на груди. Корт предположил, что оборудование было покрыто пылью, или же проходящий патруль просто вообще не смотрел в их сторону.
Корт затащил Terp обратно в здание и сорвал с мужчины военное снаряжение. Он снял с себя нагрудный ремень и кобуру с пистолетом, но при этом вытащил свой пистолет и засунул его за поясницу под футболку.
Терп начал пытаться вызвать Юсуфа по радио. Через тридцать секунд он сказал: «Я думаю, что радио не работает».
Корт сказал: «Нам придется прочитать в газетах о том, что, черт возьми, произошло на аэродроме Пальмиры».
Сириец уставился на Корта. «Ты… у тебя идет кровь».
Корт знал, что кровь текла из пореза над его ухом и новой глубокой раны возле правого глаза. Его ноги были в синяках от падения. «Я в порядке», — сказал он.
«Что нам делать?»
«Мы уходим».
«Идти куда?»
«Мы отправляемся на север».
«Север?» — спросил я.
«К северу на холмах есть подразделения ССА, верно?»
«Я… я не знаю».
«Ну, мы не можем вернуться на юго-восток, где находится ваша база. Север — самый быстрый путь отсюда».
В двух кварталах от здания Корт и Терп шли так быстро, как могли, продолжая движение на север. Улицы были на удивление оживленными, хотя каждое здание, которое видел Суд, было частично или полностью разрушено. Было ясно, что мирные жители жили среди обломков в течение некоторого времени.
Корт начал сканировать в поисках какого-нибудь транспортного средства, и через несколько минут он увидел двух ополченцев сирийских национальных сил обороны, сидящих на паре мотоциклов прямо у тротуара. Корт продолжал приближаться к ним, хотя Терп схватил его за руку. Сириец сказал шепотом: «Это правительственные ополченцы».
Корт не ответил; он просто убрал руку и продолжил идти к ним.
В пятнадцати футах один из двух мужчин сошел со своего мотоцикла и потянулся за своим АК, висящим у него на плече.
Корт вытащил пистолет М9 из-за поясницы и дважды выстрелил обоим мужчинам в голову. Мирные жители поблизости бросились прочь, скрываясь в разрушенных зданиях.
Молодой человек начал подбирать винтовки одного из убитых мужчин.
Корт сказал: «Оставьте AKS. Мы берем один мотоцикл. Едем в тандеме».
Сириец забрался на заднее сиденье Корта, и американец завел двигатель, умчавшись на север.
Двое мужчин проехали всего две мили, прежде чем суд решил, что контрольно-пропускные пункты и патрули SAA были слишком плотными на дорогах, чтобы рисковать, поэтому они направили свой мотоцикл по гравийной подъездной дорожке в жилом районе на северной стороне города. Корт взломал замок на воротах небольшого внутреннего двора дома с закрытыми ставнями, и они спрятали велосипед в сарае. Здесь двое мужчин ждали, решив не вламываться в дом.
В середине дня на город накатил туман, и Корт и Терп решили, что попытаются воспользоваться погодой. Они вывели мотоцикл с территории, а затем выехали из жилого района, обогнув единственный блокпост, прежде чем покинуть собственно город.
Корт поехал на велосипеде по бездорожью, чтобы попытаться избежать дальнейших контрольно-пропускных пунктов, и к северу от города он начал въезжать на холмы горного хребта Мазар. Это были скалистые, пыльные образования без деревьев, пустынные образования, точно такие же, какими были холмы к югу от Пальмиры. Но крутые изгибы дороги, высокие холмы и низкие перевалы создавали хорошее прикрытие с воздуха.
Они ехали больше часа, но туман стал таким густым, что Корт начал беспокоиться о том, что может наткнуться на блокпост или вражеский патруль, поэтому он решил, что они начнут искать место, где можно спрятаться на остаток ночи. Утром они будут искать любые подразделения ССА в этом районе, но и Корт, и Терп предполагали, что им придется проехать намного дальше на север, прежде чем покинуть кордон безопасности. Из того, что Корт узнал за время работы в «Ястребах пустыни», весь этот район находился под контролем иранской службы безопасности, но до сих пор он не видел никаких военных в этих труднопроходимых холмах.
Мотоцикл Корта сделал крутой поворот, преодолев подъем в тумане, из-за которого было невозможно разглядеть, что находилось всего в тридцати ярдах впереди, и когда они выправились и снова начали снижаться, Корт потянулся к тормозам.
Технический был посреди дороги, перекрывая ее. В задней части автомобиля находился пулемет 50-го калибра, за которым стоял бородатый мужчина.
А вокруг машины и большой пушки стояла еще дюжина бойцов с винтовками на плечах. Было ясно, что они уже некоторое время слышали приближающийся мотоцикл.
Суд полностью остановил машину, всего в двадцати метрах от грузовика.
Корт сказал: «Скажите мне, что эти парни из FSA».
Terp не ответил.
«Ребенок? Они иранцы?»
Через несколько секунд Терп сказал: «Они Даиш».
Корт почувствовал, как его пассажир потянулся к пистолету в пояснице Корта, но Корт видел все пистолеты, направленные на него, и он знал, чем закончится любое сопротивление.
«Нет. Не делай этого».
Оба мужчины подняли руки.
Молодой сирийский солдат ССА и Корт были лишены своего снаряжения, вплоть до футболок и штанов; даже с них сняли обувь и увезли на тележке. Люди, которые производили обыск, мало что сказали. Они действовали эффективно, и как только его и Терпа увели с дороги, Корт понял почему.
Длинный грузовик «Урал» стоял за каменным выступом на холме, и внутри него находилось более дюжины человек. В суде все они выглядели как FSA, но он не собирался говорить со своим партнером, чтобы выяснить наверняка.
Заключенных окружили еще пять вооруженных боевиков ИГИЛ, в результате чего общее число противников здесь достигло почти дюжины.
Корт и Терп были погружены в грузовик. Охранник, стоявший у кровати, заломил им руки за спину и уложил их на пол кровати, рядом с другими мужчинами.
Корт огляделся. Головы низко опущены. Несколько человек были физически избиты, а один мужчина постарше, ему могло быть сорок, но его голова была почти лысой, а те волосы, которые у него были, были седыми, очевидно, был убит выстрелом в верхнюю часть плеча. Рана блестела и кровоточила без присмотра, когда мужчина откинул голову от невыносимой боли, со связанными за спиной руками.
Корт и Терп несколько минут сидели с заключенными, пока по дороге на вершину холма не проехала другая машина; ее тоже остановили у блокпоста, а затем еще троих перепуганных молодых людей повели вокруг скалы и посадили в грузовик.
Грузовик тронулся ближе к вечеру, направляясь на север, вглубь холмов.
Корт и Терп не сказали друг другу ни единого слова. Корт просто смотрел на густой туман. Туман, который спас его, и туман, который приговорил его.
Двадцатичетырехлетняя Ясмин Самара крепко держала Джамала Медину, глядя сверху вниз на спящего мальчика. Она беспокоилась о сегодняшнем вечере, но доктор Саддики пообещал ей, что все было организовано человеком во Франции, который был в контакте с Бьянкой.
Ясмин не знала, и она не доверяла. Но она не знала, что еще она могла сделать, кроме как согласиться с договоренностью.
Теперь она стояла в вестибюле жилого дома доктора, наблюдая за фарами приближающегося автомобиля. Доктор вышел наружу, чтобы сначала убедиться, что все в порядке, и он сказал, что махнет ей рукой, чтобы она шла вперед, если все будет чисто.
Она смотрела, как он наклоняется к машине. Через несколько секунд двигатель был выключен, и двое пассажиров выбрались наружу.
Она начала паниковать, подумала о том, чтобы выбежать через черный ход, как и было запланировано, но доктор Саддики помахал ей рукой.
За рулем машины была похожая на араба пара лет двадцати с небольшим, одетая в гражданскую одежду и улыбнувшаяся ей, и женщина даже погладила головку ребенка на руках Ясмин, когда мужчина загружал ее сумки в машину. Саддики пожелал Ясмин удачи и сказал ей, иншаллах, что она будет в полной безопасности, очень скоро. Молодой доктор вернулся в свое здание, а Ясмин забралась на заднее сиденье.
Женщина села сзади с ней и ребенком, в то время как мужчина поехал на юг. Женщина объяснила, что, хотя причин для беспокойства не было, весь город искал мальчика на руках у Ясмин. Чтобы пройти контрольно-пропускные пункты, им пришлось бы играть разные роли. Они были сестрами, Ясмин была тетей мальчика, а водитель был мужем женщины.
Ясмин вручили поддельные документы, удостоверяющие личность; ее «сестра» взяла Джамала и посадила его к себе на колени.
Между Дамаском и иорданской границей их останавливали четыре раза. В каждом случае муж спокойно говорил полицейским, что они направляются домой в Дараа. Ясмин было ясно, что поддельные документы были хорошего качества, потому что, кроме освещения фонариками заднего сиденья, даже на ребенке, у них не было никаких проблем. Каждый раз их документы и их истории помогали им довести дело до конца.
Ясмин никогда не была на иорданской границе, поэтому она не знала, чего ожидать, но после того, как они проехали через сирийский город Дараа, не было ни огней, ни зданий. Это была просто плоская сельскохозяйственная земля, хотя, если здесь что-то и возделывалось сейчас, молодая девушка не могла видеть этого из окна.
К ее удивлению, водитель остановил автомобиль на обочине тихой дороги, припарковался и включил фары. Женщина, игравшая роль матери Джамала, вылезла с ребенком на руках и поманила Ясмин к себе. Они постояли там на обочине дороги мгновение, а затем тишину нарушил звук, донесшийся с противоположной стороны от зарева из города Дараа.
Ясмин знала, что это вертолет, но когда она посмотрела в небо, она не увидела никаких огней.
Вертолет оказался над ними прежде, чем она увидела его; он появился из темноты над дорогой прямо рядом с машиной. Кто-то бросил сумку, мужчина поймал ее, а затем выбросил в открытое окно автомобиля.
Шины вертолета коснулись земли, и женщина, державшая Джамала, поспешила к Ясмин. Она поднялась на борт, пара сильных рук подняла ее и пристегнула ремнями к сиденью. Вокруг нее было несколько мужчин в военной форме, с винтовками на груди.
Когда молодая пара и Джамал оказались на борту и пристегнулись, вертолет снова взлетел; он не пробыл на земле и десяти секунд. Они развернулись и полетели обратно в том направлении, откуда донесся звук, и Ясмин наблюдала, как солдат надевает наушники на уши ребенка. Как раз в этот момент Ясмин увидела вспышку света позади нее из двери вертолета. Она оглянулась и увидела, как машина взрывается огненным шаром на тихой фермерской дороге.
Они приземлились всего через пятнадцать минут полета. Ей вернули Джамала и сказали, что она в безопасности в Идлибе, Иордания, а мужчина и женщина, которые спасли ее, исчезли через дверной проем.
Ее и Джамала проводили в отдельную палату и дали еду и одеяла, она кормила Джамала, и каждые несколько минут кто-нибудь заглядывал и спрашивал, есть ли у нее все, что ей нужно.
Через час после ее приезда Джамал полностью проснулся и был в игривом настроении. Женщина принесла пенопластовый стаканчик с какими-то камушками и крышкой, которая была заклеена скотчем. Женщина извинилась, что на этой базе королевских ВВС Иордании не было никаких детских игрушек, но она надеялась, что Джамалу все равно понравится его новая погремушка.
Ясмин трясла игрушкой, к восторгу Джамала, когда Бьянка Медина вбежала в комнату, рухнула на своего сына и крепко обняла его. Ясмин начала плакать, и Бьянка притянула ее в объятия, в то время как агенты иорданской разведки смотрели и задавались вопросом, что, черт возьми, они должны были делать с испанцем и двумя сирийцами без документов.
Корт провел всю ночь в тесной камере с, казалось, пятьюдесятью или шестьюдесятью мужчинами. На нем был оранжевый комбинезон, точно такой же, как в его сне накануне, и ему не дали ни еды, ни воды.
Ему удалось немного поспать, но он проснулся от жажды и стресса. Порезы на его лице и голове саднили, к ним присоединились еще десятки царапин и ушибов в тех местах, где с ним жестоко обращались охранники.
Это произошло не потому, что он был выделен для особого обращения. Он этого не сделал. Фактически, всех заключенных заставляли маршировать по длинному коридору со связанными за спиной руками, в то время как дюжина боевиков ИГИЛ, стоя вдоль стен, били заключенных ногами, кулаками и прикладами винтовок, когда те проходили мимо.
Корт оглянулся, чтобы найти Терпа в толпе. Молодой сириец был там, всего в нескольких футах от него, его собственное лицо было черно-синим, но глаза открытыми и настороженными.
Молодой человек наклонился ближе к Корту и тихо заговорил по-английски. «Хотел бы я знать, что вчера случилось с Аззамом».
Корт сказал: «Если бы он был мертв, эти охранники, вероятно, говорили бы об этом».
«Верно, но если бы это произошло на российской базе, они могли бы сохранить это в тайне в течение дня». Он обдумал это. «Я думаю».
Корт пожал плечами. «Я думаю, мы с тобой никогда этого не узнаем».
Охранник подошел к решетке и начал кричать всем заключенным в камере. Он продолжал пару минут без остановки; Корт вообще мало что мог разобрать, а то, что он понял, ничего не говорило ему о его затруднительном положении.
Но он мог видеть страх в глазах остальных.
Когда мужчина ушел, Корт посмотрел на Терпа. «Это звучало не очень хорошо».
У молодого человека было похожее выражение лица, хотя он и пытался это скрыть. «Через час нас отвезут к озеру. Затем нас застрелят и бросят в озеро, чтобы оно было усеяно нашими трупами. Даиш выводит войска из этого района, но они хотят отравить воду. Съемочная группа снимет все это, чтобы показать миру, что ИГИЛ все еще воюет в Сирии».
«Это мило», — сказал Корт, откидывая голову к стене.
Терп сказал: «Каким-то образом я пережил семь лет войны и меня не убили». Он улыбнулся американцу. «Сегодня я, наконец, обрету покой».
Корт сказал: «Рад, что вы не возражаете против этого. Я, с другой стороны, довольно раздражен всем этим».
Терп был заинтересован в этом. «Почему? У тебя помутился рассудок?»
«Когда они убивают меня, это означает, что они выигрывают, а я проигрываю. Это означает, что еще один из этих сукиных сынов не умрет от моей руки». Корт пожал плечами. «Это выводит меня из себя».
Молодой человек сказал: «Вчера ты был львом. Ты настоящий воин. Даже если бы мы не заполучили Аззама, мы показали ему, что эта земля никогда не будет для него безопасной».
«Спасибо, парень. Ты сам был довольно крутым. Как тебя зовут?»
Терп улыбнулся. «Абдул Бассет Рахал. Вы можете называть меня Бассет».
Три часа спустя Корт стоял на коленях у озера, опустив голову в соответствии с приказами людей с оружием вокруг него. Раз в сорок-пятьдесят секунд он слышал треск винтовки и всплеск человека, падающего в озеро.
Оператор стоял на краю пирса, а второй находился в лодке на воде. Вооруженные люди были в основном позади заключенных, за исключением двоих, которые вели осужденного вверх по пирсу, и самого главного палача.
В конце концов Корт почувствовал, что охранники отрезали его от длинной веревки, связывающей заключенных вместе, затем они рывком поставили его на ноги за плечи. Его протащили через кустарник у кромки воды, его ноги первые несколько футов просто касались земли, прежде чем он нашел опору. Шнур был туго обмотан вокруг его запястий перед ним.
Позади него Бассет что-то крикнул ему, но на арабском, и Корт пропустил большую часть этого.
Он уловил слова «друг», «сражаться» и «умереть».
Да, подумал Корт. Это достаточно хорошо описывало ситуацию.
Он услышал треск приклада АК, когда тот врезался кому-то в голову, и решил, что бедного переводчика снова избили за то, что он попрощался.
Корт не обращал внимания на то, что происходило у него за спиной, и прислушивался к своим шагам на пирсе, отсчитывая их. Он прошел мимо фотографа справа от себя; теперь мужчине было скучно, он не испытывал острых ощущений от убийства, просто сосредоточившись на своей работе.
Затем он поднял глаза и увидел, что палач подзывает его.
В конце пирса Корта толкнули на колени; они немного поскользнулись в слизи, но он удержался.
Палач находился за правым плечом Корта; двое охранников были на шаг позади него, один справа, другой слева, и по звуку движения шарниров на их винтовках он мог сказать, что дула оружия находились в футе от его затылка, под углом 45 градусов, на равном расстоянии.
Палач сам поднял свое оружие, и повороты пращи показали суду, где оно находится по отношению к его правому уху.
Корт расслабил мышцы спины и ног, отвел плечи назад, поднял голову и решительно уставился в глаза.
«Поехали».
Корт стартовал из положения стоя на коленях, отталкиваясь левым коленом, разворачивая его в воздухе вправо. Его руки разжались, шнур, который ему удалось развязать часом ранее, упал на бок. Его руки скользнули по сторонам, когда он развернулся, и когда он поднял лицо к небу, он выгнул спину, запрокинув голову назад и вниз к причалу, а его пальцы сжали стволы автоматов охранников, крепко держа их возле мушки. Он поднял оружие и образовал с ним крестик, и как часть того же движения он сильно дернул обе винтовки.
Палач был поражен размытым движением перед ним, но теперь он нажал на спусковой крючок, как раз в тот момент, когда оба охранника выстрелили из своего оружия в один и тот же момент. Пуля палача прошла в четырех дюймах от лица Корта, опалив его бороду и порезав губу крошечными частицами несгоревшего пороха, вылетевшими из дула оружия со скоростью две тысячи футов в секунду.
Из-за Х-образной ориентации оружия двух охранников в момент выстрела, мужчины застрелили друг друга. Пули в упор разорвали нижнюю часть туловища одного охранника и гениталии другого. Они оба отлетели назад от края скамьи подсудимых, и как только Корт приземлился спиной на деревянные перекладины, он схватил винтовку палача обеими руками и сильно дернул поперек своего тела, опрокидывая палача через себя, потому что тот был пойман за петлю на шее.
Двое охранников как один плюхнулись в воду, и как только палач закричал, он тоже упал лицом в озеро.
Корт скатился со скамьи подсудимых справа от него, вслед за палачом, сошедшим с борта. Он врезался в кроваво-красную поверхность воды, а затем исчез под ней.
Бассет услышал выстрел, затем всплеск, и он понял, что пришло его время умереть.
Затем он услышал крики… и второй всплеск.
Он поднял взгляд, его глаза сфокусировались на конце причала как раз в тот момент, когда американец скатился со спины с пирса, упал на метр вниз и шлепнулся животом в воду.
Вокруг него боевики ИГИЛ начали разворачиваться к причалу, выставив перед собой оружие.
У Бассета было двое охранников прямо за спиной; в конце концов, они вели его умирать следующим, и теперь они открыли огонь по озеру у края пирса. Оба оружия были направлены на коленопреклоненное тело Бассета, поэтому он встал между стволами, отпрыгнул назад и дернул других мужчин, связанных с ним, когда он уходил. Двое боевиков ИГИЛ упали на землю под натиском заключенных, а заключенные пинали, кусали, били локтями и кричали, сражаясь с ними. Другие люди на веревочной линии отступили или отскочили назад, врезавшись в вооруженных людей, стоящих рядом с ними.
Находясь под водой, Корт одной рукой схватился за глаза палача, в то время как другой рукой он вытащил АК. Вода здесь была пятнадцати футов глубиной, темная и коричневая, поэтому Корт ощупью пробирался вперед, пытаясь схватить винтовку, прежде чем мужчина пришел в себя и догадался достать один из декоративных ножей у него на поясе.
Было ясно, что палач не плавал; паника в его действиях не имела ничего общего с тем фактом, что он боролся не на жизнь, а на смерть с другим человеком, и все из-за того, что он был под водой и не мог дышать.
Корт убрал оружие, когда палач потянулся к нему, а затем американец направил ствол на толстяка, ударил дулом в солнечное сплетение мужчины, потому что он не мог его видеть и должен был быть уверен в своей цели, и нажал на спусковой крючок на расстоянии контакта.
Оружие выстрелило; пуля попала мужчине в грудь и пробила спину.
Теперь ноги Корта коснулись дна озера, и он оттолкнулся ими, поднимаясь обратно к поверхности. Его голова показалась из воды, и он сделал большой глоток воздуха, но тут же увидел, что находится в десяти футах от края пирса, и по меньшей мере четверо мужчин взбегают по нему, направляясь в его сторону. Боец впереди открыл огонь, разбрызгивая воду вокруг корта свинцом в латунной оболочке.
Корт снова нырнул, пнул его по ногам и выстрелил под пирс. Здесь он перевернулся на спину, все еще находясь под поверхностью, и потянулся вверх со своим АК. Он нанес удар ногой в спину, без движения рук, и открыл огонь по деревянному причалу прямо над ним, посылая десятки пуль вверх, раскалывая рейки, разрывая ноги и туловища мужчин, бегущих к краю пирса.
Мужчина упал в воду слева, и Корт, бросив пустой АК в его руки, поплыл за винтовкой, которую держала его новая жертва.
Бассет дважды ударил головой в нос боевика ИГИЛ, лежащего под ним на берегу озера, и когда он был уверен, что мужчина был ошеломлен от ударов, он вытащил нож из-за пояса мужчины. Он разрезал свои путы за считанные секунды, хотя при этом порезал и собственную руку, а затем схватил винтовку мужчины и выпотрошил его длинной очередью в живот.
В верхнем ряду заключенных боевик ИГИЛ с близкого расстояния застрелил двух курдов и целился в третьего, но Бассет дважды выстрелил ему в таз, отбросив его на месте. Заключенные, оставшиеся в живых рядом с раненым, упали на него, раздирая одежду и плоть руками. Один мужчина снял АК с обреченного террориста, в то время как другие в очереди начали развязывать ремни друг друга, подбирая узлы кончиками пальцев.
У Бассета и заключенного поблизости теперь было оружие, и они открыли огонь по боевикам ИГИЛ возле грузовика «Урал», а также по тем, кто сражался в шеренге заключенных. Боевики ИГИЛ, конечно, открыли ответный огонь, и вскоре мужчина рядом с Бассетом упал с криком боли.
Бассет разрядил свое оружие и бросился за пистолетом, оброненным упавшим заключенным. Он схватил его и развернулся, но увидел двух вооруженных людей, целящихся в него с высоты холма. Он знал, что у него не было времени сделать ни одного выстрела, прежде чем они застрелили его.
Сзади раздался выстрел, и оба мужчины отлетели назад на каменистый склон. Бассет оглянулся через плечо и увидел американца в пятидесяти футах от береговой линии в окровавленной воде, стреляющего из «Калашникова», используя плавающее тело, чтобы опереться на оружие.
Бассет развернулся к бойцам ИГИЛ, карабкающимся по склону холма, и он выстрелил, и к этому времени еще двое заключенных взяли оружие и вступили в бой.
Корт, пошатываясь, выбрался из воды, когда безумная перестрелка закончилась, а затем упал в соленую грязь.
Бассет, прихрамывая, подошел, держась за свое правое предплечье окровавленной рукой. Молодой сириец был ранен в руку и ногу, и у него также шла кровь из того места, где он порезался. Но он проигнорировал свои травмы, опустился на колени рядом с американцем и положил руку ему на спину. «Друг мой! Мы сделали это! Ты сделал это! Но ИГИЛ наверняка придет еще больше. Мы должны идти!»
Корт поднял на него глаза, закашлялся озерной водой, и его вырвало в грязь. «Сколько… скольких мы потеряли?»
Бассет помог Корту подняться на ноги. «Я не знаю. Много. Но нас осталось гораздо больше. Мы заберем грузовик и уедем».
«Куда идти?» Суд задал вопрос. У него едва хватило сил встать.
«Куда угодно!» Сказал Бассет с широкой улыбкой.
«Мне нравится этот план», — сказал Корт, а затем упал лицом в грязь.
Бассет позвал нескольких человек, чтобы помочь перенести американца в грузовик.
Капитан Роберт Андерсон сидел в главном салоне вертолета UH-60 «Блэкхок», когда он проносился невероятно низко над темным пустынным ландшафтом, и он приготовил свой желудок к тому, что должно было произойти.
По внутренней связи в кабине он был уведомлен пилотом, что они в нескольких шагах от столкновения с холмами, и когда это произойдет, этот низкий и быстрый полет осложнит жизнь ему и восьми другим мужчинам здесь, в задней части вертолета.
Конечно, он знал, что компьютеры на борту не дают машине врезаться в рельеф, но он также знал, что каждый раз, когда он летел «над землей», его подташнивало.
Его почти никогда не рвало, но он всегда чувствовал, что его вот-вот вырвет.
Как только он сказал себе выбросить из головы движение вертолета, его гарнитура снова ожила.
«Капитан, мы получили сообщение о прибытии из ООК». Сообщение представляло собой фрагментированный приказ, означающий дополнение к действующему оперативному распоряжению. Их текущий приказ состоял в том, чтобы покинуть Сирию, направиться на север прямо к турецкой границе как можно быстрее, и Андерсон не ожидал, что какие-либо фраго вмешаются или задержат этот приказ, потому что его Объединенный оперативный центр, казалось, очень настаивал, чтобы он выполнил его как можно скорее.
Сказал Андерсон: «Вас понял. Пришлите ФРАГО».
Капитан слушал передачу больше минуты, затем сделал несколько пометок в блокноте, который хранил в своем несущем жилете. На его лице появилась улыбка. «Все понял. Зулу на свободе».
Секундой позже UH-60 повернул на северо-запад, набрал еще большую скорость и въехал в холмы. Он дернулся вверх, чтобы пропустить крутой подъем, и Робби Андерсон немедленно пожалел, что съел два шоколадных батончика, которые проглотил менее чем двадцатью минутами ранее.
Через полчаса после получения своего ФРАГО Андерсон и остальные члены его команды А из двенадцати человек выпрыгнули из двух вертолетов в труднопроходимой горной местности к северо-востоку от Пальмиры. Он знал, что они не могли оставаться на земле вообще какое-либо время, не подвергая опасности его людей и вертолеты. К счастью, у него не было планов торчать здесь до конца вечера.
С оружием на плече он и его команда продвинулись вперед, к обнесенному стеной зданию, где они обнаружили большой российский грузовик «Урал», припаркованный отдельно. Мужчины очистили территорию, убедившись, что там нет противников, а затем Андерсон сам забрался в кузов автомобиля. Он обнаружил мужчину, сидящего в индийском стиле, с поднятыми руками, и другого, лежащего на спине с частично забинтованным лицом. Андерсон осветил его фонариком на своей винтовке и подтвердил, что у него есть те двое, которых он искал. «Идентификация подтверждена. Мне нужны двое здесь, чтобы помочь мне перенести их».
Двое мужчин были сняты с грузовика и перенесены в заднюю часть вертолета; менее чем через три минуты после приземления вертолет поднялся в воздух, а затем вернулся к своему мучительному полету на север.
Внутри «Блэкхока» новый пассажир, распростертый на палубе, лежал неподвижно, пока санитар в зеленом берете не поднес к его носу нюхательную соль.
Затем мужчина слегка покачнулся и открыл глаза.
Капитан Андерсон склонился над ним. «Сэр? Сэр? Ты меня слышишь?»
Американец, которого Андерсон знал только как Слика, казалось, быстро пришел в себя. «О, привет, Робби. Что происходит?»
«Ты знаешь. Не так много. Как обычно.»
Мужчина слегка улыбнулся и огляделся. «Да».
«Вы потеряли немного крови и, вероятно, обезвожены. Мы тебя устроим».
«Спасибо».
Робби кивнул. «Я вижу, у тебя была тяжелая пара дней».
«Как обычно. Где Бассет?»
Бассет помахал с другой стороны вертолета, когда американец посмотрел в его сторону. Медик осматривал его окровавленное предплечье, кисть и ступню.
Робби сказал: «Он позвонил моему командованию примерно сорок пять минут назад и дал нам ваши координаты. Мы просто случайно проезжали мимо, поэтому заскочили, чтобы забрать тебя».
«Проезжал мимо?»
«Ага. Мы выводим войска из Сирии. Убираемся отсюда, пока никто не узнал, что мы были здесь».
«Я думал, ты сказал, что пробудешь здесь еще пару месяцев».
«Да… Ну, это было раньше».
«Перед чем?»
«Сэр, если вы не знаете, то вы практически единственный человек на Земле, который этого не знает».
Корт думал, что он понял. «Он мертв? Аззам мертв?»
На лице Андерсона медленно появилась улыбка. «Ахмед Аззам мертв как полотно. Государственное телевидение подтвердило это сегодня днем. Убит террористами, когда лично руководил боем на передовой Пальмиры».
Американец кивнул. «Да, это именно то, что произошло».
Теперь Робби помрачнел. «Юсуф и Халид не выжили».
Корт кивнул. «Они герои своей нации».
«В этом нет сомнений». Робби на мгновение вгляделся в ночь.
Мужчина сказал: «Кто-то дал тебе разрешение приехать за мной?»
«Подтверждаю. У меня приказ доставить вас в Инджирлик, Турция. После этого ты можешь делать все, что захочешь». Он улыбнулся. «Я предлагаю отпуск».
«Вы не поверите, но это был мой отпуск, капитан».
Робби посмотрел на него как на сумасшедшего, затем протянул ему бутылку воды.
Корт сказал: «У вас есть спутниковый телефон?»
Робби подошел к переборке и достал телефон из своего рюкзака. Он передал его мужчине на каталке. Корт набрал номер, затем посмотрел на Робби, который понял намек и отошел.
Через несколько секунд линия заработала. ««Allo?»
Корт засунул палец в левое ухо и крепко прижал телефон к правому. «Это я».
Винсент Воланд не скрывал своего потрясения, услышав голос американца. «Боже мой, ты жив!»
«Расскажите мне о Джамале и Ясмин».
«Они в Иордании, со мной, и они в безопасности».
Корт испустил долгий вздох облегчения.
Воланд сказал: «Ты сделал это, не так ли?»
«Ты имеешь в виду Аззама? Нет, я этого не делал, но, по-видимому, это было сделано».
«Верно», — недоверчиво сказал Воланд. Очевидно, он верил, что Серый человек убил сирийского президента, но он не давил. Вместо этого он сказал: «У меня здесь есть кое-кто еще, кто хочет поздороваться, но сначала мне нужно, чтобы вы мне поверили».
«По поводу чего?»
«Я сообщил вам некоторую неверную информацию, когда мы говорили в последний раз, но я действовал, основываясь на лучших разведданных, которые у меня были на тот момент».
«О чем ты говоришь?»
Телефон молчал несколько секунд, а затем Корт услышал женский голос. «Monsieur? Это Бьянка. Я хочу поблагодарить вас за все, что вы сделали для моего сына».
Корт не мог в это поверить. «Ты жив?»
«Да. Я на месте, Джамал на месте, и Ясмин тоже. Все благодаря вам и месье Воланду».
Корт просто положил голову обратно на каталку и уставился в потолок кабины «Блэкхока». «Что ж, будь я проклят».
Для Себастьяна Дрекслера это был приятный летний вечер в замке в Лаутербруннене, Швейцария. Он сидел на террасе и смотрел на звезды, наблюдал, как олени и кролики бегают по гектарам частной земли, и наслаждался бордоским Cheval Blanc 1970 года.
Все было хорошо, но не идеально. Это был не его замок; он принадлежал Meier Privatbank, но сейчас он жил здесь. В течение последнего месяца он отвечал за охрану, наблюдавшую за клиентом банка, женщиной со швейцарским паспортом, в котором утверждалось, что ее зовут Ара Карими, и она была беженкой с сирийской войны.
Нет, все было совсем не идеально. Ара Карими была, по правде говоря, Шакирой Аззам. Женщина прибыла в страну на частном самолете со своими детьми сразу после смерти президента Сирии, и благодаря особым обстоятельствам, установленным банком, ей не пришлось лично являться в какое-либо консульство или посольство для получения своих документов. Она только что прилетела в страну, получила несколько штампов в визе и паспорте от сотрудника иммиграционной службы, который был «другом» Майера, а затем приехала сюда.
Дрекслер летел тем же рейсом из Сирии, и хотя она была последним человеком в мире, которого он хотел видеть до того, как его посадили на борт корабля в Греции, как только он добрался до Сирии и узнал, что Аззам мертв, она стала его билетом домой в Швейцарию. Ее жизнь была в опасности в течение бурных дней после смерти Ахмеда, и она была одним из самых важных клиентов Meier Privatbank. Они хотели обезопасить ее от вреда, и у Дрекслера были уникальные возможности для того, чтобы это произошло.
Случайно получилось, но, тем не менее, он был там.
Он вывез семью на самолете SAA в Ливан, а оттуда они воспользовались швейцарскими документами, чтобы попасть в Европу. Детей немедленно перевели подальше от матери, для всеобщего блага. Двум дочерям выдали новые удостоверения личности и отправили в школу-интернат в Лозанне.
И теперь Дрекслер вернулся домой, в Лаутербруннен, что было хорошо для него.
Но далек от совершенства.
Теперь Шакира сидела перед ним на террасе, между ними стояла бутылка вина. Она продолжала рассказывать о своем плане вернуть бразды правления в Дамаске. Когда он посмотрел на нее, оценил ее новую короткую черную прическу, ботокс, который она сделала в Берне, который увеличил ее губы и веки, и загар, который она сделала, чтобы сделать ее кожу на несколько тонов темнее, он должен был признать, что она выглядела по-другому, но для него она все еще была той же Шакирой. Дрекслер кивнул, увлекаясь ее фантазией о власти, просто чтобы сделать ее счастливой, потому что поддерживать ее жизнь и счастье было его работой.
Он был уверен в своих навыках для выполнения первого. Последнее менее важно.
Банк приказал Дрекслеру защищать Шакиру в течение первых нескольких месяцев ее изгнания. С этой целью у него была дюжина людей на территории в любое время, и у него были все виды сигнализации и датчиков, известных человеку.
У него, однако, не было истребителей в небе, поэтому некому было помешать парашютисту спрыгнуть с известняковой скалы на высоте тысяч футов над U-образной долиной, где сидел Лаутербруннен, одетый с головы до ног в черное, а затем прыгнул ХАХО, направив свой парашют точно так, чтобы он бесшумно опустился на заднюю палубу замка, менее чем в десяти метрах от того места, где Себастьян и Шакира сидели со своим вином, планируя ее возвращение к власти.
Двое сотрудников службы безопасности стояли в смежной гостиной, и они увидели вздымающийся черный желоб, появившийся над человеком, когда он приземлился позади Дрекслера, и они достали огнестрельное оружие и двинулись к окнам.
Но человек под рушащимся навесом увидел людей, и он был быстрее и увереннее в своей миссии, чем они. Он застрелил их обоих из пистолета Ruger Mark II с глушителем и встроенным глушителем, по три раза каждому в грудь и горло.
Оба мужчины умерли, не успев выстрелить, и звук выстрела, из которого их убили, был не громче, чем стук электрической пишущей машинки, выбивающей несколько букв.
Шакира и Дрекслер оба встали и посмотрели в лицо мужчине, который умело опустил парашют, держа одну руку на его быстросъемном спусковом крючке, а другой направляя на них пистолет.
«Не издавайте ни звука», — сказал мужчина, и Дрекслер вспомнил этот голос.
«Ты». В его тоне было изумление.
«Я», — сказал мужчина, меняя магазин «Ругера» так быстро, что Дрекслер даже не успел этим воспользоваться.
«Чего ты хочешь?» Спросила Шакира. Она не знала, кто это был.
Мужчина сказал: «Дети. Они здесь?»
Ни она, ни швейцарец, стоявший рядом с ней, не ответили на вопрос. Дрекслер сказал: «Вы — Серый человек. Вы довольно знамениты.»
«А ты Себастьян Дрекслер. Ты настоящий засранец».
Корт направил пистолет на женщину, и хотя она была не очень похожа на фотографии Шакиры аль-Аззам, которые он видел, он знал, что это должна была быть она.
Дрекслер сказал: «Вы обезглавили сирийское правительство. Но есть новый правитель, он алави, он из партии Баас, и он говорит, что продолжит войну. Как ты думаешь, какого черта ты добился?»
Суд сказал: «Спросите Ахмеда. Спроси Шакиру». Пауза. «Давай, спроси ее. Я буду ждать».
Дрекслер посмотрел на Шакиру, а затем снова на корт.
Суд сказал: «Да. Я знаю, что это она. Ты не можешь позировать для Vanity Fair, а затем пытаться скрыть свою личность». Корт осмотрел гостиную, убедился, что там никого нет. Он сказал: «Да, я не принес мир, любовь и понимание в Сирию в одночасье, и это отстой. Но новый главный парень знает, что старому главному досталось за то, что он мудак. Возможно, это не имело большого значения, но статус-кво в Сирии точно никого не устраивал.
«Возможно, я не положил конец войне, но я помог убить Ахмеда, я разозлил русских и иранцев, и я убил кучу джихадистов.
«Я записываю это в колонку выигрышей, даже до сегодняшнего дня».
«Что у нас сегодня?» Спросила Шакира.
«Сегодня я убью Себастьяна Дрекслера и Шакиру Аззам».
Дрекслер прочистил горло. Бросил взгляд в гостиную. Он все еще был пуст. «Это все было ради денег? Или вы купились на ложь Запада?»
Суд сказал: «Полмиллиона погибших. Миллионы раненых. Миллионы перемещенных лиц. Эта ложь?»
«Все ложь», — сказала Шакира, и теперь Корт мог слышать нотки ужаса в ее голосе.
Дрекслер сказал: «Ты победил, Серый человек. Ты уже выиграл. Почему бы не забрать свою победу вместе с трофеями?»
«Что это значит?»
Дрекслер сказал: «Послушай, чувак. Мой банк может предоставить вам».
Корт выстрелил один раз; пуля 22-го калибра попала в правое колено Дрекслера, отбросив его на пол палубы. Он от боли схватился за рану.
Корт сказал: «Я обещал Воланду, что сделаю это больно. Я дам тебе несколько секунд помучиться, а затем закончу это за тебя».
«Пошел ты!» — Дрекслер вскрикнул, когда между пальцами, сжимавшими его колено, появилась кровь.
Корт направил пистолет на Шакиру, и хотя она не шевельнула ни единым мускулом, он мог видеть, как ее лицо покраснело на несколько тонов, когда паника начала овладевать ею.
Она сказала: «Сэр… Я могла бы сделать вас очень богатым человеком».
«Купил ли ты за деньги счастье?»
«Это… ну… это очень помогло».
«В конце концов, тебе было бы лучше жить в бедности в Великобритании. Мир тоже был бы лучше».
Она увидела, что подкуп не сработал, поэтому сказала: «Как вы знаете, у меня есть дети. Две дочери. Я — все, что у них осталось».
Человек с пистолетом держал его ровно. «Была версия меня, которой было бы не все равно. Я действительно не знаю, куда делся этот парень… Но сейчас он ушел».
«Позвольте мне показать вам их фотографии. Они замечательные».
«У них будут деньги и любая безопасность, которую они смогут купить. И у них, вероятно, появится некоторое чувство, что с ними было совершено большое зло. Я надеюсь, что они направят эту ярость во что-то продуктивное, но я не могу им помочь. Я могу только отомстить за всех тех, кто погиб из-за тебя».
Ее голос становился громче с каждым словом, когда она пыталась предупредить людей из службы безопасности об опасности. «Месть? Месть? Действительно ли месть стоит того, чтобы».
Корт выстрелил Шакире Аззам в сердце. Она откатилась назад и приземлилась рядом с Себастьяном Дрекслером, но лицом в сторону от него, и их кровь смешалась. Он выстрелил в ее неподвижное тело еще дважды.
Корт сказал: «Это не стоит многого, нет. Но это стоит больше, чем ты».
Он начал поворачиваться обратно к Дрекслеру, который не двигался и, казалось, смирился со своей судьбой, но дверь в гостиную открылась в пятидесяти футах от него. Мужчина увидел Корта, стоящего на палубе, и вытащил свое оружие. Корт повернулся к нему, чтобы выстрелить, и в этот момент Дрекслер подпрыгнул на здоровой ноге и перемахнул через перила палубы.
Это было на два этажа ниже по крутому склону холма.
Корт застрелил охранника, но мгновение спустя за его спиной появился другой. Сам Корт перекатился через перила, быстро скатился с другой стороны, но остановился на нижнем балконе. Здесь он побежал к северной стороне балкона, вне поля зрения с того места, откуда он взобрался сверху, и спустился оттуда.
Корту пришлось преодолеть последние несколько футов, и он приземлился, перекатившись, что смягчило удар от падения. Он побежал прочь, на бегу вытаскивая очки ночного видения из сумки на бедре.
Он знал, что Дрекслер не мог уйти далеко, даже если бы выжил при падении, но там, где упал Дрекслер, через мгновение было бы полно людей из службы безопасности, поэтому Корт побежал в другом направлении.
Двадцать минут спустя он стоял в темноте на Шлитвальдштрассе, а рядом с ним притормозил черный BMW coupe. Корт забрался внутрь, и автомобиль снова тронулся с места.
Мужчина за рулем сначала ничего не сказал, и Корт оценил это, но он знал, что это ненадолго.
Наконец Винсент Воланд повернулся к нему. «И что? Это сделано?»
«Я не знаю».
«Ты не знаешь?»
«С Шакирой покончено. Дрекслер получил ту боль, которую вы хотели, чтобы он почувствовал. Может быть, больше».
«Но?»
«Но я не знаю». Корт повернулся к французу. «На вашем месте я бы запирал свои двери».
«Мерде». Черт. «Он… он что-нибудь сказал? Что насчет нее? Она что-нибудь говорила? Скажи мне, что они сказали?»
Корт сказал: «На самом деле, я не помню. «Не стреляйте», наверное. Обычно это то, что вы слышите. Поверь мне, ты редко получаешь что-то слишком глубокое».
Воланд был явно разочарован. «Я понимаю». Двое мужчин молчали, пока они ехали по узкой дороге в долине. «Послушай. Меня попросили связаться с вами члены французского правительства, которые хотели бы заплатить вам за все, что у вас есть…»
«Не оскорбляй меня, Винсент».
«Это не было намеренным оскорблением. Они хотят нанять вас снова, у них больше работы, и вы единственный человек, которому они это доверят. Это демонстрация добросовестности, не более того».
Корт покачал головой. «Когда я выйду из этой машины на вокзале, вы меня больше никогда не увидите». Он повернулся к пожилому французу. «И если ты это сделаешь, то только потому, что меня послали».
Воланд повернулся к американцу. «Вы бы убили меня, если бы вам за это заплатили?»
«Если бы ты не вывез ребенка и Ясмин из Сирии, я бы убил тебя бесплатно. Но ты пришел, и ты связал Дрекслера с банком, и нашел его и Шакиру здесь. Ты выполнил свою задачу.» Корт вытащил пистолет из-за поясницы, и Воланд повернулся, чтобы посмотреть на него. «Точно так же, как я отслужил свое».
Корт бросил оружие в рюкзак на заднем сиденье BMW, затем достал из сумки маленький револьвер «Смит и Вессон» в кобуре и пристегнул его к лодыжке.
Остаток поездки прошел в тишине. Корт вышел из BMW на станции, слегка кивнул Воланду и направился внутрь.
Войдя, он достал свой телефон и набрал номер. Он добрался до расписания поездов в главном зале, прежде чем на звонок ответили.
«Сюзанна Брюер».
Корт сделал паузу на мгновение. Он знал, что, как только он заговорил, он был предан.
«Брюер?» В ее голосе слышалось явное раздражение.
Корт подождал еще секунду, фантазируя о том, чтобы повесить трубку, но затем заговорил. «Это нарушитель. Я докладываю о прибытии. Я тебе нужен?»
Женщина из ЦРУ не колебалась. «Боюсь, что да».
Серия «Неестественные причины. Книги о врачах, без которых невозможно раскрыть преступление»
Под научной редакцией Карины Рытовой, врача судебно медицинского эксперта, автора блога coroner_rytova
МЭРИ КЭССИДИ
[судмедэксперт с 30-летним опытом]
Body of Truth: The unmissable debut crime thriller from Ireland's former state pathologist by Marie Cassidy Copyright © 2023 Marie Cassidy
Перевод с английского
В оформлении обложки использована иллюстрация, созданная с помощью искусственного интеллекта: Shutterstock AI Generator / Shutterstock / FOTODOM Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM
© Ляшенко О.А., перевод на русский язык, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Люди ассоциировали смерть с тишиной, приглушенными голосами и бормотанием соболезнований.
Однако по опыту доктора Терри О'Брайен смерть всегда сопровождалась шумом: воем сирен, хлопаньем дверей, выкрикиванием указаний, вопросами, шорохом бумаги и, наконец, звоном скальпеля, падающего на стол.
Смерть и шум. Две константы работы судмедэксперта.
Разумеется, в морге такие звуки могли быть заглушены радио, по которому на полной громкости играла песня группы Commodores Three Times a Lady. Стереосистема была довольно грязным устройством, стоявшим между коробкой с резиновыми перчатками и рядами стеклянных банок с образцами, хотя тщательная уборка в шкафу и заполнение его недостающими вещами и были в списке задач. Терри систематически проходилась по нему с тех пор, как заняла должность временного государственного судмедэксперта в Дублинском государственном морге несколько недель назад.
Однако эти дела могли подождать.
Перед Терри стояли более срочные задачи.
Как она любила говорить, морг был местом, где «происходила настоящая работа» правоохранительных органов. Это была длинная комната с высоким потолком, на полу и стенах которой красовалась разномастная кафельная плитка серого цвета. Разные фонарики и увеличительные стекла висели на выдвижной маневренной ручке, закрепленной на потолке, а также лежали в ранее упомянутом шкафу. Вдоль стен стояли раковины, рабочие станции и стенды с подсветкой.
Слева от Терри, за стеклянной панелью, находилась смотровая галерея, откуда следователи и другие заинтересованные лица могли наблюдать за процедурой. В то утро в галерее остались только стоячие места. «Они пришли на представление, – подумала Терри. – Значит, устроим его».
На столе перед ней лежало тело вышибалы Роббо Бойла. По словам старшего следователя, он проиграл в драке с группой парней, которым он отказал во входе в ночной клуб «Кабра». Во время драки Роббо с силой толкнули, в результате чего он упал, ударился головой о бордюр и потерял сознание.
Второй вышибала, работавший той ночью, сказал, что вскоре после падения Роббо быстро пришел в себя. Когда коллега поднял его на ноги, он увидел, что у Роббо текла кровь из уха, но голова не была разбита. Пострадавший настоял на том, что с ним все в порядке, и даже доработал до конца смены. Следующим утром, когда мать Роббо пришла его разбудить, она обнаружила его мертвым в постели.
Терри знала этот сценарий наизусть. Это была типичная пятничная ночь в родном ей Глазго.
Помня, что близкие Роббо ждали опознания, Терри взяла 25-сантиметровый скальпель и попыталась сделать разрез, не затрагивающий лицо, но с хорошим доступом к черепу. Она ловко провела лезвием в верхней части головы от уха до уха.
И увидела то, что ожидала.
– Винни, можешь сделать фото? – спросила она полицейского фотографа, указывая на большое подкожное кровоизлияние, расположенное прямо над правым ухом.
Детектив Винсент Грин прервал увлеченный разговор о вчерашнем футбольном матче, который вел с двумя полицейскими, и встал справа от Терри, держа фотоаппарат наготове. К тому времени он успел привыкнуть к ее стилю и темпу работы: тщательному, размеренному и менее торопливому, чем у ее начальника, профессора Бойда, главного государственного судмедэксперта.
Кивнув, Терри приложила линейку к большому красному участку кровоизлияния под апоневрозом. Винни приблизился и сделал снимок.
Терри придержала голову Роббо левой рукой и провела скальпелем по височной мышце, расходящейся веером чуть выше уха. Коричневатые волокна обнажили место кровоизлияния на поверхности черепа. Винни снова подошел, сделал снимок и отошел; они с Терри менялись местами с отточенной непринужденностью. Вспышки фотоаппарата были единственным напоминанием об их усилиях.
Томас, ассистент судмедэксперта, подошел к Терри слева и протянул ей пинцет. Легким движением руки Терри отделила мышцу от черепа.
– Готово!
Винни наклонился и сказал:
– Должен отдать тебе должное, док, все так, как ты говорила! Перелом черепа. Черт возьми, ты даже место верно определила!
Терри пожала плечами. Когда коронер позвонил ей утром и сообщил, что в расследовании подозрительной смерти требуется ее помощь, он упомянул профессию мужчины и произошедшую драку. Она сразу назвала ему причину гибели, ведь видела бесчисленное количество подобных случаев.
– Томас, можешь заняться черепом, – сказала она. – Только избегай перелома. Винни, останься со мной. Мы еще не закончили.
– Да, док, я с тобой.
Фоновая музыка затихла, когда электропила Томаса прорезала череп. Боковым зрением Терри увидела, как двое криминалистов, находившихся в помещении, поежились. Один из них отвел взгляд, и его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Начальник криминалистической группы Мэри Хили, стоявшая рядом с двумя криминалистами, оказалась менее чувствительной, и они с Терри обменялись взглядами.
Словно хорошо вышколенные танцоры, члены ее команды заняли свои позиции. Терри сложила руки чашей над миской, что стояла под головой Роббо.
– Готовы? – спросил Томас, посмотрев влево и вправо.
За двумя утвердительными кивками сразу последовал треск расколотого черепа.
Фотоаппарат Винни щелкал, а Терри нагнулась, чтобы все рассмотреть.
– Эпидуральное кровоизлияние, – подытожила она. – У него не было шансов.
Блестящий диск кровяного сгустка размером с печенье с кусочками шоколада медленно выскользнул в руки Терри.
– Он большой, док, – сказал Томас. – Думаю, целых 150.
– Достаточно большой, чтобы убить его, это уж точно, – подтвердила Терри, перемещая сгусток в миску.
Она взглянула на людей в галерее. Сотрудники правоохранительных органов разделились на две группы. В задней выделялся детектив-суперинтендант Синнот – крупный, как медведь, мужчина с широкими плечами, стремительно редеющими волосами и выдающимся животом. Его серый костюм ничуть не скрывал того, что пуговицы рубашки с трудом выдерживали нагрузку. По прибытии в смотровую галерею он представился главой отдела по расследованию убийств и высоко отозвался о «последней протеже Бойда», что заставило Терри поежиться. Сержант Хили тихо сказала ей: «Редкий визит короля».
Офицеры группы Синнота казались озадаченными и были заняты разговором. Терри наклонилась над секционным столом и постучала по стеклу, чтобы привлечь их внимание. Они повернули головы, не ожидая вмешательства в их разговор.
Терри нажала кнопку микрофона и сказала: «Простите, что прерываю, господа».
Она тут же спохватилась и оглядела смотровую галерею, но, что неудивительно, по ту сторону стекла не было ни одной женщины.
«Благословенна ты меж мужей», – подумала она.
– Просто чтобы вы знали, ребята, – сказала Терри, указывая на тело на столе, – мистер Бойл умер от черепно-мозговой травмы. У него перелом черепа и обширное эпидуральное кровоизлияние, которое сдавило головной мозг и убило его. Судя по тому, что мне рассказали об обстоятельствах его смерти, вас, похоже, ждет дело об убийстве.
Синнот ответил:
– Этот наш друг, возможно, не единственный на сегодня. В Феникс-парке обнаружили тело. Вам нужно приехать туда как можно скорее. Там вас встретит старший следователь.
Сказав это, он повернулся к Терри спиной и продолжил разговор со своими приятелями.
– Что ж, всегда пожалуйста, – бросила Терри, понимая, что, хотя она продолжала жать на кнопку микрофона, никто ее уже не слушал.
Команда оторвалась от дел. Нужно было подготовиться к поездке в Феникс-парк.
Терри зашла в свой кабинет, чтобы взять пальто и сделать глоток из наполовину опустошенной банки колы, как вдруг дверь бесцеремонно распахнул ее начальник, профессор Чарли Бойд. Он обратил на женщину проницательный, похожий на лазер, взгляд больших карих глаз.
Бойду было под шестьдесят; это был высокий худощавый мужчина, и неровный цвет его лица давал понять, как много времени он проводил на улице. В то утро Бойд надел костюм-тройку в тонкую полоску, красный галстук и нагрудный платок, а седеющие волосы, в которых сохранялись каштановые пряди, зачесал назад.
– Доктор О'Брайен, я буду признателен, если вы уделите мне несколько минут.
Терри улыбнулась ему, хотя и чувствовала, что это не принесет ей особой пользы – у ее начальника был вид сапсана, готового напасть на полевую мышь.
– Пожалуйста, садитесь, профессор.
Бойд обвел взглядом ее кабинет.
– Куда именно?
Терри была точна, даже дотошна в своей работе в морге, но в личных делах допускала хаос. Ее кабинет был завален папками, фотографиями, пустыми кофейными чашками, банками из-под колы, журналами, записками, обертками из-под сэндвичей и недоеденными упаковками мятных конфет.
– Давайте уберем эту стопку со стула перед вами.
Терри встала, подняла стопку дел со стула и прислонила ее к стене. Бойд демонстративно провел ладонью по сиденью, прежде чем расположиться на нем.
– Чем я могу вам помочь? – спросила Терри, сидя на своем стуле и делая глоток колы.
– Я услышал то, что меня… обеспокоило.
Терри ждала. У Бойда был талант драматизировать, и она знала: он что-то задумал. Когда ожидание растянулось на пять долгих секунд, она сказала:
– Профессор, мы каждый день слышим то, что нас тревожит. Такая уж у нас работа. Что произошло?
Бойд сощурился и наклонился вперед:
– Это имеет непосредственное отношение к
Терри постаралась не подать виду, но почувствовала, как сердце ушло в пятки.
– Вот как?
– Да. Вот так.
– И?
Бойд поерзал на стуле и откашлялся:
– Вчера вечером я разговаривал с коллегой из Глазго. Он сообщил мне, что три месяца назад вас, как он выразился, отправили в «принудительный отпуск» из-за конфликта с некоторыми членами команды. Очевидно, дело в серьезных и укоренившихся разногласиях, касающихся ваших основных обязанностей.
Терри поставила банку на стол и усмехнулась.
– Пожалуйста, будьте серьезны, доктор О'Брайен. Повода для смеха нет. Когда я принимал вас на работу, у меня сложилось впечатление, что вы ушли с предыдущего места, потому что хотели, как вы выразились, «расширить горизонты». Теперь мне кажется, что это несколько расходится с правдой.
– Это
– Вы выражаетесь не совсем ясно, доктор О'Брайен.
– На меня оказывали давление, чтобы я подогнала свой протокол под версию полиции. Другими словами, меня принуждали солгать. Прокурор согласился, и парня осудили за кражу, а не убийство – непредумышленное в данном случае. Некоторые высокопоставленные сотрудники полиции дали мне понять, что я препятствовала расследованию и потому убийца оказался на свободе. Я была в ярости от их поведения и сказала им об этом. Недвусмысленно. Они подали на меня жалобу, а я подала встречную жалобу. Все немного запуталось.
Бойд посмотрел на нее, но ничего не сказал.
– Я была абсолютно честна на собеседовании, – продолжила Терри, несмотря на угрюмое молчание начальника. – Мне действительно хотелось сменить обстановку и узнать о работе полиции в другой юрисдикции, и у меня здесь есть друзья. Тут я не солгала.
Бойд вздохнул и, протянув руку, отодвинул кофейную чашку, опасно стоявшую у края стола.
– Доктор О'Брайен, должен сказать, что вы, безусловно, талантливый судмедэксперт.
– Спасибо.
– Пожалуйста. Однако вы также импульсивны и слишком любите внимание СМИ, которое привлек ваш приезд сюда. Мне не нравится то, как вы управляете своей командой: ваше чрезмерно дружеское отношение непрофессионально. Я рекомендую вам держаться на определенном расстоянии от коллег. Ирландия – маленькая страна. Вы занимаете очень важную должность, которая пользуется уважением общественности и находится под пристальным вниманием прессы. Офис государственного судмедэксперта не ваше личное игровое поле. Я не знаю, как работают в Глазго, – он растянул название города, как будто оно ему не нравилось, – но здесь мы делаем все по-другому. Я ясно выразился, доктор О'Брайен?
Терри посмотрела на него, чувствуя, как внутри закипает гнев, но поняла, что сейчас не время для битвы.
– Предельно ясно, профессор Бойд.
– Хорошо. Полагаю, вас уже ждут в парке. Надеюсь, вы отнесетесь к этому делу с пристальным вниманием, профессиональной сдержанностью и объективностью.
– Профессиональная сдержанность и объективность – мое второе имя, профессор.
Бойд моргнул, не понимая, не смеется ли она над ним.
– Ладно. Хорошего дня, доктор О'Брайен.
Бойд вышел, и Терри, застонав от обиды, положила голову на стол и начала выполнять дыхательные упражнения, которые психотерапевт, оставшийся в Глазго, посоветовал ей делать в моменты стресса. Успокоиться они не помогли. Еще и голова закружилась.
«Пожалуй, останусь верна коле», – подумала она, допивая содержимое банки, а затем надела пальто и направилась к парковке.
Полицейский автомобиль въехал в Феникс-парк с северной кольцевой дороги.
Женщине все еще было сложно ориентироваться в Дублине. Было бы проще, будь у нее своя машина, но та осталась припаркованной у дома отца в Глазго, и она ни за что снова не сядет на паром после ужасной переправы месяц назад. Отец отвез ее, чтобы помочь устроиться на новом месте, но, похоже, он просто искал повод снова побывать там, где когда-то жил.
Возможно, ей стоит все же купить небольшую машину, чтобы передвигаться по городу. Надо это обдумать.
В последний раз Терри была в Феникс-парке лет в десять, когда они с семьей приехали из Шотландии на каникулы. Переправа на пароме из Глазго и тогда была настоящим кошмаром, и ей не помогла даже отцовская мантра: «Тебя стошнит еще всего пару раз, и мы будем на месте!»
Один из старых школьных друзей отца из Сордса позволил им воспользоваться своим домом на колесах где-то к северу от Дандолка. Ее тетя Брайди, сестра отца, и кузены арендовали дом на колесах там же. Терри нравилось проводить время с ирландскими родственниками, и она улыбалась, вспоминая их выходки, когда они играли или, как говорила тетя Брайди, «вели себя как дураки» на территории кемпинга. Удивительно, что их оттуда не выгнали.
В один из таких дней, пытаясь уберечь своих шумных детей от неприятностей, семья О'Брайен поехала в Дублин, чтобы посетить зоопарк. Честно говоря, это было интересно только Дженни, старшей сестре. Все время, что они провели там, Терри дулась и жаловалась, что ее увезли так далеко от пляжа и кузенов.
Терри спрятала знакомое чувство сожаления в глубинах своего сознания. Мысли о Дженни всегда вызывали в ней сильные чувства. Казалось, это никогда не изменится.
На первом участке с круговым движением водитель полицейского автомобиля свернул направо, прочь от главной парковой зоны. Терри немного расслабилась. Ее работа – в морге или полевых условиях – была для нее безопасным местом, в котором она знала правила и имела конкретную задачу, требующую решения. Она не была похожа на другие задачи полиции и не требовала думать о мотивах и аффекте. Терри разбиралась с научной стороной произошедшего с покойным.
Наука во многом была проста. Она напрямую рассказывала вам историю того, что случилось, через улики, которые можно было обнаружить, если знать, куда смотреть.
Наука абсолютно честна. Она никогда не лгала, даже если люди периодически неправильно ее понимали.
Терри же была экспертом в интерпретации мельчайших посланий, оставленных для живых. Она похлопала по плечу полицейского, сидевшего на пассажирском сиденье перед ней. Он представился как Патрик, а водителя, кажется, звали Тони.
– Куда мы едем?
– В Фармлейх. Вы знаете большой дом, где останавливаются все VIP? – сказал он и повернулся к водителю. – Ты был там, когда приехал Обама? Боже, это было большое событие и начальство жутко нервничало. Я тогда патрулировал местность. Неделю просто слонялся и получал зарплату за ничегонеделание. Так ни разу его и не увидел.
Он повернулся к Терри и спросил:
– Вы помните, док?
– Нет, меня тогда здесь не было.
Однако Терри все знала о том визите. Ее тетя Брайди приехала из Корка в Мониголл, захолустный городок, где, как предполагается, жили предки Обамы, потому что не могла пропустить визит американского президента или папы римского на ирландскую землю. Многие люди ее поколения, казалось, жили ради моментов, когда взгляды всего мира обращались к их маленькому острову.
Словно читая ее мысли, полицейский продолжил:
– Брат служил в отряде вооруженного реагирования, и его направили в Оффали. В конце концов, все сейчас хотят быть ирландцами. Но Мониголл! Кому, черт возьми, сдалось это место? Правда, оно неплохо подходит для туризма. Это единственная причина, по которой кто-то в здравом уме может захотеть поехать в Оффали.
Машину остановили у ворот двое охранников, которые, похоже, относились к своей роли слишком серьезно. Только когда им объяснили, что в автомобиле находится один из государственных судмедэкспертов, они смягчились и позволили им проехать.
– Фармлейх, – повторил полицейский на пассажирском сиденье. – Телекамеры будут повсюду, как мухи на дерьме, не успеем мы опомниться, – сказал он и снова повернулся к Терри. – Они будут следить за вами, док.
Она знала, что так будет. Анонимность, присущая работе судмедэксперта в Шотландии, не была характерна для Ирландии. Здесь он, казалось, был частью истории. И этот факт, как ей недавно стало известно, сильно беспокоил профессора Бойда.
Ирландские СМИ подняли вокруг нее шумиху. В газетах Терри называли «новым гламурным судмедэкспертом Ирландии», а один из таблоидов даже заявил, что она «вернула убийствам сексуальность». По ее мнению, это было довольно оскорбительно для семей убитых. Однако она знала, что ее ответ лишь подольет масла в огонь.
Когда они шли по дороге, красивый эдвардианский дом с колоннами и балюстрадами внезапно возник на фоне чистого синего неба. Особняк, в котором когда-то жила семья Гиннесс, располагался на 32 гектарах того, что в основном было сельскохозяйственной землей в северо-западном углу Феникс-парка.
В тот день величественный вид дома был омрачен беспорядочным скоплением полицейских автомобилей и фургонов. «Цирк расследования смертей», как тот же таблоид назвал прибывшие на место преступления правоохранительные органы, приехал в город, создав мрачный контраст с необычайно теплым днем для конца лета. Та же журналистка назвала Терри «соблазнительной ведущей представления».
«Можно подумать, я просила об этой ерунде», – размышляла женщина, снова вспоминая слова профессора Бойда. Это прессу интересует личная, а не профессиональная сторона. Не ее вина, что время от времени какой-нибудь писака спрашивал, каким брендом косметики она пользуется или где она купила туфли. Бойда никогда об этом не спрашивали – мужчины с такой проблемой не сталкивались.
Водитель сообщил их данные молодому охраннику с планшетом, который бесстрастно поднял ленту, натянутую в конце подъездной дороги, и указал им на переднюю часть дома.
– Мы подождем здесь и отвезем вас обратно, док, – сказал водитель. – Не спешите. Мы припаркуемся там, за фургоном.
Терри поблагодарила их и, выйдя на солнце, направилась к группе детективов, стоявших в тени крытой галереи.
Она замерла на месте. Среди членов группы был старший инспектор Джон Фрейзер, хорошо одетый старший детектив, с которым Терри несколько месяцев назад познакомилась на конференции по судебной медицине на тему смерти в местах лишения свободы.
«Черт», – пробормотала она себе под нос. Терри не знала, что он из Дублина. Он не упомянул это во время их первой – и последней – встречи.
Фрейзер был крепким мужчиной чуть за сорок. Его волосы были искусно взъерошены и весьма длинны, что необычно для детектива, и от него исходила поразительная уверенность в себе. Выпивая и говоря обо всем на свете, Терри чувствовала себя расслабленно в его компании. В итоге, по негласному обоюдному согласию, она оказалась в его номере.
Это было… хорошо. По-настоящему хорошо. Как раз то, что ей было нужно, учитывая драму с работой, которая развивалась дома. На следующее утро они вместе позавтракали без следа неловкости или смущения, а затем снова потерялись в своих обычных жизнях.
Тогда она понятия не имела, что в скором будущем они будут работать в одном городе. В ту ночь она думала, что больше никогда его не увидит. Это была связь на одну ночь, понятная и простая.
Фрейзер вышел из тени, и Терри задумалась, был ли он так же ошарашен, как она.
– Доктор О'Брайен.
– Инспектор Фрейзер.
– Это был всего лишь вопрос времени, когда наши пути пересекутся, Терри. Я старший по этому делу.
По крайней мере, он запомнил ее имя. Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений, а затем Фрейзер сказал:
– Вы приехали как раз вовремя. Я собирался осмотреть место.
Он бросил взгляд на ее ноги. Терри почувствовала облегчение, что перед отъездом из морга сменила шпильки на старые кроссовки.
– Тело там, за озером, в лесу возле Бич-Лейн, на северной стороне поместья. Вам нужно что-нибудь взять с собой?
Терри посмотрела в направлении, в котором указывал Фрейзер, надеясь увидеть вдалеке хозяйственную постройку, где могло быть тело, но там была только зелень: трава, кусты, деревья, якобея обыкновенная и иван-чай.
– Нет, – ответила она.
Терри встречала судмедэкспертов, которые выезжали на место преступления с таким количеством оборудования, которого хватило бы для проведения серьезных операций на мозге.
Полагаясь на свой опыт, Терри знала, что лучше держать порох сухим, рот закрытым, а руки в карманах, пока не узнаешь, с чем имеешь дело.
Она могла бы притащить с собой половину лаборатории и в итоге не использовать ничего. Гораздо разумнее было осмотреть останки, а затем послать за оборудованием, которое действительно пригодится.
– На данном этапе нам мало что известно, – продолжил Фрейзер. – Тело нашли дети, гулявшие с матерями вокруг озера. Ребята резвились, бросали палки в воду. Их собака пропала, и, пойдя искать ее, они нашли больше, чем ожидали. По данным технического бюро, тело пролежало там довольно долгое время. Вероятно, собаку привлек запах. Специалисты сейчас разговаривают с мальчиками и их матерями.
«Бедные дети», – подумала Терри. Но сейчас не они были ее проблемой. Нужно было сосредоточиться на стоящей перед ней задаче. Человеком, о котором ей следовало переживать, был тот, кто лежал в лесу совсем один.
– Мужчина или женщина? – спросила она.
– Похоже, что женщина, но никто не подходил слишком близко.
Тень улыбки тронула его губы. Терри знала, что некоторые из самых крепких полицейских – самые большие слабаки, когда дело касается смерти. Этот случай будет особенно неприятным.
– Не видно ни сумки, ни телефона, но вы, возможно, найдете что-нибудь, когда подойдете ближе.
На дальнем берегу озера стоял большой белый фургон с надписью «Техническое бюро». Когда они с Фрейзером подошли к нему, Терри заметила двух мужчин в белых комбинезонах, борющихся с мешком для тела.
– Алан! – прокричал Фрейзер.
В открытых дверях в задней части фургона появилась высокая фигура, которая, посмотрев на них, сняла капюшон и обнажила копну густых черных волос.
– Это доктор О'Брайен, судмедэксперт.
Высокий мужчина помахал рукой и пошел в их сторону.
– Это инспектор Алан Ахерн, глава баллистического отдела, – сказал Фрейзер Терри, а затем обратился к приближающемуся инспектору: – Вы сегодня главный по работе на месте преступления, Алан?
– Хотел выбраться из офиса, – усмехнулся Ахерн. – Мэри занята на месте убийства вышибалы, и я подумал, что ты, возможно, оценишь появление «Команды “А”».
Он кивнул Терри, расстегивая молнию белого костюма и обнажая черную футболку, едва скрывающую внушительный торс. Затем он закатал рукава, продемонстрировав не менее впечатляющие бицепсы. Терри старалась не таращиться, но теперь понимала, почему ее лучшая подруга Мишель, которая много рассказывала ей об инспекторе Ахерне, была так впечатлена. Она питала слабость к мужчинам с накачанными мышцами. И к позерам.
Они с Мишель были лучшими подругами с тех пор, как поступили в университет в 2008 году, и она была одной из причин ее недавнего переезда в Дублин. Мишель работала ученой в Ирландской криминалистической службе и любила свое дело. По крайней мере, до разрыва с партнером, Полом, который до недавнего времени был государственным судмедэкспертом. К сожалению для Мишель, Пол вернулся в США и ему нужна была замена. Убитая горем Мишель умоляла Терри подать резюме. Ей пришлось признать, что момент был выбран как нельзя лучше: эта возможность подвернулась как раз тогда, когда Терри решила, что ей нужно на время уехать из Глазго. Ей требовалась передышка, прежде чем она могла бы принять решение относительно своей будущей карьеры.
Терри поддерживала тесную связь с одним из университетских преподавателей, профессором Руни, который регулярно выступал на конференциях по судебной патологии и был хорошо известен в этих кругах. Он был рад поддержать ее в подаче резюме.
«Нет худа без добра, – сказала Терри своей горюющей подруге, узнав, что ее приняли на работу. – Подумай обо всех фильмах ужасов и бутылках вина, которые нас ждут, когда мы станем соседями».
Конечно, все получилось не совсем так и Мишель любила напоминать ей об этом. Терри была невероятно занята, осваиваясь на новой ответственной должности и отвечая на бесконечные запросы на интервью от ирландских СМИ. По крайней мере, женщины наконец стали коллегами.
Мишель нравилось быть большой рыбой в таком маленьком пруду, как Дублин, и Терри понимала почему. Там все друг друга знали и в правоохранительных органах в основном царила атмосфера коллегиальности и взаимной поддержки.
Нельзя сказать, что Терри не сталкивалась со стервозностью и завистью, но она замечала их везде, где ей доводилось бывать. В данном случае хорошее перевешивало плохое. Пока, по крайней мере.
Ахерн улыбнулся ей:
– Доктор О'Брайен, рад знакомству. Миш много о вас рассказывала. Честно говоря, она не устает вас хвалить.
– Очень приятно, – сказала она. – Кажется, Мишель тоже упоминала вас. Один раз или десять.
Терри посмотрела на Фрейзера и спросила:
– Вы знаете Мишель Флинн, Джон?
– Да, – ответил Фрейзер. – Отличный криминалист.
Ахерн изобразил застенчивость и повернулся к Фрейзеру:
– Это тело давно просрочено, если верить Винни. Я его еще не видел.
Он протянул Фрейзеру и Терри белые защитные костюмы и указал на коробки с хирургическими перчатками, стоявшие в задней части фургона.
– Угощайтесь! – сказал он.
Надев костюмы и ботинки, Терри и Фрейзер отправились вслед за Ахерном. На поляне впереди они увидели мужчину, сидящего спиной к ним. Подойдя ближе, они поняли, что он сосредоточенно рассматривал что-то в канаве перед собой. Услышав, что они приближаются, мужчина обернулся.
– Винни! – Терри с облегчением увидела знакомое орлиное лицо фотографа. Его глаза с тяжелыми веками придавали ему вечно задумчивый и виноватый вид.
– Сейчас я закончу здесь, док, а потом можете все осмотреть. – Винни опустил фотоаппарат на грудь. – Она лежит в неловкой позе, поэтому мне почти ничего не видно.
– Это точно женщина?
Винни кивнул. Терри подошла, ступая очень осторожно, чтобы не повредить улики. Фотограф встал и отошел, чтобы она могла протиснуться.
Запах разложения ударил ей в нос. Остальные быстро натянули маски, но такой тонкий слой ткани вряд ли способен справиться с проблемой. Терри считала, что они только усиливают зловоние и носить их было чертовски неудобно даже короткое время. Но правила есть правила.
Она оглянулась на Винни и вполголоса спросила:
– Выбросили?
Он слегка кивнул. Терри старалась не разглашать слишком многое в присутствии тех, кто не был членом ее команды, пока не удостоверится в фактах.
Тело было маленьким и хрупким. Длинные светлые волосы были единственным указанием на то, что это, вероятно, была женщина. Она лежала на правом боку в позе полуэмбриона с конечностями, согнутыми под странными углами. По другую сторону канавы были густая живая изгородь и забор. Терри посмотрела на Винни и кивнула в их сторону. Винни кивнул в ответ, молча соглашаясь с ее гипотезой о том, что тело должны были перебросить через живую изгородь и забор, чтобы оно приземлилось там в таком неестественном положении.
Терри осторожно соскользнула в канаву. Винни стоял над ней, крепко держа ее за левую руку. Судмедэксперт склонилась над телом, и в этот момент волосы жертвы зашевелились будто сами по себе, обнажив огромное количество личинок на ее лице.
«Черт, – подумала Терри. – С опознанием будут проблемы».
Тело было полностью одетым, но Терри не видела никаких пятен. Она заметила разрывы на одежде, и пальцы жертвы были обгрызены – неудивительно, учитывая, что она находилась в полном распоряжении любого мимо проходящего грызуна или другого четвероногого обитателя этих мест.
– У вас есть идеи о причине смерти? – крикнул ей Фрейзер.
Она знала, что от ее ответа зависели его дальнейшие действия, поэтому она просто пожала плечами:
– Пока не знаю, извините. Возможно – подчеркиваю,
Терри увидела разочарование на его лице, но ей нельзя было торопиться с выводами. В отличие от Фрейзера, офицер рядом с ним явно был потрясен, глядя на пульсирующую массу личинок.
«Не такой уж он и крутой, этот инспектор Ахерн», – подумала она.
Как правило, такие места преступления позволяли отличить мужчин от мальчиков.
– Время смерти? – спросил Фрейзер.
– Этого я тоже не знаю. Но знаю человека, который нам поможет: это наша с Аланом подруга Мишель Флинн.
Детективы ждали, когда она объяснится.
– Кроме своих многочисленных достижений в криминалистике, Мишель – Миш для Алана – также специализируется на энтомологии и антропологии, то есть букашках и костях.
Терри указала на личинок, ползавших по лицу женщины.
– Ясно, – сказал Фрейзер.
– Как бы то ни было, эти ребята дадут Мишель достаточно хорошее представление о произошедшем. И если вы подозреваете, что наркотики могли быть причиной смерти этой дамы, они и здесь нам помогут. Личинки – умные гаденыши.
По пути на место происшествия сопровождающие из полиции развлекали ее рассказами о телах, найденных в парке, и о том, что, по их объективному мнению, это была очередная «наркоша». Терри терпеть не могла это слово.
– Подождите, пока не получите факты, – сказала она им. – И, кстати, такие люди называются
Коллективное закатывание глаз подтвердило, что она обращалась к закоснелым и незаинтересованным людям.
Передозировка наркотиков была маловероятна. Зачем кому-то передвигать или пытаться спрятать тело женщины, умершей от простой передозировки? Это было бы бессмысленно. Тем не менее Терри следовало не зацикливаться на каком-то из вариантов. Она подняла руку. Винни схватил ее и вытащил из канавы.
Если повезет, объяснение смерти этой женщины может быть очень простым.
Но она в этом сомневалась.
Терри сняла латексные перчатки, достала телефон и набрала номер Мишель. Она ответила после первого же гудка.
– Привет! – сказала Терри. – Ты занята?
– А когда я бываю не занята?
– У меня есть кое-что для тебя. В Феникс-парке обнаружили тело. На территории Фармлейха.
Терри знала, что Мишель никогда не откажется выбраться из лаборатории на место преступления. Ей нравилось быть в гуще событий. И, разумеется, она была бы рада поработать над делом вместе с ней, особенно с бонусом в виде участия Ахерна.
– Нам очень важно получить представление о приблизительном времени смерти, – сказала она, зная, на какие кнопки нажимать.
В ответ Мишель устало вздохнула и резко сказала:
– Тебе хорошо известно, что «приблизительно» я ничего не делаю. Энтомология – это наука. И я не устанавливаю
Терри представила, как Мишель выпрямилась во весь свой скромный рост, говоря это.
– Я интерпретирую это как «да, уже еду», ладно?
– Им нужно заехать в метеослужбу и получить данные о температуре и погоде за последние несколько недель, – сказала Мишель. – Когда я увижу тело, я смогу точнее сказать, насколько давние сведения потребуются. – Она сделала паузу для драматического эффекта и добавила: – Я собираю снаряжение и выезжаю туда.
– Спасибо, Мишель.
Она положила телефон в карман и обратилась к Фрейзеру:
– Один энтомолог уже в пути.
Ахерн подошел к краю канавы, чтобы встать рядом.
– Эта Мишель – темная лошадка. Она была экспертом по ДНК в деле, которое я вел, но я не знал, что она еще и энтомолог.
– Не забывайте про антрополога, – сказала Терри. – Правда, она и не позволит вам забыть.
– Впечатляюще.
Терри внимательно посмотрела на Ахерна. Он казался искренне заинтересованным. «Может быть, у Мишель есть шанс», – подумала она.
– Я буду благодарен за все, что поможет мне сузить окно возможностей, – сказал Фрейзер, пожимая плечами. – В данный момент это ситуация из разряда «найди иголку в стоге сена».
– Что ж, расчет времени смерти – это не точная наука, но Мишель – лучший выбор. Особенно если тело бросили сюда вскоре после смерти.
Терри знала многих судмедэкспертов, которые делали вид, что могут назвать точное время смерти и, к сожалению, они считали, что помогают, но многие расследования пострадали из-за их благих намерений. Только люди, которые были там в то время, знали, когда человек умер.
Терри уже привыкла к жалобам детективов, когда говорила о днях с момента смерти, а не часах и минутах.
Она не собиралась никому давать ложную надежду.
– Хотел бы я, чтобы время ее смерти было нашей единственной проблемой, – сказал Фрейзер. –
Они назначили вскрытие на десять утра следующего дня, после чего Фрейзер и Ахерн ушли на совещание в оперативном штабе в полицейском участке на Кевин-стрит.
Пока Терри ждала приезда Мишель, они с Винни направились к дому в надежде, что им предложат кофе. Один из охранников ранее сказал им, что две комнаты были отведены под штаб-квартиру для различных команд, работающих на месте. Даже на таком расстоянии от особняка они слышали звуки бурной деятельности – верный признак сбора представителей СМИ. Было невозможно держать их на расстоянии после того как они узнавали о подобных историях, а тело молодой женщины, найденное на территории государственного гостевого дома, не могло не возбудить их интерес.
Приблизившись к дому, Терри подумала, что ей следует снять грязный и зловонный белый костюм, поэтому она расстегнула молнию и с трудом вылезла из него. Винни сделал то же самое, и они вместе вошли в величественный дом.
Когда Мишель приехала, Терри допивала кофе и делала заметки в одной из маленьких комнат, выделенных для участников расследования. Она наблюдала, как ее подруга возится с большой старомодной докторской сумкой, которая, как она знала, была подарком ее родителей на выпускной. Мама Флинн была так рада, что ее дочь будет изучать медицину в Университете Глазго, что купила эту сумку еще в день поступления. Правда, она была уже не так счастлива, когда ее дочь переключилась на криминалистику, но сумку Мишель сохранила.
Держа ее в руке, Мишель смотрела по сторонам, пока не заметила Терри. Улыбаясь, она подошла к ней и хотела обнять, но Терри отступила, строго посмотрев на нее. Всему свое время и место; она работала здесь относительно недавно и хотела сохранить профессиональную репутацию.
– Спасибо, что приехали, доктор Флинн, – сказала она, пытаясь создать официальный тон.
Смех Мишель прорвался сквозь манерность:
– Ваше желание для меня закон,
Терри невольно улыбнулась. Винни переводил взгляд с одной на другую.
– Мы с Тез давно знакомы, – сказала Мишель. – Вы Винни, верно? Мы встречались, когда вы фотографировали место преступления в Дандруме месяца четыре назад. Нападение с молотком, если не ошибаюсь.
Они пожали друг другу руки.
– Молоток так и не нашли, – вздохнул Винни. – Обнаружили достаточно других мелочей, чтобы заполнить ящик с инструментами, но молоток пропал.
Мишель повернулась к Терри:
– Веди, Макдуф. Полагаю, ты будешь моей прекрасной ассистенткой сегодня?
В таких ситуациях криминалист был главным, а судмедэксперт следовал его указаниям. Ее легкая ухмылка говорила Терри, что ей будет приятно покомандовать подругой для разнообразия.
Винни шел впереди, Терри и Мишель быстрым шагом следовали за ним. Они добрались до лесистой местности, где лежало тело, и Терри почувствовала, как взгляд подруги остановился на ней.
– Ты в порядке? – тихо спросила она.
– Да, – ответила Терри, стараясь придать своему голосу бодрость, которой не чувствовала.
Мишель знала о другой лесистой местности во многих километрах отсюда, которая оставила неизгладимый след в жизни Терри. Когда она была там в последний раз, стоял солнечный день, похожий на этот, но в ее сознании над этими деревьями царила вечная тьма. Над ними всегда была пелена смерти.
Кэрнхилл-Вудс в Шотландии никогда не покидал мысли Терри. Разве это было возможно? Много лет назад там нашли убитую девушку по имени Дженни. Ее сестру. Крепкий панцирь профессионализма был полезной защитой в такие моменты.
– Кстати, я видела твоего возлюбленного, – сказала она, меняя тему. – Абсолютный позер, я не удивлена!
– Неужели Алан здесь?
– Да,
Когда они дошли до канавы, где лежало тело, Мишель расставила оборудование вдоль ее края. Винни завороженно наблюдал, как та доставала стеклянные бутылки, некоторые – с прозрачной жидкостью, и рулетку. А затем она прыгнула в канаву.
– Итак, Тез, ты готова подать мне бутылки?
Терри заметила, как вздрогнул фотограф, когда Мишель ввела термометр в кишащую массу личинок в том месте, где должна быть глазница. По опыту она знала, что лучший способ побороть брезгливость – оказаться в самой гуще событий, поэтому Терри присела на краю канавы и повернулась к Винни:
– Фотографируй личинок, пока я выкладываю их на рулетку и измеряю.
Винни, чье вытянутое лицо было бледнее обычного, глубоко вздохнул, сглотнул и поднял фотоаппарат.
Они работали в комфортном молчании, пока Мишель не убедилась, что у нее есть репрезентативная выборка.
– Дай кельму, Тез! – весело сказала она.
Терри порылась в сумке, а затем, вооружившись двумя кельмами, опустилась в канаву рядом с ней. Вместе они проследили путь, по которому сытые личинки мигрировали из тела для окукливания. Терри потребовалось несколько минут, чтобы присмотреться и найти крошечные, похожие на пули коконы на земле вокруг тела – именно они были необходимы Мишель для расчета минимального времени, в течение которого женщина была мертва. Это не совсем то же, что время смерти, но помогало его определить.
Спустя целый час работы, когда день уже клонился к вечеру, Мишель встала и потянулась.
– Ладно, пора в душ. Кто-нибудь хочет выпить? – спросила она, переводя взгляд с Терри на Винни.
– Я, пожалуй, воздержусь, если вы не возражаете, – сказал Винни. – Хочу сделать еще несколько снимков, когда парни перетащат тело.
Он наклонился, схватил Терри за руку и вытащил ее из канавы.
– В другой раз, док?
– Не беспокойся, Винни. Спасибо за помощь. Увидимся в морге завтра утром.
Ее некогда белый костюм теперь был в темных пятнах грязи, воды из канавы и еще чего-то похуже.
– Господи, как же от нас воняет, – сказала Мишель, следуя за ней.
– Ничего нового, – ответила Терри, обернувшись к ней как раз тогда, когда два человека в белых костюмах доставали из канавы пакет с телом. – Где будем пить? В нашем месте?
– Где же еще?
– Ладно, давай приведем себя в порядок в морге, а затем пойдем.
Отдел судебной патологии в здании с громким названием «Офис государственного судмедэксперта», где работала Терри, был частью комплекса на Гриффит-авеню в Дублине. Там же находилась Ирландская криминалистическая – место работы Мишель – и Государственная токсикологическая службы.
Современный морг был долгожданным проектом, а также гордостью и радостью профессора Бойда, государственного судмедэксперта, даже несмотря на то, что он открыто критиковал вид здания и не раз поднимал эту тему в баре в присутствии Терри.
Она понимала его двойственное отношение. Это было подходящее место для мертвых, но Чарльз Бойд предпочитал ар-деко и георгианскую элегантность, и Терри была согласна с тем, что здание было довольно вычурным. Снаружи оно больше походило на художественную галерею, чем на отель для мертвых – большинство заселялось в него всего на пару ночей, а более сложные случаи часто задерживались дольше, чем их были рады видеть.
Переднюю половину здания сконструировали так, что видно было все: и снаружи, и изнутри. Широкая лестница вела в вестибюль, где царствовала миссис Кэри – Цербер и защитница профессора Бойда, который делил свое время между академическими обязанностями в университете и должностью здесь. Терри готова была поставить последний доллар на то, что никто из работавших в здании ничего не понимал в дизайне. Прозрачность стекла символизировала истинное предназначение этого места: раскрывать тайны мертвых.
Даже вечером в здании везде горел свет, но Терри знала, что единственным живым обитателем этого места был Джимми, вышедший в ночную смену. Он был управляющим морга, когда профессора Карли, предшественника Бойда, назначили государственным судмедэкспертом в начале 1980-х. Каким бы грубоватым и практичным Джимми ни был, он был готов пройти через огонь и воду ради Бойда. Казалось, пока он не испытывал тех же чувств к Терри.
Если никаких собраний не было, он всегда вызывался выйти в ночную смену. Терри знала, что он будет лежать на диване с банкой стаута и смотреть телевизор. Она взглянула на часы: 19:42, значит, сейчас идет «Улица Коронации». Кто она такая, чтобы лишать его такого простого удовольствия? Как бы то ни было, он вряд ли обратит внимание на ее желания.
Она обошла здание сзади и оказалась у въезда для катафалков. Идя по коридору, она крикнула: «Это я, Джимми. Я только приму душ и не буду тебе мешать. Тело привезут через час. Вскрытие назначено на завтра в десять».
В ответ звук телевизора на мгновение стих, а затем снова зазвучал почти до неприятно-громкого. Терри знала, что он ее услышал.
Завтра она попытается собрать воедино историю о том, что произошло с той женщиной в Фармлейхе.
Кем бы ни была умершая, она заслуживала лучшего места упокоения, чем канава на краю леса. Она была достойна могилы с надгробием – как и все остальные, – и именно Терри предстояло помочь полиции заполнить пробелы, предоставив детали, которые должны быть выгравированы.
Мишель опоздала в «Малхолланд» – паб, куда она ходила с тех пор, как Ирландская криминалистическая служба открыла офис в городе. Тогда он был достаточно далеко от больших начальников на Харкорт-стрит, поэтому они с коллегами могли расслабиться и перестать сдерживаться, что было необходимостью, учитывая напряженность их работы.
Паб находился на Дэйм-лейн – узком проходе между Дэйм-стрит и Графтон-стрит, в пешей доступности от полицейских участков на Пирс-стрит и Харкорт-стрит.
Терри сидела на барном стуле, потягивая «Бакарди» с колой. Она пропустила пару звонков, пока работала на месте преступления – оба от отца. Она думала перезвонить ему, пока ждала Мишель, но меньше всего ей хотелось слушать нотации о ее нахождении в пабе, поэтому она просто написала короткое сообщение: «Прости, что не ответила. Перезвоню завтра. Целую». Мишель дотронулась до ее плеча, и Терри чуть не опрокинула стакан от испуга.
– Твою ж мать! – воскликнула она.
Мишель быстро обняла ее и села рядом.
– Можно вывезти девушку из Глазго, но Глазго из девушки – никогда, – сказала она. – Ты не заказала мне кружку пива, куколка?
Преувеличенный глазговский акцент Мишель рассмешил ее. Обычно она была очень вежлива – настолько, насколько это вообще возможно для уроженки Ларкхолла. Она одарила Терри той же дерзкой улыбкой, которую та помнила с их первой встречи много лет назад. Это случилось на неделе первокурсников в Университете Глазго, на приветственном собрании в театральном кружке. Терри была с Бекс – подругой со времен начальной школы, которая была полна решимости с головой окунуться во все это. Бекс была невысокой, светловолосой и очень уверенной в себе, а Терри – ее полной противоположностью: высокой, худой, неловкой и застенчивой. Иначе говоря, плохим материалом для драмкружка. Мишель подошла к ней, когда она стояла одна в углу, кромсая в бумажный стаканчик конфетти и боясь, что ее кто-нибудь заметит.
– Ты это слышишь? – спросила она с нотками недоверия в голосе.
Терри огляделась, надеясь, что эта кудрявая девчонка разговаривает с кем-то другим. Она указала на парня в передней части зала, который лирически распинался о прелестях драмкружка.
– Напыщенный придурок. «Мы ставим Шекспира и серьезные пьесы, ничего легкомысленного вроде мюзиклов!» Ха! К черту все это, вот что я скажу.
– Может быть, это весело? – протянула Терри, хотя вовсе не была уверена в своем желании скакать по сцене в роли Барда.
– Ты издеваешься надо мной? – этот ответ Мишель стал их фирменной фразой на долгие годы.
Они так и не пошли в драмкружок.
Терри сунула телефон в сумку и жестом попросила бармена налить кружку пива для ее подруги.
– Мне нравится твой новый образ! – сказала Терри, нагибаясь и взъерошивая ее волосы. – Ой, фу!
Обычно неуправляемые кудри подруги теперь были уложены с помощью толстого слоя геля.
Мишель села на табурет и подняла кружку, ранее приземлившуюся на подстаканник перед ней:
– За здоровье, дорогая!
Они чокнулись и отпили.
– Ну, как тебе сегодняшний день? – спросила Мишель, вытирая каплю на бедре.
– Нормально, а что?
У Мишель было серьезное лицо:
– Это было нелегко – тело молодой женщины в лесу.
Терри не собиралась погружаться в это:
– Перестань, Мишель.
Мишель раздражала ее, когда вела себя как сводная старшая сестра, пытающаяся защитить ее от собственного разума. Как будто это было возможно. Терри уставилась на свой напиток. Когда она подняла взгляд, выражение беспокойства на лице Мишель заставило ее испытать вину за свою грубость. Она знала, что та хотела как лучше, и видела ее фасад «играй роль, пока роль не станет тобой». Однако ей вовсе не шли на пользу постоянные попытки вспомнить прошлое.
– Честное слово, я в порядке, – сказала Терри с улыбкой. – Не волнуйся так, трусишка.
Она взяла стакан и подняла его:
– Подруги?
– Подруги, – вздохнула Мишель.
Терри огляделась в поисках меню. С самого утра у нее во рту не было ничего, кроме кофе и колы, и «Бакарди» ударил ей в голову. Мишель толкнула ее.
– Что?
– Смотри, кто только что вошел.
Терри обернулась и увидела Алана Ахерна, руководившего работой на месте преступления. Мишель смотрела на него, выпучив глаза и практически высунув язык. Пока Ахерн пробирался к ним через бар, все женщины в пабе неприкрыто оценивали его. Пару своих знакомых он поприветствовал рукой на плече и широкой улыбкой.
– Кажется, у тебя не так много шансов, – сказала Терри.
– Угу. – Мишель покачала головой, махнув Ахерну рукой.
– Привет, Миш! Привет, доктор О'Брайен! – поприветствовал их Ахерн, подходя ближе.
Мишель придвинула еще один табурет, но Ахерн протиснулся между ними и прислонился к барной стойке.
«Бедная Мишель», – подумала Терри. Она так страдает с тех пор, как Пол собрал вещи и вернулся в Бостон. Пол сказал, что им стоит разорвать отношения, поскольку он точно не знает, вернется ли он в Ирландию, и если да, то когда. У его матери деменция, и он должен ухаживать за ней. С тех пор Мишель похудела, но не от горя, а главным образом потому, что Пол был отличным кулинаром. Единственное, что Мишель нравилось так же, как мускулистые мужчины, – это вкусная домашняя еда.
– Позвольте мне угостить вас, – сказал Ахерн, поворачиваясь к Мишель спиной. – Что вы пьете, Терри?
– Благодарю. «Бакарди» и колу, пожалуйста.
– А мне «Карлсберг», – добавила Мишель.
Хотя Ахерн почти не обращал на нее внимания, он заказал и то, и другое.
– А теперь, если позволите, – сказал он, когда бармен принялся за работу, – я воспользуюсь комнатой для мальчиков.
– Ты издеваешься? – сказала Терри, когда Ахерн отошел на достаточное расстояние, по дороге флиртуя со всеми подряд. – У тебя нет ни одного шанса на успех с этим парнем, Миш!
Мишель подняла брови и сказала:
– То, что он тебе не нравится, не означает, что он не обратит на меня внимания, дорогая.
– Да, он мне не нравится. Но я просто говорю тебе свое экспертное мнение: он абсолютно равнодушен к тебе.
– Вы, дамочка, слишком много спорите.
Ахерн вернулся как раз в тот момент, когда подали заказ, и приложил свою карту для оплаты. Поблагодарив его, Терри замешкалась, прежде чем поднять стакан. Ей все еще нужно поесть! Но она закрыла глаза, чтобы в полной мере насладиться вкусом холодного рома с колой.
– Как вам работа в Дублине по сравнению с Глазго? – спросил Ахерн, пододвигая барный стул так, чтобы сесть между Терри и Мишель.
– Работа та же, люди другие.
– Что ж, именно люди имеют значение, – улыбнулся он.
Терри посмотрела на себя и Мишель в зеркале за барной стойкой.
«Боже, – подумала она. – Мы похожи на влюбленных девочек-подростков, соревнующихся за то, чтобы произвести впечатление на крутого парня из школы».
В тот момент она решила, что, каким бы привлекательным он ни был, она не станет вступать ни в какие отношения с Ахерном, кроме профессиональных. Она и так чуть не усложнила себе работу подобными выходками, и ей только предстояло увидеть, чем это обернется с Фрейзером.
Мишель прервала ее размышления:
– Ты слышала последние новости? Синнот приходил к Маккензи по поводу одного из нераскрытых дел и поинтересовался, не выявит ли экспертиза совпадений с телом, найденным сегодня в парке.
Моника Маккензи была начальницей Мишель – директором Ирландской криминалистической службы. Терри считала ее раздражающей. Уж слишком много в ней было от школьной старосты.
– Похоже, Синнот подозревает парня по фамилии Кливер, – продолжила Мишель, – который недавно вышел из тюрьмы Маунтджой. Отбывал срок за тяжкие телесные. У него даже есть свой стиль нападений на женщин. Я навела о нем справки: бульварная пресса окрестила его «Бродягой из парка». Его подозревали в убийстве много лет назад, но Синноту так и не удалось доказать его вину.
Ахерн сделал глоток пива:
– Возможно, он выдавал желаемое за действительное. Готов поспорить, что это было убийство Маккарти – ему так и не удалось его раскрыть. Тогда Синнот не был суперинтендантом – просто детективом-новичком. Он не умеет проигрывать. Он всегда думал, что Фрэнк Кливер его перехитрил. Синнот любит пихать свое имя куда угодно: от дел о переходе улицы в неположенном месте до тройного убийства, благослови его бог.
– Убийство Маккарти? – спросила Терри.
– Эйлин, – ответил Ахерн. – Эйлин Маккарти.
– Как бы то ни было, – вмешалась Мишель, – Маккензи не была в восторге и отправила его восвояси со строгим предупреждением. У нас и так дел хватает.
Терри наклонилась и спросила:
– Так что же случилось с Эйлин Маккарти?
– Терри, тебе кто-нибудь говорил, что у тебя нездоровый интерес к убийствам? – спросила Мишель, приподняв бровь.
Терри предпочла ее проигнорировать.
– Ее обнаружили мертвой дома, – непринужденно сказал Ахерн. – Она была задушена и искромсана. Если не ошибаюсь, это было в 2007 или 2008. Никого не осудили за это, но имелись веские косвенные улики, указывавшие на Фрэнка Кливера. Они с жертвой были знакомы и встречались в пабе в вечер ее убийства. Она отвергла его, после чего он очень разозлился и угрожал ей. Это слышал весь паб. И, разумеется, у него была история насильственных преступлений сексуального характера. Правда, ни одного неопровержимого доказательства так и не появилось – все улики, как я уже сказал, были косвенными.
– То есть он избежал наказания, – сказала Терри.
– Да, и это стало началом одержимости Синнота. Суперинтендант предполагал, что изнасилование пошло не по плану и нападавший, которым, по его мнению, был Кливер, не собирался убивать жертву, но потерял контроль. Кливер в какой-то степени подходил под профиль, но оснований для осуждения не было. Семья бедной женщины так и не увидела раскрытия дела.
Ахерн допил пиво и протер рот тыльной стороной ладони.
– Ладно, – сказал он. – Я, пожалуй, пойду. Мне завтра рано вставать.
Мишель провожала его взглядом, пока он не вышел за дверь.
– Ради бога, Мишель, держи язык за зубами, – сказала Терри, подавая знак принести меню.
Она сделала мысленную заметку посмотреть протокол о посмертном исследовании Эйлин Маккарти. Возможно, там не было ничего особенного, но в ней пробудился интерес – ее всегда увлекали нераскрытые убийства. Любопытно, что, по мнению полиции, оно могло быть как-то связано с сегодняшним делом. Ей не помешало бы взглянуть на протокол, но не раньше, чем она закончит вскрытие тела из Фармлейха.
Лучше подходить к каждому делу, имея четкую картину.
Когда они вышли из паба, было уже темно.
Терри перешла на воду, зная, что ей нужно быть в наилучшей форме следующим утром, но все равно была немного пьяна, так как съела только один поджаренный сэндвич. Она попрощалась с Мишель, которая пошла в противоположном направлении, и двинулась на юг, мимо Тринити-колледжа и по Нассау-стрит, к арендованной на короткий срок квартире на Нортумберленд-роуд.
Она перешла на Меррион-сквер, которая была пустой и тихой. Расположенный на ней парк, теперь свободный от дневной суеты, закрыли на ночь. На улице не было холодно, но Терри сильнее закуталась в пальто и, опустив голову, быстро зашагала в сторону дома. На углу ее улицы светилась вывеска отеля «Скулхаус». Она взглянула на часы – 23:30. Бар отеля как раз закрывался.
Единственными звуками на пустой улице были голоса двоих мужчин, куривших на летней террасе бара, и шум ехавшей за ней машины. Автомобиль замедлил ход, когда Терри подошла к своему дому, и она пыталась бороться с иррациональным ощущением, что за ней следят.
Работа заставляла Терри быть очень внимательной к статистике убийств в каждом городе, где ей доводилось жить, и обстоятельствам этих смертей. Поэтому она знала, что за последний год пять женщин были убиты по пути домой после ночного веселья.
Ей не нравилось думать, что из-за работы она становится параноиком. Просто она соблюдала осторожность. Она быстро свернула к воротам и, перепрыгивая через ступеньку, поднялась. Когда она поворачивала ключ в двери своей квартиры, у нее в кармане зазвонил телефон. Это был рингтон ее отца: песня The One and Only – единственный хит Чесни Хоукса, который, как любил напоминать ей отец, занимал первое место в чартах на той неделе, когда она родилась. Это было в феврале 1991 года, и с тех пор он постоянно напевал ей эту песню.
Она толкнула дверь и одновременно вытащила телефон, нажимая на зеленую кнопку.
– Привет, пап, дай мне минутку, – сказала она, включая свет и садясь в пустой гостиной. – Прости, что не ответила на предыдущие звонки. Ты видел мое сообщение? У меня был ужасный день, и Мишель пригласила меня выпить.
Эти слова вылетели из ее рта до того, как она успела подумать.
– Было ли это мудрым решением, дорогая?
– Пожалуйста, пап, не начинай.
– Просто я думал, что ты ненадолго завязала с выпивкой, вот и все.
– Так и было, а теперь я выпиваю время от времени и у меня все хорошо.
– Я тоже так говорил, и посмотри, чем все обернулось.
– Теперь ты в порядке. И я тоже. Не нужно беспокоиться.
– Я мог умереть, знаешь ли, – тихо сказал он.
– Но ты не умер, пап. А потом ты встретил Эйлин и жил долго и счастливо.
– Бывших алкоголиков не бывает. Я бы не назвал это «жил долго и счастливо».
– Ты функциональный алкоголик, пап. И я не такая.
Дон О'Брайен был настоящим ирландцем: он первым запевал песню и последним уходил после того, как выпивали последнюю рюмку. Его пьянство вышло из-под контроля после того, как Терри уехала из дома. Он был дежурным сержантом в полицейском участке Ратерглена, когда у него случился инсульт. Терри даже не догадывалась, что причиной стали проблемы с алкоголем. Большой Джимми, друг отца с работы, усадил ее и попросил уговорить отца пойти в клуб анонимных алкоголиков. Теперь, когда все было под контролем, он стал настоящим борцом с выпивкой. Казалось, его тревожила мысль, что
– Как поживает крошка Мишель?
Терри улыбнулась про себя. Мишель терпеть не могла, когда кто-то указывал на ее рост. Пришлось сказать отцу, что они вместе работали над делом в тот день.
– Что-нибудь интересное?
Терри замешкалась:
– Молодую женщину нашли мертвой в лесу. Похоже на убийство.
Отец замолчал. Через несколько секунд он прокашлялся и сказал:
– Это… тяжело. Ты в порядке?
– Я в порядке, пап. Это работа, и я не могу выбирать, с чем иметь дело. Как бы то ни было, надеюсь, мы сможем выяснить, кто она и кто с ней это сделал.
Он вздохнул:
– Это не твоя задача – выяснять, кто виноват, Терри. Этим должна заниматься полиция.
– Ага, и она всегда отлично справляется, да, пап?
Они оба знали, о чем она говорит.
Смерть Дженни разрушила семью О'Брайен. То, что убийцу так и не нашли, стало последней соломинкой, сломавшей хребет родительского брака. За несколько лет их семья сократилась с четверых человек до двоих. Терри осталась с отцом, когда ее мать не справилась и уехала. С того дня он всегда ее поддерживал.
– Они делают все возможное с тем, что у них есть, – сказал отец. – Занимайся своей работой и заботься о себе, Терри. Это должно быть твоим приоритетом.
В его тоне чувствовалась твердость, которая, как она знала, означала конец разговора. Отец был прав. Она действительно пристрастилась к алкоголю, когда на ее работе в офисе судмедэксперта в Глазго дела пошли наперекосяк, и это ничуть ей не помогло – только отдалило от и без того раздробленной команды. Если бы не ее врожденные способности, она, возможно, не продержалась бы так долго.
Бекс, подруга детства Терри, была незаменима. Она всегда держала наготове «Айрн-Брю» и пару таблеток парацетамола. В конце концов Бекс однажды привела Терри в универмаг, поставила перед зеркалом и спросила: «Куда делась моя подруга?»
Впервые за долгое время Терри увидела себя со стороны. Куда пропала та счастливая девушка, которой она была, когда они познакомились в школе?
Новый гардероб не стал панацеей, но послужил толчком к возвращению к прежней версии себя.
Ей пришлось признать – после того как Бекс все же убедила ее пойти на психотерапию, – что она занималась самолечением с помощью алкоголя. Однако она не нуждалась в нем каждый день. По крайней мере, теперь. Ей удавалось контролировать себя.
Переезд в Дублин стал последней попыткой оставить прошлое позади, но даже теперь ей иногда казалось, что она никогда по-настоящему не отпустит то, что ее сестру убили, а виновный до сих пор на свободе. Она почти не распаковывала вещи с момента переезда, и безликая мебель и голые стены арендованной квартиры никак не отражали ее личность. Если она вообще у нее осталась.
– Привет, дорогая! – раздался с другого конца провода голос ее мачехи Эйлин. Это вернуло ее к реальности.
– Привет! – сказала Терри громко, представив, как отец размахивает телефоном в воздухе, чтобы Эйлин ее услышала. – Мне очень понравились фото со свадьбы твоей племянницы. Тебе идут светлые волосы!
– Спасибо, милая.
Терри испытала облегчение, почувствовав, что разговор подходит к концу.
– Пап… – начала она, но на этот раз отец ее перебил:
– Прости, что я был резок с тобой, дорогая.
Его голос звучал тоскливо, и чувство тревоги, не покидавшее Терри с самого начала, сменилось грустью.
– Все в порядке, – ответила она.
– Ты знаешь, Дженни не хотела бы, чтобы ты так страдала. Она хотела бы, чтобы ты была счастлива и жила своей жизнью.
– Я счастлива, пап. И живу своей жизнью, – произнесла она, пытаясь сдержать слезы.
– Да, конечно. Я горжусь тобой, малышка. Ты это знаешь.
– Знаю, пап.
Они попрощались, и Терри пошла на кухню, чтобы налить себе водки.
Она вернулась на диван. В окне, за своим собственным отражением, она едва различала силуэты деревьев в конце заросшего сада.
Терри все еще слышала испуганный голос сестры, эхом разносящийся по роще и кричащий: «Беги, Анна Тереза! Беги!»
В ту ночь Терри не спалось. В 06:23 она встала и побрела в ванную. Из-за размазанной туши и усталости под глазами появились темные круги.
Она проследовала на полупустую кухню и сделала себе чашку кофе.
В гостиной Терри включила маленький телевизор. Тело, обнаруженное в Феникс-парке, было главной новостью. «Частично скелетированные останки были найдены в Фармлейхе», – говорила бегущая строка внизу экрана. Терри предположила, что операторы, вероятно, снимали, пока она сидела в канаве и гонялась за личинками вместе с Мишель.
Репортер попытался растянуть сюжет, рассуждая о преступности в парке.
Затем на экране появился кадр, на котором Терри идет к дому с Винни, а репортер сообщает телезрителям, что на место происшествия вызвали нового судмедэксперта. Черт возьми, лучше бы она не снимала белый костюм! Именно такой кадр мог разозлить Бойда.
После этого камера снова сфокусировалась на Джоне Фрейзере в Фармлейхе, которого назвали в сюжете «старший следователь».
Фрейзер кратко сообщил, что это тело женщины, но не раскрыл других подробностей. Справедливости ради, пока это была вся правда. Терри надеялась, что за ночь произошли какие-то сдвиги.
За Фрейзером и репортерами стояли обычные зеваки, испытывающие на прочность ленту, натянутую вокруг места происшествия, и терпение полицейских, которые пытались это место защитить.
В стороне, у импровизированного мемориала из цветов, оставленных случайными сочувствующими, стояла одинокая пожилая женщина. Ее глаза были закрыты, а руки быстро двигались. Она напомнила Терри ее тетю Брайди – старосту приходской церкви в Корке, которая перебирала пальцами четки со скоростью рыбака, натягивающего сети. Однако выражение ее лица больше напоминало выражение лица ее матери.
Точнее, того, что осталось от ее матери после смерти Дженни. Лицо сломленной и измученной женщины, ожидавшей ответов, которые так и не последовали.
Парковка у морга была практически пуста, когда такси Терри приехало туда в 09:30. Стояли лишь маленький белый фургон, который, должно быть, принадлежал отделу криминалистики, и старый потрепанный «Ленд-Ровер» Джимми – заведующего моргом. Ассистент Томас обычно ездил на автобусе, и Терри надеялась, что он уже на месте.
Заднюю дверь открыл Джимми – небритый, определенно немытый и одетый в коричневый халат, который он носил в качестве униформы.
– А, это вы, – пробормотал он, словно был одновременно удивлен и разочарован ею.
Терри мысленно закатила глаза:
– И тебе доброе утро, Джимми. Доктор Флинн уже приехала?
– Шотландская лилипутка?
Терри продолжала идти. «Джимми Финнеган разозлил меня уже второй раз за утро», – подумала она.
– Криминалист, – сказала она.
– Да. Она заставила Томаса кипятить воду. Сказала, она убивает личинок. Я обычно просто собираю их и использую для рыбалки.
– Третий.
– Что «третий», док?
– Ничего.
Когда Терри вошла, Мишель, одетая и обутая, уже была в секционном зале.
– Доброе утро! – сказала она. – Как самочувствие?
– Нормально, – ответила Терри. – А у тебя?
– Лучше не бывает.
– Да, по тебе видно!
– Поверить не могу, что я пропустил, как вы обе выпивали в будний вечер! – присоединился к разговору Винни.
– Мы выпили по одному стакану после работы, вот и все.
– Как скажешь, – ответил Винни.
Терри почувствовала укол совести.
Тело было в худшем состоянии, чем она предполагала. Опознание будет сложной задачей, как и установление причины смерти. Левая сторона была открыта, поэтому она приняла на себя основной удар погоды, насекомых и хищников. Правая, хотя и была защищена дном и боковой стороной канавы, тоже пострадала от мух, способных проникнуть в любой уголок. Только кожа вокруг правого уха пережила натиск личинок, быстро расправившихся с мягкими тканями левой стороны лица.
Терри и Мишель обошли секционный стол, пытаясь выбрать наилучший подход. Если это было убийство, Терри хотела убедиться, что они собрали все необходимые улики, и Мишель присутствовала там, чтобы ничто не упустили из виду. В таких ситуациях две головы точно лучше, чем одна.
Тело на столе выглядело жалким, маленьким и покрытым грязью, словно принадлежало беззащитному ребенку. Мишель кивнула Терри, и та быстро перешла в профессиональный режим: брала мазки, делала слепки и документировала каждый этап, прокручивая в голове возможные сценарии.
Впервые заглянув в канаву, она подумала, что это может быть убийством на сексуальной почве. Необязательно дело рук насильника и убийцы – возможно, тайная сексуальная связь, которая закончилась катастрофой. На своей работе она с тревожной регулярностью убеждалась в том, с какой легкостью страсть может перерасти в насилие.
Как обычно, она начала с одежды: белая футболка без рисунка, простой белый бюстгальтер, голубая джинсовая юбка и белые кружевные стринги. Юбка задралась, обнажив левое бедро. На левом рукаве футболки были небольшие отверстия – вероятно, следы от зубов животных. На левом боку тоже было несколько дыр. Терри разгладила материал и увидела дыры на левой груди. Винни сделал несколько фотографий, а затем Томас помог Терри стянуть футболку через голову. На левой чашке бюстгальтера были те же три дырки. Крови не было, но к краю одного из отверстий прилип небольшой шарик жира. После того как его сфотографировали, Томас взял тело за левую руку и перевернул его на правый бок, чтобы Терри расстегнула бюстгальтер. Томас опустил тело назад на стол, и, когда Терри сняла с него белье, она увидела три ножевых ранения на левой груди:
– Ой-ой.
– Что ты нашла, док? – спросил Винни. Он передал бюстгальтер Мэри Хили, ответственной за организацию работы на месте преступления и хранительнице вещественных доказательств, и снова подошел к столу.
– Ее ударили ножом.
– Но ты говорила, что крови нет. Ты уверена, что это не просто следы зубов? Крысы или другого животного?
Томас просунул голову перед Терри, чтобы лучше рассмотреть:
– Охрененно большой крысы, черт возьми! Прости, док.
Терри не смогла сдержать улыбки:
– Извинения приняты, Томас, но я согласна.
Она отошла и осмотрела тело с головы до ног, а затем взяла линейку, положила ее на кожу рядом с верхней раной и жестом попросила Винни сделать снимок.
– Полагаю, нам придется просто подождать, пока я не проникну внутрь и не увижу, что там. Можешь сфотографировать ее трусы, пока я их не сняла? Они надорваны слева и еле держатся. Резинка порвется, когда я их потяну.
– Конечно. Можешь просто разгладить материал, чтобы я сфотографировал дыры спереди? Откуда они?
– Вот их точно оставило животное.
Вскоре тело уже лежало голым и открытым. Терри посмотрела на Мишель. Это была совместная работа: она была судмедэкспертом, а ее подруга – криминалистом. Никто не собирался наступать другому на пятки. Только после того, как Мишель соберет все улики, Терри начнет свою часть процесса. Мишель бросила последний взгляд на руки погибшей и показала Терри большой палец вверх:
– Она твоя.
Терри стояла в конце стола. По телу словно провели линию: на изуродованной левой половине были следы разложения, а правая неплохо сохранилась.
Терри решила, что жертва была молодой и привлекательной женщиной с длинными светлыми волосами. Она провела осмотр на особые приметы. В таких обстоятельствах это всегда было сложно, но Терри соскоблила темные, покрывающиеся пузырями слои разлагающейся кожи с тыльной стороны правой руки, двигаясь вниз от плеча, и вдруг нашла что-то на тыльной стороне запястья.
– Винни, можешь сфотографировать эту область поближе?
– Что там?
– Мне кажется, это часть татуировки.
Винни сделал несколько снимков.
– Она как раз с краю, где грызла крыса… ну, или кто-то другой. Посмотри.
Он поднес к ней камеру. Терри всмотрелась в экран:
– Это может быть «с» или «е». Или край цветка. Или что там еще люди набивают.
– Не поклонница?
Терри приподняла бровь и снова повернулась к телу. Три раны на левой груди смотрели на нее. Они были овальными, а их края казались оранжевыми и будто покрытыми воском. «Странно», – подумала она.
Томас подбежал, как только Терри подошла к столу сбоку. Рукой в перчатке он ловко смел оставшуюся массу личинок с головы в ведро, давая Терри возможность лучше рассмотреть кожу головы. Личинки оказались ненасытными – череп уже был обнажен. Глаза отсутствовали. Терри подошла ближе и взяла скальпель, который Томас положил на стол. Она провела им от плеча до плеча, а затем поместила кончик в углубление шеи над верхней частью грудины и продолжила вести лезвие вниз к тазу, чтобы в итоге получился Т-образный разрез. Она осторожно отогнула кожу на левой стороне груди. Кровоизлияния в жировую ткань не было. Она по очереди вставила ручку скальпеля в каждое отверстие. Верхнее продолжалось через щель между двумя ребрами в грудную полость, а два других заканчивались на ребрах. Терри отделила жировую ткань молочной железы, чтобы обнажить переднюю часть грудной клетки.
В межреберной мышце между третьим и четвертым ребрами было отверстие. Томас протянул ей нож, после чего она распилила реберные хрящи, соединяющие ребра с грудиной, и подняла переднюю часть грудной клетки, обнажив содержимое полости: легкие и сердце. Терри ожидала, что легкое будет проколото, и так оно и было, но, к ее удивлению, оно не сдулось как лопнувший воздушный шар и в грудной полости не было крови. «Становится все любопытнее», – подумала она. Уже через несколько минут содержимое грудной клетки и брюшной полости оказалось на секционном столе.
Когда эта задача была выполнена, Томас снял скальп и вскрыл череп. Винни завис с камерой наготове, пока Терри рассматривала сохранившуюся область шеи. Она тщательно сняла слои кожи и мышц, исследуя их на наличие кровоизлияний и обнажая хрящи гортани. В мягких тканях спереди наблюдались кровоизлияния.
Терри остановилась и подозвала Винни.
– Щитовидный хрящ поврежден посередине, – сказала она, указывая на кадык.
Винни наклонился, чтобы сделать пару снимков крупным планом. Когда он отошел, Терри кивнула ему:
– Ты снял все, что нужно?
– Да, босс.
Она сосредоточилась на отделении тканей, тщательно проверяя тонкие кольца хряща выше и ниже гортани.
– Перстневидный хрящ тоже сломан, но ты сможешь сделать лучший снимок, когда я все это уберу.
Теперь пришло время проверить тело на наличие следов сексуального насилия.
В Глазго, как только она упоминала вульву, влагалище или женские гениталии в целом, техники сразу испарялись. Здесь все было иначе.
– Вы двое, пожалуйста, отойдите немного от стола и дайте мне больше места, – сказала она Винни и Томми, стоявшим по обе стороны от нее. Они недоуменно посмотрели на нее, но отступили на пару шагов.
– Спасибо.
Следующие десять минут она стояла, склонившись над телом, и проводила одну из самых сложных для судмедэксперта процедур. Пот тек между ее лопаток, пока она осторожно отделяла ткани промежности и внутренние половые органы. Она перенесла образец на секционную доску и изучила его снаружи и изнутри на предмет повреждений, которые могли указывать на изнасилование.
Наконец, она подняла глаза:
– Томас, старший инспектор здесь?
– Нет. Мне узнать, в пути ли он?
Не успела она ответить, как Джон Фрейзер появился в смотровой галерее.
Терри жестом пригласила его подойти ближе к стеклу и нажала кнопку микрофона.
– У нее раздроблено горло, – сказала она. – Вероятно, прием с захватом руки сзади или прижатием предплечья. Ее трусы были порваны, но это могли сделать животные, обгладывающие тело. На передней стенке влагалища синяк. Прежде чем вы сделаете поспешные выводы, должна сказать, что это не обязательно указывает на насилие. Возможно, незадолго до смерти у нее был половой акт, но я не могу сказать, был он по обоюдному согласию или нет. Врачи не диагностируют изнасилование. Ну, если только травмы не настолько ужасны, что другого объяснения нет. Думаю, вы уловили суть. Может быть, мазки что-то покажут. Как бы то ни было, вам, похоже, предстоит дело об убийстве. Ее ударили ножом, – Терри указала на тело на столе. – Три удара в левую грудь. Что странно, она была уже мертва, когда эти травмы были нанесены. И мертва давно.
Фрейзер не нажал на кнопку включения микрофона, поэтому Терри не услышала его ответ, но ей не нужно было быть экспертом по чтению по губам, чтобы разобрать слово «проклятье».
Когда вскрытие завершилось, Терри подробнее рассказала Фрейзеру о том, что узнала. Он внимательно слушал, периодически кивая.
– Спасибо, Терри, – сказал он. – Точнее,
– Пожалуйста,
Он улыбнулся, и она почувствовала, что краснеет. Если Фрейзер и разделял ее неловкость, то не подавал виду. Они попрощались, и он ушел.
Следующей задачей Терри было сообщить профессору Бойду о результатах посмертного исследования, что означало встретиться с ним после вчерашнего выговора. Это было последнее, чего ей хотелось, но Терри не могла избегать его вечно.
Она знала, что у Чарли Бойда огромное эго. В ее первый рабочий день почти четыре недели назад он недвусмысленно продемонстрировал это перед всеми в морге и Терри оказалась объектом насмешек. Он влетел в сопровождении троих студентов и начал разглагольствовать о вскрытии, основываясь на предположениях из описания дела. Бойд плохо отреагировал, когда Терри сообщила ему о новых данных. Теория Бойда о «глупости молодости», согласно которой молодой альпинист упал с высокого пика, разбилась о то, что, хоть парень и погиб в результате падения, оно могло не быть смертельно опасным – причина же крылась в физиологической особенности в виде очень хрупкого черепа.
Он недвусмысленно осудил это предположение, отчитав Терри перед всей командой. Студенты были потрясены. Он самым решительным образом поставил Терри на место, показав, кто главный. Не имело значения, что ее «теория» оказалась абсолютно верной.
Теперь она понимала, что он с самого начала относился к ней с подозрением, и тот факт, что она не могла приехать на место происшествия, не попав в выпуски новостей, наносил удар по его эго. Терри была уверена: он чувствовал угрозу с ее стороны, поэтому начал копать. Однако ей нужно было работать с ним. Возможно, она даже могла бы сообщить ему последние новости, чтобы выудить у него немного информации о деле Эйлин Маккарти, которое Ахерн упоминал накануне вечером. Если Синнот был прав, это могло бы помочь пролить свет на обстоятельства убийства в Фармлейхе. Хотя все знали его как грубого мужлана, он, безусловно, был хорошим полицейским.
Терри поднялась по черной лестнице на второй этаж, собираясь оставить заметки на своем столе, прежде чем отправиться к Бойду. Дойдя до кабинета, она услышала его голос, доносившийся из приемной в конце коридора. Кто-то получал нагоняй:
– Это чертовски неудобно. Я не могу бросать все дела и бежать сюда каждый раз, когда у вас возникает проблема! У меня есть другие задачи, и все они срочные.
Терри подошла ближе и, увидев страдальческое выражение на лице миссис Кэри, решила сделать офис-менеджеру одолжение. Она громко откашлялась, и оба собеседника бросили взгляды на ту, кто их прервал.
– Доктор О'Брайен, – сказал Бойд, беря себя в руки. – На пару слов.
Он прошел мимо нее в сторону своего кабинета.
– Кто стащил его пирожок? – спросила Терри у миссис Кэри.
– Что, простите?
– О, моя бабушка так говорила. Что вывело его из себя?
– Он ищет папку и не может ее найти. Я сказала ему, где она, но он нетерпелив. Я схожу и принесу ее через минуту.
– Доктор О'Брайен, будьте любезны! – проревел Бойд из своего убежища.
Терри вошла и с неловким видом встала перед начальником. Он постучал по столу ручкой и помолчал несколько секунд, а затем сказал:
– Возвращаясь к нашему вчерашнему разговору, я думаю, вам было бы лучше сосредоточиться на работе, а не обхаживании СМИ. Вы так не считаете?
Он имел в виду новостной сюжет, где были кадры с ней?
– Я…
– Я неясно выразился? – перебил ее Бойд.
– Я вообще не участвовала в телевизионном репортаже, если вы об этом. Я приехала на место происшествия по вашему указанию и выполняла свою работу. Я не привыкла к камерам за каждым углом.
Он перебил ее:
– Мы хоть немного приблизились к опознанию останков из Фармлейха?
– Мы ждем результаты анализа ДНК и стоматологической экспертизы.
– Что ж, сосредоточьтесь на этом деле. Вокруг него разгорится шумиха в СМИ, и вы должны как можно скорее выяснить, кем была эта женщина. Нам нужны данные, доктор О'Брайен, а не модные советы.
– Вы полагаете, я этого не знаю, профессор? Вы серьезно считаете, что я намеренно привлекаю к себе внимание? Могу вас заверить, я делаю все возможное, чтобы установить личность этой несчастной женщины.
Бойд шмыгнул носом. Похоже, ему было неловко. Терри поняла, что он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Он взял стопку документов и начал внимательно их изучать.
– Могу я спросить вас кое о чем? – поинтересовалась Терри, решив, что может воспользоваться его смущением.
Бойд поднял брови:
– О чем, доктор О'Брайен?
– Вы что-нибудь помните о вскрытии убитой женщины по имени Эйлин Маккарти? Это было в 2007 или 2008 году.
– Возможно, – ответил он.
– Похоже, детектив Синнот считал убийцей мужчину по имени Фрэнк Кливер, но так и не смог сдвинуть дело с мертвой точки. Кливер недавно вышел из тюрьмы, где отбывал наказание по другому делу. Синнот предположил, что между убийством Маккарти и той женщины из Фармлейха может быть связь. Я хотела узнать, можно ли мне взглянуть на результаты вскрытия.
Профессор Бойд снял очки, закрыл глаза и потер переносицу, словно был измотан:
– Доктор О'Брайен, вы разве не слышали, что я только что сказал? У вас есть неопознанное тело, найденное на государственной территории. Предлагаю вам сосредоточиться на этом.
– Именно этим я и занимаюсь! Я просто…
– Хватит! Занимайтесь делом, ради которого вы сюда пришли. А теперь, – он сел и открыл ноутбук, – мне нужно делать свою работу. Хорошего дня.
Терри чувствовала, как в ней разгорается гнев.
Как только Терри вернулась в свой кабинет, у нее зазвонил телефон.
– Терри О'Брайен.
– Терри, это Винни. Пришла Лора, молодая врач, о которой мы говорили.
– Молодая врач?
– Да, сестра моей подруги, помнишь? Она выпустилась в прошлом году и пытается попасть на программу подготовки судмедэкспертов. Она одержима судебной медициной и мечтает стать мини-версией тебя. Ты сказала дать ей твой адрес электронной почты и обещала дать ей шанс.
В голове Терри всплыло смутное воспоминание. Она выпрямилась:
– Ах да, Лора! Мы переписывалась, но я уверена, что она должна была приехать на следующей неделе.
Терри начала лихорадочно просматривать удаленные письма, пока не нашла последнее письмо от Лоры. Оно подтверждало начало работы именно в этот день. Черт.
– Винни, сегодня неподходящий день. Неподходящая неделя. Она может вернуться в понедельник?
– Терри, она приехала из Белфаста. Взяла двухнедельный отпуск в больнице Роял-Виктория, чтобы приехать сюда. Я не собираюсь ее отсылать. Перестань, ты же обещала!
Терри потерла глаза и мысленно посчитала до десяти:
– Хорошо. Пусть приходит.
Ровно через три минуты в дверях ее кабинета появилась девушка.
– Здравствуйте, Лора! – Терри указала на стул перед своим столом и пригласила ее присесть.
Лора оказалась невысокой и худой, наверное, ростом не более 150 см на каблуках и весом не более 45 кг. Она промокла насквозь. У нее было симметричное овальное лицо и блестящие темные волосы, заплетенные в косу, которая спускалась почти до поясницы. Под пальто у нее была футболка с надписью Fun Lovin' Criminals. В ней бурлила энергия эмоционального возбуждения.
– Большое спасибо, что приняли меня, доктор О'Брайен. Я не могу выразить словами, как много значит для меня эта возможность.
– Вы считаете, что вскрытия вас заинтересуют?
Девушка покраснела. Терри улыбнулась ей:
– Это не всем по душе. Если бы вы побывали на вскрытии сегодня утром, возможно, вы бы передумали.
– О, мне так жаль, что я пропустила его, но я только приехала и встретилась с Винни в штаб-квартире полиции. Я не хотела приходить одна. Иначе я бы с удовольствием понаблюдала, как вы работаете.
– Что ж, буду очень рада видеть вас в следующий раз. Вы знаете, чем мы здесь занимаемся, и, если это вас не смущает, я буду более чем рада, если вы ко мне присоединитесь. Если вам станет слишком тяжело, просто скажите. Я не приму это на свой счет.
Терри потянулась через стол и пожала Лоре руку.
– Добро пожаловать на борт. Конечно, я не умею предсказывать будущее и уж точно не могу сказать, когда кто-то умрет. В перерывах между вскрытиями у меня полно дел, и вы можете помочь мне с ними, хотя, полагаю, большинство из них покажутся вам скучными. – Терри махнула рукой в сторону кучи папок, файлов и бумаг на ее столе, полу и всех прочих поверхностях в комнате. – Можете начать с того, чтобы помочь мне разгрести все это.
Лора огляделась в полном смятении:
– О, хорошо. Я могу это сделать… наверное.
– Вперед! Давайте начнем с того, что на столе, а потом будем двигаться дальше.
– Конечно, – сказала Лора, вставая и снимая пальто. – Это будет хорошим опытом. Это же все дела, да? Я говорю не о пустых кофейных стаканчиках, обертках из-под конфет и… чем-то другом, – она указала на то, что, по мнению Терри, когда-то было бананом. – Но с остальным мне будет полезно ознакомиться, так ведь?
– Вот это правильный настрой! – сказала Терри.
Они приступили к делу.
Зайдя домой, Терри сразу сбросила туфли, а затем надолго ушла в душ. Им с Лорой понадобился целый день, чтобы привести кабинет порядок, и, хотя ей нравилась его новообретенная воздушная просторность, ей казалось, будто она с ног до головы покрылась пылью и грязью. Напор воды был не таким мощным, как в ее душе в Глазго, но водонагреватель был электрическим, поэтому она могла мыться столько времени, сколько хотела. Наконец, замотав волосы в полотенце и надев пижаму, Терри пошла на кухню, чтобы приготовить что-нибудь на ужин.
В холодильнике почти ничего не было, в шкафчиках – тоже. Она взяла последние два яйца из коробки и кусочек сливочного масла и приготовила себе омлет, который дополнила тостом и кружкой чая. Затем она пошла в гостиную и поставила тарелку на колени, чтобы посмотреть за ужином ток-шоу по телевизору.
Терри не знала половину гостей, но гул разговоров, смеха, периодических аплодисментов и ликований приятно ее отвлекал. Шеф-повар рассказывала о том, каким успехом пользовался в США ее подкаст о традиционной ирландской кухне. Терри потянулась за телефоном, чтобы найти его, но под списком «Популярные и трендовые подкасты» что-то привлекло ее внимание.
Она нажала на иконку и прочитала под ней текст «О нас»:
Терри поежилась. Ей была знакома любовь к человеку, который, казалось, был всего лишь статистикой для сильных мира сего, сделавших для него достаточно и особо не беспокоившихся по этому поводу.
Слева от описания подкаста был портрет его ведущей, Рейчел Рис. Ее лицо было частично скрыто бейсболкой, она стояла вполоборота, и ее единственный видимый глаз вызывающе смотрел прямо в объектив.
Под описанием было небольшое обновление:
Это привлекло внимание Терри. Опять это имя! Она еще немного прокрутила страницу и увидела обновление шестинедельной давности:
Терри была удивлена, увидев имя Бойда. Поэтому он был так резок с ней, когда она спросила его о вскрытии Эйлин Маккарти?
Следующим утром Терри сидела в своем кабинете, дописывая протокол вскрытия вышибалы, но ее мысли постоянно возвращались к заметкам, сделанным о теле из Фармлейха. Детектив Синнот, похоже, приписывал это убийство насильнику даже до того, как она провела вскрытие. Он, очевидно, считал, что между делом об убийстве в Фармлейхе и делом об убийстве Маккарти были сходства. Если ей удастся взглянуть на протокол вскрытия Маккарти, несмотря на предупреждение Бойда, возможно, она либо найдет что-то, что указывает на невиновность Кливера, и поможет полиции не терять времени, либо предоставит правоохранительным органам что-то конкретное.
Ее размышления прервала Лора.
– Доброе утро, доктор О'Брайен, – сказала она, садясь за стол напротив нее.
– Я говорила тебе называть меня Терри.
– Я постараюсь запомнить.
– Постарайся, пожалуйста. Лора, ты ведь любишь истории о преступлениях? – Лора упомянула об этом во время вчерашней генеральной уборки.
– Было бы правильнее сказать, что я ими одержима.
– Ты слышала о подкасте «Забытые»?
– Это самый популярный ирландский подкаст о преступлениях, так что да.
– Значит, он хороший?
– Говорят, что Рейчел Рис – талантливый журналист-расследователь. Она обнаружила несколько улик и зацепок, которые были упущены из виду во время полицейских расследований. По крайней мере, она так говорит. Но да, подкаст действительно хороший.
Терри задумчиво кивнула:
– Ты знаешь, что она сейчас расследует дело Эйлин Маккарти?
– Да, я слышала об этом.
– Как ни странно, мне нужно взглянуть на результаты вскрытия Маккарти. Предполагается, что это дело может быть связано с убийством в Фармлейхе. Ты хочешь мне помочь?
– Конечно! Что от меня требуется?
– Немного покопаться. Там целая гора файлов, а административная работа не моя сильная сторона.
– Тогда я к вашим услугам. Можно получить доступ к документам в цифровом виде?
– Хороший вопрос, – засмеялась Терри.
Они быстро поискали на рабочем столе, но, к сожалению, файлы за 2007 год не были оцифрованы – похоже, технологический прогресс внедрялся в патологию гораздо медленнее, чем в другие области, – хотя каталог был доступен. Терри нашла номер документа и убедилась, что Бойд действительно проводил вскрытие, как и сказала ведущая подкаста.
В другой ситуации она попросила бы миссис Кэри достать документ, но из-за вовлеченности Бойда – не говоря уже о том, что он велел ей не лезть в дело Маккарти, – было безопаснее сделать все самостоятельно.
Папки в архиве были расставлены на стеллажах, стоящих вплотную друг к другу, и их приходилось раздвигать для доступа к материалам. Напротив них была металлическая стена. У Терри случился приступ клаустрофобии, когда она представила, как ее зажимает между стеллажами. Они с Лорой шли вдоль стены, на которой было написано «с 1970-х по 2020-е», пока не нашли полку «2007», и освободили место, раздвинув стеллажи. Это дало им возможность войти в образовавшийся проем и оказаться в узком коридоре, по бокам которого от пола до потолка шли стеллажи с вертикальной подвесной системой – папки висели на металлических стержнях, протянутых вдоль каждого уровня полок. Они пролистали папки до нужного месяца. И еще раз. Лора перепроверила номер дела, а затем просмотрела 2006 и 2008 годы на случай, если папка попала не туда, но там ее тоже не было. Сомнений не осталось: материалы по делу Маккарти отсутствовали.
Терри прижалась спиной к стеллажу.
– Нередко кто-то запрашивает старые материалы, – сказала она Лоре, – особенно если они могут иметь отношение к текущему делу.
– У кого они могут быть? – спросила Лора.
– Я не знаю, – призналась Терри. – Бойд кажется наиболее вероятным кандидатом. Я имею в виду, он близок к Арчи Синноту, а Синнот – тот, кто разнюхивает детали этого дела. Кроме того, вчера я упоминала вскрытие Маккарти в разговоре с Бойдом.
– Есть ли способ это выяснить? – спросила Лора.
– Да, но, учитывая мои натянутые отношения с профессором, это может выйти мне боком, если мы не будем действовать осторожно.
– Осторожность – мой конек, – сказала Лора так искренне, что Терри ей почти поверила.
Пять минут спустя они стояли у стола миссис Кэри. Офис-менеджер говорила по телефону, и, казалось, прошла целая вечность, пока она не положила трубку. Только после этого она посмотрела на Терри:
– Слушаю, доктор О'Брайен.
– Миссис Кэри, я не могу найти одну папку со старыми материалами… подумала, что если кто-то в этом отделе и знает, где она, то это вы!
Миссис Кэри, по-видимому, не впечатлившись лестью, ответила:
– Ну, я, конечно, не знаю, где находятся все старые папки, но могу предположить, где большинство их них. Вы хотите, чтобы я посмотрела в архиве?
Из кабинета профессора Бойда, который находился прямо напротив стола миссис Кэри, периодически доносился голос главного судмедэксперта, который громко и властно с кем-то разговаривал.
– О нет, я уже внимательно там посмотрела. Я подумала, может быть, папка у кого-то другого? Никто не запрашивал в последнее время материалы 2007 года?
– Ну, я точно не помню год, но я забирала несколько папок для профессора Бойда несколько недель назад. Он пока не просил меня вернуть их на место, так что, возможно, они до сих пор у него. Вы хотите, чтобы я…?
Миссис Кэри сняла трубку, чтобы ему позвонить.
– Нет! Нет, все в порядке. Я сама спрошу у него позже. Не хочу его беспокоить. Не волнуйтесь, я с ним свяжусь.
– Днем его не будет, у него лекции в университете.
– Хорошо, спасибо. Идем, Лора.
Они поспешили в кабинет Терри, пока профессор Бойд не вышел.
Позднее тем же утром Лора отправилась в штаб-квартиру полиции, чтобы понаблюдать за Винни, пока он каталогизирует фотографии со вчерашнего вскрытия. Терри тем временем дописывала протокол вскрытия вышибалы. Она оставила дверь открытой, чтобы видеть и слышать, кто приходит и уходит, пока она работает.
Как и следовало ожидать, незадолго до часу дня Терри услышала в коридоре громкий голос Бойда. Она подождала пять минут, давая миссис Кэри время собраться и уйти на обед, а затем направилась в кабинет начальника. Плюс очень пунктуального офис-менеджера – вы всегда можете предсказать, где и когда она будет.
И действительно, ее стул был пуст. На спинке висел запасной кардиган на случай резкой смены температуры. Блокнот и ручка лежали рядом с телефоном. А вот темно-синей сумочки на своем месте – на вешалке рядом с копировальным аппаратом позади стола – не было.
Поняв, что у нее есть возможность осуществить задуманное, Терри быстро проскользнула в кабинет Бойда.
Главный государственный судмедэксперт был большим любителем наблюдать за птицами и ходить в походы. На стенах его кабинета висели искусные фотографии красных коршунов, шилоклювок и клушиц, сделанные во время его экскурсий по горам и озерам Ирландии. Это место также служило святилищем его профессиональных наград и достижений. Терри всегда считала глупым выставлять напоказ каждое свое достижение, но понимала, что это впечатляло его посетителей.
Она остановилась в проходе и огляделась. На тяжелом дубовом столе Бойда стоял довольно внушительный, старый на вид набор для письма, но, к сожалению, больше на нем ничего не было. На резном столе слева стоял микроскоп и лежали аккуратные стопки папок. Создавалось впечатление, что это кабинет выдающегося и важного человека.
Терри внимательно изучила папки на столе. Очень немногие из них выглядели свежими. Как она и подозревала, все они были с отчетами о вскрытиях. Она просмотрела папки: верхние были зелеными, а нижние – розовыми и синими. На одной из синих было написано «Эйлин Маккарти». Бинго.
Розовая папка с надписью «Сестры Джойс» была прикреплена к папке Маккарти канцелярской резинкой. Терри предположила, что это свидетельствует о связи между делами, поэтому взяла и ее тоже, а затем переложила все остальные.
Держа в руках украденные материалы, она подошла к двери и прислушалась. Было тихо, поэтому она осторожно приоткрыла дверь и осмотрелась. Коридор был пуст.
Терри выскользнула из кабинета начальника и направилась прямо к копировальному аппарату. Нервничая и чувствуя опасность, она начала загружать содержимое папок в аппарат. В этот момент на пол вылетела фотография. На нее смотрела молодая женщина с открытыми глазами и широко раскрытым, будто в крике, ртом. Ее длинные светлые волосы разметались по некогда белой подушке.
Терри наклонилась и подняла фотографию. У нее на глазах подушка превратилась в листву, а волосы спутались и смешались с ней. Лицо женщины превратилось в лицо Дженни – более молодое, но такое же испуганное.
Это была ее старшая сестра, которую она оставила тем вечером на лесной тропинке. Терри была капризной младшей сестрой, которая отказалась сделать то, о чем ее попросили, не сомневаясь, что Дженни придет домой следом за ней. До их дома было десять минут ходьбы по освещенной дороге и пять минут быстрым шагом по лесу, но Терри не любила темноту. Обычно Дженни сдавалась под натиском младшей сестры, но на этот раз заставила Терри идти долгой дорогой в одиночестве. Последнее, что видела Терри, когда оглянулась, – как Дженни исчезла в темноте.
Покачав головой, чтобы отогнать воспоминание, Терри быстро закончила загружать листы и нажала кнопку «копировать». Как только последний лист вышел из аппарата, она разложила страницы обратно по папкам, натянула резинку и вернула оригиналы в кабинет Бойда. Направившись к выходу, она услышала шаги в коридоре. Оглядевшись, она заметила стопку пустых бумажных папок на полке за столом миссис Кэри и быстро сунула копии в одну из них как раз в тот момент, когда офис-менеджер поставила на стол свою сумочку.
– Могу я вам чем-то помочь, доктор О'Брайен?
– Нет-нет, мне просто нужны были кое-какие канцелярские принадлежности, но теперь все в порядке.
Терри похлопала по папке и кивнула миссис Кэри.
Прижимая папку к груди, она направилась к своему кабинету и встретила Лору, которая возвращалась с урока по каталогизации фотографий.
– Ты нашла материалы? – тихо спросила Лора, глядя на папку в руках Терри.
– Да. Давай посмотрим и попробуем что-нибудь узнать.
Лора кивнула, и они вошли внутрь.
Все изменило упоминание о татуировке.
Терри и Лора просматривали скопированные материалы, передавая страницы друг другу. Во второй папке была информация о двух женщинах – сестрах, убитых в Рингсенде в 2004 году. Терри убрала эти копии в старую желтую папку и отложила в сторону, чтобы они с Лорой сосредоточились на Эйлин Маккарти. Им предстояло разобрать каждый аспект заключения эксперта по вскрытию трупа, записывая все и сопоставляя с телом из Фармлейха.
– Говорю тебе, – сказала Лора через некоторое время, – мне не терпится услышать, что об этом скажет Рейчел Рис. Она, наверное, перевернет дело с ног на голову. Она такая крутая! Хочет добиться справедливости для этих женщин. У нее даже есть такая татуировка на запястье.
Терри подняла взгляд от страницы, которую читала:
– Извини, ты не могла бы немного отмотать назад?
– До какого момента? – спросила Лора, недоуменно глядя на нее.
– Ты упомянула татуировку.
– Да. У Рейчел на запястье тату – слово «справедливость». Она говорит, это послание виновным, что она идет за ними, и жертвам – что она не успокоится, пока они не обретут покой.
– Это большое обязательство.
Терри погуглила Рейчел Рис, нажала «Изображения» и увидела фотографию с пристально смотрящим глазом, служащую обложкой подкаста. На другой фотографии Рейчел была ярко накрашена и одета в элегантное черное кружевное платье. Ее длинные светлые волосы лежали на плече. За спиной у нее висел плакат премии «Лучший ирландский подкаст», и она сжимала в руке тяжелый на вид угловатый трофей.
Терри нажала на фото, а затем перешла по ссылке на сайт. Та фотография появилась снова, а за ней следовал крупный план улыбающейся и целующей награду Рейчел. У Терри в животе все сжалось. Она наклонилась ближе, рассматривая бледные запястья, держащие трофей.
Вот они, написанные курсивом буквы «сть» на тыльной стороне запястья. У Терри не было ни малейших сомнений, что она смотрит на женщину, чье тело было найдено на территории Фармлейха.
– Что случилось? – спросила Лора, увидев выражение лица Терри.
В этот момент у Терри зазвонил телефон. Это был Джон Фрейзер.
– Терри? Нам нужно поговорить. Есть новости о теле из Фармлейха.
– Подожди минуту, – она прижала телефон к груди и попросила Лору сходить за кофе. – Извини. Ты говоришь о Рейчел Рис?
– Что? Откуда ты знаешь? – Фрейзер звучал слегка разочарованно, что она его опередила.
Он объяснил, что ему позвонили по поводу исчезновения женщины по имени Рейчел Рис, жившей в Филсборо. Девушка, с которой она снимала дом, была в отпуске, и, когда она вернулась, к ней вышла недовольная соседка и бесцеремонно сунула ей кошку Рейчел. Рейчел не видели уже несколько недель, и соседка стала подкармливать голодное животное через пару дней после исчезновения хозяйки.
Подруга попыталась связаться с Рейчел, но телефон сразу переключался на голосовую почту. Шесть часов спустя она обратилась в полицию. Рейчел часто отдыхала от работы ведущей криминального подкаста несколько дней или даже недель, но никогда не оставляла кошку без присмотра.
Фрейзер решил, что длинные светлые волосы и телосложение, описанные соседкой по дому, соответствовали характеристикам тела, найденного на территории Фармлейха.
Он зачитал Терри полное описание пропавшей без вести женщины. И закончил на том, что на ее запястье была татуировка «справедливость».
Терри ожидала, что ее ассистентка расстроится, но после короткой тирады об ублюдках, убивающих женщин, и потере женщинами своего лидера Лора сразу перешла в деловой режим. Куда шла Рейчел? Что она там делала? К тому моменту, как она начала высказывать предположения о том, как убийца заманил Рейчел, Терри решила, что с нее достаточно. Она отправила Лору читать свежие судебно-медицинские журналы и делать копии интересных статей, чтобы представить их на следующем собрании по освещению дел. Она надеялась занять ее как минимум на несколько часов.
Лора была права: смерть Рейчел вызывала много вопросов, на которые пока не было ответов. Их поиск был задачей полиции, и сейчас у Терри были другие дела: ей нужно было дописать протоколы токсикологической экспертизы и гистологического исследования, но она никак не могла сосредоточиться. Терри потерла шею сзади и села прямо. В ее голове роились мысли. Достав телефон из кармана, она стала слушать некоторые подкасты Рейчел, чтобы понять, каким человеком она была и что собиралась делать.
Незаметно для Терри пролетело два часа, но она так и не получила больше информации. Насколько она поняла, сначала Рейчел просто пересказывала старые выпуски новостей, но в нескольких последних выпусках наблюдалась смена тона: она перешла к полноценным журналистским расследованиям. Ее наверняка ждало большое будущее.
Терри взглянула сначала на время на телефоне, а затем на гору бумаг, которая ждала ее внимания, но в итоге желание принять горячую ванну и посмотреть очередную глупую передачу пересилило необходимость задержаться на работе. Она сунула папки Джойс и Маккарти под нетипично аккуратную стопку таких же папок на столе, а затем взяла папку с делом Рис и положила ее в сумку. Нужно было все изучить перед конференцией, которая должна была состояться на следующий день.
Следующим утром на станции «Кевин-стрит» кипела жизнь. Ничто так не поднимало боевой дух, как новые детали дела. Фрейзер знал, насколько обескураживающим может быть простой в начале любого расследования. Было приятно почувствовать улучшение настроения в комнате.
С обнаружения тела на территории Фармлейха прошло три дня и теперь у полиции было имя. Пора начинать работать на полную мощность. При всех сложностях масштабного полицейского расследования все сводилось к двум главным вопросам: кем была Рейчел Рис и почему ее убили?
Конечно, детали нельзя было обнародовать до официального подтверждения личности, но криминалист Моника Маккензи пообещала, что ее ДНК-лаборатория уделит этому делу особое внимание. Она также прекрасно понимала, что защита данных полицией может быть дырявой, как старое решето, поэтому, чтобы семью Рис не ошеломила пресса, Фрейзер отправился в Донегол накануне вечером с целью сообщить вероятные новости.
Это была самая ненавистная часть их работы – сообщать плохие новости семьям. Родители Рис, благослови их Бог, даже не знали, что возникла проблема. Они думали, что Рейчел была вне зоны доступа, занимаясь расследованием, и ждали, что она появится, когда будет готова. Он увидел шок на лице миссис Рис, когда она открыла дверь ему и другому сотруднику полиции. Полиция, внезапно явившаяся в восемь вечера, – всегда плохой знак.
Семья казалась благополучной, и родители поддержали выбор дочери бросить учебу ради ведения подкаста, хотя понятия не имели, о чем он на самом деле. Они были довольны, когда Рейчел заверила их, что у нее все хорошо. Они не могли спорить с ней, ведь она зарабатывала достаточно, чтобы обеспечить себя, и даже получила пару наград.
Фрейзер провел с ними около получаса, прежде чем отправиться обратно в Дублин. Он оставил с родителями местного полицейского, специализирующегося на работе с семьями, – приятного молодого мужчину, казавшегося разумным и чутким. Пока что потрясенные родители цеплялись за надежду, что жертвой может оказаться не их дочь. Эта искорка надежды угаснет, как только тест ДНК подтвердит личность убитой.
ДНК не лгала и не поддавалась интерпретации – это была либо Рейчел, либо нет. Только результаты этого теста могли сказать наверняка.
Фрейзер осмотрел конференц-зал. Вся его команда присутствовала. Из танатологического отдела была приглашена доктор Терри О'Брайен, а из криминалистического – доктора Мишель Флинн и Моника Маккензи. Он надеялся, что детектив Синнот не появится, но не тут-то было – он влетел в зал с парой семенящих сзади лакеев. Синнот никогда не упускал возможности получить признание за раскрытое дело. По крайней мере, нигде не было видно его коллеги из патологии, профессора Бойда.
Незадолго до десяти утра Мишель Флинн толкнула плечом дверь конференц-зала, неся в руках два стаканчика кофе. Придерживая дверь спиной, она пропустила Терри и Монику. Терри держала стакан обеими руками, словно пытаясь согреться; ее кофе был премиального капсульного бренда – такой продавался рядом с зоопарком. За ней следовала миниатюрная молодая женщина с темными волосами, заплетенными в длинную косу, и тоже несла кофе. Наверное, это была молодая врач, которую Терри просила разрешить привести. Они огляделись в поисках мест. Фрейзер кивнул Винни, который, в свою очередь, жестом пригласил Мишель следовать за ним к стульям на другом конце комнаты.
Фрейзер посмотрел на часы и в последний раз оглядел конференц-зал, а затем постучал ручкой по столу.
– Всем доброе утро, – сказал он и улыбнулся, пока его слова разносились по комнате вместе со стонами нескольких детективов, которые жаловались, что их притащили сюда после ночной смены.
– Большинство из вас, наверное, знает, что у нас есть зацепка по делу об убийстве в Фармлейхе и мы просто ждем результатов ДНК-теста для подтверждения личности жертвы, – продолжил он, после чего на стене за его спиной появилась фотография. – Это, дамы и господа, Рейчел Рис.
Раздались аплодисменты. Все явно были рады, что жертву опознали. Когда шум стих, Фрейзер продолжил рассказывать присутствующим о событиях последних нескольких часов. Он начал с заявления о пропаже человека и визита в дом Рейчел в Филсборо сержанта Мэри Хили, начальника криминалистической группы, с детективами Винни Грином и Бобом Патерсоном. Наконец, он рассказал о своем собственном посещении семьи Рис и о том, что узнал о Рейчел, после чего в комнате стало тихо и всеобщее настроение ухудшилось.
Было полезно напомнить команде, что в центре этого – и любого другого – расследования находится скорбящая семья.
– Я также должен отметить, что мисс Рис была племянницей Эдварда Фаррелли, члена парламента Ирландии и министра финансов. Вы все знаете, что это значит.
Среди собравшихся раздались ропот и разговоры.
– Все верно. На нас будет оказано большое давление, и пресса будет постоянно освещать это дело из-за известности мисс Рис и ее политических связей, – сказал Фрейзер. – По этой причине все должно делаться тщательно и строго по регламенту. Не то чтобы я должен это говорить, но повторить стоит.
Это, казалось, заставило всех замолчать.
Фрейзер кивнул и продолжил:
– Мэри, можешь подробнее описать дом жертвы? Винни, ты готов показать фотографии?
Оба кивнули. Мэри обошла стол и встала рядом с Фрейзером. Снова раздались аплодисменты, которые Мэри быстро прервала криком: «Перестаньте!»
Фрейзер улыбнулся и жестом передал ей слово, а сам сел.
Мэри откашлялась:
– Эдвардианская терраса, следы взлома отсутствуют.
– За исключением дверцы для кошки, – вставил Патерсон, самопровозглашенный шутник детективного отдела.
Раздался легкий смех.
– Спасибо, Боб. Мэри? – Фрейзер пригласил ее продолжить.
– Как я уже сказала, никаких следов взлома не было. Следов борьбы тоже не было. Отсюда следует вывод, что ее убили не здесь. Мы в основном сосредоточились на спальне жертвы, которая, похоже, также служила ей домашним кабинетом. Там очень чисто и опрятно.
– Как у тебя, Мэри, – раздался голос сзади.
На этот раз послышался коллективный вздох. Мэри проигнорировала шутника.
– Это подтвердила, – она посмотрела в свой блокнот, – Мэгги Стил, ее соседка. Она сказала, что Рис была организованной и хранила все свои бумаги в старомодном серванте в своей комнате. Мы все оттуда забрали. А ее ноутбук пропал – она обычно держала его на туалетном столике и не любила брать с собой.
Мэри и Винни показывали фотографии с места преступления. Фрейзер периодически вклинивался, распределяя задачи между членами команды. Как только Мэри дала понять, что закончила, Фрейзер взял бразды правления в свои руки:
– Все знают, что нужно делать?
Последовали всеобщие кивки и тихое ворчание. Затем Фрейзер обратил внимание на трех докторов на противоположном конце стола.
– Добро пожаловать, доктора. Во-первых, спасибо, доктор Маккензи, что уделили особое внимание этому делу. Крайне важно провести опознание как можно скорее.
Моника Маккензи улыбнулась и ответила:
– Мы сделаем все возможное. Доктор Флинн занимается этим, поэтому будет лучше, если вы будете общаться с ней напрямую. Это избавит нас от бюрократии.
– Благодарю вас, доктор Маккензи. У вас какие-нибудь новости, доктор Флинн?
Маккензи слегка толкнула Мишель, и та вскочила, пошатнувшись и уронив стул назад. Она покраснела. Мишель была одной из лучших ученых, с которыми Фрейзеру доводилось работать, но детектив заметил, что ей неловко выступать перед аудиторией.
Мишель подняла стул и прокашлялась.
– Я… ну, я работала над уликами, собранными в доме в Филсборо, и над мазками, взятыми во время посмертного исследования Рис. – Ее голос слегка дрожал, но теперь, когда она стояла на ногах, Мишель, казалось, почувствовала себя увереннее.
– Как долго ждать результатов, доктор Флинн? – спросил Фрейзер.
– Эм, окончательный ответ должен быть завтра.
– Лучше сегодня, но это не так уж и плохо, – вздохнул Фрейзер.
– Я… могу сказать, что женщина, найденная в Фармлейхе, мертва около трех недель.
Фрейзер это записал.
– Это уже что-то. Что-нибудь еще?
– Ничто не указывает на то, что это
Фрейзер заметил недоумение на лицах некоторых членов его команды, вызванное выбором слов.
– Перефразируя ваши слова, все, что вам известно на данный момент, совпадает с версией о том, что тело из Фармлейха
Мишель неловко кивнула и села, явно обрадовавшись, что ее участие в собрании закончилось.
Терри выступала следующей. Она, очевидно, привыкла объяснять детали своей работы неспециалистам, поэтому полицейские быстро уловили суть ее находок. Жертву задушили, скорее всего, не на месте обнаружения тела – в канаву ее сбросили уже после смерти. Орудие убийства искать смысла не было – все указывало на то, что это сделали руками.
– Вероятно, ее застали врасплох. Нет никаких следов борьбы или травм, полученных при самообороне.
– Она могла быть в машине? – спросил краснолицый детектив в задней части зала. – Многие возят девушек в парк для секса.
Терри повернулась к мужчине, задавшему вопрос, и пристально посмотрела на него:
– Уже установлено, что она ведущая подкаста, а не проститутка.
Фрейзер с некоторым удовольствием наблюдал, как лицо мужчины покраснело и он пробормотал нечто неразборчивое. Он был одним из приближенных Синнота, членом старой гвардии, которая все еще жила в ушедшей эпохе. Фрейзер быстро вмешался.
– Есть ли признаки сексуального насилия? – спросил он Терри, зная, что она ответит.
– Никаких предметов одежды не пропало, бюстгальтер и трусы были на месте, но на них присутствовали разрывы, которые могли быть оставлены дикими животными. Кроме небольшого синяка на передней стенке влагалища, значительных повреждений в области гениталий не было. Она мертва уже давно, поэтому другие незначительные признаки могут быть неочевидны. Я не располагаю большим количеством данных. Хотя синяк может указывать на недавний половой акт, я не могу утверждать, что она была изнасилована. Но и исключить это тоже не могу. Это все, что я могу сказать. А, и еще кое-что необычное: ее ударили ножом.
Послышалось бормотание, и одна фраза – особенно четко: «Разве она говорила, что женщине нанесли ножевые ранения? Я что-то упустил?»
– Это было сделано не с целью убить, а уже после смерти. Чем-то острым вроде кинжала.
После этой сенсационной новости Фрейзер поблагодарил ее и заглянул в свои записи, чтобы убедиться, что все охватил. Он знал, что его команда рвалась приступить к работе, как и он сам. Им еще многое предстояло сделать.
Вдруг Фрейзер скорее услышал, чем увидел, как встал старший детектив-суперинтендант Синнот. Его сердце сжалось.
– Благодарю, старший инспектор Фрейзер. Пока что вы молодец. – Синнот обратил свое внимание к собравшимся и добавил: – А теперь, прежде чем вы все исчезнете отсюда…
Он улыбнулся, но в зале было тихо. Все внимательно смотрели на него. Синнот был убежден, что подчиненные его почитают, и Фрейзер не собирался его разубеждать. Но его, скорее, боялись. А некоторые презирали.
Никто не отрицал, что он был очень эффективным детективом. Однако как лидер он был не так успешен.
Синнот хлопнул рукой по столу.
– Я верю, что вы будете непредвзяты и сделаете все возможное, – сказал он и обратился к Фрейзеру: – А вы наверняка уже составляете список подозреваемых. Позволите?
Фрейзер кивнул, откидываясь на спинку стула. Синнот собирался высказаться, и он ничего не мог с этим поделать.
Синнот снова обратился к присутствующим:
– После данных о результатах вскрытия я хотел бы обратить ваше внимание на одно имя: Фрэнк Кливер. Для тех из вас, кто слишком молод, чтобы помнить, рассказываю: он был главным подозреваемым в убийстве Эйлин Маккарти в 2007 году – одном из дел, которое освещала мисс Рис. Кливер – известный насильник, и мы знаем, что он бывает в парке. Его так и не осудили по делу Маккарти из-за недостатка доказательств, но в итоге он все же оказался в тюрьме, пусть и по другому обвинению. Он вышел на свободу шесть недель назад, и теперь еще одна молодая женщина убита. Вы своими ушами слышали, как милый доктор, – он кивнул в сторону Терри, – сказала, что жертва могла быть изнасилована. Есть ли связь между Кливером и Рейчел Рис? Я хочу знать. Держите его имя в голове и выясните все, что можете.
Синнот хлопнул в ладоши, давая присутствующим понять, что им нужно шевелиться, а затем вышел из зала, не оглядываясь.
Вернувшись в отдел судебной патологии, Терри проскользнула по черной лестнице в свой кабинет. Она села за стол и достала из сумки записи об убийстве в Фармлейхе, а затем взяла копию дела Эйлин Маккарти со стола.
Она могла наизусть воспроизвести протокол о вскрытии Рейчел Рис хоть задом наперед, поэтому отложила его в сторону и потянулась к одной из полок позади себя, чтобы достать чистую тетрадь из аккуратной стопки, сформированной Лорой. Рядом лежали тетради, в которые она записывала свои выводы и мысли о каждом случае смерти, с которым ей приходилось иметь дело после переезда в Дублин, в хронологическом порядке. Раньше они были разбросаны по кабинету как попало, и Терри пришлось признать, что порядок ей нравился.
Ее тетради из Бостона и Глазго хранились в большой коробке в отцовском гараже. Уезжая из Шотландии, она собрала их, бормоча, как ужасно будет, если они попадут не в те руки. Бостон стал для нее боевым крещением. Ей предложили ординатуру в Бостонском отделении судебно-медицинской экспертизы, после того как она окончила магистратуру по гистопатологии в Глазго.
Перестрелки были ежедневным явлением в Бостоне, и Терри потеряла счет убийствам, с которыми ей довелось иметь дело. Через пару лет ее переманило Отделение судебно-медицинской экспертизы Глазго и она вернулась в родной город, очень обрадовав этим отца. Там по выходным ее занимали жертвы нападений с ножом, а не перестрелок.
Все коллеги Терри работали полностью в цифровом формате, но ей нравилось изливать свои мысли на бумагу. Возможно, это было следствием ее детской привычки регулярно вести дневник – если что-то не было записано, значит, этого не произошло. Тетради Терри с подробными наблюдениями были для нее гораздо ценнее официальных протоколов, которые становились частью доказательств при расследовании любой смерти.
Когда Терри училась в школе, учитель арифметики говорил, что правильный ответ – это только половина успеха. Ты получаешь отметки за то, как ты пришел к ответу, даже если он оказался неверным. И, боже мой, это применимо и к судебной патологии, где часто нет однозначно верного или неверного ответа.
В этих тетрадях хранились размышления Терри. Если кто-то спросит ее об ответе десять лет спустя, она сможет обратиться к этим записям и в подробностях объяснить, почему пришла к тому или иному выводу.
Терри положила чистую тетрадь на стол перед собой, аккуратно написала в центре обложки «Эйлин Маккарти, февраль 2007» и указала сегодняшнюю дату в верхнем левом углу. Затем она открыла протокол, взятый из кабинета Бойда, и, следуя своей обычной процедуре, прочитала его от начала до конца, делая заметки и отмечая повреждения на приблизительной схеме тела. Ранее она сравнила и сопоставила смерти Рейчел и Эйлин. Теперь пришло время сосредоточиться только на Эйлин и на том, что именно с ней произошло.
Эйлин Маккарти была найдена мертвой в постели в своем доме. Ей нанесли около двадцати ножевых ранений, в основном в область груди. Бойд также описал несколько порезов на ее лице и руках.
Терри обратилась к разделу «Травмы от ударов тупым предметом». Там упоминались ссадины и кровоподтеки на шее, а также поврежденные хрящи гортани.
Первое сходство с делом Рейчел Рис.
Она перешла к странице «Внутренние органы». Сердце было проколото, и на легких было несколько ножевых ранений, а в грудной полости – много крови. Однако повреждения с левой стороны груди, описанные Бойдом, казались поверхностными. В мягких тканях в области ребер были кровоизлияния. Терри изучала схему тела, пытаясь понять характер травм. Не возникало никаких сомнений в том, что Эйлин боролась с нападавшим и, конечно же, многие ножевые ранения могли оказаться для нее смертельными. Однако ее, как и Рейчел Рис, задушили.
Терри закрыла глаза. Она представила, как на лежащую в постели Эйлин нападает мужчина – да, она была уверена, что это был мужчина, – держащий в руке нож, нависающий над ней и использующий свой рост и положение в качестве преимущества.
Эйлин старается выхватить нож, отчаянно пытаясь спастись. Он режет ей руки, но она продолжает сопротивляться. Преступник забирается на кровать и садится на Эйлин сверху. Ее ребра сгибаются под его весом и в итоге ломаются, а боль пронзает ее тело с каждым вздохом. Убийца бросает нож, хватает Эйлин за шею и сжимает изо всех сил, пока ее тело не обмякает. Ее кадык ломается. Она борется за каждый вздох, и, поскольку мозг медленно лишается кислорода, боль ослабевает… и вдруг Эйлин начинает приходить в себя. Преступник паникует из-за того, что она не умирает, поэтому поднимает нож и вонзает его в Эйлин снова и снова, пока она не замирает.
Терри представила себе одиночество и ужас этих последних моментов, как и много раз прежде. Доказательства создают картину, которая не может не воплотиться в ее воображении. Именно это побуждало ее делать все возможное для каждой жертвы. И это же стало одной из причин ее проблем в Глазго, помимо ее конфликтов с полицией.
Начальник Терри сказал ей, что она перегнула палку, когда отругала гистологов за задержку в подготовке препаратов, необходимых для установления точной причины смерти, и что она слишком многого требовала от коллег. Однако она не была с этим согласна. Иногда приходится прилагать дополнительные усилия. Терри не просила от других того, чего не ожидала от себя.
Конечно, была одна картина с места преступления, которую она не хотела себе представлять. И это были последние минуты жизни Дженни. Ей сказали, что Дженни задушили. Отец так и не смог сообщить ей, что ее изнасиловали, – она узнала об этом из версии СМИ о том, что, вероятно, произошло. Однако СМИ не знали – никто не знал – наверняка.
Шотландская полиция никогда не разглашает подробности незакрытого дела без веской причины. Поэтому, пока Терри не увидит официальный протокол посмертного исследования и напечатанное описание травм Дженни, она никогда не вообразит себе ее смерть. Вот почему она сопротивлялась желанию найти тот протокол, когда работала в Отделе судебно-медицинской экспертизы в Глазго. Увидеть его означало бы почувствовать боль Дженни.
Терри перешла к последней странице протокола вскрытия Эйлин Маккарти. Бойд указал в качестве причины смерти ножевые ранения сердца и легких, даже не упомянув в своих выводах травмы шеи или груди. Промолчал он и о возможности сексуального насилия. Это всегда было первым, о чем Терри думала, когда имело дело с любой убитой женщиной. Эйлин лежала в постели и была задушена. Секс как мотив следовало рассмотреть.
Кливер был известным насильником – секс был его мотивом нападения на женщин. Не имелось веских доказательств, что Рейчел Рис подверглась сексуальному насилию, но Терри его не исключала. К счастью, суды теперь признавали, что не у всех жертв изнасилования были ужасающие травмы. Более того, если женщина вела половую жизнь и особенно если у нее были дети, повреждений половых органов часто вообще не было. Зачастую все сводилось к уликам: была ли сперма во влагалище, и если да, то можно ли установить личность ее обладателя?
Терри сталкивалась с некоторыми застенчивыми врачами-мужчинами, которые избегали работы с интимными областями женского тела. Полиция иногда была столь же сдержанна. Если женщину убили, зачем мутить воду, приплетая сюда сексуальное насилие? Зачем упоминать то, что, в отличие от убийства, невозможно доказать?
Вверху противоположной страницы Терри написала: «Дальнейшие действия: 1) попросить Мишель ускорить работу с вагинальными мазками Рейчел Рис; 2) проверить, какие улики были получены с тела Эйлин Маккарти».
Она перевернула страницу и начертила две колонки: одну для Рис и вторую для Маккарти. Указала причину, место и год смерти, а также наличие доказательств сексуального насилия в отношении каждой женщины.
Затем она откинулась на спинку стула. Две женщины мертвы, убиты. Обе были задушены, но одна подверглась ужасающему нападению с ножом. Что касалось другой, то Терри не понимала, что, черт возьми, там произошло. Затем бить ножом очевидно мертвую женщину? Это было гораздо более зловеще. Какие бы улики ни связывали Кливера с убийством Маккарти, было ясно, что, если полиция слишком сосредоточится на одной линии расследования Рейчел Рис, это может сыграть на руку настоящему убийце.
Фрейзер уставился на записи о деле об убийстве в Фармлейхе, разложенные на столе, а затем развернулся на кресле, чтобы взглянуть на маркерную доску позади него, где он отмечал, кто что делал и где. Переменных было множество, и он совершил бы профессиональное самоубийство, если бы делал поспешные выводы, несмотря на убежденность Синнота в причастности Кливера. Пара полицейских побеседовали с Мэгги, соседкой Рис по дому, чтобы узнать, был ли у нее парень, а также составить список бывших возлюбленных, друзей и сокурсников. Возможно, она кого-то разозлила, разнюхивая о нераскрытых убийствах, пусть даже двадцатилетней давности.
Как по команде, Мэри Хили ворвалась в его кабинет:
– Босс, у меня кое-что есть.
Фрейзер посмотрел на Мэри. Это была прямолинейная молодая женщина из Типперэри, выглядевшая так, будто ей было бы комфортнее водить трактор, чем допрашивать подозреваемых в убийстве. Хотя она была жесткой и грубоватой, Мэри показывала себя хорошим следователем. Вообще, она была лучшей в его команде.
– Я разбирала бумаги Рис. Она была очень организованной – ее записи расположены в хронологическом порядке. Большая часть из них – полная ерунда, вы же знаете этих любителей историй о преступлениях. Они создают что-то из ничего, чтобы получить контент.
Фрейзер постучал по зубам кончиком ручки и махнул Мэри, чтобы она продолжала.
– Синнот сказал искать связь с Кливером. И знаете что?
Фрейзер пожал плечами и развел руками.
– Неопределенность меня убивает, – ответил он.
– Она ездила к Кливеру в тюрьму Маунтджой около шести недель назад, как раз перед его освобождением. Я жду звонка из тюрьмы, и если они это подтвердят, то мы значительно продвинемся вперед! – сказала она, исполняя победный танец.
Фрейзер невольно улыбнулся:
– Молодец, Мэри. Начало отличное, но это не конец работы. Продолжай в том же духе. Посмотрим, есть ли еще что-нибудь, что нам нужно знать.
Она пулей вылетела из его кабинета.
Фрейзер откинулся на спинку кресла. Возможно, Синнот
Терри выпила две чашки кофе и целый час делала подробные заметки, но все равно ни к чему не пришла. Глубоко вздохнув, она взяла мобильный телефон, чтобы позвонить Джону Фрейзеру. Она должна рассказать ему о своих опасениях. Терри упрекнула себя за чувство неловкости – это была просто связь на одну ночь, ничего особенного – и постаралась собраться, чтобы вести себя как профессионал.
Он сразу снял трубку; в его голосе не было и тени неловкости:
– Терри? Чем могу помочь?
Она не была уверена, рад ли он слышать ее.
– Я думала о том, что Синнот сказал о Кливере. Результаты вскрытий Рис и Маккарти совсем разные. Он говорил, что Кливер – подозреваемый по делу Маккарти. Она была зверски убита. Смерть Рейчел немного более… мягкая. Как будто она была не так хорошо спланирована. Решение нанести удары ножом, похоже, было принято уже позднее. Я просто хочу сказать, что с точки зрения патологии они разные.
– Не хочу тебя разочаровывать, но, похоже, в этом он прав.
– Но нет никаких неопровержимых доказательств того, что Рис – они обе, на самом деле, – была изнасилована. А Кливер – насильник.
– Ты сама говорила, что не можешь утверждать, что Рис не насиловали.
– Да, но все же…
– Никому не говори, Терри, но мы установили определенную связь между Кливером и Рис – такую же, как была между Кливером и Маккарти. Я не могу сейчас раскрыть все подробности, поскольку мы ждем подтверждения, но на данный момент Кливер – главный подозреваемый.
– Но…
– Извини, Терри, мне нужно идти. Я сообщу тебе, когда у нас появятся новости.
Терри бросила телефон на стол. Она была обескуражена. Ей казалось, что Фрейзер более рассудителен. Неужели его профессиональный радар отключился? Кливер был насильником – он впервые отсидел за изнасилование еще подростком, – а насильники не убивают просто для развлечения.
Это не было похоже на преступление с сексуальным мотивом. К тому же она сомневалась, что таким было и убийство Эйлин Маккарти. Однако Терри знала, кто мог бы пролить на это свет. Она схватила тетрадь, направилась в приемную, пока решимость ее не покинула, прошла мимо миссис Кэри и постучала в дверь Бойда.
– Войдите!
Дверь была приоткрыта, поэтому Терри толкнула ее, вошла и закрыла за собой.
– Доктор О'Брайен, чем могу помочь?
Он взглянул на нее, а затем сразу вернулся к бумагам на столе, словно она прервала его в самый ответственный момент.
– Простите за беспокойство, профессор, но я была на собрании по делу сегодня утром. Тело из Фармлейха опознали.
– Хм-м.
Бойд сел прямо и обратил на Терри все свое внимание, что заставило ее волноваться еще сильнее. Она взяла себя в руки:
– Это женщина по имени Рейчел Рис. Мне кажется, вы с ней встречались?
Лицо Бойда на секунду помрачнело, но затем он, похоже, пришел в себя:
– Кто?
– Она приходила взять у вас интервью примерно месяц назад для подкаста о нераскрытых убийствах в Ирландии?
Он нахмурился.
– Ах да. Оказалось, нам почти не о чем было поговорить друг с другом. Очень дерзкая молодая женщина. – Он опустил взгляд на свои ногти. – Конечно, мне жаль слышать о ее смерти.
Бойд сложил руки на груди и посмотрел на Терри, словно давая понять, что уже все сказал по этому поводу.
– Ну, как вам известно, Синнот работает, исходя из предположения, что это убийство похоже на убийство Эйлин Маккарти, совершенное в 2007 году, и что обе женщины были убиты Фрэнком Кливером.
– Ах! И доктор О'Брайен не согласна? – ухмылка на лице Бойда говорила сама за себя.
– Я просто боюсь, что если они сосредоточатся на одном подозреваемом, то могут упустить что-то или кого-то еще. Нет никаких доказательств, что она была изнасилована, а Кливер – насильник.
Она пристально смотрела на Бойда, ожидая какой-нибудь реакции.
– Доктор О'Брайен, я не понимаю, какое отношение это имеет ко мне.
Его настроение стремительно ухудшалось.
– Согласно записям, вскрытие Маккарти проводили вы. Я пытаюсь выяснить, подверглась ли она сексуальному насилию?
Терри заметила, как взгляд Бойда метнулся к папкам, лежащим стопками рядом с микроскопом. Ее сердце забилось быстрее. Правильно ли она положила папки? Неужели он заметил что-то неладное?
Бойд отодвинул стул и обошел стол, садясь на его край лицом к Терри.
– Это было много лет назад, и я не помню подробностей, но, если старший суперинтендант считает, что эти убийства связаны, я уверен, что у него есть на это веские причины. Не вам ставить под сомнение его подход к расследованию, доктор. Вы судмедэксперт, а не детектив. Это работа Синнота и его команды.
Он слегка наклонился вперед, глядя ей прямо в глаза, а затем встал. Терри поняла, что ей пора.
Национальное бюро уголовных расследований – ирландский аналог ФБР, как Фрейзер описал его Терри, – находилось на Харкорт-стрит в центре Дублина. Оно располагалось на третьем этаже одного из трех краснокирпичных офисных зданий, стоящих на собственной территории за высокими черными воротами. В комплексе размещались штаб-квартиры Бюро по борьбе с преступными активами, Подразделения вооруженного реагирования, Подразделения по борьбе с сексуальными преступлениями и большинства других специальных подразделений, способствовавших раскрытию и предотвращению преступлений в Ирландии.
Терри приехала туда, чтобы лично объяснить Синноту, почему важно рассматривать разные версии убийства Рис. Когда она вошла в его кабинет, Синнот встал, потирая руки:
– Проходите, доктор О'Брайен. Мне очень приятно вас видеть. Обычно мне приходится наблюдать морщинистое лицо Чарли. Надеюсь, мои ребята хорошо с вами обращаются?
– Все хорошо, спасибо за беспокойство.
– Спасибо вас за ваш вклад в дело Рис, – продолжил Синнот. – Расследование находится на решающем этапе, поэтому вы понимаете, насколько ценно мое время. Прошу прощения, если я не уделяю вам столько времени, сколько обычно уделяю новым сотрудникам.
– Понимаю, – сказала Терри. – Спасибо, что нашли время принять меня.
– Садитесь, доктор О'Брайен. – Он улыбнулся, указывая на стул напротив своего стола. – Чем я могу вам помочь?
Терри говорила так быстро, как только могла, объясняя различия в образе действия и отсутствие явных доказательств сексуального насилия в каждом случае. Она опасалась, что ее могут прервать, прежде чем она успеет сказать все важное. Синнот откинулся на спинку стула и слушал, не перебивая и изредка кивая.
Как только она закончила, он подался вперед. Вместо того чтобы рассердиться на ее завуалированную критику, Синнот сделал вид, что его искренне интересует ее беспокойство.
– Спасибо, доктор, – снова поблагодарил он, подперев подбородок пальцами. – Вижу, вы станете по-настоящему ценным активом для этой страны… пока вы с нами. Конечно, вы понимаете, что я не могу поделиться с вами разведданными, но будьте уверены, мы будем проверять каждую зацепку, какой бы незначительной она ни казалась.
Он снова откинулся на спинку стула, и Терри поняла, что он сейчас отмахнется от нее в стиле «спасибо, не нужно».
– Я понимаю, как это может быть неприятно, особенно когда ты уже проходил через это, – продолжил Синнот, и Терри почувствовала, как напряглись ее мышцы. – Но это не Глазго. Я понимаю, у вас возникли некоторые трудности с тем, чтобы заставить полицию выслушать ваши опасения по поводу расследования убийства вашей сестры. Кстати, примите мои соболезнования.
«Откуда, черт возьми, он об этом узнал?» – подумала Терри и собралась с силами, чтобы ее голос не дрожал.
– У меня… были некоторые вопросы.
Синнот устало кивнул, словно за свою долгую карьеру много раз сталкивался с подобным недоверием к полиции:
– Знаю, вам могло показаться, что полиция сплотилась, когда вы поставили под сомнение ее компетентность в расследовании смерти Дженни.
Случайное упоминание имени сестры задело ее. Откуда он его узнал? Что именно ему было известно? Он, очевидно, разговаривал с кем-то, кто был хорошо знаком с этим делом, и, вероятно, с Бойдом.
– Поверьте мне, здесь мы выполняем свою работу с высочайшим профессионализмом и ничего не упускаем. Тем не менее спасибо, что поделились своими опасениями, доктор О'Брайен.
Как по волшебству, за спиной Терри появилась секретарь Синнота, и на этом их встреча закончилась. Во время обратной поездки на такси в офис Терри подумала, как глупо с ее стороны было рассчитывать на то, что кто-то станет ее слушать. Одно было ясно: Синнот и полиция не собирались принимать советы от постороннего. Очевидно, именно ею она там и была – посторонней, чей личный багаж означал, что ее профессиональному суждению нельзя доверять.
Ее снова оттолкнули. Точно так же, как в Глазго.
Терри вспомнилось, как она стояла рядом с отцом у стойки в полицейском участке Гамильтона примерно через месяц после смерти Дженни. Отец и сам когда-то там работал. В тот день она впервые после похорон увидела, как он плакал. Терри никогда не забудет его слова: «Она была моей малышкой, а вы, черт возьми, ничего не делаете, чтобы найти ее убийцу. Вы должны заботиться о своих!»
Он взял длительный отпуск – Терри просто помнила, что он часто бывал дома, – а потом сказал, что ему нужно перейти в другой полицейский участок. Для нее это означало новый дом и новую школу. Когда он пришел в полицию Ратерглена, ему поручили офисную работу. Только годы спустя, когда она стала достаточно взрослой, чтобы это осознать, Терри поняла: отец осознал, что его коллеги на самом деле старались найти убийцу Дженни и были так же расстроены неудачей, как и он.
Терри знала, что иногда эмоции могут помешать нам принять вещи, которые объективно правдивы. Вот почему она так усердно работала над своим профессиональным имиджем. Он стал щитом, без которого она не могла функционировать.
Вернувшись в Глазго из Бостона, Терри начала изучать расследование дела Дженни. Работа, проделанная ею в Бостоне, показала, что достижения в области судебно-медицинской экспертизы могут помочь раскрыть старые дела, но, когда Терри попыталась добиться возобновления расследования, она наткнулась на глухую стену. Ей внушали, что она ничего не понимает, что нужно оставить все как есть и просто успокоиться. «Вы сейчас не в Бостоне», – сказали ей.
Она, несомненно, нажила врагов, когда начала задавать вопросы причастным к делу сотрудникам полиции. Она подозревала, что легкость, с которой ей разрешили уехать и занять эту временную должность в Дублине, была следствием недовольства, несмотря на официальную версию о конфликте с экспертом-свидетелем. Однако полиция должна была ответить за свою работу по делу Дженни.
Терри не хотела брать дело в свои руки.
Ей не оставили выбора. В конце концов они и ее выжили.
Терри не хотела возвращаться в офис и попросила таксиста отвезти ее на Нортумберленд-роуд. Она собиралась предупредить всех в офисе, что будет заниматься бумажной работой дома. Сердце учащенно билось, а мысли роились в голове. Придя домой, Терри прислонилась к кухонным шкафчикам, ожидая, когда закипит чайник. Она старалась вдыхать и выдыхать как можно медленнее и ровнее. Заварив чашку чая и сделав глоток, она заставила себя успокоиться и решила позвонить отцу. Только он ее понимал.
Как только Терри услышала его голос, она дала волю эмоциям. Она излила на него расстройство по поводу Бойда, хода расследования и того факта, что Синнот знал о Дженни. Рассказала о том, каким ужасным образом он упомянул ее имя в разговоре.
– Терри, ты должна это прекратить. Любой хороший детектив навел бы справки о твоем прошлом, а у полиции много контактов в разных странах. Ты сама знаешь, есть те, кто воспользуется этой возможностью. Не позволяй тому факту, что они знают о смерти твоей сестры, изменить свое отношение. Придерживайся фактов и не выходи за рамки своей работы.
Терри была далека от того, чтобы успокоиться:
– Раньше ты не стеснялся говорить своим товарищам, расследовавшим убийство Дженни, что они ее подвели и должны были работать лучше. Но, как только я начала задавать вопросы, ты посоветовал мне не высовываться и оставить все как есть. Ты даже не можешь заставить себя сказать, что Дженни убили.
– Потому что это ничего не меняет, – сказал он голосом, полным печали. – Не каждое дело можно раскрыть, и универсального ответа на все вопросы не существует. Перестань, Терри. Ты наверняка уже убедилась в этом на собственном опыте. Со временем я понял, что ребята делали все возможное с имеющимися у них доказательствами и мое самоуничтожение не могло ее вернуть. И, если ты сейчас все потеряешь, ты тоже ее не вернешь.
Терри замолчала. На заднем плане раздавалось бормотание радио. Наконец отец тихо сказал:
– Я просто волнуюсь за тебя, милая. Ты столько пережила и совсем недавно начала приходить в себя. Не рискуй тем, что у тебя есть.
Не успела Терри завершить разговор с отцом, как ее телефон снова зазвонил – это была Мишель.
– Как дела? – поинтересовалась она.
Терри тяжело села за стол:
– Ну, у меня был паршивый день.
Она рассказала ей все. Мишель, как обычно, была очень отзывчива:
– Что ж, я не удивлена, что Бойд поддерживает Синнота – эти двое неразлучны. Но Фрейзер, на мой взгляд, не зависит от их мнения. Может быть, у них действительно есть что-то на Кливера?
Она заверила Терри, что все, конечно же, не могут знать о Дженни и о том, что произошло в Глазго, когда она пыталась добиться возобновления дела. Мишель слышала обо всем, что происходило в их небольшом сообществе правоохранительных органов от Ниам из отдела гистопатологии, которая была источником всех сплетен в ирландской полиции, и пока она ничего не говорила на эту тему.
Они договорились встретиться в ближайшее время, и, завершив разговор, Терри налила себе бокал прохладного вина. Она вспомнила снисходительные ответы Синнота, его слова о ее «опасениях» и то, как быстро он дал ей понять, что знает о ее прошлом. Осознанно ли он подгонял доказательства под их теорию, даже если это означало осуждение невиновного и позволение настоящему убийце быть на свободе?
Почему Бойд был так раздражен просьбой Рейчел дать интервью?
Терри не собиралась позволять им запугивать себя. Ей уже надоели мужчины, намекавшие, что они знают лучше, а ее чутье ошибочно. Ее рекомендовали на эту должность, и она собиралась сделать все, что в ее силах.
Терри медленно расправила плечи, снимая напряжение. Что такого узнала Рейчел Рис об убийстве Маккарти, что это напугало Бойда?
И как Терри теперь могла залезть к ней в голову?
Когда Терри пришла на работу на следующий день, на кухне кипела активность. Группа ее коллег собралась вокруг телевизора в комнате отдыха: Ниам, лаборантка отдела гистопатологии и заядлая сплетница; Винни, прислонившийся к столешнице с капучино в руке и не отрывающий глаз от экрана; Томас, чья копна темных волос была еще более взъерошенной, чем обычно; и миссис Кэри, изящно потягивающая чай из чашки. Лора смотрела в телефон, похоже, не обращая внимания на остальных. Никто не заметил, как Терри проскользнула внутрь. Они были настолько поглощены экраном на правой стене, что пачки печенья на столе остались практически нетронутыми. Заваривая кофе, Терри перевела взгляд с группы на телевизор. На экране сияло улыбающееся лицо Рейчел Рис.
Терри молча стояла, завороженная, как и все остальные. Внизу экрана была надпись: «Убийство Рейчел Рис. Мужчину доставили на допрос». Похоже, Синнот не терял времени даром.
Камера переключилась на обдуваемого ветром репортера, стоящего перед их участком полиции. «Полиция подтвердила, что мужчина был доставлен на допрос по делу об убийстве Рейчел Рис, – сказал он. – Рейчел Рис была отмеченной наградами ведущей подкаста о преступлениях. Она пропала около месяца назад, и ее останки нашли на территории поместья Фармлейх в дублинском Феникс-парке четыре дня назад. Старший инспектор Джон Фрейзер, главный следователь по этому делу, просит всех, кто располагает какой-либо информацией, связаться с полицией».
Когда начался новый новостной сюжет и на экране появился какой-то хорошо одетый банкир, члены команды начали переговариваться. Терри приложила все усилия, чтобы выскользнуть незамеченной, но ее засекли орлиные глаза Ниам, и та практически подбежала к ней:
– Ходят слухи, что Фрэнк Кливер – главный подозреваемый. Этого ублюдка нужно повесить, выпотрошить и четвертовать, а затем отрезать ему пенис!
При упоминании Кливера Лора подняла взгляд.
– Я ничего не говорила, Терри, – тут же оправдалась она.
– Я так и не думала. Полагаю, ты в полной мере осознаешь понятие конфиденциальности, в отличие от некоторых, – она сердито посмотрела на Винни. – Неумение держать язык за зубами и все такое.
После этого она снова обратила свое внимание на лаборантку:
– Господи, Ниам, это слишком даже для тебя. И его еще даже не осудили.
– Ну, если кто-то и виновен, то это он.
– Перестань. Подожди, пока не узнаешь всю историю, причем из надежного источника, – сказала Терри, строго глядя на нее. – Разве тебе не нужно заняться гистологическими препаратами?
Вернувшись в свой кабинет, Терри поставила кружку кофе на стол и позвонила Мишель. Она сразу перешла к делу:
– Полагаю, ты видела последние новости по делу об убийстве в Фармлейхе?
– Готова поспорить, что привезли Кливера. По крайней мере, так сообщает мой источник.
– Твой «источник»?
– Ахерн. Это строго между нами. Судя по тому, что он сказал, Кливер – это Моби Дик Синнота, его «тот, кто ушел». Он годами ждал своего шанса посадить его за решетку.
– А какое это имеет отношение к делу? – спросила Терри.
– Кливер – очень, очень плохой парень, Тез. Я имею в виду, он не должен бродить по улицам.
– А какое отношение к делу имеет тот факт, что он плохой парень? Мы должны действовать согласно закону, разве нет? Я не считаю, что образ действия Кливера соответствует делу Рейчел Рис.
– Тез, этот человек – жестокий насильник. Ты хочешь, чтобы я перечислила тебе насильников и извращенцев из прошлого, которые начинали с изнасилований, а затем перешли к убийствам? Джеффри Дамер, Дэвид Берковиц… А ты знаешь, за что Кливер отбывал срок до своего недавнего освобождения?
– Я читала, что за изнасилование при отягчающих обстоятельствах.
– Он избил бедную женщину почти до неузнаваемости. По сути, он
– Хочешь сказать, он думал, что оставил ее умирать?
– Возможно, есть другие весомые доказательства, о которых тебе –
В голосе Мишель слышалась нотка раздражения – быть не в курсе событий было неприятно.
– Единственные значимые и потенциально изобличающие доказательства – это вещественные доказательства, – сказала Терри, – и я пока не слышала, чтобы на их основании были сделаны какие-либо убедительные выводы. Вы что-нибудь нашли?
Терри раздражало то, что судмедэксперты крайне редко узнавали результаты тестов, назначенных в ходе расследования. Она собирала образцы с тел, отправляла их на экспертизу и писала протокол вскрытия, но результаты анализов приходили криминалистам, которые писали протоколы и отправляли их в полицию. До нее результаты никогда не доходили[97].
Обычно Терри узнавала о проделанной ей вместе с остальными работе уже из СМИ.
– Ну, очевидно, результаты теста ДНК подтвердили личность Рейчел Рис, но пока у меня больше ничего нет. Ни волоска, ни волокна, ни клетки. Наш убийца, которым может быть Кливер, был либо очень сообразительным, либо очень удачливым.
– Кливер всегда был так осторожен?
– По крайней мере, никто не нашел чего-то, что связало бы его с Эйлин Маккарти, иначе его осудили бы за это.
– Ты можешь открыть протокол криминалиста?
– Подожди минуту.
Терри сделала глоток кофе, ожидая ее ответа, и открыла свою копию протокола вскрытия Маккарти. В протоколе одежда не упоминалась, но вполне вероятно, что ее сняли на месте, особенно если криминалист попросил взять мазки из влагалища. Все зависело от стратегии криминалиста в тот день. Кроме того, это была Ирландия и Терри понятия не имела, какие там были порядки в те годы.
– Ты еще здесь, Тез?
– Ага.
– В протоколе нет упоминаний об одежде, но Чарли взял мазки изо рта, влагалища и прямой кишки. А, еще с груди и бедер. Была обнаружена только ее собственная ДНК.
– Спермы не было?
– Нет. Полагаю, он мог использовать презерватив.
– Совсем ничего? Какие образцы были взяты на месте преступления?
– Ничего с тела. И вообще ничего полезного.
– В протоколе Бойда сказано, что ее не только задушили, – сказала Терри, – но и что нападавший, как я поняла, в какой-то момент оказался на ней сверху. Никто не догадался взять мазки с шеи?
– Похоже, они многое не догадались сделать.
– И ты говоришь, что не было никаких доказательств переноса микроследов от нападавшего к ней.
Это было утверждение, а не вопрос.
– Извини, но это все, что у меня есть, – сказала Мишель.
После разговора Терри несколько минут сидела, уставившись на протокол вскрытия. Все это было бессмысленно. Насколько она могла видеть, доказательств сексуального насилия не было ни в деле Маккарти, ни в деле Рис. И это было странно, если убийцей был Кливер.
Все ухватились за удары ножом как за неопровержимое доказательство идентичного образа действия и связи между делами. Но одной женщине наносили ножевые ранения при жизни, а второй – уже после смерти. Почему?
Могло ли это преступление быть совершено подражателем? Одну женщину убили у нее дома, а тело другой выбросили в канаву. Картина не складывалась. Но, может быть, он эволюционировал как преступник, становился мудрее.
Терри выяснила все, что могла, об Эйлин Маккарти, и, возможно, пришло время найти информацию о Рейчел Рис. Она перезвонила Мишель.
– Ты съездишь со мной в Фармлейх? – спросила она. – Я хочу еще раз осмотреть место преступления.
– Какого черта?
– Назови это интуицией. Что-то не сходится.
– Что?
– Я пойму, когда увижу. Так ты поедешь со мной?
– Почему бы и нет? Если и есть то, что мне никогда не надоест, так это ползание по канавам.
Через час Мишель и Терри стояли, глядя в грязную траншею. Последние два дня дождь лил без перерыва, и канава на несколько сантиметров заполнилась водой.
– Я позволю тебе возглавить расследование, – сказала Мишель, – поскольку я понятия не имею, зачем мы здесь. Хотя бы проклятый дождь прекратился. Только представь, каково это – искать здесь куколок?
Терри проигнорировала ее тираду, проползла в водопропускную трубу и начала пробираться к месту, откуда извлекли тело ведущей подкаста.
– Давай просто сделаем это систематически, – сказала она. – Осмотрим ту же землю, которую мы уже прочесали, и проверим, не упустили ли мы чего-нибудь.
Мишель театрально вздохнула и последовала за ней, хлюпая по воде, скопившейся на дне канавы.
– Не представляю, что ты надеешься найти в этой грязи. Ты думаешь, мы упустили какие-нибудь ее вещи? – спросила Мишель. – На ней было немного украшений. Могла ли часть из них упасть, возможно, в результате разложения тела?
– Возможно, – подтвердила Терри. – Хотя разложение изначально вызывает отек, поэтому, если ты не знаешь, как кольца могут слететь с огромной скоростью из-за давления распухающих пальцев, я бы сказала, что мы в проигрыше.
– Ха-ха, – ответила Мишель без малейшего намека на юмор.
– Подойди сюда, пожалуйста, на секунду.
Мишель приблизилась к ней.
– Их не было здесь раньше, – сказала Терри, разглядывая область над тем местом, откуда вытащили Рейчел.
– Чего не было?
– Их.
Терри указала на кучу маленьких серых грибов с длинными ножками и гладкими заостренными шляпками.
– Разве не было?
– Нет. Помню, как я заметила, что вся эта область лишена растительности. Неужели грибы растут так быстро? Я имею в виду, они маленькие, но выглядят как созревшие.
– Понятия не имею, – сказала Мишель. – Микология не моя область.
– И не моя, – ответила Терри. – Почва вокруг них все еще очень рыхлая.
– Полагаю, это из-за их корневой системы. Она у них очень большая и сложная.
– Ты же вроде сказала, что ничего не знаешь о микологии?
– Это так. Я узнала об этом из сериала «Звездный путь: Дискавери».
Терри подняла глаза к небу:
– Хорошо. Давай сделаем записи о грибах и продолжим поиски.
В остальном поиски не дали ничего нового.
Терри сфотографировала грибы на телефон, после чего они оба выбрались из канавы и направились обратно к особняку и «Хонде Цивик» Мишель.
Фрэнк Кливер заправил свои гладкие волосы за оттопыренные уши и быстрым шагом направился к выходу из полицейского участка на Кевин-стрит. Он натянул капюшон на глаза – скорее для защиты от моросящего дождя, чем с целью скрыть лицо. Фотографов поблизости не было.
Его привели на допрос по делу об убийстве той блондинки. Эти тупые ублюдки, как обычно, даже не понимали, с чем имеют дело.
Он собирался начать новую жизнь. Вот и все. Черт возьми, у них даже ничего на него не было. К счастью, закон запрещал им разглашать его личность, но это был лишь вопрос времени, когда какой-нибудь жадный до сенсаций таблоид обнаглеет и решит рискнуть.
Фрэнк все еще злился на того никчемного юриста, который ничего не сделал, чтобы не дать им продержать его там целый день. Все это было частью заговора против него. Во всем была виновата эта шлюха Рис. Она приехала к нему в тюрьму. Он думал, что она будет другой. Она казалась заинтересованной. Однако Фрэнк увидел на ее лице то же отвращение, что и на лицах многих других женщин. Эта стерва получила по заслугам.
Его нервы были на пределе. Нужно было снять напряжение, прежде чем отправиться домой.
Он знал центр города как свои пять пальцев, поэтому пошел сначала на запад, а затем в сторону Ормонд-ки. Если ему повезет, Чарли будет на работе. Фрэнк не знал его настоящего имени, но, поскольку у парня, похоже, была монополия на продажу наркотиков всем богатым адвокатам, ошивавшимся в комплексе «Четыре Суда», его называли просто Чарли.
Чарли стоял на набережной с парой парней за спиной. Ни одного полицейского в поле зрения. Покупка заняла две минуты, после чего Фрэнк направился в сторону О'Коннелл-стрит, чтобы сесть на автобус до Фингласа. По пути он заскочил в экспресс-супермаркет за бутылкой 7–Up.
Фрэнк стоял на углу Генри-стрит, прислонившись к витрине магазина и держась подальше от толпы на автобусной остановке. Он закинул одну таблетку в рот, открутил крышку бутылки, и, когда запрокинул голову, чтобы сделать глоток, его капюшон слетел. Он сунул бутылку в карман и взглянул на электронное табло для пассажиров, чтобы проверить, когда приедет следующий автобус.
Его внимание привлекла группа девушек, стоявших под табло и одетых в короткие топы и шорты. Одна из них заметила, что он на них смотрит. Ее глаза расширились. Черт.
– Чертов извращенец! – крикнула она, после чего ее подруги обернулись и уставились на него. – Это тот мерзавец, отсидевший за изнасилование той девушки.
– Отвали, – коротко ответил он. Это было последнее, что ему было нужно.
Как и следовало ожидать, поднялась большая шумиха, когда его приговорили, и все потому, что Фрэнка так и не удалось привлечь за убийство Эйлин Маккарти. Это не помешало ублюдкам все равно очернить его имя. Его фотографии были во всех газетах.
Он снова накинул капюшон, когда девушка подошла ближе. Поскольку он прижимался спиной к витрине, ему было некуда деться. Она встала перед ним, уперев руки в бедра. Когда она склонилась над ним, Фрэнк понял, что она собирается сделать.
Она плюнула ему прямо в лицо. Ее подруги начали хлопать в ладоши и скандировать: «Грязный извращенец!» После этого они истерически засмеялись.
Фрэнк вытер лицо рукавом и пошел прочь. Девчонки кричали ему вслед. Голос той, что плюнула в него, перекрывал остальные: «Что с ним? Он еще и воняет! Придурок».
Он снова провел рукавом по лицу. Фрэнк чувствовал, как в груди нарастает ярость. Ему хотелось только одного: схватить эту маленькую тварь за шею и преподать ей урок. Такое же чувство он испытывал, когда эти сучки Маккарти издевались над ним много лет назад. Когда они были молоды, Фрэнк был готов на все ради Эйлин. Она была очень мила с ним, когда рядом никого не было, но, если они оказывались в толпе, она набрасывалась на него. Обычно другие дети присоединялись.
Как и тогда, ему ничего не оставалось, кроме как уйти. Пока. Вокруг было слишком много зевак, и он не собирался давать Синноту повод снова посадить его за решетку.
Теперь он ни за что не сядет в автобус до Фингласа. Платить за такси он тоже не собирается. Как бы то ни было, где-то поблизости обязательно окажется какой-нибудь проклятый репортер. Фрэнк перешел О'Коннелл-стрит, не поднимая голову, и вернулся на набережную, прежде чем понял, куда идет.
Его бывшая соседка Бесси Маллиган вернулась в город из Фингласа на Аппер-Мейор-стрит, когда ему было двенадцать. Когда он жил в старом доме, она всегда присматривала за ним. У нее не было своих детей, поэтому были «приемные» – те, кто, как и Фрэнк, слонялись целыми днями и не знали заботы. Ходили слухи, что ее муж в свое время был крупным наркоторговцем. Возможно, ей было жаль, что такие люди, как ее муж, были виновны в проблемах матери Фрэнка. Но он точно знал: если у него дома из еды ничего не было, что случалось очень часто, она всегда была готова его накормить.
Бесси никогда не отворачивалась от Фрэнка, даже после того, как его забрали в детский дом, а его мать посадили в тюрьму. Мать была первой женщиной, назвавшей его извращенцем, когда он однажды застукал ее с каким-то мужиком. А Бесси всегда называла его своим милым мальчиком.
Они поддерживали связь даже после возвращения Бесси в город. Может, она не смотрела новости или просто закрывала глаза на его периодические попадания в тюрьму – он этого не знал и не хотел знать. Это не имело значения, потому что она всегда радушно принимала его, когда он к ней приходил.
Бесси умерла во время его последнего срока.
Выйдя на свободу, Фрэнк поехал на трамвае до остановки «Пойнт», чтобы взглянуть на ее старый дом. Он был заколочен. В дома по обе стороны от него заселились иностранцы, женщины в длинных юбках. Эти ребята вечно промышляли мошенничеством. Он ни за что не пошел бы с ними на контакт.
Он мог бы попасть в дом Бесси сзади. Раньше он уже так делал. Там он мог бы безопасно переночевать.
После двух запланированных на день посмертных исследований – два рутинных случая сердечных приступов – Терри почти два часа просматривала базы данных ирландских грибов и не смогла найти совпадения с теми, что нашла в канаве.
Конечно, была вероятность, что это просто естественный сезонный вид, который она пропустила в своем исследовании, но интуиция подсказывала ей, что эти грибы важны. Ей требовалась помощь.
Терри вспомнила судебного археолога, чьи выступления слушала на одной или двух конференциях. Это был эксперт по местам преступлений в дикой природе. Стоило попробовать к нему обратиться: если кто-то и мог ей помочь, то это был он. Она нашла его в интернете – доктор Руперт Хант из Тринити-колледжа в Дублине.
Терри отправила ему короткое электронное письмо:
У доктора Ханта наверняка возникли бы мысли о том, на верном ли она пути.
Терри должна была встретиться с Лорой намного позже, поэтому у нее было время больше узнать о Рейчел Рис. Она интриговала Терри. Женщина не помнила, чтобы в таком молодом возрасте она сама была так одержима желанием изменить мир. Первые тридцать лет своей жизни она не поднимала головы от книг, не думая ни о ком и ни о чем, кроме сдачи очередного экзамена.
В интернете было много информации о Рейчел, и она в основном была размещена ею самой. У Терри не было личных страниц в социальных сетях, поскольку это давало бы СМИ дополнительную возможность следить за ней. Она и так устала от троллей после скандала с полицией Глазго. К тому же она подозревала, что большинство из них были полицейскими, обиженными тем, что она посмела поставить под сомнение их профессионализм и способность делать то, за что им платят: расследовать смерть ее сестры. Терри было комфортнее оставаться наблюдателем в социальных сетях, используя анонимный аккаунт morticia32, который позволял ей быть в курсе интересующих ее событий. Рейчел, похоже, использовала социальные сети в основном для продвижения своего подкаста, изредка делая репосты новостей о некомпетентности полиции или насилии в отношении женщин.
До своего исчезновения и последующего убийства Рейчел публиковала посты в социальных сетях по несколько раз в день, в том числе в выходные. Благодаря ее постам и множеству онлайн-интервью Терри поняла, что ведущая подкаста выросла в сельском графстве Донегол. Казалось, ей не терпелось уехать оттуда: она окончила школу в семнадцать и тут же отправилась в Мейнут изучать юриспруденцию, а затем поступила в магистратуру по криминологии, но бросила учебу ради своего подкаста.
Рейчел была совершенно откровенна касательно своей личной жизни и семьи: ее удочерили, и на момент смерти у нее, похоже, не было партнера. В одном интервью она упомянула об опасностях приложений для знакомств, но никаких свидетельств свиданий на ее страницах не было. На самом деле, у нее было очень мало постов, которые так часто можно увидеть в социальных сетях свободного молодого человека. Не было фотографий улыбающихся людей, нарядно одетых для ночной вечеринки в городе или, наоборот, просто одетых для горной прогулки – в зависимости от их представлений о развлечениях.
На страницах Рейчел в основном были работа, расследования и просьбы о предоставлении информации, которые иногда разбавлялись фотографиями идеально налитого латте.
Рейчел не просто хотела рассказать истории пропавших или убитых женщин, но жаждала отомстить за то, что с ними случилось. Комментарии Ниам о том, что убийцу нужно повесить, выпотрошить, четвертовать и кастрировать, находили отражение в некоторых постах Рейчел.
«Смерти было бы недостаточно для этих психопатов», – говорилось в одном из них.
Однако в постах также было глубокое сочувствие к жертвам, горе по поводу их смертей и признание потери для мира в виде всего, чего эти женщины могли бы достичь, если бы их жизнь не оборвалась так жестоко.
Терри следила за временем – она договорилась выпить с Лорой в «Малхолландс» – но знала, что еще не закончила. Было бы неплохо узнать, что именно Рейчел выяснила во время расследования убийства Эйлин Маккарти. Было вполне логично, что нечто обнаруженное ей побудило убийцу совершить настолько радикальный поступок. Но что это было?
Чтобы это выяснить, Терри нужен был особый доступ. Она позвонила своему другу Майлзу, бывшему парню из университета, который днем работал программистом, а по ночам строил прибыльную карьеру хакера. Ранее он уже помогал ей получать доступ к файлам, которые следователи по делу Дженни отказывались отдавать.
– Терри О'Брайен! – воскликнул он. – Как ты?
– Хорошо, Майлз. А ты как?
– Не жалуюсь. Да и никто не стал бы слушать, если бы я начал жаловаться. Как тебя принял Изумрудный остров?
– Неплохо. Майлз, мне нужны твои особые навыки, чтобы получить информацию по делу, над которым я работаю.
– Правда? И, конечно, тебе не положен доступ к этой информации?
– Скажем так, я не согласна с направлением, в котором развиваются события, и хотела бы проверить свою теорию.
– Хорошо. Что ты хочешь, чтобы я сделал?
Она сказала ему.
– Вполне вероятно, что эта ведущая хранила резервные копии своих файлов в облаке. Я, наверное, смогу скопировать их оттуда и прислать тебе.
– Отлично, Майлз. Сколько это займет времени?
– Дай мне день. И с тебя ужин, когда ты вернешься в Глазго.
– Договорились! У тебя еще есть адрес моей электронной почты? Личной?
– Да.
– Отправь файлы на нее на случай, если за мной наблюдают.
– Считай, что все готово.
Они попрощались, и она открыла приложение «Галерея», чтобы еще раз взглянуть на сделанную ей фотографию грибов, которые росли прямо там, где лежали останки Рейчел.
Мишель стояла прямо у входа в «Малхолландс», осматривая столики и бар. Она узнала немало местных. Одни из них кивнули в знак приветствия, другие подняли бокалы. Незнакомые ей лица, вероятно, просто заскочили выпить по дороге с работы.
Заведение было довольно безликим, этого нельзя было отрицать. Паб определенно выглядел старым и обшарпанным, но не в том смысле, в котором это понимают многие модные бары Дублина. «Малхолландс» действительно был старомодным. Его клиентам просто нужно было относительно чистое место, чтобы выпить, и немного барной еды, чтобы закусить. Столы расставлялись в зависимости от размера компании. Это могла быть пара полицейских, выпивающих после смены, или компания, отмечающая день рождения, или, как это часто бывало, обвинительный приговор. Успешные судебные процессы по делам об убийстве приводили к очень шумным и несколько грязным вечерним гуляниям.
Детектив-инспектор Алан Ахерн, руководивший работой на месте преступления в Фармлейхе, позвонил Мишель и пригласил ее выпить. Мишель специально пришла позднее, чем назначил Ахерн. Ей не следовало выглядеть слишком нетерпеливой. Она как раз направлялась к бару, когда почувствовала руку на плече. Обернувшись, она увидела Ахерна с широкой улыбкой на лице.
– Я думал, меня продинамили, – сказал он.
Мишель не придумала достойного ответа. Она почувствовала, как покраснела. Господи, сначала полицейское собрание, теперь это. Неужели она утратила способность разговаривать, как нормальный человек? Но Ахерн, казалось, этого не заметил – он уже схватил Мишель за левый локоть и потянул ее к столику в дальнем конце бара, где стояли две кружки пива. Два стула за столом стояли в типичной для полицейских манере: лицом к залу, спиной к стене. Это позволяло наблюдать за другими посетителями и при этом не допускать неожиданностей сзади.
Ахерн сел и жестом пригласил Мишель сесть рядом, придвинув стулья чуть ближе друг к другу. Мишель старалась сохранять невозмутимость. Она все еще не была уверена, что это было: просто встреча двух коллег за пивом или, возможно, что-то большее.
После отъезда Пола Мишель была занята в лаборатории. Если бы не Терри, она бы никогда не решилась выйти оттуда, даже в бары, где можно было завести знакомства с мужчинами. Возможно, они с Терри были слишком созависимы и пришла пора ей снова окунуться в мутные воды свиданий.
– Я взял тебе пива, – сказал Ахерн. – Или ты хочешь чего-нибудь покрепче?
– Пиво подойдет.
– Отлично. Как говорится, мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем. Я подумал, что пора вытащить тебя из лаборатории в мир.
Он на мгновение положил руку на плечо Мишель, улыбаясь, а затем сделал большой глоток пива и выдохнул с облегчением.
Мишель отпила пива и посмотрела поверх края кружки на Ахерна.
Если прищуриться, казалось, что Ахерн был немного похож на Пола. Они оба были высокими и широкоплечими, хотя Ахерн был гораздо мускулистее. И красивее, честно говоря. Черты лица этого мужчины были точеными, как у идеального американского героя.
Однако Мишель все еще скучала по Полу и не могла этого отрицать. Никакие точеные черты не помогали ей сбежать от этого факта. Мишель всегда чувствовала себя в тени своего бывшего партнера, и ей казалось, что она недостаточно хороша. Она всегда ждала момента «дело не в тебе, а во мне», но земля ушла у нее из-под ног, когда Пол объявил, что уезжает заботиться о матери и что им лучше навсегда расстаться.
Мишель попросила Пола взять паузу и посмотреть, будет ли он чувствовать себя так же через несколько месяцев. Боже, она даже предлагала переехать с ним в США! Насколько отчаянно это звучало? Но Пол не изменил решения. Это было больно.
Мишель поставила кружку и улыбнулась Ахерну:
– Что ж, я была рада принять твое предложение.
Ахерн оказался легким собеседником, и разговор шел непринужденно. Впервые за долгое время Мишель почувствовала себя спокойно в компании мужчины. Ее неловкость, казалось, исчезла. Она пошла к бару, чтобы заказать еще выпить, и, ожидая напитков, оглянулась на их столик. Ахерн был погружен в разговор по телефону. Мишель внимательно посмотрела на него. Если это было свидание, не совершает ли она снова ту же ошибку, пытаясь превзойти себя? Она почти слышала в своем ухе голос Терри, который говорил ей не глупить и перестать унижаться.
Вернувшись к столу, она поставила на него новую порцию напитков. В этот момент Ахерн закончил разговор словами: «Хорошо, увидимся на собрании по делу. Пока!» Он поднял кружку и чокнулся с Мишель:
– Извини! За здоровье, подруга!
– За здоровье! – улыбнулась ему Мишель. – Итак, по какому поводу собрание?
– О, по поводу нескольких новостей по расследованию убийства Рейчел Рис. Синнот просто одержим им. Ты не обнаружила ничего нового? Чего-то, чем ты еще не поделилась с командой? – Ахерн пристально посмотрел на Мишель. – Знаешь, было бы здорово впечатлить босса каким-нибудь открытием.
– Сейчас все данные обрабатываются, – честно ответила она. – Результаты будут отправлены, как только будут готовы. Мне бы хотелось знать больше, но ты понимаешь, как это бывает.
– Значит, нужно отличиться по-другому.
Он широко улыбнулся и подмигнул.
Мишель размышляла над ответом, когда заметила, что внимание Ахерна привлекло что-то в стороне бара. Там стояли Терри и ее новая протеже Лора. Ахерн позвал их:
– Док, сюда!
Терри повернулась, увидела их и помахала. Мишель нерешительно помахала в ответ. Теперь она окончательно запуталась, свидание ли это.
– Рада видеть здесь вас обоих! – сказала Терри, бросая на Мишель многозначительный взгляд и широко улыбаясь Ахерну. – Это Лора Квинн, мой новый стажер. Лора, это инспектор Алан Ахерн. Ты, конечно, помнишь Мишель, выдающегося гения-криминалиста, с собрания по делу.
Лора кивнула и улыбнулась им обоим.
– Итак, Лора, – сказал Ахерн, обращая на нее все свое внимание. – Патология, да? Что побудило еще одну молодую женщину пойти по стопам доктора? – он насмешливо кивнул Терри, и та искоса взглянула на него.
– О, я точно еще не решила, но меня всегда интересовали расследования преступлений…
– Как бы то ни было, – вмешалась Терри, – продолжайте, а мы пойдем. Не будем мешать.
Мишель поймала ее взгляд и слегка кивнула в знак благодарности. Но, прежде чем они успели найти столик в другом месте, Ахерн поднялся.
– Не нужно, мне все равно пора идти. Вот, садитесь сюда, я уверен, Мишель найдет еще один стул. – Он допил пиво и снова положил руку на плечо Мишель. – Еще увидимся!
И он растворился в толпе.
Мишель вздохнула, вставая, чтобы найти стул для Лоры. Она гадала, что только что произошло между ней и Ахерном. Не будь она такой наивной, она бы подумала, что единственной причиной, по которой Ахерн пригласил ее выпить, было его желание выудить информацию по делу Рейчел Рис. Все знали, что Ахерн был ярым сторонником Синнота, что удивляло Мишель.
Ну, по крайней мере, она хотя бы выбралась из лаборатории.
В ту пятницу Терри, Лора и Мишель оставались в пабе до закрытия и завершили вечер походом в турецкую кебабную. Мишель извинилась и встала в очередь на такси, чтобы поехать домой. Она сказала, что не очень хорошо себя чувствует.
– Это из-за кебаба или шести кружек пива, которые ты выпила до этого? – спросила Терри, примирительно кладя руку ей на плечо.
– Скажем так, по обеим причинам, – ответила Мишель и жалобно застонала.
Когда ее такси отъехало, Лора сказала Терри:
– Может, найдем место, чтобы выпить на дорожку?
– Я живу недалеко, – сказала Терри. – У меня есть бутылка джина, которую я никак не найду повод открыть.
– Обычно я не пью джин, – ответила Лора, – но ведь все когда-то бывает в первый раз?
Десять минут спустя они сидели в гостиной Терри с бокалами в руках. Из стереосистемы тихо играла Тейлор Свифт. Лора сделала глоток джина и одобрительно кивнула:
– Он очень, очень хорош.
– Называется Glaswegin, – ответила Терри. – Я должна была попробовать напиток с таким названием. Очень неплохо!
Какое-то время они пили в дружеском молчании, после чего Лора сказала:
– Бедная Мишель. Надеюсь, Ахерн не дает ей ложных надежд.
– Что вообще навело тебя на эту мысль?
– Он довольно раскрепощенный. Один из тех парней, которые пристально смотрят на тебя во время разговора, – сказала Лора, поежившись.
– У меня сложилось такое же впечатление, но, может быть, он просто открыт ко всему новому.
– Он неплохо выглядит. Ты бы с ним замутила?
– Ни за что, – твердо ответила Терри. – В любом случае, Мишель меня за это убьет.
– Меньше знает, крепче спит, – сказала Лора с дьявольским блеском в глазах.
– Ну уж нет! Представь, какие пойдут слухи, если кто-то узнает, что я встречаюсь с Аланом Ахерном? А они пойдут, поверь мне. Он из команды Синнота, а этот человек с удовольствием очернит мое имя.
– Почему кто-то должен быть против твоих отношений с коллегой? Ты же не его начальница.
– Лора, меня и так не воспринимают всерьез. Каждый проклятый выпуск новостей уделяет моей заднице столько же внимания, сколько и тому, что я говорю о деле, над которым работаю. Мы женщины в мужской профессии. Не пойми меня неправильно, в наших рядах есть хорошие парни, но есть и чертовски много придурков-шовинистов, которые считают, что нам не хватит твердости характера и интеллекта для эффективной работы.
Лора кивнула и глубоко вздохнула.
– Разве не было бы здорово думать, что все это дерьмо осталось в прошлом?
– А разве оно осталось?
– Выходит, ты никогда не встречалась с копом?
Терри помолчала и сделала глоток.
– Ну…
– О! – сказала Лора, наклоняясь вперед.
– Ты должна пообещать мне, что никому об этом не расскажешь. Об этом знает только Мишель.
– Буду держать язык за зубами, – сказала Лора, изображая, что закрывает рот и выбрасывает ключ.
– За два месяца до начала моей работы здесь я пришла на семинар по смертям в местах лишения свободы, – сказала Терри. – Тогда я понятия не имела, что в ближайшем будущем буду работать в Дублине, поэтому я была уверена, что этих людей я, скорее всего, больше никогда не увижу.
– Справедливо, – ответила Лора. – Никто не может упрекнуть тебя за это.
– Это был трехдневный семинар со множеством выступлений, занятий и демонстраций, и в последний вечер я сидела в баре и выпивала, когда этот парень подсел ко мне. Я узнала его по одному из выступлений – он задал вопрос докладчику, – и подумала, что он довольно симпатичный, а вопрос, который он задал, умный. Мы разговорились. Он купил мне выпить, я тоже купила ему выпить, потом мы решили немного перекусить, продолжили разговор и…
– Да ладно! – сказала Лора с невозмутимым видом.
– Да, мы это сделали.
– Ну и молодцы!
– Сначала я тоже так подумала. Он показался мне довольно милым, и вечер был веселым. На следующий день я улетела обратно в Глазго, и на этом все закончилось. Затем я получила работу здесь. Честно говоря, я даже не вспоминала о том парне… пока однажды не увидела его за работой на месте преступления в Фармлейхе. Я чуть в обморок не упала от стыда.
– Он раздул из этого проблему?
– Нет. Вовсе нет. Он никогда не заставлял меня чувствовать себя неловко, и я думаю, что он ничего никому не говорил. Во всяком случае, никто ни на что не намекал. Это случилось бы, если бы он проболтался.
– Может быть, он действительно хороший парень.
Терри кивнула.
– Думаю, так и есть.
– Ты назовешь мне имя этого загадочного джентльмена? Погоди-ка, если он работал над делом об убийстве Рейчел Рис, я должна его знать. Это не Винни?
– Нет, – кокетливо ответила Терри.
У Лоры отвисла челюсть.
– Боже мой, это Джон Фрейзер, да? Отличный выбор, подруга!
– Рада, что ты одобрила.
Лора осталась ночевать на диване. К большому удивлению Терри, на следующее утро она проснулась в половине десятого от пения, доносившегося с кухни, и запаха жареного бекона. Терри накинула халат, вышла из комнаты босиком и обнаружила, что ее стажерка занята приготовлением завтрака.
– Кофе как раз готов, – сказала Лора, переворачивая ломтик бекона на сковороде. – Яичница в духовке, чтобы не остыла. – В этот момент щелкнул тостер. – Садись, я принесу тарелки.
Терри подчинилась.
– Я думала, ты проснешься не раньше двух или трех, – удивленно сказала она. – Ради всего святого, сегодня суббота и мне не нужно на работу. Я планировала целый день валяться в постели. Ты всегда так бодра по утрам?
– Спасибо генетике за крепкое здоровье, – ответила Лора. – Я крайне редко страдаю от похмелья.
– Это может быть опасно.
– У меня есть предел, и я о нем помню. Папа хорошо меня обучил, поверь мне.
– Да, мой такой же. Но я нечасто вспоминаю о его предостережениях.
Лора поставила перед Терри тарелку с яичницей, беконом и тостами и, нажав на поршень кофейника, налила ей кофе.
– Надеюсь, ты не против, что я… – Лора махнула рукой над столом, внезапно почувствовав себя не так уверенно.
– Все это было у тебя в сумке? Я почти уверена, что в последний раз, когда я заглядывала в холодильник, там был лимон и вялый салат. Это выглядит потрясающе. Мне давно ничего не готовили.
– Я только что сбегала в тот магазин в гараже. Считаю, что плотный завтрак бодрит после бурной ночи.
Лора налила кофе и себе, а затем добавила в него молоко и сахар. Терри же всегда пила первый кофе без добавок.
– Не сказала бы, что она была такой уж бурной, – заметила Терри, – хотя моя голова подсказывает обратное.
После еды Терри загрузила посудомоечную машину и принесла еще две кружки кофе в гостиную.
Лора, снова развалившись на диване, что-то просматривала в телефоне.
– Ты ведь не выкладывала никакие фото со вчерашнего вечера? – в ужасе спросила Терри.
– Нет, я сдержалась, – улыбнулась Лора. – Я просто смотрела страницы Рейчел Рис в соцсетях.
– Да?
– Да. Считается, что у нее не было постоянного партнера, потому что она была замужем за своей работой. Но я не могла не обратить внимания на этого парня.
Она подняла телефон, и Терри увидела фотографию, на которой Рис что-то говорит в микрофон с профессиональными наушниками на голове. Позади нее, чуть в стороне, стоит высокий молодой человек, одетый в то, что ее отец назвал бы «кромби», с коротко подстриженными волосами и искусно выбритым подбородком.
– Он появляется на многих фотографиях, начиная с апреля или мая. На более свежих фото его нет, там Рейчел в основном с подругами. Они все выглядят такими сильными и независимыми.
– Не всем быть длинноногими блондинками. Есть какие-нибудь зацепки, кто он?
– Есть, как ни странно. Она отметила его только один раз, но этого достаточно. Его зовут Кайл Брейди, он аспирант кафедры криминологии Дублинского городского университета.
– Думаешь, у них была связь?
– Это мое предположение. Во всяком случае, он, возможно, ее бывший.
Лора оставалась у нее до одиннадцати, после чего отправилась в город, чтобы сесть на автобус до дома Винни в Клонсилле, где она временно проживала.
После ее ухода Терри проверила электронную почту, но от доктора Ханта и ее друга Майлза писем не было. Она устроилась на диване с ноутбуком на коленях и решила просмотреть фотографии, на которые ей указала ее стажерка. Она нашла ту, на которой был отмечен Брейди. Похоже, он был там, пока Рейчел записывала свой подкаст. Терри положила ноутбук на подушку рядом с собой и легла на спину, глядя в потолок. Ее единственной задачей было выяснить, как умерла Рейчел. Она знала способ ее убийства, но не его обстоятельства. Возможно, тот парень мог бы добавить контекста.
Терри взяла ноутбук и зашла на его страницу. Это был открытый профиль. Не дожидаясь, когда получится отговорить себя от этой затеи, она отправила ему личное сообщение:
Брейди ответил через три минуты:
«Я что, с ума сошла?» – подумала Терри.
Она пришла в кафе в 14:45 и нашла уединенный столик в углу, где устроилась с булочкой размером с голову младенца.
Терри не могла предсказать, как Кайл отреагирует на ее вопросы. В конце концов нынешний или бывший партнер всегда является наиболее вероятным подозреваемым в подобных делах и ему, возможно, было что скрывать. И все же она решила, что поступает правильно, пытаясь выяснить о Рейчел Рис больше. Кроме того, они встречались в общественном месте.
В 15:10, рано по ирландским меркам, Терри увидела, как Кайл подходит к кофейне. Делая заказ, он оглядывался в поисках нее. Он был выше, чем она ожидала, – вероятно, больше 190 сантиметров – и выглядел менее холеным, чем на тех фотографиях: щетина превратилась в бороду, а волосы все еще были короткими, но длиннее, чем раньше, и растрепанными. Вместо пальто на нем была серая толстовка.
Она помахала, чтобы привлечь его внимание. Сначала он выглядел озадаченным, но затем неуверенно помахал в ответ. Его реакция была немного замедленной.
Терри встала и подошла к нему.
– Кайл Брейди? – она протянула ему руку. – Здравствуйте, я Терри О'Брайен. Сочувствую вашей утрате.
Его плечи тут же опустились, а глаза наполнились слезами.
– Я не могу в это поверить… не могу…
Терри одарила его самой теплой улыбкой, на которую только была способна. Она не знала, в какой степени его горе можно принимать за чистую монету. В конце концов оно отчасти могло объясняться чувством вины.
Они взяли кофе и направились к столику. Кайл нервно поставил чашку и пролил немного кофе на стол. Терри помогла ему вытереть лужу, а затем откинулась на спинку стула и стала ждать, когда он заговорит.
Он несколько мгновений смотрел на мокрые салфетки, а затем поднял взгляд на Терри.
– Так вы видели ее тело… Рейчел… Вы ее видели. – Его голос дрожал.
– Теперь она обрела покой, – сказала Терри, хотя и знала, что Рейчел пришлось пережить в последние минуты своей жизни.
– Мне не позволили ее увидеть. Полиция сказала, что ее родственники этого не хотели. Они ничего не понимают. Хотя мы расстались несколько месяцев назад, она оставалась моей лучшей подругой.
Слезы, которые до этого стояли в глазах, теперь текли рекой. Терри протянула ему салфетку.
– Она мучилась? – спросил он сквозь рыдания. Этот вопрос задавали все.
– Мне очень жаль. – Терри старалась говорить как можно более утешительно. – Я не могу сообщить вам никаких подробностей, кроме тех, что уже были обнародованы, поскольку это может помешать расследованию.
Кайл кивнул в знак понимания.
– Послушайте, – начала Терри, – я не знаю, говорили ли вы с полицией, и я понимаю, что Рейчел не была ее поклонницей, но, поверьте мне, Кайл, мы все работаем над тем, чтобы добиться справедливости для Рейчел. Возможно, у вас получится чем-то помочь.
Он выпрямил спину и вытер глаза тыльной стороной ладони.
– Я пытаюсь выяснить, не было ли какого-то старого дела, над которым она работала и которое могло свести ее с убийцей. Меня интересует подкаст о деле Эйлин Маккарти, который она записывала. Она что-нибудь о нем рассказывала?
– Господи, да она была одержима этим убийством. Если вам интересно, это была главная причина нашего расставания. Она слишком увлеклась. Последней каплей стала ее поездка к тому мужчине в дом престарелых. Она знала, что у него деменция и она вытаскивает на свет ужасные для него вещи, но все равно сделала это. Мы сильно поругались из-за этого.
– Вы знаете, кем был тот человек?
– Отцом Эйлин Маккарти. У моего деда тоже деменция, и это ужасно, его очень легко вывести из себя. Рейчел знала, что я чувствовал, и даже встречалась с моим дедом! Хотя я просил ее не ездить туда и оставить старика в покое, она все равно поехала. Она просто не могла оставить все как есть.
Кайл взял кружку, посмотрел на нее и снова поставил на стол. Его рука слегка дрожала, а голос стал пронзительным.
– Боже, у нас был такой скандал по этому поводу. Думаю, тогда наружу вышло все, что нас когда-либо раздражало друг в друге. Она ничего не могла отпустить, понимаете? Не могла просто остановиться и подумать обо мне хоть раз, – сказал Кайл и уставился на стол отсутствующим взглядом.
Терри откашлялась:
– Какой, по-вашему, она была последние несколько месяцев? Она вела себя нетипично?
Кайл поднял взгляд, слегка ошеломленный.
– Эм, я хочу сказать, она всегда была целеустремленной, но в этот раз все вышло за рамки. Она была слишком зациклена на Эйлин Маккарти. Я бы не удивился, увидев на стене ее спальни стену с фотографиями всех подозреваемых. Хотя, конечно, у нее подобной стены не было. По крайней мере, я об этом не знал. – Он встретился взглядом с Терри, а затем снова посмотрел вдаль через все кафе. – Я беспокоился о ней, мне было тяжело видеть ее такой.
– Вы не знаете, работала ли она над другими делами? Она упоминала кого-то еще, чье убийство она расследовала?
– Никого конкретного. Она расследовала огромное количество дел. Даже говорила о женщинах, убитых в Северной Ирландии. Это было последнее, что я слышал от нее, – она сказала, что поедет куда-то на север. Затем полная тишина. После этого я узнал, что она мертва.
Он сильно потер лоб пальцами, а затем закрыл глаза руками. Его плечи слегка сотрясались.
Кайл Брейди был либо очень хорошим актером, либо бывшим парнем с по-настоящему разбитым сердцем. Как бы то ни было, Терри понимала, что ей больше ничего от него не добиться.
Он неуверенно встал:
– Мне нужно идти.
– Спасибо, что уделили мне время, Кайл. Мне искренне жаль, что с Рейчел это случилось.
Она смотрела, как он спускается по лестнице, а затем допила кофе и тоже ушла. Автобусная остановка была прямо через дорогу от «Килкенни дизайн», и Терри, перебежав улицу, присоединилась к толпе.
Она ждала не больше пяти минут, когда ее телефон завибрировал. Достав его из кармана, она увидела личное сообщение в социальной сети – до этого она ни разу не получала личных сообщений, потому что никто не знал ник Терри.
Она открыла сообщение:
Терри была уверена, что эти строки как-то связаны с Джеком-потрошителем.
Терри вышла из автобуса на пару остановок раньше, чем планировала, и пошла по Хаддингтон-роуд в сторону дома. Дождь прекратился, и люди наслаждались солнцем. Терри оказалась у церкви Святой Марии. Месса не шла, и кроме нее внутри было лишь несколько пожилых людей, молящихся на скамьях.
Воздух, пахнущий восковыми свечами и ладаном, прохладно ощущался на коже, когда Терри прошла по центральному проходу и села на вторую скамью спереди.
Ей нравились тишина и ощущение безопасности в священных местах, хотя она и не была религиозной. Это чувство защищенности было особенно приятным после только что полученного ей сообщения. Терри быстро огляделась, убедилась, что никто не обращает на нее внимания, и достала телефон, чтобы перечитать сообщение.
Она ввела полученный текст в поисковую строку. Эти три предложения были взяты из второго абзаца письма, которое Джек-потрошитель или тот, кто выдавал себя за него (эксперты до сих пор спорят по поводу достоверности документа), отправил главе Центрального информационного агентства – газетной компании, распространявшей различные издания в Лондоне в конце XIХ века.
Обычно это послание называют «Письмо начальнику», поскольку оно было адресовано руководителю компании. Оно было задумано как празднование того факта, что полиция окончательно зашла в тупик в погоне за убийцей.
Еще в автобусе, изучая текст, Терри заметила, что одно слово в отправленном ей сообщении было изменено. В «Письме начальнику» первое предложение звучало так: «И как они собираются меня поймать?» А в личном сообщении Терри – так: «И как ты собираешься меня поймать?»
«Он знает, что я сама расследую эти дела, – подумала Терри. – Тому, кто отправил мне это, об этом известно».
Но кто это был?
Ее первой мыслью был Кайл Брейди. Она завершила разговор с ним незадолго до того, как пришло сообщение, и у него был ее ник, ведь она использовала этот аккаунт, чтобы связаться с ним. Не было ничего сложного в том, чтобы создать фейковую страницу и отправить с нее сообщение.
Однако он казался настолько опустошенным смертью Рейчел Рис и эмоциональным состоянием, в котором они оба находились в последние месяцы, что, казалось, не был способен на такой поступок. Несмотря на свою недавнюю сдержанность, Терри начинала верить, что Брейди действительно расстроен тем, как все закончилось между ним и Рейчел, и ей было трудно увидеть в этом молодом мужчине убийцу-садиста, который переключился на издевательства над ней.
Это не исключало его из списка подозреваемых, просто немного сдвигало его вниз.
Другая теория заключалась в том, что это письмо было фальсификацией и кто-то пытался ее напугать. Она сталкивалась с этим в Глазго, когда находила на столе анонимные письма или получала сообщения с неизвестных номеров, в которых говорилось, что за ней следят или что ее время в морге подходит к концу. Ее называли крысой, превышающей свои полномочия.
Терри не пришлось долго искать подозреваемых в подобном поведении в Дублине. Профессор Бойд не был от нее в восторге, но такие анонимные послания вряд ли были в его стиле. Миссис Кэри выступала в роли его личного IT-консультанта, и это выходило далеко за пределы ее компетенции. Синнот был совсем другим. Она не сомневалась, что он может быть злобным и что, если он решит разобраться с ней на другом уровне, он может использовать свои контакты в техническом отделе, чтобы посмотреть ее социальные сети. В таком случае найти ее личную сраницу не составит особого труда. Черт, если бы кто-то внимательно посмотрел аккаунты ее друзей и родственников, это было бы несложно выяснить.
Рядом со столом миссис Кэри была камера видеонаблюдения, поэтому возможно, что ее видели копирующей файлы из кабинета профессора Бойда и он мог упомянуть об этом в разговоре со своим приятелем Синнотом.
Терри сидела в благоухающей прохладе церкви и размышляла. Если бы Бойд заметил, что она отклонилась от курса и начала собственное расследование, скорее всего, он бы просто ее уволил.
Это означало, что, если это
Немного успокоившись, она поставила свечу за Дженни и несколько минут посидела в тишине. Только так она могла поздороваться с сестрой и провести с ней немного времени.
Когда Дженни было десять лет, а Терри – восемь, Дженни поручили спеть соло на школьном концерте. Ей предстояло исполнить старый госпел This Little Light of Mine. Каждый раз, когда Терри ставила свечу за упокой своей старшей сестры, она вспоминала, как Дженни пела эту песню, стоя в передней части сцены перед залом их старой школы. Хор сопровождал ее звонкий и чистый голос. Тогда они и не подозревали, что скоро ее огонек погаснет.
Терри отогнала эту мысль. Сидеть в полумраке в компании лишь мерцающего пламени свечи было успокаивающе. Здесь в ней пробуждались хорошие воспоминания о счастливых временах, а плохие оставались под контролем.
По крайней мере, на какое-то время.
Майлз позвонил ей в 21:00 в тот же день и сообщил новости о файлах. Они были в аккаунте Proton Mail, созданном им для нее, и он помог ей получить к ним доступ.
– Спасибо, Майлз, ты волшебник.
– Да, это я, настоящий мессия. Не за что, Терри. И помни, ты угощаешь меня ужином, когда приедешь домой в следующий раз.
Неотредактированные записи предназначались для серии выпусков, над которой Рейчел работала на момент смерти, и это была серия об Эйлин Маккарти. Терри кликнула на файл с названием «Забытые. Трейлер».
Сначала заиграла мрачная, но воодушевляющая фоновая музыка.
Она стихла, и по коже Терри пробежали мурашки, когда она услышала голос Рейчел Рис. У нее был нейтральный акцент, с которым сейчас говорят многие ирландцы. Он отличался от старомодного дублинского диалекта ее отца с легкими нотками мягкого донеголского.
Рейчел производила то же впечатление, что и многие подкастеры: уверенная, с ноткой возбуждения в голосе. Терри представила ее в студии: сценарий на столе, бейсболка на голове, оживленное вещание в микрофон.
Терри сделала глоток колы. Она знала, что не всегда все было так однозначно. Однако по собственному опыту она знала и то, что люди, вовлеченные в расследование, не слишком благосклонно относились к критике или советам. Терри была не вполне согласна с манерой подачи Рейчел, но понимала, откуда исходит эта страсть. И почему слушатели были очарованы ведущей подкаста. Она явно была харизматичной.
Музыка, достигшая кульминации, стихла.
Трейлер закончился. Терри нажала на другой файл с названием «Трейлер 2».
Снова атмосферная музыка, а затем:
«Господи, – подумала Терри, – как люди слушают это ради развлечения?» Она покачала головой. Но, несмотря на драматизм, Рис дала абсолютно точное описание нападения.
Рис говорила сухо и медленно, позволяя слушателям осознать невероятность произошедшего.
Музыка становилась то громче, то тише.
Терри откинулась на спинку дивана. Ее сердце бешено колотилось.
Многое из того, что она только что услышала, напомнило ей ее недавний опыт в Глазго, связанный с убийством Дженни. От нее отмахивались и говорили оставить расследование профессионалам – которые, по сути, ничего не делали.
«Я не сдамся…»
Рейчел не смогла сдержать это обещание, а вот Терри могла. Что раскрыла Рейчел Рис? Кому это открытие угрожало и почему? Что она сказала Бойду, что так его разозлило?
Она понимала, что встреча с Кайлом могла снова поставить под угрозу ее положение. Она знала, что это рискованно и может завести ее на опасную территорию, но кто-то должен был это сделать. Терри ненавидела, когда ей говорили не высовывать головы. Что, черт возьми, она может потерять, если она здесь временно? Возможно, она просто проработает здесь меньше, чем планировалось. Рейчел и Эйлин заслуживали лучшего. И Дженни тоже.
Решено. Терри завершит то, что начала Рейчел.
Когда Терри проснулась в воскресенье утром, все еще уставшая и раздраженная, она первым делом подумала о Рейчел. Она знала, что Фрейзер на работе, и решила зайти к нему, чтобы узнать, было ли ему известно о поездке Рейчел в Северную Ирландию и ее визите к отцу Эйлин Маккарти. Терри верила, что Кайл искренне расстроен смертью Рис, но сомневалась, что его уже допросили. Ей не мешало бы предупредить Фрейзера. И, честно говоря, она хотела его увидеть.
Полицейский участок на Кевин-стрит был битком набит задержанными после ночных кутежей. Терри протиснулась в начало очереди, не обращая внимания на свист и неприятные комментарии, которые отпускали в ее сторону задержанные с похмельем.
Она предупредила о своем визите заранее, и дежурный сержант жестом указал ей на дверь в дальнем конце коридора, а затем крикнул разбушевавшейся толпе, чтобы она успокоилась.
Терри кивнула в знак благодарности и поднялась по лестнице к кабинету, отведенному для расследования смерти Рейчел. Она услышала голос Фрейзера еще до того, как дошла до площадки второго этажа: кто-то получал от него нагоняй.
Войдя в общую рабочую зону, она ощутила напряжение. Обычно атмосфера в этой части полицейского участка была профессиональной, но относительно расслабленной. Следователи болтали и шутили, занимаясь своими делами. Теперь все сидели за столами, опустив головы. Лишь изредка раздавалось бормотание тех, кто говорил по телефону, пока резкий голос Джона Фрейзера отражался от стен.
Фрейзер занимал кабинет в дальнем конце помещения, и от коллег его отделяли только ряд окон и хлипкая дверь. Через стекло Терри видела молодую полицейскую, стоящую прямо у его стола с вытянутыми по швам руками. Фрейзер стоял, облокотившись на стол, и тыкал правым средним пальцем на что-то на столе между ними. Только пальцы правой руки молодой женщины, украдкой почесывавшие бедро, выдавали ее дискомфорт.
Терри решила подождать окончания выговора, прежде чем заявить о себе. Вдруг кто-то потянул ее за руку.
– Вы в порядке, док? – спросила ее сержант Мэри Хили, стоявшая рядом с обеспокоенным видом.
– Что вообще происходит?
– Бог знает. Бедняжка получает по полной программе. Насколько мы понимаем, она пришла за отчетом, чтобы отнести его в штаб-квартиру полиции, и он этим не очень доволен.
Они наблюдали, как молодая полицейская взяла у Фрейзера стопку бумаг и направилась к двери. Она крепко прижала бумаги к груди и, не обращая внимания на офисных сотрудников, прошла мимо них и вышла из помещения.
Стук ее ботинок по деревянной лестнице свидетельствовал о том, что она бросилась бежать, как только скрылась из виду.
– Господи! Она уволится до конца недели, – закатила глаза Мэри.
– Я ее не виню. Фрейзер всегда такой?
– Нет, просто неудачное время. Все было в порядке, пока Синнот не пришел сегодня утром. К сожалению, дверь была закрыта и, хотя Винни подслушивал, – они обе посмотрели на Винни, чей стол стоял прямо напротив кабинета старшего инспектора, – он не понял, в чем дело. А Фрейзеру башню сорвало. Он просто с катушек слетел. Сразу после этого он кому-то позвонил и в этот момент пришла она.
Мэри кивнула в направлении, в котором ушла молодая полицейская:
– Она просто оказалась не в то время не в том месте. Это мог быть кто угодно. В любом случае чем мы можем вам помочь, док?
Терри кивнула в сторону двери кабинета Фрейзера.
– Господи. Удачи вам, – сказала Мэри и перекрестилась. – Я за вас помолюсь.
Терри сделала глубокий вдох, подошла ближе и постучала в дверь. Фрейзер сидел за столом, сжимая в руке телефонную трубку. К ее облегчению, угрожающее выражение на его лице смягчилось, когда он обернулся и увидел ее. Он закончил разговор и помахал ей, приглашая войти, а затем встал и указал жестом на небольшую зону отдыха, состоявшую из четырех низких стульев вокруг журнального столика, в другом конце кабинета. Терри села на место, с которого открывался вид на офисное здание напротив.
– Рад тебя видеть, Терри. Чай? Кофе?
– Нет, спасибо. Ничего не нужно.
Фрейзер сел напротив нее, лицом к офису. Он выглядел таким же напряженным, как и она. Терри сделала глубокий вдох и опустила взгляд, теребя пуговицы на жакете.
– Вчера я встретилась с парнем Рейчел Рис.
Она подняла взгляд. Фрейзер пристально смотрел на нее, но молчал.
– Он связался со мной, – выпалила она, внутренне съежившись от лжи, – надеясь найти какую-нибудь информацию. Родители Рейчел не хотят с ним разговаривать. Разумеется, я ничего ему не рассказывала, но я хотела узнать, говорил ли ты с ним. Если нет, тебе может быть интересно узнать, что он мне сказал.
Ее голос дрогнул. Фрейзер продолжал молча смотреть на нее, но его правая бровь поднялась, и она восприняла это как желание услышать продолжение.
– Он сказал, что Рейчел перед смертью ездила в Северную Ирландию. И что она посетила отца Эйлин Маккарти. Он находится в доме престарелых.
– Хорошо, я передам эту информацию суперинтенданту Синноту. – Терри заметила нотку горечи в его голосе. – Меня отстранили от расследования. Похоже, министр юстиции обеспокоен всплеском насилия со стороны преступных группировок и шеф решил, что я должен возглавить новую оперативную группу. И любезно предложил взять на себя расследование дела Рейчел Рис.
Терри не могла поверить своим ушам:
– Неужели он может это сделать?
– Может, и уже сделал. Послушай, я вижу логику в этом переводе. Недавно была попытка покушения – стрельба из машины – на главаря группировки в одном из районов, и есть серьезные опасения, что это разожжет войну между двумя главными преступными организациями. Следующей жертве, вероятно, так не повезет.
– И ты знаешь, как там все устроено?
– Да. Я работал с подростками из этих банд, когда много лет назад был офицером по работе с несовершеннолетними, и знаю всех, кто в этом замешан. Сильные мира сего считают, что я смогу разрядить обстановку, используя…
Фрейзер пожал плечами. Его гнев, похоже, сменился смирением. Терри еще не успела к этому прийти:
– Но Синнот не совсем беспристрастен. Он убежден, что знает виновного, хотя расследование еще не сдвинулось с мертвой точки. Зачем тогда мне давать ему новую информацию? Он просто ее закопает.
Фрейзер снова пожал плечами.
– Ну, пока дела обстоят так. С этого момента тебе предстоит контактировать с Синнотом. И, вероятно, не всегда следует высказывать свое мнение.
– Ты знал о поездке на север? Ты что-нибудь выяснил?
– Это была одна из зацепок, которые я намеревался проверить, но у меня не было возможности, – сказал он уже мягче.
Терри откинулась на спинку стула, размышляя о том, что он ей только что сказал. Вдруг она выпрямилась.
– Хорошо, я пока откажусь от дела Рейчел, но я кое о чем подумала. – Фрейзер закатил глаза. – Я серьезно, Джон. Будет ли это классифицировано как вмешательство, если я взгляну на дело об убийстве Эйлин Маккарти? Технически это нераскрытое дело. Оно связано с Рейчел только потому, что должно было быть упомянуто в ее подкасте. Что касается Синнота, это не связано с расследованием дела Рис напрямую, поэтому он не будет сейчас обращать на это внимание.
– Зачем тебе это? Тебе что, не хватает работы без подъема старых дел?
Терри упорствовала:
– Что, если Рейчел узнала нечто, что может иметь отношение к убийству Эйлин? Может быть, когда она пошла к ее отцу, он вспомнил то, что во время расследования могло показаться неважным. Кто-нибудь из полиции допрашивал его повторно?
Фрейзер покачал головой:
– Ты не собираешься оставлять все как есть, да?
Терри пожала плечами:
– Синнот по уши погрязнет в деле Рейчел Рис. Он точно не заметит, если я суну нос в дело об убийстве Эйлин Маккарти.
– Терри, ты судмедэксперт. Это вне зоны твоей ответственности.
– Знаю, но это дело не получит должного расследования. И я знаю, каково быть членом семьи жертвы убийства, наблюдать, как правосудие не вершится, а полиция просто отворачивается.
– Твоя сестра… – начал Фрейзер.
– Да… Послушай, знаю, я раньше не говорила тебе об этом, но…
– Все в порядке. Я слышал об этом, и мне очень жаль. Ты же знаешь, как разговаривают копы.
– О да. Слишком хорошо.
– Ладно. Посмотрю, что можно узнать о поездке Рейчел на север и ее разговоре с отцом Эйлин Маккарти. Предлагаю тебе оставить раскопки нам, – сказал он, знающе посмотрев на нее. – Синнот теперь руководит этой опергруппой, и твоя роль ясна: ты судмедэксперт, который провел вскрытие. Я помогу, чем смогу, но немного.
– Спасибо, Джон, – произнесла она, инстинктивно протягивая руку и кладя ее ему на предплечье. Он посмотрел на нее, и между ними мелькнуло воспоминание. Они впервые вспомнили свое короткое общее прошлое, и Терри, ощутив смесь неловкости и волнения, убрала руку.
– Может быть, встретимся завтра вечером? Выпьем, и я тебе все расскажу?
Терри не ответила сразу. Она хотела согласиться, но они теперь были коллегами, и она понимала, что этого, вероятно, лучше не делать.
– Возможно, в другой раз. Но я буду благодарна, если ты позвонишь, когда что-нибудь узнаешь.
Она улыбнулась, чтобы смягчить отказ.
– Конечно, – сказал Фрейзер более официальным тоном. – Итак, я могу еще чем-то тебе помочь?
Она попрощалась, и Терри ушла, размышляя, не совершила ли глупую ошибку, отвергнув хорошего мужчину.
В понедельник Терри закончила работу в морге только ближе к вечеру. В выходные там, как обычно, было оживленно. Она завершила вскрытие американского туриста, неожиданно скончавшегося на круизном судне перед прибытием в Дублин. Коронер хотел ускорить дело в основном для того, чтобы вдова могла продолжить круиз – ей еще предстояло увидеть полмира.
Сюрпризов не было: он был пожилым мужчиной, принимавшим препараты от холестерина, высокого давления и сахарного диабета. Бомба замедленного действия, которая, к сожалению, взорвалась в море.
К концу дня его останки должны были отправиться обратно в США вместе с остальным грузом «Американ Эйрлайнс», в то время как его жена будет сидеть за столом капитана и рассказывать о произошедшем.
Вернувшись в кабинет, Терри обнаружила на своем столе записку, написанную аккуратным почерком миссис Кэри: «Звонил старший инспектор Фрейзер».
Ей нужно было действовать осторожно. Фрейзер, похоже, не слишком расстроился, что она заменила его предложение выпить телефонным звонком, но она нуждалась в его поддержке. Она должна была убедиться, что он все еще готов ей помочь.
Терри достала тетрадь и папку Эйлин Маккарти, а затем взяла телефон:
– Добрый день, Джон! Вот это да! Не ожидала, что ты позвонишь так скоро.
– Я хотел сделать это до того, как мне придется отправиться в штаб-квартиру полиции. Рассказывать особо нечего. Отца Эйлин допрашивали пару раз во время первоначального расследования. Если читать между строк, он был не особо склонен к сотрудничеству, да ему и нечего было нам сообщить. Эйлин съехала, и ее родители понятия не имели, что она делает и с кем. Был пересмотр нераскрытых дел на десятую годовщину. Есть запись, что с отцом Эйлин пытались связаться, но безуспешно.
– Рейчел Рис, однако, добивалась встречи с ним, – заметила Терри.
– Действительно. Я связывался с домом престарелых, где он находится, и мне сказали, что его нельзя допрашивать. У меня есть данные адвоката на случай, если мы решим пойти этим путем. Сейчас, конечно, это не в моей власти, но, как бы то ни было, это похоже на тупик.
– Попробовать стоило. В любом случае спасибо.
– Не за что. Если передумаешь насчет выпивки…
Терри почувствовала легкое удовольствие, поняв, что он все еще не прочь встретиться.
– Знаешь, возможно, я приму твое предложение.
– Отлично. Я свободен завтра вечером.
– Я тоже.
– Как насчет «Кроукс» на Нассау-стрит? Там обычно пусто во вторник вечером.
– Прекрасно. Увидимся там часов в восемь?
– Я буду тебя ждать. Да, и еще кое-что по делу Эйлин Маккарти. Ее сестра…
– Джо, не так ли?
– Да, Джо. Она, похоже, бесследно исчезла.
Молодому человеку, лежавшему на секционном столе на следующее утро, было двадцать три года – примерно столько же, сколько и Лоре, но их жизни были абсолютно противоположными. Неудивительно, что стажерка Терри выглядела подавленной. Мать мужчины сказала молодому полицейскому, приехавшему на вызов, что у него были «небольшие проблемы с наркотиками» и «некоторые трудности с психическим здоровьем». Его бросила девушка, и он заперся в своей спальне, а позже мать нашла его повешенным на ремне, привязанном к карнизу.
– Судебная патология – суровая специальность, – сказала Терри. – Жизнь мимолетна, да?
– Это уж точно, – выдохнула Лора.
Молодой человек был одет в грязные джинсы и футболку. На секционном столе лежал черный пластиковый ремень – теперь разрезанный на три части, – с которым его обнаружили. Лицо парня было бледным, поэтому Терри могла успокоить его мать тем, что он умер практически сразу. У него не было времени передумать.
Не наблюдалось никаких явных признаков внутривенного употребления наркотиков – его яд явно был более мягким. Время и токсикологическая экспертиза покажут. Единственная отметина на его теле была от лигатуры на шее. Его органы выглядели здоровыми, и даже хрящи гортани не были сломаны. Казалось несправедливым, что находок так мало. «Какая пустая трата жизни», – подумала Терри, и не впервые. Скоро будет дознание и она сможет ответить на вопросы семьи, но пока она написала в своих заметках: «Соответствует повешению с высокой точки подвешивания». Следующий шаг был за коронером.
Терри отправила Лору в государственную лабораторию с токсикологическими образцами, надеясь, что это прояснит ей голову. Если Лора хочет стать судмедэкспертом, ей нужно научиться разделять чувства и работу. Для эмоций есть свои время и место, и они явно не в секционном зале.
Терри была за столом в своем кабинете, когда Лора вернулась позднее утром. Перед ней лежало открытое дело Эйлин Маккарти, и она снова просматривала личное сообщение от saucyjacky.
– Ты поклонница историй о преступлениях, – сказала она, когда Лора села напротив нее.
– Да.
– Если бы тебе прислали вот это, что бы ты подумала?
Терри передала ей телефон через стол.
Лора прочитала сообщение:
– Разве эти строки не связаны с Джеком-потрошителем?
– Да, – подтвердила Терри. – Они из письма редактору газеты. Его подлинность вызывает жаркие споры, но оно считается важным, потому что автор подписался как Джек-потрошитель. Именно поэтому этот серийный убийца известен под таким псевдонимом.
– Да, я читала об этом.
– Я читала письмо целиком. Он хвастается, что полиция не может его поймать, и говорит, что продолжит убивать. Он подробно рассказывает о своих планах. Все письмо – это… хвастовство, наверное.
– Имя этого пользователя saucyjacky, – сказала Лора. – Ты ведь понимаешь, что это значит?
– Да. Следующее письмо, отправленное им в Центральное информационное агентство, известно как «открытка Дерзкого Джеки».
Лора откинулась на спинку стула и посмотрела на Терри:
– Вряд ли ты хочешь видеть в своих личных сообщениях людей, идентифицирующих себя с одним из самых жестоких и известных серийных убийц в истории.
– Скорее всего, нет.
– Ты получила это в субботу днем?
– Да. После того как поговорила с Кайлом Брейди.
Глаза Лоры немного расширились:
– Ты связалась с ним?
– Угу.
– Это…
– Нет.
– Так зачем же…?
– Тебе не нужно вмешиваться во все это, Лора. Ты точно не для этого сюда пришла. Я просто хотела узнать, что ты об этом думаешь.
– Я бы сказала, что цель этого сообщения во многом та же, что и у «Письма начальнику». Если считать, что оно отправлено убийцей Рейчел Рис, этот человек фактически говорит, что собирается убить снова.
– Но, как и в случае с «Письмом начальнику», это может быть просто мистификацией, не так ли? Может, кто-то пытается меня напугать?
– Но зачем?
Терри подумала, что надо прекратить разговор и просто попросить Лору внести рукописные заметки об утреннем вскрытии в онлайн-систему, чтобы сохранить профессиональные отношения. Но если Терри собиралась использовать собственные ресурсы, чтобы узнать все возможное об Эйлин Маккарти и получить лучшее представление о деле Рейчел Рис, то Лора, умная, находчивая и надежная девушка, могла быть ей полезна.
– Я не думаю, что расследование убийства Рейчел Рис идет в нужном направлении, – сказала Терри. – Поэтому я, скажем так,
– Судмедэкспертов? – перебила Лора.
– Нет. Любителей пазлов.
– О! – озадаченно воскликнула девушка.
– Я имею в виду, что полиция начинает с краев, с контура, а затем ищет детали, позволяющие установить личность преступника. Судмедэксперт начинает с фотографии жертвы, а затем пытается найти другие детали, которые помогут получить общую картину. Проблема в том, что некоторые люди пытаются втиснуть не те детали. Стараются сделать так, чтобы они подошли. Я боюсь, что так случится и здесь. Я просто…
– Хочешь удостовериться, что нужные детали в нужных местах?
– Именно.
– Ты не попадешь из-за этого в неприятности?
– Только если об этом узнает кто-то наверху. Я не собираюсь вмешиваться в расследование или намекать на то, что полиция плохо работает.
Лора на какое-то время задумалась, а затем спросила:
– С чего начнем?
Дом престарелых «Оук» в Донабейте, очевидно, в свое время был роскошным загородным особняком. Территория выглядела ухоженной, но суть учреждения оставалась неизменной – пациенты либо были заперты в своих комнатах, либо находились в комнате отдыха, больше похожей на зал ожидания конца жизни. Терри содрогнулась от этой мысли.
Они с Лорой приехали туда на такси в обеденное время. Терри была полна решимости узнать, что может выяснить, напрямую поговорив с Лиамом Маккарти. Что он сказал Рейчел Рис, когда она к нему приезжала?
Дорога заняла полчаса, и, по мнению Терри, обратный путь, вероятно, должен был занять минут сорок пять. Хотя дорожное движение в Дублине всегда было оживленным, к часу пик пробки усиливались. По возвращении они могли задержаться, чтобы закончить работу.
Приемная дома престарелых напоминала ресепшен бутик-отеля: приглушенные тона, со вкусом подобранная мебель, свежие цветы. В этом месте стоял приятный шум и витал аромат лаванды, который, однако, не мог перебить запах мочи и вареной капусты.
Девушка лет двадцати пяти улыбнулась из-за стойки. Терри улыбнулась ей в ответ. Она гадала, насколько хорошо сотрудники знали историю Лиама Маккарти и относятся ли к неожиданным посетителям настороженно. Она решила использовать легенду, которую они с Лорой придумали в такси.
– Здравствуйте! Меня зовут Терри О'Брайен, а это моя сестра Лора. Мы старые соседки одного из здешних пациентов, Лиама Маккарти. Я живу за границей, но вернулась в Ирландию на несколько дней и решила его навестить. Он был близким другом нашего отца, пусть земля ему будет пухом. Папа хотел бы, чтобы мы его навестили.
Она изо всех сил старалась выглядеть серьезной, и выражение лица девушки из приемной, которое становилось то подозрительным, то заинтересованным, теперь было таким же обеспокоенным, как у Терри.
– Я понимаю, о чем вы. Если бы моя бабушка оказалась здесь и никто ее не навещал, я бы кипела от злости. И сюда не так-то просто попасть – люди вечно жалуются. В любом случае, может быть, гости подбодрят Лиама. Он сегодня немного капризничает и не выходит из комнаты.
– Мы не хотим его расстраивать.
– О, это можно сделать и без усилий. Возможно, старая знакомая – это как раз то, что ему нужно. Я не могу покинуть стойку: Гарри Гудини только и ждет возможности сбежать.
Они посмотрели в направлении, в котором она указала. Возле двери маячил мужчина, которому было далеко за восемьдесят – сутулый настолько, что почти согнулся пополам. Единственным, что удерживало его в вертикальном положении, были ходунки, за которые он держался.
«Удачи ему, – подумала Терри. – Должно быть, он более подвижен, чем кажется».
– Лиам в комнате 213, сразу вверх по лестнице. У него тяжелый артрит. Теперь он редко выходит из комнаты. За тем коридором следит Мэгги, поговорите с ней.
– Спасибо. Мы вам очень признательны.
Терри и Лора поднялись по лестнице на второй этаж. Терри ожидала, что обстановка будет становиться все более больничной по мере удаления от приемной, но атмосфера гостиницы сохранялась вплоть до номера 213. Вышеупомянутой Мэгги не было на месте, поэтому они проскользнули внутрь, тихо закрыв за собой дверь.
Комната выглядела простой, но чистой и аккуратной. Напротив двери стояло большое ортопедическое кресло, наклоненное так, чтобы с него было видно сад. На краю сиденья, не обращая внимания на вид за окном, сидел крошечный старичок, завороженный большим экраном телевизора, установленного так, чтобы с комфортом смотреть его с кровати. Он висел на противоположной от нее стене и занимал большую ее часть, а на его плоском экране была реклама «Кока-Колы», в которой множество красочно и откровенно одетых молодых людей катались на скейтборде, занимались виндсерфингом и другими экстремальными видами спорта, неестественно сжимая в руках банки с газировкой.
Терри и Лора направились к обитателю комнаты. Услышав шаги, он обернулся, но его внимание тут же вернулось к экрану.
– Мистер Маккарти, меня зовут Терри, а это моя коллега Лора.
Терри встала прямо перед стариком. Не отводя взгляда, он продолжал смотреть прямо перед собой. Его молчание и пристальный взгляд сбивали ее с толку.
– Мы с Лорой работаем в полиции и снова расследуем смерть Эйлин Маккарти.
При упоминании имени дочери глаза старика метнулись к фотографиям в рамках, расставленным на подоконнике. Затем он снова безучастно посмотрел на нее.
– Мы можем задать вам несколько вопросов об Эйлин?
Он продолжил молча смотреть. Терри чувствовала себя все более неловко, не зная, как продолжить.
– Вы помните о своей дочери что-нибудь, что вы хотели бы нам рассказать? – спросила Лора. – Любая информация может быть полезна.
Без предупреждения Лиам Маккарти повернулся к Терри и вцепился пальцами в ее правое предплечье. Она попыталась оттолкнуть его, но Лиам крепко держал ее за руку обеими руками и не отпускал.
Лора подошла и попыталась ослабить хватку старика, но безуспешно. В конце концов хватка ослабла и старик глубоко, горько всхлипнул.
– Мистер Маккарти? – Терри посмотрела ему в лицо. У него по щекам текли слезы. Он начал нежно гладить ее руку:
– Джо? Моя Джо?
– Нет, мистер Маккарти, я не Джо. Я Терри. Терри О'Брайен.
Она бережно взяла его руку и положила обратно на подлокотник кресла. Старик продолжал плакать:
– Джо, приведи Ирене. Я не могу найти Ирене. Почему она не приходит? Она ищет Эйлин? Джо, дорогая, позови маму.
Он плакал все сильнее, и его пронзительные рыдания были настолько громкими, что непременно должны были кого-нибудь насторожить. Терри понимала, что у нее всего несколько секунд. Она наклонилась и посмотрела ему в глаза:
– Мистер Маккарти, что вы помните о смерти Эйлин?
– Он забрал ее у меня, – сказал Маккарти. – Зачем ему понадобилась Эйлин?
– Кто забрал ее? – спросила Лора. – Кто забрал Эйлин?
– Крупный мужчина сказал, что поймает его. – Его полные слез глаза бегали туда-сюда, и он заламывал руки, бормоча себе под нос: – Вот почему он хотел найти тебя, Джо. Твоя мама сказала ему, где ты. Где она? Найди Ирене, Джо.
Терри поняла, что это бессмысленная затея. Ей было жаль, что она причинила скорбящему человеку столько страданий.
– Все хорошо, мистер Маккарти, – мягко сказала она. – Я пойду позову одну из медсестер.
– Нет! – Он попытался встать и почти перешел на крик. – Теперь он придет за тобой, Джо. Беги!
Как только он нашел равновесие и повернулся к Терри, дверь распахнулась. Высокая мускулистая женщина лет пятидесяти, одетая в форму медсестры, вошла в комнату.
– Что за шум? – спросила она.
Старик проигнорировал медсестру, ткнув пальцем в Терри и Лору, когда они собрались уходить.
– Никто из вас никогда меня не слушал, – сказал он, а затем столь же неожиданно упал обратно в кресло и повернулся к окну.
Терри и Лора вернулись в офис около трех часов дня. Они снимали верхнюю одежду, когда телефон на столе зазвонил.
– К вам пришел доктор Руперт Хант, – сказала миссис Кэри. – Могу я его пригласить?
– Доктор Хант? – удивленно переспросила Терри. – Я думала, что он просто позвонит или напишет электронное письмо, но ладно.
– Хм-м, – ответила миссис Кэри. Посетитель явно мог слышать их разговор.
– Хорошо. Вы могли бы направить его в конференц-зал, а я подойду туда через минуту?
Она повесила трубку и повернулась к Лоре:
– Нужно отойти. Ты внесешь мои заметки с утреннего вскрытия в систему? Я ненадолго.
– Да, конечно.
Терри направилась к двери, но в этот момент Лора сказала:
– Знаешь, это поездка не была пустой тратой времени.
– Не думаю, что мы многое узнали, – ответила Терри после небольшой паузы.
– Я проходила четырехнедельную практику в гериатрическом отделении, поэтому я кое-что знаю о процессе старения. Даже у людей с тяжелой деменцией могут быть и бывают моменты просветления, которые часто вызваны именем, музыкой или фотографией – в общем, чем-то из прошлого.
– Значит, ты думаешь, мы могли что-то пробудить в Лиаме Маккарти?
– Он принял тебя за Джо. Он сказал, что «крупный мужчина» пришел искать ее и сказал, что «поймает его». И ее мать сказала ему, где Джо, поэтому они, похоже, знали. Может быть, тот, кто, по их мнению, пытался помочь найти убийцу, и был убийцей.
Доктор Руперт Хант встал, чтобы поприветствовать Терри. Он выглядел как человек, проводящий много времени, сгорбившись за ноутбуком.
Терри не могла определить его возраст. Вероятно, ему было от сорока до пятидесяти. Несмотря на сутулость, в его облике чувствовалось нечто возвышенное. Он вел себя как человек, настолько погруженный в знания, что он, казалось, парил над миром простых смертных. Его глаза были пронзительными и очень голубыми, нос – острым и прямым, а когда он улыбался, обнажался ряд идеально белых зубов. Когда Руперт протянул ей руку, Терри отметила, что у него длинные и ловкие пальцы музыканта. Ее поразила его одежда: никаких вельветовых брюк или твидового пиджака, которые считались униформой типичного ученого. Вместо этого на нем был пиджак горчичного цвета и разноцветный шарф на шее.
Терри села напротив.
– Доктор О'Брайен, – сказал Руперт, тепло улыбаясь. – Извините, что зашел без предупреждения, но меня заинтриговало ваше письмо.
– Спасибо, что пришли. – Терри жестом пригласила его сесть. – Дело, в котором я прошу вас помочь, довольно громкое. Я знаю, что в прошлом вы уже консультировали полицию, поэтому мне не придется читать вам лекцию о конфиденциальности.
– Я все понимаю. Не беспокойтесь, мне можно доверить конфиденциальную информацию.
– Хорошо. Вы знаете из СМИ об убийстве ведущей подкаста по имени Рейчел Рис?
– Конечно. Это трагедия. Должен признаться, я был большим поклонником ее творчества. Подкасты о преступлениях – мое тайное удовольствие. Пожалуйста, не осуждайте меня за это.
Он улыбнулся и наклонился к ней немного ближе, сцепив руки и положив их перед собой на стол, демонстрируя идеально ухоженные ногти. Внезапно осознав, насколько запущены ее руки, Терри положила их на колени:
– Когда я вернулась на место преступления, я обнаружила скопление грибов, которого там не было всего несколько дней назад. Я проверила различные ресурсы об ирландских грибах, но не нашла соответствия.
– Ясно. И вы думаете, что это имеет отношение к делу?
Она видела его интерес. Руперт расцепил руки и положил их ладонями на стол.
– Я не знаю. Их там раньше не было. Они выглядят как-то инородно. Я просто… хочу знать, что это за грибы и почему они там выросли.
– У вас есть фотография?
Терри открыла сделанный ей снимок и протянула ему телефон.
Он откинулся на спинку стула, рассматривая фото:
– Хм-м-м. Кажется, я знаю, что это. Но мне нужно увидеть место.
– Нельзя ли подтвердить вашу догадку как-то иначе?
Руперт протянул ей телефон:
– Все не так просто. Каждое растение и каждый организм являются частью более обширной среды и воздействуют на тело определенным образом. Это воздействие запечатлевается костями, которые работают как жесткий диск тела. Я разработал теорию, которую мои исследования неоднократно подтверждали: связь между местом захоронения и историей, рассказанной костями, очень важна.
Он читал ей лекцию и размахивал руками, как бы расставляя акценты. Терри подумала, что он переигрывает.
– Рейчел не была похоронена, доктор Хант. Ее выбросили.
– Держу пари, что ландшафт уже начал ее поглощать, когда нашли тело.
Терри должна была признать его правоту.
– Полагаю, завтра у меня будет время отвезти вас туда, – сказала она.
Руперт откинулся на спинку стула и начал застегивать пиджак.
– Мне также потребуется доступ к телу. Чтобы получить четкое представление о костях, я должен буду удалить ткани с нескольких конечностей.
– Как вы собираетесь это сделать?
– Раствором воды и соляной кислоты.
Казалось, он почти обрадовался мысли об этом, как типичный ученый-зануда.
– Чудесно.
– Не знаю, чудесно ли, но зато эффективно.
– Хорошо. Тогда я могу показать вам это место в Фармлейхе завтра в десять.
– Увидимся там.
Они оба поднялись.
– Просто чтобы вас успокоить: я не намерен отрицать результаты вашего исследования, – сказал доктор Хант, когда они еще раз пожали друг другу руки. – Надеюсь, я смогу что-то добавить к данным о трагической смерти этой молодой женщины. Возможно, вы удивитесь тому, что могут рассказать кости, если научиться их слушать.
– Ну, вы же Заклинатель костей. Разве вас не так называют?
«Или “придурок”», – подумала она. Терри не вполне определилась со своим отношением к нему. Как сказал бы ее отец, будь он шоколадом, он бы съел сам себя.
– Мне не по душе это прозвище, – сказал Хант с улыбкой. – Звучит довольно мрачно. Студенты называют меня Медведем Рупертом, наверное, потому, что я люблю шарфы и сам довольно крупный и неуклюжий. Думаю, это прозвище подходит мне гораздо больше.
– Похоже, они вас любят.
– Приятно так думать, – ответил Хант и, кивнув, направился к двери.
Фрейзер собирался сесть в свою машину, припаркованную у полицейского участка на Кевин-стрит, когда кто-то выкрикнул его имя. Смеркалось, и движение на ближайшей дороге все еще было очень плотным.
Оглядевшись, он увидел внушительную фигуру суперинтенданта Арчи Синнота, идущего в его сторону.
– Джон, как ты? – спросил он, опираясь на капот «Ауди», чтобы перевести дух. Фрейзер внутренне ощетинился: может быть, этой модели больше десяти лет и пробег у нее около 200 тысяч километров, но его машина была его крепостью.
– Хорошо, – ответил Фрейзер. – Что вас сюда привело?
– У меня была встреча с твоим сержантом. Ты задержался.
– Я заканчиваю дела, – объяснил Фрейзер. – В паре нераскрытых дел есть несколько неоднозначных моментов, которые нужно прояснить.
– Я слышал, что Терри О'Брайен приходила к тебе вчера утром.
Фрейзер поднял бровь:
– И?
– Чего она хотела?
– Прояснить один момент по поводу вскрытия Рейчел Рис, – солгал он. – Видимо, терминология, которую они используют в Глазго, немного отличается от местной и она боялась, что изложила некоторые детали языком, которые мы с моей командой не поймем. Мы проверили, и там все было в порядке.
– Ясно. Что ж, я рекомендую тебе остерегаться этой женщины. Я недавно узнал, что она уехала из Глазго из-за конфликта. Я не думаю, что она здесь задержится. Профессор Бойд ищет повод, чтобы ее уволить.
– Судя по тому, что я видел, она отлично справляется, – возразил Фрейзер, на этот раз будучи предельно честным. – Она знает свое дело вдоль и поперек, а команда любит и уважает ее.
– И все же она не знает своего места, – ответил Синнот преувеличенно сожалеющим тоном. – Насколько мне известно, в Глазго она серьезно перешла границы дозволенного. Она пыталась добиться возобновления нераскрытого дела и, когда комиссар отказался, начала собственное расследование. Как будто она лучше полицейских знает, как делать их работу.
– Это, случайно, не дело ее сестры?
– Какое это имеет значение? Она судмедэксперт, а не детектив.
– При всем уважении, босс, если бы члена моей семьи убили, а дело так и не раскрыли, я бы тоже задумался о нарушении границ. Разве мы можем ее за это винить?
Синнот фыркнул и пристально посмотрел на Фрейзера:
– Здесь тебе не летний лагерь, Джон. Цепочка командования и разграничение обязанностей существуют
– Я просто говорю, что она, возможно, заслуживает некоторого снисхождения. Пусть то, что там произошло, там и останется. Дайте ей шанс проявить себя.
Синнот подошел к Фрейзеру так близко, что детектив почувствовал исходящий от него запах пота и геля для укладки.
– Я слышал и другой слух, – сказал он хриплым шепотом. – О тебе и докторе О'Брайен. У вас с ней в прошлом якобы была интрижка. Я не из тех, кто прислушивается к сплетням, но я по-дружески советую тебе сохранять профессиональную дистанцию. Твоя карьера идет в гору, Джон. Не хотелось бы, чтобы что-то этому помешало.
Фрейзер отступил и уставился на Синнота.
– Что ж, мы отлично поговорили, – в итоге сказал старший суперинтендант. – Не буду портить тебе вечер.
Фрейзер кивнул и дождался, когда его босс с важным видом уйдет. Он стоял возле своей любимой машины еще пару минут, пока ярость, кипящая под его невозмутимой наружностью, не начала стихать.
«Кроукс» на Нассау-стрит был модным дорогим баром, в котором продавалось много крафтового пива и крепких напитков. Список представленного там джина оказался длиннее меню многих китайских ресторанов, в которых Терри довелось бывать.
Столы и стулья были из разных гарнитуров, что придавало заведению неряшливый вид, хотя и он был довольно приятным. Терри заказала «Бакарди» с колой и села на высокий стул за стол, изготовленный из деревянной бочки с вырезанными в ней отверстиями для ног посетителей.
Этими посетителями были в основном мужчины с длинными бородами и волосами, собранными в пучок, и татуированные женщины в винтажных платьях.
Из стереосистемы раздавалась песня Don't Believe a Word группы Thin Lizzy. Терри любила рок-музыку и всегда была поклонницей Фила Лайнотта. Если бы «Кроукс» не был таким хипстерским, она бы пришла туда снова.
Она делала первый глоток своего напитка, когда вошел Фрейзер. Он осматривался по сторонам, пока не увидел ее, а затем помахал ей, взял кружку какого-то мутного эля и сел рядом.
– Что это, черт возьми? – спросила Терри. – Такое ощущение, что кто-то прочистил трубы, а ты пьешь то, что из них вышло.
– Это ирландский красный эль, и я убежден, что он обладает легкой игристостью и насыщенным хмелевым вкусом.
– Поверю тебе на слово. – засмеялась Терри.
– Мне нравится пиво с характером, – усмехнулся Фрейзер. – Конечно, я выпью и «Хайнекен», если подают только его, но, когда у меня есть выбор, я предпочту что-то поинтереснее.
– Я восхищаюсь твоей жаждой приключений. За здоровье!
Они чокнулись и выпили.
– У меня только что состоялся интересный разговор с суперинтендантом Синнотом о тебе, – признался Фрейзер, ставя кружку на стол.
– Да?
– Ага. Ты якобы уехала из Глазго из-за скандала, и мне следует держаться от тебя подальше, если я хочу сохранить свою карьеру.
Терри раздраженно покачала головой:
– Похоже, Бойд проболтался.
– Просто будь осторожна, – предупредил Фрейзер. – Он говорил, что ты переступаешь черту. Именно это ты и собираешься сделать.
– Ты же не оставишь меня, правда?
– Не оставлю. Я просто предупреждаю, что они копают под тебя по определенной причине. Не знаю, в чем дело: Бойд ревнует, потому что СМИ тебя любят, или боится, что ты лучший судмедэксперт. Он слишком долго был главным.
– Ну, он не первый человек, которому угрожает кто-то помоложе.
– Как бы то ни было, я не испугался, и вот мы здесь. Кстати, спасибо, что согласилась прийти.
– Спасибо, что пригласил меня снова.
– Я хотел это сделать с того момента, как увидел тебя в Фармлейхе.
– О, правда? – улыбнулась Терри.
– Да. Хотя мы оба думали, что та ночь на конференции будет единственной, но, признаться, как только ты ушла, я пожалел, что не взял твой номер.
– Тебе просто нужно было попросить об этом.
– И?
– Я… прекрасно провела время. Наверное, я просто наслаждалась моментом.
– Так ты снова просто наслаждаешься моментом?
Терри задумалась:
– Почему бы нам просто не посмотреть, что получится? Думаю, не стоит форсировать события. Как считаешь?
Он поднял руки и улыбнулся:
– Я никуда не тороплюсь.
– Хорошо. А теперь расскажи мне о Джо Маккарти.
– Рассказывать особо нечего. Примерно через месяц после убийства ее сестры парень Джо позвонил в полицейский участок на Пирс-стрит и заявил о ее исчезновении. Полиция связалась с родителями, но миссис Маккарти сказала, что она просто уехала в попытке справиться с тем, что произошло с Эйлин.
– Что сказал мистер Маккарти?
– В протоколе, который я прочитал, нет его показаний.
Терри опустила взгляд на стол.
– Я разговаривала с ним сегодня утром. Прежде чем ты начнешь возмущаться, – быстро сказала она, – я просто подумала, что было бы неплохо навестить одинокого старика.
Фрейзер потер лицо руками:
– Прекрасно. Мой короткий разговор с Синнотом показал, что он не слишком доволен тобой, несмотря на твою склонность навещать одиноких стариков в домах престарелых. Ну да ладно, я промолчу.
Терри сделала глоток своего напитка:
– Проводилось ли какое-то расследование исчезновения Джо?
– Формально – нет, потому что родители утверждали, что она просто уехала в отпуск. Был проведен только беглый обыск ее комнаты. Никакой криминалистики. Официально она никогда не считалась пропавшей.
– Да, полагаю, если бы не было настоящей причины…
– Примерно через год Синнот отправил детектива на дополнительный допрос мистера и миссис Маккарти, чтобы выяснить, не вспомнили ли они что-нибудь новое о происходящем с Эйлин в дни перед убийством. По-видимому, они сообщили, что Джо все еще отсутствует и, возможно, не вернется.
– Они сказали, куда она уехала?
– Детектив спросил об этом. Синнот хотел, чтобы ее тоже проверили, поэтому ему нужна была контактная информация.
– И что они сказали?
– Что она путешествует по Европе и не вернется в ближайшее время.
– У них не было ее номера телефона? – спросила Терри, подняв бровь.
– Не было. – Фрейзер пожал плечами.
– Ни адреса электронной почты, ни почтового адреса?
– Почтового не было, а на предоставленный ими имейл отправили пару писем, но ответа так и не последовало.
Терри откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок:
– Выходит, одну дочь этих людей зверски убили, а вторая каталась по Европе, не отправляя открыток и не называя свой адрес. И никто не посчитал это странным? Это нормально для Ирландии, что люди просто исчезают с радаров? И за этим ничего не последовало?
– Ничего, даже постов в социальных сетях на эту тему нет, – сказал Фрейзер. – Я проверил сегодня. У Джо была страница на MySpace, которую она регулярно обновляла. Само собой, она двигалась в ногу со временем. Но сейчас эта женщина вообще отсутствует в интернете.
– Она просто растворилась в воздухе?
– Похоже на то. И никто не поднял из-за этого шума, что действительно очень странно.
Ошеломленная Терри покачала головой:
– Так что же, по-твоему, произошло? Неужели убийство так напугало ее, что она оставила Дублин и свою жизнь здесь, чтобы начать с нуля в другом месте?
– Это
– Единицы. Люди обычно придерживаются рутины и дорожат безопасностью привычного. Но если она не исчезла намеренно, то
Фрейзер молчал какое-то время:
– Может быть, они хотели в это верить. Мысль о потере обеих дочерей была для них слишком болезненной.
– Ужасно жить в отрицании так долго, – сказала Терри.
– И с такой болью, – добавил Фрейзер.
Суперинтендант Синнот проехал мимо жилица Фрэнка Кливера. Шторы в его доме, расположенном в блокированной застройке, были задернуты, но Синнот увидел мерцающий свет, свидетельствующий о включенном телевизоре. Кливер снова был в Фингласе.
Вряд ли у Кливера хватило бы смелости сбежать, но Синнот решил все равно присматривать за ним. Если он хотя бы плюнет на улице, его арестуют. Неудивительно, что он регулярно оказывался в тюрьме на протяжении многих лет – ему не хватало ума замести следы.
Синнот следил за ним и в пятницу вечером, после того как он вышел после допроса в участке на Пирс-стрит. Он видел, как группа девушек оскорбляла Кливера на автобусной остановке, и был разочарован, что тот не отреагировал и просто ушел. Если бы все хотя бы выглядело так, словно он делает шаг в сторону одной из девушек, у Синнота появился бы повод снова посадить его за решетку.
Суперинтендант навел справки о доме, в который пошел Кливер той ночью. Он принадлежал пожилой женщине, которая какое-то время жила в районе Кливера. Они, должно быть, поддерживали связь. Некоторое время назад она умерла и с тех пор дом пустовал.
Синнот посидел в машине возле дома в Фингласе минут десять, не особо заботясь о том, что Кливер может заметить его, а затем уехал, довольный тем, что подозреваемый остался в доме до конца ночи.
Он планировал вернуться рано утром, чтобы посмотреть, куда этот извращенец пойдет днем.
У каждого детектива был «тот, кто смог ускользнуть». Из-за него они не могли уснуть ночами, перебирая в голове факты и пытаясь понять, что упустили и из-за чего расследование зашло в тупик. Для Синнота этим человеком был Фрэнк Кливер.
Он круглосуточно работал, чтобы раскрыть убийство Эйлин Маккарти; месяцами он пропускал приемы пищи и выкраивал то час на сон, то немного времени на легкую дремоту. Когда начальник сказал ему закрыть дело, Синнот чуть не погубил свою карьеру, борясь с желанием схватить этого старого ублюдка за лацканы и задать ему трепку.
Как он мог сдаться, когда смерть этой бедной девушки еще не была раскрыта?
Синнот пришел служить в полицию, потому что считал, что в обществе должны быть правила и предписания и что плохие парни обязаны нести ответственность за совершенные ими преступления. Да, Фрэнк Кливер много раз попадался за другие, менее тяжкие преступления и даже отбывал срок в тюрьме.
Жизнь, которую оборвал Кливер – Синнот был в этом убежден – внесена в список нераскрытых дел. Этот преступник снова разгуливал по улицам, как свободный человек, в то время как Эйлин Маккарти больше никогда не ощутит тепло солнца и не выпьет с друзьями.
Синнот пообещал родителям Эйлин поймать ублюдка, который это сделал. Человека, искромсавшего их дочь и перерезавшего ей трахею. Он поклялся, что этот монстр закончит свои дни за решеткой, и он не сдержал своего обещания. Он их подвел.
Теперь миссис Маккарти была мертва, а ее муж лишился рассудка, но это не освобождало Синнота от его клятвы. «Все, что есть у мужчины, – это его слово», – когда-то сказал ему отец. Это была истина, которой он следовал. Когда Кливер оступится, старший суперинтендант Арчи Синнот будет там, чтобы засвидетельствовать это и арестовать его.
И на этот раз он заставит этого ублюдка говорить.
В полночь Терри и Фрейзер вышли из бара на Нассау-стрит.
– Итак… – протянул Фрейзер, пряча руки глубоко в карманах.
– Что? – ответила Терри, стараясь не рассмеяться над выражением взволнованного ожидания на лице Фрейзера. – Я пойду пешком до стоянки такси и поеду домой.
– Одна? – спросил Фрейзер с надеждой в глазах.
– Да, одна.
Фрейзер выглядел упавшим духом.
– Я прекрасно провела с тобой время, Джон, но…
– Ах, это неизбежное «но».
– Никаких неизбежных «но». Просто, – она улыбнулась ему, – давай не будем торопиться и получше узнаем друг друга. Я почти ничего не знаю о тебе, за исключением того, что ты хороший детектив и любитель пива.
– А что ты хочешь знать? Спрашивай о чем угодно!
Терри засмеялась:
– Спрошу! Но сначала тебе придется снова пригласить меня на свидание.
Фрейзер собирался сделать именно это, когда у него зазвонил телефон.
– Простите за беспокойство, сэр. Это сержант Уиллис из центра управления. Полагаю, вы сегодня дежурный старший инспектор.
Терри стояла достаточно близко, чтобы слышать, что говорили на другом конце провода – дежурный сержант был из тех, кто всегда кричит в трубку.
– Нет, не я, – озадаченно ответил Фрейзер. – Мерфи должна дежурить сегодня.
– Да, сэр, но ее вызвали. Чрезвычайная ситуация дома, насколько я понимаю. Вы следующий в нашем списке.
Фрейзер на мгновение задумался. Он был почти уверен, что ему не придется дежурить еще месяц, но это был типичный ход Синнота. Джон разозлил своего начальника и теперь был вынужден пожинать плоды. Он покачал головой, пытаясь взять себя в руки. Джон выпил три кружки довольно крепкого эля и точно не был в состоянии сесть за руль. Но ему ничего не оставалось. Он должен был стиснуть зубы и вытерпеть это.
– Что случилось? – спросил он Уиллиса.
– Тело в Феникс-парке. Молодая женщина.
Глаза Фрейзера расширились, и он увидел у Терри ту же реакцию.
– Рядом с Фармлейхом?
– Недалеко – в сторону Килмэйнэм-вэй. Местные полицейские считают, что это просто наркуш… Эм, жертва передозировки.
– Почему они так думают?
– Один из них говорит, что узнал ее куртку. Она была ему хорошо знакома. Доктора Махера вызвали констатировать смерть, и он не считает ее подозрительной. Он сказал, что не видел на женщине следов насилия, но наши ребята говорят, что тело «просрочено». Поэтому, наверное, с первого взгляда нелегко определить. Возможно, это нужно оставить судмедэкспертам.
Фрейзер знал, почему сержант немного сомневался, стоит ли верить словам врача. Махер всегда был на связи, но часто упускал детали: не любил подходить к телам слишком близко, особенно если они были разложившимися. По этой причине в прошлом он не заметил несколько повреждений. Обычно это не имело большого значения, так как судмедэксперт обнаружил бы их при вскрытии, но в данных обстоятельствах рисковать не стоило.
– Давайте пока не будем нажимать тревожную кнопку. Свяжитесь с инспектором Ахерном из моей команды по работе на месте происшествия. Скажите ему, что я старший следователь, а он руководитель работы на месте происшествия. Вызовите его на место и скажите, что я доверяю его решению. Если все будет в порядке, отвезите тело в городской морг. О! – Он подмигнул Терри. – И, возможно, вам стоит предупредить доктора О'Брайен, что завтра поступит тело на вскрытие.
– Будет сделано, сэр.
– Доброй ночи, Уиллис.
– Хорошего вам отдыха, сэр.
Разговор закончился, и Фрейзер посмотрел на Терри:
– Что ты об этом думаешь?
– Ничего, пока она не окажется на секционном столе, – ответила женщина. – Возможно, передозировка. Но это похоже на совпадение, не так ли?
– Может быть, так оно и есть. Пойдем. Я провожу тебя до стоянки такси.
Пока они шли по оживленной Дейм-стрит, Терри невольно вспомнила о полученном личном сообщении:
«Ну, я не смеюсь, – подумала она. – Если это ты, Дерзкий Джеки, то в твоих играх нет ничего веселого».
К восьми часам утра следующего дня на парковке морга было полно машин и людей. Они стояли небольшими группами, разговаривали и курили. Терри предположила, что это родственники молодой женщины, обнаруженной в парке.
Она привлекла любопытные взгляды и заметила, что несколько человек из собравшихся пробормотали что-то друг другу, когда она проходила мимо, но отвела взгляд и направилась к парадной двери. Терри до сих пор не привыкла к мысли, что в Ирландии люди действительно знали государственного судмедэксперта в лицо.
Она позвонила в дверь морга, стоя спиной к толпе. Ожидая, когда Томас откроет, она совершила ошибку – обернулась. Женщина из ближайшей группы отделилась от остальных и пошла в сторону Терри:
– Вы та самая женщина, да? Та, которую показывают в новостях? Там моя сестра Тина, и эти ублюдки не пускают нас внутрь. Ее нашли в Феникс-парке прошлой ночью.
Томас приоткрыл дверь, и Терри виновато улыбнулась женщине, протискиваясь в щель. Когда дверь за ней закрылась, она услышала крик:
– Вы вообще скажете нам, что происходит?
Инспектор Алан Ахерн сидел в кабинете Джимми с чашкой кофе. Небритый, помятый. Он смотрел на свой напиток и даже не заметил ее появления.
– Доброе утро, Алан. Смотрю, ты вытянул короткую соломинку. Заходи в кабинет эксперта, когда будешь готов.
Он слабо улыбнулся и снова сосредоточился на чашке.
Терри прошла по коридору к комнате, которую судмедэксперты использовали как свой кабинет в морге. Она была скромно обставлена, но функциональна и обеспечивала некоторую приватность, когда им требовалось поговорить с семьей умершего или полицией. Терри села за стол. Пришел Томас, который поставил перед ней чашку кофе и положил копию запроса коронера на проведение вскрытия. Информации об обстоятельствах смерти женщины было мало: ее звали Тина Маккейб. Терри развернулась на кресле к Ахерну, который все еще сжимал в руке чашку и стоял, облокотившись на дверной косяк.
– Тина Маккейб?
– Ночью мы быстро сняли отпечатки пальцев. Прогнали по базе данных. Отсюда и вся эта толпа, – сказал он, имея в виду семью на парковке.
– Коронер, похоже, уверен, что это обычная смерть от передозировки. Вы нашли что-то значимое на месте происшествия? Какие-нибудь принадлежности для употребления наркотиков?
– Врач уже был там, когда я приехал, – сказал Ахерн. – Тело было в небольшом углублении на поляне среди кустов. Там было много вещей – похоже, она разбила там лагерь. Тело было завернуто в спальный мешок. Наркоман, обнаруживший ее, думал, что она просто спит. Наркотики влияют на обоняние?
– Это могла бы быть интересная тема для исследовательского проекта, – заметила Терри. – Но ответ прост: я не знаю. Было похоже, что она что-то употребляла?
Ахерн пожал плечами:
– Это наиболее вероятная причина смерти. У доктора Махера ничто не вызвало беспокойства.
– Насколько мне известно, это в целом редко происходит.
– Он сказал, что не может исключить, что она была задушена или что на теле есть раны, которые он не увидел.
«Задушена, – подумала Терри. – Совпадения продолжаются».
– Другими словами, – сказала она, – он снимает с себя ответственность на всякий случай? У него, наверное, двухметровый стетоскоп, который позволяет ему не подходить слишком близко к своим живым пациентам. Ладно. Я сама все пойму, как только приступлю к делу.
Терри встала и потянулась:
– Я так полагаю, что эта кучка людей снаружи – родственники?
– Местная полиция их оповестила, – ответил Ахерн. – Первый полицейский, прибывший на место преступления, сказал, что он узнал ее куртку и в курсе, где живет ее семья. Я попросил их подождать, пока не сверю отпечатки пальцев. Все они постоянные гости в участке, буквально завсегдатаи. Им сказали, чтобы они подождали и что с ними свяжутся позже сегодня. – Ахерн покачал головой. – Но как только они узнали, что тело Тины здесь, их уже было не остановить.
– Ясно. Пока держите их на расстоянии. Я ее еще не видела, но, судя по тому, что я слышала, она была мертва несколько дней, поэтому запах может быть довольно резким. Вы можете их отогнать? – попросила Терри.
Ахерн поднялся:
– Я изложу им прописную истину: «Мы не можем позволить себе загрязнять улики на этом деликатном этапе расследования». И воспользуюсь своим обаянием.
– Что ж, у тебя его предостаточно, – сказала Терри, бросая на него невозмутимый взгляд. Ахерн улыбнулся и пошел по коридору.
В морге она осторожно вскрыла мешок с телом, соблюдая дистанцию, чтобы выпустить едкие газы. Терри была поражена видом молодой женщины внутри. Несмотря на измененный цвет кожи из-за ранних этапов разложения, Терри видела, что она близка по возрасту к Рейчел Рис. Употребление ею наркотиков казалось очевидным: ее волосы были грязными и спутанными, а одежда – изношенной и в пятнах.
Взгляд Терри упал на красное пятно в паховой области на ее спортивных штанах. Как только одежду сняли, стало очевидно, что слои вещей скрывали крайне разрушительные последствия ее образа жизни. Терри могла проследить все большее погружение этой женщины в тиски наркотиков: шрамы на руках и ногах, свищ в правом паху, куда она сделала укол незадолго до смерти. Вероятно, это было последнее ее действие.
Лора появилась рядом с ней, а затем отступила на шаг, увидев состояние тела на секционном столе:
– Боже мой, от нее остались только кожа да кости!
– Да уж. Настоящая реклама отказа от наркотиков, – сказала Терри, пытаясь разрядить обстановку. Она вспомнила, насколько ее шокировали первые увиденные ей тела – точно так же это было в новинку и для Лоры, которая изо всех сил старалась казаться невозмутимой.
– Ты уже что-нибудь нашла?
– Ничего необычного, но… Я не знаю.
Терри подняла взгляд. Ахерн был в смотровой галерее и что-то читал в телефоне. Она постучала по разделявшему их стеклу и включила микрофон:
– Алан, у тебя есть фотографии с места происшествия?
– Местного криминалиста не было. Я ей позвоню. Ты ищешь что-то конкретное?
– Я хочу посмотреть, где и в каком положении она была найдена. И что случилось со спальным мешком?
– Насколько мне известно, она забрала все вещи, которые там лежали. Она должна была отнести их в криминалистическую службу. Я узнаю.
Терри повернулась к Лоре и сказала:
– Возможно, я слишком перестраховываюсь.
Она обошла тело и встала справа от него. Стажерка расположилась с другой стороны.
Терри указала ей на явные признаки внутривенного употребления наркотиков:
– У меня нет сомнений в ее образе жизни, но есть пара вещей, которые меня беспокоят. Взгляни на ее цвет лица.
– Он довольно темный и… пятнистый.
– Это называется «застой» и «цианоз», – сказала Терри, улыбаясь Лоре. – Но от кончика носа до подбородка кожа немного бледнее. И посмотри на кровоизлияния в ее склере. – Терри оттянула веки, обнажив белок глаза. – Они называются «петехии» и обычно наблюдаются при смерти от удушения. Конечно, это не диагноз, но тем не менее…
– Ты думаешь, что ее задушили?
– Нет, я этого не утверждаю. Я рассматриваю варианты того, что с ней случилось. Даже наркоманов убивают. Пока что результаты довольно неспецифичны. Все это может быть связано с остановкой дыхания, вызванной наркотиками. Ее лицо буквально становилось фиолетовым, когда у нее заканчивался кислород. Если она упала лицом вниз, вся кровь прилила к нему. В том месте, где лицо прижималось к земле, оно побледнело. Вот так. – Она указала на область вокруг носа Тины. – Или ее могли задушить, накрыв чем-то. Не будем делать поспешных выводов.
– Поэтому тебе нужны фотографии?
– Да, именно. Давай выпьем кофе, пока ждем криминалиста.
Полицейская Клода Рафферти была крошечным сгустком энергии. Она говорила без умолку, но суть ее слов заключалась в том, что местный полицейский расстегнул спальный мешок еще до ее приезда. Она сфотографировала тело до прихода врача и помогла перевернуть его лицом вверх.
– Рядом с ее правым бедром лежали игла и шприц, – сказала Клода, указывая на одну из фотографий. – Я все упаковала и отнесла в лабораторию. Место выглядело как типичный наркопритон. Там было несколько пустых бутылок из-под водки, дешевой и противной.
– Не могли бы вы остаться и сделать несколько снимков в процессе вскрытия?
– Без проблем.
Пока Терри разрезала шею, ее мысли вернулись к Рейчел и к тому, насколько ее жизнь отличалась от жизни этой бедной женщины. Но, по крайней мере, у этой потерянной души была семья, даже если ее члены не смогли помочь Тине выйти из цикла самоуничтожения. Терри было интересно, есть ли у Рейчел братья или сестры, которые были бы на нее похожи. Она не нашла ни братьев, ни сестер на страницах Рейчел в социальных сетях и не подумала спросить об этом Кайла.
– Как тебе удается делать это так аккуратно? – спросила Лора, прерывая ее мысли.
– Ну, я уже делала это пару раз, – ответила Терри, улыбаясь Лоре, которая теперь выглядела более расслабленной. – Смотри и учись!
В мягких тканях шеи нашлись пятнистые кровоизлияния, но хрящи гортани были целы. Терри взглянула на смотровую галерею, где Ахерн сидел в одиночестве. Она помахала, чтобы привлечь его внимание, и наклонилась к микрофону:
– Похоже, смерть действительно связана с наркотиками. Перед смертью она сделала инъекцию в пах. Меня все еще немного беспокоят кровоизлияния на ее лице и шее, но я учла все варианты на случай, если позже появится дополнительная информация. Причину смерти теперь подтвердит токсикологическая экспертиза. Я провела анализ мочи тест-полоской, и он оказался положительным на психоактивные вещества. Если добавить алкоголь, получится комбо жизни наркозависимого.
Терри повернулась к Лоре:
– Не могла бы ты подписать пробирки с кровью, пожалуйста? Используй имя из формы коронерского запроса на вскрытие.
А затем вернулась к Ахерну:
– Если ты решишь привлечь семью к официальному опознанию, ты должен предупредить их, что она выглядит не лучшим образом. Хотя Томас сделает все, что в его силах.
Вздохнув, она посмотрела на оболочку на столе перед ней, в которой когда-то была жизнь. Что-то не давало ей покоя, но ей нужно было нечто большее, чем просто интуиция, чтобы назвать эту смерть еще одним убийством. Как говорила ее бывшая начальница: «Если это выглядит как утка, плавает как утка и крякает как утка, то это, вероятно, утка…» Однако Терри всегда интересовалась смертями наркозависимых. Такие люди точно знали, какую дозу наркотиков они могут вынести. Так что же пошло не так? В таких ситуациях не мешало быть непредвзятым. Нужно было больше узнать об обстоятельствах смерти Тины Маккейб.
Терри как раз вернулась за свой стол, когда зазвонил мобильный. Ей было приятно увидеть на экране имя Фрейзера.
– Доброе утро, Терри! Есть новости о теле из Феникс-парка?
– Пока похоже на смерть от передозировки, но две смерти в одном парке кажутся странным совпадением. В любом случае теперь этим занимается государственная лаборатория. Ты получишь результаты токсикологической экспертизы через пару недель.
– Ну, если не появится то, что будет свидетельствовать о другой причине смерти, пожалуй, у меня будет одним поводом для беспокойства меньше.
Терри услышала, как он выдохнул и его голос смягчился:
– Вчерашний вечер был очень славным.
– Славным? Хорошо, мистер Дарси.
Фрейзер рассмеялся:
– Ладно, приятным и веселым.
– Шучу. Я бы не отказалась его повторить, – сказала Терри, удивившись, насколько сильно ей этого хотелось.
– Я тоже. Давай организуем встречу как можно скорее.
– Давай.
– Возвращаясь к делу… я сделал несколько звонков для тебя. Связался со своей знакомой из Северной Ирландии, Анджелой Киркпатрик. Она старший инспектор, и мы работали вместе некоторое время назад. Тело убитого там мужчины перевезли через границу, и я оказался дежурным инспектором. Работать по обе стороны границы было непросто, но, честно говоря, некоторые аспекты расследования требовали немного южного обаяния.
– Я не знала, что это вообще нужно.
– Просто вы, шотландцы, такие суровые, что не узнаете обаяние, даже если оно укусит вас за задницу.
– Тронута, инспектор Фрейзер.
– Как бы то ни было, – продолжил он, похоже, довольный собой, – я попросил ее навести справки и постараться выяснить, не разнюхивала ли Рис что-нибудь, пытаясь получить информацию от полиции Северной Ирландии. Или не привлекла ли она ее внимание, расспрашивая о женщинах, пропавших без вести или убитых за последние двадцать лет.
– И как успехи?
– Анджела знала, кто такая Рис. Видимо, она была большой поклонницей ее подкаста, что меня удивило. Но она сказала, что такие вещи иногда оказываются полезными, особенно в старых делах. Похоже, особенно на севере, люди неохотно говорят с полицией, но с радостью выкладывают все какому-нибудь парню с микрофоном. Тем не менее Анджела была уверена, что если бы Рис расспрашивала местных, то она бы об этом знала.
Терри задумалась:
– Все зависит от того, насколько открыто Рейчел действовала. Возможно, она охотилась за менее очевидными источниками, оставаясь незамеченной.
– Возможно. Анджела сказала, что если бы Рис искала дело для своего подкаста, то у нее был длинный список, которым она была бы рада поделиться.
– Выходит, нам так и не стало понятнее, чем занималась Рейчел?
– И вот опять это слово «нам». Меня отстранили от дела, помнишь? Кстати о нас. Как насчет ужина в эти выходные? Полноценного свидания?
– Мне бы не помешал сытный ужин, – сказала Терри. – Оставляю выбор места за тобой.
– Я поищу место, где подают бараньи потроха и жареные батончики «Марс».
– И где можно все это запить просроченным «Айрн-Брю». Звучит идеально. Позвони мне, когда забронируешь столик.
Они попрощались, и Терри открыла банку колы, размышляя о том, что она только что узнала. Она сомневалась, что Анджела была бы в курсе, если бы Рейчел пыталась что-то выяснить. Рейчел была умна, и если она не хотела привлекать к себе внимание, то, по мнению Терри, смогла бы вести расследование незаметно. Она все еще не была уверена насчет Кайла Брейди, но, если он был прав и Рейчел нашла то, что привело ее в Северную Ирландию, не стало ли это причиной ее убийства?
К тому времени как Терри с Мишель добрались до Фармлейха позднее тем же утром, доктор Хант уже был там. Он стоял, прислонившись к капоту серебристого спортивного автомобиля.
Любитель ярких образов, Хант был одет в красную замшевую куртку и шелковый шарф с огуречным узором. Терри решила, что этот наряд вряд ли подходил для предстоящей работы, но, по крайней мере, его черные походные ботинки были вполне уместны.
– Доктор Хант, это моя коллега, криминалист Мишель Флинн. Она работает над этим делом вместе со мной. Она была здесь, когда я нашла грибы.
– Очень приятно познакомиться, – сказал доктор Хант, энергично пожимая Мишель руку. – Две головы часто лучше, чем одна. Пожалуйста, зовите меня Руперт.
– Какой роскошный автомобиль, Руперт, – произнесла Мишель, восхищенно рассматривая машину.
– Это «Маркос Мантара Спайдер» 1994 года, автомобиль британского производства. Весьма редкий. Мне потребовалось немало времени, чтобы найти модель в хорошем состоянии. Все полностью оригинальное, вплоть до радиоприемника.
– Очень круто, – восхитилась Мишель.
– Да, великолепно, – резко сказала Терри. – Пойдемте на место происшествия?
– Веди, Макдуф!
– Эй, это моя фирменная фраза! – возмутилась Мишель, лучезарно улыбаясь пожилому мужчине, похлопавшему ее по плечу.
– И смешно, и оригинально, друзья, – сухо сказала Терри.
– Могу я кое о чем спросить вас, Терри?
– Можете.
– Вы та самая доктор О'Брайен, которая опубликовала статью в «Международном журнале судебной патологии» в начале этого года о костных метках в дикой среде?
– Да, это моя статья, – ответила Терри.
– Восхитительная работа. Я был увлечен. Я сам публиковал статью на похожую тему. Она об останках, обнаруженных в горах Уиклоу. Некоторые из них современные, а некоторые относятся к мегалитическому периоду. Возможно, вам будет интересно.
– Я с удовольствием ее прочту, – ответила Терри, польщенная тем, что он был знаком с ее работами. Они должны были поладить.
Когда они добрались до канавы, Терри указала на место, где были обнаружены останки Рейчел.
– Можно увидеть, где мы убрали часть земли. Она лежала прямо там.
– Да, я ясно это вижу. Я могу залезть туда и посмотреть поближе?
– Вперед!
Судебный археолог снял куртку и шарф, осторожно сложил их и уложил в кожаную сумку, а затем неуклюже соскользнул в канаву. Хлюпая ботинками и с трудом пробираясь по грязи, Хант дошел до места, где были обнаружены останки Рейчел Рис. Пару минут он рассматривал его со зловещим спокойствием, осторожно двигаясь по болотистой земле, пока Терри и Мишель ждали возле канавы. Затем он сделал несколько фотографий и что-то посмотрел в телефоне.
– Нашли что-нибудь интересное? – не выдержала Терри.
– Можно и так сказать, – ответил он. – Вам придется спуститься.
Руперт ждал, когда они обе к нему подойдут, отводя в сторону папоротник и луговую траву, чтобы увидеть, на чем он сосредоточил взгляд.
– Что это? – спросила Терри.
– Земля в этом районе удивительно богата питательными веществами, – сказал он, взяв комок шоколадно-коричневой влажной земли с боковой стороны и растерев его между пальцами. – Вот почему здесь такая обильная растительность. Мы стоим в естественном мешке для выращивания. Деревья наклоняются друг к другу, образуя своего рода амфитеатр, и каждый упавший лист, отвалившийся кусок коры или птичий помет падает в эту чашу на земле, обогащая ее. Но самое интересное здесь – это грибы, на которые вы попросили меня взглянуть.
– Чем они так интересны?
– Вы были правы, доктор О'Брайен, – Хант посмотрел на грибы через увеличительное стекло. – Они совершенно особенные.
– Почему? – поинтересовалась Мишель. – В это время года грибы растут повсюду, особенно в таких влажных и прохладных местах, как это.
– Они интересны, – продолжил Руперт, – именно по той причине, которую предположила Терри: им здесь не место. Как я и подозревал, они называются
– Очаровательно, – вставила Терри.
– Гриб-упырь относится к сапротрофным грибам, которые представляют собой поистине интересные организмы.
– А можно конкретнее? – попросила Мишель. – Они кажутся жутковатыми.
– Сапротрофные грибы питаются гниющими материями. Например, некоторые из них предпочитают гнилую древесину. Но есть род, к которому как раз принадлежит гриб-упырь, который питается разлагающейся плотью. Полагаю, что по мере разложения тела мисс Рис частицы были поглощены почвой и наши друзья питались ими. Это молодые и здоровые грибы.
– Выходит, им здесь самое место, – заключила Терри.
– Не совсем.
– Я все еще не понимаю, – сказала Мишель.
– Вы хотите сказать, что они не появились здесь естественным путем? – спросила Терри.
– Это невозможно. Нам остается только гадать, как это произошло.
– Нужно вернуться в лабораторию, – подытожила Терри, выбираясь из канавы.
Все трое стояли в рабочей зоне Мишель в здании Ирландской криминалистической службы. На столе лежали результаты анализов Рейчел Рис, а также пакеты с ее одеждой и содержимым карманов. Руперт поставил ноутбук на стол рядом со стереомикроскопом и стал скачивать необходимую информацию о грибах, в то время как Терри и Мишель приступили к осмотру вещей Рейчел.
– Я хочу знать, были ли эти грибы посажены там намеренно, пока Рейчел там лежала, или уже после того, как ее тело извлекли, – сказала Терри.
Мишель уточнила:
– Серьезно? Не кажется ли тебе более вероятным, что споры каким-то образом вырвались из экотуннеля какого-нибудь безумного миколога и попали в канаву?
– Просто подыграй мне. Если я ошибаюсь, значит, я ошибаюсь, и мы вернемся к другим вариантам.
– С чего мне начать? – спросила Мишель.
– С двух областей на мисс Рис, где споры могли прикрепиться к ее волосам и одежде, – сказал Руперт.
– Хорошо, – ответила Мишель. – У меня есть образцы волос. Давайте поместим их под микроскоп и посмотрим.
Она положила несколько прядей на предметное стекло, зажала его креплениями на столике устройства и посмотрела в окуляр.
– Я вижу только стержень волоса. Ее кутикула в ужасном состоянии, и она натуральная блондинка. Больше ничего, – подытожила Мишель через несколько секунд. – Но не верьте мне на слово.
Она встала, и Терри заняла ее место.
Разумеется, Мишель была права: стержни волос были совершенно чисты.
Затем Мишель осторожно достала одежду Рейчел, по одной вещи за раз, из пакетов для улик, где она хранилась.
– Начнем с футболки, раз уж она была снаружи.
Она взяла небольшой кусочек клейкой ленты и старательно прижала его к поверхности футболки, а затем повторила процедуру, только что проделанную с волосами.
– Я вижу лишь волокна и несколько волосков, которые соответствуют волосам на ее голове, – сказала Мишель.
Терри вновь подтвердила отсутствие спор.
– Может быть, возьмем образец с нижней части тела? – спросила Терри. – Попробуем еще раз? Может, с юбки?
Мишель вздохнула, но сделала то, о чем ее попросили.
– Хорошо. – Она рассматривала образец несколько долгих секунд. – На этот раз кое-что есть.
Терри взглянула и увидела крошечные коричневатые пятнышки, разбросанные повсюду и похожие на переспелые лимоны. Она наклонилась и покрутила объективы, увеличив масштаб. То, на что она смотрела, было похоже на коралловый риф с вытянутыми отростками, напоминавшими деформированные руки. Некоторые споры казались просто пустыми оболочками.
– Руперт, вы можете взглянуть?
– Конечно, – ответил он.
Руперт приблизился к окуляру и, казалось, смотрел на образец целую вечность.
– И что там? – взволнованно спросила Терри.
Руперт выпрямился и кивнул.
– Это споры
На экране была статья о жизненном цикле гриба-упыря, и одна из фотографий спор была идентична тому, что они увидели в микроскоп.
– Я думаю, нам нужно поговорить с Синнотом, – сказала Терри. – Кто-то намеренно посадил на тело какие-то странные грибы. Это ненормально. Я видела, как люди оставляют на месте убийства цветы, но не грибы. Это может быть почерком преступника. Возможно, он уже делал это раньше. Мы вторгаемся на территорию серийного убийцы.
Мишель, Терри и доктор Хант приехали на Харкорт-стрит, чтобы встретиться с суперинтендантом Арчи Синнотом, который показался им измученным, когда они вошли в его тесный кабинет на четвертом этаже.
– Я не могу уделить вам много времени, – сказал он, изо всех сил стараясь придать лицу извиняющееся выражение – ради Руперта, как предположила Терри. – Но помогу, чем смогу.
Руперт сразу перешел к делу:
– Доктора О'Брайен и Флинн вчера любезно пригласили меня осмотреть место преступления. Это дало интересные и, я считаю, полезные результаты.
Терри рассказала Синноту о грибах-упырях на месте преступления, а затем Мишель объяснила, что в образцах с одежды Рейчел Рис тоже были обнаружены споры.
– Я не понимаю, как это может помочь расследованию, – заупрямился Синнот. – Разве споры, из которых выросли грибы, не могли быть принесены ветром и приземлиться на одежду мисс Рис?
– Если бы это было так, споры были бы распределены тонким слоем по той части тела, которая была подвержена постоянному воздействию ветра, – сказал Руперт. – Мы же обнаружили, что их присутствие было очень локализованным.
– И что это значит? – спросил Синнот.
– То, что их намеренно туда поместили, – ответила Терри. – И из спор выросло скопление грибов, обнаруженное нами через несколько недель. Я думаю…
– Вы уверены, что это споры вашего гриба-упыря, а не какого-нибудь из наших местных грибов, которые можно было подхватить где угодно? – перебил ее Синнот.
– Они имеют характерный внешний вид, – сказал Руперт. – Сомнений быть не может.
– И что нам теперь делать? – спросил Синнот.
– Искать человека, который разбирается в редких грибах и их разведении, – ответил Руперт. – Это должно немного сузить поиск.
– Я как раз хотела сказать, что это подпись убийцы, его визитная карточка, если хотите, – вмешалась Терри. – Что-то намеренно оставленное преступником. Для нас это сейчас ничего не значит, но для него имеет определенное значение. Я бы также сказала, что это исключает Фрэнка Кливера.
– Почему вы так думаете? – спросил Синнот. – Он мог изучать подобные вещи в тюрьме.
– Я не сомневаюсь, что вы это проверите, – сказала Терри, – но Кливер – насильник. Я не отрицаю, что он опасный человек, но все это слишком… продуманно для такого, как он. Мы ищем совершенно другого преступника.
– Этот человек играет с вами, – сказал Руперт. – В его действиях присутствует некая артистичность.
– Спасибо за ваш
– Что, если убийца снова нападет? – спросила Терри.
– Не нападет, – ответил Синнот, – потому что я собираюсь снова вызвать Кливера на допрос.
На этом их встреча завершилась.
Руперт отвез Терри обратно в морг на своем «Спайдере», в то время как Мишель воспользовалась возможностью прогуляться по Графтон-стрит.
– Боюсь, что давление сказывается на суперинтенданте Синноте, – сказал судебный археолог, когда Терри собиралась выйти из машины.
– С ним точно что-то не так, – согласилась Терри.
– Возможно, он принимает дело на свой счет?
– Это точно. Он одержим идеей повесить убийство Рейчел Рис на Фрэнка Кливера, как будто это как-то компенсирует тот факт, что он не смог привлечь Кливера к ответственности за смерть Эйлин Маккарти. Это превратилось в крестовый поход.
– Увы, история учит нас, что крестоносцы заблуждались и приносили гораздо больше вреда, чем пользы, – размышлял Руперт.
– Не думаю, что кто-то говорил это Арчи Синноту, но… – Терри вздохнула и потерла глаза. – Я не знаю. Многие детективы, похоже, считают, что это мог быть Кливер, и иногда даже я
– Что говорят улики?
– В этом-то и проблема. Все чертовски неоднозначно!
– Тогда вам, возможно, стоит оставаться непредвзятой, пока не исключите остальные варианты.
– Вы правы.
– Я заскочу завтра, чтобы взять несколько костей из останков Рис, – сказал Руперт.
– Вы все еще хотите этим заниматься? Надо признать, вы проделали отличную работу.
– Благодарю. – Лицо Руперта озарила улыбка.
Выходя из низкой спортивной машины, Терри подумала, что Руперт вполне привлекателен, когда улыбается.
Она проверила телефон, поднимаясь по ступенькам к главному входу, и ее сердце ушло в пятки. На экране было оповещение о личном сообщении. Пульс превысил все допустимые значения, когда она открыла его и прочла:
Терри внезапно почувствовала холод по всему телу. Пришло время рассказать Фрейзеру, что происходит.
Лора была в ее кабинете.
– Мне пришло еще одно сообщение, – сказала Терри, открывая свой профиль и показывая сообщение стажерке.
Та внимательно прочитала слова, а затем повернулась к ноутбуку и быстро набрала текст.
– Я так и думала, – сказала она. – Это цитата другого серийного убийцы, хоть и искаженная.
– На этот раз не Джека-потрошителя? – спросила Терри.
– Нет. Мы немного продвинулись в истории, – ответила Лора. – Это Джозеф Джеймс Деанджело, известный под многими прозвищами, но самое известное из них – Ночной сталкер.
Она прочла с экрана:
– В период с 1974 по 1986 год он убил тринадцать человек и изнасиловал не менее пятидесяти – в некоторых случаях есть сомнения, он ли это был, – а также ограбил не менее ста двадцати домов в Калифорнии.
– Хотел попробовать себя во всех сферах.
– О, определенно. В марте 1977 года он позвонил в департамент шерифа Сакраменто и сказал: «Я насильник с Ист-Сайда. Я уже выследил свою следующую жертву, и вам, ребята, меня не поймать».
– Да, довольно близко, – согласилась Терри. – В сообщении написано:
– Деанджело хотел дать полиции знать, что он собирается снова кого-то изнасиловать, – сказала Лора. – Джеки хочет сказать тебе, что он снова убил, но ты – и полиция – не считаете ту смерть делом его рук.
– А какая именно смерть? – озадаченно спросила Терри. – Это не мог быть американский турист, если только Дерзкий Джеки не пират. Больше ничего необычного не было. Разве что смерть Тины Маккейб, но она умерла от передозировки… хоть я и не уверена в этом на сто процентов.
Лора медленно кивнула:
– Даже наркомана можно убить. Ты ведь сама так говорила.
– Но зачем убивать наркозависимую? Это никак не вяжется со смертью Рейчел. В этом нет никакого смысла.
– Ты говорила, что не делаешь поспешных выводов…
– Ну, сегодня утром кое-что выяснилось, – призналась Терри и рассказала ей о результатах исследования спор грибов.
– Итак, – сказала Лора, – если этот парень считает себя знаменитым… или печально известным, это не имеет значения… Может быть, споры – это его визитная карточка? Это ведь круто?
– Боже, в этом нет ничего крутого, Лора. В смысле, этот парень может быть обычным психом, охотником за катафалками – короче говоря, фантазером. Я уже сталкивалась с таким типом. Но что, если все так, как сказал Руперт? Что он убийца и играет с нами? Со мной.
Мишель была раздражена.
– Терри, полиция почти уверена, что смерть наступила в результате передозировки. Это не приоритетная задача. У меня накопилось много дел из-за всех этих махинаций с Рейчел Рис.
– Если бы ты могла поднять это дело в списке, я была бы очень благодарна. Искренне. Всплыло кое-что, что заставляет меня думать, что это может быть связано со смертью Рейчел Рис.
Сначала на другом конце провода была тишина, а затем прозвучало:
– Хорошо, что я тебя люблю.
– То есть ты сделаешь это своим приоритетом?
– Да. Ради тебя.
– Спасибо!
– Пожалуйста. Сначала мне нужно кое-что закончить, а потом я взгляну на одежду Тины Маккейб, которую ты мне прислала.
– Прекрасно! Позвони мне, если что-нибудь найдешь.
– Снова грибы?
– У меня есть предчувствие.
Терри положила трубку. В этот момент она заметила, что Лора выглядит немного обеспокоенной.
– Что случилось?
– Выходит, – начала Лора, – что Джеки общается с тобой измененными цитатами серийных убийц. Ты сказала, доктор Хант считает, что он использует грибы для того, чтобы сделать заявление. Возможно, то же самое относится к серийным убийцам, на которых он ссылается.
– Продолжай. – Терри заинтересовалась. – Я слушаю.
– Здесь говорится, что в «Открытке Дерзкого Джеки», откуда этот парень и взял свое прозвище, упоминаются два убийства Джека-потрошителя. Но она была отправлена в Центральное информационное агентство до того, как убийства были освещены в прессе. Это одна из причин, по которой многие люди считают открытку подлинной. Твой Джеки, похоже, намекает на другую смерть, фактически на убийство, которое осталось без внимания. Полиция его не распознала, ты его не распознала, и СМИ о нем не пронюхали. Когда тело обнаружили, прессы не было, так ведь?
– Да. Боюсь, смерть бездомной наркозависимой в Феникс-парке не станет поводом для громкого заголовка, – сказала Терри.
– Однако существует противоречивая теория об «Открытке Дерзкого Джеки», – продолжила Лора, тыкая в экран ноутбука. – Есть мнение, что это был розыгрыш, придуманный журналистом Центрального информационного агентства с целью удержать Потрошителя в новостях и подогреть дальнейший интерес к делу. И, наверное, продать побольше газет.
– Ты хочешь сказать, что кто-то может просто подшучивать надо мной? Да ладно, даже Мишель не зашла бы так далеко.
– Нет, мне интересно, может ли это быть подсказкой к тому, кто это, – сказала Лора. – Может ли убийца быть подкастером-конкурентом? Или писателем?
– Это неплохая теория, – согласилась Терри. – Предположим, отсылка к Потрошителю имеет смысл. Он наносил жертвам удары ножом и душил их. Это возвращает меня к делу Эйлин Маккарти – нераскрытому убийству, которым так интересовалась Рейчел. Возможно, этот парень действует уже какое-то время и Рейчел о чем-то догадывалась.
– Здесь есть несколько зернистых фотографий жертв Потрошителя. Они ужасны. Боже, каким он был жестоким. – Пальцы Лоры бегали по клавиатуре. – А вот этот, второй убийца, был совсем другим. Он стрелял в своих жертв. Ночной Сталкер по прозвищу и преследователь по натуре. Он действовал более методично, чем Джек. Не торопился. Но он все же убил пару по фамилии Маджоре, думая, что они его выслеживают.
Терри медленно кивнула.
– Единственная явная связь между Рейчел и Тиной – географическая, – сказала она. – Рис расследовала убийства в стиле Потрошителя, а Тина, возможно, как та пара, просто оказалась не в том месте не в то время. Она жила в Феникс-парке. Возможно ли, что она что-то видела? Посмотрим, что скажет Мишель.
Терри направилась на кухню, чтобы сделать кофе, и встретила там Ниам, переключавшую телевизионные каналы. Перед ней стояла половина кружки чая с молоком и сильно опустевшая упаковка шоколадных батончиков.
– Лора не с тобой? – спросила она. – Мне казалось, я видела ее сегодня.
– Она поехала с Винни на место преступления – ограбление с отягчающими обстоятельствами.
Ниам включила канал «Верджин Медиа». Молодая блондинка с идеально уложенными волосами и в красном платье торжественно говорила в микрофон: «Мужчину второй раз доставили на допрос в связи с убийством отмеченной наградами ведущей криминального подкаста Рейчел Рис».
Терри задавалась вопросом, на каком основании они снова допрашивали Кливера. Она предположила, что это был он, ведь, насколько она знала, других подозреваемых по этому делу не было. В любом случае коронер будет нервничать. Он захочет выдать тело Рейчел семье.
Ниам громко шмыгнула носом:
– Серьезно, какой мерзкий ублюдок мог бы сделать нечто подобное…
– Тс-с-с! Я хочу послушать, – сказала Терри.
Она наклонилась, взяла пульт от телевизора и нажала кнопку регулировки громкости.
На экране появился мрачный политик, которому, как показалось Терри по редеющим седым волосам, было около шестидесяти. В тот день он надел антрацитовый костюм в широкую синюю полоску.
«Ясно, – подумала Терри. – Очень тонко. Давление оказано, и Синнот только рад занять ведущую позицию в толпе, готовящейся линчевать Фрэнка Кливера».
Она была рада, что он сосредоточился на расследовании и не торопил ее отдать тело Рейчел. Хотя это решение принимала не она.
Ниам взяла пульт, выключила звук и посмотрела на Терри.
– Может быть, на этот раз он наш, – сказала она. – Кливер.
– Ты думаешь, что это его рук дела?
– Хочешь сказать, это не тот, кто нам нужен?
– Ну, я думаю, есть сомнения в том, что это был он, – сказала Терри. – Доказательства далеко не окончательные, так что у нас еще есть сомнения.
Ниам покачала головой:
– Не знаю, док, но он ненавидит женщин, и он уже совершал нападения в Феникс-парке. А теперь у них на него что-то новое. Поэтому, я думаю, они на правильном пути.
Вернувшись в кабинет, Терри сразу позвонила Фрейзеру.
– Что это за история с Кливером? – спросила она. – Они нашли новые доказательства? Ты слышал о грибах, которые мы нашли на месте преступления?
– Терри, – сказал Фрейзер слегка раздраженно, – неужели мне нужно напоминать тебе, что я больше не имею отношения к этому делу? Синнот ничего не рассказывал мне ни о новых доказательствах, ни о грибах. Однако Рис действительно приходила в тюрьму к Кливеру. Мы все еще ждем возможности допросить надзирателя, дежурившего в тот день в комнате для свиданий, но, судя по всему, их встреча была короткой. После этого он, очевидно, нацелился на нее.
Терри вздохнула:
– Черт. О чем она думала, отправляясь на встречу с таким мерзавцем?
– В чужом глазу видишь соринку…
– Это другое. Я не разговариваю с преступниками. Часть меня хочет, чтобы это действительно был Кливер и дело можно было закрыть. Но того факта, что он извращенец, недостаточно, чтобы осудить его за убийство. Нетрудно воспринимать его как сексуального маньяка, но мы даже не уверены, была ли Рейчел изнасилована.
– Терри, я все понимаю. Но ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать.
– Знаем ли мы, выезжал ли он когда-нибудь за пределы юрисдикции? Может быть, Рейчел отправилась на север, полагая, что убийца Эйлин Маккарти мог действовать там? Или, может быть, даже в Шотландии. Я лишь хочу сказать, что дорога на пароме занимает совсем немного времени.
– Это когда-нибудь проверялось?
– Его дела в Шотландии? Насколько мне известно, нет. Но, с другой стороны, зачем?
– Не обращай на меня внимания, я просто думаю вслух. Не могу смириться с тем, что все, что у нас есть на Кливера, – это косвенные улики или интуитивные догадки. Должно быть что-то более конкретное, и было бы здорово это обнаружить.
– Признаю, в команде Синнота есть скептики, – сказал Фрейзер. – Но есть и немало лояльных хороших копов, убежденных в виновности Кливера. В конце концов, Терри, не нам этим заниматься. Его прямо сейчас допрашивают, и после этого его либо отпустят, либо нет. Колесо правосудия неумолимо катится вперед, как говорил мой старый сержант.
– Ты прав, конечно, – согласилась Терри. – Я просто расстроена. Если это Кливер, я бы хотела быть в этом абсолютно уверенной.
– Я тоже, – ответил Фрейзер. – Я тоже.
У Терри раскалывалась голова. Они с Лорой провели день с Ниам в ее крошечной лаборатории, готовя образцы тканей умерших на этой неделе для гистопатологического исследования. Головная боль была вызвана совокупным воздействием непрекращающейся болтовни Ниам и паров формалина, ведь лаборант специально выключила вентиляцию, чтобы Терри слышала каждое ее драгоценное слово. Здоровье и безопасность? А, к черту.
Вечером, когда Терри собиралась уходить, у нее вдруг зазвонил мобильный. Имя Мишель высветилось на экране.
– Привет, Мишель. Что у тебя для меня?
– Пока ничего. Я тщательно проверила одежду Маккейб – ничего. Остались только ее трусики. И чем меньше я буду говорить об этом, тем лучше.
Терри рассмеялась:
– Не буду тебя задерживать. Пока!
Она положила трубку и позвонила Фрейзеру. Ей нужно было узнать больше о смерти Тины. Фрейзер мог ей помочь. Она как раз направлялась в город на встречу с ним, когда ей перезвонила Мишель:
– Трусики абсолютно чистые. По крайней мере, без спор.
– Спасибо, Мишель. А что насчет спального мешка?
– Какого еще спального мешка?
Терри и Фрейзер встретились в баре «Кроукс» час спустя.
– Я думал, мы собирались полноценно поужинать, – съязвил он, садясь за столик с бокалом безалкогольного крафтового пива. На этот раз он действительно был на дежурстве.
– Мы обязательно поужинаем, – пообещала Терри, бегло улыбнувшись. – Я позвала тебя сюда, потому что мне нужна твоя помощь.
– Продолжай, – кивнул Фрейзер.
– Мне нужно тебе кое-что рассказать.
Она объяснила, что, исходя из того, что они обнаружили на месте – грибы-упыри и споры на одежде Рейчел Рис, – а также из ее упорного подозрения, что смерть Тины Маккейб как-то с этим связана, она проверяет и ее тоже.
– Подожди, – перебил ее Фрейзер. – Разве она не умерла от передозировки?
– Я… Ну, мне как бы велели еще раз взглянуть на ее дело, – сказала Терри. Затем она рассказала Фрейзеру о сообщениях, которые ей прислали, и передала ему телефон, чтобы он сам их прочел.
– Терри, какого черта ты никому об этом не рассказывала?
– Я думала, что первое сообщение – это розыгрыш. И что кто-то в полиции пытается меня напугать. Второе я получила только сегодня днем. И я
– Это не может не пугать, Терри. Если этот… Дерзкий Джеки действительно убийца Рейчел Рис, то у него к тебе нездоровый интерес. Это плохие новости.
– Мне и самой это не нравится, но, возможно, у нас получится это использовать. Лора убеждена, что эти сообщения – подсказки, и доктор Хант считает, что грибы-упыри – это послание. Думаю, нам нужно дать ему возможность и дальше их отправлять, чтобы мы могли расшифровать их смысл.
– Это слишком опасно, – покачал головой Фрейзер. – Он может пойти дальше, решив, что сообщений недостаточно. Если он выяснил твое секретное имя пользователя, он с такой же легкостью может узнать, где ты живешь.
– Мы точно не знаем, убийца ли он. И, даже если это так, он играет с нами.
Фрейзер вздохнул и сделал глоток пива:
– Ты права. Мы не знаем, убийца ли он, но и не можем утверждать обратного. Тебе следует относиться к этому серьезнее.
– Хорошо. Джон, могу я попросить тебя съездить со мной в Феникс-парк сегодня вечером?
– Зачем?
– Последнее сообщение намекает, что мы упустили убийство. Это может быть только Тина Маккейб.
– Если нет тела, которое еще не было обнаружено.
– Вот почему я попросила Мишель проверить, были ли на одежде Тины Маккейб такие же споры. Так мы бы установили прямую связь между двумя убийствами.
– Она нашла что-нибудь?
– Пока нет. Но есть небольшая загвоздка. Тина была завернута в спальный мешок, который, как оказалось, остался на месте происшествия. Если убийца использовал тот же образ действия, споры должны были быть разбросаны по ее телу.
– И?
– И по спальному мешку, которого у нас нет. Я позвонила инспектору места происшествия, когда поняла, что его нет среди одежды, и она сказала, что оставила его женщине, обнаружившей тело.
– Я поговорю с ней.
– Она думала, что поступает правильно, оставляя мешок, и что он пригодится. Подозрений на насильственную смерть не было, поэтому технически она не сделала ничего плохого. Однако мне нужно забрать его, чтобы проверить на наличие спор. И я хочу посмотреть, есть ли на месте грибы. Поэтому мне нужно вернуться в парк. Ты съездишь со мной?
– Что ж, я ни за что не отпущу тебя одну!
Она наклонилась и поцеловала его в щеку:
– Спасибо.
– Да уж, Терри. Свидания с тобой – настоящее приключение.
Над парком сгущались сумерки. Уличные фонари приятно освещали дорожки, и, выйдя из автомобиля Фрейзера, Терри увидела среди деревьев оленей, державшихся на расстоянии от бегунов и владельцев собак, которых в парке было довольно много, несмотря на поздний час.
Они договорились встретиться с Клодой на парковке прямо перед входом в штаб-квартиру полиции. Терри все еще не могла поверить, что убийце Рейчел хватило дерзости бросить тело жертвы так близко к штаб-квартире. Возможно, именно поэтому полиция так нервничала из-за этого убийства – оно произошло у нее прямо под носом.
Маленький белый фургон инспектора места происшествия стоял в углу, а молодая полицейская курила, прислонившись к капоту. Фрейзер подошел и похлопал ее по плечу. Она резко развернулась и быстро затушила сигарету:
– Ой, простите, босс. Я просто…
– Спасибо, что приехали, Клода, – сказал Фрейзер, делая вид, что не заметил нарушения протокола и облака сигаретного дыма. – Доктор О'Брайен хочет взглянуть на место происшествия. Может, вы довезете нас, если вы уже там были? Надеюсь, мы не задержим вас надолго.
Они сели в фургон, и Клода подъехала к Веллингтон-роуд, припарковавшись рядом с памятником.
– Тело было обнаружено там, внизу, – сказала она, указывая в направлении Килмэйнэма. – Только смотрите под ноги.
Место было хорошо спрятано среди больших кустов.
Фрейзер сказал ждать его на открытом пространстве. Клода протянула ему увесистый фонарь. Он вышел уже через несколько секунд:
– Все чисто, спального мешка нет. Только картон и черные мусорные пакеты.
Клода и Терри подошли, и Клода показала, где лежало тело. Уровень земли понижался к периметральному ограждению, рядом с которым находилась голова Тины Маккейб.
Терри жестом попросила фонарик и осмотрела землю в месте обнаружения тела и вокруг него.
– Никаких грибов. Но я все же возьму несколько образцов почвы на случай, если споры не успели прорасти.
Две женщины стояли на коленях бок о бок, набирая землю в маленькие стерильные контейнеры, которые Терри положила в сумку ранее в морге. Вдруг их напугал Фрейзер, крикнув кому-то:
– Эй ты!
Они встали и торопливо вышли на открытое пространство. Фрейзер держал кого-то за руку. Непонятная личность стояла спиной к Терри и размахивала бутылкой с остатками водки в сторону Фрейзера. Эта личность была худой и одетой в грязный спортивный костюм красного цвета.
– Убери от меня свои гребаные руки, а то я закричу: «Насилуют!»
– А я посажу тебя за то, что ты ударила полицейского бутылкой. Брось ее!
– Отвали!
Фрейзер не ослаблял хватку, а его пленница резко отвела голову назад, пытаясь ударить его в лицо.
– Это она! – воскликнула Клода. – Та, которая забрала спальный мешок!
Женщина повернулась на ее голос, уронив бутылку водки.
– А, это вы! Я ничего не делала. Я просто немного пьяна. У меня нет наркотиков. Не употребляю.
Фрейзер ослабил хватку.
– Мы просто кое-что ищем, – сказал он.
– Ну, у меня ничего нет! Я никогда ничего не употребляла.
Терри подошла и жестом попросила Фрейзера отпустить ее. «Она может отрицать это сколько угодно, – подумала Терри, – но она наркозависимая. Как и ее умершая подруга».
– Я доктор О'Брайен. Это я проводила вскрытие вашей подруги Тины. Сейчас я пытаюсь выяснить, что с ней случилось. Ее спальный мешок еще у вас?
– Он был моим.
– Понимаю, и я буду рада выкупить его у вас.
– Он был недешевым. И мне нужно будет купить другой.
– Что ж, я уверена, мы это решим. Правда, вы, наверное, не принимаете безналичную оплату…
Терри посмотрела на Фрейзера, одного из немногих ее знакомых, кто до сих пор носил с собой наличные, и прошептала: «Двадцать». Она повернулась к женщине:
– Старший инспектор Фрейзер выплатит вам двадцать евро компенсации, а я попрошу кого-нибудь купить вам новый спальный мешок.
– Я знала, что он коп, – сказала женщина. Ее взгляд метнулся к бутылке у ее ног. Она протянула руку.
Фрейзер положил банкноту на протянутую ладонь, стараясь не коснуться ее.
– Спасибо, – сказала она и сунула деньги в карман, – но у меня больше нет того спального мешка.
Фрейзер попытался снова схватить ее за руку, но Терри помешала ему:
– Что вы с ним сделали?
– Продала.
– Ну разумеется, – пробубнил Фрейзер.
Терри бросила на него взгляд.
– Вы можете сказать, кому вы его продали?
– Идите к Каслнокским воротам, – ответила женщина. – Там вы увидите высокую девчонку с рыжими волосами. Ее зовут Бернис. Она присматривала за Тиной и мной. Мне нужны были несколько евро.
– Хорошо, спасибо, – сказала Терри. – Берегите себя.
Они направились обратно к фургону.
– Скоро
– Возможно, она еще возьмет себя в руки. Где жизнь, там и надежда.
– Меня восхищает твой оптимизм.
– Играй роль, пока роль не станет тобой, – сказала Терри и невесело рассмеялась.
Клода подвезла их к Каслнокским воротам и осталась в фургоне, в то время как Терри и Фрейзер отправились на разведку. Они заметили Бернис издалека. Ее рост составлял около 185 сантиметров на каблуках, и у нее были длинные рыжие волосы почти до поясницы. Она стояла рядом с другими женщинами, явно секс-работницами, и они обернулись, заметив идущих в их сторону Терри и Фрейзера.
– Тройничок? Это вам дорого обойдется! – крикнула Бернис.
На этот раз Терри от души рассмеялась:
– Нет, ничего подобного. Вы были знакомы с Тиной Маккейб.
Бернис пристально посмотрела на нее:
– Время – деньги. Пока я с вами разговариваю, я ничего не зарабатываю.
Терри кивнула.
– Понимаю. Я отниму у вас всего несколько минут.
– И скажите
Терри повернулась и посмотрела на него. Он отошел на несколько метров и прислонился к дереву, оставаясь при этом в пределах слышимости.
– Ваше имя назвала мне подруга Тины. Я ищу спальный мешок, который вы у нее купили.
Бернис улыбнулась:
– Черт, Мэгс. Эта девчонка не умеет держать язык за зубами, особенно когда бухает. Я дала ей пятерку за эту старую тряпку. Мне было ее жаль. Вам я продам его за полтинник.
– Смотрите на вещи реально, – сказала Терри. – Двадцатка.
– Договорились, – ответила она.
Терри снова повернулась к Фрейзеру, который закатил глаза и неохотно полез в карман во второй раз.
Бернис оглянулась через плечо на своих двух спутниц.
– Сильви, принеси тот кусок дерьма, который я купила у Мэгс, – сказала она и повернулась к Терри. – И не отдавай его этой милой даме. – Бернис кивнула в сторону Фрейзера и добавила: – Он его возьмет.
Терри воспользовалась возможностью спросить о Тине.
– Она была наркушей, – сказала Бернис тихо, чтобы Фрейзер не расслышал. – Но она все равно была хорошей девочкой. Я делала все возможное, чтобы ее уберечь. Похоже, у меня ничего не вышло.
– Были ли у нее друзья, с которыми она регулярно виделась?
– У Тины не было друзей, кроме тех, что попадали ей в руку через иглу. Наркоманы становятся такими, когда доходят до определенной стадии. Я была для нее кем-то вроде друга.
– У кого она брала наркотики?
– Твой приятель арестует любого, на кого я укажу пальцем. Я знаю, как это бывает.
– Мы здесь не для того, чтобы ловить наркоторговцев, – сказала Терри. – Меня волнует только Тина. Я хочу понять, как она умерла. И если где-то торгуют плохим товаром, я должна знать об этом.
Бернис недолго помолчала, а затем сказала:
– Она покупала наркотики у парня, который продает их рядом с Фармлейхом.
– Вы уверены?
– Уверена. Она все время там бывала.
– Знаешь, эта Бернис была права, – сказал Фрейзер Терри.
Клода высадила их и забрала спальный мешок, заверив, что она незамедлительно отвезет его в Ирландскую криминалистическую службу. Теперь они стояли у машины Фрейзера на Уайтс-роуд, которая огибала северную сторону поместья Фармлейх, примерно в девяноста метрах от Честерфилд-авеню – главной дороги, проходящей через парк. Худой мужчина в спортивном костюме и бейсболке с огромным козырьком сидел под фонарем на перекрестке. Он явно выглядел настороженным, когда они свернули на дорогу.
Его спортивный костюм был весь в карманах на молнии. Деньги исчезали в кармане, замещая его прошлое содержимое.
– В чем она была права?
– Я действительно хочу арестовать этого парня.
– Мы здесь не совсем для этого, – сказала Терри.
– Вполне вероятно, что Тину Маккейб убили его наркотики. Бог знает, за сколько еще смертей он может быть ответственным.
– Если ее смерть была
– Ну да, пожалуй.
Терри огляделась. По обеим сторонам дороги густо росла зелень.
– Думаю, это тот самый забор, через который перекинули тело Рейчел Рис, – сказал Фрейзер, кивнув налево.
– Да? Я не узнаю с этого ракурса.
– Полагаю, что да.
– Если было темно, как сейчас, могла ли Тина что-нибудь увидеть оттуда? – спросила Терри, кивая в направлении наркоторговца.
Фрейзер подошел и остановился у забора.
– Она бы увидела машину, – крикнул он ей.
– Да, но могла ли она разглядеть, как кто-то перебрасывает тело через забор? – крикнула Терри в ответ.
– Думаю, да.
Он подошел к Терри.
– Это действительно то самое место? – поинтересовалась она. – Если бы все происходило дальше, ей было бы сложнее разглядеть.
– Есть только один способ выяснить.
Они подъехали к главному входу в Фармлейх. Фрейзер показал удостоверение охраннику и объяснил цель их визита.
Они припарковались у особняка и пошли по траве и сквозь кустарники. Где-то слева от Терри закричала лисица. Над головой пролетали летучие мыши, гонявшиеся за мотыльками в свете уличных фонарей.
Они находились у северо-восточного угла территории, когда им преградила путь стена жгучей крапивы, высотой почти с их рост.
– Природе не требуется много времени, чтобы вернуть себе землю, – заметил Фрейзер.
– Было бы проще пойти долгим круговым путем, как мы ходили с Мишель и Рупертом, – сказала Терри, когда они обходили заросли крапивы.
Фрейзер молча нырнул в просвет в густой зелени, образовавшей естественный барьер между Бич-лейн и Уайтс-роуд, и исчез в темноте. Терри последовала за ним. Тропа представляла собой прямую линию: поисковый отряд полиции притоптал все на своем пути. Теперь она была в два раза шире, чем помнила Терри. В туннеле воздух был неподвижным и спертым, насыщенным запахом хлорофилла и влажной земли.
Вдруг они оказались на поляне.
– Вот где ее бросили, – сказал Фрейзер.
Терри подошла к нему. Там была канава, теперь полная черной грунтовой воды, а за ней возвышался забор. Фрейзер перепрыгнул через канаву и забрался на нижнюю перекладину забора, чтобы выглянуть на Уайтс-роуд:
– Черт возьми, почти там, где мы думали.
– Тина могла видеть, как убийца перебросил тело Рейчел через забор. Он убил ее, потому что она его видела. Хотя она находилась под действием наркотиков, он боялся, что ее могут заставить заговорить.
– Пойдем отсюда, – позвал Фрейзер. – Думаю, ты нашла то, за чем приехала.
– И что дальше? – спросила Терри, когда они возвращались к машине. – Ты поговоришь с Синнотом?
– Не хочу тебя расстраивать, но я не понимаю, как это может ему помочь. Это все еще может быть Кливер. Не думаю, что это был он, но если – и это большое «если» – бедную девушку убили за то, что она видела, как переносят тело, это не исключает его виновности.
– Знаю. Я работаю над этим.
– Думаю, нам предстоит еще много работы. У нас до сих пор нет четкой связи между смертями Рис и Маккейб.
– Я позвоню Мишель утром и попрошу ее проверить спальный мешок. И я открыта для любых идей о том, где еще можно поискать.
– Ну, если кто-нибудь что-то узнает, я обязательно тебе передам.
– Вот спасибо, Джон!
– Эй, да ладно! Кто бродит с тобой здесь среди ночи, когда можно было просто сидеть дома и читать книгу Терри Пратчетта?
– Ты любишь Терри Пратчетта?
– Ну, я раз пять читал серию «Плоский мир» от начала до конца, поэтому…
– Оказывается, ты такой зануда?
– Бледного коня, на котором ездит Смерть, зовут Бинки?
– Что?
– Вот именно, Терри. Вот именно.
Вдруг мощный удар пришелся по виску Терри, и мир погрузился во тьму.
Открыв глаза, Терри ничего не увидела, но услышала крики. Она лежала на земле на опушке леса. Приложив руку к голове, она почувствовала вздувшуюся шишку, которая не кровоточила. Чем бы ее ни ударили, она, должно быть, на какое-то время отключилась.
Она неудачно приземлилась на бедро, которое теперь болело и ныло. Перевернувшись на живот, Терри подобрала под себя ноги и смогла встать. Женщину тут же накрыла волна тошноты, и она подумала, что ее сейчас вырвет, но неприятные ощущения прошли так же быстро, как и появились. Она стояла, пытаясь разглядеть хоть что-то в лунном свете. И это что-то ее ужаснуло.
Джон Фрейзер боролся с человеком, который, казалось, был вдвое его больше. Нападавший, одетый во все черное и с балаклавой на голове, держал Фрейзера за горло, пытаясь его задушить. Детектив бил нападавшего кулаками по рукам – раз, два, три – со всей силой, на которую только был способен, но это было бесполезно.
Несмотря на тьму, застывшая Терри увидела, как лицо Фрейзера побагровело. В отчаянии он сунул руку под куртку и вытащил пистолет, но бугай почувствовал движение и, отпустив одну руку с горла детектива, выбил пистолет одним яростным ударом.
Этого ослабления хватки оказалось достаточно, чтобы Фрейзер нанес нападавшему удар ногой в пах. Мужчина в черном отшатнулся, отпустив Фрейзера, который, не дав ему времени прийти в себя, рванул вперед и замахнулся обоими кулаками.
Внезапно темная фигура схватила нож и замахнулась на Фрейзера, прежде чем тот успел нанести удар. Детектив вскрикнул и упал на спину.
С поразительной быстротой нападавший вскочил на ноги и Терри поняла: ей нужно что-то сделать, причем быстро. Оглядевшись, она подняла ветку дерева, лежавшую на земле у ее ног. Когда нападавший навис над Фрейзером с поднятым ножом, она бросилась вперед и со всей силы ударила его по голове.
К ее ужасу, первый удар, похоже, не возымел никакого эффекта, но она взмахнула веткой снова и попала ему в затылок. В этот момент раздался громкий треск. Удар сбил бугая с ног, но он почти сразу вскочил на ноги и молниеносно исчез из виду, пробираясь сквозь крапиву.
Детектив застонал, и Терри опустилась на колени рядом с ним.
– Джон, ты в порядке?
– Этот ублюдок меня ранил, – процедил он. – Он на земле?
– Был. Я думала, он потерял сознание, но он вскочил и бросился прочь с немыслимой скоростью.
– Проклятье!
Фрейзер неуверенно поднялся. Пока он искал упавший пистолет, Терри увидела пятно крови, расползающееся по его рубашке.
– Дай мне взглянуть на рану, – попросила Терри.
– Она неглубокая, – ответил он хрипло.
– У тебя есть медицинское образование?
– Нет, но меня уже резали.
– Покажи мне!
Фрейзер позволил Терри расстегнуть рубашку и посветить фонариком телефона на рану. Он оказался прав: она была неглубокой. Кожа была разрезана, и кровь сочилась из нее.
– Ты видел, какое холодное оружие он использовал?
– Нет, но, поверь мне, я его почувствовал. Возможно, он выронил его. Если это так, мы его найдем.
– Я не могу обработать рану здесь, – сказала Терри, – но попытаюсь ее перевязать.
Она сняла шарф с шеи, пока Фрейзер вызывал подкрепление, и обернула его вокруг живота детектива. Он поморщился, когда она затянула его так туго, как только могла.
– Будет лучше, если я потеряю сознание от нехватки кислорода, чем от потери крови?
– Хватит жаловаться, размазня. И постарайся не кровоточить слишком сильно на мой дорогой шарф. Это Александр Маккуин.
– Как уместно, – сказал он, глядя на фирменное изображение черепа.
«На этом мое тайное расследование подошло к концу», – подумала Терри, пока они ждали группу реагирования.
Они медленно двинулись назад к дороге, чтобы дождаться патрульных автомобилей.
– Ты думаешь, это был… он? – спросила Терри.
– Не знаю, – ответил Фрейзер. – Но знаешь что?
– Что?
– Кливер задержан. Поэтому он никак не мог совершить именно
Две патрульных машины и автомобиль скорой помощи прибыли через десять минут. Терри и Фрейзера допросили по отдельности. Фрейзер описал нападавшего полицейскому.
– Он был высоким – от 195 сантиметров до двух метров. И в очень хорошей форме для такого высокого мужчины. Большинство людей его размера неуклюжие, но он двигался так, будто почти ничего не весил.
– Он вас ранил? – полицейский указал на пятно крови на рубашке Фрейзера.
– Порезал. Несерьезная рана.
– И он скрылся, пока вы лежали на земле?
– Да. Терри думала, он потеряет сознание, после того как она ударила его по голове. Вместо этого он мгновенно вскочил и скрылся.
– Ясно. Сначала отвезем вас в больницу, чтобы ваше ножевое ранение осмотрели. Вернемся к нападению позже.
Терри сидела в машине скорой помощи – ей обрабатывали большую ссадину на левой стороне головы.
– А ты знаешь, как развлечь парня, – сказал Фрейзер, садясь рядом.
– Со мной никогда не бывает скучно, – ответила она, когда двери автомобиля закрыли и их повезли в отделение неотложной помощи больницы Сент-Джеймс по мосту через Лиффи.
Три часа спустя пара была признана достаточно здоровой для выписки. Сержант Мэри Хили и ее коллега Боб Патерсон ждали в приемной:
– Шеф звонил, босс. Мы должны отвезти вас домой и присматривать за вами сегодня ночью. Он хочет, чтобы вы оба пришли к нему завтра утром.
Мэри повернулась и бросила ключи от машины Бобу.
– Ты веди, а я поеду на пассажирском, – сказала она. Терри заметила, как Мэри проверяет пистолет под курткой.
Фрейзер растянулся на заднем сиденье – обезболивающие вызывали сонливость. Терри сидела прямо, втиснувшись рядом с ним.
– Мэри, – позвал Фрейзер, пытаясь сесть и слегка морщась от боли. – Будет разумнее, если мы переночуем в одном месте.
Он повернулся к Терри:
– Если ты не против, я останусь у тебя? Диван подойдет. Вряд ли я вообще усну.
Терри кивнула. Она почувствовала, как покраснела, когда Мэри обернулась.
– Нам подходит, босс, – сказал Боб. – Рядом с квартирой дока есть круглосуточная стоянка. Без обид, Джон, но ты живешь в гребаной глуши. Не очень-то удобное место для ночного наблюдения.
Как только они вошли в ее квартиру, Терри достала бутылку джина и налила им обоим по двойной порции, а затем села рядом с Фрейзером на диван.
– Спасибо, что остался сегодня. Мне бы не хотелось быть в одиночестве.
– Или терпеть Боба Патерсона на кухне всю ночь.
Они немного посидели, погрузившись в свои мысли и потягивая напитки.
– Может, это был кто-то, связанный с дилером, за которым мы наблюдали? – спросила Терри. – Хотел нас отпугнуть?
– Возможно. На этом этапе лучше рассматривать все варианты.
– Полагаю, что да, но…
– Ты думаешь, это может быть тот, кто стоит за этими сообщениями? – Фрейзер закончил за нее предложение. – Дерзкий Джеки.
– Возможно. Или, может быть, у меня просто разыгралось воображение. Я не знаю.
– Тогда давай начнем с этого. У тебя есть предположения, кто может быть отправителем?
– Ну, первое сообщение пришло сразу после моей встречи с бывшим парнем Рейчел.
– Кайлом?
Терри кивнула:
– Тот, кто только что на нас напал, очень высокий, как и Кайл.
– Думаю, это вряд ли был он, но я постараюсь снова вызвать его на допрос.
– Было бы неплохо, – сказала Терри. – Могу я спросить тебя кое о чем, Джон?
– Валяй. Только учти, что я ослаб от потери крови, поэтому все, что я скажу, может быть не очень правдивым.
Она улыбнулась.
– Ты говорил, Синнот предупреждал тебя, что отношения со мной могут повлиять на твою карьеру.
– Да, было дело.
– И ты, если я не ошибаюсь, коп голубых кровей, который не намерен кардинально менять карьеру в ближайшее время.
– Ты не ошибаешься.
– Так почему же ты, учитывая все это, соглашаешься помочь мне, когда тебе ясно сказали держаться от меня подальше?
Фрейзер сделал глоток. Терри почувствовала, как что-то опустилось у нее в животе, когда он повернулся к ней:
– Терри, мне кажется, это совершенно очевидно. Ты мне нравишься.
– Я вроде как знаю об этом, да.
– Скажем так, я вижу, насколько ты погружена в это дело, и не хочу, чтобы ты пострадала. – Фрейзер улыбнулся и нежно дотронулся до пластыря на ее виске. – Не очень-то хорошо у меня получается защитить тебя, да?
– Думаю, мы оба знаем, что все могло бы быть гораздо хуже, если бы тебя там не было.
– Я был бы мертв, если бы ты не ударила этого ублюдка веткой дерева! Давай сойдемся на том, что мы спасли друг друга.
– Это из какого-то фильма? – спросила Терри.
– Черт возьми, я не знаю, – сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ее.
На следующее утро Терри проснулась с пульсирующей головной болью. Она перевернулась на другой бок и увидела, что Фрейзер все еще на ее диване. Он беспокойно спал, похрапывая. Пришлось признать, что неприятным был звук, но не вид.
Терри не была романтиком по натуре и предпочитала смотреть на мир через призму здравого смысла и опыта. Первый подсказывал, что бросаться в отношения с коллегой, особенно стремительно взбирающимся по карьерной лестнице старшим детективом, было не вполне разумно. Все-таки в городе она была новенькой, и другие детективы могли относиться к ней настороженно. Что еще хуже, некоторые из них могли попытаться занять ее место.
Терри слишком хорошо знала, что для женщин в ее профессиональной сфере быть равными – это не то же самое, что восприниматься по-настоящему равными. Неандертальское мышление не ушло, а спряталось в подполье, где процветало среди громкоголосого меньшинства в барах и раздевалках.
Терри знала об этом и изо всех сил старалась сохранять профессионализм на работе. Холодная отстраненность была нормой.
Опыт показывал ей, что среди судмедэкспертов разводы – частое явление, и она знала, что у Фрейзера за спиной уже был развод. Работа полностью поглощала ее и не отпускала даже в дни рождения, знаменательные даты или отпуска. Нужен был особый партнер, который бы с этим мирился. Кто-то должен был уступать, и именно по этой причине отношения с сотрудниками правоохранительных органов были обречены на плохой конец. Сотрудники полиции, особенно такие карьеристы, как судмедэксперты, были сосредоточены только на одном – своей работе. В итоге это всегда приводило к напряжению в отношениях. Двое берущих, ни одного дающего.
Терри понимала все это, но, когда проснулась и увидела Джона Фрейзера, лежащего рядом, ей было настолько приятно, что она не могла поступить мудро и покончить с этим. Ей нравился Фрейзер, она определенно испытывала к нему влечение разумом и телом, и она не могла не признать, что они прекрасно ладили. Терри не стремилась к браку и даже не была уверена, что хочет постоянного партнера.
Пока ей нравилось, что их отношения идут своим чередом, и хотелось посмотреть, что из этого выйдет. Фрейзер не был похож на других полицейских, с которыми она сталкивалась. Он был таким же жестким и, очевидно, чертовски хорошим детективом, но при этом был довольно тихим, вдумчивым и, что самое важное, уважительным. Она знала, что он никогда не станет хвастаться их отношениями и не поставит ее в положение, которое могло бы негативно сказаться на ее карьере.
Джон пошевелился, приоткрыл один глаз и сонно улыбнулся.
– Который час? – спросил он.
– Начало восьмого.
Садясь, он поморщился и приложил руку к повязке:
– Мы должны быть в кабинете Синнота в 08:30. Можно воспользоваться твоим душем?
– Мы могли бы сэкономить время, если бы приняли его вместе.
– И воду тоже! – согласился Фрейзер с наигранной серьезностью. – Это хорошо для окружающей среды.
У них осталось достаточно времени для завтрака.
– Вижу, не у меня одного есть секреты, – сказал Фрейзер. Они сидели за маленьким кухонным столом, и на заднем плане тихо играло радио.
– О чем ты?
– Ты из тех чудаков, которые намазывают «Мармайт» на тосты.
– Я люблю «Мармайт».
– В таком случае я не знаю, есть ли будущее у наших отношений, – заявил Фрейзер с печальным видом.
– Когда ты пробовал его в последний раз? Готова поспорить, что в детстве.
– Сколько бы я ни пытался развить свой вкус, я никогда не разделю твоего восхищения этой штукой. Фу!
– Никогда не говори «никогда», Джон. Ой, помолчи минутку!
Терри протянула руку и сделала радио громче.
«Сегодня утром полиция без предъявления обвинений отпустила мужчину, задержанного для допроса по делу об убийстве Рейчел Рис», – сказал диктор.
Терри и Фрейзер переглянулись.
– Как ты думаешь, что это значит? – спросила она.
– Ничего, – ответил Фрейзер. – Я бы не стал придавать этому слишком большого значения.
– Что ж, теперь у нас есть спальный мешок. Возможно, он поможет связать смерти Рейчел и Тины.
– Да, – ухмыльнулся Фрейзер, – и еще несколько боевых ранений. Только их нам и не хватало.
– Давай поедем на работу и посмотрим, повлияет ли вчерашнее приключение на то, что нам уже известно.
Она знала, что день будет сложным.
Терри предстояло очень много дел, и она должна была доказать, что справится. Она не могла позволить нападению дать Синноту или Бойду повод ее отстранить.
Они с Фрейзером приехали на Харкорт-стрит, ожидая очередного выговора, но Синнот, как ни странно, поддержал их. Лучшей новостью было то, что он снова поставил Фрейзера на это расследование. Синнот сделал вид, что таким образом хочет присматривать за ним, но Мэри призналась, что министр Фарелли, дядя Рейчел Рис, ворвался в его кабинет и потребовал, чтобы делом занимались лучшие специалисты. Его сестра, мать Рейчел, была особенно впечатлена детективом, который приехал в Донегол, чтобы лично сообщить им новость.
Плохая новость со встречи с суперинтендантом заключалась в том, что Терри получила защиту в лице двух молодых копов Тони и Патрика – тех самых, которые отвезли ее в Фармлейх, когда тело только обнаружили.
Днем Терри должна была дать показания по поводу смерти вышибалы. Коронеру от нее требовалась только причина смерти. Оборванная жизнь выражалась тремя словами:
Ей также сообщили по электронной почте, что семья американского туриста подает в суд на судоходную компанию, поэтому ее попросили поторопиться с протоколом. Скорее всего, жена не получила сочувствия или особого отношения, которые, по ее мнению, полагались ей в такое тяжелое время.
Прежде чем пойти в свой кабинет, Терри заглянула в Ирландскую криминалистическую службу, чтобы удостовериться, что Клода передала Мишель спальный мешок.
– Что, черт возьми, с тобой случилось? – спросила Мишель, указывая на голову Терри, когда та вошла. На скамье лежал большой запечатанный пакет для улик, в котором, вероятно, лежал рваный и грязный спальный мешок.
– Это
Мишель была обеспокоена, но в ее голосе чувствовалось нетерпение. Была ли она раздражена?
– Терри, ты не считаешь, что пора оставить это дело? Ты становишься одержимой. Это опасно.
Теперь раздражена была Терри:
– Правда, Мишель? Одержимой? Или я просто пытаюсь делать свою работу? Было бы здорово, если бы остальные делали свою.
– Ты серьезно? Я вкалываю ради тебя все последние дни. Кстати, на одежде Тины Маккейб не было ни единой споры, я проверила каждый квадратный сантиметр. – Она сделала паузу и посмотрела на пакет с уликами. – Полагаю, это отсутствующая деталь пазла?
– Да. Мы с Фрейзером вчера вечером поехали за спальным мешком, поэтому у меня есть надежда. Посмотри, нет ли там спор. Если ты ничего не найдешь, проверь все остальное, что мы тебе прислали, ладно? Я хочу быть уверенной, что мы все проверили. Кстати, предупреждаю: мешок воняет.
– Ничего, я привыкла. Я позвоню, если будут новости.
– Спасибо! Мне нужно написать заявление, – сказала она, указывая на пластырь над правым ухом, – так что следует поторопиться.
– Увидимся позже. И… прости меня. Я просто волнуюсь. Ты сама на себя не похожа. Слушай, давай встретимся позже, выпьем и все обсудим? В «Малхолландс» в восемь?
– Я буду там со своими телохранителями. Теперь я на поводке, – сказала она, указывая в окно на припаркованный полицейский автомобиль.
– В таком случае нам придется хорошо себя вести.
Винни ждал Терри, когда она вернулась в морг:
– Доброе утро, док. Меня прислали сделать несколько снимков твоих травм. Вы с Фрейзером – главная тема для обсуждений в участке. Синнот с ума сходит. Последнее, что ему нужно – это чтобы человек вроде Фрейзера был выведен из строя.
– Ты видел Джона? – спросила Терри.
– Больше, чем мне хотелось бы.
– Могу ли я взглянуть на фотографии? Если вдруг понадобится мнение эксперта. Врач отделения неотложной помощи был совсем неопытным и все время называл повреждение рваной раной. Это распространенная ошибка новичка.
– Если нужно. Итак, где ты хочешь сделать снимки?
Едва она успела проводить Винни к входной двери, после того как он закончил фотографировать, ее телефон завибрировал. Личное сообщение.
К своему облегчению, она увидела, что сообщение было не от saucyjacky, а от пользователя simplyclaradwdy:
Это сообщение вернуло Терри в ужасные дни после смерти Дженни. Она прекрасно знала, как могут утешить семью ответы на их вопросы. И кто знает, может быть, у Клары есть информация о Рейчел, которая будет полезна для расследования? Терри приняла запрос на переписку и ответила:
Если бы такой вариант ей подошел, Терри бы успела прийти к даче показаний. Клара ответила почти сразу:
Терри лайкнула сообщение и сразу направилась в свой кабинет.
Она закончила писать заявление о происшествии к 10:45 и передала его Лоре, которая согласилась его проверить.
– Мне нужно ненадолго отлучиться, – сказала она стажерке.
– Ради бога, береги себя, – попросила Лора. Она задрожала, услышав о том, что произошло в парке прошлой ночью, несмотря на заверения Терри, что все под контролем.
– Я постараюсь. Увидимся позже.
Кафе «Бьюли Ориентал» располагалось в конце Графтон-стрит, через дорогу от книжного магазина «Дубрей Букс», и было одной из самых известных достопримечательностей Дублина благодаря викторианскому фасаду и витражным окнам.
Тони настоял на том, чтобы припарковаться снаружи, но, поскольку улица была пешеходной, это привлекало к Терри больше внимания, чем ей хотелось. Она вошла внутрь и огляделась в поисках приемной сестры Рейчел. Терри уже начала подозревать, что это был розыгрыш, как вдруг услышала сзади голос:
– Здравствуйте! Терри О'Брайен?
Она обернулась и увидела девушку с фотографии профиля. Терри пристально посмотрела на нее. Сама она ростом 168 сантиметров, но Клара оказалась чуть ниже. Стройная девушка с вытянутым бледным лицом, обрамленным пепельно-русыми волосами ниже плеч, одетая в кожаную куртку, сине-красные клетчатые брюки и белую рубашку, завязанную узлом, чтобы подчеркнуть талию. Терри решила, что ей примерно двадцать пять.
Она была точной копией Рейчел Рис. В сообщении она упомянула, что они друг другу неродные, но они легко могли сойти и за кровных родственниц.
– Я Клара. Спасибо, что согласились встретиться со мной так скоро.
– Не стоит благодарности, – ответила Терри, качая головой. – Примите мои соболезнования.
– Спасибо. Мы все потрясены. Нам очень трудно в это поверить.
– Разумеется. Это ужасное горе.
– Полиция говорит, что, может быть, нам выдадут тело через несколько дней. Но уже и так прошло две недели!
Терри услышала мольбу в ее голосе. Она знала, как тяжело семьям бесконечно ждать достойных проводов любимого человека, пока полиция и судебно-медицинские эксперты имеют на тело приоритетное право.
– Боюсь, я не могу назвать точную дату, – ответила Терри, – но я надеюсь, что скоро все закончится. Позвольте угостить вас кофе.
Когда они сели, Терри спросила Клару, допрашивала ли ее полиция.
– Да, – тихо ответила она. – Детектив разговаривал со мной вскоре после… обнаружения тела Рейчел.
– Так почему же вы так хотите поговорить со мной?
– У меня… сложилось впечатление, что этот мужчина, детектив, просто действовал по протоколу. Разумеется, я ответила на все его вопросы, но, когда я предложила ему информацию, он будто бы не заинтересовался.
– Какую информацию?
– Ну, я сказала ему, что Рейчел получала много негатива в интернете. Угрозы убийства и тому подобное. – Голос Клары задрожал, и она с трудом сглотнула, пытаясь сдержаться.
– Бедная девочка. Но это в порядке вещей, хотя это и неправильно, конечно. В мире много гадких людей. Именно по этой причине мне пришлось закрыть свои соцсети.
Клара наклонилась вперед и сказала уже увереннее:
– Да, но она говорила, что один человек ее постоянно преследовал.
– Она знала, кто это был?
– Подозревала. Не знаю, была ли это просто паранойя, но она боялась, что этот человек узнает, где она живет. И она говорила мне, что ей на телефон поступали странные звонки – номер был скрыт, но, когда она снимала трубку, звонящий молчал, раздавался лишь шум на заднем плане.
– Она говорила, какой именно шум?
– По ее словам, это было похоже на здание с большим количеством людей, например, железнодорожный вокзал или, может быть, торговый центр. Там было много стуков и криков.
– Было ли что-то подозрительное?
Клара быстро огляделась, прежде чем ответить:
– Мы выпивали в Филсборо за три дня до ее исчезновения. Когда мы вышли, там был какой-то мужчина. Он шел за нами, но затем исчез.
– Почему вы решили, что он преследовал вас, а не просто шел к себе домой?
– Я тогда так и подумала. Решила, что Рейчел преувеличивает.
– Разве вы не забеспокоились, когда она не выходила на связь две недели?
Клара опустила взгляд на стол:
– Я… я знала, что ей пора запускать новый подкаст, поэтому думала, что она в одной из своих командировок и не хочет привлекать к себе внимание.
Терри отпила кофе.
– Что вы ей посоветовали, когда она призналась, что боится?
– Я сказала ей обратиться в полицию, – ответила Клара, – но она и слышать об этом не хотела. Сказала, что не доверяет правоохранителям. «Они боятся, что я их разоблачу, – сказала она. – Они мне не помогут».
– Очень жаль.
Глаза Клары наполнились слезами. Она закрыла их и глубоко вздохнула, прежде чем заговорить:
– Рейчел была очень гордой. Знаю, она могла быть немного высокомерной и изображать из себя всезнайку, но, должна сказать вам, доктор О'Брайен, она была мне не просто приемной сестрой. Она была самым верным моим другом. Она отдала бы мне последний евро, если бы думала, что я в нем нуждаюсь, и если бы я позвонила ей среди ночи с проблемой, то она бросила бы все, чтобы быть рядом. И она была бесстрашной. Могла противостоять любому. Наверное, это и привело ее к беде.
– Похоже, она была невероятной женщиной.
– Это так. Подкаст сделал ее известной и скандальной, и, насколько я знаю, ей это нравилось. Однако она делала его не ради этого, а для того, чтобы творить добро. Изменить ситуацию. Найти правду. Это было искренне. Она действительно была увлечена своим делом.
– Вы случайно не знаете, ездила ли Рейчел в Северную Ирландию перед смертью?
– Да, ездила. Это было частью расследования, которое она вела для нового выпуска об Эйлин Маккарти.
– Что она надеялась там узнать?
Клара на мгновение задумалась:
– Она искала Джо, сестру Эйлин, которая, по-видимому, пропала без вести. Рейчел получила наводку, что Джо сбежала в Северную Ирландию из страха, что ее тоже убьют.
– Какого рода наводку?
– Она сказала, что это было анонимное сообщение в одной из соцсетей. Его удалили вскоре после того, как она его получила. У меня есть свои подозрения. Она общалась с каким-то парнем, который сидел в тюрьме. Думаю, это он ей написал.
– Вы знаете, куда именно она ездила?
– Нет, извините. Она просто уехала. У нее была такая привычка. Она всегда так делала, даже в школе. Просто слишком увлекалась.
– Спасибо. Это очень ценная информация.
Клара слабо улыбнулась:
– Я рада. Очень надеюсь, что вы поймаете ее убийцу.
– Я тоже. В сообщении вы сказали, что боитесь. Чего именно?
Клара помешала капучино, к которому едва притронулась, и посмотрела на Терри широко раскрытыми глазами.
– Мужчина, которого мы с Рейчел видели той ночью, был очень высоким и был одет в черное.
Терри задрожала, узнав его по описанию:
– И?
– Кажется, он теперь преследует меня.
Терри смотрела, как Клара исчезает в толпе на Графтон-стрит, и на мгновение замерла, размышляя о том, что только что услышала.
За приемной сестрой Рейчел Рис следил тот же человек, который, по ее словам, следил за Рейчел и, возможно, угрожал ей. Клара сказала, что видела его у своего дома и IT-компании, в которой работала. Терри подумала, что это уже вторая пара сестер, запутанных в паутине этого дела.
Ей придется изучить этот момент подробнее.
Вернувшись в свой кабинет, Терри позвонила Фрейзеру и передала ему то, что только что сказала ей Клара.
– Ты должен обеспечить ей какую-то защиту. Чего бы это ни стоило, заставь Синнота это одобрить, – умоляла она. – Вспомни, что с нами случилось. Ее описание совпадает с парнем, напавшим на нас, и она говорит, что тот же человек следил за Рейчел Рис.
– Мы до сих пор не знаем, было ли нападение на нас случайным или целенаправленным и действительно ли это был убийца. Но ты права, это звучит убедительно. Я попрошу Синнота связаться с ней, – пообещал Фрейзер. – Все восприняли нападение в парке всерьез.
– За ней следят, а за мной нет. Скажи ему, что мне не требуется присмотр. Пусть она забирает Тони и Патрика. Патрик все время свистит и говорит о своей собаке.
– Боюсь, тебе придется остаться с ними, – рассмеялся Фрейзер.
– Пожалуйста, организуй что-нибудь для Клары, Джон. Поговорим позже.
Пока Терри еще была в своем кабинете – Лора ушла на обед с Винни – и перечитывала свои записи для дачи показаний, которая должна была состояться днем, зазвонил рабочий телефон. Это был добавочный номер Бойда.
– Доктор О'Брайен, вы можете зайти ко мне в кабинет, пожалуйста? Я не задержу вас надолго. Знаю, вы заняты.
«Это утешает», – подумала Терри и пошла навстречу своей судьбе.
Бойд смотрел на экран своего ноутбука, когда она вошла, и жестом пригласил ее сесть.
– Сегодня утром я получил сообщение о том, что детектив полиции набрал 999 прошлой ночью, находясь на поле в Фармлейхе, – начал он. – Поле, примыкающем к месту недавнего преступления. Расшифровка звонка свидетельствует о том, что он был в компании одного из моих сотрудников. Он запросил подкрепление, после того как был ранен в драке. – Бойд закрыл ноутбук и сложил пальцы домиком. – Я что-нибудь упустил, доктор О'Брайен?
– Нет, – сказала Терри. – Я бы сказала, это хорошее резюме произошедшего.
– Информация, которую мне прислали из вежливости, указывает на то, что вы проверяли какую-то улику, которую не нашли среди тех, что были взяты на месте недавнего преступления. Насколько мне известно, она не имеет никакого отношения к убийству Рейчел Рис. Так что же, ради всего святого, вы с инспектором Фрейзером делали прямо рядом с местом убийства Рис посреди ночи?
– Мы кое-что проверяли по делу Тины Маккейб, – ответила Терри. – Меня не вызывали на место происшествия, и я просто хотела его осмотреть. Посмертное исследование не дало окончательных результатов, а спальный мешок, в который было завернуто тело, остался на месте. Старший инспектор Фрейзер – старший следователь по этому делу.
– Как удобно.
– Я бы так не сказала.
Бойд бросил на нее суровый взгляд, который смягчился, когда он увидел лейкопластырь у нее на виске.
– Вы пострадали, – заметил он.
– У Фрейзера ножевое ранение. Ему пришлось хуже, чем мне.
– Откуда эти травмы? И, пожалуйста, расскажите мне настоящую историю, без всякой чепухи.
Терри почувствовала небольшое потепление в их отношениях с Бойдом. Жаль, что для этого ее должны были ударить по голове.
Она коснулась пластыря. Черт с ним, она может рассказать об этом начистоту, чтобы отвлечь его внимание от других своих несогласованных вылазок. Посетить место преступления – это одно, но допрос свидетелей – совсем другое.
Немного дрожащим голосом она рассказала Бойду о том, как они ездили в парк за спальным мешком и как Бернис рассказала им, где доставала наркотики. О том, как они пришли туда, увидели слоняющегося дилера Тины Маккейб и поняли, что находятся очень близко к месту убийства Рис.
– Это заставило меня задуматься, могла ли Тина быть там в ночь, когда тело Рейчел Рис перебросили через забор. Возможно, она что-то видела.
– Это слишком большое отклонение от курса расследования, – сказал Бойд. – Вы считаете, Маккейб была убита?
Терри подумывала рассказать ему о сообщениях Дерзкого Джеки, но решила приберечь эту информацию, пока не получит более весомые доказательства.
– Такое возможно. На обратном пути после осмотра канавы, где было обнаружено тело Рейчел Рис, на нас напали.
Бойд кивнул:
– Феникс-парк может быть опасным местом в ночное время.
– Не спорю, профессор.
– Доктор О'Брайен, я уже говорил с вами о том, чтобы вы оставались в рамках ваших должностных обязанностей. Мне нужно напоминать об этом?
Он покачал головой, но на этот раз его голос прозвучал скорее смиренно, чем сердито.
– Нет, сэр. Все произошло так, как я вам рассказала.
– Вы больше ничего не хотите мне сказать?
Терри скрестила пальцы за спиной. «По крайней мере, не сейчас», – подумала она.
– Нет, сэр. В протоколе, который вы только что прочитали, изложена вся история.
– Очень хорошо. Я предпочитаю верить вам на слово, несмотря на ваше прошлое.
– Спасибо, – сказала Терри. – Наверное.
Он посмотрел на нее несколько секунд, приподняв одну бровь, а затем сказал:
– Доктор О'Брайен, я позвал вас сюда не для того, чтобы обсуждать ваши ночные вылазки.
– Нет?
– Сегодня я получил письмо от Министерства юстиции с просьбой продлить ваш трудовой договор.
Терри моргнула:
– О, это неожиданно. Могу я узнать почему?
– Полагаю, все дело в вашем… рейтинге общественного одобрения, если можно так выразиться. Вы пришлись по вкусу публике, и это нравится министру юстиции, который очень любит хорошую рекламу. Но будьте осторожны: он может так же легко изменить свое мнение. Похоже, вы популяризируете все, что связано с деятельностью правоохранительных органов. Видит Бог, мы отчаянно нуждаемся в привлечении новых кадров.
– Профессор, при всем уважении, я не хочу оставаться на этой работе только потому, что хорошо выгляжу в телевизоре. Вы же сами советовали мне держаться подальше от журналистов и сосредоточиться на работе.
Бойд, казалось, несколько смутился:
– Мне… мне не понравился тон некоторых статей, которые я читал, и репортажей, увиденных мной по телевизору. Однако я понимаю, что вы не можете контролировать, как редактируются эти материалы. Независимо от того, что я думаю, представителям властей нравится то, что вы делаете для нашего уголка правоохранительных органов, и они хотят, чтобы вы остались на этой должности.
– А что вы об этом думаете?
Настала очередь Бойда ускоренно заморгать:
– Прошу прощения?
– Вы мой начальник, профессор. Я не хочу браться за работу, которую вы не хотите, чтобы я выполняла. Честно говоря, у меня сложилось впечатление, что вы искали повод избавиться от меня.
Бойд на мгновение взглянул на стол, словно собираясь с мыслями:
– Вы отличный судмедэксперт, доктор О'Брайен. Я это вижу. Признаю, я мог бы с большим пониманием относиться к тому, как вы ведете дела, но я не позволю ставить свой авторитет под сомнение. Как ваш начальник я имею на это право. Однако я считаю, что мы можем работать вместе, причем эффективно.
Терри не смогла сдержать улыбки:
– Что ж, в таком случае я согласна.
Бойд кивнул:
– Прекрасно. Я сообщу в отдел кадров.
Он встал и протянул ей руку, и Терри ее пожала.
– За новое начало!
– Я за это выпью! – ответила она.
У Терри было несколько свободных минут перед тем, как отправиться на дачу показаний, и она ввела в поисковую строку запрос «убитые сестры в Ирландии».
Список оказался недлинным.
Среди статей о печально известных ирландских «Сестрах-Ножницах» – жестоких преступницах, а не жертвах – и страниц о братьях и сестрах, погибших вместе в дорожно-транспортных происшествиях или отдельно в результате деятельности банд, она нашла информацию об убийстве двух сестер в ходе одного нападения.
В 2004 году сестры Энн и Китти Джойс были найдены убитыми в их доме в Рингсенде. Обе, по всей видимости, стали жертвами жестокого нападения с ножом. Терри почти дочитала первую статью, когда поняла: что-то в этом деле было ей знакомо.
Она откинулась на спинку стула, пытаясь понять, где читала о сестрах Джойс, и вдруг ее взгляд упал на желтую папку в низу теперь уже неряшливой стопки на углу ее стола. Это была вторая папка, которую она взяла из кабинета Бойда. Та, что была прикреплена к папке Эйлин Маккарти резинкой.
Она протянула руку, вытащила ее и открыла.
Как и говорилось в статье, в июне 2004 года сестры Энн и Китти Джойс были убиты в их доме в Рингсенде. Энн было двадцать восемь лет, а Китти – тридцать два. Их обеих зарезали, и оба вскрытия проводил доктор Чарли Бойд.
Формат протоколов отличался от того, который теперь был принят в офисе. Терри отметила, что главным государственным судмедэкспертом в то время был профессор Брендан Каннингем. Она никогда о нем не слышала, но мысленно отметила, что ей следует спросить о нем миссис Кэри.
Протоколы были необычайно краткими, скудными на подробности, такие как обстоятельства смерти и описание места происшествия, хотя это важные пункты в любом протоколе вскрытия. Однако больше всего ее смутила краткость описаний телесных повреждений, полученных женщинами. Кроме того, она не помнила, чтобы видела какие-либо сопроводительные фотографии в папках в кабинете Бойда.
Она много раз рассматривала протоколы других судмедэкспертов, и фотографии были необходимы – это неизменное подтверждение находок специалиста. Даже сопоставляя собственные протоколы со сделанными снимками, она замечала закономерности, которые не видела в процессе вскрытия, или мелкие нюансы, которые упустила. Во время вскрытия судмедэксперт находится близко к телу, а фотографии позволяют отступить и увидеть общую картину.
Китти обнаружили на кухне в луже крови. Ее горло было перерезано, и ее несколько раз ударили ножом. Энн же нашли в гостиной, и ей тоже нанесли множество ножевых ранений, но на ее лице и руках были резаные раны. Возможно, Китти застали врасплох, а Энн оказала сопротивление.
Какое-либо упоминание о возможном орудии отсутствовало. Была лишь общая фраза: «Собраны обычные улики». Одежда даже не упоминалась. По крайней мере, результаты токсикологической экспертизы были отмечены как отрицательные для обеих женщин: ни следов алкоголя, ни наркотических веществ – разрешенных или незаконных.
Не было никаких записей о даче показаний или посещении суда, но Терри могла это проверить. По крайней мере, это при необходимости могла сделать миссис Кэри.
Терри еще раз прочла протокол и вернула папку в стопку. Она не увидела никакой связи с Рейчел Рис, но предположила, что, если Бойд смотрел это дело одновременно с делом Маккарти, возможно, Рейчел Рис тоже им интересовалась. Было ли дело в жестоких ударах ножом и удушении? Если убийство Эйлин было более контролируемым и менее яростным, можно ли это считать признаком меняющегося образа действия? Может быть, Рейчел предполагала, что Джо мертва, и установила связь между убийствами сестер? Если да, то теперь, когда Рейчел мертва, грозит ли опасность Кларе? Она и так думала, что ее преследуют. Терри нужно было снова убедить Фрейзера в необходимости срочно обеспечить Кларе защиту.
Дача показаний по делу о смерти вышибалы прошла так же просто, как и предполагалось. Убитая горем семья едва сдерживала эмоции, когда Терри встала за кафедру и ответила на вопросы коронера о причине смерти: «Эпидуральное кровоизлияние, произошедшее в результате тупой травмы головы». Вот и все. Подробности должны были последовать позже.
Когда она на выходе проходила мимо семьи, женщина, предположительно мать Роббо, остановила ее.
– Пожалуйста, скажите мне, что он не страдал, – умоляла она.
Терри к этому привыкла. Эти детали были очень важны для семей, и у нее было множество способов ответить на этот вопрос, чтобы принести людям как можно больше утешения и как можно меньше боли, говоря при этом правду. В данном случае это было несложно.
– Он не страдал, – заверила Терри. – Он мирно умер во сне.
– Спасибо, – сказала мать жертвы, и на ее потрясенном лице отразилось облегчение.
Когда они разошлись, Терри почувствовала вибрацию телефона в кармане. Выйдя на Стор-стрит, она достала его. Уведомление о новом личном сообщении. Она осторожно открыла его в надежде, что оно от Клары Данвуди. Ей не повезло.
Терри села на ступеньки перед зданием и прочла сообщение еще раз, а затем прогуглила первые две строки и узнала, что они были – опять же, в слегка отредактированной форме, чтобы соответствовать обстоятельствам, – взяты из письма, оставленного на месте двойного убийства, совершенного Дэвидом Берковицем по прозвищу Сын Сэма.
«Мы с Джоном могли стать жертвами двойного убийства», – подумала Терри, испытывая тошноту. – Он говорит, что попробует еще раз».
Это сообщение, казалось, сплело воедино многие нити.
«Он говорит, что живет ради охоты, – рассуждала Терри. – Бродит по парку или городу. Он преследовал бедную Рейчел, вселяя в нее ужас, и в итоге убил. А теперь переключился на Клару».
Терри подумала, что однажды вечером она тоже может вернуться домой и увидеть огромную темную фигуру, стоящую в тени ближайшей двери. Фрейзер предупреждал ее об этом с самого начала: если этот человек смог найти ее страницу в социальных сетях, которую она прятала, чтобы сохранить свою личность в тайне, то сможет узнать ее домашний адрес – это лишь вопрос времени.
«Он признается в убийстве Тины Маккейб, – подумала она. – Признается в убийстве».
Как он это сделал? Подождал, когда Тина сделает укол и будет в полубессознательном состоянии, прежде чем ввести ей еще и вызвать передозировку? Или он купил ей наркотики? Терри знала, что он умен.
Вспомнив слова Лоры о том, что личности авторов оригинальных сообщений могут на что-то указывать, Терри поискала информацию о Берковице. Он был бывшим военным, служившим в армии. Фрейзер сказал, что напавший на них мужчина был чрезвычайно сильным и невероятно ловким. Указывало ли это на человека с военной подготовкой?
В 1990-х годах Берковиц – его арестовали и осудили в 1978 году – заявил, что он был членом культа, а совершенные им убийства (он признал себя виновным в восьми, но подозревался во многих других) были частью некоего ритуального жертвоприношения.
Хотел ли убийца сказать, что его мотивы были духовными?
Были ли эти убийства и все их странные аспекты связаны с сатанинским культом? Проявлял ли Кливер когда-либо интерес к подобным вещам? Судя по тому, что она знала о нем, он был обычным насильником и садистом. А как насчет Кайла Брейди? Он не был похож на сатаниста, но разве это можно определить по внешности? Может, у него была комната, полная оккультных принадлежностей?
Она взяла телефон и позвонила Руперту Ханту – социальная антропология как раз была сферой его интересов.
– Терри, вы как раз вовремя, – сказал он, сразу сняв трубку. – У меня готов отчет о месте убийства Рейчел Рис.
– Отлично! Вообще я звоню, чтобы дать вам новую работу.
– Почему бы вам не заехать ко мне в офис и не рассказать об этом? Убьем двух зайцев – заодно я подробно расскажу вам о своем отчете.
– Могу приехать через двадцать минут, если вам будет удобно.
– Буду вас ждать.
– До скорой встречи, – сказала Терри и завернула за угол к Тэлбот-Плейс, где ее ждал Тони.
Кабинет Руперта Ханта представлял собой просторную комнату с высоким потолком в старой части Тринити-колледжа, недалеко от Колледж-Грин. Вдоль двух стен стояли книжные шкафы и серванты, а на двух других висели образцы первобытного искусства, древние на вид карты и дипломы в рамках, полученные Хантом за время работы социальным антропологом и археологом.
Руперт выглядел напряженным, когда она вошла. Его сутулая фигура выдавала уязвимость, что не соответствовало впечатлению от его грандиозных достижений.
– Это археологические образцы? – спросила Терри.
Она смотрела на коллекцию инструментов и утвари, изготовленных из кости, дерева или камня, а также на большую треснувшую урну – артефакты, которые можно найти во время археологических раскопок.
– Не все. Они представляют собой смесь древних и… скажем так, более современных, – ответил Руперт.
– Весьма впечатляюще.
– Благодарю, – сказал он с искренней радостью в голосе. – И спасибо, что пришли. Я подумал, нам будет полезно поговорить, прежде чем я отправлю свой отчет по делу Рис. Прошу, садитесь, – добавил он, указывая на кожаное кресло по другую сторону стола.
Он взял книгу со стола и передал ее Терри.
Обложка представляла собой коллаж из черно-белых и цветных фотографий. На них были запечатлены женщины от восемнадцати до сорока лет. Книга называлась «Пропавшие среди бела дня: разгадки тайн Ирландского треугольника исчезновений». Ее автором был доктор Руперт Хант, доктор философии, магистр литературы, бакалавр естественных наук.
Терри заглянула под обложку и прочитала надпись внутри, похоже, сделанную перьевой ручкой: «Доктору О'Брайен – в память об упырях и грунтовых водах. Руперт Хант».
– Спасибо! Прошу прощения, а что такое Ирландский треугольник исчезновений?
– Это территория площадью около 200 квадратных километров, с Дублином в верхней точке, где с конца 1980-х по начало 90-х годов пропали без вести тринадцать женщин. Все дела остаются нераскрытыми.
– А как социальный антрополог или археолог может применить свои профессиональные знания в раскрытии дел о пропавших людях?
– Вы знакомы с семиотикой?
– Не очень, но, думаю, скоро познакомлюсь.
Руперт улыбнулся:
– Это наука о том, как люди кодируют окружающий мир с помощью знаков и символов. Антропологи изучают значение, которое мы как вид придаем, например, формам и цветам, вплоть до того, что мы называем область, где пропали женщины, треугольником. Это не так, даже близко, но это облегчает понимание, упорядочивает то, что довольно хаотично. И это, Терри, то, чего на самом деле пытается добиться каждый сотрудник правоохранительных органов: создание порядка из хаоса, извлечение смысла из того, что часто бессмысленно.
– То есть вы смотрите на детали дел и пытаетесь найти код для расшифровки? Полагаю, это не сильно отличается от моей работы с расположением телесных повреждений.
– В общем смысле – да. Женщины находились в определенном возрастном диапазоне – от позднего подросткового возраста до тридцати девяти лет. Одной из них было чуть за сорок. Все они исчезли недалеко от своих домов. Никаких существенных улик ни в одном из дел не было обнаружено.
– Я не вижу здесь особых закономерностей, – сказала Терри, стараясь не показаться слишком скептически настроенной.
Хант улыбнулся:
– Вам придется прочитать книгу, чтобы узнать больше.
– Прочитаю, спасибо.
– Отлично. Прежде чем мы перейдем к моему отчету… вы говорили, что у вас есть для меня еще одно задание.
– Да. Вы узнали о многих ритуальных убийствах в Ирландии благодаря своей работе?
Хант слегка наклонился вперед:
– Вы имеете в виду в настоящее время?
– Да. В прошлом году в Шотландии началась паника, когда появилась новость о деятельности какого-то сатанинского культа в Глазго. Судебный процесс все еще продолжается. Было ли здесь нечто подобное?
– Кажется, в 1970-х был единичный случай, но больше я ни о чем подобном не знаю. Это имеет отношение к делу, над которым вы работаете?
– Просто кое-кто на это намекнул, – сказала Терри. – Обычно я не слишком доверяю подобным теориям. Помните фиаско на Оркнейских островах в далеком 1991 году, когда врачи начали выдвигать обвинения в сатанинском насилии над детьми на основании сомнительных доказательств? Оказалось, это была полная чушь, но она разрушила жизни многих людей. Я предпочитаю придерживаться фактов. Расскажете мне о своем отчете?
– С удовольствием. Позвольте мне вывести его на экран, – сказал Хант и немного повозился с ноутбуком. – Спасибо, что отправили мне копию ваших заключений. Профессор Бойд организовал для меня сбор некоторых костных образцов, и я могу заявить, что в них не было ничего необычного. Мисс Рис была здоровой молодой женщиной, которая полноценно питалась, хотя я заметил у нее небольшой дефицит кальция.
– Я впечатлена эффективностью работы вашей лаборатории, – призналась Терри. – Она потребляла недостаточно молочных продуктов?
– Или слишком много кофеина, – ответил Руперт. – Дефицит был незначительным, но мог усугубиться со временем. Однако это не имеет отношения к нашему расследованию.
– Верно, – согласилась Терри.
– Очевидно, самый интересный и необычный аспект этого дела – наличие спор гриба-упыря. У меня есть несколько теорий, почему это могло произойти. Наиболее очевидная причина, по которой тело было усеяно сапротрофными спорами, – это стремление сделать так, чтобы грибы выросли и поглотили тело, тем самым уничтожив улики.
– Сколько времени это бы заняло?
– Несколько месяцев, возможно, лет, но от тела к тому моменту ничего бы не осталось.
– Совсем? Даже костей?
– Да. Если бы останки Рейчел Рис тогда не обнаружили, их, возможно, вообще никогда бы не нашли.
Терри кивнула:
– Интересная идея, но, если мотив был такой, зачем было выбрасывать тело в настолько людном месте?
– Логично. Это теория, но я ее не разделяю.
– Хорошо. Что еще у вас есть?
Он подался вперед.
– Вы знаете, что у грибов больше общего с животными, чем с растениями?
– Да, я слышала об этом.
– Таким образом, у них нет тех характеристик, которые можно было бы ожидать от растений. Например, они выделяют пищеварительный фермент, чтобы расщеплять пищу перед ее усвоением. То же самое можно увидеть у насекомых, например мух. Я также должен отметить, что из сапротрофных грибов можно извлечь ДНК всего, чем они питались.
– Правда? Уверена, Ирландская криминалистическая служба будет вам за это благодарна.
– Да. Рассеяв споры над останками, убийца дал Рейчел Рис возможность возродиться в другой форме. Ее гены буквально стали бы частью гриба. ДНК Рейчел – ее жизненная сила, если хотите, – стала бы источником энергии для этого удивительного, но совершенно инопланетного организма.
– Это интересная идея, – сказала Терри, снова пытаясь сдержать свой скептицизм, – но она кажется мне странноватой. Я думала, что вы ученый.
– Это искусство или наука? Вот мое третье – и последнее – предложение: австралийские аборигены почитают гриб-упырь, высоко ценят его и считают знаком взаимосвязи всех существ на земле. Его споры очень ценны.
– И чем это может помочь
– Насколько я понимаю, убийца не пытался стереть тело Рейчел Рис с лица земли или преобразить его. Оставив споры гриба-упыря рядом с ее телом, он оказал ей честь.
Направляясь в свой кабинет в полицейском автомобиле, Терри размышляла о теории Руперта. Единственное превращение, которое она наблюдала, – это превращение из живого человека в мертвого. Убийца вполне мог считать, что оказывает честь Рейчел, но, даже если он так думал, это было заблуждением. Как жестокое убийство может быть актом почитания?
Мишель уже была в «Малхолландc», когда Терри приехала туда вечером. Рядом с ней стояла кружка пива, а «Бакарди» с колой уже ждали Терри.
– Похоже, у тебя был тяжелый день, – сказала Мишель.
– Даже не начинай.
– А где же твой здоровенный полицейский-телохранитель?
– Сидит снаружи в машине, как мальчик-паинька, – ответила Терри.
– Ты не предложишь ему хотя бы газировку и пачку чипсов за все его страдания?
– Не хочу показаться очень доброй хозяйкой, чтобы работа не стала для него слишком приятной. – Она улыбнулась и подняла за него стакан. – Спасибо, что заказала напиток. Ты сказала, у тебя есть новости?
– Да. Мы с Аланом Ахерном встречаемся. По крайней мере, я так думаю.
Терри сделала большой глоток:
– В смысле «думаешь»? Как можно не знать наверняка?
– Мы сходили на свидание, только он и я. Не сюда, естественно. Потом он остался у меня.
– То есть… – начала Терри, выжидающе глядя на подругу.
– Эм, да, он не спал на диване! – Мишель игриво похлопала ее по плечу.
– Молодец! – сказала Терри с улыбкой. – Но позволь мне кое-что прояснить: вы ходили на свидание и, так сказать, закрепили сделку. Так почему ты до сих пор не уверена?
– Он… ну, он не очень активно отвечает на сообщения. И звонки.
Терри пристально посмотрела на нее:
– Ты хочешь сказать, это гостинг?
– Я бы так не сказала.
– Ты писала ему, а он не ответил?
– Да.
– Это называется гостинг, Мишель.
Подруга закатила глаза:
– Как хочешь! Может быть, он просто занят.
– Позволь мне обобщить: он пошел с тобой на свидание, переспал, а потом перестал тебе звонить. Он из тех, кого называют засранцами. Разве мама не предупреждала тебя о мужчинах? Им нужно от тебя только одно. Оставь его. Тебе придется столкнуться с несколькими жабами, прежде чем ты встретишь своего принца.
– По-твоему, я должна слушать твои советы об отношениях? – спросила Мишель, искоса глядя на Терри.
– Что ты имеешь в виду?
– Перестань, Терри. Ты убегаешь каждый раз, когда кто-то пытается с тобой сблизиться. Может быть, я наивна, но ты боишься близости.
– Это несправедливо, – сказала она, чувствуя себя уязвленной.
– Правда глаза колет, – заметила Мишель. – Кстати, я изучила спальный мешок, в котором умерла наркозависимая.
– И?
– Спор не было. Извини.
Терри не могла не заметить, что ее тон не совсем соответствовал словам.
– А что насчет других следов?
– Ничего ни на одном из мазков. Ничего на одежде, которую я еще раз проверила для тебя. Волосы, мазки изо рта, с груди, бедер – все чисто. Тез, спор грибов-упырей или других необычных грибов на этой женщине не было.
– Черт. Мишель, я знаю, что с этой смертью что-то не так. Может быть, в наркотиках было то, что ее убило? Может, я могла бы запросить токсикологическую экспертизу и…
– Не торопись, – попросила Мишель. – Я уже сделала ее для тебя. Присутствует психоактивное лекарство. На определение его уровня уйдут недели, но содержание спирта в ее крови – 2,4 промилле. Причину смерти не нужно искать слишком тщательно. Она убила свой мозг алкоголем и наркотиками. На этом все.
Терри сделала еще глоток.
– Может, мы что-то упустили? Не могла бы ты проверить все еще раз?
Мишель ощетинилась и повысила голос:
– Я ничего не упустила, черт возьми, Терри. Я проверила все несколько раз, чтобы быть уверенной, и поэтому мне приходилось работать допоздна, чтобы доделать свои дела. Я отложила все остальное ради тебя в последние несколько дней, и, честно говоря, это начало мне немного надоедать.
– Я знаю, и я прошу у тебя прощения, но это важно.
– Важно для кого?
Несколько человек обернулись и посмотрели на их столик.
– Тише, Мишель. Ты
– Поддержать тебя?
Терри открыла рот, чтобы ответить, но затем снова закрыла. Мишель была права. Она не думала о своей подруге в каком-либо другом контексте, кроме как о «своем человеке» в Ирландской криминалистической службе. Это было некрасиво с ее стороны. Действительно, расследование было ее приоритетом и ей нужно было ускорить проверку улик. Она надеялась, что Мишель это понимает. Но она не могла отрицать, что пользовалась всеми: Фрейзером, Мишель, а в некоторой степени даже Лорой и Ниам. Что уж говорить, она еще и лгала Бойду. Терри знала, что ей нужно притормозить. И все же что-то вело ее вперед, а она, казалось, не могла этому препятствовать.
– Мне жаль, что я была менее внимательна к тебе, чем следовало, – сказала она, изо всех сил стараясь показать, что раскаивается. – Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя использованной. Честное слово.
– Слишком поздно, Тез, – бросила Мишель, отодвигая стул.
«Наверное, сейчас не время просить ее снова взглянуть на Эйлин Маккарти», – подумала Терри, когда Мишель повернулась и направилась к выходу.
Терри осмотрела грязную офисную кухню. Кружки, заполнившие раковину, старый календарь пожарной бригады на стене, странная таблица Менделеева рядом, которую неизвестно кто туда повесил. Неудивительно, что Фрейзер было явно не в восторге, когда Терри предложила поужинать в ее офисе в ответ на его приглашение сходить в ресторан.
Она знала, что Синнот будет за ней присматривать, и Фрейзер тоже не мог позволить себе его разозлить. Нейтральная территория и профессиональная причина для встречи были оптимальны в сложившейся ситуации.
– Специальное предложение «Маркс энд Спенсер», вино в комплекте, – сказала Терри, ставя перед ним еду.
– Красота, – ответил Фрейзер. – Почти так же изысканно, как в ресторане Марко Пьера Уайта.
– Главное не еда, а компания, так что молчи.
Терри с размаху нажала кнопку включения на микроволновке, а затем наполнила два стакана для воды вином.
– Хрустальные бокалы в посудомоечной машине, – пошутила она.
Они чокнулись.
Сделав большой глоток, Фрейзер поставил стакан на стол:
– Итак, сегодня я допрашивал Кайла Брейди.
– Да? – удивилась Терри. – И как все прошло?
– Ну, все его устройства конфисковали и передали техподразделению, – продолжил Фрейзер. – Похоже, страница «Дерзкий Джеки» – это страница-призрак, то есть на ней нет ни постов, ни фотографии профиля, и единственный человек, которому с нее отправляли сообщения, – это ты. Она было создана черед VPN, виртуальную частную сеть, и это значит, что IP-адрес, с которого был создан аккаунт, скрыт и зашифрован. Другими словами, к нему невозможно получить доступ.
– То есть связать ее с Кайлом нельзя? – спросила Терри.
– Нет. Он просто разваливался на допросе, все время всхлипывал и рыдал. Говорил, что любил Рейчел, но она причиняла ему боль и ставила работу на первое место, поэтому он не мог быть с ней.
– По-моему, звучит как признание или его начало.
– Боюсь, что нет, – возразил Фрейзер. – Это был второй раз, когда Брейди допрашивали, и в прошлый раз он подробно отчитался о своих перемещениях с того момента, как Рейчел Рис в последний раз видели живой. Это хорошо совпадает с данными Мишель о личинках, согласно которым к тому моменту, когда Рейчел обнаружили, она была мертва примерно три недели. Следователи проверили его версию, и он вышел из-под подозрений – он не мог этого сделать.
– Выходит, по итогам допроса, он не мог убить Рейчел Рис и нет ничего, что связывало бы его с личными сообщениями.
– Да, все так. Доказательства свидетельствуют о невиновности Кайла Брейди. Мы отпустили его сегодня вечером. Кливер снова остался единственным подозреваемым.
Они молчали некоторое время.
– Знаешь, – сказала Терри, – я делала то, чему меня учили. При отсутствии конкретных доказательств, связывающих Кливера с этим делом, я сделала все возможное, чтобы найти то, что могло бы подтвердить или опровергнуть его причастность. Я ничего не нашла. Я по-прежнему не думаю, что он тот самый – наука не подтверждает это. Но, возможно, мне пора отпустить ситуацию. Если дело дойдет до суда, пусть он и выносит вердикт.
Фрейзер поднял стакан.
– Выпьем за то, чтобы ты угомонилась, – сказал он.
Терри тоже подняла стакан и попыталась изобразить счастливую улыбку. Но счастье было последним, что она чувствовала. Она была измотана и подавлена событиями последних дней, хотя и рада, что Джон не стал возражать и позволил ей провести ночь в одиночестве. Ей нужно было побыть наедине с собой.
Фрейзер позвонил ей рано утром.
– Извини, Терри, но тебе придется какое-то время оставаться под защитой полиции.
– Джон, серьезно, ты не думаешь, что это лишнее? – Со своего места она видела, как Патрик на водительском сиденье ковыряется в зубах. – Я думала, это закончится через пару дней.
– Ты даже не представляешь, насколько серьезно они относятся к этому нападению. К тому, что это произошло в парке… Чтобы ты знала, об этом написали все воскресные газеты. Кто-то слил информацию, хотя я думал, что нам удастся сохранить ее в тайне. А теперь еще эти сообщения… Синнот настаивает.
Терри застонала.
Фрейзер продолжил:
– Более того, боюсь, что техническому отделу понадобится твой телефон на несколько дней. Он может содержать информацию о том, откуда отправляют эти сообщения.
– Ты, наверное, шутишь, – сказала Терри. – С таким же успехом можешь забрать мою правую руку.
– Прости, но это нужно сделать. Его вернут тебе как можно скорее. Я договорюсь, чтобы его у тебя забрали.
Позднее утром, после того как она написала своим контактам, что будет без телефона несколько дней, и попросила писать ей на электронную почту, Терри вызвали на вскрытие. По пути в морг она попросила Патрика остановиться у супермаркета, чтобы купить главные газеты. Новость о нападении была повсюду. Расплачиваясь на кассе, она не поднимала голову, считая, что все смотрят на нее. Вернувшись в машину, Терри просмотрела заголовки, которые варьировались от обыденных («В Феникс-парке совершено нападение на главного судмедэксперта и детектива по уголовным делам») до более сенсационных («Шотландский доктор и полицейский пострадали в ужасающем нападении с ножом»).
Она снова позвонила Фрейзеру:
– Учитывая, что мы теперь в национальных новостях, есть ли какие-нибудь новые данные о нападении?
– Команда провела тщательный обыск местности и ничего существенного не обнаружила. На дальнем конце территории Фармлейха есть ворота, и там заметили следы шин, поэтому есть версия, что его ждал автомобиль.
– Есть успехи? Удалось сделать слепки следов шин?
– Похоже, очередной тупик. Шины совершенно обыкновенные. Они встречаются на всех моделях хэтчбеков в Дублине и за его пределами.
– Проклятье, – сказала Терри.
– Они нашли следы рядом с тем местом, где я упал, – добавил Фрейзер. – Земля была очень болотистой. Техническое бюро сделало и их слепки тоже.
– И что?
– Ботинки были сорок пятого размера, который встречается не так часто, но при этом недостаточно редко, чтобы стать важной зацепкой. К тому же такие ботинки можно купить примерно в половине обувных магазинов страны и легко заказать в интернете.
– И как мы раньше обходились без баз данных? – вздохнула Терри. – Меня больше всего интересовал нож. Его нашли?
– Нет. Либо он вообще его не ронял, либо ему удалось схватить его, прежде чем убежать. Они обыскали поле вдоль и поперек – ничего.
– Черт. Значит, никаких отпечатков пальцев. А что насчет ветки? Я ударила его дважды!
– И у тебя неплохой удар слева! Однако Ирландской криминалистической службе удалось найти лишь несколько волокон, предположительно от балаклавы.
– Интересно, что это за волокна?
– Синтетика, какая-то распространенная форма полиэстера.
Терри покачала головой:
– Выходит, у вас ничего нет.
– Мы знаем, что он носит обувь сорок пятого размера и, скорее всего, ездит на хэтчбеке.
– И привозит балаклавы с севера.
– Да мы почти загнали его в угол! – подытожил Фрейзер, печально смеясь. – Если серьезно, будь осторожна, Терри. Кто знает, где этот ублюдок и что он задумал.
– О, не беспокойся, у меня все в порядке. Тони и Патрик за мной присмотрят, – сказала она с заметной ноткой сарказма.
«Почему нахождение под защитой так похоже на домашний арест? – подумала Терри. – И этого ли хочет тот мерзавец? Чтобы мои перемещения были ограничены?»
Когда эта мысль пришла ей в голову, она решила, что это может быть правдой.
Фрейзера вызвали в кабинет Синнота в 10:30 тем же утром. Даже в воскресенье полиция работала в полную силу – и продолжит, пока убийца Рейчел Рис не окажется за решеткой.
– Я не задержу тебя надолго. Просто хотел сказать, что, по-моему, пора арестовать Кливера за убийство Рейчел Рис. И поблагодарить тебя, Джон, за проделанную работу по этому делу. Знаю, я сильно тебя подгонял, но в итоге оно того стоило.
Фрейзер покачал головой:
– Сэр, могу я спросить, на основании каких доказательств я должен одобрить арест Кливера?
– Появились новые доказательства, Джон. Буквально за последние двенадцать часов.
– Позвольте поинтересоваться, каков характер этих доказательств и почему меня о них не проинформировали?
Щеки Синнота покраснели, и он откашлялся. Он потянулся за стационарным телефоном и набрал пару цифр. «Мэри, не могла бы ты зайти ко мне в кабинет на несколько минут?» – сказал он.
Затем Синнот снова обратил внимание на Фрейзера:
– Специалисты из технического отдела проверили устройства и оборудование мисс Рис. Поскольку у нее было довольно много устройств, на которых она хранила записи и документы, связанные с расследованиями, это заняло много времени. Большая часть данных не имела отношения к делу, но вчера был восстановлен удаленный файл на одном из телефонов мисс Рис. Их у нее было несколько, и все для разных целей: личных, расследовательских и записи интервью. Восстановленный файл находился на телефоне, который она использовала для ведения расследований, и представляет собой голосовую заметку, отправленную в формате MMS. Похоже, Кливер узнал ее телефон, пока был в тюрьме, а после того, как мисс Рис взяла у него интервью, он отправил ей это сообщение. Можешь его воспроизвести, Мэри?
Мэри, которая только что вошла в кабинет с устаревшим сенсорным телефоном, кивнула и начала возиться с устройством. Внезапно в кабинете раздался гортанный голос Фрэнка Кливера.
– Привет! Угадай кто? Ты просила меня позвонить, если я еще что-нибудь вспомню. Так вот все, о чем я могу думать, – это как заполучить твою упругую задницу. – Кливер громко кашлянул, прочистил горло и продолжил: – И не говори, что ты этого не хочешь. – Он запыхался, и на заднем плане раздавались скрипучие звуки. – Тебе не придется долго ждать. Скоро я выйду и пойду тебя искать. Ты получишь то, чего заслуживаешь.
Они услышали стон, и сообщение оборвалось.
– Этот грязный ублюдок удовлетворял себя, – сказала Мэри, качая головой с отвращением. – Чертов говнюк. Простите, сэр.
– Господи Иисусе, – произнес Фрейзер.
– Да, именно с этим мы и имеем дело, – сказал Синнот.
– Но, сэр, угроза – это всего лишь угроза. Ее недостаточно для вынесения обвинительного приговора.
Глаза Синнота сузились:
– Я не согласен. То, что у нас есть, – это не пустая угроза, а заявление о намерениях.
– Сэр, почему мне не сообщили об этом раньше?
– Ребята из технического отдела принесли мне этот файл вчера поздно вечером, следуя моему распоряжению напрямую обращаться ко мне по поводу любых весомых доказательств, которые развеют сомнения в виновности Кливера.
– И вы не подумали сообщить об этом мне, главному детективу по делу, даже из вежливости?
– Я сообщаю вам об этом сейчас, старший инспектор. Я думал, вы будете рады видеть этого человека под стражей. Это была бы еще одна ваша победа за очень короткое время, разве нет?
Фрейзеру хотелось многое сказать, но он сдержался:
– Какое второе доказательство?
– Рис думала, что за ней кто-то следит, – сказал Синнот, – поэтому мы проверили записи с камер видеонаблюдения в ее районе, начиная с момента выхода Кливера из тюрьмы. Сержант, пожалуйста, продолжайте.
– Мы нашли запись с камер видеонаблюдения, установленных на супермаркете недалеко от ее дома, – начала Мэри. – На ней очень хорошо видно, как Кливер подходит к Рейчел. Там не слышно, о чем они говорили, но он хватал ее за руку, очевидно, кричал и вел себя очень угрожающе. Она ударила его в горло – и правильно сделала – и убежала. У нас нет никаких сомнений: Кливер угрожал ей в голосовом сообщении, которое вы только что услышали, а на записи видно, как он пристает к ней вскоре после этого.
– Мы должны предположить, что в следующий раз, когда он ее нашел, она уже не сбежала, – добавил Синнот. – Есть ли еще вопросы?
Фрейзер не мог поверить своим ушам.
– Мы поймали этого ублюдка.
– Не преждевременно ли все это, сэр? – засомневался Фрейзер. – При всем уважении, хороший адвокат разнес бы ваши доказательства в пух и прах и рассмотрение дела было бы прекращено, а главный государственный обвинитель увидел бы это и отказался продолжать. Если вы действительно хотите, чтобы Кливера посадили, а я знаю, что вы этого хотите, нам нужны какие-то вещественные доказательства, связывающие его со смертью Рейчел Рис. Знаю, это обескураживает, но мы должны проявить терпение.
– Дела успешно рассматривались и на основании косвенных доказательств, – сказала Мэри, явно раздраженная тем, что Фрейзер портит им картину.
– Не на уровне расследования убийства, – возразил Фрейзер. – Тяжесть обвинения и суровость приговора означают, что наши доказательства
– Я твой начальник, Джон, и тебе не следует забывать об этом. Я хочу, чтобы Фрэнка Кливера арестовали! Сегодня же! – заявил Синнот дрожащим голосом.
– А я главный детектив по этому делу, сэр, – напомнил Фрейзер спокойно, – и я не подпишу ордер на арест.
Лицо Синнота приобрело пугающий багровый оттенок:
– В таком случае я отстраню вас от дела –
– Я здесь по требованию министра. Я дал клятву исполнять свои обязанности справедливо и беспристрастно и намерен это сделать, а это значит, что мы будем действовать целенаправленно и добросовестно, независимо от обстоятельств или истории. – Фрейзер встал. – Новые улики хороши и помогут построить дело, но мы должны направить силы на поиск весомых доказательств, а не на попытку построить дело на уликах, которые в итоге не приведут нас к цели. Если вы оба сделаете шаг назад и отбросите эмоции, вы увидите, что я прав.
– Убирайся из моего кабинета! – крикнул Синнот, поднимаясь и указывая на дверь.
На этот раз Фрейзер выполнил его приказ.
Терри не знала детектива, приехавшего на вскрытие человека, умершего при подозрительных обстоятельствах, но, к счастью, она смогла заверить его, что это был несчастный случай. Молодой человек из Бристоля, приехавший в Дублин на мальчишник, поддался пьянящему очарованию Темпл-Бара и оказался в канале, слишком пьяный, чтобы выплыть и спастись. Детектив торопливо поблагодарил ее и выскочил из морга, и Терри была уверена, что грубость Джимми как-то повлияла на его торопливый уход.
Она оставила Джимми хлопотать в секционном зале и поднялась по лестнице в свой кабинет, остановившись на мгновение, чтобы выглянуть в окно в приемной. Тишина была приятной. И все же полицейский автомобиль стоял перед зданием, служа мрачным напоминанием о ее нынешнем положении.
Терри размышляла, что делать дальше. Она обещала Фрейзеру перестать зацикливаться на этом деле, но затем он позвонил ей и рассказал, что произошло в кабинете Синнота, и она не могла выбросить это из головы. Ей по-прежнему казалось, что что-то не так…
Кливер был задирой, хищником, жестоким насильником и по-настоящему опасным человеком, в этом не было никаких сомнений. Из краткой версии событий, изложенной Фрейзером, следовало, что Кливер угрожал Рейчел из тюрьмы и что он, вероятно, был тем, кто, как она думала, следил за ней. Если бы Рейчел не постояла за себя, когда он приставал к ней у супермаркета, непременно случилось бы что-то плохое.
Фрейзер сказал, что Кливер угрожал ей и обещал, что она получит по заслугам. Хотя это звучало так, будто он намеревается изнасиловать ее и поиздеваться над ней, это не было планом убийства.
Конечно, жестокие изнасилования иногда идут не по плану и могут закончиться случайным убийством. Может быть, на этот раз он зашел слишком далеко.
Может быть.
Терри открыла ноутбук, кликнула на папку с файлами, к которым Майлз получил доступ ради нее, и нажала на файл с названием «Эйлин Маккарти, фрагмент 4, выпуск 1».
Синтезаторная музыка нарастала до крещендо, а затем затихла. Зазвучал мягкий, но нетерпеливый голос Рейчел Рис:
Рис произнесла эти слова сухо и медленно, позволяя слушателям осознать, насколько это невероятно.
Музыка то нарастала, то стихала.
Раздался другой голос. Он принадлежал пожилой женщине, уроженке Дублина:
Голос Рис вернулся:
Отрывок закончился. Очевидно, Рейчел планировала вставить его в первый выпуск своей невыпущенной серии.
Терри задумалась о том, что она только что услышала.
В предыдущих отрывках, которые она слушала, Рейчел не скрывала того, что полиция сказала ей не лезть. Бойд тоже ее выгнал. Почему они не хотели обсуждать это дело? Протокол посмертного исследования был понятным, но скудным. Рейчел Рис открыто намекала в своих записях, что расследование подвело Эйлин, а зацикленность Синнота на этом деле, похоже, указывала на то, что он тоже так считает.
Что происходит? Откуда такая секретность? Популярный документальный подкаст о реальных преступлениях мог бы стать хорошим способом побудить общественность сообщать об уликах, которые помогали бы раскрывать зашедшие в тупик дела.
Однако вместо того, чтобы сотрудничать, как это делали действующие и отставные полицейские в других проводимых медиарасследованиях, они пытались ее остановить.
Терри уже ничего не могла сделать сегодня. Она все еще была на дежурстве. Нужно прожить с этими мыслями ночь.
Сначала она хотела поспать добрых восемь часов, но не смогла заснуть. В четыре утра Терри уже лежала без сна и размышляла. Эйлин Маккарти была из Фингласа, как и Фрэнк Кливер. Финглас – большой район, но, возможно, они были знакомы до того, как Кливер подошел к ней в пабе тем вечером. Соседка Энни Бирн, у которой взяла интервью Рейчел, могла знать. Терри быстро просмотрела протокол вскрытия. Родители Эйлин были приглашены на официальное опознание в день вскрытия, и в протоколе был адрес: Ардмор-роуд, 22.
Терри должна была быть на вскрытии мозга в 13:30 на следующий день и подготовить для лаборатории кучу гистологических образцов, но решила, что могла бы взяться за них во второй половине дня. Утро было в ее распоряжении.
Тони высадил ее у участка и сказал, что будет на главной парковке.
Войдя в Офис государственного судмедэксперта, Терри поднялась в приемную. Миссис Кэри уже сидела за своим столом.
– Доброе утро, миссис Кэри! – крикнула Терри на ходу. – Я только заполню протокол вчерашнего вскрытия, а потом проведу остальную часть утра в морге.
– Хорошо.
Терри прошла по коридору в свой кабинет, бросила диктофон и свои заметки на стол, а затем вызвала такси и спустилась по черной лестнице.
Вскоре после этого она остановилась у блокированной застройки и попыталась представить, как бы на ее месте поступила Рейчел. Она посмотрела на дом справа от дома Маккарти. Он был чуть более обшарпанным, чем остальные. Вероятно, его обитатели жили там давно. Терри пару раз постучала в дверь и нажала на звонок, но никто не ответил. Она развернулась как раз в тот момент, когда открылась дверь дома, находящегося через два от этого, и на дорожку вышла женщина лет сорока со скрещенными руками. Она была в джинсах и футболке и с собранными в высокий хвост волосами. А еще она испепеляюще смотрела на Терри.
– Вы кого-то ищете? – спросила она. В ее голосе слышалось предупреждение.
– Я надеялась поговорить с Энни Бирн.
– Вы же не из коллекторов? Донимаете ее, потому что ее дети не платят, и высасываете из нее все до последней копейки?
– Нет! Ничего подобного. Меня зовут Терри. Я работаю в полиции и хотела поговорить с ней о ее старых соседях, семье Маккарти.
– Ну, Энни нет дома, она в больнице. Ей меняют тазобедренный сустав.
– О, надеюсь, все пройдет хорошо, – сказала Терри.
Женщина с подозрением разглядывала ее, а затем развернулась, чтобы вернуться в дом.
– Входите, – сказала она через плечо. – Кстати, я Луиза Кристи. Много лет назад я дружила с Эйлин и Джо.
За кружкой крепкого чая на крошечной, но безупречно чистой кухне Луиза рассказала Терри обо всем:
– Я была на несколько лет старше сестер Маккарти и присматривала за ними, тогда еще малышками. Мы были в дружеских, но не слишком близких отношениях. У меня были другие заботы. Видите ли, я начала встречаться с Эдди – никчемным засранцем – и на некоторое время переехала к нему. Это долго не продлилось, хотя, видит Бог, я старалась изо всех сил. Когда все развалилось, я вернулась сюда, чтобы присматривать за отцом после смерти матери.
– Это очень мило с вашей стороны, – сказала Терри.
– Да, папка был славным стариком.
– Вижу, вы были о нем высокого мнения.
Луиза кивнула и задумчиво посмотрела в окно.
Терри решила, что ей лучше вернуться к теме разговора.
– Какой была Эйлин?
Луиза снова перевела взгляд на комнату и шмыгнула носом, отвлекаясь от своих мечтаний:
– Эйлин была источником проблем. Она разбила матери сердце, когда была маленькой. Они с Джо водились с дурной компанией. Заводилой была Эйлин, Джо просто таскалась следом. Если взглянуть на все это сейчас, кажется, что большинство их проделок были весьма безобидными. Никаких наркотиков – эти девчонки никогда не связывались с таким дерьмом. Но они воровали в магазинах, пили сидр в парке – что-то в этом роде.
Луиза затянулась маленькой электронной сигаретой, зажатой в правой руке, а затем отвернулась от Терри и выпустила струйку ванильного пара в сторону кухонной стены.
– Вы знаете парней, с которыми она тогда дружила?
Луиза закатила глаза:
– Большинство из них в итоге получили пинок под зад, взяли себя в руки и нормально устроились. Пара подсела на наркотики и плохо кончила. Такие никогда хорошо не кончают, черт возьми.
– Вы помните парня по имени Фрэнк Кливер? – спросила Терри, стараясь, чтобы ее голос звучал непринужденно.
– Малыша Фрэнки? Эйлин превратила жизнь этого ублюдка в сущий кошмар. Он был одним из тех вонючих детей, да простит меня Бог. – Луиза перекрестилась, возведя глаза к потолку. – Меня всегда от него передергивало. И все же, оглядываясь назад, я понимаю: какие у него вообще были шансы? Его мать нужно было стерилизовать при рождении. К счастью, она так пила большую часть времени, что больше не забеременела. Если бы не старушка Бесси, жившая в начале улицы, он бы умер от голода. В общем, он таскался за Эйлин, как потерянный щенок, хотя она испытывала к нему отвращение. Она называла его маленьким извращенцем и все такое. Теперь все здесь знают, что полиция считает его виновным в ее убийстве, но я никогда не думала, что он это сделал. Для него она была безгрешна.
– А что думали родители Эйлин? Они считали его виновным?
Луиза покачала головой:
– Нет. Он пошел по наклонной, и я знаю, что в итоге его посадили за изнасилование какой-то девушки, но он не был убийцей. В любом случае, он бы никогда не сделал ничего подобного с Эйлин.
– А что насчет Джо, сестры Эйлин? Что с ней случилось? Вы поддерживаете связь?
– Нет. Она была довольно милой девушкой, но жила в тени Эйлин. После убийства своей сестры она не знала, что делать. Сбежала, и мы больше ничего о ней не слышали. Не знаю, где она сейчас. Единственное, что нам известно, – это то, что она сюда не возвращалась, и я желаю ей удачи. Если бы я могла, я бы тоже смоталась без оглядки.
Терри пожалела, что не догадалась записать разговор на телефон. «Ошибка новичка», – подумала она. – Рейчел бы ее не допустила».
– Был ли в их компании кто-то, с кем Эйлин была особенно близка?
– Не-а. Эйлин была их предводительницей, но она не была тупой. Она не собиралась оказаться в какой-то дыре с парой маленьких детей. Она взяла себя в руки до окончания школы и поступила на госслужбу. У нее все было хорошо.
– Она с кем-то встречалась?
– Я ни о ком не знаю. Уверена, ей делали предложения, ведь она была красоткой. И она могла быть милой, когда хотела. Я помню одного неместного парня, который время от времени появлялся у Бесси. Один из ее бродяжек. Вроде тех парней, которых почти не замечаешь. Знаете, неприметный, чуть старше других. Думаю, он вырос в детском доме и жил один в одном из приютов для бездомных. Бесси время от времени кормила его домашней едой – она получала небольшую сумму от совета здравоохранения за то, что присматривала за теми, кто только что вышел из детского дома. Джо была от него без ума, но у нее не было ни единого шанса против Эйлин, а та не обращала на него никакого внимания. Но дело было не в этом. Все называли его Би Джей, потому что это были его инициалы. Я никогда не знала его настоящего имени.
Терри кивнула, потому что прозвище показалось ей вполне уместным.
– Бесси все еще живет здесь?
Луиза рассмеялась.
– Нет, черт возьми! Она уже тогда была очень старой! Она переехала много лет назад: ей всегда хотелось вернуться домой на Шериф-стрит. Энни поддерживала с ней связь, но она умерла некоторое время назад.
Терри поднялась:
– Луиза, спасибо, что уделили мне время, я очень это ценю. Не буду отвлекать вас от дел.
– Надеюсь, я вам чем-нибудь помогла, – ответила Луиза. – Забавно, что всех этих людей, кроме Фрэнка Кливера, больше нет. Он все еще слоняется здесь. Пока его снова не посадят, конечно. Так бывает с некоторыми местными парнями. Они будто застревают во вращающейся двери.
– Вы мне очень помогли, – заверила ее Терри. – Могу я оставить вам свою визитку? Может быть, вы позвоните мне, когда Энни выпишут из больницы?
Луиза взяла визитку и прикрепила ее к дверце холодильника магнитом в форме ананаса.
– Вы поймаете парня, убившего Эйлин?
– Надеюсь, – сказала Терри. – Я очень на это надеюсь.
Мишель подняла взгляд на Терри, когда та показалась в ее лаборатории на следующее утро.
– Я пришла с миром, – сказала она, – и принесла дары.
Мишель фыркнула и вернулась к своему микроскопу:
– Терри, оставь меня в покое, пожалуйста. Давай дадим друг другу немного пространства.
Настала очередь Терри фыркнуть.
– Разве я не имею права голоса в этой ситуации? Мы давно дружим, Мишель, и, думаю, справедливо будет сказать, что у нас было немало разногласий. Если мне не изменяет память, я бывала виновата, и я, безусловно, виновата и сейчас, но и ты несколько раз облажалась. Чего я, правда, не помню, так это того, чтобы я когда-либо заставляла тебя из кожи вон лезть, чтобы получить прощение. Для меня это что-то новое.
Мишель развернулась на кресле.
– Тез, твой переезд в Ирландию должен был стать для нас совершенно новым началом, – сказала она возмущенно. – Пол меня бросил, и я очень нуждалась в лучшей подруге. Я думала, все будет так же, как в универе. Но нет, ты с головой ушла в новую работу, а в свободное время либо играешь в Джессику Флетчер, либо притворяешься лучшей подругой гребаного Джона Фрейзера.
– О, Мишель, какая же ты дурочка! – воскликнула Терри, раздраженно качая головой.
– Извини, но я так чувствую. Распознавать свои чувства важно, Терри.
– Ох, ради всего святого, ты опять начиталась этих книг по саморазвитию. Что я тебе говорила? Слушай, ты моя лучшая подруга – ну, наравне с Бекс. И мне очень жаль. Правда. Знаю, я воспользовалась твоей добротой. Я больше так не поступлю.
– Будь добра! И я хочу чувствовать, что ты вкладываешься в отношения со мной. Думаю, я этого заслуживаю, – заявила Мишель, скрестив руки.
– Ой, перестань так важничать! – засмеялась Терри.
– Я серьезно! Перестань все превращать в шутку.
Терри сделала максимально серьезное лицо:
– Я постараюсь изо всех сил, обещаю. Звучит убедительно?
Мишель, похоже, была удовлетворена. Она взглянула на пакет, который принесла Терри.
– Ты что-то говорила о подарке.
Терри потянулась к пакету и достала ланч-бокс:
– Я обегала всю северную часть города в поисках по-настоящему хорошей выпечки. Как в «Греггс».
– Ты принесла ям-ямсы?
– Ну, почти. Я не смогла найти настоящие ям-ямсы, поэтому купила пончики с джемом и сплющила их.
– Ох, как же мне не хватает радостей жизни.
– Ты пожалеешь об этом, когда не сможешь застегнуть брюки.
Мишель вскочила со стула и обняла ее, а затем схватила коробку с пончиками и разорвала, рассыпав сахарную пудру на стол.
– Черт. Маккензи взбесится, если нас увидит. – Мишель вытерла рукавом стол, на который они обе уселись. – Что ты думаешь о Руперте Ханте?
– Он всезнайка, но, насколько я могу судить, он вполне нормальный. Осторожнее с джемом! – напомнила Терри, наклоняясь и вытирая отворот ее лабораторного халата.
– Меня немного смущает вся эта болтовня о странных грибах, – сказала Мишель с полным ртом, – но это было довольно весело. Мне нравится работать с тобой, ты об этом знала?
– Из нас получилась хорошая команда. Я мозг, ты мускулы, – засмеялась Терри, сжимая ее бицепс.
– Почему тебе так важно доказать связь между Тиной Маккейб и Рейчел Рис? – Мишель с энтузиазмом напрягла мускул. – Я имею в виду, что ты мчишься без тормозов.
– Потому что это поможет доказать теорию о том, что мы имеем дело с серийным убийцей.
– Как?
– Есть Эйлин. Есть Джо, ее сестра, которая тоже пропала… Еще есть Тина. Думаю, она могла увидеть, как убийца выбрасывает тело Рейчел, и в итоге тоже была убита. Если мы докажем связь между смертью Тины и Рейчел, мы покажем, что имеем дело с человеком, для которого убийство настолько легко, что уже стало рефлекторным действием. Тина мертва, потому что этот человек не хотел оставлять никаких следов и был достаточно предусмотрителен, чтобы не оставить зацепок для криминалистов. Думаю, он мог быть достаточно высокомерным, чтобы оставить малозаметную визитную карточку. Другими словами, мы столкнулись с серийным убийцей.
– Ты слишком много времени проводишь с Лорой. Она то и дело твердит мне о Банди.
– Ну, она дала мне несколько ценных наводок. Ничего, если я приведу сюда Лору посмотреть на спальный мешок?
Терри наблюдала за ее лицом. Когда Мишель никак не отреагировала, она продолжила:
– На Тине Маккейб не было никаких спор, так? Значит, внутри спального мешка тоже нет спор, поскольку подкладка была в прямом контакте с телом.
– Ты же не собираешься начать все сначала?
– Конечно, знаешь, поэтому я попросила тебя взять образцы снаружи спальника. Но, кажется, я была не права. Моя вина, моя вина.
Терри ударила себя в грудь правым кулаком.
– О чем ты, черт возьми?
– Я снова проверила фотографии. На месте происшествия криминалист фотографировала мешок открытым, а затем закрыла его. Вот в чем проблема: Тина использовала его, предварительно вывернув наизнанку. Получается, желтая подкладка – это внешняя сторона.
– Черт, Тез. Ты не заставишь меня снова им заниматься. Он воняет.
– Поэтому я приведу Лору. Она будет твоей ассистенткой. Идет?
Мишель положила в рот последний кусок пончика и слизнула сахарную пудру с пальцев. Затем она протянула липкую руку и сказала:
– Договорились. Дай мне несколько дней, чтобы разобраться с собственными накопившимися делами, и после этого мы все сделаем.
Терри обняла ее.
– О, и у меня хорошие новости, – сказала Мишель, выпуская подругу из объятий.
– Какие?
– Ахерн мне позвонил. Сегодня мы снова идем на свидание. И он предложил мне взять с собой зубную щетку. Я останусь у него на ночь.
– Почему ему потребовалось столько времени?
– Он говорит, что сейчас работает не покладая рук. Думаю, ты его понимаешь.
– Ну, убедись, что он хорошо с тобой обращается, – сказала Терри. – И хорошо повеселись!
– Именно это я и собираюсь сделать.
Мишель ей подмигнула.
К семи вечера того же дня Терри закончила с гистологическими препаратами и надела пальто, собираясь домой. Уходя, она заметила опасно шатающуюся стопку писем, оставленную Томасом на столе миссис Кэри. Она подошла поправить ее и заметила толстый конверт, адресованный ей, с надписью «Фотографии со вскрытия Эйлин Маккарти» в правом верхнем углу. Он был от Винни.
Терри вернулась в кабинет, но, взглянув на свой вновь захламленный стол, взяла чистую тетрадь и направилась в конференц-зал. Там она разложила фотографии на столе, чтобы их было удобнее рассматривать.
Повреждения на шее, оборонительные раны на кистях, запястьях и плечах, а также раны в области груди… С левой стороны груди было пять ножевых ранений и большой порез.
Терри приблизилась, а затем снова отстранилась и посмотрела на фотографии с большего расстояния. Раны, казалось, образовывали контур сердца с пересекающей его линией. Было две раны над соском, по одной с каждой стороны от него и одна ниже. Последний удар задумывался как смертельный, поскольку пришелся прямо в сердце, а поперечный разрез – как последний штрих. Если Терри была права, четыре верхние раны были поверхностными, возможно, даже недостаточно глубокими, чтобы серьезно повредить легкое, но все равно болезненными и кровоточащими, что помогло запугать жертву. Она снова посмотрела на фотографии с еще большего расстояния. Умение сделать шаг назад было ключом к распознаванию закономерностей. Слишком многие судмедэксперты не видели леса за деревьями. На этот раз мотив был яснее: разбитое сердце.
Терри расчистила место на столе, села и разгладила первую страницу чистой тетради. В левом столбце она написала «Рейчел Рис» и «Эйлин Маккарти».
В строке сверху она перечислила: «Удушение», «Ножевые ранения», «“Подпись” преступника», «Сексуальное насилие», «Одежда», «Улики».
Записывая все это, она могла упорядочить мысли. Терри ставила галочки и крестики там, где могла, вопросительные знаки там, где не была уверена, и звездочки против всех в колонке «Улики». О них ей нужно будет поговорить с Мишель, но пока она сосредоточилась на том, что ей было известно.
Вдруг ей в голову пришла мысль. Терри вернулась в свой кабинет, открыла фотографии со вскрытия Рейчел на ноутбуке и листала их, пока не добралась до изображения туловища. Она внимательно посмотрела на три ножевых ранения на груди. Черт возьми, неужели это неудачная попытка изобразить разбитое сердце? Или она видела то, чего не было? Как бы то ни было, ножевые ранения не выглядели идентично и Терри была уверена, что во время нападения использовались разные ножи. Кроме того, Рейчел нанесли удары ножом уже после смерти.
Терри решила пока оставить это и вернулась в конференц-зал к Эйлин. Ей все еще было непонятно, почему Рейчел, похоже, считала Кливера непричастным к убийству Эйлин Маккарти. Хотя, если быть точной, Рейчел резко критиковала полицию за то, что та сосредоточилась на Кливере и, по-видимому, не рассматривала других возможных подозреваемых – на самом деле Рейчел никогда не говорила, что это
Терри взяла две фотографии и пошла в гистологическую лабораторию, чтобы проверить, исследовала ли Ниам препараты Маккарти, о чем Терри попросила ее по возвращении от Мишель. Она нашла два подноса со стикерами, которые должны были привлечь внимание Ниам, забрала их обратно в свой кабинет и села за микроскоп.
Ей не потребовалось много времени, чтобы убедиться, что Эйлин была вполне здорова. Все ее жизненно важные органы были до скучного нормальными.
Во втором лотке с препаратами находились участки кожи, взятые с ножевых ранений. Первый препарат был обозначен как КР4. Бойд наклеил пронумерованные стикеры рядом с каждой раной, и колотая рана 4 находилась у левого соска. Чтобы сделать фото, рядом с зияющей раной около двух сантиметров шириной положили линейку. Концы раны были заостренными, а зияющее отверстие имело форму мяча для регби. «Два острых края лезвия», – подумала Терри. В таком случае она ожидала, что у ножа должен был быть заостренный конец. Она взяла сделанный крупным планом снимок области груди: края всех колотых ран были красными, не окровавленными, но неровными.
Она поместила предметное стекло на столик микроскопа и, подкручивая объектив, выбрала наименьшее увеличение. Поверхностные слои эпидермиса по краям ножевого ранения были соскоблены, обнажив нижний слой – дерму. То, что пронзило кожу, имело тупой конец, и эта рана также была неровной. Похоже, конец орудия не имел ровных контуров, как это обычно бывает у лезвий. Ей нужно будет вернуться к протоколу и узнать размеры каждого ножевого ранения, его ширину и глубину – это поможет определить размер и форму лезвия. Но не сегодня.
Были также участки, обозначенные как «левое плечо». Терри сверилась с фотографиями: там было два рассечения кожи. Не типичные резаные раны, которые представляли бы собой ровную линию, а с неровными краями. «Это нелогично, – подумала Терри. – Это рана, нанесенная зазубренным лезвием». Она видела сотни подобных примеров в Глазго, где ножи для стейков часто попадали под руку агрессоров.
Ее взгляд скользнул по ткани. Она выглядела более клеточной, чем ожидала Терри, поэтому она увеличила масштаб. Этими клетками оказались полиморфноядерные лейкоциты, клетки заживления. Их было очень много. Терри проверила следующий препарат – то же самое.
Ножевые порезы на плече Эйлин были нанесены за несколько часов до ее смерти. Ее не убили сразу. Сначала ее пытали, а уже затем лишили жизни.
И убийца вырезал у нее на груди разбитое сердце.
Терри встала из-за микроскопа, чтобы дать глазам отдохнуть, и сделала глубокий медленный вдох, рассматривая стопки папок, снова накопившиеся в ее кабинете. Люди никогда не перестанут умирать.
Человеческая жизнь – сложная штука. Она полна потенциала, но может оборваться в одно мгновение в результате неконтролируемого порыва или несчастного случая. Смерть может застать человека где угодно по множеству причин или вообще беспричинно.
Возможно, подумала Терри, эта горькая правда послужит ответом на другой насущный вопрос: где может быть Джо Маккарти, сестра Эйлин?
Она позвонила Джону со стационарного телефона:
– Привет, я на секунду. Я еще раз просмотрела файл Маккарти, теперь у меня есть фото и гистология. Но у меня возникла одна мысль. У тебя есть подруга из Северной Ирландии по имени Анджела, так?
– Да, и?
– Я знаю, ты спрашивал ее о Рейчел, но… может быть, нам стоит взглянуть на это под другим углом. Если бы она пыталась найти Джо, сестру Эйлин, и нашла ее, Джо наверняка бы уже заявила о себе. Невозможно пропустить новости о смерти Рейчел, если только ты не живешь в пещере.
– Ты думаешь, Джо мертва? – спросил Фрейзер.
– Возможно. Анджела сказала тебе, что у них длинный список убитых женщин, чьи дела остаются нераскрытыми.
– И ты хочешь, чтобы я попросил у Анджелы этот список?
– Пожалуйста, Джон. Думаю, он нам очень пригодится.
– Терри, больше никто не работает над делом Эйлин Маккарти, – сказал Фрейзер, тщательно подбирая слова. – Кливера арестовали из-за Рейчел Рис, и полиция сосредоточена на сборе как можно большего количества доказательств, чтобы добиться обвинительного приговора. Я думал, ты покончила с этим.
Терри замялась:
– Да, покончила. В некотором смысле. Послушай, картина
– И ради Дженни, – добавил Фрейзер.
Терри ощетинилась. Она знала, что он прав, но его слова задели ее. На несколько секунд между ними повисло молчание.
– Так ты попросишь ее об этом ради меня? – спросила Терри.
– Да, попрошу.
– Спасибо, Джон.
Положив трубку, она ощутила знакомое чувство пустоты, которое всегда возникало, когда ей неожиданно напоминали о смерти Дженни. Было время, когда она могла справиться с болью только двумя способами: либо оставаться в постели, позволяя сну действовать как обезболивающее, либо пить до тех пор, пока не оцепенеет настолько, что перестанет испытывать это чувство.
Время и опыт научили ее другим механизмам преодоления трудностей, но были ли они лучше? Терри знала только одно: работа приносила ей облегчение.
Она снова взяла фотографии ран и по очереди рассматривала их на расстоянии вытянутой руки, сосредотачиваясь на деталях каждой из них. Она вновь задумалась о лезвии. Что о нем можно сказать?
Колотые раны выглядели так, будто были нанесены кинжалоподобным холодным оружием: оба края были острыми, отверстие в коже имело овальную форму, но кончик был тупым. Потребовалось некоторое усилие, чтобы проткнуть кожу, и порезы, нанесенные лезвием, были неровными, что свидетельствовало о том, что режущая кромка была зазубренной. Это просто не имело смысла: нож, похожий на кинжал, но не совсем. Почему у него были такие края? На коже под левой грудью виднелась группа параллельных царапин, нанесенных, когда лезвие вытащили из одной из колотых ран. Характерные для зазубренного лезвия следы, но не равноудаленные. Это был нестандартный нож. В Глазго убийцы гораздо более предсказуемы: они использовали ножи для стейков, ножи Боуи, мечи и мачете, причем чем острее, тем лучше. В этом же орудии было что-то необычное. Зачем брать на убийство тупой нож? Было ли в этом что-то символичное?
На фотографии ранения Фрейзера был четырехсантиметровый порез с волнистыми краями. Обычно она бы без колебаний определила орудие как зазубренное лезвие, нож для стейка или что-то подобное. Но теперь она сомневалась. Могли ли раны Эйлин и Фрейзера быть оставлены одним оружием?
Вернувшись домой тем вечером, Терри открыла на ноутбуке онлайн-базы данных ножей и лезвий. Она понятия не имела, что ищет, но была уверена, что узнает орудие, как только увидит его.
Ножи для выживания можно легко купить без каких-либо подтверждений личности или психического здоровья в бесчисленном количестве магазинов по всему Дублину, не говоря уже об остальной территории страны.
Проблема заключалась в том, что очень немногие из этих ножей были полностью зазубренными. Обычно имелся изолированный участок лезвия с зубцами, в то время как остальная его часть была ровной. А орудие, которым пытали и убили Эйлин Маккарти, было таким по всей длине.
Но неравномерно: зубцы, казалось, были разного размера, как и расстояние между ними.
Компания «Гербер» производила модель под названием «Лучший нож для выживания», зубчатая часть которой имела разный рисунок зубцов, но даже в нем виделась закономерность, и разные расстояния располагались по заданному шаблону.
Ближайшим к тому, что искала Терри, оказался модифицированный нож Боуи, основанный на модели, которую Пол Хоган использовал в фильме 80-х годов «Крокодил Данди». В верхней части лезвия у него была разнородная зазубренная кромка. Однако порезы, которые она видела, были слишком малы для такого большого ножа – нож Боуи фактически представлял собой мачете.
Почти через полтора часа Терри сдалась.
Какой бы нож ни использовался, он, похоже, был единственным в своем роде.
На следующее утро, придя на работу, Терри спустилась по черной лестнице в морг и переоделась в медицинскую униформу. Томас оставил форму запроса коронера на вскрытие в раздевалке, чтобы она ознакомилась с ней, пока будет собираться. Лора уже суетилась в секционном зале, готовя инструменты. Когда Терри вошла, тела лежали на секционных столах.
Она проверила одно из них, удостоверившись, что имя в форме совпадает с именем на браслете. Судя по описанию, это был 76-летний мужчина с сердечно-сосудистым заболеванием в анамнезе, которого обнаружила мертвым дома его помощница по хозяйству.
Вскрытие было назначено, потому что
На другом столе лежала женщина среднего возраста, описанная как алкозависимая. Она была ярко-желтого цвета и вся в синяках: налицо печеночная недостаточность, желтуха и проблемы со свертываемостью крови.
Оба тела были тщательно исследованы, осмотрены изнутри и снаружи. Терри назначила токсикологическую экспертизу и гистологическое исследование, чтобы точно ничего не упустить, но была почти уверена, что их семьям не о чем беспокоиться, кроме расходов на похороны.
Они с Лорой и Томасом выпили по чашке чая, прежде чем Терри направилась в свой кабинет. Когда она поднималась по лестнице, ее окликнула миссис Кэри.
– Вам звонила женщина и оставила сообщение.
Она отклеила желтый стикер от блока и протянула его Терри.
На нем было написано: «Энни выписали из больницы». Далее – номер телефона.
– Она представилась как Луиза, – добавила миссис Кэри.
Утро выдалось занятым, так как Терри нужно было подготовить протоколы для коронера, но она решила заехать в Финглас в обед. Возможно, оно того стоит. Может быть, Энни что-нибудь расскажет о Маккарти и Джо в частности.
Терри позвонила Луизе и попросила ее предупредить Энни о ее приезде.
– Ей заменили тазобедренный сустав, поэтому самое дальнее, куда она может уйти, – это прогулка взад и вперед по нашей улице, – заверила ее Луиза. – Вы ее не пропустите, так что не волнуйтесь.
Терри взяла такси, снова ускользнув от Патрика через черный ход. То, о чем он не знает, не сможет ему навредить. Она велела водителю подождать и постучала в дверь. Пришлось какое-то время постоять там: Энни, вероятно, была довольно медлительной после операции. Терри огляделась. Сад выглядел запущенным, а рядом с дверью висела корзина, видавшая лучшие времена.
– Кто там? – голос из-за двери был на удивление сильным. Терри представляла себе немощную пожилую женщину, сгорбленную и шаркающую по коридору.
Луиза явно сдержала слово, потому что Энни открыла дверь сразу, как только Терри представилась.
Энни Бирн стояла прямо, держа трость в правой руке, словно собиралась использовать ее как оружие, а не для ходьбы. Она оглядела Терри с ног до головы, а затем повернулась и крикнула через плечо:
– Входите. Закройте за собой дверь и задвиньте щеколду. Эти мерзавцы-коллекторы имеют привычку врываться.
Терри сделала так, как было приказано, вспомнив слова Луизы о том, что дети Энни враждуют с местными коллекторами, и последовала за ней на кухню.
Энни указала тростью на Терри:
– Садитесь!
Она занялась приготовлением чая, отказавшись от помощи. У нее даже не дрогнула рука, когда она ставила фарфоровую чашку с блюдцем на стол перед Терри.
– Я слышала, вы спрашивали о семье Ирене, пусть земля ей будет пухом. Этот старый ублюдок превратил ее жизнь в кошмар. Знаете, они познакомились в больнице. Она сказала, что шанс встретиться у них был один на миллион. Она старалась изо всех сил, но я не удивлена, что девочки от них съехали.
– Почему? Он был жестоким?
– Вы и половины истории не знаете, но я сдержала слово, данное той бедной женщине. Я никому ничего не говорила. Вы знаете, что она ходила к священнику, этому святоше отцу Макгиллу? Он сказал ей, что она сама создала себе проблемы и на это воля Господа – пусть остается в них и пытается помочь своему мужу измениться. Хотя в это и трудно поверить.
Энни тяжело опустилась на стул напротив Терри:
– Чего вы хотите? Того же, что и та молодая блондинка? Боже, избавь нас от этих доброжелателей, копающихся в прошлом. Из этого никогда ничего хорошего не выходит.
Терри попыталась оценить, насколько много было известно Энни Бирн, и в итоге решила, что лучше быть с ней откровенной:
– Луиза сказала вам, что Рейчел Рис, женщину, которая брала у вас интервью, убили?
– Я видела репортаж об этом по телевизору, пока лежала в больнице, – сказала она. Энни заметно сгорбилась, и теперь ее руки слегка дрожали, когда она поднимала чашку и делала глоток. Она устремила взгляд на Терри и спросила: – Это был Лиам?
Терри откинулась на спинку стула:
– Что? Почему вы так думаете? Мистер Маккарти находится в доме престарелых.
Энни с трудом поднялась на ноги и медленно подошла к раковине. Она ухватилась за край сушилки для посуды, встав спиной к Терри.
– Он был жестоким ублюдком. Ирене очень его боялась. Он подозревал, что я знаю о происходящем, но я бы никогда ничего не сказала, пока Ирене была жива. Конечно, я никогда не верила, что он слабоумный, – это было бы слишком хорошо для него. Он должен помнить, что сделал со своей семьей. Правда, я не думаю, что он когда-либо поднимал руку на дочерей.
Терри поднялась и встала рядом с Энни:
– Сядьте, миссис Бирн. Выпейте чаю.
Она осторожно подвела ее обратно к столу.
– Знаете, вот почему Бесси, наша старая соседка, уехала, – продолжила Энни, сев за стол. – Она никогда этого не говорила, но, думаю, он угрожал ей.
Энни снова встала и поплелась обратно к раковине. Она открыла ящик справа от нее и достала фотоальбом. Терри заметила, что большинство фотографий лежало под ним, на дне ящика. Энни порылась в них и протянула одну Терри.
– Ирене, я и ее дочери. Это выпускной Эйлин. Ирене была симпатичной женщиной, но Эйлин – настоящей красавицей.
Терри посмотрела на четырех женщин, улыбавшихся тому, кто сделал фото. Эйлин была очень привлекательной. На фото ей около восемнадцати. У нее завитые светлые волосы и вечерний макияж. Рядом с ней стояла более молодая, но менее яркая версия: мышиные волосы, небольшая сутулость, акне на лице. Энни указала на эту фигуру и сказала:
– Бедная Джо всегда была в тени Эйлин.
Более моложавая Энни стояла справа от группы. Ее поза делала ее больше похожей на телохранителя, чем на добрую соседку. Слева же стояла Ирене Маккарти, худая женщина с жидкими каштановыми волосами и улыбкой, не отражавшейся в ее глазах.
Энни протянула Терри еще одну фотографию. Она была снята в одном из домов блокированной застройки.
– Это мы с Бесси в ее гостиной, как раз перед ее переездом.
Две женщины сидели на зеленом диване с цветочным рисунком. На окне позади них изысканные шторы, а комната заставлена мебелью. На каждой поверхности стояли украшения. Бесси была миниатюрной женщиной с блестящими глазами и длинными волосами, которые, это видно даже на фотографии, были окрашены в черный.
Энни снова села.
– У Бесси были амбиции, упокой Господь ее душу. В молодости она хотела стать актрисой. Я думала, что это немного чересчур, но мы с ней много лет были лучшими подругами, а это значило, что нам приходилось мириться с причудами друг друга. Понятия не имею, как она уместила все эти безделушки со времен ее театральной карьеры в крошечный домик, в который переехала. – Она улыбнулась. – У нас было много поводов для смеха. Наверное, тогда нас сфотографировал один из ее подопечных беспризорников.
– Вы знали детей, которых она воспитывала?
– О, это было неофициально. Ей просто нравилось помогать людям, и, когда об этом узнал социальный работник, совет по здравоохранению предложил немного платить ей за то, чтобы она помогала молодым людям, только что вышедшим из детского дома. Она была особенно занята с ними летом – они были у нее дома от рассвета до заката. Остальную часть года они учились или работали, чтобы чем-то заниматься.
– Вы знали мальчика по прозвищу Би Джей? Луиза упомянула его.
– Да, я его помню.
– Вы можете назвать его полное имя?
– Нет. Все называли его просто Би Джеем. Я знаю, что он был любимчиком Бесси. Неуклюжий парень, волосы мышиные, нос приплюснутый… и зубы слишком крупные. У него была плохая репутация, он часто ввязывался в драки и все такое. Но Бесси было все равно. Со мной, однако, он всегда был очень вежлив. И он был очень умен. Вроде устроился на хорошую работу – может, в галерею или куда-то еще. Точно не помню, но ему помог с этим совет по здравоохранению. Он надеялся поступить в колледж, но я уже слышала это от других подопечных Бесси. Большинство так и не добились успеха. Не знаю, получилось у него или нет.
– Я бы хотела поговорить с ним. Он был дружен с Эйлин, не так ли?
– О да. Они когда-то общались все вместе.
– Вы не знаете, как мне найти его?
– Он жил в приюте в Кабре – там могут подсказать. Хотя он давно покинул его, а такие дети могут оказаться где угодно, да благословит их Бог.
– Ваши дети не поддерживали с ним отношения?
– Они были немного старше, поэтому они больше общались с Луизой. Прекрасная девочка. Би Джей? Нет, я его уже много лет не видела. Через какое-то время он перестал навещать Бесси, как и большинство их них. Лишь немногие продолжали к ней заходить.
– Как Фрэнк Кливер, – рассеянно сказала Терри, которая теперь думала, как бы ей найти Би Джея.
– Да. Фрэнк всегда был предан Бесси, как и она ему. Они с Би Джеем тоже были друзьями.
Терри допила чай и поднялась.
– Спасибо, что уделили мне время, Энни. Сообщите, если что-нибудь вспомните. А теперь мне пора бежать, у меня встреча в два часа.
– Нет покоя злодеям, – усмехнулась Энни. – Или тем, кто пытается их поймать.
Терри улыбнулась и попросила Энни не провожать ее, а затем направилась к ожидающему такси.
Она взялась за ручку задней двери и собиралась сесть в машину, когда заметила какое-то движение. В переулке через дорогу стояла фигура в черном со скрытым капюшоном лицом. Их взгляды встретились, и он пристально посмотрел на нее. Высокий, широкоплечий, угрожающий. Время, казалось, замедлилось. Она слышала звуки вокруг – разговоры матерей, катающих коляски по улице, шум двигателя мусоровоза примерно в ста метрах слева от нее, который ждал, пока рабочие подвезут баки. Ее разум странным образом прояснился.
Охваченная внезапным порывом, она обошла такси сзади и быстрым шагом направилась к нему. Преследователь тут же развернулся и исчез в переулке. Воодушевленная его бегством, она продолжала идти, пока не оказалась точно на том месте, где он до этого стоял. Должно быть, он двигался очень быстро, поскольку уже исчез из виду.
Когда Терри вернулась в свой кабинет, личное сообщение уже ждало ее на ноутбуке.
Сообщение пришло через несколько минут после того, как она увидела преследователя.
В тот вечер Фрейзер пришел к Терри на работу.
– К вашим услугам, доктор О'Брайен. Я дал парням выходной. Сегодня вы останетесь у меня, – сказал он.
Она позвонила ему и рассказала о встрече в Фингласе и сообщении, которое позже ему переслала.
– Я направил наряд проверить переулок, и мы также просмотрим записи камер видеонаблюдения в том районе. Возможно, мы что-нибудь найдем.
– Не найдете, – заявила Терри, когда они шли к его машине. – Спорю на ужин со стейком, что в этом переулке нет камер и что он ведет к пустырю, где его могла ждать машина. С пустыря, вероятно, есть несколько съездов, и два из них ведут на объездные дороги, где нет камер контроля скорости.
Фрейзер с упреком посмотрел на нее:
– Ты насмотрелась криминальных драм. Почему бы просто не подождать и не увидеть?
Через несколько мгновений она продолжила:
– Возможно ли, что у Кливера есть сообщник? Кто-то, кто убивал вместе с ним?
– А теперь их уже два! Несколько смертей, несколько убийц. Я в этом сомневаюсь, Терри.
Терри задумалась над этим:
– Возможно, ты прав. Серийные убийцы, как правило, нарциссы-психопаты. Они плохо играют в команде. В итоге они бы просто убили друг друга.
– Что ж, это значительно упростило бы нам задачу, – сухо рассмеялся Фрейзер. – Может быть, это кто-то, связанный с Эйлин Маккарти? Ты говорила, она была довольно проблемной. Возможно, вся эта история с Рейчел Рис привлекла его внимание?
Терри покачала головой:
– Я думаю, что вероятность наличия двух убийц в одном районе статистически низка.
– Сколько ты уже живешь в Ирландии?
– Я говорю о серийных убийцах. Ты отлично понимаешь, о чем я.
– Ты не думала, что парень, которого ты видела, может быть никак не связан с Рейчел Рис или Эйлин Маккарти? – продолжил Фрейзер. – Учитывая специфику твоей работы, вполне возможно, что ты кого-то разозлила. Ты имела дело с несколькими перестрелками между бандами. Эти парни ведут грязную игру, но вряд ли они настолько глупы, чтобы покушаться на тебя. Это больше похоже на кого-то, кто пытается вселить в тебя страх.
Терри вздохнула:
– Я думала об этом, но сообщения, которые посылает этот парень, говорят о том, что он знает об этом деле. Я считаю, он в нем замешан. И, нравится мне это или нет, я у него под прицелом.
– Терри, за тобой стоит вся ирландская полиция, – напомнил Фрейзер. – Нужно быть полным идиотом, чтобы думать, что тебя можно увести прямо у нас из-под носа. Хотя, если ты настаиваешь на том, чтобы отказаться от нашего сопровождения, мы мало что можем сделать.
Ранее ей пришлось рассказать ему, что она ускользнула от Патрика.
– Ладно, я тебя услышала. Но серийные убийцы, как правило, достигают точки, когда они почти хотят быть пойманными, – сказала Терри, когда они пересекали мост О'Коннелла. – Из-за криминального характера их деятельности они не могут получить признание за свою работу. Часто это сводит их с ума, поэтому многие из них в итоге пишут или звонят в полицию, издеваясь над ней, ищут признания и даже похвалы.
– И это именно то, что делает этот парень?
– Я так думаю. Он хочет, чтобы я обратила на него внимание.
– Что ж, он этого добился, – сказал Фрейзер, останавливая машину на светофоре.
– Он говорит, у нас осталось несколько ходов, прежде чем игра достигнет кульминации. Это значит, он готовится к концу.
Фрейзер повернулся и посмотрел на нее, и она впервые увидела в его глазах искренний страх.
На следующее утро Фрейзер отвез Терри на работу. Весь прошлый вечер она была подавлена, и он мало что мог сделать, чтобы поднять ей настроение. Когда она собиралась выйти из машины, он положил руку ей на плечо:
– Тони сегодня заберет тебя с работы, хорошо?
– Можно и так сказать.
– Не стоит так убиваться.
– Знаю, просто я… злюсь из-за всего этого.
Терри покачала головой и хлопнула дверью сильнее, чем собиралась.
Придя в свой кабинет, она увидела во входящих новое письмо с темой «Смерти в Северной Ирландии». Текста не было, только прикрепленный документ Word. Она улыбнулась. Спасибо Анджеле.
Внутри был список женщин, убитых в Ирландии с 2007 года по настоящее время. Меньше половины от числа убитых к югу от границы за тот же период, но впечатление все равно было мрачное. Эти женщины были женами, матерями, сестрами и дочерями. Их любили близкие и друзья. Теперь они стали лишь частью статистики.
Терри встала и пошла на пустую кухню – к счастью, было слишком рано для утреннего кофе-брейка. Она собиралась с мыслями, ожидая, когда закипит чайник.
Если есть сомнения, выпей кофе.
Вернувшись в кабинет, она поставила кружку на салфетку. Терри решила сосредоточиться на пяти годах после смерти Эйлин, что, конечно, значительно сузило список. Разумеется, там не было Джо Маккарти, но это ничего не значило. Если Джо бежала от той же участи, что постигла ее сестру, она наверняка сменила имя.
Анджела включила краткое описание каждой смерти, в том числе профиль жертвы, обстоятельства и причину смерти. Фотографий не было.
Терри открыла новый документ Word и начала копировать и вставлять наиболее вероятных кандидаток. Она исключила всех женщин старше тридцати, а также решила игнорировать описания внешности женщин – если Джо сменила имя, она наверняка изменила и внешность. Терри исходила из того, что, если Джо убили, образ действия преступника должен был быть таким же, как в деле Эйлин. Учитывая это, она исключила из списка инцидент с наездом и последующим побегом, стрельбу и две травмы головы.
Осталось шесть женщин. Три были убиты их партнерами. Три оставшихся дела остались нераскрытыми. Примечательно, что одна жертва не была опознана. У одной было перерезано горло, а у другой было одиночное ножевое ранение в живот, в результате которого повредилась аорта.
Терри насторожилась, читая заметки Анджелы о неопознанном теле. Это было доказательством, которое, она знала, станет критически важным элементом ее теории о связи этих смертей.
«Нераскрытым, – подумала Терри. – Потерянная душа, в бегах, вдали от дома. Одинокая и уязвимая.
Терри еще раз прочитала описание. Кое-что бросилось ей в глаза. Она заметила это, когда смотрела фотографии со вскрытия Эйлин Маккарти, но сначала отбросила как несущественное. Теперь она увидела это в новом свете.
Она достала фотографии Эйлин из ящика стола и разложила их, словно колоду карт. Терри была так сосредоточена на узоре из ножевых ранений, что не удосужилась более одного раза взглянуть на фотографии внутренностей, полагаясь вместо этого на описание Бойда из протокола.
К счастью, он поручил фотографу сделать снимок грудной клетки со снятой кожей. И вот оно – то, что она заметила в первый раз, но не сочла важным. Хрящ, соединяющий ребра с грудиной, не был блестяще белым, как должно быть, а имел пятнистый серый вид. Если это было то, о чем она подумала, то это могло быть семейным заболеванием, встречающимся у братьев и сестер.
Она направилась прямо в кабинет Бойда, по пути встретив миссис Кэри, которая несла несколько папок и кружку. Она поприветствовала Терри и придержала для нее дверь.
Когда она вошла, Бойд сидел за микроскопом. Он повернулся к ней и поднял предметное стекло.
– У полиции на один повод для беспокойства меньше. Гипертрофия сердца. Молодой парень найден мертвым за торговым центром в Бланчардстауне в пятницу вечером. Смерть наступила по естественным причинам. Присаживайтесь! – Он махнул рукой на стул с другой стороны стола и сел напротив.
– Профессор, у вас есть протокол вскрытия Эйлин Маккарти? Я бы хотела кое-что проверить.
– Что-то конкретное?
Неужели в его голосе была защитная нотка? Терри точно знала, что было в протоколе, – в конце концов, она сделала его копию – но она должна была дать ему возможность прийти к тому же выводу, что и она. Обвинять его в том, что он что-то упустил, было бы контрпродуктивно. Ей нужно было, чтобы он встал на ее сторону.
– Было ли там упоминание об алкаптонурии в семейном анамнезе?
– Алкаптонурии. Болезни черной мочи. Не думаю, что я сталкивался с этим раньше. Почему вы подумали о ней? Какое отношение имеет семейный анамнез старого клинического случая к тому, чем вы сейчас занимаетесь? – спросил он с ноткой предупреждения в голосе.
– Какое-то или никакого – вот мой честный ответ.
Она уже зашла так далеко – что ей было терять, кроме работы? Терри продолжила:
– Имя Эйлин Маккарти неоднократно всплывало в расследовании дела Рейчел Рис. А теперь появилось предположение, что ее сестра тоже могла быть убита.
– Предположение?
– Ну, у меня есть основания полагать, что ее убили на севере. На самом деле я думаю, что, возможно, нашла ее.
– Я в замешательстве. Какое отношение это имеет к смерти Рис?
– Полиция, в том числе старший инспектор Синнот, считает, что мы можем иметь дело с кем-то, кто уже совершал убийства.
Очередная ложь во спасение. Она понятия не имела, что думал Синнот, но Фрейзер уже начал с этим соглашаться.
– Серийный убийца в Ирландии?
Терри промолчала. Она надеялась, что упоминания Синнота будет достаточно, чтобы заручиться поддержкой Бойда.
Тот, не сводя с нее глаз, потянулся через стол и вытащил стопку папок. Он аккуратно выбрал синюю папку – цвет, который использовался в 2007, в год смерти Эйлин Маккарти, – открыл ее и достал содержавшийся в ней протокол.
– В запросе коронера это не упоминалось. Полиция тоже ничего не говорила. – Он поднял взгляд на Терри. – Подождите! – Бойд снова пролистал протокол. – А, концы ребер были темными. Вы считаете, это охроноз, черный хрящ?
– Возможно. Это не один из тех диагнозов, которые можно поставить невооруженным глазом, – сказала Терри, стараясь казаться невозмутимой. – Есть ли результаты гистологического исследования?
Бойд посмотрел на протокол, открыл последнюю страницу и прочитал:
– «Гистологическое исследование подтвердило отсутствие признаков естественного заболевания, которого вызвало смерть или способствовало ее наступлению». – Он снова взглянул на Терри. – Это отвечает на ваш вопрос?
– Не совсем.
Бойд помолчал некоторое время:
– Давайте вернемся к моему первоначальному вопросу. Какое отношение это имеет к предполагаемой теории о серийном убийце?
– Никакого, – ответила она. – Но это может быть важно для поиска сестры Эйлин Маккарти.
Бойд пристально посмотрел на нее.
– Джо Маккарти сбежала вскоре после убийства ее сестры Эйлин, – продолжила Терри, – и, похоже, исчезла. Я подумала, что ее обнаружение поможет пролить свет на обстоятельства. Как я уже сказала, я думаю, что могла найти ее.
– Я полагаю, что ее убили.
Лицо Бойда побагровело:
– Доктор О'Брайен! Я был готов пойти вам навстречу, но теперь думаю, что ошибся.
Терри стояла на своем:
– Тело молодой женщины было найдено в Северной Ирландии в начале 2008 года. Она была убита. Тело так и не было опознано. Судмедэксперт, работавший в то время в Белфасте, – я не помню его имя – описал изменение цвета хрящей вокруг ребер и диагностировал охроноз – потемнение, связанное с генетическим заболеванием, алкаптонурией, которое встречается довольно редко, поэтому это важный момент. Я думаю, что это может быть Джо Маккарти.
Воздух вокруг них будто сгустился. Бойд с раскрасневшимся лицом снял телефонную трубку и набрал номер.
Он снова повернулся к Терри:
– Наличие или отсутствие алкаптонурии не имеет никакого отношения к причине смерти мисс Маккарти и не поможет установить личность ее убийцы. Это не имеет значения для любого расследования. Однако теперь, когда это дошло до моего сведения и подтверждение диагноза помогло бы установить личность… – Он осекся, когда на другом конце провода ответили. – Ниам. Я хочу, чтобы ты проверила гистологические препараты для дела Эйлин Маккарти. Номер 51 и 07. Спасибо.
У Терри сердце ушло в пятки: эти препараты, уже переданные ей Ниам, лежали у нее в кабинете. К счастью, он не дал Ниам достаточно времени, чтобы ответить, но кто знает, что она может сказать позднее.
Бойд тут же сделал еще один звонок:
– Томас, ты можешь проверить в подвале сохраненные препараты для номера 51 2007 года? Принеси Ниам все, что найдешь.
Он снова обратил внимание на Терри.
– К счастью, я еще в 2002 году решил, что мы должны хранить образцы двадцать лет. Но позвольте сказать вам,
– Хотелось бы, чтобы она была такой. Как правило, у нее много деталей. Что Рис хотела знать?
– В этом-то и была проблема: она не хотела задавать вопросы. Вместо этого она обрушила на меня ряд обвинений, в том числе в сговоре с полицией, якобы я хотел скрыть ненадлежащее расследование смерти Маккарти. Я недвусмысленно заявил ей, что это не так. Я признаю, что не распознал изменения хряща, но это упущение не повлияло на расследование.
– Я согласна. Но вы не считаете, что в этом деле было что-то странное?
– Ножевые ранения показались мне нетипичными, но нож так и не нашли.
– У меня такие же мысли.
Хотя ее начальник изо всех сил старался выглядеть суровым, Терри видела, что она привлекла его внимание.
Вернувшись за свой стол, Терри написала личное сообщение Кларе Данвуди со своего ноутбука и попросила ее позвонить на ее рабочий номер. Через несколько секунд они созвонились, и Клара спросила о деле Рейчел.
– К сожалению, у нас пока нет четкой информации, извините. Но у нас есть несколько зацепок.
– Полагаю, это многообещающе, – равнодушно сказала Клара.
– У вас все хорошо с полицейской защитой?
– Да, Джеймс и Бен очень милые. Мне спокойнее, когда они рядом.
– Есть ли намеки на преследование?
– Нет, никаких. Наверное, парни его спугнули.
– Да, возможно.
– Бывали моменты, когда я чувствовала, что он рядом, даже если никого не видела. Но, честно говоря, после нашего разговора у меня ни разу не было такого ощущения. Может быть, мне просто показалось.
– Ну, будем надеяться, – Терри изо всех сил старалась звучать позитивно.
– Дайте мне знать, как только дело сдвинется с мертвой точки.
– Не беспокойтесь, Клара. Вам сообщат.
– Спасибо, доктор. И спасибо за разговор.
– Не за что.
Терри положила трубку, гадая, действительно ли преследователь Клары испугался. Или же он просто переключился на нее.
Терри еще раз взглянула на гистологические препараты Эйлин Маккарти, но уже знала, что они ей ничего не скажут. Бойд взял образцы только жизненно важных органов: сердца, легких, печени, почек и селезенки. Образцов ни хрящей, ни костей не было. Тупик.
Терри откинулась на спинку стула, чувствуя себя опустошенной, когда в дверях появилась Ниам:
– Док, Томас принес пару пакетов, связанных с этими препаратами. Кажется, там еще образцы.
– Где они?
– Следуйте за мной. Кстати, я ничего не сказала Бойду, не волнуйтесь. Я знаю, что обо мне говорят, но я умею держать язык за зубами, когда это необходимо.
Когда они пришли в лабораторию, Лора, склонившаяся над микроскопом, подняла глаза и помахала рукой, а затем вернулась к своим делам.
На препаровальном столе лежали два пакета для заморозки – те самые, которые люди используют для хранения продуктов. Они были обозначены как 51/07 ЭМ. В маленьком пакете находились образцы сердца и других внутренних органов. Ничего, что еще не исследовали.
Терри же обратила внимание на пакет побольше. В нем, похоже, содержалось то, что нужно. Сквозь прозрачный пластик она увидела что-то похожее на пару ребер, частично погруженных в мутную жидкость. Она осторожно разрезала пакет и переложила его содержимое в дуршлаг над раковиной. Там было два коротких сегмента ребер и еще какие-то кусочки.
Терри осторожно вытащила кости и промыла их холодной водой. Ребра были разрезаны пополам во время вскрытия, но их передние концы были сохранены. Ей нужна была Мишель, чтобы взглянуть на них и сказать, что это за ребра, но она подозревала, что это, вероятно, пятое и шестое ребра с левой половины грудной клетки, расположенные перед сердцем.
У каждого ребра был один обрезанный конец и один гладкий, закругленный. Терри прощупала края и обнаружила зарубку на каждой кости, которые совпали, когда она положила одну кость на другую. Нож проник между ребрами, надрезав нижний край одного и верхний край другого, когда лезвие скользнуло сквозь них, выискивая сердце.
И она почувствовала, что надрезы были слегка зазубренными и неровными.
Терри слила воду через дырки дуршлага. Она встряхивала его так, словно искала золото. Будь это действительно оно, Терри бы разбогатела, потому что там, на блестящей стали, лежал длинный и узкий кусок ткани, похожий на накладные ведьминские ногти, которые она видела у детей на Хэллоуин.
Это был кусок хряща, соединявший одно из ребер с грудиной. Он должен был быть кремово-белым, но вместо этого у него был странный серый оттенок.
Терри позвонила Фрейзеру и сказала:
– Думаю, я нашла Джо Маккарти.
Фрейзер согласился связаться с Анджелой, чтобы получить доступ ко всем материалам расследования смерти неопознанной женщины. Он также обещал подать заявку на доступ к медицинским картам семьи Маккарти. Но это требовало времени.
– Ты же знаешь законы о защите персональных данных, – сказал он. – Даже для расследования убийства нужно пройти все круги ада.
– Спасибо, Джон. В любом случае, я ценю твои усилия.
– Не за что.
Они оба помолчали несколько секунд.
– Извини, что я хлопнула дверью сегодня утром, – добавила Терри.
– Все нормально. Я знаю, что тебе тяжело. Понял по силе хлопка.
Терри невольно улыбнулась.
Когда они попрощались, она на мгновение задумалась, как обойти возникшую проблему, и снова потянулась к телефону.
– Привет, Роуз, это Терри О'Брайен.
– Терри, рада тебя слышать.
Доктор Роуз Фаррелл была судмедэкспертом, прошедшим обучение в Эдинбурге. В прошлом она работала детским судмедэкспертом, но перешла на темную сторону, после того как столкнулась с делом, где мать обвиняли в удушении ребенка. Роуз диагностировала генетический порок сердца и утверждала, что судмедэксперт, проводивший вскрытие ребенка, не был обучен распознавать естественные заболевания у детей. Мать признали невиновной, и Роуз нашла свое призвание. Известная своим деловым подходом, она пришла работать в Офис государственного судмедэксперта в Белфасте примерно за год до переезда Терри в Дублин.
– Я давно собиралась тебе позвонить. Мне нужна женщина-единомышленница в Ирландии, пусть даже в далеком Белфасте.
– А! Чарли Бойд тебя донимает, да?
– Можно и так сказать.
– Что-то подсказывает мне, что ты звонишь не поэтому.
– Ты слишком хорошо меня знаешь.
Терри быстро рассказала о двух убийствах. Убийство Рейчел Рис широко освещалось, поэтому Роуз знала о нем, но ничего не слышала о деле Эйлин Маккарти.
– Чем я могу помочь? – Роуз казалась озадаченной. – Есть ли связь между этим недавним убийством и Маккарти?
– Думаю, да. Самое интересное – и вот тут-то ты и вступаешь в дело, – что Джо, сестра Эйлин, исчезла вскоре после ее смерти. Рейчел Рис, расследовавшая убийство Эйлин, на момент своей смерти считала, что сестра Эйлин уехала в Северную Ирландию. И я подумала: что, если она тоже была убита?
– Это довольно смело. Даже для судмедэксперта.
Терри рассказала ей об участии Анджелы Киркпатрик и о том, как она сузила список женщин, убитых в Северной Ирландии в течение нескольких лет после убийства Эйлин Маккарти, до одного человека. Она также упомянула об одинаковых изменениях цвета хряща и подозрении на алкаптонурию.
Терри ожидала некоторого сопротивления, поэтому удивилась, когда Роуз с готовностью согласилась отправить по электронной почте протокол вскрытия. Более того, она сказала, что пришлет фотографии и проверит, было ли проведено гистологическое исследование.
Вскоре после этого Роуз перезвонила Терри:
– Я нашла протокол. Боже мой! Просто невероятно, что наворотили некоторые старики. Ноэль, предпоследний главный государственный судмедэксперт, был странным во всех отношениях. Скряга. И отличался непонятными идеями. В тех случаях, когда вероятность опознания тела была низкой, он не тратил ведомственные средства на «ненужные» исследования.
– Что он сделал в таком случае?
– Не так уж много. Но, похоже, он все же не был полным придурком. Он сохранил ткани на всякий случай. К счастью, у меня есть банка, причем очень большая, всякой всячины.
– Прекрасно, Роуз.
– Только мне нужно уточнить у коронера, могу ли я использовать эти материалы. Думаю, я смогу его убедить.
– Роуз, ты великолепна.
Через десять минут Терри пришло электронное письмо. Она дважды кликнула по прикрепленному документу Word.
«Окрашенные в черный волосы, светлые у корней, длиной 50 см… Множественные ножевые зазубрины на ребрах… Серый цвет реберных хрящей…»
К письму также был прикреплен файл под названием «Фотографии 02/2008». Там было около восьмидесяти миниатюр. Ноэль Баркер, возможно, экономил
Тело лежало в анатомическом положении. Терри поняла, почему его было невозможно опознать. Голова – или, скорее, череп – была отделена и подперта губкой. Правой руки и локтевой кости не было. Правая нога была практически скелетирована ниже колена, а пальцы – обгрызены. На туловище остались участки кожи.
Падальщики хорошо поработали. Терри предположила, что это была ленивая попытка спрятать тело: убийца полагался на удаленность места и природные явления, чтобы замести следы. Мух и животных привлекли кровоточащие раны, и Терри видела небольшие следы зубов на краях оставшейся кожи. С левой стороны груди, как раз там, где были ножевые ранения Эйлин, зияло большое отверстие в коже.
К счастью, нож задел кость, иначе доктору Баркеру было бы трудно доказать, что женщину ударили ножом – ее внутренние органы стали лакомым кусочком для лесных обитателей и ни о чем не могли рассказать. Терри увеличила изображение раны и четко рассмотрела грубую и неровную поверхность, напоминающую след от пилы. Снова зазубренное лезвие.
Фотографий сделали достаточно, чтобы разглядеть тело с головы до ног. Пусть доктор Баркер, судя по краткости протокола, и был немногословен, но он уделял внимание визуальной фиксации. Терри методично просматривала фотографии. Она увидела достаточно, чтобы понять: скорее всего, она смотрела на Джо Маккарти. Гистология должна была стать решающим аргументом.
Дело о серийном убийце пополнялось доказательствами.
В 17:30 того же дня Терри дописывала протокол о вскрытии жертвы наезда, произошедшего на прошлой неделе. В дверь ее кабинета постучали. Фрейзер вошел, хотя не предупреждал о своем приходе.
– Что тебя сюда привело? – спросила Терри.
– Просто проходил мимо и решил заглянуть, – ответил он, убирая стопку папок со свободного стула и сел. – Лоры нет?
– Она сейчас работает с Мишель. Думаю, ей будет полезно увидеть все аспекты мира криминалистики.
– Уверен, Мишель о ней позаботится.
– Несомненно. – Терри вопросительно посмотрела на Фрейзера. – Итак, что на самом деле побудило тебя прийти?
– Я хотел кое о чем поговорить с тобой… Мы почти готовы предъявить обвинение Кливеру. Подумал, ты захочешь об этом знать.
– Есть новые улики?
– Да. Видеозапись с проникновением Кливера на задний двор Рейчел. Она была получена с камеры соседей: он использовал их сад, чтобы попасть во двор. Он проверял заднюю дверь и окна ее дома.
– Это по-прежнему косвенные улики.
– Согласен. Но они свидетельствуют о намерении. Еще в канализации через улицу от дома Кливера была найдена футболка. Соседка Рейчел сказала, что у нее была похожая.
– Серьезно? – выдохнула Терри. – Говорит о намерении. Каком намерении? То, что человек торчал на чьем-то заднем дворе, не указывает на намерение убить. Футболка? Выражаясь словами Мишель, ты, черт возьми, издеваешься надо мной? А что говорят Мишель и Моника Маккензи? У тебя есть значимые вещественные доказательства?
– Да.
Терри моргнула:
– Что?
– Я приберег самое интересное напоследок. Мы получили ордер на обыск в доме Кливера.
Терри кивнула:
– И что вы нашли?
– Волос. Он был на дверном косяке в комнате наверху.
– Его отправили в криминалистическую службу? Анализ ДНК проводится?
– В ускоренном порядке. Сам министр об этом распорядился. Результаты будут готовы через пару часов.
– Удачи вам с этим. Даже если это волос Рейчел, это все равно не значит…
– Терри, пока нет видеозаписи убийства или письменного признания, всегда есть место для сомнений, но если собрать все, что у нас есть… Что ж, все будет зависеть от главного прокурора. Синнот готов предъявить ему обвинение, и, признаться, я думаю, что это дело дойдет до суда.
– А как же грибы? Как они сюда вписываются? Ты знаешь, что это не визитная карточка Кливера.
– Кто знает, может, это просто случайность? Птица их съела и испражнилась спорами или что-то в этом роде. Не знаю, Терри. Но того, что у нас есть, достаточно, чтобы дело двигалось.
– Хорошо, Джон. Но, если вы все-таки предъявите ему обвинение, дай мне знать, если его адвокату понадобится исследование ее останков в целях защиты. Томасу нужно будет достать тело из морозильной камеры, чтобы оно разморозилось.
– Черт. Ты серьезно?
– Если бы я не заморозила тело, от него осталась бы лишь груда костей. И мне все еще нужно исследовать синяк во влагалище, чтобы понять, был ли он свежим. Если сторона защиты запросит вскрытие, другой судмедэксперт должен будет засвидетельствовать повреждение, прежде чем я начну кромсать тело. Но, если адвокат Кливера не потребует этого, мне нужно заняться этим как можно скорее, чтобы ребята в морге успели реконструировать тело, прежде чем его увезут работники похоронного бюро.
Он кивнул и поднялся:
– Хорошо, я сообщу тебе, как только что-нибудь узнаю. Мне пора возвращаться. У меня много работы.
– Ладно. Я собираюсь спокойно отдохнуть сегодня вечером, – сказала Терри. – Поговорим завтра.
После его ухода она рассеянно закончила свою работу. Даже после всего, что только что рассказал ей Фрейзер, она была уверена, что полиция напала на ложный след.
Вырисовывающийся образ действия свидетельствовал о серийном убийце с изощренным умом, чьи методы эволюционировали, становясь более контролируемыми даже в условиях стресса. Он проявлял исключительную осторожность, чтобы не оставить никаких следов, и его визитная карточка говорила, что он не обычный преступник.
Основываясь на том, что она читала о методах Кливера, он был совершенно обычным преступником: грубым, жестким, напрочь лишенным изящества. Хотя в делах Маккарти и Рис нельзя было исключить сексуальное насилие, насилие со стороны Кливера точно оставило бы след.
Вопрос заключался в следующем: будет ли все это иметь значение, учитывая давление правительства и разразившуюся в СМИ бурю в связи с убийством Рейчел Рис, когда у полиции есть все необходимое для его ареста?
На следующий день, в пятницу, Терри пришлось работать с жертвой пожара в Голуэе. Формально на дежурстве был Бойд, но он обедал в Колледже хирургов, и Терри была не прочь заработать дополнительные баллы, предложив поехать вместо него. День выдался долгим. Пожарная бригада была недовольна тем, что криминалисты приехали на место происшествия, и только к полудню техническое бюро оцепило и сфотографировало его.
Тело наконец доставили в региональную больницу, и Терри удалось уговорить рентгенолога сделать рентген останков. Вскоре она получила подтверждение, что это действительно был мужчина. Ему была проведена замена тазобедренного сустава, и у него обнаружилось лишь четыре зуба, а значит, он обращался к стоматологу, когда терял остальные. Снаружи тело было обожжено, но внутренности неплохо сохранились. По крайней мере, в достаточной степени, чтобы подтвердить смерть от дыма. К концу дня она отдала кровь на токсикологическое исследование и анализ ДНК.
Был час ночи, когда Патрик отвез ее домой. По крайней мере, она могла поспать, пока Бойд был на дежурстве в выходные. Терри всю ночь ворочалась с боку на бок и в итоге встала в половине шестого. Встав у окна с кружкой кофе в руках, она отодвинула штору. Тони, сменивший Патрика, сидел снаружи в патрульной машине. Терри сильно постучала в окно и сделала вид, что пьет из чашки. Его не нужно было уговаривать. Уже через минуту высокий полицейский с обветренным лицом и телосложением регбиста появился у ее двери.
– Могу я спросить тебя кое о чем? – поинтересовалась Терри, после того как усадила его за стол.
– Да.
– Ты считаешь, меня преследуют?
– На вас со старшим инспектором Фрейзером напали, не так ли?
– У меня еще остались шрамы, которые это доказывают, – сказала она, постукивая по пластырю на виске.
– И старший инспектор сказал, что, когда вы сбежали от нас с Патриком и направились в Финглас, вы видели, как кто-то за вами наблюдает.
– Ну, я так думала. Он довольно быстро скрылся.
– Описание парня из парка соответствует парню из Фингласа. Так что да, возможно, за вами следят, – ответил он и сделал большой глоток кофе, за раз наполовину опустошив кружку.
– Ты или Патрик видели кого-нибудь с тех пор, как начали охранять меня?
– Нет, но это не значит, что никого нет.
– Вы видели кого-нибудь подозрительного?
– Нет, но, как я уже сказал…
– Да-да, я поняла. Могу я спросить, кто, по-твоему, этот потенциальный преследователь?
Тони пожал плечами, наполняя кружку из кофейника, приготовленного Терри.
– Ответь. Я хочу знать, что ты думаешь.
Огромный полицейский казался смущенным:
– Я… Ну, некоторые парни думают, что у вас появился фанат.
Терри рассмеялась:
– Ты думаешь, это какой-то сумасшедший поклонник историй о преступлениях?
– Да. Многие из нас так думают.
– На основании чего?
– Вряд ли мне стоит углубляться в эту тему, – сказал Тони смущенно. – Мне не нужно было открывать рот.
– Давай же, расскажи мне.
– Ну… ладно. Некоторые из этих фанатов криминальных историй действительно странные.
– Да, я знаю. Многие из них судмедэксперты.
– Нет, док, серьезно. Они зацикливаются на таких, как вы. О вас пишут в газетах в случае каждой подозрительной смерти. Им кажется, что они вас знают.
– Что ж, это не так. Кто-то ударил меня палкой по голове и порезал инспектора Фрейзера. Как это вяжется? Вряд ли это признак поклонения герою.
– Я никогда не говорил, что этот парень в своем уме. Вот почему на нас надели униформу. Мы все выглядим одинаково. Вы – нет.
– Ого, – выдохнула Терри.
– Вы сами спросили. Извините.
Она наблюдала за ним из окна, когда он возвращался в машину. Тони оглядел улицу, достал что-то из зубов и сел на водительское кресло.
«Они все так думают, – подытожила Терри мысленно. – Что я сама виновата, раз обратила на себя внимание какого-то сумасшедшего чудака. Никто не считает, что на мне зациклился серийный убийца. Рейчел была права: ее бы не восприняли всерьез, если бы она заявила о преследовании».
Терри провела утро, бездумно переключая каналы, пока наконец не остановилась на серии «Она написала убийство». Джессика Флетчер была на отдыхе в Ирландии, проводя время со своими ирландскими кузенами – у них был самый странный ирландский акцент, который Терри когда-либо слышала, – когда начались убийства. Все жертвы были потенциальными бенефициарами завещания, которое вот-вот должно было быть оглашено.
– Не понимаю, почему вас никогда не подозревают, миссис Флетчер, – сказала Терри экрану. – Наверняка кто-то заметил, что вы являетесь общим знаменателем сотен убийств.
На ее ноутбуке раздался сигнал мессенджера – пришло сообщение от Энни Бирн, которая пыталась до нее дозвониться. Господи, жизнь без телефона – настоящий кошмар. Она ответила, что позвонит ей по WhatsApp, и уже через несколько секунд они разговаривали.
– Вы сказали позвонить, если я что-нибудь вспомню, – сказала Энни.
– Да.
– Вчера Луиза пригласила меня на чашечку чая в наше любимое кафе на Кабра-уэй и, пока мы там сидели, мы увидели сестру Альфонсу, которая дружит с отцом Уордом. Она всегда возмущалась по поводу того, как высажены цветы у Бесси. Именно она связала Бесси с детским домом, где жил тот парень, Би Джей. Не то чтобы она сама имела какое-то отношение к детям. Невеста Христова, блин. Простите за мой французский, доктор. Она сказала мне, что в то время в детском доме работала монахиня, сестра Бриджит. Она уже на пенсии и находится в доме престарелых с тех пор, как заболела ковидом. Она скоро выйдет оттуда, и ее собираются отправить в их штаб-квартиру, как она там называется, чтобы она жила там на пенсии. Это где-то в Англии, поэтому, если вы хотите поговорить с ней, у вас мало времени.
– Большое спасибо, Энни, я это очень ценю.
– Сестра Альфонса обещала предупредить Бриджит, что вы свяжетесь с ней. Я сказала, что это, возможно, случится на этих выходных.
– Отлично, спасибо. У вас есть адрес?
Сотрудница дома престарелых разрешила Терри навестить монахиню при условии, что это не займет много времени, так как у нее слабое здоровье.
– О чем вы хотите поговорить? – спросила она.
– Об одном мальчике из детского дома, – объяснила Терри. – Всего лишь хочу задать ей несколько вопросов.
– Она одна из самых приятных женщин, которых я знаю, и все еще очень эмоционально связана с детьми, о которых заботилась. Когда они попадают в беду, она очень расстраивается. Знаете, ей до сих пор приходят открытки от некоторых из них.
– Не беспокойтесь, – успокоила ее Терри. – У меня нет оснований думать, что человек, о котором я хочу ее спросить, сделал что-то плохое. Я просто хочу разыскать его, чтобы узнать, есть ли у него информация, которая поможет раскрыть дело, над которым я работаю.
– Отлично. Я скажу ей, что вы здесь.
Этот дом престарелых сильно отличался от того, в котором жил отец Эйлин. Он напоминал старомодный отель, в то время как в доме престарелых имени святой Марии все было новенькое и каждый предмет мебели выглядел так, словно его только что доставили из выставочного зала мебельного магазина.
Терри проводили в скромно обставленную комнату с маленьким столом и четырьмя стульями. На столе стояли чайник, кружки, молоко, сахар и тарелка шоколадных батончиков. Ее ждала миниатюрная кругленькая женщина с копной седых волос. Она была одета в синий кардиган и юбку, а под воротничком ее белой блузки висело распятие на золотой цепочке.
– Я сестра Бриджит, – пожилая женщина, улыбнувшись, неуверенно встала и пожала Терри руку.
– Спасибо, что согласились встретиться со мной, сестра. Я хотела поговорить с вами о юноше, которого дети называли Би Джеем. Полагаю, он находился в детском доме с начала 90-х и, может быть, до 2005 или 2006 года?
– Бобби, да. Его звали Бобби Джойс.
– Джойс? – переспросила Терри, навострив уши.
– Да. Но, кажется, он оказался у нас немного раньше. Его забрали в детский дом в 80-х, если я не ошибаюсь. Он оставался там немного дольше остальных, потому что ему было некуда идти и он посещал образовательные курсы. По закону воспитанники могут оставаться в детском доме до двадцати с небольшим лет при условии, что они получают образование. Ему пришлось очень тяжело в учреждении. А почему вы спрашиваете о нем?
– Я знаю, что вы обязаны сохранять конфиденциальность, – сказала Терри, – и я это уважаю. Но он дружил с двумя молодыми женщинами, которые были убиты, и я бы очень хотела поговорить с ним о них. Вы еще поддерживаете связь?
Бриджит вздохнула и поерзала на стуле, а затем поднесла распятие к губам и поцеловала его:
– Вы думаете, он причастен к смерти этих двух бедных женщин?
– Почему вы спрашиваете об этом? – удивилась Терри.
– Бобби был злым мальчиком. Все время злился. Его сильно подвела семья, мать и сестры. Он как будто хотел причинить боль миру до того, как тот сделает больно ему. Мы очень усердно работали с Бобби над контролем гнева, но это всегда было проблемой.
– Он ввязывался в драки?
– Поначалу – да. Избил пару мальчиков, которые его дразнили, один из них даже оказался в больнице. Тот мальчик сломал Бобби нос, но это, казалось, только сильнее его разозлило. Он был одним из тех детей, над которыми так издевались, что он, кажется, перестал чувствовать боль. После этого дети решили оставить его в покое.
– Он проходил психотерапию?
– В больнице его направили к детскому психологу. Боюсь, я не вспомню его имени.
– Он хорошо учился в школе?
– О, он был умен. Я бы сказала, даже талантлив. Мы всегда поощряли умных. Он хорошо учился в начальной школе и получал отличные отметки в средних классах.
– А в университет он поступил?
– Ах, – вздохнула Бриджит и на мгновение опустила взгляд на стол. – Ему следовало бы, но в те времена у социальной службы было мало ресурсов. Я знаю, что его направили на какие-то курсы, но большинство наших детей в итоге устраиваются на работу. То же самое должно было случиться и с ним.
– Вы знаете, куда он устроился?
Бриджит задумалась.
– Я никогда не участвовала в программе сопровождения выпускников, – сказала она. – После того как они покидали нас, мало кто поддерживал со мной связь.
– Где я могу это узнать?
– Если вы позвоните в Отдел социальной работы Кабры по поводу поддержки выпускников, вам, возможно, подскажут.
– Спасибо, сестра, – сказала Терри и наклонилась, чтобы поднять сумку с пола.
– Пожалуйста. Надеюсь, вы его найдете. Иногда я переживаю за него. Бедному Бобби так много пришлось пережить. До и после детского дома жизнь была к нему жестока.
– Вы помните, были ли у него сестры?
– Да. Упокой Господь их души.
– Что с ними случилось?
– Двух сестер Бобби нашли убитыми через пять лет после того, как он покинул детский дом. Бедный Бобби. Полиция обращалась с ним как с преступником.
– Его допрашивали?
– Да. Даже со мной тогда говорили. Я рассказала полиции о его проблемах с гневом в детстве, но не думала, что он способен на что-то настолько ужасное. Он не видел своих сестер много лет. Семья бросила его. Возможно, я тогда ошибалась.
Бриджит откинулась на спинку стула.
– Вы видели его после этого?
– Нет. Я все еще прошу отца Уорда служить мессу в годовщину их смерти. Упокой Господь их души.
Терри подумала о розовой папке, которую нашла на столе Бойда в тот день, когда искала дело Маккарти. Она не знала, какое отношение имеют к нему дела сестер Джойс, но теперь поняла. И Рейчел Рис напала на этот след до нее. Ей нужно было еще раз просмотреть эти дела.
– Дай угадаю, – сказал Фрейзер, когда она села напротив него на Кевин-стрит полчаса спустя, – ты не хотела появляться там,
– Одним словом – да. Но, Джон, послушай меня. Ты знаешь, что я сомневаюсь, что Кливер убил Рейчел Рис.
– Да.
– Известно, что Рейчел Рис расследовала убийство Маккарти, и мне кажется разумным, что что-то, связанное с ним, могло стать причиной ее смерти.
– Ты считаешь, мы не подумали об этом? Тебе известно, как ведутся расследования убийств? Ты знаешь, сколько показаний было взято? Это не говоря уже о том, что Кливер – связующее звено! Извини, Терри, но ты рискуешь и меня разозлить. Синнот меня предупреждал.
– Синнот. Конечно. Вернемся к
– Кстати, да. После того как ты написала мне его имя по дороге сюда, я позвонил в штаб-квартиру. Я жду файлов, но, похоже, его допрашивали после убийства сестер и у него было железное алиби. Не было никаких улик, которые повесили бы это дело на него или кого-либо еще, если уж на то пошло.
– Хорошо, но…
– Никаких «но», Терри. Его имя также всплыло после убийства Эйлин Маккарти, но к тому времени он, похоже, растворился в воздухе. Другого пути нет. Расследование приводит нас к двери Кливера. Рейчел приходила к нему в тюрьму в рамках своего расследования, и он ответил угрозами в ее адрес. Он разыскивал ее после освобождения и даже проник к ней во двор, чтобы узнать, как пробраться в дом.
– Мне показалось, что он угрожал найти ее, когда выйдет, и изнасиловать. Не убить. Фрэнк Кливер никогда никого не убивал, насколько нам известно, и я не считаю, что он намеревался убить Рейчел Рис. На самом деле, я просто думаю, ему нравилось вселять в нее страх. И у вас больше ничего нет. Держу пари, эта футболка просто была отвлекающим маневром.
Фрейзер пожал плечами:
– Терри, у нас есть волос Рейчел, найденный у него дома. Анализ ДНК готов.
– Да, но как он там оказался? – спросила Терри. – Рейчел приходила к Кливеру в тюрьму. Волос мог выпасть, и он мог его забрать или даже снять его с плеча или рукава, когда она не видела.
– Это слишком даже для тебя, Терри. Он принес волос домой, и он как-то зацепился за дверную ручку? И оставался там несколько недель спустя?
– Его могли подбросить.
– Кто?
– Не знаю. Просто это кажется слишком…
Фрейзер вздохнул и потер глаза:
– Терри, удобно или нет, но это вещественное доказательство. По мнению Синнота, этого достаточно, учитывая то, что у нас уже есть на него.
– И ты согласен.
Это было утверждение. Она поняла, что Фрейзер не так твердо стоит на ее стороне, как она думала.
– Ладно, забудь о Кливере. Продолжай: Эйлин Маккарти. Давай послушаем твои теории.
Терри было нечего терять:
– Рейчел расследовала дело Эйлин Маккарти. Как тебе известно, Джо, сестра Эйлин, пропала вскоре после ее смерти. Теперь мы знаем, что Джо тоже была убита. Еще есть приемная сестра Рейчел, Клара Данвуди. Описание мужчины, преследующего ее, совпадает с описанием того, кто напал на нас в парке, и я почти уверена, что того же парня я видела в Фингласе. И это точно не Кливер. В этого парня поместилось бы два Фрэнка Кливера.
– Ну, тут я с тобой соглашусь. Кливер не Мистер Вселенная. Но, опять же, ты слишком много приписываешь этому крупному парню. Как ты и сказала, слишком удобно иметь одного человека, ответственного за все. Я думаю, есть гораздо более простое объяснение нападению на нас – наркотики. Поэтому я бы исключил нас из уравнения.
– Рейчел Рис и Клара Данвуди, – продолжила Терри. – Эйлин и Джо Маккарти. Две пары сестер.
– Две – это еще не закономерность, – сказал Фрейзер. – А что насчет Тины Маккейб? Ты, кажется, убеждена, что она тоже туда вписывается.
– Она портит общую картину, я согласна. Но я по-прежнему считаю, что ее смерть имеет к этому какое-то отношение.
– Нет ни малейшей улики, указывающей на ее убийство, – напомнил Фрейзер со стальным взглядом.
– Пока нет, – ответила она.
– Послушай, возможно, ты и права в том, что нападение на нас связано с Маккейб, но не так, как ты предполагаешь. В остальном ты меня пока не убедила.
– Вот решающий довод, – сказала Терри, наклоняясь вперед. – Сестры Джойс были убиты через несколько лет после того, как Бобби вышел из детского дома. Думаю, Рейчел Рис нашла эту связь, когда расследовала убийство Эйлин, и спросила профессора Бойда о сестрах Джойс, когда пришла взять у него интервью. Я нашла в его кабинете папку с протоколом об их вскрытии, скрепленную канцелярской резинкой с папкой Эйлин Маккарти.
– И? – спросил Фрейзер.
– Бобби Джойс
Фрейзер кивнул.
– Итак, правильно ли я тебя понимаю: Рис связала Бобби Джойса с Маккарти, и это привело ее к сестрам Джойс, следовательно, Бобби Джойс – убийца. Так? – уточнил он, бесстрастно глядя на нее. – Терри, прежде чем выдвигать такие обвинения, я предлагаю тебе сделать то, что ты умеешь лучше всего: вернуться ко вскрытиям жертв и предоставить мне какие-либо вещественные доказательства, которые свяжут все воедино.
– Ну, старая монахиня сразу спросила, считаю ли я, что он связан со смертью сестер Маккарти. Ладно, Мишель и Лора ищут споры грибов на спальном мешке Тины Маккейб. Их наличие точно связало бы ее с Рейчел. Если я найду споры на всех остальных, мы будем уверены, что это визитная карточка серийного убийцы. Какие бы у вас ни были доказательства того, что Кливер убил Рейчел Рис, вы никогда не сможете доказать, что он является организатором серии убийств. Вам придется расширить зону поиска.
Фрейзер явно засомневался.
В здании отдела судебной патологии было тихо, когда Терри вернулась. Желтая папка все еще лежала в ее кабинете, в низу стопки на углу стола. Она вытащила ее, чтобы снова ознакомиться с делом сестер Джойс, но не смогла сосредоточиться. Ее встреча с Фрейзером пошла не по плану. Она не впервые задалась вопросом, не совершила ли ошибку, доверившись ему. Отныне ей придется полагаться только на собственное чутье.
Отсутствие фотографий в папке сестер Джойс беспокоило ее. Где они, черт возьми?
Терри торопливо направилась в архив – ее шаги эхом разносились по пустым коридорам – и ввела код в цифровой замок. На полках с папками за 2004 год она нашла пустое пространство, которое до недавнего времени занимало дело Джойс. Ничего.
«Проклятье», – пробормотала она, осматриваясь, чтобы удостовериться, не выпали ли фотографии.
Терри позвонила Винни, у которого, похоже, никогда не было выходных:
– Я ищу фото из протокола вскрытия 2004 года. Ты не знаешь, где они могут быть?
– Их все отправили на оцифровку.
– Как давно?
– Примерно полгода назад. Процесс, похоже, идет очень медленно. На каком месте находится папка?
– На тридцать четвертом.
– Возможно, тебе повезло. Иди к задней части архива, там есть тележка, на которой пачками оставляют фотографии, чтобы мы могли их забрать на оцифровку, когда будет время. У тебя они будут в большей безопасности – здесь, в штабе, вещи часто пропадают. Если их еще не забрали, они там.
Тележка действительно стояла там, где он сказал, и Терри порылась в конвертах, на каждом из которых были написаны имя и номер. Дело сестер Джойс было третьим.
На этот раз Терри направилась прямо в конференц-зал. Она высыпала фото на длинный стол и разделила их на два комплекта, по одному на каждую сестру.
Первое, что ее поразило, – это жестокость убийств. Они были безумными. Раны наносили с такой силой, что нож пронзал кость. Энн перерезали горло, едва ее не обезглавив.
«Он не контролировал себя, – подумала Терри. – Похоже, он был в шаге от того, чтобы разрезать их на куски». Она представила убийцу с безумными глазами, который снова и снова рассекал воздух зажатым в руке ножом. Кровь хлестала. Она зажмурилась, но не видела ни ножа, ни его лица.
Взгляд Терри скользил по фотографиям, пока она не нашла те, которые действительно искала – общий план туловищ.
И вот оно: порезы стали глубже, более открытыми и менее изысканными в исполнении, но зазубренные, грубые следы необычного лезвия были отчетливо видны, как и явный узор из пяти ударов, образующих контуры разбитого сердца. На обеих сестрах. И на Эйлин Маккарти.
Он, несомненно, был бы заметен и на Джо Маккарти, если бы ее тело нашли до того, как животные и погодные условия его преобразили. Терри знала, что она права.
«Я иду за тобой, – сказала она тихо. – Долгое время тебе все сходило с рук, но я иду за тобой».
Терри провела тихое воскресенье в одиночестве. Она отклонила приглашение Фрейзера пойти в кино, вместо этого решив провести вечер с бутылкой сансера и несколькими сериями «Шиттс Крика», гарантируя себе забытье и легкое похмелье. В голосе Джона слышалась обида – возможно, Мишель права и она боится близости, – но сейчас ей просто хотелось побыть одной. Терри устала от того, что люди в ней сомневаются. Глубоко внутри она сама так часто в себе сомневалась, что хватило бы на небольшую армию. Даже если какое-то время у нее были глупые мысли о том, что они с Фрейзером вместе раскроют правду об убийстве Рейчел, она понимала, что их нужно отпустить.
Ночью она спала беспокойно, то и дело просыпаясь от повторяющегося кошмара о Дженни. Однако на этот раз сон закончился иначе: сестра кричала ей, чтобы она бежала, но вместо того, чтобы мчаться по тропинке, Терри обернулась и увидела высокую темную фигуру. Она пошла ей навстречу, но фигура исчезла.
На следующее утро, после исследований двух неожиданно умерших людей и одного утонувшего, Терри позвонила Мишель:
– Как продвигается работа над спальным мешком?
– Медленно. Мы ничего не оставляем на волю случая, поэтому выбрали поиск по перекрывающимся полосам. Пока никаких спор не обнаружено, но нам еще предстоит проверить чуть меньше половины внешнего – или внутреннего – слоя.
– Спасибо, Мишель. Я это ценю.
Она поднималась из морга, когда миссис Кэри позвонила и сказала, что к ней только что прибыл курьер с еще несколькими препаратами. Когда Терри расписывалась в графе «получатель», она обнаружила, что Роуз, как и обещала, нашла гистологические препараты Джо Маккарти.
Терри схватила пакеты с уликами, торопливо направилась в гистологическую лабораторию, вывалила содержимое на препаровальный стол и распределила его. Вот он, небольшой пластиковый пакет с надписью «волос с головы». ДНК-профиль человека, которого она считала Джо Маккарти, был в базе данных ДНК Северной Ирландии, и в итоге его должны были передать Ирландской криминалистической службе для сравнения с ДНК Эйлин. Таким образом, Мишель могла получить результат в течение дня, а ДНК-профиль Джо оказался бы внесен в их собственную базу данных ДНК. Еще один человек был бы вычеркнут из списка пропавших без вести.
Она направилась в криминалистический отдел, где Лора и Мишель сидели по обе стороны от двойного микроскопа и, казалось, не обращали внимания на вонь, которая ударила в нос Терри, несмотря на сверхпрочную маску и современную систему вентиляции в помещении.
Лора и Мишель посмотрели на нее.
– Как успехи?
– Кажется, мы кое-что нашли, – ответила Мишель с улыбкой. – Мы начали снизу и продвигаемся наверх. В последний раз мы исследовали середину мешка и обнаружили там пару спор. – Она встала и расправила плечи. – Сейчас собираемся проверить следующую область.
Мишель подошла к большому столу-островку, где лежал спальный мешок. Терри, дыша ртом в тщетной попытке справиться с гнилостным запахом, последовала за ней.
– Лора! Принеси куски клейкой ленты, помеченные номерами 5 и 6.
Терри отошла в сторону, наблюдая, как Мишель приклеивает прозрачную липкую ленту к материалу. Она передала номер 5 Лоре, взяла номер 6 и продолжила процесс. Затем Лора и Мишель снова заняли свои позиции за двойным микроскопом.
Терри надела вторую пару перчаток, предварительно помыв душистым жидким мылом те, что уже были на ней, чтобы руки не воняли до конца дня, и осторожно расправила мешок. На фотографиях, сделанных на месте происшествия, материал был разорван в области головы. Ранее Терри предположила, что, поскольку Тина спала на земле, мешок порвался, зацепившись за колючки или что-то подобное.
Теперь, глядя на него, она не была в этом уверена:
– Мишель, можешь взглянуть?
Она услышала, как ее табурет, отодвигаясь, скрипнул о пол, и вскоре Мишель подошла к ней.
– Ты проверила разрывы в материале? – спросила Терри.
– Еще нет, – ответила Мишель.
– Просто я не думаю, что это разрывы. Мне кажется, материал был порезан чем-то острым.
– Что? Дай взглянуть. – Мишель схватилась за ручку большого увеличительного стекла, свисающего с потолка на механической руке. – Возможно.
Она отступила, чтобы дать Терри посмотреть на это место через увеличительное стекло. Концы поврежденных нитей были аккуратно обрезаны, а не порваны.
– Не могла бы ты взять несколько дополнительных образцов с поврежденной области, прежде чем я прикоснусь к ней? Мне нужно сходить к себе в кабинет и кое-что взять.
Когда она вернулась, Мишель и Лора сидели на своих местах, поглощенные разглядыванием образцов в микроскоп.
– Должна отдать тебе должное, Тез, ты была права, – сказала Мишель. – Здесь полно спор.
Терри почувствовала, как ее пульс участился.
– Я знала, – выдохнула она, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо.
Терри расправила мешок и взяла прозрачную ацетатную пленку из папки, с которой вернулась. Она положила ее на разрезы в спальном мешке и перенесла каждый из них на пленку. Затем Терри сложила мешок пополам, освободив место на столе, а рядом положила ацетатную пленку и фотографию из папки. Никаких сомнений не осталось: рисунок порезов на спальном мешке совпадал с рисунком ножевых ранений на груди Эйлин Маккарти. Было пять разрезов: четыре образовывали контуры сердца, а пятый – в его середине.
Вскоре Мишель разрушила ее иллюзии:
– Я думала, что теория Руперта Ханта о значении грибов – полная чушь, Тез. Признаю, он, похоже, что-то в этом понимал. Но порезы в форме сердца на спальном мешке?
Терри поднесла ацетатную пленку к окну и провела пальцем по отметкам, сделанным ручкой.
– Скажи еще, что ты этого не видишь?
– Возможно, но, если расположить мешок немного иначе, получится другая форма. Не слишком ли это притянуто за уши?
– А ты кто? Гребаный адвокат?
– Не язви. Я просто говорю тебе действовать осторожно.
– Что ты имеешь в виду?
– Что бы ты ни принесла Синноту, теория должна быть безупречной.
Терри знала, что Мишель права. Она должна была быть уверена в доказательствах, иначе ее просто заставят замолчать. Даже Фрейзер.
– А если мы найдем споры на Эйлин Маккарти и сестрах Джойс? Тогда им придется меня послушать.
– Полагаю, под «мы» ты подразумеваешь меня. Хочешь, чтобы я нашла улики для трех древних дел об убийствах? Ты знаешь, сколько хлама и так лежит в помещении для улик?
– Знаю-знаю, – сказала Терри, пытаясь успокоить ее. – Лора? – Та подняла взгляд от предметных стекол. – Ты ведь не против помочь Мишель? Я буду в гистологической лаборатории с костями Маккарти. О, Мишель, добавь в список дел
Ниам уже начала работать с ребрами сестер, когда Терри вернулась в кабинет. Обычная обработка заняла бы пару дней, поэтому Терри попросила ее подготовить замороженные срезы хрящей, используя криостат для получения ультратонких срезов, готовых к исследованию за считанные минуты. Этот метод не был идеален для сложных диагнозов, например рака, но достаточно хорош для ее целей.
– Вот, Терри, это препараты Эйлин, – сказала Ниам, указывая на картонный лоток для препаратов рядом с ее микроскопом. – Препараты Джо будут готовы через десять минут.
Она продолжила накрывать хрупкими покровными стеклами ткани, которые аккуратно поместила на предметные стекла микроскопа:
– Я бегло взглянула на них – просто чтобы проверить качество. Похоже, ты поставила верный диагноз.
Терри заметила на столе открытый учебник с фотографией соединительной ткани с пятнами желто-оранжевого пигмента. Под изображением было написано «охроноз». Терри взяла одно из стекол и положила его на предметный столик микроскопа под объектив c 40-кратным увеличением, а затем настроила окуляры, чтобы сфокусироваться на ткани. Вот они, скопления коричневого пигмента. Охроноз. Ниам положила препараты Джо, и стало ясно: они идентичны. Не было никаких сомнений, что жертвы были сестрами. Терри дала пять Ниам и пошла в свой кабинет.
Примерно через час позвонила Мишель.
– Что ж, Терри, отдаю тебе должное за упорство. Твое чутье не подвело. Споры найдены в вагинальных мазках Маккарти и сестер Джойс. В оригинальных протоколах они были обозначены как «грибковая инфекция, неуточненная». Вскрытия проводили два разных специалиста, поэтому они не установили связь. Возможно, нам следует показать их Руперту, чтобы убедиться.
Накопившаяся неуверенность в себе отступила, и Терри почувствовала прилив облегчения:
– Мы сделали это, Мишель. Мы установили связь.
Через час Терри сидела в кабинете Ханта на втором этаже анатомического корпуса Тринити-колледжа, рассматривая книжные полки с огромными томами по семиотике, социологии и дикой природе. Он согласился встретиться с ней как можно скорее, и теперь она ждала его возвращения из анатомической лаборатории, где он проверял препараты, принесенные ею для подтверждения принадлежности спор грибу-упырю.
– Восхищаетесь моей библиотекой?
Прежде чем она успела ответить, в дверях позади Ханта показался молодой человек:
– Простите, доктор Хант. Я не слишком рано?
– Нет, входите. Это доктор О'Брайен. Доктор О'Брайен, это Сэнди, один из наших студентов. Я помогаю ему с выпускной работой.
Студент кивнул и подошел к конференц-столу рядом с письменным столом Ханта, где оставил папку с бумагами. Хант повернулся к Терри.
– Простите, что отвлекся, – сказал он и указал на поднос с препаратами. – Вы совершенно правы, это действительно споры гриба-упыря. Откуда они взялись?
– Я просто пытаюсь довести это дело до конца.
Она украдкой взглянула на студента, который устроился в кресле и, очевидно, слушал их разговор.
– А, конечно. – Хант изобразил, как закрывает рот на замок.
Джимми поприветствовал Терри, высунув голову из кабинета, когда она вернулась в морг вечером.
– Как дела, док? – спросил он. Это была его последняя раздражающая привычка.
– Здравствуй, Джимми. Просто хочу еще раз взглянуть на образцы Рис.
– Подождите, я достану их для вас.
Он прошел мимо нее – его коричневый лабораторный халат развевался – и направился сразу в секционный зал, минуя раздевалку. К тому времени как она переоделась в хирургический костюм, Джимми уже поставил на стол большой серебряный поднос с образцами тканей с промежности и шеи.
– Нож, док? – спросил Джимми, облокотившись на раковину и держа в руке без перчатки лезвие РМ40. Терри наблюдала, как он провел большим пальцем левой руки по лезвию. Он заметил ее взгляд. – Что? Вы не можете проверить остроту в перчатке.
– Спасибо, Джимми. Мне нужно кое-что сделать, я вернусь через минуту. И надень, пожалуйста, перчатки и фартук.
Она вернулась в раздевалку и вытащила телефон из сумки:
– Мишель, я по поводу спального мешка. Ты можешь проверить липкую ленту, снятую с разрезанной ножом области, на ДНК? Убийца мог потрогать лезвие, чтобы проверить его остроту.
Терри взяла образцы вагинального синяка и поместила сломанный кадык в банку с формалином, после чего попросила Джимми отнести их Ниам в гистологическую лабораторию. Затем она поднялась в офис, приготовила чашку кофе и уселась за свой стол.
И позвонила Фрейзеру:
– Ты свободен?
– Да. У меня только что состоялся очень интересный разговор с профессором из Национального музея о Бобби Джойсе.
– О! – Терри на мгновение опешила – возможно, он воспринимал ее слова серьезнее, чем она думала. – Ты можешь приехать в криминалистическую службу? Мы с Мишель и Лорой хотим тебе кое-что рассказать.
Через час Фрейзер уже внимательно слушал, как они объясняли свои находки.
– Снимаю перед вами шляпу, – произнес он, когда они закончили. – Это весомые криминалистические и патологические доказательства, связывающие смерти Рис, Маккейб, Маккарти и теперь еще сестер Джойс таким образом, который уже никто не сможет оспорить.
– Что ж, мне нужно еще раз проверить Тину. И еще завершить гистологию вагинального синяка Рейчел.
– А затем останется лишь найти убийцу, чтобы повесить на него все эти преступления, – подытожил Фрейзер. – Если это не Кливер… Поверьте мне, Синнот взбесится, если с ним снова будут спорить по этому поводу. Но, должен признать, я еще не принял окончательного решения. И я копал еще кое-где.
Вскоре после этого они вчетвером сидели на кухне для персонала и пили кофе. Фрейзер рассказывал о том, что ему удалось узнать о Бобби Джойсе.
– Би Джей, как его называли друзья, находился в Детском доме имени святого Матфея в Кабре с 1986 по 1998 год. Я поговорил с психиатром, доктором Тео Бреннаном, наблюдавшим его двенадцать месяцев с 1992 по 1993 год. Он долго сомневался, говорил о конфиденциальности отношений психиатра и пациента и все такое, но в итоге достал медицинскую карту. И рассказал кое-что действительно интересное. Если бы только он был более откровенен во время нашего первоначального расследования смерти сестер…
– Ты, должно быть, был очень убедителен, – сказала Терри.
– Честно говоря, я пригрозил ему вернуться с ордером, – признался Фрейзер. – Как бы то ни было, по словам доброго доктора, Бобби Джойс демонстрировал немало тревожных признаков. Он мучил животных еще до того, как у него сломался голос, а однажды похитил девушку, утащил ее в заброшенный сарай, связал и напугал чуть ли не до смерти. Если бы ее крики не услышал разнорабочий, зашедший за инструментом, чтобы починить что-то у себя дома, Бобби мог серьезно навредить ей. Так вышло, что разнорабочий ударил парня по голове клюшкой и спас девочку. Джойс утверждал, что это его девушка и они просто развлекались.
– Господи, почему его не отправили в исправительное учреждение для несовершеннолетних или что-то подобное?
– Его должны были перевести в Центр оценки несовершеннолетних святого Лаврентия, но там не нашлось для него койки. Поэтому сестра Бриджит, которая, несмотря ни на что, любила этого парня, предложила взять его на поруки, если ему позволят остаться в детском доме. Его перевели в отдельное здание на территории на полгода, где он жил вдали от других детей и обучался на дому. Доктор Бреннан приходил к нему трижды в неделю, и по истечении этого срока было решено, что он может вернуться к жизни с другими детьми.
– Серьезно? – воскликнула Лора. – Что случилось с девочкой, на которую он напал?
– Она попала в отделение для жертв сексуального насилия, но оказалась невинной. Несмотря на это, ее и ее сестру перевели в другой детский дом.
– У нее была сестра? – спросила Терри.
– Да. Сестра не любила Бобби и говорила, что он делал ей непристойные предложения и угрожал. Было решено увезти их обеих подальше от него.
– Как он себя вел, после того как вернулся к остальным детям? – поинтересовалась Мишель.
– Других инцидентов не было, но, по мнению доктора Бреннана, это было главным образом связано с тем, что Бобби ощутил суровость наказания. Он не хотел, чтобы это повторилось, поэтому научился быть осторожным и контролировать свою агрессию – по крайней мере, в детском доме.
– Считал ли доктор Бреннан, что у него получится это делать в долгосрочной перспективе? – спросила Терри.
– Подавлять склонность к насилию? – уточнил Фрейзер. – Я задал ему этот вопрос. Он ответил, что без психотерапии Бобби вряд ли смог бы сдерживать свой гнев. Похоже, Бирн рекомендовал направить парня на лечение, чтобы избавиться от проблем с управлением гневом, ПТСР, нарциссического расстройства личности, диссоциации… Но этого никто не сделал. Думаю, Бреннан хотел повесить на него какой-нибудь диагноз.
– По сути, Бобби пришлось самому справляться со своими проблемами, – сказала Терри.
– Как и многим другим воспитанникам детских домов. Каким бы умным ты ни был, твои варианты ограничены. Его не мотивировали добиваться успехов, хотя и оценивали как интеллектуально одаренного. Похоже, он прошел какие-то курсы в местном колледже, после чего его устроили на работу в Национальный музей.
– Что он там делал? – спросила Мишель.
– Я разговаривал с доктором Лиамом Фрейни, ответственным за неолитические и мегалитические экспозиции. Он вспомнил Бобби и дал ему неоднозначную характеристику. Похоже, что Бобби не очень подходил для работы с посетителями – доктор Фрейни назвал его неотесанным. Думаю, между ними произошел небольшой конфликт. Как бы то ни было, в то время там работал докторант Эш Суини, изучавший древние орудия, и именно к этой области Бобби проявлял наибольший интерес. Похоже, Суини пытался взять его под свое крыло. Хотел обучить его.
– Так что же произошло с Бобби Джойсом? – поторопила Терри.
– Доктор Фрейни уволил его из музея примерно в 2004 году. Суини окончил докторантуру и вернулся в Австралию, поэтому заступаться за парня было некому. Джойс пошел посмотреть последнюю экспозицию, над которой работал Суини, и услышал, как две женщины обменивались комментариями по поводу него, смеясь. Он вышел из себя и начал кричать на них, ведя себя угрожающе. Это стало последней каплей для доктора Фрейни.
– В тот год были убиты его родные сестры, – заметила Терри.
– После этого он, похоже, исчез. Мэри пытается связаться с профессором Суини, чтобы узнать, поддерживают ли они связь.
– Но разве вы не допрашивали его после убийства Эйлин?
– Его имя определенно фигурировало. Оно всплыло, когда полиция проверяла старых друзей Эйлин, но, насколько я могу судить по результатам расследования, его так и не нашли и все говорили, что почти не видели его после убийства его сестер. Бобби Джойс проделал замечательную работу, оставаясь незамеченным так долго.
– Убийца-призрак? Еще одно небольшое препятствие, которое усложняет поиски.
На следующее утро Терри пришла на вскрытие пожилого мужчины, которого сиделка обнаружила мертвым перед телевизором. Оказалось, причиной смерти стал инсульт, разрыв небольшой аневризмы виллизиева круга – артерий в основании головного мозга. Вытекающая кровь заполняла полость черепа и сдавливала мозг. Должно быть, аневризма годами находилась в состоянии покоя. Правда, это не никак не утешало его детей и внуков.
Когда вскрытие завершилось, Терри попросила Лору поместить мозг в ведро с формалином и направилась в свой кабинет.
Единственным, что по-прежнему не давало ей покоя в убийствах, которые, как она теперь точно знала, связаны с Рейчел Рис, было лезвие, которым убили Эйлин, Джо и сестер Джойс. Каким оружием могли быть нанесены такие раны?
Она достала фотографии, на которых были крупные планы ран, взяла увеличительное стекло и снова внимательно изучила каждую из них.
Ранее Терри предполагала, что лезвие было зазубренным, но, присмотревшись, она поняла, что это не совсем так. Скорее, оно было неровным. Казалось, что поверхность лезвия была грубой, слегка зубчатой.
Она прошла в лабораторию, где Ниам оставила ребра Эйлин и Джо в паре дуршлагов в раковине. Она взяла по одному ребру каждой женщины, положила их на синие бумажные полотенца и отнесла к стереомикроскопу, чтобы рассмотреть ножевые ранения.
Терри была в замешательстве. Металлические лезвия по своей природе имеют гладкую поверхность, но это, как она могла видеть, разрезало кость, словно пила. Вместо узкого V-образного разреза была широкая борозда с шероховатыми краями. Терри щелкнула переключателем сбоку микроскопа, и рядом с изображением, которое она видела в объектив, появилась шкала. Большинство лезвий имеют толщину один-два миллиметра, но лезвие, оставившее эти повреждения, было толщиной не менее пяти.
Вернувшись в кабинет, Терри достала протокол вскрытия Эйлин Маккарти и нашла на полке свою тетрадь с записями по этому делу. Она записала размеры ножевых ранений, их ширину и глубину, и нанесла их на диаграмму. Появились контуры орудия, которым убили Эйлин. Следом Терри сделала то же самое для сестер Джойс и уставилась на свой рисунок. Как она и подозревала, лезвие имело форму кинжала, но короче – ни одна из колото-резаных ран не была глубже восьми сантиметров – и шире, чем у большинства знакомых ей кинжалов. Оно было похоже на шотландский дирк, но, судя по неровностям краев ран, незаточенный.
Терри позвонила Роуз.
– Боже мой, – сказала судмедэксперт из Белфаста, разглядывая изображения, присланные Терри по почте. – Они странные.
– Знаю. Больше всего меня озадачивает лезвие. Оно не совсем зазубренное… Знаешь, что пришло мне в голову… это прозвучит странно, но потерпи. Раны как будто нанесли неровным куском камня.
– Я понимаю, о чем ты. Вероятно, это орудие, изготовленное на заказ.
– Да, и это только усложняет задачу по его поиску. Из-за популярности «Хистори Ченнел» каждый хипстер сегодня проходит курсы кузнечного дела и изготавливает собственные ножи Боуи.
– Однако большинство из них годятся только в качестве аксессуара, – напомнила Роуз. – А это орудие крепкое. Оно прошло через пару ребер и осталось неповрежденным.
– Что ты имеешь в виду?
– Убийцы иногда становятся одержимы предметами и встраивают их в свой образ действия. Может быть, это кусок лопаты или арматура, например?
– Арматура может подойти по толщине, но я не думаю, что это она.
– Я просто говорю, что мы склонны выбирать очевидное. И обычно бываем правы, но… кто может сказать наверняка, чем способен вооружиться убийца-психопат? Иногда нужно проявить творческий подход.
– Буду иметь в виду.
– Слушай, мне пора. Через час я должна быть в суде. До скорого!
Терри положила трубку и откинулась на спинку стула. Возможно, она думала о лезвии под неправильным углом. Может, Роуз была права и это был вовсе не обычный нож, а какой-то другой режущий инструмент. Но какой именно? Терри позвонила Руперту Ханту. Может, у него возникнут какие-нибудь идеи.
Вернувшись в лабораторию, Терри открыла большую стеклянную банку, которую Джимми принес из морга, и выложила фрагмент ткани на препаровальную доску. Просушив его и поместив под стереомикроскоп, она наконец смогла различить слабый желтый оттенок вокруг вагинального синяка Рейчел. Это была не свежая травма. Она занималась сексом за несколько часов, если не за день или около того, до смерти. Терри пошла искать Ниам, чтобы попросить ее побыстрее провести гистологическое исследование. Она оказалась права, это было неопровержимое доказательство. Рейчел не убили в ходе изнасилования. Улики указывали на то, что секс не был мотивом убийства.
Она должна была встретиться с Рупертом в его кабинете в 17:00.
Тони припарковался в Сетанта-Плейс и пошел с ней к университету.
– Я буду в кафе в университетском дворике, пообедаю, – сказал он. – Приходите ко мне, когда закончите с ученым.
– Я недолго.
– У меня есть газета, так что не торопитесь.
Терри прошла через кампус к кабинету Руперта. Дверь была приоткрыта. Она постучала, подождала, а затем, не получив ответа, осторожно открыла ее и осмотрела комнату. Руперта не было, но студент, которого она видела ранее, сидел за столом профессора в наушниках, не замечая ее присутствия. Он вздрогнул, когда Терри помахала рукой перед его лицом.
– Простите, что напугала вас, – сказала Терри. Она улыбнулась молодому человеку, смущенному тем, что его застали в кресле преподавателя.
– Здравствуйте! Мы уже виделись ранее, верно? Если вы ищете доктора Ханта, ему нужно было уйти. Он просил передать вам это. – Он взял конверт из плотной бумаги, лежавший на ноутбуке Ханта, и протянул его ей. – Я как раз дописывал свое эссе.
– Не буду вам мешать. Спасибо! Если он вернется, скажите ему, что я перенесу нашу встречу.
Она развернулась, чтобы уйти, но остановилась в дверном проеме и осмотрелась. Что-то привлекло ее внимание – небольшая витрина со множеством предметов, похожих на примитивные каменные лезвия. Странно, что она не замечала их раньше.
Возвращаясь к Тони, Терри открыла конверт. Внутри была записка, написанная от руки гипертрофированным курсивом:
У нее был порыв написать Тони – она никак не могла привыкнуть к отсутствию телефона, – но решила, что это ненадолго. Доктор Хант прислонился к стене у входа на парковку, одетый не так вычурно, как обычно.
– Спасибо за это, – сказала Терри, вставая рядом с ним.
– Буду рад помочь, если смогу. Моя машина на третьем этаже. Мастерская находится в порту. Я подумал, что смогу убить двух зайцев одним выстрелом, так сказать.
– В смысле?
– Ну, при мне кое-какие мелочи для небольшого эксперимента, которые я собираюсь там хранить, а также несколько книг и справочных томов, которые я собирал годами и которые могут вас заинтересовать. Где же тот рисунок, о котором вы говорили?
Пока они ждали лифт, он рассмотрел грубое изображение лезвия, которым, как полагала Терри, были убиты как минимум четыре женщины.
– Мне интересно, что это может быть за оружие.
Хант изучал ее рисунок:
– Я бы сказал, что это может быть старинный режущий инструмент.
– Антикварный?
– Да, или изготовленный недавно, но на основе традиционных техник.
Он нажал на кнопку, когда они поднялись на третий этаж, и замки машины открылись.
– Извините за эту старую развалюху, – сказал он. – «Спайдер» на обслуживании.
Они сели в автомобиль, и Хант выехал с парковки. Терри охватило неприятное чувство.
– Разве многие люди изготавливают ножи
– Нет. Это требует высокого мастерства и обширных знаний об используемых материалах. Я предпочитаю кремень – его можно заточить до бритвенной остроты с сохранением целостности. Скажем так, он более прочный.
– Вы делали оружие традиционными методами? – спросила она, вспомнив сервант в его кабинете.
– В молодости я работал с замечательным человеком в Национальном музее, – сказал он, тепло улыбаясь. – Эшем Суини. Он был австралийским аборигеном. Добрейшая душа! Он вдохновил меня следовать своему призванию.
– Значит, вы проходили обучение в музее? – спросила Терри, стараясь сохранять спокойствие.
– Нет. Мои таланты не были оценены должным образом. Я понял, что этот затхлый музей не для меня, поэтому присоединился к своему первому наставнику в Австралии. Там я и защитил докторскую диссертацию.
– И именно там вы наткнулись на грибы-упыри?
– Да. Скажем так, они сами меня позвали.
Терри смотрела прямо перед собой.
– Все в порядке? – спросил он.
– Знаете, я только что поняла, что Тони будет искать меня. Я сейчас под защитой полиции. Мне лучше вернуться.
Хант резко затормозил, и Терри попыталась выйти из машины, но вдруг почувствовала быстрый укол в шею.
А затем все померкло.
Фрейзер сидел в конференц-зале полицейского участка на Харкорт-стрит, сердито глядя на команду детективов, которые последние пару недель работали над делом Рейчел Рис. Никто из них не выглядел довольным.
– Я не понимаю, как человек, который должен был находиться под круглосуточным наблюдением, умудрился исчезнуть, – сказал он голосом на грани неподдельного гнева. – Вы все находитесь в этой команде, потому что считаетесь лучшими кадрами, элитой. Так как же это произошло, кто-нибудь объяснит?
– Он выскользнул через заднюю дверь своего дома, – сказал Джонс, молодой детектив с очень короткими темными волосами. – За домом целая сеть переулков, и, как только мы с Биллом его заметили, его и след простыл. Простите, сэр. Это наша вина.
– Вы знали, что там есть переулки, но не прикрыли тыл? – строго спросил Фрейзер. – Такой ошибки я не ожидал бы даже от новичка в Темплморе.
– Мы две недели следили за обоими выходами, – вмешался Билл Рафтер, крепкий мужчина с кудрявыми светлыми волосами. – Он всегда пользовался только главным входом. Это означало, что один из нас бесцельно часами слонялся по переулкам каждую смену. Вчера мы решили отказаться от дежурства в переулках и провести смену в машине.
– И это было ошибкой, не так ли, детектив? – резко ответил Фрейзер. – Потому что, как только вы отвернулись, наш парень воспользовался возможностью и сбежал.
– Согласен, мы просчитались, – кивнул Джонс.
– Не просто просчитались, – сказал Фрейзер тихо, хотя все присутствующие ощутили вес его слов. – Вы не подчинились приказу и проявили халатность при исполнении своих обязанностей. Я объявляю вам обоим выговор.
– Да, сэр.
– Вас понял, сэр.
– Итак, – продолжил Фрейзер, давая понять, что часть собрания с разбором полетов завершена. – Кто-нибудь догадывается, где может быть Фрэнк Кливер?
– Могу я предложить начать с опроса его дружков на причалах? – сказала Мэри.
– Можно попробовать, но я не питаю больших надежд, что кто-то захочет сдать нам своего сообщника.
– Нам следует проверить поезда и автобусы из Дублина, – добавил Тревор, бывалый детектив, служивший в полиции столько же, сколько Синнот.
– Это само собой разумеется, – согласился Фрейзер. – Займись этим, ладно? Мы и так потеряли много времени.
– Если он напуган, то он, возможно, ищет что-то, чтобы успокоить нервы, – сказала Мэри. – Думаю, стоит понаблюдать за его дилерами.
– Хорошая мысль. Собери команду и немедленно займись этим.
– Считайте, дело сделано, босс.
– Я хочу, чтобы Фрэнка Кливера нашли до конца дня, – заявил Фрейзер. – Это понятно?
– Да, босс! – хором ответили все присутствующие.
– Хорошо. Тогда приступайте к работе. И, Мэри, внимательно следи за любой информацией о Бобби Джойсе.
Детективы принялись за выполнение поставленных задач. Фрейзер уже направлялся к двери, когда в его кармане завибрировал телефон.
– Что случилось, Тони?
– Кажется, у нас проблемы.
– У меня их и так слишком много сегодня. Продолжай, я слушаю.
– Док СБЕЖАЛА.
Придя в сознание, Терри поняла, что не может пошевелить ни руками, ни ногами. Она лежала на твердой поверхности. Последнее, что она помнила, – это поездка в машине с Рупертом Хантом. Мгновение осознания. Леденящий душу страх. Ощущение, похожее на царапину или укус насекомого, – и затем пустота.
Несмотря ни на что, Терри надеялась, что это лишь вариация ее повторяющегося сна и что вскоре она проснется в своей постели. Она сделала глубокий вдох носом и открыла глаза. Было сложно сосредоточиться – зрение и разум были затуманены. Она понятия не имела, где находится. Над ней виднелся гофрированный металлический потолок. Слева доносился гудящий звук, и, повернув голову, Терри увидела какой-то генератор. Она снова попыталась встать, но не смогла. Посмотрев вниз, она увидела, что ее руки и ноги связаны кабельными стяжками, а руки еще и скованы наручниками.
Вытянув шею, Терри разглядела длинную комнату, а затем и старый ковер, на котором лежала. Помещение без окон было освещено одной лампочкой, висевшей над ней. Терри могла различить кучу палет у стены перед ней, а сбоку – разнообразную старую мебель. Рядом с перевернутым буфетом лежали лопаты, веревки и огромный рулон пластиковой пленки. Инструменты для археологических раскопок.
Она с трудом поднялась на колени и смогла встать. В конце помещения стояли два старых кресла, а за ними – стопки старых книг. Позади них была рабочая поверхность – длинный стол с чем-то похожим на крепления и зажимы, прикрепленные к краю, а рядом, одетый во все черное, стоял Руперт Хант. Он вращал точильный камень с педалью, затачивая нож.
Хант поднял глаза и увидел ее. Она покачала головой, пытаясь вспомнить. Руперт Хант и Бобби Джойс. Музей. Хант и был Бобби Джойсом. Это казалось бессмысленным.
– Вижу, ты вернулась в мир живых, – сказал он, снимая ногу с педали и направляясь к ней. – Я беспокоился, что добавил слишком много успокоительного в смесь – сложно рассчитать дозировку для стрел. Мне нужно было доставить тебя сюда без лишнего шума, к тому же у меня были и другие дела.
Терри попыталась что-то сказать, но поняла, что не может пошевелить губами.
– Полагаю, тебе интересно, где ты. Это моя мастерская. Сейчас я в основном использую ее как склад.
Он подошел к ней, без усилий взял на руки, пока она тщетно пыталась вырваться, отнес в зону отдыха и усадил в одно из кресел. Сам он сел напротив.
– Ты ведь понимаешь, почему мне пришлось тебя связать. Если бы я этого не сделал, ты бы попыталась сбежать и последующая борьба вынудила бы меня… ускорить ход событий, а я этого не хотел. Я хочу, чтобы мы никуда не торопились. Ты и так уже расстроила мои планы. Клара должна была стать следующей, но ты подталкивала полицию в моем направлении и мне нужно было время, чтобы все закончить. Теперь, если ты обещаешь не кричать, я сниму эту ленту и мы сможем цивилизованно поговорить.
Терри пыталась дышать ровно, когда он наклонился и сорвал липкую ленту с ее лица:
– Чего ты хочешь? Зачем… зачем ты привез меня сюда?
– Чтобы рассказать тебе. И показать. – Он встал перед ней, вытянув руки. – Старый дурак Бойд меня отверг. Я ждал, что он поймет подсказки, которые я оставил. Что он обратится ко мне за помощью. Я знал, что однажды встречу достойного противника. Несмотря на то что люди Синнота пытались помешать тебе, ты признала мою гениальность и пошла по моему следу. Но ты до сих пор не сделала шаг, необходимый, чтобы увидеть меня настоящего.
У нее раскалывалась голова:
– Ты Бобби Джойс.
– Нет. Бобби Джойс официально исчез, когда я сменил имя. Он, конечно, все еще здесь, бедняжка, – сказал Хант, указывая на свою грудь. – Иногда он выходит, когда мне это нужно, но публика в основном видит доктора Руперта Ханта. Я планирую, чтобы так было и дальше. Но Дерзкий Джеки тоже справился со своей задачей, причем довольно изящно, как мне кажется.
У нее кровь застыла в жилах.
– Ой, не надо. Серьезно, это все работа Бобби. Он отлично справился.
– Ты и есть Бобби, больной ублюдок, – выплюнула Терри, а затем запрокинула голову и начала звать на помощь.
– Рейчел делала то же самое, – сказал он, когда Терри наконец замолчала. – Мне пришлось ее остановить. Глупая девчонка. Ей удалось узнать, что Бобби Джойс – это Руперт Хант. Она нашла Эша, а он знал о моем перерождении из Джойса в Ханта и даже подтолкнул меня к переосмыслению себя и избавлению от оков прошлого. Он так гордится тем, кем я стал, пойдя по его стопам. Но, как ты понимаешь, только в академическом смысле. Я не мог все это разрушить.
Он вздохнул, а затем грубо вытер слезы и сопли с ее лица белым платком, прежде чем снова заклеить ей рот скотчем.
– Теперь, если ты будешь хорошей девочкой, Бобби может и не появиться. По крайней мере, какое-то время. Именно он так ловко обращается с ножом. Ему не терпится с тобой познакомиться. Он следил за тобой.
Фрейзер звонил Терри три раза подряд, но все три раза попал на автоответчик. Он в тот же день привез ее мобильный ей в офис – может быть, она просто его не забрала? Джон оставил короткое голосовое сообщение: «Терри, я предполагаю, что ты ускользнула от Тони по причине, известной только тебе. Если это так, пожалуйста, имей совесть и дай мне знать, что с тобой все в порядке. Возвращайся в безопасное место как можно скорее. Тебя не просто так взяли под защиту полиции. Я беспокоюсь».
Он несколько минут сидел за столом, держа телефон в руке в надежде, что тот зазвонит, но звонка так и не поступило. Выругавшись, Фрейзер положил мобильный на угол стола и вернулся к работе.
Исчезновение Кливера было возмутительным и предполагало несколько толкований.
Например, оно могло указывать на то, что этот человек все же был виновен в убийстве Рейчел Рис и знал, что вот-вот попадется. Если это так, то вся работа, проделанная Терри, Лорой, Мишель и им самим в отношении Бобби Джойса будет напрасной – по крайней мере, с точки зрения поиска убийцы Рейчел Рис. Хотя, даже если Бобби не убил ведущую подкаста, похоже, он убил нескольких других женщин, так что в целом усилия не были потрачены впустую. Но его поиски – все равно что попытки найти иголку в стоге сена.
Еще один возможный вариант – нежелание Кливера сесть в тюрьму за преступление, которого не совершал, только потому что Синнот был одержим его арестом независимо от его причастности к убийству Рейчел Рис. Конечно, Фрейзер был не настолько глуп, чтобы поверить в это.
Кроме того, побег Кливера мог не иметь отношения к расследованию. Возможно, он задолжал кому-то денег или просто не мог выносить заточения в доме, окруженном копами.
Фрейзер ни к чему так и не пришел. Команда опытных детективов прочесывала город в поисках Кливера, и Фрейзеру оставалось лишь сохранять положительный настрой и верить, что его найдут, причем скоро. Кливер оставался подозреваемым, но было еще кое-что, что Джону требовалось выяснить. Днем поступила информация, что алиби Бобби Джойсу по делу об убийстве его сестер обеспечил не кто иной, как Фрэнк Кливер.
Терри наблюдала, как Хант расхаживал из стороны в сторону перед столом, а затем повернулся и что-то с него взял.
– Вот то, что ты искала.
В правой руке он держал нож, сделанный из темного камня. Грубый и шершавый, как и те, что были в его кабинете. Терри не отрывала от него глаз, когда Руперт вытаскивал из кармана брюк листок бумаги. Она узнала в нем свой рисунок.
– Молодец, доктор О'Брайен, совпадение значительное, – похвалил Хант. – Но ты не догадалась, что я встроил собачий клык в рукоятку. – Он повернул нож, чтобы это продемонстрировать. – Прекрасная работа. Доктор Суини – он разрешил мне называть его Эш – был искусным мастером. Я никогда не мог сравниться с ним в мастерстве копирования старинных инструментов. Правда, чтобы убить ими, нужно приложить немало усилий.
Он положил нож на стол и взял кусок заостренного кремня.
– Это он рассказал мне о грибах-упырях. Я подумал, что это был бы приятный финальный штрих. Я чтил память убитых в честь Эша, – он рассмеялся. – Я долго ждал, пока кто-нибудь поймет их значение – хотя бы обнаружит, – но только ты подошла близко. И то лишь по чистой случайности, по иронии судьбы. Мне пришлось рассеять споры по последним двум телам, вместо того чтобы
Хант подошел к ней, держа в руке нож.
– Ты знаешь о моей визитной карточке, не так ли? – Он расположил нож над ней и нарисовал в воздухе сердце, а затем провел кончиком ножа по ее лицу, остановившись в миллиметре от левого глаза. – О, Терри, не нужно смотреть на меня так безумно. Я пока не собираюсь вырезать на тебе знак своей любви.
Руперт вернулся на кресло и откинулся на спинку:
– Эту идею подбросила мне Энн, моя дорогая старшая сестра. После того как меня отправили в детский дом, она прислала мне открытку на День святого Валентина с большим красным сердцем. Энн взяла черный маркер и перечеркнула его, а внутри зачеркнула поздравление и написала: «Ты разбил сердце нашей матери». Она была злобной стервой. День, когда я вырезал этот символ на ней, стал катарсисом. Конечно, у меня не было времени нанести его на Рейчел – работа была проделана в спешке. Она нашла меня в музейной мастерской в бараках Коллинза. Хотела поговорить о Бобби. Можно ли убить кого-то случайно? Ну, раз я уже начал, я должен был завершить ритуал. Но ты же знаешь, кровь оставляет такой беспорядок. Сердце должно подождать, пока я выброшу тело. Я только начал его вырезать, когда та наркоманка сунула в мои дела свой нос. Это мне помешало. Очень неудобно. Этого больше не повторится. Возможно, ты нашла следы на спальном мешке той наркоманки – ты ведь такая умница. Пришлось импровизировать. Бобби не хотел играть в ту ночь, а я действительно считаю удары ножом весьма безвкусными. Правда, в твоем случае я собираюсь сделать исключение.
Терри наблюдала за ним, дрожа всем телом, она чувствовала сонливость, а в пальцах ее рук и ног ощущалось покалывание, когда он поднял ее над расстеленной на полу прозрачной пленкой. Она знала, что в машине он ввел ей какой-то седативный препарат, и, хотя она пыталась сопротивляться, ее тело было лишено сил. Слезы ручьями текли из уголков ее глаз.
Хант положил ее на пленку и сел сверху, используя вес своего тела, чтобы ее обездвижить:
– Вы готовы, доктор О'Брайен?
Кремневым ножом он срезал пуговицы с ее рубашки. Одну за другой. Из ее заклеенного рта вырвался приглушенный стон.
– Перестань, Терри, – попросил Хант. – Беспокойство ни к чему хорошему не приведет. Это только начало. Так много всего еще предстоит. Тебе лучше смириться со своей судьбой.
Он распахнул ее рубашку и ножом разрезал бретели бюстгальтера и боковые части, удерживающие чашки, а затем отбросил его в сторону. Ее стоны стали громче.
– Тс-с-с-с.
А затем Хант вонзил нож в верхнюю часть ее левой груди. Боль была невыносимой. Когда в глазах потемнело, Терри могла думать только о Дженни.
Тони сидел напротив Фрейзера, явно раскаиваясь:
– Я привез ее в Тринити-колледж на встречу с археологом.
– Ты имеешь в виду Ханта?
– Да.
– Так как, черт возьми, ты ее потерял?
– Она должна была прийти ко мне в кафе.
– Какое еще кафе? Какую часть фразы «не сводите с нее глаз» ты не понял? – Фрейзер ударил по столу, и наполовину наполненная кружка кофе опрокинулась, залив бумаги. – Когда ты в последний раз ее видел?
– Пару часов назад, когда я привез ее в Тринити. Парень из офиса Ханта сказал, что он пошел проверить место своих раскопок. Он думает, что это в Уиклоу. Он видел Терри, но она ушла через несколько минут. Хант тоже не отвечает на звонки – я пытался несколько раз. Обошел вокруг кампуса, зашел в книжный магазин и библиотеку – ничего.
– Господи. Ладно, попробую связаться с Хантом.
– Хорошо, босс. Она сказала, что этот парень работает с вами, поэтому я решил, что можно отпустить ее поговорить с ним, – сказал Тони, нервно играя с ключами, тем самым еще больше нервируя Фрейзера.
– Можно было. Но как ее охранник ты должен был довести ее до двери его кабинета и подождать снаружи. Здесь нет ничего сложного, Тони. И перестань бренчать ключами!
– Да, босс, простите. Но вы же знаете доктора. Она очень… независимая.
Фрейзер вздохнул:
– Знаю, Тони, знаю. Возвращайся в Тринити и узнай, не появлялись ли там она или доктор Хант.
– Будет сделано.
– А когда найдешь ее, не упускай из виду!
Фрейзер не мог сидеть без дела – ожидание не было его коньком. Он снова схватился за телефон:
– Мэри, есть успехи с Кливером?
– Боб Патерсон отправился к дому той старушки возле Шериф-стрит. Я последую за ним. Пока что никаких успехов с автобусами и поездами. У меня три наряда по два человека проверяют дилеров, у которых он регулярно берет товар. Джонс и Рафтер снова дежурят у его дома на случай, если он туда вернется. Я буду держать вас в курсе.
– Спасибо, Мэри. У меня для тебя есть еще одно дело. Доктор Терри О'Брайен, кажется, ушла в самоволку.
– Этот придурок Тони снова ее потерял?
– Она должна была встретиться с Рупертом Хантом в Тринити-колледже, но его там не оказалось. Ни с кем из них не получается связаться. Ты можешь узнать его домашний адрес и съездить посмотреть, там ли он? Какой-то студент говорит, что он поехал в Уиклоу, но я бы не стал на это полагаться.
– Поняла, босс. У меня есть номер того австралийца, с которым работал Бобби Джойс. Я отправлю ему сообщение.
– Молодец, Мэри. Держи меня в курсе.
Он вытирал разлитый кофе, когда у него завибрировал телефон. На экране был номер профессора Суини. Практически сразу включилась голосовая почта: «Здравствуйте, это Эш Суини. В течение следующего месяца я буду недоступен по любым телефонам, кроме спутникового, так как нахожусь в Южной Америке на раскопках. По срочным вопросам пишите мне на электронную почту, и я постараюсь сделать все, что от меня требуется, по возвращении. В противном случае я перезвоню, когда вернусь. До свидания!»
Фрейзер решил попробовать позвонить самому Ханту. Он снял трубку после третьего гудка.
– Доктор Хант, это старший инспектор Фрейзер.
– Здравствуйте, старший инспектор! – тепло ответил он. – Чем я могу помочь?
– Я ищу доктора О'Брайен. Кажется, она должна была прийти к вам сегодня днем?
– Да, но мне нужно было приехать на место раскопок до того, как завтра это сделают студенты. Я оставил конверт с тем, что ей нужно было, у моего студента. Возникли какие-то проблемы?
– Она сказала, куда направляется?
– Нет, я ее не спрашивал. Все ли в порядке? – спросил Хант с ноткой беспокойства в голосе.
– Да, я просто пытаюсь с ней связаться. Ничего срочного.
– А, ну, если она выйдет на связь, я передам ей, что вы звонили и попрошу связаться с вами.
– Спасибо, доктор. Буду признателен.
– Не за что.
Фрейзер положил трубку, чувствуя раздражение и беспомощность.
Придя в сознание, Терри замерла и попыталась оценить ситуацию. Она с трудом дышала и чувствовала давящую боль в груди. В помещении было тихо. Ее руки были связаны спереди, и она подняла их, чтобы осторожно коснуться раны на груди. Там явно был глубокий порез. Рука стала липкой. Должно быть, он вытащил нож.
Глубокая проникающая рана. Нож, которым размахивал Хант, соответствовал ее наброску, но на ней он использовал не его. Вместо этого он взял кремневое лезвие, вероятно, то же, что выбрал для Рейчел. Терри предположила, что оно было около десяти сантиметров в длину, и этого было достаточно, чтобы пронзить ее грудь. Превозмогая боль, она поместила палец в отверстие, чтобы оценить глубину раны. Сопротивления не было. Легкое точно было проколото. Кровь стекала в грудную полость, и воздух, выходивший из отверстия в легком, тоже накапливался там. Из-за крови и воздуха давление в груди росло, сдавливая сначала легкое, а затем и сердце. Если ей повезло и нож не перерезал артерию, кровотечение будет медленным, но нужно действовать быстро.
Приподняв голову и оглядевшись, Терри поняла, что Хант, похоже, ушел. Она знала, что нужно делать. В отделении неотложной помощи она когда-то была экспертом по установке плевральных дренажных трубок, но даже не представляла, что однажды ей придется установить ее себе.
Терри удалось перевернуться и снова встать на колени. Затем она, используя ноги как рычаги, подползла к стене и с трудом поднялась. Боль была сильной, и дыхание становилось затрудненным.
Она оглядела пол. Ранее Терри заметила в углу кучу неиспользуемого лабораторного инвентаря, в том числе горелку Бунзена. Если бы ей удалось снять с нее резиновую трубку, возможно, она смогла бы сделать дренаж для выведения воздуха, который накапливался у нее в плевральной полости. Это был наилучший вариант из доступных.
Когда Терри с трудом приблизилась, чтобы взять трубку, она заметила под рабочим столом Ханта узкий кусок серого камня длиной около пятнадцати сантиметров и взяла его в руки.
Он не был заточен, поэтому ей потребовалось приложить усилия, чтобы достать двадцатисантиметровую трубку из горелки, но камень справился с этой задачей. Терри положила кремень в карман джинсов.
Затем, стиснув зубы, она просунула один конец трубки в отверстие в груди, чуть ниже ключицы.
На секунду комната закружилась и задрожала перед глазами. Терри остановилась, чтобы восстановить равновесие, а затем снова протолкнула трубку. Ее крики под клейкой лентой звучали как причитания. Пот катился по лбу и спине. Стремясь удержать равновесие, она делала медленные глубокие вдохи носом, а затем продвигала трубку, останавливаясь, когда боль становилась невыносимой.
Терри продолжала, пока кровь не начала вытекать и на виду не осталось только около пяти сантиметров трубки. Затем она медленно вытаскивала трубку, сантиметр за сантиметром, пока кровь не перестала течь. Ей тут же стало легче: давление в легких снилось, воздух вышел через дренаж. Максимально осторожно Терри вытащила трубку еще на пару сантиметров и заправила ее свободный конец в карман рубашки.
Теперь можно было попытаться избавиться от оков. Она оперлась о ножку верстака и уже собиралась вытащить кремень из кармана, когда дверь открылась, и Терри, обернувшись, увидела улыбающегося Ханта.
– А ты нашла себе занятие, пока меня не было. Отличная работа, доктор. – Он наклонился к ней и похлопал по трубке. – Именно этого я и ожидал от такой талантливой женщины. Стремление выжить сильно. Знаешь, у Эйлин оно было сильнее всех. Она была так полна жизни! И ненавидела Бобби. Отвратительно с ним обращалась. Однако, когда я вернулся из Австралии как Хант, она начала вести себя очень мило. Бобби был в ярости, поэтому и позаботился о ней. А мне это только добавило работы. Я должен был найти Джо.
Хант наклонился и продолжил:
– Бесполезно пытаться сбежать. Вижу, мне придется хорошенько укутать тебя, прежде чем я оставлю тебя на ночь. Я не могу допустить, чтобы ты истекала кровью на пол. Кроме того, тебе нужно выспаться. Второй разрез будет сделан завтра, и, возможно, я припасу для тебя еще несколько радостей.
Он схватил Терри за волосы и потащил назад к тому месту, где она лежала.
Она пыталась бороться, но это было бесполезно. Единственным утешением для Терри оставалась мысль о кремне в кармане.
Фрэнк Кливер попал в поле зрения полиции в 22:30 того же дня, и, как и подозревала Мэри, именно пристрастие к наркотикам вынудило его выйти из укрытия.
Доложил об этом инспектор Роджер Харрингтон:
– Босс, я на Мерчантс-ки, и наш парень только что подошел к известному дилеру. Он сошел с трамвая, который двигался со стороны Пойнта. Как вы хотите, чтобы мы поступили с Кливером?
– Хватайте его. Сейчас же, – сказал Фрейзер. – Доставьте его на Кевин-стрит. Я вас там встречу.
– Хотите, чтобы мы его арестовали?
– Пока нет. Просто приведите. Мне надоели эти игры. Заставим его попотеть в последний раз и выясним, почему он сбежал.
Как только Фрейзер положил трубку, ему позвонила Мишель:
– Детектив Фрейзер, я не могу дозвониться до Терри.
– Когда вы в последний раз говорили? Мы тоже пытаемся ее найти.
– Мы не говорили с тех пор, как она вчера была у меня в лаборатории. Я искала ее сегодня днем: у меня есть результаты ДНК-теста, и она просила сообщить ей, как только я их получу. Никто ничего о ней не слышал с сегодняшнего утра. Я была у ее дома, но она не открывает дверь, свет не горит, и она не поднимает трубку. При других обстоятельствах я бы не придала этому большого значения, ведь прошло всего несколько часов, но, учитывая все, что сейчас происходит, я беспокоюсь.
Фрейзер подался вперед в кресле, и чувство тревоги, не дававшее ему покоя весь вечер, усилилось.
– Полагаю, она отправилась на очередную охоту. Она была у Руперта Ханта и, похоже, уехала куда-то еще, но куда?
– Она все говорила о ножевых ранениях и пыталась выяснить, каким орудием они были нанесены. Она думает, что это что-то странное – наверное, именно об этом она хотела поговорить с доктором Хантом. Возможно, она направилась в музей, – сказала Мишель.
– Возможно. Он совсем недалеко от Тринити. Но ведь она не может быть там в такой час.
– Думаешь, она могла отправиться на поиски Бобби Джойса? Когда она вбивает что-то себе в голову, она бывает немного…
– Упрямой?
– Я хотела сказать туповатой, но да. Думаешь, она могла попасть в беду?
– Послушай, Мишель, не беспокойся, – сказал Фрейзер, стараясь не выдать его реальное волнение. – Мы делаем все возможное, чтобы ее найти. Я свяжусь с тобой, как только у нас появятся новости.
К моменту, когда Хант снова покинул мастерскую, выключив там свет, уже давно стемнело. Лязг тяжелого замка и цепи подсказал Терри, что думать о побеге бессмысленно.
Она лежала в темноте, размышляя о том, как докатилась до такой жизни.
Сделала ли она что-то, что способствовало этому? Побудила ли она этого ужасного, сумасшедшего человека захотеть причинить ей вред? Она просто выполняла свою работу. Ладно, она вышла за рамки своих должностных обязанностей, но она делала это, чтобы добиться справедливости для Рейчел, и не чувствовала вины за это.
Однако Терри не могла просто смириться с тем, что она, возможно, скоро умрет. Ей еще так много всего хотелось сделать. Она любила свою работу и своих друзей. Что касается произошедшего с Дженни, она лишь слегка коснулась этого. Терри поклялась жить полной жизнью ради нее, и никакой безумный психопат не мог помешать ей.
Она будет бороться. Пока не знала, как именно, но она не собиралась позволить ему убить себя.
Импровизированный плевральный дренаж помогал ей дышать, не захлебываясь кровью, но даже с ним давление в грудной клетке усиливалось. Она знала, что к утру ситуация ухудшится. Сколько еще она продержится, особенно если он снова ударит ее ножом?
Терри умирала от голода. Хант не оставил ей никакой еды, но перед уходом слегка открутил крышку бутылки с водой и поставил рядом с ней. Он получил огромное удовольствие, сорвав клейкую ленту с ее лица. Терри заставила себя попить. Она потеряла много крови и знала, что ей необходимо поддерживать водный баланс, чтобы система могла восстановиться.
Хотелось спать. Боль от раны не давала Терри покоя, и она несколько раз просыпалась, потея и дрожа от ощущения, что Хант уже вернулся и нависает над ней. Без окон, через которые можно было бы определить, насколько светло на улице, она понятия не имела, который сейчас час, но в конце концов усталость взяла верх, и Терри погрузилась в тревожную дремоту. Оттуда ее выдернул лязг цепей и звук ключа, поворачивающегося в замке.
Терри с трудом села и неловко вытащила кремень из кармана. Она сжала его в ладони, засунув конец в рукав, чтобы скрыть оружие из виду.
И подготовилась к тому, что должно было произойти.
—Начало допроса – 23:45, полицейский участок на Кевин-стрит, старший инспектор Джон Фрейзер и сержант Мэри Хили допрашивают Фрэнка Кливера, проживающего на Киллоуэн-драйв, Финглас. Для записи: на данный момент мистер Кливер отказался от юридического представительства.
«Черт возьми, конечно, отказался. Кучка придурков. Бесполезные мрази», – подумал Фрэнк Кливер, уставившись на Фрейзера и Мэри через стол в комнате для допросов. Стены в простом квадратном помещении, окрашенные в цвет магнолии, были покрыты надписями, нацарапанными на них за многие годы. В одном из углов стояла видеокамера для записи допросов, стол и стулья, прикрученные к полу, были полностью металлическими, а пластиковую столешницу за десятки лет допросов исписали всевозможными инициалами, посланиями и непристойностями.
– Хотите чаю или кофе? – спросил Фрейзер.
– Нет, я не хочу гребаного чая или кофе, – прорычал Кливер. – Я хочу, чтобы меня отпустили. Я ничего не сделал. Если бы у вас что-то на меня было, меня бы уже арестовали.
– Не обязательно. Возможно, мы ищем неопровержимые доказательства.
– Что это должно значить?
– Зачем вы сбежали?
– Я не сбегал. Я поехал к друзьям на несколько дней. Не хотел, чтобы двое ваших горилл за мной гнались. Я имею право на немного гребаной личной жизни. Это мое конституционное право.
– Куда вы поехали?
– У моего приятеля квартира на Джеймс-стрит, рядом с пивоварней Гиннесс.
– И он пригласил вас в гости?
– Я попросил его об этом.
– Можете назвать имя друга? – спросила Мэри.
– Нет, не могу. Он сделал мне одолжение, и я не позволю вам трахать мозг еще и ему.
– Вы сами усложняете себе жизнь, – заметил Фрейзер.
Кливер пожал плечами.
Пока они сидели, Кливер смотрел на столешницу, а Фрейзер и Мэри пристально наблюдали за ним. Он казался злым, это правда, но в нем также чувствовалась нервозность. Постоянный надзор измотал его.
«Он сгусток тревоги и нервов, – подумал Фрейзер. – Сломить его будет несложно».
– Расскажите о Бобби Джойсе, – попросил он.
– Би Джее? Из прошлого? – с недоумением спросил Кливер. – А что с ним?
– Вы виделись в последнее время?
– Не-а.
Фрейзер заметил, что задел его за живое.
Кливер отвел взгляд:
– Он слишком высоко задрал нос. Уехал куда-то после убийства сестер. Не хотел больше иметь ничего общего со своей старой компанией. Я думал, что он тяжело это переживал. Когда он вернулся через пару лет, он был… другим. Не знаю.
– Что значит «другим»?
– Он вел себя как идиот. Типа «я тут главный». Чертов ублюдок.
– Что вы имеете в виду?
– Начал разговаривать как аристократ и выглядеть иначе.
– Привел себя в порядок? – предположил Фрейзер.
– Может быть. Да, наверное, можно и так сказать.
– Но вы с ним были близки, да?
Кливер нервно поднял взгляд:
– Может быть. Одно время мы были приятелями, да. Какая разница?
– Просто продолжайте отвечать на наши вопросы, пожалуйста, – сказал Фрейзер. – Вы обеспечили ему алиби, когда его допрашивали после убийства его сестер.
– И что? Это было давным-давно.
– Это было настоящее алиби, Фрэнк? Бобби Джойс действительно был с вами в ту ночь, когда убили его сестер?
– Я же говорю, это было чертовски давно. – Кливер заерзал на стуле.
– Отвечайте на вопрос, Фрэнк, – сказала Мэри. – Просто «да» или «нет».
– Да пошли вы! – огрызнулся Кливер. – Я не обязан ничего говорить.
– Где жил Бобби после своего возвращения?
– Не знаю. Возможно, снова в Рингсенде. Не помню.
– Вы помните его адрес?
– А мне-то что с того? Заключите со мной сделку и отпустите?
Фрейзер откинулся на спинку стула.
– Не думаю, что могу сейчас что-то обещать, – сказал он. – Но вам будет проще, если вы будете сотрудничать с нами.
– Я передумал. Мне нужен один из бесплатных адвокатов. Без комментариев, придурки, – бросил Кливер, скрестив руки на груди.
Фрейзер завершил допрос.
Хант прислонил Терри, сидящую на большом куске прозрачного пластика, к стене, и расстелил у ее ног что-то похожее на синие бумажные полотенца.
– Это для впитывания, – спокойно пояснил он, заметив ее взгляд. Он ударил ее по плечу, отчего волны боли пробежали по всему ее телу.
Терри закрыла глаза, дожидаясь, когда сильнейшая боль отступит. Открыв их, она не увидела Ханта, но услышала, как он ходит в другом конце комнаты.
Терри посмотрела на свою рубашку. Она была пропитана кровью, но трубка все еще была в кармане.
Расслабив плечо, она увидела, что трубка не сместилась и все еще змеится по ее грудной клетке, однако кровь, капающая из кармана, подсказывала, что уровень крови в груди поднимается. Из трубки выходила кровь, а не воздух.
Она приближалась к критической точке и должна была действовать быстро.
Терри медленно продвинула кусок кремня в рукаве и сжала его между ладонями, которые держала так, будто собиралась молиться.
Хант перешагнул через нее, схватил ее за стопы и подтащил к центру пластиковой пленки. Слезы текли по ее лицу, но она не сопротивлялась.
– Молитвы тебе сейчас не помогут, – сказал он. – Это все твоя вина. Теперь ты поймешь, что твое вмешательство имеет последствия.
Голос Ханта изменился – интеллигентные интонации сменились сильным дублинским акцентом. Она с ужасом осознала смысл происходящего, и у нее по спине пробежала капля пота. Бобби Джойс вышел на сцену.
Хант сел на нее сверху, поднял ее руки и завел их ей за голову. Распахнув ее рубашку, он вытащил трубку из груди Терри, а затем наклонился к ней, выгнув спину, словно собираясь поцеловать.
У нее был только один шанс остановить его. Подавив страх и ужас, она пристально, вызывающе посмотрела в его застывшие глаза. Терри заметила вспышку замешательства в его взгляде, а затем холодное удовлетворение.
– Будет больно, – предупредил Хант, отводя руку и поднимая нож.
– Не так больно, как тебе, ублюдок, – сказала она, взмахнув руками и со всей силой ударив его в спину кремнем. Он вздрогнул, когда удар пришелся по кости. Шок отразился на его лице, когда она провернула кремень и загнала его глубже.
– Что за… фигня? – завопил он. – Грязная тварь!
Кремень врезался Терри в ладони, пока Хант пытался высвободиться, но она крепко сжимала руки, пока не убедилась, что работа сделана. Начав доставать оружие, она услышала треск – часть кремня отвалилась и осталась у нее в руке.
Хант взмахнул ножом, вонзив его ей в живот с огромной силой. Он яростно рвал на себе одежду, извиваясь из стороны в сторону и безуспешно пытаясь добраться до кремня, застрявшего у него в спине. С тихим воем он рухнул на Терри. Боль пронзала ее, пока она пыталась выбраться. Каждый вдох давался с огромным трудом. Свет начал меркнуть.
Фрейзер и Мэри сидели на кухне в участке, держа в руках кружки уже остывшего чая.
Фрейзер посмотрел на часы: 02:30.
Он резко встал.
– Прошло слишком много времени, – сказал он. – Терри бы уже вышла на связь. Где она?
– Думаю, мы должны признать, что она в беде, босс.
Посмотрев на Мэри, он увидел отражение своей тревоги в ее глазах. Фрейзер начал ходить из стороны в сторону:
– Ну, мы знаем, что это не имеет никакого отношения к Кливеру. Терри связала все смерти с одним убийцей, и все, похоже, указывает на Бобби Джойса, но где он?
– Может, он увез ее куда-то, как и Рис? – предположила Мэри.
– Терри думала, что он некоторое время не убивал Маккарти и пытал ее. Возможно, у нас еще есть время.
– Но время на что? – спросила Мэри. – Нам не на что опереться. Мы даже не знаем, где этот парень. Он же призрак, босс.
– У нас под стражей находится тот, кто его знает, – напомнил ей Фрейзер.
– Тот, кто молчит.
– Значит, мы заставим его заговорить!
Ему пришла в голову только одна мысль, и она была связана с риском, но он не видел другого выхода.
Вскоре после этого они с Мэри вошли в ту же комнату для допросов, где разговаривали с Кливером накануне вечером.
– Фрэнк Кливер, вы арестованы за убийство Рейчел Рис, – начал он.
– Что? Нет! Вы не можете! Я этого не делал, черт возьми!
Фрейзер посмотрел на Мэри, которая пожала плечами.
– Фрэнк, вы не дали нам ничего, с чем можно работать, – сказала она. – Мы пытались поговорить с вами вчера вечером, но вы не захотели отвечать на наши вопросы.
– Тогда задайте их мне еще раз! Перестаньте, вы же знаете, что я не убивал эту женщину! Я не убийца! Я никогда никого не убивал. Вы знаете, что я делал, и я это знаю, но убивать – нет.
– Вы солгали, когда обеспечили Бобби Джойсу алиби в день убийства его сестер? – спросил Фрейзер.
– Вы хотите, чтобы я давал показания против себя! Где мой адвокат?
– Лучше сесть за заведомо ложные показания, чем за убийство, Фрэнк, – резко ответил Фрейзер. – Отвечайте на вопрос, или я продолжу арест!
– Да, блин, я соврал! – крикнул Кливер. – Он был моим приятелем! Он сказал, что у него проблемы с копами из-за того, что он рос в детском доме. Черт побери, его сестер убили. Конечно, я ему помог. Каким психом надо быть, чтобы убить собственных сестер?
– Вы сказали, что он уехал. Куда?
– В Австралию. Или куда-то еще.
– Вы говорили, он изменился.
– Ага. Подправил нос и сделал зубы. Чертова кукла Кен. А потом он устроился на эту крутую работу в Тринити. Он мог бы мне помочь. Гребаный злой придурок.
– Он работал в Тринити-колледже?
– Да. Не спрашивайте, что он там делал.
Фрейзер посмотрел на Мэри.
– Он и одеваться стал иначе. Раньше он выглядел так же, как мы все: толстовки, спортивные штаны, кроссовки и все такое. Потом он стал расхаживать в странных цветастых костюмах и красивых шарфах. Сраный Доктор Кто.
«Черт, – подумал Фрейзер. – Черт, черт, черт!»
– Мэри, мы можем поговорить снаружи? – сказал он ей, а затем обратился к Кливеру: – Мы вернемся через минуту.
Они вышли.
– Это Хант, – сказал он, закрыв за ними дверь. – Бобби Джойс – это Хант! Проклятье!
– Я просто не могу в это поверить.
– Вы вчера проверили его дом?
– Мы заехали, как вы просили, – ответила она. – Дома никого не было.
– Где это?
– В Лукане.
У Фрейзера мысли роились в голове:
– Там много домов вокруг?
– Да, полно.
– Есть ли на участке сараи или хозяйственные постройки?
Мэри сосредоточенно нахмурилась:
– Небольшой сарай сзади, но он деревянный. Вряд ли там много помещается. Еще есть теплица для выращивания овощей и всего такого. Похоже, она заросла сорняками.
Фрейзер коротко кивнул:
– Хорошо, отправляйся туда и еще раз проверь место. Возьми с собой еще двух человек и действуй осторожно. Считай Ханта вооруженным и опасным. Полагаю, док у него. Ясно?
– Предельно ясно, босс.
– Хорошо, иди, – скомандовал Фрейзер и вернулся в комнату для допросов. Он пронзил Кливера взглядом. – Следующий момент очень важен. У Бобби было какое-нибудь укромное место, где он работал или прятался? Какое-нибудь заброшенное здание?
Кливер ненадолго задумался:
– Когда он работал в том музее – тогда он еще дружил с нами – он тусовался со здоровенным чернокожим парнем по имени Эш. У них было место в Рингсенде, кажется, в доках. Они там что-то делали. Не спрашивайте меня что.
Фрейзер закончил допрос и позвонил Мэри, прежде чем направиться к своей машине:
– Я еду в Рингсенд. Езжай к дому Ханта, но скажи остальным нарядам мчаться в сторону дублинских доков.
Пока Фрейзер ехал, он снова набрал номер Эша Суини. Ничего. Затем он позвонил в Дублинское портовое управление и объяснил, что ищет и насколько это срочно. Уже через пару минут голос на другом конце провода сообщил ему то, что нужно. Никакого Бобби Джойса не было, но был Роберт Джеймс Джойс, который арендовал складское помещение в Бехан-Доке в Рингсенде.
– Этот док не использовался последние десять лет, – сказал голос. – Честно говоря, я не думал, что там вообще кто-то работает.
Фрейзер узнал адрес и направился прямо туда – дорога должна была занять минут пять. Схватив полицейскую рацию, он дал команду всем машинам из этого района ехать к причалам.
Борясь с нарастающей паникой, он двигался вперед.
У него зазвонил телефон. Это была Мэри.
– Ханта дома нет, – сказала она, – но на подъездной дорожке стоит спортивный автомобиль. Дока тоже не видно.
Фрейзер повесил трубку и поехал дальше. На причале было пять складских помещений, но только одно выглядело так, будто им еще могли пользоваться – новые на вид замок и цепь, в открытом виде свисающие с дверной ручки, и припаркованный рядом «Форд Фиеста». Фрейзер оставил «Ауди» в паре сотен метров от причала и пригнувшись побежал к тому складу с оружием в руке. Примерно в то же время прибыли три патрульных автомобиля, и он жестом велел остальным держаться подальше и не высовываться.
Фрейзер внимательно прислушался – из здания не доносилось никаких звуков, поэтому он протянул руку и медленно повернул ручку. Почувствовав, как отпирается замок, он резко распахнул дверь, выставив перед собой пистолет, и прокричал:
– Полиция! Всем лечь на пол, или я стреляю!
И вот он увидел их, Терри и Руперта Ханта, в растекающейся луже крови. Он побежал туда, где лежала Терри, параллельно вызывая подкрепление и скорую помощь. Ее пульс был очень слабым, а дыхание – частым и поверхностным. Он осторожно положил ее на правый бок, и, когда он это сделал, она открыла глаза и на мгновение сосредоточила взгляд на нем.
– Я же говорила тебе, что это не Кливер, – сказала она.
После этого Терри снова потеряла сознание.
Терри то приходила в себя, то снова теряла сознание. Она предпочитала темноту, потому что, когда просыпалась, ее мучили спутанность сознания, боль и тошнота. Она слышала, как приглушенно разговаривали люди у ее кровати. Ей не хватало сил даже на то, чтобы открыть глаза. Она слушала. Мишель, Фрейзер и Лора. А затем она услышала знакомый северный дублинский акцент, смягченный тридцатью годами жизни в Глазго, и поняла, что все будет хорошо. Ее отец.
Наконец она проснулась без желания снова погрузиться в сон. Свет был приглушен, и в палате царила тишина. Вскоре к ней пришел медбрат – молодой мужчина с бритой головой и темно-карими глазами, – чтобы проверить ее показатели:
– Рад, что вы снова с нами, доктор О'Брайен.
– Где я?
– В больнице святого Винсента. Вам сделали серьезную операцию.
– Я хочу пить.
– Я принесу вам воды. Мистер Фергюсон, ваш хирург, будет рад, что вы пришли в себя.
– Сколько я уже здесь?
– Пару дней. Ваши посетители ушли домой на ночь. Вам лучше поспать. За дверью палаты дежурит полицейский. Он проследит, чтобы вас не беспокоили.
Следующим утром хирург объяснил, что нож пронзил легкое и что, хотя ее импровизированная дренажная трубка оказалась эффективной, ей потребовались операция и более профессиональный плевральный дренаж.
Терри потеряла много крови, но остальные раны были относительно поверхностными, а значит, со временем она полностью поправится.
В ее крови обнаружили токсин, но его пока не идентифицировали. Токсикологи рассматривают версию о его растительном происхождении и сейчас работают с австралийскими коллегами.
Она смутно припомнила какую-то духовую трубку в машине Ханта. Тогда она впервые потеряла сознание из-за отправленного дротика.
Терри сидела, пытаясь удержать чашку кофе перевязанными руками, когда Фрейзер заглянул в дверь:
– Ты готова к посетителю?
– Только не смеши меня, а то мне больно, – сказала она, хлопая себя по груди и морщась.
Он сел у ее постели:
– Говорят, ты полностью поправишься.
– В Глазго все рождаются крепкими. А что с Хантом?
– Ты помнишь, что произошло?
У Терри болела голова. У нее проскакивали воспоминания о том, что было, когда она приходила в сознание, но они были размытыми.
– Хант – это Бобби Джойс, да? Он собирался убить меня?
Фрейзер кивнул.
– А Клару он не тронул?
– С ней все в порядке, – заверил Фрейзер, беря ее за руку. – Хант в Бомонтской больнице, и в ближайшем будущем он оттуда не выйдет. Нейрохирургу пришлось удалить из его позвоночника осколок кремня. Бог знает, как тебе удалось вогнать его ему в спину.
– Глазговская люмбальная пункция.
– Что ж, она спасла тебе жизнь. У него частично поврежден спинной мозг. Врачи считают, что он вряд ли снова будет ходить.
– Никогда не говори, что профессия судмедэксперта бесполезна за пределами морга. Мы знаем слабые места. В случаях острой нужды и так далее.
Фрейзер сжал ее руку:
– Как бы то ни было, мы не сможем допросить его какое-то время, но твой друг Кливер охотно с нами сотрудничает. Он знал Бобби, но понятия не имеет о Ханте. Он никак не может это понять. Мне самому трудно это осознать.
– Бобби стал Хантом. Хант – его публичная персона, он сам так говорил. Бобби – его альтер эго. Расщепление личности.
– Лора сказала нам, что это одно из диссоциативных расстройств. Но мы оставим это старшим врачам Центральной психиатрической больницы, – сказал Фрейзер с улыбкой.
– Он признался в убийстве своих сестер, Эйлин и Рейчел… И даже Тины. Возможно, жертв больше. Больше сестер.
– Нам предстоит много работы. Мы проверяем места, где бывал Хант. Даже получили записи с камер видеонаблюдения из Национального музея в бараках Коллинза, где он работал над новой выставкой, и нашли момент, как Рис туда входила.
– Он сказал, что должен был заставить ее замолчать. Она поняла, кто он.
– Оттуда до Фармлейха недалеко. Удобное место, чтобы выбросить тело. Мы нашли ее ноутбук в мастерской. Похоже, это с него больной ублюдок отправлял тебе сообщения.
– Бедная девочка. Бедные женщины. Никто из них этого не заслужил.
– Это правда. Но это еще не все. Мы обнаружили кости в его саду под грибной грядкой, в чем-то похожем на каменные камеры. Мишель сейчас работает с ними. Она говорит, что это цисты, древняя кельтская система захоронения. В них было два целых тела.
– Есть предположения, кому они принадлежат?
– Да, у нас есть подозрения. И еще кое-что.
– Что?
– Хант упоминал Дженни, пока ты была у него?
– Нет.
– Мы изучили содержимое его кабинета в Тринити. Наши технические специалисты просмотрели его ноутбук. Похоже, он состоял в какой-то нездоровой даркнет-группе, члены которой, так сказать, разделяют его
Фрейзер ждал, когда она что-нибудь ответит.
Терри теребила постельное белье и не отводила от него взгляда, когда слезы потекли по ее лицу.
– И? Ты что-то узнал? – спросила она. Ее сердце выпрыгивало из груди.
– Пока нет. Но мы этим занимаемся. Я не мог скрывать это от тебя.
Терри кивнула:
– Спасибо, Джон.
Когда он ушел, она откинулась на подушку и подумала о Ханте и о том, что ей пришлось сделать, чтобы выжить. Она знала, что он был опасен. Это был травмированный мужчина, чьи действия унесли много жизней и разрушили еще больше. Но она ничего не чувствовала.
Терри закрыла глаза и через несколько мгновений крепко уснула.
Ей снилась Дженни.
Harlan Coben
I WILL FIND YOU
Copyright © 2023 by Harlan Coben
This edition is published by arrangement with Aaron M. Priest Literary Agency and The Van Lear Agency LLC
All rights reserved
© В. О. Михайлова, перевод, 2026
© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Вот уже пятый год я отбываю пожизненное за убийство собственного сына.
Спойлер: я этого не делал.
Моему Мэттью, смыслу всей моей жизни, было всего три, когда он стал жертвой жестокого убийцы, и с той самой минуты я навек приговорен. И это вовсе не фигура речи. Ладно, так и быть: не совсем фигура речи. Даже если бы не было ареста, суда присяжных и приговора, меня в любом случае ждало вечное самозаточение.
Но в моем случае – в очень конкретном случае – фразу «пожизненное заключение» стоит понимать и в прямом, и в переносном смысле.
«Как, – спросите вы, – ты и вправду этого не делал?»
Да, все так.
«Но разве ты не боролся, не отстаивал всеми силами свою невиновность?»
Нет, не то чтобы… Причина этого, как я полагаю, кроется в фигуральном прочтении слова «пожизненное». Проще говоря, мне было плевать на приговор. Да, звучит нелепо, но ведь все ясно как божий день.
Мой сын мертв.
Выделите предыдущий абзац. Продублируйте в голове заглавными буквами. Мой сын мертв, его больше нет, и от того, признала бы старшина присяжных виновным меня или нет, ничего бы не поменялось. В конечном счете, как ни посмотри, я подвел своего сына. Если бы присяжные докопались до истины и оставили меня на воле, живее Мэттью от этого бы не стал. Любой отец должен защищать своего ребенка, это самое главное. И пускай не я держал в руках орудие, пять лет назад превратившее мое прекрасное дитя в искромсанное месиво, которое я увидел в детской, – я не смог этого предотвратить. Я не выполнил долг отца. Не защитил сына.
Виновен я или нет с точки зрения закона, не имеет значения. Я сам себе выдвинул обвинение и вынес приговор.
Вот почему я едва отреагировал, когда старшина присяжных зачитала вердикт. Из этого люди в зале, конечно же, заключили, что я конченый психопат, или социопат, или невменяемый какой-то, или урод. СМИ писали, я не способен испытывать чувства. Не наделен «геном эмпатии», не терзаем угрызениями совести, гляжу на все мертвыми глазами, или как там еще определяют завзятых убийц. Так вот, СМИ набрехали. Я просто ни в чем больше не видел смысла. В ту ночь, найдя мертвого Мэттью в его пижамке с супергероями «Марвел», я получил сокрушительный удар. Удар, поваливший на колени, парализовавший меня. Сил снова встать не нашлось тогда, нет сейчас и уже не найдется.
Вот так и превратилась моя жизнь в пожизненное заключение.
Ну а если вы думаете, что это история о том, как несправедливо меня судили и как я обязательно докажу свою непричастность, то лучше не надо. Это вовсе не главное, да и в принципе не важно. Ну, выйду я из этой вонючей дыры, но разве это означает искупление? Разве это вернет мне сына?
Да о каком искуплении тут можно говорить!
Или, по крайней мере, я так думал, как вдруг ко мне в камеру заявляется охранник по кличке Курчавый, с мозгами набекрень, да и говорит: к тебе, мол, посетитель.
Я и ухом не повел, потому что – ну не может же он иметь в виду меня. За все пять лет, что я здесь, меня никто не навещал. Отец пытался в первый год отсидки. С ним рвалась тетя Софи, плюс парочка близких друзей и родственников, считавших меня невиновным или хотя бы не до конца виновным. Я же отказывался от любых свиданий. Шерил, мать Мэттью и моя тогдашняя жена (теперь уже бывшая, что не удивляет), тоже пыталась навещать меня, хоть и без энтузиазма, но и она осталась ни с чем. Я дал ясно понять, что не потерплю визитеров, поскольку не нуждаюсь в жалости, даже к самому себе. Подобные короткие встречи ничего не дают навещающим и навещаемым. Вот и какой в них смысл?
А через год-два люди и вовсе забыли обо мне. Да и кому охота гонять в тюрьму штата Мэн, кроме, может быть, Адама, но вы поняли. А теперь, впервые за столько лет, кто-то все-таки рискнул навестить меня в Бриггсе?
– Берроуз, шагай за мной! – рявкает Курчавый. – К тебе гости.
Я морщусь:
– А кто именно?
– Я похож на мальчика из твоей пресс-службы?
– Подходит.
– В смысле?
– Шутка про пресс-службу подходящая. Обхохочешься.
– Умничать вздумал?
– Мне не нужны посетители, – говорю я. – Будь добр, скажи им, чтобы убирались.
– Берроуз… – вздыхает Курчавый.
– Чего?
– Подними свою задницу. Ты анкету не заполнил.
– Какую еще анкету?
– Специальный письменный отказ от посетителей.
– Я думал, в противном случае с меня бы потребовали список гостей.
– Список гостей, – передразнивает Курчавый, качая головой. – Тебе тут что, отель?
– А в отелях есть списки гостей? – возражаю я. – Как бы там ни было, я же заполнял какую-то форму с отказом от посетителей.
– Это когда ты здесь оказался.
– Верно.
Тут Курчавый вновь вздыхает:
– Ну, так эту форму нужно каждый год заново заполнять.
– Что?
– Ты отмечался в этом году, что не хочешь посетителей?
– Нет…
– Ну вот, – разводит руками Курчавый. – А теперь вставай.
– А нельзя просто передать посетителю, чтобы шел домой?
– Нет, Берроуз, нельзя, и я скажу тебе почему: это будет напряжнее, чем дотащить до него твой зад. Если я соглашусь, мне, видишь ли, придется объяснять, почему ты не вышел, твой гость забросает меня вопросами; мне, скорее всего, придется самому корячиться над анкетой, а я в гробу ее видал; затем анкету нужно отнести тебе, и весь этот бедлам, знаешь, весь этот геморрой мне не нужен. И тебе, поверь, не сдался. Значит, вот как все будет: сейчас ты встаешь и идешь со мной, на свидании можешь просто сидеть молчком – мне плевать, потом ты заполняешь нужную анкету, и мы раз и навсегда закрываем этот вопрос. Улавливаешь?
Я пробыл здесь достаточно для понимания, что слишком долгие препирательства не только бесполезны, но и вредны. Да и мне, по правде говоря, теперь любопытно, что там за визитер.
– Улавливаю, – отвечаю я.
– Супер. Идем.
Дальше – хорошо знакомое упражнение. Я позволяю Курчавому надеть наручники, а затем цепь на живот, чтобы приковать к талии мои руки. Оковами на ногах он пренебрег – в основном потому, что с ними неудобно возиться. Нам предстоит долгая прогулка от БПЗ (блок предупредительного заключения, если вы не в курсе) тюрьмы Бриггс до гостевой зоны. Сейчас в БПЗ отбывают наказание восемнадцать человек, из них семеро растлителей малолетних, четверо насильников, двое серийных убийц-каннибалов, двое «просто» серийных убийц, двое убийц полицейских и, конечно же, один детоубийца (ваш покорный слуга). Элитная публика.
Курчавый бросает на меня тяжелый взгляд, и это странно. Большинство охранников – скучающие якобы-полицаи и/или качки, что смотрят на нас, заключенных, с бесконечной апатией. Хочется спросить Курчавого, в чем дело, но я знаю, когда лучше помалкивать. Здесь быстро этому учат. Я иду на дрожащих ногах. Почему-то так нервничаю. Я-то, честно говоря, пообвыкся здесь жить. А ведь в тюрьме несладко – намного хуже, чем вы можете себе представить, но я все равно приспособился. И тут – бац! – посетитель, кем бы он ни был, приперся после стольких лет, чтобы рассказать последние новости.
Мне уже тошно.
Вспоминается, сколько крови было той ночью. Я то и дело вспоминаю кровь. И сны о ней вижу, хотя теперь и не так часто. Сначала кровь снилась мне каждую ночь. Сейчас я бы сказал – пару раз за неделю, но счет не веду. В тюрьме время течет не так, как на воле: оно то замирает, то снова бурлит, брызжет, виляет. Помню, как моргнул, проснувшись в ту самую ночь в супружеской постели. Тогда я не посмотрел на часы, но для тех, кто любит точность, поясню, что было четыре утра. В доме было совсем тихо, и все же я каким-то образом почувствовал: что-то не так. А может, это я сейчас себя так обманываю. Наша память частенько изобретательнее любого рассказчика. Словом, есть вероятность, что я вообще ничего не почуял. Не знаю. Вроде бы я не вскочил стрелой с кровати, а, напротив, просыпался не спеша. На несколько минут мой мозг завис в странном состоянии между сном и явью, потихоньку возвращаясь к действительности.
Но вот наконец я сел на постели. Встал, направился по коридору к комнате Мэттью.
И тогда я увидел кровь.
Она была краснее, чем я мог себе вообразить, – яркой и сочной, как восковой мелок, кричащего, издевательски-алого цвета, напоминающего клоунский грим на белой простыне.
Мною овладела паника. Я позвал Мэттью. Неуклюже, сильно ударившись о дверной косяк, ворвался в его комнату. Снова произнес имя – но Мэттью молчал. Я промчался по спальне и нашел… что-то неузнаваемое.
Мне сказали, что я кричал.
И когда вошли полицейские, я все еще кричал. Мои крики, как осколки стекла, терзали каждую частичку моего тела. Должно быть, в какой-то момент я умолк. Этого тоже не помню. Может, сорвал голосовые связки, не знаю, но эхо тех криков так и не оставило меня. Осколки по-прежнему режут, кромсают, калечат.
– Поторопись, Берроуз, – говорит Курчавый. – Она заждалась.
Она.
Он сказал «она». На мгновение я представляю, что это Шерил, и мое сердце начинает биться сильнее. Но нет, она не придет, да я этого и не хочу. Мы были женаты восемь лет. Большую часть из них – счастливо, как мне казалось. Под конец брак перестал быть таким уж крепким: все новые и новые стрессы порождали трещины, а трещины сливались в пропасть между нами. Сумели бы мы ее преодолеть? Не знаю. Иногда я думаю, что Мэттью помог бы нам в этом, что наличие общего ребенка сплотило бы нас, но, возможно, я лишь принимаю желаемое за действительное.
Вскоре после суда я подписал бумаги – согласие на развод. С тех пор мы с Шерил и словом не обмолвились, но это был скорее мой выбор, чем ее. Так что мне ничего не известно о ее теперешней жизни. Я понятия не имею, где она живет, страдает ли по-прежнему, скорбит ли, а может, смогла все-таки перевернуть страницу. И я думаю, лучше мне всего этого не знать.
Ну почему в ту ночь я не мог уделить Мэттью больше внимания?
Я не говорю, что был плохим отцом. Нет, это не так. Однако в тот вечер у меня просто не было настроения, ведь с трехлетками бывает и трудно, и скучно. Это любой подтвердит. Все родители уверяют, будто каждое мгновение, проведенное с ребенком, им в кайф, хотя это неправда. Во всяком случае, такая мысль посетила меня в тот вечер. Я не прочел Мэттью сказку на ночь, потому что мне этого не хотелось. Ужас, правда? Я просто отправил своего ребенка спать, чтобы сполна отдаться собственным бесконечным тревогам и переживаниям. Идиот, сущий идиот. Вечно мы позволяем себе быть идиотами, пока в жизни все хорошо.
Шерил, которая на тот момент едва-едва закончила ординатуру по общей хирургии, работала в ночную смену в отделении трансплантации Бостонской клинической больницы. Дома были только я и Мэттью. Я выпивал. Вообще-то, я не завзятый пьяница, мой организм с трудом выдерживает крепкий алкоголь, но именно он принес мне если не утешение, то безразличие к тому, что в последние месяцы наш брак не оправдывал себя. Я принял на грудь, и выпивка, судя по всему, подействовала на меня сильно и без промедления. В общем, я набрался как следует и отрубился, а значит, вместо того, чтобы присматривать за своим сыном, и защищать его, и проверять, заперты ли двери (а они оказались не заперты), и прислушиваться к чужим шагам, и просто, черт возьми, услышать, как ребенок кричит от ужаса или в агонии, я был в состоянии, про которое прокурор насмешливо сказал: «Глядел в дно бутылки».
А больше я не помню ничего, кроме запаха, разумеется.
Я знаю, о чем вы думаете. «Может, он, – это вы про меня, – и вправду это сделал!» В конце концов, доказательства моей вины были неопровержимы. Я вас понимаю. Честно. Иногда я и сам испытываю сомнения. Нужно быть поистине слепым или умалишенным, чтобы отбросить такой вариант, поэтому дайте-ка я расскажу вам короткую историю, которая, как мне кажется, имеет прямое отношение к делу. Однажды ночью я сильно ударил Шерил. Мне снился кошмар: в нем гигантский енот напал на нашу собачку Ласло, и я в панике пнул енота со всей дури – но попал по ноге жены. Сейчас я помню, как до странности нелепо Шерил изобразила невозмутимость, слушая оправдания («Ты бы хотела, чтобы я позволил еноту сожрать Ласло?»), вот только она, моя замечательная жена-хирург, обожавшая Ласло и всех собак на земле, кипела от злости.
«А может, – сказала мне Шерил, – в глубине души ты мечтал сделать мне больно».
Жена произнесла это, улыбнувшись; и мне даже в голову не пришло, что она это всерьез. Но возможно, она действительно так думала. Мы тут же забыли об этом инциденте и провели вместе отличный день. Но теперь я часто вспоминаю тот раз. Ведь в ночь убийства я тоже спал и видел сон. Ударить разок не значит убить, но кто знает, как могло повернуться? Орудием убийства была бейсбольная бита. Миссис Уинслоу, сорок лет жившая в доме за нашими деревьями, видела, как я закапывал биту. Вот ведь парадокс, хоть я и задавал себе вопрос, какой еще тупица мог бы закопать орудие убийства в непосредственной близости от места убийства да еще и не стереть отпечатки пальцев. И это далеко не последняя странность. Например, пару раз я уже засыпал после одного-двух стаканов слишком крепкого пойла – а кому не приходилось? – но так крепко – никогда. Возможно, мне подсыпали наркотик, но к моменту, когда меня сочли главным подозреваемым, для анализа на вещества было слишком поздно. Местные полицейские, многие из которых уважали моего отца, поначалу поддерживали меня. Они проверили нескольких негодяев, которых он посадил, но даже я понимал, что для этого не было оснований. Да, много лет назад отец нажил себе врагов, – и вот кто-то из них ради сомнительной мести решил убить трехлетнего малыша? Что-то тут не складывалось. Признаки сексуального насилия отсутствовали, какой-либо другой мотив – тоже, так что на самом деле, если суммировать все факты, оставался только один возможный подозреваемый.
Я.
Могло случиться что-то наподобие сна про енота. Не так уж это и немыслимо. Мой адвокат Том Флорио хотел представить эту догадку на суде. Моя семья или по крайней мере некоторые члены семьи предлагали мне одобрить эту линию защиты. Признать себя ограниченно дееспособным или как-то так. За мной замечали симптомы лунатизма и другие странности, которые можно было бы списать на проблемы психического здоровья, если вас интересует терминология. Это поможет оправдаться, советовали близкие.
Но – нет, я не хотел признавать за собой психических отклонений, потому что, несмотря на все доводы, я этого не делал. Я не убивал своего сына. Я знаю, что не делал этого, я просто уверен. И да, знаю-знаю: так говорят все преступники.
Курчавый и я проходим последний поворот. Тюрьму Бриггс закатали в бетон от «Ёрли Американ», и все кругом, включая дорогу, казалось размыто-серым, будто полинявшим после дождя. Вот куда я попал прямиком из своего дома в колониальном стиле, с тремя спальнями и двумя с половиной ванными, дома, где солнечный свет, пробиваясь сквозь зеленые ставни, заливал интерьер природных тонов и сосновый антиквариат; а расположение тот дом имел самое удобное – на участке в три четверти акра в самом конце улицы. Да что уж там. Здешнее окружение меня нисколько не напрягает. Рано или поздно понимаешь, что любая обстановка не вечна, она иллюзорна, и обращать на нее внимание бессмысленно.
Жужжит сигнальный звонок, и Курчавый открывает дверь. Во многих тюрьмах помещения для свиданий уже окультурили. Там менее опасным заключенным разрешают занять один стол с гостем или гостями – никаких тебе перегородок или заграждений. Но я-то в другой тюрьме. Здесь, в Бриггсе, по-прежнему красуется пуленепробиваемое оргстекло. И ждет меня металлический табурет, привинченный к полу. Мою цепочку на животе ослабили так, что я могу взяться за телефон. Только так и общаются посетители в тюрьмах максимального уровня безопасности – по телефону и через оргстекло.
Моя гостья – вовсе не экс-супруга, хотя сходство налицо. Это сестра Шерил, Рейчел.
Рейчел сидит по другую сторону стекла, и я вижу, как ее глаза округляются, оценивая меня. Ее реакция почти что забавляет. Я, когда-то ее любимый зять, человек с незаурядным чувством юмора и бесшабашной улыбкой, за пять лет, безусловно, изменился. Интересно, на что Рейчел обращает внимание в первую очередь? Похоже, на худобу. Или, куда вероятнее, на переломанное лицо – кости-то неправильно срослись. А может, на мертвенно-бледный цвет лица или на опущенные плечи, что некогда были спортивными, или на истончившиеся и поседевшие волосы.
Я сажусь и смотрю на нее через оргстекло, беру телефонную трубку. Жестом показываю Рейчел, что она должна сделать то же самое. Когда та подносит трубку к уху, я говорю:
– Зачем ты здесь?
Рейчел почти удается улыбнуться. Мы с ней всегда были близки. Мне нравилось проводить время с ней, как и ей – со мной.
– Не очень-то вежливо, мне кажется.
– Ты пришла сюда для обмена любезностями, Рейчел?
Теперь на ее лице ни намека на улыбку. Рейчел качает головой:
– Нет.
Я жду. Рейчел выглядит очень уставшей, но красота все еще при ней. Ее волосы такие же пепельно-русые, как у Шерил, а глаза – темно-зеленые. Я ерзаю на стуле, глядя на нее исподлобья, ведь смотреть ей прямо в лицо невыносимо.
Рейчел моргает, сдерживая слезы, и снова трясет головой:
– Это чистое безумие.
Она опускает взгляд и на мгновение вновь становится похожа на восемнадцатилетнюю девушку, с которой я познакомился, впервые придя в гости к Шерил в Нью-Джерси; тогда я учился на первом курсе Амхерст-колледжа. Родители сестер не слишком одобряли выбор Шерил, они видели во мне какого-то синего воротничка (еще бы, с отцом-полицейским и детством, проведенным в таунхаусе). Рейчел, напротив, сразу же прониклась ко мне симпатией, и я полюбил ее самой нежной любовью, какую мог бы питать к младшей сестре. Я заботился о ней. Я стремился ее защищать. Год спустя я помог ей, свежеиспеченной студентке, перебраться поближе в Лемхоллскому университету, а позже – в Колумбийский университет, где Рейчел изучала журналистику.
– Столько воды утекло, – вздыхает Рейчел.
Я киваю. Хочется, чтобы она поскорее ушла. Слишком больно вот так видеть ее. Я жду, но она молчит, поэтому я все-таки открываю рот, тем самым бросая такой нужный ей спасательный круг.
– Как Сэм? – спрашиваю я.
– Хорошо, – отвечает Рейчел. – Сейчас работает в «Мертон фармасьютикалз». Занимается продажами. Он дорос до менеджера, много путешествует. – Затем она пожимает плечами и добавляет: – Мы развелись.
– О, – говорю я. – Мне жаль.
На самом деле мне не жаль, что та избавилась от Сэма. Мне всегда казалось, что он недостоин Рейчел, и то же самое я думал в отношении других ее ухажеров.
– Все еще пишешь статьи для «Глобуса»? – спрашиваю я.
– Нет, – отвечает она тоном, который ясно дает понять: тема закрыта.
Мы сидим молча еще несколько секунд. Затем я делаю еще попытку:
– Это из-за Шерил?
– Нет. Не совсем.
Я сглатываю:
– Как она?
Теперь Рейчел сидит, ломая руки. Она смотрит куда угодно, только не на меня.
– Она снова замужем.
Эта новость ошеломляет меня, как удар под дых, однако я даже не вздрагиваю. «Вот поэтому, – думаю я, – вот поэтому я и не хотел никаких посетителей».
– Она никогда не считала тебя виновным, знаешь? И мы тоже.
– Рейчел, послушай…
– Что?
– На кой черт ты сюда пожаловала?
И опять эта тишина. Позади Рейчел я вижу еще одного, незнакомого мне, охранника, который пялится на нас. В помещении сейчас находятся еще трое заключенных, никого из них я не знаю, потому что Бриггс – слишком большая тюрьма, а я стараюсь держаться особняком. Меня накрывает желание встать и уйти, но тут Рейчел прерывает молчание.
– У Сэма есть друг, – говорит она.
Я жду.
– Вернее, не совсем друг. Коллега. Из маркетингового отдела. Тоже менеджер в «Мертон фармасьютикалз». Его зовут Том Лонгли. У него жена и двое сыновей. Хорошая семья. Мы иногда встречались на корпоративных барбекю и все такое. Его жена Ирэн довольно забавная, она мне нравится. – Рейчел останавливается и качает головой: – Куда-то не туда я завернула.
– Нет-нет, – отвечаю я. – Пока что звучит очень захватывающе.
Рейчел веселит – и вправду веселит! – мой сарказм.
– Узнаю старину Дэвида, – кивает она.
Какое-то время мы снова проводим в молчании, но вот Рейчел снова заговаривает – уже медленнее, с расстановкой:
– Два месяца назад Лонгли были на корпоративном отдыхе в парке развлечений в Спрингфилде. Кажется, парк назывался «Шесть флагов». Они взяли с собой и сыновей. Мы с Ирэн по-прежнему дружим, так что на днях она пригласила меня на обед. И там она рассказывала о той поездке, заодно насплетничав, что Сэм вроде как прибыл с новой подружкой. Мне-то что! Но это не важно.
Я смотрю на нее, удерживаясь от сарказма. Рейчел отвечает прямым взглядом:
– А потом Ирэн показала мне кучу фотографий.
Тут Рейчел делает небольшую паузу. Не имея ни малейшего понятия, куда она клонит, я тем не менее будто слышу в своей голове зловещий саундтрек. Рейчел достает плотный конверт размером восемь на десять, наверное, и кладет на столешницу. Долго, слишком долго разглядывает его, будто решаясь на следующий шаг, а затем стремительно вскрывает конверт, достает изнутри и прижимает что-то к разделяющему нас стеклу. Это фото, о котором она говорила.
Не понимаю. Снимок точно сделан в парке развлечений. Женщина на фотографии (это и есть «довольно забавная» Ирэн?) застенчиво улыбается в камеру. Она держит на коленях двух пацанов – по-видимому, сыновей, отвернувшихся от объектива. Справа от них стоит парень в костюме Багза Банни, слева – еще один, в костюме Бэтмена. Ирэн выглядит слегка раздраженной, но это даже забавно. Я прямо вижу, как старый добрый маркетолог Том активно уламывает «довольно забавную» Ирэн сфотографироваться, а та не хочет, но решает не противиться, в отличие от сыновей. Вечная история. На заднем плане видны гигантские алые американские горки. Семейству Лонгли солнце бьет в глаза, а поэтому они щурятся и слегка отворачивают лица.
Рейчел смотрит на меня.
Я поднимаю на нее глаза. Она продолжает вжимать фото в стекло.
– Взгляни внимательнее, Дэвид.
Я смотрю еще секунду-две на Рейчел, а затем перевожу взор обратно на фотку. И на этот раз сразу выделяю нужную деталь. Стальной коготь вонзается мне в грудь, сдавливает сердце. Не дает мне дышать.
Ведь на снимке еще один мальчик.
Он виднеется справа на фоне, едва показываясь в кадре. Его лицо повернуто полностью в профиль, как оттиск на монете. На вид мальчику около восьми лет. Кто-то держит его за руку – должно быть, взрослый мужчина, которому мальчик смотрит в спину и который, увы, находится вне кадра.
Я протягиваю к снимку дрожащие пальцы, чувствуя, как слезы застилают мне глаза. Глажу изображение мальчика сквозь стекло. Конечно же, этого не может быть. Любой отчаявшийся видит то, что хочет видеть, и будем честны – ни один умирающий от жажды и обезумевший от жары, изголодавшийся путник, которому грезился мираж в пустыне, не знал отчаяния, подобного моему. Мэттью на момент гибели не было и трех лет, и даже самые любящие родители не смогли бы представить, как бы он выглядел лет через пять. Разве что приблизительно. Я вижу сходство, вот и все. Мальчик из парка здорово похож на Мэттью. Просто похож. Обычное человеческое сходство. Ничего более.
Меня пронзает рыдание, и я закусываю собственный кулак. Только через несколько секунд ко мне возвращается дар речи, и я говорю три простых слова:
– Это же Мэттью.
Рейчел все так же прижимает фотографию к стеклу.
– Ты ведь знаешь, что это невозможно, – произносит она.
Я молчу.
– Да, он похож на Мэттью, – монотонным тоном произносит Рейчел. – Признаю. Очень похож. Но Мэттью был малышом, когда… – Она останавливается, берет себя в руки, начинает снова: – Да и родимое пятно у него на щеке, даже если судить по нему, оно меньше, чем было у Мэттью.
– Так и должно быть, – говорю я.
«Врожденная гемангиома» – так звучал медицинский термин для огромной сосудистой родинки винного цвета. У Мэттью она покрывала всю правую сторону лица. У мальчика со снимка пятно тоже присутствует – поменьше, побледнее, но точно на том же месте.
– Врачи предупреждали, что оно начнет уменьшаться, – продолжаю я. – Со временем пятно исчезнет полностью.
– Дэвид, – качает головой Рейчел, – мы оба знаем, что это не может быть Мэттью.
Я не отвечаю.
– Это всего лишь нелепое совпадение. Мальчики очень похожи, а мы склонны видеть лишь то, что нам хочется… в чем нуждаемся. И потом, есть результаты судебной экспертизы и ДНК-теста…
– Стоп! – говорю я.
– Что?
– Ты бы не принесла мне эту фотографию, если бы думала, что это совпадение.
Рейчел жмурится:
– Я заглянула к знакомому специалисту из бостонской полиции. Показала ему старую фотографию Мэттью.
– Какую именно?
– Ту, на которой он в толстовке Амхерст-колледжа.
Я киваю. Мы с Шерил уже на десятом свидании купили эту вещь для нашего будущего сына. И однажды сфотографировали Мэттью в ней для рождественской открытки.
– В общем, у этого парня есть программа для состаривания людей на снимках. Суперсовременная. В полиции с ее помощью ищут пропавших людей. Я попросила накрутить мальчику на фото пять лишних лет и…
– Их лица совпали, – заканчиваю я за нее.
– Они очень похожи. Но не настолько, чтобы исчезли все сомнения. Ты ведь понимаешь? Мой друг тоже так сказал – и нет, он не знает, зачем мне понадобилось воспользоваться программой. Просто имей в виду: я никому ничего не говорила.
Удивительно.
– Ты не показывала этот снимок Шерил?
– Нет.
– А почему?
Рейчел ерзает на неудобном стуле.
– Это же безумие, Дэвид.
– Что именно?
– Весь этот сыр-бор. Тот мальчик не мог быть Мэттью. Мы оба принимаем желаемое за действительное.
– Рейчел…
Она встречается со мной взглядом. И я решаю надавить:
– Почему ты не сообщила сестре?
Рейчел крутит кольца на своих пальцах. Зрительный контакт разорван, ее взгляд мечется по комнате испуганной птицей и вновь замирает.
– Ты должен меня понять, – говорит она. – Шерил пытается жить дальше. Оставить кошмар позади.
«Бум-бум-бум», – чувствую я биение в груди.
– Сообщи я ей, это означало бы снова выбить почву у нее из-под ног. Ложная надежда опустошила бы ее.
– И при этом ты решила рассказать мне.
– Потому что ты всего лишен, Дэвид. Ну что можно было бы у тебя отнять? Ты ведь все равно что не живешь. Ты давным-давно прекратил бороться.
Ее слова могут казаться резкими, но в тоне, с которым Рейчел их произносит, нет ни ярости, ни угроз. Разумеется, она права и судит совершенно справедливо. Здесь, в колонии, мне нечего терять. Если мы не правы насчет фотографии – а когда я пытаюсь быть объективным, то понимаю, что риск ошибиться велик, – для меня ничего не поменяется. Я продолжу хиреть и гнить за решеткой, не желая для себя иного.
– Шерил вновь замужем, – произносит Рейчел.
– Ты говорила.
– И она беременна.
Это как джеб левой прямиком в подбородок и тут же мощный, неожиданный хук справа. Отшатнувшись, я отсчитываю восемь секунд до нокдауна.
– Я не хотела тебе говорить…
– Все в порядке…
– …но если мы решим что-то предпринять…
– Я понял, – отвечаю я.
– Хорошо, потому что лично я не знаю, что тут можно предпринять, – продолжает Рейчел. – Одно фото – не настолько веское доказательство, чтобы в него поверил хоть сколько-нибудь разумный человек. Но, может быть, ты хочешь, чтобы я действовала. Пошла в адвокатскую контору, в полицию…
– И там и там все только посмеются и укажут тебе на дверь.
– Верно. Пожалуй, можно отнести это фото в прессу.
– Нет.
– Или… или Шерил. Если скажешь, что так нужно. Вероятно, нам удастся получить разрешение на эксгумацию тела. Повторное вскрытие или ДНК-тест, так или иначе, докажут твою невиновность. Помогут добиться пересмотра дела…
– Нет.
– Постой, как же так?
– Во всяком случае, пока нет, – качаю я головой. – Нельзя, чтобы кто-нибудь прознал об этом.
– Я не понимаю… – Рейчел явно сбита с толку.
– Ты ведь журналистка.
– И что?
– Все ты понимаешь, – отвечаю я, слегка наклоняясь к стеклу. – Представь, какие громкие пойдут заголовки, если всплывет это дело. Пресса обложит нас со всех сторон.
– Нас? Или хочешь сказать – тебя?
Голос Рейчел дрожит впервые с ее прихода. Мгновение я выжидаю. Она ошибается, и я вот-вот объясню ей, в чем именно. В первые дни после смерти Мэттью СМИ освещали дело вполне сочувственно. Они рассматривали трагедию одной семьи со всевозможных ракурсов, подпитывая чужие страхи, – мол, убийца еще на свободе, дорогие читатели, будьте бдительны. Зато в соцсетях с сочувствием было не ахти. Сперва один парень в «Твиттере» заявил: «Убийца – это кто-то из родственников». «Да сто пудов это был папаша, отчаянный домохозяин, – уверял другой, собирая этим сотни лайков. – Видать, завидовал успешной жене». Ну и так далее.
Когда же полиция не стала никого арестовывать и история начала понемногу затухать, разочарованные СМИ так и заерзали. Эксперты вдруг задались вопросом, как это я не проснулся во время резни. Одна крохотная утечка, другая – и тут хлынуло: неподалеку от нашего дома нашлось орудие убийства – бейсбольная бита, купленная мной четыре года назад. И свидетеля нашли: миссис Уинслоу, соседка, якобы своими глазами видела, как я закапывал биту в ночь убийства. А там и судебная экспертиза подтвердила, что на бите обнаружены мои, и только мои отпечатки пальцев.
СМИ такой поворот нашли очаровательным, во многом потому, что заплесневевшая было история получила второй виток популярности. И они налетели гудящим роем. Психиатр, которого я некогда посещал, рассказал о моих кошмарах и лунатизме. Мой брак с Шерил трещал по швам. Возможно, у нее был любовник. В общем, представляете себе картину? В редакционных колонках требовали моего ареста и суда. Отмечали, что мой отец был полицейским и, значит, полиция закроет на все глаза. Спрашивали, что еще я могу скрывать от общественности. И вообще, не будь я белым – меня бы мигом бросили за решетку. Расизм, привилегированность, двойные стандарты!..
Что ж, многое из этого вполне могло быть правдой.
– Думаешь, меня волнует, что СМИ по мне проедутся? – спрашиваю я.
– Нет, – мягко отвечает Рейчел. – Но я не понимаю. Что плохого в том, чтобы пойти в газеты?
– Они повсюду раструбят о снимке.
– Да, разумеется. И что? – Ее взгляд ищет мой.
– И все о нем узнают. Включая, – тыкаю я в человека, за чью руку держится Мэттью на снимке, – этого мужика.
Тишина.
Я жду, пока Рейчел произнесет хоть что-нибудь. Так и не дождавшись, поясняю:
– Разве ты не видишь? Едва он узнает, едва почует, что мы ищем его или как-то интересуемся, – кто знает, как он поступит. А вдруг сбежит? Заляжет так, что мы в жизни его не отыщем? Или, может, он решит не рисковать. Раньше он думал, что у него все схвачено, а теперь, когда за ним идут, самое время спрятать концы в воду.
– Ну а что же полиция? – спрашивает Рейчел. – Они же могут скрытно расследовать это дело.
– Да брось! Утечек не миновать. А потом, они и так не воспримут нас всерьез. Их не убедит какое-то фото, и ты это знаешь.
Рейчел качает головой:
– Так что ты намерен делать?
– Это ты у нас именитый журналист-следователь, – говорю я.
– Больше нет.
– Как это? Что случилось?
– Долгая история, – по-прежнему качает головой она.
– Нам надо добыть больше информации.
– Нам?
– Я должен выбраться отсюда, – киваю я.
– Ты бредишь?
Рейчел смотрит со вполне понятным беспокойством. Я и сам слышу в собственном голосе прежние нотки. Смерть сына заставила меня скрючиться в позе эмбриона и ждать конца. Раз Мэттью погиб, жизнь больше не имела смысла.
Но теперь…
Звучит звонок. В зал возвращается охрана, и Курчавый кладет руку мне на плечо:
– Время вышло.
Рейчел быстро сует фотографию обратно в конверт. От этого меня пронзает тоской, желанием снова увидеть фото, страхом, что все обернется миражом; не смотреть на снимок пусть даже несколько секунд – это как всеми силами пытаться не закурить. Я пытаюсь выжечь на подкорке образ моего мальчика, но лицо его тает понемногу, как последнее мгновение сна.
Рейчел встает:
– Я остановилась в мотеле дальше по шоссе.
Я киваю.
– Вернусь завтра, – говорит она.
Мне вновь удается кивнуть.
– И как бы это ни прозвучало, я тоже думаю, что это он.
Я открываю рот, чтобы поблагодарить ее, и не могу выдавить ни слова. Но это не важно. Рейчел разворачивается и уходит, а Курчавый сжимает мое плечо.
– О чем болтали? – спрашивает он.
– Сообщи надзирателю, что мне надо его видеть.
Курчавый скалит зубы, похожие на мятные пастилки.
– Заключенным не положены встречи с надзирателем.
Я встаю, встречаюсь с ним взглядом – и улыбаюсь впервые за много лет. Настоящей улыбкой. Курчавый невольно делает шаг назад.
– Со мной он захочет встретиться, – говорю я. – Ты только сообщи.
– Дэвид, чего ты хочешь?
Надзирателя Филиппа Маккензи мой визит явно не радует. Его офис выглядит по-спартански, как во всех таких учреждениях. В углу – портрет губернатора и шест с американским флагом. Стол – серый «металлик», чисто функциональный, как у моих учителей в начальной школе. Справа на столе латунный набор – часы-ручка-карандаш из подарочного отдела «Ти-Джей Макс». За спиной надзирателя высятся, как сторожевые башни, два высоких одинаковых шкафа для документов, также из серого металла.
– Ну?
Я тщательно репетировал свою будущую речь, но все же говорю не по сценарию. Стараюсь поддерживать ровный, четкий и монотонный, даже профессиональный тон. Так я придам своим, без сомнения, безумным словам хоть какую-то разумность. Надзиратель, к его чести, сидит и слушает – и приходит в изумление далеко не сразу. Когда я замолкаю, он откидывается на спинку стула и отводит взгляд, делая несколько глубоких вдохов. Филиппу Маккензи уже за семьдесят, но выглядит он так, словно все еще способен голыми руками сломать железобетонную стену вокруг тюрьмы, – с его-то мощной грудью, с округлыми, словно шары для боулинга, плечами, между которыми зажата лысая голова, явно не нуждающаяся в наличии шеи. Огромные грубые ладони упираются в стол, как два тарана.
И вот он смотрит на меня выцветшими голубыми глазами из-под густых седых бровей.
– Ты же это не всерьез, – произносит он наконец.
Я сажусь ровно.
– Это Мэттью.
Он отмахивается от моих слов гигантской рукой:
– Да будет тебе, Дэвид. Ты что, лапши пытаешься мне навешать?
Я лишь смотрю на него в упор.
– Лазейку ищешь, стало быть. Как и любой заключенный.
– Думаешь, я тут комедию ломаю, только бы меня выпустили? – Я изо всех сил стараюсь не сорваться. – Думаешь, мне так уж охота выбраться из этой помойки?
Филипп Маккензи вздыхает и качает головой.
– Филипп, – говорю я, – где-то там мой сын.
– Твой сын мертв.
– Нет.
– Ты убил его.
– Нет. Я могу показать тебе снимок.
– Тот, который принесла твоя невестка?
– Да.
– Ага, ясно. И я должен поверить, что какой-то там мальчик на заднем плане – это твой сын, убитый в возрасте трех лет?
Я молчу.
– Но предположим… не знаю, допустим, я поверю. Хотя вряд ли. В смысле, это ведь невозможно, даже ты это признаешь. Однако представим, что тот пацан – действительно вылитый Мэттью. Говоришь, Рейчел пропустила фото через программу для состаривания лиц, верно?
– Верно.
– Так откуда ты знаешь, что она просто не прифотошопила его возрастное лицо на снимок?
– Что?
– Фотографии очень легко подделать, ты в курсе?
– Шутишь, да? – хмурюсь я. – Зачем ей это делать?
– Погоди-ка. – И Филипп Маккензи вдруг замирает. – Ну конечно.
– Что?
– Ты не знаешь, что стало с Рейчел.
– О чем ты говоришь?
– О ее карьере в СМИ. С ней покончено.
Я ничего не говорю.
– Ты и вправду не знал?
– Это не важно, – говорю я, хотя это, конечно же, не так.
Я наклоняюсь вперед и пронзаю взглядом человека, которого всю жизнь знал как дядю Филиппа.
– Я тут уже пять лет, – произношу я самым размеренным тоном, на какой способен. – Сколько раз за эти годы я просил тебя о помощи?
– Ни разу, – подтверждает он. – Но это не значит, что я тебе не помогал. Думаешь, то, что тебя поместили именно под мой надзор, просто совпадение? Или то, что ты до сих пор торчишь в изоляторе? А ведь те парни ждали твоего возвращения в общую камеру, даже после избиения.
Меня избили спустя три недели тюремного заключения. Я и впрямь содержался не здесь, а в общей камере, но однажды четверо мужчин (мощь их либидо не уступала телесной мощи) зажали меня в душе. В душе. Куда уж тривиальнее. Изнасилования не было. Никаких сексуальных мотивов. Ребята просто искали, кого избить, примитивного кайфа ради, – а разве можно пройти мимо новой знаменитости, папаши-детоубийцы? Они сломали мне нос. Разбили скулу. Моя треснувшая челюсть хлопала, как дверь без петель. Четыре сломанных ребра. Сотрясение мозга. Внутреннее кровотечение. Плохо видящий правый глаз.
В изоляторе я провел два месяца.
Тогда я вытаскиваю туз из рукава:
– Ты должен мне, Филипп.
– Поправка: я должен твоему отцу.
– Теперь это одно и то же.
– По-твоему, эта привилегия переходит от отца к сыну?
– Как бы на это ответил папа?
Филипп Маккензи вдруг принимает огорченный и усталый вид.
– Я не убивал Мэттью, – говорю я.
– Заключенный, уверяющий, что невиновен. – Он с легкой улыбкой качает головой. – Это что-то новенькое.
И Филипп Маккензи встает со стула, поворачивается к окну. Смотрит на лес за тюремным забором.
– Когда твой отец узнал о смерти Мэттью… и хуже того – о твоем аресте… – Его голос стихает. – Скажи мне, Дэвид. Почему ты не сослался на временное помешательство?
– Думаешь, мне так важно было найти юридическую лазейку?
– Да какая лазейка, – говорит Филипп, теперь с сочувствием в голосе, и оборачивается на меня. – Это было помутнение. В голове у тебя перемкнуло. Найдись хоть какое-то объяснение, мы бы тебя только поддержали.
У меня начинает стучать в висках – то ли избиение дает о себе знать, то ли так на меня действуют слова Филиппа. Я закрываю глаза и делаю глубокий вдох:
– Выслушай меня, прошу. Это был не Мэттью. И как бы там ни было, я его не убивал.
– Выходит, тебя подставили?
– Не знаю.
– А чье тело ты тогда нашел?
– Не знаю.
– Как ты объяснишь свои отпечатки пальцев на орудии убийства?
– Мэттью убили моей битой. Из моего гаража.
– А что насчет старушенции, которая видела, как ты закапывал орудие?
– Да не знаю я. Но фотография точно не лжет.
И старик снова вздыхает:
– Ты вообще понимаешь, какой все это бред?
Я тоже поднимаюсь со стула. Филипп, к моему удивлению, делает шаг назад, будто бы от страха.
– Ты должен вытащить меня отсюда, – бормочу ему я. – Хотя бы на пару дней.
– С ума спятил?
– Разреши мне выезд в связи с утратой близкого или вроде того.
– Такие выезды запрещены для твоей категории заключенных. Сам знаешь.
– Так найди способ, как мне отсюда вырваться.
– О, конечно, да без проблем! – смеется Филипп. – Вообразим чисто гипотетически, что я его найду, – за тобой вышлют вооруженную погоню. Без компромиссов. Ты детоубийца, Дэвид, тебя пристрелят не задумываясь.
– Это будет не твоя проблема.
– Еще как моя, черт побери!
– А представь, что все это происходит с тобой, – продолжаю я.
– Что?
– Представь, что ты на моем месте. Что убитый мальчик – твой Адам. На что бы ты пошел, чтобы найти его?
Филипп Маккензи падает обратно в кресло, качая головой, закрывает ладонями лицо и энергично трет его. Затем жмет на интеркоме кнопку вызова охраны.
– До свидания, Дэвид.
– Прошу тебя, Филипп.
– Мне жаль. Правда, очень жаль.
Филипп Маккензи отвел взгляд, чтобы не смотреть, как охранник уводит Дэвида. После Филипп долго сидел в кабинете один, и воздух вокруг казался ему свинцовым. Он надеялся, что просьба Дэвида о встрече – первая за почти что пять лет заключения – в каком-то смысле хороший знак. Может, Дэвид наконец отважится на поход к психиатру. Может, ему захочется глубже погрузиться в события той ужасной ночи или хоть попытаться выстроить планы на будущее. Пускай даже здесь и после содеянного.
Выдвинув ящик стола, Филипп достал из него фотографию, датированную 1973 годом. На ней запечатлели двух мужчин, а точнее, тупых подростков, одетых в военную форму времен осады Кхешани. Это и были Филипп Маккензи и отец Дэвида Ленни Берроуз. До призыва оба посещали среднюю школу Ревира. Филипп вырос на последнем этаже многоквартирного дома по Сентенниал-авеню. Ленни жил в квартале от него, на Дехон-стрит. Лучшие друзья. Товарищи по оружию. Коллеги-патрульные с пляжа Ревир-Бич. Филипп стал крестным отцом Дэвида, а Ленни – Адама. Их сыновья вместе ходили в школу, а в старших классах их знали как лучших друзей. Все повторялось.
Филипп взглянул в лицо старого друга. Сейчас Ленни лежал при смерти, никто и ничем не мог ему помочь. Его уход из жизни был вопросом времени. На этой старой фотографии Ленни улыбался той самой берроузовской улыбкой, умевшей растопить любое сердце, но вот глаза его, казалось, приковывали взгляд Филиппа.
– Я ничего не могу сделать, Ленни, – сказал он вслух.
А его друг с фотографии просто улыбался и смотрел на него.
Филипп несколько раз глубоко вздохнул. Час был поздний. Скоро закрывать офис. Он протянул руку и снова нажал кнопку интеркома.
– Да, надзиратель? – ответила секретарша.
– Мне нужно быть в Бостоне первым же утренним рейсом.
В тюрьме не бывает тихо.
Я живу в круглом «экспериментальном» блоке, с восемнадцатью раздельными камерами по периметру. Вход в каждую из них до сих пор отгорожен старомодными решетками. Непонятнее всего, почему унитаз и раковина из нержавейки (и да, они приварены друг к другу) установлены возле решетки. В дальних углах наших камер, в отличие от жилищ простых уголовников, есть отдельные душевые. А у охранников под рукой вентили, перекрывающие воду, на случай если вы моетесь слишком долго. Спим мы на монолитных бетонных кроватях с тоненькими, едва не прозрачными матрасами. По углам кроватей приделаны крепежи для четырех фиксирующих ремней. (Лично меня пока что не привязывали.) В меблировку также входят монолитный бетонный стол и монолитный бетонный табурет. В камере есть телевизор и радио, настроенные только на религиозные и образовательные каналы. А единственное окно наружу – это узкая щель в наклонной стене, сквозь которую меня дразнит кусочек неба.
Я лежу на упомянутой бетонной кровати и гляжу в потолок. Мне известен каждый его дюйм. Закрыв глаза, я пытаюсь разобраться в фактах, заново пересматриваю тот день – ужаснейший день, – в поисках чего-то, что я мог упустить. Я сводил Мэттью на детскую площадку у пруда с утками, затем мы пошли в супермаркет на Оук-стрит. Может, там нам встретился кто-то подозрительный? Тогда мне незачем было кого-то подозревать, но сейчас я возвращаюсь в нужный фрагмент памяти и прочесываю его на предмет новых подробностей. Наверняка зря. Вы скажете: тот день должен был запомниться, а все его мгновения – ожить по щелчку пальцев, однако с каждым днем события становятся все более расплывчатыми.
Вот я сижу на скамейке у игровой площадки, рядом с молодой мамашей и ее нарочито современной детской коляской. Та женщина воспитывала дочку, ровесницу Мэттью. Может, она называла мне имя дочки? Наверное, но я его не помню. Женщина была одета для занятий йогой. О чем мы говорили? Не помню. Да и что в этом важного? Кто ж мне скажет? На снимке, который приносила Рейчел, был взрослый мужчина, который держал Мэттью за руку. Может, он наблюдал за нами на детской площадке? Выслеживал нас?
Понятия не имею.
Шаг за шагом я прохожу остаток того дня. Вот я дома. Вот укладываю Мэттью спать. Затем пью. Щелкаю пультом от телевизора. В какой момент я отрубился? Тоже не могу сказать. Помню лишь, как меня разбудил запах крови. Как потом я шел по коридору…
С громким щелчком загораются тюремные лампы, и я вскакиваю с постели, мигом вспотев. Уже утро! Сердце так и ухает в груди. Мне нужно несколько вдохов, чтобы успокоиться.
То, что я видел… та страшная окровавленная куча мяса в пижамке от «Марвел»… Это был не Мэттью. Вот что самое главное. Это был не мой сын.
Разве не так?
В мой мозг потихоньку ввинчивается сомнение. Кто еще это мог быть? Но пока я не позволю сомнениям пробраться внутрь меня, они ничего не дадут. Если я не прав, то выясню это наверняка и в любом случае вернусь туда, где я сейчас. Кто не рискует, тот не выигрывает. Поэтому я говорю себе: прочь сомнения. Пусть останутся лишь вопросы о том, как все могло быть. Возможно, как я думаю, такая жестокость обуславливалась желанием скрыть личность жертвы (да, вот так, думай о нем как о жертве, а не как о Мэттью). Без сомнений, жертва была мужского пола. Ростом с Мэттью, такого же телосложения и цвета кожи. Но ведь ДНК-тест и подобные ему не проводились. Почему? Потому что никто не сомневался в личности жертвы?
Так ведь?
Мои сокамерники уже заняты своими ежедневными ритуалами. Мы содержимся в камерах-одиночках размером двенадцать футов на семь, но почти каждая из них просматривается из других. Говорят, такая обстановка «оздоравливает», в отличие от старых камер, с их полной изоляцией, где недостаточно социального взаимодействия. Я бы предложил тюремным начальникам так не запариваться, взаимодействие не очень-то и нужно. Эрл Клеммонс, например, серийный насильник, он начинает каждый день с того, что превращает наши утренние посиделки на унитазах в настоящее представление. Со звуковыми эффектами – вот тебе рукоплещущая толпа и спортивные комментаторы, один из которых освещает все с места событий, пока другой вставляет красочные примечания. А вон Рики Краузе, серийный убийца, который отнимал секатором большие пальцы жертв, и он любит распевать пародийные песенки по утрам. Причем берет старую классику и искажает текст с тем, чтобы придать ему извращенный оттенок. Прямо сейчас он шумит: «Кто там на кухне долбит вагину?» – и ржет без устали, пока соседи в голос просят его заткнуться.
Время выстраиваться в очередь и идти завтракать. Это раньше в наш блок доставляли еду, словно курьеры «ДурДаш» были у нас на быстром наборе. А теперь нет. Один из соседей-заключенных выступал против того, чтобы люди жрали по камерам в одиночестве вопреки своим конституционным правам. Выступал-выступал – да и подал в суд. Заключенные вообще любят судиться, однако за этот иск служба исполнения наказаний ухватилась с радостью. Потому что обслуживание заключенных в камерах – дело недешевое и трудоемкое.
К полу маленького кафетерия привинчены четыре стола с металлическими табуретками. Я люблю помешкать в ожидании, пока все рассядутся, чтобы занять табурет подальше от более общительных заключенных. Не то чтобы общение не бодрило. На днях вот несколько парней спорили до хрипа, кто из них изнасиловал самую старую женщину. Эрл «переиграл» своих оппонентов, спев об изнасиловании одной восьмидесятилетней дамы, в квартиру которой пришлось прорываться по пожарной лестнице. А когда другие усомнились в этом заявлении – думали, Эрл преувеличил возраст дамы, чтобы произвести впечатление, – так он на следующий же день принес хранимые им газетные вырезки.
Сегодня утром мне здорово везло: за одним из столов не было никого, кроме меня. Зачерпнув себе омлет из яичного порошка, взяв бекон и тосты, – не будем останавливаться на очевидном факте, что кормят в тюрьме ужасно, – я занял табурет в дальнем углу и принялся завтракать. Впервые за пять лет в тюрьме у меня проснулся аппетит, и похоже, я перестал думать о той ночи и даже о снимке Рейчел, а начал обмозговывать нечто смехотворное и фантастическое.
План побега из Бриггса.
Находясь здесь, я давно разобрался в местном распорядке дня, системе охраны, планировке, штатном расписании, найме персонала и так далее. И вот что я понял: сбежать нереально. Без шансов. Разве что попробовать мыслить нестандартно.
Звук упавшего на стол подноса заставил меня вздрогнуть. Напротив моего лица возникает чья-то ладонь – явно для рукопожатия. Я поднимаю голову, чтобы взглянуть нахалу в лицо.
Если правду говорят, мол, глаза – зеркало души, то во взгляде этого парня мигает вывеска: «Душа не обнаружена».
– Дэвид Берроуз, я прав?
А это вроде как Росс Самнер. Его перевели к нам на той неделе, якобы дожидаться апелляции (которую все равно отклонят); странно, что его вообще выпустили из камеры. Дело Самнера светилось в таблоидах и даже легло в основу криминальных документалок от всяческих стриминг-сервисов и подкастеров. Богатей, убежденный «выживальщик» – даже состоявший в движении препперов, если такое слово еще в ходу, – а позже – психопат и преступник Росс, смазливый, как сам Ральф Лорен, зато убивший не менее семнадцати человек: мужчин, женщин, детей самого разного возраста, чтобы сожрать их кишки. Да-да. Только кишки. Остальные части тела полиция нашла в морозилке новейшей модели «Саб-зиро», стоявшей в подвале его семейного поместья. Дело строилось на железных уликах. Однако Самнер собирается обжаловать заключение присяжных, что он вменяем.
С улыбкой на лице Росс Самнер по-прежнему тыкает свою ладонь мне в лицо и ждет, когда я пожму ее. Лично я лучше поцелую взасос живую крысу, чем подам ему руку, однако в тюрьме приходится идти и на такие жертвы. Я стараюсь, чтобы неприятное рукопожатие было коротким. У Самнера на удивление маленькая и изящная ладонь. Не могу не думать о том, чего она касалась. Вероятно, он вскрывал своих жертв, пока те еще дышали, и этой вот рукой разрывал надрез, забирался в брюшину и вытаскивал кишки наружу.
В общем, приятного аппетита.
Росс Самнер улыбается так, словно прочел мои мысли. На вид ему около тридцати, у него угольно-черные волосы и тонкие черты лица. Он выбирает табурет напротив меня. Какой же я везунчик.
– Я Росс Самнер, – говорит он.
– Я в курсе.
– Надеюсь, ты не против, что я подсел?
Я не отвечаю.
– Просто все остальные… – Росс качает головой. – Сплошные грубияны, как мне кажется. Можно сказать, невежи. Ты знал, что здесь только мы с тобой окончили колледж?
– Вот как? – Я киваю, не сводя глаз со своей тарелки.
– Ты из Амхерст-колледжа, верно?
Ишь ты, название знает.
– Прекрасное заведение, – продолжает он. – Мне больше нравилось, когда его атлеты звали себя в честь лорда Джеффри Амхерста – «Лорды Джеффы»! Величественно. Но разбуженному рою не угодишь. Ведь, по всеобщему мнению, нужно ненавидеть человека, умершего в восемнадцатом веке. Смешно это, тебе не кажется?
Я ковыряю ложкой в своем омлете.
– Вообрази, теперь они зовут себя «Амхерстскими мамонтами». Мамонтами! Ну в самом деле. Такая убогая политкорректность, не правда ли? Но тебе наверняка будет любопытно знать, что я из колледжа Уильямса. Наша команда называется «Эфы», в честь Эфраима Уильямса. Выходит, мы с тобой соперники. Забавно, да? – Самнер по-мальчишески ухмыляется мне.
– Ага, – киваю я. – Просто уморительно.
Тогда он произносит:
– Я слышал, к тебе вчера пустили посетителя.
Я напрягаюсь, и Росс Самнер это сразу замечает:
– О, не стоит так удивляться, Дэвид.
Он все так же ухмыляется. Вероятно, дружелюбие позволяло ему добиваться многого. Такая улыбка чисто физически располагала к доверию, очаровывала, помогала распахивать двери и обходить любые запреты. Должно быть, именно ее видели жертвы Самнера в последний миг жизни.
– Тюрьма-то небольшая, а слухи ходят.
И то верно. Например, слух, что родные Самнера не боятся сорить деньгами, чтобы контролировать его лечение. Звучит правдоподобно.
– Я стараюсь держать ушки на макушке.
– Угу, – говорю я, не сводя глаз с порошкового омлета.
– Так как все прошло?
– Прошло – что?
– Свидание. С твоей… свояченицей, так?
Я помалкиваю.
– Вижу, тебя обескуражила первая встреча с кем-то новым, после всех этих лет? Ты выглядел таким рассеянным, пока я к тебе не подошел.
– Послушай, Росс, – поднимаю я взгляд, – я тут, вообще-то, пытаюсь поесть.
– О, пардон, Дэвид. – Росс вскидывает руки, притворяется, что сдается. – Не хотелось лезть в душу. Просто пытаюсь подружиться. Я изголодался по разного рода интеллектуальным разминкам, да и ты, вероятно, тоже. Я-то думал, принадлежность к Малым Плющам нас объединяет. Обеспечивает понимание, так сказать. Но теперь я вижу, что момент для общения выбран неудачно. Прости меня, пожалуйста.
– Все нормально, – бормочу я и вгрызаюсь в еду.
Глаза Самнера по-прежнему прикованы ко мне.
И вот он шепчет:
– Ты думаешь о своем сыне?
Я чувствую, как холод зарождается в основании черепа и стекает по позвоночнику.
– Что?
– Как это было, Дэвид? – Его глаза возбужденно сверкают. – Как это было с точки зрения чистого интеллекта? Поговорим откровенно, как образованные люди. Я изучаю проблематику человеческой ситуации, вот и интересуюсь. Ты можешь ответить, как подсказывают тебе эмоции или разум, не стесняйся. Но все же, когда ты воздел бейсбольную биту над головой собственного сына и раздробил ему череп, какие мысли у тебя были? Ты думал об освобождении? В смысле, ты чувствовал, что должен это сделать и тем самым освободиться? А может, ты хотел заглушить голоса в голове, или пережить миг эйфории, или…
– Проваливай, Росс.
Самнер хмурится:
– Проваливать? В самом деле? Это твой лучший ответ? Право, Дэвид, я разочарован. Я пришел к тебе для серьезной философской беседы, ведь мы с тобой знаем что-то, другим неведомое. Мне необходимо понять, что может подвигнуть человека на неописуемое варварство. Убийство собственного сына. Плоть от плоти своей. Понимаю, что кажусь тебе лицемером…
– Или психом, – поправляю я.
– …но дело в том, что я-то убивал незнакомцев. А они – всего лишь декорации, не правда ли? Украшения сцены. Темный фон для нас и наших миров – или еще один созданный нами мир. Наша собственная жизнь важнее чужих, разве нет? Ты только подумай. Мы сильнее горюем по любимому питомцу, чем по сотням тысяч жертв далекого цунами. Ты понимаешь, куда я клоню?
Мне явно лучше помалкивать: мои ответы его только раззадорят.
Росс Самнер наклоняется ко мне:
– Я убивал незнакомых людей. Реквизит. Декорации. Манекены с витрин. Но убить свое дитя, свою плоть и кровь…
Словно бы озадаченный, он качает головой. Во мне все клокочет, но я молчу. Какой смысл спорить? Мне все равно, что этот помешанный думает обо мне. Глазами я ищу другое свободное место в столовой, хотя не факт, что мой следующий сосед будет спокойнее этого.
Росс Самнер тем временем изящным жестом расправляет бумажную салфетку и укладывает себе на колени. Откусывает крошечный кусочек омлета, морщится:
– Еда просто ужасная. Безвкусная, как картон.
И я не выдерживаю:
– В отличие от человечьей требухи, к примеру?
Самнер какое-то время смотрит на меня, я тоже пялюсь на него. В тюрьме нельзя показывать страх. Ни перед кем. Даже на мгновение. Отчасти поэтому я не мог не сострить в ответ, ведь желание побыть в тишине не означает, что нужно терпеть чужие выходки. Иначе тебя начнут задирать все чаще и чаще.
Секунду-другую Росс Самнер поддерживает наш зрительный контакт, а затем разражается смехом, запрокинув голову, и вся столовая оборачивается на нас.
– Вот это было уморительно! – восклицает он, отдышавшись. – Нет, правда, Дэвид, об этом я и говорил. Потому я к тебе и подсел. Ради такой реакции, ради интеллектуальных острот! Спасибо. Спасибо тебе, Дэвид.
Я не отвечаю.
Все так же посмеиваясь, Росс встает и предлагает:
– Я возьму тост. Захватить тебе чего-нибудь?
– Не надо.
Я на миг закрываю глаза и потираю виски: приступ мигрени раздавил меня, как товарный поезд. Это следствие того, первого, избиения, симптом сотрясения мозга и трещины в черепе. Так называемая кластерная головная боль, по словам тюремного врача. Я все еще массирую виски, тупо ослабив бдительность, как вдруг чья-то рука обвивается вокруг шеи. И, прежде чем я успеваю что-то сделать, она резко тянет назад, сдавливая горло, словно вот-вот вырвет его наружу. С глазами, вылезшими из орбит, я бессильно царапаю чужое предплечье.
Росс Самнер сжимает горло крепче, сдавливает сильнее. Мои ноги подгибаются, и я бьюсь коленями о стол, отчего дребезжит посуда. Когда я начинаю заваливаться назад, Самнер ослабляет стальную хватку и позволяет мне приложиться затылком об пол.
Звезды вспыхивают…
Моргнув, я смотрю на Росса Самнера снизу вверх, а тот высоко подпрыгивает. Его детская ухмылка ничуть не напоминает маниакальный оскал. Я пытаюсь откатиться в сторону, поднять руки, чтобы защититься, – но поздно. Росс обрушивается на меня всем своим весом, вминаясь коленями в грудную клетку.
Как же много звезд…
Я хочу позвать на помощь, как-то вырваться, но Самнер седлает меня, и кажется, что он вот-вот начнет наносить удары; в моей голове мечутся мысли, как его остановить. Но он не хочет драться. Вместо этого он с широко открытым ртом наклоняется к моей груди.
Его зубы разрывают кожу, несмотря на слой тюремной робы.
И я вою. Росс вонзает зубы глубже в мясистую область прямо под соском. Боль кошмарная. Нас в мгновение ока обступают другие заключенные и встают в сцепку – во многих тюрьмах таким образом мешают охранникам приблизиться и разнять драчунов. Но я в глубине души осознаю, что охрана и так не станет вмешиваться. Во всяком случае, пока я или Росс не потеряем сознание. Так безопаснее для самих же охранников, которые не любят рисковать собственной шкурой.
А значит, нужно справляться самому.
Все еще лежа на спине и истекая кровью от укуса, я собираюсь с чудом найденными силами, вздеваю ладони, обращенные друг к другу, и еле-еле, как могу, хлопаю ими по ушам Росса Самнера. Промахиваюсь, однако Самнер все-таки разжимает зубы, на что я и надеялся; так, я резко перекатываюсь, стараясь сбросить его с себя. И Самнер поддается. Едва его ноги касаются земли, он набрасываются на мою спину, снова душит меня рукой.
Все сильнее и сильнее.
Мне не хватает воздуха.
Я раскачиваюсь из стороны в сторону, но Росс держится. Я брыкаюсь, верчусь – хватка не ослабевает. В моей голове нарастает давление, а легкие требуют воздуха. Вот и звезды вернулись, кружатся калейдоскопом, но сейчас их так мало – вместо них в основном чернота. Я борюсь за каждый вздох, хотя бы за один глоток воздуха, но проигрываю.
Не могу дышать.
Мои глаза понемногу закрываются. Аплодисменты заключенных сливаются в один неразборчивый шум. Росс Самнер наклоняется ко мне:
– Какое аппетитное у тебя ухо.
Он хочет укусить меня снова, но мне все равно. Как бы я ни пытался бороться, я делаю это безвольно, думая только о воздухе. Всего глоток… Остальное не важно. Губы Самнера совсем рядом с ухом, пока я бьюсь, словно гибнущая рыбешка на крючке.
Куда, черт возьми, подевалась охрана?
Они уже должны были вмешаться! Ни им, ни кому другому не нужна смерть заключенного. Но потом я вспоминаю, что Росс Самнер – богатенький мальчик, а его семья привыкла раздавать взятки, и мне вновь становится ясно, что меня будет некому спасти.
Если я потеряю сознание – а это вот-вот случится, – мне конец.
И когда я умру, что же будет с Мэттью?
За несколько секунд до отключки я опускаю голову и позволяю себе обмякнуть, чувствуя жжение в глазах из-за лопнувших капилляров. Притвориться вопреки всем инстинктам – это непросто. Но я выдержу. Мне остается только одно: бить врага его же оружием.
И я распахиваю рот, вгрызаюсь в руку Росса Самнера.
Со всей дури.
В жизни не слышал ничего приятнее, чем его крики, полные боли. Его захват немедленно ослабевает – так Росс пытается отвести руку. Я жадно втягиваю воздух сквозь опухшие губы, но кусать не прекращаю. И Росс снова кричит. Чем сильнее я стискиваю челюсти, словно бульдог, тем больше он трясет рукой. Я даже чувствую лицом волосы, растущие на его предплечье.
И мне плевать, что его кровь хлещет мне в рот.
Кое-как Росс встает. Я и так уже на коленях. Он бьет меня, скорее всего, по голове, однако я ничего не чувствую. Всеми силами он пытается высвободить руку, только я ему не даю. И теперь толпа заключенных болеет за меня. Наконец я бью Росса в пах локтем, и тот падает, согнувшись пополам, как складной стул. Сила тяжести высвобождает его руку, но кусок плоти остается у меня в зубах.
Я выплевываю это мясо.
Я прыгаю на Росса, сажусь ему на грудь и начинаю наносить удары. Его нос расплющивается под моим кулаком, хрящи дробятся под костяшками. Затем я тяну Росса на себя, ухватившись за воротник, вновь, уже не торопясь, сжимаю пальцы в кулак и с силой направляю ему в лицо. Удар. Еще удар. Еще и еще удар. Голова Самнера болтается, как на пружинке. Мир кружится перед моими распахнутыми глазами, и я уже отклоняюсь, чтобы снова ударить Самнера, но тут кто-то ухитряется сцапать меня за руку. Еще кто-то хватает меня сзади.
И вот уже охранники коленями вдавливают меня в пол, а я и не сопротивляюсь. Я лежу, не сводя глаз с кровавого ошметка человека возле меня. И целое мгновение на моем лице – улыбка.
Самолет тюремного надзирателя Филиппа Маккензи штатно приземлился в международном аэропорту Логан. Сам Филипп вырос в соседнем городе Ревире, в нескольких милях от посадочного терминала. Во времена его детства над его домом частенько пролетал самый шумный реактивный лайнер, заходя на посадку в аэропорту. Маленькому мальчику, каким был Филипп, те звуки казались оглушительными, сотрясающими землю. Оба старших брата Филиппа почему-то мирно спали под этот шум в той же детской, пока крошка Филипп цеплялся за бортики своей трясущейся верхней койки, боясь свалиться. Бывали ночи, когда ему казалось, будто самолеты пролетают над домом так низко, что вот-вот сорвут его крышу.
В те времена пляж Ревир-Бич был пристанищем для рабочего класса за пределами Бостона. Да и теперь мало что изменилось. Отец Филиппа был маляром, мать – домохозяйкой, присматривавшей за шестью отпрысками рода Маккензи, – замужним женщинам тогда не полагалось работать, а незамужние могли рассчитывать на место учительницы, медсестры или секретарши. Трое братьев жили в одной спальне, три сестренки – в другой, тогда как ванная была одна на всех.
Такси Филиппа остановилось перед знакомым ему четырехквартирным домом на Дехон-стрит. Кирпичное здание давно обветшало, зеленая краска на входной двери выцвела и осыпалась. Большое крыльцо, то самое, на котором Филипп просиживал все детство с приятелями и в первую очередь – с Ленни Берроузом, было отлито из щербатого ныне бетона. Целых тридцать лет огромному семейству Берроуз принадлежали все четыре квартиры. Семья Ленни занимала правую на первом этаже.
Кузина Ленни, Сельма, рано овдовевшая, жила вместе с дочерью Деборой на втором этаже в квартире справа. Левая квартира на первом этаже была за тетушкой Сэди и дядюшкой Хайми, а последнее жилище над ними то и дело меняло хозяев из числа прочих родственников, всех этих тетушек, дядюшек, двоюродных братьев и еще бог знает кого. В прежние дни такое соседство не было редким для Ревира, ведь семьи иммигрантов стекались из-за Атлантического океана в течение трех десятилетий. Так, Филипп был ирландцем, а Ленни – евреем. Успевшие обжиться родственники с готовностью принимали все новых и новых. Без исключений. Новичкам помогали искать работу, выделяли им места на диванах или на полу, где они проводили недели, месяцы и даже годы. Уединиться было негде, но это считалось нормальным. Сами дома казались живыми, не способными утихнуть даже на секунду. Друзья и родственники сновали по коридорам и лестничным клеткам, как кровь течет по венам. И двери никогда не запирались, но не потому, что жить здесь было безопасно, – вовсе нет, – а потому, что нигде не было принято стучать или захлопывать дверь перед носом. Слова «приватность» вообще не существовало. Всем было дело до всех. Все победы становились общими, как и поражения. Весь район жил как целый организм.
Как одна семья.
Но пришел так называемый прогресс, и тот мир сгинул. Многие из Берроузов и Маккензи переехали в пригороды побогаче, вроде Бруклина и Ньютона, в большие дома в стиле квазиклассицизма с их кустарниками и заборами, модными ванными, отделанными мрамором, и бассейнами, и отбросили саму мысль о ничтожной ячейке общества как кошмарную и непостижимую. Прочие члены семейств перебрались в закрытые поселения, туда, где теплее (Флорида, Аризона), чтобы хвастать бронзовым загаром и золотыми цепями. Старые дома заняли семьи новых иммигрантов из Камбоджи, Вьетнама и прочих уголков мира, и эти семьи также усердно вкалывали и пополнялись, запустив новый цикл.
Расплатившись с таксистом, Филипп ступил на потрескавшийся тротуар. Здесь по-прежнему чувствовался, хоть и слабо, запах соленой Атлантики, раскинувшейся в двух кварталах от улицы. Ревир-Бич никогда не слыл популярным местом отдыха. Все эти проржавевшие американские горки и запущенная площадка для мини-гольфа, ветхие автоматы для скибола и разнообразных аркад на набережной еще при юном Филиппе дышали на ладан. Но для него и Ленни, а также для их друзей это было лучшее место, чтобы без толку болтаться за углом «Пиццерии Сэла», курить, пить самый дешевый лагер «Олд Милуоки» и играть в кости. Ребята из их компании – Карл, Рики, Хэшши, Митч – выучились на докторов и юристов и разбрелись по свету. А Ленни с Филиппом стали ревирскими копами. Сейчас Филипп подумал о том, не прогуляться ли до Ширли-авеню, к дому, в котором он и Рут вырастили пятерых детишек, однако в конечном счете оставил эту мысль. Приятно было отдаться воспоминаниям, но отвлекаться все равно не стоило.
Память всегда причиняет боль, разве не так? Особенно добрая.
Бетонные ступеньки крыльца показались чертовски высокими, хотя ребенком, а позже подростком Филипп мог перепрыгивать сразу через две – прыг-скок с разбегу! Теперь же у Филиппа скрипели колени. Из четырех квартир теперь лишь одну занимал член семьи Берроуз – и это был Ленни, его самый давний друг и бывший напарник из полицейского департамента Ревира. Ленни вернулся в свою старую квартиру в правом крыле первого этажа, которая была домом для его семьи целых семьдесят лет назад. С ним здесь жила его сестра Софи, которая почему-то отказывалась уехать и бросить без присмотра старое семейное гнездышко.
Филипп подумал о сыне Ленни, отбывающем пожизненное заключение в Бриггсе. Вся эта история была поистине душераздирающей. Дэвид болен, это ясно. Филипп приходился ему крестным отцом, но эту информацию пришлось скрыть, чтобы выполнить уговор и доставить Дэвида именно в Бриггс. Он был единственным ребенком четы Берроуз (вроде бы из-за «проблем со здоровьем» Мэдди, жены Ленни, хотя в те дни о таком обычно помалкивали), но Адам, старший сын Филиппа, был для Дэвида почти что братом и лучшим другом, прямо как Филипп для Ленни. И Адам точно так же пропадал в четырехквартирном доме Берроузов, который еще в его детстве, не говоря уже о детстве Филиппа, выглядел причудливым и необычным, полным красок, тепла и узоров. Берроузы не умолкали ни на мгновение, точно радио, включенное на полную громкость; они фонтанировали эмоциями; они спорили (и, признаться, очень часто) со всей своей страстью.
Но потом Мэдди, мать Дэвида, умерла, и все изменилось.
Их дом стоял безмолвным, лишенным радости и жизни, как привидение. Филипп с минуту не мог заставить себя пошевелиться, стоя на крыльце и глядя на дверь. Когда же он решился постучать, эта выцветшая зеленая дверь открылась сама, и он замер. И до этого-то растерянный, теперь он чувствовал себя вконец запутавшимся. Приезд в старый район вызывал приятную ностальгию, но стоило Филиппу вновь увидеть лицо Софи, прекрасное и по сей день, несмотря на возраст, как ему стало не по себе. Софи тоже подкатывало к семидесяти, однако он видел перед собой все ту же хриплую девочку-подростка, распахнувшую перед ним эту самую дверь перед выпускным вечером. Целую жизнь назад они были парой. И даже влюбленной парой, как он предполагал. Но все это было по-детски, несерьезно. И закрутились события – кто их упомнит? Армия, полицейская академия? В общем, не важно. Дело было пятьдесят лет назад. Софи вышла за Фрэнка, военного из Лоуэлла, а тот возьми да умри в ходе тренировки на авиабазе Рамштайн. Так Софи и стала вдовой, не прожив еще и четверти века. Она переехала к Ленни после смерти его жены, чтобы помочь ему с воспитанием Дэвида, а замуж больше так и не вышла. Филипп же прожил со своей Рут сорок с лишним лет, но бывали ночи, когда в его голове бродили мысли о Софи, и мыслей этих было больше, чем он хотел бы признать.
Судьбоносный момент был упущен. Он выбрал другую дорогу, оставив позади огромное «что, если…». Он упустил свое счастье.
Но разве это преступление?
А теперь он глядел на Софи и вновь странствовал в своих мыслях по неназванной альтернативной вселенной, где он, Филипп, так и не позволил ей уйти.
Софи уперла руки в боки:
– Филипп, у меня что-то застряло в зубах?
Он покачал головой.
– Тогда почему ты пялишься?
– Да просто так, – ответил он и сразу же добавил: – Прекрасно выглядишь, Софи.
Она только закатила глаза:
– Заходи, комплиментщик. Не то сведешь меня с ума своим обаянием.
Филипп шагнул в дом. Внутри мало что изменилось. Повсюду, казалось, были призраки прежних лет.
– Он отдыхает, – сказала Софи, шествуя по коридору; Филипп следовал за ней. – Скоро должен проснуться. Хочешь кофе?
– Хочу.
Они устроились на обновленной кухне. Здесь у Софи стояла новенькая кофемашина, одна из тех, которую теперь можно видеть в каждом доме. Софи протянула ему большущую кружку, не спрашивая, сколько кофе он привык пить. Ведь она и так знала сколько.
– Ну и зачем ты приехал, Филипп?
– А что, – показалась его улыбка над краем кружки, – мужчина не может просто так навестить старого друга и его красавицу-сестру?
– Помнишь, я сказала, что твое обаяние сводит меня с ума?
– Помню.
– Так вот я пошутила.
– Да, я так и понял. – Он поставил кружку. – Мне нужно поговорить с ним, Софи.
– Это насчет Дэвида?
– Верно.
– Он болен, ты же понимаешь. Я про Ленни.
– Да, понимаю.
– Почти полностью парализован. И говорить уже не может. Я даже не уверена, узнаёт ли он меня.
– Сочувствую тебе, Софи.
– Ты хочешь сообщить ему что-то нехорошее?
Филипп задумался:
– Да сам не знаю…
– Тогда не уверена, что тебе стоит с ним разговаривать.
– Возможно, что и не стоит.
– Но когда это мешало вам двоим, – добавила Софи.
– Вот именно.
Она повернула голову к окну.
– Ленни не хотел бы, чтобы ты его щадил. Ну что ж, иди. Дорогу ты помнишь.
Филипп поставил кружку и встал. Он хотел сказать ей что-то еще, но не нашел слов. Софи не стала смотреть, как он покидает кухню. Затем Филипп повернул вправо и направился к дальней спальне. В коридоре до сих пор стояли напольные часы, купленные Мэдди на распродаже в «Эверетт» лет сто, наверное, назад. Когда друзья вывозили покупку из магазина в старом пикапе Филиппа, тот чуть не надорвался: часы весили более двухсот фунтов. Разборка и перевозка заняли целую вечность: пока обернешь все эти тросы, цепи, маятник, главную пружину, гири, стержни плотными одеялами и пузырчатой пленкой; пока оклеишь картоном и скотчем скошенную стеклянную дверцу; а там еще и какая-то деталь от фасада отвалилась… Но Мэдди обожала эти часы, а для нее Ленни сделал бы что угодно, да и Филипп, если разобрать все «за» и «против», зарекомендовал себя, вне всяких сомнений, как лучший друг в мире. Хотя не то чтобы он с кем-то конкурировал.
У порога спальни Филипп замер, глубоко вздохнул и натянул на лицо улыбку. Эту улыбку он всеми силами старался сохранить, войдя и понадеявшись, что в глазах его нет ни шока, ни грусти. Он помедлил мгновение, просто взирая от двери на то, что осталось от его лучшего друга. Филипп помнил Ленни как полного сил, мускулистого человека, походившего на боксера в легком весе. Его друг помешался на своем здоровье еще до того, как это стало модным, и поэтому был очень осторожен в еде. Вдобавок Ленни отжимался по сто раз каждое утро. Вот именно. Каждое утро, без перерывов. Его предплечья, нет, стальные канаты были увиты толстыми и узловатыми венами. А теперь руки Ленни походили на мертвенно-бледный тростник. Затуманенными глазами больной смотрел в никуда, отрешенно, словно солдат, переживший ужасы войны во Вьетнаме. Довершали картину бесцветные, как пергамент, губы и кожа.
– Ленни, – произнес Филипп.
Реакции не последовало. Тогда Филипп заставил себя шагнуть к кровати.
– Как думаешь, что за чертовщину творят «Бостон селтикс»? А? Были же нормальные баскетболисты.
И снова тишина.
– Да и «Пэтсы» чудят. Хотя они-то как раз уделывали всех довольно долго, так что нам грех жаловаться… Но все же! – Филипп с улыбкой подошел еще ближе. – Эй, а помнишь, мы встретили Ястремски после той игры с «Балтимор ориолс»? Да как такое забудешь? Он был парень что надо. Но, как ты тогда и предвидел, появление свободных агентств потихоньку убивало сильные клубы…
Ленни молчал.
– Ты сядь возле него, за руку подержи. Он будет иногда сжимать твою, – посоветовала Софи, выглянув из-за двери, и тут же ушла.
Филипп подсел, но не стал брать друга за руку. Они ведь не сопляки какие-то, чувства не к лицу настоящим мужчинам. Возможно, Дэвид и Адам что-то в этом понимали, но не их отцы. Филипп никогда не говорил Ленни, что любит его по-братски, и Ленни тоже не видел в этом нужды. Они оба не видели. И что бы там ни говорил Дэвид, Ленни никогда не называл Филиппа своим должником. Их дружба прекрасно обходилась без этого.
– Ленни, нам с тобой нужно поговорить.
И Филипп погрузился в рассказ о визите Дэвида в его офис. Он передал все до последнего сказанного слова, какое мог вспомнить. Ленни, конечно же, не отвечал, и его глаза сохраняли прежнее выражение. Вот только лицо будто бы помрачнело, но Филипп списал это на проделки собственного воображения. Он будто бы разговаривал со спинкой кровати. И в какой-то момент, когда история уже подходила к концу, он действительно коснулся ладонью руки своего старого друга. Рука тоже не походила на человеческую, скорее на что-то неодушевленное и хрупкое, будто лапка мертвого птенца.
– Я не знаю, что делать, – произнес Филипп в финале своего рассказа. – Потому и пришел к тебе. Мы оба видели, как разная шваль убеждает всех в собственной невиновности либо пытается всеми способами оправдать свои преступления. Черт, да мы с тобой только и делали, что слушали их нытье. Но тут дело иное. Я правда в это верю. Твой сын не стал бы оправдывать себя без причины. Дэвид верит в то, что говорит, хотя он точно ошибается. Я сам хотел бы, чтобы его слова были правдой, – Господь мне свидетель! – но Мэттью мертв. Как я думаю, Дэвид просто не осознавал, что делает. Мы с тобой уже обсуждали это: он ничего не помнит, а я, черт бы меня побрал, не знаю, стоит ли его винить. Мы с тобой не большие любители защищать невменяемых, но мы оба ведь знаем, что Дэвид хороший парень и всегда им был.
Он взглянул на Ленни. Все без толку. Только то, что грудь Ленни вздымалась и опускалась, напоминало Филиппу, что он говорит не с мертвецом.
– А дело-то вот в чем. – Тут Филипп наклонился чуть ближе и почему-то понизил голос: – Дэвид хочет, чтобы я помог ему сбежать. Он, верно, спятил. Ты это знаешь так же, как и я. И помочь ему не в моей власти. А помоги я ему даже – далеко бы он ушел? За ним повсюду будет охота. Скорее всего, его расстреляют, а этого никто из нас не хочет. До сих пор жалею, что он опустил руки и не пытался добиться, скажем, пересмотра дела. Это его единственный шанс, ты же знаешь.
Тут из трубы радиатора донесся стук, заставив Филиппа с улыбкой покачать головой. Вот ведь чертова труба. Сколько она уже стучит – сорок лет, пятьдесят? Ему вспомнилось, как они с Ленни попытались выкачать воду из радиаторов, но что там стучит, так и осталось непонятно. Может, воздух в переборке, может, что-то еще. Они спускались, чинили трубы, затем несколько недель все было в норме, а потом – бэм! бэм! – стук возвращался.
– Мы уже немолоды, Ленни. Да что там, мы слишком старые для всего этого дерьма. Я через год увольняюсь. Мне обещают двойную пенсию. Я потеряю все, если напортачу. Ты ведь понимаешь, о чем я? Мне нельзя так рисковать. Да и Рут этого не заслуживает. Она спит и видит, как мы переезжаем в какое-нибудь огороженное поселение в Южной Каролине. Туда, где круглый год солнечно. Но ты же знаешь, я и оттуда буду присматривать за Дэвидом, несмотря ни на что. Как и обещал. Он ведь твой сын, я это помню. Поэтому хочу, чтобы ты знал: я его не оставлю…
Филипп замолчал, тяжело дыша. Вдруг ему подумалось: должно быть, в эту самую минуту он видит Ленни в последний раз. Эта мысль, пришедшая ниоткуда, стала неожиданной, как удар исподтишка. Филипп чувствовал подступающие к глазам слезы, но силился сдержать их, сильно моргая и отворачиваясь. Затем он встал и коснулся плеча друга, не ощутив ни плоти, ни мускулов, а будто бы потрогал обглоданную кость.
– Ленни, я лучше пойду. Ты держись, ладно? До скорой встречи.
Он направился к двери. Софи ждала его на пороге.
– Филипп, ты в порядке?
Он только кивнул – голос мог бы его подвести.
Софи встретилась с ним взглядом, и для него это уже было чересчур. Тогда она взглянула на прикованного к постели брата и вдруг жестом попросила Филиппа сделать то же самое. Он медленно проследил за ее рукой. Ленни не двигался. Его лицо по-прежнему напоминало гипсовую посмертную маску, глаза смотрели безжизненно, а рот оставался распахнут в каком-то ужасном немом крике. Но Филипп сразу понял, на что показывала Софи.
На одну-единственную слезинку, блестевшую на пепельно-бледной щеке.
– Я должен идти, – снова обернулся он к Софи.
Та повела его обратно по коридору, мимо напольных часов и фортепиано. Софи распахнула дверь, и Филипп вышел на крыльцо. Как хорошо было на свежем воздухе, под слепящим солнцем. На мгновение Филипп прикрыл глаза и слабо улыбнулся:
– Был рад повидать тебя, Софи.
Но ее улыбка оставалась натянутой.
– Что такое? – спросил он.
– Ленни всегда говорил: ты был сильнее любого, кого он знал.
– Был сильнее, – повторил он. – Когда-то.
– А сейчас?
– А сейчас я просто старик.
Софи покачала головой:
– Ты еще совсем не стар, Филипп. Ты просто напуган.
– Наверное, это одно и то же. – Он отвернулся.
Спускаясь по бетонным ступенькам, он не оглядывался, но чувствовал на себе взор Софи – тяжелый и неумолимый даже после всех этих лет.
Волнение не дает мне спать.
Так что я хожу взад-вперед по крошечной камере: шаг-другой – разворот, шаг-другой – разворот. После драки с Россом Самнером в крови бурлит адреналин. Я не смог уснуть прошлой ночью и не знаю, смогу ли теперь спать вообще.
– К тебе посетитель.
Это снова пришел Курчавый. Я удивлен.
– Мне что, не запретили свидания?
– Нет, пока не запретили.
Все тело болит, но это даже приятно. После того как охранники все же изволили подоспеть, нас с Россом сопроводили в лазарет. Причем я шел своими ногами, а вот Росса пришлось положить на носилки. Такие дела. Медсестра обработала мои царапины и укусы перекисью и отослала меня обратно в камеру. Россу Самнеру, увы и ах, не повезло: насколько я знаю, он до сих пор в лазарете. Злорадствовать, конечно, нехорошо, и вообще пора признать, что это чувство, перемешанное с ликованием, выдает во мне примитивного подонка, взращенного жесткими тюремными порядками, но…
Но нет, не могу не думать об увечьях Росса без дикого наслаждения.
Курчавый в абсолютной тишине ведет меня прежней дорогой к помещению для свиданий. Сегодня я иду туда чуть ли не гордо.
– Посетитель тот же? – спрашиваю я, чтобы просто взглянуть на его реакцию.
А реакции-то как раз и нет.
И вот я сажусь на ту же табуретку, и на этот раз Рейчел не скрывает ужаса:
– Боже правый, что с тобой приключилось?!
Я улыбаюсь и говорю ей то, что и не мечтал когда-нибудь сказать:
– Видела бы ты другого парня.
Несколько долгих секунд Рейчел осматривает мое лицо. Вчера она старательно скрывала эмоции, но теперь – конец притворству. Она указывает на меня подбородком:
– Откуда у тебя все эти шрамы?
– А ты как думаешь?
– И твой глаз…
– Почти ничего не видит. Но это ничего. У нас есть заботы поважнее.
Но она продолжает пялиться на меня.
– Ну же, Рейчел. Сосредоточься, пожалуйста. Не волнуйся о моем лице, хорошо?
Ее взгляд скользит вдоль моих шрамов еще пару мгновений; я сижу смирно, не мешая ей. Затем Рейчел задает ожидаемый вопрос:
– Так что мы будем делать?
– Я должен выбраться отсюда.
– А план у тебя есть?
Я качаю головой:
– Временами, чтобы не распрощаться с остатками нормальности и держать мозг в тонусе, я строил всякие планы. Ну, знаешь, способы побега. Бежать я, конечно, на самом деле не собирался, просто обдумывал.
– И?
– И мои исследовательские навыки в сочетании с врожденным хитроумием позволили мне, – я пожимаю плечами, – остаться с носом. Отсюда никак не сбежишь.
Рейчел кивает:
– В Бриггсе не случалось побегов с тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, а тот единственный, кто все же улизнул, в итоге попался через пару дней.
– Вижу, ты подготовилась.
– Старая привычка. Итак, что ты собираешься делать?
– Об этом пока не будем. Мне нужно, чтобы ты кое-что разузнала.
Я невольно улыбаюсь, когда Рейчел достает свой репортерский блокнот. Он мне знаком: формат четыре на восемь, сверху на спирали. Он был при ней годами, еще до работы в «Глобусе», и благодаря ему всегда казалось, что Рейчел играет в репортера – того и гляди напялит фетровую шляпу, с карточкой сбоку, где написано: «Пресса».
– Диктуй, – произносит Рейчел.
– Прежде всего нужно выяснить, кто был настоящей жертвой.
– Теперь-то мы знаем, что это не Мэттью.
– Твое «знаем» звучит слишком оптимистично, но да.
– Что ж, начну с Национального центра по делам пропавших без вести и эксплуатируемых детей.
– Но не останавливайся только на нем. Ищи любые веб-сайты, какие придут в голову, странички в соцсетях, старые газеты, что угодно. Давай начнем с того, что составим список белых мальчиков в возрасте от двух до, скажем, четырех лет, которые пропали в течение двух месяцев после убийства в моем доме. И желательно в радиусе двухсот миль от него. Потом возьми тех, кто был помладше, подальше, словом, сама понимаешь.
Рейчел записывает мои слова.
– Могу подключить пару-тройку источников из ФБР, которые у меня еще остались, – сообщает она. – Вдруг кто-то из них сумеет помочь.
– Которые у тебя еще остались?
На это она не отвечает.
– Что еще?
– Хильда Уинслоу, – вспоминаю я, и мы оба на миг умолкаем.
– А что она? – все же спрашивает Рейчел.
Мне в горло словно что-то попало, до того трудно говорить.
– Дэвид?
Я показываю жестом, что все в норме, а сам внутренне собираю себя по кусочку. Когда чувствую, что мой голос снова мне повинуется, я спрашиваю:
– Ты же помнишь ее показания?
– Конечно.
Хильда Уинслоу, пожилая вдова со стопроцентным зрением, свидетельствовала в суде, якобы я закопал что-то в пролеске между нашими домами. Проведя раскопки в указанном месте, полиция обнаружила орудие убийства с моими отпечатками пальцев на нем.
Я чувствую выжидающий взгляд Рейчел.
– Да я всю голову над этим сломал, – умудряюсь ответить я, стараясь самоустраниться от факта, что я говорю о себе, а не о ком-то другом. – Сначала думал: может, она увидела человека, похожего на меня. Так сказать, ошиблась при опознании. На часах было четыре утра, темнотища стояла, а указанное место находилось далеко от ее заднего окна.
– То же самое говорил Флорио на перекрестном допросе.
Том Флорио – это мой бывший адвокат.
– Говорил, – соглашаюсь я. – Но это не очень-то помогло.
– Миссис Уинслоу оказалась сильным свидетелем, – признается Рейчел.
Я киваю, вновь чувствуя, как поднимаются и начинают захлестывать меня эмоции.
– Такая маленькая, милая старушка, а ум – стальной капкан. Ей незачем было лгать, так что ее показания потопили меня с головой. Именно тогда даже у самых близких мне людей возникли большие сомнения в моей невиновности. – Я поднимаю на нее глаза. – Даже у тебя, Рейчел.
– И даже у тебя, Дэвид. – Она совершенно без дрожи встречает мой взгляд.
Из нас двоих в итоге отворачиваюсь я.
– Нам нужно ее найти.
– Но зачем? Если она ошиблась…
– Она не ошиблась, – убеждаю я.
– Не понимаю…
– Хильда Уинслоу солгала. Это единственное объяснение. Она лгала под присягой, и нам нужно узнать почему.
Рейчел молчит. Позади нее мелькает молоденькая женщина, держу пари, еще подросток, и садится на стул неподалеку. С моей стороны в помещение входит незнакомый мне крепыш, татуированный явно лезвием бритвы, и садится напротив девушки. Внезапно он начинает на нее орать на незнакомом мне языке, яростно жестикулируя. А девушка только опускает голову, не отвечая ему.
– Ладно, – произносит Рейчел. – Что еще?
– Подготовься.
– То есть?
– Разберись со всеми своими делами, какие остались. Каждый день навещай банкомат, а также отделения своего банка. Сними как можно больше наличных, только частями, не больше десяти тысяч в день, чтобы служащие не нашли это подозрительным. Начни прямо сегодня. Наличка нам пригодится, и как можно больше, знаешь, на всякий случай.
– На какой такой «всякий»?
– Я найду способ сбежать. – И я наклоняюсь к стеклу: мои глаза, налитые кровью, и выражение лица, такое… безучастное, наверняка выглядят жутко. – Послушай, – шепчу я, – знаю, сейчас я должен в деталях живописать, как собираюсь это провернуть, но – ты слушаешь? – если мне это удастся, ты станешь пособницей и соучастницей федерального заключенного, а это сразу уголовка. Хороший человек на моем месте сказал бы, что это его битва, а не твоя, однако, по правде говоря, это не так. Без тебя у меня нет шансов.
– Он мой племянник, – отвечает Рейчел, выпрямляясь.
Он. Она сказала «он». В настоящем времени, без всяких «он был». Она верит в это. Господи, помилуй нас, грешных, ведь мы действительно верим, что Мэттью все еще жив.
– Что еще, Дэвид?
Я умолкаю, пощипывая пальцами губу, пока мои глаза блуждают по помещению.
– Дэвид?
– Мэттью где-то там, – отвечаю я. – Жил без меня все это время.
Слова увязают в неподвижном, неестественно упругом тюремном воздухе.
– Последние пять лет я был словно в аду, но я его отец, я с этим справлюсь. – Мой взгляд останавливается на ней. – А вот как их пережил мой сын?
– Не знаю, – отвечает Рейчел. – Но мы обязаны его найти.
Теду Уэстону нравилось, что на работе его прозвали Курчавым.
Так его не называли ни дома, ни где-либо еще, а только здесь, в тюрьме Бриггс. Это прозвище позволяло ему не чувствовать себя таким же подонком, как те, которых он охранял. Знавших и называвших его по имени заключенных он терпеть не мог. Заканчивая работу, Тед принимал душ в раздевалке для тюремных офицеров. Всегда. Он не брал свою форму домой. Душ он принимал с очень горячей водой, смывая следы этого заведения, прикосновения этих негодяев и их зловонное дыхание, которое пропитывало его одежду и волосы, вместе с их потом, частичками ДНК и всем тем злом, представлявшимся ему в виде живого, дышащего, разъедающего храм его тела паразита. Тед уничтожал этого паразита с помощью кипятка, хозяйственного мыла и жесткой щетки, затем аккуратно надевал гражданскую одежду и шел домой, к Эдне и двум дочерям, Джейд и Иззи. А вернувшись домой, Тед снова принимал душ и переодевался, просто на всякий случай, чтобы быть уверенным, что даже духа тюрьмы не будет в его доме.
Третьекласснице Джейд было восемь, а Иззи – шесть лет. У младшей был аутизм, расстройство аутистического спектра, в общем, какой-то диагноз, который эти так называемые специалисты приписали его дочурке, самой прелестной девочке из когда-либо созданных Богом. Тед любил своих малышек всем сердцем; иногда, сидя за кухонным столом, начинал их разглядывать, и любовь при этом бурлила в его крови так неистово, что он боялся просто-напросто лопнуть.
Но сейчас, в тюремном лазарете, стоя у постели особенно мерзкого выродка по имени Росс Самнер, Тед ругал себя за одну мысль о дочерях: как он вообще позволил такой чистой любви посетить его разум, когда рядом с ним это чудовище?
– Пятьдесят штук, – произнес Самнер.
Росс Самнер оставался в лазарете, избитый Дэвидом Берроузом. Вот и прекрасно. Кто бы мог подумать, что Берроуз на такое способен? Тед не то чтобы всякого заключенного мог назвать тертым, а не просто гнусным. Тем не менее смазливому личику Самнера досталось по полной. Нос сломан, глаза опухли и почти не открываются. Похоже, Самнер испытывал боль, чему Тед был только рад.
– Ты слышал меня, Теодор?
Разумеется, Самнер знал его настоящее имя. Теда это бесило.
– Я тебя слышал.
– И?
– И мой ответ – нет.
– Пятьдесят штук. Подумай серьезно.
– Нет.
Самнер попробовал привстать:
– Этот человек убил собственного ребенка.
– Зато я не убийца, в отличие от тебя, – покачал головой Тед Уэстон.
– Убийца? О, Тед, у тебя просто неверный взгляд на ситуацию. Ты стал бы не убийцей, а настоящим героем. Ангелом мести. С полусотней кусков в кармане.
– Да на кой он тебе сдался мертвым-то?
– А ты взгляни на меня. Ты только посмотри, что Берроуз сделал с моим лицом.
Тед Уэстон поглядел на Самнера, но все равно ему не поверил. Здесь явно готовилось дельце покрупнее, чем личная месть.
– Сто штук, – произнес Самнер.
Тед сглотнул. Сто тысяч долларов… А ведь водить Иззи по врачам стоило бешеных денег.
– Я не могу.
– Конечно можешь. Ты и так уже рассказал нам о подружке Берроуза и ее фотоснимке.
– Да я… Да я просто помог немного.
Меж кровоподтеков на лице Самнера проступила улыбка.
– Вот и тут, считай, поможешь. Да, в этот раз помощь требуется более обстоятельная, но не бойся, я уже все продумал. Все выйдет как нельзя лучше.
– Да уж, – усмехнулся Тед. – Сколько раз я такое слыхивал.
– А не хочешь послушать, как я вижу это дело? Естественно, чисто гипотетически. Ты просто слушай, ладно? Представь, что смотришь кино.
Со стороны Теда не прозвучало ни отказа, ни требования закрыть рот. Он не вышел вон, даже не покачал головой, а просто продолжил стоять столбом.
– Давай представим, что сотрудник исправительного учреждения – вроде тебя, Тед, – пронес для меня холодное оружие. Заточку, как ее здесь называют. Сам знаешь, в тюрьме такую можно достать без труда. Теперь вообрази, теоретически, как я сжимаю заточку, чтобы все мои отпечаточки остались на ней. А потом – снова очень теоретически – сотрудник учреждения наденет перчатки. К примеру, вон те, медицинские. – Росс ухмыльнулся, превозмогая боль. – Всю вину я возьму на себя. Призна́юсь в содеянном без раздумий и тени сомнений – в конце концов, что мне терять? Напротив, все это дельце поможет мне обрести свободу.
– И как же оно поможет? – нахмурился Тед Уэстон.
– Я готовлю апелляцию на основании моей невменяемости. Убийство же Берроуза подтвердит, что я совсем съехал с катушек. Понял теперь? Орудие убийства с моими отпечатками, плюс чистосердечное признание, плюс недавняя ссора, нет, драка чуть ли не насмерть, которую могут подтвердить десятки свидетелей… То есть у меня был еще и мотив. – Он поднял ладони. – Дело закрыто.
Тед Уэстон невольно поежился. Сто тысяч – это ведь больше оклада за целый год. Или даже за два, поскольку нал не облагается налогом. Подумать только, что они с Эдной могли бы сделать с такими деньгами! Хочется жить, не утопая в счетах. А сто тысяч – да это не то что спасательный круг, это чертов спасательный катер! Вдобавок он (и не один) знал, что Самнер его не обманет. Тед и его коллега Боб уже получили от Самнера по две тысячи на счет, чтобы те не обратили внимания на драку в кафетерии, – и они не подходили близко, пока совсем не запахло жареным.
Нет, отвернуться за пару тысяч – это одна история. К ней же Тед отнес ежемесячные полсотни долларов за отчеты о том, чем занят Берроуз (а Тед сливал эту информацию годами). Но сто тысяч… Боже, эта сумма не давала ему покоя. И ведь все, что нужно, – это зарезать никчемного детоубийцу, которому вообще корчиться бы на электрическом стуле; да и если Самнер хочет его смерти, он в конечном счете добьется своего. Ну и что плохого в том, если это сделает именно Тед? Что в этом такого?
А ведь Самнер был прав: Теда никто не накажет. Даже если что-то пойдет не так, Тед был здесь на хорошем счету и мог рассчитывать на поддержку коллег.
Дело-то яйца выеденного не стоит.
– Ну, Теодор?
– Я не могу, – покачал головой Тед.
– Если ты рассчитываешь на более щедрое предложение…
– Да нет. Просто я не из того теста.
– О, так ты думаешь, что выше этого? – рассмеялся Самнер.
– Хочу без стыда смотреть в глаза родным, – ответил Тед. – И Богу.
– Твоему Богу? – вновь рассмеялся Самнер. – Это же суеверие, нонсенс. Ты о том Боге, который допустил, чтобы тысячи детей умирали от голода каждый день, пока я живу, насилую и убиваю? Теодор, ты когда-нибудь об этом думал? О том, что твой Бог смотрел, как я мучаю людей, и ему недостало сил, чтобы прекратить это? А может, ему вообще нравятся страдания и смерти?
Тед решил не отвечать, а уставился в пол, покраснев до корней волос.
– У тебя нет выбора, Теодор.
– С чего это ты взял? – поднял глаза Тед.
– С того, что я требую действовать. Я могу сообщить твоему начальству, не говоря уже о местных копах, прессе и твоей семье, что ты уже брал у нас деньги. Поверь, мне не хочется так поступать. Ты же хороший парень, Тед. Но, похоже, ты не хочешь видеть, насколько мы отчаялись. Нам нужна смерть Берроуза.
– Ты все время говоришь «мы». Что еще за «мы»?
Самнер взглянул ему прямо в глаза:
– Этого тебе лучше не знать. Но он должен умереть. Причем именно этим вечером.
– Сегодня вечером? – Тед не поверил своим ушам. – Да даже если я…
– Хочешь, чтобы я угрожал еще? Изволь. Придется напомнить тебе, что у нас в руках все деньги мира. И связи за пределами тюрьмы. И вся информация о тебе, о твоей семье…
Тут рука Теда метнулась к горлу заключенного, пальцы сомкнулись на нем, но Росс Самнер даже не вздрогнул. Он не вздрогнул и когда пальцы Теда сомкнулись на его шее. Но Тед почти сразу отпустил его. Слабак, конечно.
– Мы в силах усложнить тебе жизнь, Теодор. Ты и не представляешь насколько.
Вконец растерявшийся Тед чувствовал, будто отдал себя воле случая.
– Но зачем нам все эти неприятности, правда же? Мы ведь друзья, а друзей не запугивают почем зря. Мы заодно, Теодор. Помни, что настоящая дружба сводится не к ветру в кармане, а к взаимной выгоде. Увы, тут я сплоховал, так что, прошу, прими мои извинения. И надбавку в десять тысяч. – Самнер облизал губы. – Сто десять тысяч долларов, Теодор. Подумай, какие это деньги.
Тед едва держался на ногах. «Почем зря?» Такие парни, как Росс Самнер, никого не запугивают просто так.
А значит, у Теда нет выбора, как и говорил Росс. Его вот-вот вытолкнут за черту, а как он знал, в подобных случаях назад дороги нет.
– Повтори-ка, какой у тебя план, – ответил Тед.
Вернувшись в свой номер в мотеле, Рейчел уставилась на снимок мальчика, который мог оказаться Мэттью. В ее руке был телефон, а раз так, почему бы не позвонить сестренке Шерил и не перевернуть ее жизнь с ног на голову?
Как странно, что Дэвид не попросил еще раз дать ему взглянуть на снимок, – а ведь она этого ожидала. Пока перед глазами не вставало это фото, душу обуревали сомнения. Глядя прямо на мальчика, она подспудно чувствовала: это должен быть Мэттью, но без этого фото, без материального, живого образа, оставаясь один на один со своим воображением, она осознавала, до чего все это нелепо; и до чего глупо верить, что убитый пять лет назад малыш на самом деле жив, – верить только потому, что существует это фото! Полный абсурд!
Нет, Шерил звонить нельзя, лучше ей ничего не знать.
Но ведь Рейчел имела право позвонить ей просто так, верно?
Рейчел остановилась в мотеле Бриггса, штат Мэн, однозначно знаменитом своими стенами, сделанными, как она полагала, из бумаги или вообще из какой-то марли. Ее соседи прямо в эту минуту жадно и безудержно брали от жизни все, – и их было слышно так, словно они совокуплялись в кровати Рейчел. «О, Кевин! – кричала постоялица. – Ну же, Кевин! Да, Кевин! Я за тобой на небо, Кевин!» Рейчел всей душой надеялась, что последнее шло из сердца, а не из желания казаться миленькой или забавной.
«Ох уж этот дневной секс, – с горечью подумала Рейчел. – Вот бы и мне…»
Интересно, когда она в последний раз вот так развлекалась?
Нет, не стоило об этом думать. Только не после панической атаки, вызванной, вероятнее всего, встречей с Дэвидом и отказом от успокоительного. Лекарства все равно не помогали так, как должны были. Она принимала ксанакс, психотропный препарат, надеясь заглушить боль и не думать, что она ответственна за чью-то смерть. Но хотя лекарство и помогло отогнать гнетущие мысли, ослабило их, само чувство вины сохранилось.
Рейчел поморгала немного и задумалась над тем, как же ей теперь поступить.
Правильнее всего будет позвонить сестре и все ей рассказать. Сама Рейчел хотела бы именно этого, окажись она на месте Шерил. Она покрепче взялась за свой мобильник. Увы, связь здесь, на окраине штата Мэн, была ненадежной. Местный городок жил только за счет тюрьмы, с нею же были так или иначе связаны все постояльцы отеля, будь то посетители, поставщики, оптовики, курьеры и так далее.
Зарядки телефона хватало для звонка. Палец Рейчел нажал на «Контакты» и промотал их до «Шерил» – но завис над кнопкой вызова.
Так нельзя.
Она ведь обещала себе скрывать дело от Шерил, беречь ее чувства, пока все не станет ясно наверняка. Ведь если отбросить эмоции, то на руках у Рейчел не было ничего, кроме фото мальчика, похожего на ее покойного племянника. Точка. Абзац.
И как бы Дэвид ни подпрыгивал, пока что они довольствовались лишь дыркой от бублика.
Она включила стоявший в номере телевизор. Вывеска мотеля гордо сообщала, что в каждом номере есть цветной телевизор (настолько гордо, что буквы вывески были разноцветными: рыжая «Ц», зеленая «В», синяя «Е» и так далее), хотя, по мнению Рейчел, лучше бы здесь оставили черно-белое ТВ – вот это была бы достопримечательность! Она полистала пакеты программ и наткнулась в основном на дневные ток-шоу и унылые новости по кабельному, а рекламная подборка – «Вложись в золото! Возьми еще ипотеку! Реструктуризируй задолженность! Инвестируй в крипту!» – напоминала чуть более легальную «пирамиду Понци».
Экономика США стояла на плечах мошенников крепче, чем хотелось бы думать.
Праздник жизни в соседнем номере приближался к кульминации, судя по неоднократным и очень довольным заявлениям Кевина о том, что он вот-вот кончит. Спустя пару секунд прогремели воображаемые тарелки, возвещая его победу, и все стихло. Рейчел едва удержалась от аплодисментов.
Когда Дэвид спросил про ее карьеру, она не стала отвечать, чтобы зря не вдаваться в подробности профессионального провала, а также последовавших за ним унижений и увольнения. Ни к чему ему знать, что только сюжет о воскресшем мальчике, по правде говоря, сможет все поправить. И вообще, здесь нечего обсуждать. Чем отвлекаться на разрушенную карьеру, лучше остаться и помочь. Так она убеждала себя – и сама в это верила.
Ее телефон по-прежнему лежал на кровати.
Ладно, гори все синим пламенем!
Рейчел схватила трубку и, не давая себе времени передумать, нашла телефон сестры – самый первый в «Избранных». Поднеся телефон к уху, она ждала гудка. Пока гудка нет, еще можно повесить трубку. Но вот он прозвучал, и Рейчел прикрыла глаза.
Второй гудок. Тут же Рейчел ответил искаженный помехами голос, принадлежавший совсем не Шерил:
– Слушаю.
– Привет, Рональд, – ответила Рейчел новому мужу сестры и, вопреки определителю номера в чужом телефоне, уточнила: – Это Рейчел.
– Рейчел, доброго дня! Как поживаешь?
– Хорошо. Разве это не телефон Шерил?
– Все верно, – подтвердил Рональд.
Его всегда звали не Роном, Ронни или Ронстером, а только Рональдом, и большего о его манерах знать не требовалось.
– Твоя сестра только вышла из душа, так что я взял на себя смелость ответить вместо нее.
Тишина.
– Можешь подождать ее, если хочешь, – продолжил Рональд. – Она скоро подойдет.
– Хорошо.
Она услышала, как Рональд положил куда-то телефон. Ее голова немного трещала от похмелья, но Рейчел надеялась, что не выдаст себя. В трубке послышался невнятный шум и наконец голос Шерил:
– Привет, Рейч.
Шерил наверняка считала неприязнь сестры к Рональду необоснованной и чрезмерной. Хотя, может, в этом она была права. А вот в том, что ей, видите ли, понадобилось завести с ним роман в самое неподходящее время, – не права абсолютно.
– Привет, – выдавила из себя Рейчел, живо представив, как нахмурилась при этом Шерил.
– Ты в порядке?
– В полном.
– Ты пила?
Рейчел промолчала.
– Зачем звонишь?
А ведь она репетировала весь этот разговор с той минуты, как вернулась в мотель. Но сейчас язык словно прилип к небу.
– Просто узнать, как дела. Как себя чувствуешь? – выдавила из себя Рейчел.
– Неплохо, – ответила Шерил. – Утренняя тошнота уже не беспокоит. В четверг мы едем на УЗИ.
– Как здорово! Они там смогут определить пол?
– Да, но не волнуйся: мы обойдемся без гендерной вечеринки.
«Слава тебе господи», – подумала Рейчел, а вслух произнесла:
– Отличные новости!
– Да, Рейч, отличные, классные и все такое. Может, прекратишь тянуть кота за хвост и скажешь, что у тебя случилось?
Рейчел снова подняла фото на уровень глаз, вгляделась в лица Ирэн, Багза Банни и того мальчика. Она вспоминала покрытое шрамами лицо Дэвида. Вспоминала, как он по-птичьи склонил голову набок и коснулся оргстекла там, где она прижимала снимок. Вспоминала ту неприкрытую, нестерпимую боль в его отрешенных глазах.
А вот Шерил начала жизнь заново. Она и так настрадалась, сначала потеряв свое дитя, а позже – узнав, что в этом повинен ее собственный муж. Как несправедливо будет лишить ее опоры, не имея веских доказательств.
– Эй, – сказала Шерил. – Земля вызывает Рейчел!
Та сглотнула и отозвалась:
– Не по телефону.
– Что?
– Нам нужно встретиться, и как можно скорее.
– Рейч, ты меня пугаешь…
– Прости.
– Ладно, тогда приезжай прямо сейчас.
– Не могу.
– Почему нет? – спросила Шерил.
– Просто я не дома.
– А где?
– Округ Бриггс штата Мэн.
Тишина показалась удушающей. Рейчел ждала, зажмурившись и сжав в пальцах трубку. Голос Шерил, когда та наконец заговорила, звучал тихо и измученно:
– Во что ты со мной играешь, черт побери?!
– Я возвращаюсь уже завтра. Встретимся у меня в восемь вечера. Рональда с собой не бери.
В Бриггсе почти нет разницы между днем и ночью.
В десять вечера нам говорят: «Гасим свет!» – но на самом деле его просто приглушают. Здесь забываешь, что такое темнота, – хотя, может, это и хорошо? Нас запирают по камерам, где можно заниматься чем угодно и никого не беспокоить. У меня, например, есть лампа, позволяющая мне читать до поздней ночи. Но если вам кажется, что в тюрьме я много всего читаю и много пишу, то – нет. Мне трудно сосредоточиться на тексте, отчасти из-за зрения, пострадавшего в первой драке, а через час таких занятий на меня всегда сваливается мигрень. Возможно, причина здесь не в плохом зрении, а в чем-то другом… Кто знает.
Но этой ночью я откинулся на тонкую подушку, заложив руки за голову, и пустился во все тяжкие: впервые за все годы отсидки воскресил в памяти образ Мэттью. Я не мешаю мыслям литься, не разграничиваю их, но позволяю им свободно течь в потоке сознания. Я практически купаюсь в них. А заодно я думаю об отце, что наверняка умирает в той же спальне, что и моя мать; я думаю о матери, умершей, когда мне было восемь лет, – и да, я до сих пор переживаю эту потерю. Вот уже много лет не могу вызвать в памяти ее образ, не вижу лица – все больше полагаюсь на фотографии, что некогда стояли на фортепиано, нежели на обрывки воспоминаний. Я вспоминаю тетю Софи, такую замечательную, добрую и щедрую Софи, что растила меня после смерти мамы; Софи – ангел, я люблю ее бесконечно, но она все еще заперта в том доме и, вне всяких сомнений, заботится о моем отце, пока он еще дышит.
Тут я наклоняю голову набок, услышав некий звук возле моей камеры.
По ночам в блоке частенько шумят, и это ужасно. Это звуки, от которых кровь стынет в жилах, нескончаемые, неизбежные. Ни у кого здесь нет крепкого сна. Многим снятся кошмары, многие кричат. А есть те, кто вообще не ложатся, лишь болтают без умолку сквозь прутья решетки. Они давно перевели свои внутренние часы, чтобы ночами бодрствовать, словно вампиры, а днем отсыпаться. Да и что в этом странного? Что день, что ночь – здесь все одно.
И, разумеется, кто-то из соседей привык, обуреваемый похотью, не прячась мастурбировать.
Но наклонить голову меня заставил совсем иной звук, доносившийся не из чужих камер и не от поста охраны, даже не из крыла общего режима. Этот звук издавала дверь моей камеры.
– Привет.
Меня на миг ослепляет луч фонаря, что, конечно, совсем не круто. Я закрываюсь от луча ладонью и прищуриваюсь.
– Привет.
– Не шевелись, Берроуз.
– Это ты, Курчавый?
– Не рыпайся, говорю.
Уж не знаю, что происходит, но лучше сделать так, как он велит. Заключенных в Бриггсе запирают не на обычные замки: здесь камеры оборудованы электромеханической системой, автоматически блокирующей дверь при захлопывании. Система управляется специальными рычагами в караулке. Хотя такую дверь можно открыть и специальным резервным ключом.
Именно такой сейчас держит Курчавый.
Я ни разу прежде не видел, чтобы он им пользовался.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Я отведу тебя в лазарет.
– Не нужно, – говорю. – Я хорошо себя чувствую.
– Это не тебе решать, – отвечает Курчавый почти что шепотом.
– Ну и кто это решил?
– Росс Самнер подал официальную жалобу.
– И?
– И теперь доктор должен зафиксировать все твои травмы в протоколе.
– Прямо сейчас?
– А ты что, сильно занят? – Он говорит с привычным для него сарказмом, но в голосе слышится напряжение.
– Но ведь час уже поздний.
– Ничего, лечь еще успеешь. Поднимай свою задницу.
Я встаю, не зная, что еще делать.
– Ты не мог бы не светить мне в лицо?
– Шагай давай.
– Почему ты шепчешь?
– Из-за вас с Самнером все крыло и так на ушах. Думаешь, хорошо будет, если все снова пойдет наперекосяк?
Лично я думаю, что он прав, однако в его словах нет уверенности. И все же, какой у меня выбор? Надо идти. Я, конечно, недоволен, но ничего необычного от меня и не требуется. Схожу, повидаю врача, а заодно, может, Самнером полюбуюсь, пока тот отлеживается на больничной койке.
Покинув родной блок, мы шагаем по коридору; издали доносятся крики, резиновыми мячиками отскакивая от бетонных стен. Свет кругом приглушен. В полу видны отражения черных ботинок Курчавого и моих тюремных брезентовых шлепанцев.
Вдруг Курчавый притормаживает. Я тоже.
– Шагай, Берроуз.
– Что?
– Просто иди вперед.
А сам замирает в полушаге от меня. В коридоре, кроме нас, никого. Я оглядываюсь, смотрю на Курчавого: его лицо серее пепла, глаза блестят, а нижняя губа дрожит. Он будто вот-вот разревется.
– Курчавый, все хорошо?
Он не отвечает. Мы проходим блокпост – без охраны. Очень странно. Курчавый отпирает ворота, приложив к ним какой-то брелок. Когда мы оказываемся на Т-образном перекрестке, он берет меня за локоть и ведет в правый коридор.
– Лазарет не там, – замечаю я.
– Сначала ты должен заполнить пару анкет.
Мы идем дальше по коридору, туда, где призрачные звуки тюрьмы растворяются окончательно. Стоит такая тишина, что в ней слышно надсадное дыхание Курчавого. Эта часть тюрьмы мне не знакома, я не бывал тут раньше. Здесь нет решеток и двери стеклянные, как в душевых – или в кабинете Филиппа. Должно быть, Курчавый привел меня в административный блок, где мне помогут заполнить документы. Вот только за диффузными стеклами не горит свет. Мы будто бы совсем одни. И лишь теперь я замечаю то, на что до этого не обратил внимания.
На руках у Курчавого – перчатки. Из черного латекса. Охранникам такие не положены, так почему он их надел? Почему сейчас? Я не из тех, кто считает, что нужно слушать интуицию, следовать инстинктам, ведь они частенько заводят нас куда-то не туда. Но если зов интуиции, инстинкты, поздний час, отговорки, перчатки, маршрут, отношение Курчавого ко мне и его поведение – все это суммировать, то становится ясно, что дело-то дрянь.
Причем еще пару дней назад мне было бы все равно. Но теперь все иначе.
– Вперед, – произносит Курчавый. – Тебе в последнюю дверь слева.
Мое сердце барабанит в груди, когда я смотрю вперед, на последнюю дверь слева. Она тоже сделана из диффузного стекла, не пропускающего свет. Нехорошо.
Я замираю, как и Курчавый позади меня. Странный всхлип заставляет меня медленно обернуться – и я вижу, что слезы текут по его лицу.
– Что с тобой? – спрашиваю я.
Блестит сталь. В мой живот устремляется острое лезвие.
Я не успеваю даже подумать, как наклоняюсь в сторону и бью по нему предплечьем. На мое счастье, лезвие отклоняется ровно настолько, чтобы пройти не более чем в дюйме от моего правого бока. Курчавый с силой тянет лезвие на себя, вскрывая мне предплечье, – льется кровь, однако боли я не чувствую, по крайней мере пока.
Меня относит назад. Теперь нас с Курчавым разделяют несколько футов, оба мы стоим на полусогнутых.
Курчавый плачет, держа лезвие перед собой, точно в «Вестсайдской истории» для бедных. Пот на его лице смешивается со слезами.
– Мне жаль, Берроуз.
– Что ты творишь?!
– Мне так жаль…
Он поудобнее перехватывает нож. Я же стискиваю предплечье, надеясь остановить кровь, которая так и сочится сквозь пальцы.
– Тебе не обязательно это делать, – говорю я, но Курчавый не слушает.
Я отпрыгиваю назад, когда он вновь бросается на меня, и только слышу шум в ушах. Я не знаю, как быть. Мне не приходилось драться на ножах.
Остается лишь самое простое.
– На помощь! – кричу я во все горло. – Кто-нибудь, помогите!
Хотя надеяться, конечно, не на что. Это ведь тюрьма, а я всего лишь заключенный. Да здесь круглосуточно стоит бесноватый вопль. Тем не менее Курчавый вздрагивает, явно от неожиданности. Воспользовавшись его промашкой, я разворачиваюсь и бегу в обратную сторону, а Курчавый бросается в погоню.
– Помогите! Убивают! На помощь!
Я не оглядываюсь, чтобы проверить, где он там: нельзя так рисковать. Вместо этого я продолжаю вопить и несусь во весь опор. А вот и тот самый блокпост в конце коридора, через который мы сюда пришли, – увы, по-прежнему пустой.
Я бросаюсь на ворота. Бесполезно. Тогда я пытаюсь открыть их – не поддаются. Заперто.
Что же теперь?
– Помогите!!!
Через плечо я вижу, как Курчавый приближается. Выходит, я в ловушке. Повернувшись к охраннику, я продолжаю звать на помощь… И тот останавливается. В его лице я вижу стыд, обреченность, ярость, страх, все вместе. Как известно, именно страх – самая сильная эмоция из всех, значит Курчавый точно напуган. И единственный способ перестать бояться – это заставить меня замолчать.
Я не знаю, зачем он все это затеял и какие сомнения при этом испытывал, но желание выжить, инстинкт самосохранения, забота о своих интересах всегда превыше. А они требуют, чтобы я умер.
Я приперт к воротам – некуда бежать. Курчавый вот-вот снова бросится на меня, как вдруг звучит третий голос:
– Что здесь, черт возьми, происходит?
Облегчение так и течет по венам. Только я хочу повернуться и все объяснить – мол, Курчавый покушается на мое убийство, – как чувствую сильный удар чем-то твердым по затылку. Мои колени тут же подгибаются, вокруг смыкается сплошная чернота… и мир исчезает.
Налив себе кофе и взяв утреннюю газету, Шерил устроилась на кухонном уголке напротив своего мужа Рональда. На часах было шесть утра – самое время для священного утреннего ритуала. Супруги кутались в одинаковые халаты для спа – из стопроцентного хлопка с плотными шалевыми воротниками и манжетами. Эти халаты купил сам Рональд, на отдыхе в роскошном отеле «Фейрмонт принцесс» в Скоттсдейле.
Несмотря на то что люди массово переключились на интернет-газеты, Рональд настаивал на традиционной ежедневной доставке газет. Он принялся за чтение первой полосы, пока Шерил знакомилась с деловыми новостями. Она не знала, почему ей нравилось читать именно так: в бизнесе она мало что понимала, однако, пробегая глазами заметки, наслаждалась ими, как мыльной оперой. Но сегодня, как Шерил ни старалась сосредоточиться, смысл текста и отдельных слов ускользал от нее. Да и Рональд, тот самый Рональд, который любил быстро комментировать прочитанное (чем в равной степени бесил и умилял ее), – знай себе помалкивал. Она чувствовала его взгляд. Ну да, после звонка сестры ей всю ночь не спалось. Рональд хотел спросить, что случилось, однако не стал, доверившись своему лучшему качеству – внутреннему голосу, подсказывавшему, когда не стоит лезть в чужие дела.
– Во сколько у тебя первый пациент? – поинтересовался он.
– В девять утра.
Три дня из рабочей недели Шерил осматривала пациентов начиная с девяти утра, тогда как оставшиеся два дня она проводила в операционной. Шерил была хирургом-трансплантологом и находила эту область медицины самой захватывающей. В основном она занималась пересадкой почек и печени – дело одновременно рискованное и сложное, – но при этом, в отличие от хирургов прочих специальностей, наблюдала своих пациентов еще очень долго, иногда несколько лет, – для оценки результатов своей работы. Чтобы стать хирургом-трансплантологом, нужно начать с общей хирургии (поэтому Шерил шесть лет практиковала в Бостонской клинической), потом еще год посвятить исследованиям и еще два – стажировке в сфере трансплантологии. Ее путь был ошеломляюще трудным, но после стольких катастроф, а также после главной трагедии в ее жизни и того, что за ней последовало, Шерил поддерживали выбранный ею путь, призвание, пациенты и стремление учиться новому.
Шерил жила дальше благодаря работе. И Рональду, конечно.
Встретившись взглядом с мужем, она улыбнулась и получила в ответ такую же улыбку. На его красивом лице застыла тревога, так что Шерил слегка мотнула головой, как бы говоря: я в порядке. Только это было неправдой.
Что Рейчел делала в тюрьме Бриггс?
Ответ, разумеется, ясен: навещала Дэвида. С одной стороны – ну и ладно, пускай, делай как знаешь. Дэвид и Рейчел всегда были близки, и возможно, та сочла, что обязана его навестить пять лет спустя. Протянуть ему руку помощи, показать, что он заслуживает если и не спасения, то хотя бы поддержки. Возможно, после всей той боли, что Рейчел вынесла за последний год на профессиональном и личном фронте, она надеялась найти – что, например? – утешение в том, что навещает человека, всегда верившего в нее и ее мечты.
Или нет.
Дело должно быть в чем-то еще. Рейчел обожала свою работу так же, как и Шерил – свою. Справедливо это или нет, но в одно мгновение карьера Рейчел пошла под откос, изменив ее – и далеко не в лучшую сторону. Все очень просто. Рейчел переживает душевную травму, хотя до этого была такой уверенной; раньше Шерил не приходилось сомневаться в суждениях сестры.
И все же при чем тут Бриггс?
Может, Рейчел рассчитывала, что Дэвид воскресит ее как журналиста-следователя? Ведь он ни разу не общался с прессой, не рассказывал свою версию (будто бы она была), не пытался публично предположить, что именно произошло той страшной ночью. Скорее всего, Рейчел вела собственную игру, будучи прирожденным журналистом. Пришла к Дэвиду под предлогом заботы о нем, посочувствовала, помогла распахнуть всю душу – уж в этом она хороша, – чтобы вытянуть из него сюжет с громким заголовком, да целый криминальный подкаст, который вернет ей профессиональную репутацию.
Но разве Рейчел действительно такая?
Родная сестра, разве сможет она снова напомнить о всех пережитых ужасах, разодрать швы на сердце Шерил (если пользоваться медицинскими аналогиями), и все это лишь для того, чтобы вернуться в игру? Неужели она настолько бессердечна?
– Ты хорошо себя чувствуешь?
– Очень даже.
– Будет ли это банально, – улыбнулся он, – или романтично – если я скажу, что твоя беременность меня заводит?
– Ни то ни другое, – ответила Шерил. – Она просто тебя заводит, и теперь ты пытаешься урвать немного секса.
Рональд притворно вздохнул, прижав руку к груди:
–
– Эх вы, мужчины, – покачала она головой.
– Да уж, мы весьма предсказуемы.
Шерил носила ребенка. Такое безмерное чудо – и так легко пришло в ее жизнь! Рональд снова всматривался в ее лицо, поэтому Шерил пришлось выдавить улыбку. Они еще в прошлом году переделали кухню, снесли стену и расширили пространство на пятнадцать футов, обустроили прихожую (на случай, когда маленькие ножки затопочут по грязному палисаднику), установили окна от пола до потолка и завершили ансамбль, вкатив шестиконфорочную плиту «Викинг» и громадный холодильник «Нортленд» с морозильной камерой. Рональд спроектировал все сам, так как обожал стоять у плиты.
А может, размышляла Шерил, все намного проще и Рейчел просто решила наконец-то связаться с бывшим зятем. Что ж, ей можно было только посочувствовать. Разве она, Шерил, в свое время не пыталась поддержать своего тогдашнего супруга? Разве не была рядом с ним, даже когда полиция отрабатывала уже его? Сама мысль о том, что Дэвид может навредить Мэттью, была абсурдной. Тогда она скорее поверила бы, что в жестоком убийстве виноваты пришельцы из космоса, а вовсе не ее муж.
Но чем больше накапливалось улик против Дэвида, тем больше сомнений проникало ей под кожу, вызывая нагноение. Они месяцами не могли наладить отношения, их брак свалился в крутое пике, хотя Шерил убеждала себя: вот-вот они рванут штурвал на себя и выйдут из пике. Они ведь так долго были вместе, с первого года в старшей школе Ревира. Вместе преодолевали горести, встречали радости… И она продолжала верить, что все у них получится.
Она верила в ложь?
На деле же ничего не получалось, особенно в том, что касалось доверия. Все изменилось, когда Дэвид перестал ей доверять. И однажды то же самое случилось и с ней…
Подозрения насчет Дэвида росли, и Шерил уже не поддерживала – лишь делала вид; Дэвид это прекрасно понимал. И его реакцией стало полное отторжение. Она не могла вынести подобного напряжения, и к началу судебного процесса, до всех откровений, прозвучавших в суде, их брак распался.
В конце концов, Дэвид убил их сына. И не в последнюю очередь из-за нее.
Тут Рональд слишком громко отхлебнул свой кофе – Шерил от испуга вновь пришла в себя на залитом солнцем кухонном уголке. Он поставил кружку и предложил:
– У меня есть одна идея.
– Думаю, ты вполне ясно ее обозначил, – фальшиво улыбнулась Шерил.
– Как насчет поужинать «У Альберта» сегодня вечером? Только ты и я.
– Я не могу.
– О…
– Разве я тебе не говорила? У меня встреча с сестрой.
– Нет, – медленно протянул муж, – не говорила.
– Ну, не так уж это и важно.
– С ней все в порядке?
– Полагаю, что да. Она просто попросила меня заглянуть. Мы так давно не виделись.
– Это верно, – согласился он.
– Вот я и решила: заскочу к ней после работы. Надеюсь, ты не против.
– Конечно же, я не против, – с напускной бравадой ответил Рональд. – Желаю приятно провести время.
И он нашарил свою газету и, раскрыв ее, вновь погрузился в чтение.
Шерил чувствовала, как в ней закипает гнев. Ну почему? Какого черта Рейчел так себя ведет? Хочет простить Дэвида – пускай, флаг ей в руки, но зачем втягивать Шерил? И почему сейчас, когда та всячески налаживает свою жизнь, ждет ребенка? Рейчел ведь понимала, что разбередит ей душу своим звонком, так на черта она позвонила?
Шерил действительно не знала, что и думать, ведь Рейчел всегда была ей хорошей сестрой. Самой лучшей. Они держались друг за друга, что бы ни было, вместе навек и так далее. И хотя именно Шерил была старше сестры на два года, из них двоих как раз Рейчел считалась более разумной и надежной, даже чересчур. До недавнего времени. Рейчел знала, как долго Шерил вытягивала себя за шкирку после смерти Мэттью, чтобы просто не слечь в постель, и что Дэвида она, если не вдаваться в подробности, вычеркнула из своей жизни, вытравила из мыслей. Ей требовалось жить дальше – ради этого она старалась забыть о Дэвиде. Но вот Мэттью…
О, с ним все было иначе.
Она никогда не забудет своего чудесного малыша. Ни на мгновение, ни при каких обстоятельствах. Она знала это наверняка. Невозможно взять и отбросить эту часть жизни – можно только научиться сосуществовать с ней. И не важно, какая сильная боль вас гложет, не нужно бороться с ней, не нужно отталкивать. Лучше принять ее как часть самого себя. По-другому просто никак.
Одно то, что когда-нибудь она может забыть о Мэттью, убивало ее даже больше самих воспоминаний.
Невольно она прижала руку к губам, не давая вырваться стону. Как и прежде, горе накатывало без предупреждения, никогда не заглядывая в лицо. Горю свойственно подкрадываться исподтишка, когда вы ждете его меньше всего. Рональд заерзал, но глаз от газеты не поднял, не всполошился. Шерил была ему за это благодарна.
И вновь она задумалась: «Что именно Рейчел хочет мне сказать?»
Поскольку сестра не любила сантиментов, она наверняка хотела рассказать что-то важное. Очень важное и касающееся Дэвида, наверное.
Однако куда вероятнее было то, что Рейчел хотела поговорить о Мэттью.
«Привет, милая звездочка! Проснись и пой!»
Я, верно, умер. Умер, попал в ад и сижу в темноте, слушая, как Росс Самнер без конца измывается над саундтреком из мюзикла «Волосы». Башка болит, словно в лоб вбили кол. Но постепенно я начинаю различать свет во мгле и моргаю раз-другой.
«Ты мерцаешь над нами, а мы – под тобой…» – выводит Росс.
– Рот на ноль, – говорят ему.
Я выныриваю обратно в реальность, гляжу на флуоресцентный светильник над моей головой. Как ни пытаюсь сесть – не могу, но мешают мне вовсе не усталость, боль или травмы. Я смотрю влево – так и есть: мое запястье приковано наручниками к спинке кровати. То же самое со вторым запястьем и обеими лодыжками. Четверная фиксация, все по классике.
– Ох, какое веселье! Обожаю! – Росса Самнера так и разрывает маниакальный смех.
В глазах по-прежнему все плывет, поэтому я, сделав глубокий вдох, пытаюсь понять, где мы вообще. Итак, серо-зеленые бетонные стены, много коек (кроме моей и Росса, все пусты). Лицо Росса по-прежнему напоминает отбитый бифштекс, его сломанный нос заклеен. Это лазарет. Меня принесли в лазарет. Ладно, уже неплохо. Местоположение определено. Повернув голову в другую сторону, я вижу возле себя не одного и даже не пару, а сразу трех охранников. Двое сидят у моей постели, ни дать ни взять – безутешные родственники, а последний несет вахту позади них.
И все они смотрят с выражением, не обещающим мне ничего хорошего.
– Вот теперь ты точно попал, старина, – говорит Росс Самнер. – Да еще как попал.
Мне в рот будто бы набился песок, но я все же хриплю:
– Эй, Росс…
– Слушаю тебя, Дэвид.
– А классный нос я тебе сделал, придурок.
Самнер больше не смеется.
Вы же помните: здесь нельзя показывать страх.
Я снова гляжу на охранников, с той же дерзостью: перед ними тоже нельзя выглядеть слабаком. Переводя взгляд с одного на других, я чувствую себя неуютно от их разгневанного вида. Эту праведную злость, скорее всего, вызвал именно я.
Интересно, куда делся Курчавый?
Ко мне подходит женщина – наверняка врач.
– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она безразличным тоном.
– Слегка плыву.
– Чего и следовало ожидать.
– Что со мной случилось?
– Мы пока что это выясняем. – И она косится на злющих охранников.
– А нельзя меня развязать?
– Им решать, – машет доктор в сторону этой троицы.
Судя по их непреклонному виду, мы не подружимся. Когда доктор выходит из комнаты, я замолкаю, не зная, что еще делать. Только пялюсь на старенькие часы с черными стрелками и белым циферблатом, напоминающие мне те, которые я частенько гипнотизировал взглядом в начальной школе Гарфилд, мысленно умоляя время бежать быстрее. На часах чуть больше восьми. Вероятно, восьми утра, а не вечера, хотя без отсутствующих в лазарете окон трудно узнать наверняка. Голова так и раскалывается… Но я все равно пробую восстановить в памяти события предыдущей ночи (если это была она), вплоть до момента, когда меня спас некий голос. Вспоминаются в основном лицо Курчавого, мой страх, моя паника.
Что же случилось?
Стражник на патруле, он худой и высокий, с чрезмерно острым кадыком. Зовут его Хэл, но здесь его знают по кличке Задира, ведь он вечно задирает штаны повыше, чтобы те не падали с его «забытой где-то задницы», как шутил один заключенный. Так вот, этот Задира, не сводя с меня глаз, вдруг шмыгает к койке и наклоняется так низко, что почти касается своим носом моего. Я вжимаю голову в подушку, не шевелясь и только чувствуя его зловонное дыхание; ей-богу, у него во рту песчанка сдохла!
– Ты покойник, Берроуз, – шипит он мне в лицо, и я едва не задыхаюсь от вони.
Так и хочется посоветовать ему зубную пасту, однако разумнее будет помалкивать.
– Хэл, – оживает Карлос, второй охранник и, вообще-то, классный парень.
Но Задира Хэл плевать на него хотел, он только повторяет мне: «Покойник». Я молчу, ведь все сказанное мною точно будет использовано против меня.
Хэл вновь принимается расхаживать из стороны в сторону, а Карлос и третий охранник, по имени Лестер, продолжают сидеть. Я же, прикрыв глаза, окончательно откидываюсь на подушку.
Меня, очевидно безоружного, пристегнули к койке и оставили под наблюдением трех охранников. Сразу трех. Чего они так боятся? Что за хрень происходит? И где Курчавый?
Я что, ранил его?
Моя память утверждает, что не было такого, однако можно ли ей верить, с моими-то ментальными проблемами? Может, я отключился, а тот, другой охранник, отозвавшийся на мои крики, не успел открыть ворота, прежде чем я выхватил у Курчавого заточку и…
Вот черт!
Но даже сейчас, гадая об исходе той ночи, я чувствую, как одна мысль в моей голове как ураган сметает все остальные: а что же мой сын, жив ли он?
Я так отчаянно пытаюсь высвободить руки и ноги, что даже затылком упираюсь в подушку, а в итоге лишний раз ощущаю свою беспомощность. Не знаю, сколько времени проходит, пока я тщетно строю план побега.
Но вдруг звонит настенный телефон. Трубку берет Карлос, говорит тихо, стоя ко мне спиной, так что я не могу разобрать ни единого слова. Пара секунд – и он вешает трубку, кивая Лестеру и Хэлу:
– Пора.
Тут же Хэл маленьким ключом отпирает замки наручников, освобождая мои ноги, а потом и руки. Карлос и Лестер нависают надо мной, будто ждут, что я немедленно рвану от них. Зря ждут. Я только растираю онемевшие запястья.
– Вставай! – рявкает Задира Хэл.
Мою голову до сих пор ведет, так что сажусь я медленно – явно медленнее, чем хочет Задира. Он хватает меня за волосы, тянет вверх так, что кровь приливает к лицу и головокружение усиливается.
– Я сказал: встать, – цедит Задира сквозь стиснутые зубы, срывая с меня одеяло.
Самнер вновь заливается хохотом. Задира спихивает мои затекшие ноги с койки, и хотя я успеваю коснуться ими пола, поднимаюсь с трудом. С первого же неловкого шага я спотыкаюсь, словно марионетка.
– На-на-на, на-на-на, хей-хей-хей! – распевает Росс Самнер, довольный как слон.
От его рулад череп так и раскалывается.
– Куда мы идем? – спрашиваю я.
– Вперед. – Карлос мягко толкает меня в спину, от чего я едва не падаю.
Лестер с Задирой вырастают с боков, хватая меня за руки и крепко сдавливая их под локтями. Меня наполовину выводят, наполовину вытаскивают из лазарета.
– Куда вы меня ведете?
Но отвечает мне разве что Самнер, размахивая рукой в финале песенной строфы: «Проща-а-а-ай!»
В моей голове бардак с паутиной по углам, как я ни пытаюсь в нем разобраться. Карлос шагает передо мной, Лестер держит мою правую руку, Задира – левую. И я буквально ощущаю, с какой ненавистью последний на меня пялится. У меня частит пульс. Что теперь будет? Куда мы идем, черт побери? Маленькое напоминание: прошлой ночью меня чуть не убил охранник. Это же Курчавый отвел меня в пустынный коридор за лазаретом и размахивал заточкой. Вспоротое им предплечье замотали толстой марлей, однако рана до сих пор пульсирует.
Вчетвером мы идем сначала по коридору, потом по тоннелю с зарешеченными лампами. Свежий воздух идет мне на пользу, голова проясняется, пускай и не до конца. В конце тоннеля нас ждет лестница, и там я наконец-то вижу окно и дневной свет. Итак, на часах было восемь утра, а не вечера. Ну что ж, логично. Ближайший указатель сообщает, что меня привели в административный блок. Здесь довольно тихо – рабочий день стартует не раньше девяти. Так зачем мы здесь в такую рань?
А не попытаться ли подать какой-нибудь сигнал, что я здесь? Да ну, ничем это не поможет, ведь сейчас только восемь утра и служащих нет на местах.
Но вот Карлос останавливается у закрытой двери, и в ответ на его стук раздается глухой голос, приглашающий внутрь. Карлос жмет ручку двери. Я заглядываю внутрь – а там как раз Курчавый.
Мой желудок ухает вниз, но Хэл и Лестер не дают мне попятиться. Вместо этого они толкают меня вперед.
– Сукин ты сын, – смеется Курчавый надо мной.
Мы смотрим друг на друга, и я вижу: под всей напускной крутизной он снова прячет испуг и желание разрыдаться. Надо бы ему ответить, припомнить покушение, однако есть ли смысл? Все еще не пойму, что вообще происходит.
– Ну хватит, Тед, – вдруг произносит знакомый голос, и я вздыхаю с облегчением.
Заглядываю в дверной проем и вижу справа, у окна, дядю Филиппа, одетого в синий костюм с красным галстуком. Теперь я в безопасности… наверное. Старый надзиратель не спешит встречаться со мной взглядом. Постояв у окна еще секунду, он подходит к Теду, то бишь Курчавому, жмет ему руку:
– Благодарен за сотрудничество, Тед.
– Всегда пожалуйста, надзиратель.
– Возвращайтесь к работе. – Филипп Маккензи снова смотрит мимо меня, на трех охранников. – А заключенного оставьте мне.
– Да, надзиратель, – отвечает Карлос.
Только в эту минуту меня осеняет, что на мне лишь тонкий больничный халат с вырезом сзади, а еще носки (тоже, верно, больничные), зато нет шлепанцев. Теперь я сам себе кажусь беззащитным, чуть ли не голым, но для этих ребят лучше и впрямь выглядеть безобидным. Курчавый идет то ли в мою сторону, то ли к двери, не пойму, но, поравнявшись со мной, он замедляется и снова окатывает меня самым свирепым взглядом. Он делает это лишь для виду, пряча глубинный ужас.
– Тед? – окликает его, замершего у двери, Филипп Маккензи, и Курчавый оборачивается. – Я верну заключенного в конце дня. Чья сегодня смена в блоке?
– Моя, – отвечает Тед. – Я работаю до трех.
– Ты ведь за ночь даже не прилег.
– Да мне нормально.
– Уверен? Почему бы не взять отгул, никто не станет возражать.
– Да я лучше поработаю, надзиратель, если вы не против.
– Ну что ж, хорошо. До трех я вряд ли успею решить все дела с заключенным. Предупреди сменщика.
– Слушаюсь, надзиратель.
Задира Хэл приветствует Курчавого дружеским хлопком по спине, и они оба исчезают в коридоре. Лестер следует за ними. А Филипп все так и не глядит в мою сторону.
– Что-нибудь еще, надзиратель? – Карлос слегка наклоняет голову вниз.
– Не сейчас, Карлос. Я свяжусь с тобой, если понадобишься.
– Так точно, – отвечает Карлос, посматривая то на меня, то на Филиппа.
– Карлос.
– Да?
– Как выйдешь, пожалуйста, запри дверь.
– Вы уверены, надзиратель?
– Да. Уверен.
Ровно это и делает Карлос, оставляя нас с Филиппом одних. Я не успеваю и слова произнести, как Филипп жестом приглашает меня сесть. Когда я сажусь, он остается стоять.
– Тед Уэстон утверждает, что прошлой ночью ты пытался его убить.
Вот это новости.
– Он утверждает, – наклоняется через стол Филипп, скрещивая руки, – что ты симулировал болезнь, чтобы попасть в лазарет. Из-за травм, которые ты получил в драке с Россом Самнером, Тед тебе поверил. – Тут Филипп смотрит вправо и указывает на стол: там, в пакете для улик, лежит наверняка та самая заточка, которой орудовал Курчавый прошлой ночью. – И еще он утверждает, что ты напал на него в безлюдном месте, использовав это. Вы подрались. Он порезал тебе руку, вырывая заточку. А ты бросился прочь по коридору, и там тебя оглушил другой охранник, прибежавший на шум.
– Это ложь, Филипп.
Он молчит.
– Ну зачем мне такое устраивать?
– О, даже не знаю. А не ты ли сидел у меня вчера, умоляя вытащить тебя из тюрьмы?
– Ну и что?..
– А то, что ты вполне мог впасть в отчаяние, затеять драку с одним из самых богатых заключенных…
– Этот псих первый начал!
– …чтобы попасть в лазарет. Может, оттуда ты планировал сбежать? Или просто там тебя ждал Росс, готовый передать оружие? Вы двое что, сговорились?
– Филипп, Курчавый лжет.
– Курчавый?
– Это прозвище Теда. Я ничего не сделал. Он разбудил меня. Вывел в тот безлюдный коридор. Напал на меня, а я пострадал, защищаясь.
– Ага, понятно. И ты рассчитываешь, что я – и все вокруг – поверим на слово осужденному детоубийце, а не охраннику со стажем в четверть века и безупречной репутацией?
Тут мне нечего сказать.
– Вчера я навещал твоего отца.
– Что?
– И твою тетю Софи. – Филипп отводит взгляд.
– Как они?
– Твой отец уже не может говорить. Он умирает.
Я мотаю головой:
– Зачем ты туда поехал?
Но Филипп молчит.
– Да еще именно вчера! Зачем ты ездил в Ревир, Филипп?
– Идем со мной.
И мы направляемся к выходу. Я покорно следую за надзирателем, ни о чем не спрашивая. Мы проходим коридор, бок о бок спускаемся по ступеням; Филипп держится прямо, как кол проглотил, смотрит только перед собой.
– Тебе повезло, что на шум вчера выбежал именно Карлос, – произносит он куда-то в сторону.
– Почему – повезло?
– Потому что он немедленно позвонил мне и обо всем доложил; я же приказал ему и еще двум охранникам глаз с тебя не спускать.
– Выходит, – хватаю я Филиппа за рукав, притормаживая, – ни Курчавый, ни кто-либо другой не мог закончить начатое. Выходит, ты все-таки боялся, что меня убьют!
Филипп выразительно смотрит на мою руку, стиснувшую рукав, и я медленно разжимаю пальцы.
– Я и сейчас этого боюсь, – говорит он. – Тебя достанут хоть в карцере, хоть в другой тюрьме, если я добьюсь немедленного перевода. Ты мозолишь глаза охраннику, который прямо заявляет, что хочет мести, а еще на тебя точит зуб Росс Самнер за то, как ты его отделал. Все это может плохо кончиться.
– Тогда что же мне делать?
Вместо ответа Филипп распахивает дверь своего кабинета, где я был буквально вчера, – и при виде его сына Адама, стоящего там в полицейской форме, мое сердце бьется как сумасшедшее. С минуту я просто пялюсь на своего лучшего друга, а тот улыбается и кивает, будто уверяя: вот он я, настоящий. Мои мысли сами скачут назад, в другую эпоху, мечутся меж баскетбольной раздевалкой в старшей школе, кафе «Дружба», куда мы с сестрами Хэнкок выбрались на двойное свидание, и Фенуэй-парком, где мы громко болели за нашу команду с последнего ряда трибун, прежде чем подрались с правым филдером команды соперников.
Шагнув ко мне, Адам распахивает медвежьи объятия, и я охотно валюсь в них, жмурясь, чтобы не заплакать. Если бы не Адам, я бы упал. Это ж сколько лет мне некого было обнять? Да почти что пять. А кто последний обнимал меня с такой искренностью, такой заботой? То был мой отец, лежащий нынче при смерти; он обнимал меня даже после того, как присяжные вынесли приговор. Но обнимал меня как-то нерешительно, хотя мы любили друг друга безмерно. Возможно – хотя это лишь мои домыслы, – в ту минуту его мучило сомнение, обнимает ли он сына или какое-то чудовище.
Зато Адам во мне нисколько не сомневается.
Он не выпустит меня из объятий, пока я сам этого не захочу. Наконец, я отшатываюсь назад, едва способный говорить. Уже захлопнувший дверь Филипп встает рядом с сыном.
И говорит:
– У нас есть план.
– Какой план? – спрашиваю я.
Тогда Филипп Маккензи кивает Адаму – тот с улыбкой принимается расстегивать свою рубашку, говоря:
– Ты станешь мной.
– Повтори-ка?
– Будь у нас больше времени, мы бы продумали все как следует, – произносит Филипп, – но, Дэвид, я не шучу. Задержись здесь еще немного – и ты умрешь, как бы я ни пытался тебя защитить. Бежать нужно прямо сейчас.
– Для меня размерчик маловат, – протянул мне Адам снятую полицейскую рубашку, – зато ты в ней утонешь. – Отдав мне первую шмотку, он принялся расстегивать брючный ремень.
– Итак, излагаю план вкратце, – продолжает Филипп. – Дэвид, ты нас якобы подставил.
– Каким образом?
– Вчера, будучи у меня в первый раз (это отражено в записях), ты сказал, что желаешь реабилитироваться. Спел мне целую слезливую историю о том, что готов загладить вину, во всем сознаться и отправиться на лечение.
– Продолжай. – Я уже скинул с себя больничный халат и стою в белой футболке Адама и униформе.
– Ты взмолился, чтобы к тебе пустили Адама, твоего старого друга, единственного, кто выслушает и не отвернется. Ну а я, верный уже моему другу – твоему отцу, – поддался на уговоры, потому что поверил, что если кто и вытащит тебя из этой ямы и добьется от тебя признания, то только Адам.
Адам с ухмылкой подал мне свои штаны.
– Поэтому я договорился с кем надо и назначил на сегодня длительный визит – ну, ты помнишь, что я сказал охранникам. Весь этот день ты должен был провести с Адамом.
Штаны длинноваты… Придется закатать и их, и рукава.
– Вот только я не знал, что ты припас пистолет.
– Пистолет? – хмурюсь я.
– Ага. Ты наставил его на нас, вынудил Адама раздеться, потом связал его и запер в моем чулане.
– Я, кстати, темноты боюсь, – усмехается Адам.
Я тоже улыбаюсь, лишь теперь вспомнив, что возле детской кровати Адама всегда горел ночник в виде песика Снупи. Он вечно мешал мне уснуть во время ночевок. Я все глядел, глядел на Снупи – сна не было ни в одном глазу.
Забавное воспоминание, и ведь оно до сих пор живет в моей памяти.
– После этого, – рассказывает Филипп, – ты надел полицейскую форму Адама, включая фуражку и дождевой плащ. А затем ты угрожал мне пистолетом, чтобы я вывел тебя из здания.
– Черт, да откуда у меня пистолету взяться?
– Оглянись, мы же в тюрьме, – пожимает плечами Филипп. – Сюда чего только не проносят.
– Но не оружие, Филипп. И потом, я всю ночь пролежал в лазарете под наблюдением трех охранников. Тебе никто не поверит.
– Меткое наблюдение… Так, погоди-ка. – Тут Филипп выдвигает ящик стола и достает свой «Глок-19». – Пистолет ты забрал у меня.
– Чего?
– При мне он был, – расстегнул Филипп свой пиджак, демонстрируя пустую кобуру. – Мы сидели, вспоминали старые деньки, как вдруг ты зарыдал. Я сдуру подошел тебя утешить, а ты неожиданно выхватил пистолет.
– Он заряжен?
– Нет, но сейчас будет.
И Филипп Маккензи вынимает из того же ящика коробку патронов.
Бред сумасшедшего, а не план. Да в нем сплошные дыры. Гигантские! Но меня уже уносит этой бурной рекой: на большее все равно нет времени, это мой последний шанс. Надо бежать. Даже если последствия ударят по Филиппу и Адаму – пускай, зато мой сын жив, и он где-то там. Может, я и эгоист, но для меня нет ничего важнее сына.
– Ладно, что дальше?
Адам уже разделся до нижнего белья, так что я присаживаюсь, чтобы напялить его носки и туфли. Мой друг на пару дюймов выше меня и, вероятно, на двадцать-тридцать фунтов тяжелее, хотя раньше мы весили почти одинаково. Затяну-ка ремень потуже, чтобы штаны не спадали. А если накинуть плащ… Вот так совсем хорошо.
– Адам специально надел фуражку, проходя на территорию. – И Филипп метко бросил мне головной убор. – Спрячь под нее волосы. Иди быстро, голову держи опущенной. Между нами и парковкой всего один блокпост. Когда мы сядем в мою машину, ты прикажешь мне – разумеется, под дулом – ехать в мою берлогу. Я ведь такой болван: как нарочно, сходил вчера в банк и снял пять тысяч долларов налом. Снял бы больше, но не хотел вызвать подозрений.
– Здесь еще тысяча, – кинул мне Адам свой бумажник. – Плюс я наверняка забуду заблокировать одну из своих кредиток. Вот эту, «Мастеркард». Все равно без дела валяется.
Я киваю, стараясь не поддаваться эмоциям. Сосредоточься, Дэвид, набери воздуху в грудь – и вперед, обдумывая каждый шаг. «Мастеркард», значит. Ею точно можно пользоваться или меня легко вычислят по транзакциям? «Позже, все позже, сейчас соберись», – говорю я себе.
– Когда выдвигаемся?
Филипп смотрит на часы:
– Прямо сейчас. Нужно быть у меня дома до девяти. Там ты свяжешь меня, а я освобожусь, скажем, к шести пополудни. Это неплохая фора. Прибавь сюда панику – ты ведь связал и бросил моего сына в тюремном туалете; я помчу назад, вызволять его, и только после этого подниму тревогу. Это будет где-то в семь вечера, а значит, у тебя в кармане целых десять часов.
Я потуже затягиваю шнурки на ботинках Адама, чтобы не выпасть из обуви, и надвигаю фуражку на самые глаза. Адам предлагает обрядить его в больничный халат, – как по мне, в этом нет особого смысла.
– Полезай в шкаф, – говорит ему Филипп.
Но прежде Адам поворачивается ко мне. Мы долго и крепко обнимаемся.
– Найди его, – шепчет мне друг, – найди моего крестника.
Напоследок Филипп оставляет ему пару шоколадных батончиков и моток ремней (которыми я якобы связал Адама). Не знаю, батончики – это, может, и подозрительно, однако ему ведь сидеть в шкафу весь день, если повезет и его не найдут до приезда отца. Надзиратель запирает шкаф своим ключом, затем берет «глок» и нажимает кнопку сброса магазина. Насколько я знаю, эта пушка вмещает пятнадцать патронов, но так как она не самозарядная, то заправлять ее очень долго. Нужно вставлять боеприпасы в магазин по одному, закругленной стороной вперед. Филипп же начиняет пистолет шестью-семью пулями; магазин встает на место, и оружие передается мне со словами:
– Только не стреляй. Особенно в меня.
Мне едва достает сил улыбнуться.
– Готов? – спрашивает Филипп, и я чувствую прилив адреналина.
– Начинаем.
От людей, подобных Филиппу Маккензи, всегда разит уверенностью и силой, и идут они словно напролом, широким шагом, высоко вскинув голову. Я же просто стараюсь держаться поблизости, пряча лицо под полями фуражки Адама (но не так, чтобы вызывать этим подозрения). Мы останавливаемся у лифта, и Филипп произносит:
– Нажми кнопку «вниз».
Я нажимаю.
– Лифт оборудован камерой. Посвети пистолетом, пригрози мне слегка. Не переусердствуй, просто покажи, что ты вооружен.
– Ладно.
– Когда я вернусь, меня начнут допрашивать, и лучше будет, если они убедятся, что мне грозила смертельная опасность.
Звучит мелодичный звон, двери лифта распахиваются. Внутри пусто.
– Понял, – отвечаю я и вхожу в кабину, держа оружие в кармане плаща.
Пистолет – совсем как игрушка, такое чувство, будто я угрожаю Филиппу пальцем. Я стараюсь, чтобы пистолет непременно попал в камеру у нас над головами. Прокашлявшись, я бормочу что-то вроде «не делай резких движений»; да уж, играю словно в плохом сериале. Зато Филипп не реагирует, не вскидывает рук, не паникует, чем действительно походит на всамделишного заложника.
Лифт останавливается на первом этаже, и я кладу пистолет в карман, следуя за Филиппом и стараясь от него не отставать.
– Продолжай идти, – тихо произносит он. – Не притормаживай, в глаза никому не смотри. Держись правее и позади меня, я заслоню тебя от камер службы безопасности.
Я киваю, как вдруг вижу впереди металлоискатель и почти замедляю шаг… Но вовремя вспоминаю, что охрана просвечивает только тех, кто входит, а не выходит. Последних если и досматривают, то бегло, не заостряя внимания, – и потом, это выход из административного блока, куда нет доступа заключенным. Здесь сидит всего один охранник, издалека он выглядит юным и скучающим, похожим на какого-то школьного смотрителя, да еще накуренного.
Последние десять ярдов. Филипп идет твердым шагом. Я прикидываю, замедлиться мне или ускориться, чтобы точно скрыть лицо за чужой широкой спиной. При приближении Филиппа молодой охранник вскакивает, сбросив ноги со стола, и смотрит сначала на надзирателя, потом на меня.
Что-то мне не нравится его лицо.
А ведь проклятая дверь уже так близко…
Тут я в каком-то смутном ужасе понимаю, что по-прежнему цепляюсь за пистолет в кармане. От этого моя хватка, парадоксально, становится еще крепче; я оглаживаю пальцем спусковой крючок.
Неужели я смог бы выстрелить? Хватило бы мне духу ранить парня и сбежать?
Филипп кивает охраннику, властно шествуя мимо него. Я тоже киваю, так наверняка сделал бы Адам.
– Доброго дня, надзиратель, – здоровается охранник.
– И тебе, сынок.
Все, мы на выходе. Филипп толкает турникет, а уже две секунды спустя мы покидаем здание и направляемся к его авто.
Тед Уэстон по кличке Курчавый сидел в комнате отдыха, обхватив голову руками, и не переставая трясся. Господи, что он наделал?! Накосячил. Накосячил, как ни разу в жизни. И ведь знал, что творит. А ведь он так старался не сбиться с пути истинного, вспоминая слова отца: «Кто честно работает, тот честно зарабатывает».
Отец Теда работал мясником на громадном мясокомбинате. Ежедневно он вставал в три часа утра, добирался до работы, проводил весь день в холодильнике, а потом без задержек отправлялся домой, чтобы успеть поужинать и лечь спать, – ведь назавтра ему снова вставать в три утра. Так он и жил, пока в пятьдесят девять лет не умер от сердечного приступа.
Тед же знавал в жизни взлеты и падения. Брал ли он взятки? Конечно. Здесь все так делали. И вообще, куда сейчас без коррупции? Такова жизнь, детишки: человек человеку – вор. Тед оправдывал такое положение тем, что сам-то он не свинья, но с таким дерьмовым окладом, как у него, приходится искать халтуру и компенсировать отнятый налог. Ведь в этом вся Америка. Вот можно ли прожить на зарплату сотрудника «Уолмарта»? Конечно нет, и «Уолмарт» это знает. А еще он знает, что правительство всяко восполнит потерю в деньгах, раздав продовольственные талоны, медстраховки и прочие бонусы. Может, Тед и вправду пытался себя обелить, но когда его просят следить за каким-нибудь заключенным (как годами он делал с Берроузом) или сулят неплохие чаевые – а Тед предпочитал именно это слово – за маленькую передачку, которая так порадует осужденного… Почему бы и нет? Не захочет он – согласится кто-то еще. Это же ясно, как божий день. Все берут взятки, все как-то крутятся, главное, чтобы никто не раскачивал лодку.
Вдобавок действия Теда никому не вредили.
Это главное, о чем он всегда заботился. Ну, отвернулся он, пока эти животные рвали друг друга на части, – и что с того? Они все равно улучат момент для драки. Как-то раз Тед полез в самую гущу драки, и зэк, похожий на ходячий сифилис, расцарапал его. Прямо ногтем! Тед тогда получил заражение и два месяца просидел на антибиотиках.
Конечно, от Росса Самнера нужно было держаться подальше.
Да, он обещал Теду большие, реальные деньги. Да, они пошли бы не на красивую жизнь (его устраивала и такая), а на погашение долгов, в которых он тонул и задыхался, всей душой желая хоть недолго пожить спокойно и не волноваться о деньгах. А вдобавок сводить Эдну в хороший ресторан. Ну разве Тед многого хотел? Разве многого?
Тед пошарил по столу в поисках пончика, однако вместо него – проклятие! – нашел принесенный каким-то ослом круассан. Круассан! Его же есть невозможно, чтобы повсюду не насорить. А все же другой еды не было, только эта французская дрянь; хотя кто-то говорил, что круассаны – жемчужина гастрономической культуры.
Врал, что ли?
Какая уж тут культура, когда двое коллег Теда – Моронски и О’Райли – знай себе пихали круассаны в хлеборезки и запорошили крошками все вокруг, споря по поводу самых клевых фоток с сиськами в соцсети. Моронски был ценителем «глубоких декольте», О’Райли же весьма поэтично описывал «грудь сбоку».
«Да уж, – подумал Тед, – пожрали круассанов – и вот тебе французы».
– Эй, а что ты думаешь, Тед?
Тед нацелил все внимание на выпечку, не зная, с какого бока кусать. Наконец он определился, однако едва не выронил круассан из дрожащих рук.
– С тобой все нормально? – спросил О’Райли.
– Да, все хорошо.
– Мы слышали про Берроуза, – добавил Моронски. – Поверить не могу, что он на такое отважился. Чем ты его разозлил?
– Сам не знаю.
– Вообще, я все в толк не возьму, зачем ты повел его в лазарет, не сказав Келси.
– Да звонил я Келси, звонил, – солгал Тед, – а тот не ответил.
– О как. Трудно было подождать?
– Мне казалось, Берроуз сейчас на тот свет отъедет. А потом спросили бы с нас.
– О’Райли, ну чего ты к нему пристал?
– А что? Уже и узнать нельзя?
«Будет вам», – подумал Тед. Вот вопрос: что Берроуз рассказывает надзирателю прямо сейчас? Скорее всего, свою версию правды: мол, заточку принес именно Тед. Ну и что? Кто поверит Берроузу-детоубийце, а не Теду Уэстону? О’Райли хоть и допытывается, но коллеги-охранники все еще на стороне Теда. Все, даже Карлос, которого вчерашняя картина изрядно потрясла. И никто не поднимет шум, никто не попрет против системы и не встанет на сторону осужденного.
Так почему же Тед сидел как на иголках?
Ему нужно было понять, что делать дальше. Для начала – отвлечься, приняться за работу и вести себя так, будто ничего не случилось.
Но ведь могло случиться, Бог свидетель!
Самнер, конечно, припер его к стенке, прибег к шантажу… Но представим на секунду, что Тед, так сказать, преуспел. Убил человека, такого же, как он. И этого Тед все никак не мог понять: он, Тед Уэстон, пытался убить человека! Какая-то его часть все гадала, не остановил ли он сам себя; и, может, Берроуз спасся не потому, что был быстрее или лучше оборонялся, а потому, что Тед вопреки всему понимал, что не сумеет довести дело до конца. Ему представилось, как лезвие попало точно в цель, в сердце Берроуза, а он, Тед, стоит и наблюдает, как жизнь зэка уходит из тела… Сейчас Тед паниковал, боясь разоблачения, но разве лучше было бы переступить черту, довершив это дело?
Тед обхватил стаканчик с кофе и высосал его одним махом, как трубкозуб – муравейник. Затем сверился с часами: как раз подошла его смена, пора покидать комнату отдыха. И пока Тед Уэстон поднимался по лестнице, всем телом по-прежнему чувствуя волны страха, его внимание привлекло что-то за решетчатым окном; он встал как вкопанный, будто одернутый чьей-то гигантской рукой. Что за?..
Это окно выходило на начальственную парковку, где парковались только важные шишки. Простым работникам тюрьмы, вроде Теда, приходилось оставлять машины в другом районе и добираться трансфером до своих блоков. Но взволновала Теда вовсе не эта несправедливость. Он глядел в окно, прищурившись.
Надзиратель выразился довольно конкретно: он собирался держать у себя Берроуза часами, а то и весь день. Да сколько угодно, но тогда почему он прямо сейчас садился в свою машину?
И что за перец его сопровождал?
Вдоль позвоночника Теда скользнул необъяснимый холодок. В самом деле, ну собрался он уехать… И все же Тед продолжал смотреть, как надзиратель устраивается с водительской стороны, а его попутчик – какой-то мужик в плаще и шляпе – прыгает на пассажирское сиденье.
Если надзиратель собрался уезжать, то где Дэвид Берроуз, черт его дери? Личная рация Теда молчала. А что, если надзиратель распорядился увести заключенного в карцер? Но и тогда бы всей охране сообщили. Оставалась вероятность, что надзиратель попросил другого подчиненного присмотреть за Берроузом, а то и допросить.
Но Тед чувствовал, всем нутром чуял, что дело было не в этом. Здесь что-то затевалось, что-то очень нехорошее. Поэтому он поспешил к настенному телефону и сорвал трубку:
– Это Уэстон, сектор четыре. Кажется, у нас проблемы.
Поверить не могу, что сижу в машине Филиппа.
Сквозь лобовое стекло на нас глядит серое утро. Шрамы на лице ноют – это к дождю. Мне приходилось слышать о людях, страдающих артритом, якобы те предсказывают непогоду по ломоте в суставах. Я предчувствую то же самое, как ни странно, щекой и челюстью, пострадавшими в первой тюремной драке. Перед скорым ливнем кости так и ноют, подобно воспалившемуся зубу мудрости.
Филипп заводит машину, дергает заднюю передачу и выезжает, пока я с внутренней дрожью разглядываю здание тюрьмы, похожее на форт. Нет уж, сюда я больше не вернусь, хоть режьте. Никогда и ни за что. Когда я оборачиваюсь к Филиппу, то вижу, как он озабоченно хмурит густые брови и сжимает руль крепкими руками с такой силой, будто вот-вот сорвет его с места.
– Тебя ведь спросят, как я вырвал у тебя оружие, – говорю я. Филипп в ответ только пожимает плечами. – Ты сильно рискуешь.
– Не волнуйся обо мне.
– Ты делаешь это потому, что я едва не умер прошлой ночью, или ты веришь, что Мэттью жив?
Старик с полминуты обдумывает мои слова.
– А это важно?
– Наверное, нет.
Мы умолкаем, пока Филипп заходит на круговое движение. Впереди виднеются сторожевая башня с выездными воротами. Еще каких-то сто метров – и мы на воле. Я сижу, стараясь сохранять спокойствие. Осталось недолго.
Адам Маккензи старательно устраивался поудобнее на дне темного шкафа. Если все пройдет удачно, его выпустят отсюда лишь через десять-одиннадцать часов. Наконец он сел, прислонившись к задней стенке. Телефона при нем, увы, не было, остался в машине отца, ведь слетевший с катушек Дэвид Берроуз вряд ли позволил бы его взять. Но все же… Десять, а то и одиннадцать часов в этой коробке, где ни черта не видать… Адам покачал головой: эх, не додумался захватить с собой фонарик и что-нибудь почитать.
Он закрыл глаза, чувствуя, что устал. После полуночи ему звонил отец с рассказом о том, что Дэвид подрался с охранниками; а к этому он добавил нелепое предположение, что Мэттью может быть жив. В которое Адам, конечно же, не поверил. Мальчик не мог выжить. Одним из лучших моментов в жизни Адама был тот, когда Дэвид попросил его стать крестным отцом Мэттью, в дань тому, что самого Дэвида некогда крестил отец Адама. Адам вообще очень гордился своей дружбой с Дэвидом, ведь тот был особенным, тем самым сыном маминой подруги. Знакомые парни косили под Дэвида, а девушки влюблялись в него пачками… Ну а демоны им особенно интересовались. И поэтому, когда Адам впервые услышал, что Дэвида обвиняют в убийстве, вслух он, конечно, отказывался в это верить, – а все же некая его часть, нечто в глубине души даже не усомнилось. Дэвид всегда заводился с пол-оборота. Вспомнить хотя бы ту драку в старшей школе. На тот момент Адам считался самым результативным игроком по очкам и подборам в своей команде, однако именно Дэвида, ролевого игрока и трюкача плюс отменного защитника, выбрали капитаном. И так было всегда: Адам ставил рекорды, но Дэвид все равно был популярнее. Как бы там ни было, в выпускном классе их команда проиграла ребятам из Бруксайда со счетом 77:78, и все из-за того, что Адам, на счету которого было 24 очка, пропустил простой бросок за четыре секунды до свистка. Признаться, Адам по-прежнему казнился из-за того мяча. Да даже сейчас. Но тем вечером, когда пришлые из Бруксайда подняли Адама на смех из-за проигрыша, Дэвид ринулся в атаку с такой яростью, что Адам еле смог оттащить его и посадить в машину. Но даже так его друг успел избить двух нападающих.
А вдобавок отец Дэвида, Ленни… Да что там, верно же говорят: за грехи отца расплачиваться сыновьям.
Все эти пять лет Адам должен был навещать в тюрьме старого друга, так почему же он этого не делал? Ну, вначале сам Дэвид видеть никого не хотел. Его право, но все же Адам мог бы и постараться. Вместо этого он просто… сдался, сказав себе, что у него не хватит духу прийти. Потому что человек, заточенный в этой адской дыре, – уже не его лучший друг. Нет, его лучший друг умер вместе со своим сыном, забитый до смерти той же дубинкой.
Едва Адам решил поменять положение ног, как дверь в кабинете его отца распахнулась.
– Что это за херня? – спросил грубый голос.
«Вот дерьмо…» – Адам поспешно обматывался путами, взяв в рот платок, выполнявший роль кляпа. На случай, если кто-то найдет Адама прежде Филиппа, план был прост: нужно сделать вид, что всеми силами пытаешься освободиться.
– Говорил же! Нет его, – сообщил еще один голос.
– Куда он деться-то мог, черт побери?! – ответил ему предыдущий.
– В смысле?
– Где заключенный?
– Хочешь сказать, надзиратель не привел его перед отъездом?
– Нет!
– Ты уверен?
– Он из моего блока! Парень, пытавшийся меня убить! Если бы он вернулся в камеру, я бы уже знал!
Адам почти не дышал.
– Вдруг Берроуза увел другой охранник?
– Нет, за этим позвали бы меня.
– Но ты сам только что сказал, что ушел на перерыв. А надзирателю, может, ждать было некогда, вот он и позвал других ребят.
– Может… – недоверчиво ответил грубый голос.
– Дай я сделаю звонок, перепроверю. И чего ты так всполошился?
– Я только что видел его, надзирателя то бишь, на парковке с каким-то парнем.
– Так это был, наверное, сын его.
– Сын?
– Да, он из полиции.
– Надзиратель сегодня и сына привел?
– Ага.
– Но зачем?
– Да мне-то почем знать?
– Чушь полнейшая! Надзирателю доложили, что один из заключенных чуть не убил охранника, а он устраивает день «Приведи ребенка на работу»?
– Не знаю… Наверное…
– По-моему, пора бить тревогу, как думаешь? – спросил человек с грубым голосом.
– А не рано? Мы даже не уверены, что Берроуз действительно исчез. Звони в свой тюремный блок, в карцер, узнай, где он.
– А если его нигде нет?
– Тогда бьем тревогу.
– Ну хорошо, – произнес грубый голос после недолгой паузы. – Пойдем звонить.
– Можешь взять мой телефон, он в соседнем офисе.
Услышав, как те двое ушли, Адам встал на ноги. Весь воздух вдруг исчез из шкафа, от чего клаустрофоб Адам почувствовал себя как в ловушке. Он дернул ручку, но та не поддалась. Ну конечно же, отец запер его, чтобы все выглядело правдоподобно.
Иисусе Христе, что же теперь делать?!
План катился ко всем чертям, у Дэвида заканчивалась фора. Сейчас они позвонят куда надо, узнают, что он пропал, и тут же врубят сирену. Проклятие! Адам снова налег на ручку, проворачивая ее со всей силы. Нет, не идет! Выбора нет, придется выломать дверь. Но если делать это плечом, так только вывих заработаешь. Вжавшись спиной в стенку шкафа, Адам поднял ногу, проверил, в какую сторону смотрят петли дверцы (если та открывается внутрь, ее не выбить). К счастью, как и в большинстве шкафов, эта дверца открывалась наружу, чтобы не съедать пространство внутри шкафа. Пинать надо строго туда, где врезан замок: это самая уязвимая часть всей конструкции. Как следует упершись в заднюю стенку, так, что она сыграла роль рычага, Адам врезал пяткой пониже ручки шкафа. Три попытки спустя дверца наконец поддалась, и моргающий от яркого света Адам, спотыкаясь, побрел к отцовскому столу.
Он поднял стационарную трубку. Потратил несколько секунд, чтобы вспомнить номер отца (большинство людей его не запоминает), затем набрал и услышал телефонный гудок.
Когда машина Филиппа плавно замерла позади белого грузовика, к ним направился охранник, держа какое-то устройство.
– Надвинь фуражку получше, – говорит мне Филипп.
Обходя нашу машину, охранник все поглядывал на свое устройство. Вот он остановился возле грузовика, прежде чем продолжить осмотр.
– Что это он держит?
– Датчик сердцебиения, – отвечает Филипп. – Чувствительный, вычисляет людей даже сквозь стены.
– А значит, если кто-то прячется в багажнике или на заднем сиденье…
Филипп кивает:
– Мы его мигом находим.
– Серьезные меры безопасности.
– За все время, что я надзиратель в Бриггсе, отсюда не случалось ни одного побега.
Я стараюсь не показывать лицо охраннику, пока тот не возвращается к себе на пост и не кивает Филиппу. Тот отвечает ему дружеским взмахом руки. С замиранием сердца я жду, когда перед нами распахнутся ворота, и кажется, что это длится целую вечность. По периметру двенадцатифутового забора из рабицы, увенчанного колючей проволокой, растет на удивление зеленая трава, идеальная, как на поле для гольфа. А с той стороны забора, неподалеку от него, виднеется не только трава, но и густорастущие деревья.
Я чувствую, как учащается мое дыхание, а почему – не знаю. Похоже, у меня наступила гипервентиляция.
Скорее, на волю!
– Спокойно, – говорит Филипп.
И тут оглушительно звонит телефон. Связь синхронизирована с автомагнитолой, поэтому звук такой громкий. Я смотрю на панель: номер не определен. На лице Филиппа то еще замешательство, когда он снимает телефон со станции и подносит к уху.
– Алло?
Голос будто бы Адама. Его слов мне не слышно – в отличие от паники в его голосе. Зажмурившись, я убеждаю себя сохранять спокойствие, а между тем ворота впереди потихоньку распахиваются – со скрипом, будто бы неохотно. Впереди нас все еще торчит белый грузовик.
– Черт! – произносит Филипп в телефон.
– Что там? – спрашиваю я, но не получаю ответа.
– Сколько времени у нас до…
И ровно в эту секунду неподвижный воздух взрезает звук тюремной сирены.
Оглушенный сиреной, я смотрю на Филиппа и его страшную, что вполне объяснимо, мину. Уже почти отворившиеся ворота вдруг останавливаются, меняют вектор движения. Охранник на башне, до этого говоривший по телефону, мигом бросает трубку и вздевает винтовку.
– Филипп?
– Дэвид, направь на меня пистолет.
Я делаю так, как он говорит, не требуя разъяснений, и Филипп прыгает на педаль газа, сворачивает вправо, обгоняет белый грузовик, направляясь к закрывающимся воротам. Он хочет успеть проскочить в их зияющую брешь – но у него точно не выйдет. Наше авто просто-напросто не пройдет. Но Филипп не останавливается, продолжает топить педаль газа, не отпускает, даже когда шины пробуксовывают. Между воротами по-прежнему есть отверстие, но какое же маленькое!
Охранник выбегает из башни с винтовкой наперевес.
– Не опускай пистолет! – кричит Филипп, и я не опускаю.
Неожиданно охранник, затормозив, целится в нашу машину, и тогда Филипп дает задний ход. Ворота успевают лишь поцарапать бока его авто, прежде чем Филипп таранит их по новой. Створки поддаются лишь слегка. К нам спешат еще двое охранников, оба с пистолетами. Глядя, как они приближаются, я отчетливо чувствую тяжесть оружия в моей руке.
Они уже почти здесь, а сирена все никак не умолкнет.
– Филипп? – Я не свожу глаз со своего пистолета.
– Держись!
Машина рвется вперед, до сочного хруста – и застревает носом меж приоткрывшихся ворот. Филипп снова дает по газам – по тормозам – по газам; двигатель изнывает от натуги.
Охранники что-то кричат нам, однако их не слышно из-за сирены. Теперь машина кое-как протискивается сквозь брешь: еще немного, ну же, почти! Ворота держат нас крепко. У меня в голове вспыхивает та сцена с уплотнителем мусора из «Звездных войн» и все старые телешоу, чьи герои попадали в комнаты со сдвигающимися стенами.
Самый первый охранник подбегает к окну с моей стороны, что-то там голосит, и мне не важно, что именно. Мы буквально встречаемся взглядами. А потом он начинает поднимать оружие. Похоже, у меня нет выбора: нельзя возвращаться в тюрьму, нельзя сдаваться. Мой пистолет все еще направлен на Филиппа, но голова уже повернута на охранника.
«Нужно целиться в ноги», – думаю я.
– Не смей! – кричит Филипп.
Охранник направляет на меня пистолет. Вот оно: теперь он или я. Я колеблюсь, однако ничего другого мне не остается. Я собираюсь выстрелить в него… как вдруг машину бросает со всей дури вперед, так, что я невольно запрокидываю голову. Ворота цепляются за тачку не больше секунды, последний отчаянный скрип – и мы на свободе.
Охранники гонятся за нами пешком, но им не угнаться за Филиппом. Машина несется на максимальной скорости, петляя по дороге. Когда я оборачиваюсь, охранники все еще смотрят нам вслед – и они, и тюрьма Бриггса постепенно уменьшаются, тускнеют и наконец исчезают из виду.
А сирена все не умолкает.
Тот же звук слышала и Рейчел за завтраком в станционной закусочной «Несбитт». Это заведение, обустроенное в двух списанных вагонах, предлагало на удивление обширное меню: по объему слов оно едва уступало среднему роману. Больше всего Рейчел понравилось одно блюдо, затерявшееся среди сорока вариаций бургера (с говядиной, с мясом бизона, с курицей, с индейкой, с лосятиной, с шампиньонами, с лососем, с треской, с черной фасолью, с овощами и другими растительными ингредиентами, с бараниной, со свининой, с оливками и так далее); оно называлось «Моя жена не голодна», что, по сути, означало двойную порцию картофеля фри и сырных палочек. Табличка на двери закусочной сообщала: «Мы открыты 24 часа!», но тут же было указано рабочее время: с понедельника по субботу, с пяти утра до двух ночи. Другая надпись гласила: «Можно со своими напитками, будем рады, если поделитесь!»
Вчера вечером Рейчел неплохо подкрепилась во «Фритюре и чизбургере»; здесь же ее порадовал отличный сигнал Wi-Fi. В мотеле Бриггса сеть была настолько плоха, что, подключаясь к ней, Рейчел будто слышала треск древнего модема. Кроме того, мотель не мог похвастать ни баром, ни рестораном, хотя на стойке регистрации гостям предлагали бесплатный «континентальный завтрак». За этим лестным названием скрывались черствая булочка да полурастаявшая пачка маргарина.
Все стрелки часов в закусочной замерли напротив цифры «5» – потому что на циферблате было написано: «До пяти – не пить!» Через час в тюрьму начнут пускать посетителей – оставшегося времени хватало, чтобы накопать еще немного сведений. Ради этого Рейчел заезжала сюда вечером, ради этого торчит здесь и утром, потягивая кофе и сделав достаточно объемный заказ, чтобы ее не просили освободить столик. Ее ноутбук гудел всю ночь, переполненный разнородной информацией. Увы, ей так и не встретилось ни единого случая пропажи белого мальчика в возрасте от двух до трех лет в этой стране и в то время, когда был убит Мэттью (причем мальчика, которого бы разыскивали пять лет спустя). Ни одного. Несколько мальчиков подходящего возраста числились погибшими. Еще нескольких, похищенных, как правило, самими родителями в процессе развода, успешно находили. Троих мальчишек искали целых восемь месяцев, прежде чем обнаружились их тела. Но все подобные дела с мальчиками, подпадавшими под нужные критерии, были раскрыты, что поднимало самый неприятный вопрос: если в постели Мэттью было не его тело, тогда чье же?
Конечно, сдаваться рано. Она расширит радиус поисков, сдвинет хронологию, поищет в других районах и других базах данных. А может, мальчик в постели Мэттью (боже, звучит бредово) был помладше или постарше, или вообще был представителем смешанной этнической группы… Рейчел взялась за дело тщательно, не зря до потери работы ее знали как невероятно въедливого следователя. И все-таки об эти тщетные поиски тела разбивались все теории о том, что Мэттью мог быть жив.
Мэттью мог быть жив. В самом деле, как в такое поверить?
Более радостные новости, если их можно было таковыми назвать, касались главного свидетеля в деле Дэвида, той самой «милой пожилой леди» (как ее называли в СМИ) Хильды Уинслоу. Теоретически, отыскать пожилую вдову – не такая уж и проблема. На практике это оказалось куда сложнее, и Рейчел уже забеспокоилась, а не умерла ли свидетельница за эти пять лет. Однако свидетельств о ее смерти так и не нашлось. Честно говоря, Рейчел удалось найти всего двух женщин с таким именем: одной было тридцать, она проживала в Портленде, штат Орегон; другая училась в четвертом классе школы Кристал-Ривер, штат Флорида. Обе не подходили. Рейчел пробовала искать разные написания имени, хотя в судебных документах по делу Дэвида и в СМИ свидетельница проходила как Хильда Уинслоу. Для полной уверенности Рейчел проверила парочку Хилд, однако и они точно не могли быть той самой Хильдой. Затем она перешла к поиску по девичьей фамилии (женщины часто возвращают ее после развода). Все безрезультатно. Рейчел зашла в тупик.
Тем временем где-то продолжала визжать сирена – Рейчел предположила, что где-то сработала пожарная сигнализация.
К счастью, ее телефон в конце концов зазвонил и высветил номер Тима Доэрти, ее давнего друга и коллеги из «Глобуса». Тим был одним из немногих, кто не бросил Рейчел, несмотря на ее провал. Публично эти двое, конечно же, не пересекались: это уничтожило бы деловую репутацию Тима, а такого она не желала ни ему, ни кому-либо еще.
– Нашел, – сказал ей Тим.
– Ты раздобыл дело целиком?
– Только судебные документы и стенограммы. Полиция ни за что не даст мне сунуть нос в их архив.
– Так у тебя есть номер соцстрахования Хильды Уинслоу?
– Ага. Могу я поинтересоваться, зачем он тебе?
– Я разыскиваю ее.
– Это-то я как раз понял. Почему же ты не проверила ее по обычным каналам?
– Проверяла уже.
– И ничего не обнаружила, – нараспев произнес Тим.
– Совсем ничего. Ты узнал, в чем проблема?
– Я позволил себе пробить ее номер страховки.
– И?
– Спустя пару месяцев после суда над твоим зятем Хильда Уинслоу сменила имя на Гарриет Винчестер.
«Наконец-то джекпот», – подумала Рейчел, а вслух произнесла лишь:
– Ого!
– Ага. Она также продала дом и переехала в квартиру на Манхэттене, на Двенадцатой улице. – Он продиктовал полный адрес. – Кстати, на неделе ей стукнет восемьдесят один.
– Зачем же такой пожилой женщине менять имя и переезжать?
– Может, пресса ее замучила?
– Повтори?
– О том убийстве всюду только и говорили.
– Так-то да, но после того, как она выступила в суде, о ней все тут же забыли.
Известно, что пресса – худшая из любовниц. Стоит ей «залезть в чью-то постель», как вскоре вся эта афера ей надоедает, и она уходит на поиски новой пассии. Желание сменить имя, чтобы скрыться от таблоидов, – вроде вполне понятное, но все-таки это чересчур.
– Тоже верно, – ответил Тим. – Считаешь, она наплела про твоего зятя?
– Не знаю.
– Рейчел?
– Ну?
– Ты раскопала что-то очень важное?
– Похоже на то.
– В любой другой ситуации я попросил бы себе кусок. Но сейчас тебе это куда нужнее. Этот мир не очень-то щедр на вторые шансы, а все же ты заслуживаешь хотя бы один, так что, если тебе понадобится что-то еще, ты дай мне знать, ладно?
На ее глазах выступили слезы.
– Тим, ты бесподобен!
– Уж мне ли не знать! Давай, до скорого. – И он повесил трубку.
Отерев глаза, Рейчел уставилась в окно, на переполненную парковку. Сирена все так и голосила где-то вдалеке. Даже если мир и даст ей, Рейчел, еще один шанс, неужели она действительно его заслуживает? Кэтрин Тулло, погибшая из-за нее два года назад, уже не могла рассчитывать на вторую жизнь. Так могла ли Рейчел?
Кэтрин Тулло стала самым важным расследованием в ее карьере, которое длилось целых восемь месяцев. Воскресный журнал «Глобус» готовил к публикации ее разоблачение Спенсера Шейна, всеми любимого главы университета Лемхолл. Шейн не только два десятка лет закрывал глаза на сексуальные домогательства, насилие и прочие нарушения со стороны профессоров-мужчин, но и сам был замешан в систематическом абьюзе. И это в одном из самых элитных учреждений страны! Случай был настолько вопиющий, гнусный и при этом тягостный, что Рейчел стала одержима им, а это непозволительно для журналиста. Она напирала на страшную циничность этих преступлений (они и впрямь не могли не возмущать!), но при том совершенно позабыла, что их жертвами оказались порядочные, слабые люди. Ее альма-матер связывала людей кипой расписок о неразглашении, поэтому никто не мог признать злоупотребления открыто. Сама Рейчел пострадала на первом курсе, сходив на студенческую вечеринку в честь Хеллоуина; об этом она впоследствии не рассказывала даже редакторам своего журнала. Ее молчания активно добивались в деканате, но Рейчел отказалась ставить подпись. Вскоре рассмотрение ее случая прекратили, прикрывшись «неправильно заполненной жалобой».
Должно быть, тогда, с этой неприятности, все и началось. С тех пор Рейчел и подумать не могла о том, чтобы проиграть университету.
Поэтому в деле с Шейном она зашла слишком далеко.
В итоге «Глобус» признал обвинения недоказанными, и все из-за проклятых расписок. Рейчел не могла в это поверить. Она пробилась к местному окружному прокурору – тот же не рискнул выступить против известного человека и элитного вуза. Поэтому Рейчел пошла к своей бывшей сокурснице, Кэтрин Тулло, и умоляла ее нарушить соглашение с деканатом. Кэтрин честно сказала, что хотела бы открыть миру правду, да только боится. На уговоры она не поддалась.
Вот и все. Молчание Кэтрин губило острый сюжет на корню и помогало университету, благодаря которому так легко ускользнул обидчик Рейчел, тоже выйти сухим из воды.
Этого она допустить не могла.
Решив, что другого выбора нет, Рейчел крепко взялась за Кэтрин Тулло. «Не хочешь поступить по совести? – угрожала она. – Я ведь все равно расскажу всем, что с тобой случилось». Почему-то Кэтрин не думала о чувствах других жертв, вот и Рейчел не волновалась о чувствах Кэтрин: она собиралась слить историю в Интернет и перечислить все источники. На слезы Кэтрин Рейчел не отреагировала. И всего через полчаса та передумала. Отказалась от денег и больше не упоминала никаких расписок, готовая наконец-то сделать доброе дело. Кэтрин Тулло обняла свою подругу по студенческому сестринству и пообещала уже завтра записать вместе с Рейчел длинное интервью. Тем вечером Рейчел вышла из квартиры Кэтрин успокоенной, а позже узнала, что та тут же набрала ванну, легла в нее и вскрыла запястья.
И теперь, куда бы Рейчел ни пошла, Кэтрин оказывалась рядом. Вот и сейчас сидела напротив, по своему обыкновению робко улыбаясь и ежась, будто в ожидании удара, пока наконец Рейчел не отвлеклась на синеволосую официантку и на ее беседу с мужчиной за соседним столиком.
– Давненько так сирена не орала, правда, Кэл?
– О, я не слышал ее уже много лет, – ответил, видимо, Кэл.
– Как думаешь…
– Да нет. Должно быть, в Бриггсе учения. Уверен, тут не о чем волноваться.
Рейчел так и замерла.
– Поверю на слово, – ответила официантка, все же явно не доверяя его словам.
– Простите, – потянулась к ним Рейчел, – не хочу показаться любопытной, но это что, тюремная сирена?
Кэл с официанткой переглянулись, затем первый одарил Рейчел самой снисходительной улыбкой:
– Не забивайте чепухой свою прелестную головку. Наверняка это учения.
– А какие учения? – переспросила Рейчел.
– Отрабатывают побег заключенного, – ответила официантка. – Такая сирена орет только при побегах.
Тут у Рейчел зазвонил мобильник, она отошла и приложила его к уху.
– Алло?
– Мне нужна твоя помощь, – выпалил Дэвид.
За нами гонятся три полицейские машины с включенными мигалками, а я как онемел. Впервые за пять лет я оказался за стенами Бриггса, и если меня поймают, то уже и не выпустят. Никогда, это уж как пить дать. Второго шанса не будет, поэтому мои пальцы до сих пор сжимают пистолет, чей металл уже кажется мне до странного теплым и приятным на ощупь.
Полицейские машины выстраиваются «свиньей».
– Ну что, мы попались? – поворачиваюсь я к Филиппу.
– Как насчет рискнуть жизнью?
– Ты это называешь жизнью?
Тот кивает:
– Наставь на меня гребаный пистолет, Дэвид. Держи так, чтобы все видели.
Когда я исполняю требование, моя рука дрожит от тяжести оружия. Весь накопленный в драке с Самнером, в драке с Курчавым и во время этого импровизированного побега адреналин, кажется, сходит на нет. Филипп выжимает педаль газа, но полицейские не отстают ни на ярд.
– Что теперь? – спрашиваю я.
– Теперь ждем.
– Ждем – чего?
Тут же как по сигналу снова звонит телефон. Филипп натягивает на лицо суровую мину. Прежде чем ответить на звонок, говорит:
– Помни: ты человек, которому нечего терять. Действуй.
Я киваю.
Тогда Филипп поднимает трубку и нетвердым голосом здоровается.
– Надзиратель, вашему сыну больше ничего не угрожает, – отвечают ему. – Он сумел развязаться и выломать дверь.
– С кем я, черт возьми, разговариваю? – резким, враждебным тоном спрашивает Филипп.
На той стороне – явное замешательство.
– Я… э-э… Это…
– Я спрашиваю: с кем, черт тебя дери?! – рычит Филипп.
– Детектив Уэйн Сэмси…
– А лет-то тебе сколько, Сэмси?
– Сэр?
– Пытаюсь понять: ты с рождения такой придурок или стал им только недавно?
– Не понимаю…
– У меня здесь дошедший до ручки зэк, – Филипп поглядывает на меня, – который вот-вот выстрелит мне в ухо. Понимаешь ситуевину, Сэмси?
Тут я и вправду прижимаю пушку к уху Филиппа.
– Э-э… да, сэр.
– Вот и скажи мне, Сэмси, как по-твоему: стоит нам его злить?
– Н-нет…
– Так на хрена вы мне крузаки в жопу нацелили?!
И Филипп подает знак: сейчас моя реплика.
– Дай сюда! – ору я и выхватываю у него телефон, стараясь казаться ну очень на взводе (что, в общем-то, не так уж и сложно). – Я не в настроении много болтать, – выплевываю я как можно более грозно, – так что вникай. Даю вам десять секунд. Десять секунд, обратного отсчета не будет! Если после этого учую рядом хоть одного копа, надзиратель словит пулю в лоб – дальше я поеду сам. Ты все услышал?
– Иисусе, Дэвид, ради всего святого, ты ведь этого не хочешь!
Здесь, мне кажется, Филипп слегка переигрывает, но все же он хорош.
– Постой, Дэвид, – произносит Сэмси в телефонной трубке, – давай-ка на минутку выдохнем, ладно?
– Слышь, Сэмси!
– Что?
– Я ведь пожизненное мотаю. Кокну надзирателя – и меня весь Бриггс на руках будет носить, въезжаешь?
– Конечно, Дэвид. Еще как въезжаю. Смотри, патрульные машины уже сбавили скорость.
Я смотрю – а те и впрямь отстали от нас.
– Я не хочу, чтобы они «сбавили скорость». Хочу, чтобы вообще свалили отсюда.
– Послушай, Дэвид… Могу я называть тебя Дэвид? Ты не против? – старается умаслить меня Сэмси.
В качестве ответа стреляю в заднее окно; вижу, как Филипп вскидывает бровь от удивления.
– Следующая пуля войдет надзирателю точно промеж глаз.
– Господи боже, нет! – Филипп окончательно входит в роль. – Ну же, делайте, как он говорит!
– Ладно-ладно, спокойно, Дэвид, – срывается в панику Сэмси. – Патрульные останавливаются. Видишь? Они тормозят, клянусь тебе. Прошу, взгляни в заднее окно. Взгляни. Пока еще мы можем все уладить, Дэвид. Пока никто не пострадал. Давай поговорим, хорошо?
– Твой номер, быстро! – требую я.
– Что?
– Твоего номера нет на определителе. Сейчас я повешу трубку, но через пять минут перезвоню и назову свои требования. Итак, твой номер?
Сэмси диктует цифру за цифрой.
– Готовь бумагу и ручку. Перезвоню.
– У меня тут и бумага, и ручка, Дэвид. Ты скажи сразу, что тебе нужно, и я уверен, мы сможем…
– Держитесь от меня подальше, и никто не пострадает. Унюхаю патруль – тут же вышибу мозги надзирателю. – И я вешаю трубку, глядя на Филиппа. – Ну, сколько времени я смог выиграть?
– Минут пять, не больше. Они сейчас, верно, готовят вертолет, чтобы следить за нами с воздуха.
– Идеи есть?
Филипп размышляет недолго.
– В паре миль отсюда стоит складской торговый центр. Въедем на подземную парковку, исчезнем из поля зрения секунд на десять. Так ты успеешь незаметно выпрыгнуть из машины. К ТЦ пристроили отель «Хаятт», с ним рядом, помнится, стоянка для такси, хотя, может, ее и убрали. Там останавливались «Убер», еще какие-то сервисы… В общем, оттуда ты сам как-нибудь сматывайся. Ничего лучше предложить не могу, разве что захочешь рискнуть с железнодорожным вокзалом и автовокзалом, до них всего миля.
Предложение не сильно радует.
– А разве они не поймут, что мы что-то задумали, когда мы заедем на парковку?
– Чего не знаю, того не знаю.
Оглянувшись, я не вижу позади полицейских патрулей, но это не значит, что их нет. Я открываю окно и, высунув голову, тщетно пытаюсь увидеть или услышать вертолет, поднятый по тревоге. Можно, конечно, перезвонить Сэмси и потребовать держать дистанцию, – так они не увидят, как мы направляемся к торговому центру. Или увидят? Кто знает. Полиция все-таки чудес не творит, хоть мы и думаем так из-за новостных сюжетов по телику. Раз вертолет еще не в воздухе, значит время есть. Быстро настроить телескопы и камеры для дальнего наблюдения у них не получится, запеленговать телефоны Адама и Филиппа – тоже. Пока что время на моей стороне, однако его немного.
– Долго до подземного гаража?
– Три-четыре минуты.
Так, у меня есть идея. Не так чтобы идеальная, но папа-полицейский, всерьез обеспокоенный моим перфекционизмом, частенько цитировал Вольтера, мол, «лучшее – враг хорошего». Хотя хорошей мою идею тоже не назвать, а других пока нет.
Вот теперь через открытое окно автомобиля действительно слышен звук вертолета.
– Дерьмо! – выдыхает Филипп.
– Филипп, давай сюда бумажник.
– Появился план?
– Езжай к подземному гаражу. Я выпрыгну, как условились, а с собой прихвачу твой бумажник. Скажи им, что у тебя в нем было не больше двадцатки, и пусть Адам это подтвердит. Они наверняка отследят твою кредитную карту, так что воспользуюсь наличными.
– Понял.
– Я перезвоню Сэмси с твоего сотового и начну выдвигать сумасшедшие требования.
– А дальше что?
– Пока я с ним разговариваю, ты заедешь под землю. Я же выскочу так быстро, будто ты и не останавливался. Вот только мне придется умыкнуть твой телефон, чтобы связь не прерывалась.
Филипп кивает, сообразив, к чему я клоню:
– Они решат, что ты еще в машине.
– Именно. Ты продолжишь нарезать круги, вертолет полетит за тобой, но с него они не увидят, что я пропал. Я продолжу общаться с Сэмси, пускай думают, что я по-прежнему с тобой. Я повешу трубку ровно через десять минут, ну а ты уезжай как можно дальше, найди другую подземную парковку – может, под другим ТЦ или офисным комплексом.
– Но зачем?
– Заехав туда, встань на несколько секунд, притворись, что я заставил тебя притормозить и скрылся.
– Хотя на самом деле ты будешь здесь.
– Точно.
– А я тогда выеду на поверхность и просигналю, что ты сбежал. Без телефона-то мне им не позвонить.
– Ага.
– И пускай ищут тебя там, а не здесь.
– Вот именно.
Филипп берет секунду на размышления.
– Черт, а ведь это может сработать, – решает он.
– Ты так думаешь?
– На все сто, конечно, не уверен. Я не смогу отвлекать их долго, Дэвид.
– Да, я знаю.
– Сядь на первый же поезд или автобус. Как у тебя с навыками выживания?
– Так себе.
– Лес – отличное место, чтобы спрятаться. По твоему следу пустят собак, однако они не смогут обежать весь лес. К отцу соваться даже не думай. Понимаю, хочется, но его дом будет кишеть копами. То же самое касается твоей бывшей жены и ее сестры, да и вообще всех родственников. Помни, близкие тебе не помогут, все будут под колпаком.
Вот только никого больше у меня и нет… Впрочем, я понимаю его правоту.
– С твоим отцом я сам поговорю. Скажу ему, что верю тебе, мол, ты этого не делал.
– А ты веришь?
С глубоким вздохом Филипп заворачивает направо у указателя «Лами-центра».
– Да, Дэвид. Правда верю.
– Отцу совсем плохо, да?
– Совсем. Но он узнает правду, это я тебе обещаю.
Я снова проверяю, нет ли позади нас полицейских машин. Все, сейчас или никогда. В карманах не осталось пустого места: там лежат телефон Адама, бумажники Адама и Филиппа плюс вся имеющаяся наличка.
– И еще кое-что, – произносит Филипп.
– Ну?
– Не бери с собой пистолет.
– Это еще почему?
– А ты что, собираешься им воспользоваться?
– Нет, но…
– Вот и оставь его здесь. Если будешь вооружен, то с куда меньшей вероятностью вернешься в тюрьму живым.
– Я и не хочу возвращаться, даже живым, – говорю я. – Зачем мне бросать пистолет в машине? Кто в такое поверит? Они сразу поймут, что ты как-то замешан.
– Дэвид…
Но на споры времени нет. Я набираю номер Сэмси, и тот сразу же отвечает:
– Дэвид, рад, что ты перезвонил. У вас все в порядке, ребята?
– Мы оба в порядке – пока. Но мне нужно убраться из города. Для начала пригоните транспорт.
– Как скажешь, Дэвид, безусловно, – залебезил Сэмси, словно мы с ним давние приятели; пятиминутная передышка явно помогла ему взять себя в руки. – Мы постараемся это устроить.
– Так устройте! – рявкаю я.
А вот и заводской центр «Лами». Филипп поворачивает налево, к гаражу; я же готовлюсь бежать, взявшись за дверную ручку.
– Мне нужен чертов транспорт, и чтоб без проволочек!
– Дэвид, опусти пистолет, – добавляет Филипп явно для Сэмси. – Он сделает все как надо.
– Я требую вертолет с полным баком, – продолжаю я.
Ни дать ни взять допотопное кино. Но Сэмси, похоже, все нравится, он охотно играет свою роль.
– Дэвид, это займет пару часов, – отвечает Сэмси.
– Голову мне не морочь! У вас в воздухе вертолет, думаешь, я совсем тупой?
– А это и не наш, он, наверное, дорожно-новостной или пассажирский. Ты же не ждешь, что мы прикажем ему…
– Брешешь!
– Слушай, давай немного успокоимся…
– Я хочу, чтобы этот вертолет отогнали от нас. Сейчас же!
– Мой человек уже обзванивает ближайшие аэродромы, Дэвид.
– И мне нужен свой собственный вертолет! Заправленный и с пилотом! Пилоту лучше быть безоружным.
Филипп кивает, показывая, что время действовать. Я готов.
– Хорошо, Дэвид, никаких проблем, только дай нам немного времени.
Машина притормаживает, и я дергаю дверную ручку, тут же выпрыгивая на парковку. Стоит мне ступить на тротуар, как Филипп уезжает; на все про все потребовалось не больше трех секунд. Я приседаю за серым «хёндаем», не давая Сэмси опомниться.
– Сколько времени?! – кричу я в трубку. – Мне что, нужно убить надзирателя?
– Никто этого не хочет.
– А по-моему, нужно. Вы ведь держите меня за идиота. Может, выстрелить ему в ногу, и тогда до тебя дойдет, что я не шучу?
– Нет, Дэвид, послушай меня: мы все понимаем, что ты очень серьезен, поэтому и держимся поодаль. Только будь благоразумен, хорошо? Мы можем все уладить.
Я мечусь между машинами, приближаясь ко входу в центр. Не вижу кругом ни подозрительных тачек, ни подозрительных людей.
– Слышь, Сэмси, я и сам хочу все уладить. – С этими словами я захожу в нижний вестибюль и встаю на движущийся эскалатор.
Я на свободе. Пока что.
Макс, он же спецагент ФБР Макс Бернстайн, яростно мерил шагами приемную надзирателя.
С детства Макс был в постоянном движении. Его мама смеялась, что у него «муравьи в штанах». Учителя жаловались, что он ломает мебель, ведь он не переставая ерзает за партой. Когда Макс был в четвертом классе, одна из учительниц, которую звали миссис Маттис, просила директора, чтобы ей позволили привязать Макса к спинке стула. Оказываясь где-то, где раньше не был – вот как сейчас, – Макс сновал туда-сюда, как собака, привыкающая к новой будке. Он часто моргал, и его глаза бегали, глядя сразу повсюду (но только не в глаза другим людям). Невысокий, с густой стальной шевелюрой, не знавшей хорошей укладки даже по праздникам, он вечно грыз ногти, был неряшлив и ходил в большой, великоватой для него ветровке с надписью «ФБР». В своей нервозности Макс был постоянен – и непостоянен тоже, за что коллеги-спецагенты добродушно окрестили его Дергунчиком. Разумеется, когда он все-таки совершил каминг-аут – в то время как многие другие агенты не решались на это, – вечно гораздые на выдумки гомофобы поменяли прозвище: с Дергунчика на – да-да, три «ха-ха-ха» – Передергунчика.
У федералов тоже есть чувство юмора.
– Он слинял, – доложился детектив Сэмси из местной полиции, проваливший операцию.
– Да, мы в курсе, – ответил Макс.
Офис надзирателя Филиппа Маккензи считался местом преступления, поэтому штаб расследования развернули в его же приемной. На стену повесили карту округа Бриггс и на ней желтым маркером обозначили путь автомобиля надзирателя. Макс одобрил такую приверженность старой школе. В приемной стоял ноутбук, на который выводилось видео с вертолета, чтобы Сэмси и его коллеги могли видеть происходящее в реальном времени. Однако к прибытию Макса и его напарницы, спецагента Сары Яблонски, операция уже завершилась.
Вместе с Максом в приемной толкались еще семь человек, но из них всех он знал только Сару. Его напарница, лейтенант, правая рука и незыблемая опора, как ее ни назови, она вот уже шестнадцать лет вызывала в Максе сплошь обожание, – он не мог без нее обойтись. Будучи крупной (целых шесть футов ростом!), широкой в плечах и рыжеволосой, она бесспорно затмевала собой Макса, который был шестью дюймами ниже ее, однако эту разницу в габаритах, безусловно комичную, они часто разыгрывали, как козырную карту.
Двое других мужчин в приемных носили звание федерального маршала и подчинялись непосредственно Максу; остальные четверо работали либо в тюрьме, либо в местной полиции. Макс расположился перед монитором, и тут же его правая нога застучала отбойным молотком, – обратись он к врачу, тот бы наверняка диагностировал у него синдром беспокойных ног. Теперь все в помещении смотрели, как Макс без конца мотает туда-сюда последние секунды видео.
– Нашел что-нибудь, Макс? – спросила Сара.
Он не ответил, а Сара не переспросила. Им все было ясно без слов.
– Кто в этой тюрьме старший по рангу? – спросил Макс, все еще глядя на экран.
– Я, – ответил полный мужчина в насквозь пропотевшей рубашке поло. – Меня зовут…
Но Макса не интересовали ни имя, ни звание.
– Нам срочно требуется кое-что от вас.
– Например?
– Имена всех, с кем общался Берроуз в последние дни.
– Как скажете.
– Близкие, родственники, приятели среди заключенных, особенно тех, кто недавно вышел. Берроуз не мог провернуть такое в одиночку, так давайте узнаем, кто ему помогал.
– Работаем.
Вскочив со стула, Макс вновь принялся расхаживать взад-вперед. Остальным пришлось наблюдать, как он грызет ноготь на указательном пальце, грызет не тихо и осторожно, а с азартом ротвейлера, в чьих зубах – новая игрушка. Сара давно к такому привыкла.
– Надзиратель уже вернулся, Сара?
– Только что приехал, Макс.
– Тогда мы готовы.
– Да, мы готовы, – отозвалась она. Макс энергично кивнул, заходя на новый круг.
Наконец он притормозил перед ноутбуком и снова нажал кнопку воспроизведения видео. Камера запечатлела, как надзиратель Филипп Маккензи покидает свою машину и машет руками тем, кто снимал его с вертолета. Макс пересмотрел этот кусок снова и снова, пока Сара стояла у него за плечом.
– Привести надзирателя прямо сейчас, Макс?
– Взгляни еще раз, Сара.
И Макс запустил видео сначала. Периодически он с грацией подстреленной газели скакал от монитора к карте, проводил обкусанным пальцем вдоль нарисованного маршрута и вновь устремлялся к монитору. При этом он успевал перебирать дюжину резинок на своем запястье (в том, что их было не одиннадцать и не тринадцать, а ровно дюжина, был свой сакральный смысл).
– Сэмси! – рявкнул Макс.
– Я здесь.
– Опиши мне все, что происходило в конце записи. Шаг за шагом.
– Сэр?..
– Где Берроуз вышел из машины?
– Здесь, в тоннеле Уилмингтон. – Сэмси указал место на карте. – А вот тут машина надзирателя въехала в тоннель.
– Вы общались с Берроузом по телефону?
– Так точно.
– Вы общались и после того, как они въехали в тоннель?
– Нет, он сбросил вызов незадолго до того.
– Незадолго – это когда?
– Ну, не знаю… Может, за минуту до въезда. Могу выяснить точное время.
– Позже, – без отрыва от монитора ответил Макс. – Чем закончился ваш разговор?
– Мы договорились, что я перезвоню, как только подготовлю вертолет.
– Это было его требование?
– Да, его.
Макс бросил хмурый взгляд на Сару – та лишь пожала плечами.
– Продолжайте.
– А продолжать-то и нечего, все есть на видео, – произнес Сэмси. – Машина надзирателя заехала в тоннель, и мы потеряли их из виду.
Макс пересмотрел этот момент на видео и предположил:
– Берроуз догадался, не так ли?
– О чем?..
– Он же сам сказал, что за ними следует вертолет?
– Да, полагаю, он догадался. Он засек вертолет – дайте подумать – минут за пятнадцать до въезда в тоннель и потребовал, чтобы мы убрали наблюдение.
– А ты этого делать не стал.
– Нет, конечно. Мы просто отвели вертолет туда, где Берроузу было не видно и не слышно.
– Хорошо, значит, они въехали в тоннель… – подсказал ему Макс.
– Так точно. Мы не видели, что происходило внутри, однако вертолет ждал их на выезде из тоннеля. Весь путь из конца в конец обычно занимает не больше двух минут.
– Но не в этот раз?
– Машина надзирателя оставалась внутри больше шести минут.
Макс перемотал видео вперед и теперь снова наблюдал, как машина надзирателя появляется с другого конца тоннеля и почти сразу прижимается к обочине. Надзиратель выходит с водительской стороны, яростно машет руками. Конец.
– Так что вы об этом думаете? – спросил Макс у детектива Сэмси.
– Я?
– Куда делся Берроуз?
– А, ну да… Ну, теперь-то мы знаем со слов надзирателя, что Берроуз заставил его ехать в тоннель, где их не мог преследовать вертолет. На середине тоннеля надзиратель высадил Берроуза, который тут же угнал еще одну машину. Мы выставили патрули на дорогах.
– Тоннель оборудован камерами видеонаблюдения?
– Нет. Вроде стоит там какая-то охранная будка, но, считай, без обслуживания. Нам урезали бюджет.
– Угу… Сара?
– Да, Макс?
– Сын надзирателя где?
– В лазарете вместе с отцом.
– Парень не пострадал?
– Нет, его держат там просто на всякий случай.
– Прошу, сходи за надзирателем и его сыном. А все остальные пускай покинут приемную.
Народ схлынул. Спустя пять минут Сара снова открыла дверь, впуская в комнату Филиппа и Адама Маккензи. Макс даже не взглянул в их сторону, прикованный к монитору.
– Ну и денек! – мотнул он головой.
– И не говорите, – ответил Филипп Маккензи, приближаясь к нему для рукопожатия.
Макс сделал вид, что не заметил поданной руки из-за скачек между монитором и картой.
– Как Берроуз добыл пистолет? – спросил он.
– Он забрал мой, – кашлянув, сообщил Филипп, – застав меня врасплох. Я как раз вел заключенного…
– Заключенного?
– Да, заключенного.
– Вы его правда так назвали? – удивился Макс. Филипп Маккензи хотел что-то ответить, но Макс отмахнулся: – Ладно, не важно. Детектив Сэмси рассказал, как было дело. О том, как Берроуз взял ваш пистолет, угрозами отнял у вашего сына полицейскую форму и сделал из вас своего водителя. Все это я уже знаю. – Тут Макс прервался, мрачно глядя на карту. – Но чего я не знаю, так это почему вы солгали.
Воцарилась тишина. Сперва Филипп Маккензи таращился на Макса, по-прежнему стоявшего спиной к нему, затем обратил разъяренный взгляд к Саре – та пожала плечами.
– Что вы сказали?! – прогремел Филипп Маккензи.
– Я правда должен повторить? – вздохнул Макс. – Сара, может, я неясно выразился?
– Кристально ясно, Макс.
– Спецагент Бернстайн, вы хоть понимаете, с кем разговариваете?! – рявкнул Филипп.
– С надзирателем, который только что помог детоубийце сбежать из тюрьмы.
Филипп с покрасневшим лицом стиснул кулаки:
– А ну в глаза мне смотри, упрямый ты черт!
– Нет уж.
– Если уж обвиняешь кого во лжи, – Филипп шагнул ближе, – имей смелость хотя бы взглянуть на него!
– Да бред это все, – покачал головой Макс.
– Бред?!
– Ну да, все эти ваши «посмотри мне в глаза». Люди переоценивают важность зрительного контакта. Знаю парочку отменных лжецов, которые запросто выигрывали у людей в гляделки. Поддерживать зрительный контакт – значит попросту тратить время и силы, я ведь прав, Сара?
– Ясное дело, Макс.
– Надзиратель?
– Чего?
– Вам придется несладко, ой как несладко, и тут я бессилен. Но у вашего тихони-сына еще есть шанс выкрутиться. Однако, если вы продолжите врать, я похороню вас обоих. Уж мы с Сарой это умеем, не так ли, Сара?
– Умеем и любим, Макс.
– Нас это даже заводит.
– Я иногда записываю такие моменты и потом пересматриваю, – призналась Сара. – Лучше любой прелюдии.
– Ух, Сара, – выпятил грудь Макс, – у меня аж соски привстали, потрогай.
– Не хочу, а то эйчар снова начнет трясти меня, Макс.
– Ну вот, а я думал, ты любишь развлечься, Сара.
– Развлечемся позже, Макс. Сперва наденем наручники на этих двоих.
– Вы там все сказали, ребята? – поочередно ткнул в них пальцем Филипп Маккени.
– Вы протаранили выезд своей машиной, – продолжил Макс.
– Все верно.
– На полной скорости влетели в полузакрытые ворота.
– И что это доказывает? – рассмеялся Филипп, поддерживая видимость уверенности.
– Зачем же вы с таким упорством давили на газ?
– Затем, что мне в лицо целился отчаянный зэк.
– Ты слышала, Сара?
– Я ведь все еще тут, Макс.
– Фил-то, этот здоровяк, натерпелся страху.
– А кто бы не натерпелся? – возразил Маккензи. – Рядом с заключенным, у которого пистолет?!
– Ваш пистолет.
– Мой пистолет!
– Который, как утверждает ваша секретарша, вы при себе не держите и не заряжаете.
– Она ошиблась. Я ношу его в кобуре под курткой, чтобы люди не пялились.
– Как предусмотрительно, – прокомментировала Сара.
– И при этом, – продолжил Макс, – Берроузу удалось не только заметить ваш пистолет, но и выудить его из кобуры.
– Он застал врасплох нас обоих, – ответил Филипп.
– Слова некомпетентного человека.
– Да, я ошибся! Да, подпустил заключенного слишком близко!
Макс улыбнулся Саре, по своему обыкновению пожавшей плечами, и добавил:
– А еще вы по-прежнему говорите о нем как о «заключенном».
– Он и есть заключенный.
– Да, но вы с ним близко знакомы, разве не так? Для тебя он Дэвид, ведь вы с его отцом – старые приятели. И твой сын Адам, по-моему проглотивший язык, вырос вместе с ним, я прав?
На миг лицо надзирателя вспыхнуло от удивления, однако он быстро взял себя в руки и выпрямился.
– Все верно. Я этого не отрицаю.
– Как прямодушно, – отметила Сара.
– Выходит, я прав?
– Да, и поэтому… – начал Филипп, но Макс прервал его:
– Подождите, я сам догадаюсь: и поэтому Берроуз смог подойти к вам достаточно близко, забрать пистолет, который вы не носите, если верить вашей секретарше…
– И не заряжаете.
– И не заряжаете, да, спасибо, Сара. Тем не менее Берроуз каким-то образом умудрился залезть к вам в куртку, расстегнуть кобуру и вытащить заряженную пушку, пока вы двое стояли столбом. Верно описываю, надзиратель?
– Так все и было, – ожил Адам.
– Божечки, Сара, оно умеет говорить!
– Сейчас ему явно стоило промолчать, Макс.
– Явно. Надзиратель, я задам еще один вопрос, если вы не возражаете. Зачем вы вчера ездили к отцу Дэвида Берроуза?
Филипп Маккензи был ошеломлен.
– Сара, не просветишь надзирателя?
– Разумеется, Макс. – И она повернулась к Филиппу: – Вчера в четверть девятого утра вы вылетели авиакомпанией «Американ игл» в Бостон. Рейсом номер триста два, если кому-то интересно.
Тишина длилась долго.
– Я прямо слышу, как в его голове скрипят шестеренки, Сара.
– Ты и такое можешь, Макс?
– Ага. Стоит он, значит, и мучается: «Сказать им, что я все-таки навещал старину Ленни, или настаивать, что я ездил в Бостон не за этим?» Он, конечно, склоняется ко второму варианту; вопрос только в том – вы же понимаете, надзиратель? – как быстро Сара отследит ваш «Убер» или другое такси, которое везло вас в Ревир из аэропорта Логан, если вам вздумается врать.
– А может, и обратный транспорт, Макс, – предложила Сара.
– Верно, Сара, или обратный транспорт – такси из Ревира в аэропорт. И пока вы думаете над ответом, позвольте вас предупредить: ей это раз плюнуть.
– Спасибо, Макс.
– Нет, я серьезно, Сара: ты лучше всех.
– Ну вот, Макс, из-за тебя я покраснела.
– Румянец тебе к лицу, Сара. – Тот пожал плечами и вернулся к беседе с Маккензи: – Это трудное решение, надзиратель. На вашем месте я бы не знал, что и выбрать.
Филипп прокашлялся и ответил:
– Я был в Бостоне, навещал больного друга. Это не преступление.
– Ну все, ты выиграла, Сара, – ухмыльнулся Макс, вынимая бумажник.
– Пять баксов. – Его напарница протянула ладонь.
– У меня только десять.
– Позже получишь сдачу.
И Макс отдал ей десятидолларовую купюру.
– Ваша правда, мы с Дэвидом одна семья, – вдруг пошел в атаку Филипп Маккензи, – а он в последнее время сам не свой. Именно это я и хотел обсудить с его отцом. Вы же сами сказали: Ленни и я – давние приятели…
– Стоп, дальше я, – поднял руку Макс. – Вы с Ленни не разлей вода, Адам с Дэвидом тоже близки, и поэтому, раз Дэвид в неадеквате, вам пришло в голову устроить ему встречу с вашим сыном.
– В общем и целом – да.
С усмешкой Макс тоже вытянул ладонь, в которую помрачневшая Сара вложила его же десятку.
– Думаете, вы очень остроумные? – огрызнулся Филипп.
– Ну не зря же в ФБР нас прозвали «Люси и Деси», верно, Сара?
– Нас так прозвали, Макс, потому, что я рыжая, а вовсе не из-за остроумия.
– Правда, что ли, Сара? – расстроился Макс. – Но я ведь почти уже дописал ремикс «Бабалу».
Тут в дверь приемной постучались полный тюремный охранник и детектив Сэмси. Первый доложил:
– Дэвида Берроуза за все годы заключения навещал только один человек: его невестка. Ее зовут Рейчел Андерсон, она приезжала вчера и позавчера.
– Еще раз: единственная гостья Берроуза была здесь вчера и позавчера? – Макс притворно схватился за сердце. – Воздуха мне, воздуха! Вот и еще одно совпадение, Сара.
– В этом мире чего только не бывает, Макс.
– Да, чего в нем только нет, Сара. Ваше слово, надзиратель!
На этот раз Филипп Маккензи безмолвствовал.
– Где невестка остановилась, знаете? – спросил Макс у охранника.
– Да наверняка в мотеле Бриггса, как и большинство тех, кто к нам едет.
– Я проверю, – подтвердил Сэмси.
– Или она могла остановиться в «Хаятте», рядом с заводским ТЦ, – предположил охранник.
– О!
Голова Макса заболталась, как на веревочке, он шагнул к карте; в приемной никто не дышал. По новой изучив маршрут, Макс метнулся обратно к ноутбуку:
– Точно, Сара.
– Макс, что ты нашел?
– Сэмси?
– Тут, – выступил детектив.
– Говорите, Дэвид Берроуз был с вами на линии прямо перед тем, как надзиратель заехал в тоннель?
– Ага.
– И Берроуз сам вас набрал?
– Ага. Он попросил пять минут подождать, а потом перезвонил.
– Во сколько это было? Только точно. Посмотрите в истории звонков.
– В восемь пятьдесят.
– В это время машина проезжала… здесь, – нашел на карте Макс. – По Грин-стрит. Чтобы сразу завернуть на подземную парковку торгового центра. Ну и зачем вам понадобилось на парковку, надзиратель? – спросил он Филиппа Маккензи.
– Заключенный сказал ехать, я и поехал. – Филипп уставился на него. – А там тупик.
Миг – и Макс снова был у карты.
– Сара, ты видишь то же, что и я? – Он ткнул пальцем в окрестности торгового центра «Лами».
– Железнодорожный вокзал, Макс.
Тот кивнул.
– Сэмси?
– Слушаюсь!
– Перекройте движение поездов, посадите своих людей во все составы, отходящие после восьми пятидесяти. И отправьте всех, кого можете, патрулировать этот торговый центр.
– Понял вас.
В Ньюпорте, штат Род-Айленд, восьмидесятидвухлетняя глава новоанглийской ветви рода Пейнов – Гертруда Пейн – смотрела, как ее внук Хейден восходит на подиум Музея изобразительных искусств Пейна. Вопреки тому, что от тридцатисемилетнего Хейдена ожидали благородной, аристократической осанки, он слишком походил на своего прапрапрадеда Рендалла Пейна – крепкого хозяйственника, основавшего в 1868 году компанию «Кентуккийский бурбон Пейна», что и положило начало династии.
– От имени моей семьи, – начал Хейден, – и особенно бабули Пикси…
Когда Хейден с улыбкой взглянул на Гертруду, та улыбнулась ему в ответ. Никто толком не понимал, почему отец прозвал ее Пикси.
– …я рад приветствовать стольких гостей на нашем ежегодном благотворительном обеде, – продолжил Хейден. – Все доходы от сегодняшнего мероприятия пойдут на поддержание благотворительной инициативы «Рисуем с Пейном», которая позволяет спонсировать и обучать малообеспеченные молодые таланты в Провиденсе. Благодарю вас за вашу щедрость!
Эхо вежливых аплодисментов рассеялось в мраморном бальном зале Пейн-хауса на Охра-пойнт-авеню, что был построен в 1892 году и смотрел окнами на Атлантику. В 1968 году Гертруда, недавно вышедшая за одного из Пейнов, придумала продать Пейн-хаус обществу охраны архитектурных памятников под художественный музей. В этом прекрасном, величественном здании гуляли сквозняки и стыли сердца – как в прямом, так и в переносном смысле. Хотя многие считают, что такие особняки отдают исключительно в дар и в угоду обществу, на самом деле хозяева зданий всегда получают долгосрочную прибыль от подобных сделок. Это верно и для поместья Брейкерс, и для Мраморного дома, и для Пейн-хауса: все эти здания приобретались обществами по охране с условием отчислять процент продавцам. Богатые люди ничего не делают просто так, знала Пикси.
– Уверяю, наш обед в этом году вас изрядно впечатлит, – говорил Хейден. – После того, как с восхитительными блюдами, приготовленными нашим местным шеф-поваром, нашим магом Гансом Лааспре… – недолгие аплодисменты, – будет покончено, мы, как и обещали, проведем для вас, наших главных благодетелей, частную экскурсию по музею, чьей изюминкой и, конечно же, той самой причиной, по которой многие из вас сегодня здесь, является печально известное полотно, не выставлявшееся на публике более двух десятилетий. Сегодня мы представляем вам премьеру – Ян Вермеер, «Девушка, сидящая за фортепиано»!
Собравшиеся ахнули.
С четверть века назад это полотно было похищено у кузенов Гертруды по линии Локвудов, а обнаружили его лишь недавно, на месте загадочного убийства в Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Картина высотой всего полтора фута и так-то считалась бесценным шедевром, но дурная слава, связанная с хищением и убийством на фоне домашнего насилия, сделала «Девушку, сидящую за фортепиано» одним из ценнейших произведений в истории. С обнаружением картины кузен Гертруды, Уин, решил не прятать ее в унылой гостиной поместья Локвудов, а позволить ей повидать мир и порадовать своим видом тысячи, а то и миллионы страждущих. Ближайший месяц выставки здесь, в Ньюпорте, штат Род-Айленд, был всего лишь началом международного тура.
Возвращение украденного Вермеера сулило баснословную прибыль. Цена за проход на благотворительный обед стартовала с пятидесяти тысяч долларов с человека. Но не то чтобы все это затевалось только ради денег – деньги играли не более важную роль, чем желание побыть филантропами, свойственное таким состоятельным семьям. Благотворительность повышает социальный статус богачей, а заодно слегка сглаживает затаенное чувство вины. Вдобавок это отличный предлог, чтобы собраться, ведь когда ты настолько неприлично богат, то не можешь устраивать вечеринки без повода – это назовут слишком бестактным, безвкусным, даже показушным. Зато благотворительность – отличное прикрытие и в то же время фикция, Гертруда это знала. Любой состоятельный гость на этом обеде мог бы в любую минуту выписать чек благотворительной организации Пейна – и без всякого обеда. А на деле никто не хочет тратиться, и даже совесть им не указ: богачи не станут делиться деньгами, пока по-настоящему не поймут, что такое – быть бедным. Гертруда отлично понимала, что своя рубашка всегда ближе к телу, и пока все говорят, что хотят помогать обездоленным – или что действительно помогают, – то имеют в виду, что не хотят потерять на этом ни цента. Вот почему, думала Гертруда много лет назад, у богатых людей нет сердца.
– В рамках своих благотворительных программ фонд Пейна помог десяткам тысяч нуждающихся детей, – заявил Хейден, – с тех пор как великодушный покровитель нашего дела Беннет Пейн открыл в тысяча девятьсот тридцать восьмом году первый семейный дом для мальчиков.
Он указал на большой масляный портрет Беннета Пейна. «Ах, этот почтенный дядя Беннет», – подумала Гертруда. Мало кто знал, но «щедрый» дядя Беннет был педофилом еще до того, как изобрели само это слово, вот он и трудился для нуждающихся детей – чтобы беспрепятственно совращать их. Разумеется, дядя Беннет никому не признавался в своих пристрастиях, зато оправдывал их, как это свойственно человеку. Ведь в целом-то он творил добрые дела, – так он себе говорил. Мол, все эти ребята, особенно из нищих семей, умерли бы без помощи Пейнов, и сам дядя Беннет кормил их, одевал, обучал, ну а секс… Секс был только по обоюдному согласию, разве нет? Что тут криминального? Так, дядя Беннет странствовал по миру, часто в компании таких же единомышленников, и беспрепятственно имел сношения (сейчас это называется «насиловал») с детьми из самых разных миров. Возможно, кому-то интересно: а что же карма? А заплатил ли Беннет Пейн за свои грехи? Нет, он, не знавший голода и жажды, окружив себя комфортом и ни дня не работая на настоящей работе, поскольку владел большим состоянием, – нет, не заплатил. Дядя Беннет ушел из жизни глубоким стариком, мирно уснув в возрасте девяноста трех лет. И никто так и не узнал, чьи портреты висели на каждом углу в благотворительном фонде Пейна. Зато – та еще ирония – в настоящее время фонд действительно приносил пользу людям. Организация, открывшая дяде Беннету путь ко многим его жертвам, теперь помогала обездоленным, – как вам такое? Гертруда знала немало случаев, когда благие начинания оборачивались злостными, коррумпированными схемами. Как сказал однажды философ Эрик Хоффер: «Каждое великое дело начинается как движение, потом движение становится бизнесом, и в конце концов бизнес вырождается в рэкет». Хоффер был прав, но что, когда все происходит ровно наоборот?
По мнению Гертруды, всем мужчинам были в некоторой степени свойственны социопатия и талант к самооправданию. Да, кто-то уже кричит из зала: «Не всем!» – и да, самой Гертруде было свойственно обобщать. Но ее убеждение приближалось к правде хотя бы в том, что ее отец-алкоголик, избивая мать и требуя от нее покорности, ссылался на библейские стихи; а муж самой Гертруды, Джордж, списывал свои любовные похождения на «неестественность мужской моногамии». А что до дяди Беннета, который не насиловал открыто, то он был не один такой в семье. Единственным исключением, подтверждавшим правило, для Гертруды был сын Уэйд, отец Хейдена, – но, возможно, она просто была «я-же-мать», как это называет молодежь. Уэйда не стало в тридцать один: он вместе с матерью Хейдена погиб в авиакатастрофе, направляясь к горнолыжному курорту Вейл в Колорадо. Так что, возможно, его исконно мужская социопатия просто не успела себя проявить. Смерть сына сломила Гертруду. Ей бы заботиться о сироте – четырехлетнем Хейдене, – но горе не помогло ей воспитать его как подобает. И это сказалось впоследствии.
Тут у Гертруды зазвонил телефон. Современные гаджеты она находила увлекательным веянием, и хотя они, как и многое другое в наши дни, вызывали то еще привыкание, Гертруда по-настоящему ценила возможность общения с кем угодно когда угодно или доступ ко всем библиотекам в мире – и все это благодаря маленькому устройству в ее сумочке.
– Итак, я еще раз благодарю вас за поддержку нашего дела. Показ украденного Вермеера состоится через пятнадцать минут, а пока – наслаждайтесь десертом! – завершил свою речь Хейден.
Пока он махал рукой собравшимся, Гертруда украдкой посмотрела в свой телефон – входящее сообщение заставило ее вздрогнуть.
– Пикси, тебе нехорошо? – спросил вернувшийся к столу Хейден, едва взглянув на ее лицо; бабушка еще и оперлась о столешницу, чтобы не упасть.
– Идем со мной, – выдавила она.
– Но нам еще…
– Дай мне руку, пожалуйста. Ну же.
– Конечно, Пикси.
На лицах у обоих держались улыбки, пока бальный зал не остался позади. Случайно приметив свое отражение в зеркальной стене зала, Гертруда не узнала в этой дряхлой старухе себя.
– Что происходит, Пикси?
Она передала Хейдену телефон – и ее внук выпучил глаза, прочитав сообщение.
– Сбежал?!
– Судя по всему. – Гертруда уставилась на приоткрытую дверь: Стефано, давний глава службы безопасности Пейнов, всегда был поблизости.
В его взгляде она прочла вопрос и склонила голову, намекая, что они обсудят это позже. После чего кивнувший ей Стефано исчез из виду.
– Должно быть, это знак, – вымолвил Хейден, и Гертруда снова обратила внимание на внука:
– Знак?
– Не подразумевая влияние высших сил, хотя, возможно, и они сыграли свою роль… Я вижу удачную возможность…
Как же глуп он был.
– Никакой возможности, Хейден, – стиснув зубы, процедила Гертруда. – Его наверняка поймают еще до заката.
– Так почему бы нам не помочь ему?
Гертруда молча прожигала взглядом внука, пока тот не отвернулся. Тогда она сказала:
– Полагаю, нам нужно уехать отсюда.
– Но, Пикси, – указал он в сторону бального зала, – а как же гости?
– Их интересует только Вермеер. Они и не заметят нашего отсутствия. Где Тео?
– Он хотел посмотреть на картину.
Миновав двух охранников, Гертруда прошла в некогда семейную комнату для музицирования, где теперь висело полотно Вермеера, и увидела мальчика, стоявшего к ней спиной.
– Тео, – обратилась к нему она, – ты закончил осмотр?
– Да, Пикси, – ответил Тео. – Я уже посмотрел.
Когда восьмилетний мальчик обернулся, взгляд Гертруды приковало предательское винное пятно на его щеке. Женщина тяжело сглотнула и подала ему руку:
– Тогда идем.
Макс и Сара заняли свои места за столом для допросов. Напротив них одиноко сидела Рейчел Андерсон. Когда та представилась, спецагенты еще раз уточнили, не нужно ли ей позвонить своему адвокату, и вновь услышали отказ.
– Для начала я хотел бы поблагодарить вас, – произнес Макс, – за то, что вы согласились побеседовать с нами.
– Ну что вы, – с самым невинным видом ответила Рейчел. – Но не проясните ли, о чем будет беседа?
Макс взглянул на Сару, закатившую глаза.
Встреча проходила в штабе ФБР в Ньюарке, штат Нью-Джерси, примерно в пятистах милях от тюрьмы Бриггс. На разосланную ими ориентировку в конце концов откликнулась портовая полиция, когда на ее камеры в Нью-Джерси попал номерной знак Рейчел Андерсон, пересекавшей мост Джорджа Вашингтона и двигавшейся на запад, в Нью-Йорк. А поскольку в ориентировке говорилось, что Дэвид Берроуз вооружен и опасен, тут же было вызвано подкрепление, которое и задержало белую «тойоту-камри» Рейчел Андерсон на трассе номер четыре в Тинеке. Дэвида Берроуза в машине не было.
Так, Макс решил не тянуть:
– Где сейчас ваш бывший зять, мисс Андерсон?
У Рейчел отвисла челюсть.
– Дэвид?
– Да, Дэвид Берроуз.
– Так он же в тюрьме, – ответила Рейчел, – отбывает наказание в Бриггсе, штат Мэн.
В ответ спецагенты просто смерили ее взглядами.
– Серьезно, Рейчел? – вздохнула Сара.
– Что?
– Вы серьезно выбрали такую стратегию?
Положив руку на плечо напарницы, Макс сказал Рейчел:
– Я помню, что вы отказались от присутствия адвоката, однако позвольте мне кое в чем вас заверить.
– Заверить меня? – повторила Рейчел.
Сара хотела что-то выпалить, однако Макс, легко сжав плечо, заставил ее замолчать.
– У вас будет полный иммунитет с этой минуты, если вы расскажете правду.
– Я не понимаю, о чем вы говорите… – Рейчел переводила взгляд с Сары на Макса и обратно.
– Господи, – покачала головой Сара.
– Дайте-ка я обозначу, что я понимаю под «полным иммунитетом». Представим, что вы помогли – я выдумываю на ходу – Дэвиду Берроузу сбежать из тюрьмы. И если вы расскажете, где он и какую роль вы сыграли в этом очень серьезном федеральном преступлении…
– …из-за которого можете отправиться за решетку на много-много лет, – добавила Сара.
– Да, спасибо, – кивнул Макс. – Так вот, вам не будут предъявлены обвинения. Вы встанете и просто уйдете.
– Постойте… – Рейчел прижала руку к груди. – Дэвид сбежал?!
Какое-то время Сара, закусив губу и откинувшись на спинку стула, изучала лицо Рейчел. Затем ткнула в нее пальцем:
– Что думаешь, Макс?
– Настоящее актерское дарование. Ты что думаешь, Сара?
– Даже не знаю, Макс. Тебе не кажется, что шок выглядел несколько неестественным?
– Да, пожалуй, немного, – признал Макс. – Без этого «постойте» было бы идеально.
– И с рукой на груди, по-моему, чересчур. Будто тянется жемчуга сорвать.
– Но все равно, на мой взгляд, это номинация на «Оскар».
– Номинация – может быть, но не победа.
И они изобразили шутливые аплодисменты.
Рейчел молчала. Макс продолжил:
– После побега Дэвида Берроуза мы послали нашего человека в ваш мотель.
– Почему сразу не «нашего парня», Макс.
– Не понял.
– Ты не думаешь, что «нашего» – это звучит немного по-сексистски?
– Ну да, прошу прощения. На чем я остановился?
– На том, что ты отправил к ней в мотель сотрудницу правоохранительных органов.
– Точно. – И Макс повернулся к Рейчел: – Вас там, конечно, не было, а на стойке регистрации нам сказали, что вас явно следует искать в станционной закусочной. Wi-Fi в мотеле наверняка ужасный.
– И что? – перешла в оборону Рейчел. – С каких пор людям запрещено бывать в закусочных?
– Официантка в «Несбитт» вспомнила, как вскоре после срабатывания тревожной сирены вы быстро собрались и ушли.
– А прямо перед этим вам позвонили, – отметила Сара.
– Может, и позвонили. Дальше? – пожала плечами Рейчел.
– Помните, от кого был звонок?
– Нет, не помню. Кажется, я вообще не взяла трубку, потому что спешила.
– А официантка говорит – вы взяли трубку.
– И услышала спамера. Достали звонить.
– Да не спам это был, – сказала Сара. – Это был Дэвид Берроуз.
– Дэвид – федеральный заключенный, – нахмурилась Рейчел. – Так откуда у него телефон?
– Ух! – Сара вскинула руки, притворно сдаваясь.
– Телефон он украл в ходе побега.
Разумеется, на самом деле Макс не верил, что Берроуз был вынужден украсть телефон. Должно быть, Филипп и Адам Маккензи выделили ему свои, помогая сбежать, но сообщать об этом Рейчел Андерсон пока не стоило.
– Ваш сотовый определил бы звонившего как Адама Маккензи. Вы его знаете?
– Конечно знаю. Адам и Дэвид вместе росли.
– И вы не помните, как вам позвонили с телефона Адама?
– Не помню, простите, – ответила Рейчел с улыбкой, полной фальшивого сожаления. – Он мог попасть не на меня, а на голосовую почту. Хотите, я посмотрю?
Макс и Сара снова переглянулись: да уж, дело осложнилось.
– Выйдя из закусочной, куда вы направились? – продолжил Макс.
– Я проживаю в Нью-Джерси.
– Мы в курсе.
– Ну, так я и направилась к себе домой. Уже почти доехала, когда меня обложили солдаты штата с оружием наперевес. Напугали до чертиков! Затем они повезли меня сюда.
– Значит, вы помчались домой прямо из закусочной? – удивился Макс.
– Да.
– Но вы не выехали из мотеля. Вы бросили в номере свою одежду и личные вещи.
– Я планировала вскоре вернуться.
– Что вы имеете в виду?
– Номер с каждой неделей теряет в цене, так что я решила там и пожить. Домой же я ехала по делам, плюс проверить, в порядке ли жилье, ну и так далее. В Мэн я хотела возвратиться уже в четверг. – Рейчел придвинулась к столу. – Детектив, я уже ничего не понимаю.
– Спецагент, – поправила Сара. – Перед вами специальный агент Макс Бернстайн из Федерального бюро расследований. Я – специальный агент Сара Яблонски.
Рейчел смело встретила ее взгляд, не отводя своего.
– Специальный агент… У вас потрясающая работа.
Но Макс не хотел отвлекаться от сути.
– Мисс Андерсон, от закусочной и до самого дома вы никуда не сворачивали? – спросил он.
– Кажется, я сделала одну остановку. – Рейчел снова прислонилась к спинке стула.
– Спустя восемь минут после звонка Дэвида Берроуза вам вашу «тойоту-камри» засекли камеры видеонаблюдения у торгового центра «Лами».
– Точно! Я подумала, не прикупить ли чего. – И Рейчел взглянула на Сару: – Хотела, знаете, поглазеть на сумочки от Тори Бёрч.
– Поглазели? – напористо спросил Макс.
– Что-что?
– В «Тори Бёрч» заходили?
– Нет.
– А почему?
– Передумала.
– То есть вы приехали в «Лами» и тут же уехали.
– Выходит, что так.
– И по ошеломительному совпадению, – заявила Сара, – именно в «Лами» Дэвид Берроуз прятался после побега.
– Я ничего об этом не знаю. Дэвид в самом деле сбежал?
Сара сделала вид, что не слышала вопроса.
– Мы запросили у вашего сотового оператора данные о геолокации вашего айфона. Они попытались пропинговать ваш телефон – и знаете что?
Рейчел только пожала плечами.
– Ваш телефон был выключен, – сообщила Сара, – так что мы не смогли его отследить.
– Вы обвиняете меня в том, что я выключила телефон?
– Так и есть.
– В смысле? Я иногда отключаю телефон в дороге. Не люблю отвлекаться на него за рулем.
– Нет, Рейчел, это вранье! – отрезала Сара. – Ваш телефон, по данным оператора, бесперебойно работал все последние четыре месяца. Да и выключили вы его лишь в десяти милях к северу от «Лами», направляясь в противоположную от Нью-Джерси сторону.
– Я решила осмотреть кое-какие достопримечательности, а потом уже ехать домой, – снова пожала плечами Рейчел.
– Очень складная история. – У Сары было каменное лицо. – Ваш бывший зять сбегает из тюрьмы. Вскоре он набирает вас с украденного телефона. Вы тут же срываетесь, не выезжая из отеля, едете к торговому центру, где он прячется от полиции. Оттуда катите в противоположном направлении, хотя до этого вы говорили, что собирались домой, и вдруг отключаете свой телефон впервые со дня обновления прошивки. Я ничего не упустила?
Рейчел только улыбнулась Саре, переводя взгляд на Макса.
– Я что, арестована, специальный агент Бернстайн?
– Нет, до тех пор, пока оказываете содействие.
– А если я решу встать и уйти?
– Давайте не будем руководствоваться гипотезами, мисс Андерсон? Нам известно, что после отключения телефона вы следовали дальше на север. Через тридцать миль по шоссе I-95 Дэвид Берроуз оплатил украденной кредитной картой разные походные принадлежности из магазина «Катадин» – палатки, перочинные ножи, спальные мешки и так далее. Владелец магазина опознал его по фото. Прокомментируете?
– Я ничего не знаю об этом.
– В тех окрестностях на целые мили простираются сплошь парки да леса. Высадившись там, можно легко затеряться – а там и до канадской границы не спеша дойти.
На это Рейчел Андерсон ничего не сказала.
Сара поняла, что пора менять тему: пусть придет в замешательство, узнав, сколько всего они разузнали за пару часов.
– Почему вы решили навестить Дэвида Берроуза?
– Он был моим шурином. Когда-то мы были близки.
– Но ведь до этого вы не приезжали в тюрьму Бриггс?
– Нет, не приезжала.
– А сидел он сколько – четыре, пять лет?
– Около того.
– Рейчел, так почему именно сейчас? – развела руками Сара.
– Я не знаю. Просто почувствовала… Наверное, я поняла, что пришло время.
– Вы верите, что Дэвид Берроуз убил вашего племянника?
Взгляд Рейчел съехал куда-то в сторону.
– Я… да, я в это верю…
– Вы будто бы не слишком убеждены.
– Нет, напротив. Только я не думаю, что он хотел убивать. С ним, верно, случилось умственное помрачение, нервный срыв…
– Значит, вы его не вините? – спросил Макс.
– Нет, не слишком.
– О чем вы общались в ходе вашего визита?
– Я всего лишь спросила Дэвида, как он.
– И как он?
– Все еще сломлен. Дэвид не хотел никого видеть, просил, чтобы его оставили в покое.
– Однако вы вернулись на следующий же день.
– Да.
– И планировали приезжать еще и еще.
– Дэвид и я очень тесно общались… до всего этого, конечно же. Я… просто очень хотела выговориться.
– Можете рассказать нам, о чем идет речь?
– Это не важно… У меня свои собственные переживания.
– И вы хотели, чтобы он выслушал и посочувствовал?
– Да, пожалуй, – смягчился голос Рейчел.
– А под переживаниями, – произнесла Сара, – вы имеете в виду свой недавний развод?
– Или скандал, – добавил Макс, – уничтоживший вашу карьеру?
Рейчел с добрую минуту не шевелилась.
Тогда Макс наклонился ближе, решив больше не хитрить:
– Все уже летит в тартарары, мисс Андерсон. Вы это понимаете?
Но Рейчел не заглотила наживку.
– Только представьте, сколько всего раскопала Сара за какие-то часы. Мы поймаем его, в этом нет сомнений. Если ему повезет – возьмем живьем, но, вообще-то, Дэвид Берроуз – осужденный детоубийца, еще и с оружием, украденным у надзирателя. Так что… – Макс пожал плечами, как бы говоря, что он не сможет этому помешать. – Как только его поймают, а здесь счет идет на часы, мы с Сарой приложим все усилия, чтобы против вас завели уголовное дело за пособничество и соучастие.
– Сидеть будешь долго, – пообещала Сара.
– И это не пустые угрозы.
– Не-а, не пустые угрозы, – поддакнула Сара, чуть ли не пронзая Рейчел взглядом. – Не могу дождаться, когда увижу тебя за решеткой.
– Разве что, Сара…
– Что, Макс?
– Разве что мисс Андерсон согласится сотрудничать с нами, причем немедленно.
– Зачем она нам, Макс? – нахмурилась Сара.
– Может, и незачем, но вдруг она не подозревала, во что ввязывается. Не осознавала, что нарушает закон.
– Да все она осознавала, Макс.
– Но как же, Сара, ведь был уговор: Рейчел рассказывает нам все, что знает, а мы ей – иммунитет.
– Уже неактуально, Макс. Теперь пускай сидит за то, что самая умная.
– Ты права, Сара.
Рейчел не издала ни звука.
– Последний шанс, – произнес Макс. – Ваш тариф «Бесплатная сделка со следствием» истекает через три минуты.
– А потом мы ее арестуем, Макс?
– А потом мы ее арестуем, Сара.
– Так что скажете, Рейчел? – Сара положила сцепленные руки на стол.
– Я передумала, – ответила Рейчел. – Мне нужен мой адвокат.
– Что ж, Сара, пора составить правдоподобную версию, – сказал Макс, направляясь вместе с ней в аэропорт Ньюарка, чтобы вылететь обратно в штат Мэн.
Адвокатом Рейчел Андерсон оказалась широко известная Эстер Кримстайн – та быстро внесла залог и забрала свою клиентку.
– Хватит грызть ногти, Макс.
– Не надо, Сара, ладно?
– Смотреть противно.
– Когда грызу – легче думать.
Сара только вздохнула.
– Так как, есть у тебя рабочая версия?
– Итак, Филипп и Адам Маккензи помогают Берроузу сбежать, – начала Сара.
– Мы точно уверены, что Маккензи приложили к этому руку?
– Думаю, да.
– Согласен. Продолжай.
– Берроуз линяет из машины надзирателя на подземной парковке торгового центра. Оттуда он звонит Рейчел Андерсон, которая ждет его сигнала в станционной закусочной «Несбитт». Рейчел едет к торговому центру… Ты слушаешь, Макс?
– Ага, давай дальше.
– Встречается с Берроузом, тот садится в ее машину.
– А потом?
– Они едут на север, о чем мы знаем благодаря ее последнему телефонному звонку.
– Вот это и странно.
– Что странного?
– Зачем она выключила телефон в дороге? Почему не раньше?
– Если бы она выключила его в торговом центре, мы бы узнали, что она там побывала.
– Да… – нахмурился Макс. – Пожалуй, так и есть.
– У тебя есть «но»?
– Дальше, – отмахнулся он.
– Они доезжают до универмага…
– Универмага «Катадин», – уточнил Макс. – В Миллинокете.
– Да, и там он покупает походное снаряжение. Я проверила загруженность трафика и время выезда; полагаю, она могла везти его дальше на север еще с полчаса. Как бы там ни было, Рейчел высаживает Берроуза в лесном массиве. Это громадная территория, мы с вертолетами и собаками будем вечность его искать.
– Ну а потом?
– Это все, – пожала плечами Сара.
– Что он дальше-то будет делать?
– Точно не знаю, Макс. Может, он планирует скрываться по национальным паркам, пока мы не отвяжемся, а может, хочет бежать в Канаду.
Макс усердно мучил ноготь.
– Ты в это не веришь, – сказала Сара.
– Не верю.
– Тогда скажи почему.
– Любой природный массив – это слишком рискованно. Берроуз вырос в городе. Ну какие у него могут быть навыки выживания?
– Возможно, и впрямь никаких. Но вдруг он не отдает себе в этом отчета? Либо полагает, что у него нет выбора.
– Не сходится, Сара.
– Да что не сходится, Макс?
– Так, давай сначала: весь этот побег был спланирован заранее?
– Наверняка.
– Если так, то до чего же идиотский план!
– Ну не знаю… Я считаю, план весьма оригинальный.
– Это еще почему?
– Потому что проще ничего не придумаешь. Берроуз просто хватает пистолет и уходит с Маккензи. Никаких тебе выкопанных тоннелей, угнанных грузовиков или пряток в мусорных баках, всей этой фигни. И если бы охранник… Как там его?
– Уэстон. Тед Уэстон.
– Точно. Так вот, если бы Уэстон не выглянул в окно, то и не увидел бы, как Берроуз с надзирателем садятся в машину. Вуаля, свобода. Берроуза еще много часов не хватились бы.
Макс задумался над ее словами.
– Попробуем развить эту версию, ладно, Сара?
– Давай, Макс.
– Итак, согласно твоей теории, когда все пошло не по плану – то есть когда Уэстон забил тревогу, – они были вынуждены импровизировать.
– Да.
– Это объясняет звонок Берроуза Рейчел, пока та была в закусочной, – сообщил Макс, обдумав ее слова. – Будь она в курсе, ему не было бы нужды звонить, ведь она бы подъехала на место заранее.
– Любопытно. То есть теперь мы верим, что Рейчел Андерсон изначально не была частью плана?
– Не знаю.
– Это явно не совпадение. Она пришла к Берроузу – и в тот же самый день он сбежал.
– Да, это не совпадение, – согласился Макс, обкусывая свежий заусенец. – Вот только…
– Что, Макс?
– Мы по-прежнему чего-то не знаем. Чего-то важного.
Стоя в Нью-Йорке на Двенадцатой улице, я ем самый вкусный кусок пиццы с пепперони из тех, что когда-либо готовили в «Заззис».
Я свободен.
До сих пор не верится. Вам знакомо чувство, когда вы спите и все вокруг становится такое странное (а в моем случае – попросту безумное), и вдруг, прямо посреди сна, вы понимаете, что еще чуть-чуть – и проснетесь, но ведь так не хочется! Так что вы пытаетесь снова уснуть, стараясь вспомнить исчезнувшие образы из сна. Вот такие же ощущения у меня в последние несколько часов: я будто готовлюсь открыть глаза и увидеть потолок Бриггса, а не эту провонявшую мочой (тут я благодарен своему носу, ведь во сне я бы точно не чувствовал запахов) городскую улочку.
Дом Гарриет Винчестер, он же дом Хильды Уинслоу, – прямо напротив.
То, что я сбежал не далее как сегодня, сбивает с толку. С нападения охранника в Бриггсе не прошло и суток. Позже, когда казалось, что в драке обвинят меня, на помощь пришли Филипп и Адам. Сумасшедший день, и ведь он до сих пор продолжается, одни события сменяются другими. Попытаюсь не думать о них, вместо этого лучше сосредоточиться на новом деле.
Ведь Хильда Уинслоу все-таки солгала на суде, помогая меня посадить. И когда я узнаю почему, это станет первым шагом к спасению сына. Моего сына. Каждый раз, думая о нем как о живом, я едва сдерживаю слезы и лишний раз напоминаю себе о том, что стоит на кону. Мой сын был мертв, может быть даже от моей руки, – пока не приехала Рейчел. И теперь я жил мыслью противоположной: Мэттью жив, а меня подставили. Зачем и как – понятия не имею, тут легче выяснять все по мере поступления.
Начнем с Хильды Уинслоу.
Выскочив из машины Филиппа в том торговом центре, я позвонил Рейчел и попросил забрать меня. Та сидела в закусочной, поэтому я объяснил, куда и когда приехать. Сам же тем временем направился на парковку для сотрудников центра. В магазинах только что началась смена, поэтому у меня было время. Рейчел из Нью-Джерси, и, значит, копы штата Мэн будут сосредоточены на машинах с номерами Нью-Джерси; поэтому я выбрал чужую старенькую «хонду-цивик» и снял с нее номера, выкрутив ослабленные винтики. Интересно, хозяин заметит сразу? Наверное, нет. Большинство людей ведь даже не проверяют, на месте ли номера, прежде чем сесть за руль. А если и мистер или миссис Старенькая Хонда и заметит, то только через несколько часов, окончив смену. Это давало нам необходимую фору.
Рейчел, умница, сделала все, как я просил, – сняла все со своих кредиток в банкоматах. Карт у нее было три: две с лимитом в восемьсот долларов и одна на шестьсот долларов. Вместе с деньгами Маккензи эти наличные составляли приличную сумму, достаточную, чтобы продержаться какое-то время. Рано или поздно полиция все равно выяснит, где Филипп на самом деле меня высадил, а придуманная им история, какой бы ни была, продержится день-два, не больше.
И вот Рейчел вырулила на дальнюю часть парковки, где я прятался и ждал ее; я запрыгнул в ее машину и сказал, чтобы она ехала куда глаза глядят. Через две мили нам встретился закрытый ресторанчик, и я попросил Рейчел остановиться позади него. Там я быстро сменил номерные знаки, и теперь на ее белой «тойоте-камри» – а эта модель встречается на каждом шагу – красовались номера штата Мэн.
Рейчел спросила: «Что теперь?» Я знал, что разыскивать меня начнут сразу, бросят все силы, но еще я знал, что копы не такие уж и вездесущие. Когда цель ясна, план находится сам; однако до сих пор я мечтал лишь о том, как найду сына. Найду – и все, без деталей. Что же на практике? Я должен исследовать все зацепки, точнее, ту единственную и самую важную, которая есть. Хильда Уинслоу не только солгала под присягой, но и сменила имя, переехав в Нью-Йорк. Так что план вскоре оформился: нужно добраться до нее как можно быстрее и выяснить, почему она все это сделала.
Определившись с пунктом назначения, я стал думать, как запутать следы, замутить воду. Полиция скоро узнает, что Рейчел приходила в тюрьму, и тут же сядет отслеживать ее телефон. То же самое с телефонами Филиппа и Адама, которые были при мне. Я бы давно их выключил, но…
– Твой телефон работает? – спросил я.
– Да… Вот черт, они же могут его отследить, верно? Мне его выключить?
– Погоди пока.
– Но почему?
Выключенный телефон оператору сотовой связи отследить не удастся, но он может сообщить полиции последнее место, где телефон работал. Так, я попросил Рейчел ехать дорогой, которая вела от пункта моего назначения. Забравшись достаточно далеко на север (пускай полиция думает, что мы рвем когти к канадской границе, а не в Нью-Йорк), Рейчел по моей просьбе выключила свой телефон. Чуть ближе к границе – и было бы уже подозрительно, заключил я. Тут главное не переусердствовать. Теперь все выглядело так, словно мы пустились в бега и лишь через десять-пятнадцать минут езды сообразили, что нужно вырубить телефон.
– А теперь что? – снова спросила Рейчел.
Я уже хотел, чтобы она развернулась и ехала обратно в Нью-Йорк. Но было ли достаточно всего одного звонка, чтобы запутать копов?
– Едем дальше на север, – решил я.
Минут через двадцать мы уже были в «Катадине», приценялись к походному снаряжению. На всякий случая я проверил, чтобы поблизости не было камер слежения, хотя они бы не помешали. Копы и так скоро узнают, что я здесь. Пока Рейчел заправляла авто, я поспешно и стараясь никому не мозолить глаза (во всяком случае, так я надеялся) закупился походным снаряжением; люди вроде бы пользуются таким, когда устраивают длительный кемпинг. Все покупки я оплатил с «Мастеркард», которую «забыл» заблокировать Адам. Полиция наверняка узнает о карте, хоть и не сразу. Если же и не узнает, то, когда выпустят ориентировку, пожилой продавец непременно вспомнит мое лицо. Вот и пускай.
Покончив с делами в гипермаркете, мы с Рейчел проехали еще полмили к северу (вдруг копы начнут выяснять, куда уехала машина), затем развернулись и двинулись на юг. На окраине Бостона, позади какого-то офисного здания, я нашел контейнер для пожертвований в пользу Армии спасения и оставил в нем все купленное снаряжение. Согласно расписанию на контейнере, пожертвования начнут вывозить лишь через четыре дня – отлично же! Вдруг служители Армии что-то да заподозрят, вызовут полицию – спустя столько времени это будет уже бессмысленно, даже если бы камеры наблюдения засняли нас у контейнера. Я действительно рассчитывал, что копы поверят, будто я прячусь по лесам.
Нас ждал долгий путь на юг. В аптеке неподалеку от Милфорда, штат Коннектикут, Рейчел купила мне, ожидавшему ее в машине, одноразовый телефон, машинку для стрижки, бритвенные принадлежности и самые дешевые солнцезащитные очки. Случайно она выбрала светящиеся очки – и попала в точку. На следующей же стоянке для грузовиков я отправился в туалет, надвинув на глаза бейсболку. В тюрьме я брился, может быть, раз в неделю, когда уже не мог выносить зуда, так что на лице у меня было что-то среднее между щетиной и полноценной бородой. Теперь же я оставил только усы, а заодно побрился налысо и надел очки. Маскировка впечатлила даже саму Рейчел. «Я уже хотела кричать, чтобы ты отошел от моей машины», – призналась она.
Недалеко от моста Джорджа Вашингтона я попросил Рейчел заехать в Бронкс, на Джером-авеню. Мы припарковались, вернули на ее авто номерные знаки Нью-Джерси и выбросили номера штата Мэн в мусорный бак. Меня наверняка искали все полицейские округа, а значит, машину Рейчел со старыми номерами остановили бы уже на мосту Джорджа Вашингтона, о чем я ее и предупредил. Мы не раз репетировали, как ей себя вести, если полиция остановит ее либо нагрянет к ней домой.
– Из-за меня ты по уши в дерьме, – сказал я Рейчел.
Но она ответила:
– Не волнуйся обо мне. Он мой племянник, помнишь?
– Ты была замечательной тетей.
– Лучшей в мире, – сказала Рейчел с намеком на улыбку.
– Но если все кончится плохо, если тебя арестуют…
– У нас все получится.
– Знаю, – кивнул я. – И все же, если тебя прижмут, скажи, что я держал тебя на мушке.
– Иди уже.
Рядом располагалась станция маршрута номер четыре под названием «Маунт-Эден-авеню». Через тридцать пять минут, следуя на юг, я добрался до четырнадцатого дома по Юнион-сквер на Манхэттене, набрел на магазин «Нордстром Рэк» и приобрел самые дешевые блейзер, классическую рубашку и галстук. Возможно, все это не очень сочеталось с бритой головой, усами и очками, однако даже полиция Нью-Йорка вряд ли стала бы искать мужчину в спортивном костюме и при галстуке.
От магазина до дома Хильды Уинслоу на Двенадцатой улице было десять минут ходьбы; по пути я взял себе пиццу с пепперони и пепси. Первый же кусок пиццы вызвал головокружение. Знаю, это лирическое отступление, просто я никогда не испытывал столь чудесного и в то же время столь обыденного чувства, как только что, вкусив свой первый после побега кусок нью-йоркской пиццы. В мою жизнь словно вернулись краски, и воссияли погасшие воспоминания: вот мы с Адамом сидим возле «У Сэла» на Ревир-Бич, с нами Эдди, Ти-Джей и вся компания, и знаете, как же вдруг стало хорошо…
А теперь нужно немного подождать.
Разумеется, я много думаю о Рейчел – ее наверняка уже задержали. Интересно, успела ли она добраться до дома или полицейские накрыли ее по пути? Насколько у нее все плохо? А Филипп и Адам, что ждет их? Черт, да я думаю даже о Шерил – моей бывшей жене и матери Мэттью. Что она скажет, узнав, что я сбежал? Что скажет тетя Софи? О чем подумает мой отец, если вообще поймет, что происходит?
Впрочем, не важно. Все это сейчас совсем не важно.
Я шагаю через улицу. Знает ли Хильда Уинслоу, она же Гарриет Винчестер, что я сбежал? Не имею понятия. Она живет в здании без швейцара, а значит, придется самому звонить в домофон. Имя «Винчестер Г.» указано напротив квартиры 4B. Я нажимаю кнопку, слышу мелодию, слышу гудки: один, другой, третий… На четвертом гудке из динамика слышится голос, который я с самого суда так и не забыл.
– Да?
Добрую секунду я беру себя в руки.
– Доставка, – произношу, довольно нелепо имитируя восточноевропейский акцент.
– Оставьте пакет в фойе, пожалуйста.
– Вы должны расписаться…
Я последние несколько часов только и делал, что планировал всякое, – и вот теперь, подобравшись так близко, взял да все испортил! Потому что одет я не как курьер и нет при мне никакого пакета.
– А вообще-то, – выдумываю я на лету, – можно и в фойе его оставить, если дадите устное согласие. Дадите?
Пауза длится так долго, что мне кажется, будто меня раскрыли, но тут Хильда Уинслоу медленно произносит:
– Я согласна самостоятельно забрать пакет из фойе.
– Хорошо, я положу его в углу.
Я вешаю трубку домофона, собираясь отойти в сторону и все тщательно обдумать, но вдруг замечаю на лестнице за входной дверью мужчину, что как раз спускается вниз. Вдруг Хильда послала за посылкой кого-то из соседей? Да нет, прошла-то всего пара секунд. Мужчина толкает дверь; в ту же секунду я снова подношу трубку к уху и говорю: «Да, хорошо, сейчас я занесу его в квартиру». Тут уже можно особо не хитрить. Мужчину мое поведение нисколько не настораживает, он выходит на улицу и идет восвояси; я же останавливаю закрывающуюся дверь ногой и проскальзываю в фойе. Дверь хлопает за моей спиной.
Я поднимаюсь по лестнице к квартире 4B.
Телефон Сары завибрировал. Та прочла входящее сообщение и сказала:
– А ведь ты угадал, Макс.
– Насчет чего?
– Насчет номеров.
Максу давно уже казалось странным, что за долгие часы никто не приметил машину Рейчел Андерсон по дороге из Мэна обратно в Нью-Джерси. До этого выдвигалась версия, что Рейчел сторонилась главных и платных дорог, однако беглый анализ карты показал, что в этом случае она не успела бы проехать столь большое расстояние.
– Один парень, работник «Л. Л. Бин» по имени Джордж Белби, в конце рабочей смены не нашел на своей машине номеров.
– Предположу, что этот Джордж Белби живет в штате Мэн.
– В десятку.
– Итак, кто-то из них, Берроуз или Рейчел, поменял номера. Сняли выданные в Нью-Джерси, вместо них воткнули мэнские.
– Однако портовая служба как-то вышла на ее машину, пока та пересекала мост…
– Значит, Рейчел поменяла их обратно, – закончил за нее Макс. – Итак, вопрос в том, когда она это сделала? И зачем?
– Мы знаем зачем, не так ли, Макс?
– Думаю, да.
Вновь ожил телефон Сары.
– Ого! – выдала она, взглянув на экран.
– Что там?
– Мы получили запись всех последних звонков Рейчел Андерсон.
– И?
– На днях она попросила бывшего коллегу из «Глобуса» об услуге – сразу, как посетила Берроуза в Бриггсе.
– Что за услуга ей требовалась?
– Достать дело об убийстве Мэттью Берроуза.
Макс это обдумал.
– А у ее коллеги разве есть такие связи?
– К счастью, нет. Но Рейчел запросила очень конкретную информацию.
– И какую же?
– Номер страховки Хильды Уинслоу. Это та, что свидетельствовала по делу Берроуза.
– Знакомое имя…
– Уинслоу клялась, что видела, как Берроуз закапывал бейсбольную биту.
– Точно. Такая старушка, если мне память не изменяет.
– Верно, Макс, но есть в этом кое-что странное. Судя по всему, вскоре после суда Хильда Уинслоу сменила имя и стала Гарриет Винчестер.
Они переглянулись.
– Зачем бы ей это делать? – задумался Макс.
– Понятия не имею. Однако вот в чем фишка: Хильда, она же Гарриет, тоже переехала в Нью-Йорк. – Сара сверилась со своим телефоном. – Если точнее, в дом номер тридцать пять по Западной двенадцатой.
Макс перестал жевать и упер руку в бок:
– Итак, Рейчел Андерсон навещает в тюрьме Дэвида Берроуза. После этого она бросается искать ключевого свидетеля по делу – свидетельницу, которая, по словам Берроуза, солгала под присягой, – и узнает, что та сменила имя и переехала. – Он вскинул глаза. – Так куда же, по-твоему, сейчас едет Берроуз?
– Расспросить ее?
– Или хуже того. Сара? – позвал Макс, направляясь к выходу из аэропорта.
– Что?
– Нам нужен транспорт до Нью-Йорка. А еще позвони в штаб-квартиру на Манхэттене. Я хочу, чтобы все окрестные копы съехались к дому Хильды Уинслоу.
Итак, я у двери в квартиру Хильды Уинслоу.
И что теперь?
Можно, конечно, постучать, только я уже всполошил ее своим звонком, стук все только усугубит. Она наверняка спросит, кто там, глянет в глазок. Узнает ли она меня в лицо? Вероятно, нет, если только не слышала новости о моем побеге. В конце концов, она может просто не открыть дверь.
Так что вариант номер один – «постучать» – так себе вариант.
Уличный торговец на Шестой авеню продал мне бейсболку «Янкис», так что Хильда не узнает, что я сбрил волосы, и не сможет меня правильно описать. После встречи с ней я избавлюсь от головного убора.
Вариант номер два: просто выбить дверь или, не знаю, прострелить замок. Ой, да ну, разве Хильда не начнет вопить: «Убивают!», разве ее соседи не сообщат о выстрелах в полицию? Дурацкий вариант, одним словом.
Ну и вариант номер три… которого у меня нет. Пока. Но нельзя же так и торчать в коридоре, дожидаясь, пока кто-то меня заметит и спросит, в чем дело. А я не очень-то продумал все детали. Я столько часов промаялся в машине Рейчел – причем сегодня! – и даже не подумал составить четкий план. Ну что ж, сам виноват.
Слева от меня – дверь, ведущая к пожарной лестнице; так, может, спрячусь там и подожду, пока Хильда-Гарриет не откроет дверь? Хотя час-то поздний, а ей за восемьдесят, она может и не выходить из квартиры по вечерам.
Обдумывая следующий вариант, я вдруг вижу, как поворачивается ручка двери в квартиру 4B.
Кто-то сейчас выйдет.
К черту план, дальше действует чистый инстинкт. Понятия не имею, зачем Хильда Уинслоу решила выбраться из своей норы (наверное, собиралась проверить и забрать пакет, оставленный в фойе), но это не важно. Я действую решительно. Как только створка приоткрывается, я тараню ее плечом – и та распахивается настежь.
На мгновение меня охватывает испуг, что я мог сбить старуху тяжелой дверью, прорываясь в квартиру. Однако Хильда Уинслоу все еще на ногах, она таращится на меня, отступает на шаг и явно собирается кричать. Я поступаю примитивнее всего, без колебаний сгребая ее и неуклюже, но крепко зажимая ей рот. Дверь захлопывается от моего пинка. По-прежнему не давая Хильде позвать на помощь, я заставляю ее прижаться затылком к моей груди и шепчу:
– Я не хочу вам навредить.
Боже, я и правда это сказал? Если и да, вряд ли эти слова ее успокоят. Хильда извивается, хватает меня за руку, – она сопротивляется. Но я держу крепко. Как бы я ни желал обойтись с ней по-доброму, затеять трезвый, вежливый разговор, не думаю, что это как-то поможет мне или Мэттью.
– Я просто хочу поговорить, ладно? – Свободной рукой я вытаскиваю пистолет и демонстрирую ей. – Как только я узнаю правду, то уйду. Кивните, если поняли.
Ей удается кивнуть, несмотря на то что ее затылок все еще прижат к моей груди.
– Сейчас я уберу руку. А вы, прошу, не заставляйте причинять вам боль.
Я говорю как в каком-то старом кино, потому что не знаю, что еще тут можно сказать или как сгладить ситуацию. Я отпускаю Хильду. Черт, надеюсь, она не закричит, в противном случае… Ну не стрелять же мне в нее? Точно так же я не собираюсь бить ее пистолетной рукоятью по голове или мучить. Или собираюсь? Все-таки Хильда Уинслоу оболгала меня, нарушила присягу, из-за чего меня обвинили в убийстве собственного сына. Зная это, как далеко я могу зайти? Хоть бы она не заставила меня проверять это.
– Чего ты хочешь? – Хильда Уинслоу оборачивается на меня.
– Вы ведь знаете, кто я?
– Ты – Дэвид.
Ее голос звучит на удивление ровно и уверенно. Она смотрит не отводя взгляда, не нагличая, но и не показывая страха или дрожи.
– Зачем ты здесь?
– Вы солгали.
– Что ты имеешь в виду?
– Ваши показания тогда, на суде… Все было ложью.
– Вовсе нет.
Ну все, теперь у меня и впрямь нет выбора; я поднимаю пистолет и утыкаю дуло в лоб старухи.
– Выслушайте меня, – говорю я, надеясь, что голос не подведет. – Мне терять нечего, вы же понимаете? И если вы снова соврете, если я сию минуту не услышу правду, тогда вам не жить. Я не хочу вас убивать, правда не хочу. Однако сейчас либо мой сын, либо вы.
Старуха принимается быстро-быстро моргать.
– Да, вот именно. Мой сын до сих пор жив. Знаю, вы мне не верите, но мне некогда вас переубеждать. Сам я верю, что он жив, и этого хватит. Хватит для хладнокровного убийства ради того, чтобы найти его. Я понятно выражаюсь?
– Не знаю, чего ты от меня хочешь…
Тут я бью ее по лицу дулом пистолета. Не наотмашь, переступая через себя, и клянусь, я ударил ее в первый и последний раз, – но его достаточно, чтобы убедить ее в серьезности моих намерений, а заодно дать мне почувствовать себя конченой гнидой.
– Вы сменили имя, сменили город! А сделали вы это потому, что солгали под присягой и хотели скрыться. Я не собираюсь как-то мстить или отыгрываться, но вы явно врали не без причины, и эта причина, какой бы она ни была, может помочь мне найти сына. Поэтому либо я узнаю, в чем она была, либо вы умрете.
Мы глядим друг на друга. Затем Хильда-Гарриет произносит:
– Ты не в себе, Дэвид.
– Не отрицаю.
– Ты же не думаешь, что твой сын и в самом деле жив?
– О, я в этом уверен.
Хильда невольно подносит руку к губам, качает головой, закрывает глаза… Я не опускаю пистолет. Она снова смотрит на меня – изменившимися глазами: из них исчезли вызов и упрямство.
– Даже не верится, что ты в конце концов пришел, Дэвид.
Я молчу.
– Ты записываешь наш разговор? – спрашивает она.
– Нет. – Я быстро достаю телефон, показываю ей и для большей убедительности швыряю на стол. – Это останется между нами.
– Учти, если меня спросят, я буду все отрицать.
– Понял… – Кажется, мой пульс ускорился.
– И на случай, если запись все-таки идет: я просто расскажу байку сбрендившему убийце, который угрожает мне оружием.
Я подбадриваю ее кивком. Встретившись со мной взглядом, Хильда Уинслоу вдруг говорит:
– Как давно я представляла себе этот момент… И вот ты передо мной, а я готова сознаться. – Она глубоко вздыхает, пока я старательно сдерживаюсь, боясь даже малейшим движением разрушить ее уверенность. – Сразу скажу: в мыслях я оправдывалась, что мои показания не важны, что тебя посадили бы и без них. О, как я старалась успокоить совесть! В то же время я искренне верила, что ты убийца, – выходит, хоть я солгала, а все-таки помогла задержать преступника. И вдобавок, Дэвид, хочешь знать правду?
Я хочу.
– Я до сих пор верю, что это был ты. Все улики были против тебя. Эта мысль помогает мне засыпать по ночам. Во мне живет знание, живет незыблемая уверенность, что ты убил сына. Однако совесть по-прежнему мучает. Тебе известно, что я преподавала философию в Бостонском университете?
Еще бы неизвестно. Мои адвокаты перерыли всю ее биографию в поисках фактов, которые могли бы сыграть против Уинслоу на перекрестном допросе. Я знаю и то, что в шестьдесят она потеряла мужа, что у нее трое женатых детей и четверо внуков.
– Все мы пытаемся оправдать наши поступки тем, что цель оправдывает средства… Именно это я и делала, желая обелить себя в собственных глазах; но мое лжесвидетельство все равно попрало законность суда и, что еще хуже, изменило мое отношение к себе.
Нас прерывает звонок ее телефона. Хильда смотрит на меня, и я разрешаю ей проверить вызов.
– Номер не определился… – говорит она.
– Не отвечайте.
– Хорошо, не буду.
– На чем вы остановились?
– Ах… Все из-за моей невестки Эллен. Она работает врачом в больнице Ревира, защитила докторскую.
Я помню это из материалов дела.
– Эллен замужем за Марти, вашим сыном.
– Верно.
– И при чем же тут она?
– У нее возникли проблемы – возможно, так и не решенные – с азартными играми. Запущенный случай. Я не сразу узнала: Эллен – уважаемая акушер-гинеколог, она помогла появиться на свет внукам всех моих друзей. Марти же… Должно быть, он перепробовал все. Таскал ее по клубам анонимных игроков, запирал дома, пробовал терапию, контролировал доступ к деньгам; но ты же знаешь, как это бывает с зависимыми людьми! Они всегда находят лазейки, вот и Эллен находила. Она увязла по горло, так, что и не выбраться. И вот однажды мне позвонили и сказали, что Эллен должна сотни тысяч и уже давно просрочила платеж, однако ей простят долг… если я окажу им небольшую услугу.
Хильда трет лицо и закрывает глаза. Я по-прежнему веду себя спокойно.
– Вот поэтому я и свидетельствовала против тебя. Тот звонивший пришел в мой дом, такой вежливый, с хорошими манерами и широкой улыбкой… Но в его глазах была, можно сказать, пустота. Ты ведь слышал выражение «мертвый взгляд»?
Я киваю.
– Еще у него полиоз.
– Полиоз?
– Белый чуб, – уточнила Хильда, указав себе на темя. – Сами волосы черные, а посередине – седина.
Я так и замираю.
– В общем, этот человек рассказал мне о долге Эллен. Убеждал меня помочь, совершить доброе дело. Мол, ты действительно виновен, ты бейсбольной битой размозжил голову своему ребенку, и, так как твой старик-отец – оборотень в погонах, тебя не станут сажать.
Я сглатываю, потому что знаю человека, которого она описывает. Мужчину с белым чубом.
– Он правда упомянул моего отца?
– Да, назвал его по имени, Ленни Берроузом. Он сказал: я помогу ему и его друзьям добиться справедливости, и тогда они помогут Эллен. Расхаживал по моей гостиной в дорогих мокасинах на босу ногу… Хочешь знать, каким был мой ответ?
Я киваю.
– Я сказала ему «нет». Заявила, что не собираюсь помогать и что пускай Эллен сама придумывает, как расплатиться. Да, так и сказала. А он, худенький такой, маленький, ответил: «Ладно, хорошо». Он не пытался спорить или угрожать. Зато наутро он мне перезвонил и вежливо сказал: «Миссис Уинслоу? Послушайте-ка вот это». И тогда… – Хильда зажмурилась. – Я услышала громкий треск и крик Марти… Не Эллен, а Марти! Тот коротышка отхватил моему сыну средний палец, будто это пустяк, как карандаш разломать.
Я снова киваю.
Пока мы молчим, до нас доносятся звуки большого города: гул машин, сирены, шум отъезжающего грузовика, лай собак, смех прохожих…
– Значит, – оживаю я наконец, – вы согласились им помочь?
– Они не оставили мне выбора. Ты же должен понимать.
– Я понимаю, – кривлю я душой. – Миссис Уинслоу, как звали того коротышку?
– Думаешь, он разбрасывался визитками? Разумеется, он не представился, а я и не выспрашивала.
Ну и ладно, я все равно понимаю, о ком идет речь.
– Вы разговаривали о нем с Марти либо Эллен?
– Нет. Ни разу. Я сделала то, что он потребовал, затем продала дом, сменила имя и перебралась сюда. С Марти и Эллен я не общаюсь вот уже пять лет – и представь себе, те тоже не спешат мне звонить. Никто из нас не хочет возвращаться к той истории.
В этот момент по улице разносится крик, судя по всему, молодой женщины. Поначалу, не в силах разобрать отдельные слова, Хильда и я смотрим друг на друга. Но когда я подхожу к окну, то слышу: «Атас, копы нагрянули! Гребаные свиньи! Фашисты!» К ее выкрикам тут же присоединился еще чей-то голос, затем еще один. Под окнами я замечаю четыре патрульные машины, припаркованные парами по бокам от входа в здание, к которому уже спешат четверо полицейских в форме. Еще два полицейских авто с ревом несутся по Двенадцатой улице. Вот же дерьмо!
Сомнений нет: они по мою душу. Нужно уходить, и немедленно. Но едва я вновь оказываюсь у двери Хильды Уинслоу, сквозь дверную щель слышится какофония, топот ног, преодолевающих лестницу. Звуки нарастают, в них вплетаются голоса, треск раций… Копы совсем рядом!
Я пересекаю коридор, распахиваю дверь, ведущую к пожарной лестнице, – но и оттуда слышны голоса и переговоры по рации. Меня прижали с двух боков. Я в ловушке.
– Вернись, – говорит мне Хильда, по-прежнему стоя в дверях. – Сюда, скорее!
Что ж, выбора все равно нет, поэтому я бегу обратно, в ее квартиру. Захлопнув дверь, Хильда предлагает:
– Давай к окну в моей спальне, там пожарная лестница. Я постараюсь задержать их.
Я не успеваю ни удивиться, ни понять, что это на нее нашло. В спальне из распахнутого мною окна начинает дуть чудесный, освежающий ветерок. В темноте подо мной виднеется узкая, не больше двадцати футов, площадка между задней стенкой дома Хильды и соседним зданием по Одиннадцатой улице. На секунду в голове мелькает мысль, а не перекрыли ли копы задний двор… Нет, скорее всего, не успели. Ну или мне хочется так думать, пока я выползаю на металлическую лестницу и закрываю за собой окно.
А дальше-то что?
Спускаясь, я снова слышу чужие голоса и рации. Они подо мной… В квартиру Хильды стучат, требуя открыть. Та кричит, что сейчас подойдет. Сейчас ночь. Освещения почти нет, что, возможно, играет мне на руку. Выходит, мне нельзя не только спускаться, но и лезть назад в квартиру. Остается только один путь: наверх. Я карабкаюсь на пятый этаж, даже не помня, сколько всего в этом здании этажей (по-моему, не больше шести). В окне пятого этажа свет не горит, жильцов явно нет дома. Я добираюсь до нужной лестничной площадки, помышляя выбить локтем оконное стекло, – но как сделать это бесшумно? И потом, рано или поздно полиция пойдет по квартирам, а значит, я не могу вечно прятаться в этом доме.
Лезем дальше. Вот бы найти открытое окошко на шестом этаже!
Но вместо шестого этажа тут только крыша. Приходится мне с болью в груди взобраться туда. Вот еще одно, безусловно правдивое, тюремное клише: заключенные много тренируются. По возможности я занимался со свободными весами под окнами блока, однако проще было организовать персональный учебный лагерь прямо в камере, где я и подтягивался, и приседал, и прыгал из приседа, и занимался бегом в упоре лежа, но больше всего – отжимался от пола. Теперь я способен отжаться за день не менее пятисот раз: «ромбиком», «сфинксом», «суперменом», с широким хватом, с хлопками, шахматным методом, на одной руке, в стойке на руках и даже на пальцах. Не только меня веселит тот факт, что отбывающих наказание за насильственные преступления помещают в среду, где совершенствуются не морально, а как раз физически. Тем не менее прежде я не мог похвастать хорошими мускулами, а вот теперь тренировки буквально помогают мне выжить.
Надеюсь, я и правда выживу.
Черт, да как копам удалось найти меня так быстро? Если только Рейчел не… Нет, она бы не стала. Полиция могла выйти на мой след и другими методами, вдобавок из меня так себе выдумщик. Я действую по наитию, упускаю детали, и вообще вся эта ситуация отрезвляет, доказывая, что я не так умен, как мне кажется. И все-таки я добился своего. Я поговорил с Хильдой Уинслоу, и ее слова подтвердили, что я не псих. Она действительно обманула суд, ведь я не лунатик и не закапывал никакую биту.
Она. Меня. Оболгала.
И теперь я знаю, кто вынудил ее это сделать. Появилась зацепка. Но я не смогу ею воспользоваться, если меня поймают, поэтому нужно бежать как можно скорее.
Итак, каков мой следующий шаг?
Прятаться на крыше – неплохой вариант. Похоже, сейчас Хильда на моей стороне, и надеюсь, она скажет копам, что не видела меня либо что я ушел до их появления. А я просто посижу тут, выжидая, пока все не уляжется, и тогда рискну спуститься на улицу. Однако сможет ли Хильда обмануть полицейских? А если на нее станут давить? А если она указала на пожарную лестницу не чтобы помочь, а лишь бы я покинул ее квартиру и ей больше ничего не угрожало? Вдруг она прямо сейчас дает наводку полиции?
Да и потом, неужели копы не обыщут крышу? С моей стороны глупо полагать, что они забудут про нее.
Надо мной и всем Манхэттеном простирается чистое ночное небо, Эмпайр-стейт-билдинг мигает красной подсветкой, и я – хоть и не знаю, почему именно красной, – от души наслаждаюсь этим зрелищем. Всей панорамой. Люди говорят: мы не ценим то, что имеем, – но за что их винить? Это в природе человека – принимать привычное как должное. И я хотел того же прежде, пока все не потерял. Помните, я говорил, что меня не пугала жизнь за решеткой, потому что я считал себя виноватым в гибели Мэттью? Я говорил, что был рад – хоть это и не совсем точное слово – потерять все, включая чувства и эмоции. Однако теперь, оказавшись на воле, я дышу воздухом Нью-Йорка, и он питает меня и разносит повсюду цвета и звуки… У меня кружится голова.
Когда копы все-таки выламывают дверь на крышу, я уже наготове. Траекторию прыжка я продумывал с тех пор, как сошел с пожарной лестницы. Уж не знаю, сколько футов до соседней крыши и какова вероятность, что я разобьюсь в лепешку, однако я занимаю юго-восточный угол, разбегаюсь, изо всех сил помогая себе махами рук, – и сквозь ветер, свистящий в ушах, все-таки долетает: «Стой! Это полиция!» Я не вслушиваюсь. Вряд ли они начнут стрелять мне в спину, хотя – не исключено. Я ускоряюсь, распределяя шаги так, чтобы левой ногой оттолкнуться от северо-западного угла крыши, всего в паре дюймов от ее края.
И вот я лечу.
Ногами я молочу в воздухе, точно еду на велосипеде. Руки все так же работают. Соседняя крыша утопает в темноте; перед глазами почему-то мелькают кадры из старых детских мультиков. Интересно, смогу ли я замереть ненадолго в воздухе, как Хитрый Койот, прежде чем гравитация победит? А ведь она уже побеждает, тянет меня к земле, замедляя полет. Падая, я закрываю глаза… И когда мне удается вдруг приземлиться на крышу напротив, я инстинктивно группируюсь.
– Стой!
Как тут остановишься? Кувырок – и я выпрямляюсь. Еще кувырок – и я бегу. А потом прыгаю на следующую крышу, и еще на одну, и… Мне уже совсем не страшно. Сам не знаю, куда делся этот животный ужас и откуда вместо него приходит воодушевление. Бег – прыжок, бег – прыжок; да я будто гребаный Человек-паук и могу так летать чуть ли не до рассвета!
Вскоре мне попадается совсем неприметная крыша, и она уже довольно далеко от крыши дома Уинслоу и копов. На ней-то я и останавливаюсь, напрягая слух. Похоже, копы все еще в зоне слышимости, но меня им уже не догнать. В этой кромешной темноте легко спрятаться, а играть в Человека-паука я уже подустал.
По пожарной лестнице я то сбегаю, то ползу, пока не оказываюсь в десятке футов от земли. Стоп, поглядим, послушаем… Кругом безопасно. Я повисаю на нижней ступеньке, вцепившись в нее руками, и через мгновение разжимаю пальцы, тяжело приземляюсь на полусогнутых ногах. Хочется улыбаться во весь рот.
Хочется, пока я не слышу: «Замри!» И мое сердце действительно замирает.
Когда я оборачиваюсь, то вижу копа, наставившего на меня пистолет.
– Не двигаться! – говорит он, будто у меня есть выбор. – Руки покажи! Сейчас же!
Да он же совсем юный парень, еще и без подкрепления. Хотя оно вот-вот прибудет и наводнит весь задний двор, поскольку коп, не опуская пистолета, наклоняет лицо к пристегнутой на груди рации. Похоже, у меня нет выбора.
Не колеблясь и больше не играя, я прямо-таки кидаюсь на него. С его приказа «не двигаться!» секунды не успело пройти, так, может, своим внезапным нападением я застану его врасплох. Я сильно рискую, ведь его рука сжимает пистолет, однако полицейский выглядит так нерешительно, чуть ли не испуганно! Мне это либо на пользу, либо нет. А даже если и нет, что мне еще остается? Пусть выстрелит, хорошо, не умру же я от этого, наверное не умру. Лучше уж попытаться, чем бездействовать. Хотя, скорее всего, раненного меня снова вернут в Бриггс – и туда же я попаду, если сдамся миром.
Нет уж, в тюрьму я точно не вернусь.
Поэтому, опустив голову, я бросаюсь на него; коп только и успевает воскликнуть: «Сто…» – как я сбиваю его с ног. Наверное, он хотел сказать «стой!», но мне больше нравится «сто»: я всегда считал появление у меня сотни баксов хорошим предзнаменованием. Современным полицейским приходится таскать на себе ремень с кобурой, плотный жилет, всю эту тяжесть, которая и тянет его вниз вместе со мной, обхватившим его за талию. Весь этот вес вбивает его в бетонированную дорожку, как сваю, – полицейский выдыхает со свистом, а его спине, похоже, кирдык.
Он пытается вдохнуть, а я не даю.
Я и сам этому не рад, я человек мирный. Этот парень просто делал свою работу, очень важную и нужную. Но тут либо он, либо Мэттью, и мне вновь ничего не остается. Запрокинув голову, я бью его лбом прямо в переносицу – этот удар сродни падению ядра в глиняный кувшин. Что-то в его черепе с хрустом проминается, а на моем лице остается липкая, как я понимаю, кровь.
Его тело обмякает подо мной.
Я вскакиваю. Парень стонет и ворочается, что отзывается во мне и облегчением, и страхом. Я чувствую порыв ударить его снова, однако это будет уже чересчур. Я и так успею уйти от погони, если поспешу.
Поэтому я мчусь к Шестой авеню; там я стаскиваю блейзер, вытираю им кровь с лица, после чего швыряю его в кусты вместе с бейсболкой. Уже шагая по улице, я старательно восстанавливаю дыхание и говорю себе: «Иди, только не останавливайся».
Над копом уже собирается толпа. Большинство прохожих притормаживают всего на несколько секунд, а некоторые так и остаются на месте, чтобы узнать, чем все кончится. Я опускаю голову и стараюсь слиться с людским потоком. Мой пульс уже в норме. Я иду на восток, небрежно насвистываю, стараюсь казаться неприметным, хотя и сам чувствую, что перебарщиваю и потому бросаюсь в глаза, как сигарета в фитнес-клубе.
Оглянуться я решаюсь только через пару кварталов и вижу, что за мной нет погони. Копы отстали. От счастья я свищу громче и улыбаюсь во весь рот.
Я свободен!
Когда Рейчел, предельно изможденная, добралась-таки до двери своего дома, то обнаружила сестру, расхаживавшую по крыльцу.
– Какого черта, Рейчел?!
– Дай мне хотя бы войти.
– Это ты помогла Дэвиду сбежать?!
Рейчел не ответила, затем тихо произнесла:
– Идем внутрь.
– Рейчел…
– Дома поговорим.
И она вынула из сумочки ключи от дома, который некогда ей разрекламировали как «апартаменты с палисадником». К слову, недавно она пробовала устроиться в бесплатную городскую газету, хотя это был явно не ее уровень, но нищим выбирать не приходится. Редактор этой газеты Кэти Кобрера, она же профессор журфака и одна из любимых преподавателей Рейчел, хотела ее нанять, а вот издатель побоялся даже малейшего намека на скандал из-за прошлого соискательницы. Оно и понятно.
Толкнув дверь, Рейчел сразу прошла на кухню. Шерил не отставала ни на шаг со своим «Рейчел?», на что та не отвечала. Хотелось, чтобы все тело онемело и мышцы больше не ныли. Хотелось выпить, как никогда. В шкафу рядом с холодильником ее ждал бурбон «Вудфорд резерв», и она с нетерпением схватилась за бутылку.
– Хочешь глотнуть? – перед этим спросила она сестру.
– Э-э… – нахмурилась Шерил. – Ты забыла, что я, вообще-то, беременна?
– Один глоток хуже не сделает, – ответила Рейчел, доставая из шкафа стакан. – Об этом где-то писали.
– Шутишь, что ли?
– Уверена, что не будешь пить?
Шерил метнула в нее взгляд, точно кинжал:
– Ты вконец ополоумела, Рейчел?!
Та лишь подбавила льдинок в стакан и наполнила его виски.
– Ты все неправильно поняла, – начала Рейчел.
– Вчера ты говорила загадками… Ни с того ни с сего призналась, что навещаешь Дэвида… Попросила встретиться и поговорить у тебя дома, как только вернешься… А в итоге?
Рейчел отхлебнула виски.
– Выходит, вот что ты хотела мне сказать? – продолжала Шерил. – Что собираешься помочь ему сбежать?
– Нет. Конечно же нет. Я и представить не могла, что он отважится.
– А, так, получается, твой приезд в Бриггс – это чудовищное совпадение?!
– Нет, не совпадение.
– Давай рассказывай, Рейч.
Ее сестра… Ее беременная красавица-сестра прошла через ад. Убийство Мэттью пять лет назад свалило ее с ног, и Рейчел боялась, что Шерил уже никогда не встанет. Пускай окружающие думали, что Шерил смогла оставить боль позади, раз у нее новый муж, новый ребенок, новый дом, это не совсем так. Одна Рейчел знала, что, как бы Шерил ни пыталась строить новую, счастливую жизнь, пока что у нее выходит лишь сносное существование. Ведь все может разрушиться в самый неподходящий момент. И почва под ее ногами по-прежнему была неустойчива.
– Умоляю, – сказала Шерил, – скажи, что происходит.
– Я пытаюсь…
Шерил вдруг показалась ей такой маленькой и уязвимой, когда чуть съежилась в ожидании очередного неминуемого удара. Мысленно Рейчел репетировала слова, которые собиралась произнести, однако все они звучали фальшиво и неправильно. Как ни рви этот пластырь – быстро или медленно, боли все равно не избежать.
– Я хочу тебе кое-что показать… – решилась наконец Рейчел.
– Показывай.
– Вот только я боюсь, что ты расстроишься.
– Ты вообще себя слышишь?
Распечатанная копия снимка из парка развлечений была у Дэвида, однако еще одна, цифровая, осталась в ее телефоне. Рейчел еще раз глотнула бурбона и зажмурилась, почувствовав, как тот ее согревает. Потом схватилась за телефон, нашла «Фотографии» и принялась листать их, пока подсевшая Шерил глядела ей через плечо.
Наконец Рейчел нашла нужную фотографию.
– Не понимаю, – покачала головой Шерил. – Кто эта женщина, что за дети?
И тогда Рейчел растянула пальцами изображение мальчика на заднем плане.
Фургон ФБР для наружного наблюдения, перевозивший Макса и Сару, остановился перед домом Хильды Уинслоу, где уже были припаркованы шесть машин полиции и «скорая помощь». Сара общалась с кем-то по телефону через наушник, одновременно глядя в монитор. Жестом она показала Максу, что звонок очень важный и она не может идти с ним.
Боковая дверь фургона отъехала, и послышалось:
– Спецагент Бернстайн? Подозреваемый скрылся.
– По радиосвязи уже передали.
– Полиция ведет поиск. Ребята уверены, что скоро поймают его.
А вот Макс вовсе не был в этом уверен. В большом городе с его толпами и множеством закоулков очень просто исчезнуть из виду. Всю операцию по захвату он и Сара наблюдали из высокотехнологичного фургона, куда в прямом эфире транслировалось изображение с четырех камер, пристегнутых к офицерам на крыше.
Кое-что очень беспокоило Макса.
– Где Хильда Уинслоу?
Молодой агент нахмурился и сверился с блокнотом:
– Она назвалась Гарриет…
– Винчестер, да-да, – перебил Макс. – Так где она?
Вместо ответа агент указал на машину «скорой помощи» с распахнутыми задними дверцами. Хильда Уинслоу сидела в кузове, завернутая в одеяло, точно в шаль, и потягивала через соломинку сок из пакетика. Макс подошел и представился, отметив прямой, сверкающий взгляд Хильды Уинслоу. Маленькая, иссохшая и морщинистая, она явно обладала характером броненосца.
– Вы в порядке? – спросил ее Макс.
– Просто в легком ошеломлении, – ответила Хильда. – А врачи между тем настаивают, чтобы я сидела тут под присмотром.
– Прошу, не волнуйтесь, Гарриет, – попросила фельдшер-азиатка с длинными волосами, собранными в хвост.
– Я хочу домой!
– Вы пойдете домой, как только полиция убедится, что все позади.
Мило улыбнувшись фельдшеру, Хильда Уинслоу втянула еще немного яблочного сока. Максу чудились в ней одновременно дряхлая старуха и маленькая девочка.
– Так, говорите, вы специальный агент ФБР, – обратилась к нему Хильда.
– Да, мэм. Я отвечаю за поимку Дэвида Берроуза.
– Понятно…
Он ждал, что Хильда продолжит, но ее больше интересовал сок.
– Не могли бы вы рассказать нам, о чем вы беседовали с мистером Берроузом?
– Ни о чем важном.
– Так ли уж ни о чем?
– У нас было не так много времени, чтобы пообщаться.
– Выходит, вы не знаете, чего он хотел?
– Абсолютно не имею понятия.
– Давайте вернемся к случившемуся, миссис Уинслоу. – Макс намеренно назвал ее по старой фамилии, однако Хильда, вопреки ожиданиям, не стала его поправлять. – Что именно произошло?
– Он постучал в мою дверь, и я открыла…
– Вы спросили перед этим, кто это?
Хильда задумалась на мгновение.
– По-моему, нет, не спросила.
– Вы услышали стук в дверь и сразу же открыли?
– Верно.
– И часто вы так делаете? Не спрашивая, кто пришел?
– Ну, в этот дом не попасть без звонка.
– Вы впустили Берроуза?
– Нет, не я.
– И при этом просто взяли и открыли дверь?
Хильда улыбнулась:
– Я решила, что пришел сосед. В этом здании живут исключительно славные люди.
– Понятно…
«Почему же она лжет?» – мысленно спрашивал себя Макс.
– Кроме того, старость порой так забывчива. Но вы правы, спецагент Бернстайн, я допустила ошибку. Впредь я буду осторожнее.
Она точно придуривалась. Равно как и Рейчел Андерсон. Ложь Рейчел была продиктована родственной заботой, а вот какой резон у Хильды Уинслоу?
– Итак, Дэвид Берроуз постучался, и вы ему открыли.
– Да.
– Вы узнали его?
– Господи, нет, конечно!
– Как он выглядел?
– Вполне обычный юноша… Я уже пыталась описывать его детективу полиции, но тщетно. Все случилось так быстро!
– Что вы сказали Дэвиду?
– Ни словечка.
– А что он вам сказал?
– Ему не хватило на это времени. Только я открыла дверь, как снизу начали шуметь. Полагаю, это прибывшая полиция уже мчалась к моей двери.
– Понял. Что же происходило дальше?
– Мне кажется, он испугался.
– Дэвид Берроуз?
– Да.
– И что же предпринял этот испуганный Дэвид Берроуз?
– Забежал ко мне в квартиру и закрыл за собой дверь.
– Вы, должно быть, так и обмерли со страху.
– О да… Еще бы… Энни? – вдруг повернулась Хильда к фельдшеру.
– Да, миссис Винчестер?
– Можно мне еще одну коробочку сока?
– Конечно. Вы хорошо себя чувствуете?
– Я немного устала. Столько вопросов…
Фельдшер Энни наградила Макса злобным взглядом, который тот предпочел не замечать. Ему предстояло как-то выровнять линию допроса.
– Итак, Берроуз у вас в квартире, дверь закрыта…
– Так оно и было.
– Но ведь вы стояли в дверях, верно? Он втолкнул вас в квартиру или вы отступили назад?
– Хм… – Хильда выдержала драматическую паузу. – Я не помню. А это важно?
– Думаю, нет. Вы кричали?
– Нет, я боялась его разозлить.
– Но что-то вы произнесли?
– Например?
– «Кто вы?», «что вы здесь делаете?», «вон из моей квартиры!» – да что угодно.
Пока Хильда размышляла, к ней вернулась с соком фельдшер Энни. Старуха улыбнулась и поблагодарила ее.
– Миссис Уинслоу?
Вот опять он назвал ее прежним именем.
– Наверное, я все-таки что-то сказала… Но все произошло так быстро. А он побежал к моему окну и распахнул его.
– Прямо к окну, – уточнил Макс. – Без единого слова.
– Без единого слова.
– Вы говорите про окно в своей спальне, верно?
– Верно.
– А ведь окно в главной комнате, то бишь в гостиной, гораздо ближе к входной двери, разве не так?
– Не знаю, я как-то не пробовала замерять расстояние… Пожалуй, оно ближе.
– Вот только окно гостиной не ведет к пожарной лестнице, правда?
– Это правда.
– К ней ведет только то, что в спальне. – И Макс наклонил голову вправо. – Как вы думаете, откуда Берроуз мог это знать?
– Теряюсь в догадках.
– Ведь вы ему об этом не сообщили?
– Разумеется, не сообщила! Он мог заранее получить план всего здания.
– Вам известно, что Дэвид Берроуз сбежал из тюрьмы не далее как сегодня утром?
– Да, мне рассказал один из этих славных полицейских.
– До этого вы были не в курсе?
– Нет, да и откуда бы мне такое знать?
– Я звонил вам буквально тридцать минут назад и оставил голосовое сообщение.
– О, в самом деле? Я никогда не беру трубку. Вечно звонят какие-нибудь аферисты, которым только дай обмануть старую женщину. Им приходится иметь дело с голосовой почтой, а я, по правде сказать, даже не понимаю, как она работает-то.
Макс вперился в Хильду, не веря ни единому ее слову.
– Как вы думаете, почему Берроуз пошел именно к вам?
– Простите, что?
– Он первым делом вспомнил о вас. Вот он сбегает из тюрьмы. Вот едет в Нью-Йорк. И тут же едет по этому адресу. По-вашему, зачем?
– Я не знаю… – И вдруг она вытаращила глаза: – Боже мой!
– Миссис Уинслоу?
– Вы считаете… вы считаете, он собирался мне навредить? Вы на это намекаете? – прикрыла она рот рукой.
– Нет, – ответил Макс.
– Но вы ведь только что сказали…
– Если бы он так хотел причинить вам боль, думаю, войдя, он бы вас толкнул или ударил, не так ли? Или сделал что-нибудь еще… – Тут Макс кое-что заметил: – А что за след у вас на щеке?
– Ничего особенного, – слишком быстро ответила она.
– Еще у Дэвида Берроуза при себе пистолет. Вы видели этот пистолет?
– Пистолет? Боже… Нет, не видела.
– Представьте на секунду, что вы – Дэвид Берроуз, вы провели пять лет в тюрьме и вот наконец-то сбежали. Вы едете прямиком к свидетелю, который, как вы утверждаете, вас оболгал…
– Спецагент Бернстайн…
– Да?
– Довольно меня мучить, – сладко пропела она. – Я уже рассказала все, что знаю.
– Но мне нужно задать вам еще несколько вопросов о том, что вы рассказали.
– Нет.
– Как это – нет?
– Я не хочу проходить через все это снова и… Энни? – вновь обернулась она.
– Да, миссис Винчестер? – откликнулась та.
– Мне что-то нехорошо.
– Я же говорила, Гарриет: вам нужно отдыхать!
Макс уже собирался возразить, как услышал зов Сары. Он увидел ее в боковом проеме фургона, настойчиво подзывающую его рукой. Не став прощаться, он поспешил к ней.
– Ну что? – сказала Сара, оценив выражение его лица.
– Она врет.
– И о чем она врет?
– Вообще обо всем. Ладно, что такого важного ты раздобыла? – спросил он, подтягивая штаны.
– Видеозапись приезда Рейчел Андерсон в тюрьму к Берроузу. Ты точно захочешь это увидеть.
Шерил молча смотрела на фотографию.
– Ее сняли в парке развлечений… – сказала Рейчел.
– Сама вижу, – отрезала сестра. – И что?
Рейчел не стала тратить время на рассказ про Ирэн и ее семью. Вместо этого она увеличила изображение мальчика на заднем плане, но не слишком сильно, чтобы не сделать его лицо размытым. Потом передала телефон Шерил, и та очень долго на него смотрела.
– Шерил?
По-прежнему не сводя глаз с фотографии, Шерил прошептала:
– Ты что, вздумала меня разыгрывать?
Рейчел не ответила.
По лицу Шерил текли слезы.
– Ты показала это Дэвиду.
– Да, – ответила Рейчел, не уверенная, вопрос ли это.
– Ты за этим поехала в Бриггс.
– Да.
– Где ты это взяла? – Шерил продолжала разглядывать фото, качая головой.
Осторожно взяв у нее телефон, Рейчел вернула исходный размер фотографии.
– Мне дала ее подруга. Она ездила с семьей в парк под названием «Шесть флагов». Снимок сделал ее муж. Она показывала мне фотографии, вот и…
– Вот и что? – прозвучал ледяной голос Шерил. – Ты увидела мальчика, чем-то похожего на моего мертвого сына, и решила испортить всем жизнь?
«Не твою жизнь», – подумала Рейчел, однако решила не повторять мысль вслух.
– Ну, Рейчел?
– Я не знала, что делать.
– И поэтому показала снимок Дэвиду?
– Да.
– Зачем ты это сделала?
Рейчел не хотела подробно описывать то, как она хотела уберечь сестру, поэтому промолчала.
– Что он сказал? – настаивала Шерил.
– Это его потрясло.
– Что он сказал, Рейчел?!
– Он думает, что это Мэттью.
– Конечно же он так думает! – с покрасневшим лицом выпалила Шерил. – Брось утопающему наковальню, он и ее примет за спасательный круг!
– Но если бы Дэвид правда убил Мэттью, – возразила Рейчел, – разве он бы не отличил круг от наковальни?
Шерил только продолжала качать головой.
– Шерил, все это с самого начала звучало как бред. Дэвид – и убил Мэттью? Да брось, ты же должна понимать. Да даже в беспамятстве или в чем-то подобном он бы его не тронул. А вся эта возня с «закопанным оружием»? Зачем Дэвиду так поступать? Он ведь не идиот какой-то. А та свидетельница, Хильда Уинслоу, после суда сменила имя и переехала! Вот как ты думаешь, почему?
– Боже мой… – уставилась Шерил на сестру. – Ты серьезно веришь в то, что мелешь?
– Я и сама не знаю, я просто рассуждаю.
– Ах, ты не знаешь? А может, ты просто отчаялась, Рейчел?
– Что?
– Тебе нужен повод для статьи.
– Ты пошутила?
– Заодно и вину искупишь. Второй шанс, все такое. Я к тому, что если мой сын жив, то это же просто грандиозный сюжет, не так ли? Все соцсети будут твои, все первые полосы…
– Ты не можешь вот так…
– Ну а если это не Мэттью, а просто ребенок, имеющий с ним мимолетное сходство, тогда все это – побег Дэвида, его «выход в свет» – еще более крутой сюжет!
– Шерил…
– Мой убитый сын помог бы тебе вернуть профессию!
Рейчел отшатнулась, словно ее ударили.
– Я не так выразилась, – быстро поправилась Шерил, сразу выбрав более мягкий тон, но сестра не ответила. – Послушай. Мэттью мертв. Кэтрин Тулло тоже мертва.
– Она здесь вообще ни при чем.
– Ты не виновата в ее смерти, Рейчел.
– Нет, виновата.
Покачав головой, Шерил положила руки на плечи сестры:
– Я не хотела, чтобы мои слова так прозвучали.
– Ты сказала ровно то, что думала.
– Нет. Клянусь тебе.
– А может, ты и права. Мне жаль себя и той жизни, что я потеряла. Однако это я слишком сильно давила на Кэтрин Тулло, отчего теперь та мертва. Это моя вина. Я получила то, что заслуживала.
– Это неправда, – возражала Шерил. – Ты просто…
– Ну что?
– Была слишком пристрастна. Ты же не думаешь, что я забыла?
Рейчел не знала, что ей ответить.
– Это ведь было на первом курсе, на Хеллоуин… – Она отвернулась, закрыв глаза, отчаянно желая ничего не вспоминать.
– Рейч?
– Возможно, ты права, – сказала младшая сестра, уставившись на фотографию. – Возможно, я принимаю желаемое за действительное, и Дэвид тоже. Есть такая вероятность… но есть и шанс, что Мэттью жив, верно же? Дэвид, он все потерял, он… Ты и представить себе не можешь. Он был в аду. Так что пускай копает, ему от этого никакого вреда. Его жизнь уже не станет хуже, в отличие от твоей, почему я и не хотела показывать тебе это фото. Если это не Мэттью – а риск того, что это не он, очень велик, – все бы осталось, как оно есть. Никто бы не пострадал. Дэвид и я закончили бы на этом, а ты бы так ничего не и не узнала. Но если мальчик все-таки Мэттью…
– Это не он.
– Как бы там ни было, – нажимала Рейчел, – позволь нам с Дэвидом узнать это наверняка.
– А вот и запись первого приезда Рейчел Андерсон в тюрьму, – сообщила Сара. – Повторюсь, это первая встреча Берроуза с кем-то извне за все пять лет отсидки.
Задние окна фургона для наружного наблюдения (то был модифицированный «форд») были тонированными, но их дополнительно выкрасили черной краской, чтобы надежно спрятать оборудование. Скрытые камеры на фургоне обеспечивали хороший обзор происходящего снаружи. Макс и Сара сидели бок о бок на эргономичных сиденьях с откидными спинками, очень удобными для агентов, привыкших часами вести наблюдение. Перед напарниками высилась рабочая станция с тремя компьютерными мониторами. Среди двух агентов ФБР, находившихся в водительской кабине, один был техническим специалистом, но Сара разбиралась в системе не хуже его.
– Ты не могла бы сделать погромче?
– Видео вообще без звука, Макс.
– Это еще почему? – нахмурился он.
– Так суд постановил, еще пару лет назад, – ответила Сара. – Мол, аудиозапись – это нарушение конфиденциальности.
– А видеозапись что, нет?
– А видеозапись, как тогда заявили сотрудники Бриггса, обеспечивает безопасность осужденных и не нарушает ничьих прав.
– И судьи на это купились?
– Еще как.
Макс только пожал плечами:
– Так что ты хотела показать?
– Вот, посмотри.
Сара запустила видео. Похоже, его сняли камерой с потолка где-то за плечом у Дэвида Берроуза. Спецагенты могли отчетливо видеть Рейчел, сидевшую по другую сторону оргстекла. Сара начала перематывать видео, промотала момент, когда фигуры посетительницы и осужденного дернулись, и остановила на Рейчел, как раз вынувшей что-то, похожее на манильский конверт. Снова нажав кнопку воспроизведения, Сара вместе с помрачневшим Максом смотрела уже на нормальной скорости, как Рейчел Андерсон смотрит себе под ноги, словно собирается с силами. Затем она вынула что-то из конверта и прижала к стеклу.
– Фотография? – прищурился Макс.
– Похоже на то.
– И что на ней?
Даже без звука по этой не самой качественной, засвеченной видеозаписи было понятно, что атмосфера в помещении для свиданий менялась на глазах. Берроуз заметно напрягся.
– Пока что не знаю, – ответила Сара.
– На ней мог быть план побега.
– До того как ты пришел, я пробовала распознать изображение.
– Получилось?
– На ней какие-то люди… И еще вроде бы Бэтмен.
– Чего?
– Вроде бы, но я не уверена. Мне нужно больше времени, Макс.
– И еще, пожалуй, устройство для чтения по губам.
– Поняла. Юристы сказали, нам нужен ордер.
– Из-за иска о конфиденциальности?
– Ага. Но я, как видишь, заранее озаботилась. Хотя не думаю, что нам удастся добыть более качественную запись.
– Можешь увеличить масштаб картинки?
– Только если так… – И Сара нажала кнопку.
Изображение резко растянулось. Но и на паузе пиксели мешали рассмотреть все как следует.
Макс вновь прищурился:
– Нужно расспросить Рейчел Андерсон.
– Ее адвокат запретила ей отвечать на вопросы.
– Все равно попытаемся. Мы ее все еще ведем?
– Ага. Она у себя дома, принимает сестру.
– Бывшую жену Берроуза?
Сара кивнула:
– Та беременна.
– Ого! Что у нас с прослушкой телефонов?
– Слушаем. Пока ничего полезного.
– Рейчел Андерсон часами возила Берроуза, то есть у них было время продумать дальнейшие планы. Разумеется, она не будет висеть на телефоне.
– Согласна.
– Мы оба знаем ее историю.
– Ты про ее вклад в движение «MeToo»?[99]
Макс кивнул:
– Как думаешь, есть шанс, что та история всплывет?
– Не поняла, Макс. Говори конкретнее.
Поразмыслив, он пока оставил эту тему, а вместо этого поинтересовался:
– Как проходит погружение в ее финансовую историю?
– Пока плаваем, – не слишком удивила его Сара: к чужим финансам так просто не подберешься, многих «белых воротничков» вообще приходилось проверять годами. – Зато я наткнулась на другую ниточку.
– А именно?
– Я про Теда Уэстона.
– Тюремного охранника, которого пытался убить Берроуз?
– Этот парень в долгах как в шелках, но вот недавно открыл два депозита, по две тысячи долларов каждый.
– Откуда деньги?
– Все еще выясняю.
– Взятка? – Макс так и сел.
– Возможно.
– Мне с самого начала казалось это странным.
– Что именно, Макс?
– То, зачем Берроузу смерть Уэстона. – Макс принялся грызть ноготь, – Здесь что-то большее, чем просто побег заключенного, Сара.
– Возможно и такое, Макс. Знаешь, как мы во всем этом разберемся?
– Как?
– Работая, Макс. И не отвлекаясь. Только так мы достанем Берроуза.
– Золотые слова, Сара. Тащи сюда задницу Уэстона, пока тот тоже не успел обзавестись адвокатом.
Гертруда Пейн стояла у обрыва неподалеку от поместья Пейнов, глядя на отражение луны во вспененных водах Атлантики. Она распустила седые волосы, закрыла глаза, а ветер приятно обдувал ее лицо. Звук волн, разбивающихся о скалу, успокаивал. Приближение Стефано она услышала сразу, но еще несколько секунд не открывала глаз.
Затем она сказала:
– Ты его упустил.
– Росс Самнер подвел нас.
– А что же охранник, который проболтался о визите невестки?
– Тоже не преуспел.
Гертруда отвернулась от океана и взглянула на Стефано, этого мускулистого брюнета, постриженного под пажа, – эта прическа делала из него какого-то молодящегося, но все же неотвратимо стареющего рокера. Костюм Стефано шился на заказ, однако даже так сидел на нем плохо, делая его квадратным, как коробка.
– Ума не приложу, как он мог сбежать? – вздохнула Гертруда.
– Разве это имеет значение?
– Я не уверена.
– Вряд ли он представляет угрозу.
Гертруда лишь улыбнулась, вынуждая его спросить: «Неужели? Или все-таки представляет?» Она считала мизерной вероятность того, что Дэвид Берроуз все испортит, однако Гертруда не добралась бы до «пьедестала Пейнов» (это мерзкое понятие изобрел ее муж), не будь при ней еще одной «п»: паранойи. И при этом – она знала, как устроен мир и что жизнь невозможно просчитать. Вы можете чувствовать себя в безопасности, думая, что учли все до мелочей, приняли во внимание любые возможности, – и тут жизнь извернется и обставит вас. По-другому она не работает. Жаль, никто этого не понимает.
– Миссис Пейн?
– Стефано, мы должны подготовиться.
Я торопливо иду по улице Манхэттена. Мой быстрый шаг наверняка привлекает внимание, и все же я хочу побыстрее оказаться как можно дальше от той квартиры на Двенадцатой улице. Путь мой лежит строго на север. Я миную станции метро «Четырнадцатая улица» и «Двадцать третья улица», не позволяя себе спуститься внутрь, ведь знаю, что если в городе объявят план «Перехват», то близлежащие станции обложат в первую очередь.
Или нет.
Понятия не имею.
Зато мне известно, где я должен быть: в Ревире, штат Массачусетс. На своей малой родине. Потому что тот самый шантажист Хильды Уинслоу, человек с белым чубом, там и живет.
Мне известно, кто он такой.
Полагаю, что ФБР посадила кого-то следить за домом моего отца, но полиция, опять же, не может успевать все и сразу. Просто мы привыкли так думать, доверяя кино и телепередачам, где всякого плохого парня почти немедленно ведут под суд благодаря неограниченной слежке, повсеместному снятию отпечатков пальцев и моментальным ДНК-тестам.
Хильда Уинслоу могла сказать копам что угодно, хотя, казалось, она проявила ко мне искреннее сочувствие и помогла сбежать. Это могло быть проявление смелости – или, напротив, страха оказаться между мной и ворвавшейся полицией. Не могу сказать наверняка, однако ясно, что у меня нет выбора. Придется рискнуть и ехать в Ревир.
Спустя полчаса, выйдя на Таймс-сквер, я вдруг понимаю, насколько отстал от жизни. Меня тянет в такие вот людные места – к толпам, шуму, яркому свету, большим экранам и неоновым вывескам, – но мои органы чувств к этому явно не готовы. Я останавливаюсь. Кругом слишком много раздражителей. Целый водоворот, волны гула, оттенков, запахов, лиц – самой жизни – заставляют меня пошатнуться. Будто последние пять лет я провел в комнате без света, а теперь кто-то светит мне в лицо фонариком. Голова кружится до того, что мне надо прислониться к стене, чтобы не упасть.
Весь поддерживавший меня на ногах адреналин не столько убывает, сколько превращается в дым и растворяется в ночном воздухе. Меня настигает усталость. Уже так поздно… А поезда и автобусы до Бостона ночью не ходят. Мне следовало раньше об этом подумать. По прибытии в Ревир меня ждет много дел, и чтобы все удалось, нужно полностью восстановить когнитивные способности, иначе говоря – выспаться.
Поблизости много станций метро (слишком много, копы их все не закроют), однако я все-таки выбираю идти пешком. Не уверен, что моя бритая голова обманет преследователей. Пускай Хильда Уинслоу и видела меня лишь в бейсболке, я на всякий случай напяливаю еще и медицинскую маску. Правда, сейчас их носит уже не так много людей и она может привлечь ненужные взгляды, а все-таки это отличная маскировка… Мне продолжать? Я к тому, что трудно определиться, нужно ли мне ее носить. Лучше сосредоточусь на том, где бы провести ночь. Я подумываю о том, чтобы отправиться на север, к Центральному парку, где можно легко укрыться и передохнуть. Но я снова задаю себе вопрос: не захочет ли полиция перекрыть весь парк?
Я проверяю звонки на запасном телефоне – как дозвониться, знает только Рейчел, которая и дала мне этот телефон. Я все жду, когда она свяжется со мной, и не совсем понимаю, что означает ее молчание. Наверное, она все еще чувствует себя под колпаком.
Ладно, план таков: не снимать с себя маску и ехать к Центральному парку.
Уже там, вблизи Семьдесят девятой, мне удается найти тропинку, ведущую в Рэмбл – это «дикая» часть парка, этакий природный заповедник. Настоящие дебри. Я забредаю в них поглубже, нахожу безлюдное место и ложусь спать, разложив вокруг себя ветки – в надежде, что на них случайно наступят те, кто попробует ко мне приблизиться, а я услышу треск и смогу вовремя среагировать. Итак, я ложусь, слушаю журчание ручья, сливающееся со звуками большого города, закрываю глаза и отдаюсь милосердному сну без сновидений.
В самый час пик, когда на Пенсильванском вокзале яблоку негде упасть, я сажусь в пассажирский «Амтрак» до Бостона. Посреди поездки я вдруг понимаю, что гуляю на воле уже двадцать четыре часа. До этого я постоянно трясся, но, зайдя в туалет и взглянув на себя в зеркало – все такой же лысый и в маске, – я понимаю, что практически неузнаваем. Трудно сказать, насколько рискованно было садиться в поезд, но куда денешься с подводной лодки?
В часе езды от Бостона мой одноразовый телефон наконец оживает. Какой-то незнакомый входящий. Я нажимаю кнопку ответа, подношу телефон к уху, но ничего не говорю, просто жду.
– Альпака, – произносит Рейчел, и меня окатывает облегчением.
Мы с ней придумали семь кодовых слов. Если одно из них не прозвучит в начале разговора, значит она в стане врага и ее заставили позвонить. Я же узна́ю, что нас кто-то прослушивает и ведет свою игру.
– Ты в порядке? – спрашиваю я без всяких отзывов и ответных кодов, в которых все равно нет необходимости.
Осторожность – осторожностью, а глупо выглядеть не хочется.
– В пределах ожидаемого.
– Тебя допрашивала полиция?
– ФБР.
– Они поняли, куда я поехал.
– Кто, ФБР?
– Ага. Чуть не сцапали меня у Хильды.
– Клянусь, я ничего им не сказала!
– Я знаю.
– Но тогда как они догадались?
– Трудный вопрос.
– Ты ведь ушел от них?
– На данный момент – да.
– Ты ее расспросил?
Она, конечно, имеет в виду Хильду Уинслоу. Я говорю «да» и пересказываю почти все, что узнал. Например, я умалчиваю историю про карточный долг и шантажиста в Ревире, ведь если нас все-таки подслушивают – м-да, я точно сделаюсь параноиком, – лучше не подсказывать им, куда я еду.
– Я соберу столько нала, сколько смогу. Заодно, как мы и условились, попытаюсь замести следы, чтобы ФБР на меня больше не вышло, – продолжает Рейчел.
– Это долго?
– Час или два. Напиши мне, где ты, когда доберешься. Я приеду.
– Спасибо.
– И еще кое-что… – добавляет Рейчел. – Вчера вечером заезжала Шерил.
Я ощущаю стесненность в груди.
– Как все прошло?
– Я показала ей снимок. Она думает, что мы оба спятили.
– Тут трудно спорить.
– Еще она сказала, что на мои суждения могут влиять личные проблемы.
– Проблемы? Какого рода?
– Давай ты сам прочитаешь, я скину несколько ссылок. Это проще, чем пытаться объяснить.
Вскоре Рейчел присылает мне ссылки на три разные статьи о ее инициативе в рамках «MeToo» и последовавшем самоубийстве молодой Кэтрин Тулло. Я устраиваюсь поудобнее и читаю, стараясь оценивать историю объективно, будто она и не связана с моей обожаемой Рейчел. И все же сотня причин мешает моей объективности. Все мои вопросы к Рейчел подождут.
Я лежу с закрытыми глазами, пока не слышу объявление о прибытии на Северный вокзал Бостона. Пока мы подъезжаем к платформе, я высматриваю в окно полицейские кордоны. Полицейские и впрямь рассеяны по вокзалу, но они не выглядят сильно настороженными. Это, конечно, неприятно, но все же лучше, чем толпа «встречающих» с оружием наперевес.
С самого вокзала я невольно улыбаюсь, гуляя по родным местам. В частности, захожу в людный бостонский «Данкин» на углу Ланкастер-стрит и Козуэй-стрит и беру себе полдюжины пончиков. Тут и парочка французских круллеров, и два с шоколадной глазурью, один с жареным кокосом, один обычный донат, плюс большая чашка кофе без запаха (на мой вкус, ароматизированный – отстой, особенно в «Данкин»).
И потом я гуляю по Ланкастер-авеню с целым пакетом «данкинов», желая попозже рискнуть и снять маску, чтобы полакомиться круллером. От самой мысли так и потекла слюна. Еще четверть часа – и я уже еду по синей ветке метро, с Боудойн-стрит в сторону Ревир-Бич, и мыслями невольно окунаюсь в воспоминания о таких же поездках в юности. Нас тогда была целая компания парней, все из одного класса старшей школы Ревира. Ближе всего я дружил с Адамом Маккензи, однако общался и с Ти-Джеем, и с Билли Симпсоном, и с человеком, которого я собирался вскоре навестить, – Эдди Грилтоном. Семья Эдди владела аптекой, открытой его дедушкой на углу Сентенниал-авеню и Норт-шор-роуд, всего в паре шагов от станции Ревир-Бич. Все мои знакомые ходили туда за лекарствами, а еще дедушка и отец Эдди, насколько мне известно, помогали с букмекерским и игорным бизнесом криминальному клану Фишеров.
Небольшая парковка позади аптеки полностью изолирована от улицы. Когда-то здесь мы в основном и тусовались: пили пиво, курили травку. Давно это было, с тех пор все разбрелись кто куда. Ти-Джей работает врачом в Ньютоне, Билли открыл бар в Майами, зато Эдди, который больше всех нас мечтал покинуть город, ненавидя семейное дело и вынужденную работу в аптеке, так и не переехал. Он окончил фармацевтический, как и мечтал его старик. После выпуска ему светило пахать в аптеке до гробовой доски, по примеру его деда, однажды просто свалившегося с сердечным приступом. Вот теперь Эдди и бегал по аптечному залу – явно в преддверии собственного инфаркта.
Выйдя на станции Ревир-Бич, я держусь настороже, и не только из-за возможного присутствия полиции. Просто это мой старый район, где меня могли бы узнать с любой маскировкой. А всего в тысяче футов отсюда стоят мой дом и дом Маккензи, пиццерия «У Сэла» и «Аптека Грилтона». Последнюю потрепало время, хотя, сколько себя помню, она и так медленно ветшала. Даже кирпичные стены, покрытые водным раствором, уже не очень красные, а края неоновой вывески проржавели. Когда-то буквы вывески мигали при включении. Опустив голову, я заворачиваю в переулок и иду на парковку, в этот некогда «наш притон». Парковка была рассчитана всего на одно место, где всегда стоял «кадиллак» папы Эдди. Машина для него много значила, судя по тому, что он не уставал полировать ее воском до идеального блеска. Теперь на том же месте стоял «Кадиллак АТС», принадлежавший Эдди. Все меняется, но остается прежним.
Всегда, когда я устаю, невольно начинаю философствовать.
За мусорным баком отличное укрытие. Кофе, спасибо стаканчикам «Данкин», еще горячий. Я наслаждаюсь ароматом французских круллеров и, немного дольше, кокосового пончика. В тюрьме и так-то несладко, но без настоящего сахара мои вкусовые рецепторы почти атрофировались. Теперь же у меня кружится голова от одного вкуса. Или, может, от свободы. В тюрьме так легко зачерстветь, закрыться от мира и сознательно не позволять себе чувствовать или переживать хоть какие-то удовольствия. Так проще выживать. Но теперь, вышвырнутый из этой «зоны комфорта» и в состоянии без помех думать о Мэттью, об искуплении, я переживаю целый шквал эмоций.
Сверяю время на телефоне. Десятилетиями, что мы провели на этой парковке, черным ходом аптеки никто не пользовался, хотя сейчас мне кажется, что вот-вот… Так и есть: стеклянная дверь открывается, на пороге возникает Эдди, во рту у него незажженная сигарета, в руке – зажигалка. Дверь закрывается, одновременно Эдди щелкает зажигалкой и подносит пламя к сигарете, тут же глубоко затягивается, прикрыв глаза.
А Эдди-то постарел. Ссутулился, осунулся, заработал брюшко. Его некогда объемные волосы истончились, и теперь на голове нечто среднее между лысиной и залысинами. Прибавьте тонкие, как карандаш, усы и запавшие глаза.
Я не знаю, как начать разговор, но в итоге появляюсь в поле его зрения:
– Здравствуй, Эдди.
Вот это у него отвисла челюсть при виде меня! Аж сигарета выпала изо рта, но Эдди успевает схватить ее в воздухе – и я невольно улыбаюсь. У Эдди всегда были самые ловкие руки, отчего он слыл лучшим игроком в пинг-понг, акулой бильярда, гением видеоигр, пинбола, боулинга и мини-гольфа – словом, в любых занятиях, требующих зрительно-моторной координации.
– Вот же дерьмо! – произносит Эдди.
– Мне нужно просить тебя не кричать?
– Охренеть, да ты издеваешься! – И он спешит ко мне с объятиями. – Как же я рад тебя видеть, чувак!
Объятие – еще одно ощущение, к которому нужно заново привыкать; я напрягаюсь всем телом в страхе, что если пошатнусь, то так и лягу. Тем не менее объятия Эдди радуют. Радует даже запах сигарет.
– Я тоже, Эдди.
– Смотрел новости, а там про твой побег. Ты что, тоже лысеешь? – указывает он на мою макушку.
– Да нет, маскируюсь.
– Умно. Только давай сразу проясним одну деталь.
– Конечно.
– Ты не убивал Мэттью, правда же?
– Я его не убивал.
– Я так и знал! У тебя есть план? Стой, забудь, что я спрашивал: чем меньше знаю, тем лучше. Тебе нужны наличные?
– Очень.
– Не вопрос. Бизнес в дерьме, но у меня найдется немного денег в сейфе. Не знаю сколько, но все твое.
Бог мой, я вот-вот разрыдаюсь.
– Спасибо, Эдди…
– Ты ко мне за деньгами?
– Нет.
– Так рассказывай давай!
– Ты еще ведешь учет?
– Не-а. Вот поэтому-то бизнес в дерьме. Прежде мы занимались бухгалтерией, в смысле, дед мой был спец по рулетке, папа ставки собирал. Копы признали обоих мошенниками, не в обиду твоему старику.
– Да ничего.
– Как он, кстати?
– Думаю, ты лучше меня в курсе, Эдди.
– Да, верно… Так на чем я остановился?
– Твоих отца и дедушку обвинили в мошенничестве.
– Точно, точно. Но знаешь, кто в итоге вывел нас из бизнеса? Власти! Взяли нелегальную рулетку и превратили в гослотерею, с еще меньшими шансами выиграть, а потом – бам! – легальный бизнес. Азартные игры раньше тоже держали под запретом, а потом какие-то черти из Интернета откупились от кучки политиков, и – бум! – все ставки принимаются онлайн, хоть укликайся. Да и с марихуаной та же история, не то чтобы мой старик ею когда-либо торговал…
– А пять лет назад ставки еще принимались?
– Примерно в то время дело и начало загнивать. А что?
– Не припоминаешь такую клиентку: Эллен Уинслоу?
Эдди нахмурился:
– Не, не моя. С ней работала Реджи на Ширли-авеню.
– То есть имя ее тебе известно?
– Да, помню, у нее была настоящая игромания. Правда, не понимаю, почему тебе это интересно.
Классный на Эдди халат, белый, аптекарский. В нем он похож то ли на врача, то ли на продавца косметики в «Филинсе».
– Вроде бы она задолжала братьям Фишер?
Эдди явно не нравится, куда я клоню.
– Да, по-моему. Слушай, Дэйви, а чего тебе, собственно, надо?
– Мне нужно поговорить с Кайлом.
Он долго молчал.
– С Кайлом? Со Скунсом, что ли?
– Его что, до сих пор так называют?
– Да, и ему нравится.
Кайла прозвали Скунсом, когда мы были детьми. Точно не помню, когда его семья сюда переехала – может, я учился в первом или во втором классе, но уже тогда у Кайла был белый чуб. Белая полоса на черной голове – прозвища Скунс было не избежать. Дети есть дети. Мало кому понравилась бы такая кличка, а вот юный Кайл по ней просто угорал.
– Так, давай-ка начистоту, – произносит Эдди. – Ты собрался обсудить со Скунсом чьи-то долги?
– Ага.
Тот присвистнул:
– Да ты помнишь, что он за человек-то?
– Помню.
– Помнишь, как он столкнул Лизу Миллстоун с крыши? Нам было всего девять!
– И это помню.
– А коты миссис Бейли? Они пропадали бесследно, когда нам было по двенадцать.
– Ага.
– И девчонка Паллоне, как ее там… Мэри Энн?
– Помню, – говорю я.
– Так вот, Скунс с тех пор не слишком изменился, Дэвид.
– Не удивлен. Он, верно, так и работает на Фишеров?
Эдди живо трет лицо.
– Ты введешь меня в курс дела или как? – спрашивает он.
Почему бы и нет.
– Я считаю, это Фишеры похитили моего сына и выставили меня убийцей. – И я коротко рассказываю ему все.
Вслух Эдди этого не говорит, но точно думает, что я ополоумел. Даже когда я показываю ему фотографию из парка развлечений, на нее он смотрит вскользь – все больше на меня. Окурок падает на потрескавшийся тротуар, другая сигарета немедленно поджигается и оказывается во рту. Эдди слушает не перебивая. И когда я умолкаю, он произносит:
– Не мое дело тебя отговаривать. Ты большой мальчик.
– Я ценю это. Так что, подсобишь?
– Могу кое-что разузнать.
– Спасибо.
– Кстати, ты знал, что старик отошел от дел?
– Старик – это Ники Фишер?
– Ага, он вышел на пенсию, переехал в местечко потеплее. Слышал, он гольфом здорово увлекся. Всю свою жизнь Ники убивал, грабил, вымогал, мародерствовал, людей калечил почем зря, а теперь ему, видите ли, за восемьдесят и можно наслаждаться гольфом, спа и ресторанами во Флориде. Вот тебе и карма…
– Так, и кто теперь босс?
– Эн-Джей, его сынуля, он правит балом.
– Думаешь, этот Эн-Джей захочет поговорить со мной?
– Могу только поспрашивать. Однако если они замешаны в деле так, как ты говоришь, то вряд ли в этом признаются.
– Я же не собираюсь устраивать никому проблем.
– Да, но дело-то не в этом. Если это они пытались обвинить тебя в убийстве сына – не стану тут перечислять миллион причин, почему это бред, – при встрече они могут просто вызвать копов, ну и все.
– Фишеры – и звонят в полицию?
– Это было бы некрасиво с их стороны, признаю. Ясное дело, тогда они могут просто кокнуть тебя. Вот это уже в их стиле, в отличие от состряпанной тобою байки про графа Монте-Кристо.
– У меня и правда нет выбора, Эдди. Фишеры – единственная зацепка.
Тогда Эдди кивает:
– Ну хорошо. Я позвоню.
Рейчел не знала, следят ли за ней. Скорее всего, следят.
Но это не имело значения, ведь она все продумала.
Она добралась до вокзала и села на поезд от Мэна до Бергена. В это время суток в вагонах было полно свободных мест. Рейчел оставалась настороже, дважды меняла вагоны; и вроде бы за ней никто не следовал и не глядел украдкой, но вдруг эти парни были профессионалами? Наконец она сошла с поезда на станции Секокус-Джанкшен и пошла на пересадку до Пенсильванского вокзала. Почти все пассажиры, ехавшие с ней, сделали то же самое. Рейчел вновь пробовала обнаружить слежку – все тщетно.
Не имеет значения. Она все продумала.
Следующие сорок минут она петляла по центральным улицам Манхэттена, пока впереди не показалась высотка на углу Парк-авеню и Сорок шестой; сюда ей и велела идти ее адвокат Эстер Кримстайн. Ее уже ждал молодой парень, и он даже не спросил ее имени, только улыбнулся и произнес: «Вам сюда», указывая на открытые двери лифта. Молча они оба поднялись на четвертый этаж.
– По коридору налево, – сообщил юноша.
Когда двери вновь открылись, он пошел следом за ней. Рейчел открыла нужную дверь, вошла и обнаружила другого мужчину, стоявшего над раковиной.
– Присаживайтесь, – сказал он.
Она села спиной к раковине. Мужчина не мешкал. Ее волосы коротко остригли и покрасили в легкую рыжину. За все время в комнате они не обменялись и словом. Когда мужчина закончил, сюда вернулся молодой человек и повел Рейчел назад к лифту. Нажал кнопку G3, – похоже, они ехали на третий уровень парковки. Прямо в лифте Рейчел получила ключи от машины и конверт, в котором нашла деньги, водительское удостоверение на имя Рейчел Андерсон (то была ее девичья фамилия), две кредитки и телефон. Телефон был вроде как односторонний: на него Рейчел могли звонить и писать, и при этом его не засекло бы ФБР. Так, по крайней мере, ей объяснил молодой человек.
Двери лифта распахнулись на уровне G3.
– Парковочное место сорок семь, – произнес ее сопровождающий. – Будьте внимательны за рулем.
На указанном месте ее ждала «хонда-аккорд», как заверила Эстер – точно не украденная и не взятая напрокат, так что и ее было не отследить. Садясь за руль, Рейчел проверила телефон: Дэвид только что прислал сообщение. Ого!
То, что он в Ревире, да еще недалеко от своего старого дома, немало ее удивило. И Рейчел призадумалась. Прежде поездка домой не входила в его планы, более того, Дэвид сам подчеркивал, что очень опасно появляться в родных местах. Похоже, информация, полученная им от Хильды Уинслоу, заставила его рвануть в Ревир. Рейчел не понимала почему, но ей это и не нужно было. Она завела машину и поехала на север.
Эдди кладет трубку и сообщает, что устроил мне встречу через несколько часов.
– А пока не хочешь отдохнуть в задней комнате? – интересуется он.
Я отказываюсь и называю ему номер своего запасного телефона.
– Позвонишь мне, когда точно узнаешь время?
– Конечно.
Поблагодарив его, я выхожу на улицу. Знаю этот район как свои пять пальцев. Такие места обычно сильно не меняются, не в последнюю очередь из-за близости водоемов. В Ревире выстроили новые высотные здания с видом на пляж; ну а здесь, в местах, где я вырос, рядами стоят все те же дома – может, и перекрашенные, выстланные алюминиевым сайдингом или расширившиеся за счет пристроек, однако все равно смотрятся они почти одинаково. Большую часть моего детства я срезал путь через соседские дворы и частенько прятался в них от нагоняя и скуки.
Мой отец сейчас так близко.
Я все понимаю, идти опасно. Уверен, на меня открыли ту еще массовую охоту и наверняка наблюдают за домом, где до сих пор живут мои отец и тетя. Неудивительно. Однако и копам за всеми зайцами не угнаться. Они знают: прошлой ночью я был в Нью-Йорке, так неужели я вдруг рвану оттуда в Ревир? Пожалуй, навести их на меня могла бы Хильда Уинслоу, однако сомневаюсь, что она рискнула бы признаться в даче ложных показаний на суде.
Ныряя в задние дворы, знакомые мне по юношеским приключениям, я все поглядываю по углам. Я не встречаю здесь никакой опасности, правда и слежка не означает, что прямо перед домом будет припаркован полицейский фургон. Интересно, безопасно ли будет навестить родных? Или стоп, вернемся немного назад: есть ли смысл идти к отцу и тете Софи после стольких лет? А вдруг мой визит их расстроит? Как бы там ни было, меня тянет в мой старый дом. Я сбежавший уголовник, и мне надо бы убить несколько часов; и неужели странно, что я хочу повидать самых дорогих мне людей? Конечно же нет. Но мой основной мотив и цель по-прежнему неразрывно связаны с Мэттью.
Во дворах между Торнтоном и Хайлендом я чувствую себя безопасно. Они, в основном многоквартирные, так тесно прислонились друг другу, что даже соседям неясно, где заканчивается их собственность и начинается чужая. Из-за этого в квартале когда-то вспыхивали жаркие пикировки. Например, когда мне было четырнадцать, Сигельманы утверждали, что садик мистера Крестина вышел за пределы его участка; в качестве компенсации они требовали несколько его помидоров, между прочим лауреатов местной выставки. Я буквально в эту минуту перебегаю эту спорную границу и встречаю дом миссис Бордио. Она жила здесь со своим сыном Пэтом, который страдал, как говорили, «ленивым глазом»; они съехали в начале двухтысячных, и я вижу, новые соседи лучше ухаживают за этим участком. Потому как в мое время он всегда стоял заросшим – прежде его косил отец Пэта, пока не погиб во Вьетнаме. В итоге мой старик все же составил сменный график, чтобы соседи по очереди косили газон миссис Бордио, – она же «платила» им за труды домашним арахисовым грильяжем. А вот и дом мистера Раскина, который однажды провел целое лето за постройкой огромной печи для пиццы из кирпича и бетона. Мистер Раскин съехал в 2007-м, а его печь стоит и поныне. Уж ей-то ничего не сделается, даже если однажды по району пройдет торнадо.
Впереди я вижу заднюю стенку дома, в котором я рос.
Растущий здесь кустарник стал гуще. Одно из моих самых ранних воспоминаний – из той поры, когда мне было три-четыре года, – это как папа и дядя Филипп строили качели во дворе. Адам и я с восхищением наблюдали за их работой. Стоял жаркий день; я помню, как отец то и дело подносил к губам бутылку «Бада», делал большой глоток и, замечая мой взгляд, обязательно подмигивал.
И конечно же, как забыть мою школьную подругу – Шерил. Чем ближе я к моему дому, тем сильнее воспоминание, совершенно постыдное, связанное с шалашом, построенным в честь празднования Суккота. Каждый год мистер Даймонд строил из прутьев и ветвей шалаш – он называется «сукка». Поставить такой во дворе – священная обязанность, хотя я уже и не помню почему. Другие парни в тюрьме, как ни странно, были подкованы в религии лучше всех, кого я знал. Я в эту их тусовку не очень вписывался. Так или иначе, сукка Даймонда была выше всех остальных в округе. Большая, насыщенного цвета, украшенная надписями на иврите, однажды поздно вечером в прохладном октябре она стала приютом мне и Шерил. Мы пробрались в шалаш Даймонда и просто лишились девственности. Ага.
Это воспоминание заставляет одновременно улыбаться и морщиться. Блин, да я любил Шерил. Я, будучи восьмиклассником, влюбился в нее с того самого дня, когда ее семья переехала на Ширли-авеню. Но Шерил ответила мне взаимностью лишь перед самым выпускным балом – и даже на него мы с ней пошли «просто как друзья». Ну вы понимаете. Мы общались двумя компаниями, и мне и ей было не с кем больше пойти. Той ночью мы в итоге поцеловались, правда в ее случае это было больше от скуки.
Именно тогда мы и начали встречаться.
Вспоминая, я прислоняюсь к дереву, растущему на заднем дворе у бывшего дома Даймондов. Мы с Шерил долго жили душа в душу. Наше короткое расставание в колледже случилось, в общем-то, по моей вине. Я поддался на чужие уговоры, мол, вы еще такие молодые, ну какая свадьба, повстречайтесь еще с кем-нибудь.
Мы попробовали, как нам советовали, и я тогда понял, что мне никто так не подходит, как она. На последнем курсе мы обручились, а пожениться хотели, только когда Шерил окончит медицинскую школу. Такого плана мы и придерживались. Когда же все-таки поженились, обустроились в доме ее мечты и далее, следуя этой гладкой, предсказуемой, счастливой «светлой полосе», решили завести детей.
И вот тут что-то пошло не так.
Шерил – или, лучше сказать, нам обоим? – не удавалось продолжить род. У кого бывали такого рода фертильные проблемы, тот знает, как тяжело это пережить. Мы с Шерил хотели детей, буквально мечтали, спали и видели, как родим четырех. Да, мы осознанно планировали четырех. Но месяцы пролетали за месяцами, а беременность так и не наступала. А когда вы мечтаете о ребенке, то кажется, что буквально все в этом мире, будь то злодеи, болваны или даже чайлдфри, заводят их очень легко. Все, кроме тебя. Мы отправились к специалисту, который после миллиона сделанных тестов обнаружил, что проблема была во мне. Да, кругом могут сколько угодно повторять: «Это не твоя вина», «Мы пройдем через это вместе», «Даже так ты настоящий мужчина» и бла-бла-бла, однако, если у вас маловато сперматозоидов, вы едва ли уложите это в голове. Это сейчас я умнее и знаю такой термин, как токсичная маскулинность, но рос-то я в другое время, тогда для мужчин существовал четкий перечень критериев и обязанностей, и если твоя жена от тебя не беременела – что ж ты за человек-то такой?
Я сгорал со стыда. Понимаю, как это было глупо, но порой сложно думать головой, а не сердцем.
Шерил и я трижды пробовали сделать ЭКО – и все неудачно. Напряжение между нами росло. Вскоре мы уже не могли говорить ни о чем, кроме деторождения, а когда пробовали оставить эту тему (вроде как нужно просто расслабиться, и тогда все получится), то все равно оба только о ней и думали. Слон-то был не только в комнате, но и в нашей постели. Слон ходил за нами по пятам.
В этой ситуации Шерил вела себя образцово. Или я так думал. Она никогда не винила меня, зато я, будучи дураком с проблемной самооценкой, навоображал себе всякого. Мол, теперь Шерил смотрит на меня не так, как прежде. Она видит, что я не подхожу под ее стандарты. Она встречает других мужчин, настоящих мужчин, способных к деторождению, и недоумевает, как это рядом с ней оказался такой никчемный. Мои страхи почти уничтожили нашу семью.
Но вдруг мы получили хорошие новости от доктора Шенкера – врача общей практики в Нью-Гемпшире и старого друга моего отца. Оказывается, тот и сам страдал таким же заболеванием – варикоцеле, но справился с ним при помощи операции. Ни вы, ни я не хотим подробностей, но, если вкратце, от хирургов требуется перевязать расширенные вены внутри мошонки. Короче говоря, это сработало. Число моих сперматозоидов даже превысило норму, и спустя четыре месяца после операции Шерил забеременела Мэттью.
Казалось, все снова стало хорошо. Но нет, не стало.
Годы в настоящем аду для бесплодных пар разрушали нас и наши отношения, и оставалось лишь верить, что с рождением Мэттью все печали останутся позади. Я и верил, пока не узнал, что Шерил поддерживала меня лишь на словах, а сама за моей спиной пошла в другую клинику по лечению бесплодия – узнать о донорской сперме. Ее идея так и не получила продолжения, о чем она постоянно напоминала. Она говорила так складно: ах, как ей хотелось не просто родить, а вытащить нашу семью из этого кошмара, и поэтому, всего на миг поддавшись своей глупости, она подумывала о донорской сперме. Не сказав мне. Мол, она знала, что я и так не соглашусь. Она уверяла, что сама мысль о доноре пугала ее до дрожи. Она не переставала извиняться, однако я не собирался ее прощать, во всяком случае сразу. Я ощутил обиду, ощутил вновь идиотскую неуверенность в себе, и я ударил Шерил, подорвавшую мое доверие. Чем только усугубил проблему.
Сквозь заднее окно моего дома чудится какое-то движение. Я прячусь за кустом… И когда я вижу, как в кухню входит тетя Софи и в одиночестве садится за стол, мое сердце разрывается. На ней бесформенно болтается синее домашнее платье. Она горбится. Ее волосы заколоты невидимками, и все же несколько выбившихся прядей свисают на лицо. Эмоции разыгрывают во мне целое попурри. Тетя Софи… Моя замечательная, щедрая, добрая, сильная тетушка, та, что воспитывала меня после моей мамы, умершей от рака. Она выглядит усталой, изможденной, постаревшей раньше времени. Жизнь высосала из нее все соки – или это сделала болезнь моего отца?
Или я?
Тетя Софи продолжала верить в меня, когда другие отвернулись. Она единственная никогда, никогда не отворачивалась.
Я ловлю себя на том, что неуверенно подхожу к окну, не зная, как остановиться. У Софи включено радио – она любит, когда в кухне звучит музыка. Любит классику рока. Конечно, может, это уже и не радио, а какая-нибудь «Алекса» или другая колонка. Я слышу, как Пэт Бенатар поет, что, пока мы молоды, наше сердце разбивается вновь и вновь. Да, Софи предпочитает Бенатар и Стиви Никс, Крисси Хайнд и Джоан Джетт. Я крадучись поднимаюсь по ступенькам заднего крыльца и бездумно стучу по стеклу костяшками пальцев.
Софи поднимает глаза и видит меня.
Я был готов к тому, что мое внезапное появление ее поразит, ошарашит или, по крайней мере, разозлит. Мне казалось, что на миг или два я увижу ее растерянной, и это было бы вполне понятно, но тетя Софи обманывает ожидания. Любить она умеет лишь яростно и без всяких условий, что я и вижу, когда тетя вскакивает и мчится к задней двери. Ее лицо, озаренное яркой улыбкой и в то же время мокрое от слез, навевает мысли о грибном дождике. Тетя Софи распахивает дверь, с грозным видом, от которого екает сердце, поглядывает влево-вправо и говорит: «Иди сюда».
И я слушаюсь ее. Тут нельзя не послушаться. Вспоминаются дни, когда мой отец возвращался домой с ночных смен и спрашивал, где я, а тетя Софи каждый раз придумывала для меня отговорку и тайком, чтобы он не узнал, пускала меня через черный ход. Я захожу в дом, закрываю дверь, и тетя Софи обнимает меня. Теперь она кажется меньше, слабее меня, и я поначалу боюсь обнимать ее слишком сильно. Но ей все равно. Я пытаюсь сдержаться, желая остаться трезвым и сосредоточенным, вместо того чтобы поддаться моменту… Нет, бесполезно. Только не с тетей Софи, только не в ее руках. У меня подгибаются ноги, и я даже вскрикиваю от неожиданности – а эта женщина, такая хрупкая и такая выносливая, поддерживает меня.
– Все будет хорошо, – говорит она мне, и я ей верю.
Охранника тюрьмы Бриггс Теда Уэстона заставили рассказать, как все было, не один раз, не два, а целых три. Макс и Сара в основном слушали молча. Но Макс хоть подбадривал Теда кивками, пока Сара стояла себе со скрещенными руками, прислонившись к углу тюремного кабинета. Когда Тед пересказал финал в третий раз, не без гордости повторив, что именно он заметил заключенного и надзирателя, садившихся в машину, Макс еще раз кивнул и повернулся к Саре:
– Нет, ну последняя часть точно моя любимая. Что скажешь, Сара?
– Ты про ту часть, где он заметил надзирателя у машины, верно, Макс?
– Ага.
– Да, тогда и моя тоже.
Чтобы не грызть ногти, Макс теперь просто щипал губу.
– Хотите, мы скажем, почему эта часть нам так нравится, Тед? Я ведь могу называть тебя Тед?
– Конечно… – Улыбка Теда Уэстона стала какой-то неловкой.
– Спасибо, Тед. Так что, сказать почему?
– Конечно… наверное.
– Потому что в ней нет вранья. Ей-богу! Пока ты рассказывал о том, как ты выглянул в окно, увидел машину и такой: «Эй, минуточку!» – у тебя аж лицо сияло от искренности.
– Правда сияло, – подтвердила Сара.
– Сияло, как от дорогущего увлажняющего крема. А вот все остальное – например, как ты поздно ночью вел захворавшего беднягу Берроуза в лазарет…
– Нарушив все тюремные протоколы, – добавила Сара.
– …или как он вдруг набросился на тебя…
– Не имея мотива.
– Да и вообще, Тед, ты ведь правша?
– Чего?..
– Ты правша? Я наблюдал за твоим лицом. Лицо как лицо, но всякий раз, когда ты говоришь что вывел Берроуза из камеры и повел в лазарет, твои глаза смотрят вверх и вправо.
– Явный симптом вранья, – отметила Сара.
– Не стопроцентный, но довольно точный. Правша, когда пытается что-то вспомнить…
– Во всяком случае, это верно для восьмидесяти пяти процентов людей, – вставила Сара.
– …смотрит вверх и влево, – закончил Макс.
– Макс, а еще у него глаза бегают.
– Верно, спасибо, Сара. Еще один занимательный факт, Тед, и он тебе, верно, понравится: когда кто-то лжет, его глаза бегают туда-сюда. Так не только с тобой, но с большинством людей. Хочешь, объясню?
Тед ничего не ответил. Однако Макс все равно продолжал:
– Ретроспектива, Тед. Возврат к той эпохе, когда люди глазами искали путь к отступлению, загнанные в угол животными, стихией или другими людьми.
– Ты точно доверяешь этому обоснованию, Макс? – поинтересовалась Сара.
– Ну, не знаю насчет обоснования, а звучит убедительно. Я к тому, чтобы он не сомневался: бегающие глаза и впрямь указывают на ложь.
– Это да, – согласилась Сара.
– Бегающие глаза, – повторил Тед Уэстон, всеми силами изображая уверенность. – Какая чушь!
– Очень по-мужски, Тед, – отозвалась Сара.
Уэстон встал.
– У вас нет никаких доказательств, что я вру, – заявил он.
– Разумеется, есть, – ответил Макс. – Ты же не думаешь, что мы вычисляем всех только по глазам?
– Плохо он нас знает, Макс.
– И не говори, Сара. Покажи ему.
Сара пододвинула через стол к Теду Уэстону выписку с его счета в банке. Тот по-прежнему стоял, но при взгляде на выписку лицо его посерело.
– Сара весьма любезно выделила самую важную часть, Тед. Уже видишь?
– Ему стоило просить взятку наличными, Тед.
– Да, но смог бы он вынести ее из тюрьмы? А вообще, мило, что они кидали ему по десять тысяч. Наверное, думали, никто не заметит.
– Мы заметили.
– Не «мы», Сара, а ты. Ты заметила. И хорошо, иначе как бы Тед узнал, что ты лучше всех?
– Не заставляй меня краснеть, Макс.
У Сары зазвонил телефон, и она отошла. Тед Уэстон рухнул обратно на стул.
– Ну что, не хочешь рассказать, как все было на самом деле? – театральным шепотом спросил Макс. – Или лучше оказаться в тюрьме общего режима и узнать, как живется с той стороны решетки?
Тед все смотрел на банковскую выписку.
– Макс? – окликнула Сара.
– Как дела?
– Нашего парня, похоже, поймала система распознавания лиц.
– Где?
– На выходе из поезда на станции Ревир-Бич.
– Тебе нельзя здесь оставаться, – говорит тетя Софи. – Сегодня утром приходили люди из ФБР, и они вернутся.
– Можно мне поговорить с ним?
Она с печальным видом склоняет голову набок:
– Он спит. Это из-за морфина. Можешь заглянуть к нему, но вряд ли он поймет, что ты здесь был. Я провожу.
Мы проходим мимо фортепиано. На его крышке, накрытой кружевной тканью, стоят старые фотографии, причем наше с Шерил свадебное фото до сих пор красуется впереди всех. Не знаю, что и чувствовать по этому поводу. Большинство моих дворовых друзей росли вместе с братьями и сестрами, в их семьях бывало по два-три ребенка, а то и больше. А у моих родителей был только я. Я никогда не спрашивал почему, но подозреваю, что проблема с деторождением перешла ко мне по наследству, буквально от отца к сыну, хотя последний мог вообще и не родиться. Но наверняка я не знаю.
Я сажусь на старый рабочий стул – папин стул – рядом с кроватью отца и гляжу сверху вниз. Отец мирно спит, но до чего же пугающая гримаса у него на лице. Позади меня стоит тетя Софи и тоже смотрит.
Я люблю своего отца, он лучший на свете, однако я толком-то его и не знаю. Он не умел делиться чувствами, надеждами и мечтами. Может, и хорошо, что я знаю о них не слишком много, хотя в наши дни люди бьют тревогу касаемо того, что мужчинам вредит токсичная маскулинность, мешая им выплескивать эмоции. Вдруг именно это и сделало моего отца таким? Он воевал во Вьетнаме, а его отец – во Второй мировой, и, как говорила бабушка, эти двое мужчин вернулись домой не такими, как прежде. Еще она говорила (и я с ней полностью согласен), что на войне они видели и совершали поистине страшное, но от этого они не стали другими людьми, просто им не хотелось выплескивать пережитое на родных. И с тех пор они держали ужас взаперти – не ради себя, а ради любимых. Отец и дедушка точно не были холодны или жестоки, они сохраняли ясную голову – и всячески защищали самых близких, как преданные стражи. Помню, когда родился Мэттью, в общении с ним я начал подражать своему отцу, я хотел быть таким, как он. Я хотел наравне с ним защищать, любить и воспитывать своего сына. Я старался перенимать трюки отца, удивляясь им, как ребенок удивляется волшебным фокусам. И мне хотелось раскрыть все секреты воспитания, придуманные этим «фокусником», чтобы однажды поведать их Мэттью.
Я люблю своего папу. Он всегда приходил домой таким уставшим, но находил силы надеть белую футболку и пойти гонять со мной мяч во дворе. По субботам он водил меня обедать сэндвичами с ростбифом и молочным коктейлем. Он позволял мне смотреть собачьи бега и рассказывал о ставках и псах-фаворитах. Каждый год он играл в сборной на соревнованиях по софтболу ревирской полиции, а я за него болел. Он научил меня, как правильно завязывать галстук. Он позволял семилетнему мне «бриться» вместе с ним, сам намыливал мне лицо и давал в руки бритву без лезвия. Дважды в год мы ходили на игру «Бостон ред сокс» в Фенуэй-парке, сидели на трибунах: я с хот-догом и колой, он – с хот-догом и пивом, а чтобы игра запомнилась надолго, отец покупал мне флажок команды соперников. А вот матчи «Бостон селтикс» мы смотрели у дяди Филиппа, по его огромному телевизору. Рядом с отцом я никогда не чувствовал себя лишним или обузой. Отец ценил каждую минуту, проведенную со мной, и я тоже был счастлив проводить с ним время.
Но даже после всего этого я ничего не знаю о его надеждах и мечтаниях, о боли и тревогах, о том, как он пережил смерть моей матери и чего ждал от собственной жизни.
А теперь я сижу в надежде, что он откроет глаза и узнает меня. Вот бы случилось чудо. Вот бы мое возвращение каким-то образом исцелило его, помогло встать с постели или хотя бы прийти в сознание, чтобы минуту-другую он мог поговорить со мной, своим единственным ребенком, и дать последнее напутствие.
Но ничего этого не случилось, и мой отец продолжал спать.
– Тебе здесь небезопасно, Дэвид, – произносит через какое-то время тетя Софи. – Нужно уходить.
Я киваю.
– Твой кузен Даги уехал на месяц изучать акул и оставил мне ключ от своего дома. Можешь жить там, сколько пожелаешь.
– Спасибо.
Я встаю и еще мгновение рассматриваю обмякшую руку отца. Раньше в его руках таилась такая сила, а сейчас… Мышцы, прежде узловатые от частой работы с отверткой и гаечным ключом, выглядят как губка. Я целую отца в лоб, целую секунду надеясь, что он вот-вот откроет глаза. Они остаются закрытыми.
– Ты веришь, что это сделал я? – спрашиваю я тетю Софи.
– Нет.
Я смотрю на нее:
– А хотя бы раз ты…
– Нет. Ни на секунду.
Больше мы не говорим об этом. Я осознаю, что, вероятно, вижу своего отца в последний раз, однако сокрушаться некогда и незачем. Услышав вибрацию телефона, я проверяю сообщение.
– Все в порядке, Дэвид?
Я отвечаю, что Рейчел всего в получасе езды отсюда, пишу эсэмэску с адресом Даги и просьбой зайти через черный ход.
– Тебе помогает Рейчел? – спрашивает тетя.
– Ага.
– Она всегда мне нравилась. Жаль, что ей пришлось столько выстрадать. У Даги будет безопасно и тебе, и ей. Свяжись со мной, если что-нибудь будет нужно, хорошо?
Тут я обнимаю ее и закрываю глаза, стараясь держаться стойко. Но все же у меня вырывается вопрос, такой дурацкий, но он не давал мне покоя, словно больной зуб, который вечно трогаешь языком:
– А папа не думал, что это сделал я?
Тетя Софи, как всегда, честна.
– Сначала не думал, – отвечает она.
– Ну а потом? – замираю я.
– Он привык доверять уликам, Дэвид, ты же знаешь. А все эти твои провалы в памяти, ссоры с Шерил, лунатизм в подростковые годы…
– Так он…
– Он не думал, что ты сделал это специально.
– И все-таки считал меня убийцей Мэттью?
Тетя Софи выпускает меня из объятий.
– Он не знал наверняка, Дэвид. Давай остановимся на этом.
Я едва узнаю Рейчел с новой стрижкой.
– Что думаешь? – спрашивает она, пытаясь казаться веселой.
– Тебе идет.
И это правда. Сестры Андерсон всегда были красивыми, хоть и по-разному. За Шерил, моей бывшей женой, головы поворачивали чаще, ее красота била в глаза и поражала в самое сердце. На то, чтобы разглядеть красоту Рейчел, нужно время. Ее лицо из тех, какие тетя Софи называет интересными, в самом лучшем смысле. Я только сейчас это осознал. Неприглядное в глазах окружающих, лицо ее, между тем, похоже на картину, которая с каждым разом открывает глазам все больше, при этом черты ее меняются в зависимости от времени суток, света в комнате или ракурса. На мой вкус, стрижка боб ей идет, подчеркивает скулы или как-то так.
Я как раз пересказываю Рейчел случившееся с Хильдой, Эдди и семейством Фишер, когда на мой телефон приходит сообщение от Эдди:
Не приходи сюда больше. Здесь были копы, искали тебя.
Я пишу ему, что полиция, похоже, в курсе моего приезда, и в ответ получаю:
Ревир кишмя кишит копами. Встреча будет в «Гараже Поупа» в Молдене, дом 280 по Хантинг-стрит. 15:00. Сможешь добраться?
Я отвечаю, что доберусь. Эдди добавляет:
Тебе в левое помещение. Приходи один, так они передали.
Рейчел читает все сообщения, глядя мне через плечо.
Все в доме Даги говорит о том, что здесь обитает пятидесятичетырехлетний холостяк. Стены обшиты темными деревянными панелями, как в каком-нибудь дайв-баре, на одной висит доска для игры в дартс, другую почти целиком занимает здоровенный телевизор. Ковер – зеленый и ворсистый, стулья – барные, из искусственной кожи, с металлическими подножками. За стойкой видны старый дубовый бар и огромные неоновые вывески с названиями пивных марок «Микелоб лайт» и «Блю мун бельгиан лайт». В комнате, куда я вошел, горят только эти вывески, давая единственный свет.
– Я тебя отвезу, – говорит Рейчел.
– Ты же читала: они требуют, чтобы я был один.
– До сих пор не понимаю: Фишеры занимаются вымогательством, наркотиками, проституцией и так далее, но что их связывает с… – Она осеклась. – Не знаю, как и назвать.
– Назовем это похищением, – подсказываю я.
– Хорошо, так что их связывает с похищением Мэттью?
– Понятия не имею.
– И ты ждешь, что они тебе все расскажут?
– Других зацепок все равно нет, – пожимаю плечами я.
– Может, и есть… – Рейчел открывает свой ноутбук и загружает фотографии нажатием на какой-то файл. – Я запустила поиск изображений на основе фотки Ирэн в «Шести флагах». Нам известны и место, и дата, с этого-то я и начала. Например, я забила в поиск соцсети все фотографии с хештегом «Шесть флагов», опубликованные в тот день и последующие три дня, ведь не все же выкладывают снимки сразу. Система должна была искать лица Ирэн и ее семьи, случайно попавшие в чужой кадр; я надеюсь, где-то поблизости окажется и Мэттью.
– И как успехи?
– Система выдала шестьсот восемьдесят пять фото и видео из соцсетей, включая «Инстаграм», «Фейсбук»[100], «Твиттер», «ТикТок» и так далее. Можем просмотреть их, пока мы еще свободны.
Снимки рассортированы по времени публикации и дополнительно по соцсетям. Передо мной мелькают пары и семьи, катающиеся на аттракционах, стоящие в очереди на аттракционы, выходящие с аттракционов, машущие с колеса обозрения и каруселей, висящие вниз головой на «американских горках». Тьма постановочных фото, спонтанных фото, фото «горок» издали… Обожаю аттракционы. Я из тех взрослых, которые охотно берут с собой кузенов, племянников и племянниц, да кого угодно, на самые экстремальные покатушки. Мой папа тоже любил кататься, даже в пожилом возрасте. Не могу не думать об этом сейчас. Пару раз я водил Мэттью в парк аттракционов. Он еще был мал для серьезных «американских горок», но с удовольствием катался на детском поезде, маленьких самолетиках и медленных лодках. Все замечали, как Мэттью смахивал на моего отца, и после визита в отчий дом все мои мысли о том, как семейные черты передаются от деда к отцу, от отца к сыну, и, получается, родители отражаются в детях.
Я вижу много фотографий, где люди вместе едут в парк. Где они держат на руках животных после автомобильного сафари. Где едят бургеры и мороженое или стоят в длинных очередях за едой. На некоторых снимках есть аниматоры, переодетые Бэтменом, Багзом Банни или поросенком Порки. На некоторых посетители хвастают выигранными в тире призами: плюшевыми черепашками, синими собаками и всякими покемонами. В парках развлечений – своеобразных «плавильных котлах» – сходятся люди разных культур, вероучений, религий, и, будь то мальчики в ермолках или девочки в хиджабах, все они одинаково улыбаются мне с фотографий.
В подборке на удивление много групповых снимков, где по десять, по двадцать или даже по тридцать человек. Такие мы не пролистываем, но по очереди приближаем каждое лицо. Среди детей мы, конечно же, ищем Мэттью, а что касается взрослых, мы с Рейчел высматриваем либо знакомых нам, либо чем-то подозрительных людей. Снимок, на котором мы находим Тома и Ирэн Лонгли с детьми, в окружении еще шестнадцати человек, мы изучаем особенно тщательно, не торопясь. И ничего не находим.
Я смотрю на часы и понимаю, что мы не успеем просмотреть все снимки до моей встречи в молденском «Гараже Поупа». Так что мы начинаем листать фото чуть быстрее, чтобы вернуться к ним позже, как вдруг мне на глаза попадается еще одна фотография семейства Лонгли с аниматорами-миньонами из «Гадкого Я». Рейчел успевает кликнуть мышкой еще пару раз, но я говорю:
– Подожди!
– Что?
– Вернись-ка назад.
Она кликает назад.
– Еще.
Снова клик, и я вижу снимок Лонгли. На нем только Лонгли, но меня интересуют вовсе не они.
– Что это там, позади них?
– Похоже на корпоративный баннер, – говорит Рейчел.
И правда, только это пресс-волл, перед которым фотографируют людей, скажем, на премьере фильма или корпоративном мероприятии. Обычно такие стенды украшают одним повторяющимся логотипом, а на этом логотипов много.
– Ирэн вроде бы говорила, что они ездили с детьми в «Шесть флагов» на корпоративный праздник, – вспомнила Рейчел. – Помнишь, ее муж работает в «Мертон фармасьютикалз»? Вон их логотип.
Я вижу не только его, но и другие: один – от компании, производящей самый обычный безрецептурный обезбол, другой – от создателей популярной линейки средств по уходу за кожей.
– Этот праздник устраивал большой конгломерат, – рассказывает Рейчел. – В него входят и бренды питания, и фармацевтические фирмы, и сети ресторанов, и больницы.
– Как думаешь, он арендовал весь парк целиком?
– Не знаю. Могу спросить у Ирэн. А что тебя беспокоит?
– А есть другие подобные фотографии, у пресс-волла?
– Да их куча, наверное. Мы как раз к ним потихоньку переходим. Обычно такие снимки делают на входе, а тут, похоже, решили устроить фотосессию в самом конце.
– Кликай дальше, – говорю я – и застываю, увидев искомое уже на третьем клике. – Стоп.
– Что такое? – спрашивает Рейчел.
Я показываю ей логотип в правом нижнем углу. На снимок с семьей Лонгли он попал лишь частично, всколыхнув во мне подозрения, зато теперь меня озарило. Рейчел смотрит туда, куда указывает мой палец – на лого в виде аиста с лентой, на которой написано: «Институт репродуктивной медицины Берга». Смотрит еще секунду, а потом переводит взгляд на меня.
– Туда она и ходила, – объясняю я пересохшим ртом. – Шерил, в смысле.
– Да, ну и что?
Я не отвечаю.
– Дэвид, какая между этим связь? А может, в деле замешана и парочка пиццерий, в которых ты ел? Они ведь тоже в этом конгломерате.
– Не пицца разрушила мой брак, – хмурюсь я.
– Не понимаю, что ты хочешь сказать.
– Твоя сестра ходила в этот… «институт», – показываю я кавычки в воздухе, – за моей спиной.
– Я знаю, – произносит Рейчел так мягко и заботливо, что ее голос почти ласкает слух. – Ну а ты знаешь, что она не стала пользоваться его услугами.
– А вдруг стала.
– Ты о чем?
– Я давно перестал ей доверять.
– Очень зря, Дэвид. Ты же видел, ей было больно. Но она все равно не поддалась искушению.
Смысла спорить я не вижу, и потом, она, скорее всего, права. И все же я качаю головой, глядя на логотип:
– Это не может быть совпадением.
– Это чистое совпадение, Дэвид. Я хочу, чтобы ты это понимал.
– Чего ж тут непонятного? – отвечаю я на удивление буднично. – Наш брак летел кувырком, потому что я стрелял холостыми, и Шерил такая: забеременею-ка я от донора, а людям скажу, что от мужа! Удивляюсь, как она просто не переспала с кем-нибудь, чтобы институту не платить.
– Это несправедливо, Дэвид.
– А кстати, за кого она в итоге вышла? – возражаю я. – Ты об этом как-то не упоминала.
– Это не важно.
– За Рональда, не так ли? – Рейчел молчит, а мое сердце так и разрывается. – За этого «просто друга», как она говорила!
– Он и был просто другом.
– Не будь наивной, – качаю я головой.
– Я и не говорю, что Рональд не мечтал о…
– Да плевать! – перебиваю я, потому что он точно мечтал, и мне больно это слышать. – Сейчас меня волнует только один вопрос: где искать Мэттью?
– И ты думаешь, что здесь, – тыкает она в дурацкий логотип с аистом, – найдешь ответ?
– Именно так и думаю.
– Но почему?
Тут я не знаю, что сказать, поэтому какое-то время мы сидим молча. Затем Рейчел спрашивает:
– Ты все еще собираешься искать этого твоего Скунса?
– Да.
– Вот и иди.
– И пойду. – Я смотрю на нее. – Что ты мне недоговариваешь?
– Ничего.
Но я продолжаю буравить ее взглядом.
– Это просто совпадение, – твердит Рейчел. – Совпадение, и все.
И непонятно даже, твердит ли она это мне или самой себе.
– Пикси?
Гертруда прекратила любоваться фантастическим видом из окна и устремилась к окликнувшему ее мальчугану. Еще одно поместье Пейнов, где они сейчас находились, ничем не походило на предыдущее, антикварное, отданное под музей. Да, и там и там хватало места для теннисного корта, бассейна, конных полей, однако здесь Гертруду окружал не старомодный мрамор, а панорамные окна и пространство, полное воздуха и света, этакий постмодерн. Гости всегда удивлялись такому выбору, но Гертруда была довольна.
– Да, Тео?
– А где папа?
Она улыбнулась. Тео был для нее лучом света в темном царстве. Мальчик рос добрым, умным и рассудительным, бегло говорил не только на английском, но также на французском и немецком, благодаря тому что большую часть жизни он провел в швейцарской школе-интернате Санкт-Галлена. Школа вмещала не больше трехсот учеников, в ней детям прививали любовь к верховой езде, альпинизму, парусному спорту; за такое стоило отдавать двести тысяч долларов в год. Хейден часто катался в Санкт-Галлен, не желая, чтобы Тео рос без него. Поэтому сюда, в США, ее мальчики (какими видела их Гертруда) вернулись впервые за очень долгое время. Последние три месяца они прожили вместе с ней в поместье Пейнов. Неуклонно старея, Гертруда мечтала проводить с ними побольше времени и поэтому так радовалась их приезду!
Как выяснилось, зря.
В комнату вошел Хейден, явно искавший мальчика: «Я здесь, приятель», – и положил руки ему на плечи. Тео моргнул. В нем всегда была эта пугливость. Он с успехом прошел первую возрастную стадию, демонстрируя послушание и знание приличий, однако временами, как сейчас, он вздрагивал и ежился, словно в ожидании удара. Никто его не бил, об этом не шло и речи. Просто что-то внутри него, какая-то глубинная настороженность, иногда выходила наружу, хоть Тео и не понимал, что с ним происходит.
По скованной улыбке Хейдена Гертруда сразу поняла: что-то не так. Тут же она позвала Стефано и попросила его вывести Тео на улицу поиграть. Стефано прикрыл за собой дверь, давая бабушке и внуку поговорить наедине. Он не удивлялся, так как был посвящен во все семейные дела.
– Что произошло, Хейден? – спросила она.
– Он избил полицейского.
Сегодня Гертруда еще не прерывалась на чтение новостей. Понимая, что теперь миром правят технологии и цифровые потоки, она связывала свое долголетие с тем, что умело сочетает домашнюю рутину и новые впечатления. Однако это не относилось к ее утренним занятиям, всегда одним и тем же: в семь утра она просыпалась, отдавала по двадцать минут зарядке и медитации, затем, если позволяло время, уделяла час кофе и любимому роману. И только после этого Гертруда садилась читать новости, после стольких лет жизни находя в этом скорее развлечение, порой весьма будоражащее, нежели пищу для ума.
– Я полагаю, его арестовали?
– Нет, пока что нет.
Гертруду удивило, что Дэвид Берроуз оказался изобретательнее, чем она думала.
– Вам нужно уезжать, и ты это знаешь, – сказала она.
– Думаешь, Дэвид что-то выведал?
Что-то? Наверняка. Но узнать всю правду он не мог при всем желании.
– Где произошло избиение? – спросила она.
– В Нью-Йорке.
«Почему он там?» – подумала Гертруда и снова спросила:
– Полиция выяснила, зачем он туда отправился?
– Говорят, он хотел свести счеты со свидетелем.
– Известно, с кем именно?
– Тогда свидетельствовали в основном местные эксперты.
– За исключением той женщины, – поняла Гертруда, – которая сказала, что якобы видела его с бейсбольной битой.
Хейден медленно кивнул:
– Возможно, он ехал именно к ней.
Это, конечно, озадачивало Гертруду. Пейны знали, что та свидетельница солгала, но не имели ни малейшего понятия, зачем ей это.
– Я устал прятать Тео, Пикси.
– Знаю, Хейден.
– А ведь в его жилах течет кровь Пейнов!
– И это мне тоже известно.
– Это подтверждают даже тесты! Он мой сын и твой правнук, он мужчина из рода Пейнов, в конце концов!
Гертруда едва не усмехнулась: надо же, мужчина из рода Пейнов… Что же в том хорошего. Пейны совершили много злодеяний, прикрыв их долларовыми купюрами. Случайные беременности, шантаж, вымогательства, даже убийства… и инцидент в Чаппакуидике с сенатором Эдвардом Кеннеди – Гертруду во всем этом удивило только то, что Пейны не успели скрыть случившееся до появления слухов. Она могла припомнить еще немало случаев, после которых Пейны все улаживали методом кнута и пряника. Пряник – это огромные отчисления семье очередного бедолаги. Кнут – это то, что случалось с семьей, если та начинала болтать. Конечно, многие пытались заступиться за близких, изнасилованных, раненных или убитых Пейнами, но никто не мог добиться справедливости. Становилось только хуже. Богачи все отрицают, всех запугивают, подкупают, шантажируют, разоряют, тащат в суд, а в тех редчайших случаях, когда все это не срабатывает, – просто-напросто избавляются от проблемы. Или обещают проблеме, что и другие ее дети могут пострадать. Вот так просто.
Поэтому, если кто-то выбирает деньги вместо того, чтобы бороться за правду после смерти дочери, это не говорит о жадности или аморальности, а только об отсутствии выбора.
– Я знаю, Хейден, – повторила Гертруда.
– Нужно решить дело как-нибудь иначе. – Не дождавшись ответа, Хейден продолжил: – Может быть… открыть правду…
– Нет.
– Я о том, что если они даже и найдут Тео…
– Хейден!
– …то кто им поверит?
– Хейден, помолчи. – Один ее тон заставил Хейдена проглотить язык. – Вы уезжаете сегодня же днем. Мы займемся необходимыми приготовлениями, а пока я не хочу, чтобы мальчик покидал поместье.
Понял ли по ее лицу Дэвид, что она лжет?
А ведь Рейчел почти проговорилась. Или же ей стоило так и сделать? Нет, сейчас она нуждалась в его безоговорочном доверии, а вся правда о визите Шерил в клинику по лечению бесплодия могла его оттолкнуть, вбить клин между ними. Поэтому на данный момент, правильно это или нет, Рейчел собиралась обманывать его и дальше. Никакая честность не стоила потери доверия.
После отъезда Дэвида в «Гараж Поупа» Рейчел снова просматривала фотографии, теперь ради новой цели. Она искала человека, знакомого ей и незнакомого Дэвиду. К ее облегчению, такой на снимках не мелькал. По-прежнему оставалась вероятность, что Дэвид ошибся и Институт репродуктивной медицины Берга случайно оказался среди спонсоров мероприятия, однако чем дольше Рейчел это обдумывала, тем больше понимала опасения Дэвида.
Но как во все это вписывалась клиника по лечению бесплодия?
Рейчел взглянула на свой телефон. Ох и долго же она откладывала этот звонок… Но теперь ей нужны были ответы, которые мог дать именно он. Набрав номер, она услышала его голос уже на втором гудке.
– Рейчел? – протянул он игриво, чем заставил ее улыбнуться.
– Алло?
– Да?
– Привет, – ответила она.
– Боже, как давно я тебя не слышал!
– Я знаю, прости за это.
– Не извиняйся. Как ты?
– Нормально.
– Ты в курсе, что я тебе звонил?
– Знаю.
– Еще когда у тебя все пошло прахом из-за статьи и университета…
– Я знаю, – повторила она, – мне стоило взять трубку. С меня причитается.
– Брось.
– Нет, не спорь. Мне очень жаль, просто я… я была не в состоянии разговаривать.
Повисла тишина.
– Ты просто так звонишь?
– Хочу попросить об услуге, – ответила Рейчел.
– Любой каприз, ты же знаешь.
Как раз в этом она не сомневалась. Рейчел кашлянула:
– Ты читал о побеге моего зятя из тюрьмы? Не знаю, доходят ли такие новости до…
– Да, мне известно, о чем речь.
– Я надеялась, ты сможешь кое-чем помочь.
Он явно заколебался:
– Послушай, Рейчел, где ты сейчас?
– В каком смысле?
– Ты дома?
– Нет, я… – (Стоит ли говорить?) – Я неподалеку от Бостона.
– Отлично!
– Это почему?
– Сможешь приехать в ресторан «Торо» на Вашингтон-стрит? Скажем, через час?
– Постой, ты что, вернулся?
– Лучше обсудить это с глазу на глаз, не возражаешь?
Она не возражала.
– Буду счастлив увидеть тебя, Рейчел.
– Я тоже хочу повидаться, – ответила она.
– Тогда в «Торо», – повторил он, – через час.
– До встречи.
Квартал, в котором расположился «Гараж Поупа», выглядит подозрительно.
Очень подозрительно.
Я осматриваюсь за рулем авто, на котором Рейчел приехала в Ревир и которое якобы не в розыске; на мне одна из бейсболок Даги и его же очки «Рэй-Бен». Маскировка так себе, конечно, однако не думаю, что полиция выставит кордон между Ревиром и Молденом. Раз они знают, что я здесь, значит каким-то образом выследили меня на вокзале, а вот про машину им точно ничего не известно. Точно или наверное. В любом случае, риск вроде бы невелик.
Хантинг-стрит на окраине молденского центра – это причудливая мешанина жилых домов и автомастерских, поэтому «Гараж Поупа» втиснулся точно между «Автоцентром Эла» и «Автомастерской Гарсии», через дорогу от кузовного цеха и «Ремонтной мастерской Молдена». Я, конечно же, высматриваю копов, их фургоны, что угодно подозрительное – но сегодня эта городская магистраль пустует, хотя обычно забита под завязку. И это также подозрительно.
«Автоцентр Эла» стоит закрытым, то же самое с точкой Гарсии и «Ремонтом Молдена». И не просто закрытыми, а точно вымершими: шторы задернуты, свет не горит, внутри ни движения. Как же мне это не нравится…
И вот появляется человек, один на всю улицу. Это мужчина в синем рабочем комбинезоне с именем, выведенным на груди при помощи трафарета и абсолютно нечитаемым с такого расстояния. Подобно сигнальщикам на взлетно-посадочной полосе, он машет мне рукой, указывая на единственный распахнутый отсек «Гаража Поупа». Я сворачиваю с Хантинг-стрит к широкому, темному проему, похожему на вход в пещеру; кажется, он вот-вот меня проглотит. Глядя в распахнутую пасть гаража, я колеблюсь, и в этот момент из темноты, точно призрак из могилы, возникает Скунс. Бледный, с жирными волосами, зачесанными назад, из-за чего белый чуб бросается в глаза еще сильнее, Скунс одной улыбкой вызывает холодок по спине. Он не слишком постарел, если вообще не законсервировался. Его костюм весь блестит и переливается на утреннем солнце.
Вот Скунс отходит в сторону и жестом манит меня заехать внутрь. Честно, а какой у меня выбор?
Пока я заезжаю, Скунс шагает впереди авто и показывает, чтобы я не останавливался. Но в какой-то момент он останавливается и движением руки требует от меня того же. Я торможу. Дверь гаража за мной захлопывается.
Мы один на один.
Стоит мне выбраться из машины, как Скунс приближается с широкой улыбкой: «Дэйви!» Он лезет обниматься – вот уже третий человек за сутки и за последние пять лет, – но это объятие не греет, а колет; я словно прижат к журнальному столику. От Скунса пахнет дешевым европейским одеколоном. Даже в тюрьме мне не приходилось нюхать ничего хуже.
– Дэйви, – повторяет он, отстранившись, – отлично выглядишь!
– Ты тоже, Кайл.
– Мне очень жаль, – произносит он.
А потом его кулак с силой врезается мне в живот.
Поганая, конечно, ситуевина, но ее я предвидел. Тюрьма, этот великий гуру, учит всегда быть начеку, причем учит каждый божий день. В Бриггсе ты снова превращаешься в первобытного человека, всегда настороженного, всегда готового к любой опасности. Учась в старшей школе, я был атакующим в команде по лякроссу, и мой тренер все время выкрикивал: «Нос по ветру!» – напоминая о контроле слепых зон. Так вот, держать нос по ветру – это самое жизненное правило в тюрьме.
Поэтому я успеваю податься в бок и напрячь мышцы живота. Удар я все-таки пропускаю, но он приходится не в самое уязвимое место. Костяшки пальцев Скунса задевают бедренную кость, и держу пари, что ему сейчас больнее, нежели мне. Дальше я реагирую чисто инстинктивно, не слушая другую часть меня, которая твердит, что мне не победить, что Скунса еще нужно расспросить о Хильде Уинслоу… Да к черту! Ничего-то он мне не расскажет, нужно было с самого начала догадаться. Мой единственный вариант – выбить из него правду.
Еще до того, как кулак Скунса достиг цели, я начал замах правой рукой, напрягая трапециевидную мышцу и перенося свой вес ниже и левее; так мне удается и нейтрализовать его удар, и быстро перейти в контратаку. Спрятав большой палец под остальными, наношу мощный удар сбоку по черепу – сквозь всю руку пробегает вибрация, как у камертона, но мне некогда отвлекаться на это. Я знаю Скунса, знаю тысячу проявлений его жестокости и свирепости, и, если я сдамся, он просто меня убьет. А вообще, это верно для любой драки – большинство людей не понимают, что смерть в драке нельзя назвать случайной. Любая увиденная вами стычка, будь то разборка пьянчуг в баре или безголовых фанатов футбола, может окончиться тяжкими увечьями или чьей-то гибелью.
Словив удар в голову, Скунс пошатывается, ну а я вытянутой ногой в развороте попадаю стопой ему в голень. Это не сбивает Скунса с ног, но явно выводит его из равновесия. Он пытается бежать, надеясь увеличить дистанцию между нами, однако я ему не позволяю: я прыгаю на него и опрокидываю на пол. Он сильно ударяется животом и тут же барахтается подо мной. Мне остается только лишь перевернуть его на спину, воссесть на грудь и приготовиться бить его по морде обеими кулаками. Так сказать, подготовить Скунса к нашей беседе о Хильде Уинслоу.
Однако я успеваю сжать только правый кулак, потому что от дверей раздается: «Стоять! Полиция!»
Мой желудок ухает вниз, когда, обернувшись, я вижу полицейского, наставившего на меня пистолет. Затем появляется еще один, тоже с пушкой. Следом – еще один… Я лихорадочно размышляю, что теперь делать, игнорируя тихий внутренний голос, напоминающий мне о Скунсе.
И вот меня бьют по голове чем-то твердым. Монтировкой? Прикладом? Мои глаза закатываются, тогда кто-то – наверное, один из копов – бьет меня по спине. Я соскальзываю со Скунса, чувствую, как еще один коп прыгает уже на меня, и, как бы я ни пытался обороняться, меня скручивают и укладывают на живот. Копы тянут мои руки за спину. Я понимаю скорее по звуку, нежели по ощущениям, что на меня надевают наручники. Как вдруг еще один удар прилетает мне сбоку по голове – и окунает меня во мрак. Я успеваю только вдохнуть, прежде чем утопаю в нем.
Сидя в поезде, Рейчел написала Дэвиду, что отъедет по делам, не уточняя, куда и зачем. Ей пришлось дойти до вокзала, ведь Дэвид взял ее машину, а на резервный телефон нельзя было поставить приложение для вызова такси. Снова и снова она смотрела на часы. Дэвид отсутствовал почти целый час и за все это время не написал ни слова. Она опасалась худшего – хотя в подобных ситуациях нередко приходится нервничать, подумала она так, словно ей часто приходилось в них оказываться. Но опасения не должны были мешать ей двигаться вперед. Если этот Скунс что-то сделал Дэвиду, она не сможет помочь. Равно как и в том случае, если Дэвида найдет и арестует полиция.
Ей оставалось сосредоточиться на собственном деле.
Прибыв в «Торо», она вдруг подумала об отвлеченном, а именно – о своей новой прическе, которую ей сделали в Нью-Йорке. Прическа была нужна для маскировки, и Рейчел стало интересно, узнает ли ее человек, к которому она ехала, да еще после столь долгой разлуки?
Ответ на этот вопрос она получила мгновенно. Еще с порога Рейчел увидела, как он встает из-за столика и расплывается в самой теплой улыбке. Она тоже улыбнулась и на кратчайшее мгновение даже забыла, зачем она здесь, точно провалившись во временной портал. Вдруг вся эта встреча показалась ей своего рода воссоединением, полным глубины и печали, поскольку разрыв был связан с большой трагедией. Она спрашивала себя: как они оба позволили их дружбе разрушиться? Но ведь такова была жизнь. Люди заканчивают колледжи, люди переезжают, люди меняют работу и встречают новых людей, создают семьи, разводятся и так далее. И тут как ни пытайся поддерживать связь, проверяя соцсети и время от времени строча сообщения старым друзьям, – годы пролетели без следа. И внезапно – вы снова вместе, хотя ехали всего лишь поговорить об услуге.
На пару секунд они замялись, не зная, как лучше поприветствовать друг друга; но затем Рейчел просто обняла его, он ее тоже – и стольких лет разлуки как не бывало. Ведь трагедии, подобные той, что объединила этих двоих, не позволяют расстаться навек.
– Рад тебя видеть, Рейчел, – сказал он и пробыл в ее объятиях еще мгновение.
– И я тебя, Хейден.
Я просыпаюсь. На мне наручники, а вокруг обстановка как в маленьком самолете. Это конец.
То ли Скунс, то ли Фишеры капнули на меня копам. Воистину, я идиот! А чего еще я, собственно, ожидал? Один раз эти ребята уже подставили меня, чтобы я сел якобы за убийство сына, так почему я оказался настолько тупым и не подумал, что они захотят снова упрятать меня за решетку?
Мне удается вытянуть шею и оглянуться назад, правда с трудом, поскольку наручники прикованы к подлокотнику. У нас тут двое лысых громил в черных футболках и синих джинсах, они сидят позади меня, уткнувшись в смартфоны. Полицейские в штатском? Федеральные агенты? Понятия не имею.
– Когда мы приземлимся? – спрашиваю я.
– Заткнись! – бросает мне сидящий в проходе громила без отрыва от телефона.
За отсутствием альтернатив, я решаю послушаться. А уже через полчаса самолет приземляется, и эти ребята тут же отстегивают ремни безопасности и идут ко мне. Без предупреждения один из них набрасывает мне на голову черный мешок, пока другой возится с наручниками.
– А мешок-то зачем? – интересуюсь я.
Тогда Первый Громила снова велит мне заткнуться.
Я слышу, как открывается дверь самолета, поэтому встаю – и тут кто-то толкает меня вперед. Шестым чувством я понимаю: что-то не так, еще до того, как мы сходим на взлетно-посадочную полосу, – и понять, что именно не так, мне не мешает даже накинутый на голову мешок.
Мы не в Бриггсе.
Здесь слишком жарко и влажно, я моментально вспотел. Пусть я не могу видеть тропики, зато ощущаю их, обоняю, пробую на вкус и почти касаюсь. Да и солнце так печет, что его лучи проникают даже сквозь черный мешок.
Это точно не штат Мэн.
– Где мы, черт вас дери?! – спрашиваю я.
Кругом все молчат, что вынуждает меня добавить:
– Разве вы не должны сказать, чтобы я заткнулся?
Двое громил заталкивают меня в автомобильный кузов с включенным кондиционером. Вся поездка занимает, должно быть, минут десять, хотя трудно следить за временем без часов, с мешком на голове и все время помня, что тебя вот-вот бросят в тюрьму на всю оставшуюся жизнь. И все-таки поездка кажется очень недолгой. Когда авто (кстати, высокое, наверняка какой-то внедорожник) тормозит, громилы выпихивают меня наружу, на раскаленную мостовую – я чувствую жар даже сквозь подошвы ботинок. Здесь звучит музыка – такая, что хочется оглохнуть. Какой-то инструментальный микс кантри и рока, вроде треков «Карнивал», под которые у бассейнов обычно проводят конкурсы на самую волосатую грудь.
Знаю, сейчас вам кажется, будто мне все нипочем. Самое странное, что именно так я себя и чувствую. Часть меня подавлена, потому что я опять подвел своего сына. Еще часть совсем приуныла от перспективы вернуться в тюрьму, если не хуже. Ну и еще часть – напугана. Но любопытствует. Потому что – какого черта, ей-богу, я делаю в тропиках?
Однако есть еще одна, возможно, самая большая часть меня, которая только сейчас шлет все известным адресом.
Сбегая из тюрьмы, я автоматически дал согласие на совершенно чокнутую вылазку, которая теперь заканчивается самым ожидаемым образом. И с этим ничего не поделаешь. Не скажу, что совсем не переживаю, но впасть в панику себе тоже не даю. Возможно, так проявляется мой инстинкт выживания.
Двое головорезов (как я все же предполагаю, не имея возможности их рассмотреть) хватают меня под руки и провожают, в смысле тащат, в какой-то дом. Подо мной оказывается стул. Какое счастье, что и здесь кондиционер установлен на самый прохладный режим. Такой прохладный, что я начинаю мечтать о толстовке.
Тут меня хватают за запястье и, случайно защипнув кожу, стаскивают наручники.
– Не рыпайся, – предупреждает Первый Громила.
Я сижу тихо-тихо на своем жестком стуле и пытаюсь спланировать мой следующий шаг, но все варианты настолько беспросветны, что мозг старается спрятать их от меня. Мне точно конец. Судя по звукам, вокруг меня расхаживают трое или четверо человек, отвратительная музыка продолжает звучать, исходя будто бы из громкоговорителя. Но потом с меня (вновь без предупреждения) стягивают мешок, и свет неожиданно заливает глаза. Помаргивая, я смотрю вверх. Всего в нескольких дюймах от моего лица стоит морщинистый старичок в соломенной шляпе и желто-зеленой гавайской рубашке с марлинами. На вид старичку лет восемьдесят. За его спиной возвышаются те самые головорезы, нацепив солнцезащитные очки-авиаторы и скрестив руки на груди.
– Вставай, Дэвид. – Старичок подает мне руку в пигментных пятнах. – Давай прогуляемся.
Его голос напоминает звук старых шин на дорожном гравии. Ему нет нужды представляться: я знаю, кто он, и ему об этом известно. Не раз видел его на снимках, правда не стариком, а крепким и опасным, как бомба, мужчиной в окружении таких же громил. Но даже сейчас, сгорбленный из-за груза прожитых лет, он все еще выглядит очень опасным.
Его зовут Ники Фишер. В другую эпоху он точно слыл бы крестным отцом или доном, ну вы понимаете. Когда я еще был школьником, его имя произносили исключительно шепотом, как сейчас произносят имя Волан-де-Морта. Да что там, мой отец еще не был полицейским, а Ники Фишер уже рулил преступным синдикатом на территориях Ревира, Челси и Эверетта.
Именно ему подчиняется – или подчинялся? – Скунс.
На улице я немедленно морщусь от солнца, глядя по сторонам. Где же я, черт побери? Кругом и впрямь тропики, но такое чувство, будто Дисней однажды перебрал с мохито и отгрохал версию «Эпкота» для пенсионеров. Что жилой комплекс, что тупичок выглядят по-мультяшному кругло – того и гляди навстречу мне выйдут Флинстоуны. Все дома одноэтажные, с пандусами для инвалидов, и построены из какого-то подозрительно чистого сырцового кирпича. В тупичке расположен гигантский фонтан со светомузыкой – ее-то я и слышу без перерыва.
– Слыхал, что я вышел на пенсию? – начал Ники Фишер.
– Да мне было как-то не до новостей, – отвечаю я, с трудом пряча сарказм в голосе.
– Ах да, конечно. Тюрьма. Сильно же я тебя подвел.
– Мистер Фишер, что вы сделали с моим сыном?
Тут Ники Фишер останавливается и смотрит на меня, вытянув шею. Его голубые глаза будто пронзают мои острыми льдинками – мне приходит в голову, что десятки и сотни людей ушли на тот свет, взирая на эти глаза.
– Я не трогал твоего сына, – отвечает Ники Фишер. – Так мы дела не ведем, малышей не обижаем.
Я изо всех сил стараюсь не скривиться. Знаю я этот их кодекс честности, знаю и презираю. Малышей мы, значит, не обижаем, церкви десятину платим, соседям помогаем, а ведем себя при этом как полные социопаты, пытаемся прикрыть тот факт, что мы – преступники!
– Мы сейчас в Дейтона-Бич, – говорит Ники Фишер, – штат Флорида. Бывал когда-нибудь?
– До сих пор не приходилось.
– Так или иначе, я решил провести старость именно здесь.
Мы обходим фонтан. Пляшущие струи воды плещут на искусственный мрамор, мягко обдавая нас мельчайшими брызгами. Как хорошо… За нами на почтительном расстоянии следуют оба громилы, а вокруг бесцельно разгуливают прочие пенсионеры, обмениваясь с нами кивками.
– А большую вывеску в дороге ты видел? – спрашивает Ники Фишер.
– Так на мне же мешок был.
– Точно-точно, – вспоминает Ники. – Кстати, этого делать я им не говорил. Мои мальчики вечно сгущают краски, понимаешь, о чем я? И за Скунса тоже прости. Сам знаешь, он такой, какой есть. Ему надо было просто посадить тебя в самолет, и я предупреждал его: пальцем трогать не смей! А он разве послушался? – Ники кладет руку мне на плечо, и я стараюсь не отшатнуться. – Дэвид, ты же не в обиде?
– Все нормально.
– Да и вся эта сцена с подставными копами оказалась такой нелепой, хотя Скунс, конечно, здорово это придумал. Он хотел заставить тебя поверить, что тебя везут обратно в тюрьму. Забавно, правда?
– Животики надорвешь.
– Это было уже чересчур, но Скунс есть Скунс. Я попрошу его больше так не делать, договорились?
Мне трудно подобрать слова, и я просто киваю.
– В общем, та вывеска над въездом гласит: «Набережная». Просто Набережная. Так назвали эту деревеньку. Глупо, конечно. Я возражал, хотел другое название, причудливое, с выдумкой, понимаешь? И чтобы оканчивалось на «мьюс», или «виста», или «заповедник». Но название выбирали большинством голосов, так что… – Ники пожал плечами и вернулся к прогулке. – А чуть дальше находится другое поселение для престарелых, и знаешь, как называется оно?
– Нет, не знаю.
– Маргаритавиль! Как в песне. Слышал же наверняка?
– Песню? А как же.
– «Прожигаю новый день, мой Маргаритавиль»… Или «прошагаю»? Не помню. А все-таки поселение так и зовется. Вообрази: на свете есть пенсионное общество имени Джимми Баффета! И не одно, между прочим. Второе в Южной Каролине, третье… Забыл где, но, наверное, в Джорджии. Далось же им всем это название. Оно больше подходит дрянной сети пиццерий.
Я молчу, потому что само это место похоже на дрянную пиццерию.
– В любом случае это подало мне отличную мысль. Я ведь никогда в своей жизни, чтоб ты знал, не лежал на пляже, глотая «Маргариту». Предпочитаю иные виды отдыха, если угодно. Поэтому мы организовали кое-что интересное прямо здесь, на Набережной. Идем за мной, я тебе покажу.
Мы прогуливаемся по тротуару в тени высаженных пальм до знака с яркими стрелками. Все они указывают в разные стороны. «Бассейн» – написано на одной. «Кафе» – сообщает другая. Третья, ведущая влево, именуется «Променад». Мы идем влево, Ники Фишер молчит, но я чувствую его взгляд. Только когда мы выходим на открытую местность, я понимаю, что он ждал моей реакции. Ведь перед нами слева направо простирается гигантская дощатая набережная, явно не старая, а специально состаренная. Еще одна постройка в стиле Диснея… Выглядит красиво, но ощущается как эпизод из «Сумеречной зоны» пятидесятых годов. Здесь есть аттракционы, автоматы для видеоигр, автоматы с газировкой, ларьки с недорогими лакомствами и карусель – причем все аттракционы работают, но никто не катается, отчего ощущение ирреальности только усиливается. Сахарной ватой торгует какой-то мужик в галстуке-бабочке и с завитыми усами, другой разгуливает в костюме Мистера Арахиса из рекламы «Плантерс». На стенде я вижу приглашение поиграть в скибол, пинбол и мини-гольф.
– Набережная, – говорит Ники Фишер, – да еще какая! Мы хотели построить здесь свой пляж Ревир-Бич, но также вдохновлялись Кони-Айлендом, Атлантик-Сити и даже Венис-Бич в Калифорнии! Как видишь, среди аттракционов есть «американские горки» и колесо обозрения, только сидушки там помягче, нежели раньше, они идеальны для наших дряхлых костей. – Ники Фишер дружески хлопает меня по руке и улыбается: – Не правда ли, это фантастика? Ты словно круглый год в отпуске, и в конце концов – почему бы и нет? Разве мы не заслужили?
Ясно, он поглядывает на меня так, чтобы я со всем соглашался. Я пытаюсь кивнуть, но получается не слишком-то восторженно.
– О, а теперь позволь показать тебе главную жемчужину, Дэвид. Вон там. Как бы мне хотелось привести сюда твоего старика и посмотреть на его реакцию… Знаю, знаю. Мы всю жизнь враждовали, Ленни и я, но разве это ему бы не понравилось?
Ники Фишер указывает на белую будку с вывеской «Неаполитанская пиццерия». За прилавком – трое мужчин в белых фартуках, а перед ними – табличка с надписью «Настоящая итальянская кухня» и какой-то напиток под названием «Коутс Тоник, С. В.». Я вопросительно смотрю на Ники, и тот восклицает:
– Да это же копия старой пиццерии из Ривер-Бич, которая позже стала называться «Пиццерия Сэла»! Ты только представь, так она и выглядела в тысяча девятьсот сороковом году. Присаживайся, я заказал нам парочку. Ты ведь любишь пиццу? – Тут Ники Фишер подмигивает мне, и от этого становится невообразимо жутко. – Если ты скажешь, что не любишь пиццу Сэла, я прикажу Джоуи всадить тебе пулю в мозг, чтобы ты не мучился за ужином! – И он хохочет над собственной шуткой, хлопая меня по спине.
Вскоре один из поваров приносит нам, сидящим под пляжным зонтом и двумя холодными вентиляторами, две маленькие пиццы. И уходит, оставляя нас одних.
– Как там твой старик? – спрашивает меня Ники Фишер.
– Он умирает.
– Да, мне сообщили. Сожалею.
– Мистер Фишер, зачем я здесь?
– Прошу, зови меня просто Ники. Дядей Ники!
Я не откликаюсь; ну уж дудки: не стану я звать его «дядя Ники»!
– Ты здесь для того, – продолжает он, – чтобы мы побеседовали немного.
Речь Ники Фишера будто списана с киношных гангстеров. Я успел повидать много крутых парней, и никто из них не общался так, как Ники. Один наемный убийца, отбывающий пожизненное в Бриггсе, рассказывал мне, что с возросшей популярностью фильмов про гангстеров настоящие мафиози стали подражать киношным. Бывает, жизнь подстраивается под искусство…
– Я вас слушаю.
Тогда он наклоняется вперед и смотрит на меня снизу вверх. Наконец-то время для серьезного разговора. Становится тихо, даже музыка на фоне умолкает.
– Мы с твоим отцом никогда не ладили.
– Он работал в полиции, – отвечаю я, – а вы держали преступный синдикат.
– «Преступный синдикат», – с легким смешком повторяет Ники. – Красивые слова. Твой отец ведь тоже не был белой овечкой. И ты это знаешь, не правда ли?
Я предпочитаю не отвечать. Он смотрит на меня еще какое-то время, из-за чего даже в этом тропическом аду мне становится прохладно.
– Ты любишь своего старика?
– Очень.
– Он был хорошим отцом?
– Лучшим в мире, – признаюсь я и тут же спрашиваю: – При всем уважении, э-э… Ники, почему я все-таки здесь?
– Потому что и у меня есть сыновья. – Теперь он слегка огрызается. – Припоминаешь? Трое чудесных мальчиков.
Припоминаю и… Ага, теперь я почти уверен, что разговор будет не из легких.
– Вернее, у меня
И это я помню: Майки Фишер умер в тюрьме еще лет двадцать назад. Там, куда его засунул мой отец. Убедившись, что я не отвожу взгляда, Ники Фишер добавляет:
– Это дело начинает проясняться для тебя, сынок?
Как ни странно, боюсь, что в самом деле начинает.
– Мой отец отправил вашего сына в тюрьму. Вот и вы отплатили ему той же монетой…
– Близко, – говорит он, и я жду продолжения. – Как я уже сказал, твой отец был не очень-то справедлив. Он и его напарник Маккензи арестовали Майки за убийство Лаки Крейвера. Майки должен был просто помучить Лаки, но, увы, моего мальчика частенько заносило… Ты был знаком с Лаки?
– Нет.
– Нельзя прожить жизнь счастливо с таким-то именем[101], что и стало очевидно под самый ее конец… Но как бы там ни было, твой старик пришел и взял Майки под стражу. Не мне тебе рассказывать. Но беда в том, что твой старик с Маккензи не смогли доказать, что именно он убил Лаки. В смысле, все и так знали, что это сделал Майки. Но одно дело – знать, а другое – доказать в суде, я прав?
Я не отвечаю.
– Твой отец носом пропахал это дело, без сомнения. Отыскал ряд ключевых свидетелей, привел бывшую Лаки для дачи показаний. Но, видишь ли, копы обязаны следовать правилам. А вот я – нет. Вот почему я послал своих приятелей, чтобы те кое-что объяснили свидетелям. Твой старый приятель Скунс им очень понравился, и внезапно у всех свидетелей слегка отшибло память. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Да, понимаю.
– Бывшая Лаки оказалась немножко упрямее, но и с ней мы в итоге договорились. А кроме того, в полицейском шкафчике хранились улики: «ангельская пыль», отбойный молоток… И вот они испарились куда-то – пуф-ф-ф! Из-за этого твоему старику нелегко было вести это дело. Он, должно быть, очень переживал.
Я сижу не двигаясь и едва дышу.
– И вот тогда твой отец и Маккензи перешли черту, внезапно придумав новые доказательства! Не стану останавливаться на том, как им это удалось, поверь, это не важно. Однако те фальшивые улики, из-за которых мой сын оказался в тюрьме, подложили именно эти двое. – Ники Фишер смакует откушенный кусочек пиццы и откидывается на спинку стула. – Почему ты не ешь?
– Потому что внимательно слушаю.
– Не умеешь слушать и есть? – Он по-прежнему жует. – Понимаю. Тебе нужны подробности, но ты и так уже наверняка видишь всю картину. Моего Майки признали виновным, что не так уж и важно, ведь я договорился с другим судьей, моим другом, чтобы тот отменил приговор. Я сказал Майки сидеть тихо в общей камере и просто выждать пару недель, но характер ему не позволил. Мой Майки был милым мальчиком, только очень вспыльчивым. Мнил себя крутым только потому, что его отец считался авторитетом. Он нарвался во дворе на драку с двумя большими парнями из банды Дорчестера. Один из них держал Майки за руки, а другой ударил моего сына ножом прямо в сердце. Но ты это и так знаешь, верно?
– Да… В смысле, я об этом слышал.
Ники Фишер подносит ко рту очередной кусок, однако не кусает из-за нахлынувших воспоминаний. Он опускает заблестевшие глаза, и в его голосе я слышу гнев, ярость и тоску.
– Поверь, ты не пожелаешь знать, что стало с теми парнями. Скажу лишь, что им долго пришлось умолять…
Не дождавшись продолжения, я спрашиваю:
– Вы причиняли боль моему сыну?
– Нет! Я ведь уже говорил, я не такой. И первое время я даже не винил твоего отца, но, знаешь, когда живешь с этим годы… Однажды я прочел в газетах о том, что ты убил своего сына.
– Я не…
– Тише, Дэвид, просто послушай. Ох, до чего торопливая пошла молодежь! Тебе нужно узнать больше или нет?
Я признаюсь, что мне действительно нужно.
– Итак, твой отец не гнушался прогибать закон, когда мог извлечь из этого выгоду. Ровно так он поступил с Майки. Мы ведь с тобой знаем, что многие копы ведут себя нехорошо. Например, подбрасывают пакетики с наркотой в чужую машину или кладут оружие рядом с безоружным, пытаясь скрыть собственную шальную пулю… Ну, да что я объясняю. Ну а после того, как твоего сына… Как его звали?
– Мэттью, – сообщаю я и сглатываю.
– Точно, прошу прощения. Так вот, после того как твоего сына Мэттью убили, один коп обнаружил ту самую бейсбольную биту в твоем подвале.
– Ее нашли вовсе не в подвале, – морщусь я.
– Нет-нет, именно там.
Но я качаю головой.
– Ты спрятал ее там, сунул в вентиляционное отверстие или в трубу, да мало ли мест.
Даже продолжая все отрицать, я, кажется, понимаю, куда он клонит. Или я понял это, уже когда мы сели за столик?
– Так на чем я остановился? Ах да, верно, бейсбольная бита. Ее нашел в подвале новичок из полиции, кажется, его звали Роджерс. Почему я помню его имя, сам не знаю… И значит, этот Роджерс мечтал подлизаться к твоему старику. «Мы – тонкая голубая линия» и так далее. Он рассказал о бите твоему отцу, а уж тот-то знал, что раз бита нашлась, то недолго тебе, сынок, разгуливать на свободе. Да ты, считай, покойник с того момента, как об улике прознает окружной прокурор. Но твоего старика это не устраивало, он жаждал защитить своего мальчика! Однако не мог же он уничтожить улику: последствия не заставили бы себя ждать. – Ники Фишер улыбается, я вижу на его нижней губе томатный соус. – Ты уже и сам догадываешься, что решил сделать твой отец, не правда ли? Ну же, Дэвид. Скажи, что догадываешься.
– Вы думаете, это он зарыл бейсбольную биту в лесу?
– Нет, не просто думаю. Я это знаю.
С ним бессмысленно спорить.
– Весьма умный ход. Ведь если бы убийцей был ты, бейсбольная бита нашлась бы в тайнике посреди подвала, в вентиляции например. Но если убийца – кто-то другой, то чего удивительного, что тот сбежал, а заодно бросил или закопал биту где-то поблизости.
– Все было не так, – качаю я головой.
– Все было в точности так. Ты, Дэвид, убил своего сына, после чего спрятал оружие, решив избавиться от него при первой возможности. – Ники Фишер наклоняется через стол и снова улыбается маленькими острыми зубами. – Все отцы и дети ведут себя одинаково. Я бы сделал все, чтобы Майки не угодил за решетку, даже зная, что тот виновен. Точно так же решил и твой отец.
Я могу сколько угодно качать головой, однако от его слов веет правдой. Мой родной отец, человек, которого я люблю больше всех на свете, действительно считал меня убийцей внука… Эта мысль пронзает сердце.
– У окружного прокурора возникла проблема, – продолжает Ники Фишер. – В ночь убийства шел дождь, и размыло весь лес, повсюду была одна грязь. А когда криминалисты осмотрели всю твою одежду и обувь, то не обнаружили ни пятнышка. Ни следа слякоти. Выходит, когда твой старик решил перенести улику с тем, чтобы ее нашли в лесу, он спас тебя от тюрьмы, а это не устраивало уже меня. Понимаешь, о чем я?
Я киваю: теперь все и впрямь яснее некуда.
– Значит, вы заставили Хильду Уинслоу подтвердить, что это именно я закапывал биту.
– В точку!
– Вы все подстроили.
– Да.
– Вы хотели таким образом отомстить за Майки?
Ники Фишер тыкает в меня пальцем:
– Если ты еще раз произнесешь имя моего мальчика, я вырву твой язык и съем его вместе с этой пиццей.
Я затыкаюсь.
– И ради всего святого, ты слышал хоть одно сказанное мною слово?! – рявкает он, ударяя кулаками по столу; его телохранители переглядываются между собой, но ничего не предпринимают. – Мною двигала не жажда мести, а стремление поступить правильно!
– Я не понимаю…
– Я сделал это, – цедит он, и теперь я слышу в его голосе неподдельную угрозу, – потому что ты убил собственного сына, больной, никчемный сукин ты сын.
Поверить не могу…
– Твой старик и я, мы оба это знали. О, может, ты и сделал это в беспамятстве или в невменяемом состоянии – я не знаю, но мне насрать. Окружной прокурор чуть не взял тебя за жопу, и тогда твой отец, заслуженный офицер, который подделал улики против моего сына, придумал, как избавить тебя от подозрений. Видал когда-нибудь статуэтку Госпожи Справедливости? Когда твой отец положил палец на одну чашу весов, я положил свой палец на другую. Теперь дошло?
У меня нет слов.
– Правосудие свершилось. Ты сел в тюрьму и мотал положенный срок – во имя вселенского баланса, мать его! Но теперь возникла проблема. Мой сын, мой Майки, все еще мертв, а ты, Дэвид, сидишь здесь, живой и здоровый, наслаждаешься чертовой пиццей!
Между нами повисает такая мертвая тишина, будто весь променад разом вымер. Ники Фишер продолжает тихим голосом, но тот взрезает влажный воздух подобно косе жнеца:
– Я стою перед нелегким выбором. Либо я возвращаю тебя в тюрьму – ведь пожизненный срок, по моему мнению, равен смерти, – либо я тебя убиваю, а мои ребята бросают твое тело аллигаторам.
И он принимается вытирать руки о салфетку с таким видом, словно уже все решил.
– Вы ошибаетесь, – бросаю я.
– И в чем же?
– В том, что сделанное моим отцом не равно тому, что совершили вы.
– Почему не равно?
– Майки… – я рискую назвать это имя еще раз, – совершил преступление, вы сами сказали.
– О, и сейчас ты скажешь, что сам, в отличие от него, невиновен? – усмехается Ники Фишер и жестом подзывает к нам своих громил.
Глядя, как те приближаются, я размышляю, стоит ли продолжать беседу. Здесь полно пенсионеров, и если я побегу, может, громилы просто не рискнут в меня стрелять? И все же убежать мне вряд ли удастся, но можно попробовать другой вариант.
Поэтому я смотрю прямо в эти бездушные льдисто-голубые глаза и говорю:
– Я не просто невиновен… Мой сын жив.
А затем я рассказываю ему все. Буквально все, что знаю. Я сыплю доводами, перечисляю их с таким пылом, такой напористостью, что и сам изумляюсь. Ники Фишер уже скомандовал громилам «по местам», а я все продолжаю говорить, – он молча слушает, не выказывая эмоций.
Едва я заканчиваю, как Ники Фишер берет еще салфетку. Не торопясь разглядывает ее, складывает пополам, затем вчетверо и аккуратно кладет обратно на стол.
– Не история, а бред сумасшедшего, – резюмирует он.
– Я говорю правду.
– Твоя правда не вернет мне сына, ты ведь понимаешь.
– Тут я бессилен.
– И верно, тут ты бессилен, – качает он головой. – А ты ведь в самом деле веришь в то, что говоришь.
Я не знаю, вопрос это или утверждение, но на всякий случай отвечаю:
– Да.
– А я вот не верю. – Уголок его рта слабо дергается. – От твоей истории несет дерьмом.
У меня екает сердце, но тут Ники Фишер усаживается ровнее, моргает, трет в ладонях лицо. Он переводит взгляд на узкую крохотную лагуну, которую здесь жалостливо зовут океаном.
И говорит:
– Но нутром я все-таки чуял: тут что-то не сходится.
– Например?
– Например, действия Филиппа Маккензи.
– И что же вы думаете?
– Он помог тебе сбежать из тюрьмы, я точно это знаю. Вот я и пытаюсь понять: зачем он на это пошел? Уж не ради спокойствия твоего старика. И почему именно сейчас? Впрочем, в голову лезут и другие странности. – Он забарабанил пальцами по столу. – Сразу после побега ты не ушел в подполье, не попытался начать новую жизнь, нет. Ты, как безмозглый психопат, первым делом побежал к нашей подставной свидетельнице, но зачем? А повидавшись с ней, ты вконец теряешь мозги, – кстати, как у тебя со склонностями к суициду, ты бы проверился, – и затеваешь драку с моими ребятами в Ревире. Со Скунсом, черт тебя дери!
Пусть продолжает, я не стану перебивать.
– Вот же загвоздка, Дэвид: если ты говоришь правду, то я помог посадить тебя за то, чего ты не совершал. Не то чтобы я мнил себя выше этого – поверь, нам уже приходилось уламывать людей взять вину на себя, однако… Не до такой же степени. Потерять ребенка – уже кошмар. Но ошибочно сесть в тюрьму за его убийство?.. Даже не знаю. Мне это претит. Я-то думал, что уравновешиваю чаши весов, ради справедливости для себя и для моего Майки, да и для всего мира, наверное. Ты же понимаешь, о чем я? – Он замирает в ожидании ответа, поэтому я медленно киваю. – Я был уверен, что ты убил сына. Но если ты этого не делал и есть шанс, что твой мальчик все еще жив…
Ники Фишер, качая головой, вновь встает и глядит на лагуну-океан. По его до сих пор влажным глазам я понимаю, что он думает о Майки.
– Ты можешь идти, – произносит он. – Мои парни доставят тебя туда, куда скажешь.
На меня он и не смотрит, а я не рискну его перебивать.
– Я уже стар. Я совершил в жизни немало ошибок и перед смертью, верно, позволю себе еще парочку. Не мое дело заискивать перед парнем на облаке – для этого уже слишком поздно. Разве что… Это место, оно для меня не просто дань ностальгии. Иногда я думаю, что именно здесь я смогу стать кем-то новым. Понимаешь?
Нет, не совсем.
– Я был бы рад привезти сюда твоего старика, если он вдруг поправится. Пусть приедет сюда как гость, мы с ним сядем и отведаем пиццы. Думаю, и ему бы этого хотелось, ты со мной согласен?
Я никак не согласен, но, опять же, не спешу это объявлять.
А затем Ники Фишер покидает меня.
– Я взял на себя смелость положиться на вкусы повара, – сказал Хейден. – Уверяю, таких тапас ты еще не пробовала.
Рейчел согласилась, стараясь казаться Хейдену не слишком рассеянной. Оставив телефон на виброрежиме, в мыслях она умоляла, чтобы тот зазвонил, ведь Дэвид не проявлялся уже слишком долго. Страх, что его схватили – или того хуже, – камнем лежал на сердце. Но, переборов его, Рейчел все-таки взглянула в зеленые глаза Хейдена, одетого, как и подобает настоящему богатенькому бездельнику. Его наряд состоял из брюк цвета хаки и синего блейзера с каким-то гербом на груди. Поредевшие волосы Хейдена прилипли к черепу, однако он был по-прежнему красив и моложав, разве что чуть-чуть полноват. Его щеки слегка отвисли, лицо зарумянилось еще сильнее прежнего, и у Рейчел даже мелькнула мысль, что Хейден понемногу превращается в один из старых семейных портретов из музея Пейна.
Последовал обмен любезностями. Хейден прокомментировал ее новую прическу, сказав, что ему она очень нравится, но сделал это как-то неискренне. О разводе Рейчел он знал из ее же электронного письма, а потому не было нужды обходить эту тему. Сам Хейден несколько лет назад обнаружил, что одна итальянская киноактриса категории B, с которой он некогда встречался, родила от него мальчика по имени Тео, теперь он помогал ей воспитывать сына. Еще Хейден утверждал, что провел за границей большую часть из последних десяти лет, якобы защищая интересы Пейнов в Европе. Рейчел же полагала (возможно, несправедливо), что вместо этого он катался на лыжах в Санкт-Морице и отрывался на Французской Ривьере.
Обсуждая сюжет, который разрушил журналистскую карьеру Рейчел, Хейден произнес:
– Ты всего лишь хотела одолеть старого врага.
– Да, но я перешла все границы…
– Тебя можно понять.
– Знаю, я должна была рассказать тебе…
Но Хейден лишь отмахнулся. Много лет назад он присутствовал на той самой вечеринке в честь Хеллоуина в Лемхоллском университете, когда они с Рейчел учились на первом курсе. В тот вечер он и она, наряженная, как Мортиша Аддамс, столкнулись возле бочки с пивом, немного пофлиртовали. Ее это веселило, ведь она знала, кто такой Хейден Пейн, – в их кампусе имена всех представителей богатых семейств были на слуху. Хейден вел себя мило и обаятельно, но сердце Рейчел так и не зажег.
Должно быть, она сильно перебрала на той вечеринке, но погубило ее все же не спиртное. Позже она узнала, что ее накачали наркотиками и где-то через пару часов после знакомства с Хейденом она словно с цепи сорвалась. Думая сейчас об этом, Рейчел ругала прежнюю себя за то, что не следила за своим стаканом, хотя ее сто раз предупреждали.
И был там молодой профессор гуманитарных наук – Эван Тайлер, чья мать входила в попечительский совет. Он-то и подсыпал наркотик ей в напиток. Остаток ночи прошел для Рейчел как в тумане. Сохранились лишь обрывки воспоминаний, видений, которые проступали сквозь пелену: вот ее разорванная одежда, вот его кудри, а вот его губы на ее губах. Она чувствовала вес Эвана Тайлера, он был словно свинцовый и не давал ей дышать. Рейчел пыталась сказать ему «нет», или позвать на помощь, или хотя бы оттолкнуть его… Этот образ въелся в ее мозг. Эван Тайлер. На ней. С маниакальной ухмылкой, полный ликования. Разумеется, этот образ приходил к ней во снах, однако и наяву он не покидал ее, выпрыгивая, словно чертик из табакерки, всякий раз, когда ей удавалось немного расслабиться. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Эван Тайлер был рядом, шел в нескольких шагах позади нее, порой насмехался над ней, хлопая по плечу, чем лишал ее всякой уверенности. Днем и ночью, днями, месяцами и годами он разжигал ее гнев, побуждал работать без устали, собирать материал, добиваться справедливости, гнать из головы ту страшную маниакальную ухмылку, давить на всех, включая Кэтрин Тулло…
Однако в ту ужасную хеллоуинскую ночь, когда Рейчел уже задыхалась и думала, что все кончится для нее еще хуже (или что лучше бы ей потерять сознание и все позабыть), Эван Тайлер вдруг исчез.
Ушла его тяжесть. Раз – и нет ее.
Кто-то мутузил Тайлера. Рейчел пыталась сесть, но мышцы пока не воспринимали поступающие от мозга команды. Так что она просто лежала, склонив голову набок, и слушала первобытный рев Хейдена Пейна. Хейден бил Тайлера, еще, еще и еще. Его кулаки молотили, разбрызгивая кровь по комнате. Казалось, он может вечно вот так бить и не ослабевать, но тут двое парней услышали шум, ворвались и оттащили Хейдена, иначе Эван Тайлер не пережил бы этой драки, Рейчел в этом ни капли не сомневалась.
Следующие две недели профессор находился в коме.
Рейчел собиралась выдвинуть обвинения, тем более что она была не первой жертвой Тайлера, однако на кафедре дело хотели поскорее замять. Рейчел говорили: разве он недостаточно пострадал? Он ведь в коме, а на заживление травм лица уйдут месяцы. Вдобавок его мать была важной шишкой. И неужели Рейчел нужно похоронить репутацию всего заведения? Ради чего?
Все это ее не волновало – в отличие от судьбы Хейдена. Он был в беде. Избиение Тайлера вышло далеко за рамки самообороны, поэтому семейство Пейн тоже хотело замять ситуацию, хотя его состояние, безусловно, позволило бы Хейдену избежать наказания. В итоге стороны заключили сделку, деньги перекочевали из рук в руки, и все договорились молчать ради всеобщего блага. Но, по сути, вопреки ему.
Спустя много лет Эван Тайлер, чей образ навсегда застрял в мозгу Рейчел, возглавил ее факультет.
А что до Хейдена, он и Рейчел стали близкими друзьями. Как она поняла, такое часто случается, когда двое связаны общей трагедией или общей тайной. В их случае – и тем и другим.
Однажды, когда Дэвид и Шерил приехали в Лемхоллский университет, Дэвид отвел Рейчел в сторонку.
– Этот парень влюблен в тебя по уши, – сказал он тогда.
– Что ты, вовсе нет!
– Возможно, его устраивает роль друга, – добавил Дэвид, – но решать тебе.
Рейчел хотела оставить все как есть, и оказалось, что это была та самая история про дружбу полов в студенческом городке, когда ты нравишься парню, он хочет с тобой переспать, обламывается, потом соглашается быть просто другом, и напряжение между вами исчезает. Да девяносто процентов разнополых друзей узнали бы в этой истории свою. Как бы там ни было, Рейчел и Хейден стали очень близки, в том смысле, что они знали друг о друге достаточно, чтобы ни при каких обстоятельствах не отваживаться на роман. Даже если очень хочется.
– Паэлья с лобстером, – объявил подошедший официант и поставил между ними тарелку.
Хейден улыбнулся – «спасибо, Кен!» – и взял вилку. Паэлья пахла волшебно.
– Не жди, пробуй скорее, – предложил он.
– Я звонила тебе не по поводу Лемхолла и всей той истории, – вдруг сказала она.
– Правда?
– Ты не помнишь, двадцать седьмого мая в парке «Шесть флагов» проходило мероприятие от «Пейн индастриз»?
Хейден нахмурился. Рейчел отметила, что он все еще носит гербовую печатку Лемхолла, эту безвкусицу с пурпурным камешком. Она так и не поняла, что Хейден нашел в этом украшении, однако прямо сейчас он вертел его туда-сюда вокруг пальца, будто это как-то спасало его от стресса. Возможно, что и спасало, и все же она не хотела видеть это кольцо. Пока Рейчел пыталась забыть университет, Хейден почему-то окружал себя напоминаниями о нем.
– Двадцать седьмого мая? – повторил он. – Серьезно, не могу вспомнить. А в чем дело?
Тогда Рейчел достала телефон, провела пальцем по экрану и показала ему фотографию семьи у стенда. Взяв у нее телефон, Хейден внимательно рассмотрел фотографию.
– Припоминаю, – наконец сказал он, возвращая телефон. – Почему ты спрашиваешь?
– Это был какой-то корпоративный праздник, вроде того?
– Вероятно. Мы часто берем уйму билетов в театр, на бейсбол или в парк развлечений, раздаем их сотрудникам и клиентам в качестве бонуса. Ты что, готовишь какой-то сюжет?
– Вы нанимали фотографов, верно? – расспрашивала она.
– Полагаю, что да.
– Я имею в виду фотографов. Если вы их наняли, то, вероятно, они и снимали людей у стенда?
– Еще раз: я полагаю, что да. Рейчел, в чем проблема?
– Можешь достать для меня все эти фотографии?
Глаза Хейдена на мгновение вспыхнули.
– Не понял, что именно?
– Мне нужно их отсмотреть.
– Да для подобных корпоративов, – начал он, – мы иногда арендуем полпарка! Там могли присутствовать пять, десять тысяч человек! Что ты все-таки ищешь?
– Если я расскажу, ты не поверишь.
– Все равно рассказывай. – И тут Хейден добавил: – Я предполагаю, это как-то связано с побегом твоего зятя.
– Да, так и есть.
– Как ты можешь до сих пор сохнуть по нему, Рейчел?
– Что? Нет, я в жизни не сохла по Дэвиду!
– Но только о нем ты и говорила…
– Хейден, я слышу чуть ли не ревность.
Он улыбнулся:
– Возможно, я действительно ревновал.
Тут было минное поле, которое лучше было обойти стороной.
– Ты мне доверяешь? – спросила Рейчел.
– Ты прекрасно знаешь, что да.
– Сумеешь добыть для меня фотографии?
Хейден взял стакан с водой, сделал глоток.
– Сумею.
– Спасибо.
– Что еще нужно?
Рейчел так и знала, что он это спросит.
– Еще услуга, уже посложнее.
Тут к ним подошел официант со вторым блюдом.
– Хамон иберико с икрой, – объявил он, и Хейден вновь поблагодарил его. – Наслаждайтесь.
– Ешь, тебе понравится, – произнес Хейден и положил ей немного паэльи.
Несмотря на восхитительные ароматы, Рейчел все еще будто не замечала еду. Зато Хейден попробовал блюдо и, смакуя его, закрыл глаза. Когда же он снова взглянул на Рейчел, то поинтересовался:
– Что за услуга?
– Один из логотипов с пресс-волла принадлежит Институту репродуктивной медицины Берга.
– В этом есть смысл, – ответил Хейден. – Это ведь один из наших холдингов, если помнишь.
– Я помню.
– Итак?
– Итак, десять лет назад я записывалась к ним на прием.
Хейден так и не донес вилку до рта.
– Прости, что?
– Я записывалась у Барб, – продолжила та, имея в виду Барб Маттесон, в ту пору менеджера института. – Ты же нас и познакомил.
– Да-да, на семейном празднике…
– Именно так.
– Я не понимаю, – положил вилку Хейден. – Зачем ты к ним записывалась?
– Я сказала ей, что хочу забеременеть с помощью донорской спермы.
– Ты серьезно?
– О встрече с доктором? Да. О беременности? Нет.
– Рейчел, я перестал улавливать…
– Я записывалась не для себя, а для Шерил.
– Допустим… – медленно произнес он. – Нет, все еще не понимаю.
– Она не хотела, чтобы Дэвид узнал.
– Ага.
– Вот-вот.
– Значит, Шерил назначила встречу от твоего имени и не сказала мужу?
– Все так.
Хейден наклонил голову:
– Ты ведь понимаешь, что это, скорее всего, незаконно?
– Нет, законов мы не нарушали, разве что всевозможные этические нормы. Как бы там ни было, Шерил зарегистрировалась в институте под моим именем, использовав мое удостоверение личности. Мы с ней достаточно похожи внешне. Институт направил счета за прием на мой адрес.
– Ладно… – протянул он.
– Мы даже учли возможность, что Барб работает в Бостоне, где много знакомых, поэтому я назначала прием в другом филиале, в Лоуэлле.
– И все это для того, чтобы муж ни о чем не догадывался?
– Да.
– Интересно, – прокомментировал он.
– Ей тогда нелегко приходилось. Я подумала, что это не повредит.
– Тем не менее могло и повредить, – возразил Хейден. – Дэвид-то в итоге узнал?
– Узнал.
– Должно быть, обозлился на тебя страшно.
– Он не знает, что я к этому причастна.
– Но он знает, что Шерил пошла искать донорскую сперму.
– Это да.
– И ты так и не сказала ему о своей роли в этом… Можно я использую слово «обман»?
– Я ничего ему не рассказала, – мягко сказала Рейчел.
Подошел официант и налил обоим вина. Когда он ушел, Хейден спросил:
– Так, и что тебе теперь нужно?
– Дэвид не верит, что все могло так совпасть…
– Совпасть – что? Что именно?
– Ты решишь, что я спятила.
– Рейчел, мы уже давно прошли этот этап.
– Он думает… то есть мы думаем… – Ее слова звучали настолько нелепо, что Рейчел с минуту размышляла, как завершить свою мысль. – Мы думаем, что вместе с вашими сотрудниками в парке был еще и Мэттью.
Хейден быстро моргнул, словно получил пощечину, и сразу закашлялся.
– Кто такой Мэттью? – спросил он наконец.
– Мой племянник. Сын Дэвида.
Хейден моргал не переставая.
– Тот самый, которого Дэвид убил?
– В том-то и дело: мы вовсе не считаем его мертвым.
Рейчел вновь подала Хейдену телефон – на этот раз там была открыта фотография мальчика, похожего на Мэттью.
– Он на заднем плане, держит кого-то за руку.
Хейден поднес телефон к самому лицу, увеличив изображение. Рейчел ждала.
– Очень размытое фото, – прищурился Хейден.
– Знаю.
– Ты ведь в самом деле не думаешь…
– Я не уверена.
– Рейчел…
– Понимаю, это безумие. Одно сплошное безумие.
Качая головой, Хейден вернул ей телефон так быстро, словно тот загорелся.
– Не думаю, что тут я могу чем-то помочь, – резко ответил он.
– Тогда можешь хотя бы прислать снимки из парка?
– Для чего?
– Чтобы мы могли прочесать их.
– И что вы ищете?
– Любые снимки, где изображен этот мальчик.
– Этот пиксельный мальчик, похожий на миллион других мальчиков?
– Я не жду, что ты меня поймешь.
– В этом ты права.
– Но ради меня, Хейден. Пожалуйста. Ты поможешь?
Хейден вздохнул и ответил:
– Да, разумеется.
Макс, как и большинство хороших следователей, отрабатывал на преступниках самые разные тактики допроса. Пока что лучше всего ему удавался метод психологической раскачки, когда он и Сара, желая вывести подозреваемого из равновесия, намеренно чередовали обвинения, шутки, осуждение, упование, панибратство, угрозы, переговоры и скептические высказывания. Кто-то из них был хорошим, а кто-то плохим полицейским, но посреди разговора они вдруг менялись ролями, а то и даже становились двумя хорошими или двумя плохими полицейскими. «Неразбериха, детка, больше неразберихи!»
Они обрушивали на подозреваемых лавину вопросов, а затем неожиданно замолкали и молчали очень долго. Подобно крутейшим питчерам из высшей лиги (а бейсбол был единственным спортом, в котором Макс хоть что-то понимал), они все время меняли подачи: так, за фастболом следовал чейнджап, крученый, слайдер или что-нибудь этакое.
Но сейчас, расположившись напротив надзирателя Филиппа Маккензи в углу паба «Макдермотт», Макс послал к черту все свои тактики. Сара отсутствовала и, более того, не знала, что он здесь. Она, та еще блюстительница правил, не одобрила бы такое самоуправство – и потом, если продолжать говорить терминами из бейсбола, за попытку бросить спитбол (скользкий наслюнявленный мяч) пускай лучше с поля удаляют только его, Макса.
Маккензи заказал себе ирландский виски «Райтерс тирс». Макс сидел с газировкой, так как плохо переносил алкоголь.
– Итак, чем я могу помочь, спецагент Бернстайн? – спросил Маккензи.
Макс специально назначил встречу в любимом баре Маккензи, он уже не хотел запугивать и давить, а как раз таки наоборот.
– Мне нужно, чтобы вы помогли найти Дэвида.
– Конечно же, я помогу! – выпрямился Маккензи. – Я тоже хочу его поймать, это ведь мой заключенный.
– И ваш крестник вдобавок.
– Ну да… Тем больше причин желать, чтобы он вернулся целым и невредимым.
– Удивляюсь, как никто до сих пор не догадался.
– О чем?
– О ваших родственных отношениях. Но мне тоже наплевать. Слушайте, мы оба знаем, что именно вашими стараниями он на свободе.
Маккензи улыбнулся, сделал большой глоток виски.
– Вы же слышали моего адвоката. Да и записи с камер подтвердили, что у Берроуза был пистолет…
– Учтите, мы просто ведем беседу, не под запись. Я не пытаюсь вас как-то облапошить. – И Макс выложил свой телефон на омерзительно липкий стол между ними.
– О боже, – с сарказмом сказал Маккензи, – ваш телефон на столе! И не осталось ни единого способа записать наш разговор.
– Я не стану так делать. Думаю, вы и сами это понимаете. Но раз вам кажется, что нас могут подслушивать, то я подчеркиваю: все, сказанное здесь, – это чистые гипотезы. И не более того.
– Серьезно? – нахмурился Маккензи.
– Послушайте, Фил, я пришел сюда с добрыми намерениями. Мне вовсе не улыбается угрожать вам, ясно? Но, как вы помните, я шью против вас дело о пособничестве и соучастии. А значит, сядете и вы, и ваш сын. Вас обоих ждет тюрьма, но даже если я облажаюсь с этим делом, вы так или иначе потеряете работу и хорошую пенсию. А облажаться мне совсем не хочется. Взбесите меня… да что там меня, вот взбесите Сару – пеняйте на себя. Та сунет руку по локоть прямо в вашу задницу, и мало вам не покажется.
– Весьма яркое описание.
– Но сегодня я даже не хочу говорить об этом. Сегодня я хочу разобраться, почему вы ему помогли. Почему именно сейчас. Гипотетически.
Маккензи снова отхлебнул виски.
– Похоже, у вас возникла теория, специальный агент Бернстайн.
– Вот именно. Желаете послушать?
– Конечно.
– Дэвид Берроуз годами не контактировал с внешним миром – и тут внезапно приезжает его невестка. Я проверил, до ее визита он не получал ни писем, ни телефонных звонков, ни единой весточки. И на записи их первого разговора ясно видно, что он не ожидал ее увидеть. Вы следите за мыслью?
– Слежу.
– Она показывает ему некую фотографию. Мне не удалось разглядеть, что на ней, однако Берроуз, увидев изображение, полностью меняется в поведении. В этом легко убедиться по видеозаписи. После свидания он идет прямо к вам – опять же впервые, насколько я знаю. Кстати, может, заодно и расскажете, чего он хотел?
– Я уже все сказал…
– Ладно, можете не сотрудничать, если не хотите. Я продолжу. Его визит побуждает вас приехать к вашему давнему напарнику-полицейскому, который приходится Берроузу отцом. А сразу по возвращении вы помогаете Берроузу бежать из тюрьмы. Не знаю, как во все это вписываются драка с Россом Самнером и также произошедшее с охранником Тедом Уэстоном. Уэстона вы знаете лучше меня, это ведь ваш подчиненный. Как бы там ни было, он потребовал адвоката, ведь мы узнали, что кто-то его подмазал. Вы слышали об этом?
– Нет.
– Удивлены?
– Удивлен ли я, что он взял деньги?
– Ага.
Отпив виски, Маккензи пожал плечами.
– Что ж, не отвечайте, – продолжал Макс. – Но эта история со взяткой довольно странная, и вот почему: я не думаю, что Берроуз напал на Уэстона. Скорее всего, дело было наоборот, и это Уэстон инициировал драку. Вкупе со взяткой – выглядит подозрительно. И последнее: когда Берроуз сбежал, то первым делом поехал не к кому-нибудь, а к ключевому свидетелю. К этой пожилой даме, сразу после суда сменившей имя и место жительства. И что же она? Пока мы разговаривали, она вешала мне лапшу, якобы Берроуз с ней и словом не обмолвился. И мне кажется, что она по какой-то причине его выгораживает, – развел руками Макс. – Итак, Фил, если сложить весь этот пазл, то что же мы увидим?
– Что же?
– Невестка Берроуза, Рейчел Андерсон, она же некогда выдающаяся журналистка, нашла что-то, что поможет его освободить. Она принесла доказательство, показала ему через стекло. Берроуз пришел к вам, рассказал о ее находке, и вы согласились ему помочь. Правда, вы, с вашим умом, не стали бы лепить план на скорую руку, так сильно полагаясь на волю случая. Поэтому я считаю, что нападение Самнера или Уэстона, а может, сразу оба вынудили вас поторопиться.
– Да уж, вот так история, специальный агент Бернстайн!
– Зовите меня Макс. Но это еще не вся история, в ней не хватает деталей. Однако мы оба понимаем, что она близка к правде. Напоминаю, мы все еще должны поймать Берроуза. Ага, вот именно. Лично я не понимаю, почему доказательства его невиновности нельзя было просто передать адвокату, хотя, наверное, у Дэвида была веская причина этого не делать.
Маккензи и здесь не поддался.
– Ну а Сара? Сара все делает по правилам. Если Берроуза подставили и он не убивал сына, лично я не стану вести себя, как тот парень из «Беглеца»… Смотрели фильм?
– Я и сериал видел, – кивнул Маккензи.
– Сериал я не застал, а вот в фильме есть замечательная сцена, где Харрисон Форд говорит Томми Ли Джонсу – помните, Томми играет федерального агента, который гоняется за Фордом, – так вот, он говорит: «Я невиновен!» А что ему отвечает Томми Ли Джонс?
– Он отвечает: «Мне плевать».
– Верно! – кивнул Макс. – Так вот, Сара – это Томми Ли Джонс. Ей плевать. Нам дали задание поймать Берроуза, все, точка. И поэтому мы с вами общаемся в баре, с глазу на глаз. Я ведь здорово подставляюсь – вдруг вы всем растрезвоните о нашей встрече. Вот только мне, в отличие от Томми Ли Джонса, не плевать. Если Берроуз невиновен, я хочу ему помочь.
Надзиратель принялся разглядывать на свет свой стакан.
– Предположим, – наконец ответил он, – я скажу, что вы во многом правы.
У Макса участился пульс.
– Предположим также, что реальная история еще безумнее той, что вы придумали, – продолжил Маккензи.
– В каком смысле «безумнее»?
– Предположим, я раскрыл бы настоящую причину, которая заставила Дэвида бежать из тюрьмы, и причина заключалась бы в том, что одному мальчику может грозить серьезная опасность…
– Вы имеете в виду еще одного мальчика? – растерялся Макс.
– Не совсем.
– Может, объясните?
Филипп Маккензи улыбнулся, однако совсем не радостно.
– Ну вот что, – сказал он, допив виски и встав со своего места. – Сначала оформите бумаги, дающие полный иммунитет моему сыну, тогда и продолжим разговор.
– А что насчет вашего иммунитета?
– Я его не заслуживаю, – ответил Маккензи. – По крайней мере, пока.
Обратно к самолету меня провожают все те же двое громил. В этот раз обходится без наручников, мешков на голову и прочих жестких штучек. Только глядя, как лайнер выезжает на взлетно-посадочную полосу, я решаюсь открыть рот:
– Верните мне мой телефон.
Парень, что прежде велел мне заткнуться, тут же полез в карман и бросил мне телефон со словами:
– Во, зарядил для тебя.
– Спасибо…
– Слыхал, ты вздул копа.
– Неправда…
– В Нью-Йорке же? По новостям передали. Коп в больнице.
– Я просто пытался сбежать…
– Все равно мужик. Респект!
– Ага, – впервые слышен голос другого головореза. – Респектище.
После такого обычное «спасибо» прозвучит как-то слабо, поэтому я просто не отвечаю. Мы садимся на тот же самолет и занимаем прежние места. Я проверяю входящие: уйма эсэмэсок, все, конечно же, от Рейчел, и в них читается нарастающая паника.
Я пишу:
Я в порядке, извини. Была засада.
На экране тут же пляшут точки – это Рейчел набирает ответ.
Узнал что-нибудь важное?
К чести Рейчел, она не тратит время на расспросы о том, как все прошло или где я хотя бы был. Она по-прежнему сконцентрирована на деле.
Я набираю:
Хильда Уинслоу не приведет нас к Мэттью.
Что, тупик?
Вроде того.
Я дожидаюсь взлета и набора высоты, чтобы подключиться к Wi-Fi. Обернувшись, вижу, что мои сопровождающие сидят в наушниках и пялятся в телефоны. Тогда я звоню Рейчел.
– Что за шум? – сразу вопрошает она. – Я тебя почти не слышу!
– Я в самолете.
– Стоп, что?
Если я не введу ее в курс дела, нормального разговора не получится. Так что я вкратце и без неприглядных подробностей описываю ей свои приключения с того момента, как мы с ней распрощались в Ревире.
– Ну а ты? – спрашиваю я, завершив пересказ. – Нашла что-нибудь?
Повисает тишина, на секунду даже кажется, что звонок прервался.
– Кажется, у меня есть зацепка, – говорит она. – Ты помнишь Хейдена Пейна, моего старого приятеля?
Несколько секунд я вспоминаю, что за Хейден.
– А, тот богатый парень, который на тебя запал? – И вдруг меня осеняет: – О, погоди-ка. Его семья связана с теми корпорациями, я прав?
– Она ими владеет. Они в конгломерате Пейнов.
Обдумав это, я признаю:
– Вот это уже точно не совпадение.
– Что ты имеешь в виду?
Но мне не хочется взрывать ей мозг.
– Так что там с Хейденом?
– В «Шести флагах» они проводили корпоратив, там же и сделано и фото. Я попросила его раздобыть все фотографии с того дня.
– А не может ли он заодно прислать список приглашенных?
– Спросить, конечно, можно, но он сказал, это тысячи людей.
– Надо же с чего-то начинать.
– И то правда. Но учти, корпорация арендовала не весь парк, а лишь половину. Мэттью мог прийти с кем-то со стороны.
– И все же стоит проверить.
– Я знаю.
– Что-нибудь еще?
– Ты летишь назад в Бостон? – вопросом на вопрос отвечает Рейчел.
– Нет.
– Куда же тогда?
– Я лечу в Нью-Джерси.
– Но зачем?
– За Шерил, – отвечаю я. – Пора нам поговорить лицом к лицу.
– Прошу, скажите, что это шутка, – услышал Макс и попытался установить зрительный контакт, глядя сверху вниз.
Хотя, вообще-то, он не любил смотреть людям в глаза. На дух не выносил. Он часто повторял, что визуальный контакт не так важен, как принято считать, – но тут ему пришлось об этом забыть. В глазах у его оппонентки Лорен Форд, главы криминального следственного отдела Бостона, разгоралось бушующее пламя.
– Из меня плохой шутник, – ответил Макс.
– Тогда позвольте убедиться, что я все поняла правильно! – Встав из-за стола, Лорен принялась расхаживать по комнате. – Вам надо, чтобы я поручила своей лаборатории еще один ДНК-тест для опознания Мэттью Берроуза в качестве жертвы убийства?
– Так и есть.
– Жертвы в деле – сколько там прошло? – пятилетней давности?
– Шестилетней, я бы сказал.
– В деле, по которому уже приговорили и посадили человека?
– Все правильно.
– Человека, недавно сбежавшего из федеральной тюрьмы!
– И снова истинная правда.
– Причем именно вы, если мне память не изменяет, должны были найти его и вернуть куда полагается, а не добиваться пересмотра дела!
Макс не ответил.
– Ну что ж, – раскинула руки Лорен, – признавайтесь, как анализ ДНК давно почившей жертвы поможет найти сбежавшего преступника?
– Вы вообще его проводили?
– Вы вообще слышали, как я произнесла «еще один»?
– Я слышал.
– Что, по-вашему, означала эта фраза?
– Что тест вы проводили, – согласился Макс.
– Причем по личной инициативе, спешу добавить. Мы и без всяких тестов установили личность погибшего, невзирая на то состояние, в котором нашли тело. Люди насмотрелись «С.S.I.: Место преступления» и думают, что мы проводим ДНК-тесты направо и налево, хотя в реальности такая необходимость возникает очень редко. А полиция так вообще этим не занимается! То же самое касается поиска по отпечаткам пальцев: мы лезем в базу только в том случае, если есть сомнения в личности жертвы. А здесь сомнений не было. Было имя жертвы.
– Но вы все же сделали тест?
– Да, потому что, как я и сказала, жюри присяжных насмотрелось телевизора. Без ДНК и всей судебной экспертизы они решили бы, что мы тут бьем баклуши. Так что тест мы провели, хотя это было не обязательно.
– Как вы его проводили?
– Что вы имеете в виду?
– Вы сравнивали ДНК жертвы с образцами, взятыми у отца, или у матери, или еще у кого-нибудь?
– Да кто сейчас это помнит. Вы ведь отдаете себе отчет, что расследование этого дела признано образцовым в нашей структуре?
– Да, я это понимаю.
– Мы безошибочно установили личность убийцы.
– Я и не говорю, что вы якобы ошиблись. Слушайте, у вас же в архиве до сих пор хранится кровь жертвы, верно?
– Ну разумеется. То есть мы поместили ее на склад улик, но так-то да, кровь мы сохранили.
– А в вашей базе остался образец ДНК Дэвида Берроуза?
Насколько знал Макс, такие базы стали обычным делом, и в них автоматически попадали образцы всех осужденных.
– Провести повторный тест означает заново открыть дело, – произнесла Лорен Форд, – а это уйма бумаг.
– Так проведите его по-тихому, – предложил Макс. – Так, чтобы знали только вы и я.
– Я похожа на лаборанта?
– Значит, вы, я и лаборант. И все шито-крыто.
Лорен нахмурилась:
– Вы сейчас действительно сказали «шито-крыто»?
Макс принялся ждать ее решения. Наконец она произнесла:
– Я ведь могу просто потребовать, чтобы вы убирались к черту из моего офиса.
– Еще как можете.
– Имейте в виду, мы отстаивали идеалы справедливости и действовали в полном соответствии с законом. Убийца – сын полицейского, заслуженного офицера, поэтому для нас была важна беспристрастность.
– Весьма похвально.
Вдруг Лорен откинулась на спинку стула и принялась грызть ноготь, совсем как Макс.
– С какой стороны ни посмотри, мы всячески добивались правосудия. А потому – могу я шепнуть вам кое-что по секрету? – произнесла она.
– Я вас слушаю.
– В тот раз ДНК-лаборатория…
– Что же?
– …допустила парочку ошибок.
– И насколько серьезных?
– Достаточно, чтобы ответственный лаборант с началом внутреннего расследования вдруг уволился и переехал за границу.
Тишина оглушала.
– Черт! – не выдержала Лорен. – Хотите сказать, это был не тот ребенок?
– Я хочу сказать, – ответил Макс, – чтобы вы немедленно провели повторный анализ. Как только будут результаты, прогоните их по всем базам без вести пропавших. Кем-то ведь был тот мальчик, если не Мэттью Берроузом, и мы должны выяснить кем.
Владеть частным бортом круто уже потому, что можно потребовать машину прямо к трапу.
Мы с громилами покидаем самолет, после чего они поочередно и с большим удовольствием жмут мне руку.
– Без обид? – спрашивает Первый Громила.
– Без обид, – отвечаю я и сажусь в машину Рейчел.
– Вот они, привилегии воров в законе, – произносит она, разглядывая самолет.
– Да уж.
И машина уезжает со взлетно-посадочной полосы.
– Ты хочешь встретиться с Шерил, – начинает Рейчел. – Это из-за института репродуктивной медицины?
– Рейчел, это не может быть совпадением.
– Ты постоянно это говоришь. – Она крепче хватается за руль. – Я должна кое-что прояснить.
– О чем ты?
– Это дело прошлого. Оно никак не влияет на настоящее.
Но несмотря на сказанное, ее голос звучит так, словно она говорит о самом важном на свете. Она буравит взглядом дорогу перед собой.
– Продолжай, – говорю я.
– Это я помогла Шерил записаться на прием в Институт репродуктивной медицины, – произносит наконец Рейчел.
Что-то я не совсем понимаю.
– «Помогла» – в смысле…
– Хейден Пейн познакомил меня с менеджером Института Берга, а потом я позвонила ей и попросила назначить время.
– Звонила ты, а не Шерил?
– Да.
– Ну, ничего страшного, – отвечаю я. – Нет, конечно, я бы хотел, чтобы ты не держала это в…
– Запись была на мое имя. – И Рейчел сглатывает, не сводя глаз с дороги. – Шерил пришла туда по моим документам.
Я долго разглядываю ее профиль, а затем до странности спокойно говорю:
– Почему же ты это сделала?
– Да, почему же, Дэвид?
Ответ очевиден.
– Чтобы скрыть поступок Шерил от меня, – заканчиваю я.
– Именно так…
Почему-то у меня глаза на мокром месте.
– Рейчел, меня достала вся эта ложь.
– Ты не так понял…
– Я понял так, что Шерил рассматривала получение спермы от донора и не хотела, чтобы я об этом узнал. Что вы обе сговорились за моей спиной. Я ошибаюсь?
Рейчел цепляется за руль обеими руками.
– Тюрьма учит, что человек человеку волк, – говорю я.
– Я твой друг!
На это я не отвечаю.
– А она – моя сестра. Ты же должен это понимать!
– И ты, значит, согласилась помочь!
– Я говорила ей, что это плохая идея.
– Говорила – и все равно согласилась.
Рейчел прилежно включает поворотник и, глядя в зеркало заднего вида, начинает перестраиваться. Я не видел ее пять лет, но до сих пор помню, какой аккуратный из нее водитель.
– Рейчел?
Она молчит.
– Что еще ты мне не сказала?
– Мне не нравилось, что она затеяла все это, не сообщив тебе.
Я сижу и жду, когда же разговор дойдет до самого неприятного.
– Но раз Шерил так и не пошла до конца, то я думала…
– Думала – что?
Та только отмахнулась.
– Как ты узнал, что Шерил ходила в Институт Берга?
– Кто-то оттуда оставил сообщение на нашем домашнем автоответчике, – отвечаю я.
– Пораскинь мозгами: ну кто бы вам звонил, если в медицинской карте были только мои данные?
Я так и замираю, раздумывая над этим даже слишком долго.
– Ты?
Рейчел все еще глядит на дорогу.
– Это ты оставила то сообщение?
– Шерил тогда все уже решила – в смысле, что не станет пользоваться услугами института. Но мне так не нравилось, что она меня в это втянула, да и потом, я предала тебя, Дэвид, как бы ни пыталась это отрицать. Мне было так плохо… И вот, однажды ночью, сильно напившись, я все думала: «Черт, Шерил должна была ему рассказать, ради себя, ради него, ради меня!» Чтобы нам всем не пришлось жить под покровом этого вранья. И чтобы вы двое создали нормальную семью!
Это финиш. Каждый раз, как подумаю, что меня уже ничто не удивит, – вот, пожалуйста.
– Я на собственном горьком опыте узнала, что ложь, даже скрытая, никуда сама не исчезает. Она навсегда с тобой. Она медленно съедает тебя изнутри. Из-за нее у вас с Шерил не получилось бы никакой семьи. И да, признаю, тайна была не моя, но из-за Шерил я оказалась к ней причастна. Так что ложь отравляла и наши отношения. Вклинилась между мной и тобой.
– Ты решила открыть эту тайну.
Когда Рейчел кивает, я отворачиваюсь.
– Дэвид?
– Не обращай внимания. Ты правильно сказала: это было давно.
– Мне так жаль…
Внутри меня снова что-то надламывается; нет, надо оставить эту тему.
– Шерил знает, что я еду?
– Ты же просил меня не говорить ей, – качает головой Рейчел.
– Выходит, она думает…
– …что буду только я. Она ждет у себя в кабинете.
– В какое время будет встреча?
– Через полчаса.
И мы замолкаем.
Рейчел паркуется на стоянке для посетителей возле больницы Святого Варнавы в Ливингстоне, штат Нью-Джерси, и мы оба нацепляем медицинские маски. После пандемии Covid-19 люди в масках, особенно рядом с больницей, стали обычным явлением. Опять же, маска очень удачно скрывает лицо.
Мы движемся к главному входу в медцентр.
– Как долго Шерил здесь работает?
– Года три. У них тут хорошее отделение трансплантации почки.
– Ей же так нравилось в Бостонской клинической.
– Нравилось, – подтверждает Шерил, – но после суда ей стало трудно там работать. В больнице говорили, что она… – показала Рейчел кавычки в воздухе, – «привлекает внимание».
Я смотрю в небо.
– И еще кое-что: она теперь доктор Шерил Дрисон.
Сердце снова сжимается.
– Она еще и фамилию его взяла?
– Для большей анонимности.
– Очень умно с ее стороны.
– Ты серьезно?
Я только морщусь.
– Она ведь тоже все потеряла. – Слова Рейчел звучат так, словно у Шерил нет ни мужа, ни новой беременности, ни по-прежнему любимой работы, но я молчу, чтобы не показаться козлом.
Войдя в здание, Рейчел направляется к стойке регистратуры и получает два пропуска для посещений. Мы поднимаемся на лифте на четвертый этаж и, следуя указателям, идем до отделения трансплантации почки и поджелудочной железы. Там Рейчел стягивает маску и машет администратору:
– Привет, Бетси!
– Здравствуйте, Рейчел. Она ожидает в своем кабинете.
Рейчел снова улыбается и возвращает маску на лицо; я стараюсь идти рядом с ней так, будто уже бывал здесь и знаю, где нужный кабинет. В какой-то момент мой пульс резко учащается и дыхание сбивается. Шерил, моя бывшая жена, мать моего ребенка, любовь всей моей жизни, – всего в нескольких метрах отсюда. Я чувствую, что воспаряю. Одно дело – представлять этот момент или думать о нем, но, оказавшись здесь…
– Дерьмо, – вдруг останавливается Рейчел.
«Копы», – успеваю подумать я за ту миллисекунду, прежде чем соображаю, в чем, собственно, дело. Рейчел среагировала не на представителей порядка, а на Рональда Дрисона, нового мужа Шерил. О, конечно, я знаю Рональда, администратора из Бостонской клинической, который всегда «был добр» к Шерил. Ну вы понимаете. Он хотел быть «просто другом», и то, какая это чушь собачья, было прямо-таки очевидно и для меня, и для всех остальных, включая жену Рональда (ну хорошо, если быть честным, они тогда уже не жили вместе). Естественно, мне не нравились их вечные переписки «только по работе», потому что… тоже очевидно почему. А Шерил только смеялась: «Ну ладно, наверное, Рональд и впрямь немножко влюблен, но это же ничего не значит».
«Ничего не значит!» – усмехаюсь я теперь едва ли не вслух.
Рональд видит пока только Рейчел, и та начинает улыбаться. Сестры близки, так что Рейчел, наверное, сюда заглядывает. Такие встречи с Шерил, даже если и происходят нечасто, никого, наверное, не удивляют. Опустив лицо в маске, я шагаю чуть правее, замедляюсь и оборачиваюсь в коридор, будто я вовсе не с Рейчел. Не сбиваясь с шага, она подходит к Рональду, берет его за руку и щебечет преувеличенно весело:
– Привет, Рональд!
Тот целует ее в щеку – весьма чопорно, но что поделать, таков уж он во всем. Нет, лучше не развивать эту мысль. Теперь уже я приближаюсь к ним, вплотную держась к стене и глядя только на нее. Шаг твердый. Взгляд мимо Рональда. А лучше вообще пройти мимо, не открывая глаз. Так безопаснее.
Рейчел, как может, пытается увести Рональда, однако тот ее останавливает:
– Не ожидал тебя здесь увидеть. Ты слышала про побег Дэвида?
Я удаляюсь от них быстрым шагом и оказываюсь перед тремя дверьми без опознавательных знаков. За одной из них – моя жена. Прошу прощения, бывшая жена. Времени не так много, и я берусь за ручку первой двери, поворачиваю ее, вхожу…
Вот и Шерил.
Она смотрит вверх, оторвавшись от печати на планшете. Моя маска, моя обритая голова не обманывают ее: она узнает меня сразу. Целую секунду никто из нас не решается пошевелиться. Мы просто смотрим друг на друга, и я не знаю, что чувствую в этот момент… А вернее, есть ли то, чего я не чувствую, потому что все эмоции, каждая из возможных, смешались и забурлили в измученных венах. Их наплыв ошеломляет.
Шерил тоже в шоке. Неудивительно, мы ведь любили друг друга со старшей школы. Мы встречались, были помолвлены, затем женаты, а потом стали родителями лучшего мальчика на всем белом свете.
«Рональд может вернуться в любой момент, – вонзается странная мысль мне в голову, – или медсестра, или другой врач». Ведомый ею, я запираю дверь. Ага. Это буквально первое, что я делаю при виде бывшей.
Я так и стою к ней спиной, не уверенный в ее возможной реакции, как вдруг… Шерил вскакивает, оббегает стол и достигает меня, чтобы не задумываясь, безо всяких колебаний обхватить меня и притянуть к себе; я чуть ли не падаю, а она, клянусь, поддерживает меня на ногах.
– Дэвид… – произносит Шерил с такой тихой нежностью, что мое сердце словно выпархивает из груди и разбивается на мелкие кусочки.
Я держу ее, плачущую, в объятиях и плачу сам. Не могу. Я просто не могу, мне не сдержаться. Я пришел к ней с миллионом вопросов, но, оказывается, не ради них. Резко, наверное, но я сбрасываю с себя ее руки, потому что нам некогда ходить вокруг да около.
– Возможно, наш сын еще жив, – говорю я.
– Дэвид… – Шерил жмурится.
– Прошу, выслушай меня!
– Никто больше меня не мечтает, чтобы это было правдой, – так и не открывает глаз она.
– Ты же видела фото?
– Дэвид, это не Мэттью.
– Как ты можешь быть настолько уверена?
По ее щекам пробегают слезы. Шерил берет в ладони мое лицо, и на мгновение я чувствую, что вот-вот упаду и не найду сил встать.
– Потому что Мэттью мертв, – произносит она еле слышно. – Потому что мы его похоронили. Нашего маленького мальчика. Ты и я. Мы вместе стояли, держались за руки и смотрели, как крошечный белый гроб опускают в землю.
– Я не убивал его, Рейчел, – мотаю я головой.
– Как бы я хотела в это верить…
Ее слова жалят сильнее, чем я думал. Шерил смотрит под ноги, на ее лице – отпечаток боли.
Я не хочу задавать ей следующий вопрос, сейчас или когда-либо, однако он вырывается:
– Шерил, почему ты отвернулась от меня?
Звучу как нытик и ненавижу себя за это.
– Я никогда от тебя не отворачивалась. Никогда.
– Ты ведь тоже думала, что я это сделал?
– Я винила не тебя. Точнее, не только тебя.
И я вновь открываю рот, желая спросить, почему она так во мне разуверилась… Но здесь лучше остановиться. Повторяю себе еще раз: сейчас не об этом. Сконцентрируйся на самом главном.
– Он жив, – чуть тверже повторяю я. – И не важно, веришь ты мне или нет. Я только узнаю у тебя кое-что, а затем оставлю тебя в покое.
О, как жестока жалость в ее глазах!
– Что тебе нужно, Дэвид? Что ты хочешь узнать?
– Это по поводу твоего визита в институт, – отвечаю я, глядя, как жалость оборачивается замешательством.
– Какой еще институт?
– Институт репродуктивной медицины Берга.
– Почему ты про него говоришь?
– Потому что он как-то связан с тем, что случилось с Мэттью.
Шерил отшатывается:
– Что… Нет, это не так!
– Та фотография, которую показала тебе Рейчел, была сделана на корпоративном празднике для института. Здесь есть связь.
– Нет-нет, – качает головой Шерил, а я молчу. – Как ты можешь так думать?
– Просто скажи мне, Шерил.
– Я сказала тебе все, что знаю!
– Да, но не о том, как ты притворялась Рейчел.
– Это она тебе рассказала? – Но Шерил не нужен ответ: она зажмуривается и будто ждет, что я исчезну. – Не понимаю… Какое значение все это имеет сейчас?
Ее голос скорее молит, чем вопрошает. Я вижу, как боль нарастает в ней, поглощает все тело. Во мне пылает желание утешить ее хоть как-то – да, даже теперь! – но я сопротивляюсь ему.
– Мне не следовало приходить в тот институт, – сама говорит она. – Это все я виновата.
Тембр ее голоса мне совершенно не нравится, от него сразу становится холоднее градусов на десять.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.
– Я посещала его у тебя за спиной. Мне очень жаль.
– Я знаю, но это уже не имеет значения.
– Я не должна была так с тобой поступать…
– Шерил… – почти вздрагиваю я.
– Наш брак разваливался на глазах. Почему, Дэвид? – Она по привычке склоняет голову так, когда задает вопросы; это переносит меня в прошлое, где в школьном дворе, позолоченном солнцем, мы пили кофе и вместе читали книги. – Мы ведь не единственная пара, которая столкнулась с проблемой деторождения…
– Конечно нет.
– Так почему же мы тогда разошлись?
– Я не знаю.
– Может, наша связь с самого начала была не такой уж и крепкой?
– Может, – говорю я, отчаянно мечтая заткнуть себе уши. – Теперь это не важно.
– Но я совершила ужасное предательство!
Я никак это не комментирую. Не думаю, что могу.
– И из-за этого… – слышу я ее дрожащий голос, – из-за того, что я сотворила… с тобой и сыном…
И она разрыдалась.
Конечно, я достаточно давно знаком со своей бывшей и видывал ее в разных состояниях, в том числе и плачущую, но не помню, чтобы она хоть раз так сильно рыдала. Даже когда не стало Мэттью. Шерил никогда не позволяла себе сорваться, по крайней мере сорваться полностью. Занимаясь сексом или качая на руках ребенка, она все равно не давала чувствам полной воли. Шерил бывает холодной, отстраненной, осуждающей, однако это она всегда держит себя под контролем.
Точнее, держала до этого момента.
Меня тянет что-то сделать, хотя бы обнять, хотя бы подставить плечо… Но внезапно в сердце закрадывается льдинка.
– Что ты сделала, Шерил?
Она не переставая плачет.
– Шерил!
– Я решилась на это.
Вот так.
Я застываю. Мне понятно, о чем она говорит, но я все-таки переспрашиваю:
– На что ты решилась?
– Ты все знал! – говорит она, и я качаю головой. – Ты знал! – повторяет она. – Весь твой гнев, и обида, и стресс…
– Нет.
– Ты снова начал ходить во сне…
– Нет.
– Ты сделал это, Дэвид… из-за того, что сделала я… Ты разозлился. Ты начал терять себя. Я должна была это понять, это я виновата! А потом… а потом однажды… не знаю, быть может, ты был слишком пьян… или злость тебя одолела…
– Нет, нет, нет!
– Дэвид, послушай меня…
– Думаешь, я убил нашего сына?
– Нет, – говорит она. – Это я убила его. Это я тебя подтолкнула.
Как же трудно дышать.
– Я была уверена, что процедура не сработала и Мэттью все же твой, но это больше не играло роли. Ты пережил такое предательство… Ты изменился.
Нужно держаться, держаться на ногах, не воспринимать все эти эмоциональные удары…
– Ты пыталась забеременеть с помощью донорской спермы?
– Да…
– Но ты сказала мне, что не рискнула!
– Я знаю. Я наврала.
Что тут скажешь.
– А после ты думала…
В этот момент я понимаю, как все это выглядело в ее голове: я узнал, что она пошла на процедуру оплодотворения, понял, что Мэттью не мой сын, и съехал с катушек. «Весь твой гнев, и обида, и стресс…» Плюс лунатизм. В ее представлении, я сделал это ненамеренно, просто выплеснул скрытую ярость, а еще много выпил, а еще смешал выпивку с антидепрессантами, а еще, верно, пустил в свою неустойчивую психику всплывшую старую травму и… безотчетно встал, схватил бейсбольную битву, вошел в комнату к Мэттью… Вот оно. Теперь многие события становятся понятными. Так Шерил винила себя все это время. Она потеряла не только сына, нет – она уверена, что он мертв от моей руки, которую якобы вела именно она.
– Шерил, послушай меня.
Моя бывшая вновь заливается слезами, и ее колени едва не подгибаются. Как бы там ни было, я не могу дать ей упасть. Я спешу к ней – она хватает меня за рубашку.
– Мне очень жаль, Дэвид! – рыдает она.
Не хочу этого слышать. «Думай о цели», – говорю я себе.
– Все это больше не важно.
– Дэвид…
– Прошу, пожалуйста, посмотри на фото.
– Я не могу…
– Шерил.
– Я не могу обмануться такой надеждой. Я не могу, я сломаюсь.
На такое ничего не ответишь.
– Я так сильно хочу в это верить, Дэвид, но если допущу саму мысль… – Она прерывается и качает головой: – Я же снова ношу ребенка.
– Да, знаю, – киваю я.
И тут в замке двери звякает ключ. Через секунду та распахивается, и мы видим на пороге Рональда. Пара секунд на узнавание – и его глаза расширяются.
– Что тут происходит, черт возьми?
На него у меня нет времени. Я вновь смотрю на Шерил.
– Иди, – говорит мне она, вытирая глаза. – Он ничего не скажет.
Я спешу к двери. Рональд явно размышляет, стоит ли преграждать мне путь, и колеблется. В конце концов он отходит в сторону; я же глотаю самоуверенное «ты уж будь с ней поаккуратнее» и даже «искренне рад за вас, ребята». Хватит на сегодня мелодрам.
Поэтому я лишь слегка киваю и удаляюсь.
На телефоне Макса высветился звонок из офиса Лорен Форд. Прежде чем взять трубку, он убедился, что сидит в комнате один. Саре лучше не знать об их совместной работе. Как правильно отметила Лорен, работа федеральных агентов заключалась в поимке Дэвида Берроуза, а не в попытках его оправдать. Сара этого не одобрила бы.
– Слушаю?
– Кое-что нашла, – сказала Лорен.
– Берроуз – отец?
– Пока что не это. Хотите – верьте, хотите – нет, мне не сразу удалось войти в базу данных заключенных. Зато я успела пробить ДНК жертвы по базе пропавших без вести детей.
– И?
– Ни одного совпадения.
– Ну что ж, шансы были малы.
– Не в этом дело, Макс… Могу я называть тебя Макс?
– Конечно.
– Так вот, Макс, дело не в шансах. В базе можно найти данные почти всех пропавших детей. Когда исчезает ребенок, его ДНК с огромной вероятностью оказывается в базе. Бывают исключения, но они подтверждают правило. И это еще не все.
– О чем речь?
– Я прогнала описание мальчика по полной базе, куда вносится не только ДНК. В ней есть вообще любые данные пропавших детей: возраст, рост, вес, что угодно. И чтобы точно ничего не пропустить, я запустила федеральный поиск, по всем штатам. Сейчас над этим работают мои лучше люди. Ведь… ну, если жертва не Мэттью Берроуз – боже, ну и безумие! – значит той ночью умер какой-то другой малыш.
– Согласен, – ответил Макс. – И что вы нашли?
– И ничего мы не нашли. Ноль совпадений. Ноль. Нет таких мальчиков даже близко.
Макс принялся сновать по комнате.
– Макс, меня слышно?
– Слышно.
– Мы никого не нашли. В той кроватке, скорее всего, был Мэттью Берроуз.
Макс вгрызся в ноготь.
– Может, вы обнаружили еще что-нибудь?
– В смысле – еще что-нибудь? Ты меня не слушал?
– Что ты, вовсе нет.
– Вот черт, – догадалась Лорен, – ты явно хочешь, чтобы мы провели тест на отцовство.
– Да, хочу.
– Но я-то этого не хочу!
– Я в курсе.
– Ну что за дерьмо… Ладно. И тогда мы закроем дело раз и навсегда. Договорились?
– Договорились.
– Скоро позвоню, сообщу результаты. – И Лорен повесила трубку.
Из-за его спины раздался голос Сары:
– Кто это был, Макс?
– Да так, дело одно, – пробурчал он. – Чем занята?
– Какое еще дело?
Макс знал, что Сара не отстанет.
– Просто парень один, ясно?
– Парень, вот как?
– Лайкнули друг друга в приложении для знакомств. Недавно совсем. Не хотел ничего говорить.
– Рада за тебя, – ответила Сара.
– Спасибо.
– Только это бред сивой кобылы. Позже об этом поговорим, идем-ка.
– А что случилось?
– Берроуз только что был в больнице Святого Варнавы в Нью-Джерси. Там работает его бывшая.
– Я просто хотел провести с ним день, как обычные люди, – оправдывался Хейден. – Разве это странно? И потом, Пикси, видела бы ты его лицо, пока он катался в парке развлечений, как обычные дети! Я никогда не видел Тео таким счастливым. Тот день был таким волшебным и таким… – тут Хейден глянул в потолок, подыскивая нужное слово, – таким нормальным.
«Нормальным», – мысленно повторила Гертруда. Да ничто в их семье или их жизни не бывало нормальным. Никто даже не хотел быть нормальным. Ну разве что в тот раз, миллион лет назад, когда она возила своих детей, включая папу Хейдена, в Диснейленд. Она отвалила администрации кучу денег, чтобы парк открылся для них немножко раньше. Семейство Пейн целых два часа одиноко гуляло по пустому парку, что, конечно же, было совершенно «нормальным». Когда же парк все-таки открылся, их проводником стал сам старший вице-президент Диснейленда. Он лично водил их по территории и пропускал на все аттракционы вперед очереди, и поверьте, ни один человек, два часа прождавший из-за Пейнов своего подъема на Космическую гору, не хотел быть среди «нормальных людей» в тот день.
– Очень жаль, что ты не поделился со мной своими планами.
– Ты бы не дала мне отвезти его в парк, – ответил Хейден.
– И теперь ты понимаешь почему.
– Я был очень осторожен! Надел бейсболку, солнцезащитные очки и никому не сказал, куда собираюсь. Я держал Тео в стороне от всех фотообъективов. И вдобавок, Пикси, ну кто может его признать? Он был совсем малышом, когда я его спас. Можно смотреть на него пристально в упор, да так и не понять, что это он. Он ведь не какой-нибудь без вести пропавший. Весь мир считает его мертвым.
Гертруде пришла на ум та самая ночь, пять лет назад. Тогда Хейден тоже с ней не посоветовался. Тогда он тоже ее не предупредил – и тоже потому, что знал, что та воспрепятствует. Занимался рассвет, а Хейден стоял на пороге поместья Пейнов вместе с незнакомым малышом.
«Пикси, мне нужно кое в чем признаться…»
Поразительно, сколько всего может оправдать человеческий разум. Самооправдание – это воздух для всего человечества, включая саму Пикси. Ну а мораль, она слишком субъективна. Гертруда и могла бы поступить «правильно» в ту ночь, однако правильные поступки совершают лишь те, кому это ничего не будет стоить. Это как в той этической задачке о вымирающих цыплятах: если бы мы не ели цыплят, цыплята бы вымерли, а значит, им же лучше, когда их едят. Правда, один веган, друг Гертруды, кричал, что все это сплошная ерунда. Но суть-то не в этом. Да, в мире рождаются миллионы цыплят, и пускай их жизнь коротка, а смерть – жестока, это же лучше, чем вообще не жить? Что выберет курица: прожить шесть недель или никогда не существовать? И кто мы такие, чтобы решать за курицу? Не лучше ли нам вообще перестать есть курятину и обречь цыплят на природное вымирание? Поедание курицы – это действительно благо?
Но невзирая на все этические споры, дело не в том, какая из сторон права, а какая – нет. Просто Гертруда верила: кто хочет съесть курочку, тот ее съест. И это «хочу» перебьет в нем любую заботу о выживании вида. Потому что «хочу» – это уже аргумент.
В семье же этот аргумент работает с десятикратной силой, ведь существуют «семейные ценности», и главная среди них – члены семьи. Во все времена для богатых и бедных не было ничего важнее семьи, как нет и сейчас. Этот закон общеизвестен, он не терпит по этому поводу лжи и заблуждений. На словах все превозносят некое «всеобщее благо», пока дело не затрагивает их интересов. На самом деле люди не любят заботиться о других в тех случаях, когда им это невыгодно. Не верите? Тогда спросите себя: сколько жизней вы бы променяли на жизнь вашего сына или внука? Одну? Пять? Десять?
Миллион?
Будьте честны с собой, и тогда вы, возможно, поймете, почему Гертруда сделала то, что сделала. Выбрала Хейдена, а значит – семью. Говорят, что нельзя приготовить омлет, не разбив нескольких яиц, и это правда. Однако в той ситуации, в которую попала Гертруда, яйца уже были разбиты. Ей оставалось лишь приготовить из них омлет – или разгромить всю кухню.
– Ты был осторожен, но тем не менее… – развела руками Пикси. – Дело сделано. Тебе пора уезжать, Хейден. Вам обоим.
Хейден увел взгляд в сторону.
– Это родимое пятно… – тихо произнес он, и Гертруда зажмурилась, не желая слышать все в очередной раз. – Господь не зря наградил его пятном на лице.
– Хейден, это всего лишь родинка.
– По ней его и вычислили. Это Божий промысел.
Гертруда знала, что это не так, что не существует судьбы, Божьей воли или чего-то еще. Просто есть пешеходный переход, по которому в год переходят миллионы людей, – и с ними все хорошо. А затем приходит день, когда совпадает множество факторов (гололед, отвлекшийся на эсэмэс водитель, алкоголь, что угодно), – и кто-то умирает на этом переходе. Это всего один случай на десять миллионов, но ничуть не случайность. Это просто жизнь. Она-то и пишет историю человечества.
Поэтому и фотография Тео – далеко не случайность.
Или же Хейден был прав и некое высшее существо желало, чтобы все так вышло…
– Пусть так, – ответила Гертруда. – Вы должны уехать.
– Это будет выглядеть подозрительно, – возразил Хейден. – Рейчел просила меня раздобыть фотографии из парка, а я вдруг возьму и вылечу за границу?
«Пикси, мне нужно кое в чем признаться…»
Говоря эту фразу в ту ночь, Хейден и сам походил на маленького мальчика, что вполне нормально, когда мужчина снова наворотил дел и нуждается в спасении. Так что она спасла и его, и свою семью, всех и сразу. Снова.
Спасла ли она Тео?
Это уже не важно. Лучше хранить все в тайне.
Снова.
Вдобавок у нее была еще одна особенная тайна, касавшаяся этого мальчика, о которой не подозревал даже Хейден. Но сейчас все это и правда не имело значения. Гертруде Пейн снова нужно было спасать семью. И она собиралась преуспеть – независимо от цены.
На пороге больницы Святого Варнавы у Макса, пришедшего с Сарой, вновь зазвонил телефон. Это была Лорен.
– Дай мне секунду, – попросил он Сару и отошел от нее подальше, провожаемый ее взглядом. – Что случилось? – приложил он телефон к уху.
– Есть результаты теста на отцовство. – И Лорен рассказала ему все как есть. – Не хочешь объяснить, что вообще происходит?
– Возможно, ничего не происходит. Позвоню через час.
Он повесил трубку и вернулся к Саре.
– Кто это был? – спросила она.
– Э-э, мой новый парень.
– Опять он названивает? Он что, обеспокоенный?
– Сара…
– Вы будто в летнем лагере познакомились. Он из Канады?
– Хм?..
– Да брось, Макс. Кто тебе звонил?
– Узнаешь через минуту.
– В каком смысле?
– Где бывшая супруга Берроуза?
– В своем кабинете.
– Идем туда.
– Вместе со своим новым мужем, – добавила Сара, – Рональдом Дрисоном.
Макс задумался:
– Попробуем тактику «разделяй и властвуй»?
– Не думаю, Макс. Будет лучше надавить на нее вместе, пока Рональд прохлаждается в соседней комнате.
Он не стал возражать. Пройдя по коридору, они вошли в кабинет Шерил Берроуз. Та поприветствовала их деловым тоном, словно они явились на консультацию. Она села за стол, Макс и Сара заняли стулья. Обстановка в кабинете была скромной. Макс высматривал дипломы на стенах, но не увидел.
Сара позволила ему действовать первым, и Макс перешел сразу к делу:
– Что вам сказал ваш бывший муж?
– Ничего.
Так же говорила и Хильда Уинслоу. Макс заерзал на стуле.
– Он хотел видеть вас, не так ли?
– Я не знаю, зачем он приходил.
– Вы не поговорили?
– Нет, он выбежал, не успев ничего сказать.
Сара с Максом переглянулись. Вздохнув, его напарница решила начать сама:
– У нас есть записи с камер наблюдения, доктор Берроуз.
– Теперь я доктор Дрисон, – парировала та.
– Бога ради, – благодушно ответила Сара. – Однако ваш бывший муж, сбежавший преступник, убивший вашего сына, торчал в этом самом кабинете восемь минут до того, как вошел мистер Дрисон. И вы хотите сказать, что Берроуз и словом с вами не обмолвился?
Шерил не торопилась отвечать. Она повернулась к окну, и тогда Макс заметил красноту ее глаз. Она плакала, в этом нет сомнений.
– Я не обязана отвечать на ваши вопросы, не так ли?
Сара и Макс снова переглянулись.
– Почему же вы не хотите ответить на наши вопросы? – спросила Сара.
– У меня полно пациентов. Поэтому я попрошу вас уйти.
Тут Макс решил, что пора перейти к разрывным новостям.
– Ваш бывший муж… – сказал он, – он ведь Мэттью вовсе не отец, правда же?
Обе женщины ошеломленно уставились на него.
– Что вы имеете в виду? – спросила Шерил, пока Сара выражала лицом тот же вопрос. – Разумеется, Дэвид приходился ему отцом.
– Вы уверены?
– На что это вы намекаете, спецагент Бернстайн?
Сара посмотрела на него, как бы говоря: «Я тоже хочу услышать ответ».
– На момент убийства Мэттью, – продолжал Макс, – вы уже знали своего нынешнего мужа, Рональда Дрисона. Я ведь не ошибаюсь?
– Мы работали вместе.
– А спали вы тоже вместе?
Шерил не попалась на удочку, ответив ему ровным тоном:
– Нет.
– Вы уверены?
– Абсолютно. К чему вы клоните, специальный агент? Не ходите вокруг да около.
– Я был в офисе окружного прокурора, который вел дело об убийстве вашего сына. Образец ДНК Мэттью по-прежнему хранится на складе.
В лице Шерил точно что-то дрогнуло – он ясно это видел.
– Равно как и образец вашего бывшего мужа, поскольку осужденные обязаны его сдавать. Я запросил тест на отцовство и…
Шерил Дрисон отрицательно замотала головой.
– И согласно его результатам, Дэвид Берроуз, осужденный за убийство Мэттью Берроуза, не приходится отцом мальчику, которого нашли в кроватке.
– Макс?.. – Глаза Сары расширились от удивления.
– Боже мой… – еле-еле вымолвила Шерил.
Макс не сводил с нее глаз.
– Доктор Дрисон? – позвал он, но та только и делала, что качала головой.
– Дэвид был отцом Мэттью, – пробормотала наконец Шерил.
– Но и в офисе окружного прокурора не могли ошибиться.
– Господи, – произнесла Шерил со слезами на глазах. – Тогда Дэвид прав…
– Насчет чего?
– Мэттью все еще жив…
Мне наконец-то удается пробиться в свою старую электронную почту, когда Рейчел заруливает на парковку у гольф-маркета ПГА недалеко от платной дороги Гарден-Стейт-Паквэй. Я ищу письмо восьмилетней давности через поисковую строку – и нахожу. Перечитываю его, просто чтобы убедиться. И еще раз перечитываю…
– Дэвид?
Эта парковка просто огромна, слишком большая для одного магазина; интересно, здесь отгрохают еще центр или два? В дальнем углу парковки, на окраине леса, стоит одинокая «тойота-хайлендер». Сквозь деревья виднеется поле для гольфа. Удобно.
– Так что случилось с Шерил? – спрашивает Рейчел.
– Она согласилась на оплодотворение донорской спермой.
В ответ – ни звука.
– Ты знала? – спрашиваю я.
– Нет, – тихо произносит Рейчел. – Дэвид, мне очень жаль…
– Это ничего не меняет. Мэттью – мой сын, биологический или нет.
– Я знаю…
– И он от меня. Это не так уж важно, однако я в этом уверен.
– Я тоже. – И Рейчел паркуется рядом с «тойотой».
Из чужой машины выходит мужчина в бейсболке «Янкис».
– Пойдем, – говорит мне Рейчел, оставляя ключи в замке зажигания.
Стоящий возле «тойоты» мужчина в бейсболке говорит нам: «Выезжайте переулком, вдоль деревьев. Там нет видеонаблюдения». И мы с ним меняемся машинами. Раз – и все. Адвокат Рейчел чудесно все устроила. Покидая больницу, мы оба понимали, что не можем доверять Рональду или другим свидетелям, способным донести на нас полиции.
Рейчел выезжает обратно на шоссе. На сиденье авто мы обнаруживаем новенькие одноразовые телефоны и настраиваем их так, чтобы нам переадресовывались любые сообщения, отправленные на старые номера. Мы также находим продуктовые пакеты, а в одном из них – молоток, поэтому, притормозив на шоссе у «Бургеркинга», я закрываюсь в туалете забегаловки, уничтожаю старые телефоны прихваченным молотком и выбрасываю обломки в мусорное ведро.
Рейчел успела сгонять за едой, и мы едим прямо в машине. Прежде я ненавидел фастфуд, а вот после тюрьмы гамбургер с картофелем фри заходит лучше любой проповеди. Я уплетаю за обе щеки.
– Что будем делать теперь? – спрашивает Рейчел.
– Осталось всего две зацепки, – отвечаю я между укусами. – Парк развлечений и Институт репродуктивной медицины.
– Я попросила Хейдена переслать нам все снимки корпоративных фотографов. – Пока на светофоре горит красный, Рейчел успевает проверить свой телефон. – Подожди-ка…
– Что?
– Сообщение от Хейдена.
– Он прислал фотографии?
Светофор как раз вспыхивает зеленым, так что Рейчел просит:
– Давай я остановлюсь, и посмотрим.
Она заворачивает на пандус перед «Старбаксом» и парковой зоной, тормозит, возится с телефоном.
– Фотографии хранятся в каком-то «облаке», к которому у нас есть доступ. Размер файлов слишком велик для загрузки.
– Значит, на одноразовый телефон их не скачать?
– Похоже, нам понадобится ноутбук или что-то вроде него. Я могла бы использовать мой, только боюсь, что его отследят.
– Думаю, нужно рискнуть.
– Тогда зайду через VPN. Этого должно хватить.
Рейчел лезет в сумку и достает ультратонкий ноутбук. Зайдя в нужное «облако», мы листаем фотографии, стараясь не задерживаться на каждой подолгу. Все снимки сделаны на фоне того пресс-волла.
– Да когда же это закончится? – не выдерживает Рейчел.
– Я не знаю. Может, вернешься за руль? За нами погоня, а движущуюся цель, вероятно, труднее отследить.
– Сомневаюсь… Но ладно.
Я продолжаю просматривать фото, постепенно ускоряюсь, но все это пустая трата времени. Приводя в парк похищенного ребенка, вы вряд ли бы стали позировать перед фотографами. Или я ошибаюсь? Все-таки прошло пять лет, мальчик вырос, и все считают его мертвым. В его гибели никто не сомневается. Так что, может, вы и рискнете в надежде, что через столько лет все позабылось. А даже если это и риск, неужели вам хочется вечно держать малыша взаперти?
Я пролистываю «облако» до конца – все зря. Тогда я принимаюсь увеличивать фотографии, чтобы тщательно рассмотреть дальний план, где, как я надеюсь, меня ждет подсказка. Качество файлов настолько хорошее, что можно увеличить каждую деталь на этих снимках. И в какой-то момент я даже замечаю мальчика примерно возраста Мэттью… Но стоит увеличить его лицо, как мнимое сходство исчезает.
Тут звонит одноразовый телефон Рейчел. Взглянув на номер, она принимает вызов и жестом предлагает мне приблизиться, послушать разговор.
– Алло?
– Можешь говорить?
– Да, Эстер.
А, это, насколько мне известно, Эстер Кримстайн, адвокат Рейчел.
– Ты там одна? – спрашивает Эстер. – Просто скажи «да» или «нет», без имен.
Она, конечно же, имеет в виду мое имя – вдруг нас все-таки кто-то подслушивает.
– Я не одна, – произносит Рейчел, – но мы можем говорить без опаски. Что-то случилось?
– Значит, так, ко мне только что заглядывали ребята из ФБР, – сообщает Эстер, – И угадай, кто у нас теперь «лицо, представляющее интерес»?
Рейчел смотрит на меня, но Эстер произносит это сама:
– Ты, Рейчел. Ты.
– Да, я примерно так и подумала.
– Тебя засняли видеокамеры возле больницы, где работает твоя сестра. На записи ты мило прогуливаешься с предполагаемым беглецом. Поздравляю, отныне твоя новая стрижка бесполезна. Я заявила ФБР, что на видео вовсе не ты, что это фотошоп, а даже если и ты, то тебя явно привели туда силой. Я им еще много всякого наговорила, всего не упомнить.
– И что, помогло?
– Да ни на йоту, ты уже в розыске. Скоро твоей прической в новостях будет любоваться вся страна. Ты прославишься.
– Потрясающе, – вздыхает Рейчел. – Спасибо, что предупредила.
– И позволь мне дать тебе последнее напутствие, – говорит Эстер. – Для всего мира твой зять – сбежавший убийца. Детоубийца. Худший из убийц. Он стырил пистолет у тюремного надзирателя, напал на полицейского – тот до сих пор в больнице… Ты понимаешь, к чему я веду?
– Наверное.
– Тогда буду с тобой очень откровенна. Дэвид Берроуз проходит под грифом «вооружен и очень опасен». По такой одежке его и будут встречать. Попадетесь полиции – она будет стрелять не колеблясь. Ты же, Рейчел, моя клиентка, а я не люблю, когда мои клиенты гибнут под перекрестным огнем! С мертвой тебя я не получу ни цента! – И Эстер вешает трубку.
Я от нечего делать пялюсь на снимок с колеса обозрения с тремя улыбающимися мужчинами лет тридцати. Интересно, их лица такие красные из-за солнца или из-за спиртного?
– Ты должна позволить мне сделать все самому, – говорю я Рейчел.
Но та только шикает на меня, и я улыбаюсь. Она явно решила меня не слушаться, а я и не настаиваю на этом, ведь мне нужна Рейчел. Машинально мои пальцы все еще приближают-отдаляют изображение, пока мне не приходит в голову мысль.
– Фотография Мэттью, – осеняет меня.
– Что?
– Ты говорила, твоя подруга Ирэн показывала тебе фотографии?
– Да.
– И сколько?
– Не знаю, наверное, десять-пятнадцать штук.
– Ты, конечно же, просмотрела их все, как только увидела на одной из них Мэттью?
– Да, так и сделала.
– На что она их снимала?
– В каком смысле?
– На пленку, на цифру, на телефон?
– А, поняла. Ее муж Том знатный фотолюбитель, однако я не знаю, что у него за техника. Я спрашивала Ирэн о других фотографиях – она сказала, это все, что есть.
– Так мы можем связаться с «довольно забавной Ирэн»?
– Я звонила им прямо перед тем, как ехать в Бриггс, но они уехали в Аспен на чью-то свадьбу. Должны были вернуться прошлой ночью. А что?
– Может быть, Ирэн или Том смогут увеличить фотографию Мэттью или другие, те, что у них остались. Увеличить, как здесь. Видишь, какое качество? Кто бы ни привел Мэттью в парк, он явно сторонился профессиональных фотокамер. А единственный человек, который, как мы знаем наверняка, смог сфотографировать Мэттью, – это Том.
– И так мы найдем какую-нибудь другую подсказку на его фотографиях!
– Именно.
Рейчел размышляет над этим, но затем возражает:
– Я не могу просто взять и позвонить Ирэн.
– Почему нет?
– Мое лицо скоро будет во всех выпусках новостей, и если Ирэн их увидит…
– …она может позвонить в полицию, – заканчиваю я за нее.
– Я бы не стала отметать такую возможность. Во всяком случае, она уж точно не примет меня с распростертыми.
– Ее может вообще не быть дома.
– Нельзя так рисковать, Дэвид.
И она права.
– Где живут Лонгли? – все равно спрашиваю я.
– В Стэмфорде.
– Так это же всего в часе езды отсюда!
– И какой у нас план, Дэвид? Мы приезжаем, я звоню в дверь и говорю, что хочу посмотреть фотографии?
– Чем не план?
– Она все еще может вызвать полицию.
– Мы сразу поймем по ее лицу, видела ли она новости, и в случае чего успеем сбежать.
– Рискованно, – хмурится Рейчел.
– Я думаю, мы должны воспользоваться этим шансом. Давай пока поедем туда, а потом решим.
Много лет назад в одной крошечной балканской стране родился мальчик, оставленный умирать в общественном туалете. Его родителей так и не нашли, поэтому отправили малыша в детдом, где ему дали имя Майло. Мальчик выглядел здоровым, но все время плакал, ведь ему было больно. Вскоре врач поставил ему редкий диагноз – синдром Мелейн, абсолютно летальное наследственное заболевание, вызванное дефектным геном. Такие дети, как Майло, доживали максимум до пятилетнего возраста, хотя большинство умирало уже в первые недели жизни.
Но и пять лет в комфортных условиях требовали таких вложений, которые даже этот детдом, щедро спонсируемый одной американской семьей, не мог выделить на безнадежного ребенка. Чтобы продлить ему жизнь, при этом полную боли и страданий, требовались крайние меры – и крайне большие деньги. В подобном случае, как сказало бы большинство, лучше уповать на тихую, милосердную смерть.
Но с малышом Майло все вышло по-другому.
Член того самого семейства и наследник огромного состояния Хейден Пейн узнал о бедственном положении Майло и сразу проявил к нему живейший интерес, хотя никто не понимал почему. Ходила сплетня, что Хейден втайне от большинства служащих детдома поручил немедленно сообщить ему, если вдруг найдется малыш, подходящий ему по внешним критериям. А когда Хейден узнал, что этот мальчишка еще и плох, то еще сильнее заинтересовался. Зачем столь богатому человеку искать себе мальчика по определенному описанию, не осмелился бы спросить никто в детдоме. Почему? Очень просто: Пейны обеспечивали приют, и какими бы ни были их недостатки, без них у детей не было бы крова, а у взрослых – рабочих мест.
Однако те немногие, кто когда-либо видел Хейдена и Майло вместе, признавали в Хейдене настоящего благодетеля. Он делал для Майло все, что было в его силах. Для Хейдена было так важно, чтобы короткая жизнь этого малыша ничем не омрачалась, что он совершенно не жалел денег. Почти ежедневно Хейден устраивал Майло увлекательные приключения: так, в один день мальчик работал пожарным и катался на большой пожарной машине; а в другой день – был полицейским и сам запускал полицейскую сирену. Хейден водил малыша на футбольные матчи, показывал раздевалки команд, разрешал наблюдать за игрой прямо с поля. Также он возил Майло на скачки, на ралли, на городские ярмарки, в зоопарки и океанариумы. Все дни, отмеренные Майло судьбой, Хейден сделал по-настоящему счастливыми.
Конечно, он мог бы и не стараться так сильно, но Хейден действительно видел в этом нечто правильное. Не вмешайся он, Майло давно умер бы от боли, а так, благодаря Хейдену и его щедрости, мальчик прожил жизнь, полную радостей и веселья. Хейден считал, что заслуживает похвалы. Никто не просил его делать столько для Майло. Он мог быть более прагматичным в этом вопросе, мог выбрать здорового мальчика, которого никто бы не хватился, и тогда его план воплотился бы быстрее, легче, с меньшими рисками. Но нет, вместо этого Хейден предпочел подождать. Он верил, что поступает правильно. Поступает по совести. Он нашел жизнь, которой суждено было давным-давно угаснуть, и наполнил ее светом, яркими красками.
Никто из нас, живущих на земле, не вечен. Мы живем, зная это каждый свой день. Майло же прожил дольше и лучше, чем мог бы, – и все благодаря Хейдену Пейну.
Но вот однажды подошел срок. Майло был как раз подходящего роста и веса, и самое главное – ему уже не помогали лекарства. Продумав свой план до последней детали, Хейден взял мальчика на борт частного самолета и улетел с ним в США.
Он привез его в частный дом в Массачусетсе. Хейден дал Майло немного снотворного, которое не обнаруживалось в составе крови. Эта доза позволяла спать, не чувствуя боли. Затем Хейден отнес Майло наверх, в детскую другого малыша. Последнего он накачал тем же снотворным и положил спать в своей машине, заодно убедившись, что в виски отца семейства достаточная доза более сильного препарата.
Затем Хейден переодел Майло в пижамку с героями «Марвел», которую снял с другого ребенка.
Майло мирно спал в кроватке в тот самый момент, когда Хейден занес над его головой бейсбольную биту. Он закрыл глаза и вспомнил профессора Тайлера, того восьмиклассника-хулигана, ту девочку, что страшно кричала, – все те случаи, когда он калечил людей, и всегда по уважительной причине, естественно. Собрав всю эту ярость, он открыл глаза и…
Хейден надеялся и верил, что убил Майло с первого же удара.
Но он занес биту снова. И снова. И снова. И снова.
И только когда он привез другого ребенка в поместье Пейнов – самое безопасное место на этой земле, – как ни странно, им овладела настоящая паника.
«Пикси, мне нужно кое в чем признаться…»
Что же он совершил? И почему в нем только сейчас проснулись сомнения – после стольких лет ожидания, стольких планов, после того, как он исправил большую ошибку?
А что, если он сам совершил ошибку?
И если мальчик на самом деле не его, можно ли как-нибудь вернуться в прошлое и все изменить?
Или уже слишком поздно?
Но, даже услышав это, Пикси, как всегда, оставалась рассудительна и спокойна. Она послала Стефано убедиться, что Хейден не напортачил и не оставил ниточек, которые приведут к семейству Пейн. После этого, чтобы развеять все сомнения, она потребовала у Хейдена тест на отцовство. Целый день в ожидании результатов показались Хейдену вечностью, но в конце концов Пикси с гордостью объявила: тест подтвердил, Хейден все сделал правильно.
Тео, еще недавно известный как Мэттью, действительно был его.
– Хейден?
Голос Пикси вернул его в настоящее, и он кашлянул:
– Да, Пикси.
– Ты переслал ей фотографии? – спросила Гертруда.
– Только те, которые просмотрел сам. Все от двух фотографов из четырех, они снимали не там, где гуляли мы.
– Как бы там ни было, полагаю, вы с Тео должны уехать как можно скорее.
И Хейден ответил:
– Мы выезжаем утром.
Мы подъезжаем к ранчо с тремя спальнями на Барклай-драйв в Северном Стэмфорде, где живут Том и Ирэн Лонгли. По пути я нашел их дом на риелторском сайте «Зиллоу»: расположенный на угловом участке площадью в один акр, дом стоил восемьсот двадцать шесть тысяч долларов. Задняя часть дома вмещала две с половиной ванных и внутренний бассейн.
Барклай-драйв – типичная улица в пригороде, где кто угодно мог обратить внимание на мужчину, одиноко сидящего в машине. Поэтому я ложусь на заднее сиденье и накрываюсь пледом так, чтобы меня не увидели.
– Тебе удобно? – спрашивает Рейчел.
– Просто замечательно.
Рейчел звонит со своего одноразового телефона на мой, говорит пару фраз, а я слушаю – так мы тестируем связь и громкость звука. Теперь я смогу слышать ее разговор с Ирэн или Томом, смотря кто откроет дверь, если дом вообще не пустует. Способ весьма примитивный, но, надеюсь, сработает.
– Я оставлю ключи в замке зажигания, – говорит она. – Если что-то пойдет не так, сразу газуй.
– Понял. К слову, у меня тут пистолет. Если что, не забудь сказать копам, что я ко всему тебя вынудил.
– Ну уж нет, – хмурится Рейчел.
Я снова укрываюсь пледом и жду. У меня нет с собой наушников – приходится прижимать трубку к уху. Так странно прятаться на заднем сиденье машины, однако это сущая ерунда на фоне других проблем.
Из динамика доносятся шаги Рейчел и слабое эхо дверного звонка. Проходит несколько секунд. Вдруг Рейчел тихо говорит:
– Кто-то идет.
Судя по звукам, дверь открывается, и я слышу женский голос:
– Рейчел?
– Здравствуй, Ирэн.
– Зачем ты приехала?
Ох, как же мне не нравится ее тон. Я уверен, она уже знает про розыск. И как же теперь Рейчел из этого выпутается?
– Помнишь те снимки из парка развлечений, которые ты мне показывала?
– Что? – Голос Ирэн звучит растерянно.
– Вы снимали их на цифру?
– Да… Подожди, ты здесь что, ради снимков?
– Я тайком сфотографировала один из них на телефон.
– Да, я видела.
– И я хотела бы увидеть остальные. Распечатанными или сразу файлами.
Наступившая тишина сильно меня тревожит.
– Слушай, – говорит Ирэн, – ты не подождешь здесь? Я на секунду.
Так, сейчас я собираюсь сделать кое-что глупое, но меня снова ведут инстинкты. Ненавижу инстинкты. Только ленивый доверяет своей интуиции, чтобы самому не думать, не анализировать и нисколько не запариваться ради принятия верного решения. Но сейчас у меня нет на все это времени.
Когда я выпрыгиваю из машины, в моей руке уже блестит пистолет. Я бегу к входной двери и даже с такого расстояния замечаю, как глаза Ирэн расширились от удивления. То, как она замирает, мне только на руку: нельзя позволить ей вбежать в дом и запереть дверь. Ради этого я и прихватил пистолет.
– Дэвид?!
Но Рейчел не успевает произнести свое коронное «черт возьми, что ты делаешь?!»: я оказываюсь рядом с Ирэн и страшным шепотом требую:
– Не двигаться.
– О боже, пожалуйста, только не убивай!
Рейчел бросает на меня взгляд, я отвечаю ей тем же, мол, у нас не было выбора.
– Послушайте, Ирэн, я не причиню вам вреда. Просто не хочу, чтобы вы вызвали полицию.
Но Ирэн так и стоит с поднятыми руками, выпучив от страха глаза.
– Нам только нужно взглянуть на фотографии. – Я опускаю пистолет и достаю из кармана снимок. – Вы видите мальчика на заднем плане?
Она слишком напугана, чтобы оторвать от меня взгляд.
– Ну же, смотрите, – требую я и понимаю, что это было слишком громко. – Пожалуйста.
– Давайте продолжим внутри, хорошо? – предлагает Рейчел.
Мы заходим в дом. Мне больно видеть, что Ирэн смотрит только на пистолет. Не важно, как все обернется, – она уже не будет прежней. Я поверг ее в страх, принес ей ночные кошмары; я забрал у нее не жизнь, но какую-то ее часть, как только достал пистолет. Вот что делают с людьми угрозы и насилие: они больше не исчезают из памяти. Никогда.
– Я вас не трону, – говорю я уже тише прежнего. – Последние пять лет я провел в тюрьме за убийство своего сына. Но я этого не делал. Мальчик на снимке – это мой сын, живой. Вот почему я сбежал из тюрьмы. Вот почему мы с Рейчел приехали к вам. Мы просто пытаемся отыскать моего ребенка. Умоляю, помогите нам!
Она мне не верит, а может, ей все равно. Сейчас ею тоже руководит инстинкт, самый древний – инстинкт выживания.
– Он говорит правду, – добавляет Рейчел, но вряд ли это поможет.
– Чего вы от меня хотите? – спрашивает Ирэн.
– Только фотографии, – говорю я, – и больше ничего.
Через три минуты мы оказываемся у Ирэн на кухне. Холодильник украшен десятками фотографий Ирэн, Тома и двух их сыновей. Ирэн садится за кухонную тумбу, трясущейся рукой открывает ноутбук, и я замечаю, как она поглядывает на холодильник, то ли черпая силы в любви к близким, то ли напоминая себе о них.
– Все будет хорошо, – говорю я ей. – Даю вам слово.
Ее это, кажется, не утешает. Мое сердце снова болит – не за меня, за нее. Она ведь ни в чем не виновата. Меня утешает лишь надежда, что ее посттравматическое расстройство, которое я ей подарил, исчезнет само, как только меня реабилитируют.
– Что вам от меня нужно? – спрашивает Ирэн и ежится, когда Рейчел пробует успокоить ее прикосновением к плечу.
– Просто откройте фотографии того дня, пожалуйста, – повторяю я.
Нервничая, Ирэн не сразу попадает в нужную папку. Я спрятал пистолет, чтобы больше ее не пугать, но она, разумеется, помнит, что он поблизости. В конце концов ей удается открыть нужную папку, и на мониторе появляются фотографии. Ирэн встает с табурета, жестом приглашает кого-то из нас сесть за ноутбук. Рейчел садится и кликает первую фотографию – на ней один из сыновей Лонгли с ухмылкой показывает на зеленые «американские горки» за его спиной.
– Я могу идти? – дрожащим голосом просит Ирэн.
– Простите, но нет, – отвечаю я так мягко, как только умею. – Иначе вы вызовете полицию.
– Я не стану, обещаю.
– Просто побудьте с нами еще минутку, ладно?
Как будто у нее есть выбор. Я ведь парень с пистолетом. Мы листаем фотографии, все эти кадры «американских горок», аниматоров в костюмах и какого-то водного шоу с дельфинами, тщательно рассматривая людей на фоне. Наконец мы находим снимок, с которого все началось.
– Вы не помните мальчика на заднем плане? – спрашиваю я у Ирэн, и та смотрит на меня так, словно выражение моего лица подскажет ей правильный ответ.
– Я не помню… Мне очень жаль…
– А винное пятно у него на лице?
– Нет, простите… Он же… Он позади меня, я его не помню… Мне правда жаль…
Тут Рейчел приближает его лицо, отчего мое сердце бешено колотится. Качество фотографии тем лучше, когда сравниваешь его со снимком, сделанным Рейчел. Ей удалось разве что снять распечатанное фото на телефон и распечатать его еще раз. Не представляю, сколько пикселей в этом файле, но чем больше Рейчел нажимает клавишу «плюс», медленно увеличивая лицо мальчика, тем сильнее кровь приливает к моему лицу. Я украдкой бросаю быстрый взгляд на Рейчел и понимаю, что та тоже это видит.
Вскоре лицо мальчика занимает весь монитор. Мы с Рейчел смотрим друг на друга, уже не сомневаясь: это Мэттью.
Или же мы снова принимаем желаемое за действительное? Хоть бы все это оказалось правдой. Не знаю как, да и не важно. Но едва я задаю себе вопрос «и что дальше?», как Рейчел бросается нажимать клавишу «вправо», постепенно отдаляясь от лица Мэттью.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я.
Рейчел молча продолжает жать ту же клавишу. Так мы «переползаем» по ручке Мэттью на руку взрослого, который был с ним в парке. И когда мы добираемся до цели, Рейчел громко вдыхает.
– Рейчел?
– Боже мой…
– Что?
– Видишь кольцо? – Она указывает на мужскую ладонь, сжимающую ладошку моего сына.
На руке действительно кольцо с пурпурным камнем и каким-то студенческим гербом. Я прищуриваюсь, рассматривая его.
– Похоже на выпускную печатку.
– Именно, – говорит Рейчел и оборачивается на меня: – Выпускную печатку Лемхоллского университета.
– Макс, не желаешь мне рассказать, что, черт возьми, происходит?
Сара была за рулем, пока Макс маялся на пассажирском сиденье, и хотя ее глаза были устремлены на дорогу, казалось, ее взгляд колет все его тело.
– Я не уверен, что Берроуз это сделал.
– Сделал – что?
– Убил своего ребенка.
– А ты у нас теперь адвокат?
– Нет, я сотрудник правоохранительных органов.
– Который должен ловить беглого заключенного, – напомнила Сара. – Если он этого и не делал, на то, чтобы его оправдать, есть суды, законы, целая правовая система. Это не твоя работа и не моя. Наша работа – привезти его в тюрьму.
– Достижение справедливости – вот наша работа.
– Он из тюрьмы сбежал!
– Это как посмотреть.
– В смысле?!
– Мы оба знаем, что ему помогли.
– Ты имеешь в виду надзирателя.
– Да. Я побеседовал с ним. – И Макс ввел ее в курс дела, лицо Сары при этом медленно налилось краснотой.
– Боже ты мой! Мы должны арестовать Маккензи.
– Сара…
– Макс, ты себя слышишь? Из тебя же лепят дурачка!
– Но ДНК-тест…
– …доказывает, что не он отец. Тоже мне важная улика. Она лишь сильнее его закапывает.
– Почему это?
– А жена? Та, у которой мы только что были. Тебе самому очевидно, что она о многом умалчивает.
– Это да…
– История – простая, как дважды два, Макс. Она изменила, гуляла с другим, черт, да наверняка со своим нынешним мужем. Так, может, Мэттью на самом деле сын этого Дрисона и Дэвид Берроуз узнал об этом?
– Узнал, а затем пошел и убил невинного ребенка?
– Конечно, почему нет-то? Думаешь, он первый такой олень, убивший чужого отпрыска? Но в любом случае – и мне нужно, чтобы ты намотал это себе на ус, – такими делами занимаемся не мы, а наша правовая система. Идеальная ли? Нет. Можно пройтись по тюрьмам и выцепить оттуда уйму невиноватых, чьи дела надо бы пересмотреть. Так сделай это, проведи отпуск с пользой. Я только похлопаю! Но не помогай им сбежать, Макс. Не давай им в руки оружие. Не помогай им добить нашу и без того ветхую, драную систему. Нам нужно поймать Берроуза – и все на этом. Он вооружен и очень опасен. Именно так его и нужно воспринимать. Ты понял?
– Я хочу знать, действительно ли он убил.
– Ну, тогда мне придется позвонить куда надо.
– То есть?
– Макс, я отстраняю тебя от дела. Тебе не стоит над ним работать.
– Ты правда так со мной поступишь?
– Я люблю тебя, – ответила Сара, – люблю тебя, наши клятвы и нашу систему. Ты сам не понимаешь, что творишь. Яблонски, – ответила она, подняв зазвонивший телефон.
«Берроуз только что вломился в дом в Коннектикуте, взяв заложницу. У него оружие».
Вот и что я мог сделать?
Не стрелять же в Ирэн Лонгли или связывать ее, в самом деле. По телику такое выглядит интересно, но на практике пользы не приносит. Думаю, будь у нас чуть больше времени, мы бы заперли ее в шкафу, отобрав телефон… Да, только она бы умоляла нас уйти до того, как ее сыновья вернутся домой; мало того, что я нанес бы столько душевных травм этой бедной женщине, так еще представьте, что было бы с мальчиками, обнаружившими собственную мать в шкафу?
Вот почему это мы умоляли ее не вызывать полицию. Мы объясняли, как могли, что просто спасаем моего сына. Ирэн кивала, однако, как я уже несколько раз упоминал, этим она всего лишь пыталась не разозлить меня. А сама не слушала. Нам оставалось с силой нажать на педаль газа и верить в лучшее.
А что еще делать-то?
Полиция уже близко, и наша поимка оставалась вопросом времени. Мы с Рейчел снова спорили о том, не поменять ли номера на машине, не выпросить ли у Эстер Кримстайн очередное авто, а может, просто вызвать «Убер»? В итоге мы сошлись на том, что все это нас замедлит и лучше всего ехать прямо к поместью Пейнов. Дорога от дома Ирэн до него занимала чуть больше пары часов, а полиция пока не знала, куда мы едем.
Мы почти распутали этот клубок. Бежать больше некуда и нет причин.
За рулем теперь я. Я превышаю скорость, но не так, чтобы нас тормознул патруль. Так странно сидеть за рулем после пятилетнего перерыва… Не то чтобы я забыл, как водить: поговорка «нельзя разучиться ездить на велосипеде», как мне кажется, применима и к автомобилям. Но поездка за рулем после стольких лет за решеткой изрядно бодрит. Я думаю лишь о том, как найду и спасу моего сына, как узнаю правду о той ужасной ночи. Только ради этого я и отважился бежать, а вовсе не ради жизни на воле. Но теперь воля дает мне попробовать ее на вкус, и уже нельзя ее не желать. Больше я не принимаю свободу как должное, однако после смерти Мэттью мне было ни до чего.
– Я не понимаю, – говорит Рейчел. – Что делает Мэттью с Хейденом Пейном?
У меня есть некоторые предположения, но пока я не хочу их озвучивать.
– Мне ему позвонить?
– Хейдену?
– Да.
– И что ты ему скажешь?
Подумав, она соглашается:
– Сама не знаю.
– Нам нужно туда добраться.
– А что потом, Дэвид? У них же там ворота и охрана.
– Значит, снова возьму заложника.
– Ты серьезно?
– Рейчел, нельзя говорить ему, что мы едем.
– Я это понимаю, но разве можно вот так свалиться им на голову? Мы даже не знаем, дома ли Хейден!
Да какое это имеет значение? Мы едем в Ньюпорт, в поместье Пейнов на Истон-Бэй, и точка. Если Хейдена Пейна там нет, мы паркуемся где-нибудь рядом и, затаившись, ждем столько, сколько потребуется.
У него мой сын.
– Может, стоит позвонить в полицию? – предлагает Рейчел.
– А им ты что скажешь?
– Что Мэттью жив и мы рассчитываем найти его у Хейдена Пейна.
– И что, по-твоему, полиция сделает с этой информацией? Побежит получать ордер на арест одной из богатейших семей страны на основании… чего? Одной фотографии?
Рейчел молчит.
– И потом, если этот мальчик превратится в угрозу для Пейнов, как думаешь, они отдадут его нам или все-таки уберут?
Я еду, подолгу глядя в зеркало заднего вида, готовый в любую минуту увидеть полицейские мигалки. Кажется, мы успеваем на место.
– Возьми мой телефон, – говорю я Рейчел.
– Что?
– Я сделал скриншот старого электронного письма. Прочитай, что там было.
Так и сделав, Рейчел вскоре откладывает трубку и спрашивает:
– Хочешь, поговорим об этом?
– На это сейчас нет времени. Сначала – Пейны.
Пролетая южную трассу RI-102, мы с Рейчел придумываем какой-никакой план. После чего она берет свой мобильный и все-таки звонит Хейдену. Я слушаю гудки, а мое сердце бьется где-то в горле.
– Рейчел?
Это его голос, голос Хейдена Пейна. Одного его достаточно, чтобы понять: у него мой сын. Хейден забрал его у меня. И кажется, теперь я даже понимаю почему, но это ничего не меняет.
Рейчел откашливается и отвечает:
– Привет, Хейден.
– Ты в порядке?
– О да.
– Ты получила фотографии, которые я высылал?
– Да, спасибо, я поэтому и звоню. Можно я приеду?
– Когда?
– Ну… минут через десять.
– Я сейчас в поместье Пейнов.
– А я как раз еду в Ньюпорт. Могу я зайти?
Наступает долгая пауза, в течение которой Рейчел смотрит на меня. Я стараюсь дышать ровно. Еще секунда – и Рейчел не выдерживает:
– Хейден, я хочу обсудить с тобой некоторые фотографии.
– Неужто на них ты нашла своего таинственного мальчика? – спрашивает он.
– Нет, и вообще я думаю, ты был прав.
– О!
– Похоже, я не найду Мэттью ни на одной из этих фотографий, потому что мой племянник все-таки умер пять лет назад. Но мне кажется, кто-то пытается подставить Дэвида.
– И каким же это образом?
– Я пойму это, если ты сумеешь опознать некоторых людей на этих снимках.
– Рейчел, на то мероприятие пришли тысячи наших сотрудников… Сам я был за границей, и я правда не знаю…
– Но ты же можешь поспрашивать о них, не так ли? Дай я просто укажу тебе этих людей, а ты попробуешь узнать, кто они такие. Я уже подъезжаю к твоим воротам. Ты ведь не откажешь мне в помощи?
– Дэвид с тобой?
– Что? Нет, конечно.
– Полиция считает тебя причастной к его побегу. Видел в новостях.
– Он не со мной, – убеждает его она.
– Но ты знаешь, где он?
– Не по телефону, Хейден, – отвечает Рейчел, уже увидев ворота неподалеку. – Буду через пять минут.
Она вешает трубку.
Мы находим укромное место и ненадолго останавливаемся, чтобы я смог распахнуть заднюю дверь кузова и протиснуться внутрь. Там я нашариваю черный пластиковый футляр для перевозимых грузов и накрываюсь им целиком. Все, меня не видно. Мы с Рейчел созваниваемся, чтобы слышать друг друга, и тогда она снова садится за руль.
Минут пять я лежу в полной темноте, а потом Рейчел говорит:
– Я у караулки.
До меня доносится приглушенный разговор. Рейчел называет свое имя, и я, совершенно неподвижный, перестаю понимать, что происходит; мне ничего не видно из темного кузова.
– Спасибо! – фальшиво радуется Рейчел, и мы едем дальше. – Дэвид, ты меня слышишь?
– Слышу, – отвечаю я, включив снова микрофон на своем мобильном.
– Секунд через пятнадцать будет тот поворот, о котором я говорила. Готов?
– Да.
До этого мы обсудили, что на территории поместья дорога, что по обе стороны усажена вечнозелеными деревьями, уходит в слепой поворот; там я могу выскочить и спрятаться за деревьями, возможно оставшись незамеченным.
– Давай, – говорит она, остановив машину.
Всего за три секунды я выпадаю из кузова авто и закрываю заднюю дверь. Пригнувшись, я перекатываюсь за дерево, пока Рейчел трогается с места. Я перебегаю на другую сторону кустарников, выпрямляюсь – и увиденный пейзаж заставляет меня замереть в благоговейном восторге. Поместье Пейнов стоит на скале, с которой видна волнистая линия Атлантического океана. До нее простирается зеленая гладь, сады и лужайки, за которыми, верно, присматривают олимпийцы. Я вижу кусты в форме животных, людей, даже городских высоток, а посередине – масштабный скульптурный фонтан в виде гигантской головы, покрытой зеркалами, с бьющей изо рта водой. Страшно похоже на скульптуру «Металморфозис» Давида Черни в Северной Каролине. Особняк высится справа. Вопреки всем ожиданиям, он выглядит не как старинное произведение искусства, а как нагромождение белых кубов. Тем не менее, несмотря на современный дизайн, по его стенам сбоку вьется виноградная лоза и плющ. Слева же – что-то, напоминающее поле для гольфа, правда только с двумя лунками. С другой стороны, на частной территории, раскинувшейся вдоль престижного Истон-Бэй, больше лунок, наверное, и не нужно. Еще я вижу два водопада и вроде как пейзажный бассейн, уходящий прямо в воды океана.
И ни души кругом. И тишина, если не считать далекого эха волн, разбивающихся о скалу.
И куда теперь?
Наш план, который теперь выглядит никудышным, состоял в том, чтобы я спрятался у поместья и поискал… Вот да, что именно? В идеале – Мэттью. Да знаю я, знаю, что план наш – дерьмо, но другого-то нет. Рейчел будет говорить с Хейденом, возможно, даже спорить с ним, и если ни одна наша идея не сработает, если мы не найдем Мэттью или какие-нибудь подсказки…
Что ж, на этот случай у меня до сих пор при себе пистолет.
Странное дело: почему-то я чувствую себя неуязвимым. Хотя «довольно забавная Ирэн» наверняка уже вызвала полицию, и та скоро отследит нас по дорожным камерам до самого Ньюпорта, однако до ее прибытия остается еще какое-то время. Или, по крайней мере, мне так кажется.
Я крадусь по дорожке, держась поближе к вечнозеленым кустарникам. Расположившись так, чтобы хорошо видеть входную дверь, я пригибаюсь и жду. Рейчел как раз направляется к входу в поместье. Нас с ней разделяет где-то пятьдесят-шестьдесят ярдов. Да уж, имение действительно немаленькое.
Едва Рейчел приближается к входной двери, как та открывается. И из нее выходит Хейден Пейн.
Гертруда Пейн заканчивала кружить в крытом бассейне. Последние тридцать лет она ежедневно по сорок пять минут занималась плаванием – чаще здесь, в Ньюпорте, где она в основном и обитала, однако в ее особняке на Палм-Бич и на ранчо в Джексон-Хоул тоже были и крытый, и открытый бассейны. Занятия плаванием были важны для Гертруды: это ведь отличное упражнение. Теперь она плавала не так быстро, как раньше, что неудивительно в ее возрасте. В детстве Гертруда мечтала стать профессиональной пловчихой, однако у нее не было ни минуты свободного времени – все оно отдавалось более серьезным занятиям, а не «девчачьему спорту», по словам ее отца. Все же Гертруда до сих пор любила воду и ее тишину, затапливающую тишину в голове, когда главным звуком в мире становится лишь твое дыхание.
Один из ее правнуков называл плавание «маленькой отдушиной Пикси» – и был прав.
Когда она выскользнула из воды, Стефано немедленно подал ей полотенце.
– В чем дело?
– В поместье только что прибыла Рейчел Андерсон.
И он пересказал ей весь разговор Хейдена с его старой приятельницей по колледжу. Звонки Хейдена отслеживались с той самой поры, как Берроуз совершил свой дерзкий побег. Хейден бывал иррациональным и ребячливым, жил одними эмоциями и страдал перепадами настроения.
Дослушав, Пикси спросила:
– Что же нам делать?
– Ситуация выходит из-под контроля.
– Ты же не веришь, что она на самом деле едет опознать людей с фотографий?
– А вы верите? – нахмурился Стефано.
– Нет. У тебя есть план?
– В новостях передали, что Рейчел Андерсон – пособница и соучастница осужденного детоубийцы, недавно сбежавшего из тюрьмы, – начал Стефано в своей обычной манере: ровным голосом, как всегда спокойно, как всегда хладнокровно, без нервов и раздражения, даже если ситуация к ним располагала. – Нужно действовать с холодной головой. Мы схватим ее прямо на месте. Узнаем, где прячется Дэвид Берроуз; ей это, разумеется, известно. Дальше мы найдем его и поможем обоим исчезнуть. Так всем будет лучше. Я поручил одному из своих людей отогнать ее машину от поместья. Если полиция узнает, что Рейчел была здесь, мы покажем, что она уехала. Если нас спросят, зачем она приезжала, мы скажем, что она хотела видеть некие фотографии.
– Выходит, они оба просто… исчезнут? – сказала Гертруда.
– Да.
– А что решит полиция? Что они сбежали?
– Вероятно. Их будут и дальше искать.
– Но никогда уже не найдут.
– Никогда, – подтвердил Стефано.
– А вдруг Рейчел и Дэвид уже поделились с кем-нибудь своими планами?
– Кто бы им поверил? – улыбнулся Стефано. – А если и да, я вместе с вашими адвокатами сумею жестко прикрыть это дело.
Гертруда задумалась. Конечно же, план Стефано был неоригинален. Лучший способ решить проблему – это избавиться от нее.
– Другого пути нет, не так ли?
Стефано не ответил, ведь вопрос был риторический.
– Так когда прибудет Рейчел?
– Она только что приехала, – ответил Стефано. – Я жду только вашего одобрения.
– Считай, ты его получил.
Хейден вышел на улицу и обнял Рейчел. Та позволила ему это сделать, всеми силами постаравшись не отстраниться и даже не сжаться. Теперь она знала, знала без всяких сомнений: Хейден сотворен изо лжи, притворства, чистого зла. Она могла бы давно уже догадаться, на протяжении тех долгих лет, когда видела в нем склонность к насилию, последствия которой устраняла его семья. Рейчел понимала это и принимала даже, ведь именно его жестокость спасла ее той ночью. В это она долго и свято верила. С тех пор ее отношение к Хейдену было неоднозначным: часть ее знала, каков он, другая часть – только чувствовала, но охотно обманывалась. Он помог ей, а вдобавок его деньги и влияние делали их совместный досуг таким захватывающим.
– Хорошо, что ты приехала, – сказал Хейден, все еще прижимая ее к себе. – Ты слишком давно не бывала у меня дома.
Когда он отстранился и посмотрел ей в лицо, Рейчел попробовала улыбнуться.
– Что-то не так? – спросил Хейден.
– Мы можем просто прогуляться по саду?
– Разумеется. Хотя я думал, ты везешь мне какие-то фотографии.
– До них дело еще дойдет. Сначала я хочу просто поболтать, если ты не против.
– Я только рад, – кивнул Хейден.
Молча они направились в сад сбоку от поместья. Впереди Рейчел видела зеркальный фонтан в виде головы, а еще повсюду слышался шум океана.
– Красивая скульптура, правда? – спросил он.
– О да.
– Ты, верно, видишь в ней то же, что и я?
– Я не понимаю, Хейден.
– Мы оба способны видеть красоту. И оба испытываем одно и то же. Знаешь, в поместье Пейнов работает много людей, как внутри дома, так и снаружи, и все они смотрят на мир такими же глазами, как у меня, видя то же, что и я. Мы живем в одном и том же мире, он существует не только для богачей. Так почему же люди такие завистливые? Мы любуемся одним и тем же, а значит, можем ценить это одинаково.
О, как же Хейден любил это делать – сотней способов оправдывать свое положение. Ей не хотелось ввязываться в бессмысленный спор. Рейчел поглядывала на живую изгородь в поисках Дэвида, но тот либо бродил где-то еще, либо очень хорошо прятался.
– Хейден.
– Да?
– Я все знаю.
– А именно?
– Мэттью живет у тебя.
– Прошу прощения?
– Давай ты только не будешь фальшиво оправдываться, ладно? Я все знаю. И актрису-итальянку ты придумал, а за границу переехал, чтобы никому не показывать мальчика. Твоя семья богата до неприличия, но о тебе не ходит никаких сплетен, и пресса не топчется у твоего дома, умирая от желания заснять твоего якобы сына.
Хейден прогуливался рядом с ней, заложив руки за спину, и прищуренно глядел в небо.
– Мне удалось получить цифровую копию той фотографии, а потом увеличить ее, – продолжала Рейчел. – На том снимке мальчик держит за руку мужчину. И это твоя рука, Хейден.
– Как ты можешь это утверждать?
– Я узнала твое кольцо.
– Думаешь, я один на всем свете ношу такое кольцо?
– Ты был в парке развлечений? Да или нет?
– А если я скажу «нет»?
– Я тебе не поверю. Чье тело в итоге нашли в кроватке Мэттью?
– Ты бредишь, Рейчел.
– О, хотела бы я бредить, Хейден, правда. Дэвид, возможно, знает, как все было.
– Дэвид Берроуз, – произнес Хейден, сдерживая смешок, – беглый преступник, которого ты укрываешь.
– Да, именно.
– И что же он знает? Умираю от желания послушать.
– Он считает, ты был влюблен в меня.
– Ничего себе!
– Я и сама отчасти это понимала. Я явно нравилась тебе в колледже. Мне казалось, это потому, что нас сблизил тот страшный случай.
– Под «страшным случаем», – уточнил Хейден с еле слышной сталью в голосе, – ты имеешь в виду то, что я спас тебя от изнасилования?
– Да, Хейден, я именно об этом.
– Ты должна быть благодарна за это.
– Я и была! Я до сих пор благодарна. Но мы поступили неправильно, утаив это. Мы должны были обнародовать факты – и будь что будет.
– Меня бы исключили из колледжа.
– Значит, такова была бы цена.
– Цена за то, что я спас тебя?
– Возможно, однажды власть имущие поняли бы, что ты сделал доброе дело. Но мы этого никогда не узнаем, потому что решили держать все в секрете. А ведь это так похоже на Пейнов, не так ли, Хейден? Ваша семья жмет на все возможные рычаги, лишь бы похоронить то, что ей не мило.
– О да. Богатые люди – корень всех бед. До чего же интригующее откровение.
– Дело не в том, кто плохой, а кто хороший. Просто вы не умеете нести ответственность.
– Ты веришь в Бога, Рейчел?
– Какая разница?
– А я верю. Я верю, что Он есть. И посмотри, что Он дал мне. – Раскинув руки, Хейден описал круг. – Взгляни, Рейчел, взгляни, чем Бог наградил семейство Пейн. Думаешь, это лишь цепь случайностей?
– Вообще-то, да.
– Чушь! Знаешь, почему богатые люди чувствуют себя особенными? Потому что они и есть особенные. И ты веришь либо в справедливого Бога, давшего вам по заслугам вашим, либо в мир, созданный как хаос и цепь случайностей. Во что же веришь ты?
– В хаос и случайности, Хейден. Где Мэттью?
– Нет-нет, я желаю дослушать про теорию Дэвида. Значит, по его словам, я был влюблен в тебя, а что же дальше?
– Ты и был, не правда ли?
Он остановился и с раскинутыми руками повернулся к ней:
– А кто сказал, что эти чувства прошли?
– И когда я попросила Барб Маттесон записать меня в Институт репродуктивной медицины, она все тебе рассказала, или я ошибаюсь?
– А что, если так?
– Ты бы наверняка расстроился. Ты ведь хотел, чтобы я была только твоей, а тут вдруг – какой-то ребенок от донора… Тебе от этого не было бы никакого проку.
Хейден ухмыльнулся:
– У тебя с собой телефон?
– Да.
– Давай его сюда.
– Зачем это?
– Хочу убедиться, что ты не записываешь наш разговор.
Рейчел заколебалась: он ухмылялся, как настоящий псих. Снова она огляделась, высматривая Дэвида, но нигде его не обнаружила.
– Дай мне свой телефон, Рейчел! – резко произнес он.
Делать нечего. Она полезла в карман, нашаривая красную кнопку на телефоне, чтобы прервать звонок до того, как это увидит Хейден. Тут же он помешал ей, схватив ее за руку.
– Ой! Хейден, какого черта?!
Он сам залез в ее карман, достал оттуда телефон и взглянул на экран:
– Что за странный гаджет?
– Одноразовый.
Хейден осмотрел его со всех сторон и сказал:
– Продолжай. Я хочу услышать твою теорию, Рейчел.
– Что ты ощутил, узнав, что я получила сперму донора? – спросила она.
– То же самое я всегда чувствовал, узнав, что у тебя какой-то там новый, жалкий, ничтожный бойфренд. «Какая потеря!» – думал я.
– Это должен был быть ты, – сказала Рейчел.
– Да, я. Именно я спас тебя, Рейчел, а значит, ты должна была быть моей.
– Твоя семья владела Институтом репродуктивной медицины.
– Продолжай.
– Так что тебе легко было все устроить. Ты угрожал докторам или заплатил им?
– В угрозах редко есть необходимость. Обычно достаточно денег и подписок о неразглашении.
– И ты позаботился о том, чтобы у меня оказалась именно твоя сперма.
Хейден закрыл глаза и с улыбкой вскинул лицо к небу.
– Здесь только ты и я, Хейден. Можно уже и признаться.
– Я бы очень хотел, чтобы ты этого не делала.
– Чего не делала?
Он покачал головой, больше не улыбаясь.
– Что же ты в итоге планировал, Хейден?
– Я думал, ты родишь именно моего сына и когда-нибудь я тебе об этом расскажу.
– И это заставит меня полюбить тебя?
– Возможно. А если и нет, мы в любом случае стали бы семьей, не так ли? Хуже было бы, отвергни ты меня, чтобы самой воспитывать моего ребенка. Но ведь ты могла бы и впустить меня в свою жизнь. Тебя завораживает влияние моей семьи. Помнишь, на весенние каникулы мы летали на частном самолете в особняк на Антигуа? О, Рейчел, какое у тебя тогда было лицо! Тебе нравились такие путешествия. Вечеринки. Власть. И отчасти поэтому мы с тобой сблизились. Так что да, мой план состоял в том, чтобы оплодотворить тебя. Зачем нужна сперма анонимного донора, когда есть моя?
– Любимчик Господа Бога, – добавила она.
– Точно. С отличными генами. Да еще и тот, кому ты важна. План был идеален.
– Конечно, если не считать того, что я-то не ходила за донорской спермой.
– Да уж, твоя уловка одурачила всех докторов в Берге. Это весьма иронично, если подумать. Вот ты говоришь, что моя семья плохо делает, раз хоронит свои тайны…
– …и в то же время мы с сестрой поступили так же.
– Вот именно, Рейчел.
– Когда ты понял, что в институт ходила Шерил, а не я?
– Когда ты так и не забеременела, зато забеременела Шерил. Тогда я пошел в Институт Берга, в котором ты якобы была. Показал доктору твое фото – она тебя не узнала. Зато фото Шерил… – Он пожал плечами.
– А потом?
– Потом я решил подождать. Понаблюдать. Придумать новый план. Дэвид уже потихоньку сдавал, ты ведь знаешь, правда? Их браку не суждено было выжить. То, что Шерил ему солгала… Эта боль его сжирала. Думаю, он всегда знал, что сын на самом деле не от него. Поэтому я следил за ними и терпеливо ждал.
– Ты убил другого ребенка.
– Нет, Рейчел.
– Той ночью погиб какой-то малыш.
– Он меня занял на время отсрочки плана. Пока я выжидал, он прожил незабываемую жизнь.
– Что ты такое говоришь?
– Это не важно.
– Мне важно!
– Нет, Рейчел, тебя волнует другой мальчик, тот, которого я спас в ту ночь. Мой сын.
– Ты повесил убийство на Дэвида.
– Ну, не совсем. Когда та пожилая леди заявила на суде, что видела его с бейсбольной битой, я был потрясен. Знаешь, что я тогда подумал?
– И что же?
– Что он сам поверил в то, что сделал это, и поэтому сам закопал бейсбольную биту. Лишь позже я узнал, что кто-то там точил зуб на его отца. Но нет, я не хотел, чтобы Дэвид сидел пожизненно, ведь он был ни в чем не виноват. Он, как мог, растил моего сына. Я не хотел причинять ему больше боли, чем требовалось.
– Но зачем все эти крайности?
– А что мне оставалось, Рейчел? Не мог же я признаться, что заставил докторов подтасовать образцы спермы. – Он вскинул руку: – И прежде чем ты снова начнешь драматизировать, давай вспомним, кто все это затеял. Ты и твоя сестра. Во всем виновата твоя ложь.
Рейчел чувствовала, что он отчасти прав.
– Кто еще знает?
– Разумеется, Пикси. Стефано. Пожалуй, все. Я привез своего сына в дом сразу после подмены. Признаюсь, я был в панике, так боялся, что совершил страшную ошибку… Но Пикси инициировала тест на отцовство. Так выяснилось, что мальчик все-таки мой. Мы вместе прожили в поместье почти полгода, я вообще отсюда не выезжал. Мальчик вначале расстраивался, много плакал, не спал и скучал по матери и… и Дэвиду. Но дети легко адаптируются к новым условиям. Мы назвали его Тео, состряпали историю об итальянской актриске. В итоге я увез его за границу и поместил в самую престижную закрытую школу в Швейцарии. И знаешь, я все ждал, когда исчезнет эта чертова родинка. Врач сказал, что она постепенно сойдет, но ошибся. Родимое пятно упрямо оставалось на месте. И да, Мэттью все равно никто не искал, ведь он числился мертвым, а не пропавшим. Однако сходство между Тео и Мэттью…
– Хейден?
– Что?
– Мы все еще можем все исправить.
– И как же?
– Верни Мэттью.
– Вот так просто?
– Верни его, и никто не узнает, где и с кем он был все эти годы.
– О, да брось! Разумеется, все об этом узнают. Но ты, Рейчел, не сумеешь ничего доказать. Ты это знаешь. Ты никогда не получишь моего мальчика, а если и да, неужели ты действительно рассчитываешь заставить меня, потомка Пейнов, сдать ДНК-тест? А вдобавок… что покажет этот тест? Я – отец. Шерил – мать. Вот я и скажу, что у нас с Шерил закрутилось…
И именно в этот момент из-за куста шагнул Дэвид. Мужчины просто взирали друг на друга, пока Дэвид не спросил:
– Где мой сын?
– Где мой сын? – весь дрожа, бросаю я в лицо человеку, который сломал мне жизнь.
– Дэвид… – шепчет Рейчел.
– Рейчел, звони в полицию.
– Не позвонит, – отвечает Хейден. – Ее телефон у меня. Но даже будь он у нее, полиция не сможет войти сюда без ордера. – Тут он делает шаг ко мне. – Да мы и без них разберемся, Дэвид.
Я гляжу на Рейчел, затем снова на него:
– Где Мэттью?!
– Его нет. Ты убил его. А если имеешь в виду Тео…
Не хочу больше слышать этот бред, поэтому направляюсь к дому. Я разорву этого подонка, если придется. Мне уже все равно. Главное – я снова увижу моего сына.
Рейчел и Хейден следуют за мной.
– Разве ты не желаешь услышать мое предложение? – спрашивает Хейден.
Я сжимаю кулак. Жаль, он слишком далеко, чтобы его ударить.
– Нет.
– Это не твой сын. Я уверен, ты уже знаешь. Но тебя оболгали, из-за чего я всегда искренне переживал: мне не хотелось, чтобы ты оказался в тюрьме. Так позволь мне тебе помочь. Послушай, Дэвид. У Пейнов есть деньги. Мы можем вывезти тебя из страны, сделать тебе новый паспорт…
– Псих ненормальный!
– Да нет же, послушай меня…
Все, хватит! Мы примерно в двадцати ярдах от входной двери, я поворачиваюсь, бросаюсь на него и хватаю за горло.
– Дэвид… – снова слышу я голос Рейчел, но не реагирую.
Я собираюсь швырнуть Хейдена Пейна на землю, как вдруг раздается другой голос, мужской и спокойный:
– Ну все, достаточно.
Перед нами появляется коренастый мужчина с темными волосами, одетый в черный костюм. А еще у него пистолет.
– Отпусти его, Дэвид, – произносит он буднично, даже мягко, но есть в его тоне что-то такое, что вынуждает остановиться и внимательно слушать.
Глаза у него холодные и мертвые. Слишком часто такие я видел у сидящих в тюрьме.
И тут меня осеняет.
Не знаю, правильно ли так говорить, однако менее чем за секунду меня посещает нечто вроде озарения. Мне знаком такой тип людей, мне знакома ситуация. Я знаю, что он вооружен и это частная территория. Я знаю, он здесь, чтобы убить меня. И еще я знаю, что обязан защитить Рейчел и Мэттью и что последствия для меня никогда не наступят.
Держа все это в голове, я действую очень быстро. Моя рука до сих пор на горле Хейдена, и я притягиваю его к себе, используя в качестве щита. Свободной рукой вынимаю пистолет.
Я не впервые держу его в руках: мой отец был полицейским. Он многое знал о том, как безопасно хранить оружие. По субботам после обеда мы с папой, Адамом и дядей Филиппом ездили в «Эверетт» – пострелять в тире. Так я и наловчился стрелять, причем не только по неподвижным мишеням, больше по движущимся, всем этим произвольно выскакивающим картонным фигуркам. Среди фигурок были и «плохие парни», и «гражданские»; черт возьми, я так часто их путал, а все же мне запомнилось, чему учил меня отец.
Без выстрелов в голову. Не целиться в ноги, не пытаться ранить. Стараться стрелять в центр тяжести посреди туловища и не бояться допустить ошибку.
Мужчина в костюме сразу меня раскусывает и поднимает оружие. Но моя смелость, эффект неожиданности и использование Хейдена Пейна в качестве щита дают мне преимущество.
Я стреляю в мужчину трижды.
И он валится.
Хейден с криками бежит к входной двери, и я уже хочу последовать за ним, однако вижу другого парня с пистолетом. Не колеблясь, стреляю еще три раза – и он тоже падает. Не знаю, ранены эти двое или мертвы, но мне все равно. Хейден тем временем уже за дверью.
Я подбегаю к первому упавшему, лежащему с закрытыми глазами. Кажется, все еще дышит, некогда проверять. Склонившись, я вырываю пистолет из его руки и кричу Рейчел:
– Ну же, идем!
Конечно, она идет, мы вместе спешим к входной двери. Как бы Хейден ее не запер… но нет: кому нужны замки, когда живешь буквально за кордоном охраны? Мы входим в фойе. Я закрываю за собой дверь и протягиваю Рейчел пушку.
– Дэвид?
– Для защиты. На случай, если кто-то попытается сюда войти.
– А ты куда?
Но ведь она и так знает. Я уже поднимаюсь по лестнице, когда слышу чей-то топот. Непонятно, сколько людей сюда бежит, однако я уже застрелил двоих и продолжу стрелять безо всяких угрызений совести. Меня волнует только, как бы пули не закончились.
Дом белоснежный, стерильный, почти казенный, внутри ни единого цветного пятна. Хотя у меня ведь и так проблемы со зрением. Звук чужих шагов порождает эхо, и я иду за ним.
– Тео! – слышу я голос Хейдена.
Я лишь крепче сжимаю пистолет и следую дальше по коридору, как вдруг передо мной появляется пожилая женщина, со словами:
– Хейден? Что происходит?
– Пикси, осторожно!
Когда та поворачивается, наши взгляды встречаются. Ее глаза расширяются, потому что она знает, кто я такой. Я быстро иду по направлению к ней, туда, где слышен голос Хейдена. Старуха не шевелится, стоит и смотрит на меня с вызовом. Я не готов сбить с ног старую женщину, хотя, безусловно, сделаю это, если придется. К счастью, мне не приходится: я обхожу ее и мчусь дальше по коридору.
– Пикси? – вновь зовет Хейден из левой спальни, что расположена прямо впереди меня.
Я вбегаю в комнату и поднимаю пистолет: клянусь, он скажет, где мой сын, или…
Да вот же он.
Я застываю с оружием в руке. Мой сынок смотрит на меня. Я вижу все те же глаза, что и раньше, – глаза моего мальчика. Помню, на Таймс-сквер я испытал нервное потрясение, и сейчас со мной вновь творится нечто подобное – но внутри, в моей крови и венах, где-то там стучит гул, пронзающий меня насквозь. Не спастись, не спастись… Похоже, меня трясет.
Лишь теперь я вижу на плечах Мэттью чужие руки.
– Тео, – произносит Хейден, всеми силами стараясь, чтобы голос не дрожал, – это мой друг Дэвид. Мы играем в стрелялки, не так ли, Дэвид?
Первая моя мысль – немного странная: Мэттью восемь, а не три, и он не тупой. Он не верит в то, что говорит Хейден, это легко читается по его лицу. Часть меня просто хочет все прекратить, вскинуть оружие и разметать этого гада по стенам, а с последствиями разбираться позднее. Но здесь мой сын. Нравится мне это или нет, однако он видит в Хейдене своего отца. Мой сын не его боится, я это вижу. Он, как ни больно это осознавать, боится меня.
Я не могу стрелять в Хейдена на глазах у Мэттью.
– Дэвид, это Тео. Мой сын.
Пальцем я чувствую спусковой крючок. В принципе, я уже застрелил двух человек, что мне еще один?
Вдалеке слышен шум. Эта комната, как и весь этот дом, – современная, с окнами от пола до потолка. Я подхожу к окну и выглядываю, тут же замечая вертолет, который как раз приземляется на открытой лужайке.
В спальню входит старуха, которую Хейден называл Пикси. Она встает рядом со мной и говорит:
– Идем, Тео. Пора отправляться.
– Он никуда не пойдет.
Вновь встречая мой взгляд, Пикси легко улыбается:
– Дэвид, что же ты намерен предпринять? Мы вызвали местную полицию. Фредди – это шеф полиции – уже в пути, а с ним и половина его отряда. Они знают, что ты вооружен и опасен, что уже застрелил двух человек. Полагаю, Стефано не мог выжить. А Фредди уважает Стефано. Они еженедельно играли в покер. При большом везении – это если ты опустишь пистолет и выйдешь на лужайку с поднятыми руками – тебя, возможно, – возможно! – не пристрелят.
– Я знаю все, что вы оба натворили, – говорю я.
– Но ты никогда не сумеешь этого доказать. Какие улики ты предоставишь?
Я смотрю на Тео: он уже не так сильно напуган. Выражение его лица скорее озадаченное и заинтересованное, до душераздирающей боли напоминающее лицо его матери.
– Чего ты ждешь? – продолжает Пикси. – Нового ДНК-теста? Можешь сразу забыть. Для подобного нужен судебный приказ. Тебе придется убедить судью в вескости твоих подозрений – а Пейны знают каждого судью в США. У нас лучшие адвокаты. Мы жмем руки политикам, всем до единого. К тому времени как тебя снова отправят гнить в Бриггс, Тео уже будет за границей.
– А кроме того, – с ухмылкой добавляет Хейден, – я уже сказал Рейчел: что, по-вашему, покажет ДНК-тест? Ты рассчитываешь воспитывать мальчика, в жилах которого течет кровь Пейнов? Он мой сын.
На лице старухи я вижу странную гримасу.
И тут же говорю:
– Нет, Хейден, это не так.
Теперь и Хейден выглядит озадаченно, глядя на эту Пикси: у той глаза в пол.
– Я никогда не верил, что моя жена действительно отказалась от процедуры. Думаю, это было последней каплей, после которой мы развелись. Мэттью держал нас вместе, но как пара мы все равно бы не ужились.
– О чем он говорит? – спрашивает Хейден у Пикси.
Тогда я достаю свой телефон:
– Я смог войти в свой старый электронный ящик. Вот письма. Им уже восемь лет. Когда я узнал, что Шерил обратилась в Институт репродуктивной медицины, то немедленно сделал тест на отцовство. Нет, даже два. Они подтверждают, что именно я – отец Мэттью.
Глаза Хейдена почти выкатываются из орбит.
– Быть не может, – говорит он. – Пикси?
Но та его игнорирует.
– Пойдем, Тео.
– Не надо, – говорю я.
– Ты в меня не выстрелишь, – говорит она.
– А вот я – выстрелю. – Это Рейчел, она входит в комнату с пистолетом в руке. – Хейден?
Он качает головой.
– Дай-ка я угадаю, – произносит Рейчел. – Ты привез сюда Мэттью, находясь в полной панике. Ты сомневался, правильно ли поступил. Помнится, так ты сказал?
Хейден все еще качает головой, а я слышу приближающиеся сирены.
– Если бы тест показал, что отец не ты, что бы ты сделал? Наверное, сказал бы правду. Признался. – Рейчел смотрит на Пикси. – Она не могла этого допустить. Она солгала, Хейден. Ты не его отец. Вообще-то, это и не важно, отец не тот, кто родил, а тот, кто вырастил. Но все-таки он сын Дэвида. Дэвида и Шерил.
– Пикси? – произносит Хейден совершенно мальчишеским голосом.
Снаружи завывают сирены.
На мгновение кажется, что Пикси собирается все отрицать… Но похоже, она устала сражаться.
– Ты бы вернул его. Или хуже. В любом случае ты бы разрушил семью. Поэтому да, я сказала тебе то, что ты хотел и должен был услышать.
По меньшей мере десяток полицейских машин выезжают на аллею у дома и выстраиваются в шеренгу.
– И это совершенно не важно, Хейден, – говорит Пикси. – Вы оба обязаны сесть в вертолет.
– Нет. – Это говорит Мэттью, мой сын. – Хочу знать, что тут происходит.
– Это просто такая игра, Тео, – отвечает Пикси.
– Я, по-вашему, глупый? – И он смотрит на меня: – Ты мой папа.
Я не понимаю, вопрос это или утверждение. Полицейские наводняют дом, бегут вверх по лестнице, кричат что-то там про поднятые руки, но я почти их не слышу. Мне вообще не до этого. Все, что я могу видеть, – это мой сын.
Мой мальчик.
Мне хочется встать на одно колено, но ведь Мэттью – восьмилетний ребенок, а не младенец. Я смотрю на него и отвечаю:
– Да. Я твой отец. Он похитил тебя, когда тебе было три года.
Мой сын смотрит на меня не отворачиваясь, не мигая. Я тоже. Это самый кристально чистый момент моей жизни. Мой сын и я. Мы снова вместе. И я знаю, что он это понимает. Он все понимает.
И как только это осознание окатывает меня с ног до головы, мое тело пробивает первая пуля.
Я стою слева от тети Софи, пока гроб моего отца – самый обычный сосновый ящик – опускают в землю. Сюда его несли Филипп и Адам Маккензи. На похороны пришла толпа полицейских, молодых, опытных и давно ушедших на пенсию. У папы была уйма друзей, и хотя с некоторыми из них он не виделся много лет, все они пришли проводить его в последний путь.
Я чувствую взгляд дяди Филиппа. Он только кивает, но это многое значит. Он был рядом со мной. Он останется рядом.
В поместье Пейнов в меня выстрелили трижды. И, как мне сказали, стреляли бы дальше, но Мэттью меня заслонил. Увидев его, полицейские прекратили огонь, а я уже был без сознания.
В мою правую ладонь скользит маленькая рука – в знак утешения. Я улыбаюсь Мэттью, затем перевожу взгляд на Рейчел, что держит моего сына за другую руку. От ее улыбки мое сердце бьется быстрее. Я взглядом даю ей понять, что все хорошо.
Мой отец так долго болел… Он был более чем готов оставить этот мир. Но, видимо, держался достаточно долго, чтобы увидеть, как меня реабилитируют и как я вновь привезу к нему его внука. Мне не выразить то, насколько я ему благодарен.
Все мы склоняем голову, читая кадиш. Я первым бросаю горсть земли на могилу отца. Следом за мной это делает тетя Софи, и в это время я держу ее за руку. Нет-нет, не для нее, а для собственного равновесия. Я два месяца пролежал в больнице, перенес шесть операций. Врачи говорят, вряд ли я когда-нибудь отложу в сторону трость, хотя я собираюсь хорошенько вкалывать на физиотерапии.
Мизерными шансами меня больше на запугаешь. Уж превозмогать-то я точно умею.
После похорон мы едем в Ревир, начиная неделю шивы. В старом доме разгуливают свои призраки, однако сегодня они почтительно умолкают. Среди нас мало истово верующих, но траурный обряд все же унимает боль от потери. Друзья семьи принесли в дом столько еды, что ею можно было бы заполнить Фенуэй-парк. По традиции шивы, я сижу на низком стульчике и слушаю рассказы о моем отце.
И на душе так спокойно.
Тетя Софи теперь будет здесь одна. Она сказала: «В этом районе вся моя жизнь». Я ее понимаю.
Как только стоящая ко мне очередь из рассказчиков ненадолго прерывается, тетя Софи хватает меня под руку и указывает на Рейчел: та как раз ищет на столе место для еще одной тарелки бургеров «Неряха Джо».
– Так у вас с Рейчел… – спрашивает моя тетя.
– Пока еще рано говорить, – отвечаю я.
– «Рано», тоже мне, – улыбается тетя Софи, она ничуть мне не верит. – Очень рада за вас. И твой отец тоже был бы рад.
Сглотнув, я смотрю на любимую женщину и признаюсь тете:
– Она делает меня таким счастливым.
Не знаю, говорил ли я когда-либо что-то правдивее этого.
Последними из очереди скорбящих ко мне подходят специальный агент Макс Бернстайн и его напарница Сара Яблонски. Они оба пожимают мне руки, одновременно выражая свои соболезнования. Бернстайн смотрит куда угодно, только не мне в глаза.
– Даже не знаю, подходящий ли это момент, – начинает он.
– Для чего?
– Для того, чтобы поделиться свежей информацией.
– Самое время, – отвечаю я, поочередно глядя на напарников.
Яблонски берет это на себя:
– Мы, возможно, нашли зацепку… насчет личности жертвы.
Речь идет о маленьком мальчике в постели Мэттью.
– Семейство Пейн финансирует один детдом за границей, – произносит Бернстайн, когда я смотрю на него. – Пока это все, что мы знаем.
– Но мы обязательно выясним больше, – добавляет Яблонски.
Я им верю, однако не думаю, что этого хватит.
Моя реабилитация заняла целых три месяца. Филипп и Адам лишились работы, причем в органах до сих пор идут разговоры о том, чтобы завести уголовное дело о соучастии на них и даже на Рейчел. Очень много шума вызвало убийство «охранников», застреленных мною в поместье Пейнов. Но, похоже, наш адвокат Эстер Кримстайн намерена доказать: ничего-то у злых языков не выйдет. Очень надеюсь, что она это сделает.
Я встаю со стульчика, желая немного размять ноги, особенно ту, что приняла пулю. Но по пути на кухню останавливаюсь, перехватив взгляд Ники Фишера – тот наблюдает за мной из угла, скрестив руки на груди. Он прилетел накануне вечером из своего общества во Флориде и первым делом пришел в этот дом, попросив меня выйти на улицу и поболтать наедине на крыльце. Двое уже знакомых мне громил, маясь у черного внедорожника, помахали мне рукой. Я помахал им в ответ.
Глядя в черное беззвездное небо, Ники Фишер сказал:
– Соболезную по поводу твоего старика.
– Спасибо.
– Расскажи мне все, как было, Дэвид. И смотри ничего не упусти.
И я послушался.
Вы, как и Ники Фишер, наверняка хотите услышать, что Гертруда и Хейден Пейн отбывают сейчас длительные сроки. Увы, нет. Сразу как меня подстрелили, в поместье приехал Макс, многое распутавший в этом деле благодаря показаниям дяди Филиппа. Несмотря на их помощь, я вновь оказался в лазарете тюрьмы Бриггс, едва мое состояние стабилизировалось. Колеса правосудия вращаются медленно, а против Пейнов, как те верно заметили, не так много свидетельств каких-либо преступлений. На то, что Хейден причастен к убийству и похищению, не было и намека, если не считать того факта, что Мэттью все это время был у него. Гертруда Пейн, оказывается, тоже ничего не знала и искренне верила, что мальчик был сыном Хейдена. Откуда же Хейден его привез? Ну, вы знаете, итальянская актриса и все такое. Да, то была ложь, шитая белыми нитками, но команда крутых юристов, политиков и судей может заставить поверить в это кого угодно. Так, колеса правосудия и вовсе остановились. Деньгами их смазывают, деньгами и стопорят. Обо всем этом я и рассказывал Ники Фишеру вчера вечером на крыльце. Тот слушал не перебивая. А когда я закончил, он произнес:
– Я решительно этого не выношу.
– Чего именно?
– Не выношу, когда этим людям все сходит с рук.
Затем Ники Фишер сошел с крыльца, сел в свой внедорожник и уехал. И вот теперь он вернулся. Наши взгляды, мои и старика, встречают друг друга, и Ники кивает мне, прямо как Филипп. Только подразумевая совсем иное. От его кивка холод скатывается по позвоночнику, но сулить он может как что-то хорошее, так и что-то плохое. Себе я возьму хорошее, а плохое, пожалуй, оставлю Пейнам.
Продвигаясь в толпе пришедших на похороны, я все время киваю, улыбаюсь, пожимаю руки. Дойдя все-таки до кухни, вижу Рональда Дрисона. Муж Шерил смотрит в кухонное окошко на старый задний двор.
Я пристраиваюсь рядом.
– Как ты? – спрашивает Рональд.
– Спасибо, что приехали.
– Не благодари.
Стоя бок о бок, мы оба смотрим на Шерил. Она сидит в саду с четырехмесячной дочкой Элли на руках. Украдкой гляжу на Рональда: настоящий гордый отец, улыбается жене. Он действительно любит Шерил, что не может не радовать.
– А дочка-то – красавица, – говорю я ему.
– Ага! – Рональд почти что вспыхивает от счастья. – Еще какая!
А рядом со своей матерью во дворе стоит Мэттью.
Нам все, конечно, в новинку, однако мы с Шерил успешно делим опеку над нашим сыном. Одну неделю он проводит с Шерил и Рональдом, а на другую – едет ко мне и Рейчел. Пока вроде все хорошо.
Вы спросите, как он себя чувствует?
Мэттью снятся кошмары, хотя их не так уж и много. Все дети стойки, а он – особенно. Проявятся ли его травмы когда-нибудь во взрослом возрасте? Все говорят, что такое возможно; я же настроен более оптимистично. В восемь лет многое хочется знать, и головой уже понимаешь большую часть из этого. Вот поэтому мне не хочется лгать ему о случившемся или пытаться как-нибудь сгладить углы. Хейден, слава богу, не третировал Мэттью, однако большую часть жизни этот мальчик провел в интернате, вдалеке от родителей, и по своим швейцарским товарищам и учителям он явно скучает больше, чем по так называемому отцу. Впрочем, о Хейдене у него остались хорошие воспоминания. Он спрашивает иногда, как человек мог сделать такое зло – и все же проявлять доброту. Хотел бы я объяснить ему, что люди сложнее, чем кажется… Но мне, конечно же, не найти подходящих слов.
Я смотрю, как Шерил передает малышку Элли ее старшему брату.
Мэттью обожает сестру. Держа ее бережно, боязливо, словно та сделана из стекла, он весь сияет. Глядя на своего замечательного сына, я чувствую руку Рейчел, обвивающую мою. Рейчел тоже смотрит на него. Как и все, кто здесь, кто пытается начать жизнь с чистого листа…
И я знаю, что мой отец смотрит сейчас на нас.
© 2024 by Sarah Crouch
© Сизарева М., перевод на русский язык, 2024
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Эвербук», Издательство «Дом историй», 2025
© Макет, верстка. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025
«Прилив» – это художественный вымысел, однако написать о резервации «Священная гора» и скваломском народе автора вдохновило общение с коренными народами ламми и навахо.
Автор подчеркивает, что скваломская культура вымышлена и не соответствует ни одному реально существующему племени. При этом автор стремился изобразить жизнь скваломской резервации с глубоким уважением, исследуя уникальную связь между американскими резервациями и соприкасающимися с ними городами.
Серая пена хлестала по носовой части крошечного рыбацкого катера, когда тот, подпрыгивая, несся на север по тихим водам залива Пьюджет-Саунд. За ветровым стеклом сидел рыбак по имени Майк Гинтер и пристально вглядывался в окаймленный елями и соснами берег. Он высматривал засохшую сосну – ту самую, у которой, точно голые кости, торчали из верхушки белесые ветви.
Стояло раннее воскресное утро. Майк, похоже, в кои-то веки первым доплыл до их с Уэсом излюбленного рыбного местечка. Он заглушил двигатель, и катер бесшумно, точно бумажный кораблик, скользнул в едва заметный проход, ведущий в бухту. Из местных рыбаков, насколько Майку было известно, о бухте знали только они с Уэсом. По узкой полоске, зажатой между засохшей сосной и соседним с ней деревом, удавалось проплыть лишь во время прилива, прижавшись к ветровому стеклу, чтобы не напороться на царапающие низкий борт длинные ветви.
В потайную бухту впадал небольшой ручей, несущий свои воды через землю, принадлежащую Элайдже Литу. Ручей наполнял бухту пресной водой, на которую со всех концов Пойнт-Орчардс сплывалась самая жирная форель. Они с Уэсом железной клятвой поклялись не говорить о бухте ни одной живой душе – хотя каждое воскресенье какой-нибудь рыбак косился на их солидный улов и спрашивал, где это им так привалило.
Катер вынырнул из-за сосен. Майк сорвал с головы шапку и закинул ее на заднее сиденье. Он уже готовился отчитать приятеля за опоздание, когда тот наконец явится, как вдруг заметил знакомую лодочку, которая, словно колыбель, покачивалась у противоположного берега. Чертыхаясь, Майк выудил из-под сиденья алюминиевые весла и принялся грести. От плеска весел безупречно четкие отражения сосен заплясали в легкой ряби. В бухте они с Уэсом всегда выключали мотор: во-первых, так их могли услышать и обнаружить проплывающие неподалеку рыбаки, во-вторых – фактически они тайком вторгались на землю Элайджи Лита.
Майк пересек озеро и подплыл к лодке. Уэс стоял к нему спиной, вытянув руки по швам и неотрывно глядя вглубь чащи. Берег с этой стороны отсутствовал: темный лес подступал к самой кромке воды, ели склонялись над заводью, а их черные тени сливались на поверхности в зыбкое кольцо.
– На часах без двадцати восемь! – крикнул ему Майк, подплывая ближе. – Солнце взошло аж минуту назад. Что тебе там, медом намазано?
Уэс не повернул головы. Не посмеялся над шуткой – даже ухом не повел. Майк опустил правое весло в воду и, поравнявшись с лодкой, притормозил.
– Как там поется? Дай прыгну я[102]…
Взглянув на Уэса, Майк осекся. Лицо у него окаменело. Не стой его приятель на двух ногах, Майк бы подумал, что перед ним труп.
– Смотри, – чуть ли не с трепетом прошептал Уэс. Майк оторвался от его лица и посмотрел в сторону леса – туда, куда глядел Уэс.
В тени, на ветке высокого гемлока, болталось тело женщины с петлей на шее. Пальцы ее ног касались влажной земли, руки безжизненно свисали по бокам. Она висела к ним спиной, но ее ни с кем нельзя было спутать. Ни одна женщина в Пойнт-Орчардс не могла похвастаться такими волосами – изумительные кукурузно-золотистые локоны, струящиеся до пояса гладкими шелковыми волнами. Волосы, которые восхищали Майка Гинтера – равно как и других мужчин, заходивших в кабинет их обладательницы. Волосы, которые его жена считала неподобающе длинными для врача. Подул ветерок, и труп на веревке стал медленно разворачиваться. Майк отвел взгляд. Он не хотел видеть ее лица.
В девять ноль два шериф Джим Годбаут привязал серебристый полицейский катер к поваленному дереву на берегу. Его помощник Джереми уже вовсю описывал круги вокруг гемлока, с которого свисало тело доктора Эрин Лэндри, и беспокойно разглядывал его от макушки до пят.
– В кармане записка, – сообщил Джереми, когда Джим подошел. Пытаясь не касаться ледяной руки Эрин, почти прислоненной к карману, Джереми осторожно выудил из ее флисовой куртки сложенный листок бумаги и вручил его шерифу. Джим развернул записку, бегло пробежал ее глазами. Дошел до конца и начал заново, на этот раз вчитываясь в каждое слово. С глубоким вздохом сложил записку и сунул в карман. Когда Джим поднял голову и встретился взглядом с Джереми, казалось, что он резко постарел и выглядит на все свои шестьдесят восемь.
– Что там? – нетерпеливо спросил помощник.
– Давай-ка спустим ее с дерева, – с горечью сказал шериф.
Джереми ухватился за ветку, торчавшую на уровне его плеч, подтянулся и, вскарабкавшись по лапам гемлока, оказался на ветке, к которой была привязана веревка.
– Похоже, залезла на дерево, закрепила петлю и сиганула вниз, – прокричал он, борясь с заледенелым узлом.
Джим обхватил Эрин за талию, веревка соскользнула. Он перекинул тело через плечо и мягко опустил его на землю возле заиндевелых зарослей папоротника. Попытался прикрыть ей глаза – один раз, другой, – но те упрямо распахивались.
Цепляясь за ветки и кряхтя, Джереми спрыгнул на землю. Вдвоем они безмолвно глядели на Эрин – ей было тридцать пять, и мертвая она была не менее прекрасна, чем живая.
– Не понимаю, – покачал головой Джим.
– Не понимаете, что ее на это толкнуло?
– Не понимаю, почему именно здесь. В городе деревьев пруд пруди. Сдалась ей эта сосна на задворках у Элайджи Лита. Она могла сделать это где угодно. В бухте тело провисело бы несколько недель, а то и месяцев – не заплыви сюда Майк с Уэсом.
Шериф присел на корточки возле головы Эрин и уперся ладонью в мшистую почву. Указательным и большим пальцами он отщипнул комочек земли и всмотрелся. Четверть века спустя здешние леса все еще вселяли в Джима тревогу. Они не имели ничего общего с золотистыми лесами, покрывающими склоны Голубого хребта, где прошла его юность. Аппалачские леса были просты и предсказуемы. Они подчинялись природному циклу: к лету, наливаясь зеленым, расцветали во всей красе; осенью окрашивались в желтые и оранжевые оттенки. С наступлением холодов деревья послушно сбрасывали листву и всю зиму стояли голые, прямые как спички. Каждый шаг в аппалачских лесах сопровождался треском веток и шуршанием опавшей листвы. Они светились и полнились звуками; там неустанно щебетали птицы, стрекотали цикады. Вашингтонские леса были устроены иначе. Равнодушные к смене времен года, они словно созданы были для тишины. Мягкий мох с толстым слоем сухих сосновых сучьев приглушал шаги и впитывал в себя голоса, как чернозем, поглощающий дождь. Шериф вытер пальцы о брюки. За спиной у него вода ласково омывала темный берег, словно мать, нежно баюкающая дитя.
– Может, захотела повеситься с видом на лесное озерцо?
– Посреди ночи? И что бы она тут увидела?
Джереми пожал плечами.
– Тогда не знаю.
Упершись ладонями в колени, Джим поднялся на ноги.
– Не могу сказать, что виню ее.
– В каком смысле?
– Это случилось несколько лет назад. Кажется, еще до твоего приезда. Тогда погибла ее дочурка. – Джим достал из кармана записку и вручил ее Джереми. – Сдается мне, Эрин корила себя все эти годы. И устала жить с чувством вины. Представить невозможно, каково ей пришлось.
Джереми пробежал записку глазами.
«Я пыталась научиться жить без Анны, но это невозможно. Ее не стало, не стало из-за меня. Я не могу жить без нее ни дня. Не могу, и все. Кто бы ни нашел это – простите. Эрин».
– Я могу наведаться к ней в клинику. Мы обязаны собрать образцы почерка. Так велит протокол.
Джим ответил не сразу.
– Кажется, перед нами самое обыкновенное самоубийство. Но ты прав, сверить почерк не помешает.
– Расследовать нечего, – согласился Джереми, складывая записку. – Она, скорее всего, приплыла сюда ночью, привязала веревку и покончила с собой.
Вдруг повисла тишина. Джим огляделся.
– А лодка где? – Он кивнул в сторону заводи. – Раз она приплыла на лодке? Не могла же та развернуться и уплыть себе в океан!
Джереми задумчиво изучал озерную гладь.
– А через лес, случайно, не проходит тропа? От дороги до бухты не больше мили. Она вполне могла оставить машину на обочине и остаток пути проделать пешком.
Джим скользнул глазами по одежде Эрин, остановив взгляд на босых ступнях. Ступни были чистые, только на пальцах, которые касались земли, оставалось немного грязи.
– Босиком?
Как бы Джиму ни хотелось ошибаться, у него засосало под ложечкой. Дурное предчувствие. Двадцать пять лет службы в Пойнт-Орчардс – и ни разу, ни один человек за это время не посмел оказаться убитым. Восемь месяцев до отставки – и вот пожалуйста! Еще с минуту Джим строил догадки, но так и не сумел придумать ничего вразумительного. Простая арифметика. Сколько ни ломай голову, нет ни одного объяснения, почему к ее ступням не налипла грязь.
Джим повернулся и положил ладонь на плечо Джереми.
– Давай отвезем ее в город. Мне надо будет позвонить.
Элайджа пытался догнать смех Накиты, звенящий впереди.
Он бежал быстро, но Накита была быстрее. Элайджа мчался во весь дух, точно спринтер на забеге, но успевал лишь заметить мелькание длинных иссиня-черных волос, которые задевали стволы деревьев на крутых поворотах и тут же скрывались.
Эту тропу Накита знала не хуже его. Они бегали по ней все лето. Вышла отличная отмазка для родителей: в преддверии учебного года Наките надо тренироваться бегать кросс, а раз Элайджа в выпускном классе был капитаном команды, то может ее поднатаскать – пока не уедет в колледж.
С началом летних каникул каждый день, в тот самый миг, когда стрелка кухонных часов отрывалась от одиннадцати пятидесяти девяти и ползла к полудню, Накита уверенно стучала в дверь. Элайдже, который за утро изводился от ожидания, порой приходилось себя одергивать, чтобы не кинуться со всех ног к порогу.
Сделав по глотку воды из садового шланга, они проскользнули мимо сарая, обогнули курятник и шмыгнули в дыру в заборе, за которым начинался лес. Стартовой линией служило начало извилистой тропы, по которой они набегали сотни миль. В Пойнт-Орчардс хватало мест для пробежек, но только на этой тропе можно было спрятаться от всего мира. Здесь, в лесной чаще, они были совершенно одни.
– Куда? – почти не запыхавшись, крикнула Накита через плечо и выбежала на развилку. Если свернуть налево, мшистая дорожка, петляя по лесу, приведет их обратно к дому. Вправо уходила звериная тропа, поросшая жгучей крапивой, которая хлестала по ногам, оставляя волдыри. По ней они выйдут к заливу – к секретной бухте, которую обнаружили несколько недель назад.
– Ты знаешь куда, – отозвался Элайджа и сбавил скорость. Сцепив ладони на затылке, он жадно втягивал августовский воздух, напоенный сладостью сухой сосны. Солнечный столб пробился сквозь ветви и, точно прожектор, осветил сверкающее тело девушки. Накита улыбнулась, в ответ на его веселый взгляд в темных глазах заплясали озорные искорки. Словно кролик, она рванула вправо и, перепрыгивая через буйные заросли крапивы и дикой моркови, понеслась босиком по узкой тропинке.
Мысль о том, что до озера осталось пару минут, придала Элайдже сил: припустив во весь дух, он поравнялся с Накитой и со смехом ее обогнал.
– Эй! – Накита ухватила его за майку, но он вырвался и нырнул прямиком в густые заросли. Не замечая обжигающих прикосновений крапивы, Элайджа пробирался сквозь чащу. В каком-то смысле ему нравилось это чувство: если во время кросса получается заставить мозг забыть о дискомфорте – считай, полдела сделано. Отвлечься не составляло труда – в голове теснилось множество мыслей. Заметив мелькнувший меж ветвей голубовато-зеленый отблеск, Элайджа припустил вперед, пролетел мимо сосен на берегу и затормозил у самой воды.
Следом из леса выскочила Накита и резко остановилась, пытаясь отдышаться. Элайджа поймал ее взгляд, и она опустила глаза с внезапной робостью.
– Люблю, когда ты бегаешь с распущенными волосами, – сказал он, подошел ближе и принялся осторожно распутывать запутанные ветром прядки. – Беззаботная, как ребенок. Словно бег для тебя – игра.
Накита прикрыла глаза и запрокинула голову, прижавшись к его ладоням.
– Бабушка говорит, что на скваломском наречии «бежать» означает «танцевать с Матерью Землей». – Накита встряхнула волосами и проворными пальцами стала небрежно заплетать косу. – А для тебя бег не игра?
– Пожалуй, нет. Уже нет. Скорее, способ достичь успеха. И я уже кое-чего достиг – получил стипендию, которая вытащит меня отсюда.
Накита покачала головой.
– Не будем об этом. Только не сегодня. Впереди еще неделя. Представим, что в запасе у нас не семь дней, а вечность.
Широко улыбнувшись, Элайджа стянул майку, скинул кроссовки, схватил в охапку Накиту, которая крепко обвила его руками за шею, и с разбега бросился в озеро. Девушка взвизгнула, и прохладная прозрачная вода накрыла их с головой.
Озеро смыло ожоги от крапивы, пот и стеснительность. Они вынырнули, Накита расхохоталась и прижалась пухлыми губами к его губам.
– Кажется, это мое самое любимое место на земле, – сказал Элайджа, целуя ее в губы, в щеку и в нос.
– Тогда останься, – прошептала она и уткнулась ему в шею.
Долгую минуту Элайджа прижимал ее к себе, пытаясь запомнить это ощущение – ее мокрые волосы, прилипшие к груди. Это мгновение, до последней крупицы, он сохранит в особом уголке души, безраздельно принадлежащем ей одной. Теплую от солнца кожу, соль на губах, ровное биение ее сердца. Ровно через неделю Элайджа закроет глаза и примется заново переживать этот миг – когда в первый раз в жизни будет сидеть в самолете, уносящем его на юг.
– Проголодалась? – спросил он, и она кивнула.
По пояс в воде, Элайджа зашагал к месту, где в озеро впадал мелкий ручеек, и опустил Накиту на поросшее мхом бревно. Она наклонилась и погрузила пальцы в речную воду. Блестящей лентой, сотканной из света и тени, ручей змеился по темному лесу, весело журчал, огибая попадавшиеся на пути сизые валуны, на которых, словно пучки волос, росли папоротники. Накита любовалась ручьем, а за ее спиной Элайджа срывал с колючих кустов переспелую ежевику.
Элайджа окликнул Накиту, подзывая ее к высокому гемлоку; с ладоней стекал лиловый сок. Они уселись на землю и, прислонившись к могучему стволу, принялись за сладкие ягоды. Безмолвие нарушал только негромкий плеск воды.
– Ой, чуть не забыл.
Элайджа встал, сунул руку в карман шорт и достал маленький складной нож. Встал и, выкинув лезвие, повернулся к дереву.
– «Э. Л. плюс Н. М.»? – догадалась Накита.
– В точку, – с улыбкой глянул на нее Элайджа. – Пускай все будет официально.
Накита смотрела, как лезвие прокручивается в ладони, вонзаясь в толстую кору.
– Все равно тут никто не увидит, – резонно заметила она.
– Птицы увидят, – ответил он. – А то и парочка оленей.
Накита перевела взгляд на озеро. У дальнего берега цапля молнией нырнула в воду, а потом вальяжно полетела над озером, сжимая в клюве извивающуюся рыбу.
Элайджа беззаботно мурлыкал себе что-то под нос.
– Поверить не могу, что через неделю тебя уже здесь не будет.
Он решился взглянуть на нее: Накита сидела, опустив глаза, жалея, что произнесла это вслух. Слова повисли в воздухе, омрачая сладкую тишину.
На протяжении нескольких минут слышалось только журчание ручья и скрежет перочинного ножа, увековечивающего их инициалы на коре. Древесная труха закружилась в воздухе и осыпалась Наките на плечи.
– Поставь себя на мое место, хоть на секундочку! – Элайджа сдул опилки со ствола и плюхнулся рядом. – Представь, какие возможности откроются передо мной в большом городе. О таких тут можно только мечтать. Не имею ничего против Пойнт-Орчардс – да и маленьких городков в принципе, – но думаю, что по-настоящему обрести себя возможно лишь в городах вроде Сан-Франциско.
– И что ты надеешься отыскать? – спросила Накита.
– Не знаю. Озарение. Такое, какое снисходит только в больших городах.
Накита огляделась по сторонам, взгляд ее замер на бревне, оставшемся от векового дерева. На стволе, наполовину прогнившем, зеленели три молодых деревца. Сухостой и юная поросль. Могучие молодые корни, пробиваясь сквозь лохмотья белого мха и потрескавшуюся гнилую кору, цеплялись за лесную почву.
– Видишь вон то бревно? – кивнула Накита в сторону дерева. – Это большой город. Можно годами бороздить его улицы, заглядывать в дома, изучать, как одно поколение сменяется другим. Пересчитывать тех, кто считает бревно своим домом. И если ты сядешь подле него, помолчишь и прислушаешься, оно наверняка расскажет тебе свои истории.
Элайджа вскочил и посмотрел на нее взволнованными глазами, ярко-синими, как озерная вода.
– В том-то и дело, Накита: я не хочу слушать чужие истории – я хочу
Накита молча смотрела, как он расхаживает туда-сюда.
– Я почти ничего в жизни не видел, – заявил Элайджа. – Я
Накита встала, повернулась к нему. Черные глаза горели возмущением.
– А сейчас не набираешься? Тогда что между нами происходит, Элайджа? Что мы тут забыли?
Лицо его смягчилось. Он шагнул вперед, приобнял ее за талию.
– Послушай, дело не в том, что… Что я не хочу быть с тобой. Просто в Сан-Франциско передо мной распахнется целая жизнь – совсем не та, что ждала бы меня в Пойнт-Орчардс.
Она промолчала. Элайджа сокрушенно вздохнул.
– Не знаю, как еще объяснить. Тебя с детства учили, что ты растешь на священной земле, что твоему народу суждено здесь жить. Но я не питаю к этому месту таких чувств. Я мечтал вырваться отсюда, сколько себя помню.
Он смутился и посмотрел себе под ноги.
– Если бы ты знала, каково это – целыми днями безвылазно сидеть с отцом в хижине.
Посреди озера взметнулась форель, и они вздрогнули. Повернувшись к Наките, Элайджа увидел, что она расправила плечи и выпятила подбородок.
– Ты любишь меня, Элайджа? – серьезно спросила она.
Он моргнул, разглядывая ее – красивую шестнадцатилетнюю девчонку из резервации, которую он знал близко всего ничего, с тех пор как она и еще несколько подростков из резервации в начале сезона вошли в школьную команду по бегу. Но стоило Элайдже впустить ее в свою жизнь, как она потоком хлынула в его мысли, затопив каждый уголок, являясь чуть ли не в каждом сне. Он никогда не встречал таких, как она. Они были из разных миров. Но провести лето с ней было все равно что сложить две части порванной фотографии и увидеть, как края сливаются в единую линию.
– Да, – ответил он неожиданно для самого себя.
– Тогда поезжай, – твердо произнесла она. – Сделай свои дела в Сан-Франциско, поживи несколько лет так, как хочешь, а потом возвращайся.
Элайджа придвинулся к ней, обхватил ее и прижал ее голову к груди.
– Я непременно вернусь, – пообещал он. – А знаешь что? Сегодня же двадцать второе? Давай условимся: ровно через четыре года, двадцать второго августа, мы встретимся у этого дерева. К тому времени я закончу колледж. Где бы ты ни была, где бы я ни был, куда бы нас ни занесла жизнь – мы встретимся прямо здесь.
Накита склонила голову, поцеловала его ладонь.
– Хорошо, – прошептала она.
Элайджа отстранился и приподнял ее лицо за подбородок.
– Я серьезно, – сказал Элайджа, глядя ей в глаза таким яростным взглядом, которого она никогда прежде не видела. – Я вернусь за тобой, Накита.
Она кивнула.
– Я приду.
Накита пальцами зачерпнула сало из консервной банки. Закинула кусочек в небольшое углубление, которое проделала в горке муки, влила в него чашку теплой воды и, вращая миску, принялась ловко месить получившуюся массу, формируя ком теста. За спиной заскрипели половицы, и Накита прервала свое занятие.
– Доброе утро, ба, – сказала она, не отрываясь от работы. – Ты рано встала.
Накита не обернулась – она и без того знала, что бабушка, стоя в дверях кухни, наблюдает за тем, как она месит тесто. Бабушкин неодобрительный взгляд прожигал ей спину, как раскаленный утюг.
Накита скатала из теста три шарика, шлепнула их на потрескавшуюся пластиковую столешницу и, глубоко вздохнув, повернулась.
– Ну, говори уже.
– Кайлен в курсе, куда ты собралась?
Накита вернулась к тесту. Очередной кусочек жира отправился в шипящую на плите сковородку, запузырился по краям и растаял.
– Я ему ничего не обещала.
Тонкие половицы снова скрипнули, когда бабушка сделала шаг вперед.
– Мой вопрос был не об этом.
Накита не ответила; бабушка подошла и пальцами, изломанными артритом, тронула ее плечи.
– Накита, я просто хочу уберечь тебя от боли, которую сегодня ты впустишь в свое сердце.
– Будет больнее, если я не пойду, а потом узнаю, что он меня ждал, – тихо сказала Накита.
Бабушка отпустила ее и принялась скрюченными пальцами раскатывать шарики теста в толстые диски. Накита приняла это за знак молчаливого согласия, но то, что бабушка смирилась с ее намерением, вовсе не значило, что она его одобряет.
Кусок теста с громким шипением коснулся дна сковородки, и Накита, оставив бабушку хлопотать у плиты, сложила в холщовую сумку два яблока, полоску вяленой форели, завернутую в бумагу, и пару горячих лепешек. Третью лепешку она намазала медом, разрезала пополам и вручила бабушке кусок побольше.
Они прошли на террасу, где в лучах восходящего солнца стояли два кресла-качалки ручной работы. Провисшая алюминиевая крыша отбрасывала на крыльцо искривленные тени. Они начали завтракать в приятной тишине, но бабушка не собиралась отступать.
– Может, ты все-таки скажешь Кайлену…
– Прошу, не надо, – оборвала ее Накита, глядя на бабушку умоляющим взглядом. – Кайлен – хороший человек, но он еще молод. Как и я. У нас впереди много лет, чтобы решить, хотим ли мы быть вместе.
– Он уже все решил, Накита. Если ты позволишь ему, он обеспечит тебе хорошую жизнь.
Накита откусила кусок лепешки и посмотрела на реку, окрашенную рассветом, которая виднелась за грунтовой дорогой. Огибая сосны, она безмолвно несла свои воды на запад. На берегу лежали два перевернутых каноэ. Одна лодка, неуклюжая, грубо выдолбленная и потрескавшаяся от времени, принадлежала ее отцу. Вторую в начале лета им подарил Кайлен – она отличалась изяществом и была выдолблена с необычайным для двадцатичетырехлетнего парня мастерством. Накита не могла отделаться от мысли, что это своего рода взятка.
– Помнишь, как-то раз в детстве ты застукала меня на крыше с пучками вороньих перьев?
Бабушка рассмеялась дребезжащим смехом и тут же закашлялась.
– Тебе, милая моя, взбрело в голову, что если ты изо всех сил будешь махать своими малюсенькими крылышками, то взлетишь прямо над лесом.
– Ты заставила меня слезть, – задумчиво продолжала Накита. – Я спросила, расскажешь ли ты маме, а ты ответила, глупости, зачем ее зря тревожить.
Она кивнула.
– Здесь то же самое, – уверенно сказала Накита. – От того, что я скажу Кайлену, будут одни проблемы.
Она доела лепешку и слизнула с большого пальца капельку меда.
– Возможно. – Бабушка поднялась с кресла, вглядываясь в лицо внучки. – Но Элайджа уехал давным-давно, он поди и думать забыл про свое обещание. Я просто надеюсь, к заходу солнца ты спустишься с крыши целой и невредимой.
Накита еще немного посидела на крыльце, глядя, как подле каноэ бурлит река.
– Возможно, – прошептала она.
Перед выходом Накита порылась в старой косметичке, набитой дешевой косметикой, которую ей подарили на четырнадцать лет. Половина тюбиков высохла и пользоваться ими было невозможно, но ей все-таки удалось выудить немного черной туши и темно-вишневого блеска для губ. Бабушка расчесала ей волосы так, что они засияли обсидиановым блеском, и Накита не стала по привычке заплетать их в косу, а оставила распущенными.
Она надела черный топ на бретельках, еле дождалась, пока солнце поднимется над восточными горами на ширину ладони, и, перекинув сумку через плечо, заспешила к озеру.
Когда через час она подошла к дому Литов, свет в окнах не горел. Наките стало стыдно, что она, прячась в тени, как вор, крадется вдоль забора. Едва ли, конечно, мистер Лит станет возражать против ее присутствия, но ей не хотелось объяснять, что она здесь делает. Накита иногда видела его в городе после отъезда Элайджи. Сложно было избежать встречи – ведь последние два года она провела за кассой магазина, складывая в пакеты покупки жителей Пойнт-Ричардс. Отец Элайджи держался с ней приветливо, но она ни разу не спросила, общается ли он с сыном, а сам мистер Лит о нем разговора не заводил. Месяц за месяцем количество пивных банок, которые она пробивала, все росло и росло. А почему бы ему не пить? Живет один в лесной хижине и, скорее всего, скучает по Элайдже не меньше ее.
Накита проскользнула мимо вонючего курятника и юркнула в дыру в заборе. Одинокая курица соорудила себе гнездо прямо в лесу. Услышав шаги, птица закудахтала и отлетела в сторону. Накита помахала рукой, разгоняя облако перьев, беспокойно оглянулась на темный дом и стала спускаться по тропе.
Четыре года, минувшие с момента их последней пробежки, не прошли бесследно. И без того узкую тропинку стискивали непролазные заросли папоротника и орегонского винограда. Упавшие за зиму деревья то и дело преграждали ей путь. Приходилось перелезать, ведь распиливать стволы было некому. Каждую весну Элайджа в одиночку приводил тропу в порядок; проходил ее полностью, шаг за шагом, и, напрягая юные мышцы, тщательно расчищал путь с помощью отцовского мачете. Четыре года лес стоял нетронутый и, похоже, собирался потихоньку стереть все следы работы Элайджи. В скором времени не останется ни намека на то, что он когда-то здесь жил.
Накита пропустила развилку и повернула назад. Там, где раньше змеилась поросшая крапивой тропинка, теперь виднелась стежка, едва заметная в густых зарослях. Высокие жгучие стебли не были ни поломаны, ни примяты. Она была первой, кто проходил здесь сегодня. Крапива жалила руки и ноги, оставляла на коже водянистые пузырьки, но девушка, не обращая на них внимания, упрямо пробиралась к озеру, которое заманчиво поблескивало между деревьев.
Когда Накита добралась до гемлока, бледные блики на воде уже окрасились золотистым полуденным светом. Она со вздохом бросила сумку на землю и, протянув руку, коснулась коры дерева.
Накита устало закрыла глаза. Миг – и ей снова шестнадцать лет, Элайджа по пояс в воде идет к берегу, прижимая ее к груди. Она чувствовала сладость ежевики на его губах. Видела искренность в лазурных глазах, когда он пообещал, что вернется. Вернется
Накита опустилась на землю и прислонилась к стволу дерева. Несколько часов она просидела не шелохнувшись, тело ее застыло, а мысли были далеко. При каждом шорохе Накита вглядывалась в темный просвет между деревьев и надеялась, вопреки здравому смыслу, что увидит стройную фигуру Элайджи, что он выйдет из леса, изменившийся и в то же время прежний; несмотря на годы молчания, верный своему слову.
Солнце неторопливо чертило по глади озера прерывистую линию. Спина у нее затекла. В паре сотен футов вдоль берега лениво шел молодой олень. Накита полезла в сумку за яблоком. Половину съела сама, другую положила на ладонь и замерла. Когда ветерок взметнул волоски на коже, она протянула руку, чтобы олень учуял запах. Несмело ступая, он подошел ближе. Накита долго, неотрывно глядела на него; дыхание ее было глубоким и ровным.
– Держи, – прошептала она; олень нерешительно наклонился и взял яблоко с ладони. Скормив ему второе, Накита легонько коснулась мягкого бока, когда олень повернул обратно к берегу, чтобы поискать в кустах, чем бы еще поживиться.
Воздух над озером переливался от жары. Накита скинула одежду, оставшись в одном белье, зашла в прохладную воду и легла на спину. Вода обволакивала тело, в черных глазах отражались лоскутья облаков, летящих в сторону залива. Выплыв на середину озера, Накита замолотила ногами по шелковой глади и медленно закружилась. Где-то под ней бросился врассыпную косяк форели. Почувствовав шевеление в глубине, девушка вспомнила, что в сумке у нее завалялась полоска рыбы. Разыгравшийся аппетит заставил ее выйти из воды и вернуться к дереву. Накита оделась, заплела влажные волосы в косу и съела рыбу с кусочком хлеба.
Солнце клонилось к западу, на противоположном берегу сгущались тени, и мысли Накиты переключились с Элайджи на Кайлена. Бабушка права: если она позволит, Кайлен обеспечит ей хорошую жизнь. Симпатичный парень, преданный, надежный, как морской прилив, к тому же из ее круга. Все это гораздо важнее короткой вспышки страсти, которая разгорается мгновенно, как лесной пожар, и так же стремительно гаснет.
Накита глядела на курчавые облака, сползавшие за лес. В лучах заходящего солнца нижний их край отливал лососевым и опаловым блеском. Подтянув колени к подбородку, она уронила голову. Ей казалось, что будет больнее. Теперь Накита могла себе в этом признаться – она ни секунды не верила, что Элайджа придет. В глубине души она знала, что разочарования не избежать. И, говоря начистоту, понятия не имела, как себя вести, что сказать, если случится чудо и он все-таки выйдет из-за сосен, вернется в ее жизнь. И все же Накита пришла. Она пришла, потому что много лет назад отец поймал ее на лжи, и ей никогда не забыть, как лицо его вытянулось от огорчения. Отец сказал ей, чтобы она была верна своему слову, как волчица, которая ни за что не бросит своих детенышей. Когда земля уходит из-под ног, остается только держать слово.
Последние лучи солнца соскользнули с облаков, и Накита встала. Она сдержала обещание. Слишком много лет она растратила, не в силах забыть мимолетное летнее увлечение. Больше она ему ничего не должна.
В лунном свете Накита возвращалась домой. Подходя к домику, притулившемуся у самой границы резервации, она заметила, что в бабушкином окне горит лампа, и улыбнулась.
– Все в порядке, ба, – прошептала Накита, когда свет погас. – Я не взлетела, зато больше мне ничто не грозит.
Путь до работы занял у шерифа Годбаута немало времени. Солнце беспощадно светило в глаза, и патрульная машина двигалась со скоростью на семь миль ниже разрешенной. Безлюдная двухполосная дорога огибала их маленький городок: петляла между живописных садов и тянулась вдоль причала. Проезжая дом доктора Лэндри, Джим вытянул шею и пригляделся. Симпатичное двухэтажное строение ярко-зеленого цвета гнездилось поодаль от дороги в рощице туй.
Через пару недель на фасаде появится табличка «продается», и дом Эрин достанется кому-то из приезжих. Молодой семье с детьми, а может, большой шишке из Сиэтла, присматривающей себе летнее жилье на берегу. Странное это дело – жизненный цикл дома. В конечном счете жизнь Эрин останется в его длинной истории мимолетным эпизодом. Переехав сюда с красавцем-мужем, она, беременная, наверняка кружилась по гостиной и вместе с супругом мечтала о будущем: как они построят домик на дереве, как сделают ремонт в кухне, а может, даже вырубят туи и разобьют на их месте розовый сад. Кто бы мог подумать, что пройдет каких-то несколько лет, и муж испарится, а ребенок с матерью погибнут при трагических обстоятельствах! Дом тем временем уже готовился распахнуть свои двери для следующей беззаботной молодой пары.
Продажей, вероятнее всего, займется банк – ведь у Эрин не осталось близких родственников. С мужем они развелись вскоре после гибели дочери; по слухам, он поселился на вилле в Коста-Рике. Или в Пуэрто-Рико? Да какая уж разница. Джим проехал мимо хорошенького строения, испытав облегчение, что ему не приходится сворачивать на подъездную дорожку, чтобы сообщить родственникам погибшей дурную весть.
Это, без всяких сомнений, было самым ужасным в его работе. Каждый раз, когда кто-то в Пойнт-Орчардс умирал не по естественной причине, на сутулые плечи Джима ложилась тяжкая обязанность сообщить близким. На его веку случилось несколько аварий со смертельным исходом, изредка кто-то тонул, один подросток неудачно спрыгнул со скалы, да еще произошел несчастный случай с двумя молодыми охотниками из резервации. У скваломов не имелось средств на собственный полицейский участок, и, поскольку большая часть резервации относилась к их округу, Джиму приходилось наведываться туда в экстренных случаях.
Впереди раскинулась гавань. Утренняя дымка окутывала пару дюжин белоснежных прогулочных яхт, стоявших в безупречно ровном ряду, словно пирожные на витрине. Позади них в две изломанные линии выстроились серые и коричневые рыбацкие лодки, похожие на гнилые зубы. Некоторых не хватало: их хозяева вышли в море и уже вовсю рыбачили.
Через дорогу от причала располагалось кафе «Голубой гусь». Джим припарковался на свободном месте, сунул бумажник в задний карман. Хозяйка «Голубого гуся» Делла, вдова ветерана, в память о муже придерживалась щедрой политики и бесплатно кормила посетителей в военной и полицейской форме.
Пока шериф застегивал куртку, на плечи ему упала пара крохотных снежинок. Снежная буря надвигалась раньше ожидаемого; по прогнозу метель должна была начаться ближе к вечеру, за ночь обещали пять дюймов, утром еще больше. Пойнт-Орчардс всегда принимал на себя удар стихии, несущейся со стороны Тихого океана. В июне и июле Пойнт-Орчардс, миленький городок у воды, где можно укрыться от палящего солнца, если вдруг выходные выдались нестерпимо жаркими, служил тенистым пристанищем туристам из Сиэтла, зато в остальное время погода здесь была, мягко говоря, неспокойная.
Ветер гнал вглубь материка тяжелые серые тучи, которые разбивались о горную гряду, проливаясь до последней капли, после чего, белоснежные и пушистые, мирно подплывали к городам с менее суровым климатом на восточном побережье. Над самим же Пойнт-Орчардс тучи извергали дождь, снег и град, а порой все вместе в течение одного дня. Можно было подумать, что кто-то основал городок у подножья гор в качестве жестокого эксперимента и вот уже сотню лет потешается над тем, как его жители справляются с неделями непрекращающихся осадков.
В ноздри Джиму ударил уютный запах бекона и кофе. Шериф коснулся шляпы, и Делла махнула ему рукой, приглашая сесть за барную стойку.
– Это все правда? – Она плюхнула перед ним кружку и налила исходящий паром горячий кофе.
Джим покачал головой.
– Делла, ты сама знаешь, что я не могу об этом говорить.
Делла нагнулась к нему, навалившись локтями на стол.
– Сара вчера обедала, говорит, на Майке лица не было, когда он домой вернулся. Говорит, они с Уэсом нашли в лесу докторшу Лэндри. Мы просто в шоке. Какое горе!
Джим щедро отхлебнул кофе. Похоже, горячая линия для сплетен в Пойнт-Орчардс уже заработала. Сколько времени прошло с того момента, как Майк с Уэсом вернулись домой и рассказали все женам? Час. От силы два.
– Принесешь мне омлет с беконом и грибами? – попросил шериф. Делла поняла намек и заспешила на кухню. Кофеварку она забирать не стала.
– Кликни, когда допьешь.
Мгновение спустя на плечо ему опустилась чья-то рука, шериф обернулся и увидел Джереми, который запрыгнул на табурет.
– Коронер подъедет к двенадцати, – сказал он вместо приветствия.
– Хорошо, – кивнул Джим.
– Хочу присутствовать на вскрытии, – заявил Джереми, наливая себе кофе.
Джим искоса наблюдал, как тот вскрывает четыре упаковки сухих сливок и одним махом высыпает их в чашку.
– Нет, не хочешь. Поверь мне. – Он сделал большой глоток.
– Хочу! – не унимался Джереми. – Я хочу своими глазами увидеть, как коронер выяснит, сделала ли она это сама.
В кухне металлическая миска грохнулась об пол. Джим наклонился над столом, потирая виски.
– Прикуси язык, – прошипел он. – У нас и без того хлопот полон рот – будем еще отбиваться от сплетников, которым придет в голову поиграть в детективов.
Сквозь стеклянные двери, ведущие в кухню, было видно, как Делла, склонив голову в их сторону, с нарочитой сосредоточенностью разбивает яйца. Допив остатки кофе, он отодвинул чашку.
– Что-то аппетит пропал, – крикнул Джим, слез с табурета и направился к выходу, стараясь не думать о том, что горячая линия для сплетен вот-вот запустится снова.
Коронер прибыл вовремя и проследовал за шерифом и его помощником в городской морг. Он попросил подождать снаружи, пока будет производить вскрытие, чему Джим, в отличие от Джереми, обрадовался. За годы службы он присутствовал на одном-единственном вскрытии – и вдоволь насмотрелся. Ничто так не отбивает аппетит, как хруст ребер, крошащихся под хирургической пилой.
Над стеклянными дверьми медленно тикали часы, стрелка приближалась к трем. Джим сидел спиной к Джереми, который мерил шагами небольшую комнатку, примыкающую к помещению с холодильными камерами. С просевшей плитки в углу потолка срывались крупные капли; Джим смотрел, как они одна за другой падают на ковер, расползаясь на нем мокрым кружком. Если в ближайшее время не заняться ремонтом, под ковром образуется плесень.
– Да сядь ты уже, сынок, – в третий раз сказал Джим помощнику.
Терпения Джереми хватило на целых сорок пять секунд, прежде чем он вскочил и снова стал расхаживать по комнате.
– Я должен быть с ним! Это
– Наше, – поправил его шериф.
– Не цепляйтесь к словам, – буркнул он, развернулся и опять зашагал в другой конец комнаты.
– Полагаю, парень предпочитает работать с теми, кто не будет лезть под руку, – хохотнул Джим, довольный тем, что сострил.
Стрелки часов перевалили за четыре. Джереми наконец перестал маячить перед глазами и, устроившись на подоконнике, смотрел сквозь жалюзи, как покатую парковку заносит снегом.
Время тянулось мучительно, и у Джима засосало под ложечкой. Правило, что отсутствие вестей – хорошая весть, в их случае не работало.
Без четверти пять массивная дверь морга отворилась, и к ним вышел коронер.
– Что ж, – начал он, снимая перчатки, – не знаю, кто там пытался выдать ее смерть за самоубийство, но замел следы он из рук вон плохо.
– Я так и знал! – вскричал Джереми и чуть не запрыгал от радости. Джим с коронером строго зыркнули на него.
– Я так и знал, – повторил он, понизив голос.
Джим повернулся к коронеру.
– Выкладывайте, – сказал он.
– Я еще распечатаю снимки; пока могу сказать, что налицо все признаки, типичные для убийства через повешение. Тело практически чистое, внешних повреждений нет, но кое-какие данные указывают на то, что сделала она это не сама.
– А есть… есть признаки… что ее… – Голос Джима упал, но коронер уловил, к чему тот клонит.
– Нет-нет, ничего подобного.
– И какова непосредственная причина смерти?
– Асфиксия. Не исключаю, правда, что сперва ее задушили веревкой, а потом уже подвесили к дереву. Точно сейчас не скажу. Перед нами типичный «перелом палача». – Он приложил палец к основанию черепа. – У жертвы сломана шея, вот здесь, то есть вздернули ее на дереве не слишком аккуратно. Вот почему я склоняюсь к тому, что смерть наступила вследствие повешения, не удушения.
– Что-нибудь еще? – спросил Джим.
– Меня заинтересовало вот что: под ногтями у нее кровь. Совсем чуть-чуть на правой руке – на безымянном и среднем пальцах. У меня есть только одно объяснение: жертва поцарапала нападавшего, пытаясь дать ему отпор. На моей практике такое случалось.
По спине у Джима пробежали мурашки.
– В криминалистической лаборатории в Сиэтле используют новейшую методику исследования ДНК, – продолжал коронер. – Я бы на вашем месте отправил им образец крови и посмотрел, что они скажут.
– Точно-точно, читал я об этой технологии, – прищелкнул пальцами Джереми. – Пару лет назад удалось доказать невиновность одного парня и обжаловать обвинительный приговор, когда экспертиза показала, что следы ДНК, обнаруженные на теле жертвы, принадлежат не ему. Во дают!
Коронер пообещал прислать детальный отчет, и они проводили его к выходу.
Сомнений не оставалось. Бог не смилостивился над Джимом и не дал ему спокойно досидеть год до отставки. Шериф пожал коронеру руку, поблагодарил его и пожелал быть осторожнее в непогоду и хорошо добраться до Сиэтла. Стоило бордовому седану отъехать от тротуара, как задние фары тут же растворились в снежной пелене, и Джим с упавшим сердцем понял, что буря пострашнее зимнего шторма вот-вот разразится над ним самим.
Элайджа прикрыл рот воротом рубашки и со всей силы пнул дверь, ведущую в хижину. Та слетела с петель и рухнула, подняв облако пыли. Элайджа, закашлявшись, перешагнул через нее и обвел кухню долгим взглядом. Он едва ее узнавал. Пыль густым слоем покрывает столешницу, мебель и пол. Окна затянуты толстыми завесами паутины, так что и на улицу не выглянуть. Прошло пятнадцать лет, с тех пор как Элайджа покинул родной дом, и сейчас хижина была в гораздо более запущенном состоянии, чем он ожидал.
– Ох, пап, – вздохнул Элайджа, помотав головой.
Можно было понять, откуда взялась пыль с пауками. С тех пор как умер отец, дом пустовал три года. Но при виде поломанной мебели, горы битой посуды в раковине и рассованных по углам пустых пивных банок Элайджу затошнило – наглядная иллюстрация образа жизни, который отец вел в последние годы.
Элайдже хотелось думать, что он примчался бы домой, если бы знал, до чего тот докатился. Но это была неправда. Он бы не приехал; почти десять лет, с тех пор как ему перевалило за двадцать, Элайджа провел в погоне за несбыточной мечтой, вечно маячащей на горизонте и столь же несомненной, как мираж.
Он поднял дверь, уперся в нее плечом и попытался навесить на петли. Быстро оставив эту затею, бросил дверь на крыльцо, и та разлетелась на куски. Подъезжая по крутой дорожке к дому, он вспомнил, что у колодца, под керамической статуэткой жокея, был запрятан ржавый ключ, но, не обнаружив ни ключа, ни статуэтки, был вынужден вот таким образом ворваться в собственный дом – единственное достояние отца, которое не стыдно было оставить в наследство.
Элайджа пощелкал выключателем – безуспешно – и мысленно добавил к длинному перечню дел еще одно:
Элайджа взял два чемодана, стоявших на крыльце, и отнес их в свою комнату. Проходя мимо бывшей родительской спальни, он заметил, что дверь закрыта, и с облегчением вздохнул. Рано или поздно он наведет в ней порядок, разгребет вещи, может, даже перенесет туда свои пожитки, ведь намного удобнее, когда спальня находится рядом с ванной. Но не сегодня. Один чемодан Элайджа разобрал, достал из него одежду, а другой даже не стал расстегивать и запихнул под кровать. Тоже как-нибудь в другой раз. Он бродил по дому, приоткрывая окна. Дождь стих только под утро, и в весеннем воздухе чувствовался запах сырой земли – самое то, чтобы проветрить затхлые комнаты.
Распахнув крошечный бельевой шкаф, стоявший у стены в прихожей, Элайджа стал искать, чем бы снять паутину. Было поразительно, до чего ярко переживались воспоминания, нахлынувшие при виде забытых мелочей. От сложенных в невысокую стопку полотенец его отбросило почти на тридцать лет назад: вот они с матерью сидят на полу в гостиной, она приговаривает: «Сперва сложим хот-дог, потом – гамбургер и еще три раза», складывая каждое полотенце пополам сначала по длине, потом по ширине, а после этого втрое. Мать протягивает Элайдже получившуюся стопку, и он вперевалочку бежит класть полотенца в шкаф, потом обратно к матери, и та хватает его в охапку и говорит, что он ее лучший помощник.
С желтой тряпкой в руке Элайджа прошел на кухню и провел ей по заляпанному подоконнику. Проку от нее было мало. На то, чтобы избавиться от всей пыли и грязи, уйдет сотня тряпок, а уборка займет несколько дней. С досады Элайджа швырнул тряпку на пыльную столешницу. Нужно выйти подышать.
Во дворе позади дома собирался легкий туман, когда Элайджа, на ходу стягивая рубашку, выбежал и повесил ее на перила. Хотя на нем были джинсы, ему нестерпимо хотелось пробежаться, и он рванул в сторону опустевшего курятника.
Лесная тропа заросла напрочь. Особо не побегаешь. Колючки и влажные заросли папоротника цеплялись за штанины, джинсы промокли до колен, холодная вода хлюпала в носках, пока Элайджа широким шагом продвигался вглубь леса. Еле перелез через гигантское поваленное дерево. На проворных восемнадцатилетних ногах преодолеть эту трассу было бы куда проще, чем на тридцатитрехлетних, одеревенелых, отвыкших от бега. Не пробежав и полмили, Элайджа окончательно выбился из сил и побрел домой.
Вдруг на тропинку выскочил пушистый комочек и юркнул в кусты. Элайджа заморгал, глядя ему вслед. Через мгновение вынырнул еще один, гладкий и золотистый, и последовал за своим приятелем. В этот раз Элайджа успел его рассмотреть и рассмеялся, не веря своим глазам.
Дикий выводок цыплят чудесным образом пережил откормленных кур времен его юности. В какой-то момент отец, должно быть, завел петуха, а остальное было делом рук природы. Это напомнило Элайдже о том, как в детстве он съел купленное в магазине яблоко и вместе с матерью закопал косточки в землю. С годами плоды с выросшей яблони приобрели заметную горчинку, мякоть хрустела на зубах – так в них проникала дикая природа. Добежав до дома, Элайджа схватил большую плетеную корзину, в которую отец складывал хворост, и припустил обратно в лес. Он приподнимал листья папоротников, осторожно раздвигал метелки высокой травы.
Бинго!
Элайджа сунул руку в гнездо и достал бледно-голубое яйцо размером с мячик для гольфа. Через пять минут наткнулся еще на одно, побольше, кофейного цвета. Вернувшись во двор, он поставил корзинку у ног и огляделся. Чем бы еще поживиться? Что там созревает в мае? Для сладкой вишни слишком рано – она созреет в июне, – и пройдет еще несколько месяцев, прежде чем ветви яблонь и слив у дороги, прямо сейчас сбрасывающих последние бело-розовые лепестки, прогнутся под тяжестью плодов.
Элайджа нырнул под жестяной навес сарая и прихватил с собой пару поленьев из скудного запаса. Было время, когда они с отцом вдвоем кололи дрова и набивали сарай почти под завязку, укладывая поленья в полдюжины ровных рядов, доходивших Элайдже до груди. Сотни сухих деревяшек, заботливо припасенных на долгие зимы. Элайджа так и видел, как отец стоит напротив, а сам он подправляет края поленницы топором, ряды выходят идеальными, и он гордится получившейся симметрией. Теперь же всего штук сорок поленьев валялись вокруг колоды, в которую небрежно, почти по топорище, был воткнут топор – в том самом месте, где его в последний раз оставил отец.
Прямо за сараем росли два куста черники. Приглядевшись, Элайджа заметил, что на тоненьких веточках набухли зеленые ягоды, правда, полакомиться ими можно будет через месяц, не раньше.
Он зашагал вдоль забора, миновал старую компостную кучу, которую отец устроил по просьбе матери, когда Элайджа был маленький. Он вглядывался в зеленые просветы между деревянных досок: не мелькают ли там яркие пятнышки? Из-под широкого листа выглянула розоватая ягода. Элайджа сорвал ее, поднял к свету. Дикая малина. Ну конечно – в мае в лесу должно быть полно малины. Если повезет, он наберет достаточно, чтобы оттянуть вылазку в продуктовый магазин еще на пару дней. Чем дольше получится скрывать свое возвращение в Пойнт-Орчардс, тем лучше. Да и с деньгами сейчас туго. По правде, все его богатство составляла пачка двадцатидолларовых купюр в чемодане, упрятанном под кровать. Пачка удручающе тощая. В лучшем случае хватит на то, чтобы год оплачивать коммунальные услуги и весьма скромно питаться. Если повезет. Но рано или поздно придется выбраться наружу и начать искать работу. Очередной пункт в перечне дел, отложенных на потом.
Элайджа втащил корзину в дом, поставил ее возле дровяной печи. Отыскал на кухне зажигалку, удивился, что та мгновенно вспыхнула, стоило ему прокрутить колесико большим пальцем. Жестяное ведро у печи, когда-то набитое скрученными газетами, стояло перевернутое и пустое. Элайджа огляделся в поисках обрывков бумаги. Вдруг ему пришла в голову мысль, и он побежал в спальню.
Элайджа достал из-под кровати чемодан, расстегнул молнию и вынул из переднего кармана книгу.
К горлу подкатил гнев. Не успел Элайджа опомниться, как уже с размаху швырял в печку бумажные шарики. Жар обжигал лицо и руки, он больше не комкал страницу за страницей, а выдирал по нескольку листов за раз. Не прошло и двух минут, как от книги осталась только тоненькая сине-зеленая обложка.
Прежде чем проснулся голос разума, Элайджа вскочил и накинулся на печку. Он со всей силы пинал чугунный бок, по-звериному воя от пронзавших его насквозь бессилия и отчаяния.
Пальцы ног болезненно пульсировали. Элайджа оставил печку в покое и, усталый, опустился на пол. Поверх горящих страниц он положил дрова, надеясь, что огонь перекинется на них до того, как книга превратится в пепел.
В одном из кухонных ящиков обнаружилась относительно чистая сковорода. Элайджа разбил в нее оба яйца, поставил на плиту. Всплыло еще одно воспоминание: ему четырнадцать, и отец, в одиночку прикончив две банки пива, спрашивает, слабо ли Элайдже приложить ладонь к печке, пока разгорается огонь, и не отдергивать ее как можно дольше. Он принимает вызов, заверив, что продержится дольше отца. Стоя лицом друг к другу, они вместе кладут руки на чугун. Идут минуты, печка теплеет, накаляется и становится обжигающе горячей. На кончиках пальцев у Элайджи выступают волдыри, каждый нейрон мозга шлет сигналы, умоляя отдернуть руку, но отец по-прежнему невозмутимо стоит на месте, глядя на него сверху вниз. Первым не выдерживает Элайджа: отрывает ладонь от печки и, подбежав к раковине, сует ее под холодную воду. Он не оборачивается посмотреть, нет ли волдырей на ладони отца. Он сгорает от стыда.
Элайджа взял обложку и положил ее поверх горящих поленьев. Желтовато-красный огонек вцепился в нее, медленно подбираясь от краев к центру, пока не осталось только заглавие из шести букв.
«ПРИЛИВ».
Через мгновение слово съежилось и исчезло в огне.
Присев на корточки, Элайджа закрыл стеклянную печную дверцу. Он только что уничтожил свой единственный экземпляр книги и должен был чувствовать себя паршиво, но на душе стало легче. Гораздо легче.
Яйца подгорели, желтки крошились ярко-желтым мелком. Элайджа сел за стол и съел их прямо со сковородки. Занавесил простыней дверной проем и лег спать.
Завтра.
Завтра он со всем разберется.
Солнце выглянуло в просвет между облаков, на мгновение засеребрив лезвие топора, описывающего в воздухе дугу. С приятным «хрясь» он вонзился в центр бревна и расколол его на две равные части. Бросив их в растущую груду, Элайджа взялся за следующее.
Он снова взмахнул топором и расщепил бревно пополам. Лезвие увязло в толстом суку. Покрутив топорище туда-сюда, Элайджа извлек его наружу. Опять занес топор и, кряхтя, разрубил полено на две одинаковые деревяшки. Закинул их в кучу дров и потянулся было за следующим поленом, как вдруг услышал хруст гравия под автомобильными шинами. Он был не один.
Элайджа бросился к заднему крыльцу, сгреб рубашку с перил и, натягивая ее на ходу, вошел в дом. Сердце бешено колотилось. Кто, черт возьми, к нему пожаловал? Он уж точно не рассылал пригласительные на новоселье.
За все это время Элайджа трижды осмелился выехать в город, чтобы закупиться чистящими средствами и бакалейными товарами, с каждым разом все глубже надвигая кепку и пряча подбородок в воротник. В магазине ему попалось несколько знакомых лиц: учитель из средней школы, чьи золотистые волосы теперь подернулись сединой, подруга матери, с их последней встречи прибавившая по меньшей мере пятьдесят фунтов, пара одноклассников, которые не покидали Пойнт-Орчардс и практически не изменились. Элайджа прилагал все усилия, чтобы его не узнали, и считал, что неплохо справляется. До этого момента.
Он остановился у двери, кое-как державшейся на клее и армированном скотче, повернул ручку. На мгновение в мыслях сверкнула пара черных глаз. От их обжигающей, пронзительной ясности сердце впечаталось в ребра. Он отогнал от себя промелькнувший образ. Нет, невозможно.
Элайджа открыл дверь и, шагнув на крыльцо, заметил бежевую «тойоту», припаркованную на подъездной дорожке. Дверь распахнулась, и из пикапа вылез здоровенный сквалом лет шестидесяти пяти. Элайджа расцвел в улыбке.
– Читто! – Элайджа скатился по лестнице и заключил лучшего друга отца в объятия.
– Дай-ка на тебя посмотреть, – воскликнул Читто и окинул его взглядом, словно оценивая, сильно ли он переменился. Сильно ли его помотало.
Элайджа слегка отстранился и тоже оглядел его. Не считая морщин, углубившихся на грубом лице, и преобладавшей в черной косе седины, Читто ни капли не изменился. Элайджа задумался, какую перемену уловил в нем человек, на глазах которого он вырос. Все еще худощавый, но раздался в плечах, на лбу залегли первые складки. Темные волосы, в старшей школе вьющиеся около ушей, стали короче. Облик дополняет густая щетина – не столько дань моде, сколько признак лени.
– Как ты узнал, что я приехал?
Читто бросил взгляд внутрь дома.
– С тех пор как твой папка умер, я приглядываю за домом. Проезжаю мимо время от времени – просто чтобы убедиться, что он на месте. Я не с пустыми руками.
Читто достал из кузова новенький набор инструментов. Элайджа вытаращил глаза.
– Спасибо! – воскликнул он, беря чемоданчик.
– Пригодится, чтобы привести это место в божеский вид. От инструментов отца толку мало, наверное, ржавеют себе в сарае. – Глаза, окруженные морщинками, вновь остановились на его лице. – Я, конечно, удивился, увидев мотоцикл. Но сразу смекнул, что это ты. Он всегда говорил, что ты вернешься. Жаль, не дожил.
Элайджа кивнул и, отгоняя нахлынувшее чувство вины, поспешил сменить тему.
– Сам-то как? В мастерской все пучком?
– Еще бы. Когда твой отец захворал, забот, конечно, поприбавилось. Непросто вести дела в одиночку, но я не жалуюсь. Если ищешь работу, приходи – лишние руки всегда нужны.
– Как-нибудь в другой раз, – сказал Элайджа. – Я пока обживаюсь, привожу дом в порядок. Сбережений на какое-то время хватит.
– Что ж, посмотрим, как ты обустроился. – Читто похлопал его по плечу и подтолкнул к крыльцу.
– Многого не жди, – предупредил Элайджа, втайне радуясь возможности продемонстрировать хоть одной живой душе плоды своего труда.
– А это у тебя?.. – Читто указал на дверь, облепленную полосками скотча. – Ладно, лучше мне не знать.
Элайджа засмеялся и повел его в дом.
Оказавшись внутри, Читто протяжно присвистнул.
– Черт, да тут все блестит – не сравнить с тем, что было.
– Прибраться любой может. Пойдем, что покажу!
Положив инструменты на столешницу, Элайджа повел Читто в просторную кладовую. У маленького окошка, прорезанного в стене между комнатами, на подставке стояли несколько горшков.
– Я нашел на кухне пакетик с крошечными семенами и посадил их. Когда был маленьким, мама выращивала тут зелень. Помню, она обрывала листки, добавляла их в супы и в другие блюда. Толком не знаю, что тут вырастет.
– Тимьян, – определил Читто, разглядывая крохотные ростки.
– Теперь глянь-ка сюда.
Противоположную стену от пола до потолка занимали полки, почти пустые, за исключением трех стеклянных банок с содержимым, по виду напоминающим жидкий томатный суп.
– А тут что? – спросил Читто.
– Ежевичный джем. В лесу полно ежевики – жалко стало, что пропадет, поэтому я закинул ягоды в кастрюлю, добавил чуток сахара и сварил джем. Следующие на очереди голубика с малиной – я пока храню их в холодильнике. Приятно украсить полки банками. Сразу вспоминаю маму. При ней кладовка была под завязку набита вареньем и соленьями. Она даже тушеную курицу закатала, когда куры перестали нестись. Думаю, что со временем, если хорошо постараюсь, то сумею жить натуральным хозяйством.
Читто глядел на него смеющимися глазами.
– Вот чего хотели твои родители. Они перебрались сюда из города и завели хозяйство. Именно об этом мечтала твоя мать – о кусочке земли, на котором они смогут жить сами по себе. Хоть она и не была скваломкой, но по духу вполне могла за нее сойти. Она обладала какой-то магией.
Элайджа кивнул.
– В детстве я об этом не задумывался. Понятия не имел, сколько сил уходит на поддержание хозяйства.
– Что еще покажешь? – ободряюще улыбнулся Читто.
Элайджа повел его на задний двор и продемонстрировал большой прямоугольник рыхлой земли, которую возделал мотыгой, – на месте, где у мамы когда-то был огород. Пока проклюнулось только несколько крошечных ростков, остальные семена таились в земле, и единственным доказательством упорного труда были роговые мозоли на ладонях.
– Тебе стоит натянуть сетку, чтобы отвадить оленей и кроликов, – сказал Читто.
– Отличная мысль, – согласился Элайджа. – Поищу, может, где-нибудь завалялась.
– Вы только поглядите! – кивнул Читто в сторону дров, выложенных аккуратными рядами, и высокой кучи поленьев, дожидавшихся своего череда.
– Я распилил дерево, упавшее за забором, – пожал плечами Элайджа. – Вышло дешевле, чем покупать готовую древесину. К тому же я помню, как колоть и укладывать дрова, хоть и давненько не практиковался. Мы с папой кололи дрова каждое лето. Это как с ездой на велосипеде – раз научился, уже не разучишься. – Он описал круг в воздухе. – Правда, сейчас все дается труднее, чем раньше. Плечи адски ноют. Когда пройдет, хочу взять папин лук и пойти в лес на охоту. Я уже несколько недель не ел мяса.
Читто обернулся к Элайдже, темные глаза блуждали по лицу.
– Дружок, нельзя же вечно тут прятаться, – тихо сказал он.
– В каком смысле?
– Я не знаю, почему ты прибежал домой, поджав хвост. Но что бы тебя к нам ни привело, знай: тут тебя примут с распростертыми объятиями и вопросов задавать не станут. Ты вырос в этих краях. Через пару дней будет салют, приходи посмотреть. Теперь его запускают на пристани. Над водой фейерверк выглядит невероятно.
Повисла короткая пауза.
– Я подумаю.
– Подумай-подумай. О работе в мастерской тоже подумай, лишние руки всегда пригодятся.
Элайджа проводил Читто до машины и помахал ему вслед. Пикап уже скрылся за поворотом, а он все стоял, рассеянно глядя на дорогу. Читто прав. Тело еще может протянуть на яйцах, дичи и зелени с огорода, но станет ли отцовское собрание книжек Луиса Ламура[103] достойной пищей для ума? Если рядом не будет ни одного собеседника, ни одной живой души, Элайджу вполне может постичь отцовская участь; в конечном счете он, вслед за отцом, начнет прикладываться к бутылке, а то и к чему похуже, пытаясь заполнить образовавшуюся пустоту.
Элайджа прошел мимо курятника в покосившийся сарайчик. Перешагнув через грабли и старые мешки с землей, он остановился у груды пыльной черепицы. Захватив столько осколков, сколько мог унести, Элайджа вышел во двор и остановился у лестницы, прислоненной к стене дома. Зажал черепицу под мышками, вскарабкался наверх, спустился и через пару минут, набив рот гвоздями и сжимая в руке молоток, вновь полез на крышу.
Последние утренние облака рассеялись, послеполуденное солнце обжигало спину Элайджи, пока он неустанно стучал молотком, латая щели в ветхой кровле. Ему надоело подставлять кастрюли, когда идет дождь. В одной только спальне было три трещины, через которые сочилась вода, и звонкие капли барабанили по жестяному дну, мешая ему спать.
Элайджа осторожно ползал по крыше, нащупывая податливые участки – верный признак плесени или гнили. В некоторых местах ветер почти начисто смел кровлю, и через зияющие проплешины виднелись стропильные балки. Он дважды возвращался в сарай за новой черепицей, и к тому времени, когда он спустился с крыши, в воздухе сгустились лиловые сумерки, тело ломило, а от жары слегка лихорадило.
Элайджа разогрел на плите банку чили и, усевшись на крыльце, умял ее в компании сверчков. Очень скоро воцарилась темнота. За хижиной высились черные деревья. В тысячный раз Элайджа повторил про себя, что он один, но не одинок, – таков был его девиз в последнее время. Он верил в него до сегодняшнего дня – пока в первый раз за несколько недель не увидел знакомое лицо. Расхаживая по участку в компании Читто, он остро ощутил свою обособленность. Можно ли назвать ее добровольным выбором? По правде говоря, решение напрашивалось само. Деньги на то, чтобы дальше снимать свою небольшую квартирку в Сан-Франциско, да и вообще жить там, где цены растут с каждым днем, у него закончились. Дом, где прошло его детство, оказался единственной подушкой безопасности. Дом, в котором можно жить даром и который формально принадлежит ему. А самое главное – в этом месте он, писатель-неудачник, сможет зализать свои раны. Лучше хранить свой секрет в одиночестве, чем ходить по городку и слушать, как приветливые соседи сочувственно шепчутся за спиной.
Элайджа выскреб тарелку ложкой, облизал ее. По большому счету, Читто прав, нельзя ему вечно тут прятаться. Рано или поздно сбережения иссякнут, и ему придется выйти из своего убежища. Почему бы не сделать это четвертого июля и не пойти посмотреть праздничный салют? На набережной соберется весь городок и половина резервации. Самое время. Встав со стула, Элайджа размял затекшие ноги. В запасе еще пара дней, чтобы поразмыслить.
Где-то послышался вой сирен, и Элайджа замер в дверях. Глядя, как в сторону резервации мчатся красно-синие огни, он гадал, не придет ли посмотреть фейерверк женщина из маленького домика, что стоит на окраине резервации?
Шериф Годбаут заглушил двигатель полицейского катера и поплыл по узкому ручью, ведущему в потайную бухту. Он прикрывал голову руками, чтобы снег с сосен не падал ему за шиворот. Но нижние ветви, надежно спрятанные от снега под верхними, только царапали металлический бок катера сухими иголками.
Позади на водной глади стелился дрожащий серебристый шлейф, напоминающий дымок от игрушечного паровоза. Шериф повернул к берегу, на котором высился раскидистый гемлок, и стал грести так ровно и осторожно, как только позволяли его окоченевшие руки.
То ли из-за полного отсутствия ветра, без передышки завывавшего последние три дня, то ли из-за приглушающего звуки белого покрова на лесной почве, но звенящая тишина утра давила со всех сторон и настораживала не менее снежного шторма. Джим ненадолго опустил весла на колени, и катер, подгоняемый течением, поплыл по опаловой поверхности. Высокие сосны, будто в подвенечных платьях, величественно нависали над водой, их ветви под тяжестью снега почти касались земли. К обеду должно потеплеть. Из-за туч выглянет солнце, и лес наполнится звонким шмяканьем мокрого снега, срывающегося с пружинистых ветвей. Пока же ветви скованы льдом, а стволы припорошены с западной стороны.
На мгновение Джим растворился в этой картине. Казалось, что течение несет его по живописному полотну. В праздничном зимнем наряде лес выглядел изумительно и, надежно спрятав под своим покровом улики, не намерен был облегчать полицейским работу.
Джим снова взялся за весла и размеренно погреб к берегу. Днище катера заскребло о гальку. Джим выбрался на сушу и привязал катер к бревну.
Мокрый рыхлый снег тут же забился ему в ботинки и промочил носки.
– Только время теряю, – пробормотал шериф себе под нос, ковыляя к гемлоку по колено в снегу. Он прошел сердцевидные следы оленей, миновал пару петляющих кроличьих тропок, но человеческих следов не обнаружил. Ничего удивительного – последние пару дней нормальные люди сидели по домам, хохотали у камина и уплетали еду, оставшуюся после праздников. Ему, надо признать, самому понравилось коротать дни с верной старой овчаркой и ведерком изысканного карамельно-сырного попкорна, присланным племянницей из Чикаго. Благодаря снегопаду у него появился прекрасный повод отложить возвращение в бухту и поиск улик на пару дней; ведь, по правде говоря, Джим понятия не имел, чего ищет.
Шаркая и расшвыривая снег сапогами, шериф трижды обошел дерево. Сел на колени, начал копаться в сугробах, но вскоре оставил эту затею. Стянул промокшие перчатки, сунул покрасневшие влажные ладони в карманы и снова принялся обходить вокруг дерева, на этот раз вглядываясь в жилистые ветки.
– Что же тут произошло, Эрин? – прошептал он.
Джим уже собирался уйти, как вдруг его взгляд остановился. Сквозь белую пелену виднелись нацарапанные на коре буквы. Джим озадаченно стряхнул снег.
Э. Л. + Н. М.
– Ну и ну…
Заслышав шум мотора, он повернулся к озеру. Джереми, сидевший в рыбацком катере, несся к нему на всех парах, подпрыгивая, словно плоский камешек на воде.
– Тормози, – замахал руками Джим.
Мотор затих, и лодчонка, вздымая волны, на полной скорости причалила к заледеневшему берегу. Джереми разжал вцепившиеся в руль побелевшие пальцы и, размахивая листком бумаги, выпрыгнул из лодки.
– Эй! – крикнул он. – Почерковеды ответили. Только что забрал результаты экспертизы на почте.
– Чья лодка? – спросил Джим.
– Майка Гинтера, – откликнулся пробирающийся по мокрому снегу Джереми и протянул письмо.
– Привяжи-ка ее к берегу, того и гляди уплывет.
Джереми ухватил конец каната, уже болтавшийся в воде, и привязал катер к бревну.
– Прочитать, что нам ответили? – спросил он.
– Валяй.
– Уважаемый помощник шерифа Хат, – начал Джереми, – спасибо, что обратились к нам, бла-бла-бла… Вот, нашел. «Несоответствие между образцом почерка и исследуемой запиской позволяет предположить, что человек писал текст под давлением, следуя инструкции или под диктовку. Рекомендуется проанализировать особенности синтаксиса, пунктуации и пр., чтобы установить возможного автора записки».
Минус семь на термометре не прибавляло Джиму терпения, но он постарался как можно мягче намекнуть помощнику, чтобы тот изложил суть.
– Что за абракадабра? Объясни по-нормальному.
– Записку написала Эрин, но не исключено, что ее кто-то заставил.
– Да я уже и сам понял. – Джим снова обратился к дереву.
Джереми сунул листок в карман.
– Вам не угодишь, шериф! Я и так тут кручусь как белка в колесе.
Повернувшись к помощнику, Джим по-отечески похлопал его по плечу. Его собственный энтузиазм за долгие годы службы окончательно угас. Когда Джереми стукнет столько же, сколько сейчас Джиму, в нем не останется ни на грош былой прыти. Стоит быть с молодым человеком помягче.
– Взгляни-ка, – сказал Джим, подводя товарища к дереву.
– Э. Л. плюс Н. М., – прочитал Джереми, растерянно огляделся и посмотрел на Джима.
– Эрин Лэндри, – предположил шериф.
– Разве она не была замужем? Какая у нее девичья фамилия?
Шериф покачал головой.
– Она оставила свою.
– Если бы я был врачом, тоже не стал бы менять фамилию, – пожал плечами Джереми. – Но совпадение странное, согласитесь? Деревьев в округе хоть отбавляй, а ей приспичило повеситься на дереве со своими инициалами. Присмотритесь. – Он провел пальцами по буквам.
– Похоже, их вырезали давно, – задумчиво сказал Джим. – Года два назад, если не раньше.
Джереми поразглядывал буквы еще пару секунд.
– Негусто, – признал он. – Что дальше?
– Предлагаю перейти к списку подозреваемых, – ответил Джим.
– Давайте с этого Н. М. и начнем, – предложил Джереми, постукивая по стволу. – Бывший ухажер, так ведь? Кто еще мог притащить ее в бухту, как не парень, с которым они тут бывали? Прямиком к дереву, на котором вырезаны их имена?
– Есть одна загвоздка, – сказал Джим, глядя на озеро. – По словам коронера, смерть наступила в воскресенье около трех утра.
– И что с того?
Джим посмотрел своему помощнику в глаза.
– На три часа приходится пик отлива. Лодка и во время прилива еле проплывает. А если отлив – то без шансов.
Некоторое время они смотрели друг на друга.
– В таком случае добраться сюда можно только одним способом. – Шериф перевел взгляд с водной глади на густой заснеженный лес. Там, между деревьями, виднелась узенькая дорожка.
– Вот этим, – проговорил Джим, прокручивая в голове выцарапанные на коре инициалы. – Эта тропа ведет к хижине Элайджи Лита.
Мотоцикл Элайджи лавировал по стоянке «Голубого гуся» между плотно припаркованными автомобилями. Повезло, что в свое время он купил бесшумный элегантный мотоцикл, а не ревущий «Харлей», от которого прохожие сворачивают шеи. Он снял шлем, повесил его на руль. На пристань стекались семьи с детьми, и Элайджа без труда влился в толпу. Вот так, порядок.
Он специально оделся как можно неприметнее: клетчатая рубашка с длинными рукавами и темные джинсы. Солнце только-только скрылось за горизонтом, и, хотя пот лил с него градом, он знал, что через час будет рад, что выбрал одежду потеплее. Даже в июле вечерами становилось прохладно и сыро.
Элайджа перешел дорогу под радостное щебетание молодой пары с ребенком, которые тащили за собой тележку, набитую сладостями и игрушками. Они свернули по газону направо, а Элайджа шмыгнул влево – под тень высокой ели. Ты пришел ненадолго, твердил он себе. До начала салюта меньше получаса. В ту же секунду, как погаснут последние искры, он ускользнет домой.
Осмелев, Элайджа поднял голову и огляделся. Собравшиеся расставляли стулья и расстилали одеяла на лужайке, спускавшейся к гавани. Его окружали призраки прошлого, только постаревшие на пятнадцать лет. Тревожное, почти оглушающее чувство, что он пролистнул целые главы истории маленького городка и забежал в конец, чтобы узнать, что стало с героями. Малыши, носившиеся по тротуарам с сосками-пустышками, когда Элайджа собирался в колледж, сейчас потягивали пиво в шезлонгах. Знакомые парни и девушки стали совсем взрослыми и теперь пытались угомонить своих подросших детей.
Разглядывая толпу, Элайджа насчитал по меньшей мере с полдюжины голов с длинными темными волосами, которые струились по прямым узким плечам. Скваломки. Он скользил глазами по их спинам и вдруг замер. Одна из них, сидя по-турецки, заплетала косу. Стройная фигура, но формы женственные. Затаив дыхание, он смотрел, как ее тонкие пальцы проворно снуют на фоне травы.
Прошла бесконечно долгая минута, и тут к женщине подбежал плачущий малыш на пухлых ножках. Она повернулась, раскрывая объятия, и Элайджа выдохнул. Профиль другой: нос длиннее, губы тоньше, чем у той, за кого он ее принял. На него обрушилось нечто среднее между облегчением и тоской.
– Не знай я тебя, подумал бы, что ты прячешься, – раздался знакомый голос.
Элайджа со смущенным видом вышел из тени.
– Привет, Читто.
– Давай ко мне, я принес покрывало.
Читто расстелил на лужайке стеганое шерстяное покрывало, и Элайджа плюхнулся на него. Последние отблески света на горизонте скрылись за завесой свинцового неба. Напряжение отступило. Он продержался до темноты.
– Элайджа Лит! Глазам своим не верю! – раздался пронзительный женский голос.
Стиснув зубы, он встал.
– Здравствуйте, миссис Бартлетт.
Мать приятеля, с которым Элайджа тесно общался в старшей школе. Еще одни отношения, которые он прервал, когда уехал из Пойнт-Орчардс.
– Помилуй, ты уже взрослый, зови меня Элси. Какими судьбами? Мы ужасно горевали, когда узнали о смерти твоего папы. Он так гордился, что ты переехал в Сакраменто, чтобы писать пьесы.
– Нейтан рад бы был с тобой повидаться, – как ни в чем не бывало продолжила миссис Бартлетт. – Да вот не смог вырваться к нам на четвертое июля. Он теперь в Сиэтле. Представляешь, преподает историю искусств в Вашингтонском университете!
– Здорово, – вяло отозвался Элайджа.
– Его хотят взять в штат, – щебетала она. – Когда Нейтан будет в городе, непременно заглядывай к нам на ужин. Ты тут надолго? Как продвигается работа над пьесами? А мы случаем не слышали о твоих творениях?
– Я вообще-то перестал писать.
– Вот как? – кивнула она. – А в футбол еще играешь? Помню, вратаря лучше тебя было не сыскать.
– Я бегал кросс, – не выдержал Элайджа. – И нет, мэм. Бег я тоже бросил.
Лысеющий мужичок похлопал Элси по плечу и потянул ее к тележке с горячим попкорном.
– Ты как, жив? – спросил его Читто, когда Элайджа со вздохом опустился на покрывало.
– Относительно.
– Сынок, послушай. Я дам тебе совет – самый дельный из всех, что слышал на своем веку. Готов?
Элайджа кивнул, и Читто поднял руку в торжественном жесте.
– Всем плевать.
Элайджа глядел на него в ожидании.
– Вот и весь совет, – сказал Читто, опуская руку. – Всем плевать.
– Внушает уверенность, – рассмеялся Элайджа.
– И правильно, – отозвался Читто. – Когда поймешь, станешь проще относиться к ошибкам. В конечном счете всем и правда до лампочки. Нет ничего постыдного в том, что ты попытал удачи в Калифорнии и вернулся. Всем плевать.
Элайджа приподнялся на локтях и улыбнулся. Доля правды в этом есть.
– Кто это? – Элайджа кивнул в сторону незнакомки – платиновой блондинки с изумительными волосами до пояса, стоявшей к ним спиной в нескольких метрах.
– Эрин, новый врач. Сменила доктора Робинсона. Умная дамочка. И врач из нее толковый.
Женщина обернулась. По округлившемуся животу Элайджа понял, что она ждет ребенка. К ней подошел муж и протянул рожок мороженого.
Она заметила, что Элайджа пялится, и лучезарно улыбнулась ему, поглаживая живот. Он вяло помахал, и женщина отвернулась. Наверное, привыкла, что люди не могут отвести глаз от ее изменившейся фигуры.
Несколько человек помахали и кивнули ему в знак приветствия, и Элайджа с облегчением признал, что Читто был прав. Его неудачи и возвращение в Пойнт-Орчардс, вопреки опасениям, не наделали шуму. Можно сказать, прошли незаметно. Всем было плевать.
– Шериф Годбаут, – окликнул Читто мужчину в джинсах и темной куртке, который топтался на краю лужайки.
– Ты меня выдал, – проговорил он. Читто с Элайджей встали. – Подростки обожают распивать тут спиртные напитки. Помнишь, как в прошлом году один умник пронес «Джек Дэниелс» в водяной бомбочке?
– Еще бы не помнить, – усмехнулся Читто. – Один из его дружков, не зная о содержимом, запустил ей в тебя. Так ты и раскрыл дело.
– На меня как будто бар вылили. Три раза потом стирал.
Мужчины рассмеялись. Читто похлопал Элайджу по плечу.
– Ты ведь помнишь Элайджу Лита?
– Еще бы! Давненько тебя не видел, – окинул его взглядом Джим.
– Как жизнь, шериф? – Элайджа протянул ему руку.
– Пока, тьфу-тьфу-тьфу, справляюсь, – ответил тот, оглядываясь по сторонам. – Надеюсь, что сегодня никого не увезут с ожогами третьей степени. Ну и неделька выдалась.
– Не сомневаюсь, – кивнул Элайджа. – Это же вы пару дней назад проезжали мимо моего дома с мигалками?
Лицо шерифа омрачилось.
– Было такое. В резервации произошел несчастный случай. Два парня в южной части леса охотились на медведя. Стемнело, им пора было закругляться – и черт их дернул задержаться. Один случайно выстрелил другому в голову. Когда я приехал, помочь бедняге уже было нельзя.
– Кошмар, – сказал Элайджа.
– И не говори. – Шериф кивнул. – Бедный засранец. Сам он, конечно, не виноват, но ведь больно смотреть, как молодая жена становится вдовой. Да еще такая красавица.
Элайджа уже хотел спросить, как ее зовут, но вдруг небо над гаванью взорвалось яркими спиралями – красными, зелеными, серебристыми. Они обернулись, и невысказанный вопрос растаял в треске фейерверков.
Элайджа на четвереньках ползал по грядкам, выдергивая сорняки. Из-под мягких сердцевидных листьев выглядывали десятки сочных спелых зеленых бобов. За ними в четыре ряда рос горох – хрустящие стручки вымахали длиной в палец. Элайджа сложил сорняки в плетеную корзину, вытряхнул их в компостную кучу и принялся снимать урожай. К гороху и фасоли отправился небольшой кабачок, два болгарских перца, а сверху Элайджа закинул щедрую горсть сладких помидоров черри. Поставив корзинку у ног, он долго рассматривал плоды своей работы и весь светился от гордости. Неужели он сам вырастил такие восхитительные овощи? Изнурительный труд, пот и пара слезинок – и вот, пожалуйста, Элайджа возделал землю и добыл пропитание.
Физический труд преобразил его тело: дряблые мышцы, которые вначале сводило от непривычных нагрузок, приспособились к новой нелегкой жизни, стали сильными и упругими. Элайджа осознал, что долгие летние дни, когда он, маленький, сидел в саду, а мать, копаясь в земле голыми руками, рассказывала ему сказки, не прошли даром. Он усвоил больше, чем предполагал. То ли интуитивно, то ли воскрешая в памяти давно забытые советы, Элайджа догадывался, какие растения любят свет, а какие лучше чувствуют себя в тени, как по верхушке моркови определить ее зрелость и когда пора подрезать листочки у трав, чтобы те лучше росли. Словно мудрость матери все это время таилась в глубинах его сознания, а когда он полил ее, пробилась наружу и расцвела.
Элайджа повесил корзину на руку. Был восьмой час, и хижина и двор были залиты мягким водянистым светом. Лето подходило к концу, в воздухе появилась прохлада, от которой каждое утро, когда он с кружкой кофе выходил на крыльцо, волоски на руках поднимались дыбом. Сейчас кружка валялась в росистой траве, а Элайджа осматривал огород, думая, что еще можно пустить на продажу. Жаль, конечно, обдирать кусты, но это для их же блага. Благодаря своевременному сбору в последние пару месяцев урожайного сезона плоды созреют быстрее. Совсем скоро придет пора убирать остальные овощи. Два сорта тыквы, размером с кулак, поспеют через месяц, а тыковки, посеянные у забора, – к октябрю.
По пути домой Элайджа занялся подсчетами. На фермерском рынке за свой урожай он выручит где-то двадцать-тридцать долларов. Что останется – заберет с собой и закатает в банки. Элайджа закинул в рот помидор, схватил в спальне рюкзак, вышел на улицу и медленно двинулся вдоль забора, ощупывая свисающие с веток плоды. Красные сливы еще не поспели. О яблоках и говорить нечего. Зато в конце сада Элайджу поджидали несколько упавших желтых слив – значит, готовы к сбору.
Элайджа забрался на забор, для равновесия удерживая ногами верхнюю доску. Сперва он позавтракал – умял шесть слив, – а потом уже принялся собирать фрукты в рюкзак. Сливы оказались сладчайшие, с нежной сочной мякотью. Их сметут с прилавка домохозяйки, которые торопятся разлить варенье по стеклянным банкам до наступления заморозков, грозящих уничтожить урожай. Элайджа улыбнулся, вспомнив, как мать помешивала в горшочке сливовое варенье, как от него шел горячий пар и как хижина наполнялась пряным рождественским ароматом.
Варенье в два счета исчезало с полок кладовой, но мать всегда держала одну баночку про запас, чтобы каким-нибудь снежным утром побаловать Элайджу кусочком домашнего хлеба с щедрой порцией варенья, которое на вкус было как летнее солнце.
Пожалуй, он все-таки сделает себе несколько баночек. Нет ничего вкуснее панкейков со сливочным маслом и сливовым вареньем. Очередная зарубка в уме:
Элайджа по-быстрому оделся и отправился в город. Он крепко затянул лямки рюкзака, набитого сливами, и пристроил на руле корзину с овощами, завернутую в кухонное полотенце. Ехал он медленно. Не хватало еще не вписаться в поворот и оставить на асфальте россыпь побитых овощей. Через три мили показалась гавань. В свежем воздухе разливался сладкий запах сосен, а на небе, по счастью, не было ни облачка. О лучшем дне для торговли он и мечтать не мог. Народу на рынке будет полным-полно.
Элайджа приехал в пять минут девятого, а торговля уже шла полным ходом. Читто сидел под белым навесом, закинув ноги на стол, уставленный деревянными флейтами с витиеватой резьбой. Взвалив на себя поклажу, Элайджа подошел и помахал ему.
– Утро доброе, – сказал Читто и достал небольшой складной столик. – На этой неделе прихватил стол и для тебя. Чуял, что он тебе пригодится.
– И не ошибся. – Элайджа открыл корзину и рюкзак, демонстрируя урожай.
Читто присвистнул.
Элайджа выложил продукты на столик и стал укладывать их в ровные ряды, пока на рынок подтягивались покупатели.
– Доброе утро, Элайджа. – К столу подошла сутулая женщина с жидкими седыми волосами и склонилась над овощами.
– Здравствуйте, миссис Макбет. Отличный сегодня день.
– Я бы прикупила помидоры черри, но только по разумной цене. – Голос у нее был хриплым от сигаретного дыма. – Мистер Макбет любит, когда я добавляю черри в салат, но он против того, чтобы их выращивать. Боится, что в саду будут заросли с человеческий рост.
– Уступлю доллара за три-четыре.
– Даю два двадцать пять.
Элайджа не решился настаивать на цене.
– Идет.
Миссис Макбет сгребла помидоры в корзинку и двинулась дальше.
– Флейту не желаете? – крикнул Читто ей вдогонку.
– Не хочешь сам сыграть? – предложил Элайджа. – А там и народ подтянется. Я же видел, что за лето ты продал всего пять флейт.
– Дело не в деньгах. Когда-нибудь ты поймешь, что каждому необходимо создавать что-то своими руками. Даже богатейший миллиардер запирается где-нибудь в гараже и часами чинит старенький «шевроле» или малюет чудовищные картины.
– Или пишет чудовищные книги, – пробормотал Элайджа себе под нос.
– Или выращивает на своей земле прекрасные овощи. – Читто кивнул на прилавок. – Это уже достижение, сынок. Смотри, кто идет. – Он указал в сторону приближающейся к ним парочки. Молодая докторша, которую они видели на набережной четвертого июля, под ручку с супругом, смуглым мужчиной, прижимает к себе младенца в сером слинге-шарфе, плотно затянутом под грудью.
– Доброе утро, – поздоровалась женщина, подходя к палатке. Она посмотрела в глаза Элайдже, и по взгляду было видно, что узнала его.
– У вас родился ребенок, – с улыбкой протянул он. Читто покосился на него – тоже мне, открытие! – но Элайджа проигнорировал его взгляд.
– Да, – кивнула она. – Это наш первый выход в свет. Пока справляемся.
Муж отошел к соседней палатке, а Эрин принялась рассматривать овощи. Младенец в слинге тихонько загулил, и Читто, привстав, перегнулся через стол.
– Ну-ка, кто тут у нас? – сказал он. Эрин приподняла ткань, и оттуда выглянуло розовое личико с круглыми щечками и поджатыми губками.
– Ах, какая куколка. Поздравляю, доктор.
– Если она хоть немного похожа на мать, то обязательно вырастет красавицей, – сказал Элайджа и, покраснев, тут же опустил глаза. Надо же было так ляпнуть. Но Эрин и правда была сказочно хороша собой. Глаза цвета морской пены, ослепительная улыбка. А эти волосы…
– Спасибо, – усмехнулась она.
– Когда на работу? – спросил Читто.
– На следующей неделе, – ответила Эрин. – Кстати, Читто, ты должен пройти медосмотр. Жду тебя до конца месяца. – Она повернулась к Элайдже. – Так, а что насчет тебя?
– Меня зовут Элайджа.
– Элайджа, – повторила она.
– Я давно не был у врача, – признался он. – Пожалуй, пора провериться.
– Приходи, когда удобно. Только запишись заранее.
– Я приду, – пообещал Элайджа. – Итак. – Он обвел рукой овощи на прилавке. – Что-нибудь приглянулось?
– Вон те сливы выглядят весьма аппетитно. – Эрин прикоснулась к одной из слив. Подошел муж, и она взяла его под руку. – Мэнни хочет сварить на этой неделе сливовое варенье.
Элайджа скрыл улыбку.
– Без слив сливового варенья не сваришь, – весело сказал он.
Мэнни взял парочку слив и слегка их сдавил.
– Сколько?
В глаза Элайдже бросились дорогие часы.
– Четыре пятьдесят.
– Берем, – сказал он, достал бумажник и протянул пятидолларовую купюру. – Сдачи не надо.
Проводив их взглядом, Элайджа вернулся к овощам, распределил их по столу. На дальнем конце рынка царила суматоха. Он услышал громкие крики и, безошибочно различив кудахтанье кур, наклонился, чтобы получше разглядеть, что творится. Внутри одной из палаток виднелось несколько небольших металлических клеток, а возле них клубились облака перьев.
Элайджа сел на стул и задумался.
– Я сейчас, – сказал он Читто, вскочил и сгреб овощи в корзинку.
В палатке с клетками мужчина из резервации продавал яйца и кур.
– Есть петух? – спросил его Элайджа.
– Есть один, но он не продается, – откликнулся тот, пересчитывая купюры.
Элайджа обвел глазами клетки. Вот же он: распустив перья и выкатив грудь, с гордым видом расхаживает взад-вперед по своей темнице.
– Если не продаете, зачем привезли?
– Он забронирован, – раздраженно буркнул торговец. – На прошлой неделе один парень хотел купить у меня петуха, вот я и привез.
– И сколько он вам обещал? – не отставал Элайджа. Не в первый раз торгуется. На субботних рынках в Сан-Франциско ему частенько приходилось сражаться за свежайшие буханки хлеба.
Торговец отложил пачку купюр и внимательно на него посмотрел.
– Двадцатку.
Элайджа выждал.
– А на самом деле сколько?
Мужчины молча сверлили друг дружку взглядами. Вдруг у торговца слегка дернулся уголок рта.
– Пятнадцать.
Элайджа порылся в заднем кармане.
– У меня столько нет. Держи семь долларов и четвертак. И в придачу я отдам тебе овощи. Тут выручки долларов на пятнадцать. А то и больше.
Торговец встал и заглянул в корзину.
– Идет, – протянул он руку Элайдже, и тот с улыбкой ответил на рукопожатие.
– Идет!
Открыв клетку, сквалом крепко обхватил петуха своими ручищами.
– Держи.
Он вручил птицу Элайдже, и тот вдруг понял, что поступил опрометчиво.
– Спасибо.
Читто, скрестив руки, стоял около своего стола с флейтами. Завидев Элайджу, который нес на вытянутых руках извивающегося петуха, он расхохотался.
– Давай я тебя подвезу, – предложил Читто.
По дороге домой петуху, которого с ходу окрестили Гудини, удалось трижды вырваться из цепкой хватки Элайджи. К тому моменту, как они добрались до хижины, салон «тойоты» превратился в водоворот перьев и огласился криками да парой истошных «кукареку». Повезло, что они доехали без происшествий.
– Ни пуха, – отъезжая, крикнул в окно Читто. Смех его слышен был еще долго.
В курятнике, куда бесцеремонно был отправлен Гудини, Элайджа вырезал маленькую хитроумную дверцу, через которую цыплята смогли бы попасть внутрь, но не сумели бы выйти.
– Построй его, и они придут[104], – с удовлетворением произнес он и сделал шаг назад, любуясь своей работой. Если повезет, в скором времени появится новый выводок цыплят, а там и неисчерпаемый запас яиц. Гудини продолжал заливаться, и Элайджа отправился в сарай поискать корм.
Из-под горы инструментов торчал уголок брезентового мешка. Разгребая гаечные ключи и кусачки, Элайджа вдруг нащупал знакомую рукоятку. Он вытащил мачете, сдул с него пыль. Лезвие не затупилось, не покрылось ржавчиной. Если понадобится, можно будет расчистить дорожку к озеру.
Прислонив мачете к тачке, Элайджа взвалил на плечо мешок и вернулся к курятнику. Он разбрасывал перед Гудини горсти кукурузных зерен, но взгляд его был устремлен к лесу. А неплохо будет иметь там тропу. Он сможет собирать дикие ягоды, а потом продавать их или консервировать, сможет охотиться. Жизнь его переменится к лучшему – пускай ради этого придется попотеть.
Взяв мачете, Элайджа направился в лес. Почти час он боролся с ежевичными кустами и высокими зарослями, а продвинулся на какие-то пару футов. По сути, ему приходилось прокладывать тропу с нуля, о чем завтра наверняка напомнит боль в плечах. Два раза он спугнул диких куриц, те бросились врассыпную, но, по счастью, побежали в сторону хижины, а не в лес. Вдруг надумают заглянуть в курятник?
День тянулся к вечеру, стояла липкая жара, но Элайджа и не думал останавливаться. Он упрямо орудовал мачете, пока не добрался до поваленного дерева, после чего сбегал в сарай и вернулся с отцовской пилой.
От постоянных рывков соленый пот катился градом, заливая и пощипывая глаза, – но Элайджа не желал отступать. Он управился лишь с половиной ствола, когда последние лучи солнца потонули в длинных тенях. Запрокинув голову, Элайджа с удивлением заметил, что сгустились сумерки. Над верхушками деревьев лиловело ясное небо. Ночью дождя не будет. Он прислонил пилу к дереву и побрел домой.
Элайджа так вымотался, так проголодался, что не мог решить, поесть ему или сразу завалиться спать. В итоге он открыл банку печеных бобов, проглотил свой холодный ужин над раковиной, и, еле добравшись до спальни, рухнул на кровать и отключился.
Проснулся Элайджа от яркого солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, и растерянно заморгал. Он думал, что задремал всего на минуту, – а оказалось, что продрых восемь часов. Мыться с утра не имело смысла – все равно весь день он проведет по уши в грязи и поте, – но Элайджа все равно встал под горячий душ, чтобы унять ломоту в мышцах и суставах. Правая ладонь, вся в мозолях от мачете, горела под потоком воды. Сегодня надо захватить перчатки.
Пила так и стояла, прислоненная к стволу. Элайджа ненароком потревожил крошечного рыжего вьюрка, выискивающего в коре жучков. Утро было чудесное, в прохладном воздухе щебетали птицы. Он похрустел суставами и принялся за работу.
Роса и влажная земля размочили нижнюю часть валежины, так что Элайджа с легкостью ее распилил, а отпиленный чурбан откатил в сарай, чтобы при случае наколоть дров. После этого работа пошла веселее: он стремительно рубил заросли широкими взмахами мачете, растаптывал мох и пухлые грибные шляпки, оставляя после себя аккуратную бурую дорожку.
Когда в животе заурчало, Элайджа отложил мачете, снял перчатки и побежал обратно к дому. Там он намазал два ломтика хлеба майонезом, сверху положил нарезанные помидоры с грядки и приправил их солью с перцем. Пообедав, он вернулся в лес и снова принялся за тропу, мысли его витали далеко, а сам он шаг за шагом продвигался вглубь леса.
– Твою ж…
Отбросив мачете, Элайджа осмотрел предплечье, решив, что его ужалила пчела. На коже расцвели крохотные волдыри; он присел на корточки и пригляделся к высокому растению. Крапива. Элайджа встал и потер предплечье, всматриваясь в доходившие ему до пояса спутанные заросли, в которых еле угадывалась звериная тропка. Он добрался до той самой развилки, от которой направо уходила дорожка, ведущая к потайному озеру.
Звериная тропа сплошь заросла крапивой. Тысячи стеблей, каждая склоненная макушка сулит болезненные волдыри. Не отрывая взгляда от крапивного моря, Элайджа стянул перчатки и бросил их на землю. На него вдруг нашло странное дикое чувство; дикое, отчаянное, неукротимое. Элайджа сделал глубокий вздох и, в одних шортах, бросился в самую гущу крапивы. Через полминуты тело пылало, он выл от боли, но шел напролом, а когда заросли поредели, ускорил шаг. Отчаянно размахивая руками, Элайджа понесся вперед и с изумлением заметил, что из груди вырывается смех, а не крик. Последний рывок – крапива осталась позади, он выбежал в перелесок, и за стволами показалась полоска воды.
Целую долгую минуту Элайджа, задыхаясь, мчался по лесу и на всей скорости вылетел к берегу. Руки и ноги горели, и он с размаху бросился в прохладную воду; та накрыла его с головой. Как приятно окунуться в озеро! Почувствовать себя свободным и невесомым.
Он пробыл под водой долго, насколько хватило запаса в легких, после чего вынырнул, жадно хватая ртом воздух. Озеро успело успокоиться, и стояла тишина: внезапный всплеск спугнул птиц и шелестящую в кустах живность.
Под водой что-то шевельнулось – это испуганная форель проплыла у него между коленей. И тут Элайджу осенило. Как же он раньше не догадался? В этих лесах можно добыть не только ягоды. Перед ним озеро, в котором полно рыбы, – лови сколько влезет.
После смерти матери и до того, как отец окончательно запил, они приходили сюда рыбачить. Раскладывали на берегу снасти, брали с собой бутерброды с ветчиной, перекидывались несмешными шутками или просто сидели в тишине после момента ликования, когда рыба попадала к ним на крючок. Элайджа жарил ее на старой маминой сковородке, которую затем непременно ополаскивал водой, тщательно, но без мыла, как она его учила. Ему нравилось ужинать вдвоем с отцом, хотя при виде пустого стула сердце у него сжималось.
Он тряхнул головой – не чтобы дать волосам высохнуть, а чтобы рассеять тяжелые мысли. Память о трезвом отце почему-то бередила душу больше, чем воспоминания о тех злосчастных днях, когда он был пьян.
Элайджа протер глаза и огляделся, осознавая, что впервые оказался на озере в одиночку. Тем волшебным, призрачным летом он бывал на нем каждый день, но непременно в компании Накиты. Даже сейчас, пятнадцать лет спустя, в руках ощущалась пустота, когда он стоял тут один и ему некого было вынести на берег.
Элайджа потряс головой, чтобы подсушить волосы, и вдруг его накрыло осознание, подступающее с тех самых пор, как он вернулся домой. Озерная вода смыла дурман отрицания, которым Элайджа себя окружил. Разве не хотел он все это время с надеждой и страхом случайно встретить ее на улице? Разве не надеялся в глубине души, приезжая на мотоцикле в Пойнт-Орчардс, что они столкнутся друг с другом и поймут, что их ничего не связывает? Одно только прошлое. На протяжении долгих лет их разделяли сотни миль, но ведь сейчас она живет в нескольких минутах езды, совсем близко. Больше ничто не мешает ему ее проведать. Только гордость не дает ему пойти и высказать все, что обжигает ему язык, да хотя бы просто извиниться: мол, я дурак, жалкий дурак, погнался за идиотской мечтой и позабыл о тебе и обо всем на свете.
Он решительно выбрался из озера; сверкающие капли стекали по телу тонкими струйками. Хватит. Довольно прятаться. Ему нужно ее увидеть.
Полицейский катер мягко пришвартовался к узкому причалу, и из него выбрался шериф Годбаут. На дальнем конце пристани Джереми боролся с катером Майка, который занесло влево. Катер ткнулся носом в причал с таким громким скрежетом, что Джим, стоящий в пятидесяти ярдах от него, подпрыгнул. Придется парню объяснять Майку, откуда на борту его ненаглядной лодки взялись царапины.
– Сюда, – махнул Джим в сторону припаркованной рядом с пристанью патрульной машины. Усевшись в автомобиль, шериф включил печку, а когда в салон проник студеный воздух, закрыл вентиляционные отверстия. Температура так и не поднялась выше нуля, и он продрог до костей.
Ранним утром Джим слышал, как по улице грохотали снегоуборщики, но дорогу все равно покрывала наледь. Слякоть, образовавшаяся за день под колесами, имела дурную привычку превращаться за ночь в черный лед, и Джим готов был поспорить, что сегодня придется выехать как минимум на одну аварию. Он вырулил на проезжую часть и, повернув направо, поехал к хижине Элайджи Лита.
– Следите за дорогой, очень скользко, – предупредил Джереми, и Джим похвалил себя за то, что удержался от сарказма.
Заскрипел карандаш. Джим повернулся к помощнику и увидел, как тот ожесточенно строчит в блокноте.
– Что там у тебя?
– Список подозреваемых. Для каждого отдельная графа, а вот тут столбцы: имя, улики, алиби и мотив.
– Шустро ты, – вяло откликнулся Джим. – И сколько подозреваемых?
– Пока что двое.
Шериф Годбаут вопросительно поднял бровь, и Джереми пояснил:
– Первый – Элайджа Лит, в колонку «улики» я вписал, что тело обнаружено у него на участке и что жертва не могла приплыть в бухту на лодке, а значит, проходила мимо хижины. Алиби и мотив пока отсутствуют.
– А второй кто?
– О, вам это понравится! Неустановленный подозреваемый с неустановленным мотивом. Этой хитрости нас научили в полицейской академии. Всегда оставлять пустую графу, чтобы не ограничиваться известными вам именами и держать в уме человека, которого вы пока не подозреваете. Вас, наверное, такому не учили.
Джим закатил глаза, но уголок его рта пополз вверх. В такие минуты он остро чувствовал, что не молодеет. Бывало, он гадал: как понять, что пора отойти от дел, передать бразды правления какому-нибудь бойкому молодому полицейскому? Сидеть на крыльце в кресле-качалке, пока в ногах сопит верная овчарка, и время от времени делиться житейской мудростью с теми, кто забредет к нему в гости. Как оказалось, молодняк сам дает тебе понять, когда время пришло.
С ветки сорвался ком рыхлого снега и, пролетев тридцать футов, размазался по лобовому стеклу. От неожиданности полицейские вздрогнули.
– Ненавижу зиму, – проворчал Джим, включая дворники, чтобы счистить снег. Мотор наконец прогрелся, и Джим открыл воздуховод, c наслаждением разминая окоченевшие пальцы.
За поворотом показался деревянный домик Элайджи, уютно притулившийся среди заиндевевших фруктовых деревьев, словно пряничный домик в заснеженном лесу, – только из трубы не валит дым, а в окнах темно.
– Славное местечко, – заметил Джереми. – Вы здесь раньше бывали?
– С тех пор, как Джейк умер, – нет. Дом в то время выглядел плачевно. Под конец бедняга его совсем забросил. Никому не пожелаешь умереть от цирроза.
– Я слышал, он спился.
Джим ничего не ответил и припарковался перед домом. В глаза ему бросились ведущие к дороге следы колес и участок голой земли в том месте, где во время метели, по всей видимости, стоял автомобиль. Шериф сомневался, что они застанут Элайджу дома, но, раз уж приехали, надо проверить.
– Пошли, – сказал он, отстегивая ремень, и взбежал на крыльцо, хрустя сапогами по заснеженным ступеням. Приложив ладонь козырьком, он заглянул в темное окно, постучал по стеклу и позвал Элайджу. Джереми подбежал к другому окну и проделал все то же самое. Ответа не последовало.
– Элайджа, – снова позвал шериф, перегнувшись через перила и вглядываясь во двор. – Ты здесь, приятель?
– Смотрите, – позвал его Джереми, ухватившись за дверную ручку. – Дверь не заперта.
– Не вздумай, – прошипел Джим. – Ты сам знаешь, что нам нельзя просто так вламываться.
– Можно, если б у нас был ордер на обыск.
Джим поднял на помощника усталые глаза.
– И что мы будем искать? Орудие убийства найдено. Я просто хочу поговорить. Узнать, был ли он в субботу вечером дома и чем занимался.
Джереми все так же держался за ручку двери.
– Что, если он прячет там черновик предсмертной записки? Или блокнот с отпечатками пальцев?
Джим посмотрел на него так, будто видел его впервые.
– Может, ты и прав. Что ж, попытаем удачи завтра, а пока займись ордером на арест. – Джим спустился с крыльца, и Джереми поплелся за ним. – Поехали в участок.
– Может, сперва поедим? – предложил Джереми. – «Голубой гусь» как раз по дороге, а то я с утра только кофе хлебнул.
– Самая здравая мысль за сегодня.
Шериф с помощником одарили Деллу благодарным взглядом, когда та водрузила на стол две тарелки с глазуньей и хэшбраунами. Минут пятнадцать чавканье прерывали лишь жадные глотки кофе и одобрительное хмыканье. Когда Делла подбежала подлить кофе, шериф Годбаут как раз закончил вытирать рот салфеткой.
– Глазунья – объеденье, – сказал он, отодвигая тарелку.
– Как продвигается дело? – поинтересовалась Делла.
– Есть первые зацепки, – радостно пропел Джереми и осекся под строгим взглядом шерифа.
– Уже кого-нибудь подозреваете? – громко спросила она.
– Боже правый, Делла, – прошипел Джим. – Нельзя ли потише?
– Извини, – громким шепотом продолжала она. – Просто поговаривают, будто в этом замешан Элайджа Лит. Я не из тех, кто распускает сплетни, но, если уж хотите знать мое мнение, думаю, это дело рук ее муженька.
– Теряешь хватку, Делла. Они уже год как расстались.
Она поджала и без того тонкие губы и покачала головой.
– В смысле? – Джим выпрямился.
Достав из кармана тряпку, Делла принялась протирать стол и, склонившись к полицейским, сказала:
– Они были здесь пару недель назад. Сидели в углу, вон за тем столиком.
– Ты уверена, что это был Мэнни? – спросил Джим.
– Ну или его брат-близнец.
Джереми тут же полез за блокнотом, чуть не опрокинув кружку, и записал Мэнни в список подозреваемых.
– Ты случайно не слышала, о чем они говорили? – спросил для порядка Джим, хотя и так знал ответ на свой вопрос.
– Кое-что слышала. – Делла закивала. – Правда, когда я подходила подлить им кофе, они сразу замолкали. Но нет, не похоже было, что они решили сойтись снова, если вы об этом.
– Как он себя вел? – нетерпеливо спросил Джереми, занеся карандаш. – Нервничал? Злился?
Она задумалась.
– Нет… Он казался напряженным. Я бы даже сказала, расстроенным.
Джереми вскинул брови и посмотрел на Джима. Тот кивнул ему: мол, разберемся.
Делла тем временем все не умолкала:
– Нельсоны думают, что это Элайджа. А я им говорю: ну не мог наш Элайджа, сын Лори и Джейка, такое сотворить. Помню, как в детстве бегал тут, хохотал, складывал самолетики из салфеток. А они говорят: это он, недаром же ее нашли у него на участке.
Шериф напустил на себя равнодушный вид.
– Неужели? – Он откинулся на стуле и потер подбородок, словно до этой минуты ему и в голову не приходило подозревать Элайджу. – А ты не видела их вместе в «Гусе»?
– Нет, – проговорила Делла. – Не думаю. Я вообще их вдвоем не видела. Но слыхала о жутком скандале, который эти двое устроили в гавани.
Руки у шерифа стало неприятно покалывать.
– Что за скандал? – Он подался вперед.
– Говорю, я не сплетница, но раз полиция спрашивает… Это случилось прошлым летом, я уверена. В тот день Ким и Кевин Уолши отмечали в «Гусе» годовщину свадьбы и детишек с собой притащили. Не представляете, сколько людей берут на годовщину детей! Я в такой романтический день раскошелилась бы на няню и умотала от отпрысков куда подальше.
– Делла, ближе к делу, – прервал ее шериф. – Что там со скандалом?
– Ох, ну так вот. Несу я, значит, Кевину, Ким и малюткам тарелки со свиной вырезкой и слышу, как они вовсю обсуждают утреннюю сцену в гавани. Доктор Лэндри, насколько я поняла, катала Элайджу на лодке; а когда они вернулись в гавань, между ними возникла перепалка, и он вроде как схватил ее за руку. День выдался теплый, в гавани собралась масса народу, и вот она у всех на глазах крикнула, чтобы он проваливал, и умчалась в открытое море.
– Ну и ну! Что ж, Делла, спасибо. – Шериф поднял кружку. – Я хотел сказать, спасибо за кофе.
Делла скрылась в кухне, а Джереми изобразил пальцем в воздухе галочку.
– А вот и мотив.
Затаив дыхание, Элайджа присел на корточки у дерева, прижал к щеке натянутую тетиву и устремил взгляд в шелестящие заросли папоротника. Кролик дразнил его, то поднимая голову из зарослей, то скрываясь в траве; вынырнет на секунду, посмотрит на него и снова исчезнет в кустах. Кролик чувствовал его присутствие. Элайджа не стал маскироваться и, застыв на одном месте, сумел расположить к себе зверька, который все смелее выглядывал из убежища, словно признавая, что охотник стал частью леса.
Элайджа пару раз сопровождал отца на охоте, но ни разу не стрелял в живое существо. Лук в руках он держал один-единственный раз, когда подростком целился в мишень, которую нарисовал на картонной коробке и повесил на забор.
Не сказать, что он боялся стрелять: его пугала пауза, что наступит через секунду, когда он склонится над зверьком, а тот будет глядеть на него мертвыми глазами; когда живот скрутит понимание, что он отнял жизнь. Но сегодня все было иначе. Элайджа вышел на охоту не из пустого интереса. Прошло несколько месяцев с его возвращения, приближалась зима. В морозилке у него было пусто, а денег на мясо дороже вареной колбасы не хватало. Вот почему Элайджа повесил на плечо отцовский лук и отправился в лес.
Кролик высунул нос, подергивая усиками, будто учуяв его запах. Понемногу, дюйм за дюймом, зверек выбирался из-за папоротников. В тот миг, когда показался хвостик, Элайджа отпустил тетиву – и стрела, летевшая со скоростью больше ста миль в час, вонзилась кролику прямо в бок. Смерть наступила почти мгновенно: пара судорожных подрагиваний, пронзительный писк, и кролик повалился на бок и затих. Элайджа поднялся, подрыгал ногами. Правая совсем онемела: от колена к ступне бегали противные мурашки.
Он приблизился к кролику – тот и вправду смотрел на него круглым невидящим глазом. Элайджа ждал, когда же нахлынут угрызения совести, но не ощущал ничего, кроме урчания в желудке. Он вытер стрелу о листья папоротника, вложил обратно в колчан, взвалил добычу на плечо и побрел к дому.
Свежевание тушки оказалось еще более неприятным занятием. Элайджа знал, как это делается, хотя и не выносил вида крови. На охоте отец всегда убивал сам, щадя чувства сына. Но ставил условие: хочешь есть – учись разделывать дичь и готовить. В детстве Элайджа подчинялся скрепя сердце, но теперь понимал отцовскую мудрость. И если у него будет сын, он научит его тому же.
Элайджа положил лук на крыльцо. Он и рад был бы прикончить кролика каким-нибудь менее кровожадным способом – например, свернуть ему шею, – да вот только, чтобы охотиться с голыми руками, ему недостает сноровки. В следующий раз можно поставить в лесу капкан. По сравнению с острой стрелой, вспарывающей живот, мгновенный перелом шеи казался куда более гуманным.
Элайджа приготовил половину кролика на маминой чугунной сковороде, и от восхитительных запахов в животе заурчало. Убедившись, что мясо хорошо прожарилось, он вышел со сковородкой на крыльцо и за считаные минуты расправился с завтраком. Откинулся на спинку стула и промокнул рот салфеткой, впервые за многие недели чувствуя, что наелся. И очень вовремя. Сегодня ему понадобятся силы. Сегодня он побежит в резервацию.
Завернув и сунув в морозилку остатки мяса, Элайджа вышел на улицу и приступил к утренним хлопотам. Первым делом он отнес ведерко корма в курятник. Гудини с парочкой золотистых кур еще не проснулись. Тогда Элайджа легонько потряс сеткой, и птицы подняли головы, устремив глаза-бусинки на ведро.
– А вот и завтрак, – сказал Элайджа, раскидывая горсти зерна. Птицы слетели с насеста и поспешили к еде. Элайджа рассмеялся. Они вечно набрасывались на корм так жадно, словно голодали месяцами: дрались друг с другом за одно зернышко, хотя под носом их были рассыпаны сотни. Элайджа прошел вглубь курятника и приподнял дверцу деревянного ящика, в котором спали куры. В центре гнезда он заметил коричневое яйцо, еще теплое, и схватил его.
– Ура! – прошептал он. Обнаружив, что курица начала нестись, Элайджа испытал радость сродни той, что охватывала его в детстве, когда он находил в траве пасхальные яйца.
После этого Элайджа протянул шланг в огород и обильно полил грядки. Сентябрь в Пойнт-Орчардс выдался на редкость засушливым: за три недели не выпало ни капли дождя, да и в ближайшее время осадков не предвиделось.
Чтобы оттащить шланг обратно к колодцу, он срезал путь через сарай. Внутри сушились выложенные в два с лишним ряда дрова, земляной пол вокруг колоды был тщательно выметен, а на стене, подальше от сырости, висел топор. Проходя вдоль высокой поленницы, Элайджа оглядел ее с гордостью за проделанную работу.
Вернувшись в дом, он откопал в шкафу пару поношенных кроссовок и осмотрел их, чтобы оценить степень ущерба. Сетка слегка порвалась, но подошвы целы. Сгодится. Элайджа натянул футболку и шорты, принялся завязывать шнурки и ощутил трепет, похожий на тот, что охватывал его перед началом кросса. В последнее время он несколько раз пробежался до озера и сегодня молил, чтобы телу хватило сил преодолеть расстояние в четыре раза больше, хотя отнюдь не был уверен, что ноги прислушаются к его просьбам.
Для начала Элайджа затрусил вниз по дороге в легком темпе. На термометре перевалило за двадцать пять градусов; очень скоро на висках выступил пот и полился за воротник. Частенько на поворотах выныривали автомобили; тогда он останавливался и в приветствии вскидывал руку.
Элайджа бежал вдоль испещренной светом и тенью снежной полосы, вьющейся по обочине; за деревьями мелькали симпатичные летние коттеджи, похожие на кукольные домики, окруженные частоколом. Сделав крутой поворот, он заметил коричневую табличку, гласившую: «До резервации Священная Гора 1 миля», и на бегу провел по ней пальцами. Пока Элайджа взбирался на пологий холм, сосновый лес начал редеть и вскоре остался позади. В резервации, конечно, попадались деревья, но славились ее земли своими пашнями. Плодородными равнинами, раскинувшимися у подножья восточных гор. На лоскутном одеяле полей, пропитанных дождем и солнцем, многие скваломы собирали сено, выращивали кукурузу и даже тюльпаны.
Несколько минут спустя Элайджа поднял голову и разглядел вдалеке границу резервации, на которой возвышался огромный деревянный щит с надписью «Въезд в резервацию Священная гора». Когда асфальт под ногами сменился землей, он перешел на шаг. Впереди, чуть больше чем в полумиле от границы, замаячил первый дом – это был дом Накиты.
Элайджа нечасто бывал в резервации. Во время их совместных тренировок Накита всегда приходила к нему сама, и лишь пару раз он заезжал за ней на отцовской машине. Он хорошо запомнил это место, хотя в дом не входил. Небольшая, но крепкая хижина. В памяти промелькнуло: отец Накиты, зажав в руке топор, чинит крыльцо. Накита всегда ждала его у грунтовой дороги и запрыгивала в машину, на прощание помахав бабушке, сидевшей на крыльце.
Элайджа шел по дороге, оставляя на влажной почве глубокие следы. Он понимал, что не готов. Следовало заранее подумать, что он ей скажет. Вдруг она так и не простила ему отъезд? Вдруг спустя столько лет она его не узнает? Или узнает и захлопнет перед ним дверь?
Он снова прибавил шагу, стараясь не отставать от течения реки, которая пересекала дорогу с востока. Добежав до дома Накиты, Элайджа понял, что напрасно опасался хлопанья дверьми и прочих проявлений негостеприимства. Хотя бы потому, что входной двери не было. Когда-то уютный дом теперь стоял заброшенный: окна разбиты, стены исписаны ярко-розовым граффити. Элайджа медленно поднялся на крыльцо. Запомнившиеся ему кресла исчезли, за разбитыми стеклами колыхались грязно-белые лоскутья занавески. В зияющем дверном проеме виднелись кухонные шкафчики с отвалившимися дверцами, а на отслаивающемся линолеуме зияла дыра размером с ванну. Дом покинули много лет назад.
Семья Накиты давным-давно переехала. Можно дни напролет прочесывать резервацию в поисках нужного дома: людей здесь в два раза больше, чем в городе. И неизвестно еще, как далеко тянутся извилистые дороги, уходящие в горы. Элайджа спрыгнул с крыльца и припустил на север. Было еще одно место, где стоило попытать удачи.
Двадцать минут он трусил вдоль домов. Тут были и покосившиеся трейлеры, точно склеенные из жестяных листов и фанеры, и небольшие уютные коттеджи. В некоторых дворах резвились дети и собаки, а вдоль берега лепились бесчисленные деревянные каноэ.
Дорога вместе с рекой резко сворачивала на восток в сторону гор. За следующим поворотом на склоне показалась крошечная деревянная церквушка, ветхая и неказистая, под стать некоторым лачугам, попадавшимся ему по пути. Из-за расходившихся досок строение слегка накренилось к грунтовой дороге, остроконечная крыша проржавела от дождя и по цвету не отличалась от деревянных стен. Грубо сколоченный деревянный крест на крыше означал, что в этих стенах находится обитель скваломов, принявших христианство.
На посыпанной гравием парковке стоял красный двухдверный седан. Стало быть, он там.
Элайджа замедлил шаг и, глубоко вздохнув, шагнул под навес. Робко постучал, толкнул дверь и заглянул внутрь. Ряды деревянных скамей без спинок отделяли его от кафедры и склонившегося за ней сквалома. Длинные волосы падали сквалому на лицо, в зубах он держал карандаш.
Элайджа вошел внутрь и кашлянул.
– Преподобный Миллс?
Сквалом поднял голову. Угловатыми чертами лица и глубокими черными глазами он поразительно походил на дочь. Он окинул взглядом Элайджу, и тот робко шагнул вперед.
– Элайджа, – медленно произнес он, вынимая карандаш. – Не поверишь, но я как раз дописываю проповедь о блудном сыне.
Элайджа издал нервный смешок и подошел ближе.
– Да, вот… Я вернулся. Вернулся недавно… Пока не знаю, надолго ли.
Речь его была сбивчивой. Он мямлил.
Пристально глядя на Элайджу, преподобный Миллс закрыл Библию. Повисшее молчание стало невыносимым.
– И ты пришел узнать, где Накита.
Элайджа с трудом сглотнул, во рту было сухо, точно на пыльной дороге, по которой он только что бежал.
– Да, сэр.
Вздохнув, сквалом сошел с кафедры.
– Присядь, Элайджа.
Элайджа присел на самую дальнюю скамью, и преподобный Миллс направился к нему, зажав под мышкой Библию и стуча подошвами по деревянным половицам. Он сел на скамью рядом с Элайджей, выпрямился и смерил его серьезным взглядом.
– Я избавлю нас от необходимости обмениваться приветствиями и перейду к делу. Мне бы хотелось, чтобы ты развернулся и отправился туда, откуда пришел.
Лицо у Элайджи вытянулось.
– Не знаю, известно ли тебе, что Накита носит траур по покойному мужу. Да это и неважно. Я мог бы сказать, что сейчас не время тебе заявляться у нее на пороге, но я, признаться, не думаю, что такое время когда-нибудь наступит.
Элайджа при всем желании не мог проронить ни слова: кровь словно отлила от головы и пульсировала в ногах. Муж Накиты погиб. Элайджа допускал такую возможность. Ворочался без сна и втайне надеялся – хотя сейчас презирал себя за это, – что, говоря о молодой вдове в резервации, шериф имел в виду Накиту, но сам не мог в это поверить.
Он открыл было рот, чтобы выразить соболезнования, но весь онемел под ледяным взглядом преподобного Миллса. Когда они с Накитой встречались, отец ее всегда был с ним приветлив. Элайджа не мог точно сказать, чем объяснялась его приветливость: тем, что с ним встречалась его дочь, или же тем, что преподобный Миллс знал родителей Элайджи задолго до его рождения.
После долгого молчания преподобный Миллс продолжил:
– Однако ты теперь взрослый – как и Накита. И твой приход означает, что ты хотя бы капельку сожалеешь, что оставил ее. Ты ведь больше не тот восемнадцатилетний мальчишка, который много лет назад разбил сердце моей дочери?
Элайджа не знал, что ответить. Много ли рассказала отцу Накита? Известно ли ему, что Элайджа обещал приехать и не сдержал слова? Не нужно быть отцом, чтобы догадаться: преподобный Миллс и без всяких намеков знал, что сердце дочери разбито.
– К несчастью, – сказал Элайджа, когда обрел дар речи, – это все еще я. Я уехал и не вернулся. Это я, я ее бросил и долгие годы ощущал за собой вину. Но мне не под силу переписать прошлое. Поэтому я просто хочу попросить прощения. Только и всего. – Элайджа умолк. – И я не знал, что ее муж умер. Я вообще не знал, что она замужем.
Преподобный Миллс слегка откинулся назад, внимательно глядя на Элайджу. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил.
– Тебе известно, почему мать назвала тебя Элайджей?
Вопрос удивил его.
– Нет, – заморгал Элайджа. – Родители не говорили. Имя, кажется, библейское?
– Верно, – ответил преподобный Миллс, положив руку на Библию в потертом кожаном переплете, покоившуюся у него на коленях. – Тебя назвали в честь пророка Илии. Знатоки Священного Писания считают его величайшим ветхозаветным пророком.
Элайджа слабо улыбнулся.
– Вот как. Наверное, матери хотелось, чтобы я прожил праведную жизнь.
– Нет, – мягко покачал головой священник. – Ее восхищала не сила веры пророка, а его душевные изъяны.
– Как это?
– Однажды над тем самым Илией, который заколол сотни лжепророков и призвал огонь с неба, нависла смертельная угроза в лице одной мстительной царицы[105]. Тогда он отрекся от веры и пустился в бега. Скрывался в гроте, проклиная Господа за то, что появился на свет. Им овладело уныние, он подумывал наложить на себя руки – в общем, влачил жалкое существование.
Элайджа попробовал засмеяться, но из груди вырвался хриплый натужный смешок и эхом разнесся по пустой церкви.
– Вот это больше на меня похоже.
Священник покачал головой.
– На этом история не заканчивается.
Взгляд Элайджи упал на Библию.
– Нам должны были рассказывать в воскресной школе, но я не помню, что там дальше.
– Искупление, – тихо произнес преподобный Миллс. – История Илии – это история великого искупления. Но сперва ему пришлось найти в себе силы выйти из пещеры.
Элайджа кашлянул, не смея встретиться с ним взглядом.
– Я стараюсь, – прошептал он.
Священник положил широкую ладонь ему на плечо и сжал, подбадривая.
– Для начала неплохо.
Элайджа поднял глаза. К его удивлению, отец Накиты улыбался.
– Ее ведь здесь нет? – спросил Элайджа.
– Нет. Накита в Беллингхеме. Уехала после смерти Кайлена. Его родители владеют землей на острове в Беллингхемском заливе. Она хочет побыть наедине со своим горем.
– Но она… вернется?
– Да, – с уверенностью ответил преподобный Миллс, поднимаясь со скамьи. – Спустя время. Мы оплакиваем умерших год, иногда больше. Но Накита вернется. Здесь ее дом. Когда она позвонит, я могу передать, что ты приходил.
Элайджа встал.
– Нет. Нет, не говорите ей.
Преподобный Миллс проводил его до двери. На прощание Элайджа неуверенно протянул руку, они обменялись рукопожатиями, и он отправился на запад, в обратный путь. Оглянувшись, он увидел, что высокая фигура так и стоит в дверях церквушки.
Элайджа неторопливо бежал к дому, возвращаясь мыслями к тому самому дню. Двадцать второе августа. В тот год Элайджа выпустился из колледжа. Накита наверняка решила, что он забыл о своем обещании, но это было не так. Элайджа и правда собирался приехать. Скопил деньги на билет, уже собрал чемодан. Однако жизнь поставила его перед выбором – и он ошибся.
Элайджа закончил «Прилив» в мае, на последнем курсе, а в июне разослал письма литературным агентам по всей стране. Он искал опытного агента, который поможет ему опубликовать книгу в издательстве. В пятницу, девятнадцатого августа, раздался звонок от агента. Звонившая женщина жила в Сан-Франциско, в паре кварталов от него. Она прочитала рукопись и вызвалась помочь пристроить ее в издательство. Впиваясь в телефонную трубку, Элайджа нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он готов был пробить потолок и взмыть в небеса, но спираль телефонного провода не давала оторваться от письменного стола и реальности. Женщина расхвалила книгу за хитросплетения сюжета и продуманных персонажей. На вопрос, смогут ли они пообедать вместе в понедельник, чтобы подписать бумаги, Элайджа, не раздумывая, ответил «да». В конце концов, речь шла о его заветной мечте: такая возможность бывает раз в жизни – а тут она сама плывет ему прямо в руки.
Все выходные Элайджа не сомкнул глаз – в мечтах ему грезились выбор обложки с дизайнерами, творческие встречи и автограф-сессии, – и, когда настал понедельник, он сгреб отложенные на самолет деньги, собираясь произвести на агента впечатление и предложить заплатить за обед в вопиюще дорогом ресторане в элитном районе Пасифик-Хайтс.
Во вторник, двадцать третьего августа, Элайджа, еще окутанный эйфорией после подписания контракта, распаковал чемодан. Укладывая одежду обратно в комод, он успокаивал себя тем, что Накита, скорее всего, и думать забыла об их уговоре. В последний раз они переписывались, когда Элайджа был на втором курсе; постепенно письма стали приходить все реже, телефона у нее не было, – так что в том, что они потеряли связь, виноват не он. Даже если предположить, что Накита все-таки пришла к озеру, то узнай она, что он в этот день подписывал договор с литературным агентом, она бы его простила. Он ведь следует за мечтой – и Накита должна была отнестись к этому с пониманием.
Элайджа, не оглядываясь, пересек границу; грунтовая дорога сменилась асфальтом. Он бежал домой, в лесную хижину, где никто не встречает его на пороге с улыбкой, где не с кем перемолвиться словом – и в этом винить он мог только себя.
Элайджа откопал в нижнем кухонном ящике восковую свечу, поставил ее в стеклянную банку и, щелкнув зажигалкой, поджег фитиль. Вообще-то света хватало, но ему хотелось придать особенному ужину торжественной атмосферы.
Он взял нож – самый острый, какой получилось найти в кухне, и разделал курицу. Элайджа собственноручно свернул ей голову, ощипал тушку и запек на неглубокой сковороде, каждые двадцать минут поливая ее вытекающим соком. На гарнир были овощи с огорода; курицу он нафаршировал морковкой и луком. Когда Элайджа достал курицу из печки, на хрустящей корочке поблескивали пряные травы. Он отрезал себе ножку и два кусочка грудки и взял стеклянную миску, в которой лежали доведенные до мягкости и щедро приправленные стручки фасоли. Элайджа подцепил несколько штук вилкой и попытался изящно пристроить их рядом с курицей, но в конце концов, плюнув на ресторанную подачу, вывалил фасоль горкой.
Поначалу Элайджа старался есть не спеша, чтобы растянуть удовольствие, но голод оказался сильнее, и вскоре он запихивал в рот целые куски. Хотелось поскорее перейти к десерту, запах которого бил ему в ноздри, пока он управлялся с курицей. Яблоки весь день томились на плите с сахаром и корицей и стали нежными и тягучими. Отодвинув пустую тарелку, Элайджа наполнил миску сладкими печеными яблоками и переместился в глубокое кресло, где после ужина когда-то посиживал отец. Он попробовал, нахмурился. Чего-то не хватает. Вернувшись в кухню, Элайджа обшарил шкафчик со специями, где все еще хранились жестяные баночки с этикетками, подписанными рукой матери. Он открывал каждую баночку и принюхивался к содержимому. Душистый перец. Вот он – последний штрих. Элайджа слегка посыпал десерт перцем и откусил кусочек. Вкуснотища. Прямо яблочный пирог без корочки.
Элайджа включил отцовский проигрыватель, поставил иглу на диск, и гостиная наполнилась голосом Этты Джеймс, мягким и вязким, как растекающееся по тарелке сливовое варенье. Под ее голос, певший об одиноких днях, которые клонятся к концу[106], Элайджа уплетал запеченные яблоки, рассеянно глядя на обглоданные кости на столе.
Курица забрела в курятник неделю назад. Элайджа сразу заподозрил, что она перестала нестись, но на всякий случай выждал несколько дней, каждое утро тщетно обшаривая гнездо в поисках яиц. Поэтому в итоге курица отправилась в духовку. Пиршество сегодня было особенным: все, что украшало его стол этим вечером, он добыл сам. Вырастил каждый ингредиент – и в результате приготовил сытный, полезный ужин, который, в отличие от банки фасоли, наверняка соответствовал пирамиде правильного питания, о которой ему рассказывали в школе.
Пластинка замерла, и Элайджа переставил иглу на начало. Управившись с яблоками, он отнес миску в раковину и с удовлетворенно-печальным вздохом опустился в кресло.
Он смежил веки, позволив мелодии утянуть его в «тоску». Так он называл чувство ностальгии, до того острое, что оно причиняло почти физическую боль. Сидя с закрытыми глазами, Элайджа видел, как юные мать с отцом медленно и грациозно кружатся под эту песню, крепче прижимаясь друг к другу под пронзительные звуки скрипки между припевами. Маленький Элайджа, заслышав мелодию, тихонько выбирался из своей комнаты и тайком глазел, как колышется, словно высокая трава, подол маминой юбки и как отец, глядя на мать с любовью, легонько держит ее за подбородок, чтобы она не отводила глаз.
«Тоске», одновременно сладкой и болезненной, Элайджа в последнее время предавался все чаще. Она переносила его в воспоминания, окрашенные утратой, – но хотя бы позволяла забыться. На несколько минут Элайджа переставал думать о том, что живет в лесной хижине в полном, беспросветном одиночестве.
Фермерский рынок закрылся на зиму, и он лишился отрады, которую с нетерпением ждал всю неделю, – возможности общаться.
Видимо, время пришло.
Элайджа рывком встал с кресла и прошел в спальню. Взял с прикроватного столика конверт с наличными (который за несколько месяцев значительно убавил в весе) и, кинув его на кровать, принялся подсчитывать деньги.
Все его богатство составляла одна десятидолларовая купюра, две пятерки, шесть бумажек по одному центу и горстка монет. Устроившись на работу, он убьет сразу двух зайцев: получит компанию в лице Читто и начнет откладывать на черный день – самое время, учитывая, что в ближайшие дни обещают первые заморозки, а значит, жить исключительно тем, что дает земля, будет значительно труднее.
Элайджа направился в кухню. Покупка телефона была главной причиной, по которой его запасы почти иссякли, но безусловно стоила потраченных сбережений. Старый ярко-зеленый телефонный аппарат с дисковым номеронабирателем стоял в кухне столько, сколько он себя помнил. Надо было идти в ногу со временем.
Читто снял трубку после первого же гудка.
– Алло?
– Не разбудил? – спросил Элайджа.
– Какое там! Половина девятого.
– И правда. – Элайджа взглянул на часы. – Слушай, а тебе еще нужен помощник? Я много чего помню с тех времен, когда подростком помогал вам с папой в мастерской. Можешь по-быстрому ввести меня в курс дела – я все схватываю на лету.
– А я уж думал, ты не объявишься, приятель. – В голосе Читто сквозили насмешливые нотки. – Завтра в девять сможешь?
– Буду как штык, – пообещал Элайджа. Читто отключился, Элайджа положил трубку на место и задумался, почему так долго тянул с тем, чтобы попросить о работе.
По правде говоря, не о такой работе он мечтал – валяться по уши в моторном масле под пыльными машинами и греметь инструментами. Нельзя сказать, что она была ему не по зубам, – проблема в том, что он считал ее унизительной. По крайней мере, в этом он убеждал себя с тех пор, как уехал в Сан-Франциско. Элайджа рассчитывал зарабатывать на жизнь не руками, а умом, поэтому и задумался о писательской стезе. Ему не хотелось собирать и полировать двигатели – он мечтал создавать собственные миры и отшлифовывать персонажей. С ранних лет Элайджа хотел прославиться выдающимися романами – и ему хватило трех минут, чтобы поставить на своих мечтах крест. С этого момента он, вслед за отцом, станет жить физическим трудом и тем самым забьет последний гвоздь в гроб будущего, о котором так грезил. Но если подумать, писательская карьера ему не светит, и не за горами зима. Выживать как-то надо. Поздно сокрушаться – что сделано, то сделано.
Элайджа прошел в спальню и приготовил одежду на завтра – старые джинсы и футболку, которую он запачкал, когда красил веранду. В гараже не перед кем будет щеголять нарядами.
Спал он неважно, то и дело просыпаясь: ему снились жирные маслоприемники и двигатели, из которых, словно гнилые зубы, выпадали детали. Еще затемно Элайджа вылез из кровати и, сонно моргая, позавтракал кофе и пресной овсянкой. К рассвету он закончил утренние дела. В курятнике вместе с Гудини теперь обитали пять несушек, и в деревянных ящиках-гнездах Элайджа обнаружил три теплых яйца. Он осторожно принес их в дом, обернул в футболку и положил в рюкзак. Не бог весть какой подарок, но больше ему нечем было отблагодарить Читто за его доброту. Без четверти девять Элайджа завел мотоцикл и отправился в автосервис.
Лишь одну улицу в Пойнт-Орчардс с натяжкой можно было назвать Главной. Она пересекала несколько богатых жилых кварталов. Вдоль выстроились мелкие лавчонки и мастерские, где трудились редкие счастливчики, которым не приходилось ездить на работу в Сиэтл.
Мастерская находилась в самом центре Главной улицы, зажатая между пекарней и почтой. В рабочие часы по улице разносился звон гаечных ключей и жужжание дрели, а ворота гаража были подняты, приглашая всех желающих посмотреть на днище машины, под которой возился Читто.
За пятнадцать лет на Главной улице мало что поменялось. На стене рынка Пойнт-Орчардс слегка облезло граффити с изображением жующей сено коровы, да небольшую витрину под вывеской «Стрижка от Терри» сменил магазинчик рыболовных снастей, а в остальном улица выглядела в точности как раньше.
Увидев, что ворота открыты, Элайджа заехал внутрь. Читто сидел в тесном кабинете на первом этаже, щурился на чеки и сосредоточенно подсчитывал что-то на калькуляторе.
– Заходи, – крикнул он через открытую дверь. Элайджа вошел и, усевшись напротив, обвел взглядом кабинет. Стены были сплошь увешаны фотографиями, сертификатами и вырезками из газет. Заметив рисунки, очевидно нарисованные детской рукой, он озадаченно заморгал.
– У тебя разве есть дети?
– Я держу про запас цветные карандаши и бумагу, – ответил Читто, не отрываясь от калькулятора. – Знаешь, сколько людей просят, чтобы их дети остались и понаблюдали за процессом? Мне впору открывать детский сад: малышня обожает смотреть, как я вожусь с машинами.
Элайджа усмехнулся. Взгляд его скользил по фотографиям. В кабинете висели снимки разных лет, и почти с каждого на него смотрели Читто с отцом. Элайджа мог точно определить, с какой части комнаты Читто начал. У самой двери висели их первые фотографии: подтянутые молодые люди позируют с рыбой и оленьей тушей.
Ранние снимки по большей части были черно-белыми, но по мере того, как Элайджа шел вдоль стены обратно к столу, среди них все чаще попадались цветные, а отец с Читто по чуть-чуть утрачивали свою молодость и стройность. На дальней стене снимков с отцом было всего ничего: там висели фотографии автомобилей, изображения живописных гор и водопадов, пара рождественских открыток и фото незнакомых ему скваломов.
– Это тебе. – Элайджа протянул ему яйца.
Читто отложил чек и встал, спина у него хрустнула.
– Спасибо, приятель. Значит, с курятником порядок? – усмехнулся Читто, принимая подарок. – Пойдем. – Он прошел мимо Элайджи в гараж. – Хочу тебе кое-что показать.
Элайджа проследовал за ним к автомобилю под бежевым чехлом. Читто отстегнул ремни и откинул брезент.
Элайджа окинул взглядом плавные изгибы синего «Шевроле Камаро». Брутальный автомобиль, готовый в любой момент сорваться с места, переливался в ослепительном свете ламп.
– Ого, – выдохнул Элайджа. Эта модель «Шевроле» всегда казалась ему воплощением элегантности. – Где ты ее достал?
– Она не моя, – сказал Читто. – Она твоя.
Элайджа недоуменно посмотрел на него.
– Ничего не понимаю.
– После того как ты уехал, твой отец все свободное время посвящал ремонту этой крошки. Вложил в нее душу. А там здоровье пошатнулось, и пришлось оставить работу. С тех пор она так и стоит. Незадолго до смерти он попросил меня проследить, чтобы машина досталась тебе, когда ты вернешься. Он ни капли не сомневался, что ты вернешься.
Элайджа не знал, что сказать; в груди кольнуло знакомое чувство вины.
– Она на ходу?
Читто фыркнул.
– Сильно сомневаюсь. Двигатель все так же требует капитального ремонта. Папка твой по большей части наводил внешний лоск, но внутри все, увы, на соплях держится. Может, хотел, чтобы ты тоже приложил руку к ремонту? В этом месяце работы у нас выше крыши, но в перерывах тебе будет чем заняться.
Читто вручил ему чехол и вернулся в кабинет, оставив его в задумчивости в гараже. Впервые в жизни Элайджа задался вопросом, хорошо ли он знал отца. После смерти матери тот переменился, замкнулся в себе. Их семья держалась на матери: она склеивала их воедино, наполняла жизнь смыслом. Она была их путеводной звездой, но все это Элайджа осознал лишь тогда, когда ее свет угас, а отец погрузился в непробудное пьянство. Чем чаще он напивался, тем отчаяннее Элайджа мечтал вырваться из Пойнт-Орчардс: считал дни до восемнадцатилетия, на тренировках выкладывался больше всех в команде, лишь бы получить стипендию и уехать. Наките он не врал: в Сан-Франциско перед ним действительно открывались новые горизонты, возможность стать писателем, но он никогда не говорил ей, как мечтает сбежать из опостылевшего дома. От человека, с которым живет под одной крышей. От того, кто топит свое горе в бутылке, напиваясь до беспамятства.
Теперь же Элайджа начинал понимать, что так и не узнал, что было у отца на душе. За пятнадцать лет тот мог стать другим человеком. Вернись Элайджа домой раньше, у них с отцом было бы больше времени, чтобы начать общаться на равных; он бы перестал видеть в нем только родителя и, возможно, увидел бы друга.
Элайджа задумчиво глядел на «камаро». На короткий миг он представил за рулем отца, а потом, отвернувшись, направился к полкам с инструментами. Пора открывать капот и приниматься за дело.
В дверь кабинета шерифа негромко постучали. Подняв глаза, Джим увидел местную почтальоншу с картонной коробкой в руках.
– А, Труди, проходи.
– Вам посылка. – Она вошла и положила коробку на стол.
Джим расписался в накладной, и Труди быстро покинула кабинет.
– Не хочешь погреться? – крикнул он ей вдогонку.
– Мы работаем и в дождь, и в метель, и в слякоть[107], – язвительно отозвалась она из коридора.
Джим взял посылку, слегка потряс. Внутри что-то перекатывалось. Коробка небольшая, легкая. Он ничего не заказывал. А если бы заказал, то уж точно попросил бы доставить посылку к себе домой, а не в участок. Но ошибки быть не могло: на коробке стояли его имя и адрес полицейского отделения, а вот строку «обратный адрес» таинственный отправитель оставил пустой.
Джим отыскал в столе ножницы и разрезал скотч. В коробке обложкой вверх лежала книга.
– Что за ерунда, – пробормотал Джим, разглядывая мягкую обложку. На ней был изображен лес. Изумрудные деревья, чуть выпуклые на ощупь, занимали почти все пространство, только сверху и снизу – пара дюймов насыщенного темно-синего цвета. Сбитый с толку, Джим присмотрелся повнимательнее. С дерева, изображенного в центре, свисала крошечная петля, а посередине жирными белыми буквами было написано: «Прилив».
Джим открыл книгу: из страниц выскользнула записка и, порхая в воздухе, приземлилась под стул. Шериф наклонился за ней, перевернул и похолодел, пробежав глазами по коротенькому напечатанному тексту.
Джим закрыл книгу и снова пригляделся к обложке, на этот раз зацепившись за имя автора, крошечными красными буквами набранное на корешке: Э. М. Лит.
Шериф отложил книгу в сторону, схватился за коробку. Покрутил ее, но не нашел ничего, что указывало бы на отправителя. Изучил оборот записки – обычный лист бумаги. С озадаченным видом он открыл «Прилив» и начал читать.
Настольные часы показывали четвертый час, а Джим, сгорбившись, сидел над книгой и через каждые две минуты перелистывал страницу. Он не слышал, как в участок зашел Джереми и поприветствовал его, проходя мимо. Не слышал, как в дежурной части зазвонил телефон и как секретарь поднял трубку. Не слышал оглушительного рева снегоуборщика, который дважды пронесся мимо окна.
Шериф водил указательным пальцем по строчкам, поглощая главу за главой так быстро, как только мог. В это невозможно было поверить – и вот он читает об этом своими глазами. Настало время обеда, но Джим забыл о еде, с головой погрузившись в книгу. За это время он едва осилил половину и только раз оторвался от текста, чтобы найти на титульном листе дату издания. 20 мая 1981 года. Почти тринадцать лет назад.
Оставались последние три главы, но шериф захлопнул книгу и положил ее на стол. Ему не нужно было заглядывать в конец – главное он уже понял.
– День добрый.
Джереми просунул голову в дверь.
– Когда вы собираетесь снова нанести визит Элайдже Литу? – спросил помощник.
Джим открыл рот и понял, что сердце у него едва не выпрыгивает из груди.
– Сядь, – велел он Джереми и придвинул к нему книгу.
– Что там у вас?
– Держись, приятель. Не поверишь, что я сейчас прочитал.
– «Прилив». – Джереми хмуро глянул на обложку. – Зачем это вам?
– Этот роман Элайджи Лита.
– Ого, – удивился Джереми и большим пальцем пролистал страницы. – Он что, писатель?
– Да еще какой. Роман напечатали в восемьдесят первом, то есть до его возвращения. Элайджа уехал из Пойнт-Орчардс после школы, чтобы стать писателем. Отец постоянно им хвастался. А теперь внимание. Это триллер об убийстве, замаскированном под суицид.
– Погодите… Это как? – Джереми уронил книгу на стол, словно она обожгла ему руки.
Джим подвинул ее к себе и стал водить по толще страниц большим пальцем.
– Тут все как в нашем деле, тютелька в тютельку, вплоть до места убийства. В книжке рассказывается о городишке на побережье Луизианского залива, куда можно попасть лишь во время отлива. Поднимаясь, вода затапливает единственную дорогу, соединяющую его с материком. Однажды на дереве находят повесившуюся женщину, только вот есть нестыковки, прямо как в нашем деле: отсутствие обуви и кровь под ногтями. Вдобавок к этому выясняется, что убили ее в полночь во время прилива – обстоятельство, которое сужает круг подозреваемых до обитателей городка.
Джереми слушал его с открытым ртом.
– Стало быть, он знал, как провернуть такое преступление. Но зачем? – Джереми с недоверием покачал головой. – Зачем ему так подставляться? Он же понимал, что рано или поздно мы добудем книгу. Нет, что-то тут не сходится.
– Посмотри на это с другой стороны. – Джим наклонился к нему. – Чем тебе не алиби? Элайджа будет рассуждать так же, как ты: мол, какой дурак совершит убийство точь-в-точь как в собственном романе? Скажет, что его подставили, что кто-то прочитал книгу и обставил убийство так, чтобы подвести его под подозрение. Он ведь и сам прекрасно понимает абсурдность всей ситуации и что нам удобнее думать, что убийца Эрин его подставил.
– С ума сойти… – прошептал Джереми.
– И не говори, – шериф кивнул. – Есть еще кое-что. В книге туфли на каблуке, принадлежавшие жертве, были обнаружены в дупле неподалеку от места убийства.
– И как они там оказались? – спросил Джереми.
– Жертва сопротивлялась, поэтому на обуви осталась кровь убийцы.
Джереми сдвинул брови.
– Но ведь в начале восьмидесятых ДНК-анализ еще не проводили. Он и сейчас-то большая редкость. Откуда ему было знать, что по ДНК можно установить личность преступника?
– Не по ДНК, – сказал Джим. – А вот группу крови выявить можно было. По сюжету рану преступнику жертва нанесла приличную – располосовала ему ногу. Если бы убитую нашли в туфлях, измазанных кровью, стало бы понятно, что это не самоубийство, поэтому он их и спрятал. Его группа крови стала ключевой уликой по делу.
Джереми вскочил с места, опрокинув стул.
– Хотите сказать…
– Пойдем и все выясним, – закончил за него Джим, на ходу надевая пальто и шляпу. Перед выходом он схватил со стола книгу и запихнул ее в большой внутренний карман куртки.
До гавани они добрались пешком. Дороги расчистили, термометр показывал почти пять градусов тепла, сияло солнце и таял снег. Шериф с помощником забрались в серебристый катер, завели двигатель и помчались в сторону залива.
Через десять минут катер с выключенным мотором скользил по узкому ручью. Джереми сидел на веслах, а Джим вглядывался в деревья на дальнем берегу.
– Не шуми, – понизив голос, велел он Джереми, когда тот пришвартовывал катер к берегу. Впервые шерифом овладела тревожная мысль: вдруг этот человек, который живет сразу за лесом и которому ничего не стоит добраться до озера пешком, прямо сейчас наблюдает за тем, как они с Джереми обшаривают место убийства? Глянув на напарника, беспокойно озирающегося по сторонам, Джим прочитал у него на лице те же чувства.
Местами на берегу попадались остатки снега, хотя большая его часть истаяла и стекла в озеро, оставив грязную жижу, в которой увязали их сапоги.
– За нами тянутся следы, – сказал, оглядываясь назад, Джереми.
– Ну что ж поделаешь, – ответил Джим, растопырив руки, чтобы удержать равновесие.
Под деревьями почва была тверже. Джим подошел к гемлоку, вытащил из кармана книгу и стал листать.
– Вот, нашел, – сказал он и вполголоса прочел отрывок, в котором говорилось о ботинках жертвы.
Наступила ночь. Она всегда зарождалась в сердце леса и расползалась по окрестностям. Утренний свет зарождался по краям и только потом проникал вглубь. У Джеймса оставались считаные минуты, чтобы отыскать улику, которая поможет ему поймать убийцу Ханны. Он судорожно нарезал круги рядом с деревом, на котором ее нашли. Обшаривал дюйм за дюймом. Не перекопана ли земля? Не выбросил ли преступник ботинки в воду и не прибило ли их к берегу?
Темнота не стала его дожидаться. Она молотом обрушилась на лес, и Джеймс, оставив поиски, замер под сенью раскидистого дуба. Вокруг него вились усики испанского мха; один из побегов нежно защекотал ему щеку, и когда он повернулся, желая отмахнуться, то увидел его. В дупле меж могучих ветвей поблескивал в лунном свете атласный женский каблук.
– А дальше? – спросил Джереми.
– Тут не говорится, где именно он нашел туфли, – сказано только, что в дупле.
Джим дал книгу Джереми, и тот пробежал по странице глазами.
– Испанский мох – это что за чудо? – спросил он.
– Он в здешних краях не растет, – ответил Джим. – Дубы, кстати говоря, тоже. Что ж, приступим.
Они начали с гемлока. Джереми двинулся в одну сторону, Джим – в противоположную. В деревьях, растущих на самом берегу, дупел не оказалось. Дугласовы пихты были словно отлиты из бетона – отчасти в этом крылась причина их долголетия. В стволах отсутствовали полости, в которых могла накапливаться гниль и потом, распространяясь, съедать дерево изнутри. Они умели столетиями выдерживать суровый климат северо-западного побережья. Изредка попадались выдолбленные дятлами крошечные отверстия, по размеру не больше мячика для гольфа. Джим прошел дальше и снова стал осматривать сосны. Ничего. На обратном пути он встретил Джереми и подметил, что помощник тоже погрузился в уныние.
Они еще немного углубились в лес и опять принялись за поиски. Джим глянул на часы. Они бродили почти целый час, и надежда, что они отыщут туфли Эрин, постепенно таяла. Спустя четверть часа ощупывания стволов шериф сдался и поплелся обратно к гемлоку, где его с кислым видом поджидал помощник.
– Не вижу смысла продолжать поиски, – сказал Джереми. – Можем целыми днями рыскать по лесу и не факт, что обнаружим хоть что-нибудь.
Джим безмолвно глядел, как полицейский катер лениво покачивается на озерной глади. В книге Элайджи главный герой увидел туфли в тот момент, когда оставил поиски. В их с Джереми случае «оставить поиски» означало отвязать катер и поплыть домой. Взгляд Джима скользнул к канату, с помощью которого они пришвартовали лодку. Одним концом он змеился в холодной воде; в том месте, где бился о берег, замирал; а выше, вытянувшись в струну, крепился к поваленному бревну, куда они с Джереми всегда его привязывали. У этого бревна оставляли лодку все, кто сходил на берег.
Бревно было прогнившим и полым. В скором времени оно развалится, и о том, что на берегу росло дерево, можно будет догадаться лишь по полоске древесной трухи. Но пока оно было цело, и в центре зияла темная дыра.
Джим подошел к бревну; ему не нужно было опускаться на корточки и заглядывать туда: он и так понимал, что найдет.
Внутри на расстоянии вытянутой руки лежала пара бежевых замшевых сапог. Джим просунул руку, достал их и увидел брызги крови на носке правого ботинка.
За спиной раздалось что-то среднее между вздохом и ликующим воплем, и Джереми бросился к находке, чуть не растянувшись на мокрой земле.
– Быть не может! – воскликнул он, рассматривая сапоги с восторгом ребенка, обнаружившего пиратский клад. – Глядите – кровь, да и все остальное на месте, прямо как в книге. Ну не совсем – тут всего пара капель, но все равно с ума сойти можно! Глазам не верю!
– И я, – произнес шериф, разглядывая находку. Простая победа. Подозрительно простая. Он повернулся к Джереми. – А не слишком уж просто?
Элайджа повернул ключ зажигания, и «камаро» взревел, оживая. Он дал ему минутку прогреться, ощущая, как под ногами приятно вибрирует. Чтобы собрать двигатель, Элайдже пришлось вкалывать два года, но потрудился он на славу, и теперь автомобиль урчал, как довольный кот. Он достал термос и отхлебнул горячего кофе, чтобы согреть внутренности и закоченевшие пальцы.
Сентябрь выдался на редкость холодным. Во вторую неделю ударили первые заморозки, погубив половину овощей в огороде. Жалко было выбрасывать их в компостную кучу, но хотя бы не так обидно, как в то время, когда от объема урожая зависела вся его жизнь.
По утрам, когда Элайджа выходил на улицу, двор блестел от замерзшей росы. С забора, словно замысловатое бриллиантовое ожерелье, свисала паутина, а ботинки оставляли на траве темные следы. Плодовые деревья перед домом, которые в эту пору, как правило, начинали менять цвет и к октябрю окрашивались яркими красками, раньше времени побурели, а от холодов движение сока в их стволах замедлилось. Половина листьев уже осыпалась, и когда «камаро» выехал на дорогу, под колесами взметнулось облако сухой коричневой стружки.
Он приехал в мастерскую раньше Читто и поднял ворота. Первый клиент был записан на десять, и Элайджа хотел посвятить утро прочистке топливной системы.
В половину девятого раздалось знакомое громыхание пикапа – это у бордюра парковался Читто, – и Элайджа повернул голову.
– Здорóво! – прокричал он и, вытирая грязные руки о тряпку, вышел на залитую солнцем улицу. Дверь пикапа распахнулась, и оттуда донесся харкающий кашель. Наконец вылез Читто, склонившийся над носовым платком.
– С тобой все нормально? – спросил Элайджа. – Кашель совсем плох.
– Простудился, – махнул рукой Читто. – Мои легкие не слишком жалуют такую погоду.
Он снова закашлялся, и Элайджа едва не предложил взять его под руку и проводить в гараж. Читто мало что раздражало, но жалость в этом перечне занимала первую строчку.
– Тебе стоит на время забыть о трубке – пока легкие не придут в норму, – сказал Элайджа, возвращаясь к «камаро».
– Да знаю я, знаю. – Читто ретировался в кабинет. – Что вы с докторшей Лэндри заладили? Похороните меня с трубкой в зубах, а я с того света буду пускать вам колечки.
– Без нее ты проживешь еще долго, – крикнул ему Элайджа.
– Не-а, – отозвался Читто. – Буду думать, когда же уже помру.
Элайджа рассмеялся и вернулся к топливопроводу. Работать с Читто было приятно и легко. В мастерской они стали настоящими напарниками, а за ее пределами – хорошими друзьями. Почти каждую пятницу Читто приходил к нему ужинать и засиживался как минимум до полуночи. Они играли в карты, рассказывали друг другу байки и вспоминали былые времена – когда Элайджа мальчишкой увязывался за ним с отцом в мастерскую или на озеро.
Больше всего Элайджа ценил Читто за то, что тот не старался заменить ему отца, но именно по этой причине он им и стал. Элайджа слушал, не перебивая, когда Читто вдруг становился серьезным и говорил, что пора ему перестать жить отшельником и прятаться в своем коконе, а нужно жениться на хорошей девушке и завести семью. Читто был прав: временами пустая хижина действовала на Элайджу угнетающе, и пятничные посиделки значили для него больше, чем он готов был признать. Он давно не чувствовал себя таким счастливым, как в те моменты, когда угощал своего самого близкого друга ужином из продуктов, которые добыл сам.
Иногда Элайджа забывал, что они с Читто познакомились благодаря отцу, но порой чувствовал это особенно остро: когда, выглядывая из-под «камаро», он видел, как Читто стоит в дверях кабинета с грустной улыбкой на лице, ему казалось, это Джейк смотрит, как сын возится под его старым верным «шевроле».
Рабочий день начался с замены масла, шин и коробки передач. Элайджа предложил взять работу на себя, чтобы Читто смог набраться сил, и тот дал себя уговорить и, пробыв в гараже всего час, уехал домой. В час дня Элайджа закрыл ворота гаража на обеденный перерыв. Порывшись в бардачке «камаро», он извлек на свет ручку и потертый блокнот. Обычно он приносил с собой еду из дома, но время от времени любил побаловать себя перекусами в пекарне по соседству. Сэндвичи-круассаны с курицей и зеленью определенно стоили того, чтобы потратить пару баксов. С блокнотом в руке он вошел в пекарню и занял свое любимое место – за квадратным столиком у окна.
– Тебе, дружок, сэндвич с курицей? – спросила женщина за стойкой.
– Ага. Спасибо, Джанель, – помахал он ей.
Элайджа открыл блокнот на чистой странице, чтобы начать писать. Он поставил себе правило под названием «ни дня без строчки» – писать в день по три страницы обо всем, что придет в голову, без всяких ограничений. Он не ждал, что получится связный рассказ, что его текст будет блистать гениальностью или даже иметь смысл, но привычка выплескивать на бумагу мысли вскоре превратилась в зависимость. Было приятно снова начать писать, и ничего страшного, что порой выходила белиберда. Как-то раз он писал о лесной чаще, мимо которой проезжал и где полным ходом шла рубка леса; о том, как больно видеть, когда землю лишают ее плодов. В другой раз – о работе в мастерской. Порой о Читто или об отце. Все это не имело значения – он никогда не перечитывал свои записи.
Подали сэндвич с курицей и зеленью, Элайджа откусил кусок и, медленно жуя, начал писать:
Сегодня день подсчетов: я понял, что мне вдвое меньше лет, чем было отцу, когда он умер. Еще половина жизни – и мне стукнет семьдесят. Я этого не ощущаю. Если бы я вышел сегодня из комы, не зная о своем возрасте, то, наверное, почувствовал бы себя лет на двадцать. Быть может, я всегда буду чувствовать себя на двадцать и, когда состарюсь, с изумлением уставлюсь на свое отражение в зеркале – на седые волосы и дряблую кожу. С тем только отличием, что в двадцать мне казалось, что передо мной открыт весь мир, что вдаль убегают бесчисленные пути, а в запасе у меня вечность, чтобы изведать каждый. В двадцать я уже знал, что когда-нибудь умру, но умел об этом не думать. Сейчас не думать о смерти сложнее. Сложнее закрывать глаза на ощущение, что время утекает, как песок. Два года я работаю на работе, которая меня ни капли не вдохновляет. Здорово иметь стабильный доход, но неужели я хочу закончить как папа? Сойти в могилу, ничего не оставив после себя? «Здесь покоится Элайджа Лит, он сменил за жизнь пятьсот тормозных колодок». Лишь к писательству я испытывал подлинную страсть, и я попытался. Попытался и потерпел неудачу. Не хотелось бы снова угробить десять лет на книгу и остаться ни с чем. Но я люблю писать. Я люблю это чувство – словно открываешь кран и слова льются сами собой.
Элайджа откусил еще кусок. Сэндвич был восхитителен – свежий красный виноград, хрустящий сельдерей, – но он поймал себя на мысли, что думает о курице. Откуда она взялась? Сколько ей удалось пожить, прежде чем отправиться на убой? Бегала ли она свободно по лужайке или доживала свой век в одном из этих страшных сараев размером с ангар, где куры сидят друг у друга на головах и не видят дневного света? Элайджа не мог отогнать от себя эти мысли – учитывая, что последние пару лет он в основном кормился тем, что добывал сам. Теперь, работая в гараже, он мог покупать в супермаркете любые продукты, однако занятие фермерством осталось у него в крови – Элайджа пристрастился к нему, как к письму. Вернее сказать, он пристрастился к чувству гордости. Ему нравилось гордиться тем, что он создавал на бумаге или выкладывал на стол.
В прошлое воскресенье пробежался до озера. Там ловили рыбу двое парней. Я был слишком далеко, чтобы их разглядеть, но присел и наблюдал за ними из леса. Мне доводилось вылавливать в озере крупную форель, но тут на моих глазах один рыбак выудил настоящую громадину – фунтов двадцать пять веса. Я не мог взять в толк, как эти двое сюда забрались, но потом увидел, как их лодки нырнули в крошечную лазейку на дальнем берегу – я и не догадывался, что она там есть. Когда рыбаки уплыли, я обошел озеро и проверил. И правда – полоска воды настолько узкая, что по ней с трудом протиснется одна лодка. Если бы начался отлив, им пришлось бы ждать несколько часов. Сперва я хотел поставить знак «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ», но передумал – ребята на вид безобидные. Странное чувство – видеть в этом месте людей. С того самого лета никто не составлял мне компанию. Да-да, с того самого лета. Я и сам понимаю, что пора двигаться дальше, начать ходить на свидания, но и здесь мне мешает моя гордость.
Ручка описала на странице последнюю петлю и замерла. Элайджа закрыл блокнот. На сегодня достаточно.
Он доел сэндвич и оставил на столе пару купюр. До открытия гаража еще четверть часа, поэтому он сидел у окна, лениво разглядывая витрины на другой стороне улицы. На скамейке у продуктового магазина сидели двое: сутулый старик, опирающийся на трость, и мужчина помоложе, с посеребренными висками, только начавший раздаваться в ширину. Наверное, отец с сыном. Они наблюдали за улицей, провожая взглядом автомобили. Напротив магазина припарковался небольшой серебристый седан, из него вышла женщина с длинными черными волосами, заплетенными в толстую косу. Элайджа перестал дышать.
Время остановилось, будто во сне: она повернулась.
Это была Накита, стройная и высокая, невероятно прекрасная – красивее, чем в его воспоминаниях. Те же глаза цвета иссиня-черной безлунной ночи, но теперь в них сверкала новая, незнакомая ему женская проницательность. Пухлые алые губы, более отчетливая линия подбородка. Плечи, как и прежде, прямые, осанка гордая, но сама она похудела: очевидно, горе лишило ее аппетита.
Она взяла сумочку, захлопнула дверцу машины и скрылась в магазине. Сердце колотилось о ребра, он не видел ничего, кроме поглотивших ее раздвижных стеклянных дверей.
Элайджа вскочил с места, налетел на стол и, опрокинув недопитый стакан, намочил брюки и блокнот.
Джанель поспешила к нему с полотенцем, и он, извиняясь, обтерся, но по-прежнему не отрывал глаз от дверей магазина.
– Дай-ка я. – Джанель отобрала у него полотенце и вытерла стол.
– Извини, ради бога, – пробормотал Элайджа, схватил блокнот и выбежал из пекарни, не обращая внимания на недоуменные взгляды, которыми его проводила переставшая жевать пара за соседним столиком. Выскочив на середину улицы, Элайджа внезапно развернулся и помчался прямо по проезжей части в гараж. Проезжающий «джип» засигналил, едва не сбив его с ног, водитель показал в окно средний палец, и Элайджа, притормозив, прокричал «извините». Добежал до мастерской, нырнул в боковую дверь. Из кабинета через приоткрытые жалюзи было очень удобно смотреть на машину. Прошло десять минут, а Элайджа все глядел на улицу, застыв в ожидании и пытаясь отдышаться. Дважды двери разъезжались, выпуская покупателей, и каждый раз ему казалось, что сердце выпрыгнет из груди. Он может сделать это сейчас – броситься на улицу и встать у машины.
Нет уж.
Даже не думай.
Не существовало ни одного верного способа растопить образовавшийся за семнадцать лет лед.
Тут из магазина вышла Накита с пакетами в руках и погрузила их в багажник. Элайджа глядел на нее со странным щемящим чувством: ему хотелось броситься на другую сторону улицы, оказаться рядом, почувствовать на себе ее взгляд, знать, что она ощущает его присутствие, пусть даже пылая к нему ненавистью. Все лучше, чем прятаться за кирпичной стеной, стоять от нее в нескольких шагах, когда она и не подозревает, что он наблюдает из окна. Элайдже хотелось привлечь ее внимание, но волнение пригвоздило его к месту. Волнение, а также мысль, что при взгляде на забрызганные водой брюки можно подумать, что он надул в штаны.
Накита села за руль, и седан выполз на проезжую часть. Элайджа дернул шнур, и жалюзи с грохотом опустились, закрывая мир за окном. В оцепенении он опустился на стул Читто и со стоном рухнул головой на стол.
Неужели.
Неужели он ее увидел. Вопреки ожиданиям, это не был разговор взрослых людей, в котором Элайджа надеялся блеснуть мудростью. Нет. Один взгляд на нее – и он снова стал мальчишкой, растерянным, испуганным, неловким. Мгновение, которое он рисовал в воображении два года, свалилось на него внезапно, а он спрятался в кусты. Как будто ему снова было восемнадцать, и нахлынувшая вдруг безрассудная, глупая влюбленность сбила его с ног.
Склизкая черная капля масла упала Элайдже на лоб, и он тыльной стороной ладони размазал ее по щеке. Лежа на спине, он распутывал клубок трубок и проводов, пытаясь добраться до прокладки головки блока цилиндров, которую требовалось заменить. Это занятие он любил меньше всего – разбирать по частям весь двигатель, чтобы достать пробитую прокладку размером с четвертак. Пугало не то, что нужно разбирать двигатель, а что придется его собирать. Замена прокладки занимала от силы минуты три, а вот с двигателем приходилось возиться часами, и Элайджа не раз объяснял разъяренному клиенту, откуда внизу договора взялся трехзначный ценник. Да потому что он полдня под машиной провалялся.
Элайджа повернул гаечный ключ и открутил крупный болт. В распахнутые ворота влетел прохладный ветерок и прошелестел по лицу, сметая со лба капли пота. Хотя на улице было чуть выше нуля, Элайджа, радуясь сквозняку, не стал закрывать ворота.
Еще одна капля – в этот раз на висок. Элайджа смахнул ее, испачкав волосы машинным маслом. Не так он представлял себе жизнь в тридцать шесть лет. По какой-то причине этот возраст был для него рубежом: словно он беззаботно прожил первую половину четвертого десятка, а в тридцать шесть его неожиданно пристегнули к локомотиву, который на всех парах мчится к отметке «сорок», и он понятия не имеет, как его остановить. Сорок – это серьезная цифра. К сорока люди обычно уже находят свое призвание.
Между «работой» и «призванием» имелось глубокое различие, и работа в мастерской, несомненно, относилась к первой категории. К ремеслу, приносившему предсказуемый, стабильный доход, – но никак не к призванию. Призвание было там, где сочетались страсть и достойный заработок. Для Читто работа в гараже и была
Элайджа так и видел выбеленное бунгало, обветренное соленым воздухом, фасад украшен музыкальными подвесками из ракушек и деревянной резьбой в виде чаек. Вместо забора – канат со старого корабля, закрепленный на деревянных столбах. У одной стены – небольшая кухонька, у другой – простая парусиновая койка и обшарпанный стол под круглым окошком, выходящим на океан. На неказистом, но уютном столе лежит наполовину написанная рукопись. Рядом – кружка горячего кофе, от которой вечно идет пар. В последнее время Элайджа все чаще возвращался мыслями к вымышленной резиденции, и каждая деталь представлялась отчетливо ясной – стул, ручка, листы бумаги на столе. Он мог представить каждую мелочь, кроме самой истории, которая должна была появиться на этих страницах.
Сквозь голос Курта Кобейна в наушниках Элайджа услышал, как в кабинете звонит телефон. Он вылез из-под «фольксвагена» и повесил наушники на шею. Телефон не унимался.
– Подойдешь? – крикнул он.
Читто не ответил, и телефон зазвенел в третий раз. Элайджа помчался в кабинет.
– Автосервис Бигей, слушаю.
В кабинете было пусто: пока Элайджа чинил «фольксваген», Читто, должно быть, отошел.
– Кажется, вы не Читто, – сказал женский голос на другом конце провода.
– Нет, мэм, он сейчас занят. Я Элайджа Лит, чем могу помочь?
– Привет, Элайджа! Это доктор Лэндри, не уверена, что ты меня помнишь.
Элайджа слегка выпрямился.
– Помню, мэм. Как поживаете? Как малышка?
– Зови меня Эрин, – рассмеялась доктор Лэндри. – Спасибо, что спросил: у нее все прекрасно, лепечет без умолку, так здорово. Вот только кризис двух лет и нам не дает пощады.
Элайджа улыбнулся.
– Хочу посоветоваться по поводу своего «мерседеса», – продолжала она. – Машина дергается, когда я переключаю с первой передачи на вторую. Задняя тоже барахлит. Боюсь, не полетела ли коробка передач.
Элайджа записал.
– Сама доедешь или лучше нам его отбуксировать?
– Сама, – заверила его Эрин. – У вас сегодня не найдется свободного окошка? А то в ближайшие девять дней у меня на работе завал.
Элайджа бросил взгляд на «фольксваген».
– Если приедешь к часу, смогу заняться им в обеденный перерыв – только закончу с одним заказом.
– Не могу же я оставить тебя без перерыва.
– Ничего страшного, успею потом забежать в пекарню и перекусить.
– Спасибо огромное. К часу буду.
Элайджа положил трубку и отправился на поиски Читто. Тот сидел в переулке за гаражом с трубкой в руке, прислонившись спиной к стене и рассеянно глядя перед собой.
– Беседуешь с мусорным контейнером? – спросил Элайджа.
Читто засмеялся, и в его смехе Элайджа различил булькающий хрип, который так и не прошел до конца после зимней простуды.
– Доктор Лэндри подгонит тачку. Я обещал проверить коробку передач.
Читто кивнул.
– Тогда мне пора сматываться. Если учует от меня дым, опять заведет волынку, чтобы я бросил курить. Посплю и приеду после обеда.
Элайджа помог ему подняться.
– Не надо. Дальше я сам.
Читто снова кивнул, и Элайджа проводил его до машины.
Только Элайджа вывел «фольксваген» задним ходом из гаража и припарковался на тротуаре, как на черном «мерседесе» подъехала Эрин и посигналила.
Элайджа махнул рукой, приглашая заехать в гараж. Эрин вышла из машины: льняная белая блуза заправлена в темно-синие джинсы, на ногах – высокие сапоги на каблуках. Длинные светлые волосы собраны в небрежный хвост, легкий макияж подчеркивает точеные скулы и большие голубые глаза с зеленоватой радужкой. Она как будто сошла с обложки глянцевого журнала о скачках.
– Добрый день, мэм!
– Эрин, – поправила она его. – Вот. – Наклонилась и достала с пассажирского сиденья бумажный пакет. – Раз уж ты пожертвовал ради меня перерывом, я заехала в «Голубой гусь» и захватила тебе поесть. Тут бургер с картошкой.
– Спасибо! – поблагодарил ее Элайджа. – Не стоило.
– А мне захотелось. – Она вручила ему ключи. – Слушай, раз уж я выбралась в город, то хотела бы пробежаться по делам. Ты не возражаешь?
– Без проблем.
Оставшись в одиночестве, Элайджа опять врубил музыку и принялся за работу. Когда через час каблуки Эрин процокали по гаражу, Элайджа уже опустил «мерседес» с домкрата и выписывал квитанцию.
– Какие новости – хорошие или плохие? – спросила Эрин, усаживаясь напротив. Она успела распустить волосы, и те спадали у нее на плечи. От ее прямого взгляда Элайджа оробел.
– И те и другие, – ответил он, протягивая ей квитанцию. – Хорошая – дело не в коробке передач. Нужно новое сцепление, но детали мы ждем не раньше, чем через неделю. Я бы не советовал ездить со старым сцеплением, так что предлагаю оставить машину у нас. Если хочешь, прямо сейчас подброшу тебя до дома.
– Было бы здорово.
Элайджа провел Эрин к «камаро» и, прежде чем сесть за руль, открыл ей дверцу. Странное ощущение – ехать в машине с другим человеком. Да к тому же с длинноногой красавицей-докторшей. Элайджа выехал из гаража и повернул в сторону гавани, неподалеку от которой находился дом Эрин. Несколько минут они ехали молча. Элайджа хотел было включить радио, но передумал. В тесном салоне повеяло едва уловимым ароматом духов, теплым и своеобразным, с легкой цветочной ноткой, невероятно манящим, какого он раньше никогда не слышал.
Справа от него Эрин, закинув ногу на ногу, рассеянно водила пальцами по волосам, и Элайджа заметил, что ему все труднее фокусироваться на дороге.
– А, чуть не забыл, – сказал он, пытаясь вернуться с небес на землю. – Заодно я поменяю местами шины – протектор на задних колесах немного протерся.
– Хорошо.
Элайджа побарабанил по рулю и прокашлялся, подыскивая тему для разговора.
– Ну и как ты чувствуешь себя в роли матери?
Она звонко рассмеялась.
– Кручусь как белка в колесе. Нет, я не жалуюсь, просто так много дел.
– Могу себе представить.
– А ты задумывался о детях?
Элайджа неотрывно смотрел на дорогу, чувствуя ее пристальный взгляд.
– Не знаю. – Он решил говорить откровенно. – Сперва нужно найти спутницу, с которой мне захочется создать семью. Четыре года не был на свиданиях.
– Шутишь? – хихикнула Эрин. – Такой красавчик – и за четыре года ни одного свидания?
Румянец пробежал по шее и залил лицо. Элайджа хотел отшутиться, но в голову ничего не лезло, и в ответ он лишь выдавил: «Ну да».
– Ой, останови вон там, пожалуйста. – Эрин указала на подъездную дорожку слева, и Элайджа заехал на склон и затормозил у рощицы туй, где стоял ее дом.
– Тут славно, – сказал Элайджа, окинув взглядом свежевыкрашенные наличники и симпатичные ставни; окна украшали кашпо с искусственными розовыми пионами.
– Мне нравится, – ответила Эрин, отстегивая ремень безопасности, и Элайджа удивленно отметил, что она не сказала «нам».
Элайджа кивнул в сторону белого БМВ, видневшегося в гараже.
– Я так понимаю, ты будешь ездить на машине мужа, пока мы не поменяем сцепление?
– Мэнни водит грузовик, – ответила она. – Это моя машина.
– Да? – пролепетал Элайджа.
– Я купила внедорожник, потому что в нем удобнее возить детей, – объяснила Эрин, открывая дверь и опуская ноги на землю, после чего наклонилась к Элайдже и, легонько коснувшись предплечья, сказала: – Спасибо, что подвез.
Элайджа кивнул.
– Если что… Звони, если что.
Эрин вылезла из машины, хлопнула дверью и помахала на прощание. Элайджа тут же развернулся и тронулся с места, подавив желание проводить ее взглядом.
Он глянул на предплечье, которого коснулись ее пальцы, словно проверяя, нет ли там их отпечатков. Нет – только на локте жирное пятно от машинного масла. Элайджа схватился за зеркало заднего вида и уставился на свое отражение.
На лбу и щеке – черные масляные пятна, оставшиеся с утра.
– Чудесно, – вздохнул Элайджа, выруливая на дорогу.
Вцепившиеся в руль ладони были липкими, футболка под мышками промокла от пота, но Элайджа не стал открывать окно, вдыхая по дороге в город едва уловимый аромат духов.
В одной руке шериф Годбаут сжимал книгу Элайджи, в другой – телефон. За последние пару часов он три раза звонил в издательство и никак не мог дозвониться. Выждав несколько гудков, Джим с сердитым щелчком бросил трубку.
Сегодня все шло наперекосяк. Обнаружив в бревне сапоги Эрин, они с Джереми вернулись на пристань и направились прямиком к хижине Элайджи, но опять не застали его дома. Задавшись целью разыскать того, кто стремительно становился их главным подозреваемым, Джим поехал к нему на работу, только вот по дороге поступил звонок от встревоженной Элис Несбитт, местной жительницы девяноста восьми лет. Шериф лихо развернулся и потратил еще полчаса – все ради того, чтобы выяснить, что в коридоре кряхтит не притаившийся грабитель, а обогреватель, включенный на полную мощь. По дороге в отделение позвонил Джереми и сообщил, что Элайджа уволился пару месяцев назад, так что ехать Джиму было некуда. Поэтому остаток дня он посвятил тому, что набирал номер, мелким шрифтом напечатанный на форзаце.
Улица за окном медленно растворялась в ранних зимних сумерках, а Джим так и сидел за столом, поглядывая на часы. Через десять минут он опять снял трубку и набрал номер.
– Издательство «Брэнтли-Хауз», – раздался бодрый мужской голос.
Ну наконец-то! Джим выпрямился за столом.
– Здравствуйте. Я пытаюсь связаться с человеком, который работал с одной книгой в вашем издательстве.
– Название книги?
– «Прилив». П-Р-И…
– Понял, одну секунду, – перебил его тот.
Послышался стук клавиш. У них там, наверное, целая компьютерная база. Джим глянул на собственную картотеку – шкафчик с парой покосившихся ящиков. Сам он, впрочем, не разделял новомодного увлечения Интернетом. Картотека его не подведет – даже если вырубится электричество.
– Книгу к публикации готовила Джини, наш редактор. Сейчас вас соединю.
Не дожидаясь ответа, мужчина перебросил его в режим ожидания, и в прижатой к плечу трубке заиграла простенькая жизнерадостная мелодия, которая, похоже, надолго застрянет у него в голове.
– Джини Дэвин, слушаю, – раздался женский голос.
– Здравствуйте, Джини. Вас беспокоит шериф Годбаут из Пойнт-Орчардс, штат Вашингтон. Если у вас найдется минутка, я бы хотел задать пару вопросов по поводу книги, опубликованной в вашем издательстве несколько лет назад.
– Хорошо, – неуверенно ответила Джини, сбитая с толку. – О какой книге речь?
– Называется «Прилив». Автор – Элайджа Лит.
– Ах да! – встрепенулась Джини. – Помню-помню. Секунду.
Снова заиграл прилипчивый мотив, и, дожидаясь ответа, Джим стал притоптывать ему в ритм.
– Нашла. До сих пор храню экземпляр у себя на полке. Что вы хотите узнать?
– Честно говоря, ничего конкретного, – осторожно начал Джим. – Для начала расскажите, как проходила работа над книгой? Ваша команда не помогала Элайдже в работе над сюжетом?
– Я порой подсказываю нашим авторам, но его рукопись, если не ошибаюсь, не требовала доработки. Были кое-какие правки – скорее косметические. Сюжетную линию он выстроил сам, и нареканий она не вызвала.
– Понятно, – сказал Джим и, переложив трубку к другому уху, взял в руки книгу. – Надо полагать, он не упоминал, основан ли сюжет на реальных событиях?
Повисла долгая пауза.
– Нет, – наконец проговорила она. – Нет, Элайджа не говорил, откуда взял идею для романа, а я не спрашивала.
Джим чувствовал, что зашел в тупик, но продолжал:
– А что происходило после выхода книги? Много экземпляров продали?
– Немного. К сожалению, как это нередко бывает с прекрасными книгами, «Прилив» просто не нашел отклика у читателей. И очень жаль. Элайджа был замечательным писателем. Подавал большие надежды. Прочитав «Прилив», я тут же предложила ему заключить договор. У нас тогда не было возможности выплатить аванс целиком, и помню, как заверила его, что роман разлетится моментально, а он заработает в десять раз больше. Я редко говорю такое писателям – если только сама не уверена в успехе. Ужасно было сообщать, что допечатки не будет.
– Так что произошло? Почему роман плохо продавался?
– Трудно сказать. Много прекрасных книг плохо продаются. Лично у меня по поводу его романа было хорошее предчувствие, но я же не ясновидящая. Издательский рынок прихотлив. Помню, как в самом начале на «Прилив» вышла разгромная рецензия и моментально охладила интерес читателей. Если хотите, поищу данные о продажах. Мы храним всё – цифры, отзывы и все такое.
– Если вас не затруднит.
– Повисите немного.
Вернулся знакомый мотивчик, и Джим с досадой заметил, что подпевает. Джини подсоединилась, раздалось шуршание бумаги. Старые добрые папки.
– Вы еще здесь, шериф?
– Ага.
– Вот, нашла. Критик из «Таймс» счел сюжет неправдоподобным и заключил, что читатель не сможет в него поверить. Элайджа был из тех, кто следит за всеми откликами – и хвалебными, и критическими, – поэтому я позвонила и зачитала ему рецензию. Это самая отвратительная часть моей работы. Чего только я не выслушивала от рассерженных клиентов! Но Элайджа был вне себя. Прямо кипел. Могу его понять: он работал в поте лица и верил, что достоин успеха. Прочитать вам?
– Давайте, – сказал Джим.
Джини прокашлялась.
– При всей уникальности места действия и убедительности голоса рассказчика, «Приливу» недостает динамичности, а Лит требует от своего читателя слишком многого – способности поверить неправдоподобному. Разбросанные по тексту намеки заслуживают более изящной концовки. Но, пожалуй, самый проблематичный аспект этого образца современной прозы состоит в том, что ни один даже самый изощренный убийца не способен провернуть такое преступление.
Джим слегка выпрямился.
– Не могли бы вы повторить последнее предложение?
Джини медленно зачитала: «Пожалуй, самый проблематичный аспект этого образца современной прозы состоит в том, что ни один даже самый изощренный убийца не способен провернуть такое преступление».
– И как он на это отреагировал? – Джим крепче сжал трубку. – Вы не помните, что он сказал?
Джини усмехнулась.
– Я помню все звонки, которые заканчиваются бросанием трубки. Последние его слова были: «это возможно. Возможно все».
– Благодарю вас, мисс Дэвин, – сказал Джим. – Вы мне здорово помогли.
Утренний кофе стоял нетронутым на столе, пока Джим строчил в блокноте. Он проспал всего пять часов, мысли крутились вокруг романа Элайджи и новостей, которые сообщила ему по телефону Джини. Надо бы позвонить Джереми и обсудить план действий. Словно в ответ на его мысль в коридоре послышались шаги, и на пороге кабинета возник помощник шерифа.
– С Рождеством. – Он бросил на стол пару серебристых ключей на кольце.
Джим приподнял кольцо за бирку с пометкой «Металлоизделия Пойнт-Орчардс» и внимательно изучил блестящие новенькие ключи.
– Что это?
– Дубликаты ключей от дома доктора Лэндри.
– Дубликаты? – Шериф пригляделся. – Но как? У нас и оригинальных-то нет.
– Мне позвонила Стефани из агентства недвижимости «Пьюджет-Риэлти» и сказала, что у нее есть. Прознала, что мы расследуем убийство, и захотела помочь.
Джим встал из-за стола.
– Иными словами, лучшая подружка Делла выболтала.
– Отдала ключи с условием, что мы будем держать ее в курсе, – признался Джереми.
Джим сунул кольцо в карман.
– И все-таки: откуда они у Стефани?
– Эрин, как выяснилось, подумывала выставить дом на продажу и найти себе что-нибудь поменьше, раз уж она живет одна. Думаю, ей там все напоминало о прошлом. В общем, в прошлом месяце она отдала комплект ключей Стефани.
Джим потянулся за курткой.
– Ну и отлично – не нужно будет разбивать окно. Поехали.
Температура опять колебалась в районе нуля, и шериф с помощником потрусили по автомобильной стоянке. Джим со всей силы дернул дверцу патрульной машины, разбив наледь, и нырнул внутрь. По дороге он пересказал Джереми вчерашнюю беседу с агентом.
– Это, по-вашему, весомый мотив для убийства? – фыркнул Джереми. – Только потому, что какой-то там критик решил, что преступление невозможно совершить?
– Выводы делать рано, – признал Джим. – Но все указывает на такую возможность.
Дорогу посыпали солью, и полицейские добрались без приключений.
– Что конкретно будем искать? – спросил Джереми, когда они свернули на подъездную дорожку и припарковались перед гаражом.
– Например, машину. Кошелек, адресную книжку, список встреч, все в таком духе. Мне нужны имена всех, с кем она виделась в последние недели, – хорошо бы еще знать, с какой целью. Не пропускай ни одной мелочи и, если что, беги ко мне.
– Тогда за дело, – сказал Джереми, отстегивая ремень, и Джим протянул ему ключи.
– Ты начинай, я подойду.
Взбежав по ступенькам, Джереми исчез в доме. Джим достал из ящичка пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. Обычно он позволял себе одну сигарету в неделю, но сейчас велик был соблазн увеличить норму до пятидесяти. Когда воздух в салоне остыл, Джим вылез из машины и зашагал в сторону дома.
Вдруг в дверном проеме появился Джереми.
– Кое-что есть!
Джим, глубоко затянувшись, выпустил струю дыма.
– И что же?
– Календарь на холодильнике. Три дня зачеркнуты: 29, 30 и 31 декабря. И приписка: «Приезжает М».
Джим кивнул.
– Тогда нам нужно…
– Позвонить в аэропорт Сиэтл/Такома и узнать, улетел ли он 31-го? – договорил за него Джереми. – Я все сделаю.
Джим кивнул и помахал ему сигаретой.
– Отлично. Я закончу и догоню.
Затянувшись, он прошел во дворик и окинул взглядом лужайку. Росшие вдоль ограды кусты гортензии нуждались в обрезке. Побуревшие головки уныло поникли, на сухих листьях, будто в ладонях, покоились горстки снега. Еще одна глубокая затяжка – и Джим выпустил дым через нос, наслаждаясь свежим ледяным воздухом, прежде чем направиться в дом, где придется столкнуться неизвестно с чем.
И тут еле слышно – не раздайся скрип соли по асфальту, он бы и не заметил – мимо дома на низкой скорости проехала машина. Бросив окурок на землю и придавив его сапогом, Джим помчался обратно к крыльцу и успел заметить сворачивающий за угол блестящий синий «камаро».
Элайджа подскочил в постели, освещенный лунным светом, льющимся через окно. Глянул на электронные часы, растерянно заморгал – три тридцать восемь. Телефон на кухне разрывался, и тут до него дошло: вот от чего он проснулся. Откинув одеяло, Элайджа вышел в темный коридор, в крови билась паника. Никто не звонит в половину четвертого утра, чтобы пожелать хорошего дня.
– Алло?
– Элайджа?
– Да, я.
– Это Эрин Лэндри. Боюсь, тебе надо приехать в больницу как можно скорее, Читто совсем плох – и хочет тебя увидеть.
– Что стряслось? Несчастный случай?
– Все дело в легких. Пару часов назад он поступил с серьезным кровохарканьем. Тут я мало чем могу помочь.
Ноги у Элайджи подкашивались, он привалился к кухонной стойке.
– Хочешь сказать, он
Эрин отвечала с профессиональным спокойствием.
– Да. Поторопись.
Бросив трубку, Элайджа кинулся в спальню и быстро натянул заготовленную на утро одежду. Не прошло и трех минут, а он, вцепившись в руль, мчался в город так быстро, как только осмеливался. Небольшая клиника находилась в двадцати минутах езды. Закладывая на поворотах крутые виражи, а на прямых участках вдавливая педаль газа, Элайджа пытался переварить происходящее. В голове не укладывалось: как это – Читто умирает? Последний раз они виделись пару дней назад, когда тот, в очередной раз сильно простудившись, вышел на работу, и Элайджа уговорил его взять отгул, чтобы отдохнуть и подлечиться. Но это же просто простуда. Очередная простуда.
Элайджа вдарил по тормозам, едва не пропустив поворот к клинике, и круто вывернул руль влево. Припарковался, глянул на часы. Четыре ноль три. Он вбежал в стеклянные двери и вдруг замер на месте, увидев в холле Эрин. Лицо у нее было бесстрастное, руки сложены на груди.
– Нет, – сказал он, мотая головой, когда она подошла ближе.
– Мне очень жаль, – сказала она.
– Нет! – Он оттолкнул ее и побежал по коридору. Из открытой двери лился белый свет флуоресцентных ламп, он устремился внутрь. На кровати недвижно лежал Читто с посеревшим лицом, глаза закрыты, длинная коса разметалась по подушке.
Элайджа рухнул на стул у кровати и прижался к его груди. Дрогнул от всхлипа – и у него вырвался звук, какой он не издавал с тех пор, как умерла мать. На плечо ему опустилась тонкая рука, и Элайджа замер.
– Но как? – сказал он. – Что произошло?
– У него был рак легких, Элайджа.
Элайджа уставился на нее.
Эрин подвинула табурет и, присев, заглянула ему в глаза.
– Диагноз поставили прошлой осенью. Сожалею, что он не сказал. Я говорила, что тебе следует знать, но он меня не послушал. Но попросил тебе кое-что передать.
Эрин взяла с прикроватной тумбочки письмо и вручила его Элайдже. Не распечатывая конверт, он положил его на колени.
– Мне очень жаль, – повторила Эрин, встала и направилась к выходу.
Элайджа сидел рядом с Читто до тех пор, пока на горизонте не выглянуло солнце и за телом не приехали двое мужчин из резервации. Он проводил их до парковки, оцепенело глядя за тем, как его друга погружают в старый катафалк и увозят прочь. Потом достал из кармана конверт и вытащил письмо. Мастерская отныне принадлежала Элайдже: Читто переоформил документы на его имя, но вместо того, чтобы передать ему дела, настоятельно советовал продать гараж, а на вырученные деньги снова заняться писательством. В конце письма Читто просил прощения за то, что не сказал, что умирает.
Вот и все – никаких прощальных сантиментов. Только нацарапанное снизу имя. Сложив письмо, Элайджа запихнул его в конверт. Возвращаясь домой, он не плакал; только сердце щемило при мысли, что где-то коченеет его единственный на свете друг, дожидаясь, пока ему выкопают могилу.
Все утро Элайджа обзванивал клиентов, чтобы отменить запись и сообщить им печальную весть. В час он позвонил «Пьюджет-Риэлти», выставил гараж на продажу и вторую половину дня провел в лесу. Тропа была расчищена, но Элайджа все равно бесцельно размахивал мачете, нанося удары по молодым побегам и кустарникам, просто чтобы ощутить, как разрубает ветви. Наступила ночь, но ему не спалось. Он сидел на ступеньках с тыльной стороны дома, чувствуя, как воздух становится зябким и в темноте собирается мошкара. Элайджа не отмахивался от комаров, жужжащих над самым ухом, позволяя им жалить руки и лицо. Когда за предвещающими дождь утренними тучами забрезжил сероватый рассвет, он сел в машину и поехал в резервацию. У границы пришлось резко затормозить: шел мелкий дождик, и грунтовая дорога успела превратиться в кашу. В зеркале заднего вида были видны летящие из-под колес дуги коричневых брызг.
Элайджа знал только одно кладбище на территории резервации – оно располагалось в глубине леса за церковью, в которой служил отец Накиты. Дорожный знак «Кладбище Священной горы» указывал на заросшую дорожку, огибающую церковь слева и ведущую прямо в лес. Элайджа медленно продвигался по ухабистой дороге, которая была не сильно шире тропинки. Днище царапали колдобины, высокие ели подступали близко, цепляясь за машину влажными лапами. Наконец он выехал на просторный пятачок.
Кладбище было Г-образной формы, задняя его часть скрывалась за деревьями. Элайджа оставил машину у ворот, вылез и оглядел газон в поисках свежей могилы. Прошел первую секцию, повернул направо. Вот он – холмик черной земли в дальнем конце кладбища, поднимающийся из травы у самого края леса. Камень еще не поставили. Быть может, Читто заезжал сюда в прошлом году и выбрал себе это укромное место, подальше от глаз – словно мечтая, чтобы его забыли.
Стоя у могилы, Элайджа прокашлялся. Хотелось что-то сказать, но он не находил слов. Не столько Читто, сколько он сам нуждался в том, чтобы хоть парой фраз почтить память друга. Читто рассказывал, что скваломы не устраивают торжественные похороны, на которых оплакивают умерших. Вместо этого они бросают в костер их вещи и инструменты, которыми была выкопана могила. Элайджа открыл рот, но из груди вырвался лишь сдавленный звук, и он сдался, решив ограничиться долгим молчанием – пока легкая изморось не сменилась ливнем, насквозь промочившим волосы и одежду.
Элайджа услышал, как к кладбищу подъехала машина, но не мог разглядеть ее за пышной листвой. Мотор затих, открылась и хлопнула дверца. Кто-то из резервации приехал оплакать Читто? Прошло несколько минут, но из-за угла никто не выходил. Наверное, приехали навестить другую могилу в одной из первых секций; сквозь оцепенение кольнула жалость. Неужели только он один оплакивает Читто? Родственников у него не осталось. Жена умерла много лет назад, детей у них не было. Большинство друзей жили в Пойнт-Орчардс, но кто из тех, кого он называл друзьями, был больше, чем просто приятелем, с которым можно переброситься словечком-другим? Рассказать случайную шутку. Попросить прикурить.
Где-то за фотографиями на каминных полках, а может, в сундуках на чердаке пылятся деревянные флейты, которые Читто вырезал со всей любовью. Глядя на насыпь, Элайджа вдруг понял, что он один по-настоящему знал этого человека. Он один по-настоящему его
Элайджа огляделся по сторонам. На другой стороне, где два дерева смыкались в стрельчатую арку над невзрачным надгробием, он увидел Накиту, не сводившую с него глаз.
Она не двинулась ему навстречу: стояла недвижно, словно статуя, пока он шел к ней, обходя могилы. Сто футов. Пятьдесят. Двадцать. Это было похоже на последний километр кросса, когда тело горит, сердце бьется как сумасшедшее, а финишная линия, к которой мчишься из последних сил, уплывает куда-то вдаль.
– Это правда ты? – спросила Накита, когда он остановился перед ней.
Элайджа кивнул, упиваясь ее взглядом, тем, как она смотрит на него, пытаясь распознать в нем восемнадцатилетнего мальчишку, которого когда-то знала. До чего же она хороша… Семнадцать лет, прошедшие с их последней встречи, придали ей утонченности, сняли налет безыскусности, оставив нечто величественное: так клен, растущий перед домом, радует глаз весной, распускаясь зелеными почками, но осенью, окрасившись в рдяные краски, поражает красотой.
– Где еще нам встретиться, – тихо проговорила она, оглядываясь. – Как не там, где хоронят людей.
Элайджа глянул на соседнюю могилу.
– Соболезную твоей потере.
Накита слабо улыбнулась.
– Прошло три года. Порой я думаю, что гораздо больше, но всякий раз, когда я прихожу сюда, кажется, будто это случилось вчера.
Дождь усилился, но кроны деревьев служили им надежным укрытием; мелкие капли падали на волосы и одежду, а они смотрели друг другу в глаза.
– Я приехал к Читто, – сказал Элайджа сквозь ком в горле. – Он скончался вчера ночью. Говорю и в голове не укладывается. Я не догадывался, насколько серьезно он болен, и вдруг раз – и его нет. Не уверен, что вы были знакомы.
Накита кивнула.
– Виделись пару раз. Я слышала, ты работал в его мастерской.
– Я ее продаю.
Элайджа не мог оторвать от нее глаз, блуждал взглядом по ее лицу, по каждой черточке, которая казалась одновременно знакомой и бесконечно чужой.
– Ты выглядишь… – Правильного слова он подобрать не мог. – Как сказать…
Неловкий смешок – и он сдался.
– Ты тоже, – с деланой серьезностью сказала Накита, в глазах – насмешливый огонек.
Элайджа почувствовал, как расплывается в улыбке.
– Черт, ты не представляешь, сколько я ждал нашей встречи. Видел, как ты заходила в магазин, но струхнул. Чуть под машину не попал, когда перебегал улицу.
Накита улыбнулась.
– Правда? А я однажды увидела вас с Читто в «Голубом гусе», тут же развернулась и вышла, – призналась она.
Стена между ними рухнула, в груди у Элайджи вспыхнула искорка и разлилась теплом.
– Прости меня, – сказал он, встряхивая головой, отчего во все стороны полетели брызги. – Ради бога, прости. Тем летом я хотел приехать. Должен был. Просто… Просто в голове была полная каша. В то время я считал, что поступаю правильно, жертвуя всем ради карьеры. Я написал книгу…
– Я читала, – перебила его Накита, бойко кивнув. – Книга замечательная.
Элайджа моргнул.
– Ты читала?
– Разумеется.
– Никакая не замечательная, – запальчиво возразил Элайджа. – Полный провал. Ради нее я пожертвовал всем. Не был с отцом в последние годы. Профукал десять лет своей жизни. Не выполнил обещание, которое дал тебе.
– Я и не думала, что ты его выполнишь, – просто сказала она.
Элайджа почувствовал себя так, будто ему влепили пощечину. Дело было не в ее словах, а в том, с какой спокойной рассудительностью она их произнесла. Он вдруг понял, что даже в юности Накита была гораздо мудрее его.
– У тебя получилось? – спросила она. – Построить в Сан-Франциско жизнь, о которой ты мечтал?
Внутри снова толкнулась боль.
– Нет.
Накита шагнула к нему и, сдвинув брови, стала всматриваться в его лицо. В черных как смоль радужках глаз Элайджа видел свое отражение. Выглядел он старше, гораздо старше, чем когда они в последний раз стояли вот так лицом к лицу. Бессонная ночь отпечаталась в тенях под глазами, горе от смерти Читто засело в прорезавших лоб морщинах. После тридцати часов без душа и бритья он представлял собой малоприглядное зрелище и вряд ли мог произвести приятное впечатление. При всем при этом во взгляде Накиты не было отвращения – она смотрела на него, словно на дорогую сердцу детскую игрушку, которая потерялась много лет назад, но неожиданно нашлась и которую она теперь вертит в руках, пораженная нахлынувшими воспоминаниями.
– Ты живешь в хижине один?
Элайджа кивнул.
– Приезжай посмотреть, как я все обустроил. Получилось неплохо… Я поменял крышу и дверь… Набил кладовку… У меня даже яйца есть…
Он и сам не понимал, что несет. Он суетился, как нервный подросток, который пытается поддержать разговор с самой красивой девочкой в школе.
Накита рассмеялась.
– Серьезно? – Она улыбнулась. – Мы говорим о яйцах?
Элайджа не мог оторвать от нее взгляд. Он гадал, чувствует ли она то же самое, что и он: бьются ли у нее внутри бабочки, норовя вырваться наружу? Тянет ли ее к нему тем же неумолимым притяжением, которое вот-вот заставит его броситься к ней и заключить ее в объятия?
Элайджа набрал воздуха и выпалил:
– Может, сходим куда-нибудь? Пропустим по стаканчику, поболтаем?
Накита покачала головой, теплота во взгляде сменилась холодком.
– Не думаю, что это хорошая идея.
Отказ словно ударил его под дых.
– Извини… Не хотел на тебя давить – ты не подумай.
– Я не готова, Элайджа, – сказала Накита, поворачиваясь к нему спиной и устремляя взгляд на надгробие под ветвями. – Последние несколько лет я училась смотреть в будущее, где нет человека, с которым мы строили его вместе. Мы с Кайленом… Мы чувствовали, что впереди целая жизнь. Мы мечтали о будущем. Хотели детей. Он построил нам дом – для меня и моей семьи. Самый большой, самый прекрасный дом во всей резервации. А теперь я едва могу в нем находиться. – Она с тоской взглянула на Элайджу, точно умоляя его понять глубину ее горя. – Я ощущаю его присутствие. Не просто в доме – здесь. – Она приложила тонкую руку к груди. – Может показаться, что я спятила, но я чувствую, что должна быть ему верна.
Элайджа не собирался отступать. Однажды, семнадцать лет назад, он ее уже упустил. Проворонил свой шанс. Но сейчас ничто не стояло у них на пути. Пускай она пытается внушить ему обратное – но он-то знает, что между ними сохранилось прежнее притяжение, прежняя сцепка, ничуть не ослабшая за эти годы. Он будет полным дураком, если потеряет ее в этот раз.
– Может быть, единственный способ отпустить прошлое – сделать шаг навстречу кому-нибудь другому, – настойчиво сказал он.
Нервы у Накиты сдали, на глаза набежали слезы.
– Прости, – прошептала она. – Я не могу.
Она протиснулась мимо него и быстро зашагала по мокрой траве. Элайджа провожал ее взглядом. Она вышла за ворота, забралась в машину, и та, рассекая колесами лужи, умчалась по грязной дороге.
Элайджа стоял, не шевелясь, под кронами деревьев, вновь и вновь прокручивая в голове их разговор. Ливень сменился дымкой, которая вскоре рассеялась, украсив кладбище гирляндами из туманных завитков, проплывающих над надгробиями и тающих возле леса. Пожалуй, не стоило звать ее на свидание рядом с могилой мужа.
Промокший до нитки и смертельно уставший, Элайджа медленно поплелся к «камаро» и поехал домой. Для начала ему нужно поспать, а там он попробует разобраться, что между ними произошло. Но одно он знал точно: пора перестать грезить о писательской резиденции в Новой Англии. Мэн может и подождать. Пока он не сделает все, что в его силах, чтобы вернуть Накиту, он никуда не поедет.
На полу в гостиной лежали фотографии.
Рядом стояла неоткрытая бутылка шампанского. Подарок от Стефани из «Пьюджет-Риэлти» – чтобы отпраздновать сделку. Мастерская продана, деньги перечислены, и на счету у Элайджи оказалась такая сумма, о которой он и не мечтал. Но отмечать настроения не было. Утром он обошел кабинет Читто и сложил в картонную коробку фотографии и прочую мелочь.
Большинство фотографий в кабинете держались на клейкой ленте, но около дюжины висели в рамках на гвоздях, так что остаток дня Элайджа заделывал оставшиеся от них дырочки и красил стены. Зря он принялся за покраску в последний момент – сегодня приедет новый владелец, и запах свежей краски не успеет выветриться, – но Элайджа откладывал эту задачу раз за разом, понимая, что его непременно утянет поток тягостных воспоминаний. Он по очереди вынимал снимки и раскладывал их на полу. На половине из них был Читто в одиночку, на другой – вместе с отцом. Кадр за кадром Элайджа изучал историю многолетней дружбы между двумя людьми, которых любил, пусть и совсем разной любовью. Он любил отца, хотя чем старше он становился, тем чаще казалось, что любовь эта основана исключительно на родстве. А потом он вернулся в Пойнт-Орчардс, и через три с половиной года отцом, в котором он всегда нуждался, стал для него Читто.
Поиск покупателя занял не один месяц, поскольку Элайджа поставил одно принципиальное условие, на которое долго никто не соглашался. Новое место должно сохранить прежнее название. Это место связано с Читто Бигеем, и оно должно и дальше носить его имя. Элайджа где-то слышал, что человек умирает дважды – вторая смерть наступает тогда, когда на земле не останется ни одной живой души, которая помнила бы его имя, – и собирался сделать все возможное, чтобы того, кто лежит в неприметной могилке в резервации, никогда не забыли. В конце концов, отказав инвестору из Сиэтла, который планировал превратить мастерскую в «Старбакс», Элайджа продал ее за меньшую сумму супружеской паре, которая хотела открыть здесь небольшую семейную кофейню и согласилась назвать ее «Кофе от Бигея».
Элайджа встал, поболтал затекшими ногами и, глянув на кухонные часы, обнаружил, что уже перевалило за полночь. Тридцать первое декабря, последний день в году. Он подбросил в печку полено, поворошил дрова железкой, пока угольки не вспыхнули яркими рубинами. Подогрел молоко и растопил шоколад в небольшой кастрюльке, постоянно помешивая, чтобы смесь не пригорела. После этого накинул теплую кожаную куртку Читто и вышел на крыльцо.
Пушистые снежинки, кружась, падали с растрепанных облаков, сквозь которые пробивался яркий белый полумесяц. Словно корабль-призрак, он плыл по ночному небосклону, едва задевая верхушки деревьев. Ночь была до того волшебной, что, несмотря на теплую куртку, по спине у Элайджи побежали мурашки.
Он попивал какао и, хотя глаза слипались от усталости, продолжал стоять на крыльце, думая о предстоящем дне. В прошлом году они с Читто заглянули на новогоднее празднование в Пойнт-Орчардс, проходившее в «Элкс-Лодж», – этакий междусобойчик маленького городка, где разряженные гости до полуночи играют в карты и то и дело подходят к выстроившимся вдоль стены складным столикам с едой, которые ломятся от мультиварок и форм с фрикадельками, чили, коблерами и пирогами.
Надо бы заглянуть и в этом году. Читто хотелось бы, чтобы он заехал. А еще больше ему хотелось бы, чтобы Элайджа вышел из своего затворничества и хотя бы немного повеселился. В прошлом году они на пару играли в червы, подчистую обыгрывая тех, кто осмеливался бросить им вызов. К концу празднования, когда они до отвала наелись картофеля с сыром, шоколадного торта и дюжины разных других блюд, изготовленных по большей части из мяса и майонеза, Читто проводил его до машины и спросил, дал ли он себе обещание на этот год. Элайджа признался, что не давал новогодние обещания с тех пор, как ему исполнилось тридцать. Зачем обрекать себя на разочарование, если ничего из загаданного не сбывается? Все его новогодние обещания крутились вокруг писательства, и поглядите, что из этого вышло. Читто, усмехнувшись, заметил, что это не то же самое, что загадать желание, которое исполнится по мановению волшебной палочки; чтобы все получилось, нельзя опускать руки, надо идти к цели и вкалывать изо всех сил. Элайджа не спросил, что он хотел сделать в новом году, и так и не узнал, что за обещание дал себе Читто в последний год жизни, сдержал он его или нет.
Допив какао, почти остывшее на морозном воздухе, Элайджа опустил кружку. Зашел в дом, поставил ее в мойку, почистил зубы и залез в кровать. Засыпая, он знал, какое обещание даст себе на этот год, и наутро собирался заняться им первым делом.
Спал он крепко и проснулся в начале десятого, с необыкновенно ясной головой, какая бывает, когда ты ставишь перед собой цель. Ночью снега не было, так что Элайджа решил начать день с двухмильной пробежки. После этого он позавтракал панкейками со сливовым вареньем, принял душ и, обернув полотенце вокруг талии, открыл шкаф. Оглядел рубашки на вешалках – невзрачные, поношенные, почти все в жирных пятнах от масла. Ни одна рубашка не соответствовала его планам. Пришлось совершить вылазку на Главную улицу, где располагался магазинчик одежды. Несмотря на праздник, двери были открыты; Элайджа обрадовался и, не торопясь, примерил несколько пар темных джинсов и рубашек с воротником-стойкой. В итоге ему приглянулась светло-серая рубашка с манжетами, подчеркивающая широкие плечи и стройную фигуру, мускулистую и поджарую – все благодаря работе в огороде. К рубашке Элайджа подобрал джинсы – они сидели на нем как влитые – и окинул свое отражение одобрительным взглядом.
Вернувшись домой, Элайджа несколько минут расчесывал гребнем непослушные волосы и водил бритвой по щекам и подбородку, после чего, сжимая в руке ключи, направился к машине. Перед выходом он захватил бутылку шампанского и пристроил ее на пассажирском сиденье. Выехав на трассу, он повернул не в Пойнт-Орчардс, а направо – в резервацию.
Элайджа миновал деревянный щит, лишь немного снизив скорость, когда колеса коснулись грунтовой дороги. Проехав дом семьи Накиты и церковь, где служил ее отец, он вдруг осознал, что никогда не заезжал так далеко на территорию резервации. Прямая грунтовая дорога уходила к горам; Элайджа глазел по сторонам, рассматривая хижины, и вскоре выехал на перекресток. Куда теперь – направо или налево? Оставалось только довериться интуиции – и «камаро» повернул налево.
Дорога сузилась и зазмеилась по холмистой местности, поднимаясь в горы. В этой части резервации дома не прижимались друг к другу и выглядели более ухоженными. Справа над лесом, будто навеки нависшая грозная тень, маячила заснеженная горная гряда. По левую руку меж деревьев мелькали хижины, походившие на его собственную: бревенчатые дома и постройки вроде маленьких деревянных срубов, от которых лениво поднимался дым.
Элайджа вглядывался в каждый дом. Он миновал очередной перекресток, откуда две дорожки вели обратно в центральную часть резервации, и упрямо покатил дальше, проигнорировав дорожный знак, предупреждающий, что впереди тупик. Тропа плавно огибала обледеневшее подножие гор. На вершине холма стоял необыкновенной красоты трехэтажный дом с остроконечной крышей и стеклянным фасадом с видом на горы, которые золотились на солнце, медленно выходящем из-за вершин. Сомнений не оставалось. Это тот самый дом.
Элайджа свернул налево на подъездную дорожку, уходящую ввысь по отвесному склону. Оказавшись на вершине, он заметил три автомобиля: черный грузовик, маленькую красную легковушку и серебристый седан. Два из них он узнал. «Камаро», его путеводная нить, показал ему верную дорогу. Накита говорила, что это самый большой, самый прекрасный дом в резервации, и ни капли не лукавила.
Элайджа припарковался возле ее машины и взял с соседнего сиденья бутылку шампанского. Сделал глубокий вдох, набираясь смелости, вышел из машины и направился к дому. Он поднялся на крыльцо и постучал три раза – уверенно, но не слишком громко, чтобы не переполошить тех обитателей дома, которые любят поспать допоздна. Дожидаясь, пока ему откроют, Элайджа повернулся и посмотрел на горы. Никогда еще он не стоял к ним так близко. Они были прямо перед ним – возвышавшиеся над дорогой острые пики, покрытые снегом, лишь немного смягчающим их шероховатые линии. С этой стороны, на западном склоне, глубокие тени окрашивали снег в ярко-голубой ледниковый цвет, чахлые сосны, словно виноградные лозы, взбирались по скалам на высоту, от которой дух захватывало, после чего уступали место величественным голым вершинам. Какой художник не отдал бы все деньги за возможность пожить в этом доме год и каждое утро выходить на крыльцо, чтобы запечатлеть на холсте каждый их оттенок?
За дверью послышались шаги, и Элайджа обернулся. В высоком окне мелькнуло утомленное лицо преподобного Миллса. Он недоуменно и настороженно посмотрел на Элайджу. Тот робко помахал, и замок щелкнул.
– С наступающим, ваше преподобие, – сказал Элайджа, когда дверь открылась.
– Проходи, – сказал отец Накиты, отходя в сторону. – Нечего пускать в дом сквозняк.
Элайджа закрыл дверь и осмотрелся, пробежав взглядом по сводчатому потолку высотой во все три этажа.
– Ух ты, – выдохнул он.
– Семья Кайлена владеет пятой частью казино «Скагэм», что возле пятой межштатной магистрали, – сообщил тот, пока они шли по коридору.
– А, – кивнул Элайджа. Это все объясняло.
– Кто там? – крикнула Накита из соседней комнаты.
– Блудный сын, – ответил ей отец, заходя в кухню вместе с Элайджей. Накита помешивала ложкой в кастрюле. Она оторвалась от плиты и уставилась на него.
– Что ты здесь делаешь?
Выглядела она прелестно. Растрепанные со сна длинные волосы, спадающие на лицо, длинная черная футболка, шелковые пижамные шорты выше колен, подчеркивающие стройные ноги. У нее до сих пор было тело бегуньи.
Элайджа протянул бутылку шампанского.
– Я приехал, чтобы позвать тебя на новогоднюю вечеринку, которая состоится сегодня вечером в «Элкс-Лодж».
Накита строго посмотрела на отца, как будто он все это затеял, но тот только пожал плечами и направился к выходу, оставляя их наедине.
– Веди себя хорошо, – бросил он через плечо. Накита закатила глаза.
– Что готовишь? – спросил Элайджа и подошел к столешнице, чтобы поставить бутылку.
Накита вернулась к плите, выключила конфорку и последний раз помешала ложкой в кастрюльке.
– Овсянку будешь? – повернулась к нему она.
– Нет, спасибо.
Это не было «да», но хотя бы она не выставила его за дверь.
– Так что скажешь? – ответил Элайджа.
Накита достала из буфета миску, выложила овсянку и посыпала сверху изюмом и тростниковым сахаром. Она повернулась к нему, кивнула на табурет, после чего, поставив миску на столешницу, уселась в отдалении, зачерпнула ложку каши и отправила в рот.
Накита не ответила, только наблюдала за ним, точно за камышовым котом, который выследил ее и притаился в высокой траве.
– Накита, разве ты не видишь, что я не тот, каким был семнадцать лет назад? – тихо сказал он.
Прежде чем ответить, Накита съела еще ложку.
– Я тоже не та, что раньше, Элайджа. С чего ты взял, что в тридцать пять лет у нас осталось что-то общее? Мы были детьми. Это было так давно.
Элайджа замер, глядя на нее, словно пытаясь разгадать, что у нее на уме. Потом пожал плечами и встал.
– Хорошо. Тогда не приезжай на вечеринку. Если ты веришь, что нас связывала обычная интрижка, и до конца дня не передумаешь – не приходи. Но если чувствуешь то же, что чувствовал я – и тогда на кладбище, и сейчас, глядя, как ты стоишь напротив в пижаме, – если чувствуешь, что нас тянет друг к другу, то, будь любезна, дай нам шанс. – Он задвинул табурет. – Я знаю: еще не все потеряно, и если ты поймешь это до конца дня, то приходи в «Элкс-Лодж». Я буду там к десяти.
Не дожидаясь ответа, Элайджа повернулся и вышел. Забрался в машину и, крепко вцепившись в руль, поехал домой. Он почти не видел дороги и все прокручивал в голове их разговор. Что ж, решение за ней. Он сделал все, что мог.
Шли часы, день медленно растворился в сумерках. Элайджа слегка побрызгался одеколоном и без четверти десять тронулся в путь. Вероятность, что Накита придет, он оценивал процентов в тридцать.
Народу в «Элкс-Лодж» собралось порядочно, но Накиты среди гостей не оказалось. Элайджа без энтузиазма сыграл в карты за парой складных столиков, все это время не сводя глаз с двери. Запахи горячей еды так и подбивали поскорее наполнить тарелку, но Элайджа только пожевал немного печенья – от напряжения и досады у него пропал аппетит. Стрелки часов перевалили за одиннадцать. Когда мэр поднялся на маленькую сцену и начал отсчет до полуночи, сердце у Элайджи сжалось. Накита не пришла. В глубине души он считал, что получил по заслугам, но все равно почувствовал боль.
– Двадцать пять! Двадцать четыре! Двадцать три!
Элайджа взял со спинки стула куртку и начал пробираться к выходу.
– Девятнадцать! Восемнадцать! Семнадцать!
Все глаза устремлены на сцену, в бокалах пузырится шампанское.
Он протиснулся к двери и вышел.
На улице, прислонившись к «камаро» и улыбаясь, стояла Накита. Сердце металось у него в груди, пока они шли навстречу друг другу. Элайджа посмотрел ей в глаза, и ему показалось, что она его простила. Позади них из раскрытой двери доносились голоса:
– Три! Два! Один!
Накита взяла его за руки.
– С Новым годом, – прошептала она.
Элайджа крутанулся на стуле у письменного стола.
У него появились свои стул и свой стол. Вдобавок к новогоднему обещанию помириться с Накитой он, в память о Читто, пообещал себе вернуться к писательству. Обещание, пожалуй, получилось не слишком грандиозным: не прошло и трех недель, как он его выполнил. Элайджа решил зарабатывать на жизнь писательством – и вуаля, этим он и занимается. Ладно, к мечте стать известным на весь мир писателем это, конечно, имеет мало отношения, но для начала неплохо. Возможность писать статьи для местной газеты казалась ему драгоценным шансом, свалившимся с небес.
Первое воскресенье нового года он провел с Накитой в церкви, где служил ее отец. Их второе свидание. Сперва, проходя мимо скамей, Элайджа отчетливо ощущал на себе взгляды темных глаз. Все, кроме него, были скваломами. Но, когда проповедь подошла к концу и на вконец расстроенном органе заиграли «Дух Святой, Дух благодати», он обнаружил, что собравшиеся приветливо кивают и подходят пожать ему руку. Накита представила его своим знакомым, а когда сказала, что он писатель, один сквалом – на вид ровесник Читто – посмотрел на него с особенным интересом. Он работал в «Вестнике Пойнт-Орчардс», недавно вышел на пенсию и сообщил, что газета находится в поисках репортера. Вот так после короткого собеседования Элайджа стал зарабатывать написанием заметок.
На столе зазвонил телефон, и Элайджа схватил трубку.
– Ты как часы, – сказал он, глядя на циферблат, показывающий два часа дня.
– Я очень пунктуальна, – ответила Накита.
– Как прошел день? – Услышав ее голос, Элайджа не смог не расплыться в глупой улыбке.
– Прекрасно, только закончила. По уши измазана краской. Для художника это значит, что день прошел плодотворно.
– Могу заехать за тобой после работы.
– Нет уж, я на это не куплюсь. Увидимся в ресторане.
– Когда я уже могу посмотреть? – спросил он.
– Когда я закончу.
Элайдже не терпелось увидеть картину, над которой она работала. Когда Накита впервые привела его в студию, он обомлел. Мастерская приютилась на краю леса рядом с домом, который построил Кайлен. Он же обустроил и студию, октагон с панорамным остеклением, в котором Накита могла передвигать мольберт куда ей вздумается, чтобы открывался вид то на горы, то на величественный лес. Элайджа не ошибся: это место идеально подходило для занятий живописью, но всякий раз, оглядывая мастерскую, он ощущал робость. Человек, которого он никогда не знал, установил высокую планку.
Внутри стояли холсты всех форм и размеров. Вскоре они отправятся на рынки в Сиэтл и будут проданы. Стиль Накиты был уникален: четкие изломанные линии повторяли очертания пейзажа за окном, но вот цвета… Особенно Элайдже приглянулся горизонтальный рисунок с горным хребтом, выполненный в ярких синих и розовых тонах. Он лучился энергией, он будоражил; создавалось впечатление, будто смотришь на горы сквозь призму психоделического трипа. Но Накита писала не только пейзажи. Ей великолепно удавались портреты. Центральную часть стены мастерской занимал портрет бабушки: лицо крупным планом, изрезанное глубокими морщинами. Это был первый портрет – Накита написала его сразу после ее смерти. Сейчас она работала над портретом для Элайджи и наотрез отказывалась раскрывать детали, правда, пообещала, что он будет доволен.
– Может, дашь подсказку? – уговаривал ее он.
– И не надейся.
Дверь кабинета хлопнула, и Элайджа поднял глаза. Его коллега по имени Пол быстрым шагом подошел к рабочему месту, взял со стола камеру и, помахав на прощание, собрался уходить.
– Подожди минутку, – сказал Элайджа, прикрывая ладонью трубку, и окликнул Пола: – Ты куда?
– На Ристо-роуд авария. Серьезная. Еду снимать. Если успеешь поговорить с шерифом и до вечера собрать материал, завтра опубликуем.
– Будет сделано. – Он приложил трубку к уху. – Можно я тебе перезвоню?
– Да, не волнуйся. Я еще пару часов поработаю, пока освещение подходящее. Но планы в силе – увидимся в шесть.
– Договорились. – Элайджа положил трубку и позвонил в полицейское отделение. Секретарь сообщил, что шериф еще не вернулся с места происшествия, и соединил Элайджу по телефону.
– Шериф Годбаут, здравствуйте. Это Элайджа из «Вестника». Пол рассказал об аварии на Ристо-роуд, и мы собираем материал для завтрашнего выпуска. Есть минутка?
На другом конце провода послышался глубокий вздох; шериф еще не заговорил, а Элайджа уже догадался, что авария со смертельным исходом.
– Вы все равно узнаете… Доктор Лэндри. Не вписалась в поворот и перевернулась.
К горлу подступила желчь. Ему и в голову не приходило, что в аварию мог попасть кто-то из знакомых. Элайджа не хотел, но обязан был спросить. Такова была его работа.
– Она… она цела?
– Тряхануло ее серьезно; похоже, сотрясение да пара сломанных ребер, но ничего, поправится. С ней сейчас врачи. – Слышно было, как шериф судорожно вздохнул. – А вот дочурке помочь уже было нечем. К тому времени, как я приехал, она умерла.
Кровь отлила от лица, Элайджа с такой силой впивался в трубку, что пальцы ныли. Невозможно представить, в каком аду находилась сейчас Эрин, в аду, из которого ей не выбраться до конца жизни.
– Ты еще здесь? – спросил шериф, и Элайджа осознал, что молчал почти с минуту.
– Ужасно, – выдавил он.
– Ужас, да.
– Спасибо, что уделили время.
Элайджа машинально положил трубку. Их с Эрин нельзя было назвать близкими друзьями, но он знал ее достаточно хорошо, чтобы, столкнувшись на улице, остановиться и поболтать, чтобы понимать, до чего она обожает свою малышку. Та часто сидела у матери на коленях – прелестная девочка, вся в мать, голубые глаза, белокурые локоны и очаровательнейшая улыбка.
Стараясь отогнать мысли об аварии, Элайджа взялся за другие дела – надо было составить календарь мероприятий на весну и написать обзор новогодней акции по продаже выпечки в ротари-клубе[108], – но через два часа Пол шлепнул на стол только что проявленные фотографии, и ему пришлось вернуться к заметке.
Зрелище было страшное. Глядя на снимки, Элайджа невольно представлял жуткий скрежет металла по бетону, оглушительной силы удар о дорожное ограждение, в которое влетел «мерседес», и наступившую после этого невыносимую тишину, в которой Эрин, должно быть, выкрикивала имя дочери, ничего не слыша в ответ.
Он писал кратко и без эмоций. Сухие факты. В конце концов, ему за это платили. Чувства не имели никакого значения; он был бесстрастным рассказчиком. Никто не захочет читать о том, как при взгляде на фотографии к горлу у него подкатила тошнота. Люди хотят открыть газету, тыкнуть в заметку за семейным завтраком, охнуть – «Вот кошмар!» – перевернуть страницу и забыть. С тяжелым чувством Элайджа запихнул фотографии поглубже в ящик стола и положил готовую статью на стол редактору.
Оставались еще дела (надо было написать пару других текстов перед тем, как выпуск отправится в печать), но Элайджа отложил все на завтра. Лучше уж выспаться и второпях накатать статьи на свежую голову, чем вымучивать из себя строчки в затуманенном состоянии. Разве мог он, дописав заметку о гибели малышки, мать которой он знал, перевернуть страницу и набросать веселенькое объявленьице о том, что в городе пройдет концерт свинг-группы из Сиэтла? На страницах газеты жизнь и смерть стремительно сменяли друг друга, так уж было заведено. Ему надо научиться, уходя домой, запихивать все истории с фотографиями в ящичек подсознания и не заглядывать в него до утра. Что ж, хотя бы на этот вечер у него имеются планы – да еще какие.
Накита ждала его в прибрежном ресторанчике в часе езды к северу от Пойнт-Орчардс. Это она предложила. Ресторан был прелестный: с деревянного навеса, густо увитого плющом, свисали белые гирлянды лампочек, из открытой двери доносилась негромкая музыка. Элайджа вошел внутрь. Накита сидела к нему спиной за маленьким столиком у окна с видом на пылающую закатными красками гавань. Застыв в проходе, он завороженно глядел, как она смотрит на море, подперев рукой подбородок. Черное платье с лямкой на шее, открывающее плечи, волосы уложены в ракушку, на губах играет легкая улыбка. Ему не верилось, что она вот так сидит за столиком…
Элайджа уселся напротив, и, глядя на него, Накита расплылась в улыбке.
– Привет, чужак. Как дела? – спросила она.
– День был трудным, – ответил он, – но мне уже лучше. У тебя как?
– Что случилось?
Элайджа улыбнулся, заметив ее проницательность. Ничего от нее не скроешь.
– Пришлось писать новостную заметку об аварии, в которую попала моя знакомая. Мы не были близкими друзьями, но я ее знал, поэтому на душе хреново. Ребенок погиб.
– Мне очень жаль. – Накита положила ладонь ему на предплечье. – Что за знакомая?
– Эрин Лэндри, работает врачом в Пойнт-Орчардс. Ты ее знаешь?
Пальцы сжались крепче.
– Я прекрасно знаю, кто она такая.
Слова прозвучали холодно и резко. Элайджа недоуменно уставился на нее.
К столику подошел официант, принес воды и предложил им меню. Накита сделала большой глоток, просмотрела его и заметила, что без ума от здешних равиоли с лобстером. Когда официант отошел, Элайджа отложил меню в сторону.
– Вы с Эрин пересекались?
– Дважды.
Элайджа выжидал.
– Послушай, мне не хочется говорить дурно о твоей приятельнице – тем более при таких обстоятельствах, – сказала Накита. – Потеря ребенка – невообразимое горе, писать про это нелегко. Что тут еще сказать.
– Накита, в чем дело? – тихо спросил Элайджа.
Накита сдалась и отложила меню.
– Шесть лет назад у бабушки случился удар. Микроинсульт. Я отвезла ее к Эрин. У нас в резервации есть искусные целители, но я хотела, чтобы ее обследовали и сказали, насколько все серьезно. Нарушения, к счастью, оказались минимальными, но Эрин, как это обычно делают врачи, стала настаивать на куче лекарств. Она прописала бабушке четыре препарата. Я пыталась выяснить, какие именно лекарства ей назначили, но Эрин заверила меня, что они безопасны, даже те, от которых, как известно, бывают кошмары, а порой галлюцинации и лунатизм. Однажды ночью бабушка ходила во сне. – Накита умолкла, видно было, что ей нелегко об этом вспоминать. – Она упала и ударилась головой, а поскольку Эрин назначила препарат, разжижающий кровь, у нее началось кровотечение. Я нашла ее утром. Не подсади ее Эрин на эти лекарства, она могла бы быть жива.
Накита с раздражением смахнула слезинку, блеснувшую в уголке глаза.
– Я жутко на нее разозлилась и поехала в город, чтобы все высказать. Я угрожала. Хотела подать в суд за врачебную халатность, но поняла, что бабушку мне не вернуть, а суд обойдется в уйму денег и времени, поэтому решила оставить все как есть. Но вряд ли я когда-нибудь смогу ее простить.
Элайджа взял ее за руку.
– Мне очень жаль. Правда. Эрин наверняка хотела как лучше. Мне она казалась хорошим человеком.
Накита снова взялась за меню, а когда посмотрела на Элайджу, ее губы улыбались, но глаза – нет.
– Давай сменим тему, – сказала она. – Что мы все о прошлом? Давай поговорим о нас.
– Не смотри, – велела Накита и, прикрыв ему глаза ладонями, повела его в студию. Элайджа вытянул руки, пальцы нащупали дверной косяк. Когда он вошел внутрь, она потянула его за собой.
– Почти на месте. Не подглядывай.
Они подошли к стене, и Элайджа едва сдерживался, чтобы не подсмотреть в щели между пальцами.
– Готов? – спросила Накита. Элайджа кивнул. Она опустила руки, он заморгал от яркого света.
И разинул рот. С гигантского полотна ему улыбался Читто. Портрет был совершенным: лицо крупным планом, каждая морщинка на месте, грубоватую кожу воссоздают текстура краски и пятна света. Коса небрежно перекинута через плечо, а глаза… Это были не плоские, бездушные глаза портрета – нет, в них плясала, искрилась, билась жизнь, таился источник неиссякаемой радости. Читто выглядел едва ли не более живым, чем при жизни. Фон был выдержан в излюбленном стиле Накиты: взрыв ярких красок, придававший изображению особенную глубину; Читто будто бы выходил из самого ослепительного заката своей земной жизни.
Элайджа ожидал чего угодно – но точно не этого. Он полагал, что Накита изобразит его самого – или же напишет автопортрет, который он сможет повесить у себя в хижине, – но ни за что бы не догадался, что она нарисует Читто.
– Как? – ахнул он. – Прямо как настоящий! Ты же говорила, вы виделись всего пару раз.
Накита просунула руку за портрет и извлекла снимок, прикрепленный к мольберту скотчем. Это была фотография из кабинета Читто – крупным планом, в руках мертвая рыбина; скорее всего, снимал отец Элайджи. Должно быть, она стащила, когда приходила к нему домой.
Элайджа взял снимок.
– Ты заделалась воришкой?
Накита улыбнулась.
– Цель оправдывает средства.
Он перевел взгляд на портрет.
– Я уже придумал для него подходящее место.
– Рада слышать. Вот только… – Накита встала между ним и портретом, – ты не получишь его бесплатно. Взамен придется кое-что для меня сделать.
Элайджа с наигранной серьезностью задрал подбородок, словно приготовившись торговаться.
– Назовите вашу цену, мисс.
Она сделала шаг вперед и легонько коснулась его предплечий.
– Тебе придется написать роман. Я хочу, чтобы ты снова начал писать.
Озорной огонек, плясавший в глазах Элайджи, потух.
– Ты серьезно?
– Абсолютно.
Элайджа отвел глаза и покачал головой, глядя себе под ноги.
– Не уверен, что мне хватит сил еще на один, Накита.
– Хватит.
Элайджа уставился на нее в упор, гадая, не шутка ли это, но лицо ее выражало непоколебимую уверенность. Накита верила в него с такой силой, что он почувствовал, как где-то внутри, в темном кабинете его разума, мягко разгорается почти угасший огонек надежды.
– Не пиши с оглядкой на читателей, – серьезно сказала она. – Не пиши для других. Пиши о том, о чем
– Будешь удерживать его в заложниках, пока я не закончу? – шутливо спросил Элайджа.
Накита покачала головой.
– Бери, если хочешь. Просто дай мне слово, что ты напишешь книгу. Пообещай.
Элайджа разглядывал картину. Накита трудилась над ней долгие недели. Она знала, насколько дорог ему был Читто, и эта кропотливая работа родилась из любви к нему. Он перед ней в долгу. Но хватит ли ему сил написать еще одну книгу? Дело не в отсутствии желания: ему казалось, что работа над «Приливом» вычерпала его творческий колодец до дна, и он не знал, плещется ли на дне что-нибудь, кроме мутной жижи. Успел ли колодец наполниться за три с половиной года размеренной жизни вдали от Сан-Франциско? Элайджа не знал. Он ни разу в него не заглядывал. Быть может, пришло время посмотреть страху в глаза и опустить ведро – а вдруг удастся зачерпнуть?
– Что скажешь? – спросила она.
– Я попробую, – сказал Элайджа, нежно беря ее за руки.
Накита кивнула и сняла портрет с мольберта.
– Для меня это считается.
Она донесла портрет до «камаро», и вдвоем они ухитрились втиснуть его на заднее сиденье.
– Погоди, у меня есть еще кое-что! – крикнула она, побежав обратно в дом, и вскоре вышла, неся в руках нечто похожее на компактный белый телевизор. Ее отец шел следом с клавиатурой и большой белой коробкой.
Элайджа открыл багажник и вышел из машины.
– Это то, о чем я думаю?
– Новенький, буквально вчера сошел с конвейера в Сиэтле, – сказала она. – Уж поверь мне, на нем ты напишешь гораздо больше, чем на отцовской печатной машинке.
– Только если ты поедешь со мной и покажешь, как его включать.
– Разумеется.
Накита забралась на пассажирское сиденье, и Элайджа помахал преподобному Миллсу на прощание.
На обратном пути он то и дело оглядывался на портрет Читто.
– Ты потрясающая художница, знаешь об этом?
– Так было не всегда, – ответила она. – На то, чтобы отточить любой навык, уходит время: чем больше рисуешь, тем лучше получается.
Элайджа покачал головой.
– Я могу вечность просидеть за мольбертом и никогда не напишу ничего подобного.
– Что ж, а я никогда не напишу ничего похожего на «Прилив», – парировала Накита. – Главное, что ты
Элайджа ощутил прилив надежды и гордости. Резервация осталась позади, и остаток пути они проехали в приятном молчании.
Элайджа затаскивал компьютер в дом по частям, а Накита тем временем вбила над дровяной печкой гвоздь и повесила портрет Читто. Через несколько минут компьютер стоял на кухонном столе, готовый к работе; Элайджа уселся на стул, и на мониторе вспыхнула белая страница с мигающей вертикальной черточкой в левом углу, которую вот-вот должны были подвинуть слова.
– Я тебя оставлю, – сказала Накита. – Попросила папу, чтобы он заехал за мной через десять минут.
– Постой. – Он встал и снова взял ее за руки. – Спасибо тебе.
Как всегда в такие минуты, когда они стояли близко друг к другу, Элайджа испытал желание ее поцеловать, но сдержался. Официально они встречались почти три месяца, однако между ними висели годы ее брака с Кайленом, и он относился к этому с пониманием. Тогда, на новогодней вечеринке, Элайджа наклонился к ней, чтобы поцеловать, но в ее глазах читалось «не сейчас», и он тут же отстранился. Ничего страшного. Ей требовалось время, и он был готов подождать. Он будет ждать, пока Накита не попросит поцеловать ее или сама не сделает первый шаг. Но сейчас, оказавшись с ней лицом к лицу, он впервые заметил во взгляде, скользнувшем по его губам, нечто новое, похожее на голод. Накита, однако, не подалась вперед, а попятилась.
– До встречи, – улыбнулась она, отпустив его руки.
– Я позвоню вечером, – пообещал он.
Оставшись один, Элайджа сел за стол и с опаской оглядел агрегат, смотревшийся на его простенькой кухне совершенно не к месту. Он, признаться, тосковал по отцовской оранжевой машинке, хотя «Е» на ней слегка западала, а лента то и дело застревала. Однако машинка ржавела на одной из свалок в Сан-Франциско, а на компьютере можно было начать писать прямо сейчас. Машинку он привез с собой в Сан-Франциско и написал на ней «Прилив». В тот день, когда ему позвонила Джини и зачитала тот отвратительный отзыв, он в ярости распахнул окно спальни на третьем этаже и швырнул ее на тротуар.
Примериваясь к клавиатуре, Элайджа постучал по ней пальцами, набрал несколько случайных букв. Механическое клацанье отличалось от легкой дроби печатной машинки, похожей на шуршание крошечных лапок, но он быстро приноровился. Работая над «Приливом», Элайджа однажды понял, что печатает, не глядя на клавиши. Он – сам того не сознавая – научился печатать вслепую; и сейчас, сидя за кухонным столом, уставился в окно и принялся писать про то, что видел. Вышла забавная история о трех воронах, которые не поделили прошлогодний кукурузный початок. Дописав страницу, Элайджа вдруг понял, что, печатая на компьютере, может просто стереть написанное и начать заново. Возможность начать с нуля, не расходуя бумагу, и править текст на ходу в корне меняла дело. Но каким же образом ему наскрести на целый роман? Какую историю рассказать?
Элайджа встал из-за стола и вышел на заднее крыльцо. Лес благоухал ранней весной, цветы плодовых деревьев звонкими нотами разливались в мелодии ветерка, кружившего вокруг хижины. Элайджа закрыл глаза и вдохнул песнь наступающего апреля. В горшочках на подоконниках прорастали крошечные ростки; скоро у него снова будет огород, и на столе появятся свежесобранные овощи.
Все вокруг было циклично – как и в самой жизни. Периоды изобилия сменялись периодами нужды, периоды света – периодами тьмы, периоды горя – периодами надежды. За последние годы Элайджа понял, что какой бы беспросветной ни казалась подчас жизнь, в какой-то момент все наладится; а счастье непременно сменится горестями. Так заведено. Что толку грустить понапрасну, если и из отчаяния можно извлечь пользу? Как зимой необходимо рыхлить землю и обрезать засохшие ветви, так и в безнадежности можно вернуться к заледеневшей оболочке души, чтобы тоска, словно лезвие мотыги, расколола и размягчила упрямую почву.
Элайджа распахнул глаза. Точно. Вот о чем он расскажет. Он напишет любовное послание земле, к которой вернулся, земле, где провел юность и где переродился. Не триллер, не остросюжетный детектив. Его книга не разойдется миллионным тиражом, по ней не снимут приключенческий блокбастер. Все это неважно. Как сказала Накита, если он не захочет, то может никому не показывать. А хотел он – давая полную свободу воображению – рассказать историю о том, как последние годы избавили его от всего наносного, вернули к корням и позволили расцвести пышнее, чем он мог себе представить. Это будет автобиография. Ода красоте этого уголка – уголка, в котором он вырос, из которого мечтал вырваться, ошибочно полагая, что самое дорогое обретет за его пределами. Ода Накитиной мудрости, которая много лет назад указала Элайдже на сухое бревно на берегу озера, пообещав, что оно расскажет ему гораздо больше историй, чем большие города.
Элайджа вернулся в кухню и распахнул все окна, впуская свежий весенний воздух. Повернул компьютер так, чтобы видеть портрет Читто, и сел писать.
Одна страница текста, другая, третья – вот так хаотично начала складываться первая глава о потерянном человеке, который, сгорая от стыда и досады, возвращается туда, откуда когда-то бежал. О человеке, который наконец-то вернулся домой.
Элайджа проснулся с первыми лучами солнца и вместо того, чтобы убаюкать возбужденные мысли, откинул одеяло и поспешил на кухню. Каждое утро перед тем, как начать писать, он делал одну-единственную вещь – заваривал себе кофе. Остальное подождет.
В течение всех лет, что он провел в Сан-Франциско, работая над «Приливом», Элайджа привык писать во второй половине дня. По утрам занимался делами или смотрел телевизор, искренне считая, что мозгам нужно разогреться. Однако на этот раз Элайджа заметил, что легче всего ему пишется ранним утром: за ночь он успевал обдумать сюжет, персонажей и в уме отполировать текст. Отчасти Элайджа следовал режиму из необходимости: чтобы успевать работать в газете и ухаживать за курами и огородом, приходилось тратить драгоценные светлые часы на домашние хлопоты и утомительную работу в саду. Дни проходили в бытовых заботах, зато с наступлением темноты он полностью посвящал себя писательству.
Половина рукописи была готова, и теперь по утрам он писал запоем; пальцы едва успевали стучать по клавиатуре, а в голове уже возникала новая сцена, поворот, перипетия.
Из-за деревьев выглянуло солнце, и хижину залил свет. Гудини, требуя завтрака, прокричал в десятый раз, и Элайджа неохотно вылез из-за стола и приступил к утренним делам. Забросил в курятник кукурузные зерна и напомнил себе, что хорошо бы провести в нем генеральную уборку. С Гудини теперь жили двенадцать несушек, и в курятнике начинало попахивать.
Элайджа как раз заканчивал поливать грядки, когда во двор вошла Накита.
– Не слышал, как ты приехала, – сказал Элайджа, опуская шланг.
– Я прибежала.
– Теперь вижу. – Элайджа окинул ее взглядом. Погода была теплая, Накита успела вспотеть, и ее ключицы и плечи переливались на солнце. Одета она была в розовые шорты и черный топ, под которым виднелась узкая полоска живота.
– Ты свежа, как пасхальное утро, – сказал он, притянув ее к себе.
– Давай прогуляемся. – Накита взяла его за руку, увлекая в сторону леса.
Когда они оказались в прохладной тени, она спросила, как продвигается работа над книгой.
– Прекрасно. Сам не понимаю, почему столько времени тянул с тем, чтобы начать, – сказал Элайджа. – Ощущение, как будто история сидела у меня в голове все это время и рвалась наружу, но не заставь ты меня, я бы вряд ли ее написал. Самым трудным оказалось начать.
– Что ж, не стоит благодарности, – рассмеялась Накита. – Поверь, я знаю, каково это. Бывает, я часами гляжу на холст, не зная, что изобразить, но стоит провести по нему кистью, и оторваться невозможно.
Не сговариваясь, они дошли до развилки, повернули направо и побрели сквозь крапиву. В начале марта Элайджа прошел по тропе с мачете, срубив жгучие заросли, но те росли с неистовой скоростью и снова были высотой по пояс.
– Столько писателей боятся чистого листа, – продолжал Элайджа, переступая высокие растения. – Боятся, что если первое предложение будет недостаточно цепляющим, то они не найдут правильную интонацию. Один из самых дельных советов, что я слышал от преподавателя по литературному мастерству, – начинай со второго предложения. Так ты преодолеешь писательский ступор.
За деревьями мелькнуло озеро, и они вышли к нему, держась за руки.
– Не хочешь искупаться? – повернувшись к ней, спросил Элайджа.
Накита помотала головой. Ее дыхание стало прерывистым, взгляд беспокойно скользил по его лицу – на нее это было не похоже.
– Ты в порядке? – с тревогой спросил он.
– Я нервничаю, – прошептала она.
– Почему?
Накита обхватила его лицо. Шагнула вперед, сделала глубокий вдох и поцеловала его. От изумления Элайджа не сразу зажмурился – в отличие от нее, – но через мгновение в порыве чувства запустил пальцы ей в волосы, притянул к себе и ответил на поцелуй.
Тем летом Элайджа целовал ее сотни раз, но этот поцелуй оказался самым сладким, самым упоительным в его жизни, и Элайджа окунулся в него с головокружительной радостью. Губы ее были теплыми, мягкими. Сердце отчаянно забилось о ребра, и, когда Накита наконец отстранилась, Элайджа чувствовал себя опьяненным. Голова кружилась, и он медленно открыл глаза.
– Я хочу жениться на тебе, Накита, – ошалело проговорил Элайджа. Слова сами слетели с губ, прежде чем он успел опомниться и осознать их смысл. Однако они были правдивы. Самые правдивые слова, что он произносил за всю жизнь.
Дурман рассеялся, стоило Элайдже заметить, как лицо ее исказилось от ужаса.
Накита отпрянула, прижимая пальцы к губам, точно желая стереть поцелуй.
Элайджа попытался ее обнять, но она увернулась.
– Что происходит? Что я такого сказал? Разве тебе не хочется снова выйти замуж? Пусть не сейчас, но когда-нибудь?
Накита опустила глаза, глядя куда-то под ноги. Неуловимо, едва заметно она мотнула головой.
– Накита? – Его голос предательски задрожал.
Накита взглянула на него печальными глазами. Элайджа шагнул вперед, схватил ее за плечи.
– Я хочу, чтобы каждый день был таким, как этот. Хочу, чтобы ты осталась со мной. Хочу прожить с тобой всю жизнь. Ходить по этой самой тропе с нашими детьми и вместе купаться в озере. Знать, что у нас есть будущее, что я буду жить с тобой в хижине долго и счастливо. – Элайджа говорил чуть ли не с отчаянием, но постарался взять себя в руки. – Разве ты этого не хочешь?
Накита не ответила, и Элайджа отпустил ее.
– Тогда что мы тут забыли, Накита?
От того, какой апатией подернулись ее черты, у него разрывалось сердце.
– Я не знаю… – прошептала она.
– Это все из-за Кайлена? – с горечью спросил Элайджа. Его имя он произнес впервые, и это было все равно что схватить пучок крапивы и отхлестать ее по лицу. В глазах Накиты закипел гнев.
– Да как ты смеешь. Ты, который ни с кем и года не провстречался, возомнил, что знаешь, каково это – потерять супруга? – Такого яда в ее голосе он никогда не слышал. – Ты понятия не имеешь, каково это, когда земля в одночасье уходит из-под ног. Ты представить не можешь глубину моего горя.
– Вообще-то могу, – возразил Элайджа. – Мне ли не знать, каково это – начинать с нуля после того, как верил в свое призвание, а оно накрылось медным тазом?
– Медным тазом? Элайджа, мой муж в тридцать пять лет был убит выстрелом в голову. Как тебе хватает наглости сравнивать его гибель с твоей неудавшейся карьерой?
Она была права, но от этих слов в нем взметнулась жгучая обида. Про себя Элайджа постоянно называл свою карьеру неудачной, но, услышав это из чужих уст, услышав, как об этом говорит
– Ладно другие, – покачал головой Элайджа, – но даже ты не веришь, что я стану писателем. Зачем тогда было покупать мне компьютер? Зачем требовать, чтобы я снова начал писать? Просто так? Из жалости?
– Не своди все к писательству, – сказала Накита. – Мы не об этом.
Затолкав свое эго поглубже, Элайджа вернулся к тому, с чего началась ссора.
– Накита, я тоже забочусь о наших отношениях. Мы должны знать, что хотим одного и того же, и сейчас я впервые понимаю, что это не так.
Накита отвернулась к озеру. Элайджа видел, что она думает.
– Мне… мне нужно время.
– Нет, не нужно, – нетерпеливо воскликнул он, хватая ее за руку. – Прости, прозвучит жестоко, но ты должна это услышать. Кайлена больше нет. Он мертв. Его не вернуть. Сама посуди: разве ему не хотелось бы, чтобы ты снова вышла замуж? Чтобы стала матерью и перестала носить траур? Чтобы у тебя появились дети и внуки? Ты правда думаешь, что он хотел бы, чтобы ты остаток жизни оплакивала его в одиночестве?
Ее ладонь была холодной, безвольной, и Элайджа сжал ее сильнее.
– Ты правда так думаешь? – умоляюще произнес он.
Осторожно, но решительно Накита высвободила руку.
– Я храню ему верность и ничего не могу с собой поделать. Моя преданность не убывает со временем.
К горлу подкатила паника, Элайджа чувствовал, что Накита утекает сквозь пальцы, как песок.
– Хочешь сказать, что ты вроде тех собак, которые ложатся на могилу хозяина и морят себя голодом, пока сами не сдохнут? Ты молодая, у тебя вся жизнь впереди, а ты собираешься истратить ее на траур, вздыхая, что не можешь быть с ним, – и все вместо того, чтобы связать свою жизнь со мной, с тем, кто рядом и кто готов пообещать тебе прекрасное будущее?
– Ты ничего не можешь мне обещать, Элайджа, – бесцветным голосом проговорила Накита. – Однажды ты уже давал мне слово и не сдержал его, помнишь? А даже если на тебя можно было бы положиться, разве ты можешь пообещать, что с тобой не произойдет то же самое? Что «камаро» не занесет на мокром асфальте, и мне не придется проходить это по второму кругу, встречать на пороге шерифа, который скажет, что ты не приедешь домой?
– Накита, ты сама себя слышишь? – Он повысил голос, желая ее вразумить. – Послушай! Все люди смертны. Принимая решения, мы подвергаем себя опасности, но это не значит, что рисковать не стоит.
– Прости, Элайджа, – сказала Накита, отступая в тень деревьев. – Я не могу.
Она повернулась и побежала, тут же растворившись в темноте леса; Элайджа крикнул: «Накита!» – но не бросился вслед. Он бы сумел ее догнать, но заставить передумать не смог бы.
Джереми сидел на кровати, не в силах пошевелиться. Внизу отворилась и хлопнула дверь, шериф шумно протопал по деревянному полу, но он так и сидел, скользя взглядом по страницам, исписанным аккуратным почерком.
я думала, для меня все кончено. Думала, что больше не способна испытывать никаких чувств, не говоря уже о привязанности. Мое сердце разбилось на миллион мельчайших осколков, когда я потеряла Анну. На два миллиона – когда ушел Мэнни; скрестив ноги, я сидела среди осколков и водила по ним пальцами в полной уверенности, что никогда не смогу склеить их заново; это было все равно, что сидеть над сложнейшей на свете головоломкой, не зная, с чего начать. Но вчера – ох, что было вчера. Я почувствовала, как безо всяких усилий с моей стороны не меньше сотни осколков встали на место. Вчера я впервые была на свидании с тех пор, как мы с Мэнни расстались.
Я ехала к Элайдже домой, в животе порхали бабочки, а я твердила себе, что совершаю ошибку, что все завертелось слишком быстро. Но когда он открыл дверь, меня охватило чувство… что именно так и должно быть. Словно я приехала домой. Он приготовил мне восхитительный ужин, какого я не ела уже давно. Запеченная утка под соусом (кажется, из фиников и апельсинов) с диким рисом. Не знаю, в чем дело – в еде, в мерцании свечей или в том, как он смотрел на меня своими ярко-синими глазами, когда мы говорили, – но впервые за много лет я почувствовала искорку чего-то, отдаленно похожего на любовь, и мне стало так хорошо.
Его, должно быть, правильно воспитали. Он отодвинул мне стул, убрал тарелку и помог надеть куртку перед тем, как мы вышли прогуляться. Его дом прекрасен, и он провел меня по своим владениям. Он так гордится курятником и огородом. Мэнни совсем не занимался хозяйством. Считал, что заслуживает дифирамбов, если вытащит пару волосков из сливного отверстия. А Элайджа хотел показать, за счет чего он сумел «кормиться тем, что дает земля» – так он это называет, – и как же здорово было видеть в его глазах гордость. После этого он заговорщически улыбнулся и спросил, не желаю ли я посмотреть, где он подстрелил утку, которую подал на ужин. Я-то думала, он ее в магазине купил, а нет, оказывается, охотился на озере в лесу неподалеку от дома.
Слава богу, я решила не наряжаться и была в джинсах и кроссовках. На каблуках ни за что бы не дошла! Полчаса мы шагали по лесу, и, когда добрались, солнце уже садилось. Место необыкновенное! Как же повезло, что он его нашел. Маленькое озерцо, запрятанное у самого края леса за соснами, так что с залива его не разглядеть. Мы пускали блинчики по воде, как дети, пока солнце опускалось за деревья.
Мне хотелось бы побыть там подольше. Как знать, может, в следующий раз мы проведем там целый день. Когда стемнело, Элайджа проводил меня до машины. Да-да, знаю. Нужно было позволить ему меня поцеловать. Но я так смутилась, что робко его обняла и покатила домой. В следующий раз. В одном я уверена – следующий раз обязательно будет.
я влюбилась. Влюбилась, влюбилась, влюбилась. Я ВЛЮБИЛАСЬ. Потеряла голову. Самой не верится, но я по уши влюбилась в Элайджу Лита. Я никогда не влюблялась так стремительно, не думала, что вообще на это способна, а сейчас мои мысли только о нем. Все симптомы налицо. Я официально ставлю себе диагноз.
Самое забавное, что по всем параметрам он мне не пара. С творческим складом ума, крутым и вспыльчивым нравом. Я мыслю аналитически, действую рассудительно и осторожно. Но почему-то мы с ним сошлись. Он терпеливо ждет, пока я робко топчусь на мелководье, боясь окунуться в новые отношения. Когда Мэнни ушел, я думала, что все кончено. Что остаток жизни проведу в одиночестве. Нет, я не виню Мэнни. Ни один брак не выдержал бы то, через что мы прошли, не выдержал бы чувства вины, преследующего меня после аварии. Но когда я с Элайджей, мне кажется, я исцеляюсь. Да, когда мы вместе, разбитые осколки моего сердца склеиваются заново.
Вчера вечером мы сидели на крыльце, пили горячий шоколад и не могли наговориться. Мне как будто снова было шестнадцать: я болтаю с мальчиком обо всем на свете, а ночь пролетает незаметно. Ладно, с той только разницей, что в моем возрасте за ночной недосып приходится расплачиваться. Утром на работе я без конца зевала, поэтому вместо обеда легла прикорнуть на полчасика. Но ни о чем не жалею. Я решила просто наслаждаться тем, как все складывается, не переживая, куда меня это заведет. Какое же все-таки счастье – чувствовать, что ты не одна.
подумать только, прошел целый месяц с тех пор, как я писала последний раз. Дел было по горло: как обычно, не вылезала с работы, но много времени проводила с Элайджей. В целом все складывается замечательно, правда, вчера у нас случилась первая ссора. Знаю-знаю, нет ничего удивительного в том, что люди за тридцать, которые недавно стали встречаться, не могут избавиться от груза прошлого – мы же не парочка подростков. Оказалось, что прошлое давит на нас обоих. На меня оно давит точно. Тот факт, что я потеряла семью, воздвиг барьер, который я не в силах полностью разрушить, а в прошлом Элайджи тоже есть темная история, которую он не хочет ворошить. Вчера вечером мы снова пошли на озеро, кормили рыб кусочками хлеба и болтали. Признаться, я все еще не могу думать о телесной близости. Не хочу сказать, что не нахожу его привлекательным, совсем нет – да все женщины в городе от него без ума, – и пару раз я даже позволила ему меня поцеловать, но на этот раз Элайджа прижал меня к дереву и требовал большего, а я не соглашалась. Я так и сказала, что пока не готова. Когда я собралась уходить, он схватил меня за запястье. Я испугалась, но он тут же отпустил меня и искренне попросил прощения. Уверена, что искренне – я же вижу, что он сожалеет. Наутро заявился в клинику с букетом цветов и предложил встретиться после работы. Думаю прокатиться с ним на лодке. Я скучаю по тем ощущениям, когда плывешь по заливу, а ветерок бьет в лицо. Сейчас моя бедная лодка прозябает на пристани. Наверное, скучает по заливу так же сильно, как я.
– Джереми?
Джим протопал вверх по лестнице.
– Я в спальне! Вторая дверь налево, – отозвался Джереми.
– Спускайся сюда. Только что проезжал Элайджа. Он направляется в сторону дома.
Шериф заглянул в комнату.
– Что это?
– Ее дневник. Я нашел в тумбочке.
Джим строго поглядел на Джереми, и тот ответил, ничуть не смутившись:
– Что? Тут нет никаких интимных откровений. Зато есть зацепка: она пишет об Элайдже.
– Пойдем, дочитаешь по дороге. Похоже, полицейская машина его спугнула, а мне совершенно не хочется гоняться за ним, если он даст деру.
Они быстро прошли к машине и забрались внутрь. Джереми достал «глок» и кивнул на магазин, лежавший в бардачке.
– Заряжать?
Джим напряженно кивнул, выехал с подъездной дорожки и ударил по газам.
– Может пригодиться.
Элайджа налил кофе в голубую керамическую кружку – любимую кружку отца – и вышел с ней на крыльцо. Стояла почти кромешная темнота, только на горизонте белела тусклая полоска света: из-за гор неспешно вставало солнце, возвещая новый день. Проснувшись, Элайджа даже не взглянул на часы, но догадывался, что сейчас не позже пяти утра. Даже теперь, когда компьютер без дела стоял на столе и покрывался пылью, Элайджа не мог избавиться от привычки вставать ни свет ни заря.
Утро было прохладное, и он склонился над горячей кружкой. Лучше уж зябнуть на улице, чем сидеть за столом в кухне, где перед глазами издевательски маячит компьютер, напоминая о поражении – неоконченной рукописи в пятьдесят тысяч слов. Не то чтобы Элайджа опустил руки. Просто колодец иссяк. Неделями напролет он корпел над рукописью, желая довести историю до ума, но с каждым днем после разрыва с Накитой слов выплескивалось все меньше, пока не осталось ни капли, ни единой догадки, в какую сторону повернет сюжет.
Работы хватало, чтобы отвлечься от невеселых мыслей, но сегодня было четвертое июля – мало того, что у него выходной, так еще он поедет на пристань смотреть салют. В одиночку, без Читто. Без Накиты. В этот день, разумеется, не получалось думать ни о чем другом.
Как только размытый, призрачный сад приобрел в лучах вышедшего из-за гор солнца знакомые очертания, Элайджа энергично принялся за работу. Предстояло наколоть дров, причем немало. Недавно поперек тропы упала сосна, и он прикатил отпиленные куски к сараю. Древесина была плотной, твердой; такая будет гореть долго и медленно, согревая дом и удерживая в нем тепло зимними ночами, правда вот рубить ее было очень и очень непросто.
Элайджа раз за разом заносил топор, раскалывая круглые куски. Он еще не управился с первым чураком, как в плече начала пульсировать боль. Элайджа не останавливался: ему нравилось, как лезвие с глухим стуком врезается в дерево, как топорище дрожит в ладонях и как с каждым резким ударом он по каплям выводит свой гнев. Рубка дров превратилась в целительное занятие, простое и незамысловатое. Интересно, доводилось ли отцу испытывать похожие чувства? Уединяться в сарае после ссоры с матерью и обрушивать свою ярость на колоду? Вообще-то Элайджа не мог припомнить, чтобы родители хоть раз повздорили. В то время отец был человеком уравновешенным. Ссоры между ним и отцом начались после смерти матери, и в девяноста девяти случаях из ста Элайджа сам нарывался. Его нельзя было назвать строптивым подростком – любовь к кроссу сделала его достаточно дисциплинированным, чтобы держаться подальше от передряг, – но отцу с сыном-подростком непросто уживаться под одной крышей, тем более в хижине, которая с годами все меньше напоминала Элайдже любимый дом его детства и все больше – тесную, душную тюрьму.
Пока Элайджа размахивал топором, солнце незаметно поднялось над сараем. Только по неприятной рези в желудке он догадался, что на часах полдень, а с самого утра у него во рту не было ни крошки – только кофе глотнул. Элайджа вонзил топор в колоду и вернулся в дом, снял мокрую от пота футболку и швырнул ее в сторону стола. Футболка шторой повисла на экране компьютера; там он ее и оставил. Разогрел на плите кастрюлю с рисом, достал из кладовки банку маринованных овощей. Деньги, вырученные от продажи гаража, потихоньку копились на счете, так что на еде можно было не экономить, но Элайджа все равно предпочитал кормиться тем, что вырастил на своей земле.
Пока он уминал тарелку над раковиной, плечо онемело, и о том, чтобы вернуться в сарай, не могло быть и речи. Отправляться в гавань было еще рано, а в саду все дела были переделаны. В сотый раз на этой неделе Элайджа уставился на телефон, надеясь, что тот все-таки зазвонит. Когда они только расстались, он звонил Наките шесть раз, все – безуспешно, и теперь сопротивлялся порыву набрать ей снова. Он не хотел быть назойливым парнем, который не дает покоя бывшей девушке. Вместо этого ему следовало стянуть футболку с экрана и набросать несколько фраз, но каким-то образом работа над книгой из привилегии, приносившей ему столько радости, превратилась в мучительную повинность, к которой его приговорил неведомый судья. Почему так произошло, Элайджа прекрасно знал. Он не мог на нее смотреть – даже на странице рукописи.
Главный герой его книги влюбился в женщину, которую Элайджа мог спокойно окрестить Накитой. Это была она, вплоть до крошечной родинки за левым ухом. Сдуру он впустил ее в книгу, Накита вцепилась в его историю и постепенно завладела ей полностью. Достать ее он не мог. Словно растение, она пустила в почву корни и так разрослась, что избавиться от нее можно было, только выкорчевав ее вместе с землей.
Чтобы убить время, Элайджа отправился побродить по лесу. На плече у него висел лук, и он то и дело останавливался, чтобы пострелять по курчавым листочкам и дрожащим на стволах пятнам света – так, чтобы не задеть ничего живого. Запасов у него было достаточно – хватит на несколько дней, – а свежая дичь быстро портится. Элайджа машинально свернул на звериную тропу; ноги повели его сами, и он ошеломленно заморгал, глядя на ослепительные блики, пляшущие по водной ряби. Зачем он пришел? Куда ни глянь – везде она: в воспоминаниях, в порывах ветра, в красоте этого места.
На южном берегу, в тенистом уголке под елями, зашевелились утки, и Элайджа на автомате присел на корточки и натянул лук. Не было ни одной причины стрелять по уткам, он это знал. Но внутри пробудилось какое-то болезненное, истерическое чувство, от которого вдруг захотелось спустить тетиву и услышать пронзительный крик умирающей птицы. Вместо этого Элайджа резко повернул лук вправо и пустил стрелу в гемлок; она воткнулась в паре дюймов от надписи. Он ловил ртом воздух, руки дрожали. Элайджа в жизни такого не чувствовал. Что с ним сотворила Накита?
На трясущихся ногах Элайджа подошел к дереву и достал стрелу из коры. Сунул ее в колчан и бросился бежать. Домой он несся что есть мочи, словно спасаясь от погони, и ни разу не сбавил скорость, хотя при каждом взмахе руки тетива больно впивалась в плечо. Впервые в жизни он стремился оказаться как можно дальше от озера.
Элайджа наскоро принял душ и переоделся. До салюта оставалась уйма времени, но он все равно забрался в машину и выехал в сторону города. Лишь через три часа, за которые Элайджа успел сделать пять кругов и истратить полбака бензина, ярость начала угасать. Вместо нее нахлынула опустошенность, он почувствовал себя слабым и измотанным. На Главной улице Элайджа повернул направо и, сбавив скорость, подъехал к кофейне, открывшейся на месте гаража. На дверях висело объявление «В праздники мы не работаем». Элайджа припарковал «камаро» на обочине и опустил стекло, безуспешно пытаясь учуять знакомый запах масла и резины, который напомнил бы ему о счастливых временах, когда он работал вместе с Читто.
Элайджа сидел в машине, уронив голову на руль. Он отчаянно нуждался в Читто. Нуждался в разумном, трезвом совете. Чтобы ему сказали, что он не подросток, у которого гуляют гормоны, что пора вести себя по-мужски и спокойно жить дальше. Если тебя бросили, это не конец света.
– Что же мне делать, Читто? – прошептал Элайджа, уткнувшись лицом в руль, тут же огляделся по сторонам и, убедившись, что на тротуаре никого нет, снова опустил голову. Он прислушивался, надеясь услышать ответ, но тишину нарушал только скрип затихающего двигателя. Идея абсурдная, он это и сам понимал. Будь тут Читто, он бы похлопал Элайджу по плечу и велел отправляться на пристань, сказав, что такое зрелище пропускать нельзя – и неважно, разбито у тебя сердце или нет. Элайджа поднял окно и вышел из машины. Гавань находилась в миле от кофейни, но ему нужно было пройтись.
Чем ближе он подходил, тем больше людей становилось на улицах. На тротуарах, размахивая воздушными облачками сахарной ваты, хохотали дети, родители тянули тележки, в которых подпрыгивали малыши. Повсюду, куда ни глянь, были семьи – полные, счастливые семьи, – и Элайджа ненавидел их всех за блаженство, в котором они купались и которое ему, возможно, никогда не доведется испытать.
Широкая лужайка была запружена людьми. Элайджа встал с краешка, обменялся парой слов и искусственных улыбок со знакомыми и устроился на зеленом склоне рядом с елью, под которой прятался четыре года назад, когда в первый раз осмелился выйти в люди.
Плечо ныло, Элайджа сжал его и осторожно повращал рукой туда-сюда, чтобы облегчить боль. Краем глаза он заметил, как рядом в толпе взметнулась прядь светлых волос. Глядя прямо на него, к нему пробиралась Эрин Лэндри.
Элайджа оглянулся (она точно идет к нему?), но тут Эрин его окликнула, и, пока она приближалась, он встал. Он не видел ее со дня аварии. Знает ли она, что это он написал заметку в газете? Стоит ли заводить об этом разговор? Рассказать, какой ужас он испытал, узнав о смерти ее дочки? Элайджа никогда не знал, что уместно говорить в таких случаях, и боялся наговорить лишнего. Наверное, самым правильным будет просто принести соболезнования.
– Привет, – вместо этого сказал он.
Эрин похудела – это было видно сразу, – а в ее ввалившихся голубых глазах плескалась такая боль, которую он не пожелал бы испытать ни одному родителю; они казались невыносимо ясными и пронзительными на фоне бледного осунувшегося лица.
– Что у тебя с плечом? – спросила она.
– Беспокоит. Как ты поняла?
Эрин изобразила вращательное движение, которое он делал секунду назад.
– Вот так делают, когда есть проблемы с капсулой плечевого сустава.
– Да ерунда. Побаливает, когда рублю дрова, а потом проходит, – сказал Элайджа. Он огляделся, припоминая, что рассказывал ему Пол. Через считаные недели после смерти дочери от Эрин ушел муж. Пол предположил, что он винил жену в случившемся. Разве можно продолжать жить под одной крышей с человеком, из-за которого погиб твой ребенок? Эрин, как и он, пришла на праздник одна.
Эрин пропустила его оправдания мимо ушей.
– Во вторник после обеда у меня есть время. Приходи на осмотр.
– Да ладно, не беспокойся. Отдохну и через пару дней пройдет.
– И все-таки жду тебя во вторник, – непреклонно сказала она. – Я прекрасно помню, что ты так и не был на осмотре. Заодно возьмем кровь на анализ, для профилактики.
Элайджа не хотел проходить осмотр. Меньше всего на свете ему хотелось возвращаться в место, где умер Читто, и вдобавок к этому сидеть с иглой в руке, но, глядя в лицо Эрин, видя пустоту в глазах, незнакомую жесткость, которая появилась в нежных чертах, Элайджа не нашел сил ей возразить.
– Значит, во вторник, – кивнул он. – Заскочу после работы.
– Жду с нетерпением, – сказала Эрин. Она выдавила из себя слабую улыбку, которая не рассеяла опустошенность во взгляде, развернулась на каблуках и ушла.
С виноватым вздохом Элайджа сел на землю. Он хотя бы оплакивал свою мечту о будущем с Накитой, Эрин же оплакивала семью, которую потеряла.
Элайджа поморщился, когда Эрин подняла его руку и помотала ей в воздухе. Она сжимала ему плечо, аккуратно прощупывая мускулы, те в ответ отзывались болью.
– Прости, – сказала она, снова вращая его руку и изучая мышцы на спине. – Знаю, что неприятно.
– Какая ты жестокая. – Элайджа крепко зажмурился и стал ждать, когда она закончит осмотр.
– У тебя воспалена капсула плечевого сустава, – сказала Эрин, заполняя форму на компьютере. – Иными словами, тендинит, возникает на фоне избыточных нагрузок. Можем на всякий случай сделать рентген, но я почти уверена, что это он.
– Я тебе верю. А этот тендинит… Он из разряда «выпейте две таблетки и наутро пройдет»?
– Нет, – она на миг оторвалась от компьютера, – из разряда «полгода не колите дрова».
Ладно, дров на зиму у него было хоть отбавляй. Элайджа зачастую размахивал топором просто чтобы выпустить пар; ничего, найдет для этого другой способ.
– Хорошо, – пообещал он. – Твоя взяла. Обещаю, что год не притронусь к топору.
– Рада слышать. – Она подошла к стене, где стоял стеллаж с пустыми пробирками всевозможных размеров. – Сейчас возьму кровь на анализ.
В животе у Элайджи похолодело.
– А это обязательно? Мне кажется, я вполне здоров.
Эрин взяла две пробирки и подошла к нему.
– Так оно и бывает: ты чувствуешь, что здоров, а когда вдруг резко поплохеет, может быть уже поздно. Регулярная сдача анализов позволяет выявить серьезную болезнь на начальном этапе.
Элайджа закатил рукав.
– Уговорила.
Эрин подкатила табурет на колесиках, села и протерла ему руку спиртом. Завидев иглу, Элайджа прищурился.
– Готов? – спросила она.
Он отвел взгляд и глубоко выдохнул, когда острый кончик пронзил тонкую кожу на сгибе локтя.
– Как комарик укусит, – сказала Эрин, вводя иглу.
– С детьми, может, и прокатит, а со мной нет. Я вижу страшную толстую иголку.
Эрин фыркнула.
– Не капризничай.
Она наполнила вторую пробирку, поставила их на столик и стянула перчатки.
– Что ж, самое страшное позади, – сказала она. – Какие планы на конец недели?
Дала ему ватку, он приложил ее к месту укола.
– Да никаких. Наверное, поеду в резервацию. У Читто дома остались флейты. Попробую продать их на рынке до конца лета. Мне кажется, он бы одобрил.
– Как насчет пятницы? – спросила Эрин, выбрасывая перчатки в мусорное ведро. – Есть планы на вечер?
От изумления Элайджа потерял дар речи. Она что, зовет его на свидание? Он поднял глаза и увидел, как Эрин, стоящая посреди кабинета в накрахмаленном белом халате, смотрит на него выжидающе. Воплощение красоты и внутреннего достоинства, еще и свободна с недавних пор – и все же ему никогда,
В голове у него всплыла картинка, как Накита стоит на берегу озера, но он тут же затолкал эту мысль поглубже. Что ему остается? Названивать ей, зная, что она не возьмет трубку? Его поведение уже выходило за рамки просто настойчивости. Если та, с которой он хотел бы провести этот вечер, его отвергла, почему бы не пойти на свидание с самой красивой, самой умной женщиной во всем Пойнт-Орчардс? Глупо будет отказываться.
– Нет, никаких, – осторожно сказал он. – А ты… У тебя есть планы?
– Пока нет, – ответила она и ободряюще кивнула.
– Хочешь пойти поужинать?
– Как ты смотришь на то, чтобы поужинать у тебя? – предложила она. – Каждый раз, проезжая мимо, я отмечаю, как преобразился дом после того, как ты его облагородил. Я бы с удовольствием посмотрела.
Элайджа выпрямился. Хотелось бы сказать, что его сердце нельзя завоевать простой лестью, но нет. Он с удовольствием проведет ей экскурсию по земле, которой сумел придать достойный вид.
– Отлично. – Элайджа встал. На миг он замешкался, не понимая, стоит ли пожать ей руку или обнять, но Эрин так и стояла посредине кабинета, скрестив руки на груди, поэтому он просто сказал «договорились», робко махнул рукой и вышел.
В пятницу Элайджа спрятал компьютер в шкаф и начистил деревянную мебель в кухне и гостиной до медного блеска. На рассвете сгонял на озеро и вернулся с добычей – на обратном пути убил утку одним выстрелом в основание шеи.
Он полистал кулинарную книгу матери и нашел рецепт соуса, подходящего к нежному мясу и дикому рису, сваренному на курином бульоне. Кухня наполнилась восхитительными ароматами, а в пять вечера позвонила Эрин и предупредила, что приедет через полчаса.
Элайджа кинулся в ванную и второпях причесал волосы. После расставания с Накитой он забросил привычку бриться по утрам, и щетина мало-помалу превратилась в густую бороду. Неожиданно для самого себя сбривать ее он не стал. Когда Элайджа в одной из своих простых клетчатых рубашек выезжал в город, то издалека мог бы сойти за лесоруба, разве что могучего телосложения недоставало. Ему нравилось думать, что за бородой можно спрятаться.
Он подравнял бороду, придав буйной растительности аккуратный вид, и побежал обратно на кухню, чтобы достать утку из духовки. Успел он как раз вовремя. Крыльцо заскрипело под шагами Эрин, и Элайджа открыл дверь прежде, чем она успела постучать.
– Заходи, – сказал он, пропуская ее.
Выглядела она чудесно. Элегантная темно-зеленая блуза, светлые джинсы, на ногах серые кроссовки, волосы струятся по спине.
– Так-так, – сказала Эрин, оглядывая комнату. – Вот где обитает загадочный Элайджа Лит.
Элайджа выложил утку на блюдо и кинул на стол прихватки, краем глаза наблюдая за тем, как Эрин ходит по гостиной и осматривается. Он достал из верхнего ящика заточенный нож и принялся разделывать утку.
– Кто это нарисовал? – Она кивнула на портрет Читто.
Элайджа крепче сжал нож.
– Местный художник, – небрежно бросил он. В общем, так и есть.
Эрин повернулась к нему.
– Мне жаль, что его смерть застала тебя врасплох. Ты был для него как сын.
Голос ровный, почти механический, как у врача. Элайджа склонился над уткой, чтобы скрыть боль, которая пронзала его всякий раз, когда он вспоминал о том дне.
– И мне жаль, – тихо сказал он. – Ты голодная? Я приготовил утку.
– Пахнет чудесно. – Эрин улыбнулась, усаживаясь с ним за стол.
Элайджа зажег стоявшую в центре стола высокую свечу и разложил еду по тарелкам. Он порадовался, что утка пропеклась, корочка получилась хрустящей, а мясо – сочным. Бросил взгляд на Эрин – нравится или нет? – но она сидела с непроницаемым лицом.
– Кстати о Читто, – сказала она, прежде чем отправить в рот еще кусочек. – Должна кое в чем признаться.
– И в чем же?
– Он сказал мне, что ты написал книгу.
Новый укол боли.
– Правда?
Эрин кивнула.
– Я бы хотела ее прочесть.
Элайджа с трудом проглотил комок риса и слабо улыбнулся ей.
– Сомневаюсь, что ты сможешь ее достать. Книга провалилась в продаже, а у меня экземпляров не осталось.
Эрин пыталась быть любезной, но от тем, которые она подбирала, ему делалось тошно. Он и подумать не мог, что первое свидание может выглядеть вот так. До этого момента Элайджа не подозревал, до чего уязвимо его существо, что весь он – сплошное минное поле, готовое взорваться при каждом неверном слове, имени, ободряющем замечании. Эрин глядела на него пристально, выжидающе. Напустив на себя равнодушный вид, Элайджа отрезал еще кусочек.
– Это все из-за плохой рецензии. – Он пожал плечами.
– Что там было? – спросила она.
У Элайджи стало сухо во рту. Он поднялся из-за стола.
– Хочешь воды? Или могу поискать бутылку вина, вроде бы завалялась в шкафчике.
– Нет, спасибо, – сказала Эрин. Элайджа налил себе стакан воды из-под крана, выпил половину одним глотком и поставил на стол.
– Что было в рецензии? – повторила она, когда он вернулся на место.
Элайджа сжал губы. Он мог хоть сейчас повторить ее наизусть, слово в слово. Он прочитал ее сотню раз.
– Да не помню уже, – сказал он. – Просто критик разгромил сюжет в пух и прах. Может, встал не с той ноги. – Элайджа попытался рассмеяться, но издал только глухой смешок.
– Должно быть, это ранит, – сказала она, сочувственно склонив голову.
Желая поскорее сменить тему, Элайджа осушил стакан и принялся лихорадочно думать, о чем бы заговорить.
– Как планируешь провести конец лета?
Эрин слегка вскинула брови.
– Что ж, – сказала она, зачерпнув рис вилкой, – в прошлом году, как ты знаешь, жизнь у меня пошла прахом, так что пока я пытаюсь нащупать почву под ногами. Странно впервые за долгое время остаться одной. Мы с Мэнни были женаты восемь лет. Каждое утро спускаюсь по ступенькам с мыслью, что застану его с чашкой кофе за кухонной стойкой. А его там нет.
Элайджа понимал, что это еще не самое страшное. Невероятно трудно заходить в пустую кухню, но хотя бы ее муж, живой и здоровый, живет себе в другом месте. Где-то в том доме есть комната, в которой спала ее дочка. Приходится ли Эрин каждый день проходить мимо нее? Держит ли она детскую на замке, как он держит на замке спальню родителей, убеждая себя, что когда-нибудь разберет их вещи? Она тоже когда-нибудь отопрет дверь, чтобы разобраться с воспоминаниями. Снимет шторы со слониками или жирафиками. По частям разберет кроватку. Однажды эта комната превратится из святилища в спортзал или маленькую библиотеку. Комната, о которой она молчала, несомненно, причиняла боль в тысячу раз острее, чем холодная половина кровати, на которой восемь лет спал ее муж.
– Тебе, должно быть, нелегко, – тихо сказал Элайджа.
– Врагу бы не пожелала, – отозвалась Эрин, ее светлые глаза затуманились, когда она поймала его взгляд в свете свечи.
Это было невыносимо. Эрин, как и он сам, была заминированным полем. Груз прошлого был слишком велик. Как Элайджа ни старался, не находилось ни одной безопасной темы для разговора, за которой не последует взрыв, поэтому несколько минут они ели в полной тишине. В гостиной было так тихо, что было слышно, как на фитильке свечи колышется огонек.
– Откуда утка? – спросила Эрин, и на него навалилось облегчение. Наконец-то нейтральная территория.
– За домом в лесу есть маленькое озерцо. Я нашел его, когда был подростком. Место чудесное, отгорожено от залива деревьями. Летом, бывает, хожу туда на охоту или рыбачу, но в основном по мелочи. Оленью тушу одному не дотащить, так что обычно наловлю форели или принесу домой пару кроликов. Кстати, утку я подстрелил впервые.
Эрин положила вилку на тарелку и вытерла рот салфеткой.
– Далеко до этого озера?
– Больше мили.
Эрин улыбнулась и встала.
– Я буду рада прогуляться, – сказала она. – Покажи мне его.
Когда патрульная машина, выехав на извилистую двухполосную дорогу, набрала скорость, шериф Годбаут включил фары. У Элайджи было пять минут форы; Джим опасался, что он может струсить и сбежать, поэтому не стал включать сирену. До хижины оставалось десять минут езды, и он очень надеялся увидеть припаркованный во дворе синий «камаро».
– Хотите, буду читать вслух? – спросил Джереми, держа на коленях дневник Эрин.
Джим кивнул.
сегодня три месяца, как мы вместе. Странное это дело – отмечать столь непродолжительный срок после того, как я почти десять лет жила в браке, но Элайджа настоял, чтобы мы отпраздновали, и как тут было отказаться? Мы идем на ужин в модное местечко на берегу. По крайней мере, это мне больше придется по душе, чем наша последняя вылазка – в лес на охоту. Вот правда, охота – СОВСЕМ не мое, но Элайджа захотел, чтобы я пошла, и я согласилась. Надо уважать интересы молодого человека, так ведь? Честно говоря, мне не по себе от того, что приходится сидеть в засаде и ждать, пока животное выйдет на опушку, чтобы его убить. А Элайдже только дай пострелять. Он убил олененка. Совсем юного. Сидя в кустах и глядя, как он целится, я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы олень дернулся в сторону и Элайджа промахнулся, но этого не произошло. Он, не колеблясь, выстрелил ему прямо в шею. А потом улюлюкал и вопил от радости, что убил беззащитное существо. По правде сказать, я впервые встречаюсь с человеком, который любит охоту. Мэнни был из тех мужчин, что сами и паука не могут пристукнуть; разница между ним и Элайджей и правда ошеломляет. Когда мы подошли к мертвому оленю, лежащему на земле, я почувствовала прилив тошноты. Вдобавок к этому олень оказался таким тяжелым, что нам пришлось тащить его вдвоем. Можешь себе представить? Ох, на какие только подвиги не толкает нас любовь! Ну хоть сегодняшний вечер проведем как цивилизованные люди. Элайджа заверил, что если я не хочу, то могу не ходить с ним на охоту. Столь заманчивое предложение упускать нельзя!
все кончено. Поверить не могу, что пишу об этом. Что я это допустила. Я не лучше матери, которая прятала от меня распухшую щеку, чтобы скрыть, что с ней сделал отец. Элайджа толкнул меня. Толкнул со всей силы, так что я отлетела и ударилась о стол. Мне никогда не было так страшно. Что ж, похоже, нельзя судить о человеке, пока не узнаешь его поближе, и клянусь, я не предполагала, что Элайджа способен на жестокость. И вот пожалуйста. Я только спросила, правдивы ли слухи, которые ходят о нем и девушке из резервации, и он слетел с катушек. Мы тогда были у него дома, танцевали под пластинки его родителей. Наверное, не стоило затрагивать эту тему, но ведь я прекрасно знала, о ком идет речь. О Наките Миллс. Как забудешь имя человека, который обвинял тебя во врачебной халатности? Эта женщина ворвалась в мой кабинет, стала упрекать меня в смерти бабушки, угрожала судом, а ведь на деле я не только спасла ее бабушку, но и продлила ей жизнь. Так что новость о том, что они встречались, меня не слишком обрадовала, и я спросила его об этом напрямую. Сначала он отмахнулся и продолжил танцевать, но я не отступалась, а зря. Я просила его быть со мной откровенным, и вдруг он оттолкнул меня, я отлетела и ударилась затылком о край стола. Несильно – обошлось без сотрясения, – но достаточно больно, чтобы я испугалась не на шутку. Мне было так страшно, и Элайджа, видимо, понял это по моим глазам, потому что вся его злость вмиг схлынула: он кинулся ко мне, проверяя, не сильно ли я ушиблась, и все твердил: «Прости меня, ради бога, прости». Стараясь сохранять спокойствие, я сказала, что мне пора, и поспешила смыться, но, возвращаясь домой в слезах, я уже понимала, что все кончено. Я люблю его. Но больше не хочу его видеть. Не после того, что он сделал.
на Рождество я одна. Четыре слова, которыми не описать мою тоску. Я скучаю по Анне. Скучаю по Мэнни. В такие минуты, когда за окном снег, я сижу в постели, укутавшись в одеяла, на тумбочке стоит чашка чая, а в доме – гробовая тишина, я даже скучаю по Элайдже. Как же трудно. Рождественские украшения пылятся в сарае, я не стала покупать елку, натягивать гирлянды и все такое. Мне правда хотелось, чтобы это был обычный день, если можно – не самый горький в моей одинокой жизни. Не вышло. Рождество прокралось ко мне, когда я, щелкая пультом, искала новости, а наткнулась на «Эту замечательную жизнь»[109]. Не знаю. Говорят, время лечит любые раны, но сегодня они ноют сильнее, чем когда-либо.
да, это я. Милый дневник, я молчала несколько месяцев и совсем тебя забросила. Сегодня пишу для того, чтобы, если мне КОГДА-ЛИБО взбредет в голову дать Элайдже второй шанс, я смогла открыть эту страницу и напомнить себе: не делай этого. Я была полной дурой. Весной мы иногда созванивались, интересовались, как дела. Каждый звонок заканчивался тем, что Элайджа умолял дать ему еще один шанс, и я в конце концов согласилась. В субботу мы катались на лодке. День выдался славным, мне хотелось прокатиться, но я не отваживаюсь выходить в море одна, поэтому предложила Элайдже составить мне компанию. О чем я только думала? Я буквально оказалась с ним в плавучей ловушке в пятнадцать футов. Все это время он просил дать ему шанс, который он, по его мнению, так заслуживает. Спустя час этой волынки я сказала, что отвезу его обратно в гавань. Тогда он спросил, не появился ли у меня другой, а потом разразился тирадой, мол, все женщины в нашем городе помешаны на своих бывших. Мне было так стыдно: на пристани собралось много народу, а мы кричали друг на друга у всех на виду, а потом он со всей силы схватил меня за запястье. Причалив к берегу, я сказала ему выметаться и на прощание ясно дала понять, что между нами все кончено.
Я жалею, что все вышло вот так. По правде говоря, меня до сих пор трясет. К сожалению, мне надо еще забрать у него диссертацию – я дала ему почитать, когда мы встречались. Хотелось бы ее вернуть, но должна пройти пара месяцев, чтобы он поостыл. Я верю, что жизнь наладится, и не собираюсь тратить ее на него. Не знаю, встречу ли я еще свою любовь, но, быть может, смогу начать все сначала в другом месте, в каких-нибудь теплых краях, где по утрам буду кататься на велосипеде вдоль океана. Как насчет Средиземного моря? А что, возьму и куплю билет в один конец. Им же нужны врачи?
Джереми перелистнул страницу. Она была пуста.
– Все, последняя запись.
– Нам достаточно. Значит, она подумывала уехать. А перед этим нанести ему визит.
– Чтобы забрать диссертацию?
– Именно. Если он ее убил, диссертация у него. При себе у Эрин ее не нашли.
– Не самое веское доказательство.
– Согласен, – кивнул Джим, – но начинать с чего-то надо.
Он сжал губы в нитку, пытаясь представить, как Элайджа потерял контроль тем вечером, когда Эрин приехала забрать диссертацию. Делла рассказывала ему о ссоре в гавани, но теперь на руках у Джима был дневник, подтверждающий, какие события ей предшествовали. Доказательство, мягко говоря, красноречивое, но он обязан был дать Элайдже возможность объясниться. Тот невиновен, пока не доказано обратное, даже если у самого Джима не осталось сомнений в его причастности. Интересно, в суде принимают дневник в качестве вещественного доказательства? Джим не знал. Проверять как-то не доводилось. По правде сказать, он не думал, что в его практике случится судебное разбирательство по делу об убийстве, и понятия не имел, как оно устроено. Он знал одно: его дело – найти ответы, а где их еще искать, как не в доме подозреваемого?
– Пока вы его расспрашиваете, могу осторожно покопаться в его вещах, – предложил Джереми.
Джим кивнул.
– Почти приехали.
Машина круто повернула, и впереди, среди заснеженных деревьев, показалась хижина.
– Стойте! – закричал Джереми, и Джим ударил по тормозам. – Смотрите!
Помощник шерифа указывал на деревья слева от дороги. В луче солнца, прорвавшемся сквозь облака, мелькнул серебристый бок.
Джим переключил передачу и сдал назад. В этом месте в лес сворачивала поросшая травой, давно заброшенная лесовозная дорога. Машина съехала, увязая колесами в свежем снегу. В конце виднелись ржавые зеленые ворота, а перед ними – так, что с главной дороги и не заметишь, – был припаркован блестящий белый БМВ. Джим не стал подъезжать ближе. Все и так ясно.
– Это машина Эрин? – спросил Джереми.
– Да, – подтвердил шериф.
– Она припарковалась тут и пошла к дому? Зачем? – озадаченно спросил Джереми.
– Готов поспорить, машину откатили сюда после убийства.
– Значит, он забрал ключи.
– Вероятно. А даже если он не нашел их, разве бывший механик не сумеет завести машину?
Джим медленно сдал назад и выехал обратно на дорогу. У дома стоял сверкающий синий «камаро». На душе у Джима вновь заскребли кошки, он глубоко вздохнул и поравнялся с автомобилем Элайджи.
– Готов? – спросил он, паркуясь и вытаскивая ключ зажигания.
Джереми сунул «глок» в кобуру и мрачно кивнул.
Джим коснулся его предплечья.
– Все будет нормально. Просто слушай меня.
Джереми сглотнул.
– Ладно.
Джим первым поднялся на крыльцо, ступая там, где стряхнули снег подошвы Элайджи. В окне шевельнулась занавеска, и Джима пробрала дрожь: Элайджа видел, как они приехали.
Шериф уверенно постучал в дверь три раза.
– Элайджа! – крикнул он. Внутри раздались шаги и скрежет отодвигаемого засова. Стоящий позади него Джереми дышал прерывисто, и Джим, не поворачивая головы, знал, что тот держится за кобуру.
Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и в проеме мелькнуло лицо Элайджи; темная борода, настороженный прищур голубых глаз.
– Чем могу помочь, шериф? – тихо спросил он, переводя взгляд с Джима на Джереми, затем на «глок» на поясе и снова на Джима.
Джим просунул руку в проем и ухватился за деревянный косяк, чтобы не дать ему закрыть дверь.
– Нам нужно зайти и задать пару вопросов. Боюсь, сынок, у тебя большие неприятности.
Элайджа вел Эрин по тропе. Впервые он шел по лесу с кем-то, кроме Накиты, и большего несходства между этими женщинами трудно было представить. Элайджа глубоко вдохнул лесной воздух.
– Разве тут не чудесно? Есть что-то особенное в лесных сумерках, в этом волшебном часе между днем и вечером. В такие минуты жалею, что я не фотограф. Вот бы запечатлеть эту красоту на пленку.
Эрин пожала плечами, оглядываясь.
– Я, наверное, больше городская девчонка, – сказала она. – Родилась в Сиэтле, окончила там университет и рассчитывала найти работу. Никогда не думала уезжать.
– И что привело тебя сюда? – спросил он. – Пойнт-Орчардс трудно назвать мегаполисом.
– Меня приняли на работу после того, как доктор Робертсон ушел на пенсию. Он был близким другом отца. Давным-давно они вместе учились в медицинской школе, и отец меня порекомендовал – я тогда как раз окончила университет. В то время жизнь в маленьком городке казалась мне заманчивой. Хотелось сменить обстановку, с кем не бывает. Но, по правде, мне не хватает городского шума. Не хватает прогулок по улицам, когда кругом снуют люди, то и дело открываются новые магазинчики, куда можно заглянуть. И определенно не хватает возможности заказать в полночь китайской еды навынос, – усмехнулась она.
– В чем-то ты права, – кивнул Элайджа. – Я, правда, ничуть не скучаю по Сан-Франциско. После возвращения сперва было трудно привыкнуть к постоянной тишине, но поскольку я вырос в лесу, то всегда чувствовал себя здесь как дома. Нам сюда. Осторожно, смотри под ноги.
Элайджа голыми руками раздвигал крапиву, ломал и топтал стебли, расчищая тропу, чтобы она могла пройти. Эрин и так бы не обожглась, поскольку была в джинсах, но она не походила на женщину, которой стоит ходить по лесу, а тем более продираться сквозь крапивные заросли.
Миновав линию деревьев, они вышли к озеру; в вечерних сумерках его гладь отливала асфальтовым. Элайджа встал у воды рядом с поваленным деревом и поднял с земли гладкий камень.
– Сколько раз подпрыгнет? – крикнул он через плечо. В эту игру они играли с Накитой, и она почти всегда выигрывала.
– Не знаю, – отозвалась Эрин, глядя на него. Элайджа повернул голову: она стояла рядом с тем самым деревом, которое принадлежало им с Накитой. Было дико видеть ее на этом месте. Она выглядела столь… неуместно. Нет, неуместно еще мягко сказано. Это было
Эрин проверила, не налипла ли грязь на белоснежные кроссовки, и попыталась отряхнуть их о ствол дерева. Элайджа выронил камень, сердце у него сжалось от осознания, что она никогда не будет принадлежать лесу. Не станет той самой. Эрин подняла голову.
– Что такое? – спросила она, переминаясь с ноги на ногу под его пристальным взглядом. Очнувшись, Элайджа моргнул и поднял с земли камень.
– Сколько раз подпрыгнет? – повторил он. Неважно, как ему хочется, чтобы вместо Эрин с ним была Накита. Накита его бросила. Она в прошлом. Эрин, напротив, стоит здесь, рядом. Он упрекал Накиту, что она цепляется за Кайлена, в то время как он, Элайджа, живой и здоровый, готов провести с ней всю жизнь. Пришло время последовать своей заповеди. Накиты больше нет, но есть Эрин. Вот такая беспощадная, жесткая математика.
– Три? – предположила она.
– Семь, – сказал Элайджа, отвернулся к воде, отвел руку назад и сделал бросок.
Камень коснулся поверхности озера, подпрыгнул шесть раз и исчез под водой. Эрин ничего не сказала, и когда Элайджа, собираясь улыбнуться, повернул голову, то увидел, что она стоит спиной к озеру и рассматривает вырезанные на стволе буквы.
Элайджа подбежал к дереву.
Эрин покосилась в его сторону.
– Кто это? Эн Эм?
На него накатила дурнота. Она не должна быть здесь, стоять с ним у гемлока на том самом месте, где он целовал Накиту, в первый раз и в последний. Все равно что наблюдать за тем, как после смерти обожаемой собаки, служившей тебе много лет, из ее любимой миски ест новый щенок.
Он осторожно подбирал слова.
– Я вырезал их почти девятнадцать лет назад. Перед отъездом в Сан-Франциско.
Эрин не ответила. Стояла, как статуя, и разглядывала буквы.
Элайджа вздохнул.
– Школьная подружка, – сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно. – Ну знаешь, как бывает: в юности кажется, что первая любовь – на всю жизнь.
– Угу. – Эрин провела пальцем по «Э». – Какое у тебя среднее имя?
– Маркус. А что?
– У нас одинаковые инициалы, – заметила она. – Эрин Мари Лэндри. Не правда ли, странное совпадение?
– Ну да. Иди-ка сюда. – Элайджа взял ее за руку, уводя от дерева. – Смотри, что покажу.
После броска поверхность озера успокоилась, рябь изгладилась. Элайджа сорвал лист папоротника. Скатал его в шарик, размахнулся и запустил подальше от берега, где лист мягко коснулся воды и развернулся. Пару мгновений все было тихо, и вдруг вода всколыхнулась, словно из глубины к папоротнику поднималось неведомое существо.
– Что это? – шепотом спросила Эрин.
– Форель. Смотри.
Рыба выпрыгнула, вспоров озерную гладь, и с громким плеском плюхнулась обратно.
– Большая рыбина, – сказала Эрин, широко раскрыв глаза.
– Еще какая! В этом озере водится самая крупная форель во всем заливе. Не поверишь, каких только громадин я тут не видел. Наверное, все дело в лесном ручье, который впадает в озеро и наполняет его пресной водой. Форель может жить и в пресной, и в соленой воде, но в пресной она крупнее. Изредка я беру удочку и отправляюсь сюда порыбачить, но путь до дома неблизкий; и мне неохота тащить на себе снасти и тяжелое вонючее ведро. Однажды я видел тут рыбаков. Не представляю, как эти двое сюда попали. Бухту не видно за деревьями, и проплыть в нее можно только во время прилива. Наверное, кто-то из них наткнулся на нее и показал другому. Я сидел, притаившись в сторонке, и смотрел, как они рыбачат. Когда они поймали первую рыбину, то чуть ли не запрыгали от радости, правда, тут же завопили: «Потише-потише, мы вообще-то на чужой территории». Забавно.
Эрин хихикнула.
– И правда забавно. Они еще приплывают?
– Каждое воскресенье. И в снег, и в дождь. Но я не возражаю. Даже чуточку завидую: хотелось бы иметь приятеля, с которым можно на пару порыбачить.
Они стояли и смотрели, как на том участке, где вынырнула рыба, плавно расходятся широкие круги. Элайджа поднял глаза к небу. Пухлые облака, пару мгновений назад изрезанные оранжевыми прожилками, стали свинцовыми. Солнце зашло.
– Кажется, нам пора возвращаться. Не хочу, чтобы ты впотьмах подвернула ногу.
– И ты будь осторожнее, – сказала она.
– Обо мне не беспокойся. Меня сопровождает отличный доктор, – пошутил Элайджа. – Идем.
Под кронами елей сгустилась тьма, и Элайджа мысленно посетовал, что не захватил с собой фонарик. Он взял Эрин за руку и повел ее по тропе, знакомой ему наизусть, высматривая сквозь деревья свет хижины. Дважды она чуть не упала, споткнувшись о массивные корни, и оба раза Элайджа подхватывал ее.
Когда они дошли до забора, Эрин совсем запыхалась. Держась за руки, они вышли из леса на залитый лунным светом двор. В серебристом сиянии ее волосы казались белоснежными, на щеках проступил прозрачный румянец, а глаза сияли ярче луны. Пусть она не Накита, но в это мгновение он не мог отвести от нее взгляд.
Вместе они поднялись на крыльцо. Элайджа придержал ей дверь. Заходя в дом, Эрин посмотрела на него из-под длинных ресниц. Он сглотнул. Через пару минут наступит момент, которым непременно заканчивается романтическое свидание. Поцелуй, за которым, если повезет, последует нечто большее.
Когда они проходили мимо его спальни, Эрин заглянула внутрь.
– Кровать небольшая, – заметила она.
– Ага, – откликнулся он. – Сплю в ней со старшей школы. В родительской спальне стоит двуспальная, все никак не могу на нее перебраться. Может, как-нибудь потом.
– Это их комната? – Эрин остановилась перед закрытой дверью и взялась за ручку.
Все произошло так быстро, что он и опомниться не успел. Сердце дернулось, когда Эрин, не спрашивая разрешения, повернула ручку.
Элайджа стоял в коридоре, не в силах пошевелиться, не в силах вдохнуть, оцепенело глядя в комнату родителей: незаправленная кровать, на ней простынь, измятая с той стороны, где отец спал после смерти матери. Острая боль воткнулась ему в грудь железнодорожным гвоздем, он очнулся, шагнул в комнату и, положив руку Эрин на талию, решительно подтолкнул к выходу.
– Я сюда не захожу, – процедил Элайджа, из последних сил сдерживая гнев, и закрыл за ней дверь. Он пытался внушить себе, что это не ее вина. Кто угодно на ее месте мог бы допустить такой промах, решил бы, что это часть экскурсии, не подозревая, что он четыре года избегает этой комнаты, хотя и проходит мимо каждый день. Но кем она себя возомнила? Окажись Элайджа в гостях, открой он дверь в детскую, Эрин бы выставила его вон, и поделом. А сейчас смотрите – выжидающе на него поглядывает, пока он старается сохранять невозмутимость.
Элайджа провел ее в прихожую и изобразил зевок. Две минуты назад он предвкушал, как поцелует ее на прощание, но больше не мог об этом и думать. Все его желание развеялось в тот миг, когда она открыла злополучную дверь. Эрин глянула на часы.
– Уже поздно, мне пора.
– Я провожу тебя до машины, – сказал Элайджа.
Что с ним не так? Другой на его месте сделал бы все возможное, чтобы продлить свидание и как можно дольше побыть с ней наедине. Потрясающая женщина, такая беззащитная после всего, что ей пришлось пережить. Другой мужчина весь ужин, всю прогулку бы предвкушал то, чем в таких обстоятельствах заканчивается вечер, но сейчас Элайдже просто хотелось побыть одному.
Эрин взяла сумочку, и они направились к БМВ, припаркованному перед домом. Она распахнула дверь и улыбнулась Элайдже ослепительной улыбкой.
– Я отлично провела время, – сказала она. – В следующий раз приглашаю тебя к себе на ужин. Я позвоню на выходных, и мы выберем день.
Элайджа едва соображал. Второе свидание состоится у нее дома. Да, лучше так – там он не наткнется на болезненные воспоминания. Стоп, получается, у них будет второе свидание? Разве не он должен решать, созвонятся они или нет? Слова Эрин фактически не оставляли ему выбора.
– Хорошо. – Он натянуто улыбнулся. – Спасибо за вечер.
Эрин не помедлила, а он не нагнулся, чтобы ее поцеловать. Она нырнула в машину, завела мотор и захлопнула дверь. Когда она стала сдавать назад, выезжая с подъездной дорожки, Элайджа отошел в сторону. Последнее, что он заметил, прежде чем машина скрылась за поворотом, – голубые глаза, смотревшие на него в зеркале заднего вида, когда Эрин махала ему рукой.
Когда звук мотора стих и двор окутала тишина, Элайджа почувствовал, как по груди расползается облегчение. Катастрофа, а не свидание. С чего он вообще согласился позвать ее домой? Надо было настоять, чтобы они пошли в ресторан. Тогда бы он не испортил вечер, пытаясь скрыть свои переживания и потерпев в этом крах. Эрин не виновата. Быть может, второе свидание – у нее дома – пройдет куда лучше. Можно сказать, ему повезло, что после всех неловкостей он получил второй шанс.
Элайджа отвернулся, обогнул хижину и зашел в сарай. Схватил из ближайшей поленницы охапку дров и отнес в дом. Повеяло непривычной для июля вечерней прохладой. Самое время было затопить печь. Несмотря на крайнюю усталость, Элайджа чувствовал, что сейчас ему не уснуть, и решил не ложиться. Огонь в печке слегка притупил чувство одиночества – хотя Элайджа провел вечер с одной из самых красивых женщин, которых когда-либо встречал, ему никогда не было так одиноко.
Элайджа сидел за рабочим столом, зажав во рту карандаш и глядя на недописанную статью.
– Эй, Пол, – окликнул он коллегу. – Послушаешь, что получилось?
Пол крутанулся на стуле.
– Давай.
Элайджа зачитал четыре абзаца – в них говорилось о том, что Священную гору недавно объявили памятником национальной культуры, – и вопросительно поглядел на Пола. Тот пожал плечами.
– Слабовато, – сказал он.
– Я так и думал, – вздохнул Элайджа, положив лист бумаги на стол. – Я надеялся, что это только мне так кажется.
– Да какая разница? Наших читателей можно по пальцам пересчитать, ты сам знаешь.
Элайджа склонился над столом и вычеркнул первое предложение, чтобы начать сначала.
– Хочется написать как можно лучше.
Пол развернулся обратно к столу.
– Говоришь, словно ты писатель, а не журналист.
– Не сиди ты так далеко, я бы тебе врезал, – сухо ответил Элайджа.
– Слушай, а не хочешь поехать в резервацию и взять интервью? Они у тебя классные, – сказал Пол. – Оторвешься от стола, развеешься и посмотришь на материал свежим взглядом.
Элайджа постучал карандашом по подбородку. А что, дельная мысль. Он схватил сумку, засунул туда тетрадь и вскинул ее на плечо.
– И еще, – уходя, прибавил он, – если Эрин позвонит, скажи, что я уехал по делам, но вернусь к ужину, как мы и договаривались.
– Ты в курсе, что ты самый везучий парень в Пойнт-Орчардс? – крикнул Пол ему вслед.
Элайджа помахал и вышел на задний двор, где стоял «камаро». Шел мелкий дождик, и Элайджа, закрывая голову сумкой, открыл машину и залез внутрь.
Выехав со двора и вливаясь в поток транспорта на Главной улице, Элайджа решил направиться прямиком к преподобному Миллсу. Он надеялся, что застанет его в церкви. Отец Накиты был единственным человеком, у которого Элайджа мог взять интервью, чтобы не стоять посреди улицы, тормозя проезжающие машины и спрашивая незнакомых скваломов, что они думают о новом статусе Священной горы. Преподобный Миллс мог быть либо в церкви, либо у себя дома… где он живет с Накитой. Нет, одернул себя Элайджа, он
Элайджа вылез из «камаро», глядя под ноги, обошел колдобины, полные дождевой воды, и поднялся на крыльцо. Поднял руку и собирался было постучать, как изнутри раздался голос:
– Заходи, Элайджа.
Элайджа шагнул в церковь, затворил за собой дверь.
– Видел в окне, как ты парковался. Как поживаешь, сынок?
Сунув руки в карманы, Элайджа шел по проходу.
– Знаете, как говорят: ни шатко ни валко.
Он присел на переднюю скамью, а рядом пристроил сумку.
Преподобный Миллс снял очки.
– Ты хочешь попросить, чтобы я замолвил за тебя словечко перед Накитой? Мне бы не хотелось…
– Нет, – прервал его Элайджа. – Я пришел не поэтому. Ей нужно побыть одной. Я все понимаю, – «даже если не могу это принять», закончил он про себя. – Нет, я хотел бы попросить вас об интервью для «Вестника». Спросить, что вы думаете по поводу признания Священной горы памятником национальной культуры.
– Вот как. – Сэмюэл Миллс вышел из-за кафедры. – Конечно.
Он сел рядом с Элайджей, надел очки и стал разглядывать его лицо, утомленные глаза, отросшую бороду, сальные волосы.
– А на самом деле как поживаешь, Элайджа?
Выдержав его взгляд всего пару секунд, Элайджа утратил самообладание и уставился в пол.
– Я скучаю по ней, – тихо сказал он. Только произнеся эти слова вслух, он понял, как они правдивы, как глубока рана, оставленная Накитой. Она все еще гноилась и кровоточила, несмотря на то что он тысячу раз твердил себе, что все в прошлом, что Накита давно выкинула его из головы, хотя вообще-то это он успел завести новые отношения, о чем преподобному Миллсу знать было необязательно.
– Что между вами произошло? – спросил священник.
– Честно говоря, не понимаю. – Элайджа развел руки, словно ожидая, что ответ свалится ему в ладони. – Мы были счастливы. Так мне, по крайней мере, казалось. Я решил, что она дает мне шанс, потому что считает, что у нас есть будущее, но я ошибся. Такое ощущение, что она похоронила свое будущее на кладбище за этой церковью.
Отец Элайджи молчал. Потом встал и взял с кафедры Библию.
– Ты ведь в детстве не ходил в воскресную школу?
Внезапная перемена разговора застала Элайджу врасплох. Он помотал головой.
– Можно сказать, что нет. Мама брала меня пару раз, но отец всегда говорил, что Мать-природа читает проповеди лучше любого пастора.
Преподобный Миллс усмехнулся.
– Доля правды в этом есть, – согласился он. – Значит, ты не слышал историю об Иакове и Рахили?
– Нет.
Преподобный Миллс раскрыл Библию на книге Бытия.
– Иаков, внук Авраама, влюбился в женщину по имени Рахиль, но ее отец Лаван сказал, что отдаст свою дочь ему в жены, только если он прослужит ему семь лет. В свадебную ночь Иаков снял с Рахили покрывало, и оказалось, что это ее старшая сестра, Лия. Когда он потребовал объяснений, Лаван заявил, что по традиции надлежит сначала выдать замуж старшую дочь, да и сделанного не воротишь, но если Иаков хочет получить в жены Рахиль, то ему придется служить еще семь лет.
– Странный любовный треугольник, – задумчиво сказал Элайджа. – И он согласился? Проработал ради нее следующие семь лет?
– А ты бы как поступил на его месте? – пристально глядя на него, спросил отец Накиты.
– Зависит от обстоятельств.
– Каких? – продолжал преподобный Миллс.
– От того, как сильно я ее люблю.
– Верно, – сказал он, кивая. – Именно так. Решение зависит от силы твоей любви, согласен?
– Так что, он пошел на эти условия?
– Конечно. Четырнадцать лет. Четырнадцать долгих лет Иаков трудился ради женщины, которую любил, и семь из них, по нашим меркам, – зазря. Возвращаясь к этой истории, мы не задумываемся, что пришлось пережить Иакову после женитьбы на Лии и чего стоило ему решение снова поступить на службу к Лавану. В Библии об этом говорится вскользь, в четырех словах: «Иаков так и сделал». Он не мог не понимать, через что ему придется пройти, чтобы получить Рахиль; после семи тяжелых лет службы ради ее сестры пришлось бы проработать еще столько же; служить подлецу, человеку, которого он наверняка ненавидел за гнусный обман. Но в его глазах она того стоила.
Элайджа с трудом сглотнул.
– Вы так намекаете, что я не должен сдаваться?
Отец Накиты захлопнул Библию, отчего по пустой церкви разнеслось эхо.
– Поступай, как знаешь, Элайджа. Никто не станет винить тебя, если ты решишь жить дальше, – мы все видели, как ты старался получить второй шанс. Но жизнь, если повезет, штука длинная, и однажды ты оглянешься назад, на тот момент, когда сделал выбор. Мне не хотелось бы, чтобы ты оглядывался на него с сожалением, сокрушаясь, что согласился на Лию, а не прослужил еще семь лет ради Рахили.
Элайджа хмыкнул под нос и слабо улыбнулся преподобному Миллсу.
– А вы отличный проповедник.
Тот положил руку ему на спину.
– До Матери-природы мне далеко, но я стараюсь.
– Есть одна проблема. – Элайджа поскреб в затылке. – Я кое с кем встречаюсь. Просто… в общем, так вышло. Ничего серьезного, но сперва я должен с ней расстаться. Не стоит, наверное, говорить Наките.
– Не буду, – сказал преподобный Миллс. – Но послушай моего совета. Не соглашайся на Лию, – повторил он.
Элайджа вскинул сумку на плечо, поднялся и пожал ему руку.
– Не понимаю, почему вы так в меня верите, – признался он. – Я бы на вашем месте не смог.
Преподобный Миллс выглядел удивленным.
– С чего мне в тебя не верить?
Элайджа вскинул брови.
– Потому что… я разбил ей сердце.
– А она тебе. Вы оба причинили друг другу боль. Но мы с тобой заодно, Элайджа. Мы оба хотим, чтобы она была счастлива.
Элайджа поймал его взгляд. В его спокойных глазах не было строгости, они лучились теплом и лаской, совсем как у Накиты. На прощание он по-дружески похлопал его по плечу, и Элайджа, не оглядываясь, вышел.
Ему стало лучше. Гораздо лучше. Ноша, о которой он не подозревал и которую нес все это время, осталась на церковной скамье, и порог он перешагнул, испытывая необычайную легкость.
Золотистые лучи сочились сквозь облака, на крыше «камаро» сверкали бриллиантовые капли дождя, переливающиеся в ярком полуденном свете. Только когда колеса вползли с грунтовой дороги на асфальт и резервация осталась позади, до Элайджи дошло, что интервью он так и не взял.
В гостиной Читто на журнальном столике лежали десять флейт. Элайджа разглядывал одну за другой, вертел в руках, любуясь мастерством, с которым они были сделаны. Не требовалось быть столяром, чтобы оценить, с каким старанием Читто работал над флейтами, шлифуя их до полной гладкости и вырезая на поверхности затейливые узоры.
Он придавал инструментам форму животных. Элайджа взял в руки флейту-жирафа. Головка – мундштук, по шее сбегает ряд отверстий. Элайджа зажал несколько пальцами, подул, и по гостиной поплыл негромкий звук, чарующий, невесомый, как дыхание ветерка. Элайджа сместил пальцы; тогда загудела другая, более низкая и печальная нота.
Он задержал дыхание, музыка стихла. Чувствовалась рука мастера, раз даже флейтист-дилетант мог без всяких усилий наиграть прекрасную мелодию. Деревянный инструмент практически пел сам. Элайджа взялся за пузатую флейту в виде лягушки-быка: мундштук между надутыми губами, ряд отверстий на брюшке. Из этой флейты полилась тоненькая веселая мелодия, и Элайджа чувствовал, как дерево подрагивает под пальцами. Читто был прав. Каждому нужно что-то создавать. Он представлял, как его друг сидит на кожаном потертом диване с флейтой-лягушкой в руках и заботливо остругивает ей брюшко, с которого слетает мелкая деревянная стружка. Элайджа улыбнулся, глядя на морщинистую лягушачью физиономию. Читто – это было в его характере – наверняка придумывал флейтам имена и разговаривал с ними в процессе работы; весь в творческом потоке, вроде того, в который погружался Элайджа в те дни, когда слова лились на страницу сами собой.
Элайджа осторожно уложил флейты в рюкзак, застегнул его. Ему не хотелось тут задерживаться. Каждый предмет в доме Читто служил напоминанием, что его друга больше нет. Жилище было незатейливым и гостеприимным, под стать своему хозяину. Переступив порог, Элайджа застыл как вкопанный. В затхлом пыльном помещении до сих пор витал запах Читто, запах трубочного табака, который за эти годы, должно быть, въелся в мебель.
Элайджа закрыл дверь, аккуратно пристроил рюкзак на пассажирском сиденье и забрался в машину. Он проехал резервацию, по пути помахав паре с тремя детьми, которые шли вдоль дороги, миновал границу, после чего, не заезжая домой, направился прямиком к пристани, где на фермерском рынке вовсю шла торговля. У торговых палаток, словно пчелы в улье, вились покупатели.
Элайджа открыл багажник и достал складной столик. Примостился с краю, аккуратно разложил флейты и сел у стола. Он безучастно наблюдал за толпой туристов, наводнившей рынок. По большей части они держались ближе к тротуару, предпочитая разглядывать товар издалека, опасаясь, как бы их не затащили внутрь назойливые продавцы. Элайджа не искал выгоду: он приехал сюда ради того, чтобы довести дело Читто до конца, и никуда не торопился.
Местные всегда приезжали рано и, быстро обойдя палатки, закупались всем необходимым. Туристы подтягивались позже – отсыпались, а потом, после чашки кофе или бранча, неспешно брели на рынок. Их было видно издалека. Незнакомцы в дорогих футболках, блестящих солнечных очках и белоснежных кроссовках.
Элайджа повертел флейту в руках. Ему вспомнилось, как однажды летом, четыре года назад, когда он только вернулся в Пойнт-Орчардс, они с Читто приехали на рынок. В тот день к прилавку подошла женщина в модных брюках и черной водолазке, и пока она изучала разложенные на нем флейты, сомневаясь, купить ей одну или нет, Читто рассказал ей о происхождении этих музыкальных инструментов.
– Древним искусством вырезания флейт владел еще мой прадед, – говорил он ей, нежно проводя пальцами по музыкальному инструменту. – Он передал его моему деду, а тот – отцу. Священное ремесло нашего племени. Мудрость поколений, передаваемая от отца к сыну. Стоит каждого пенса.
Когда туристка отсчитала двадцать долларов и ушла с флейтой, Элайджа повернулся к Читто.
– С каких это пор ты продаешь флейты по двадцать? – с недоверием спросил он. – Раньше вроде брал пятнадцать.
– Они стоят столько, сколько покупатель готов заплатить, – глубокомысленно отозвался Читто, провожая женщину взглядом.
– И это все правда? Про твоего деда и отца?
– Да брось, – фыркнул Читто. – Старик торговал ботинками. В резервации, кроме меня, никто не делает флейт.
Просидев еще пару часов, Элайджа засобирался домой. Он убрал оставшиеся семь флейт в рюкзак, а когда складывал столик, его окликнул знакомый голос. Подняв глаза, Элайджа увидел, как с другой стороны рынка к нему направляется Эрин.
– Привет, – поздоровался он, когда она подошла.
– Доброе утро, – прощебетала она. – А у меня для тебя кое-что есть. Заеду сегодня, если будешь дома.
– Я не знаю, когда вернусь. А что это?
– Хочу привезти тебе кое-что почитать. Помнишь, мы говорили о воздействии низкой дозы псилоцибина на пожилых пациентов, страдающих деменцией?
Он давно выяснил, что Эрин не видит ничего дурного в том, чтобы самой назначать встречи и свидания, напрашиваться в гости и заводить разговоры. Если она чего-то хотела, то добивалась этого. Если хотела поговорить о чем-то конкретном, то не давала перевести тему. Не самая плохая черта, если подумать, но Элайдже приходилось ломать голову над тем, как мягко сказать такому человеку, как она, что отношения между ними не клеятся. Каким-то образом у нее получалось его уболтать, и он сам не понимал, как соглашался на следующее свидание.
– Я рылась на чердаке и обнаружила свою диссертацию, посвященную этой теме. Не могла оторваться, так занимательно. И раз уж тебе интересно, я подумала: может, ты захочешь взглянуть. Привезу тебе сегодня. В два часа подойдет?
Элайджа зачем-то посмотрел на часы.
– Да, конечно.
– Тогда до скорого. – Эрин развернулась на каблучках и, помахав ему, удалилась. Элайджа шумно выдохнул. Лия. Она определенно была его Лией, и пора было это прекращать. Вот только он не понимал как.
По крайней мере, он твердо намерен разорвать отношения, пока все не зашло слишком далеко. С физической близостью они не спешили. Когда Элайджа впервые хотел ее поцеловать, он наклонился в тот самый момент, когда она повернула голову, и его губы коснулись твердой щеки, а она от неожиданности ойкнула. На следующем свидании он все-таки поцеловал ее в губы, после чего они кое-как перешли к тому, что полагается делать влюбленной парочке, но все это было как-то неловко, и он то и дело ловил себя на том, что невзначай отодвигается, копается в себе и мысленно сравнивает Эрин с Накитой. Может, вся проблема в том, что его тянет к женщинам, у которых разбито сердце и которые не могут оставить прошлое позади?
Элайджа вскинул на плечи рюкзак, сложил столик и сунул его под мышку. Наверное, пришло время. У него есть пара часов, чтобы набраться храбрости и навсегда с ней порвать.
Элайджа закинул вещи в багажник и поехал домой. Скажи ему кто-нибудь год назад, что он не просто будет встречаться с Эрин Лэндри, но захочет с ней расстаться, он бы подумал, что этот человек спятил. Есть вещи, которые приходится узнавать на собственном горьком опыте; и этим летом Элайджа узнал, что физическое влечение не завязано на внешности. Эрин была красива естественной красотой, самой восхитительной, которой только может обладать женщина, она казалась далекой, недосягаемой. В их отношениях Элайдже недоставало чего-то такого, что обитало по ту сторону состояния, которое он прозвал «тоской». Приятной боли, знакомого томления, которое он испытывал, когда был с Накитой, желания быть еще ближе, даже когда он сжимал ее в объятиях.
Элайджа подъехал к дому, отстегнул ремень. Он раньше не слышал о библейской истории, которую поведал ему преподобный Миллс, но полагал, что Писание вполне могло умалчивать о том, что, хотя Лия была красивее сестры, это томление Иаков испытывал только с Рахилью.
Элайджа не стал вытаскивать флейты. В следующую субботу он опять поедет на рынок – и так каждые выходные, пока не распродаст все. Дома он собрал грязное белье, закинул в стиральную машину, протер пыль и подмел в прихожей. Пообедал и вернулся к домашним хлопотам, перемыл гору грязной посуды, обсушил тарелки чистым кухонным полотенцем, поглядывая то во двор – где птички облюбовали растущие вдоль забора кусты малины, – то на часы, на которых время близилось к двум.
Давно он не расставался с девушкой. Так давно, что и не помнил, когда именно. Как ему поступить? Соврать? Такова была его привычная стратегия: пробубнить очередной подружке старое-доброе «дело не в тебе, дело во мне». Но в случае с Эрин такая отговорка была бы абсолютной ложью. Временами ему хотелось закричать ей в лицо: «Дело в тебе! В том, что я хочу остепениться и прожить с одной женщиной всю жизнь, но эта женщина – не ты!» Пусть он не сумеет заставить Накиту передумать и проведет остаток жизни в одиночестве – лучше так, чем тратить время на отношения, которые никогда не принесут ему счастья. Эрин тоже пора жить дальше. Она заслуживает того, чтобы быть с другим, с тем, кто будет о ней заботиться, поможет ей исцелиться и выстроить новые здоровые отношения. Да, так он и скажет: она заслуживает лучшего, чем он может ей дать.
Он насухо вытер кофейную кружку и отставил ее на столешницу, когда Эрин мелкой дробью постучала в дверь. Элайджа тряхнул головой, набираясь смелости, напоминая себе, что он взрослый мужчина, а не подросток. Они спокойно поговорят и разойдутся полюбовно. Без обид, претензий и скандалов.
– Привет, – с вымученной улыбкой сказал Элайджа, открывая дверь. – Заходи.
– У тебя уборка. – Эрин улыбнулась, оглядываясь.
– Ну да.
– Как чисто. Ты не думал о подработке – у меня такой бардак?
– Эрин, послушай…
– Пока не забыла, держи. – Не дав ему договорить, Эрин достала из сумки диссертацию в кожаном переплете. Протянула Элайдже, приглашая ознакомиться. Сердце у него упало. На то, чтобы прочитать этот опус, уйдут недели; да еще придется продираться сквозь заумный медицинский жаргон – полная противоположность занимательной беллетристике, которую он предпочитал читать перед сном.
– Спасибо. Почитаю, когда будет время.
– Как бы ты ее тут не запачкал, – сказала Эрин, оглядываясь. – Извини, что занудствую, просто это мой единственный экземпляр. Я уберу ее в ящик, а ты почитаешь, когда будет время. Это не срочно.
– Эрин, слушай. – Элайджа потер затылок.
Эрин положила диссертацию в ящик журнального столика, стоявшего в гостиной, закрыла его и повернулась к Элайдже.
– Что такое?
– Эрин. – Он облизал губы, во рту у него пересохло. Она выжидающе смотрела на него. – Есть минутка? Нам нужно поговорить.
Шериф Годбаут не сводил глаз с руки, снимавшей дверную цепочку. На миг дверь прикрылась, после чего медленно отворилась, и Элайджа впустил их в дом.
Джим прошел мимо него, стараясь держаться спокойно, но было видно, что он напряжен как тетива. Джереми зашел следом, и Элайджа закрыл дверь. Темная, натопленная комната, чисто прибрано – типичная лесная хижина. Перед тем, как заняться Элайджей, Джим быстро огляделся, проверяя, нет ли где оружия. На кухне – подставка с ножами, к печке прислонена кочерга, но в случае чего Джереми с пистолетом его опередит. Элайджа, как полагал Джим, небезрассуден.
В гостиной рядом с потертым диваном стоял туго набитый чемодан.
– Ты куда-то собрался? – кивнул он в сторону чемодана.
В ответ молчание. Джим прошел к столу. В звенящей тишине топот сапог по половицам и металлическое позвякивание висевших на поясе наручников чуть не оглушали. Джим выдвинул стул.
– Присядь, сынок.
Скрестив руки на груди, Элайджа проследовал к столу. Сел напротив Джима и застыл; глаза усталые, налитые кровью, как будто он не спал несколько дней.
– Как я понимаю, у нас есть два варианта. Вариант первый: мы спокойно посидим, ты говоришь, я слушаю. Ты представляешь мне неопровержимое доказательство, что не имеешь никакого отношения к смерти Эрин Лэндри. Все довольны-счастливы, мы уходим. Вариант второй: ты молчишь, мы делаем вывод, что ты тут замешан, после чего начинается юридическая волокита, которая заканчивается тем, что остаток жизни ты проведешь в тюрьме. Выбор за тобой.
– Я ее не убивал, – проговорил Элайджа, уперев взгляд в стол с видом упрямого подростка, которого вызвали к директору. Джим ждал, когда тот продолжит, но Элайджа так и сидел, не поднимая глаз.
– Не знаю, понимаешь ли ты всю серьезность положения, – ровным голосом сказал Джим. – Обстоятельства указывают на то, что ты – убийца. А ты тем временем сидишь спокойный как удав, хотя на твоей земле убита женщина, и преступление чрезвычайно похоже на то, что описано в книге, которую неизвестный прислал мне по почте. Книга называется «Прилив».
На лице у Элайджи отразилось изумление.
– Вы читали мою книгу? – еле слышно спросил он.
Джим кивнул.
– И обнаружил подозрительно много совпадений между смертью доктора Лэндри и описанным в ней убийством.
– Я тут ни при чем! – Элайджа резко поднялся, опрокинув стул.
Джим вскочил следом за ним.
– Сядь! – рявкнул он властным голосом и указал на стул. Элайджа послушался, поднял его и сел. Джим продолжал стоять, тут подошел Джереми, уперев руки в боки, и продемонстрировал «глок».
– Послушай, Элайджа. Нам известно о твоих отношениях с доктором Лэндри, и мы имеем все основания полагать, что она приезжала к тебе забрать диссертацию, да так и не забрала. Правда ведь?
От Джима не ускользнуло, как Элайджа бросил взгляд ему за спину, в глубину гостиной. Шериф поднял палец, делая знак помощнику. Джереми стал незаметно отступать от стола, пока Джим не сводил с Элайджи глаз, отвлекая его внимание.
– Более того, придется предоставить железное алиби, чтобы меня переубедить. Кто, кроме тебя, знает, как посреди ночи добраться через темный лес к озерцу?
– Нет у меня его, понятно? – выпалил Элайджа. – Нет у меня алиби. Где я был посреди ночи? У себя дома, спал. Вы как будто не знаете, что я живу один?
– Так-так, – послышался голос из гостиной, и они обернулись. Джереми стоял с самодовольной полуулыбкой, держа в руках кожаный переплет. – Что тут у нас?
Вопрос был риторический. Джим повернулся к Элайдже: на его лице проступила обреченность. Когда он наконец заговорил, голос звучал умоляюще.
– Шериф, послушайте. Я знаю, какие ходят слухи. Знаю, как это выглядит со стороны. Но клянусь вам, я тут ни при чем. Полтора года назад мы с Эрин сходили на пару свиданий и расстались друзьями. Последний раз она была у меня дома больше года назад. Мне незачем было ее убивать.
– Ты допускал насилие по отношению к ней?
Лицо у Элайджи вытянулось от удивления; он растерянно заморгал.
– Что? Нет, я и пальцем ее не тронул. Почему вы спрашиваете?
Джим сел.
– Вообще-то я слышал о крупной ссоре, случившейся между вами в гавани прошлым летом.
Элайджа запустил пальцы в волосы.
– Ладно-ладно, мы поссорились, но это Эрин закатила сцену. Ни с того ни с сего начала орать. Выпихнула меня из лодки, ну я и пошел домой. На этом все и кончилось, клянусь; после того случая я с ней словом не перемолвился.
Джим медленно кивал, потом наклонился к нему, терпеливо положил руки на стол.
– Поставь себя на мое место. Что прикажешь думать? Что Эрин – женщину, с которой тебя связывали непростые отношения, – убил кто-то другой и попытался обставить ее смерть как самоубийство из твоей книги, которое она совершила на твоей же земле?
– Мне кажется, – тихо сказал Элайджа, – меня хотят подставить.
– И кто же? – спокойно спросил Джим. – Кто желает тебе зла? Кому в Пойнт-Орчардс не терпится упрятать тебя за решетку? – Название Джим произнес выразительно, как бы подчеркивая абсурдность предположения, что в таком крохотном городке, как Пойнт-Орчардс, где все всех знают, найдется злодей, которому под силу столь тщательно продумать коварный план.
Элайджа откинулся на спинку стула; по нему было видно, что он отчаянно ищет хоть какой-нибудь ответ.
– Я не знаю, – наконец проговорил он. – Не знаю, кому я досадил, но это не значит, что меня не пытаются подставить.
– Ты уж извини меня, Элайджа, но если я приду домой и увижу в гостиной растерзанные диванные подушки, а на полу – своего пса, я скорее подумаю на Амоса, чем на условного енота, который залез в окно и сбежал сразу после погрома.
– Вы имеете право здесь находиться? – неожиданно вскинулся Элайджа, выпрямляясь. – Не вижу, чтобы у вас был ордер на арест или даже на обыск, так что убирайтесь отсюда. Когда получите законное право меня арестовать, тогда и приходите.
Элайджа достал свой главный козырь, о котором другой человек в его ситуации и не подумал бы. Формально он при желании имел право в любой момент указать полицейским на дверь, и им не осталось бы ничего другого, как подчиниться. Чтобы задержать Элайджу без ордера, Джиму нужны были «веские основания», и факта, что диссертация Эрин обнаружена в ящике его стола, для этого было недостаточно.
– Ладно, – сказал Джим, вставая, и кивнул на чемодан. – Советую тебе разложить вещички, потому что вернемся мы с ордером, и, если я тебя здесь не застану, тебе несдобровать. Ты меня понял?
– Да, – процедил Элайджа, проводил их к выходу и открыл дверь. Когда шериф с помощником вышли на крыльцо, в лицо им ударил порыв ледяного ветра. В тот же миг, как Джим переступил порог, дверь за ними захлопнулась.
– Ну? Что скажешь? – прошептал Джереми, когда они вместе сошли по заснеженным ступеням.
– Виновен. Как пить дать, – пробормотал Джим.
Элайджа весь взмок. Вцепившись липкими ладонями в край столешницы, он начал заранее подготовленную речь. Эрин стояла посреди гостиной и смотрела на него пустым взглядом, пока он с ней расставался.
– Просто я не уверен, что мы друг другу подходим, – сказал он. – Мы такие разные. Мне не хочется тратить твое время. Ты заслуживаешь человека, который поможет тебе вернуться к нормальной жизни, а я пока не в состоянии стать тебе опорой.
Эрин ничего не сказала, продолжая безучастно смотреть на него. Элайдже хотелось увидеть хоть какую-нибудь вспышку гнева вместо такой… отрешенности. Он с досадой запустил руку в волосы.
– Не хочу сказать, что ты мне не нравишься. Погляди на себя… – Он обвел ее рукой от макушки до пят. – Ты красивая, умная – да любой парень в городе будет счастлив с тобой встречаться. Но я сейчас не в настроении заводить отношения.
Эрин не шелохнулась, не издала ни звука. Она что, собирается до вечера стоять у него в гостиной? В какой-то момент придется попросить ее уйти. Лучше бы она взъярилась и запустила в него чем-нибудь, чем стояла вот так. Он как будто расставался с манекеном.
– Что ты хочешь от меня услышать? – Элайджа всплеснул руками. – Я старался. Правда старался. Я еще не готов. Я так и не забыл…
Он осекся.
Эрин взглянула на него с любопытством.
– Кого? – ровным голосом спросила она.
Лицо Элайджи обреченно дрогнуло, он уставился на столешницу.
– Никого.
Она выжидала. Элайджа чувствовал, что у него на лице все написано.
Он вздохнул.
– Девушку, с которой я встречался. Мы были парой в старшей школе, а когда я вернулся в Пойнт-Орчардс, то узнал, что ее муж умер, и просто я… все еще люблю ее.
Эрин хмыкнула, кивнула.
– Ничего страшного. Все это неважно, – сказала она, беря сумочку со столешницы. – Продолжать отношения и правда бессмысленно. Еще увидимся.
– Мне жаль, – проговорил Элайджа. Голос у него дрогнул. Ему и правда было жаль. Не потому что он расставался с Эрин, а потому, что вообще вступил в эти отношения. Они были обречены с самого начала, хотя Элайджа и не ожидал, что закончатся они вот так: он что-то жалко лепечет, она – слушает его с равнодушным, отстраненным видом.
Он раскинул руки, чтобы обнять ее на прощание, но Эрин прошла мимо и, не закрыв дверь, сошла по ступенькам. Она открыла машину и, перед тем как забраться внутрь, обернулась и с презрением посмотрела на него.
Элайджа провожал ее взглядом, пока БМВ не скрылся за поворотом. Каким-то образом их расставание оказалось в сотню раз ужаснее, чем он предполагал, и отныне придется ходить по магазинам и по центру города, опасаясь неловкой встречи.
Элайджа вернулся в хижину и закрыл дверь. Что ж, дело сделано. Он свободен.
День пролетел незаметно: несколько часов Элайджа провел на кухне, где варил варенье. Стоя у плиты и помешивая ежевику в кастрюльке деревянной ложкой, он напряженно думал и составлял план действий.
Закатав последнюю банку, Элайджа взял телефон и набрал номер, по которому можно было связаться с просторным домом, расположенным на холмах в резервации. День клонился к вечеру; Накита, наверное, рисует у себя в студии; и если ему повезет, то трубку возьмет человек, с которым он хочет поговорить. Отец Накиты ответил после первого гудка, ничуть не удивившись звонку Элайджи.
– Я расстался с Лией, – сообщил ему Элайджа, – и готов добиваться Рахили. Но мне понадобится ваша помощь.
Элайджа изложил преподобному Миллсу свой план, и тот согласился ему подыграть.
– Увидимся через час, – сказал Элайджа и повесил трубку.
Он переоделся, взял ключи. Перед тем как отправиться в резервацию, нужно будет кое-что прикупить в магазине.
Солнце стекало к горизонту, когда Элайджа съехал с грунтовой дороги и припарковался рядом с широким ровным полем, на котором цвели подсолнухи. Он заприметил его, когда возвращался в тот раз из церкви. И как не обратить внимания на это лоскутное одеяло, сотканное из великолепных ярко-желтых цветов, тянущихся к небу? Идеальное место.
Элайджа достал сложенное одеяло и корзинку для пикника, отнес их на ровное место и вернулся за мольбертом и холстом, которые купил по дороге. Аккуратно разложил еду и напитки, после чего развернул мольберт так, чтобы было видно закат. Волнистые облака струились над самой землей, озаренные снизу багровым светом. Идеальная картина. Он глянул на часы. Они будут с минуты на минуту.
Превратившись в комок нервов, Элайджа смотрел на реку. Он нарвал охапку подсолнухов – чтобы хоть чем-то себя занять, – перебежал через дорогу и стал ждать на берегу.
За изгибом реки, плавно сворачивающей на запад, раздался приглушенный женский смех, и сердце у него оборвалось. Элайджа спрятался за дерево, чтобы его не заметили раньше времени. Пульс колотился как бешеный, пальцы крепче впились в стебли подсолнухов.
Мгновение спустя он услышал плеск весел, означающий, что отец с дочерью подплыли к берегу, и вышел из-за дерева. Накита сидела к нему спиной, но преподобный Миллс заметил его и погрузил весло в воду, замедляя ход.
Накита непонимающе заозиралась.
– Посмотри-ка туда, – сказал ей отец, указывая на Элайджу. Накита обернулась и уставилась на него, раскрыв рот. Элайджа протянул ей букет подсолнухов, а преподобный Миллс между тем причалил к берегу и вылез из каноэ.
– Что ты здесь делаешь? – спросила Накита, вставая, и быстро взяла букет.
– Служу Лавану, – ответил он, и преподобный Миллс засмеялся.
– Так вы сговорились? – Накита сердито ткнула пальцем в Элайджу, а потом в отца.
– Кто же знал, что он решит затеять тут пикник? Совпадение чистой воды, – ответил преподобный Миллс, подмигивая Элайдже и вручая ему пакет с красками и кисточками, который тот попросил захватить с собой.
– Накита, давай прокатимся на каноэ, – передразнила она отца. – Хочу сплавать туда-обратно, не составишь мне компанию? Надо было догадаться, что ты что-то задумал!
– Дай парню еще шанс, – сказал преподобный Миллс, оттаскивая каноэ к воде и забираясь внутрь.
– Ты меня бросаешь? – крикнула Накита, когда тот отплыл от берега.
– Элайджа подкинет тебя до дома, – отозвался он и взмахнул веслами.
– Если хочешь, могу отвезти тебя домой прямо сейчас, но обидно будет пропустить такой закат. Интересно, какими красками сегодня окрасится небо, – сказал Элайджа, кивнув в сторону холста. Накита смотрела отцу вслед, пока каноэ не скрылось за изгибом реки, после чего глянула Элайдже за спину, где все было готово для пикника.
– Значит, ты намеков не понимаешь? – Накита легонько толкнула его в плечо и направилась к мольберту.
– Не-а, – ухмыльнулся Элайджа, следуя за ней.
Он сел на одеяло и стал наблюдать за тем, как она рисует закат.
– Ты понимаешь, что это не означает «да»? – сказала Накита, окуная кисть в бледно-золотистую краску и проводя ей по холсту.
– Понимаю, – сказал Элайджа, и она оглянулась на него.
– Но и «нет» не означает, – улыбнулась она.
– Понимаю, – улыбнулся он в ответ.
Когда солнце скрылось за горизонтом, Накита сложила кисточки и устроилась рядом с ним на одеяле.
– Подожди секунду. – Элайджа вскочил, достал из багажника небольшой электрический фонарь и поставил его между ними. В кружке теплого света они склонились над ужином, пока вокруг сгущались сумерки. Элайджа открыл еще не успевшую остыть коробку с жареной курицей и положил несколько кусочков на бумажную тарелку.
– Картофельный салат? – спросил он. Накита покачала головой, взяла куриную ножку и вгрызлась в кожицу. Они молча ели в компании сверчков, и Элайджа не мог удержаться от улыбки. Неужели всего несколько часов назад он расстался с Эрин? Казалось, прошли недели. Месяцы. Повисшее между ними молчание не нужно было прерывать, отчаянно подбирая слова. Она – не Эрин. Молчание между ним и Эрин набухало неловкостью, и Элайдже казалось, что оно вот-вот лопнет, словно воздушный шар, если он не нарушит его репликой или вопросом. Молчание с Накитой было подобно молчанию спокойной реки, мирно несущей свои воды. Тишина между ними была выразительнее любых слов.
Элайджа протянул Наките бутылку сарсапариллы, и она тут же открыла ее зубами.
Он склонил голову набок и рассмеялся.
– Ты единственная в своем роде, знаешь об этом?
Накита запрокинула голову и сделала большой глоток.
– Как продвигается работа над книгой? – спросила она.
– Никак.
Она вскинула брови.
– Ты бросил?
Элайджа взял яблоко и откусил.
– Моя муза меня покинула.
Сделав еще глоток, Накита повернулась к полю, где подсолнухи уже клонили головы к земле.
– Надо это исправлять.
В груди затеплилась надежда, Элайджа на пару дюймов придвинулся к Наките.
– Я хочу снова начать писать, – признался он. – Но мне нужно знать, что моих героев ждет счастливый конец.
Накита перевела взгляд с цветов на него.
– Почему ты это делаешь? – спросила она, ставя полупустую бутылку на землю. – Правда, Элайджа, почему ты так держишься за наши отношения?
Элайджа не мог отвести от нее глаз. Элайджа мог сочинить целую повесть о том, как она смотрит на него в этот момент, и все же, сидя с ней на поле подсолнухов, он не находил слов, чтобы объяснить, почему не может провести жизнь ни с кем другим.
– Я просто… не могу… тебя оставить, – сказал Элайджа сдавленным голосом и, опустив глаза на одеяло, увидел, как Накита теребит торчащую нитку. Он скользнул ладонью по ткани, нежно взял ее за руку и слегка сжал. – Позволь мне быть рядом, – сказал он. – Позволь быть рядом с тобой. Я не жду, что мы завтра же поженимся, не жду, что ты забудешь Кайлена. Он – часть тебя, часть твоего прошлого, и, быть может, эта боль останется с тобой на всю жизнь. Но это не значит, что у тебя не будет этой
Накита сморгнула слезы, навернувшиеся на глаза, и Элайджа смахнул слезинку с ее щеки.
– Я люблю тебя, – вдруг сказала Накита, и слова ее обрушились на него с такой силой, что из легких словно вышибли воздух.
– Любишь? – Он вгляделся в нее в тусклом свете фонаря.
Накита кивнула, но глаза смотрели печально.
– Тогда позволь мне тебя добиться. Я больше ничего не прошу. Дай мне время. Если ты позволишь мне по кирпичикам сложить наш фундамент, однажды мы возведем на нем крепкие отношения.
Накита взяла бутылку сарсапариллы, отпила.
– Ты отличный писатель, Элайджа, но вот подрядчик из тебя никудышный. Фундамент делают не из кирпичей.
Элайджа расхохотался; таким беззаботным смехом он не смеялся с тех пор, как она ушла от него в лесу. Он взглянул на Накиту: она обхватила себя руками, ежась от вечерней прохлады.
– Идем, – сказал Элайджа, поднимаясь и протягивая ей руку, чтобы помочь подняться, – отвезу тебя домой.
– Прости, – сказала Накита, вставая. – Хотелось бы еще посидеть, но я ужасно замерзла.
– Ничего, – ответил он, растирая ей плечи, чтобы согреть. – Это уже для меня много значит.
Неделя беготни и натужных усилий ушла у полицейских на то, чтобы получить ордер на арест Элайджи. Разыскать окружного судью, который бы не погряз в бумагах до конца месяца, само по себе было непростой задачкой, и потребовалась не одна, а целых три поездки в Сиэтл, но вот ордер на арест Элайджи Лита лежал у Джима в бардачке, а сам он направлялся к лесной хижине.
Джереми с ним не поехал. На город надвигалась очередная буря, температура упала почти до нуля. В предрассветной мгле шел ледяной дождь, и на дорогах уже произошло две аварии. В первом случае – легковушка слегка въехала в грузовик – обошлось боковым ударом о знак «стоп» и пустяковыми царапинами, а вот во втором дело оказалось серьезнее: из-за гололеда седан занесло на повороте, он врезался в забор, повалив несколько кольев, а пассажиры из-за резкого торможения получили ушибы. Джим оставил Джереми разбираться с аварией и регулировать движение, напомнив, чтобы он не забыл составить протокол – процедура, которая в таких случаях, как этот, казалась до обидного несправедливой. Мало того, что машина разбита и водитель весь в синяках, так ему еще и штраф по почте приходит: мол, не «принял меры во избежание столкновения». Как будто бедняга не избежал бы его, если б мог. Но таков был закон, и в этот раз Джереми предстояло взять удар на себя. Джим решил поехать к Элайдже ранним утром, пока тому не вздумалось укатить на целый день, – если что, придется в одиночку иметь дело с мужчиной моложе и крепче его.
Над деревьями проносились темно-серые тучи, ветер неистово раскачивал ели, росшие вдоль дороги. Джим гнал на полной скорости. Чем ближе он подъезжал, тем сильнее было ощущение, что дома Элайджу он не застанет. Снежинки стали залеплять лобовое стекло, и Джим включил дворники.
За поворотом показался знакомый домик: в окнах темно, дыма не видать. Джим хлопнул по рулю и громко чертыхнулся. Синего «камаро» во дворе не было. Элайджа уехал.
Джим выкрутил руль вправо и заехал на подъездную дорожку, из-под колес брызнул гравий. Он отстегнулся, выпрыгнул из машины и, не закрыв дверь, взбежал на крыльцо.
– Элайджа! – гаркнул он и замолотил в дверь. – Если ты там, открывай по-хорошему.
Из дома не доносилось ни звука. Джим приник ухом к деревянной двери, но, кроме завываний ветра, вокруг ничего не услышал. Он постучал еще раз.
– Элайджа! – во весь голос заорал он.
Сделал два шага назад и приготовился. Давненько ему не приходилось выбивать дверь, но он помнил, как это делается. Прицелившись в место под дверной ручкой, Джим с размаху ударил ногой. Дверь недовольно заскрипела, но не открылась. Джим еще раз ударил – она не поддалась. Он ощутил прилив адреналина и, вне себя от досады, ударил в третий раз – дверь не дрогнула. Оставалось еще два окна: можно было разбить стекло и залезть внутрь. Внезапно Джим понял, что даже не подумал повернуть дверную ручку, и сделал шаг вперед. Та, к его удивлению, плавно повернулась, и дверь распахнулась. Элайджа оставил ее незапертой.
На кухне было стыло и темно. Джим включил свет, огляделся. Чемодан, в прошлый раз стоявший у дивана, исчез. Элайджа бежал. Джим, ругаясь, вышел из дома и бросился к машине.
Он сел за руль и залез в бардачок. Под ордером на арест лежал дневник Эрин. Джим открыл его, полистал и нашел то самое место:
Похоже на скваломское имя. Если Элайджа прячется у нее, значит, искать его нужно в резервации.
Джим включил фары, выехал на дорогу и взял курс на север. Метель усилилась, и шериф не хотел терять времени. Он мчался, закладывая виражи, а ветер свистел в щелях окон и дверей, словно пытался пробраться в салон.
– Ну давай, давай, – бормотал Джим, ударив по тормозам, когда перед ним вылезла машина. Включил сирену, и машина прижалась к обочине, пропуская шерифа. Он пересек границу, съехал на грунтовую дорогу. Из-за бесконечной череды заморозков и оттепелей дорога покрылась ухабами, и Джим трясся по ним с неосмотрительной скоростью, царапая днище автомобиля. Он глядел по сторонам, на домики, которые выстроились вдоль дороги. В одном из них горел свет; шериф припарковался и вышел из машины.
Он бросился к двери, на стук вышла молодая скваломка с ребенком на руках. В глазах у нее мелькнул страх, и Джим подумал, какое зрелище собой представляет: безумный коп с мигалками за спиной явился к незнакомой женщине на порог в самый разгар бурана.
– Извините, мэм, что напугал вас. Я ищу дом, где проживает Накита Миллс, не подскажете, как его найти?
Младенец расплакался, и скваломка, задумавшись, принялась ласково укачивать его в слинге.
– Мой супруг однажды навещал преподобного Миллса. Он должен знать, где их дом.
Женщина зашла в дом, прикрыла дверь, и Джим, скрестив руки на груди, остался ждать на крыльце. С гор дул ветер, и, хотя было утро, небо сделалось темнее, и по нему, словно свитки, покатились налитые снегом угольно-черные тучи.
Прошло немало времени, прежде чем молодой сквалом приоткрыл дверь и указал Джиму дорогу: в сторону горы, на перекрестке повернуть налево, а оттуда – прямо по дорожке по холмам, пока не увидит дом, смахивающий на коттедж на горнолыжном курорте. Шериф поблагодарил его и сел в машину.
Джим давно не заезжал так глубоко в резервацию. Ему приходилось бывать в горах несколько лет назад. Несчастный случай на охоте. Вдруг Джим схватил с пассажирского сиденья дневник, нашел имя.
Теперь он вспомнил, как обнаружил на дороге обезумевшего от горя молодого человека, который склонился над телом друга, и как слезы струились у него по щекам. Вспомнил, как вызвал скорую помощь, заметив, что торопиться им некуда. Вспомнил, как в ночи полз по этому самому участку дороги, охваченный страхом перед тем, что ждало его впереди. Как на перекрестке повернул налево и стал подниматься по пологим холмам, туда, где, словно маяк, возвышался дом и в окнах горел свет, хотя была почти полночь. Женщина в доме металась, заламывая руки, гадая, куда запропастился ее муж. Джим сглотнул, вспомнив, как поднялся на крыльцо и постучал. Дверь тут же распахнулась, и Джим видел, как облегчение на прекрасном лице молодой вдовы сменилось выражением ужаса в остекленевших глазах, когда он, склонив голову, сообщил ей ужасную весть. Может, он и забыл ее имя, но ему не забыть выражение ее лица, когда земля ушла у нее из-под ног. Той ночью, когда шериф ложился в кровать, утешала его только мысль, что она молода и полна сил, а значит, еще сможет найти спутника жизни. И, похоже, нашла – парня в бегах, на которого выписан ордер.
На перекрестке Джим повернул налево. Он вел машину вверх по дороге, приближаясь к горам; за окном кружилась вьюга. Снаружи стало темнее: повернув на восток, шериф выехал на участок дороги, пролегавший под тенью горы. Чем выше он забирался, тем роскошнее становились дома, и наконец он увидел тот, который был ему нужен. Рядом стояли три автомобиля, а за ними – синий «камаро».
Джим выключил фары и припарковался. Потом взял ордер и, убедившись, что наручники висят на поясе, вылез из машины.
В бесчисленных окнах отражались облака, цеплявшиеся за вершины гор, и за стеклом ничего нельзя было разглядеть. Джим поднялся по ступенькам и постучал. Услышал шаги по лестнице и сделал шаг назад, собираясь с духом. Дверь открыла Накита. В ее глазах он заметил проблеск узнавания, а после – страх при мысли о том, что означает его приход в этот раз.
– Не уверен, что вы меня помните, мэм…
– Мне никогда не забыть вашего лица, – прервала его она.
Джим сухо кивнул.
– Я пришел за Элайджей.
– Я знаю.
– Тогда советую вам отойти в сторону и не мешать мне делать мою работу.
На миг показалось, что Накита захлопнет дверь, но, к его удивлению, она распахнула ее и посторонилась, чтобы дать ему пройти.
Джим последовал за ней по коридору на кухню, где за столом сидели Элайджа с пожилым скваломом – по всей видимости, отцом Накиты – и, склонившись друг к другу, о чем-то беседовали.
– Элайджа, – окликнула его Накита, и что-то в ее голосе заставило его мгновенно поднять голову. Он скользнул по ней взглядом и увидел шерифа, вошедшего на кухню.
– Элайджа, – сказал он, показывая ордер. – Ты арестован за убийство Эрин Лэндри.
Никто, казалось, не удивился.
Элайджа медленно поднялся.
– Вы арестовываете не того человека, шериф.
– Вот как? А на ордере стоит твое имя, – сказал Джим без тени улыбки.
– Выслушайте меня. Мы знаем, что ее муж приезжал в город, и думаем…
– Меня не интересует, что вы там себе думаете. Ты арестован.
– Да послушайте…
– Мэнни улетел тридцать первого, – снова прервал его Джим, – за три дня до смерти Эрин. Мы связались с аэропортом, там подтвердили. Повторяю последний раз: ты арестован. Идем.
– Помни, что я сказал, – тихо проговорил отец Накиты, и Элайджа кивнул, глядя на ордер. Он прошел через кухню и оказался лицом к лицу с шерифом.
В его глазах Джим увидел понятное отчаяние и злость, но было в них и нечто другое; нечто, от чего он на мгновение застыл, снимая наручники с пояса. Элайджа смотрел на него как невинный барашек за секунду до того, как ему перережут горло. В его взгляде была какая-то прямота, вера в то, что все еще наладится и справедливость восторжествует. Впервые после того, как Джим прочитал дневник, в голову ему закралась мысль, а того ли человека они поймали.
Отмахнувшись от сомнений, он подошел к Элайдже сзади и надел наручники. Стоявшую на кухне мертвую тишину прервал металлический щелчок.
– Пойдем, – сказал Джим.
Накита с отцом молча проводили их по коридору. Джим оглянулся и увидел, что отец приобнимает дочь за плечи, а по щекам у нее катятся тихие слезы.
– Оставайтесь здесь, – сказал им Джим; они застыли в освещенном дверном проеме, а он вывел Элайджу на улицу, в буран.
Ветер совсем разбушевался, Джим вздрогнул, услышав, как в лесу треснула ветка. Он распахнул заднюю дверцу автомобиля, развернул Элайджу так, что тот оказался лицом к дому.
– Я люблю тебя! – внезапно прокричал Элайджа Наките, пока шериф заталкивал его в машину. – Я люблю тебя, На…
Джим захлопнул дверцу, прервав его, завел машину и вырулил на дорогу, не осмеливаясь взглянуть на отца с дочерью, стоявших в дверях огромного дома. Во второй раз он оставлял эту женщину на пороге в слезах.
Элайджа открыл багажник «камаро» и вытащил два складных стула. Он водрузил их перед кофейней «Кофе от Бигея» и сел, держа на коленях гигантскую миску со сладостями. С обеих сторон люди расставляли на тротуарах стулья, кругом носились пестро разряженные дети, но Накита еще не появилась.
Двое близнецов, одетые в костюмы Бима и Бена[110], спрятались за стул Элайджи, пластиковое ведерко Бена стукнулось о бампер «камаро».
– Смотрите, куда идете! – пожурил их Элайджа.
– Ты ворчишь, как старый дед.
Элайджа обернулся и увидел, как Накита садится на соседний стул.
– Извини, что опоздала, – сказала она, улыбаясь и беря его за руку. – Я рисовала в студии и совсем потеряла счет времени. Думала, что прошло сорок пять минут, а потом глянула на часы и поняла, что просидела аж три часа и за окном уже смеркается.
Элайджа кивнул.
– Со мной такое бывает. Порой, когда пишу, то словно впадаю в транс, а потом поднимаю глаза и с удивлением вижу, что я почему-то у себя дома, а не в мире, о котором только что писал.
Накита засмеялась.
– Наверное, ошеломляет.
– По правде говоря, да – особенно когда до тебя доходит, что мир, в котором ты обитал последние несколько часов, ненастоящий.
Накита окинула его долгим взглядом.
– Я зареклась тебя спрашивать, но раз ты сам завел разговор, то спрошу: ты снова пишешь?
– По чуть-чуть, иногда. Нелегко начинать писать после перерыва, но я себя не тороплю – сижу и жду, не придет ли что в голову.
– Придет, – заверила его она. – А если тебе не хватает мотивации, то подумай о том, как обидно будет умереть, не дописав рукописи. Ты же не хочешь, чтобы я ее за тебя закончила.
– Ты замечала, что видишь все в мрачном свете? – со смехом сказал Элайджа.
Накита улыбнулась и огляделась.
– Давно я не была в центре города на хеллоуинском параде. В детстве я приезжала сюда с родителями и ходила по домам, выпрашивая конфеты. Как-то раз, когда мне было лет десять, я заставила папу полностью завернуть меня в фольгу. Такой у меня был костюм. Я еле ноги переставляла.
– И кем ты была?
Накита усмехнулась.
– Печеной картошкой!
Элайджа прыснул со смеху.
– Вообще-то я ни разу не смотрела парад, – сказала она.
– О, тебе понравится. Я помню, как участвовал в нем, когда был маленьким, – усмехнулся Элайджа. – Это такой парад наоборот: наряженные дети проходят по Главной улице с пакетами, а родители стоят на тротуаре и бросают им сладости.
Элайджа вложил ей в ладони горстку конфет. Она развернула «кит-кат» и запихнула в рот. Несколько волонтеров в светоотражающих костюмах тщетно пытались согнать детей в конец улицы. Они кричали и размахивали руками, пока монстрики, ведьмы и тыковки носились мимо как угорелые.
– Тут нужен пожарный шланг, – с серьезным видом сказала Накита. – Чтобы их угомонить.
– Ты будешь замечательной матерью, – сказал Элайджа полушутя.
Кто-то из волонтеров нажал на кнопку стереосистемы, и заиграла «Чудовищная мешанина»[111]. Орава ребятишек хлынула вперед. Элайджа с Накитой встали и принялись кидать сладости, смеясь каждый раз, когда они попадали в ловкие пальчики. Элайджа передал миску Наките, приобнял ее, пока она бросала пригоршни конфет. Простые мгновения, самые обыкновенные, такие как это, – вот что делало их отношения особенными, и он упивался ее радостным смехом, пока она бросала остатки конфет малышам, замыкавшим процессию.
Внезапно Элайджа почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял глаза: с другой стороны улицы, поверх детей, на него, прищурившись, смотрела Эрин.
Элайджа отпустил Накиту и отвел взгляд.
– Ну что, пойдем? – спросил он и повернулся, чтобы сложить стул.
– Пойдем? – рассмеялась Накита. – В смысле? Я же только приехала!
Краем глаза Элайджа видел, как Эрин направляется в их сторону.
– Если поедем сейчас, то не будем стоять в пробках; давай я помогу тебе со стулом? – Элайджа чувствовал, что говорит слишком поспешно, но ничего не мог с собой поделать. Столкновения не избежать.
– Элайджа, что происходит? – спросила Накита.
– Давно не виделись, – произнесла Эрин, вставая между ними и глядя на Элайджу с ослепительной улыбкой.
Элайджа видел, как напряглась спина Накиты, когда она узнала женщину, которую винила в смерти бабушки.
– Развлекаетесь? – сладким голосом спросила Эрин.
– Ага, – пробормотал Элайджа. – Но мы уже уходим.
– Как жаль. А я-то надеялась, что ты представишь меня своей новой девушке. Хотя погодите, – Эрин повернулась к Наките, которая смотрела на нее гневным взглядом, – мы, кажется, уже знакомы?
Элайджа почувствовал, что контроль над ситуацией, как песок, утекает у него сквозь пальцы, но не мог предотвратить катастрофу.
– Накита, верно? – спросила Эрин. – Накита Миллс? Что ж, неудивительно, надо было раньше догадаться, что Элайджа променяет меня на девушку, чье имя вырезано на дереве.
Тень замешательства скользнула по лицу Накиты, она перевела взгляд с Эрин на Элайджу, потом снова на Эрин.
– Я не понимаю.
– Ах, простите. – Эрин вскинула брови. – Элайджа что, тебе не рассказывал? Этим летом мы с ним недолго встречались.
Накита рассмеялась, словно Эрин отпустила глупейшую шутку, и посмотрела на Элайджу в ожидании, что он это опровергнет. Элайджа почувствовал, что его сейчас вырвет. Он не мог смотреть на Накиту. Не мог смотреть ни на нее, ни на Эрин и вместо этого уставился под ноги, сгорая от стыда.
С намеренной медлительностью Эрин проговорила:
– Прости, я-то думала, ты знаешь.
Пути назад не было. Клин, который она вбила между ними, просто так не вытащишь, и, словно довольная содеянным, Эрин пожала плечами, непринужденной легкой походкой направилась прочь и растворилась в толпе.
Когда Элайджа взглянул на Накиту, она смотрела на него холодно, всего секунду, которой хватило, чтобы разглядеть всю боль, которую он ей причинил. А потом побежала, протискиваясь через идущих по тротуару людей.
– Подожди! – крикнул Элайджа и бросился вдогонку, но Накита уже скрылась за соседним зданием.
Лавируя между родителями с детьми, Элайджа бежал за ней. Он свернул с главной дороги на темную улочку, где был припаркован серебристый седан.
Накита открыла дверцу, но тут Элайджа схватил ее за плечо и развернул к себе.
– Накита, перестань! Ты дашь мне объясниться или нет?
–
По меньшей мере с десяток прохожих могли их услышать, но Элайдже было наплевать на всех, кроме той, которая стояла сейчас перед ним.
– Ты разбила мне сердце! – закричал он. – Ты его разбила, Накита, ты. Я не понимал, как жить. Да, Эрин пригласила меня на свидание, мы встретились несколько раз, но дальше этого не зашло, клянусь. Между нами ничего не было, абсолютно! У нас нет ни одной точки соприкосновения. Когда я привел Эрин на озеро и увидел ее у нашего дерева, то сразу понял, что ничего не получится. Она не должна была там быть. Я понял, что ты единственная женщина, с которой я могу прожить остаток жизни. Неужели не ясно?
– Ты ходил с ней на наше озеро? – сдавленным голосом спросила Накита.
– Я… Мы были там однажды, но это ничего не значит. Честное слово. Эрин, она… То ли из-за того, что случилось с ее дочкой, то ли еще из-за чего, но она вся какая-то неживая.
Губы у Накиты были сжаты, лоб прорезали морщины – его предательство явно причинило ей боль.
– Почему ты мне не сказал?
– Да потому что не хотел
На один ужасающий миг Элайдже показалось, что он разрыдается прямо посреди улицы, упадет на колени и станет молить, чтобы она осталась, а детишки в пестрых костюмах будут смотреть на это жалкое зрелище. Но вместо этого он потянулся к Наките и крепко ее обнял, нежно прижимая к себе, а она стояла совершенно неподвижно.
– Пожалуйста, не покидай меня снова, – умолял Элайджа, зарывшись в ее волосы. – Я не вынесу.
Накита сделала глубокий выдох, и ее тело обмякло в его руках.
– Я не уйду, – тихо сказала она. – Я свой выбор сделала, и мы будем вместе, несмотря ни на что.
Элайджа едва не расплакался, на этот раз от счастья.
– Прости меня, – шептал он. – Ты не представляешь, как мне жаль. Я должен был тебе рассказать.
– Да, должен был. У тебя еще есть секреты?
– Нет. – Элайджа отстранился, поймал ее взгляд в темноте и яростно замотал головой. – Никаких. Я не стану ничего от тебя скрывать, обещаю.
Накита кивнула.
– Элайджа. – Она взяла его за руки. – Я не хочу, чтобы ты больше виделся с Эрин.
– Пойнт-Орчардс – маленький городок, мы можем столкнуться в любой момент.
– Я понимаю, – кивнула Накита, – но и ты пойми: я считаю, что эта женщина виновата в смерти моего любимого человека. Знаю, мне не следует ее ненавидеть, и я пытаюсь разобраться со своими чувствами, но пока я не в силах ее простить. Когда она подошла к нам сегодня и заявила, что у вас был роман, я… В тот момент я готова была ее убить.
– Ладно, ладно, – сказал Элайджа и осторожно приподнял ее подбородок. – Я не останусь с ней наедине, договорились? Тебе не о чем беспокоиться. Я твой, Накита.
– Пообещай мне.
– Обещаю.
Накита подалась вперед, поцеловала его в губы. Элайджа притянул ее к себе и крепко обнял.
– Я твой, – повторил он. – Только твой.
После того как Элайджа неохотно отпустил ее, Накита забралась в седан и уехала, а он остался стоять посреди улицы. Окружающий мир понемногу приобретал привычные очертания. Дети, одуревшие от переизбытка сахара, все так же носились по тротуарам и вокруг зданий, а из стереосистемы звучал «Триллер» Майкла Джексона. Мимо пробежала компания хихикающих подростков с рулонами туалетной бумаги. Элайджа с облегчением вздохнул и медленно побрел обратно на Главную улицу. Еще несколько минут назад он жалел Эрин, но после того, что случилось, он злился на нее, как и Накита. В этот раз ему будет легко сдержать данное ей обещание.
Экран компьютера заморгал, оживая, и Элайджа с довольным вздохом поставил кружку на стол. Уселся на стул, похрустел пальцами. Половина пятого утра. Время писать. Пока варился кофе, он подбросил в печку три небольших полена, и кухня успела наполниться теплом и древесным ароматом.
Когда Элайджа вернулся из Сан-Франциско, то обнаружил, что насос не работает. Краны плевались ржавой водой. Пить ее было нельзя. Тогда он вызвал сантехника, чтобы починить насос, а тот посоветовал ему открыть краны и подождать, пока налет и ржавчина смоются и потечет чистая вода.
Так было и с писательством. Если Элайджа подолгу не брался за рукопись, то она застаивалась, и абзацы получались искусственными и неровными. А когда он вернулся к режиму и стал писать каждый день, насос постепенно раскачался и поток слов хлынул сам собой, легкий и прозрачный. В ноябре Элайджа едва выдавил из себя две главы, но к середине декабря, всего за пару недель, написал аж двадцать тысяч слов.
Полтора часа на кухне слышалось только непрерывное постукивание клавиш. Элайдже нравилась по-хорошему старомодная усталость, сопутствующая писательству, но в этот раз в нем было еще и волшебство. Перед тем как начать писать «Прилив», он составил исчерпывающий план, продумав до малейших деталей длину глав, сюжетные линии персонажей, последовательность сцен. В этот раз Элайджа позволил словам литься свободным потоком и сам удивлялся возникающим в процессе неожиданным поворотам. Он словно не писал книгу, а читал ее, припрятанную где-то в глубине сознания и открывающуюся ему по частям.
Постукивание клавиатуры заглушил ворвавшийся с улицы крик Гудини. Элайджа поднял глаза и с удивлением заметил, что в окно льется яркий свет. В печке тлели последние угольки. Сколько же он писал? Элайджа с сомнением глянул на часы. С момента, как он уселся за стол с чашкой кофе, прошло четыре часа, и ему давно было пора совершать утренний обход.
Окно заиндевело по краям, мир снаружи словно покрылся сахарной глазурью и посверкивал инеем. Элайджа встал, потянулся и направился было в комнату за фланелевым пальто, но на полпути замер и повернулся к закрытой двери в родительскую спальню. Едва дыша, он взялся за ручку и толкнул дверь. Он и сам не догадывался, что готов войти, – какая-то внутренняя сила влекла его, подсказывая, что время пришло.
В комнате было холодно, как в могиле. Элайджа осторожно ступал по деревянному полу, точно боясь потревожить обитавшего в ней сонного духа. Дошел до середины, медленно осмотрелся. Он разглядывал все, предаваясь воспоминаниям. В углу стоял туалетный столик матери, на нем – изумительный фарфоровый кувшин и чаша для умывания, которой мать особенно дорожила, хотя Элайджа ни разу не видел, чтобы она ею пользовалась. Возле столика стояла кровать с двумя тумбочками, отцовская завалена книгами, на маминой – одни часы, на которых красным мигает двенадцать ноль-ноль. Они остановились после смерти отца, когда в доме отключили электричество. Над кроватью висела картина: бурное море, голубовато-стальные волны бьются о скалы, а между ними корабль с надутыми парусами опасно накренился на правый борт. Элайджа не сводил с нее глаз. В детстве картина его завораживала: он залезал на родительскую кровать, подбирался к ней вплотную, едва не утыкаясь носом в холст, и воображал, что он – капитан корабля, стоит насквозь промокший за штурвалом и высматривает в гавани маяк, пока волны швыряют его судно из стороны в сторону.
Элайджа подошел к платяному шкафу, распахнул его. В углу, рядом с туфлями матери, притаилась пузатая копилка в виде гориллы с прорезью для монет на макушке. Над ней аккуратно висела дюжина платьев на вешалках. Элайджа мог бы стоять тут часами, вытаскивать платья одно за другим, касаться ткани, вспоминая теплые материнские объятия. Эти платья хранили память о его детстве; он провел по ним рукой, и в горле у него застрял ком.
У стенки шкафа в куче одежды, брошенной отцом, Элайджа нашел то, что искал. Светлая джинсовая куртка с серебристыми пуговицами и подкладкой из овечьей шерсти. Он взял куртку, понюхал ее. Всякий раз, когда Элайджа думал об отце, то представлял его в ней. Универсальная вещь, которую тот надевал, когда отправлялся в город, копался во дворе и даже когда приезжал на соревнования по кроссу поздней осенью, после наступления холодов. Элайджа помнил, как мчался к финишным лентам и краем глаза искал в толпе ту самую куртку, как пытался разглядеть в глазах ее владельца радость или огорчение – в зависимости от того, как складывались для него соревнования.
Просунув руки в рукава, Элайджа с удивлением понял, что куртка ему в самый раз. Он почему-то думал, что рукава будут висеть, как у мальчишки, который примерил отцовскую одежду. Элайджа глянул в зеркало, висевшее на дверце гардероба, и на миг ему показалось, что из зеркала на него смотрит отец.
Такая же борода, такое же сложение. Широкие плечи, как у отца, узкие бедра, прямая спина способна выдержать любой удар, но от носа и выше он – копия матери. Ее темные волосы и яркие глаза будут с ним до тех пор, пока не потускнеют от времени.
Что бы сказал отец, увидев его сейчас? Гордился бы тем, что Элайджа сумел выжить на этой земле? Огорчился бы, что он не стал писателем, как хотел? Признал бы, что мужчина в зеркале больше не юноша, что он и вправду возмужал? Элайджа не мог сказать, в какой момент, но точно знал, что стал взрослым.
Он отошел было от гардероба, как вдруг его взгляд зацепился за стопку книг на отцовской тумбочке. Среди тоненьких романов Луиса Ламура в кремовых обложках виднелся знакомый корешок. Он отодвинул пару книжек – точно, она, лежит в самом центре стопки. Отец купил его книгу. Элайджа уставился на обложку, и у него вырвалось нечто среднее между смешком и всхлипом. Он не удосужился отправить отцу экземпляр «Прилива». Когда Элайджа позвонил домой и объявил, что закончил роман, отец спросил, бросит ли он теперь «литературные штучки». Элайджа в ответ огрызнулся, отец тут же дал заднюю и сказал, что не хотел его обидеть, просто надеется, что он найдет стабильный заработок и сможет прокормить семью. После того случая Элайджа больше не заводил с ним разговор о книге. Он бы никогда не подумал, что отцу придет в голову ее прочитать. И вот она – лежит у него на тумбочке.
Элайджа положил книгу на место и, не снимая отцовскую куртку, вышел из спальни. Дверь он оставил приоткрытой как напоминание, что осмелился в нее войти.
Сад покрывала утренняя дымка. Гудини с несушками сидели в своих гнездах, нахохлившись и распушив перья от холода. Элайджа выманил их, разбросав зерна, и вытащил из гнезд семь теплых яиц. В такую погоду приходилось поддерживать огонь в печи, поэтому он набрал в сарае охапку дров и положил их на крыльцо.
В печке ярко горело пламя. Элайджа взбил в миске четыре яйца и вылил в сковородку. Пока готовился завтрак, он сел за компьютер, перечитал отрывок, который написал за утро, и продолжил с того места, где прервался.
Элайджа ел яичницу, не чувствуя вкуса. Он вышел на финишную прямую, разогнался так, что не остановиться, и вставал из-за стола лишь для того, чтобы подкинуть в печку дров. Количество слов, которое отражалось в нижнем углу страницы, перевалило за восемьдесят тысяч, а Элайджа все писал и писал, придумывая развязку. Стук в дверь вывел его из состояния транса, он поднялся. На пороге стояла Накита.
– Ты рано, – улыбнулся Элайджа, впуская ее.
– Совсем нет.
Элайджа глянул на циферблат. Уже три. Казалось, что всего полчаса назад он смотрел на часы, и они показывали одиннадцать. Четыре часа Элайджа писал взахлеб, и время летело незаметно.
Накита с любопытством скользила по нему взглядом.
– Ты писал, – заметила она.
– Как ты догадалась?
– У тебя глаза остекленевшие, как будто спросонья. Ты так выглядишь, когда хорошо поработал за компьютером.
– От тебя ничего не утаишь, – ответил он. – Я весь день писал. Представляешь, только сейчас понял, что ужасно проголодался.
– Садись, я сейчас что-нибудь приготовлю.
Вернувшись за стол, Элайджа собирался было дать глазам отдохнуть, но пальцы сами потянулись к клавиатуре, не успел он опомниться, как снова принялся печатать, с головой погружаясь в текст. Накита тем временем готовила сэндвичи с листьями салата и беконом.
Она села, протянула тарелку и заглянула ему через плечо.
– Спасибо, – поблагодарил Элайджа, откусывая от сэндвича.
– Хлеб похож на домашний, – заметила она.
Он проглотил кусок.
– Это хорошо или плохо?
– Хорошо. – Накита засмеялась. – Ты сам его испек?
Элайджа кивнул.
– Я пока только учусь. Дрожжевое тесто очень капризное, но с каждым разом получается все лучше.
– Ты не перестаешь меня удивлять, – нежно сказала Накита. – Кстати, как продвигается книга?
– Весьма неплохо, – промычал он с набитым ртом. – К вечеру, думаю, допишу. Осталось немного.
– Правда? – с восторгом спросила Накита.
Элайджа кивнул.
– Как только закончу, распечатаю и дам тебе почитать, но только скажи честно, что думаешь. Я пока не определился, что у меня вышло: шедевр или бред сумасшедшего. Может, ты подскажешь.
– Я скажу, что думаю, – пообещала Накита. – Сейчас я просто рада, что ты прошел этот путь.
Элайджа расправился с сэндвичем, и она протянула ему половинку своего.
– Держи, – со смехом сказала она. – Тебе нужнее.
Элайджа с благодарностью доел сэндвич, и Накита поставила тарелки в раковину.
– Не буду тебе мешать. – Она направилась к двери.
– Ты можешь остаться, – сказал Элайджа, вставая.
Накита многозначительно улыбнулась.
– Прямо сейчас твоя подружка – вот эта рукопись. И это нормально. Но мне хочется узнать, о чем она.
Элайджа посмотрел на нее – то ли с нетерпением, то ли с опаской.
– О том, может ли человек действительно вернуться домой.
– И? – спросила она.
– Боюсь, тебе придется прочесть, чтобы узнать.
Накита нежно потрепала его по макушке и вышла на улицу, тихонько прикрыв за собой дверь. Элайджа сел обратно за стол и застучал по клавишам, благодарный за сытный обед и за то, что с ним рядом женщина, понимающая его страсть.
За окном смеркалось, а он так и сидел неподвижно за компьютером, пальцы летали по клавиатуре. Давно было пора ужинать, огонь в печке погас. Когда часы возвестили начало нового дня, Элайджа напечатал самое прекрасное слово: «Конец».
Он дописал книгу. Как только откроется библиотека, он распечатает ее и привезет Наките.
Элайджа отодвинул клавиатуру, положил руки на стол и уронил на них голову. В изнеможении он тут же заснул.
Элайджа лежал на спине на жесткой койке, укрытой куском брезента. В камере было темно. Единственная лампочка под потолком противно гудела, поэтому он попросил помощника шерифа ее выключить. Смотреть особенно было не на что: сплошные углы и давящие вертикали. Квадратное помещение и квадратная раковина, прямоугольная койка, прямоугольное зеркало и лампа, прямые железные прутья. Единственным хоть сколько-нибудь округлым предметом был унитаз из нержавеющей стали, выступающий из стены рядом с раковиной.
Тюрьму Пойнт-Орчардс тюрьмой было можно назвать с натяжкой – так, пристройка к полицейскому участку. Она пряталась в конце длинного коридора, сворачивающего направо, и состояла из двух камер. Вторая камера была пуста, и Элайджа чувствовал себя как никогда одиноким. В этом углу о нем могли и не вспомнить.
Элайджа перевернулся на бок и натянул одеяло на плечи. С момента ареста он почти не спал, а когда удавалось ненадолго забыться, его одолевали обрывочные, беспокойные сны. В них он видел свисающий с ветки труп Эрин, который впивался в него остекленелым взглядом. Раз за разом он просыпался от этой картины, а снаружи бушевала вьюга. Ветер, как поскуливающий пес, с воем бился в крошечное окошко под потолком.
От мысли, что он заперт на задворках полицейского участка, один-одинешенек, делалось не по себе; Элайджа ворочался, пытаясь ответить на вопрос, который в какой-то момент непременно задавал себе каждый обитатель этой камеры. Как так вышло?
В коридоре послышались шаги, из-за угла появился помощник шерифа, и Элайджа сел. Он на мгновение закрыл глаза с надеждой на хорошие новости. В руке у Джереми болталась связка ключей, и когда он стал открывать замок, Элайджа вскочил на ноги.
– За тебя внесли залог, – сообщил Джереми. – Идем.
И потащил его за руку по коридору.
– В смысле? Ничего не понимаю, – приставал к нему с вопросами Элайджа. – Что значит «внесли»? Кто?
Джереми молча отвел его в кабинет шерифа. Вид у Джима был загнанный, изнуренный.
– Повезло тебе, приятель, – сказал шериф, выходя из-за стола. – Сэмюэл Миллс с дочерью внесли за тебя залог в пятьдесят тысяч долларов.
Элайджа испытывал смешанные чувства. От мысли, в какую сумму его вызволение обошлось семье Накиты, его подташнивало, но до чего же он был рад выбраться из этой дыры.
– То есть я могу идти? Я свободен?
– Не совсем, – ответил шериф, протягивая ему черный ремешок с мигающей красной лампочкой. – Ты должен ходить с ним до суда в феврале. Это электронный браслет. Отойдешь от дома больше чем на двести пятьдесят футов – снова окажешься за решеткой. Понял?
Элайджа кивнул.
Шериф велел поставить ногу на стул и надел браслет ему на лодыжку. Замок громко щелкнул, и Элайджа вздрогнул. Затем опустил ногу на пол.
– Я не шучу, Элайджа, – тихим голосом сказал Джим, делая шаг вперед и глядя ему прямо в глаза. – Выйдешь за радиус хоть на шаг – отправлю тебя в камеру и даже глазом не моргну.
Шериф завел Элайдже руки за спину, защелкнул наручники и отвел его в приемную, где на скамейке у выхода сидела Накита и глядела перед собой воспаленными пустыми глазами. Завидев Элайджу, она поднялась и попыталась улыбнуться.
Элайджа не мог отвести от нее глаз; он впивался в нее взглядом, даже когда его потащили к дежурному заполнить бумаги.
Шериф с помощником взяли его под руки и, пройдя мимо Накиты, вывели из участка. На улице было темно, и Элайджа не мог разобрать, поздний вечер сейчас или раннее утро. В январе световой день был коротким, но в камере Элайджа потерял чувство времени и теперь был не в состоянии определить, сколько прошло с момента его ареста.
Они подошли к полицейской машине, Джим положил руку ему на макушку и толкнул его на заднее сиденье. Когда дверца захлопнулась, Элайджа окинул взглядом парковку, выискивая серебристый седан, и увидел, как Накита садится и включает фары, чтобы последовать за ними.
Джим с Джереми сели в машину и завели мотор. По радио заиграла жизнерадостная классическая музыка, и Элайджа чуть не прыснул. Подумайте, какой контраст. Его везут домой дожидаться суда по обвинению в убийстве, а в салоне играет себе бодренький концерт Вивальди, и шериф постукивает ему в такт. Элайджа переживал самый горестный, самый беспросветный момент своей жизни, а для мужчин на переднем сиденье это был самый обычный рабочий день.
Они медленно ехали по Пойнт-Орчардс, и Элайджа дивился, сколько же снега намело, пока он был в тюрьме. Накрытый пухлым белоснежным одеялом город походил на деревню из пряничных домиков, в гавани между лодками белели льдины.
Из вентиляции в салон хлынул горячий воздух, и Элайджа прислонился головой к окну, закрыв глаза. Он смертельно устал. Разбудила его хлопнувшая дверца, и он вздрогнул, когда шериф подошел, чтобы выпустить его. Он дома.
Элайджа стоял, не шевелясь, пока шериф снимал наручники.
– Двести пятьдесят футов, – повторил Джим, глядя ему в лицо.
Элайджа кивнул.
Когда полицейский автомобиль выезжал с подъездной дорожки, Накита припарковалась. Выскочив из машины, она бросилась к нему и обхватила за пояс.
– Холодрыга, – сказал он. – Пойдем внутрь.
В хижине стоял такой холод, что Элайджа видел, как изо рта идет пар. Он развел огонь и присел на колени поближе к печке, вытянув руки, чтобы согреться.
– Мои куры! – спохватился он.
– Они в порядке, – сказала Никита. – Я подключила инфракрасную лампу к удлинителю и приезжала их покормить.
Элайджа поднялся и снова ее обнял.
– Что бы я без тебя делал. – Он отстранился, взглянул ей в лицо. – У меня остались деньги после продажи гаража, я возмещу залог.
Накита покачала головой.
– Они тебе пригодятся, чтобы нанять адвоката.
Она была права. Несколько минут дома хватило, чтобы Элайджа совершенно позабыл, что так и не выбрался из этой передряги и худшее ему только предстоит.
– Тебе надо отдохнуть, – предложила Накита. – Я что-нибудь приготовлю, а ты поешь, когда проснешься.
– Я лягу тут, на диване, – сказал Элайджа. – Не хочу быть один.
Накита кивнула и отвела его за руку в гостиную. Элайджа лег, она с материнской заботливостью укутала его одеялом. Пару минут Элайджа глядел, как она хлопочет на кухне, под умиротворяющий перезвон кастрюль и сковородок и постукивание ножа, нарезающего овощи. Когда веки отяжелели, он закрыл глаза и провалился в сон.
Восхитительный запах тушеного мяса ударил ему в ноздри, Элайджа открыл глаза и сел. Перед ним на журнальном столике стояла глубокая тарелка, от которой шел пар. Накита, устроившись в отцовском кресле, смотрела на него, на коленях у нее лежала пустая тарелка.
– Долго я спал?
– Пару часов.
Элайджа зачерпнул еду ложкой. Вкуснейшая, сытная похлебка, овощи нежные, мясо так и тает во рту. Интересно, где Накита раздобыла мясо.
– Это оленина, – словно прочитав его мысли, ответила Накита. – Достала из морозилки и разморозила.
Элайджа ел жадно – за время в заключении он точно потерял пару кило. Когда с ужином было покончено, Накита отнесла тарелку в раковину и принялась мыть посуду. Он подошел и встал у нее за спиной, она оглянулась.
Они должны об этом поговорить. Ему столько всего надо было ей сказать, но он не знал, с чего начать.
– Накита, я этого не делал.
– Элайджа. – Она повернулась и посмотрела ему в лицо. – Я знаю. Тебе не нужно доказывать мне свою невиновность.
– Мне придется доказывать ее перед толпой в суде.
– Мы найдем тебе адвоката. Я об этом позабочусь. Уже смотрю, какие есть варианты. В Пойнт-Орчардс никого не нашла, зато в Сиэтле полно адвокатов. Мы найдем тебе лучшего.
– Накита. – Элайджа уставился ей в глаза. – Ты мне нужна. Кто бы это ни подстроил, он прочел мою книгу и пытается меня подставить. Не знаю, сколько людей в Пойнт-Орчардс слышали о «Приливе»; может, отец разболтал всем, что я написал триллер. Но кто-то знал о книге и решил убить Эрин и свалить все на меня. Просто меня не покидает мысль, что он где-нибудь да просчитался. Должны быть доказательства, которые указывают на мою невиновность. А я даже из дома выйти не могу, чтобы их отыскать.
– Я сделаю все за тебя, – пообещала Накита и взяла его за руки. Ладони у нее были теплые, влажные после мытья посуды. – Просто скажи что.
Элайджа притянул ее к себе и долго не отпускал. Они молчали.
– Я из этого выберусь, – прошептал он, зарывшись ей в волосы. – Я никому не позволю лишить нас второго шанса.
В бревенчатом доме у подножья гор зазвонил телефон. Накита скатилась по ступенькам, но отец ее опередил.
– Тебя, – сказал он, протягивая ей трубку, когда она вбежала в кухню.
– Слушаю? – сказала она, задыхаясь.
– Накита Миллс?
– Да, это я.
– Меня зовут Синди Грэшам, я представляю издательство «Мэдисон» в Сиэтле. У вас найдется минутка поговорить о рукописи, которую вы прислали?
Накита крепче стиснула трубку, сердце чуть не выпрыгивало из груди.
– Да.
– Перейду сразу к делу, мисс Миллс: мы в восторге от романа и хотели бы его опубликовать.
Накита сжала кулак в победном жесте, улыбаясь так широко, что сводило мышцы.
– Прекрасная новость! – воскликнула она; отец с любопытством высунул голову из-за угла. Она повернулась к нему – глаза у нее светились от радости – и одной рукой изобразила, будто листает книгу, а другой указывала на телефонную трубку, в которой щебетала Синди.
– Мы надеемся подписать договор сразу на две книги: в романе определенно есть задел для продолжения, и мы хотели бы поддержать автора на этом пути.
– Невероятно! Я сейчас же ему передам.
– Мы хотели бы встретиться и подписать контракт как можно скорее. У него получится приехать в Сиэтл на следующей неделе?
– Да, конечно. Я вам перезвоню.
Накита повесила трубку и, приплясывая, подбежала к отцу и обняла его.
– Звонили из издательства, в которое я отправляла его книгу, – пояснила она. – Они хотят ее напечатать!
– Элайдже ты говорила?
– Нет, конечно! Он ужаснется.
– Позвони ему.
– Вообще-то есть идея получше. – Накита ринулась обратно к телефону. – Сейчас перезвоню Синди.
– Готов?
Захлопнув багажник, Накита села за руль седана. Рядом Элайджа возился с ремнем.
– Не понимаю, зачем тащиться в такую даль, – сказал он. – В Пойнт-Орчардс полно мест, где можно пообедать.
– Путь важнее цели, – съязвила Накита. – С тех пор как ты вернулся, ты ни разу не был в Сиэтле. Дорога живописная. К тому же вылазка в город тебя взбодрит. Помнится, кто-то говорил мне про озарение, которое снисходит только в больших городах.
– Возможно, но в какую только чушь я не верил в восемнадцать лет, – хохотнул Элайджа.
Накита огляделась по сторонам, проверяя, нет ли машин, и выехала на дорогу. Каких-то полтора часа – и они будут в Сиэтле, где она наконец сможет выплеснуть потрясающую новость. Накита включила радио и нашла радиостанцию, по которой передавали классический рок.
Накита свернула на пятую магистраль и влилась в поток машин.
Она не лукавила: дорога и правда была на редкость живописна. Асфальтовое шоссе обступали пышные зеленые леса, впереди на горизонте, словно шпиль, возвышалась вершина вулкана Рейнир. Элайджа подпевал радио, а Накита улыбалась, слыша его голос. День обещал быть чудесным.
Ближе к городу поток машин стал плотнее и замедлился.
– Вот по городским пробкам я совсем не скучаю, – сказал Элайджа, пока они еле-еле ползли вперед.
Серебристый седан нырнул в туннель, который из-за стоп-сигналов отливал красным; Накита поглядела на часы. Они опаздывали. Она нетерпеливо забарабанила пальцами по рулю.
– Откуда столько машин? – пробормотала она, вытягивая шею, чтобы посмотреть, нет ли впереди аварии.
– Путь важнее цели, – напомнил ей Элайджа, наклоняясь и целуя ее в щеку.
– Ну да, точно.
Медленно, но верно седан миновал туннель и выехал в центр города. Накита свернула на улицу, которую посоветовала ей Синди, и на светофоре повернула налево. Они проехали Пайк-стрит и оказались в симпатичном жилом райончике: современные кирпичные дома, на первых этажах – витрины.
– Вот, приехали, – сказала Накита, паркуясь перед уютным итальянским ресторанчиком.
– Выглядит мило. – Элайджа оглядел его из окна. – Как ты о нем узнала?
– Я не сама, – сказала Накита, вылезая и закрывая машину. – Синди посоветовала.
– Какая Синди?
Накита взяла Элайджу за руку, и они зашли внутрь.
– Сейчас узнаешь.
В ресторане Накита огляделась. В дальнем конце за столом сидела женщина с седыми волосами, уложенными в боб, и попивала воду из стакана. Перед ней лежала пачка бумаг.
– Накита? – спросила женщина, вставая и протягивая руку.
– Да. Вы Синди?
Женщина кивнула и обратилась к Элайдже.
– А вы, как я понимаю, Элайджа Лит. – Она энергично пожала ему руку. – Не описать, в каком мы восторге от вашей книги.
Накита осторожно глянула на него. На лице Элайджи проступало замешательство, пока Синди с энтузиазмом трясла его ладонь.
– Э-э-э-э… Спасибо? Извините, – сказал он, – я не совсем понимаю: а вы кто?
– Синди Грэшам, – ответила она. – Я представляю издательство «Мэдисон-хаус».
Элайджа открыл рот и повернулся к Наките.
– Я отправила им твою книгу, – пояснила она с улыбкой, глядя, как выражение замешательства сменяется лучистым восторгом, как у ребенка, проснувшегося рождественским утром.
– То есть вы, – он снова повернулся к Синди, – хотели бы опубликовать мою книгу?
Синди закивала, указывая на лежащий на столе договор.
– Это контракт не только на этот роман – мы будем рады оказать вам помощь в написании следующего. Вы, Элайджа, многого добьетесь на литературном поприще.
В глазах у него поплыло. Он прокашлялся, выдвинул стул.
– Я лучше сяду.
Синди подозвала официанта и попросила его принести бутылку шампанского.
Агент расхваливала книгу на все лады, а Элайджа ошеломленно переводил взгляд с нее на Накиту.
После того, как они доели, а со стола унесли тарелки, пришло время подписывать договор.
– Ах, божественный звук, – сказал Элайджа, царапая ручкой по бумаге, передал ее Синди, и та снова пожала ему руку.
– Будем на связи, я напишу через пару недель, – улыбнулась она и направилась к выходу. – А пока – хорошенько отпразднуйте. Это огромное достижение, Элайджа.
Дождавшись, пока Синди выйдет из ресторана, Накита ликующе взвизгнула и бросилась ему на шею.
– Знал бы ты, чего мне стоило держать это в тайне всю неделю!
Элайджа глядел на нее с восхищением.
– Не знаю, что сказать, – прошептал он. – Не знаю, как отблагодарить тебя. Если бы не ты, я бы эту книгу и не написал, а уж тем более не попытался бы ее напечатать. Это так… У меня нет слов.
Накита подняла бокал и чокнулась с Элайджей.
– Выпьем за это?
Как только бутылка опустела, они вышли из ресторана и решили пройтись. Наките казалось, что она плывет над тротуаром, хмельная от шампанского и чувства, что сюрприз удался.
– Хочется останавливать людей на улице, чтобы все узнали об этом, – сказала Накита, когда они вышли к рынку Пайк-Плейс.
Она замерла у прилавка, уставившись на ряды рыб с мутными глазами, а когда обернулась, то увидела, что Элайджа протягивает ей букет фиолетовых ирисов, который купил на соседнем прилавке. Накита взяла цветы и поднесла к лицу, вдыхая свежий запах.
– Ни один человек в моей жизни не сделал для меня столько, сколько сделала ты, – сказал Элайджа, засунув руки в карманы. – До сих пор не верится, что ты это затеяла. Ты так хотела, чтобы я продолжал писать, что разыскала для меня издателя.
– Я все для тебя сделаю, – сказала она. – Такой уж у меня характер: если что-то или кто-то мне дорог, я готова на все. – И продолжала с легким смешком: – Помню, однажды – на шестой год нашей жизни с Кайленом – я отправилась на пробежку и вдруг в красках начала представлять, как насмерть дерусь с человеком, чтобы спасти его жизнь. Только вернувшись домой, я поняла, как завелась из-за этой воображаемой схватки, а когда рассказала об этом Кайлену, он засмеялся. Не уверена, что большинство девушек ведут себя так же, но когда я говорю, что сделаю все ради любимого человека, я имею в виду
Элайджа улыбнулся, но взгляд у него был серьезный.
– И я.
Накита понюхала ирисы и протянула руку Элайдже.
– Что дальше? – спросила она. – Уйдешь из газеты, раз теперь твой писательский труд официально оплачивается?
– Наверное. Только на всякий случай дождусь зарплаты и сразу соберу со стола вещи. Если с романом не срастется, я всегда смогу писать статьи на заказ.
– В этот раз будет не так, как с «Приливом», – Накита слегка сжала его ладонь. – Сейчас все по-настоящему. У тебя получилось.
Элайджа радостно посмотрел на нее.
– Ты не представляешь, как я счастлив. Мне кажется, я готов свернуть горы и никакие трудности мне не страшны.
Счастье, зазвучавшее у него в голосе, отозвалось у Накиты в груди, и она, высвободив руку, обняла его.
– Поехали домой.
Когда Элайджа мыл посуду на кухне, краем глаза он уловил тень, мелькнувшую в окне. Подошел к двери, вытирая мокрые руки о полотенце в ожидании стука. Впустил адвоката, окинул его взглядом так же, как и двух предыдущих. Это будет уже третье собеседование – первые две встречи закончились ничем. Наружностью он походил на своих предшественников: темный костюм, начищенные ботинки, элегантно уложенные седые волосы. Очередной
Адвокат тоже оглядел его с ног до головы, внимательно посмотрев на левую лодыжку, где под штаниной выпирал электронный браслет.
– Заходите, – кивнул ему Элайджа. – Спасибо, что согласились со мной встретиться. Я это ценю.
– Меня зовут Кеннет Берк, – представился адвокат и пожал ему руку. – Очень рад.
Рад? Он действительно рад, что притащился в такую глушь к человеку, которого обвиняют в убийстве? Очередной рабочий день для адвоката защиты.
– Давайте присядем, – предложил Элайджа, указывая ему на стул рядом с компьютером.
Кеннет поставил портфель на пол и сел, оглядываясь по сторонам.
– Славное место. Я все подумываю прикупить домик в ваших окрестностях, да жена мечтает о недвижимости на Гавайях – никак не определимся.
– Понятно, – кивнул Элайджа.
Адвокат откашлялся и водрузил портфель на стол.
– Итак, мы с Накитой Миллс обсудили детали вашего дела по телефону, – сказал Кеннет, открывая портфель и доставая бумаги. – Врать не буду: шансов немного, но, если захотите, я буду рад представлять вас в суде. Как вам, наверное, сообщила мисс Миллс, у меня блестящая репутация – одного из лучших адвокатов в Сиэтле.
Элайджа не нашелся с ответом. Накита две недели занималась поиском адвоката. Оплачивала им проезд до Пойнт-Орчардс, чтобы они встретились с ним. Вот только с этим субъектом он сразу почувствовал неладное. Тот держался высокомерно. Заносчиво. Меньше всего Элайдже хотелось, чтобы в суде его представлял выскочка с раздутым эго, который только вызовет у присяжных неприязнь, но он чувствовал себя в долгу перед Накитой и решил дать адвокату шанс.
– С чего начать? – спросил он.
– Прежде всего я хочу услышать вашу версию. Мне уже известны сухие факты, а теперь расскажите-ка своими словами, какие отношения вас связывали с жертвой и что произошло той ночью.
Элайджа вздохнул. Он уже столько рассказывал об этом, что представлял себя актером, читающим монолог на сцене, но все же постарался изложить самую суть. Да, они с Эрин встречались. Нет, он никогда не поднимал на нее руку. Да, между ними произошла публичная ссора, и Эрин кричала, чтобы он не смел к ней прикасаться. Нет, он не убивал ее. Да, обстоятельства убийства похожи на те, что он описал в книге. Нет, он понятия не имеет, кто захотел повесить на него столь гнусное преступление.
Пока Элайджа пересказывал, как развивались события после смерти Эрин, Кеннет кивал и делал пометки.
– Согласен, не стоило мне прятаться у Накиты. Но я запаниковал. К тому времени пошли разговоры, и я не мог спокойно дожидаться, пока на пороге явится шериф и упрячет меня за решетку. Я сидел как на иголках и не мог дожидаться его в одиночестве.
– Вполне понятно, – кивнул Кеннет, не отрываясь от бумаги. – Думаю, мы сможем убедить в этом присяжных.
Элайджа криво улыбнулся.
– По иронии судьбы я всегда мечтал о том, чтобы люди прочитали мою книгу. Я бы ни за что не подумал, что найдется человек, который использует ее против меня.
– Что ж, будем надеяться, между обстоятельствами смерти жертвы и теми, что описаны в книге, найдется достаточно расхождений, чтобы убедить присяжных в том, что перед нами чистой воды совпадение. С этим, конечно, придется помучиться. Что у вас с алиби?
– Нет его. Я был дома, спал.
Кеннет сделал на листе очередную пометку.
– Вам известно, где находилась в это время мисс Миллс?
– Вы спрашиваете, не виновна ли в убийстве женщина, которую я люблю?
Кеннет откинулся на спинку стула и с интересом посмотрел на Элайджу.
– Я спрашиваю, есть ли у Накиты Миллс, с которой вы в настоящий момент состоите в отношениях и которая когда-то подавала на жертву жалобу, алиби на ночь убийства.
Руки под столом сжались в кулаки.
– Мистер Берк, мы с вами почти не знакомы. Но я рассчитываю на то, что вы и сами понимаете, сколь оскорбителен ваш вопрос.
Кеннет аккуратно опустил ручку и сложил руки.
– Элайджа, – сказал он, слегка придвинувшись к нему. – Моя работа – убедить в вашей невиновности присяжных вне зависимости от того, что произошло на самом деле. Вы улавливаете мою мысль?
Элайджа раскрыл было рот, но Кеннет поднял ладонь и прицокнул, не дав ему вставить ни слова.
– Не будем об этом. Я несу ответственность за то, что знаю, понимаете? Порой лучшее, что может сделать подзащитный, – держать рот на замке и дать присяжным возможность усомниться в его виновности.
Элайджа опешил. Первые двое, с которыми он встречался, были некомпетентны и прямо сказали, что не смогут выстроить линию защиты так, чтобы снять с него обвинения. Но этот хрен, напыщенный козел в безупречно выглаженном костюмчике, заявлял, что постарается его отмазать, подведя под подозрение Накиту. Элайджа готов был разораться, схватить его за шкирку и надавать пощечин, чтобы стереть ухмылочку с его рожи, но вместо этого спокойно встал и протянул руку.
– Спасибо, что уделили мне время, мистер Берк. Пожалуй, я не нуждаюсь в ваших услугах.
Кеннет быстро пожал ему руку.
– Звоните, если передумаете. У меня отличнейшая репутация, сами можете убедиться.
Элайджа проводил его к выходу и захлопнул дверь.
– Вот урод, – пробормотал он, потянулся к телефону и набрал домашний номер Миллсов.
Трубку взял Сэмюэл Миллс.
– Как прошло?
– Так себе. Накита дома?
– Пойду позову ее. Держись, Элайджа, мы что-нибудь придумаем.
Элайджа, сгорбившись, уперся ладонями в кухонную стойку и стал ждать, когда в трубке раздастся ее голос.
– Ну как? – нетерпеливо спросила она.
– Никак. Он еще хуже, чем те двое.
В трубке раздался тяжелый вздох – это означало, что Накита огорчена не меньше, чем он.
– Приедешь ко мне? – спросил Элайджа.
– Да. Я возьму с собой папу. Вместе мы что-нибудь придумаем, обещаю.
Элайджа повесил трубку и сел дожидаться их на крыльце. Плодовые деревья, растущие вдоль забора, облетели, трава под ними пожухла и потускнела. Зима была самым ужасным временем года, на улице стоял лютый мороз, но в пустой хижине Элайджа больше не мог вынести ни секунды. До ареста одиночество его не тяготило, но сейчас, не имея возможности отлучиться, он чувствовал себя запертым, словно в мрачной тюремной камере, а не у себя дома. Элайджа поглядел на собственные ботинки, борясь с желанием пробежаться по лесу до жжения в ногах, сорвать электронный браслет и зашвырнуть его подальше в озеро.
Накита с отцом приехали через двадцать минут. Все вместе прошли в дом, и Элайджа рассказал о встрече с Кеннетом Берком.
– Наглый болван, обещал освободить меня, если мы свалим все на тебя.
– Забудь о нем. Мы еще поищем, – спокойно сказала Накита, садясь за стол, хотя вид у нее был потрясенный. – Мы не сдадимся, пока не найдем адвоката, который согласится тебя защищать, потому что поймет, что все это – ошибка.
– Накита, судебное заседание через две недели, а мы так и гоняемся за химерой, – покачал головой Элайджа. – Сама подумай. Ты же видишь, что дело плохо; все указывает на то, что ее убил я. Будь я на месте присяжных, сам бы так решил.
Сэмюэл Миллс поднялся со стула, подошел к Элайдже и встал рядом, по-отцовски положив ему ладонь на плечо.
– Ситуация действительно непростая. Но ты знаешь правду, Элайджа, и правда вызволит тебя из беды.
Элайджа повернулся к нему; пристальный взгляд выражал сочувствие.
– Вы верите, что я этого не делал?
Черные глаза смотрели так же внимательно.
– Ни секунды не сомневаюсь.
Накита тоже встала.
– Может, тогда ты это сделаешь? Будешь представлять его в суде? – спросила она, глядя на него.
– Что? – Элайджа посмотрел на нее, но она не сводила с отца глаз. – Да, знаю, ты не получил диплом, но все-таки три года учился в колледже. Что скажешь?
– Тридцать лет прошло с тех пор, как я изучал юриспруденцию…
– Ты сможешь? – повторила она. – Тебе разрешено представлять обвиняемых в суде?
После долгой паузы Сэмюэл ответил:
– Да. Разрешено.
Элайджа закрыл глаза, приготовившись услышать отказ, но священник не отдернул руку, не шелохнулся, а лишь ободряюще сжал его плечо.
– Если Господь вложит в мои уста верные слова, я почту за честь защищать тебя.
– Ох, папа, – пробормотала Накита дрожащим голосом, подбежала к отцу и обняла его.
– Элайджа, принеси ручку и тетрадь, – распорядился Сэмюэл, вставая.
– Я сварю кофе, – вызвалась Накита и поспешила на кухню.
Тяжесть маячащего на горизонте процесса, давившая на Элайджу, стала чуть выносимее, когда они втроем засуетились, приступая к делу. Сэмюэл Миллс не был топовым адвокатом с двадцатилетним стажем, но хотя бы их линия защиты будет строиться на том, что он невиновен, – а это было для Элайджи куда важнее, чем иметь напыщенного адвоката с блестящей репутацией. Впервые после ареста он ощутил слабый проблеск надежды.
Элайджа оторопело сел в кровати. По лбу струился пот, воздуха не хватало; но вскоре обрывки сна утратили реалистичность и понемногу развеялись. Он у себя, в темной спальне, а не в лесу с Эрин, где он, следуя за ее голосом, выходит к дереву, с которого свисают две петли – для него и для нее.
Элайджа глянул на будильник, стоявший на прикроватной тумбочке. Пять утра. Ну получилось хотя бы немного поспать. Он заснул около часа ночи, вконец измотанный потоком мыслей. Хорошо было бы подремать еще пару часов, но сердце в груди не унималось, и он лежал, уставившись в потолок. Какие бы кошмары ему ни снились, реальность была страшнее.
Элайджа вылез из кровати, прошел в кухню. Бледный лунный свет лился в окно, Элайджа налил себе воды из-под крана. Он пил, глядя на серебристый шар, проплывающий над верхушками деревьев. Видела ли Эрин луну в ту самую ночь? Было ли в чаще леса спокойно и тихо или же ее отчаянные крики о помощи потонули в завывании ветра, когда убийца затянул петлю?
В тысячный раз с тех пор, как он узнал о смерти Эрин, Элайджа пытался вообразить себе человека, который это сделал, но лицо его оставалось расплывчатым, неуловимым; личность убийцы ускользала. Это мог быть любой из проживающих в Пойнт-Орчардс. Он мог быть из резервации. Из штата Вашингтон. Да откуда угодно. Элайджа знал лишь одно: этот человек проделал ювелирную работу, чтобы его подставить. Не знал только за что. За что его ненавидят так сильно, что готовы повесить на него убийство?
Элайджа вгляделся в ночную темноту: волосы у него встали дыбом. Что, если преступник следил за ним, притаившись во мраке, заглядывал в окна, изучал привычки и повадки, чтобы четко спланировать идеальное убийство, в котором все ниточки тянулись бы к нему?
Он сделал еще глоток и вновь стал копаться в памяти, пытаясь понять, что такого он натворил, что нажил себе врага. После возвращения в Пойнт-Орчардс он чинил машины в гараже, торговал на рынке, писал статьи для местной газеты. С кем только ему не приходилось пересекаться по работе, чуть ли не с каждым жителем Пойнт-Орчардс. Но кому же он навредил?
На мгновение в голове у него вспыхнула картинка, полузабытая и столь мимолетная, что он с трудом ее узнал.
– Нет, – широко раскрыв глаза, прошептал Элайджа, уцепился за воспоминание и притянул его ближе. – Нет, – мотая головой, твердил он, когда побежал включать свет.
Элайджа бросился к гардеробу, распахнул его и принялся снимать коробки с верхней полки. В одной из них хранилось все добро, что он скопил за время работы в «Вестнике» и смел со стола в тот же день, когда получил зарплату. Он нашел нужную коробку, отнес ее в гостиную, перевернул и вытряхнул содержимое на пол. Опустившись на колени, Элайджа принялся перебирать газетные вырезки и фотографии.
В самом низу кучи он нашел тот самый снимок и с колотящимся сердцем поднес его к свету. Память не обманула его: вот же она, цветная фотография пять на восемь дюймов. Элайджа встал, перешагнул через разбросанные по полу бумаги и направился к телефону. Половина шестого. Они, скорее всего, не спят. А даже если спят, ради такого можно их разбудить.
– Алло? – раздался заспанный голос преподобного Миллса после второго гудка.
– Это я. Извините, что так рано. Вы с Накитой можете приехать ко мне?
– Что стряслось?
– Мне нужно вам кое-что показать. Кажется, я знаю, кто убил Эрин.
Стояло погожее летнее утро, окрашенное в бледно-голубые, золотистые и салатовые тона, но Эрин шла к гавани, не поднимая головы. Сегодня она выполнит последнюю задачу. На этом работа ее будет кончена.
Эрин миновала выбеленные ворота, вытянув вперед висящий на шнурке пропуск, по которому можно было попасть на частный причал, где стояли дорогие яхты. Одутловатого вида охранник, сидевший в будке, уткнулся в газету, перед ним лежала недоеденная слойка в пакетике. Он едва скользнул взглядом по пропуску и лениво махнул рукой: мол, проходи.
– Как дела, Фрэнк? – спросила она, прочитав имя на бейджике.
Из-за газеты снова показались глаза; Эрин медленно перебросила свои светлые локоны через плечо.
– Не жалуюсь! Сами как?
– Прелестное утро, так и тянет выйти в море, – прощебетала она.
– Понимаю, – сказал Фрэнк, складывая газету.
– Я позвала Элайджу прокатиться. Если увидите его, покажете ему дорогу?
– Разумеется, мэм.
Эрин кокетливо помахала Фрэнку, но стоило ей отойти, как улыбка сошла с ее лица.
Лодка была пришвартована в самом конце причала, за небольшими роскошными яхтами. Эрин ловко, с видом заправского капитана, забралась на борт, стараясь не вдыхать знакомый запах соли и кожи. Она обожала этот запах. Обожала лодку. Было время, когда она выходила в залив каждые выходные. Но в ящике под сиденьем хранился детский спасательный жилет – и ворох снедавших ее воспоминаний. Это ее последняя морская прогулка – значит, так тому и быть.
Она сидела неподвижно, как статуя, глядя по сторонам и радуясь, что в этот ранний час гавань заполняется народом. Рыбаки еще не вернулись на берег, а владельцы яхт с семействами успели неспешно позавтракать и теперь стекались в гавань. Зевак, готовых раструбить на всю округу о скандале, который разразился между ней и живущим в чаще леса отшельником, наберется предостаточно. Эрин запихала сумочку под скамью и взялась за штурвал. Поигрывая ключом, зажатым между указательным и средним пальцами, она сверлила взглядом причал, точно змея, изготовившаяся к броску.
За рядом машин мелькнул элегантный синий автомобиль, поблескивающий на солнце; Эрин следила за тем, как он паркуется. Элайджа вышел, огляделся. Он не заметил Эрин за оградой, не видел, как она сидит у штурвала лодки, борясь с отвращением, всякий раз охватывающим ее при виде этого человека. Ярость переполняла ее, когда она видела, с какой беспечностью он идет по жизни, словно не знает огорчений и бед.
Она прикрыла глаза, распрямила плечи, сделала глубокий вдох и убедилась, что длинные светлые волосы кокетливо струятся по плечу.
Элайджа прошел будку, из которой высунулся Фрэнк и указал ему на край причала, где сидела Эрин, потом спустился по деревянному настилу к воде и, подходя, неуверенно помахал.
– Привет! – с улыбкой сказала она. – Спасибо, что согласился встретиться. Вот, собираюсь прокатиться. Может, составишь мне компанию?
– Э-э-э, нет… Не выйдет. Дел сегодня по горло.
Эрин кивнула, ее приветливое выражение с отработанным мастерством сменилось досадой.
– Ты говорила, я что-то у тебя забыл? – спросил Элайджа; он нервничал – ему не терпелось поскорее убраться.
– Ах да. Вот, держи, – сказала она, достав из-под скамьи сумочку и выудив из нее голубой флакончик одеколона. Он наклонился и взял флакон.
– Надо же… – Элайджа с недоумением повертел его в руках. – Мой одеколон. И когда я его оставил?
Она пожала плечами.
– Ума не приложу.
Пока Элайджа таращился на флакон, пытаясь припомнить то, чего не было, Эрин не сводила глаз со слепяще-белой крыши рубки, на которой отражался яркий солнечный свет. Глаза у нее слезились, но она не отводила взгляд, преодолевая желание моргнуть.
– Что ж, я, пожалуй, пойду, – сказал Элайджа, делая шаг назад. – Пора заняться правкой. Но спасибо.
Он потряс флакончиком и повернулся, собираясь уйти.
– Элайджа, – тихо окликнула его Эрин, отрывая взгляд от крыши и поднимая на него покрасневшие глаза. Она моргнула, по щекам поползли две слезинки.
– Эй, ты чего? – Он наклонился вперед, встревоженно наморщив лоб.
Эрин покачала головой, осторожно смахнула пальцем слезинку.
– Есть минутка? – самым кротким голосом спросила она.
Элайджа выпрямился, беспокойно озираясь.
– Не думаю, что это хорошая мысль. Тут полно народу, а я встречаюсь с Накитой – мало ли какие пойдут разговоры.
Эрин печально кивнула.
– Я понимаю. Нет, правда. Ты не подумай, что я многого прошу – просто после всего, что на меня навалилось, я осознала, что мы так и не поговорили по душам. Знаю, ты обзавелся подружкой, и я рада за тебя, но мне не дают покоя вопросы, и я хотела бы получить на них ответы.
Элайджа снова оглянулся и наклонился к лодке.
– Например, какие? – спросил он почти шепотом.
Эрин приоткрыла рот и вдруг поникла, замотала головой.
– Ты прав. Не стоит обсуждать такие вещи на людях. Лучше встретимся у тебя.
– Нет, – нетерпеливо бросил Элайджа. – Давай сейчас.
Он опять оглянулся и запрыгнул в лодку.
– Только отплывем, чтобы можно было спокойно поговорить, ладно?
Эрин лучезарно улыбнулась, поворачивая ключ и включая двигатель.
– Отличная идея.
Она мягко отчалила от берега и вышла в залив. Суденышко качнулось на волнах, которые бились о черные каменные пирсы, выступавшие в море по обеим сторонам от причала. Эрин отметила, что Элайджа сидит на палубе, втянув голову в плечи и подняв воротник джинсовки. Надо же быть таким болваном. Его маскировка запомнится больше, чем если бы он просто помахал проплывающим, а те помахали бы в ответ и тут же о нем забыли.
Эрин промчалась мимо пирсов и повернула влево, где за мутной водой с пятнами мазута начиналась светло-сапфировая глубина. С полмили она вела лодку вдоль берега, приветливо кивала изредка попадавшимся встречным судам, а завидев на палубе одинокого мужчину, с улыбкой махала ему рукой. Ветер растрепал ее светлые волосы. В другой день она собрала бы их в конский хвост, но не сегодня. Мужчины не забудут, как этим дивным утром ее густые светлые волосы развевались на ветру.
Впереди в берег вдавалась укромная бухта, окруженная лесом. Эрин направила в нее лодку, заглушив двигатель. У берега плавала пара уток, они недовольно закрякали и, хлопая крыльями, полетели искать уединения в другом месте.
Эрин повернулась к Элайдже, вид у него был огорченный.
– Что-то не так? – спросила она.
– Нам нельзя быть здесь. Спрашивай что хочешь, только быстро, ладно?
Эрин вышла из рубки и села с ним рядом.
– Элайджа, – ровным голосом произнесла она, – тебе известно, каково это, когда у тебя несправедливо отнимают все?
Вопрос застал его врасплох, он заморгал.
– Нет, то есть не до такой степени, как тебе. Но я испытывал ощущение потери. И не раз. Я не желал причинять тебе боль, когда предложил расстаться: просто не хотел зря обнадеживать. Мне действительно кажется, что ты заслуживаешь человека, который о тебе позаботится.
Эрин вздохнула, огляделась. Пустая трата времени – в этой глуши их никто не услышит.
– Что ж, спасибо, – сказала она. – Я это ценю. Ты прав, нас тут могут увидеть. Я подброшу тебя до пристани.
На его лице отразилось облегчение, он закивал, как обвиняемый, внезапно отделавшийся небольшим сроком.
Эрин с улыбкой завела мотор и выплыла из бухты. Он не догадывается, что его ждет.
Подплывая к пирсу, лодка замедлила ход. Эрин умело направила ее в гавань и, убедившись, что до берега осталась пара футов, бросила через плечо:
– Ты любишь ее?
Элайджа, сидевший на скамье, ничего не ответил; Эрин причалила к берегу и повернулась к нему.
– Я спрашиваю: ты любишь ее? – повторила она чуть громче.
– Да.
– То есть ты всегда любил ее, а мне мозги пудрил? – Эрин еще немного повысила голос; на них начинали оглядываться.
– Чего? Нет… То есть да, я всегда ее любил, но мозги я тебе не пудрил.
Элайджа поднялся на ноги, Эрин подошла ближе и ткнула его пальцем в грудь.
– Как ты посмел! – набросилась на него она. – Как ты посмел играть моими чувствами, когда я была такой уязвимой?
Эрин начала пятиться, пока борт лодки не уперся ей в спину, а потом раскинула руки, словно вот-вот упадет в воду.
Элайджа сделал то, на что она и рассчитывала: схватил ее за запястье и потянул к себе.
– Эрин, перестань. Пожалуйста, успокойся, – прошипел он, стиснув зубы. – Не устраивай сцену.
– Отпусти меня! – заорала она. – Не вздумай ко мне прикасаться! – кричала она в лицо ошарашенному Элайдже. – Я позвоню копам, ты понял? Если и дальше будешь мне угрожать, я обращусь в полицию.
Со смесью отчаяния и замешательства на лице Элайджа выбрался на причал, где на происходящее глазела по меньшей мере дюжина зевак.
– Убирайся! – вопила она. – Живо!
Элайджа бросился прочь, протискиваясь через небольшую толпу, собравшуюся у ограды.
Этот момент был самой трудной частью всей задумки. Сдержать торжествующую улыбку, пока он бежал к машине, стоило огромных усилий, но свидетели не спускали с нее глаз, поэтому Эрин театрально всхлипнула, завела двигатель и, с ревом вылетев в открытое море, помчалась по искрящимся синим волнам.
Она это сделала! В ее жизни оставалось так мало хорошего, так мало мгновений неподдельной радости, и это было едва ли не лучшим из них. Эрин не сомневалась, что план сработает, и с наслаждением представляла себе, как он, тяжело дыша, отъезжает от края тротуара, униженный и растерянный, а главное – не подозревающий, что сцена, которую она нарочно закатила на пустом месте, решила его судьбу.
Эрин с удовлетворенным вздохом откинулась на спинку кресла. Все складывалось как нельзя лучше. Дома она соберет любимые игрушки Анны, а потом, уговорив Мэнни ее навестить, передаст их ему, после чего перейдет к последней части своего плана.
Она неторопливо плыла мимо лодок, с которых рыбаки то и дело забрасывали сети, а потом вышла в открытое море, где между небом и водой пролегала лишь тонкая зеленая линия крошечных островов на горизонте. На заднем сиденье лежал забытый Элайджей флакончик одеколона. Эрин подняла его и вытянула руку над водой.
Улыбнулась, разжала пальцы, и флакон с легким плеском соскользнул в воду. Она смотрела, как он опускается на дно. Слабый отблеск солнца на стекле – и флакон исчез в пучине.
Не произнося ни слова, Накита с отцом, будто олени, выбежавшие на проезжую часть и застывшие в свете фар, смотрели на фотографию, которую держал Элайджа.
– Снимок сделан в тот день, когда погибла ее дочь, я приложил фотографию искорёженной машины к статье, которую писал для газеты. Видите ось правой задней шины? Покрышка разлетелась в клочья. Вот что стало причиной аварии – заднее колесо лопнуло на повороте. Вот это самое колесо!
Накита и Сэмюэл растерянно переглянулись.
– Я не понимаю, – сказала Накита. – Как это связано с ее убийством?
– Когда я работал в гараже у Читто, Эрин сдала машину в ремонт. Я тогда сказал ей, что собираюсь поменять колеса местами и что покрышки, кажется, износились, но не стал настаивать на замене. Хотя я беспокоился, что она будет ездить с такими шинами. А всего через год случилась авария, в которой погибла ее малышка, и… и мне кажется…
– Что она винила тебя в смерти дочери? – закончил за него Сэмюэл, взяв в руки снимок и внимательно его изучая.
– Именно, – кивнул Элайджа. В горле стоял комок. – Мне следовало настоять, чтобы Эрин поменяла резину в тот же день, но я не стал. Откуда мне было знать? Я не думал, что колесо лопнет и случится такая трагедия. – Голос у него дрогнул, и Элайджа закрыл глаза.
Накита подошла к нему, положила руки на плечи.
– Ты не виноват. Это случайность.
– Она так изменилась после аварии, – тихо сказал Элайджа. – Глаза потухли. Не человек, а бледная тень. Прежде она была приветлива, прямо светилась от счастья. Так вот зачем она назначала свидания – хотела побольше обо мне разузнать, чтобы потом выставить убийцей. А ведь я чуял какой-то подвох, чувствовал, что не сильно ей нравлюсь. Вот почему она закатила скандал на пристани – хотела, чтобы люди услышали и после ее смерти стали подозревать меня. Все сходится. Это ее финальная месть. Она свела счеты со мной за смерть дочери, а вдобавок – с жизнью, которая стала невыносимой после потери близких.
– Хочешь сказать, мы имеем дело не с убийством, обставленным как суицид, а с суицидом, обставленным как убийство. – Сэмюэл сосредоточенно сдвинул брови, переваривая новую информацию.
– Верно, – сказал Элайджа. – Кто еще мог на это пойти? Мы много общались. Она изучила мои повадки, а главное – у нее был мотив.
– Ты правда думаешь, что она пошла бы на такое из-за смерти дочери?
Накита не могла в это поверить. Элайджа посмотрел на Сэмюэла – единственного человека в комнате, кто не понаслышке знал, каково это – быть родителем.
– Да. – Сэмюэл печально кивнул. – Нет ничего страшнее потери ребенка. Это самое большое горе.
– Допустим. Но остается одна проблема, – сказала Накита. – Надо доказать это в суде.
– Знаю. Я пока не представляю как, – признался Элайджа. – Эрин куда умнее меня и, сдается мне, хладнокровно спланировала все заранее. Просчитала ходы так, что, боюсь, не подкопаешься.
– Если все случилось так, как ты говоришь, должен быть способ это доказать, – твердо сказала Накита. – Втроем мы что-нибудь придумаем. Ни одно преступление не бывает идеальным.
Элайджа занял отведенное ему место рядом за адвокатским столом, спиной чувствуя, как в него впиваются сотни глаз.
В зале суда пахло старым деревом и всевозможными духами. Большинство женщин надели ситцевые платья и обильно надушились, собираясь посмотреть, как он будет отстаивать свою правоту. Публика шумела, и Элайджа не мог не прислушиваться. Его имя, как мячик для пинг-понга, перескакивало между собравшимися. Он ощутил приступ тошноты, когда по обрывкам фраз с ужасом понял, что споры идут не о том, виновен он или нет, а о том, влепят ли ему пожизненное или приговорят к смертной казни.
– Всем встать, – перекрикивая их, провозгласил судебный пристав, – председательствует судья Гэри Уэйлен.
Заскрипели половицы – это двести человек, умудрившихся втиснуться в небольшое помещение, встали со скамей. Еще около сотни, кутаясь в пальто и шарфы, поджидали на ступеньках или подслушивали у окон, которые были приоткрыты, чтобы впустить свежий воздух в битком набитое помещение.
Элайджа тоже встал, коснувшись голым предплечьем рукава рубашки Сэмюэла Миллса. Он смотрел, как открывается дверь кабинета судьи, как оттуда выходит мужчина в тяжелой черной мантии и поднимается по ступенькам, шествуя к скамье.
Впервые в жизни Элайджа чувствовал себя настолько отчужденным от происходящего. Все равно что смотреть по телевизору сериалы про Перри Мейсона[112] или Мэтлока[113]. Будто поднимешь глаза – а там камеры и осветительные приборы, а не голый потолок, под которым крутится вентилятор.
Через проход сидел обвинитель – точная копия трех адвокатов из Сиэтла, с которыми он встречался. Элайджа наблюдал за ним краем глаза, думая, когда же он посмотрит на человека, которого собирается навсегда упрятать за решетку.
Судья сел, и собравшиеся последовали его примеру. Обвинитель занялся бумагами, лежащими на столе, и начал складывать их в ровные стопки. За ним сидели двенадцать присяжных и все до одного пялились на Элайджу. Через пару минут он не выдержал и стал смотреть куда угодно, только не на них. Со стороны могло показаться, что он что-то скрывает. Чувствует себя виноватым. Одна половина присяжных смотрела на него с любопытством, другая – с отвращением. Какая-то женщина таращилась на Элайджу с таким ужасом, словно он сейчас вскочит с места и повесит ее на вентиляторе. Хотя правосудию следовало исходить из принципа презумпции невиновности, сидевшие напротив двенадцать человек всем своим видом этот принцип опровергали.
Судья Уэйлен жестом подозвал обвинителя и попросил его произнести вступительную речь. Шепот на рядах стих, и воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как щелкнуло колено обвинителя, когда тот встал.
– Господа присяжные заседатели, – начал он. – Дело, о котором сегодня пойдет речь, потрясает не только страшными подробностями, но и тем, как несправедливо оборвалась жизнь умной красивой молодой женщины-врача, которую многие из вас знали и любили. Я собираюсь доказать, что человек, который сидит прямо перед вами, безжалостно и хладнокровно лишил ее жизни.
Прокурор взмахнул рукой, указывая на Элайджу, и тот вздрогнул.
– Спокойно, – шепнул преподобный Миллс.
– Вы узнаете, – продолжал обвинитель, – не только о неопровержимых вещественных доказательствах, но и о способе и мотиве убийства – все они указывают на то, что безжалостный Элайджа Лит, бывший возлюбленный Эрин Лэндри, в ночь на второе января заманил ее в лес неподалеку от дома и, накинув петлю на шею, повесил на дереве. Вы узнаете, как он попытался выдать ее смерть за самоубийство и в чем просчитался. Вы услышите, как подсудимый скрывался от закона, и вспомните, что невиновному человеку незачем прятаться. Ни одно преступление нельзя назвать гениально продуманным, дамы и господа, а уж это убийство и подавно. Я надеюсь, что после того, как закончится судебное заседание и вы удалитесь в комнату для совещаний, весы правосудия склонятся на сторону женщины, которая не заслуживала смерти, и вы
Обвинитель вернулся на место. Элайджа был весь красный от ярости. Ему хотелось вскочить, крикнуть в лицо присяжным, чтобы они не слушали весь этот бред, которым их пичкают; метнуться через всю комнату и дать в челюсть этому пижону за спектакль, который он тут разыграл, но такое поведение вряд ли сыграет в его пользу. Судья пригласил выступить со вступительной речью защитника, Сэмюэл Миллс встал и, прокашлявшись, вышел из-за стола.
– Доброе утро. Я, как и многие из вас, знаю Элайджу как человека, который живет уединенной жизнью в лесной хижине. Пишет книги. Городок у нас маленький, слухи ползут быстро, и все вы наверняка слышали, что смерть Эрин Лэндри чрезвычайно похожа на ту, которую Элайджа описал в своей книге. Подозрительное сходство. Слишком подозрительное. Мы представим вам версию, которая отличается от той, что изложил обвинитель, но она объясняет каждую мелочь, указывающую на виновность Элайджи. Мы расскажем историю о женщине, потерявшей рассудок от горя и желания отомстить человеку, по вине которого, как она считала, погибла ее дочь. Историю о суициде, который выдали за убийство.
Отец Накиты умолк, по залу прокатился взволнованный гул, публика ахнула и испуганно зашепталась. Элайджа опустил лицо в ладони. Не похоже, чтобы симпатии присутствующих были на его стороне. Нелегко будет вернуть себе свободу.
– Мы не только перенесемся в ночь, когда умерла Эрин Лэндри, – мы погрузимся в месяцы, предшествующие ее смерти, когда Эрин тщательно планировала самоубийство, чтобы его обстоятельства выглядели в точности как те, которые изложил вам обвинитель. Когда вы удалитесь в комнату для совещаний, я прошу вас об одном – оставьте ваши эмоции в зале и опирайтесь на доказательства. Иными словами, на правду – когда мы вместе доберемся до правды и выясним, что же на самом деле случилось с Эрин Лэндри, вы убедитесь не только в невиновности Элайджи Лита, но и в том, что он – жертва сломленной горем несчастной женщины, которая по понятным причинам лишилась рассудка. Спасибо.
Сэмюэл Миллс вернулся на место. Элайджа с опаской покосился на присяжных, чьи лица оставались бесстрастными: речь защитника их ни капли не тронула.
– Обвинение вызывает для дачи показаний Кевина МакГинти.
Элайджа смотрел, как в переднюю часть зала выходит незнакомый человек. На его прямом носу сидели очки в темной оправе, и, хотя выглядел свидетель молодо, сутулые узкие плечи выдавали в нем человека, который дни напролет проводит перед компьютером. Он прошел на место для дачи свидетельских показаний и сел, поправляя тощий галстук, болтающийся поверх белой рубашки.
– Мистер МакГинти, пожалуйста, расскажите суду, чем вы занимаетесь? – подходя к нему, спросил обвинитель.
– Конечно, сэр, – тихо сказал он. – Я работаю медицинским экспертом в лаборатории «Динатек» в Сиэтле.
– Мистер МакГинти, объясните простым языком, в чем состоят ваши обязанности при рассмотрении уголовных дел? И, пожалуйста, говорите громче.
Кевин МакГинти поправил очки на переносице.
– Говоря простым языком, – сказал он чуть-чуть громче, – я провожу генетическую экспертизу вещественных доказательств – образцов крови и волос, найденных на месте преступления, – после чего ввожу их в систему, чтобы проверить, не совпадают ли они с образцами, которые содержатся в медицинской базе данных.
– Так и есть, – кивнул обвинитель. – Какова точность экспертизы, сверяющей образцы ДНК, найденные на месте преступлений, с теми, что внесены в базу?
– Я бы сказал, девяносто девять и девять десятых процентов. Когда речь идет о сравнительно новой технологии, нельзя исключать вероятность ошибки, но на моей памяти такого не случалось.
– Понятно. В рамках этого дела вам прислали один сапог и образец крови из-под ногтей жертвы.
Обвинитель отвернулся, прошел к столу и взял с него фотографию.
– Вот.
Он показал снимок присяжным, медленно прошелся по проходу и положил его на трибуну перед свидетелем.
– Это сапог, принадлежавший Эрин Лэндри и найденный неподалеку от тела. Вы узнаете его?
– Да, сэр, этот сапог был отправлен нам на ДНК-экспертизу.
– Верно. Будьте добры, поясните для тех, кому не виден снимок, какого рода улика на нем обнаружена?
– Следы брызг крови на носке, по диагонали. Шесть капель.
– И вам удалось установить, совпадает ли образец ДНК, найденный на обуви и под ногтями, с каким-либо из образцов, внесенных в медицинскую базу данных штата Вашингтон?
– Да, сэр.
– Будьте так любезны, расскажите присяжным, кому принадлежал этот образец ДНК.
У Элайджи перехватило дыхание, когда Кевин МакГинти повернулся и взглянул на него.
– Кровь принадлежала подсудимому, Элайдже Литу.
По публике пронесся взволнованный шепоток, и судье пришлось стукнуть молотком и призвать всех к порядку.
Обвинитель взял снимок и сложил его.
– Благодарю вас, мистер МакГинти. У меня все.
Он смерил подсудимого и адвоката защиты высокомерным взглядом и довольно кивнул.
– Прошу, мистер Миллс, ваши вопросы.
Сэмюэл отодвинул было стул, но Элайджа схватил его за руку, наклонился и зашептал ему что-то на ухо. Тот кивнул, встал и, прокашлявшись, подошел к свидетелю.
– Вы говорите, мистер МакГинти, что сверяете следы ДНК, найденные на местах преступления, с теми, что есть в базе данных. Не могли бы вы объяснить, что это за база? Как в нее попадают образцы?
– Принцип довольно прост. Когда в больницах штата Вашингтон берут кровь на анализ, то используют ее не только в медицинских целях, определяя нехватку элементов и их концентрацию в крови, но и вносят ДНК пациента в базу данных, чтобы в будущем можно было установить личность. Не только преступников, но и жертв: подобная практика весьма полезна в тех случаях, когда некому опознать тело или же оно слишком изуродовано. Если ДНК жертвы совпадает с ДНК в базе, то мы можем определить личность.
– То есть вы хотите сказать, что внесение этой информации в базу – обязанность врача, который берет кровь?
– Пожалуй, этим занимается лаборант, но саму пробу он, конечно, получает от врача.
Преподобный Миллс кивнул.
– Итак, когда мой подзащитный, Элайджа Лит, приехал на прием к доктору Лэндри и она, настояв, чтобы он сдал кровь, наполнила две пробирки, – возможно ли предположить, что именно тогда его данные были внесены в систему?
Кевин МакГинти слегка поерзал на стуле.
– Думаю, такое возможно.
– А сколько крови требуется для генетической экспертизы?
– Немного – пару капель.
– Что ж, в таком случае возможно ли, что одну пробирку отправили на лабораторное исследование и генетический анализ, а другую припрятали для своих целей – скажем, чтобы капнуть кровью на сапоги и под ногти?
В зале послышалось возмущенное фырканье, обвинитель вскочил на ноги.
– Протестую! – крикнул он. – Чистейшие домыслы, ваша честь.
Сэмюэл Миллс посмотрел темными глазами на судью.
– Ваша честь, я только спросил, возможно ли такое, я не утверждал, что дело обстояло именно так.
Судья кивнул Кевину МакГинти – тот облизнул губы и искоса глянул на присяжных, которые подались вперед.
– Да. Думаю, возможно.
Элайджа сидел на койке, укрытой брезентом, уперевшись локтями в колени и обхватив голову руками. Он снова ждал суда в холодной камере. Висевшие снаружи часы отсчитывали секунды, беспрестанное мерное тиканье маятника эхом разносилось по коридору, но Элайдже из своего закутка их было не разглядеть. Если бы его попросили прикинуть, который час, то, судя по головной боли, пульсировавшей в налитых кровью глазах, он решил бы, что на дворе два часа ночи.
Он перестал надеяться, что удастся как следует выспаться, и теперь сидел на койке, размышляя об Эрин. Ее призрак был с ним в камере: они сидели за воображаемой шахматной доской, и Элайджа вглядывался в расположение ее фигур, пытаясь угадать, каким будет следующий ход. Чем он мог ответить, когда она давно поставила ему шах и мат? Пути к отступлению были отрезаны еще до того, как он осознал, что втянут в игру. Он вступил в бой с умершей женщиной, которая захлопнула для него все двери и заперла их на ключ.
Заслышав шаги в коридоре, Элайджа поднял голову.
– Ты не должна быть здесь, – сказал он, поднимаясь, когда на фоне освещенного коридора возникла фигура Накиты. – Я думал, ты дома, спишь.
Накита покачала головой, потянулась к решетке и взяла его за руку.
– Я не могла заснуть, зная, что ты тут совсем один.
– Как ты сюда попала?
– Джереми дрыхнет у входа на надувном матрасе.
Элайджа нашел в себе силы усмехнуться.
– Едва ли он думает, что я замышляю побег, сидя за семью замками.
Накита печально улыбнулась и обвела его костяшки большим пальцем.
– Есть новости? – с надеждой спросил Элайджа.
– Нет, – тихо сказала она. – Похоже, все улики ведут к тебе, а я никак не могу найти во всем этом лазейку.
Элайджа сглотнул.
– Времени у нас мало, Накита.
– Я знаю. – Она опустила голову, волосы темной волной рассыпались по плечам. Элайджа просунул руку через прутья, взял ее прядь. Накита склонила голову, коснувшись щекой его ладони.
– Я только хочу, чтобы это закончилось, – прошептала она.
– Твой отец отлично справляется, – тихо сказал Элайджа. – Он мог бы стать превосходным адвокатом, если бы захотел.
– Не захочет. Поверь мне.
Они помолчали, и Элайджа кашлянул.
– Я хочу тебя кое о чем попросить.
– Все что угодно.
– Отправляйся в хижину. На столе в кухне лежит рукопись моей книги. Можешь написать на первой странице, что я посвящаю ее отцу? Хочу сделать это сейчас на случай… На случай если больше не выйду. То ли потому что я сижу один в камере, то ли из-за этого судебного процесса, но я много о нем думаю. Я облажался, Накита. Мне следовало приехать домой, повидать его, а я вместо этого все эти годы злился на него за то, что он пьет. Отец просто пытался справиться. Выжить. Он не хотел причинять мне боль.
Элайджа видел, как Накита уставилась в пол и сглотнула комок в горле.
– Что такое? – спросил он.
– Элайджа… Мне звонила Синди.
Он не хотел спрашивать, но слова вырвались сами собой.
– Они отказываются сотрудничать со мной из-за суда?
Накита грустно кивнула.
Теперь сглотнул Элайджа. Он чувствовал, как к глазам подступают слезы, и изобразил зевок.
– Что-то я устал.
Она снова кивнула.
– Попробуй поспать. Не то завтра будешь в суде как зомби.
– Конечно, – соврал он. – И ты поспи.
– Увидимся завтра. – Накита поцеловала его сквозь решетку и быстро зашагала по коридору.
Она скрылась за углом, а Элайджа все стоял, вцепившись в железные прутья. До него доносились приглушенные голоса – Накита о чем-то говорила с Джереми. Через пару минут, к его удивлению, тот подошел к камере с кружкой в руках.
– Э-э, тут такое дело, – пробормотал он. – Накита говорит, ты заснуть не можешь, думаешь о всяком. Вот, принес тебе фирменный напиток от Джереми Хата. Держи.
Элайджа уставился в жидкость бурого цвета с чем-то похожим на голубоватую слизь.
– Это что?
– Какао с ложкой «Найквила»[114].
Элайджа рассмеялся и взял кружку.
– Звучит отвратительно. Ну-ка, попробуем.
Джереми наблюдал, как тот залпом выпивает содержимое. Осушив кружку, Элайджа скривился, будто от рюмки омерзительно крепкого алкоголя.
– Я зову его «паровозик в Кроватию», – с совершенно невозмутимым видом пояснил помощник шерифа.
– Тебе бы в рекламщики податься, – рассмеялся Элайджа и утер рот рукавом.
– Меня моя работа устраивает, – не уловив иронии, ответил Джереми. – Отец часто говаривал: настоящий мужчина – это тот, кто исполняет гражданский долг. Хочется думать, я его исполняю.
Элайджа просунул кружку через прутья, Джереми взял ее, но уходить не торопился.
– А ведь ловко придумал преподобный Миллс с этой медицинской базой, ничего не скажешь. Сам не ожидал. Я, честно говоря, призадумался: Эрин ведь и правда врачом работала, значит, кому как не ей иметь доступ к твоей крови. Сдается мне, что-то тут нечисто.
Элайджа кивнул. Джереми колебался. Вот бы и у присяжных возникли сомнения на этот счет. Было очевидно, что Джереми хочется поговорить о деле, но в то же время Элайджа чувствовал, что ступает по тонкому льду. Стоит ему резко ответить или сморозить глупость, как он закопает себя еще глубже. Элайджа решил задать вопрос первым.
– Вы хорошо знали Эрин?
Джереми вскинул брови.
– Да я толком ее и не знал. Ни разу не болел, так что бывать в клинике не приходилось. Видел ее мельком на улице, держалась она приветливо. Я толком не знал, что у нее за жизнь, пока мы не нашли этот дневник.
Элайджа открыл было рот, но тут же захлопнул: боялся, как бы Джереми не передумал откровенничать.
– Хорошо сработано, – сказал Элайджа, чтобы потешить его самолюбие. – Это ты нашел?
– Ну да, при обыске. Лежал в прикроватной тумбочке.
– Ты его прямо на месте прочитал?
– Да там и читать-то нечего. Дюжина записей, если не меньше, почти все – о ваших отношениях.
Элайдже позарез нужно было добыть копию этого дневника. Ему нужно было распутать клубок нитей, которые Эрин вплела в эти страницы. Он решил схитрить в надежде, что уловка сработает.
– Вот что удивляет меня в этом процессе, – сказал он Джереми, – копии личного дневника раздают направо и налево в качестве вещественного доказательства. Преподобный Миллс вроде бы попросил одну у шерифа. Я пока не успел на нее взглянуть, но собираюсь заняться этим с утра.
Джереми задумчиво склонил голову набок.
– Что ж, можно… Дневник у меня с собой. Думаю, ничего страшного, если ты посмотришь – раз уж тебе принесут копию утром.
Элайджа сохранял непринужденный вид.
– Если не возражаешь. Я бы чего-нибудь почитал, а то уже умираю со скуки.
Джереми внимательно посмотрел на него, после чего кивнул, вышел и через минуту вернулся, держа в руках зеленый блокнот.
– Я все-таки посижу с тобой, пока ты читаешь. Кто тебя знает – еще смоешь дневник в унитаз.
Элайджа чуть не рассмеялся, но Джереми смотрел с каменным лицом.
Просматривая записи Эрин, он старался ничем не выдать свое волнение. Лживые истории, выдуманные от начала до конца: об их отношениях, о нем, даже о ней самой. Дневник этот принадлежал счастливой, беззаботной женщине. Влюбленной женщине. Женщине, переживавшей неудачный роман и под конец боявшейся за свою жизнь. В дневнике не было ничего от расчетливой, холодной Эрин, которую он знал. Дневник принадлежал человеку, которого никогда не существовало, – и тут все сходилось. Такова была часть ее плана. Эрин вела дневник не для того, чтобы разобраться в себе, – она писала, зная, что его найдут, когда будут обыскивать дом. Она писала, чтобы выставить Элайджу чудовищем. Очередная шахматная фигура в ее партии двинулась вперед, отрезая ему путь. Элайджа представил, как Эрин смеется, когда в последний раз закрывает дневник и оставляет там, где его непременно обнаружат.
– Гм-м. – Элайджа полистал страницы. – Занятно.
– Что там? – спросил Джереми, наклоняясь.
– Вверху каждой страницы есть графа для даты – и ни одна не заполнена. Мне всегда казалось, раз человек ведет дневник, ему ничего не стоит отметить день. А вот если ты собираешься подделать записи, проще будет пропустить даты, так? Напиши она, что я толкнул ее одиннадцатого октября – а вдруг я смогу доказать, что у меня есть алиби и я с ней в тот день не встречался?
Джереми просунул руку сквозь решетку, взял дневник.
– И правда, – сказал он, просматривая каждую страницу. – Ни одной даты.
Элайджа глубоко вздохнул и произнес слова, которые давно вертелись на языке.
– Джереми, я сам вижу, дела плохи. Я не собираюсь умолять тебя мне поверить, что я ее не убивал. Но я могу положить руку на Библию и поклясться, что в этом дневнике нет ни слова правды.
– Но ведь вы встречались.
Элайджа кивнул.
– Да.
– А еще она писала о ссоре, которая произошла между вами на причале. Ссора-то была. Все вокруг видели, как она выгнала тебя из лодки.
– Да потому что она хотела, чтобы все видели. Подбросила очередную ложную улику – просто я тогда этого не понимал. Джереми, ты сам посуди: разве станет женщина-врач, всегда такая спокойная и сдержанная, закатывать истерику на глазах у толпы? На нее не похоже. Она вопила, чтобы я убирался из лодки, грозилась позвонить вам – копам, – если я и дальше буду ей угрожать, но хоть один человек слышал, как я ей угрожал? Нет. Они сделали вывод из ее слов.
Джереми недоверчиво смотрел на дневник.
– Ну а… а твоя книга, – твердо сказал он. – «Прилив». Убийство произошло при таких же обстоятельствах. У тебя, поди, было время вникнуть, как замаскировать убийство под суицид.
– Даже если и так. – Элайджа скрестил руки на груди. – По-вашему, я совершил убийство точь-в-точь как то, про которое написал? В собственных владениях, где тело непременно обнаружат, а меня тут же сделают главным подозреваемым? Если бы я хотел убить ее, то почему не сделал это менее подозрительным способом? Оставил ее на дереве, на своей же территории, прямо как в книге? Я был бы самым тупым преступником!
Элайджа пристально смотрел на Джереми. Помощник шерифа призадумался, рассеянно потирая обложку дневника.
– Шериф говорил, что ты будешь отпираться. Что попытаешься скормить нам эту историю: зачем мне, мол, убивать ее тем же способом, что описан в книге, я никогда бы этого не сделал!
Элайджа схватился за металлические прутья.
– Джереми, я не прошу тебя мне поверить. Ты не судья. Не присяжный. Но скажи мне как мужчина мужчине: неужели ты ни на секунду не допускаешь мысли, что Эрин это подстроила?
Джереми почесал небритый подбородок.
– Ну, допускаю. Одного не понимаю – зачем. Чего она на тебя так ополчилась?
Элайджа опустил голову и рассказал Джереми об аварии и гибели Анны.
– Я бы и сам не догадался, что к чему, если бы не работал в газете. В редакции мне передали фотографию – и я своими глазами видел раскуроченное колесо. Думаю, ни одна мать не может смириться со смертью ребенка. А уж тем более, если знает, кого в ней винить. Не стану отрицать, в случившемся есть и моя вина – сейчас-то я это понимаю. Если бы я заставил ее поменять резину, этого бы не произошло. Я бы многое отдал, чтобы вернуться в этот день и все переиграть. В таком случае меня бы тут не было.
Просунув руку через прутья, Джереми положил ладонь ему на плечо. Элайджа с удивлением поднял глаза.
– Не знаю почему, – тихо сказал помощник шерифа, – но мне хочется тебе верить.
Элайджа поглядел в карие глаза Джереми: это был первый человек, кроме Накиты и ее отца, который смотрел на него с сочувствием. Его ровесник, может, чуть младше; судьба столкнула их лбами, но вот в другой жизни, при совсем иных обстоятельствах они, думалось Элайдже, вполне могли стать друзьями.
– Спасибо, – искренне сказал Элайджа. «Найквил» начал действовать, и глаза у него слипались.
– Попробуй поспать. – Джереми убрал руку. – Завтра важный день. Ой, чуть не забыл: если хочешь, у нас найдется что почитать.
– Я бы не отказался.
– В основном, конечно, всякие документы. Из художественных книг вроде всего одна – твой роман.
Элайджа широко раскрыл глаза.
– Что ты сказал?
– Говорю, у нас лежит твоя книга. Ну, помнишь, экземпляр, который анонимно прислали в участок? Принести тебе?
Элайджа уцепился за слова, лихорадочно соображая, что это может значить, и вдруг понял.
Вот же она. Долгожданная лазейка. Оставался один-единственный способ обыграть Эрин – найти ее последнюю пешку на другой стороне доски. Вот только Элайджа понятия не имел, где ее искать.
– Элайджа? – снова спросил Джереми. – Ну что, принести?
– Нет, – ответил Элайджа, укладываясь и натягивая одеяло на плечи. – Спасибо, что предложил.
Элайджа занял место за адвокатским столом. В зал набилось еще больше народу, чем в первый день; шериф с помощником помогли ему протиснуться сквозь толпу зевак, собравшихся у входа, – вдвое больше той, что была накануне. Все они мечтали хоть одним глазком взглянуть на бородатого человека, который, опустив голову, послушно проследовал внутрь.
Слухи о деле Элайджи и позиции стороны защиты разлетелись по городу моментально. Версии, касающиеся смерти Эрин, сменялись как маятник. Новость о том, что речь может идти о суициде, вызвала небывалый резонанс, и большинство жителей склонялись к тому, что прочный фундамент позиции обвинения дал трещину. Однако по косым взглядам и сердитому шепоту Элайджа сделал вывод, что, будь на то их воля, ему бы вынесли обвинительный приговор.
Зал нетерпеливо зашумел. Заседание должно было начаться пять минут назад, а судья Уэйлен все не выходил из кабинета. Элайджа с Сэмюэлом сидели молча. Вдруг за спиной послышались мягкие шаги, заскрипели половицы. Элайджа выдохнул и улыбнулся, уловив в воздухе нотки ванили и дождя. Он, не оборачиваясь, знал, что позади них села Накита.
Элайджа покосился на судебного пристава, не сводившего сурового взгляда с подсудимого и защитника.
– Ну как? – спросил он, не шевеля губами.
– Пока никак, – прошептала в ответ Накита.
Элайджа сник; преподобный Миллс подтолкнул его в локоть, стараясь приободрить.
– Он где-то там, Элайджа, – прошептала Накита. – Я найду его.
Скамья скрипнула – Накита встала; Элайджа слышал, как удаляются, затихая, ее шаги.
Дверь кабинета судьи распахнулась, и Элайджа встал вместе со всеми. Судья Уэйлен занял свое место, осмотрел зал поверх узких очков. Щедро отхлебнул воды и попросил обвинителя продолжить с того места, где он остановился вчера.
Обвинитель с готовностью вскочил на ноги и вызвал шерифа Джима Годбаута.
Взгляды всех присутствующих обратились к морщинистому лицу шерифа, поднявшегося на свидетельскую трибуну.
– Шериф Годбаут, когда вы прибыли на место преступления третьего января, каким образом вы туда попали?
– На катере. Между двумя соснами есть ручей, ведущий в озерцо на территории Элайджи Лита.
– Взгляните вот сюда. – Обвинитель положил документ перед шерифом. – Это карта приливов и отливов в ночь на второе января, когда была убита доктор Лэндри. Коронер определил, что смерть наступила около трех часов утра. Скажите суду, в это время наблюдался прилив или отлив?
– Отлив, – тут же сказал Джим, не глядя на карту.
– Верно. – Обвинитель взял листок и вернулся к своему столу. – В это время был отлив. Я тоже наведался на озеро, но допустил оплошность – не сверился с картой. Пришлось дожидаться, пока поднимется уровень воды, чтобы лодка смогла выплыть. А раз Эрин была убита во время отлива, значит, она не могла приплыть с убийцей на лодке. Теперь скажите нам вот что, шериф Годбаут: кто проживает с другой стороны леса?
– Элайджа Лит.
– Элайджа Лит, – повторил обвинитель и схватил со стола книгу в мягкой обложке.
Сердце у Элайджи екнуло.
– Перед вами сидит автор этого романа. Называется «Прилив». – Обвинитель медленно прохаживался перед присяжными, демонстрируя им обложку и указывая пальцем на свисающую с дерева петлю. – Роман о женщине, убитой в результате преступления, которое должно было сойти за самоубийство. Преступления, в котором решающую роль сыграл прилив. Преступления, которое ужасно похоже на убийство Эрин Лэндри. «Прилив», дамы и господа, провалился в продажах, поскольку один критик в своей рецензии счел преступление неправдоподобным.
В комнате повисла напряженная тишина, а прокурор между тем неторопливо совершал круг по залу: обошел стол, прошелся перед свидетелем и судьей. Элайджа ощутил легкие дуновения от лопастей вентилятора, висевшего под потолком, и на долю секунды ему захотелось сбежать: вскочить и вылететь через заднюю дверь, бежать изо всех сил, пока он не окажется на свободе – или пока пуля не чиркнет его по затылку. Что угодно, только бы выбраться из этой духотищи, подальше от сотен сверливших его укоризненных глаз.
Обвинитель положил книгу на стол и подошел к свидетелю.
– Еще один вопрос, шериф Годбаут. Когда вы приехали к Элайдже и он велел вам получить ордер, прежде чем его арестовать, что вы ответили?
– Дал ему наказ сидеть дома. Никуда не уходить.
– А когда вернулись с ордером?
– Он исчез. Я разыскал его в резервации, в доме его подружки.
– Он пытался сбежать?
– Да.
– А по пути к его дому вы обнаружили транспортное средство, спрятанное неподалеку среди деревьев. Белый БМВ. Сомнения вряд ли возникнут, но для протокола спрошу: кому принадлежал этот автомобиль?
– Он принадлежал Эрин Лэндри.
По залу снова пополз шепоток, и Элайджа закрыл глаза, мечтая, чтобы сегодняшний день закончился. Сидеть взаперти в одиночной камере было невыносимо, но куда хуже было слушать, как этот расфуфыренный незнакомец внушает сотне человек, что он – хладнокровный убийца.
Обвинитель повернулся в сторону присяжных, поднял ладонь и стал загибать пальцы.
– Что мы имеем? Кровь подсудимого, обнаруженная на обуви; метод убийства, знакомый ему не понаслышке; доступ к озеру, машина жертвы, найденная неподалеку от места преступления, и вдобавок – попытка скрыться от ареста. Есть у меня еще один кусочек этой головоломки, но я, пожалуй, приберегу его для следующего свидетеля. Спасибо, шериф, вопросов больше нет.
Возвращаясь к столу, обвинитель кивнул Сэмюэлу Миллсу.
– Задавайте вопросы.
Сэмюэл медленно встал. Элайджа посмотрел на него. О чем он хочет спросить шерифа? Каким образом рассчитывает склонить присяжных на их сторону? Положение выглядело безнадежным – потому что так спланировала Эрин. На него поставили клеймо. Сэмюэл мог, конечно, попросить шерифа повторить то же, что он рассказал обвинителю, в очередной раз объяснить, что Эрин покончила с собой, но чем больше они твердили об этой версии, тем сложнее было в нее поверить. Сэмюэл, судя по всему, разделял его настрой – он кашлянул и сел на место.
– Вопросов нет.
– Итак, вопросов нет, – повторил обвинитель, снова встал и вышел из-за стола. – Да уж, неплохая у меня выходит зарядка, – сказал он, и в конце зала послышались смешки. – Обвинение вызывает Фрэнка Гибсона.
Элайджа наклонился к Сэмюэлу и еле слышно прошептал:
– Сейчас нас заклюют.
– Не теряй надежды, сынок, – прошептал в ответ Сэмюэл. – Не все потеряно.
Толстячок в белой куртке, которая была ему заметно мала, вышел вперед. Лицо его показалось Элайдже смутно знакомым, но он не мог припомнить, где его видел.
– Мистер Гибсон, пожалуйста, расскажите суду, чем вы занимаетесь?
– Я работаю охранником в гавани, где стоят дорогие яхты, сижу в будке, проверяю пропуска.
Обвинитель кивнул.
– Я понимаю, что перед вами мелькают сотни людей, но лицо Эрин Лэндри забыть нелегко, правда, Фрэнк?
Фрэнк кивнул, и какая-то женщина, сидевшая на галерее, кашлянула. Увидев на пальце Фрэнка обручальное кольцо, Элайджа задумался, не присутствует ли в зале его жена.
– А сейчас, Фрэнк, я попрошу вас подумать. Вспомните события прошлого лета. Утро десятого июля. Эрин Лэндри вышла в море. Перемолвилась ли она с вами, проходя будку?
Фрэнк кивнул.
– Что она сказала? – продолжал обвинитель.
– Ну пожелала доброго утра, чудесный, говорит, денек, так и тянет выйти в море. Еще сказала, что позвала Элайджу прокатиться, и попросила показать ему дорогу, когда я его увижу.
– И вы видели мистера Лита в то утро?
– Да, сэр.
– Совершенно верно. Потому что тем утром Эрин Лэндри и вправду каталась с Элайджей Литом на лодке. А когда они вернулись на причал, произошло еще кое-что. Скажете нам, что именно?
– Между ними была ссора.
– Фрэнк, прошу вас, расскажите поподробнее. О чем спорили доктор Лэндри и подсудимый?
– Ну они стояли на палубе. Я услышал крики, гляжу из окошка и вижу, как Эрин выворачивается. Элайджа схватил ее за запястье, но она вырвалась и стала кричать, что позвонит копам, если он еще раз ее тронет. Я уже хотел спуститься и дать ему хорошую взбучку, но тут он выскочил из лодки и ушел. Протопал мимо, вид у него был довольно-таки сердитый.
Обвинитель обернулся к присяжным и поднял указательный палец вверх.
– Глядите, друзья. Вот он – недостающий элемент головоломки. Агрессия. Между Эрин Лэндри и Элайджей Литом произошла прилюдная ссора, во время которой он допустил насилие. Насилие по отношению к женщине. По отношению к существу слабее его. Мы с вами знаем: если насилие происходит прилюдно, то за закрытыми дверями, как правило, творятся более страшные вещи. Подводя итог сегодняшнему заседанию, я произнесу лишь два слова, и пускай они заставят вас призадуматься; слова, которые нередко всплывают в подобных процессах.
Обвинитель повернулся к присяжным спиной и впервые посмотрел Элайдже прямо в глаза.
– Обострение отношений.
Заслышав шаги в коридоре, Элайджа сел. В окошко под потолком струился забрезживший рассвет. Примерно в это время Джим обычно приносил ему овсянку и банан. Элайджа вскочил, но из-за угла появился шериф с подносом в руках.
– Спасибо, – сухо сказал Элайджа, когда Джим поставил поднос. Тот кивнул, но уходить не спешил, глядя, как Элайджа кладет завтрак на постель и садится рядом.
– Вы что-то хотели? – спросил он.
Шериф стоял, уперев руки в боки, и молчал.
– Да вот пришел узнать, как ты. Держишься?
Элайджа не посмотрел на него и принялся чистить банан.
– Вам-то какое дело? Вы ведь думаете, это я ее убил.
– Решать, виновен ты или нет, – работа присяжных, не моя.
– Ну спасибо, – огрызнулся Элайджа. – Вы обшарили мой дом, арестовали меня на глазах у моей девушки, упрятали в тюрьму, а теперь пришли посочувствовать тому, что моя судьба оказалась в руках двенадцати человек, которым абсолютно плевать, сдохну я или буду жить?
– Я просто делаю свою работу, Элайджа.
Голос у него был смиренный, даже печальный. Ярость Элайджи вдруг утихла; ему стало чуточку стыдно. Он поднял глаза и слегка кивнул.
– Понимаю. Вам в этой игре отведена своя роль, и вы играете ее так, как она и рассчитывала. Я не могу вас винить.
Шериф облокотился на дверь и снял шляпу.
– Видит бог, я уже не знаю, кому верить. Голова идет кругом. Снова пытаюсь отчетливо представить картину того, что случилось той ночью, но больше не могу ее разглядеть.
Овсянка почти остыла, но сейчас завтрак заботил Элайджу меньше всего. У шерифа появились сомнения в его виновности – значит ли это, что и другие начинают сомневаться?
– Что вы хотите сказать? – спросил Элайджа.
Шериф с отсутствующим видом водил большим пальцем по железным прутьям.
– Я почувствовал, что с этим делом что-то нечисто, когда нашел ее сапоги в поваленном дереве. Слишком уж легкая победа. Я же знал, что найду их там. И что на них будет кровь – скорее всего, твоя, – тоже знал. Лучшего места для улики и придумать нельзя, если ты
Элайджа не сводил взгляда с лица шерифа, пока тот делился с ним своими соображениями.
– А как насчет варианта, что Эрин все подстроила? Вы до сих пор находите его маловероятным, да?
Джим прикрыл глаза.
– Не знаю я. Пожалуй, такой вариант маловероятен, но и версия обвинения не лучше. А никакое другое объяснение мне в голову не приходит.
Шериф открыл глаза и устремил на Элайджу пристальный взгляд, словно надеялся забраться ему в голову и найти ответы на волнующие вопросы.
– Суть в том, что ты для такого слишком умен.
Они смотрели друг на друга долгую минуту, каждый силился разглядеть правду в глазах другого: светло-зеленые глаза на морщинистом лице стража порядка, стоявшего у дверей, ярко-голубые глаза на молодом лице узника, сидевшего на койке.
– Я не дурак, – тихо сказал Элайджа. – Я не говорю, что я умнее Эрин, но я уверен, что где-то она оступилась. Не знаю, получится ли у меня это доказать, прежде чем делом займутся присяжные.
Шериф не попросил его разъяснить, и Элайджа умолк. По закону они вообще не имели права обсуждать процесс.
– Поешь пока, – нарушил тишину Джим. – Приду за тобой через полчаса.
Элайджа в задумчивости ел холодную овсянку с бананом. Вычерпал ложкой остатки каши, уставился в пустую тарелку, ощущая сухость во рту. Он в последний раз ест перед тем, как ему вынесут обвинительный приговор? Если Наките не удастся отыскать человека, который способен доказать невиновность Элайджи, значит, после того как суд выслушает последних свидетелей, все их усилия пойдут коту под хвост.
Шериф вернулся и отпер дверь. К изумлению Элайджи, его вывели на улицу без наручников. Перед зданием суда собралось еще больше народу, на фоне закутанных в теплую одежду людей чернели громоздкие объективы камер и микрофоны. Улицу наводнили съехавшиеся со всего штата белые и красные новостные фургоны. Информация о деле просочилась в прессу, и десятки журналистов, желающих осветить последний день судебного заседания, протискивались вперед, выкрикивая вопросы и тыча в Элайджу микрофонами.
– Элайджа, почему вы не закопали тело?
– Мистер Лит, вы рассчитываете на оправдательный приговор?
– Как вы относитесь к тому, что на фоне судебного процесса «Прилив» снова поступил в продажу?
Элайджа повернулся к журналистке, которая старательно совала ему в лицо микрофон, и растерянно на нее уставился. В его беспросветном отчаянии мелькнул луч надежды, но прежде чем он успел сказать хоть что-то, шериф потянул его к зданию суда.
– Отвяжитесь, – приказал им шериф, вытянув руку, чтобы Элайджа мог спокойно подняться по лестнице. – Ему нечего вам сказать. Расходитесь по домам.
– Спасибо, – выдохнул Элайджа, когда двери за ними захлопнулись.
Джим помедлил, и Элайдже показалось, что он хочет что-то сказать, но тот едва заметным кивком указал ему на скамью, и Элайджа направился к ней.
– Удачи, – через мгновение крикнул ему вслед шериф.
Возле стола, поглощенные разговором, стояли Сэмюэл с Накитой. Судя по выражению их лиц, поиски Накиты не увенчались успехом.
– Не вышло? – спросил Элайджа, садясь рядом.
– Я все больше склоняюсь к мысли, что она нашла его не в Сиэтле, – сказала Накита. – Если Эрин заранее все спланировала, то наверняка догадалась, что мы попытаемся его вычислить. Это единственное слабое место во всем плане – вот она и постаралась спрятать концы в воду.
Элайджа занял свое место, сложил руки на столе. Сиэтл был сродни лабиринту, в котором немудрено заблудиться в процессе поисков. Этого Эрин и добивалась: чтобы они теряли драгоценное время, прочесывая улицы, полагая, что эту часть плана она осуществила в Сиэтле. А между тем миг, когда ему вынесут обвинительный приговор, стремительно приближался.
Вдруг его осенило, и он повернулся к Наките и Сэмюэлу.
– Поезжай в Яколт, – сказал он.
– В Яколт? – фыркнула Накита.
Яколт, городок с населением меньше тысячи человек, находился к северу от резервации. Элайджа проезжал его по пути в роскошный ресторан, где они ужинали с Накитой, когда она призналась ему, что винит Эрин в смерти бабушки. Он попытался воскресить в памяти вид невзрачного городка, но не мог припомнить, имелась ли там церковь, почта или на худой конец светофор. Однако Яколт был единственным городком поблизости от Пойнт-Орчардс и идеально подходил для того, чтобы Эрин смогла довести свою месть до конца.
– Согласен, шансов мало. Но ты уже два дня мотаешься по Сиэтлу. Сдается мне, этого она и хотела.
Накита глянула на отца, тот кивнул.
– Попытаться стоит.
Накита схватила сумочку и без лишних слов покинула зал; на нее была вся надежда.
– Всем встать, – провозгласил пристав, и судья медленно прошествовал к трибуне с тем же усталым видом, что и вчера. Прожив всю жизнь в городке, где не происходило ничего интересного, он не привык к утомительным слушаниям, которые растягивались на целый день. Присяжные тоже сникли, все как-то ссутулились, под глазами залегли круги. Выходит, не один Элайджа промаялся все это время без сна.
Единственным человеком в зале, не терявшим бодрого настроя, был обвинитель. Он вскочил и оживленным голосом вызвал следующего свидетеля – помощника шерифа Джереми Хата.
Джереми уселся на место для свидетелей. Элайджа пытался поймать его взгляд, но он смотрел куда угодно, только не на скамью. Когда обвинитель поднялся, чтобы допросить свидетеля, Элайджа заметил у него под мышкой блокнот в простой зеленой обложке. Сердце сжалось – он знал, что это.
– Мистер Хат, утром одиннадцатого января вы с шерифом вошли в дом доктора Лэндри. Это так?
– Да.
– И в спальне на втором этаже вы обнаружили дневник. – Обвинитель показал присутствующим блокнот. – Вот этот. Я прав?
– Да, правы.
– Я тут отметил парочку отрывков, – сказал обвинитель, открыв потрепанный блокнот и положив его перед Джереми. – Не могли бы вы зачитать суду слова, написанные Эрин Лэндри, – те, что выделены зеленым?
Джереми бросил едва заметный взгляд на Элайджу, словно извиняясь.
– Тогда он спросил, не появился ли у меня другой, а потом разразился тирадой, мол, все женщины в нашем городе помешаны на своих бывших. Мне было так стыдно: на пристани собралось много народу, а мы кричали друг на друга у всех на виду, а потом он со всей силы схватил меня за запястье. Причалив к берегу, я сказала ему выметаться и на прощание ясно дала понять, что между нами все кончено. Я жалею, что все вышло вот так. По правде говоря, меня до сих пор трясет…
По галерее пробежал громкий шепот, и тут до Элайджи начало доходить, что все присутствующие купились на ее клевету. Поверили лживым записям. Это несправедливо. Просто нечестно. Да что уж там –
– Ложь! – крикнул Элайджа и вскочил с места, отчего зал ахнул и затих. – Она лжет! Все было не так!
Судья Уэйлен трижды постучал молотком.
– Выношу вам первое предупреждение, мистер Лит! – крикнул он, ткнув в него пальцем. – Еще одна подобная выходка, и мне придется обвинить вас в неуважении к суду. Вам понятно?
Под неодобрительное шушуканье толпы Элайджа опустился на стул.
– Ваша честь, могу я продолжить?
– Продолжайте.
– Прочтите, пожалуйста, еще несколько предложений – вот эти, выделенные голубым.
Лицо у Джереми исказилось, когда он опустил глаза и принялся зачитывать второй отрывок.
– Вдруг он оттолкнул меня, я отлетела и ударилась затылком о край стола. Несильно – обошлось без сотрясения, – но достаточно больно, чтобы я испугалась не на шутку. Мне было так страшно, и Элайджа, видимо, понял это по моим глазам, потому что вся его злость вмиг схлынула: он кинулся ко мне, проверяя, не сильно ли я ушиблась, и все твердил:
Судья Уэйлен был не в силах сдержать гнев толпы. Публика больше не шепталась – обвинения выкрикивали со всех сторон. Элайджа спрятал лицо в ладони, а по спине его хлестали проклятия – «убийца», «чудовище», «монстр». В передней части зала обвинитель, слегка повысив голос, но не пытаясь перекричать толпу, объявил, что вопросов больше нет.
Эрин победила. Она словно восстала из могилы и теперь возвышалась на месте Джереми, внушая жителям города, что он ее убил. Что он мог противопоставить ее словам? Дневник был припрятанным козырем, который обвинитель извлек из рукава в самый подходящий момент. Последние крупицы песка утекали в горлышко песочных часов. Элайджа знал, что невиновен, но это не имело значения; времени на то, чтобы убедить окружающих, у них не осталось.
Сэмюэл Миллс встал, медленно прошел к трибуне для свидетелей. Судья все пытался призвать публику к порядку, и мало-помалу ему это удалось. Когда в зале стало относительно тихо, судья попросил Сэмюэла продолжить перекрестный допрос.
– Мистер Хат, – начал преподобный Миллс, – сообщите суду, каким числом датирована последняя запись в дневнике.
Джереми выпрямился.
– Не могу. Тут не указаны даты.
– Не указаны, – сказал Сэмюэл, поворачиваясь к присяжным. – В дневнике нет дат, потому что Эрин Лэндри не хотела, чтобы мы сверили ее версию с тем, что было на самом деле.
Он снова посмотрел на Джереми.
– Я не стану просить вас зачитывать другие отрывки. Я задам всего один вопрос, вопрос субъективный. Слова останутся на страницах. Их не сотрешь. Историю перенесли на бумагу. Однако нам не дано знать, сколько правды в словах отчаявшейся женщины, желавшей отомстить за боль, которую ей довелось пережить. Присутствующие в зале ответили на этот вопрос, но я хочу спросить вас: как вы думаете, возможно ли, что Эрин Лэндри в своем дневнике лжет?
– Да, – не раздумывая ответил Джереми, но его ответ не смог развеять тучи, сгустившиеся над Элайджей. Никто не мог подтвердить его правоту. Джереми был последним свидетелем. Все, чего Элайджа добился, – жалкий намек на суицид. Они так и не смогли доказать, что Эрин покончила с собой, чтобы его подставить. Ни один из свидетелей не сказал правду. Присяжные уже все для себя решили: это было видно по суровым лицам, наблюдавшим за тем, как Джереми спускается с трибуны.
Судья открыл было рот, как вдруг дверь в зал распахнулась. Все – включая Элайджу – обернулись. В ярких лучах солнца стояла Накита, а чуть позади нее, словно тень, маячил незнакомый человек. Они вошли в зал, и сердце у Элайджи подпрыгнуло, когда он узнал форму с бело-голубой нашивкой.
– Слава богу, – выдохнул Сэмюэл. – Ваша честь, могу я переговорить с дочерью?
Судья кивнул.
Накита подбежала к отцу, они зашептались, чуть не соприкасаясь лбами. Элайджа разглядывал ее спутника – худощавый мужчина средних лет с копной седых волос и висячими усами неуклюже топтался в проходе. Он еще никогда так не радовался при виде совершенно незнакомого человека.
– Если позволите, ваша честь, сторона защиты допросит последнего свидетеля, – провозгласил Сэмюэл Миллс. – Мы вызываем Мартина Шоу.
В зале началась суета; почтальон прошел к трибуне. Никто из присутствующих его не узнал, и никто не знал, зачем он пришел.
Вместо того чтобы обратиться к свидетелю, преподобный Миллс встал лицом к публике.
– Десятого января, всего через семь дней после смерти Эрин Лэндри, шерифу доставили посылку. Внутри лежал экземпляр книги Элайджи Лита и записка с призывом проверить причастность Элайджи к смерти Эрин, основываясь на содержании романа. Адреса на коробке не было – только марка.
Сэмюэл Миллс повернулся к Мартину Шоу.
– Мистер Шоу, есть ли в почтовом отделении Яколта, где вы работаете, возможность занести посылку и попросить, чтобы ее отправили позже?
Мартин Шоу кивнул.
– Да. Такое происходит постоянно. Мы отправляем посылки с задержкой, чтобы они дошли к определенному сроку, ну там, на день рождения или годовщину.
– Моя дочь Накита спросила вас сегодня: помните ли вы, как вам в отделение принесли посылку с указанием доставить ее в полицейское управление Пойнт-Орчардс десятого января? Вы помните?
– Помню. В пятницу перед Новым годом пришла женщина и попросила доставить посылку по указанному адресу седьмого января.
Сэмюэл Миллс вернулся к столу, где Накита поставила фотографию Эрин Лэндри в рамке, которую нашла у нее в кабинете. Он взял снимок, прошел перед присяжными, чтобы каждый смог внимательно рассмотреть ее лицо, после чего направился к свидетельской трибуне и положил на нее фотографию.
– Мистер Шоу, не сомневаюсь, что посылку вам принесла эта самая женщина, Эрин Лэндри?
В зале повисла тишина, напряжение стало невыносимым. Кровь стучала в ушах так громко, что Элайджа сомневался, что расслышит ответ, но, когда Мартин Шоу заговорил, голос его, ясный и звонкий, лезвием взрезал неподвижную тишину.
– Это она.
Присяжные отсутствовали ровно девятнадцать минут. Элайджа ждал, упав головой на стол, и впервые с тех пор, как стал взрослым, поблагодарил Всевышнего.
Присутствующие в зале вполголоса обсуждали шокирующий поворот событий, который вышел на поверхность с показаниями последнего свидетеля, но впервые с начала суда Элайдже не составляло труда отключиться от происходящего. Болтовня публики беспокоила его не больше, чем ровный гул мотора «камаро»; он ощущал только облегчение, обволакивающее его волной.
Еще несколько минут, и все закончится. Мартин Шоу узнал в Эрин женщину, отправившую книгу по почте, и стоило ему – совершенно незнакомому человеку – произнести два слова, как тошнотворное, не ослабевающее напряжение, которое терзало Элайджу с тех пор, как он узнал о смерти Эрин, отступило. Однако тревога все еще пульсировала у него в венах: он не успокоится, пока не услышит заветное «невиновен».
Деревянная столешница холодила лоб, Элайджа открыл глаза, всмотрелся в ее поверхность. Древесина была плотной, с изящными прожилками под толстым слоем лака, похоже на дуб, который медленно обжигали огнем. Сэмюэл мягко коснулся его спины, но он продолжал лежать, упершись лбом в стол. Его больше не заботило, что подумают остальные. Пусть думают что угодно – все закончилось.
Почтальон из Яколта тихонько выскользнул из-за трибуны и попросил Накиту подбросить его до работы. Глядя, как они пробираются сквозь толпу незнакомых ему людей, Элайджа заулыбался. Мартину Шоу будет что рассказать жене за ужином.
Только когда дверь комнаты совещаний со скрипом отворилась, Элайджа выпрямился. Двенадцать присяжных заседателей, опустив головы, поднялись на платформу. Судья Уэйлен легонько стукнул молотком.
– Прошу всех встать для оглашения приговора.
Стоящий на краю платформы присяжный, в котором Элайджа узнал владельца продуктовой лавки, находившейся на той же улице, что и мастерская Читто, развернулся лицом к собравшимся и откашлялся.
– Мы, присяжные, признали подсудимого Элайджу Лита невиновным в убийстве первой степени.
Хотя всего несколько минут назад Мартин Шоу, стоя за свидетельской трибуной, представил доказательство его невиновности, Элайдже думалось, что оглашенный вердикт бомбой обрушится на толпу. Именно так обычно бывает в кино. Но прозвучал оправдательный приговор, и присутствующие лишь разом вдохнули, словно выкачав из зала весь воздух.
Судья Уэйлен повернулся к Элайдже.
– Мистер Лит, от имени суда я хотел бы извиниться перед вами за время, которое вы провели под стражей. Вы свободны.
Элайджа развернулся. Взгляды были обращены к нему. Теперь все, кто присутствовал в зале, знали, что он, Элайджа Лит, – жертва этого преступления, а не исполнитель. Хотя его так и подмывало посмотреть в глаза горожанам, которые были к нему несправедливы, он не поддался этому желанию и стал вглядываться в конец зала, где стояли рядышком шериф с помощником. Элайджа задрал подбородок и встретился глазами с Джимом Годбаутом. Призрачная улыбка скользнула по лицу шерифа, он медленно кивнул Элайдже, после чего начал протискиваться к дверям.
Они подъехали к дому и припарковались. Элайджа вылез из машины и, не произнося ни слова, крепко обнял Накиту. Ярко светило солнце, снег наполовину растаял, но местами попадался во дворе или прятался в углах фундамента, забившись в щели. Он стоял, прижимая к груди Накиту, худенькую, теплую, вдыхая ее запах, отгоняя от себя беспокойную мысль, что он чудом избежал опасности, чудом не потерял возможность вот так держать ее в своих объятиях.
– Спасибо тебе, – шептал Элайджа, уткнувшись в ее волосы. – Спасибо.
Наконец он отстранился, обхватил ладонями ее лицо.
– Тебе ни разу не приходила мысль, что я могу быть виновен? – спросил Элайджа; глаза его потемнели.
– Приходила, – сказала она, не отводя взгляд. – Задержалась секунд на двадцать, когда я узнала новости.
Элайджа, сам не зная почему, рассмеялся. В ее честности можно было не сомневаться – как в том, что солнце встает на востоке, – и эту черту он любил в ней больше всего. С ним она была настоящей.
– Я растоплю печку и приготовлю поесть, – с улыбкой сказала Накита. – Ты, наверное, страшно проголодался.
Чуть наклонив голову, она поцеловала ладонь, все еще касавшуюся ее щеки, отвернулась и направилась к дому.
– Я догоню, – крикнул он ей.
Элайджа обогнул хижину и рванул в лес, просто чтобы прочувствовать, что он свободен. Он бежал, касаясь рукой веток ягодных кустов и проводя пальцами по листьям папоротников. Его будущее принадлежало этому лесу. Жизнь его будет омыта светом и полна зелени – никакого прозябания в бетонных стенах, на которое, умирая, надеялась обречь его Эрин.
Ноги сами, не спрашивая, понесли его вперед: Элайджа бежал по тропинке все дальше и дальше. Тропа лентой вилась по припорошенному снегом лесу, Элайджа достиг зарослей крапивы и, тяжело дыша, стал продираться сквозь сухие стебли. Случайно спугнул пару оленей, те грациозными прыжками поскакали в глубину леса, но смотрел Элайджа только на озеро, маячащее впереди.
Он побежал прямиком к гемлоку и остановился под его ветвями. Джинсы и рубашка промокли от пота, дыхание – хриплое и тяжелое. Элайджа поднял голову и вгляделся в ветви; он искал. Должен был остаться хоть один след трагедии – сломанный сук, по которому она взбиралась, обрывки веревки, унесшей ее жизнь, – но Элайджа ничего не нашел. От Эрин не осталось ни следа, и он не позволит тому, что она натворила, разрушить красоту этих мест. Не даст ее призраку овладеть его лесом. Он принадлежит не ей, а лишь ему и Наките. Со временем Элайджа постарается ее простить, и уже сейчас он чувствовал, как сквозь негодование пробивается жалость. Ему правда было ее жаль.
Когда-нибудь под вырезанной на коре надписью, которую он оставил в семнадцать лет, Элайджа вырежет инициалы их детей. Всей семьей они будут купаться в озере, собирать в лесу ягоды и бесконечно учиться у земли и людей, которых он любил больше всего на свете.
Элайджа коснулся коры и опустил голову.
– Я не… – Он запнулся, захлебываясь в эмоциях. – Я не уверен, что когда-нибудь смогу тебя простить, просто надеюсь…
У него перехватило дыхание, Элайджа сглотнул, пытаясь проглотить комок вины, желчью подкатывающий к горлу. Он устремил влажные глаза на замерзшее озеро: над его поверхностью, неподвижной и гладкой, как стекло, вились белые струйки пара.
– Надеюсь, где бы ты ни была, ты теперь с ней. Надеюсь, вы вместе.
Элайджа смотрел, как от озера поднимается туман; пот под одеждой остывал. Его начинал пробирать озноб, и вскоре между лопатками побежала дрожь.
Повернувшись спиной к озеру, Элайджа углядел вдалеке дымок, весело поднимающийся над соснами на востоке. Он улыбнулся, повернулся и помчался обратно в чащу. К женщине, которая ждала его на противоположной стороне.
Старую церквушку украсили только электрическими гирляндами. Это было единственное желание Накиты: чтобы церковь сияла, словно полная светлячков. Огоньки сверкали на простых деревянных скамейках, огибали алтарь, где стояла горящая свеча, озаряя открытую Библию в руках преподобного Сэмюэла Миллса. Накита попросила Элайджу провести свадьбу ночью, и в темноте, царившей за окном, свечение в церкви казалось волшебным.
Ее первая свадьба, с Кайленом, прошла по скваломским традициям; на улице при свете дня собрались жители резервации, облаченные в яркие наряды, состоялся обмен клятвами, после чего начался пир вперемешку с народными танцами. Бабушка, сидевшая на почетном месте, встала, чтобы произнести речь о священных узах между двумя людьми, которых с начала веков предназначила друг другу Мать Земля и которые слились в единое целое. Но Накита больше не верила старинному мифу. Жизнь хаотична. Непредсказуема. А брак, не теряя своей священной природы, заключается из практичных соображений. Как договор между двумя людьми, которые однажды проснулись и решили отныне делить на двоих все, что преподнесет им жизнь. Их свела не какая-то богиня миллион лет назад – дело было в отношениях, которые выдержали испытания, чуть не рухнули, а в конце стали крепче, чем когда-либо. Свою веру в Мать Землю Накита вручила Богу, в которого верил ее отец и чью книгу он держал в руках.
– Любовь долготерпит, – читал он, – милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится.
Накита, трепещущая от восхищенного взгляда Элайджи, нежно улыбнулась жениху из-под вуали, пока звучали слова апостола Павла.
– Любовь не гордится, – продолжал ее отец. – Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине.
Преподобный Миллс поднял глаза и поглядел на Накиту, потом на Элайджу, прежде чем дочитать отрывок по памяти.
– Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает.
Накита наблюдала, как отец кладет Библию на алтарь и кивает трем молодым скваломам, стоящим в конце церкви, единственным свидетелям церемонии. Они подняли флейты, которые им отдал Элайджа, – флейты, вырезанные Читто, – и заиграли, наполняя пустую церковь одухотворенным торжественным звуком, то ли музыкой, то ли шепотом ветра.
Клятва Накиты была честной и простой: она почтет за честь принять его руку и сочетаться с ним узами брака, несокрушимыми как камень, трудиться бок о бок до конца жизни и переживать радости и горести, которые встретятся им на пути. Элайджа произнес свою клятву, полную нежности и любви, обещая носить ее на руках, как она этого заслуживает, и хранить ей верность как единственной женщине, которую он когда-либо любил, единственной, которую он будет любить вечно.
Когда Элайджа откинул вуаль и та упала ей на волосы, Накита закрыла глаза. Отец вложил ее ладонь в руку жениха и отошел в сторону, а Элайджа притянул ее к себе и поцеловал в мерцающем сиянии под окутывающие их напевы флейт Читто.
Они медленно шли по проходу, держась за руки; муж и жена. Накита подняла на него глаза, а он смотрел на нее и, открывая дверь на улицу, чувствовал, как в груди разливается гордость.
Дверь затворилась, и они остались вдвоем. Ночь была теплая, тихая. Накита повернулась к нему. Приглушенное пение флейт растворилось в ласковом стрекотании кузнечиков и кваканье лягушек у реки.
Элайджа наклонился и снова поцеловал Накиту, в этот раз дольше, увереннее, нежно обхватив ее лицо.
– Я тут подумал, – прошептал он между поцелуями, – давай будем приходить сюда? В эту церковь. Будем обновлять наши клятвы каждые пять лет. Десять раз. Сто.
Накита отстранилась, взглянула на Элайджу и расплылась в счастливой улыбке, в черных глазах отражалось звездное небо.
– Я приду.
Он улыбнулся ей в ответ, ласково и серьезно.
– И я.
Дарин,
Джонатану
и Саманте
дарю красоту
этой тайны…
Он мой брат, и я умру сотню раз, лишь бы отомстить за его гибель.
Хорошо писать – все равно что плыть под водой, задержав дыхание.
Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов, “Donald Maass Literary Agency” (США), посредством Игоря Корженевского из «Агентства Александра Корженевского» (Россия)
Floating Staircase.
Copyright © 2011 by Ronald Malfi.
© Перевод: Катарина Воронцова, 2024
© Иллюстрации и обложка: Виталий Ильин, 2024
© ООО «Феникс», 2025
© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com
За помощь в написании этого романа я кланяюсь Керри Эстевез, Юрису Юржевику, Дэйву Томасу, Дону Д’Ауриа, моему прекрасному редактору Лори Попп и Джеймсу Тампе. Спасибо Эдриен Джонс, Роберту Данбару, Грегу Гифьюну, Сюзан Скофилд, добрым людям из Horror Drive-In и Horrorworld, Diabolical Radio, Pod of Horror, The Funky Werepig, Сюзан Розен и Венди Уинтерс. И конечно, моим друзьям и семье.
Наконец, я благодарю всех фанатов, присылавших мне вопросы о книге и желавших поскорее ее прочесть. Вы раскрыли свои объятия этой маленькой истории задолго до того, как она вышла в свет.
Говорят, что природа не знает смерти – ей известна лишь трансформация. На самом деле ничто не исчезает, какая-то часть всегда остается: след, кусочек, видимое сходство – что-то да есть. Можно превратить воду в пар, но она не исчезнет: конденсация вернет ее к жизни.
Думая о подобных вещах, мы должны понять: если чему-то суждено случиться – родиться, заявить о себе, выйти на свет – значит, оно было всегда. Формы развиваются и приходят в упадок, но вещи
Когда мне было двадцать три, я написал роман под названием «Океанский штиль» – о мальчике, который едва не утонул. После этого в его мозгу словно открывается дверца, высвобождаются подавленные воспоминания. Но на самом деле история была о моем мертвом брате, Кайле.
Я писал ее вечерами за маленьким столом в унылой однокомнатной квартирке в Вашингтоне, в районе Джорджтаун; на другой стороне улицы была кучка университетских корпусов (в паре кварталов оттуда много лет назад снимали «Изгоняющего дьявола»). От чашки кофе – черного, без сахара – поднимались завитки пара, каплями оседая на правой стороне экрана, а слева стояла пепельница, щетинившаяся пожелтевшими, приплюснутыми бычками. Порой вентиляция в доме работала из рук вон плохо, и время от времени мне приходилось приподнимать рамы, чтобы впустить свежий воздух. Честно говоря, чаще я вспоминаю именно эти подробности – как открывал окна, курил бесконечные сигареты и чашку за чашкой пил маслянистый кофе, – а не работу над рукописью.
Я писал в помрачении, в тумане – на меня словно опустилась марлевая пелена. Черновик был готов, но потребовалось еще два года работы над собой и долгих размышлений, прежде чем я смог к нему вернуться и превратить его во что-то настоящее. Что бы за этим ни стояло, но мне было важно рассказать эту историю предельно честно. Закончив работу над черновиком, я спрятал его в стол и занялся другими делами. Лишь много месяцев спустя я понял, что достаточно вырос – и как человек, и как писатель, – чтобы вернуться к рукописи. Написанная мною история (несомненно вымышленная, фактически роман ужасов) для меня была так же реальна, как и воспоминания детства. Возвращаться в прошлое оказалось трудно. Годы превращаются в куски криптонита и вытягивают из нас веру, как вампиры тянут кровь… Повторное чтение рукописи едва не убило меня.
Но я доработал и завершил ее, словно в лихорадке. Все кончилось, и осталось лишь облегчение. Таким же усталым и вымотанным духовно и эмоционально я чувствовал себя после смерти младшего брата. Странно, что это сравнение не приходило мне на ум во время работы над рукописью, но теперь, когда с ней было покончено, оно обрушилось на меня, словно молот на гонг. Стало ясно: я не знал, что думать о своем детище.
Я не стал проверять текст на наличие противоречий и опечаток, просто послал его редактору, принимавшему рукописи в маленьком жанровом издательстве, с представителями которого я за несколько месяцев наладил диалог, пусть и формальный. Ответ не приходил, и я начал сомневаться: не в романе – в самом себе. Размышлял, хорошо ли я сделал, написав его. Никак не мог разобраться, увековечил ли память брата или продал и запятнал ее, превратив в цирковое шоу, доступное любому, кто заплатит за вход.
Несколько недель спустя, в день, когда лило так, словно начался потоп, редактор уведомил меня, что роман опубликуют. Он предложил несколько правок, но сказал, что это хорошая, сильная история, написанная живо, ярко и самобытно. Книгу внесли в список осенних релизов.
– Один вопрос, – сказал редактор.
– Да?
– «Александр Шарп»? – Это был
Я постарался, чтобы мой голос в трубке звучал как можно безмятежнее:
– Решил посмотреть, вдруг мистеру Шарпу с книгоизданием повезет больше, чем мне. Думаю, так и есть.
Но это была ложь.
Я не мог признаться, что псевдоним помогал мне как бы «держаться в стороне». Казалось, что выдуманному незнакомцу раскрыть историю моего мертвого брата будет куда легче: он – никто из ниоткуда, а я был пристрастен, не мог отстраниться от действия. Все рисковало утонуть в отвратительной жалости к себе, чего я не хотел.
Ведь хорошие книги – это честные книги.
Я отпраздновал продажу рукописи с друзьями. Они угостили меня выпивкой и хотели пригласить и оплатить проститутку, хотя я наконец решился (пусть и не говорил об этом) сделать предложение Джоди Морган, с которой встречался уже давно. Дальше я праздновал один – гулял по Джорджтауну с полной пачкой сигарет и фляжкой «Уайлд Терки».
Желая убедиться, что это мне не снится, я снял трубку в таксофоне у какого-то бара и нажал на кнопки. Услышал несколько гудков, а затем – голос Адама, моего старшего брата.
– Кажется, я написал книгу о Кайле, – пьяно сказал я.
– Что ж, приятель, давно пора, – ответил Адам, и я почувствовал, как за спиной появляются крылья, а ноги отрываются от асфальта.
Время от времени я мысленно возвращался в ту позднюю осень, когда сидел, курил и писал о смерти младшего брата. Я помнил смену сезонов, о которой предупреждали листья на деревьях; ветреные, дождливые ночи, полные обещаний и дышавшие болотной влагой; резь в глазах, часами устремленных на мерцающий экран. Эта книга, единственная из всех написанных, не давала мне спать. Ночами я блуждал по улицам, словно зомби, почти в состоянии кататонии, а днем работал техническим редактором в «Вашингтон Пост» (денег хватало только на то, чтобы откупиться от домовладельца и набрать богемского пива и упаковок лапши быстрого приготовления).
Как-то вечером я лавировал между машинами на углу Четырнадцатой и Конститьюшн – одинокий прохожий в самом центре города под ледяным ливнем – и наконец подошел (пьяный, с зубами, стучавшими, как зерна в маракасе) к подножию монумента Вашингтону. А потом заявил фаллической конструкции: «Я тебя съем!» – эта фраза всегда звучит потрясающе, даже если обращена к каменному памятнику. Отсалютовал обелиску, развернулся на каблуках и двинулся через лужайку на Четырнадцатую улицу. Как я вернулся тогда в квартиру – до сих пор остается загадкой.
Эта книга была моим подарком Кайлу, но сам процесс написания – карой, а часы, которые я сгорбившись провел над рукописью, – моей епитимьей. Я никогда не верил ни в каких богов, и работа над рукописью оставалась единственным доступным мне покаянием. Думая о том времени, я вспоминаю его как нескончаемую муку.
Мне было тринадцать, когда умер Кайл.
Он погиб из-за меня.
Снег начался на выезде из Нью-Йорка; когда мы добрались до Мэриленда, мир скрылся под белым одеялом. Балтимор превратился в размытое пятно. Бастионы заводов и изрисованные граффити рекламные щиты казались безжизненно-серыми. Белесые столпы дыма вздымались в небо, как средневековые тюремные башни, и их вершины терялись в метели; тем временем автомобили начали съезжать на обочину в тревожно-красном мерцании задних фар и аварийных сигналов.
– Нужно остановиться, Трэвис, – сказала Джоди с пассажирского сиденья. Обхватив себя руками, она вглядывалась в ледяную слякоть на ветровом стекле.
– Обочина слишком узкая. Не хочу, чтобы в нас кто-то врезался.
– Ты хоть что-нибудь видишь?
Дворники ритмично лязгали, но температура упала настолько, что кое-где к ветровому стеклу прилипли кусочки льда. Я щелкнул кнопкой, включая обогрев стекол. Старая хонда кашлянула, взвыла, и приборная панель испустила жаркий едкий вздох. В салоне запахло горящими потными носками. Джоди откинулась на сиденье и застонала.
– Надеюсь, это не предзнаменование, – сказала она. – Не дурной знак.
– Я не суеверен.
– Потому что ты не чувствуешь иронии ситуации.
– Включи радио, – попросил я.
Буран стих, когда Милый Город[115] превратился в стылое пятно в зеркале заднего вида. Еще через два часа, пока машина тащилась на запад по стремительно пустевшему шоссе, тучи разошлись, открывая серебристое полуденное небо. Вокруг нас лежали сугробы – укрытые снегом поля. Домов становилось все меньше, телефонные столбы сменились растрепанными елями, согнувшимися под тяжестью свежевыпавшего снега. Станция альтернативного рока, которую Джоди поймала в Балтиморе, с треском уступила волну сонному, гнусавому кантри.
Джоди выключила радио и посмотрела на дорожную карту у себя на коленях.
– Что за горы там впереди?
– Аллеганы[116].
Бледные вершины, еле заметные во мгле, напоминали хребты бронтозавров.
– Боже. Уэстлейка даже на карте нет… – Она поглядела в окно. – Спорить готова: здесь ни одной живой души на двадцать или тридцать миль.
Хотя дорога была скользкой, я отвлекся от нее и бросил взгляд на жену. С резкими чертами лица, кожей цвета мокко и кудряшками, заправленными под жаккардовую кепку, она показалась мне очень юной. Нахлынули воспоминания о нашей первой зиме в Северном Лондоне: как мы жались к дровяной печке, пытаясь согреться, когда не смогли включить отопление, и смотрели по кабельному глупый британский ситком. Лондон был к нам добр, но мы мечтали вернуться в Америку – в мой родной штат – и наконец купить там свой дом.
Десять лет борьбы с бедностью кончились, когда мой последний роман, «Вид на реку», стал бестселлером и оказался в списке возможных голливудских экранизаций. Фильм так и не сняли, но сумма, указанная в предварительном соглашении, затмила все авансы от книгоиздательств, и мы решили сменить мрачную квартирку в Кентиш-Тауне на частный домик.
До звонка Адама мы не думали о возвращении в Штаты, но он сказал, что в его районе продается подходящий дом, прежние владельцы уже переехали и отчаянно хотят его продать. Проблем со сделкой не предвиделось. Мы с Джоди посоветовались и решили довериться моему старшему брату. Купили дом вслепую.
– Нервничаешь? – спросила Джоди.
– Из-за дома?
– Из-за того, что снова увидишь брата. – Ее рука опустилась на мое правое колено.
– Теперь между нами все хорошо, – сказал я, хотя с трудом вспомнил обстоятельства нашей последней встречи. Картинка перед глазами стояла яркая, но такими бывают сны или кошмары.
– Мы уже давно не отмечали Рождество в кругу семьи.
Я промолчал, не желая говорить о прошлом.
– Похоже, ты увез нас за край земли, – заметила Джоди, к счастью поменяв тему.
– Это, должно быть…
– Там, – сказала она. Ее голос зазвенел от восторга. – Вон там!
В раскинувшейся под нами долине, словно подснежник, вставал крохотный городок. Я различал узор улиц и огоньки светофоров, висевшие в воздухе, как елочные шарики. Двухэтажные здания с кирпичными фасадами и частные лавочки сгрудились по обочинам, словно пытаясь согреться. Дорога шла через центр и вела в горы – через поля, в которых изредка встречались похожие на россыпь поганок частные домики. Городок был окружен густым сосновым лесом, но за чернотой ветвей я вроде различил блеск воды.
Джоди рассмеялась:
– Только посмотри! Это же просто игрушечная деревенька.
– Добро пожаловать в Уэстлейк, – сказал я. – Следующая остановка – Юпитер.
Я свернул с шоссе на первом же съезде и повел хонду вниз по оледеневшему холму. Мы притормозили у развилки, и Джоди, достав из бардачка листок, прочла, куда поворачивать. Взяли влево и проехали через центр, обсуждая названия заведений, мимо которых проезжали: «Прачечная Кли», «Автозапчасти Зиппи», «Гуру-видео», «Музыкальная империя Тони». Наиболее оригинальными нам показались парикмахерская «Блеск на лысине» и бар в духе Дикого Запада, с распашными дверьми и коновязью, – «Текиловый пересмешник».
Мы свернули на Уотервью-корт и поехали по улице, превратившейся в однополоску; над нами нависали ветви деревьев.
– Заметил? – спросила Джоди.
– Что?
– Уотервью[117]. Как название твоей последней книги.
– Может, это еще одно из твоих любимых предзнаменований, – ответил я. – Только на сей раз – хорошее.
Уотервью закончилась тупиком, а вернее двориком, окруженным маленькими гостеприимными домами; их крыши поскрипывали под тяжестью снега.
– Вот и он, – сказал я и дважды просигналил.
Адам стоял в центре тупика – в огромном ярко-красном пуховике, вязаной шапке и тяжелых, словно у космонавта, ботинках. Под мышкой он держал закрытый пластиковый тубус. Рядом с ним в снегу резвились два шарика – Джейкоб и Мэдисон, мои племянник и племянница.
Улыбаясь, я просигналил в последний раз, а затем развернулся, чтобы припарковаться на обочине. Днище заскрипело – хонда наткнулась на оледеневший сугроб. Не успел я остановить машину, как Джоди выскочила наружу. Она бросилась к Адаму, одной рукой обняла его за шею и легонько клюнула в левую щеку. Мой брат был очень высоким, и Джоди едва-едва доставала ему до плеча.
– Эй, извращенец! – воскликнул я, выбираясь из машины. – Убери варежки от моей жены.
– Иди сюда, – сказал Адам и стиснул меня в объятиях. От него пахло дровами и лосьоном после бритья, и у меня перед глазами сразу же возникли картины прошлого. Я вспомнил нашего отца и такой же родной запах его кожи, когда мы были детьми.
– Вот черт, – сказал он, дыша мне в шею. – Рад снова видеть тебя, братишка.
Мы разжали объятия, и я оглядел его. Он был хорошо сложен, с внимательным, мудрым взглядом, способным становиться пронзительным, что не лишало его обаяния и не скрывало врожденного дружелюбия. Он использовал эту особенность, когда сделался полицейским, как и мечтал с самого детства. Внезапно я почувствовал такую гордость за брата, что у меня подкосились ноги.
– Отлично выглядишь, – сказал я.
– Дети! – обернувшись, позвал Адам.
Джейкоб и Мэдисон, проваливаясь в снег, кое-как подошли к нему, поправляя перчатки, вязаные шапочки и теплые наушники.
– Господи, как вы вымахали, – сказал я.
– Помните вашего дядю Трэвиса? – спросил Адам.
Я наклонился, чтобы они увидели мое лицо.
Мэдисон осторожно попятилась. Она была совсем крошкой, когда мы виделись в последний раз. Вряд ли я ей запомнился.
Десятилетний Джейкоб нахмурился и пару раз кивнул. Он был посмелей.
– Помню. Ты жил в другой стране.
– Да. В Англии.
– А люди там говорят на другом языке?
– Не, на том же, что и ты, приятель, – сказал я, имитируя говорок кокни. – От нас он пошел, то-то и оно.
Джейкоб рассмеялся.
Мэдисон набралась храбрости и шагнула ко мне, улыбаясь то ли из-за моей странной фразы, то ли из-за готовности, с которой брат рассмеялся.
– Ты привез что-нибудь из Англии? – спросил Джейкоб.
Глаза Мэдисон загорелись.
– А ну-ка хватит, – оборвал его Адам. – Ни к чему это.
Джейкоб уставился на ботинки, а Мэдисон все еще смотрела на меня, ожидая ответа на вопрос брата.
Я взглянул на Адама.
Он кивнул.
– Естественно, – сказал я, опуская руку в карман парки, и вытащил два сникерса, не съеденных по дороге из Нью-Йорка. Держа их, как веер карт, я протянул батончики детям.
Они схватили угощение со скоростью молнии. Мэдисон сразу же сорвала обертку со своего сникерса. Не прошло и секунды, как батончик оказался у нее во рту.
Моя золовка, Бет, вышла из дома и устремилась к нам по расчищенной от снега дорожке – умная, целеустремленная, сиявшая зрелой красотой матери двоих детей. В последний раз мы виделись еще до моего переезда в Северный Лондон. Тогда золовка назвала меня куском дерьма и, казалось, была готова выцарапать мне глаза.
– Я так рада тебя видеть, милая, – проворковала Бет, обнимая Джоди. Она была немного старше моей жены, но в эту минуту могла бы сойти за ее мать.
Затем Бет отступила от Джоди и подошла ко мне.
– Знаменитый писатель! – Она поцеловала меня в щеку.
– Привет, Бет.
– Хорошо выглядишь.
Конечно, она кривила душой. За последние несколько месяцев я похудел и побледнел, под глазами темнели мешки, а волосы слишком отросли, так что прическа казалась неопрятной – из-за творческого кризиса и бессонницы.
– Ладно, хватит болтовни! – Джоди просто сияла. – Покажите нам дом.
– Ага, – сказал я, оглядывая тупик. У каждого дома вроде бы стояла машина. – Который?
Адам выудил из кармана ключи.
– Здесь его нет. Идем.
Он повел нас к сосновому леску. Тропинка вела к деревьям и исчезала в чаще. Хрустя снегом, мы зашагали по ней.
Я начал смеяться, а потом остановился на середине пути.
– Ты шутишь, да?
Глаза Адама сверкнули.
– Видел бы ты, как грузчики подгоняли машину к дому! – И он двинулся дальше.
Джоди, шагавшая рядом со мной, задела меня плечом и прошептала:
– Если домик окажется имбирным, твоему брату придется несладко.
А потом мы вышли на поляну.
Перед нами стоял двухэтажный дом с фронтоном. Его опоясывала веранда, а серая черепичная крыша терялась за вуалью тонких ветвей. Дом был небольшим, и все же казался настоящим дворцом по сравнению с нашей клаустрофобической квартиркой в Северном Лондоне. Даже несмотря на косметические недостатки – в черепице зияли дыры, в балюстраде, ограждавшей крыльцо, недоставало столбиков, сайдинг требовалось срочно покрасить, – это был лучший дом на свете.
Адам присылал нам имейлы с фотографиями, но только стоя здесь, перед домом –
– Ну? – Он стоял у крыльца, подбоченясь. – Как, по-вашему, я справился?
– Просто идеально, – засмеялась Джоди, а потом обняла меня и поцеловала. Я ответил на поцелуй.
Джейкоб и Мэдисон захихикали.
– Ты тоже отлично справился, милый, – прошептала Джоди мне на ухо. Я обнял ее еще крепче.
Дом стоял на трех акрах земли, и его задний двор спускался к опушке густого соснового леса. Чащоба была огромной – в таких обычно терялись беспечные туристы – и тянулась на несколько сотен акров.
Вблизи дом казался почти по-человечески печальным в своей заброшенности. Ставни на окнах перекосились, стекла стали непрозрачными от пыли. Замерзшие цветы в проволочных корзинах свисали с навеса над верандой – они так разрослись, что их корни вылезли наружу и свисали, словно щупальца какой-то доисторической морской твари. Веревки плюща – затвердевшие на морозе, точно карандаши, – поднимались по облезлому, шелушившемуся сайдингу. Его краска поблекла, а доски потемнели, намекая на насекомых, скрывающихся под гниющим деревом.
Адам кинул мне ключи от дома.
– Так и будем стоять и смотреть, пока задницы не отморозим, или заценим берлогу?
Я отдал ключи Джоди и попросил:
– Давай. Сделай милость.
Джоди взошла на порог, замирая от скрипа ступеней под ногами. На ржавых цепях к тыльной стороне навеса крепились качели. Левая цепь была на несколько дюймов длиннее правой. Плетеное сиденье, по-видимому, исчезло давным-давно, и качели словно щерились полной клыков пастью. К электрическим лампам по обеим сторонам двери лепились птичьи гнезда; на досках под ними белели пятна помета, похожие на созвездия. Джоди, может, это и заметила, но виду не подала.
Она сунула ключ в замочную скважину, а мы сгрудились на пороге у нее за спиной. Все терпеливо ждали, когда она откроет дверь. Вместо этого Джоди рассмеялась.
– Что? – спросил я. – В чем дело?
– Это просто безумие, – ответила она. – Наш первый
В доме царила атмосфера семидесятых: на половицах лежал нелепый ворсистый ковер, стены первого этажа были обиты панелями. Я в любой момент ожидал, что с потолка упадет диско-шар.
На полу кухни не хватало нескольких плиток, а стены, казалось, блевали розетками – многие из них болтались на проводах, выпав из гипсокартона.
Трансатлантические перевозчики все заставили нашими вещами и коробками, и мы переходили из комнаты в комнату, маневрируя, как крысы в лабиринте.
Джоди схватила меня за руку и стиснула ее, прошептав:
– Дом прекрасный.
– Ему нужен небольшой ремонт.
Наверху были две спальни – хозяйская и гостевая – и третья комната, которая могла стать прекрасным кабинетом для работы над моими рукописями и докторской диссертацией Джоди. Здесь же находилась вторая ванная. Я недовольно оглядел покрытый трещинками кафель и раковину – та, похоже, подтекала со времен президентства Эйзенхауэра[118].
– Трэвис, – позвала Джоди. – Подойди. Ты глазам не поверишь…
Она была в хозяйской спальне на другом конце коридора. Грузчики оставили шкаф в центре комнаты и прислонили наши матрасы к стене; у противоположной стены к потолку поднималась стопка коробок с одеждой.
– Смотри, – сказала Джоди. Она уставилась в огромные окна, выходившие на задний двор. Я подошел к ней и поглядел поверх ее плеча. За белой простыней лужайки в сети голых ветвей в полуденном свете блестело озеро. На дальнем берегу чернели огромные скрученные сосны, их лапы покрывала белая пудра. Вид был захватывающий, живописный, и портила его только одна вещь в центре озера – какая-то темная странная конструкция, поднимавшаяся со льда.
– Ты знал, что здесь есть озеро?
– Нет, – сказал я. – Адам ничего мне не говорил.
– Боже, как чудесно! Поверить не могу, что оно наше.
– Конечно, наше. – Я поцеловал ее в шею и обнял сзади. – Как думаешь, что это за штуковина? Там, на льду?
– Понятия не имею, – сказала она. – Но не думаю, что она на льду. Посмотри вниз. Лед треснул, и видно воду.
– Странно, – заметил я.
И тут мы оба вздрогнули от визга, за которым последовал топот маленьких ножек по половицам. Это был не возглас играющего ребенка – в крике звучал страх и, возможно, боль.
Я метнулся на лестничную площадку второго этажа и увидел, как Мэдисон бежит к Бет. Та подхватила малышку и прижала ее к себе.
– Что случилось? – спросил я уже на середине лестницы.
Бет покачала головой: она не знала. Девочка вцепилась в нее, как обезьянка, и Бет пригладила ей волосы.
К ним подошел Адам и спросил Мэдисон, что случилось, но та не ответила. Всхлипы сделались тише, но девочка продолжала прятать лицо на плече Бет.
Адам произнес, глядя прямо на меня:
– Что такое? – Я онемел от обвинения, прозвучавшего в его голосе. – Что ты натворил?
Только когда из-за моей спины вышел Джейкоб, я понял, к кому обращался брат.
– Что случилось? – повторил он.
Джейкоб пожал плечами. Он выглядел несчастным.
– Мэдди испугалась.
– Испугалась чего?
И снова еле заметное пожатие плеч.
– Что-то ее напугало. Это был не я, клянусь!
Адам вздохнул и провел рукой по густым кудрявым волосам.
– Спускайся, Джейкоб.
Мальчик, будто автомат, запрыгал вниз по ступенькам.
Я тоже спустился, сунув руки в карманы. Остановился рядом с Бет и погладил Мэдисон по голове.
Девочка вывернулась и засучила ногами. Бет застонала, когда один из пинков угодил ей в живот.
– Прекрати немедленно, – прошептала она в волосы дочери.
– Ты не упоминал об озере позади дома, – сказал я Адаму.
– Правда?
– А подвал? Где он?
– На чердаке. Где же еще?
– Ха. Не увиливай от работы! – Я прошел мимо него по коридору – к двери, которую еще не открывал.
Адам проговорил мне вслед:
– Грузчики спустили туда все коробки с надписью
– Спасибо за информацию. – Я открыл дверь. За ней была шаткая деревянная лестница, уводившая в бетонный подвал. Где-то внизу горела лампа, скудно освещая голые шлакоблочные стены. Я начал спускаться и на середине пути заметил голую лампочку в центре низкого потолка, висевшую на проводе. Шнур от нее покачивался, как карманные часы гипнотизера. Я перешагнул через коробки, сложенные у подножия лестницы, и потянул за него; шнур тотчас оборвался, оставшись у меня в руке. Лампочка закачалась; на стенах подвала заплясали тени.
– Проклятье.
Встав на цыпочки, я потянулся вверх и поправил ее, но не смог приладить шнур на место, чтобы выключить свет. В конце концов я просто повернул лампочку в патроне, и свет погас.
Остаток дня мы провели, перенося коробки из комнаты в комнату, собирая мебель, оттирая ванные и кухню и проникаясь теплом к нашему новому дому.
Когда спустилась ночь, все проголодались и устали. Дети начали капризничать, и Бет погнала их домой, настоятельно приглашая нас на ужин.
У них дома, собравшись на закрытой веранде с зимним подогревом, мы разделались с жареной свининой, стручковой фасолью, картофельным пюре и кукурузным хлебом. На десерт Бет поставила на стол яблочный пирог и мороженое, и дети закричали от радости. Джоди разливала кофе, а Адам рыскал по подвалу в поисках бутылки портвейна, никак не желавшей находиться. Наконец брат вернулся оттуда побежденным, с пустыми руками, и в награду за труды отрезал себе огромный кусок пирога.
Бет говорила о моем последнем романе «Вид на реку» и о том, как она познакомила с ним читателей из здешнего книжного клуба.
– С большинством из них вы встретитесь на следующей неделе – мы пригласим их на рождественскую вечеринку. Прекрасная возможность познакомиться с новыми соседями!
– Пожалуйста, Бет, – сказал я. – Не утруждайся из-за нас.
– У меня все равно назначена встреча книжного клуба. Я просто приглашу немного больше народу и велю им принести угощения. Будет весело.
– Это хороший город, – сказал Адам. – Тихий, дружелюбный.
– Ты знаешь людей, живших в нашем доме? – спросила Джоди.
– Дентмены, – ответил Адам. – Пожалуй, мы немного их знали.
– Совсем не знали, – поправила Бет. – Они были странные. Очень замкнутые…
Адам пожал плечами.
– Любовь к уединению не делает людей странными, милая.
Бет махнула на него рукой и повернулась к Джоди.
– Не слушайте его. Они были
– Ну, дом мы купили удачно, – сказал я.
– Недвижимость здесь не очень дорогая, – ответил Адам с набитым ртом. – Это страшная тайна от всего остального штата. Эти лузеры в Балтиморе не знают, что упускают.
– Лузеры, – хихикая, повторила Мэдисон.
– И еще, – продолжил он, – это идеальное место, чтобы растить детей.
– Да, Адам, – пропела Джоди. – Пожалуйста, объясни это моему мужу. Похоже, он понятия не имеет, что часики тикают.
Застонав, я откинулся на спинку стула.
– Неделю назад мы ютились в двухкомнатной квартирке без центрального отопления. Каждое утро сгоняли с порога бродяг. Ты хотела, чтобы наши дети видели это?
– Оглядись. Мы уже в другом месте.
– Эй, – сказала Бет, поднимая бокал вина, и выразительно посмотрела на меня. – Хочу сказать тост. Я рада, что вы перебрались сюда, ребята. За новые начинания!
– За новые начинания, – повторил Адам.
Мы выпили.
Было почти десять тридцать, когда мы с Джоди возвращались обратно по покрытой снегом грунтовке. В воздухе пахло зимой и зерном (на окраине города была мельница). Огромные и разлапистые темные деревья склонялись к нам, как живые твари, готовые оторвать нас от земли. Облачка пара от нашего дыхания смешивались в воздухе. Я сжал плечо Джоди.
– Ты счастлива?
– Конечно! – Весь вечер после десерта она была тихой и задумчивой.
– В чем дело? – спросил я.
– Хотелось бы, чтобы ты принимал больше участия в диалоге.
Я понял, что она говорит о фразе Адама насчет беременности и детей.
– Мы только сегодня переехали. Может, разберемся сначала с одним, а потом с другим?
– Мы взрослые. А значит, способны решать несколько задач сразу. И принимать взрослые решения. – Мы остановились у крыльца. Темный дом мрачно и задумчиво смотрел на нас сверху вниз. – Разве ты не хочешь детей?
– Со временем.
– Что ж, – проговорила Джоди. – Со временем мое время выйдет.
– Можно не говорить об этом сейчас? Давай насладимся хотя бы первой ночью в новом доме… – Я потянулся к ней, но Джоди быстро сунула руки в карманы пальто.
– Здесь холодно, – сказала она. – Я захожу.
Джоди сразу же поднялась наверх. Через минуту я услышал, как лязгнули и запели трубы – в ванну, журча, потекла вода.
Стоя во тьме нашей новой гостиной в окружении россыпи картонных коробок, обступавших меня, словно куча туристов – уличного музыканта, я тяжело вздохнул. Откуда ни возьмись на мои плечи навалилась огромная тяжесть, пригибая все ниже и ниже к земле. Я все еще видел лицо Джоди, каким оно было пару минут назад, – пустое от безысходности, как у призрака. Призрака на снегу.
Крыльцо скрипнуло и просело под моим весом. Я вдохнул дым; глаза слезились от холода. Голые деревья едва заметно покачивались передо мной, словно живые. За ними сверкала луна, похожая на череп в черных прядях волос-облаков.
Я услышал хруст веток, наста и мертвых листьев, а потом увидел фигуру, вышедшую из леса по извилистой тропинке. Мужчина – силуэт точно был мужским – шел ко мне; он что-то нес.
Это оказался Адам.
– Замри! – выкрикнул я.
Он остановился и прищурившись уставился во тьму, а потом заметил меня среди черных теней на крыльце. От его силуэта тянулось облачко пара.
– Боже. Какого черта ты здесь делаешь?
– Прячусь.
– Составить компанию? – Он поднял бутылку портвейна – по-видимому, ту самую, за которой охотился раньше.
– Даже не знаю. Что ты задумал?
Адам отхлебнул из бутылки и сунул свободную руку в задний карман рабочих брюк. Прислонился к перилам крыльца. Те застонали, но выдержали.
– Надеюсь, ребята, вам нравится это место.
– Конечно, в чем проблема?
– Похоже, мои слова о детях стали причиной ссоры, – сказал он.
– Все в порядке.
– Вижу, это больная тема…
– Так и есть.
Адам глотнул еще вина. Он не стал подниматься ко мне на крыльцо и не смотрел на меня, вытирая губы тыльной стороной ладони.
– Что у тебя на уме? Я знаю, ты пришел сюда не за тем, чтобы убедиться, добрался ли я до дома.
Адам помотал головой и невесело улыбнулся.
Меня снова поразило, как он похож на отца. На ум пришли воспоминания о крайслере нашего старика, въезжавшем на дорожку перед крохотным дуплексом в Истпорте, к крыше машины была привязана елка. В те времена Кайл был еще жив, и мы наряжали настоящее дерево. Воспоминание оказалось внезапным и болезненным, и на глаза едва не навернулись слезы.
– Я просто думал, что это хорошая идея, – сказал Адам, вырывая меня из задумчивости. – Вы переезжаете сюда – в новую жизнь. Мы с тобой живем через улицу… – Он постучал обручальным кольцом по бутылке. – Нам стоит серьезно поговорить? Двоим?
– Не думаю.
– Когда мы виделись в последний раз, все закончилось плохо.
Я взглянул на двор. Под луной снег сверкал так, словно вокруг нас был какой-то другой мир.
– Забудь. Мы оба были пьяны.
– Это долго меня тревожило.
– Все в прошлом.
– Ты действительно так думаешь? Не отталкивай меня, если это неправда.
На мгновение я задумался – и обнаружил: не знаю, что чувствую на самом деле. Опасаясь, что молчание прозвучит как ответ, я быстро сказал:
– Конечно.
– Мы уже потеряли так много времени. Из-за пустяка.
– Теперь можем наверстать, – сказал я.
Он небрежно кивнул.
– Хорошо. Это по мне. Я действительно очень этого хочу.
– Решено. Никаких обид. Прошлое в прошлом – его водой унесло. Ну или другая банальность, на твой выбор.
Адам хмыкнул и снова отхлебнул из бутылки, пробормотав:
– Мне, наверное, пора возвращаться. Или хочешь надраться оставшимся портвейном вместе со мной?
– Нет, спасибо.
– Хочешь надраться один? Я оставлю бутылку.
Я улыбнулся.
– Может, завтра.
Адам оторвался от перил и повторил:
– Вот правда! – Он провел длинными пальцами по заросшей щетиной шее (звук был такой, словно он поскреб наждачку). Я вдруг понял, что смелости поговорить со мной ему придала бутылка. – Ты знаешь, где я живу. Обращайся, если что.
– Рад был снова тебя увидеть, – сказал я, глядя, как он бредет по снегу к деревьям.
Не оглядываясь, он вскинул руку в ответ.
Я смотрел вслед, пока его не поглотила тьма.
Я проснулся как от толчка.
Сердце трепетало в груди, захлестнула волна паники. Чтобы вспомнить, где я нахожусь, потребовалось несколько долгих секунд. Мы уже не в маленькой убогой квартирке в Северном Лондоне – теперь мы в нашей новой спальне в новом доме в Уэстлейке, Мэриленд.
Рядом со мной крепко спала Джоди. Ее теплые ноги прижались под одеялом к моим. С секунду я смотрел на нее, привыкая к темноте нашей спальни.
С нами в комнате был кто-то еще.
Осознание снизошло на меня как молния – я сел, и волоски на загривке встали дыбом. Уверенность была инстинктивной, связанной с каким-то первобытным чутьем, – рационального объяснения этому чувству не было. И все же я сразу ощутил странное и незримое присутствие.
Я посмотрел на дверной проем. Было слишком темно, чтобы различить хоть что-то. Если пялиться во мрак достаточно долго, можно убедить себя в чем угодно.
Я тихо вылез из-под одеяла и выбрался из постели. Во тьме дом казался совсем чужим. Я прошел по верхнему коридору до лестницы, одной рукой держась за стену. Дом поскрипывал на ветру. Я наклонился над перилами и посмотрел вниз. На ковре мерцали призрачные прямоугольники лунного света. Где-то в глубине дома часы громко отсчитывали секунды.
Дыхание застыло в горле, когда взгляд упал на фигурку в дальнем углу прихожей – черное пятно в темноте. Я различил контуры головы, щеку, изгиб шеи. Чем дольше я смотрел на силуэт, тем менее отчетливым он становился – так бывает, когда пристально смотришь на дальнюю звезду. После дюжины ударов сердца тень превратилась в одну из нераспакованных коробок – а может, в передвинутый стул.
Спустившись, я накинул парку поверх майки и пижамных штанов, натянул кроссовки и шагнул за дверь. Одну руку запустил в карман, чтобы найти зажигалку и сигареты.
Я вышел в ночь, и мороз безжалостно набросился на меня, терзая каждую клеточку тела. Руки покрылись мурашками. Дрожа, я почувствовал, как съеживаются яички. Зажег сигарету трясущимися руками и сильно, с наслаждением затянулся.
Я смотрел на следы Адама в перламутровом снегу, а в голове крутился наш разговор. Мне не хотелось думать о нем сейчас. Я обошел вокруг дома и остановился у рощицы; угол дома на время скрыл меня от сильного ветра. Двор казался огромным, сюрреалистическим и нетронутым. Передо мной, растянувшись, как потек на снегу, лежала моя гигантская тень. Незапятнанная земля.
Мне показалось, что в темноте в нескольких ярдах передо мной мелькнуло какое-то движение: фигура быстро выступила из-под свода деревьев и прошла по лужайке. На миг ее очертания вырисовались на фоне залитого лунным светом озера. Я замер и простоял так несколько секунд, ожидая, когда она вернется. Не дождавшись, пошел к дому, решив, что мне померещилось.
Я направился на задний двор. Там было много сосен, закрывавших луну своими тяжелыми зимними накидками, но дальше, ощетинившись, стояли ряды высоких дубов с ветвями голыми и тонкими, словно кости. Отсюда я различал блеск луны на замерзшей поверхности озера.
Я пошел через рощу к воде. Ветер безжалостно вгрызался в каждый дюйм кожи, и я обнял себя, чтобы сохранить тепло. Слезы замерзали на щеках и обжигали их. У края озера – там, где берег постепенно спускался к воде – снега было меньше. Шагнув вперед, я разбил корку наста, и кроссовка на несколько дюймов ушла вниз. Через секунду в нее хлынула ледяная вода, обжигая ногу.
– Дерьмо.
Я вытащил кроссовку из шуги; она хлюпнула, словно всасывая воду. Прислонившись к дереву, чтобы не упасть, я попытался отжать штанину. Ступни уже немели. Впереди открылось озеро; его замерзшая поверхность казалась почти прозрачной. Странное строение вырастало изо льда, млечно-белое в лунном свете. Только теперь я понял, какое же оно огромное… Совершенно точно не камень или утес, а творение рук человеческих.
Оно возвышалось в двадцати ярдах от берега, и мне захотелось получше его разглядеть. Отбросив здравый смысл, я двинулся по тонкому слою снега и шагнул на поверхность замерзшего озера. Шел осторожно, проверяя толщину льда под ногами. На секунду всплыли образы гибели в черной воде, плена подо льдом, попыток вдохнуть, пока легкие содрогаются в спазмах. Я представил, как пытаюсь выплыть – почти в обмороке, бьюсь головой об лед, отчаянно желая вырваться из замерзшего озера и спастись от неминуемой смерти.
Но лед меня держал. Дюйм за дюймом я продвигался вперед, стараясь не отрывать ног ото льда, – скорее скользил, чем шел.
Когда я приблизился, кошмарное строение – десять футов в высоту, четыре в ширину – обрело форму. Огромное, прочное, оно было построено из выцветших досок; сбоку тянулся ступенчатый спуск.
Это была лестница.
Потрясенный, я остановился в нескольких футах от нее.
Лестница поднималась прямо из озера. Ее построили из таких же досок, как и дом. Пятнистые от плесени и инея, они поблекли от непогоды.
Лестница не стояла на льду, но
Я шагнул вперед, и моя нога провалилась под лед. Дыхание перехватило, и я услышал всплеск – ступня ушла под воду. Внезапно нога онемела до середины бедра. Я начал падать – вперед и вниз. Сердце сжалось. Инстинктивно я вытянул руки и схватился за выступ лестницы, чтобы не провалиться еще глубже. Держась за ее край, отдышался, а потом вытащил промокшую, онемевшую ногу из озера – и снова оказался на своих двоих.
Холодный ночной воздух сразу же заморозил воду на моей штанине, и тонкая ткань прилипла к ноге, как вторая кожа. Обжигающий холод поднялся по бедру до промежности, и яички снова попытались проделать фокус с исчезновением. Меня трясло.
По неосторожности я потерял равновесие и рухнул на левый бок, ударившись так, что лязгнули зубы. Я услышал, как что-то треснуло – то ли лед, то ли мои кости.
Окурок вылетел изо рта, и я наблюдал, как он, будто в замедленной съемке, кувыркается в воздухе. Почувствовал, как ледяная вода обжигает ребра и руку. Словно во сне, поверхность подо мной сдвинулась: лед треснул и раскалывался на части.
Выплюнув поток ругательств, я быстро перевернулся на спину, отдаляясь от расширявшегося разлома. Даже перекатываясь, я слышал, как ломался лед – так трещит костер.
Я продолжал катиться, пока инстинктивно не почувствовал, что опасности нет. Остановился. Глаза были закрыты, хотя я не помнил, что зажмурился. Дыхание с присвистом вырывалось из сжавшегося горла.
Затем непонятно отчего меня разобрал смех.
Перекатившись набок, я, все еще содрогаясь от смеха, пополз к берегу. Добрался до ветки, нависшей над озером, и схватился за нее. Наконец обретя опору, я поднялся и сошел с замерзшего озера на твердую почву. Хотя рядом никого не было, чувствовал я себя крайне глупо.
Впереди среди деревьев хрустнула ветка.
Я замер. Снова показалось, что кто-то движется в сплетении сосновых лап, но точно сказать было нельзя.
– Эй! – позвал я дрожащим голосом. – Есть здесь кто-нибудь? Если да, от помощи я не откажусь.
Никто не ответил. Никто не шевельнулся.
Я уставился в просвет между деревьев, но ничего не увидел. Может, это был олень? Какой-нибудь лесной житель, пробиравшийся через подлесок… Тело онемело от холода, поднимавшегося от омертвевшей левой ноги. Дрожа, я сделал глубокий вдох и стал подниматься по заснеженному берегу, направляясь к дому.
Говорят, что природа не знает смерти: если ты существовал, то все твои части, рассеянные по ветру или сочлененные,
Представьте большой квадратный зал для собраний с бирюзовым ковром и алебастровыми звукоизолирующими плитками на потолке. Под яркими прожекторами темнеют скамьи красного дерева; на них сидят местные зеваки. В конце зала – большие двойные двери со скошенными медными ручками: сияющими, недавно начищенными.
У задней стены стоит группка серьезных людей, облаченных в одежду, которую они, по своему невежеству, сочли наиболее официальной из всего имеющегося в их гардеробе. Они стоят, переминаясь с ноги на ногу. Набриолиненные волосы мужчин, разделенные странным пробором, прилипли к черепам; на ладонях женщин отпечатались полумесяцы ногтей – там, где они впивались в кожу. Их прически вышли из моды, но они явно не знают об этом, что лишь подчеркивает: они из глуши. Провинциальная родня моей матери собралась в большом городе – родном городе отца – по важному случаю.
На другом конце зала – большое возвышение вроде подиума, сборное и ступенчатое; тиковое дерево в пятнах золотой и серебряной краски недавно покрыто шеллаком. Множество людей сидит на скамейках и стоит у задней стены, сбившись в кучу, словно для тепла, но нас интересуют только четверо из них. Мой отец с пустым взглядом; складки его костюма похожи на тревожные морщины. Мать, совсем не способная сконцентрироваться на происходящем, хотя и глядит не моргая. А еще пара оставшихся сыновей – два подростка. Присмотритесь к угрюмому тринадцатилетнему мальчишке с оттопыренными ушами и нервными руками.
Он, тринадцатилетний, смотрит в глаза отца. Во рту у него пересыхает, и мальчик почти не замечает, что крутит нитку, на которой держится пластиковая пуговка блейзера. Крутит, сжимая черный кругляшок в правой руке – между большим и указательным пальцем. Он тянет пуговицу ко рту, его рука дергается – и пуговица падает на ковер.
Ему становится ясно, что он тут единственный, кто знает, что уронил пуговицу. Что-то в этом откровении утешает мальчика, словно он нашел тихую и безопасную гавань вдали ото всех, даже от отца, матери, старшего брата и холодного тела младшего – их малыша в гробу перед ними. Мальчик оглядывает море мрачных, твердых деревенских лиц и чувствует, что страх чуть отступает.
Порой мы приходим, порой уходим.
После смерти Кайла я постепенно становился все более угрюмым и замкнутым. Сначала в моем горе не было ничего, что могло бы отделить меня от Адама и родителей (а если и было, никто из родных не мог бы этого заметить – не в том состоянии духа). Не то чтобы мать и отец утонули в собственном горе или отдалились от нас после смерти Кайла – просто они оба, всегда добродушные и готовые прийти на помощь, не имели достаточно жизненных сил, чтобы выполнять функции родителей, как раньше.
Маленький дуплекс в Истпорте замкнулся от мира, как что-то темное и погрузившееся в спячку… а может, как труп в могиле. Между оставшимися членами семьи Глазго образовалась трещина – слишком огромная, чтобы закрыться, когда ее обнаружили.
Мама, щедрая и душевная, не представлявшая жизни за пределами брака и дома, как и поколения женщин до нее, ударилась в религию. Каждое воскресенье она тащила меня в церковь Святого Нонната, и мы сидели на скамье, пропахшей «Пайн-Сол»[119], слушая, как священник разглагольствует с кафедры о Господней славе. Походы в Дом Божий длились чуть больше года. Не знаю, утешили ли они маму.
Отец, прежде человек пугающей силы, настоящий великан, съеживался день ото дня, словно внутри него что-то сломалось или отказал какой-то жизненно важный орган. Он все больше напоминал мне ржавые старые машины на бетонных глыбах, вокруг которых росли только бесцветные сорняки. После смерти Кайла отец пристрастился к алкоголю и продолжал безбожно гробить себя, пока много лет спустя его не добил рак простаты.
В последние годы его жизни образ человека, некогда бывшего спортсменом и обладавшего ровным нравом, строгого, но сострадательного, хорошего мужа и отца – развалился на куски. Он превратился в пятно – в тень мужчины, сгорбившуюся в кресле перед телевизором; на полу поблизости – бутылка виски; пустой взгляд обитателя психушки.
Адам стал для меня просто незнакомцем – еще одним соседским мальчишкой, которого я не знаю, только замечаю иногда на школьной площадке. Незнакомцем, чья комната напротив моей.
На краткое время моими темными, злыми тайнами были птенцы, задушенные в гнезде за сараем, и муравьи, которых я лепил на куски липкой ленты, глядя, как они дергаются и наконец замирают.
А еще была маленькая коричневая лягушка, выпрыгнувшая из грязной лужи на улице после жестокой бури, повалившей деревья и телефонные столбы в нашем районе. Я поймал ее и, сжав в ладонях, унес за сарай на заднем дворе. Я сидел на поленнице часами, пока маленькая тварь трепыхалась в моих руках.
Когда я наконец раскрыл ладони и отпустил лягушку, упрыгавшую в подлесок, по щекам текли слезы. Моя ужасная власть над зверушками нашего района подошла к концу… и оставила по себе острое чувство вины.
Теперь я стал дерганым и нервным – проблемой не только для себя, но и для окружающих. Все ожидали, что я попаду в тюрьму, и наверняка я заслуживал ее в определенные периоды жизни, но до этого так и не дошло. По словам одного из моих психотерапевтов, меня «несло потоком неопределенности» – я постоянно менялся. Думал о метаморфозе шелковичных червей в бабочек и о жирных, склизких коконах, извергавших фосфоресцирующую зеленую дрянь в фильме «Гремлины».
Я боялся, что мстительный дух Кайла вернется из могилы. Накануне первого его посмертного дня рождения я уверил себя: он явится за мной. Той ночью уснуть мне не удалось. Я был слишком взвинчен и сидел в кровати, пытаясь уловить шлепки босых ног в коридоре и журчание воды, стекающей с его одежды. Он войдет в мою комнату – пробитая голова смята, кожа богомерзкого зеленого цвета, как плесень на хлебе, – и уставится на меня не глазами, но черными, мертвыми ямами, струящими грязные потеки по разлагающемуся лицу.
Обвиняюще ткнет в меня пальцем, стоя в дверном проеме в луже темной воды.
Я думал:
Я начал запирать дверь комнаты на ночь. Никто не обратил внимания и ничего не сказал. Когда отец выбирался ночью из постели и пьяно брел в ванную, дыхание замирало у меня в горле, а кожа покрывалась пленкой холодного пота: я был уверен, что это Кайл идет ко мне. А затем я слышал звук воды в туалете и понимал, что пока в безопасности. Но скоро… скоро…
Мои сны превратились в бредовую воронку калейдоскопа: я тонул в холодной воде, темной, как мертвый космос; висел в воздухе, неспособный упасть и все же терзаемый страхом падения; слушал треск костей, разбивавшихся о твердую, но невидимую поверхность.
В одном повторяющемся кошмаре я бежал по лабиринту из досок; в просветах между рейками и в дырках от сучков брезжила свобода, близкая и недостижимая. Наконец, выбившись из сил, я падал на землю, только чтобы понять: под ногами не твердая почва, а зыбучий песок, дышащий ядовитыми испарениями. Я боролся, но тщетно. Меня медленно тянуло к смерти от удушья, хотя я чувствовал, что дело не в зыбучих песках: на моих лодыжках сомкнулись маленькие руки.
Дом тоже мертвел: удушавшая атмосфера – тревожная, черная, как адская сажа, – грозно нависла над нами.
Когда мне исполнилось восемнадцать и родители больше ничего не могли со мной поделать, я ушел из дома. Дальнейшее мелькает в памяти словно снимки – проступки, которые лучше оставить во тьме. Друзья, которых я завел в тот период, как на подбор казались настоящими выродками – кожаные куртки, винтажные рубашки с широкими воротничками прямиком из семидесятых, татуировки, частично бритые черепа с пирсингом, недоверие ко всем, кто от них отличался, – с этими типами я хлебнул дерьма, и гордиться тут нечем. Уличные драки окончились для меня фингалами, сплющенными ушами и не слишком серьезной раной на левом бицепсе от ножа-бабочки в руке чересчур нервного незнакомца.
Я спал на скамейках в метро, уверенный, что любые шаги в полночь – это поступь мертвого брата.
Как выяснилось, этим океаном был мой родной дом. Я вернулся туда, битый жизнью, после нескольких месяцев на улице. Мама заплакала и обняла меня, а потом бросилась на кухню – разогреть еду. Отец, по-прежнему грозный, даже несмотря на слабость, поразившую его после смерти Кайла, оглядел меня в гробовом молчании – с явным и полным неодобрением. Адам, учившийся в колледже, когда я ушел из дома, теперь вернулся.
Это случилось на рождественских каникулах, и мама повесила несколько украшений в прихожей. Мы с Адамом были достаточно взрослыми и гордыми, чтобы друг друга недолюбливать. Я говорил себе, что брат скажет мне хоть что-то: как сильно его разочаровал мой побег – поступок труса, – как он ненавидит меня за все мамины тревоги… хоть что-нибудь, но он и слова не проронил за все каникулы. Просто однажды утром отправился с отцом в семейном крайслере обратно в колледж.
Из окон, выходивших на лужайку, я смотрел, как он уезжает. Мое лицо пылало, в глазах стояли слезы. Адам играл в футбол, у него были хорошие оценки, он хотел стать полицейским. Я убил нашего младшего брата и взвалил мои эмоциональные трудности на разваливавшуюся семью. Что вообще мы могли друг другу сказать?
Порой мы приходим, порой уходим.
Я не хотел быть бездомным и поэтому отучился два года в общественном колледже, занимаясь с энтузиазмом зомби. К моему удивлению, у меня были хорошие оценки. Этим я заслужил смутное одобрение отца – тоже самого настоящего зомби, – и он оплатил два оставшихся мне года в Таусоне. Сердце к учебе у меня не лежало, но оценки оставались хорошими, и я закончил с отличием.
Единственное, что я помнил о Таусоне, – ночи, когда мы напивались с моим соседом по комнате, вызывающим геем с торчавшими в разные стороны синими волосами и дурным запахом изо рта, а потом блевали в ванной часами напролет, пока не начинало казаться, что пищевод остался где-то в канализации… а еще посещение занятий в шлепанцах и вонючей толстовке, которую я не снимал неделю, – фокус, заслуживший мне среди вольных художников славу мученика от искусства. Благодаря ему я сумел уложить в кровать несколько чрезвычайно хорошеньких (но не сказать что ухоженных) девушек из колледжа гуманитарных наук. Одна из них, думается мне, стала потом лесбиянкой.
Между делом я почти примирился с собой. Вспомнил про тетради с дюжиной написанных мной историй и, когда закончил колледж и навсегда уехал из истпортского дуплекса, доработал некоторые из них и начал пытаться опубликовать.
Как там однажды выразился в письме Фицджеральд? Вроде того, что, создавая хороший текст, ты плывешь под водой и задерживаешь дыхание? Он не врал. Я написал «Океанский штиль
Мои отношения с Адамом стали сносными, даже цивилизованными. Мы регулярно перезванивались. Кайл незримо присутствовал при наших встречах, но это происходило не слишком часто. Когда Адам женился на Бет, я был его шафером. Навещал, когда у них рождались дети. Мы вместе предали отца земле после его короткой схватки с раком простаты. Адам стал моим шафером на свадьбе в следующем году. Но все это время у меня в голове звучали слова проклятого психотерапевта:
Из-за огромного количества выпитого тем вечером и искреннего желания стереть из памяти случившееся я помню только фрагменты того, что произошло между мной и Адамом. И те, что в голове
Дело было в доме Адама. Мы оба пили, но захмелел только я. Открыл рот и глупо пошутил насчет того, что три пятых нашей семьи мертвы и лежат в земле, а затем перешел на Адама (хотя он молчал) и обвинил его в том, что он думает, будто Кайл умер из-за меня. Онемев, Адам только покачал головой. Я продолжал: заорал во все горло и кинулся на него. Я ведь убил нашего брата. Мне хотелось знать, что он винит меня,
Джоди и Бет одновременно вскрикнули. Где-то в другом измерении блюдо упало на пол и разбилось. Я размахнулся снова, на этот раз куда увереннее, и даже сквозь пьяный ступор почувствовал под костяшками твердую челюсть брата. А затем ощутил, как мне в лицо врезался его кулак; сила удара уронила меня на пол. Его крупная фигура – отцовская? – нависла надо мной в пелене слез.
Джоди помогла мне встать, а Бет, называя куском дерьма, велела катиться к черту из ее дома. Швырнув в стену стакан, я услышал, как в комнатах заплакали дети.
Джоди вывела меня в холодную ночь, твердо поддерживая за поясницу. Я шатался, словно от лихорадки. Она шептала мне на ухо, пока мы шли до машины, но слов я не помню (наверное, вообще ее не слушал). Точно так же вылетело из головы и возвращение в нашу квартиру.
Следующие две недели я провел словно на дне. Непрестанно думал о Кайле и дрожал под тяжестью собственной вины. С яростью одержимого я покрывал каракулями страницу за страницей и курил, как грузчик. Перестал менять одежду, хотя вне колледжа это больше не считалось артистичным.
Вина стала лужей, и я в ней тонул. Обычно при таком сравнении перед глазами встают машущие руки, а в ушах звучат крики о помощи… Не мой случай. Я тонул в горе с гротескным смирением, точно капитан, который непременно пойдет ко дну, привязанный к мачте корабля, уносящего жертву под воду. Меня охватила какая-то лихорадка, я не противился и провел в постели несколько дней – с мутными глазами, дрожавший, как камыш на ветру. Боялся, что Джоди меня бросит. Она этого не сделала, хотя моя депрессия утомила ее. Две недели спустя, когда я вернулся к подобию нормальности, мы оба чувствовали невысказанную усталость, точно некую недиагностированную болезнь.
После этого я не говорил с Адамом, пока много позже мы не переехали в Северный Лондон.
Раздался внезапный шелест, и лезвие солнечного луча полоснуло по глазам. Я застонал и перекатился туда, где спала Джоди, – ее сторона постели уже остыла.
– Объясни мне, – донесся голос жены из какой-то эфирной воронки. – Как это случилось?
Глупая, преступная часть меня была не в постели в нашем доме, но зависла в воздухе над блестящим озером; там была ночь, лунный свет сверкал на черной воде разрядами электричества. Пойманный в стоп-кадр, я задержал дыхание, ожидая леденящего погружения, которому не суждено было случиться. Голос Джоди – лишенный тела глас Божий – вернул меня в сознание.
Я кое-как разлепил один глаз и прищурился – в щель между шторами струился дневной свет. Джоди стояла в изножье кровати и держала в руках мои пижамные штаны.
– Доброе утро, – пробормотал я.
– Думаю, у тебя должно быть какое-то отличное объяснение всему этому. – Она встряхнула штаны обеими руками. – Они насквозь мокрые. Ковер в коридоре – тоже. Почему?
– Наверное, у меня был влажный сон. – Я опустил босые ноги на пол, и кожа пошла мурашками.
– Блестяще. Твои кроссовки у входной двери промерзли, – сказала она, смяв пижамные штаны и засунув их в корзину для грязного белья. – Можно подумать, что ты вчера участвовал в гонке на собачьих упряжках, а потом вернулся в кровать.
Я тут же вспомнил, как выбрался из дома и спустился к замерзшему озеру. Если бы не промокшие штанины, можно было бы счесть все это ярким сном. В прозаическом свете дня я понял, как неосторожен был ночью.
– Сколько времени? – спросил я, потирая глаза.
– Уже полдень.
– Почему ты не разбудила меня раньше?
– Пыталась час назад, но ты не просыпался. – Она исчезла в глубине гардероба, а через секунду появилась вновь, держа ворох одежды, которую предстояло разложить. Джоди бросила вещи на край кровати. – Оттащи стол в пустую комнату, ладно?
Грузчики не знали, где он должен стоять, и бросили его в верхнем коридоре.
– Еще разберись с коробками в подвале, если будет время. Я чувствую какую-то неустроенность…
Я вздохнул и пробормотал:
– Потому что мы еще не устроились.
– Помоги мне, ладно? – Она выбрала из вороха одежды блузку и поднесла ее к себе, поглядывая в зеркало на двери спальни. Я смотрел, как она скидывает футболку и переодевается. Ее темные волосы были заколоты, она сделала макияж.
– Куда ты?
– В колледж. Хочу узнать насчет перевода моих выдающихся баллов.
Это была единственная причина колебаний Джоди при переезде из Северного Лондона обратно в Штаты. Она училась – должна была стать доктором психологии к концу весеннего семестра – и заканчивала писать докторскую. Последнее, что ей было нужно, – потеря зачетов при переезде.
– Проблем быть не должно, но я хочу убедиться на всякий случай. Не думаю, что у меня хватит сил сдавать все заново. Скорее я все брошу. – Она заправила блузку в симпатичные черные слаксы и посмотрела на себя в зеркало.
– Ничего ты не бросишь.
– Может, стану барменом. Или стриптизершей.
– Прекрати. Все будет хорошо.
Застегнув верхнюю пуговицу блузки, Джоди подошла ко мне и чмокнула в лоб.
– Не забудь про коробки. И про стол.
– Ладно.
– Чао-какао, – сказала она и ушла.
Я с трудом перетащил стол в пустую комнату, из которой мы решили сделать кабинет. Внутри у стен стояла куча коробок. Шкаф ломился от одежды Джоди. Я убрал несколько коробок с дороги, протащил стол по ковру и поставил его у окна, смотревшего с торца дома. Из него виднелась черная вязь американских лиственниц, сбегавшая по холму к озеру.
У основания гипсокартонной стены я заметил маленькое прямоугольное отверстие – чуть больше собачьей дверцы. Мог бы упустить его из виду, если бы не сдвинул коробки, чтобы занести стол. Я встал на колени и понял, что это и правда маленькая дверь вроде той, что была в нашей квартирке в Северном Лондоне (закуток за ней мы превратили в кладовку). Дверь висела на петлях и удерживалась на магните.
Я нажал на дверь и почувствовал, как магнит поддается. Через секунду в стене появилась темная щель – дверца открылась. Ледяной воздух вырвался из отверстия, и у меня по спине побежали мурашки.
Я распахнул дверцу и заглянул внутрь. Квадратная ниша была не больше зева стиральной машинки. Пол так и не обшили до конца досками, распорки в стенах были покрыты матовым пластиком, из которого лезли клочья розового изоляционного материала, словно набивка из старого дивана.
На полу я разглядел бейсбольный мяч, ветхие комиксы про Скруджа Макдака и несколько машинок Мэтчбокс. (Меня пронзила ледяная игла страха – внезапно я вспомнил о таких же модельках, найденных мной под кроватью Кайла после его похорон. Тогда, вне себя от горя, отец отстегал меня ремнем, а потом рыдал у себя в кабинете.) Еще была картонная обувная коробка, покрытая пылью.
Она упала на бок, и два предмета из нее вывалились на пол.
В ней была куча мертвых птиц – с глазами белыми, будто мрамор, и скрюченными, тонкими когтями, вцепившимися в воздух. Переведя дух, я наклонился вперед и рассмотрел тех, что выпали из коробки. Они окоченели – серо-коричневые перышки брызгами покрывал иней. У некоторых птичек были приоткрыты клювы.
Я потянулся за комком упаковочной бумаги и собрал в нее мертвых птиц, водворил их в коробку. Трупики были легкими, как елочные игрушки. Коробка походила на братскую могилу. В ней было девять птиц. Что за ребенок…
Конечно, я тут же вспомнил о собственной юности: о том, как прятался за сараем с лягушкой в руках, о гнезде с птенцами, которое смахнул с ветки за гаражом. Я душил каждого, пока из их анусов не полезла липкая желтая жижа, а маленькие клювы не распахнулись. Меня затошнило.
– К черту! – Я закрыл коробку и дверцу закутка, унес «сокровище» на кухню и бросил его в мусорный мешок, а мешок вынес его во двор и засунул в один из мусорных баков.
Подвал оказался шизофреническим лабиринтом стульев, коробок и случайных предметов, более не служивших своей цели. Стало ясно, что прежние владельцы, Дентманы, на скорую руку разделили его гипсокартонными стенами на несколько комнат, превратив некогда просторное помещение с низкими потолками в улей, полный закутков, поворотов и прямых углов.
Я нашел фонарик в ящике для инструментов, взял его с собой и, освещая комнатку за комнаткой – одна из них походила на крохотный шкаф, – углубился в подвал. Сначала мне показалось, что Дентманы (или кто там возвел эти стены) хотели завершить ремонт. Присмотревшись, я понял, что планировка была необычной. Всего внизу оказалось шесть комнат. Гипсокартон был старым и местами сыпался; его прибили поверх реек – прежней обшивки дома. Ни в одном из этих помещений не оказалось розеток, что убедило меня в дурной планировке.
В двух комнатах потолок был гипсокартонным. В одной из них я наклонился и посветил фонариком на куски отвалившегося гипса. Бетонный пол покрывала белая пудра. Я ощупал выбоины в стене.
– Странно, – пробормотал я, возвращаясь в центр подвала, чтобы разобраться со стопкой коробок.
И все же замер на пороге самодельной комнатки – луч фонарика высветил несколько маленьких лужиц на бетонном полу. Сразу они в глаза не бросались, но теперь были более чем заметны. Я направил луч фонарика в потолок, по которому в разные стороны разбегались медные трубы. Даже если здесь есть протечка, я понятия не имею, где перекрыть чертову воду…
Но трубы выглядели неповрежденными. Чтобы убедиться, я провел по ним рукой. Ладонь сразу же покрылась голубовато-серой пылью, но осталась сухой. Я опустил пальцы в одну из луж. Ледяная вода. Проведя лучом фонарика по бетонному полу, я заметил, что лужицы складываются в узор.
Следы. Мокрые следы.
Они тянулись по подвалу и останавливались перед листом гипсокартона, прибитым к стене. Просто исчезали.
Меня повело, как будто мир сдвинулся с места. Сразу же вспомнился детский страх: Кайл вылезает из могилы, чтобы забрать мою душу, истекая вонючей черной водой в коридоре маленького дуплекса, в котором мы так счастливо жили вместе. В голове звучал стук его пяток по доскам пола; звук походил на мертвый стук вампирьего сердца.
К своему изумлению, я пробормотал:
– Кайл? – Едва имя вырвалось у меня изо рта, кровь застыла в жилах, а тело пронзила дрожь. Конечно, я испугался без причины.
Я схватил полотенце в прачечной и стер влажные следы, все время пытаясь убедить себя, что их не было. Один походил на полумесяц с пятью пальчиками… но я убеждал себя, что мне привиделось.
Большую часть дня я распаковывал бессчетные коробки и раскладывал предметы по местам; кучу вещей вынес на обочину для мусорного грузовика. Через некоторое время я услышал, как наверху хлопнула входная дверь. Джоди вошла в дом и протопала по половицам у меня над головой. Посветив фонариком на наручные часы, я увидел, что уже десять минут третьего. Внезапно захотелось перекусить, и я задумался, не захочет ли Джоди съездить со мной в город – оценить местные пейзажи и заморить червячка. Я устал и больше не хотел сидеть в этом грязном подземном мавзолее.
Я протопал по узкой лестнице и пересек кухню. Дыша паром и плюясь на плиту черной гущей, там выкипал кофейник.
– Проклятье.
Схватив полотенце с кухонного стола, я обернул им руку, стащил кофейник с плиты и выключил газ. Кофе еще кипел и пенился. Я поставил кофейник в раковину и вытер плиту полотенцем.
Наверху Джоди дважды топнула, привлекая мое внимание.
– Знаю, знаю. Кофе выкипает. Ясно…
Я вытер оставшуюся гущу и бросил полотенце в раковину.
Пару минут спустя я поднялся на второй этаж, но Джоди там не было. Проверил спальни и ванную – пусто. Но я ведь слышал, как она пришла! Я спустился и подошел к входной двери; она оказалась заперта. Позвал жену, но та не ответила. Я встал у подножия лестницы, вглядываясь в колодец, ведущий на второй этаж, и понял, что в доме нет никого, кроме меня.
Позже, когда лениво пошел снег, я выбрался наружу и спустился по белому склону на заднем дворе, повторяя свою странную ночную прогулку. Несмотря на влажные пижамные штанины и пару замерзших кроссовок у двери, мне почти удалось убедить себя, что происшествие на озере было сном. И все же следы на снегу, огибавшие дом, спускавшиеся по берегу, тянувшиеся сквозь рощу к воде, были неопровержимым свидетельством. Обхватив себя за плечи, я сошел к краю озера, замерзшую поверхность которого припорошил свежий снег.
Я остановился и вытащил из кармана куртки пачку «Мальборо», глядя на плывущую лестницу, выступавшую изо льда. Она все еще казалась огромной, но дневной свет выдал ее тайну, открыв сочленения гнилого дерева, гвозди и расколовшиеся доски. Ступая осторожнее, чем прошлой ночью, я подошел как можно ближе к лестнице и рассмотрел ее серый каркас, битые непогодой вздувшиеся доски – скелет некоей твари. Я стоял, засунув руки в карманы, с сигаретой, тлевшей у губ, и вскоре ощутил вдохновение – предвкушение истории, которую напишу.
Я повернул на север и обошел озеро по краю, пока спускавшийся к нему обрыв не стал слишком отвесным. Взглянул вниз с высоты примерно в пятнадцать футов. Внизу поднимались из снега острые камни и тернистый подлесок. Деревья облетели; за ветки можно было держаться, чтобы не упасть с обрыва (острые камни внизу разорвали бы меня в клочья, как крокодилы – беззаботную газель).
Отсюда я видел озеро целиком. Оно оказалось больше, чем я думал сначала: вид из дома ограничивали высокие сосны по краям участка. Но здесь его ничто не загораживало, и он потрясал. Оставалось только гадать, как это место будет выглядеть летом, когда деревья покроются листьями, солнце вспыхнет красно-коричневым пятном на горизонте, по небу поплывут кучевые облака и птичьи стаи. Старая деревянная лестница казалась башней или подлодкой, разбивающей лед.
У озера стоял еще один дом – виднелся сквозь тонкие, длинные, сплетенные пальцы голых древесных ветвей. Это была хижина с каменной трубой – такие дома рисуют на бутылках кленового сиропа. Вокруг тянулось узорное крыльцо-веранда, глядевшее на озеро. Вид у соседей был наверняка лучше нашего. Флажок дыма, черный на фоне вечернего сероватого неба, лениво трепетал, вырываясь из каменной трубы.
Изгородь сосен тянулась вдоль дома вверх по откосу, деревья стояли как солдаты – плечом к плечу. Ветви покачивались на ветру.
…Вернувшись вечером, Джоди нашла меня на диване в гостиной – я писал в переплетенной вручную тетради.
– Как дела в колледже?
– По сравнению с профессорами Северного Лондона, эти ребята словно вышли из «Шоу Энди Гриффита»[120].
– Не может быть, чтобы все оказалось так плохо.
– Я преувеличиваю, но не сильно. Декан носит гребаный галстук «боло».
– Что с зачетами?
Она положила руку на подлокотник дивана и прижалась холодным носом к моему виску.
– Рада сообщить, что они все приняты. Я сегодня счастливая девочка, мистер Глазго. Пользуйся моментом, пока можешь.
Я закрыл тетрадь и поцеловал ее:
– Звучит как план.
– Работаешь над чем-то?
– Просто делаю заметки.
– Творческий кризис наконец позади?
– Не сглазь меня.
Она выпрямилась и сняла пальто.
– Ты добрался до коробок в подвале?
– Конечно. – Я снова вспомнил о мокрых следах, и по спине пробежал холодок.
Джоди склонила голову к моему плечу, пробежала пальцами по шее, взъерошила мне волосы.
– Хорошо пахнешь.
Я повернулся и поцеловал ее. Она опустилась на диван и притянула меня к себе. Из ниоткуда накатила звериная страсть, которая была только перед свадьбой. Уверен, Джоди тоже почувствовала ее. Через секунду мы трахались на диване. Мои джинсы болтались на лодыжке, я пытался стянуть с Джоди не до конца расстегнутую блузку – просто через голову. Секс занял три или четыре минуты, но страсть и лихорадочное желание сделали свое дело.
Когда все закончилось, Джоди села. Надела блузку, наклонилась и положила голову мне на грудь. Наше сбившееся дыхание сплеталось в мелодию из синкоп.
– Это было нечто, – заметил я, немного помолчав.
– Хммм… – Ее голос был тихим и сонным.
– Эй, – сказал я, сжимая ее плечо. – Спать после секса – моя работа.
– Извини. Я просто устала. Почти не спала вчера.
Я вспомнил о моей полуночной прогулке к озеру и ухмыльнулся:
– Серьезно?
– Мне снился странный сон.
– Какой?
– Кто-то был в нашей комнате. Просто стоял в изножье кровати и смотрел, как мы спим. Сон был таким реальным, что я очнулась. Он повторялся раза четыре… или пять.
Я почувствовал, что покрываюсь холодным потом. Вспомнив ночную прогулку к озеру, я совсем упустил из виду причину, по которой поднялся вчера ночью: ощущение, будто с нами в комнате кто-то есть. Ведь именно из-за этого я вылез из кровати и стоял в коридоре второго этажа, высматривая, не затаился ли кто в темном углу прихожей.
– Эй! – Джоди погладила мою грудь. Вытянула шею, чтобы заглянуть мне в лицо. – Ты вспотел, как жеребец.
Я снова сжал ее плечо и поцеловал в макушку.
– Ты меня заездила, дамочка.
Вечеринка у Адама и Бет стала долгожданным отдыхом от работы по дому, которой мы с Джоди занимались всю неделю. По большей части ремонт был косметическим: нам пришлось красить стены, заменять разбитую плитку и чинить розетки, шатавшиеся в стенах, как больные зубы в деснах. Конец недели мы встретили в пятнах краски и с мозолями на руках.
Джоди снова включилась в учебу и приступила к стажировке – в новом семестре ей предстояло преподавать в колледже три дня в неделю. В идеале ее отсутствие сулило мне прекрасную возможность писать… но, честно говоря, слова не приходили ко мне уже несколько месяцев. Признаюсь, мои тетради были полны набросков мультяшных животных, трахавшихся в акробатических позах.
Холли Дреер, мой редактор в «Румс оф гласс букс», начала слать мне на мобильник раздраженные сообщения по поводу обещанных ей глав. Я не проверял электронную почту уже несколько дней, но не сомневался, что во входящих было полно ее встревоженных писем. До официального дедлайна было еще два месяца, но с моей скоростью единственным выходом было ксерокопировать страницы последнего романа Стивена Кинга и выслать их ей экспресс-доставкой FedEx.
Без четверти шесть начали прибывать гости. Первыми появились Голдинги – не особо общительные, кутавшиеся в коричневые шерстяные пальто. Они принесли кастрюльку, накрытую фольгой, а потом надолго зависли у маленькой винной тележки, хотя на ней пока что были только рождественские салфетки и пластиковый стаканчик с зубочистками.
Десять минут спустя подошли еще несколько пар. Адам включил рождественский диск Элвиса Пресли, и наконец началось что-то похожее на вечеринку. Мы оказались вдвоем на кухне, где он готовил напитки для гостей.
– По большей части соседи у нас неплохие, – сказал брат. – Конечно, в каждом городке есть типы, от которых мурашки по коже…
Он нарезал лайм полумесяцами и добавил:
– Например, Гари Сандуски. Когда он начинает говорить о продаже машин, хочется воткнуть вилку для коктейля себе в глаз.
– Ладно. Значит, буду держать ее под рукой. Ясно.
– И Сандерсоны. Странная пара. Ставлю сто баксов, что муж – гей. У него компания по дизайну интерьеров, работает дома. А жена – ипотечный брокер или кто-то вроде этого… Я хочу сказать, что мы не со всеми здесь дружим, но Бет решила пригласить весь гребаный район: и для хорошей кармы, как она говорит, и чтобы ты познакомился с соседями. – Адам щелкнул языком. – Стратегически мыслит моя женушка.
Эскобары, Стерджилсы, Коупленды, Дено, Поэны, Ландгарды, де Мортезы, отец Грегори (похожий на херувима католический священник из церкви Бет), Дуглас Кордова с грудью как пивной бочонок (напарник моего брата), Туи Джонс, владелец «Текилового пересмешника» – таверны, которую мы с Джоди видели, проезжая по городу… Скоро в доме стало не протолкнуться. Везде мелькали рубашки из шамбре[121] и грубые ботинки а-ля лесник, звучал диалект округа Аллегейни.
Многие из новых соседей хотели со мной выпить. Не желая показаться грубым, я не отказывался, а потому был уже подшофе, когда мужчины обступили меня на кухне. Они оказались славными ребятами, чрезмерно дружелюбными – обычное дело для маленьких городков. Сильно захмелев, я не возражал против вопросов. Джоди болтала с дамами; их громкие и пронзительные голоса долетали до меня из коридора.
Туи что-то разлил по полпинтовым стаканам из темной бутылки без ярлыка. Сперва я решил, что это ликер (возможно, бурбон), но, пока струя текла, на поверхности напитка вскипела белая пена. Несколько человек смеялись над шуткой Туи; один даже хлопнул его по спине. Какой-то мужчина попытался схватить стакан, но Туи шлепнул его по руке.
– Терпение, терпение, терпение, – сказал он и сунул полпинты мне в руку. – Сперва раздадим всем стаканы.
– Как вышло, что ты не был барменом на моей рождественской вечеринке, Джонс? – осведомился один из мужчин.
– Может, мне стоило попробовать. Это бы ее оживило.
Все расхохотались.
– Наливай, ну же, – сказал другой мужчина.
Я повернулся к Адаму, державшему стакан темной пенной жидкости, и прошептал:
– Что это за пойло?
– «Тоник Туи», – сказал он.
– Да, но
– Пиво.
– Правда? – Я поднял стакан к свету. Напиток казался зеленоватым; на дне плавали какие-то хлопья. На ум пришли хихикающие ведьмы («Закипай, варись, бурда!»), помешивающие варево в котле.
– Он меняет рецепт почти каждую неделю, – прошептал Адам мне на ухо. – Годами пытается найти дистрибьютора для этого пойла. Его бар – единственное место, где можно купить «Тоник Туи».
– Выглядит так, что его должны запретить, – сказал я (возможно, слишком громко, потому что несколько человек рассмеялись).
– Зелень лечит рак, – парировал Туи. – Зелень заставляет землю дышать. Зелень – золото.
– Зеленым быть нелегко, – добавил я.
Туи рассмеялся, причем не натужно, а искренне. У него был широкий рот, худые и впалые щеки. Он улыбался так широко, что я с другого конца кухни видел его пломбы. Одежда – фланелевая рубашка, замшевый жилет, выцветшие синие джинсы – висела на нем, как на столбе. Единственное, что можно было счесть привлекательным, – его глаза: небольшие и блекло-голубые, они были искренними и внимательными.
– Хорошо отмочил, Шекспир, – сказал он.
Назови меня так кто-нибудь другой – я бы взбесился, но во взгляде Туи Джонса читалась простота, и шутка звучала необидно, почти мило – так, наверное, придумывают друг другу прозвища старые армейские товарищи.
– Ты только
Я поднес к губам стакан и немного отхлебнул. Закаменел лицом, чтобы не поморщиться.
– Ох…
Туи снова рассмеялся:
– Ну как?
– Чудесно, – сказал я.
– Давай. Говори правду.
– Я здесь новенький, – напомнил я. – Не знаю, можно ли. Сегодня надо друзей завести…
– Выкладывай уже!
Все еще гримасничая, я сказал:
– Ужасно. На вкус как моторное масло с сиропом от кашля.
– Ах! Так значит, я налил слишком много сиропа?
– Или моторного масла, – предположил я.
Вслед за мной несколько храбрецов попробовали «Тоник Туи». Все как один поморщились.
– Выпей до дна, – проговорил Адам рядом со мной. Он печально смотрел на собственный стакан. – Это традиция.
Я представил, как Туи Джонс проводит богомерзкие эксперименты в погребе «Текилового пересмешника»: кипящие пробирки и дымящиеся сосуды, поддерживаемые сетью зажимов, кронштейнов и крюков под потолком, а в пробирках варится новое зелье…
На пороге кухни появились несколько мужчин, видимо специально замешкавшихся в прихожей в ожидании, пока мы проглотим последние порции «Тоника Туи».
Митчелл Дено кивнул и шагнул ко мне.
– Не хочу вас смущать, но не могли бы вы поставить автограф? – попросил он, и за ним свитой потянулись другие местные.
Будто игрок из Вегаса, открывающий флеш-рояль, он бросил на кухонный стол книжку в мягкой обложке – мой последний роман «Вид на реку».
Парень у него за спиной, Дик Коупленд, адвокат, похлопал по нагрудному карману синей рубашки – видимо, искал ручку.
– Вижу, Адам все еще пытается заполучить пятнадцать процентов за распространение моих книг, – сказал я, поднимая «Вид на реку» и открывая его. Страницы были чистыми, корешок не помялся. Я понял, что книгу недавно купили и еще не читали. Наконец Дик нашел ручку и вручил ее мне с нетерпением десятилетки, показывающего табель с отличными оценками. Я подписал книгу и протянул ее туда, где стояли Митчелл, Дик и их приятели.
К десяти часам большая часть гостей разошлась. Я жал руки и улыбался, принимая приглашения на ужин от людей, которых не знал. Остались лишь несколько припозднившихся гостей. Дамы все еще сидели в прихожей; теперь они переговаривались тихо и таинственно, как умеют только женщины. Несколько мужчин остались на кухне, доедая остатки соуса и потягивая виски.
Я выпил слишком много и чувствовал, что ужасно захмелел, но зато это помогало терпеть даже самых навязчивых гостей, и разговор шел непринужденно.
Балансируя с тарелкой в одной руке и пивной бутылкой в другой, я шагнул к шведскому столу, чтобы перехватить что-нибудь из оставшихся кусочков, и увидел мужчину, тоже склонившегося над блюдами.
У него были аккуратные, резкие черты лица и маслянистые темные глаза под толстыми стеклами очков без оправы. Брови походили на мотки проволоки, а лицо, покрытое сеткой алых кровеносных сосудов, выдавало любителя выпить. Мне показалось, что ему лет пятьдесят пять.
– Не думаю, что мы знакомы, – сказал я, ставя пиво на стол и протягивая ему руку. Даже смертельно пьяный, я чувствовал, что должен представиться. – Я – Трэвис Глазго.
Он пожал мне руку по-женски легко и быстро отпустил (явно не любитель рукопожатий).
– Я – Айра Штейн. Вы с женой недавно приехали, так?
– Да. Мы здесь всего неделю. Раньше жили в Лондоне, а потом Адам рассказал, что дом Дентманов продается.
– Мы с Нэнси ваши ближайшие соседи. Когда деревья голые, с вашего участка виден наш дом.
– Так значит, это вы живете в хижине у озера, – сказал я. Вспомнил, как дым поднимался из трубы в серое небо во время моей прогулки вокруг озера. – Вид у вас замечательный.
Айра автоматически кивнул.
– Да, очень милый.
– Я все еще потрясен тем, как дешево мы купили дом.
– Что ж, мы рады, что вы и ваша жена…
– Джоди.
– Мы рады, что вы и Джоди переехали. Дентманы были странными – уверен, вы слышали об этом. Не хочу говорить плохо об этих несчастных и о том, что случилось, но… они были с причудами.
– Что вы имеете в виду? Что с ними произошло?
– Я говорю о трагедии. О случае с мальчиком.
Я покачал головой. Подстегнутая хмелем, по моему лицу расползлась кривая ухмылка.
– Простите. Я понятия не имею, о чем вы.
– О ребенке Дентманов. – Он поднял седую бровь.
– А что с ним?
– Ох… – Айра уставился на свою тарелку, где лежали только оливковые косточки и шпажки-зубочистки. Взглянул через комнату на худую, как наркоманка, женщину – вероятно, его жену, Нэнси. Та прислонилась к стене и глядела в темную прихожую, где разговаривали другие женщины. Она стояла совершенно неподвижно, как торшер или статуэтка.
Нэнси повернула голову и посмотрела на нас. Я думал, она улыбнется, но этого не случилось.
– Что произошло с Дентманами? – снова спросил я.
– Простите, – пробормотал он, взмахнув рукой. – Правда. Мне не стоило болтать.
– Нет, – сказал я. – Что…
– Я серьезно, – сказал Айра и протянул мне руку.
Изумленный, я не сразу пожал ее.
– Это было неразумно. Забудьте. Это не мое дело, и мне очень жаль. Трэвис, приятно… приятно с вами познакомиться.
Я глядел, как он встал рядом с женой у стены. Они говорили о чем-то – лица почти соприкасались, а изгибы их спин и шей составили контур сердечка, как у любовников в мультиках.
Джоди поспешила ко мне с подносом закусок.
– Ну и вечеринка, – ворковала она снова и снова.
Я едва слышал ее – все еще смотрел на Айру Штейна на другой стороне комнаты.
Когда все ушли, мы с Адамом курили сигары на заднем крыльце. Окруженный тьмой и вздохами ветра в ветвях сосен, я никогда еще не чувствовал себя так далеко от Лондона, Вашингтона и других мест, где жил и взрослел.
– Что случилось с Дентманами? – спросил я.
Адам странно посмотрел на меня – я не знал, улыбнется он или нахмурится. Он не сделал ни того, ни другого. Адам всегда был крепким орешком. Каким-то образом, возможно благодаря космической интуиции, он всегда знал, что делать и что говорить. Теперь же я почувствовал, что вижу другую сторону старшего брата: он так же уязвим, как и прочие земляне.
– Эй, – продолжил я. – Это что, большая местная тайна?
– Думаю, тебе кто-то что-то ляпнул на вечеринке.
– Айра Штейн упомянул это, но не вдавался в детали. Похоже, ему было неловко, что он поднял эту тему. Что стряслось?
– Айра Штейн, – пробормотал брат. Его тон подразумевал, что он этого типа недолюбливает.
– Колись, мужик.
– Этим домом миллион лет владел старый отшельник – задолго до того, как мы с Бет сюда переехали. Звали его Бернард Дентман. Не скажу, что кто-то из местных действительно его знал, хотя, думаю, Айра Штейн и его жена общались с ним больше других, пока тот не заболел. Штейны прожили здесь почти всю жизнь, и им известно, что творится за каждой дверью.
И снова смутное отвращение в голосе.
– Когда мы переехали сюда, соседские ребятишки пугали Джейкоба рассказами о том, что Дентман на самом деле двухсотлетний призрак, живущий в том доме. В конце концов мне удалось убедить его, что Бернард просто старик, и ничего больше. В последний год жизни Дентман заболел, и к нему переехали двое его взрослых детей, Дэвид и Вероника. – Адам пожал плечами. – Оба такие же странные, как их старик. У Вероники был сын, ровесник Джейкоба, но никто из местных детей с ним не водился. Его даже не видели – только когда он играл во дворе. Илайджа рос заторможенным и учился дома. Не думаю, что он был отсталым. Возможно, аутистом… В общем, Вероника и Дэвид остались в доме и ухаживали за отцом, пока тот не умер.
Адам затянулся сигарой, вытащил ее изо рта и уставился на тлеющий красный кончик.
– Прошлым летом Илайджа утонул в озере за твоим домом. Вот почему Вероника и Дэвид покинули дом в такой спешке и продали его так дешево. Думаю, им нестерпимо было здесь оставаться. Хотелось убраться отсюда ко всем чертям.
Мои ладони вспотели. Я онемел.
– Ты, наверное, заметил плывущую лестницу, поднимающуюся из озера.
Я кивнул.
– Зачем она?
– Это старый рыбацкий пирс. Несколько лет назад была буря, сорвала его с места и зашвырнула подальше. Никто не знал, чей он, поэтому трогать его не стали. Местные ребятишки собираются вокруг него летом. Веселятся, ныряют с лестницы. Прошлым летом Илайджа играл на ней, – Адам снова пожал плечами, словно мы говорили о погоде или экономическом кризисе. – Мы занимались этим делом и заключили, что он упал с лестницы, ударился головой и утонул.
Голос брата сделался жутко монотонным, как будто он изо всех сил притворялся, что эта история ему безразлична.
– Кто-то должен был следить за ним…
– Боже. Почему ты мне об этом не рассказал?
– Не хотел портить вам переезд. Последнее, что мне было нужно, – повесить на вас ужасающую историю. Это милый дом в милом районе. Случившееся с этим малышом – не ваш крест. Как бы то ни было, я знаю, о чем ты думаешь.
Он вздохнул, как столетний старик.
И снова я вспомнил отца. То, как он отстегал меня ремнем после похорон Кайла, а потом исчез в кабинете, и вскоре из-за закрытой двери донеслись его отчаянные рыдания.
– И о чем же я, по-твоему, думаю?
– Черт подери! – Адам выдернул сигару изо рта и осмотрел ее так, словно никогда раньше не видел. – Ты действительно хочешь, чтобы я это сказал?
Я не хотел. Знал: причина, по которой он умолчал об Илайдже Дентмане, – случившееся с Кайлом. Не нужно быть гением, чтобы это понять. Но меня все равно разозлила его опека. Я больше не был гребаным ребенком.
– Думаешь, я бы не купил этот дом, если бы узнал?
Он посмотрел на меня. Его взгляд был тяжелым и пронзительным. Трезвым.
– А ты бы купил?
Я раздраженно покачал головой и уставился на темный лес.
– Иногда я думаю, ты совсем меня не знаешь.
– Я за тебя волнуюсь.
– Зря.
– Я твой старший брат. Это моя работа.
– Прекрати.
На несколько ударов сердца между нами повисла тяжелая тишина.
– Пахнет Рождеством, – наконец сказал я, желая разбить молчание и сменить тему. – В воздухе. Дымком.
– Это от сосен.
– В детстве у нас всегда была настоящая елка на Рождество. Помнишь?
– Конечно.
– В Лондоне мы с Джоди каждый год наряжали искусственную. Это стало нашей традицией. Или каким-то извращением… искусственная ель!
Адам хмыкнул:
– У нас тоже такая.
– Они пахнут иначе.
– Не по-рождественски, – сказал Адам.
– Совсем не так, – потвердил я. – Не рассказывай об этом Джоди, ладно? Об утонувшем мальчике…
– Не буду.
– Ты прав. Это не наш крест.
– Рад, что ты так считаешь, – сказал он и положил руку мне на плечо.
Ночь поглотила весь мир, и могло показаться, будто мы с братом – единственные люди на холодной и темной планете.
Рождество пришло и ушло. Мы отпраздновали Новый год с семьей Адама в «Текиловом пересмешнике», баре Туи Джонса на Мэйн-стрит. В первую неделю января на Уэстлейк обрушился мощный снегопад; старожилы, полирующие стулья у Туи и в местной цирюльне, утверждали, что такой холодной зимы не припомнят с самого детства (которое, судя по их виду, закончилось лет триста назад).
За исключением не слишком надежного обогревателя в подвале, новый дом почти нас не беспокоил. На следующий день после Нового года работник газовой компании осмотрел нашу систему отопления. Повозившись с обогревателем, он сказал, что все нормально. Затем исследовал термостат, показывавший ровно шестьдесят восемь градусов.
– Наверное, проблема в нем, – предположил техник. – Вы должны вызвать кого-то еще.
«Вид на реку» продавался хорошо, несколько рецензий на сайтах и в печати, о которых договорился мой издатель, тоже радовали. Несмотря на отличные новости, я избегал общения с моим редактором, Холли Дреер, поскольку после отъезда из Северного Лондона так и не написал ни одной гребаной строчки – передо мной словно кирпичная стена стояла. Впрочем, я понимал, что не смогу юлить вечно.
Одним серым утром, когда голые ветви дрожали от порывов ветра, обещавшего бурю, мой мобильник зачирикал на кухне. Его неотвязный звонок наполнил пустой дом (Джоди уехала с Бет в город на вечерний шопинг). В этот момент я смотрел на пустую тетрадную страницу и барабанил шариковой ручкой по запястью. Поскольку Бог, как и все мы, любит иронию, я понял, что звонит Холли.
Уверенный в этом, я схватил мобильник с кухонного стола и узнал код города: 212 – Нью-Йорк.
– Привет, Холли.
– Я уж думала, что ты там умер, Трэвис. – По голосу было ясно: она знала, что я избегал ее, как заразы.
– Неа. Все еще жив и здоров.
– Я просто предположила, учитывая, сколько моих сообщений ты проигнорировал. – Холли вздохнула. Я услышал, как она прикуривает сигарету. – Как тебе новый дом?
– Ему нужен ремонт.
– Боже. Ты ведь не сносишь стены и не возводишь их, ничего такого?
– Нет, все не так серьезно.
– Еще ты не ответил на пару моих последних имейлов.
– У нас сеть не везде ловит. – Я не лгал, с этим действительно были трудности. Мы жаловались провайдеру, но в компании сказали, что проблема не в них. В любом случае, даже если я успевал войти в почту дольше чем на несколько секунд, интернет вырубался до того, как я собирался с духом, чтобы прочесть сообщения Холли: меня одолевал творческий кризис.
– Что ж, тебе стоило притащить задницу в местную библиотеку, приятель, связаться оттуда со своей подружкой и сказать ей, что с тобой все окей.
– Пока не было времени изучить город. Я даже не в курсе, есть ли здесь библиотека. Сама знаешь, как бывает в глуши.
– Господи. Не говори мне об этом. Я выросла в глуши в Пенсильвании, помнишь?
Ветер усилился, стекла на кухне задребезжали. Дом издавал такие звуки, словно я был в брюхе гигантской рыбы.
– Ты читал мои имейлы, – продолжала Холли. – Я хвалила тебя за первые новые главы… – Она сделала драматическую паузу. – Мне не терпится прочитать остальное.
– Конечно, – сказал я и… осекся. Заметил движение в коридоре. Увидел (или подумал, что увидел) тень, плывшую по стене. Живот свело, а сердце внезапно превратилось в кусок гранита. Прикрыв трубку рукой, я позвал Джоди и стал ждать ответа. Его не было. Ну, если бы она пришла, я бы услышал, как хлопнула входная дверь…
– Мы вдвое увеличим тираж новой вещи, – продолжила Холли. – Во всяком случае, я на это нацелена. Но мне нужна книга.
Я прокрался по коридору как раз вовремя, чтобы увидеть, как подвальная дверь в самом его конце медленно закрывается. Защелка лязгнула, словно выстрел. Я сглотнул подступивший к горлу ком.
– Ты пугающе молчалив. Надеюсь, не будешь просить еще времени? Потому что книга уже в планах издательства…
Кое-как я заговорил:
– Нет. Это хорошо… – Слова застряли в горле: я услышал, как подвальные ступени заскрипели, словно по ним кто-то спускался. Я подошел к двери (сердце колотилось, как отбойный молоток).
– Да что с тобой, черт возьми? – рявкнула Холли. – Тебя как будто нет на линии, чувак.
– Я тебе перезвоню, – сказал я.
– В чем дело?
– Думаю, кто-то только что вломился ко мне в дом.
– Трэвис! Вломился к тебе
– Надо идти.
– Хочешь, я вызову…
– Я перезвоню, – повторил я и завершил вызов. Мобильник был мокрым от пота и казался тяжелым, как камень. Я сунул его в карман и открыл подвальную дверь. Внизу горел свет. Я его точно не включал, а Джоди, насколько я знал, вообще ни разу не бывала в подвале.
– Эй, – позвал я, тщетно пытаясь придать голосу угрожающие нотки. – Я знаю, что ты здесь. Выходи и поговорим. Вызывать полицию ни к чему.
Я целую вечность стоял наверху лестницы, обливаясь потом, словно заложник. Когда сердце начало биться ровнее, из подвала донесся приглушенный удар, за которым последовала серия отдаленных легких щелчков (падали на пол карандаши?). Пот застыл на теле ледяной пленкой. Я уж подумал, что какое-то животное забралось в дом и лазит внизу… но увидел на ковровой дорожке, бегущей по лестнице, отчетливый и темный отпечаток мокрой ноги.
Невидимые руки сомкнулись у меня на горле; стало трудно дышать. Я вытащил мобильник из кармана, чтобы набрать 911… хотя в глубине съежившейся от страха души чувствовал: гостя внизу не убить пулями и не заковать в наручники.
Я мучительно медленно спустился по ступеням; доски скрипели под моим весом. У подножия лестницы я глубоко вздохнул и про себя сосчитал до пяти, а потом зашел за угол, готовясь встретить то, что могло там ждать.
Подвал был пуст. Главная его комната ломилась от наших осиротевших вещей – предметов, которые пока не нашли места в доме. Одинокая лампочка на потолке горела, отбрасывая плясавшие вокруг тени. Я замер не дыша, ожидая нового звука, чтобы понять, где сейчас незваный гость – наверняка енот или опоссум, – но не услышал ничего, кроме грохота моего сердца.
Затем что-то привлекло мой взгляд: вещь, которая не должна была здесь находиться, потому что я выбросил ее при переезде. Воспоминание о том, как я выкинул ее в мусорку за домом, было таким ярким, что я почти почувствовал тепло вечернего солнца у себя на плечах и запах деревьев на заднем дворе.
Как бы то ни было, я подкрался к предмету. Моя тень, длинная и искаженная, упала на дальнюю стену. Я встал на колени, все еще сжимая мобильник, и уставился на…
Передо мной, точно пуля, выпущенная из прошлого в будущее, распласталась одна из таких тетрадей. Она была раскрыта на середине, и я узнал на страницах мои детские каракули и пятна чернил. Это был рассказ о том, что случилось с Кайлом, – подсознательное стремление справиться с проблемой из моей унылой юности (так это называла врач).
Я положил на тетрадь руку, словно это прикосновение могло разрушить ее реальность и превратить в дождь конфетти и проблески стробоскопа, отправить в параллельный мир, из которого она явилась. Листы были ледяными.
Задержав дыхание, я перевернул страницу и понял, что́ увижу, прежде чем это на самом деле предстало передо мной: блеклый снимок – я, Адам и Кайл стоим на берегу реки в Истпорте, обнимая друг друга за плечи. Короткие светлые волосы Кайла контрастировали с нашими темными гривами. Мы щурились в объектив фотографа – отца, – а его тень, словно в ужасном предзнаменовании, падала на Кайла. Я вклеил снимок в тетрадь в день, когда наш старик отвез Адама в колледж; тем вечером по дому ледяной водой разлилась зловещая тишина.
Я закрыл тетрадь, но встал не сразу. Честно говоря, от ужаса у меня подкашивались ноги. Я ощущал себя словно на ходулях. Тыльной стороной ладони вытер слезы, застилавшие глаза, а когда зрение прояснилось, осмотрел комнату – и уставился на одну из гипсокартонных стен.
В первую же неделю Джоди предложила купить несколько галлонов полуматовой краски и выкрасить прихожую и гостевую залу в модный оттенок шалфея. Все дело заняло у нас почти два дня; когда мы закончили, осталось только полгаллона краски. Я заколотил банку и убрал в подвал, под лестницу. Но ее там больше не было – она обнаружилась на полу между двумя парами лыж и старым журнальным столиком. Крышка валялась рядом, а на белой гипсокартонной стене виднелся крохотный серо-зеленый отпечаток ладони.
В течение недели, снова и снова прокручивая в голове этот момент, я понял, что стоял на коленях и глядел на отпечаток всего десять или пятнадцать секунд… но тогда в гипнотической летаргии мне показалось, что прошел целый час. Я ощущал прикосновение одежды к коже, исходящий от меня жар, мурашки на загривке. У меня в глазах пляской призрачных амеб лопались кровеносные сосуды. Я чувствовал каждую судорогу бьющегося сердца, все волокна и сухожилия, сплетавшиеся в теле.
Я встал и на подкашивающихся ногах подошел к отпечатку ладони. Поднял два пальца и коснулся его. Краска все еще была липкой.
Ладонь была маленькой. Детской.
– Кто здесь? – кое-как выдавил я дрожавшим голосом. Затем, испугавшись еще сильнее, пробормотал: – Кайл?
С другой стороны комнаты донесся еще один щелчок, напугавший меня так, что я чуть из кожи не выпрыгнул. Я резко развернулся и едва не сел в открытую банку с краской; она выскользнула из-под меня, когда я перекатился набок. Словно в замедленной съемке, банка накренилась и описала полукруг по полу, оставляя на бетоне арку серо-зеленой краски.
– Господи! – Я кое-как поднялся с пола.
Щелчки продолжались, пока не завершились глубоким уханьем: это включилась печка.
– Боже правый! – Я нервно хихикнул, подошел к раковине у стены и включил воду. Трубы лязгнули, затряслись, и из крана выплеснулся поток ледяной ржавой воды. Я сунул руки под струю и сразу же вспомнил о поте, выступившем на теле. Схватил рулон бумажных полотенец и изо всех сил начал отчищать пол. Я извел почти всю бумагу, но только размазал краску. Теперь потеки на бетоне напоминали большие цветы магнолии.
Держа последнее полотенце, я подумал, стирать ли со стены отпечаток ладошки… и в конце концов решил этого не делать. Сразу понял, хотя признался себе только вечером: я хотел, чтобы Джоди его увидела и подтвердила, что я не сошел с ума.
Трель мобильника напугала меня почти до сердечного приступа. Едва я нажал на кнопку, в динамике раздался пронзительный голос Холли:
– Трэвис, ты в порядке? Мне вызвать полицию?
– Ага, – сказала Джоди, присев на корточки. – Это отпечаток ладони.
– Но
Она вернулась домой всего пару минут назад – вошла с пакетами из
Джоди потянулась к отпечатку, чтобы потрогать его.
– Не надо! – неожиданно громко сказал я.
Джоди отдернула руку, словно отпечаток был животным, которое могло ее укусить, а затем с любопытством оглянулась на меня.
– Не стирай его. Хочу, чтобы он сохранился.
– Почему? Думаешь, его оставил снежный человек?
Я подошел к ней и опустился рядом.
– Ты не находишь это странным? Чертовски странным?
– Что на стене отпечаток ладони?
– Что отпечаток
– И? У Дентманов был ребенок. Трудно поверить, но некоторые…
– Нет, ты не понимаешь. – Я снова побарабанил по стене. – Это наша краска – та, которой мы красили наверху. Узнаешь цвет? Ты же сама его выбрала, бога ради!
– Та же краска, что ты разлил по полу, – добавила она с мягким упреком, оглядывая комнату. – Мило.
– Забудь про пол. Что насчет отпечатка ладони?
– Совпадение?
Я не смог удержаться от смеха.
– Ты серьезно?
– Почему нет? Это распространенный цвет.
– В доме не было ни одной комнаты, выкрашенной в шалфеевый, когда мы приехали. Кроме того, я бы заметил, появись отпечаток раньше.
– Да? – спросила Джоди с раздражающим снисхождением. – Правда?
– Что ты имеешь в виду?
Она встала, вытирая руки о джинсы.
– Мои сумки разбросаны по всему коридору. Не поможешь?
– Ты шутишь? А как же все
Джоди вздохнула. Перевела взгляд с меня на отпечаток ладони и снова на меня. Наконец она спросила:
– Значит, у тебя есть теория, которой ты бы хотел поделиться?
Это застало меня врасплох.
– Теория?
– Да. Откуда, как ты думаешь, это взялось?
– Я… я не знаю, – выдавил я.
– Тогда пойдем наверх – поможешь мне с сумками. Я начну готовить ужин, и мы откроем бутылку вина.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Постой, – сказал я, хватая тетрадь с пола, где оставил ее. Я протянул тетрадь Джоди и потряс, как прокурор трясет улику перед судом присяжных. – Есть еще это.
Она ничего не сказала, но выглядела смущенной. Прислонилась к стене и стала изучать тетрадь.
– Я выбросил ее в Лондоне, когда мы пытались освободить место для вещей в квартире. Помнишь?
– Трэвис…
Я зашелестел страницами.
– Я рассказывал тебе о тех тетрадях, которые исписал в детстве после смерти Кайла. Я выбросил все в Лондоне, а теперь она здесь!
– Это я сделала.
Я воззрился на нее с открытым ртом.
– Это я сделала, – повторила она. – Нашла тетради в мусорке и принесла их домой. Засунула в коробку и никогда не рассказывала тебе об этом.
– Почему?
– Я думала, ты поступаешь легкомысленно… – Джоди потерла лицо, оставив на щеке красные полоски от ногтей. – Решила, когда-нибудь ты пожалеешь, что избавился от них. А мне этого не хотелось.
Я потерял дар речи и просто пялился на черно-белую болотную рысь на обложке тетради.
– Трэвис, он был твоим
Джоди произнесла его имя, и в голове словно раздался паровозный свисток. Я бросил тетрадь на стопку книг, но продолжал смотреть на руки – так, словно до сих пор ее держал.
Джоди подошла ко мне сзади и обняла. Поцеловала в загривок. Спиной я почувствовал стук ее сердца и снова уловил аромат духов из торгового центра.
– Ты ведь не сердишься на меня, да? За то, что я так сделала?
Я сжал ее руки, сомкнутые у меня на поясе.
– Нет.
– Я люблю тебя, и ты это знаешь. Я хочу заботиться о тебе, приглядывать за тобой.
– Это моя работа, – сказал я.
– Мы будем заботиться друг о друге, хорошо?
Я сильнее сжал ее руки.
– Хорошо.
– Идем! – Она разомкнула объятия и пошла к лестнице; тень тянулась за ней хвостом кометы. – Давай поужинаем. Здесь внизу жутко холодно.
Естественно, Джоди знала о Кайле: знала, что у меня был младший брат, который умер. Но она понятия не имела, что он погиб по моей вине. Насколько я знал, только пара людей была в курсе – Адам и Майкл Рен, полицейский детектив из Мэриленда… если, конечно, он еще жив.
Я рассказал Джоди о Кайле, когда мы лежали в кровати в моей джорджтаунской квартире; с момента нашей помолвки не прошло и недели. Мы были обнажены, вспотели и тяжело дышали после занятия любовью. Оба уставились в потолок, который словно приблизился к нашим лицам. «Океанский штиль» должны были скоро издать, и я – а вернее, Александр Шарп – лаконично и просто посвятил его Кайлу. Джоди читала гранки тем вечером, пока я был на работе в газете, и теперь спросила, кто это.
– Мой брат, – ответил я.
– Адам…
– Мой младший брат. Его звали Кайл. Он умер, когда мне было тринадцать.
– Ох. Трэвис…
– Все в порядке.
– Нет, – сказала она. – Не в порядке. Я не знала…
– Я тебе не говорил, – ответил я.
– Милый, мне так жаль.
– Все нормально. Это было давно.
– Хочешь об этом поговорить?
Нет, я не хотел. Но собирался провести с этой женщиной остаток жизни и понимал, что подобная связь заслуживает искренности. Джоди должна была знать о Кайле.
– Ему исполнилось десять… – Мой голос звучал как чужой и доносился словно из проржавевшей трубы, закопанной глубоко в землю. – Мы жили в Истпорте, маленьком рыбацком городке рядом с Аннаполисом (это у самого Чесапикского залива: маяки, странные разводные мостики – все такое). Вспоминая прошлое, я вижу его как на фотографии Жана Гишара[122]. Но это было хорошее место для детей…
На улице, шелестя шинами, сновали автомобили, словно гонимые приливом и отливом. Свет фонарей мерцал в каплях дождя на оконных стеклах.
– За нашим домом была река, впадавшая в залив. Летом мы в ней купались.
Я замолчал, погрузившись в печальные воспоминания, и Джоди обняла меня крепче. На моем столе лежала пачка «Мальборо». Я встал с кровати, взял ее вместе с коробком спичек и подошел к окну. Рама не поддавалась, но я наконец сумел его распахнуть. Холодный воздух потек в душную квартирку. Наполовину высунувшись из окна, я зажег сигарету и глубоко затянулся. Джоди безуспешно пыталась заставить меня бросить и постоянно отчитывала за курение, но в ту ночь она промолчала.
– Тем летом Кайл утонул в реке, – ровно сказал я. Еще до первой затяжки я решил не рассказывать Джоди подробностей о том, что я сделал и чего не сделал в ночь его смерти. В этом не было нужды; мне казалось, я просто не смогу заставить себя говорить. (Я рассказывал обо всем только раз – детективу Рену. Мне хватило с лихвой, и больше – с тринадцати лет – я эту тему не поднимал.)
Джоди еле слышно прошептала:
– Нет.
Я выбросил сигарету в окно и закрыл его. Тело было ледяным, а лицо онемело. Я понял, что плачу и замерзающие слезы обжигают мне щеки. Стерев их, я побрел к кровати и скользнул под одеяло.
– Вот и все, – сказал я, словно это ставило точку.
– Ты в порядке?
– Да.
– Почему ты ничего мне не рассказывал?
– Не знаю.
– Ты должен был.
– Ага, – сказал я, едва ее слушая.
– Если захочешь поговорить об этом снова, то я рядом.
– Спасибо, – проговорил я. – Но я в порядке.
– Просто помни об этом, милый.
– Хорошо.
– Мой милый.
– Да.
Вот и все, что я рассказал об этом Джоди, позже ставшей моей женой.
Джоди сделала на ужин такос и мексиканский рис, а я накрыл на стол, включил диск Эрика Александера[123] и открыл бутылку Шато Сен-Мишель. Хотя отпечаток в подвале все еще висел надо мной, как длань рока, я не хотел, чтобы жена сочла меня сумасшедшим, и даже зажег пару свечей, стараясь выглядеть как можно уверенней. К моему удивлению, когда Джоди дошла до середины рассказа о том, как она провела вечер, мысли об отпечатке вызывали лишь едва заметную боль в затылке. Спустя еще час и несколько бокалов вина я смогу убедить себя забыть о нем.
– Знаешь, у нас на втором этаже прекрасная комната под кабинет, а мы из нее сделали кладовку, – сказала Джоди, положив вилку на тарелку и налив себе еще вина. – Можно поставить мой ноутбук там, чтобы не оставлять его на журнальном столике в гостиной, а ты сможешь организовать работу над рукописью. Мне понадобится тихое место, чтобы закончить диссертацию, да и ты, я уверена, не захочешь сочинять на диване всю жизнь.
Конечно, я там особо и не писал.
– Дай мне пару дней, и я все устрою. Ты завтра преподаешь?
– Да. Зайди как-нибудь в кампус, осмотрись там. У них хорошая библиотека. – Она улыбнулась ласково и безмятежно, и на одну чарующую секунду я снова увидел ее юной. – Сможешь пригласить меня на ланч.
– Как долго будет идти зимний курс?
– Несколько недель. Послушай, – сказала Джоди, ставя бокал на стол. – Я хотела кое о чем с тобой поговорить.
Я поднял брови и сказал:
– Вперед.
– У них есть свободное место на эту весну. Я хотела бы попробовать.
– Учить?
– Знаю, звучит безумно, и я понимаю, что не для того проучилась еще шесть лет, чтобы вернуться в класс…
– Но как же твоя аспирантура? Клиническая работа, которой ты хотела заняться…
– Знаю-знаю! – сказала она смеясь и подперла подбородок ладонью. – Мне действительно нравится учить. Я люблю детей. И студентов.
Я почувствовал, что беседа опасным образом приближается к нашему больному месту: желанию Джоди иметь детей. Я был раздражен, приняв это за ее пассивно-агрессивную попытку коснуться старой темы.
– Что ж, – сказал я. – Если ты хочешь этого…
– То есть ты не против?
– А почему я должен быть против?
– После всех лет обучения…
– Ты должна заниматься тем, что тебе нравится. Передумаешь – вернешься к исследованиям. Думаешь, сможешь получить это место?
– Да, – прошептала она, почти задыхаясь от радости. – Я правда так думаю.
– Черт, – сказал я. – Тогда вперед.
Ночью мы снова занялись любовью – нежно, без той дикой страсти, что разгорелась в первую неделю жизни в новом доме, когда мы трахались на диване в гостиной.
– В чем дело? – сразу же после секса спросила Джоди.
– О чем ты?
– Ты словно витаешь в облаках.
– Звучит приятно, – сказал я.
– Это из-за тетрадей? Из-за того, что я вытащила их из мусорки в Лондоне?
– Нет.
– Тогда что случилось? Я чувствую: что-то не так… – Она погладила меня по груди. – Я это знаю.
Поцеловав жену в лоб, я крепко обнял ее.
– Решил отмолчаться, да? – спросила она через некоторое время.
Я ничего не сказал и в конце концов провалился в бессонную дрему, а Джоди встала, приняла душ и вернулась в постель.
Где-то перед рассветом я очнулся от ощущения, что холодная рука коснулась моей груди. Вскочил в кровати, едва подавив крик. Джоди крепко спала рядом со мной. Удивительно, что она не проснулась от моего резкого движения… На другой стороне комнаты сквозь щель в шторах я видел проклюнувшуюся в чернильном космосе половинку луны и жемчужное сияние замерзшего озера под ней.
Я сонно провел ладонью по лицу – глаза еще привыкали к темноте. Во мне нарастала тревога, требовала:
Как и в первую ночь в доме, я посмотрел через перила на прихожую внизу. Коробок там уже не было, и лунный свет свободно струился в окна. Я замер, сжимая потные кулаки, и прислушался к тишине в доме. Слушал и слушал. Чего же я ждал? Мне это было неясно. Что меня разбудило? Я не знал.
В подвале я попытался включить лампочку – махал руками, словно дирижировал посадкой целой тучи самолетов, и наконец почувствовал, как ее шнур скользнул по лицу. Вспыхнул свет и опалил мне сетчатку. Зажмурившись, я стоял в центре подвала, пока глаза не привыкли. Затем огляделся – искал лужицы на полу. Их не было.
Мой взгляд упал на отпечаток ладони в дальнем конце комнаты. Пугливая, слишком тревожная часть моей души была убеждена, что он исчезнет или, что еще хуже, я найду новые – целые дюжины – по всей стене… но след остался на месте. Одинокая детская ладошка.
Конечно, меня по-прежнему беспокоило ее присутствие, но было еще кое-что тревожившее. Важное и упущенное, едва заметное. Я не мог сказать, что именно.
Пришлось вернуться в кровать. Меня съедала тревога: я чувствовал, что что-то проглядел, и сей факт все утро не давал мне покоя. Джоди ушла на занятия, и я попытался писать, но, ничуть не удивившись, обнаружил, что не могу сконцентрироваться. Выпил слишком много кофе, блуждая по дому и любуясь легким снежком в слуховые окна на втором этаже.
К полудню я трижды проверил отпечаток на стене. Ничего не изменилось, но в ясном свете он выглядел не так зловеще. Честно говоря, я уже на треть убедил себя в том, что Джоди права. Возможно, он был здесь все это время. Открытая банка краски? Наверное, после работы я оставил ее там, а не под лестницей, как думал… Но отпечаток был детским, а детей у нас не было.
Я решил расчистить комнату, которая станет нашим кабинетом. Там все еще стояли стопки коробок; некоторые возвышались до потолка. Я схватил одну – и едва не упал: она неожиданно оказалась совсем легкой. Побарабанив пальцами по ее боку, я вынес ее и другие пустые коробки к мусорному баку.
Какой-то винтик в моем рептильном мозге наконец встал на место. Я понял, что еще меня беспокоило в подвале. Странно, но ни со стеной, ни с отпечатком это связано не было. Стук по пустым коробкам звучал так же, как стук моих пальцев по гипсокартону прошлой ночью.
Там, внутри, была пустота.
Я постучал по стене в подвале. Конечно, звук был гулким, словно внутри ничего не было. Я прошел вдоль стены, все еще стуча, пока не услышал другой отклик – там, где гипсокартон был прибит к балкам или шлакобетону.
Подстегиваемый любопытством и тревогой, я убирал мусор от полой стены, пока не расчистил ее всю. Проверил швы, которые были не заклеены, мысленно вычисляя ее площадь. Подвал оказался меньше первого этажа, хотя я не понимал, как это может быть. Их площадь должна была быть примерно одинаковой. Конечно, это ничего не значило…
Прощупывая шов между двумя листами гипсокартона, я нашел крохотную выемку. Присмотрелся к ней, почти уткнувшись носом в стену. Это была петля. Ниже по шву – вторая, а у самого пола обнаружилась третья.
Это была не стена.
Дверь.
Но дверной ручки там не было. Я подошел к противоположному шву и попытался просунуть пальцы между листами гипсокартона, чтобы немного приоткрыть дверь. Не вышло. Возможно, она была заложена давным-давно.
Я прижал ладонь к двери и легонько надавил. Она чуть сдвинулась, затем отошла от стены и со скрипом приоткрылась на три или четыре дюйма, обнажив вертикальную полосу тьмы.
Я не сознавал, насколько был возбужден, пока не попытался открыть дверь еще немного – и тут заметил, как сильно трясется моя рука. Из горла вырвался слабый смешок.
Я открыл дверь.
Когда мы с Джоди переехали на Уотервью-корт, я уже написал четыре романа в жанре сверхъестественного хоррора – про духов, привидений и злокозненных сущностей, лелеявших коварные планы. Замерев в дверном проеме, открывшемся в подвальной стене, я подумал, что создал бессчетное количество подобных сцен. В книгах мои герои всегда чувствовали трепет и страх, стоя на пороге неведомого открытия.
Но мне, в отличие от них, страшно не было. Напротив, я чувствовал прохладное, почти наркозное удовлетворение, словно наконец решил невероятно сложный кроссворд.
Моей первой мыслью было:
Передо мной была маленькая комната без окон, забитая вещами. Огромные темные очертания вырисовывались во мраке подобно узору, но я не понимал, на что смотрю, и открыл дверь пошире, чтобы впустить свет, – однако лампочка в центре подвала была слишком далеко. Неожиданно для себя я потянулся в комнату, провел рукой по внутренней стене – и, к моему удивлению, нашел выключатель. Щелкнул им и подождал несколько секунд, чтобы понять, что вижу.
Это была детская… или некое ее
Все это выглядело как музейная экспозиция «Детская 1958 года» – такую можно увидеть за стеклом в Эпкоте[124] с латунной табличкой: «Копия спальни американского мальчика».
Я вошел в комнату, собираясь с духом, словно вступая в святую святых, но почувствовал только легкое головокружение. За исключением дизайнерского коврика, наполовину засунутого под кровать, пол был голым, и мои шаги отдавались эхом в крохотном пространстве. Я изучил полки с игрушками и стопку одежды на кровати. Носком кроссовки приподнял крышку и заглянул в сундук, полный плюшевых мишек, свинок, обезьянок и незнакомых мне существ.
Я дважды обошел стопку коробок в центре комнаты. Они выглядели старыми, местами их покрывала пленка черной плесени. Я открыл верхнюю коробку и обнаружил массу ярких одежек вроде тех, что лежали на кровати. Вытащил полосатую рубашку поло, казавшуюся почти новой, и уронил ее в коробку. Поставил картонку на пол, чтобы заглянуть в следующую: снова одежда. В третьей были игрушки: плюшевый медведь, бейсболка, старый бейсбольный мяч, разлезшийся по швам. Кроссовки (шнурки связаны, на подошвах закаменела грязь). Электрическая точилка для карандашей. Ось игрушечной машинки с пластиковыми колесами на концах. Детское иллюстрированное издание «Острова сокровищ».
Я просмотрел так все коробки. Мое изумление росло, голова кружилась все сильнее. Наконец осталась одна – самая нижняя. Точнее, то была не коробка, а ярко-голубой пластиковый контейнер с красной веревочной ручкой. Я почувствовал, как какая-то важная деталь пазла становится на место, но пока не понял, в чем именно дело.
Склонился над голубым контейнером, который был не больше банки с краской, и без малейшего усилия открыл его… Говорят, обоняние больше других органов чувств связано с памятью. Не сомневаюсь, что так оно и есть. Меня настигли запахи опилок, наполнителя клеток для хомячков, тлеющих стружек и совсем слабый запах полиуретана. Вдыхая смешавшиеся запахи, я переместился в раннее детство – задолго до ужасных дней, наступивших после смерти брата.
Внутри голубого контейнера лежал конструктор: кусочки дерева разных размеров, форм и оттенков (у меня в детстве был такой же). Когда мама продала его на гаражной распродаже, все деревяшки потрескались, почти вся краска облупилась.
Но детали этого конструктора выглядели как новые. Я взял один кубик, поднес к носу, понюхал… Сладостно-горький аромат детства.
Я вспомнил рассказ Адама про Илайджу Дентмана и понял, что нахожусь в его спальне и вижу вещи Илайджи. Этот маленький склеп был ужасным… но здесь мальчик спал, играл и молился перед сном.
На шее выступил холодный пот, во рту пересохло. Что за родители держат ребенка в каморке, скрытой подвальной стеной? В комнате без окон, без дневного света…
Внезапно я вспомнил рождественскую вечеринку у Адама и слова Айры Штейна:
– Ты должна спуститься в подвал и кое-что увидеть, – сказал я жене, когда она вернулась домой. Было полшестого, и небо уже потемнело: я целый день копался в вещах Илайджи Дентмана.
Уставшая Джоди положила книги и сумочку на кухонный стол. Посмотрела на меня так, словно я подошел к ней в темном переулке с недобрыми намерениями, направилась к холодильнику и достала пиво.
– Только не говори, что нашел новые отпечатки на стенах, – с раздражением попросила она.
– Лучше, – сказал я.
– Ты принимал душ? Выглядишь неважно.
– Идем, – позвал я, уже шагая по коридору к подвалу. – Только взгляни.
Она последовала за мной.
– До нас в доме жил маленький мальчик, – сказал я у подножия лестницы, пока Джоди плелась по ступенькам. – Илайджа приехал сюда с мамой и дядей, когда его дедушка заболел.
Я намеренно умолчал о том, что малыш утонул в озере за домом. Джоди спустилась, и я взял ее за руку и повел к проему в стене подвала.
– Ты не поверишь, но я, кажется, нашел место, где он жил.
Мы стояли плечом к плечу на пороге комнаты Илайджи Дентмана, как парочка в ожидании поезда в подземке. Я засмеялся, все еще потрясенный своей археологической находкой, шагнул в комнату и стал обходить коробки, которые расставил на полу.
Джоди замерла в дверях. На ее лице проступило полнейшее непонимание… вернее, напротив: совершенно правильное
– Посмотри на это, – сказал я. – Они держали здесь бедного мальчишку… как пленника.
Джоди медленно подняла руку ко рту. Ее лицо побелело, как скисшее молоко.
– Похоже на подземное бомбоубежище, или капсулу времени, или укрытие на случай ядерной войны.
– Как… как ты нашел это?
– Прямо за гипсокартоном. Толкнул – и стена отъехала, как гребаная потайная дверь в гробнице фараона! – Я поманил Джоди внутрь. – Входи, взгляни на это.
– Нет.
Она не сдвинулась с места.
– Что?
– Вылазь оттуда. Мне здесь не нравится.
– О чем ты? Разве это не чертовски странно?
– Вот именно.
Я постучал кроссовкой по пластиковому контейнеру с конструктором и сообщил:
– У меня в детстве тоже такой был.
– Как мило. Пожалуйста, выходи оттуда.
Я смотрел на нее через порог. Из-за разделявшего нас расстояния казалось, что она находится в другом мире. Странное чувство рассеялось, я подошел к жене и растер ей предплечья.
Джоди подняла глаза, но взгляд был далеким, словно я превратился в дым и она смотрела сквозь меня.
– Эй, – сказал я. – Да что с тобой?
Дурацкая ухмылка поблекла, когда я понял.
– Ты знаешь про Илайджу. Ты напугана потому, что в курсе: он здесь умер. Я прав?
Мои слова удивили ее – она знала про мальчика, но не ожидала, что и
– Ответь на вопрос, – попросил я. – Ты ведь уже знала про него?
– Мне рассказала женщина на рождественской вечеринке Адама и Бет. – Джоди подошла к стиральной машинке с сушилкой, словно заинтересовавшись ярко-оранжевой упаковкой моющего средства на одной из решетчатых полочек под ступенями лестницы. Я гадал, не была ли та женщина Нэнси Штейн. – Потом я спросила об этом у Бет, и она подтвердила: все правда.
– Почему ты ничего не говорила мне?
– А разве
– Я пытался защитить тебя. Говорить было ни к чему.
– И я решила защитить тебя! – Она посмотрела на меня, и я увидел слезы в ее глазах. – Не хочу, чтобы ты ругал меня за это. Не позволю. Я помню ночь в доме Адама после похорон твоей мамы. И я была рядом, когда призрак Кайла тебя преследовал. Я слышу, как ты говоришь о нем во сне. А еще знаю, как ты занимаешься самокопанием, мучаешь себя.
Она сжала бутылку пива так сильно, что я испугался, как бы стекло не треснуло.
– Да, я не знала, что ты в курсе, и не хотела тебе говорить. Если бы мне пришлось хранить эту тайну ради твоего душевного здоровья, я унесла бы ее в могилу.
– Боже. Обидно, что ты считаешь меня таким слабаком.
– Вырасти уже. Не пытайся навязать мне вину. Я не виновата.
Джоди была права. Несмотря на то что я чувствовал себя преданным, мне было понятно, почему она молчала. Я слишком хорошо помнил ночь после похорон матери, слова, сказанные в гневе, и удары.
– Ладно, – наконец проговорил я, подходя к ней. Обнял ее и почувствовал, как пивная бутылка упирается мне в живот. – Все хорошо.
Джоди вздохнула мне в плечо, и я отстранился. Думал, что в ее глазах увижу слезы, но их не было. Она выглядела смертельно уставшей.
– Хочу вызвать кого-нибудь, чтобы избавиться от всего этого. – Она кивнула в сторону комнаты Илайджи. – И я больше не желаю говорить о случившемся с мальчиком. Это печально, но не имеет к нам никакого отношения.
– Верно, – сказал я, одной рукой массируя ей плечо. – Это не имеет к нам никакого отношения…
На следующее утро я позвонил в фирму «Грузовики и перевозки Аллегейни» и поговорил с парнем с несчастливым именем Гарри Питерс – о вывозе вещей Илайджи. Нам придется ждать десять дней, и я понимал, что эта отсрочка не слишком понравится Джоди. Впрочем, если она и вспоминала о потайной комнате с детскими сокровищами, то не показывала этого.
Я же, напротив, лазил в подвальную каморку при каждом удобном случае, несмотря на обещание жене не делать этого. Меня словно магнитом тянуло к вещам Илайджи.
История о случайной смерти мальчика, которую рассказал мне Адам, и находка похожей на склеп детской комнаты раздули во мне уже угасавшую творческую искру. Писательский кризис прошел, морок рассеялся, как тяжелый морской туман, и передо мной снова засверкали яркие огни большого города.
Я потерял интерес к книге, которую пытался написать – бросил после нескольких глав, уже прочитанных и одобренных Холли, – и начал создавать образы вымышленной (а может, не такой уж вымышленной) семьи, полной отвратительных и нездоровых отношений. Мать-одиночка и ее единственный сын съезжаются с дядей мальчика и престарелым дедушкой перед самой смертью последнего. Какую жизнь ведут эти персонажи? Что происходит с мальчиком, вынужденным жить в комнате десять на десять, напоминающей о «Бочонке Амонтильядо»[125]?
Конечно, от меня не укрылось сходство обстоятельств гибели Илайджи и моего брата. Оба утонули примерно в одном возрасте. После смерти их комнаты остались нетронутыми, сохранились как жуткие экспозиции – детская Илайджи в подвале дома 111 по Уотервью-корт и детская Кайла в нашем жилье в Истпорте. Адам был старшим, а потому мы с Кайлом делили комнату на двоих. После его смерти отец вытащил из нее мои вещи, и я ютился в комнате Адама до того холодного декабрьского дня, когда все принадлежавшее Кайлу собрали и унесли в гараж.
Что случилось с его вещами, я так и не узнал. Когда отец умер, а мать переехала жить к сестре в Элликот-сити, мы с Адамом вернулись в дом детства, чтобы выполнить волю отца. Я ожидал найти вещи Кайла в гараже – столкнуться с ними, как убийца в Судный день, – но обнаружил, что они пропали. Это было даже хуже, чем увидеть их снова, поскольку означало, что родителям, пусть даже раз, пришлось разбирать вещи погибшего брата. Ужасно было думать о том, какую боль они при этом испытали.
Я понятия не имел, как выглядел Илайджа Дентман, и наградил вымышленного мальчика чертами Кайла. Тот был хрупким, светловолосым, с большими глазами, длинными ресницами и россыпью веснушек на переносице. Единственный блондин в нашей семье: улыбка фортуны. Я писал и писал, слова лились потоком и к концу каждого дня оставляли меня без сил, но в восторге.
Однажды вечером, когда Джоди уехала с Бет, я позвонил Адаму и попросил зайти. Он нарисовался на крыльце в темно-синей полицейской форме с фуражкой в руках – так он выглядел в два раза больше. Из-за бронежилета под рубашкой его тело казалось похожим на бочонок виски.
– Что стряслось? Ты задыхался, когда звонил.
Я отвел его вниз и показал ему комнату.
– Срань господня! – Адам в ужасе глядел на то, что я обнаружил. –
Как и Джоди, он остался на пороге, словно незримая преграда мешала ему войти в каморку.
Позже тем вечером мне снова захотелось писать. Но я устал ютиться на диване с тетрадью на коленях, а потому уселся в кресло на колесиках, которое стояло в подвале, и, вкатившись в комнату Илайджи, расположился за его письменным столом. Отрегулировал высоту сиденья, открыл тетрадь и лихорадочно начал писать.
Я в общих чертах изобразил персонажей, похожих на Туи Джонса, Айру и Нэнси Штейнов. Обрисовал рождественскую вечеринку у Адама и тайную комнату за стеной в подвале. Детально описал летящую лестницу в озере… и конечно, Илайджу Дентмана, моего главного героя, трагического персонажа. Бедного мальчика, которого держат в подземном склепе вместо детской. Каким ребенком он был? Каково это – оказаться запертым в подвале, когда тебе всего десять лет? Я вспомнил об обувной коробке с мертвыми птицами, и по спине побежали мурашки.
Творческий кризис остался в прошлом. Я летел в гавань на дирижабле цвета грозовой тучи, летел высоко-высоко над мерцающими огнями и сетью далеких улочек. Плыл. Парил.
Когда я наконец отложил ручку, кисть болела. На среднем пальце вздулась большая мозоль. Тетрадь наполняли изящные абзацы и детальные описания… И все же мне не хватало
Это предстояло выяснить.
На часах было всего 11:15, когда я прибыл в Уэстлейкскую публичную библиотеку; горизонт уже обложили стальные тучи, обещавшие снег.
Библиотека была невысоким кирпичным зданием на перекрестке улиц Мэйн и Глассхаус; ее обступали тонкие и голые клены. Внутри стояла мертвая тишина. Как всегда, оказываясь в библиотеке, я подошел к стеллажу с литерой
За стойкой пожилая женщина с лицом доброй бабушки посмотрела на меня поверх бифокальных очков и улыбнулась. Она втирала себе в руки антисептический крем.
– Привет, – сказал я. – Мне бы хотелось пролистать прошлые номера местной газеты.
– Уэстлейкской? «Чернохвостого оленя»?
– Да, городской, – ответил я, думая:
– Как далеко в прошлое вы хотите заглянуть? Если года на два, у нас есть копии в кладовой. Если дальше, то я найду вам микрофиши… – Словно извиняясь, она добавила: – Знаю, они чуточку устарели, даже для кончика дьяволова хвоста, но библиотека еще не перенесла все эти файлы в базу данных.
– Никаких проблем, – уверил я.
Хотя вокруг никого не было, она наклонилась над столом и заговорщически прошептала:
– По правде говоря, я не люблю компьютеры. Не доверяю им. Слишком много кнопок, слишком много возможных ошибок. Я старая женщина и не собираюсь учиться танго и тустепу, если вы меня понимаете! – Она улыбнулась, и ее напудренные щеки вспыхнули. – Боже… наверное, это звучит так, словно я – параноидальная дура.
– Вовсе нет. Я тоже предпочитаю писать на бумаге, – сказал я. – А микрофиши ни к чему: мне нужно в прошлое лето плюс-минус месяц.
– Что ж, – сказала она. – Вам понадобится единорог.
Я моргнул.
– Что?
Библиотекарь покопалась в обувной коробке, которую достала из-под прилавка, и выудила из нее кольцо с ключами. На брелоке болтался резиновый единорожек. Краска облупилась; на его задних ногах, похоже, отпечатались следы зубов. На вид фигурке было лет сто.
– Сюда, – сказала библиотекарь.
Я обогнул стойку и последовал за ней в лабиринт книжных полок.
– Вики почему-то настаивает, чтобы двери запирались. Никто вроде не собирается вломиться сюда и украсть у нас старые газеты.
– Что вы сказали чуть раньше? Про хвост дьявола?
– Кончик дьяволова хвоста, – повторила она. – Так говорила моя мать. Это значит – полная глушь. Как у нас в Уэстлейке.
– Мне нравится.
– Не поймите меня неправильно, – сказала она. – Это чудесный маленький городок.
Я имел в виду, что мне нравится поговорка ее матери, но решил не объясняться.
Мы дошли до непримечательной двери в задней части библиотеки. На деревянную поверхность приклеили постер с пушистым рыжим котенком, свисавшим с ветки. Надпись под картинкой – странно, но с ошибкой – гласила:
Библиотекарь выбрала нужный ключ и распахнула дверь. Заглянула внутрь и включила свет. Из темноты проступила комната не больше туалета. У стены стоял стеллаж со стопками газет. Еще здесь были стол и стул и желтый блокнот, висевший на гвоздике, вбитом в гипсокартонную стену.
– Блокнот – это каталог, – сказала она и отдала мне ключи. – Вот это ключ от здешнего туалета. Наверное, Вики думает, что кто-нибудь заявится сюда и украдет наши писсуары. Хотите кофе?
– Нет, спасибо.
– Что ж, позовите меня, если что-то понадобится. Я – Шейла.
– Спасибо вам, Шейла.
Когда она удалилась, я вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Воздух был затхлым, пахло плесенью и опилками, а вернее – старыми газетами. Я снял блокнот с гвоздика и пролистал страницы. Потребовалась пара минут, чтобы разобраться с каталогом, но, поняв систему, я без труда нашел нужные выпуски.
«Чернохвостый олень» был еженедельником; каждый номер чуть толще меню придорожной забегаловки. Я не знал, в какой день прошлого лета утонул Илайджа Дентман, и потому начал с первой недели июня – листал и листал страницы. Газеты были немногословны, и я решил, что долго искать не придется. Такое ужасное событие, как смерть местного ребенка, предположил я, естественно попадет на первую полосу.
В Уэстлейке, Мэриленд, особо ничего не происходило. По большей части газета рассказывала о жизни людей, местных конкурсах, рекламировала здешние фирмы и изредка размещала некрологи о жителях, ушедших в мир иной. В статьях было мало стоящей информации, но они позволяли заглянуть в сердце и душу городка, ныне ставшего мне родным.
А затем мне в глаза бросился заголовок:
МЕСТНЫЙ МАЛЬЧИК ТОНЕТ В ОЗЕРЕ
По спине побежали ледяные мурашки. Меня парализовала реальность случившейся трагедии. Я задержал дыхание (понимал, что это неправильно, но ничего не мог с собой поделать).
Прямо под заголовком в левой части статьи была помещена школьная фотография Илайджи Дентмана. Он оказался белокожим и светловолосым, с круглым лицом и прищуренными глазками, но на этом сходство с Кайлом заканчивалось. Это был один из кеймартовских портретов с фальшивыми задниками – простой и обыденный, но от взгляда мальчика почему-то хотелось разрыдаться.
По словам Дэвида Дентмана, дяди ребенка, тем вечером Илайджа купался в озере и играл на летящей лестнице. Дэвид присматривал за ним из окна гостиной, а мать мальчика спала наверху. Когда стало темнеть, дядя взглянул в окно и увидел, что Илайджа исчез. Он бросился к озеру и начал звать племянника, но тот не отвечал. Дядя вошел в озеро, все еще выкрикивая имя мальчика, но он не отзывался. Дэвида охватила паника, когда на ступеньках плывущей лестницы он увидел темные пятна, похожие на кровь; он поспешил домой и вызвал полицию.
Копы поверхностно обыскали берег и окружающий лес. Опросили соседей. Газета процитировала Нэнси Штейн, подтверждавшую историю Дэвида. Она гуляла с собакой и видела, как Илайджа играл на плывущей лестнице. Позже вечером она услышала громкий вскрик у воды. Тогда Нэнси не придала этому значения, но теперь…
Дочитав статью до конца, я чувствовал себя так, словно меня ударили под дых, – в ней была одна важная деталь, о которой Адам не упомянул: тело Илайджи так и не нашли. По словам начальника полиции, летом озеро было особенно глубоким, и после обильных дождей ил на дне взбаламутился, так что видимость была нулевая. Они прочесывали озеро весь вечер и все утро, но так и не обнаружили мальчика.
Последняя новость о нем была на первой странице следующего номера. Полиция установила, что мальчик упал с лестницы, ударился головой об одну из ступенек, потерял сознание и утонул. Тест ДНК подтвердил, что на досках была кровь Илайджи. Крик, который слышала Нэнси Штейн, тоже был его. Он свалился с лестницы и вскрикнул, ударившись головой о ступеньку. Дело закрыли.
Я перечитывал статью снова и снова, не в силах ничего понять. Конечно, озеро большое, но все же это замкнутый водоем. Как можно было не найти тело? Неужели мальчик утонул и погрузился в ил так быстро? Мне это казалось маловероятным.
– Я все же решила принести вам кофе, – сказала Шейла, и я едва не подпрыгнул от неожиданности: погрузившись в раздумья, не слышал, как открылась дверь. Шейла поставила пластиковый стаканчик на стол рядом с газетами. Посмотрев поверх моего плеча, она прочла заголовок и покачала головой, словно ее это ужасно разочаровало.
– Помню этот случай. Чудовищная трагедия.
– Они так и не нашли тела, – сказал я тонким, изумленным голосом.
– Ужасно, когда нечто подобное случается с кем-то юным. – Она нахмурилась, морщинки наползали одна на другую. – Зачем вы читаете об этом кошмаре?
– Мы с женой только что переехали в город, и я услышал об этом… – Я слабо ей улыбнулся. – Наверное, мне стало любопытно.
– Молодому человеку вроде вас не стоит интересоваться такими ужасами. Вы должны думать о рыбалке, о футболе, о жене.
– Я пишу хоррор. Интерес к ужасам – мой хлеб с маслом, Шейла, – признался я, поднимая стаканчик и отхлебывая кофе.
Когда я назвал ее по имени, она просияла гордо, как мать, ребенка которой хвалят.
– И что же вы пишете? Рассказы?
– Романы.
– Правда? Это чудесно! Издали что-нибудь?
– Все, что написал. – Я почти ненавидел этот вопрос.
– Отлично! А у нас в библиотеке есть ваши книги?
– По правде, одна из них у вас на полке. Под литерой
Внезапно я захотел избавиться от нее и решил, что это выход.
– Вот это да! Глазго, вы говорите? Как город в Шотландии.
– Именно.
Улыбка Шейлы стала такой широкой, что я испугался, как бы ее лицо не треснуло.
– Знаете, что я собираюсь сделать? Найти книгу и попросить вас подписать ее. Надеюсь, вы не против? Я поставлю у входа маленький крутящийся стеллаж с книгами местных авторов! – Она прижала руки к груди. – Чувство такое, словно в нашем городке появилась звезда.
Когда Шейла убежала, я вернул желтый блокнот на гвоздик. Прежде чем уйти, я поддался внезапному порыву и еще раз просмотрел статьи об Илайдже Дентмане. Бросил через плечо быстрый взгляд, вырвал нужные страницы и торопливо засунул их в задний карман джинсов.
– Какого черта ты не рассказал мне, что они так и не нашли тела Илайджи Дентмана?
У Адама был выходной, и мы сидели за барной стойкой «Текилового пересмешника», прихлебывая пиво. «Смешник», как его называли постоянные клиенты, представлял собой темный сельский бар с закопченными кирпичными стенами и кошмарными пузырившимися половицами. Рассохшаяся барная доска на стене, россыпь круглых столиков, старый музыкальный автомат, собиравший пыль у туалета. Голые потолочные балки, почерневшие и ненадежные, рассказывали о готовке на жире, чудовищным образом вышедшей из-под контроля. У бара были свои призраки и свои тени, и он ничем не отличался от подобных заведений по всей Америке.
Разве что стеной, представлявшей собой не закопченные кирпичи, но множество полок красного дерева, на которых стояли сотни, если не тысячи книг в кожаных переплетах.
Их корешки потрескались и расслоились, выдавленные на обложках названия стали нечитаемы. Книги были везде – занимали каждый дюйм полок, тянувшихся вдоль стены. Одни лежали горизонтально, другие торчали вертикально, вбитые между томами с такой силой, что достать их было не проще, чем вытащить гвоздь из доски голыми руками. Копии иллюстраций блейковских «Песен невинности и опыта» висели на стенах в рамках. Цвета рисунков за стеклом были яркими и чистыми и совсем не подходили грязному деревенскому бару.
– О чем ты? – спросил Адам. – Я рассказал тебе все.
– Нет. Ты говорил, что он утонул. Но не сказал, что тела так и не нашли.
Он стряхнул пенную шапку со своего пива одним пальцем и уныло подтвердил:
– Ну да. Мы его не нашли.
– Как такое возможно? Озеро ведь без притоков.
– Оно очень большое и глубокое, – вздохнул Адам и потер лицо. – Никто не видел, как мальчик упал, а значит, мы не знали точного времени смерти. Все, что у нас было, – утверждение Нэнси Штейн. Она слышала крик за пару часов до начала поисков. Ты знаешь, что происходит с телом, которое провело под водой часа два?
– Эй… – Я поднял руки, словно сдаваясь. – Я не критикую работу полиции.
Глаза брата сузились.
– А как ты узнал об этом? Расспрашивал местных?
– Сходил в библиотеку и пролистал старые газеты.
– Зачем?
Я попытался ответить непринужденно. Не хотел, чтобы он знал: я пишу об этом книгу.
– Из любопытства, наверное.
– Ага, конечно. – По его тону было ясно: он мне не поверил.
– Где ты был в тот день? Участвовал в поиске?
– Да.
– И как это было?
– Ужасно. Меня просто тошнило от всего этого! – Адам уперся ладонями в барную стойку. – Самые большие наши проблемы – это редкие случаи вандализма на Мэйн-стрит и бунтующие подростки, которые считают забавным принести на порог полицейского участка мусорный бак.
– То есть вы были не готовы расследовать то, что случилось с Илайджей?
– Мы хорошие копы, если ты клонишь к непрофессионализму. Знаем, как делать свою работу, и выполняем ее. – Он сосредоточенно смотрел в свой бокал. – Мы потеряли парня в Ираке. Он самовольно оставил часть – сказал, что ему нужно кое с кем встретиться… Черт.
Он уставился в сумрак бара.
– Мы хорошие полицейские, вот о чем я.
– Не сомневаюсь.
– Черт, – повторил он, прикончил пиво одним глотком и заказал еще бокал.
– Кто беседовал с Нэнси Штейн?
– Мой напарник, – проговорил Адам. – Дуглас Кордова. Ты видел его на рождественской вечеринке, помнишь?
В голове всплыл смутный образ: гигант с грудью как бочка и милым, почти детским лицом.
– Конечно, – ответил я. – А Дентманов не обвиняли?
– Официально – нет.
– Но у вас к ним были вопросы?
– Нет. Когда исчезает ребенок…
– …смотришь сперва на родителей, – закончил за него я. – В нашем случае – на мать и дядю.
– Такое случается: ищешь, ищешь и так и не находишь тела, – сказал Адам.
Я подумал:
– А что насчет детской? Той, что я нашел в подвале? Это же самая жуткая вещь, какую мне доводилось видеть!
– Да, – уклончиво ответил Адам. Он меня не слушал.
– Вероника Дентман специально оставила там вещи – спрятала, как грязную тайну.
– Ничего необычного, – сказал Адам.
– Детские книжки, бейсболки, вязаные перчатки, кроссовки, одежда, игрушки…
– Люди справляются со смертью как могут. Для Вероники Дентман это, возможно, был единственный путь все пережить – быстро убраться из города и оставить прошлое в прошлом.
– Думаю, это грубо и бесчувственно. Странно.
Адам застонал.
– А как же мама и папа?
Я отхлебнул пиво и спросил:
– А что с ними? Они скорбели, когда умер Кайл, но не стали стирать его из памяти. В доме все еще были его фотографии, его вещи. Им понадобился почти год, чтобы очистить его комнату, бога ради!
Со дна памяти поднялось яркое воспоминание, как я нашел игрушечные машинки под кроватью Кайла после его смерти. Пришлось несколько раз моргнуть и отхлебнуть еще пива, чтобы прочистить горло.
– Об этом я и говорю, – сказал Адам. – Все справляются как могут. Мама и папа действовали по-своему. Черт… может, я стал копом, потому что подсознательно хотел спасать беззащитных.
Я почувствовал, как он на меня смотрит, но не взглянул в ответ. Все еще думал о тех игрушечных машинках. Легче всего было пялиться в стакан.
– Ты написал о нем кучу книг, – наконец сказал Адам.
– Одну, – ответил я. – И только. Причем ее автор – Александр Шарп, а не я.
Отражение Адама в зеркале за барной стойкой ухмыльнулось. Он сжал мое плечо. Воздух потек из легких, словно я превратился в аккордеон.
– Братишка, мне ужасно неприятно это говорить, но ты написал четыре романа, и в каждом кто-то тонет, или едва не тонет, или из озера встает призрак. Хочешь сказать, что ты понятия не имел, что делал все это время?
Его слова меня потрясли. Мне это и в голову не приходило. Но когда я услышал, как он говорит правду, меня озарило, словно на горизонте взорвалась ядерная бомба. Теперь мне все стало ясно. Даже чертовы
Черт, неужели всем, кроме меня, это было очевидно? Неужто я и правда словно ослеп? Я прикусил нижнюю губу и не стал говорить, что моя нынешняя работа – набросок истории об Илайдже Дентмане и об ужасной семье, жившей в доме до меня, – называется «Плывущая лестница».
– Ты хочешь сказать, что стал копом из-за трагедии с Кайлом? – спросил я, желая уйти от темы. Мой голос немного дрожал, но не думаю, что брат, выпивший вдвое больше меня, заметил это.
Адам вздернул одно плечо.
– Может быть. Не знаю. Странно было бы думать, что смерть Кайла не имеет к этому отношения. Все равно что сказать: на нас не влияют окружающие события и случаи. Наш младший братишка умер – конечно, это изменило нашу жизнь!
Мне хотелось спросить, просыпался ли он в поту, задыхаясь, чувствуя, как призрачные руки тянут его на дно – в речную могилу. Хотелось спросить, вскакивает ли он в постели посреди ночи, заслышав шаги в коридоре, затихающие, едва задержишь дыхание и прислушаешься, прислушаешься, прислушаешься. Такие кошмары мучили меня все детство… а потом появились вновь – вернулись, как старый призрак, чтобы сводить с ума. Я гадал, какие силы сокрыты в моем новом доме. Какие тени скользят по его коридорам?
При мысли об этом по спине у меня побежали мурашки.
– В любом случае, – продолжал Адам, – с точки зрения профессионала – то есть с моей точки зрения – ты слишком быстро сделал выводы насчет комнаты в твоем подвале.
– Да? И какие же?
– Для начала, ты предполагаешь, что это детская Илайджи, только потому, что нашел внутри кроватку и его вещи.
– И это плохое предположение?
– Не плохое, но не подкрепленное фактами. Нужно осмотреть все проулки, прежде чем делать вывод. Другой вариант: Вероника и дядя мальчика, Дэвид Дентман, перенесли все вниз уже
– Вот дерьмо, – сказал я. Второй раз за пять минут Адам не напрягаясь пробивал дыры в моей картине мира. А ведь этот ублюдок выпил больше меня. – Наверное, ты прав. Я об этом не подумал.
В моем животе словно сдувался воздушный шарик. Восторг, который я почувствовал, описывая выдуманных Дентманов, почернел и съежился, и мне стало страшно, что туман творческого кризиса вернется и накроет город.
– И все же… – голос Адама оборвался.
– Что?
– Ну… – сказал он, все еще осторожный, даже под хмельком. – Даже если это не детская, остается один вопрос.
– Какой?
– Для чего изначально использовалась та комната?
Я задумался над этим. А может, и мы оба – ведь Адам молчал несколько долгих секунд.
– Мужики, – сказал Туи, проходя мимо бара и подмигивая, как заговорщик. – Все в порядке?
Я вскинул руку.
– Все путем, спасибо.
Позади нас в музыкальном автомате заиграл Джонни Кэш.
– Хочу кое в чем признаться, – сказал я после слишком длинной паузы. А потом рассказал Адаму, как после переезда в Лондон выкинул старые тетради с историями о Кайле. – Тогда я не знал, почему сделал это, но теперь, кажется, понимаю.
Я ждал от Адама каких-то слов или хотя бы вопроса о том, как я пришел к этому открытию, но он молчал. Пришлось мне откашляться и продолжить:
– Я чувствовал себя ужасно из-за того, что произошло между нами на маминых похоронах. Тогда я вел себя как засранец, ты и Бет не заслужили такого. Джоди тоже.
Не сводя глаз со своего пива, он буркнул:
– И ты не заслужил.
– Я выкинул тетради, надеясь, что все наконец забуду.
– Получилось?
Мое лицо покраснело, как раскаленный уголь. Я посмотрел в зеркало на стене бара, только чтобы убедиться, что от волос не исходят волны жара.
– Получилось? – повторил Адам.
– Как же трудно ответить…
– Почему?
– Потому что действительно получилось. Мне неприятно об этом говорить, но в Лондоне я почти не вспоминал о Кайле. Словно ничего не случилось. Я даже помню, как читал в газете о девочке, утонувшей в Хайгейтском пруду, и подумал:
– Ты просто пытаешься найти золотую середину, – сказал Адам, допивая пиво. – Не проклинай себя, не скорби, но и не забывай о случившемся.
Он посмотрел на часы.
– Пора по домам. Уже поздно.
Я едва не схватил его за запястье, едва не задал последний вопрос, крутившийся в голове уже много дней:
В конце концов, все знали, куда отправляются мертвые: в землю.
…Когда я вернулся, Джоди уже спала. В доме стоял ледяной холод. Я укрыл жену вторым одеялом и поцеловал в щеку. Она шевельнулась и что-то пробормотала. Ее рука выскользнула из-под одеяла и нашла мою. Сжала.
– Не хотел тебя будить, – прошептал я, садясь на край кровати.
– Хммм, – сонно выдохнула она. – Все в порядке. Ты идешь спать?
– Пока нет.
– Хочешь, расскажу кое-что забавное?
– Конечно, – сказал я все еще шепотом.
– Перед твоим приходом я встала, чтобы принять ванну.
– Да, – сказал я, гладя тыльную сторону ее ладони. – Это так непристойно.
– Я не о том, – сказала Джоди. – Слушай…
– Слушаю.
– Я пошла в ванную, включила свет и зажмурилась, потому что он был ярким, а я спросонья. Понимаешь?
– Да, – сказал я.
– Я зажмурилась, глянула в зеркало – и увидела отражение. Знаешь что? Это была не я… – Ее лицо на сугробе подушки казалось бледным, словно луна. – Угадай, в кого я превратилась?
– В кого?
– В тебя, – сказала Джоди. – Я превратилась в тебя. Пусть на секунду, но стала тобой.
Я наклонился и поцеловал ее в лоб. Она была такой теплой.
– Тебе приснилось, – сказал я.
– Нет, – ответила она. – Неправда. Я не спала. Как думаешь, что это значит?
– Не знаю, – сказал я, подтыкая ей одеяло.
Джоди перекатилась набок, и я заметил тень улыбки у нее на губах.
– Я тоже не знаю, – проговорила она, и ее веки опустились. – Думаю, в этом и есть красота тайны.
Я поцеловал ее в третий раз и выскользнул в коридор – проверить термостат. Он все еще показывал шестьдесят восемь градусов, хотя по ощущениям в спальне было не больше сорока пяти[126]. Я видел, что у меня изо рта выходит пар.
– Это чертовски странно.
Я заметил сияние в кабинете напротив спальни. Просунул голову внутрь и щелкнул выключателем. Джоди поставила свой стол у стены; на нем стоял монитор, испускавший волны аметистового сияния, доисторический принтер и стопка джазовых компакт-дисков. Всю стену над столом занимали дипломы, наградные листы в рамках, «Кто есть кто среди американских студентов», табличка «Выдающаяся женщина года» – прямиком из ее альма-матер. На полу маленьким городком возвышались стопки учебников по психологии и ксерокопий, таблиц и графиков, исчерканных разноцветными молниями ссылок. Я почувствовал себя настоящим преступником из-за того, что не помог Джоди с уборкой кабинета и она занималась этим сама.
Дрожа, я спустился вниз. Из-за нашей борьбы с вредной и ненадежной печью я приноровился колоть дрова на заднем дворе. Мы почти постоянно жгли их в камине гостиной. Я взял с парадного крыльца несколько новых поленьев и подкормил ими огонь.
Минут через пять он весело разгорелся. Я достал бутылку «Чивас» из нашего унылого маленького бара в коридоре и плеснул виски – на один палец – в граненый стакан. Сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и стал наблюдать за игрой пламени в очаге. Виски обожгло пищевод и согрело ступни.
Я просидел у камина около часа, глядя, как огонь меркнет и постепенно угасает, и вспоминал разговор с Адамом в баре Туи. Мне удалось честно сказать ему, что я забыл о Кайле после переезда в Лондон, и признаться, как мне теперь стыдно за это. Я не врал. Но, вернувшись в Штаты, переехав в Уэстлейк, в этот старый дом с его шепотками, тайнами и холодными руками у меня на груди среди ночи, почувствовал, что прошлое возвращается. Если лондонская квартирка была убежищем, то теперь я словно барахтался в колодце, пытаясь удержать голову над водой. Меня пугало, что я не понимал, одержим ли воспоминаниями о Кайле. Казалось, что надо мной, как каменотес, трудилась какая-то сила – отщипывала по кусочку в надежде сломать.
Я подумал об Илайдже Дентмане – о том, что его тело так и не вытащили из безмолвной темной воды. Значит, он все еще там: белесый, раздутый труп с глазами, провалившимися внутрь черепа, объеденный рыбами. Внутренним взором я увидел почерневшие кончики пальцев, из которых лезут кости, и зеленые волосы, волнующиеся как водоросли на блестящем куполе черепа, погрузившемся в ил.
Встал и направился к бару. Поставил бутылку «Чивас» на место и повернулся к лестнице.
Что-то металлическое лязгнуло и загудело в глубине дома, словно кто-то специально ударил гаечным ключом по замерзшей трубе.
Я поднялся до середины лестницы; сердце бешено колотилось.
Раздался новый лязг – на этот раз пугающе громкий и исходивший из воздухоотвода. Следом послышался далекий свист, похожий на сирену приближавшейся пожарной машины. Звук медленно нарастал, пока не превратился в постоянное, ровное гудение.
Я прокрался по лестнице, встал на четвереньки в прихожей и приблизил лицо к вентиляционному отверстию в полу. Я не чувствовал поднимавшегося оттуда тепла, но звук был такой, точно печь только что включилась. Знакомое непрестанное гудение…
Оно звучало как голос.
Какая-то глубинная часть моей души, хранившая животные инстинкты, подняла тревогу. Я приложил ухо к вентиляционному отверстию и прислушался: смутное
Я вскочил на ноги. Сердце билось в груди, как дикий зверь в клетке.
Не прошло и десяти секунд, как я стоял на пороге подвала, вглядываясь в кромешную чернильную тьму, и потной ладонью сжимал дверную ручку.
– Ну хватит, – сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало грозно. – Это должно прекратиться.
Подождал пару мгновений, опасаясь некоего ответа из темноты – тихого шелеста или появления горящих глаз у подножия лестницы. Ничего не случилось.
Замерзший, я отправился спать.
– Я хочу отвезти вещи Илайджи его матери, – сказал я.
Стояло светлое январское утро, в воздухе пахло мескитовым деревом. Мы с Адамом огибали озеро, держа в руках пластиковые стаканчики с кофе, из которых поднимался пар. Впереди Джейкоб и Мэдисон носились среди деревьев, бросаясь друг в друга грязноватыми снежками. Их смех летел в воздухе, как перезвон церковных колоколов. Сегодня было теплее, чем в прошедшие недели, но лед на озере все еще выглядел толстым и прочным. На фоне чистого, точно вымытого, неба резкими штрихами вздымалась горная цепь.
Адам отхлебнул кофе и вытер рот тыльной стороной ладони.
– Зачем? – Он глядел на замерзшее озеро и частокол черных сосен на другом берегу. Его глаза казались стальными, а взгляд был пронзительным; от обветренных губ тянулась лента пара.
– Трудно объяснить, – сказал я. – Мне кажется, так будет правильно. Для меня и для мамы мальчика.
Он прожег меня взглядом.
Я быстро добавил:
– Это насчет золотой середины, помнишь? Мы говорили о ней в баре Туи.
– Зачем ты вообще мне это рассказываешь?
– Потому что ты знаешь, где сейчас живет Вероника Дентман. А если не знаешь, то выяснишь это для меня. Ты же коп…
Звук его смеха был похож на треск шутихи.
– Что не так? Значит, я засранец, потому что хочу сделать доброе дело?
– Мы уже говорили об этом. Вероника Дентман не забрала вещи не просто так. Одобряешь ты ее решение или нет – неважно. Я думал, ты вызвал мусорщиков, чтобы все вывезти.
– Они еще неделю не покажутся, – сказал я, но солгал. Этим утром я позвонил в «Грузовики и перевозки Аллегейни» и отменил заказ. Я не сказал об этом Джоди и точно не собирался говорить Адаму… но, еще раз обдумав все случившееся после переезда в Уэстлейк, я понял, что не позволю незнакомцам забрать и, скорее всего, уничтожить вещи Илайджи.
– Думаю, это плохая идея.
– Ты ошибаешься.
– Нет. Я считаю, ты переходишь черту, лезешь не в свое дело. Эта женщина прошлым летом потеряла сына. Она прекрасно знала, что делала, оставляя здесь эти гребаные коробки.
– В том-то и дело, – возразил я. – Не уверен, что она знала. Может, тогда это казалось ей лучшим выходом, но теперь, по прошествии времени, она захочет получить вещи сына.
– Ты что, доктор Фил[127]?
– Я серьезно. Вдруг она жалеет, что оставила все здесь? Вдруг она сделала это необдуманно и теперь ненавидит себя?
– Даже если так, тебе какое дело?
Мы добрались до поляны у мыса озера; в сплетении голых серых ветвей виднелся дом Штейнов. Мы сели на пень, достаточно большой, чтобы на нем уместились двое, а Джейкоб и Мэдисон носились в поле. Всякий раз, когда они срывались с места, снег белой радугой летел у них из-под ботинок.
Адам предложил мне сигарету, и я взял ее. Другую он сунул себе в рот, смял пустую пачку и бросил в маленькую урну, прибитую к стволу ближайшего дерева.
Я не ответил Адаму, и вопрос повис между нами.
– Послушай, – наконец сказал брат. – Что ты будешь делать, если явишься на порог к бедной женщине с машиной, полной игрушек ее мертвого сына, и она разрыдается? Думаешь, тебе станет лучше? Думаешь, это пойдет
– Ты не понимаешь.
– Прекрасно понимаю. Речь вообще не о гребаном мальчишке Дентманов.
– О чем же?
Адам отвернулся и пробурчал:
– Забудь.
– Нет, – настаивал я. – Хочу, чтобы ты мне сказал.
– Проклятье. Разве не ясно? Ты зашел в очередной тупик и, как обычно, пытаешься сделать или сказать что угодно, лишь бы почувствовать себя немного лучше, невзирая на чувства окружающих.
Адам причинил бы меньше боли, если бы врезал мне в челюсть. Думаю, он тоже это понял, потому что смотрел на меня чуточку дольше, чем надо, и немного смягчился, прежде чем отвернуться.
Я бросил сигарету на землю и встал.
– Черт, – простонал Адам. – Прости. Вышло грубее, чем я хотел.
– Вышло как надо…
Почему-то у меня начали трястись руки. Я сунул их в карманы, чтобы спрятать.
– Можешь ненавидеть меня, если хочешь, но я не стану молча смотреть, как ты ищешь неприятности.
– К черту все. Думаешь, ты гребаный супермен, защищающий нас от ужасов этого мира, или мученик в терновом венце – только потому, что ты мой старший брат? На случай, если до тебя не дошло: мне уже не тринадцать. Я могу о себе позаботиться.
– Перестань, ладно? – Адам говорил так ровно, что мне захотелось ему вмазать. – Мир не против тебя. Я – тоже. Твое «я во всем виноват» продолжается уже долгие годы.
Что-то важное сломалось внутри. Я развернулся.
– Ты просто кусок дерьма. Оттолкнул меня, когда мы были младше, из-за того, что случилось с Кайлом. Если ты со мной не согласен, ты снова и снова швыряешь в меня те же самые камни. Ты урод, Адам.
Он вскочил с яростью, которой я в нем не подозревал. Я ненавидел себя за трусость, но все же отшатнулся.
– Я никогда тебя не отталкивал и не винил в смерти Кайла, – сказал он. – Только за то, каким засранцем ты стал после его гибели.
– Ты понятия не имеешь, через что я прошел…
– Я тоже был гребаным ребенком. Это
Дрожь в руках перекинулась на предплечья. Я открыл рот, желая сказать что-нибудь… хоть что-то… но только слабо застонал. Через секунду Адам у меня перед глазами раздвоился и поплыл.
– Боже, – сказал брат и обнял меня за шею. Поцеловал в висок.
– Отвянь, – пробормотал я, на самом деле не желая, чтобы он отстранился.
– Ты мой брат. Ты все, что у меня осталось.
– У тебя есть Бет, – возразил я. Кивком указал на детей, возившихся в сугробе. Их голоса звучали как крики птиц. – И эти милашки.
Адам хмыкнул, когда Мэдисон поскользнулась и села в сугроб.
– Черт, – сказал он, все еще обнимая меня. – Может, ты и прав.
Вечером он зашел к нам с адресом, нацарапанным на тетрадном листке в линейку.
Среди ночи меня разбудили шлепки босых ног в верхнем коридоре. Я автоматически выбрался из кровати, не обращая внимания на Джоди, дремавшую рядом, и вышел в коридор. Глаза еще туманил сон. Потянулся к выключателю, но не смог его нащупать. Прислушавшись, я уловил шаги босых ног, сбегавших по лестнице.
На миг, показавшийся вечностью, я замер. Не понимал, проснулся ли, грежу ли – или хожу в полусне. Кожа была ледяной, а внутри все пылало, как в лихорадке. Я перегнулся через перила и глянул в прихожую. Сперва ничего не было видно. Присмотревшись, я заметил тень – мальчика, застывшего у стены рядом с лестницей. Не мешкая, я повернулся и начал спускаться, одной рукой скользя по перилам, чтобы не упасть в темноте.
Когда я оказался внизу, ребенок исчез. Лунный свет струился в прихожую через большие окна и ложился на ковер сияющими голубыми полыньями. Я замер, покрывшись липким потом, и не знал, что делать дальше.
– Илайджа?.. – Это был шепот. Просто вздох – ведь ничего другого не могло вырваться в ту секунду из сжавшегося горла… Маленький призрак не ответил.
Позади меня раздался шелест, или мне это просто показалось. Я развернулся. На миг забыл, где нахожусь. Странно безмятежный, зашагал по коридору, пытаясь найти мальчика, которого, я знал это точно, не могло здесь быть. Все звуки казались чрезвычайно громкими: мое дыхание, скрип и щелчки половиц, шлепки моих босых ног, ступивших с липких досок на ковер в прихожей. Ворсинки под пятками казались огромными и почти колючими. Шаги шуршали.
Коридор выходил в гостиную.
Я подумал, что реальность – состояние ума, как сон и вымысел. Все на свете – выдумка. Фокус в том, чтобы зацепиться за что-то, удержаться любой ценой, пока не сможешь снова обрести себя.
Я подумал:
Остановился прямо в центре гостиной – замерзший, одинокий, не зная, какого черта мне здесь понадобилось. В одном из окон я видел выпуклый, пронзительный глаз луны. Чувствовал, как свет фонарей впивается в сетчатку. Мне показалось, что дверь подвала на другом конце дома открылась. Показалось, что по ступенькам, перепрыгивая по две за раз, снова зашлепали босые ножки – спускались в ледяную, забытую Богом тьму…
Но я не шевельнулся.
Мне надоело гоняться за призраками.
Вероника Дентман жила в невзрачном мэрилендском городке между Камберлендом и нагорьем реки Потомак. Ночные новости там смотрели на питтсбургском канале.
Бо́льшую часть путешествия я ехал по вьющейся ленте безымянной дороги сквозь густые, припорошенные снегом леса и бесконечные поля. Утро провел, заправляясь черным кофе и автоматически выкуривая сигарету за сигаретой – жалкая попытка успокоить взвинченные нервы. Когда я проснулся, голова пульсировала от боли, все тело ломило – верный знак, что я подхватил какую-то дрянь. Прогулка среди пустошей немного помогла, но тревога грызла мое нутро, как паразит.
Рядом со мной на пассажирском сиденье стояла картонная коробка с вещами, которые я забрал из комнаты Илайджи, чтобы вернуть его матери. Между сиденьями торчали несколько дорожных карт Западного Мэриленда; на нескольких даже не было городишки, в котором жила Вероника.
Я думал, что поездка займет примерно час, – не только потому, что так мне сказал Адам, но прикинув расстояние между Западным Камберлендом и Уэстлейком по одной из карт. Однако ближе к концу путешествия я сбавил скорость на узких, поросших лесом проселочных дорогах, заблудившись и поворачиваясь, как роза ветров, и это добавило к поездке лишнее время. Я слышал истории о людях, даже в наши дни умудрявшихся так заплутать в лесу, что живыми их больше не видели. (Или вообще больше не видели.) В общем, я привык к светофорам и дорожным знакам, а не к длинным заснеженным гравийкам и морю хвойных деревьев вокруг.
Минут через двадцать блуждания я выехал на пустые, неухоженные улицы забытого горного городка. Он оказался совсем не таким, как я думал. Уэстлейк был аккуратным, дружелюбным и чистым, даже слишком роквелловским, а это место смотрелось как его дегенеративный брат. Дома – чуть больше трейлеров с прицепами – теснились, как товарные вагоны в депо. Они были маленькими и жалкими, их цвета не сочетались между собой. Кое-где отвалились ставни или облупился сайдинг. К крышам некоторых были приколочены старые шины. Алюминиевые сушилки для белья поднимались во дворах, как миниатюрные опоры линии электропередачи, и тускло поблескивали на солнце.
Все дома были ограждены, но речь шла не о крашеном белом штакетнике, столь популярном в Уэстлейке. Эти дворы, как тюремные, оплетала ржавая сетка, немного напоминавшая колючую проволоку на окнах лечебниц для душевнобольных. У одной двери стоял остов огромной антенны, похожей на грудную клетку, объеденную стервятниками. Даже снег здесь казался грязным.
Еще через несколько минут неудачной навигации я нашел улицу Вероники. Это оказалось нелегко – табличка с названием была согнута и вылезала на дорожную часть, как шлагбаум. Я повернул вправо, огибая ее по широкой дуге, и всмотрелся в ветровое стекло, пытаясь различить номера домов. Это тоже оказалось непросто: у одних кованые железные номера у входной двери прятались в тени осыпавшихся портиков, у других от номеров остались только выцветшие пятна на деревянных почтовых ящиках.
Улица оканчивалась тупиком у подножия заросшего лесом холма. Я не нашел дома Вероники и подумал, не ошибся ли Адам. Дал задний ход и вернулся к началу улицы, ощущая каждый взгляд, направленный на меня из темных окон сквозь жалюзи. Снова доехал до тупика и остановил машину. Либо Адам дал мне неправильный адрес, либо торнадо унес дом Вероники…
Я наклонился над рулем и всмотрелся в ветровое стекло. Оно затуманилось от дыхания, и я включил обогреватель и подождал пару секунд, пока с поверхности не исчезнут призрачные узоры. В первый раз увидеть это не получилось, но теперь я заметил: изрытая колеями гравийка, расчищенная от снега, бежала сквозь сосны вверх по склону холма.
Я тронулся с места и поехал по ней. Низко висевшие сосновые лапы шлепали по капоту. Лес оказался таким густым, что на земле почти не было снега. Я катил по дороге на вершину холма, пока впереди не открылась широкая поляна.
В центре стоял модульный дом – больше, чем трейлеры с прицепом, стоявшие вдоль улицы, но почти такой же ветхий. Как и все остальные дома в Западном Камберленде, жилище Вероники выглядело так, словно его сбросили с большой высоты на эту поляну, полную замерзших сорняков и мертвых листьев, жутких и огромных искусственных подсолнухов и древних шезлонгов. Перед домом лежала старая тракторная шина – вместилище тощего, голого куста. У левой стены стояла пирамида проволочных клеток – ловушек для крабов или кроликов. Внутри до сих пор каменели бесцветные кусочки приманки.
Ветровое стекло снова затуманилось – мое дыхание стало тяжелым.
Я выключил зажигание, взял коробку с пассажирского сиденья и вышел из машины. Заметил движение справа, резко повернул голову к дому – и с облегчением обнаружил похожую на зонтик сушилку для одежды, дрожавшую на ветру. Вдалеке надрывалась злая собака.
Я поднялся на крыльцо – доски были хрупкими, дыры, зиявшие в них, казалось, жаждали поглотить мои лодыжки – и постучал в дверь, затянутую москитной сеткой.
А потом стал ждать – целую вечность. Не слышал внутри никакого шума. Машин снаружи не было.
Входная дверь открылась; теперь между нами осталась только грязная москитная сетка. За ней стояла Вероника Дентман – в этом я был уверен, хотя представлял ее совсем иначе. Она оказалась маленькой, очень хрупкой, с огромными темными глазами и неровно подстриженными черными волосами. На вид ей было лет тридцать восемь или сорок, но пожелтевшая кожа и мертвый взгляд делали ее гораздо старше.
Эти огромные беспокойные глаза смотрели на меня.
Я ждал каких-то слов, но она просто глядела.
– Мисс… эээ… Вероника Дентман?
Она нахмурилась.
– Кто вы?
Слова вырвались у нее изо рта, почти сливаясь. Я заметил, что зубы у нее плохие.
– Простите, что побеспокоил, мэм. Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.
– Он принадлежал моему отцу. – Она опустила глаза на коробку у меня в руках. Черты ее лица чуть смягчились – она поняла, что внутри. А потом уставилась мне в лицо. Пронзительные черные глаза сверлили меня сквозь заплесневелую сетку.
– Простите, – повторил я. Просто не знал, что еще сказать. – Я не хотел вас тревожить.
Вероника приоткрыла дверь с москитной сеткой на несколько дюймов, и петли взвизгнули, словно кошка, которую варят заживо.
– В коробке вещи моего сына?
– Да, мэм.
Глаза-прожекторы снова уставились на меня, впитывая каждую деталь, словно внося в каталог для дальнейшего рассмотрения. Когда я решил, что она скажет мне валить с ее земли, Вероника открыла дверь с сеткой и жестом пригласила меня войти.
Гостиная оказалась маленькой и тесной. На полу лежал рыжевато-коричневый ворсистый ковер прямиком из 1975-го, разномастная мебель наводила на мысли о незнакомцах, застрявших в комнате ожидания. Стены по большей части были голыми, шторы на окнах задернуты. Я уловил слабый запах кофе из кухни. Внутренняя отделка дома – тускло освещенные деревянные панели по стенам – напомнила о церковной исповедальне.
– Не думал, что смогу вас найти, – проговорил я, пытаясь завязать беседу.
– Кто вас прислал?
Вопрос застал меня врасплох. Я промямлил:
– Ээээ… никто.
– Зачем вы здесь?
– Чтобы отдать вам это. – Коробка в моих руках с каждой секундой становилась все тяжелее – я сжимал ее, вне себя от смущения.
– Поставьте на стол, – сказала Вероника, махнув рукой в сторону круглого карточного столика у входной двери.
Я опустил коробку на несколько конвертов, адресованных Дэвиду Дентману. Только потом до меня дошло, что она все еще могла жить с братом.
Засунув руки в слишком тесные карманы джинсов, я посмотрел на Веронику. Она казалась болезненно худой; серенькое платье, по-видимому сшитое вручную, висело на ней, как на вешалке. Ее руки были длинными и худыми – под кожей синели толстые вены. Она заправила жидкие волосы за уши, и моему взгляду открылся кривой шрам, сбегавший со лба по левому виску и обвивавший ухо.
Мне оставалось только заговорить:
– Я не знал, что делать с ними. С коробками. Их было так много, и я не смог просто избавиться от них. В общем, я подумал, что вы… возможно… Мне очень жаль.
– Дэвид убрал их вниз, да? В комнату за стеной?
– Да, – ответил я. – В подвал. Что… что это за
На кухне что-то зашипело. Запахло горелым кофе.
Вероника ничего не сказала. Просто развернулась, босая, и точно призрак выплыла из комнаты в кухню.
Затаив дыхание, я услышал, как звякнул кофейник и захлопали, открываясь и закрываясь, дверцы шкафчиков. Их петли оказались такими же скрипучими, как и у двери с сеткой. Пока Вероники не было, я оглядел комнату. В воздухе висел запах горя, чувствовалось, что кто-то здесь потерял ребенка: дом наполняла затхлая, затворническая атмосфера – горечь разряженных батареек. Было еще кое-что… Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять: здесь нет ни фотографий, ни журналов, ни книг, ни безделушек – никаких отпечатков личности. Единственным предметом роскоши в комнате был телевизор – по нему с выключенным звуком шел «Магазин на диване».
Вероника вернулась, сжимая в ладонях кружку черного кофе, словно монашка – чашу для причастия. Она молча протянула ее мне.
– Спасибо, – сказал я, понимая, что почти шепчу – так, словно эта хрупкая женщина бросится прочь, услышав громкое слово.
– Вам что-то от меня нужно? – спросила она. – Вы за этим приехали?
– Нет. Я же сказал. Просто хотел вернуть вам кое-что из вещей Илайджи.
Она нахмурилась, услышав его имя.
– Я ничего не выкинул, – продолжил я. – Они все еще в подвале. Жена хочет, чтобы я от них избавился, но я приехал убедиться, что вам они не нужны.
– Я не хочу говорить об этом.
– Хорошо.
Со двора донесся рокот мотора. Голова Вероники дернулась к двери. Шум двигателя смолк, и я услышал, как хлопнула дверца машины. Женщина повернулась ко мне. На ее лице отразился такой ужас, словно она только что увидела чудовищную аварию.
– Это Дэвид? – спросил я. – Ваш брат?
– Не следовало вам сюда приходить.
– Я не хотел вас расстраивать.
– Плохо, что вы здесь! – Она выхватила у меня кружку. Кофейная гуща выплеснулась и обожгла мне руку. – Вас здесь быть не должно.
Входная дверь открылась. Я не понимал, насколько темно в этом доме, пока солнечный луч не упал внутрь, словно перст Божий. Я прищурился. Силуэт в дверном проеме был крупным и широкоплечим – фигура дровосека или ходячего цементовоза.
Я сдержанно кивнул в ее направлении.
Дэвид Дентман вошел в дом, хлопнув дверью с сеткой. У него была светлая кожа, открытое лицо, рыжеватые волосы и ясные, пронзительные глаза странного, еще не виданного мной цвета. Рубашка шамбре с закатанными до локтей рукавами открывала покрасневшие от солнца предплечья, похожие на вползающих под ткань питонов.
– Что такое? – спросил он, ни к кому не обращаясь.
– Меня зовут Трэвис Глазго, – запинаясь, сказал я. По спине градом катил пот, и болезнь тут была почти ни при чем. – Мы с женой переехали в ваш старый дом в Уэстлейке.
– Глазго, – повторил он, словно пробуя имя на вкус. Большая, как бейсбольная перчатка, ладонь исчезла за спиной – в заднем кармане его рабочих штанов.
На один жуткий миг я подумал, что он вытащит нож и порежет мне лицо. Вместо этого Дэвид достал потертый кожаный бумажник, почти такой же толстый, как книжка в мягкой обложке, и бросил его на столик рядом с коробкой.
– Дом принадлежал моему отцу, – просто сказал он, повторяя за сестрой. – Могу я вам чем-то помочь, мистер Глазго? Вы приехали сюда из самого Уэстлейка?
– Я просто привез вам вещи.
Дентман повернулся к коробке. Кажется, он сразу ее узнал – возможно, потому, что упаковывал вещи мальчика после его смерти. Я представил себе эти огромные, стальные руки, набивавшие коробки плюшевыми зверятами. Картинка могла бы быть забавной, но здесь, в этом доме, я находил ее жуткой.
– Вы – коп?
– Разве я похож на копа?
– Вас послал Штроман?
– Кто такой Штроман?
Дентман подошел к коробке, открыл крышку и заглянул внутрь. Смотрел и жевал нижнюю губу. Тусклые лучи осветили его лицо, на миг позолотили щетину на шее и щеках. Он безразлично повернулся ко мне.
– Вас сюда копы послали?
– Конечно, нет. Я нашел вещи в подвале и решил привезти их. Подумал, что это была ошибка, – добавил я, сглатывая слюну с таким усилием, словно она была гранитной.
– Вы купили дом со всем содержимым.
– Прошу прощения?
– Дом. В банке вам должны были сказать. Все, что внутри, теперь ваше, не наше.
– Вы не понимаете. Я здесь не для того, чтобы жаловаться. Просто хотел…
– Глазго… есть такой коп, – сказал он. – Я помню фамилию.
– Я не коп. Вы думаете об Адаме Глазго, который живет неподалеку от вашего бывшего дома. Он коп и мой брат.
– Это он вас сюда послал?
– Нет, – настаивал я. Моя доброжелательность сменилась гневом. – Послушайте, Дэвид. Я просто хотел…
– Думаю, это
– Я понял, что вы напрасно меня обвиняете.
Он поднес палец к моему лицу – так близко, что я мог бы пересчитать волоски на фалангах.
– Ты сейчас стоишь в моем доме, приятель. Тебя сюда никто не приглашал. Подумай дважды, прежде чем разевать рот. – Он пинком распахнул дверь с сеткой. – Пожалуй, тебе пора. Что скажешь?
Идя к двери, я в последний раз обернулся – посмотреть на Веронику. Она молчала все это время, и я надеялся, что у нее на лице прочту объяснение странной недоброжелательности. Ее не было в гостиной. Наверное, ушла в другую комнату, пока я гадал, не разобьет ли мне лицо ее брат.
– Послушайте, – сказал я Дэвиду, замерев на пороге. – Простите. Я не хотел вас обидеть. Клянусь.
Дэвид Дентман ничего не ответил, только захлопнул дверь у меня перед носом.
Пришла лихорадка, тряская и жестокая, и пару дней я провел в мареве бреда. Сны – те, которые удалось запомнить – были отрывочными и параноидальными, словно снятые режиссером, неудачно закинувшимся кислотой.
В одном из них я бежал по темному узкому коридору. Стены, пол и потолок давили тем сильнее, чем быстрее я несся; в конце концов пришлось упасть на четвереньки и продвигаться ползком, извиваясь. Наконец я увидел крохотную дверцу, словно из «Алисы в Стране чудес». Дверца была сделана из маленьких деревянных деталек конструктора, соединенных вместе, как продолины и поперечины бамбукового плота.
Я толкнул дверь и пролез в отверстие. Стены сдавливали грудную клетку, впереди двигалась тьма. Тени то подступали, то отходили от меня, будто насмехаясь. В лучах света проступила маленькая прихожая. Прямо передо мной в паутине ветвей, мертвых листьев и старых промокших газет стояли четыре голые и слепые твари – серые, как разбухший от воды труп. Они едва заметно шевелились.
Я застрял между стен, между мирами. Застрял, словно комната, спрятанная в подвале.
Я утонул.
В другом сне я стоял мокрый с ног до головы и меня трясло, как в лихорадке. На плечи было накинуто полотенце, а детектив Рен спрашивал меня, что случилось той ночью у реки. У него за спиной в первых лучах рассвета полицейские в форме патрулировали лесные тропки и натягивали по периметру желтую ленту. Я слышал урчание лодок у причала и чувствовал вонь выхлопов, доносившуюся от залива.
Вдруг в руках у детектива Рена оказалась стопка книжек в мягкой обложке. Он свалил их на стол, внезапно появившийся между нами, и мы очутились в комнате для допросов с жужжащими зеленоватыми флуоресцентными лампами и бесцветными шлакобетонными стенами.
– Это твои книги? – спросил он. – Ты их написал?
Я кивнул.
– Как тебе это в голову пришло?
Я сказал, что не знаю.
– Все, что ты тут написал, случилось прошлой ночью на реке, – произнес детектив. Он был крупным. Жирная кожа лица, острый взгляд… Казалось, он видит меня насквозь.
– Все, что ты написал в этих книгах, было в точности как у реки, парень, – повторил детектив Рен. – И теперь я думаю, что, возможно, ты все спланировал.
Я зарыдал и сказал, что это не специально.
Детектив Рен посмотрел на меня с отвращением. Затем его лицо обмякло и побагровело, а глаза вылезли из орбит и оказались по бокам его стремительно сужавшейся головы. Руки утонули в рукавах мятой рубашки, а брюки обвисли и упали на пол. Под ними оказались не ноги, но конический хвост, похожий на кишку угря. Тварь скользнула вниз по грязному берегу и с плеском погрузилась в темную реку. Подняла спинной плавник, словно акула, и молнией прорезала чернильные волны.
Затем передо мной оказался разъяренный Дэвид Дентман. Обхватив мою голову ладонью, он снова и снова впечатывал ее в ступени плывущей лестницы.
Я проснулся с пересохшим горлом, липкий от пота, чувствуя на лбу холодную руку: Джоди убирала мокрые волосы с моих глаз. Солнце садилось, и деревья за окнами спальни словно пылали. Я поглядел на обочину – моя жена стояла в снегу рядом с Бет. Они разговаривали. Что-то внутри меня сжалось. Прохладная рука исчезла с моего лба, и я наконец смог закричать.
Что-то о башенке из картонных коробок – лодочных пирсов, цеплявшихся один за другой, пока не превратятся в лестницу в небо.
В другом сне мне привиделось, что я женат на женщине, в чреве которой растет монстр. Меня звали Алан, и я жил у собственного озера в другой части страны. Даже во сне я спиной и плечами чувствовал жар лета, проникавший сквозь рубашку. Казалось, кожа вот-вот почернеет и растрескается.
Лихорадочные смутные сны.
Позже мне приснилось, что я выбрался из кровати и скользнул по коридору. Внизу послышался слабый, призрачный шепот. Я проплыл по лестничной площадке и вцепился в перила обеими руками. Посмотрел вниз и различил только неясную тень у стены. Пришлось развернуться и спуститься по лестнице в прихожую. Голос зазвучал чуть громче, и сердце подсказало мне, что это Джоди.
Я вплыл в гостиную. Даже во сне меня охватило странное чувство: я знал, что брежу. Мои ноги едва касались ковра, голова была как наполненный гелием шарик. Порывистый ветер летал по гостиной и рвал шторы на окнах. На секунду я задумался, откуда он взялся. Я видел затылок сидевшей на диване Джоди. Подошел к ней, прислушался к ее словам… и понял, что она не говорит, а нежно и ласково мурлычет знакомый мотив. Эту песенку часто пела мне мама, когда я был ребенком:
Моя ладонь легла на плечо Джоди. Пение оборвалось. Я посмотрел ей на колени – и мальчик, которого она баюкала, тут же исчез.
– Куда он пропал? – спросил я.
– Он вернется, – тихо ответила Джоди и стала напевать без слов.
– Он?.. – начал я.
– Да, – сказала она. – Мальчик.
– Я так и думал.
Ее мурлыканье успокаивало.
– Ты так красиво поешь, – сказал я.
Она улыбнулась (мне не нужно было видеть ее лицо, чтобы это почувствовать).
– Спасибо, – сказала она.
– Жаль, что я сплю, – проговорил я.
– Нет, – ответила Джоди. – Ты не спишь.
Ускользая от мира, понимаешь, что он от тебя тоже ускользает. Затем остается Серость, Бездна – и ты пребываешь в ней. Как раковая клетка. Как кусочек зараженной плоти в чашке Петри. Ты опускаешь взор – и она там: зияющая серая дыра в центре твоего существа. И когда ты глядишь в нее, то видишь только себя, смотрящего в ответ.
Тебя отстранили, заменили воздухом, молекулами, частичками электрического света. Тебя стерли, удалили. Когда это произошло, раздался хлопок – молекулы заполнили пространство, которое ты занимал всего миллисекунду назад, покрывая место и время, уничтожая само воспоминание о твоем бытии. Тебя больше нет.
Ускользая от мира, ты понимаешь, что никогда в нем и не был, ведь природа не знает умирания. В общем, если тебя больше нет – значит, ты и не существовал.
Я пришел в себя в среду. В доме царила тишина, Джоди была в колледже. Очередной буран накрыл город, и далекие сосны выглядели как остроконечные шляпы ведьм, только белые.
В доме было очень холодно. Термостат показывал шестьдесят восемь градусов[128], но я нисколько ему не доверял. Болезнь оставила меня без сил, с больной головой. Во рту пересохло, так что я пошел на кухню и поставил кофейник на плиту.
Допивая вторую кружку, я немного пришел в себя и решил сходить к Штейнам – расспросить их о Дентманах. После визита в дом Вероники и Дэвида в Западном Камберленде я понял, что с этой семьей что-то не так. Странные характеристики, которыми я наделил воображаемых Дентманов, не дотягивали до реальности. Адам рассказал мне все, что знал о них, но этого было мало. Конечно, Штейны – их ближайшие соседи – могли быть в курсе того, что творилось в этой семье. Я жаждал узнать о Дентманах как можно больше (не только из-за книги, но и из жгучего любопытства).
История, которую я набросал в тетрадях, рассказывала о несчастном ребенке – его держали в подвальном плену душевнобольная мать и дядя, находивший удовольствие в насилии над малышом. Когда мальчик становится достаточно большим, чтобы все рассказать, дядя (мой вариант Дэвида Дентмана преемственности ради сохранил реальное имя) понимает, что нужно что-то делать. Он убивает героя и выдает его смерть за несчастный случай. На этом я и остановился, заполнив своими лихорадочными каракулями три тетради. Теперь оставалось гадать, насколько верны были мои предположения…
Зазвонил телефон. Голос на другом конце линии был старым и грубым, как древний мешок с картошкой.
– Трэвис Глазго?
– Да. Кто это?
– Мистер Глазго, меня зовут Эрл Парсонс. Думаю, я уэстлейкский вариант Вудворда и Бернстайна[129]. Мне звонила Шейла Брукнер – дала наводку, так сказать. Заявила, что в нашей глуши появилась знаменитость.
– Шейла Брукнер? – протянул я, а потом понял: библиотекарь, которая проводила меня в архив. На миг мне подумалось, что этот тип звонит насчет страниц, вырванных из газет.
– Она сказала, вы занимались в библиотеке исследованием для новой книги.
– Хммм. Можно сказать и так… – Я обдумал его слова насчет Вудворда и Бернстайна и уточнил: – Вы журналист?
Эрл Парсонс рассмеялся. Звук был такой, словно старый трактор пытались завести на морозе.
– Вы так спросили, что я скоро лопну от гордости. До пенсии я работал на мельнице, а сейчас пишу для «Чернохвостого оленя», городок-то маленький. Признаться, меня смущает, что большинство моих коллег – студенты, изучающие журналистику в колледже.
– Чем я могу вам помочь?
– Нечасто знаменитость такого уровня переезжает в Уэстлейк! – И снова кашляющий смешок. – Вообще-то никогда такого и не было.
– Думаю,
– Один из которых я читаю прямо сейчас, – сказал Эрл, возможно пытаясь произвести на меня впечатление (впрочем, не думаю, что он лгал). – Ну и страшный!
– Да, они такие, – ответил я.
– Я бы хотел написать о вас, если позволите. Ваш переезд сюда – возможно, самое большое событие в жизни города с прошлой осени, когда Долли Мерфи выиграла конкурс по поеданию пирогов.
Я подумал о Илайдже Дентмане, утонувшем в озере за моим домом (это уж точно было круче), но промолчал.
– Не хочу навязываться, – продолжал Эрл. – Но, если будет время и погода позволит, с удовольствием с вами встречусь и побеседую.
Я собирался сказать, что это не проблема, и вдруг заметил движение в гостиной. Стояла середина зимы, и все окна были закрыты… но штора на окнах, выходивших на лужайку перед домом, колыхалась, словно от ветра. В горле что-то булькнуло, и на пару секунд я лишился дара речи.
– Конечно, если вам неудобно… – Эрл принял мое молчание за отказ.
– Нет, – наконец выдавил я (скорее пропищал, но не думаю, что Эрл это заметил). – Нет, все нормально. Я польщен.
– Как насчет завтрашнего дня?
– Хорошо.
– Я работаю не дома, так что вы должны прийти…
– Просто заскочите ко мне, – сказал я, не отрывая взгляда от штор. Они были полупрозрачными и рассеивали дневной свет, превращая его в меланхоличное гало. Сквозь ткань проступали четкие очертания детской фигурки – призрачного силуэта, прислонившегося к окну за шторой, покрывавшей его, будто саван.
– Как насчет полудня? – Голос Эрла доносился издалека, будто он вещал с луны.
– Хорошо.
– Да! Отлично! Увидимся, мистер Глазго.
– До свидания, – пробормотал я и повесил трубку.
Ладони вспотели, во рту появился ужасный привкус… Я медленно пошел в гостиную. С каждым шагом детская фигурка за шторой – Илайджа Дентман или то, что от него осталось теперь – растворялась в кустах остролиста, колыхавшихся на ветру за окном. Дойдя до штор, я не раздвинул их, чтобы увидеть, что принял ветки за призрак пропавшего мальчика. Острые листья скребли по стеклам, как зубы.
Я наклонился и приложил ладонь к воздухоотводу в полу за шторами. Почувствовал, как из отверстия струится поток холода. Шторы перестали трепетать. Я затаил дыхание. Через секунду где-то позади раздался громкий шелест. Я повернул голову – и увидел, что страницы одной из моих тетрадей подрагивают, словно кто-то пытается их перелистнуть.
Я позвал Илайджу по имени и подождал.
Ответа не было.
Внутри меня что-то взорвалось, и я произнес имя Кайла – на сей раз громче. Я был в смятении. На секунду ощутил себя тринадцатилетним мальчишкой в доме родителей в Истпорте – напуганным и потерянным среди ночи… Но нет – все проиходило здесь и сейчас. Я был взрослым мужчиной в собственном доме. Призраков не существовало: ни мертвых мальчиков, ни погибших братьев.
Пять минут спустя, надев рабочие ботинки и пальто, я взял бутылку Пино-нуар и вышел в метель. Ветер кусал щеки, снег все еще падал, когда я шагал по холму к дому Штейнов. За ветвями виднелся флажок дыма, развевавшийся над каменной трубой, клонившийся, как деревце на северном ветру. Я забрался на крыльцо и стукнул замерзшими костяшками в крепкую дубовую дверь. В глубине дома, кажется, играла классическая музыка.
Бархатные шторы на окне слева приоткрылись, а затем вновь сомкнулись. Через секунду дверь открыл Айра Штейн.
– Мистер Глазго, – сказал он, без сомнения удивившись моему приходу.
На нем были брюки со стрелочками и свитер на молнии, цвета опилок. Он улыбнулся мне; его глаза за слишком толстыми линзами обезоруживали.
– Гадко гулять в непогоду, не правда ли?
– Мне было немного неловко из-за нашего разговора на рождественской вечеринке у брата. Решил принести вам это… – Я протянул Айре бутылку вина.
– Что ж, спасибо. Надеюсь, я не доставил вам хлопот тем вечером.
– Вовсе нет. Я не знал о том, что случилось с мальчиком Дентманов, но Адам мне рассказал. Все нормально. Никаких неприятностей.
– Пожалуйста, входите! – Он отступил в сторону, распахнув дверь.
Потопав, чтобы стряхнуть снег с ботинок, я шагнул в дом, и Айра закрыл за мной дверь.
Внутри было как в музее. По стенам в латунных рамках висели огромные литографии древнеримских дворцов, средиземноморских гротов, кораблей, а еще бесчисленные европейские пейзажи. Мебель выглядела стерильной и нетронутой, как в каталоге. Восточный ковер, толстый, как матрас, совершенно глушил шаги. Я оглядел каменный очаг, в котором горел огонь, и застекленные книжные полки, заполненные переплетенными в кожу томами; на корешках книг не было ни морщинки. Пахло красным деревом, стружкой и давним ароматом сигар, как в зале собраний мужского клуба.
– Ух ты, – сказал я. – Прекрасный дом.
Белая мальтийская болонка, сидевшая у камина на покрытой атласом оттоманке, подняла голову и изучила меня слезившимися черными глазами. На заднем плане, потрескивая и хрипя, на старом патефоне
Айра сразу же направился к изящному бару и раздвинул стеклянные дверцы. Открыл бутылку Пино-нуар и налил в два бокала немного кроваво-красного вина. Один протянул мне и указал на кресло с подлокотниками и латунными гвоздиками на спинке. Я сел, и он разместился в таком же кресле прямо напротив меня.
Мальтийская болонка все еще осматривала меня, как пушистая белая королева; ее брови вопросительно поднимались и опускались.
Из коридора долетел голос Нэнси – она позвала мужа.
– Я здесь.
Женщина появилась в дверном проеме – такая же хрупкая, какой запомнилась мне на рождественской вечеринке. На ней были вельветовые брюки и свитер – к моему смущению, в точности такой, как у ее мужа. Болонка принялась тявкать, и Нэнси велела собаке замолчать:
– Ты помнишь мистера Глазго, нашего соседа, не так ли, милая?
Нэнси кивнула мне, холодно и не улыбаясь. Я заметил репродукции Одюбона[130] на стене у нее за спиной.
– Мистер Глазго.
– Пожалуйста, зовите меня Трэвис, – сказал я.
– На рождественской вечеринке я познакомилась с вашей женой. Чудесная женщина.
– Да, она ничего – всегда под рукой. – Конечно, я шутил, но у Нэнси, похоже, не было чувства юмора.
– Он принес вина, – проинформировал ее Айра с необычайной живостью, заставлявшей задуматься о тихом алкоголизме. – Могу налить тебе.
– Только не перед ужином, – твердо сказала она. – Оставлю это мужчинам.
Нэнси отвернулась и исчезла в коридоре.
– Ах, – сказал Айра, откинувшись на спинку кресла. Патефон заиграл новую мелодию. Точно я сказать не мог, но, похоже, это была вещь Дюка Эллингтона[131]. – Только послушайте!
Я смотрел сквозь стеклянные двери на задний двор, где сквозь голые руки деревьев поблескивал лед на озере. У дверей висело чучело большого канадского гуся. Он словно бы срывался с лакированного деревянного щита, удерживавшего его на стене.
Айра, наверное, подумал, что я восхищаюсь гусем, и спросил:
– Вы охотитесь?
– Пожалуй, нет… – На один безумный миг мне вспомнились мертвые птицы, которых я нашел в обувной коробке.
– Этого я подстрелил два лета назад на Восточном побережье, – прокомментировал Айра, оглядывая гуся через плечо. В ответ птица таращилась на нас мертвыми глазами. – Меня чертовски мучает подагра, но я все равно пытаюсь охотиться хотя бы раз в сезон.
Он поглядел на бокал.
– Хорошее вино.
Пино-нуар – дешевое столовое вино, так что эти слова человека, наверняка привыкшего к гораздо более дорогим напиткам, только подтвердили мое предположение: Айра Штейн был алкоголиком.
– Признаюсь, у меня был скрытый мотив навестить вас, – сказал я, когда Айра снова наполнил бокалы и сменил пластинку на патефоне.
– Неужели?
– Я пишу книгу об истории маленьких городков. Например, Уэстлейка. – Было неловко сразу же переходить к расспросам про Дентманов, и я выбрал дальний путь, чтобы поднять тему, не показавшись навязчивым. – Как я понимаю, вы с Нэнси живете здесь много лет.
– Почти двадцать пять. Наша семья переехала в город одной из первых – из Пенсильвании. Мы переехали сюда, когда я получил работу в университете. Английская литература… – Айра махнул в сторону камина, словно охватывая землю вокруг дома. – Я помню времена, когда на Уотервью стояли всего два дома. Везде, кроме Мэйн-стрит, рос лес.
– Полагаю, два дома – это ваш и Дентманов? – Логичное предположение: остальные дома располагались в отдалении и каждый был точной копией соседнего. Только наши жилища обладали хоть какой-то индивидуальностью.
– Тогда строили хорошие, крепкие дома. Не обшитую вагонкой дрянь… – Он понизил голос, словно планировал ограбить со мной банк. – Между нашими участками больше земли, чем у всех жителей этой улицы. Только посмотрите на них. Господи, дома просто наседают друг на друга! Нельзя посрать, чтобы сосед не пожаловался на вонь.
– Айра! – сказала Нэнси, возникнув у нас за спиной. – Боже…
Она покачала головой и ушла – судя по лязгу кастрюль и сковородок, на кухню.
– Но это правда, – заключил он, понизив голос. А затем завопил снова: – Нэн! Неси альбом! Нэн!
– Не нужно повышать голос! – крикнула она в ответ. – В чем дело?
– Парень хочет узнать об истории города. Где альбом?
– Послушайте, – начал я. – Это ни к чему.
– Внутри оттоманки, – сказала Нэнси.
– Тогда вперед! – Айра поднялся с кресла и подошел к диванчику, где потревожил прекрасный сон Фаунтлероя. – Подъем! – завопил Айра песику, хлопая в ладоши.
– Не кричи на собаку.
– Подъем!
Мальтийская болонка взглянула на Айру Штейна с отвращением (я и не подозревал, что в слезящихся собачьих глазках могут читаться такие чувства), спрыгнула на ковер и, не тратя времени даром, свернулась у камина.
Айра открыл оттоманку, порылся внутри и вытащил виниловый фотоальбом. Не церемонясь, бросил его мне на колени и снова сел.
– Что это? – спросил я, открывая обложку. Пластиковые страницы слиплись.
– Старые фотографии, сделанные, когда мы только переехали.
Я листал альбом, изо всех сил пытаясь делать вид, что это мне интересно. На многих снимках был не Уэстлейк, а молодые Айра и Нэнси, а также множество незнакомцев – возможно, друзей или родственников.
– Нам повезло, несмотря на все эти нововведения, – сказал Айра. – Мы весьма старомодны, и мне это нравится.
Он помрачнел и спросил:
– Почему, ради всего святого, вы хотите написать книгу о Уэстлейке?
– Думаю, меня привлекают его тайны.
– Какие?
– Любые. – Я подался вперед в кресле, удерживая альбом на бедре и зажав бокал коленями. – Насколько хорошо вы знали Дентманов?
– Не слишком.
– Когда они приехали в город?
– Бог знает… – Он допил вино, с трудом поднялся и поплелся к бару. – Они жили здесь задолго до нас.
– То есть они – первая семья, поселившаяся в этом районе?
– Зависит от того, что понимать под семьей. Речь только о старике и его дочери. Бернард, так его звали. Сын… был немного старше девчонки, ему тогда исполнилось шестнадцать или семнадцать. Он то появлялся, то исчезал… Когда мы с Нэн переехали в город, дочке Дентмана было не больше тринадцати.
– А что случилось с их матерью?
Айра вернулся в кресло. С тяжелым выдохом сел, словно само действие безмерно его утомило.
– Никогда о ней не слышал.
– Что за человек был Бернард Дентман?
– Отшельник. Жил в том доме, пока в прошлом году не умер. Не думаю, что за все это время выбирался на улицу больше дюжины раз. Верно я говорю, Нэн?
Я повернулся и увидел, что жена Айры снова стоит в дверном проеме, баюкая в ладонях кружку с чем-то горячим. Казалось, ей невероятно скучно.
– Моя мать сказала бы, что его мучает прошлое, – произнесла она, и от этих слов у меня закружилась голова.
– А какими были его дети? – спросил я. – Дэвид и Вероника?
Если Айру и удивило, что я знаю их имена, он этого не показал.
– Как я уже говорил, мальчишка появлялся и исчезал. Может, учился в какой-нибудь школе.
– Или влипал в неприятности, – добавила Нэнси.
Айра вяло пожал плечами, словно признавая, что, пожалуй, согласится с мнением жены.
– А девочка?
– Она была странной, – заявила Нэнси. Ее голос звучал как расстроенная скрипка. Стоило ей открыть рот, и у меня по коже бежали мурашки. – Бледная, как смерть! Редко выбиралась из дома – только в школу, но вскоре и туда ходить перестала. Как я понимаю, ее ужасно дразнили.
– Значит, дети выросли и уехали, – сказал я, стараясь не сбивать их с темы.
– Ну, – сказала Нэнси, поднеся руку к горлу. – Мальчик изредка возвращался. Помнишь, Айра? Гостил в доме. Думаю, помогал отцу растить сестру.
– А потом? – подсказал я.
– Они уехали, – заявил Айра и снова встал, чтобы наполнить стакан, хотя тот еще не опустел. У меня за спиной Нэнси неодобрительно вздохнула. – Я даже не вспоминал об этих ребятах, пока они не вернулись сюда в прошлом году. Старик тогда заболел.
– Это случилось в январе, – поправила его Нэнси. – Значит, два года назад.
Айра отмахнулся от нее, не поднимая глаз. Плеснул себе еще немного и принес бокал и вино к камину. Налил мне и поставил почти пустую бутылку на антикварный журнальный столик между нашими креслами.
– Я их едва узнал, – продолжил Айра. – Конечно, у девочки к тому времени уже был свой малыш.
– Илайджа Дентман, – сказал я так, словно читал молитву, и поставил бокал на антикварный столик, чтобы не раздавить его в кулаке.
Мальтийская болонка подняла с ковра кудлатую голову и заскулила.
– Лапка-лапка-лапка, – пропела Нэнси странным баритоном, наводившим на мысли о душевной болезни. – Фу-фу, лапка!
Айра, без сомнения привыкший к такой чуши, этого даже не заметил.
– Когда старик умер, я думал, что они скоро уедут. Продадут дом, получат деньжат. Но они этого не сделали. Остались. Наверное, так бы здесь и жили, если бы их мальчишка не…
– Будь лаской, – сказала Нэнси, и я так и не понял, обращалась ли она к Айре или к собаке.
– С этим мальчиком было что-то не так, – продолжил Штейн. – Он так и не пошел в школу. К ним приходила учительница – пыталась заниматься с ним дома, но долго это не продлилось.
– Алтея Колтер, – сказала Нэнси. – Она жила во Фростбурге. Я ее помню. Иногда мы с ней болтали при встрече.
– Она рассказывала что-нибудь о Дентманах?
Айра нахмурился и ответил за жену:
– А должна была?
– Даже не знаю. Если они действительно были такими странными, как о них говорили, – уверен, об этом ходили бы слухи. Местные шепотки.
– Ну, – сказал Айра. – Я ее об этом не расспрашивал. Думаю, Нэнси – тоже.
– Она была хорошей, – заметила его жена, глядя в исходившую паром кружку. То, как именно она это сказала, навело на мысль, что Алтея Колтер мертва.
– Профессионалкой ее не назвать, – продолжил Айра, словно его жена и не открывала рта. Наклонился ко мне так близко, что я заметил, как помутнели его глаза за стеклами очков. – Кто-то должен был следить за ним в тот день – у озера.
Разговор приближался к нюансам гибели Илайджи. Меня охватил головокружительный восторг. (Позже, прокручивая беседу в голове, я возненавидел себя за это чувство.)
– Что именно тогда случилось? – спросил я, словно выстрелил из ракетницы в ночное небо.
– Никто за ним не присматривал, – просто ответил Айра. – Он играл на этой проклятой лестнице совсем один. Упал, разбил голову и утонул.
– Неужели никто ничего не слышал и не видел? – Конечно, прочитав статьи, я уже знал ответ, но логичней было спросить, чтобы разговор продолжался.
– Нэнси слышала, как он вскрикнул.
– Я слышала, как
Я спросил ее, что она имеет в виду.
– Вечерело. День был прохладным, и мы открыли окна. Я только начала готовить ужин, как услышала высокий… я даже не знаю… вскрик.
– Когда это было?
– Около половины шестого. Если я ужинаю позднее, мучаюсь животом.
– И вы не знаете, мальчик ли кричал?
– Честно говоря, тогда я вообще не обратила на это внимания. Как вы скоро узнаете, летом у озера довольно шумно – звери, птицы, играющие дети. Можно даже услышать шум шоссе на другом берегу. Звук отражается от воды в прохладные ночи, и помоги нам бог, когда гагары устраиваются на ночлег. Озеро искажает звуки, делает их громче, изменяет. Вы думаете, что шум идет слева, – а на самом деле он в четверти мили от вас, за соснами на другом берегу.
– И когда вы поняли, что кричал Илайджа?
– Думаю, после того как полицейские заглянули к нам и спросили, не слышали ли мы чего-нибудь странного, – ответила Нэнси. – Я долго думала и сказала, что слышала, как кто-то вскрикнул, а может, мне
– Я понимаю, – ответил я. – Кто-нибудь из вас видел Илайджу тем вечером?
– Я, – сказала Нэнси, словно признаваясь в ужасном преступлении. Она выглядела жалко. Побледнела как снег. Я подумал, что если она уколет себя иголкой, то кровь, наверное, не потечет. – Я гуляла с Фаунтлероем у озера чуточку раньше. Илайджа забирался на лестницу и нырял с нее, как с трамплина. Помню, что покачала головой – мне это показалось опасным.
– Под водой остатки лодочного пирса, – вмешался Айра. – Если нырнуть слишком глубоко, можно разбить голову.
Он скорчил гримасу, говорившую, что его дурное предчувствие насчет плывущей лестницы стало реальностью.
– Летом мы всегда прогоняли оттуда детей.
– А вы что-нибудь видели или слышали, Айра?
– Это был рабочий день. Я вел последнее занятие в колледже.
– В котором часу?
– Урок заканчивался в шесть пятнадцать. Пришлось заскочить в кабинет и забрать свои вещи, а уже потом ехать… – Он обдумал сказанное и уточнил: – Наверное, до дома я добрался часам к семи.
Я поразмыслил над этим и снова повернулся к Нэнси.
– Илайджа играл один, когда вы его увидели? В воде больше никого не было?
– Да. – Она понизила голос, как сплетница, и добавила: – Другие дети с ним не водились.
– Почему?
Впервые за весь разговор Штейны промолчали. Нэнси смотрела в кружку, над которой больше не поднимался пар. На секунду я испугался, что она снова уйдет на кухню.
Внезапно Айра проговорил:
– Давай. Расскажи ему о собаке.
– Чемберлен был не просто
– Раньше у нас жили два таких пупсика, – сказал Айра, указав мокасином на Фаунтлероя. Песик, должно быть, почувствовал насмешку в голосе мужчины и глухо зарычал. – Чемберлен заболел раком пару лет назад и умер прошлой весной.
– Лечение не помогло, – печально сказала Нэнси.
– Доктор дал нам снотворное, чтобы подмешать ему в еду. Все кончилось легко.
– И без боли, – добавила Нэнси.
– На следующее утро я нашел его мертвым – вон там, – продолжил Айра и указал на прямоугольник света за стеклянными дверями, ведущими во внутренний дворик. – Наверное, загорал, когда ушел в лучший мир.
Нэнси шмыгнула носом. Я не смог на нее посмотреть.
– Я унес его в лес и закопал на склоне холма – там, где земля была еще не слишком каменистой. Это заняло примерно час – недооцениваешь размер комнатной собачки, когда приходится копать ей могилу. Когда я поднял глаза, уставший и потный, то увидел мальчика Дентманов. Он наблюдал за мной из-за деревьев – стоял ярдах в двенадцати. Я не придал этому значения, но через пару дней пошел к озеру на рыбалку – и по пути обнаружил, что могила разрыта, а труп собаки пропал.
– Боже, помилосердствуй! – прошептала Нэнси и, к моему удивлению, встала на колени.
В другом углу комнаты кончилась пластинка; теперь слышалось только шипение и поскрипывание иглы.
– Постойте, – сказал я. – Хотите сказать, что Илайджа Дентман выкопал вашего мертвого пса и унес его?
– Я
– Но… почему? – Я не знал, что еще сказать. Эта история застала меня врасплох, даже несмотря на мертвых птиц, которых я нашел в каморке месяцем раньше.
– Кто знает? – спросил Айра. – Вы мне скажите.
– Какой жуткий разговор, – проговорила Нэнси, повернулась и убежала на кухню. Мне показалось, что я услышал плач, стоило ей скрыться из виду.
– Каким образом все это связано с историей Уэстлейка? – По-видимому, Айра выпил не так уж много, чтобы не обратить внимания на странность нашей беседы.
Чтобы поддержать мою легенду, я вернулся к альбому и перевернул еще несколько страниц.
– Думаю, мы немного увлеклись. Отошли от темы.
Айра поднялся, чтобы сменить пластинку.
Я продолжил листать альбом, даже не присматриваясь к фотографиям, и пытался переварить сказанное. Могло ли это быть правдой? Неужели Илайджа действительно выкопал мертвого пса Штейнов? И если да, то зачем?
Айра поставил Билли Холидэй[132] и замер перед патефоном, пьяно покачиваясь в такт песне.
Моя рука застыла, так и не перевернув страницы: я случайно взглянул на правое нижнее фото.
– Что это? – выдавил я, чувствуя, как слова прилипают к нёбу.
Айра подошел и глянул мне через плечо.
– Это лестница – перед тем как буря вырвала ее и забросила в середину озера. Старая рыбацкая пристань – я разве не говорил? Видите, как много теперь скрыто под водой… Детям с нее нырять опасно.
Сердце просто грохотало в груди, и я подумал, что Айра спросит об источнике звука. Капля пота сорвалась со лба, упала на фото – и клянусь, я услышал громкое
Это был снимок двойного причала. Близнеца того причала из моего детства, который более двадцати лет назад помог мне убить брата.
Летом тринадцатого года моей жизни я был настоящим бунтарем – в основном из-за беспокойства, мучившего меня с прошлого учебного года, когда уроки стали казаться скучными. Я постоянно отвлекался и набрасывал непристойные, почти порнографические рисунки на углах учебников, писал гротескные маленькие истории про зомби и оборотней на листах для сочинений. За пререкания с учителем, который пришел на замену, целую неделю оставался после уроков. Однажды по наущению друзей затопил туалет на втором этаже: забил писсуары бумажными полотенцами и направил рычажки смыва вниз, закрепив их промышленными резинками.
Это был последний год в средней школе. Потом я должен был перейти в старшие классы, где уже учился Адам, – и в основном хулиганил, чтобы заслужить негласное уважение брата и его друзей.
То лето принесло мне немыслимую ранее свободу. Домой можно было приходить позже, а еще мне наконец разрешили гонять на велике по истпортскому разводному мосту в центр города. Новые права позволили мне тусоваться с Адамом, когда он зависал то у одного, то у другого приятеля. Конечно, брат иногда грубил и говорил, чтобы я проваливал, но по большей части не возражал против моего присутствия.
Мы играли в бейсбол в парке Квайет-Уотерс и иногда, пытаясь поймать крабов, бросали куриные шеи на веревках в маслянистые воды гавани. А еще купались там или плавали в реке за домом, пока мама не позовет на ужин, когда небо на горизонте вспыхнет розово-пурпурными полосами. Иногда Кайл выходил на заднее крыльцо и смотрел на нас из-под навеса.
Тем летом ему исполнилось десять. Теперь он мог ходить с нами к реке – при условии, что Адам с него глаз не спустит. Кайл неплохо плавал. Выросшие у реки в маленьком истпортском дуплексе, мы все это умели, но течение все равно могло утащить тебя. Мы не знали никого, с кем бы такое случилось, но в местном фольклоре были истории о беспечных мальчишках и девчонках, которых унесло прямо в залив.
Джил Горман, крепкий рыжеволосый задира из класса обществоведения мисс Макензи, утверждал, что у него был кузен, которого утащило волной в Чесапик. Много месяцев спустя тело бедняги, объеденное рыбами, выбросило на берег. Джил всегда подчеркивал эту деталь: выкинуло на английское побережье, на другой стороне Атлантики! Даже в том легковерном возрасте я подозревал, что он врет, но порой, лежа в темноте в кровати, время от времени представлял его невезучего кузена, увлекаемого рекой, прыгавшего, как пробка, по кромешным волнам Атлантического океана и молившего одеяло звезд помочь, а какая-то огромная и незримая тварь тем временем лакомилась его ступнями…
Иногда летними вечерами, когда работы у отца становилось меньше и он мог чаще отдыхать с нами, мы сидели на заднем крыльце – без мамы, которая уже спала. Слушали козодоев в кронах деревьев и через сеть тонких ветвей смотрели на серебряный шар луны.
Отец курил короткие коричневые сигариллы, пахнувшие бурбоном, и, если удавалось его уговорить, рассказывал истории о призраках – самые страшные, которые мне доводилось когда-либо слышать. Привидения, говорил он, живут в лесах и реках этой местности, как и во многих старых домах, тавернах и гостиницах. Он рассказал нам про Элликот-сити, старый мельничий город в округе Хауард. Про семь его плавных черных холмов и почерневшую от пожара лечебницу – давно закрытую, стоявшую на лесистой вершине над железной дорогой. Поведал нам о вендиго[133], и мы прислушивались, стараясь уловить дыхание в ветре. Отец рассказал нам о маленьком мальчике, которого придумала одна девчонка, прямо как в сказке. Он жил где-то в северной части леса и ел мелких животных, а иногда и младенцев.
Кайлу всегда становилось страшно, а Адаму – скучно, но я готов был слушать эти истории, конечно вымышленные, пока солнце не поднимется над рекой. Потом мы отправлялись в постель, и я пугал младшего братишку историями собственного сочинения, пока в дверной проем не заглядывала голова отца, веля нам спать.
Это хорошие воспоминания. Если бы такое было возможно, я заламинировал бы их и хранил в свинцовом сейфе в темном уголке головы, защищая от всего мира. Думаю, они останутся со мной навсегда, но ужас, случившийся тем летом, затмил все остальное, разъел их красоту, опалил их края, как огонь – фотографии.
Даже теперь, двадцать лет спустя, я не могу вспомнить, как это началось и кто обнаружил двойной причал – Адам или кто-то из его длинноволосой прыщавой свиты? А может, они услышали о нем в школе? В любом случае двойной причал наконец нашли, и радость была такой, словно мы выкопали клад.
Как я уже говорил, причал был двойным: один рыбацкий пирс поверх другого образовывал навес из рассохшихся, поросших мхом досок. На верхнем пирсе стояли рычаг и лебедка. Позже один из друзей Адама, отец которого был лодочником, объяснил нам, что с двойного причала вытаскивают из воды речные суда после подготовки к зиме, чтобы лед не разрезал стекловолоконный корпус. Пацан говорил правду, но предназначение причала никого не волновало. Нас интересовала только одна его особенность, которой мы собирались воспользоваться: с этой высокой платформы можно было прыгать в ночное небо и слепо лететь во тьму, не зная, где верх, где низ, не веря, что под тобой вода, – до тех пор, пока пулей не пробьешь ее поверхность. Восторг.
Мы не знали, кто владел причалом. После смерти Кайла хозяин строения, седой старый рыбак в болотных сапогах и комбинезоне, с вечным прищуром, подошел к отцу на улице; я смотрел на них из окна гостиной. Наверное, он хотел выразить соболезнования и (как я считаю теперь) узнать, будут ли мои предки с ним судиться. Никакого разбирательства не было.
До этого мы встречались с хозяином причала лишь раз – ночью, когда мы с Адамом и его друзьями расшумелись достаточно сильно, чтобы выманить старого ворона (вероятно, хмельного и дремавшего на своем диване) из гнезда. Он вылетел из дома с метлой, при ближайшем рассмотрении оказавшейся винтовкой. Несколько друзей Адама рванули через кусты по берегу, один пацан переплыл реку и вылез на другом берегу (немалый подвиг), а мы с Адамом спрятались в воде под причалом и затаили дыхание.
Я помню, как у нас над головами стучали по доскам резиновые сапоги, а старик надрывался:
Наши головы подпрыгивали на волнах, как у тюленей, а мы давились от смеха.
Через секунду прямо у нас над головами прогремел выстрел. Затем старик вернулся к себе – без сомнения, уселся под ивами с метлой, которая не была метлой, на плече.
После этого никто из друзей Адама не хотел рисковать жизнью или конечностями ради трех секунд восторга от прыжка с двойного причала.
– Они трусы, – сказал мне Адам, когда я спросил его, почему мы уже целую неделю сидим дома. – Цыплята. А ты все еще хочешь пойти?
Я был так же напуган, как и его приятели, но не желал, чтобы брат считал меня цыпленком и трусом. И сказал, что хочу на причал. Конечно. Несомненно!
– И я, – ответил Кайл, подглядывая за нами из коридора.
Мы были в комнате Адама, и оба оглянулись на младшего братишку.
– Уйди, – сказал ему Адам.
– Я тоже хочу гулять ночью.
– Тебе нельзя, – сказал Адам. – Ты слишком маленький.
– Тогда я про вас расскажу! – Это был его туз в рукаве, и чего-то подобного мы ожидали. – Расскажу папе.
– Нет, – ответил Адам. – Ты этого не сделаешь. Или мы не возьмем тебя купаться после ланча.
– Трэвис…
– Он прав, – сказал я. – Если расскажешь, мы больше не возьмем тебя купаться. И я не дам тебе спать с ночником, если испугаешься.
– Тебе уже десять стукнуло, – сказал ему Адам голосом отца. – Ночник больше не нужен.
– Я его почти не включаю, – возразил Кайл.
– Если наябедничаешь, то можешь о нем забыть, – пообещал я.
На том разговор и закончился. Ночью, когда родители уснули, Адам пришел к нам в комнату и разбудил меня. Я сел в кровати и бесшумно оделся, пока Кайл – у другой стены – ворочался в кровати, чтобы показать, что проснулся. Я велел ему спать дальше, и он тихонько заскулил, как наказанный щенок.
В плавках и кроссовках я выскользнул из комнаты и последовал за Адамом по коридору в гостиную. Мы вышли через черный ход – он был дальше всего от родительской спальни, и мама с папой ничего бы не услышали. Прежде чем шагнуть за Адамом в ночь, я оглянулся и увидел Кайла, стоявшего в дальнем конце коридора: белого и смутного в темноте, смотревшего на меня, точно призрак.
Так продолжалось почти все лето, пока Адам не слег с ветрянкой. Болезнь была просто ужасной, и он провалялся в кровати две недели, истощенный и жалкий – не кожа, а сплошные красные пятна на фоне белых простыней.
Мы с Кайлом переболели ветрянкой в глубоком детстве. Несмотря на то что мама говорила, что мы – вечно расцарапывавшие болячки – его заразили, это было не так. Никто не боялся, что болезнь перейдет на нас. Я помню, как мы с Кайлом в полдень перекусывали поджаренными сырными сэндвичами, сидя в изножье Адама, и вместе с ним смотрели маленький телевизор, который отец поставил на его шкаф. Это воспоминание, простое и приземленное, но такое яркое – одно из немногих, оставшихся со мной во взрослой жизни.
Конечно, мы перестали ходить к реке и двойному причалу по ночам, но лето близилось к концу, и мне не хватало восторга от прыжка с этих досок, от полета в ночи (вслепую – будто летучая мышь), прерываемого только ледяным, пробирающим до костей всплеском и погружением в черную, соленую воду. Я боялся, что буду тосковать до самой зимы, когда погода станет слишком холодной для ночных прогулок.
Как-то ночью, когда родители уже уснули, я сел в кровати и сбросил с ног легкую простыню.
Услышал, как скрипнули пружины кровати Кайла. Он перекатился на другой бок, подпер щеку ладонью и молча смотрел на меня в темноте.
– Ты пойдешь один?
– Тихо. Да.
– Мама и папа говорят никогда не купаться одному.
– А еще они не хотят, чтобы мы убегали из дома посреди ночи, верно?
Кайл молчал, словно не знал, серьезно я спрашиваю или просто дразнюсь.
Я сел на пол и натянул кроссовки на голые ноги. Не боялся выбираться из дома с Адамом и проделывал это множество раз, нисколько не тревожась. Думаю, в глубине души я знал: если отец нас поймает, его гнев падет на старшего – Адама, который был для меня подушкой безопасности… но только не в эту ночь. Помедлив, я спросил себя: хороший ли я брат? Если меня поймают, можно ли будет спихнуть вину на Адама, заявив, что это была его идея, а я просто подражал ему?
– Возьми меня с собой, – сказал Кайл с кровати. Лунный свет сочился в щель между шторами и призрачно серебрил его светлые волосы.
– Нет.
– Я могу покараулить.
– Не нужно.
– А если вернется мужик с ружьем?
Я замер со шнурками в руках.
– Откуда ты о нем знаешь?
Мы никогда не рассказывали Кайлу или кому бы то ни было о старом козле, стрелявшем в воздух.
– Слышел, как Адам, прежде чем заболел, говорил с Джимми Датчем во дворе.
– Ты сказал что-нибудь маме или папе? – Я знал, что он этого не сделал, (иначе нам бы не поздоровилось), но все же должен был спросить.
– Нет.
– И не думай.
– Не стану. Только возьми меня с собой. Я не буду шуметь. Стану вести себя хорошо.
Этот миг я переживаю всякий раз, когда закрываю глаза и думаю о событиях того лета. От него нет спасения. Вот она – правда.
– Ладно, – говорю я через некоторое время. – Но ты будешь молчать и делать все, что я скажу. Без вопросов. Понял?
– Ага! – Он подскочил на кровати. Даже в темноте я видел широченную улыбку на его круглом лице.
– Теперь одевайся.
Честно будет сказать, что той ночью погибли два мальчика. Это правда, и я так и сделаю. Как свидетель. Как ходячий мертвец.
Словно призрак
Он действительно собирается это сделать,
Ух ты, он и правда решился! Поверить не могу…
Раз-Миссисипи, два-Миссисипи…
– Все нормально, сынок, – сказал детектив Рен, кладя мягкую, белую руку мне на бедро, хлопая меня по плечу.
Слезы застилают мне глаза, грудь сжимается от каждого всхлипа.
– Все нормально. А теперь успокойся. Продолжим, когда ты будешь готов…
Маленький плавучий док, не больше двойного матраса, покрытый двухдюймовыми досками, тем вечером сорвался с места швартовки. Он плыл по воле волн несколько часов – вверх по реке к заливу. Когда Кайл спрыгнул с верхнего пирса двойного причала, баржа проплывала как раз под ним, невидимая во тьме.
Тошнотворный стук, услышанный мной, был от удара, с которым голова Кайла раскололась о доски. Затем, потеряв сознание, он скатился с баржи в реку и камнем пошел ко дну.
Лицо семидесятисемилетнего Эрла Парсонса напоминало морду старого бладхаунда, которого слишком часто ругали за рытье в мусорке. У него были длинные руки и ноги, как у орангутана, часами болтавшегося на дереве. Он облачился в светло-голубые брюки из полиэстера, фланелевую рубашку, звездно-полосатые подтяжки и толстую нейлоновую куртку с воротником из искусственного меха – такую мог бы носить шериф в горах Колорадо. Его серые, как графит, волосы были разделены неровным пробором и липли к скальпу – похоже, были приглажены несколькими пригоршнями геля с запахом камфары. (Я предположил, что он не часто их расчесывает.) И все же старик держался так по-деревенски радушно и открыто, что не мог не понравиться мне с первого взгляда.
– Замечательно, – сказал он. – Я очень благодарен, что вы нашли для меня время, мистер Глазго. Если бы мне пришлось писать еще одну статью о кокер-спаниелях Моры Шонси, у меня бы голова лопнула.
Мы сидели в гостиной. Эрл подался вперед в кресле с подушками, я расположился напротив – на диване. Джоди села на подлокотник рядом со мной и просто сияла. Библиотекарь, Шейла, наверняка рассказала ему, что я женат (помню, я что-то говорил ей о Джоди тем вечером в архиве). Эрл Парсонс явился к нам не только с блокнотом на спирали и камерой на шее, но и с букетом анемонов. Жена приняла их с изяществом и поставила в вазу.
– Рад, что вы находите меня интересным, – сказал я.
– Не хочу умалять вашу значимость как писателя, но в этой дыре интересен любой шум, громче пука, – сказал он, а потом с ужасом посмотрел на Джоди. – О мэм, простите. Я бестактный старый дурак и слишком много времени провожу в одиночестве. Мне очень жаль.
Джоди махнула рукой.
– Перестаньте. Разве я робкая дебютантка, никогда не слышавшая о пукании?
Он улыбнулся – его зубы были желтыми от никотина и со щербинками, – а потом утробно расхохотался.
– Нет, думаю, вы самая настоящая светская львица.
– Отлично сказано, – заметила Джоди и, повернувшись в мою сторону, добавила: – Мне нравится этот старик. Давай оставим его у нас?
Тут Эрл зашелся смехом, напомнившим мне скрежет гравия под шинами. Из глаз у него потекли слезы, большие грубые руки хлопнули по коленям, и я испугался, как бы те не рассыпались. Он хохотал несколько секунд, и мы тоже засмеялись. Под конец нам стало казаться, что мы дружим уже давно.
– Прежде всего… – сказал он, вынимая из кармана куртки книжку в мягкой обложке. – Я хотел бы, чтоб вы мне ее подписали. Если, конечно, я не слишком навязчив.
Эрл передал мне книгу. Когда по телефону он говорил, что читает один из моих романов, я думал, речь о библиотечной «Тихой реке». Но это оказался экземпляр «Вида на реку» – недавно изданный и, судя по морщинкам на корешке и мятым страницам, однажды уже прочитанный.
– Роман просто отличный, – сказал Эрл, протягивая мне ручку. – Последние тридцать страниц я проглотил залпом. Сейчас читаю «Океанский штиль» – знаю, что иду не по порядку, но если честно, не планировал читать больше одного романа. Книга меня захватила, и теперь мне хочется большего.
– Спасибо огромное. Рад, что вам понравилось.
На первой странице я написал:
Я вернул ему книгу, полагая, что Эрл прочтет надпись, но он этого не сделал. Сунул томик в карман и, ухмыльнувшись, как мальчишка, сказал:
– Я действительно вам благодарен. Никогда еще у меня не было книги с автографом.
Интервью длилось почти полчаса. Эрл задавал обычные вопросы: как я решил стать писателем, откуда беру идеи, какой из романов – мой любимый. Затем он спросил нас о причине переезда в Уэстлейк и наших первых впечатлениях от городка. Я ответил на все вопросы, и старику это понравилось.
Во время паузы в разговоре Джоди убедила его остаться на ланч. Эрл боялся показаться навязчивым, но жене удалось его уломать, и он согласился. Джоди ускользнула на кухню – делать кофе и сэндвичи.
– Она просто прелесть, – сказал Эрл после того, как та ушла.
– Вы женаты?
– Вы имеете честь видеть в вашей гостиной первоклассного холостяка. – Он подмигнул мне, блестя глазами. – Но это не значит, что я никогда не любил. Много сердец разбил на своем веку.
– Как давно вы работаете в газете?
– Боже, – сказал Эрл, откидываясь на спинку кресла. Для него оно было слишком маленьким – ноги старика торчали, как поршни, под неправильными углами. – Лет десять, наверное. Оказался там, как ушел с мельницы на пенсию.
– Вы знаете, что случилось с малышом, жившим в этом доме? С тем, что утонул в озере?
Он прижал ко лбу два пальца и, словно вспоминая стихотворение, процитировал:
– Илайджа Дентман, десять лет. Мать звали Вероникой. Отца у него не было.
– Ну и память у вас… Знаете, кто писал о том, что он утонул?
– Конечно, – сказал Эрл. – Я.
Я моргнул.
– Серьезно?
– Как я уже сказал, я местный аналог Вудворда и Бернстайна… – Он побарабанил пальцами по камере, висевшей у него на груди. – И думаю, местная Энни Лейбовиц[134] – тоже я.
– Я читал вашу статью о том, что случилось, – признался я и подался вперед в кресле.
– Знаете, я шучу, что здесь ничего не происходит, но лучше бы всю жизнь писал о конкурсах по поеданию пирогов и кокер-спаниелях, чем снова освещать что-то в этом духе.
– Вы были там, когда полицейские искали тело?
– Весь вечер и всю ночь. Ушел на следующее утро, когда ныряльщики сдались.
– Тела не было, – сказал я. Не спрашивал – проверял, как далеко могу зайти.
– Тела не было, – повторил он, и мы глядели друг на друга чуточку дольше, чем надо.
– Вы не сочли это странным? Что озеро закрытое, а тела так и не нашли?
Эрл не ответил сразу, и я подумал, не мог ли чем-то его оскорбить. Затем он откашлялся и посмотрел поверх моего плеча, вероятно желая убедиться, что Джоди нас не слышит.
– В той истории с мальчиком много странного. Тела не нашли, но это еще цветочки. Вы решили спросить меня сейчас… полагаю, ваша жена не в курсе того, что случилось?
– Знает про мальчика, утонувшего в озере. И все. Она не углублялась в детали.
– Можно спросить, почему вы этим интересуетесь? Если лезу не в свое дело – просто скажите. Я захлопну варежку.
– Думаю, некоторые детали остались без внимания, – ответил я. – Копы не знали, как вести расследование такой важности, и не перевернули все вверх дном. Мне кажется, мальчик не мог просто утонуть в озере и исчезнуть, даже если полиция начала поиски только через два часа после пропажи.
– К чему вы клоните?
– Думаю, Илайджу Дентмана убили. – Это крутилось у меня в голове уже несколько дней – не только идеей для романа, но и вполне реальным предположением. Детали не складывались. Это ощущение усилилось, когда я съездил в Западный Камберленд и посмотрел в глаза Дэвида Дентмана.
К моему удивлению, Эрл не стал меня опровергать. Напротив, мое предположение ему понравилось.
– А подозреваемый у вас есть?
– Думаю, это мог быть кто угодно. Какой-нибудь бродяга, напавший на мальчика на берегу. Или кто-то из местных знакомых Илайджи.
Старик покачал головой:
– Нет. Вы так не думаете. Скажите мне правду.
– Я полагаю, что это сделал Дэвид Дентман, – выпалил я, словно исповедуясь священнику. – Думаю, мальчика убил его дядя.
Почти легкомысленно Эрл поинтересовался:
– А у него был мотив?
– Возможно. Но я не знаю какой, если вы об этом… – Мне было известно, что в реальности мотивы не так важны, как в книгах или в кино. В жизни люди порой совершают кошмарные вещи безо всяких на то причин.
Вернулась Джоди, принесла кофе и сэндвичи с сыром и ветчиной.
Эрл просиял так, словно в комнату вошла его девушка.
– Спасибо огромное, милая. Вы слишком добры со старым дурнем, а мы только познакомились.
– А мне нравятся дураки, – сказала она с улыбкой и намотала прядь моих волос себе на палец. – Спросите моего мужа.
Сделав пару моих фотографий для газеты, Эрл по-отечески приобнял Джоди, и я проводил его до двери.
– Дам вам знать, когда газета выйдет, – сказал он, натягивая куртку шерифа и ступая за порог. За лиственницами небо уже походило на грязную марлю, и мне почему-то сделалось грустно. – Еще раз спасибо за ваше время.
– Без проблем.
– Вот, – Эрл накрыл своей ладонью мою. Его мозолистые пальцы царапнули кожу, как фрукт со щетинками. Когда он убрал руку, на моей ладони осталась сложенная записка. – Если вы не против грязных холостяцких берлог и выдохшегося пива, загляните ко мне, и я покажу вам кое-что интересное.
Он застегнул куртку и сунул руки в карманы.
– Я знаю, каково сидеть по ночам, когда в голове крутится разное…
Мне его слова показались до странности глубокомысленными.
– Берегите себя, Трэвис.
Я смотрел ему вслед и взглянул на клочок бумаги, только когда его пикап вырулил с подъездной дорожки. Старческим, паучьим и прыгающим почерком он вывел на листке свой адрес.
Холостяцкая берлога Эрла оказалась двухместным трейлером, подозрительно похожим на старый товарный вагон, со множеством телевизионных антенн и с обвисшими гирляндами на крыше (хотя на дворе была уже середина января); на лужайке ржавела пара автомобильных остовов. Трейлер стоял на вершине поросшего лесом холма в конце Олд-каунти-роуд, уже не относившейся к Уэстлейку, хотя с крыльца можно было увидеть огни Мэйн-стрит. После нашей беседы прошло два дня. Был поздний вечер, и небо на горизонте потемнело и налилось пурпуром, словно синяк.
Стоило подрулить к трейлеру, как с дальнего конца двора на меня залаяла остромордая собака. Она была привязана к бамперу винтажного шевроле, но машина выглядела так плохо, что, казалось, зверюга вот-вот сорвется и вцепится мне в горло. Наверху – в горах – ветер гремел, как тысяча барабанов.
Когда я выбрался из машины, Эрл вышел из трейлера. На нем были вылинявшие джинсы, фланелевая рубашка без воротника и коричневые сапоги дровосека – все на пару размеров больше, чем требовалось. Он махнул рукой, приветствуя меня, и что-то гаркнул дворняжке, тут же умолкнувшей, точно ее приложили розгой.
Захлопнув дверцу машины, я с рюкзаком на плечах захрустел по снегу. Под мышкой сжимал две тетради, третья же как в воздухе растворилась.
Последнюю пару дней я обшарил весь дом от пола до потолка – искал ее, но так и не смог найти. Спрашивал Джоди, не она ли убрала куда-то тетрадь, но жена клялась, что ее не видела. Я перерыл все коробки в комнате Илайджи, превратившейся в мой писательский кабинет: думал, что случайно сунул тетрадь в коробку с его вещами. Однажды, наклонившись над очередной картонкой, я, кажется, услышал шаги. Моего загривка коснулось чужое дыхание. Я развернулся, ожидая увидеть Илайджу, синекожего и раздутого, с лужей грязной воды на бетонном полу у его ног. Думал, что он будет стоять в сумраке – на расстоянии вытянутой руки от меня. Но там никого не было. Я сидел в подвале один…
Эрл кивнул мне, когда я приблизился.
– Снега стало меньше. Как доехали?
– Центр расчистили, но дорога по холмам оставляет желать лучшего.
Мы обменялись рукопожатием. Во дворе снова залаяла большая черная собака.
– Заходите, – сказал Эрл, поворачиваясь и распахивая дверь. – Погодка холоднее мертвой сиськи!
Внутри я обнаружил деревянные панели на стенах и неоновый ковер, диван, выглядевший так, словно его украли со съемочной площадки «Сэнфорда и сына»[135], и безвкусные яркие картинки с охотничьими собаками, зарослями рогоза и лупоглазыми окунями, выпрыгивающими из рек. Горы одежды поднимались к потолку и, казалось, шевелились на периферии зрения. Пустые пивные бутылки и коробки от пиццы располагались в тесной комнатке со стратегически выверенной точностью. Несмотря на кучу телевизионных антенн на крыше, крохотный доисторический «Зенит» Эрла навострил пару кроличьих ушей, покрытых алюминиевой фольгой. Это было логово прирожденного холостяка – хитрого и неуловимого зверя, которого никогда не заставляли собирать носки, гладить рубашку или мыть посуду.
– Я вас предупреждал: у меня беспорядок.
Я прошел за ним туда, где спутанный ковер уступал место загрубевшему линолеуму, и переминался с ноги на ногу, пока Эрл убирал с кухонного стола полупустые контейнеры из китайского ресторана и кипы газет.
На столешнице я заметил стопку моих романов в мягких обложках. Верхняя книга была раскрыта и перевернута, чтобы не потерять страницу.
Устало опустив руки, Эрл кивнул на два шезлонга, прислонившихся к стене. Я положил тетради на круглый столик и пододвинул кресла к нему. Бумажный фонарик, висевший над столешницей, был единственным источником света. Я сел в шезлонг, и Эрл подошел с папкой-гармошкой и двумя пивными бутылками без крышек.
Одно пиво он протянул мне и, провозгласив: «Будем!», звякнул горлышком своей бутылки о мою. С трудом уселся в кресло и положил папку-гармошку на середину стола.
– Прежде чем начать, я хочу, чтобы вы поклялись: многое из того, что я покажу вам этим вечером, останется между нами.
– Не понимаю, о чем вы, но – хорошо. Даю слово.
Эрл указал на мои тетради:
– Что там?
– Заметки по новой книге, – немного помолчав, сказал я. – И думаю, нечто большее.
Он ничего не сказал, просто смотрел на меня, потягивая пиво.
– Звучит глупо, но я пишу историю, основанную на том, что известно о трагедии Дентманов, – проговорил я, словно хотел объясниться. – У меня был жуткий творческий кризис, а потом я узнал о том, как утонул Илайджа, и творческая искра снова вспыхнула. Последние две недели я строчил, как маньяк.
И, словно извиняясь, добавил:
– Есть еще третья тетрадь, но я куда-то ее задевал.
– Я журналист-любитель из маленького городка и не понимаю, как работают мозги у творческих людей, – заметил Эрл. – Но вы хотите сказать, что действительно пишете книгу о Дентманах?
– Не совсем. Трудно объяснить… – На секунду мне захотелось рассказать ему о Кайле, и это откровение потрясло меня до глубины души. Даже Джоди не знала правды, а этот мужчина встретился мне всего пару дней назад. Я выдавил: – Сперва так и задумывалось, но потом история стала иной. Раньше герои жили в границах, которые я им очертил, а теперь…
Мой голос оборвался. Я не знал, как закончить мысль.
– Все основано на реальной истории, – сказал он, хмыкнув. – Имена были изменены, чтобы защитить невинных… и все в таком духе.
– Верно, – промямлил я, понимая, что ох как вру этому старику. Я не изменил ни одного имени. Страницы моих тетрадей чернели от фамилий добрых жителей Уэстлейка, Мэриленд. Там был даже Туи Джонс с его сводившим живот тоником.
Эрл тяжело вздохнул, раздувая ноздри.
– Прежде чем перейти к делу, хочу кое-что вам показать.
Он прошаркал к буфету, заваленному бумагами и нераскрытыми письмами. Пробурчал что-то себе под нос и, повернувшись ко мне спиной, начал рыться в одной из стопок бумаг.
Я замер, заметив ирландского волкодава, молча лежавшего у буфета. Пес был кудрявей ковра и едва ли не с человека размером. Из-под кучерявой челки на меня уставились умные черные глаза. Где-то среди теней зажужжал обогреватель.
– Ага, вот, – сказал Эрл и вернулся за столик. Кресло взвизгнуло под его задницей, словно старый велосипедный гудок.
Он протянул мне зернистую фотографию мужчины в обрезанных джинсах и майке, протирающего тряпкой ветровое стекло желтого файерберда. На вид ему было лет сорок пять, хотя снимок был размытым, так что точно определить его возраст я не мог.
– Кто это? – спросил я.
– Мой сын.
Я понятия не имел, куда он клонит, и поэтому молча вернул ему фотографию.
– Интрижка в дни юности, – сказал Эрл, забирая снимок и глядя на него со смесью тоски и сожаления. – Не хочу об этом рассказывать. Просто решил показать вам фото. Не знаю почему, но вы мне его напоминаете. Не внешне. Честно говоря, я почти с ним и не общался, так что не могу сказать, есть ли у вас схожие привычки. Может, таким он мне представляется.
Эрл положил фото на стопку бумаг на буфете.
– Простите.
– Все нормально, – ответил я, все еще не понимая, почему он показал мне снимок.
– Так окольными путями я пытаюсь объяснить, почему показываю вам это. Я чувствую с вами некое родство, а потому верю, что вы не воспользуетесь полученной информацией мне во вред. Говорите, что пишете книгу, и это круто, но то, что я собираюсь вам показать, нельзя выносить за пределы этих стен. – Он закашлялся в кулак и продолжил: – Знаю, что мы почти незнакомцы, а я, возможно, просто старый дурак, но что-то подсказывает мне: вам можно доверять, слово вы сдержите. Внутренний голос еще ни разу меня не обманывал. Надеюсь, я в вас не разочаруюсь.
– Клянусь, – сказал я. – Все, что вы скажете, останется между нами.
Эрл придвинул к себе папку-гармошку.
– Дело не в том, что я хочу вам рассказать, а в том, как я это нашел. – Он развязал тесемку и открыл папку. Наружу брызнули разноцветные листы. Он взял тоненькую стопку белой бумаги с промышленной скрепкой и протянул мне.
Поглядев на первую страницу, я сразу же заметил имя Дэвида Дентмана, его адрес в Западном Камберленде и другую личную информацию: номер страховки и телефона, дату рождения.
– Что это?
– Уголовное досье Дэвида Дентмана.
Я перелистывал страницы, проглядывая их.
– Как оно к вам попало?
– Не скажу. Наверное, даже хранить его у себя незаконно, и я не собираюсь никого подставлять.
– Тогда я не стану спрашивать… – Я остановился и пригляделся к одной из страниц. – Его трижды арестовывали. Если я правильно понимаю…
– Да, – сказал Эрл. – Все верно.
– Два ареста – за нападения с отягчающими обстоятельствами, а третий… что такое Н и П?
– Нападение и побои.
– Боже правый! – Я вчитался внимательнее. – Что значит ‘nol pros’?
– Это на латыни:
– То есть все три преступления сошли ему с рук?
– Как и написано.
– Но почему?
Эрл пожал плечами и почесал заросший щетиной подбородок огромной, как у медведя, лапой.
– Мало ли почему. Не хватило улик. Или жертвы отозвали обвинения.
– А кто именно пострадал?
– Понятия не имею.
Я прочитал досье заново.
– В последний раз его арестовывали три года назад – за нападение и побои. Мы говорим о драках в баре или?..
– Трудно сказать.
– Можно ли как-то расшифровать все это? Например, узнать, кто его арестовывал?
– По этой галиматье – вряд ли, – сказал Эрл.
– Так у Дэвида Дентмана есть уголовное досье, – проговорил я. – Конечно, копы заглядывали в него после исчезновения Илайджи?
– Спорить готов, они об этом знали. Конечно.
– Значит, племянник этого типа предположительно тонет, тела так и не нашли, и все, что остается, – это слова Дентмана? Мутно как-то звучит, да?
– А еще свидетельство женщины, – добавил Эрл. – Она видела, как мальчик купался, а позже слышала крик. Не забывайте об этом.
– Верно. Нэнси Штейн. Несколько дней назад я говорил с ней и ее мужем. Она рассказала о крике, только когда ее стали расспрашивать полицейские. Вопль, так она его назвала. – Я нахмурился и покачал головой. – Но, когда мы беседовали, она добавила, что много ночей подряд думала об этом возгласе и своем свидетельстве. Думаю, Нэнси верит: копы убедили ее в том, что кричал Илайджа.
Эрл вел ногтями по заросшей щетиной шее, но остановился, услышав мои слова. Он взглянул на меня поверх залитого тусклым светом стола и уточнил:
– Вы говорите, что полиция замяла дело?
– Нет-нет, ничего подобного. Думаю, тот, кто расспрашивал Нэнси, мог случайно вложить ей в голову эту мысль. Только представьте: вы слышите шум, похожий на чей-то возглас, и не думаете о нем. Затем у вас на пороге появляются полицейские и говорят, что пропал соседский ребенок. Скорее всего, утонул в озере. Они спрашивают, слышали ли вы что-нибудь – звуки борьбы или крик. И конечно, на ум сразу приходит одинокий возглас, который раздался – а может, и нет – чуть раньше. Внезапно вам кажется, что вы точно его слышали, а полицейские уже строчат в своих маленьких блокнотах.
– Уговорили, – сказал Эрл. – Я вам верю.
– Вы беседовали с Дэвидом и Вероникой, когда писали статью?
– Нет. Полицейские не позволили.
– И кто был вашим источником?
– Копы, занимавшиеся расследованием. Позже офис Пола Штромана выпустил официальный отчет, и я проверил по нему факты.
– Пола Штромана? – Я уже слышал это имя, но не мог вспомнить где.
– Он начальник местной полиции. Постойте… – Эрл снова нырнул в папку и, пролистав несколько бумаг, вытащил вырезку из газеты.
Заметка гласила, что полицейский департамент Уэстлейка завершил расследование об исчезновении Илайджи, признав, что мальчик утонул в результате несчастного случая. Рядом было зернистое черно-белое фото начальника полиции Штромана. Даже на этой дрянной фотографии я видел, что он хорошо сложенный и привлекательный мужчина. Вместо ожидаемой полицейской формы на нем был отличного кроя темный костюм. Он улыбался, как чеширский кот или вашингтонский лоббист. Совсем не походил на начальника полиции заштатного горного городка…
В моей памяти возникло лицо Дэвида – всплыло, как корабль, разрывающий завесу тумана. Он выпаливал вопрос за вопросом, пока мы стояли в его гостиной.
– Поймите, что здесь нет ничего определенного. Это просто еще одна дверь, еще одна улика.
– В действительности, – добавил Эрл, вновь заглядывая в папку-гармошку, – у всех Дентманов мрачное прошлое. Яблоко от яблони недалеко падает.
Он вытащил новые листы – линованные страницы, исписанные его почерком. Сунул их себе под нос, чтобы прочитать.
– Сестра Дэвида…
– Вероника, – сказал я.
– Она провела полжизни в лечебницах для душевнобольных. Чаще всего оказывалась в Краунсвиле (это к западу отсюда), но несколько лет назад ту больницу закрыли.
– Сколько обычно она там лежала?
– Шесть месяцев, по моей информации. Но это не точно.
Я не стал спрашивать его об источниках.
– И у меня нет сведений, кто присматривал за ребенком во время госпитализаций, – ответил Эрл, прежде чем я успел задать ему этот вопрос. – Предполагаю, что Дэвид.
– А не отец ребенка?
– Не знаю, кто он. Но я попросил свой источник покопаться в прошлом Вероники. Перед законом она чиста. – Эрл похлопал по распечатке уголовного досье Дэвида.
Я положил распечатку на стол и спросил:
– Адрес в Западном Камберленде его?
– И ее тоже. А до этого они вместе жили в Дундалке. И немного в Пенсильвании…
– Дайте угадаю, – сказал я. – В одном доме.
Он уперся ладонями в виниловую столешницу и наклонился ко мне так близко, что я почувствовал запах пива в его дыхании.
– Эти двое прожили вместе всю жизнь. Она, наверное, совсем двинутая, раз брат должен за ней присматривать.
– За ней
– Стройкой. Я выяснил, что он состоит в профсоюзе плотников штата.
На ум пришли самодельные комнатки в моем подвале и похожая на клетку детская за гипсокартонной стеной. Я обдумывал это, а Эрл поднялся и достал из холодильника еще пару бутылок.
– Теперь вы понимаете, почему я не хочу, чтобы мой рассказ просочился за эти стены, – сказал он, протягивая мне новую бутылку пива. – Я работаю в газете более десяти лет и, может, не стал Вудвордом и Бернстайном, как люблю шутить, но знаю, что такое быть журналистом. Все это время я заботился о своих источниках. Мне совсем не нужно, чтобы кто-то из моих близких потерял работу, удовлетворяя любопытство чокнутого старика.
Я сделал большой глоток свежего пива. Холод прокатился по пищеводу, по пояснице побежали мурашки. Внезапно я кое-что понял.
– Вы с самого начала знали, что что-то было не так, – сказал я. Сказал, а не спросил. – Иначе зачем бы вам просить свои источники проверять прошлое Дэвида и Вероники?
Теперь уже я подался вперед.
– Я верю, что вы хороший журналист. Правда. Но что-то в этом деле с самого начала вам не нравилось. Так?
Эрл поставил бутылку на стол и, по-учительски воздев указательный палец, снова встал, на этот раз с некоторым трудом. Вернулся к буфету и принялся рыться в бумагах. Бросил через плечо:
– Не молчите. Думаю, мы подбираемся к чему-то важному.
Я рассказал ему о детской в подвале и о том, что вещи Илайджи остались там, замурованные за стеной. Рассказал о тревожном предположении Айры Штейна – про то, что Илайджа мог выкопать мертвого пса Нэнси и ускользнуть с ним с места преступления, словно кладбищенский вор в старом хорроре студии «Юниверсал». Наконец, я рассказал ему про то, как навестил Дентманов в Западном Камберленде (Эрл на миг оторвался от бумаг, обернулся и наградил меня пораженной и немного завистливой улыбкой), а еще про мою стычку с Дэвидом после краткого, прохладного разговора с Вероникой.
– Меня нисколько не удивляет, что она всю жизнь провела в психушке, – сказал я. – Говорить с ней все равно что с похитителями тел Джека Финнея.
– Вы уверены, что это не скорбь по сыну?
– Сперва я так и подумал, но потом решил, что что-то…
– Вот, – сказал Эрл, наконец найдя то, что искал. Он прохромал ко мне и протянул пачку цветных лакированных снимков.
Просматривая их, я почувствовал руку старика у себя на плече. Мне стало грустно, что я не знаю истории его отношений с потерянным сыном.
Через несколько фотографий я узнал место действия.
– Это мой задний двор. Я никогда не видел его летом – с зелеными деревьями, кустами и распустившимися цветами. Это ваших рук дело?
– Конечно, я ведь как Энни Лейбовиц.
На одной фотографии было озеро за моим домом – зелень обнимала его, как саван. Полицейские собрались на берегу, два ныряльщика в аквалангах поднимались из воды. На следующем фото была радиаторная решетка полицейского крузера, припаркованного на зеленом холме, спускавшемся к озеру. Еще несколько фотографий Дэвида. Он говорил с копами. Его лицо закрывали их фуражки. На последнем снимке была Вероника. Она стояла под сенью деревьев с пустым, мертвым взглядом, который я увидел, постучавшись в ее дверь.
– Вот нужное фото, – сказал Эрл у меня за спиной, глядя поверх моего плеча. – У меня от него мурашки по ночам были. Прямо как вы сказали – это хуже, чем потрясенная или скорбящая мать. Какой она вам кажется? Вы писатель. Расскажите о ней.
Я долго думал, а потом признал, что она просто в ужасе.
– Верно, – сразу же согласился Эрл. – Напугана до смерти.
В этих снимках меня беспокоило кое-что еще. Я пролистал их снова и снова, пытаясь понять, в чем же дело, но истина от меня ускользала.
– У озера тем вечером было полно людей, – сказал Эрл. – Я смешался с толпой, и меня никто не заметил. Подошел достаточно близко, чтобы подслушать разговор Дэвида с копами. Он отвечал спокойно и по делу, не злился. Потом полицейские стали расспрашивать Веронику, но она завела шарманку: я спала, я спала, я спала. Наконец Дэвид сказал, чтобы копы оставили ее в покое, потому что они ее расстраивают.
Эрл покачал головой, глядя в пустоту затуманенными глазами.
– Так и слышу: «Я спала. Я спала».
– Думаете, ее подучили?
– Дэвид?
– А кто еще?
– Возможно. Но сложно сказать. Не думаю, что хоть что-то сказанное ею может звучать естественно. Спорить на это готов.
– Хммм, – протянул я, все еще разглядывая фотографии. – Наверное, вы правы.
– Ни один из этих снимков так и не попал в газету, – сказал Эрл, все еще нависая над моим плечом. – Жируха Фиггис решила, что они слишком страшные для «Чернохвостого оленя».
– Жируха Фиггис?
– Джен Фиггис, – уточнил Эрл. – Мой редактор. В ней фунтов четыреста живого веса.
– Могу я их забрать?
– Фотографии? Блин, конечно.
– Спасибо. – Я засунул глянцевые снимки в одну из тетрадей. – Можно попросить вас об услуге?
– Выкладывай, сынок, – сказал Эрл, снова садясь напротив меня. Его обращение не осталось незамеченным.
– Я хочу проверить ваш нюх. Нужно найти женщину по имени Алтея Колтер. Я знаю только то, что она когда-то жила во Фростбурге и, наверное, работала учительницей в начальной школе.
Я вспомнил, как Нэнси говорила о женщине, и добавил:
– Вполне возможно, что она уже мертва.
– Можно спросить, кто эта Алтея Колтер?
– Илайджа Дентман, пусть и недолго, учился дома, пока жил в Уотервью. Штейны говорят, что с ним занималась Алтея Колтер. Я хочу поговорить с ней.
– Я найду ее, – пообещал Эрл. – Живой или мертвой.
Честное сочинительство, как и честные люди, не требует ничего взамен. Я обнаружил, что исследую характеры, из которых складывается история – рассказ, порождающий эмоции, пересекающий сады Эдема и поля Элизия, где мертвые мальчики резвятся босиком на росных равнинах и вечные небеса отражают кипение серых морей, а не наоборот.
Я колол дрова, когда явился Адам. Сперва захрустели по снегу его ботинки, а потом брат показался из-за деревьев.
– Привет, – сказал он.
– Привет! – Я продолжал колоть дрова. Проклятая печка все еще отказывалась работать, и нам с Джоди приходилось подкидывать по нескольку поленьев в камин в течение дня. Снега не было уже несколько дней, но холод стоял смертный.
– Не виделись уже пару дней. Заскочил вчера, но Джоди сказала, ты ушел собирать информацию для книги.
– Ага.
– Так у тебя получилось отвезти те вещи Веронике Дентман? Ты так и не рассказал, чем все закончилось.
– Получилось, – сказал я, раскалывая очередное полено.
– И?..
Я поставил топорище в снег и оперся на рукоятку. Запыхался и вспотел, несмотря на холод.
– Я привез ей коробку. Она… была не слишком общительна.
– Это и ясно. Наверное, ты шокировал ее, заявившись без предупреждения.
– Потом вернулся Дэвид и сам
Адам пожевал нижнюю губу и поинтересовался:
– Он ведь тебе ничего не сделал?
– А что он мог сделать?
– Неважно.
– В полиции знали, что на него заведено уголовное досье?
Адам отвел глаза. Его нос был красным, ноздри блестели.
– Не говори мне, что узнал об этом от него.
– Нет. Сам выяснил.
– Как?
– Неважно, – сказал я, не желая вмешивать в дело Эрла и его тайные источники. – Так вы знали или нет?
– О прошлом Дэвида? Если ты сомневаешься в работе полиции, то это не твое дело.
– Я просто спрашиваю.
– Конечно, мы знали. Ознакомились с его историей. Думаешь, мы кучка жалких деревенщин, наступающих на собственные шнурки и простреливающих себе ноги?
– Хорошо, – сказал я. – Мне только это и хотелось узнать.
– Но зачем?
– Забудь… – Я снова вскинул топор.
– Вчера я говорил с Айрой Штейном. Поэтому и искал тебя.
– Что ты делаешь? Пытаешься меня подловить? Поймать на лжи? Да, я говорил с Айрой.
– Он сказал, ты пишешь книгу о том, что произошло с Дентманами.
– Я этого ему не говорил. Когда мы расстались, он был пьян. Наверное, неправильно понял.
– Он сказал, что ты много о них спрашивал. И расстроил его жену.
– Боже правый, она расстроилась, когда ее муж начал говорить о мертвой собаке. Я объяснил им, что интересуюсь историей Уэстлейка. Мы отошли от темы и начали говорить о Дентманах. Совершенно случайно.
– Так это неправда? Что ты пишешь о них книгу?
Я уставился на него, считая удары сердца. А когда заговорил, удивился, как спокойно звучит мой голос.
– Я не обязан тебе отвечать. Мы не в гребаной комнате для допросов.
– Отлично. Ты вообще ничего не обязан. Но я по-братски дам тебе совет. Это маленький город, и сплетни разлетаются быстро. Если не хочешь проблем, не лезь не в свое дело.
– Невероятно, блин, – простонал я. – Ты мне угрожаешь…
– Я не угрожаю тебе, засранец. Просто предупреждаю. Ты здесь хорошо устроился, и твоя жена заслуживает мира и покоя. Не порти жизнь глупыми поступками.
Я выпалил:
– Думаю, это Дэвид Дентман убил своего племянника.
– Правда?
– Кусочки головоломки не складываются. Все как-то не так.
– Ты серьезно? А какие у тебя доказательства, если не брать во внимание обвинения в нападениях, за которые его даже не судили?
Действительно,
Оставалось только промолчать.
– Мы оперируем фактами, – сказал брат. – У убийц есть мотивы, у невинных людей – алиби. Нельзя посадить кого-нибудь только потому, что «все как-то не так». Иногда в реальной жизни головоломка не складывается. Это ведь не одна из твоих книг?
– Тела не нашли, – сказал Адам. – У этих людей не было возможности оплакать мальчика. Оставь их в покое.
Все еще кипя, я скинул ботинки на крыльце, вошел в дом и бросил куртку на диван. На столике рядом с ним стояла разноцветная пирамидка из конструктора Илайджи.
Поднявшись наверх, я остановился на пороге кабинета. Джоди сгорбилась за столом перед россыпью учебников по психологии и кипами ксерокопий из журналов. Одним пальцем она подцепила ручку чашки, от которой валил пар и пахло ромашковым чаем.
– Трудишься? – спросил я.
– По горло в делах.
– Это ты поставила кубики на журнальный столик?
– Какие кубики? – Она зарылась носом в книги и даже не повернулась ко мне.
Я хмыкнул:
– Да ладно… Кубики на журнальном столе.
Она развернулась в кресле. Ее лицо без макияжа выглядело строгим, почти пуританским.
– Я тут пытаюсь работать. К чему ты клонишь?
– Кто-то оставил кучу детских кубиков на журнальном столике на первом этаже.
– Ты выглядишь как-то иначе, – сказала Джоди, поглядев мне в лицо чуть дольше, чем нужно. Она читала меня, как книгу, и я внезапно почувствовал себя голым. – Ты в порядке?
– Что ты имеешь в виду?
– Не знаю. Ты будто сам не свой в последнее время.
– А какой тогда? – спросил я и сразу же вспомнил про вечер, когда Джоди рассказала, что пошла среди ночи в ванную и увидела в зеркале мое отражение.
– Ты знаешь, что я имею в виду.
– Нет. Скажи мне.
Джоди вздохнула.
– Может, примешь душ, побреешься, приведешь себя в порядок? Тебе станет лучше.
– Мне и так не плохо.
– Ты выглядишь загнанным в угол… – От ее слов у меня по спине пробежал холодок. – Может, слишком много работаешь над новой книгой… Отдохни пару дней.
– Ладно, – сказал я, не желая продолжать этот разговор.
– Ты вымотался. Вот почему у тебя кошмары.
– Какие кошмары?
– Не знаю. – Она сдвинула брови. – Во сне ты скулишь, как щенок.
– Правда?
– Это все стресс, – сказала Джоди, возвращаясь к записям.
– Так что с кубиками? – снова спросил я, обращаясь к ее загривку.
– Я не имею никакого гребаного понятия, о чем ты. Я в кубики не играю.
Я спустился и собрал конструктор. Унес кубики в подвал и убрал в пластиковое голубое ведерко. Выдохнув, сел за крохотный письменный стол, вывернув ноги под немыслимыми углами, и открыл одну из своих тетрадей.
Оттуда на меня смотрели снимки Эрла; на верхнем – Вероника под сенью можжевельника. И снова я почувствовал, что нечто пытается броситься мне в глаза, машет руками, как тонущий человек. Но, как и раньше, я не понял, что именно.
В колледже мой преподаватель творческого письма как-то сказал:
– Часто вымысел лучше реальности. Жестокость легче перенести, когда она размалевана и прыгает вокруг, точно клоун на арене.
Так что я позволил руке гоняться за недостающими кусочками головоломки, описывая увиденное на каждой из фотографий: серую, как кожа, воду, зубчатую лестницу, встающую с гладкой поверхности, полицейские машины, летнюю пышность деревьев, летящие по небу кучевые облака. Я описал пустой взгляд Вероники и размытое, почти пропавшее за козырьками полицейских фуражек лицо Дэвида.
Возможно, мне показалось, но клянусь: все время, что я писал, чувствовал, как кто-то легкий и осторожный подступает ко мне, а потом начинает играть деревянными кубиками на полу. Я ощущал это как сквозь туман – так пьяницы вспоминают кусочки своих ночных приключений, отходя от похмелья.
Я писал и вглядывался в фотографии так пристально, что не услышал, как Джоди спустилась по ступенькам в подвал. Я едва не подпрыгнул, когда она раздраженно кашлянула.
– Боже, – прохрипел я, и мое сердце ударило в ребра, как молот.
– Что здесь происходит? – Она стояла в вырубленном в стене проеме, сложив руки на груди. Осознанно или нет, в комнату не вошла.
– О чем ты? – Я быстро прикрыл снимки одной из тетрадей.
– Об этой комнате, – сказала Джоди. – Об этих вещах. Я думала, ты кого-то вызвал.
– Да.
– И что?
Я подумал, не солгать ли ей.
Но прежде, чем успел решить, она прервала поток моих мыслей.
– Ты пугаешь меня. Что-то с тобой не так.
– Милая…
– Не перебивай. Ты в зеркало смотрелся? Выглядишь просто ужасно.
– Знаю-знаю! Но я почти подобрался к сути…
– Подобрался к сути, – повторила она. – Скорее ты одержим.
– Я пытаюсь кое-что выяснить.
Джоди приложила к подбородку два пальца. Казалось, из глаз у нее вот-вот брызнут слезы. Ее голос дрожал, когда наконец она заговорила:
– Адам сказал, что ты ходишь по соседям, расспрашивая об умершем мальчике.
– Он ничего не понимает, – сказал я, хотя говорить спокойно было ужасно трудно. Мне хотелось назвать его сукиным сыном, который лезет в чужие дела. – Мальчик погиб не случайно. Его убили.
Мне не понравился взгляд Джоди. Она смотрела на меня, как на незнакомца, словно решая, почему я здесь.
– Адам беспокоился о тебе, – продолжила она, словно не слышала моих слов. – И я тоже.
– Волноваться не о чем, клянусь.
– Я просто боюсь, что это снова начинается…
– Это?
– То, что было после похорон твоей мамы. Депрессия, дни, когда ты не мог вылезти из постели. Одержимость. Ты снова становишься тем человеком! – Ее голос дрогнул. – Сидишь в этом чертовом склепе, строчишь истории о мертвых мальчиках в тетрадях… Это меня пугает.
Я как-то сумел криво и жалко ей улыбнуться.
– Ты сама говорила десять минут назад: все дело в стрессе. Думаю, я действительно устал. Ты права.
Она покачала головой, в глазах стояли слезы.
– Наверху, помнишь? Ты сказала, что мне нужна передышка от писательства. Может, выберемся в город, проведем время вместе?
Джоди замотала головой еще сильнее.
– Нет, – прошептала она. – Нет, Трэвис. Мы говорили об этом вчера, а не десять минут назад. Ты почти целый день здесь сидишь.
Я засмеялся от нелепости ее слов. Теперь же думаю, что мой смех скорее ее напугал, а не утешил. Впрочем, тогда я был сам не свой.
– О чем ты?
– Ты сидишь здесь со вчерашнего вечера.
– Это не… – Я осекся. Мысли крутились как белка в колесе. Я лихорадочно пытался вспомнить дату и время, но у меня никак не получалось. Разве это возможно?
– Джоди… – Я шагнул к ней.
Она вскинула руки перед собой и отступила.
– Нет. Остановись.
– Детка.
– Хватит! Я хочу, чтобы ты прекратил. Хочу, чтобы завязал.
– Я не…
– Меня это пугает!
Я остановился, шагнув за порог тайной детской. Джоди отошла к стиральной машине и сушилке. Ее руки были все так же трогательно подняты. Она была искренне, ужасно напугана. Боялась меня, причем неподдельно. Я никогда не бил ни ее, ни других женщин, и от ее страха у меня по спине побежали мурашки.
– Не бойся меня.
– Я не боюсь
– Послушай…
– Нет. Просто остановись! – Она резко вздохнула. – Послушай меня и не сердись. Я останусь на ночь у Адама и Бет. Хочу, чтобы ты знал: я не вернусь домой, пока эта комната не будет пуста, вещи убраны, а стена замурована. Ясно?
– Ты слишком переживаешь.
– Ясно, блин?
По спине пробежал холодок.
– Да, – прохрипел я.
– Хорошо, – Джоди направилась к лестнице, остановилась на полпути и сказала: – Я люблю тебя, но не собираюсь притворяться, что все отлично.
Я слышал, как она топает по ступенькам и половицам над моей головой. Наверху что-то зашуршало, входная дверь хлопнула. Наверное, она собрала сумки заранее, и теперь они уже в доме брата.
В комнате Илайджи что-то двигалось. Я развернулся и сначала не заметил ничего необычного… Присмотревшись, увидел, что две цветные детальки, желтая и зеленая, теперь стояли на столе: одна вертикально, другая – горизонтально на ней. Вместе они образовывали заглавную
Наверху зазвонил телефон, и я буквально вскрикнул. Бросился вверх по лестнице и схватил трубку, висевшую на кухонной стене. Думал, что услышу резкий и властный голос Адама, готового на меня накричать. Я ответил как можно холоднее.
– Трэвис? Это Эрл Парсонс.
Кашлянув, я извинился за резкость.
– Думал, это кое-кто другой. Все в порядке?
– В полном, – сказал Эрл. Его голос звучал глухо, словно он что-то жевал. – Я нашел Алтею Колтер.
Внутри поднялась волна восторга.
– Супер. Пожалуйста, скажите мне, что она все еще жива.
– Думаю, это как посмотреть. Она постоянный пациент онкологического отделения фростбургского медицинского центра. Как говорит ее сын (я общался с ним раньше, представился старым ее другом), жизнь Алтеи подходит к концу.
– Рак, – мертвым голосом сказал я. – Господи… – Меня сразу же осенило: – Я не могу беспокоить женщину на смертном одре.
– Так не беспокойте, – просто проговорил он. – Навестите, принесите цветы, полюбезничайте с ней. Сын говорит, Алтее одиноко, хотя он пытается навещать ее как можно чаще. Вдруг ваш визит пойдет ей на пользу?
Я тяжело вздохнул и вспомнил Джоди, дрожавшую между сушилкой и стиральной машиной.
– Я ужасный эгоист, да?
– Как посмотреть, – сказал Эрл. – Вы делаете это ради себя или ради Илайджи Дентмана?
– Ради нас обоих, – сказал я после чертовски долгой паузы.
Записал на ладони номер палаты Алтеи в медицинском центре Фростбурга и поблагодарил Эрла за помощь. Он попросил меня держать его в курсе, и я пообещал рассказать ему все, что узнаю.
– Вы действительно думаете, что дело нечисто, да? – поинтересовался Эрл. Интонация была вопросительной, но я понял, что он, как и я, ни капли в этом не сомневается.
Повесив трубку, я заметил кое-что на кухонном столе. Подошел к нему и увидел два вырванных из газеты куска. Я не притрагивался к этим сложенным листочкам со статьями о предполагаемом несчастном случае с Илайджей – с тех пор, как украл их из библиотеки. На них все еще были складки там, где я их свернул, убирая в карман. Наверное, забыл достать статьи из штанов, а Джоди нашла, когда готовила белье к стирке.
При виде распластавшихся на столе обрывков газет – мрачных, будто улики убийства – какое-то тяжкое и неописуемое чувство сдавило мне сердце.
Защитившись от холода тяжелой, отороченной мехом курткой и парой шерстяных перчаток, я припарковался на стоянке для посетителей перед широким кирпичным фасадом фростбургского медицинского центра. Рядом со мной на пассажирском сиденье в такт урчанию двигателя трепетал маленький цветочек в горшке.
Снаружи здание походило на древний собор: высокие шпили, архитектурная готика, крыло защищает черный забор из плетеной сетки с пиками наверху. Длинная подъездная дорожка ручейком вилась до автоматических дверей под усиленным портиком. Окна центра, маленькие и зарешеченные, покрывала сетка. Кирпичный фасад был белым и казался стерильным, как раскаленная добела кость. Позади здания виднелись огромные, припорошенные снегом сосны. С места парковки я видел гнезда больших птиц над мезонином – все из хрупких, голых веточек. Два больших сокола сидели по обоим концам надстройки.
Я выбрался из машины. В ледяном воздухе пахло снегом. Изнывая от желания покурить, я достал пачку «Мальборо», сунул сигарету в рот и поднес к ее кончику зажигалку, закрывая пламя от ветра.
Вестибюль больницы напоминал улей. Ковер на полу был делового рыжевато-коричневого оттенка (такой попадался мне только в медицинских учреждениях), над головой жужжали большие натриевые лампы.
Ориентируясь по табличкам на стенах, я свернул в длинный коридор, вызывавший клаустрофобию. Света здесь было на удивление мало, а персонала и того меньше. И никакого секретаря за стойкой в конце коридора. В этой части больницы не собирали сведений перед операцией: сюда поступали люди, знавшие, что уже не уедут. Никаких больше проверок.
Прежде чем найти нужную палату, номер которой Эрл сообщил мне вчера, я прокрался в мужской туалет и подошел к раковинам. Этим утром мне удалось быстро принять душ, но я не брился и не мыл голову. Мое лицо было бледным, щеки запали; из них, как паучьи лапки, торчали тоненькие черные волоски. Под глазами залегли пурпурные полумесяцы, а сами глаза покраснели и казались стеклянными. В коричневых вельветовых штанах, вязаной водолазке, фланелевом жилете и куртке я выглядел как бродяга.
– Мог бы и побриться, – пробормотал я отражению. Включил воду, умылся и пригладил слишком уж отросшие волосы, распутывая колтуны пальцами.
Я вздрогнул, когда кто-то вышел из кабинки у меня за спиной. Мужчина молча кивнул и вышел, не помыв рук. Наверное, он слышал, как я говорил сам с собой, и решил, что лучше не рисковать.
Глубоко вдохнув, я снова посмотрел на себя в зеркало. Вспомнил, как Джоди сказала:
Палата 218 оказалась последней в конце самого дальнего коридора. Держа горшок с цветком в обеих руках, я подошел к двери. Казалось, что кто-нибудь вот-вот хлопнет меня по плечу и спросит, кто я такой и что здесь делаю. Но этого не случилось.
Я нарисовал в голове образ Алтеи Колтер – старой, слабой женщины, чьи темные глаза затянуты молочными катарактами, а губы то и дело кривятся в горькой усмешке. Ее руки окажутся скрючены, с когтями, зазубренными, как у хищной птицы, а голова будет просто бездумно лежать на подушке. В палате воняет затхлым дыханием, лекарствами и немного мочой. Алтея будет спать. Я не смогу разбудить ее, задать хоть один вопрос. А если она бодрствует, то уже ушла так далеко, что сможет рассказать мне только спутанную, невероятную чушь… В общем, я представлял себе Алтею Колтер древней мумией с кожей как обрывки пергамента и лапшой вместо извилин.
Замерев у двери, не зная, могу ли просто войти или должен постучать, я проглотил ком в горле.
Открыв дверь, я шагнул в палату.
Женщине в постели было лет шестьдесят, но запавшие щеки, паутинки волос и бледное лицо могли бы принадлежать столетней мумии в музейной витрине.
Я вошел в палату так тихо, как только мог, стараясь не лязгнуть дверью. Комната была темной и затхлой. В тепловатом воздухе висела смесь едких больничных запахов: вонь аммиака, резкая нота мочи, холодный аромат неподвижного тела Алтеи Коултер под тонкими, как бумага, простынями. Был и другой запах – даже призрак запаха, – и я сразу понял, что это дыхание приближающейся смерти.
Алтея не спала – сидела, откинувшись на подушки. Когда я сделал еще несколько шагов в палату, она отвернулась от окна с опущенными жалюзи и одарила меня секундным взглядом – а затем снова уставилась на занавешенное окно.
– Мисс Колтер? – сказал я. Мой голос прогремел в пустоте комнаты.
Она ничего не ответила. В тишине я слышал только ее затрудненное дыхание. Шестеренки в ее груди износились и вращались все медленнее.
Я попытался снова:
– Как вы себя чувствуете?
– Я не голодна, – практически прохрипела она. Ее голос звучал напряженно и устало, словно слишком сильно натянутые гитарные струны.
– Ах да, – спохватился я. – Я не из больницы.
Медленно, как у деревянной марионетки, голова на тоненькой шее повернулась ко мне. Теперь Алтея меня изучала. Она была черной, но сейчас ее кожа цветом походила на пепел, а губы были белыми и распухшими от герпеса. Я представил, как медсестра пытается взять у нее кровь – осторожно, чтобы в шприц не набился древний прах, а игла не сломалась во плоти умирающей женщины.
Алтее не нужно было говорить – вопрос читался в ее глазах.
– Меня зовут Трэвис Глазго. Мы с женой переехали в Уэстлейк в прошлом месяце. Живем в старом доме Дентманов… – Я не знал, что еще сказать, а взгляд женщины был безжалостным. Пришлось солгать: – Штейны передавали вам привет. Они хотели, чтобы я принес вам это.
Я протянул руки с цветком, словно желая вручить ей, хотя и понимал, что взять его Алтея не сможет.
Что-то в ее лице подсказало мне: она больше не помнила Штейнов. Мне на плечи словно гора обрушилась. Вся эта поездка, похоже, была ни к чему…
Алтея нахмурилась, скривила губы, пытаясь заговорить. Когда голос наконец зазвучал, он скрипел, как крышка гроба.
– Поставь цветы сюда, сынок, чтобы я их понюхала.
Я подошел к ее кровати и поставил горшок с цветком на маленький стальной столик. Еще на нем была фотография юноши в темно-синей академической шапочке и мантии. Я подумал, что это, возможно, ее сын – парень, с которым Эрл говорил по телефону.
– Как, вы говорите, вас зовут?
– Трэвис Глазго. Надеюсь, я не помешал вам, мэм.
Высохшими ладонями она разгладила одеяло на коленях; в одной тонкой, как веточка, руке торчала капельница.
– А разве похоже, что я занята?
Я криво ей улыбнулся:
– Нет, мэм.
Ее нижняя губа дрогнула, она нахмурилась и спросила:
– Где, говоришь, ты живешь?
– В старом доме Дентманов в Уэстлейке – том, что на озере.
– В старом доме Дентманов, – повторила Алтея. Я не смог понять, вопрос ли это.
– Вы ведь учили мальчика Дентманов, да? Илайджу Дентмана?
Несмотря на болезнь, Алтея прекрасно все воспринимала. Мой вопрос чем-то задел ее, и между нами повисло молчание. Возможно, она обдумывала, что ответить, и недоумевала, почему я говорю об этом.
Наконец она спросила:
– Ты друг Дентманов?
– Не совсем, мэм. Я ничего о них не знал, пока не переехал в дом, где они жили.
– Так почему ты пришел? Я люблю общение, но этого понять не могу. Проделать такой путь только для того, чтобы привезти мне чужой цветок…
Я нервно улыбнулся, и Алтея улыбнулась в ответ. Открылись желтые, будто бы пластиковые, зубы скелета. Трупа.
Мои руки (как всегда – предатели) вытягивали из куртки нитку. Заметив это, я начал расстегивать молнию, но остановился на середине.
– Не возражаете, если мы немного поговорим?
– Майкл единственный, кто приходит меня навестить, – слабо проговорила она. – И он никаких цветов не приносит. Так что посиди со мной… если я тебя не утомляю.
Я снял куртку и повесил ее на спинку металлического складного стула, стоявшего рядом со столиком. Сел и вновь взглянул на фотографию красивого юноши в академической шапочке и мантии.
– Это Майкл?
– Да, мой сын, – сказала Алтея, и на сей раз ее голос задрожал от эмоций. – Мое единственное дитя. Хороший мальчик. У каждого есть свои демоны, но он хороший.
– Красивый. Атлетичный.
– Это фото с его выпускного. Видишь? Он первый в моей семье выучился в колледже – со стипендией. Каково, а?
– Здорово.
– Ему просто надо найти себе работу получше. Непросто это сейчас – найти место без опыта.
– Он вас навещает?
– Бывает. Ему тяжело. Я его не виню.
– Моя мама умерла несколько лет назад – от рака груди. Она боролась, хоть было и трудно. И мне, и моему брату тоже… – Конечно, мне сразу вспомнились похороны и то, как Джоди вытаскивала меня, бьющегося в истерике, из дома Адама.
– У меня рак желудка, – поведала Алтея. – Они отрезают по кусочку: то здесь, то там. Чик-чик. Но боль не так уж страшна. Тошнота хуже. По утрам меня жутко мутит. Мне трудно есть. Иногда я даже не могу спать по ночам.
– И врачи ничем больше не могут вам помочь?
– А что еще делать? Что остается? Посмотри на эти ветки, – сказала она, очень осторожно вытягивая руки. Они выглядели как втулки рулона туалетной бумаги. Сеть толстых иссиня-черных вен проступала под полупрозрачной кожей. – Кожа да кости. Они тыкают в меня иголками, дырявят, как сито.
Алтея говорила не горько, в ее голосе даже звучала усмешка. Она вздохнула:
– Мы можем отправить людей на луну и посылать радиосигналы в космос, но не разгадали земных тайн – тех, что внутри нас самих.
– Мне очень жаль, – сказал я. – Если я вам мешаю, мне лучше уйти.
Алтея посмотрела так, словно хотела от меня отмахнуться.
– Смерть – это помеха. Люди просто дорожные знаки на пути. Но послушал бы ты, как мы обмениваемся нашими историями болезни – словно бейсбольными карточками! Кто захочет говорить о раке?
– Только не я.
– И не я. – Она посмотрела на меня, потом – на фотографию Майкла, словно изо всех сил пыталась найти некое сходство. – Кажется, ты сказал, что женат. Дети есть?
– Нет, мэм.
– Если хочешь остаться и поболтать, лучше брось эту вежливость, сынок. Я не твоя мама. Это оскорбительно.
– Простите. Не хотел вас обидеть.
Алтея откашлялась. Она кашляла долго, сотрясаясь всем телом. В груди утробно хрипело, глаза заслезились, по лицу побежали слезы. Под тоненькой кожей ужасающе отчетливо проступил череп. Наконец прочистив горло, она вытерла слезы тыльными сторонами ладоней и спросила:
– Как получилось, что ты пришел к странной даме, которую в жизни не видел?
У меня наготове уже была песенка – та, что я спел Айре и Нэнси, чтобы их умаслить… но, глядя на эту женщину, вдруг понял, что она легко раскусит ложь.
– Вы верите в призраков? – Я не знал, что скажу, пока слова не вырвались у меня изо рта. Это был вопрос, который мне хотелось задать с самого приезда в Уэстлейк, но до сего момента я не думал, что смогу найти человека, способного на него ответить.
– В призраков? – переспросила Алтея, словно ослышалась.
– Ага, – сказал я. – Знаю, это звучит безумно.
– Ты ведь не из полиции?
– Нет, – сказал я и вспомнил:
– Писатель, который хочет спросить старушку о призраках?
Я тепло улыбнулся и потер ладони, а потом зажал их между коленями.
– Вы знаете о том, что случилось с Илайджей Дентманом? Что он утонул в озере за домом прошлым летом?
– Читала об этом в газетах. – Она уставилась на свои скрюченные пальцы на одеяле. Их костяшки белели, как узлы на петле палача.
– Меня это беспокоит, – сказал я. – То, что он погиб, а тела так и не нашли. А еще мне кажется, что расследование велось кое-как. Думаю, что-то произошло с мальчиком, и это был не несчастный случай. Я не могу ничего доказать, и потому пришел поговорить с вами.
– И что, по-твоему, я могу рассказать?
– Даже не знаю. Может, и ничего. А может, вы вспомните что-то, что не считали важным, – какую-то деталь, и я с ее помощью завершу всю головоломку.
Алтея бесстрастно смотрела на меня. Если она хоть что-то чувствовала, лицо ее эмоций не выражало.
– Будь лаской, подними эти жалюзи, – наконец сказала она тихим от лекарств голосом.
Я встал и подошел к окну. Сбоку была пластиковая ручка-трубочка шириной с карандаш. Я поворачивал ее, пока жалюзи не открылись, а потом и вовсе их отодвинул. День снаружи не мог похвастаться ни ярким солнцем, ни пронзительно-голубым небом – ничем, кроме лениво плывущих кучевых облаков. Все вокруг выцвело и походило на старую черно-белую пленку. Я увидел на парковке свою машину. Над ней кружили два сокола, прежде сидевшие на балкончике. Словно стервятники над умирающей лошадью.
Когда я отвернулся от окна, Алтея снова смотрела на фотографию сына на ночном столике.
– Что именно ты пишешь?
– Романы.
– А какие?
– Мрачные. Романы ужасов. Детективы. Про людей, преследующих старых призраков… в прямом и переносном смысле.
Не выказав интереса, она немного повернулась и села в подушках поудобнее. Я понял, что это движение причинило ей боль.
– Лично я, – сказала она, – всегда предпочитала романтику. Ты такое писал? Про любовь?
– Все истории начинаются с любви, – честно ответил я.
Алтея посмотрела в окно. Я не знал, разочаровала ли ее погода или, напротив, оправдала все ожидания. Мне стало ясно, что Алтею Колтер так просто не прочитать.
– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать, – немного помолчав, сказала она.
– Как долго вы занимались с Илайджей?
– Всего месяц. Меня прислали из окружной службы. Видимо, кто-то выяснил, что городской ребенок не ходит в школу. В округе заинтересовались его матерью.
– Вероникой.
– Да. Вероникой.
– Вы знали отца Вероники, Бернарда Дентмана? Как я понимаю, она и ее брат, Дэвид, вернулись в Уэстлейк, чтобы заботиться о нем, пока он не умер.
– Я тоже так думаю, но не знала старшего Дентмана. Он скончался до моего приезда.
– Почему вы пробыли там всего месяц?
– Из-за болезни. Она вцепилась в меня мертвой хваткой.
– Мне очень жаль.
– А еще я почти ничего не могла сделать для этого ребенка.
– Почему?
– Он был не таким, как остальные.
Я вспомнил, как Адам говорил о мальчике в рождественскую ночь.
– Сомневаюсь, что ему поставили диагноз, – продолжала Алтея. – Но думаю, он был аутистом.
– Почему вы так думаете?
– Я сразу это поняла. Он с трудом общался и выражал эмоции, а его навыки были куда ниже, чем у обычных десятилеток. Илайджа говорил запинаясь. Выплевывал слова, точно трактор на морозе пытался завести. Когда у него не получались простые задачки по математике, он расстраивался и прятался под кухонный стол. Иногда я выманивала его печеньками, а порой он оставался там до моего ухода… Я приносила ему конфеты и угощала его в начале каждого урока.
– А как он общался с матерью?
– Она его очень любила, но и сама была сломленной. Мне казалось, что с ней однажды случилось что-то ужасное. Возможно, в детстве. Ей приходилось нелегко с Илайджей.
– А что насчет Дэвида Дентмана, его дяди? Как он относился к мальчику?
– Я его почти не видела, – ответила она. – Когда я приходила, он почти всегда был на работе.
– Но вы встречались с ним? – спросил я.
– Да. – Ее голос дрогнул. – Два дня подряд в конце нашего первого и последнего месяца занятий Дэвид Дентман открывал мне дверь. Конечно, я знала, кто он (малыш Илайджа несколько раз говорил о нем), но тогда впервые его увидела.
Она хрипло выдохнула, словно кто-то сжал меха старого аккордеона. Нахмурилась, и морщинки ручейками побежали по ее щекам.
– Он держался со мной очень холодно. Открыл дверь и сказал: «Илайдже сегодня нездоровится». Я открыла рот, чтобы спросить, настолько ли все серьезно, что дяде пришлось остаться дома, но он просто захлопнул дверь у меня перед носом.
– Похоже на него, – согласился я. – Вы сказали, это случилось дважды?
– На следующий день я вернулась к Дентманам и постучалась. Мне снова ответил мистер Дентман, едва приоткрыв дверь: «Илайдже нездоровится». Он сказал это так, словно цитировал себя самого, но на этот раз не застал меня врасплох. Я заговорила, прежде чем он успел захлопнуть дверь: «Уверена, вы знаете: дети, которые учатся дома, не могут пропускать много занятий». Я кривила душой: у малыша мог быть больничный, как и у остальных, но что-то в этом мужчине мне не понравилось. В первый раз я думала о мальчике весь вечер. Когда мистер Дентман не впустил меня и на второй день, стало ясно: что-то не так. Я не собиралась так легко сдаваться!
– И что он ответил?
– Оглядел меня в щелку двери. А потом открыл ее, и я поняла, какой он огромный. Широкие плечи, мощные руки. А вот лицо у него было почти детское: пухлощекое, не сочетавшееся с телом. Помню, мне даже стало его жаль. Он сказал, чтобы я приходила завтра, когда Илайджа поправится. «Конечно, я вернусь, – ответила я. – Мы с Илайджей должны наверстать упущенное». Видишь ли, я говорила обиняками. Возможно, кто-то поумнее мистера Дентмана и понял бы скрытый смысл моих слов, но не думаю, что до него дошло… Возможно, это было к лучшему: мне показалось, что он не любит намеков. Конечно, я вернулась на следующий день, и все было по-старому, словно ничего не случилось. Дэвид ушел на работу, и мне открыла Вероника. Илайджа был дома, и мы позанимались, как и всегда.
– Как он себя вел?
– Тихо. Замкнуто. Как и всегда, особенно если погода плохая… – Она поняла, куда я клоню, и ответила, не дожидаясь вопроса: – Я осмотрела его, попыталась найти синяки. Мы должны были делать это, если чувствуем что-то странное. Просто проверить.
– И вы ничего не заметили?
– Ничего, – сказала она, и мое сердце упало.
– Но мне все еще было любопытно, – продолжала Алтея. – Перед уходом я сказала Илайдже: «Рада, что тебе лучше. Ты два дня проболел?» Он просто уставился на меня своими глазищами и не ответил – это была его обычная реакция. Иногда он намеренно игнорировал людей. Это не его вина, я уже говорила, но помочь не могла. Ему нужно было заниматься со специалистом.
– Вы рассказали об этом кому-нибудь?
– Да! – Она ответила так быстро, что ей пришлось перевести дыхание. – Я отправилась прямо к начальству… А потом за меня взялся рак, и пришлось уволиться. Тогда уже началось лето, а это плохое время для решений: чиновники хотят каникул не меньше, а может, и больше, чем школьники. А на каникулах…
– Он умер, – закончил я, уже зная историю.
– Да. Помню, я читала об этом в газетах. Ужасная трагедия для ребенка, а еще для его матери. Она и сама была пропащей душой; мне казалось, что они с сыном дополняют друг друга. Как две половинки, цепляются друг за друга из страха, что исчезнут, если отпустят…
Я кивнул, потрясенный ее проницательностью.
– Вы еще о чем-то расспрашивали Илайджу тем вечером?
– Конечно. Я уже ступила на эту дорожку, и любопытство подстегивало меня. – Алтея подняла руку, схватила меня за запястье, и я представил, как рак кипит у нее в крови. – Иногда, если что-то тебя заинтересует, становишься одержимым.
Я подумал:
– Я еще раз спросила, болел ли он, – продолжила Алтея. – А он опять просто смотрел на меня и молчал. Так что я решила подойти к делу иначе. Поинтересовалась, не было ли у него неприятностей в последние два дня.
Она понизила голос, словно Дентманы могли оказаться в соседней палате и подслушать наш разговор.
– Если детей учат, как надо отвечать на определенные вопросы, они так и будут делать. А если спросить по-другому – застать врасплох, – то отыщешь ответы.
– И какие же ответы вы нашли? – спросил я, тоже понизив голос.
– Он сказал, что дядя накричал на него из-за животных. У него были неприятности из-за зверьков.
– Каких зверьков?
– Мертвых, – сказала Алтея. От ее голоса у меня дернулось правое веко. – Илайджа рассказал мне о своих питомцах. Он собирал их в лесу и приносил домой. Рассказал о белке и кролике, которых нашел весной во дворе. Но отругали его из-за собаки. «Она была слишком большой, и я не смог ее спрятать», – сказал он.
– Из-за собаки… – сказал я и осекся.
– Я понятия не имела, о чем говорит бедняжка, и так ему и сказала. Тогда он встал из-за стола и очень тихо спросил, не хочу ли я посмотреть на его зверушек. Илайджа объяснил, что некоторых спрятал, и дядя их не нашел. Я согласилась, и он ушел на второй этаж. Я сидела за кухонным столом, чувствуя, что рак шевелится в животе, как что-то живое. Мать мальчика никогда не присутствовала на уроках, но была неподалеку, словно призрак. Иногда я слышала ее шаги за стеной… Вернувшись, Илайджа прижимал к груди старую коробку из-под обуви. Я спросила: «Они внутри?» Он кивнул и поставил коробку на стол. Я спросила, могу ли открыть ее, и Илайджа кивнул еще раз. Начинаете понимать, каково было с ним разговаривать?
– Да, – сказал я и вспомнил выпуски на канале «Дискавери» про детей-маугли, живущих в заброшках в Европе или в лесах Южной Америки, где их растят дикие псы.
– Я открыла коробку…
– И увидели птиц, – закончил я и почти услышал щелчок, с которым кусочек головоломки встал на место. – Мертвых птиц.
Алтея глядела на меня, словно я только что открыл ей какую-то великую тайну. Затем белесые глаза сузились, а тонкие бескровные губы вытянулись в линию. Пару ужасных мгновений я действительно слышал, как ее сердце колотится в пустоте под ребрами.
– Ты знаешь о птицах, – сказала Алтея. Она не спрашивала, а утверждала. Если ей и было любопытно, откуда мне это известно, она не поинтересовалась. – В конце концов Илайджа закрыл коробку и снова сел за стол. Я спросила, знает ли он, что птицы мертвы, но мальчик просто молчал. Спросила, где он их нашел. Илайджа рассказал, что иногда гуляет в лесу и находит их под деревьями – в траве и грязи.
– Другими словами, вы хотели убедиться, что он их не убивал, – предположил я, не в силах не думать о дне, когда раздавил птенцов. О лягушке, прыгавшей у меня в ладонях, как заводная кукла. Посещая психотерапевта после смерти Кайла, я никогда не говорил ей об этом. И теперь подумал, что бы она сказала.
– Да, – сказала Алтея. – Он и не убивал. Просто нашел их, так же как кролика и белку.
– А еще вы говорили о собаке.
– Илайджа сказал, что ее похоронили в лесу у озера, а он нашел. Когда принес домой, дядя накричал на него и велел унести обратно в лес и оставить там. «Поэтому ты попал в беду?» – спросила я. Илайджа не кивнул, не покачал головой – вообще ничего не сказал. И я спросила его в последний раз, правда ли он болел в прошедшие дни. Наконец мальчик ответил: «Я ушел». Конечно, я спросила, что это значит, но он просто повторил: «Я ушел».
– Куда? – поинтересовался я.
– Об этом я и спросила. Илайджа не говорил куда, только заладил «я ушел». Я спросила, с кем. И снова он не ответил. Ему было страшно, это совершенно точно. Я понимала: если начну давить – потеряю его, и дверь между нами, которая только начала открываться, захлопнется. Но, как вы уже слышали, иногда, если что-то тебя заинтересует, становишься одержимым. И я не собиралась отступать. Склонилась над столом, накрыла его руки своими. Даже такой простой жест был рискованным: ему не нравилось, когда его трогали… даже мама. Я понимала, что он может просто сбежать в другую комнату, но очень хотела до него достучаться.
– И он убежал?
– Нет. – В уголках губ Алтеи белесыми капельками засохла слюна. – Я спокойно спросила, не обижал ли его кто-нибудь – мама, дядя или еще кто-то. Илайджа долго-долго на меня смотрел. Я помню, что слышала, как в тишине тикают часы – минута за минутой. Затем мальчик вытащил руку из-под моей ладони и прижал к груди, растирая ее другой рукой, словно обжегся. «Дядя Дэвид разозлился, – сказал он. – Я ушел».
Я открыла рот, хотела что-то сказать – и тут на нас упала тень. Мать мальчика стояла на пороге кухни, как призрак женщины с пиратского корабля. Под глазами у нее были черные круги, на щеке – длинный шрам… – Алтея подняла руку-веточку с похожим на пенек локтем и провела по лицу, показывая, где именно. – Он казался таким ярким на бледной коже! У меня чуть удар не случился, когда она к нам подкралась.
– Что она сказала?
– Что мальчик плохо чувствует себя из-за погоды. Мол, лучше бы нам закончить с уроками, пока я и сама не заболела. «Мэм, – ответила я. – Вряд ли малыш может заразить меня чем-то страшнее того, что уже у меня внутри». А она сказала: «Вам пора», – и вышла из комнаты.
К тому времени я уже решила пойти к начальству и рассказать, что случилось. Мама Илайджи наградила меня таким взглядом, что у меня кровь застыла в жилах… и стало хуже, чем от любой химии. Я собрала вещи и ушла.
На следующей неделе желудок так скрутило, что я взяла больничный. Потом, когда поняла, что лучше не станет, – уволилась. Я больше никогда не возвращалась в тот дом…
Без сомнения, Алтея Колтер много повидала на своем веку, так что испугать ее было трудно, и все же я подумал, был ли рак истинной причиной ее увольнения или просто оправданием, чтобы не возвращаться в дом Дентманов.
– Как вы считаете, – спросил я, – кто-нибудь заявлял о предполагаемом насилии над ребенком?
– Кроме моего заявления, что в этом доме творится что-то странное? – уточнила Алтея. – Не думаю. Пойми, я никогда не намекала на возможность насилия над ребенком.
Ее маленькие глаза сузились – желтоватые как воск, испещренные красными сосудиками.
– Ты задаешь мне странные вопросы, сынок. Уже говорил, что не считаешь смерть мальчика несчастным случаем. Изволь сказать, что, по-твоему, с ним стряслось.
– Думаю, мальчика убили, – легко и без запинки проговорил я. – Не знаю, как доказать, но думаю, это сделал его дядя.
Старая женщина подняла брови – почти комично.
– Ты рассказал о своей теории полицейским?
– Пожалуй, что так, – произнес я и подумал:
– И что он сказал?
Я ухмыльнулся.
– Велел мне забыть об этой истории. Сказал, что я сую нос не в свои дела, гоняясь за тенью безо всякой причины.
Кривая улыбка на мертвенном лице Алтеи сделала его еще более зловещим. Смерть дышала ей в затылок, и внезапно я ощутил аромат костлявой: затхлый, гнилостный, сладковатый запах мумии. Алтея повернулась в кровати.
– Ты спросил все, что хотел?
– Да, мэм.
– Хорошо. Потому что у меня тоже есть вопрос, – сказала она. – Но сперва мне нужно немного промочить горло. Стаканчики на сестринском посту в коридоре. Принесешь мне один?
Я вышел в коридор. Теперь за круглым столом стояла привлекательная медсестра средних лет, с кофейной кожей и белоснежными зубами. Я попросил стакан воды для Алтеи, и она ответила, что с радостью поможет. А потом спросила, отметился ли я в журнале для посетителей. Я сказал, что нет. Она улыбнулась шире и подтолкнула ко мне блокнот с ручкой на веревочке. Повинуясь странному импульсу, я написал в нужной строке
– Честный обмен, – сказала медсестра, забирая блокнот и протягивая мне контейнер, наполовину наполненный водой, и маленький пластиковый стаканчик с инициалами больницы, выведенными на боку несмываемым маркером.
Вернувшись в палату, я налил Алтее воды и отдал ей стакан. Она взяла его двумя руками, как ребенок. Я с опаской наблюдал за ней, ожидая, что она либо прольет воду, либо захлебнется. Но этого не случилось.
– Ах, – выдохнула Алтея, допив до дна. Теперь она казалась еще более усталой, чем пару минут назад: стрелки часов смерти передвинулись еще ближе к концу. – Хорошо. Хорошо…
Я забрал у нее пустой стаканчик.
– Еще воды?
– Нет, если не хочешь через три минуты вызвать кого-нибудь, чтобы сменить простыни. – Алтея отмахнулась от меня рукой-веточкой, и я поставил стаканчик рядом с фотографией ее сына. – Теперь все через меня пролетает со скоростью света.
Она винила в этом лекарства, разжижавшие ей кровь.
Сидя на стуле, я зажал ладони между колен и наклонился к ней.
– О чем вы хотели меня спросить?
– Ты говорил о призраках…
– Да. Спросил, верите ли вы в них.
– Я ответила?
– Нет.
– А хочешь, чтобы ответила?
Чувствуя, что она меня дразнит, я ухмыльнулся и сказал:
– Если вы не против.
Дрожа, как новорожденный жеребенок, старуха подняла руки и расправила морщинки на одеяле. Сделала неглубокий вдох – и устремила на меня взгляд, словно пытаясь заглянуть в душу. Когда же Алтея заговорила, я понял, что она вернулась в прошлое, ушла в детские дни по еле заметным следам на тропинке.
– Летом – мне тогда было шесть, – начала она, – моя мама подрабатывала, колеся по всей округе. Видишь ли, отец сбежал прошлым летом с какой-то женщиной, работавшей в аптеке Орвилля (дело было в Луизиане, где я выросла). Мама не хотела, чтобы ее дочь голодала… Он ничего нам не оставил – только одежду и хлипкую мазанку в Камероне. Вскоре после того, как он слинял, нам понадобилась машина. Помню, как мама взяла меня в магазин подержанных авто на Бест-стрит и за сто семьдесят пять долларов купила старый крайслер цвета пожара – такой же надежный, как мужик, которого она костерила всю дорогу до Камерона.
Она убирала дома местной аристократии в лучшем районе города – огромные особняки с белыми колоннами у входа. Их сады были такими большими, что там действительно можно было заблудиться… Мама посещала каждый дом раз в неделю. Так как я была слишком мала, чтобы оставаться одна, а денег, что мама зарабатывала, наводя красоту в этих особняках, все равно не хватило бы на няню, она таскала меня с собой.
Обычно я часами просиживала в гостиной на каком-нибудь дорогом диване: руки строго на коленях, глаза – в телевизор. Мама не разрешала мне есть или пить – боялась, что испачкаю обивку. Иногда я рисовала за кухонным столом, а картинки оставляла хозяевам дома. Ты можешь думать, что они видели в нас просто прислугу, и чаще всего будешь прав, но я не совру, сказав, что, возвращаясь в некоторые из этих домов, замечала мои рисунки на холодильниках – словно была дочкой этих богачей…
Ее глаза заблестели, и я понял, что это воспоминание ей очень дорого.
– Самым любимым у меня был дом Мэйхьюзов. Они были милыми и жили вдвоем, отправив троих детей в колледж. Особняк был прекрасным, и конечно, мама убирала его весь день. Больше всего мне нравились покатая зеленая лужайка и сады вокруг, спускавшиеся к роще карликовых пальм, отрезавшей задний двор Мэйхьюзов от соседнего дома.
Как-то вечером я играла в той рощице и увидела сквозь ветви маленькую девочку, возможно, немного старше меня. Она стояла на соседнем дворе – худая, бледная, с огромными глазищами и точеным личиком. Даже такая пигалица, как я, поняла, насколько она хрупкая. На ней был тюрбан с цветочным узором, а голова под ним была лысой. Она помахала мне, я захихикала и помахала в ответ. Затем девочка прошла по двору в рощу и спряталась среди карликовых пальм. Мы весь вечер играли в прятки, пока мама не окликнула меня с крыльца – пора домой!
Однажды утром, когда мы ехали к Мэйхьюзам, мама спросила меня, почему я играю в роще весь день, а я рассказала ей о девочке – о тюрбане тоже, и о том, что голова у нее лысая. Мама сказала, что моя подруга, наверное, болеет, и мне надо смотреть, чтобы она не слишком напрягалась во время игр.
«Как ее зовут?» – поинтересовалась мама, и я поняла, что никогда об этом не спрашивала. Честно говоря, мы почти не разговаривали, только прятались за узкими стволами деревьев или за веерами листьев; много смеялись, но так и не узнали имен друг друга.
Мама разожгла мое любопытство. Тем вечером, когда девочка вбежала в рощу, чтобы найти меня за упавшим замшелым стволом, я чопорно проговорила: «Здравствуй. Меня зовут Элли Колтер. А как тебя зовут?»
Мама научила меня вежливо обращаться к нашим клиентам. Пусть она и не работала на родителей девочки, но они были соседями Мэйхьюзов, и этого мне хватило.
Девочка не ответила. Ее улыбка поблекла, а потом она просто повернулась и скрылась за деревьями. Я смотрела ей вслед, а может, звала ее… Она не остановилась… Воспоминание очень яркое, но все равно за годы некоторые детали забылись.
Перед сном я рассказала маме, что случилось, а она ответила, что, возможно, девочка застеснялась – ведь мы знакомы совсем недавно. Позже я осознала, что именно мама пыталась сказать: я – черная, а она – белая. Моя подруга могла решить, что нам не следует водиться. Впрочем, тогда я этого не понимала.
На следующей неделе я снова играла в роще. Девочка в тюрбане вышла из-за деревьев, не спуская с меня огромных печальных глаз. Я помахала ей, и она побежала – не от меня, но ко мне, как всегда; на лице – широкая улыбка, торчащие коленки ходят, как поршни. Мы играли весь вечер, и я больше не спрашивала, как ее зовут.
Глаза Алтеи затуманились, словно в стакан воды плеснули чернил.
– Как-то вечером, когда мы ехали от Мэйхьюзов, мама сказала, что спросила о девочке. «Мистер Мэйхьюз сказал, что у соседей была дочка, но она несколько лет назад умерла от лейкемии», – проговорила она. Это было так давно – много десятилетий назад, – но я помню, что мама была ужасно напугана. Костяшки ее рук на рулевом колесе побелели, как жемчуг, хотя она была куда темнее меня. «Теперь, пока я убираю у Мэйхьюзов, ты будешь сидеть дома, – сказала мама. – Если девочка захочет с тобой поиграть, пусть отыщет тебя и постучит в дверь».
Я проплакала всю ночь – не из-за того, что мама мне рассказала, а от грусти. Больше мне нельзя было бегать с подружкой в роще. На следующей неделе мы вернулись к Мэйхьюзам, и я осталась в доме. Сидела у окна и ждала. Надеялась, что девочка постучит в дверь и придет за мной. Но больше ее не видела…
Липкий страх, напоминавший морскую болезнь, накатывал на меня крохотными волнами.
– Как я уже замечала, – сказала Алтея охрипшим от долгого рассказа голосом, – память меня подводит, особенно если речь идет о детстве. Но я не забыла: девочка всегда была в одной и той же одежде. И еще: когда мы играли, то, если она пряталась, а я искала, мне никогда не удавалось ее найти. Помню, однажды я сдалась и пошла к дому, чувствуя себя маленькой и глупой. А потом заметила тюрбан с цветочным узором – на миг, но заметила! Я бросилась к нему в рощу… а когда остановилась, девочки нигде не было.
– Возможно, вы играли с другой девочкой? Вдруг ваша подруга с лейкемией никак не была связана с умершей?
– Конечно, – прохрипела Алтея. Я налил ей еще воды, но она не стала пить ее сразу. – Все возможно. Но я в это не верю.
– Если она была призраком, – спросил я, – то почему вы ее видели?
– Наверное, это загадка посерьезнее. – Костлявые руки сомкнулись вокруг пластикового стаканчика. Алтея громко отхлебнула и поставила его на прикроватный столик. – Хочется думать, что она поняла, как одиноко мне было тем летом. Как сильно я мечтала о друге.
Она слабо улыбнулась. Я с ужасом осознал, что ее лицо похоже на подгнивающую хеллоуинскую тыкву.
– Призраки – это просто одна из вещей нашего огромного мира. Почему бы им не существовать? Разве душа не дает телу жизнь? Куда-то же она отлетает после смерти. Каждый школьник знает старую научную истину: материя не исчезает, верно?
– Да, конечно… – Я выучил это в шестом классе. Вспомнил, как наш учитель биологии, старый неряха в дурацком парике, заклеивавший ботинки скотчем, кипятил воду в стакане над горелкой.
– И верно. Материя не исчезает. Так почему должна исчезать душа?
А затем Алтея сказала то, что я пронесу сквозь годы, – слова настолько простые и глубокие, что отозвались во мне как удар колокола. Она проговорила:
– Природа не знает смерти. Только превращение – метаморфозу. Жизнь угасает, душа отлетает от тела и, следовательно, куда-то идет. Если не верить в Отца небесного или в богов, или в ад и рай, где остаются души?
– Здесь, – сказал я. Она словно вытянула из меня это слово. Я даже не размышлял. – Они остаются с нами.
– Призраками, – сказала она.
– Призраками, – повторил я, улыбаясь против воли.
Улыбнувшись в ответ, Алтея закрыла глаза и опустила голову на подушку. Я понял, что ей больно, но она пытается этого не показывать. Наконец, когда мне показалось, что Алтея уснула, ее веки поднялись. Она отыскала меня взглядом, словно забыла, где я сидел.
– Мне пора, – сказал я, поднимаясь и хватая куртку. – Вы устали.
Ее слезящиеся глаза медленно закрылись.
– Вам больно? – прошептал я.
– Всегда…
– Хотите, позову медсестру?
– Зачем? Чтобы она сказала, что я умираю? Мне и без нее это известно.
Натянув куртку, я сказал:
– Спасибо, что поговорили со мной, Алтея. Хотелось бы мне, чтобы мы встретились в других обстоятельствах…
– Пообещайте, – сказала она с кровати, и ее голос был тише шелеста оберточной бумаги.
– Все что угодно, – ответил я и замолчал, ожидая ее слов. Но услышал только хриплое дыхание, ибо она провалилась в сон.
В нескольких милях от Фростбурга заходящее солнце озарило землю, роняя полосы золотого света на оледеневшие холмы. Черные птички сидели на проводах, похожие на точки с запятой. Воспоминания о встрече с Алтеей натолкнули меня на мысли о последних двух месяцах в доме 111 по Уотервью-корт. Я думал о тайне, которую начал распутывать; в центре лежало постепенное осознание того, что Дэвид убил племянника, а также необъяснимые события, случавшиеся с первой ночи в доме, когда я услышал в коридоре шлепанье босых ног.
История Алтеи о девочке-призраке напугала меня. Казалось, змея непостижимого обвилась вокруг моего желудка – сжала его горячими кольцами. Мог ли я ошибаться насчет ночных шумов, отпечатка на подвальной стене, странных луж на бетонном полу, так похожих на детские следы? Поп-культура научила нас, что призраки – беспокойные твари, желающие отомстить тем, кто их обидел. Но возможно, все это чепуха? Против воли я снова и снова крутил в голове слова Алтеи.
Мои мысли, естественно, вернулись к Джоди.
Но я не думал, что у меня получится. Более того: понимал, что мне суждено во всем разобраться.
Добравшись до окраины Уэстлейка, я притормозил в маленькой пробке на светофоре. Наклонившись, открыл бардачок, порылся внутри, нашел ручку и листок – старый чек из магазина канцтоваров. На чистой его стороне я написал:
Светофор мигнул, и сзади мне посигналили.
Дрожа от возбуждения, я чувствовал себя пулей, вылетевшей из ружья. Казалось, мне вот-вот откроется какая-то великая и потаенная истина. Я точно знал об этом, хотя понятия не имел откуда, и жал на газ всю оставшуюся дорогу.
Дом напоминал темную оболочку. На улице потеплело, снег начал таять, и теперь по краям участка серела лужайка. Я покатил по подъездной дорожке между сосен. Какая-то часть меня надеялась, что Джоди будет дома, но я понимал: это не так. Она была упертой и не шла на уступки.
Выбравшись из машины, я поглядел на дом. Крыльцо просело под весом мокрого снега, окна казались запыленными.
Я прошел на задний двор, а оттуда – мимо голых деревьев – направился к озеру. Соседские сосны шептались вокруг, как заговорщики. Я остановился, когда впереди открылось озеро. Теперь лед на нем почти растаял, кроме куска в самом центре; очертаниями он походил на Техас. Я впервые видел воды озера. Они сверкали в лунном свете.
– Заткнись, черт возьми, – сказал я ей, отвернулся и пошел к дому.
Внутри было холодно, как в могиле. Тьма липла к окнам. Я включил только несколько ламп. Достал из подвала фотографии Эрла с места преступления. Прикрепил их магнитами к холодильнику. Начал рассматривать снимки, прислонившись спиной к стене, держа на коленях тарелку с холодной курятиной. Что-то на этих фотографиях от меня ускользало, нечто важное оставалось в тени…
Я мог сделать только одно. Странно, но именно об этом сказал мне брат, когда я колол дрова на заднем дворе.
– Простите, что разбудил, – сказал я. – Это Трэвис.
– К черту, – буркнул он. – Я не спал. Как там Алтея?
– Милая старушка… Она умирает мучительной смертью. Ужасно ее жаль.
– Что она рассказала о Дентманах?
Я поделился с ним историей загадочной двухдневной болезни Илайджи. Рассказал о словах мальчика – о том, что он тогда «ушел». А еще про мертвых животных, которых он собирал, и что дядя не одобрял такого поведения.
– Насколько не одобрял? – добавил я. – Вопрос на миллион долларов.
– Вы рассказали ей о своей теории? О том, что Дэвид убил мальчика? – Голос Эрла зазвенел, как у юноши.
– Единственное, что я смог из нее вытянуть: Дентманы были странными. Она не знала ничего определенного.
– Значит, мы в тупике?
Я все еще изучал фотографии на холодильнике.
– Не совсем. Думаю, вы можете сделать для меня еще кое-что, но, если честно, я чувствую себя настоящим засранцем, требуя этого.
– Чушь.
– Не хочу, чтобы у вас были проблемы.
– Я большой мальчик. Расскажите мне, что у вас на уме, и я решу, рисковать или нет.
И я поведал ему о своем плане.
– Не пользуйтесь настоящим именем, – предупредил я. – Если ничего не придумаете, назовитесь моим. Я не хочу, чтобы вы попали в тюрьму из-за этого.
– Черт, – протянул он, а потом присвистнул. – А ты тот еще змей, да, сынок?
– Я на это особо не рассчитываю. Честно говоря, не уверен, что вы найдете что-нибудь… или что это что-то докажет, пока не увижу своими глазами.
– Займусь этим с утра, – пообещал Эрл. Где-то в его доме заскулила одна из собак. Я вспомнил чудовищного волкодава, охранявшего буфет в трейлере с прицепом.
– Просто будьте осторожнее, – сказал я и повесил трубку.
Около восьми вечера я соорудил сэндвич с желе и арахисовым маслом, сварил кофе и отправился в подвал с пачкой снимков с места преступления.
В подвале царила угольная, липкая тьма, кромешная, как толь. Лампочка на потолке перегорела, и я не смог найти новую. Вместо этого отыскал фонарь и посветил в потайную детскую Илайджи. На столе кто-то соорудил лесенку из разноцветных деревянных кубиков. Держа в руке кружку, а под мышкой – снимки, я просто пялился на конструкцию, подсвеченную фонариком. Каждый глоток, казалось, прожигал меня насквозь.
Я сел за стол Илайджи и включил настольную лампу в уголке. Несколько минут изучал фотографии, положив их себе на колени. Пил кофе. Изо всех сил старался не замечать кубики. Под конец начал разбирать лесенку, пока конструкция не лишилась формы.
Я пододвинул к себе тетрадь, открыл чистую страницу и начал писать. Продолжал, пока изо рта на лист и на рубашку не потекла кровь. Я поднес руку к губам, и пальцы покраснели. Стало ясно: я жевал карандаш и даже не почувствовал, как в нижнюю губу впилась заноза. Неужели я проглотил ее? Перед глазами возникли сотни щепочек, плавящихся в кислоте желудка.
Затем я посмотрел на снимок озера и на страницу, по которой, как волны, бежал мой паучий почерк. Снова на фото. Подумал:
Я сконцентрировался на фотографии Вероники Дентман, застывшей среди деревьев. Пустота. Ослепление. Ужас. Смерть.
Перешел к другому снимку – полицейские шли к дому через рощу. Некоторые обернулись на фотографа, их лица размылись из-за движения, точно у пассажиров в окнах пролетающего мимо поезда.
Я взглянул на остатки лесенки. Все кубики оказались красными. Я мог поклясться, что в прошлый раз они были разноцветными! Присмотревшись, заметил под ними газетные обрывки – статьи, что я принес из библиотеки. Илайджа Дентман смотрел на меня со снимка, будто в чем-то обвиняя. Этой ночью в его пустых глазах читалась злоба.
Когда я поднялся, в спине щелкнуло. Собрав тетради и фотографии, я кое-как поднялся по ступенькам.
Телефон звонил, звонил и звонил, но никто не ответил.
Я остановился у бара и, как вор, вытащил бутылку водки.
Коридор наверху показался мне шахтой, в конце которой мерцали полоски голубого света из окон. Здесь все еще пахло духами Джоди. Я рассеянно подумал, не возвращалась ли она за вещами, пока меня не было.
Пройдя в ванную, щелкнул выключателем и закрыл ногой дверь. После первого глотка поставил пластиковую бутылку на раковину и вгляделся в свое отражение. Неряшливая, спутанная борода, круги под глазами, нечесаные лохмы падают на ресницы. Я отвел взгляд от мерзкой картины… но заметил на краю раковины заколки Джоди, и глаза защипало.
Повернувшись к ванной, я стал смотреть, как течет вода. Зеркало затуманилось, отвратительный монстр исчез. Я снова отхлебнул из бутылки и скинул вонючую одежду, оставив ее валяться на полу грязной кучей.
Все еще с бутылкой в руке, я забрался в ванну и поморщился. Вода обжигала. Одной ногой я убавил горячую и снова сел. Кран подпрыгивал, урчал и плевался. Горячая вода расслабляла, из мышц постепенно уходило напряжение.
Снимки с места преступления лежали на полу, глянец запотел от пара. И снова я почему-то подумал о своем старом учителе биологии, кипятившем воду над горелкой. Как его звали? Джефферсон? Джонсон? Даже если б от этого зависела моя жизнь, я не смог бы вспомнить фамилию этого сукина сына…
В коридоре скрипнули половицы. Мне показалось, что у порога мелькнула тень. Рассмеявшись, я глотнул еще немного тошнотворной водки и прислонился затылком к кафелю. А потом…
А потом очутился снаружи – в ночной тьме. Ветер хлестал меня, по коже бежали мурашки, кровь стыла в жилах. Порывы были ужасно сильными, и я понял, что едва удерживаю равновесие на каком-то возвышении. Посмотрев вниз, я увидел голые ноги на верхней ступеньке плывущей лестницы. Она была огромной, как небоскреб. Перст, указующий в черное, испещренное звездами небо… Лестница оказалась не деревянной, не пирамидальной, а золотой и вертикальной, закручивавшейся штопором. В миллионе миль внизу, в серебряной бездне, я увидел мерцание огоньков Уэстлейка.
Прямо подо мной кто-то барахтался во тьме. Я прыгнул, понесся сквозь ночь – не в воздухе, но в воде. В ушах ревело, я погружался в стылую, темную глубину. Затаив дыхание, я плыл во мраке к призрачному сиянию. Мне преградили дорогу деревья. Подводные сосны. Весь лес утонул, и я плыл по нему – к водовороту света. Лапы торчали, как шлагбаумы; иголки были невероятно густыми и тяжелыми и походили на разбухшие от воды подушки.
Похожие на щупальца лозы вставали из коричневой жижи, хватая меня за лодыжки. Я обдирал лицо о грубую кору, и в воде поднимались алые облака.
Я плыл сквозь сосновую рощу, и свет теперь походил на сияние фонариков на утонувшем линкоре, вот только был жутковато-зеленым. Я прибавил ходу. Легкие горели так, словно вот-вот взорвутся, а пальцы нашарили что-то мягкое и податливое… труп. Рядом со мной плыл труп. Его глаза лезли из орбит, волосы, точно бесцветные водоросли, колыхались в потоке. Я видел изъязвленный свод гниющего лба…
Я закричал и, вздрогнув, очнулся. Сердце колотилось так, словно хотело выскочить из груди. Вода плескалась у самого края ванны. Бутылка водки плавала между колен.
Глотая воздух, я перегнулся через край ванны и собрал снимки с пола, стирая с них влагу. Посмотрел на фото с полицейскими, идущими к дому, затем на другое – с Вероникой под сенью деревьев.
Я чуть не рассмеялся.
А затем недостающий кусочек головоломки встал на место – с громким, почти оглушительным щелчком.
Адам – в халате и в тапочках – открыл дверь. Всклокоченные кудри свалялись на затылке, и я подумал, что разбудил его. Брат что-то пробормотал, и в его ворчании я уловил имя моей жены, но прежде, чем он закончил, я влетел в дом, оставляя на половицах влажные полумесяцы следов.
– Что ты делаешь? – спросил он уже более требовательно. У него за спиной хлопнула входная дверь.
Я направился прямиком на кухню. Мои волосы все еще были влажными после ванны, пряди смерзлись сосульками. (Я не сушил их, а только наскоро натянул старую одежду, желая как можно скорее оказаться на другой стороне улицы.)
– Где все? – спросил я, заметив, как тихо в доме.
– Джоди и Бет пошли в кино с детьми. Что ты здесь делаешь?
Выдвинув стул, я бросил снимки на кухонный стол и сел.
Адам смотрел на меня с порога.
– Садись, – сказал я. – Хочу тебе кое-что показать.
– Ты пьян. От тебя разит спиртным. Ты действительно думаешь, что это хорошая идея?
– Пожалуйста. Просто присядь.
С явной неохотой брат выдвинул стул напротив и опустился на него так, словно садился в горячую ванну. Не сводил с меня глаз.
Обеими руками я подтолкнул к нему фотографии.
– Скажи, что ты видишь?
Все еще глядя на меня, он взял снимки – такие маленькие в его огромных ладонях. Наконец он опустил глаза и всмотрелся в первую пару фотографий. Его лицо оставалось бесстрастным.
– Ты пришел, чтобы показать мне снимки твоего заднего двора?
– Просто смотри.
Он пролистал еще несколько фотографий – и на миг замер, когда понял, что именно видит: снимки с места поисков Илайджи Дентмана.
– Где ты их достал? – практически прорычал Адам.
– Не имеет значения! – Я потянулся через стол и выхватил фотографии из рук брата. Разложил между нами так, чтобы мы оба могли их видеть. – Я могу не говорить, где и когда они сделаны. Ты даже есть на одной…
Я побарабанил пальцем по фотографии.
– Вот копы идут от озера к дому – лица у всех размыты, но это ты. – Я ткнул во второго полицейского слева. – Ясно, что этот снимок сделали примерно в то же время, что и остальные. Это видно по свету.
Адам не взглянул на фотографию.
– А вот еще одна, – упорно продолжал я, переходя к Веронике с пустыми глазами. – Она смотрит на озеро. Наверное, заметила фотографа только в момент снимка. Ясно, что он стоит у воды – намного ниже. Это видно по углу, а если пройти по краю озера к моему дому…
– Трэвис…
– Просто взгляни на них! – Я развернул к нему обе фотографии, чтобы он увидел их с нужной стороны. Но он не опустил глаз.
С жутковатым спокойствием брат произнес:
– Поверить не могу. Боже правый, просто не могу поверить… – Он посмотрел на меня с таким разочарованием, что мне понадобились все силы, чтобы не вскочить из-за стола и не вылететь из его дома, как ненормальный. – Пару минут назад, когда я открыл дверь, мне казалось, что ты пришел в себя и явился за женой.
– Ты не понимаешь. Посмотри на фотографии! На деревья.
– Я не…
– Просто взгляни, черт побери!
Капельки пота выступили над верхней губой Адама. Наконец он посмотрел на снимки на кухонном столе.
Я спросил:
– Что ты видишь?
– Вижу… деревья.
– Да, – подтвердил я. – Верно. Деревья. Целый лес. Гребаную кучу. Середина лета, и весь двор в деревьях.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что показания Дэвида Дентмана – полное дерьмо. Он говорил, что наблюдал из дома за тем, как мальчик купается. Заявлял, что, когда потерял Илайджу из вида, бросился к озеру, чтобы его найти. А затем понял, что тот исчез. – Я снова побарабанил пальцами по фотографиям. – Но это бред. За деревьями не видно гребаного дома. Готов поспорить, летом можно и не догадаться, что за ним озеро.
Адам нахмурился.
– О чем ты? Я видел его из твоего дома. Вы с Джоди восхищались озером в день переезда. Его видно из окна вашей спальни.
– Ага, – подтвердил я. – Зимой. И даже тогда надо смотреть сквозь сеть ветвей. Весной на деревьях распускаются листья – так что, скорее всего, из окна спальни не увидишь и капли воды… как и из любого другого окна.
Вздохнув, Адам откинулся на спинку стула. Я не знал, думает ли он о моих словах или хочет сказать, чтобы я выметался из его дома. Лицо его было бесстрастным.
– Ты был там в тот день! – Я подтолкнул к нему снимок с копами. – И не видел дома за деревьями, да?
– Ты спрашиваешь, помню ли я
– Боже, почему ты такой упертый? Речь не о гребаных деревьях, а о показаниях Дентмана.
– И это делает его лжецом? – поинтересовался брат.
– Да.
– Несомненно?
– Н-ну… конечно, – выдавил я, пытаясь найти дыры в своей истории, прежде чем Адам укажет на них. – Он солгал, пытаясь скрыть то, что действительно случилось.
Адам сложил руки на груди и спросил:
– А что случилось?
Я сгорбился на стуле.
– Точно не знаю. Я… еще не прокручивал это в голове… просто…
– Просто – что? – В его голосе звучало фирменное снисхождение, а лицо оставалось бесстрастным, несмотря на все, что я ему показал. В этот момент мне стало ясно: я всегда буду чувствовать себя его младшим братом – подчиненным, слабым и виноватым.
– Ты не хочешь складывать эту головоломку! – Я стукнул по столу. Фотографии затрепетали.
– Не надо так… – сказал он, глядя на мою руку.
– На Дэвида Дентмана заведено уголовное досье, – продолжал я, не обращая на него внимания. – Дэвид Дентман солгал полиции. Тело Илайджи Дентмана так и не нашли в гребаном закрытом озере!
Ноздри Адама расширились – он громко выдохнул. Как зачарованный, я смотрел на поры на его носу, на темную поросль, словно нарисованную на его челюсти. Не мог отвести от него глаз.
– Значит, Дэвид Дентман убил племянника, – сказал брат.
– Да.
– И фотографии это доказывают? Вот эти деревья? – Он указал на снимки. – И показания человека вне себя от горя и потрясения, взятые, когда искали труп его племянника?
– Я знаю, как это звучит, – проговорил я. – Но факт остается фактом…
– Брат,
Потребовались все силы, чтобы не отшатнуться, как от удара.
– Выслушай меня, хорошо? Мы провели расследование. Часто бывает, что ныряльщики не находят тел даже в замкнутом водоеме. Ты хоть понимаешь, как огромно это озеро? Сколько стволов, бурелома и скал на дне? Сколько пещер и подземных проток, ведущих в сотни рек? Столько мест, где тело может застрять, исчезнуть. Навек. – Он пожал плечами – жест получился пораженческим. – Теперь о снимках. Дэвид Дентман сказал, что видел ребенка у озера, разве не так? И Нэнси Штейн тоже его видела. Неужели и она лжет?
Я вытащил ладони из-под его рук.
– Нэнси Штейн заметила Илайджу потому, что гуляла с собакой у воды. Из их дома лестницы тоже не видно. Штейны так и сказали.
– Боже, может, чертов ветер дул или листва не была такой уж густой…
– Это чушь. Брось.
– А где тогда тело, а? Если Дэвид Дентман убил мальчишку, скажи, где искать труп?
На кухне воцарилась тишина. Осталось только тиканье часов над головой брата. Оно оглушало, как грохот заводского станка.
– Я хочу, чтобы ты выслушал меня очень внимательно, братец. – Адам подался ко мне, нависая над столом. К моему ужасу, казалось, он вот-вот расплачется. – Это не книга. Это реальность. Какую бы головоломку ты ни разгадывал, говорю тебе: ничего не выйдет.
Обиженный и разгневанный, я сгорбился на стуле, сложив руки на груди, словно защищаясь, и рефлекторно стуча ногой по полу. Опять превратился в малолетнего хулигана, надувшегося в кабинете директора…
Адам жевал нижнюю губу. Всегда так делал в трудной ситуации.
– Я не хотел тебе этого говорить, – наконец сказал он. – Потому что не знал как. Но все равно мне придется… Ведь ты катишься по наклонной.
– Говоришь, словно я наркоман.
– Ты так себя и ведешь.
– Иди к черту, – сказал я, отталкивая стул и поднимаясь.
– Нет, – тихо сказал он. – Сядь. Ты хочешь померяться силами – отлично, но после того, как поговорим. Это важно.
– Меня тошнит от того, что ты мне указываешь.
Адам глубоко вздохнул и сказал:
– Тогда сядь ради Джоди.
Все еще кипя от ярости, я опустился на стул.
– Она расстроена. Я имею в виду, на самом деле расстроена. Тревожится, что у тебя новый депрессивный эпизод, как после смерти мамы…
– Джоди пролистала слишком много учебников по психологии, – прорычал я.
– …и после смерти Кайла.
– Джоди тогда меня не знала.
– А я знал. Видел, как это тебя разрушило.
Мое лицо пылало. Глаза жгло.
Адам вздохнул:
– Ты что-то придумываешь, потому что отчаянно хочешь быть героем.
Поджав пальцы ног в ботинках, я отвернулся от него… и уставился на нашу фотографию с его свадьбы, стоявшую на полке. Я не мог отвести от нее глаз. Это меня удивило.
– Ты одержим этой историей, потому что надеешься: если разгадаешь ее – искупишь вину перед Кайлом.
Я содрогнулся всем телом.
– Ты не можешь исправить того, что случилось с нашим братом, – спокойно проговорил Адам. – Сколько бы воображаемых убийств ни расследовал, сколько бы книг об этом ни написал, тебе все равно не изменить свершившегося.
Он помолчал.
– А теперь твой брак трещит по швам, потому что ты пытаешься исправить прошлые ошибки. Ты ходишь по кругу. Разве не видишь?
Я не мог ответить.
– Трэвис? – Его голос показался мне очень далеким, словно доносился с луны. Я отвернулся от снимка. В желудке кипела желчь.
Адам встал, складывая фотографии в аккуратную стопку. Посмотрел на часы на стене, снова прикусив губу.
– Иди домой. Подумай о том, что я сказал. Если решишь, что я прав, то, как протрезвеешь, позвони утром Джоди. Хорошо?
Я оглушенно кивнул. Поднялся и взял фотографии со стола. Пошел за Адамом ко входной двери, оставляя позади грязные следы. Сжимал фотографии, скатав их в трубочку. Ладони вспотели.
– Иди, – сказал брат, открывая дверь. – Поспи немного.
Я шагнул во тьму – тень вытянулась передо мной в прямоугольнике света, струящегося из дверного проема, – и потопал по оледеневшей подъездной дорожке. Хлопок двери за спиной эхом разнесся по тупику.
Меня трясло.
Я шел через улицу, кутаясь в куртку и опустив голову, пытаясь защититься от ледяного ветра. Справа от меня вспыхнули фары, и на миг я застыл посреди дороги, словно олень. Различил квадратную тень старого двуцветного пикапа, урчавшего на обочине. Подходя к водительской дверце, почувствовал в воздухе вонь выхлопных газов.
Водитель опустил стекло.
За рулем сидел Дэвид Дентман.
– Давай в машину, – бесцеремонно пробормотал Дентман.
Единственным источником света в кабине был красный кончик сигареты.
– Что вы здесь делаете? – Моей спины словно коснулись ледяные пальцы.
– Тебя жду. – Он наклонился над пассажирским сиденьем и открыл мне дверцу. В кабине зажегся свет, и по лицу Дентмана, словно вода, побежали тени.
– Нет. Можно и здесь поговорить.
– Боже, Глазго, не будь таким ссыклом! Я тебя не побью. Лезь в машину. – По его голосу было слышно, что эта затея ему порядком надоела.
Это было чертовски глупо – один из тех дурацких поступков, от которых зрители в кинотеатре начинают обзывать недалекого, но неплохого героя, – и все же у меня были свои причины. Я обошел капот пикапа, чувствуя, как меня омывает тепло фар, и забрался на пассажирское сиденье. Прекрасно помня о снимках в руках, я затаил дыхание. Свернутые в трубочку, они не выглядели бы подозрительнее, укрась я их рождественской гирляндой.
Салон пропах скипидаром, табаком, виски и потом. Теперь я чувствовал и запах водителя – сильный, мужественный, животный… почти звериный.
Дентман нажал на газ. Мотор взревел, и машина затряслась. Рев был такой, словно под капотом у него был двигатель от танка.
– Я думал, вы просто хотели поговорить, – сказал я.
Фары пикапа пронзили тьму. Мы выехали на улицу и покатили к перекрестку. Глядя, как стрелка спидометра карабкается за пятьдесят, пятьдесят пять, шестьдесят, я потянулся к ремню безопасности, но не нашел его.
Дентман сгорбился на водительском сиденье – огромный, занимал его целиком. Большие мясистые лапы сжимали руль, голова чуть склонилась. Его глаза под утесом неандертальского лба смотрели на черную узкую дорогу.
– Это жилой район, – напомнил я.
На его лице мелькнула ухмылка.
Ветер хлестал в открытое окно водителя, леденил воздух в салоне и выл, как в доисторической древности, пролетая сквозь свернутые в трубочку фотографии у меня в руке. Я изо всех сил пытался развоплотить их силой мысли.
Дентман бросил на них пустой взгляд и, видимо раздраженный звуком, закрыл окно.
– От тебя несет, как на винзаводе, – через секунду сказал он, принюхавшись, как бладхаунд.
Пикап подскакивал на дороге, под капотом ревел мотор. Я считал секунды до того, как оторвет дверцы.
– Чего вы хотите? – спросил я.
– Открой бардачок.
– Ну уж нет. Мне и так хорошо.
– Открой!
Я с неохотой подчинился. Дверца бардачка откинулась, как челюсть, и мне на колени упал оранжевый лучик. Внутри была только одна вещь, и я моргнул несколько раз, прежде чем поверил своим глазам.
– Я так понимаю, что вы не за автографом, – пробормотал я, глядя на «Океанский штиль» в мягкой обложке.
– Я подчеркнул там свои любимые абзацы, – сказал Дентман.
– Серьезно? – Мой голос сочился ядом.
Я открыл книгу и пролистал ее. Лунный свет помог разглядеть подчеркнутые строки. Я остановился на одной из страниц и прочел абзац. Затем закрыл книгу, сунул ее обратно в бардачок и уставился на профиль Дентмана в фосфорическом лунном сиянии, словно высеченный из камня.
– Мне льстит, что вы такой рьяный поклонник, но куда, черт возьми, мы едем?
– Скажи мне кое-что, – проговорил Дентман почти дружелюбно, пока мы летели по улицам. – Чья жизнь в этой книге?
– Что?
– Ты ведь это делаешь, не так ли? Воруешь чужие жизни. Принижаешь трагедии ради развлечения. Ради банковского счета…
– Я не понимаю, о чем вы.
– Ты и со мной хочешь так поступить? И с моей семьей?
– Вы сошли с ума, – сказал я.
– Посмотри под сиденьем.
– Нет. Хватит этого дерьма. К чему ты клонишь?
– Это ты мне скажи.
– Слушай, я не понимаю, на что ты намекаешь. Если все из-за коробки, которую я вам привез, я думал, мы уже…
– Посмотри под сиденьем! – повторил Дентман, и в его голосе послышалась ярость.
Нехотя я наклонился вперед и сунул руку под сиденье. Дыхание клокотало в горле. Я похлопал по грубой обивке, не зная, чего ждать и что искать… а потом нащупал что-то кончиками пальцев. Вытащил это и положил себе на колени, наконец-то прикрыв фотографии. Посмотрел вниз – и желудок скрутило. Я почувствовал, что меня вот-вот вырвет. Руки затряслись, а зубы, несмотря на все мои усилия, застучали. Дыхание застыло в горле. Я взмолился об обмороке.
У меня на коленях лежала пропавшая тетрадь.
Миллион – нет, триллион – вопросов крутился в голове, но мой рот, предательский и глупый, не мог выдавить ни слова.
Дентман пустил содрогающийся пикап по Мэйн-стрит – мимо убогих деревенских магазинчиков Уэстлейка, ныне закрытых и темных. Только розовые неоновые огоньки «Текилового пересмешника» еще горели, наполняя тьму тусклым натриевым мерцанием. Впереди к ветровому стеклу лип мрак – черный бархатный плащ, накинутый на долину.
– Г-где ты это взял? – пробормотал я, наконец обретя голос. Голова кружилась, холодный плащ страха окутал меня, когда я понял, что, переехав на Уотервью-корт, так и не сменил замки.
Подпрыгивая на дороге, мы выехали из Уэстлейка. Теперь от города осталась только блеклая россыпь огоньков в зеркале заднего вида.
– Сукин ты сын, – пробормотал я, поднимая тетрадь. Казалось, она весила две сотни фунтов. – Ты вломился в мой дом!
– Ничего подобного. – Он разогнал машину до семидесяти миль в час. Я чувствовал, как шины скользят по черной наледи. – Вообще-то, ты сам оставил ее в моем доме. В коробке, которую принес.
Мир пытался вернуться в фокус.
– Ты спрашивал обо мне в городе, – сказал Дентман. – Не думай, что я не заметил.
– Я могу все объяснить.
– Можешь сказать, почему моя фамилия в твоей тетради?
– Возможно, это прозвучит странно, но да, я могу объяснить и это.
– Мне это не нравится. – Он вглядывался во тьму впереди. Там не было домов – ни света, ни признаков цивилизации. Только черные штрихи деревьев по черному небу. – Мне не нравится, что ты суешь нос в мою жизнь и мои дела.
Он замолчал – возможно, чтобы усилить эффект сказанного.
– А больше всего мне не нравится, что ты сделал с моей сестрой.
Я сглотнул ком в горле.
– Я ничего с ней не делал.
– Из-за тебя она сама не своя. – Дентман повернулся ко мне. Его глаза походили на темные дыры. Я почувствовал запах сигарет от его кожи. – Она любила своего мальчика. То, что случилось, разбило ей сердце. Каким больным ублюдком надо быть, чтобы поехать за ней в другой город и воскресить эту трагедию!
– Я не этого хотел.
– Знаю, чего ты хотел! – выплюнул он. – Понял по твоим книгам, как ты используешь чужое горе.
– Это просто истории. Они не настоящие! – Я схватился за приборную доску. – Пожалуйста, следи за дорогой.
Он покачал головой, как будто разочаровался во мне.
– Она мне все рассказала. Что ты говорил о мальчике. Сказал, что она может забрать вещи, если приедет к тебе.
– Нет. Ничего такого я не говорил. Не приглашал ее к нам.
– Ты хочешь сказать, что сестра мне врет?
– Следи, – выдавил я, – за дорогой!
Впереди была развилка. Дентман свернул направо, не мигнув фарами. Мне показалось, что мы едем на двух колесах.
– Какого черта с тобой не так? Ты псих или извращенец?
– Вы неправильно поняли.
– А что за дерьмо у тебя в тетради? Это я тоже неправильно понял?
– Дай мне объяснить…
– Ага, – пробормотал Дэвид. – Понимаю, как все вышло. Это не то, что я думаю. Ну конечно.
– Куда мы едем?
– Какая разница? – Дэвид указал на бардачок – книжка в мягкой обложке подрагивала в его раззявленной пасти, а пикап все набирал скорость. – Ты пишешь ужастики, а в реальной жизни – мерзкий мелкий хорек.
– Останови машину.
– А значит, в моей истории ты трус.
– Дэвид…
– Не можешь посмотреть правде в лицо, не бросишь ей вызов – ты жалок.
– Останови машину. Я хочу выйти.
– Выйти? Сейчас? А я думал, ты хочешь узнать о моей семье. Для своей книги.
– Я не пишу книгу. Это… просто… мое личное дело.
– Твое личное дело мешает моей жизни, – сказал Дентман, повышая голос. – И касается моей
– Просто скажи, куда мы едем.
– Хочу, чтобы ты кое-кого повидал.
– Не хочу я никого видеть! Выпусти меня из гребаной машины!
Впереди – за деревьями – замерцали огни. Во мне вспыхнула искра надежды. Я понятия не имел, где мы, но по крайней мере рядом были люди.
Если Адаму нужно было доказательство, что Дэвид Дентман – жаждущий крови маньяк, он получит его, когда найдет куски моего тела на обочине этой поросшей лесом дороги завтра утром…
– Скажу тебе, – продолжал Дентман, вдавив в пол педаль газа. – Ты не пожалел на меня красок в своей тетрадке. Назвал убийцей и еще по-всякому.
– Не тебя.
– Нет? А имя мое.
– Если ты слишком глуп, черт побери, чтобы меня услышать…
Шины завизжали, когда Дентман ударил по тормозам. Пикап завилял. Меня швырнуло на приборную доску. В голове расцвел фейерверк на День независимости. Дентман удерживал машину, пока она не выровнялась. Крутя руль, он пробормотал, что едва не пропустил поворот.
– Ты гребаный психопат, – сказал я, откидываясь на сиденье.
К моему удивлению, Дентман рассмеялся. Звук был такой, словно разом залаяла сотня собак.
– Знаешь, что я думаю? – Он побарабанил пальцами по виску. – Что ты слепец и невежа. И самодовольный сукин сын. Суешь нос в чужие дела и получаешь, что заслужил.
– Иди к черту.
– Ты понятия не имеешь, как сильно ее расстроил. Не знаешь, чего мне стоило вытащить ее из этого дерьма. Тупой ты ублюдок, она любила этого мальчишку!
– А ты? Ты его любил?
– Не хочу отвечать на твои гребаные вопросы, – огрызнулся он. – Не хочу оказаться в одной из твоих дерьмовых книжонок.
– Скажи, что ты с ним сделал?
Дентман снова притормозил, на сей раз осторожнее. Урча, пикап остановился посреди дороги; мотор стучал, наше дыхание туманило ветровое стекло. Огоньки в окнах домов, которые я заметил и в которых видел свое спасение, горели слишком далеко. Я был один на один с детоубийцей, а вокруг лишь деревья, тени, ночь и мрак.
– Вылезай, – выдохнул Дентман. Глаза у него были маленькие, широко расставленные и походили на два раскаленных уголька на каменном лике идола; зубы мелкие и ровные, а тонкие губы кривились от гнева.
– Это был несчастный случай или ты приложил руку? – спросил я, словно кто-то другой говорил моим голосом. Я просто не мог остановиться. – Может, это и правда случайность? Может, ты запаниковал?
– Да, – сказал он. – Все было так, как ты написал в своей тетрадке. А теперь вылезай из машины…
Не дожидаясь нового приглашения, я нажал на дверную ручку и вывалился на оледеневший асфальт, крепко прижимая к груди тетрадь и фотографии. Ночь была сырой и холодной, но сердце бешено билось в груди, и я, сам того не замечая, просто истекал потом.
Дентман выключил зажигание, а потом и фары. Вылез из кабины и обошел капот. Я был уверен, что он вот-вот вытащит из-за пояса пистолет и пристрелит меня прямо на обочине. Так и видел, как моя кровь пятнает снег алым, а фотографии с места преступления летят, как перекати-поле, по пустой узкоколейке – до следующего городка.
Подойдя ко мне, он схватил меня за локоть.
– Идем! – И дернул за плечо, пытаясь стащить с дороги.
– Куда?
– Ты же этого хотел, не так ли? Развязки твоей гребаной истории! Ведь этого ждут читатели?
Я не мог остановиться – ноги сами несли меня. Рядом со мной возвышался Дентман. Казалось, что меня тащит за собой гигантская каменная колокольня. Он тяжело дышал, и я кожей чувствовал, как стучит его сердце. Рука Дентмана стискивала мой локоть.
– Он был аутистом, – сказал я.
Дэвид фыркнул.
– Твой племянник. Он ведь был аутистом, так?
– Ты спятил.
– Ты поэтому его убил? Потому что он был другим и ты не понимал его? Может, даже немного боялся?
– Ты не знаешь, о чем говоришь.
– Может, тебе удалось обдурить копов, но не…
Дентман дернул меня за руку, едва не вывихнув мне плечо.
Я запнулся и чуть не уронил снимки и тетрадь на землю.
Все еще вцепившись мне в локоть, он развернул меня; теперь мы смотрели друг другу в глаза.
– Лучше… заткнись! – выдохнул он.
В голове крутились разные ответы, но ни один не был достаточно сильным, учитывая ситуацию.
Мы взобрались на снежную насыпь и скользнули под сень деревьев. Луна почти исчезла. Я остановился лишь раз, более чем уверенный, что смерть близка, но Дентман рванул меня вперед; оступаясь, я последовал за ним. Мы миновали маленькую рощу и вышли на огромную поляну, устланную зловещим туманом. Я удивился и испытал облегчение, увидев неподалеку новые огни. Прямо перед нами возвышалась кованая ограда футов в десять высотой. За ней, точно спинные плавники доисторических тварей, вставали из покатой черной лужайки полумесяцы надгробий.
Кладбище.
– Идем, – потребовал Дентман и, отпустив меня, зашагал вдоль ограды. Я некоторое время наблюдал за тем, как он уходит – повесив голову, будто сломанная марионетка, – а потом пошел следом. Мы добрались до маленькой гравийки, змеей скользившей в ворота кладбища. Не дожидаясь меня, Дентман ступил на погост и начал подниматься на небольшой холм, минуя гранитные трилистники крестов, похожие на дорожные указатели.
Я последовал за этим бегемотом, внезапно наплевав на собственную безопасность. Меня вело любопытство и ожидание разгадки. Я шел по кладбищенской траве. Воздух сделался ледяным, а мое дыхание было влажным и хриплым. Я чувствовал, как под кожей ладоней бьется пульс. Мы прошли мимо большого мавзолея и нескольких надгробных скульптур – звезд и каменных ангелов. Теперь я хотел догнать Дентмана и бросился по склону. Увидел, что он стоит под большим дубом в конце кладбища. Он глядел вниз, опираясь на кованую ограду, и вроде как совсем забыл обо мне.
Я приблизился с тяжелым сердцем. Сильный ветер качал голые ветви дуба. Перед нами стояли два надгробия с разными именами.
Первое:
И второе:
И памятные даты.
– Я не умник, Глазго. Не пишу книг, не хожу на работу в костюме и галстуке. Но я не дебил. Я знаю, кто ты. Такие, как ты, думают, что им все сойдет с рук и они получат что угодно. Любую вещь в этом гребаном мире. Ты считаешь, что вся чертова Вселенная развалится без тебя.
– Нет.
– Брось это дерьмо. Понимаешь, ты спрашивал обо мне. А я – о тебе. – Дентман подлетел ко мне, и я вскрикнул от страха. Он снова развернул меня, глядя на недавнее гранитное надгробие – слишком новое, чтобы зарасти сорняками и плющом.
Кулак влетел мне в поясницу. Скривившись от боли, я уронил тетрадь и снимки с места преступления. Ветер подхватил их и раскидал по кладбищу.
– На колени перед могилой моего племянника! Я пытаюсь преподать тебе урок, внушить хоть немного почтения. Ты хоть раз хоронил пустой гроб?
– Убери… руки…
– Ты пишешь только о призраках, убийствах и мертвых детях, – проговорил он у меня за спиной. Его слова уносил ветер. С таким же успехом он мог бы кричать на меня с десятого этажа. – Давай! Задай могиле свои гребаные вопросы, ублюдок. Спрашивай!
Пытаясь вырваться, я снова велел ему отвалить.
Тщетно.
– Я не позволю тебе совать нос в дела моей семьи. У моей сестры нет сил, и я не дам тебе ее мучить. – Он склонился к моему плечу. Я чувствовал горячее дыхание у себя на шее.
– Видишь ли, – шептал он, почти касаясь губами моего уха. – Мой отец был гнилым сукиным сыном, причинившим нам столько зла, что и врагу не пожелаешь. Я забрал у него сестру и вырастил ее. До самой смерти она у меня под защитой.
Я сумел извернуться и посмотреть на него. Глаза Дентмана горели, как волчьи, – голодные, отчаянные, дикие.
– Я уже рассказал о тебе копам. Мой брат полицейский. Он знает, чем я занимался. Убьешь меня – и на этот раз тебя точно поймают.
Дентман схватил меня за правое запястье. Его лицо почти прижалось к моему, изо рта несло. Он казался абсолютно бесстрастным – не улыбался, не скалился: просто смотрел, сжав губы в линию, стиснув челюсти.
В тщетной попытке освободиться я потерял равновесие и ударился виском о надгробный камень Илайджи. Перед глазами заплясали круги, мир накренился. Я подумал о фейерверках и пленке, скользящей меж шестеренками проектора. Слепо вцепился в рубашку Дентмана.
С ошеломительной легкостью он прижал мою руку к земле и наступил ботинком на запястье.
– Тупой ублюдок. Если бы я хотел убить тебя, уже бы это сделал.
Он впечатал кулак мне в лицо. Боль, от которой из глаз полились слезы, вспыхнула в носу и растеклась по всей голове, гремя, как колченогая продуктовая тележка. Я уже не пытался вырваться. Просто молился, чтобы смерть была быстрой и легкой. Зажмурился в ожидании следующего удара.
Но его не случилось. Вместо этого Дентман схватил меня за руки, дернул фута на два влево – подальше от могилы – и позволил перекатиться набок.
Я сделал глубокий вдох. Легкие и грудь обожгло. Все еще не получалось открыть глаза – сначала надо было отдышаться. Я чувствовал, что надо мной нависает крупная фигура Дентмана, и вообразил, как он достает пистолет, о котором я думал прежде, а потом делает контрольный выстрел мне в голову.
Наконец мне удалось открыть глаза и перекатиться на спину. Я кашлял. Отплевывался. Перед глазами еще плыло, но я кое-как повернул голову и посмотрел на своего недруга.
Дентман – спокойный, с ничего не выражавшим лицом – отступил от меня, как охотник, оценивающий добычу.
– Что, черт возьми, ты хочешь со мной сделать? – Такие жалкие вопросы задают в кромешном отчаянии.
Дентман ухмыльнулся.
– Срань господня. Ты отвратителен! Только послушай себя…
– Ты не можешь меня убить.
– Засранец… – Встав на колени, он снова схватил меня за запястья.
Краем глаза я заметил, как на металле блеснул лунный луч, а потом услышал лязг, словно звякнула мелочь. Посмотрел вверх и увидел, что он приковал меня к гребаной ограде.
– Ты не можешь меня здесь оставить. Я же замерзну насмерть!
Широкие плечи Дэвида поднимались с каждым вздохом. Пар струился из его ноздрей, как у быка. Он плюнул на меня и медленно зашагал прочь.
Я слушал хруст снега под его тяжелыми ботинками. Голова все еще кружилась, но я сумел сесть и смотрел ему вслед. Он скрылся за деревьями – во тьме. Исчез из виду, и я почти забыл, как он выглядит.
Тьма.
Легкая, смутная тень беззвучно скользнула ко мне – невесомая, забралась на грудь. Горячее дыхание коснулось моего лба. Я почувствовал ее язык, слизывавший слезы, оставившие на щеках горячие борозды.
– Кайл! – позвал я.
Молчание.
Когда я наконец пришел в себя, над кладбищенскими деревьями только занимался рассвет. Его лучи ударили мне в глаза стрелами солнца. Я скривился и отвернулся, не понимая, где нахожусь. Солнечный свет обагрил стволы деревьев, и заснеженные холмы горели сотней октябрей. Я видел вдали церковь. Ее шпиль походил на завиток раковины на фоне бледного неба.
Я попытался сесть, и в голове помутилось от тошноты. Хотел поднять правую руку, но не смог – все еще был прикован к ограде. Свободной рукой я дотронулся до головы. Снова скривился. Шишка на виске была размером с теннисный мяч.
События прошлой ночи обрушились на меня, как ураган. Я посмотрел на левую руку и увидел, что она в крови. Ладонь пересекала внушительная рана. Видимо, в том хаосе я сильно ее порезал. Кончики пальцев посинели.
Затем я понял, как страшно меня трясет. Не мог успокоиться, не мог согреться – и осознал, что лежу на снегу минимум пять или шесть часов.
Голова кружилась. Наверное, у меня было легкое сотрясение. Кровь на раненой руке высохла за ночь, спускаясь алыми лентами от запястья до локтя. Казалось, я только что выпотрошил свинью.
– Проклятье…
Собственные слова вонзились в нежное серое вещество мозга, как осколки стекла.
Далеко-далеко я услышал голоса. Заметил движение за деревьями. Ко мне шли трое мужчин. Когда они приблизились, я понял, что двое – полицейские в форме. Третий, похоже, был смотрителем кладбища.
Троица остановилась в нескольких футах от меня. В снегу рядом с парой блестящих черных ботинок валялась моя тетрадь.
– Эй! – сказал один из офицеров (тот, что был повыше). – Какого черта с тобой случилось?
– Я замерзаю, мать вашу! – стуча зубами, выдавил я.
Смотритель – низкорослый и жирный уродец с ужасными зубами, словно сошедший со страниц романа Диккенса, – указал на меня.
– Видите? Посмотрите на его руку. Я же говорил, что его приковали, а?
– М-меня з-зовут Т-т-трэв…
– Я знаю, кто ты!
Высокий коп оказался Дугласом Кордовой – напарником моего брата. Мы познакомились на рождественской вечеринке. В чистой форме, с квадратной челюстью и ярко-зелеными глазами, он мог бы сойти прямиком с постера, зазывающего на работу в полицию. Он сказал другому офицеру:
– Отстегни его.
Второй полицейский опустился на колено в снег, нашаривая на поясе ключ от наручников. Он выглядел не так внушительно, как Кордова. Лицо у него было вялое, как морда бладхаунда, подбородок – маленький и слабый. Профиль походил скорее на набросок. Надпись на бейджике гласила:
– Вызвать вам скорую? – спросил он мне в лицо. У него изо рта воняло луком.
– Нет.
– У вас кровь, знаете ли.
Я посмотрел на рану на ладони.
– Я про лицо, – вставая, проговорил Фрирз.
Я кое-как поднялся на ноги и прислонился к огромному дубу. Джинсы захрустели – примерзли к ногам. Если бы не куртка, эта ночь стала бы для меня последней.
– Кто это сделал? – спросил Кордова. Он положил руку на плечо смотрителя, и теперь они выглядели как гротескная пара футболистов, вздумавших обсудить стратегию на следующий тайм.
– Дэвид Д-д-дентман, – ответил я.
Кордова не изменился в лице.
– Ладно, – бросил он, оборачиваясь к напарнику. – Давай посадим его в машину, пока он в эскимо не превратился.
Фрирз взял меня за предплечье и повел мимо надгробий.
– Постойте… – Я остановился и подобрал тетрадь. Огляделся, пытаясь найти эрловы снимки, но они как сквозь землю провалились.
– Это мусор! – рявкнул смотритель кладбища. Указал на тетрадь у меня в руках и добавил: – За это взымается штраф.
– Никто здесь не мусорит, – заметил Кордова, все еще не снимая руки с плеча низенького мужчины.
– За это штрафуют! – повторил тот, но уже не так уверенно.
– Идем, – сказал Кордова, подойдя ко мне и двумя пальцами приобняв меня за пояс.
– Думаю, я и сам справлюсь, спасибо, – пробормотал я.
– А еще это незаконное проникновение, – добавил смотритель, когда мы вышли за ворота кладбища и спускались по гравийке к дороге. На обочине урчала полицейская машина. – Вторжение!
– Не обращай на него внимания, – прошептал мне на ухо Кордова.
– Береги голову, – пробормотал Фрирз, открывая заднюю дверь крузера и помогая мне забраться внутрь. Он обратился к Кордове поверх крыши: – Включи отопление в салоне для этого парня, а?
Хлопнули дверцы. Здоровяк Кордова сгорбился за рулем, а Фрирз откинулся на спинку пассажирского сиденья. Кордова включил обогреватель; хотя я почти превратился в сосульку, ноги в ботинках тут же вспотели.
– Ты там в порядке, Трэвис? – спросил Кордова. – Чувствуешь тепло?
Не зная, смогут ли непослушные губы выговорить слова, я просто несколько раз кивнул его отражению в зеркале заднего вида.
Голова гудела, как стальной барабан. Я глядел, как за окном проносится уэстлейкский пейзаж. Ряд магазинов, несколько беленых двухэтажных домиков, снующие по улицам машины. Мы проехали Уотервью-корт.
– Вы пропустили мою улицу, – сказал я в дырочки на плексигласовой перегородке.
– Мы тебя не домой везем, – сказал Кордова.
– А куда?
Фрирз наклонился к Кордове, искоса поглядывая на меня.
– Может, сперва завезем его в больницу? Он трясется, как тамбурин.
– Мы и сами о нем позаботимся, – ответил Кордова.
– Я спросил, куда вы меня везете!
Глаза Кордовы сверкнули в зеркале заднего вида.
– В участок. С тобой хочет поговорить Штроман.
– Я арестован?
– А есть за что? – спросил Фрирз, поворачиваясь ко мне и ухмыляясь, как идиот.
Мне он совершенно точно не нравился.
Кабинет Пола Штромана представлял собой квадратную камеру из шлакоблока цвета разбавленного пива. На стенах не было ни фотографий, ни наград; деревянный скособоченный стол Штромана тоже пустовал: на нем был лишь телефон и огромная кружка кофе. Единственное мозаичное окно в стене над столом (вряд ли больше университетского словаря) было затянуто сеткой. Если бы не надпись на двери матового стекла –
Штроман оказался еще более привлекательным, чем на газетных фото. Высокий и представительный, с прекрасными волосами и четкими чертами лица, он обладал аурой знаменитости. На нем была белая рубашка с закатанными почти до локтей рукавами, угольные брюки со стрелками и никакого галстука. Когда Кордова втолкнул меня в дверь, он сидел, откинувшись на спинку шаткого деревянного стула, и прижимал к уху телефонную трубку.
По прибытии в участок Кордова предложил мне умыться в мужском туалете в конце коридора. Выдал грязноватое полотенце и кусочек мыла с налипшими на него песчинками, который тоже не мешало бы почистить. Смывая кровь с ладони и руки и вытирая алую ленту, струившуюся из левой ноздри по губам и подбородку, я слушал, как Кордова и Фрирз шепчутся за дверью. Они говорили отрывисто, и я различил лишь несколько слов, в том числе имя Адама. Наклонившись к испачканному, пятнистому зеркалу, я промокнул синяк на виске.
Нельзя сказать, что я выглядел прилично, входя в кабинет Штромана, но хотя бы грязным бродягой себя не чувствовал.
– Хорошо, – проговорил Штроман в трубку и указал мне на стул, стоявший перед его столом. – Спасибо, Рич… Да, никаких проблем. Конечно… Передавай Морин от меня привет… Ладно. Ты тоже.
Я опустился на стул, и Штроман повесил трубку. Все еще прижимая тетрадь к груди, я вдруг вспомнил о разговоре с детективом Реном двадцать лет назад. Тогда я сидел и трясся на скамейке у реки, с полотенцем на острых плечах, рыдал и изо всех сил пытался рассказать, что случилось. Летние сверчки щелкали в высокой траве, как попкорн; тучи мошкары вились вокруг и лезли в уши. Детектив Рен склонился ко мне, положил руку мне на плечо и говорил очень медленно, почти как гипнотизер. Я понимал, что ему трудно не повышать голоса, несмотря на богатый опыт. Было ясно: он сдерживается изо всех сил.
– Трэвис, – сказал Штроман. – Меня зовут Пол. Я начальник полиции этого городка. Работаю с вашим братом.
– Я знаю, кто вы.
Он, похоже, не удивился.
– Хорошая у вас шишка.
– Видели бы вы другого парня.
– Верно… – Я понял, что он разглядывает не только сливу, наливавшуюся у меня на лбу, но и заляпанную грязью одежду и спутанные волосы. Подняв трубку, Штроман нажал на три кнопки.
– Мэй, принеси нам кофе, хорошо? Спасибо. – Он повесил трубку. – Думаю, вам не повредит.
– Почему вы хотели со мной поговорить? Как узнали, кто я?
– Просто вчера утром я уговаривал Дэвида Дентмана не выдвигать против вас обвинений в преследовании, – спокойно сказал Штроман.
Мой смех прозвучал как крик какой-то странной птицы.
– Вы шутите. Против меня? – Мне было больно, но я все равно постучал по шишке на лбу двумя пальцами. – Он так сильно мне врезал, что, думаю, впечатал мне в голову свое ДНК.
Все еще откинувшись на стуле, Штроман, казалось, адски скучал.
– Он ворвался сюда, пыша огнем и серой, и сказал, что вы вломились в его дом в Западном Камберленде и мучили его сестру, показывая ей вещи умершего сына. Заявил, что вы написали для нее какую-то ужасную историю, в которой они выглядят как пара психов.
Он не спросил меня, правда это или нет, но я все равно почувствовал, что нужно оправдаться.
– Это просто цепь недоразумений. Я не мучил эту женщину. Мы с женой переехали в бывший дом Дентманов, но они оставили там вещи. Я просто вернул их.
Штроман вздохнул и прижал палец к темной ямочке на подбородке.
– Честно говоря, мне все равно.
– Тогда почему я здесь?
– Потому что мне нравится ваш брат, – сказал Штроман. – Он хороший человек. Я пытаюсь помочь его семье.
– Не понимаю.
– Вы переполошили городок. Обвинения в убийстве и разговоры о том, что полиция что-то скрывает…
– Я ничего не говорил о полиции!
– Неважно. – Он поднял указательный палец, чтобы подчеркнуть, насколько скучным кажется ему наш разговор. – В Уэстлейке все друг друга знают. Моя работа состоит в том, чтобы люди не волновались. Вы задавали кучу вопросов о том, что вас не касается, и потревожили горожан. Я решил, что вы можете спросить обо всем у меня лично.
– Тогда я хочу знать, почему дело о смерти предположительно утонувшего Илайджи Дентмана закрыли.
Штроман ухмыльнулся. Он походил на обаятельного жулика.
– Говорите, как Коломбо…
– Смейтесь, если угодно. Как получилось, что Дэвид Дентман так легко соскочил с крючка?
– Почему бы и нет?
– На него заведено уголовное досье с рядом эпизодов. В его показаниях говорится, что тем вечером он наблюдал за Илайджей из дома, но полицейские кое-что упустили, и я сперва – тоже.
Я рассказал о деревьях на фотографиях с места преступления, но не раскрыл, от кого получил их. А может, в городке вроде Уэстлейка был только один полицейский фотограф, и Штроман мог и не спрашивать.
– И где теперь эти снимки?
Я мысленно застонал.
– Наверное, уже разлетелись по Пенсильвании.
Штроман нахмурился.
– Я взял их с собой на кладбище. Они разлетелись, когда Дентман ударил меня по лицу, а потом приковал к ограде. – Теперь была моя очередь хмуриться. – Почему вы не спросили, как я там оказался?
– Я уже знаю.
– Но… как?
– Утром Дентман позвонил в участок и все рассказал.
– Сукин сын. Он сознался?
– Звонок был анонимный, – сказал Штроман. – Из таксофона в Западном Камберленде. Но я сразу понял, что это он.
– Вот дерьмо.
– Я хочу кое-чем с вами поделиться… – Штроман поднялся из-за стола, подошел к двери и открыл ее.
Круглая маленькая женщина с седыми волосами стояла в коридоре, держа в руках два пластиковых стаканчика с кофе. Я даже не слышал, как она постучала. Штроман взял стаканчики, поблагодарил ее и закрыл дверь ногой. Протянув мне кофе, он сел передо мной на краешек стола. Я услышал, как дерево возмущенно скрипнуло.
– Этим? – спросил я, наслаждаясь теплом стаканчика. – Кофе?
И снова Штроман ухмыльнулся. Мне вспомнился молодой Кирк Дуглас.
– В ситуациях вроде дентмановской членов семьи подозревают в первую очередь. Сначала мы всегда общаемся с родителями. В этом случае я лично поговорил с матерью мальчика и с его дядей. Она… – Штроман махнул рукой, намекая на ее психическое расстройство. – Она, скажем так, за себя отвечать не может. Конечно, – добавил он, хитро поглядывая на меня поверх стаканчика, – вы ее видели и знаете это.
Штроман отхлебнул кофе.
– Я долго беседовал с Дэвидом Дентманом. Его показания не менялись.
– Это не значит, что он невиновен.
– У нас не было трупа и улик, указывавших на убийство. Я говорю, что мы не могли даже арестовать его.
В моей груди вспыхнуло пламя надежды. Я подался вперед.
– Так вы верите, что он убил мальчика?
Штроман поставил стаканчик с кофе на стол и сложил руки на коленях.
– Я семь лет прослужил в Лос-Анджелесе патрульным и еще пару лет детективом в отделе убийств. Обожаю этот городок – здесь спокойно, а у меня жена и дети, которым здесь куда лучше, чем в Эл-Эй… но я вижу и минусы. Служу здесь уже четыре года, и за все это время случилось только две смерти. И только одна – честное убийство. В «Пересмешнике» была ссора, парни начали махать кулаками, один вытащил нож… Об этом весь город говорил. Большинство моих подчиненных никогда не видели крови, а убийства и вовсе не расследовали.
Еще одна голливудская улыбка. У него были превосходные зубы.
– Но я работал над несколькими воистину отвратительными делами. Могу рассказать вам такое, что вы до конца своих дней не заснете, не прислушавшись к каждому скрипу в доме. Я на подобных случаях собаку съел. И если мы с семьей переехали сюда в поисках лучшей жизни, это не значит, что я забыл о своем опыте и инстинктах. Такое на контрольно-пропускных пунктах в аэропорту не оставляют. Понимаете?
– Как получилось, что тела мальчика не нашли?
– Думаю, весной, когда лед растает, оно всплывет. Я говорю, что не сидел здесь, ковыряя в заднице. Я знаю, как вести расследование. И мне не нужно, чтобы вы совали нос в мои дела.
Поднявшись со стола, Штроман вернулся на стул. Колесики под ним скрипнули.
– Скажите, что мне сделать, чтобы вы успокоились?
– Кроме возобновления расследования, да?
– Это хороший город. Людям лучше забыть о случайно утонувшем мальчике, а не оказаться в центре бесплодного расследования убийства.
– Это чушь.
– Я проявляю терпение, потому что ваш брат – хороший коп и хороший человек. Другой бы на моем месте принял заявление Дентмана. Подумайте об этом… – Он посмотрел на наручные часы. – Офицер Кордова отвезет вас домой.
Когда мы добрались до тупика и Кордова резко развернул крузер, Фрирз грубовато пошутил насчет дома Дентманов – наверное, не знал, что я теперь здесь живу.
Кордова вышел из машины и открыл мне заднюю дверцу.
Я выбрался наружу, разминая ноги. Голова все еще гудела.
– Это ведь ты говорил с Нэнси Штейн, когда мальчик Дентманов утонул в озере, так? – спросил я.
– А? – Он явно не ожидал такого вопроса.
Я покачал головой.
– Забудь… – Посмотрел на дом и заметил Адама на пороге. – Господи…
– Ну ладно, береги себя, – сказал Кордова, забираясь в машину. – И лучше сходи к врачу – проверь голову.
На один безумный миг мне показалось, что он говорит о психотерапевте.
Я шагал по гравийке к дому – к брату, воплощением рока возвышавшемуся в дверях, – и слушал, как полицейская машина катила к Мэйн-стрит. Несмотря на холод, я вспотел. Рубашка прилипла к груди. Горячие струйки текли из подмышек по ребрам. Я сжал тетрадь так, что на картонной обложке остались полумесяцы от ногтей. Мир поплыл перед глазами.
Адам стоял в дверном проеме, как часовой. На нем были джинсы и белая толстовка со звездой. Он сложил на груди мускулистые руки и смотрел на меня, будто разгневанный родитель.
Потеряв всякую надежду, я остановился у крыльца и рассмеялся. Ничего смешного в ситуации не было, но я ничего не мог с собой поделать. Горький болезненный смех – все, что мне оставалось.
– Давай в дом, – сказал Адам, развернулся и шагнул за порог.
Бет и Джоди сидели на диване в гостиной. Когда я вошел, Бет встала. Она выглядела не просто расстроенной – нездоровой, как булимичка или больная раком. Джоди подняла на меня огромные темные глаза. И снова мне захотелось расхохотаться. На этот раз я проглотил смех, прежде чем все стало еще хуже.
– Трэвис, – сказала Бет. – Какого черта с тобой стряслось?
– Долгая история. Я в порядке. Мне просто надо поговорить с Адамом.
– Чертовски верно, – откликнулся брат у меня за спиной. Его голос сочился ядом. Он подтолкнул меня, и я нехотя шагнул к жене.
– Ты в норме, детка? – спросил я.
– Твоя голова, – только и сказала Джоди. На журнальном столике перед ней деревянные кубики были сложены пирамидкой – лесенкой.
– Ничего страшного. Просто шишка… – Я чувствовал, что Адам с женой переглядываются.
Бет погладила меня по плечу и взяла Джоди за руки.
– Пойдем сделаем кофе и сэндвичи, – сказала она, поднимая мою жену с дивана, и вывела ее из комнаты.
Я остался на месте, не в силах взглянуть Адаму в лицо.
В глубине дома включилась печь.
– Пока, – сказал Адам у меня за спиной, – я знаю только то, что ты не ночевал вчера дома и что Дуг нашел тебя этим утром на кладбище, избитого в мясо. Ничего не хочешь добавить?
– Как мило, что ты обо мне беспокоишься. Я в порядке, если хочешь знать.
– Да. Я вижу. Развернись, черт возьми.
Я посмотрел ему в лицо.
– А я-то думал, что достучался до тебя вчера, – сказал он.
– Нет. Ты меня не слушал. Я пытался все объяснить… – Сил огрызаться у меня не осталось: я слишком устал. Мой голос звучал монотонно, как объявления по школьному радио.
– Ты пришел ко мне со всякой чепухой – с дерьмовой сказочкой. Я сказал тебе, что делать, но ты не прислушался.
– Нет, – сказал я. – Я слушал. А когда ушел от тебя, меня поджидал Дэвид Дентман в своем грузовике.
– Это он разбил тебе лицо?
– Пожалуй.
– Неудивительно. Я просил тебя оставить его семью в покое.
– Но кто может предсказать действия психа и убийцы?
Ноздри Адама раздулись. Он расплел руки и упер их в бока. Его щеки горели, на шее вздулись вены. Я понял, что брат хочет меня ударить.
– Это, – сказал он, –
– Ты просто не понимаешь. Почему только я один все вижу? Как будто попал в гребаную «Сумеречную зону»…
– Нечего здесь видеть.
– Да море всего!
– Нет. Ты просто это придумал. Все в твоей голове. Ты поверил в гребаную историю, которую сам сочинил. Мальчик утонул. Это несчастный случай. Осознай это, черт возьми!
Я содрогнулся от белой ярости. Увидел над собой круглое, как полная луна, лицо детектива Рена, его руку у себя на плече. Он просил рассказать еще раз, что случилось с моим братом.
– Ты ошибаешься, и ты слеп, – прорычал я.
– К черту. Ты сошел с ума. Путаешь вымысел и факты.
– Факт, – ровно сказал я, – что Дэвид Дентман убил мальчика, но никто не хочет об этом слышать.
– Тогда докажи это! – Адам хлопнул ладонями по бедрам. – Докажи, если ты так чертовски уверен! Дай мне настоящее гребаное доказательство.
– Его характер сам по себе доказательство. И эта проклятая тетрадь. – Я подкинул ее в воздух. – И все в этом доме. И куча историй… и… – Я поглядел на журнальный столик и деревянные кубики, словно появившиеся из моего детства, пусть они и принадлежали Илайдже, – все еще составленные в подобие разноцветных ступенек. – Видишь? Лестница – это доказательство!
Мир вокруг словно замер. В моем мозгу как будто открылась дверь – из проема хлынул ослепительный белый свет. Я едва заметил, как Бет и Джоди появились в коридоре.
– Идеальное место, – пробормотал я, поворачиваясь к ним.
– Трэвис… – сказал Адам.
– Так просто. Это идеальное место, потому что оно бросалось мне в глаза с первого дня.
– Он сошел с ума, – проговорил Адам.
– О… – простонала Джоди. – О господи…
– Хочешь найти тело? – закричал я на брата. – Хочешь доказательства?
Я пронесся мимо Адама, словно товарняк, и распахнул входную дверь. Услышал, как Джоди выкрикнула мое имя, но не остановился. Меня здесь не было. Я плыл где-то наверху, наблюдая за собой, будто во сне. Я летел все быстрее – как камень с горы. Превратился в боинг с горящими двигателями, несущийся к земле на скорости миллион миль в час. Словно в бреду, я обогнул дом. На заднем дворе перешел на бег. Впереди, как шлагбаумы, стояли деревья – барьер, отделявший меня от воды.
– Трэвис! – закричал Адам у меня за спиной.
Утопая в снегу, я спускался по холму к деревьям и озеру. Немного свернул и подошел к топору, торчавшему из пня. Схватил рукоятку обеими руками и изо всех сил дернул на себя. Лезвие вырвалось из колоды так резко, что я едва не упал.
Краем глаза я увидел бегущего ко мне Адама. За ним спешила Бет. Только Джоди – моя ненаглядная девочка – осталась у дома, наблюдая за происходящим.
Я бросился в рощу с топором в руках – раздвигал по пути ветки, иногда отсекая их. Где-то совсем рядом взмыла в воздух стайка дроздов, напуганных моим появлением. Я уже не бежал и слышал, как подлесок хрустит под ногами Адама. Брат приближался. Он все еще выкрикивал мое имя.
Как одержимый, я вырвался из рощи, ломая хрупкие, замерзшие ветки; при каждом вздохе сердце было готово выскочить из груди. Передо мной было озеро. И – еще ближе – плывущая лестница. В отличие от моего первого визита на берег, льда уже не было. Это остановило меня только на миг. Я просто шагнул прямо в воду. Дно было илистым и заросло тростником. Ноги утонули в грязи. Вода была ледяной. Я почувствовал, как холод поднимается по телу и петардой взрывается в основании черепа. Но меня, одержимого, это остановить не могло.
– Трэвис! – заорал Адам. Хруст сухих веток становился все громче и ближе.
Я зашел в воду по колено, по бедра. Меня всего трясло, как грузовик Дэвида Дентмана, разогнавшийся за шестьдесят миль. Топор, как по волшебству, стал весить фунтов пятьдесят, и мне пришлось взять его обеими руками. Вода поднялась до груди, и я закинул его на плечо. Зубы стучали, как пулеметная очередь. Яички сжались и прилипли к промежности. Теперь я уже не шел, а скользил по дну озера. Насколько оно глубокое? Я понятия не имел, и мне было плевать. В эту минуту я мог бы идти по океанскому дну.
На берегу Адам наконец-то выбрался из рощи и, оступаясь, подошел к озеру. Он снова и снова выкрикивал мое имя. К нему присоединилась Бет.
Я не повернулся посмотреть, полезли ли они за мной в воду, но не думал, что это случится. В любом случае мне было все равно. Плывущая лестница, как доисторическое чудовище, вставала из мирных вод озера всего в нескольких ярдах впереди.
Позади раздался всплеск. Обернувшись, я увидел, что Адам идет ко мне, рассекая волны.
Внизу – под водой – виднелись ступеньки. Я начал подниматься, все еще держа топор на плече. Изъеденные водой и ветром доски почернели и казались хрупкими, как пораженные раком кости. По ним я выбрался из ледяной жижи. Ветер был безжалостным. В воде я его не чувствовал, но теперь открытые участки кожи сразу же онемели. Но я все равно поднимался по ступенькам – лез на самый верх.
Под водой что-то ударилось об остов лестницы. Незримое. Утонувшее.
Я вскинул топор над головой. Где-то – черт знает где – Адам выкрикнул мое имя. Словно во сне, я понял, что мочевой пузырь не выдержал: теплые струйки побежали из промежности по ногам.
Я с силой опустил топор. Доска раскололась. Тупое лезвие пробило выбеленное солнцем дерево, рассекло его посредине. Остались два кусочка доски, прибитые к корпусу, и зазубренная дыра по центру. Я встал на колени и свободной рукой отогнул деревяшки от лестницы. Пальцы не слушались, я их не чувствовал. По ладони снова потекла кровь – казалось, она везде.
– Трэвис!
Оторвав оба куска доски от остова лестницы, я отбросил их в сторону – в воду.
Сжав рукоятку топора обеими руками, я наклонился над отверстием и вогнал лезвие в воду. Я бы разломал всю эту чертову лестницу, растащил бы ее по кусочкам голыми руками, замерзшими пальцами, окровавленными ладонями – сделал бы все, чтобы спасти его, все, чтобы спасти моего…
Лезвие топора вошло куда-то – и что-то отсекло.
Что бы там ни было, я чувствовал, как оно ударяется о рукоятку, поднимаясь на поверхность. Вглядываясь в мерзкую жижу, я ждал, пока оно всплывет. Миг за мигом.
А потом оно показалось – поднялось наверх сквозь остов лестницы, закачалось на поверхности черной воды в прямоугольном колодце.
Колыхалось.
Пальцы выпустили топор, и он ушел на дно. Я не мог оторвать взгляда от вещи в воде. Окоченевший, измученный, заблудившийся в джунглях паранойи, я смотрел на нее, и никто не мог бы теперь опровергнуть, что это…
Грудная клетка.
От меня исходят нити, блестящие, словно сапфир. Я тихо наблюдаю, как рука о двенадцати пальцах стирает их следы в воздухе. Теперь я вне реальности. Сижу на кухне в доме моего детства. Гляжу, как мама готовит цыпленка с зеленым горошком и чесноком и еле слышно напевает. Она не знает, что я здесь, – ведь я призрак, тень, блик. Нарочно ушел на ту сторону, обменял свою жизнь на другую, занял место за столом ушедших и навеки проклятых.
Шлепки ног по полу. Шепот оплетает, как паутина.
Я тащусь по пустынному шоссе. Жар волнами поднимается от раскаленного асфальта. С каждым шагом гудрон тянется, как ириска, и липнет к подошвам моих туфель. Я прищуриваюсь, глядя на горизонт. Пучки сорняков встают из центра дороги. Приблизившись, я вижу, что это не трава, а пряди волос. Внизу люди, утонувшие в горячем гудроне шоссе. На поверхности лишь макушки, будто спины горбатых китов. Можно схватить за волосы, раскаленные и ломкие от солнца, и потянуть. Я чувствую внизу движение, и липкий асфальт поддается. Трупы в вареве кипящего гудрона и метановой вони освобождаются из подземной тюрьмы.
Но в руках у меня только зазубренные скальпы, обломанные прямо над глазами. Когда они вырываются на поверхность, я падаю, пребольно ударившись об асфальт.
В голове звучит:
Я иду по пустынному шоссе, собирая скальпы, как странные сокровища.
Лихорадка отступила в конце недели.
Джоди была на кухне – мыла плиту. Удивилась, увидев меня на пороге.
– А я хотела сварить тебе суп.
Я подошел и обнял ее, поцеловал в щеку. Вскоре моя шея намокла от ее беззвучных слез.
Во вторник приехали двое мужчин в синих рабочих комбинезонах. На боку их машины ярко-оранжевыми буквами высотой в фут было выведено: «Грузовики и перевозки Аллегейни».
– Что это? – спросил жирный грузчик. – Какой-то секретный проход?
Я смотрел, как они забрали все вещи Илайджи Дентмана: его книжный шкаф, стол, сундук с игрушками, маленькую кровать. Помог им вынести на улицу коробки и погрузить их в грузовик. Мне стало легче, когда комната в подвале опустела.
– Здесь живет ваш сын? – спросил помощник жирдяя. Я не ответил, и он, должно быть, подумал о самом плохом. Оба мужчины весь оставшийся час почтительно молчали.
Когда они ушли, я некоторое время смотрел на опустевшую комнату – словно глядел в собственный гроб. Подошла Джоди и встала рядом со мной. Я гадал, чувствует ли она то же самое. А может, она смотрела не в свой гроб, а в мой, как и я. Погладив меня по спине, жена протянула мне кружку горячего чая, а потом потрогала мой лоб, чтобы убедиться, что жар не вернулся. Температуры не было.
Она хотела замуровать комнату, но я придумал кое-что получше. Разрушил стены – сплошные куски гипсокартона. Особенно трудился над одной – с шалфеево-зеленым отпечатком ладони. Работа была адская, и к концу меня с ног до головы покрывала белая пудра. Джоди рассмеялась и сказала, что я похож на мима.
Мы не говорили о том, что случилось, когда копы высадили меня у дома; с того дня прошло уже две недели. Я знал: образ мужа, карабкающегося по плывущей лестнице и разбивающего топором ступеньки, надолго, если не навсегда, останется у нее в памяти, и все же она решила отбросить это в сторону и любить меня, как прежде. То, что случилось, пугало – и все же, думаю, было необходимо. Откровение того дня вернуло меня в реальность – резко и грубо, как и требовалось. Мне надо было узнать, прав я или нет.
Я ошибся.
Расчистив подвал, я взял тетради с набросками истории об Илайдже Дентмане и убрал их в один из ящиков.
Да, это действительно была грудная клетка. Я смотрел на нее, потрясенный собственным предчувствием, ведь
Адам выбрался из озера. Поднялся по лестнице, дважды едва не потеряв равновесие. Подойдя ко мне, он крепко меня обнял и прижал к себе. Я чувствовал его тяжелое горячее дыхание на замерзающей шее.
– Смотри, – сказал я, даже не потрудившись показать пальцем.
Адам взглянул вниз и не произнес ни слова. Он молчал очень и очень долго. Наконец выговорил:
– Похоже… похоже… это?..
– Да, – сказал я.
Тише – мне на ухо – он произнес:
– Как ты узнал?
– Понятия не имею, – ответил я. – Просто внезапно понял. Прямо сейчас.
– Но как?
Я обернулся к нему. Наши лица почти соприкоснулись.
– Это призрак. Думаю, он мне подсказал.
Адам казался потрясенным и напуганным… но вместе с тем ему вроде бы стало легче.
– Я не сумасшедший, – проговорил я.
Адам снова посмотрел в колодец полой лестницы.
– Гляди!
Вне себя от смятения, я увидел, как на поверхность всплывает новый предмет – еще одна кость, и не просто кость, а вторая грудная клетка.
– Адам… – Слова застревали в горле, я мог только хрипеть.
Мы стояли и смотрели, как на поверхность поднимаются бессчетные кости – барахтаются в воде, как яблоки в ярмарочной бочке, теснясь в полом остове лестницы. Там были черепа. Крохотные.
…Вспоминая об этом, я закрыл ящик и поднялся наверх. Меня ждал вкусный ланч.
Животные. Кости животных. На одном из скелетов побольше даже остались клочки ошейника, почерневшие от ила. Маленький латунный бейджик тускло мерцал на свету. И все же я сумел различить надпись:
– Постой, – сказал Адам. – Что это?
– Братская могила зверушек Илайджи Дентмана, – ответил я. А потом рухнул на ступеньки, не в силах держаться на ногах.
Одной рукой Адам схватил меня за плечо – не дал упасть в холодную, черную воду.
Той ночью Джоди вернулась домой. Я пообещал ей все бросить и забыть об этом. Что-то внутри у нее сломалось, и она заплакала в моих объятиях. Сначала я испугался, но потом, прижимая ее к себе, чувствуя, как она содрогается от рыданий, понял: все наладится. Джоди нужно было выплакаться, и я не стал ей мешать. В этот момент я неожиданно понял, что уже давно не обнимал жену.
(Две ночи спустя на город обрушилась ужасная гроза и разрушила хлипкую плывущую лестницу. К утру от нее остались только белые, словно кости, доски, запутавшиеся в оледеневших тростниках.)
Я несколько дней ничего не писал – якобы из-за кошмарной простуды, которую подхватил, барахтаясь в ледяной воде озера, а на самом деле – потому что хотел провести время с Джоди. Мы занимались любовью несколько ночей подряд. Ходили в кино, как влюбленные школьники. Я помогал редактировать черновик ее диссертации. В день Святого Валентина купил ей цветы и шоколад, а она приготовила мое любимое блюдо – запеченные макароны, и мы смотрели старые фильмы Вуди Аллена до самого утра. Недели после моего нервного срыва и разрушения плывущей лестницы были просто идеальными.
А потом в один из дождливых дней позвонил Эрл. Он заявил:
– Сынок, ты чертов гений!
И все закрутилось вновь…
Когда я прибыл в бар Туи, морось сменилась сильным дождем, оставлявшим кратеры в серых сугробах на обочинах Мэйн-стрит.
Вчера Эрл встретился со мной у двери своего дома и с почти детским восторгом протянул мне желтоватый, как сыр, конверт, заклеенный упаковочной лентой. Внутри трейлера лаяли собаки.
– Поверить не могу, что это сработало, – сказал я, взвешивая конверт в руке. – Мы рисковали. Я не думал, что у нас хоть что-то получится.
– Я сказал им, что состою в профсоюзе и что нам нужны документы для предстоящего аудита. Как ты и говорил. – Старик ухмыльнулся, как человек, только что разгадавший тайну. Был бы он помоложе, уверен, что он бы прыгал от радости. – Они купились.
– Попались, как рыба на крючок, – сказал я. – Слушай, я знаю: ты журналист. Могу ли я, не оскорбляя тебя…
Он меня оборвал:
– Я не напечатаю ни слова, пока ты не скажешь.
– Спасибо… – Я пристально посмотрел на конверт, который он мне дал.
– Ты знаешь, что это, – ровно сказал Эрл.
– Конечно, – ответил я. Мы оба понимали, что это значит. – Конечно…
Я прошел по посыпанному опилками полу «Текилового пересмешника» и сел за пустой стол у задней стены. С моего стула был виден выход. В музыкальном автомате звучало грустное кантри, и несколько постоянных посетителей, сидевших у бара, повесили головы. Дождь стучал по жестяной крыше и струился по стеклам. Заведение выглядело пустым и блеклым, как разоренная вандалами могила. Я посмотрел на часы.
Туи Джонс, вытиравший стакан полотенцем, подошел к столу.
– Одна из немногих заблудших душ, осмелившихся бросить вызов дождю, – заметил он. – Что будешь?
Я попросил принести стакан воды и сразу же его осушил. Заказал джин с тоником, чтобы не вызывать подозрений. Его я решил не пить – поставил рядом с конвертом, который получил от Эрла. В музыкальном автомате грустное кантри сменилось старой, но бодрой мелодией Чарли Рича[137]. На противоположной стене картины в рамках из блейковских «Песен невинности и опыта» казались иррациональной аномалией, невесть как просочившейся в весьма приземленный сон. Я задержал взгляд на репродукциях «Мальчика потерянного» и «Мальчика найденного».
Пришел Адам. Его промокшие под дождем волосы липли к голове; он подышал на руки, чтобы согреть их. Брат заказал в баре пиво, подошел и сел за стол напротив меня. Он был в штатском – штанах хаки, старомодном свитере с американским орлом, холщовом пальто с вельветовыми рукавами и воротником – и выглядел невероятно уставшим.
Я улыбнулся ему, изо всех сил стараясь вести себя непринужденно.
Притворившись, что хочу повидаться с братом, я позвонил ему утром и попросил выпить со мной пива в «Пересмешнике» после работы. Не стал ничего говорить ни о конверте Эрла (теперь он лежал у меня на коленях), ни о его содержимом. Решил, что посижу здесь, непринужденно болтая с братом, и подожду, пока не почувствую: время пришло.
Мы с Джоди пережили мой маленький кризис – «случай», как я его называл, – и нервный срыв на плывущей лестнице; брат тоже поддержал меня. Искренне или просто потому, что так надо, мы снова были братьями. Я понимал, что мои планы на вечер и конверт у меня на коленях могут разрушить наше хрупкое согласие, но надеялся, что этого не случится. Будь у меня хоть малейшие сомнения по поводу его содержимого, я бросил бы его в камин и никогда больше не говорил с братом о Дентманах.
– Ты выглядишь лучше, – сказал Адам, глядя на меня поверх своей пинты. – Как самочувствие?
Простуда прошла у нас обоих (после дня на плавучей лестнице Адам тоже заболел). А еще я побрился и подстригся.
– Теперь мне получше, – ответил я. – Чувствую себя крепче.
На миг я задался вопросом, слышит ли он нотки тревоги в моем голосе.
Минут через пять – как раз вовремя – дверь бара с грохотом распахнулась. Широкоплечая фигура Дэвида Дентмана показалась в дверном проеме на фоне грозового, стального неба. Разбрызгивая дождевую воду, Дентман шагнул внутрь; толстое вельветовое пальто подчеркивало его массивность. Дверь хлопнула у него за спиной. Кроме нас с братом никто на него не взглянул.
Сперва Адам ничего не сказал. Даже не посмотрел на меня. Впрочем, этого я и не ждал – не отрываясь глядел на Дентмана.
Он заметил меня, и его взгляд устремился ко мне, как луч тюремного фонарика. На лице Дентмана читалось то же выражение, что и в день, когда он, вернувшись домой, обнаружил меня рядом со своей сестрой. Это была ярость, закипавшая, как варево на плите.
– Трэвис, – тихо сказал Адам. Он все еще оглядывался на Дентмана.
– Он собирается ударить меня, – быстро сказал я, пока Дэвид шел к нашему столику.
Великан остановился у последнего свободного стула. Если он и узнал моего брата (а я был уверен, что узнал), то виду не подал. Прожигая меня взглядом, Дентман комкал в кулаке сложенный листок.
Мне не нужно было смотреть на него, чтобы понять: это то письмо, которое я напечатал и вложил в простой деловой конверт. Вчера я съездил к дому Дентманов в Западном Камберленде и опустил его в прорезь для почты на двери. Постучал, быстро сел в машину и уехал. До этой минуты я сомневался, объявится ли Дентман, – сомневался, даже несмотря на то, что лежало в конверте…
– Какого черта? – прогрохотал голос Дентмана. Я чувствовал, что этот же вопрос хочет задать и мой брат, пока еще молчавший.
– Присядь, – сказал я Дентману.
– Трэвис… – Адам все же обрел дар речи, хоть и говорил еле слышно.
Дентман выдвинул из-за стола пустой стул и медленно на него опустился. Руки он положил на колени, и меня посетила смутная, тревожная мысль: вдруг у него с собой пистолет? Я был уверен, что у Адама тоже есть оружие (брат носил его даже не на службе), но сумеет ли он вовремя вытащить ствол, если Дентман решит вогнать пулю мне в голову?
– Что происходит, Трэвис? – продолжил Адам.
Дентман пристально на него посмотрел. Наверное, решил, что брат тоже замешан в этом и мы оба решили за него взяться. Это было не так.
– Вот, – сказал я им обоим, положив на стол желтый, как сыр, конверт. – Вот что я нашел.
Я повернулся к Адаму.
– Ты можешь делать с этим что хочешь, но сегодня я выхожу из игры… – Подумал о своем браке и добавил: – Мне придется.
– Зря я не выдвинул против тебя обвинений, – сказал Дентман. Его лицо пылало от гнева.
Подтолкнув конверт к Адаму, я заговорил, пытаясь, чтобы голос звучал ровно:
– В прошлом месяце ты сказал мне кое-что. Сказал, что у убийц есть мотивы, у невинных людей – алиби, и я не могу сажать человека в тюрьму только потому, что картинка не складывается.
– Трэвис… – В голосе Адама была такая тревога, что меня замутило. С уверенностью ясновидящего я понял, что разбиваю ему сердце.
– Открой, – велел я.
Он взял конверт, но не стал делать этого сразу.
Дентман заерзал на стуле, словно хотел встать и уйти из бара, но все же усидел на месте. Я почти видел волны гнева, исходившие от его головы, как жар от раскаленных углей.
– Давай! – потребовал я. – Открой.
Адам поддел ленту большим пальцем и оторвал край конверта. На стол соскользнула стопка листов, удерживаемых металлической скрепкой. Он подцепил первую страницу, приподнял ее, чтобы заглянуть внутрь.
– Что это?
– Это журнал посещений в строительной фирме, где ты работаешь, – проговорил я, обращаясь к Дентману. – Число на первом листе – день, когда предположительно утонул Илайджа.
Я наклонился и ткнул пальцем в нужный столбец.
– Часы работы Дентмана.
– Где ты это нашел? – спросил Адам.
– Неважно. Здесь все.
– Я не обязан сидеть и выслушивать это, – сказал Дентман, но с места не сдвинулся.
– Тебя не было дома, когда исчез Илайджа, – продолжал я. – Ты работал. Ушел в двадцать минут седьмого. До строительной площадки больше тридцати миль, а значит, дома ты мог быть минимум в шесть тридцать, и то если гнал. А скорее всего, без двадцати семь. Это объясняет, почему ты сразу не позвонил в полицию.
– Чушь, – пробормотал Дентман, скрипнув зубами.
– Чушь – это твои показания. – Я вытащил из кармана статьи из библиотечных газет и развернул их на столе. – Нэнси Штейн утверждала, что услышала крик примерно в пять тридцать.
– Возглас мальчика, упавшего с лестницы, – проговорил Адам, изучая бумаги.
– Но это был не его голос, – сказал я. – Думаю, кричала на самом деле Вероника Дентман – на берегу озера.
Дентман встал.
– Сукин ты сын…
– Ты сам говорил об этом ночью на кладбище. Сказал, что сестра под твоей защитой и что ты не позволишь, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое. Вот почему ты солгал полицейским. Покрывал ее.
Грудь Дентмана поднималась и опускалась, поднималась и опускалась. Его горячее дыхание долетало до меня с другой стороны стола.
– Ничего ты не знаешь!
Я повернулся к брату.
– Все в документах.
Очень медленно Адам положил бумаги на стол. Его лицо побелело. Он молчал.
– Я нахрен валю отсюда, – сказал Дентман, поворачиваясь, чтобы уйти.
– Стой, – велел ему Адам.
Удивительно, но Дентман замер. Его руки дрожали, а профиль напоминал чудовище с кормы пиратского корабля.
– Это правда? – спросил брат.
– Отвяжись. Мне вообще не стоило сюда приходить.
– Сядь, пожалуйста.
– Я не должен отвечать на твои гребаные вопросы.
Адам поднялся на ноги.
– Вы должны проследовать со мной в участок, мистер Дентман.
– У меня нет на это времени.
– Я не прошу. Мы едем в участок.
– Я хочу видеть его за решеткой, – сказал Дентман, прожигая меня взглядом. Его глаза превратились в узкие прорези на красной ткани лица. – Хочу, чтобы этого сукина сына арестовали за преследование.
Собрав со стола бумаги, я поднялся и сказал:
– Отлично. Давайте все вместе поедем в участок.
– Засранец! – Дентман бросился на меня, с грохотом уронив стол набок.
Я отшатнулся – мимо, словно шар-баба, пролетел огромный кулак. Волна воздуха откинула волосы с моего лба. Я приготовился к следующему удару – Дентман уже замахнулся, но Адам отреагировал мгновенно: заломил ему руку за спину и навалился на здоровяка всем телом. Второй удар Дентмана цели не достиг – он рухнул на колени. Адам что-то неразборчиво прокричал и надавил на плечо Дентмана, словно боялся, что великан может просто исчезнуть.
– Лицом вниз. Не сопротивляйся.
Появились наручники. Их неровные зубы лязгнули в районе поясницы Дентмана. Туи выбежал из-за барной стойки.
– Какого черта тут творится?
Он замолчал, увидев наручники.
– Вставай, – проговорил Адам, глядя на профиль Дентмана.
Сначала мужчина не шевельнулся. Его желтые глаза пронзили меня с убийственной яростью, красные щеки дрожали. Я подумал, что он не сдвинется с места, пока армагеддон не превратит нас всех в дымящиеся кучки пепла. Затем Дентман оторвал одну ногу от пола и встал с помощью Адама.
Следующим зашевелился Туи. Бросился к упавшему столику и поднял его.
Адам повернулся и подтолкнул Дентмана к двери.
– Идем, Трэвис, – сказал он, не глядя на меня. – За мной.
Нагнувшись, я собрал ксерокопии документов строительной фирмы и сунул их обратно в конверт. Пока Туи расставлял стулья вокруг стола, я заметил кое-что еще. Письмо, которое я сунул в прорезь на двери Дентманов. Дэвид мял его в кулаке, когда появился. Я поднял листок.
На нем было напечатано:
Дэвид, встретимся в уэстлейкском «Текиловом пересмешнике» завтра в пять, или Вероника попадет за решетку.
Подписи не требовалось.
Сунув письмо в задний карман джинсов, я вышел под дождь за Адамом и Дентманом.
Как выяснилось, кабинет Штромана все же служил для допросов, но только когда главная из подобных комнат была занята. Этим вечером два офицера в форме ввели Дэвида Дентмана в маленький кабинет, где ему предстояло встретиться с самим начальником полиции.
Поездка из «Пересмешника» в участок заняла всего четыре или пять минут, но они тянулись, как полчаса. Адам толкнул Дентмана на заднее сиденье и рявкнул, чтобы я сел на пассажирское. Оказавшись за рулем, он завел машину и включил сирену и мигалку. Никто не произнес ни слова, пока мы не остановились на парковке у участка. Там Адам выдохнул:
– Вылезай.
Сидя в коридоре у кабинета Штромана, я слушал, как один из офицеров зачитывает Дентману его права. Всякий раз, когда Адам проходил мимо, я вяло пытался встать, чтобы не выглядеть так неуместно. Он же снова и снова говорил мне сесть. Я подчинялся.
Один из полицейских в форме вышел из кабинета Штромана и очень удивился, увидев меня, – было очевидно, что мне здесь не место. Он комично выпучил глаза. Еще один коп подошел и молча протянул мне стаканчик кофе.
Еще двое полицейских в форме появились в конце коридора – между ними, будто живой скелет, тащилась Вероника Дентман. Они вели ее в старенькой выцветшей розовой ночнушке и грязных носках, как медбратья – пациентку психического отделения. Спутанные волосы падали на худое лицо Вероники, а глаза казались дырами в черепе. Они приближались, и я слышал, как шелестят ее носки на противопожарном линолеуме. Меня обдало кислым запахом немытого тела.
Едва не пролив кофе, я вскочил со стула. Рядом с ними я вдруг почувствовал чье-то призрачное присутствие – почти материальное, почти видимое. Холодное, как подвал в доме 111 по Уотервью-корт. Я подумал о мертвых осенних листьях и скрипящих дверных петлях в особняках с привидениями.
Дверь в кабинет Штромана распахнулась. Я мельком увидел людей внутри – в том числе и Дэвида Дентмана, – прежде чем выходивший из кабинета начальник полиции быстро закрыл ее за собой. В руке у него был журнал посещений, скрепленный в уголках латунными булавками. Заметив меня, он повернулся мне навстречу, резиновые подошвы его туфель скользнули по линолеуму.
– Кажется, я велел вам не лезть в мои дела, – сказал он, держа бумаги перед собой, как некий дар.
Прежде чем я придумал, что возразить, Штроман повернулся на каблуках и потопал по коридору. Зашел в другую комнату и рявкнул кому-то, чтобы принесли кофе.
Адам вернулся вместе с другим полицейским; тот был в лыжной шапочке и спортивной куртке, надетой поверх формы.
– Это офицер Макмаллен, – сказал брат. – Он хочет задать тебе несколько вопросов.
– Думаю, твой шеф хочет вырвать мне глотку, – заметил я.
– Зовите меня Роб, – сказал Макмаллен, не обратив внимания на мой комментарий. У него было худое вытянутое лицо и глаза, похожие на осколки серого льда. Он казался достаточно юным, про таких говорят:
– Хотите еще кофе? Нет? Тогда давайте поговорим у автоматов, ладно?
В другом конце коридора был круглый стол с прикрученными к полу стульями. Он стоял перед стеной с торговыми автоматами, выглядевшими так, словно их не тревожили со времен вьетнамской войны.
Мы сели, и Макмаллен вытащил из нагрудного кармана рубашки маленький блокнот на спирали. Казалось, парень придавал слишком большое значение своим вопросам, а они в основном были связаны с тем, как журнал посещений из строительной фирмы попал мне в руки. Я отвечал насколько мог честно, но не назвал имени Эрла Парсонса. Макмаллена, впрочем, оно не интересовало. Похоже, его беспокоило только, что карандаш тупится слишком быстро.
– Вы пишете книги, да? – задал он последний вопрос.
– Как это связано с нашей беседой?
Макмаллен пожал плечами и со скукой процедил:
– Я просто слышал об этом. Никогда раньше не встречал писателя… – Просмотрев заметки, он добавил: – Если не считать дня, когда я поехал в Филадельфию, где Памела Андерсон подписывала книги. Она потрясающая! Вы с ней встречались? В писательских клубах или на каких-нибудь междусобойчиках…
Я ответил, что нет.
– А жаль. Она вовсе не задавака. Настоящее золото. То есть порой… знаете, когда встречаешь человека лично… – Он взмахнул рукой, чтобы передать разочарование в знаменитостях, которых видел раньше. – У нее огромные сиськи.
– Дентманов арестовали?
– С ними беседуют.
– Но их не арестовали?
– Вы когда-нибудь видели допрос?
– Нет, – сказал я.
С ухмылкой, похожей на радиаторную решетку тракторного прицепа, Макмаллен проговорил:
– Идите за мной.
Попетляв по лабиринту коридоров со стенами цвета опилок, мы наконец остановились перед закрытой металлической дверью с глазком из дымчатого стекла – как в подводной лодке. Напевая, похоже, главную тему из «Маппет-шоу», офицер Макмаллен набрал код на замке и открыл дверь. Не приглашая внутрь, он просто остановился перед ней, разглядывая свои кутикулы. Я вошел в комнату. Макмаллен последовал за мной, закрыл дверь и продолжил мурлыкать песенку.
В помещении – маленьком и темном, как комната для проявки фотопленки, – нас было всего двое. Перед зеркалом, прозрачным с одной стороны, стояли складные стулья. По ту сторону стекла в комнате без окон – чуть больше кабинета Штромана – во главе растрескавшегося, покосившегося стола сидела Вероника. Я узнал офицера, сидевшего напротив и строчившего что-то в блокноте, – Фрирза.
– Давайте, – сказал Макмаллен, кивнув на складной стул. – Садитесь.
– Они нас слышат?
– Не, – ответил Макмаллен невнятно, точно жевал губу.
Фрирз задавал обычные вопросы: просил ее назвать полное имя, дату рождения, номер страхового полиса (который она не знала), адрес, номер телефона (его у Вероники не оказалось) и место работы (то же, что и с телефоном).
– Можно ли как-то послушать разговор с Дэвидом Дентманом? – через некоторое время спросил я Макмаллена.
– Он в кабинете начальника, – ответил мне парень, подразумевая, видимо, что никто не вправе туда заглядывать.
Фрирз встал и вышел из комнаты для допросов. Вернулся через минуту, принес воды – стаканчик с логотипом «Дикси». Поставил его перед Вероникой. Она наклонилась над водой. Сосульки волос закрыли лицо; несколько прядей плавали в стаканчике, как чайные пакетики.
Щелкнул кодовый замок, и металлическая дверь приоткрылась, темноту обзорной комнаты прорезала полоска света из коридора. Двое или трое мужчин, тяжело дыша, ввалились внутрь. В комнате завоняло застарелым потом и несвежим дыханием. Две большие тени плюхнулись на стулья у меня за спиной, точно крабы, а третья осталась рядом с Макмалленом. Пара копов позади еле слышно переговаривалась. Мне показалось, что один из них пустил ветры в металлическое сиденье складного стула.
– Мы собираемся спросить вас о дне, когда утонул ваш сын, – сказал Фрирз Веронике.
Она молчала.
– Нам нужны показания…
– Я спала, – сказала она, как робот. Ее голос звучал очень тихо, несмотря на громкоговорители с обеих сторон зеркала.
– Начните с последней вещи, которую помните. Что случилось перед тем, как вы легли? – предложил Фрирз.
– У меня болела голова, – сказала она. – Я спала.
– Чертовски жутко, – сказала одна из теней у меня за спиной. – Она как робот или…
– Одержимая, – предложил ее напарник. – Как в том фильме про дьявола, подчинившего девочку.
– В «Экзорцисте»?
– Нет. В новом.
– Думаю, ей мозги промыли.
Подавшись вперед, я попытался сконцентрироваться и не слышать их. За стеклом Фрирз напрасно пытался достучаться до Вероники, задавая вопросы по-другому.
Третий офицер, стоявший с Макмалленом, подошел к зеркалу. Замер прямо перед ним – так близко, что дыхание туманило стекло.
– Давай, Фрирз, – пробормотал он вполголоса. – Хватит уже.
Один из бабуинов позади начал мурлыкать мелодию из «Сумеречной зоны».
Казалось, слова копа проникли сквозь стекло, как сквозь мембрану. Фрирз отложил ручку. Вздохнул и откинулся на спинку стула. В колонках раздалась серия щелчков. Неясно, что их издавало: стул или его спина. Фрирз обратился к Веронике в последний раз, невнятно, ибо потирал нижнюю губу большим пальцем. Потом встал, схватил ручку и блокнот и вышел из помещения.
Вероника осталась одна. В тусклом освещении комнаты для допросов она казалась восковой куклой.
– Штроман тоже попробует, – сказал один из мужчин у меня за спиной. Презрение в его голосе было громким, как пушечный выстрел.
– Не поможет, – сказал другой. – Посмотри на нее. Скорее добьешься признания от телефонного столба.
– Спорить готов, она даже не понимает, что случилось… – Макмаллен, все еще стоявший у двери, зашептался с товарищами.
Через несколько минут они заскучали. Кто-то заговорил о кофе с булочкой в комнате отдыха, и эта идея их подстегнула. Я смотрел, как огромные тени поднимаются и вываливаются в коридор. Передо мной, одинокая и неподвижная, в комнате для допросов сидела Вероника.
– Что с ней будет? – спросил я Макмаллена, идущего к двери последним.
– Не знаю, – сказал он. – Прошу, идите за мной.
В коридоре словно царил сочельник. Наверное, в участке давно не было такой суеты. А может, такое вообще было впервые… В суматохе я столкнулся с проходившим мимо Адамом.
– Я позвонил Бет, велел ей звякнуть Джоди, – сказал он, оглянувшись на меня. – Сказал, что ты в участке – помогаешь мне. И что ты ей позвонишь.
Он поднес руку к уху, изображая телефонную трубку, и исчез в одной из комнат.
– Где здесь телефон? Мне надо позвонить, – сказал я Макмаллену, прежде чем он отправился за своими коллегами в комнату отдыха.
– Боже… – Он остановился, уперев руки в бока, и по-собачьи слизнул пот с верхней губы. Ему, наверное, было лет восемнадцать. – Все кабинеты заняты.
Затем его глаза вспыхнули:
– Давайте я отведу вас к Мэй!
Она оказалась коренастой низенькой женщиной, которая принесла нам со Штроманом кофе в день, когда меня подобрали на кладбище. Сидела за компьютером в кабинете, представлявшем собой помесь диспетчерской и уголка секретарши. На перевернутой скамейке стояло несколько телефонов, на каждой трубке корректором был выведен номер.
Макмаллен махнул рукой в их сторону.
– Наберите 9, чтобы позвонить в город, – сказал он и исчез.
– Привет, – проговорил я, когда Джоди сняла трубку. – Уже поздно. Захотелось тебе позвонить. Ты говорила с Бет?
– Она сказала, ты в участке с Адамом. А еще, что они арестовали кого-то в связи с убийством.
– Не знаю. Они допрашивают несколько человек.
– С чем ты ему помогаешь?
– Думаю, я кто-то вроде свидетеля.
– Это из-за утонувшего мальчика?
Я закрыл глаза и сказал:
– Да.
Долгое время она молчала. Я представил выражение ее лица. Неужели она боялась, что я снова в это влипну?
– Ты в порядке? – наконец спросила Джоди.
– Да. А ты?
– Я в норме, если ты в норме.
– Я в норме.
– Когда вернешься?
– Не знаю. Меня сюда привез Адам. Моя машина осталась у «Пересмешника». Думаю, я буду дома, когда Адам освободится.
– Хочешь, мы с Бет приедем за тобой?
– Нет, – сказал я. – Не волнуйся. Надолго я не задержусь.
– Хорошо, – ответила она. – Я тебя люблю.
– А я – тебя, – сказал я и повесил трубку.
– Как мило, – сказала Мэй, улыбаясь мне. Ее зубы были испачканы помадой, серебристые волосы убраны в пучок. – С женой говорили?
– Да. Где я могу покурить?
– На крыльце.
Замерзший и промокший, я курил сигареты – одну за другой – на ступеньках уэстлейкского полицейского участка, как преступник, ожидающий казни. При порывах ветра ветки деревьев поблизости шуршали, и звук походил на шелест волн. Небо казалось черной паутиной, в которой запутались звезды.
Было почти одиннадцать, когда Адам вышел на крыльцо и остановился рядом со мной. Его тень накрыла меня, сидевшего на бетонных ступенях. Я дрожал, хотя был в пальто, и уже докуривал пачку. Фонари на парковке бросали жутковатый оранжевый отсвет на плиты тротуара.
– Можно и мне сигарету?
– Я не курю ментоловые, – предупредил я, но отдал ему последнюю.
Он прикурил, вдохнул дым и закашлялся. Прислонившись к перилам, проговорил:
– Я много думал о том лете.
Объяснений не требовалось.
– Может, так ты пытаешься справиться с прошлым, а может, дело в том, что случилось здесь. Я не знаю.
Я смотрел, как он затянулся сигаретой. Его голову окружал холодный оранжевый нимб.
– Боже… – пробормотал Адам, раздавив недокуренную сигарету подошвой. – Поехали отсюда.
По дороге на Уотервью-корт я спросил, что будет потом.
– Мы оставим их на ночь в участке. Окружной прокурор захочет увидеть показания и только потом возьмется за дело.
– И как с ними?
– С показаниями? – в голосе брата было душераздирающее отчаянье. – Дэвид не говорит ни слова, а Вероника не в себе. Даже если она признается в чем-нибудь, без подтверждения от ее брата это не поможет. А еще нам надо затребовать журнал посещений из строительной фирмы – на это нужно время.
– Но я уже его предоставил.
– Знаю. Но нам надо действовать по закону.
– То, что я дал вам журнал, что-то испортит?
– Нет, хотя хороший адвокат такое бы не упустил. Но ты ведь не работал в полиции. Никто не заставлял тебя получать эти бумаги и отдавать их нам. В общем, все честно. Наше требование просто закроет дыры в деле.
– Думаешь, все действительно закончится судом?
– Понятия не имею. Я никогда не расследовал ничего настолько серьезного.
Как сквозь радиопомехи, у меня в голове раздался голос Пола Штромана:
Адам петлял по темным улицам, а я смотрел, как пляшут тени деревьев на обочине.
– Предположим, Дентман покрывал сестру, – сказал я в пассажирское окно. – Допустим, она убила сына, а Дэвид не имел к этому отношения. Какие обвинения ему грозят?
– Препятствие правосудию, лжесвидетельство, заговор, пособничество и подстрекательство. Боже… даже не знаю.
– Господи, – выдохнул я.
– Не говори, что тебе его жаль. Только не после того, что ты сделал.
– Нет, – сказал я. – Просто пытаюсь все осознать.
Адам фыркнул.
– Ты шутишь? Ты единственный, кто что-то подозревал. Представь, каково сейчас гребаному Полу Штроману!
– Но я ошибся. Это была Вероника, а не Дэвид… – Я лихорадочно размышлял об этом. – Почему он не говорит ни слова?
– Он отказывается. Не хочет давать показаний. С тех пор, как мы привезли его в участок, он и рта не раскрыл.
– Может ли Штроман снять обвинения, если Дэвид даст показания?
Лицо Адама в свете приборной доски отливало призрачной зеленью.
– Это решит окружной прокурор, а не Штроман. Кроме того, с чего ты взял, что Дентман пойдет на сделку? В первый раз он лгал, чтобы защитить сестру. Сомневаюсь, что теперь он бросит ее в адский огонь ради смягчения обвинений.
– Я не это имею в виду, – сказал я. – Не совсем.
Он недоуменно посмотрел на меня.
– Что же?
– Просто… просто думаю. Может ли Штроман как-то вывести окружного прокурора из игры?
– Снять с Дентмана обвинения в обмен на признание, которое поставит под удар его сестру?
– Не признание, – поправил я. – Показания. Не думаю, что Дентману есть в чем признаваться.
– Ну, – с легким раздражением сказал Адам. – Похоже, ты все-таки сменил пластинку! – Он крутанул руль, и крузер поплыл по Мэйн-стрит. Свет горел только в нашем доме. – В любом случае мы говорим о преднамеренном убийстве – а значит, прокурор захочет отправить кого-то за решетку.
– Но это будет не Вероника, да? – спросил я.
– Ты ее видел, говорил с ней, – ответил Адам. – Эту женщину никакие присяжные в тюрьму не посадят, каким бы ужасным ни было ее преступление. А у нас даже трупа нет! – резко добавил он, словно это я виноват. – Учитывая ее прошлое, даже государственный адвокат будет настаивать на невменяемости и добьется своего. Единственная решетка, которую она увидит, будет на окнах психушки.
Я обдумал это.
– Как считаешь, мы когда-нибудь выясним, что же на самом деле случилось с Илайджей? – спросил я, когда мы покатили по Уотервью-корт.
Адам обдумал мой вопрос, прежде чем ответить.
– Не знаю. Но теперь мы на шаг ближе к разгадке.
Фары резали темноту. Фонари погасли – мы словно ехали по дну глубочайшего океана.
– Тогда на озере ты напугал меня до усрачки, – внезапно сказал Адам. – Когда я увидел, как ты берешь топор…
– Я и сам испугался, – признал я, удивившись своей честности. – Просто мне нужна была правда.
– Но откуда ты знал?
Алтея Колтер заговорила у меня в голове:
– От призраков, – сказал я, когда мы остановились в тупике. – Ты в них веришь?
Жена сидела в кровати с романом Луи д’Амура в мягкой обложке. Над изголовьем горела лампа для чтения.
Сбросив туфли, я забрался в кровать. Поцеловал Джоди в шею, в подбородок, в губы.
– Что там случилось? – спросила она.
– Не знаю, что можно рассказывать…
– Просто говори!
– Они арестовали Дэвида и Веронику Дентманов, – ответил я.
– Копы узнали, что случилось с мальчиком?
– Нет, – проговорил я, уткнувшись лицом ей в грудь.
– С чем ты им помогал?
– Давал показания. – Я не мог говорить об этом, не сейчас. Внезапно меня накрыла волна усталости. – Мы обсуждали детали. То, что я узнал во время расследования.
– Умный мой писатель! – Она поцеловала меня в макушку. – Фу… И вонючий!
– Пойду в душ.
В ванной комнате я скинул одежду и стоял под горячими струями, пока вода не остыла. В спальне уже не горела лампа для чтения. Джоди посапывала, еле слышно тикали часы в коридоре.
На пороге комнаты стояла фигурка мальчика. Было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует, но я понял: это Илайджа.
– Что такое? – прошептал я. – Что еще тебе нужно?
Тень беззвучно выплыла в коридор.
Я пошел за ней – на лестнице было пусто, если не считать лужиц лунного света, струившегося из дальних окон. Стоя наверху, я поглядел в колодец теней, в который превратилась прихожая. Часы тикали громче и громче.
Илайджа двигался в глубине прихожей – черная фигурка среди теней.
Я спустился по лестнице; половицы под ногами были ледяными. Я надел только пижамные штаны и еще не обсох после душа – по телу побежали мурашки.
– Илайджа! – громко прошептал я сквозь зубы – так взрослый мог бы ругать ребенка в церкви. – Ты где?
Мальчик растворился среди мебели – потерялся за диваном, журнальным столиком, лампами, телевизором и креслами. Наверху все еще тикали часы – единственный звук, кроме моего хриплого дыхания.
Но нет… это были не часы.
Стучали деревянные кубики на журнальном столике. Было слишком темно, чтобы их увидеть, но я слышал, как их складывали меньше чем в пяти футах от меня:
Наклонившись так, что я смог различить журнальный столик в слабом свете, пробивавшемся сквозь шторы, я замер. Дыхание застыло у меня в горле. Кубики сложили в пирамидку – очертания чернели на фоне окон. Прямо у меня на глазах одна из деталек опустилась на ее вершину, словно слетела с потолка.
Я не боялся. Вместо этого по венам заструилось спокойствие; суставы покалывало, ноги подгибались. Я сел прямо на пол. Рядом со мной зажужжала подвальная вытяжка; звук был такой, словно закричала сирена на маяке.
Отчетливый детский силуэт скользнул мимо окон и тут же пропал.
Сердце колотилось у меня в горле. В голове заговорила Алтея:
Теперь я его слышал – мимо дивана, мимо высокого комода по ворсистому ковру шлепали босые ноги. Он шел быстро.
Словно в бреду, я позвал его по имени – выдохнул сквозь сжатые зубы. Как слепой, метнулся вперед навстречу звуку, но всякий раз, когда оказывался на нужном месте, шаги звучали в другой части комнаты. Он метался по прихожей, как птица, отчаянно пытавшаяся вылететь на улицу.
Я замер, не зная, что делать. Прижался к стене и прислушался к шелесту шагов в комнате. Через секунду от правого плеча вниз по руке словно бы пробежала электрическая искра – легкая, как паутинка. Ток сбежал с кончиков пальцев и рассеялся во тьме.
Затем шаги раздались в другом конце коридора. Все еще не в силах пошевелиться от страха и смятения, я прислушался. Подвальная дверь распахнулась с такой силой, что я думал – ее сорвет с петель. Следом застучали шаги, направлявшиеся вниз по лестнице. Я слышал, как ступени скрипят под несуществующим весом. Сердце стучало в такт шагам призрака. Звуки в конце прихожей стихли и донеслись из вытяжки у меня под ногами: кто-то ходил там, внизу. До меня долетел глубокий и гулкий лязг – возможно, рождавшийся в утробе печи.
Наступила тишина – так внезапно, словно кто-то заткнул мне уши ватой. Словно я покинул поле боя и вдруг очутился в звуконепроницаемом бункере.
Прошло много времени, прежде чем я смог пошевелиться. Когда это случилось, я спустился в подвал, шлепая босыми ногами по ледяному бетонному полу. Включил лампочку на потолке и, прикрыв ладонью глаза, двинулся к печи. Нисколько не сомневаясь, я приблизился к ней и снял консоли, удерживавшие металлическую обшивку. Под ней был потемневший стальной котел. Железная крышка висела на петле. Я поднял ее и всмотрелся в черный зев, словно в нутро древнего автомата.
Или это не так?
Когда первые лучи солнца коснулись неба, я выгреб из печи несколько пригоршней вязкой сажи. Она лежала на коврике из газет, воняя нефтью и напоминая экскременты больной лошади. Когда я начинал вытаскивать из печи это дерьмо, часть меня надеялась найти во влажной, гадкой массе кусочек кости или что-то похожее. Но, разложив все на газете, понял, что фильмы и книги врали мне: кроме отсыревшего пепла и угольков, ничего не осталось.
Измучившись и пав духом, я поднялся наверх. Будильник в спальне показывал 6:09. Забравшись в кровать, я свернулся в клубочек рядом с Джоди, надеясь, что ее ровное дыхание усыпит меня.
Этого не случилось.
В полдень зазвонил телефон.
– Нам нужна твоя помощь, – почти задыхаясь, проговорил Адам.
– В чем дело?
– Дентман сказал, что даст показания при одном условии… – Он помолчал, возможно, чтобы усилить эффект. – Сказал, что хочет сначала поговорить с тобой.
– Буду через десять минут, – ответил я и повесил трубку.
– Это полная чушь, – сказал Пол Штроман.
Мы были в его маленьком убогом кабинете. Начальник полиции сидел за столом, а Адам рядом со мной, на одном из двух стульев – лицом к шефу. Штроман закинул ноги на стол, отчего тот немного прогнулся.
– Вреда от этого не будет, – сказал Адам.
– Вот только весь участок будет выглядеть как школьный автобус с болванами.
– Он захотел увидеться именно с Трэвисом. А потом обещал дать показания.
– Да, конечно, он обещал… – Если бы Штроман не вздохнул и не провел рукой по волосам, его сарказм ранил бы меня сильнее. Обращаясь ко мне, он проговорил: – Прежде чем отправиться к нему, я хочу, чтобы вы усвоили базовые правила. Для начала: мы ничего ему не обещали. Он говорит по собственной воле. Я не хочу делать этого дурака неприкосновенным, а потом услышать, как он разрубил пацана на части и закопал в лесу.
– И не надо, – сказал я. – Обещайте только, что снимете нынешние обвинения: в заговоре, препятствии правосудию и прочем.
– Меня тошнит от необходимости давать ему поблажки, пока мы мучаемся с его отсталой сестрой.
– Так вы хотите от него показаний или нет? – спросил я. – Кроме того, она не отсталая.
Штроман подпер большим пальцем ямочку на подбородке.
– Если мои слова кажутся вам грубыми, то это потому, что все дело – большая куча дерьма, и я в него вляпался. Оттого, что вы крутитесь рядом, легче не становится.
– Я никому ничего не скажу.
– Да вы просто отличный парень. – Штроман встал, распрямившись во все свои шесть с половиной футов. – Вы пойдете и послушаете, что он скажет. Ничего не станете ему обещать. Будете говорить только о том, что ему уже известно.
– Ясно, – сказал я и тоже поднялся. – Где он?
– В одной из камер.
Дентман сидел в одиночной камере. Сгорбившийся и изможденный, он казался ребенком-переростком. Когда я вошел внутрь и Адам закрыл за мной дверь, Дэвид даже не поднял головы. Бледный полуденный свет сочился сквозь вырубленные высоко в стене окна. В камере пахло камфорой и грязными носками.
Я сел на складной стул перед решеткой и стал ждать.
Дентман сидел на краю койки и смотрел на свои большие ноги. Из его ботинок вытащили шнурки, а его кулаки, зажатые между коленей, казались огромными, как покрышки. Он повесил голову, и я заметил проплешину у него на макушке. Когда Дентман наконец взглянул на меня, его лицо было холодным, как камень, и почти таким же бесстрастным. Это удивило меня. Я думал, он плакал.
– Что еще ты знаешь? – еле слышно спросил он.
Я развел руками.
– Ничего.
– Не ври мне. Теперь все кончено.
– Почему ты думаешь, что я знаю что-то еще?
– Ты все разнюхал, не так ли?
– Я ничего больше не знаю. Я все сказал.
– Будь ты проклят.
– Объясни, что случилось.
Он снова повесил голову.
– Им нужны твои показания.
– Зачем? Чтобы посадить мою сестру за решетку?
– Вероника не попадет в тюрьму. Если будешь сотрудничать, то и ты тоже.
– Чем это мне поможет?
– Возможно, тебе это неважно, – сказал я. – Но для Вероники много значит. Может, если ты пойдешь навстречу копам, тебе сбавят срок… если расскажешь, что действительно случилось в тот день. Тогда ты выйдешь на свободу и сможешь помочь ей. Если она попадет в лечебницу, ей будет нужен кто-то, чтобы навещать и заботиться. Ты не сможешь делать этого, если сядешь.
Дэвид поднял голову и поглядел на меня. Несмотря на расстояние между нами, я мог пересчитать белесые волоски в его бровях.
– Я не верю копам, – заявил он. – Не скажу им ни слова, пока не удостоверюсь, что у них нет туза в рукаве.
– Нет. Они знают только то, что ты солгал ради сестры.
– Где она?
– Тоже в участке.
– Что она им рассказала?
Мы почти вступили на территорию, на которую Штроман не велел мне заходить.
– Она еще ничего не сказала, – все равно проговорил я.
– И не скажет, – заметил Дентман. С удивлением я увидел тень улыбки у него на лице. Впрочем, она так и не появилась, и я был за это благодарен. Иначе его ухмылка преследовала бы меня во снах.
– Скажи, что ты знаешь, – продолжал я, наклоняясь к прутьям его камеры.
Долгое время Дентман молчал. Он потер лицо, и я подумал, что увижу в его глазах слезы, но этого не случилось. Когда он поднял голову, по спине у меня побежали мурашки – его взгляд был как удар копья.
– Скажи начальнику полиции, что я готов с ним поговорить, – произнес Дентман и отвернулся.
– Идем со мной, – сказал Адам.
Я прошел за ним по коридору в ту же темную комнату, куда Макмаллен водил меня вчера. На этот раз складные стулья перед зеркалом были заняты. Внутри было жарко и воняло несвежим дыханием. Я встал у стены рядом с Адамом, когда в комнате для допросов с жужжанием включился свет.
Звук открывающейся двери прозвучал в колонках, как скрип из радиошоу 1930-х о домах с привидениями. Дэвид Дентман вошел в комнату для допросов в сопровождении двух офицеров в форме. Его руки были скованы на груди, полицейские по бокам казались маленькими рядом с его массивной фигурой. Дентмана подвели к стулу, на котором вчера сидела его сестра.
Следом вошел Штроман и закрыл за собой дверь. На нем была та же рубашка с расстегнутым воротником и брюки, что и во время нашего прошлого разговора, но на сей раз он набросил пиджак. Выглядел Штроман так, словно его только что разбудили.
– Ладно, Дэвид, – сказал он, опускаясь на стул напротив, и положил перед собой большую папку. Офицеры в форме отступили к дальней стене.
Я ожидал, что допрос будет официальным, а вопросы окажутся умными и резкими, как в романе Элмора Леонарда[138], но бесцеремонность Штромана разочаровала меня.
Сонный и выглядевший смертельно усталым, начальник полиции сгорбился на стуле, словно на собрании Анонимных алкоголиков. Лениво открыл папку и спросил Дентмана, знает ли тот свои права.
– Да, – пробормотал Дэвид. Даже тихий, его голос завибрировал в колонках. Кто-то из полицейских встал и покрутил регулятор громкости на стене.
– Вы готовы дать показания? – спросил Штроман.
– Пока нет.
Начальник полиции выглядел глупо. Это ему не шло.
– Серьезно?
– Сперва я хочу кое-что прояснить, – сказал Дентман.
– И что же?
– Это насчет моей сестры. Она нездорова. Болеет уже долгое время. Думаю, вы и сами поняли. – Краем глаза он посмотрел на двустороннее зеркало, будто знал, что мы стоим за ним и наблюдаем. – Но я хочу, чтобы это было зафиксировано.
– Хорошо.
– Я люблю сестру. Теперь, когда Илайджа умер, она – все, что осталось от моей семьи.
– Ясно. Теперь вы готовы?
Дентман кивнул.
Штроман похлопал себя по нагрудному карману. Из теней протянулась рука – один из офицеров дал ему ручку.
– Расскажите, что случилось в день, когда исчез ваш племянник, – сказал Штроман.
– Я был на работе. Не уверен, во сколько приехал домой, но солнце уже садилось. Это я помню. Вероника сидела дома с сыном, как и всегда. Она была хорошей матерью. Старалась изо всех сил, даже когда у нее случались эпизоды.
– Что вы имеете в виду? Какие эпизоды?
– Иногда она отключалась. Просто смотрела и ничего не говорила. Думаю, она замыкалась в себе. Важно это понимать.
– Они уже метят в невменяемость, – прокомментировал один из офицеров в смотровой комнате.
По ней пролетели согласные шепотки.
– Хорошо, – сказал Штроман. – Продолжайте.
– Когда я вошел, Вероника сидела на лестнице и смотрела в стену. Я подумал, что сестра снова отключилась. Несколько раз позвал ее по имени, но она не ответила. Я подошел к ней и приподнял за плечи. – Дентман изобразил движение – странное, учитывая скованные руки. – Это ее вроде как разбудило. Она моргнула, глаза снова стали нормальными. Тогда я заметил, что она вся в грязи, а платье на ней мокрое.
Штроман поднял бровь.
– Мокрое?
– Да, насквозь. На ступеньках, где она сидела, тоже были вода и грязь. – Понизив голос, Дентман добавил: – А еще она была в крови. Я испугался до усрачки.
– Ясно.
– Спросил ее, что случилось, и она сказала: «Он исчез». Повторяла это снова и снова. «Он исчез. Он исчез». Я понял, что она говорит об Илайдже, ведь никого другого в доме не было. И он часто уходил. Был особенным, как и мама. Так что я хорошенько обыскал дом, прежде чем снова спросить Веронику, что произошло. Но она твердила свое: «Он исчез». Наконец я усадил ее за кухонный стол и ласково попросил рассказать, что случилось. Сестра ответила, что Илайджа купался вечером в озере. Она была в саду и следила за ним. Мальчик любил купаться, но за ним нужно было присматривать. Вероника сказала, что он полез на ту лестницу в воде, и она закричала ему, чтобы он спускался. Подниматься наверх такому парнишке, как Илайджа, было опасно.
И снова Штроман поднял бровь.
– Такому, как Илайджа?
– Он был особенный, я уже говорил, – огрызнулся Дентман. – Отличался от других детей.
– Хорошо. Продолжайте.
– Она сказала, что увидела его на вершине лестницы. Испугалась и закричала ему. Тогда он упал.
– Кровь на ступеньке, – пробормотал кто-то у меня за спиной.
Штроман откинулся на спинку кресла и побарабанил ручкой по подбородку. Похоже, ему нравилось сидеть в неуютной тишине, не заставляя Дентмана продолжать.
– Вероника сказала, он сильно ударился головой об одну из ступенек, – наконец заговорил Дэвид. – А потом упал в воду. Она побежала к нему – в озеро. Вот почему одежда у нее так промокла и испачкалась. Моя сестра очень хрупкая, но каким-то образом у нее получилось вытащить Илайджу на берег. Она сказала, что отнесла его в дом, что всю дорогу у него из головы лилась кровь. Ей было страшно смотреть на рану – слишком уж сильным оказалось кровотечение. Поэтому ее платье испачкалось в крови.
– Что случилось, когда Вероника принесла Илайджу домой?
– Она зашла внутрь с ним на руках. Он начал стонать, его веки задрожали. Она сказала, что положила его на пол, прислонив к стене у подножия лестницы, и побежала на кухню. Хотела найти что-нибудь, чтобы вытереть и остановить кровь.
– Почему она не позвонила в скорую?
– Ей это и в голову не пришло. Всю свою жизнь она надеялась только на одного человека.
– На вас, – сказал Штроман. Не спрашивал – просто утверждал.
– Вы бы поняли, если бы выросли в нашем доме.
– Потому что ваш отец был грубым. Жестоким… – Штроман сказал это походя, но мне показалось, что Дентман хочет вскочить со стула и удушить его цепью от наручников.
– Порой – да, – уголком рта сказал Дентман. Он заерзал на сиденье, его взгляд снова устремился к двустороннему зеркалу.
У меня по спине побежали мурашки.
– Хорошо, – сказал Штроман, заглядывая в блокнот. Ручка снова барабанила, на сей раз по краю стола. Удивительно, как он еще не взбесил всех в смотровой комнате. – Значит, она не вызвала скорую. А что потом? Вы приехали домой?
– Нет. Она сказала, что пошла за бинтами и антисептиком. Наконец нашла их под кухонной раковиной.
– Естественно, – заметил Штроман.
– Когда она вернулась, Илайджа ушел.
Ручка Штромана прекратила стучать. Он вывел несколько строчек в блокноте и посмотрел на Дентмана.
– Ушел?
– Исчез.
Тяжело вздохнув, Штроман повторил:
– Исчез…
– Когда она вернулась, там, где он сидел, осталось только мокрое пятно на ковре. Вода из озера. И кровь.
– Это она вам так сказала?
– Да.
– А говорила, что сделала потом?
Офицер, сидевший на складном стуле рядом со мной, выругался, когда его телефон запищал (рингтон подозрительно напоминал что-то из Бритни Спирс). Вскочив и ринувшись в коридор, он так шумел, что я пропустил начало фразы Дентмана.
– …его по имени, а потом начала искать в доме. Сказала: подумала, что он спустился, чтобы лечь на диван, но там его не оказалось. Она проверила второй этаж, спальни и ванную, но они были пусты.
– А его комната?
– Она была в подвале. Ему надо было пройти через кухню и по коридору, чтобы туда попасть. Сделай он это, Вероника бы его увидела.
– Но она проверила подвал?
– В последнюю очередь. Его там не было.
Штроман проглядел свои заметки.
– Его комната была в подвале, говорите?
– Ее давным-давно построил мой отец. Она нравилась Илайдже. Он мог в ней прятаться. Там было темно и тихо. Веронику злило, что он любил это место, но она не могла заставить его выйти оттуда. В конце концов мы просто поставили там его кровать и перенесли остальные вещи.
Штроман потер лоб. Казалось, он вот-вот отрубится.
В тенях у дальней стены комнаты для допросов беззвучно шевельнулись копы в форме.
– Хорошо, Дэвид. Значит, Вероника искала, но не смогла найти мальчика. Что она сделала потом? Села на лестницу и стала ждать вас? Вы ведь там ее нашли, верно?
– Нет. То есть да, там я ее и нашел, но… все было не так.
– Расскажите, как именно.
– Она сказала, что не помнит. Ненадолго все почернело.
Штроман спросил, что это значит.
– Один из ее эпизодов, – ответил Дентман. – Наверное, она изрядно вымоталась, раз он случился.
– Она отключилась, – сказал Штроман. – Словно…
Он несколько раз щелкнул пальцами и предположил:
– Свет горит, но дома никого, да?
Бесцеремонное обращение Штромана с горем задело Дэвида Дентмана. Даже из смотровой комнаты я видел, как в его глазах вспыхивают белые искры бешенства.
– Вероника не знала, долго ли была вне себя, – продолжил Дентман. – Но, когда она очнулась, его не было. Ей оставалось только сидеть на лестнице и ждать меня.
– Ясно. Вы вернулись домой. Что было потом?
– Все, как я говорил… как она говорила. Вероника рассказала мне это.
– И вы ей поверили? Что мальчик растворился в воздухе?
Дентман молчал.
– Вы собираетесь отвечать на вопрос?
– Моя сестра… она очень особенная.
– Понимаю. Вы это уже говорили. Так вы мне ответите?
– Что вы хотите услышать?
– Расскажите о том, что, на ваш взгляд, произошло.
– Не знаю. Но что бы там ни было, это несчастный случай.
– Думаю, я понимаю.
Дентман ухмыльнулся.
– Правда?
– Эти ее отключки…
– Я знаю, куда вы клоните. Она никогда не причинила бы вреда своему мальчику.
– Хорошо. Но что, если случайно…
– Хватит. Не вкладывайте слова мне в рот. Я этого не говорил.
– Тогда расскажите, почему вы здесь. Почему летом мы услышали от вас совсем другую историю – что вы были дома, присматривали за мальчиком, а Вероника лежала в постели, мучаясь от головной боли? Очевидно, вы придумали это, чтобы защитить ее, и конечно, не желали, чтобы она отвечала на наши вопросы… но смотрите, куда это привело вас обоих.
Дентман вскочил, как игрушка-попрыгунчик. Его стул отъехал по полу, и два офицера в форме столкнулись друг с другом, пытаясь его удержать. Уперев руки в наручниках в столешницу, Дэвид выглядел так, словно вот-вот начнет плеваться огнем.
Сидевший напротив Штроман выглядел так, словно смотрел черно-белое старье по кабельному.
– Сесть! – велел один из полицейских в форме, обхватывая широкие плечи Дентмана.
Его напарник быстро придвинул стул мужчине под колени.
– Сесть, живо!
Как тонущий корабль, Дентман медленно опустился на стул.
– Ваш гнев ставит под вопрос все, что вы мне рассказали, – заметил Штроман. – Я начинаю думать, что мы напрасно тратим время.
– Вы хотели гребаных показаний, и я их дал.
– Что случилось после того, как вы вернулись и ваша сестра сказала, что Илайджа исчез? После того, как вы обыскали дом и не нашли его?
– Вам надо, чтобы я это сказал, да? Вы хотите меня заставить.
– Да, – ответил Штроман. – Хочу.
Дентман наклонился к Штроману и проговорил:
– Я подумал, что она сделала ему очень больно и даже не поняла этого.
– Сделала очень больно?
– Убила его, – сказал Дентман.
Он словно исповедался.
В этот миг я понял, что задержал дыхание.
– Я продолжал расспрашивать Веронику о том, что она сделала. Сестра твердила, что не помнит. Она отключилась, когда искала его. Я спросил, могло ли с ним что-то случиться в воде. Она заплакала и сказала, что он ударился головой. Повторяла это снова и снова. Я пошел к озеру. Звал Илайджу по имени. Обыскал лес и вошел в озеро. Его найти не смог… но увидел кровь на ступеньке.
– Сколько вы искали его?
– Довольно долго. Минут тридцать. Я понятия не имел, куда он мог деться. Если Илайджа… если он утонул и застрял где-нибудь, я бы не сумел его найти и вытащить.
– И что потом?
– Я вернулся домой. Сказал Веронике идти наверх и переодеться. Она так и сделала. Я взял ее мокрое окровавленное платье и сжег его в подвальной печи.
Мое сердце подпрыгнуло. Кровь стучала в ушах, как идущий по рельсам товарняк.
– Потом я сказал ей, что нужно позвонить копам, – если Илайджа под водой, мне его не достать. Нам нужна помощь полиции, чтобы до него добраться. Она почти меня не слушала, и я подумал, что у нее начнется еще один эпизод. Усадил Веронику на диван и позвонил в полицию. Повесил трубку, сел рядом с ней и положил ее голову себе на колени. Гладил ее по волосам и объяснял, что именно нужно сказать копам, когда они приедут. Она все это время лежала в постели из-за мигрени, а я был внизу и присматривал за мальчиком. «Я обо всем позабочусь», – говорил я. Пообещал ей это.
Дентман говорил слишком быстро, и ручка Штромана за ним не поспевала. Начальник полиции просто отложил ее посреди признания Дентмана и стал слушать, закинув ногу на ногу и сложив руки на коленях. Еще через минуту Штроман заставил Дэвида повторить историю, что тот и сделал дословно, а потом велел привести Веронику, чтобы она все подтвердила.
– Пока мы с ней говорим, вас, естественно, придется увести, – сказал Штроман, закрывая блокнот.
– Тогда она не станет с вами разговаривать.
– Почему?
– Потому что я велел ей говорить, что она в тот день спала. Пока я не пообщаюсь с ней и не скажу ей отвечать иначе, вы ничего от нее не добьетесь.
Начальник полиции еле слышно хмыкнул. Такие же смешки прокатились по смотровой комнате.
– Хитро придумано, – сказал Штроман, подавив смех. – Знаете, мы не можем позволить вам двоим…
– Приведите ее. И оставьте меня в комнате. Вместе со всеми. Я буду сидеть здесь и велю, чтобы она рассказала правду.
Штроман втянул левую щеку, а затем хлопнул в ладоши, напугав всех, кроме Дентмана, и сказал:
– Хорошо. Давайте так и сделаем. Но сначала мне нужно отлить.
Несколько человек, включая меня, курили сигареты и дрожали на холоде.
– Самая холодная гребаная зима за десятилетие, – сказал Макмаллен, почесывая задницу. – Унылая, богом забытая дыра.
Пять минут спустя мы снова собрались в смотровой комнате. Веронику ввели в помещение без наручников и посадили на стул между братом и начальником полиции.
Открыв в блокноте чистую страницу и снова крутя в пальцах проклятую ручку, Штроман начал расспрашивать женщину.
Ее ответ не менялся и сначала звучал почти комично… а затем грустно и пугающе.
– Я спала.
– Вы должны понять…
Она вцепилась себе в волосы и закричала, как капризный ребенок:
– Я спала! Я спала! Я спала! – Вероника ударила руками по столу, ее ногти оцарапали дерево.
Многие из нас поморщились.
– Черт подери, – пробормотал Штроман.
– Постойте, – сказал Дентман. С удивительной нежностью он накрыл своими ладонями руку-веточку сестры. Начал гладить тыльную сторону ее кисти большими пальцами – звук походил на скрип наждачной бумаги.
– Милая, – тихо проговорил он. – Теперь пора рассказать правду.
Дрожа, как новорожденный олененок, Вероника поглядела на брата – смотрела на него несколько долгих секунд, словно он был незнакомцем. За секунду до того, как она разрыдалась, я почувствовал приближение слез. Они потекли по ее впалым, бледным щекам, ее тонкий рот дернулся, жилы на шее вздулись, как телефонные провода.
– Он… ударился головой… на лестнице… на озере… кровь… на мне, на нем… я отнесла его назад… в дом… кровь везде… я пошла… пошла… оставила его… а когда я вернулась, он… ушел…
Никто не проронил ни слова. Все смотрели на хрупкую женщину, ломавшуюся у нас на глазах. Слова Вероники внезапно перестали иметь значение. Как и показания ее брата. Все было у нее на лице. Я молился, чтобы кто-то нарушил молчание – сказал хоть что-нибудь, пока тишина меня не раздавила.
В комнате для допросов Штроман закрыл блокнот.
Тем вечером Адам подвез меня до дома. Измотанный, с разбитым сердцем, я вошел в прихожую, желая лишь одного – дотащиться до горячего душа и смыть всю усталость с костей.
Джоди стояла у подножия лестницы – затаилась в тенях.
При виде ее лица кровь застыла у меня в жилах.
– Что случилось?
– Думаю… – Она огляделась, как внезапно прозревший слепой ребенок. – Думаю, кто-то был в нашем доме.
– О чем ты? Ты спала?
– Да, но меня разбудил шум. Звуки ударов. Словно зверь на чердаке или за стеной. Я вылезла из кровати, чтобы посмотреть, в чем дело. Подумала, что это ты вернулся, а я не услышала, как хлопнула входная дверь. Позвала тебя по имени… – Она содрогнулась всем телом. – О господи…
– Что такое? Джоди…
– Я позвала тебя, а потом услышала, как кто-то пробежал через гостиную и хлопнул входной дверью.
– Детка… – Я подошел к ней, обнял. – Тебе приснилось.
– Нет. Я не спала.
– Здесь никого нет. Я только что открыл дверь. Она была заперта.
– Ты уверен?
– Клянусь.
– Боже… – Она нервно рассмеялась, прижавшись к моей ключице. – О боже…
Утром пришел Адам с документом, который я должен был подписать. Бумага выглядела очень официально – наверху значилось:
– Штроман хочет, чтобы ты разрешил нам перекопать твой двор, когда снег растает.
– Думает, Илайджу похоронили здесь?
– Думает, что Дэвид Дентман легко промыл мозги сестре и заставил ее солгать полиции в первый раз – а значит, все сказанное вчера может быть ложью.
– Ты серьезно?
Брат протянул мне документ и ручку. Он и правда не шутил.
– Им обоим предъявили обвинение.
– В лжесвидетельстве?
– В убийстве, – сказал Адам. – Дэвид еще у нас. Обвиняется в соучастии. Веронику сегодня отправили в больницу в Камберленде. Ночью она практически впала в кататонию.
– Боже правый.
– Что? Ты плохо выглядишь.
Честно говоря, я и чувствовал себя ужасно.
– Все как-то неправильно.
Забрав у меня бумагу, Адам сложил ее пополам и сунул в задний карман слаксов.
– Наказание немного суровей, чем ты ожидал, а? – Он направился к двери.
– Эй, а ты правда думаешь, что во дворе найдут тело?
– Я не знаю, что думать, – сказал Адам и ушел.
Я позвонил Эрлу и рассказал ему обо всем. Он первым осветит эту историю.
– Что ты собираешься делать теперь? – спросил он, когда я все выложил.
– Ничего, – ответил я. – Я свою роль сыграл.
Февраль был суровым и едва не заморозил нас насмерть. Весь мир снова заледенел. Но к началу марта снег стаял – и холмы на нашем участке поднялись, словно из пепла. Порывистый ветер дул все сильнее и был уже не таким холодным. Мы отпраздновали одиннадцатый день рождения Джейкоба. Он показывал нам карточные фокусы. Джоди написала диссертацию и готовилась получить докторскую степень в мае. Она согласилась, пока на словах, преподавать полный день в университете и, хотя занятия должны были начаться осенью, отправилась с Бет по магазинам и полностью обновила гардероб.
Продажи «Вида на реку» росли. Прошел уже месяц с кошмара с Дентманами, и я снова начал чувствовать писательский зуд. Это было хорошо. Я ожидал, когда вдохновение вернется, – так отец, отправивший любимого ребенка в детский лагерь, считает дни до встречи с ним.
Джоди уступила мне кабинет на втором этаже. Я завалил его писательскими принадлежностями – теперь там были куча тетрадей, текст-процессор и моя счастливая керамическая кружка. Здесь я писал, пока Джоди не проснется, и пил чашку за чашкой крепкий кофе с Суматры. Иногда, зная, что она еще спит, открывал окно и выкуривал сигарету, высунувшись в холодное зимнее утро.
Забросив историю Дентманов и плывущей лестницы, я вернулся к незаконченной рукописи, несколько глав которой уже отослал в Нью-Йорк Холли Дреер. Писалось легко и искренне. Как и со всеми остальными книгами, мне было важно не лгать себе.
(Однажды на конференции в Сиэтле я пропустил пару стаканчиков с автором бестселлеров. Точно подростки, только начавшие открывать собственную сексуальность, его романы пересекали размытую и часто смертельно опасную грань между жанрами, а он пил дорогой скотч и слушал в своем номере джаз, надеясь, что это добавит ему писательского мастерства и шарма. Тогда в баре мы проговорили несколько часов, но я запомнил только одну его фразу. Все хорошие книги – честные, а остальные – в топку. Я согласился с первой половиной этого утверждения, сохранил ее в голове – в той части мозга, что отвечала за писательство, – и с тех пор не забывал. Все хорошие книги –
Так что я сочинял, и получалось сильно, здорово и искренне.
Как-то днем раздался стук – без сомнения такой же, как Джоди слышала вечером, когда я вернулся из полицейского участка. Я услышал его в первый раз, когда был один дома и стоял в трусах на кухне, собираясь налить себе еще кофе. Казалось, он доносится сверху. Но, когда я поднялся по лестнице, удары прекратились.
В следующий раз я услышал его ночью, лежа в постели. Рядом со мной безмятежно спала Джоди. Я слышал, как он разносится по коридору, и на один безумный миг представил дюжину крошечных эльфов, пляшущих на клавиатуре – заканчивающих роман за меня. Я поднялся, прошел по коридору и включил в кабинете свет. Стук оборвался. Я замер, затаив дыхание, и долго прислушивался, но звук не повторился.
В третий и последний раз стук раздался, когда у меня на заднем дворе появился большой желтый бульдозер, чтобы снять дерн с моего участка. Несколько офицеров ходили вокруг. Явился даже Штроман. Накинув куртку, я вышел к нему, и мы молча выкурили по сигарете. Воняло бульдозерными выхлопами.
Вернувшись в дом, я начал готовить ланч. Джоди ушла в кино с Бет и детьми, и я знал, что, несмотря на шум, сумею закончить черновик нового романа. Эта мысль меня радовала. Я перекусил в одиночестве на крыльце, пока черный бульдозерный дым не дотянулся до крыши, затягивая все вокруг, как в ядерную зиму.
Я сходил в душ, побрился и переоделся. Сидел в кабинете и строчил в текст-процессоре, чувствуя, как от него пахнет электричеством, ощущая подушечками пальцев вибрацию клавиш.
Затем стук раздался снова. Стучали прямо по стене позади стола.
Опустившись на четвереньки, я легко отодвинул стол – и внезапно почувствовал себя глупо. Хлопала, конечно, дверца закутка. Она приоткрылась и, когда ветер стучал по крыше, ударяла о заднюю стенку стола.
Я толкнул дверцу, пытаясь ее закрыть, но она не поддалась сразу. Снаружи взревел бульдозер, и кто-то закричал.
На столе стояла S-образная лампа. Я дернул ее на себя и включил. Светила она тускло, но большего и не требовалось. Одной рукой я толкнул дверцу закутка, и она со щелчком распахнулась. Изнутри дохнуло холодом.
Я вспомнил, как Илайджа сказал Алтее Колтер, что он ушел.
Вспомнил, как Вероника в комнате для допросов говорила:
Наклонившись, я сунул лампу в закуток и заглянул внутрь.
Это была просто крохотная клетушка – маленькая кладовка с деревянными подпорками и розовой изоляцией по стенам. Старый мячик все еще был здесь. Как и игрушечные машинки, и комикс про Скруджа Макдака. Тайное убежище для ребенка. Я вспомнил, как мы с Адамом затаились в воде под причалом, спасаясь от безумца с винтовкой, топавшего у нас над головами.
Конечно, там ничего не оказалось. Кладовка была пуста. Я знал это, знал с того дня, как открыл дверцу и нашел обувную коробку с мертвыми птицами. Что я ожидал найти?
А потом я почувствовал запах.
Тошнотворно-сладкий, как старый ромашковый чай. Он плыл в холодном воздухе и с каждым вздохом становился сильнее и неприятнее. Я просунул лампу поглубже и сумел протиснуться в кладовку по плечи. Я не был здоровяком, но дальше этого дело не пошло. Тут же вспомнились кошмары, мучившие меня несколько недель назад: стены, смыкавшиеся вокруг. У меня на лбу выступил пот.
Я протянул руку и поддел лист изоляционной бумаги. Мне в лицо хитро улыбался Розовая Пантера. Я медленно отодрал лоскут от деревянных подпорок. Думал, что за ним будет гипсокартон – задняя стена кабинетной кладовки. Но в свете S-образной лампы заметил узкую щель между скатом и задней стеной – вертикальную прорезь. Это была не просто кладовка. Это был лаз.
Поднеся лампу ближе к полоске тьмы, я затаил дыхание и почувствовал, как по лицу катится пот.
Не в силах вздохнуть, я увидел его.
Невероятный холод практически сохранил тело, лишил его запаха, способного отравить весь дом, – таким было заключение судмедэксперта, которое разделяли полицейские, несколько часов наводнявшие комнаты, коридоры и все закутки дома 111 по Уотервью-корт.
Я стоял на лужайке и смотрел, как копы выносят тело Илайджи Дентмана.
Чтобы погрузить его в скорую, понадобилось только два офицера. (Думаю, и один бы справился без труда.) Они несли его на ровной деревянной доске с ручками по обеим сторонам. Белая простыня скрывала иссохший остов. Его профиль выглядел как далекий горный хребет. На запах прибежало несколько соседских собак, и еще один офицер их отогнал.
На этот раз в тупике появились зеваки; самые наглые из них зашли на лужайку или толпились около дома. Все они в ужасе смотрели, как тело вынесли и увезли на скорой. Она уехала – без сирены и мигалки.
Я стоял на втором этаже в дверях кабинета. Мне сказали ничего в нем не трогать. По полицейским шоу я представлял, что места преступлений всегда чистые и аккуратные, а полицейские – строгие и бесстрастные, носят застегнутые на все пуговицы рубашки и галстуки.
В реальности, наоборот, все старались вести себя как можно проще, даже в самую мрачную минуту, когда тело извлекли из лаза сквозь отверстие, вырубленное в стене коридора. Я не видел никакой желтой ленты. Копы были в форме и не выглядели так, словно у них все под контролем и есть ответ на любой вопрос. Впрочем, никто ничего не испортил. Эти полицейские казались очень молодыми, словно учились всему вместе со мной. Они не были всемогущими и всезнающими мастерами – просто парнями, выполняющими свою работу, и эмоции читались у них на лицах. Все было по-настоящему.
Рядом со мной появился Адам.
– Ты весь зеленый, – сказал он.
– Да? Ты тоже.
– Знаю. – Он оглядел комнату.
Два офицера фотографировали ковер и большое отверстие, вырубленное в стене, чтобы пробраться в лаз. В проеме кладовки возникли черные ботинки третьего полицейского – пятясь, он выбирался наружу.
– Ну и тесно же там, – сказал он, блестя от пота, как угорь. – Лаз ведет за стену и за лестницу. А еще там всякий мусор. Мальчишка, наверное, использовал это место для игр.
Адам положил руку мне на плечо и произнес:
– Знаешь, а ведь ты был прав.
– Возможно, – сказал я. – Кое в чем.
– Нет, – возразил Адам. – Ты был прав от начала и до конца. Ты сказал, что доказательство под лестницей. Этот лаз проходит за стеной – за ступеньками, ведущими на первый этаж. Просто в тот день на озере ты ошибся с лестницей.
Чувствуя, что обязан это сделать, я позвонил Эрлу и велел ему принести камеру и лучший блокнот. Он прибыл на место преступления и сфотографировал дыру, прорубленную в стене копами, и даже сумел сделать несколько снимков лаза между внутренней стеной и обшивкой дома. Там и лежало тело Илайджи Дентмана.
Перед уходом Эрл от души меня обнял, а потом улыбнулся и взял за плечи.
– Теперь ты уедешь, – сказал он.
– Мы не можем остаться.
– Спасибо тебе за историю.
– Ты помог ей сбыться, – сказал я.
Казалось, Эрл хотел сказать что-то болезненное и искреннее. Возможно, он бы решился, если бы знал меня получше. Но пока мы так и остались незнакомцами, поэтому он просто крепко пожал мне руку и кивнул.
– Сохрани мой телефонный номер, – попросил он. – Звони.
Я пообещал, что так и сделаю.
– Береги себя, – сказал я, глядя, как он топает к своему олдсмобилю по неглубокому снегу.
(Его статью перепечатывали газеты по всему штату, в первый и последний раз заплатив ему за цитирование. Я поддерживал с ним связь, пока восемнадцать месяцев спустя он не умер во сне от сердечного приступа.)
Когда его не стало, я почувствовал пустоту внутри.
Адам приехал домой около полуночи. Все уже спали, Джоди посапывала на раскладном диване в гостиной брата. Я сидел в кресле на кухне, не включая свет. Во мраке мерцал экран маленького телевизора, звука почти не было.
– Ты же меня не ждал, да?
– Ты шутишь?
– А где Джоди?
– На диване. С ней все в порядке.
– А ты как?
Я поднял руку, чтобы показать ему, как сильно она дрожит.
– Готов оперировать.
Адам включил лампу над раковиной и открыл кран. Вымыл руки жидкостью для мытья посуды.
– Есть хочешь? – спросил я. – Сооружу сэндвичи.
– Ага. Отличная идея. Спасибо.
Я подошел к холодильнику и достал порезанную ломтиками индюшку, майонез, полголовки латука и две банки диетической «Пепси». На столе лежал багет. Я отрезал от него два больших куска, а потом располовинил их. Спросил Адама, сильно ли он проголодался или чуть-чуть.
– Сильно, – сказал он, вытирая руки полотенцем. – Не помню, когда последний раз ел.
Я навалил на куски хлеба нарезанное ломтиками мясо и немного его поперчил. Вымыл латук в раковине и положил несколько листьев на индейку. Затем промазал майонезом нижнюю часть хлеба. Поставил тарелки на стол и посмотрел на брата. Он глядел в окно над раковиной – на огоньки, разбросанные по тупику и среди деревьев. Копы включили фонари на всей улице.
– Это плохо, – сказал Адам, все еще глядя в окно.
– Я хочу знать.
– Причина смерти – сильная травма головы. Трещина на затылке – ее Илайджа мог получить, упав с лестницы в озеро. Мы узнаем подробности, когда придет отчет со вскрытия, но в целом картина ясна.
Он отвернулся от окна и сел за стол. Мы поели.
Через несколько минут Адам заговорил снова:
– В тот лаз ни за что бы не пробрался взрослый. Даже Вероника, не говоря о Дэвиде.
– Знаю… – Это меня не удивило. Казалось, я знал об этом с самой находки. – Наверное, он залез туда, когда Вероника принесла его домой. Она отошла, а он поднялся по лестнице и спрятался в своем особом месте.
Я говорил, но сам себя не слушал. Вместо этого вспоминал историю, которую Алтея Колтер рассказала мне в больнице. Как она два дня ходила к Дентманам и ни разу не видела мальчика. Как Дэвид открывал дверь, как странно себя вел. Как на третий день Илайджа признался Алтее, что он просто ушел.
– Прокурор снял обвинения с Дэвида и Вероники, – сказал Адам. В уголке его рта остался майонез. – Дэвид все еще обвиняется в даче ложных показаний, но и прокурор, и Штроман решили, что дело и без того грязное, и хотят просто забыть о нем поскорей.
– И что с ними будет?
– Не знаю. Думаю, вернутся к прежней жизни. Но теперь будут знать правду.
Мысль о том, что ребенок заполз в темный лаз, чтобы умереть, как раненое животное, оказалась слишком горькой. Странно, но считать, что его убили, было легче.
– Послушай, – сказал Адам, вставая и подтягивая штаны. – Почему бы тебе не поспать немного?
– Я так и сделаю. Только не сейчас.
– Вот мой младший брат. Вечно в раздумьях. – Адам потер лоб и внезапно показался мне таким старым, что я едва не заплакал. Он устало улыбнулся и вышел в коридор. Обернулся, и его лицо утонуло в тенях. – Теперь ты успокоился?
Я знал, что он говорит не об Илайдже. Немного подумал и ответил:
– Не знаю.
– Прости меня, – сказал Адам.
– За что?
Он пожал плечами.
– Даже не знаю.
– Конечно.
– Я люблю тебя, братишка.
– Ага, – сказал я. – И я тебя тоже.
Пять минут спустя я скользнул под свежую простыню на раскладном диване брата. Я старался не разбудить Джоди, но, опустив голову на подушку и прислушавшись к ее дыханию, понял, что она не спит.
– Привет, – сказал я.
– Ты ведь понимаешь, что мы не можем остаться, – прошептала она, лежа ко мне спиной.
– Да.
– Ты будешь скучать по нему.
На один безумный миг мне показалось, что она говорит об Илайдже Дентмане. О моей одержимости.
Словно прочитав мои мысли, Джоди добавила:
– По Адаму.
Я закрыл глаза.
– Да.
– Это ужасно. У вас только появился шанс снова стать ближе.
К моему удивлению, я обнаружил, что едва сдерживаю слезы.
– Джоди? – спросил я каким-то чужим голосом.
– Да?
– Я должен тебе кое-что рассказать. – Мой голос дрожал, как гаснущая звезда. – О Кайле. О том, что случилось на самом деле.
Она прижалась ко мне. Я почувствовал ее тепло.
– Хорошо, – сказала она. – Я так долго этого ждала.
Возможно, единственное событие, имевшее хоть какое-то значение в последние дни в Уэстлейке, штат Мэриленд, случилось за пару ночей до нашей поездки в Калифорнию, где нас ждала прекрасная маленькая квартира совсем рядом с Кварталом Газовых фонарей в Сан-Диего.
Последний месяц я провел, упаковывая вещи. Большинство из них оставил в арендованной комнате в хранилище. С того дня, как тело Илайджи достали из стены, Джоди отказывалась возвращаться в дом даже на минуту. Я ее не винил. До конца месяца мы оставались у Адама и Бет, пока я пытался обеспечить нам новую жизнь где-нибудь далеко-далеко от Уэстлейка и печальных воспоминаний, связанных с Дентманами.
Задействовав знакомства времен колледжа, я связался со старым приятелем. Он работал сценаристом в Лос-Анджелесе и большую часть разговора признавался, что завидует вплоть до клинической депрессии успеху его псевдонима. И все же беседа принесла пользу: он рассказал о квартире, которую недавно стали сдавать, – владелец дома был другом друга его друга. Мысль о том, чтобы уехать из холодной зимы на Западное побережье, обрадовала Джоди – а значит, и меня.
За два дня до нашей поездки через страну я в последний раз сидел в «Текиловом пересмешнике» и ждал, когда Адам придет со смены. Передо мной на стойке лежала карта, и я отмечал возможные маршруты разноцветными маркерами. План был прост: не спешить. Время поездки я хотел использовать, чтобы укрепить связь, ослабевшую между нами за последнюю пару месяцев.
– Вот, – сказал Туи, ставя передо мной свежую пинту. – За счет заведения.
– Прекрасно выглядит, – признал я, поднимая кружку и рассматривая содержимое на свет. – Думаю, ты улучшил рецепт.
Я сделал глоток.
– Ух ты. Превосходно!
– Спасибо. Это не я, а Сэм Адамс[139]. – Он оперся на барную стойку и заглянул в карту. – Калифорния, да?
– Самому не верится. Я никогда не видел Тихого океана.
– А я как-то влюбился в женщину из Калифорнии.
– Правда?
– Ее звали Чарли. Забавное имя для цыпочки… Чарли.
– И чем все закончилось?
– Она спятила.
– Серьезно?
– Ага. Была убеждена, что время меняется.
– Но времена
– Не времена, Трэвис.
– Не понимаю.
– Она верила, что каждый день короче предыдущего на тридцать секунд. Что через два дня тот же самый час наступит на минуту раньше, чем прежде. Если ты, конечно, можешь
Я присвистнул.
– Ее это очень тревожило, – сказал Туи и наклонился ко мне, как заговорщик. Он смотрел на что-то у меня за плечом. – Ты видел, что наш друг сидит у дальней стены?
Я начал поворачивать голову.
– Не так заметно, – предупредил Туи, а затем пошел по бару.
Сделав большой глоток пива, я как бы невзначай повернулся на стуле.
В углу бара в одиночестве сидел Дэвид Дентман – сгорбился над кружкой, словно стервятник. На нем была красная фланелевая рубашка, рукава которой он закатал до локтей. Казалось, обвисшая кожа слазит с его лица прямо в кружку; на подбородке чернела щетина. Почувствовав, что на него смотрят, он поднял голову и смерил меня взглядом.
Смутившись, я отвернулся.
Мне вспомнился вечер на кладбище – как Дентман выглядел, стоя над могилой племянника. Тайна была раскрыта, но я понял, что мое впечатление о человеке не изменилось. Что-то с ним было не так. Возможно, с самого рождения…
– Глазго! – Баритон Дентмана пронзил меня ледяной иглой. – Трэвис Глазго. Писатель.
Я развернулся на стуле.
– Дэвид, – сказал я и кивнул. Наверное, мы выглядели старыми знакомыми. В каком-то смысле, думаю, так и было.
– Иди сюда, – сказал он. – Присядь. Выпей со мной пива.
– Спасибо, но я кое-кого жду.
– Будь другом, Хемингуэй! – Он не отводил от меня глаз. Я не мог отвернуться. Полный отчаянья, Дентман казался оболочкой, лишенной содержимого. Пустой шелухой.
А еще он мне ухмылялся.
Мне понадобилась почти вся сила воли, чтобы слезть со стула и подойти к его столу. Это был опасный путь, точно по хребту огромной горы. Несколько дровосеков, игравших в бильярд, замерли, наблюдая за мной, а в музыкальном автомате кто-то признавался, что его девчонка – огонь.
Как специально, единственное свободное место было напротив Дентмана. Не говоря ни слова, я выдвинул стул из-за стола и плюхнулся на него.
– Вот это сила духа, – горько сказал он.
– Я проставляюсь.
Дентман смотрел на меня, как на индюшку со Дня благодарения.
– А лицо у тебя зажило.
– Да. Стало не хуже, чем прежде. – Я понял, что тру щеку, и быстро опустил руку. – В любом случае, думаю, выпивка будет моим прощальным подарком.
– Ладно, – сказал Дентман. – Виски.
Я жестом подозвал Туи к столику. Он следил за нами с тех пор, как я сел.
– Принеси нам бутылку самого крепкого и жгучего бурбона.
Через минуту Туи вернулся с двумя стопками и темной, запыленной бутылкой. Открутил крышку и поставил все на стол.
– Я принес стопки. Если, конечно, вы не хотите пить это дерьмо из пепельницы.
– Спасибо, – сказал я. – Мы справимся.
Он отошел скованной походкой человека, который ждет пули в спину.
Дентман схватил бутылку. Я думал, что она разобьется. Он наполнил стопки, расплескав виски, а затем поднял свою, словно изучая ее.
– За мир.
Мы выпили. На вкус – как моча, смешанная с жидкостью для зажигалок. Я почувствовал, как содрогаются мои внутренности.
– Мне жаль, что это случилось, – произнес я, когда жуткое послевкусие померкло.
– Не тебе об этом жалеть.
– Ты не дал мне закончить, – сказал я. – Мне жаль, что это случилось с твоей семьей. Но тебе я по-прежнему не доверяю.
– Хорошо, – сказал Дентман. – Потому что мне все еще хочется вколотить твое лицо в череп.
– Блин… – сказал я. – Надо было пить за дружбу.
К моему удивлению, Дентман рассмеялся – гулко и утробно, словно где-то включилась газонокосилка или взревел двигатель его пикапа, и все же это был смех. Когда он стих, Дентман сказал:
– Думаю, я должен сказать тебе спасибо.
– За что?
В горле у него щелкнуло.
– Я нужен сестре. Чтобы о ней заботиться. Она нездорова.
Я гадал, знает ли Дентман, что я видел, как он давал показания. Стоял за двусторонним зеркалом.
– Наша мать умерла, когда мы были еще детьми, – сказал Дентман. – Погибла в аварии. Я ее почти не помню.
Абсолютно трезвый, он смотрел мне в глаза, но меня, готов спорить, не видел.
– Мой отец был ужасным человеком… – Он медленно покачал большой головой, словно пытаясь стряхнуть воспоминания. – А твой?
Мой отец, мягкий и понимающий, иногда капризничал и докапывался, если оказывался не в духе. До смерти Кайла он был отличным родителем. Внезапно я возненавидел себя за то, что не могу вспомнить ничего, кроме дня, когда он до синяков отстегал меня ремнем.
– Мой был обычным, – сказал я.
– Наш отец, – продолжил Дентман, словно читая молитву, – был безумен еще до того, как спятил. Только сумасшедший привязывал бы детей к деревьям во дворе. Разобьешь тарелку – будешь стоять на коленях на осколках. Испачкаешь плиту – почувствуешь, как жгут раскаленные угли. Протяни руку и держи их, пока не усвоишь урок.
Дентман выпятил подбородок и поинтересовался:
– Тебя в детстве так учили?
– Нет. Не так.
– Он заставлял меня делать вещи, которых ни один взрослый, особенно отец, не должен требовать от ребенка. Веронике приходилось хуже. С ней он делал то, чего не мог со мной.
Образы, возникшие у меня в голове, были такими дикими, что из желудка поднялась волна тошноты, словно разливаясь по венам. Какой кошмар пережила Вероника в этом доме…
– Понимаешь, – бесстрастно продолжал Дентман. – Я уехал, когда стал достаточно взрослым. А потом вернулся за Вероникой. Не мог позволить ему… творить с ней все это. Пришлось вернуться. Помнишь ту комнату в подвале? Отец построил ее для Вероники. Она ужасно боялась там находиться, но он все равно запирал ее внутри на ночь.
– Боже.
– А иногда приходил к ней, – добавил Дентман. – В темноте.
– Хватит! – Я услышал свой голос – слабый и далекий, как мяуканье потерявшейся в лесу кошки.
– Однажды я вернулся за ней, и мы уехали. Вместе. Черт, она была не в себе… – Его голос звучал монотонно, и все же я услышал в нем отвращение. – Натворила дел и долго находилась в лечебнице. Конечно, влюблялась в людей, не понимавших, насколько она особенная. Так появился Илайджа.
В его голосе была странная смесь раздражения и тепла. Немного подумав, я понял: возможно, так, не отдавая себе отчета, он и любил мальчика.
Дентман налил нам еще виски. Опрокинул стопку, прежде чем я поднял свою.
– Когда она узнала, что отец заболел, сказала: надо вернуться. Сказала, что это ее обязанность дочери – заботиться о нем в старости. – Глаза Дентмана блестели, как драгоценные камни. Я внимал ему напряженно, как никогда. – Ты можешь в это поверить? После всего, что он с ней сделал?
– Зачем ты мне это рассказываешь?
Дентман посмотрел на мою стопку. Я держал ее в руке, но так и не осушил.
– Пей, – сказал он.
– Не хочу.
– Выпей, не то я вобью эту стопку тебе в голову.
Виски обожгло мне горло, как кислота. Меня замутило, и я испугался, что сейчас сблюю.
– Только посмотри на себя, – прорычал Дентман, довольный собой.
Я стукнул стопкой об стол. Глаза застилали слезы.
– Я тебя ненавижу, но должен поблагодарить. – Он уставился на свои руки. Развернутые ладонями вверх, с чуть согнутыми пальцами, они показались мне неведомыми морскими тварями, брошенными на палубу корабля. – Я ненавижу тебя, потому что она теперь ненадолго оставит меня. Доктора хотят убедиться, что она в норме, что с ней все в порядке. Ты сильно ее встревожил. Навредил моей сестренке.
Входная дверь распахнулась, и в бар влетел смех.
Я наклонил голову, чтобы посмотреть, не Адам ли это. Узнал двоих постоянных клиентов Туи, но моего брата с ними не было. Когда я обернулся к Дентману, он снова разливал.
– Боже, я не могу…
– Пей. Мы ведь это делаем, да?
– Что?
– Пьем, – сказал он.
Трясущейся рукой я опрокинул стопку. Дентман налил еще и еще. Теперь он расплывался… Я отстраненно смотрел, как его красные руки сжимаются в огромные кулаки. Мужчина опасней всего, когда ему нечего терять.
– Дэвид… – выдавил я после тяжелого молчания.
– Ты чертовски хороший писатель, – тихо и ровно сказал он. Сунул два пальца в нагрудный карман фланелевой рубашки и выудил сложенный листок. Я подумал, что он вырван из газеты, но, когда Дентман развернул его и положил на стол, увидел: это книжная страница.
– Вот мое самое любимое, – сказал Дэвид.
Он подчеркнул текст в самом центре. Только одну строчку. Ничего больше.
Безмолвно я подтолкнул вырванную страницу к нему.
Дентман подобрал ее, аккуратно сложил по сгибам и снова убрал в карман рубашки.
– Я много ночей думал, что же случилось. – Его глаза затуманились, он потерялся между реальностью и воспоминаниями. – Помнила ли Вероника, что сделала с Илайджей, или ее память была пуста? Неужели ужасы, которые творил с ней отец, все-таки сломали ее? Я не глуп. Говорят, склонность к насилию передается из поколения в поколение, как алкоголизм. Каждую ночь я засыпал, думая, что моя сестра сделала со своим сыном что-то ужасное.
Вернувшись в реальность, он посмотрел мне в глаза и заявил:
– Она моя сестра. Спасибо, что показал мне: она не чудовище, отец не до конца разрушил ее. Спасибо тебе, что прояснил это.
– Есть еще что-то, о чем ты не говоришь. Что ты скрываешь?
Мне показалось, что на его губах мелькнула тень улыбки.
– Понимаешь, ты хороший писатель, но не великий. Чтобы стать великим, тебе надо заглянуть под каждый камешек, почти как детективу. Рассмотреть все возможности. Как ни прописывай героев, они должны действовать естественно.
– А ты чертовски проницателен.
– Помнишь кладбище? Ты назвал меня убийцей. А я сказал, что не убивал племянника. – Он взял бутылку и налил нам еще виски. – Я хочу сказать, Глазго, что, возможно, мы оба правы.
Мы очень долго смотрели друг на друга. Сначала я не понял, что он имеет в виду… а потом до меня дошло. Откровение не ударило как молния, а скорее просочилось внутрь, наполняя все изгибы извилин, будто черная вода, льющаяся в легкие утопающего.
Дэвид Дентман откинулся на спинку стула. Его лоб взмок от пота. Он поднял стопку и посмотрел на нее так, словно это последний напиток в его жизни.
– За отцов, – проговорил он.
Когда явился Адам, я все еще сидел за столиком Дентмана, хотя сам он покинул бар уже давно. Брат подошел ко мне сзади и положил руку мне на плечо.
От неожиданности я подпрыгнул на стуле, едва не уронив полупустую бутылку мерзкого виски на пол, где оно бы наверняка прожгло доски.
– Кто прошел по твоей могиле? – спросил Адам.
– Забудь.
– Все в порядке?
– Все просто отлично, – сказал я, выдавив улыбку. – Садись. Выпей с младшим братом, пока он не укатил в солнечную Калифорнию.
Адам сел, взял бутылку и скривился.
– Это что за дрянь?
Я подтолкнул к нему пустую стопку. В музыкальном автомате заиграла песня Спрингстина – завыла губная гармошка.
– Просто пей.
Мы промолчали почти весь вечер: думали о многом, а в словах не нуждались.
Так и бывает у братьев.
Мы превратились в точку на карте мира. Вы видите нас. Проблеск на нарисованной дороге во вспышках серебристого света и тучах выхлопов вписывается в повороты, катит по бегущим вниз серпантинам – вперед и вперед, одна на целые мили. Возможно, так и было. Маленькая хонда ехала дальше и дальше, увозила тяжесть нашего бегства, прогнувшись настолько, что иногда царапала днищем дороги.
Присмотритесь, и вы увидите нас – меня за рулем, в темных очках. Мои волосы недавно подстрижены, подбородок чисто выбрит. Я превратился в Тома Круза, Тома Сойера. Рядом со мной Джоди, слушает по радио Тома Пети[140], Шерил Кроу[141] и
Время от времени я глядел в зеркало заднего вида, вспоминая, как брат и его семья смотрели нам вслед, когда мы выехали из тупика и направились прочь из Уэстлейка. Они махали нам – опечаленные, с разбитыми сердцами – и надеялись, что мы найдем новую жизнь. На прощание все обнялись.
Мы останавливались в придорожных забегаловках – в богом забытых городках и воображаемых королевствах. Ели жирные гамбургеры – толстые, как библия, – и втягивали через трубочку молочные коктейли с жадностью ярмарочных чемпионов.
Первую ночь мы провели в маленьком мотеле на главном шоссе. Небо усыпали тысячи звезд, и некоторое время мы просто простояли на парковке, задрав головы. Вместе помылись под вонявшим плесенью душем и занялись любовью на неудобной кровати. Когда Джоди заснула, я опять выскользнул наружу, чтобы снова поглазеть на небо.
Если вы понимаете, к чему все идет… или думаете, что понимаете, и вам это нравится – закройте глаза. Давайте. Не смотрите больше.
Другая ночь – в пустынной части страны. Я проснулся с криком, застрявшим в горле.
– Что такое, милый?
– Кошмар, – выдохнул я.
– Расскажи.
– Мне приснилось, что мы были героями моей книги, – ответил я.
– Ты весь вспотел. Иди ко мне.
Джоди прижимает меня к себе, чтобы доказать, что она реальна, но мысли все равно крутятся в голове.
Не обманывай себя.
Мы ехали много дней и разгоняли скуку, подпевая нескольким радиостанциям, которые здесь ловили. К западу от Месса-Верде – на выезде со старого шоссе 666 – раздался гулкий удар, похожий на выстрел. Вся машина содрогнулась. Не останавливаясь, я почувствовал, что днище хонды скребет по дороге. Джоди встревожилась.
– Прокололи шину, – сказал я.
–
Вокруг были только горы и лес. Нам уже полчаса не попадались другие машины.
Я сказал:
– В багажнике есть запаска.
Я остановился на обочине. Открыл багажник и следующие двадцать минут вынимал из него наши вещи, чтобы поднять панель и достать шину. (Одежда, которую мы туда засунули, свалялась так сильно, что пришлось выкладывать ее на обочину.)
Джоди гуляла по шоссе, пока я приподнимал хонду и менял шину. На Среднем Западе чертовски жарко – даже на такой высоте. Когда я закончил, промокшая от пота футболка липла к телу.
Я помахал Джоди – фигурке на шоссе. Ее силуэт плыл в волнах жары, исходивших от асфальта. На секунду она и вовсе исчезла.
Мы решили остановиться на ночь в первом придорожном мотеле, который попадется на глаза.
– Утром я сделаю несколько звонков и найду новую шину, – пообещал я.
Напротив мотеля была семейная закусочная «Яблочный вареник» – стояла на склоне поросшей елями горы. Там мы и поужинали. Я заказал бутылку их лучшего вина, оказавшегося девятидолларовым пино-нуар. Еда была домашней, все блюда – жареные. На десерт мы съели одну порцию орехового мороженого и выпили целый кофейник.
– Тебя что-то тревожит, – сказала Джоди посреди десерта. – В чем дело?
– Давай не будем об этом…
– Трэвис, что случилось?
– Я просто хочу любоваться тобой.
– Как мило! – Она сжала мою руку. – Но что случилось?
Я посмотрел мимо нее – в окна, выходившие на шоссе. Сумерки ложились на землю, наш маленький мотель казался темным пятном с россыпью огоньков вдоль дороги.
– Что-то было в том доме, – сказал я. – Может, ты это тоже почувствовала. С этого все и началось.
– Ты говоришь о призраках, – заметила Джоди.
– Это звучит странно.
– Нет. – Она погладила меня по руке. – Нет.
– Значит… – Мой голос оборвался. Я вспомнил, как Дентман благодарил меня тем вечером в «Смешнике». Но благодарить надо было Илайджу – или некую его часть, оставшуюся в доме…
– Милый, поговори со мной.
Я едва не рассказал ей о том, что меня тревожило. Но в конце концов просто изобразил улыбку и произнес:
– Это безумие. Поверить не могу, что мы болтаем о призраках.
– Забудь о них. Это в прошлом.
– Да, – сказал я, не в силах объяснить пустоты, которую ненароком открыл во мне дух Илайджи. Почему один призрак смог вернуться, а другой избегает меня, желая, чтобы я страдал вечно?..
– Ты в порядке?
Все, что мне осталось, – не сломаться.
– Лучше и быть не может.
Я крепко спал первую половину ночи, а потом проснулся от кошмара: я тонул посреди океана, изо всех сил стараясь удержаться на плаву. Когда моя голова показывалась на поверхности штормового серого моря, я видел, как совсем рядом покачивается на волнах деревянный причал. Я поплыл к нему, задыхаясь и глотая воду; тело теряло чувствительность. Каждый раз, когда я выныривал и искал причал взглядом, он оказывался все дальше.
Не в силах заснуть, я выскользнул в ночь и курил, пока голова не заболела от никотина.
Рано утром, когда Джоди еще спала, я поехал в ближайший город за шиной. Ждал в комнатушке, похожей на коробку для обуви. Из пластиковых колонок на стенах струилось кантри. На складном стуле стоял маленький телевизор с антенной, похожей на рожки улитки (громкость убрали до минимума, а сам канал следовало настроить получше). На полке стояла коробка с черствыми пончиками. Я сидел там полчаса, пока меня не позвали, и заплатил в кассе за новую шину.
Возвращаясь назад, щурясь от бившего в глаза солнца, я решил сделать крюк по заросшей лесом дороге. У меня было хорошее настроение, и я попытался найти станцию с альтернативным роком, но через несколько минут перестал настраивать радио – бросил напрасный труд. Впереди дорога превращалась в узкоколейку. Я поехал медленнее. Словно в кино, две оленихи с чернильными, влажными глазами вышли на середину дороги. Я остановился. Сидел, сжимая руль обеими руками, и просто смотрел. Они заметили меня – сорвались с места и скрылись под лапами серых елей на другой стороне дороги.
Я хотел нажать на газ, но краем глаза засек новое движение. Повернулся и присмотрелся к темной листве, словно пытался различить тени.
Я подъехал к обочине и вышел из машины. В воздухе пахло лесом. Путаясь ногами в зарослях плюща, я подошел к месту, где деревья немного расходились. Взглянул в расселину и увидел тропинку, петлявшую среди сорняков и кустов.
Я шагнул под сень деревьев и пошел по ней.
Вскоре я оказался на краю высокого обрыва, под которым покрывалом расстилались яркие зеленые поля; казалось, они простирались в вечность. Прямо подо мной бежал ручей, рассекавший поле пополам. Его берега играли красками – какой-то садовник посадил там множество цветов. Некоторых оттенков я прежде не видел, в попытке их опознать у меня закружилась голова.
Я осторожно спустился в долину. Ручей бежал между цветов в нескольких дюймах от меня. Его поверхность была гладкой, как стекло, и яркие заросли отражались в нем, точно в зеркале. Что-то заставило меня прикоснуться к воде. Указательным пальцем я коснулся ее стекла, и по поверхности побежали круги. Отражение цветов задрожало и разбилось.
Я встал и пошел за ручьем в долину. И только на середине поля почувствовал, что не один. Ощущение было ошеломительным и отчетливым, но страха не было. Только покой и, возможно, радость. Я шагал дальше, утреннее солнце светило мне в спину, а в траве передо мной время от времени мелькала еще одна тень.
Поле закончилось быстрее, чем я думал. Передо мной стеной встали грозные сосны, мешая пройти. Ручей вел дальше, петлял по лесу; пятна цветов, похожие на огоньки на взлетной полосе, горели в тени деревьев. Я опустил голову и вошел в чащу, пригибаясь под низкими ветвями. Они закрыли солнце. Я чувствовал, как лес поглощает меня.
Он был густым, но я заметил просвет среди ветвей – еще одну поляну. Подошел поближе и увидел впереди отражение неба, а потом понял, что смотрю на озеро. Почему-то это заставило меня ускорить шаг. Я бросился вперед и наконец вырвался из чащи на свет. Передо мной, как лист дымчатого стекла, лежало озеро – такое огромное, что деревья на другом берегу казались крохотными.
Некоторое время я просто стоял у воды, наслаждаясь теплом солнца на плечах и спине. Кремовые кувшинки плавали на поверхности озера, лениво покачиваясь над отражением моего лица.
Кайл был рядом. Осознание обрушилось на меня, как взрыв, как удар молнии. Кайл был
Всего лишь я.
В отчаянье я отполз от воды на четвереньках. Не мог подняться – только не сейчас. А потом стал смеяться. Хохот бил из меня фонтаном. С ним пришли слезы – покатились из глаз в изумрудную траву. Я смеялся и плакал, смеялся и плакал.
Но я родился без ямочки на подбородке…
Я метнулся вперед и едва не упал в озеро. Склонившись над водой, снова всмотрелся в отражение – в лицо, видя в нем только себя… и все же улавливая, словно в мерцании стробоскопа, эмоции, которых я не знал, выражения лица, которых прежде не видел.
– Кайл, – прошептал я.
А кто скажет, что не был?.. Кто скажет, что он не был мной?
– Да, – сказал я и на сей раз действительно его
Месяца три спустя в маленькой студии в Сан-Диего меня охватило вдохновение. Ни о чем не думая, не сомневаясь, я отправился в спальню. Опустился на колени и начал рыться в сундуке у кровати. Нашел нужную тетрадь и вместе с шариковой ручкой унес ее на крыльцо, с которого открывался вид на Квартал Газовых фонарей.
А потом начал писать, чувствуя приближение осени.
Ronald Malfi
COME WITH ME
© Ronald Malfi 2021. All rights reserved
© Елена Вергизаева, перевод, 2025
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
В каждом браке есть секреты, я понимаю это, Эллисон. Правда. Именно секреты дают нам возможность держаться за свою индивидуальность и одновременно быть половиной матримониального целого. Они необходимы нам, как воздух. Мимолетные желания, рассеянные грезы, заведшие не туда – что-то личное, предназначенное только для одного человека, хранителя этих секретов, дежурного у дверей хранилища. Небольшие секреты легко скрывать – легче, чем, предположим, секреты большие, чудовищные поступки, измены, постыдные пристрастия, которые, подобно подводному чудищу, рано или поздно всплывут на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Они не могут быть скрыты вечно.
Эллисон, я начал узнавать твои секреты где-то через три месяца после твоей смерти. Я говорю «начал узнавать», потому что, как в историях про призраков, твои тайны открылись мне не сразу, а постепенно, обрастая все новыми подробностями. Это так на тебя похоже, Эллисон, – слои глубины накладываются друг на друга, и для того, чтобы собрать их воедино, требуются усилия, требуется серьезная работа. В тебе никогда не было ничего поверхностного, и тайна, которую после твоей смерти мне пришлось разворачивать, как своего рода оригами наоборот, только подтверждала это. Вероятно, если бы я был в лучшей форме, я бы быстрее собрал картину воедино. Не суди меня строго, ладно? Но вышло так, что я провел первые несколько месяцев после твоей смерти в каком-то гипнагогическом трансе. Видишь ли, часть меня ушла в небытие вместе с тобой – еще одно последствие брачного союза, – а то, что осталось, едва сохранило человеческий облик.
Картонная коробка, обмотанная упаковочной лентой, на нашем крыльце. Такой банальный способ узнать частичку тайной жизни покойной жены. И я признаю это с самого начала, просто чтобы потом не возникало путаницы: я не горжусь тем, что сперва пришло мне в голову. Сторонний наблюдатель этого, возможно, не заметил бы… Но я был твоим мужем, а не любопытным незнакомцем, украдкой наблюдавшим за твоей жизнью через окно. И вот так завеса тайны приоткрылась. А потом проем стал шире. И еще шире.
Я придерживаюсь мнения, что, когда дело доходит до секретов, нет предела тому, чего мы не знаем о человеке. Даже о человеке, который спит рядом с нами и разделяет нашу жизнь.
Я влюбился в тебя именно из-за твоей тьмы, Эллисон. Я имею в виду, из-за тьмы твоей глубины. Словно я заглянул в узкое отверстие и гипнотическая бесконечность заворожила меня. Да, ты была красивой, но именно необычная хищная аура, окружавшая тебя, – эти яркие вспышки, похожие на языки пламени в ночи, которые я иногда замечал в твоих глазах, – постепенно завлекла меня. Мрачная, язвительная улыбка, которая намекала на какое-то тайное знание. То, как ты яростно грызла ногти и на наших первых свиданиях у тебя на нижней губе всегда блестели пятнышки светло-зеленого лака для ногтей. Какая-то великая тайна, принявшая облик человека.
Впервые я увидел тебя в одиночестве на небольшой рыбачьей лодке в устье Дип-Крик, там, где речушка впадает в залив. Ты сидела в лодке, опустив голову, отчаянно промокающая под внезапным весенним ливнем. Было видно только темный силуэт. Я наблюдал за тобой из-под навеса закусочной на пристани для яхт. Одинокая фигура, покачивающаяся на беспорядочных штормовых волнах, вызвала у меня любопытство. Признаться, сначала я даже не понял, что ты женщина – неловко говорить, но из-за расстояния между нами и дождя ты казалась неразличимой, неподвижной глыбой. Я начал сочинять историю о тебе и о том, как ты оказалась там, на лодке, под дождем, – быть может, ты размышляла о самоубийстве из-за разбитого сердца… или, может быть, ты уже была мертва, став жертвой ревнивого любовника, который усадил твое тело в лодку и оттолкнул ее от берега в сторону залива.
Ситуация стала еще более странной, когда вокруг тебя вынырнули из воды три фигуры, скользкие, как тюлени, в своих черных гидрокостюмах, и залезли в лодку. Только тогда ты пошевелилась – слегка наклонила голову, возможно, чтобы задать вопрос или отдать приказ. Один из парней в гидрокостюме завел подвесной мотор, и лодка описала широкую дугу по руслу реки. Когда она снова остановилась, уже дальше от меня, я увидел, как гидрокостюмы вывалились за борт лодки и снова исчезли под бурлящей, взбаламученной штормом поверхностью воды. Ты осталась в лодке, сгорбившись под дождем, словно темная точка с запятой, покачивающаяся на волнах, опустив голову, как будто рассматривала нечто жизненно важное, что лежало у тебя на коленях.
В конце концов лодка высадила тебя на пристани, прежде чем исчезнуть в дождливом тумане. На тебе был дождевик армейского зеленого цвета, мокрые темные волосы были собраны в конский хвост. Твое лицо было бледным, чистым, почти мальчишеским. В руках ты держала блокнот и фотоаппарат в прозрачном водонепроницаемом футляре.
Я наблюдал за тобой, когда ты села за столик на немноголюдной террасе закусочной на пристани, заказала кофе (черный, без сахара) и начала что-то яростно записывать в своем блокноте. Следующие двадцать минут я то читал роман Харуки Мураками на японском, то наблюдал за тобой. Наконец, когда я набрался смелости подойти, ты, даже не взглянув на меня, сказала: «Мы искали труп».
Позже ты признаешься, что соврала. На самом деле, ты была там с ныряльщиками из Военно-морской академии и исследовала популяцию устриц для статьи, которую писала для местной газеты. Но тогда твое заявление лишило меня дара речи. И когда ты подняла на меня глаза, я понял, что ты специально так ответила. Чтобы лишить меня дара речи, выбить из колеи. И тогда у меня впервые пронеслась мысль:
Так что в этом отношении я не могу винить тебя за твою тьму. И едва ли могу утверждать, что недавнее развитие событий застало меня врасплох. Не совсем. Я был предупрежден первыми же словами, которые ты мне сказала, первыми словами, которые ты произнесла, обращаясь к высокому, долговязому незнакомцу в очках и с толстой, потрепанной японской книжкой в руках. Ложь, задуманная как шутка, граничащая с тьмой.
После твоей смерти, после пяти лет нашего чертовски, я считаю, счастливого брака, я задавался этим вопросом снова и снова.
Когда впервые встречаешь человека, никогда не думаешь, что существуют какие-то космические часы, отсчитывающие годы, месяцы, недели, дни, часы, минуты, секунды до тех пор, пока вы не перестанете быть знакомы. Большинству людей, когда они встречают человека, с которым хотят провести остаток жизни, не приходит в голову, что в какой-то момент один из них уйдет. Конечно, каждый знает это на подсознательном уровне – все умирают, никто не живет вечно, – но никто не слышит тиканья этих часов, смотря в глаза своему супругу или супруге в первую брачную ночь. Этот звук заглушают блеск и очарование того, что, как мы думаем, готовит нам будущее. Но не дайте себя одурачить, эти часы тикают. Они отсчитывают время каждого из нас.
Ты, Эллисон, моя жена, умерла не по сезону теплым и довольно мирным, учитывая все обстоятельства, декабрьским утром. В момент твоей смерти я, скорее всего, заворачивал твой рождественский подарок, не подозревая, что ты истекаешь кровью на потертом линолеуме. Я все еще лежал в постели, когда ты ушла из дома тем утром, уже проснувшись, но закрыв глаза от яркого дневного света, льющегося в окна спальни. Я пошевелился, проведя рукой по твоей стороне кровати. Простыни были холодными.
– Привет, – сказала ты, врываясь в спальню. – Я тебя разбудила?
– Нет, мне пора вставать. А ты куда?
На тебе был алый берет, из-под которого выбивались угольно-черные завитки волос, обрамляя твое лицо, и пальто в клеточку, которое выглядело слишком теплым для такого приятного и мягкого декабрьского утра.
– В «Харбор Плаза», – ответила ты, роясь в вещах на комоде. – Мне нужно кое-что забрать. Мы сегодня вечером идем к Маршаллам на вечеринку с печеньками.
– А, точно.
Но к Маршаллам тем вечером мы так и не пошли.
– Если я, конечно, найду проклятые ключи…
– Посмотри на пьедестале, – предположил я.
Ты заправила прядь волос за ухо, пересекла спальню и скрылась в нашей гардеробной. Несколько лет назад, повинуясь внезапному порыву, ты вернулась домой с гаражной распродажи с мраморным пьедесталом высотой в два фута. Я помог тебе вытащить его из машины и поднять на три лестничных пролета – одному богу известно, как тебе удалось втащить его в машину самостоятельно, – и через некоторое время он каким-то образом поселился в гардеробной. Его основной функцией стало необъяснимым образом притягивать случайные предметы, которые казались нам утерянными, словно он был не куском мрамора, а сильной и таинственной черной дырой.
Ты вернулась из гардеробной, сжимая ключи в руке.
– Ты их туда положил?
Я покачал головой.
– Что ж, – сказала ты. – У меня от всего этого мурашки. Я никак не могла оставить их на этой штуковине.
– Да здравствует мраморный пьедестал.
Ты улыбнулась мне, стоя в изножье кровати в своем алом берете и пальто. Я чувствовал, что тебя что-то беспокоит, и это что-то стремилось вырваться на свет божий. В последнее время тебя тревожила какая-то мысль. Она выросла между нами, как невидимый столб. В последний месяц или около того ты отдалилась от меня, начала замыкаться в себе. Мои попытки выяснить, что происходит, наталкивались на отрицание с твоей стороны – все в порядке, просто у тебя сильный стресс на работе, это тоже пройдет. Но я знал, что это не так. Я знал
– Пойдем со мной, – сказала ты.
Я повернулся на бок и посмотрел на часы на твоем прикроватном столике. Четверть девятого.
– Слишком рано для меня, – признался я и откинулся на гору подушек. За окном птица, похожая на ястреба, кружила на фоне неба цвета обглоданной кости. – Кроме того, мне нужно немного поработать.
– Уверен? Мы могли бы вместе позавтракать в «Петухе».
Обычно я бы убил за тарелку французских тостов из кафе «Жирный петух» – два ломтика хлеба ручной работы толщиной с Библию, посыпанные сахарной пудрой, с кленовым сиропом, густым и ароматным, как древесная смола. Однако перспектива вести светскую беседу в окружении толпы покупателей, в последнюю минуту вспомнивших о рождественских подарках, отбила у меня всякое желание отведать французских тостов.
– Подлая искусительница, – сказал я. – Но я вынужден отказаться, любовь моя.
– Твой выбор. – Ты подошла к кровати и поцеловала меня в макушку, как мать захворавшего ребенка. – Внизу тебя ждет свежесваренный кофе.
– Ты просто прелесть.
– А я думала, что подлая искусительница.
– Ты многогранная личность. В этом весь твой шарм.
– Что верно, то верно, – сказала ты и вышла из комнаты.
Это был последний раз, когда мы разговаривали, Эллисон. В следующий раз я увидел тебя в окружном морге, твое тело лежало на стальном столе, простая белая простыня натянута до ключиц, а на пулевое отверстие в твоем черепе аккуратно положена учетная карточка. И, конечно, я все еще слышу, как ты повторяешь это снова и снова, словно проклятие или, может быть, молитву:
Что-то заставило меня вскочить с постели вскоре после того, как ты ушла. Словно призрачные руки приподняли меня с матраса, заставляя принять сидячее положение. Я выбрался из постели и стоял в оцепенении, пока остатки этого ощущения не покинули меня. Проведя руками по волосам, я подошел к гардеробной и выключил свет. Ты всегда оставляла свет включенным, Эллисон. Все время, черт возьми.
Протирая заспанные глаза, я подошел к окну, из которого открывался вид на наш скромный уголок в этом мире – тупиковая улица Арлетт-стрит, вереница однообразных таунхаусов цвета опилок, коричневые холмы за ними, ощетинившиеся голыми, похожими на скелеты кронами деревьев. Я видел, как ты вышла из дома и помахала рукой Грегу Холмсу, вышедшему на утреннюю пробежку с повязкой на голове и в серой толстовке с темными пятнами в области подмышек. Ты сказала что-то, что рассмешило его, и потом он, пыхтя, направился к перекрестку в конце нашего квартала. Я наблюдал, как ты садишься в «Субару» (который ты всегда называла «Субэ»), заводишь двигатель и выезжаешь на улицу. Ястреб, мой новый знакомый, все еще описывал круги на фоне серебристых облаков, из-за которых с трудом пробивалось утреннее солнце. Я наблюдал, как моргнули задние фары «Субэ», когда ты переключила передачу. Наблюдал, как ты пристегнула ремень безопасности (ты всегда делала это, когда выезжала на улицу, и никогда на подъездной дорожке, как будто пристегнутый ремень безопасности мешал вести машину задним ходом). Я видел, как ты поправила свой берет, глядя в зеркало заднего вида, прежде чем уехать. Я наблюдал за всеми этими простыми движениями, которые я видел бесчисленное количество раз, даже не подозревая, что все это время великие и ужасные космические часы тикали, тик-так, тик-так, безжалостно приближаясь к тому, чтобы прекратить нашу совместную жизнь в этом мире.
Помнишь статью, которую о тебе опубликовал «Геральд»? Когда тебя назвали репортером года? В качестве рождественского подарка я заламинировал ее и вставил в деревянную рамку, чтобы ты могла повесить ее на стену в нашем общем домашнем офисе. Ты не любила выставлять свои достижения напоказ, но я гордился тобой. На первой странице раздела «Сообщество» поместили твою фотографию, увеличенную версию той, что обычно сопровождала статьи твоего авторства. На этой фотографии ты выглядишь хитрой и загадочной; это непритязательное розовое шарфообразное нечто на шее не в силах скрыть твою глубину. Тебя наградили за работу с девочками-подростками, интересующимися журналистикой, за то, что в рамках своей колонки ты предоставила им возможность высказывать свое мнение по важным вопросам. В основном это были де вочки из неблагополучных семей, которые совмещали учебу в школе с работой, чтобы помогать своим родителям – как правило, матерям-одиночкам – оплачивать счета. Конечно, они не проживали в районах для среднего класса и не являлись основной аудиторией «Геральда», но это не помешало тебе дать этим девушкам возможность высказаться. Ты была очень тронута, когда тебе вручили награду на банкете в Чесапикском клубе, но потом призналась мне по дороге домой (и после изрядного количества джина с тоником, если уж быть честным), что деньги, потраченные на банкет, можно было бы направить на помощь тем самым девушкам, за работу с которыми тебя назвали репортером года. А еще ты сказала, что репортеры должны
– Но иногда они правда герои, – парировал я.
После того, как ты уехала из дома тем утром, я отыскал в шкафу в прихожей упаковочную бумагу с Санта-Клаусом и оленями и завернул в нее рамку. Потом украсил сверток красным бантом. Вуаля!
Ни для кого из нас не было секретом, где мы прятали подарки друг друга. Черт возьми, здорово же побороть искушение и продержаться до самого торжества, правда? У нас был скромных размеров таунхаус, но гардеробная в главной спальне была огромной. Вся моя одежда и личные вещи аккуратно сложены на моей стороне, все твои вещи свалены в кучу на твоей стороне. Господи, Эллисон, мы были поистине необычной парой. Даже наши вещи оказались в каком-то вечном противостоянии, словно ковбои, застывшие друг против друга на противоположных концах пыльной грунтовой дороги.
Я всегда прятал твои подарки в кофре из (искусственной) кожи аллигатора, который приобрел во время учебы в Мэрилендском университете. А ты складывала подарки для меня в сундук под вешалкой с тем, что ты называла своей «офисной одеждой», и этот сундук был очень похож на детский гробик.
Я опустился на колени перед своим кофром, поднял защелку и под скрип петель откинул крышку. Знакомый запах старых книг и спортивных носков ударил мне в лицо. От этого запаха было невозможно избавиться, независимо от того, сколько освежителей воздуха с ароматом сосны я туда клал. Среди моих старых школьных альбомов, научных текстов и нескольких рукописей романов, которые я писал от руки в желтых блокнотах, когда учился в колледже (все они были ужасными), там уже лежало несколько упакованных рождественских подарков для тебя. Я отодвинул их в сторону и освободил место для только что завернутой рамки.
Я захлопнул крышку кофра, кряхтя поднялся на ноги и уже собирался выйти из гардеробной, когда заметил кое-что необычное. Твой сундук был закрыт на маленький висячий замок. Не знаю, когда ты стала его запирать, но я заметил это только сейчас. И это не только удивило меня, но и вызвало неприятное ощущение в животе. Сундуки запирают на замок, чтобы их никто не открыл. Сундуки запирают на замок, когда не хотят, чтобы другие видели, что лежит внутри.
Я подергал замок. Он был крепким. По его виду нельзя было сказать, насколько он новый.
Не подозревая о том, что к этому моменту траектория моей жизни уже окончательно и бесповоротно изменилась, я спустился вниз, включил телевизор, а затем пошел на кухню и налил себе большую кружку кофе. Кофе уже остыл, поэтому я поставил кружку в микроволновку, а потом вышел на заднюю террасу покурить, пока он разогревался. Хотя день был необычайно теплым, казалось, что с затянутого тучами неба вот-вот пойдет снег. Пока я курил – я делал это всякий раз, когда тебя не было дома, тебе не нравилось, что я курю, – я оглядел небо в поисках ястреба, которого дважды замечал ранее, но его нигде не было видно. Где-то вдалеке, вероятно, у шоссе, я услышал полицейские сирены. Ближе к дому непрерывно лаяла собака.
Когда я вернулся в дом, то понял, что по крайней мере некоторые из сирен, которые я слышал, доносились из телевизора. Я достал свой кофе из микроволновки и уставился на экран. Какое-то мгновение я не мог понять, что я вижу. Словно слышал свой собственный голос, звучащий из колонок магнитофона – знакомый, но в то же время неузнаваемый. Но потом я понял, на что смотрю: на «Харбор Плаза», торговый центр у шоссе, с аккуратными рядами магазинов, которые теперь загораживали мигалки нескольких полицейских машин. Внизу экрана были слова «ВООРУЖЕННЫЙ СТРЕЛОК».
Я поставил кружку с кофе на столешницу, чтобы не уронить ее на пол. Потом схватил пульт от телевизора и прибавил громкость.
– …где полиция перекрыла шоссе до тех пор, пока ситуация не будет взята под контроль. Как нам сообщили, менее двадцати минут назад мужчина открыл стрельбу в одном из бутиков в «Харбор Плаза»…
Изображение на экране поменялось. Я увидел полицейские машины, блокирующие въезд на парковку. На заднем плане была машина скорой помощи. Полицейские, размахивающие сигнальными жезлами, перенаправляли поток машин. Трансляция переключилась на третий ракурс, и я увидел, как полиция выводит людей из кафе «Жирный петух». Среди них не было никого знакомого.
Найти свой мобильный телефон всегда было непросто, но наконец я наткнулся на него рядом с кофеваркой. Я набрал твой номер, Эллисон. Шесть гудков, потом включилась голосовая почта. За это время мое тело взмокло от пота, а кожа на голове покрылась мурашками. Я чувствовал себя так, словно в атмосферу попал радиоактивный уран. Я завершил звонок и сразу же перезвонил тебе. Снова: шесть гудков, затем голосовая почта.
– К черту.
Я крутанул руль и рванул через полосу встречного движения к обочине,
Я миновал съезд с шоссе и поехал по извилистой грунтовой дороге. Я почти доехал до перекрестка у «Харбор Плаза», когда еще один поток машин заставил меня остановиться.
– Ну же, Эллисон, – взмолился я, набирая твой номер снова и снова. Гудки и голосовая почта. Гудки и голосовая почта. – Ответь, черт возьми.
Не могу сказать, что ты всегда брала трубку, когда я тебе звонил. Я часто попадал на голосовую почту. В этом не было ничего необычного.
Впереди я видел мигалки полицейских машин, отражавшиеся в витринах магазинов на противоположной стороне улицы. Двое полицейских в форме регулировали движение, машины съезжали с поросших травой обочин и разворачивались. Мимо меня проезжали машины, только что двигавшиеся в противоположном направлении. Они ехали осторожно, словно заблудившись. Слева от меня была заправочная станция, небольшая группа людей стояла у бензоколонок и наблюдала за происходящим. Я крутанул руль, автомобиль наскочил на бордюр, царапая днище, и въехал на парковку заправочной станции. Я выскочил из машины и побежал к толпе людей, крича:
– Что происходит? Что происходит?
– Какой-то парень открыл стрельбу в торговом центре, – ответила женщина. Она выглядела потрясенной, словно кто-то разбудил ее во время ночного кошмара.
– Он мертв, он мертв, – сказал высокий мужчина в синем тюрбане. У него были длинные седые усы с завитками на концах. У одного уха он держал телефон, во втором ковырялся пальцем.
– Кто? – спросили из толпы.
– Думаю, стрелок, – ответил мужчина в тюрбане. – Погодите, погодите…
Он вынул палец из уха и поднял его над головой, после чего начал говорить по телефону на непонятном мне языке.
Все еще сжимая в руке сотовый телефон, я побежал к двум полицейским, регулировавшим движение на перекрестке. Один из них увидел меня и что-то крикнул, но я не понял, что именно. У меня в голове словно роились пчелы. Я остановился, только когда полицейский быстрым шагом направился ко мне, подняв руку в жесте, означающем «стой, идиот».
– Отойдите назад! – крикнул он.
Я пробормотал что-то о своей жене.
– Вы попадете под машину! – прокричал он и махнул в сторону хаотично движущихся автомобилей, которые полицейские пытались перенаправить в моем направлении.
Я отпрыгнул назад, на тротуар. Отсюда я мог видеть парковку «Харбор Плаза». Люди столпились у здания банка. Я двинулся в том направлении, смутно осознавая, что кто-то – вероятно, тот полицейский посреди улицы – снова кричит на меня. Когда я перебегал через дорогу к торговому центру, раздался визг тормозов, сверкающий хромом бампер грузовика оказался всего в нескольких дюймах от меня. Водитель нажал на клаксон и что-то прокричал, но меня отвлек внезапный шум вертолетных винтов прямо над головой. Стальная махина появилась из ниоткуда и, снижаясь, описывала круг над площадью, над улицей, ближайшими деревьями, бейсбольным полем и пожарной станцией на противоположной стороне дороги.
Люди сидели на металлических скамейках перед банком и стояли, словно стадо коров, в самом дальнем конце парковки. Большинство из них разговаривали по мобильным телефонам, в том числе девочка-подросток, которая безудержно рыдала, прижимая свой айфон к уху. Я проходил сквозь них, как призрак, хватая темноволосых женщин за плечи и разворачивая их, чтобы посмотреть, не ты ли это, Эллисон. Ни одна из них не была тобой. Я проталкивался сквозь толпу, пока не увидел россыпь битого стекла на тротуаре перед бутиком. Повсюду были полицейские и парамедики. Я увидел несколько фургонов новостных каналов и телеоператоров с включенными камерами. Над головой снова пролетел вертолет. Я попытался пройти по тротуару к бутику, но другой полицейский – женщина с поразительными зелеными глазами и невозмутимым выражением лица – остановил меня, положив руку мне на грудь.
– Я ищу свою жену, – сказал я и показал свой сотовый, словно он являлся пропуском на место преступления. – Ее зовут Эллисон Деккер.
– Сэр, вы должны встать там, с остальными.
– На ней был красный берет, – сказал я.
Суровое выражение лица офицера не изменилось, она схватила меня за предплечье и повела обратно к толпе. Мое тело казалось невесомым; эта женщина могла бы поднять меня над головой одной рукой, если бы захотела.
– Послушайте, – сказала она, когда мы дошли до парковки. – Видите пожарную станцию?
Я, конечно, видел ее миллион раз, но проследил за ее взглядом, устремленным через улицу туда, где среди елей стояло двухэтажное кирпичное зда-ние добровольной пожарной охраны. Я, как болванчик, кивнул головой.
– Идите туда, – сказала полицейская.
– Но моя жена…
– Идите туда. Это точка сбора. Вы поняли?
Я ничего не понимал, словно она несла какую-то бессмыслицу, но почувствовал, как киваю.
– Как вас зовут, сэр?
– Аарон, – выдавил я. – Аарон Деккер. Мою жену зовут Эллисон. На ней был красный берет.
Черт возьми, сколько еще женщин в красных беретах могло оказаться в окрестностях пригородной парковки в штате Мэриленд?
– Идите через дорогу и ждите там, мистер Деккер.
Продолжая кивать, как идиот, я попятился от нее, пока не уперся плечом в припаркованный у обочины фургон. Я обернулся и увидел в окне фургона лицо маленькой девочки, лет восьми-девяти, которая смотрела прямо на меня. Страх в ее глазах был очевиден. Я снова оглядел толпу людей, на их лицах в равной степени отражались ужас, горе, шок и растерянность. Одна женщина прижимала к бедру маленького мальчика, по ее лицу текли слезы. Мужчина в зеленом пуховике то и дело дотрагивался до небольшого пореза на лбу, а затем непонимающе смотрел на свои окровавленные пальцы – словно робот, запрограммированный на выполнение повторяющегося движения.
Когда в потоке машин образовался перерыв, я перебежал через улицу к пожарной станции. Обе двери были открыты. На складных стульях внутри сидели люди, которым, по-видимому, полицейские сказали то же, что и мне, – прийти сюда и… что делать? Ждать?
Мне пришло в голову, что ты могла быть там, Эллисон. Возможно, полицейский тоже посоветовал тебе прийти туда и подождать, пока все не успокоится. Вполне вероятно, правда? Я снова набрал твой номер, пробираясь сквозь толпу внутри пожарной станции в поисках тебя. Я увидел, что другие люди делали то же самое – почти все прижимали телефоны к уху. Но все эти люди разговаривали с кем-то на другом конце провода. А я? Шесть гудков, затем голосовая почта.
Женщина с блокнотом подошла ко мне и спросила, как меня зовут. Я назвал ей свое имя, а затем сказал, что ищу свою жену, и назвал твое имя. Она сверилась с блокнотом, затем подняла на меня серьезный взгляд. Моей жены не было в ее списке.
– Что это значит? – спросил я.
– Это значит, что ее здесь нет.
– А
– Мы только собираем информацию, мистер Деккер. Чтобы помочь людям найти друг друга как можно быстрее.
– Но моя жена… Я ищу свою жену. Она не берет трубку.
– Здесь сейчас много чего происходит, – сказала она, словно в качестве объяснения.
– А что конкретно произошло?
– Я точно не знаю, – ответила женщина. Она была средних лет, с избыточным весом, копна крашеных рыжих волос, словно шлем, обрамляла ее голову. Но в ее глазах читалось сочувствие. – Мужчина открыл стрельбу в одном из магазинов.
– Кто-то сказал, что он мертв.
– Я тоже так думаю.
– А кто-нибудь еще погиб? Кто-нибудь пострадал?
Она коснулась моей руки. Меня всего трясло, и наверняка она это почувствовала.
– Мы сами пытаемся во всем разобраться, мистер Деккер. Пока присядьте. Вам лучше сесть. Я принесу вам воды или кофе.
– Мне ничего не нужно.
– Вам нужно присесть.
Я нашел пустой складной стул рядом с большим металлическим мусорным ведром, сел и уставился на пустые одноразовые стаканчики в мусорном ведре. Экран моего мобильного телефона, лежавшего у меня на коленях, погас. В тот момент я решил не набирать твой номер в очередной раз, а оживить мобильник силой мысли, чтобы он завибрировал и зазвенел твоей мелодией звонка (щебет птиц), чтобы твое имя появилось на экране, чтобы ты позвонила мне и сказала, что в безопасности, и что пошла в торговый центр «Аннаполис», а не в «Плаза», и только сейчас узнала о том, что произошло, и что ты просишь прощения за пропущенные звонки, так как забыла сотовый в машине.
По дороге с воем сирен промчалась машина скорой помощи. Люди смотрели ей вслед. Я вскочил со стула и вышел на улицу. Пожарная станция вызывала у меня клаустрофобию, мне нужен был свежий воздух. Небо заволокло облаками, и теплый декабрьский день стал прохладным, но мне было все равно. Я поежился, обхватив себя руками, затем посмотрел на небо. И снова увидел ястреба, лениво описывающего круги на фоне нависших облаков. Только теперь, с такого близкого расстояния, я разглядел, что это был вовсе не ястреб, а какая-то крупная птица-падальщик, кружившая в поисках чего-нибудь мертвого или умирающего.
К половине третьего большинство людей, собравшихся в здании пожарной станции, разошлись. Те, кто остался, выглядели как зомби или как дети во время игры в вышибалы; в них было что-то отвратительное, и я старался держаться на расстоянии и избегать зрительного контакта. Толпа на другой стороне улицы тоже рассеялась, за исключением полицейских и репортеров. Дорога все еще была перекрыта.
А я сидел на своем стуле в помещении пожарной станции, держа в руках бумажный стаканчик с чуть теплым кофе. Периодически заходили полицейские и вполголоса разговаривали с женщиной с блокнотом. Я узнал зеленоглазую женщину со строгим лицом, которая велела мне прийти сюда и ждать. Она назвала пожарную станцию местом сбора. Но здесь никто не собирался. Двумя минутами ранее увели громко рыдающую женщину в джинсах и куртке с меховым воротником. Еще раньше парень в водолазке упал в обморок.
Я сбился со счета, сколько раз звонил тебе на сотовый. Часть меня хотела просто встать, пойти на заправку за своей машиной и поехать домой. Велика была вероятность, что ты будешь ждать меня там. Я готов был поставить на это деньги. И все же что-то приковало меня к этому неудобному металлическому складному стулу.
Зеленоглазая полицейская с суровым лицом заговорила с женщиной с блокнотом. Женщина с блокнотом проверила список имен, проводя по нему толстым бледным пальцем. Затем они обе подняли глаза и оглядели оставшихся в пожарной станции людей. Я смотрел прямо на них в тот момент, когда они обе уставились на меня.
– Аарон Деккер, – обратилась ко мне полицейская, подойдя ближе. Ее лицо все еще было суровым, но теперь в нем читалось что-то еще. Что-то, отдаленно напоминающее сострадание.
– Да, – сказал я и встал со стула.
– Мне очень жаль, – начала она.
И конечно, Эллисон, тебе известно, что она мне сказала.
Когда кто-то умирает от естественных причин, траур может быть частным делом. Когда кто-то умирает так, как ты, Эллисон, мы вынуждены делиться своим горем публично, по крайней мере какое-то время. В течение нескольких дней после стрельбы я не мог включить новости, не услышав твоего имени, не увидев твоего лица, не услышав рассказов о том, что произошло в том маленьком бутике. «Геральд» предоставил твою фотографию другим средствам массовой информации, и именно она преследовала меня повсюду – ты в этом нелепом розовом шарфе.
Примерно в то время, когда ты сказала
В центре Аннаполиса провели акцию с зажженными свечами, чтобы почтить память жертв и поддержать их родственников. Я на это мероприятие не пошел, но видел кадры в новостях. Скорбящий людской поток стекался к Церковной площади, море черных нарукавных повязок и белых тонких свечей, похожих на волшебные палочки с мерцающим огоньком на кончике. В Мэрилендском зале искусств устроили вечер в твою честь, где на мольберте в главном зале был установлен твой портрет, обрамленный венком из цветов в форме сердца. На этом мероприятии я тоже не присутствовал.
Моя сестра Трейси приехала и побыла у меня чуть больше недели. На похоронах она сохраняла самообладание и хлопотала по дому с той же скрупулезностью, что и мама, когда мы были детьми. Трейси была на три года старше меня, но ее решимости и силы духа хватило бы, чтобы пережить меня лет на двадцать. Однако за время, прошедшее с нашей последней встречи, а это было, наверное, год или около того назад (слишком давно), она постарела, и теперь в ее песочного цвета волосах появились седые пряди, а морщинки вокруг рта стали глубже. Пока она сметала крошки с кухонного стола, управлялась с телевизионным пультом, держала свой бокал каберне за ножку, я не мог оторвать глаз от ее рук. В какой-то момент руки Трейси превратились в руки нашей матери – тонкие, аккуратные, осторожные пальцы и мягкая морщинистая кожа на тыльной стороне ладоней, из-за чего они казались одновременно хрупкими и крепкими. Наша мать давно умерла, а отец, плейбой, жил в Европе, и Трейси была моим единственным близким родственником. Она один раз дала волю слезам, оплакивая скорее меня, но и тебя тоже, Эллисон, – ты ей всегда нравилась, – а потом вытерла глаза, прочистила горло и принялась за дела. Она открывала дверь друзьям и знакомым, которые приходили, чтобы оставить еду или выразить свои соболезнования. Я был не в настроении ни с кем общаться и, несмотря на стремительно падающую температуру, по большей части находился на задней веранде нашего таунхауса. Пока я был там, дважды шел снег, и появлялась Трейси, стряхивала снежинки с моих волос и ресниц, а затем набрасывала пальто мне на плечи. Иногда она приносила мне горячее какао.
К дому пришли репортеры. Трейси держала их на расстоянии, отгоняя их с нашего участка, словно стаю бродячих собак. Я не сомневался, что, будь у нее ракетница, она бы пустила ее в ход. Мой сотовый телефон стал порталом, через который ведущие новостей, помощники политиков, представители Национальной ассоциации защиты прав человека и все виды стервятников вылезали наружу, хлопали пыльными черными крыльями и изливали мне в ухо свои беспорядочные, безжалостные банальности. В тех редких случаях, когда я случайно отвечал на один из таких звонков, голод и нетерпение, звучавшие в почти человеческих голосах этих созданий, вызывали у меня чувство омерзения. Я вообще перестал отвечать на звонки. Когда батарея в конце концов села, я не стал заряжать телефон. Черт бы с ним.
Ощущение, что ты сбежала от меня, но в то же время просачиваешься в мои поры, вторглось в мой мозг, затуманило зрение. Теперь в доме чувствовалось чье-то присутствие. Я улавливал запах твоих духов Tommy Girl в коридоре наверху. Краем глаза замечал какое-то движение, но, когда оглядывался, рядом никого не было. Лежа в постели, я погружался в сон и чувствовал, как твои губы касаются моего лба, точно так же как в то утро, когда ты умерла. Возможно, так ведет себя полный надежд и галлюцинаций скорбящий разум, хотя я начал задаваться вопросом, не осталось ли в доме твоего отголоска – темного пятна, метки оборванной жизни. Однажды вечером, выйдя из душа, я взглянул на запотевшее зеркало в ванной и увидел на стекле смазанный след, как будто ты проскользнула сюда и прижалась лицом к запотевшему стеклу. Я мог разглядеть тебя во всех подробностях. Это потрясло меня, ослабило какую-то пружину внутри, и мне пришлось прижаться к стене, чтобы не упасть. Ты пришла сюда и оставила свой след, пока я принимал душ? Здесь побывала какая-то частичка тебя? Я вошел в нашу спальню, вышел на лестничную площадку, мой разум был в смятении, полон иррациональных мыслей, и мне казалось, что он вот-вот развалится на части. Неужели я правда верил, что увижу тебя? Вернувшись в спальню, я увидел на ковре у кровати полукруг влажных следов. Я издал стон измученного, убитого горем человека, а затем понял, что это были мои собственные следы. Потом я вернулся в ванную, но отпечаток твоего лица на зеркале уже исчез. Я чувствовал, что упустил что-то важное и что это упущение привело к какой-то непоправимой трагедии. Как будто одной трагедии мне было недостаточно. Именно тогда я заплакал, упершись руками в бортики раковины и уставившись в немигающий глаз сливного отверстия. На дне водостока я увидел вспышку белого света, необъяснимое мерцание, которое тут же исчезло. И в этот момент я услышал – или мне показалось, что я услышал, – бесплотный голос, далекий, но ясный, как день, доносящийся прямо из водостока:
Я отпрянул от раковины, по моей коже побежали мурашки, как будто какой-то дух проник сквозь пустоту бесконечного пространства и ткнул меня ледяным пальцем в основание позвоночника. Взяв себя в руки, я снова заглянул в водосток и увидел, что там нет ничего, кроме ничем не примечательной черной дыры.
Я сходил с ума без тебя, Эллисон. Потому что именно это и делает с человеком горе. Оно отнимает у нас часть нас самих, оставляя на этом месте воронку безумия и иррациональности.
Что, если бы я пошел с тобой в тот день? Что бы это изменило? В моем сознании была бесконечная череда альтернативных возможностей, планов сущего, где я был с тобой и ты не погибла, и те, другие версии нас, счастливо жили в блаженном неведении о моем горе. Идиотская умная колонка «Алекса» дважды сама по себе включала твой плейлист восьмидесятых, Патти Смит пела «The Warrior»[143]. Я слушал эту песню и плакал.
Впервые я был рад, что у тебя нет живых родственников, Эллисон. Твой отец погиб в автомобильной катастрофе, когда ты была еще ребенком, твоя старшая сестра утонула, когда вы обе были подростками, а твоя мать спилась много лет назад, вероятно, из-за злого рока, преследовавшего твою семью. Возможно, из-за того, что ты осталась круглой сиротой, внутри тебя поселилась тьма – бездонная, лишенная света пещера, которая была твоей душой. Ты редко говорила о своих родных, хотя у меня возникло ощущение, что ты скучала по ним или, по крайней мере, тебе не хватало тепла семейного очага, который не ограничивался бы нами двумя. Это звучит ужасно, но в первые дни после твоей смерти я был благодарен, что их уже нет – я бы не смог позвонить им. Я бы не смог принять этих людей в нашем доме, где я был бы вынужден общаться с ними, разделять их горе и вести себя как настоящий мужчина. Я просто был не в состоянии этого сделать.
В своих снах я постоянно преследовал тебя по заброшенным домам, искал среди брошенных машин и лабиринтов проволочных оград. Собаки с человеческими лицами лаяли на меня. Я видел, как ты стояла под дождем на автобусной остановке, а потом садилась в лодку с мужчинами в балаклавах. Я видел тебя в окне кафе «Жирный петух», ты ела французские тосты, но, когда я заходил внутрь, никого не было, только твой недоеденный завтрак все еще стоял на столе перед пустым стулом. Иногда ты стояла в конце Арлетт-стрит, в центре перекрестка, словно регулировщик движения, и я бежал к тебе, медленно, как патока, мои босые ноги отрывали от земли горячие липкие нити асфальта, как будто я бежал по дну смоляной ямы. Я никогда не добегал до тебя – ты всегда исчезала раньше. Иногда ты бежала так быстро, что оставляла за собой полосы света. Стремительная и мимолетная, как комета. И какими бы ужасными ни были эти кошмары, еще хуже было проснуться и осознать, что в реальной жизни тебя больше нет.
Картонная коробка с первым ключом к разгадке твоей тайной жизни прибыла в дом через несколько дней после твоих похорон. Почтальон поставил ее на крыльцо, анонимную, словно удар плечом в переполненной комнате. Трейси взяла посылку и положила ее на кухонный стол, та лежала среди пластиковых контейнеров с печеньем от наших соседей и растущей горы писем. Я лишь раз взглянул на коробку и увидел, что она была отправлена из твоей редакции. Наверное, кто-то из твоих коллег расчистил твой стол, упаковав результат всей твоей карьеры в газете в коробку размером чуть больше баскетбольного мяча. Я подумывал о том, чтобы не открывать ее, а просто отнести прямо к кострищу во дворе и сжечь. Конечно, если бы я это сделал, все сложилось бы совсем по-другому. Но я поступил иначе. Дни превращались в недели, а я просто не обращал на нее внимания, оставив ее на столе. Забытой.
– Может, поедешь со мной? – предложила Трейси вечером накануне ее отъезда домой. – Оуэн в отъезде, но дети будут тебе рады.
– Не думаю, Трей. Не сейчас.
– Мне не хочется оставлять тебя одного.
– Ты не можешь вечно со мной нянчиться.
– Еще слишком рано. Жаль, я не могу побыть с тобой подольше.
– Ты достаточно со мной побыла. Я это ценю. Но у тебя есть своя семья.
– Ты моя семья, Аарон. Мой младший брат.
Я устало улыбнулся.
– Спасибо, Трейси.
– Боже, Аарон. Какой бред, да?
На долю секунды черты ее лица смягчились. Но потом она снова взяла себя в руки, обняла меня и сказала тоном, который обычно используют при общении с умственно отсталыми:
– Послушай меня, Аарон. Если передумаешь, в моем доме всегда найдется свободная спальня. Тебе это известно. Можешь жить у меня столько, сколько нужно.
– Знаю, – ответил я.
– Еще я составила для тебя список ежедневных дел.
– Шутишь?
– В нем то, что ты должен не забывать делать, например есть, принимать душ, дышать. Не торопиться. Такого рода дела. Я прикрепила его на холодильник.
– Ты ведешь себя как мама, тебе это известно?
Мы сидели на диване и пили пиво. Я взглянул на ее руки и испытал приступ ностальгии по детству.
– Я просто хочу, чтобы ты не забывал делать базовые вещи. И не сиди постоянно дома. Ходи гулять, хотя бы по району. Грейся на солнышке. Будь активен. Горе ненавидит тех, кто в движении.
– Не переживай, Трей. Обещаю есть и дышать. И делать все остальное. У меня же есть работа. Буду снова работать.
Именно это я и делал, Эллисон. По крайней мере, какое-то время. На момент твоей смерти я перевел половину книги Огавы Шинсюкэ с японского на английский[144]. Ты знаешь, я всегда был увлечен своей работой, но сейчас я вцепился в этот роман, как утопающий хватается за спасательный круг. На нашем первом свидании, когда я сказал тебе, что зарабатываю на жизнь художественными пе-реводами с японского, ты подумала, что я тебя разыгрываю. Возможно, я был похож на ученого, но ты не ожидала, что белый парень из пригорода Мэриленда специализировался на японской литературе, практиковался в написании японских иероглифов с тщательностью и самоотверженностью хирурга, получал удовольствие от умственной гимнастики поиска общего в двух языках, у которых нет этимологического сходства.
– Именно чужеродность языка делает его таким прекрасным, – объяснял я тебе. Как ни странно, ты меня поняла.
Кроме того, работа стала временной передышкой от моего горя. Когда я перевожу и использую японский язык, в моем мозгу словно щелкает переключатель, и сознание изменяется. В течение нескольких недель после твоей смерти я выяснил, что этот другой Аарон каким-то образом остался таким, каким был, в то время как реальный Аарон – твой муж, то есть я – превратился в призрак, который спит урывками по два часа в сутки и тенью бродит по мрачным коридорам нашего дома. Не хватало только цепей, чтобы греметь ими и пугать детей. В это время я полностью погрузился в другого Аарона. Я позволил ему взять верх. Не только во время работы, но и в повседневной жизни. Другой Аарон принимал душ за меня, ел за меня, ходил в продуктовый магазин, оплачивал счета. Он надевал ветровку и тапочки и шел по нашей подъездной дорожке, чтобы забрать почту. Он думал и действовал по-японски, незнакомец, которого не затронуло горе, искалечившее меня. Все аспекты страданий и человеческих слабостей были ему абсолютно чужды.
Учитывая ситуацию, я мог бы попросить своего редактора отсрочить сдачу перевода, но мне это было не нужно: другой Аарон был полностью сосредоточен на поставленной цели, действуя как некий машинный механизм, специально созданный для этого. Иногда я выглядывал из его – бывших
В перерывах между работой над рукописью и жизнью в тени другого Аарона я начал время от времени выходить на дневной свет. Проверять электронную почту, включать мобильный телефон, смотреть телевизор в гостиной. Я делал все это постепенно, сдерживаемый ожиданием, что ты вот-вот появишься в дверях и все произошедшее окажется каким-то ужасным ночным кошмаром. Как будто возвращение к некоему подобию нормальности могло вернуть тебя к жизни. Но я был полностью разбит; в эти моменты во мне было что-то от олененка, который боялся всего и вся, дрожал и был подвержен резкой смене настроения. В течение нескольких недель после твоей смерти я избегал общения с внешним миром, испытывая душевную боль при мысли о том, что могу услышать твое имя или увидеть твое лицо где-нибудь на экране. Но это Америка, где трагедии стремительно катятся по конвейерной ленте. Одна из них упаковывается в картонную коробку и готовится к отправке как раз в тот момент, когда в демонстрационном зале появляется другая, новая и блестящая. Вскоре сюжеты о стрельбе в «Харбор Плаза» сменились новостями о поисках пропавшей девочки-подростка где-то на юге.
Коробку, присланную из твоей редакции, открыл именно другой Аарон. Мне бы не хватило смелости. Внутри лежали: блокноты, исписанные твоими нечитаемыми каракулями; кружка с надписью «Остановите печатные станки: у нас закончился кофе»; именная табличка с твоего стола; канцелярские принадлежности; несколько папок с контактной информацией различных людей; мячик-антистресс, похожий на коровье вымя; и еще несколько мелочей, связанных с твоей работой.
Я чуть не пропустил сложенный вдвое лист бумаги, Эллисон. Другой Аарон взял его в руки, развернул и отложил бы его в сторону, если бы в тот самый момент я не выглянул из его –
Я долго смотрел на этот листок. Сначала я подумал, что он принадлежал кому-то другому из твоей редакции и что его случайно положили в эту коробку, когда кто-то разбирал твой стол. Но на квитанции было твое имя, Эллисон.
Но все же, это какая-то ошибка. Конечно, я бы заметил, если бы ты уехала на две ночи. Я продолжал смотреть на квитанцию, пытаясь придумать какое-то объяснение, пытаясь
Погоди. Когда я уехал в Нью-Йорк на встречу с редактором? В районе Хэллоуина, ведь так? Меня не было в городе три дня. И в тот раз
Я поднялся в домашний офис и пролистал мой настольный календарь. Заметка моим каллиграфическим почерком: «Я был в Нью-Йорке с 28 по 30 октября». В те же дни ты была в месте под названием Честер, Северная Каролина, Эллисон. В те же ночи ты ночевала в мотеле «Валентайн».
Какого черта ты делала в мотеле в Северной Каролине, в то время как я был в Нью-Йорке?
Я позвонил Томми Уэйру, живущему по соседству, чтобы узнать, сможет ли он взломать пароль на твоем ноутбуке.
– Если не получится его открыть, то придется использовать его в качестве бирдекеля, – сказал я ему. Я решил не говорить, что пытаюсь кое-что выяснить. Просто сказал, что мне нужен доступ к твоему ноутбуку. Пока Томми возился с компьютером, я спустился вниз и выкурил сигарету на террасе. Потом достал пару бутылок пива из холодильника и вернулся в кабинет. Томми уже смог войти в твой ноутбук.
– Теперь можешь установить свой пароль, – сказал он.
Я напечатал что-то простое, что смог запомнить, потом мы спустились вниз и допили пиво на террасе. Томми был на твоих похоронах и уже выразил свои соболезнования; сейчас мы о тебе не говорили, Эллисон, и хоть мне не нравится это признавать, но это было приятно. Эти несколько минут, что я пил пиво с Томми Уэйром на террасе, я почувствовал себя почти человеком. Он даже рассказал какой-то анекдот, и я рассмеялся.
После того как Томми ушел, я открыл твой ноутбук и обнаружил, что история поиска была удалена. Кроме того, на жестком диске не оказалось ни одного файла. Я позвонил Томми и спросил, не удалил ли он случайно все данные, когда взламывал пароль к компьютеру.
– Нет, чувак, это не я. Но я тоже это заметил, – ответил он. – Наверное, следовало сказать тебе. Похоже, Эллисон использовала специальную программу, чтобы очистить жесткий диск.
– Очистить, – повторил я. – То есть она все стерла.
– Да, все, что было в компьютере.
– Ясно. – Я замолчал.
– Аарон, ты в порядке?
– Да, – солгал я. – Спасибо, Томми.
– Дай знать, если тебе еще что-то понадобится.
– Обязательно, – ответил я и положил трубку.
Входя в здание редакции «Геральда» я чувствовал себя смертельно больным. Головы повернулись в моем направлении.
Это сочувствие не было показным. Ты проработала в газете семь лет, и твои коллеги любили тебя. Им по умолчанию было меня жаль, и несколько человек последовали за мной по коридору к кабинету Билла Дювани. Я прошел мимо твоего стола, вычищенного до блеска, без единого предмета на нем. Кто-то положил заламинированную карточку с молитвой с твоей панихиды на твой офисный стул. При этом зрелище к моему горлу подступил комок.
Билл Дювани оторвал взгляд от экрана ноутбука, как только я появился в дверях его кабинета.
– Боже, Аарон, – сказал он, поднимая свое внушительное тело с кресла и направляясь ко мне.
Он крепко обнял меня, запах его одеколона забил мне ноздри, зажим галстука врезался в грудь.
– Какой сюрприз. Я рад, что ты здесь. Как ты держишься? – спросил он, когда наконец разжал объятия.
– Думаю, нормально. Не знаю.
– Такое несчастье, – он покачал головой.
Билл был на похоронах и наверняка говорил со мной в тот день – много людей выразили мне свои соболезнования, – но я этого совершенно не помнил. Ему было чуть больше пятидесяти. И без того удрученное выражение на его лице, похожем на мордочку ежа, сделалось еще жалостливей, когда он с сочувствием на меня посмотрел. На его переносице остался след от очков, которые теперь покоились на промокашке на столе. Газета досталась ему в наследство от семьи его жены, и я так и не смог понять, счастлив ли он выполнять обязанности главного редактора, или чувствует себя загнанным в ловушку обстоятельствами.
– Надеюсь, я не отрываю тебя от чего-то важного.
– Вовсе нет, Аарон. Садись, прошу тебя, – он махнул мясистой рукой на одно из пустых кресел у его стола. – Хочешь содовой или кофе? В комнате отдыха были пончики.
– Не надо, спасибо.
Он закрыл дверь и вернулся за стол. Когда он опустил свое здоровенное туловище в кресло, подушка под ним зашипела, как пробитое колесо. Я сел напротив и попытался принять выражение лица, подходящее случаю.
– Как я могу тебе помочь, Аарон? Только скажи. Сделаю все, что в моих силах.
– Ты отправлял Эллисон на задание в Северную Каролину в октябре? В городок в горах под названием Честер?
Судя по тому, как нахмурился Дювани, он ожидал совсем не такой вопрос.
– В Северную Каролину? – переспросил он. – Зачем мне отправлять ее в Северную Каролину?
– Это я и хочу выяснить.
– Что ж, нет, не отправлял, – ответил он, вытянув руки вперед как бы в доказательство своей невиновности. – Это небольшая районная газета. Зачем мне отправлять журналистку в другой штат?
– Я так и думал. – Мне казалось, что что-то маленькое и твердое вот-вот взорвется в моем желудке. – Может, она работала над чем-нибудь и поехала туда без твоего ведома? Над каким-нибудь специальным проектом?
– В октябре? Она писала о местной ярмарке выпечки и о выставке в честь Хэллоуина в Сэнди-Пойнт. Еще она помогала одному из стажеров оцифровывать документы.
Я чувствовал, как киваю.
– А почему ты интересуешься, Аарон? Что происходит?
Я раздумывал над ответом. Нужно ли выставлять наше грязное белье на всеобщее обозрение? Я подумал о твоих коллегах за столами и в коридоре. Я подумал о карточке с молитвой на твоем стуле, Эллисон.
– Может, это все ерунда, – сказал я.
– Ты скорбишь, Аарон, – сказал Билл Дювани. – У тебя горе. Сколько времени прошло? Пять недель? Никто не ждет, что ты так быстро вернешься к реальности.
– Наверное, ты прав.
– Конечно, я прав. Твой разум подводит тебя. Сколько тебе?
– Эм, – я запнулся. – Тридцать два.
– Тридцать два, – повторил он, качая головой, словно это число привело его в благоговение. – И вот что с тобой случилось. По крайней мере, у того сукиного сына хватило совести покончить с собой.
Билл Дювани не единственный человек, выражавший подобное мнение. И хотя я понимал, почему он это сказал и почему он так думает, я был совершенно не согласен. Как посмел ублюдок, забравший тебя у меня, так легко отделаться? Часть меня жаждала подготовки к суду, которая растянулась бы на месяцы, а может, и на годы. Консультации с адвокатами и следователями помогли бы мне избавиться от скорби и сосредоточиться на ярости. Стрелок не только отобрал тебя у меня, Эллисон, он еще забрал распланированное ближайшее будущее, во время которого я смог бы найти выход своему гневу, своему страданию, своим кошмарам. Но этого ничего не будет, потому что твой убийца мертв так же, как и ты, Эллисон.
– Ты следишь за новостями о том парне? – продолжал Дювани.
– О каком парне?
– Стрелке.
– Нет, не особо.
– Он несколько раз сидел в тюрьме для малолетних преступников. Неоднократно угрожал своим родителям убийством. В дело вмешалась полиция. Когда он учился в старших классах, его посадили за угрозы ученикам. Он говорил, что придет в школу и всех там перестреляет. Все признаки социопата налицо. – Он раздраженно откинулся на спинку кресла. – И кто-нибудь что-нибудь сделал? Ничего. Очередной преступник проскользнул сквозь трещины в системе, и никто не понимает, как такое могло произойти. Мы все шокированы, так? Словно ничего не предвещало беды. – Его голос дрогнул, и он отвернулся от меня. – И теперь мы имеем что имеем, верно?
– Пожалуй, – пробормотал я.
– Нам приходиться иметь дело с последствиями. – Он снова посмотрел на меня и указал на меня пальцем. – Тебе, Аарон.
– Какого парня?
– Волса, – сказал он. Его брови слились в одну линию, словно его озадачила моя неспособность следить за нитью нашего диалога. – Роберта Волса. Стрелка. Надежный источник сообщил, что несколько человек подали в суд на правопреемников его родителей.
– Разве так можно?
– Мне так сказали. Тебе следует разузнать об этом подробнее. Почему бы, черт возьми, и нет? Я могу сделать пару звонков для тебя, если хочешь.
– Я не хочу ни с кем судиться, Билл.
– Той семьи больше нет. Родители мертвы.
– Я просто не хочу этим заниматься.
– Понимаю, – сказал он. – Ее это не вернет, но, может…
– «Может» что?
Его лицо смягчалось.
– Слушай, Аарон, – он развернул свой ноутбук, чтобы мы оба могли видеть экран. – Я хочу показать тебе кое-что, – он нажал на несколько клавиш, подвигал мышкой, и на экране появилось изображение. Твое изображение, Эллисон. Не та увеличенная фотография, которая засветилась в прессе, а фотография, на которой ты стоишь в окружении улыбающихся детей. Если я правильно помню, это изображение из твоей статьи о юных волонтерах. Ты хотела подчеркнуть их сострадательность.
– Что это? – спросил я.
– Вторая полоса номера в ее честь, – ответил Дювани. – Все наши сотрудники принимают в нем участие. Даже компьютерщики. Он выйдет в конце месяца.
– Очень мило с твоей стороны, Билл.
Только фанфар не хватает. Но этого я ему не сказал.
– Не мог бы ты предоставить фотографию Эллисон для первой полосы? У нас только фотографии из базы дерьмового качества. Крупные планы. Может, у тебя есть что-нибудь менее постановочное? Фото, на котором она настоящая.
– Я поищу дома.
– Это было бы чудесно. – Он закрыл ноутбук. – Я не могу выразить свои чувства, Аарон. Мы все в шоке.
Я кивнул.
– И еще кое-что, – сказал он. – Я хочу, чтобы ты знал…
– В чем дело?
– Ты знаешь Эллисон – она полностью отдавалась работе. И написала статей для своей колонки на три месяца вперед.
– И что?
– Я планирую опубликовать их в конце весны или начале лета, если, конечно, ты не против.
– Почему я должен быть против? Эллисон очень гордилась своей колонкой.
– Просто хотел, чтобы ты знал. Не хочу, чтобы ты открыл газету через месяц и был шокирован, увидев ее имя и фото. Ты же понимаешь, о чем я?
– Спасибо за заботу, – услышал я свой голос откуда-то издалека. Я снова отполз в серую зону, свернулся калачиком и отключился от мира вокруг. Внезапно мне захотелось вернуться домой.
– Не могу выразить… – начал Дювани, но его слова повисли в воздухе между нами. Он поднял руки в беспомощном жесте. – Дай мне знать, если я могу что-нибудь для тебя сделать, хорошо?
– Обязательно.
– Только скажи.
– Договорились, – я быстро встал и почувствовал вымученную улыбку на своем лице. У меня появилось неимоверное желание уйти отсюда. – Мне пора.
Дювани оттолкнулся ладонями от столешницы и поднялся из кресла. Он обошел стол и снова обнял меня. Зажим его галстука когда-нибудь меня убьет.
– Все что угодно, – повторил он. – Я серьезно, Аарон. Мы все ее очень сильно любили.
– Спасибо, – сказал я и быстро вышел из его кабинета.
Несколько дней спустя я пригласил Джули Самтер встретиться со мной за ланчем. Возможно, она была самой близкой твоей подругой в этом городе, но вы с Джули очень разные люди. Ты была сдержанной и задумчивой, сгустком темной, загадочной космической пыли, а Джули излучала теплоту и неиссякаемую жизнерадостность. Она нравилась тебе, потому что была искренней. Она нравилась мне, потому что хорошо к тебе относилась.
Когда я зашел в кафе на 49-й улице, Джули уже сидела за столиком у окна с чашкой чая в руке. Она встретила меня улыбкой, встала и крепко меня обняла. Я обнял ее в ответ. Из-за силы наших взаимных эмоций на меня нахлынула слабость. Мы долго так стояли, привлекая внимание других посетителей кафе. Когда мы наконец разомкнули объятия, глаза Джули наполнились слезами.
– Спасибо что пришла.
– Конечно, Аарон.
– Пожалуйста, сядь.
Мы сели за столик, и проницательный официант не беспокоил нас какое-то время.
– Ты отращиваешь бороду, – сказала она. – Мне нравится. С ней ты похож на альпиниста.
На самом деле, я не отращивал бороду, а пренебрегал некоторыми аспектами личной гигиены, но я лишь улыбнулся и кивнул ей в ответ.
– Твоя сестра все еще в городе?
– Нет, она уехала несколько недель назад.
– Хорошо, что она приезжала. Напомни, где она живет?
– В Миннесоте. Хочет, чтобы я пожил у нее какое-то время.
– А ты не хочешь?
– Просто мне это не показалось правильным, – ответил я. – И ты знаешь, как холодно сейчас в Миннесоте?
Она рассмеялась и сказала:
– У моих родителей есть таймшер[145] во Флориде. Я пытаюсь вырваться туда на недельку, погреться на солнышке. Но та квартира вечно занята.
– Мы с Эллисон ездили на Флорида-Кис в прошлое Рождество.
– Я помню! Эл привезла мне футболку из одного из любимых баров Хемингуэя.
Твое прозвище в устах Джули вонзило нож мне в сердце. Твои близкие друзья и коллеги звали тебя Эл. Ты позволяла им звать тебя так, хотя ненавидела прозвища. Ты говорила, что в них есть что-то незрелое, панибратское, унизительное. Однажды, когда я игриво назвал тебя Элли-киса после особенно страстного любовного акта, ты замкнулась в себе и не разговаривала со мной целый час.
К нам подошел официант и я заказал клаб-сэндвич, хотя и не был особо голоден. Уже какое-то время мой желудок был будто завязан в узел.
– Мне нужно спросить у тебя кое-что, – начал я после того, как официант ушел. – И я сразу предупреждаю, что мне очень стыдно такое спрашивать. В последнее время у меня путаются мысли, но я все равно должен спросить.
Джули слегка сдвинула брови. Она подалась вперед и положила свою руку на мою. Ее ладонь нагрелась от кружки с чаем. Я чувствовал себя так, словно только что рассказал о том, что умираю от какой-то редкой болезни.
– У Эллисон кто-то был? – спросил я.
Джули откинулась на спинку стула. Ее рука задержалась на моей еще мгновение и, позвякивая серебряными браслетами, опустилась на скатерть.
– Что ты такое говоришь? – сказала она. Ее дыхание слегка сбилось.
– Мне просто нужно знать.
– Ты серьезно? Думаешь, Эл тебе изменяла?
Я рассказал ей о квитанции из мотеля «Валентайн».
– Я бы не сказала, что эта квитанция что-то доказывает, Аарон.
– Меня тогда не было в городе. Она уехала в Северную Каролину и две ночи жила в мотеле, пока я был в Нью-Йорке. За мотель она расплатилась наличными, чтобы я не видел эту операцию в выписке по кредитке.
– Может, она ездила туда по работе. Иногда она посещала журналистские конференции.
– Эта поездка не была связана с работой. Я звонил ей каждый вечер из Нью-Йорка, и она ни разу не сказала: «Кстати, я сейчас в Северной Каролине». Я думал, она дома. Она хотела, чтобы я так думал.
– Может, ее отправили в срочную командировку, и она не хотела, чтобы ты волновался.
– Это не командировка, Джули.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что говорил с ее начальником.
– Ох, Аарон, – тень жалости скользнула по ее лицу. – Ты обсуждал это с ее
– Я не вдавался в детали, просто спросил, не отправляли ли ее в командировку в октябре. Не отправляли. Ее никогда не отправляли по работе за пределы штата.
– Эллисон не изменяла тебе, Аарон.
– Почему тогда она ночевала в мотеле?
– Не знаю, но уверена, этому существует миллион правдоподобных объяснений. Почему первой тебе в голову пришла именно измена? Она вообще когда-нибудь тебе изменяла?
– Мне это неизвестно.
– Аарон, – сказала она, наклоняясь ко мне над столом. – Только послушай себя. Это же
– Послушай, – ответил я. – В последнее время у нас были проблемы. Я не знаю, что произошло, но она отдалилась от меня. Ее что-то беспокоило, она о чем-то размышляла, особенно в последние несколько месяцев. Я пытался поговорить с ней, но она уверяла меня, что это пустяки. И сейчас, когда я нашел этот чек из мотеля, я подумал, может, она отдалилась от меня по этой причине.
– То есть потому, что она начала встречаться с другим парнем? Я не верю в это, Аарон. И я не верю, что
Жар стыда обжег мое лицо. Может, Джули права. Может, оказавшись в безнадежной ситуации, я позволил своему сознанию прийти к нелогичным выводам.
Но…
– Хорошо, – сказал я, вытянув руку вперед. – Но можно я задам тебе еще один вопрос?
– Ладно.
–
– То есть доверила бы мне свою тайну?
– Да, это я и хочу знать.
– Аарон, у нее не было…
– Я сейчас не об этом спрашиваю. Я хочу знать,
– Аарон, на этот вопрос невозможно ответить. Гипотетическое условие гипотетического условия? Серьезно?
Я посмотрел в окно. В витринах магазина через дорогу отражалось полуденное солнце. Островки грязного серого снега тянулись от входных дверей и собирались в пепельные кучи вдоль бордюра.
– Слушай, – сказала Джули, взяв в руки телефон и открыв в нем записную книжку. – Я дам тебе номер моего терапевта.
– Мозгоправа?
– Она хороший специалист.
– Ты думаешь, я сошел с ума?
– Нет, дурачок. Она помогает справиться с горем. Поговори с ней. Вот. Сохрани этот номер в своем телефоне.
– У меня нет телефона.
Она посмотрела на меня так, словно я сказал ей, что пришел без штанов. Потом она вытащила из сумки ручку и смятый белый конверт. На обратной стороне конверта она написала имя и номер и вручила его мне. Я взглянул на ее почерк, но не смог ничего разобрать. Словно передо мной была надпись на санскрите.
– Я серьезно, Аарон. Позвони ей.
– Хорошо, – сказал я, сложил конверт пополам и засунул его во внутренний карман пальто.
– И не переживай из-за этого мотеля, ладно?
– Я постараюсь.
– Кроме того, – сказала Джули, постукивая ложкой о край чашки, – когда у женщины роман,
И потом она мне подмигнула, чтобы показать, что она шутит, но в то же время намекнуть, что в ее словах есть доля здравого смысла.
Я улыбнулся и сказал:
– Ты права. Ты победила. Не знаю, о чем я думал.
– Видишь? Ты наконец вернулся на планету Земля.
Нам принесли заказ, и я притворился, что ем с аппетитом, хотя тугой узелок в моем желудке продолжил сжиматься и разжиматься, словно кулак. В это время другой Аарон, снова заступивший на капитанский мостик, начал анализировать слова Джули, пытаясь отделить факты от спекуляций. То, что за мотель заплатили наличными и на квитанции стояло твое имя, не означало, что это были
Все, что было при тебе в день твоей смерти, – клетчатое пальто, сумочка, кроссовки, наручные часы, берет с пятнами крови – все это было упаковано в картонную коробку, которая стояла в пристройке нашего таунхауса, как раз между бойлером и кондиционером. Трейси еще не уехала, когда полиция вернула твои вещи, и она без лишних слов сложила их в коробку. Часть меня знала, что там лежат твои вещи, но до сих пор у меня не было желания их рассматривать. Теперь, стоя на коленях на бетонном полу, я заглянул в коробку. При виде аккуратно сложенного клетчатого пальто я почувствовал, как в моей груди что-то сжалось, и подумал, что у меня сейчас будет сердечный приступ. Боже, я был бы ему рад.
Я вытащил твое пальто из коробки, прижал его к лицу. Аромат твоих духов Tommy Girl шокировал меня. Я закрыл глаза и вызвал другого Аарона, который материализовался из тумана, словно Хамфри Богарт. Я рухнул внутрь себя, и другой Аарон обыскал карманы твоего пальто. В левом лежала шариковая ручка, в правом – полупустая коробочка с леденцами.
Другой Аарон свернул твое пальто и отложил его в сторону, потом достал из коробки твой берет. На алой шерстяной ткани виднелось ржавое пятно крови, кричащее, словно чистосердечное признание. Его вид прикончил бы меня, но другой Аарон был таким же безэмоциональным, как двигатель внутреннего сгорания. Он отложил головной убор в сторону, на пальто, и больше не думал о нем. Затем он взял в руки твою сумочку, дешевую подделку под «Луи Вюиттон». В сумочке лежали: твой кошелек, сотовый телефон, компактная пудра, два тампона, солнечные очки, мелочь. И еще кое-что – пузырек с рецептурными таблетками. Другой Аарон достал их из сумочки, но именно я через свои глаза прочитал этикетку. «Ксанакс». Я открыл крышку и уставился на белые овальные таблетки в пластиковом цилиндре.
Как долго ты принимала успокоительные, Эллисон? И для чего?
Той ночью я пытался получить доступ к твоему сотовому, но такое ощущение, что он умер вместе с тобой. Я не смог его включить или зарядить. Я позвонил Томми Уэйру и попросил его помочь, но он сказал, что эта задача находится за пределами его возможностей. Я поблагодарил его и уставился на твой бесполезный сотовый, размышляя над тем, могла ли часть тебя сломать гаджет с помощью какой-то призрачной магии. Так же, как ты стерла все данные со своего ноутбука. Словно ты не хотела, чтобы я что-то узнал.
Но я не был уверен, что у меня получится.
Ночью, накануне моего отъезда в Честер, Северная Каролина, где я собирался найти мотель «Валентайн», произошло кое-что необъяснимое.
Я лежал в нашей кровати, пытаясь заставить свое турбулентное депрессивное сознание отключиться и дать мне поспать хотя бы несколько часов. Мои веки стали тяжелыми, но сознание с ужасом ждало сновидений. Казалось, стоило мне закрыть глаза на несколько минут, мой мозг заполнится густым, ядовитым дымом, сводящим с ума, как веселящий газ, и запустит хитроумную систему колокольчиков и свистков. И потом я снова открою глаза, меня будет трясти, а лоб покроется липкой испариной.
В гардеробной включился свет.
Сначала я не шелохнулся. Я не сделал ничего и только уставился на приоткрытую дверь гардеробной. В темноте нашей спальни узкая полоска света ослепляла, словно яркое солнце. Я ждал какого-то движения в этом прямоугольнике света. Прислушивался к шороху.
Напрасно.
– Эллисон, – крикнул я глухим голосом.
Я вылез из кровати. На мне были одни только шорты, я весь окоченел. На улице бушевал ветер, он гудел, словно проносящийся мимо локомотив, потолочные балки и половицы скрипели, мусор бился о темные оконные стекла. Я подошел к двери в гардеробную и замер. Набрал в легкие воздуха. Часть меня ожидала увидеть тебя по ту сторону двери, Эллисон. Врать не буду. Часть меня надеялась на это.
В гардеробной никого не было. Лампочка на потолке горела ярко, но внутри не было никаких призраков. Не было тебя. Я смотрел на твою одежду, на шеренгу твоих туфель вдоль ковра, на изобилие головных уборов на верхней полке. Твой халат висел на овальном зеркале, словно саван покойника. Я отодвинул его в надежде уловить в отражении за спиной твой ускользающий образ. Но тебя там не было. Я стоял совершенно один.
Я выключил свет, вернулся в постель и лежал там, рыдая, пока мое крайнее изнеможение не погрузило меня в пучину нервного сна.
На наше третье свидание мы пошли в «Доксайдер», популярный гриль-бар на побережье, где мы ели стейк с лобстером и наблюдали за яхтами, проходящими по мутным водам канала. Когда мы вышли из заведения, было уже темно, и из-за нескольких рюмок рома мы были в приподнятом настроении. Я взял тебя за руку и повел к парковке, но ты потянула меня в противоположном направлении, к реке. Причалы, похожие на клавиши ксилофона, спускались к воде, возле них покачивалось около полудюжины яхт. Была поздняя весна, и река пахла тиной. Я вырос здесь и не обращал внимания на этот запах, но ты, девушка из Пенсильвании, больше привыкла к аромату нефтепродуктов.
– Это запах зарождающейся жизни, которая подступила прямо к берегу, – сказала ты.
Потом мы пошли вдоль лодочного спуска к парковке.
По дороге к машине мы услышали женские рыдания, доносившиеся откуда-то из темноты. Затем мужское бормотание. Пересекая парковку, мы увидели пару на несколько лет старше нас, стоявшую между двух автомобилей в болезненно-оранжевом свете фонаря. Женщина плакала и в чем-то обвиняла мужчину, мужчина пытался ее успокоить, попутно доказывая свою правоту. В какой-то момент он повысил голос, успокоительный тон сменился гневом. Он схватил женщину за предплечье. Та вскрикнула и четко произнесла: «Ой, ты делаешь мне больно».
Я крепче сжал твою руку и попытался увести тебя в сторону моей машины, но ты потянула меня назад, твои ноги словно вросли в асфальт.
– Эй, – крикнула ты паре.
Они оба повернулись и посмотрели на тебя – посмотрели на нас, – и потом мужчина наклонился к женщине и продолжил отчитывать ее сквозь зубы, а она снова пожаловалась, что он делает ей больно. Я видел, как она попыталась разжать его пальцы. Он, в свою очередь, толкнул ее, и она ударилась затылком об окно фургона, стоявшего за ее спиной.
В центре парковки была небольшая круглая площадка, украшенная декоративной композицией. Несколько столбов, связанных веревкой, пара скрещенных деревянных весел, пластмассовая белая цапля. Ты отпустила мою руку, дошла до площадки, перешагнула через веревку и выломала одно из весел.
– Эллисон, – сказал я.
Ты меня проигнорировала.
– Эй, – повторила ты, направляясь к паре. Кажется, женщина тебя заметила, но мужчина был ослеплен яростью. Ты больше ничего не сказала, и, приблизившись к ним, замахнулась веслом, как чертов Бейб Рут[146].
И без того непрочное весло стало еще более хрупким от пребывания на открытом воздухе и треснуло пополам, когда ты ударила им мужчину по затылку. И все же ты ударила его достаточно сильно, потому что парень рухнул, как карточный домик. Его ноги подогнулись, и он упал. Мужчина не потерял сознание, но остался стоять на четвереньках, словно ждал, когда ребенок заберется к нему на спину, чтобы покатать его, как пони.
– Пойдем со мной, – сказала ты и протянула женщине руку.
– Ты совсем
И потом она опустилась на колени рядом с мужчиной и принялась целовать его в щеку.
– Эй, – я прикоснулся к твоей руке, но ты не взглянула на меня, а продолжила смотреть на пару, озадаченная подобным поворотом событий. Вдруг ты превратилась в злодея.
– Давай уйдем отсюда, – сказал я.
Ты бросила весло на землю и пошла за мной через парковку. Я шел довольно быстро, в твоей же походке было что-то летаргическое, словно ты продиралась сквозь сон. Однако выражение твоего лица не было озадаченным, на нем читался гнев.
– Сумасшедшая сука! – крикнула женщина тебе вслед.
Ты сунула руки в карманы, подняла плечи и шагала за мной, опустив голову. Когда я обернулся, чтобы посмотреть на тебя, мне показалось, что ты вся дымишься от гнева. Твоя вспышка ярости шокировала меня, я почувствовал, как меня уносит в темное бушующее море. Я никак не мог примириться с тем, какой на самом деле оказалась та женщина, в которую я уже начал влюбляться, женщина, которая, как я думал, была разумной, прагматичной и сострадательной. Я отошел от шока только на следующий день и так и не забыл этого ощущения.
Именно это воспоминание вернулось ко мне, когда я ехал в своей «Хонде» по холмам Северной Каролины. Мне казалось невероятным, что женщина, которая сломала весло о голову незнакомца во имя справедливости, завела романтические отношения у меня за спиной. При дневном свете мысль о твоей неверности казалась менее правдоподобной, чем во время беспокойных, бесконечных ночных часов. Я пытался сделать так, как советовала Джули Самтер, – забыть о чертовой квитанции из мотеля. Но потом я закрывал глаза, и мысли о том, что ты могла делать две ночи в дыре под названием «Валентайн» в четырехстах милях от нашего дома, возвращались. Сомнения о тебе и наших отношениях вновь туманили мой мозг.
Если я узнаю, что ты изменяла мне, Эллисон, то что будет с моим горем? Что будет со мной?
Дважды я был готов повернуть назад. Второй раз случился тогда, когда я ехал вниз по серпантину где-то в горах и увидел деревянный знак «Добро пожаловать в Честер». Я остановился посреди дороги – за последние полчаса мне не встретился ни один автомобиль – и уставился на знак.
Он был прав, конечно же. И Джули Самтер была права. Все это больше не имело никакого значения, ведь так?
Но я не повернул назад. Я поехал дальше, прокладывая себе путь по лесной дороге, по которой то и дело проезжали трейлеры. День клонился к вечеру, и солнце, красное, словно кровоточащая артерия, виднелось над западным горизонтом. Впереди я увидел просвет между деревьями. Дорога превратилась в узкий мостик, перекинутый через широкий поток серой пенящейся воды. Мужчины в клетчатых пальто и шерстяных шапочках ловили рыбу с моста; казалось, мое появление их не потревожило. Оказавшись на противоположном берегу, я проехал мимо небольшого магазинчика, торгующего наживками и снастями, заправочной станции и дымящейся печи из красной глины на посыпанной гравием парковке.
Мотель «Валентайн» находился в лесу, примерно в миле от берега реки. Я наткнулся на него по чистому везению, так как, когда я заехал глубоко в горы, GPS в моем телефоне перестал работать. В этом месте не было ничего особенного – типичный придорожный мотель с парковкой и дюжиной номеров. В своем сознании я представлял его как любовное гнездышко, популярное среди новобрачных, с вибрирующими кроватями в форме сердца и бесплатной бутылкой дешевого шампанского на прикроватной тумбочке. Но, несмотря на название мотеля, похоже, что основными его клиентами были рыбаки и охотники, которые хотели передохнуть или отоспаться после того, как перепили пива.
Я въехал на парковку. Здесь было еще несколько автомобилей – в основном пикапов – и большой трейлер, втиснутый между зданием мотеля и рядом мусорных баков. За мотелем высился склон горы, густо покрытый лесом. В свете угасающего дня я разглядел на склоне дом на колесах, с карниза его крыльца свисали шкуры животных.
Мужчина в красной фланелевой куртке разбирался с внутренностями «Форда», припаркованного прямо у входа в мотель. Когда я, хрустя гравием, направился к двери мотеля, мужчина поднял на меня глаза. На вид ему было около сорока, темные волосы волнами ниспадали на воротник рубашки. Изо рта у него торчала сигарета.
Он поднял руку, перепачканную в машинном масле, и сказал:
– Буду через минуту.
Я кивнул и вошел в лобби мотеля. Стены были обиты деревянными панелями, на них висело множество фотографий с улыбающимися мужчинами с крупной рыбой в руках. Несколько рыболовных трофеев, побелевших от пыли, стояли на полке за стойкой регистрации. На столе, рядом с древним компьютерным монитором, на котором стояла пластиковая фигурка танцовщицы, находилась обитая бархатом доска с примерно двадцатью блеснами и мушками, яркими и сложными, как головной убор индейского вождя.
Мужчина во фланелевой куртке вошел в лобби, вытирая руки о грязную тряпку.
– Вы, наверное, не разбираетесь в моторах? – спросил он, устало улыбнувшись.
– Простите.
– Дело или в холоде, или в высоте. Это с ней каждый год бывает, прямо как с ее владельцем, – он ударил себя кулаком в грудь, все еще улыбаясь. Когда он обходил стойку, у него на поясе звякнула связка ключей.
– Так чем вы балуетесь? – спросил он.
– Балуюсь?
– Щука? Окунь? Судак? – его глаза, бесцветные, как две лужи с дождевой водой, внимательно меня изучали. – Черт, вы любитель форели до мозга костей. Уж я-то вижу.
– Вообще-то я приехал сюда не ради рыбалки.
– Правда? Жаль. Сейчас рыба в изобилии.
Я достал телефон из кармана куртки и сказал:
– Моя жена провела здесь две ночи в октябре. Может, вы ее помните?
Я показал ему твое фото в моем телефоне.
Он посмотрел на него и произнес:
– Симпатичная.
– Вы ее помните?
– Я не очень люблю распространяться о тех, кто приезжает и уезжает. Не очень хорошо для бизнеса, видите ли. Вот вы говорите, что она ваша жена. А вдруг вы отвергнутый ухажер и преследуете ее? – в его глазах зажглись искорки, и он улыбнулся мне, как бы намекая, что ничего против не имеет.
Я показал ему другое фото, на котором мы вдвоем улыбаемся на фоне заката на носу яхты нашего друга.
– Слушайте, если у вас есть вопросы о вашей жене, почему вы не спросите у нее?
Я убрал телефон в карман, достал квитанцию и положил ее на стойку перед мужчиной.
– Моя жена погибла в декабре, – сказал я. – Когда стреляли в торговом центре в Мэриленде. Это было в новостях.
– О боже, мне очень жаль.
– Я нашел эту квитанцию после ее смерти. Похоже, она провела здесь две ночи и расплатилась наличными.
Он взял листок в руки.
– Да, наличными.
Потом он положил квитанцию на стойку. По выражению его лица было ясно, что больше объяснений не требуется. Он понял, почему я проехал четыре сотни миль, чтобы задать ему вопросы. На одном из его узловатых пальцев красовалось обручальное кольцо.
– Мою жену звали Эллисон Деккер, – сказал я, указывая пальцем на ее имя на чеке. – Скажите, вы ее помните?
Мужчина сжал губы в тонкую линию и едва заметно покачал головой.
– Большинство наших клиентов – бородачи с пивными животами, – сказал он. – Я бы запомнил кого-нибудь вроде вашей жены. Простите.
– Но она же была здесь. Это же ваша квитанция? Из этого мотеля?
– Да, это так.
– Значит, она была здесь. Может, ее регистрировал кто-то другой?
– Больше некому. Шейла, моя жена, убирается в номерах. Клиентов регистрирую только я.
– Тогда я не понимаю…
Мужчина прочистил горло и сказал:
– Слушайте, на сто процентов утверждать не буду. Наши номера выходят прямо на парковку, так что сюда заходят только чтобы заселиться или сдать номер, ну и за мелочью для торгового автомата. Может, ее спутник зарегистрировался, а она пошла прямо в номер или ждала в машине. В этом случае я ее мог не видеть.
– А ее имя могло быть напечатано на квитанции, даже если платил кто-то другой?
– Я мог выдать квитанцию на любое имя, которое мне сказали.
– И часто платят за номер наличными, а не кредиткой?
– Бывает. Обычно я добавляю десять процентов к счету, если платят наличными. Чтобы покрыть возможный ущерб. Некоторые пачкают стены или воруют батарейки из пультов. Если я не знаю номер кредитки, то покрываю ущерб из тех процентов. Но в показанной вами квитанции нет никаких дополнительных сумм. Значит, тот, кто платил, показался мне благонадежным.
– Я просто не понимаю, – сказал я, скорее себе, чем ему.
– Боюсь, другого объяснения у меня нет, – сказал мужчина. – Жаль, что вам приходится через все это проходить. И жаль, что такое случилось с вашей женой. Куда катится этот мир? Кошмар.
– Спасибо, – сказал я в полузабытьи.
– Что-нибудь еще?
Я выглянул в зеркальные окна лобби мотеля и посмотрел на парковку, где на другой стороне дороги в сгущающихся сумерках темнели просветы между деревьями.
– Уже совсем поздно, и я устал. Пожалуй, сниму номер на ночь.
– Будете расплачиваться наличными или картой? – спросил мужчина, и я не понял, шутит ли он.
Эллисон, ты останавливалась в этом номере? Те две ночи, что ты провела здесь, в Честере, – те две необъяснимые ночи, проведенные в мотеле «Валентайн», – ты останавливалась в этом самом номере? В одном из двенадцати номеров с цифрой четыре на двери, за которой жужжат торговые автоматы? В комнате с выцветшими обоями, на которых изображены зеленые и коричневые рыбки, выпрыгивающие из воды? В комнате с пятном в форме Техаса на потолке? Смогу ли я уловить эфемерный аромат твоих духов в этом месте, Эллисон? Почувствую ли я твои прохладные губы на своем лбу, когда буду засыпать?
Был ли кто-то еще в этом номере с тобой?
Честер не был конечной целью чьего-либо путешествия, кроме, очевидно, твоего, Эллисон. Скорее, он был транзитным отрезком, соединяющим пункты назначения, космопортом, промежуточной остановкой между более крупными городами, которые на картах выглядят как распухшие черные точки. Казалось невероятным, что ты приехала сюда, чтобы порезвиться с каким-нибудь деревенщиной из одного из этих ветхих, потрепанных непогодой трейлеров; бородатым мужланом со стальным взглядом, ловящим на удочку судака или окуня; рубахой-парнем, потягивающим светлое пиво из пластиковых кувшинов в «Ловце форели», который, как оказалось, был единственным пабом в Честере.
«Ловец форели» представлял собой прямоугольное здание из шлакобетона, в закопченных окнах которого горели неоновые огни. Название заведения висело над входом, вырезанное из дерева и подсвеченное снизу несколькими прожекторами. Внутри было довольно многолюдно, судя по количеству пикапов на стоянке. Я припарковался поближе к дороге и пересек стоянку, усыпанную кедровой стружкой, которая хрустела под моими кроссовками. Входная дверь «Ловца форели» была зафиксирована в открытом положении ржавой синей бочкой из-под масла, и даже сквозь завывания ветра, дующего с горных вершин, я слышал доносящуюся изнутри музыку. Я никогда не видел такой черной тьмы, как здесь, такого густого неба, усыпанного звездами.
Когда я вошел в дверь, меня встретил порыв теплого воздуха. В задней части зала стояло несколько бильярдных столов, и они, казалось, привлекали больше всего внимания. Возле бара тоже было полно народу. Я заказал пиво, а затем отыскал столик в темном углу, под коллекцией чучел рыб, прибитых к лакированным деревянным щитам. Я сидел, пил пиво и наблюдал за игрой в бильярд.
Ты бы выделялась в этом месте, как розовый кенгуру, Эллисон.
Когда я допивал пиво, ко мне подошла женщина средних лет в фартуке на широких бедрах.
– Тебе принести меню, дорогуша? – спросила она с горным акцентом.
Хотя последний раз я перекусывал парой пакетиков с вяленым мясом и банкой газировки несколько часов назад, еще в дороге, я не был особо голоден. Но я знал, что есть надо.
– Можно мне салат? – попросил я.
– Ой, сладкий, давай притворимся, что ты этого не говорил, – сказала официантка.
– Хорошо, давайте притворимся, что не говорил. Что вы порекомендуете?
– Я принесу тебе еще пива, дорогуша, и мое любимое блюдо. Его даже нет в меню.
– Звучит чудесно. Можно я задам вам один вопрос?
– Конечно.
Я показал ей твою фотографию в моем сотовом. Владелец мотеля не горел желанием мне помочь, когда я начал задавать вопросы о своей жене, поэтому я сказал:
– Это моя сестра. Она была здесь в октябре. Остановилась в мотеле на холме на две ночи. Вы ее случайно не узнаете?
Официантка положила мясистые руки на стол и наклонилась к моему телефону так близко, что ее маленький курносый носик почти касался экрана. Она прищурилась, разглядывая фотографию.
– Прости, дорогуша. Я ее не узнаю.
– Хорошо, спасибо.
– С ней что-то случилось? Она пропала?
– Да.
Она прикрыла рот одной рукой, а вторую опустила мне на плечо.
– О боже. Какой ужас.
Меня бросило в жар, я почувствовал себя загнанным в угол. Зря я проделал весь этот путь сюда в поисках чего-то темного.
– Ты верующий человек? – спросила официантка.
– Не особо.
– А Он здесь, не важно, веришь ты в Него или нет. И я верю, что Он позаботится о твоей сестре, где бы она ни была.
– Спасибо. Это хорошо.
Ее лицо потемнело.
– А если с ней что-то произошло, то не сомневайся, она в Его теплых объятиях. Когда Господь говорит нам: «Пойдем со мной», у нас нет выбора. Нам надо идти. И Он хранит нас там и утешает.
На это я ничего не ответил и лишь смотрел на нее.
Она сжала мое плечо и пошла к бару.
На ужин был шницель по-болонски, который оказался на удивление вкусным. Возможно, из-за того, что пожалела меня, официантка принесла мне целый кувшин пива бесплатно. Я не собирался выпивать его целиком, но в итоге так и сделал, и где-то около полуночи побрел обратно на парковку с кружащейся головой и ощущением, что мои кости стали на два размера больше, чем нужно моему телу. Поскольку я не был уверен, что смогу уберечь «Хонду» от столкновения с деревом, я вызвал другого Аарона, который повернул ключ зажигания, включил нужную передачу и с должной аккуратностью проехал весь обратный путь до мотеля «Валентайн».
Мужчина, который зарегистрировал меня в мотеле ранее в тот вечер, стоял снаружи, под мерцающей розовыми огнями вывеской мотеля, и курил сигарету. Я помахал ему рукой, вылез из машины и полез в карман куртки за ключом от своего номера.
– Мистер Деккер, – позвал он.
– Доброй ночи.
– Сэр, – сказал он, подходя ко мне в темноте.
Я остановился, не вынимая руки из кармана.
– У меня красное лицо? – спросил он.
– Скорее розовое, – ответил я, кивнув в сторону светящейся вывески.
– Я хочу сказать, что ошибся ранее. Я поговорил с женой, и оказалось, что она действительно заселяла в октябре женщину по имени Эллисон Деккер.
– Она уверена?
– Она описала ее в деталях. Сказала, что на ней были солнечные очки и французский головной убор, – он обвел пальцем вокруг своей головы. – Красный берет.
На следующее утро, прежде чем отправиться домой, я поговорил с женой владельца мотеля. Она была худая, как амфетаминовая наркоманка, женщина с узким лицом и неправильным прикусом. Ее длинные рыжевато-коричневые волосы были заплетены в косу, спускавшуюся до поясницы. Казалось, что сильный ветер вот-вот унесет ее в стратосферу.
– Я хорошо ее запомнила, потому что она не была похожа на тех, кто обычно сюда приезжает, – сказала женщина.
Мы с ней курили на парковке, пока ее муж, чертыхаясь, копался под капотом своего пикапа всего в нескольких ярдах от нас.
– На ней был красный берет и хорошая обувь. Она сказала, что у нее сломалась машина и ей нужно где-то переночевать, пока ее не починят.
– С ней был кто-нибудь? Какой-нибудь мужчина?
– Я никого не видела, – ответила она, но потом махнула в сторону ряда дверей в конце парковки. – Но к ней мог прийти кто угодно. И я бы этого не узнала, мистер Деккер.
Я окинул взглядом длинное здание. Мое сердце бешено колотилось в груди.
– В каком номере она останавливалась?
– В четвертом, – ответила она. – В том же номере, где вы ночевали прошлой ночью.
Когда я вернулся в Харбор-Виллидж, было уже поздно. На нашей улице было темно, но во всех окнах нашего таунхауса горел свет. Когда я вошел, то заметил, что в спешке оставил включенным и телевизор.
Нет, не телевизор, а эта гребаная хоккейная шайба «Алекса» проигрывала твой любимый плейлист восьмидесятых. Джордж Майкл сообщал мне, что я должен верить[147].
Я выключил колонку, затем обошел весь дом, выключая везде свет. У меня болела голова, желудок был словно отлит из свинца, и все же все мое тело казалось пугающе невесомым. Наверху горел свет. Я выключил и его, а затем встал под обжигающие струи воды в ванной. Когда я закрыл глаза, в моей голове возник твой образ, Эллисон. Я прогнал его. Я должен остановиться. Иначе я сойду с ума.
После душа я забрался в постель и просто лежал в темноте, глядя на лунный свет, проникающий сквозь окна спальни. На этот раз, когда я закрыл глаза, сквозь мои веки просочился неоново-розовый свет вывески мотеля. Поэтому я снова открыл их.
В гардеробной горел свет.
Я встал с кровати и направился к двери в гардеробную. Все было тихо, если не считать шума крови, стучащей у меня в ушах, и слабого, похожего на звук флейты свиста, доносящегося из моей левой ноздри.
Я приоткрыл дверь гардеробной еще немного, заглянул внутрь и был напуган фигурой, стоящей у дальней стены и окруженной нашей одеждой. Это был я, вернее, мое отражение в овальном зеркале.
Светильник на потолке зашипел, замигал, но не погас.
Когда я снова посмотрел вниз, то обнаружил, что смотрю на твой сундук. И не только на твой сундук, но и на замок, который ты навесила на него совсем недавно. После твоей смерти я совсем забыл об этом чертовом замке.
Накладка была прикручена к крышке изнутри, так что я не смог бы разобрать ее отверткой. Без ключа к замку я открыл бы сундук, только разбив его. У меня защемило сердце от этой мысли, но я всерьез рассматривал такую возможность. Сундук был довольно прочным, поэтому для того, чтобы разломать его, потребовалось бы что-то посерьезнее, чем обычный молоток. Топор? У нас ведь был он в сарае?
Я собрался выйти из гардеробной, уже представляя, как разрубаю твой сундук в щепки, когда что-то привлекло мое внимание и заставило меня замереть.
На мраморном пьедестале лежал маленький латунный ключик. Я уставился на него, не веря своим глазам, потому что был уверен,
– Да здравствует мраморный пьедестал, – сказал я и взял ключ.
Он с легкостью вошел в замок. Когда я его повернул, замок открылся.
Я открыл ее.
Первое, что я увидел, открыв сундук, был аккуратный ряд завернутых рождественских подарков, разложенных на коврике из сложенных свитеров. Острая боль пронзила меня насквозь, настолько сильная, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я по одному вынимал подарки и свитера из сундука, складывая их в кучу рядом с собой на полу гардеробной, и остановился только тогда, когда увидел первую из вещей, которые ты прятала под ними.
Пистолет.
Мои знания об оружии ограничивались тем, что я читал в книгах или видел по телевизору. Это был револьвер в черном корпусе с рукояткой из орехового дерева. Стальной ствол поблескивал в свете лампы. Я присел на корточки, рассматривая эту штуку, и по моему затылку поползли мурашки. Меня бы меньше удивило, если бы, открыв крышку, я обнаружил внутри гремучую змею. То, что эта штука находилась в нашем доме, – то, что она лежала здесь, а я не знал об этом, – было настолько невероятно, что я засомневался, не сплю ли я наяву. Ты всегда была против огнестрельного оружия в доме. Даже после серии ограблений в Харбор-Виллидж в прошлом году ты отказалась от мысли приобрести пистолет для самообороны.
Я взял револьвер, повертел в руках. Даже просто держать его было опасно, как ядовитую змею. Я открыл барабан. В нем не оказалось патронов, но это не избавило меня от беспокойства. Я стоял на коленях, держа эту штуку в руках, и гадал, почему она здесь и почему ты мне о ней не рассказала. Интересно, могло ли все сложиться по-другому, если бы пистолет был у тебя с собой в тот день в торговом центре…
Я положил пистолет поверх груды свитеров, снова полез в сундук и достал прямоугольную картонную коробку с патронами 38-го калибра, которую ты спрятала между двумя сложенными афганскими одеялами. По всему моему телу пробежала волна неприятного жара. Я поставил коробку с патронами на пол, затем вытер вспотевшие ладони о бедра.
Лампочка над моей головой несколько раз мигнула. Азбука Морзе, которую я не мог расшифровать. Аромат твоих духов Tommy Girl заставил меня обернуться и окинуть взглядом нашу спальню, словно в ожидании твоего невозможного возвращения. Я ждал. Я умолял тебя об этом. Стоя на коленях на полу гардеробной, я молился. Как только мышцы на моих бедрах начали болеть, я отвернулся. Лицо стало горячим, руки дрожали, словно ледяное копье пробрало меня до мозга костей.
Я вынул одно из покрывал и обнаружил под ним прозрачный пластиковый пакет, в какие упаковывают простыни и одеяла. Но в этом пакете не было ни простыней, ни одеял. Из пакета на меня смотрело перепачканное личико куклы.
Я расстегнул молнию на пакете и вытащил куклу. У нее было тканевое туловище, а голова и конечности резиновые. Только у этой куклы не хватало рук, как будто они были оторваны от туловища. Кукла была старой, пахла смертью, а обтянутое тканью тело приобрело серовато-зеленовато-коричневый оттенок застарелого синяка. У куклы не было одного глаза; когда я перевернул ее, оставшийся глаз закрылся. Я положил куклу обратно в пакет, но ее запах все еще ощущался на моих руках.
Еще кое-что было спрятано на дне твоего сундука, Эллисон, под старой простыней. Я вынул из сундука оставшееся содержимое, взмахом фокусника сдернул простыню и увидел толстую папку-гармошку, перетянутую несколькими резинками. Пистолет шокировал меня, но что-то в этой толстой папке выбило меня из колеи на более глубоком уровне, заставив насторожиться ту область мозга, которая роднит нас с рептилиями. Область, которая умеет распознавать опасность.
Я достал папку из сундука, поражаясь ее толщине и весу, и положил себе на колени. Мне пришло в голову, что там может быть все что угодно: рабочие документы, налоговые отчеты, любовные письма от бывших, аттестат, оригиналы твоих статей в газетах, для которых ты писала внештатно, или доказательства моих глупых подозрений в твоей неверности. Практически все что угодно.
Но на самом деле в этой папке, конечно же, лежали истории мертвых.
Внутри папки-гармошки лежали шесть отдельных файлов, скрепленных большим зажимом. У каждого файла была титульная страница – один белый лист офисной бумаги, на котором были напечатаны имя, дата и место:
МАРГО ИДЕЛЬСОН (2006) – Норфолк, Виргиния
ШЕЛБИ ДЭВЕНПОРТ (2008) – Бишоп, Северная Каролина
ЛОРЕН ЧЕСТЕЙН (2011) – Вайнленд, Нью-Джерси
МЕГАН ПОЛЛОК (2013) – Уайтхолл, Делавэр
ГАБРИЭЛЬ КОЛСОН-ХОУ (2016) – Порт-Тобакко, Мэриленд
ХОЛЛИ РЕНФРОУ (2018) – Фернис, Западная Виргиния
От одного вида этих имен змея страха свернулась клубком в центре моего тела. Эти имена ничего для меня не значили, и я не понимал контекста… но какая-то внутренняя часть меня тревожно зашевелилась, как только я их прочитал.
К каждому файлу были подшиты газетные статьи и истории, распечатанные из интернета, об убийствах обладательниц этих имен, которые оказались девочками-подростками. На некоторых страницах были черно-белые фотографии жертв: улыбающиеся школьницы с завитками светлых волос и тонкими ожерельями на ключицах, у нескольких на зубах были брекеты. На распечатках карты ты написала красным маркером расстояние до различных маленьких городков на восточном побережье, городков, названия которых были мне незнакомы и которые казались такими же далекими, как самые отдаленные спутники. Сильнее всего меня взволновали многочисленные заметки, сделанные твоим почерком, которые соответствовали каждому конкретному убийству, – страницы, вырванные из блокнотов на спирали, с бахромой на полях на месте отрыва, или длинные листы желтой писчей бумаги. В твоих заметках были имена и номера телефонов людей – сотрудников правоохранительных органов, родственников жертв и многих других. Некоторые из этих заметок были взяты из интервью, которые ты брала у этих людей. На большинстве страниц в правом верхнем углу были написаны даты. К своему ужасу, я осознал, что ты занималась этим, когда мы были уже женаты, а я ни о чем не подозревал. Но еще больше меня шокировали заметки, сделанные
И в дополнение ко всему этому в глубине души меня терзало чувство вины. Когда я наткнулся на ту квитанцию из мотеля, мои мысли сразу же обратились к супружеской неверности, но Джули Самтер оказалась права –
Я потратил немало времени на изучение этих файлов, внимательно прочитал распечатки и все твои рукописные заметки. Мне пришло в голову, что эти материалы могли быть причиной того, что ты стерла данные с жесткого диска своего ноутбука, хотя я и не мог понять почему. Что бы это ни было, ты становилась все более одержимой, на заметках в недавних файлах твой почерк стал еще неразборчивей и беспорядочней, чем обычно. В частности, я нашел лист желтой писчей бумаги, засунутый между двумя файлами с последней датой. Я уставился на него, не в силах понять, что именно я вижу и как это соотносится с другой информацией, которую ты собрала в этих файлах. Как будто кто-то писал в состоянии фуги или будучи одержимым духом, одна и та же фраза была яростно нацарапана снова и снова, словно кричала со страницы:
Меня поразила не только загадочная природа фразы или ярость, с которой она была написана, но и уверенность в том, что я где-то слышал ее раньше. Тем не менее для меня она было бессмысленной, словно строка из незнакомого стихотворения.
Я перевернул страницу и увидел, что фраза повторяется на другой стороне, а рядом рисунок, который лучше всего можно описать как гистограмму без каких-либо делений: шесть прямоугольных столбцов разного размера, расположенных в ряд, как будто кто-то переставил клавиши ксилофона.
Лампочка над моей головой снова зашипела и погасла. Я уставился на нее, затем отвел взгляд; остаточное изображение лампочки, словно рана, расплывалось в центре моего зрения.
– Я не понимаю, какого черта она делала, – сказал я Биллу Дювани однажды днем, когда мы сидели за ланчем в ресторане в центре Аннаполиса. Он уже почти две недели упорно приглашал меня куда-нибудь пообедать, что было проявлением вежливости и, полагаю, желанием убедиться, что я справлюсь без тебя. Это было любезно с его стороны, и я не мог разглядеть у него никаких скрытых мотивов, но избегал встречи, потому что сомневался, что у меня хватит сил надеть маску и с кем-то общаться. Особенно с человеком, с которым меня связывала только ты, Эллисон. Но в конце концов я все-таки уступил. И, как оказалось, именно у меня был скрытый мотив. Если и был на свете человек, который мог бы пролить свет на твою одержимость, то это твой начальник, журналист, для которого что-то подобное, каким бы мрачным оно мне ни казалось, могло иметь хоть какой-то смысл.
– Конечно, неожиданно то, что она вела это расследование, но ничего необычного в этом нет, – сказал Билл. Перед ним на столе лежала папка-гармошка со всеми собранными тобой материалами. Он изучил газетные вырезки и рукописные заметки с хладнокровием кардиохирурга, но теперь выражение его лица смягчилось.
– Да ладно тебе, Билл. Ты серьезно считаешь, что не было ничего необычного в том, что моя жена ездила во все эти места, говорила со всеми этими людьми, копами и остальными? Задавала вопросы о нераскрытых убийствах? И за все это время ничего мне не рассказала. Она делала это за моей спиной и скрывала все от меня как какой-то… Даже не знаю…
– Как какой-то репортер, – закончил за меня предложение Билл.
– Да, но ты не платил ей за это расследование. Оно не было связано с ее работой.
– Может, это было ее хобби. Куча людей мнят себя детективами. Находят нераскрытые дела и пытаются расследовать их, роясь в интернете.
– Она не просто рылась в интернете. Она ездила в те места. Я проверил квитанции из отелей, некоторые даты совпадают с теми днями, когда меня не было в городе. Она ждала, когда я уеду, чтобы снова приняться за свое расследование. А некоторые даты относятся ко времени до нашей встречи. И это еще не все. Вот первое убийство, – я достал файл из папки. – Жертва Марго Идельсон. Ее убили в Норфолке, штат Виргиния, в 2006 году. Эллисон тогда было семнадцать лет, Билл.
– Кто сказал, что она делала эти заметки сразу после преступлений? Может, она заинтересовалась убийствами только год назад.
Я покачал головой.
– Не думаю. Даты на некоторых заметках говорят об обратном.
Даже если не обращать внимание на даты, что-то в них передавало твою непосредственную вовлеченность. Хотя у меня не хватало ума понять, почему мне так кажется. Возможно, все дело в интуиции.
– Что ж, Аарон, как бы то ни было, Эллисон унесла ответы на эти вопросы в могилу, – сказал Билл. – Какое это теперь имеет значение?
Я понизил голос и добавил:
– Она купила пистолет, Билл. Револьвер. Он был спрятан в сундуке в нашей гардеробной, вместе с этими материалами.
Брови Билла взметнулись к редеющей линии роста волос.
–
– Когда в нашем районе произошла серия ограблений, я предложил ей купить пистолет для самообороны. Она не захотела даже думать об этом. Начала приводить статистику о владельцах оружия, случайно застреливших своих супругов. И вот она покупает пистолет и скрывает это от меня. Я не понимаю.
– Может, она купила его не для защиты дома, – предположил Билл, – а для самозащиты? Мало ли что могло произойти в дороге.
– Боже, – пробормотал я. – Кажется, я ее совсем не знал.
– Думаю, вы все преувеличиваете, потому что вас сейчас переполняют эмоции. Смерть Эллисон оказалась внезапной, Аарон. Насильственной. И вы зациклились на этих материалах, чтобы сохранить свою связь с ней.
Билл взял в руку стакан с водой и нахмурился, уставившись на пятно на ободке, похожее на след от чьей-то розовой губной помады.
– Может, она писала книгу, – предположил он, поставив грязный стакан на стол. – Узнала о нескольких нераскрытых убийствах несчастных девочек и решила написать о них. Может, она надеялась, что о них не забудут. Это похоже на тему для ее газетной колонки, только масштабнее. Если хотите знать мое мнение, это звучит как то, что могла бы сделать Эллисон.
Чистая правда. Я снова вспомнил о нашем третьем свидании, когда ты сломала весло о голову того парня за то, что он был груб со своей девушкой. Это
– Если она действительно писала книгу, то почему мне не сказала? Я бы ее поддержал.
– И не были бы против того, что она ездит по всем этим местам с пистолетом в сумочке, ночует в одиночку в мотелях и берет интервью бог знает у кого?
– Конечно. Я же не какой-то там шовинист, – произнеся эти слова, я засомневался в том, что меня бы это устроило. – А если дело не в книге? Чего она ждала? Первые убийства произошли больше десяти лет назад. Она могла бы давно написать о них.
Подошел официант и поставил перед Биллом коктейль «Манхэттен», а передо мной диетическую содовую. Билл хмуро взглянул на мой безалкогольный напиток. Когда официант ушел, я порылся в папке и достал лист желтой писчей бумаги, на котором с обеих сторон было нацарапано
– Еще вот это, – сказал я, передавая листок Биллу. – Эта фраза вам знакома? Вы слышали ее раньше?
Он внимательно изучил одну сторону листка, потом вторую.
–
– Да, в самом последнем файле.
– Может, это строчка из какой-нибудь песни? Вы пробовали ее загуглить?
– Да. Ноль результатов. Это не строчка из песни. В интернете такой фразы нет.
– Может, это просто бессмысленная фраза, которая засела у нее в голове? Похоже на бессознательное письмо. Журналисты часто делают разные наброски на полях. Я сталкиваюсь с этим каждый день. Видите? – он указал на гистограмму. – Просто каракули. – Он вернул мне лис-ток и спросил: – Почему эта фраза так вас беспокоит?
– Потому что я где-то ее уже слышал. Но не могу вспомнить где. Она мне знакома. Эти слова что-то значат. Но я не знаю, что именно.
– И что вы собираетесь делать? Вы не можете спросить у нее. Вы больше
Я глубоко вздохнул. Мой взгляд упал на файлы с делами умерших девушек, разложенные на столе, на смятый лист желтой бумаги с этой жуткой фразой.
– Последние несколько месяцев у нас были проблемы, – тихо сказал я. – Эллисон стала холодной, отдаленной. Ее мучила бессонница. Что-то ее беспокоило, и это отразилось на нашем браке, но она не рассказывала мне, что происходит. Если дело действительно в этих файлах, то я хочу это знать. Билл, я должен знать, что именно ее от меня оттолкнуло.
– У вас завышенные ожидания, – сказал Билл и грустно на меня посмотрел.
Я чувствовал себя встревоженным и выбитым из колеи. Я сказал Биллу, что выйду покурить, и, извинившись, встал из-за стола. Мой поход от столика к тротуару напоминал альпинистскую экспедицию. День был холодный, небо окончательно посерело и затянулось грозовыми тучами. Я курил, наблюдая за проезжавшими мимо автомобилями. По улице прогуливалась группа туристов; я все ждал, что ты появишься среди них, с горящими глазами, лучезарной улыбкой, вьющимися темными волосами, обрамляющими твое лицо. К тому времени, как я докурил сигарету до фильтра, на ветровых стеклах припаркованных вдоль обочины машин образовался узор из дождевых капель.
Вернувшись за наш столик, я увидел, что Билл Дювани снова изучает твои материалы. Но на этот раз его интересовали не твои заметки и не статьи из интернета. Лица всех шести убитых девушек смотрели на меня, и это было настолько трагично, что я остановился рядом со стулом Билла и уставился на них поверх его плеча.
Билл поднял на меня взгляд.
– Что вы видите? – спросил он.
– Трагедию, – ответил я.
– Присмотритесь внимательнее.
Я смотрел на фотографии, но никак не мог понять, что он имеет в виду.
– Система, – сказал Билл. –
– Типаж чего?
– Типаж жертвы.
Я посмотрел на него.
– Садитесь.
Я подвинул стул к его стороне стола и сел.
– Все они молодые привлекательные блондинки, – сказал Билл. – Может, между этими убийствами есть связь.
– Связь? – переспросил я. – Вы имеете в виду серийного убийцу?
– Я не полицейский детектив, – сказал он. – Если бы в статьях содержалась информация о причине смерти девушек, то связь между убийствами была бы более очевидна. Но посмотрите на них, взгляните на их лица.
– Господи Иисусе, – пробормотал я, мой взгляд перескакивал с одной фотографии на другую. Действительно, сходство между ними было поразительным. Почему я раньше этого не увидел? – Господи Иисусе, Билл. Что мне со всем этим делать?
– Кто самая недавняя жертва?
Я указал на одну из фотографий.
– Холли Ренфроу, была убита прошлой осенью. Семнадцать лет. Проживала в Фернисе, Западная Виргиния. В газетных статьях о причине ее смерти не упоминается, только то, что полиция подозревает убийство. Но Эллисон в своих заметках написала, что Ренфроу утопили.
Билл с ухмылкой наблюдал за мной.
– Что? – спросил я.
– Вы внимательно изучили материалы, – ответил он. – Похоже, одержимость Эллисон передается вам.
– Я в этом не уверен.
– Любая одержимость нуждается в одержимом, – сказал он. – В любом случае, на вашем месте я бы отвез эти материалы в полицию Ферниса. Пусть они сами во всем разберутся.
Я задумался над его советом. Мой взгляд остановился на фотографии Холли Ренфроу. В файле была ее фотография получше, цветная, полученная тобой, быть может, от родственников Холли. Но почему-то из-за этого черно-белого снимка у меня перехватило дыхание.
– В чем дело? – голос Билла прозвучал словно издалека.
– Думаете, Эллисон хотела бы, чтобы я поступил именно так? Отнес все материалы в полицию?
– Почему нет?
– Потому что, насколько мне известно,
– Что вы имеете в виду? Во всех шести файлах есть записи о разговорах с полицейскими.
– Да, но об
– Что ж, – сказал Билл, – этого вы у нее узнать не можете, так что вам остается положиться на собственное чутье. Делайте то, что считаете правильным, Аарон.
Я ничего на это не ответил. Я думал о лампочке в шкафу, которая то включалась, то гасла, пока я сидел на полу и изучал содержимое твоих секретных досье. В нервном центре моего сознания другой Аарон открыл глаза и произвел расчеты. На время меня успокоил знакомый звук его надежного механизма, который снова зазвучал у меня в голове. И вот так, внезапно, все стало предельно ясно: воспоминание о чем-то, что ты мне показала, о чем-то глупом и бесполезном, о чем-то, что может помочь человеку, мучимому привидениями, пообщаться с призраком и найти ответ, который он ищет. Другой Аарон попятился назад, поклонившись, как сэнсэй, и растворился в тенях моего сознания.
В самом начале нашего знакомства ты показала мне одну вещь, которую я никогда не забуду, Эллисон. Одну игру. А как еще ее назвать? Игру, которую ты показала мне всего один раз, но которая не выходила у меня из головы после твоей смерти. Символ тебя и всего, что ты оставила после себя.
В тот вечер ты отвезла нас на ужин с твоими коллегами, и мы корчили друг другу рожи через весь зал, чтобы рассмешить друг друга. Все происходило в доме Билла и Морин Дювани, красивом кирпичном здании в стиле Тюдоров, возвышающемся над Чесапикским заливом. Чем сильнее напивались гости, тем громче становились их голоса и развязнее языки. Я с благоговением наблюдал за этими людьми, пытаясь понять природу твоих отношений с ними и то, каким образом твоя замкнутость и пещерная глубина сочетаются с их неистовой натурой.
В какой-то момент вечера на крыльце появилась женщина, одетая в разноцветные шелковые одежды и с тюрбаном в цветочек на голове. На всех ее конечностях позвякивали украшения, а при ходьбе она издавала звуки, похожие на щелканье кастаньет. Это была мадам Голганор, провидица, возница колесницы космоса. Крепкая краснолицая женщина, она выпила несколько коктейлей, рассказала несколько скабрезных анекдотов и в конце концов уселась за обеденный стол перед хрустальным шаром, на деревянной подставке которого отчетливо виднелась надпись «Сделано в Китае». За рюмку бурбона она делилась мудростью; за рюмку ржаного виски она раскрывала секреты Вселенной; за бокал «Тома Коллинза» и кусок торта она предсказывала вам, что ждет вас в будущем.
Все твои коллеги по очереди общались со все более пьянеющей мадам Голганор. Одних ожидало богатство, а других – настоящая любовь на обозримом горизонте. Признаю, она была той еще штучкой, и ее непристойные реплики между сеансами только добавляли абсурдности происходящему.
Когда настала твоя очередь, ты отказалась. Никто не стал тебя заставлять, и вместо этого переключились на меня.
– Давайте, Аарон, – Билл Дювани похлопал меня по спине. Он раскраснелся, и я чувствовал запах алкоголя, который просачивался через его поры.
Я сел за стол напротив мадам Голганор. Она провела унизанными драгоценностями пальцами по хрустальному шару. Поначалу мое будущее, как и следовало ожидать, было туманным, но затем глаза мадам Голганор расширились, ее красные, похожие на клоунские, губы сложились в круг, все воскликнули: «Уууууу!» – а затем провидица подняла свой короткий указательный палец. В комнате воцарилась тишина.
– Вижу… Вижу… – произнесла она, закрыв глаза. Ее руки плыли над стеклянным шаром. – Вижу…
– Ууууу! – воскликнули собравшиеся.
– Женщину… в красном берете, – сказала мадам Голганор. – Она здесь, но ее образ размыт. Она пытается заговорить. Она хочет вам что-то сказать. Боюсь, для того чтобы открыть вашу судьбу, мне понадобится дополнительное возлияние.
Кто-то поставил перед ней бокал. Мадам Голганор распахнула глаза и осушила его одним глотком, словно приговоренный к расстрелу у стенки.
– Ах, – воскликнула она и снова закрыла глаза. – Вот, вот, да, ее образ размыт, но я слышу, как она предостерегает вас, Аарон Деккер. Именно это она и хочет сделать, предостеречь вас.
– Ууууууу! – воскликнули собравшиеся.
– Предостеречь от чего? – спросил я, решив ей подыграть. Я видел, как ты грустно улыбалась мне с другого конца зала, держа бокал красного вина.
– Женщина в красном берете говорит: «Не. Открывай. Дверь».
– Уууууу! – воскликнули собравшиеся.
– Какую дверь? – спросил я.
Но тут с лицом мадам Голганор произошло нечто странное. Его черты застыли. Когда она открыла глаза, ее взгляд оказался неожиданно трезвым и испуганным. Она посмотрела на свой хрустальный шар, затем на меня, а затем снова на свой хрустальный шар. Потом она оживилась, захлопала в ладоши и закричала:
– Жил-был человек с Нантакета![148]
Наконец, ты сказала остальным, что плохо себя чувствуешь, и мы с тобой убрались оттуда к чертовой матери. Вместо того чтобы разойтись по домам (это было еще до того, как мы стали жить вместе, помнишь?), ты отвезла меня в парк развлечений, где мы, наряженные для званого ужина, дважды прокатились на всех аттракционах. Потом ты выиграла для меня плюшевую панду, метко накинув несколько колец на бутылочное горлышко. Затем ты отвезла нас в Манрезу, старый иезуитский монастырь, перестроенный в дом престарелых на реке Северн. Ты вела машину по узкой просеке между деревьями, пока мы не выехали на ровную площадку с видом на реку. На другом берегу реки огни Аннаполиса горели, как натриевые лампы. Я думал, что ты припаркуешься лицом к воде, но ты этого не сделала. Ты крутанула руль и развернула машину так, что река и эти неясные точки света оказались у нас за спиной, а мы оказались лицом к узкой расщелине в лесу, через которую ты только что нас везла.
Ты выключила двигатель и фары.
Я подвинулся к тебе, поцеловал лицо и шею.
– Это была чудесная идея, – пробормотал я, не выпуская изо рта твою нижнюю губу.
– Пересаживайтесь назад, мистер, – сказала ты, уже перелезая через консоль и протискиваясь между двумя передними креслами.
Не медля ни секунды, я полез за тобой, одновременно стаскивая свои брюки. Наконец, я рухнул на заднее сиденье, прямо на тебя. Наши разгоряченные тела сплелись в клубок. На тебе было вечернее платье, застегнутое на молнию на спине. Я пытался расстегнуть его.
– Забей, – выдохнула ты в мое ухо и задрала подол выше бедер.
После мы свернулись калачиком на крошечном заднем сиденье, как пара ленивых котят. Я немного задремал, убаюканный звуком твоего дыхания, и проснулся только тогда, когда ты высвободилась из моих объятий и забралась обратно на водительское сиденье. Я натянул штаны и последовал твоему примеру, измученный, слабый, но довольный, и каплей плюхнулся на пассажирское.
Ты провела рукой по запотевшему ветровому стеклу. На стекле появилась черная дуга.
– Знаешь, у меня есть красный берет, – сказала ты.
– Да, но ты не призрак.
– Кто сказал, что призраки привязаны к конкретному времени? Что, если они могут путешествовать во времени? Что, если, когда ты становишься призраком, это означает, что ты всегда им был, и ты можешь отправиться куда угодно, не стесненный пространством и временем?
– То есть ты восстала из мертвых, чтобы передать мне сообщение на званом ужине, на котором ты сама присутствовала, вполне себе живая? – спросил я.
– Призраки путешествуют во времени, – повторила ты.
– Может, так оно и есть.
– Ты слышал о Кровавой Мэри?
– О коктейле?
– Об игре, дурачок. Неужели ты в детстве в нее не играл?
– Это когда нужно посмотреть в зеркало и трижды произнести ее имя?
– Да, только в моем детстве мы его произносили пять раз.
Но твоя игра была не совсем похожа на Кровавую Мэри. Ты назвала ее как-то по-другому. Кажется, «Призраки в свете фар»? Да, точно. Ты объяснила мне правила, хотя правил как таковых у этой игры не было. Ты сама так сказала:
– Правил никаких нет. Просто доверься своему чутью.
Игра заключалась в том, чтобы сидеть в тишине и смотреть в темноту перед собой. Убедить себя, что там есть призрак. Представить, что призрак стоит прямо за пределами вашего поля зрения, сливаясь с тенями и деревьями, темная фигура в ночи. Мысленно представить себе этого призрака и заставить свои глаза увидеть его. Потом,
– Итак, на счет «один», – сказала ты и включила фары.
Свет залил деревья впереди. Заросший лесом проезд, по которому мы приехали, казалось, раскрылся, словно врата в бездну.
– Видел? – спросила ты.
– Призрака?
– Ты никого не увидел, ведь так?
– Нет.
Мой ответ тебя не расстроил.
– Давай попробуем еще раз.
Наверное, мы около часа сидели там той ночью и то включали, то выключали фары, Эллисон. Наконец, я вскрикнул, топнул ногой и указал во тьму:
– О боже, там призрак, посмотри на него, боже, сейчас он набросится на нас!
Ты рассмеялась и хлопнула меня по руке, но продолжила вглядываться в дымку, клубившуюся в свете фар.
– Что? – спросил я. – Что ты увидела?
– Две фигуры, – сказала ты тихо. – Они держались за руки. Всего мгновение, а потом исчезли.
Я проследил за твоим взглядом. На мгновение я даже убедил себя, что там, в темноте, парят какие-то фигуры, перемещающиеся вне досягаемости света фар, формы, созданные тенями, туманом и воображением. Две отчетливые фигуры, как ты и сказала. Но там, конечно, ничего не было – только клубящийся туман, сфера света и мир тьмы за ней.
Ты взяла меня за подбородок и развернула к себе, поцеловала меня и завела двигатель.
– Ты же не веришь в приведения, правда? – спросил я, когда ты везла нас через лес.
– Призраки тут ни при чем, – ответила ты. – Это игра, в которой все зависит от силы восприятия. Если ты можешь визуализировать призрака в своем сознании, то увидишь его, как только включишь фары. – Потом ты повернулась и посмотрела на меня, твои глаза расширились в притворном ужасе. – Но не дай себя одурачить, Аарон Деккер. Вокруг меня полно призраков.
– И к тому же вы, леди, просто ку-ку, – сказал я. – И смотри на дорогу, а то мы врежемся в какое-нибудь дерево.
– Ууу, друг мой, я давно того, – сказала ты.
Вспоминая ту ночь, я поехал в Манрезу и на ту площадку, откуда открывался вид на реку Северн, на этот раз на твоем «Субару». Прошли годы с тех пор, как мы приезжали сюда в последний раз, и время близилось к полуночи, поэтому мне потребовалось некоторое время, чтобы найти изрытую колеями грунтовую дорогу, которая вела через лес. На самом деле, я опасался, что за эти годы она могла зарасти и совсем исчезнуть. Но нет – фары «Субэ» выхватили узкий черный туннель, прорезающий деревья. Я крутанул руль и въехал в лес, ветки деревьев царапали по бокам машины. Пока я ехал, в горле у меня образовался комок, который постепенно увеличился до размеров виноградины, затем клубники, затем сливы. В дополнение к этому я почувствовал острую сердечную боль. К тому времени, как я выехал на плоский, поросший травой выступ, возвышавшийся высоко над рекой, мое лицо пылало, а ладони похолодели.
Я сделал то же, что и ты в ту ночь, – развернул машину в том направлении, откуда я приехал, лицом к черному туннелю среди деревьев. Затем я выключил фары. Темнота окутала меня черным плащом. В зеркале заднего вида я видел мерцающие бриллианты света на другом берегу реки.
Ты зажигала лампочку в нашей гардеробной, потому что
Я открыл глаза и начал обратный отсчет. На шести у меня сорвался голос. На трех по моей левой щеке скатилась слеза, горячая, как магма. Слово «один» вырвалось у меня хриплым шепотом.
Я включил фары.
То, что было там, в темноте, было похожим на облачко тумана, которое клубилось и, казалось, изо всех сил пыталось принять твердую форму. Я наблюдал, как оно колышется в свете фар. Вторая слеза скатилась по моему лицу. От моего дыхания запотели стекла.
Тебя там не было. Не было никакого призрака. Даже этот таинственный туман – всего лишь выхлопные газы, вырывающиеся из выхлопной трубы и клубящиеся на ветру вокруг машины.
Из моего горла вырвался всхлип. Ветровое стек-ло запотело от дыхания, и как только я протянул руку и включил обдув, на стекле, с внутренней стороны, чуть правее руля, показался отпечаток ладони. Отпечаток руки. Отпечаток твоей руки, Эллисон. Отпечаток, который, несомненно, был там в течение нескольких месяцев. Потому что думать иначе означало бы…
Влага со стекла начала испаряться, и отпечаток твоей ладони почти исчез. Я быстро выключил обдув, вентилятор свистнул напоследок и умолк.
Отпечаток задержался еще немного, а потом медленно слился со стеклом под воздействием изменения температуры и влажности внутри автомобиля.
Отпечаток руки на стекле. Протянутой в приветственном жесте руки. Как будто ты хотела позвать за собой, сказать что-то. Не просто отправить меня дальше одного…
…но пригласить присоединиться к тебе в твоем путешествии.
Фернис, штат Западная Виргиния, выглядел так, словно апокалипсис наступил и канул в лету. Городок находился всего в двух часах езды от нашего дома в Харбор-Виллидж. Но у меня было такое ощущение, что на самом деле он располагался на обратной стороне Луны. Я ехал в твоем «Субару», Эллисон, и постоянно слушал рок восьмидесятых, единственные диски, имевшиеся у тебя в машине. Меня всегда поражало твое увлечение этой музыкой. Ты ведь родилась в 1989 году. Она всегда казалась мне скучной и дурацкой, но сейчас что-то в этих сопливых мелодиях придавало мне сосредоточенности и уверенности, и – как бы слащаво это ни звучало – у меня было чувство, что ты сейчас находишься рядом со мной.
Я проехал по каменному мосту, который изгибался дугой над бурлящими водами реки Потомак сланцевого цвета. С него я мог видеть город Фернис на противоположном берегу: скопление крошечных домиков, витрин магазинов и минимум одного церковного шпиля. На заднем плане возвышались холмы, коричневые и холодные, местами соединенные окислившимися синими балками старых железнодорожных эстакад. Дымовые трубы выдыхали белый дым в затянутое тучами небо, где он запутывался, как вата, в безлистных кронах деревьев.
Сам город представлял собой центральную мощеную улицу, без всякого воображения названную Главной, которая асфальтовой лентой змеилась между холмами, спускаясь к реке. По обеим сторонам этой дороги располагались витрины магазинов – причудливые старомодные лавочки с большими витринами, яркими навесами и плакатами с веселыми приветствиями на дверях. За Главной улицей начиналась сеть грубо вымощенных дорог, поднимавшихся на холмы, где между растущей завесой весенней зелени виднелись побеленные дома. Из интернета я выяснил, что население Ферниса составляло около 250 человек, что делало его даже меньше, чем соседний Харперс-Ферри. Дважды в день здесь останавливался один из двух поездов, курсировавших между Вашингтоном, округ Колумбия, и Чикаго. В середине 1800-х годов город был известен своими мушкетными фабриками, их оставшиеся здания, похожие на небольшие кирпичные тюрьмы, были видны с западной стороны каменного моста.
За порядок в городе отвечало полицейское управление Ферниса, в котором числились три сотрудника, работавших полный рабочий день, два работавших на полставки и один гражданский служащий. Согласно твоим записям, ты была здесь прошлой осенью, после того как тело семнадцатилетней Холли Ренфроу было обнаружено местными рыбаками, заметившими что-то бледное и похожее на человека, запутавшееся в корнях дерева, упавшего в реку Потомак. Ты встретилась с шефом полиции Херцелем Лаверингом, но, судя по твоим кратким заметкам об этой встрече, я предположил, что Лаверинг был немногословен и многого тебе не рассказал. Шеф Лаверинг был высоким мужчиной с резкими чертами лица, коротко подстриженными светло-русыми волосами и глазами такого пронзительного синего цвета, что казалось, будто они вырезаны из какого-то драгоценного камня. Он был похож на морского пехотинца или на одного из астронавтов 1960-х годов. Он ждал меня за столиком в «Литейном цехе», который когда-то был настоящим литейным цехом, а теперь превратился в деревенскую закусочную, помещение которой освещали люстры, сделанные из деревянных колес.
Когда я подошел к столу, шеф Лаверинг встал.
– Мистер Деккер, – сказал он и пожал мне руку. Его рукопожатие было достаточно сильным, чтобы у меня хрустнули костяшки пальцев. – Жаль, что такое произошло с вашей женой.
За день до этого я оставил голосовое сообщение на служебном автоответчике Лаверинга – номер был написан на стикере твоим почерком, Эллисон, и прикреплен к фотокопии газетной статьи о смерти Холли Ренфроу, – в котором что-то набормотал после звукового сигнала. В какой-то момент звонок бесцеремонно оборвался, хотя это было и к лучшему. Когда Лаверинг перезвонил мне десять минут спустя, мое лицо все еще горело от смущения.
– Врать не буду, мне тяжело пришлось, – ответил я.
– Просто ужас, – сказал он, все еще сжимая мою руку. – Куда катится страна! – Он разжал хватку и махнул рукой, похожей на медвежью лапу, в сторону стола. – Присаживайтесь.
Мы сели за стол. Лаверинг был в форме, с нашивками на рукавах, на которых были изображены две винтовки, пересекающиеся линией железнодорожных путей. Через стол до меня доносился сосновый аромат его лосьона после бритья. Я представил, как ты встретилась с этим человеком, похожим на медведя гризли, – возможно, прямо здесь, в этой самой закусочной, – и с трудом смог совместить образ двух совершенно противоположных личностей, сидящих друг напротив друга.
– Здешний мясной рулет – просто фантастика, на случай если вы голодны, – сказал Лаверинг.
– По дороге сюда я заехал в «Бургер Кинг». Пожалуй, закажу чашку кофе.
– Даже лучше, – Лаверинг поднял два пальца над головой. Я обернулся и увидел худого, как жердь, облаченного в накрахмаленный белый фартук парня, который энергично закивал, стараясь угодить. Мне пришло в голову, что в таком месте, как это, к начальнику полиции относятся как к небожителю.
– Я благодарен вам за то, что вы согласились со мной встретиться, – сказал я. – Надеюсь, я не отрываю вас от чего-то важного.
Он взглянул на массивные часы – похожие носят водолазы – и сказал:
– У меня есть где-то полчаса. Хотя я мог бы ответить на ваши вопросы по телефону. И вам бы не пришлось ехать в такую даль.
– Я не против сменить обстановку.
– Чем я могу вам помочь?
– Возможно, это прозвучит немного странно, но я лишь недавно узнал о том, что моя жена была здесь прошлой осенью и что она интересовалась смертью Холли Ренфроу. Вы помните вашу встречу?
– Я много с кем встречался прошлой осенью, после убийства Холли. Сами понимаете, такое у нас не часто случается.
– Она сказала, почему приехала сюда? Моя жена?
– Почему она приехала сюда? – он удивленно приподнял бровь. – Сказала, что репортер.
– Эллисон действительно работала репортером, в районной газете в Мэриленде. Вела колонку под названием «Лучшее по версии Эллисон», в которой писала о достижениях местных подростков, пекарских ярмарках, торжественных открытиях и всяком таком.
Впервые с начала нашего разговора Лаверинг посмотрел мне прямо в глаза.
– Тогда какого черта она приехала сюда и задавала вопросы об убийстве?
– Думаю, она считала, что убийство Холли связано с другими убийствами девочек-подростков, которые она расследовала, – сказал я и положил папку-гармошку на стол. – Я нашел эти материалы в сундуке в нашей гардеробной после ее смерти. Всего шесть девочек, первое убийство произошло тринадцать лет назад. Преступления происходили в разных городках вдоль восточного побережья, с периодичностью раз в несколько лет.
– Что вы хотите сказать? – спросил Лаве-ринг.
– Я хочу сказать, что, быть может, убийство Холли Ренфроу – дело рук серийного убийцы.
Подошел официант, держа в каждой руке по кружке дымящегося кофе, и поставил их на стол.
– Пожалуйста, шеф, – сказал он. Его голос был пронзительным, как звук деревянной флейты.
– Эй, Тайлер, как твоя мама?
– О, она чувствует себя лучше. Гораздо лучше. Но ноги все еще болят. – Тайлер перевел взгляд на меня и извиняющимся тоном сообщил: – Ей заменили оба колена. – Потом он поморщился, как будто разделял боль своей матери.
– Передавай ей мои наилучшие пожелания, – сказал Лаверинг, даже не взглянув на него. Все это время он смотрел на меня, и я не мог разгадать его мысли.
– Конечно. Принести вам что-нибудь еще? Может, меню?
– Спасибо, не надо, – ответил Лаверинг и начал один за другим разрывать пакетики с сахаром и высыпать их содержимое в кофе.
Официант неловко поклонился и удалился.
Лаверинг продолжал смотреть на меня пронзительным взглядом.
– Насколько я понимаю, моя жена не поделилась с вами своей гипотезой, когда была здесь?
– Нет, сынок, не поделилась.
– Может, вы решите, что это звучит безумно, но Эллисон всегда была кем-то вроде… защитника потерпевших, как говорится.
Я снова вспомнил наше третье свидание, Эллисон, и то, как ты врезала веслом тому козлу на парковке «Доксайдера».
Лаверинг сложил руки на груди и откинулся на спинку стула. Я не ожидал, что он воспримет твою гипотезу в штыки. Наверное, решил, что я выжил из ума. Я прочистил горло и продолжил:
– Послушайте, в этой папке есть информация обо всех шести убийствах, включая убийство Холли. И там не только распечатки из интернета. Эллисон съездила во все эти города и поговорила с людьми. То же самое она делала и здесь. Вы были не единственным человеком в Фернисе, с которым она общалась после убийства Холли. Моя жена тратила на это расследование время и силы. И она обнаружила связь, которую не заметили полицейские. А я узнал об этом ее расследовании только после ее смерти, когда нашел все эти материалы.
– Какую связь? – спросил Лаверинг.
– Эти девочки, они очень похожи. – Я описал их, одновременно потянувшись к папке, чтобы показать ему фотографии, но его большая рука легла поверх папки, давая понять, что он предпочел бы, чтобы я не открывал ее здесь. Я убрал руку, чувствуя себя несколько обескураженным, и сказал: – Убийство Холли было последним, заинтересовавшим Эллисон. Поэтому я приехал сюда. Я не полицейский, но могу просмотреть эти материалы вместе с вами, помочь разобрать почерк жены.
Ноздри Лаверинга раздулись, когда он выдохнул:
– С кем еще ваша жена здесь говорила?
– Сейчас посмотрим… – Я еще раз потянулся к папке-гармошке, ожидая, что он снова меня остановит, но он этого не сделал. Я достал файл с материалами по убийству Холли Ренфроу, пролистал страницы с копиями газетных статей, распечатками из интернета и рукописными заметками, называя имена, которые мне удалось разобрать в твоем нечитаемом почерке. – Рита Ренфроу, как я понимаю, родственница… Холли.
– Ее мать, – равнодушно сказал Лаверинг.
– Ясно. Потом моя жена несколько раз звонила в офис патологоанатома, но не уверен, смогла ли она дозвониться и что-то выяснить. Об этом нет информации. Еще она разговаривала с рыбаками, обнаружившими тело Холли в реке. Их зовут…
– Джефф Рапп и Ричи Долан, – подсказал Лаверинг.
Я взглянул на него:
– Точно. – Потом опустил взгляд на твои заметки и продолжил: – Дальше здесь идет список друзей Холли, но неясно, говорила ли с ними Эллисон. Еще она упоминает женщину по имени Дениз Леншантен. По словам моей жены, возможно, эта женщина контактировала с убийцей Холли Ренфроу в ночь убийства, – я опять взглянул на Лаверинга, который теперь смотрел в окно. Я разглядел крошечный, тонкий, как ресничка, красный шрамик возле мочки его левого уха, где он порезался, когда брился.
– Наверное, это официантка, – сказал он.
– И она контактировала с убийцей Холли?
– Нет. Эти два случая никак не связаны. Эта Леншантен проживает в округе Гемпшир. Она связалась с нами, когда информация об убийстве Холли просочилась в прессу. Заявила, что кто-то пытался ее похитить в ночь убийства Холли. Что-то там про спущенное колесо и парня, который притормозил у ее машины около одиннадцати вечера. Но расстояние между населенными пунктами слишком большое. Гемпшир находится через три округа от нашего, а Леншантен живет где-то за Ромни, если я правильно помню, в полутора часах езды отсюда. Не укладывается во временную шкалу.
– Ясно. – Я вновь вернулся к твоим заметкам: – Здесь есть еще одно имя. Дин Партридж. Я правильно прочитал? Партридж? У моей жены был ужасный почерк.
– Черт возьми, – процедил Лаверинг, отодвигаясь от стола. Он провел грубыми пальцами по надбровным дугам.
– В чем дело? – спросил я. – Вы его знаете?
– Он один из моих, твою мать, сотрудников.
– Ой, – я попытался пойти на попятную. – Может, я ошибся. Как я сказал, почерк у моей жены просто…
Лаверинг махнул рукой.
– Забудьте, – сказал он. – Дин – племянник моей жены. Так что увольнять его я не буду, хотя есть за что. – Он отхлебнул кофе и, поморщившись, поставил кружку на блюдце. – Давайте перельем этот кофе в одноразовые стаканчики и прокатимся кое-куда. Здесь не самое подходящее место для этого разговора.
– В вечер своего исчезновения Холли Ренфроу была с друзьями на заправочной станции за мостом, – сказал Лаверинг, когда мы ехали по Главной улице в его полицейской машине. – Вы, наверное, проезжали мимо по дороге сюда. Ее друзья сказали, что они расстались около десяти, после того как она поругалась с одной из них.
– И что компания подростков делала поздно вечером на заправочной станции?
– Там стоят старые игровые автоматы, – ответил Лаверинг. – Еще они выпивали. Владелец не придавал этому особого значения. Главное, чтобы они скармливали свои четвертаки игровым автоматам.
– Это маленький городок. Вы знакомы с семьей Ренфроу? Знали Холли?
– Да. Я ходил в школу с Ритой, ее матерью. Все произошедшее сильно нас потрясло. Все мы хлебнули горя. – Он прочистил горло и продолжил: – В любом случае, подросткам здесь особо нечем заняться, особенно если у них нет водительских прав. У Холли они были, но тем вечером машина понадобилась ее матери. Холли поехала на заправку с одной из подруг, но они поссорились, девочка пошла домой пешком.
– Из-за чего они поссорились?
– Из-за парня, из-за чего же еще? Ее подруга встречалась с парнем, который нравился Холли. Сами понимаете.
Теперь мы двигались в том направлении, откуда я въехал в город, и приближались к каменному мосту. Прямо впереди открывался вид на реку Потомак, которая бурлила и пенилась, унося далеко вниз по течению бог весть что. Полицейская машина с грохотом въехала на мост и покатила по нему, пока мы не очутились в самом центре – на высшей точке арки, – откуда открывался вид на широкий простор реки.
– Спустя какое время после исчезновения Холли нашли ее тело?
– Через два дня, – ответил Лаверинг. – Патологоанатом определил, что она пробыла в воде примерно двое суток.
– Как именно ее убили? В газетных статьях не было никаких деталей.
– Она утонула.
– И почему вы решили, что это убийство, а не несчастный случай?
Лаверинг остановил машину. Небо над рекой было цвета холодного оружейного металла, вода внизу напоминала выточенный сланец. Полицейский посмотрел на меня; его глаза блестели, похожие на драгоценные камни.
– Прежде чем бросить Холли в воду, убийца связал ей руки за спиной. Когда рыбаки нашли труп, ее запястья все еще были связаны электрическим проводом.
– О господи. Я этого не знал.
– Уверен, ваша жена выяснила этот факт, учитывая, что она опросила столько людей. Неужели этого не было в ее заметках?
Я не мог понять, шутит ли он или нет, и тихо ответил:
– Нет, этих данных в ее заметках не было.
Лаверинг переместил рычаг переключения передач на парковочный режим и вышел из машины. Я положил записи на пассажирское сиденье и последовал за ним.
Мы словно находились на крыше небоскреба, настолько свирепым был здесь ветер. Лаверинг припарковался на узкой обочине. Здесь был тротуар, на котором мы стояли, и бетонная ограда, за которой открывался вид на стремнину внизу. Я заглянул за край и увидел несколько больших черных валунов, возвышающихся над белыми гребнями волн, гладких, как обсидиан. Отсюда до воды было футов семьдесят.
– Местные называют этот мост «мостом самоубийц», хотя последний раз кто-то прыгал с него в восьмидесятые, – сказал Лаверинг и указал на запад вдоль скалистого берега. – Труп нашли в миле отсюда, у западного берега реки. Тело зацепилось за корни наполовину затопленного упавшего дерева, – он пнул ногой гравий на тротуаре. – Ее мобильный нашли прямо здесь. Экран был разбит. Или это произошло случайно, когда она сопротивлялась убийце, или преступник разбил телефон специально. Известно, что данные мобильников отслеживаются, так что злоумышленник мог избавиться от улики.
– Ясно, – сказал я. Я не мог произнести ни слова больше, так как боялся, что меня стошнит.
Лаверинг показал на небо над нашими головами.
– Заметили, что здесь нет никакого освещения? На мосту нет ни одного фонаря. Как только солнце садится, здесь становится темно, как в преисподней. Наверное, здесь он на нее и напал.
Я окинул весь мост взглядом, от одного конца до другого. Его длина была не больше четверти мили. Но от высоты кружилась голова; вертиго обхватило мое горло своими холодными руками.
Лаверинг перегнулся через перила и посмотрел вниз, на бурлящие воды. Отстраненный взгляд на мгновение затуманил проницательные голубые глаза.
– Полагаю, он затащил ее в машину и отвез в другое место. Возможно, хотел изнасиловать, но патологоанатом не нашел признаков сексуального насилия. Хоть в чем-то ей повезло, правда?
Я не мог выдавить ни слова.
– Думаю, он столкнул ее в реку где-то дальше по берегу. Убийца думал, что она утонет, а тело унесет в Чесапикский залив, и его найдут не скоро. Наверное, так бы оно и было, если бы не то дерево, за которое она зацепилась.
– Почему вы уверены, что он отвез ее в другое место? Разве он не мог столкнуть ее с моста прямо здесь?
Лаверинг мотнул своей квадратной головой в сторону бетонной ограды.
– Видите валуны там внизу? Если бы ее сбросили здесь, то тело прибило бы к одному из них или оно вообще упало бы на камень. То, что ее на-шли в миле отсюда, означает, что в воду она попала уже за валунами, где река глубже. Наверное, убийца надеялся, что ее никогда не найдут.
Я обдумал его слова. Потом перевел дыхание и спросил:
– Почему вы не рассказали все это моей жене?
– Потому что, когда ваша жена была здесь, расследование еще не было завершено.
– Погодите, вы хотите сказать, что раскрыли преступление? Поймали убийцу? – удивленно спросил я.
– Можно и так сказать, – Херцель Лаверинг посмотрел на меня и грустно улыбнулся. Кончик острого носа покраснел, а в центре лба теперь выступала вена в форме вилочки.
– Не понимаю. Что вы имеете в виду?
– Дэс Хилльярд, – сказал он. – Местный педофил. Был осужден за растление двух несовершеннолетних мальчиков, когда работал в Престоне, сидел на «горе скорби».
– Что такое «гора скорби»?
– Тюрьма Хэзелтон. В общем, тем вечером его сняла камера наблюдения на заправке. Минут за двадцать до того, как Холли ушла пешком домой, он приехал на заправку, купил лотерейные билеты и банку жевательного табака. На записи видно, что он смотрит в сторону Холли и ее друзей. Вполне естественно, что я несколько раз допрашивал его по делу Ренфроу, и он начал ломать комедию. Даже прослезился пару раз. Эти педофилы с легкостью слезу пускают, когда им нужно. Это у них в крови, они как осьминоги, стреляющие чернилами.
– Он признался?
– Нет. Предусмотрительно помер.
– То есть как?
– В январе в полицию позвонила мать Хилльярда. Он жил вместе с ней. Вся в слезах, сказала, что ее сын мертв. Мы с Дином – тем самым болтливым Дином, помните его? – приехали в дом Хилльярдов на Фармингтон-роуд и обнаружили окоченевший труп в его любимом кресле. Похоже, он был мертв уже несколько дней. Мать слепая, так что одному только богу известно, сколько он просидел так, пока она не почувствовала запах. Его ноги были в шести дюймах от пола, а из вены на руке торчал шприц.
– Вот дерьмо, – сказал я.
Лаверинг почесал шею и продолжил:
– Передозировка героина. Был похож на бешеного пса с засохшей пеной вокруг рта. Еще и обмочился. Так что в доме вонь стояла жуткая.
– Но он же не признался, – возразил я.
– И без признания все было ясно, – сказал Лаверинг. – Мы нашли толстовку Холли Ренфроу в его доме.
Я открыл рот, но смог лишь выдохнуть.
– Конечно, не так чисто и складно, как мне хотелось бы, но факт остается фактом, мистер Деккер. Дело закрыто.
– И что мы теперь будем делать? – спросил я.
– С чем делать?
– С другими убийствами, – ответил я. – Вам нужно связаться с полицейскими из других городов и сообщить, что этот Хилльярд может нести ответственность за смерть всех этих девочек.
– Дэс Хилльярд никакой не серийный убийца, мистер Деккер.
– Но взгляните на расследование моей жены…
– У вас есть какие-нибудь доказательства, кроме того, что все жертвы похожи?
– Нет, но это только начало. Как я и сказал, я не детектив. Это ваше дело – вести расследование.
– У меня к вам один вопрос, мистер Деккер, – сказал Лаверинг, уперев руки в бока. – Когда произошли остальные убийства?
– Самое первое в 2006 году.
– Ну вот, видите. Хилльярда посадили в 2005 году за то, что он сотворил с теми мальчиками в Престоне. Он отсидел тринадцать лет и вышел в конце прошлого лета, за несколько месяцев до того, как его переклинило и он убил Холли. Может, ваша жена и видела какую-то связь между этим и другими убийствами, но ее попросту не существует.
– Вот черт, – сказал я.
Что-то похожее на смех подкатило к моему горлу, но в нем не было ничего веселого. Я отвернулся от Херцеля Лаверинга и оперся обеими руками о холодные бетонные перила моста. На горизонте стая птиц прочертила путь по небу цвета оружейного металла.
– Хотите знать, что я думаю, мистер Деккер?
– Да, конечно.
– Я думаю, что вы пытаетесь найти то, чего на самом деле нет. Вы просто скучаете по своей жене и пытаетесь сохранить хоть какую-то связь с ней.
– Может, вы и правы, – сказал я, не глядя на него. Мои глаза слезились от ветра, и я не хотел, чтобы он видел меня таким.
Лаверинг молчал какое-то время. Мы слушали, как ветер шелестит в кронах деревьев на берегу.
Спустя какое-то время полицейский снова заговорил:
– Дело закрыто, мистер Деккер. Если ваша жена хотела докопаться до истины, то по крайней мере насчет этого убийства она может быть спокойна.
– Спасибо, – сказал я, все еще отвернувшись. В семидесяти футах внизу шум воды напоминал белый шум телевизора. Теперь я слышал лишь его.
В японском языке есть слово «укиё», которому нет эквивалента в других языках. С японского оно переводится как «парящий мир» и, по сути, означает жизнь здесь и сейчас с полной отрешенностью от окружающей вселенной. Вот каким был для меня наш короткий и так жестоко закончившийся брак: куполом, под которым мы были полностью погружены друг в друга, и к черту весь остальной мир. Все, что мы делали, – каждую мечту, идею или прозрение, которые у нас когда-либо были, – мы делили друг с другом. Во всяком случае, я так думал. Я думал, ты чувствуешь то же самое. Я готов был биться об заклад. Но когда мы занимались любовью, ели вместе, валялись на диване и смотрели фильмы, а осенними вечерами бросали фрисби в парке Квайет Уотерс – все это происходило под нашим куполом, внутри него и в окружении него, – часть тебя, Эллисон, была где-то далеко. Как еще я могу это объяснить? Какая-то часть тебя путешествовала по незнакомым штатам с револьвером в бардачке автомобиля и маленьким блокнотом на спирали, засунутым в карман пальто или в сумочку. Какая-то часть тебя взбиралась по холмам Западной Виргинии или бродила по топким берегам рек южного Мэриленда, вынюхивая запах смерти, витающий в воздухе. Часть тебя собирала и изучала фотографии жертв, умерших преждевременной, жестокой смертью, девушек, за убийства которых никто из преступников так и не был задержан. Вот ты сидишь, пьешь чуть теплый кофе в унылый утренний час с помощником шерифа из какого-нибудь сельского захолустья и выясняешь, сколько времени потребуется, чтобы задушить кого-нибудь голыми руками, и поможет ли погружение в реку смыть сперму с трупа. Пока я готовил ужин, покупал билеты на концерт онлайн и косил траву на нашем крошечном заднем дворе, ты тайком изучала карты Западной Виргинии, Делавэра, Нью-Джерси, Мэриленда, Виргинии, Се-верной Каролины и прочего захолустья, отмечая кружочками места, где пропали жертвы, и ставя кресты там, где, предположительно, были найдены их тела. Ты была летописцем смерти – кто бы мог подумать? Уж точно не я. Уж точно не тот мужчина, за которым ты была замужем пять лет. Я и представить себе не мог, что, когда мы держались за руки в парке или в кинотеатре, какая-то тайная часть твоего сознания была занята мыслями о бледных, раздувшихся от воды трупах или телах, разлагающихся в лесу. Что, когда мы целовались, часть твоего сознания задавалась вопросом о том, какая бы сила потребовалась, чтобы сломать позвоночник. Что твои приступы бессонницы были вызваны не чрезмерным употреблением кофе или стрессом на работе, а результатом того, что мозг лихорадочно перебирал детали последних мгновений жизни очередной несчастной девушки – ил и песок под фиолетовыми ногтями, опавшие листья, запутавшиеся в прилизанных волосах, ввалившиеся глаза, как у хэллоуинской тыквы. Ты прятала все это в нашем доме, ты держала все это в своей голове. Я мог расшифровать ход твоих мыслей, изложенных лихорадочным, небрежным почерком на листах желтой писчей бумаги и отмеченных датами бесчисленных газетных статей, некоторым из которых было более десяти лет, по мере того как ты все дальше и дальше уходила во тьму, преследуя какую-то мрачную и непостижимую навязчивую идею.
Именно эти мысли овладели мной, когда я ехал домой из Западной Виргинии после встречи с Херцелем Лаверингом. Они вызвали вспышку гнева, которая временно вытеснила мое горе. Я был этому даже рад, потому что после твоей смерти мне казалось, что я тоже умер, и это становилось для меня постоянным состоянием. Но гнев заставляет нас чувствовать себя живыми. Так что я подпитывал его так долго, как мог, но оказалось, что это было совсем недолго. Потому что, когда я вошел в наш дом тем вечером, я снова сломался.
Как будто мне нужно было подтверждение слов Лаверинга, я включил свой ноутбук на кухне и погуглил имена «Холли Ренфроу» и «Дэс Хилльярд» и город Фернис, западная Виргиния. Я нашел январские новости, в которых подробно описывалась смерть Хилльярда и его заочное осуждение за убийство Холли Ренфроу. Статьи подтвердили то, что сказал мне Лаверинг, – Хилльярд провел более десяти лет в тюрьме за растление двух маленьких мальчиков. Рядом с одной из статей была цветная фотография Хилльярда – бездушные черные глаза, ввалившиеся, покрытые оспинами щеки и выражение глубокой апатии, в которой не было ни капли человечности.
Это побудило меня задуматься о статусе других убийств. Может, их тоже уже раскрыли? Я начал с самого раннего дела – Марго Идельсон, убитой в 2006 году – и переходил от убийства к убийству. Насколько я мог судить, ни одно из них так и не было раскрыто. На самом деле, о старых делах было очень мало информации, и ничего нового. Исключением стало убийство в 2016 году девочки-подростка по имени Габриэль Колсон-Хоу из Порт-Тобакко, штат Мэриленд. О ней недавно было написано несколько статей, которые помогли привлечь внимание общественности к убийству и спровоцировали обсуждение на нескольких форумах. Быть может, дело в том, что ее убили относительно недавно; следующим в твоих материалах было лишь убийство Холли Ренфроу прошлой осенью. Однако при ближайшем рассмотрении я понял – или, точнее, другой Аарон понял, – что у всех статей и постов на форумах есть кое-что общее: один и тот же автор.
Имя Роберты Негри фигурировало в подписях к газетным статьям о смерти Габриэль Колсон-Хоу в 2016 году. Она также была автором более поздних статей, размещенных в различных блогах и на сайтах общественных организаций, а не в онлайн-газетах. В этих статьях не содержалось никакой новой информации об убийстве Колсон-Хоу, но, насколько я мог судить, их целью было не дать забыть о погибшей девочке. «Убийство подростка: все еще нет надежды на правосудие» гласил один из заголовков. К статье прилагалась зернистая фотография Колсон-Хоу – та же, что и в твоих файлах. Другая была озаглавлена «Убийство Колсон-Хоу остается нераскрытым – у полиции нет зацепок» и сопровождалась фотографией убитой горем женщины, прижимающей к груди плюшевого медведя; в подписи к ней говорилось, что это мать погибшей девочки. В твоих материалах я тоже натыкался на имя репортера, Роберты Негри.
Папка-гармошка лежала на кухонном столе рядом с ноутбуком. Я открыл ее и вытащил файл об убийстве Габриэль Колсон-Хоу. Пролистал страницы и убедился, что был прав: Роберта Негри также была автором газетных статей, распечатанных тобой из интернета. На одной из распечаток ты нацарапала номер телефона рядом с именем Негри. Меня насторожил не номер телефона, а рисунок из шести прямоугольных полосок рядом, от которого по моему телу пробежала ледяная волна беспокойства. Это был тот же рисунок, хотя и более схематичный, который ты нарисовала на листе, исписанном повторяющейся фразой о Газ-голове.
От сильного, беззвучного выдоха, направленного в мое левое ухо, по спине пробежал холодок. Я резко развернулся на стуле, сердце заколотилось где-то в горле. В сознании ясно и уверенно отдавалось ощущение, что кто-то стоял прямо у меня за спиной и шептал мне на ухо …
Но кухня была пуста. В гостиной было темно, окна, выходившие на задний двор, закрыты ставнями на ночь. Я услышал отдаленное тиканье часов где-то в доме.
Я закрыл ноутбук и положил файл обратно в папку-гармошку. После некоторого колебания достал файл Холли Ренфроу, открыл его на последней странице твоих заметок и ручкой, которую взял из ящика стола, написал «Дэс Хилльярд». Подчеркнул это имя. Обвел кружком. Закрыл файл.
– Дело закрыто, Эллисон, – сказал я в пустоту.
Я никогда не был большим любителем выпить, но, прежде чем отправиться наверх в постель, опрокинул в себя две порции бурбона. Алкоголь обжег мне горло. На верхней площадке лестницы я потянулся к выключателю в прихожей, но свет не горел. Я стоял там, в темноте, чувствуя себя невесомым, как пушинка одуванчика, и, возможно, просто свернулся бы калачиком прямо там, на верхней площадке, если бы не повернул голову и не посмотрел в противоположный конец коридора.
В открытом дверном проеме нашего кабинета стояла фигура.
У меня перехватило дыхание. Я не мог пошевелиться. По телу пробежал холодок.
– Эллисон? – сказал я хриплым голосом.
Фигура не пошевелилась.
Очнувшись от оцепенения, я двинулся по коридору к открытой двери офиса. Когда я подошел ближе, фигура, черная как смоль, растворилась в темноте комнаты.
– Эллисон!
Я ударился о дверной косяк и нащупал выключатель. Взял себя в руки. Зажегся свет, от которого у меня защипало в глазах. Я не увидел ничего, кроме пустого офиса, моего аккуратно убранного письменного стола у одной стены и твоего, заваленного бумагами, у другой.
Не знаю, как долго простоял в дверном проеме, как будто мои неподвижность и упорство могли вернуть тебя к жизни. Наконец, я направился в нашу спальню и забрался под одеяло. Сон обрушился на меня, как стена, но моя затяжная тревога заставляла меня несколько раз просыпаться посреди ночи в уверенности, что какое-то загадочное чудовище с раздувшимся от горячего воздуха и трещащим по швам черепом нависало над моим спящим телом за мгновение до того, как я открывал глаза. Иногда я просыпался и видел фигуру Роберта Волса, твоего убийцы, скорчившегося в темном углу нашей спальни. С капюшоном на голове и пистолетом, заткнутым за пояс джинсов, он небрежно кивал в мою сторону, затем неторопливо выходил в коридор, где исчезал в лунном свете.
В 2016 году, в начале августа, тело девочки-подростка, которая считалась пропавшей почти две недели назад, в конце концов было обнаружено на берегу реки Потомак в южном Мэриленде, прямо под мемориальным мостом Гарри У. Найса[149]. Тело распухло и побагровело, а часть одежды унесло течением реки. Когда ее нашли, светлые волосы уже позеленели от водорослей. У нее отсутствовали кончики пальцев на руках и ногах, так как их обглодали крабы, и в конечном счете по стоматологической карте ее опознали как пропавшую девочку: Габриэль Колсон-Хоу, шестнадцати лет, из соседнего Порт-Тобакко. В крошечной мэрилендской деревушке Порт-Тобакко проживало всего полдюжины семей, поэтому исчезновение и последующая смерть девочки очень сильно ударили по всем, кто там жил.
Скорее всего, тело было унесено течением реки на несколько миль, бледные обнаженные руки мелькали среди подводных зарослей, кроссовка слетела с ноги и постепенно поднялась на поверхность, где никем не замеченная подпрыгивала и покачивалась на волнах, как крошечное морское судно. Блеск золотого браслета на щиколотке привлекал внимание любопытных рыбок. Тело девушки ударялось о подводные камни, продиралось сквозь переплетения затопленных веток деревьев, петляло между натянутыми рядами ловушек для крабов, словно актер, пробирающийся между тросами за кулисами театра.
Двое озорных мальчишек, бродивших по набережной и стрелявших по чайкам из пневматического ружья, обнаружили тело Колсон-Хоу под мостом, где обычно скапливался мусор и где располагался брошенный лагерь бездомных, похожий на крошечную эвакуированную деревню, от которой остались лишь заплесневелые нейлоновые палатки и отсыревшие спальные мешки. Мальчики спрятались под мостом, чтобы выкурить сигареты, которые они стащили со строительной баржи неподалеку, радуясь возможности отдохнуть от палящего летнего солнца, и тут они увидели тело. В тени моста казалось, что его бледная нагота излучала изнутри тусклый свет. Сначала ребята не поняли, что это такое. Конечно, они даже подумать не могли, что перед ними труп девочки-подростка. Они решили приблизиться к телу; кроссовки хлюпали по грязи, дымя сигаретами. Чем ближе они подходили, тем больше это существо начинало походить на человека. Лежащего лицом вниз, неподвижного. Может быть, какой-то бездомный напился и утонул в реке? Такое случалось и раньше. Но блеск браслета на лодыжке выдавал что-то
Поняв, что это мертвая девочка, оба мальчика остановились. Ее рубашка, мокрая и заляпанная грязью, местами порвалась, обнажая мраморную плоть, и была частично перекручена на шее, а река содрала с нее черные колготки, так что они, словно хвост кометы, свисали с единственной кроссовки, которая осталась на ноге. Другая нога – с браслетом на щиколотке – была босой, с обгрызенными до костяшек пальцами.
Мальчики – им было одиннадцать и двенадцать лет, они дружили с тех пор, как пешком под стол ходили, – стояли под мостом, а над их головами грохотали машины, и вонь дизельных выхлопов окутывала их ноздри, словно туман. Они курили и рассматривали мертвую девушку. Ее обнаженные синюшно-серые ягодицы были испещрены сетью иссиня-черных вен. По обнаженной плоти ползали крупные мухи, и их рой образовывал в воздухе над головой трупа подобие нимба. Один из мальчишек, тот, что посмелее, схватил палку и ткнул в покрытую серыми пятнами плоть на левом боку, где четко выделялись ребра. Плоть поддалась, как тесто. Мальчик сильнее надавил кончиком палки на тело, пока на нем не образовалась колотая рана размером с десятицентовик, из которой потекла не столько кровь, сколько струйка серой речной воды.
Мальчики выкурили еще по одной сигарете, размышляя, не выстрелить ли из пневматического ружья в одну из обнаженных ягодиц трупа. В конце концов они решили этого не делать и, докурив, направились домой, чтобы рассказать родителям о своей находке.
Я узнал историю о том, как двое мальчиков обнаружили тело Габриэль Колсон-Хоу под мостом, от Роберты Негри, автора газетных статей из твоего файла. Негри взяла интервью у обоих мальчиков еще в 2016 году, сразу после того, как с ними побеседовала полиция. В твоих заметках нет никаких свидетельств того, что ты лично разговаривала с мальчиками, но ты определенно встречалась с Робертой Негри – «Зовите меня Бобби» – и обсуждала детали этого интервью.
Когда я позвонил Негри, чтобы договориться о встрече, то подумал, что мне придется объяснять, кто ты такая – ведь прошло почти три года с тех пор, как ты была в Порт-Тобакко, как я понял из твоих заметок, Эллисон, – но она оборвала меня на полуслове.
– Эллисон Деккер. Господи,
– Я надеялся, что вы найдете время встретиться и со мной.
Она согласилась встретиться в крабовом ресторанчике в Ньюбурге, выходившем окнами на реку недалеко от того места, где три года назад те двое мальчиков обнаружили тело Колсон-Хоу. Когда я заехал на парковку и вышел из машины, то увидел женщину в красной бейсболке и ветровке армейского зеленого цвета, развевавшейся на сильном ветру. Она стояла, прислонившись к ярко-синей «Тойоте-Ярис», и курила сигарету, на плече у нее висел рюкзак. Когда я приблизился, она, казалось, постарела на моих глазах – осанка наводила на мысль о женщине лет двадцати-тридцати, дерзкой и беззаботной, но на самом деле ей было почти пятьдесят. Лицо, бледное, усыпанное мелкими рыжими веснушками и не лишенное привлекательности, было покрыто глубокими морщинами и выглядело изможденным.
– Здравствуйте! – она протянула мне руку, и я пожал ее. – Аарон Деккер? Зовите меня Бобби. Жаль, что такое случилось с вашей женой.
– Спасибо. И спасибо за то, что согласились со мной встретиться.
– Без проблем, – она затянулась сигаретой. – Подождите, пока я закончу, ладно? Я позволяю себе три штуки в день и выкуриваю их до фильтра.
– Я составлю вам компанию, – сказал я и вытащил свою пачку из кармана куртки. Ветер продолжал задувать пламя моей зажигалки, пока Бобби не прикрыла ее ладонями. – Спасибо.
Мы курили, и я наблюдал за туманом, отползающим с дороги к деревьям.
– Вы тоже репортер? – спросила она.
– Я? Нет.
– Тогда что вы здесь делаете?
– Пытаюсь выяснить, чем занималась моя жена.
Бобби посмотрела на меня.
– Я совсем недавно узнал, что она была здесь три года назад, после смерти той девушки. Похоже, Эллисон расследовала несколько убийств, и я подумал, что, может, они связаны. Но теперь я даже не знаю, что и думать.
Бобби сделала затяжку и выпустила облако дыма, которое быстро развеялось на ветру.
– Неправда, – сказала она.
– Что именно?
– То, что ваша жена приехала сюда после смерти Габби.
– Нет? Что вы имеете в виду?
– Есть причина, почему я вспомнила вашу жену, когда увидела ее фотографию в новостях о стрельбе в торговом центре. – Она посмотрела на меня стальным взглядом. – Она соврала мне, когда мы впервые встретились, а я никогда не забываю тех, кто мне соврал.
Я уставился на нее, переваривая то, что она мне только что сказала. Может, я что-то не так понял…
– К черту, – сказала она и бросила недокуренную сигарету на землю. – Пойдемте внутрь, а то я себе сиськи отморожу.
Мы сели за длинный деревянный стол у большого окна, на стекле которого был изображен голубой краб. Я сказал Бобби, чтобы она заказала, что хочет, я угощаю.
– То есть как она вам соврала? – спросил я после того, как мы сделали заказ у официанта.
Бобби ответила:
– Ваша жена приехала сюда не из-за смерти Габби, Аарон. Она приехала сюда до того, как тело Габби нашли.
Я покачал головой.
– Что имеете в виду?
– Это было где-то через неделю после исчезновения Габриэль. В тот момент полиция думала, что она просто сбежала из дома. Все так думали. Даже ее родители. Она была трудным подростком из неблагополучной семьи. Водилась не с той компанией. Она и раньше сбегала из дома. Было собрание в здании мэрии в Порт-Тобакко, откуда она родом, и другое собрание, здесь, в Ньюбурге. Местная полиция собрала людей. И ваша жена присутствовала на обоих собраниях. Я поговорила с ней – я всегда беседую с незнакомцами, – и когда она сказала, что приехала из Аннаполиса, я подумала, что это очень странно. Зачем репортеру из Аннаполиса ехать в такую даль, чтобы расследовать историю сбежавшей девочки-подростка? Она сказала мне, что является внештатным сотрудником крупных газет и журналов, но потом я погуглила ее и выяснила, что она пишет для районной газеты, и только.
– Этого не может быть, – сказал я. – Вы уверены, что она приехала сюда до обнаружения тела?
– Конечно, я уверена. Когда ваша жена приехала в первый раз, мы имели дело с местной полицией. Когда нашли тело, дело перешло к полиции транспортного управления Мэриленда, потому что тело находилось под мостом Найса. Это их владения.
– И чем она здесь занималась?
– Тем, чем занимался бы любой репортер. Задавала вопросы разным людям, делала заметки. Я пригласила ее на ланч, потому что мне стало любопытно, почему она решила написать о местной беглянке. Она рассказала, что работает над статьей о подростках, сбежавших из дома. Это прозвучало правдоподобно. Если честно, я сама этой историей особо не интересовалась. Но потом, неделю спустя, под мостом нашли труп Габби. Это все изменило. Полиция транспортного управления созвала пресс-конференцию здесь, в Ньюбурге. И ваша жена снова сюда приехала. И я подумала: боже, как странно.
– И что в этом такого странного? – спросил я. – Она уже приезжала сюда, когда девочка пропала, почему бы ей не посетить эту пресс-конференцию?
– Потому что это не совпадало с причиной ее первого приезда. Дело уже не касалось беглянки. Произошло убийство. Это немного выходит за рамки того, о чем ваша жена писала, по ее собственным словам, когда мы с ней познакомились. Но кое-что меня действительно поразило. Ваша жена совсем не удивилась тому, что Габби нашли мертвой.
– Погодите. Вы хотите сказать, что она с самого начала знала, что Габби убили.
Это было скорее утверждение, чем вопрос. Я позволил другому Аарону анализировать поступающую информацию. Сам я не мог понять, как такое возможно.
– Я просто хочу сказать, что это
– И о чем вы разговаривали за ланчем?
– Об убийстве. У вашей жены был список людей, с которыми она хотела бы поговорить, – друзья Габби, ее семья, полиция. Она задавала вопросы о мальчиках, обнаруживших тело.
– Правда?
Именно тогда она рассказала мне историю о мальчиках, нашедших тело, не упуская ни одной омерзительной детали.
– Ваша жена делала заметки и задавала уточняющие вопросы. Помню, я тогда подумала, черт, эта дамочка знает слишком много об убийствах для кого-то, кто якобы пишет статью о подростках, сбежавших из дома. Она даже заранее подготовила список тех, у кого хотела бы взять интервью. По этой причине я решила разузнать о ней побольше после того, как она уехала.
– Как убили Габби? В газетных статьях об этом не сообщается.
– Полиция хотела дождаться заключения коронера. Они не любят давать детали прессе, а на аутопсию нужно время. Насколько вы брезгливы? – она начала рыться в своем рюкзаке.
– Не знаю.
– У меня есть осведомитель в офисе коронера, – сказала она. – Одна из причин, по которой местные копы меня ненавидят.
Она положила на стол между нами несколько цветных глянцевых фотографий размером восемь на десять дюймов. Я уставился на них, прежде чем мой мозг успел осознать, на что я смотрю на верхнем фото. Я повернул его нужной стороной и почувствовал, как у меня перехватило дыхание.
– Господи Иисусе, – пробормотал я.
– Вы же сказали, что не брезгливы.
– Я этого не говорил, – поправил я.
Я не мог оторвать глаз от фотографии искалеченного тела Габриэль Колсон-Хоу. И именно так оно и выглядело –
Это были фотографии с места преступления. Вот она лежит, наполовину погруженная в коричневую болотную воду под опорами моста, бледная, скрюченная рука, босая ступня без пальцев, поблескивающий золотой браслет на лодыжке. Я перешел к следующей фотографии и увидел на животе трупа отверстие размером с десятицентовик. Я спросил, что это такое, и Бобби напомнила мне о том, как один из мальчиков признался, что тыкал в тело палкой. На другой фотографии была голова девушки, неестественно повернутая на шее таким образом, что правая сторона лица была погружена в коричневую воду. Ее левый глаз заплыл – или, скорее, глазница была заполнена пузырем белесого желе, – и я мог разглядеть грязь, которая затвердела в складках вокруг ее носа и рта и в уголке этого единственного ужасного глаза.
– Ее задушили и выбросили в реку, – сказала Бобби, копаясь в фотографиях, и нашла ту, на которой была видна рубашка, обмотанная вокруг шеи девочки. – Видите, как задралась рубашка? Скорее всего, это произошло уже в реке, из-за течения. Потому что задушили ее не рубашкой. Сукин сын сделал это голыми руками. На ее шее были следы ногтей убийцы. У меня есть более четкие фото этих синяков. Могу их показать.
– Нет, спасибо.
Подошел официант с нашей едой. Это был мужчина средних лет с щетиной на подбородке и выражением затуманенного безразличия в глазах. Он взглянул на фотографии, разложенные на столе, затем встретился со мной взглядом, как будто я был ответственным за то, что случилось с девушкой на фотографиях. Его безразличие сменилось отвращением, и он поставил на стол нашу еду – крабовый пирог для Бобби, клаб-сэндвич для меня и две кружки дымящегося кофе. При виде еды мой желудок сделал сальто.
– Простите, – сказал я официанту и перевернул стопку фото лицевой стороной вниз.
Казалось, Бобби ничего не заметила. Она пододвинула к себе свою тарелку и вытащила приборы из холщового кармашка. Ей не терпелось начать трапезу.
– А что насчет подозреваемых? – спросил я после того как официант ушел. – Прошло три года. И никаких зацепок?
– Как я и сказала, полиция не любит распространяться о нераскрытых делах. Я знаю, что они допрашивали парней из Акваленда. Но без толку. Если верить полиции, кто-то оттуда был самым вероятным подозреваемым.
– Что такое Акваленд?
– Небольшое поселение у подножия моста. У местных жителей проблемы с наркотиками, много случаев домашнего насилия. То же самое касается трейлерного парка в Порт-Тобакко. Еще и социальные дома находятся поблизости. Так что потенциальных зацепок в радиусе десяти миль полно. Я считаю, что кто-то убил ее в Порт-Тобакко, а потом выкинул в реку в том же районе. Не надо усложнять, верно?
– Тогда как она оказалась под мостом?
– В Порт-Тобакко есть довольно большой водоем, соединенный с рекой Потомак несколькими притоками. Ее труп могли выбросить в тот водоем, потом по каналам он попал в реку, и, наконец, его прибило к берегу под мостом. Еще здесь расположена система дренажных тоннелей. К под-ножию моста со стороны Мэриленда постоянно прибивает всякий мусор из дренажной системы или из реки. Иногда с моста в реку прыгают самоубийцы, и их тела потом находят вдоль берега. Обычно они в таком ужасающем состоянии, словно попали под грузовик. Я повидала много утопленников. Представляете, несколько лет назад в этом районе к берегу прибило тушу взрослой мо-лотоголовой акулы. Служащие Департамента при-родных ресурсов подняли ее с помощью лебедки, прикрепленной к пикапу, и увезли. У меня фото есть.
– А вы сами что думаете? – спросил я. – Вы кого-то подозревали?
– Подозревала? Конкретного человека? Нет. Но в подобных делах убийца обычно знаком с жертвой. Преступление страсти. Обезумевший бойфренд. Или вроде того.
– У нее был парень?
– Боже. Всего лишь дюжина парней, – ответила Бобби, снова копаясь в своем рюкзаке. – Не хочу сплетничать, но Габби сложно назвать пай-девочкой, если понимаете, о чем я.
Она достала еще одну фотографию и протянула ее мне. Я с облегчением увидел, что это была школьная фотография Габриэль Колсон-Хоу, а не очередной снимок с места преступления. Та же самая фотография была напечатана на объявлении о розыске пропавшей из твоего файла, а также в нескольких газетных статьях. Только это были черно-белые репродукции низкого качества, которые не позволяли по-настоящему передать черты лица девушки. Сейчас передо мной лежал четкий цветной снимок. У девушки были тонкие, как у эльфа, черты лица, каскад светлых волос, в ярко-зеленых глазах читалась застенчивость. Как и в тебе, в этой девушке была тьма, какая-то тайна, скрытая глубоко внутри.
– Красивая, правда?
– Да.
– Габриэль с друзьями иногда покупали всякое у одного парня из трейлерного парка, – продолжала Бобби. – Я написала несколько статей о потреблении наркотиков среди местных, в частности в подростковой среде. Этот факт не идет на пользу репутации жертвы, особенно в глазах полиции. В ночь исчезновения Габби у ее друзей была вечеринка на пляже. Не там, где нашли тело, но чуть подальше. Пляж в Порт-Тобакко закрывается в темное время суток, но дети все равно там собираются по своим детским делам. Натырили пива и сигарет из магазина. Той ночью на вечеринке присутствовали два ее, ну, парня. По словам ее матери, Габби довольно рано стала сексуально активной.
– Господи. Звучит невозможно.
Бобби рассмеялась и похлопала меня по руке.
– А вы милашка.
С явной неохотой наш официант вернулся, чтобы заново наполнить наши чашки кофе. Я поблагодарил его, но он не ответил. Судя по выражению его глаз, я все еще вызывал у него отвращение, и он поспешил удалиться, не сказав ни слова. Я сделал большой глоток кофе и сказал:
– Правильно я понимаю, что все ее парни были допрошены полицией?
– Конечно. Но не думаю, что это был кто-то из местных пацанов. Думаю, что об этом ее любовнике никто не знал, она держала его в секрете.
– То есть даже близким друзьям о нем не рассказала бы?
– Не рассказала бы, если в их связи было что-то странное.
– Странное?
– Ну, может, она встречалась с мужчиной постарше. Или с парнем, которого хотела скрыть от друзей. Может, он был женат. Кто знает? Просто интуиция. Как я уже говорила, мне кажется, что это – преступление страсти. Чтобы задушить кого-то с такой силой, надо очень сильно хотеть его убить. Вы представляете, каково это – задушить кого-то? Нужно как следует постараться. Это гораздо более интимный способ убийства по сравнению с использованием огнестрельного или холодного оружия. И на удушение требуется
– А она была?.. – я не договорил.
– Изнасилована? Нет. Течение реки сорвало с нее часть одежды, но коронер не обнаружил признаков сексуального насилия. Мой источник в офисе коронера упомянул, что единственным сви-детельством физической травмы были синяки вокруг шеи. Помните, я говорила, что на ее шее можно было различить следы пальцев убийцы? Я упоминала, что у меня есть фотографии из морга? Могу показать.
– Необязательно, – сказал я.
Бобби перевернула стопку фотографий с места преступления лицевой стороной вверх и разложила снимки на столе.
– Вот, видите? Видите эти отметины?
Я смотрел на крупный план шеи девушки. Обмотанная вокруг нее рубашка была отодвинута в сторону. На бледной коже виднелись пятна грязи, а в волосах запуталась одинокая нить водорослей. На бесцветной коже шеи девушки были отчетливо видны фиолетовые синяки в виде отпечатков пальцев.
– Чтобы вот так прижать кого-то к земле и лишить жизни, – сказала Бобби. – Черт, на это должна быть серьезная причина.
– Разве обычно не берут соскобы из-под ногтей, чтобы найти частички кожи убийцы, следы его ДНК? Я в кино видел.
– Конечно. Но они ничего не нашли. Абсолютно ничего.
Я покачал головой и откинулся на спинку стула. Кофе был хорош, но он не лез мне в горло.
– Вы называете ее «Габби». Вы были лично знакомы?
– Нет. По крайней мере, в 2016 году. Но с тех пор я постоянно о ней думаю. Получается, я познакомилась с ней после ее смерти, – она нахмурилась, капелька соуса тар-тар застыла в уголке ее губ. – Боже, звучит жутко.
– Вы недавно написали о ней несколько статей, – сказал я.
– Просто хочу, чтобы о ней помнили. Слушайте, возможно, полиция никогда не найдет ее убийцу, но это не значит, что бедняжка должна быть забыта.
– Моя жена сказала бы то же самое. Поэтому я и приехал сюда, чтобы встретиться с вами, – я открыл папку-гармошку, вытащил из нее файлы и разложил их веером, словно игральные карты, поверх фотографий девочки. – Как я и сказал, убийство Габби было не единственным, заинтересовавшим мою жену.
Бобби посмотрела на файлы. Вилка с кусочком крабового пирога застыла на полпути к ее рту.
– Здесь материалы по шести убийствам, включая Габби. Насколько мне известно, раскрыто было лишь одно – убийство семнадцатилетней девушки из Западной Виргинии по имени Холли Ренфроу. Я уже был там и беседовал с шефом полиции. Местный дегенерат связал ее руки за спиной и сбросил в реку, где она утонула. Он умер от передозировки в январе. Само убийство произошло прошлой осенью.
– Мне не зря понравилась ваша жена, – сказала Бобби.
– Сначала я думал, что Эллисон обнаружила связь между этими убийствами и тот, кто убил Холли Ренфроу, убил и остальных. Но это не так. Тот парень сидел в тюрьме больше десяти лет, поэтому не мог убить никого из остальных девушек. Потом я решил, что, может, Эллисон хотела того же самого, что и вы, занимаясь делом Габби, – чтобы этих девушек помнили. Или наделить их голосом и рассказать их историю. Но вряд ли.
– Почему?
– Она годами прятала эти материалы. Разве она рассказала историю Марго Идельсон, убитой в 2006 году? Или Шелби Дэвенпорт, погибшей в 2008-м? Эти убийства произошли больше десяти лет назад. Если бы она хотела, чтобы об этих девушках не забыли, она бы не прятала их истории в сундуке в нашей гардеробной.
– И вы приехали сюда, потому что думаете, что у меня есть ответ на вопрос, почему ваша жена расследовала все эти убийства?
– Я приехал сюда, потому что не знаю, что все это значит. Но это расследование было действительно важно для моей жены, поэтому я хочу убедиться, что то, что она делала, не пропадет зря.
Бобби медленно подняла и опустила голову. Ее пристальный взгляд, прикованный ко мне, был напряженным.
Я извлек лист писчей бумаги, спрятанный меж-ду двух файлов, и показал на шесть прямоугольных полосок, нарисованных тобой на странице, и на фразу о Газ-голове.
– Эти слова вам знакомы?
– Никогда раньше их не слышала.
– А что насчет этой странной гистограммы? Этих шести прямоугольников?
Бобби покачала головой. Я открыл файл Колсон-Хоу, долистал до распечатки газетной статьи, где тот же рисунок был рядом с подписью Бобби.
– Видите? Здесь тоже, рядом с вашим именем.
– Вижу, но тоже не понимаю, что это значит, – ответила она, но запнулась. – Только если…
– Что?
– Шесть прямоугольников, – сказала она. – Шесть убийств? Может, связь в этом.
– Какая связь?
– Не знаю, Аарон. Это просто предположение.
– Не могли бы вы изучить эти материалы? Может, вы увидите в них что-то, что я не вижу. Может, найдете то, что я упустил.
Она взяла в руку файл Колсон-Хоу и просмотрела несколько страниц.
– Не представляю, что я могу извлечь из этих материалов.
– Прошу вас, – сказал я. – Я не знаю, что мне делать. Я переводчик, а не репортер. Моя
Она встретилась со мной глазами. После твоей смерти, Эллисон, я стал ненавидеть выражение жалости на лицах людей, когда они узнаю`т, что случилось с тобой и, как следствие, со мной. Взгляд, которым Бобби Негри одарила меня в тот момент, ничем не отличался, но на этот раз я не уклонился от него, не смутился, не разозлился и не был им уничтожен. На этот раз – клянусь, Эллисон, – я заставил себя выглядеть как можно более жалким.
Бобби положила вилку на стол и посмотрела на наручные часы.
– Я живу менее чем в миле отсюда, сказала она, собрав фото с места преступления и засунув их в рюкзак. – Оплатите счет. Встретимся на парковке. Поедем ко мне.
– Спасибо, – сказал я.
Она собрала свой рюкзак, отправила в рот последний кусочек крабового пирога и выскользнула из ресторана. Мгновение спустя, когда я укладывал твои материалы обратно в папку-гармошку, подошел официант. Он положил счет на стол, и я почувствовал на себе его пристальный взгляд, пронзительный, как луч лазера.
– Простите за эти фотографии, – сказал я, доставая бумажник.
– В следующий раз проявите хоть каплю уважения, – ответил он. – Я знал эту девочку.
– Простите, – повторил я и оставил ему щедрые чаевые.
Бобби Негри жила в каменном бунгало, затерявшемся среди зарослей косматого кустарника. Из дома не было видно реки, но ее соленый аромат висел в воздухе, словно гирлянда. На лужайке перед домом красовалась коллекция деревянных скворечников, а на вымощенной плитами дорожке, ведущей к увитой плющом входной двери, виднелись следы птичьего помета, напоминающие полотно работы Джексона Поллока.
Внутри дома было темно, от стен пахло едой. Хотя кошек я не заметил, во всех четырех углах тесной прихожей были расставлены кошачьи лотки, их расположение было стратегически обусловлено, словно это были дорожные мины.
В противоположном конце коридора появилась неопрятная женщина средних лет. Под мышкой у нее была зажата увесистая книга в твердом переплете.
– Бобби, ты сегодня рано.
– Такова непредсказуемая жизнь репортера в маленьком городке, – Бобби сняла рюкзак и повесила ветровку на ручку зонта, торчащего из керамической подставки. – Как она сегодня?
– То так, то сяк. Она опять отказывается включать свет.
Бобби вздохнула.
– Спасибо, Дори. Можешь идти домой.
Женщина переложила увесистый том под другую руку, взяла сумочку, которая выглядела не менее тяжелой, и застегнула молнию на своем флисовом пуловере. Проходя мимо меня в холл, она посмотрела на меня с некоторым подозрением.
– До завтра, Бобби, – сказала она, протиснулась через входную дверь и затопала вниз по лестнице.
– Дори – сиделка моей мамы, – сказала Бобби, когда я шел за ней по коридору.
– Ваша мать болеет?
– У нее болезнь Альцгеймера. То хуже, то лучше.
– Жаль. Сочувствую.
– Приближается тот момент, когда я буду вынуждена отправить ее в дом престарелых.
Кухня находилась в задней части дома, старомодный альков с набором кастрюль и сковородок на потолочной вешалке. На кухонном столе, заваленном ворохом бумаги, стояла старая пишущая машинка. Из керамической вазы свисали увядшие маргаритки. Позади стола стояли ряды алюминиевых картотечных шкафчиков, а к стенам были прикреплены вырезки из газет, некоторые в потертых рамках.
– Старая добрая печатная машинка, – сказал я, пробежав подушечками пальцев по клавишам. В машинку был вставлен чистый лист бумаги. – Вы на ней работаете?
Бобби поставила рюкзак на стул.
– Она для мамы. Я заставляю ее печатать под мою диктовку. Это помогает тренировать мозг и внимание. Вдобавок, машинка – хороший тренажер для рук и средство против артрита.
– Умно, – сказал я.
– Ну, это постепенно теряет смысл, но мы не сдаемся, ведь так? – Бобби устало улыбнулась.
– Да, не сдаемся.
Я помог ей переложить кипу бумаг на кухонную стойку. Печатная машинка и ваза остались стоять на столе. Бобби достала из рюкзака ноутбук и расположила его рядом. Стопка фотографий с места преступления снова материализовалась, на этот раз между печатной машинкой и ноутбуком.
– Я кое-что принесу из кабинета, – сказала Бобби, выходя в темный коридор. – Сделайте одолжение, приготовьте кофе.
Кофеварка стояла на столешнице, но мне пришлось поискать кофе. В конце концов я обнаружил его во вращающемся шкафу, расположенном между посудомоечной машиной и холодильником. Фильтр от предыдущей порции все еще был в кофеварке. Я выбросил его в мусорное ведро, вымыл ситечко и кофейник, а затем приступил к приготовлению новой порции.
Я подошел к шкафчику, чтобы поставить кофе на место, и был поражен видом человеческой фигуры, которая смотрела на меня из соседней комнаты – маленькой гостиной с задернутыми шторами. Прежде чем я успел осознать, что вижу, фигура произнесла:
– Джеффри.
Это была пожилая женщина, сидевшая в кресле с высокой спинкой. На ее колени была накинута шаль. Из-за задернутых штор и выключенного света в комнате было слишком темно, чтобы определить приблизительный возраст женщины, но по голосу она казалась почти доисторической.
– Джеффри, – снова сказала она.
– Мэм.
Я шагнул в комнату. Женщина не шелохну-лась; только ее глаза – маленькие влажные пуговки, поблескивающие в темноте – подтвердили, что человек, сидящий в кресле с высокой спинкой, на самом деле жив, и именно он говорил со мной.
– Ты вытер ноги, Джеффри?
– Я не Джеффри, мэм.
– Ты должен вытирать ноги, прежде чем войти в дом, Джеффри. Мы об этом уже говорили.
Когда мои глаза привыкли к полумраку, я увидел, что она не так стара, как мне показалось вначале; ей было самое большее чуть за семьдесят. Она утопала в толстовке с логотипом «Балтимор Рэйвенс»[150] на груди. Волосы представляли собой жесткую массу с седыми прядями, собранную в небрежный пучок на затылке.
– Ты слышал меня, Джеффри? – сказала женщина с нотками раздражения в голосе.
– Да, мэм, я вытер ноги, прежде чем войти.
– Хороший мальчик, – она слегка повернула голову и посмотрела на что-то за моей спиной. – А твой друг, Джеффри?
Этот вопрос заставил меня повернуться и уставиться в темный угол комнаты. На стене висели фотографии в рамках, а у плинтуса стояла батарея отопления. Там никого не было.
Женщина в кресле наклонилась вперед и внимательно смотрела в темный угол в противоположном конце комнаты.
– Кто здесь? – спросила она.
Чем дольше я вглядывался в этот темный угол, тем легче мне было убедить себя, что там кто-то стоит и смотрит на меня в ответ.
– Эллисон? – пробормотал я и шагнул вперед. Темнота, казалось, сгустилась в подобие чего-то твердого и реального. Там что-то
– Кто здесь? – повторила женщина у меня за спиной.
Протянув руку, я попытался нащупать пальцами темноту в дальнем конце комнаты. Я не почувствовал ничего, кроме дуновения холодного воздуха. Холодок пронесся по всему моему телу.
Раздался тихий, как шелест бумаги, шепот:
– Не бойся, Джеффри.
– Эллисон…
– Не. Бойся.
Чья-то рука опустилась мне на плечо, и я чуть не подскочил до потолка. Там стояла Бобби, смущенная тем, что напугала меня. Она повернулась к женщине в кресле.
– Мама, это не Джеффри. Это мой друг, Аарон.
– Джеффри хороший мальчик, – сказала женщина, поправляя шаль на коленях. – Он вытер ноги.
Она посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах смутную растерянность. На ее лице появилась улыбка. Затем она снова посмотрела мимо меня в дальний угол комнаты.
– Это не Джеффри, мама, – чуть строже сказала Бобби.
Женщина повернулась к нам. Ее маленькие влажные глазки моргнули, лицо прояснилось.
– Ох, – воскликнула она, наклонилась и включила лампу рядом со своим креслом, свет разлился по ее коленям спокойным желтым сиянием. – Привет, дорогая. Мне встать? – улыбнулась она Бобби и схватилась руками за подлокотники.
– Мама, сиди, – ответила Бобби. – Нам с Ааро-ном надо поработать. Мы будем рядом, на кухне. Тебе что-нибудь нужно?
Пожилая женщина поудобнее уселась в кресле.
– Нет, Бобби. Я решила дать глазам немного отдохнуть. – Она посмотрела на меня. – Приятно познакомиться, молодой человек. Аарон, верно?
– Да, мэм. И мне приятно, – выдавил я из себя. Меня все еще знобило от произошедшего, или того, что мне
Бобби потащила меня обратно на кухню, где кофеварка шипела и бурлила на столешнице.
– Джеффри – мой брат. Он погиб в автокатастрофе около десяти лет назад.
– Мне жаль.
– Обычно она в здравом уме, но когда рассудок затуманивается, она разговаривает с Джеффри.
Я бросил взгляд через плечо обратно в гостиную, в темный угол комнаты, и почти ожидал увидеть тебя там, Эллисон.
Признаю, это было безумием.
Мы сидели вместе за кухонным столом, пока Бобби просматривала твои файлы. Периодически она что-то печатала на своем ноутбуке, иногда просила меня разобрать твой почерк. Вместе мы опустошили весь кофейник, пока в кухонных окнах угасал дневной свет. В какой-то момент Бобби, извинившись, встала из-за стола. Она проскользнула в соседнюю комнату – что-то похожее на маленькую тесную прачечную рядом с кухней, – где сделала несколько звонков по мобильному. Когда она вернулась на кухню, сжимая в руке сотовый телефон, то велела мне сварить еще кофе.
– Кому вы звонили? – спросил я.
Вместо ответа Бобби спросила:
– Как звали девушку, убитую прошлой осенью в Западной Виргинии? Ту, чей убийца умер от передозировки героина?
– Холли Ренфроу.
– Вы сказали, что ездили туда и говорили с шефом полиции?
– Да, – я засыпал ложку молотого кофе в новый фильтр.
– И как ее убили?
– Она утонула.
– Но
– Убийца связал ей руки за спиной и сбросил в реку.
– Вы знаете, чем именно связал?
Я вспомнил, что мне сказал шеф Лаверинг.
– Кажется, электрическим проводом.
– И вы говорили, что сначала думали, что это серийные убийства?
– Мне это подсказывала интуиция. Все жертвы похожи между собой. Но убийца Холли Ренфроу не мог убить остальных девушек, потому что сидел в тюрьме.
– Идите сюда, – сказала Бобби, положила телефон на стол и начала просматривать фото с места преступления. Я подошел к ней как раз в тот момент, когда она нашла нужную фотографию и положила передо мной.
На этой фотографии была изображена крупным планом левая рука Габби Колсон-Хоу. Я старался не смотреть на пальцы, объеденные рыбами, крабами или еще какой-то живностью, и вместо этого сосредоточился на том, на что указывала Бобби Негри: кольцо темно-красных рваных ран вокруг запястья, резко выделяющихся на фоне бледной плоти.
– Это следы связывания, – сказала Бобби. – Я только что говорила со своим источником в офисе коронера. Он сообщил, что убийца чем-то связал руки Габби у нее за спиной, а потом задушил ее. Вы спрашивали о частицах кожи преступника у нее под ногтями. Поэтому их и не нашли – когда ее душили, ее руки были связаны за спиной.
– Как руки Холли, – услышал я свой голос.
– Я спросила у своего источника, чем, по его мнению, были связаны руки Габби. И что вы думаете? Каким-то тонким проводом. Очень необычно.
– Господи Иисусе, – пробормотал я.
– Вы были правы с самого начала, Аарон, – сказала Бобби. – Ваша жена напала на след серийного убийцы.
Я остался на ужин, состоявший из гамбургера и нескольких банок «Будвайзера». Когда я накрывал стол для пикника на заднем дворе, Лоис, мать Бобби, вышла из гостиной и села перед старой пишущей машинкой. Пока я нес стопку салфеток и тарелки на стол, она щелкала клавишами. Лоис присоединилась к нам за ужином, ее болезнь временно отступила. Свежий воздух и запахи с протекавшей неподалеку реки действовали бодряще.
– Над чем таким секретным вы работали весь день? – спросила Лоис, когда мы закончили есть и наблюдали за летучими мышами, чертившими зигзаги на фоне темнеющего неба.
– Мама, на улице становится холодно, – сказала Бобби, передавая мне банку пива из переносного холодильника у ее ног.
Лоис покачала головой.
– Чепуха. Это что, совершенно секретно?
– Проект, над которым мы работали с женой.
– И где сейчас ваша жена?
– Мам, – сказала Бобби.
Я слегка кивнул в сторону Бобби –
Лоис сложила руки на груди в молитвенном жесте.
– О нет. Ее смерть была внезапной?
– Да.
– Она все еще преследует вас. – Это не был вопрос.
– Да.
– У меня так же было с Джеффри. Моим сыном. Он погиб в автокатастрофе.
– Соболезную.
– Хорошо, когда они преследуют нас в начале. Так мы скорбим. Это помогает нам продолжать жить, уже без них.
– Наверное, вы правы.
– Но спустя какое-то время мы должны их отпустить. Они нуждаются в упокоении, а мы должны жить дальше. Вы понимаете?
– Еще слишком рано, – признался я. – Я не готов ее отпустить.
Лоис наклонилась ближе ко мне, ее руки все еще сложены в молитве.
– Хотите знать один секрет?
Я кивнул. Бобби ничего не сказала.
–
Я посмотрел на ее лицо – на блестящие от слез глаза и резкие морщинки вокруг рта. Наблюдая за ней, я заметил, что в ее чертах появилось что-то мрачное и задумчивое. Блеск исчез из ее глаз. Это было похоже на туман, наползающий на город.
– Ты не Джеффри, – сказала Лоис, оскалившись. – Ты
В ее голосе была нескрываемая ненависть, словно я не просто не был ее сыном, а был притворщиком, пытавшимся одурачить ее и убедить в обратном.
– Ладно, мама, пора спать, – как ни в чем не бывало сказала Бобби, поднимаясь из-за стола. – Уже поздно.
Бобби увела свою мать наверх, а я убрал тарелки и пустые банки из-под пива со стола, вымыл стеклянную посуду в раковине, а затем сел за кухонный стол, чтобы переварить все, что выяснила Бобби после телефонного звонка своему источнику в офисе коронера.
В какой-то момент мой взгляд упал на единственный лист бумаги, вставленный в ролик пишущей машинки. Перед тем как присоединиться к нам за ужином, Лоис напечатала в центре страницы одну-единственную фразу. Я перечитал ее – раз, другой, третий – и не смог унять холодок, пробежавший у меня по спине:
ТЫ УМРЕШЬ
И все. Больше ничего. Для пожилой женщины, страдающей болезнью Альцгеймера, эта фраза могла означать что угодно – или вообще ничего. И все же в тот момент я вдруг почувствовал глубокую уверенность в том, что это было послание, оставленное специально для меня. Предостережение, которое пожилая женщина в своем смятенном психическом состоянии выхватила из эфира и напечатала для меня. От этих двух слов мне стало не по себе.
Было почти девять часов, когда Бобби появилась снова и прислонилась к дверному косяку, скрестив руки на груди. Я все еще сидел за кухонным столом, все шесть твоих файлов были открыты на страницах с черно-белыми фотографиями мертвых девочек. Я заставил себя выбросить из головы фразу, которую Лоис напечатала на машинке.
Я взглянул на Бобби.
– Помните, я говорил, что все жертвы похожи?
Бобби кивнула, но ничего не ответила.
– Уверен, поэтому моя жена приехала сюда после исчезновения Габби. Эллисон не нужно было дожидаться обнаружения трупа. Габби подходила под профиль жертвы.
– Не забывайте, что, даже если есть довольно веские основания полагать, что смерти Габби и Холли Ренфроу связаны, мы не знаем, как были убиты остальные девушки. Вы сами сказали – газеты не сообщили никаких кровавых подробностей. Иногда журналисты так поступают, чтобы оградить своих читателей, но чаще всего – потому что копы держат все подробности преступлений в тайне. Они редко рассказывают о таких преступлениях прессе и делают это, только если подобная откровенность, по их мнению, может помочь поймать убийцу.
– Может, нам попробовать связаться с коронерами, работавшими над другими делами?
– Не думаю, что мы добьемся успеха, Аарон. Мои связи за пределами этого города сильно ограничены. Может, вам больше повезет, если вы снова обратитесь к кому-нибудь из полицейских.
– Я немного опасаюсь снова обращаться в полицию. – Я обдумал информацию, которую нам удалось выяснить. – А что насчет Дэса Хилльярда? Значит, он не убивал Холли?
– Похоже на то.
– Но шеф полиции сказал, что у него в доме нашли ее свитер.
– Этот свитер мог оказаться у него в доме по миллиону разных причин. Он мог найти его на скамейке в парке. Это не делает его убийцей. Может, он просто вор.
– И осужденный педофил.
– Здесь тоже какая-то неувязка, не находите? Разве педофилов интересуют девочки-под-ростки?
– Если эти убийства действительно связаны, то почему Габби задушили, а Холли утопили?
Бобби покачала головой.
– Я не могу мыслить как убийца, Аарон. Не знаю.
– И что нам теперь делать?
Бобби подошла к холодильнику и достала из него две банки пива, одну из которых дала мне.
– В файле Ренфроу есть статья о женщине, которая встретила какого-то жуткого типа посреди ночи, когда она проколола колесо.
– Да. Ее зовут Дениз Леншантен. Шеф Лаверинг сказал, что это никак не связано с убийством Холли.
Бобби пожала плечами, дав понять, что на данном этапе у нас пока нет никакой правдоподобной теории.
– Интересно, что она рассказала вашей жене. Если мы действительно имеем дело с хрестоматийным серийным убийцей, то это точно не Хилльярд. А это значит, что он все еще на свободе. И может, именно его встретила Лешантен той ночью на дороге.
– Значит, мне нужно с ней поговорить, – сказал я. Это не был вопрос. Я уже знал ответ.
– Я бы так поступила, – сказала Бобби. Потом добавила: – И Эллисон тоже.
Дениз Леншантен закончила свою смену в закусочной «Коал Ривер» вечером в начале девятого. Она все еще убирала со столов, когда я подошел и представился. Ранее мы разговаривали по телефону, и она согласилась на встречу, но теперь мой приход, казалось, застал ее врасплох. Это была стройная привлекательная женщина лет двадцати с небольшим, одетая в не льстящую униформу официантки поросячьего розового цвета, с аквамариновой лентой в немытых светло-русых волосах. Держа в руках поднос, заставленный жирными тарелками и недоеденными кусочками пеканового пирога, она выдавила из себя усталую улыбку и предложила мне подождать ее на другой стороне улицы в пабе под названием «Шахта». Я выскользнул на улицу – с тех пор как зашло солнце, воздух стал холоднее на добрых пятнадцать градусов – и поспешил по дорожке, отделявшей залитую неоновым светом закусочную от паба. Окруженный огромной парковкой, заставленной квадроциклами и пикапами, паб «Шахта» был похож на бар, к которому прилагались вышибалы с дубинками.
Я вошел внутрь – парень в темно-синем бушлате, васильковой рубашке на пуговицах от «Ван Хаузен» и с кожаной сумкой через плечо, которая в этой обстановке могла бы вызвать насмешки из-за того, что напоминает большую женскую сумку. Я ждал, что музыкальный автомат с визгом остановится и все повернутся в мою сторону. Но никто не обратил на меня никакого внимания, пока я пробирался через полутемный зал к табурету в дальнем конце барной стойки.
Я огляделся и заметил, что здесь нет ни бильярдных столов, ни караоке-автоматов, ни тесной маленькой сцены для живой музыки по выходным. Это было место для серьезных пьяниц – людей, которые приходили сюда не для того, чтобы хорошо провести время или просто спустить зарплату, а для профессиональных алкоголиков, которые выбрали единственную приемлемую форму самоубийства – допиться до преждевременной смерти. Большинство мужчин здесь сидели поодиночке, сгорбившись над барной стойкой или за столиками, прячась за конусами света, исходящего от молочно-белых ламп, вмонтированных в потолок и похожих на замутненный катарактой хрусталик. Мужчины, одетые как охотники, чьи густые бороды придавали им видимость анонимности. Впервые я осознал тщетность попыток выследить убийцу в этих горах. Казалось, что в «Шахте» собрались самые разыскиваемые преступники Америки.
Я заказал «Будвайзер» у татуированной женщины средних лет, работавшей на баре, затем порылся в своей сумке и достал файл Холли Ренфроу. Когда барменша принесла мне пиво и увидела, что я читаю статью об убитой девочке-подростке, я пробормотал какую-то жалкую отговорку, одновременно запихивая бумаги обратно в сумку.
– У каждого свои тараканы, – перебила меня барменша. – Хотите что-нибудь съесть?
– Я жду кое-кого.
Не сказав ни слова, барменша удалилась, чтобы продолжить, вероятно, более увлекательную беседу с седовласым лесорубом, сидевшим через несколько табуретов от меня.
Сорок пять минут спустя, после второй кружки пива и тарелки куриных крылышек, я уверился в том, что Дениз Леншантен решила отказаться от нашей встречи. Как раз в тот момент, когда я собирался попросить счет, в паб вошла Леншан-тен. Она зашла домой и переоделась, чем и объяснялась ее задержка. Вместе с ней в паб ворвался порыв холодного воздуха. На ней был топ цвета электрик на бретельках, черная кожаная мотоциклетная куртка и угольно-черные джинсы, облегавшие ее ноги, словно краска для тела. На мгновение она растерялась, затем улыбнулась, заметив меня, сидящего за стойкой бара. Она направилась ко мне, зажав под мышкой объемную сумочку, украшенную серебряными пуговицами и бахромой. Ленту для волос она тоже сняла, и теперь ее золотистые волосы рассыпались по плечам.
– Вы не против, если мы пересядем за столик? – спросила она, подойдя к барной стойке.
– Конечно.
Я последовал за ней к свободному столику. Прежде чем сесть, она повесила сумочку на спинку стула. Я сел напротив; с моего места была видна барная стойка и входная дверь за ней. Мужчины в этом заведении не скрывали своего восхищения Дениз Леншантен; они не только повернули головы при ее появлении, но и по крайней мере один парень за стойкой полностью развернулся на своем табурете, чтобы смотреть ей в затылок. Я неодобрительно посмотрел на него, но он, казалось, не обратил внимания на мой безмолвный упрек.
– Я вас не узнал, – сказал я, чувствуя необходимость сказать что-то; ее преображение из унылой официантки в девушку с обложки требовало хоть какого-то комментария.
– Простите, что вам пришлось ждать так долго, но я не могла появиться здесь, одетая, как пакет с сахарной ватой. – Она сунула в рот сигарету.
– Здесь разве можно курить?
– А эти штуки, по-вашему, для красоты? – спросила она, взяв в руку черную пластиковую пепельницу, стоявшую в центре стола.
К столику подошла татуированная барменша с кувшином пива и двумя бокалами.
– Набила что-нибудь новенькое? – спросила Дениз у женщины.
Барменша закатала одну штанину своих нейлоновых брюк и продемонстрировала тату чуть выше лодыжки, на которой Гамби пристроился сзади к Поки[151].
Дениз рассмеялась:
– Класс! О черт! Мне нравится.
Женщина перевела взгляд на меня, словно ожидала более обстоятельной критики.
– И эта Поки – то еще животное, – сказал я.
Выражение лица, которое я получил в ответ, могло быть ухмылкой, гримасой или признаком боли в седалищном нерве. Она опустила штанину и направилась на свое место за стойкой.
Дениз Леншантен наполнила оба бокала и поставила один напротив меня.
– Спасибо, – сказал я. – Хотя сомневаюсь, что помогу вам с этим кувшином. Я быстро хмелею и уже выпил пару пинт.
Она протянула руку и схватила меня за запястье, прежде чем я успел поднять свой бокал со стола.
– Эй, – сказала она, серьезная, как сердечный приступ. – После вашего звонка я постоянно думаю о вашей жене. Полный мрак.
Я почувствовал, как на моем лице отразилась признательность, но ничего не сказал.
– Да забудьте уже о вежливости, – продолжила она, не выпуская моего запястья. Ее ногти, накрашенные глянцевым серебряным лаком, напоминали головки болтов. – Что с ней стряслось? Несчастный случай?
– Не совсем. – Я рассказал ей о стрельбе в торговом центре, хотя и не планировал. Но стоило мне начать, и я не мог остановиться. Кроме того, почти весь тот день я чувствовал, что ты находишься рядом со мной, Эллисон, как бы безумно это ни звучало. Словно за столиком сидело три, а не два человека.
– Офигеть. Я слышала в новостях о той стрельбе, – сказала она, качая головой, – но не знала, что среди жертв была ваша жена. Черт, подобное происходит так часто, что просто перестаешь обращать внимание. Согласны?
– К сожалению, да.
Она отпустила мое запястье и откинулась на спинку стула. Потом поднесла бокал к губам и вы-пила половину несколькими жадными глотками. Когда она поставила его обратно на стол, на ободке остался полумесяц красной помады.
– Этот парень не сводит с вас глаз, – сказал я. – Чувак у барной стойки.
Она оглянулась через плечо, увидела парня и помахала ему рукой. Оцепенев, парень поднял руку и помахал в ответ. На его бородатом лице ни разу не промелькнула улыбка.
– Вы знаете, кто это? – спросил я.
– Без понятия, – ответила она, повернувшись к столику, и снова наполнила свой бокал до краев. – Впрочем, я раньше здесь работала. Может, он постоянный клиент. Черт, они
– Я хочу поговорить с вами о том, что произошло прошлой осенью, – сказал я.
– Вы имеете в виду того жуткого типа в машине, о котором я рассказала вашей жене?
– Да. Парня, о котором вы рассказали полиции после убийства Холли Ренфроу.
– Точно, – ее лицо напряглось. – Чертовы животные, правда? Этот парень с пистолетом заходит в торговый центр и разрушает вашу жизнь ко всем чертям. Простите, я опять подумала о вашей жене. Просто бесит. Может, закажем шотов?
– Нет, мне хватит пива.
– Всего одну порцию, – уверила она, и прежде, чем я мог возразить, встала со стула и зацокала каблучками к барной стойке. Парень на табурете, который не сводил с нее глаз с момента ее появления, повернулся таким образом, чтобы теперь смотреть прямо на ее задницу.
Я ничего не мог поделать, Эллисон.
Дениз Леншантен направилась обратно к нашему столику, пританцовывая, несмотря на отсутствие музыки. В каждой руке у нее было по рюмке с содержимым янтарного цвета. Она поставила передо мной порцию подозрительной жидкости.
– Что это?
– Тормозная жидкость.
– Что?
– Да я придуриваюсь. Всего лишь текила, – сказала она и подняла свою рюмку. – Давайте выпьем за вашу жену. За Андреа.
– Эллисон.
– Черт! Эллисон! Простите, я такая дура.
– Все в порядке.
– А вот и нет. Я полная идиотка.
– Ничего страшного.
– За Эллисон!
Я взял рюмку и чокнулся с ней. Выпивка выплеснулась на мое запястье и намочила манжет рубашки. От запаха заслезились глаза.
– За Эллисон.
Мы залпом выпили свои шоты. Текила горящей стрелой пролетела по моему пищеводу и взорвалась в желудке, словно атомная бомба.
К моему потрясению, Дениз наклонилась ко мне и поцеловала в макушку. Я уловил дурманящий и цветочный аромат ее духов, прежде чем она рухнула на свой стул.
– Тот парень заговорил с вами прошлой осенью, – напомнил я.
– Да, точно, – сказала она и закивала. – Пипец какой мутный.
– Расскажите, что произошло, – попросил я.
Было около полуночи. Она только закончила смену в закусочной, села в свою машину и поехала домой по лесистой дороге вдоль склона холма. Днем вид был чудесный (по ее словам), но по ночам было жутковато. Не успела она проехать и мили, как ее машина, старенький «Форд», доставшийся ей от родителей, начал постукивать «тук-тук-тук». Она съехала на обочину, обошла автомобиль и увидела, что заднее колесо сдулось. Она хотела позвонить отцу или своему парню, чтобы кто-то из них приехал за ней, но потом решила не беспокоить их в такой поздний час. В багажнике лежали запаска и домкрат, и у нее был опыт замены колес.
Не успела она открыть багажник, как услышала звук приближающегося автомобиля. Оглянулась через плечо и увидела, как пара фар прорезала путь к ней в темноте. У машины был громкий восьмицилиндровый двигатель (отец-автомеханик научил ее немного разбираться в автомобилях), и она тащилась по дороге, нарушая ночную тишину. Водитель замедлил ход и остановился рядом с ее машиной.
– Сначала я решила, что это коп, – сказала она, – потому что у него на двери была такая штуковина с прожектором, светила прямо в глаза.
– Это была полицейская машина?
– Если и полицейская, то без опознавательных знаков. Как у детективов в кино. Ну то есть без мигалки и не раскрашена, как патрульная машина. Обыкновенный седан. Четырехдверный. Коричневый или серый, в темноте было не различить. Но водитель не был копом.
– Откуда вы знаете?
– Я его спросила, – сказала она. – Сначала он не ответил, но потом сказал, что полицейский. Но к тому моменту я поняла, что он гонит. Он назвал себя «полисменом». Копы называют себя «полисменами» только когда с чертовыми пятилетками разговаривают, ведь так?
– Пожалуй, вы правы, – согласился я.
– И то, как он это говорил, нагнало на меня жути. Типа, он растягивал это слово, понимаете?
– Да, – сказал я. – Жутко.
Она сделала большой глоток пива.
– Продолжайте, – попросил я.
Машина остановилась на дороге параллельно ее собственной, оставив за собой облако выхлопных газов. Свет невозможно яркого прожектора, прикрепленного к водительской двери, ослепил ее.
– Ты похожа на привидение, – сказал водитель, его голос был едва различим из-за шума двигателя, но это был низкий мужской голос. – Напугала меня. Стоишь здесь совсем одна на обочине дороги.
Он направил прожектор ей в лицо, что не позволяло ей разглядеть какие-либо детали – ни автомобиль, ни самого водителя. Когда она отошла в сторону, водитель повернул прожектор и снова ослепил ее.
– Колесо спустило, – сказала она, прикрыв рукой глаза от света.
Мужчина ничего не ответил. Она слышала лишь звук двигателя его автомобиля на холостом ходу.
– Вы коп? – спросила она.
– Я всегда рад помочь, – сказал он.
Она поняла, что это не ответ на ее вопрос, и инстинкт самосохранения подсказывал ей держаться от незнакомца подальше.
– Я могу помочь, – сказал он, и она уловила нотку нетерпения в его голосе.
Но ей не была нужна его помощь.
– Все в порядке. В багажнике есть запаска и домкрат. Если…
– Покружись, – сказал мужчина.
Она подумала, что неправильно расслышала. Или что из-за растущего напряжения неправильно поняла его совет о том, как сменить колесо.
– Простите?
– Как балерина, – сказал он. – Покружись.
Все еще прикрывая лицо рукой, она отступила назад и ударилась бедром о боковую панель своего автомобиля. Водитель снова повернул прожектор так, чтобы она ничего не видела, кроме него.
– Не буду, – сказала она.
Водитель ничего не сказал. Она не могла видеть его из-за света прожектора, но слышала, как он ворочается внутри машины. Внезапно в ее го-лове пронеслись миллионы разных ужасных мыслей. Прямо здесь, в багажнике, лежала монтировка – сможет ли она использовать ее как оружие, если возникнет такая необходимость? Она взяла ее, и вес холодного железа в руке показался ей нематериальным.
– Может, выключите прожектор? Я так совсем ослепну.
– Здесь тебе не место, – сказал мужчина, проигнорировав ее просьбу. Он странно, нараспев, произносил слова. – Пойдем со мной.
– Что? – почти прохрипела она. Ее горло сжалось, она с трудом могла говорить, дышать.
– Брось машину, – сказал мужчина. – Пойдем со мной.
– Не думаю.
– Так будет безопаснее. Я полисмен.
– Нет. Я так не думаю.
– Тебе не следует менять колесо здесь, посреди ночи. Тебя может сбить машина.
– Ага, ну, я так не думаю, – это единственная фраза, которую она могла из себя выдавить. Она заставила себя притвориться, что ей не страшно. Нельзя показывать свой страх рычащему псу. – Спасибо, но нет, спасибо.
Когда ей показалось, что она услышала, как открывается дверца машины, она быстро обошла свой автомобиль со стороны пассажирского сиденья, по поросшей травой обочине. Теперь ее машина была между ними, и она почувствовала себя в чуть большей безопасности. В ней поднялся страх, пронзительный, как сирена, и монтировка, которую она держала в руке, вдруг показалась ей невыносимо тяжелой. Но вместо того, чтобы запаниковать, она поднесла мобильный телефон к уху и притворилась, что ей только что позвонили.
– Да, папа, привет, – сказала она в телефон, достаточно громко, чтобы услышал незнакомец. – Да, я стою чуть дальше по дороге. Поезжай прямо, и скоро меня увидишь. Один мужчина остановился, чтобы мне помочь.
К этому моменту она отошла достаточно далеко от яркого света прожектора, чтобы к ней вернулось зрение. Отсюда – она была уже рядом с передней частью своего автомобиля и продолжала пятиться, не сводя глаз с фар машины незнакомца, – она увидела, что водитель вышел из своей машины и стоит на дороге между двумя автомобилями. Она слышала, как открылась дверца, но не видела, как он выходил. Его внезапное появление на дороге привело ее в ужас.
– Папа, я прямо за поворотом, – сказала она в телефон, все еще притворяясь, что говорит с отцом. – Хорошо. Видишь свет фар? Чудесно, – она замолчала, все ее тело покалывало от напряжения. Она сильнее сжала монтировку. – Подожди, сейчас спрошу, – сказала она в телефон и обратилась к незнакомцу, темной фигуре посреди дороги, медленно поглощаемой дымом из выхлопной трубы: – Эй, мистер, мой папа хочет знать, как вас зовут.
Мужчина ничего не ответил. Она смотрела на него – на эту фигуру, – и сердце ее бешено колотилось. Несмотря на прохладу поздней осенней ночи, от нее валил жар, на щеках выступили капельки пота. Пот заливал глаза, и она быстрым движением вытерла лицо.
– Как вас зовут, мистер? – снова спросила она. – Мой папа скоро приедет. Он хочет с вами познакомиться.
Дениз Леншантен замолчала и налила себе еще пива. Мой бокал она тоже наполнила.
– Боже, вы умеете нагнать саспенса, – сказал я. – И что случилось потом?
– Ничего. Он вернулся в свою машину и уехал.
– Вы его спугнули.
– Я сама испугалась до чертиков. Потом я по-настоящему позвонила папе, разбудила его. Он сразу приехал, поменял мне колесо и проводил меня до дома. Я рассказала ему о том парне, о том, что он мне сказал, о том, каким он был жутким. Но мы ничего не сделали. Тогда не сделали. Только после того, как я услышала об этой девчонке из Ферниса, Холли как-ее-там, и о том, что полиция просит всех, у кого есть хоть какая-то информация бла-бла-бла, я подумала, черт, что, если тот мутный сукин сын убил ту девушку в Фернисе? Холли, верно? Ведь это произошло той же ночью, да? И я обратилась в полицию.
– Вы поступили умно, когда притворились, что говорите по телефону. Это, возможно, спасло вам жизнь.
– Не говорите так. От этого у меня мурашки.
– Но так оно и есть. Вы находчивая девушка.
– Слушайте, – сказала она, снова наклонившись ко мне над столом. – Когда работаешь в подобных местах, быстро учишься за себя постоять, понимаете?
– Что произошло, когда вы обратились в полицию в Фернисе?
– Я дала показания. Они спросили, смогу ли я узнать того парня, но я ответила, что было слишком темно и я не видела его лица. Я даже не могла подробно описать его машину. Единственное, она сильно
– В каком смысле?
– Ее выхлопные газы. Они клубились на дороге и воняли, словно машина горела. Я знаю, когда в машине горит масло, но эта штука была готова взорваться.
Я кивнул, не понимая, что это значит.
– В любом случае, в январе нашли убийцу девочки. Вы это знали? Оказалось, ее убил какой-то местный педофил. А потом убил себя, – она поднесла палец к виску и нажала на воображаемый спусковой крючок. – Вышиб себе мозги.
– Его звали Дэс Хилльярд. И он не застрелился, а умер от передозировки наркотиков.
– Да? Ого. Ну… но кто мертв – тот мертв, так?
Я вспомнил о том, как свет в нашей гардеробной зажигался сам по себе, и о том, как на лобовом стекле «Субару» проявился отпечаток твоей ладони. О фигуре, которая материализовалась в дверях нашего домашнего офиса. Но в конце концов я сказал:
– Да, кто мертв – тот мертв.
– Сказали, что это был другой парень. Парень, которого я встретила ночью на дороге, не мог быть убийцей той девочки. В полиции Ферниса сказали, что у того Хилльярда не было машины, которую я описала. У него был пикап. Значит, ваша жена ошибалась. Эллисон. Эллисон, – она постучала пальцем по виску, словно пыталась вбить себе в мозг твое имя.
– В чем именно ошибалась? – спросил я.
– Ваша жена думала, что это был один и тот же человек. Но это было до того, как копы узнали, что убийца – Хилльярд. Когда ваша жена приезжала сюда, у копов не было никаких подозреваемых. Никто ничего не знал.
– Вы правы. Думаю, моя жена считала, что тот парень, которого вы встретили ночью на дороге, и убийца Холли Ренфроу – один и тот же человек. И я с ней согласен. Только это был не Дэс Хилльярд.
Если мои слова ее и удивили, она не подала вида.
– Сколько раз моя жена была здесь? – спросил я.
– Мы встретились только один раз, но до этого говорили по телефону. Я рассказала, что со мной произошло, и она захотела встретиться.
– Она сказала почему?
– Думаю, хотела узнать подробности.
– А она сказала, почему она считает, что мужчина, встретившийся вам на дороге, и убийца девушки в Фернисе – один и тот же человек? Почему она решила, что между ними есть связь?
– Дело касалось не только девушки из Ферниса, – сказала она. – Ваша жена считала, что тот парень убил еще кучу девушек.
– Она вам это сказала?
– Ага. Страху на меня нагнала. Типа тот парень, затормозивший рядом со мной на дороге, – чертов
Она вытянула руку вперед, как регулировщик, останавливающий движение.
– Что еще она вам рассказала?
– Не знаю. Не помню. Простите, – устало улыбнулась она, но потом ее глаза расширились, как у человека, который вспомнил, что забыл выключить духовку дома. – Погодите. Еще был школьный фотоальбом.
– Какой фотоальбом?
Я видел, как воспоминания возвращаются к ней, словно колесики и шестеренки в ее мозгу пришли в движение.
– Черт. Черт, теперь я вспомнила.
– Что именно, Дениз? – спросил я.
– У вашей жены был школьный альбом какой-то девушки. Она спросила, не узнаю ли я кого-нибудь на фото. Типа могу ли я опознать преступника, как сериалах про копов.
– Погодите. Я… Я не совсем понимаю. Моя
– В точку. Но я ей сказала, что не рассмотрела того парня. Я даже на фотографии смотреть на стала.
– Я не понимаю, – сказал я. – Чей это был фотоальбом?
– Эм… – сказала она, прищурившись, как буд-то я внезапно превратился в пылающий ад. – Не знаю. Она сказала, что тот парень ходил в школу с одной из убитых им девочек. У нее был школьный фотоальбом, и она хотела, чтобы я взглянула на фотки. Может, это был школьный альбом Холли?
– Да вы издеваетесь.
– Ну а что? Психи тоже должны где-то учиться, ясно? Черт, да в моей школе их был миллион, – расхохоталась она.
– Получается, у моей жены был подозреваемый, – сказал я.
– Ну да, об этом-то я и говорю.
– Не может быть.
– Я просто рассказала, что было, – она повернулась на стуле и начала копаться в своей сумке.
– Дениз, вы уверены, что это был фотоальбом Холли?
– Я не знаю.
– Просто если Холли училась с ним, то он слишком молод, чтобы убить остальных девушек. Только если… –
– Понятия не имею. Как называется школа в Фернисе? – Она достала тюбик ярко-красной помады и нанесла ее на губы.
– Я не знаю, как называется школа в Фернисе. Вы видели сам альбом?
– Да. Но не помню, какое название было на нем написано.
– Может, вы помните, как он выглядел?
– Да. На обложке был зеленый олень.
– Зеленый олень, – повторил я.
– Точно. Знакомая эмблема?
Мне захотелось стукнуться головой о стол.
– Нет, – ответил я. – Никогда о ней не слышал. Дениз, может, она сказала что-нибудь еще? Что-нибудь о том парне или почему она подозревала его?
– Нет, простите. – Она допила пиво и вылила остатки пива из кувшина в свой бокал. – Больше ничего не сказала.
Когда мы с Дениз вышли из «Шахты», мой желудок был полон пива, но я чувствовал себя кристально трезвым.
– Это моя, – сказала Дениз, остановившись возле видавшего виды универсала на гравийной парковке «Шахты». – А ваша где?
Я кивнул в сторону закусочной через дорогу, возле которой был припаркован «Субэ».
– Которая?
– «Субару», – показал я на машину.
– Ладно. Просто хотела убедиться.
– Убедиться в чем?
Она едва заметно пожала одним плечом.
– Когда вы позвонили мне и попросили о встрече, я подумала, что, может,
– Я не тот парень, – заверил я ее.
Она подняла палец, как бы подчеркивая свою правоту. Ее лицо было совсем близко от моего, и я почувствовал запах алкоголя и сигарет в ее дыхании.
– Может, вы просто этого не знаете. Может, у вас раздвоение личности, как в кино. Да я дурачусь, разве не видно?
– Ну и воображение у вас.
– Зато вы оставили за собой бумажный след, расплатившись кредиткой, – сказала она, сложив руки на груди и прислонившись к своему универсалу. – Копы сразу на вас выйдут, если я исчезну. Спорим, Джанет с удовольствием вас сдаст. Вы ей не особо понравились.
– Барменша с классной татухой?
Дениз рассмеялась.
Я посмотрел через дорогу, где закусочная светилась, словно ядерный реактор.
– Вы там работали в ночь встречи с тем парнем?
– Ага. Прикольное местечко, да?
– На этих парковках есть камеры?
– Здесь? Конечно нет.
– Никто не говорил вам, что видел кого-то возле вашей машины той ночью? И этот кто-то спустил колесо?
– Боже, вы думаете, это тот парень сделал?
– Не знаю, – я внимательно на нее посмотрел. – Вы не слишком пьяны, чтобы садиться за руль? Я могу вызвать вам «Убер».
Она рассмеялась:
– Здесь нет никаких «Уберов», мужик.
Одним плавным движением она протянула руку и просунула палец в петлю на поясе моих брюк.
– Эй, – я взял ее за руку и потряс, чтобы она разжала хватку, но это только усугубило ситуацию. Она притянула меня к себе. – Не думаю, что это хорошая идея, Дениз.
Она улыбнулась и пристально на меня посмотрела. Снова дернула за петлю на моем поясе. Кончик ее носа почти столкнулся с моим.
– Слушайте, – сказал я и сильнее потянул ее за руку. – Дениз, не надо.
– Все в порядке. Я не пьяна.
– Просто… – я запнулся. – Не нужно этого делать. Я не могу. Эллисон…
– Эллисон, – повторила она и опустила руку. – Ясно. Что ж. Пофиг.
Впервые я заметил, что она чем-то похожа на других жертв убийцы – блондинка, стройная, хорошенькая, с изящными чертами лица, которые казались почти детскими. Будь она на несколько лет моложе, она бы легко вписалась в череду черно-белых газетных фотографий, проносившихся у меня перед глазами. Ретроспектива мертвых девушек.
– Берегите себя, – сказал я ей, – и спокойной ночи.
– Глядите в оба, – сказала она и послала мне воздушный поцелуй.
Я поспешил через улицу туда, где под нездоровым сиянием неоновых огней, исходящих от вывески на крыше закусочной, стоял «Субэ». Я забрался в машину, бросил сумку на пассажирское сиденье и завел двигатель. На проигрывателе зазвучала песня «Manic Monday»[152]. Я убавил громкость и наблюдал за тем, как Дениз Леншантен в одиночестве курит на парковке у «Шахты».
Она была похожа на чью-то жертву.
Когда я вернулся в Фернис, было уже далеко за полночь. Пока я ехал по Главной улице, усталость и алкоголь все больше и больше клонили меня в сон. Мои мысли блуждали, и я постоянно клевал носом. Я вспомнил, что ранее в тот день проезжал мимо мотеля на противоположном берегу реки, и когда я приблизился к реке, то мне послышалось, как она зовет меня по имени.
Я выехал на каменный мост и сбросил скорость. Шеф Лаверинг был прав в одном – на мосту не было ни одного фонаря, и казалось, что машину вот-вот унесет в открытый космос. Сплошная облачность, закрывавшая небо весь день, не давала пробиться лунному свету. Единственным источником света были тусклые фары «Субэ», совершенно бесполезные в такой густой и непроглядной темноте.
Я остановил машину в центре моста и заглушил двигатель. Окно со стороны водителя было приоткрыто, и я почувствовал запах дыма из печной трубы, который разносился в холодном ночном воздухе. Я припарковался примерно на том же месте, где Лаверинг оставил свою патрульную машину в тот день, когда привез меня сюда, чтобы показать место за излучиной реки, где было найдено тело Холли Ренфроу.
– Кто же забрал тебя, Холли? – сказал я во тьму. – Что за монстра ты повстречала на своем пути?
Вглядываясь в темноту, я почувствовал, как безликий хищник, бесшумный и смертоносный, словно ядовитый газ, подкрадывается ко мне по каменному мосту. Мысленно я снова слушал рассказ Дениз Леншантен. О человеке, который прятался за сферой ослепительного белого света и говорил:
Пойдем со мной.
Я выключил фары и сидел в темноте. Мое дыхание было прерывистым. Тем не менее я смог себя заставить сосчитать вслух от десяти до одного. Медленно, мучительно, как будто каждое число было ударом сердца.
– Десять… девять… восемь… семь…
Тьма на дальнем конце моста казалась плотной, как стена.
– …шесть… пять… четыре…
Я снова услышал твой голос у себя в голове:
– …три… два… – мое сердце бешено колотилось. – …один.
Я включил фары, и вот она, призрачная Холли, приближалась ко мне по мосту, пойманная в ловушку света фар, еле заметная фигурка, без отличительных черт, за исключением ее молодости и красоты, жевала жевательную резинку, вела рукой по бетонным перилам, лицо светилось в голубоватом свете экрана сотового телефона, платиновые волосы были откинуты на одну сторону и покоились на плече…
Я неотрывно смотрел на нее, и мое сердце сжалось в груди. Она сделала еще несколько шагов в моем направлении, затем остановилась. Посмотрела на меня, будто почувствовав мое присутствие, словно мы вдвоем преодолели какую-то непостижимую пропасть между пространством, временем и смертью. Ее пристальный взгляд остановился на мне, и даже с такого расстояния я заметил проблеск тревоги в ее глазах. Страх перед грядущим. Ощущение, что…
Ничего. Там ничего не было. Я моргнул и увидел только стену абсолютной темноты, поглотившую дальний конец моста. В тот момент я понял две вещи: что мой перенапряженный мозг обманул сам себя, заставив увидеть призрака, и что, возможно, это настоящий призрак и был. Совокупность всего, что мы в них ищем. Наше страстное желание, которое делает их настоящими. И если это правда, то где же ты, Эллисон?
Где ты?
Воздух вырвался из моих легких. Несмотря на холодную ночь, шея покрылась испариной, а ладони казались вымазанными клеем.
Чувствуя себя так, словно что-то мрачное и опасное просочилось сквозь поры моей плоти, я включил зажигание и умчался прочь.
Я провел ночь в мотеле в Мэриленде, примерно в пятнадцати милях от границы с Фернисом, Западная Виргиния. Я был тобой, Эллисон, выслеживал убийцу и ночевал в захудалых придорожных мотелях. И никому не рассказывал. Прямо как ты.
Я боялся, что сразу за порогом сна меня подстерегает череда жестоких кошмаров. Как бы то ни было, пока я лежал в постели, сквозь пелену полусна просочилось воспоминание, воспоминание о фразе и о безликом, далеком существе, известном как
Однажды влажным летним вечером, после того как мы прикончили несколько бутылок вина и, пьяные, поднялись по лестнице в нашу спальню, обнимая и целуя друг друга в шею, ты сказала:
– Я хочу кое-что попробовать.
В спальне ты аккуратно сняла с меня одежду, в то время как я раздевал тебя с каким-то безумным, дурманящим голодом…
…срывал, стягивал, выворачивал. Когда мы оба были обнажены, ты поцеловала меня в губы, лизнула кончик носа и достала что-то из верхнего ящика прикроватной тумбочки.
– Что это? – спросил я, глядя на то, что было похоже на шнурок с двумя петлями на концах.
– Гибкие наручники. Полицейские используют их, когда не хватает обычных.
– Да? И откуда они у тебя?
– Нашла их в коробке со всяким барахлом в офисе. Остались после недели полиции.
– Воровка.
– В точку, – сказала ты, улыбаясь в тусклом свете, пробивающемся сквозь окно в спальне. – Теперь повернись.
– Я?
– А здесь есть еще кто-то?
– Господи, – сказал я, ухмыляясь и качая головой.
– Ты мне не доверяешь? – Потом ты протянула руку и схватила меня снизу. – А он доверяет.
– Да уж. – Нельзя было не согласиться. – Еще как доверяет.
Я повернулся, и ты связала мои запястья за спиной.
– Не туго?
– Нет, мэм.
– Попробуй их стянуть.
Я попытался, но эластичные наручники не поддались.
– Как мотылек в паутине, – сказал я.
Несмотря на мою первоначальную сдержанность, у меня стоял, как камень; вся кровь отлила от головы к паху.
– Хорошо, – сказала ты и толкнула меня на кровать.
Я перевернулся на спину, и ты забралась на ме-ня, не дожидаясь приглашения. Твои ногти оставляли отметины в форме полумесяца на моей груди, покрытой редкой растительностью.
– Ну же, – запыхавшись, требовала ты. – Разве ты не хочешь дотронуться до меня? Не хочешь схватить меня?
– Хочу.
– Так сделай.
– Не могу.
– Попытайся.
– Я пытаюсь.
Я правда пытался освободиться от пут, мои руки – комок костей и плоти – больно врезались мне в копчик, пока ты извивалась на мне.
Затем, так же внезапно, как все это началось, ты слезла с меня. Твое тело блестело в лунном свете, проникавшем через окно, и что-то в тебе казалось призрачным.
– Ты похожа на привидение, – сказал я, тяжело дыша.
– Шшш, – сказала ты. – Не надо.
– Что «не надо»?
– Иди сюда. Перевернись. Есть кое-что еще.
– Помоги мне, – сказал я. Мои ноги свисали с края кровати. Я никак не мог встать со связанными за спиной руками.
Ты притянула мою лодыжку к полу. Наконец я встал на ноги, дыша отрывисто, словно пес. Мне казалось, что своей эрекцией я мог бы сровнять с землей небольшой лес.
– Повернись, – сказала ты, достав ножницы из ящика прикроватной тумбочки. – Я их разрежу.
Ты срезала наручники, и они упали на ковер. Но когда я попытался повернуться, ты удержала меня, положив руки мне на бицепсы.
– Убери руки за спину.
– Куда?
– Сюда.
Мои руки скользнули вниз, к влажному участ-ку плоти у основания позвоночника. Ты что-то надела на мои запястья и туго затянула. Слишком туго.
– Ой!
– Не будь ребенком, – сказала ты и поцеловала меня в ухо.
– Больно.
– Это пластиковая стяжка, а наручники были из нейлона.
– Нейлоновые мне нравились больше.
– Буду иметь в виду.
Я двинулся к кровати, но ты остановила меня и сказала:
– Нет. На пол.
– Помоги мне.
Ты помогла мне опуститься на колени. Я сел, затем вытянул ноги вперед. Ты повернулась ко мне лицом, присела на корточки и устроилась на мне верхом. Ты была как чертов открытый кран.
Мы занимались этим в такой позе несколько минут. Когда я почти кончил, ты толкнула меня на спину, навалившись всем весом. Я упал спиной на связанные руки. Пол, в отличие от матраса, не смягчил удар. Руки камнем уперлись мне в позвоночник. Ты продолжала тереться об меня, твой вес лишь усиливал боль.
– Эллисон…
– Передвинь их.
– Так. Мне больно.
– Тогда освободись.
– Все. Хватит. Перестань.
Но ты не перестала. Ты осыпала меня проклятиями, капли жгучего пота стекали по моему лицу и щипали глаза. Руки ныли от нашего веса, а спина болела от тупого давления моих ладоней, которые были сжаты в кулаки и быстро немели.
– Эллисон, – прохрипел я, выгнув бедра, чтобы сбросить тебя.
Ты простонала, жадно поцеловала меня в губы, сжала бедра вокруг моей талии.
– Кончи со мной, – сказала ты.
Мой оргазм начался, казалось, в основании мозга и пронесся по всему телу со скоростью пули.
Все тело напряглось, содрогнулось. Ты откинула голову назад, твои ногти еще глубже вонзились в мою плоть. Твое тело пронзила дрожь, и ты застонала. Нежная линия шеи в лунном свете казалась блестящей и голубой, как полированная сталь. У тебя вырвалось что-то вроде смеха. Затем мы оба обмякли. Как кошка, ты скатилась с меня, а затем свернулась калачиком на полу рядом со мной, обжигая мое лицо страстным дыханием.
Хватая ртом воздух, я взмолился:
– Сними… эту чертову штуку… с меня, – и перекатился на бок.
Ты разрезала стяжку ножницами, и я немедленно сел, потирая запястья.
– Это было слишком.
– А мне показалось, что тебе понравилось.
– Ну да. Все мужики – идиоты.
– Спорить не буду, – сказала ты.
Я пошел в ванную осмотреть раны на запястьях. Из-за нейлоновых наручников кожа приобрела ярко-розовый оттенок; пластиковая стяжка оставила глубокие следы, я даже мог видеть название бренда – Loop Riot, LLC, – отпечатавшееся на запястье с внутренней стороны.
Ты вошла в ванную и осмотрела мои запястья, провела пальцем вдоль следов от наручников, словно археолог, ощупывающий бороздку в песчанике.
– Вот черт, малыш, я не подумала…
– Ну да…
Ты поцеловала внутреннюю сторону моих запястий. Провела пальцем взад и вперед по воспаленным местам на коже, а потом поцеловала меня в губы.
– Прости.
– В следующий раз свяжем тебя.
Ты рассмеялась и сказала:
– Ну это вряд ли.
– Я собираюсь принять душ. Присоединишься?
– Лучше согрею постель, – ответила ты и выскользнула из ванной.
Я быстро принял душ и присоединился к тебе в постели. Ты уже спала, но я все равно поцеловал тебя в щеку и откинулся на свою подушку. Я был на полпути в страну грез, когда ты совершенно отчетливо произнесла странную фразу:
–
Я повернулся к тебе и спросил:
– Что?
Ты не ответила.
– Эллисон, ты спишь?
Ты и раньше разговаривала во сне, но никогда так четко и осмысленно.
Фраза показалась мне такой абсурдной, что я рассмеялся. Потом лег и закрыл глаза, намереваясь утром спросить тебя о том, что это значит.
Но утром я совершенно о ней забыл.
Розовые, жилистые, блестящие: мертвые животные рядами свисали с карниза над крыльцом дома Ренфроу. Я шел к крыльцу по дорожке, выложенной шаткой брусчаткой, когда из-за бледно-желтого строения с А-образной крышей вышел мужчина во флисовой куртке и вязаной шапочке, вытирая с рук жир или, может быть, кровь.
– Здравствуйте, – сказал я, остановившись, и улыбнулся своей лучшей улыбкой.
– Это частная собственность. Мы ничего не покупаем. Вы, что ли, объявление на подъездной дорожке не видели?
– Я ничего не продаю. Я ищу Риту Ренфроу.
– Да? И кто вы?
– Меня зовут Аарон Деккер. Моя жена, Эллисон, была репортером. Она встречалась с Ритой вскоре после… прошлой осенью. Она приезжала сюда из-за Холли.
– Точно, помню, – сказал мужчина. Борода, черная, как медвежья шкура, закрывала половину его лица. Его глаза заблестели. – Она приехала с вами? – он посмотрел мимо меня в сторону дороги.
– Моей жены не стало в декабре.
– Что вы имеете в виду?
– Она умерла.
На это он безразлично кивнул, а затем сказал:
– Хорошо, идите за мной.
Не дожидаясь меня, он повернулся и неуклюже зашагал обратно за угол дома.
Я последовал за ним, держась за ветки ближайших елей, поскольку участок, на котором стоял дом, был наклонен к дороге под опасным углом. За домом находилось строение, меньше гаража, но больше сарая для инструментов. Внутри стоял квадроцикл, его рама была выкрашена в камуфляжно-зеленый цвет. На солнечном пятачке сидел облезлый пес неопределенной породы, привязанный к вбитому в землю столбу. При моем приближении пес вскочил и принялся меня облаивать. С его ошейника свисал маленький пластмассовый череп.
– Что за штуки висят у вас на крыльце? – спросил я.
– Бобры, – ответил мужчина. Он поднялся по деревянным ступенькам и толкнул раздвижную стеклянную дверь.
– Рита, – позвал он. – Иди сюда на минутку, хорошо?
Потом он оперся о дверной косяк и продолжил вытирать руки от темной жижи. Собаке он крикнул:
– Заткнись, ублюдок.
Пес заткнулся и снова улегся греться на солнышке. Но его недоверчивый взгляд по-прежнему был устремлен на меня.
– Вы муж Риты?
– Бойфренд, – он поднял голову и указал дальше по склону холма, где листва была гуще, а за ней виднелись отдаленные дома. – Я Чип. Мой дом вверх по склону. Но у Риты есть этот чудесный сарай. Поэтому…
Стушевавшись, он махнул рукой в сторону сарая.
– Это ваш квадроцикл?
– А то. Ездите?
– К сожалению, нет, – сказал я и скривился при мысли о том, чтобы гонять на этой машине для самоубийц по склонам холмов.
– Может, и к лучшему, – сказал Чип. – Я заработал шесть переломов на этой штуковине.
– Одновременно?
– Чё?
– Забейте.
В дверях появилась женщина. На вид она была едва ли старше меня, и, несмотря на прохладную погоду, на ней были только джинсы, майка в рубчик и расстегнутая фланелевая рубашка. На ногах у нее были ярко-розовые мокасины.
– Помнишь ту репортершу, которая интересовалась Холли прошлой осенью? – сказал ей Чип. – Это ее муж.
– Меня зовут Аарон Деккер, – сказал я и подошел к женщине, протянув руку.
Она пожала ее и спросила:
– А где ваша жена?
– Его жена умерла, – сказал Чип, засовывая грязную тряпку в задний карман джинсов.
Взгляд Риты Ренфроу метнулся от меня к Чипу, затем снова вернулся ко мне.
– Что он такое говорит? – спросила она меня.
Я не хотел рассказывать подробности твоей смерти, Эллисон, поэтому сказал, что ты погибла в декабре в результате несчастного случая.
– Какой ужас, – сказала Рита, и выражение ее лица немного смягчилось. Она была изможденной, но симпатичной, с каштановыми волосами, собранными на затылке в девичий хвостик. Если бы у нее была более легкая жизнь, она могла бы быть даже красивой. – Мне больно это слышать, мистер Деккер. Мне нравилась ваша жена. Она была очень сострадательной. И была добра ко мне.
– Можете звать меня Аарон.
Чип кивнул, спустился по ступенькам и, опустив голову, направился прямиком к мастерской и квадроциклу. Пес гавкнул при его приближении и замолчал, когда Чип осыпал его градом ругательств.
– Простите, что приехал без предупрежде-ния, – начал я. – Надеюсь, я не доставляю вам неудобств. Мы можем поговорить несколько минут?
– Дома беспорядок, – сказала она, выйдя на улицу. – Но мы можем расположиться здесь.
Рядом с небольшим садиком камней стоял столик для пикника, и Рита направилась к нему, доставая пачку сигарет из нагрудного кармана фланелевой рубашки. Задние карманы ее обтягивающих джинсов были украшены стразами. Они выглядели, как дешевая подделка дорогого бренда.
Я сел рядом с ней у столика для пикника. Она предложила мне сигарету, я не стал отказываться.
– Я беседовал с Херцелем Лаверингом, – сказал я. – Шефом полиции.
– Я знаю, кто он. Училась с его братом. Хотите верьте, хотите нет, но оба Лаверинга были настоящими сердцеедами, – она вскинула брови, но глаза ее были неподвижны.
– Он рассказал, что убийца вашей дочери умер от передозировки в январе, – сказал я.
– Дэс Хилльярд, – казалось, ей было больно произносить его имя. – Хорошо, что его больше нет. Он был чудовищем. Творил непотребства с мальчиками в Престоне. Сидел в тюрьме за это. Лучше бы его не выпускали, – она скинула пепел с сигареты. – Ее толстовку нашли у него дома.
– Да, я слышал.
– Херц говорит, что, скорее всего, Дэс Хилльярд предложил подвезти ее той ночью. Так он к ней подобрался, – ее взгляд стал жестче, и она посмотрела мне прямо в глаза. – Но я не уверена, что так оно и было. Холли была умная и вряд ли поехала бы с таким… таким, как Хилльярд.
– Ваша дочь знала о том, что сделал Хилльярд?
– С теми мальчиками в Престоне? Это не было здесь секретом. Просто…
– Что? – спросил я.
– Если он убил себя, вколов дрянь себе в вену, что ж, замечательно, одним педофилом и убийцей меньше, но поверьте, мистер Деккер, я хотела бы услышать это от него.
– Признание?
– Извинение.
Я кивнул, хотя лично я не верил в то, что кто-то, в ком было достаточно тьмы, чтобы задушить девочку-подростка, мог извиняться за что бы то ни было.
– Я хотела бы, чтобы он рассказал, что с ней сделал, и извинился, – продолжала она и задрожала всем телом. В ее глазах была пустота, как будто она принимала валиум или кто-то выкачал всю жизнь из ее вен. – Он был должен мне хотя бы это.
Я понимал эту жгучую ненависть, Эллисон. Осознание упущенной возможности. Твой убийца, Роберт Волс, покончил с собой через несколько мгновений после того, как покончил с тобой. Он оставил меня без якоря, и я был не в состоянии найти опору в этом мире без тебя. Он оставил меня бессильным разобраться в бессмысленности его преступления, потому что он унес свои последние, безумные, лихорадочные мысли с собой в ад. И теперь я смотрел на мать убитой девочки, которая страдала от такой же невосполнимой утраты и уже не могла получить все ответы.
– Но что ж поделаешь, – сказала она, вытерев слезы тыльными сторонами обеих ладоней. Что-то похожее на тусклую улыбку молнией скользнуло по ее лицу. Мне показалось, что секунду передо мной сидела женщина, которой она была раньше, до того, как у нее забрали дочь. – По крайней мере, этот монстр мертв. Эта мысль дает мне хоть какое-то упокоение.
Я открыл рот, но снова его закрыл. К счастью, другой Аарон перехватил инициативу и спросил:
– Моя жена не объяснила вам, почему приехала расследовать убийство вашей дочери?
– Она была хорошей женщиной, ваша жена. – Снова этот отсутствующий взгляд…
Я кивнул и ждал, что она продолжит, но больше она ничего не сказала. Я повторил свой вопрос:
– Она не объяснила, почему приехала сюда? Почему беседовала с вами о Холли?
– Что вы имеете в виду? Она была репортером. Ко мне обращалось много репортеров после того, как Холли… после того, что произошло. Но ваша жена была совсем другой. Она проявила сострадание. Выслушала меня. Хотела увидеть комнату Холли, я отвела ее туда, показала ей все. Дала ей школьную фотографию Холли.
– Знаю, – сказал я. – Она ее сохранила. Этот снимок у меня с собой.
Рита кивнула.
– А вы не давали моей жене школьный фотоальбом Холли?
Рита не ответила. Ее взгляд снова стал отсутствующим, заблудившимся в тумане воспоминаний.
– Моя жена не говорила вам, что тот, кто убил Холли, мог убить других девушек?
Туман в ее глазах исчез. Она уставилась на меня, сигарета дрожала в поднятой руке.
– Что вы хотите сказать? Дэс Хилльярд убил кого-то еще?
– Я не верю, что Хилльярд убил вашу дочь.
Она нахмурилась и покачала головой. Между ее светлых бровей появилась вертикальная морщинка.
– А
Теперь в моей голове звучал голос Херцеля Лаверинга, который посоветовал мне оставить все как есть. Но если ты была права, Эллисон, если ты была права, а Лаверинг ошибался, тогда я не мог последовать его совету, верно? Не после всего, что ты сделала. И не после того, что случилось с теми девушками.
– Думаю, моя жена приехала сюда, потому что считала, что ваша дочь была… что с вашей дочерью это сделал мужчина, который раньше так же поступил с другими девушками. Она расследовала другие убийства, убийства девушек, которые умерли при похожих обстоятельствах.
– Хотите сказать, что Дэс Хилльярд не делал этого? Что он не делал… этого… с моей Холли? Кто-то… вы хотите сказать…
– Мне так кажется, – сказал я.
Она опустила голову, и рыдание вырвалось из ее горла. Этот звук испугал и шокировал меня. Я не сводил глаз с пепла на ее сигарете, пока на столик для пикника не упала тень. Оглянувшись, я увидел Чипа, его глаза казались двумя тусклыми масляными пятнами над бородой. Он выглядел взволнованным и неуверенным.
– Что происходит? – спросил он.
– Простите, – сказал я и начал вставать из-за стола, но Рита остановила меня, положив свою руку на мою.
– Сядьте, – приказала она, ее нижняя губа дрожала. По ее щекам стекали слезы, но взгляд ее стал жестким и трезвым. – Вы не можете просто так уйти после этих слов, мистер.
– Что происходит, Рита? – переспросил Чип. Собака за его спиной снова залаяла.
– Он не верит, что Дэс Хилльярд убил мою Холли, – ответила она.
– Моя жена приехала сюда, потому что обнаружила сходство убийства Холли со смертью другой девушки, которая произошла тремя годами ранее, и, возможно, с убийствами еще нескольких девушек, – сказал я. – Она… она отслеживала эти убийства, изучала их. Если бы вы хорошо знали мою жену, то поняли бы, что она никогда не ошибалась. Она была внимательной и самоотверженной и годами собирала материалы по этим убийствам…
Мой голос сорвался. Я увидел, как на лице Риты отразилось мое собственное горе, и почувствовал, как внутри у меня все оборвалось в одно мгновение. Я изо всех сил старался держаться, но мои руки, лежавшие на столе, начали дрожать. К моему удивлению, Рита протянула руку и сжала мою ладонь.
– Продолжайте, – попросила она.
Я сделал вдох и продолжил:
– Хилльярд не мог убить других девочек, потому что с 2005 года сидел в тюрьме за растление тех мальчиков в Престоне. И я не думаю, что он убил только Холли, потому что есть сходство между тем, как была убита Холли, и смертью по крайней мере еще одной девушки, в 2016 году, когда Хилльярд все еще был в тюрьме. Так что или моя жена полностью ошибалась, а значит, и я ошибаюсь, или Хилльярд не убивал девушек, включая вашу дочь.
– Но ее толстовка… – начала Рита.
– Может, существует другое объяснение, как она оказалась у Хилльярда, – перебил я. – Я правда не знаю, что сказать. Простите.
Рука Риты соскользнула с моей. Она обратилась к Чипу:
– Зайди в дом и принеси нам пару бутылок пива, хорошо?
Чип кивнул и скрылся в доме. Пес замолчал, как только Чип исчез за раздвижной дверью.
– Теперь я припоминаю одного мужчину, – сказала Рита, меланхолично взглянув на окурок, прежде чем бросить его на землю и достать новую сигарету из пачки. – Мужчину у подножия холма.
– Что за мужчина?
– Поздно вечером, за пару дней до… до того, как это произошло, я послала Холли вынести мусор в бак у подножия холма. Было темно. Она вернулась, и ее всю трясло, будто ее что-то очень напугало. И говорила, что за ней следил какой-то мужчина, с другой стороны дороги. Она его не заметила, пока тот не позвал ее по имени. Напугал ее до чертиков.
Я оглянулся и посмотрел на склон холма. Но отсюда не было видно дороги, только деревья.
– И кто это был?
– Она не знала.
– Она его не узнала?
– Она не смогла его рассмотреть. Было слишком темно. Он наблюдал за ней с противоположной стороны дороги. Словно прятался от нее. Так она сказала.
– Зачем прятаться, когда зовешь кого-то по имени?
– Не знаю.
– Вы рассказали об этом полиции?
– Не той ночью, а после… после произошедшего. Я все рассказала Херцелю. Сначала забыла об этом случае, но потом вспомнила. Подумала, вдруг это как-то связано, понимаете?
– И что он сказал?
– Херц хотел, чтобы я описала того мужчину, но я не могла. Он приехал и обыскал то место в лесу через дорогу, но ничего не нашел. Потом, после того как в доме того ублюдка нашли толстовку Холли, Херц сказал, что, наверное, это был Хилльярд, – ее голос сорвался. – Возможно, он несколько дней выслеживал ее. – Взгляд Риты остановился на мне. – Но если это не Хилльярд, если то, что вы говорите, – правда, то кто же был там? Кто позвал мою девочку?
– Не знаю.
– Ведь это значит, что он знал ее, верно? Если позвал по имени?
– Похоже на то.
Она понизила голос, словно решила доверить мне какую-то тайну:
– Я спустилась к дороге тем вечером. Холли была очень напугана. Я перешла через дорогу и осмотрелась, но никого не увидела. Зашла в лес, но потом мне стало страшно. Мне казалось, что кто-то прячется за деревьями и наблюдает за мной. Казалось, что он вот-вот набросится на меня. Или позовет
Чип вернулся с двумя бутылками «Бада», уже без крышек. Он молча поставил их на стол для пикника и побрел обратно в мастерскую. Когда пес начал лаять, он велел ему заткнуться на хрен, иначе он вздернет его на дереве.
Следующие несколько минут мы с Ритой пили пиво в относительной тишине. Она продолжила опустошать сигаретную пачку и снова предложила мне сигарету. Я с благодарностью принял ее и признался ей, что уже довольно давно курю за твоей спиной, Эллисон. Может быть, ты знала и никогда ничего не говорила, но я был уверен, что у меня получилось скрыть это от тебя.
– Наверное, больше не нужно скрывать, что курю, – сказал я, затягиваясь.
– У каждого свои секреты, – сказала она с грустной ухмылкой. – Правда?
Я ничего не мог с собой поделать – закашлялся и рассмеялся. Ухмылка Риты превратилась в настоящую улыбку. В этот момент она напомнила мне ее дочь. Или, по крайней мере, фотографию ее дочери.
Конечно, другой Аарон был прав. Я не смогу забыть те фотографии.
– Когда ее не стало, мне показалось, что часть меня оторвалась и уплыла куда-то, – сказала Рита. Она смотрела вдаль, на деревья. Маленькие коричневые птички перепрыгивали с ветки на ветку, чирикая в прохладном весеннем воздухе. – Иногда я все еще чувствую ее присутствие. Вот почему я редко захожу в ее комнату, это слишком больно. Иногда мне кажется, что она все еще здесь. Вы когда-нибудь чувствовали то же самое после смерти вашей жены?
– Постоянно, – ответил я.
– А иногда я чувствую, что этот отколовшийся кусочек меня все еще где-то рядом – часть меня где-то там, не связанная нашей реальностью, блуждает во времени и вне его, потерянная, обреченная, как призрак, совершать рутинные действия. Как будто есть две меня, проживающие разные жизни. Я надеюсь, что эта другая версия меня сможет вернуться в то время, когда Холли все еще была жива. Это безумие?
– Нет.
– Получается, я тоже призрак.
– Что будем делать? – спросила Рита, допив пиво. Я смотрел на нее, а ветер вытягивал тонкие струйки дыма с кончиков наших сигарет.
– Рита, вы не давали моей жене школьный альбом вашей дочери?
– Не помню.
– Но это возможно?
– Все возможно. Тогда я была сама не своя, – он слабо улыбнулась. – Как и сейчас.
– Вы не против, если я взгляну на школьные фотоальбомы вашей дочери?
– Нет. А зачем?
– У Эллисон была теория, что в одном из этих альбомов было фото убийцы Холли.
– В
– Мне это кажется невероятным, – продолжала Рита.
– У Холли был школьный альбом с зеленым оленем на обложке?
Рита отрешенно покачала головой:
– Не знаю, мистер Деккер. Не знаю. Но могу от-вести вас в ее комнату, чтобы вы сами поискали.
– Вас это не затруднит?
Ее губы сжались. Она спросила:
– Вы коп?
– Нет.
– Репортер?
– Нет. Переводчик с японского на английский.
– Да? Серьезно?
– Серьезно.
– Тогда что вы здесь делаете? – спросила она, словно мы вместе пытались решить кроссворд.
– Хочу закончить то, что начала моя жена, – ответил я.
Мы вошли в дом, но задержались в прихожей. Я почувствовал здесь сопротивление – не со стороны Риты, а со стороны самого дома, словно тот пытался внушить мне, что я незваный гость, нарушитель границ. И мне здесь не место. На стене висели семейные фотографии, старые свадебные снимки в оттенках сепии, множество фотографий девочки-подростка, чье лицо излучало неописуемое сияние. В помещении пахло затхлостью, но здесь было не так грязно, как уверяла меня Рита Ренфроу. Скорее, это был аромат забвения после трагедии, напоминающий о старых складах и заброшенных домах.
Я последовал за ней по скрипучей лестнице на второй этаж, стены были оклеены обоями с камышовым орнаментом, на ступенях лежал потертый бирюзовый ковер с пятнами, разбросанными в произвольном порядке по его поверхности. Краем глаза я заметил полосатую кошку, пулей промелькнувшую по коридору второго этажа, словно изображение на зоотропе.
– Мне часто снится, что в доме кто-то есть, – сказала Рита, с трудом поднимаясь по лестнице. Казалось, это восхождение тяжело ей давалось, как морально, так и физически. – Мужчина. Я встаю и иду по коридору сюда. Заглядываю в спальню Холли. Иногда он стоит там, темная фигура на фоне окон. В другой раз я вижу, как он спускается по лестнице и выбегает из дома. Он похож на призрака, но кажется, что можно до него дотронуться, стоит лишь руку протянуть. Хотя у меня ни разу не получилось. Он всегда быстрее. Однажды я выбежала за ним во двор и почти спустилась с холма, когда поняла, что хожу во сне и рядом никого нет. И теперь я думаю, вдруг это он и был, понимаете? Тот, кто прятался через дорогу и позвал ее по имени. Если не Дэс Хилльярд, то кто?
Спальня Холли была последней на верхнем этаже. Пара окон выходила на лесистый склон холма и дорогу внизу. Окна были открыты, и прозрачные занавески развевались, как бальные платья. Это была комната типичной девочки-подростка. Стены были увешаны плакатами, а еще здесь стояли небольшой письменный стол и туалетный столик с игровой консолью. Большой телевизор стоял на комоде напротив кровати, на которой лежало покрывало с вышитыми листьями конопли. Ворсистый коричневый ковер был завален одеждой, жесткой от засохшей грязи, в карманах – разноцветные бусинки, осколки сломанных карандашей, одиноко поблескивающая сережка. Дверца шкафа была открыта, и я увидел внутри гору хлама, которая держалась на одном честном слове.
– Когда твой ребенок умирает, понимаешь, что тебе больше ничего не страшно, – сказала Рита.
Она осталась стоять в коридоре.
Я вошел в спальню Холли и огляделся. Преступник. Расхититель могил. Застоявшийся сигаретный запах вызвал мгновенный приступ горя, поднявшийся из солнечного сплетения. Сколько раз я тайком выходил курить на террасу, чтобы ты не почувствовала этого запаха, Эллисон? Этот жалкий порок теперь, после твоей смерти, казался мне предательством, равносильным неверности. И все же я продолжал это делать.
– Копы прошерстили ее компьютер и социальные сети, когда искали убийцу, – сказала Ри-та. – И в телефоне ее смотрели. Они нашли его… ну то есть она его выронила, и они смогли получить к нему доступ, несмотря на то, что он был сломан. Они нашли его на мосту. Я не знаю, как эти технологии работают, – ее голос сорвался. – Оказывается, она собиралась поступать в колледж. Представляете? А мне ничего не сказала. Хотя у меня не было денег, чтобы ее туда отправить.
– Она хорошо училась?
– Недостаточно хорошо для стипендии.
– Как и я. – Это была ложь.
Рита продолжала стоять на пороге и спросила:
– Видите их? На зеркале.
– Эти? – я указал на фотографии, приклеенные к раме зеркала на туалетном столике.
– Только взгляните на нее, – сказала Рита. Казалось, ее голос звучит издалека. – Она была совсем еще ребенком. Никто не должен умирать в семнадцать лет.
На этих фотографиях Холли Ренфроу была со своими друзьями – компания ярких, веселых девочек и мальчиков, значки пацифика и сексуальные позы, поцелуи в камеру, костюмы для Хэллоуина, прикольные прически и броские тени, грязная псина со двора, мальчик-подросток, целующий другую девочку в щеку, чей-то ржавый «Файерберд», жаренный над костром зефир, сигареты у них во рту.
– Я стараюсь не думать о том, что с ней произошло, – сказала Рита. – О последних секундах ее жизни. Но как только закрываю глаза, вижу эти образы и не могу от них избавиться. Копы сказали, что ее… не изнасиловали. Хоть так, – она отвернулась и спросила: – А другая девушка, как она умерла?
Я не хотел отвечать, но вскрывая, словно нарыв, горе этой женщины, почувствовал, что обязан сделать это:
– Ее задушили.
– Поэтому вы и решили, что ее убийство связано со смертью Холли?
– Что вы имеете в виду?
– Их обеих задушили.
Я взглянул на отражение Риты в зеркале на туалетном столике.
– Но шеф Лаверинг сказал, что Холли утонула.
– Фактически да, – сказала Рита. – Холли была еще жива, когда оказалась в реке. Возможно, без сознания, но жива. У нее в легких нашли воду. Это было в отчете патологоанатома. Но еще в отчете было, что убийца… есть следы того, что она… что кто-то… пытался ее задушить перед тем, как она упала в реку… на ее горле были следы… следы того, что она…
Я выпрямился и развернулся. Посмотрел на нее. Она снова была не здесь. Ее мутные глаза бродили по коридорам памяти.
– Рита, – сказал я.
Она моргнула, ее взгляд снова сфокусировался на мне.
– Наверное, я зря прочитала этот проклятый отчет. Теперь мне снятся кошмары. – Она задрожала и сказала: – Закройте окна, пожалуйста. Я проветриваю комнату время от времени. Она все время здесь курила. Становится холодно.
Я подошел к окну и выглянул на улицу. Внизу, у дороги, я увидел их почтовый ящик, деревянную утку с вращающимися пропеллерами вместо крыльев. Было видно мою машину, припаркованную там же, и участок земли на другой стороне улицы; возможно, там и стоял таинственный мужчина, позвавший Холли за несколько дней до того, как ее убили. Мог ли он оттуда заглянуть в окно ее спальни? Следил ли он за ней какое-то время перед тем, как убить?
Я закрыл одно окно, потом другое. Призрачные занавески замерли.
– Спасибо, – сказала Рита, стоя в дверях.
– Рита, вы, случайно, не помните, видели ли вы поблизости темный седан? Похожий на полицейскую машину без опознавательных знаков, с прожектором на двери.
– Не помню. Но не уверена, что заметила бы.
– А Холли не говорила, что видела какую-то машину тем вечером?
Рита покачала головой. Она грызла ноготь на большом пальце, в глазах у нее снова появился туман.
– Хорошо, – сказал я. – Простите.
– Школьные альбомы на нижней полке, – сказала Рита. Она махнула рукой на книжный стеллаж возле туалетного столика.
Романы в мягких обложках и книги о Гарри Поттере в твердом переплете занимали верхние полки, в то время как на нижних лежали школьные альбомы, учебники, журналы и разрозненные листы бумаги.
Я сел на корточки и принялся изучать корешки на нижней полке. Где-то в доме зазвонил сотовый телефон, и Рита отошла от двери; она ничего не сказала, спустилась по лестнице и исчезла.
Когда Холли убили, она только перешла в выпускной класс и успела собрать три фотоальбома средней школы Джефферсона. Я снял все три тома с полки и сразу увидел, что ни на одной обложке не было зеленого оленя. Эмблемой средней школы Джефферсона была пума, ее рычащая морда была окаймлена золотом. Ни с чем не спутаешь. Я открыл один из альбомов и увидел бесчисленные подписи друзей и одноклассников Холли, искренние пожелания и дурацкие рисунки,
Я закрыл альбом и поставил его обратно на полку, вместе с остальными, когда за моей спиной залаяла собака – два резких звука, похожих на выстрел стартового пистолета. Я обернулся и увидел дворового пса, который теперь стоял в центре комнаты и лаял не на меня, а на открытую дверцу шкафа. Внутри шкафа что-то шевельнулось – передвинулось с одной стороны на другую.
В шкафу зажегся свет. Там никого не было, но при новом освещении я увидел, что одежда Холли покачивается, словно потревоженная чьим-то присутствием.
Я встал и подошел к шкафу. Пес сделал неуверенный шаг назад, но не из-за моего приближения, а как будто почувствовал, что из открытой дверцы шкафа исходит что-то неприятное. Я тоже почувствовал укол дурного предчувствия. Отодвинул в сторону одежду, которая качнулась, когда зажегся свет, готовясь к тому, что за ней может скрываться что-то жуткое и невероятное —
(
– но, конечно, там ничего не было. Только стена.
Я осмотрел содержимое шкафа: одежда, настольные игры и коробки с пазлами, сложенные на верхней полке, куча кроссовок и пара коньков на полу, мягкие игрушки с поникшими головами, втиснутые в угол. На полу шкафа стояла открытая картонная коробка, в которой лежала сложенная бледно-розовая толстовка. Мое внимание привлекла ярко-красная этикетка на одном из клапанов коробки с надписью «СОБСТВЕННОСТЬ ПОЛИЦЕЙСКОГО УПРАВЛЕНИЯ ФЕРНИСА, ЗВ». Я опустился на колени и вытащил толстовку из коробки. Спереди на толстовке крупными красными буквами была напечатана надпись «МОЛОДЕЖНАЯ ЛИГА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА».
Собака за моей спиной заскулила и выбежала из спальни.
Над головой мигнула лампочка.
Я поднес толстовку к лицу и вдохнул ее запах. Как и во всей комнате, от нее слегка пахло сигаретами.
Рита снова появилась в дверях и заговорила, напугав меня:
– Молодежная лига Святого Франциска. Мест-ная молодежная организация. Устраивают барбекю и походы летом, помогают престарелым зимой.
– Эту толстовку нашли в доме Хилльярда?
Она нахмурилась и кивнула. Ее взгляд снова стал отрешенным.
Я свернул толстовку и положил ее обратно в коробку.
– Вы нашли то, что искали? – она обхватила себя руками и посмотрела на книжный стеллаж.
– Нет, – ответил я. – Простите, что потратил ваше время.
Рита кивнула. Она прикрыла рот рукой, словно ее тошнило.
Перед тем как уйти, я спросил, не осталось ли у нее копии отчета патологоанатома.
– Я сожгла его, – ответила она. – Здесь, в костре. Я не могла находиться с ним в одном доме. Мистер Деккер, я совершила ошибку, прочитав этот кошмар. Огромную ошибку.
Мы вышли на улицу. Рита поежилась, когда порыв ветра пронесся по склону холма, зашелестев листьями на деревьях.
– Здесь холодно, – сказала она. – По-настоящему тепло становится только в конце лета. И даже тогда жара длится всего пару недель.
Она улыбнулась мне мягкой и не лишенной изя-щества улыбкой, от которой у меня защемило сердце.
– Берегите себя, – сказала она и вернулась в дом.
Я посмотрел на небо. Казалось, что упоминание о том, как здесь прохладно, заставило меня задрожать от холода. Солнце над головой пронзило затянувшие небо облака копьем белого света. Дрожа, я направился обратно через двор к склону холма, который вел вниз, к дороге. В мастерской Чип что-то бормотал себе под нос. Его широкоплечий силуэт появился в дверном проеме, потирая шею огромной рукой.
И тут у меня возникло ощущение, что я упустил что-то важное – хриплый шепот другого Аарона обжег мое правое ухо и заставил волосы на шее зашевелиться. Я все еще думал о машине, которая остановилась рядом с Дениз Леншантен в ту ночь, когда была убита Холли. Несколькими днями ранее здесь был мужчина, который звал Холли. Была ли эта машина припаркована где-то на этой дороге? Видел ли кто-нибудь еще похожий автомобиль поблизости в ту ночь, когда была убита Холли?
Чип заметил меня и кивнул в мою сторону. Я поднял руку в ответ, а затем направился вниз по склону холма к тому месту, где оставил машину.
Трина Гартон была лучшей подругой Холли, и в ночь убийства Холли она была с ней в зале игровых автоматов на заправке вместе с местным пацаном по имени Йен. Трина и Холли поссорились из-за парня, поэтому Холли ушла той ночью пешком. Трина работала в «Бургер Барн», ресторане быстрого питания, где все сотрудники носили бумажные шапочки и красные подтяжки. Я почерпнул всю эту информацию из твоих заметок, Эллисон. Кажется, ты разговаривала с этой девушкой во время своего визита сюда прошлой осенью.
Трине было семнадцать, симпатичная девочка с мальчишеской фигурой. Ее длинные каштановые волосы выбивались из-под бумажной шапочки. Мы сидели в одной из кабинок в «Бургер Барн». Было заметно, что она все еще потрясена тем, что случилось с ее лучшей подругой.
– Она не рассказывала о том, что за пару дней до ее смерти возле ее дома крутился странный тип? – спросил я.
Трина смотрела в окно на пару ворон, клевавших кровавую кашицу на тротуаре. Теперь она повернулась ко мне.
– Откуда вы знаете?
– Мне рассказала ее мать. Холли тебе об этом говорила?
– У нее не было от меня секретов. Она сказала, что какой-то мужчина следил за ней. Он знал, как ее зовут. Она видела его у своего дома одним вечером. Но ей стало казаться, что он всегда рядом, даже когда она его не видит.
– Почему ей так казалось?
– Потому что она могла учуять его запах.
– Запах? Это как?
– Когда она увидела его через дорогу, то почувствовала запах. Запах чего-то горелого. И потом она учуяла этот же запах где-то еще и подумала, что это опять он следит за ней. Только… – Она замолчала.
– Только что?
– Ей начало казаться, что это не человек.
– Что это значит?
Трина отвернулась и снова переключила внимание на ворон на парковке.
– Не знаю, – ответила она почти шепотом.
– Что насчет машины? Похожей на полицейскую без опознавательных знаков, с прожектором на двери. Понимаешь, о какой я говорю?
Она пожала плечами, избегая смотреть мне в глаза.
– Ты когда-нибудь видела здесь такую машину?
– Не знаю.
– Той ночью ты была за рулем?
– Когда убили Холли? Да.
– Я знаю, что вы поссорились и поэтому Холли ушла.
Трина вся съежилась, и я понял, что не следовало этого говорить. Мои слова прозвучали слишком обвиняюще.
– Здесь есть школы с оленем на эмблеме? – спросил я, чтобы переменить тему.
– Что? – Она посмотрела на меня.
– С оленем на эмблеме, – повторил я.
Она пожала узкими плечами и снова уставилась в окно.
– Трина, ты не виновата в том, что произошло.
Она энергично закивала, не отрывая взгляда от ворон, перекусывавших трупом сбитого животного на парковке.
– Прости, что напомнил обо всем этом, – сказал я, вставая из-за стола. – Мне жаль, что такое произошло с твоей подругой.
Я вышел на улицу, на ходу вынимая из кармана сигареты. В пачке оставалась одна. Я вытряхнул ее, закурил, а потом подумал о тебе. Бросил сигарету на землю и раздавил ботинком. Морально истощенный, я прислонился к «Субэ», прислушиваясь к гудку поезда вдалеке. Когда я посмотрел через парковку, то увидел, что Трина идет ко мне. Она обхватила себя своими тонкими руками, совсем как Рита Ренфроу, когда стояла в дверях спальни своей дочери. Темные волосы развевались за спиной.
– Эта машина, – сказала она, подойдя ближе, но все еще избегая встречаться со мной взглядом. – Кажется, я видела ее той ночью.
– Да?
– После того как Холли ушла, мы с Йеном стали искать место, чтобы… ну… припарковаться.
– Йен – этот тот парень, который был с вами той ночью? Он твой бойфренд?
– Да. Ну то есть мы типа встречаемся. Той ночью мы отправились на смотровую площадку. Мы там иногда зависаем. Там много деревьев, и ее не видно с дороги, поэтому ребята иногда там тусят. Мы туда и поехали. Но там уже была машина. Помню, я подумала, что это коп. Потому что она была такой, как вы сказали.
– С прожектором на двери?
– Да.
– А ты помнишь еще что-нибудь о той машине?
– Она была коричневой. Это все, что я помню.
– В ней кто-нибудь был?
– Не знаю.
– Может, ты запомнила ее номер? – Я знал, что это маловероятно.
– Нет. Мы притормозили и сразу уехали. Мы все были слегка навеселе. Не хотели, чтобы нас копы тормознули.
– Ты рассказала об этом полиции?
– О чем?
– О машине.
– Они не спрашивали. А следовало?
– Неважно.
Она кивнула и уставилась на свои кроссовки. На другой стороне парковки закаркали вороны и, испуганные чем-то, взмыли в воздух.
– Как мне добраться до этой смотровой площадки? – спросил я.
Там была узкая полоса асфальта, которая пересекала лес, и это напомнило мне о той ночи, когда мы с тобой поехали в Манрезу и искали призраков в свете фар. Дорога заканчивалась небольшой парковочной площадкой на вершине хребта. В подлеске был разбросан мусор – в основном пустые пивные бутылки и пачки из-под сигарет. Сквозь деревья проглядывало небо, и я понял, что с этого хребта открывается вид на реку. Я вышел из машины и некоторое время стоял неподвижно, словно пытаясь извлечь из этой атмосферы нечто важное, что прольет свет на все. Я слышал щебет птиц и шелест ветра в кронах деревьев. А еще слышал голос Риты Ренфроу, звучавший в глубине моего сознания:
Если именно здесь Трина Гартон видела коричневый седан в ту ночь, то не в это ли место отвез Холли ее убийца? Безусловно, это достаточно далеко от главной дороги.
Голос Риты Ренфроу снова раздался в моей голове:
Я крался между деревьями, едва увернувшись от использованного презерватива, который был похож на большую соплю, свисавшую с ветки. Земля была не ровной, а уходила под острым углом к краю хребта. Когда я приблизился к краю, мне пришлось ухватиться за ветки ближайших деревьев. Гравий и песок выскальзывали из-под моих ботинок и маленькими лавинами скатывались вниз по склону.
Вдруг земля ушла у меня из-под ног. Ветки деревьев вырвались из моих рук, порезав ладони до крови. Я упал на задницу и заскользил через подлесок к краю обрыва. Он возник из ниоткуда, поросший сорняками выступ внезапно оказался прямо передо мной, призрачный и ненадежный. В последний момент мои чувства вновь включились, и я умудрился упереться каблуками ботинок в рыхлую коричневую землю, одновременно скребя по ней руками, что остановило скольжение. Камни и мусор каскадом посыпались с края обрыва; я смотрел, как они падают в бесконечность, сердце бешено колотилось, дыхание вырывалось прерывистыми выдохами.
Одна моя нога свесилась с края обрыва. Я почувствовал, как сила тяжести с жадностью пытается притянуть меня к себе, и хватался за что попало, зарываясь пальцами в землю. Я зацепился за большой корень, торчащий из рыхлой почвы, и подтянулся.
Теперь я был более осторожен, видя, как легко сдалась подо мной рыхлая почва. Далеко внизу бурлил и пенился Потомак. Мужчины ловили рыбу с противоположного берега, с такого расстояния они казались крошечными цветными пятнышками. На фоне горизонта я разглядел каменный мост, протянувшийся над рекой.
Я принял сидячее положение и попытался отдышаться.
Это объясняет, почему, в отличие от Габби, Хол-ли не была задушена.
Я перевесился через край и посмотрел вниз, стараясь крепко ухватиться за ближайшую ветку дерева, чтобы не свалиться с обрыва. Прямо под собой я увидел частично затопленное упавшее дерево, его черные блестящие ветви поднимались из воды, хватаясь за воздух. Возможно, именно за него зацепилось тело Холли, когда течение реки несло его в залив.
Я въехал на парковку заправочной станции, где в последний раз видели Холли живой. Это место было больше обычной заправки, и я увидел неоновую вывеску «ИГРОВЫЕ АВТОМАТЫ» в одном закопченном окне. На парковке несколько мужчин в охотничьих костюмах загружали в свои грузовики переносные холодильники и рыболовные снасти. Я вышел из машины и зашел внутрь.
В магазине никого не было. Из жестяных динамиков звучала песня «Come go with me» группы Del-Vikings[153], но в остальном в заведении стояла мертвая тишина, если не считать шипения пара, доносившегося из кофейного автомата у одной из стен. Я прошел через торговый зал в соседнее помещение, где у стены, словно подозреваемые на опознании, стояло с полдюжины игровых автоматов. Из мебели здесь была пара пластиковых столов и мусорный бак, раскрашенный под R2-D2. В воздухе стоял запах перегретого электрического оборудования. Я поднял глаза и увидел видеокамеру, установленную в углу, там, где обшитая деревянными панелями стена переходила в потолок, отделанный звукоизолирующей плиткой. Я не вошел в помещение, а остановился на пороге и попытался представить Холли Ренфроу, девушку, которую я не знал, в этом месте, когда ее собственные космические часы отсчитывали секунды до ее смерти. Я прислонился к дверному косяку. На раме не было двери, а сама рама была покрыта граффити – в основном именами, инициалами или ругательствами, написанными разноцветными маркерами или вырезанными на самом дереве. Сколько поколений прошли через этот дверной проем и оставили свои инициалы на этом дверном косяке?
Три буквы привлекли мое внимание, и не только потому, что находились прямо на уровне моих глаз. Черным маркером были выведены инициалы «ЭЛД». Эллисон Ли Деккер.
Конечно, не ты это написала. Это могли быть чьи угодно инициалы. И хотя ты провела в этом городе некоторое время и, скорее всего, даже посетила это место во время своего расследования, мне показалось крайне маловероятным, что ты добавила эти три буквы к коллекции на дверном косяке, чтобы я совершенно случайно их прочитал. Полная нелепица.
Тем не менее я достал из кармана пальто ручку и написал печатными буквами «АЛД» – Аарон Ли Деккер – рядом с твоими инициалами. Когда я закончил, то обнаружил, что моя рука дрожит, а сердце бешено колотится. Из моих пор выступил липкий холодный пот.
Затем произошел сдвиг – не столько в атмо-сфере, сколько в поле моего зрения. Прямо передо мной возникла узкая полоска, цвета в границах которой потускнели. В ней я видел зал игровых автоматов, тонированные окна, мусорный бак R2-D2, но мне казалось, что я смотрю в щель приоткрытой двери – интерьер был слегка искажен и лишен цвета. Я перенес вес тела с одной ноги на другую, чтобы изменить угол обзора, и вместе с этим полоска исчезла. Я отодвинулся назад, и она появилась вновь – проход, прорезанный в центре этого мира, по крайней мере, так мне показалось, мое тело покалывало, музыка Del-Vikings в динамиках становились все тише и тише, пока не превратилась в шум статических помех…
– Какого черта вы здесь делаете?
При звуке этого мужского голоса я чуть не выпрыгнул из носков. Я резко обернулся и увидел высокого долговязого парня с повязкой на глазу, который пристально смотрел на меня своим единственным глазом. Этот деревенщина был больше двух метров ростом. На его груди красовался бейджик с именем Гэри.
– Простите, – сказал я, как можно скорее засовывая ручку назад в карман. – Я не хотел… – махнул я на дверь. – Думал, это такая фишка.
Гэри ничего не сказал, только направил на меня раскаленный луч лазера из своего единственного глаза. Повязка, которую он носил поверх отсутствующего, выглядела так, словно была сделана из старой бейсбольной перчатки, что придавало ей жутковатое сходство с плотью.
– Я хочу купить пачку сигарет, – сказал я первое, что пришло мне в голову.
– За прилавком.
Он развернулся и направился к прилавку в передней части магазина. Его походка была поразительно похожа на размашистую поступь снежного человека на размытой кинопленке.
Прежде чем последовать за ним, я оглянулся в сторону зала игровых автоматов, отчаянно пытаясь разглядеть ту странную брешь в ткани вселенной, которую я видел минуту назад. Но там ничего не было. А если и было, то мне больше не разрешалось это видеть.
– Я заметил камеру во втором помещении. В вашем магазине она единственная?
Не отрываясь от сканирования штрихкода на пачке сигарет, Гэри указал поверх моей головы на входную дверь. Я повернулся и увидел две камеры видеонаблюдения, прикрепленные к металлической дверной раме: одна была направлена на прилавок, а другая – на парковку.
– Я работаю с репортершей, расследовавшей убийство девочки-подростка, которое произошло здесь прошлой осенью, – сказал я. – Я так понимаю, у вас сохранилась запись с камер за ту ночь, когда она была здесь? Когда ее убили?
Он издал звук, который мог быть как положительным ответом, так и отхаркиванием мокроты из пищевода.
– Можно мне посмотреть эту запись?
Он протянул мне сигареты через прилавок, затем назвал сумму, которую я должен. Я достал свой бумажник и заплатил парню наличными.
– Вы из полиции? – спросил он.
– Нет.
– Тогда почему вас это интересует?
– Как я уже сказал, я работаю с репортершей, которая занималась этим расследованием.
– Убийцу нашли, – сказал он, отсчитывая мне сдачу. – Больше нечего расследовать.
– Да, я слышал. Но мне все равно хотелось бы посмотреть ту запись, если вы позволите.
Он молча дал мне сдачу.
– Вы, случайно, не видели той ночью коричневый седан с прожектором на водительской двери? – спросил я. – Он похож на полицейскую машину без опознавательных знаков.
– Сто долларов, – сказал он.
– Что?
– Сто долларов, и я покажу вам запись.
– Серьезно?
Он лениво пожал заостренным плечом и направился вдоль стойки к закрытой двери с табличкой «Вход воспрещен».
– Хорошо, подождите, – крикнул я ему вслед. – Договорились. Сто баксов. У вас есть банкомат?
Его невероятно длинная рука взметнулась над высокой витриной с лотерейными билетами. Он указал на банкомат, втиснутый между стеллажом с соломенными сомбреро и кофейным автоматом. Я подошел к нему, сунул в банкомат свою карточку и застонал от возмущения, когда с меня сняли плату за обслуживание в пять долларов.
Когда я вернулся к кассе, парень водил пальцем под повязкой на глазу, а другую руку протянул за деньгами. Я положил пять двадцаток ему на ладонь. К моему удивлению, он достал из заднего кармана странный маленький кошелек для мелочи, сложил в него купюры и снова спрятал.
– Ладно, – проворчал он и взмахом своей длинной руки пригласил меня следовать за ним.
Мы вошли в комнату с табличкой «Вход воспрещен». Это была тесная каморка, уставленная полками с электронным оборудованием, включая телевизор с плоским экраном на одной из стен из шлакобетона. Здесь были кое-какие чистящие средства, а в углу стояла пара складных стульев. Со стены над стульями на меня смотрел плакат с Майли Сайрус в образе Ханны Монтаны, настораживающий своей неуместностью. В комнате пахло так, словно здесь засорился унитаз.
Гэри подошел к полке и порылся на ней.
– Записал диск для полиции и сделал копию себе, на случай если какой-нибудь журнал заплатит за него кучу бабок, – сказал он и взял в руку DVD-диск в белом бумажном конверте. – Кстати, вы не первый интересуетесь этой записью.
– Кто еще просил вас ее показать?
– Одна красотка. Репортерша из газеты.
– Когда?
– Через пару дней после того, как в реке нашли труп девчонки.
– Эллисон, – сказал я.
– Не помню, как ее звали.
– И сколько вы взяли с нее денег?
– Нисколько, – он усмехнулся, глядя на меня, его единственный глаз сверкал, как маяк, сияющий сквозь ночной туман. Его зубы были похожи на маленькие кофейные зерна неправильной формы. – Как я сказал, красотка.
Он вынул диск из конверта, наклонился и вставил его в DVD-проигрыватель. Телевизор включился автоматически, ярко-синий экран быстро сменился картинкой, разделенной на четыре прямоугольника, причем каждый из них показывал разные точки в магазине и рядом с ним. Я узнал зал с игровыми автоматами, сам магазин, парковку и то, что выглядело как переулок позади магазина, с мусорным контейнером в окружении разросшихся деревьев.
– И часто там воруют? – спросил я, указывая на мусорный контейнер.
– Однажды ночью застал рысь, копающуюся в мусорке. Шумела, как мусоровоз, а потом убежала в лес, – сказал он. – Зубищи у нее были просто огромные. С тех пор я смотрю на монитор, прежде чем выйти ночью в заднюю дверь.
Я переключился на три остальные экрана. Запись была сделана поздно вечером, и кадры с парковки представляли собой мешанину теней и света. Когда по дороге перед заправкой проезжала случайная машина, все, что я мог разглядеть, – фары и едва заметные очертания транспортного средства. Если бы мимо проехал коричневый седан, я, вероятно, не смог бы его опознать. На кадрах, запечатлевших интерьер магазина, видно только Гэри, стоящего за прилавком и укладывающего пачки сигарет на верхнюю полку.
Мое внимание привлек экран с залом игровых автоматов. Две девочки-подростка сидели за столиком, в то время как высокий мальчик в баскетбольных шортах играл одну из игр. В кадре было немного искаженное изображение, но в светловолосой девушке я узнал Холли Ренфроу. Ее изящный профиль, который я видел на фотографиях, выделялся и на этой записи с камеры наблюдения. Когда она повернула голову, я увидел, что ее голова с правой стороны была обрита наголо. Напротив нее сидела Трина Гартон. Они обе курили.
– Вы знаете этих ребят? – спросил я.
– Ну вот эта – покойница, – сказал он, указывая на Холли. – Они все из города. Не знаю, как их зовут.
– Вы сами живете в Фернисе?
– Мой дом на холме, – сказал он, что не говорило мне абсолютно ничего. Он вручил мне пульт от проигрывателя. – Смотрите запись сколько хотите. А я пошел к прилавку.
– На этой записи есть Дэс Хилльярд?
– Конечно, – сказал Гэри, направляясь к двери.
– Как он выглядит? – Я видел в интернете его фотографию, которая сопровождала новости о его смерти и последовавшем за ней заочном приговоре в январе, но не был уверен, что узнаю Хилльярда на видео.
– Как чертов извращенец, – ответил он и закрыл дверь, оставив меня в полном одиночестве.
Единственным источником света в комнате был телевизор, поэтому я споткнулся о швабру, прислоненную к стене, когда хотел взять складной стул. Я поставил стул перед телевизором и стал смотреть.
В углу экрана была проставлена дата, а рядом с ней бежали секунды таймкода. К 9:43 стало ясно, что Холли и Трина вступили в спор, который с каждой секундой становился все более ожесточенным. Мальчик-подросток в баскетбольных шортах – как я понял, Йен – время от времени оглядывался на них через плечо, но по большей части был поглощен видеоигрой. Минуту спустя в магазин вошел мужчина в рыбацкой жилетке. Он был высоким и стройным, но с выпуклым животом, выпиравшим из-под плотно облегающей футболки. Он прошел по проходу между полками, рассеянно повертел в руках какие-то предметы, затем повернулся в сторону зала игровых автоматов. Запись была без звука, но я понял, что голоса Холли и Трины становились громче по мере того, как их спор разгорался все жарче. В какой-то момент Йен отвернулся от игровой консоли и что-то сказал, но ни одна из девушек не обратила на него никакого внимания. Скорее всего, внимание Дэса Хилльярда привлек спор девушек.
Через несколько секунд Хилльярд отвернулся от зала игровых автоматов и неторопливо подошел к стойке. Его лицо попало в цифровой фокус – морщинистые, желтоватые щеки, узкие глазки, спрятанные складках век, волосы, зачесанные назад и собранные в жиденький хвостик. На видео его возраст было невозможно определить. Мне вспомнилась фотография, которая сопровождала январскую новостную статью; когда я смотрел, как он расхаживает по магазину на видео, у меня возникло такое же отвратительное чувство. Он купил у Гэри упаковку жевательного табака и несколько лотерейных билетов, а затем направился к выходу из магазина. Он остановился и бросил последний взгляд на зал игровых автоматов – на другом экране девочки продолжали ругаться, Холли обвиняюще тыкала пальцем в Трину – прежде чем выйти в ночь. На кадрах с парковки он проследовал к полуразвалившемуся двухцветному «Форду», сел за руль, и свет фар на мгновение засветил экран. Гэри вышел из-за прилавка, пересек зал и встал в дверях зала игровых автоматов, откуда было видно, как он разговаривает с подростками. Пикап Хилльярда задним ходом выехал со стоянки и покатил по дороге, в то время как Гэри вернулся к прилавку, а Холли бросила окурок на пол зала игровых автоматов. Трина отвернулась от Холли и нерешительно подошла к Йену, который с выражением безнадежности на лице взмахнул руками. Холли повернулась и направилась к двери, но остановилась, когда Йен заговорил с ней. Он казался расстроенным и пытался успокоить девушку. Конечно, это было всего лишь предположение, судя по выражению его лица, увиденному в объектив камеры. Холли плакала. Обычная подростковая ссора, не более того… Но, зная, чем все закончилось, я подумал, что она невообразимо трагична. Неудивительно, что Трина Гартон не могла смотреть мне в глаза, когда я задавал ей вопросы о той ночи. Чувство вины еще долго будет мучить ее.
Йен последовал за Холли в магазин, возможно, пытаясь убедить ее не уходить. Холли ничего не ответила. Когда он потянулся, чтобы схватить ее за предплечье, она ударила его и направилась прямо на парковку. Потирая руку, Йен проводил ее взглядом, а затем, словно раненый щенок, ретировался обратно в зал игровых автоматов, где Трина уселась на стол и закурила очередную сигарету. Я вдруг понял, что Йен был тем парнем, из-за которого они ссорились. То, как Холли ударила его, когда он потянулся к ее руке, в сочетании с выражением ее лица: неудивительно, что Трину переполняло чувство вины.
Я наклонился поближе к экрану телевизора и наблюдал, как Холли Ренфроу шла через парковку, пока ее не поглотила темнота. Хилльярд уже уехал, и за парковкой не было видно огней фар. Холли растворилась в ночи, словно призрак. И в каком-то смысле так оно и было.
Я был настолько поглощен тем, что происходило в зале игровых автоматов, одновременно наблюдая за Дэсом Хилльярдом в помещении магазина, что не обратил внимания на происходящее в переулке, пока в третий раз не просмотрел видеозапись. Через несколько мгновений после того, как Холли выбежала из круглосуточного магазина, в темноте переулка вспыхнули фары. За мусорным контейнером и переплетением осенних веток деревьев был припаркован автомобиль, он стоял там с самого начала, но его не было видно, пока не зажглись фары. Из-за плохого качества записи я не мог различить марку и модель автомобиля. Свет фар постепенно уменьшался по мере того, как автомобиль выезжал из-за деревьев. На мгновение их заслонил мусорный контейнер… но затем они появились снова и полностью скрылись из поля зрения камеры, направляясь, как я предположил, к главной дороге. Перед камерой возникло густое облако выхлопных газов. Через несколько секунд те же самые фары появились на дороге, которая проходила перед стоянкой у заправочной станции. Машина двигалась медленнее, чем любая другая, проезжавшая по этому участку дороги в течение ночи, – методично и неторопливо, как хищник, выслеживающий добычу. Когда она проезжала мимо, я не смог разглядеть никаких отличительных деталей машины, за исключением того, что она выпустила за собой облако темного дыма. Но мне это и не понадобилось. Я был уверен, что это был коричневый седан с прожектором на двери.
Когда я вышел из подсобки, одноглазый Гэри менял фильтр в кофеварке.
– Можно я оставлю это себе? – спросил я.
– Сделаю вам копию, – ответил Гэри. – За двадцать баксов.
– Вы серьезно?
– Двадцатка, – повторил он.
Я заплатил ему еще двадцать баксов, и Гэри исчез в подсобке, чтобы записать для меня копию диска. Появившись снова, он самодовольно улыбнулся и протянул мне DVD-диск в бумажном конверте, который я сунул в карман куртки. Однако, прежде чем снова выйти на дневной свет, я остановился, потому что мне в голову только что пришла одна мысль. Твое лицо промелькнуло на экране моего сознания, Эллисон.
– Вы сказали, что через несколько дней после того, как тело Холли обнаружили в реке, сюда приезжала красотка-репортер, – сказал я. – Запись того дня у вас тоже есть?
Одноглазый Гэри пожевал внутреннюю сторону щеки. В его взгляде промелькнуло что-то похожее на подозрение, но оно быстро исчезло, когда он увидел, что я снова открываю бумажник.
– Конечно, могу поискать, – ответил он.
– Сколько?
Он назвал цену, протянул руку, и я ему заплатил.
Вот ты на зернистой записи с камеры наблюдения, твои волосы цвета воронова крыла скрыты под красным беретом. Ты разговаривала с Гэри за стойкой, сверкая улыбкой. Он был прав – тебе не нужно было платить этому человеку никаких денег. Именно твое обаяние, твоя аура, твое умение убеждать заставили его показать тебе запись. Он провел тебя в комнату с табличкой «Вход запрещен», и ты осталась там, просматривая записи с камер наблюдения, которые я только что просмотрел. Ты увидела на них то же, что и я, Эллисон? Эти фары, которые оживают в темноте, словно глаза монстра? Или ты уже искала кого-то конкретного, того, чье фото было в школьном альбоме мертвой девушки с зеленым оленем на обложке? Если бы только я мог прочитать твои мысли с помощью этой видеозаписи, высосать твои мысли, как вампир-экстрасенс, может быть, занавес был бы отодвинут в сторону еще на несколько дюймов, еще один фрагмент головоломки встал бы на свое место. Как я мог понять? Откуда мне было знать?
Ты вышла из подсобки и направилась прями-ком в зал игровых автоматов. Камера, установленная там, сняла тебя, исказив черты. Ты не зашла в зал и осмотрела его с порога. Потом повернулась, чтобы уйти, но остановились. Рассмотрела граффити на дверном косяке – инициалы, заключенные в сердечки, фразы, написанные маркером или вырезанные лезвием. Вернулась в торговый зал, сняла маркер с металлического кронштейна, торчащего из полки. Вскрыла упаковку, снова подошла к дверному проему и что-то написала – свои инициалы – на раме. Затем, поняв, что за тобой наблюдают камеры, ты подняла глаза и посмотрела прямо в одну из них. Твое лицо – лицо, которое я не видел несколько месяцев, смотрело на меня.
Я вернулся в мотель, включил ноутбук и погрузился в прошлое. Я искал информацию о школах, в которые ходила каждая из шести девочек, и их эмблемах.
Марго Идельсон, первая жертва убийцы, училась в средней школе Джона Тайлера в Норфолке, штат Виргиния, до тех пор, пока осенью 2006 го-да ее тело не было найдено в десяти милях от ее дома, лежащим лицом вниз в неглубоком ручье. Эмблемой ее школы был не зеленый олень, а буль-дог в ошейнике с шипами.
Потом я отправился в 2008 год, в Бишоп, штат Северная Каролина, где в карьере было найдено тело шестнадцатилетней Шелби Дэвенпорт. Эмблемой Бишопской средней школы был викинг, но после того, как я ознакомился с твоими заметками и статьями, в которых подробно рассказывалось о смерти Дэвенпорт, я узнал, что она обучалась на дому и не посещала Бишопскую среднюю школу.
Я повторил этот процесс с Лорен Честейн из Вайнленда, штат Нью-Джерси; с Меган Поллок из Уайтхолла, штат Делавэр; и с Габриэль Колсон-Хоу из Порт-Тобакко, штат Мэриленд. Я провел поиск по изображениям фотоальбомов каждой средней школы, введя в строку поиска слова «зеленый» и «олень». Но ничего не нашел.
Это правда, но…
Я в это не поверил. Мне показалось это…
Что?
Я что-то упустил?
– Скажи что, – потребовал я вслух и оторвал взгляд от экрана, как будто ожидал, что другой Аарон сейчас здесь, в комнате, со мной, сидит на краешке кровати. Конечно на кровати никого не было. Я был в комнате один. И будто в подтверждение того, что я теряю связь с реальностью, я внезапно услышал в своей голове голос Дениз Леншантен:
В дверь номера кто-то постучал, застав меня врасплох. Я закрыл ноутбук, слез с кровати и посмотрел в дверной глазок. Это был Чип, бойфренд Риты Ренфроу. Он был одет в нейлоновую куртку армейского зеленого цвета, большие мускулистые руки засунуты в карманы джинсов.
Я открыл дверь и спросил:
– Чип, что вы здесь делаете?
– Думаю, нам нужно поговорить, – ответил он; слова вылетели из его рта вместе с нервным выдохом.
– Откуда вы узнали, что я остановился здесь?
– Это единственный мотель поблизости. Я узнал вашу машину, – он ткнул большим пальцем через плечо туда, где был припаркован «Субэ».
– Ясно, – сказал я, открывая дверь шире. – Входите.
Он быстро зашел в номер, но, казалось, не успокоился даже после того, как я закрыл дверь.
– Чип, в чем дело? Что стряслось?
– Послушайте, – начал он. – Мне нужно вам кое-что рассказать. Я думал об этом с тех самых пор, как вы были у Риты. И решил, что мы должны поговорить.
– Хорошо.
– В общем, так, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. Он напомнил мне ребенка, собирающегося признаться в каком-то проступке директору школы. – Это насчет толстовки Холли. Полицейские не находили ее в доме Дэса Хилльярда.
Я уставился на него. Мне показалось, что я ослышался.
– Что вы имеете в виду?
– После того как все это произошло, копы постоянно крутились дома у Риты. Я был там в один из дней, когда они пришли. Копы. Они пару раз обыскивали комнату Холли после… после того, как ее нашли. Но после смерти Хилльярда они пришли и кое-что вынесли из комнаты Холли. Они забрали ту толстовку с собой.
– Розовую. С надписью «Молодежная Лига Святого Франциска».
– Да, именно эту.
– Чип, вы в этом уверены?
– Я видел, как они выносили ее из дома.
– Кто именно это сделал?
– Херцель.
– Шеф Лаверинг, – сказал я. – Он взял толстовку из комнаты Холли? Вы сами это видели?
– Точно. Думаю, он не заметил, что я его видел. Я и думать об этом забыл. Но потом они заявили, что нашли толстовку в доме Хилльярда. Я знал, что это неправда, но решил, что тот парень был уродом и, возможно,
Я кивал, слушая его рассказ, стараясь казаться спокойным и собранным, но внутри меня все кипело от жара, который ощущался как расплавленная лава. Если бы я открыл рот, из него могла бы вырваться струя пара.
– Когда вы пришли к Рите и рассказали, что, возможно, Хилльярд этого не делал и что настоящий убийца все еще на свободе, я решил все рассказать.
– Вы в этом уверены, Чип?
– Богом клянусь.
И тогда я понял, на что только что намекал Аарон в отношении видеозаписи: на Холли Ренфроу не было той розовой толстовки. В ночь, когда ее убили, она была одета во все черное.
– Господи Иисусе, – сказал я и провел дрожащей рукой по волосам.
– Слушайте, мистер Деккер. Я не хочу, чтобы у кого-то были неприятности. Просто подумал, что вы должны это знать.
– Я рад, что вы мне все рассказали, – сказал я.
– И я ничего не говорил Рите. Не думаю, что она хорошо это воспримет. Понимаете?
– Понимаю.
– Ничего ей не рассказывайте.
– Хорошо, не расскажу.
– И еще кое-что, – сказал он и прочистил горло. – Вы рассказали Рите, что убийца Холли все еще на свободе. Вы разбередили ее рану после того, как она поверила, что это сделал Хилльярд и что дело закрыто. Так что лучше вам найти парня, который это сделал, ради нее. Потому что сейчас она снова в аду.
Мое горло сжалось. Я смог выдавить из себя лишь одно слово:
– Ладно.
Чип сжал руки и направился к двери.
– Вы меня не видели, – сказал он. – Меня здесь никогда не было.
– Вы призрак, – уверил я его.
Он выскользнул из номера и скрылся в сумерках.
Полицейское управление Ферниса располагалось в историческом кирпичном здании, которое выглядело так, словно во время гражданской войны в нем размещался арсенал. На окнах были решетки из кованого железа, а кирпичная кладка в какой-то момент своей долгой истории выдержала шквал малокалиберных пуль. Он располагался на склоне холма, неподалеку от причудливой каменной церкви, а земля между двумя зданиями была усеяна древними надгробиями и цветущим кизилом.
Я подъехал к полицейскому участку и увидел, что шеф Лаверинг стоит на территории кладбища, уперев руки в бока, и внимательно изучает часть крыши полицейского участка, которая, казалось, проседала. Когда я припарковался у патрульного автомобиля и вышел из машины, он повернулся в мою сторону.
– Аарон Деккер, верно? Мистер Деккер, вы становитесь местным жителем, – сказал Лаверинг, когда я направился к нему.
– Думаю, вы совершили огромную ошибку, – ответил я, подходя к нему по проходу между надгробиями.
Казалось, Херцеля Лаверинга нисколько не сму-тило мое заявление. Его руки по-прежнему были уперты в бока, он не сводил с меня пристального взгляда, лицо ничего не выражало. Он промолчал.
– Я знаю, что вы взяли толстовку Холли из ее комнаты, – сказал я. – Вы не находили ее в доме Хилльярда.
– Неужели, – сказал он.
– Парень Риты видел, как вы вынесли толстовку из дома.
– Чарльз Закс не отличит дыру в своей заднице от дыры в земле.
– Еще я посмотрел записи с камер видеонаблюдения на заправке, сделанные в ночь убийства Холли. На ней не было этой толстовки. Она была одета во все черное. Думаю, девочка перестала носить розовое примерно тогда же, когда перестала играть в куклы.
Херцель Лаверинг сделал небольшой шаг в моем направлении. Пока что его руки спокойно лежали на широких бедрах.
– Мистер Деккер, я был очень терпелив с вами, жалел вас из-за того, что произошло с вашей женой. Но моему терпению может прийти конец, вы понимаете?
– Убийца Холли еще на свободе. Помните человека, которого Дениз Леншантен встретила на дороге в округе Гемпшир в ночь смерти Холли? Думаю, он и есть убийца. Думаю, моя
Лаверинг нахмурился.
– Вы опять говорите о той официантке?
– Вы сказали, что Леншантен встретила того мужчину около одиннадцати вечера и что убийца Холли не мог преодолеть расстояние между Фернисом и Ромни за такое короткое время. Но той ночью смена Леншантен закончилась около полуночи, не в одиннадцать. Так что у убийцы Холли был лишний час, чтобы туда добраться.
– Мистер Деккер…
– Еще моя жена считала, что убийца был знаком с одной из жертв, ходил с ней в одну школу или даже был учителем.
– Вы опять про серийного убийцу, – скал Лаверинг.
– Шеф, я готов снова рассказать вам все, что мне известно. Мы можем вместе изучить материалы, собранные моей женой, все ее догадки и теории. Я не коп. Я не знаю, что с этим делать. Но я могу все вам показать.
– Холли Ренфроу убил Дэс Хилльярд, мистер Деккер. Мне плевать, что вы думаете, или что, по его словам, видел этот придурок Чип. Мне плевать, какие дикие предположения вы сделали, посмотрев запись с камер видеонаблюдения. Дело
– В 2016 году в Мэриленде была убита девушка, – сказал я. – Ее руки были связаны за спиной проводом. Как у Холли.
Безучастное выражение лица Лаверинга никак не изменилось. Он сделал еще один шаг в мою сторону.
– Вам нравится играть в полицейского детектива? Вы хотите раскрыть какое-нибудь преступление, мистер Деккер?
– Я ни в кого не играю. Таковы факты.
– После нашей прошлой встречи я прочитал о том, что произошло с вашей женой. Парень, который это сделал, тоже покончил с собой. У вас нет никаких ответов, потому что этот сумасшедший унес их с собой в могилу, когда вышиб себе мозги. И теперь вы пытаетесь найти ответы где-то еще. Поверьте, мистер Деккер, это так не работает.
– Прошу вас, – сказал я. – Я не осуждаю вас за то, что вы сделали. Мне все равно. Я хочу лишь найти настоящего убийцу. Он все еще на свободе, и когда он снова убьет, снова убьет девочку-подростка в другом округе или штате, в этом будет и ваша вина. Потому что, говорю вам, он на свободе, и он занимается этим достаточно давно, и никто об этом не знал, кроме моей жены.
Рот Лаверинга растянулся в широкой, плотоядной ухмылке. Его стальные глаза сузились. Я не мог понять, то ли он пытался казаться самодовольным, то ли его слепило солнце.
– Думаю, – сказал он, – вы слишком задержались в моем городе, мистер Деккер. Вам пора возвращаться домой.
– Вы совершаете ошибку.
– Прощайте, мистер Деккер.
Херцель Лаверинг развернулся и направился к дверям полицейского участка.
– Пожалуйста, – крикнул я ему вслед. – Прошу вас, выслушайте меня. Позвольте все вам показать. Позвольте объяснить.
Не сказав больше ни слова, он исчез в здании полицейского участка, оставив меня одного на кладбище. В окружении мертвых.
Однажды ты сказала мне, что мы с тобой существуем за пределами этого мира, там, где пространство и время свернуты в клубок, а не идут по прямой линии. Мы всегда будем вместе, потому что
Уже совсем стемнело, когда я свернул на Арлетт-стрит и направился вдоль ее извилистого изгиба к нашему таунхаусу. Наш дом был единственным, на крыльце которого не горел свет. Даже свет уличных фонарей, казалось, отступил от него, как будто за время моего недолгого отсутствия – или, возможно, твоего, Эллисон, – он превратился во что-то нездоровое и совершенно непригодное для жилья.
Всю обратную дорогу из Ферниса я спорил сам с собой, стоит ли мне звонить в офис окружного прокурора и сообщать им о том, что совершил Херцель Лаверинг. И все же каждый раз, когда я убеждал себя поступить именно так, перед моим мысленным взором всплывало лицо Риты Ренфроу. Чип был прав – я снова нарушил покой Риты. Был ли я героем или злодеем в этой истории?
Как только я переступил порог нашего дома, меня приветствовали звуки песни «Voices Carry»[154], звучащие из умной колонки в гостиной. Они довели меня до слез прямо в прихожей. Я упал на колени и зарыдал, как обиженный ребенок. Не могу сказать, как долго я так просидел, но к тому времени, как я встал, пошел в гостиную и выключил эту чертову штуковину, уже прозвучало несколько песен. Не раздумывая, я выбросил ее в мусорное ведро на кухне.
Поднявшись наверх, я вошел в нашу спальню, бросил сумку с твоими материалами на пуфик в изножье нашей кровати, затем снял с себя всю одежду, полузакрыв глаза в темноте. Когда я забрался в постель, то чувствовал себя как человек, бредущий по выжженной пустыне. Как только моя голова коснулась подушки, разум погрузился в сон.
Той ночью мне приснилось много чего. Я не могу вспомнить большую часть своих снов, хотя я уверен – и эта уверенность рождается из опыта, – что многие из них были о тебе, Эллисон. Но они были испорчены вспышками кошмаров – я видел бледные, гниющие трупы, бредущие в темноте, словно наполовину живые; когда они приближались ко мне, с них на ковер в нашей спальне стекала черная речная вода. Я видел лица девушек с бильярдными лузами вместо глаз и беззубым оскалом. Невероятно высокий, невероятно худой мужчина стоял надо мной, пока я лежал в постели, его профиль представлял собой сочетание острых углов. Пока он смотрел на меня сверху вниз, его голова продолжала раздуваться, в то время как…
(
…пар с шипением вырывался из отверстий в черепной коробке. Его глаза сверкнули серебром, когда он наклонился и обхватил мои яички ледяными длинными когтями, приблизил свою голову к моей и прошептал голосом, похожим на раскаты грома:
Я проснулся в темноте, весь в поту. Хотя и не в
Я сел в постели, прислонившись спиной к изголовью, и не мог отвести глаз от освещенной гардеробной. Ты могла выйти из нее в любую секунду, Эллисон. Мое сердце бешено колотилось.
Свет в гардеробной горел все ярче. Я встал с кровати и стоял посреди спальни, обнаженный, мое тело холодело от покрывающего его пота. У меня сжалось горло, но, тем не менее, я смог выкрикнуть твое имя. Затаил дыхание. Ждал, когда ты выйдешь и скажешь «привет». Страстно желал этого. О, пожалуйста, пожалуйста. В тот момент я был согласен принять тебя в любой форме, в любом призрачном состоянии, в каком ты только пожелаешь предстать передо мной. Это не имело значения. В тот момент горе было настолько ощутимым, что я весь задрожал и подумал, что вот-вот развалюсь на части и рассыплюсь по ковру черепками; останусь лежать кучей, которая когда-то была человеком, и только ты, в своем призрачном величии, можешь превратить меня в нечто еще более изысканное и настоящее.
Но ты так и не вышла из гардеробной. Конечно нет. Я вошел внутрь, поморщившись от слишком яркого света. Потолочный светильник шипел и трещал, как реклама «Алка-Зельтцер». Интенсивность свечения была настолько велика, что я подумал, что лампочка вот-вот лопнет, но этого не произошло. Она продолжала гореть, испуская волны жара.
Единственным существом в гардеробной был дрожащий бледнокожий кретин с моим изможденным, убитым горем лицом, смотревший на меня из овального зеркала. Обнаженный, исхудав-ший, безумно уставший, загнанный, словно зверь. Дрожащий и испуганный, похожий на какую-то тварь, которую вытащили из панциря и теперь избивают.
– Эллисон, – прохрипел я. – Если ты здесь…
Если ты здесь, то что? Что?
Я выключил свет и в кромешной темноте выскользнул из гардеробной. Когда я нащупывал путь обратно к нашей кровати, перед глазами все еще стояло пятно света от лампочки. Все тело дрожало. Наконец я добрался до матраса и провел одной рукой по мокрой от пота простыне, в это мгновение я увидел, что где-то еще в доме горит свет. Его отблеск отражался от стены в коридоре.
Я вышел из спальни. Свет горел в комнате в центре коридора – в нашем общем домашнем офисе, который теперь был только моим. Я покрался по коридору в сторону офиса, держась одной рукой за перила лестничной площадки, дыхание с хрипом вырывалось из сжатого горла. Я подумал об образе, который увидел – или вообразил, что увидел, – стоя в этом же дверном проеме несколько ночей назад. Уверенность в том, что ты сейчас находишься в той комнате, была настолько сильной, что я почувствовал, как нижняя половина моего лица расплывается в мрачной и ужасной улыбке. У меня руки чесались обнять тебя, а во рту был
Комната была пуста. Тебя здесь не было. Мой стол стоял в углу комнаты, аккуратный и опрятный. Я уже некоторое время им не пользовался. Твоим письменным столом, заваленным бумагами, книгами, футлярами для DVD-дисков и вращающейся картотекой, не пользовались еще дольше, хотя он выглядел более обжитым, чем мой. Источником света оказалась твоя настольная лампа в виде керамического чеширского кота, абажуром которой служило сомбреро. Ты купила эту безвкусицу на гаражной распродаже. Лампочка под сомбреро горела так же ярко, как и светильник в шкафу, – так ярко, что я слышал жужжание проходящего через нее тока, похожее на жужжание насекомых.
Я стоял там и ждал, когда ты материализуешься из ничего прямо у меня на глазах. Но когда этого не произошло – когда мрачная улыбка исчезла с моего лица, а твой вкус пропал из моего рта, – мне показалось, что вместо головы у меня пустая хэллоуинская тыква, как будто кто-то взял острый нож и выскреб из нее все самое важное.
Я собирался выключить лампу с чеширским котом, как вдруг замер. Мой взгляд случайно скользнул по беспорядку на твоем столе и остановился на кофейной кружке с ручками и карандашами. Кружка, которая была у тебя много лет, с детства, Эллисон. Белая кружка с зеленой головой лося на ней. Не оленя, а лося. Под изображением было написано «ШКОЛА ЭЛК-ХЕД».
Я повернулся и посмотрел на книжную полку, которая занимала всю стену между нашими столами. Японские романы, мои переводы, учебники по издательскому делу и журналистике, а в самом низу – мешанина личных бумаг и книг. Неужели?..
Вот он, Эллисон. Прятался, как говорится, у всех на виду. Прямо там, на нижней полке. Опустившись на колени, я стащил твой школьный альбом с полки на пол. Он с глухим стуком упал на ковер. Он все время был здесь, Эллисон, – твой старый школьный альбом с изображением зеленого лося на обложке.
Лампа с чеширским котом на твоем столе вспыхнула, как сверхновая, и перегорела, погрузив меня в темноту.
Школьный альбом с зеленым лосем на обложке датировался 2003/2004 учебным годом. Тогда ты только перешла в старшие классы. Сидя по-турецки на покрытом ковром полу нашего общего домашнего офиса, где единственным источником света был светильник в виде чешир-ского кота с новой лампочкой, я переворачивал страницы, и черно-белые лица студентов, обрамленные прямоугольными рамками, сменяли друг друга. Я не знал никого из них, все они теперь взрослые. Я листал страницы, пока не нашел тебя, Эллисон, или кого-то, кто выдавал себя за тебя. Эллисон Ли Томпсон. Несмотря на твою внутреннюю загадочность, внешне ты всегда была жизнерадостной, хитрой, пронырливой, как лиса, и в то же время игривой, как выдра. Ты была одновременно дерзкой и страстной, а по красоте всегда была на ступень выше соседских девушек; более космополитичной, модной.
Девочка-подросток на подписанной твоим именем фотографии в школьном альбоме совсем не походила на ту женщину, которой ты стала. У этой девочки были светлые, стриженные под мальчика волосы, торчавшие в разные стороны. Выражение твоего лица было трудно расшифровать, словно фотографию копировали снова и снова, пока все мелкие детали не стали неразборчивыми. Единственной узнаваемой чертой была самая темная – твои глаза. Даже в пятнадцать лет они отличались мрачной зрелостью, которая намекала на невероятную глубину.
Я никогда раньше не видел твоих детских фотографий. К тому времени, как мы познакомились, ты сказала мне, что их не существует. После смерти матери ты продала семейный дом и сбежала из городка Вудвайн, штат Пенсильвания, прихватив с собой лишь одежду. Тот факт, что у тебя был с собой школьный альбом, но ты никогда его мне не показывала, я воспринял как предательство. Я не мог понять, почему ты не показывала мне его раньше. Более того, если ты хотела сохранить его в тайне, то почему он был здесь, в нашем кабинете, а не в твоем сундуке? Ты поставила его на полку после того, как показала Дениз Леншантен, и забыла спрятать? Однако в тот момент это были не самые насущные вопросы. Главный вопрос заключался в следующем: зачем ты показала его Дениз Леншантен? Ты сказала ей, что убийца учился в школе вместе с одной из своих жертв, но в твоих материалах не было ни одной девочки, которая посещала бы школу Элк-Хед, ни одной девочки из твоего родного города Вудвайн, штат Пенсильвания, или его окрестностей.
Я сидел на полу скрестив ноги, обнаженный, изучая каждую страницу с усердием следователя на месте преступления, вглядываясь в лица твоих бывших одноклассников, гадая, кто из них был убийцей, которого ты так отчаянно искала. Это открыло проход в моем сознании, где другой Аарон действовал как своего рода проводник, мой личный Вергилий, и мы вместе пробирались по спирали твоего прошлого, и когда мы, другой Аарон и я, преследовали в темноте некую фигуру, я чувствовал серный запах твоей одержимости. Кто был убийцей? Как тебе удалось установить его личность спустя столько лет? Или ты узнала, кто это был, когда была подростком? Может, ты познакомилась с этим монстром в его первобытном состоянии, когда он только вынашивал свои зловещие планы, и смогла раскусить его только для того, чтобы провести остаток своей взрослой жизни, охотясь на него?
Он прав. Все улики говорили о том, что ты потратила более десяти лет на то, чтобы установить личность убийцы, а не на то, чтобы выследить конкретного человека, которого ты уже считала преступником. Или не была уверена в этом на сто процентов. Во всяком случае, до убийства Холли Ренфроу, когда ты попросила Дениз Леншантен взглянуть на фотографию в этом альбоме. Чью фотографию ты хотела показать Леншантен? Что, в конце концов, навело тебя на эту мысль, Эллисон? Что это была за подсказка, которую я не мог разглядеть?
Другой Аарон приступил к рассуждениям. Можно было учуять, как горит масло в его заработавших на полную мощность механизмах.
Это так. Если бы причиной твоей одержимости был не тот факт, что ты знала – или думала, что знала – личность убийцы, то каковы были шансы, что он окажется кем-то, с кем ты училась в старших классах? Действительно, удивительное совпадение. Если бы я наткнулся на нечто подобное в романе, который переводил, то содрогнулся бы от явной грубости такого удобного сюжетного приема.
Но речь шла о реальной жизни. В отличие от художественной литературы, в реальной жизни не было никаких правил. Как говорится, всякое бывает.
Только я в это не верил. Я упустил часть головоломки, возможно, самую важную часть, и осознание этого превратило мое беспокойство в панику. Более того, я все больше и больше ощущал, что Великие Космические Часы, теперь для меня – с большой буквы, имя собственное, тикают и тикают, словно отсчитывая секунды, ведущие к моей собственной кончине. Как будто моя собственная жизнь внезапно стала зависеть от разгадки тайны, которую ты не смогла разгадать.
Это также вернуло бы меня к исходной точке. Ложный след, и я снова глух, нем и слеп. А еще это означало, что в какой-то момент ты слетела с катушек и что одержимость в итоге затуманила твои суждения. После стольких лет бесплодных поисков убийцы ты придумала его. Призвала его в этот мир и придала ему облик школьного знакомого. Или даже друга.
В этот момент я понял, что в твоем фотоальбоме было кое-что необычное. В нем отсутствовали послания от твоих друзей, Эллисон. Никаких дурацких рисунков, никаких
Я проснулся на полу нашего офиса, думая, что дом охвачен пожаром. Но это был всего лишь яркий солнечный свет, он проникал в окна на этой стороне дома и дезориентировал меня. Твой школьный альбом был похож на птицу, рухнувшую с неба и раскинувшую крылья обложки на ковре цвета опилок. Я поднял его, оделся и отнес фотоальбом вниз.
На кухне я приготовил кофе, затем достал «Алексу» из мусорного ведра. Подключил колонку к розетке, понаблюдал, как закружилась цветная полоска, а затем молча уставился на нее. Нас всегда забавляло, что эта штука периодически включается без предупреждения. Конечно, после твоей смерти она приобрела особое значение, и сначала я изо всех сил старался поставить ее на место и отказывался верить, что в ней есть нечто сверхъестественное. Но это было в прошлом. Теперь же я ждал, когда она включится, почти предвкушая, как услышу твой голос, прерываемый помехами. Я ждал, не находя в этом ничего забавного, с твердой, ободряющей надеждой.
Ничего. Ничего.
– Эллисон, – сказал я в пустоту кухни.
Гаджет включился, и из колонки полились звуки песни «Do you really want to hurt me»[155] группы Culture Club.
– Эллисон, какого черта, – проворчал я, качая головой. – Ну же.
Бой Джордж[156] продолжил завывать, и я налил себе кофе. Я выпил его на террасе, с открытой дверью, слушая музыку. У меня все еще была пачка сигарет, которую я купил в магазине на заправке в Фернисе; словно бросая тебе вызов, я вытащил пачку и закурил прямо на террасе, допивая кофе. Бой Джордж сменился Нилом Седакой, который пел «Oh! Carol»[157], и я выбросил окурок, закурил другую сигарету и задумался, не выкурить ли всю пачку. Если бы можно было накуриться до смерти, я бы попробовал это сделать прямо сейчас. Я смотрел на наш дворик и видел тебя там, нежащуюся на солнце на пляжном полотенце или подрезающую эти странные цветы, которые каждую весну вырастают вдоль забора, их бутоны похожи на ягоды клубники с шипами. Я видел, как ты пила пиво, слышал, как ты смеялась над какой-то шуткой, чувствовал, как кончики твоих пальцев коснулись моей шеи, когда ты проскользнула мимо.
Музыка на кухне смолкла. Воцарившаяся тишина была такой резкой и неуютной, что я обхватил себя руками и проскользнул обратно в дом, чувствуя себя человеком, виноватым в каком-то непотребстве. Возможно, так оно и было.
Твой школьный альбом, который я положил на гранитную столешницу в центре кухни, лежал открытым там, где я его оставил. Только я открыл его на твоей фотографии, Эллисон, – на твоей неузнаваемой пятнадцатилетней версии. Наверное, из-за того, что я оставил дверь открытой, пока курил, ветерок перелистнул страницы. На одной была реклама. Другая была полностью посвящена памяти ученицы, которая, по-видимому, умерла в том учебном году. В моем собственном школьном альбоме за выпускной год была похожая страница, посвященная Майклу Бимишу, игроку школьной команды в лакросс, который погиб в автокатастрофе. Посвящение, дань уважения или что-то в этом роде. На фотографии в твоем альбоме была изображена красивая девочка-подросток, потрясающие локоны светлых волос каскадом ниспадали на ее плечи, она лучезарно улыбалась, а в ее глазах было то же темное величие, которое я увидел в
Когда до меня наконец дошло, я замер посреди лестницы, затем развернулся и поспешил вниз. Лицо твоей покойной сестры все еще улыбалось мне с глянцевой страницы школьного альбома. Я заметил сходство в ваших чертах – нежных, почти хрупких, оттененных при этом врожденной дерзостью, которая придавала тебе (и ей) опасный вид. Так природа иногда наделяет красивые создания ядом.
Единственное, что я знал о твоей старшей сестре Кэрол, это то, что она утонула в подростковом возрасте.
«Алекса» снова ожила, в этот раз зазвучала песня «Don’t kill it, Carol»[158] Манфреда Манна.
Я снова взглянул на фотографию твоей сестры. Казалось, я застрял в каком-то сонном состоя-нии, мое тело двигалось противоестественно мед-ленно.
Твоя сестра Кэрол утонула в реке. У меня никогда не было повода подвергать этот факт сомнению, Эллисон. С чего бы?
Музыка все еще играла, а я схватил альбом, взбежал по лестнице в свой офис и начал процесс раскопки костей твоей давно похороненной сестры.
Мы жили вместе меньше месяца в крошечной квартирке в Истпорте, когда ты вернулась домой после двухдневной журналистской конференции в Нью-Джерси с мозолями на ладонях и заметной переменой в поведении. Что-то тебя потрясло. Как обычно, ты надела маску, скрывая свои истинные эмоции под слоями прозрачной пленки. Так ты поступала, когда не хотела, чтобы я видел твои уязвимые места, или когда хотела притвориться, что у тебя их нет. Когда я спрашивал о конференции, твои ответы были краткими и уклончивыми. Все было здорово; ты чудесно провела время. Затем ты улыбалась и меняла тему разговора. Это беспокоило меня. Я задавался вопросом, не произошло ли чего-нибудь за те два дня в Джерси. Хотя мы начали встречаться совсем недавно, мне стыдно признаться, но сначала я подумал об измене. Что-то произошло между тобой и каким-то парнем, когда ты была в Джерси? Я хотел прямо спросить тебя – возможно, так поступил бы зрелый мужчина, – но струсил. Возможно, я не хотел показаться неуверенным в себе. Может быть, я не хотел тебя злить, намекая на то, что не доверяю тебе. Или, может быть, я не хотел бы знать о твоей измене, если бы мои догадки оказались верны. Вместо этого я легонько прощупывал тебя:
Ты, Эллисон, была ловкой. Как какой-нибудь ниндзя или акробат, ты всегда находила выход, когда я загонял тебя в угол своими вопросами, отчего у меня кружилась голова и заплетался язык. Это была одна из тех черт, которые одновременно восхищали и расстраивали меня.
– Что с твоей рукой? – спросил я.
Ты лежала на диване и смотрела телевизор, твоя левая рука свисала с края дивана. Ладонь блестела в свете телеэкрана, и когда я наклонился, чтобы осмотреть ее, то увидел свежие волдыри на подушечках твоих пальцев. Блеск был от какой-то мази, которую ты нанесла на раны.
Ты отдернула руку и села. Волосы закрывали половину лица, так что на меня смотрел только один глаз. Мне показалось, что я увидел, как
– Это оттого, что я весь день писала, – ответила ты и поджала ноги под себя.
– Но ты правша.
– Я печатала. Обеими руками. – Ты сопроводила это пантомимой, печатая по воздуху.
Я взял твою правую руку, перевернул ее и увидел множество еще более страшных волдырей на мягких подушечках ладони. Они блестели от мази.
– Господи, Эллисон.
– Ничего страшного. У меня нежные ладони.
Я рассмеялся, хотя это не показалось мне смешным. Ты что-то скрывала, и меня это беспокоило.
– Как такие мозоли могут возникнуть от клавиатуры? Больше похоже на то, что ты размахивала бейсбольной битой десять часов подряд.
– На конференции были старые механические печатные машинки. Такой китч, я не смогла сдержаться. – Ты подняла обе руки вверх, словно сдаваясь. – Производственная травма.
– Эллисон, что-то произошло во время твоей поездки?
– Я же
– Мной?
– Нет, лузер. Своей работой.
– И почему ты ей разочарована? Думал, тебе нравится писать для газеты.
– Это правда. Я просто переживаю, что не могу ничего изменить. Понимаешь?
– И чем бы ты хотела заняться?
– Не знаю.
– Эллисон…
– Если я что-то придумаю, то сразу скажу те-бе, – ты обвила мою шею руками, притянула меня к себе и поцеловала в губы. – Пойдем наверх.
– Только не дотрагивайся до меня своими отвратительными руками.
– Какие мы нежные, – сказала ты и прижала свои покрытые мазью ладони к моим щекам.
Если ты пыталась сбить меня с толку, это сработало.
Однако я не был полностью одурачен. Той ночью, после секса, ты закричала во сне. Ты иногда разговаривала во сне, но в большинстве случаев я не мог понять бессмыслицу, которую ты несла. Однако этой ночью было ясно, что ты звала свою сестру. Ты несколько раз произнесла ее имя. Наконец, когда я разбудил тебя, ты всхлипнула и села, прислонившись к изголовью кровати. Твое тело блестело от пота, и мне показалось, что я слышу, как колотится твое сердце.
– Кошмар приснился, – сказала ты, убирая влажную прядь с лица.
– О чем?
– Не помню.
– Ты все время повторяла: «Кэрол, Кэрол». Звала сестру.
Ты смотрела на меня в полумраке; в нашей спальне в этой крошечной квартирке никогда не было полностью темно, оранжевые натриевые лампы на парковке снаружи постоянно светили в окна. Я ждал твоего ответа, но ты ничего не сказала; вместо этого отбросила простыню в сторону и встала с кровати. Я видел, как ты, голая, вышла из комнаты в коридор. В ванной зажегся свет, а затем открылся кран.
Я встал, натянул боксеры и последовал за тобой в ванную. Я стоял в дверях, пока ты умывалась над раковиной. Когда ты подняла глаза, то поймала мой взгляд в зеркале.
– Ты не в первый раз зовешь ее во сне, – сказал я.
– Не важно.
– Не похоже, что не важно.
Ты вытерла лицо полотенцем, но не ответила.
– Ты никогда о ней не говоришь.
– Не хочу.
– Понимаю, – сказал я. – Но может, поэтому она постоянно тебе снится. Ты постоянно думаешь о ней, не важно, хочешь говорить о ней или нет.
Ты подошла к аптечке, достала тюбик с мазью и выдавила немного на ладонь. В резком свете ванной волдыри выглядели как ярко-красные отверстия от пуль. Затем ты села на закрытую крышку унитаза и втерла мазь в кожу.
– Я знаю, ты не любишь говорить о ней и о своей семье, но, может, ты испытываешь стресс из-за того, что держишь это все в себе. Если тебе неудобно говорить об этом со мной, можно поговорить с терапевтом или что-нибудь в таком духе.
– Хватит.
– Не отнекивайся. Это тяготит тебя, Эллисон. Я просто хочу, чтобы ты обрела душевное спокойствие. Может, я неправ, но мне кажется, что ты носишь свои мысли в себе, как какую-то черную тучу. Иногда я думаю, что ты этого даже не замечаешь. Скрываешь мысли так давно, что это стало частью тебя.
Ты посмотрела на меня. На твое лицо упала прямоугольная тень.
– Ты не знаешь меня, Аарон. Я люблю тебя, и нам хорошо вместе, но ты не знаешь меня.
– Тогда
– Это невозможно.
– Почему?
– Потому что я
– Ты ошибаешься, – сказал я. – Мы же вместе, ведь так?
Твои глаза вспыхнули. Ты была миллион раз права, Эллисон: ты была как торнадо. Я видел, как перед твоими глазами вихрем закручивались опавшие листья, ветки деревьев и всевозможный мусор. Кружились, кружились, кружились.
– Я знаю одно, – сказала ты. – Чем больше времени проводишь во тьме, тем реальнее она становится.
– Это… метафора такая?
– Разве? – спросила ты с надеждой в голосе, словно мой ответ мог все исправить, разогнать клубившуюся в тебе тьму. – Когда проводишь столько времени, копаясь в темных и ужасных вещах, даешь им возможность стать реальными. Призраки тебя не оставляют.
Я вошел в ванную, встал перед тобой на колени на пушистом розовом коврике.
– Господи, – сказала ты. – Только не говори, что собрался делать мне предложение, когда я голая сижу на крышке унитаза.
Мы рассмеялись. Твои глаза оставались серьезными.
– Кэрол утонула, когда ей было семнадцать. Это разрушило жизнь моей матери. Она погрязла в своем горе, а потом спилась. Смерть сестры и мою жизнь разрушала. Она была моей старшей сестрой. Я хотела быть похожей на нее, обожала ее. Любила. И в один ужасный день ее не стало. Просто не стало. И после смерти матери я осталась совсем одна.
– Мне жаль.
– Да, – грустно сказала ты и улыбнулась. – Все так говорят.
– Я люблю тебя, Эллисон.
– Ты ничего так, – сказала ты.
– А ты хочешь этого? – спросил я.
– Чего?
– Чтобы мы поженились.
– Боже, Аарон. Ужасный из тебя романтик.
Я протянул руку и нажал на кнопку смыва, чем рассмешил тебя.
После этого случая мы больше не говорили о твоей сестре.
Ты солгала, Эллисон. Твоя старшая сестра, Кэрол Томпсон, не утонула. В 2004 году ее тело было обнаружено в мелководном каменистом притоке реки Элк-Хед на окраине Вудвайна, штат Пенсильвания, большая часть ее одежды была сорвана, а кожа приобрела цвет вощеной бумаги. Причиной смерти было удушение. В новостных статьях в интернете было не так много подробностей, но я смог установить, что за пятнадцать лет, прошедших со дня смерти твоей сестры, ни один подозреваемый так и не был задержан. Если подозреваемые вообще были, в новостях о них ничего не говорилось.
Как и следовало ожидать, в 2004 году это преступление шокировало обывателей. Жестокое убийство семнадцатилетней девушки и то, как преступник избавился от трупа, вызвало бурю негодования в Вудвайне и соседних районах. Подобное попросту не могло произойти в таких маленьких городках, как Вудвайн, где проживали трудолюбивые и дружелюбные люди, и никто никогда не запирал двери. После преступления были организованы митинг, шествие и акция с зажженными свечами. На каменном пешеходном мосту через узкий участок реки Элк-Хед, недалеко от того места, где было обнаружено тело твоей сестры, возложили венок. Это было очень похоже на то, что случилось с тобой, Эллисон. То, что одна семья пережила столько трагедий, казалось не только несправедливым, но и невозможным.
А потом, как и в случае с твоей смертью, Эллисон, люди начали забывать. Новостных статей становилось все меньше, пока они совсем не сошли на нет. Местные газеты перестали сообщать о ходе расследования, которое с самого начала зашло в тупик. То, что память об убитой девочке могла так быстро стереться из общественного сознания, было просто издевательством.
Поскольку Кэрол стала первой жертвой серийного убийцы, твоя мотивация стала мне понятна. Ты не просто охотились за убийцей, ты охотились за убийцей своей
Но я был твоим мужем, Эллисон. Твоя семья – моя семья, и не важно, жива она или нет.
Звонки в полицейское управление Вудвайна мало помогли. Убийство Кэрол Томпсон в 2004 году оставалось нераскрытым, и полиция не желала предоставлять мне какую-либо информацию, которая еще не стала достоянием общественности, поскольку технически расследование еще велось. Я сказал им, что состоял в браке с родственницей покойной, надеясь, что это сделает их более разговорчивыми. Они попросили меня предоставить ксерокопию моих водительских прав и нашего свидетельства о браке в качестве доказательства, что я и сделал, но взамен они прислали лишь сильно отредактированные копии старых полицейских отчетов. В этих отчетах мне не удалось найти никаких подробностей, которых не было бы в сети, за одним исключением: имя детектива, расследовавшего убийство Кэрол, не было удалено с одной из страниц – детектива с явно полицейским именем Питер Слоун. Я позвонил в полицию Вудвайна и попросил разрешения поговорить со Слоуном, но мне сказали, что он ушел на пенсию много лет назад. Когда я спросил, как я могу с ним связаться, мне сообщили (довольно кратко), что их политика запрещает разглашать такого рода информацию.
Тогда я обратился к помощи интернета. Начал с социальных сетей, но имя Питер Слоун оказалось достаточно распространенным. Проверить всех людей с этим именем было невозможно. Я уже был готов сдаться, когда другой Аарон напомнил мне, что в наши дни любого –
Я позвонил в паб и попросил женщину, которая сняла трубку, позвать Слоуна к телефону.
– Можно поинтересоваться, кто звонит?
Я представился и сказал, что являюсь родственником женщины, убитой в Вудвайне, штат Пенсильвания, в 2004 году.
– Мистер Слоун расследовал то дело, – объяснил я. – Я провожу собственное расследование и хотел бы с ним переговорить.
– Он ожидает вашего звонка?
– Нет, я его не предупреждал. Но я буду в вашем районе в скором времени и хотел бы договориться с ним о встрече. У меня есть несколько вопросов об этом деле.
– Он уже на пенсии, – сказала женщина.
– Вы менеджер? – спросил я.
Она рассмеялась, но в этом смешке, похожем на удар хлыстом, было мало веселья.
– Я его жена.
Я издал звук, свидетельствовавший о том, что она застала меня врасплох: из горла вырвался тихий хрип.
– Послушайте, – сказала она деловым тоном. – Он будет здесь завтра около полудня. Заезжайте на ланч. Я предупрежу его, что вы будете.
– Чудесно. Спасибо вам большое.
– Только не выводите его из себя.
Она повесила трубку, прежде чем я мог спросить, что она имела в виду.
«Пистолетный Пит» находился в торговом центре, словно сошедшем со страниц рекламного проспекта о горнолыжном курорте в швейцарских Альпах. Паб располагался между магазином матрасов и европейским бистро, и его легко можно было спутать с ломбардом и проехать мимо.
Я прибыл туда ровно в полдень, преодолев 115 миль менее чем за два часа. Это была типичная пивнушка для местных, с баром в центре и кабинками по периметру темного обшитого деревянными панелями интерьера. Перед стеной с телевизорами была сцена, на которой парень с собранными в хвост волосами настраивал звук на усилителе «Фендер», через плечо на ремне висела акустическая гитара. В заведении было довольно оживленно, большая часть бара и несколько кабинок были заняты мужчинами и женщинами в деловой одежде.
Я подошел к барной стойке, за которой парень лет двадцати протирал пивные бокалы полотенцем.
– Что вам налить? – спросил он. В его носовой перегородке была металлическая штанга.
– Пинту «Юнглинга», пожалуйста, – сказал я, кивнув в сторону пивного крана.
На противоположном конце бара сидел мужчина в мятом твидовом пиджаке и съехавшем набок галстуке и с мрачным выражением лица помешивал в миске что-то похожее на похлебку из моллюсков. Он изучал что-то в своем мобильном телефоне, и сияние экрана делало его похожим на Белу Лугоши из старого фильма «Дракула».
Бармен наполнил бокал пивом и поставил его передо мной на бирдекель.
– Питер Слоун здесь? – спросил я.
– Ух ты, – сказал бармен. – Еще даже пиво не попробовали, а уже хотите пожаловаться владельцу. – Он осмотрел меня с ног до головы. – Вы его друг?
– Я с ним не знаком, но договорился о встрече по телефону. Меня зовут Аарон Деккер. Он меня ожидает.
Если честно, я понятия не имел, чего ожидал Питер Слоун.
Бармен подозвал официантку, широкоплечую девушку с копной ярко-фиолетовых волос, и что-то сказал ей. Официантка перевела взгляд на меня и кивнула. На левой стороне шеи у нее была татуировка в виде кошачьей лапы. Я улыбнулся ей, но она резко отвернулась. Я наблюдал, как она исчезла за дверью в задней части бара. Все это выглядело так, словно вот-вот должно было произойти заказное убийство. Бармен вернулся ко мне и сказал:
– Мистер Слоун выйдет через несколько минут. Может, пока присядете там? – он указал жестом на ближайшую пустую кабинку в темном углу у стены.
– Спасибо.
По телевизору показывали какое-то спортивное событие; что-то произошло, и мужчины и женщины, сидевшие в баре, радостно зааплоди-ровали. Мужчина в мятом пиджаке поднял взгляд, экран телефона освещал его лицо, словно лужа радиоактивной жидкости; он выглядел так, будто заснул в вагоне метро и его разбудило резкое торможение поезда. Я сидел в будке и наблюдал, как парень с конским хвостом поколдовал над своим усилителем, сыграл несколько аккордов и снова покрутил колесики на аппарате. Когда он поднял глаза и – как мне показалось, довольно уныло – оглядел свою аудиторию, я узнал затуманенный взгляд человека, который постоянно находится под кайфом и никогда не доверяет другим.
Я допил половину своего пива, когда к моему столику подошел мужчина в вышитой ковбойской рубашке с пуговицами на воротнике и очках на переносице тонкого, как лезвие ножа, носа. Он был лысый, если не считать густой поросли седеющих волос на висках, и больше походил на бухгалтера, чем на полицейского детектива в отставке.
– Аарон Деккер?
– Мистер Слоун. – Я встал и пожал его руку. – Большое спасибо, что согласились уделить мне время.
– Присаживайтесь. – Он сел напротив меня.
На вид Слоуну было около шестидесяти, он был в хорошей форме и держался непринужденно. Снял очки и положил их на стол.
– Сразу скажу, – сказал он, вытянув руки в стороны, словно показывая, что ему нечего скрывать. – Моя жена думает, что это плохая идея.
– Наша встреча? Почему?
– Высокое давление. Она думает, я плохо справляюсь со стрессом, – ответил Слоун и подмигнул.
– Вы служили полицейским детективом двадцать лет, – сказал я, вспоминая его биографию из газетной статьи.
Он сложил два пальца буквой V и поправил меня:
– Двадцать
– Звучит логично.
– Голодны? – он поднял руку и подозвал официантку с копной фиолетовых волос.
Она подошла к кабинке, и Слоун заказал кувшин пива и тарелку мини-чизбургеров. Когда она ушла, он сложил руки на столе и спросил:
– Так кто вы такой?
– Мою жену звали Эллисон Томпсон. Ее сестра Кэрол была убита в Вудвайне, штат Пенсильвания, в 2004 году. Ее задушили и выбросили тело в реку. Я выяснил, что вы были ведущим детективом в этом деле.
– Кэрол Томпсон, да, – сказал он, и на мгновение непринужденное выражение исчезло с его лица, сменившись на темное и затравленное. – Я ее не забыл. Многое повидал на своем веку, но ее убийство – худшее, что произошло, пока я служил в Вудвайне. Кажется, ей было семнадцать. То, что с ней случилось, просто ужасно. Вы сказали, что ваша жена – ее сестра?
– Да, была. Моя жена умерла в декабре.
– Вот как? Черт, мне жаль. Можно спросить, что произошло?
Я опустил взгляд на свои руки, которые нервно стучали по скатерти.
– Она погибла во время случая в торговом центре, прямо перед Рождеством. В Мэриленде, где мы живем. Жили. Я живу, – я внезапно занервничал.
– В Аннаполисе, – сказал Слоун, его лицо ничего не выражало. – Стрелял какой-то двадцатилетний придурок. Сын богатых родителей.
– Верно, – сказал я, потрясенный его осведомленностью. – Уже почти никто не помнит об этом происшествии.
– Но это произошло всего несколько месяцев назад, – сказал Слоун.
– У жителей нашей страны плохая память, – отозвался я.
– Такое слишком часто происходит, – добавил Слоун. – Люди становятся невосприимчивыми. Но сомневаюсь, что дело здесь в черствости или плохой памяти, хотя, может, вы и правы.
– В чем же тогда?
– В страхе, – ответил он. – Раньше, когда происходило что-нибудь подобное, все считали, что это аномалия. Она не укладывалась в нашу картину мира, поэтому людей пугала не только жестокость, но и
– Звучит печально.
– Да, печально. И опасно. Если закрывать глаза на такие вещи, они будут распухать и гноиться. – Он сжал губы и сказал: – Мне жаль вашу жену, Аарон. То, что с ней произошло, просто ужасно.
Я кивнул и понял, что не смогу больше ничего добавить.
– Я помню вашу жену еще ребенком, – сказал Слоун, теперь его голос звучал немного веселее. – Она была смышленой девочкой. Смелой. Не такой, как другие дети. Я рад, что ей удалось выбраться из этого города. Для такого умного и смелого человека, как ваша жена, такие места – все равно что тюрьма. Вы там бывали?
– В Вудвайне? Нет. Моя жена особо про него не рассказывала. Наверное, ей было больно вспоминать о родном городе.
– Это тихий, изолированный городок. Очень протестантский, церкви на каждом углу. Там все друг друга знают.
– Вы вырвались, – заметил я.
Питер Слоун усмехнулся и почесал подбородок.
– Что ж, я – исключение из правила, и не только потому, что мне удалось уехать, а еще и потому, что я родился не там. Я приезжий, как говорится. Мы с женой родом из Филадельфии. В сорок лет у меня случился инфаркт, в сорок, можете себе представить? И Дотти, моя жена, решила, что в такой глухомани жизнь течет медленнее. Так оно и было, по большей части. – Он положил обе руки на стол. – Но вы приехали сюда не для того, чтобы ознакомиться с моей биографией, верно?
– Верно, – согласился я и устало улыбнулся. – Как я и сказал, Эллисон никогда не рассказывала о своем детстве. И всего несколько раз упоминала о своей сестре. Она сказала, что Кэрол утонула в подростковом возрасте. Я только недавно узнал о том, что на самом деле случилось с Кэрол, уже после смерти Эллисон.
Слоун кивнул, словно я рассказал ему что-то тривиальное.
– Я позвонил в полицейское управление Вудвайна, но они были не слишком разговорчивы, – добавил я.
– Ну, технически дело не закрыто. Они не могут вам всего рассказывать.
– Надеюсь, вы можете, – сказал я, переходя к цели своего визита.
Он развел руками и скорчил гримасу, в которой сквозило что-то похожее на сожаление.
– Вряд ли я могу сообщить вам больше того, что вы уже знаете. Некоторое время об этом убийстве писали в газетах. Город воспринял смерть девочки очень тяжело, и, конечно, какое-то время все были напуганы. Мы так и не поймали того парня.
– И у вас даже подозреваемых не было? – спросил я.
Я заметил, как губы Питера Слоуна слегка сжались. Взгляд стал жестким, но это было мимолетное изменение, быстрое, как пескарь, мелькнувший на мелководье: вот оно есть, и вот – уже нет.
Подошла официантка с кувшином пива. Она наполнила два бокала и сказала, что наши чизбургеры скоро подадут. Питер Слоун подождал, пока она отойдет, прежде чем продолжить разговор.
– Вы имели удовольствие познакомиться с матерью вашей жены? – спросил Слоун, и я уловил нотки сарказма в его голосе.
– Нет, сэр.
– Линн Томпсон вела, если выражаться очень мягко, нестандартную жизнь. Она была алкоголичкой, а когда не была пьяна, то в сомнамбулическом состоянии отрабатывала восьмичасовую смену в качестве секретарши на местном нефтеперерабатывающем заводе. Отец девочек работал дальнобойщиком и погиб в аварии на трассе, когда те были совсем маленькими, так что можно сказать, что отца у них по-настоящему и не было. Ходили слухи, что Кит Томпсон, как и его жена, любил приложиться к рюмке и что, когда он пробил ограждения и свалился в пропасть где-то в Колорадо, уровень алкоголя в его крови в три раза превышал норму. Возможно, вам и так это известно.
– Я знал, что ее отец погиб в автокатастрофе, когда она была маленькой. И все.
– В общем, понятно, что вдове с двумя маленькими детьми на руках тяжело приходится, но Линн Томпсон нырнула на самое дно и не оглядывалась. Ее начальник на заводе из жалости не увольнял ее какое-то время, но это не могло долго продолжаться. И надо же такому случиться, что в тот самый день, когда ее уволили, перила на металлической лестнице, ведущей на второй этаж, сорвались с болтов, и Линн кубарем слетела вниз. Результат – смещение бедра, перелом ноги и что-то еще. Совпадение? А вы как считаете? Но как можете догадаться, этот инцидент причинил ей душевные муки. Она угрожала подать в суд, но дело удалось уладить скромной компенсацией от «АстроОйл», материнской компании. Девочки большую часть времени были предоставлены сами себе. Соседи и местные церковные организации время от времени оказывали посильную помощь, но в зависимости от состояния своего опьянения Линн принимала эту благотворительность или с ледяной неблагодарностью, или с явным отвращением ко всем, кто пытался встрять в жизнь ее семьи. Как можете себе представить, она была не слишком разборчива и в том, что касалось ее личной жизни. Я избавлю Линн Томпсон от неприличных подробностей, Аарон, но вы, похоже, человек, с воображением, так что сами можете догадаться.
– Я не подозревал ничего подобного. Эллисон рассказывала, что ее мать была алкоголичкой и что в конце концов она спилась, но причиной этому стала смерть ее сестры. Она никогда о таком не рассказывала.
– Хуже всего то, что Кэрол начала копировать поведение матери. Вполне естественно, но в этом случае мы имеем умную, привлекательную, общительную девочку-подростка, у которой просто не было другой ролевой модели. Она не знала, что можно по-другому, понимаете? Начала выпивать, периодически употребляла наркотики, путалась с мальчиками, и все это в достаточно юном возрасте, что не могло не вызывать отвращения.
Это утверждение напомнило мне о Габриэль Колсон-Хоу – Бобби Негри сказала, что та вела сексуальную жизнь с двенадцати лет. Эллисон, я был обескуражен, услышав, что твою сестру описывают такими же словами. Казалось, существует некий шаблон для всех несчастных – особенно для девочек-подростков, – но никто этого не замечает.
– Кэрол с друзьями несколько раз задерживали за распитие алкоголя на школьной площадке, – продолжал Слоун. – И вот ты пытаешься донести до них, что они свернули на кривую дорожку и что впереди их ждут только проблемы. Иногда даже получается до кого-то из них достучаться. Но потом они возвращаются домой и видят маму или папу в отключке на диване, а вокруг валяются пустые бутылки или в пепельнице дымится косяк. И возникает вопрос: какие у них шансы?
К нашему столику подошла женщина в пестрой блузке и практичных туфлях. Я узнал ее строгие, похожие на птичьи, черты лица по фотографии в газетной статье о Слоуне и его жене.
– Мистер Аарон Деккер, – сказала она, протягивая руку и улыбаясь, но не очень дружелюбно. – Я Дороти Слоун. Вы разговаривали со мной по телефону.
– Это Дотти, моя жена, – объяснил Слоун.
Я пожал ей руку и поблагодарил за то, что она передала мое сообщение мужу. Я начал было говорить, как высоко ценю их время и какое у них здесь замечательное местечко, но она бесцеремонно перебила меня.
– Я позволила вам поговорить с ним при одном условии. Моему мужу больше не нужно изображать из себя полицейского детектива, мистер Деккер. Он вышел в отставку. Теперь управляет баром, где готовят лучшие крабовые пироги, которые вы когда-либо пробовали.
– Я приехал из Мэриленда, так что это довольно дерзкое заявление с вашей стороны, – заметил я.
– Нам скоро принесут чизбургеры, – проворчал Слоун.
– Забудь о них, – сказала Дотти. – Я накормлю мистера Деккера нашим крабовым пирогом. – Затем она поднесла палец к моему лицу. На ее пальце сверкнул внушительный бриллиант. – Кстати, лично я считаю ваш разговор плохой идеей. У него больное сердце.
– Боже, Дот, – взмолился Слоун.
– Обещайте, что не будете его нервировать, – приказала Дотти, не обращая внимания на мужа и не сводя с меня глаз.
– Обещаю, – сказал я и перекрестился.
– Да уж, – процедила она и слегка прищурилась.
– Мне можно доверять, – заверил ее я.
– Да уж, – повторила она и бросила взгляд на мужа. Ее указательный палец переключился на него. – Двадцать минут. Не больше.
– Хорошо, босс, – сказал Слоун и отдал ей честь.
– Ты знаешь ограничения, Питер. Не глупи.
– Понял, понял. – Он замахал на нее рукой. – Ты тратишь мое время.
Ее лицо смягчилось. Она снова улыбнулась, на этот раз более искренне, и погладила мужа по голове, затем направилась к сцене, чтобы пообщаться с обдолбанным музыкантом, который все еще пытался настроить свою гитару.
– Она считает, что управлять бизнесом не так тяжело, как быть копом, – сказал Слоун. – Я разве похож на человека, которой одной ногой в могиле?
– Она просто беспокоится о вас.
– Я не играю в гольф, не хожу в боулинг. Неужели нельзя оставить меня в покое?
Я рассмеялся, но потом осознал, что, когда мне будет столько же лет, сколько Питеру Слоуну, у меня не будет тебя, чтобы переживать обо мне. Никто не будет гладить меня по голове. Я останусь совершенно один.
– На сцену выходит Джеймс де Кампо, – продолжил Слоун. Его голос стал тише, но ему не удалось скрыть презрение. – Вы спросили о подозреваемом? Старина Джимми. Этот парень был последним в списке омерзительных мужчин Линн Томпсон. Тот еще фрукт, и именно такой тип мужчины можно было легко представить рядом с Линн Томпсон. Чертова наука – плохие элементы притягиваются друг к другу.
– Значит, он тоже был алкоголиком, – предположил я.
– Он был словно грозовое облако в уже и без того пасмурном небе, если позволите такую метафору. Теперь Линн Томпсон не просто шаталась по городу в стельку пьяная. Теперь на ее лице красовалось затемнение глазной области, если понимаете, о чем я, – он поднес указательный палец к своему глазу. – Соседи часто жаловались на их ссоры, и мы отправляли офицеров к их дому на Кейн-роуд. Они жили в маленькой развалюхе в стороне от шоссе, скрытой за деревьями и вдали от соседей. Так что можете представить, как громко они вопили, когда ссорились. Конечно, Линн ни разу не выдвинула обвинений. Так всегда бывает. Я как-то провел с ней обстоятельную беседу, сказал ей, что она подает плохой пример девочкам, позволяя подобному происходить под ее крышей. Но пользы это никакой не принесло.
– А как же Кэрол и Эллисон? – спросил я. – Им пришлось стать свидетельницами насилия.
– Не только свидетельницами, – ответил Слоун, поднимая бокал с пивом. Он почти поднес его к своим губам и добавил: – Они
– Не могу в это поверить, – сказал я. – Словно вы о прошлом другого человека говорите. Почему она об этом ничего мне не рассказывала? К чему эти секреты?
Слоун глотнул пива и поставил бокал на стол.
– У меня нет ответа на этот вопрос. Может, легче притворяться, что такого никогда с тобой не происходило, чтобы отгородиться от своего прошлого. Может, ей пришлось лгать самой себе, а значит и вам.
– Лучше бы она все мне рассказала.
– Но это ничего бы не изменило.
Он был прав – это ничего бы не изменило. За исключением того, что это была бы важная и уязвимая часть тебя, которую я мог бы разделить и, возможно, помог бы тебе справиться с этим, помог бы тебе нести этот груз.
– Он как-то сломал ногу вашей жене, – сказал Питер Слоун.
Настала моя очередь замереть, не успев сделать глоток пива.
– Что?
– Якобы она упала с лестницы. Но я в это не поверил. Ну да, она упала с лестницы, но бьюсь об заклад, в этот момент на
– У нее были металлические скобы в ноге, – сказал я, потерев под столом свою левую ногу, словно хотел нащупать твой призрачный шрам, как я часто делал, когда мы лежали вместе в постели. – Она сказала, что упала в детстве с дерева и сломала ногу.
– Что ж, – сказал Слоун и выпил еще немного пива. – Я говорил с Эллисон, пытался выведать у нее, что произошло на самом деле. Ей было, не помню, кажется, тринадцать или четырнадцать. И даже в таком возрасте она была самой умной в том доме. Думал, она все мне расскажет, потому что, хотя она и боялась де Кампо, я знал, что она ненавидит его. И ненависть может быть самым действенным мотиватором. Но в итоге она подтвердила его версию – она несла корзину с грязным бельем и упала с лестницы. Я снова попытался уговорить Линн выдвинуть обвинения. Сказал, что такое будет повторяться, и этот алкаш может в конце концов кого-нибудь убить, если она не включит голову и не прогонит его прочь. Но опять у меня было такое ощущение, будто я с дверной ручкой разговариваю. У Линн Томпсон было такое свойство: когда до нее пытались донести то, что она не хотела слышать, она полностью закрывалась. Знаете, как моряки готовят корабль к шторму? Задраивают люки. Так и поступала Линн Томпсон – всегда задраивала люки.
– А что де Кампо? Вы говорили с ним об этом случае?
– Говорил. Сказал, что знаю, что из-за него девочка сломала ногу, и что он должен оставить Линн Томпсон и ее дочек в покое. Но он рассмеялся мне в лицо и сказал выметаться с территории его сожительницы. Черт, уверен, он сделал предложение Линн, чтобы меня позлить.
– Сделал предложение? Они были женаты?
– Не думаю, что до этого дошло. Можно сказать, смерть Кэрол положила конец их отношениям.
– Полагаю, вы рассказываете мне все это, потому что уверены, что Джеймс де Кампо больше, чем подозреваемый. Вы считаете, он убил Кэрол Томпсон.
Глаза Питера Слоуна сверкнули над ободком его пивного бокала.
Принесли крабовый пирог, и, в защиту Дотти Слоун и несмотря на мой быстро угасающий аппетит, могу сказать, что он был просто фантастическим. Я сказал это после того, как она подошла к столу, чтобы узнать мою оценку. Довольная, но не удивленная, она удовлетворенно склонила голову, словно адвокат защиты, который только что доказал невиновность своего клиента.
После того как она ушла, Питер Слоун сказал:
– Они поругались той ночью.
– Линн и Джимми?
– Джимми и Кэрол, – поправил Слоун. – Видимо, после того, как они с Линн решили пожениться, придурок решил, что у него есть какие-то права на дочек Линн. Причем вовсе не отеческие. Часто на людях он улыбался, обнимал их и называл «мои девочки». Он говорил это не с гордостью, а словно мясник, хвастающийся своей лучшей свиньей, перед тем как ее забить. До помолвки с их матерью он часто вымещал на них злобу, но по большому счету ему было наплевать на девочек. Но теперь он жил у них дома постоянно и начал проявлять к ним, я бы сказал, нездоровый интерес.
– Господи Иисусе, – сказал я и поднял руку. – Если все шло к тому, о чем я думаю, то это просто…
Выражение лица Слоуна показало, что я не далек от истины.
– Давайте я лучше перейду ближе к делу, – сказал он. – В ночь своей смерти Кэрол поссорилась с Джимми. Он пил весь день, и вместе с пивным животом у него неожиданно раздулось ханжество. В общем, он сказал Кэрол все, что думает о ее склонности развлекаться в компании различных парней.
– Вот подонок, – выругался я, качая головой.
– Именно, – согласился Слоун. – Ссора переросла в рукоприкладство. Он ударил ее по лицу, толкнул в стену. Линн попыталась его успокоить, но он и на нее набросился.
– Он признался, что избил их?
– Нет, – ответил Слоун. – Эллисон рассказала мне, что видела. Она изменилась, когда нашли тело Кэрол. И больше не собиралась сохранять материнские секреты.
– Тем лучше.
– Точно, – согласился Слоун. – Смерть сестры сильно ее изменила.
– Той ночью Кэрол сбежала из дома и так и не вернулась, – сказал Слоун. – Линн позвонила в участок только два дня спустя, когда стало ясно, что никто из друзей не знает, где она. К ним в дом приехали полицейские, взяли показания. Им было известно, что творилось в той семье, поэтому они не придали значения исчезновению девочки. Кэрол и раньше из дома сбегала. Но ночью того же дня один из наших передал по рации, что в Элк-Хед обнаружен труп. Я поехал туда и, да, без всякого коронера понял, что это Кэрол Томпсон. – Он замолчал и внимательно посмотрел мне в глаза. – Вам нужны все подробности, Аарон?
– Все.
Он удовлетворенно кивнул.
– Девочка была обнажена ниже пояса. Ее руки были связаны за спиной куском электрического провода.
– Провод, – пробормотал я, это слово прилипло к моему небу.
– На ее шее были синяки и кровоподтеки, и рваная рана на голове. Кровь запеклась в волосах и на лице. Позже коронер установил, что причиной смерти была механическая асфиксия. Убийца задушил ее и выбросил тело в реку.
– На ней не было нижнего белья? Ее изнасиловали?
– Нет, никаких следов изнасилования обнаружено не было.
– Тогда почему она была без трусов?
– У меня нет ответа на этот вопрос. Может, это было преступление страсти, но у убийцы не встал. Не хочу показаться грубым, но это возможно, – он пожал плечами. – А может, он хотел запутать полицию. Не знаю. Но факт остается фактом – она не была изнасилована.
– Может, она сопротивлялась.
Мне хотелось в это верить, Эллисон, в то, что в последние минуты своей жизни твоя сестра боролась изо всех сил, чтобы не дать своему убийце совершить задуманное.
– Это сомнительно. – Питер Слоун вдребезги разбил мою надежду. – Коронер определил, что Кэрол была обездвижена. Удар по голове был нанесен каким-то тупым предметом, что наводило на мысль о том, что убийца вырубил ее или по крайней мере попытался это сделать, а затем связал ей руки за спиной, скорее всего, после того как она перестала сопротивляться. То, что он связал ей руки, могло быть фетишем. А может, из практических соображений, чтобы она не сопротивлялась, когда он ее душил. С руками, связанными за спиной, расцарапать нападающего вряд ли получится. Под ногтями Кэрол не обнаружили частичек кожи или ДНК преступника.
– Боже, – пробормотал я.
Я вспомнил, что сказала Бобби Негри о трупе Габби. У нее тоже не было следов под ногтями. Она тоже была обнажена ниже пояса, но не изнасилована. Одна и та же картина преступления с разницей в столько лет…
– Еще у нее были синяки на боку, – Слоун провел рукой по своим ребрам в качестве иллюстрации, – на бедрах и голенях. Коронер предположил, что они появились из-за веса нападавшего, который навалился на нее, когда душил. Знаете, чтобы убить человека таким образом, требуются определенные усилия. На это уходит сильно больше нескольких секунд.
– Мне это уже говорили, – сказал я, и почувствовал, как сжалось мое собственное горло.
– Также у нее была сломана рука. По-видимому, она лежала на спине, когда ее душили. Вес ее тела, а также вес убийцы, который, вероятно, сидел на ней верхом, могли стать причиной перелома.
– Есть хоть какой-то шанс, что она была без сознания все время?
Взгляд, которым Питер Слоун одарил меня, говорил о том, что возможно все, хотя лично он не верил, что в данном конкретном случае это возможно.
От мысли о такой смерти еще сильнее стало не по себе. Я представил себе женщину, просто женщину, лежащую на земле со связанными руками, прижатыми к пояснице, а какой-то безликий монстр сидел на ней, выдавливая жизнь с такой силой, что у нее в руке хрустнула кость. Я почти слышал звук, с которым она поддалась: щелчок, как будто кто-то разломал пополам палочку для еды.
– Итак, теперь мы расследовали убийство, – продолжал Слоун. – Из Питтсбурга приехали криминалисты, осмотрели место преступления, но ничего не нашли. Я, в свою очередь, занялся де Кампо.
– И что он сказал?
– Сначала ничего. Сказал, чтобы я отвалил. Но потом Эллисон рассказала мне об их с Кэрол ссоре в ночь ее исчезновения. А еще она рассказала, что Джимми куда-то ушел вскоре после Кэрол. В ярости.
– Ничего себе.
– Я снова пообщался с Джимми. Привез его в участок. Он признал, что они поссорились, но попытался выставить себя жертвой – якобы Кэрол сама на него набросилась ни с того ни с сего, а Линн к ней присоединилась. Бедный честный труженик, да?
– Да пошел он, – сказал я.
– Он сказал, что разозлился после ссоры и отправился в местный паб. Но он пришел туда настолько пьяным, что его выгнали. А когда ему сказали проваливать, закатил скандал.
– Значит, это правда, – заметил я. – Он действительно пошел в бар.
– Да. А потом поехал в алкогольный магазин и взял шесть банок пива «Айрон Сити». Но после этого он не мог отчитаться о своем местонахождении. Другими словами, у него не было алиби. По его словам, остаток той ночи он провел в своем пикапе, напиваясь на парковке за местным кинотеатром. Он сказал, что вырубился там и вернулся домой только на следующее утро, когда Линн уже начала обзванивать друзей Кэрол.
– Вы ему поверили?
Питер Слоун снова потер маленькую ямочку на подбородке. Он уставился на свое пиво, на котором уже не было пенной шапки.
– Не знаю. Но предъявлять ему было нечего. Я попытался уговорить его пройти тест на детекторе лжи, но он наотрез отказался. Тогда я попросил Линн рассказать о насилии, о том, как он избивал ее и девочек. Думал, что ее горе окажется сильнее ненормальной преданности де Кампо. Надеялся, что ее показаний будет достаточно, чтобы получить ордер на его арест. Но от нее не было никакого толку. Она была шокирована. Отказывалась верить в то, что Джимми имеет отношение к смерти Кэрол, и так и не признала ни один случай физического насилия с его стороны. Тогда я переключился на Эллисон, но она так горевала из-за смерти сестры, что мне казалось, что своими расспросами я делаю только хуже, поэтому оставил ее в покое. Возможно, я совершил ошибку.
– Почему?
– Потому что у меня кончилось время. К концу месяца Джеймс де Кампо собрал свои пожитки и уехал из города. Больше я его не видел.
По какой-то причине в тот момент я подумал о тебе, Эллисон, и об обстоятельствах, связанных с твоей собственной смертью – о том, как полицейская подошла ко мне на пожарной станции и сказала, что ты мертва. Я не плакал. Я не кричал и не швырялся вещами. Я побрел в сопровождении офицера к машине, где мне показали твою сумочку и документы, которые лежали в ней. Это была ты; я произнес эти слова с совершенной ясностью и ни с чем не сравнимым чувством безмятежности, которое, оглядываясь назад, казалось сном, анестезией. Позже, когда меня привезли в морг опознавать твое тело, я сделал это автоматически, словно андроид, сошедший со страниц какой-нибудь научно-фантастической антиутопии. Я выполнял все эти действия, в то время как какая-то часть моего мозга продолжала настаивать на том, что все это неправильно, что это ошибка и что ты вернешься домой, несмотря на ужасающую реальность. Я начал рыдать и швырять вещи гораздо позже, когда прошел первоначальный шок.
Снова раздались радостные возгласы мужчин, смотревших телевизор в другом конце бара, и пробудили меня от воспоминаний. Я поднял глаза и увидел, что они поздравляют друг друга с забитым голом.
– И что с ним стало? – спросил я, не сводя глаз с болельщиков. Я не чувствовал своего тела, и мне нужно было видеть других, чтобы вернуть себя к реальности.
– Вроде сошелся с какой-то женщиной в Атлантик-Сити. Если и есть что-то хоть сколько-нибудь хорошее в трагичной смерти девочки, так это то, что сукин сын исчез из их жизни. Он оставил их в покое, насколько мне известно.
Люди в другом конце бара вернулись к своим столикам. Их беседа была оживленной и подпитывалась алкоголем.
Питер Слоун наклонился ко мне через стол и тихо спросил:
– К чему все эти расспросы, Аарон? Я вижу, что вы что-то недоговариваете.
Я посмотрел на него. Мой мозг жужжал, как промышленный механизм.
– После смерти Эллисон я узнал, что она последние пятнадцать лет пыталась найти убийцу своей сестры. Более того, в ходе своего расследования она начала интересоваться нераскрытыми убийствами девочек-подростков. Эти девочки были похожи на Кэрол и были убиты таким же способом. Эллисон считала, что, кто бы ни убил Кэрол, он также убивал других девушек на восточном побережье в течение последних пятнадцати лет. И этот кто-то все еще на свободе.
Слоун откинулся на спинку стула.
– Вы думаете, что мы имеем дело с серийным убийцей, – сказал он.
Я выложил ему все. Рассказал о схожих чертах в убийствах, которые ты обнаружила в ходе своего собственного расследования, Эллисон. Провел параллель между убийством твоей сестры в 2004 году и смертью Марго Идельсон в 2006 году, девушки из Норфолка, штат Виргиния, чье тело было обнаружено на мелководье реки, так же, как и труп Кэрол. Рассказал ему о Габриэль Колсон-Хоу и о том, что на ее запястьях были следы от связывания. Как и у Холли Ренфроу прошлой осенью, ее руки были связаны проводом. Как и руки твоей сестры.
– Моя знакомая репортер пыталась выяснить, не было ли следов связывания на запястьях у других девушек из этого списка, но полицейские отказались разглашать эти сведения. Но готов поставить штуку баксов на то, что все эти девушки были задушены со связанными за спиной руками.
– Господи Иисусе, Аарон.
– Самая последняя жертва – Холли Ренфроу. В качестве причины смерти было указано утопление, потому что она упала в реку со связанными руками. Возможно, без сознания. Но по словам ее матери, в отчете коронера упоминались синяки на шее. Сперва я не понимал, почему ее смерть отличалась от других убийств, но потом нашел место, где, скорее всего, ее пытались задушить и где она упала в реку, и пазл сложился.
– Ясно, – сказал Слоун, что я воспринял как просьбу продолжать.
– Он просто не завершил начатое. Убийца несколько дней следил за Холли Ренфроу. Он был у дома Холли за пару ночей до ее смерти. Мать Холли рассказала, что девочка видела его на противоположной стороне дороги. Он позвал ее по имени. И хотя я не могу знать на сто процентов, думаю, в ночь ее убийства он припарковал свою машину за заправкой, за той заправкой, где Холли в последний раз видели живой. Он поджидал ее там, ждал, когда она окажется одна. Так же, как Кэрол. Так же, как и другие девочки.
Слоун медленно кивнул. Я не мог понять выражение его лица.
– Он похитил ее и отвез в уединенное место. Я был там. Это своего рода смотровая площадка на поросшем лесом хребте над рекой Потомак. Он связал ее и начал душить, но она смогла вырваться. Другая машина, в которой по случайности оказались друзья Холли, спугнула его. Холли воспользовалась его замешательством и побежала по склону к обрыву. Но в том месте склон холма очень крутой, и было темно. Думаю, она случайно упала с обрыва прямо в реку. Ее руки все еще были связаны за спиной. Да я сам чуть не свалился с обрыва, когда был там.
– Аарон, откуда, черт возьми, вы все это знаете?
– Как я уже говорил, я съездил туда, пообщался с разными людьми – с матерью девочки, с шефом полиции, с потенциальной свидетельницей. Сделал то, что делала моя жена.
Я воздержался от того, чтобы добавить
– Эллисон служила в полиции?
– Нет, она была репортером, – сказал я. – Но в то же время она была чертовски упрямой. И буквально одержимой этим расследованием. Вот, взгляните.
Я достал из сумки толстую папку-гармошку с файлами по каждому убийству. К верхнему файлу, с материалами об убийстве Холли Ренфроу, была прикреплена школьная фотография Холли, та, которую тебе дала ее мать. Платиновый блонд, поднятый воротник замшевой куртки, миниатюрные, хрупкие черты лица. Я прикрепил это фото к первой странице, потому что мне показалось неправильным хоронить такое лицо под ворохом бумаг с ужасающим содержимым. Фотография вызвала у Питера Слоуна интерес; он взял файл, вынул из него снимок и уставился на него.
– Это Холли, – сказал я. – Физическое сходство между девушками просто…
– Вижу, – пробормотал он, не отрывая глаз от фото. – Я помню, как выглядела Кэрол. И Эллисон. – Он положил файл на стол и внимательно на меня посмотрел. – Я в полной растерянности, Аарон. И немного шокирован. Такого я не ожидал.
– Кто бы ни являлся убийцей, он умен и осторожен, – продолжал я. – Совершает не больше одного убийства в год, потом делает перерыв в год или два. Если Кэрол Томпсон была первой жертвой, то остальные похожи, потому что он пытается воссоздать первый опыт, снова и снова. Я читал в интернете, что серийные убийцы часто так поступают. Поэтому Эллисон интересовали убийства конкретных девочек. А в случае с Габриэль, которую убили в южном Мэриленде, Эллисон приехала туда, когда появились новости о пропаже девушки. Она искала в интернете похожих жертв. И Габриэль Колсон-Хоу выглядела так же, как Кэрол, как Холли Ренфроу, как Марго Идельсон, убитая в 2006-м. Как все остальные. Если девушка, похожая на Кэрол, исчезала или была убита, Эллисон заносила ее в папку.
Питер Слоун молча смотрел на меня.
– Думаете, Джеймс де Кампо способен на такое?
– Сынок, – ответил он. – Я не могу даже представить,
– Вы много знаете о серийных убийцах? – спросил я.
Он посмотрел на меня.
– Я смотрел фильмы о Ганнибале Лектере, – ответил он и вернулся к изучению материалов, разложенных на столе. Распечатки газетных статей, карты с крестами на них. Все, что ты собрала.
– Вы показывали это полиции?
– Я пытался поделиться своими подозрениями с шефом полиции из Западной Виргинии, расследовавшим убийство Холли, но он воспринял меня в штыки. Сказал, что это ничего не доказывает и что ему известно, кто убил Холли. Но этот человек не мог убить других девушек. К тому же он своевременно скончался от передозировки героина.
– Даже не знаю, Аарон, – сказал Слоун, просматривая материалы. – Конечно, то, что у девушек были связаны руки проводом, – довольно специфично. Эта деталь касается только убийства двух девушек, верно? Двух из шести? Чтобы установить модус операнди, нам нужно больше.
– Я не могу получить доступ ко всей информации.
– Может, в этом что-то есть, а может, вы ошибаетесь. Я не могу знать наверняка. Но если вы правы, то это дело ФБР. Такие преступления точно вне моей компетенции.
– Кто-то пытался похитить одну женщину в Западной Виргинии. Пытался заставить ее поехать с ним, – продолжил я, отказываясь слушать его доводы. – Это произошло в ночь убийства Холли, в трех округах от места преступления. Эта женщина была немного старше остальных жертв, но была на них похожа. Наверное, он хотел воспользоваться возможностью. Скорее всего, он был расстроен тем, что Холли вырвалась и упала в реку, прежде чем… прежде чем он смог завершить задуманное…
– Та женщина смогла его описать? – перебил Слоун.
– Не совсем. Было слишком темно. Она не видела его лица.
– Тогда почему вы решили, что это тот же человек?
– Свидетельница описала его машину. Седан темного цвета с прожектором на двери, похожий на полицейский автомобиль без опознавательных знаков. И тот мужчина сказал, что он полицейский. Вернее, «полисмен». В ночь убийства Холли ее друзья видели такую же машину на смотровой площадке, куда, по моему мнению, убийца отвез Холли и откуда она упала в реку.
Выражение лица Питера Слоуна снова стало непроницаемым.
– Кроме того, – продолжал я, – Эллисон была в этом уверена. По большей части, я иду по ее следам.
Я достал из сумки школьный фотоальбом с зе-леным лосем на обложке и положил его на стол.
– У Эллисон был подозреваемый. Тот, чье фото есть в этом альбоме. Тот, кто ходил в школу с ней и Кэрол.
Слоун покачал головой и решительно сказал:
– Не может быть. Аарон, почему вы так думаете?
Я рассказал, как ты просила Дениз Леншантен опознать кого-то из этого альбома.
– Но я понятия не имею, кого она имела в виду, – вздохнул я. – И теперь, учитывая то, что вы рассказали о Джеймсе де Кампо, я не знаю, что и думать. Очевидно, он не ходил в школу вместе с ними.
Слоун молча уставился на фотоальбом. Я подумал, не испортил ли только что нашу беседу своими бредовыми предположениями. Он, наверное, подумал, что я спятил.
– Чувствую себя металлическим шариком в автомате для игры в пинбол, – признался я.
Не говоря ни слова, Слоун открыл фотоальбом и начал его перелистывать. Дойдя до нужной страницы, он внимательно ее изучил. Затем перевернул альбом и положил передо мной.
Я посмотрел на черно-белый групповой снимок школьных сторожей. Слоун указал на мужчину, стоявшего в первом ряду – пьяницу с затуманенным взором, лет под сорок, с жесткой щетиной на подбородке, серьгами в ушах и длинными волосами, зачесанными назад. На фотографии он не столько улыбался, сколько ухмылялся, как будто знал какую-то страшную тайну, о которой никому другому не было известно. Мне было неприятно просто смотреть на него, как будто в нем было что-то радиоактивное.
– Это, – произнес Питер Слоун, – Джеймс де Кампо.
– Только не забывайте, – продолжал Слоун, пока я рассматривал снимок, – это ничего не доказывает. То, что ваша жена пыталась добиться от свидетельницы подтверждения, не означает, что де Кампо кого-то убил. Вы же это понимаете?
Я посмотрел на него.
– Что вы имеете в виду?
– То, что ваша жена спроецировала свой личный опыт на событие, которое никак с ним не связано. Или на серию событий. Если она была уверена, что Джеймс де Кампо убил ее сестру в 2004 году, то каждый раз, когда происходило похожее убийство, она пыталась найти улики, которые подтверждали то, во что она уже верила. И теперь вы идете по следу того, во что верила ваша жена, а не неопровержимых доказательств.
– Но та официантка и фотоальбом… – начал я.
– То, что ваша жена хотела показать официантке фотографию де Кампо, не доказывает его связь ни с одним убийством. Просто ваша жена хотела подтвердить то, во что она
Да, я все понимал. Питер Слоун был прав – это не было неопровержимым доказательством виновности Джеймса де Кампо. Пока он был виновен лишь в том, что занимал все твои мысли, Эллисон. Но, даже зная это, я не мог избавиться от внезапной
– Газ-голова – смерть твоя, – сказал Слоун.
Я посмотрел на него.
– Что?
Слоун держал в руке смятый листок писчей бумаги, исписанный этой фразой. Он положил его на фотоальбом.
– Вы знаете, что это значит?
– Да. Старая страшилка. У каждого города есть своя, верно? В Вудвайне, штат Пенсильвания, если дети плохо себя ведут, за ними приходит Газ-голова.
– И все? Какая-то глупая городская легенда?
– Насколько мне известно, – ответил Слоун.
– А что насчет этого рисунка? Этих шести прямоугольников.
– Понятия не имею.
Я откинулся на обитую спинку дивана.
– Страшилка, – пробормотал я, размышляя вслух. – И как она связана со всеми этими убийствами?
– Когда роешься в темных делах, Аарон, то монстры, как правило, всплывают на поверхность. Может, погружаясь в расследование, она вспомнила эту старую легенду.
– Наверное, – сказал я и снова уставился на эту фразу. Какими резкими и злыми казались эти слова…
Питер Слоун перевел взгляд с меня на пол. Я почувствовал, как чей-то взгляд впился мне в кожу между лопатками. Я посмотрел в противоположный конец бара и увидел Дотти Слоун, которая глядела на нас поверх бифокальных очков и постукивала планшетом по колену. Похоже, она была не очень довольна, что я все еще здесь и разговариваю с ее мужем. Увидев, что привлекла мое внимание, она постучала по своим наручным часам. Мои двадцать минут истекли.
– Не позволяйте ее косому взгляду запугать вас, – заговорщицки пробормотал он. – Она не превратит вас в камень.
– Но она уже почти прожгла во мне дыру, – признался я.
– Слушайте, – сказал Слоун, поднимаясь. – Не спешите, допейте пиво. Посмотрите матч. Тем временем я, если вы не против, сделаю копию некоторых ваших материалов. В подсобке есть ксерокс, так что это не займет и пяти минут. Я попробую по своим каналам выяснить подробности остальных убийств.
– Это было бы отлично.
Он взял распечатки статей со стола и ушел прочь. Я увидел, как он засунул бумаги в задний карман, подошел к своей жене и погладил ее по плечу, отвечая на какой-то вопрос. Судя по выражению лица, она не поверила ни одному его слову.
Я собрал оставшиеся материалы и сложил их в папку, потом засунул ее в сумку. На сцене в передней части бара гитарист подбирал аккорды к знакомой песне, но я не мог вспомнить название. Когда я закрывал глаза, фотография Джеймса де Кампо из фотоальбома всплывала в моем мозгу, как остаточное изображение от фотовспышки. Она все еще лежала передо мной на столе и притягивала взгляд. Мрачное лицо человека, задумавшего что-то плохое. Его отказ пройти проверку на детекторе лжи. Эллисон, ты уже пятнадцать лет назад знала, что это сделал де Кампо, или только догадывалась об этом? Ты потратила последние пятнадцать лет на то, чтобы доказать свои подозрения, или что-то только недавно напомнило тебе о Джеймсе де Кампо? Если да, что это было? Что я упустил?
Голос Питера Слоуна, похожий на шелест бумажной ленты, звучал в моей голове:
В своем волнении я не переставал удивляться, почему, учитывая, насколько глубоко ты погрузилась в расследование и как подробно вела заметки, имя Джеймса де Кампо ни разу в них не появилось.
К тому времени, как Питер Слоун вернулся к столу, на дне пивного кувшина не осталось ничего, кроме белой пены.
– Нам повезло. Оказывается, он живет меньше чем в часе езды отсюда, – сказал он, протягивая через стол папку из плотной бумаги, словно какое-то секретное досье.
Я посмотрел на папку, потом на него.
– Что это?
– Я попросил друга пробить де Кампо по полицейской базе и прислать мне отчет. Здесь есть его последний известный адрес.
– Ни фига себе, – сказал я, открывая папку. Сверху лежали мои копии статей. Под ними – распечатка, которая выглядела внушительно и официально.
– Еще я попросил проверить криминальную историю де Кампо, – сказал Слоун. – Как и можно было ожидать: причинение легких телесных повреждений, распитие спиртных напитков в общественных местах, неподобающее поведение. Один случай нападения на офицера при исполнении.
– Он сидел в тюрьме?
– Нет, не в тюрьме. Несколько раз попадал в изоляторы временного содержания. Но это не значит, что он белый и пушистый. Такие ребята, как де Кампо, часто выходят сухими из воды. Иногда мне кажется, что Господь любит алкашей и ублюдков. В любом случае, сожгите эти материалы, когда изучите их. Я ничего вам не давал. Ясно?
– Да.
Он упер руки в бока.
– И что вы будете делать, когда найдете его?
– Еще не знаю. Буду импровизировать.
– А что бы сделала ваша жена?
– Не уверен. Мне кажется, я ее совсем не знал.
– Не думаю, что это правда, – сказал Слоун.
– Может, и так.
– Слушайте, – сказал он, доставая из нагрудного кармана своей ковбойской рубашки сотовый телефон. – Давайте обменяемся номерами. Я сообщу вам, если у меня получится что-то выяснить у полицейских, а вы будете держать меня в курсе насчет Джимми.
– Вы думаете, что это он, да? Несмотря на то, что вы сказали про отсутствие доказательств.
– У вас
Я смотрел на документы, которые Слоун дал мне.
– Он ни в чем мне не призна`ется, даже если он
– Если вы сможете это доказать, – ответил Слоун, – то это действительно будет иметь значение. Но это достаточно сложно сделать.
– А если он водит машину, похожую на ту, что видела Леншантен и подростки на смотровой площадке той же ночью, то это тоже что-то доказывает?
Он пожал плечами.
– Возможно.
– Всего лишь возможно?
– Старый седан с прожектором на двери? У меня самого такой же. Это не такая уж редкая машина. Вот если бы у вас был ее номер…
– И разговаривать он со мной вряд ли захочет, да?
– Будьте осторожны, Деккер, – сказал он и похлопал меня по плечу. Потом ушел, растворяясь в тенях в глубине бара.
Я снова посмотрел на документы, которые мне дал Слоун. Три ареста за нападение и причинение легких телесных повреждений, один за нападение на полицейского при исполнении. Обвинение в краже со взломом десятилетней давности. Провел какое-то время в изоляторе, как и сказал Слоун, хотя из распечатки я не понял, сколько конкретно он сидел за решеткой. Арест без выдвижения обвинений за пьянство и нарушение общественного порядка. И, конечно, банальное вождение в нетрезвом виде.
Джеймса де Кампо помотало по стране. Арест за кражу со взломом был произведен в Делавэре. Два обвинения в нападении были предъявлены в Пенсильвании, а третье – в Нью-Джерси. Не сравнивая хронологию арестов с твоими заметками, я не знал, насколько близко он находился к местам, где были убиты девушки, и не давал ли арест ему алиби, но простое чтение досье на этого парня вызвало у меня растущий ажиотаж, и радостное возбуждение разлилось по моему телу.
К досье была приложена фотография де Кампо – то ли снимок, сделанный при задержании, то ли фотография с водительских прав. В отличие от фотографии в школьном альбоме, здесь отсутствовала мрачная ухмылка, ее заменил угрюмый изгиб рта. Длинные волосы были по-прежнему зачесаны назад. Глаза де Кампо казались двумя черными пуговицами, которые кто-то вдавил в бледное, изношенное полотно его лица.
Я пролистал папку до конца. Питер Слоун выделил последний известный адрес Джеймса де Кампо ярко-желтым маркером. Согласно этому сообщению, в настоящее время он проживал в городке Пеннсаукен, штат Нью-Джерси.
Я засунул папку в сумку вместе со всеми твоими материалами. Мне не терпелось отправиться в путь. Официантка вернулась и сказала, что еда и напитки за счет заведения. Я попытался возразить, но она не стала слушать. Я поблагодарил ее, оставил на столе немного наличных в качестве чаевых, собрал свои вещи и уже собирался выйти из таверны, когда что-то над барной стойкой привлекло мое внимание. Один из телевизоров переключился со спортивного матча, который все еще транслировался на всех остальных экранах, на черно-белое, распадающееся на пиксели изоб-ражение – зернистую, дрожащую запись с камеры видеонаблюдения. Подойдя поближе к телевизору, я увидел, что на экране был изображен интерьер заправочной станции в Фернисе, места, где Холли Ренфроу в последний раз видели живой. Невозможность того, на что я смотрел, привела меня в оцепенение: я застыл прямо посреди ресторана, мое тело внезапно похолодело, конечности задрожали. Я не мог оторвать глаз от экрана. В дверь круглосуточного магазина вошла какая-то фигура, женщина в берете набекрень и пальто в клеточку. Ты, Эллисон. Ты остановились у входа, огляделась по сторонам точно так же, как на видеозаписи, которую я смотрел в той тесной, душной подсобке в Западной Виргинии. И все же ты была здесь. Ты посмотрела прямо в камеру, твое лицо под темным ободком берета казалось бледным, как у мима. Однако, в отличие от реальной видеозаписи, камера приближала изображение, все ближе и ближе, пока твое лицо не заполнило весь экран. Твое лицо состояло из крошечных цифровых квадратиков, светящихся призрачным светом, и каждый отдельный квадратик был таким же мощным и величественным, как целая солнечная система.
Ты смотрела прямо на меня, а я смотрел на тебя. Ты открыла рот, заговорила, но не издала ни звука. Ты подняла руку с раскрытой ладонью. Если бы я был ближе, я бы протянул руку и положил ее на твою.
– Сэр, – сказала официантка с копной фиолетовых волос, похлопав меня по плечу. – Вы что-то уронили.
Я посмотрел вниз и увидел, что твой школьный альбом выскользнул у меня из-под мышки; он лежал, раскрывшись, обложкой вверх, на липком линолеуме, словно существо, упавшее с неба. Мой взгляд вернулся к телевизору, и я увидел, что на экране снова показывают спортивный матч.
– Вы в порядке? – спросила официантка.
– Да. Простите. Спасибо.
Я наклонился и подобрал твой школьный альбом. Когда я выпрямился, то увидел, что с противоположного конца бара на меня внимательно смотрит Дотти Слоун. В ней было что-то ведьминское, что заставило меня инстинктивно отступить на шаг. Но затем черты ее лица смягчились, и на нем промелькнуло что-то похожее на жалость. От этого мне легче не стало.
Я поднял руку и помахал ей, потом направился к двери, чувствуя, что мои суставы расшатаны, оголены и вот-вот развалятся на части.
Река Делавэр имеет длину чуть менее 400 миль и может похвастаться береговой линией, которая проходит через пять штатов – Нью-Йорк, Нью-Джерси, Мэриленд, Делавэр и Пенсильванию. Летом 2011 года шестнадцатилетняя девушка по имени Лорен Честейн исчезла из своего дома в Вайнленде, штат Нью-Джерси. После недельных поисков пара туристов обнаружила ее тело, выброшенное волной в илистые заросли водохранилища Юнион-Лейк, которое питается рекой Морис, одним из притоков Делавэра. Как и у Габриэль Колсон-Хоу, тело Лорен Честейн сильно разложилось, и ее личность была установлена по стоматологической карте. Согласно собранной тобой информации, Эллисон, причиной смерти Честейн стал перелом трахеи в результате механической асфиксии. Ни в одной из новостных статей ничего не говорилось о том, что у Лорен Честейн были связаны запястья, но, конечно, у меня были свои соображения на этот счет, как, уверен, и у тебя. Я надеялся, что Питер Слоун сможет получить более точную информацию от своих контактов в полицейском управлении.
Согласно документам, предоставленным Слоуном, на момент убийства Лорен Честейн в 2011 го-ду Джеймс де Кампо проживал в Пенсильвании. Мой GPS-навигатор показал, что от его места жительства в Пеннсаукене до Вайнленда, штат Нью-Джерси, где жила и пропала без вести Честейн, было около сорока миль. От Вайнленда до Милвилла, штат Нью-Джерси, где река впадала в водохранилище Юнион-Лейк и где было найдено тело Честейн, оставалось еще пятнадцать минут езды. Среди твоих заметок об убийстве Лорен Честейн была карта реки Морис и водохранилища Юнион-Лейк с эмблемой Отдела охраны рыбного хозяйства и дикой природы штата Нью-Джерси в правом нижнем углу. Я могу только предположить, что красный крест, поставленный тобой на карте в том месте, где приток впадает в водохранилище, был местом обнаружения тела Честейн. Поездка туда и обратно могла занять у де Кампо около двух часов.
Все сходилось.
Ситуация осложнилась, когда я попытался установить причастность Джеймса де Кампо к другим убийствам. Что привело его в Норфолк, штат Виргиния, для убийства Марго Идельсон в 2006 году? Что заставило его проделать долгий путь в Бишоп, штат Северная Каролина, чтобы два года спустя убить Шелби Дэвенпорт? Намеренно ли он расширил свои охотничьи угодья (как выразился Питер Слоун), чтобы запутать полицию и остаться незамеченным? Как он находил этих девушек? Судя по фотографиям, все они были чем-то похожи – стройные блондинки с тонкими чертами лица, – то есть у жертв де Кампо был один типаж. Но как ему удавалось находить девушек, которые были бы похожи друг на друга, на такой огромной территории? Выслеживал ли он их через интернет? Какими бы ни были ответы на эти вопросы, я все больше убеждался, что человек, убивший твою сестру и всех остальных девушек, находится менее чем в часе езды от меня.
По мере приближения к реке Делавэр по пути в Пеннсаукен в моем неспокойном желудке начал образовываться раскаленный свинцовый комок. Я подъезжал к дому Джеймса де Кампо, и мое возбуждение постепенно сменялось дурными предчувствиями. Когда я въезжал в Джерси по мосту Уолта Уитмена[160], в моем сознании крутились лица всех этих мертвых девушек. К тому времени, когда я добрался до стороны Джерси, я уже чувствовал, что меня вот-вот вырвет. На первом же съезде я свернул с шоссе, заехал на стоянку у заправочной станции и успел открыть дверцу машины как раз вовремя, чтобы выплеснуть на тротуар дрожащую, горькую струю кислоты. Закончив, я зашел на заправку и купил небольшой пузырек жидкости для полоскания рта и бутылку воды. Следующие пятнадцать минут, пока небо багровело, предвещая грозу, я сидел в машине и слушал твою дурацкую музыку восьмидесятых. Я весь дрожал. И когда зазвонил мой сотовый, чуть из кожи не выпрыгнул.
Это была моя сестра Трейси. Я не сводил глаз с ее имени и номера на экране телефона, пока звонок не был перенаправлен на голосовую почту.
Лафайет-стрит представляла собой захудалый жилой район, расположенный рядом с промышленным парком, на обеих ее сторонах располагались одноэтажные дома, похожие на товарные вагоны, отцепившиеся от поезда. Дома стояли на фоне опор электропередачи, на верхушках которых были установлены проблесковые маячки. Телефонные провода свисали, как гирлянды, всего в восьми футах над тротуаром.
К тому времени, как я остановил «Субэ» у обочины перед домом Джеймса де Кампо, разразилась гроза, обрушившаяся с неба с мстительной силой. Это был дом в стиле ранчо с кирпичным фасадом, заросшим передним двором и броской табличкой «УСЛУГИ И ТОВАРЫ НЕ ПРЕДЛАГАТЬ», размещенной за стеклянной панелью вход-ной двери. Статуя Мадонны в гроте восставала из сорняков, словно птица феникс, отмытая непогодой до призрачно-белого цвета, за исключением ее вытянутых рук, которые из-за мха казались грязными. На подъездной дорожке стояли два автомобиля – белая «Хендай-Соната» и красная «Тойота» – пикап с коротким кузовом. Коричневого седана не было.
По дороге я придумал историю, которая, как я надеялся, помешала бы Джеймсу де Кампо захлопнуть дверь у меня перед носом при одном упоминании обстоятельств убийства твоей сестры. Возможно, ему пришлось бы выслушать ме-ня, если бы я соврал, что его имя фигурирует в твоих заметках – заметках для книги, которую ты планировала написать о нераскрытом убийстве твоей сестры. Если бы он поверил, что книга будет опубликована, то, возможно, согласился бы поговорить со мной хотя бы для того, чтобы изложить свою версию событий. По крайней мере, я на это надеялся. Ничего лучше я придумать не смог.
Я подождал, пока гроза перейдет в мелкий дож-дик, вышел из машины и направился по шаткой бетонной брусчатке к крыльцу. На окнах на фасаде были решетки. Дверного звонка не было, поэтому я постучал. Внутри орал телевизор. Над головой раздался раскат грома; я нагнулся и встал под узким навесом крыльца, чтобы спрятаться от моросящего дождя, сыплющегося из облаков.
Дверь приоткрылась, и из нее выглянула женщина. Ей было за шестьдесят, крашеная блондинка с искусственным загаром. На ней был свободный махровый халат, который слегка распахнулся, открыв верхнюю часть лифчика с леопардовым принтом и серебряное распятие в веснушчатой ложбинке между грудей. Она посмотрела на меня с нескрываемым подозрением.
– Мы ничего не покупаем, – сказала она, постучав загнутым ногтем по табличке на двери.
– Я ищу Джеймса де Кампо.
– Вы из налоговой?
– Нет, мэм. Меня зовут Аарон Деккер. Я муж Эллисон Томпсон. Она писала книгу о смерти своей сестры в 2004 году в Вудвайне, и я надеялся поговорить с мистером де Кампо о…
– Черт возьми, в наглости вам не откажешь, – перебила меня женщина. – Но вам меня не одурачить. Проваливайте, или я вызову копов.
– Мэм…
– Та девчонка – сущий дьявол, – нахмурившись, сказала женщина.
– Что?
– Мы не хотим иметь с ней ничего общего. Я сама вызову копов.
– Думаю, вы говорите о ком-то другом…
– Ну
– Я не понимаю.
– Что вам
– Эллисон мертва, – ответил я. – Она умерла в декабре.
Это заявление, по-видимому, не рассеяло подозрений женщины; во всяком случае, ее глаза сузились еще больше.
– Прошу вас, – сказал я. – Я не понимаю, о чем вы говорите. Что случилось? Что-то произошло между мистером де Кампо и моей женой?
Из горла женщины вырвалось что-то похожее на смех. Он напоминал птичий крик.
– Что-то
– Мэм, я понятия не имею, о чем вы говорите. Клянусь.
– Напомните, как вас зовут?
– Аарон Деккер.
– Ваша жена пыталась убить моего мужа, мистер Деккер.
Я открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но ничего не вышло. Я подумал, что ослышался.
Где-то позади нее, в полумраке дома, раздался металлический лязг. В поле моего зрения появилась фигура, смуглый, тяжело ступающий силуэт с широкими плечами и большими руками. Его сопровождал мужской голос, грубый, как мозоль на ноге:
– Кто там?
– Муж чертовки, – сказала она странным певучим голосом, распахивая дверь и отступая в сторону. Она сделала это не для того, чтобы впустить меня, а чтобы фигура внутри дома могла получше меня рассмотреть. – Он утверждает, что был женат на Эллисон Томпсон. На
В дверном проеме появился мужчина. Он опирался на ходунки, что и объясняло металлический лязг, который я слышал, и передвигался с явным трудом, хотя в остальном, казалось, был в хорошей форме. Да, это был Джеймс де Кампо, хотя он выглядел так, словно постарел на сто лет с тех пор, как была сделана фотография в школьном альбоме. Его волосы по-прежнему были зачесаны назад и убраны за уши, но они приобрели дымчатый оттенок. Лицо похудело и было испещрено шрамами от подростковых прыщей, чего не было видно ни на снимке в школьном альбоме, ни на фотографии, которую Питер Слоун приложил к досье. Аккуратно подстриженная козлиная бородка цвета стали обрамляла его рот. Я бы вообще не узнал его, если бы не глаза – те же хитрые, расчетливые глаза с фотографии в школьном альбоме. Глаза хищника. Они доказывали, что с возрастом люди не меняются.
– Джеймс де Кампо? – спросил я.
– Я правильно расслышал, сынок? Эллисон Томпсон мертва?
– Да, сэр.
– И как она умерла?
– Погибла во время стрельбы в торговом центре в декабре.
– Она была стрелком? – спросил де Кампо.
В его голосе не было и тени сарказма. Левый уголок его рта был направлен вниз, словно он перенес инсульт и так до конца и не оправился.
– Конечно нет. Какого черта здесь происходит?
– Заходите, а то промокнете, – сказал он.
– Джимми, – недовольно возразила женщина, но он ее проигнорировал.
Я вошел в дом, стараясь встать на крошечный коврик на полу в тесной прихожей, чтобы не намочить пол. Женщина в халате и лифчике с леопардовым принтом обошла меня и закрыла дверь. В гостиной у одной стены стояли потрепанного вида диван и кресло с откидной спинкой, а в углу располагалась большая птичья клетка в форме колокола с двумя пепельно-серыми попугаями. Звук телевизора был выключен, с экрана вещал какой-то телепроповедник с пластмассовым лицом куклы чревовещателя и в костюме-тройке. В воздухе витал запах затхлости и отчаяния.
– Это плохая идея, Джимми, – сказала женщина, выглядывая на улицу. Казалось, она мне не поверила и ожидала увидеть на лужайке перед домом тебя.
– Я кладезь хороших идей, – ответил Джимми.
Он пролязгал к креслу с откидной спинкой и с некоторым трудом опустил в него свое внушительное тело. На нем была зеленая толстовка «Нью-Йорк Джетс» и свободные спортивные штаны с дырками на коленях. Его тапочки походили на ортопедические – из тонкой ткани, с ремешками и неуклюжей подошвой.
– Садитесь, – проворчал он, указывая на диван.
– Пойду оденусь, – объявила жена де Кампо и поспешно скрылась в коридоре.
Я сел на диван, от подушек исходил запах нестиранного белья и немытого тела. Де Кампо схватил с приставного столика пульт от телевизора и выключил его. На стене над телевизором висело что-то похожее на нарисованный по номерам портрет Иисуса Христа, словно выполненный нерадивым ребенком со слабыми художественными способностями. Глаза Христа были желтого цвета, как у волка, и казалось, что из них по Его впалым щекам ручьями текут слезы.
– Какого черта вы здесь делаете? – спросил Джеймс де Кампо. – И не кормите меня брехней о том, что пишете книгу.
Я опустил взгляд на свои руки, которые нервно сжимал между коленями.
– Кэрол Томпсон, – начал я. – Сестра Эллисон. Уверен, вы помните, что с ней произошло в 2004 году.
– А вам какое дело?
У меня не было ответа на этот вопрос, поэтому я сменил тему.
– Что имела в виду ваша жена, когда сказала, что Эллисон пыталась вас убить?
– Именно это и имела, – как ни в чем не бывало ответил он. – В первый раз она заявилась прямо сюда. Бредила как умалишенная. Просто ненормальная.
– В
Он меня проигнорировал.
– Я даже не узнал ее. Остригла волосы и перекрасила их в черный. Прошло несколько лет с тех пор, как я видел ее в последний раз.
– Когда это было?
– Черт, довольно давно. Тогда ей было лет восемнадцать, потому что ей не смогли предъявить обвинения как взрослой за то, что она со мной сделала.
– А что она сделала?
– Набросилась на меня с ножом, – он закатал правый рукав своей толстовки, обнажив сморщенную беловато-розовую спираль шрама длиной около трех дюймов, идущую по внутренней стороне предплечья. – Не думал, что я когда-нибудь еще увижу эту девчонку. Последний раз я видел ее совсем маленькой, и, как я уже сказал, она сильно изменилась.
– Как она вас нашла?
– Хороший вопрос. Но мне не пришлось его задать. Был слишком занят спасением собственной жизни. Кроме того, она была… не в себе. Бренда хотела, чтобы я ее прогнал, но она закатила скандал на крыльце и отказывалась уходить. Поэтому я пригласил ее в дом, поговорить. Сказать ей мне было нечего, но я не хотел, чтобы она привлекла внимание соседей. Могли вызвать полицию. Но она не хотела разговаривать. Прочитала мне лекцию о том, какой я урод. А еще она хотела вспороть мне брюхо, как быку. Схватила с кухонной столешницы нож для стейка и набросилась на меня, словно чертов Джек-потрошитель.
Он изобразил тычущее движение в сторону моего живота, заставив меня отпрянуть назад. Попугаи пронзительно закричали и заметались в своей клетке.
– Я вырвал у нее нож, но она успела меня порезать, – он провел пальцем по шраму на предплечье. – Потом вышвырнул ее на улицу. Она продолжила кричать, швыряла камни в окна. Разбила две штуки. Бренда вызвала копов. Когда они приехали, Эллисон уже ушла. Но они нашли ее на заправке поблизости. Спросили, буду ли я выдвигать обвинения.
– А вы?
– Не люблю иметь дело с полицией.
– Почему она на вас набросилась?
– Потому что сбрендила.
– Мистер де Кампо, я сегодня говорил с Питером Слоуном. Он был детективом, расследовавшим убийство Кэрол Томпсон в 2004 году. Он был…
– Я помню, кто он такой, – угрюмо сказал он.
– Слоун сказал, что вы уехали из Вудвайна вскоре после убийства Кэрол.
– Ходили всякие слухи. Я потерял работу. Пришлось уехать.
– Вас уволили с должности школьного сторожа?
Он издал звук, похожий на утвердительный ответ.
– Но вы и Линн Томпсон были помолвлены.
– Смерть Кэрол многое изменила. Я не хотел больше там находиться.
– Зачем Эллисон сюда приехала? Она набросилась на вас не просто так.
Джеймс де Кампо наклонился вперед в своем кресле. Казалось, это движение причинило ему боль; мне послышался скрип его костей. Он помассировал правое колено и сказал:
– Может, зададите наконец вопрос, ради которого сюда приехали, и хватит уже этой брехни.
Казалось, мой рот набили песком. Я сглотнул и спросил:
– Вы убили Кэрол Томпсон?
Что-то похожее на горькую гримасу промелькнуло на его лице, и он откинулся на спинку кресла.
– Вы такой же псих, как и ваша жена. Нет. Я ни разу девчонку и пальцем не тронул.
– Я слышал другое.
– Правда? Да пошли вы.
– Фернис, штат Западная Виргиния, – продолжил я. – Холли Ренфроу. Ньюбург, штат Мэриленд. Габриэль Колсон-Хоу. Вайнленд, штат Нью-Джерси. Лорен Честейн. Бишоп, штат Северная Каролина. Шелби Дэвенпорт. Уайтхолл, штат Делавэр. Меган Поллок.
– Вы точно сбрендили. Что вы несете? – сказал он.
Перечисляя имена и места, я увидел, как он потирает рукой правую ногу. На его лице появилось болезненное выражение под неподдельным замешательством и растущим беспокойством. Моя уверенность уменьшилась до тусклого лучика света. Я взглянул на его ходунки и ортопедические тапочки и попытался представить, как он тащит Холли Ренфроу в лес за смотровой площадкой, пробираясь по опасному склону холма, который заканчивается обрывом над рекой Потомак. Я потерял равновесие на этом склоне и чуть не свалился с обрыва. Казалось, для него это было бы физически невозможно.
Попугаи беспорядочно метались по клетке. От них пахло.
– Эллисон пришла сюда и бредила, как сумасшедшая. Ваши слова. Почему?
Де Кампо сунул руку за воротник своей толстовки и достал бронзовый медальон на тонкой золотой цепочке, висевший у него на шее. Он наклонился вперед, чтобы я мог как следует рассмотреть треугольник, выгравированный на медальоне. Я разобрал слова:
– Я не пью уже пять лет и семь месяцев, – сказал он не с гордостью, но с сожалением в голосе, источник которого был скрыт у него глубоко внутри. – Я был не самым приятным типом в те времена, когда эти девчонки знали меня.
– Вы сломали ногу моей жене.
– Знаете, – сказал он, убирая медальон под толстовку, – один из «Двенадцати шагов» – попросить прощения у тех, кому навредил. Вот только тебе не говорят, что ты можешь не помнить и половины всего того, что творил. Вот так вот.
– Что вы хотите сказать? Что Эллисон приехала сюда и набросилась на вас из-за того, что вы вели себя с ней и ее сестрой, как урод? А не потому, что считала, что вы убили Кэрол?
– Черт, она знала, что я не убивал ее сестру. Она приехала сюда, потому что выжила из ума. Смерть сестры сильно на нее повлияла, и она не знала, что с этим делать. Может, она винила меня, потому что винить меня было легче всего – вот такая у меня рожа, – но она знала, что к убийству я не имею никакого отношения. Видели бы вы, в каком состоянии она пришла сюда. Выглядела, как беспризорница с помойки. Она была очень зла. В ночь смерти Кэрол мы с ней поругались. Сильно. Я был пьян, а она шастала по округе как сучка во время течки. Может, я и поднял на нее руку. Не помню. Но признаю, она из-за этого ушла из дома. Если бы мы не поссорились, ее бы не убили – вот и все. Поэтому да, в этом я виноват. И Эллисон обвиняла меня именно в этом. Махнула ножом, пустила мне кровь. Я думал, что этим все кончится, поэтому не стал предъявлять обвинения. Честно, не знаю. Тогда я еще сильно выпивал.
– Но этим все не кончилось, верно? Вы сказали, что тогда она пришла к вам в первый раз. А во второй? Что еще произошло?
– Произошло, – взвизгнул один из попугаев, напугав меня.
Джеймс де Кампо снова поморщился – то ли от боли в правом колене, то ли от воспоминаний о том, что он собирался мне рассказать.
Однажды вечером в далеком 2013 году, когда Джеймсу де Кампо еще только предстояло ощутить на себе утешительное сияние трезвости, он закончил свою смену в кинотеатре местного торгового центра и по дороге домой зашел бар под названием «Логово пумы». Как и подобает заведению с подобным названием, среди посетителей были в основном женщины средних лет в облегающих джинсах, с глубокими декольте и прическами как у Элвиса. Джимми пришел сюда, чтобы поглазеть на этих женщин, потягивая водку с тоником с видом командира эскадрильи. Примерно через час у него стало двоиться в глазах, и он довольно угрюмо беседовал с женщиной, у которой над левой грудью на фоне едва заметных веснушек виднелась татуировка с логотипом группы Van Halen. В какой-то момент женщина исчезла в дамской комнате, проведя по его затылку акриловыми ногтями, но потом так и не вернулась. В этом-то и была загвоздка. Джимми де Кампо иногда казалось, что дамская комната в «Логове пумы» – это черная дыра, в которой время от времени пропадают случайные красотки и изголодавшиеся по сексу разведенки средних лет.
Когда он оторвалcя от пятой или шестой порции водки с тоником, то встретился с полным чувством собственного достоинства взглядом молодой женщины, сидевшей в одиночестве за столиком в другом конце бара. Тонкие черты лица были освещены только мерцающим светом свечи в стеклянной банке, стоявшей в центре стола. Она была довольно привлекательна, с длинными черными волосами и бледной, как у призрака, кожей, но внимание Джимми привлек тот факт, что она была самой молодой женщиной – самой молодой
– Что за пташка? – спросил он бармена, парня по имени Стив, которому иногда приходилось вызывать полицию, когда веселье выходило за рамки разумного.
Стив оценивающе посмотрел на женщину.
– Понятия не имею. Никогда раньше не видел.
– Что она пьет?
– Мерло.
– Дорогое?
– Шесть баксов за бокал.
Немного дороже его пойла, но он сказал:
– К черту, принеси ей порцию за мой счет.
– Стандартный Дон Жуан, – сказал Стив и наполнил бокал.
Когда напиток принесли к столику женщины, Джимми, ухмыляясь, как человек, только что выигравший крупную сумму в казино, поднял свой бокал, давая понять, что это от него. Лицо женщины, скрытое за волной темных волос, светилось, будто в ее сердце находился источник какого-то неземного света. Он понимал, что пьян, но еще он понимал, что, когда он пьян, он не чувствует боли и не боится отказа. Если постоянно стреляешь по кроликам, в конце концов попадешь в цель.
Он слез с табурета и, пошатываясь, побрел в туалет, где выпустил в унитаз лазерный луч ярко-желтой мочи, потом изучил свое лоснящееся и землистое отражение в зеркале. Затем отхаркнул в раковину комок мокроты размером с устрицу и вернулся в бар.
Женщина, к его большому огорчению, исчезла.
– Проклятая дамская комната, – пожаловался он Стиву, закрывая счет. На стойке бара появились влажные, смятые банкноты. – Когда-нибудь НАСА обнаружит стадо телочек из Джерси, вращающихся вокруг Млечного Пути, как спутники. Попомни мои слова.
– Попомнил, – подтвердил Стивен, так и не отдав Джимми сдачу.
Был будний вечер, и на парковке было немноголюдно. В близлежащих зданиях – автомастерской и банке – не горел свет. Светившая прямо над головой луна казалась раздувшейся жемчужиной, окутанной дымчато-черными облаками.
С дальнего конца парковки к нему быстрым шагом приближалась какая-то фигура. Если бы он не выпил так много, он, возможно, сразу заметил бы этого человека и, быть может, даже избежал бы этой передряги, но сделанного не воротишь. Он был всецело поглощен титанической работой по извлечению ключей от машины из кармана своего комбинезона. Казалось, что это невозможно, поскольку ключи каким-то образом увеличились в размерах и никак не пролезали через слишком узкий разрез.
Только когда человек оказался менее чем в трех футах от Джимми де Кампо, тот поднял голову. Перед затуманенным взором фигура казалась не более чем ожившей, отделившейся от ночи тенью.
– Кто, черт…
Его слова оборвались, когда фигура ударила его по левой коленной чашечке чем-то длинным, твердым и беспощадным. Перед его глазами вспыхнула вспышка ослепительного света. Последовавшая за этим боль не была похожа ни на что, что он когда-либо испытывал раньше – словно удар молота пронзил его до мозга костей. Он рухнул на тротуар как раз в тот момент, когда фигура, одетая во все черное и с лицом, скрытым под балаклавой, как у вора-домушника из старого фильма, снова замахнулась неумолимой длинной палкой, на этот раз попав ему в правую голень.
Джимми услышал, как сломалась кость. Этот звук эхом разнесся по тихой парковке, словно фейерверк, и в последующие недели, под кайфом от обезболивающих, он слышал его каждую ночь.
Фигура стояла прямо над ним, за головой человека в маске вырисовывался силуэт раздувшейся круглой луны. Словно нимб. Действительно, на мгновение его охватила уверенность, что эта фигура была каким-то небесным созданием или духом, пришедшим сюда, чтобы отомстить за каждый проступок, совершенный на протяжении его пьяной и несчастной жизни.
Его ударили еще несколько раз, он периодически терял сознание, в то время как ему дробили ноги. В какой-то момент, когда он перевернулся на спину и перестал поднимать руки в бесполезной защите, ему показалось, что штанины комбинезона теперь набиты осколками стекла и гравием. Прижавшись затылком к холодному, влажному асфальту парковки, он наблюдал, как фигура снова подняла свое орудие. Даже угасающим сознанием он понял, что это лом. А еще он понял, что нападавший был не мужчиной, а женщиной: это было видно не только по телосложению человека в маске, но и по локону черных волос, выбившихся из-под балаклавы и спадавших на плечо.
Женщина подняла лом над головой, и его силуэт рассек пополам лунный диск. В этот момент он понял, что она собирается размозжить ему череп. И, по правде говоря, был этому рад. Боль в ногах была такой сильной, что они почти полностью онемели. С некоторой отстраненностью он подумал, не повредила ли эта сумасшедшая его позвоночник.
Но затем она опустила лом. Ночь была холодная, и он мог видеть струйки пара, поднимавшиеся от маски нападавшей. Грудь женщины вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась, вздымалась и опускалась, обтягивающий черный свитер в рубчик подчеркивал ее грудь, пар от ее горячего дыхания в холодной ночи поднимался и рассеивался, поднимался и рассеивался…
А потом она ушла.
Мне пришлось призвать другого Аарона, чтобы выслушать историю Джеймса де Кампо. Только с помощью своего дублера я смог сохранить рассудок. Я отстранился от самого себя, замкнулся в обширных и тайных пещерах своего сознания, где реальность была похожа на нечеткий и расфокусированный фильм, проецируемый на рябящий экран. И даже в этом бункере я не мог полностью избавиться от нее. Я видел тебя. Я слышал скрежет лома об асфальт, видел искры, разлетавшиеся каждый раз, когда он ударялся о землю. Словно кирка шахтера, высекающая искры из камня.
Джеймс де Кампо продолжил свой рассказ спокойным, неторопливым тоном человека, находящегося под легким наркозом. Возможно, он уже много раз рассказывал эту историю, быть может, даже на одном из собраний анонимных алкоголиков. Позже ночью пьяная пара наткнулась на его разбитое и дрожащее тело, в полубессознательном состоянии, галлюцинирующее, на парковке у «Логова пумы». Вой сирен машины скорой помощи и благословенный черный саван, упавший на него в тот момент, когда парамедики подняли его с земли. Длительное пребывание в больнице и резкая боль в нижних конечностях, которую он ощущал каждый божий день все эти годы. Когда он лежал на больничной койке, боль была такой невыносимой, что казалась потусторонней. Сильнее этой боли было только его желание выпить. Но через несколько дней, проведенных в больнице, когда он то приходил в себя, то снова терял сознание, к нему пришел посетитель, который одним махом избавил его от пагубной привычки. Как по щелчку пальцев.
– Видение, – сказал он, и лишь тогда, в тот момент, в его хитрых лисьих глазах блеснул огонь. – Я знал, что она не настоящая, но она вернулась. Ангел мщения. Только на этот раз вся в белом, пылающая, как лесной пожар, а вместо лица у нее была луна.
Когда он это сказал, мой взгляд переместился на картину с Иисусом на стене над телевизором. Эти глаза дикого волка сверкали, как два солнца.
– Пока я лежал в больнице, у меня к тому же случился инсульт. Парализовало одну сторону и ноги. Никогда не чувствовал себя таким беспомощным. Прошел годичный курс реабилитации. По поводу инсульта и по поводу ног. Боже, мои ноги. Мне было так больно, что хотелось умереть. Но я бросил пить, потому что понял, что смогу вынести либо боль, либо выпивку. И каждый раз, ког-да мне хотелось выпить, я на секунду закрывал глаза. И каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел ее светящийся лунный лик прямо надо мной и занесенный лом, готовый расколоть мою голову, как хэллоуинскую тыкву.
С некоторым трудом он наклонился и подцепил пальцами левую штанину своих спортивных штанов. Кряхтя, он задрал штанину до середины голени. Этого было достаточно: я увидел бугристый, инопланетный рельеф его голени, франкенштейновские швы и отверстия от болтов, которые спустя столько лет все еще выглядели пугающе свежими. Очевидно удовлетворенный выражением моего лица, он опустил штанину и откинулся на спинку кресла.
– Через год я завершил курс реабилитации и был трезв, как стеклышко. Сознание прояснилось. Словно ураган пронесся по городу, оставляя везде руины, но в то же время расчищая небо. И именно в этой ясности – думаю, ее можно назвать затишьем после бури – я понял, кем была эта женщина. Господь всемогущий, у меня ушел целый год на то, чтобы сопоставить имя и лицо.
– Вы ошибаетесь, – сказал я. – Это не она.
Хитрые лисьи глаза расширились в притворном удивлении.
– Нет? Потому что вы слишком хорошо ее знали? Слушайте, приятель, уверен, за свою жизнь я насолил многим женщинам, и любая из них с радостью разбила бы мне рожу, включая Линн Томпсон. Но только одна из них попыталась это сделать.
Я обдумал услышанное. Моей первой реакцией было не поверить ему – то, что он рассказал, просто не могло быть правдой. Это была не
…бейсбольной битой. Единственной правдой во всем этом, Эллисон, было то, что ты оказалась незнакомкой. Абсолютно незнакомой женщиной, другой Эллисон, действовавшей под маской обмана на протяжении всего нашего брака. Потребовалась твоя смерть и информация от других людей, чтобы я понял это.
– Чтобы вы знали, – продолжал Джеймс де Кампо, его голос стал немного слабее, – я бросил пить не потому, что ваша жена явилась ко мне в образе какого-то ангела. Я не считаю сотворенное ею со мной той ночью каким-то божественным вмешательством, изменившим мою жизнь. Я еще не совсем выжил из ума.
– Тогда почему вы бросили пить?
– Чтобы я мог убить ее, черт возьми, – и он ухмыльнулся, обнажив зубы, похожие на ядра арахиса. – Она напала на меня один раз, пыталась вспороть брюхо, но вместо этого порезала руку. Напала на меня снова, годы спустя, и сделала калекой. Но дело не только в этом. Дело в том, как она колебалась в самом конце. – Жуткая ухмылка растянулась на его землистом лице. – Лом уже готов был раскроить мой череп. Еще один удар, и все, тушите свет и до свидания. Но она этого не сделала. Она превратила мои ноги в месиво, но ей не хватило духа закончить. Вот это самое яркое воспоминание о той ночи, не считая боли. То, как она остановилась в последний момент. Может, задумалась, что творит.
– Хватит, – сказал я.
– И я подумал: черт, что, если однажды у нее хватит духа? Что, если через пять, десять, пятнадцать лет я выйду из другой дыры вроде «Логова Пумы» и снова встречу ее, во всем черном, с большой яркой луной вместо лица? С ломом на плече, словно Кел чертов Рипкен[162] на бейсбольной площадке. Кто знает? Может, в этот раз она не будет колебаться. Может, в этот раз она закончит начатое. И что мне делать? Черт возьми, приятель, понятно что –
От того, что он признес твое прозвище, мое сердце бешено заколотилось. Я открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.
– Соврала она или нет – кто знает? – продолжал де Кампо. – Эллисон никогда не питала особенно теплых чувств к своей матери.
– Вы лжете. Ее мать мертва. – Это был точно мой голос, только доносился он откуда-то издалека.
Де Кампо рассмеялся:
– Мертва? Вот так новости.
– Эллисон сказала… – начал было я, но слова застряли у меня в горле.
– Вы правда так и не поняли, с кем связались?
Господи Иисусе, Эллисон.
– И что
Мне нечего было на это сказать. Попугаи пронзительно закричали в клетке.
– Хорошая попытка, – сказал де Кампо.
Он запустил руку в растянутый воротник своей толстовки и сорвал с шеи медальон трезвости. Цепочка беззвучно лопнула. Он положил медальон на стол рядом с телевизионным пультом.
– Думаю, вам лучше уйти. – Он поменял положение в кресле, поморщившись. – Я бы вас проводил, но…
Его слова оборвались хрипом, перешедшим в приступ кашля.
Я поднялся с дивана и направился к входной двери, а де Кампо снова включил телевизор. Он прибавил громкость, и из динамиков раздался голос телепроповедника. Птицы в клетке впали в неистовство и принялись грызть прутья своими узловатыми серыми клювами. Перья закружились по комнате.
– Спорю, я снова увижу ее лунный лик этим вечером, – прокричал де Кампо мне вслед. Он не посмотрел в мою сторону и сидел, уставившись в телевизор. – Годы прошли с тех пор, как я видел ее в последний раз, но спорю, этим вечером она выступит на бис.
Я подергал дверную ручку, но дверь не поддалась. Мгновенный приступ иррационального ужаса охватил меня, и я подумал, что никогда не открою дверь и умру здесь, в этом доме. Человек с пластмассовым лицом в телевизоре вопил о вечном проклятии, птицы в клетке в форме колокола чирикали, пронзительно кричали и разбрызгивали зеленоватые капли помета по устланному газетами полу. Но потом я понял, что дверь была закрыта на защелку. Я отодвинул ее, рывком распахнул дверь и выскочил под дождь как раз в тот момент, когда в небе прогремел раскат грома, оглушительный, как Армагеддон.
– Мы прокляты, братья и сестры! – услышал я вопль проповедника за секунду до того, как захлопнул за собой дверь.
Я сбежал с крыльца и поскользнулся в луже в конце бетонной дорожки. Я упал на задницу, зубы бешено стучали. Обойдя машину со стороны водителя, я достал из кармана ключи как раз в тот момент, когда второй раскат грома расколол небо надвое. Я запрыгнул в машину, включил зажигание, и из динамиков зазвучала твоя радостная музыка. Переведя дыхание, я оглянулся на дом Джеймса де Кампо и увидел чье-то лицо в одном из окон в дальнем конце дома. Бренда. Пока я смотрел на нее, она отступила обратно в темноту, и ее хмурое лицо скрылось за занавеской.
То, что мне пришлось поверить Джеймсу де Кампо, а не тебе, Эллисон, вызывало беспокойство. Я чувствовал себя обманутым. Я изо всех сил старался не верить ему, но та ночь, когда ты сидела в ванной с мозолями на ладонях, постоянно прокручивалась в моей голове, как опровержение любого аргумента, который я пытался придумать. Что ты сказала мне той ночью?
Я отъехал от тротуара, внезапно ощутив, что дрожу от холода и сырости.
Я немного поездил по окрестностям, прежде чем заехать в семейный итальянский ресторанчик, чтобы заставить себя хоть немного поесть. Но я смог проглотить только половину хлебной палочки и бесформенную фрикадельку, прежде чем сдаться. Мой желудок оказался не готов к такому испытанию. Похоже, за последний час мои приоритеты в расследовании изменились, Эллисон. Я больше не охотился за убийцей твоей сестры и всех остальных девочек-подростков – за монстром, которого я считал вудвайнским убийцей; теперь я охотился за
Я осушил стакан воды несколькими жадными глотками. Раздраженный его постоянным прагматизмом, я не хотел ничего слышать от Аарона в данный момент.
Мне удалось проглотить вторую половину хлебной палочки, прежде чем я расплатился по счету и выскользнул обратно в дождливый вечер. В машине я набрал номер, который дал мне Питер Слоун. Я ожидал услышать голосовую почту, поэтому удивился, когда он ответил после первого гудка.
– Аарон, вы съездили туда? Что случилось?
– Это не де Кампо, – сказал я. – Конечно, он тот еще фрукт, но на его ногах живого места не осталось. Он и белку убить не смог бы.
На другом конце провода Слоун задумчиво промурлыкал что-то себе под нос.
– Мать Эллисон еще жива, – сказал я. – По крайней мере, была жива несколько лет назад, если верить де Кампо.
– Ясно, – сказал Слоун, явно не понимая важность этой информации.
– Эллисон сказала мне, что ее мать умерла еще до нашего знакомства. Когда она еще жила в Вудвайне.
– Могу только сказать, что Линн Томпсон была еще жива, когда я уехал из Вудвайна в 2006 году. Но что с ней произошло потом, я не…
– Она жива, – перебил его я. – Я в этом уверен. Эллисон солгала насчет своей матери так же, как она солгала насчет смерти своей сестры. – Я покачал головой, симптомы приближающейся мигрени оживали за моими глазницами. – Я только не понимаю почему.
– Некоторые люди просто хотят забыть, – сказал Слоун. – Начать жизнь с чистого листа.
– Питер, что происходит, черт побери?
– Это риторический вопрос или вы ожидаете от меня ответа?
– Я не знаю, чего ожидать. Я не знаю, что делать. – Я помолчал. – Неправда. Я знаю, что сделаю.
– И что?
– Поеду в Вудвайн. Найду мать Эллисон.
– По-вашему, это хорошая идея?
– У меня нет выбора. Я чувствую себя так, словно разваливаюсь на части.
– А как же убийца? Вы ставите расследование на паузу или полностью его прекращаете?
– Черт, не знаю. Я больше не знаю, что делаю. Я начинал с того, что искал что-то одно, а теперь ищу что-то другое. Только на поиски это не похоже, а похоже… Не знаю. На что-то другое.
Странно, но в этот момент мне вспомнились слова матери Бобби Негри:
– Аарон, – сказал Слоун. – Мне удалось дозвониться до Управления полиции Норфолка. Они расследовали убийство Марго Идельсон в 2006 го-ду.
Озноб ледяной рукой сжал мне сердце.
– И?
– Вы были правы. Ее запястья были связаны за спиной электрическим проводом. Ее руки были все еще связаны, когда нашли тело. Причина смерти – механическая асфиксия. Полиция не сообщала эти подробности репортерам.
– Господи Иисусе…
– Мне должны перезвонить из других полицейских управлений, но мы оба знаем, что они скажут.
– Точно.
– Эллисон была права, – сказал он.
Я закрыл глаза. Дождь барабанил по крыше «Субэ».
– Может, вы тоже правы, – предположил Слоун. – Возможно, в Вудвайне вас ждет ответ. Берегите себя, Аарон.
Он положил трубку.
Я выехал со стоянки и под дождем и покровом темноты направился на запад, в сторону Пенсильвании.
У мест тоже есть свои секреты.
За все время наших отношений, если мне не изменяет память, ты упоминала о своем родном городе только один раз. Это было во время поездки в Ланкастер на юго-востоке Пенсильвании на выходные по случаю нашей первой годовщины. У тебя были сомнения насчет этой поездки, но я забронировал номер с завтраком в пятизвездочном отеле и устроил тебе сюрприз. Я знал, что ты выросла в Пенсильвании, но никогда не говорила об этом. Ты намекала на тьму, которую оставила после себя в своем родном городе, тьму, порожденную трагедией твоей давно умершей семьи: смертью отца в автокатастрофе, случайным утоплением твоей сестры и последующей кончиной твоей матери, которая остаток своей жизни пыталась алкоголем заглушить горечь потерь. Когда тебе исполнилось восемнадцать, ты сбежала из родного города, не оглядываясь. Там тебя больше ничего не ждало. Конечно, когда мы начали встречаться, меня заинтересовало твое детство, но ты ясно дала понять, что хочешь, чтобы оно осталось в прошлом. Я уважал это и никогда не пытался ничего из тебя вытянуть. Но потом, во время той поездки по Пенсильвании, что-то – какое-то маленькое, но важное колесико – начало вращаться в твоем сознании.
Ни с того ни с сего ты сказала:
– Знаешь, как называют район между Филадельфией и Питтсбургом?
– И как же?
– Пенсилтуки.
Я хмыкнул.
– Это рядом с тем местом, где ты выросла?
Несмотря на твои чувства к родному городу, мне показалось естественным задать этот вопрос в тот момент. Если честно, он вырвался у меня прежде, чем я осознал, что говорю. Но когда ты не ответила, я решил оставить все как есть. Включил музыку погромче и не отрывал взгляда от дороги, делая вид, что ничего не говорил.
Ты отвернулась и уставилась в окно. Мы ехали по заасфальтированной дороге, которая тянулась вдоль склона большого холма. Справа от нее пейзаж распадался на длинные полосы залитых солнцем долин и периодическими скоплениями маленьких городков. В какой-то момент ты выключила музыку и заговорила:
– Вудвайн, штат Пенсильвания. Нефтеперерабатывающий городок. Небо было все время черным из-за дыма, и когда нефтеперерабатывающий завод в конце концов закрылся, в воздухе все еще стоял привкус сажи. У всех мужчин были черные ногти на руках, а у женщин – фиолетовые мешки под глазами. Это место – недостающий круг дантовского ада. Но оно затягивает, понимаешь? Когда я была маленькой, то с криком просыпалась, уверенная, что наш дом охвачен пламенем, но это был всего лишь запах нефтеперерабатывающего завода – запах, который пропитал наши стены и наши тела. Из-за него вся наша еда была ужасной на вкус, хотя я поняла это только после того, как уехала из города и побывала в местах, которые
– Твоя сестра утонула, да? – уточнил я. Ты упоминала о ее смерти один или два раза, но подробности из тебя приходилось вытягивать, все равно что высасывать яд из вены. – Напомни, как ее звали?
– Кэрол. Она утонула в реке Элк-Хед, которая протекает через город. Вода в ней была серой из-за отходов нефтепереработки, а у берегов всегда скапливалась странная желтая пена. На берег постоянно выбрасывало дохлых рыбин, и летом над ними роились мухи и пахло гнилью.
Неудивительно, что ты никогда не говорила о родном городе и своей семье. В твоем прошлом не было ничего, кроме трагедии.
– Иногда дождь шел неделями, не переставая, – продолжала ты, все еще смотря в окно на сельский пейзаж. – Город заливало водой, а когда она отступала, то оставляла за собой черный пепел и грязь. Птиц там не было, их отпугивал завод. Вонь была просто невыносима. Птицы умнее людей в этом плане. Мы остались, а птицы улетели. Не вернулись, даже когда завод закрылся. Зимой на землю падали серые хлопья снега, словно кусочки грязной набивки для подушек, занесенные сквозняком из огня. Даже
Ты повернулась и устало посмотрела на меня.
– А в заброшенном замке живет человек, созданный из ядовитого газа. Он может забраться в твой череп и свести тебя с ума.
Я уставился на тебя, не зная, что сказать, что подумать.
Но потом ты улыбнулась. Рассмеялась. Ты дурачила меня все это время.
– Господи Иисусе, Эллисон. Я и не понял, где кончилась правда и начались небылицы, – признался я.
– Именно, – сказала ты. – Такова жизнь в Вудвайне.
Я проехал около двухсот миль под покровом темноты, остановившись лишь раз, чтобы заправиться и взбодрить себя чашкой кофе. Я не придал особого значения пульсирующему предчувствию беды, которое начало опускаться на мои плечи, словно кольчужное одеяло. Спустя еще сотню миль его присутствие стало очевидным. GPS в моем телефоне начал барахлить, снова и снова меняя маршрут. Как только я сворачивал с шоссе на второстепенную дорогу, навигатор прокладывал маршрут в противоположном направлении. Я потратил минут тридцать на то, чтобы вернуться назад. Расстроенный и одинокий, я включил проигрыватель компакт-дисков, чтобы наполнить машину звуком старых сопливых песен. Но из-за музыки я расчувствовался, так что быстро ее выключил. Потом попытался поймать сигнал какой-нибудь радиостанции, но в ответ услышал лишь помехи. Оказалось, что у моего мобильного телефона тоже возникли проблемы с подключением к сети, что могло объяснить поведение GPS. Вернее, плохое поведение.
Вдруг, на особенно пустынном участке дороги, фары дальнего света выхватили из тьмы оленя. Он был совсем рядом, и из моего горла вырвался крик, а животное скрылось в лесу за обочиной. Я резко повернул руль, и свет фар резко сместился влево, скользнув по асфальту. Я крутанул руль в противоположную сторону, но слишком сильно, и свет снова перемахнул через дорогу. Деревья заслонили ветровое стекло. Я нажал на тормоз, и машину занесло. Раздалось
Я сидел, вцепившись руками в руль. Сердце бешено колотилось. Я попытался перевести дыхание и ждал, когда мир снова обретет четкость. Собравшись с мыслями, я убрал ногу с педали тормоза. Машина проехала по шумовой полосе вдоль обочины и с глухим стуком выехала обратно на дорогу. Она гремела и раскачивалась, как старая тележка с яблоками. Оказалось, я пробил колесо.
– Черт.
Я перевел рычаг в парковочный режим и выключил зажигание. Тишина окутала меня, словно саван. В обоих направлениях дорога уходила в кромешную тьму. По ее сторонам росли деревья, черные, массивные и давящие. Казалось, луны не существует вовсе; единственным источником света был молочный отблеск фар «Субэ».
Я выбрался из машины в холодную и ветреную ночь. Воздух был разреженным и слегка пах дымом. Когда дул ветер, деревья раскачивались с тихим, похожим на стон шелестом. Я обошел машину с пассажирской стороны и, посветив фонариком на мобильном телефоне, увидел, что передняя шина свободно свисает с обода. Могло быть и хуже: от удара меня могло отбросить в деревья.
Я обошел «Субэ» и открыл багажник. Под ковриком лежали запаска и домкрат. А еще лом.
Боже, Эллисон.
Деревья вокруг меня шептались и шелестели листьями. Что-то заставило волосы у меня на затылке встать дыбом, и это был не ветер. Я наклонился и схватил лом.
Возможно, это стало кульминацией всего, что я пережил за последние несколько недель, или было связано с историей, рассказанной мне Дениз Леншантен, о том, как посреди ночи на пустынной дороге у нее лопнула шина, но меня внезапно охватила уверенность в том, что я здесь не один. Я крутанул руль и потерял управление, увидев выскочившего на дорогу оленя. Но какова вероятность того, что кто-то намеренно проколол мне шину? Это вполне могло произойти на заправке. Кто-то мог подъехать к моей машине и воткнуть в покрышку отвертку или гвоздь.
С ломом в руках я обернулся и оглядел темную, пустую дорогу. Из-за деревьев выползал тонкий туман и клубился над асфальтом в обоих направлениях.
– Эй! – крикнул я, эхо моего голоса разнеслось по горной дороге. – Здесь есть кто-нибудь?
Мог ли я во время своего сумбурного расследования случайно привлечь внимание убийцы? Возможно ли, что все закончится прямо здесь, потому что он следовал за мной последние несколько сотен миль? Что, если он заманил меня в ту же ловушку, что и Дениз Леншантен прошлой осенью? Я вспомнил о твоем пистолете, Эллисон, который лежал в сундуке в нашей гардеробной. Мне бы он сейчас очень пригодился, если кто-нибудь появится из-за этих деревьев…
Я так и сделал: бросил лом обратно в багажник, достал запаску и домкрат и принялся за работу. Запаска была полностью накачана, но я не смог бы ехать на ней слишком быстро. Закончив, я достал свой сотовый и просмотрел маршрут на карте – маршрут, который постоянно менялся, даже сейчас, когда я стоял на месте, не выпуская телефон из рук. Несколько раз навигатор прокладывал маршрут там, где дороги не было, жирной синей линией, уходящей в лес. А потом и этот путь исчез.
Я вытирал масло с рук салфетками из фаст-фуда, которые нашел в бардачке, когда на горизонте показались фары. Я не обращал на машину особого внимания, пока она не замедлила ход и не остановилась на дороге рядом с «Субэ». Я поднял глаза как раз в тот момент, когда вспыхнул третий луч – яркий, как прожектор на башне маяка – и пригвоздил меня к месту, словно преступника на обочине дороги. Я поднял руку, чтобы заслонить глаза от яркого света.
– Какие-то проблемы? – спросил мужской голос из машины.
– Пробил колесо, – ответил я. Мое сердцебиение снова участилось, настолько сильно, что я чувствовал, как оно пульсирует у основания моего горла.
– Помощь нужна?
– Все в порядке, спасибо. У меня была запаска.
Автомобиль незнакомца стоял на холостом ходу, выбрасывая клубы выхлопных газов, которые тянулись по центру проезжей части, прежде чем их уносило ветром.
– Хотя я немного заблудился, – признался я. – Пытаюсь доехать до Вудвайна.
– Он в пятидесяти милях на восток по этой дороге, – сказал мужчина.
Я подошел к его машине, стараясь не попадать в свет прожектора. Мне удалось разглядеть лицо мужчины – бледное, квадратное, с короткой военной стрижкой. Несмотря на то что на машине не было опознавательных знаков, сам он был в форме. Полицейский дорожной службы штата Пенсильвания.
– В пятидесяти милях на
– Восток там.
Я проехал мимо города. Как такое могло произойти?
– Вы выпивали сегодня? – спросил офицер.
– Нет, сэр.
– Уберите здесь за собой, когда будете уезжать.
– Да, сэр.
Он поднял стекло и тронулся с места – сначала медленно, словно раздумывая, стоит ли ему оставлять меня здесь, на обочине. Я смотрел, как машина набирает скорость, пока ночь не поглотила задние габаритные огни, эти красные глазки-бусинки.
Что-то в моей голове, какая-то шестеренка или винтик, встало на место с отчетливым щелчком. Горячее дыхание другого Аарона коснулось моего уха, и он прошептал, что знает, о чем я думаю.
В ту ночь я остановился в мотеле «Рэд Робин». Оказавшись в номере, я разделся и долго стоял под горячим душем. Полчаса спустя я забрался в постель и перелистал все страницы твоего школьного фотоальбома, выискивая кого-то конкретного. Лицо, которое я видел раньше. Имя. Измученный дорогой, я чувствовал, как мои веки тяжелеют с каждой перевернутой страницей. Дважды я клевал носом, но тут же вскидывал голову и ударялся ею о шаткое изголовье кровати, в полусне убежденный, что персонаж, которого я искал, сошел с этих страниц и сбежал из номера мотеля, пока мои глаза были закрыты.
Конечно, я уже несколько раз просматривал школьный альбом. Мне вспомнилась определенная страница с определенной фотографией, и теперь я отчаянно пытался найти подтверждение мысли, которая вертелась у меня в голове. Мысли, которая пришла мне в голову, когда я смотрел, как полицейский дорожной службы штата Пенсильвания уезжает по пустынному участку дороги. И как раз в тот момент, когда я подумал, что этой страницы не существует, что я каким-то образом вызвал ее в своем воображении, я увидел ее. Вот она. Страница пятьдесят восьмая.
Я очень долго сидел в постели. Когда я наконец выключил маленькую прикроватную лампу и опустился на жесткую, слишком накрахмаленную наволочку, то продолжил смотреть в потолок, на зебровые полосы лунного света, просачивающиеся сквозь жалюзи. Я размышлял, действительно ли ошибся, предположив, что вудвайнский убийца каким-то образом пронюхал о моем участии в расследовании и что он преследует меня прямо сейчас. Что он знает, куда я направляюсь, и находится где-то рядом, может быть, даже в этом самом мотеле, может быть, в соседнем номере. И что я обсуждал с ним твои гипотезы, не зная, кто он на самом деле. Возможно, спущенное колесо все-таки не было несчастным случаем. То же самое случилось с Дениз Леншантен, не так ли? Я постоянно возвращался мыслями к ее истории, и на этот раз другой Аарон почти ничего не сделал, чтобы разубедить меня.
Я снова услышал щелчок, который эхом отдавался в моей голове после того, как полицейский дорожной службы штата Пенсильвания уехал на полицейской машине без опознавательных знаков, звук, очень похожий на щелканье пальцев. Это был звук
На пятьдесят восьмой странице школьного аль-бома была фотография Питера Слоуна.
Мне снилось, как ты, словно призрак, приближаешься ко мне по поверхности реки, твое тело окутано утренним туманом, на тебе нет ничего, кроме ярко-красной футболки, которая на самом деле была вовсе не красной, а бледно-розовой, но пропитанной кровью из раны на голове, такой красной, что она стала черной, и на ней была коряво выведена надпись «МОЛОДЕЖНАЯ ЛИГА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА». Твои руки тянулись ко мне, шея была похожа на изогнутый фиолетовый стебель, на котором глубоко отпечатались следы пальцев, а глаза были пустыми ямами, и когда я проснулся, я закричал и стал хватать руками воздух, как будто мог прорваться сквозь ткань этой жизни и с криком вползти в следующую.
Около десяти часов следующего утра, когда я поглощал на завтрак пончики в торговом центре, а в шиномонтаже через дорогу мне ставили новую шину, зазвонил мобильный телефон. Я подумал, что, может быть, это Слоун, и засомневался, стоит ли отвечать, но это снова оказалась Трейси. Я совсем забыл, что она пыталась связаться со мной вчера днем. Решил ответить, чтобы она не подумала, что со мной случилось что-то ужасное.
– Где ты был? Я уже несколько дней пытаюсь до тебя дозвониться.
– Привет, Трей. И я рад тебя слышать.
– Не будь придурком. У тебя все хорошо? Оуэн заезжал прошлым вечером, но тебя не было.
– Куда заезжал?
– К тебе. К кому же еще?
– Что Оуэн делал в Мэриленде?
– Он приехал в Балтимор на два дня, на конференцию. И решил повести себя как хороший зять и пригласить тебя на ужин. Так что, многое потерял.
– Черт. Очень мило с его стороны. Поблагодари его за меня.
– Ты где?
– Решил немного попутешествовать.
– Попутешествовать?
– Подумал, что было бы неплохо уехать из дома на какое-то время.
– Где ты конкретно?
– В Пенсильвании, – ответил я, не придумав правдоподобную ложь. – В гостях у друзей по колледжу.
– Я оплачу тебе билет на самолет, Аарон. Приезжай, повидаешься с детьми.
– Я сам могу купить билет на самолет, Трей.
– Тогда купи.
– Мне нужно работать. Приеду, как только закончу этот перевод. Обещаю.
– Но ты сказал, что закончил книгу в прошлом месяце.
Я закрыл глаза и потер лоб двумя пальцами. У меня начала болеть голова. В глубине души мне хотелось рассказать сестре о том, что я делаю, но в то же время я не хотел ее волновать.
– Работаю над правками, – соврал я.
– То есть ты можешь позволить себе съездить к друзьям по колледжу, но не к сестре и ее семье?
– Ты же не злишься, правда?
Она вздохнула.
– Нет, Аарон, не злюсь. Я просто переживаю за тебя. Бери трубку, когда я звоню. И может, я… не знаю. Слишком остро реагирую? Надеюсь, так. – Она сделала паузу. – Мне часто снится, что с тобой произойдет что-то плохое.
– Трей, ничего плохого со мной не произойдет. Не глупи. – Мой голос задрожал.
– Аарон, я просыпаюсь посреди ночи, и ты стоишь над моей кроватью. Наблюдаешь за мной. Как призрак.
Я вспомнил, что сказала Рита Ренфроу, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж в комнату ее дочери:
– Я серьезно, – сказала Трейси. – Как ты держишься? Только не ври.
– Стараюсь занять себя чем-нибудь, – ответил я, что было правдой. Езжу по мрачным местам, выслеживаю убийцу. Действительно, стараюсь себя занять. Здесь я не солгал.
– Ты еще не решил сходить к психотерапевту? По-моему, это хорошая идея.
– Не знаю, Трей. Не хочу бередить рану.
– Но он может помочь. Ты же не какой-нибудь зашоренный идиот-мачо, Аарон. И понимаешь, что терапия может пойти тебе на пользу.
– Просто я еще не готов. Но когда придет время, если оно придет, обещаю, я обращусь к психотерапевту.
– И приедешь к нам, хотя бы ненадолго, правда?
– Приеду. Буду рад повидаться с детьми. Давно их не видел.
– И пообещай еще кое-что, ладно? Бери чертову трубку, когда я тебе звоню. Договорились?
– Хорошо. Виноват.
– Ладно, – вздохнула Трейси. Она была на три года старше меня, и я вдруг вспомнил, как в детстве она катала меня в корзине для белья по кафельному полу кухни, как я заливался смехом, а яркое, жизнерадостное, озорное лицо Трейси заполняло весь холст моего мира. – Я люблю тебя, братишка.
– И я тебя люблю, Трей.
Я повесил трубку, с удивлением почувствовав улыбку на своем лице, несмотря на головную боль, которая бурила мой череп в поисках нефти. Впервые после твоей смерти, Эллисон, я всерьез задумался о том, чтобы поехать в Миннесоту и провести время с Трейси и ее семьей, о том, чтобы по-настоящему двигаться вперед и жить своей жизнью, вместо того чтобы возвращаться назад и пробираться по твоим мрачным, безнадежным охотничьим угодьям, и теперь, сегодня, оказавшись в твоем родном городе, там, где живет твоя мать, которая, по твоим словам, умерла много лет назад, я пытался раскопать твое прошлое, чтобы отделить правду от твоей лжи. Я должен закрыть эту книгу, забыть ее и продолжить жить своей жизнью. Твои секреты были твоими секретами не просто так, и я должен перестать их ворошить. А что касается вудвайнского убийцы… что ж, он был твоей навязчивой идеей, не моей.
Только теперь он
Я заразился ею от тебя.
Над Вудвайном, штат Пенсильвания, собрались плотные черные грозовые тучи, как будто город обдумывал какой-то нехороший поступок или замышлял что-то зловещее. Некоторое время, пока я ехал по крошащейся асфальтовой дороге, ведущей в город, с неба лениво падали пушистые черные хлопья снега, оседая на лобовом стекле «Субэ». Только когда на горизонте показалась вереница дымовых труб, я понял, что это пепел.
Нефтеперерабатывающий завод возвышался на фоне потемневшего грозового неба – сооружение из стальных балок, бетонных стен и цилиндрических дымовых труб, которые в те времена, когда предприятие еще работало, выбрасывали в стратосферу густой ядовитый смог. Я представил себе, что в те далекие времена никто не мог бы различить серые, низко нависшие облака и клубы дыма, вырывающиеся из этих массивных дымовых труб; все это сливалось в облако ядовитого газа, висевшего над пейзажем подобно дамоклову мечу. Проезжая мимо, я не мог отвести глаз от здания завода. Что-то в нем меня беспокоило, и я был рад оставить его позади, в зеркале заднего вида «Субэ».
Вскоре показался Вудвайн. Вдоль улиц выстроились полуразрушенные белые дома. Побеленная церковь неясной конфессии стояла, припорошенная серой сажей. Центр города представлял собой сеть одноэтажных бетонных зданий и заправочных станций, прачечных самообслуживания и боулинг-клубов, банка и кафе, ломбарда с проволочной сеткой на окнах из зеркального стекла. В дальнем конце пустой разбомбленнойавтостоянки находилось заколоченное здание кинотеатра. А еще здесь были питейные заведения – я насчитал их семь, пока петлял по узким улочкам в центре города. Больше, чем церквей.
На вершине холма стояла школа Элк-Хед, кирпичное здание в готическом стиле, которому идеально подошли бы решетки на окнах, забор с колючей проволокой и снайперская вышка с тыловой стороны. Был будний день, в школе шли занятия, на парковке поблескивали машины, несколько подростков курили на тротуаре перед входом. На лужайке стоял кирпичный постамент с выбитым на нем названием школы, рядом с названием – выцветшая зеленая эмблема в виде головы лося.
Я припарковался на другой стороне улицы и некоторое время оставался там. Что-то заставило меня это сделать. На пассажирском сиденье лежал твой школьный фотоальбом. Я открыл его на пятьдесят восьмой странице – на черно-белой фотографии Питера Слоуна, стоящего перед классом, полным учеников. Подпись под фотографией гласила: «
Тогда, в баре Слоуна, когда я объяснил, что в твоем альбоме была фотография убийцы, Слоун поспешил отмести эту теорию. Когда я продолжил настаивать, Слоун указал на фотографию Джеймса де Кампо. Было ли это попыткой отвлечь меня? Способом отвести подозрения от себя? Или я думал не в том направлении?
Я сфотографировал черно-белое изображение Слоуна на мобильный и отправил этот снимок вместе со ссылкой на газетную статью о торжественном открытии «Пистолетного Пита» с более свежей фотографией Слоуна, на мобильный телефон Дениз Леншантен. Пусть она не разглядела как следует незнакомца, повстречавшегося ей той ночью на пустынной дороге, но, возможно, что-то в позе Слоуна или в выражении его лица поможет ей вспомнить. В любом случае, попробовать стоило.
Я набрал ее номер, чтобы объяснить, что я только что отправил, но звонок сразу перешел на голосовую почту. Я оставил сообщение, в котором спросил, не узнает ли она мужчину на этих фотографиях, и попросил перезвонить мне, как только она сможет.
Питер Слоун знал, где я нахожусь. Когда я звонил ему последний раз, то сказал, куда направляюсь.
Не так ли?
Я приоткрыл окно и выкурил сигарету. Потом вторую. Мне показалось, что искра слетела с кончика сигареты и подожгла заднее сиденье автомобиля – я даже оглянулся, собираясь вылить остатки остывшего кофе на обгоревшую обивку, – но потом понял, что это вовсе не запах горящей обивки. Так пах воздух снаружи. Густой, дымный и едкий. Я наблюдал, как на ветровом стекле собираются частички серого пепла. Подростки, курившие на обочине, ушли, и на том месте, где они сидели, зола стерлась, обнажив белый бордюрный камень. Я посмотрел на лужайку, ведущую к школе, и увидел, как они медленно идут к парковке, их джинсы сзади были перепачканы серой пылью. Нефтеперерабатывающий завод закрылся, когда ты была ребенком, Эллисон, но вызванное им загрязнение окружающей среды – травма, которую он нанес природе – никуда не делось. Сколько десятилетий должно пройти, прежде чем город будет окончательно отмыт от его останков?
По улице перед школой проехала полицейская машина с эмблемой полицейского управления Вудвайна на двери. Казалось, что ее проблесковые огни покрыты плесенью.
Я занервничал и поехал дальше.
В городе был парк с обветшалой эстрадой для оркестра в центре поля, поросшего сухой травой. Мужчина выгуливал свою собаку в серых зарослях. На углу стояла женщина в платке и неуклюжих ортопедических туфлях, с продуктовыми пакетами в руках; она ждала, пока я проеду, и на ее загорелом морщинистом лице застыло мрачно-нетерпеливое выражение.
Я нашел адрес дома, где прошло твое детство, в онлайн-справочнике и забил его в поисковую строку спутниковой карты. На снимке был изображен одинокий дом, стоящий в стороне от дороги в западной части города, в окружении деревьев, а неподалеку мерцала река Элк-Хед. Я понял, что близок к цели, когда переехал реку по живописному каменному мосту. Самодельный деревянный крест, вбитый в землю на обочине дороги, побудил меня остановить машину и выйти.
Запахнув куртку, я подошел к деревянному кресту, который стоял, покосившись, среди сорняков на обочине дороги. Мне в глаза бросились руки куклы, прибитые к кресту гвоздями. Я вспомнил о безрукой кукле в твоем сундуке. Сам крест пострадал от непогоды, но вдоль вертикальной планки я смог различить имя твоей сестры, заключенное в скобки двумя резиновыми отростками без тела. Надпись печатными буквами была выцветшей, но читаемой. Я посмотрел с насыпи за крестом на неспешные коричневые воды реки Элк-Хед. Ее поверхность была покрыта сажей, а на илистых берегах, как ты и говорила, собрались желтоватые клочья пены.
Что-то манило меня вниз. Прежде чем я успел осознать, что делаю, я уже спускался по насыпи к реке, используя обнажившиеся корни деревьев и низко свисающие ветви в качестве опоры для рук и ног. Чтобы спуститься вниз, потребовалось некоторое время и усилия, и к тому времени, как я поставил свои ноги в покрытых запекшейся грязью ботинках на твердую, плотно утрамбованную почву берега реки, я совсем запыхался.
Река Элк-Хед и близко не была такой широкой и внушительной, как Делавэр или Потомак; это была небольшая речка, глубиной где-то три с половиной фута в середине и шириной около сорока футов, если не меньше. В одном направлении она извивалась между берегов, поросших белыми соснами, красными кленами, черным орешником и поникшими ветвями плакучих ив с желтым отливом. Удивительно, что что-то может расти в таком загрязненном месте. В другом направлении – слева от меня – река протекала под каменным мостом и выходила на свет у противоположной стороны. Я всмотрелся в пространство под мостом сквозь завесу плюща. В тот момент меня охватила уверенность, что именно здесь, на этом самом месте, было найдено тело твоей сестры.
Я стоял там и слушал, как из дренажной трубы, вделанной в каменную стену моста, сочится вода. Я услышал и другой звук – звук, настолько похожий на чье-то рыдание, что у меня по спине пробежал холодок.
Отодвинув в сторону ветви плюща, свисавшие с эстакады, я прошел под мостом, одновременно доставая из кармана мобильный телефон. Я открыл приложение «Фонарик» и вытянул руку с телефоном вперед, словно священник, размахивающий распятием перед одержимым. Фонарик был слишком слабым, чтобы пробить мрак под мостом – луч толщиной с карандаш светил примерно на фут вперед.
Я осмотрел дренажную трубу. Она была около десяти дюймов в диаметре, разделенная пополам железным прутом. Из нее вытекала струйка серой воды и капала на болотистую землю внизу. Цемент вокруг трубы облупился, пористые бетонные блоки, из которых была сложена опора, крошились. Когда я подошел ближе к трубе, из нее донесся запах, похожий на дизельный выхлоп.
Я все еще слышал его – звук, бестелесный, тонкий, как папиросная бумага, приносимый дуновением ветерка, невероятно похожий на чьи-то рыдания, доносящиеся откуда-то издалека из дренажной трубы. Все мое тело похолодело, а волосы на затылке встали дыбом, как иглы дикобраза.
Я направил слабый луч фонарика мобильного телефона в жерло трубы. Темнота поглотила его. Тем не менее звук чьих-то рыданий нельзя было ни с чем спутать.
– Кто там? – спросил я, одновременно пятясь от трубы, мое сердце болезненно билось о грудную клетку. – Там кто-то есть?
Не успели эти слова сорваться с моих губ, как я уже стоял не здесь, под мостом, а дома, в Харбор-Виллидж, и смотрел в раковину в нашей ванной. В сливном отверстии блеснул луч света, и я услышал мужской голос, доносящийся из труб, произносящий те самые слова, которые я только что произнес:
И вслед за этим мне вспомнилось загадочное описание родного города, однажды сделанное тобой, когда мы ехали по Пенсильвании. Но теперь это была не шутка и не метафора твоего детства, а неоспоримый факт; твои слова, твои слова:
Я долго стоял под этим мостом, мое тело дрожало, а разум пытался уцепиться за прочность мира. Я смотрел на серую воду, вытекающую из трубы, и не слышал ничего, кроме ее тихого журчания. Из трубы не доносилось никаких рыданий. Рыданий другого Аарона на другом ее конце.
Ничего.
Через некоторое время я развернулся и пошел назад вверх по насыпи. Наконец, я вышел на дневной свет, весь потный, несмотря на прохладный воздух.
Кейн-роуд оказалась заасфальтированной улицей на отшибе, куда ссылали изгоев и отверженных и где они влачили свое жалкое существование. Пустынная, лишенная жизни местность – преданное забвению воспоминание на окраине забытого города. Тополя царапали небо цвета бронзы, их мохнатые конусообразные кроны были покрыты грязью цвета костного мозга. Почтовые ящики торчали под кривыми углами по обеим сторонам дороги, их корпуса были изрешечены картечью, а бесформенные алюминиевые дверцы разинули рты, словно от болевого шока. Посреди проезжей части лежала внушительных размеров туша оленя, ее брюхо, покрытое белым мехом, было распорото посередине, а внутренности блестящей вязкой массой были размазаны по посыпанному пеплом асфальту. Над ними жужжали мухи. Объехав тушу, я увидел, что голова оленя была отрублена. Чисто. Кто-то смылся с трофеем.
Дом твоего детства был спрятан среди корявых, безлистных дубов, окутанных туманом, в конце длинной, посыпанной гравием подъездной дорожки. По обе ее стороны в землю были вбиты два столба, между которыми тянулась цепь с табличкой «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Я припарковался на обочине и вышел из машины. На деревьях щебетали птицы, а воздух был наэлектризован приближающейся грозой. Я перешагнул через цепь и нырнул под низкие ветви. Усики виноградных лоз, свисавших с деревьев, щекотали мои плечи и макушку. Над головой собрались грозовые тучи, образовав архипелаг из черных силуэтов, обрамленных ослепительным золотом. Я шел по подъездной дорожке, и, казалось, деревья расступились передо мной, позволив сначала мельком, а затем и полностью рассмотреть строение, скрытое за ними.
Дом твоего детства исчез. На его месте стоял полуразрушенный хрупкий скелет, изуродованный огнем. Крыши больше не было; осталось лишь несколько обугленных балок, выгибающихся дугой над пустой, разрушенной двухэтажной пропастью. Крыльцо было расколото пополам, как будто огненный шар вылетел из входной двери и покатился вниз по ступенькам, оставляя за со-бой след черного дыма и превращая все на своем пути в пепел. Я поднял глаза и увидел каменную трубу, вырисовывающуюся на фоне затянутого тучами неба, величественную, как Вавилонская башня.
Я приблизился к руинам, обходя поваленные балки, почерневшие от огня деревянные брусья и куски стены. Обломки лежали в густом подлеске, а водосточная труба и сохранившиеся стены с западной стороны дома были увиты виноградом; значит, пожар произошел относительно давно.
Оставшиеся ступеньки крыльца выглядели не надежнее мины-ловушки, поэтому я обошел строение сбоку – оно было настолько разрушено, что я не мог думать о нем как о «доме», – где из обгоревших трещин в стене торчала желтая изоляция, хлопая на ветру. Я услышал мелодичный звон и посмотрел вверх. Удивительно, что с одного из карнизов все еще свисала «музыка ветра» – несколько латунных цилиндриков с дырочками, скрепленные леской.
Окон на этой стороне здания не было. Я заглянул в один из зияющих, обугленных проемов и увидел, что внутри дома царит разруха. Ничего не осталось; огонь уничтожил все, вплоть до фундамента. Из покрытой пеплом почвы прорастали маленькие зеленые растения, а по внутреннему периметру было множество разноцветных цветов. Я вдруг осознал, что воздух наэлектризован пчелами.
У меня закружилась голова. Я проделал весь этот путь по следам твоего детства, чтобы снять последний слой завесы, скрывавшей тебя настоящую, Эллисон, но в конце концов уперся в тупик. Как бы мне ни было неприятно признаваться в этом, но мне казалось, что ты каким-то образом подстроила все это, чтобы помешать мне узнать тебя полностью. Загнала в угол.
Что-то шевельнулось внутри дома, какой-то едва уловимый сгусток энергии, которую я скорее почувствовал, чем увидел сквозь трещины на фасаде здания. Это ты бродила по развалинам дома своего детства? Я увидел дверь; бетонные ступени, ведущие к ней, превратились в рассыпающуюся груду щебня. Я взобрался на эту груду и заглянул в щель между дверью и косяком. Внутри дома я ничего не увидел, кроме слабого отблеска дневного света, пробивавшегося между выступающими стропилами. Я попятился, и дверь слегка задрожала в раме. Надавив на нее, я почувствовал, насколько она податлива. Дверной ручки не было, но на том месте, где она была, в дереве было прорезано отверстие. Я просунул пальцы в отверстие и почувствовал, что дверь ничего не блокирует. Я открыл ее, наклонился вперед и перешагнул через порог.
Раздался шум, мое тело пронзила резкая, внезапная боль.
Мир потемнел.
Я наблюдал, как существо с горящими красными глазами и паром, сочившимся из пор, тихим и ласковым голосом разговаривало с девочкой-подростком с золотистыми волосами. Они стояли вместе на каменном мосту посреди ночи, луна, похожая на толстую жемчужину, плыла по небу, и ее отражение рябило на поверхности реки внизу. Девушка разговаривала с существом, смеялась вместе с ним. Она не видела, что голова существа была наполнена газом и что его глаза кипели в глаз-ницах. Она не видела, что внутренний механизм существа был поврежден и что в нем поселился яд, разъедающий то, что когда-то делало его человеком. Она говорила и смеялась, и существо говорило и смеялось вместе с ней. Когда он смеялся, из его пасти вырывались клубы пара, но девочка этого не замечала. Сначала не замечала. А когда наконец заметила, было уже слишком поздно. Существо набросилось на нее, раскаленное и свистящее, словно чайник, с глазами, превратившимися в ярко-красные фары, и зубами, похожими на костяшки пальцев. На мгновение оно превратилось в существо в толстовке с капюшоном и с пистолетом в руке, направленным не на девочку-подростка, а на тебя в бутике пригородного торгового центра, а потом оно снова превратилось в монстра. Последним, что почувствовала девушка, был едкий запах гари от газовых печей и жар, исходивший от рук существа, которые теперь превратились в чудовищные когти и сжимали, сжимали ее горло, выдавливая жизнь из тела…
Я открыл глаза и увидел небо, расчерченное обугленными черными балками. Я лежал на спине, в голове у меня царил сумбур. Когда я попытался сесть, вспышка боли пронзила центр моего черепа, заставив меня поморщиться. Я дотронулся до болезненного места на голове, чуть выше линии роста волос, и мои пальцы стали скользкими от крови. Пока я сидел и смотрел на свои пальцы, я почувствовал, как по моему лицу стекает струйка и щиплет левый глаз.
Рядом со мной на земле лежал испачканный в алом кирпич, к которому прилипло несколько волосинок. Не без боли я повернул голову и увидел, что нахожусь внутри сгоревшего остова дома. Ко мне вернулось смутное воспоминание о том, как я толкнул обугленную деревянную дверь и мир погрузился во тьму. Я посмотрел на дверной проем, через который вошел, и увидел кирпичную кладку над косяком. Когда я вошел, один из кирпичей вывалился и ударил меня по голове, из-за чего я потерял сознание и рухнул на землю.
С некоторым трудом я поднялся на ноги, затем оперся о стену дома твоего детства – вернее, того, что от него осталось, – и поспешно вытер кровь с лица. Рана на голове горела так, словно ее обжигало огнем. Я продолжал стоять, прислонившись к стене, пытаясь сориентироваться, пока из моего горла не вырвался смешок.
С пульсирующей болью в голове я, еле передвигая ноги, побрел по гравийной дорожке обратно к дороге. Перешагнув через цепь в начале подъездной дорожки, я увидел женщину, идущую мне навстречу с противоположной стороны улицы. На вид она была примерно моего возраста, может, моложе, и одета в темно-бордовую фланелевую рубашку и джинсы, такие выцветшие, что казались белыми. Каштановые волосы были собраны на затылке в конский хвост.
– Здравствуйте, – улыбнулась она. – Интересуетесь недвижимостью?
– Что произошло с этим домом?
– Здесь был пожар три года назад.
– Кто-нибудь погиб?
Она замедлила шаг. Ее улыбка погасла.
– Нет, сэр. Никто не погиб. Меня зовут Тара Уитни. Я живу через дорогу.
Она указала на уродливый дом в стиле ранчо горчичного цвета за проволочным забором высотой по колено. Двор был заставлен садовыми фигурами, а с карнизов свисали бесчисленные ловцы снов разных размеров и расцветок.
– Что стало с женщиной, которая тут жила? – спросил я. – С Линн Томпсон?
– Я не… – начала она, но сразу же замолчала и в шоке уставилась на меня.
– В чем дело? – спросил я.
– У вас кровь.
– Боже. – Я снова дотронулся до болезненного места на голове, затем вытер пальцы о штаны, которые все равно были грязными.
– Что произошло?
– Это так глупо.
Она подошла на шаг ближе, чтобы осмотреть мою рану, и поморщилась.
– Так плохо?
– Возможно, придется наложить швы, – ответила она.
– Чудесно.
Она посмотрела мне в глаза и отошла на два шага назад.
– Простите, а вы кто?
– Меня зовут Аарон Деккер. Я муж дочери Линн Томпсон.
– Ее дочери?
– Эллисон. Эллисон Томпсон.
Лицо Тары Уитни просияло.
– Элли-киса! О боже! – Она рассмеялась, при-крыв рот рукой. – Сто лет ее не видела! Она с ва-ми приехала?
Мне показалось, что шершень пытается вырваться из моего горла. Я кашлянул в кулак и сказал:
– Эллисон покинула нас в прошлом декабре.
Все еще улыбаясь и качая головой, Тара Уитни спросила:
– Что это значит?
– Она умерла.
Улыбка исчезла с ее лица, и она подняла руки, сложив их на груди. Одну руку она поднесла ко рту, и я услышал, как ее скромное золотое обручальное кольцо звякнуло о передний зуб.
В темном небе прогремел гром. Капля дождя упала мне на щеку.
– Мне так жаль, – сказала она, все еще прикрывая рот рукой. – Боже мой. Эллисон Томпсон.
Она покачала головой, и я чуть не согнулся под тяжестью ее пристального взгляда.
На землю обрушился ливень, и мы промокли за считанные секунды. Тара вскрикнула, а я натянул пальто на голову.
– Пойдемте, – сказала она, протягивая мне руку.
– Что?
– Пойдемте со мной.
Я взял ее за руку, и она повела меня через дорогу в сторону ее дома.
– Девочки были моими лучшими подругами, – сказала Тара Уитни, обрабатывая мазью мою рану.
Я сидел за кухонным столом с полотенцем на шее, которое она дала мне, чтобы вытереть волосы. Я слушал, как дождь барабанит по крыше и заливает окна, выходившие в заросший сорняками сад, где стояли гипсовые херувимы и большие пластмассовые подсолнухи. Мазь жгла, заставляя меня втягивать воздух сквозь зубы каждый раз, когда ватный тампон соприкасался с раной.
– Я выросла в этом доме. Он принадлежал моим родителям. Теперь мой папа во Флориде, а мама умерла. И мы с Эриком поселились здесь. Эрик – мой муж.
– Когда вы видели Эллисон в последний раз?
– До ее отъезда из Вудвайна. Мы были подростками. Я на два года ее старше.
Она отклеила защитную пленку от пластыря и откинула назад мои влажные волосы. Высунув язык, Тара приложила пластырь к порезу.
– Ой, – воскликнул я и дернул ногой.
– Не будьте неженкой. – Она обхватила ладонями мое лицо с обеих сторон и пристально посмотрела мне в глаза. – Все будет хорошо. Похоже, обойдется без швов. Возможно.
– Спасибо.
– Не за что. – Тара обошла кухонный стол с другой стороны, достала из шкафчика две кружки и спросила: – Она болела? – Когда я не ответил, она сказала. – Все в порядке. Не хочу показаться навязчивой. Простите.
Разряд молнии на мгновение осветил окна.
– Какой-то парень устроил стрельбу в торговом центре незадолго до Рождества. Свидетели сказали, что Эллисон пыталась ему помешать.
Тара прислонилась к холодильнику. Она снова прикрыла рот рукой. Ее глаза были огромными, как два прожектора, и смотрели прямо на меня.
– Простите, – сказал я. – Не самая приятная история. Не хочу вдаваться в детали.
– Просто не верится.
Я слабо улыбнулся ей с другого конца неосвещенной кухни. Теперь в моей груди появилась боль, острая, как от ножевого ранения.
– Спорю, те свидетели не солгали. В этом вся Эллисон. Она бы обязательно попыталась остановить убийцу.
– Что стало причиной пожара в доме через дорогу? – спросил я. Мне отчаянно хотелось сменить тему, но еще мной двигало любопытство. Увидев следы пожара, я начал подозревать, что ты приложила к нему руку, Эллисон. Мне жаль это говорить, но в последнее время все изменилось, и я уже не знал, кем ты была на самом деле.
– Если честно, я не знаю. Это произошло несколько лет назад. Помню, как я наблюдала за заревом над верхушками деревьев. Была ночь, но все небо осветилось. Чтобы его потушить, приехали пожарные машины из трех городов. Дом уже было не спасти, но они боялись, что огонь может перекинуться на лес. Дело было летом, в разгар засухи. В это время деревья здесь горят как спички.
– Эллисон еще жила здесь, когда это произошло?
– Нет, она уехала из Вудвайна за несколько лет до пожара, когда ей исполнилось восемнадцать.
– Линн Томпсон была дома?
– Да. Помню, как она сидела в карете скорой помощи, укутанная одеялом. Ей повезло, что она не погибла.
– Она
– Линн теперь живет в Бомонте, соседнем городе. Я – ее агент по недвижимости, поэтому поддерживаю с ней связь.
– Эллисон сказала мне, что ее мать мертва.
– Ох, – отреагировала Тара. Кофеварка заурчала, и женщина, казалось, была рада, что ее прервали. Она налила кофе в кружки. – Молока?
– Предпочитаю черный.
Она поставила обе кружки на стол. Снаружи продолжала бушевать гроза.
– Гроза скоро кончится, – сказала Тара, бросив взгляд в окно, и села за стол. – Здешние грозы бывают внезапными и яростными, но они длятся недолго. Словно небольшие взрывы.
– Вас не очень шокировало то, что Эллисон сказала мне о своей матери.
Она скорчила гримасу, дающую понять, что это не ее дело, и спряталась за своей кружкой с кофе.
– Наверное, у Эллисон были очень плохие отношения с матерью, – сказал я, наблюдая за тем, как дождь стучит по оконным стеклам.
– С Линн всегда было тяжело. С годами она стала мягче, но она никогда не была настоящей матерью девочкам. А потом случилось это… – Она обхватила кружку двумя руками, поднесла к губам, но пить не стала. Перед ее лицом поднялась завеса пара. – Думаю, вам известно о Кэрол, сестре Эллисон? О том, что с ней произошло?
– Знаю, что ее убили. Знаю, что тогдашний сожитель ее матери, Джеймс де Кампо, был главным подозреваемым.
– Он был настоящим тираном, – сказала Тара. – Не знаю, он ли убил Кэрол или нет – мой муж считает, что это сделал де Кампо, – но он был тот еще тип. Мы с Эллисон сблизились, когда тот парень к ним переехал. До этого я дружила в основном с Кэрол, мы были ровесницами, но после того, как Джимми поселился в доме через дорогу, Эллисон старалась проводить там как можно меньше времени. Она часто у нас ночевала. Я относилась к ней, как к младшей сестре.
– А Кэрол? Она тоже часто бывала у вас?
Тара поставила кружку с кофе на стол.
– Кэрол к тому времени уже изменилась. В год ее смерти мы уже не были так близки, как в детстве. Такое иногда случается, но в ее случае это было очень грустно.
– Почему?
– Потому что она стала жертвой. Тогда я этого не понимала, но именно это с ней произошло.
– Жертвой домогательств сожителя ее матери?
– Жертвой своей матери, – сказала Тара. – Но скорее, жертвой обстоятельств. Когда растешь в такой семье, то Белоснежкой не становишься, понимаете, о чем я?
– Линн была с ней жестока?
– Линн была ходячей катастрофой. Наркотики, алкоголь, все такое. И мужчины, которых она приводила домой, были еще хуже. У девочек не было шанса. – Она осмотрела меня с головы до ног. – Хотя у Эллисон он появился. Она смогла вырваться. И, если честно, я не думала, что Элли-киса выберет себе такого, как вы. Вы кто, адвокат?
Я рассмеялся, хотя мне казалось, что чувство юмора меня покинуло.
– В общем, она была сорванцом, – продолжала Тара, улыбаясь своим воспоминаниям и глядя в окно на дождь. – Вечно грязь под ногтями, нечесаные волосы. В Эллисон Томпсон не было ничего
– Вы бы ни за что ее не узнали, – сказал я, вынимая из кармана телефон. Я открыл галерею снимков и передал гаджет ей. – Не стесняйтесь, листайте.
– Господь Всемогущий, – сказала она, держа телефон всего в нескольких дюймах от лица. – Это правда она? Вы правы, я бы никогда ее не узнала. Она выглядит, как фотомодель. И черные волосы. Куда подевались ее золотые кудряшки?
– Понятия не имею. Когда мы познакомились, она была брюнеткой.
– На самом деле она блондинка, как ее сестра. У нее были красивые длинные светлые волосы. После смерти Кэрол она их обрезала. Сделала короткую стрижку, как у мальчика. Наверное, сама, ножницами в ванной.
– Да ладно? – сказал я, вспоминая слова Джеймса де Кампо, который сказал, что когда ты пришла к нему в первый раз, то была похожа на беспризорницу с помойки. Конечно, я уже видел тебя такой на фотографии в твоем школьном альбоме, но все равно не мог сопоставить это крошечное черно-белое изображение с женщиной, на которой женился.
– Она всегда шла своим путем, это точно, – сказала Тара.
Я пил кофе, пока Тара просматривала фотографии в моем телефоне. Дождь на улице начал стихать.
Спустя какое-то время она вернула мне телефон и встала со стула.
– Погодите секунду, – сказала она и скрылась в коридоре. Когда она вернулась через пару минут, в руках у нее была старая коробка из-под обуви. Несколько прядей волос выбились из ее конского хвоста и, словно паутинка, падали ей на лицо. За правым ухом у нее была вытатуирована звезда.
Тара придвинула свой стул к моему, затем поставила коробку из-под обуви на стол. Она открыла крышку, и я увидел, что внутри лежали фотографии. Они лежали там кучей, без какого-либо определенного порядка или хронологии, просто существовали и соприкасались друг с другом, как это делают воспоминания.
– Погодите, сейчас найду, – сказала Тара, перебирая фотоснимки в коробке. – Уверена, она где-то здесь. Думаю, она… Вот! Вот она.
Она протянула мне фотографию худенькой девочки, лет десяти-одиннадцати, с волосами, похожими на заплетенный в косички солнечный свет, и полуулыбкой на лице, которая могла бы сойти за ухмылку. Это была ты, Эллисон. Даже тогда в твоих глазах была тайна. Ты наклонила голову, как будто рассматривала свою тень, распростертую на тротуаре у твоих ног, но твой взгляд был прикован к объективу фотоаппарата.
Что-то сжалось у меня в груди. Я бросил фотографию обратно в коробку из-под обуви, а затем сделал глоток кофе, заставив себя отвести взгляд от фотографии и снова посмотреть на утихающую грозу. Крупные капли воды падали с карниза и сбегали извилистыми ручейками по оконным стеклам.
– Я хочу поговорить с Линн, – сказал я. – Нужно рассказать ей, что случилось с Эллисон. Не могли бы вы дать ее адрес?
Тара шумно вздохнула.
– Не уверена, что это хорошая идея.
Я посмотрел на нее.
– Что вы имеете в виду?
Тара покачала головой.
– Как я уже сказала, с ней не так легко общаться.
– Думаю, она должна знать, что ее дочь мертва.
– Для Линн Эллисон мертва уже много лет. Не уверена, что ваш рассказ что-то изменит. Не думаю, что ей есть до этого дело.
– Быть того не может, – настаивал я. – Она все еще ее мать и должна знать, что произошло.
Было еще кое-что, что я хотел у нее спросить – кое-что о доме и уничтожившем его пожаре, – но я не сказал этого вслух.
Тара взглянула на свои наручные часы. Кофеварка зашипела на кухонном столе.
– Подождите, пока я переодену рубашку, – сказала она, вставая со стула. – Я вас отвезу.
Это была двадцатиминутная поездка по зеленым фермерским угодьям, блестевшим после недавней грозы. В Бомонте сверкали металлические зернохранилища, бильярдные залы и заправочные станции, которые выглядели так же экстравагантно, как миниатюрные парки развлечений. Я возражал против того, чтобы Тара отвезла меня сюда, но она настояла.
– Если я ошибаюсь и у вас действительно сотрясение мозга, я не смогу спокойно жить, если вы съедете в кювет, – сказала она, надевая ярко-розовый дождевик из шкафа в прихожей и хватая сумочку. Я уступил.
По дороге в Бомонт мы не говорили ни о тебе, ни о твоей матери, ни о твоей сестре. Вместо этого Тара задавала вопросы обо мне – где я живу, чем зарабатываю на жизнь, есть ли у нас дети. Она изо всех сил старалась меня растормошить – и признаю, что она мне понравилась; она была очень милой, но я чувствовал себя так, словно в моей груди набирал силу торнадо.
По дороге я постоянно проверял свой мобильный, не пропустил ли я звонок Дениз Леншантен или ее ответ на мои текстовые сообщения. Но нет, я ничего не пропустил. Она так и не перезвонила мне… и этот факт вызвал во мне новую волну беспокойства. Я сказал Питеру Слоуну, что разговаривал с Дениз, так что он знал, что она рассказывает об этой встрече всем, кто готов слушать. Может быть, она и не смогла опознать лицо незнакомца, но она определенно могла описать машину. И что Слоун сказал мне, когда я назвал ему тип машины, на которой ездил убийца?
Господи Иисусе, как я мог быть так слеп? Неужели я нечаянно подставил Дениз Леншантен под прицел Слоуна? Возможно ли, что она не перезвонила мне потому, что Слоун приехал в Западную Виргинию и что-то с ней сделал? Мной овладела уверенность в том, что произошло что-то ужасное, мрачная, как раковая опухоль.
– Вы знали мужчину по имени Питер Слоун, который жил в Вудвайне? – спросил я у Тары. – Он был полицейским детективом, когда убили Кэрол.
– Слоун? – переспросила Тара, задумавшись. – Нет, это имя мне ни о чем не говорит. А что?
– Просто он мой знакомый, – ответил я и отвернулся к окну.
К тому времени, как мы подъехали к приземистому бетонному зданию с розовой неоновой вывеской над дверью, на которой было написано «Гриль», мои руки, лежавшие на коленях, дрожали и я покрылся липкой пленкой пота, отчего почувствовал себя существом, живущим под камнем на болоте.
Я признаю, что в моем мозгу возникла еще одна мысль и не давала мне покоя с тех пор, как я наткнулся на сгоревшие останки дома твоего детства. Все, что я узнал о тебе за это время, Эллисон, – о страданиях и горестях твоего детства, о расчетливой решимости, которую ты пронесла во взрослую жизнь, о том, как ты жестоко отомстила Джеймсу де Кампо на парковке того бара, – наводило на мысль, что ты была способна на все. Вообще на все что угодно. Даже сейчас мои запястья горели от воспоминания пластиковых стяжках, которыми ты связала их, когда мы занимались любовью, что тогда казалось странным и не похожим на тебя, но не пугало. Но теперь все приобрело новый смысл. Новая ты, Эллисон. Насколько бездонным был колодец в твоей душе? Дом твоего детства сгорел дотла по странной случайности или ты под покровом тьмы вернулась в Вудвайн, одержимая желанием наказать свою мать за то, что она была таким никудышным родителем? Мать, которая позволила такому чудовищу, как Джеймс де Кампо, проскользнуть через волнолом твоей невинности? Мать, которая не смогла предотвратить смерть твоей сестры? Я почти могу представить, как огонь отражался в твоих глазах, когда ты смотрела, как сгорает твой дом…
Мы вышли из машины и подошли к двери ресторана. Тара предложила, что она сначала поговорит с Линн, а я пока подожду у бара. Я согласился, хотя мои нервы больше всего на свете хотели поскорее покончить с этим.
Интерьер заведения был таким же, как и в любом другом захудалом сетевом ресторане, с китчевыми безделушками на стенах. Я подошел к бару и заказал воду со льдом, а Тара отправилась подготовить Линн ко встрече со мной. Я наблюдал, как она приближается к худощавой мускулистой женщине, одетой в черные брюки из лайкры, кроссовки и черную рубашку без рукавов. На ней был заляпанный бело-зеленый фартук, небрежно повязанный вокруг острых бедер. Пока они говорили, женщина смотрела мимо Тары через весь зал прямо на меня. Расстояние между нами было слишком велико, чтобы разглядеть какие-либо детали, за исключением бледного лица, обрамленного вьющимися прядями соломенных волос.
Заставив себя отвести взгляд, я отхлебнул воды со льдом и стал наблюдать, как мужчина в ветровке «Маунтин Дью» втаскивает тележку, нагруженную коробками с газировкой, в дверной проем за стойкой. Дверь закрылась, прежде чем он успел перекинуть колеса тележки через косяк. Он выругался, почесал свою лысеющую седую голову, затем развернул тележку задом наперед, чтобы открыть дверь ягодицами и потянуть ее на себя.
Когда я снова поднял глаза, то увидел, что твоя мать движется ко мне; на нее падал свет зеленых лампочек с потолка. Она вытирала руки полотенцем, которое потом сунула в передний карман фартука.
При виде ее лица меня пронзила грусть. Если стереть резкие черты и вечно нахмуренные брови, годы и душевную боль, цвет лица, этой женщиной могла бы быть ты, Эллисон. На самом деле, эта женщина была настолько бесспорно и безоговорочно твоей матерью, что казалось, будто природа задумала воспроизвести ее в тебе, чтобы выполнить какой-то священный и непостижимый договор.
– Тара говорит, что мы родственники, – сказала она, ее голос огрубел после многих лет курения. Она оперлась локтем о край стойки, направив тазовую кость в потолок. Кожа на ее правой руке была блестящей и розовой, туго натянутой из-за пересадки. Там, где здоровая плоть встречалась с обожженной, был заметный выступ, похожий на демаркационную линию между двумя враждующими странами. – Еще она говорит, что у вас плохие новости о моей дочери.
У меня пересохло во рту. Я набрался храбрости и начал:
– Меня зовут Аарон Деккер. Эллисон и я были…
– Что случилось с моей дочерью?
Тот шершень, злющий ублюдок, снова возник в моем горле. Я ответил:
– Она скончалась в прошлом декабре. Жаль, что приходится вам это сообщать. Мне очень жаль.
Между бровями Линн Томпсон появилась вертикальная морщинка. В остальном она осталась безучастной.
– Как? – спросила она.
– Она была… Произошла… Кто-то…
– Продолжайте, – сказала она, стукнув рукой по барной стойке. – Я вас слушаю.
Я прочистил горло и сказал:
– Ее убили. Застрелили. Один человек ее застрелил. В торговом центре рядом с нашим домом кто-то открыл огонь. Ее убили. Застрелили. Эллисон застрелили, – слова повалили из меня лавиной.
Морщинка между бровями твоей матери стала глубже, но выражение ее лица – легкое недовольство из-за того, что ее оторвали от работы по уборке грязной посуды со столов – не изменилось.
– Что-то еще? – спросила она.
Я уставился на нее.
– Мне нужно возвращаться к работе.
– Подождите, – попросил я, изо всех сил пытаясь обрести дар речи и выстроить свои мысли в некое подобие связности. – Эллисон сказала мне, что вы умерли.
– Так и было. А она умерла для меня.
– Как это произошло? Она же ваша дочь.
Она наклонилась ко мне так близко, что я почувствовал запах сигарет в ее дыхании. Низким голосом она пробурчала:
– Что вы о себе возомнили, черт вас побери?
Этот вопрос поставил меня в тупик. Я ничего не мог сказать ей в ответ и только смотрел в глаза, которые были так похожи на твои, за исключением того, что они были полны кипящей огненной лавы страданий.
– Мне жаль, – смог выдавить я. Те же слова, которые все вокруг говорили мне после твоей смерти, Эллисон, и я не мог придумать ничего лучше, чтобы сказать их твоей матери.
– Уверена, она наговорила вам обо мне всякой дряни, – сказала Линн. – Но я скажу вам кое-что. Моя жизнь не была легкой. Но я всего лишь человек. У меня были проблемы. Я много в чем облажалась и не горжусь этим. Черт, моя собственная мать была никчемной, откуда мне знать, как вести себя иначе? И теперь вы вываливаете на меня эти новости. Чего вы ожидали?
– Я просто подумал, что вы должны знать, что произошло.
– Ну да, что ж, миссия выполнена, – сказала она, выпрямившись.
Но она не ушла; вместо этого она стояла там, оценивая меня взглядом, рассматривая мою одеж-ду, мою прическу. Словно прицениваясь. На мгно-вение я подумал, что она может потребовать у меня денег или чего-то в этом роде.
Я набрал в легкие воздух и сказал:
– Можно у вас спросить о доме?
Линн нахмурилась.
– Что?
– О пожаре, – сказал я. – Что стало причиной пожара?
Из горла Линн Томпсон вырвалось что-то похожее на скрипучий смешок.
– Так вы еще и на страховую работаете? Мне сегодня повезло.
– Эллисон подожгла дом? Она вернулась сюда?
– С тех пор как Эллисон уехала, больше она не возвращалась. Ни разу.
– Тогда как начался пожар?
Ее глаза сузились.
– Вы правда хотите это знать?
– Мне нужно это знать. Мне нужно знать, как далеко она зашла.
Линн достала сигарету из-за уха.
– Вырубилась на диване с этой штукой в руке, – сказала она. – Такой ответ вас устроит?
Я почувствовал, как мое тело расслабляется. Ледяная рука, медленно сжимавшая мое сердце, теперь разжала хватку, и я снова смог дышать.
– Вы думали, что моя сбрендившая дочурка вернулась сюда, чтобы спалить дом? Со мной в придачу?
Я ничего не ответил.
– Думаю, я наговорилась на сегодня, – сказала Линн, засовывая сигарету за ухо. – Спасибо, рассмешили.
Я наблюдал, как она с важным видом идет обратно через зал. К тому времени, когда она подошла к следующему столику с посетителями, на ее лице сияла улыбка.
Ко мне подошла Тара, наблюдавшая за нашим разговором с дальнего конца барной стойки.
– Вы в порядке?
– Конечно. Черт. Лучше некуда.
– У вас дрожат руки.
– Уже несколько месяцев, – признался я.
Вернувшись в машину Тары, мы сидели на парковке у ресторана и передавали друг другу мою последнюю сигарету, как пара старшеклассников. Дождь пока не лил, но, судя по бурлящим черным тучам, ползущим к нам с востока, пройдет совсем немного времени, и мы попадем под новый ливень.
– Я вас предупреждала, – сказала Тара. Она сидела, откинувшись на водительском сиденье и слегка приоткрыв окно. На противоположной стороне улицы висели два рекламных щита: на одном был изображен мрачный лик Иисуса Христа, а другой рекламировал стриптиз-клуб. – У вас еще остались здесь дела?
– Нет.
– Значит, сегодня уедете?
– На шоссе неподалеку от города есть мотель. Возможно, переночую там и отправлюсь домой завтра утром.
Конечно, на самом деле я думал, что если не дождусь ответа от Дениз Леншантен к сегодняшнему вечеру, то завтра поеду в Западную Виргинию и попробую ее найти. А если не получится, то пойду в полицию и поделюсь подозрениями о Питере Слоуне.
– Где вы поужинаете?
– Я сейчас о еде даже думать не могу. Желудок шалит.
– Приходите к нам на ужин. Познакомитесь с Эриком. Он будет дома к пяти.
– Очень мило с вашей стороны, Тара, но я не хочу вас затруднять. Вы и так многое для меня сделали.
– Да ладно вам, – она повернулась ко мне и ударила кулаком в плечо.
– Ой.
– Послушайте, вы приехали неизвестно откуда и огорошили меня новостями о подруге детства. Меньшее, что вы можете сделать, это поужинать домашней едой в компании меня и моего мужа.
– Хорошо, – улыбнулся я, но мое лицо показалось мне старым, усталым и сделанным из мешковины. – Разве можно спорить с такими аргументами?
– Вот именно.
– Только больше меня не бейте.
Тара рассмеялась.
К тому времени, как мы подъехали к дому горчичного цвета на Кейн-роуд, дождь снова начал моросить, и дворники, скрипя, оставляли на стекле черные разводы. Я поблагодарил Тару за то, что она подвезла меня, и она сказала, что ужин будет ровно в пять тридцать. Я снова поблагодарил ее, на этот раз за гостеприимство.
Вернувшись в «Субэ», я некоторое время сидел за рулем, прокручивая в голове то, что сказала мне твоя мать. Я чувствовал вину за то, что думал, что ты способна на что-то настолько ужасное, как сжечь дотла свой дом вместе с матерью внутри, но я также почувствовал облегчение, осознав, что был неправ. И вот я, дурак, отчаянно пытался еще крепче вцепиться в это чуждое существо, которое отдалялось от меня все дальше и дальше. Без якоря, без привязи – дрейфовало и дрейфовало.
Мое зрение затуманилось. Я провел рукой по глазам, и пальцы стали влажными.
Я ехал обратно в город, планируя купить бутылку хорошего вина к ужину и, возможно, принять душ в номере мотеля, когда зазвонил мой сотовый. Я взглянул на экран и увидел, что это Питер Слоун. Я остановил машину на обочине и уставился на телефон, не зная, стоит ли мне отвечать на звонок. Будет ли слишком подозрительно, если я переключу его на голосовую почту?
Я снял трубку.
– У меня есть новости, – сказал Слоун. – Я связался с патологоанатомом, работавшим над делом Меган Поллок. Аарон, ее нашли с руками, связанными за спиной куском провода.
У меня пересохло во рту. Я смотрел через лобовое стекло «Субэ» вперед, где за деревьями на горизонте виднелись дымовые трубы заброшенного нефтеперерабатывающего завода.
– Вы меня слышали? – спросил Слоун.
– Да.
– Аарон, где вы сейчас?
– В Вудвайне, Питер, – ответил я, подозревая, что ему это и так известно. Следил ли он за мной? Это он проколол мне шину? Или я совершаю огромные логические скачки?
– Думаю, пришло время поделиться нашими наработками с полицией. Теперь у нас достаточно доказательств. Приезжайте сюда, и мы разложим все по полочкам. Я знаю, кому можно передать эту информацию. Они смогут собрать кусочки пазла воедино.
Я не сводил глаз с очертаний завода на фоне потемневшего неба.
– Не знаю, Питер. Я хочу еще кое-что проверить.
– Что проверить? Аарон, нам нужно поговорить. Возвращайтесь сюда. У меня остались друзья в полиции, которые могут помочь.
– Еще рано, – сказал я. – Дайте мне еще один день.
– Что еще вы собираетесь сделать, Аарон?
Я закрыл глаза. Боль в голове пульсировала.
– Просто хочу убедиться, что ничего не упустил из виду, – ответил я.
И тогда я понял, на что смотрю. Эти дымовые трубы, поднимающиеся над деревьями на горизонте. Я мысленно пересчитал их.
– Аарон, вы еще там?
– Послушайте, Питер, я буду на связи, но мне пора, – сказал я и положил трубку.
Моя сумка с материалами об убийствах лежала рядом со мной на пассажирском сиденье. Я открыл ее и рылся в ней, пока не нашел лист писчей бумаги. Я поднес его к ветровому стеклу и сравнил твой рисунок с шестью прямоугольниками и очертания дымовых труб нефтеперерабатывающего завода на горизонте. Расположение этих труб совпало с рисунком.
– Господи Иисусе, – пробормотал я.
Я вздрогнул, когда снова зазвонил мой мобильный телефон. Я экране высветилось имя Питера Слоуна. На этот раз я отклонил вызов и перевел его на голосовую почту.
К нефтеперерабатывающему заводу вела мощеная дорога, ее выцветшее на солнце покрытие было испещрено граффити. Неоново-розовыми, оранжевыми и лимонно-зелеными буквами на поверхности дороги были написаны призывы повернуть назад. На асфальте также были разбросаны фигурки из палочек – безликие поделки, чьи грубо сделанные тела казались непропорциональными. Я сбавил скорость, когда заметил что-то похожее на обнаженного человека, стоявшего на обочине дороги; подъехав ближе, я увидел, что это был манекен, привязанный к столбу, словно жуткое пугало. По мере того как я приближался к зданию завода, на обочинах дороги мне встретились еще несколько таких манекенов. На шее одного из них висел плакат с надписью «СДАВАЙСЯ, ДОРОТИ».
– Что это за место, черт возьми? – сказал я себе, перегибаясь через руль, чтобы получше разглядеть нефтеперерабатывающий завод, показав-шийся в поле зрения.
Действительно, он был похож на страну Оз, только разрушенную ядерной войной. Шесть массивных дымовых труб поднимались над прямоугольным бетонным зданием с двумя рядами мутных окон, затянутых проволочной сеткой. Стены были заставлены строительными лесами и стальными балками, но я все равно мог разглядеть граффити, украшавшие вход в здание. Наиболее заметной, словно приветственный баннер над парой больших металлических дверей, была фраза «ЗДЕСЬ ЦАРИТ БЕЗУМИЕ», написанная яркими полосами красной краски из баллончика.
Я остановил машину и заглушил двигатель. Отсюда я мог видеть, что металлические двери не были закрыты; между ними виднелась темная полоса, достаточно широкая, чтобы в нее мог протиснуться человек. Еще два манекена стояли на страже, по одному с каждой стороны от входа, словно пара швейцаров. На одном из них была фуражка кондуктора.
Я вышел из машины и осторожно пошел по разбитым плитам асфальта к зданию. Здесь в воздухе витал другой запах. Казалось, что неподалеку что-то горит. Если у газовых печей есть душа, то в этом месте обитали их призраки.
Когда я приблизился к дверям, запах только усилился. Я поднял глаза и осмотрел два ряда грязных окон, каждое из которых было закрыто проволочной сеткой. Сквозь сетку виднелись птичьи гнезда.
Я достал мобильный телефон и включил фонарик. Его слабый, толщиной с карандаш, луч просверлил дыру в столбе тьмы между двумя дверями. В моей голове другой Аарон зашевелился, словно его ткнули раскаленной добела кочергой.
– Тише, – приказал я и протиснулся в дверной проем.
Я обнаружил, что стою в конце длинного узкого коридора. Потолок был высоким, а под самыми стропилами виднелись прямоугольные окна, но их стекла были такими грязными, что внутрь почти не проникал дневной свет. Более того, слабого фонарика моего телефона хватало только на то, чтобы рассеять тьму на расстоянии не более трех футов от моего лица.
В помещении стоял ужасный запах. Я натянул майку на нос, пока шел по коридору. Впереди я различил смутные очертания открытой двери. Проходя под молочно-белым полотнищем света, льющимся из одного из высоких окон, я заметил что-то прикрепленное к стене слева от меня. Я подошел ближе и увидел куклу, ее матерчатое тельце почернело от плесени, а голова и конечности были из полой резины пепельного цвета. Она была подвешена на тонкой проволоке и прибита гвоздями к стене, как рамка для картины. Пройдя дальше по коридору, я наткнулся на вторую куклу, на этот раз подвешенную вверх ногами. У нее отсутствовали оба глаза, а из пустых глазниц сочилась черная жижа.
Когда я добрался до открытой двери в конце коридора, мои глаза немного привыкли к полумраку. Я вошел в нее и оказался в большом помещении, куда два ряда окон пропускали больше света. Я стал видеть еще лучше и засунул телефон в карман пальто.
В помещении было полно кукол.
Они окружали меня целыми стаями, свисали с проводов и веревок, привязанных к стропилам. Они были расставлены по углам в виде пирамид из ткани, пластика и резины. Пыльные стеклянные глаза смотрели на меня из каждого угла комнаты.
Все они были связаны между собой проволокой.
Центральным элементом этого кошмара наяву был другой манекен – или, скорее, амальгама частей манекена, собранных таким образом, что это существо напоминало паука, руки и ноги которого отходили от центрального туловища, удерживаемого на месте тугими жгутами электрических проводов. В каждой пластмассовой ладони оно сжимало по кукле, словно собиралось сожрать их. На его голове, неестественно повернутой на толстой короткой шее, не было лица. Существо было укутано в шаль из паутины, плотной, как саван мертвеца.
Оно стояло в центре комнаты во всем своем отвратительном многоногом великолепии. Все куклы повернулись к нему, словно в поклонении. На полу были нарисованы красные буквы, похожие на пауков, закручивающиеся в бесконечную спираль вокруг богоподобного манекена:
Газ-голова – смерть твоя
Я попятился назад, неспособный оторвать глаз от этого чудовищного зрелища. В моей голове раздался твой голос
Я уперся спиной в мягкую стену из кукол и обернулся как раз в тот момент, когда одна из них ожила и начала извиваться. Я направил на нее луч света, моя рука дрожала. Кукла выделялась на фоне остальных, одна резиновая рука поднималась вверх, словно в замедленном приветствии. Я с ужасом наблюдал, как ее голова запрокидывается назад, натягивая швы на шее, и буквально
Что-то темное и гладкое высунулось из дыры в теле куклы. У меня перехватило дыхание. Я хотел отвести луч фонарика, но был не в силах пошевелиться. Мне оставалось смотреть, как существо, извиваясь, отделилось от тела куклы и с громким стуком спрыгнуло на цементный пол.
Это оказалась крыса размером примерно с небольшую собаку. Я наблюдал, как она понюхала воздух, а затем убежала вдоль плинтуса вглубь помещения.
Я должен был почувствовать облегчение, но движения куклы и появление крысы только обострили мои чувства. Здесь со мной находилось что-то еще, неясное смещение реальности, которое решило воплотиться в
– Тогда давай выбираться отсюда к чертям собачьим, – ответил я и покинул это ужасное место.
Когда я приехал в половине шестого, на подъездной дорожке к дому Уитни стояла полицейская машина. Я припарковал «Субэ» на другой стороне улицы и уже собирался выходить, когда завибрировал телефон. Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я забеспокоился, что это снова может быть Питер Слоун. Но на дисплее высветились имя и номер Дениз Леншантен. Меня охватило чувство облегчения.
– Это он? Тот мужчина? – выпалила она, прежде чем я успел сказать «алло».
– Вы узнали его по фотографиям?
– Нет. Я же сказала, было слишком темно, и я не разглядела его как следует.
– Может, у вас есть
Пауза.
– Это
Я откинул голову на подголовник и потер глаза.
– В статье написано, что он коп в отставке. Значит, той ночью он не врал?
– Не знаю, – ответил я. – Уже не знаю.
– Что мне делать, Аарон?
– Будьте осторожны, – сказал я. – Всегда держите ухо востро.
– Вы меня пугаете.
Я вспомнил то ужасное чудовище, состоящее из конечностей манекенов, на заброшенном нефтеперерабатывающем заводе, множество кукол, карабкающихся по стенам, и дрожь пробежала по моему телу. И все же Дениз Леншантен была жива; Питер Слоун не задушил ее под покровом ночи. По крайней мере, пока.
– Аарон? – позвала она, и я понял, что молчу уже какое-то время.
– Слушайте, я не уверен, тот ли это мужчина или нет. Просто будьте осторожны, ладно?
– Да, хорошо. Вы тоже.
Я пообещал, что буду, и завершил звонок. У меня тряслись руки, и мне потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, прежде чем выйти из машины.
Дождь на время прекратился, но вечернее небо было заполнено агрессивными на вид грозовыми тучами, клубящимися в густых миазмах над верхушками деревьев. Я поднялся по ступенькам крыльца дома Уитни с бутылкой красного в руках.
Дверь открыл мужчина с детским лицом и короткой стрижкой. Я протянул ему руку для рукопожатия, но он схватил меня за запястье и потянул через порог. Прежде чем я понял, что он делает, он заключил меня в крепкие объятия, от которых бутылка врезалась мне в грудину.
Когда наши объятия закончились, он отстранил меня на расстояние вытянутой руки.
– Приятель, мне так жаль. Тара рассказала, что случилось с Эллисон. Не могу в это поверить.
– Спасибо, – выдавил я.
– Я Эрик.
– Аарон.
– Заходите.
Я последовал за ним по коридору на кухню. На сковороде на плите шипели котлеты, а Тара стояла у стола и резала помидоры. Она улыбнулась, когда подняла глаза и увидела меня.
– Надеюсь, вы любите бургеры с консервированной ветчиной? – спросила она.
– Она шутит, – сказал Эрик.
– Что бы это ни было, пахнет аппетитно, – я поставил бутылку на стол. – Очень мило с вашей стороны, что вы меня пригласили.
– Мы любили Эллисон, – сказал Эрик. Он подошел к холодильнику, достал две банки пива и вручил мне одну.
– Снаружи стоит полицейская машина, – заметил я. – Вы коп?
– Уже пять лет, – ответил Эрик. Он чокнулся со мной пивом и сделал глоток.
– Все еще не могу поверить, что я вышла замуж за чертова копа, – сказала Тара.
– Да уж, угораздило тебя, детка, – отозвался Эрик.
Тара показала мужу язык, потом перевела взгляд на бутылку вина.
– Скажите, где бокалы, и я налью вам, – предложил я.
– Ну нет, – вмешался Эрик. – Она мне обещала, что пить не будет.
– Я беременна, – сказала Тара, словно извиняясь за что-то. Она положила руку на свой все еще плоский живот.
– Никакого алкоголя. Никаких сигарет, – начал перечислять Эрик, загибая пальцы.
– Никаких суши, никакой колбасы, – нахмурившись, добавила Тара.
– Таков был уговор. И она придерживается его. Просто молодчина.
Тара встретилась со мной взглядом. И я вспомнил, что мы с ней курили после встречи с Линн Томпсон.
– Что ж, поздравляю вас обоих, – сказал я и поднял свой бокал.
Мы поужинали на маленькой застекленной веранде в задней части дома. Было прохладно, но постоянное дуновение ветра радовало и заставляло меня чувствовать себя бодрее.
Тара и Эрик немного рассказали о том, как росли в Вудвайне. Почти во всех их историях принимали участие ты и твоя сестра, но, к моему удивлению, я не чувствовал себя грустно или неловко, слушая их; это были светлые истории, и, хотя из-за них я скучал по тебе еще больше, они также каким-то странным образом успокаивали меня. Наверное, мне было приятно услышать, что в твоем детстве было и что-то хорошее.
Было ясно, что ни Тара, ни Эрик по-настоящему не любили этот город. Они воспринимали его как тупик, отдаленное место с плохой экологией на задворках общества.
– Почему вы не переедете? – спросил я.
– Черт, ну и куда мы поедем? Для того, чтобы собраться и переехать куда-нибудь, нужны деньги. Ее старики дважды заложили эту лачугу.
– Хотя в последнее время мы стали чаще задумываться об этом, из-за ребенка, – сказала Тара. – Начали откладывать деньги. Я получила лицензию агента по недвижимости прошлой осенью. Помните, я рассказывала вам, что я зарегистрированный агент по продаже собственности Линн Томпсон?
– Никто никогда не купит этот сгоревший дом, милая, – заметил Эрик.
– Дело не в доме, дурачок, а в земле. Кто-то купит участок и может построить хоть десять домов.
– Да неужели? – сказал Эрик, многозначительно кивая. За время ужина он прикончил ящик пива и только недавно открыл бутылку вина, которую я принес; сейчас он допивал уже второй бокал.
– В любом случае, я не хочу растить ребенка здесь.
– Ей снятся кошмары, – объяснил Эрик. Он посмотрел на жену, и на его мягком, круглом, покрасневшем от алкоголя лице отразилось сострадание. Он больше походил на пьяного херувима, чем на офицера полиции.
– Доктор сказал, что при беременности это совершенно нормально. Безумные сны.
– Ей снится, что монстр похитит малыша, – сказал Эрик, разорвав пальцами воздух между собой и женой.
– Правда? – спросил я.
– Все это абсолютно нормально, – повторила Тара.
– Кстати, говоря о кошмарах. Я сегодня был на заброшенном заводе. Зашел в здание.
К моему удивлению, Эрик рассмеялся. Нараспев, словно декламируя детский стишок, он произнес:
– Газ-голова – смерть твоя.
– Перестань! – вскрикнула Тара и ударила его по плечу.
– Точно, Газ-голова. Что это за место? – спросил я. – Оно похоже на какое-то странное святилище или что-то в этом роде.
– Наверное, так оно и есть, – сказал Эрик.
– Вовсе
– А как это тогда назвать?
– Кто принес туда всех этих кукол? – спросил я.
– Дети, – ответила Тара.
– Из города, – добавил Эрик.
– Ребята из города ходят туда? – переспросил я. Мне это казалось невероятным.
– Ну, сейчас уже не так часто. Но когда мы были детьми – постоянно. Я сам был там кучу раз.
– Курил там всякое, – прошептала Тара, сложив ладони рупором, и подмигнула мне.
– Я никогда не курил ничего такого, Ти.
– Врунишка. – Обращаясь ко мне, Тара добавила: – Он думает, что раз он теперь представитель закона, то не может признаться, что когда-нибудь совершал что-то противозаконное.
– Я никогда ничего не курил, Ти, – настаивал Эрик.
Тара пожала плечами.
– Как скажешь, малыш, – она изобразила, что закуривает.
– Погодите, – сказал я. – Зачем дети ходят туда? Мне показалось, что эти куклы своего рода… не знаю…
– Жертвоприношение, – глаза Тары расширились.
– Именно, – сказал я.
– Все дело в Газ-голове, – объяснил Эрик.
– Чушь собачья, – возразила Тара, зевая. – Эрик ведет себя как придурок.
– Нет, расскажите, что это за место, – попросил я.
– Это глупая страшилка, – сказал Эрик. – У каждого города есть свой монстр, которым пугают детей, верно?
– Наши родители не хотели, чтобы мы гуляли на территории нефтеперерабатывающего завода после того, как он закрылся, – объяснила Тара. – И говорили нам, что если мы туда пойдем, то Газ-голова отравит наши мозги, сведет нас с ума и сожрет нас изнутри.
– Его туловище сделано из дыма! Глаза похожи на лужи нефти! – нараспев сказал Эрик.
Тара продолжала:
– Вы же знаете, что Годзилла появилась из радиации и ядерных отходов или чего-то такого? А наш Газ-голова появился из старых газовых печей нефтеперерабатывающего завода.
– Нет, дурилка, – сказал Эрик. – Он не
– Он дым, а не печи, придурок, – поправила его Тара. – И хватит называть меня дурилкой.
– В любом случае, страшилка имела противоположный эффект, – сказал Эрик. – Когда говоришь ребенку что-то не делать, то что произойдет? Он сделает именно
– И кое-что покрепче, – вставила Тара, скорчив мужу рожицу.
Эрик проигнорировал ее замечание.
– Если серьезно, – сказал он, поставив бокал с вином на стол и подавшись вперед. Казалось, он протрезвел. – Куча народу заболело из-за этого завода, когда наши старики трудились там. Мы тогда были совсем маленькими и мало что помним, но слышали всякие истории.
– Как заболели?
– Головой, – сказала Тара.
– Рак мозга?
– Не, у них крыша поехала, – сказал Эрик. – Куча самоубийств и все такое. На какое-то время завод закрыли, но потом сказали, что с ним все в порядке и он не имеет никакого отношения к тем смертям.
– Брехня, – заметила Тара. – Не имеет отношения, как же.
– В любом случае, долго это не продлилось. «АстроОйл», материнская компания, столкнулась с исками. В итоге завод закрыли где-то через год после этих событий.
– Сколько человек покончили с собой? – спросил я.
– Кажется, около дюжины, – ответил Эрик и посмотрел на Тару, ожидая подтверждения.
– Может, и больше, – сказала Тара. – Точно не помню.
– Господи, – произнес я. – Огромное количество самоубийц для одной организации.
– Нет, нет, – замахал рукой Эрик. – Вы неправильно поняли. Самоубийцы не
– Что?
– Были и другие, уехавшие отсюда, – добавила Тара. – Они были не в себе, понимаете? У них развилась паранойя. В итоге они уехали, чтобы проветрить голову.
– Тогда люди впервые начали рассказывать о Газ-голове, – сказал Эрик. – Сначала так называли несчастных, покончивших с собой, словно это была какая-то болезнь. Типа: «Они тронулись головой из-за газа», но потом, когда все снова стало нормально…
– Настолько нормально, насколько здесь возможно, – добавила Тара.
– …и завод окончательно закрылся, люди стали говорить об этом как о монстре. Словно он был
– Мама говорила мне, что если я не доем овощи, то Газ-голова просочится в окно моей комнаты ночью и отравит мой мозг. Годами я представляла себе это жуткое белое облако газа, которое проникает в мою комнату, пока я сплю и заползает ко мне в ноздри, заполняя мою голову смогом. Это пугало меня до смерти.
– Зато ты ела овощи, – заметил Эрик.
– Так или иначе, дети начали приносить туда кукол в качестве подношения Газ-голове, – продолжала Тара. – Как сказал Эрик, это суеверие. Если предложить Газ-голове куклу вместо себя, то он оставит тебя в покое. Это продолжалось годами, но достигло пика после убийства Кэрол. И во все это верили не только маленькие дети. Я сама туда куклу отнесла, а тогда я училась в старших классах. Сперва кукол просто бросали у входа в здание. Но со временем люди стали заходить внутрь и оставлять их в том помещении.
– Видели манекенов? – спросил Эрик. – Какие-то подростки притащили их туда, повесили кукол и превратили это место в чертово святилище Газ-головы.
– Но больше туда никто не ходит, – сказала Тара. – И Эллисон никогда там не была. Она в это не верила. Распяла
– Я видел крест по дороге сюда, – вспомнил я.
– Та кукла висела там, пока Эллисон не уехала, – произнесла Тара. – Она забрала куклу с собой.
Я открыл рот, чтобы сказать, что мне это известно, что я нашел куклу в твоем сундуке и теперь она у меня, но в последний момент передумал. Это показалось мне слишком личным, чтобы делиться.
– Уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как убили Кэрол, а преступник еще не найден, – я посмотрел на Эрика. – В полицейском управлении кто-нибудь занимается этим делом?
– Поскольку новых улик нет, вряд ли мы узнаем что-то, что не знали тогда, – признал Эрик. – Но лично я думаю, что это сделал сожитель ее матери, как там его?
– Джеймс де Кампо, – подсказал я.
Эрик щелкнул пальцами и указал на меня:
– Бинго.
– Почему вы уверены, что это сделал именно он?
– Слушайте, тогда я этого парня не знал, ну, может, видел его в школьных коридорах. Он был старшим сторожем в школе Элк-Хед. Но она мне много чего про него рассказывала, – он показал пальцем на жену. – Тара насмотрелась на то уродство, которое происходило в доме через дорогу. Засранец напивался и распускал руки, избивал Линн Томпсон, и девочкам тоже доставалось. Копы постоянно к ним приезжали.
– Но это не делает его убийцей, – заметила Тара.
– Слушайте, – продолжал Эрик. – Когда служишь в полиции достаточно долго, то понимаешь, что самый логичный и простой ответ и является правильным. Кроме того, я читал дело. Тогда он был единственным подозреваемым. Алиби у него было аховое, и он поругался с Кэрол перед тем, как она сбежала. Потом он исчез на несколько часов, якобы чтобы напиться где-то в одиночестве.
– Вы были знакомы с детективом, который тогда вел это дело? – спросил я. – Его звали Питер Слоун.
– Узнал о нем только из дела. В 2004-м я учил-ся в школе и не особо общался с копами.
– Слоун ушел из управления в 2006 году, через два года после убийства Кэрол. В полиции нет документов, касающихся его ухода?
– Зависит от обстоятельств. Вы хотите найти этого Слоуна или что? Он не скажет вам об этом деле ничего такого, чего нет в интернете.
Мне не хотелось рассказывать этим людям о твоем фотоальбоме и о том, что в нем была фотография Слоуна. В любом случае, я не был на сто процентов уверен, что Слоун убил Кэрол. Его снимок в альбоме был лишь одним из сотен.
– Если это не де Кампо, то, возможно один из парней Кэрол, – предположил Эрик.
– Она с кем-то встречалась в то время?
Тара открыла рот, но ничего не сказала. Она взглянула на своего мужа, затем снова на меня. Я не мог истолковать выражение ее лица.
– Что? – спросил я.
– Она типа много с кем встречалась, – сказала Тара, мгновенно смутившись. – Реально
– Может, из ее парней кто-то выделялся? Например, уехал из Вудвайна вскоре после убийства?
– Мы тогда учились в выпускном классе. Половина наших одноклассников уехала, окончив школу. Почти все хотели свалить отсюда.
– Думаете, ее убил бойфренд? – спросил Эрик. Он поставил бокал с вином на стол и снова подался вперед. Казалось, мои слова его заинтересовали.
– Эллисон думала, что это мог сделать кто-то, с кем она ходила в школу. С кем все вы ходили в школу.
– У меня мурашки, – сказала Тара.
– Если это кто-то из наших одноклассников, то почему вы решили, что он уехал из Вудвайна сразу после убийства? Почему вы не думаете, что он задержался? Может, он все еще здесь.
– Потому что я думаю, что он убил другую девушку в Виргинии два года спустя, – ответил я. – И с тех пор продолжает переезжать с места на место.
Они оба уставились на меня – Тара с нескры-ваемым ужасом, Эрик с таким видом, словно только что услышал анекдот и никак не может понять, в чем его соль. Может, я сболтнул лишнего.
– Серийный убийца, – произнесла Тара, отодвигаясь от меня и обхватив себя руками, словно замерзнув.
– Похоже на то, – сказал я.
Эрик рассмеялся.
– Черт. Ладно. – Он посмотрел на Тару. – Он шутит, детка.
Потом обратился ко мне:
– Ведь так?
Я поразмыслил над вариантами. В конце концов сдался и сказал:
– Да. Это шутка. Простите. Отвратительная шутка.
– Черт возьми, – усмехнулся Эрик. – Можете такое себе представить?
– Ты не знал Кэрол так хорошо, как я, – обиженно сказала Тара. – В этом нет ничего смешного.
– Я не говорил, что это
– Я бы расслабилась, если бы ты позволил мне выпить немного вина.
– Тара…
– От одного глотка с малышом ничего не случится. Даже доктор так говорит.
В бокале Эрика как раз оставался примерно один глоток. Он передал его Таре, которая со смешанными чувствами изучала темно-красную лужицу на дне. Она посмотрела на меня поверх края бокала, и ее лицо внезапно озарилось улыбкой.
– Я тоже считаю, что от одного глотка ничего не случится, – согласился я. – Хотя я не врач.
– Видишь? – сказал Эрик. – Охотник на маньяков разрешил тебе выпить. – Он рассмеялся, потом повернулся ко мне: – Я шучу.
Я улыбнулся и кивнул. Я вдруг почувствовал сильную усталость. Более того, я не знал, что делать дальше, Эллисон. Увидев фотографию Питера Слоуна в твоем альбоме, я подумал, что нащупал что-то важное. Но что она означала на самом деле? Снимок Слоуна в школьном фотоальбоме не являлся неопровержимым доказательством. Это не признание и не анализ ДНК. Более того, мне становилось все сложнее видеть в пожилом мужчине с больным сердцем серийного убийцу, одновременно разъезжающего по восточному побережью и управляющего довольно успешным гриль-баром. Я был в растерянности, Эллисон. Я зашел так далеко только для того, чтобы подвести тебя.
Тара залпом допила остатки вина из бокала мужа, затем причмокнула губами и всем своим видом показала, какое оно вкусное. Я рассмеялся.
– Боже, – сказал Эрик, забирая у нее свой пустой бокал. – Не могу поверить, что ты его выпила. Ты так хорошо справлялась.
– Чего мне хочется по-настоящему, так это мороженого со взбитыми сливками, – мечтательно произнесла Тара.
– С маринованными огурчиками, да? – спросил Эрик.
– Мерзость, – она наморщила нос. – Хотя, может быть…
Я помог Эрику убрать со стола, пока Тара зажигала пропановый обогреватель на веранде. Ночь становилась холодной и темной; каждый раз, когда я выглядывал на улицу, мне казалось, что я смотрю в пустоту.
– Тодди Дженкинс, – сказал Эрик, пока мы носили тарелки и бокалы с веранды на кухню. – Помнишь его? Вылитый будущий маньяк.
– Фу, – отозвалась Тара, высунув язык.
– Кто такой Тодди Дженкинс? – спросил я.
– Увалень, с которым мы учились в старших классах, – ответил Эрик. – Его выгнали из школы за то, что он прятался в женском туалете. Через дыру в перегородке наблюдал за тем, как девчонки писают.
– Отличный парень, – сказал я.
– Он еще мочился в штаны, – добавила Тара. – Помнишь, Эрик?
– Только один раз, – сказал он, словно подобная однократная оплошность простительна для ученика старших классов.
– Ох, – воскликнула Тара, хлопнув в ладоши. – Еще Дональд Фриз!
Эрик рассмеялся. Он схватил салфетки со стола своей мускулистой безволосой рукой, поднял их над головой и уставился на них с похотливым блеском в глазах.
– Он прятался под трибунами и заглядывал девушкам под юбки.
– Как мило, – сказал я.
– Допивайте вино, Аарон, – сказал мне Эрик.
– Помогите мне, – попросил я и вылил остатки в свой и его бокалы. Когда он скрылся на кухне, Тара подбежала и сделала по большому глотку из обоих бокалов, потом поднесла палец к губам.
– Мой рот на замке, – заверил ее я. – Но у вас фиолетовые губы.
– Эй, – сказал Эрик, вернувшись на веранду. – Говоря о жутиках, помнишь того Гленна, забыл его фамилию? Все звали его Дружище Гленн?
– Боже, – сказала Тара, прикрывая свои фиолетовые губы рукой. – Точно жуткий тип.
– Он был всеобщим приятелем, но стоило ему вас застукать за чем-нибудь неподобающим – тушите свет, – объяснил Эрик. – Дружище Гленн. Тот еще ушлепок.
– Эрик, помнишь, как он застукал нас, когда мы тискались в машине твоего отца?
– Он застукивал нас за этим больше одного раза, Ти.
– Неправда, только раз.
– Ты ошибаешься.
– Вовсе
– Этот парень был тем еще типом, – продолжал Эрик, глядя на меня и не обращая внимания на слова жены. – Представьте, мне семнадцать, и я пытаюсь кое-чем заняться на заднем сиденье отцовского «Бьюика», и этот тупица подъезжает к нам, словно полицейский.
Я рассмеялся.
– Правда, этот парень был настоящим ушлепком, – добавил Эрик, беря бокал со стола. – Кстати, он, как и де Кампо, работал сторожем в школе. А еще у него была огромная уродливая тачка с полицейским прожектором на двери.
Я оторвал взгляд от своего бокала с вином, кровавая поверхность которого погружала меня в состояние полукататонии, и спросил:
– Что?
– Он по ночам разъезжал с выключенными фарами за школой, там, где подростки часто обжимаются, – продолжал Эрик. – И как только натыкался на какую-нибудь парочку, врубал фары и прожектор.
– Чилдресс, – сказала Тара, щелкнув пальцами. – Вот как его звали. Гленн Чилдресс.
– Вы сказали, он работал уборщиком в вашей школе? – спросил я.
Эрик кивнул.
– Он был мерзким, – сказала Тара. – Как-то поздно вечером я шла домой из магазина, и он притормозил прямо рядом со мной. Включил свой прожектор прямо мне в лицо. Я жутко перепугалась. Он предложил подвезти меня до дома, но я отказалась. В итоге он на меня разозлился и ехал за мной весь путь домой. Помню этот случай, как будто это было вчера. От одной мысли о нем у меня пробегают мурашки.
– В этом городе полно чудиков, – сказал мне Эрик. – Одна из причин, по которой мы хотим уехать.
– А что с ним потом стало? – спросил я. Несмотря на прохладу на крыльце, я вспотел.
– С дружищей Гленном? – Эрик пожал плечами. – Понятия не имею. Много лет его не видел.
– Может, до него добрался Газ-голова, – предположила Тара, обняв мужа.
– Может, он и есть Газ-голова, – сказал Эрик. Он подул жене в лицо, и она игриво укусила его за плечо.
Было без четверти девять, когда я вернулся в свою машину и направился по Кейн-роуд в сторону шоссе. Усталость, которую вызвало выпитое за ужином вино, сменилась постоянным стуком в голове. Доехав до моста через реку Элк-Хед, я съехал на обочину и включил освещение в салоне автомобиля. Моя сумка лежала в ногах пассажирского сидения; я бросил ее на сиденье, открыл и вытащил твой школьный фотоальбом. В конце был алфавитный указатель. Я водил пальцем по колонке, пока не нашел имя ЧИЛДРЕСС, ГЛЕНН.
Это была та самая страница, с которой на меня смотрела мрачная и хитрая гримаса Джеймса де Кампо. Де Кампо, старший сторож. Рядом с ним на фотографии был парень помоложе, лет двадцати пяти. В подписи под фотографией было указано, что это Гленн Чилдресс. В отличие от де Кампо, он не пытался изобразить улыбку. Его губы были так плотно сжаты, что линия рта напоминала проволоку. Маленькие глазки расставлены слишком широко, их взгляд направлен не прямо в камеру, а куда-то вдаль. Преждевременные залысины, непослушные черные волосы до плеч. На его рабочей рубашке была вышита фамилия.
У меня кровь застыла в жилах. Не потому, что я понял, что наконец-то вижу человека, который убил твою сестру и других девушек, а потому, что узнал его. Я встречался с ним раньше. Я разговаривал с ним. Я пожимал ему руку.
Я закрыл фотоальбом, сунул его обратно в сумку и выехал на дорогу. «Субэ» затрясся на неровном бетонном покрытии моста. Я не сводил глаз с непроглядной тьмы впереди, слишком напуганный и слишком уверенный, что увижу призраков, если загляну за край моста.
Выехав на шоссе, я проехал мимо мотеля, где останавливался прошлой ночью. На смену усталости пришла сосредоточенность, которая пронзила мое тело, как электрический ток. Я ехал обратно в Аннаполис четыре часа, остановившись только один раз, чтобы купить большую чашку кофе и заправить «Субэ».
Был уже второй час ночи, когда я свернул в Харбор-Виллидж. Я проехал по подъездной дорожке к нашему дому, вошел в дом и поднялся в спальню. Я дрожал от сочетания кофеина и недосыпа. Лампочка в нашей гардеробной то вспыхивала, то гасла, то вспыхивала, то гасла.
Я рухнул на нашу кровать и проспал около миллиона часов, пока в окна спальни не ворвался дневной свет. Я встал, принял душ, оделся и уже наполовину спустился по лестнице, но потом вернулся в нашу спальню. В гардеробной было темно; когда я щелкнул выключателем, ничего не произошло. Наверное, лампочка перегорела из-за мигания прошлой ночью.
В полутьме я опустился на колени, открыл твой сундук и отодвинул в сторону стопку твоих свитеров. Нащупал холодный металл револьвера на дне сундука, рядом с коробкой патронов. Я достал пистолет и патроны, ногой захлопнув крышку сундука. Затем остановился, снова открыл сундук и вынул твою безрукую куклу из пластикового пакета. Ее я тоже взял с собой.
В машине я сложил патроны и пистолет в спортивную сумку, в которую заранее упаковал одежду. Твою изуродованную куклу я положил рядом с собой на пассажирское сиденье. Затем я позвонил Питеру Слоуну. Он ответил после первого гудка. Я рассказал ему все, что знал – кто был этот человек и где он находился. Слоун слушал, а когда я закончил говорить, между нами повисло долгое молчание, пока мы оба переваривали все, что я сказал.
– Хорошо, послушайте меня, Аарон, – сказал Слоун. – Знаю, вы уверены, что нашли убийцу, но вы помните, что я вам сказал, когда вы были у меня? Что возможно, вы следуете логике Эллисон, а не идете по следам, оставленным убийцей, помните?
– Питер, это точно он.
– Выслушайте меня. Нет никаких улик, связывающих этого человека с убийствами.
– Машина с прожектором, – начал перечислять я. – Его снимок в школьном фотоальбоме моей жены. И история, которую Уитни рассказали мне в Вудвайне. Все сходится, Питер. Это он.
– Аарон,
– Я вас понимаю, Питер. Но нутром чую, что Эллисон была права. Я чувствую это.
– Тогда давайте отнесем ваши материалы в полицию. Я найду того, кто нас выслушает.
– Я уже пытался, Питер. Кроме того, вы сами сказали – нет никаких улик, связывающих этого человека с убийствами. Какой смысл обращаться в полицию?
– Они могут все проверить, выяснить, куда он ездил. Другими словами, провести настоящее расследование, используя средства, которые вам недоступны.
– А если они ничего не найдут? Если не смогут связать того человека с убийствами, потому что не найдут никаких улик? Что тогда, Питер? Он останется на свободе. И будет более осторожным.
– Больше ничего сделать нельзя, – сказал Слоун.
– Нет, можно, – возразил я.
Слоун шумно вздохнул.
– Аарон, о чем вы говорите?
– Я поеду туда и попробую поискать улики.
– Например? – спросил Слоун. – Какие улики вы хотите там найти?
– Машину, – ответил я.
– Даже если вы найдете машину, Аарон, это ничего не докажет, только подтвердит то, что нам уже известно. Мы
– Мы знаем, что такая машина была у него пятнадцать лет назад. Но если окажется, что она все еще у него есть, то это будет больше, чем просто совпадение, верно? Это уже что-то.
Мгновение тишины на другом конце провода.
– Если у него все еще есть эта машина, то это уже что-то. Может, это и не повод для выдачи ордера, но хоть что-то. Нам все равно придется привлечь полицию.
– Давайте я съезжу туда и посмотрю, что смогу найти. Нам нужны неопровержимые доказательства. Я должен это сделать, Питер. Я должен быть уверен.
– Берегите себя, Аарон. Будьте осторожны.
– Я буду на связи, – сказал я и положил трубку.
Я завел «Субэ», и из динамиков полилась твоя музыка. На этот раз, вместо того чтобы выключить ее, я прибавил громкость. Играла не легкомысленная музыка восьмидесятых: под песню «Strychnine»[163] группы The Sonics я выехал из Харбор-Виллидж, миновал торговый центр, где тебя убили, и выехал на шоссе со скоростью почти девяносто миль в час.
Мотель «Валентайн» сиял на фоне темнеющего неба, как освещенный вагон поезда. Неоновая вывеска «Свободные номера» мерцала в надвигающейся темноте над деревьями, розовые блики отражались в лужах, расположение которых словно подчинялось какому-то стратегическому плану. Когда я подъезжал к склону горы, на окружающий пейзаж опустились сумерки, красные, оранжевые, желтые и фиолетовые полосы собирались на западном горизонте и сияли сквозь лес; солнечный свет быстро исчез с неба, и я ощутил холодные объятия вечера, пробирающие до мозга костей.
Я свернул на парковку мотеля, под шинами захрустел гравий. Стоянка была пуста, других машин не было видно. Под вывеской мотеля из зеркальных окон лобби лился тусклый молочный свет, который рассеивался в вечерних сумерках. Окна были слегка вогнутыми, что делало лобби похожим на большой аквариум. Из своей машины я мог разглядеть обшитые деревянными панелями стены, рыбацкие трофеи и фотографии за стойкой регистрации. Внутри я никого не увидел.
Во всех двенадцати номерах мотеля, расположенных по всей длине парковки, было темно. Их окна выглядели как порталы в другие измерения.
Я припарковался на стоянке, заглушил машину, дал двигателю остыть.
Другой Аарон посмотрел на меня с пассажирского сидения, держа на коленях твою изуродованную куклу.
– Что? – спросил я.
Я глубоко вздохнул и вышел из машины. Холодный горный воздух обжег мне лицо. Я пересек парковку, направляясь в лобби мотеля; казалось, что суставы моих костей были связаны сложной, хотя и ненадежной системой из оборванных проводов, ершиков для чистки труб и растянутых резинок. Другой Аарон не отставал от меня, но от его мудрых советов и самодовольной уверенности не осталось и следа; я бесцеремонно швырнул его в пучину нелогичности, где он изо всех сил старался удержаться на плаву.
Усилием воли я выбросил другого Аарона из головы. Сейчас было не время предаваться сомнениям.
В лобби мотеля было тепло и пахло лавандой и сосной. За стойкой регистрации никого не было, никого не было и в маленькой темной нише, где перед темным экраном телевизора стояли два стула с плетеными спинками. На розовом ковре виднелись свежие следы от пылесоса. Я окинул взглядом стену с фотографиями за письменным столом, рыбацкие трофеи, аптечку первой помощи, прикрученную к стене, и маленькую бархатную доску на письменном столе с прикрепленными к ней рядами разноцветных мушек – все это я видел раньше, когда был здесь совсем по другому поводу. Можно сказать, Эллисон, тогда я был совершенно другим мужчиной. А ты – совершенно другой женщиной. Во всяком случае, в моих глазах.
На прилавке был зуммер, похожий на дверной звонок, прикрепленный к деревянной доске. Я нажал на него, за стеной послышалось приглушенное жужжание, и я подумал о револьвере, спрятанном в моей спортивной сумке, которую я оставил в машине.
Из полумрака, за двумя плетеными стульями и черным телевизором, возник не Гленн Чилдресс. Это была его жена. Угловатая, тонкая, как проволока, женщина с темно-русыми волосами и в одежде, которая казалась сшитой вручную и плохо на ней сидела. У нее был любопытный, озадаченный взгляд совы, только в нем не было ничего хищного. Именно она зарегистрировала тебя, когда ты приезжала сюда прошлой осенью, Эллисон. Женщина, которая говорила со мной о тебе, когда я впервые приехал сюда. Но если она и узнала меня сейчас, то не подала виду.
Я попросил номер. Когда она узнала, что я не бронировал его заранее, ее бледное лицо помрачнело.
– Надеюсь, вы не рыбачить сюда приехали, – сказала она, щелкая клавишами. – Департамент природных ресурсов ввел двухнедельный запрет на вылов рыбы.
– Не повезло.
– Можете сходить в поход на байдарке, – она кивнула на стойку с брошюрами, стоявшую у стены рядом с зеркальными окнами. – Организованные туры стартуют от устья реки ровно в семь. За пятьдесят долларов вы получите однодневную экскурсию и ланч. Только предупреждаю, ничего особенного – сэндвичи с джемом и арахисовым маслом.
– Я не против джема и арахисового масла.
– Сэндвичи размокают на реке.
Скрип половицы снова привлек мое внимание к неосвещенной нише в задней части помещения. Я подождал, не появится ли в темном дверном проеме Гленн Чилдресс.
– Кредитную карту и удостоверение личности, – сказала жена Чилдресса.
Я достал из бумажника свою карточку Visa и водительские права и протянул ей. Она вставила карточку в автомат, а я снова уставился в нишу. В этот момент что-то заставило волосы у меня на затылке встать дыбом. Я оглянулся через правое плечо и увидел бледное лицо другого Аарона, отражавшееся в темном окне за моей спиной.
Автомат для считывания кредитных карт издал звуковой сигнал. Жена Чилдресса вернула мне мою карточку и водительские права, и я убрал их обратно в бумажник. Подняв глаза, я увидел, что она изучает рану на моей голове. Я снял повязку и, насколько мог, растрепал волосы, но вокруг шишки появился синяк, из-за чего казалось, что у меня на лбу грязь.
Она протянула мне латунный ключ на пластиковом брелоке с названием мотеля и сказала:
– Четвертый номер.
Это был тот же номер, в котором мы останавливались в наши предыдущие визиты сюда.
Я поблагодарил ее, пожелал приятного вечера и вышел обратно в сгущающуюся темноту.
Душная коробка-комната. Обои с зелеными и коричневыми рыбками, двуспальная кровать, застеленная покрывалом цвета жженой амбры, призраки сигарет на потертом бежевом ковре. И все это под большим пятном в форме штата Техас на потолке.
В дальнем конце комнаты стоял круглый карточный стол, вокруг которого, словно жалкие заговорщики, стояли два разномастных деревянных стула. Дверь в ванную была приоткрыта, за ней виднелся вертикальный черный провал, похожий на вход в заброшенную шахту или на старый нефтеперерабатывающий завод в Вудвайне. С потолка на меня уставился циклопический красный глаз детектора дыма.
Все это было похоже на театральные декорации. Я включил бесполезную маленькую лампу у кровати, свет в ванной, одинокую лампочку над грязной душевой кабинкой, которая полыхала зловещим красноватым светом. Я искал трещины в фундаменте мира, молнию на спине костюма резинового монстра. Я заглянул под кровать и выдвинул все ящики комода. Кусок обоев отклеился от стены; я зажал его между большим и указательным пальцами и дернул несколько раз, пока не увидел под ним липкий бесцветный гипсокартон. Ожидал ли я найти там какое-нибудь спрятанное послание? Если разрезать ковер посередине и отогнуть обе половинки, как при вскрытии, найду ли я потайной ход в другой мир, в мир, где реальность последних нескольких месяцев разбавлена альтернативным состоянием бытия?
Я задернул шторы, поставил твою жуткую безрукую куклу на прикроватную тумбочку, затем сел на край кровати и открыл спортивную сумку. В мои трусы-боксеры был завернут револьвер. Я взял его и положил на бедро. Нереальность происходящего захлестнула меня. Я посмотрел на оружие. В центре моего сознания были детские качели, на одном конце – другой Аарон, на другом – я. Мы не поднимались и не опускались, а оба сохраняли идеальное равновесие, в то время как сильный ветер постепенно набирал силу и превращался в торнадо вокруг нас.
Я открыл барабан и зарядил каждый патронник. Это было пугающе просто. Как говорится, это смог бы сделать даже ребенок. Я думал о тебе, когда заряжал револьвер, и о человеке, который отнял у тебя жизнь. Стрелял ли уже Роберт Волс, твой убийца, из пистолета своего отца, прежде чем в конце концов решился выстрелить в тебя? Ездил ли с семьей на охоту, когда был маленьким, занимался ли стендовой стрельбой или стрелял из дробовика по консервным банкам на местной свалке? Или этот гаденыш проснулся тем утром с одной конкретной целью, прожигающей дыру в его больном сером веществе, и одна мысль зудела в его мозгу, выбивала из колеи, и он, потный и встревоженный, впервые подумал
Когда все шесть патронов оказались в барабане, я защелкнул его. Заряженный, пистолет стал тяжелее. С осторожностью ученого, работающего с плутонием, я завернул пистолет в трусы, а затем аккуратно убрал его обратно в спортивную сумку. Оставшиеся патроны я спрятал под одеждой.
Потом я достал из сумки папку с материалами об убийствах, открыл ее и разложил все файлы на маленьком круглом столике, который был втиснут между кроватью и стеной в дальнем конце комнаты. Каждая девушка улыбалась мне, когда я клал ее фотографию на шаткий деревянный столик. Марго Идельсон, убитая в 2006 году. Если бы она была жива, ей сейчас было бы около тридцати лет. Шелби Дэвенпорт, убитая в 2008 году в соседнем Бишопе, Северная Каролина. В октябре ты расследовала здесь не убийство Дэвенпорт; к тому времени ты уже поговорила с Дениз Леншантен и из ее рассказа поняла личность убийцы. Ты приехала сюда, чтобы покончить с этим. Именно поэтому купила пистолет. Ты приехала сюда, чтобы убить Гленна Чилдресса. Единственная проблема заключалась в том, что его не оказалось на месте. Тебя зарегистрировала его жена. Ты пробыла здесь два дня в надежде, что он появится, и придумала какую-то дурацкую историю о неисправности машины, чтобы не вызвать подозрений. Но Чилдресс так и не появился. А через два дня тебе пришлось уехать. Пришлось вернуться ко мне домой, чтобы я тоже ничего не заподозрил.
После убийства Шелби Дэвенпорт примерно два года ничего не происходило, по крайней мере, в твоих заметках про этот период ничего не было. Но затем, в 2011 году, Лорен Честейн, к своему несчастью, повстречалась с Чилдрессом в Нью-Джерси, и через пару недель ее тело было обнаружено на заболоченном, заросшем рогозом берегу реки Делавэр. Потом последовала еще одна пауза в убийствах, пока в 2013 году запутавшийся в ветвях упавшего дерева труп Меган Поллок не был найден в Уайтхолле, штат Делавэр. Перенесемся в 2016 год, и вот Габриэль Колсон-Хоу, мертвая, посиневшая и раздувшаяся, лежит под мостом Гарри Найса в Ньюбурге, штат Мэриленд. Убийца душил ее с такой силой, что свернул шею. Два года спустя пути Холли Ренфроу пересеклась с Чилдрессом, и после их встречи девушка упала в реку Потомак со связанными за спиной запястьями и утонула.
Я услышал, как в моей голове заскрипели качели. Сторона другого Аарона постепенно приближалась к земле. Он пытался сформулировать вопрос.
– Я тоже это чувствую, – сказал я, снова приведя качели в равновесие. – Эти девушки жили в разных местах. Как он их находил?
Я постоянно возвращался к этому вопросу, он не давал мне покоя. Неужели Чилдресс просто путешествовал по восточному побережью, изъездил его вдоль и поперек, от штата к штату, в поисках девочек-подростков, похожих на твою сестру Кэрол? Неужели все его жертвы были случайными? Или он находил в социальных сетях девушек желаемой внешности и целенаправленно ехал за ними?
Качели заскрипели.
За мотелем, частично скрытый деревьями, стоял двухсекционный сборный дом, в котором, предположительно, жили Гленн Чилдресс и его жена. С задней стороны мотеля к ролику, прикрепленному к одному из углов дома, тянулась бельевая веревка, на которой висело несколько простых белых банных полотенец. Сейчас, в серо-голубом вечернем свете, они казались парящимипризраками.
Я курил, стоя на поляне между мотелем и домом. Плющ карабкался по стенам, пробирался по крыше, обвивался вокруг печной трубы, торчавшей из черепицы. Все окна были темными.
Меня интересовал не дом, а большой автомобиль, припаркованный рядом с ним и накрытый коричневым брезентовым чехлом.
Я в последний раз затянулся сигаретой, бросил окурок на землю и раздавил его каблуком ботинка. Потом быстро преодолел расстояние между мотелем и мобильным домом и понял, что вдоль западного горизонта еще достаточно светло, и если кто-то случайно выглянет из окна, то я буду как на ладони. Если бы кто-то прямо сейчас наблюдал за мной, то я бы и не заметил.
Подойдя ближе, я присел на корточки и направился к машине. В нескольких футах от нее земля стала другой. Что-то хрустнуло, я замер и посмотрел вниз. Земля была усеяна осколками стеклянных бутылок и глиняными черепками. У стены дома была навалена куча всякого хлама: сломанные садовые стулья, старый книжный шкаф и менее опознаваемые предметы, сваленные в шизофреническую кучу. Я как можно тише прокрался вокруг свалки и остановился, чтобы перевести дух и дать отдохнуть икроножным мышцам, только когда добрался до машины.
Пот заливал мой левый глаз. Я наклонился и приподнял край автомобильного чехла, открыв решетку радиатора, капот и ветровое стекло.
Это был старый «Тандерберд», ржавая рама отливала бело-голубым в лунном свете, а две передние шины были спущены.
Я снова услышал голос Питера Слоуна:
Не сбила ли ты меня с пути истинного, Эллисон? Не поддался ли я твоей иррациональной одержимости вместо того, чтобы следовать за уликами? Не было ли все это бессмысленным фарсом?
Я какое-то время сидел на корточках возле машины, и в голове у меня крутился миллион различных вариантов развития событий, вопросов, на которые нет ответов, и нелогичных предположений. Наконец, я снова накрыл машину чехлом. Под ботинками захрустели осколки стекла.
За домом черной волной вздымался лес. Я различил проселочную дорогу, которая исчезала среди деревьев, достаточно широкую, чтобы по ней мог проехать автомобиль. У входа на дорогу был деревянный знак:
ЛАГЕРЬ ЗАКРЫТ ДО СЛЕДУЮЩЕГО СЕЗОНА
ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН
Я направился к дороге, опустив голову и засунув руки в карманы бушлата. Я надеялся, что если кто-нибудь увидит меня, то примет за незадачливого туриста, вышедшего на вечернюю прогулку.
Некоторое время дорога шла через лес, пока не вывела меня на большую поляну. На деревянных помостах были сложены каяки, а среди деревьев виднелось несколько небольших бревенчатых домиков, темных и пустующих в межсезонье. Я уловил застарелый запах дыма от костра, напомнивший мне о детском страхе Тары Уитни, кото-рый в нее вселили рассказы о Газ-голове:
Я услышал журчание воды, поэтому пошел вдоль склона, пока не достиг берега мелкой речки, поверхность которой была подернута дымкой. Деревья на противоположном берегу образовывали непроницаемый покров, скрывая эту часть местности от дороги, идущей дальше по склону горы. У меня появилось ощущение полной изоляции, хотя я знал, что мотель и шоссе находятся менее чем в полумиле вниз по склону горы.
Я всмотрелся в пространство между деревьев справа от себя и увидел, что гравийная дорога уводит дальше в лес. Я пошел по ней, пока между стволов не начало вырисовываться какое-то строение – большой деревянный гараж с двустворчатой дверью. Табличка над входом гласила: «ОПАСНО – ВНУТРИ ЭЛЕКТРИЧЕСКОЕ ОБОРУДОВАНИЕ», а на одной из створок двери висел знак «НЕ ВХОДИТЬ». Здоровенная цепь была продета сквозь дверные ручки и удерживалась на месте висячим замком, таким древним и ржавым, что казалось, будто водолазы извлекли его с затонувшего корабля. На западной стороне здания было единственное окно, в покрытом коркой грязи стекле которого отражались отблески далекого заката. Я тыльной стороной ладони расчистил грязь и заглянул внутрь. Там было множество предметов, громоздкие очертания которых были неразличимы в полумраке. Однако я разглядел автомобиль, прикрытый куском синего брезента. Глядя на него, я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Внезапно у меня возникла непоколебимая уверенность, что под брезентом находится старый седан.
– Здравствуйте, – сказал мужской голос.
Я отпрянул от окна, как будто меня ударило электрическим током.
Гленн Чилдресс стоял примерно в двадцати футах от меня, крепкий брюнет с прической типа маллет и залысиной, обнажающей большой бледный лоб. На нем были джинсовая куртка и джинсы, настолько выцветшие, что казались практически белыми. В одной руке он держал большой фонарик, но было еще достаточно светло, поэтому он был выключен.
Увидев мой испуг, он добродушно рассмеялся.
– Не хотел вас пугать, – сказал он. – Хотя, по правде говоря, вы тоже меня слегка напугали. Не ожидал здесь кого-нибудь встретить.
– Я просто гулял, – соврал я.
– Что ж, я прекрасно понимаю притягательность здешних лесов, – улыбнулся Чилдресс. На груди у него была портупея. Когда он повернулся, чтобы набрать побольше воздуха в легкие, я увидел дуло винтовки, торчащее из-за его плеча. – Здесь легко дышится. Воздух чище только что выпавшего снега, как говорится. Единственная проблема – лагерь закрыт до следующего сезона. Мы откроемся только летом. – Он ткнул пальцем через плечо. – У дороги за мотелем стоит знак.
– Наверное, я его не заметил.
Он махнул рукой, все еще улыбаясь.
– Ничего страшного. Полагаю, вы тот парень, который заселился в четвертый номер этим вечером?
– Точно.
– Что ж, похоже, нам пора возвращаться. Темнеет, а после захода солнца здесь лучше не гулять.
Не дожидаясь ответа, Чилдресс повернулся и побрел обратно. Ночь уже пробиралась сквозь подлесок, и на небосводе начали проглядывать звезды. Я последовал за ним, не сводя взгляда с винтовки, висевшей у него за спиной. Только сейчас я заметил, что температура значительно понизилась и что на ближайшем дереве ухает сова. Я бросил взгляд через плечо на знак «ОПАСНО» над входом в гараж; его уже поглотила надвигающаяся ночь.
Чилдресс замедлил шаг, чтобы мы могли идти рядом. Теперь он наблюдал за мной, изучая мое лицо. Казалось, мышцы его челюсти напряглись.
– Скажите, мы знакомы?
– Я был здесь около месяца назад. Спрашивал о своей жене.
– Точно, – сказал Чилдресс, щелкнув пальцами. – Теперь вспомнил. Кажется, она умерла, верно?
– Да, умерла.
– Что ж, это просто… – Он покачал головой, его губы сжались. – Просто ужасно, правда, – из его рта вырвалось облачко пара. – А сейчас вы к нам по какому случаю?
– Оказывается, моя жена приезжала сюда навестить подругу по колледжу. Тогда я этого не понял. В общем, решил сообщить ей о смерти моей жены. Не хотел делать этого по телефону, но, видимо, лучше было сначала позвонить. Ее не оказалось дома, поэтому я здесь.
– Очень мило с вашей стороны. Как зовут вашу подругу? Может, я ее знаю.
– Джули Самтер, – сказал я первое имя, пришедшее ко мне в голову.
Чилдресс скорчил кислую мину.
– Не знаю такую. Она живет здесь, в Честере?
– В Бишопе, – сказал я. Это был ближайший к Честеру город, у подножия горы – там в 2008 го-ду была убита Шелби Девенпорт.
– Что ж, не могу сказать, что знаю всех в Бишопе. Надеюсь, она достойно воспримет эту новость. И надеюсь, что вы найдете покой.
– Спасибо. – Я перешагнул через тонкое брев-но. – Вы давно владеете этим местом?
– Несколько лет.
– А раньше чем занимались?
Чилдресс застыл. Я резко остановился рядом с ним, внезапно вспотев, несмотря на холодный вечерний воздух.
– Слышите? – спросил он. Он поднял палец, налитые кровью глаза осматривали верхушки деревьев. Я заметил щетину в нескольких местах на его квадратной челюсти. Видимо, он пропустил ее, когда брился. – Слышите этого сукиного сына?
Я прислушался, но ничего не услышал.
– Подержите, – сказал он и вручил мне фонарик. Он был тяжелым, как средневековая булава.
Именно тогда я действительно что-то услышал – где-то в верхних ветвях дерева послышался стук, похожий на пулеметную очередь.
Чилдресс вскинул ружье, уперев приклад в правое плечо, и направил дуло на верхушки деревьев. Перед тем как он нажал на спусковой крючок, я снова услышал звук –
– Чертов дятел, – проворчал Чилдресс, опустив винтовку. Вокруг его головы плыл ореол порохового дыма. – Дыры проделывает в стенах. Ничего, я до него доберусь.
Мы расстались у дороги: Чилдресс помахал мне рукой на прощание и направился в сторону дома, а я продолжил спускаться по склону холма к мотелю. Вдалеке прогремел гром.
Несмотря на холод, моя одежда промокла от пота. Я вошел в свою комнату и закрылся на хлипкую защелку. Этого было недостаточно, дверь можно было выбить с первой попытки. Я оглядел комнату, увидел стоявшие у стола стулья. Я подтащил один из них к двери и попытался подставить спинку стула под дверную ручку, как это делают в кино, но высота была неподходящей. Я оглядел комнату в поисках чего-нибудь еще. Но ничего не нашел. Я подумал, стоит ли мне вообще оставаться здесь на ночь. Может, лучше поискать другое место, более безопасное.
Я вышел на улицу и дошел до конца парковки, где среди густой листвы стояли два больших мусорных контейнера. Я все время оглядывался, ожидая увидеть черную, как дым, фигуру, приближающуюся ко мне из темноты, – Гленна Чилдресса, у которого из черепа клубится пар и горят красные глаза.
Здесь был стол для пикника, старый мангал на колесиках, несколько металлических бочек для мусора. Спасательные жилеты висели на колышках снаружи большого деревянного сарая, двойные двери которого были приоткрыты. Я заглянул в сарай и увидел полки с малярными принадлежностями, инструментами, промышленными чистящими средствами и бутылками с отбеливателем. В ящике с инструментами на полу лежал фонарик, такой же, как у Чилдресса. Я поднял его, нажал на кнопку, и луч белого света прорезал темноту. Я выключил фонарик и сунул под мышку.
К задней стене сарая было прислонено несколько тяжелых деревянных весел. Я взял одно из них и отнес к себе в номер, после чего подпер им ручку двери.
Ночь я провел в четвертом номере с выключенным светом и задернутыми шторами, оставив лишь вертикальную щель посередине, через которую можно было наблюдать за парковкой мотеля. Я отодвинул один из стульев от стола, придвинул его к окну и сидел там, глядя на начинающийся мелкий дождь. У меня на коленях лежал твой заряженный пистолет. Я не чувствовал себя в безопасности, если отвлекался от окна на продолжительное время. Я боялся, что Чилдресс не поверил в ту ложь, которую я наплел ему на территории лагеря, и придет за мной посреди ночи.
Усталость и страх уравновешивались отчаянным желанием
В черном прямоугольнике дверного проема ванной комнаты появился бледный призрак, его тело состояло из белого дыма, а глаза – две черные впадины, вращающиеся, как торнадо, в центре похожего на череп лица. Оно двигалось с невесомой текучестью, а когда наконец исчезло, то оставило после себя запах жженой резины.
Я сполз со стула, чувствуя себя амфибией, неспособной передвигаться по суше, и какое-то время бродил в бессознательной темноте. У меня разболелась голова, и я не помнил почему, пока не нащупал набухшую шишку, выступающую у меня на лбу. Какая-то часть меня задумалась, не было ли все, что произошло с тех пор, как кирпич упал мне на голову в Вудвайне, галлюцинацией, вызванной травмой. Я бесцельно бродил в темноте своего номера, когда в ванной зажегся свет.
Там, на крышке унитаза, сидела ты, подтянув бледные ноги к груди, обнаженное тело почти просвечивало в слабом свете лампы. Ты посмотрела на меня, и я с ужасом увидел, что твои глаза превратились в темные провалы, а вокруг линии роста волос появилась плесень. Тебя словно выкопали из земли.
Твой рот приоткрылся, и черная слюна закапала на керамическую плитку. Изо рта, ушей, ноздрей начал сочиться пар. Глаза, похожие на черные драгоценные камни, начали закипать и расплавляться в глазницах.
Я вскрикнул и упал со стула на пол. Именно тогда я понял, что это был сон. Я лежал, тяжело дыша, уставившись в темный потолок, в то время как сердце пыталось пробить в груди дыру.
Я нащупал свой сотовый телефон на прикроватной тумбочке и увидел, что уже без четверти пять. Сев, я понял, что дождь прекратился; мир за оконной шторой был черным и безжизненным, как на какой-нибудь далекой планете. Я сунул телефон в карман, затем положил пистолет на прикроватную тумбочку, натянул пальто, нахлобучил на голову вязаную шапку, схватил фонарик и выскользнул в ночь.
То, что вечером казалось не более чем десятиминутной прогулкой, теперь, под ледяным покровом темноты, стало вдвое длиннее. Я проскользнул мимо дома с черными как смоль окнами и струйкой дыма, вьющейся из трубы, и пошел по дороге к лагерю. Дождь привел за собой туман; он цеплялся за деревья и клубился передо мной, почти осязаемый. Я не решался включить фонарик, пока не прошел половину пути и не убедился, что из дома меня не видно. И даже тогда я вздрогнул, когда яркий луч света вырвался из лампы фонарика. Туман был таким густым, что свет отражался от него, создавая прямо передо мной светящуюся белую стену дыма. Я выключил фонарик и продолжил путь в темноте.
Как только я добрался до поляны, туман рассеялся. Я смог разглядеть угловатые очертания домиков по периметру поляны, а также стойку с каяками ближе к реке. Я быстро пересек поляну и нашел тропинку, которая вела к гаражу, расположенному в глубине леса.
Гараж возвышался в темноте, гофрированная металлическая крыша излучала яркий лазурный лунный свет. Я рысцой подбежал к единственному окну на западной стене здания, большой фонарик в кармане моего пальто бил меня по ребрам. Я достал его, прижал к грязному оконному стеклу и включил. Я надеялся, что хоть слабая струйка света проникнет сквозь грязь на окне и непроглядную тьму внутри гаража, но этого не произошло; сейчас я видел меньше, чем вечером.
Я засунул фонарик обратно в карман пальто и попытался поднять оконную раму. Подоконник был мокрым от дождя, деревянная рама – скользкой, и я никак не мог сдвинуть ее с места.
– К черту, – выругался я, снова доставая фонарик.
Я стащил с головы вязаную шапку, завернул в нее фонарь, а затем разбил им стекло. Шапка заглушила звук удара, осколки со звоном упали на пол гаража.
Я просунул руку внутрь, нажал на щеколду и рывком поднял окно. Когда я отдернул руку, острый осколок стекла впился мне в кожу, разодрав ее до крови. Поморщившись, я взглянул на рану и увидел, что она не глубокая, потом пролез через окно.
В какой-то момент снова начал моросить дождь, хотя в спешке я этого не замечал, пока не оказался в гараже; стук дождя по металлической крыше напоминал удары молотка по стальному барабану.
Я направил луч фонарика на кусок синего брезента. Он держался на эластичных шнурах, прикрепленных к шасси транспортного средства, находившегося под ним. Я начал развязывать веревки, брезент зашуршал, как что-то живое, а луч света от фонарика запрыгал по стенам.
Я схватил кусок брезента, откинул его назад…
…и увидел трактор с навесным плугом спереди.
Что-то, очень похожее на смех, чуть не вырвалось у меня из горла. Я отступил на пару шагов, позволив лучу фонарика задержаться на кузове. Дождь забарабанил по крыше с удвоенной силой.
– Сукин сын, – пробормотал я.
Я направил луч фонарика на оставшуюся часть гаража – инструменты, развешанные по доскам на стене, беспорядок на нескольких алюминиевых полках, гора старых шин, сельскохозяйственный инвентарь и рабочая одежда для любой погоды. На одной из полок лежало автомобильное снаряжение – несколько аккумуляторов, провода для прикуривания, помятое хромированное крыло, многочисленные фары, похожие на глаза слепца. На этой же полке стоял съемный прожектор, такой же, как обычно устанавливают на дверях полицейских машин. Луч фонарика отразился от его вогнутого рефлектора, и мне показалось, что прожектор включился.
Я сделал несколько осторожных шагов в его сторону, как будто эта штука излучала волны радиации и я не хотел подходить слишком близко. Неровное дыхание вырывалось из моих легких, заволакивая паром воздух перед лицом.
Что-то слегка коснулось моей правой щеки. Свет фонарика выхватил что-то черное и изогнутое. Сначала мне показалось, что это какая-то разновидность очень тонкой змеи. Но, подняв взгляд выше, я понял, что это такое…
С кронштейна на потолке свисали мотки электрического провода.
Когда я вышел из леса и направился обратно к мотелю, дождь лил как из ведра, неоново-розовое свечение вывески и освещенные окна лобби указывали мне путь, словно маяк. Из-за дождя обратный путь от гаража через территорию кемпинга оказался более рискованным, и я несколько раз падал, поскользнувшись на грязи. К тому времени, как я добрался до парковки мотеля «Валентайн», я весь перепачкался и промок до нитки.
Я пытался дозвониться до Питера Слоуна по сотовому, но в горах не было связи, и звонок не проходил. Я сделал последнюю попытку, стоя под вывеской мотеля и прижимая теплый телефон к уху. Ничего – никакой связи.
Я заглянул в тускло освещенное лобби мотеля сквозь стеклянные окна-аквариумы. Он был пуст, только на стойке стояла табличка с надписью «ЧТОБЫ ВЫЗВАТЬ ПЕРСОНАЛ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОЗВОНИТЕ». Рядом с ней был старый дисковый телефон.
Я прокрался внутрь. В лицо мне ударил теплый воздух. Подойдя к стойке, я был почти уверен, что телефон не работает, но, прижав трубку к уху, услышал гудок. Я набрал номер сотового Питера Слоуна. Тот ответил после второго гудка.
– Кто это?
– Питер, это Аарон.
– С чьего номера вы звоните?
– Со стационарного телефона мотеля. Здесь сотовая связь не ловит. – Я заметил две капли крови на стойке, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что это моя собственная кровь из раны на руке. – Питер, я не нашел машину, но видел прожектор и несколько мотков электрического провода. Он прячет их в гараже в лесу.
– Вы с ним говорили?
– Да, вечером. Он был…
– Уезжайте оттуда.
Я подумал, что неправильно его понял.
– Что?
– Уезжайте оттуда, Аарон. Вы меня убедили. Надо обратиться в полицию.
– Но мы все еще не можем связать его ни с одним из убийств, – я протянул руку к аптечке, висевшей на стене за стойкой, но потом замер. Одна из фотографий в рамке привлекла мое внимание.
– Аарон, – сказал Слоун. – Вы меня слышите?
– Охренеть, Питер, – выдохнул я в телефон. –
– Аар…
Свет погас, и телефон отключился. Снаружи небо прорезала молния, за ней последовал раскат грома.
Все еще прижимая трубку неработающего телефона к уху, я достал из кармана пальто фонарик, включил его и направил луч на коллаж из фотографий на стене за стойкой. Там были снимки мужчин и женщин с огромными гладкими рыбинами, словно сделанными из металла. Снимки людей в оранжевых спасательных жилетах, сплавляющихся на лодках по реке. Среди них особенно выделялась одна фотография. Возможно, я даже видел ее во время своего первого визита сюда, когда приехал, чтобы найти ответы на совсем другие вопросы. Фотография в рамке, которая при любых других обстоятельствах была бы совершенно невинной…
Это была фотография примерно двадцати девушек, стоящих перед одним из домиков на территории кемпинга за мотелем, каждая из них была одета в толстовку с надписью «МОЛОДЕЖНАЯ ЛИГА СВЯТОГО ФРАНЦИСКА», сделанную большими красными буквами. Холли Ренфроу была третьей девушкой слева.
Они все ездили в этот лагерь. Вот как он их находил.
Я смог вставить ключ в замочную скважину на двери своего номера только с третьей попытки, дождь хлестал меня по спине и прилипал к волосам. Оказавшись внутри, я пошарил рукой по стене в поисках выключателя, на мгновение забыв, что электричество отключено. Потом подошел к окну и раздвинул шторы, впустив в комнату лунный свет.
Файлы с делами убитых девочек все еще были разбросаны по столу. Я поспешно собрал их в стопку, но в середине процесса случайно поднял глаза и увидел, что твоей безрукой куклы больше нет на ночном столике. Теперь она была прислонена к изголовью, и ее оставшийся глаз сиял в лунном свете. Весло, которым я забаррикадировал дверь, лежало поперек кровати.
Я посмотрел на прикроватную тумбочку и убедился, что револьвера там тоже больше нет.
Кто-то – или что-то – шевельнулось в темноте позади меня. Я обернулся и увидел фигуру, стоящую в дверях ванной. Фигура сделала шаг вперед, на нее упал резкий неоновый свет, после чего она обрела очертания.
Это был Гленн Чилдресс. И он направил твой револьвер мне в грудь.
Лицо Чилдресса ничего не выражало. На его высоком лбу блестели капельки пота, в каждой из которых отражался лунный свет, проникавший через окно. Бесцветные глаза пристально смотрели на меня из-под нависших бровей.
– Я знаю, кто вы, – сказал он тихим голосом. – Я поискал информацию о вас в интернете. Это было несложно.
Я промолчал.
– И о вашей жене тоже. Нашел множество статей о ней. С фотографиями. Признаю, с черными волосами я ее не сразу узнал. Но потом до меня дошло. Она очень похожа на свою сестру.
Твой фотоальбом лежал среди файлов на столе, открытый на странице, посвященной памяти твоей сестры. Чилдресс положил руку на ее фотографию. Он продолжал целиться в меня из пистолета.
– Думаете, вы все поняли, – продолжал он. – Но это не так. Вы видите во мне какого-то монстра. Какого-то отвратительного уродца, которого необходимо остановить. Но вы не видите то, что вижу
Ко мне вернулся дар речи, и я спросил:
– И что же вы видите?
Чилдресс погладил фотографию твоей сестры.
– Разврат, – ответил он. – Грязь. Загрязнение души. Невинные девушки. У них вся жизнь впереди, но в какой-то момент в них попадает яд. Они гниют.
Он взглянул на фотоальбом. Половина его тела была посеребрена лунным светом, другая половина скрывалась в тени.
– Я наблюдал за тем, как с ней это происходит. Она была первой. Мне оставалось только оплакивать ее прежнюю, пока кто-то не сказал мне, что нужно сделать.
– И кто это был?
Чилдресс перевел тяжелый взгляд на меня. Он постучал себя указательным пальцем по виску.
– Дружище Гленн, – ответил он. – Так меня называли школьники в Вудвайне. Но они не знали, что на самом деле это – человек в моей го-лове.
Он сделал шаг в мою сторону, и я попятился, пока не уперся спиной в стену.
– У каждого внутри есть два человека. Голос, шепот. Альтернативное сознание. Большинство людей не прислушиваются к этому голосу. Я сам сперва был таким. Когда я услышал его впервые, то не понимал, что он хочет мне сказать. Но потом я
Он захлопнул фотоальбом.
– Я спас ее, – сказал Чилдресс. – Вот чего вы не понимаете. Я не
– Вы их убивали.
– Я не давал им стать еще хуже.
– Вы выслеживали их. Притворялись полицейским, чтобы они сели с вами в машину.
– Они сами приходили ко
– Неправда, – сказал я ему. – Вы просто придумываете себе эти оправдания, чтобы продолжать то, что вы делаете. Девушка из Западной Виргинии. – Я кивнул на файл Холли Ренфроу, лежавший на самом верху стопки на столе. Чилдресс не сводил с меня глаз. – Она упала в реку до того, как вы смогли ее задушить. Вам не удалось убить девушку своими руками, поэтому вы попытались похитить женщину на обочине дороги. И ту женщину никто к вам не приводил. Просто она оказалась удобной целью, а вы были на взводе и хотели убивать.
В окне сверкнула молния. Я отшатнулся от ее яркого света, но Гленн Чилдресс остался неподвижен.
– Мне известно кое-что еще, – сказал Чилдресс. – Вы не поделились с полицией своими соображениями. В противном случае меня бы уже допрашивали в тюремной камере. Но вы, как и ваша идиотка-жена, решили пройти этот путь в одиночку. И вот куда вас это привело.
– Неправда, – сказал я.
Я услышал, как он взвел курок пистолета.
– Это не важно, – сказал он тихим голосом. Потом повторил:
Из ванной начал исходить тусклый красный свет. Он превратил Гленна Чилдресса в неуклюжий, невыразительный силуэт. Свечение усиливалось до тех пор, пока все в комнате не было залито ярко-красным светом.
Чилдресс наблюдал, как его тень вытягивается вдоль стены. Он обернулся и посмотрел через плечо на свет, льющийся из дверного проема ванной.
Я схватил весло, лежавшее поперек кровати, и замахнулся им, метя в голову Чилдресса, как раз в тот момент, когда он повернулся ко мне лицом. Я почувствовал, как тяжелое деревянное весло ударило его сбоку по черепу. Он издал сдавленный крик и упал, опрокинув стол на ковер. Раздался выстрел, прозвучавший в комнате как пушечный. Лежа на полу, Чилдресс поднял голову, и я увидел глубокую рану на его левой щеке, от виска до челюсти. Кровь – черная в таинственном красном свете, льющемся из ванной, – хлынула из раны и заполнила его левую глазницу.
Чилдресс отполз за перевернутый стол в угол комнаты. Я ошибочно подумал, что он пытается спрятаться, пока не увидел, что он нащупывает револьвер, который выпал у него из рук при падении и теперь лежал у плинтуса.
Я ударил его веслом во второй раз, теперь между лопаток, затем отшвырнул свое орудие в сторону и бросился к пистолету. Я схватил его обеими руками и развернулся лицом к Чилдрессу. Сердце бешено колотилось в груди.
Чилдресс поднял на меня глаза. Ему удалось сесть, прислонившись спиной к стене. Из глубокой раны на левой стороне лица шла кровь, заливая его джинсовую куртку.
Он хрипел, его грудь вздымалась. Он подтянул одну ногу, затем прислонился головой к стене, хватая ртом воздух. Я обхватил рукоять пистолета обеими руками и направил дуло на него.
Гленн Чилдресс поднял руку.
– Ладно, – простонал он. – Ладно.
Я наблюдал, как он дотронулся до раны на щеке. Его ладонь почернела и заблестела от крови. Он уставился на нее, и что-то похожее на смех сорвалось с его окровавленных губ.
Еще одна вспышка молнии, и я увидел на стене тень Чилдресса – многорукую и чудовищную, совсем как тот манекен на заброшенном нефтеперерабатывающем заводе в Вудвайне. Или мне так показалось.
Я направил пистолет ему в голову и нажал на спусковой крючок.
В ушах зазвенело, я опустил руку. Пистолет упал на ковер. Приторный и едкий запах порохового дыма ударил мне в нос. И еще один запах – горящего масла. Я наблюдал за тем, как из раны в черепе Чилдресса поднимается дым, клубясь, словно живой. Под потолком дым собрался в огромное облако, двигавшееся с тревожащей степенью осознанности. Я достал из кармана пальто фонарик и включил его. Облако дыма заколебалось в луче света, медленно вращаясь, как эпицентр бури. Струйка дыма отделилась от облака и медленно поползла по потолку в моем направлении; я следил за ее продвижением с помощью фонарика. Словно паутина, щупальце из дыма сползало с потолка, пока не распалось на части и не исчезло навсегда. Я направил луч на сгусток дыма прямо над развороченным черепом Чилдресса. Он извивался, клубился и пенился, будто клубок змей. Я светил фонариком и не знаю, сколько времени простоял там, пока он не растворился в воздухе.
В ванной что-то затрещало. Я перегнулся через порог и увидел, что красный свет исходит от инфракрасного обогревателя над душевой кабиной. Я уставился на него и наблюдал, как интенсивность света уменьшается, пока он не превратился в тлеющий розовый уголек.
Прежде чем я успел задуматься над тем, почему обогреватель работает, когда электричество в мотеле отключилось из-за грозы, в комнате зажегся свет.
Я вышел под дождь, чувствуя себя так, словно был сделан из бумаги. Сквозь далекие деревья пробивался рассвет, а луна, все еще частично окутанная туманом, висела прямо над головой. Холодный воздух обжигал мокрое от пота тело, а дождь приятно хлестал по лицу. Внутри моего черепа гремел марширующий оркестр.
У меня было твердое намерение направиться в вестибюль, чтобы позвонить в полицию, но я застыл на месте, когда на парковку завернула пара фар. Это был серебристый седан с прожектором на водительской двери. Я поднял руки над головой, слишком напуганный, чтобы задуматься над тем, кто мог вызвать полицию. Машина остановилась прямо передо мной. Водительская дверь открылась, и из нее вылез мужчина в кожаной куртке поверх ковбойской рубашки.
Это был Питер Слоун.
– Господи Иисусе, – воскликнул он и поспешил ко мне. Он положил руку мне на плечо, и я опустил руки. Я не замечал, как сильно дрожу, пока рука Слоуна не успокоила меня. – Что произошло, Аарон? Вы ранены?
– Чилдресс, – произнес я. Я смутно осознавал, что плыву как в тумане, не в силах привязать себя к реальности. – Он в четвертом номере. Он мертв.
Слоун сжал мое плечо и склонился ко мне.
– Что произошло, Аарон? Расскажите, что произошло.
Я рассказал ему, что случилось в номере, включая признание Чилдресса. В конце я рассказал, как Чилдресс поднял руки и сказал
Слоун оглянулся через плечо на четвертый номер. Дверь все еще была приоткрыта, и свет из комнаты падал на мокрую парковку.
– Это была самооборона, Аарон, – сказал Слоун.
Я покачал головой.
Слоун схватил меня за лицо и заставил посмотреть ему в глаза.
– Послушайте меня. Это была самооборона. Вам понятно? Понятно?
Я кивнул.
– Скажите, что вам понятно.
– Понятно, – сказал я. – Это была самооборона.
Слоун отпустил меня. Капли дождя блестели на кожаной куртке, как драгоценные камни.
– На холме есть лагерь, – рассказал я ему. – Все жертвы Чилдресса ездили туда. Вот как он их находил.
Слоун кивнул, но перестал смотреть на меня. Вместо этого его внимание привлекло что-то за моим плечом. Я повернулся и проследил за его взглядом.
Одетая в бледно-желтый халат, насквозь промокший от дождя, жена Гленна Чилдресса с усталостью лунатика направилась к четвертому номеру. Дойдя до открытой двери, она остановилась и просто смотрела внутрь.
– Это его жена, – пояснил я. – Кажется, мне нужно присесть.
Я рухнул на тротуар, а жена Чилдресса сделала то же самое перед порогом четвертого номера. От нее исходило какое-то божественное сияние. Слоун бросился к ней и присел рядом на корточки. Если она и издала какой-то звук, я не расслышал его из-за грозы.
В японском языке есть слово «югэн», которому нет эквивалента в других языках. Оно означает глубокую и таинственную красоту Вселенной, которую может понять только мужчина или женщина, испытывающие соразмерную красоту человеческого страдания. Ты проникла в самые темные глубины этого мира и приоткрыла часть занавеса, чтобы я тоже мог заглянуть за него. На мрачный, ржавый механизм, который мы называем жизнью. На неожиданную красоту.
Вскоре после событий, произошедших в мотеле «Валентайн», конечно же, появилась полиция.
Я долго беседовал с двумя следователями из объединенного полицейского управления Честера и Бишопа, женщиной-детективом по имени Гудолл, обладавшей проникновенным, нежным го-лосом ритм-энд-блюзовой певицы, и ее грузным коллегой-мужчиной, детективом Хартом, который, нервничая, превратил свою кофейную чашку в горстку снежинок из пенопласта. Слоун подергал за кое-какие ниточки, и менее чем через пять часов из Эшвилла приехал его друг-адвокат, Джуно Патель. Он прибыл уже после того, как связался с тремя из шести семей погибших, и смог подтвердить, что девочки действительно посещали лагерь Гленна Чилдресса в годы своих смертей.
Мы вчетвером сидели в комнате без окон, между нами на столе из нержавеющей стали лежали твои заметки, вырезки из газет, школьный альбом и фотографии убитых девушек. На обложке твоего фотоальбома, Эллисон, были брызги крови, ржаво-коричневый бисер, который изгибался дугой над головой лося, оттиснутой зеленой фольгой. Твой револьвер был изъят как вещественное доказательство. Мне показали его только один раз, чтобы я мог подтвердить, что это тот самый пистолет, который я провез с собой через границу штата и из которого убил Гленна Чилдресса.
В этой комнате без окон я как мог подробно рассказал Гудолл и Харту обо всем, что произошло, часто возвращаясь назад, чтобы заполнить пробелы, которые я нечаянно пропустил при первом рассказе, или добавить уточняющие детали к тому, что я сказал ранее. Когда дело дошло до рассказа о последних мгновениях, проведенных в номере мотеля, я последовал совету Питера Слоуна: рассказал им, что произошла потасовка, в ходе которой мне удалось отобрать у Чилдресса пистолет; когда я держал его на мушке, он бросился на меня. Убийство Гленна Чилдресса было совершено мною в целях самообороны. Джуно Патель выражал свое одобрение периодическими кивками головы на протяжении всего моего рассказа.
Харт отнесся ко мне с недоверием. В основном его беспокоило то, что я перевез огнестрельное оружие без лицензии через границу штата, которое затем использовал, чтобы убить человека. Пателя это не смутило; он спросил, почему детектив Харт сочувствует человеку, который явно был серийным убийцей – серийным убийцей, который жил, никем незамеченный, в этом мирном горном городке.
– Серийный убийца, – фыркнул Харт.
Несмотря на то, что Патель связал трех из шести жертв с лагерем Чилдресса, было ясно, что детектив Харт счел эту версию совершенно нелепой.
Джуно Патель улыбнулся. Как акула.
К концу того дня Патель подтвердил, что остальные три девочки также посещали лагерь. Связь была неопровержимой. Детектив Гудолл сказала, что мой подход ко всему этому был безрассудным и что меня могут обвинить в совершении целого ряда преступлений. В конце концов, однако, она сказала, что окружной прокурор отказался выдвигать против меня какие-либо обвинения. Детектив Гудолл пожелала мне всего наилучшего. Детектив Харт ничего не сказал – он просто мрачно сидел за столом, расковыривая пенопластовую кофейную чашку своими грубыми загорелыми пальцами.
От навязчивых идей трудно избавиться. В течение нескольких недель, последовавших за событиями того раннего утра в мотеле «Валентайн», я продолжил выяснять подробности. То же самое делали полицейские управления разных городов и журналисты. Вскоре многое стало понятней. Но другим деталям потребовалось больше времени, чтобы вырваться на свободу и выйти на свет. Немало всего мне сообщила Бобби Негри; ее способность докапываться до истины могла сравниться только с твоей, Эллисон. Чем больше она погружалась в мрачное прошлое Гленна Чилдресса, тем больше убеждалась, что эта история – вся целиком – должна стать книгой.
– И не только о Чилдрессе, – сказал она мне как-то днем по телефону. – О вас и об Эллисон. О женщине, которая больше десяти лет выслеживала убийцу, и о муже, который продолжил ее дело.
Я сказал ей, что не хочу писать об этом книгу. По правде говоря, я пытался забыть обо всем этом. Я провел достаточно времени во тьме.
– Может, вы ее напишете? – предложил я. – Вам не хуже меня известны все подробности. Более того, вы сможете включить в нее все скелеты, которые все еще откапываете в прошлом Чилдресса.
– Но это ваша история. Ваша и Эллисон.
– Нам она больше не нужна.
Бобби в конце концов согласилась. Она пообещала, что, если какое-нибудь издательство согласится опубликовать книгу, она разделит со мной аванс. Это было похоже на «кровавые деньги», поэтому я сказал ей, что не хочу никакой прибыли. Я рассказал ей, что Билл Дювани через газету основал благотворительную организацию, названную в честь твоей колонки, «Лучшее по версии Эллисон», цель которой – помочь девочкам, подвергшимся насилию или брошенным родителями. Я предложил ей направить мою долю гонорара напрямую в эту организацию.
– Вы честный человек, – сказала Бобби, рассмеявшись. – Рассказать, что мне удалось выяснить?
Я чуть не ответил «нет», но в конце концов попросил ее выложить все.
Вот что узнала Бобби Негри:
За несколько лет до того, как Гленн Чилдресс совершил первое убийство, он работал инженером-ремонтником на нефтеперерабатывающем заводе «АстроОйл» в Вудвайне, штат Пенсильвания, когда у него начались головные боли. Они были сильными, настолько сильными, что иногда он не мог встать с постели по утрам. Через некоторое время он отправился на прием к неврологу в Филадельфию. Невролог не обнаружил у него никаких проблем.
Примерно в это же время несколько других жителей Вудвайна заболели по непонятным причинам. Некоторые из них покончили с собой. Другие уехали из города, утверждая, что воздух Вудвайна отравлен. Все указывало на нефтеперерабатывающий завод. «АстроОйл» закрыла предприятие до получения результатов многочисленных тестов на качество воздуха и безопасность оборудования. Результаты ничего не показали, но это не уменьшило беспокойства людей, живущих рядом с заводом. Давление общественности и политиков в конечном счете привело к тому, что завод навсегда закрыл свои двери. Это решение не было встречено единодушным одобрением; там было занято более половины населения города, и теперь многие жители Вудвайна стали безработными.
После этого Гленн Чилдресс устроился на работу сторожем в старшую школу Элк-Хед, где его начальником стал Джеймс де Кампо. Бобби предположила, что именно так Чилдресс впервые узнал о Кэрол Томпсон. Кэрол ходила в эту школу, к тому же де Кампо был в время был помолвлен с Линн Томпсон, матерью Кэрол.
Работая в средней школе, Чилдресс также подал заявление о приеме на работу в полицейское управление Вудвайна, но получил отказ по целому ряду причин, в том числе из-за того, что не прошел проверку у психолога. Примерно в это же время Чилдресс приобрел темно-коричневый «Олдсмобиль» 1996 года выпуска. Он прикрепил прожектор к двери и начал патрулировать парки, школьный двор и глухие переулки Вудвайна в ночное время.
Летом 2004 года Гленн Чилдресс убил Кэрол Томпсон. Согласно документам, у Чилдресса снова начались головные боли – или, возможно, так и не прошли, – и он обратился к другому специалисту в Филадельфии. Результаты повторного обследования ничем не отличались от первых.
Вскоре после убийства Кэрол Томпсон Гленн Чилдресс счел за лучшее навсегда покинуть Вудвайн. Он сел в свой седан и отправился на восток, по пути он устраивался на работу уборщиком в различных ресторанах, муниципальных зданиях, общественных центрах. За все это время он не получил ни одного штрафа за неправильную парковку. По крайней мере внешне Гленн Чилдресс казался образцовым гражданином.
В конце концов он перебрался на юг, в Честер, штат Северная Каролина, где нашел работу, помогая пожилой паре содержать мотель и кемпинг. Это было тихое, уединенное место, которое как нельзя лучше подходило Гленну Чилдрессу. Возможно, уединение даже помогло ему справиться с головными болями. Но для того монстра, который скрывался за маской Гленна Чилдресса, это место стало идеальным местом для охоты.
Летом 2006 года Чилдресс подготовил лагерь к сезону, а затем наблюдал, как подъезжали автобусы с подростками из разных городов северо-востока страны. Именно на одном из этих заляпанных дизельным топливом автобусов прибыла Марго Идельсон – или, скорее, была подана прямиком Чилдрессу. Можно только догадываться, что могло произойти между Чилдрессом и Идельсон за те семь дней, что она провела в лагере, но я предполагаю, что
На следующий год Чилдресс купил мотель и кемпинг у пожилой пары, мечтавшей выйти на пенсию. В тот год Чилдресс залег на дно, занимаясь своим новым предприятием; если он кого-то и убил в течение этого периода, то до сих пор никто не нашел этому никаких доказательств.
В 2008 году несовершеннолетняя Шелби Дэвенпорт была арестована за употребление алкоголя и приговорена к общественным работам. Она приехала на две недели из соседнего Бишопа в Честер, где вместе с несколькими другими подростками помогала Чилдрессу в подготовке кемпинга к предстоящему летнему сезону. Что бы Чилдресс ни увидел в Шелби Дэвенпорт, этого было достаточно, чтобы рискнуть; в том же году он убил ее в Бишопе, не более чем в тридцати милях от мотеля. Ни один подозреваемый в убийстве девушки так и не был назван.
В 2011 году Чилдресс познакомился с тихой, робкой женщиной по имени Шейла Лонгбо, которая работала в прачечной самообслуживания в центре Бишопа. Шейла была знакома с семьей Дэвенпорт – они жили через дорогу друг от друга, – так что можно предположить, что именно этот факт вызвал у Чилдресса первоначальный интерес. Возможно, он нервничал из-за того, что убил кого-то так близко от мотеля, и пытался добыть информацию, которую могла знать только семья Дэвенпорт и их близкие друзья и соседи. Как бы то ни было, через два месяца после знакомства они поженились в здании местного суда в Бишопе. Шейла уволилась из прачечной самообслуживания, переехала из ветхого двухэтажного дома, в котором жила с матерью и отчимом, и стала работать вместе со своим новообретенным мужем в мотеле «Валентайн». Шейла и мечтать не могла, что когда-нибудь станет владелицей мотеля и кемпинга. Может быть, какое-то время она даже была счастлива.
Они пытались забеременеть после свадьбы, но после трех выкидышей врач Шейлы сказал, что она не сможет иметь детей. Эта новость повергла ее в глубокую депрессию, которая продолжалась несколько месяцев. Остается только гадать, как это могло повлиять на душевное состояние ее мужа. В этот период Чилдресс проделал долгий путь до Вайнленда, штат Нью-Джерси, чтобы убить Лорен Честейн, девушку, которая тем летом провела неделю в кемпинге.
Следующий год опять выдался спокойным, по крайней мере, так казалось. Чилдресс перестроил большую часть мотеля. Строительство затянулось дольше, чем предполагалось, и в том году ему пришлось сократить туристический сезон. Но на следующий, 2013 год, его внимание привлекла девочка-подросток по имени Меган Поллок, которая вышла из автобуса на парковке мотеля «Валентайн» с рюкзаком на плече и спальным мешком, свернутым в рулон, под мышкой. Чилдресс прождал несколько месяцев, прежде чем отправиться в Уайтхолл, штат Делавэр, где он задушил девушку и бросил ее тело в лесу у шоссе, на берегу грязного ручья. В отчете о вскрытии было установлено, что ее душили с такой грубой силой, что ее шея оказалась сломана в трех местах. На мой взгляд, это было результатом того, что Чилдрессу пришлось наверстывать упущенное за предыдущий год бездействия и он вернулся к убийствам с неконтролируемой, почти сверхчеловеческой яростью. Но это всего лишь мое предположение.
В 2016 году была убита Габриэль Колсон-Хоу из Ньюбурга, штат Мэриленд. С момента убийства Меган Поллок прошло три года. У Бобби Негри была теория, что Чилдресс не бездействовал в течение этих трех лет – мы просто не знали о других его жертвах. Бобби предположила, что ты не смогла идентифицировать всех жертв Чилдресса, Эллисон, и что твое досье было неполным. И знаешь что? Она была права… хотя я забегаю вперед.
И, наконец, Холли Ренфроу из Ферниса, Западная Виргиния, убитая осенью 2018 года. Я изучал новости из Ферниса более внимательно, чем из любого другого города, пока не наткнулся на короткую статью, сопровождавшуюся фотографией Херцеля Лаверинга. Шеф полиции Лаверинг сослался на «техническую ошибку», из-за которой Дэс Хилльярд был ошибочно признан виновным в убийстве Холли Ренфроу. После некоторых разногласий с местным судьей Лаверинг подал в отставку со своего поста начальника полиции. Я думал, что это доставит мне хоть какое-то удовлетворение, но этого не произошло. У меня просто похолодело внутри.
Кошмары, от которых я страдал после событий в мотеле, были жестокими и беспощадными. Даже в часы бодрствования я не мог избавиться от образа – темная фигура Гленна Чилдресса, плывущая по мосту через реку Элк-Хед, и его затрудненное дыхание холодным осенним вечером превращается в дым. Серый пепел сыпался с неба, но не оседал на этой темной эфемерной фигуре… как будто он не принадлежал полностью этому миру. Я видел, как его машина по ночам останавливалась на случайных перекрестках, фары седана казались маленькими по сравнению с ярким светом прожектора на двери.
Часть Гленна Чилдресса выжила в ту ночь и преследовала меня до нашего таунхауса в Харбор-Виллидж. Это было само по себе ужасно, но еще невыносимее было осознавать, что его чудовищное присутствие затмило твое. С тех пор как я вернулся, свет в шкафу перестал включаться сам по себе. Из умной колонки больше не звучала твоя дурацкая музыка. Я больше не видел отпечаток твоей ладони на лобовом стекле «Субэ».
Чтобы отвлечься от пустоты в нашем доме, я навестил свою сестру Трейси. Она была рада моему приезду, а я был рад провести время с ней и племянниками (Оуэн был в командировке). Мы ходили на рыбалку, в боулинг, ели пиццу и смотрели кино, но вскоре я начал чувствовать себя неуютно.
– Эллисон больше не со мной, – признался я Трейси, когда мы сидели в гостиной и допивали бутылку вина. – После ее смерти мне казалось, что часть ее осталась со мной. Даже в доме. Но теперь ее нет.
– Она всегда будет с тобой, Аарон. Ты сам знаешь.
Я искал тебя, мучаясь из-за твоего отсутствия. Мучая
Да, Эллисон. Мы и есть призраки.
Мне казалось, что какой-то тяжелый груз все сильнее давит мне на грудь.
Бобби Негри оказалась права – жертв было больше. Твой список из семи девушек (включая твою сестру) в конечном итоге увеличился до одиннадцати. Полиция узнала об этом после того, как на складе в Бишопе была обнаружена машина, принадлежавшая Чилдрессу. На ковровым покрытии внутри автомобиля криминалисты нашли волосы некоторых из идентифицированных тобой жертв, а также волосы других девушек, имен которых не было в твоих материалах. В багажнике лежали кожаные водительские перчатки, мотки электрического провода и поддельное полицейское удостоверение.
Слоун рассказал мне все это однажды днем, когда мы обедали в ресторане в Вашингтоне, округ Колумбия. Они с Дотти приехали в город на каникулы, и я согласился встретиться с ним на час, пока Дотти была в музее. Такова природа одержимости – Слоуну тоже было нелегко расстаться с нею. Он поддерживал связь с детективами из различных полицейских департаментов, работавшими над отдельными делами, а также с детективами Гудолл и Хартом, которые завершали расследование в Честере.
– Знаете, Гудолл упомянула кое-что вскользь во время нашего последнего разговора.
– Да? Что же?
– Что результаты экспертизы, касающиеся того, что произошло в том номере мотеля, не совсем соответствуют вашей версии событий.
Я замер, не донеся до рта свой бокал с пивом.
– Что это значит?
– Это означает, что угол, под которым пуля вошла в череп Чилдресса, вкупе с пятнами крови на стенах указывают на то, что он лежал на полу, когда вы его застрелили, а не нападал на вас.
– О, – я поставил бокал на стол.
– Никто не заинтересован в затягивании расследования, так что беспокоиться не о чем, – сказал Слоун. – Я просто подумал, что вам следует об этом знать.
– Что, если кто-то начнет задавать вопросы?
– Сомневаюсь, – заверил меня Слоун. – Но если это произойдет, то просто повторите свою версию. Это была самооборона.
– Но это же не соответствует экспертизе.
– Эй, вы были в шоковом состоянии и вряд ли могли запомнить все до мельчайших подробностей.
– Точно.
– Кстати, мотель закрылся.
– Да, видел.
– Он стал местной достопримечательностью. Люди разбирают его на сувениры.
– Что стало с женой Чилдресса?
– Ее долго допрашивали в полиции и в конце концов отпустили.
– Они подозревали, что ей было что-то известно?
– Думаю, трудно представить, что ваш супруг так долго занимается чем-то настолько ужасным, а вы об этом не знаете.
– Я могу такое представить, – сказал я.
Уголок рта Слоуна приподнялся в подобии улыбки.
– Она ездила туда, чтобы его убить, – сказал я ему. – Эллисон. Вот зачем она купила пистолет. Вот почему стерла все данные на своем ноутбуке. Думаю, потом она намеревалась уничтожить материалы, которые хранила в своем сундуке. Чтобы ее ничего не связывало с преступлением.
– Но когда она приехала в мотель, Чилдресса не оказалось на месте.
– Да, не оказалось.
– Значит, вы сделали это за нее. Закончили то, что она начала.
– Я постоянно вижу его, Питер, – признался я. – Когда закрываю глаза. Когда сплю. И когда бодрствую – тоже. Постоянно слышу тот выстрел. Его звук застрял у меня в голове.
– Со временем вы обо всем этом забудете.
– Он сказал, что внутри каждого живет два человека. Конечно, он был психом, но в этом он не ошибался. Эллисон была двумя разными людьми. Я узнал это во время своего расследования. У нее была другая сторона, способная на то, о чем я и помыслить не мог.
– В вас тоже это есть, Аарон, – сказал Слоун.
– Есть кое-что, о чем я вам никогда не рассказывал.
Слоун посмотрел на меня и сделал глоток пива.
– Продолжайте.
– Когда Чилдресс умер… вернее, когда я его застрелил, Питер… я увидел, как у него из головы выходит дым. Прямо из отверстия от пули.
Слоун вскинул бровь.
– И?
– Это была вовсе не тонкая струйка дыма от выстрела. Он двигался, как живое существо. Я наблюдал за тем, как он поднялся к потолку и клубился там. На секунду мне показалось, что он размышлял над тем, заползать в меня или нет.
– О чем вы, Аарон?
– О Газ-голове.
Слоун поставил свое пиво на стол.
– Это всего лишь детская страшилка, Аарон. Никакого Газ-головы не существует.
Пристыженный, я опустил взгляд на свой недоеденный клаб-сэндвич.
– Знаете что? – сказал он неожиданно веселым тоном. – Думаю, нам пора прекратить ворошить эту историю. Все кончено. Больше никаких разговоров о Гленне Чилдрессе, Газ-голове, убийствах и всем, что с ними связано. Мы закончили.
– Думаю, это замечательная идея, – отозвался я.
После обеда мы немного поболтали на тротуаре, пока Слоун не заметил в толпе на другой стороне улицы свою жену, которая махала ему рукой.
– Послушайте, – сказал я. – Спасибо вам за все, Питер.
– И вам спасибо, Аарон.
Мы обнялись, а потом я смотрел, как он переходит улицу. Он присоединился к своей жене, и они скрылись из виду, смешавшись с толпой.
Я больше никогда не видел Питера Слоуна.
В один ничем не примечательный день, когда я сидел в нашем (бывшем) общем домашнем офисе и работал над переводом, мне позвонила Рита Ренфроу. Она хотела поблагодарить меня за то, что я не сдался и нашел настоящего убийцу. Она сказала, что теперь ей стало гораздо легче, хотя горе от смерти дочери все еще было велико.
– Наверное, оно всегда будет со мной, – сказала она.
Я поблагодарил ее за звонок, и потом она задала мне вопрос.
Понизив голос почти до шепота, она спросила, говорил ли Чилдресс перед смертью что-нибудь о ее дочери.
Я ответил ей своей второй и последней ложью, связанной с этим делом, считая историю о самообороне, рассказанную детективам Гудолл и Харту.
– Да, Рита. Сказал. Он извинился. Перед смертью он попросил прощения за то, что забрал у вас Холли.
Рита замолчала на очень долгое время. В какой-то момент я подумал, что, может быть, нас разъединили, но потом услышал тихое шмыганье носом и просто держал трубку у уха, ничего не говоря. Так продолжалось довольно долго. В конце концов она прошептала:
– Я рада, что вы убили его.
Я ничего не ответил.
Она поблагодарила меня еще раз, попрощалась и повесила трубку. Я сидел, уставившись на телефон, и впервые за долгое время не чувствовал себя совершенно ужасно. Мне показалось, что груз, давивший мне на грудь, стал немного легче.
И тут в нашу дверь постучали.
Я спустился по лестнице и был уже на полпути через прихожую, когда тот человек постучал снова, более настойчиво.
Я открыл дверь и увидел стоящую там женщину. Первое, что я заметил, – на ней было длинное черное шерстяное пальто, что было необычным выбором одежды для летнего дня. Второе, что я заметил, – женщиной, стоявшей передо мной, была Шейла Чилдресс. Наши взгляды встретились, и я увидел, что ее глаза были красными и остекленевшими, как будто она недавно плакала. Не зная, что сказать или сделать, я просто стоял и смотрел на нее.
Самое безумное – в тот момент мне в голову пришло воспоминание о вечеринке, на которой мы были еще до свадьбы, в доме Билла и Морин Дювани. Мадам Голганор, пьяная, сквернословящая ясновидящая, с ее хрустальным шаром, сделанным в Китае. Предостережение, которое мне через нее передала женщина в красном берете:
Шейла Чилдресс достала из кармана своего шерстяного пальто маленький пистолет. Она направила его прямо мне в грудь и нажала на курок.
Сначала я ничего не почувствовал, кроме того, что меня ударил в грудь сильный порыв ветра. Я упал навзничь в прихожей и лежал там, беспомощно моргая и глядя на люстру у себя над головой. Я не мог дышать, не мог втянуть в себя воздух. Следом пришла боль, распространяя свои жгучие нити по всему моему телу, каждая из которых исходила от расплавленной сверхновой звезды там, где должно было находиться мое сердце.
Громко всхлипывая, Шейла отступила от двери. Каким-то образом мне удалось поднять голову и увидеть, как она, пошатываясь, спускается по ступенькам к дороге. Ко мне приближались соседи. Я опустил взгляд и увидел, что на мне ярко-красная футболка, вот только секунду назад она была белая, и все это не имело никакого смысла. Моя голова снова упала на пол. Теперь там, наверху, были три люстры, которые вращались, как…
…вертушка на палочке. Лампочки то зажигались, то гасли, то зажигались, то гасли.
Вдалеке я услышал еще один выстрел. Люди закричали. Я не мог понять, что происходит. Я не мог вспомнить, что я делаю, лежа здесь, на полу, почему мне холодно в разгар лета, а моя футболка красная, а не белая, мое зрение ухудшается и затуманивается, мой разум не здесь, не здесь. Перед моим взором проплыла фигура, узнаваемая и в то же время незнакомая. Другой Аарон, его лицо было мрачным, а голос звучал как выстрел в голове.
…
Внезапно я оказываюсь один в темноте нашего дома. Я чувствую, что ты где-то здесь, Эллисон, но не могу тебя найти. Я чувствую запах твоих духов, слышу шорох твоих ног по ковру. Я иду по коридорам, высматриваю, вынюхиваю. Но не нахожу тебя; только размытый образ самого себя, этого другого меня из плоти и крови, который тоже бродит по коридорам в поисках тебя. Я одновременно везде, куда бы ни направился этот другой я. Потому что мы преследуем самих себя.
Я стою в дверях нашего офиса, когда другой я поднимается по лестнице и видит меня. Он направляется ко мне, но я уже отступаю в темноту. Я везде, повсюду.
Я стою в темном углу мрачной гостиной, а пожилая женщина в кресле смотрит прямо на меня и спрашивает –
Везде; повсюду…
Я, как призрак, хожу по дому, включая твою музыку, Эллисон, – она начинает играть, когда я думаю о ней, – и я всегда включаю ее, всегда, и переворачиваю страницы твоего фотоальбома, и когда другой я заходит в дом, он видит снимок твоей сестры прямо перед собой, и я продолжаю включать твою музыку…
Я в ванной комнате в мотеле «Валентайн» заставляю красный свет над душем гореть ярко, как сверхновая…
Я в нашей гардеробной, теперь я знаю, где ты хранишь ключ от замка на сундуке, и знаю, что есть только один способ нам с тобой воссоединиться, Эллисон, и поэтому я подталкиваю другого себя начать поиски. Я достаю ключ из твоей кроссовки и кладу его на мраморный пьедестал…
Когда другой я теряет надежду, я включаю и выключаю свет гардеробной, включаю и выключаю, включаю и выключаю. Потому что, если другой я откроет эту дверь и в конце концов умрет, мне нужно сделать так, чтобы это произошло. Это мой единственный путь к тебе, Эллисон. Мой единственный путь.
Мы преследуем самих себя.
И вот я в нашей спальне, Эллисон, смотрю, как ты уходишь. В красном берете и пальто в клеточку. Говоришь:
А потом этот мир исчезает, и начинается другой. Я парю в космосе. И все же я чувствую, что я не один. Где-то два голоса ведут обратный отсчет от десяти. Каким-то образом я их слышу.
Ослепительный свет двух фар прорезает темноту. Да, он ослепляет, но я могу смотреть на него, не чувствуя боли. Знаешь, кого я вижу там, за фарами? За ветровым стеклом? Версию нас с тобой, знакомую и в то же время чуждую. Люди, существующие в другой плоскости и в другом времени. Люди, которых я знал и любил и которых быстро забываю.
Я оборачиваюсь и вижу тебя, Эллисон. Ты плы-вешь рядом со мной в темноте. Ты освещена мерцающими искорками белого света, холодного и не слишком яркого.
Ты протягиваешь мне руку.
Я беру ее.
В машине другая версия тебя говорит другой версии меня:
Я сжимаю твою руку, Эллисон.
В этот раз мы покинем этот мир вместе.
28 июня 2018 года моя подруга была убита вместе с четырьмя другими людьми на работе. Чудовище проникло в здание ее офиса с дробовиком и открыло стрельбу. Было объявлено количество погибших, но их имена назвали не сразу. Я часами оставался в неведении, все ли в порядке с моей подругой Венди Уинтерс, репортером The Capital. И я понял, что, даже если бы с ней все было в порядке, все равно погибло пять человек, и их друзья и члены семьи, как и я, надеялись, что с ними все в порядке.
Я познакомился с Венди в 2006 году, когда она пришла ко мне домой, чтобы взять интервью о книге, которую я написал. Поскольку она была мастером на все руки, то взяла с собой фотоаппарат и сфотографировала меня у забора. Моя жена приготовила что-то перекусить, и мы просто сидели в гостиной и разговаривали. Уходя, она обняла нас обоих.
Мы поддерживали связь и время от времени встречались за чашечкой кофе, чтобы обсудить мои работы и поговорить о нашем сообществе, которое она так горячо поддерживала. Она приглашала меня на свои медиа-конференции, и мы общались друг с другом, чтобы узнать, что происходит в наших мирах. Она познакомилась со мной и моей семьей не потому, что это была ее работа репортера, а потому, что она была преданным летописцем нашего сообщества, сердцем нашего нового района, честным человеком. Потому что она была хорошим человеком, которому нравилось знакомиться с людьми.
Венди путешествовала со мной во время написания этого романа. Она осталась в моих мыслях и сердце, и я думаю, что эта книга от этого стала только лучше, потому что частичка ее попала в эту историю. На самом деле, именно мое горе из-за того, что с ней случилось, запустило механизм создания этой истории в моей голове. Эта книга – результат моего горя, но также и нашей дружбы. Потому что иногда книги – это терапия.
Покойся с миром, Венди.
Серия «Короли ночи»
Опубликовано с разрешения автора и его литературных агентов, “Donald Maass Literary Agency” (США), посредством Игоря Корженевского из «Агентства Александра Корженевского» (Россия)
Перевод с английского Катарины Воронцовой
Snow. Copyright © 2010 by Ronald Malfi.
All rights reserved.
© Перевод: Катарина Воронцова, 2024
© Иллюстрации и обложка: Виталий Ильин, 2024
© Оформление: ООО «Феникс», 2025
© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com
– Мистер Фармер? Это вы?
Но она знала, что это не Джордж Фармер. Даже если чудовище и выглядело как он, оно им не было.
Смахнув с лица мокрые от пота волосы, Шона Дюпре съежилась под прилавком безлюдного Pack-N-Go. Слишком напуганная, чтобы распрямиться и выглянуть наружу, она осматривала зал в висевшее наверху противокражное зеркало в черепаховой раме. Кровь у нее на руках начала примерзать к ледяному стволу винтовки.
Темный магазин (свет давно вырубился) походил на поле боя. Торговые ряды были завалены упавшими с полок гниющими продуктами. Бутылки содовой взорвались, оставив на линолеуме липкие лужи патоки. Кто-то – один из
– Джордж Фармер? – снова позвала она, и ее голос прозвучал как жалкий писк флюгера на ветру. Шона сморщилась, задержала дыхание и мысленно досчитала до десяти. Потом вновь подала голос, изо всех сил стараясь, чтобы он звучал уверенно: – Если это вы, черт побери, то лучше бы вам ответить! У меня ружье!
Дневной свет струился в зеркальные окна, одно из которых украшала паутина трещин. Бледный, мертвенно-синеватый, он освещал часть супермаркета жутким сиянием. Площадь за окнами тонула в снегу; казалось, что крыши соседних магазинов прогибаются под его тяжестью. Шона видела центр города, уменьшенный и искаженный противокражным зеркалом над прилавком. Только шпиль церкви Святого Иоанна напоминал о том, каким это место было совсем недавно. На горизонте висели тучи, словно выбитые на куске листового металла.
Что-то зашуршало в дальнем конце магазина.
Шона подтянула колени к груди, сердце кувалдой било в ребра. Ручеек свежей крови, темной, как шоколадный сироп, струился по левой штанине на пол. Она кое-как отвела глаза от противокражного зеркала и посмотрела на почерневшую, влажную ткань. От одного взгляда на пропитанную кровью штанину боль, казалось, усилилась, рваная рана на голени словно огнем пылала. Ручеек крови на полу замер, доструившись до резинового коврика с надписью ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. Потемнел, разлился вдоль края и обогнул коврик.
Задержав дыхание, Шона снова насторожилась, но в магазине царила тишина. Она слышала только тихий свист или шелест, словно терлись друг о друга ноги в колготках: шух-шух-шух! Давным-давно, в средней школе, Шона слышала похожий звук, когда мимо проходила мисс Бреннан, ее учительница математики.
Возможно, все это было сном – ужасным, адским кошмаром?
Она старательно зажмурилась… и сразу же возник образ Джареда – его лицо, превратившееся в маску беспредельного ужаса, кожа жуткого молочного оттенка, глаза, подернутые пленкой мерзкой слизи. На его правой щеке алыми звездочками застыли капли крови, и еще больше красного –
В дальнем конце магазина что-то с грохотом упало. Шона собралась с духом, крепче сжимая винтовку.
Оно охотилось на нее.
В последний раз взглянув в заляпанное зеркало над прилавком, Шона увидела – или подумала, что увидела, ибо отражение исчезло в один миг, словно его и не было, – что-то крупное, тощее и такое бледное, что жженая умбра закатного солнца просвечивала сквозь мерцавшую полупрозрачную плоть…
Бутылки с содовой полетели на пол с полок у нее за спиной, мелочь брызнула на линолеум.
Шона вскочила на ноги, развернулась, вскинув винтовку, и закричала, спуская курок.
Ведущий новостей – лицо словно отлито из пластика, галстук цвета «желтый электрик» – говорил о злом роке, и Тодд Карри взглянул на экран. Изображение сменилось объемной картой Среднего Запада. Нарисованная белая волна мерцала, накрывая штат, и с каждой вспышкой расползалась по экрану, полностью поглотив Чикаго и пригород. У шестнадцатого выхода из международного аэропорта О'Хара в унисон застонали люди. На миг Тодд подумал, что они отреагировали на цифровой буран на плоском экране телевизора, но, посмотрев на табло над стойкой регистрации, увидел, что рейс 218 в Де-Мойн – его собственный – отложили еще на час.
– Вот черт, – вполголоса пробормотал он.
– Снежная буря будет продолжаться весь вечер и не стихнет до середины завтрашнего утра – ужасная новость для жителей пригорода, отчаянно пытающихся добраться до дома в канун Рождества, – сказал высокочеткий ведущий. Несмотря на дурные новости, он продолжал ухмыляться, как кукла чревовещателя. – Высота снежного покрова в центре Чикаго уже достигла шести дюймов, а в окрестностях может дойти до пятнадцати. К несчастью для путешественников, особых улучшений ждать не стоит. Слово тебе, Донна.
– Вот дерьмо, – хрюкнул огромный мужик в толстовке «Чикаго Буллз»[164] и камуфляжных штанах, сшитых словно из разноцветного циркового шатра. Он обильно потел, удерживая на левом колене треугольную коробку пиццы из «Сбарро». Прищуренные глазки мужика метнулись к Тодду, сидевшему через два места от него. – Ты можешь в это поверить? Вот увидишь, приятель, рейс отменят.
– Мне везет как утопленнику, – ответил Тодд, беспокойно сжимая и разжимая руки. Ногами он придерживал стоящий на полу ноутбук в нейлоновом чехле. На плоском экране телевизора, прикрученного к балке над креслами, симпатичная ведущая в брючном костюме винного цвета качала головой, сожалея о плохой погоде.
– Это их старый фокус, – продолжал здоровяк в толстовке «Буллз», указав толстым, как сарделька, пальцем на электронное табло над стойкой регистрации. – Они уже знают, что этот рейс отменили. Проклятье, ты только наружу выгляни! Не нужно никакого гребаного синоптика, чтобы понять, что сегодня мы никуда не летим.
Здоровяк был прав: зеркальные панорамные окна, за которыми плясал снег, напоминали огромные глаза, замутненные катарактой. Тодд едва различал очертания самолетов на аэродроме – серые, похожие на гигантских доисторических ящеров, они с каждым мигом все больше сливались с метелью.
– Заладили, что полет откладывается, чтобы отсеять самых нетерпеливых, – сказал мужик. Он успел открыть коробку пиццы и теперь пытался подцепить разваливающийся треугольник толстыми пальцами. – Сейчас несколько кретинов подойдут к стойке, потребуют поменять им рейс, начнут задавать глупые вопросы, а потом разбегутся, как бродячие псы, побитые за то, что лезли в мусорку.
У стойки регистрации действительно вытянулась маленькая очередь, но она едва ползла.
– Смотри в оба, – сказал мужик в толстовке «Буллз». – Когда очередь рассосется, на стойку поставят табличку об отмене полета. Верняк.
– Может, нам еще повезет?
– Хочешь поспорить?
– Они так делают, чтобы остановить поток. Понимаешь, о чем я? – спросил мужик. – Не хотят иметь дело с сотней людей сразу.
Тодд пригладил волосы и поинтересовался:
– Много путешествуешь? – Не везет так не везет! Он уже начал тревожиться, что жирный ублюдок будет сидеть рядом с ним в самолете… если они
– Кручусь в торговле. Медицинские инструменты. Лекарства, – мужику наконец удалось выудить из коробки кусок пиццы, не уронив себе на колени. – Дерьмо на палочке.
Его свиные прищуренные глазки нацелились на Тодда.
– А ты?
– Часто ли путешествую? Не сказал бы.
– Не, чем занимаешься?
– Я юрист.
– Серьезно? У тебя частная практика?
– Обычно консультирую в связи с травмами или вождением в нетрезвом виде.
– Понял. Спец по несчастным случаям. – Мужик в толстовке «Буллз» засунул в рот пиццу и откусил от нее столько, что акула из «Челюстей» умерла бы от зависти. – Ясно. Много денег выходит?
– Не жалуюсь.
Тодд взглянул на наручные часы. 17:45. Чертов самолет должен был улететь два часа назад. Он представил Джастина перед телевизором в гостиной домика на Калабасас-стрит в Де-Мойне – в пижаме с
Прошел почти год с тех пор, как Тодд видел сына. Кажется… боже, это было в марте, когда мальчишке исполнилось семь? Так давно?
Планировалось, что на каникулах Тодд заберет Джастина на три недели, но жизнь безжалостно внесла свои коррективы. Лето было кошмарным – просто катастрофой, если честно, – и с марта их общение с сыном свелось к звонкам и бумажным письмам. Учитель показал Джастину с одноклассниками, как писать письма и подписывать конверты. Мальчик сразу же загорелся этим. Вскоре в почтовом ящике Тодда Карри стали появляться пухлые белые конверты с адресом, выведенным большими детскими буквами, чаще всего фломастером, с маркой, перекосившейся в уголке, как криво повешенная картина. Эти каракули трогали его сильнее, чем он мог представить, и однажды утром в конце июля, после неудачного и унизительного уикэнда в Атлантик-сити, Тодд разревелся над нелепым котом в цилиндре со стрелами вместо усов – карандашным рисунком, который прислал ему Джастин. В своей манхэттенской квартирке он прикрепил картинку к холодильнику магнитом Домино-пиццы… но всякий раз при взгляде на нее чувствовал вину, и потому через два дня выкинул листок. После очередного созвона с сыном Тодд держался изо всех сил и боялся, что сломается – рассыпется, как песчаный замок. Что-то в нем изменилось… Повесив трубку, он начал рыться в мусорном ведре, пытаясь отыскать дурацкого кота в цилиндре, но было поздно – тот исчез вместе с мусором в начале недели. Пропал навсегда.
– Обычно я в сочельник не путешествую, – говорил жирдяй в толстовке «Буллз», набив рот пиццей. – Но нарисовались серьезные клиенты, и я не хотел, чтобы меня обскакали. И презентация прошла на ура. Я их потряс. В костюме, при галстуке, все дела. У меня действительно получилось, понимаешь?
– Конечно, – сказал Тодд, схватив ноутбук и поднимаясь на ноги. Меньше всего на свете ему хотелось разговаривать с толстяком, толкавшим таблетки. – Пожалуй, схожу за кофе.
Тот приуныл.
– А ты не хочешь узнать, что будет с рейсом? Мы ведь поспорили.
– Нет. Кроме того, ты вроде сказал, что его отменят, и это верняк.
Мужик пожал огромными плечами. В его заляпанной жиром руке остался только краешек пиццы.
– Помяни мое слово, Перри Мэйсон[165]. Подожди – и увидишь.
Тодд поспешил по коридору мимо ресторанчиков фастфуда. В каждом из них подавали кофе, но он приметил маленькое бистро в конце хэмминсонского прохода. Время скидок давно миновало (за это отдельное спасибо задержкам рейса). К черту кофе, ему хотелось чего-то покрепче.
Из-за множества отложенных рейсов кафе было переполнено, но Тодд сумел пробиться к уголку барной стойки и заказал виски со льдом, не получив локтем под ребра. Стены украшали спортивные дипломы и рождественские гирлянды; несмотря на запрет курения, кто-то дымил. Телевизор за барной стойкой был настроен на метеоканал. На экране снова и снова крутили ролики, в которых жители Среднего Запада в парках с отороченными мехом капюшонами брели сквозь метель. Эти клипы сменились фотографиями с камер дорожного наблюдения на шоссе – казалось, весь мир состоял из мелких аварий и света полицейских мигалок. Тодд почувствовал, как в животе шевельнулось что-то холодное и влажное. Когда принесли его виски, он сделал большой глоток в надежде убить страх, который там корчился.
– Извините, извините меня, – раздался в толпе посетителей женский голос.
Тодд развернулся и увидел женщину в кремовой вязаной шапочке, пытавшуюся обогнуть широкоплечего мужчину.
– Извините… вот черт! – Женщина наконец пробралась через толпу. С тяжелыми сумками, в жаккардовом пальто до колен, которое было размера на два меньше чем нужно, она, казалось, отскочит от лакированной стойки, как мячик. Тодд протянул руку и схватил ее за предплечье, пржде чем незнакомка потеряла равновесие.
– Осторожнее, – сказал он. – Ты в порядке?
– Господи, – выдохнула она и уронила обе сумки на пол прямо перед ним. – Словно последний бой Кастера[166]. Что нужно сделать девчонке, чтобы ей здесь налили?
Тодд ухмыльнулся.
– Думаю, ты обошлась без потерь. Никаких стрел в спине.
– И все же паре смелых индейцев удалось ущипнуть меня за задницу.
Женщина стянула вязаную шапочку, и в разные стороны брызнули рыжие, как пожар, пряди. Лицо незнакомки было, пожалуй, хорошеньким – узкое, с зелеными глазами, которые, казалось, о чем-то молили. Ее нос украшала россыпь бледно-рыжих веснушек. Внезапно Тодд вспомнил о трехдневной щетине и черных кругах под глазами.
– Надо было взять с собой шокер, – сказала она, бросив на него быстрый взгляд. – Толкалась в стаде, как гребаная пастушка.
– Может, шокер не пригодится, – заметил он. – Что ты хочешь?
– Выпить? – Казалось, вопрос сбил ее с толку. – А, ясно… у них есть Мидори[167]?
– Не знаю.
– Мидори Сауэр, если есть. Но не надо заменять его щедрой порцией Меллон Болл[168], – быстро добавила незнакомка. – Это разные вещи; в Меллон Болл добавляют что-то такое, от чего у меня крапивница.
Она провела по шее короткими ногтями, словно одно упоминание о болезни вызвало зуд.
– Приму к сведению, – сказал Тодд.
Выяснилось, что Мидори в заведении был. Бармен поставил напиток на стойку.
– Счастливого Рождества, – пожелал Тодд, когда их стаканы звякнули.
– Значит, ты парень на Рождество, а не на выходные, да?
– Прости, я тебя чем-то обидел?
– Вовсе нет. Это даже освежает. Меня тошнит от политкорректности. Я от нее задыхаюсь. Мы так политкорректны, что потеряли себя, забыли, что значит оставаться людьми. Согласен?
– Мне это и в голову не приходило.
Она одним большим глотком ополовинила стакан и поставила его на стойку, принялась снимать кожаные перчатки. На ее безымянном пальце красовался бриллиант размером с диско-шар. Сверкал, как улыбка кинозвезды.
– Боже, – простонала незнакомка. – Не верится, что погода настолько испортилась.
Он кивнул, потягивая скотч.
– Твой рейс отменили или просто отложили?
– Прошлой ночью мне снилось, что я застряла на подлодке, а люди в деловых костюмах карабкались по лестнице, пытаясь выбраться наружу… – Она полностью проигнорировала его вопрос. – Они начали сбрасывать друг друга со ступенек, боролись и царапались, как животные, и женщины в бальных платьях – тоже… Каждый дрался, раздавал тумаки и терзал остальных. Я просто стояла в стороне и смотрела на этот ужас. Затем в недрах подлодки заорала тревога.
Она изобразила сигнал из сна:
– Уи-у, уи-у, уи-у! – Несколько голов повернулись в ее сторону. Женщина, похоже, этого не заметила. – Проклятье, мы идем на дно, да? А эти засранцы просто дерутся, как дети на игровой площадке, вцепились друг другу в волосы и катаются по полу.
Она вздохнула, в ее чертах проступило отчаянье. От этого она стала еще привлекательней.
– Думаю, сон был вещим.
– Вещим? Ты была этим вечером на подлодке? Что случилось на самом деле?
– Боже, – простонала она, игриво закатывая глаза. Робкая улыбка озарила ее лицо, и он почувствовал, как тревожное ощущение в животе стихает. Она протянула руку – ту, на которой красовалось огромное обручальное кольцо, – словно обращаясь к переполненному бару.
– Ты не понимаешь
– Думаю, с символизмом у меня не очень.
– Что ж, – проговорила незнакомка и наконец взглянула на него. Ее бирюзовые глаза блестели, как Карибское море. – Прости, – сказала она уже мягче. – Завожусь с пол-оборота. Я – Кейт Янсен.
– Привет, Кейт! – Они пожали друг другу руки. – Тодд Карри.
– Спасибо за выпивку, Тодд.
– Не стоит благодарности.
– Думаю, ты сейчас в терминальном состоянии, – сказала она.
– В терминальном?
– Как жертва всех этих отмен.
– А… – Он улыбнулся. – Терминальное состояние… Умно. Я понял.
– Куда направляешься?
– Ну… – Он посмотрел на наручные часы. – Предполагалось, что в 16:30 я полечу в Де-Мойн, а теперь рейс перенесли на 18:30…
– Страдаем от одной болезни. – Она снова звякнула стаканом о его стакан и сделала большой глоток.
– Ты тоже собиралась лететь этим рейсом?
– Так точно. Должна была провести Рождество с моим женихом и его родными, но теперь все в руках Божьих.
– Ты сказала «должна», словно это какое-то наказание.
– Ох, – вздохнула она, яростно кивнув. – Так и есть. Его семья – настоящие
– Звучит просто превосходно.
Она выдохнула, и он почувствовал аромат ее духов – сладкий, как конфеты, смешанный с запахом Мидори.
– Но я люблю этого сукина сына и вытерплю их.
Она заметила, что он смотрит на ее кольцо с бриллиантом, но ничего не сказала. Тодд быстро отвел глаза и сделал вид, что крайне заинтересован в прогнозе погоды на экране телевизора. Снег, снег, снова снег.
– Что насчет тебя? – спросила она. – Де-Мойн – это пункт назначения?
– Да.
– Возвращаешься домой?
– Навещаю сына.
– Так ты разведен?
– Да. Он живет с матерью.
– Вы ладите? С его мамой, не с мальчиком.
– Нет.
– Это твоя вина или ее?
– Что мы не ладим?
– Вообще развод, – пояснила она. – Твоя вина или ее?
– Я… общая, наверное.
– Общая? – На ее лице проступило сомнение.
– Мы были бессильны.
Она резко хмыкнула, и несколько человек повернулись в ее сторону.
– Ты говоришь, как хирург, проваливший операцию. «Трансплантация не удалась».
– Я хотел сказать, мы оба решили, что это к лучшему.
– И согласились оставить ребенка с ней?
Ее дерзость шокировала его.
– Ух ты. Режешь по живому.
– Да? – Она, казалось, искренне удивилась. – Прости, это было грубо? Мне трудно говорить о разводе. Расставание моих родителей было грязным. Тогда мне исполнилось одиннадцать, и я играла роль заложника для каждого из них. Уверена, все это дурно на мне отразилось. Видел бы ты меня в колледже! – Она немного понизила голос. – Я не хотела сделать тебе больно.
– Все в порядке. Думаю, легких разводов не бывает.
Кейт Янсен снова робко, еле заметно улыбнулась.
– Или легкого детства.
Тодд снова подумал о Джастине. Что, черт побери, творится? На дворе сочельник, а он пьет виски в аэропорту и болтает с незнакомкой. Тодд поставил стакан на стойку и взял свой ноутбук.
– Рад был познакомиться, Кейт, но мне пора посмотреть, как там мой рейс.
–
– Верно. Ты идешь?
– Думаю, я останусь здесь и допью коктейль. Ненавижу портить праздник, детка, но похоже, мы этой ночью никуда не полетим.
– Надеюсь, ты ошибаешься, дорогуша, – сказал он, бросая на стойку деньги за оба напитка. – Думаю, мы еще увидимся.
– Прибереги для меня пакетик арахиса.
Тодд начал проталкиваться сквозь толпу, чувствуя, как ноутбук глухо стучит по колену. Он потел под пальто и надеялся, что чертов рейс не отменят, не отменят, не отменят.
Рейс отменили.
– Черт подери, – пробормотал он. На электронном табло вновь и вновь вспыхивало слово «ОТМЕНЕН». Перед стойкой регистрации собралась толпа, звучал хор гневных голосов. Где-то заплакал младенец.
– Ну? – К нему подвалил здоровяк в толстовке «Чикаго Буллз», тащивший за собой чемодан на скрипучих колесиках. Его одышка почти пугала, на штанах красовалось пятно жира от пеперони. – Что я тебе говорил?
– Ты, наверное, ясновидящий.
– Они даже не выдают гостиничные ваучеры: мол, это положено, только если отмена происходит по вине аэропорта. Поганую погоду страховка не покрывает… – Мужик уронил тяжелую руку Тодду на плечо. – Присяду где-нибудь здесь и вздремну немного. Счастливого Рождества, приятель.
Колеса чемодана застонали, и здоровяк смешался с толпой.
Минут через десять столпотворение у стойки регистрации рассосалось: большинство невезучих путешественников в ярости отправились восвояси, хотя некоторые застыли у стойки со смесью уныния и шока на лице. Оглядев терминал, Тодд увидел, что у каждого выхода на посадку мерцало «ОТМЕНЕН». Из громкоговорителей на потолке внезапно хлынула рождественская музыка. Жалкая попытка успокоить разгневанную толпу.
– Привет, – сказал он, подойдя к стойке регистрации. Женщина за ней выглядела совершенно измотанной, и сердце Тодда кольнуло от жалости. – Не волнуйтесь. Я не из крикунов.
– Аминь.
– Знаю, вы не ясновидящая, но как думаете, смогут ли эти самолеты подняться в воздух утром?
– Сэр, по прогнозам синоптиков, буря будет продолжаться всю ночь и до следующего вечера. Говорят о футе снежного покрова. Наши сотрудники не могут даже выйти наружу, чтобы обогреть самолеты, пока снегопад не закончится и температура не поднимется выше нуля. – Она склонилась к компьютеру и застучала по клавиатуре ярко-розовыми акриловыми ногтями. Звук был такой, словно птички клевали фрисби. – Вы можете дождаться окончания бури или отменить полет. Но если отмените, боюсь, нам не удастся вернуть ваш багаж из самолета, пока сотрудники не выйдут на взлетную полосу.
– Чудесно.
– Что выберете, сэр?
Он протянул ей посадочный талон.
– Отмените полет, пожалуйста.
Женщина продолжила печатать, ярко-розовые коготки забарабанили по клавишам. Она взглянула на талон.
– Это была пересадка?
– Да. Я вылетел из Нью-Йорка сегодня утром.
– Ужасное невезение – застрять в чужом городе. Некоторые из этих ребят могут хотя бы вернуться домой… У вас здесь есть друзья или родственники?
– Нет. – Он снова посмотрел на часы. – Как далеко до Де-Мойна? В милях.
– Вы говорите о поездке? Чуть больше трехсот миль.
– Значит, часов пять.
– Это минимум, – подтвердила она. – И в хорошую погоду. Сэр, вы же не хотите ехать в этот буран?
– Вы не понимаете, – сказал Тодд. – Мне нужно в Де-Мойн.
Женщина кивком указала на ряд кресел, где сидели невезучие путешественники – сумки у ног, зимние пальто расстегнуты из-за жуткой духоты. Там царила атмосфера уныния.
– Этим людям тоже нужно в Де-Мойн. Мы отменили все рейсы.
Принтер рядом с компьютером зажужжал и выплюнул пробитый талон, отменяющий его полет. Женщина оторвала лист, сложила его вдвое и протянула ему. Тодд взял талон, но она не сразу разжала пальцы, словно играя в перетягивание каната.
– Уверена, родные хотят увидеть вас на Рождество, – как заговорщица сказала она. – Но готова поспорить, они бы не стали рисковать ради этого вашей жизнью.
Женщина отпустила талон, и Тодд быстро убрал его в карман пальто.
– Спасибо, – сказал он. – Я серьезно.
– Я тоже. Подумайте над этим.
– Хорошо. – Но Тодд сразу же понял, что это ложь: решение было принято еще до того, как он подошел к стойке. Ему не хотелось менять планы: слишком ясно помнилось, какую вину чувствовал из-за рисунка с котом на холодильнике и дерьмового лета, когда из-за легкомыслия и безответственности не смог повидать сына. Тот факт, что Брианна разрешила ему провести с ними праздники, свидетельствовал, насколько важен этот визит для их мальчика.
Он не знал, как будет жить, если не увидит Джастина на Рождество.
Удивительно, но очередь у стойки проката машин оказалась небольшой.
– Великие умы мыслят одинаково. – К нему подошла Кейт Янсен.
– А может, мы просто пара мазохистов, которым не терпится, чтобы их наказали, – ответил он.
– Ох, – возразила она. – Такой уж я родилась.
Он галантно взмахнул рукой.
– Дамы вперед.
– Спасибо.
Кейт направилась к стойке, и Тодд поспешил следом. Словно для того, чтобы подчеркнуть безумие поездки в такую погоду, остальные клиенты отменяли свои заказы, а не брали машины. Когда сотрудник за стойкой наконец обратился к Кейт, было уже 18:30. Тодд достал мобильник и набрал номер Брианны. Раздалось несколько гудков, и она ответила, запыхавшаяся и раздраженная. Он снова представил, как его бывшая суетится по дому, собирая игрушки Джастина, засовывая грязную одежду под кровать. Всплыло воспоминание о том, как они с Брианной лежали в постели, и жемчужный лунный свет, струившийся в окна спальни, подчеркивал ее наготу. Это случилось в старой квартире в Гринвич-Виллидж еще до рождения Джастина – тогда они любили друг друга и были намного моложе. Тодд вспомнил запах ее кожи на простынях и аромат духов в волосах, разметавшихся по взбитым подушкам. Он подумал…
– Алло?
– Привет, Бри. – Внезапно у него пересохло в горле. – Это я. Смотрела новости?
– Ты о погоде? Здесь тоже настоящий буран. Рейсы задерживают?
– Их отменили.
– Все?
– Да.
– Ладно, – сказала она и замолчала. Тодд понял, что Бри обидно за сына, но она не смогла скрыть нотку облегчения в голосе. Уикэнд обещал быть непростым для них обоих.
– Слушай, – сказал он, проведя рукой по волосам. Старый стресс обрушился на него волнами тошноты. – Я возьму напрокат машину и приеду. Это займет почти всю ночь, но я буду у вас рождественским утром.
– Разве это хорошая идея? Погода ужасная, Тодд.
«Тебе-то какое дело?» – едва не сказал он, но в последний момент прикусил язык.
– Это единственный вариант, кроме Рождества в аэропорту О'Хара. И я хочу повидать Джастина.
– Хорошо, – сказала она. – Он тоже хочет тебя увидеть.
– Он рядом? Могу я с ним поговорить?
– Он смотрит рождественское шоу.
– Можешь позвать его, Бри?
Он услышал, как бывшая жена раздраженно вздохнула.
– Постой. – На другом конце раздалось «Джастин!» и зашумел телевизор. Брианна заговорила снова: – Он идет.
– Спасибо, Бри.
– Не давай обещаний, которые не сможешь выполнить, Тодд.
Но это было не совсем справедливо. Он приложил достаточно усилий, чтобы их брак разрушился, так что не имел права искать себе оправдания.
– Папочка! – в трубке раздался тоненький голос Джастина, и звучащее в нем ломкое веселье стрелой вонзилось в сердце Тодда. Он почувствовал, как подгибаются ноги.
– Привет, герой.
– Снег идет!
– У нас тоже. Сильный, да?
– Давай сделаем снеговика, как приедешь.
– Целую армию! – Его голос дрогнул.
– Ты в самолете?
– Пока нет, приятель.
– Мама взяла меня в молл, и мы купили тебе подарок на Рождество.
– Правда?
– Но я не должен рассказывать тебе что. Мама говорит, так сюрприза не будет.
– Что ж, – заметил Тодд. – Думаю, она права.
– Когда ты приедешь, папочка?
Он закрыл глаза и помассировал веки.
– К утру, герой. Когда проснешься.
– Хорошо, – ответил его сын. – Я очень скучаю.
– Я тоже, Джастин. Люблю тебя.
– И я тебя, папа!
– Передай маме трубку.
– Пока!
Брианна вернулась на линию.
– Он несколько недель болтал только об этом, знаешь ли. Не стоило говорить ему заранее. Ты должен был просто приехать и устроить сюрприз. Тогда бы…
Тодд оборвал ее, прекрасно понимая, куда она клонит.
– Я не разочарую его, Брианна. Я приеду. Клянусь.
И снова этот раздраженный вздох.
– Я тысячу раз говорила тебе, Тодд, – заметила она. – Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать.
И прежде, чем он сумел ответить, добавила:
– Осторожней за рулем. До свиданья. – И повесила трубку.
Он опустил глаза на мобильник – на экране мерцала надпись ЗВОНОК ОКОНЧЕН. Рука, сжимавшая телефон, дрожала.
– Следующий, – сказал сотрудник за стойкой проката машин. Кейт взяла бумаги и отступила в сторону вместе с маленькой сумочкой на колесах.
– Привет, – сказал он. – Мне нужна машина, которая довезет меня до Де-Мойна.
Сотрудник – чернокожий подросток с усыпанным прыщами лицом – прикусил нижнюю губу. Когда он заговорил, в его голосе послышался ближневосточный акцент.
– К несчастью, сэр, у нас остались только малолитражки, ни одна из которых…
– А полноприводных нет? Джипа или еще чего-нибудь?
– Мне очень жаль, сэр. Я только что сдал наш последний внедорожник. И должен сказать, что ехать в Айову в такую бурю…
– А что насчет цепей? Вы надеваете цепи на колеса?
– У нас их нет, сэр. Погода, как видите, очень плохая, и мы…
– Мне не нужна лекция, – сказал Тодд. Голос сына все еще звенел у него в ушах. – Только машина.
– Как я уже говорил, сэр…
– Тодд! – Это была Кейт Янсен. В руке она держала сложенный вдвое договор аренды. – Ты никогда не доберешься до Де-Мойна на хэтчбеке. Поехали со мной.
Глаза парня за стойкой округлились, как блюдца.
– Спасибо за все, – сказал он сотруднику.
– Полноприводной чероки, – проговорила Кейт и вручила ему бумаги. – Нам по пути. Если честно, я не хотела бы ехать одна в такую погоду. Ты окажешь мне услугу. Я вожу, как Стиви Уандер[169].
– Хорошо, но я оплачу половину.
– Знаешь, я совсем не против, чтобы ты поступил как настоящий мужчина.
– Значит, договорились. – Он взглянул на магазины и закусочные в зале, отделявшем от выхода на посадку и багажного отделения. – Слушай, я куплю кое-что: воду, снеки, фонарик – и сразу вернусь.
– Боже, – сказала она. – Ты правда думаешь, что нам все это понадобится?
– Нет. Но точно не повредит. Тебе что-нибудь нужно?
– Книги.
– Книги?
– Послушай, – сказала она. – Если случится так, что мы застрянем на пару дней в глуши, мне нужно будет чем-то себя занять.
– Резонно. – Он протянул ей договор аренды. – Спасибо. Ты спасла мою задницу.
– Считай, я отплатила тебе за коктейль.
Он заглянул в магазинчик и купил воды в бутылках, шоколадные батончики, чипсы, дорожную карту, фонарик, батарейки, аспирин, две пары перчаток и два вязаных шарфа с вышитым на них логотипом «Чикаго Бэрс». Нашел пару книжек в мягкой обложке для Кейт. Осознав, что его багаж – в том числе и подарки для Джастина – с ним не поедет, захватил плюшевого мишку размером с ребенка – самого большого, какого только увидел. Взял холщовую спортивную сумку, чтобы сложить все это, и сунул медведя под мышку. Женщина за прилавком смотрела на него как на умалишенного.
Кейт ждала у стойки проката машин с двумя стаканчиками старбаксовского кофе, от которых поднимался пар.
– Симпатичный мишка.
– Ты – моя спасительница, – проговорил он, от души хлебнув кофе. Напиток обжег горло, но Тодду было плевать.
– Это Фред и Нэн Уилкинсоны, – сказала Кейт, указав на седовласую пару у себя за спиной – в тяжелых пальто и с одинаковыми сумками на колесиках. Мужчина выглядел подтянутым, а в чертах женщины еще сквозило очарование. Оба, казалось, были чрезвычайно рады знакомству.
Тодд кивнул им.
– Привет.
– Они едут с нами, – пояснила Кейт.
Чероки оказался достаточно большим, чтобы вместить всех четверых и сумки, которые они закинули в просторное заднее отделение. Тодд сел за руль, хотя Фред Уилкинсон и предложил вести половину пути, а Кейт Янсен разместилась на сиденье рядом с водительским, собираясь включить обогреватель и радио (а еще «составить ему компанию, чтобы он не уснул и не сбросил всех с дороги», хитро подмигнув, добавила она).
Уилкинсоны оказались достаточно приятной парой. Фред держал в Атланте частную ветеринарную практику. Он был ухоженным и вежливым, и Тодд пожалел, что его собственный отец – настоящий отброс общества – был не таким. Жена Фреда Уилкинсона, Нэн, работала учительницей начальных классов и преподавала аэробику по выходным. У нее было худое, жилистое тело танцовщицы и, несмотря на коротко стриженные седые волосы, она выглядела намного моложе своих шестидесяти с лишним лет. Они хотели встретить Рождество с дочерью, Ребеккой, жившей в пригороде Де-Мойна, – согласно их, как сказала Нэн, многолетней традиции.
– Она замужем за кардиологом, – объяснила женщина. – И они намекнули, что на это Рождество нас ждет особый подарок. Наверное, речь о прибавлении в семье – мы с Фредом так думаем.
Тодд глядел, как старики забирались на заднее сиденье чероки, безмолвно благодаря Бога, что те выглядели достаточно здоровыми. Меньше всего ему хотелось, чтобы с кем-то из них случился удар по пути в Де-Мойн.
Поездка началась плохо и с каждой милей становилась все хуже. Когда они выехали из гаража проката, вечернее небо уже налилось темнотой; хорошо еще, что дорогу, ведущую к шоссе, недавно расчистили. Снежные вихри, крутясь, обрушивались на ветровое стекло чероки, плясали в конусах света, отбрасываемых фарами. Неудивительно, что машин на дороге почти не было. Шоссе сузилось и углубилось в огромную сосновую долину. С обеих сторон над ним нависали сугробы, утыканные черными елями. Только редкие фары, двигавшиеся навстречу по другой полосе, напоминали, что цивилизация где-то рядом.
Они были в дороге уже два часа. Фред Уилкинсон, запрокинув голову, храпел на заднем сиденье. Нэн прильнула к груди мужа и тихо посапывала. Еще двадцать минут назад они смеялись, как школьники, раскладывая пасьянс, и Нэн называла мужа старым жуликом; у них на коленях все еще лежали рассыпанные карты. Кейт настраивала радио, надеясь найти сигнал, способный пробиться сквозь бурю. Ей не везло. Наконец она наткнулась на станцию ретро-хитов и согласилась на “Little Anthony and the Imperials” – призрачные голоса в белом шуме.
– Как зовут твоего сына? – спросила Кейт, откидываясь на сиденье.
– Джастин. Ему семь.
– Есть его фотография?
Он приподнял ягодицу и выудил бумажник из заднего кармана джинсов.
– Внутри, – сказал Тодд, кидая его Кейт на колени.
Та открыла бумажник и осмотрела несколько крохотных снимков в пластиковых кармашках.
– Чудесный мальчик, – сказала она. – Он больше похож на тебя или на твою жену?
– Бывшую, – автоматически уточнил Тодд. – Большинство считает, что он вылитый я. Хотя это сходство осталось в детстве. Теперь он похож на себя.
Она пролистала снимки.
– И постоянно живет в Де-Мойне, да?
– Да. С матерью.
– Наверное, грустно, что ты в Нью-Йорке.
Он посмотрел на нее с любопытством и снова перевел взгляд на шоссе.
– Откуда ты знаешь, где я живу?
Она подняла его бумажник.
– Водительские права.
– А. Какая находчивость.
Кейт вернулась к последнему снимку, и ей на колени спланировал сложенный плотный листок.
– Ух, – сказала она, подхватывая его. – Пассажиры покидают корабль.
Кейт подняла листок и уже хотела убрать его обратно в отделение, но заметила на нем пятна засохшей крови.
– Что это?
Тодд понял, о чем речь, посмотрев на листок краем глаза. Программка скачек. Засохшая кровь была его собственной. Тодд протянул руку и выхватил листок из пальцев Кейт.
– Напоминание, – сказал он.
– Это кровь?
Тодд промолчал.
– Прости. Он выпал.
– Не волнуйся, – Тодд сунул программку в нагрудный карман пальто. По радио “Little Anthony and the Imperials” сменились “The Guess Who”. Песню то и дело заглушали всплески белого шума.
Пытаясь сменить тему, Кейт отвернулась и выглянула в пассажирское окно.
– Метель заканчивается.
– Стихает уже четверть часа. Снег падает все медленнее… это хорошо, потому что мы едва едем.
– И дороги не видно.
– Ага, – подтвердил он, тяжело сглотнув.
За короткое время слой снежной пудры на асфальте сделался толще, шоссе полностью исчезло под тяжелым белым одеялом в несколько дюймов толщиной. Вести машину стало трудней, и Тодд чувствовал, как ходит под руками руль, – дорога под колесами чероки была все хуже.
– Я больше не вижу следов шин, – удивилась Кейт, вглядываясь в ветровое стекло. Затем, озвучивая недавние мысли Тодда, добавила: – Наверное, мы одни оказались настолько безумны, чтобы ехать в такую ночь.
– Не говори, – ответил он, надеясь, что это прозвучит как шутка и голос не выдаст гложущей его тревоги.
Шоссе впереди сужалось до одной полосы; с обеих сторон ее обступали сугробы. Чероки подпрыгивал, рычал и оцарапал днище, наехав на оледеневший снежный нанос. Тодд сбросил скорость до сорока пяти миль в час. Колеса прокрутились вхолостую, затем шины соприкоснулись с дорогой, и автомобиль тронулся.
– Взгляни на карту, – попросил Тодд Кейт. – Убедись, что мы все еще на шоссе.
– Я не видела знака съезда с дороги, – ответила она, раскладывая карту на коленях. – Даже указателей расстояния не заметила. Их занесло снегом.
– Мы просто ехали по прямой. Понять не могу, как…
Тодд замолчал и прищурившись навис над рулем: во мраке впереди что-то на мгновение вспыхнуло – и погасло.
– Что? – спросила Кейт. – Что там?
– Кажется, я что-то видел.
Она тоже подалась вперед.
– Что именно?
– Дорожный знак. Ну, мне показалось, что…
– Там! – радостно, как школьница, воскликнула Кейт.
– Ага. Теперь и я его вижу.
Это был один из обычных зеленых дорожных знаков с блестящими белыми буквами. Он выплыл из-за покрытых снегом сосен, как привидение. В лунном свете надпись на нем мерцала:
ВУДСОН
3 мили
– Цивилизация, – выдохнула Кейт. Облегчение, прозвучавшее в ее голосе, казалось почти смешным. – Слава богу.
– Знака съезда нет, – сказал Тодд.
– Вудсон есть на карте, – заметила Кейт. – Он недалеко от шоссе. Значит, мы уже в Айове.
– Боже. Я и знака «Добро пожаловать в Айову» не видел. А ты?
– Тоже нет. Но снег шел стеной – может, мы его проглядели?
Чероки подпрыгнул, шины взвизгнули. Тодд сбросил скорость до тридцати пяти миль. В зеркале заднего вида мир тонул в белых сугробах и в бесконечной тьме. Месяц висел в небе сверкающим серебряным серпом.
– Тодд! – Кейт схватила его за предплечье. Он бросил быстрый взгляд на дорогу. Размытая, но несомненно человеческая фигура, пошатываясь, скрылась среди сосен, черневших на правой обочине. Пальцы Кейт сжались. – Ты видел?..
– Это человек, – сказал он.
– Ты…
Внезапно фигура оказалась на середине дороги – всего в нескольких ярдах впереди, словно возникла из ниоткуда. Кейт взвизгнула, как маленькая собачка, Тодд ударил по тормозам. Педаль ушла в пол, и машина вспахала снег, скользя по оледенелому шоссе. Мужчина замер, словно перепуганный олень. Лет сорока пяти на вид, в черно-красном фланелевом пальто в клетку и высоких ботинках… Свет приближавшихся фар, казалось, стер с его лица весь румянец.
– Боже, Тодд!
Тодд крутанул руль влево, но ничего не случилось. Повернул направо, но тут же понял, что это плохая идея: джип заскользил, перегораживая шоссе, фары осветили высокие сугробы на правой обочине. На мгновение воцарился хаос. Затем каким-то чудом машина выровнялась – капот снова смотрел вперед, хотя и не на середину дороги. Тодд больше не видел мужчину в черно-красном пальто и с тошнотворной уверенностью подумал, что задавил его. В эту секунду правый бампер врезался в нанос, фара разбилась, и чероки резко остановился.
Тодд сжимал руль так, что побелели костяшки. Рядом с ним Кейт приглаживала волосы, твердя «Господи» снова и снова, как мантру. На заднем сиденье Фред Уилкинсон пытался сесть ровно, одной рукой слепо царапая боковое окно.
– Все в порядке? – выдавил Тодд. Он словно говорил в вентилятор.
– Какого черта случилось? – Голос Фреда тоже дрожал.
– На дороге был человек, – ответил Тодд. – Думаю…
– Нет, – сказала Кейт. Ее рука вернулась к нему на предплечье, и на сей раз прикосновение было нежным. – Ты его не сбил. Он увернулся.
– Ты это
– Человек? – недоверчиво переспросил Фред.
– Ты его не сбил, – снова сказала Кейт, будто повторение превращало слова в реальность. – Мы бы… мы бы
Удивительно, но она нервно рассмеялась – рыжие локоны выбились из-под вязаной шапочки и закачались у левого виска.
– Мы в порядке, – подала голос Нэн, говоря за себя и за мужа. – С тобой ведь все хорошо, Фред?
– Конечно, – успокаиваясь, ответил тот. – Жаль только, что запасные трусы в аэропорту не купил… – Он откашлялся и переспросил: – Значит, человек на дороге?
– Да, Фред. Именно.
Их нервное, жаркое дыхание туманило стекла. Тодд не видел ничего, кроме рассекавшего тьму луча оставшейся фары – тусклого и желтого. Переглянувшись с Кейт, он распахнул водительскую дверцу.
Холод набросился на него, стоило ему выйти из машины. Тодд обнял себя, засовывая голые руки под мышки пальто. Что-то шипело под капотом чероки, из радиаторной решетки облачком поднимался пар, снежной взвесью повисая в ледяном воздухе. Мельком взглянув на правый бампер, по счастью врезавшийся в сугроб, Тодд шагнул на середину дороги.
Он ожидал увидеть на утрамбованном снегу черную, петляющую ленту крови. Возможно, одинокий зимний ботинок у обочины… или даже кишки. Но шоссе было чистым, а снег нетронутым, за исключением двойной спирали – следа от шин, когда чероки занесло.
– Эй! – попытался позвать он, но из горла вырвался только слабый хрип.
– Тодд? – Кейт подошла к нему сзади. Ее дыхание повисало в воздухе облачками, похожими на цветы магнолии. Она осторожно положила руку на его правое плечо. – Тодд?
– Эй! – закричал он уже громче. Его голос загрохотал и прокатился по снежному ущелью.
Из мрака навстречу им шагнула тень, красная в сиянии габаритных огней.
Рука Кейт стиснула плечо Тодда. Ему показалось, что он чувствует ее пульс сквозь подушечки пальцев.
Пошатываясь, фигура выбралась на середину заснеженного шоссе – кроваво-красная в свете задних фар. Она двигалась как зомби из фильма Джорджа Ромеро, и, хотя Тодд обрадовался, что мужчина не пострадал, облегчение сразу сменилось животным ужасом. Давным-давно, в его тринадцатую зиму, он вместе с друзьями катался на коньках на замерзшем пруду за церковью. Они не поняли, как произошло, что один из ребят – толстый, неловкий мальчик по имени Берни Хамберт – внезапно исчез. Он провалился под лед и утонул в черной, как чернила, воде. От него осталась только перчатка – пятипалая морская звезда на льду. Рядом были взрослые, которые согнали их с пруда, а потом рискуя жизнями подползли к полынье, пытаясь спасти бедного Берни. Удивительно, но одному из взрослых удалось ухватиться за его лыжную куртку и вытащить мальчика сквозь дыру во льду. Тот промок насквозь, его лицо было белее мела, а зубы стучали, словно маракасы. Едва Берни подняли на поверхность, его одежда – и даже, с ужасом вспомнил Тодд,
Тодд подумал о Берни Хамберте, наблюдая, как мужчина в черно-красном фланелевом пальто шаркает к нему. У него была та же развинченная франкенштейновская походка, которую Тодд отлично помнил со дня на замерзшем пруду.
– Сэр? – Несмотря на тревогу, Тодд приблизился к незнакомцу. – Вы ранены?
Мужчина замер, когда Тодд подошел поближе. Его глаза слезились, как у пьяницы, нижние веки покраснели, а кожу испещрили синие звездочки – паутина тоненьких вен. Щеки незнакомца сильно запали, на густой бороде, закрывавшей нижнюю часть лица, намерз лед.
– Вы ранены? – повторил Тодд.
Казалось, мужчине потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем его спрашивают. Он едва заметно качнул головой.
– Нет.
– Вы… вы появились из ниоткуда…
– Я потерялся.
– Как вы сюда попали?
Мужчина поднял голову и осмотрелся – окинул взглядом пейзаж, даже деревья над дорогой и одеяло звезд наверху. Он словно что-то искал. Тодд заметил его огромный кадык, торчавший, как сучок из дубового ствола.
– Тодд, – позвала Кейт. Она так и застыла у чероки. – Все нормально?
– Да. – Он снова посмотрел на мужчину. – Как вас зовут?
– Эдди Клемент. – Внезапно какая-то мысль вспыхнула в его мертвых стальных глазах. Мужчина протянул руки и, напугав Тодда, вцепился ему в предплечья. – Вы должны мне помочь.
– Конечно. У нас есть…
– Моя дочь! – Дыхание мужчины, вонючее, как скисшее молоко, обдало лицо Тодда. – Она тоже потерялась.
– Ваша дочь где-то здесь?
– Наша машина сломалась чуть дальше по дороге. Может… может, в миле отсюда. Не знаю. Я остановился заглянуть под капот. Смотрел минуты две-три, не больше. А когда вернулся в машину, ее уже не было. – Руки мужчины сжали предплечья Тодда. – Вы просто обязаны мне
– Хорошо, хорошо. Успокойтесь. – Тодд отвернулся и жестом подозвал Кейт.
– Я искал ее, звал, – продолжал мужчина, а его пальцы все глубже впивались Тодду в предплечья. – Сначала подумал, что она решила со мной поиграть. Иногда она от меня пряталась. Но для этого было слишком холодно. И она так и не вышла из укрытия, хотя я звал ее снова и снова и сказал, что это не игра. Я начал ругаться и кричать, велел ей идти ко мне. Но она так и не появилась.
– Что случилось? – спросила Кейт, потирая руки в перчатках.
– Это Эдди Клемент. Его дочь потерялась где-то неподалеку.
– Господи.
– Как ее зовут? – спросил Тодд.
– Эмили.
– Сколько ей?
– Восемь.
– Боже правый, – выдохнула Кейт. Казалось, ее голос упал на октаву. – Как она могла… то есть как долго она снаружи?
Эдди прищурился, пытаясь сконцентрироваться. Он был крепким парнем, невысоким и квадратным, его руки сомкнулись на предплечьях Тодда, как медвежьи капканы.
– Думаю, полчаса. Или час… – Эдди встревоженно помотал лохматой головой, белой от снега. С его бороды брызнули кусочки льда. – Не знаю. Трудно… трудно сказать точно. Не помню.
– Что случилось, Тодд? – Теперь уже и Фред Уилкинсон вышел из чероки. Он дул на руки. – Все в порядке?
Тодд показал Фреду большие пальцы и повернулся к Кейт.
– Посади мистера Клемента в машину, пока он до смерти не замерз.
– А как же моя дочь?
– Мы найдем ее, – пообещал Тодд. – Но сначала вам нужно согреться. Это Кейт Янсен. Идите за ней.
Наконец огромные клешни Эдди Клемента отцепились от его предплечий, оставив тупую боль. Сукин сын, казалось, промял мясо до мышц, и Тодд был почти уверен, что на коже проступили красные следы от пальцев.
Кейт положила руку на широкую фланелевую спину Эдди и повела его к чероки. Тодд заметил две прорехи на пальто Клемента – обе у лопаток, каждая дюймов пять в длину. Ткань вокруг них казалась потертой. Подойдя к машине, Кейт обернулась и выразительно посмотрела на Тодда, словно хотела послать ему свои мысли. Тодд сообразил, что Эдди, должно быть, напугал ее, – он и сам испугался, когда тот вцепился ему в предплечья своими короткими толстыми пальцами.
Фред Уилкинсон подошел к нему, все еще дуя в ладони, и спросил:
– Так в чем дело?
– Парень блуждает здесь уже черт знает сколько. Говорит, что его машина сломалась на шоссе в миле отсюда. – Тодд растер лицо, внезапно почувствовав, что нос немеет. – Говорит, его восьмилетняя дочка где-то здесь. Она потерялась.
– Ты серьезно? – Фред Уилкинсон стал белым, как простыня.
– Ну,
– А ты ему не веришь?
Честно говоря, Тодду до этого и в голову не приходило, что Эдди Клементу нельзя полностью доверять.
– Пожалуй, нет.
– Но зачем ему лгать?
Тодд пожал плечами и снова засунул руки под мышки, чтобы согреть.
– Понятия не имею. Но он утверждал, что ходит здесь уже час.
Сомнение на лице Фреда усилило его собственные опасения.
– На таком-то морозе? Да он бы через полчаса во фруктовый лед превратился.
– Об этом и думаю.
– Конечно, если где-то здесь действительно бродит маленькая девочка… – Фред осекся. Он повернулся и посмотрел на заснеженный простор – сугробы по обе стороны от шоссе и сосны, нависающие вокруг, – такие высокие, словно того и гляди проколют верхушками небо. – И что будем делать?
Тодд обдумал вопрос.
– Ну, если гребаная машина не разбилась, въехав в нанос, поедем дальше, пока не найдем автомобиль мистера Клемента. Если из него действительно исчезла маленькая девочка, там могут остаться какие-то подсказки, улики.
– Следы на снегу, – предположил Фред.
– Верно. Или она сама может оказаться в машине… – Перед глазами возникла ужасная картина: труп маленькой девочки, раздетой и выпотрошенной, кровь впиталась в сиденья и собралась в лужу на полу, алые звездочки на ветровом стекле, потемневшие трусики присыпаны снегом.
Возможно, Фред Уилкинсон подумал о том же. Его глаза метнулись к Тодду, а затем снова уставились в небо над кронами сосен.
Оба зашагали к чероки.
– Фред, – сказал Тодд. – Просто приглядывай за этим парнем, ладно?
Фред хлопнул его по спине. Из глаз старика от холода потекли слезы, но тут же замерзли на щеках.
– Конечно, – ответил он. – Даже не сомневайся.
Чтобы освободить машину из заноса, Тодду, Фреду и Кейт пришлось толкать ее, упершись в радиаторную решетку, пока Нэн давила на газ. Чероки подался назад с отчаянным скрежетом, осколки стекла и кусочки металла усыпали замерзшее шоссе. Шины завизжали, и Фред вскинул ладонь, велев жене убрать ногу с педали.
Тодд опустился на колени и сунул два пальца в зеленую лужицу, блестевшую на льду.
– Тормозная жидкость, – сказал Фред, глядя ему через плечо.
Кейт, дрожавшая от холода, спросила:
– Это плохо, да?
– Нехорошо, – уклончиво ответил Фред.
– Через три мили будет город, – сказал Тодд, поднимаясь и вытирая руки о джинсы. – Если течь маленькая, мы доедем до него и все исправим.
– А если
Тодд не нашелся с ответом. К счастью, вмешался Фред Уилкинсон, по-отечески приобняв их обоих.
– Разберемся по ходу дела. Думаю, все будет хорошо.
– Идем, – сказал Тодд, и они снова забрались в джип.
Нэн вызвалась сидеть в багажном отделении вместе с сумками. Положила голову на огромного плюшевого мишку, купленного Тоддом в аэропорту, и обхватила себя руками, чтобы согреться. Тодд снова поехал по шоссе; линия обзора перекосилась из-за разбитой фары. Кейт развернулась на пассажирском сиденье и смотрела назад – там Фред Уилкинсон пытался оценить состояние Клемента. Он прижал большие пальцы к покрасневшим нижним векам Эдди и оттянул их.
– Смотрите вверх, – велел он.
Эдди Клемент сделал, как было сказано.
– Вы доктор?
– Ветеринар.
– По-вашему, я похож на кокер-спаниеля?
– Он пытается вам помочь, – вмешалась Кейт. Тодд решил, что ее оскорбила бестактность незнакомца.
Фред не обратил на ее слова никакого внимания.
– Покажите мне руки. Ладони вверх.
Клемент подчинился. Тодд поднял глаза к зеркалу заднего вида и заметил, как Эдди смотрит за плечо Фреда Уилкинсона, изучавшего его ладони.
– Откуда вы, Эдди? – спросил он.
– Родом? Из Батон-Руж.
– Я имею в виду, откуда вы ехали, когда ваша машина сломалась.
– А. Из Уэстовер Хиллс.
– Это в Айове?
– Ага.
Кейт, которой, кажется, тоже было не по себе, развернулась и уставилась в ветровое стекло. Она вытащила из сумочки мобильник и пыталась найти сеть.
– Вы ехали вдвоем с дочкой, Эдди?
– Да.
– Как думаете, почему она от вас убежала?
– Иногда ей нравится играть в прятки. Я уже говорил.
– Снаружи минус двадцать, – заметил Тодд. – Холодновато для игр.
– Ее зовут Эмили.
Остальные молчали. На один ужасный миг Тодду показалось, что мужчина играет – забавляется с ними. Как кот с мышью, прежде чем убить ее.
– Смотри, – указывая, произнесла Кейт.
Тодд кивнул.
– Вижу.
Ее голос упал до шепота.
– Какого черта…
Там действительно стояла машина – на обочине дороги, как и говорил Эдди. И все же, если бы не распахнутая водительская дверца, Тодд проехал бы мимо: автомобиль так занесло снегом, что он слился с сугробами вдоль шоссе. Если бы не антенна, он бы походил на эскимосское иглу.
Тодд осторожно остановил чероки и выключил зажигание. Напрягся, когда мотор издал громкий металлический хрип. Он чувствовал на загривке тяжелое дыхание Фреда – старик наклонился вперед, пытаясь разглядеть сугроб, в котором угадывались очертания автомобиля.
– Это ваша машина, Эдди? – спросил Тодд, потянувшись через Кейт, чтобы взять фонарик из бардачка.
– Да, – спокойно ответил Эдди с заднего сиденья.
Тодд выбрался из джипа, давя ботинками лед, и медленно двинулся к открытой водительской дверце. Лампа в салоне погасла, и, приблизившись к машине, он не видел ничего – только узкую темную щель. Перед глазами вновь возник образ мертвой маленькой девочки, словно сломанная кукла валявшейся на заляпанном кровью заднем сиденье. Тодд почти сразу отогнал эту мысль, но все равно покрылся холодным потом. Готовясь к самому худшему, он сделал глубокий вдох и заглянул в салон. Включил фонарик и направил мягкий желтый луч на переднее сиденье. Некоторое время он стоял так, потом распрямился и выключил свет.
Затем развернулся и прокричал пассажирам чероки:
– Пусть подойдет!
Дверца со стороны Фреда приоткрылась, и старик выбрался из машины. Эдди Клемент последовал за ним, замотавшись в один из шарфов, купленных Тоддом в аэропорту. Теперь он шел уверенней. Возможно, его мышцы немного отогрелись в джипе.
Тодд поманил Эдди пальцем.
– Иди сюда.
Не говоря ни слова, Эдди побрел к Тодду, стоявшему перед открытой водительской дверцей. Фред Уилкинсон шагал следом. Незнакомец смотрел под ноги и поднял голову, только когда остановился в паре футов от Тодда. Его глаза блестели, как тлеющие угли.
– Это действительно твоя машина? – спросил Тодд.
– Я же сказал, что да. – В голосе мужчины не было ни следа уклончивости, которую он проявлял в джипе всего минуту назад. Теперь он почти рычал, чуть наклонив голову, взирая на Тодда из-под тяжелых, как у неандертальца, надбровных дуг.
– Эта машина стоит здесь больше часа, Эдди. Больше двух, судя по тому, как ее занесло.
– Мело сильно, – так же монотонно сказал Эдди.
– Не настолько. – Тодд снова включил фонарик и направил луч на рулевую колонку. – Где ключи?
Эдди моргнул.
– Где ключи, Эдди?
– Разве не в зажигании?
– Нет.
Эдди начал искать их в одежде, ни на миг не сводя глаз с Тодда. Затем сунул руки в карманы фланелевого пальто, едва заметно поднял плечи и сказал:
– Кажется, я их потерял.
– Почему вокруг машины не видно следов? Ни одной цепочки, Эдди. Ни твоих, ни твоей дочери.
– Из-за
– Ага, – проговорил Тодд, чувствуя, как слово застревает в горле. Кейт и Нэн стояли у джипа в свете единственной фары, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть.
– О чем вообще речь, приятель? – спросил Эдди. – У меня тут дочка потерялась, а ты спрашиваешь, где я оставил гребаные ключи.
– Я думаю, машина не твоя, – ровно сказал Тодд. – И я не верю в твою историю, Эдди. Что-то не сходится.
– Я тоже это чувствую, – поддакнул Фред из-за плеча Эдди.
– Не знаю, какую игру ты затеял, но лучше играй с другими.
Эдди моргнул и, покачнувшись, отступил на шаг. Его глаза скользнули к Фреду, потом к Кейт и Нэн и снова метнулись к Тодду. В них появилось нечто новое. Тьма. Тайна.
– Какого хрена с вами творится? – теперь Эдди действительно
– Какие у тебя номера? – спросил Фред.
Эдди и Тодд одновременно уставились на него. Эдди выдавил:
– Что?
– Номерной знак, – сказал Фред. – Если машина твоя, назови его.
Эдди прикусил нижнюю губу и с шипением втянул ее в рот. Его стальные глаза снова сузились. Тодд почти слышал, как крутятся шестеренки в его голове.
– PLO–744, – сказал Эдди после гробового молчания. – Луизианские номера.
Фред двинулся к заснеженному капоту, не спеша перешагивая через смерзшиеся наносы, и остановился перед машиной. Ботинком счистил снег с номерного знака. Тодд смотрел на него всего секунду, не решаясь надолго выпускать Эдди из виду. Наконец – показалось, что прошла целая вечность – он услышал вздох старика.
– Что там, Фред? – спросил Тодд.
– PLO–744, – ответил Уилкинсон. – Луизианские номера.
Эдди Клемент не изменился в лице. Если он и злился, то был достаточно умен, чтобы не показывать характер прямо сейчас.
– Хорошо, – воскликнула Нэн. – Хватит этой чуши. Мы просто тратим время. Нужно добраться до города и обратиться в полицию. Сказать им, что здесь потерялась девочка.
– Радиатор тоже долго не протянет, – добавил Фред, снова перебираясь через снежный бугор на обочине. – Надо ехать.
Эдди молчал. Его взгляд больше не буравил Тодда, он отвел его и смотрел на дорогу – туда, откуда они приехали. В уголках его глаз блестели слезы.
– Давай в джип, – сказал ему Тодд.
Не говоря ни слова, Эдди повернулся и потопал к чероки. И снова Тодд увидел две прорехи у него на лопатках. Когда Эдди забирался в машину, одна из них разошлась, словно губы, и Тодд заметил под ней белую плоть.
– Там пусто, – сказала Кейт, наклонившись к ветровому стеклу, чтобы лучше видеть. Луч от оставшейся фары не мог осветить округу, а то, что попадало в него, не вызывало доверия. – Никакого города. Вообще
– Расслабься, – сказал Тодд и сбросил скорость на повороте, ведя джип по замерзшей ленте асфальта. Дорогу обступали темные сосны. Там, где они надеялись увидеть приветливые огни цивилизации, была только тьма. – Здесь обязательно будет город. Мы свернули в нужном месте.
– Может, знак был старый, – заметил Фред с заднего сиденья. – Что если Вудсона больше нет?
– Хватит, – сказала Нэн. В ее голосе не осталось тепла, только тревога. – Просто прекратите. У меня мурашки от этих разговоров.
Чероки вздрогнул, огни на приборной панели мигнули. Тодд почувствовал, как руль застывает в его пальцах.
– Машина только что сломалась, да? – спросила Кейт.
Тодд крутанул руль вправо. Чероки перевалил через сугроб и застыл перед стеной высоких черных сосен. Тодд повернул ключ в замке зажигания, но джип не завелся.
Позади тихо рассмеялись. Тодд посмотрел в зеркало заднего вида и встретился с темными, мертвыми глазами Эдди Клемента. Мужчина казался трупом, который кто-то засунул на заднее сиденье. По спине Тодда побежали мурашки.
– Извини, – сказала Кейт, поворачиваясь назад. – Но я не вижу в этом ничего смешного. Может, объяснишь?
Эдди Клемент не ответил. Постепенно его смех стих, но он все еще смотрел Тодду прямо в глаза – в зеркало заднего вида. Тодд отвел взгляд.
– Что теперь? – спросила Нэн.
– Выйдем из машины и прогуляемся, – сказал Тодд. – Впереди город, и мы найдем его. Фред, позади тебя спортивная сумка – там вода в бутылках, одежда и другие мелочи.
– Вижу, – сказал Фред, уже открыв свою дверцу. Ледяной ветер со свистом ворвался в джип. Не желая оставаться с Эдди Клементом на заднем сиденье, Нэн быстро последовала за мужем.
Тодд наклонился к Кейт.
– Возьми фонарик, карту и ноутбук под твоим сиденьем.
– Что-нибудь еще? – Она смотрела на него с надеждой.
– У тебя, случаем, нет примуса в сумочке?
– Блин, – ответила она. – Я положила его в другую.
Они выбрались из джипа. Тодд обошел машину и помог Фреду вытащить спортивную сумку из багажного отделения. Нэн уже схватила огромного плюшевого мишку и теперь прижимала его к узкой груди, почти как ребенок. Она стояла на обочине, но Тодд слышал, как стучат ее зубы.
Проверив фонарик и сунув сложенную карту в карман пальто, Кейт обернулась и взглянула на Эдди Клемента – темную фигуру на заднем сиденье.
– А как же он?
– Черт с ним, – простонал Тодд, набрасывая лямку спортивной сумки на плечо. Расстегнул ее и сунул ноутбук внутрь.
Фред захлопнул крышку багажника и осторожно сжал предплечье Тодда.
– Не хочу расставаться с нашим добрым другом, – прошептал он. – Думаю, мне будет спокойнее знать, где он. Понимаешь, о чем я?
Тодд обдумал его слова. Фред был прав. Подойдя к дверце джипа, Тодд стукнул в окно кулаком.
– Идем, Эдди.
Мужчина едва заметно шевельнул головой.
Тодд открыл дверь. На секунду его ноздри наполнила вонь, влажная и гнилостная, как в жарком погребе. В глубине салона глаза Эдди блестели, как камешки со слюдяными прожилками.
– Вылезай из машины, Эдди. Мы прогуляемся.
– Я устал от ходьбы.
– А как же твоя дочь?
На миг Тодд решил, что Эдди Клемент останется на заднем сиденье, пока апокалипсис не обрушится на мир ядерной зимой. Наконец, не меняясь в лице, тот подвинул свое массивное тело к двери и едва не упал в снег. Тодд ухватил его за руку. Под фланелевым пальто она казалась твердой, как дубовая ветка.
Пока они шли, снег начался вновь. Сперва легкий, он усиливался с каждым их шагом. Ноги Тодда онемели в ботинках и минут через пять заныли. Вокруг деревья становились все выше и гуще, обступая их со всех сторон.
– Не нравится мне это, – сказала Кейт, с трудом шагая рядом с Тоддом. Ее лицо было белым, как луна, за исключением красного пятнышка на кончике маленького носа. – Где же чертов город? Мы должны видеть свет фонарей, дым из труб…
Тодд кивнул и оглянулся. Эдди тащился позади, волоча мощные ноги, как капризный малыш-переросток. Фреду Уилкинсону, очевидно, не нравилось подставлять ему спину, и старик нарочно шел медленнее, чтобы следить за мужчиной краем глаза.
– Надо было оставить его в машине, – сказала Кейт. – Как там говорила Нэн? У меня от него мурашки.
– Фред подумал, что мы должны за ним наблюдать.
– Почему?
– Потому что не доверяет Эдди.
– А ты?
– Я тоже, – немного помолчав, ответил Тодд.
У них за спиной Фред позвал Нэн. Тодд и Кейт остановились и обернулись.
Женщина сошла с дороги – забралась на огромные сугробы, лежавшие у подножия сосен. Все еще прижимая мишку к груди, она, словно потерявшись в собственных мыслях, глядела сквозь снег и ветви.
– Нэн, – снова позвал Фред и на этот раз поспешил к ней. Он осторожно взял жену под локоть и проследил за ее взглядом, уходящим во мрак среди темных сосен. – В чем дело?
Нэн моргнула и покачала головой.
– Мне показалось, я кого-то увидела.
– Где? – спросил Фред.
– Там. За деревьями.
Сложив ладони рупором, Фред закричал:
– Эй!
Эхо заметалось в чаще, и Нэн вздрогнула.
– Там никого, – заявил Тодд. – Метель с тобой играет, Нэн. Начинаешь видеть то, чего нет.
– Кстати, о том, чего нет, – сказал Фред, поворачиваясь к дороге.
Тодд проследил за его взглядом и обнаружил, что Эдди Клемент исчез. Еще час назад он бы испытал облегчение, но сейчас содрогнулся всем телом.
– Господи, – протянула Кейт. Ее голос упал на октаву и болезненно ослаб. – Куда он пошел?
– Эдди! – закричал Фред. – Эдди Клемент! Где ты, черт возьми?
Тодд бросился туда, где пару секунд назад стоял Эдди.
– Здесь следы, – проговорил он, указывая на землю. Огромные отпечатки ботинок вели с шоссе и терялись в лесу на обочине. Расстояние между ними было такое, словно мужчина бежал.
– Сукин сын, – пробормотал Фред, подойдя к Тодду. – Как думаешь, что он…
Прежде чем старик договорил, Тодд сорвался с места и бросился за Эдди. Спортивная сумка била его по ребрам, он бежал по следу через лес, мохнатые сосновые лапы стегали его на каждом повороте. Какая-то необъяснимая и яростная жажда гнала его вперед.
– Тодд! – кричал Фред далеко за спиной. – Тодд! Вернись!
Тодд молнией мчался среди сосен. Запах леса кружил голову, лез в ноздри, лип к коже. Неосознанно, как двадцать пятый кадр, он увидел детство в Хэнкоке. Стукнулся правой голенью обо что-то твердое, но не остановился. Снова учуял тот кошмарный запах – гнилостную вонь трупа в старом погребе – и слепо вытянул руку, уверенный, что сомкнет пальцы на порванном фланелевом пальто Эдди – прямо за занавесом сосновых иголок, нависшим у самого лица…
Тодд запнулся, вылетел на поляну и рухнул лицом в снег. Спортивная сумка описала дугу в воздухе и опустилась ему на затылок. Перед глазами заплясали звезды. Он приподнял голову; пара секунд ушла на то, чтобы пиксели перед глазами встали на место. Когда это случилось, дыхание застыло у него в горле. Ему потребовались все силы, чтобы подняться на колени.
На большом заснеженном поле – возможно, ярдах в десяти от него – замер Эдди. Как и Тодд, он стоял на коленях и глядел на малышку перед собой. На ней был розовый пуховик, лицо закрывал капюшон, отороченный серо-коричневым искусственным мехом. Варежки свисали из рукавов на ярких резинках.
Эдди и малышка – Эмили? – одновременно развернулись и взглянули на Тодда. Через секунду Эдди поднялся на ноги; с его коленей полетели комья снега.
У девочки не было лица.
Губы Эдди расползлись в нехорошей улыбке.
– Подойди, Тодд. – Ухмылка сделалась шире, превратившись в жуткую, невозможную трещину. – Мы тебя согреем.
Словно марионетка на ниточках, Тодд поднялся со снега. Внезапно мороз отступил. Он даже почувствовал свои ступни.
– Иди к нам, Тодд… – Улыбка Джека-Фонаря. – Молодец.
Хруст веток выдернул его из транса. Развернувшись, он увидел, как Фред Уилкинсон и Кейт выбираются из-за деревьев.
– Тодд, – начала Кейт, а потом посмотрела в поле. – О боже…
Тодд повернулся к Эдди и малышке… и увидел, как они прыжками исчезают во тьме, словно пара испуганных оленей. Расстояние между следами на снегу было огромным.
– Это была его дочь? – спросила Кейт, подходя к Тодду.
– Что здесь случилось? – подал голос Фред, все еще пытаясь разглядеть Эдди и Эмили, хотя их уже поглотила тьма. Нэн подошла к нему, прижав лицо к пушистой голове плюшевого мишки, чтобы согреться.
Тодд просто покачал головой.
– Не знаю…
– Давай, – сказала Кейт, просовывая руку ему под мышку. – Поднимайся.
Тодд встал и понял, что ледяной мороз снова сковал его тело. Он больше не чувствовал стоп, зато ощущал каждый укол боли, пронзавшей мышцы. Шагнул вперед и поморщился, когда она молнией прострелила правую голень и ударила в бедро.
Кейт посмотрела вниз.
– Ты ранен.
– Не хочу этого видеть! – Но он уже заметил, как потемнел под ним снег.
– Мы на месте, – сказал Фред. – Смотрите.
Все подняли головы. Никаких огней не было – ни светящихся окон, ни фонарей на дороге или крыльце, – и им потребовалась пара секунд, чтобы осознать открывшуюся картину: маленькие домики на дальнем краю заснеженного поля, укрывшиеся во мраке.
– Слава богу, – проговорила Нэн в пушистую морду мишки.
– Почему они темные? – спросила Кейт. – Ни в одном окне нет света.
Фред пожал плечами.
– Наверное, электричество отключилось из-за бури, – предположил он.
– Вперед, – сказал Тодд, закидывая лямку спортивной сумки на плечо. – Посмотрим, есть ли кто дома.
Кейт явно нервничала.
– Идти сможешь?
– Я в норме.
– Дай я посмотрю, – предложил Фред.
Тодд покачал головой.
– Нет. Нужно идти. Задержимся – задницы отморозим.
– Тогда отдай сумку мне.
Смирившись, Тодд подождал, пока Фред перекинет ремень сумки с его плеча на свое.
– Идем, – сказала Кейт, приобняв Тодда за спину. Сделав шаг, он оперся на нее. – Представь, что я твой костыль.
– Ты видела ту малышку? – спросил он. Его дыхание было кислым, горло горело.
– Давай не будем о них, – попросила Кейт.
– Ее лицо, – продолжил он. – Ты его видела?
– А что с ним не так?
– Неважно, – просто ответил он.
Когда они прошли через поле и оказались на пустынных улицах, снег стих. Вокруг, как часовые, стояли заброшенные дома. Они напомнили Тодду средневековых рыцарей, чья плоть давно истлела, а пустые доспехи, словно хитиновые панцири насекомых, остались у стен темницы.
– Глядите, – сказал Фред, указывая вперед. – Огонь.
Все посмотрели вдаль – действительно, там, где улица выходила на аккуратную маленькую площадь, мерцали редкие языки пламени. Но электричества не было, и даже звезды исчезли за тяжелыми тучами.
– Надо постучаться в какой-нибудь дом, попросить помощи, – предложила Кейт. Она смотрела на ближайшее здание – дом-шалаш с окнами, похожими на лужи, подернутые черным льдом.
– Думаю, надо проверить, что там горит, – сказал Тодд.
– Согласен, – поддакнул Фред. Он тоже косился на дома с очевидным недоверием. – Кажется, никого тут нет…
– Это невозможно. – Кейт сняла руку со спины Тодда, перешла через улицу и остановилась на заснеженном тротуаре у дома.
– Кейт, – позвал Тодд. – Вернись.
– Хотите сказать, что весь район в отпуске? – мрачно проговорила она. – Ты сам говорил, Фред, что электричество вырубилось из-за метели. Надо постучаться в пару домов.
– Может, и так, – ответил старик. – Но я не вижу свечей в окнах, а ты?
Воображение Тодда тут же нарисовало ужасную картину: все жители этого тихого городка смотрят на них из сумрачных домов, одетые в черное, с глазами, сияющими, как серебряные доллары.
– А вдруг город эвакуировали?
– Почему?
– Откуда я знаю!
– Уходи оттуда, Кейт, – снова позвал Тодд.
Похоже, она услышала тревогу в его голосе. Повернулась и зашагала по снегу к ним. Задержала взгляд на Тодде. Ее глаза больше не казались бирюзовыми, как в баре аэропорта, – они словно утратили цвет: потемнели, как заиндевевшая трава.
– Идем, – сказал Фред, положив руку на узкие плечи Нэн. Он поцеловал ее в темя, и, тесно обнявшись, они зашагали по центру улицы к огням, горящим на городской площади.
– Тебе страшно, – сказал Тодд, идя рядом с Кейт. Ее рука не вернулась к нему на спину. – Не надо этого стыдиться.
– Я не стыжусь. И не боюсь тоже.
– А теперь скажи мне, что не лжешь!
Кейт сложила руки на груди, но Тодд заметил, как дернулись ее губы, когда она сдержала улыбку.
– Поверить не могу, что это происходит. На дворе Рождество. Самое, мать его, счастливое время в году.
– У тебя мобильник с собой? Наверное, стоит позвонить твоему жениху и сказать, что случилось.
– Да, ты прав… – Она сунула руку в сумочку, пытаясь найти телефон. Отыскала и попробовала включить. Тщетно. – Черт. Аккумулятор сдох.
Тодд достал мобильник из пальто.
– Держи.
– Спасибо. – Она взяла телефон, но не стала сразу набирать номер. – Тот парень, которого мы подобрали… это все правда было?
– Да.
– А малышка? То есть… какого черта?
– Понятия не имею.
– Боже. Я не боюсь, – повторила она. – Просто, кажется,
Тодд улыбнулся.
– Это тебя пугает?
– Я крепкий орешек, – сказала Кейт, пожав плечами. Внезапно она показалась ему очень хорошенькой. – Меня так просто не напугать.
Улыбка Тодда поблекла. Он вспомнил маленькую девочку без лица.
– Черт, – выругалась Кейт, глядя на мобильник Тодда. – Догадайся, что сделает этот вечер еще лучше?
– Нет сигнала?
– Нет сигнала.
– Восхитительно.
Она вернула ему телефон.
– Наверное, в эту минуту родители моего жениха скармливают ему свою годовую дозу таблеток, и мой будущий свекр ходит в недельной давности носках, чтобы сэкономить на стирке. Печальный удел.
– А свадьба когда?
– Мы еще не определились с датой.
– Как долго вы помолвлены?
Кейт рассмеялась.
– Ты без ума от математики, да? Если я скажу, что мы обручились пару лет назад, ты улыбнешься, скажешь что-нибудь милое и подходящее, но подумаешь: боже, эта цыпочка сбрендила, если решила, что парень на ней женится.
– Это правда? Вы встречаетесь два года?
– Три. Обручились на вторую годовщину.
– Гммм, – протянул он.
Она вскинула бровь.
– И это все?
– Пытаюсь придумать что-нибудь милое и подходящее.
– Забудь. Если бы ты видел моих прежних избранников, влюбился бы в Джеральда.
– Значит, его так зовут? Джеральд?
– Ага, а что?
– Звучит так, словно он чей-то дворецкий.
Они оба рассмеялись.
– Спасибо, что отвлекаешь, – сказала она. – У меня странное ощущение.
– Какое?
Кейт обвела взглядом дома, мимо которых они шли, – темные, безмолвные и зловещие.
– Что на нас смотрят.
Городская площадь напоминала картину Нормана Роквелла[170], превратившуюся в кошмар. В центре площади возвышалась бронзовая статуя – мужчина на вздыбленном коне. На снегу вокруг монумента, как клочья ваты из старого матраса, валялись кусочки ткани – обрывки футболок, штанов, трусов и даже бейсболки. Огонь пылал в старых железных бочках, выстроившихся по периметру площади. Огромные оранжевые языки пламени отражались в черных витринах. Машины были брошены (некоторые посреди улицы): двери нараспашку, моторы заглохли. На снегу валялся велосипед с согнутой под прямым углом рамой.
– Какого черта здесь случилось? – спросила Кейт. Она оглядела оледеневший хаос и посмотрела на темный церковный шпиль, пронзавший небо иглой шприца.
– Похоже на поле боя, – подала голос Нэн, медленно приближаясь к бронзовой статуе в центре площади. – Кто зажег эти огни? Мародеры?
Тодд наклонился к Фреду и прошептал, чтобы женщины не услышали:
– Где все, черт возьми?
– Ради их блага надеюсь, что они ушли до того, как это случилось…
– А что
Нэн закричала.
Они бросились к ней, дрожавшей позади бронзовой статуи. Широко раскрытыми от ужаса глазами Нэн взирала на что-то на снегу.
– Что там? – быстро спросил Фред, скинул спортивную сумку Тодда и приблизился к ней. Он крепко обнял Нэн за плечи. От испуга женщина уронила мишку, и теперь он валялся на снегу.
– Боже, – сказал Тодд, подойдя к ним.
Снег под ногами почернел – возможно, от крови. Ее было так много, что к горлу Тодда подступил ледяной ком. В луже отражался огонь, придавая ей медный оттенок; вокруг разметались какие-то волокнистые лохмотья, похожие на веревки.
– Это
Фред прижал Нэн к груди. Тодд услышал, как она тихо заплакала.
Кейт указала на волокнистые веревки, разбросанные по снегу.
– Что это такое?
– Останки животного, – сказал Фред, крепкой рукой придерживая голову жены. – Что-то с ним случилось.
– Хочешь сказать, это
– Шшш, – зашипел Тодд, кивком указав на Нэн. – Успокойся, хорошо?
– Тодд, какого хрена тут происходит?
– Я не знаю.
– Здесь случилось что-то ужасное.
– Мы можем позвонить в полицию и сказать…
– Нет, – оборвала Кейт. – Пора убираться отсюда.
– У нас нет машины. Надо вызвать копов…
– Мобильники не работают!
– … и дождаться их, – тихо добавил он, хотя сердце стучало в груди, как молоток.
– Надо
– Все будет хорошо… – Тодд обменялся взглядами с Фредом – вместе с женой, приникшей к его груди, старик обходил статую. Тодд нагнулся и подобрал плюшевого мишку. Затем взял Кейт за руку и повел ее к Уилкинсонам.
– Здесь никого нет, – сказал Фред поверх серебристой головы Нэн. Его глаза в свете огня отливали сталью и золотом и смотрели мрачно.
– Но кто-то ведь развел эти костры, – заметил Тодд.
Фред дернул плечом. Он казался невероятно спокойным.
– Если речь о тех же ребятах, что разбросали по снегу внутренности, мы наверняка не захотим их искать.
– Внутренности, – повторила Кейт, словно хотела почувствовать, насколько абсурдно это звучит. – Фантастика.
Нэн подняла голову с груди мужа. Ее глаза остекленели, но выглядела она куда более собранной, чем рассчитывал Тодд.
– Кейт права. Нам нельзя здесь оставаться. Это место… с ним что-то…
– … что-то не так, – закончила Кейт. – Это сразу чувствуется. Словно под городом проложили огромный электрический кабель, и теперь вся земля вибрирует.
Тодд огляделся. Темные витрины магазинов нравились ему не больше сумрачных домов на улице, по которой они шли сюда. Машины были еще хуже – застывшие под немыслимыми углами, они говорили о панике и бегстве. Он вспомнил, как несколько лет назад читал книгу о Чернобыле: тысячи людей бросали свои автомобили и дома и шли по шоссе, просто чтобы спастись из города. Но если здешние жители оставили свои машины, то как они выбрались? Точно не пешком – не в эту погоду.
– Ладно, – наконец сказал Тодд, подбирая спортивную сумку и закидывая лямку на плечо. – У меня есть идея. Я попробую найти телефон. А вы пока проверьте эти машины, вдруг внутри какой-нибудь остались ключи.
– Забудь про телефон, – потребовала Кейт. – Давай просто найдем машину и свалим.
– Ты будешь рада, что я нашел телефон, если ни одна из них не заведется.
Фред кивнул.
– Хорошо. Просто будь осторожен, Тодд.
Он кивнул. Наклонился и заправил штанины в ботинки. Джинсы промокли от крови, и нога пульсировала болью, но времени было мало. О ране он позаботится позже.
– Я с тобой, – сказала Кейт, положив руку ему на плечо.
– Нет. Помоги Фреду и Нэн осмотреть машины.
– Им не нужна моя помощь. И никто из нас не собирается сбегать в одиночку. – Она криво ему улыбнулась, в один миг превратившись из хорошенькой девушки в настоящую
– Кроме того, – добавила она, – фонарик у меня, не забывай.
Улыбнувшись в ответ, он кивнул.
– Как скажешь. Идем.
Сначала они заглянули в витрину старой хозяйственной лавки. Она была заперта, но Тодд не хотел разбивать окно.
– Давай обойдем площадь, вдруг какая-нибудь дверь окажется открытой.
– А если все магазины заперты?
– Тогда вломимся внутрь. Но мне бы не хотелось поднимать шум.
– Иначе говоря, ты не желаешь привлекать внимание, – сказала Кейт, подразумевая, что Тодд верит: в городе остались люди, но они прячутся.
Хрустя наледью на тротуаре, они подходили к дверям – к книжной лавке, прачечной, цветочному магазину – и тянули за ручки. Все было закрыто – защищено от мороза и тьмы. Казалось странным, что горожане успели запереть каждую дверь, эвакуируясь в такой спешке.
– Ты хотел что-то рассказать мне о той малышке, – проговорила Кейт у него за спиной, когда Тодд вглядывался в матовое окно цветочного магазина. От одного упоминания о девочке волоски у него на загривке встали дыбом. – О ее лице. Что с ним было не так?
– Забудь. – Он отвернулся от окна и пошел к супермаркету. – Мне показалось. Воображение сыграло со мной злую шутку.
– Ты и себе не можешь соврать, не говоря обо мне.
Тодд вздохнул.
– Оно…
– Что?
Он заметил, как внутри супермаркета что-то пошевелилось.
– Дай фонарик. Быстрее!
– Нашел что-нибудь? – с обочины позвала Нэн.
Фред ощупал рулевую колонку старого бьюика. В замке зажигания ключей не оказалось.
– Ничего, – отозвался он. А потом вполголоса пробормотал: – Будь оно проклято!
Проверил под козырьком и под ковриками, в бардачке. Пусто.
Он вылез из машины и двинулся к фольксвагену-жуку. Водительская дверца была распахнута, но свет в салоне не горел. Ветровое стекло замело снегом. По пути он ободряюще улыбнулся Нэн. За прошедшие годы Уилкинсон отлично научился скрывать свои страхи от жены. Это было врожденное качество Фреда, унаследованное от его старика. В течение полутора лет после их переезда в Атланту, когда его ветеринарная фирма была на грани краха, он улыбался, несмотря на трудности. Как и через пять лет, когда у него обнаружили рак. Если бы не его показной оптимизм, Нэн, вероятно, свела бы его в могилу своим беспокойством. Он победил болезнь и доказал ей, что позитивное мышление может быть так же эффективно, как и традиционная медицина. На самом деле Фред боялся до усрачки, но Нэн об этом не узнала. Таким он родился – крепко обнимать и весело улыбаться у него получалось так же легко, как дышать.
Он наклонился, заглянул в салон фольксвагена и едва сдержал тошноту.
– Фред? – позвала Нэн с обочины, когда он попятился от машины, зажимая ладонью нос и рот. – Что случилось? В чем дело?
Он махнул ей рукой и прокричал:
– Оставайся на месте, милая!
Глубоко вдохнув свежий воздух, снова приблизился к жуку, наклонился и заглянул внутрь. Водительское сиденье было залито кровью, в которой поблескивали ледяные кристаллы. Одинокая кроссовка – внутрь, казалось, налили чернил – застряла под педалью газа. Холод смягчал запахи, но трудно было не почувствовать гнилостную вонь, висевшую в машине, как туча мух.
Ключи болтались в замке зажигания.
– Тела, – пробормотал Фред, наклонившись над грязным сиденьем и поворачивая ключ. Мотор взревел и заглох. Уже хорошо. Смогли бы они все влезть в фольксваген и убраться отсюда? Кругом кровь…
Немного переведя дух, Фред вытер рот рукавом и высунулся из фольксвагена. Когда он распрямился, в спине щелкнуло. Нэн ругала его за то, что он пренебрегает зарядкой. Теперь приходилось расплачиваться за свою лень.
– Не везет? – спросила Нэн.
Он мотнул головой.
– Не заводится. Наверное…
За спиной Нэн футах в пяти от нее стоял мужчина. Одежда, усеянная кровавыми брызгами, висела на нем рваными лентами. Глаза мужчины были пустыми и темными, а лицо – безжизненным, как у египетской мумии.
– Милая, – быстро сказал Фред, протягивая руки к жене. – Иди сюда. Скорее.
– Фред, что, во имя…
– Сюда, – повторил он. – Сейчас же.
Тодд прижал фонарик к окну супермаркета, чтобы направить луч внутрь. Разглядел перевернутые стеллажи, упаковки чипсов и рассыпанный попкорн. На полу замерзли лужи содовой, смятые банки валялись вокруг, как гильзы дробовика.
– Что ты видишь? – прошептала Кейт ему на ухо.
– Разгром.
– Там кто-то есть?
– Мне показалось, я заметил движение…
– Но теперь ты уже не уверен?
– Я не…
Луч фонаря упал на то, что он сперва принял за странное тропическое растение, распускавшееся у него на глазах. Мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы разобраться в увиденном, а затем Тодд отшатнулся от окна. Фонарик с грохотом покатился по обледенелому снегу, луч погас.
– Что? – спросила Кейт. – Что ты видел?
– Там труп, – выдавил он. – Голова разбита…
– О господи.
И снова Тодд заметил движение внутри магазина. Он вскинул голову и прищурившись вгляделся в окно, когда белесая тень мелькнула меж стеллажей. Кем бы или чем бы это ни было, оно направлялось к двери.
– Назад! – заорал Тодд, и они попятились с заснеженного тротуара.
Дверь супермаркета распахнулась, рождественские колокольчики на полоске сыромятной кожи звякнули о тонированное стекло. Тень выпрыгнула в темноту. Щелкнул затвор винтовки, и тело Тодда напряглось в ожидании пули.
Нэн осторожно шагнула навстречу Фреду; на ее лице появилась странная, почти заискивающая улыбка.
– Милый, в чем дело?
Но Фред не собирался ее утешать. Просто протянул руку и схватил жену за запястье, стащив ее с обочины в свои объятия. Он все еще смотрел на мужчину в порванной, окровавленной одежде. Тот тоже не сводил с него черных, как кляксы, глаз. Крепко обняв жену, Фред попятился от тротуара.
Нэн отстранилась, заглянула ему в лицо и удивленно спросила:
– Да что, черт возьми, на тебя нашло? – Потом, вероятно заметив, что он смотрит ей за плечо, обернулась и поглядела в ту сторону. Увидела мужчину в окровавленной одежде всего в нескольких футах от места, где стояла совсем недавно… Фред почувствовал, как напряглось ее тело.
– Вы ранены? – спросил он, обращаясь к незнакомцу, и продолжил пятиться, не отводя от него глаза. – Эй! Вы в порядке?
– Фред…
Он погладил Нэн по голове. У незнакомца, похоже, не было оружия, и Фред не сомневался, что сумеет отбиться, если тот бросится на них. И все же…
– Тодд! – закричал он. – Кейт!
Незнакомец припал к земле, как хищник перед прыжком. Серебряная нить слюны повисла на его нижней губе.
Фред застыл на середине шага. Почувствовал, как сводит живот. Прошептал в ухо Нэн:
– Беги.
– Кто вы? – спросил человек, выбежавший из супермаркета. Это была женщина (Тодд понял по голосу), и она наставила на них зловещего вида винтовку.
– Мы заблудились, – кое-как выдавил он. – Наша машина сломалась недалеко от города.
– Что здесь случилось? – спросила Кейт за его спиной.
Женщина изучала их поверх ствола. После нескольких секунд, показавшихся ему вечностью, она сказала:
– Повернись.
– Пожалуйста, – пробормотал Тодд.
– Я сказала, повернись.
– Не стреляйте, – попросил он, поворачиваясь, как велела женщина. Осторожно шагнул вперед, закрыв собой Кейт, хотя не был уверен, что его тело сможет остановить пули, выпущенные из этой винтовки.
– Ты тоже, – обратилась женщина к Кейт. – Повернись. Я хочу видеть ваши спины.
Кейт подняла руки и сделала, как было велено.
Женщина с винтовкой подошла к ним и, по очереди схватив за пальто, обхлопала сверху вниз, как полицейский на обыске.
– О'кей, – сказала она, и Тодд с Кейт повернулись к ней. Теперь, когда женщина опустила винтовку, можно было рассмотреть ее лицо. Незнакомка была молодой, чуть старше двадцати, и Тодд впервые заметил, как неловко она держала оружие. Вероятно, совсем недавно впервые взяла его в руки.
– Я Тодд Карри, – сказал он, надеясь, что имена растопят лед. – А это Кейт Янсен. Мы ехали, и наша машина…
– Там был мужчина, – выпалила Кейт.
Тодд кивнул.
– Ага. Он…
С другой стороны площади до них долетело дрожащее эхо – голос Фреда:
– Тодд! Кейт!
Женщина вскинула винтовку на звук. Она была нервной и слишком худой, практически утопала в своей одежде. Тодд заметил свежую струйку крови, бегущую по ее левой штанине.
– Это наш друг, – сказал Тодд. А затем прокричал: – Фред! Сюда!
Ствол снова взлетел, нацелившись на Тодда. Он сразу же вскинул руки.
– Успокойтесь. Они наши друзья. Мы заблудились. Мы не причиним вам вреда.
– Они бегут, – сказала Кейт.
Тодд повернулся и посмотрел на площадь. Нэн скользила по льду, удивительным образом умудряясь сохранять равновесие; ее худые руки и ноги работали как поршни. Фред бежал за ней… Похоже, их что-то преследовало.
– Дерьмо, – сказала женщина с винтовкой. – Давайте в магазин.
Тодд покачал головой.
– Они наши друзья.
– Быстро в гребаный магазин!
Вне себя от страха, Нэн практически врезалась в припаркованную машину. Тодд протянул руку и схватил женщину, не дав ей оступиться и упасть. На лице Нэн застыл ужас.
Фред мчался следом, крича что-то неразборчивое. А за ними… бежал кто-то еще, быстро их догоняя.
– Что за хрень тут творится? – пробормотала Кейт.
Фред влетел на обочину, столкнувшись с Тоддом и Нэн; в груди у старика клокотало. Их преследователь резко остановился и, покачнувшись, на миг замер на льду. Затем его ноги подогнулись. В других обстоятельствах такое падение показалось бы забавным, но сейчас им было не до смеха. Мужчина не провел на земле ни секунды. Вскочив, пошатнулся и переступил с ноги на ногу, как пловец, собирающийся нырнуть на глубину.
Звук выстрела был почти оглушающим.
Голова мужчины исчезла в облаке красного тумана. Тело подалось вперед, а затем рухнуло в снег.
Нэн закричала, Фред выругался. Кейт схватила Тодда за загривок, вцепившись ему в волосы.
Затем случилось что-то еще. Обезглавленное тело на площади дернулось раз, другой, третий. Горячая кровь хлынула из укороченной шеи и масляной пленкой растеклась по льду. Казалось, мужчина левитировал, хотя его труп так и не поднялся в воздух – скорее, вверх тянулось что-то
Но речь шла не о душе. Из трупа поднялся снежный вихрь – настолько плотный и яростный, что сливался в белую трудноразличимую тень. Она напоминала человеческую фигуру и поднималась из трупа. Тодд видел ее руки или то, что казалось ими, – они были в два раза длинней его собственных. Фигура не обладала никакими чертами, кроме смутного человекоподобия. Освободившись от мертвеца – выбравшись
Тишина, воцарившаяся следом, оглушала.
– Что это была за хрень? – спросил Тодд.
Они заперлись в темном супермаркете с юной, вооруженной винтовкой незнакомкой, которой, наверное, только недавно начали продавать спиртное. Фред и Нэн сидели у стены, на лице женщины застыло потрясение. Фред механически гладил ее по голове, время от времени бросая взгляды из окон магазина на труп снаружи. Какая бы тварь ни выбралась из тела мужчины, она не вернулась.
Женщина с винтовкой молчала. Она обошла торговый зал, выглядывая из окон, а затем направилась в заднюю часть супермаркета и снова зарядила винтовку.
Тодд стоял в темном углу и дрожал. Он бросил взгляд на труп на улице, потом глянул на Фреда и Нэн – и наконец посмотрел на Кейт. Она сидела на полу между двух перевернутых стеллажей с консервами и чипсами, прижав ноги к груди. Ее трясло от холода. Девушка смотрела на тело, растянувшееся на упавшем ящике содовой, – тело, которое Тодд заметил, светя фонариком в зал всего несколько минут назад. Два трупа: один – на улице, другой – рядом с ними.
Тодд нахмурился.
– Ты будешь отвечать или просто оставишь нас в заложниках?
Женщина подняла голову.
– Хочешь выйти – пожалуйста.
– Что со светом? С электричеством?
– Его нет.
– А телефоны?
Она посмотрела на него так, что сразу стало ясно: ей не нравится отвечать на столь глупые вопросы.
– Молчат. Одна из этих тварей, наверное, перерезала провода.
Тодд встретился взглядом с Кейт. В лунном свете, сочившемся в витрины, ее кожа выглядела почти прозрачной.
– Что это за парень? – спросил он, указывая на тело, растянувшееся на ящике содовой.
– Джаред.
– Можно его чем-то накрыть?
– На одной из полок есть мусорные мешки, – сказала женщина.
Потирая руки, чтобы согреться, Тодд зашагал по ряду и отыскал коробку с мусорными мешками. Порылся в ней и вытащил несколько, а затем подошел к трупу. Его голова раскололась, как спелая дыня, внутренности замерзли и слабо поблескивали. Тодд накрыл тело пластиковыми мешками, пытаясь не смотреть на него.
– Спасибо, – закончив, сказал он.
Женщина пожала плечами.
– Мешки не мои.
– За то, что случилось на улице. Ты спасла наши задницы.
Женщина положила винтовку на прилавок, обвела их взглядом, подумала как следует – и подняла ее снова. Обошла стойку и достала упаковку минеральной воды – несколько бутылок. Поставила ее на столешницу.
– Вода чистая. Пейте, если хотите.
– О боже, да, – сказала Кейт, поднимаясь. Она посмотрела на Фреда и Нэн – оба кивнули – и подошла к прилавку, стараясь держаться подальше от женщины с ружьем.
– Ешьте что хотите, – сказала та.
Кейт вскрикнула и попятилась, прижав руку ко рту. Она смотрела на пол. Тодд не видел, что именно ее напугало, – стеллажи с фастфудом загораживали обзор.
– В чем дело? – мрачно спросил Фред.
– Тут еще один, – практически простонала Кейт. – Кровь… лужи крови.
Тодд шагнул в проход между рядами и увидел второй труп, куда более изувеченный, чем бедняга Джаред, которого он прикрыл мусорными мешками, – буквально размазанный по стене. В этой черной блестящей куче почти невозможно было узнать человека. Темное пятно крови тянулось за ним, как хвост кометы.
– Боже, – выдохнул Тодд.
– Это мистер Фармер, – сказала женщина с винтовкой. – Это был его супермаркет.
Кейт посмотрела на нее и уточнила:
– Его ты тоже убила.
– Когда я сделала это, он уже не был собой.
– Как тебя зовут? – спросил Тодд, вынимая из коробки новые пластиковые мешки. Он быстро подошел к куче, блестевшей на кафельном полу. Взглянул вниз и увидел подернутую льдом кровь и кристаллы инея на открытых участках белой кожи.
– Шона Дюпре.
– Ты местная, Шона?
– Всю жизнь провела в Вудсоне. – Словно пытаясь пошутить, она добавила: – Возможно, здесь и умру.
– Что происходит? – спросил Фред, стоявший в другой части торгового зала, когда Кейт (она по-прежнему старалась держаться подальше от Шоны и изувеченного трупа на полу) кинула им с Нэн бутылки с водой.
– Все началось на этой неделе, – ответила Шона. – Они пришли вместе со снегом.
Она обдумала свои слова и добавила:
– Они
– Кто пришел со снегом? – спросил Тодд, накрывая пластиковыми мешками труп хозяина супермаркета. – Что не так с мужиком на улице? Он выглядел так, словно хотел нас убить.
– Хотел, – подтвердила Шона.
– Почему?
– Он перестал быть собой, – сказала она. – Стал одной из тех тварей.
– Каких тварей? – спросила Кейт.
– Вроде той, что вылезла из него, когда я его застрелила, – ответила Шона. – Вы разве ее не видели?
– Но
Шона Дюпре оглядела их, словно решая, что с ними делать. Наконец она закинула винтовку на плечо и зашла за прилавок.
– Мне нужно пописать. Надеюсь, вы не откроете дверь.
Когда она скрылась в комнате для персонала, Нэн вздохнула и посмотрела на свои руки. Что-то сказала мужу о Ребекке, их дочери.
– Держи, – Кейт протянула Тодду бутылку воды, когда он закончил накрывать второе тело.
– Думаю, нам повезло, что внутри холодно, – проговорил он. – Иначе вонь стояла бы до небес.
Кейт поморщилась.
– Прости, – сказал он, открывая бутылку.
– Твоя нога еще кровоточит. Дай я посмотрю.
– Все нормально.
– Я посмотрю.
– Черт… – Он прислонился спиной к холодильнику. Попытался закатать штанину, поддернул ее, и ногу пронзила боль. – Я не могу.
– Снимай штаны.
– Мисс Янсен, вы же обручены.
– Ха. Очень смешно. Я серьезно.
– Брось. Это ерунда.
За плечом у Кейт показался Фред.
– Дай я взгляну.
Тодд слабо улыбнулся и предположил:
– Собираешься избавить меня от мук?
– Возможно, если тебе повезет, – сказал Фред, с трудом опускаясь на колени. Тодд подумал, что старик, возможно, был не в такой хорошей форме, как казалось на первый взгляд. – Снимешь джинсы или мне разрезать штанину? Решай.
– Боже. Сперва вы должны угостить меня ужином! – Тодд расстегнул штаны и стащил их с себя. На рану он не взглянул.
– Не смертельно, – наклонившись к нему, сказал Фред. – Как это случилось?
– Я бежал за сукиным сыном Эдди по лесу. Думаю, наткнулся на ветку и распорол ногу.
Фред велел Кейт отыскать на полках лейкопластырь, нашатырный спирт, марлю – все, что сможет найти. Кейт вернулась с охапкой коробок и упаковкой крендельков под мышкой.
Фред открутил крышку с бутылки перекиси и вылил ее на рану. Жидкость зашипела, ногу слегка обожгло. Тодд посмотрел вниз и увидел зазубренную, как молния, рану на правой голени, около трех дюймов длиной. Кровь побежала по ноге грязными ручейками.
– Крендель, – скомандовал Фред, словно требуя у медсестры скальпель, и Кейт сунула печенье ему в рот. Хрустя крендельком, Фред промокнул рану гигиенической салфеткой, а затем начал бинтовать ногу марлей.
– Прояви немного врачебного такта, – попросил Тодд, и Фред хмыкнул.
Из темноты вышла тень. Это была Шона. Без винтовки на плече она казалась младше и меньше ростом.
– Эй, – сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. – А мне помочь можете?
Взглянув на нее, они увидели, что ее левая штанина потемнела от крови. Еще она сильно хромала, хотя до этого Тодд не связывал одно с другим.
Он снова надел джинсы, а Фред повернулся к Шоне. Протянул руку и приподнял край ее штанины. Носок и кроссовка девушки почернели от крови. На секунду лицо Фреда Уилкинсона помрачнело.
Не говоря ни слова, Шона осторожно сняла штаны. Ее кожа казалась почти синей. Левую ногу покрывали полосы черной, засохшей крови, а на бедре виднелась глубокая рана, по сравнению с которой у Тодда была царапина.
– Боже правый, – протянул Фред, наклоняясь, чтобы ее осмотреть. – Как давно она у тебя?
– Со вчерашнего вечера.
– Ты как-нибудь ее обрабатывала?
– Промыла перекисью. Ой… и бурбоном.
– У тебя случайно его не осталось? – спросила Кейт, и Тодд не понял, шутит она или говорит серьезно.
Фред повернулся к нему.
– Поможешь положить ее на прилавок?
– Конечно, – Тодд просунул руку Шоне под мышку, Кейт подошла с другой стороны и сделала то же самое. От Шоны несло недельным потом и немытым телом.
– Как давно ты прячешься здесь? – спросил Тодд. Вдвоем с Кейт они подвели Шону к прилавку и, приподняв, помогли ей лечь.
– С этого вечера, – Шона поморщилась от боли, когда Фред распрямил ее раненую ногу. – До этого пряталась дома – на Фэйрмонт-стрит. Это в двух кварталах отсюда, у церкви.
– У тебя остался тот фонарик? – спросил Фред Кейт.
– Секунду, – ответила та и ушла за сумочкой.
– Не надо фонариков, – сказала Шона. – Думаю, они не знают, что мы здесь.
– Я должен видеть, что делаю, – проговорил Фред. – Обещаю, мы включим его на минимум.
– Тогда накройте его тряпкой, – предложила Шона, сунула руку под прилавок и достала грязное полотенце для посуды.
Кейт вернулась с фонариком и Нэн. Почему-то при виде пожилой женщины Шона покраснела и опустила футболку, пытаясь прикрыть трусики. До этого момента Тодд почти не осознавал, что бедняжка практически раздета перед кучей незнакомцев. Он протянул руку, достал из-под прилавка еще одно полотенце и прикрыл им бедра Шоны. Она посмотрела на него с благодарностью.
– Будет жечь, – предупредил Фред и вылил немного перекиси в рану, края которой слегка развел указательным и большим пальцем.
–
– Тише-тише-тише, – приговаривал Фред. Наверное, так он успокаивал собак и кошек в свой обычный рабочий день в клинике. – Умница… – Взглянув на Кейт, он сказал: – Посвети-ка мне.
Нэн подняла полотенце, чтобы загородить слабый луч фонарика от всего, что могло ждать за окнами супермаркета. Тодд взглянул через плечо Фреду. Рана была глубокой, плоть внутри – темной и волокнистой. Его желудок сделал сальто.
– Как это случилось? – спросил Тодд.
– Один из этих монстров набросился на меня.
– Монстров? Вроде того мертвого мужика на улице?
– Нет, – сказала она и стиснула зубы, когда Фред снова стал обрабатывать рану. – Вроде того чудовища, что сидело у него
Она застонала и добавила:
– Его звали Билл Шоултер. Он заправлял хозяйственным магазином – уже много лет, сколько себя помню.
Тодд и Кейт переглянулись.
– Черт, как же больно!
– Лежи спокойно, милая, – сказал Фред, почти уткнувшись носом в рану. – Кейт, передай, пожалуйста, фонарик Нэн. Я хочу, чтобы ты нашла мне швейный набор.
– Ну уж нет, – проговорила Шона и попыталась подтянуть раненую ногу к груди. Рука Фреда, внезапно оказавшаяся очень крепкой, не дала ей подняться.
– Вы же не собираетесь меня зашивать?
– Тебе нужно наложить швы. Это лучшее, что я могу сделать.
Кейт отдала фонарик Нэн и скользнула в ближайший проход между рядами.
Шона еще сильнее сжала запястье Тодда. Она смотрела на него темными, мутными глазами. Ее грязное лицо казалось размытым.
– Бурбон, про который я говорила, – сказала она. – Он под прилавком.
Тодд кивнул и высвободил руку из ее пальцев. Нырнул под стойку – и едва не заплакал, увидев крохотную собачью постельку, одеяла, книжки в мягкой обложке и разные снеки: самодельное убежище Шоны. Заметил бутылку «Уайлд Терки» и открутил крышку.
– Глоток тебе – глоток мне, – проговорил он, отхлебнул, поморщился и передал бутылку Шоне.
– До дна, – произнесла девушка, и Тодд удивился, увидев, сколько бурбона она выпила одним махом.
Кейт вернулась с пластиковым ящичком, в котором лежали нитки, иголки и пуговицы.
– Отлично, – сказал Фред. – У меня зажигалка в правом кармане пальто. Раскали иглу, чтобы ее стерилизовать.
– Блин, – простонала Шона и сделала новый глоток.
Кейт достала зажигалку из кармана пальто Фреда и начала нагревать иглу.
– Они не полностью в нашем мире, – сказала Шона, глядя в потолок мутными глазами. – Как дым. Пришли вместе со снегопадом на этой неделе. Они словно маленькие… маленькие снежные вихри, крутятся в воздухе, пока не становятся видимыми. А потом напоминают призраков… тень человека, незаконченный набросок. Они не совсем здесь.
И снова Тодд подумал о малышке без лица. Об Эмили. Кем, черт возьми, она была? Кем был гребаный Эдди Клемент? Кем или
Кейт протянула Фреду обеззараженную иголку, и он с первой попытки вдел нитку в ушко.
– Они могут пройти сквозь тебя, а ты и не узнаешь, – продолжала Шона. Ее взгляд расфокусировался, словно она смотрит на изнанку мира. – Только с руками у них непорядок. Они могут сконцентрироваться и сделать их плотными – на секунду, чтобы забраться в тебя. Так они это и делают – руками, вот только руки эти необычные. Скорее похожи на огромные изогнутые серпы. На тот, который смерть носит в фильмах.
– На косу, – сказал Тодд.
– Они могут сделать эти руки-лезвия твердыми – на миг, чтобы влезть тебе в тело. Проникают через лопатки, заставляют людей двигаться и говорить… как марионетки. Ой!
– Прости, – пробормотал Фред. Теперь он зашивал ее ногу.
Шона снова отхлебнула из бутылки. Тодд поддержал ее за руку, чтобы имбирная жидкость не вылилась ей на грудь.
– Так я и получила эту рану, – продолжала она. – Одна из этих рук-лезвий налетела на меня из метели и рассекла. Но, понимаете, они не могут долго оставаться плотными. Потому и лезут в людей. Внутри нас они могут странствовать и делать что угодно.
Ее мутные карие глаза снова нашли Тодда.
– Они могут есть.
– У-уух, – простонала Шона, и ее голова запрокинулась. Тодд успел схватить ее за плечи, чтобы она не расколола череп о прилавок, но не смог поймать бутылку «Уайлд Терки» – та покатилась по столешнице и разбилась об пол.
– Опусти ее, – спокойно сказал Фред. – Она в порядке. Просто отключилась.
– Она бредила? – спросила Кейт. – Все эти разговоры о… гребаных монстрах и так далее?
Никто ей не ответил.
Он видел Джастина, крошку Джастина – просто розовый, сморщенный комочек на руках у Брианны. Его младенческий аромат пропитывал детскую: запах пудры, тепла и чистой кожи. Глаза сузились в поросячьи щелочки, кулачки молотят по воздуху, малыш безмолвно кричит. Брианна кормила младенца – усталая и вымотанная, но при этом странным образом казавшаяся свежей и полной жизни. Все было исполнено чуда, все вокруг. И Тодд подумал:
Он застонал и проснулся. Кейт лежала рядом с ним на полу – на пенопластовых прослойках из ящиков с яйцами, которые они нашли в кладовой. Одной рукой она его обнимала.
Он с трудом сел и огляделся. Фред уже проснулся – с винтовкой на коленях ждал на страже у темных витрин. На полу рядом с ним, на пенопластовой «постели», беззвучно дремала Нэн, укрывшись пальто мужа. Шона громко храпела на прилавке под грудой грязных полотенец и фартуков.
– Поверить не могу, что заснул, – прошептал Тодд. Он снял с себя руку Кейт, и девушка повернулась набок, пробормотав что-то во сне. – Фред, как долго я был в отключке?
– Максимум час.
– Что там снаружи?
Все еще вглядываясь в чернильную ночь за окнами, Фред сказал:
– Минут пятнадцать назад вроде было какое-то движение между цирюльней и банком – на другой стороне площади. Но не уверен. С тех пор все тихо.
Тодд посмотрел в глубину зала, где под кучей полотенец и фартуков спала Шона.
– С ней все будет в порядке?
– Если заражение не начнется, то да.
– Что думаешь о ее рассказе?
– Ну… она говорила очень быстро и сумбурно… что неудивительно – ведь я тыкал иголкой в рану у нее на ноге.
– Это не ответ. Ты ей веришь?
Фред сплюнул в бутылку из-под пепси коричневый комок слюны – наверное, нашел где-то пачку жевательного табака.
– Я верю, что она ужасно напугана и пробыла в этом городе бо́льшую часть недели, отбиваясь от людей, которые…
– Которые что?
– Ты видел того мужика, Тодд. Я не знаю, как это назвать, а ты?
– Я вспомнил гребаные фильмы про зомби, от которых фанател в детстве.
– Ага, – хмыкнув, сказал Фред и выплюнул еще один комок в бутылку из-под пепси. Сталь винтовки у него на коленях отливала призрачной синевой. – Может, что-то попало в город через водопровод, и они все немного сбрендили. Из-за каких-нибудь химикатов.
– Что за химикаты могут так повлиять на людей?
– Не имею ни малейшего понятия.
Тодд вздохнул и потер лицо. Несколько секунд он слушал дыхание женщин, а потом спросил:
– И что теперь делать?
– Надо выбираться отсюда, – Фред кивком указал за окно. – Я думал над этим. Все машины на улице либо сдохли, либо стоят без ключей. Но что насчет домов, мимо которых мы проезжали? Там были гаражи. Наверное, внутри есть машины – с полным баком и ключами на гвоздике где-то неподалеку. Это выход.
Тодд почувствовал, что согласно кивает… хотя мысль забраться в один из тех темных, мертвых домов ему не нравилась.
Фред продолжил:
– Я подумал, что… если…
– Что?
Фред смотрел в окно. Его рука крепче сжала приклад.
Повернувшись, Тодд тоже выглянул наружу. На середине площади что-то шевелилось. Тень скользила среди огней, все еще горевших в бочках. Новые тени. За пьедесталом бронзовой статуи показалась женщина – полностью голая, если не считать резиновых сапог. Ее волосы свисали, как замерзшая мокрая копна швабры, кости таза выдавались вперед, словно рога. Она тащилась по снегу и, похоже, нюхала воздух. Наконец упала на четвереньки у кровавого месива внутренностей, разбрызганного по ту сторону монумента. На глазах у Тодда и Фреда женщина принялась засовывать в рот куски плоти.
– Нам мерещится, – прошептал Тодд. – Скажи мне, что нам мерещится.
– Взгляни на ее спину. Что это?
Тодд так и сделал. Он различил два пореза на коже женщины – диагональные раны на лопатках, словно она была ангелом, у которого отрезали крылья… В ту же секунду Тодд вспомнил прорехи на фланелевом пальто Эдди Клемента.
Фред прошептал:
– Что это, как думаешь?
– Шона говорила что-то про… про тварей, вспарывающих людям кожу на лопатках… как бы надевающих их на себя, как кукол надевают на руку… – Его лицо было так близко от окна, что дыхание туманило стекло. – Помнишь?
На другой стороне площади появилась еще одна фигура – мужчина в распахнутом халате. Он пошатывался на ходу, как раненый олень. Когда мужик нагнулся, чтобы присоединиться к женщине, поедающей внутренности на снегу, Тодд заметил на его халате, на спине, такие же прорехи, как были на куртке Эдди Клемента.
– Мы не можем выйти, – сказал Тодд.
– Это просто люди.
– Нет. Посмотри на них. Как ты можешь такое говорить?
– Я имею в виду, что они
– А потом из него вылезло… – сказал Тодд. – Кто знает, на что та тварь способна?
Словно прочитав их мысли, двое на улице насторожились и снова стали принюхиваться. Двигаясь гораздо быстрее, они поднялись на ноги и бросились прямиком к супермаркету.
– Вот дерьмо, – простонал Фред, схватившись за винтовку и сползая по стене. – Пригнись.
Но Тодд присел на корточки и вглядывался на улицу, чтобы не выпустить из виду две фигуры, бегущие к ним через площадь.
Но они направлялись не к супермаркету – остановились у обезглавленного тела. Женщина снова упала на колени и принялась есть. Мужчина в халате остался стоять, покачиваясь в холодном ночном воздухе; сильный ветер трепал его волосы. Он начал дрожать, его голова запрокинулась. Вязкое белое облачко запенилось у него на губах.
– Что, черт возьми, происходит, Фред? – прошептал Тодд, когда Кейт подскочила на «постели», распахнув глаза. Он схватил ее и заставил пригнуться, уйти с линии обзора. Их лица оказались совсем рядом.
– Господи, – услышал Тодд ее шепот.
Мужчина в халате начал вибрировать, как камертон. У его ног голая женщина все еще пожирала безголовый труп, не обращая внимания на то, что происходило с ее спутником.
Кейт пискнула, и Тодд быстро зажал ей рот ладонью. Их дыхание так затуманило стекло, что стало трудно наблюдать за происходящим на улице.
Внезапно мужчина в халате просто
Беззвучные слезы Кейт падали на руку Тодда, которой он все еще зажимал ей рот.
Голая женщина – блестящая в лунных лучах кровь струилась по ее телу – встала и скрылась среди теней. Она почти не оставляла следов на снегу.
Им потребовалось несколько секунд, чтобы сошедший с рельсов мир стал прежним. А пока никто не говорил и не шевелился. Когда Тодд наконец убрал ладонь со рта Кейт, он увидел на ней отпечатки зубов.
– Меня сейчас вырвет, – прохрипела девушка, вскочила и метнулась в туалет. От шума Нэн вздрогнула и села на «постели». Застонав и еще не проснувшись, она слабо отмахивалась от кошмара, пока Фред не подошел и не успокоил ее.
Тодд не мог отвести глаз от площади. Куда бы он ни смотрел, везде различал бархатные волны теней во тьме. Сколько этих тварей поджидало снаружи? При виде каждой снежинки у него сводило живот. Это действительно был снег или что-то другое?
– Ты видел? – произнесла Шона, и ее голос показался ему шепотом призрака во мраке. Тодд повернулся к ней – она сидела на прилавке, закутавшись в полотенца и фартуки, словно бездомная. Ее волосы были в беспорядке, а глаза казались большими, как блюдца. – Что я тебе говорила? Ты их видел?
– Сколько их? – спросил он.
Шона просто покачала головой.
– Весь город, – сказал Фред. Он прижимал к себе Нэн, которая с тревогой вглядывалась во тьму за окнами. Нэн повезло: она пропустила чудовищное шоу. – Остальные жители мертвы?
– Не знаю. Сегодня кто-то звонил в церковные колокола, но больше я их не слышала. И не видела никого на улице… кроме этих… тварей.
– Здесь могли остаться другие люди, – заметил Тодд и понял, какая безумная надежда звучит в его голосе. – Они могли спрятаться, как и мы.
– А я все еще считаю, что лучше найти машину и убираться отсюда к чертям, – сказал Фред.
Тодд пожевал нижнюю губу. Выглянул в окно и снова осмотрел площадь.
– До тех домов далеко идти.
– Знаю, – подтвердил Фред. – Но близко до соседнего.
– А что там? – спросил Тодд.
– Оружейный магазин, – ответила Шона.
В крохотном вонючем туалете Кейт включила фонарик и чуть не вскрикнула, увидев жуткое, как у трупа, отражение в зеркале. Ввалившиеся пустые глаза, осунувшееся лицо, кожа цвета прокисшего молока. Она опустила фонарик и включила горячую воду. Было так хорошо подставить под струю руки… Она почувствовала, как тепло разливается по телу до самых стоп.
Блеск ее обручального кольца привлек взгляд Кейт. Девушка долго смотрела на него. Гадала, запертая во вшивом Pack-N-Go, что предпримет Джеральд.
Она любила, но не
Шесть месяцев спустя во время похода в Грейт-Смоки-Маунтинс, после быстрого и неудовлетворительного соития в обшарпанном придорожном мотеле, она перекатилась на живот и очень долго смотрела на профиль Джеральда, пока он притворялся, что спит.
– Это вообще когда-нибудь случится? – спросила она. В тишине номера вопрос прозвучал, как щелчок хлыста.
– Что именно?
– Наша свадьба.
Джеральд не сказал ни слова, но фыркнул, как тигр в джунглях. Помолчав, он проговорил:
– Мы уже обсуждали это, Кейт. Сейчас не время.
– Если ты не хочешь жениться на мне, – продолжила она, – просто скажи. Я не буду злиться. Просто хочу знать.
Джеральд перекатился на бок, жалкий тонкий матрас застонал под его весом.
– Я люблю тебя, – проговорила она… и не лгала – в тот час, в ту ночь. Но еще более искренней звучала ее просьба:
Снова взглянув на свое отражение, Кейт нервно рассмеялась. Ну что за сумасшедшая! Думать об изменах Джеральду, застряв в супермаркете в чертовой глуши…
– Ты больная на всю голову, дамочка, – сказала она себе, прежде чем выйти из туалета.
– Думаешь, это не опасно – добежать до соседнего дома? – спросил Тодд. Он все еще смотрел в окно, уверенный, что по периметру площади движутся тени.
– Нужно сделать это как можно быстрее, – сказал Фред. Он стоял у прилавка, разочарованно глядя на полупустую коробку с оставшимися патронами. – Дверь, наверное, заперта. Придется вломиться внутрь.
– Вы поднимете шум, – заметила Нэн. Она сидела на ящиках кока-колы, держа в руках бутылку с водой. – Разве эти люди не вернутся?
Несмотря на предупреждение Тодда, Фред рассказал жене о том, что случилось, пока она спала. Опустил только кровавые детали, но остального хватило, чтобы на переносице Нэн появилась тревожная складка.
Уперев руки в бока, Тодд отвернулся от окна и оглядел магазин.
– Может, подождать, пока солнце взойдет?
Фред пожал плечами и возразил:
– Чем нам поможет свет? Сделает нас более заметными?
Тодд посмотрел на Шону.
– Днем они менее активны?
– Спроси Джареда, – сказала она. – Парня, которого ты накрыл мусорными мешками. Я выстрелила в него трижды – среди бела дня. Солнце их не замедляет. Это не гребаные вампиры.
Шона бросила взгляд на Нэн и, смутившись из-за ругательства, пробормотала:
– Простите.
– К черту, – сказала Нэн.
– Что «к черту»? – поинтересовалась Кейт, выходя из туалета.
– Ты в порядке? – спросил ее Тодд. Девушка выглядела помятой и уставшей, как после попойки.
– Я в норме.
Фред шаркая подошел к Шоне.
– А ты? Как нога?
Шона приподнялась на прилавке; бинты на левой ноге были красными.
– В ближайшее время марафоны мне не бегать, но думаю, что выживу. – Она нервно рассмеялась. – Или нет.
– Знаете… – начал Тодд, осматривавший дверцы промышленного холодильника у стены.
– Что? – спросила Кейт.
Он начал ставить ящики содовой один на другой.
– Я просто думаю…
Над холодильником была вентиляционная решетка – достаточно большая, чтобы в нее пролез мужчина. Тодд встал на ящики и заглянул в шахту. Конечно, он увидел лишь тьму.
– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал Фред. – Что она ведет на ту сторону, так?
– Я закончил юридическую школу благодаря двум путям: честному и бесчестному. Честный путь – подработка на стройке во время летних каникул, – пояснил Тодд. – Так что я знаю, что в старых зданиях вроде этих канализация и воздуховоды общие. У них отдельные шахты и вентили, но трубы одни.
– То есть ты хочешь пролезть в оружейный магазин? – спросила Шона.
– Оружейный магазин в соседнем доме? – подала голос Кейт. – Я что-то пропустила?
– Думаю, у меня получится, – заявил Тодд. Глядя на них, он чувствовал, как по лицу расползается дурацкая ухмылка. – В любом случае попробовать стоит.
– Ты прав, – согласился Фред. – Я пойду с тобой.
Тодд покачал головой.
– Нет. Я справлюсь. Останься с девочками.
– Черт, – сказала Кейт. – Звучит просто супер, Тодд.
– Только давай не будем спорить о правах женщин, Кейт, ладно? – Он уже снял пальто и закатывал рукава. – Мне нужна отвертка, чтобы снять решетку.
– Сейчас, – сказала Нэн, спрыгнула с ящиков колы и поспешила вдоль стеллажа.
– Я пойду с тобой, – настаивала Кейт, тоже снимая пальто.
– Ни за что. Я
– Думаешь, у нас здесь «Последний герой»? – спросила Кейт, откидывая волосы назад. – Мы решили, что никто никуда не идет один, приятель. Тебе напомнить?
– Вот, – сказала Нэн, протянув Тодду отвертку.
Он снова забрался на ящики содовой и начал снимать вентиляционную решетку.
– Я могу ныть так, что ты на стену полезешь, – предупредила Кейт, упрямо скрестив руки на груди.
– Ладно, пойдем вместе… Вооружись чем-нибудь.
Без решетки вентиляционная шахта оказалась меньше, чем он думал. Стоя на ящиках содовой и глядя в отверстие, Тодд видел, что она резко сворачивает вправо. Возможно, сужается… Он не страдал клаустрофобией, но перспектива застрять в воздуховоде пугала.
Тодд вспомнил о Джастине, давно уже спавшем в своей гоночной кроватке под заботливо подоткнутым фланелевым одеялом. Взглянув на часы, увидел, что было только десять минут первого, и на секунду задумался, ждет ли его Брианна.
Кейт и Нэн вернулись, неся охапки вещей: пластиковые пакеты, веревку, рукоятки от метел, еще пару фонариков и два кухонных ножа с длинными, зазубренными лезвиями. Шона прихрамывая подошла к Кейт и вручила ей пару самодельных ножен, сделанных из пузырчатой пленки и изоленты.
– Приклей их к ремню, – объяснила девушка. – Ножи можно будет убирать и доставать.
– Мы как пара воинов! – заметила Кейт, стараясь, чтобы голос звучал весело.
– Возьми это, чтобы шею не сломать, Тодд, – сказал Фред, подтаскивая четырехфутовую стремянку. – Эти ящики уже прогибаются.
Тодд кивнул и хлопнул Фреда по плечу. Это был один из отцовско-сыновьих моментов, и оба немного смутились.
– Вы точно не хотите взять винтовку? – спросил Фред.
– Нет. Оставьте ее себе. Мы лезем в оружейный магазин. Найдем там все что нужно, только руку протяни.
– Будь осторожен…
Тодд снова кивнул.
– Смотрите, – заговорила Нэн, стоявшая посреди торгового зала. Она глядела в зеркальные окна.
На улице снова шел снег.
– Раньше я думала, что это красиво, – сказала Шона. – А теперь я не доверяю тому, что вижу. – Она бросила встревоженный взгляд на Тодда и произнесла: – Там могут быть они. Они – это снег.
Кейт глубоко вздохнула и шагнула к Тодду. Инстинктивно он потянулся к девушке и едва не взял ее за руку, спохватившись в последний момент. В конце концов Тодд лишь слабо ей улыбнулся, и она ответила тем же.
– Счастливого Рождества, – сказал он. – Полночь уже прошла.
– Кажется, что мы здесь уже неделю.
– Ты готова?
– Да.
– Отлично. Идем.
С зазубренным ножом для стейка в ножнах из пузырчатой пленки на ремне, Тодд вскарабкался на стремянку и подтянулся, ухватившись за край вентиляционной шахты. Ноги болтались в воздухе, и ему потребовалось куда больше сил, чем он думал, чтобы проползти первые несколько футов. Шахта была узкой, как гроб, и это пугало.
Он прополз еще несколько футов и остановился, услышав, что Кейт забралась в шахту следом за ним. Она была крепким орешком, но Тодд знал, что под броней самоуверенности скрывается мягкая и эмоциональная личность. Он понял это вечером у бронзовой статуи, когда они впервые наткнулись на останки – кишки какого-то большого животного, а может, и человека, – разбросанные по снегу. Этим Кейт походила на Брианну. Но с бывшей у него не сложилось.
– О'кей, – прошептала Кейт у него за спиной, и ее голос отразился от алюминиевого свода. – Я в порядке.
Тодд пополз на локтях, чувствуя, как тонкий металл чуть прогибается под его весом. Глупо было лезть сюда вдвоем. Их общая тяжесть могла обрушить воздуховод. Где тогда они окажутся?
Они продолжили ползти. Тодд надеялся различить лунный свет, проникающий в шахту сквозь вентиляционную решетку оружейного магазина, но не видел ничего. Он остановился, чувствуя, как накатывает паника, и подумал: а вдруг трубы
– Ты в норме? – спросила Кейт где-то очень близко от него. Ее рука задела его лодыжку. – Это из-за ноги?
– Ага, – солгал Тодд. – Секундочку.
Он осознал, что зажмурился, только когда открыл глаза и увидел подсвеченные луной ячейки вентиляционной решетки оружейного магазина. Облегчение поднялось по телу, как волна жара.
– Вижу, – пробормотал он.
– Мы сделали это, – немного насмешливо отозвалась Кейт.
Он потянулся к решетке и прижал к ней ладони. Она была такой же, как в Pack-N-Go. Болты можно было раскрутить только с другой стороны. Придется выбить ее, чтобы выбраться, и он надеялся, что шума будет мало.
Тодд прижал нос к ячейкам и посмотрел в оружейный магазин.
Место было мирным и нетронутым, как древняя гробница. Лунный свет сочился в витрины сквозь метель и наполнял помещение серебристо-синей дымкой. В этот миг ему показалось, что он последний человек на земле.
– Что ты видишь? – прошептала Кейт.
– Там никого.
– Ты… уверен?
– Сидя в этом вороньем гнезде? Да. – Он обернулся и попытался различить ее лицо в темноте. – Ты готова?
– Давай.
Тодд сжал кулаки и принялся колотить по решетке. Шума было меньше, чем он ожидал, но решетка не поддавалась. Ему потребовалась минута, чтобы просунуть лезвие ножа между ней и стеной и отломать куски гипсокартона. Шахта быстро наполнилась пылью.
– Постарайся не вдыхать эту дрянь, – сказал он Кейт.
– Просто поторопись… – Ее голос звучал приглушенно, словно девушка говорила, прикрыв рот краем футболки.
Наконец после еще пары ударов решетка с лязгом рухнула на пол. Ни Тодд, ни Кейт не тронулись с места, прислушиваясь, не привлечет ли шум кого-то или что-то. Но в магазине было тихо. Тодд пополз дальше и вскоре свисал вниз головой из отверстия в стене. Кейт схватила его за лодыжки, медленно подталкивая вперед, но не смогла удержать: ее пальцы разжались, и он рухнул на пол.
– Черт… Ты в порядке?
– Ага. – Тодд сел, потирая щеку и челюсть. При падении ему удалось сгруппироваться, и сильнее всего он ударился левым плечом.
Поднявшись, Тодд потянулся к Кейт и вытащил ее без особых усилий. Пока девушка выбиралась из шахты, лезвие ее ножа царапало по алюминию. Тодд неловко прижал ее к груди – почти как жених, собирающийся перенести невесту через порог. Их взгляды встретились, и оба отвели глаза на миг позже, чем следовало. Затем Тодд поставил ее на пол, и она стала отряхиваться от пыли.
– Что ты знаешь об оружии? – спросил он.
– Спускаешь курок – и оно кого-нибудь убивает, – ответила Кейт.
В магазине было так холодно, что они видели облачка собственного дыхания.
– Это самое главное. Предлагаю брать обычные модели – ничего слишком сложного. Не знаю, что делать с навороченной пушкой.
Кейт уже рылась под прилавком. Выстраивала на нем стопки коробок с патронами, быстро и целеустремленно.
Тодд подошел к стенду с винтовками и полуавтоматическими пистолетами. Он стрелял раньше, а с недавних пор даже держал оружие дома – после случая в Атлантик-сити каждый скрип и скрежет в квартире наводили на мысли о людях Андре Кантоса, заявившихся, чтобы перерезать ему горло. Но вряд ли у него получилось бы управиться с чем-то кроме обычного шестизарядного револьвера.
То немногое, что Тодд знал об оружии, он выучил сам. Его отец был не из тех типов, что берут детей на охоту, рыбалку или сплавы по реке. Старик проводил время в пьянках и драках, пока однажды весенним вечером мама Тодда, обычная запуганная и жалкая женщина с добрым сердцем, не набралась смелости, сказав слово, которое вернуло ей чувство собственного достоинства, а отцу подарило долгожданную свободу:
Он словно услышал голос Брианны:
– В супермаркете ты сказал, что закончил юридическую школу двумя путями: честным и бесчестным, – сказала Кейт из-за прилавка. – Честный подразумевал работу на стройке. А бесчестный?
– Азартные игры, – ответил Тодд, снимая со стенда оружие. Каждый пистолет он рассматривал в лунном свете, струящемся сквозь витрины.
– И много денег выиграл?
– В начале – да.
– Но не в конце?
Тодд быстро взглянул на нее, но она изучала патроны.
– В конце все проигрывают, – сказал он.
– В твоем бумажнике была программка скачек, да? Тот листок, заляпанный кровью. Я узнала его, потому что в детстве ходила с папой на ипподром.
Тодд взял девятимиллиметровый глок, удивившись, какой он легкий.
– Точно.
– Ты сказал, что это напоминание. О чем?
– Нам правда нужно об этом говорить?
– Нет. Вовсе нет. Забудь.
Тодд сунул пистолет за пояс и начал искать такие же. Немного помолчав, он сказал:
– Напоминание о том, как я облажался. Брианна – моя бывшая – ушла потому, что я не справился со своими проблемами. Задолжал людям кучу денег. Это было нечестно по отношению к ней и нашему сыну. После ее ухода я покатился по наклонной. Связался с плохими парнями в Атлантик-сити – с типом по имени Андре Кантос и его головорезами. Они показали мне, что бывает, если ты должен много денег мужику вроде Кантоса. Кровь на программке скачек – моя. Они здорово меня отделали, я долго от этого отходил. Мы должны были провести лето с сыном, но мне не хотелось, чтобы он видел меня таким. С тех пор мы еще не встречались.
Воспоминания обжигали. Тодд опустил глаза и заметил, что его руки дрожат.
Кейт вышла из-за прилавка с коробками патронов в руках. Она поставила их на стол-витрину и, к удивлению Тодда, обняла его за плечи. Он вдохнул запах ее волос и вспомнил, как просыпался в постели с Брианной. Его сердце затрепетало.
– Ты скоро увидишь своего сына, Тодд, – сказала она, наконец отстраняясь. – Очень скоро.
Он улыбнулся Кейт. Половина ее лица тонула в тени, другая ослепительно белела в лунном свете, льющемся из окон у него за спиной. Они стояли так близко, что Тодд мог бы просто поцеловать ее, но упустил момент и сразу же возненавидел себя.
– Что ты нашел? – спросила Кейт, осматривая пистолеты, которые он выбрал. – Хочу убедиться, что у нас будут подходящие пули.
– Вот. – Он протянул ей один из глоков. – Знаешь, как им пользоваться?
Она извлекла магазин, а затем со щелчком вернула его на место. Сжав затвор, начала заряжать пистолет, затем потянула за спусковой крючок. Он глухо щелкнул.
– Раз плюнуть.
– Раз плюнуть… – повторил он.
– Тодд…
Он собирался зарядить свой пистолет.
– Да?
– Тодд… – В ее голосе слышалось напряжение.
Подняв голову, он увидел, что Кейт напугана. Она смотрела мимо него – на окна. Он развернулся, инстинктивно шагнув назад. Его левое плечо уперлось в грудь Кейт. Сперва Тодд не понял, что именно она увидела, – только тяжелые снежные хлопья роились в чернильной ночи. Однако через секунду его мозг осознал
– Господи, – выдохнул Тодд и попятился от окон вместе с прижавшейся к нему Кейт.
Щупальце серебристого света вспыхнуло в центре вихря, блестя, как рождественская мишура. На один ужасный миг Тодд увидел появляющуюся в метели голову. Тварь то обретала плотность, то растворялась в снежных хлопьях – снова и снова, пульсируя, как некое электрическое поле.
– У нее есть руки, – сказала Кейт. Ее губы коснулись его уха. Он чувствовал, как все ее тело дрожит. – Она нас видит?
– Не думаю.
Внезапно одна из конечностей твари затвердела – превратилась в кривое лезвие. Чудовище вскинуло его над еще не сформировавшейся головой, и Кейт закричала. Кожа твари была белой, как у мертвеца, рука оканчивалась не кистью, а изогнутым, точно полумесяц, когтем. Глядя на него, Тодд вспомнил о серпах, которыми убирали пшеницу. Рука сохраняла плотность достаточно долго, чтобы чудовище успело вонзить ее в зеркальное стекло. Грохот был, словно от выстрела. Стекло содрогнулось. Там, куда упал коготь, появилось маленькое отверстие, похожее на пулевое, и от него в разные стороны брызнула паутина трещин.
– Тодд!
После второго взмаха огромной, похожей на лезвие руки окно обрушилось ледяным дождем.
– Беги! – закричал Тодд, бросаясь вперед, чтобы взять мешок с патронами. Холодный ветер ворвался в магазин и взъерошил его волосы. Тодд схватил мешок и сдернул его на пол. Подняв голову, он увидел, что Кейт застыла на месте, загипнотизированная снежным вихрем, влетевшим в разбитое окно.
– Кейт! С дороги!
Она не двигалась.
Снежное облако вздыбилось и на миг стало похоже на волну, готовую обрушиться на берег. Тодд вновь заметил проблеск серебряной нити, вьющейся в середине вихря. Рванувшись вперед, он схватил Кейт за ноги и потащил в сторону. Через секунду одна из рук-серпов обрушилась на стеклянный стол-витрину, осыпав их блестящими осколками.
– За мной! – воскликнул он и пополз по ковру к разбитому окну, глядевшему на площадь.
Раздался звук, похожий на скрежет шин по асфальту, – тварь у них за спиной завизжала во тьму. Оглушенный стуком собственного сердца, Тодд выпрямился и прыгнул в дыру в разбитой витрине. Ударился о тротуар так сильно, что, скрипнув зубами, почувствовал на языке крошево эмали. Едва он успел вскочить, как Кейт врезалась ему в грудь, и оба повалились на землю. Тодд ударился головой о лед и на миг испугался, что отключится.
Кейт рывком подняла его на ноги. Он пошатнулся, но устоял, и она потянула его за собой. Подошвы его ботинок заскользили по обледенелому тротуару, как в мультике; обретя равновесие, Тодд помчался за Кейт.
У них за спиной ночь расколол пронзительный крик.
Они бежали через площадь, когда из темных проулков появились две фигуры. Это были одержимые – люди с искаженными лицами и глазами, блестевшими, как драгоценные камни. Кейт закричала и резко свернула вправо. Тодд не отставал. Третья фигура выпрыгнула из темноты, и Кейт ударила ее по голове мешком с патронами, отбрасывая обратно в тень.
– Сюда! – закричала Кейт, указывая на узкую улочку, ведущую мимо заброшенного на вид дома. Вдалеке высокая и темная, похожая на перст церковь грозила черному небу.
– Скорее! – заорал Тодд, не смея оглянуться. – Бежим!
Кейт рванула к церкви, мешок с патронами качался, как маятник. Тодд споткнулся, но быстро восстановил равновесие и поспешил за ней. Почувствовав, что пистолет болтается за поясом, он вытащил его на бегу.
Церковь стояла на вершине покрытого снегом холма, окруженная высокими широкохвойными соснами. Здание словно дрожало в снежном мареве. Кейт метнулась по ступеням к тяжелым дверям. Потянула за кованые железные ручки, но они не поддались.
Тодд взлетел на крыльцо следом за ней и лишь тогда оглянулся на улицу.
– Черт.
К ним бежало несколько горожан.
– Закрыто, – сказала Кейт, словно не веря своим ушам. – Это церковь, и она, черт возьми, заперта…
Она принялась колотить в двери и кричать.
– Лучше дай мне патронов, – рявкнул Тодд. Он уже вытащил обойму.
Кейт опустилась на колени и начала рыться в сумке. Горожане взбирались на холм. Хуже того: похоже, часть неба двигалась, собираясь в полупрозрачные массы, сочившиеся сквозь ветви деревьев.
– Ох черт, – простонал он.
– Вот! Вот! – Кейт сунула ему в руки коробку девятимиллиметровых патронов. Затем она развернулась и закричала, прижавшись к закрытым дверям церкви.
Тодд возился с коробкой. Руки онемели от холода, и он уронил ее. Патроны брызнули в разные стороны.
– Дерьмо! – Упав на колени, он принялся собирать их и вставлять по одному в обойму.
– Быстрее, Тодд!
– Я пытаюсь!
Мужчина в порванных джинсах и залитой кровью толстовке уже взбирался по каменным ступеням церкви.
Он вставил обойму и щелкнул затвором. Ему не нужно было целиться. Преследователь находился в трех футах от них, когда Тодд нажал на курок и разнес мужчине лицо. Кейт снова закричала, зажав руками уши. Рука Тодда дрожала, но он не опустил пистолет. Тело мужчины завалилось назад и обмякнув растянулось на ступенях. Затем все случилось в точности как с тем незнакомцем, которого Шона застрелила у Pack-N-Go. Тело нового мертвеца затряслось и выгнулось. Что-то вроде пара начало подниматься из трупа. Если бы не легкая матовая дымка, оно осталось бы невидимым – смотреть сквозь него было все равно что глядеть в марево над пустынным шоссе. Позади мир дрожал и искажался.
Кейт завизжала, указывая на улицу. К церкви бежали еще двое горожан, и их шаги были необычайно широкими. Они скакали, как лошади.
Тодд выстрелил дважды – и оба раза промазал.
– Целься лучше! – закричала Кейт. – Лучше!
– Я пытаюсь!
Тварь, выбравшаяся из трупа, теперь парила перед ними, как призрак. Она состояла из снега, хотя снежинки блестели, словно кристаллы, и Тодд снова различил тонкую серебряную нить в сердце метели.
Тодд выстрелил, но пуля прошла сквозь снег. Он вспомнил слова Шоны:
Серебряная нить вспыхнула ярче, когда из снега начало формироваться подобие руки. И снова Тодд различил изогнутое лезвие… и увидел, как оно с каждой секундой обретает плотность.
Внезапно он понял, что Кейт уже не стоит рядом с ним. Тодд обернулся и увидел ее ноги, исчезающие за открывшейся дверью.
Он рванулся вперед, под своды церкви. Там упал на мраморный пол и расшибся так, что из легких вышибло воздух. За его спиной захлопнулась тяжелая дверь. Через секунду рука-лезвие твари вонзилась в дерево. Звук был как от выстрела.
Тодд Карри отключился.
– Вы их видите? Куда они побежали? – Шона прислонилась к стеллажу, чтобы не упасть. Фред и Нэн вглядывались в окна, пытаясь увидеть, куда делись Тодд и Кейт.
– Они побежали по той дороге, – сказала Нэн, указывая пальцем. – Куда она ведет?
– К церкви Святого Иоанна, – ответила Шона.
– Я больше их не вижу, – сказала Нэн. – Слишком темно.
Она отвернулась от окна, ее лицо было испуганным и бледным.
– За ними гонятся люди.
– Они не люди, – поправила Шона.
Сжимая винтовку, Фред отвернулся от окна и подошел к прилавку.
– У них есть пистолеты, – заметил он, снова роясь в коробке с патронами. – Я видел. Они справятся.
– Правда? – возразила Нэн. – Неужели? Ты этого не знаешь.
– Они быстрые и умные. С оружием у них есть шансы.
Нэн затрясло. Шона схватилась за стеллаж, испугавшись, что женщина действительно взорвется.
– Прекрати! – закричала Нэн на Фреда. – Хватит врать! Хватит говорить, что все будет хорошо, хотя на самом деле это не так!
Слезы брызнули у нее из глаз и покатились по бледному лицу. Она дрожала всем телом.
– Просто прекрати!
Ее истерика застала мужа врасплох.
– Нэн…
– Я устала от этого! Мне надоело притворяться, что я тебе верю!
Не говоря ни слова, Фред бросился к ней и сгреб в объятия. Нэн стукнула его кулачком, но слабо. Он обнял ее еще крепче, и от этого зрелища что-то сломалось в душе у Шоны. Она перевела взгляд на лаз, ведущий в вентиляционную шахту, и ощутила ледяной ужас.
– Фред… Нэн…
Оба повернулись к ней.
– Смотрите!
Легкий снег блестящим конфетти падал из вентиляционной шахты и висел перед дверцами холодильника. Снежинки не падали на пол, а парили, словно незримая сила удерживала их в воздухе.
Фред медленно отпустил Нэн и тихо попятился к прилавку, на котором оставил винтовку.
Белое облако крутилось и подрагивало. Волна снега еле заметно поднялась из дымки, как цветок, распускающийся на лозе. Затем снежное щупальце молнией метнулось вперед и хлестнуло по винтовке, скинув ее за прилавок.
Нэн взвизгнула и попятилась за стеллаж с консервами. Фред замер, не зная, что делать. Облако снега начало густеть, затвердевать, танцуя вокруг Фреда, словно желая заключить его в объятия.
– Не дай ему коснуться тебя, – предупредила Шона. Она заметила на полке спрей от насекомых и осторожно двинулась в его сторону. Потянулась к баллончику, не сводя глаз с кружившегося снежного вихря.
Фред словно впал в транс. Он смотрел на клубившуюся перед ним массу, распахнув глаза, как ребенок. Будто во сне, он поднял руку и коснулся снега. Его пальцы прошли сквозь дрожащее белое облако, оставляя борозды. На лице старика проступило благоговение.
– Не дай ему тебя одурачить, Фред, – сказала Шона. Она приближалась к Фреду, спрятав баллончик спрея за спину.
В снежном облаке проступила голова и повернулась к Шоне. Она увидела лицо призрака с темными, пустыми ямами вместо глаз. Чем дольше голова смотрела на нее, тем прозрачнее становилась.
Фред медленно опустил руку… и в этот миг снежное облако обрело плотность, отрастив слишком длинные конечности, оканчивавшиеся лезвиями. Тварь засвистела, как останавливающийся поезд. Нэн вскрикнула и толкнула стеллаж с консервами. Тварь быстро растаяла, а затем материализовалась снова, на сей раз перед женщиной. Руки-лезвия взметнулись вверх, словно мечи, занесенные для удара.
– Иди нахер! – закричала Шона и нацелила на чудовище баллончик. Нажав на кнопку, она поднесла к струе спрея зажигалку и воспламенила ее. Вспыхнул самодельный факел. Ослепительный язык пламени возник между ней и тварью. Чудовище завизжало от боли, словно одновременно разбилась тысяча окон, – огонь заставил его принять материальную форму. В сполохах пламени Шона различила сгорбленную, бледную спину и выступавшие под кожей позвонки. Твари опалило половину лица, и она взирала на девушку, как горящий череп. Единственный глаз пылал, будто уголь. Существо размахнулось огромной лапой, выбило баллончик из руки Шоны и попятилось; половина кошмарного лица еще горела. Тварь развернулась и завизжала на Шону, нависая над ней грозовым облаком и воняя жженой резиной и горящим дерьмом.
Шона перекатилась в следующий ряд, когда банки содовой взорвались от жара. Она почувствовала, как что-то острое и безжалостное ударило в правое бедро и отлетело во тьму. Вскочив на ноги, девушка бросилась в другой конец магазина и не оглядывалась, пока не врезалась в дальнюю стену.
Тварь возвышалась над Фредом, ковылявшим по проходу к жене. Руки-лезвия возникли снова, вскинутые, как лапы богомола. Шона не успела ничего сделать – просто увидела, как эти два ножа вонзились в ключицы Фреда. Пронзенный, он дернулся, пытаясь освободиться; его ноги месили воздух. На губах выступила кровь, глаза выпучились и округлились, как блюдца.
Огонь погас на спине чудовища, оставив лишь след ожога на полупрозрачной резиновой коже. Тварь взгромоздилась на плечи Фреду, все глубже погружая двойные лезвия в плоть. Рубашка у него на спине покраснела от крови. Нэн оцепенела от ужаса и просто смотрела на это, забившись в угол.
Шона нырнула под прилавок, пытаясь нащупать оружие в темноте. Что-то заливало ей глаза. Кровь? С секунду она вообще ничего не видела. Затем ее рука коснулась приклада винтовки, и она рывком подобрала оружие с пола. С винтовкой наготове Шона встала из-за прилавка.
Тварь уже наполовину залезла во Фреда Уилкинсона. Она превратилась в смутный призрак и втягивалась в его тело, словно душа, возвращавшаяся в труп. Глаза Фреда моргнули, и лицо исказилось в богомерзком подобии жизни. Его голова неловко, как у марионетки, повернулась к Нэн. Ухмылка старика украсила бы хеллоуинскую тыкву.
Нэн закричала и попыталась глубже забиться в угол.
Шона взяла Фреда на мушку и выстрелила. Пуля пролетела мимо, попав в зеркальное окно, покрывшееся паутиной трещин.
Нежить-Фред повернулся к Шоне. На миг она увидела чудовище у него на спине, управлявшее им, как марионеткой, выбиравшее его движения и жесты.
– Не стреляй в него! – закричала Нэн с другого конца магазина. – Пожалуйста!
Сконцентрировавшись, Шона выстрелила еще раз. Эта пуля попала Фреду в низ живота, и из дыры в его спине фонтаном брызнула черная кровь. Он все еще ухмылялся. Покачиваясь, двинулся к ней.
Она попыталась выстрелить в третий раз, но винтовка лишь глухо щелкнула.
Пусто.
Она опустила кулак в коробку с патронами, вытащила один, сунула в магазин. Фред приближался, почти не пошатываясь. Черные пенные слюни свисали у него изо рта, каждый шаг оставлял кровавые следы на линолеуме.
Шона закрыла затвор, уперла винтовку в плечо и быстро нажала на курок.
Голова Фреда Уилкинсона взорвалась облаком красного тумана.
Не теряя времени даром, девушка схватила еще пригоршню патронов и с винтовкой на плече перепрыгнула через прилавок. Когда тело Фреда начало содрогаться на полу, Шона бросилась к Нэн и подтолкнула ее к входной двери.
– Фред! Фред! – кричала та, не в силах остановиться.
Шона отпихнула ее в сторону и отодвинула засов. Когда она пинком распахнула дверь, внутрь Pack-N-Go хлынул ледяной ветер. Он бросил волосы ей в лицо, на секунду ослепив. Она потянулась к Нэн, схватила женщину за пальто и вытащила за порог.
Снаружи было пусто. Все еще продолжая тянуть Нэн за собой, Шона бросилась через площадь. Она знала, что все двери заперты, а некоторые даже забаррикадированы. Здесь спрятаться не удастся… Шона потянула Нэн к ближайшей машине – фольксвагену-жуку с распахнутой водительской дверцей.
Женщина, рыдая, рухнула в снег. Шона неуверенно шагнула к автомобилю, намереваясь оставить Нэн на земле, но передумала.
– Вставай! – закричала она. – Нужно идти!
– О Фред, – рыдала Нэн. – О…
Шона упала рядом с ней на колени.
– Пожалуйста, Нэн. Нам нужно идти. Прошу тебя. Я не хочу здесь умереть. Пожалуйста.
Нэн закивала. Вытерла глаза тыльными сторонами ладоней и встала без всякой помощи.
На другой стороне площади витрины Pack-N-Go взорвались дождем осколков.
– Залезай! – закричала Шона, толкая Нэн внутрь фольксвагена. Пожилая женщина потеряла равновесие и растянулась в салоне, суча хрупкими ногами. Шона не стала ждать, пока та переберется на пассажирское сиденье, – просто запрыгнула на нее сверху и захлопнула водительскую дверцу.
Тодд медленно разлепил веки. Его первой мыслью было:
Тодд застонал и перекатился набок. Услышал движение во тьме неподалеку и насторожился. Вспомнил про оружие, провел руками по телу – но пистолета не нашел. Голова пульсировала от боли, во рту был привкус крови.
– Кто здесь? – спросил он темноту.
– Шшш, – раздался девичий голос. – Все будет хорошо.
– Где я?
– В Святом Иоанне. Это церковь. Здесь ты в безопасности.
Он сглотнул, как будто пропихнул в горло кусок обсидиана.
– Кто ты?
– Меня зовут Мэг.
Он почувствовал, как девочка приблизилась к нему в темноте. Через секунду край ее одежды задел его кисть. Она села перед ним, и он уловил запах немытого тела. Тодда охватила паника. Он представил малышку без лица, застывшую перед ним в кромешной тьме и говорившую с ним, не имея рта.
Чиркнула спичка, запахло серой, загорелась свеча. Над ее огоньком на лице девочки дрожали тени.
– Ты в порядке? – спросила она.
– Думаю, да…
Он осмотрелся и понял, что сидит на одной из церковных скамей. В темной глубине церкви алтарь возвышался над кафедрой, как камень Стоунхенджа.
– Где Кейт?
– Дама, что была с тобой?
– Да. Где она?
– Приводит себя в порядок в задней комнате. Ты тоже можешь умыться, если хочешь.
– Кто ты?
– Я же сказала. Я – Мэг.
– Я имею в виду, откуда ты пришла? Как здесь оказалась?
– Родные привели меня сюда, когда все началось. Сказали, здесь будет безопасно.
– Значит, ты местная? Из Вудсона?
– Да. – Она оглядела его. Ее одежда была грязной и рваной. Лицо обрамляли темные спутавшиеся кудри. – А ты не отсюда.
– Да, – ответил он. – Мы с друзьями проезжали мимо. Наша машина сломалась на шоссе. Мы пришли за помощью.
Девочка хихикнула, прикрыв рот ладонью. Затем быстро извинилась:
– Прости. Я не хотела смеяться. Просто это звучит так забавно: вы пришли сюда
– Да уж, точно, – сказал он, приглаживая волосы. Принюхался и почувствовал в воздухе запах крови. – Сколько человек прячется в церкви?
– Только я и мой брат. Его зовут Крис.
– Что случилось с вашими родителями?
Девочка отвела глаза. В профиль она казалась старше, чем сперва решил Тодд.
– Прости, – сказал он, не ожидая ответа. Он и не думал, что она заговорит. – У тебя есть доступ к машине?
– Я не умею водить.
– Но рядом с церковью есть машина? Что-нибудь, на чем мы сможем уехать?
– Не знаю. Вряд ли. Мы не на машине приехали. Мы бежали. – Она задула свечку, снова погрузив их во тьму. – Крис говорит не зажигать свечи надолго.
– А где он сейчас?
– На колокольне. Оттуда видно весь город.
– Где мой пистолет?
Девочка не ответила.
– У меня был пистолет, – сказал Тодд. – Что с ним случилось?
– Его забрал Крис.
– Почему?
– Для защиты. Он сказал, что мы нуждались в оружии – и Господь даровал нам его.
– Господь?
– Он послал тебя сюда, чтобы ты защитил нас. Так Крис говорит.
– Превосходно. Сколько лет Крису?
– Двадцать.
– А тебе?
– Четырнадцать.
Тодд почувствовал, как пальцы девочки скользнули в его ладонь. Он был слишком шокирован, чтобы отстраниться.
– Думаю, мне надо увидеть мою подругу, – сказал он.
– Как ее зовут? Кейт?
– Да. Можешь отвести меня к ней?
– Да, в темноте, – ответила девочка. – Мне даже свечу зажигать не надо.
– Но я не увижу, куда иду, – сказал он, хотя уже начал различать смутные очертания в лунном свете, сочившемся сквозь витражные окна. Прямо над алтарем он заметил стеклянные панели на потолке, хотя ночь была слишком облачной, чтобы дать луне светить в полную силу.
– Просто держи меня за руку, – сказала девочка и поднялась на ноги.
Откинувшись на подголовник и закрыв глаза, Шона, всхлипывая, ловила ртом воздух. Рядом с ней, на пассажирском сиденье, почти беззвучно плакала Нэн, закрыв лицо руками. Когда сердцебиение успокоилось, Шона открыла глаза и уставилась в ветровое стекло, полностью занесенное снегом. Она поставила винтовку между сиденьями и сжала руль – просто чтобы не выпасть из реальности. Шона представила себя в кабриолете: она едет по шоссе в пустыне, солнечные лучи играют на хроме, ветер развевает волосы! Только так можно было бороться с ужасом вокруг… а она слишком долго боялась.
Кроме того, в машине
Там был мертвец. Человек. Она различила белую руку в потеках крови.
– Успокойся, – сказала она Нэн. Опустила руку и стукнула в окно так, что по стеклу поползла маленькая трещина. Ворвавшийся в салон ветер был ледяным, но запах немного рассеялся. – Нэн, пожалуйста, успокойся.
Нэн вытерла глаза. Сдержав слезы, она уставилась на свои руки. Дыхание вырывалось у нее изо рта маленькими облачками и затуманивало ветровое стекло.
– Он мертв. Правда мертв. Ты его застрелила.
– Он умер до этого, – объяснила Шона. – Поверь мне.
– Я знаю.
Шона протянула руку и коснулась рулевой колонки. Когда она нашарила ключ в замке зажигания, в груди у нее вспыхнула искра надежды. Она повернула его, но машина молчала.
– Проклятье.
– Фред уже пытался ее завести, – еле слышно сказала Нэн. – Как и другие машины на этой стороне площади. А потом тот… тот мужчина вышел из теней и бросился за нами. Ты его застрелила.
Женщина повернулась к ней, но Шона не могла смотреть ей в глаза.
– Что теперь?
К ее удивлению, при мысли об этом она едва не расхохоталась. Это бы точно утешило Нэн. Застрять в машине с сумасшедшей…
– Может, вернуться на шоссе? – предложила Нэн. – Дождемся, пока появится другая машина, и остановим ее.
– Не выйдет.
– Но ведь всю ночь здесь сидеть не получится? Мы замерзнем.
– Знаю. Я думаю.
– Она… она на минутку обрела плоть, да? Та
– Знаю. Я заметила. – Шона пригладила волосы, спутавшиеся, как воронье гнездо. – Те бочки снаружи, в которых горит огонь, – идея Джареда. Он заметил, что эти твари стараются держаться подальше от высоких температур. Жар делает их материальными, и тогда их можно ранить или даже убить. Думаю, потому они и забираются в людей – чтобы есть. Тепло человеческого тела делает их достаточно плотными для кормежки.
Нэн спросила:
– Кто такой Джаред?
– Мой парень. Мертвец в Pack-N-Go, – понизив голос, сказала Шона. – Они добрались до него два дня назад. Пришлось его застрелить. Это его винтовка. Он охотился с ней на оленей.
Внезапно она рассмеялась. Затем ее смех перешел в рыдания. Нэн обняла ее за шею и прижала к себе. Они заплакали вместе.
В абсолютной тьме Тодд шел за девочкой в глубины церкви. Ее тонкая рука была ледяной. Когда они добрались до узкого коридора, Мэг снова зажгла свечу, и желтоватый свет упал на стены, обшитые деревянными панелями.
– Иди за мной, – потребовала Мэг и поспешила вперед.
Тодд пошел следом. С литографий на стенах на него осуждающе смотрели Иисус и дева Мария. В конце коридора Тодд различил закрытую дверь, из-под которой сочилось слабое оранжевое сияние. Мэг остановилась и взялась за дверную ручку.
– Не сердись, – сказала она.
– О чем ты?
– Просто пообещай, что не станешь.
Он кивнул, чувствуя себя глупо.
– Ладно. Обещаю.
Мэг открыла дверь и потянула его в комнату.
В помещении была только Кейт, привязанная к стулу. На полу в керамических тарелках горело несколько свечей. Кейт подняла голову – спутанные волосы закрывали ее лицо, плечи и руки были обмотаны веревкой. С нее сняли свитер – смятый, он валялся в углу в опасной близости от горящих свечей. Она была только в тоненьком атласном бюстгальтере.
– Боже, Тодд, – простонала Кейт.
Он метнулся к ней, упал на колени перед стулом.
– Какого черта? – Он злобно воззрился на Мэг. – Что ты натворила?
– Ты обещал не сердиться.
– Здесь есть еще один, – выпалила Кейт. – Пацан. Он связал меня… снял с меня одежду…
Она дрожала от холода, ее кожа покрылась мурашками.
– Держись, – сказал Тодд, обходя стул, чтобы развязать ее.
– Не надо этого делать, – сказала Мэг. – Крис связал ее не просто так.
– Правда? – возразил Тодд. – Почему же?
Рассердившись, Мэг не ответила. Она задула уже не нужную свечу.
Он развязал веревки, и они упали на пол и на колени Кейт. Она выпуталась из них и вскочила со стула, обхватив руками голое тело. Ее грудь была маленькой, на коже выступили мурашки, соски затвердели от холода и торчали под тканью бюстгальтера. Смутившись, Тодд отвел глаза. Поднял с пола свитер и бросил ей.
– Твой брат забрал и мешок с патронами? – спросил он Мэг.
Девчонка не ответила.
– Думаю, да, – сказала ему Кейт, натягивая свитер. – Я… я на самом деле не помню, что случилось.
– Ты ранена?
– Нет.
– Хорошо. – Тодд повернулся к Мэг, со скукой наблюдавшей за ним. – Я хочу, чтобы ты отвела меня к своему брату. Хочу познакомиться с Крисом.
– Он спас тебе жизнь, – напомнила Мэг.
– А еще Крис говорил, что Господь послал меня сюда для вашей защиты, так? Дай мне выполнить свою работу, детка.
Сомнение мелькнуло в маленьких черных глазах Мэг. Подумав пару секунд, девочка развернулась и тяжелым шагом вышла из комнаты. За порогом она снова зажгла свечу. Оглянулась и сказала:
– Ладно, идем.
Тодд и Кейт последовали за ней.
– Что там? Что ты видишь? – спросила Нэн, придвигаясь поближе к Шоне, чтобы выглянуть из водительского окна. Та слышала, как стучат зубы пожилой женщины. Конечно, если они останутся здесь надолго, то еще до утра превратятся в сосульки.
Шона прижала палец к стеклу.
– Что-то между теми зданиями. Яркий свет. Всполохи.
– А я не… – начала Нэн, но замолчала, когда свет мигнул снова. Словно вспышка фотоаппарата на миг осветила темную улицу на другой стороне площади. – Да! Но
– Не знаю.
– А какая это улица?
– Фэйрмонт-стрит. Там в конце мой дом.
– Что может так вспыхивать?
– Не знаю.
– Как думаешь, оно нам поможет? – В голосе Нэн звучала надежда, и от этого Шоне стало горько.
– Не знаю. Это может быть что угодно, – ответила она.
Шона положила винтовку на колени и полностью ее зарядила.
– Наверное, я должна проверить.
– В одиночку?
Шона оглядела женщину. Нэн была в отличной форме, но под силу ли ей еще одна пробежка по городу? Всего час назад она видела, как ее муж превратился в чудовище, как ему отстрелили голову…
– Я не хочу сидеть в машине одна, Шона. Я сойду с ума.
И кивнула:
– Хорошо. Но нужно быть быстрыми и осторожными.
– Если там…
– Не смотри на него.
– О. О. О.
– Ты со мной, Нэн?
Глубоко вздохнув, женщина отвернулась от заднего сиденья. Уставилась вперед, уперев руки в колени. Через несколько секунд она сказала:
– Я с тобой.
Мэг провела их по узкой лестнице, похожей на чердачную; та скрипела под их общим весом. Пламя свечи заставляло тени плясать и прыгать по стенам. Несмотря на то что стало холодней, а Тодд оставил пальто в Pack-N-Go, чтобы протиснуться в вентиляционную шахту, он сильно потел. Живот крутило от дурного предчувствия. Что-то здесь было совсем неправильно.
В конце лестницы прямо у них над головами виднелся люк. Мэг дважды постучала по крышке, толкнула ее и подняла. Заскрипели петли. Прежде чем подняться на колокольню, девочка одарила их мрачным взглядом и сразу показалась гораздо старше своих четырнадцати лет. Затем она забралась наверх и исчезла в люке.
Тодд полез следом, приготовившись ко всему.
Он оказался в квадратной комнате с окнами на каждой стене. Отсюда весь город был виден как на ладони. Прямо над головой Тодда с утопленных в потолке балок свисал древний медный колокол. Чувствовался слабый запах, вроде бы не суливший опасности, но как-то не подходящий этому месту. Через секунду Тодд его узнал: кукурузные чипсы.
Мэг слилась с тенями, среди которых, сгорбившись на складном стуле, сидела другая фигура. Это ее брат Крис? Когда Тодд помог Кейт выбраться из люка, девочка стукнула силуэт по плечу. Он вздрогнул, выпрямился на стуле. Под его ногами захрустели пакеты картофельных чипсов. Он причмокнул.
– Что? – рявкнул пацан… а потом увидел перед собой Тодда и Кейт. Он вскочил со стула и медленно подошел к пятну лунного света, падавшего из ближайшего окна. Пацан оказался высоким и широкоплечим, но у него было детское лицо: пухлые щеки, по-младенчески косящие глаза и ямочка на подбородке. Словно бродяга, он кутался в несколько слоев одежды, из-под которых почти комично торчал большой живот, и, как банданой, повязал лоб пурпурной атласной лентой. Тодд сразу заметил у него за поясом свой пистолет.
– Ты Крис? – спросил он.
Пацан оглядел его с головы до ног. Затем его поросячьи глазки нашли Кейт и изучили ее. Повернувшись к Мэг, он спросил:
– Кто сказал тебе развязать ее?
– Я ничего такого не делала, – ответила она и указала на Тодда. – Это все он.
Рука Криса взлетела, и он ударил ее по лицу.
– Эй! – закричала Кейт. – Что с тобой не так, черт возьми?
– Кто вы? – вопросил Крис. – Откуда явились? Вы не из города.
Тодд вскинул руки, пытаясь показать, что они не хотят ничего дурного.
– Полегче. Ты прав, мы не местные. Наша машина сломалась на шоссе этой ночью, и мы пришли в город за помощью. Мы никак не связаны с тем, что здесь творится.
– У девчонки порезы на спине, – сказал Крис.
– Что? – выдавил Тодд. На секунду он решил, что пацан говорит о Мэг. Но потом вспомнил ранки, которые видел на голой спине Кейт, отвязывая ее от кресла, и какая-то часть этого безумия начала проясняться.
– Нет, – сказал Тодд. – Ты ошибаешься.
– Я сам видел! – Пацан был непреклонен.
– Она не из их числа, – проговорил Тодд.
– Я? – недоумевая, спросила Кейт.
– Повернись, – велел ей Крис. – Подними футболку. Я хочу их увидеть.
– Хрен тебе, озабоченный сопляк, – рявкнула она.
Крис рванул пистолет из-за пояса. Тодд закрыл собой Кейт, все еще не опуская рук.
– Полегче. Она тебе покажет. Кейт, повернись и подними футболку. Он думает, ты одна из них.
– Это безумие.
– Безумие, если тебя пристрелит здесь повелитель мух, – возразил Тодд. – Просто сделай это.
Кейт медленно развернулась и подняла футболку до плеч. Ее гладкую кожу усеивали проколы и ранки с зазубренными краями – вероятно, она получила их, когда разбилось окно оружейного магазина и осколки стекла брызнули во все стороны.
– Видишь? – сказал Тодд, проводя рукой по спине Кейт. От его прикосновения она поежилась. – Это просто порезы. Мы удирали от этих тварей и попали под дождь из осколков. Понял? С ней все в порядке. С нами обоими.
Крис жевал щеку. Его подозрительные масляные глазки метнулись с Кейт на Тодда и снова вернулись к ней. Наконец парень фыркнул и убрал пистолет за пояс.
– Ладно, – сказал он, хотя, судя по голосу, расстроился из-за своей ошибки.
Кейт опустила свитер и обхватила себя руками. Она дрожала от холода. Погладив ее по предплечью, Тодд спросил Криса, есть ли у них еще одежда.
Пацан снова рухнул на складной стул. Зло посмотрел на сестру и процедил:
– Отведи ее к сундуку. Пусть возьмет, что захочет.
Не говоря ни слова, Мэг подошла к Кейт, взяла ее за руку и потянула к люку. Кейт бросила на Тодда прощальный взгляд и исчезла в темном колодце лестницы.
Тодд подошел к ближайшему окну. Отсюда он хорошо видел городскую площадь. За ней лежали пожарная часть, здание, которое могло быть школой, и офис шерифа. Везде было темно. В кюветах валялись перевернутые машины. На окраине города Тодд разглядел скорую, застывшую на обочине; ее замело, задние двери были распахнуты. Его сердце упало, когда он заметил, что окна Pack-N-Go разбиты.
– Вот черт…
– Я видел, как вы бежали по площади, – сказал Крис со складного стула. Его голос пищал, как фагот. Вонь кукурузных чипсов наполняла колокольню, напоминая Тодду запах немытых ног. Он изо всех сил старался не сблевать. – Там внизу есть еще люди.
– Да, – подтвердил Тодд. – Надеюсь, они в порядке.
– Две дамы выскочили из супермаркета, – продолжал Крис. – Я их видел.
Тодд повернулся к нему.
– Видел? Куда они пошли?
Пацан безразлично пожал плечами и раздраженно заявил:
– Не знаю! Я ведь не могу следить за
Судя по его интонации, Тодд и сам должен был понять это, если он не дебил.
За площадью время от времени вспыхивали белые огни. Они напоминали о пулях, рикошетивших от зданий.
– Что это? – спросил он пацана.
– Огоньки? Оборванные провода.
– Вот почему вырубилось электричество…
– Это
– Как думаешь, кто-то остался в городе?
– Да что с тобой такое? Неужели ты не понимаешь? – вскинулся пацан, едва не сорвавшись на крик. – Весь город на месте. Просто большинство жителей… ну, изменились.
– Это мягко говоря.
Крис выпрямился на стуле.
– Что ты сказал? – почти заорал он на Тодда.
– Забудь.
– Не говори мне «забудь». Я задал тебе вопрос! – Пакеты чипсов снова захрустели у него под ногами.
– Я сказал – «мягко говоря». Это был сарказм.
– Не шути со мной. Я тут за главного. Теперь я всем заправляю.
– Кто назначил тебя главным?
– Мой отец, так что иди нахрен! – Пацан облизал губы, его голос дрогнул. Тодд решил, что «нахрен» не было частью его повседневного словаря. – Ты все равно здесь чужой.
– Я ничего такого не делаю. Не пытаюсь стать главным. Хочешь быть лидером, Крис, – хорошо. Мне просто нужно отсюда выбраться.
– Ты не сможешь. Отсюда не сбежать.
– Почему?
– Эти твари тебя не выпустят. Выхода нет. – Он подался вперед на стуле и постучал по витражу пистолетом (Тодд даже не заметил, как пацан достал его из-за пояса). – Они в снегу, разве ты не заметил? Они и
– И все-таки, – сказал Тодд. – Должен быть какой-то путь. Если мы доберемся до машины, которая заведется, то сможем уехать.
– Тачки на площади встали. Мои родители пытались завести одну. Тогда-то он их и увел.
– Увел?
– Забрал их, – раздраженно сказал Крис. – Снег.
– Папа вернулся, но мы остановили это. Я не знаю, что стало с мамой.
– Что ты имеешь в виду?
Крис нахмурился и снова слился с тенями.
– Ты веришь в Бога? – внезапно спросил Крис. – Какого ты вероисповедания?
– Я родился в католической семье, – признался Тодд. – Но сегодня впервые лет за десять оказался в церкви. А что?
Крис фыркнул, но не ответил.
Тодд отвернулся и снова взглянул в окно.
– Чтоб мне провалиться. Это же Нэн и Шона!
Он попытался приоткрыть окно и позвать их, но оно не поддавалось.
– Прекрати! – заорал Крис, вскакивая со стула.
– Но там внизу мои друзья!
– Они уже покойники. Эй, убери руки от окна!
– Я просто…
Тяжелый удар по затылку отправил Тодда во тьму.
Удивительно, но они пересекли площадь без приключений. Честно говоря, Шону даже насторожило, что это удалось им с такой легкостью. Она прокралась меж двух витрин на улицу, на другой стороне которой в отдалении чернели сосны. Нэн держалась рядом. Время от времени Шона оглядывалась, чтобы убедиться, что пожилая женщина не отстает. Всякий раз та грустно ей улыбалась, но не выказывала признаков усталости.
– Тихо, – сказала она, добравшись до сосновой рощи. Вдвоем они присели в снегу и оглядели улицу. Здания на Фэйрмонт казались темными и безмолвными, как и весь город. Шона различала собственный дом со старыми качелями на крыльце и гирляндами, свисавшими с карнизов, – до него было рукой подать. Неужели сейчас действительно рождественское утро? Она не могла в это поверить.
На улице царила мертвая тишина. Судя по тому, что Шона заметила из фольксвагена, вспышки света исходили от… но теперь она видела только расползавшиеся тени. Белые хлопья все еще лениво падали с неба, и девушка почувствовала, как внутри нарастает тревога.
– Вот, – сказала Нэн, когда белая искра вспыхнула на лужайке дома Барристеров. – Порванный провод.
– Проклятье, – пробормотала Шона. – Я-то надеялась встретить здесь национальную гвардию.
– Где твой дом? – спросила Нэн.
Шона ткнула в него пальцем.
– Пойдем туда?
– Нет, нам нельзя ни в один из этих домов.
– Почему?
– Они не пусты.
– О чем ты?
– В городе примерно двенадцать сотен человек. Те, что не умерли, – изменились. Они затаились в домах… Выглядят как люди, но на самом деле ими не являются. Больше нет.
– Вроде тех, что бежали за Тоддом и Кейт к церкви? Так… стало… стало с Фредом?
– Нет. Эти изменились иначе. Они, как куклы-варежки, нужны для быстрых действий. Другие горожане… думаю, их чудовища выбрали в качестве постоянного жилья. Не только чтобы есть, но и чтобы ходить среди нас. Они ведут себя как люди, но это не люди. Настоящее гребаное
– Господи, – проговорила Нэн. – Я видела одного такого. Мы подобрали его на шоссе. Он сказал, что его зовут Эдди Клемент, что ищет свою дочку. У него действительно
– Если эти твари остаются внутри людей надолго, они застревают. Превращаются в кошмарный гибрид.
– И они… в тех домах?
– Да. По крайней мере в некоторых. Не знаю, где именно.
– Если они наполовину люди – значит, с ними можно поговорить. Они могут нас выслушать. Могут…
– Нет. Они только выглядят как люди. Они другие.
Через улицу провод заискрил и щелкнул, осветив дом Барристеров.
– Надо найти теплое укрытие, – начала Шона. – Думаю, можно добраться до…
– Смотри! – Нэн указала в дальний конец улицы. – Малыш…
Но это был не маленький мальчик, сразу поняла Шона. Ребенок, лет шести или семи, судя по росту, стоял посреди Фэйрмонт-стрит в пижаме и босиком. Если бы не стена сосен и не расстояние между ними, Шона бы поклялась, что гребаная тварь уставилась прямо на них.
– А вдруг он нормальный? – спросила Нэн. – Вдруг ему нужна помощь?
– Он не человек, – уверила ее Шона. – Больше нет.
Нэн всматривалась во тьму, разглядывая хрупкую фигурку. Через несколько секунд она сказала:
– Его лицо… с ним что-то
Шона шарила по карманам в поисках патронов.
– Просто держись от него подальше, Нэн. Сиди в роще.
– Думаю…
Голос Нэн оборвался. Шона развернулась и увидела, что из-за сосен возникла фигура. Ее лицо терялось в тени, а одна из рук зажала рот Нэн. Глаза бедной женщины над грязными костяшками чужих пальцев округлились от ужаса, а ноги задергались в воздухе, когда похититель потащил ее сквозь рощу.
Шона метнулась вперед и схватила Нэн за лодыжку. Свободной рукой она вскинула винтовку и уперла приклад в плечо. Высоко прицелилась. Нажала на курок.
Деревья вздрогнули. Рощу наполнил низкий вой. Нэн все еще отчаянно пиналась, сосновые лапы скрывали верхнюю половину ее тела. Шона дернула женщину на себя, но умудрилась только сорвать с нее штаны. Она рухнула на задницу, винтовка упала в снег.
Приглушенный крик раздался среди деревьев, и ноги Нэн исчезли во тьме ветвей.
Схватив винтовку, Шона бросилась за ней. Сосновые лапы хлестали ее по лицу. Она звала Нэн по имени, но женщина не отвечала. У Шоны было ощущение, что фигура, тащившая Нэн, всего в нескольких футах впереди, но она никак не могла ее догнать. Решив рискнуть, Шона вскинула винтовку и снова выстрелила. Пуля ушла в молоко. В ушах у девушки зазвенело.
Наконец она пробилась сквозь рощу и вылетела на улицу. Впереди неестественно быстро мчалась тень, волоча Нэн за волосы. Шона вновь вскинула ружье и выстрелила два раза. Обе пули вошли в спину похитителя, но не замедлили его.
–
Шона бросилась следом; ее легкие горели, а ступни онемели. Вылетев на площадь, она увидела, как верхняя часть тела похитителя расплылась и потеряла плотность, растворилась в мареве, полном мерцающих огоньков и снежинок. Фигура оторвалась от земли, превратившись в белый вихрь, унося с собой Нэн Уилкинсон.
Шона подняла винтовку, но целиться было не во что.
Нэн в последний раз закричала, поднимаясь в ночное небо.
– Боже, – прохрипела Шона.
Босоногий ребенок в пижаме появился на другой стороне площади. С этого расстояния Шона разглядела сплошную гладкую выпуклость, которая была у него вместо лица. Ни глаз, ни рта, ни носа – просто пузырь плоти…
Еще двое луноликих появились из-за машины. Дальше по улице вздыбился сугроб, словно ракета взлетала из стартовой шахты.
Шона развернулась и побежала.
– Это вещи отца Финника, – сказала Мэг, открывая сундук. Они были в доме священника, пристроенном к задней части церкви. Узкая кровать жалась к стене, на которой висело железное распятие. В шкафу на проволочных вешалках ждали своего часа темные слаксы и рубашки, застегнутые на все пуговицы. Еще в комнатке был маленький круглый стол с полузасохшим растением в горшке.
– Спасибо, – сказала Кейт, опускаясь перед сундуком на колени. Внутри были наряды с золотой окантовкой – роскошные одеяния из чего-то вроде шелка, но намного тяжелее. – Это одежды священника?
– Я уже это говорила.
– Что случилось с отцом Финником?
– Он изменился.
Кейт порылась в сундуке.
– Есть что-нибудь еще? Пальто, например?
– Крис сказал отвести тебя к сундуку. Это сундук.
Кейт подняла голову. Пристально посмотрела на Мэг. Свет от свечи, которую девочка держала в руке, падал ей на лицо, делая его зловещим и диким. Что там Шона говорила о проверке спин? Может, Мэг была одной из этих тварей?
– Повернись, пожалуйста, – попросила Кейт, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно мягче.
Выражение лица девочки – тупое непонимание – не изменилось. Поворачиваться она не стала.
– Помнишь, как Крис снял с меня футболку? – продолжила Кейт. – Помнишь, как он смотрел на царапины у меня на спине?
– Ты хочешь поглядеть, нет ли их у меня, – сказала Мэг. Это был не вопрос. Язычок свечи плясал в паре дюймов от ее подбородка.
Кейт пыталась придумать какой-нибудь ласковый ответ, но в голову ничего не приходило. Она просто сказала:
– Да.
– Они были у папы.
– У твоего папы?
– Прямо на спине, – продолжала Мэг. – Две длинные раны. Словно кто-то… ударил его топором.
– Это ужасно… – Кейт приподняла руку, чтобы прикоснуться к девочке и как-то ее утешить, но в последний момент передумала.
– Он вернулся к церкви, – продолжила Мэг. Ее голос звучал монотонно. – Несколько часов колотил в дверь. Я хотела впустить его, но Крис сказал, что это больше не наш папа.
– И что было дальше?
– Он обошел церковь сбоку и хотел разбить окно, – сказала Мэг. – Тогда Крис поднялся на колокольню и уронил фонтанчик ему на голову.
– Фонтанчик?
– Один из мраморных фонтанчиков в притворе церкви, – объяснила Мэг. – Я забыла, как они называются. Крис знает.
– Он убил вашего папу?
– Это был не папа. Крис так сказал.
– Но он его убил?
– Крис уронил на него фонтанчик, а потом из тела вылезла одна из тех тварей. Которые превращаются в снег.
Несмотря на холод, липкая испарина выступила на лице и шее Кейт. Смирившись, она опустила голову и уставилась на одеяния в сундуке пустым взглядом.
– А еще что-нибудь есть? Хоть что-нибудь?
– Это сундук, – только и сказала Мэг. Она шагнула назад, и от движения свечи по стенам заплясали тени.
Кейт подняла глаза. В шкафу висел вельветовый блейзер. Она встала и сняла его с вешалки. Немного великоват, но куда лучше церковных одеяний.
– Нет, – сказала Мэг. От металла в ее голосе по спине Кейт побежали мурашки. – Крис велел отвести тебя к
– Ты так и сделала. Но я не хочу носить ничего из тех нарядов… – Она натянула блейзер.
– Нет! – Мэг опустила свечу, и пламя погасло, погрузив комнату во мрак. Громко топая, девчонка вышла за дверь. Стоя в кромешной тьме, Кейт слушала, как шаги удалялись по коридору.
Кейт поспешила назад по узкому коридору. Впереди под сводами гулко звучали шаги Мэг. Откуда-то сверху доносились ритмичные удары, словно кто-то снова и снова бил кулаком по балкам.
– Мэг, – позвала она, и ее голос поглотила темнота.
Придерживаясь за стену, Кейт на ощупь двинулась к молитвенному залу. Без света ее прогулка походила на блуждание в закрытом лабиринте. Однажды она даже врезалась в стену.
Внезапно Кейт почувствовала, что коридор расширился, различила смутно поблескивавшие в лунных лучах витражи и поняла, что она в самом сердце церкви. Когда глаза привыкли к темноте, она увидела белый, как кость, алтарь на возвышении. Справа от нее ребрами гигантского мертвого чудовища тянулись ряды скамеек.
В церкви был кто-то еще. Кейт услышала слабое шарканье ног по пыльному полу.
– Это ты, Мэг?
– Крис разозлится, – ответила девочка. Из-за размеров церкви звук, казалось, шел отовсюду. – И снова меня ударит.
– Нет, – возразила Кейт. – Не ударит.
– Ты
– Где он?
Как нарочно, ритмичные звуки возобновились. Они раздавались позади Кейт, словно долетали из-за стены за ее спиной.
Кейт развернулась, вскинув руки, чтобы защититься от того, что могло прятаться в глубоких тенях. Движение потревожило паутину. Несколько нитей упали со стропил и запутались в ее волосах.
Где-то неподалеку открылась дверь. Кейт услышала тяжелое, затрудненное дыхание. В ту же секунду пугающе близко зажглась свеча. Мэг подкралась к ней в темноте, по ее узкому личику плясали тени. Кейт вгляделась в дверной проем и увидела широкие плечи Криса, пятившегося через порог. Согнувшись, он тащил за собой что-то… и в животе Кейт поднялась волна тошноты.
Это был Тодд – без сознания или мертвый. Звуки, которые она слышала, оказались ударами его ботинок по ступенькам, ведущим с колокольни.
– Что ты с ним сделал, сукин сын? – закричала Кейт. Рядом с ней вздрогнула Мэг.
– Он хотел открыть окна, – прохрипел Крис, задыхаясь. Выпустил руки Тодда, и бесчувственное тело мужчины распростерлось на полу. – Пытался впустить этих тварей внутрь.
– Чушь собачья. Он бы не стал этого делать.
Крис резко к ней развернулся. В сиянии свечи его поросячьи глазки сверкали, как камешки на речном дне.
– Ты там
Стиснув зубы, Кейт спросила:
– Он мертв? Ты убил его?
– Я главный, – сказал пацан. Пистолет Тодда все еще был у него за поясом. Струящиеся одеяния мертвого священника были тесны Крису в плечах, но подол волочился по полу, цепляясь ему за ноги. – Вы обе будете делать то, что
– Говорила же, что он разозлится, – прошептала Мэг у локтя Кейт.
На полу застонал, но не очнулся Тодд. Волна облегчения накрыла Кейт. Только сейчас она увидела, как сильно тряслись ее руки.
Крис поднялся по ступеням к алтарю. В дрожащем желтом свете Кейт различила несколько предметов, выстроившихся на его поверхности, и среди них золотую чашу, а еще пластиковый мешок с патронами и фонарик, который она принесла с собой. Крис рылся в вещах, пока не нашел то, что искал. Он спустился и склонился над Тоддом.
Кейт шагнула к нему.
– Оставь его…
Крис молниеносно развернулся и наставил на нее пистолет. Сердце замерло в груди Кейт. Она застыла в шаге от пацана.
– Не приближайся. Иначе я тебя застрелю. Так, Мэг?
Девочка яростно закивала.
– Он это сделает. Убьет тебя.
– Чему быть, того не миновать, – сказал Крис. – Все это часть Божьего замысла. Ты веруешь?
– Не знаю.
Кажется, Криса удивил ее ответ. Его пухлое детское лицо исказилось.
– Это еще что значит?
– Пожалуйста, не причиняй ему боль! – Кейт пыталась разглядеть, что у пацана в другой руке.
– Что Господь подумает о твоей дерзости? – сказал Крис.
– Ты хоть понимаешь значение этого слова? – задала встречный вопрос Кейт, хотя поняла, что это ошибка, как только заговорила.
Крис в ярости вскочил на ноги.
– Не смей надо мной смеяться! – вскричал он, и его голос загремел под церковными сводами. Пистолет у него в руке задрожал. – Если бы не я, вы бы погибли! Я видел, что там случилось! Мог бы бросить вас умирать!
– Я не хотела смеяться над тобой.
– Ты смеялась! Ты…
И снова Мэг вздрогнула. Кейт почти слышала, как сердце девочки колотилось о ребра.
– На колени, – велел Крис. Он подтолкнул ее пистолетом. – Давай!
Дрожа, Кейт встала на колени. Пол был холодным и жестким, и все ее тело заныло.
– Не убивай ее, Крис, – проговорила Мэг, хотя в ее голосе не слышалось сострадания.
Дуло пистолета казалось огромным – вскоре Кейт показалось, что в него пролез бы кулак. Внезапно оно стало размером с пушечное жерло.
– Они преследовали Иисуса Христа за все добро, которое Он сотворил для людей, – проговорил Крис. Пистолет вибрировал в его пухлой руке. Лицо пацана усеивали бисеринки пота. – Он пытался спасти их, а они распяли Его на кресте.
В ужасе Кейт почувствовала запах мочи и подумала, не обмочился ли Крис-всемогущий от возбуждения.
– Он отдал жизнь за проклятых, жалких животных, которые убили Его! – Он ткнул пистолетом в Мэг. – Погаси свечу!
Мэг дунула и погрузила их во тьму.
Кейт зажмурилась и приготовилась к выстрелу. Тяжелое дыхание Криса накатывало отовсюду – с каждой стороны, из каждого угла. Его топот разносился по церкви.
Через несколько секунд Кейт осознала, что еще жива. Она слышала шаги Криса впереди – там, где простерлось на полу тело Тодда. Раздалось приглушенное шуршание, словно кто-то рылся в корзине с одеждой, а затем – тяжелый удар. Сердце Кейт колотилось у нее в горле.
Она услышала, как Крис поднимается на ноги, и через секунду почувствовала его дыхание – мерзкую вонь кукурузных чипсов, вяленого мяса и лука – у себя на лице. Кажется, уловила и запах ружейной смазки.
– Пожалуйста… – еле слышно попросила она.
Губы коснулись ее щеки, и Крис прошептал:
– Не судите – и не будете судимы. Не осуждайте – и не будете осуждены.
Глухой удар прокатился по нефу. Кейт почувствовала, как Крис напрягся и встал. Она открыла глаза и прищурилась, вглядываясь в темный зев церкви. По обеим сторонам притвора призрачно синели витражи. Сначала Кейт не поняла, откуда шум. Но, когда ее глаза приспособились, увидела ладонь – пять растопыренных пальцев, прижавшихся к окну.
– Они снаружи, – прошептала Кейт.
Крис, должно быть, тоже заметил руку. Его дыхание снова участилось. Вполголоса он пробормотал:
– Я же говорил тебе не зажигать свечи.
Мэг ничего не ответила. Судя по всему, она просто растворилась в темноте.
– Они знают, что мы здесь, – сказала Кейт.
– Конечно, – презрительно подтвердил Крис. – Не стоило вообще вам открывать.
Она услышала, как Крис побежал по нефу. Через секунду его огромная темная голова загородила окно, и пацан выглянул наружу.
– Ох, – испуганно сказал он, и Кейт едва не рассмеялась. – Ох.
– Что там? – спросила она.
– Улица. Их там полно.
Где-то позади Кейт начала всхлипывать Мэг.
Кейт вскочила на ноги. Все ее тело протестующее заныло. Она протянула руку во тьму и коснулась плеча Мэг. Девочка даже не дернулась. Пальцы Кейт скользнули под воротник ее футболки и вниз – к двойным косточкам ключиц. Никаких порезов Кейт не нащупала. Склонившись к уху Мэг – так, чтобы Крис не услышал, – она прошептала:
– Что насчет твоего брата?
– Он тоже не из них.
– Двенадцать… нет, тринадцать… тринадцать человек стоят снаружи на снегу, – сказал Крис, все еще глядя в окно. В его голосе звучало потрясение. – Может, Он послал их сюда, чтобы помочь.
– Нет, – ответила Кейт. – Все в этом городе сбрендили, нахрен.
Мэг вздрогнула, услышав ругательство. Кейт быстро сняла руку с плеча девочки. Осторожно обошла ее и стала подниматься по ступеням – по памяти и на ощупь. Оказавшись у алтаря, она пробежала пальцами по его поверхности, касаясь разных вещей, пока не нащупала фонарик. Его она сунула в задний карман штанов. Затем ее ладонь сомкнулась на мешке с патронами. Она поморщилась, когда пластик зашелестел под пальцами, уверенная, что Крис развернется и откроет огонь. Но он был слишком занят новыми визитерами на снегу, чтобы обращать на нее внимание. Кейт стащила мешок вниз и спрятала за алтарем – там, откуда его можно быстро достать.
На полу застонал Тодд. На этот раз намного громче.
– Они его услышат, – сказала Мэг.
Крис поспешил через притвор, его многочисленные одеяния зашелестели.
– Надо было его пристрелить.
– Это уже не важно, – сказала Кейт, скользнув на свое место рядом с Мэг. – Они знают, что мы здесь. Что нам нужно сделать, так это разбудить его и решить, как поступить дальше.
– О чем ты? – взвился Крис. – Что ты имеешь в виду, говоря «как поступить дальше»? Он не будет мне указывать.
– Я говорила не об этом. Просто решила, что вчетвером мы сможем лучше…
– Он мне
– Ладно. – Она не стала продолжать спор.
– Сюда они не войдут. Здесь освященная земля.
– Я не думаю, что это их остановит.
– Думаешь, что
Она снова ужасно вспотела.
– Кейт? – из теней долетел слабый голос Тодда. – Где ты, Кейт?
– Я здесь, – ответила она.
– Хватит, – сказал Крис, но силы в его голосе почти не осталось.
– Что… что случилось? – продолжал Тодд.
– Судный день, – проговорил Крис. – Конец света.
– Не могу пошевелиться, – сказал Тодд. Теперь его голос звучал более отчетливо. – Я к чему-то привязан. Кейт?
Бесчисленные ладони облепили окна, как морские звезды – дно лодки.
– Они собираются войти, Крис, – ровно сказала Кейт, изо всех сил стараясь говорить спокойно. Она намеренно назвала пацана по имени в надежде, что память Тодда, помрачившаяся после удара, вернется, когда он это услышит. – Надо развязать Тодда, чтобы он помог прогнать их.
– Я же сказал, – рявкнул Крис. – Сюда они не войдут.
– Мне страшно, – прошептала Мэг, напугав Кейт, забывшую, что девочка стоит рядом с ней.
– Не слушай их, – сказал сестре Крис. – Они на стороне зла. Теперь мне все ясно. Они пришли вовлечь меня в битву, в которой нет необходимости. Бог защитит нас, Мэг. Как говорили мама и папа, Он за нами присмотрит.
Улучив момент, Кейт спрыгнула с кафедры и приземлилась Крису на грудь, сомкнув ноги в некрасивом, но эффективном захвате. Оба упали на пол, Кейт – сверху. Она услышала, как пистолет с лязгом заскользил по плитам пола.
– Прекрати! – закричала с кафедры Мэг. – Прекрати! Ты делаешь ему больно!
Руки Кейт сомкнулись на горле пацана. Капли его слюны брызнули ей на щеки, пальцы-сосиски пытались разжать ее хватку.
Кейт смутно почувствовала, что кто-то навис над ней, и вспомнила, как еще девчонкой стояла на футбольном поле, а по небу пролетали самолеты. Их тени, похожие на гигантских птиц, проносились по траве.
Кейт отпустила горло Криса, скатилась с него, успев увидеть темную, покачивавшуюся фигуру, проплывавшую за панелями разноцветного стекла на потолке – прямо над алтарем. Через секунду нечто ворвалось в церковь, пробив окно наверху и осыпав их всех дождем осколков – острых, словно наконечники копий. Кейт заслонила глаза рукой, но все же разглядела, как фигура – несомненно, человеческая – падает сквозь витраж и, будто мешок с картошкой, валится на алтарь. Столп лунного света струился сквозь дыру в потолке, освещая престол Божий и скорченный, изувеченный труп на нем.
Мэг закричала.
Кейт быстро встала на четвереньки и поползла вперед, протягивая руку к пистолету. Его голубоватая сталь блестела в лунном свете. Схватив пистолет за рукоятку, Кейт развернулась и поспешила к Тодду. Он сидел, прислонившись к скамье, и удивленно взирал на пробоину в потолке.
– Что связано? – спросила она, врезавшись в Тодда и едва не зарядив лбом ему в ухо.
– Руки. – Он не взглянул на нее, продолжая потрясенно смотреть в потолок. Его лицо испещрили царапины и мелкие порезы от стеклянного ливня.
Кейт потянулась к нему за спину и обнаружила, что Крис привязал руки Тодда к передней ножке скамьи. Она быстро нашла узел, сумела поддеть веревку ногтями и начала ее развязывать.
– Вот черт, – прохрипел Тодд, точно слова застревали у него в горле. – Это
Кейт на секунду замерла и оглянулась на алтарь. Если бы Тодд не сказал ей, она бы не узнала бедную Нэн Уилкинсон, ибо ее увечья были ужасны. Но стоило взгляду Кейт остановиться на лице женщины, застывшем в гримасе страха и боли, узреть выпученные, подернутые молочной пленкой глаза и кожу, натянувшуюся, как резина воздушного шара, и она больше не могла
– Боже, – выдохнула Кейт в ухо Тодда. – О господи, Тодд.
– Развяжи меня.
Она тотчас вернулась к веревке. Краем глаза заметила, как Крис уползает от нее во мрак, возможно пытаясь спрятаться за одной из скамеек. На кафедре искра света пронзила тьму. Это была зажигалка Мэг. Язычок пламени дрожал и колебался, пока девочка снова не зажгла свечу. На этот раз брат не орал, чтобы она ее потушила.
Мэг приблизилась к алтарю и изуродованному трупу на нем. Одна окровавленная рука свисала под неестественным углом. Мэг шла медленно, как сомнамбула, огонек свечи трепетал у нее в руке. Над головой девочки через пробоину в крыше падал снег.
Кейт наконец развязала веревку. Тодд подтянул руки к коленям и растер запястья, прежде чем кое-как встать. Он смотрел на снег, летевший через дыру в крыше.
– Нужно убираться отсюда. Живо.
Кейт бросилась к алтарю и вытащила из-под него мешок с патронами. Когда она распрямилась, ее взгляд снова упал на тело Нэн Уилкинсон. На серебряных волосах женщины застыл лед, ее кожа казалась холодной и хрупкой, будто фарфор.
– Пойдем, – сказала Кейт, хватая Мэг за запястье. Девочка вздрогнула и уронила свечу.
– Мой брат, – сказала она.
– Нужно убираться отсюда.
Руки снаружи начали барабанить по стеклам – в унисон, словно выбивая какой-то ритм. Кейт потянула Мэг с алтаря и увидела, что снег у них над головами начал сгущаться и затвердевать. В центре белого вихря поблескивали серебряные нити, похожие на лучи света, льющиеся из замочной скважины.
– Держи! – закричала Кейт и кинула Тодду пистолет. Таща Мэг за запястье, она бросилась к дальней стене. Девочка обмякла, как тряпичная кукла.
Под одной из скамеек заскулил Крис.
Тодд проверил, заряжен ли глок, и попятился назад. Крутившееся над алтарем снежное облако потемнело и обрело форму, собравшись в тень. Наблюдая за ним, Кейт поняла, что хочет верить в правоту Криса. Возможно, здесь действительно освященная земля, куда зло не смеет войти… Но клубящаяся масса из света и снега над алтарем сделалась гуще и реальней, и она поняла, что это не их случай.
Они скоро умрут.
Ковер под алтарем вспыхнул белым пламенем от упавшей свечи Мэг. Через секунду висевшая рука Нэн взмыла в воздух, наполнив неф густым черным дымом и едкой пороховой вонью горящей плоти. Темные клубы устремились к пробоине в крыше, задев живой снежный вихрь, зависший над алтарем. На миг дым, словно наброшенное на манекен покрывало, обрисовал кошмарные очертания твари: человеческую голову с распахнутыми челюстями и пустыми дырами глаз, тонкий стебель шеи, чешуйки в форме сердца, покрывавшие грудь…
Тодд дважды выстрелил в тварь. Пули прошли сквозь облако дыма, оставив за собой темные воронки. Мэг зажала уши, а ее брат что-то неразборчиво кричал. В его голосе явно слышался ужас.
Чудовище устремилось вниз и зависло над кафедрой; его почти сформировавшиеся руки колебались в воздухе, как щупальца огромного кальмара. Огонь лизнул брюхо твари, и та завизжала от боли и взлетела к потолку. Поднятый ею ветер ударил в лицо Кейт.
– Сожги ее! – закричала Мэг, обеими руками вцепившись в предплечье Кейт. – Сожги!
Чешуйчатый бок крутившегося над ними чудовища действительно алел, как угли в костре. Обугленные чешуйки сыпались на алтарь, словно конфетти.
За спиной у Кейт разбилось окно, и девушка метнулась вперед и оторвала от стены один из вмонтированных в нее канделябров. Подбежав к алтарю, она сунула подсвечник в огонь. От адского жара на лице выступили капельки пота и заболели глаза.
– Кейт! – заорал Тодд. – Спускайся!
Мэг скулила, сжавшись в углу в комочек. Прямо у нее над головой один из горожан пытался пролезть в разбитое окно.
Подняв горящий факел над головой, Кейт сбежала по алтарным ступеням и присоединилась к Тодду – он держал пистолет двумя руками и потрясенно взирал на творившийся вокруг ужас. По его бледной коже стекала кровь – по щекам, по лбу, по шее, по подбородку.
Кейт взмахнула факелом – и тварь рассеялась, обратившись в белую пыль. Снег посыпался со стропил, еще больше снежинок полетело через пробоину в крыше.
Поодаль – в нефе – взорвалось еще несколько окон: кулаки пробили стекло. Омерзительные фигуры переваливались через подоконник и падали в церковь.
– Черный ход! – закричал Тодд, указывая на кафедру.
– Вижу! – откликнулась Кейт. Ей казалось, что здание вот-вот развалится. Она повернулась к Мэг и позвала ее, но девочка не пошевелилась – просто сидела в углу, подтянув ноги к груди и раскачиваясь.
– Бежим, – сказал Тодд, хватая Кейт за запястье.
Она сбросила его руку.
– Подожди!
Бросившись к Мэг, рывком поставила ее на ноги. Девочка пошатнулась, но устояла на ногах и последовала за ней. Кейт позвала Криса, и пацан высунулся из-за скамьи – на его коже блестели капельки пота, одеяния священника свисали с плеч, как одеяла. Он побежал к ним, и нечто… что-то
– Крис! – закричала Мэг, и Кейт потребовались все силы, чтобы удержать ее. Пацан попытался встать. Когда он кое-как поднялся на ноги, что-то полупрозрачное, принявшее форму лезвия охотничьего ножа, вылетело из снежной дымки и вонзилось в его правое плечо.
Глаза Криса выпучились. Рот распахнулся, и через секунду из него потекла струйка черной крови. Он пошатнулся и упал бы, если бы не рука твари у него за спиной.
Показался второй искривленный коготь – размером с бампер школьного автобуса, слегка затуманенный, как кадры из фильма, проецируемые на дымное облако. Он метнулся вперед, и Кейт вспомнились передачи про природу, которые смотрела в детстве: примерно так скорпионы вонзали ядовитые хвосты в спины пауков. Коготь вошел в левое плечо Криса, и голова пацана безвольно повисла. Кровь продолжала течь из его открытого рта, пачкая священные одеяния.
Мэг спрятала лицо на груди Кейт.
Кейт сразу вспомнила слова Шоны Дюпре о тварях, которые управляют людьми, как марионетками, – именно это сейчас и происходило. Тень позади Криса нависла над ним и вогнала руки-лезвия глубже ему в спину. Тело пацана подергивалось и извивалось, как носок, который пытались натянуть на огромную ногу. Затем тень погрузилась в его спину, словно ее засосало в черную дыру. Когда последняя частичка твари оказалась внутри, глаза Криса распахнулись, и голова вздернулась в пародии на жизнь.
Воцарилась мертвая тишина. В тенях за спиной пацана Кейт различала изломанные силуэты горожан – одни уже были в церкви, другие застряли в разбитых окнах. Их окружили.
– Привет, – сказал Крис-монстр. – Привет, Мэг. Иди сюда. Иди ко мне.
Мэг не смотрела на него. Кейт обняла ее еще крепче.
– Давай, Мэг. Сестренка. Иди ко мне, малышка! – Монстр, пошатываясь, двинулся вперед – неловко, точно младенец. Глаза у него были пустыми, как у Эдди Клемента, когда они подобрали его с обочины. – Скорее…
– Ну нахрен, – сказал Тодд и пинком выбил дверь в другом конце церкви. Внутрь ворвался морозный воздух. С секунду казалось, что факел в руке Кейт погаснет, но пламя было сильным и выровнялось. Тодд бросился за порог, и Кейт, все еще прижимая к себе Мэг, последовала за ним.
Позади завизжал Крис – звук походил на свист приближавшегося поезда.
Тодд пошатнулся и замер, сгорбившись; взглянув поверх его плеча, Кейт поняла причину. На церковном дворе их ждали примерно двадцать горожан – следили за ними темными, мертвыми глазами. Тодд вскинул пистолет и взял одного на мушку.
Прямо над ними в небе творилось что-то похожее на извержение вулкана. Горизонтальные нити молний тянулись от облака к облаку. Луны не было.
Тодд схватил Кейт за руку.
– Жги их, если подберутся слишком близко.
Он потянул ее за собой; Кейт тащила Мэг. Горожане начали собираться вокруг. Тодд выстрелил несколько раз, но это не остановило никого из них, кроме одного или двух, упавших от пули. Когда жаждущие схватить руки оказались слишком близко, Кейт обожгла их факелом. Один из горожан взвыл и рухнул в снег, словно сброшенное старое платье. Что-то полупрозрачное и крупное устремилось в ночь.
Церковный двор спускался к Паскаль-стрит. На ней на небольших расстояниях друг от друга заглохло несколько машин, еще две перевернулись в овраге. Тодд, который шел первым, задыхался и ловил ртом воздух. Кейт чуть не врезалась ему в спину, но сумела удержать факел, норовивший выпасть у нее из рук и с лязгом покатиться в замерзший водосток.
Она собралась с духом и оглянулась.
Церковь смутно чернела на холме. Густой дым поднимался из пробоины в крыше и сливался с нависшими над городом облаками. В окнах собора мерцали сполохи огня – внутри начался пожар. Горожане стояли на заснеженном склоне и смотрели на них. Странно, но они не продолжили преследования.
Все еще не отдышавшись, Тодд выпрямился и зашагал по улице.
– За мной. Нам нельзя останавливаться.
Кейт подняла факел над головой и сжала вялую ладонь Мэг. Без сомнения, девочка впала в ступор, увидев, что случилось с ее братом. Кейт тянула ее по оледенелым улицам, не отставая от Тодда.
– Куда мы идем? – спросила Кейт. Прежде чем Тодд успел ответить, она взглянула на Мэг. – Как думаешь, куда нам пойти? Где безопасно?
Девочка смотрела на нее пустыми глазами. Она все еще была в шоке.
– Когда я смотрел с колокольни, – сказал Тодд, – увидел пожарную часть и офис шерифа дальше по улице. Не знаю, в каком они состоянии, но нам надо…
Сугроб на обочине взлетел, осыпав ночь белыми хлопьями. Львиный рев потряс Кейт до костей, и она едва не уронила факел. Снег вздыбился, навис над ними, извиваясь, как кольчатое тело червя размером с трехэтажный дом. Ледяное лезвие показалось из белой взвеси и устремилось к ним…
Кейт рванулась вперед и ткнула факелом в снежную стену. Она думала, что пламя сразу погаснет, но вместо этого снег загустел, сделавшись бледным, как брюхо сома. Кейт различила смутные очертания ребер под прозрачными чешуйками и пульсирующий белый свет в центре твари. Огонь растекся по телу чудовища, и оно испустило душераздирающий крик, от которого вздрогнули кроны сосен. Затем тварь сложилась внутрь и упала блестящим облаком на заснеженную землю.
Тодд уставился в пустоту, где еще секунду назад клубился кошмар. Казалось, он забыл, что надо дышать.
Кейт положила руку ему на плечо.
– Все хорошо, – сказала она, хотя ее голос прозвучал робко и встревоженно. – Мы в порядке.
Тодд не разобрал ее слов, но кивнул.
Кейт подтолкнула его вперед.
– Я прямо за тобой, – сказала она.
Спрятавшись за кустами остролиста, Шона смотрела на задворки дома Риты Тубало. Дрожа от страха и холода, она досчитала до пятидесяти, прежде чем ее сердце вернулось к нормальному ритму. Держа винтовку у бедра, она осматривала задний двор, теперь покрытый волнами сугробов. В лунном свете снег блестел, как перламутр.
Под верандой стояла конура, а в центре двора, как маяк на скалистом берегу, возвышались бетонные солнечные часы, стрелку которых покрывали дюймов восемь плотного мелкого снега. Сам дом выглядел заброшенным – его окна чернели, будто пещеры.
Шона не лгала Нэн Уилкинсон – многие из этих домов
Все началось быстро – ночью, – и никто ни о чем не догадался. Твари проникли в город незамеченными, словно вражеская армия, напавшая под покровом тьмы. Может, сравнение и звучало надуманно – ведь никто не знал, что это за твари и откуда они пришли. Оставалось только гадать. Внезапное нападение вражеской армии… вот только их недруги людьми не являлись.
Снег шел с середины ноября, так что сказать, когда именно все изменилось, никто бы не смог. Шона понятия не имела, явились ли они вместе с бураном или просто
Шона познакомилась с Джаредом в средней школе, но встречаться они стали только после выпускного, когда совершенно случайно получили работу в местном «Бене Франклине»[171]. Джаред был узкогрудым и узколицым любителем старого рока, который не смог бы отрастить бороду даже за миллион долларов, и, если честно, он ей сперва даже не нравился. Она слышала о нем в школе – в таком-то маленьком городке, – но друзьями они не были. Пока Шона зависала с девчонками из футбольной команды, Джаред Калабрезе курил за церковью Святого Иоанна с байкерами, сбежав с уроков труда мистера Барнхольдта. Когда после двух недель работы за соседними кассами он пригласил ее на свидание, она опешила. Улыбнулась и сказала, что у нее есть парень. Это была странная и глупая ложь, ведь в Вудсоне все знали друг о друге. Но Джаред не поймал ее на слове, а просто по-дурацки ухмыльнулся, отсалютовал двумя пальцами и, когда она изумленно рассмеялась, вернулся к работе. В конце концов он подкараулил ее в кладовке, где они выкурили сигарету на двоих, и она сдалась. (Шона начала курить после того, как ее отец, ведущий здоровый образ жизни и бегавший марафоны, умер от рака, – просто поняла, что нет никаких гарантий: есть сигарета – затянись, и все.) Джаред ее не заводил, но, если говорить честно, выбор в Вудсоне был небогат. Они сходили на несколько свиданий, и он, к ее удивлению, не распускал рук. Такой самоконтроль определенно заслуживал награды, и Шона сама не заметила, как влюбилась в сукина сына.
Следующие несколько месяцев они трахались, как дикие кошки. Дважды она боялась, что залетела. Обливаясь потом и гадая, что скажет на это мать, Шона ждала «красных дней» и переводила дух, только когда они наступали. В постели Джаред был неловким, но она считала это очень трогательным и вскоре поняла, что в школьных сплетнях, рисовавших его извращенцем, не было ни капли правды. Он дарил ей цветы и конфеты на день рождения – ничего особенного, но Шоне нравилось. На Рождество у них была бы годовщина. Она предвкушала этот день. В ее комнате на Фэйрмонт-стрит в верхнем ящике комода лежали завернутые в гольфы часы «Таймекс» с серебряным ремешком и их инициалами, выгравированными на крышке. Она усердно копила на этот рождественский подарок, стоивший как ее месячная зарплата.
Но несколько дней назад все изменилось.
Это началось у школы. Во время снегопада несколько ребят, катавшихся на санках с крутого холма за зданием, не вернулись домой. Встревоженные родители натянули перчатки и шапки и высыпали на улицу. Джаред как раз заехал за Шоной после ее смены в «Бене Франклине» (у него был выходной – из-за нехватки сотрудников они никак не могли скоординировать рабочие дни). Он рассказал ей о загадочной пропаже детей с восторгом фаната, только что побывавшего на отпадном рок-концерте.
– Куда же они подевались? – спросила Шона.
– Не знаю, – просто ответил он, пожав плечами так, что они поднялись до ушей. – Но это еще не самое странное. Уезжая, я слышал, как мистер Дормер из дома напротив разговаривал с соседями. Он сказал, к школе вызвали шерифа, а несколько родителей, прибежав оттуда, кричали, что снег поднялся с земли и накрыл людей.
В свете огоньков с приборной панели субару улыбка Джареда казалась зловещей.
– Типа, он вздыбился, как гребаная волна, и поглотил их.
– Они в порядке?
– Ты не сечешь! Нет. Они, черт подери,
Нахмурившись, она рылась в сумочке в поисках помады.
– Что значит исчезли?
– Были и нету. Исчезли. Пропали. Их поглотил снег. Этих людей не могут найти.
– Чушь. Мистер Дормер наврал.
– Ты бы так не говорила, если бы его видела. Казалось, он готов был в штаны наложить от страха. И я слышал, как полицейские тачки, несмотря на снегопад, рванули из участка.
– Наверное, копы спешили на поиски детей.
– Их они тоже не найдут.
– Почему это?
– Их забрал снег, – сказал он так, словно это было самое логичное объяснение. – Проглотил, как попкорн.
Джаред подвез Шону до дома, и мама буквально втащила ее внутрь. Глядя вслед парню, уезжавшему по заснеженным улицам, Шона ощутила, как в груди ноет комок дурного предчувствия. Мама – хрупкая, вечно хмурая женщина – потянула ее на кухню, хотя Шона даже не успела снять пальто. Ее кроссовки захлюпали по линолеуму.
На кухне было темно. Шона хотела включить свет, но мать шлепнула ее по руке.
– Ой. Мама, что происходит?
– Тихо, – проворчала та. Ее пальцы клещами сомкнулись на запястье Шоны, и она потянула девушку к окнам, выходившим на задний двор. Лампа на крыльце не горела, но сквозь голые ветви деревьев сочился розовато-оранжевый свет натриевых уличных фонарей.
Шона наклонилась к окну. Кто-то был во дворе. Просто стоял в снегу, глядя на дом.
– Это мистер Копек?
– Он там уже больше часа. Я выключила свет и заперла двери, но он и не шевельнулся.
– Что он
– Ждет, – ответила мама.
– Ждет чего?
– Не знаю. Думаю, это не к добру… – Женщина указала на дом их соседей Сэмджейков. – Смотри.
Кто-то стоял и у них во дворе. Расстояние было слишком большим, чтобы сказать точно, но Шоне показалось, что это пухленькая старая Делия Овермейер, живущая на краю Порт-Авеню. Как и Тим Копек, она стояла по голени в снегу, глядя на дом Сэмджейков.
– Что происходит? – прошептала Шона, и ее дыхание затуманило стекло.
– Двадцать минут назад мне позвонила Лиззи Макдональд, – ответила мама. – Сказала, что у нее во дворе стоит Джордж Ли Уилсон. Просто стоит и смотрит – так же, как этот у нас, Шона. Она сказала, что ее пес, Брут, разрывался от лая. Он выбежал во двор и исчез среди теней. Лиззи добавила, что больше его не слышала.
Ледяные мурашки побежали по спине Шоны.
– Джаред говорил, что какие-то ребята пропали этим вечером после школы. Сказал, родители отправились их искать и некоторые тоже потерялись.
Но она не могла сказать об этом маме. Бедная женщина и так, похоже, была на грани нервного срыва.
Шона оперлась на кухонный стол и прижала к уху телефонную трубку.
– У Джо не отвечают, – сказала мама. Джо Фарнсуорт был шерифом.
Шона все равно набрала номер, выведенный на трубке острым материнским почерком.
Мама наконец отпустила ее запястье. Вцепившись в подоконник обеими руками, она прижала лицо к окну. Ее дыхание туманило стекло, но она все равно видела Тима Копека во дворе. Тима Копека, который, черт добери, тронулся… как и Делия Овермейер… как и Джордж Ли Уилсон.
На другом конце линии раздавались гудки, гудки, гудки. Шона поймала встревоженный взгляд матери.
– Никто не ответит, Шони. У бедняги Джо, наверное, полно забот этим вечером… – В уголках маминых глаз блестели слезы. – Не занимай линию. Лиззи звонит каждые пять минут.
Прикусив нижнюю губу, Шона повесила трубку.
– Не понимаю, – немного помолчав, сказала она. – Что это значит?
– Это значит… – начала мама, но осеклась. Ее глаза вернулись к окну. – Он ушел, – прошептала она.
Шона практически прижала лицо к стеклу. Мама была права: Тим Копек больше не стоял позади их дома.
Шона посмотрела на двор Сэмджейков и увидела, что Делия Овермейер тоже исчезла.
– Куда он ушел? – спросила мама. Ее голос шелестел, как бумага.
– Никаких следов, – сказала Шона. – Посмотри во двор.
– О чем ты? Это невозможно…
Выглянув в окно, мама замолчала. На снегу действительно не было следов, кроме двух ямок там, где всего секунду назад стоял Тим Копек. Мужчина словно в воздухе растворился.
Наверху заскрипели стропила. Женщины вскинули головы к потолку. Это был старый дом-шалаш, построенный в начале семидесятых, и они обе жили здесь достаточно долго, чтобы выучить все его вздохи, стоны и скрипы. Этот звук не походил ни на один из них.
– Что-то наверху? – спросила мама, все еще глядя в потолок.
– Кажется, кто-то на крыше.
Летом по кровле лазили белки. Роняли желуди, а те гремели в водостоке, как камешки. Даже стук беличьих лапок, усиливаясь, превращался в топот, словно сами зверьки были размером с собачек, а желуди – большими, как яблоки. Но теперь по наклонной крыше словно катился пикап.
– Оставайся здесь, – сказала Шона.
– Куда ты? – позвала ее мама, но Шона уже была на середине коридора и шла к лестнице. – Шони!
Второй этаж был погружен во тьму, в окна струились лучи лунного света. Остановившись на лестничной клетке, Шона затаила дыхание и снова прислушалась. Дом молчал.
Она очень любила отца и часто думала о нем после его смерти, но сейчас впервые по-настоящему
Она прошла от спальни к спальне, чтобы убедиться: окна заперты. Закрыты накрепко.
Снаружи все падал снег. Из окна своей комнаты она выглянула во двор. Мистер Копек все еще числился пропавшим без вести, но две ямки от его ног уставились на Шону, словно глаза.
Внизу закричала ее мать.
Шона метнулась по коридору и сбежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки. У подножия лестницы она схватила с подставки зонтик – единственное попавшееся ей на глаза оружие – и бросилась на кухню, где с грохотом падали на пол кастрюли и сковородки.
– Мама!
Вбежав на кухню, Шона успела увидеть, как размытая тень исчезает в дверном проеме. По полу скользил один из маминых шлепанцев.
Шона рванула вперед, подняв зонтик, как меч, и прыгнула за порог – в гостиную. Увиденное в комнате останется с ней до самой смерти.
Там была мама в разорванном с одного бока платье: пышная грудь в бюстгальтере с подушечками открылась, на лице – непонимание и ужас. Она лежала на спине… но не совсем
Тварь под ее матерью содрогнулась, и женщина соскользнула на пол. Затем, каким бы невероятным это ни казалось, с пола взвился маленький снежный вихрь. Ветер сдул волосы с лица Шоны, разметал бумаги и салфетки по комнате. В комнате запахло раскопанной могилой и давней гнилью.
Что-то отделилось от снежной воронки – длинное и конусообразное, заостренное на конце. Оцепеневшая Шона подумала о спинном плавнике акулы. Затем она очнулась – и метнулась вперед, замахиваясь на пляшущий снег зонтиком, словно битой.
Он беспрепятственно прошел сквозь белые хлопья.
Это было последним, что она услышала от мамы. Лезвие спинного плавника наклонилось, сверкнуло – и вошло в грудь женщины. Черная кровь фонтаном хлынула у нее изо рта. Дом задрожал. Кошмарная вонь мертвых животных настолько усилилась, что резала Шоне глаза.
Она зажмурилась, и наступила тьма.
Когда она снова открыла глаза, то увидела хвостик снежного вихря, исчезавший в каминной трубе. Мама была мертва. Ее шлепанец, присыпанный сажей, лежал на плите для дров.
…Следующие дни были настоящим безумием. Когда они с Джаредом нашли друг друга, половина людей в городе пропала, а прочие либо стали кровожадными дикарями, либо просто
Джаред хотел свалить из города как можно быстрее, но не смог завести свой субару. Он давил на газ в трясущейся на заснеженной обочине машине, но ничего не добился, только подвеску спалил. Джаред выругался и запаниковал, но оказалось, что пламя отпугивает снежных тварей.
Его пришлось застрелить, убить. Закрывая глаза, она все еще видела, как голова Джареда разлетается на куски…
Эти мысли и сотни других, накопившихся за неделю, роились в мозгу Шоны, сгорбившейся за кустами остролиста и смотревшей на задний двор Риты Тубало. Тело девушки застыло, дыхание становилось все слабее. Альтернатива пугала ее, и все же она понимала: надо немедленно уйти с мороза и, конечно, от преследующих ее тварей, то есть укрыться в ближайшем доме.
Это был риск, на который придется пойти.
Собравшись с силами, она встала и почувствовала, как что-то рвется. Левую ногу пронзила боль. Наложенные Фредом Уилкинсоном швы разошлись.
Морщась от боли, Шона поспешила через заснеженный двор к дому Риты.
Оглянулась через плечо и испугалась, увидев за собой на снегу цепочку кровавых капель. Через секунду она спряталась в тени первого этажа, пытаясь отдышаться. Внезапно висевшая у нее на плече винтовка потяжелела на тысячу фунтов, воздух вырвался из сжавшегося горла судорожными всхлипами. Она подалась вперед и огляделась по сторонам, пытаясь различить в соседних дворах признаки жизни… или
На задворках дома не было разбитых окон, через которые твари пробирались в жилища. Впрочем, они могли попасть внутрь и по трубам. И в открытые двери. Как угодно.
Крадучись вдоль бетонной стены, Шона добралась до входа в подвал. Онемевшими пальцами обхватила ручку двери, безмолвно взмолилась Богу, в которого не верила, и попыталась ее повернуть.
Слава Иисусу, ручка поддалась.
Она открыла дверь и подождала – на случай, если что-то выскочит на нее из подвала. Держа винтовку перед собой, досчитала до десяти. Ничего. Шона наклонилась в дверной проем и вгляделась в подвал, черный, как ночное беззвездное небо. Вдохнула свежий воздух, приготовившись к мертвой звериной вони, которую несли с собой твари, но здесь пахло только пылью. Опасности не было.
Возможно.
Шона проскользнула внутрь и тихонько закрыла за собой дверь в подвал.
Мрак там стоял кромешный. В нем сказочными чудовищами возвышались огромные тени: биллиардный стол, диваны, столы и стулья, коробки со старой одеждой и электроприборы. Пахло опилками, растворителем и – еле заметно – мышиным пометом.
Шона прошла в темный угол и составила вокруг себя коробки, создавая импровизированное убежище. Затем, опираясь на винтовку, как на костыль, опустилась на каменный пол. Нога горела от боли, и Шона собрала все силы, чтобы не закричать, разгибая ее.
Что-то стукнуло по полу над ее головой.
Шона затаила дыхание, но шум не повторился. Положив винтовку на пол, она расстегнула штаны и следующие пятнадцать минут пыталась выскользнуть из них, несмотря на мучительную боль. Ее пальцы коснулись раны. Чувствовать боль – это одно, но, когда Шона дотронулась до воспаленного
Такие мысли были для нее нехарактерны. Вытерев рот рукавом, Шона прислонилась к стене и стала искать фонарик, который сунула в какой-то из карманов пальто, но везде было пусто. Наверное, она выронила его во время кошмара с преследованием. Ей сразу же вспомнилось, как Нэн Уилкинсон рывком подняли в ночное небо, где она и исчезла.
Порывшись в карманах штанов, висевших теперь на лодыжках, Шона нашла зажигалку. Подумала, стоит ли ей пользоваться, – будет ли огонек виден снаружи? – и в конце концов решила, что у нее нет выбора. Если она не позаботится о ране сейчас, то умрет прямо здесь. Замерзнет и истечет кровью.
Шона чиркнула колесиком и поднесла пламя к левой ноге.
К горлу снова подступила желчь, но на этот раз Шона стерпела и проглотила комок. Рана была ужасной и выглядела хуже прежнего: из-за того, что половина швов разошлась, она походила на надутые губы. Вся нога от бедра до голени была коричневой из-за липкой, свернувшейся крови.
Она позволила пламени погаснуть. Прислонившись затылком к стене, досчитала до ста. Закончив, стала рыться в коробках в поисках одежды. Отыскала несколько старых рубашек и сложила их в стопку рядом с собой. Какие-то она наденет, чтобы не замерзнуть, другие использует как подушки и одеяла, а из оставшихся сделает повязки для раны.
Шона взяла одну из рубашек с пуговицами на воротничке, положила ее на колени и начала отрывать рукав. Обмотала его вокруг раны, чтобы остановить кровопотерю. Другой рукав она повязала сверху и, сжав зубы, затянула. Боль была невыносимой и не исчезала, пока Шона не ослабила узел. Наконец она обнаружила спортивные штаны и решила надеть их, вместо того чтобы пытаться натянуть холодные, мокрые, пропитавшиеся кровью слаксы. Штаны были на несколько размеров больше чем нужно, но показались ей мягкими, как райское облако.
Когда она сгребла кучки одежды под голову и тело и улеглась, глаза начали слипаться. Во тьме Шона накрылась ветхой старой шалью, от которой пахло камфарой, и прижала к себе винтовку.
А потом тихо уснула.
Тодд распахнул глаза, когда по небу разлился розовато-млечный предрассветный сумрак. Втроем они спрятались в кузове скорой, которую Тодд разглядел с церковной колокольни. Закрыли двери и заперлись от всего, что могло поджидать их снаружи.
Сквозь раздвижное окно, отделявшее кузов от кабины, Тодд видел алые струйки света, просачивавшиеся из-за дальних деревьев, и небо, и странную облачную завесу, опустившуюся на город, как крышка на кипящий котел. Тучи казались тяжелыми, скученными и плотными и темнели, как ряска в пруду.
Позади зашевелилась Кейт. Она свернулась клубочком, приобняв Мэг, и проспала все утро, несмотря на ее уверения, что еще миллион лет не сомкнет глаз. Теперь она смотрела на него с улыбкой – кривой, но почему-то соблазнительной – и приглаживала пальцами спутанные волосы.
– Хорошо спала? – спросил он.
– Лучше не бывает. Мы ведь в отпуске? На Багамах?
– Конечно. Принести тебе мимозу вместе с завтраком?
– Ох, – пожурила она его, состроив гримаску. – Не говори о завтраке. Я бы сейчас целую корову съела.
– Ага, – согласился он, снова взглянув в раздвижное окно и – сквозь ветровое стекло – на улицу. – Я тоже умираю с голода.
Кейт подползла к нему и выглянула в окно. От нее пахло сном и старым потом, и что-то внутри Тодда шевельнулось. С первой их встречи в баре аэропорта О'Хара он находил ее привлекательной… но сейчас словно сработали какие-то чары, и он со смятением понял, что борется с эрекцией.
– Боже мой, какое странное небо, – сказала она. – Я никогда в жизни не видела таких облаков.
– Может, это и не облака, – предположил он, – а те твари – не снег.
При мысли о них Кейт нахмурилась. Внезапно Тодд захотел обнять и успокоить ее.
– А еще дым, – сказала она.
– Это от церкви. – Он видел столп густого черного дыма, ввинчивавшийся в небо и маслом растекавшийся по низким тучам.
– Она горела всю ночь?
– Похоже на то.
– Думаешь, она совсем разрушена?
– Я не знаю.
В животе у него заурчало, и Тодд покраснел, когда Кейт повернулась к нему и улыбнулась.
Затем она взглянула на Мэг, и ее улыбка померкла.
Тодд посмотрел на спящую на каталке девчонку. Она лежала к ним спиной и сжалась в комочек. На ней была ветхая, тонкая и грязная блузка. Воротничок оторвался во время их побега из церкви. В прорехе виднелся узкий, похожий на рот порез на плече. Рана спускалась по спине и исчезала под тканью. Ему показалось, что ее края дышат, словно губы.
– Раньше этого не было, – сказала Кейт, отодвигаясь к противоположной стене скорой. – Я проверила ее спину в церкви. Наверное, ее ранили, когда мы убегали. Видимо, одна из этих тварей как-то забралась внутрь.
Тодд навел пистолет на затылок Мэг.
– О, – ахнула Кейт. – О господи, Тодд…
Его рука дрожала. Тодд смотрел, как поднимается и опадает грудь спящей девочки.
Он опустил пистолет. Почувствовал, как взгляд Кейт останавливается на нем, прожигает насквозь. Вместо того чтобы посмотреть на нее, он кивком указал на двери кузова и беззвучно прошептал:
Тодд довольно долго стоял, глядя в открытые дверцы скорой. Будь это фильм, он бы ругал героя, веля ему вернуться и нажать наконец на гребаный курок. Но все было по-настоящему, и реальные люди порой столь же глупы, как персонажи на экране.
Эта мысль заставила его повернуться и посмотреть на черный дым, поднимавшийся из-за деревьев. Это был чертов погребальный костер, тлевший всю ночь. Тодд гадал, осталось ли что-то от здания и, что еще важнее, от тварей внутри.
Кейт наблюдала за ним с обочины и казалась замерзшей, промокшей и напуганной.
– Уходим? – еле слышно спросила она.
Тодд кивнул. Они спустились в канаву и зашагали, невидимые со стороны дороги.
В свете дня бойня, постигшая город, открылась во всех чудовищных деталях. Кровь пятнала заснеженные склоны холмов, алыми ручейками стекала в овраги и водостоки вдоль улиц. Обрывки одежды висели на деревьях, как забытые гирлянды. Что еще хуже, везде были разбросаны человеческие кости, словно высыпанные из кузова грузовика. На многих осталось посеребренное инеем мясо. Из кроны тиса на них смотрела голова с раззявленным в крике ртом, застрявшая в развилке ветвей. Замерзшие глаза превратились в черные камешки, а кожа обрела кошмарный сине-зеленый оттенок. Кейт спросила, не зажечь ли ей факел на случай, если одна из этих тварей снова выпрыгнет из-под снега, но Тодд сказал, что лучше не привлекать внимания.
– Похоже, – заметил он, – днем они прячутся.
– Шона говорила, что солнечный свет на них не влияет, они же не вампиры.
Тодд пожал плечами и предположил:
– А может, и вампиры. Может, мы знаем их как вампиров.
– Небо странное. У меня дурное предчувствие. Видишь клубящуюся грозовую тучу над тем холмом? – Она указала на око черного вихря под куполом облаков. – Это неестественно.
Тодд расхохотался – не смог удержаться.
– Вся эта
– Куда теперь? – спросила Кейт через пару минут, успокоившись.
– Будем придерживаться плана. Заберемся в один из домов, возьмем машину и свалим из этой мерзкой дыры.
– А остальные? – В ее голосе звучала надежда, и ему стало ясно: она верит, что они все еще живы. – Если найдем машину, мы что… просто их бросим? Оставим здесь?
– Нэн мертва, – напомнил ей Тодд. – Ничем хорошим для Фреда и Шоны это кончиться не могло.
– Но ты не знаешь.
– Я был на колокольне с Крисом и заметил, что витрины Pack-N-Go разбиты. Крис сказал, что видел, как оттуда выбежали две женщины.
– А Фред?
– Он ничего не говорил о Фреде.
– Но это не значит, что его убили. А Шона? Мы не уверены, мертва ли она, не знаем этого точно. Она протянула здесь неделю, спрятавшись в супермаркете. Возможно, она все еще где-то в городе, затаилась и выжидает.
– Послушай, – сказал он. – Я, как и ты, совсем не хочу их бросать. Мне плохо при мысли о Нэн. Но, Кейт, мы не можем ездить по улицам, сигналить и звать их. Что ты предлагаешь?
Кейт молчала. Тодд решил, что она злится, но, подняв глаза, увидел странное выражение у нее на лице.
– Что? – спросил он. – Что такое?
– Мне нужно по-маленькому.
Он фыркнул и улыбнулся.
– Иди. Я подожду.
– Нет. Одна я никуда не пойду. Просто отвернись. Пописаю прямо здесь.
Тодд взял у нее факел и отвернулся. Смотрел на вершины деревьев, пока она расстегивала штаны, и постарался не краснеть, услышав, как ее моча течет в снег. Чтобы справится со смущением, он проговорил:
– Черт, я надеюсь, ты сейчас поливаешь одного из этих ублюдков.
Она фыркнула, а потом возмущенно ответила:
– Не смеши! А то все обрызгаю.
Закончив, она покатала в ладонях снежок, чтобы помыть руки, и забрала факел у Тодда. Они шли по грязной канаве, пока на другой стороне улицы не появились дома. Чей-то форд-таурус въехал в гидрант; водителя в машине не оказалось. Знак СТОП был согнут под прямым углом – большие белые буквы тянулись вверх.
Они поднялись по насыпи и, нервничая, вышли на улицу. Каждый шаг отдавался от асфальта эхом, они словно шагали по съемочной площадке – все было нереальным, вокруг стояла жуткая тишина.
– Как думаешь, где жители? – спросила Кейт. Теперь она держала факел, как биту.
– Понятия не имею. Но давай не расслабляться.
– Договорились. Какой дом?
– Ближайший.
Они зашагали по занесенному снегом тротуару, ноги по лодыжки утопали в ледяной слякоти. Стоя в рощице сосен, Тодд присмотрелся и, как ему показалось, узнал задние фасады некоторых зданий.
– Думаю, мы на другой стороне городской площади, – сказал он, продолжая вглядываться сквозь сосновые ветви.
– Господи! – Кейт замерла.
– Что такое?
– Кажется, нас кто-то преследует.
– Кто-то?
– Может, одна из этих тварей.
Тодд оглядел пустую дорогу, полоску домов, клин сосен, где они прятались.
– Я ничего не вижу.
– Похоже, так и задумано. – Она поежилась и обхватила себя руками. – Пойдем. Здесь я чувствую себя движущейся мишенью.
Они поднялись на холм – на лужайку ближайшего изящного викторианского домика с рождественскими украшениями в окнах. Слева что-то зашипело. Тодд развернулся, выставив перед собой пистолет.
Кейт спросила:
– Что там?
На другой стороне улицы толстый черный кабель змеился по снегу, время от времени выплевывая искры из перерезанного конца.
– Оборванный провод, – сказал Тодд. – Я видел их с колокольни.
– Да ты настоящий Квазимодо.
Кейт двинулась по лужайке, но Тодд схватил ее за рукав.
– Постой. Думаю, лучше обойти дом.
– Хорошо.
Заднюю часть особнячка ограждал деревянный забор высотой примерно в шесть футов. Тодд с трудом мог заглянуть во двор, а у Кейт не получилось бы и этого. К счастью, к боковой стене дома крепилась увитая плющом решетка – хрупкая, но способная их выдержать. Тодд убрал пистолет за пояс и поставил ногу в одну из многогранных ячеек. Подтянулся и понял, что шпалера вот-вот сломается. Сунул другой ботинок в ячейку повыше и перегнулся через забор. Быстро осмотрев двор, Тодд не заметил ничего подозрительного: провисший, оледеневший гамак, пустая кормушка для птиц… В этот момент до него вдруг дошло, что он не видел в Вудсоне никакой живности – ни белок, ни птиц. Ему не хотелось думать о том, что могло случиться с маленькими лесными жителями…
Он перелез через забор и спрыгнул на другой стороне; ботинки на несколько дюймов погрузились в снег. Над забором появилась голова Кейт. Женщина выглядела встревоженной и, похоже, едва удерживалась, чтобы не упасть.
– В чем дело? – спросил он.
– Я боюсь высоты.
– До земли всего восемнадцать дюймов. Давай.
Она перекинула ногу через забор и запаниковала, когда поняла, что не знает, как спустить другую. Тодд приподнял ее за бедра и ягодицы, перенес через забор и поставил на землю. Только после того, как Кейт сказала спасибо и отвернулась к задней двери, он понял, что надеялся получить поцелуй.
Его вины в этом не было. Последней женщиной Тодда оказалась какая-то потаскушка, которую он подцепил в баре в Виллидж. Оба напились и ввалились к ней в квартиру. Он отымел ее прямо на диванчике. Потом она встала и ушла блевать в ванную, где, похоже, и провела остаток вечера.
Но он знал ответ.
Из-за сына.
Они подошли к черному ходу – стеклянной раздвижной двери, за которой висели тяжелые шторы. Тодд достал из-за пояса пистолет и взял его за ствол, чтобы разбить стекло рукояткой.
– Постой, – сказала Кейт. – Попробуй открыть.
Он подчинился, и дверь с шелестом отворилась. Она не была заперта.
– Я выросла в маленьком городке, – сияя, сказала Кейт. – Там всем плевать на замки.
Тодд отвел штору в сторону и заглянул в дом, казавшийся относительно нетронутым. Они вошли в кухню – маленькую комнату с яркой керамической плиткой на полу и корзиной пластиковых фруктов на столе. На холодильнике висели фотографии детей.
По привычке рука Тодда сразу потянулась к выключателю… и ничего не случилось. Кейт подошла к телефону на стене, сняла трубку, прислушалась, пожала плечами и вернула ее на место.
– Надо было попробовать, – криво улыбнувшись, сказала она.
– Думаешь, стоит заглянуть в холодильник?
– Да, если по-быстрому.
Они проглотили мясную нарезку, полбулки хлеба, два клубничных пирожных и запили все половиной пакета молока.
– Думаю, это была лучшая трапеза в моей жизни, – сказала Кейт, набив рот пирожным.
– В пятизвездочных забегаловках на Манхэттене ничего не понимают, – согласился он.
Покончив с едой, они прошлись по комнатам первого этажа, но дом был пустым. Солнечные лучи, струившиеся в окна, казались грязными, как пленка цвета сепии. Это было как-то связано с небом и странными облаками – Тодд в этом не сомневался. Ему даже показалось, что воздух какой-то другой, словно сама атмосфера медленно разрушалась. Он попытался вспомнить, давно ли все изменилось, и подумал о чувстве дезориентации, охватившем его, когда он бежал по лесу за Эдди Клементом и выскочил на поле, откуда открывался вид на Вудсон. Тогда это и началось… но он был слишком занят, чтобы заметить столь незначительную перемену. Теперь же, напротив, все вызывало подозрения.
– Поищи ключи в кухонных ящиках, – сказал он Кейт. – А я проверю машину.
В одноместном гараже стоял древний и пыльный форд-универсал. Тодд нахмурился, гадая, как далеко они смогут уехать на этом куске дерьма по оледеневшей дороге. Впрочем, у форда хотя бы шины были в порядке…
Кейт появилась у него за спиной, помахивая брелоком с ключами. Уставилась на форд из-за плеча Тодда и поморщилась.
– Как тачка моей бабули.
Тодд взял ключи и подошел к водительской дверце. Потянулся к ручке и посмотрел на Кейт.
– Я хочу завести машину. Как только получится, открой дверь гаража.
– Разве она не автоматическая? – судя по голосу, Кейт тоже хотела залезть в машину.
– Электричества нет. Она не сработает. – Он кинул ей ключи. – Ладно. Заводи ты, а я открою дверь и запрыгну на пассажирское сиденье.
Он даже подмигнул, и она ему улыбнулась.
– Просто не уезжай без меня.
– Ни за что на свете, – ответила Кейт, бросившись к водительской дверце. – У тебя ведь пистолет.
Тодд подошел к двери гаража, открыл задвижки и приготовился рывком поднять ее, когда форд заведется. Кейт залезла на водительское сиденье и копалась уже довольно долго.
– Заводи, – сказал он.
–
– Уверена?
– Я умею заводить машину.
– Дай я попробую.
– Я не идиотка.
Он наклонился к водительской дверце и хмуро попросил:
– Давай без этого, ладно? Я просто хочу выбраться отсюда.
– Я тоже! – Фыркнув, она вышла из машины, и за руль сел Тодд.
Вставить ключ в замок зажигания. Как следует повернуть.
Ничего.
Тодд и Кейт переглянулись.
– Я же говорила, – сказала она.
Он поднял капот и вышел. Проверил двигатель, но не смог понять, где поломка.
– Ты хоть понимаешь, что ищешь? – спросила Кейт, вместе с ним вглядываясь во внутренности машины.
– Возможные неполадки, – ответил он. – Но я не автомеханик.
– Отлично. И что теперь?
Он прикусил нижнюю губу.
– Ненавижу испытывать судьбу, но думаю, стоит наведаться к соседям и попробовать снова.
Следующий дом был в худшем состоянии. Для начала двери оказались заперты, и им пришлось разбить окно и забраться внутрь. Мебель была перевернута, по кухонному полу разлетелись осколки тарелок. Телевизор в гостиной взорвался, и весь дом вонял так, словно его поджаривали на электрическом стуле. У стиральной машинки валялось что-то похожее на кошку или маленькую собачку, вывернутую наизнанку. Эти останки животного напоминали содержимое мусорных контейнеров за бойней.
– Мне здесь не нравится, – заявила Кейт.
– Принято.
Брелок с ключами висел на доске с гвоздиками рядом с буфетом. Яркими голубыми буквами сверху было выведено: ХРАНИ ЭТОТ СЧАСТЛИВЫЙ ДОМ. Они поспешили в гараж и нашли недавно отремонтированную тойоту-королла.
– Попробуем снова, – сказал Тодд, кидая Кейт ключи, и подошел к двери гаража. Пока он отпирал задвижки, Кейт села в машину. На этот раз Тодд услышал, как повернулся в замке ключ. Тойота не сдвинулась с места.
После нескольких попыток Кейт вышла из машины и застыла в полумраке с таким видом, будто вот-вот закричит. Тодд подошел к ней, прижал ее к себе. Это было долгое и теплое объятие. От нее пахло так же, как от подушки Брианны, когда поутру та поднималась с постели. У Тодда закружилась голова и заныло сердце.
– Я начинаю думать… – начал он, немного помолчав.
– Нет, – прервала она. – Пожалуйста, не говори этого. Что-то не дает нам завести машины – то, что вырубило электричество и телефоны.
– Думаю, ты права.
– Тодд, – сказала она и прижалась к нему, словно хотела еще раз обнять. Он привлек ее к себе… а потом с восторгом почувствовал, как их губы соприкоснулись. У поцелуя был привкус морской соли. Губы Кейт оказались горячими, несмотря на царивший вокруг холод. Он остановил бы это мгновение, если бы мог.
Механическая трель раздалась из кармана его джинсов, когда она прижалась к его бедру. Кейт вздрогнула и прервала поцелуй.
– Что это было? – выдохнула она ему в лицо.
– Похоже, ты включила мой телефон. – Он вытащил из кармана мобильник и пробежал пальцами по кнопкам, чтобы разблокировать его.
– Пожалуйста, скажи мне, что это входящий звонок, – попросила Кейт. Ее руки медленно соскользнули с плеч Тодда.
– Если бы. Ты просто нажала на клавиши. Сети по-прежнему нет.
Внезапно они подумали об одном и переглянулись в темной пещере чужого подвала. Холодное сияние экрана превратило их лица в маски.
– У других мобильников… – начала она.
– …может быть другая сеть, – продолжил Тодд.
– И вышки связи неподалеку, – закончила Кейт. На них словно снизошло откровение.
– Мобильники должны быть где-то в доме, – сказал Тодд, когда они поспешили на кухню. – На столах на зарядке или в спальнях на втором этаже.
Кейт бросилась к маленькому телефону-раскладушке, лежавшему на кухонном столе. Открыла его, и экран ожил.
– Он заряжен.
Тодд подбежал к ней и увидел, как она помрачнела.
– В чем дело? – спросил он.
Кейт подняла мобильник, показывая ему экран.
– Посмотри на цифры. На время.
– Я… – А потом он увидел. Когда Тодд снова взглянул на Кейт, у нее было лицо испуганного ребенка.
– Разве это возможно? – спросила она.
Согласно мобильнику, сейчас было Ф9:КА.
Он забрал его у Кейт и пролистал телефонную книжку.
– Боже правый, взгляни на это…
Первая запись была какой-то чушью:
Ш%АМСА<, ТУСУСВ
102873460128374610973917
– Похоже, он глючит, – сказал Тодд, пролистав еще несколько имен. Каждое из них словно написали иероглифами. – Покажи свой телефон.
– У меня его нет. Он остался в моем пальто – в Pack-N-Go.
Тодд огляделся. Начал систематически обшаривать кухонные ящики, пока не отыскал рубиновый мобильник с наклейкой-единорогом на корпусе. Включил его, и на экране вспыхнуло загадочное послание: ЖИТЬЖИТЬЖИТЬЖИТЬЖИТЬЖИТЬ. Тодд покопался в телефоне еще, но каждая запись превратилась в такую же чушь. Он раздраженно швырнул телефон в ящик стола.
– Наша ситуация все хуже, да? – спросила Кейт. – Ни одна из машин в городе не заведется… Все, что работало от батареек и на электричестве, превратилось в дерьмо. Либо сдохло, либо глючит.
– Кейт, – сказал Тодд, попятившись за кухонный стол и выхватив пистолет. – У тебя за спиной кто-то есть.
Проснувшись, Шона сразу почувствовала боль в ноге. Бинты ослабли за ночь, и рана открылась вновь, залив левую ногу и спортивные штаны свежей кровью. Она с огромным трудом села, цепляясь за стену, и, сумев схватить штанину одной рукой, передвинула ногу.
Боль была адская.
Сжав зубы, она поправила ногу и опустила руку за пояс штанов, а потом на бедро, пока не почувствовала воспаленную, мягкую плоть чуть ниже колена. Ее голень распухла раза в два.
В отчаянье.
Она опустила руку в одну из картонных коробок, надеясь найти чистые штаны или что-нибудь для перевязки, но вместо этого вляпалась во все еще теплую вчерашнюю рвоту.
– Это точно не один из моих счастливых дней, – пробормотала Шона. Хриплый, мертвый звук собственного голоса напугал ее почти так же, как рана. Она словно теряла себя прежнюю, меняясь, как и все горожане.
Затем она осознала, насколько проголодалась. В животе словно выли кошки. В Pack-N-Go Шона не задумывалась о еде – можно было брать что угодно. Теперь, на ничейной земле, она была предоставлена самой себе. Может, старая Рита Тубало хранила здесь какие-нибудь запасы?
На секунду ей показалось, что она сходит с ума.
В любом случае, продукты должны быть наверху. На кухне. Если там кто-то есть, старая подружка поговорит с ним. Если, конечно,
Опираясь на винтовку, как на костыль, Шона встала в тумане боли. Ей потребовались все силы, чтобы не закричать, когда она выпрямила ногу и поставила ступню на пол. Во сне она скинула обувь, и холод от бетонного пола поднимался до самых костей сквозь носок, почерневший от запекшейся крови…
Она встала и сдавленно вскрикнула. По щекам побежали слезы. Взобраться по ступенькам будет все равно что покорить Эверест. Черт, даже
Каким-то образом она дошла до лестницы. Подняла голову, словно заглядывая в шахту.
Ей потребуется вечность и еще два дня, чтобы добраться до двери. Посмотрев вниз, она увидела, что, пока шла, пролила много крови на бетонный пол. Глядя на кровавые следы, она почувствовала, как мочевой пузырь сдался: теплая жидкость потекла по бедрам, промочив штаны.
– Перестань, – эти слова походили на вздох, не на шепот. – Пожалуйста. Хватит.
Договорились.
Она приподняла здоровую ногу и сделала первый шаг. Это было не очень сложно, и у нее в груди вспыхнула искра надежды. Но на втором шаге ее словно ударило током – казалось, белое пламя пронзило насквозь тело и душу. К счастью, у лестницы были крепкие перила. Шона буквально повисла на них. Винтовка по-прежнему болталась у нее на плече. Старая подружка.
Задержав дыхание, Шона поднялась еще на пару ступенек. Она действительно продвигалась вперед. Еще шаг… и ее левое колено ослабло. Если бы не перила, она бы упала на спину и, вероятно, разбила бы голову, скатившись со ступенек.
Она не поднимется по лестнице. Это невозможно.
Отчаянно. Она хотела этого отчаянно.
Крепче вцепившись в перила, Шона поднялась выше… выше… и выше. Через несколько ступеней от нее маячила закрытая дверь в подвал. Шона различила под ней полоску слабого дневного света. Как здорово будет снова его увидеть. Казалось, с прошлого дня миновали столетия.
Кое-как Шона поднялась наверх. Прислонившись к стене, она потянулась к дверной ручке и повернула ее потными пальцами. Сознание уже блуждало в блаженной долине далеко от этого кошмара. Когда она распахнула дверь, у нее на губах играла слабая улыбка.
Коридор первого этажа был полон людей.
Горожане стояли плечом к плечу, немного наклонив головы и закрыв глаза, теснились, как безбилетники в грузовом отсеке парохода. Звук их общего сна походил на жужжание пчел.
Шона покачнулась и полетела с лестницы в подвал. На полпути она ударилась головой о стену, но эта боль быстро померкла в сравнении с пламенем, взметнувшимся по ноге. Винтовка сорвалась с плеча и загремела по ступеням, выстрелив в гипсокартонную перегородку.
Шона рухнула на пол у подножия лестницы, впечатавшись затылком в бетонную стену. Все на миг потемнело… а когда зрение вернулось, она увидела бессчетные глаза – открытые глаза горожан, стоявших в прямоугольном дверном проеме точно над ней.
Шона сумела немного повернуть голову и заметила старую подружку на нижней ступеньке лестницы. Близко… но рукой не достать. В любом случае она не могла пошевелиться.
Не могла…
Завизжав пронзительно и одновременно, горожане полезли в дверной проем, расталкивая друг друга, чтобы быстрее спуститься. Быстрее добраться
Шона закричала и кое-как потянулась вперед. Коснулась приклада двумя пальцами, прежде чем горожане набросились на нее, царапая, терзая, кусая, разрывая на части. Они вцепились ей в ногу и вскрыли голень, как пакет замороженного горошка.
К счастью, она не дожила до самого худшего.
Мужчина в серой шерстяной кепке с ушками и зимней куртке цвета хаки, отороченной кроличьим мехом, вышел из дверного проема позади Кейт. В руке он держал какое-то оружие – сперва Тодд подумал о длинностволке, но присмотрелся поближе и понял, что это бутановая горелка. Присоединенный к ней шланг уходил под куртку мужчины.
Кейт развернулась, но ничего не сказала. Осторожно отступила к Тодду, все еще державшему незнакомца на мушке.
Мужчина буравил их глазами-щелочками из-под низко нависшего лба. Его подбородок и шея заросли черной щетиной, из ноздри восклицательным знаком свисала сопля. Его темные глаза замерли на пистолете Тодда.
– Вы не из Вудсона, – сказал он. Его голос громыхал, как старая стиральная машинка.
Руки Тодда тряслись, пистолет подрагивал.
– Нет.
– Откуда вы?
– Мы ехали из О'Хара. Машина, которую мы взяли в прокате, сломалась…
– Что это за город такой?
Тодд поднял бровь.
– Город?
– О'Хара. – Хотя Тодд думал, что это невозможно, глаза мужчины сузились еще сильней. – Никогда о таком не слышал.
– Это аэропорт, – пояснил Тодд. – В Чикаго.
Мужчина опустил оружие и подтвердил:
– А о нем я слыхал.
Не зная, шутит мужчина или нет, Тодд все еще держал его на мушке. Он не верил, что незнакомец одержим… но это не означало, что они в безопасности.
– Это ваш дом? – спросила Кейт. – Нам пришлось сюда вломиться, мы не хотели…
– Дом не мой. Я шел за вами.
Пот выступил у Тодда на лбу.
– За нами?
Мужчина прошел на кухню и заглянул в раковину, полную немытых тарелок.
– Утром заметил валивший от церкви дым и решил приглядеться поближе. А потом увидел, как вы выбирались из той скорой.
– Как вас зовут? – спросил Тодд.
– Талли. До этой недели жил на Акр-стрит, а теперь – в полицейском участке. Это на другом краю города. Пока там безопасно, твари не знают, что это наше убежище… – Его глаза метнулись к глоку Тодда. – Убери уже эту пукалку, сынок.
Смутившись, Тодд опустил пистолет.
– Скажите-ка лучше, как давно вы тут болтаетесь?
– С прошлой ночи, – ответила Кейт. – Наш джип заглох на шоссе. Мы прошли через лес и обнаружили город… таким. – Помолчав, она добавила: – Нас было больше.
Талли сплюнул в раковину что-то зеленое.
– Нас тоже. Целый город.
Тодд снова не смог понять, пытается ли незнакомец шутить, пусть и мрачно, или просто слишком долго пробыл в этой глуши. Он не знал, что думать.
– Что это у тебя? – спросил он Талли.
– Маленький самодельный огнемет. – Мужчина расстегнул куртку и показал несколько канистр, приклеенных к поясу липкой лентой. – Бьет почти на двенадцать футов, если ветра нет.
– Так огонь убивает этих тварей, – спросила Кейт, – или просто ранит?
– Ох, – выдохнул Талли, застегивая куртку. – Убивает, точняк.
Он оперся на кухонный стол и выглянул в окно. Небо было цвета забродивших помоев.
– Кожанкам надо отдыхать. Они спят днем, но чутко. А эти буревые или метельные монстры – не знаю даже, кто они – все еще снаружи и в ярости.
– Кожанкам? – переспросил Тодд.
Талли убрал локти со стола и замахал руками, изображая марионетку.
– Человеко-куклам. Называй как хочешь.
– Я их никак не зову, – ответил Тодд. – Еще не привык.
– Думаешь, я тут все видел, партнер? – Талли воззрился на него слезящимися глазами. Потянулся вверх, открыл буфет, проверил полки. – Как я уже говорил, неделю назад у меня был чудесный домик на Акр-стрит. Днем работал на заводе в Бикервилле, а каждую вторую ночь катал шары в «Синей туфле».
Он наклонился и стал рыться в шкафчике под раковиной.
– Думаешь, я всю жизнь этим занимаюсь? Гоняю по городу с огнеметом на поясе?
– Нет, сэр, – сказала Кейт так, словно получила выговор от учителя.
– Чистая гребаная правда, – подтвердил Талли. Поднялся и подошел к холодильнику. Встав на цыпочки, он умудрился заглянуть в висевшие выше шкафчики, но они были пусты.
– Эти твари пришли и сожрали город. Они вырубили электричество, и наши машины не заводятся. Телефоны сдохли. Мы в изоляции.
– Сколько осталось?
Талли сплюнул в раковину второй комок слизи и потопал к новым шкафчикам. Когда он открыл первый, на его грубом лице появилась кривая улыбка. Бар.
– Сколько чего? – спросил он.
– Людей, – пояснил Тодд. – Сколько осталось в живых?
– В участке нас шестеро. – Он собирал бутылки со спиртным и укладывал их в детский рюкзак с Суперменом, который нашел рядом с холодильником. – Еще вас двое – будет восемь.
– Значит, мы идем с вами, – сказала Кейт. Это был не вопрос. Она глядела на Талли, как человек, который видел слишком много, чтобы теперь вляпаться в неприятности.
– Если будете бегать по городу вдвоем, то вас быстро убьют. Это факт. Я без проблем прошел за вами от скорой до этого дома, сечете? А твари снаружи в десять раз хитрей и в сто раз опаснее меня. Бродить тут по снегу – большая глупость.
– Как нам выбраться из города? – спросил Тодд. – Есть какой-нибудь путь?
Талли запихнул последнюю бутылку в рюкзак с Суперменом и повернулся к холодильнику. Открыл дверцу и начал обшаривать одну из полок.
– Я же сказал, – ответил он. – Машины не заводятся. Мы не можем никому позвонить и попросить, чтобы за нами приехали. У Молли есть эта мелкая хреновина… Блэкберри[172], так она ее называет. Молли пыталась послать имейл, но экран заглючил. Стал показывать какие-то гребаные уравнения.
Помолчав, он добавил:
– Молли – местная. Одна из выживших. Она в участке, вы с ней познакомитесь.
– Похоже, это случилось со всеми мобильниками, – заметила Кейт, подняв «раскладушку» со стола. – Ни цифр, ни букв. Чушь какая-то.
– Думаю, они глушат нас, – сказал Талли. Замолчал и, оглянувшись, смерил Кейт взглядом. – Та жуткая туча у церкви этим утром… ну, там, где теперь пепелище. Думаю, она посылает плохие сигналы нашим машинам. Эти твари отрубили электричество, а все, что еще работало, заглушили астробредом.
– Чем? – спросила Кейт.
– Космическим спамом.
– Значит, ты думаешь, что они оттуда? – спросил Тодд.
– Мистер, – сказал Талли. – Я ни малейшего, блин, понятия не имею, откуда взялись эти монстры.
– Неужели они настолько умны, чтобы глушить сигналы? – уныло спросила Кейт.
Она бросила мобильник на стол и сложила руки на груди.
– Умны, – сказал Талли. – А может, это все их нездешние инстинкты. Кто, нахрен, знает?
– Заглушка сигналов и отключение электричества не объясняют, почему машины не заводятся, – заметил Тодд.
– У них внутри биллион микрочипов и всякой другой фигни, – ответил Талли.
– Значит, выхода нет, – повторил Тодд.
– Думаю, мы здесь застряли, пока энергетическая компания не пошлет бригаду, чтобы посмотреть, что с линиями, – сказал Талли.
– Света нет почти неделю, – заметил Тодд. – Думаю, они уже должны были приехать.
– Может, да. А может, и нет… – Талли потерял интерес к разговору. Он вытащил с полки пригоршню черных оливок. Забросил их в рот, как таблетки, а затем пинком закрыл дверцу холодильника. – Надо убираться отсюда.
Они вышли за Талли во двор. Вместо того чтобы обойти дом и вернуться на улицу, он повел их между домами, прячущимися среди деревьев.
– Постой, – сказал Тодд, оглядываясь. – Ты говорил, что мы идем в участок. Разве он не на другом конце города?
– Да, – подтвердил Талли.
– Мы идем не в ту сторону. Надо срезать через площадь и подняться по дороге.
– Ты не захочешь срезать по площади, приятель, – заявил Талли, выковыривая языком какой-то кусочек, застрявший у него между зубов. – Там их гнездо. Они ее захватили. Черт знает почему, но днем они там собираются. Пойдешь туда – умрешь.
Не ожидая ответа, Талли отвернулся и затопал по глубокому снегу. Через секунду Тодд и Кейт последовали за ним.
Они миновали узкий заборчик и разросшиеся кусты остролиста. Талли вел их, как генерал, решивший захватить холм. Кроме куртки цвета хаки и шерстяной кепки, на нем были грязные армейские штаны (каждый их карман оттопыривался) и лента с большими патронами, обвивавшая фланелевую рубашку. Мужчина двигался легко, но позвякивал на ходу, как игровой автомат: помимо канистр с топливом на груди и гремящих бутылок в рюкзаке за плечами, на его ремне висела куча ключей. Талли выглядел забавно, как уборщик, превратившийся в десантника.
– Шшшш, – неожиданно прошипел он и присел. Тодд и Кейт последовали его примеру. Глядя сквозь густые вечнозеленые кусты, мужчина дернул подбородком, указывая на улицу. – Там один из них.
Тодд подвинулся, чтобы посмотреть сквозь ветки. Поодаль, между двумя домами, улица подходила к грязной канаве, рядом с которой вздымали ветви старые серые деревья. Сначала Тодд не понял, о чем говорил Талли, но потом заметил еле заметную
– Где? – прошептала Кейт, подбираясь к ним. – Я не вижу.
– Там, гляди.
Он раздвинул кусты еще немного.
– Я не…
– А это, милая дама, – сказал Талли, выпрямляясь, – вопрос на миллион.
Мужчина вел их длинным путем, но сказал, что так будет безопасней. Они шли по городу, прячась за магазинами, домами или деревьями. Без прикрытия оказались лишь раз, когда Талли стал подниматься по заснеженному холму, где стояла старая церковь.
– Лучше нам пройти мимо нее. Ночной пожар, наверное, отпугнул их… – В его голосе звучала нотка осуждения, словно он обвинял Тодда и Кейт, двух чужаков, в поджоге дома Божьего.
– Ага… думаю, они отсюда смылись, – повторил Талли.
Его тяжелые ботинки оставляли ямы в слежавшемся снегу. Даже с полным бутылок рюкзаком он шагал быстро, и Тодд и Кейт запыхались, спеша за ним.
– Она полностью сгорела, – потрясенно сказала Кейт.
Девушка остановилась, чтобы взглянуть на тлеющий черный остов, который еще ночь назад был церковью. Струйки дыма до сих пор поднимались в неправильное небо, растекаясь по низким облакам, словно те были плотными и твердыми. В подростковом возрасте Тодд попытался разжечь камин в доме у матери, не проверив, открыта ли вытяжка. В результате столпы черного дыма устремились к потолку и зависли там, словно шары с гелием. Глядя, как дым из церкви собирается под брюхом облаков, Тодд вспомнил про тот день. Мать так и не смогла избавить диван от запаха дыма.
Из центра тлеющих руин поднималось что-то похожее на огромное лезвие косы, обугленное и хрупкое – это зрелище надолго приковало взгляд Тодда.
– Та странная дыра в тучах теперь исчезла, – заметила Кейт, оглядывая небо. Облака были черными, как сажа, воздух казался жирным.
– Неа, – ответил Талли и указал на видневшийся вдали хребет. Небо над ним превратилось в полуночный вихрь, в котором плясали разноцветные огни. – Она просто передвинулась.
Кейт запнулась и замерла, уставилась в долину, открыв от потрясения рот. Тодд, проходя мимо, хлопнул ее по спине, выводя из транса.
– Мы начинаем узнавать кое-что об этих тварях, – сказал Талли, не сбавляя ход. – По большей части они состоят из воздуха – обычного воздуха. Не могут причинить боль, вообще ни черта не могут, разве что юбку задрать. Но иногда им удается сконцентрироваться, сфокусировать энергию и сделать свои руки-мечи плотными. Этот момент тоже можно предугадать: нить света, вьющаяся у них в сердцевине, разгорается.
– Да, – сказал Тодд. – Я ее видел.
– Они не могут долго оставаться материальными. Так появляются кожанки. Они хватают какого-нибудь беднягу, протыкают ему плечи и забираются внутрь, как ныряльщик в гидрокостюм.
Тодд вспомнил, что случилось с Крисом, безумным фанатиком в церкви, – как тварь провалилась сквозь потолок и набросилась на пацана, чтобы заползти в его тело и напасть на них.
– Они это делают, чтобы кормиться, – продолжал Талли. – Мы для них пища.
Он остановился, глядя с холма на город, где, вероятно, родился и вырос, – город, который уже никогда не будет для него прежним. Его глаза грустно блеснули.
– Если подстрелить кожанку, эти твари сразу же рвутся наружу, живые, но очень слабые. Короче, они просто улетают в небо, чтобы раны зализать… или, может, отойти от обиды. – Хмыкнув, Талли покачал головой и зашагал дальше.
– Мы это видели, – сказала Кейт. – Наша подруга застрелила одного на площади. Он умер, а тварь вылетела прямо из него.
– Вы на коне, если смогли их поджарить, пока они ни в кого не влезли. Это лучший способ убить их.
– Я видел маленькую девочку, – сказал Тодд и почувствовал, как Кейт на него смотрит. – У нее не было лица.
Продолжая шагать, Талли обернулся так, что Тодд видел его острый профиль. Нос у мужика был как кран.
– Эти твари почему-то могут сливаться только со взрослыми. Детские тела вроде как не справляются с превращением, и лица теряют черты. Большинство переменившихся ребят убежало в лес. Они все безумны. Шуршат в роще у пожарной части и офиса шерифа. У них нет ртов, им нечем говорить, но мы слышим, как они там бегают.
– Хватит, – сказала Кейт. Она смотрела под ноги. – Пожалуйста, хватит об этом.
Талли пожал плечами. Бутылки в рюкзаке с Суперменом зазвенели. Он зажег сигарету, но им закурить не предложил.
Тодд заметил офис шерифа прошлой ночью, когда смотрел с колокольни: приземистое квадратное кирпичное здание с несколькими окнами стояло в конце извилистой оледеневшей дороги. Оно ютилось между пожарной частью и старой заправкой, вероятно заброшенной еще до того, как безумие пришло в Вудсон. Скрытый от главной дороги черными соснами, обступившими его с трех сторон, участок был хорошим местом для лагеря.
Талли подвел их к большим двойным дверям – такие, под аркой из реек, обычно вели в спортзал. По обеим сторонам, точно стражники, стояли металлические мусорные баки. Они были пусты и пахли керосином. На кирпичной стене висел щит с надписью ВУДСОН. ОФИС ШЕРИФА. Талли остановился у дверей и зазвенел ключами, свисавшими с его ремня, как цыганские амулеты. Быстро нашел нужный, сунул его в замок и повернул. Оглянулся на Тодда и Кейт, расстегивая камуфляжную куртку.
– Они захотят, чтобы вы сняли рубашки, – предупредил он. – Прошу прощения, мэм.
Внутри было темно и тихо, словно на поверхности луны. Мощенный плиткой вестибюль тянулся вдаль – пол был черно-белым, как шахматная доска. У входа на стене висела доска объявлений, и приколотые одна на другую бумажки дрожали на сквозняке. Талли закрыл двери и обмотал их ручки тяжелой цепью. Защелкнул на ней навесной замок, стянул с головы шерстяную кепку, и у его лица закачались густые черные кудри.
В одном из кабинетов – дальше по коридору – горел свет. Талли присвистнул, и из освещенного дверного проема высунулась голова.
– Это Брендан, – проворчал Талли, стягивая куртку. По его тону было ясно, что Брендана он недолюбливает.
Мужчина вышел из комнаты и поспешил к ним, освещая путь галогеновым фонарем. На полпути он спросил:
– Кто это с тобой, Талли?
– Микки Маус и Дональд Дак, – огрызнулся тот.
– Не надо мне этой хрени, – сказал Брендан. – Покажите ваши плечи.
Талли снял патронташ и расстегнул рубашку. Мрачный взгляд, которым он наградил Тодда и Кейт, говорил, что им лучше последовать его примеру. Тодд начал стягивать футболку сразу же, Кейт – чуть помедлив.
Когда Брендан приблизился, Тодд увидел его лицо – худое, бледное, в черной щетине. Непослушные черные кудри мужчины торчали в разные стороны, глаза плавали за линзами толстых очков. Он остановился в нескольких футах от Тодда и Кейт и поднял фонарь, чтобы получше их видеть. Облизнул губы, как ящерица.
– Давайте посмотрим, – сказал он, переводя взгляд на Талли. Тот показал ему голые плечи – прыщавые, но в остальном абсолютно нормальные. Брендан снова повернулся к Тодду и Кейт. – Давайте, вы оба.
Тодд разделся по пояс и развернулся, чтобы мужчина мог взглянуть на его спину.
– А теперь дама, – сказал Брендан, почему-то обращаясь к нему. Только сейчас Тодд заметил револьвер за его узким ремнем.
– Лучше сделай это, – сказал он Кейт.
Она повернулась к ним спиной и задрала свитер. Брендан поднес фонарь поближе, освещая царапины и ранки на ее коже. Протянул руку и осторожно коснулся особенно жуткого пореза прямо под ее правым плечом.
– С ней все в порядке, – сказал Тодд, и что-то в его голосе подсказывало: Брендану лучше поскорее убрать пальцы.
Мужчина отдернул ладонь и стиснул фонарик обеими руками. Его движения были такими нервными и дергаными, что Тодду захотелось привязать его к стулу.
– Откуда вы? – спросил Брендан. – Ясно, что не из города.
– Их машина сломалась вчера на шоссе, – ответил за них Талли. – А друзей убили.
– Вот черт, – голос Брендана дрогнул. – Я Брендан Паркер.
Тодд и Кейт назвались.
– А где остальные? – спросил Талли, когда они двинулись по коридору. Тодд и Кейт шли следом, а Брендан семенил впереди.
– Брюс еще возится с ноутбуками, – сказал Брендан. – Молли с детьми в подвале. Ты узнал, что там вчера горело?
– Церковь, – ответил Талли.
– Святой Иоанн? Серьезно? Вот дерьмо! – Брендан воззрился на рюкзак с Суперменом, болтавшийся на плече у Талли. – Что ты нашел?
– Займись делом: найди этой парочке теплые вещи, – сказал Талли, не обратив внимания на вопрос. – И дай мне фонарь.
– Держи, – ответил Брендан, протянул фонарь Талли, развернулся и, едва не столкнувшись с Кейт, бросился по коридору.
– Нервный дрищ, – прокомментировал Тодд.
Талли хрюкнул, что могло сойти за смешок.
– Неделю назад я бы и слова этому хорьку не сказал.
– Чувствуешь запах? – прошептала Кейт Тодду.
– Да. Пахнет…
– Хотдогами, – закончила Кейт и ухмыльнулась.
Они прошли мимо большой комнаты со столами и пустыми камерами. Тодд заметил, что окна заколочены досками, а все трещинки заклеены матовым скотчем. Талли шел не останавливаясь, пока не подвел их ко вторым дверям, прячущимся среди теней в конце коридора. Он достал новый ключ и отпер врезной замок. По коридору прокатилось громкое звяканье.
Дверь открылась, и Талли спустился по узкому пролету. Оглянувшись, бросил:
– Смотрите под ноги. Перил нет.
Он исчез в темноте лестничного колодца, словно провалился в озеро.
Тодд последовал за ним. На его правом плече внезапно оказалась рука Кейт. Лестница раскачивалась, скрипела и грозила обвалиться. Тодд гадал, долго ли им еще идти. Внезапно он вспомнил о пистолете за поясом. Если это ловушка, надо быть наготове. Ради Кейт, если не ради себя.
Внезапно под его ботинками оказались растрескавшиеся половицы. Позади Кейт оступилась, стиснула его плечо и начала падать. Тодд схватил ее за руку.
– Спасибо.
Он не видел девушку, но услышал облегчение в ее голосе.
Ярко-оранжевое лицо Талли, подсвеченное галогеновым фонарем, повисло перед ними, как полная луна.
– Подержи-ка, – сказал он, протягивая фонарь Тодду.
Во тьме постепенно проступал интерьер подвала: на стенах криво висели книжные полки из реек, в центре комнаты стояла пузатая плита, окруженная складными стульями. На большом стеллаже выстроились рядами винтовки, а с голых потолочных балок свисали на проволоке незажженные китайские фонарики. В углу притаился столик, по которому разлетелись брошенные игральные карты. В дальнем конце комнаты стояла огромная печь, темная и холодная.
В свете фонаря глазки Талли бегали, как у крысы.
– Слушайте, – проворчал он. – Ждите здесь. Молли и дети все еще нервничают. Я их предупрежу, а потом уже вы войдете. Иначе они вам головы отстрелят.
– Я не против подождать, – согласилась Кейт.
Талли потопал к дальней стене и постучал. Тодд услышал, как за ней зашептались. Затем раздался щелчок, словно кто-то открыл шампанское, и часть стены приотворилась. Хлынувший из щели яркий свет на мгновение его ослепил. Талли проскользнул в комнату и закрыл за собой дверь.
Тодд и Кейт остались одни. Разделяемые лишь фонарем, они шагнули друг к другу.
– Вдруг это очередной психопат, как тот пацан в церкви? – прошептала Кейт. – Вдруг, просидев в этой дыре неделю, люди помешались?
– Разве у нас есть выбор? – спросил он.
За стеной раздался чей-то встревоженный голос. Похоже, женский. Сколько людей, говорил Талли, было в участке? Шесть, включая его самого? Тодд не помнил. Затем из отверстия в стене показалась голова мужчины, и он поманил Тодда и Кейт в комнату.
Женщина на последнем месяце беременности сидела на койке с бутылкой воды на коленях. Наверное, ей было чуть за тридцать, но страх и усталость последней недели состарили ее. Казалось, она могла помнить времена Кеннеди. Рыжевато-каштановые волосы скрывали ее лицо, и Тодд различал только блеск больших и внимательных темных глаз. Ботинок у нее на ногах не было, только носки.
Мальчик и девочка, лет десяти на вид, склонились над старой настольной игрой в другом углу комнаты. Между ними лежали деревянные фишки. Тодд принял детей за близнецов. Их лица пожелтели, щеки запали, губы потрескались от холода, но из-за множества одежек они походили на двух пухленьких херувимов.
Талли, указывая на каждого, называл имена:
– Это Молли Сандерсон. Мальчишка – Чарли Доббинс, а это его сестра, Коди.
– Привет, – сказал Тодд, чувствуя себя клоуном под взглядами женщины и детей. – Меня зовут Тодд Карри. Я из Нью-Йорка.
– А я – Кейт Янсен.
– Нью-Йорк далеко, – сказал Чарли.
– Вы муж и жена? – поинтересовалась Коди.
– Да, Нью-Йорк действительно далеко, – ответил Тодд. – Нет, мы не женаты.
Коди ткнула в них пальцем и заявила:
– Вы держитесь за руки.
Тодд и Кейт опомнились и разжали пальцы.
– Мы просто друзья, – сказала Кейт.
– Ты проверил их спины, Талли? – поинтересовалась Молли. Она убрала волосы с лица. У нее было лицо сердечком и тонкие черты. Она казалась очень печальной.
– Конечно. – Талли поставил рюкзак на шаткий старый стол, и дети поднялись на ноги. Комната была маленькой и захламленной. К кирпичной стене жалось несколько коек, а еще Тодд увидел стол, тележку, доверху набитую свернутыми одеялами, и стопку книг в мягких обложках в углу. Потолок был вогнут – по голым балкам змеились кабели и провода.
– Что ты нам принес? – спросила Коди.
Дети замерли у стола, чтобы увидеть, что в рюкзаке с Суперменом.
– Это для взрослых, – ответил Талли, по очереди выставляя бутылки на стол.
– Это пиво? – спросила Коди. Вероятно, более любопытная, чем брат, она прижалась носом к крышечке.
– Не совсем, – ответил Талли.
– Тогда что?
– Лекарство, – сказал он. Еще одна сомнительная шутка. – Спиртяга.
– Спиртяга, – как попугай повторила Коди, радуясь слову.
– А как же мы? – спросил Чарли. Он задрал голову и глядел на Талли, крепко сжав зубы. – Ты ничего нам не принес?
– Конечно, принес! – Талли залез в карман куртки и, достав два больших сникерса, протянул им буквой V. Дети завопили от восторга, и Талли отдал им сладости, как захолустный Санта-Клаус.
Молли Сандерсон все еще тревожно глядела на Тодда и Кейт со своей койки.
– Они уже встретились с Брюсом? – спросила она Талли.
– Пока нет.
– Отведи их к нему.
– Они нормальные, Молли, – впервые Талли ухмыльнулся Тодду и Кейт. Зубы у него были ужасные, и улыбка походила на гримасу человека, жующего лимон. – Правда ведь?
– На все сто, – ответила Кейт.
– Думаю, все равно стоит сводить их к Брюсу, – сказал Талли и замолчал, оглядывая выстроившиеся на столе бутылки. Взял одну, понюхал крышку, вернул на место и выбрал другую.
Тодд спросил, кто такой Брюс.
– Большой Брюс Лось. После того, как Джо откинул копыта, он у нас главный.
– А кто такой Джо? – поинтересовалась Кейт.
Талли открыл бутылку виски и отхлебнул прямо на глазах Коди и Чарли. Из уголка его рта потекла рыжеватая струйка.
– Забываю, что вы двое здесь никого не знаете, – сказал он, вытерев губы рукавом. Вернул бутылку на стол; дети восхищенно смотрели на него. – Джо Фарнсуорт. Он был шерифом еще пару дней назад.
– А что случилось? – спросила Кейт. Тодд искоса посмотрел на нее, показывая, что у него есть догадки на этот счет.
– Не говори об этом здесь, Талли, – сказала Молли, прежде чем мужчина успел открыть рот. – Если хочешь рассказывать страшилки, делай это наверху.
– Отличная идея, – сказал Талли и, захватив бутылку виски, развернулся к двери. Кивнул Тодду и Кейт, чтобы не отставали, а затем взглянул на детей и предупредил: – Не ешьте батончики сразу, ясно? Оставьте немного на потом.
Пока Тодд и Кейт шли за ним по верхнему коридору, Талли рассказал, что случилось с шерифом Фарнсуортом.
– Мы пытались передать сигнал бедствия по воздуху, – сказал он. – Конечно, телефонные линии накрылись, электричество тоже, вот мы и решили соорудить что-то вроде радиовещательной антенны на крыше соседнего здания – пожарной части. Она выше, чем офис шерифа, так что пришлось выйти наружу. Джо и Брюс – он был одним из помощников Джо – подумали, что смогут как-то присобачить свои рации к антенне. Мы хотели связаться с Бикервиллем – это ближайший к нам город в шестидесяти милях к западу. Я вызвался подняться на крышу и закрепить антенну, но Джо меня осадил. Сказал, что все еще шериф и сам со всем разберется. Так он и сделал: поднялся туда и установил антенну. – Талли снова отхлебнул виски и продолжил: – Они появились из ниоткуда и унесли его с крыши.
Тодд представил, каково это – видеть, что одна из этих тварей исчезает с человеком во тьме. Он вспомнил о Нэн Уилкинсон, пробившей витражи на крыше церкви.
– Это ужасно, – сказала Кейт.
– Джо был крутым засранцем. Мы вместе учились в средней школе.
– Так вы опробовали рации? – спросил Тодд. – Получилось с кем-нибудь связаться?
– Нет. Видимо, те облака, что висят над городом, глушат сигналы. Ничего не выходит наружу, ничего не попадает внутрь. Мы с Брюсом так думаем.
Они оказались перед дверью со стеклянным окошком, закрытым жалюзи. Тусклый голубоватый свет, похожий на мерцание телевизионного экрана, просачивался в щелочки между пластинами. Талли постучал дважды, а потом распахнул дверь, и они вошли в кабинет.
Он был забит металлическими полками, ломившимися от компьютерных запчастей. Голубоватый свет струился от открытого на столе ноутбука. Крепкий мужчина с бритой головой сидел в кресле, вглядываясь в экран; его форму помощника шерифа омывало неестественное лазурное сияние.
Мужчина не заметил, как они вошли.
– Привет, Брюс! – кашлянув, сказал Талли. – Это Тодд и Кейт. Их машина сломалась ночью за городом. Я нашел их утром.
Брюс быстро взглянул на них и снова уставился в ноутбук. Столбы цифр запорошили экран цифровой метелью.
– Привет, – сказал Брюс.
– Принес тебе подзаправиться, – продолжил Талли, ставя бутылку виски рядом с ноутбуком. Брюс на нее не взглянул.
– Почему этот компьютер работает? – спросила Кейт. Она зашла мужчине за спину и вгляделась в экран поверх его плеча.
– Сухозаряженный аккумулятор, – ответил Брюс. – Но я собираюсь выключить его, прежде чем он сдохнет.
Он откинулся на спинку кресла и сложил руки за головой.
– Впрочем, это неважно. Он накрылся.
– То же с мобильниками, – сказала Кейт.
Брюс покачался на пятках.
– У меня за спиной целая стена компьютеров, и ни один не работает.
– Я рассказал им о заглушке, – проговорил Талли. – Про облачное покрытие тоже… и про то, что случилось с Джо.
– Они словно поймали нас в миску и накрыли крышкой, – сказал Брюс. Он немного повернулся в кресле, и Тодд заметил темные капли у него на груди – возможно, засохшую кровь. – Это не обычные облака. Они кажутся почти металлическими, словно в них вплетены нити накала. Здесь внизу рации работают, но дальше сигнал не идет. Антенна на крыше не помогла, только Джо погиб.
– Даже если один из этих ноутбуков перестанет глючить, – сказал Тодд, – что это тебе даст?
Брюс протянул руку, схватил бутылку за горлышко.
– В другой части города ни черта не даст, – ответил он, ставя виски себе на колени. – Но офис в этом году оснастили волоконно-оптическими кабелями, чтобы наши компьютеры работали быстрее в сети. Кабели тянутся под землей, вдоль шоссе, полпути до Бикервилля – там трансформаторная. Они не повреждены.
Брюс хлопнул по маленькой черной коробке, похожей на DVD-плеер.
– Если я смогу починить один из ноутбуков, то заряжу модем от батареи, а потом подключу его к компьютеру. Если повезет, то выйду в сеть и свяжусь с соседними полицейскими участками.
– Лучше с гребаными вояками, – предложил Талли.
– Но это просто слова, потому что каждый чертов компьютер глючит. Не знаю, что они делают – глушат нас с облаков или управляют разумом, как в какой-то фантастике, – но наши компы свихнулись.
Раздраженно поморщившись, Брюс хлебнул еще виски. Затем выключил ноутбук, чтобы сохранить батарею. Машина пискнула, и комната погрузилась во тьму. Теперь им светил только галогеновый фонарь Талли.
– Не думаю, что это действительно так, – сказал Тодд.
Брюс снова отхлебнул виски и протянул бутылку Кейт. Та просто баюкала ее в руках, глядя в стекло.
– О чем ты? – спросил Брюс.
– О тварях, которые посылают сигналы с облаков и взламывают компьютеры. Не думаю, что они это делают.
– Что же тогда?
– Понимаешь, возможно, они
– Почему ты так считаешь? – спросил Брюс.
– Из-за этого, – сказал Тодд, доставая свой мобильник. Он включил его и протянул помощнику шерифа. – У меня нет сети, но телефон не глючит. Мы нашли в домах еще два мобильника, и у них на экранах та же чушь, что и на твоем мониторе: мешанина букв и цифр. Но мой мобильник в порядке.
– Мой тоже работал, – заметила Кейт, все еще сжимая бутылку.
Брюс уставился на мобильник Тодда. Немного помолчав, он сказал:
– Думаешь, все, что было в городе на момент нападения, сломалось из-за волны, импульса или сигнала, как его ни назови, но вещи
– Остались нетронутыми, – закончил Тодд.
– Боже, – пробормотал Талли. Он шагнул к Брюсу, чтобы получше рассмотреть телефон Тодда. – Мы сумеем как-нибудь подключить эту штуку к волоконно-оптическим кабелям?
– Черт, – сказал Брюс. – Электрик, наверное, мог бы, а я понятия не имею как.
– Мы так близко подобрались, – заметил Талли, не обращаясь ни к кому конкретно. – Должен быть какой-то выход. Я это чувствую.
Услышав шаги в коридоре, Тодд повернулся к двери. Из мрака вышел Брендан – принес им стопку чистой одежды.
– Эй, – сказал он. – А я-то гадал, куда вы все подевались. Вот вещи.
Он протянул Тодду и Кейт свитера и штаны.
– А еще подогрел хотдоги на свечах в одном из кабинетов. Внутри они, наверное, еще холодные, но если вы голодны…
– Мобильник Тодда работает, – сказал Талли.
– Серьезно? То есть мы можем позвонить 911?
– Не совсем, – сказал Брюс. – Сети нет, но он хотя бы не глючит.
Вздохнув, Брюс вернул Тодду мобильник и потер глаза тыльными сторонами ладоней. Хмыкнув, он сказал:
– Жаль, что ты не взял с собой гребаный комп. Тогда бы нам повезло.
Едва не ухмыльнувшись, Тодд ответил:
– Я взял.
В коридоре раздался детский крик. Кейт едва не уронила бутылку. Талли и Тодд метнулись к дверям. Брюс вскочил с кресла, потянувшись за табельным пистолетом.
– Это Коди, – сказал Талли, бросаясь в коридор и унося с собой свет. Кейт поставила бутылку и стопку одежды на стол и поспешила за мужчинами. Сердце колотилось у нее в ушах.
Коридор походил на темную шахту. В его конце за окном мелькнула тень. Снаружи что-то было.
Коди Доббинс бежала к ним по коридору, на ее лице застыл ужас, по щекам текли слезы. Она врезалась в Талли, и он неловко приобнял ее одной рукой, другой поправляя канистры на бедрах. У него за спиной Брюс вскинул пистолет и крался по коридору, вжимаясь в стену.
– Что ты увидела? – спросил Талли девочку.
– Снаружи кто-то есть! – заплакала она у него на груди.
Тодд вытащил собственный пистолет и двинулся вдоль другой стены. Теперь они с Брюсом казались зеркальными отражениями друг друга.
– Сколько их? – спросил Талли.
– Одна. Это девочка. Она стоит в снегу.
В конце коридора было только несколько окон матового стекла, одно из них укрепили проволочной сеткой. Брюс и Тодд осторожно приблизились к ним и попытались выглянуть наружу, но из-за матирования ничего не увидели.
– Возвращайся в подвал к Молли и Чарли, – сказал девочке Талли. Отстранив ее, он вытащил из куртки кран огнемета и зашагал по центру коридора, словно пожарник, входящий в охваченный пламенем дом.
В дверном проеме кабинета показался Брендан. Его взгляд под толстыми линзами очков казался мутным.
Кейт взяла Коди за руку. Девочка была очень напугана.
– Пойдем, милая. Давай спустимся к твоему брату.
– Я кого-то вижу, – сказал Брюс. Он вжался в стену и держал пистолет у пояса обеими руками. Вытянул шею, чтобы вглядеться в матовое стекло, и млечный дневной свет озарил его лицо. Тодд заметил некрасивый шрам, словно рассекавший подбородок полицейского. – Кого-то… или что-то.
Тяжело дыша и обливаясь потом, Тодд крепче сжал рукоятку пистолета. Он наклонился, чтобы выглянуть в окно, но из-за матового стекла и проволочной сетки все размывалось.
– Ничего не вижу, – сказал он.
– Фигура, – тихо ответил Брюс. – Под навесом.
– Ты уверен, что она там одна?
– Не знаю, но похоже на то.
– Вдруг это горожанин? Выживший?
Брюс одарил его взглядом, означавшим:
С огнеметом в руках Талли вжался в стену рядом с Тоддом. Немного повысив голос, чтобы Брюс тоже услышал, он сказал:
– У меня есть ключи от дверей. Я могу их отпереть, а вы распахнете на счет «три». Я поджарю все, что будет снаружи.
Брюс задумался. Он попытался различить что-нибудь на улице, но стекло делало это практически невозможным.
– Что бы там ни было, пока оно просто стоит.
– Коди сказала, это девочка, – напомнил им Тодд. – Наверное, разглядела ее получше.
– Как? – спросил Талли.
Брюс немного подумал и дернул подбородком, указывая на стеклянный офис секретаря у них за спинами.
– Иногда она заходит туда – играет в секретаршу. Там есть окна.
Тодд и Талли вошли внутрь. Полоски света, падавшие сквозь опущенные жалюзи, отдавали зеленью. Мужчины присели на корточки перед одним из окон. Стволом пистолета Тодд опустил ламель, и они выглянули на улицу.
– Это
Тодд потерял дар речи. Это была Мэг, девчонка из церкви. Она каким-то образом отыскала их после скорой и теперь стояла под навесом в грязной блузке и с пустым взглядом.
– Она может быть… – начал Талли.
– Нет, – сказал Тодд. – Я знаю эту девочку. Теперь она одна из них.
– Странно, что Коди так испугалась, – сказал Талли. – Девчонка кажется нормальной. То есть ты думаешь…
Он осекся, когда Мэг повернула голову и уставилась прямо на их окно. Ее глаза казались размытыми, словно нарисованные неумелым художником. В ту же секунду челюсть Мэг упала – распахнулась гротескно, как у питона. Пронзительный, пусть и далекий вопль отозвался в костях Тодда. Стекла задрожали в рамах.
Талли поежился и прочистил ухо пальцем.
– Что она делает?
– Зовет остальных, – сказал Тодд, вскочил и бросился в коридор.
Брюс стирал конденсат с окна у входной двери.
– Эта девочка – одна из них, – повторил Тодд. – Тот звук… думаю, она пытается сказать остальным, что мы здесь.
– Ну нахрен, – пробормотал Талли, пробегая мимо Тодда. Он едва не врезался в двойные двери и зазвенел связкой ключей на поясе. Выбрал нужный, сунул его в замочную скважину и повернул. Цепь упала на пол.
Брюс подошел поближе и взялся за одну из ручек, Тодд ухватился за другую. Снаружи, посреди холодного, странного дня, высокий вопль внезапно оборвался.
– Давай! – закричал Брюс, и они распахнули двери.
Талли бросился наружу – в снег. Огнетушитель выплюнул струю огня. С пистолетами наизготовку Тодд и Брюс выбежали за ним.
– Ее нет, – сказал Талли, оглядываясь.
Брюс принюхался и предупредил:
– Осторожнее, джентльмены…
– Никаких следов на снегу, – сказал Тодд. – Как она…
Девочка размытым пятном слетела с навеса и приземлилась прямо на плечи Талли. Распахнув рот так широко, что голова едва не раскололась, Мэг-монстр вонзила зубы в нежную плоть его шеи. Он издал ужасающий булькающий вопль, и в навес ударила струя пламени.
Брюс оттолкнул Тодда локтем и выстрелил в тварь на спине Талли. Пуля оторвала кусок сероватой плоти с голого предплечья Мэг. Из раны, будто воздух из шарика, брызнул снег. Завис в воздухе, словно дым от горящей машины, несущейся с холма. Тодд вдруг вспомнил, как перевозил вещи Брианны к себе на грузовичке друга. Оказалось, что ее кресло-мешок прохудилось, и, взглянув в зеркало заднего вида, он увидел, как в кузове плясала метель белых пенопластовых шариков…
Талли уронил оружие в снег. Шланг огнемета все еще крепился к канистре у него на бедре. Мэг-тварь глубже впилась в шею мужчины, и у него изо рта хлынула кровь.
Тодд вышел из ступора. Подбежал к Талли и схватил тварь за волосы. Дернув на себя, он оторвал девчонку от шеи мужчины, и она взвизгнула, словно шины грузовика по асфальту. Тодд прижал ствол к ее виску и спустил курок. Пистолет дернулся у него в руке.
Голова Мэг-твари покачнулась и неестественно запрокинулась. Девчонка свалилась со спины Талли, и он упал на колени в снег.
Тодд попятился, пистолет у него в пальцах дымился. Внизу тряслось безжизненное тело Мэг – одна нога пнула воздух и прочертила борозду в снегу.
Брюс подбежал к Талли и зажал рукой рваную рану на его шее. Талли что-то пробулькал и прислонился к нему в страшном оцепенении.
– Тодд! – заорал Брюс, но его голос доносился словно из-под воды или с далекой планеты…
Не отрывая взгляд от тела Мэг, Тодд смотрел, как снежная взвесь вихрем поднимается из дыры в ее голове.
Реальность обрушилась на него, как пощечина.
– Занесем его внутрь, живее! – закричал он, бросаясь к Брюсу, чтобы помочь. Спереди куртка Талли стала черной от крови, новые струйки текли сквозь пальцы Брюса, зажимавшего рану на шее здоровяка.
– Нет, – сказал Брюс. – Ноги, ноги! Берись за ноги!
Тодд ухватился за лодыжки Талли, а Брюс приподнял мужчину под руки.
В спину Тодду ударил ледяной ветер. Он развернулся и увидел, как с земли поднимается огромный снежный столп. Два похожих на крылья придатка проступили из белой тучи, внутри которой разгоралась стальная нить.
Тодд закричал и перекатился на бок. Пистолет выскользнул у него из рук. Над ним крылья-отростки кристаллизовались в два ледяных кривых лезвия, темных, как дым. Тварь вздыбилась, словно лошадь; ее руки взлетели с пронзительным свистом. Тодд отполз назад на ягодицах, его ботинки месили снег.
Косы опустились, рассекая воздух с гудением аэролайнера, и вошли в поникшие плечи Талли. Он вздрогнул, словно его ударило током. Сверкающая серебряная нить в сердце тучи потускнела и стала бронзовой, проходя сквозь камуфляжную куртку. Темная кровь уже выступила на ткани; из ран у него на плечах брызнули потоки – черные, как индийские чернила.
Брюс уронил Талли. Голова мужчины дернулась, и он уставился на Тодда. Глаза Талли горели, как факелы. Его кровь испачкала губы и подбородок Тодда.
– …одд… – прохрипел Талли голосом, похожим на скрип половиц.
Брюс приставил табельный пистолет к голове Талли, но рука чудовища молниеносно взметнулась и выбила оружие на снег. Все это время Талли не сводил с Тодда глаз.
– …одд… одд… – рычал монстр сквозь пенившуюся на губах кровь. Тварь внутри растянула его рот в кошмарной улыбке, слишком широкой для человека. Во рту теснилась сотня мелких зубов. Брюс с разворота пнул Талли в голову. Глаза мужчины закатились, как два последних шарика жвачки в автомате. Крутанувшись, как взбесившееся животное, Талли-монстр прыгнул на Брюса. Тот едва успел уклониться и бросился за угол здания.
Тодд потянулся к пистолету, схватил его и, перекатившись, сел, сжимая оружие в обеих руках. Не целясь, он начал стрелять – снова и снова, молясь, чтобы случайно не задеть Брюса.
Одна пуля, похоже, ударила в канистру на ремне Талли. Раздалось тихое
Пылавший монстр бросился к Тодду. Его было уже не разглядеть – просто корчившееся бегущее пламя. Ботинки со стальными носками оставляли в снегу исходившие паром впадины. Жуткие крики напоминали трубные вопли слона.
Тодд поднялся на ноги и помчался к двойным дверям, но тварь уже настигала его кошмарными длинными прыжками. В паре ярдов от Тодда Талли-монстр упал в снег, и воздух наполнился вонью топлива и горящего мяса. Огненная куча корчилась и каталась по земле, словно насмехаясь над жизнью. Наконец тварь вылетела из трупа, бросившись в снег лягушачьим прыжком. Она тоже горела, ее обычно прозрачное тело в свете пламени стало ужасающе четким. Львиный череп, охваченный огнем, мотался на тонком стебле шеи, глаза чернели, как бездонные ямы. Тодд застыл в дверном проеме и смотрел, как тварь поползла, опираясь на кривые лезвия рук. Тлеющие черные чешуйки падали в борозду у нее за спиной, как хлопья каминной сажи.
Из-за угла здания вышел Брюс. Он замер, увидев на снегу дымящийся труп Талли и горящее чудовище, выбирающееся из-под навеса.
Тварь ползла к телу Мэг. Она нуждалась в нетронутом сосуде, пусть и безжизненном: огонь ее убивал.
Кривая лапа метнулась из огня и вонзилась девочке в грудь. Секунду спустя тело Мэг вздрогнуло. Одна из рук маленькой покойницы дернулась, описав в снегу полукруг. Но стоило твари забраться на труп, как пламя охватило и его. Детская рука так и моталась в снегу, пока огненный ад не пожрал все. Тогда воцарилась тишина.
Брюс практически втащил Тодда в офис шерифа. Вдвоем они захлопнули двери и прислонились к ним, тяжело дыша.
– Господи, – ахнул Тодд. Даже за закрытыми дверями от едкой вони щипало в носу. – Ты видел? Эта тварь… она не смогла забраться внутрь трупа… потому что пламя… сделало ее плотной…
– Я потерял пистолет, – выдохнул Брюс.
– Как думаешь… появятся новые чудовища?
– Не знаю.
Темная фигура показалась в дальнем конце коридора и двинулась к ним. Тодд прицелился во мрак.
Это был Брендан, и его трясло от страха. Среди этого кошмара Тодд совсем о нем позабыл.
– Вы убили монстра? – Голос мужчины дрожал. – Где Талли?
– Он мертв, – сказал Брюс. – Наверное, надо потушить огни и похоронить трупы, пока прочие твари не догадались, что к чему.
– Огни? – пробормотал Брендан, еле ворочая языком.
– Брендан, – сказал Брюс, все еще задыхаясь. – Возьми дробовик из шкафа с оружием, ладно?
Брендан тупо кивнул и скрылся во тьме. Тодд слушал, как его шаги грохочут по плиткам пола.
– Идем, – позвал его Брюс. – У задней двери есть лопаты. Надо успеть, пока эти твари не нарисовались и не заметили нас.
Через пару минут они снова оказались на улице. Пламя почти погасло, и обугленные, дымящиеся трупы тлели на грязном снегу. Останки Талли и Мэг до сих пор напоминали людей, но в третьем трупе – твари – не было ничего человеческого. Волокнистыми изгибами огромное двенадцатифутовое многосуставчатое тело напоминало змею. Тодду снова вспомнились мясистые крылья ската, заостренные, как наконечники стрел.
– Я не смогу, – сказал он, чувствуя щекочущее в горле перышко. – Меня стошнит.
– Валяй и покончим с этим, – ответил Брюс. Его бритый купол блестел от пота.
Пока Брендан стоял на страже с дробовиком, Тодд и Брюс натянули рабочие перчатки и забросали трупы снегом, чтобы те остыли. Наклонившись и отвернувшись от тела, Тодд схватил Талли за лодыжки и попытался его приподнять. Услышал мерзкий хруст и понял, что это ломаются кости. Ступни Талли остались у него в руках. Чувствуя, как к горлу подступает желчь, Тодд уронил их. Отшатнулся, сделал несколько шагов и сблевал в снег. Позади застонал Брендан.
– Вот дерьмо, – сказал Брюс, когда Тодд вернулся, чувствуя себя больным и пустым. – Мы их вообще не сдвинем. Давай просто забросаем тела снегом. Брендан, помоги.
Работа была тяжелой и заняла больше времени, чем предполагал Тодд. Закапывая трупы, мужчины по очереди блевали в снег. Хуже всего было, когда Брюс поддел кольцо на поясе Талли. Оно погрузилось в плоть, к ключам пристали кусочки кожи – звук был такой, словно рвали старый ковер.
Когда они закончили, под навесом полицейского участка появились три сугроба – один намного больше других.
Сгорбившись на койке, словно хищная птица, Молли украдкой смотрела на Кейт, когда думала, что та не замечает. Но глаза беременной жгли Кейт, как раскаленные угли.
Они вернулись в подвал и теперь считали минуты в воистину гробовом молчании. Все еще дрожа от увиденного за окном, Коди прижалась к Кейт, опустившейся на пустую койку в другом конце комнаты – напротив Молли. Скучающий Чарли сидел на полу с настольной игрой, давил ботинком деревянные фишки и с отсутствующим видом грыз сникерс.
– Иди сюда, Коди, – позвала девочку Молли, впервые открыв рот с тех пор, как та вернулась в подвал. Смотрела она только на Кейт.
Коди не шевелилась – уткнулась лицом в свитер Кейт, обхватила ее ножками-веточками. Она была легкой, почти невесомой.
– Когда тебе рожать? – спросила Кейт: тишина стала невыносимой.
– В следующем месяце. Но Брендан говорит, надо готовиться к худшему. Говорит, что излучение или импульсы… что-то с этих облаков может… может вызвать… – Она осеклась.
– Брендану не стоит болтать о вещах, в которых он не смыслит, – сказала Кейт. – Ему известно не больше нашего. Он не должен был пугать тебя.
– Он и не пугал… – Взгляд Молли потеплел.
– Ты уже знаешь, кто это будет?
– Нет. Мы хотели, чтобы был сюрприз. Брендан говорит: мол, если родится девочка, электрические импульсы могут, э… «сказаться на ее репродуктивной функции». Он очень умный.
– А он много об этом думает. – И тут до Кейт дошло. – Значит, Брендан – отец ребенка?
– Мы не в браке, – словно защищаясь, сказала Молли. – Пока еще нет. Но обязательно поженимся. Мы решили, что ребенок должен расти в полной семье. Важно, чтобы в его жизни были оба родителя.
У них над головами лязгнули двери.
– Думаете, с ними все хорошо? – спросил Чарли.
– Я в этом уверена, – сказала Кейт, когда Молли не ответила.
– А вдруг какая-нибудь из этих тварей проберется сюда?
– Никто сюда не проберется, Чарли.
– А если одна
– Тогда мы ее убьем, – сказала Кейт.
– Они не знали, что мы здесь, пока ты с бойфрендом не нарисовалась, – заметила Молли.
– Мы были очень осторожны, – ответила она женщине. – И никому на глаза не попались.
– Ты этого не знаешь.
– Мы не хотели сюда идти. Это была идея Талли. Мы пришли с ним. Это он нас привел.
– А ты чего ожидала? Талли – хороший человек. Неужели ты думала, что он оставит вас умирать?
– Конечно, нет. Я просто не понимаю, что ты хочешь мне сказать.
– А теперь ты привела этих тварей сюда, – продолжала Молли, игнорируя ее.
Кейт поняла, что ничего не сможет доказать этой женщине. Молли уже невзлюбила их, уже выбрала недоверие, и теперь ее не переубедить.
– Если это правда, – ровно сказала Кейт, – то мне очень жаль. Я не специально.
Молли скривилась и отвернулась.
За дверью послышались шаги и приглушенные голоса. Молли, к удивлению Кейт, вытащила из-под подушки револьвер и держала его в дрожащей руке перед огромным животом. Коди и Чарли в страхе смотрели на дверь.
Она распахнулась. В комнату вошли Тодд, Брюс и Брендан. Они расстегнули рубашки и обнажили плечи. Молли расслабилась и убрала револьвер под подушку.
– Что случилось? – спросила Кейт, выпрямляясь на койке.
– Одна из кожанок была у дверей, – ответил Брюс, снимая промокшую от крови рубашку. Он смял ее и сунул в рюкзак с Суперменом. Подошел к тележке со стопкой одеял и одежды и начал искать свежую. – Мы ее убили.
Тодд сел рядом с Кейт. Брендан, казавшийся больным и бледным, прислонил дробовик к столу. Опустив глаза, он изумленно воззрился на свои руки, дрожавшие, как камертоны.
– Где Талли? – спросила Молли. Посмотрела сначала на Брюса, потом на Брендана. – Что с ним случилось?
– Таллмен… – грустно сказал Брендан, глядя в никуда.
– Он мертв, – ответил Брюс, доставая чистую рубашку. Под глазами у него чернели круги.
Коди сильнее прижалась к Кейт, и та принялась покачивать ее, говоря, что все будет хорошо. Тщетные, лживые обещания.
– Это все
– Остынь, Молли, – сказал Брюс.
Женщина упрямо покачала головой.
– Нет. Нельзя было их впускать.
Брендан сел рядом с ней. Положил руку ей на колено, но выглядел слишком встревоженным, чтобы утешать.
– Монстр был всего один, – попытался объяснить Тодд. – Мы убили его.
– Ты этого не знаешь! Они могли затаиться снаружи, ждать и наблюдать. Вдруг там целая гребаная армия!
Коди заплакала на груди Кейт.
– Прекрати, – сказала Кейт Молли.
– Пока все нормально, – заметил Брюс. Он подошел к бутылкам на столе и взял текилу.
– А что потом? – возразила Молли. – Эти твари вернутся, Брюс. Ты знаешь, что так и будет.
– Если они вернутся, мы снова отобьемся. – Брюс открыл бутылку и сделал глоток. – Другого выхода нет.
– Есть, – заявила женщина. – Можно отправить их на улицу, и пусть сами о себе позаботятся.
– Молли, – сказал Брендан, видимо выходя из ступора. Он погладил ее по бедру, но Молли остывать не хотела и продолжила:
– Отправим их на улицу, и пусть чудовища гонятся за ними.
– Никто никуда не пойдет, – отрезал Брюс. – Теперь мы в одной лодке.
– Но они привели этих…
– Ничего они не сделали! – заорал Брюс. Коди снова вздрогнула, а Чарли, открыв рот, уставился на помощника шерифа со страхом и восторгом одновременно.
Немного успокоившись, Брюс продолжил:
– Никто ни в чем не виноват, Молли. Это дерьмо, чем бы оно ни было, просто случилось. И мы должны выжить. Вместе. От ссор лучше не станет.
– Ты больше не закон, Брюс, – проворчала Молли, прижав ладони к раздувшемуся животу. – Законов больше
Коди отстранилась от Кейт и села прямо. Ее лицо покраснело от слез.
– Пожалуйста, не надо кричать, – попросила она.
Брюс повесил голову, рассматривая бутылку у себя в руках. Молли отвела от него полные слез глаза и уставилась в стену.
– Эй, – сказал Брендан, хлопнул в ладоши и обвел всех взглядом. Он был уже не таким бледным. – Кто хочет хотдогов?
– Я! – воскликнул Чарли.
– Я, – грустно повторила Коди.
Брендан встал, растянув рот в фальшивой ухмылке.
– Тогда вперед, бандиты. Поезд отправляется. За мной!
Чарли подпрыгнул. Коди слезла с койки. Все еще ухмыляясь, Брендан открыл дверь и отсалютовал Чарли. Тот захихикал и отсалютовал в ответ.
– Брендан, – позвал Тодд и протянул ему пистолет.
Брендан еле заметно кивнул, сунул оружие за пояс и рявкнул на детей:
– В ногу, солдаты! Левой! Правой! Левой! Правой! Вперед, марш!
На нежном личике Коди появилась улыбка. Брендан вывел детей в коридор.
Брюс одобрительно хмыкнул. Проведя ладонью по лысине, выпил еще, а потом протянул бутылку Тодду.
– Расскажи о своем компьютере, – попросил он.
Тодд отхлебнул текилы, поморщился и передал бутылку Кейт.
– Я взял ноутбук с собой, когда мы пошли в Вудсон, – ответил он. – Если я прав и мой телефон работает, а все остальное в городе накрылось – значит, и ноут в порядке. Если подключишь к нему модем, то мы выйдем в сеть и, возможно, даже сумеем позвонить.
– В теории, – сказал Брюс.
Кейт глотнула текилы. Напиток обжег пищевод и взорвался в желудке.
– Постойте, – сказала Молли. – Хотите сказать, у нас есть работающий компьютер?
– Вроде того, – ответил Брюс. Повернулся к Тодду и спросил: – Где он?
Внезапно помрачнев, Тодд забрал бутылку у Кейт.
– Думаю, остался на городской площади.
На лице Брюса проступило уныние. Он совсем сник. На койке Молли стреляла глазами то в него, то в Тодда.
–
– Нужно просто вернуться туда и забрать его, – сказал Тодд.
– Но Талли говорил… – начала Молли, и Брюс ее перебил:
– Площадь – самое опасное место в городе, Тодд. Там они собираются. А еще я заметил в облаках тот электрический глаз, пока мы хоронили тела. Теперь он прямо над площадью.
Кейт нахмурилась.
– И что это значит?
– Похоже, он привлекает их, придает им сил, – сказал Брюс.
– Как ночью у церкви, – добавил Тодд. Он слишком отчетливо вспомнил вчерашний побег из дома Божьего и тварь, которая забралась в Криса, пока другая, никем не замеченная, залезла в бедняжку Мэг. Когда они выскочили из церкви, их встретили горожане – те, кого Талли прозвал кожанками. Стояли во дворе, словно ожидая инструкций.
– Где именно на площади твой компьютер? – спросил Брюс.
– Если его не забрали, то он в Pack-N-Go.
– Если Pack-N-Go еще на месте, – добавила Кейт, и Молли наградила ее неодобрительным взглядом.
Брюс вздохнул. Его лысина блестела в свете галогеновых ламп.
– Что ж, тогда у нас нет выбора.
– Можно сделать факелы, – предложила Кейт. – Ночью они боялись факелов. Одна из снежных тварей поднялась с земли, и я, кажется, ее сожгла.
Брюс возразил:
– Факел отпугнет одну, может, даже ранит, если ты действительно в нее попадешь, но скорее всего она улетит и вернется с друзьями. Собравшись в стаю, они набросятся на тебя и поднимут ветер, способный задуть любое пламя.
– Мы знаем это из горького опыта, – добавила Молли.
– И что же делать? – спросила Кейт.
– Мы пройдем по городу, стараясь не привлекать внимания, – ответил Брюс. – Талли так вас сюда и привел. Думаю, их чувства не обострены: нюх у этих тварей точно не собачий и не волчий. Просто надо вести себя как можно тише.
– На стеллаже полно оружия, – заметил Тодд. – Полагаю, в патронах недостатка нет?
– Верно. А еще у Талли был другой огнемет. Он наверху, в кабинете. Можем и его взять.
– Лучше поспешить, – сказала Кейт. – Зачем ждать ночи?
– Кейт, – сказал Брюс. – Ты останешься здесь.
– Нет. Я могу помочь.
– Ты поможешь здесь.
– Нет.
– Кейт! – Тодд положил руку ей на плечо. – Он прав. Кто-то должен остаться с Молли и детьми.
– Пусть это будет Брендан.
– Он знает город. Зачем ему сидеть здесь, если он может помочь на улице?
– Брендан никуда не пойдет, – сказала Молли. – Он останется со мной.
– Видите? – заметила Кейт. – Брендан ни за что ее не покинет.
Словно откликнувшись на свое имя, в дверном проеме возник Брендан.
– Речь обо мне? – спросил он, засовывая в рот последний кусочек хотдога.
В комнату вбежали немного повеселевшие Чарли и Коди.
– Они говорят какую-то ерунду, Брендан, – сказала Молли. – Хотят отправить тебя на улицу!
Брендан перестал жевать и поднял бровь.
– Что?
– Компьютер Тодда, – пояснил Брюс. – Он остался в Pack-N-Go, Брендан. Мы втроем вернемся и заберем его.
– На улицу? В Pack-N-Go? Но Талли говорил, площадь…
– Я знаю, что он говорил, – рявкнул Брюс. – А еще он умер час назад, причем не на площади. Если компьютер Тодда работает, мы сможем связаться с внешним миром.
– Только так нам удастся отсюда выбраться, – добавил Тодд.
– А если он
– Хватит, Молли, – сказал Брюс. – Это наш единственный шанс.
Женщина умоляюще посмотрела на Брендана:
– Брен…
– Он говорит правду, Молли. – Голос парня дрожал. – Нам понадобятся пушки, – сказал ему Брюс. – А еще запасной огнемет Талли.
– Так сразу? Мы идем прямо сейчас?
– Брендан! – воскликнула Молли, баюкая живот – на случай, если парень забыл, в каком она положении.
– Нужно выйти как можно скорее, – сказал Брюс. – Но сначала я хочу, чтобы все поднялись наверх. Я покажу вам, что делать с компьютером, когда мы его принесем.
– А ты сам разве не справишься? – спросил Брендан и тут же уставился в пол, осознав, что скрывается за словами Брюса.
– Ладно, – сказал тот, поправляя пистолетный ремень. – Все наверх. И ты тоже, Молли.
– Это проще простого, – начал Брюс. Они сгрудились вокруг стола в компьютерной комнате, и помощник шерифа поднял прямоугольный черный ящик. – Это модем. Думаю, все вы имеете представление о компьютерах и понимаете, как работает интернет.
– Я – нет, – сказала Коди, и в сумраке зазвучали тихие смешки. Девочка покраснела и робко улыбнулась.
– Смотрите, – Брюс указал на толстый белый провод, выходивший из задней панели черного ящика и исчезавший в стене. – Модем уже подключен к волоконно-оптическому кабелю. Еще его можно соединить с источником энергии – батарейкой, – чтобы зарядить. Вот так.
Он вставил в модем батарейку размером с кирпич. На лицевой панели прибора вспыхнули лампочки.
– Видите эти огоньки? Горят – значит ты в деле. Нет – значит электричество вырубили. Когда у нас будет компьютер, мы зарядим его с помощью другой батарейки. – Он махнул рукой на полки вдоль стен, где среди прочего лежали и аккумуляторы. – А потом подключим к нему модем. Ладно, давайте покажу…
Он проделал все с собственным ноутбуком.
– Дальше, если все будет хорошо, просто выходим в Cеть, как с домашнего компьютера. Вопросы?
– Все слишком просто, – заметил Брендан.
Брюс пожал широкими плечами.
– Если мы вернемся с компьютером, врубим его и подключим модем, остальное пойдет как по маслу, – ответил он.
– Ням, – сказала Коди. Кейт улыбнулась и погладила девочку по голове.
– И еще одно, – добавил Тодд. Все посмотрели на него. – У моего ноутбука есть пароль.
– Хорошо, – сказал Брюс. – Какой?
– Турбопсы, – ответил Тодд и криво им улыбнулся. – Это любимый мультфильм моего сына. О собаках-гонщиках.
Чарли кивнул и заметил со знанием дела:
– Ага, это отличный мульт.
Ухмылка Тодда стала шире:
– Он мне говорил.
– Кстати, Кейт права, – заметил Брюс. – Не нужно здесь засиживаться. Вы готовы?
– Готовы, – сказал Тодд.
– Готовы, – повторил Брендан, хотя в его глазах, не отрывавшихся от Молли, читалось другое.
Тодд сидел за порогом компьютерной комнаты – прислонился к стене и заряжал магазины. Из кабинета дальше по коридору до него долетали приглушенные голоса.
Он отложил пистолет и умудрился не вставая достать из штанов бумажник. Открыл его. Сложенная программка скачек в пятнах его крови все еще лежала внутри.
Это был счастливый билет – долгожданная удача, которая положила конец затянувшейся черной полосе. Тогда он понимал, что больше шансов не будет, и поставил все на кон. Не видел другого выхода и поклялся, что выиграет. Кличка коня – Джастин Кейс[173] – из-за созвучия с именем сына казалась ему почти пророческой. Тем солнечным вечером Бог ему улыбнулся: мерин победил, пришел
Кантос и его ребята ждали его на парковке. Они прислонились к его машине – четверо или пятеро, каждый злее и уродливее предыдущего. У Тодда уже были с ними стычки, последняя – у дверей манхэттенского бистро. Тогда два головореза немного его помяли, и гордость пострадала сильнее лица или ребер. Но он понимал, что Андре Кантос держит слово и долго бегать от него не удастся.
Тодд замер, когда увидел, что Кантос со своими людьми ждет его у машины. Солнце садилось, линия горизонта алела, как спелый плод. Тень Тодда, тощая и длинная, вытянулась перед ним на асфальте.
– Вот где я тебя нахожу, – сказал Кантос, поднимаясь с капота. Он был невысоким и крепким, его руки походили на крюки для мяса, а лицо – на лоскутное одеяло. Прилизанные, редеющие волосы открывали лоб неандертальца и цветом напоминали металлическую стружку. Бриллиантовая сережка-гвоздик отразила последний солнечный луч и на миг ослепила Тодда.
– Ты должен мне кучу денег, Карри, и вот где я тебя нахожу.
– Я хотел позвонить тебе вечером, Андре, – сказал он.
– Вот черт, – Кантос улыбнулся – мрачно, как хеллоуинская тыква. – Наверное, я гребаный экстрасенс, да?
– Твои деньги у меня, – Тодд достал чек с логотипом ипподрома в уголке. Один из ребят Кантоса подошел к нему, вырвал бумагу из пальцев и уткнулся в нее своим клювом, пытаясь прочесть. – Видишь? Они у меня.
Кантос подошел, посмотрел на чек и программку скачек. Глаза-бусинки сверкнули. Он повернулся к Тодду, и по его рябому лицу расползлась холодная ухмылка.
– Знаешь, Карри, – проговорил Кантос. – Я беру свои слова назад. Во время нашей последней встречи я сказал, что ты невезучий сукин сын. Может, я и ошибся. Может, тебе повезло. Кто знает?
Некоторые из парней Кантоса заржали.
Андре Кантос взял чек, сложил и убрал его в нагрудный карман рубашки Тодда. То же он проделал с программкой. Они стояли лицом к лицу, так близко, что Тодд видел все поры, шрамы и наползавшие друг на друга оспины на коже Кантоса. Жуткие глаза мужчины блестели, как драгоценные камни.
– Значит, завтра утром ты принесешь мне деньги?
– Да.
– Отлично, – Кантос отвернулся и закурил. – Ненавижу ублюдков, которым слепо везет, как тебе. Удача для лузеров и отребья, Карри. На нее полагаются те, кто боится идти своим путем. Мне никогда не везло, знаешь ли.
Он повернулся к одному из своих ребят – гориллоподобному парню с рожей, напоминавшей растрескавшуюся бейсбольную перчатку.
– Покажите мистеру Карри, как сильно я не люблю лузеров и отребье.
Они ему показали.
Потом он долго спал на заднем сиденье машины, слишком избитый, чтобы куда-то ехать. Позже вырулил на Блэк-Хорс-Пайк и сблевал кровью в кусты на обочине. На следующее утро его лицо было похоже на хеллоуинскую маску. Тодду сломали нос, пару ребер и раздробили костяшки на правой руке, и все же он оказался прав – ему и впрямь
Но не боль пугала его, не посещения врача, не бинты и корсет, в котором он спал несколько недель, пока не срослись ребра. Он не мог показаться на глаза своему мальчику, не мог открыть Брианне, что пал так низко, и это было худшей мукой. Тодд отменил визит сына и плакал в тот вечер, как ребенок.
Нахлынула волна воспоминаний, и он почувствовал, что сердце в груди тяжелеет, как камень.
– Эй, – окликнула его Кейт. Задумавшись, он не услышал ее шагов.
Сунув программку скачек в бумажник, Тодд поднял глаза и попытался широко улыбнуться. Он гадал, видит ли она боль и муки, кипевшие под его маской.
– Я не слышал, как ты подошла.
– Я тебе не мешаю? Может, хочешь побыть один?
– Вовсе нет. Садись.
Она опустилась рядом с ним и прислонилась к стене.
– Ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь скорбным.
Он поднял бровь и удивленно переспросил:
– Скорбным?
– Грустным, задумчивым, меланхоличным.
Ухмыльнувшись, он покачал головой и убрал бумажник в карман.
– Я знаю, что значит это слово. Просто впервые слышу, как его употребляют в живой речи.
– Просто скажи, что я ошибаюсь.
– Пожалуй, я просто задумался. Дал жизни промелькнуть перед глазами. На случай, если потом времени не будет.
– Не говори так. Тодд, ты найдешь свой компьютер, принесешь его сюда и поможешь нам вызвать полицию. – Она наклонилась к нему. – Спасешь нас
Он продолжал ухмыляться, как идиот. Ничего не мог с этим поделать.
– А ты почему так изменилась?
– О чем ты?
– Ты стала другой. Не той женщиной, которую я встретил вчера в баре аэропорта.
– Боже, – сказала Кейт. – Вчера. Я думала, это случилось год назад. – Она посмотрела на него. – Что ты имеешь в виду?
– Ты уже не вчерашняя жесткая штучка, готовая послать целый мир.
Кейт рассмеялась:
– Ох, братишка, поверь мне, после всего этого мир точно может поцеловать меня в задницу.
– Я просто не уверен, что это настоящая ты.
– Я не люблю открывать душу всем подряд, Тодд.
– Даже мне? Как думаешь, в другом месте и в других обстоятельствах ты бы мне доверилась?
– Нет, – горько сказала она. – Мои родители сильно со мной накосячили, и теперь я упускаю все шансы. Сомневаюсь, что я заметила бы тебя в другой ситуации.
– А если бы я прямо в баре пригласил тебя на свидание? Забудь на миг, что ты обручена.
Она погладила его по щеке и поцеловала. Нежно.
– Это карта города, – проговорил Брюс, указывая на распечатку на столе в компьютерной комнате.
В свете галогенового фонаря стояли только Тодд, Брюс и Брендан. Пистолеты они спрятали за пояс; у каждого были дополнительные обоймы, заряженный дробовик и еще несколько патронов в карманах. Брюс закрепил на спине запасной огнемет Талли. Канистры с топливом висели у него на поясе. Тодду и Брендану помощник шерифа выдал бутановые факелы, которые разрешил использовать лишь в крайнем случае: нельзя было привлекать внимание на открытой местности.
– Вот офис шерифа, – сказал Брюс, ткнув в карту пальцем. – А это городская площадь. Вид с птичьего полета. Нам надо пройти чуть больше мили туда и, соответственно, обратно. Вы оба в хорошей форме, но все занесено снегом, можно ногу сломать.
– Я не снега боюсь, – заметил Тодд.
– Предлагаю срезать сквозь чащу, обойти дорогу. Так быстрее, хотя в лесу может быть опасно. Он спускается к речке; мы ее перейдем и поднимемся по насыпи на другой стороне. Оттуда двинемся по Вермонт-стрит и на Фэйрмонт. Там самое открытое место.
Брюс провел пальцем по карте, чертя маршрут к центру города.
– Мы перейдем Фэйрмонт и попадем на задворки центральных магазинов. В основном они стоят впритык, но между некоторыми есть проулки. Мы пройдем по одному из них и окажемся здесь, – указал он. – Pack-N-Go будет левее, через три или четыре дома.
– Три, – сказал Брендан. – Через три магазина.
– Как выглядит твой ноут, если нам придется его искать?
– Он в черном нейлоновом чехле, – ответил Тодд. – Самом обычном. На нем бирка с моим именем и адресом.
– Хорошо, – сказал Брюс. – Мы назначим места встречи по пути. Если придется разделиться, возвращайтесь туда и дождитесь остальных. А если разверзнется ад, но компьютер окажется у вас… помните, зачем вы пришли. Главное, вернуть его. Это важнее твоей жизни… – Помощник шерифа указал на Тодда. – И твоей… – Он ткнул пальцем в Брендана. – И моей. У нас тут двое детей, которым еще расти.
– И нерожденный малыш! – добавил Брендан.
– Верно, – подтвердил Брюс. Он скатал карту и протянул ее Тодду. – Возьми ее на случай, если заблудишься. Мы с Бренданом здесь выросли и найдем дорогу назад с закрытыми глазами.
Тодд свернул карту и сунул ее в карман полицейской куртки, которую выдал ему Брюс.
– Здорово придумано.
– И вот еще, – добавил помощник шерифа, выкладывая на стол пару раций. – Их всего две. Они заряжены только наполовину, так что пользоваться ими будем в крайних случаях. Что бы ни блокировало сеть твоего телефона, Тодд, на их сигнал оно тоже влияет, хотя и не так сильно, мы ведь на земле. Охват очень маленький, если говорить географически.
Тодд взял одну рацию. Она была размером с кирпич и весила столько же.
– Бери, – сказал Брюс. – Скорее всего, именно ты найдешь ноутбук. Если в этот момент нас не окажется рядом, свяжись с нами и скажи, что пора отступать.
– Хорошо, – согласился Тодд, закрепляя рацию на ремне.
– Ладно, – сказал Брюс и положил в рюкзак дополнительную одежду. – Вы готовы?
Тодд и Брендан одновременно сказали:
– Да.
Снаружи мир безмолвствовал. Небо источало болезненно зеленоватый свет, низкие тучи казались кусками коричневой глины. Ветра не было, голые деревья у офиса бесчисленными средневековыми копьями вонзались в морозное марево. Кейт, Молли и двое детей ждали у двойных дверей, пока мужчины выходили на снег. Брюс протянул Кейт один из двух ключей от входа в участок.
– Когда мы выйдем, запри за нами, – сказал он. – А когда вернемся, потребуй, чтобы мы показали тебе плечи.
– Так точно, – кивнув, ответила Кейт. Брюс уже показал ей, где лежат дробовики и патроны к ним – на случай непредвиденных обстоятельств. Показал, как правильно заряжать один из них, открывать и закрывать затвор.
Брендан и Молли обнялись. Брюс потрепал детей по волосам. С порога Кейт улыбнулась Тодду. Он подмигнул и сказал:
– Не скорби так.
Кейт рассмеялась и зажала ладонью рот. В ее глазах блестели слезы.
Они ушли.
Когда они добрались до опушки леса, начался мелкий снег. Трое мужчин, бросая на небеса тревожные взгляды, затаили дыхание. Каждый гадал, нападут ли на них. Но снег просто шел, засыпая следы и выбеливая одежду, словно пудра.
Оружие замедляло их ход. Идти по канаве вдоль главной дороги было не трудно, но уже на опушке все вспотели и тяжело дышали. Мышцы Тодда болели, раненая нога тошнотворно ныла. Они остановились только раз – прислонились к деревьям, и Брюс выдал каждому по сигарете. Они курили и не сводили глаз с дороги наверху, но ничего и никого не увидели.
Ведущий к лесу обрыв оказался круче, чем думал Тодд. Брюс снял с пояса веревку и привязал один конец к крепкому стволу.
– Спустимся, как альпинисты со скалы, – пояснил он.
Брендан был первым. Он медленно пятился по оледеневшему, крутому склону, дыхание клубилось у его губ. Парень спускался очень осторожно, и на то, чтобы оказаться на ровной земле, ему потребовалось семь или восемь минут. Вне себя от усталости, он привалился к дереву, ловя ртом воздух.
За ним спускался Тодд – точно так же. Он то и дело перехватывался, скользя по веревке и стараясь, чтобы ноги в тяжелых ботинках не заплетались. На полпути его каблук врезался в засыпанный снегом пень, и Тодд выпустил веревку из рук. Он полетел спиной вниз, но сумел развернуться в воздухе и упал на правый бок. Воздух из легких вышибло, его потащило по склону. К счастью, Тодд успел схватиться за корень и остановил падение. Дыхание клокотало в горле, из носа текло. Он взглянул на Брюса, смотревшего со склона, и слабо улыбнулся.
Брюс, должно быть, это увидел и помахал ему.
Тодд спустился, проверил, на месте ли оружие, и подошел к Брендану. Тот хлопнул его по спине. Лицо Брендана горело от мороза. Тодд смотрел, как спускается Брюс, чувствуя, что из глаз текут и застывают на щеках слезы.
Когда помощник шерифа наконец к ним присоединился, он сопел, как бладхаунд, а его лысина ярко алела.
Хрустя нетронутым снегом, они вошли в лес.
– Вы заметили? – спросил Брендан. – Ни птицы, ни белки, ни оленя. Прислушайтесь.
Они остановились и навострили уши.
– Мертвая тишина. Никогда такой не слышал.
– Может, сперва они добрались до животных, – предположил Тодд. Эта мысль странным образом встревожила его: перед глазами вставали стада зомби-оленей. Они бежали по заснеженной чаще, в бешенстве атакуя собственных братьев, поднимая других зверей и людей на рога.
– Я вообще никаких животных не видел, – сказал Брюс, когда они двинулись дальше. – Может, они почувствовали что-то плохое и удрали, пока дерьмо не ударило в вентилятор? Скотина на ферме всегда чувствует приближение торнадо.
Странно, но Тодду от этих слов легче не стало.
Впереди застыл Брендан. Тодд чуть не врезался в него, остановившись в последний момент. Он начал что-то говорить, но Брендан шикнул на него, а потом указал вдаль – туда, где деревья сбились в кучу, как солдаты, пытающиеся согреться в холодную зимнюю ночь.
– Что? – шепотом спросил Тодд. – На что смотреть?
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы различить это и понять, что на самом деле он видит двоих детей в грязной рваной одежде с сосульками в волосах.
У них не было лиц.
– Боже, – сказал Брюс у него за спиной. – Господи, только посмотрите на это.
Тодд сжал кулаки.
– Что будем делать?
– Просто останемся на месте, – отозвался Брюс. – Не думаю, что они нас видят.
– Не уверен, что они
Деревья позади малышей расступились, и Тодд осознал, что
– Это изгои, – сказал Брюс, проталкиваясь между Тоддом и Бренданом. – Уродцы. Когда твари залазят в детей, не достигших подросткового возраста, они портят и ломают их, делают такими.
Брендан дрожал. Кейт сказала, что он был отцом ребенка Молли. Тодд гадал, думает ли парень о нерожденном малыше, глядя на застывших в чаще печальных уродцев.
– Не обращайте на них внимания, – сказал Брюс, тронувшись в путь. – Просто продолжайте идти.
Они шагали по лесу, который становился все гуще. Однажды Тодд оглянулся – посмотрел туда, где стояли малыши, и с удивлением и тревогой увидел, что те исчезли. Представил себе стаю диких детей со стертыми лицами, год за годом блуждающих по лесистым холмам.
В подвале офиса шерифа Кейт пыталась отвлечь настолками Чарли и Коди. Вместе они сыграли в монополию и были на середине «Жизни», когда девочка заплакала. Она забралась на пустую койку и свернулась клубочком. Встревожившись, Кейт поднялась на ноги и села на край ее постели.
– Что случилось, милая?
Коди только терла глаза кулачком.
Кейт прижала ладонь к ее лбу и заявила:
– Она горячая.
Молли, сидевшая скрестив ноги на своей койке, фыркнула и принялась поправлять подушки.
– А ты у нас врач?
Кейт проигнорировала ее. Встала и принялась обыскивать стол, пытаясь найти что-нибудь кроме спиртного. В одном из ящиков она обнаружила бутылки с водой. Открыв одну, она протянула ее Коди. Девочка сделала несколько неуверенных глотков и снова легла на койку.
– Думаю, у твоей сестренки жар, – сказала Кейт Чарли.
– У нее головные боли, – объяснил он.
– Правда? А какие именно?
Мальчик пожал плечами, ковыряя подошву кроссовки.
– Не знаю. Обычно она пила таблетки.
– Какие таблетки, Чарли?
– Я не знаю.
– Специальные или анальгин?
– Что такое анал-гин? – спросил он. – Я этого слова не знаю.
Молли хихикнула.
– Что смешного? – поинтересовалась Кейт. Поглядывая на женщину краем глаза, развернула одеяло и укрыла Коди.
– Смешно, как ты изображаешь ее маму, – ответила Молли.
– Я просто пытаюсь позаботиться о ней, потому что никто другой этого не сделает.
– А дети у тебя есть?
– Нет. – Кейт бесили подколки этой суки, но не отвечать она не могла.
– Так ты больная?
– Прости? – Она почувствовала, как в ней оживает прежняя Кейт Янсен – та самая, которая встанет, подойдет к мелкой ухмыляющейся кругленькой Молли и двинет ей в челюсть. Видит Бог, она проделывала это и с более приятными людьми.
– Я просто заметила, что ты возишься с ними с тех пор, как здесь появилась, – протянула Молли, продолжая взбивать подушки. – Словно чувствуешь себя виноватой.
– Ты это серьезно?
– Мы ведь просто болтаем, – сказала Молли, словно в ее словах не было ничего обидного. – Я время провожу.
– Ты можешь провести его с пользой, сказав мне, где аптечка.
Молли пожала плечами, словно разговор ей наскучил. Она взяла книжку в мягкой обложке из стопки у постели и не глядя пролистала страницы.
– Это полицейский участок, – процедила она. – Уверена, где-нибудь тайленол найдется.
Кейт подоткнула одеяло под руки и ноги Коди, встала, провела по волосам пальцами. Она думала о Джеральде – наверное, он волнуется, что она так и не позвонила, – но больше о Тодде. Когда она стояла в дверях офиса шерифа, глядя, как мужчины уходят, ее сердце заныло: она испугалась, что больше его не увидит.
– Пойду за аспирином, – сказала Кейт и вышла из комнаты.
Они дошли до речушки и увидели, что ее поверхность оделась льдом. Речка была узкая – футов двадцать в ширину – и, вероятно, не очень глубокая, но Тодду не улыбалось провалиться в стылую воду, пусть и по голень. На таком морозе ноги вмиг заледенеют… Повернуть назад, не выполнив задание, ни он, ни его спутники не могли. Ему надо быть осторожней.
– Держитесь за ветки, чтобы не упасть, – сказал Брендан, потихоньку выходя на лед и по-обезьяньи цепляясь за нависшие над ручьем ветви деревьев. – До середины они не дотягиваются, но это лучше, чем ничего.
– Думаю, стоит переходить по одному, – сказал Тодд, наклоняясь, чтобы проверить толщину льда. Он стукнул кулаком в перчатке по поверхности реки и решил, что лед достаточно крепкий.
Выйдя на открытое пространство, Брендан раскинул руки, как крылья самолета. Словно канатоходец, он передвигался маленькими шажками, чтобы не потерять равновесие. На другом берегу тощие ветки гнулись под тяжестью снега. Брендан вытянул длинные руки и схватился за них. Несколько веток обломилось – будто стеклянные, они разбились о замерзшую поверхность реки.
В два некрасивых прыжка Брендан оказался на другом берегу. Он пошатнулся, словно отвешивая неловкий поклон, и едва не рухнул на лед, но выпрямился и прислонился к расходившемуся рогаткой стволу ближайшего дерева. Закурил – и стал похож на пассажира, ожидавшего автобус.
Брюс вышел на лед следующим. Чтобы добраться до середины реки, он, как и Брендан, цеплялся за ветки. Отпустил последнюю и миновал открытый лед намного быстрее и уверенней парня. Даже не стал хвататься за дальние ветки, просто пролетел по замерзшей реке – то бежал, то скользил.
Когда Брюс оказался на другом берегу, Брендан протянул ему сигарету, и он ее докурил.
Тодд соскользнул на лед, одной рукой цепляясь за ветви над головой. Схватился за толстую ветку и прошел по реке еще немного. Лед под ногами казался крепким. Благословенно крепким, на его счастье. Как Брендан и Брюс, Тодд держался за нависавшие над рекой ветви, пока не вышел на середину потока. Затем он сделал осторожный шаг – и услышал, как что-то сломалось, словно кость.
Посмотрев вниз, Тодд увидел под правой ногой тоненькую трещину, перпендикулярную его движению. Затаив дыхание, он поднял ботинок и осторожно отступил на шаг. Сердце в груди загрохотало.
Что-то вцепилось ему в волосы.
Тодд вскрикнул и присел, чувствуя, как что-то острое царапнуло скальп. Колени подогнулись, и он полетел на лед. Мир закружился.
– Черт…
Он рухнул на замерзшую поверхность спиной – удар был таким, что из легких вышибло воздух. Внезапно он почувствовал, как что-то
Брюс и Брендан на другом берегу ручья подскочили.
– Веревка! – заорал Брюс. – Тодд! Эй! Тодд!
Ноги Тодда пинали воздух. Толстая полицейская куртка намокла и отяжелела. Его затылок впечатался в лед… и вскоре он услышал стеклянный хруст.
Что-то мелькнуло у него перед глазами и обожгло щеку: веревка Брюса хлестнула по коже. Тодд слепо за ней потянулся. Нашел, обмотал вокруг рук, и лед у него под затылком треснул. Он почувствовал, как голова запрокидывается, сердце замерло от ледяного объятия реки. Лицо ушло под воду, конечности молотили по воздуху. Веревка на запястьях натянулась. Его дернули наверх с такой силой, что руки едва не вылетели из суставов. Зажмурившись, Тодд все еще не дышал, а потом понял, что уже не в воде. Он втянул воздух так жадно, что легкие обожгло, и рванулся вперед, пока не упал на лед лицом вниз. Впереди Брюс и Брендан вцепились в веревку и потащили его с замерзшей реки.
Они вытянули его на снежный берег. Хватая ртом воздух, с горящей от ледяной воды кожей, Тодд перекатился на спину. Его трясло.
– Помоги мне его раздеть, – велел Брюс, и Тодда стали трясти, как тряпичную куклу. Содрали с него полицейскую куртку и рубашку. Кожа под ними затвердела и начала покрываться инеем.
Брюс швырнул ему свежую рубашку из висевшего на плече рюкзака и велел:
– Подними руки, и мы тебя оденем.
Стуча зубами, словно по клавишам печатной машинки, Тодд подчинился.
Наверху коридор тонул в темноте. Смутный полусвет струился сквозь матовые окна у дверей и собирался в лужи на плитках пола. Растирая предплечья, чтобы согреться, Кейт двинулась вперед, проверяя каждый кабинет. Она обыскала столы, полки, шкафчики с документами. Никакого аспирина.
Открыв тяжелые металлические двери, она заглянула в предбанник между черным ходом и комнатой с камерами. Пар от дыхания клубился перед глазами, в воздухе слабо пахло тормозной жидкостью.
Идя по коридору, она ловила окружавшие звуки: тиканье работающих на батарейках настенных часов, стук старых труб в глубине стен, внезапный свист ветра, промчавшегося по карнизам. В конце коридора обнаружился офис секретаря со стенами из матового стекла. Дверь была не заперта. Кейт заглянула внутрь и на цыпочках прокралась вокруг стола, зная, что у каждой секретарши есть аспирин под рукой.
Она отодвинула кресло и начала рыться в ящиках. Чтобы найти таблетки, много времени не понадобилось.
– Бинго.
Кейт сунула их в карман и, гремя, как маракас, метнулась к двери кабинета.
Все же она на секунду остановилась около закрытого жалюзи окна. Раздвинула ламели и выглянула в зеленовато-молочное дневное марево. Там тяжелыми хлопьями падал снег.
Ей стало страшно.
Вдалеке по краю дороги плелись несколько человек. Кейт не могла различить деталей, но задержала дыхание, надеясь, что это Тодд и остальные. Неужели случилось что-то плохое? Почему они вернулись так скоро?
Но Кейт ошиблась – это были не местные и не Тодд. Она насчитала пять фигур под темной сенью деревьев. Сугробы впитывали зелень неба, и Кейт не могла сказать, что именно видит. Может, это просто игра света на снегу?
– Очень на это надеюсь, – прошептала она и поспешила вниз.
Тодд, в новой теплой рубашке и свитере, изо всех сил пытался скрыть дрожь и смущение, пока они поднимались на насыпь и выбирались из леса. Затылок ему оцарапала одна из нависавших над речкой ветвей. Когда Брюс и Брендан вытащили Тодда на твердую землю и, содрав с него мокрые тряпки, одели в сухое, все выкурили по сигарете и посмеялись. Правда, теперь под весельем таилась тревога – невысказанная, как самый большой детский страх.
Вермонт-стрит превратилась в свой собственный призрак: дома были темными. За окнами, к счастью, не просматривалось никакого движения. Пригнувшись, троица шла по улице без остановок. Во дворе одного из домов заскрипели ветви дерева, но никто не решился посмотреть, в чем дело. Они продолжали идти и ни разу не оглянулись.
Вермонт-стрит бежала параллельно Фэйрмонт. С Брюсом во главе мужчины прошли через пару дворов, а затем спрятались в проулке между домами, пока он изучал тянувшуюся перед ними улицу.
– Там что-то шипит, – сказал Брюс, пытаясь выглянуть из-за угла дома и приметить источник шума.
– Я тоже слышу, – подтвердил Тодд. – Это оборванные провода. Возможно, они еще искрят.
– А где кожанки? – спросил Брендан у них за спиной.
– Талли говорил, что они время от времени заходят в дома, – ответил Брюс. – Думаю, эти снежные монстры могут делать что угодно, когда летают сами по себе, но не в силах оставаться под кожей целыми днями. Может, их костюмы начинают замерзать…
Вздохнув, он добавил:
– Это ведь просто люди.
Тодд положил руку на спину Брюса и сказал:
– Идем.
Они поспешили вниз по лужайке – на улицу. Поднялась метель, снег слепил глаза. За стеной сосен на западном краю городской площади виднелись кирпичные фасады магазинов. Так близко… Зависнув над центром площади, око вихря в облаках пульсировало болезненным зеленым светом. Тодд почувствовал, что воздух изменился, словно напитался электричеством перед грозой. Дышать стало тяжело – каждый вдох давался труднее предыдущего.
Вслед за Брюсом они перешли через улицу. На ее обочине вкривь и вкось замерли машины, некоторые из них перевернулись. Тодд видел ветровые стекла, заляпанные кровью, и темные потеки на снегу от дверей – там, где пассажиров вытаскивали наружу.
Городская площадь лежала в низине, окруженной деревьями. Брюс вел их в рощу – мимо голых лиственных остовов – под сень хвои, что могла их укрыть. Трое мужчин ползли на животах под деревьями, продираясь сквозь хлесткие, хрупкие, оледеневшие ветки, и запах сосновых игл кружил головы. Они остановились только у самого края рощи и, раздвинув хвойные лапы, глянули вниз.
– Ох, – сказал Тодд. – Да вы шутите!
В центре городской площади собралось около тридцати горожан. Еще дюжина затаилась в тенистых проулках между витринами. Все как один обмякли и сгорбились, их лица застыли, как у людей в коме. Несмотря на людское обличье, в жителях Вудсона не было ничего человеческого. Из-за пустого, идиотского выражения запрокинутых к небу лиц горожане казались восковыми куклами.
– Что они делают? – спросил Брендан.
– Вроде как… слушают, – ответил Тодд. Он указал на зловещую воронку в облаках – око вихря, полное ослепительных электрических огней. – Словно получают безмолвные приказы от той штуки в небе.
– Словно их
Тодд видел Pack-N-Go на другой стороне площади – витрина супермаркета была разбита, внутри царила темнота. По оледеневшему тротуару рассыпались треугольные осколки стекла, похожие на наконечники стрел; упаковки каши, пачки лапши, смятые бутылки содовой и трепетавшие на ветру рулоны бумажных полотенец.
– Как, черт возьми, нам попасть в Pack-N-Go и выбраться оттуда незамеченными? – спросил Брендан. Вне себя от тревоги, он барабанил пальцами по коленям.
– Может, они в трансе, – предположил Тодд. – Вдруг все окажется проще, чем мы думаем.
– Ты хочешь рискнуть жизнью? – Брюс дернул подбородком, указывая в дальний конец площади, где главная улица, поднимаясь, вела из города. По ней Тодд и остальные пришли сюда прошлой ночью, желая найти людей. Теперь между домами кружили сероватые хлопья – будто торнадо в замедленной съемке. Сперва движение скрывала метель, но, приглядевшись, Тодд различил, что снег роится, образовывая смутную форму. Пляшущие хлопья кружились в воздухе, так и не касаясь земли.
Что-то вроде смешка заклокотало в горле Брендана. Тодд и Брюс воззрились на него с удивлением. Пальцы Брендана все еще стучали по коленям.
– Знаете, – с ухмылкой сказал он. – Кажется, у меня есть план.
– Ладно… – Кейт встряхнула флакончик с таблетками. – Это поможет от головной боли, милая… – Она замерла на пороге и спросила: – А где Чарли?
– Пошел искать лекарство, – протянула Коди, не отрывая головы от подушки.
Кейт зло воззрилась на Молли, притворявшуюся, что читает.
– Почему ты его отпустила?
Молли хмыкнула, расплела ноги и снова скрестила их.
– Я ему не мать.
Вне себя от ярости Кейт опустилась на колени перед койкой Коди. Открыла флакончик и высыпала на ладонь несколько таблеток. Затем прочла указания на этикетке, сообразив, что никогда в жизни не давала лекарства ребенку.
– Сколько тебе лет, милая?
– Восемь с тремя четвертинками, – ответила Коди.
Кейт вернула в бутылку все таблетки, кроме одной.
– Это тебе поможет, – сказала она девочке.
Все еще баюкая бутылку с водой, как куклу, Коди подняла голову с подушки. Ее волосы промокли от пота, а лицо было красным, как копченый окорок.
Кейт сунула таблетку в рот Коди и почувствовала, как в спину впивается взгляд Молли.
– Надо проглотить, – сказала Кейт. – Не жуй.
Девочка кивнула. Отпила из бутылки и скривилась, проглотив таблетку.
Кейт встала и убрала лекарство к бутылкам спиртного. Дробовик так и стоял у стола.
– Ты не должна была отпускать Чарли, – сказала она Молли, взяла оружие и один из галогеновых фонарей и вылетела из комнаты.
– Меня осенило, – сказал Брендан. Он говорил быстро, размахивая руками. – Но мне понадобится помощь. Брюс, мы действительно
– Что? – скептически спросил Брюс.
Не обращая на него внимания, Брендан наклонился и схватил Тодда за свитер.
– Ты спустишься туда, подберешься к Pack-N-Go как можно ближе, даже не ступая на площадь, чтобы эти твари не заметили. А потом сиди и жди, я их отвлеку.
– Но как? – спросил Тодд.
Все еще безумно хихикая, Брендан вскочил на ноги и зашагал в рощу.
Тодд и Брюс обменялись взглядами.
– Просто будь осторожен, – сказал помощник шерифа, встал и пошел за Бренданом.
Тодд повернулся к площади. Сияющая воронка медленно вращалась, разгоняя грязно-коричневые облака. Глядя на нее, Тодд почувствовал, как желудок переворачивается. Пытаясь согреться, он сложил ладони лодочкой и подышал в перчатки. Его пальцы онемели, сделались непослушными.
Затем он вскочил на ноги и бросился сквозь сосновые ветви. Бежал, пинками отбрасывая с дороги шишки, давя тяжелыми ботинками наст. Выбравшись из рощи, он увидел задние фасады магазинов на городской площади – до них было еще футов двадцать вниз по пологому холму. Тодд посчитал магазины от переулка, пока не убедился, что смотрит на задворки Pack-N-Go. Что бы ни задумал Брендан, он сказал подойти к супермаркету как можно ближе. Тодд решил так и поступить.
Он припал к земле и поправил оружие на поясе. Бутановый факел висел на его правом бедре рядом с рацией, пистолет торчал за поясом на спине. Грудь пересекала лямка дробовика, мешая дышать.
Он мог подобраться к площади и прокрасться по переулку между ближайшими зданиями…
Ледяной ветер пробирал до костей, замораживая слезы на щеках. Сделав глубокий вдох, Тодд выпрямился, бросился со склона и присел на корточки в переулке. Приклад дробовика чиркнул по кирпичам, словно включился уплотнитель мусора. В руках у Тодда был пистолет, но он не помнил, как доставал его. Затаив дыхание и вжавшись в стену, Тодд двинулся к площади. Метель плясала в узком кирпичном каньоне, небо над головой цветом напоминало гниющие листья.
Он остановился у самого выхода из переулка, прячась в тенях, опершись левым плечом о стену, чтобы не упасть. Пистолет у него в руках потяжелел на тысячу фунтов. В центре площади несколько кожанок, как называл их Талли, сгрудились вокруг бронзового коня. Все они запрокинули головы и смотрели в око на небе, их кожа отсвечивала богомерзким оттенком, а глаза казались черными впадинами в рыхлом тесте лиц.
Присев на корточки на грязном снегу, Тодд ждал. Прошло несколько секунд, и теперь он слышал только стук собственного сердца да звуки ветра, грохотавшего меж зданий, словно товарняк.
Он решил посчитать про себя до ста. Если и тогда ничего не случится…
Тодд дошел до девяноста восьми и стиснул пистолет, услышав свист, с которым прибывает на вокзал поезд. Выглянув из переулка, он увидел, как что-то большое ползет по улице, выходящей на дальний край площади. Дорога шла под уклон, так что тварь с каждым метром набирала скорость. Тодд различил кривые клыки, похожие на решетку, и огромные круглые глаза – темные, мертвые и слепые.
Это была машина – грязный коричневый олдсмобиль с вмятиной на капоте и паутиной трещин на ветровом стекле. Он по инерции катил по улице, его покрышки мелькали белыми пятнами.
Сердце Тодда застучало быстрее.
– Чарли?
Кейт остановилась у кладовой в дальнем конце офиса шерифа. Она держала дробовик обеими руками, направив дуло в пол. Галогеновый фонарь висел на поясе и бил по бедру при каждом шаге. Она обыскала остальные комнаты и кабинеты, даже пропахший химией коридор у черного хода, но тщетно. Девушка рассматривала кладовую: по стенам тянулись полки, на полу стояли стопки коробок и деревянные ящики. С потолка свисали тонкие металлические стебельки с лампочками, похожими на слепые глаза.
Еле заметная тень шевельнулась в темноте у дальней стены. Кейт вскинула дробовик.
– Чарли?
Тень утонула во мраке.
Кейт двинулась вперед, петляя между коробками и ящиками. Ствол дробовика дрожал. На Кейт накатил запах – оглушавшая, проникшая в каждую пору вонь разложения. Как-то в детстве она играла в прятки с соседскими ребятами. Недовольная тем, что ее постоянно находят, она решила всех перехитрить и залезла в мусорку за супермаркетом, но не сумела отпереть крышку и выбраться наружу. Пять минут спустя, услышав ее крики, друзья нашли Кейт на дне контейнера – грязную, напуганную, вонючую, измазавшуюся в помоях.
Воспоминания обрушились на нее волной. Вонь, клаустрофобия…
Тьма.
– Чарли! – позвала она, опуская дробовик. Испугавшись, мальчик развернулся, распахнув глаза, словно только что очнулся от сна. Кейт бросилась к нему. Фонарь бил по бедру, заставляя тени скакать и плясать, как при пожаре. Она схватила мальчика за плечо, встряхнула.
– Ты не слышал, как я тебя звала? Что ты здесь делаешь?
– Я… Коди заболела… я хотел найти лекарство… – Он оглянулся на то, что еще секунду назад поглотило его внимание настолько, что он не услышал голоса Кейт: на отверстие торчавшей из стены трубы.
Кейт сняла с ремня лампу и поднесла ее ближе к темной дыре. Она затаила дыхание, фонарь в пальцах дрожал.
Из трубы вылетал снег и оседал на бетонном полу.
Кейт дернула Чарли за руку, закрыла собой.
– Держись от этой штуки подальше.
Справа от нее на стопке коробок лежала промасленная тряпка. Кейт схватила ее и заткнула отверстие.
– Это… – тоненьким голосом начал Чарли, но не смог закончить фразу.
Кейт затаила дыхание. Попятилась от трубы и врезалась в Чарли. Она думала о пяти человеческих фигурах, стоявших напротив участка и наблюдавших за зданием. Неужели их обнаружили?
Опустившись на одно колено, Кейт поднесла галогеновый фонарь к полу – туда, где лежал снег. Изо рта вырвалось кислое дыхание. Вместо воды на бетоне появились чернильные капли похожей на кровь субстанции. В брызгах прослеживался какой-то порядок… Чем больше Кейт смотрела на них, тем сильнее они напоминали созвездия, сверкающие в небе в забытой Богом глуши.
– Надо возвращаться к твоей сестренке, – сказала Кейт, вскакивая на ноги.
В коридоре закричала Молли.
Олдсмобиль катил по улице к городской площади, глыбы льда летели из-под колес. Водителя за рулем не было. Конечно, машина не
Любые сомнения о том, что горожане на площади впали в транс, рассеялись, когда они одновременно повернули головы в сторону мчавшегося автомобиля. Тодд сильнее сжал пистолет. Он смотрел, как машина въехала на площадь, подскакивая, переваливаясь через борозды оледеневшего снега, словно бы превратившегося в цемент. Пропоров снежный нанос, олдсмобиль без водителя запрыгнул на обочину. Днище заскрипело, из-под него посыпались искры, одна из покрышек отлетела в сторону. Пассажирская дверь распахнулась, врезалась в парковочный счетчик и захлопнулась вновь.
Горожане наблюдали за свихнувшимся олдсмобилем, поворачивая головы, как деревянные куклы.
Тодд понял, что случится, прежде чем все произошло: машина врезалась в витрину хозяйственного магазина, и ударная волна прокатилась по площади. В воздух сияя взлетели осколки стекла. Обломки в облаке черной пыли дождем брызнули на тротуар.
По площади прокатился низкий стон. Одновременно, как роботы, горожане повернулись и уставились на разрушенный фасад здания. Его витрины еще дымились, багажник олда, словно насмехаясь, криво торчал в окне.
Затем, как по сигналу стартового пистолета, горожане двинулись к хозяйственному магазину. Они не покачивались, не запинались, как кожанки-марионетки, – напротив, прыгали, будто газели, и широта их скачков потрясала. Их ловкость и скорость ужаснули Тодда, и на миг он прирос к земле – мозг отказывался работать. Оставалось только смотреть, как они вламываются в хозяйственный магазин, лезут в разбитые витрины, покрывают олдсмобиль, словно муравьи.
То тут, то там снег взрывался, поднимаясь с земли сверкавшими вихрями белой пыли. Тодд насчитал четыре… пять воронок. Кружась в воздухе, они поплыли к хозяйственному магазину.
Сделав глубокий вдох, Тодд метнулся на тротуар и побежал к Pack-N-Go.
На вершине холма, глядя, как олдсмобиль врезался в витрину магазина, заулюлюкал Брендан. Он не знал, как далеко проедет машина без водителя, прежде чем слетит с дороги и во что-нибудь врежется. Но все получилось как нельзя лучше.
– Меня уволили из этого магазина, когда я был в средней школе, – ухмыляясь, сказал он. – Пусть идет к черту.
Они смотрели, как кожанки повернули головы и одновременно взвыли – это походило на разогрев оркестра. Когда горожане поскакали к хозяйственному магазину, Брендан зааплодировал, а потом хлопнул Брюса по спине.
– Идем, – сказал он. – Мы еще не закончили,
Ведя за собой Чарли, Кейт застыла посреди коридора. Перед ней стояла Молли – лицо беременной исказилось от ужаса.
– Они снаружи! – закричала она. – Их так много! Они знают, что мы здесь!
Кейт бросилась мимо нее в офис секретаря. Раздвинув жалюзи, она увидела, что фигуры приблизились к зданию. Теперь их было минимум двенадцать, и все они смотрели на полицейский участок. Кожанки, как называл их Талли. Одежда горожан была заляпана кровью, глаза казались грязными лужами. Они словно вышли из кошмара.
Дрожащая Молли показалась в дверном проеме.
– Они ведь знают, что мы здесь, да?
Кейт оглядела пустые лица горожан.
– Понятия не имею.
– Конечно знают! – заорала Молли. – Ты привела их сюда! А теперь мы умрем!
– Заткнись, – рявкнула Кейт и погасила галогеновый фонарь, погрузив их во тьму. – Никто не умрет. Иди в подвал – к Коди.
– Она спит.
– Я сказала, иди!
Вздрогнув и заревев снова, Молли ушла по коридору. Теперь в проеме стоял Чарли, на его бледном лице был ужас. Его трясло.
Кейт повернулась к окну. Что-то под снегом пошевелилось, привлекая ее внимание: сугроб поднимался и опадал, поднимался и опадал, словно дышал. По белой поверхности побежала рябь, как будто под землей что-то вибрировало. Затем, как в одном из старых мультфильмов, где Багз Банни роет туннель, чтобы попасть на пляж Пизмо, что-то под снегом – а может, и сам снег – двинулось к лужайке полицейского участка, оставляя позади отвалы белой пудры.
Что бы это ни было, оно ползло к зданию, направляясь к дверям.
Что бы это ни было, оно казалось
Один из горожан – лысеющий мужчина средних лет с пивным животом, одетый в спортивные штаны и толстовку «Чикаго Бэрс», – зашагал к дверям участка. У него был такой же мертвый взгляд, как у Эдди Клемента, когда они подобрали его ночью на обочине.
– Что нам делать? – спросил Чарли с порога.
Она щелкнула затвором и достала патрон. Протянула мальчику, чтобы тот его увидел.
– Сходи в комнату с ружьями, Чарли, и принеси мне еще таких. Они в коробках на полках. Понимаешь, о чем я?
Чарли кивнул, как робот.
– Хорошо, – сказала она. – А теперь беги. Скорее.
В Pack-N-Go пахло смертью. Тодд бросился в магазин, под ногами хрустели хлопья и осколки стекла. Разрушения были просто кошмарными, открывшееся зрелище ужасало. Пластиковые пакеты, которыми он прикрыл трупы, сдуло. Между стеллажами лежали пурпурные, оледеневшие мумии. Сложнее всего было смотреть на скрюченную, замерзшую руку или на острый изгиб согнутой в колене ноги – на части, по которым людей еще можно было опознать.
А еще в зале появилось третье тело – не такое старое, как прежние, но изуродованное куда сильней; оно завалилось на упавшую полку. Его голова раскололась, как пиньята, обдав коробки с хлопьями брызгами алой жижи, и опознать человека по лицу не представлялось возможным. Но по одежде Тодд сразу же понял, что перед ним останки Фреда Уилкинсона.
Пока горожане ломились в хозяйственный магазин на другой стороне площади, Тодд бросился к холодильникам – туда, где рядом со стремянкой, по которой они с Кейт проникли в вентиляционную шахту, лежала решетка. Одну из дверей холодильника украшали кровавые потеки, застывшие, будто желе. Пол был липким от разлитой колы.
Тодд заметил на полу спортивную сумку и наклонился к ней. Расстегнул молнию и рылся внутри, пока не нашел нейлоновый чехол ноутбука. На него накатила волна облегчения. Дрожащими пальцами он снял с ремня рацию.
– Это Тодд! – закричал он в динамик. – Ноутбук у меня, и я нахрен отсюда выметаюсь.
Брендан и Брюс бежали по Фэйрмонт параллельно городской площади. Оба спрятались за грузовик, криво стоявший на обочине, и хватали ртом воздух. С соседней улицы доносился шум: кожанки рвали олдсмобиль на части.
Рация Брюса запищала и ожила:
– Это Тодд! Ноутбук у меня, и я нахрен отсюда выметаюсь.
– У него получилось, – проговорил Брюс, поворачиваясь к Брендану, но парень его не услышал – снимал крышку с бензобака.
Кейт подняла жалюзи и потянулась вверх, отпирая окно. Она приоткрыла его совсем немного – только чтобы высунуть наружу дуло дробовика. Сквозняк ворвался в комнату, остудив пот у нее на лбу. Мужчина в толстовке «Чикаго Бэрс» стоял прямо перед навесом у входа и смотрел на двери. Кейт зарядила дробовик. Услышав щелчок, болельщик «Медведей» повернул к ней голову, косо сидевшую у него на плечах. Кейт снова облилась потом.
Прицелилась.
Спустила курок.
Выстрел ее оглушил.
Мужчина врезался в двойные двери, его правая нога исчезла в брызгах дробинок и облаке черной крови. Он взвыл – звук был нечеловеческий, как далекий жуткий рев кашалота. Мужчина начал подниматься, одной рукой цепляясь за дверь. Вокруг него в полудюжине мест взвихрился, словно ожив, снег. Небо потемнело: наверху заметались быстрые тени.
Кейт перезарядила дробовик и спустила курок.
Из толстовки Бэрс вырвало большой лоскут. Кровь забрызгала двойные двери. Мужчина завизжал и затрясся, и что-то огромное, похожее на дым, вырвалось из его тела. Темная тварь взмыла вверх и попала в сеть навеса. Тело мужчины рухнуло на землю. В вихре снега и дыма, запутавшегося в навесе, зажегся ослепительный серебряный свет.
Кейт снова щелкнула затвором и прицелилась уже в навес. Выстрелила, и приклад ударил ее по плечу. В навесе появилась дыра. Дымный фантом ввинтился в нее и исчез.
Кейт испуганно развернулась – рядом стоял Чарли. Он держал несколько коробок с патронами для дробовика.
Тодд закинул лямку чехла на плечо и хотел выскользнуть из Pack-N-Gо, когда над витринами на другой стороне улицы поднялся яркий огненный гриб. Застыв на месте, он глядел на ад, разверзшийся в облаках.
Что-то взорвалось.
Горожане высыпали из хозяйственного магазина, и их обдало огненными обломками. Некоторые загорелись, визжали и размахивали руками. Твари покидали тела, и кожанки падали на тротуар, пылая, как погребальные костры.
Прижав ноутбук к груди, Тодд побежал.
Взрыв потряс полицейский участок. От неожиданности Кейт выронила патрон – она сидела, заряжая винтовку у себя на коленях. Развернулась к окну и увидела огненный шар, поднимавшийся из-за далеких деревьев.
– Боже, – ахнула она.
– Что это было? – спросил Чарли, примостившийся рядом с ней.
– Не знаю, милый.
Твари под снегом резко свернули вправо и поползли к улице у подножия холма. Оставшиеся горожане как по команде уставились на пламенный цветок над кронами деревьев. Они двинулись к месту взрыва – сперва медленно, потом оленьими прыжками. Их ноги пронзали снег, как ножи.
– Они уходят, – сказал Чарли, выглядывая в окно поверх плеча Кейт.
– Ненадолго, – ответила она.
Когда Брендан открутил крышку бензобака на грузовике, они влили туда несколько запасных канистр с топливом и, пятясь по снегу, протянули струйку бензина на другую сторону улицы. Огнемет Брюса дохнул огнем – туда, где топливо впиталось в снег. Струйка вспыхнула, метнулась через дорогу, взлетела по боку машины и исчезла в отверстии бензобака.
Грузовик взорвался.
Теперь двое мужчин удирали по Фэйрмонт-стрит, словно бандиты. В окнах домов появлялись белые лица. Позади беглецов бушевал пожар.
Кожанки выползали на крыльцо домов по Фэйрмонт и смотрели им вслед. Снег на лужайках шел рябью и, казалось, дышал. Белые вихри поднимались с земли и ввинчивались в небо. Вокруг просыпался целый незримый мир.
– Беги! – заорал Брюс немного отставшему Брендану. – Не оглядывайся!
Но парень его не слышал. Запнулся, глянул назад – и увидел, как кожанки с криками бегут к ним. Потерял равновесие и рухнул в снег. Язык пронзила боль, во рту появился медный привкус.
Бежавший впереди Брюс резко затормозил и бросился к уже поднимавшемуся Брендану. Земля тряслась от топота горожан. Парень шагнул вперед, едва успев уклониться, когда огнемет Брюса выплюнул в толпу струю ослепительно-белого огня.
Чувствуя, как изо рта течет кровь, Брендан бежал, пока земля не ушла у него из-под ног. Он упал и покатился по склону, но успел сорвать дробовик с плеча и передернуть затвор. Позади орали, умирая, кожанки, которых Брюс поливал огнем… и все же они приближались, желая добраться до беглецов во что бы то ни стало.
Прямо перед Бренданом поднялась земля – белый бесформенный монолит высотой со школьный автобус расколол небо…
Крича, мужчина выстрелил во вздымавшийся холм, но это не помогло. Пуля пробила в снегу дыру, но ее быстро залепили новые хлопья. Он попытался перезарядить дробовик, однако магазин заклинило. Отшвырнув оружие, Брендан пополз на четвереньках от затмевавшего небо снежного монстра, когда тот начал обретать форму.
Судя по звукам, на другой стороне площади разразилась Третья мировая. Небо заволокло черным дымом, некоторые деревья за магазинами горели. Воздух наполнила едкая вонь.
Прижав ноутбук к груди обеими руками, Тодд сбежал по холму за витринами и промчался сквозь сосновые ветви. Когда он вылетел из рощи, его взору открылись хаос и безумие у перекрестка на Фэйрмонт-стрит. Горожане пылали и падали посреди улицы, как вырванные из земли штакетины. На обочине дороги, похоже, горела машина. Тодд заметил, как с земли поднимается колонна снега минимум в три этажа высотой…
Ему хватило одного быстрого взгляда, и ноги понесли его через улицу и по белым лужайкам, мимо темных домов.
Снег под ним взорвался. Тодда подбросило в воздух, пальцы стиснули чехол ноутбука. Он рухнул на землю – из легких вышибло воздух, голова запрокинулась, врезавшись в оледеневший тротуар. Он почувствовал, как снова открылась рана на ноге.
Что-то большое выползало из-под земли. Тодд моргнул, чтобы перед глазами немного прояснилось, и попятился на четвереньках, как краб. Тварь поднялась и закрыла собой небо – белый левиафан с телом червя, увенчанным кошмарной пастью. Торчавшие из нее зубы напомнили Тодду лезвия газонокосилки. Он не знал, насколько тварь плотная, – она состояла из метели и нависала над ним, как небоскреб, с цилиндрического тела лавиной тек снег.
Окаменев от ужаса, Тодд просто смотрел. Внезапно он оглох и теперь слышал только шум крови у себя в венах – звук, похожий на тарахтенье старой стиральной машинки.
Тварь покачивалась у него над головой. Тодд видел ее змееподобное брюхо, по которому скользили серебряные нити.
Монстр зарычал, и слух вернулся к Тодду – его барабанные перепонки едва не взорвались. Что-то вцепилось в него, и он закричал. Это был Брендан – рот в ужасе распахнут, взгляд устремлен на монстра.
Тодд умудрился вскочить на ноги. Метнулся в одну сторону, затем в другую, оставляя на снегу зигзаги следов. Он бросился в узкий переулок между домами, надеясь, что монстр не сумеет протиснуться за ним.
Его схватили за лодыжки, роняя на землю. Взвыв, он перекатился на левый бок и увидел, как нечто черное и змееподобное, толщиной с удава, отпустило его ноги и взвилось в воздух. Его первой мыслью было:
Тодд закрыл лицо руками и кубарем полетел вниз по лужайке, чувствуя сквозь ветхий свитер каждую кочку и борозду. Когда падение прекратилось, он поднялся на колени; ему казалось, что весь мир вращается.
Провода хлестнули по земле и взлетели в воздух, ударив в основание снежной твари. Несмотря на внешний вид, она была не из снега: когда электрические зубы проводов вошли в ее плоть, белые хлопья почернели, как горящая бумага, и Тодд различил чешуйки на ее брюхе. Тварь вспыхнула и пронзительно взвыла. Она погасила огонь, обрушившись вниз, утопив пламя в лавине снега.
Через секунду стало казаться, что чудовища никогда не было.
На другой стороне двора Брендан ткнул в Тодда пальцем. В его глазах плескалось безумие.
– Ты! – заорал он, хрипя от ужаса и восторга. – Убирайся оттуда нахрен!
Другого приглашения Тодду не требовалось. Он снова вскочил на ноги и побежал так, будто за ним гнались черти. Не оглядывался, чтобы посмотреть на Брюса и Брендана, все еще сражавшихся с наступавшей ордой горожан, и не хотел знать, есть ли у него за спиной гигантский снежный зверь.
Впереди был лес, который они уже проходили сегодня, и Тодд понял, что он на полпути к участку.
Кейт торопливо втолкнула Чарли и Коди в предбанник у черного хода. Открыла боковую дверь одного из крузеров и велела детям забраться внутрь. Их трясло. Коди прижалась к брату и громко плакала. Хотя сердце Кейт разрывалось, она не могла возиться с ними.
Закрывая дверцу машины, девушка наклонилась и заглянула в салон. Близнецы обнялись и дрожали от страха. На их грязных лицах белели дорожки слез.
– Что бы вы ни услышали, – сказала она, – оставайтесь здесь и не выходите, пока я за вами не приду. Поняли?
Они кивнули.
Кейт ушла.
Молли в подвале словно окаменела. Она не хотела покидать койку и бессознательно отгородилась подушками и книгами в мягких обложках. Кейт сомневалась, что пух и Джон Гришэм отпугнут тварей, если те действительно сюда явятся.
– Что случилось с чудовищами на улице? – спросила Молли.
Кейт прислонила к стене дробовик и стала засовывать в пластиковый мешок одежду, чтобы отнести детям.
– Не знаю, – сказала она. – Они ушли.
Молли не отставала.
– Ушли? Что, черт возьми, это
–
– Взорвалось? – Молли положила на колени подушку. Ее глаза наполнились слезами. – Боже, вдруг с ними что-то случилось?
Кейт завязала мешок с одеждой и бросила его на свою койку. Подошла к столу и стала рыться в ящиках в поисках зажигалки или спичечного коробка. К счастью, она нашла зиппо с эмблемой морских пехотинцев на корпусе, и безмолвно поблагодарила Бога, в которого, может, и не верила. Сунула зажигалку в карман.
– А если они мертвы? – все не затыкалась Молли.
Кейт рывком развернулась к ней.
– Слушай… если эти твари
– Тут
– Нет, – сказала Кейт. – Здесь всего одна дверь. Если они явятся, куда ты пойдешь?
– Они уже внутри?
– Нет… – Но Кейт точно не знала. – Не думаю. Еще нет.
– О господи!
– Я отвела детей к черному ходу… там стоят машины…
– Они
– Там безопаснее. Они спрятались в машине. Думаю, тебе тоже стоит туда пойти. Если что-нибудь проберется внутрь, оттуда есть несколько выходов. К тому же стены там бетонные, как в гараже! – Кейт постучала по гипсокартонной перегородке. – Не из этого дерьма.
– Ты говоришь слишком быстро.
Кейт опустилась на корточки перед женщиной.
– Молли, думаю, ты должна пойти со мной. Понимаешь?
Но та только покачала головой:
– Нахрен. Я останусь здесь.
Пару секунд Кейт хотелось схватить ее за волосы и утащить наверх. Она бы, наверное, так и сделала, не будь Молли беременной. Несмотря на ужас, женщина еще могла сопротивляться, и тащить ее силком могло быть опасно или даже смертельно для обеих или одной из них.
Хмыкнув, Кейт встала.
– Нет, – сказала она. – Это ты иди
Вернувшись наверх, она набрала еды в буфете – пакеты кренделей и картофельных чипсов, шестибаночную упаковку энергетика, батончики мюсли, завернутый в фольгу итальянский сэндвич из холодильника. Взяв галогеновый фонарь и пакет с одеждой и снова повесив на плечо дробовик, она отправилась к черному ходу.
Кейт думала, что дети на заднем сиденье крузера будут плакать, но, заглянув в салон, поразилась. Они словно окаменели, еле заметно склонив головы к открывшейся двери.
– Боже, – сказала Кейт, сбрасывая еду и пакет с одеждой им под ноги. Она схватила Чарли за воротник и подтянула к себе. – Иди сюда.
Сунула руку ему под одежду, коснулась гладкой кожи у него на лопатках.
– Прекрати, – взвизгнул он. – Ты холодная!
– Прости, – смутившись, она вытащила руку.
– Мы просто устали, – сказал Чарли. Он говорил как взрослый, и это пугало.
– Вот, – сказала Кейт, развязывая мешок и доставая одежду. – Я взяла все, что смогла найти. Оденьтесь, чтобы не заболеть. Здесь холодно. Просто не замерзайте, ладно?
Она посмотрела на Коди.
– Как твоя голова?
– Болит.
– Ладно, ладно. Тодд и остальные скоро вернутся.
– А потом что? – спросил Чарли.
Кейт не знала.
– И вот еще, – продолжила она, высыпая им на колени фастфуд. – Ешьте, если проголодались, но не переусердствуйте.
Она выскользнула из машины.
– Куда ты? – спросила Коди.
– Мне нужно вернуться в вестибюль, милая. Проверить там все.
– С ружьем? – тоненьким голосом уточнила Коди.
Кейт кивнула.
– Да. С ружьем… – Она посмотрела на Чарли. – Следи, чтобы твоя сестра не замерзла.
В вестибюле Кейт заглянула во все окна, которые там были. Сквозь матовое стекло трудно было увидеть, что творилось на улице. Кейт дважды проверила замок на ручках дверей, хотя не трогала его с тех пор, как Тодд ушел с остальными.
Она вытащила один из письменных столов в коридор и забаррикадировала входные двери. Это не остановит одержимых горожан, но наверняка их замедлит. Будет время, чтобы зарядить дробовик.
Она на это надеялась.
Вернувшись в темную кладовую, Кейт принялась искать, чем загородить окна. В комнате хватало деревянных ящиков, и рейки были достаточно крепкими, а вот найти молоток и гвозди оказалось непросто. Наконец под старым карточным столом отыскала коробку с инструментами и начала ломать ящики, работая как черт и обливаясь потом.
Кейт остановилась, спиной почувствовав холодок.
Подняв молоток к лицу, она развернулась и уставилась в темноту. Среди теней виднелись только покосившиеся стопки коробок – они опирались друг на друга, как осевшие здания. Она наклонилась к оставленному на полу дробовику, пробежала пальцами по стволу, схватила его, сунула приклад под правую мышку.
Правда? Действительно ли она была в
Она подошла к стене – проверить, забито ли отверстие тряпкой. Да.
От этой мысли по рукам побежали мурашки.
Кейт лихорадочно обыскала стены и даже сдвинула тяжелые коробки, решив убедиться, что открытых труб больше нет. Усталая, но довольная, ничего не сумев найти, она остановилась, чтобы отдышаться.
Что-то ползло по полу.
Она подняла галогеновый фонарь, пытаясь хоть немного осветить комнату. Рука дрожала, как сейсмограф.
Сперва она его не заметила – черное пятно в мире теней, струйку нефти, пролившуюся на бетон, – но затем оно шевельнулось, выдавая себя, и Кейт вскрикнула. Фонарь выпал из рук и ударился об пол. Зазвенело стекло, и комната погрузилась во тьму.
Она едва заметила эту тень, и все же образ стоял у нее перед глазами, как вспышка лампочки: мясистое кольцо волокнистой плоти, толщиной с ручку младенца, корчилось на полу, как гусеница-переросток, оставляя за собой блестящую слизь.
Теперь оно где-то рядом.
Во тьме.
Пытаясь сдержать панику, она стала шарить по телу, пока не нащупала зиппо, выпиравшую из переднего кармана штанов. Она выудила зажигалку двумя пальцами, откинула крышку и крутанула колесико. Узкий язычок пламени взвился в воздух, освещая пол на три фута вокруг.
И тут Кейт
Она присела на корточки, поднесла огонек к полу и увидела чудовище. До него было меньше фута, и оно
Тварь ползла к ней, а еще
Она поняла, что до сих пор держит в левой руке молоток. Собралась с духом и обрушила его на чудовище. Его голова расплющилась, из нее потекла желтоватая, похожая на гной жидкость, вонявшая серой. Хвост монстра еще дергался, хлестал по сторонам, словно в агонии, и Кейт била снова и снова, пока тварь не затихла. Когда все закончилось, перед Кейт лежал скорченный волокнистый выкидыш в луже желтой слизи.
Кейт наклонилась и сблевала на пол. Она бы, наверное, потеряла сознание, но, словно в бреду, услышала тяжелые удары в другом конце коридора.
Колотили во входные двери.
Она выронила молоток и шагнула во тьму, сжимая дробовик обеими руками. Пулей вылетела в коридор – и замерла, гадая, не ошиблась ли она. Может, стучали где-то еще? Кейт прислушалась, но вокруг царила тишина. Возможно, один из…
Стук вновь прокатился по длинному пустому коридору… на этот раз с такой силой, что двери затряслись в раме. Цепь на ручках зазвенела, стол, которым Кейт попыталась забаррикадироваться, скрипя ножками, поехал по кафелю.
Она перезарядила дробовик и вскинула его на уровень глаз. Двинулась по коридору, прищурилась, направив ствол в центр дверного проема. Если чудовище ворвется сюда, она устроит ему сюрприз.
Затем раздался голос:
Она вздрогнула от неожиданности. Реальность словно дала ей пощечину. Кейт опустила дробовик и бросилась к дверям. Перед уходом Брюс дал ей ключ от навесного замка, и на одну ужасную секунду она забыла, куда его убрала.
Потом она вспомнила и вытащила ключ из заднего кармана штанов. Он казался слишком маленьким на ее ладони.
– Кейт!
– Слышу! – откликнулась она, хотя стук его кулаков был громче ее голоса. Кейт отодвинула стол от дверей и, раза три или четыре промахнувшись мимо скважины, сумела вставить ключ в замок и повернуть его. Шестеренки громыхнули, как оживший в ночи мотор грузовика.
Тодд ворвался внутрь, прижимая к груди черный нейлоновый чехол. В его волосах был снег, кожа отдавала нездоровой синевой, из ноздри текла кровь.
– Закрывай! Закрывай!
Кейт распахнула двери, ожидая, что следом влетят Брюс и Брендан. Когда поняла, что снаружи никого нет, захлопнула створки, надела на ручки цепь и закрыла замок. У нее за спиной влажно скрипели ботинки Тодда – он пошел к компьютерам. Схватив дробовик обеими руками, Кейт бросилась за ним. Когда она шагнула в комнату, он, несмотря на темноту, уже возился с проводами на столе.
– Вот, – сказала Кейт и щелкнула зажигалкой.
Тодд кивнул и начал доставать ноутбук из чехла.
– Что случилось с остальными? Они мертвы?
– Не знаю. Они еще там.
– Подожди! – Она легонько коснулась его предплечья и нацелила на него дробовик. – Покажи мне спину.
Тодд замер, наполовину вытащив ноутбук из чехла. Опустил его на стол и скинул рубашку и свитер. Он был худым, а его кожа – бледной и в мурашках. Но ран на плечах не оказалось.
Кейт опустила дробовик.
– Ты ушел в другой одежде.
– Я попал в передрягу. Посвети мне.
Она поднесла язычок пламени к столу. Тодд подключил ноутбук к батарее, а затем присоединил к модему провод, выходивший из задней стенки компьютера. Сунул в модем другую батарею и подождал. Наконец на передней панели прямоугольного черного ящика замигали несколько зеленых огоньков. Все в точности так, как показывал Брюс.
– Где остальные? – спросил он, все еще задыхаясь после спринта по городу.
– Молли внизу, а детей я спрятала в одном из крузеров в гараже. Когда вы ушли, участок окружили чудовища. Они знали, что мы внутри. Я не хотела, чтобы малыши оставались в подвале – оттуда нет выхода.
Тодд открыл ноутбук и присел, чтобы лучше видеть экран. Кейт поднесла зажигалку поближе.
– Ох, – сказал Тодд. – Вот дерьмо.
– Что случилось? – В ушах у нее зазвенело от паники.
– Дерьмо, – уныло сказал он. – Гребаный экран треснул.
Наклонившись к нему, Кейт увидела трещину, идущую из правого верхнего в нижний левый угол.
– Но он будет работать?
– Лучше бы ему постараться, – Тодд нажал на кнопку и затаил дыхание.
Ноутбук молчал.
А затем пискнул – и на передней панели зажглись крохотные огоньки. Монитор замерцал и включился – трещина была неприятной, но не мешала работе компьютера.
– Господи, – прошептала Кейт у самого лица Тодда. Задела щекой его голое предплечье – он так и не натянул одежду. – У нас ведь получится, правда?
– Будем надеяться…
На экране появилось окно командной строки – нужен был пароль. Тодд набрал ТУРБОПСЫ и нажал ENTER. Экран потемнел, а затем открылся рабочий стол: заставка с отдаленным островом в тихих карибских водах – чистых, словно мысли младенца, – под небом, безоблачным, как сны о материнской утробе.
– Я бы правую руку отдала, чтобы сейчас там оказаться, – сказала Кейт, с тоской глядя на картинку на рабочем столе.
Прошло меньше минуты, и программы загрузились. Пальцы Тодда заплясали по клавиатуре, открывая окно браузера.
– Что теперь? – спросила Кейт.
– Я хочу связаться с полицейским управлением Бикервилля, – сказал Тодд. – Это соседний город и ближайший к нам участок.
Страница все еще грузилась, экран был белым.
– Давай, давай… – Он взглянул за ноутбук – на ряд зеленых огоньков на панели модема. – У нас должно получиться. Давай, малыш. Давай.
Страница не загрузилась.
– Черт, – сказала Кейт – ругательство едва не застряло у нее в горле.
Тодд стукнул кулаком по столу. Закрыл браузер и попробовал снова. Появилось еще одно окно, страница начала загружаться.
– Давай… Пожалуйста…
– Если это не сработает, мы – покойники. Эти твари вернутся. Они знают, где мы, и придут за нами. Сумеют пробраться внутрь… – Она подумала о червеподобной мерзости, которую забила молотком, и содрогнулась.
– Все получится.
Страница еще грузилась.
– Это наш последний шанс, Тодд.
– Все получится, – повторил он. Сунул руку в передний карман джинсов и достал долларовую банкноту. Бросил ее на стол и повернулся к Кейт, ухмыляясь. – Ставлю бакс, это сработает.
Она рассмеялась, чувствуя, как по щекам текут слезы.
– У меня нет ни цента, Тодд.
– Ничего, – сказал он. – Я тебе доверяю. Спорим?
Она посмотрела на экран ноутбука.
Страница еще грузилась…
– Давай, – потребовал Тодд. – Делай ставку.
…еще грузилась…
– Ладно, – сказала Кейт. – По рукам.
…все еще…
– Тысяча чертей! – заорал он, хлопнув в ладоши. – Открылась домашняя страница Yahoo! рядом с иконкой поисковика, как и полагалось на Рождество, стояли праздничная елка и снеговик. – Мы в игре!
Смеясь сквозь слезы, Кейт закрыла зажигалку и сказала:
– Кажется, я должна тебе доллар.
Тодд напечатал в строке ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ БИКЕРВИЛЛЯ и нажал ПОИСК.
В коридоре загрохотало – кто-то еще колотил во входную дверь.
– Вот дерьмо! – воскликнула Кейт и вскочила, хватая прислоненный к столу дробовик. Она вылетела из комнаты в длинный коридор; в призрачном свете, лившемся из матовых окон, он словно ушел под воду. Кейт врезалась в двери, пребольно ударившись локтем, и сразу же начала открывать замок.
Брендан ввалился внутрь, заливая все вокруг кровью из раны на шее. Он оперся на Кейт, чтобы не упасть, и она едва не закричала. Зажимая рану рукой, Брендан открыл рот, но наружу вырвалось только бульканье: с губ потекла темная, как кальмарьи чернила, кровь, заливая рубашку Кейт.
– Закрой… двери… – выплюнул Брендан.
Все еще поддерживая его, Кейт пинком захлопнула створки и крикнула Тодду:
– Это Брендан! Он ранен! – За матовым стеклом заплясали темные тени. – Боже, Брендан, ты
Парень обмяк в ее руках, и Кейт понадобились все силы, чтобы не уронить его.
Тодд подошел к ней. Оглядел огромную лужу крови.
– Нам нужны бинты, – сказал он, хватая Брендана под мышки. – Запри двери!
Тодд потащил содрогающегося Брендана по коридору. Кейт метнулась к дверям. Когда она их закрывала, между створками проскользнула рука, пылающая, словно трут, и попыталась схватить ее. Кейт закричала, заколотила по ней прикладом дробовика. Тварь по ту сторону двери зашипела, как змея, и внутрь протиснулась еще одна рука, покрытая запекшейся кровью – коричневой, словно йод. Чудовище лезло в двери, и оно было явно сильнее Кейт. Вместо того чтобы бороться с ним, она отпрыгнула на несколько футов и позволила дверям распахнуться.
Тварь, стоявшая за порогом, когда-то была человеком, но случившееся с ней на неделе так изуродовало и покалечило ее, что все намеки на прошлое пропали. Осталась только горящая, остроглазая оболочка. Голова твари так сильно запрокинулась назад, что кадык, казалось, вот-вот прорвет застывшее горло. Чудовище открыло рот и испустило оглушительный вой. Стекла задрожали в рамах, с навеса над дверьми сошел снег.
– Членосос, – пробормотала Кейт и выстрелила монстру в голову.
Пуля разворотила ему грудь, ребра раскрылись лепестками редкого подводного цветка. Фонтаном брызнула кровь. Тело твари вздрогнуло, затряслось и сложилось, почти аккуратно опускаясь на землю. Что-то белесое и яростное вихрем вырвалось наружу. Бледное облачко метнулось через лужайку и исчезло среди деревьев на другой стороне улицы.
Вся в крови, Кейт метнулась к дверям и захлопнула их. Закрыла замок и почувствовала, как мир перед глазами плывет, словно желая выбросить ее из реальности.
Развернувшись, она вздрогнула. Молли стояла в паре футов от нее, затаившись в тени. Обе ее руки лежали на огромном животе, на ногах были пушистые розовые носки.
– Они вернулись? – прошипела она, словно кто-то держал ее за горло. – Где Брендан?
Кейт ткнула пальцем в коридор.
– Тодд унес его туда. Молли!..
Но женщина уже сорвалась с места. Кейт повесила дробовик на плечо и пошла следом, внезапно осознав, сколько крови на ее лице и руках после убийства чудовища на пороге.
Тодд положил Брендана на пол в компьютерной комнате, повязав его горло одной из своих рубашек. Кровь выплескивалась из раны с каждым вздохом, растекалась по полу лужей. Брендан подергивался, сучил ногами и быстро моргал. Он пытался остаться в сознании, хотел жить.
Молли стояла в дверях, с ужасом глядя на него. Единственным источником света было голубоватое мерцание экрана. Кейт чуть в нее не врезалась.
– О, – тихо пискнула Молли. – О Брен…
Тодд отрывал от рубашки полоски ткани, его грудь покраснела от крови Брендана. Встретившись глазами с Кейт, он бросил ей ткань.
– Забинтуй рану потуже, – сказал он и отвернулся к компьютеру.
Кейт опустилась рядом с Бренданом, разрывая футболку. Одним коленом попала прямо в лужу крови. Парень слабо ей улыбнулся. Его глаза заволокло туманом.
– Отойди от него, – сказала Молли с порога.
– Ему нужна помощь, – ответила Кейт, не обращая на нее внимания, и начала бинтовать его шею. Брендан скривился, когда Кейт просунула полоску ткани ему под голову, испачкав ладони и рукава в крови.
– Оставьте его в покое, – продолжила Молли. – Вы достаточно натворили. – Ее голос смягчился: – Брен, милый, как ты? Брендан?
– Я думаю… – начала Кейт и осеклась. – Тодд! Кажется, он давится кровью!
Тодд упал на колени рядом с ней и обеими руками схватил Брендана за правое предплечье. Рванул его на себя, переворачивая набок. Брендан содрогнулся. Густая струя крови хлынула у него изо рта, собираясь в лужу у колен Тодда.
– Я сказала, оставьте его в покое! – заорала Молли. Теперь она вела себя как капризная девочка: сжала кулаки, топнула. – Вы его убиваете!
– Мы пытаемся
– Они… порезали меня, – выдавил он. Его голос все еще напоминал бульканье.
– Надо остановить кровь, – сказал ему Тодд. Он то и дело переводил взгляд с Брендана на ноутбук. В центре экрана белело окно сообщения. Вновь посмотрев на парня, Тодд спросил про Брюса.
– Он остался… позади… поджаривал их, – просипел Брендан. – Весь город… горит.
– Я хочу забрать его вниз, – сказала Молли. В ее голосе зазвучали нотки мольбы, и это совсем на нее не походило. – Здесь опасно, и он вообще не должен был идти с вами.
Она зло посмотрела на Тодда.
– Помогите мне отнести его в подвал. Ему надо отдохнуть.
Тодд кивнул.
– Наверное, это хорошая идея. – Он взглянул на Кейт. – Поможешь поднять его?
Они встали и закинули руки Брендана себе на плечи. На глазах у Молли пронесли парня по коридору и вниз. Брендан тихо стонал, пытаясь справиться с болью. В задней комнате они положили парня на постель – рядом с койкой Молли. Тодд проверил повязку на шее Брендана, ослабшую от спуска по лестнице, – кровь сочилась сквозь ткань.
– Проклятье, – сказал он. Размотал повязку, пока Кейт светила галогеновым фонарем. На левой стороне шеи Брендана чернела настоящая дыра. Кейт показалось, что рана похожа на кошмарную вагину, и она изо всех сил постаралась не сблевать.
– Один из кривых когтей? – спросил Тодд, скрючивая два пальца, чтобы изобразить «косы» тварей.
– Ага… – слабо отозвался Брендан.
Тодд развернулся и схватил со стола бутылку виски. Снял с нее крышку и склонился над Бренданом, как ангел-хранитель.
– Жечь будет, как в аду.
– Уже, – прошептал Брендан и попытался улыбнуться во второй раз. На его губах пенилась кровь.
Тодд вылил виски в рану, и Брендан заорал в потолок. На горле бедняги веревками вздулись жилы. Еще треть виски Тодд использовал, чтобы очистить рану, залив спиртным одеяла и койку, и перевязал рану оторванным у чистой рубашки рукавом.
Молли, с глазами, круглыми, как шарики для пинг-понга, прошла через комнату и села на свою койку. Казалось, она хотела прикоснуться к Брендану – утешить его или просто убедиться, что он здесь, но в конце концов сложила руки на коленях под вспученным животом. Ее пушистые розовые носки почернели от крови, на бетонном полу темнели следы.
Тодд вытащил новую рубашку из стопки в тележке. Застегивая ее, он глядел на Брендана, уставившегося в потолок с жутковатым спокойствием. Тодд обратился к беременной:
– Присмотришь за ним?
Нахмурившись, Молли отвернулась, сверля взглядом выстроившиеся на столе бутылки. Она ему не ответила.
– Снова темнеет, – сказала Кейт. Она осталась с Тоддом в компьютерной комнате и глядела в единственное окно в дальней стене. Стекло не было матовым, как в вестибюле, только двойным и запотевшим. Солнце за деревьями зеленело, словно синяк. Небо напоминало растянутый над землей толь.
Тодд лихорадочно стучал по клавиатуре. Отправлял в чаты различных полицейских управлений, на горячие линии Айовы и Иллинойса одно и то же сообщение:
Назвать происходящее террористической атакой было идеей Кейт. Скажи они правду, упомяни о том, что на самом деле творится в Вудсоне – их сообщения стерли бы в тот же миг и, возможно, посмеялись бы в участках.
Впрочем, это не имело значения: прошло уже пятнадцать минут, но никто пока не ответил.
Кейт села в одно из вращающихся кресел у стола. Она тоже сменила рубашку, желая избавиться от крови чудовища, а теперь глядела, как Тодд лихорадочно печатает при свете фонаря.
– Может, сообщения не были доставлены, – предположила она, когда тишина стала слишком гнетущей. – Что если сигнал слишком слабый?
Тодд покачал головой.
– Нет. Страницы загружаются без проблем.
– Тогда… – Она осеклась.
– Что? – спросил Тодд, оглянувшись. Половину его лица заливал голубоватый свет экрана. – Говори. Наверное, мы думаем об одном.
Почему-то от этих слов ей стало не по себе.
– Просто… вдруг эти твари захватили не только Вудсон? Что если и другой город в их власти? И люди там в беде, как и мы?
Взгляд Тодда его выдал: Кейт поняла, что он думает о том же.
Затем в ноутбуке что-то чирикнуло.
Их глаза на миг встретились. Затем Кейт сорвалась с кресла, бросилась к Тодду и уставилась на экран. Там появилось окно чата – слова вспыхнули внутри, наполнив их безумной надеждой:
Получилось.
У них
Кейт вскочила и обняла Тодда за шею. Она поцеловала его – в первый раз страстно и быстро, а затем медленней и нежней. На столе попискивал ноутбук: на их сигнал бедствия начали отвечать.
За окном мелькнула тень. Затем еще две. И
– Боже, – прошептала Кейт. – Они вернулись.
– Приведи детей, – сказал Тодд и схватил со стола дробовик. – Надо держаться вместе.
Прижав свой дробовик к груди, Кейт кивнула и бросилась в коридор.
В подвале в слабом свете садящегося фонаря Молли смотрела, как Брендан, отец ее нерожденного ребенка, вздохнул в последний раз и умер.
Сначала она не поняла, что он мертв. Просто заметила, что его грудь больше не поднимается. Услышала, как мерзкое бульканье стихло у него в горле. Но осознала все только через несколько долгих минут. А потом беззвучно заплакала, спрятав лицо в ладонях.
Что теперь будет с ее ребенком? Она осталась в мире совсем одна, беременная и никому не нужная. У нее не было родителей – они погибли год назад в аварии на шоссе 28. Ее папаша, старый сукин сын, напился и сел за руль семейного плимута… а теперь Господь решил забрать у нее и Брендана. Брендана, который всегда смешил ее, пошло шутя и строя рожи. Брендана, который сбежал от нее, когда она рассказала ему про беременность… но вернулся, потому что был славным парнем и решил стать хорошим отцом. Так он и сказал:
В мире и без того хватало дерьмовых отцов.
Внезапно внутри вспыхнул гнев. Заплаканными глазами она смотрела на застывшее, мертвое тело. Его неподвижность впервые поразила Молли, слова вспыхнули в голове, как огни на Бродвее: ОН МЕРТВ ОН МЕРТВ ОН МЕРТВ. Она опустила глаза и заметила, что руки у нее не трясутся. Развернула их и уставилась на пухлые розовые ладони. Слезы текли из глаз и падали в них, как в чашечки. Почему-то это взбесило ее еще сильней.
Молли сидела на койке, подогнув ноги, и свет фонаря медленно угасал.
Тодд вбежал в офис секретаря с дробовиком и пистолетом и подкрался к ближайшему окну – как ни странно, к тому самому, из которого чуть раньше выглядывала Кейт, хотя он понятия об этом не имел. Жалюзи перекосились, пластинки чуть приподнялись. Он сгорбился у окна и зарядил дробовик. Пальцы тряслись. Над головой – снаружи – двигались тени. Ему было слишком страшно, чтобы сесть прямо и взглянуть на улицу.
И все же он это сделал.
Тодд насчитал шестерых кожанок, застывших, как манекены, в конце подъездной дорожки. Еще двое были куда ближе – у дальнего угла здания. Они стояли плечом к плечу – так, что их головы почти соприкасались. Снаружи сильный ветер стонал в ветвях далеких деревьев и трепал одежду горожан.
А еще что-то дышало под снегом. Тодд вспомнил огромную тварь, которая набросилась на него на Фэйрмонт-стрит: как она взмыла в воздух и нависла над ним – ужасная, как египетское божество. Сколько еще таких чудовищ в городе? И сколько других, еще более странных и опасных, ждут мгновения, чтобы напасть?
Тодд вспомнил старую историю Герберта Уэллса –
Он представил, что умирает прямо здесь – на этом самом месте, – сгорбившись под окном офиса шерифа в забытой Богом глуши.
Мысль о том, что он снова подведет сына, мучила сильнее, чем Тодд мог вообразить. Он вытер глаза рукавом, сел, взглянул в окно.
И насчитал уже дюжину тварей.
Кейт открыла дверь – и снова ужаснулась тому, как там холодно. Увидела пару детских голов, торчавших над задним сиденьем крузера у дальней стены. Подняла фонарь и помахала ребятам. Спустилась по лестнице и подошла к машине.
– Привет, – сказала она, открывая дверцу.
Дети повернулись к ней.
Их лица были гладкими, как мячики.
Кейт закричала, отшатнулась и врезалась в стену. У нее за спиной рухнула полка, осыпая ее банками из-под краски и рулонами бумаги.
Двое безликих детей начали выбираться из полицейской машины. Они двигались неуверенно, словно оказавшись в темной комнате.
Кейт поставила фонарь на пол и взяла на мушку того, кто раньше был Чарли. Ее палец застыл на курке. Начал потихоньку давить… давить…
Кейт опустила дробовик.
– Проклятье, – простонала она. В другом конце комнаты из середины стены выходила вытяжка. Поблескивавший снег струился из решетки, как конфетти, и кружась опускался на пол.
Кейт развернулась и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. На другой стороне было несколько засовов. Она закрыла их все.
Теперь горожан было так много, что Тодд не мог их сосчитать. Казалось, все они заняли стратегические позиции и ждали каких-то приказов. Тварь под снегом продолжала дышать – сугроб вздымался и опадал, вздымался и опадал, – и Тодд подумал об аппаратах искусственного дыхания в больнице.
Что-то шевельнулось в коридоре, привлекая его внимание. Тодд развернулся, направив дробовик на дверь офиса. Тень застонала и позвала его по имени.
Он опустил оружие.
– Кейт? Я здесь.
Она бросилась к нему, держа собственный дробовик подальше от тела, будто не желая иметь с ним ничего общего. Включенный фонарь болтался у нее на локте.
– Свет, – попросил он. – Погаси.
Она быстро выключила фонарь и прижалась к стене рядом с Тоддом. Ее трясло.
– Что случилось? – спросил он. – Где дети?
– Они… они
Тодд почувствовал, как тело каменеет от ужаса. Повернулся к окну.
– Теперь все твари явились сюда.
Кейт провела рукой по спутанным волосам и простонала:
– Боже, чего они ждут? Пусть все кончится.
Он сжал ее плечо.
Ее улыбка согрела его, хотя и была натянутой. Затем глаза Кейт распахнулись – она взглянула в окно.
– Тодд, они бегут.
Он поднял голову и увидел, как горожане – все сразу – сломя голову несутся к зданию: ноги вздымают облачка снега, руки ходят как поршни.
– Что?.. – начал он, когда они врезались в стену. Хлынула кровь. Некоторые упали в снег. Но те, что выстояли – а их было большинство, – медленно попятились… чтобы ударить снова. На этот раз Тодд услышал, как вдалеке треснуло стекло. Под навесом слетели с петель двери участка.
– Они пробиваются внутрь, – сказала Кейт.
Тодд открыл окно, и мороз сразу же вцепился в его тело. Он выставил наружу ствол дробовика. Выстрелил в ближайшего горожанина, и тот упал, выбросив из живота яркие ленты внутренностей. Снежная тварь вырвалась из его тела и ввинтилась в ночь.
Кейт подобралась к соседнему окну и тоже открыла его, высунув ствол наружу. Щелкнула затвором и выстрелила.
На полу между ними лежала куча патронов. Они могли сократить число нападавших, но не отбиться.
Он решил думать о сыне, пока стреляет. Вспоминать хорошие времена: рождественские праздники, дни рождения, поездки в Проспект-парк и на пляж в Джерси. Как он учил мальчика запускать воздушного змея в поле. В зеленой траве дикие цветы сияли, словно сверхновые, а Джастин кричал, визжал и светился от восторга, пока змей поднимался выше, и выше, и выше. Как его сын, зажмурившись и стиснув розовые кулачки, мягким комочком лежал на руках матери. Как солнечные лучи, струясь в боковые окна, наполняли детскую светом. Как однажды осиное гнездо упало за ставни, и осы бились в стекло.
Входные двери застонали, и навес рухнул. Одна из тварей лезла в разбитое окно. Снег вокруг здания дрожал, как живой.
– Тодд! – закричала Кейт ему в ухо. Схватила его за волосы и заставила повернуться. – Тодд! Смотри!
Он посмотрел: во тьме взвилась арка белого пламени. Тодд не мог понять, что это. У него на глазах один из горожан исчез в ревущем пламени. Второй прыгнул на бегущего человека, но вспыхнул в воздухе, как его братья.
Брюс. Окровавленный и избитый, к ним спешил Брюс.
– Боже милостивый, – пробормотал Тодд.
Брюс метнулся по лужайке, поджигая ублюдков на своем пути. Через несколько секунд по ледяному полю перед офисом шерифа заметались горящие люди, крича и падая лицом в снег. Некоторые твари взвились в воздух белым дымом, но на этот раз не исчезли. Полетели к Брюсу, поливавшему их огнем.
– Боже, – сказала Кейт. – Они пытаются погасить пламя.
Тодд кивнул.
– Как и говорил Талли.
– Куда это он?
Брюс мчался по лужайке, его тяжелые ботинки оставляли ямы в снегу. Он бежал к стене тонких деревьев – за ней была старая маленькая заправка.
– Они гонятся за ним, – сказал Тодд. – Поверить не могу…
Тварь под снегом закрутилась, как водоворот, а потом поползла к Брюсу. Она двигалась слишком быстро. Ему ни за что не добраться до укрытия.
Кожанка, пытавшаяся забраться в разбитое окно, рухнула в снег. Это была полная женщина с обрюзгшим лицом. Она побежала за Брюсом, как и все горожане.
Схватив Кейт за запястье, Тодд рывком поднял ее на ноги.
– Здесь больше не безопасно.
Они бросились в компьютерную комнату, и Тодд захлопнул дверь. На столе чирикал компьютер – на сообщения Тодда отвечали.
Кейт метнулась к окну, выглянула наружу.
– Он заманивает их…
– …на заправку, – закончил Тодд, подойдя к ней.
Брюс намного опережал кожанок, но тварь в снегу быстро его догоняла. Как будто этого мало, в воздухе плясали белые вихри, в сердцевине каждого горело серебро. У них на глазах Брюс промчался сквозь жиденькую рощицу и вылетел на асфальт у заправки; колонки там горбились, как дряхлые старики. Развернувшись, Брюс обдал огненной струей приближавшихся горожан.
– Их, наверное, сотня, – ахнула Кейт.
Чудовище под снегом резко взяло вправо, огибая асфальт, на котором стояла заправка. Сверху ее закрывал стальной навес, и снега на участке почти не было. Казалось, тварь не хотела выбираться из сугробов. А может, и не могла.
Брюс упал на колени и начал с чем-то возиться.
– Вот дерьмо, – сказала Кейт. – Он уронил огнемет?
– Там ведь шланг…
– Он что, блин…
Но нет… Брюс этого не делал, и огнемет он не уронил.
– Он открывает топливную канистру, – сказал Тодд. – Она под землей. Из нее заправляют грузовики…
– А, – просто, как ребенок, сказала Кейт.
Горожане ринулись на асфальт. Несколько человек врезались в столб, поддерживавший крышу, и он согнулся. Стальной навес качнулся, словно раздумывая, в какую сторону падать, а затем рухнул на эвакуатор, припаркованный сбоку от заправки.
Брюс стоял среди них, как призрак среди теней.
За миг до того, как горожане нахлынули на него, разрывая на части, он выстрелил из огнемета – прямо в пасть топливной канистры.
И настал конец света.
Придя в сознание, Тодд понял, что лежит на полу – весь в битом стекле. Он сел, чувствуя, как ноет все тело, и услышал звон осколков. В комнате было ужасно холодно. Когда зрение прояснилось, он понял почему: взрывом выбило окна.
Стряхнув осколки с волос, он повернулся к Кейт. Та была без сознания; на лице алели мелкие порезы, ранки, царапины. Смахнув осколки с ее одежды и головы, он осторожно потряс девушку.
Она медленно открыла глаза и спросила:
– Что случилось?
– Брюс взорвал заправку.
– Мы… где мы?
Он помог ей встать. Дрожа от холода, они подошли к окну. На другой стороне поля пылала заправка. В снегу, словно на снимке из концлагеря, валялись обугленные тела – дюжины тел. Одни горели, другие тлели, как угли на гриле. Воняло паленой плотью и бензином. Окинув взглядом бойню, Тодд увидел несколько огромных остовов – напоминавших амфибий и почерневших. Обугленные «косы» одних застыли в воздухе, другие растеклись по асфальту черной смолой.
– Окно! – сказала Кейт.
– Помоги мне. – Он схватил со стола чехол для ноутбука и прижал его к раме. Кейт нашла малярную ленту, и они приклеили его поверх дыры, залепив все трещины поменьше, чтобы даже сквозняк не проникал внутрь.
– Боже, как долго мы были в отключке?
– Не знаю. Не помню… – Он осекся. Посмотрел на темный экран ноутбука. Зеленые огоньки на лицевой панели модема тоже погасли. – Думаю, наша батарея сдохла.
– Но они получили твое сообщение. Все. И ответили, что помощь в пути.
Обнявшись, они вышли в коридор. В вестибюле холодные желтые лучи струились из разломанного дверного проема. Смятые двери валялись на полу. Тодд и Кейт бросились к ним, пытаясь вернуть их на место, но двери были слишком тяжелыми. Кейт вскрикнула – по ее ладони потекла струйка крови. Тодд взял ее за руку.
– Смотри, – сказал он, указывая на небо. Сияющее око вихря приблизилось к полицейскому участку и теперь висело между ним и заправкой, заливая сугробы неестественным светом. Снег начал мерцать.
Твари зашевелились – в кустах и на деревьях, в овраге и в лесу, даже под снегом. Мир задрожал.
У них на глазах яркие сполохи ввинчивались в мерцающее око, слетаясь из разных концов города, мчались к дыре в небе, словно псы на запах крови. Они переливались, как драгоценные камни, почти неразличимые в воздухе.
– Их легче увидеть, если смотреть краем глаза, – проговорил Тодд.
– Они как звезды, – сказала Кейт.
Почти пять минут они смотрели, как блестящий снег поднимается с земли, домов, крыш стоявших неподалеку автомобилей и возносится к оку. Его контуры искажались, словно в мареве над раскаленным шоссе. В водовороте цветов на секунду возник Вудсон – верхушки деревьев, крыши, разбитые машины в канавах, погасшие фонари, расставленные в центре города, словно дорожные указатели. И все же Тодд заметил маленькие различия в оттенках и деталях и задумался, действительно ли он видит отражение – или смотрит в окно иного мира, в другое измерение. Затем цвета снова пришли в движение, смазав зеркальный образ. Раздалось громкое хлюпанье – протяжный, жуткий вздох. Око вспыхнуло серебром – таким же, как нити в сердцевинах тварей, – и облака сомкнулись.
Через секунду они смотрели в обычное ночное небо.
Тодд положил руку на плечо Кейт, обнимая ее. Они затаили дыхание от ужаса и восторга. Прижав Кейт к себе, Тодд чувствовал, как стук ее сердца отдается во всем его теле.
– Смотри, – внезапно сказала она и ткнула пальцем в сторону площади. – Ты это видишь?
Он видел: внизу вспыхнуло несколько фар. Ему показалось, что он слышит, как скрипят шестерни тяжелых машин, ползущих по городу.
– Это не копы, – заметила Кейт. – Похоже, военные.
Тодд отстранился от Кейт. Взял ее за руку и потянул за собой.
– Идем.
Она начала смеяться. Хотела броситься вслед за ним, но услышала шум за спиной. Развернулась и увидела Молли на пороге полицейского участка. Огромный живот выпирал из-под слишком маленькой толстовки, пушистые розовые носки утонули в снегу. Женщина смотрела на них с таким отчаяньем, что кровь в жилах Кейт застыла.
Молли вскинула дробовик и выстрелила.
Он понимал, что то и дело отключается, – сознание мутилось. Над ним склонились лица. В глаза ударил яркий свет. Он почувствовал руки на своем теле, его подняли и понесли. Потом наступила темнота.
В забытьи он мчался по заснеженному холму, ведущему к игрушечной деревеньке. Что-то преследовало его, ужасное и искаженное, оно выло, как дикие кошки. Его кожа горела, глаза слезились, он бежал, понимая, что скоро выдохнется. Еще немного – и острый коготь вонзится в мягкую плоть на спине, сломает позвоночник и выйдет из груди…
На него смотрела Кейт. Ласково улыбнулась и убрала волосы с его лба. Затем он очутился в кузове скорой или какой-то другой машины, а вокруг все пищало и мерцало. Безликие люди в белом заботились о нем. Однажды он подскочил на своем ложе (или так ему показалось) и закричал в пустоту.
А еще была комната – тошнотворно-зеленые стены, шторы с турецкими узорами, акустическая плитка с потеками на потолке. Маленький телевизор на стене, в коридоре – тени, мелькающие, словно воспоминания о давно забытых родственниках.
И Джастин. Его сын. На секунду он возник на пороге, устремив на него темный печальный взгляд, будто умоляя о чем-то. Тодд захотел что-то сказать или дотянуться до мальчика, но почувствовал, что связан и бессилен.
Следом пришла мысль о чудовищах – монстрах, влезавших в людей и управлявших ими, словно марионетками.
Потом пришла боль.
Голова все еще кружилась, когда он открыл глаза и увидел, как крупная латиноамериканка в белом комбинезоне берет кровь у него из вены.
– Где… я?
– В больнице, – ответила женщина и невесело улыбнулась. – Вас подстрелили.
– Вы помните, как вас зовут?
– Да, – сказал он. – Что случилось с моей подругой? С Кейт?
– Люди ждут, когда вы придете в себя, – сказала медсестра. – Вы должны отдохнуть, но они очень хотят с вами поговорить. Доктор сказал, что будет здорово, если вы согласитесь.
– Да, – ответил он. – Пожалуйста, позовите их.
Медсестра ушла, и Тодд попробовал приподняться на подушках. Правое плечо пронзила боль и потекла по ребрам, как лава. Сморщившись, Тодд вцепился в одеяло и держался за него, пока она не стихла.
Двое в черных костюмах вошли в палату.
– Мистер Карри, – проговорил хорошо сложенный мужчина под сорок с короткой стрижкой и серебрящимися висками. Оба остановились в изножье кровати, сложив руки на груди.
– Меня зовут Карл Фрид, а это – Майкл Шовэнсон. Мы из чикагского филиала министерства обороны.
– Я арестован?
– Вовсе нет, – сказал Фрид. Стоявший рядом с ним Шовэнсон – с кожей цвета свежемолотого кофе и лысиной, в которой отражались лампы, – достал блокнот и ручку из внутреннего кармана пиджака. – Нам нужно ваше свидетельство о том, что случилось.
Тодд попытался поднять правую руку, пригладить волосы, но замер на полпути – плечо снова пронзила боль. Он втянул воздух сквозь сжатые зубы.
– Вам больно? – спросил Шовэнсон – проблеял, будто фагот.
– Немного.
– Мы возьмем показания, – продолжил Фрид.
– И оставим вас в покое. Ваша подружка в коридоре и очень хочет вас увидеть, – добавил Шовэнсон, словно надеялся, что так дело пойдет быстрее.
– Боюсь, вы не поверите ни единому моему слову, – сказал Тодд. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. На один ужасный миг ему показалось, что он разрыдается прямо перед этими мужиками.
– Вы должны нам все рассказать, мистер Карри, – безжалостно сказал Фрид.
– В том городе погибло много народу, мистер Карри, – добавил Шовэнсон.
Глубоко вздохнув, Тодд сказал:
– В снегу были твари… – Он обдумывал эту фразу несколько долгих минут, и агенты не торопили его, а потом наконец добавил: – Я думаю, они
– Как вы попали в город? – спросил Фрид.
Тодд рассказал им все – с отмены рейса и арендованной машины до Эдди Клемента на пустынной дороге. Шовэнсон изредка делал заметки, но ни он, ни Фрид ни разу и бровью не повели. Говоря про тварей в снегу и кожанок, он будто рассказывал дурной анекдот, история казалась бредом даже ему самому… но мужчины не возражали.
Закончив, Тодд вздохнул так глубоко, что заныло раненое плечо, и посмотрел им в глаза.
– Вы, наверное, думаете, что я вру. Спросите женщину в коридоре – ту, которую вы назвали моей подружкой. Она все подтвердит, каждое слово.
Шовэнсон захлопнул блокнот и убрал его в карман пиджака.
– Это просто формальность, – сказал Фрид. Подошел к прикроватному столику и взял пульт от телевизора на стене. – Нам надо писать отчеты.
– Отчеты, – повторил Шовэнсон, словно это была шутка, известная только им.
Фрид включил телевизор. Когда экран зажегся, он принялся переключать каналы. Большинство из них были новостными, все репортеры казались мрачными и встревоженными. Наконец Фрид остановился на канале, где ведущая рассказывала о странных событиях в городке рядом с Миннеаполисом: там пропала половина жителей.
Тодд моргнул и просто уставился на экран.
– Пока, – сказал Фрид, – нам известно о двадцати девяти случаях в стране. Еще несколько произошло в Канаде, и отчеты продолжают поступать. Люди, которые спасли вас, вытащили из Вудсона еще тридцать восемь человек – многие из них сидели в подвалах с оружием.
Тодд изучал мрачное лицо Фрида.
– Так это было
– В двадцати девяти городах, – повторил Фрид. – В основном на Среднем Западе. Судя по всему, это как-то связано со снежной бурей.
– Это была не просто буря, – сказал Тодд.
Ни Фрид, ни Шовэнсон ему не ответили. Поправили галстуки и обменялись взглядами, подсказавшими Тодду, что им хочется вернуться в отель и уснуть.
– Мы оставили визитку вашей девушке, – сказал Фрид, когда они шагнули к двери. – Если вы что-то вспомните или захотите поговорить о том, что случилось, – звоните.
– Поправляйтесь, – добавил Шовэнсон, и агенты ушли.
Когда Кейт вошла в палату, она показалась ему еще тоньше и меньше, чем он помнил. Остановившись в дверях, она несколько секунд смотрела на Тодда, а потом шагнула к кровати и крепко поцеловала его в лоб. Ее глаза заблестели от слез.
– Ты ранена? – спросил он.
Она покачала головой.
– Думаю, мне повезло больше, чем тебе.
– Что случилось?
– Это все Молли. Она выстрелила в тебя, когда мы шли от участка.
– Молли…
– Брендан умер. Она винила тебя. Выстрелив, она уронила дробовик, села в снег и рыдала, пока не показались гвардейцы. Ее взяли под стражу.
– Боже…
– Там были еще люди, Тодд. В Вудсоне. Прятались в подвалах и на чердаках и вообще по всему городу.
– Да, я слышал. Эти федералы… люди в черном… мне говорили… – Он кивком указал на телевизор, где все еще шел репортаж о необъяснимых событиях, случившихся в Северной Америке на последней неделе. – Ты можешь в это поверить?
– Похоже, откуда-то появилось гигантское облако и накрыло центр страны, – сказала Кейт. – Но это случилось не везде. Только в глуши вроде Вудсона.
– Просто эти твари умны. Чтобы выполнить задуманное, они должны были отрезать городки от всего мира. Выбрать такие места, где это будет нетрудно.
– И зачем они пришли?
– Чтобы есть, – ответил он. – Или изменить нас. Ты видела, каким было облако в самом конце? Когда оно начало засасывать тварей?
– Оно стало окном на ту сторону, – ответила Кейт. – За ним лежал другой город, другой мир.
От ее слов у Тодда заболела голова. Тяжело дыша, он опустился на подушки.
– Когда все закончилось, я вернулась за Чарли и Коди, – продолжила она. – Подумала, что… раз эти твари покинули их тела, может, знаешь… может…
– Они выжили? – спросил он.
Кейт не ответила, но Тодд уже все понял. Вместо ведущей на экране появилась компьютерная карта США с красными огоньками «горячих точек» по всей стране.
– Только что поступила новая информация, – наложился на карту голос ведущей. – Одиннадцать человек найдены живыми в Ист-Форке, маленьком городке в Южной Дакоте. Их истории не отличаются от сотен других, появившихся в прессе за последние два дня. Таким образом, количество городов Среднего Запада, вовлеченных в жуткую и необъяснимую национальную катастрофу, достигает…
– Пожалуйста, заткни ее, – попросил он.
Кейт выключила телевизор.
– Джеральд в вестибюле. Мы здесь уже несколько часов. Я не хотела уходить, пока не узнаю, что с тобой все в порядке.
– Спасибо.
– Я посмела забить свой номер тебе в мобильник, – сказала она. – Надеюсь, ты позвонишь.
– После всего, через что мы прошли?
Кейт рассмеялась и добавила:
– Кстати, я не единственный твой посетитель.
Его улыбка поблекла.
Пригладив его волосы, она сказала:
– Надеюсь, ты не против. Я нашла номер в твоем мобильнике и решила, что так будет лучше…
Взглянув за спину Кейт, Тодд заметил Джастина, стоявшего в дверях палаты. Мальчик был в куртке и ярких ботинках, как и во сне Тодда. Увидев, что отец на него смотрит, он метнулся к нему с порога и запрыгнул на кровать. Несмотря на боль в плече, Тодд крепко его обнял. Вдохнул запах волос, кожи, одежды Джастина, впитывая каждое мгновение близости.
– Папочка, – прижавшись к его щеке, прошептал мальчик. – Тебе очень плохо?
– Думаю, я поправлюсь, чемпион.
Джастин повис у него на шее, так что стало больно. Тодд почувствовал, как к горлу подступает ком, а перед глазами плывет.
В изножье кровати появилась Брианна, показавшаяся ему худой и хрупкой в слишком узком пальто и белом берете, скрывавшем волосы. Она выставила перед собой сумочку – держала ее в обеих руках, не зная, что сказать или сделать.
– Я вас оставлю, – проговорила Кейт. Повернулась к нему, коснулась его плеча. – Береги себя, Тодд.
– И ты тоже.
Кейт быстро и не оглядываясь вышла из комнаты.
Все еще обнимая сына, он устало улыбнулся Брианне. Уткнулся подбородком в макушку Джастина. Тодд слышал, как стучит сердце мальчика, чувствовал тепло его тела. Боли не было. Не здесь, не теперь. Все еще улыбаясь Брианне, он слушал тишину, нарушаемую только шелестом туфель в коридоре.
Немного погодя Брианна улыбнулась ему в ответ.
– Счастливого Рождества, Тодд.
– Счастливого Рождества, Бри.
Она подошла к нему, села на край кровати. Осторожно опустила ладонь ему на ногу. Через несколько секунд начала ее поглаживать… сперва робко, потом с теплотой.
Закрыв глаза, Тодд откинулся на подушки и стал слушать, как стучит – в унисон с сыновьим – его сердце.
В девятнадцати милях к западу от Бикервилля тридцативосьмилетняя Трэйси Мерфи стояла под освещенным навесом заправки и заливала бензин в бак мерседеса, глядя на звезды, словно цеплявшиеся за ветви далеких деревьев. Нервничая из-за странных историй, появившихся в новостях за последние два дня, она сомневалась, стоило ли уезжать от родителей домой – из Айовы в Небраску. Она планировала остаться у них до Нового года, но могла бы себе не врать. Клифф и Джоан Мерфи цапались, как дикие кошки в мешке. Если бы не снежная буря, поездка была бы легкой. Но дороги не расчистили, а проклятый мерседес Чака перегрелся. Прошлой ночью, почувствовав, что глаза слипаются, она остановилась в паршивом придорожном мотеле, где от простыней несло немытыми ногами, а в унитазе, словно обломок кораблекрушения, плавал разбухший тампон. Учитывая всю эту жуть по радио про людей, исчезавших в соседних городках, она была… мягко говоря, расстроена.
Пикап цвета ржавчины вырулил на заправку и, вздрогнув, остановился у одной из колонок. Трэйси заметила две сгорбленные фигуры в кабине – большую и поменьше. Сразу же никто из машины не вылез. Трэйси видела людей в кабине, но не подумала, что они разговаривают. Казалось, оба просто смотрели в ветровое стекло – на шоссе, исчезавшее среди далеких сосен.
К ее удивлению, из пикапа все же выбрался мужчина – мрачный, в клетчатой фланелевой куртке, с черной щетиной на подбородке. Он наградил Трэйси тяжелым взглядом. Кожа у него была желтоватой, а в свете флуоресцентных ламп под навесом даже отдавала зеленью. По спине женщины побежали мурашки.
Она резко отвернулась, мысленно умоляя гребаный насос работать быстрее.
А потом услышала приближавшиеся шаги. Ожидая, когда отражение незнакомца появится в затемненном окне мерседеса, Трэйси сжала брелок, выставив ключ зажигания между указательным и средним пальцами. Если незнакомец будет к ней приставать, она вонзит ключ ему в глаз…
Но он прошел мимо – в супермаркет.
На Трэйси накатила волна облегчения. Когда насос щелкнул, она вытащила сопло и закрутила крышечку бензобака. Подняла голову и посмотрела на магазин. Мужчина стоял к ней спиной, рассматривая фастфуд на стеллажах. Трэйси заметила странные прорехи на его куртке – прямо поверх ключиц.
Ей стало не по себе. Она обернулась и разглядела второго человека в кабине грузовика: ребенка в розовом пуховике. Под отороченным мехом капюшоном не было видно лица.
Она направилась к грузовику, прокручивая в голове истории о похищениях детей. Много лет назад Трэйси училась в одном классе с девочкой, которую похитили со школьного двора. Никто ее так и не нашел. Девочку звали Лизой, и они дразнили ее Ящеризой – из-за ужасной экземы. Теперь, приближаясь к машине, Трэйси гадала, что случилось с Лизой-Ящеризой…
Она остановилась у пассажирской двери пикапа – так близко, что дыхание затуманило стекло. Подняла руку и постучала в окно. Ребенок не шевельнулся. Темные пятна на детском капюшоне выглядели как кровь.
– Могу я вам чем-то помочь? – раздался голос за спиной Трэйси.
Она вздрогнула и развернулась. Мужчина в клетчатой фланелевой куртке глядел на нее, держа в руке упаковку бинтов.
– Нет, простите, – пробормотала она и, импровизируя, добавила: – Мне показалось, что я узнала…
Трэйси не была уверена, какого пола ребенок, и решила рискнуть, учитывая цвет пуховика:
– … вашу дочь, – закончила она.
Мужчина жевал нижнюю губу, буравя ее глазами.
– С ней все хорошо? – спросила Трэйси. Ребенок так и не взглянул в ее сторону.
– Эмили стесняется, – сказал мужчина.
– Она ранена?
– Что вы имеете в виду?
Трэйси указала на коробку бинтов.
– Нет, – ответил мужчина. – Это на потом.
Сердце Трэйси затрепыхалось. Она опустила глаза, увидела, что ее руки дрожат, и сунула их в карманы пальто.
– Простите, – сказал мужчина, обошел ее и капот и залез в кабину. Трэйси попятилась, и пикап тронулся с места.
Перед тем, как он выехал на дорогу, ей показалось, что девочка на пассажирском сиденье повернулась и прижала ладошку к окну. Трэйси попыталась рассмотреть ее лицо, но не смогла: флуоресцентные лампы, отражаясь в стекле, затмевали его черты.
Грузовик покатил по шоссе, а Трэйси все повторяла цифры и буквы с его номерного знака. Проклятый мобильник сдох – еще одна неприятность в паршивой поездке, – но она могла позвонить в полицию ночью, когда приедет домой. Описать мужчину, рассказать копам, какая одежда была на девочке… и про пятна на капюшоне ее пуховика, похожие на кровь… и о бинтах… просто потому что… потому что это, черт возьми, жутко.
Трэйси Мерфи села в мерседес, искренне желая помочь. Но, добравшись до дома, она уже забыла о подозрительном мужчине, коробке бинтов и странной маленькой девочке, лица которой так и не увидела.
Старик плотнее запахнул воротник грязного пальто. Ветер за последние дни сделался ледяным.
Он не знал, какое сегодня число. Не знал даже, какой нынче день недели. Такие вещи, как календарь, давно утратили для него всякий смысл. Должно быть, конец октября или начало ноября — во всяком случае, слишком рано для этого проклятого холода.
Раньше, в другой жизни, он любил зиму.
Раньше — когда ещё существовал профессор Эдоардо Кальджетти. В те времена первые морозные узоры на оконных стёклах наполняли его радостным предвкушением: предвкушением долгих прогулок по зимнему лесу в тёплом пальто, когда можно было до краёв наполнять лёгкие холодным, звенящим воздухом. И предвкушением Адвента — с его пряными ароматами, мерцанием свечей и уютными вечерами у камина.
Тогда…
Шаркающий звук тяжёлого полиэтиленового пакета, волочившегося по мостовой пустынной улицы, развеял образы прошлого. Прошлого, которое с каждым днём становилось всё более зыбким. Когда-нибудь оно и вовсе сотрётся из памяти. Самогон довершит своё дело.
Эдоардо подумал о полупустой бутылке, покоившейся в недрах пакета, и во рту тотчас пересохло.
Ещё несколько минут — и он доберётся до дощатого забора, за которым, тщательно укрытое от взглядов добропорядочных граждан, стояло полуразрушенное кирпичное здание. Его подвал был теперь его домом.
Совсем скоро он сможет опуститься на своё ложе из кусков пенопласта и старых картонных коробок, достать заветную бутылку, что с каждым глотком станет дарить ему ещё одну толику забвения. Он будет лежать и наблюдать, как крысы рыщут в поисках съестного, а потом придёт наконец милосердный сон…
Жажда становилась невыносимой.
Эдоардо остановился и поднял голову, чтобы оценить, далеко ли ещё до жилища. Он давно привык ходить, опустив взгляд, сосредоточившись — словно под стеклянным колпаком — на мысках своих стоптанных ботинок, что попеременно выныривали из-под полы пальто в бессмысленном беге наперегонки, где лидер менялся каждую секунду. Так он избавлял себя от необходимости смотреть на мир, из которого сам себя исключил.
В блёклом свете наступающих сумерек навстречу ему шагал мальчишка-первоклассник. Ранец за спиной, руки глубоко засунуты в карманы джинсов. Насвистывая бесхитростную песенку, он пинал перед собой камешек.
Эдоардо вжался в темноту подворотни. Такие сопляки его пугали.
И тут рядом с мальчиком остановился автомобиль.
Пока Эдоардо ещё удивлённо соображал, откуда машина взялась так внезапно, из неё выпрыгнули двое крепких мужчин, одетых с ног до головы в чёрное, и бросились к ребёнку. Один схватил его под мышки, второй — за ноги, и уже через мгновение оба вместе с добычей оказались внутри автомобиля, который тут же рванул с места. Всё заняло не больше минуты, и ещё через тридцать секунд рокот мотора угас где-то в лабиринте боковых улочек.
Как заворожённый, Эдоардо смотрел на то место, где корма машины скрылась за угловым домом.
Но было ещё что-то. Нечто, что казалось ему смутно знакомым, хотя он не сумел бы этого объяснить. Нечто, что не вписывалось в картину…
Невзирая на то, что до ночлега он ещё не добрался, Эдоардо сунул руку в пакет и вытащил бутылку. Обычно он никогда не пил на улице — это был один из последних осколков его прежней жизни, последних рубежей, которые он ещё не сдал. Но сейчас он об этом не думал.
Механически отвинтил крышку и приложил горлышко к губам. Сивуха огнём прокатилась по горлу, и на краткий миг его охватило поистине божественное, всемогущее чувство.
Вдруг в голове мелькнула мысль; он попытался её ухватить, в этот момент забыл сделать глоток, и его скрутил страшный приступ кашля. Согнувшись едва не пополам, он стоял посреди тротуара, и тело его содрогалось от каждого лающего спазма, пока наконец дыхание не вернулось.
Рукавом потрёпанного пальто он утёр рот и уставился на тот участок мостовой, по которому только что беспечно шагал мальчик.
Вот что не вписывалось.
Эти мужчины были… людьми Бога. Католическими священниками.
В тот самый миг, когда осознание пронзило его, Эдоардо поклялся себе: никогда и никому.
Даниэле Варотто рефлекторно ударил по педали тормоза, когда в конусе света фар возникла коренастая фигура.
Мужчина, должно быть, стоял где-то среди деревьев и в последний момент выскочил на лесную дорогу, которую сильный ливень часом ранее превратил в непролазное месиво. Скорее всего, дремал, привалившись к стволу.
Комиссарио выругался и опустил боковое стекло BMW.
— Идиот проклятый! Жить надоело?! — рявкнул он на карабинера. — Я чуть не сбил вас!
— Прошу прощения, комиссарио, — пробормотал полицейский, осветив фонариком удостоверение, которое Варотто сунул ему в лицо.
У постового было не меньше тридцати килограммов лишнего веса, и он тяжело пыхтел, словно только что преодолел стометровку.
— Я… я обязан проверять каждую машину, которая едет здесь. Я не мог знать, что…
— Что вы бросаетесь под колёса человеку, который после двадцати четырёх часов непрерывной службы рухнул в постель около половины второго, а коллеги выдернули его оттуда четыре часа спустя? — грубо оборвал его Варотто.
— Ну… Вот прямо там, метров через четыреста, направо, — робко ответил карабинер. — Вы увидите…
Варотто перебил его, не дав договорить. Включив первую передачу и рванув с места, он так резко нажал на газ, что колёса, пробуксовывая, разбрызгали назад комья расплывшейся грязи. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, он увидел, как тот, весь в грязи, яростно размахивает руками под тусклым красным светом задних фонарей. Варотто улыбнулся с чувством полного удовлетворения и уверенно направил машину к всё более яркому свету впереди — светящемуся островку прожекторов, вокруг которого суетливо двигались несколько человек в белых защитных комбинезонах.
Он остановил автомобиль позади двух полицейских машин и вышел наружу.
На мгновение задержав взгляд на темном лесу позади, где тьма казалась бездонной, Варотто ощутил внезапный, необъяснимый сдавливающий страх в груди. В мыслях возник образ доктора Пареллы, и, стараясь дышать глубоко и ровно, он почувствовал, как под ногами качается размокшая дорога. Пот выступил на лбу. «Помоги мне, Франческа!» — прошептал он про себя, осознавая, что она уже не сможет его спасти. Инстинктивно он оперся на водительскую дверь BMW, в то время как сознание крутилась в водовороте, лишая его чувства времени и пространства.
— Я могу помочь вам?
Голос донёсся издалека, словно нежное «Доброе утро», которым Франческа часто выводила его из снов в реальность.
— Синьор! Что с вами?
Теперь звуки были совсем рядом, и Варотто ухватился за них, словно за спасательный круг, который втащил его обратно в повседневность. Он открыл глаза, но тут же, ослеплённый светом, отвернул голову в сторону.
Пожилой полицейский, светивший на него фонариком, опустил свет.
— Могу ли я помочь вам, синьор? — повторил он.
Варотто покачал головой, потер глаза большим и указательным пальцами.
— Нет, спасибо, всё в порядке. Я просто смертельно устал и почти не спал.
Карабинер сделал шаг назад и принял строгий вид — очевидно, вспомнил наставления начальства.
— Могу спросить, что вы здесь делаете? У вас есть документы?
Варотто почувствовал, как поднимается раздражение, но с облегчением осознал, что полностью пришёл в себя.
— Я комиссарио Варотто, — прохрипел он, показывая полицейскому своё удостоверение. — Вы думаете, я гоняюсь по лесу в такое время ради забавы?
Полицейский пробормотал что-то невнятное и указал за себя.
— Операцией руководит вице-комиссарио Луччиани. Вы найдёте его там, впереди.
Варотто кивнул. Луччиани возглавлял участок неподалёку от этого леса. Он уверенно направился к ярко освещённому прожекторами месту.
Молодой обер-комиссарио спешил ему навстречу и протянул руку, ещё не дойдя до него.
— Приветствую! Вы, должно быть, комиссарио Варотто, — сказал он дружелюбно.
Несмотря на скверное расположение духа, Варотто отметил крепкое рукопожатие, которым Луччиани его встретил. Коротко стриженные чёрные волосы — как у самого Варотто, только у того шевелюра была уже пронизана серебряными нитями. Ростом — на несколько сантиметров выше, пожалуй, метр девяносто.
— Доброе утро, Луччиани, — сказал он, смутившись, словно молодой коллега каким-то образом подслушал его мысли. — Большое спасибо, что так оперативно меня уведомили.
Луччиани серьёзно кивнул.
— Я вчера услышал об этой странной серии убийств и сразу вспомнил о вас. Идёмте, комиссарио, я покажу.
— Кто их обнаружил? — спросил Варотто.
— Молодая пара. После дискотеки выбрали это место для романтического свидания в машине, — объяснил Луччиани. — Мы записали их данные, после чего я распорядился доставить обоих в больницу. Оба были в глубоком шоке, что вполне объяснимо.
— Причина смерти уже установлена?
— Нет. Никаких видимых внешних повреждений мы не обнаружили.
Даниэле Варотто повидал на своём веку немало мест преступлений. И хотя ему казалось, что он знает, что здесь увидит, открывшаяся картина поразила его своей абсолютной сюрреальностью.
Мужчины были уложены на покрытой мхом земле рядом с поваленным деревом.
Один — ему было, пожалуй, лет двадцать пять — лежал ничком, одна нога слегка подогнута под бежевой рясой, слипшиеся от грязи пряди длинных белокурых волос волнами ниспадали на плечи.
В странной, неестественной позе перед ним стоял на коленях пожилой темнокожий мужчина. Казалось, одной рукой он опирается о землю, тогда как другая просунута под левое плечо лежащего. Выглядело это так, словно он помогает ему подняться.
Взгляд Варотто задержался на лице стоящего мертвеца, который, несмотря на остекленевшие глаза и странную восковую бледность, казался каким-то необъяснимым образом живым.
— О Господи, — вырвалось у Варотто, — это как в паноптикуме!
Молодой вице-комиссарио кивнул.
— Да. Кто бы это ни сделал, он весьма потрудился, чтобы создать иллюзию, будто они ещё дышат.
Варотто медленно обошёл трупы по кругу, рассматривая сцену со всех сторон. Луччиани молча наблюдал за ним, прежде чем сказать:
— Никаких подпорок, удерживающих его в этой позе, вы не найдёте, комиссарио.
Варотто помедлил мгновение, затем натянул перчатки, присел на корточки и осторожно ткнул указательным пальцем в обнажённое предплечье темнокожего.
Луччиани покачал головой.
— Нужно взяться как следует.
Варотто последовал совету — и тут же отдёрнул руку.
— Боже, это как камень!
— Да. Убийца чем-то обработал тела. Что именно это было за вещество — надеюсь, покажет вскрытие.
Варотто переключил внимание на лежащего мертвеца и осторожно отвёл густые светлые кудри, обнажив шею. Прямо у линии роста волос виднелась сильно выцветшая татуировка.
Над дугой длиной около десяти сантиметров, изогнутой кверху, были наколоты два символа: рыба, образованная двумя плавными линиями, что сходились на одном конце и перекрещивались на другом, формируя хвостовой плавник, а над ней — круг, от которого лучами расходились короткие чёрточки. Так маленькие дети рисуют солнце.
Варотто выпрямился.
— Это та же татуировка, что у остальных? — нетерпеливо спросил Луччиани.
Варотто ещё раз взглянул на мертвеца и кивнул.
— Да. В точности такая же, и даже на том же месте. Судя по всему, её сделали, когда он был ещё совсем юным. Она выросла вместе с кожей.
Он сделал короткую паузу и добавил:
— Точно так же, как у остальных.
— А у вас есть предположение о том, что изображает эта сцена?
Вместо ответа Варотто снова обошёл трупы по кругу. Его взгляд цепко обшаривал землю.
— Следы уже собрали?
Луччиани вздохнул.
— Криминалисты работают. Но после давешнего ливня найти что-либо будет крайне затруднительно. Что вы ищете?
Варотто вновь не ответил. Он нагнулся и осторожно просунул руку под лопатку лежащего мертвеца — туда, где была скрыта ладонь темнокожего. Через несколько секунд выпрямился и протянул Луччиани небольшой предмет, который тот разглядел, лишь шагнув вперёд.
— Евангелие от Марка, глава пятнадцатая, стих двадцать первый, — пробурчал Варотто.
Луччиани в замешательстве переводил взгляд с маленького деревянного креста на Варотто и обратно. Оба стояли теперь совсем близко друг к другу.
— Я, признаться, ожидал чего-то иного… — Варотто помолчал. — Это пятая остановка Крестного пути, Луччиани. Симон Киринеянин помогает Иисусу нести крест.
Зигфрид кардинал Фойгт положил письмо перед собой на массивный письменный стол и задумчиво посмотрел на монсеньора Бертони. Тот сидел напротив, на одном из простых стульев для посетителей, и уже в который раз нервными, суетливыми движениями разглаживал сутану на бёдрах.
Высокий и стройный кардинал с коротко выстриженными седыми волосами и необычайно гладкой, слегка загорелой кожей для своих 64 лет выглядел как успешный менеджер, который мог бы украсить обложку бизнес-журнала с титулом «Человек года».
Злые языки втихомолку утверждали, что именно эта мирская харизма вознесла его на вершины церковной иерархии. Если бы ему когда-нибудь довелось это услышать, он отверг бы подобное с холодной решимостью, ибо видел себя лишь смиренным слугой Бога и Церкви — и никем иным.
Фойгт, как префект Конгрегации вероучения, одновременно являлся президентом Папской библейской комиссии и, следовательно, прямым начальником Бертони. Семидесятидевятилетний хрупкий монсеньор уже четыре года служил секретарём комиссии под его руководством. За это время они провели немало бесед, однако кардинал не мог припомнить, чтобы когда-либо видел Бертони таким взволнованным.
Не бывало прежде и столь ранних визитов. Когда Фойгт ровно в семь утра вошёл в свой рабочий кабинет, Бертони уже ждал его в приёмной — явно нарушив тем самым прямое распоряжение кардинала-префекта не беспокоить его до половины восьмого.
Обычно Фойгт использовал эти полчаса тишины для планирования предстоящего дня, а порой просто откидывался на спинку кресла и неспешно обводил взглядом убранство кабинета. Большинство тяжёлых предметов мебели было очень старым, и в эти утренние минуты казалось, будто они — безмолвные свидетели — позволяют ему приобщиться к овеянному тайнами прошлому Конгрегации.
Той самой Конгрегации, которая некогда, как Sanctum Officium, повергала людей в ужас и трепет — и которой страшились даже Папы.
Кардинал вздохнул.
— Монсеньор Бертони, как вы думаете, почему вам доставили это письмо? — спросил он нарочито спокойным голосом.
Бертони приподнял плечи.
— Возможно, потому что автор хотел быть уверен: текст будет сразу понят? — Прежде чем кардинал успел что-либо возразить, он торопливо добавил: — И потому что мог рассчитывать на то, что я незамедлительно передам письмо вам.
Фойгт медленно кивнул.
— И что же? Что вы думаете о его содержании?
Вместо ответа Бертони указал на письмо:
— Позвольте…
Кардинал подтолкнул бумагу через стол. Бертони взял листок и вслух прочёл единственное предложение, написанное на нём:
Бертони опустил листок и уже хотел продолжить, но Фойгт опередил его:
— Исайя, глава пятьдесят третья. Но что это означает?
Бертони извлёк из складок сутаны ослепительно белый носовой платок и промокнул холодную испарину на лбу.
— Не знаю, Ваше Высокопреосвященство. Как вам известно, пятьдесят третья глава содержит несколько пророчеств: в ней говорится о рождении Христа, Его жизни и смерти. А этот стих, — он указал на бумагу, — двенадцатый и последний, описывающий смерть Иисуса. В Новом Завете ему соответствует Евангелие от Матфея, глава двадцать седьмая, стих тридцать восьмой: «Тогда распяты с Ним два разбойника: один по правую сторону, а другой по левую».
Кардинал Фойгт нахмурился.
— Но это не объясняет смысла послания. Вы сказали, что вам вручили письмо по дороге сюда?
Бертони закивал.
— Да, Ваше Высокопреосвященство. Когда сегодня утром я вышел из подъезда, меня ждал мальчик. Он сказал, что за квартал отсюда к нему подошёл какой-то мужчина и попросил передать конверт, заплатив пять евро. Описать мужчину мальчик не смог: тот был одет в монашескую рясу с капюшоном, низко надвинутым на лицо.
Кардинал задумчиво устремил взгляд поверх головы монсеньора — туда, где вдоль всей противоположной стены высился книжный стеллаж, уходящий под самый потолок. Несколько секунд он сидел неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Затем наклонился вперёд и сложил руки на столешнице.
— Ну что ж… Полагаю, не стоит придавать этому слишком большого значения. Вероятно, всего лишь безобидный сумасшедший, возомнивший себя вестником Божьей истины. Таких в Риме предостаточно.
Бертони уставился на него с нескрываемым недоверием.
— Но, Ваше Высокопреосвященство! Почему именно последний стих, описывающий смерть Иисуса? И почему именно я получаю это послание? У меня очень дурное предчувствие, я…
Кардинал нетерпеливо отмахнулся. Демонстративно придвинул к себе папку с документами и раскрыл её.
— Оставьте, монсеньор. Мы больше ничего не услышим от этого человека. В этом я совершенно уверен.
Редко Зигфрид кардинал Фойгт ошибался так сильно.
Без малого в половине восьмого Варотто опустился на стул для посетителей перед столом Луччиани. Молодой коллега стоял спиной к нему у низкого шкафа для документов и наливал кофе из чёрного пластикового термоса в две чашки.
Боль прорвалась мгновенно, как вода сквозь трещину в плотине. Варотто резко тряхнул головой — словно надеясь физическим усилием спутать собственные мысли и не дать им ухватиться за нить, ведущую к ней.
Луччиани обернулся и бросил на него вопросительный взгляд.
— Усталость, — уклончиво пояснил Варотто и демонстративно огляделся по сторонам.
Мрачная спартанская обстановка кабинета совершенно не вязалась с молодым энергичным вице-комиссарио. Луччиани поставил перед ним одну из чашек, обошёл стол и опустился на свой вращающийся стул, обтянутый тёмно-коричневым кожзаменителем.
— Вы сказали раньше, что ожидали чего-то другого, комиссарио. Всю дорогу сюда я ломал голову — чего именно. И ещё один вопрос не давал мне покоя: почему вы так уверены, что эта странная сцена изображает пятую остановку Крестного пути? — Луччиани подался вперёд. — Просветите меня. Я пока знаю лишь то, что мы имеем дело с крайне необычной серией убийств.
Варотто шумно выдохнул.
— «Необычная» — это ещё мягко сказано. За всю мою карьеру мне не доводилось сталкиваться ни с чем подобным. Четыре убийства за пять дней, включая сегодняшнее, и все выполнены в одном стиле. Вчера этот безумец либо взял выходной, либо жертву ещё не нашли.
Он помолчал, сцепив пальцы.
— Я склоняюсь ко второму.
Варотто сделал короткую паузу, прежде чем продолжить:
— Первый труп обнаружили в четверг утром в маленьком переулке у Пьяцца ди Сан-Паоло. Мужчина лет двадцати пяти, в длинной рясе. Спина исполосована кровавыми рубцами, на запястьях — наручники, на голове — терновый венец. А на груди убийца вырезал ножом: «Марк 15:15». Однозначная отсылка к Новому Завету: чтобы угодить толпе, Пилат освобождает Варавву и отдаёт приказ бичевать Иисуса и распять Его. Первая остановка Крестного пути — Иисус приговорён к смерти.
Луччиани слушал не шевелясь. Варотто продолжил:
— В пятницу — труп неподалёку от Ватикана, на Виа Орфео, угол Виа Борго Пио. Шея сломана. Длинным гвоздём ему вбили в правое плечо маленький деревянный крест, а к нему прикрепили подвеску с соответствующим местом из Евангелия — словно багажный ярлык. Вторая остановка: Иисус берёт крест на плечи.
— В субботу утром под мостом на востоке города, в нескольких сотнях метров от кладбища Кампо Верано, обнаружили третью жертву. Можно было подумать, что мужчина прыгнул с моста, если бы не маленький деревянный крест, лежавший у него на спине. Третья остановка: Иисус впервые падает под крестом.
Варотто перевёл дыхание.
— Когда вы позвонили мне сегодня утром, я был твёрдо убеждён, что в том лесном массиве увижу четвёртую остановку: Иисус встречает Свою Мать. Как выяснилось, с двумя телами мы уже на одну остановку дальше. А значит, где-то должно быть ещё одно убийство, пока не обнаруженное.
Он уставился в свою кофейную чашку и тихо добавил:
— Лучше мне не представлять, как оно инсценировано…
Наступила тишина. Затем Варотто взял себя в руки и посмотрел Луччиани прямо в глаза.
— Весь Крестный путь состоит из четырнадцати остановок. Следовательно, мы должны быть готовы ещё к десяти убийствам в ближайшие дни. Если не сможем остановить этого безумца.
Луччиани побледнел. Залпом допил кофе, поставил чашку на стол и глубоко вздохнул.
— Но… уже одна только подготовка тел для инсценировки сегодняшней утренней сцены должна была занять несколько часов. А ещё все меры предосторожности, чтобы никто не застал его на месте… В одиночку с этим попросту не справиться!
Варотто кивнул.
— Эта мысль приходила и мне в голову. К тому же жертвы подобраны не случайно. Ни при одном из них не нашлось ничего, что позволило бы установить личность. За исключением сегодняшнего темнокожего, все были примерно одного возраста. И у всех — грубая татуировка на шее. — Он нахмурился. — Принадлежат ли они к какой-то секте? Может быть, они даже добровольно шли на смерть? Трудно себе представить, и всё же…
— При этом татуировка, как вы сами говорите, явно была сделана, когда мужчины были совсем молоды, — подхватил Луччиани. — Это означало бы, что они с детства находились под влиянием секты. Организация, существующая столь долго, должна быть кому-то известна. Вот вам и отправная точка для расследования.
Варотто машинально сделал глоток кофе и поморщился: тот давно остыл и был отвратителен на вкус.
— Безрезультатно. Ни в интернете, ни в специальной литературе мои люди пока не обнаружили никаких сведений об этом знаке. Поэтому вчера вечером мы решили обратиться к прессе — рассказать о версии с Крестным путём и опубликовать изображение татуировки. Газеты должны сегодня выйти с этим материалом. Может, найдётся кто-нибудь, кто опознает хотя бы одного из погибших.
Зазвонил телефон. Луччиани снял трубку.
Варотто наблюдал за молодым коллегой, чьё лицо по ходу короткого разговора заметно прояснилось.
— Криминалисты, — объяснил Луччиани, едва положив трубку. — У темнокожего мужчины в кармане обнаружили удостоверение личности. Он ливиец.
Тело Варотто напряглось, точно сжатая пружина. Таким тихим голосом, что Луччиани пришлось подать корпус вперёд, он спросил:
— Он из места, которое называется Шаххат?
Луччиани удивлённо вскинул брови.
— Да, именно так оно и называлось. Откуда вы знаете?
Варотто не успел ответить. Телефон зазвонил снова.
Звонок из Квестуры — с его собственного рабочего места.
Уже через полчаса после того, как монсеньор Бертони покинул его кабинет, кардинал Фойгт начал подозревать, что, возможно, допустил ошибку в оценке странного анонимного письма.
— Соедините его со мной, пожалуйста, — сказал он, когда секретарь сообщил, кто срочно желает с ним говорить.
— Ваше Высокопреосвященство, — произнёс голос в трубке без предисловий, — настало время. Он нам нужен.
— Он?.. — Фойгт помедлил. — Зачем?
Пока собеседник рассказывал ему об убийствах последних дней, кардиналу казалось, что чья-то невидимая ледяная рука медленно сжимает его желудок в кулак. Доклад завершился словами:
— Вы знаете, что обязаны нам помочь, кардинал. Вспомните о нашей договорённости.
Несколько секунд прошло в тишине, нарушаемой лишь дыханием двоих мужчин.
— Я посмотрю, что смогу сделать, — сказал Фойгт.
И положил трубку.
Четыре минуты спустя перед ним на столе лежал свежий номер «Giorno e Notte». Это была одна из многих ежедневных газет, которые его заместитель, монсеньор Людвик Дзерва, каждое утро просматривал в поисках публикаций о Ватикане. Среди них попадались и откровенно бульварные издания, которым не было стыдно ни за какую тему и которые ставили журналистскую добросовестность на самое последнее место.
Заголовок красными буквами занимал почти всю первую полосу:
«УБИЙЦА КРЕСТНОГО ПУТИ — СЕРИЯ УБИЙСТВ СТАВИТ ПОЛИЦИЮ В ТУПИК!»
В репортаже говорилось о трёх неопознанных телах, с помощью которых убийца воссоздал первые три остановки Крестного пути. Рядом была напечатана фотография татуировки, обнаруженной, по словам автора статьи, на затылке каждой из жертв.
Статья завершалась призывом к населению: «Кто когда-либо видел подобную татуировку? Сведения, способствующие расследованию, принимаются в Квестуре или любом другом отделении полиции». Ниже были указаны несколько телефонных номеров.
Задумчиво отодвинув газету в сторону, кардинал взял следующую из стопки, которую принёс ему Дзерва.
— Все публикации выдержаны в одном ключе, Ваше Высокопреосвященство, — пояснил тот, оставшись стоять перед письменным столом. — Очевидно, полиция зашла в тупик.
Кардинал Фойгт пробежал глазами ещё две первых полосы, после чего с него было довольно. Он повернулся к заместителю. Свет настольной лампы отражался в толстых стёклах очков молодого польского священника, превращая его глаза в два непроницаемых белых диска.
— Вы когда-нибудь где-нибудь видели этот знак, монсеньор?
Дзерва покачал головой.
— Нет, Ваше Высокопреосвященство. Рыбу как опознавательный символ ранней Церкви — разумеется. Но рыбу на… горе? Над которой светит солнце? Что это за символ?
Кардинал Фойгт и сам не знал. Однако то смутное, тяжёлое чувство, что поселилось в нём после утреннего визита Бертони, теперь обрело пугающую определённость.
— Монсеньор Дзерва, — произнёс он ровным, не терпящим возражений тоном, — передайте монсеньору Бертони: ему следует немедленно сделать копию письма, полученного сегодня утром. Оригинал — отправить в полицейское управление без промедления. Затем пусть явится ко мне с копией.
Он подождал, пока молодой священник не вышел из комнаты.
Затем кардинал Фойгт сделал два телефонных звонка.
Первый — личному секретарю папы, которого он попросил о немедленной аудиенции у Святого Отца.
Второй звонок был адресован монастырю на склонах Этны, на Сицилии — и одному человеку там, который по всей справедливости должен был отбывать пожизненное заключение в тюрьме.
Варотто с трудом пробирался сквозь плотный поток машин. Часы показывали без двадцати девять.
Четверть часа назад он сорвался с места — сразу после звонка. На Виа Мачинги Строцци, в самом южном районе Рима, обнаружили ещё одно тело. Ехать на место преступления нет смысла, коротко и сухо сообщил коллега Франческо Тиссоне: криминалисты уже закончили. Лучше пусть поторопится в управление — дело принимает всё более странный оборот.
Дождь лил стеной. Мокрая дорога и тусклый свет фонарей превращали езду в настоящую пытку. Варотто приоткрыл окно наполовину, надеясь, что свежий воздух разгонит свинцовую усталость, но тут же поднял стекло обратно: порывистый ветер швырял ему в лицо пригоршни ледяных капель.
Впрочем, никакого ясновидения тут не было. В воскресенье вечером он дотошно изучал станции Крёстного пути и наткнулся на то, что Кирена — старое название нынешнего Шаххата. Значит, преступник — или преступники — действительно потрудились разыскать для этой сцены человека именно из того города.
Следовательно, «пятая остановка» готовилась заблаговременно. Ещё одно свидетельство того, что за всем этим стоит целая организация.
Он вспомнил слова Тиссоне.
Он провёл ладонью по глазам.
Подземная парковка оказалась идеальным укрытием. Варотто загнал BMW на самое дальнее от лифта место и заглушил двигатель. Взял связку ключей с консоли, скрестил руки на руле и уложил на них голову.
Этот приём ему когда-то показал коллега. Чем глубже погружаешься в сон, тем сильнее расслабляются мышцы. Рано или поздно ключи выскальзывают из пальцев и со звоном падают на пол. Варотто уже не раз прибегал к этой нехитрой уловке, и она неизменно срабатывала.
Он закрыл глаза, благодарный за эту крохотную передышку. Окружающий мир постепенно утрачивал значение, и он прислушивался к собственному дыханию — оно звучало всё отчётливее. Но вместо того чтобы замедлиться, каждый вдох давался всё тяжелее — словно лёгкие ненасытно, неустанно требовали воздуха.
И вдруг рядом послышался стон.
В замешательстве он открыл глаза. Вокруг царила тьма — абсолютная, непроглядная чернота. Однако справа от него, словно высвеченное неведомым источником света, отчётливо проступало женское тело. Длинные смоляные волосы. Неземная красота.
Он улыбнулся. Он не знал другого человека, который так безоглядно любил бы жизнь, так непоколебимо верил бы в лучшее — в любой ситуации, даже самой отчаянной. Даже мёртвая, она излучала кротость и нежность…
Он склонился над ней, прижал ухо к груди. Тишина. Он торопливо схватил её за плечи, тряс, снова и снова звал по имени. Но она лишь безвольно обвисала в его руках.
Звон.
Он встрепенулся — и уставился на приборную панель BMW. Протёр глаза, огляделся, всё ещё не вынырнув из вязкого, дурного сна. На футлярах от компакт-дисков, втиснутых в отсек у рычага переключения передач, лежала его связка ключей.
Он откинулся на спинку сиденья. Провёл тыльной стороной ладони по лбу — рука оказалась мокрой. Повернул ключ зажигания и бросил взгляд на дисплей магнитолы. 9:20.
Пятнадцать минут сна — и ощущение, будто его пропустили через жернова. Как почти каждое утро, когда он просыпался в мокрой от пота постели — иногда с криком, иногда рывком садясь в темноте.
Так продолжалось уже девять месяцев. Он почти потерял надежду, что когда-нибудь станет легче, что затянутся раны, выжженные в его душе тем роковым днём десять месяцев назад.
Измотанный, он прикрыл глаза, и картины снова поплыли перед ним — неумолимые, как кадры кинохроники.
Франческа. Деревня его родителей, рождественские каникулы. Прогулка с его прекрасной, единственной женой.
Смеясь и крепко обнявшись, они бредут по узкой тропинке между полями. То и дело останавливаются, целуются, нежно касаются друг друга кончиками носов, заглядывают в глаза. Опьянённые счастьем, они не замечают, как небо затягивается грозовыми тучами, — пока на лица не падают первые тяжёлые капли.
Они бегут, взявшись за руки, но всё равно хохочут — промокнуть им не страшно.
За полем проступает силуэт полуразрушенного дома. Они лишь переглядываются — слова не нужны. Стены ещё стоят, на прогнивших балках кое-где уцелела черепица, но дождь, набирающий силу с каждой секундой, хлещет сквозь прорехи в крыше.
Франческа радостно вскрикивает, заметив на полу открытый люк. Вниз ведёт лестница — ветхая, но на вид более или менее надёжная. Он колеблется —
— Иди же, — зовёт она. — Здесь сухо. Иди и посмотри, что я для тебя приготовила, мой любимый.
Он спускается. Подвал невелик — голые стены без штукатурки, неровный земляной пол. Пахнет сырой землёй, чем-то первозданным.
В тусклом свете, сочащемся через люк, он видит Франческу: она прислонилась к песчаной стене, у её ног — груда мокрой одежды. Обнажённая. Прекрасная.
Песок осыпался со стены на её белые плечи, и Франческа медленно, не отрывая от него взгляда, втирает его в свою маленькую грудь, оставляя на коже тёмные полосы. Он чувствует, как желание вспыхивает внизу живота — горячее, почти лишающее рассудка.
Он подходит к ней. Они целуются. Но ей мало — она мягко увлекает его на землю, стремительно оказывается сверху и начинает двигаться, покачиваясь, стонет, когда он входит в неё. Неуловимо нежное создание мгновенно обращается в страстную, ненасытную женщину, кричащую от наслаждения.
Они забывают, где находятся, растворяясь друг в друге без остатка.
До тех пор, пока чудовищный удар грома не сотрясает стены.
Почти в тот же миг над ними разверзается ад: потолок обрушивается лавиной пыли и обломков, и мир гаснет.
Когда он приходит в себя, вокруг кромешная тьма. Дышать почти невозможно. Он не может пошевелиться — всё тело пронзает болью, грудь сдавлена неподъёмной тяжестью. Что-то щекочет лицо.
Ему требуется мучительно долго, чтобы понять: это волосы его жены.
Он шепчет её имя. Зовёт громче. Ещё громче. Отчаяннее. Пытается высвободить руку — тщетно.
Проходит целая вечность, прежде чем он заставляет себя признать:
Двадцать четыре часа он лежит погребённый под руинами старого дома. Двадцать четыре часа его мёртвая обнажённая жена покоится на нём. Двадцать четыре часа, за которые он теряет веру в Бога.
Варотто рывком открыл глаза. По щекам тянулись влажные дорожки. Он резко замотал головой, стряхивая страшные образы, словно налипшую паутину. Через несколько минут он уже бежал к лифту — купить наверху, в супермаркете, сэндвич. А четверть часа спустя снова влился в плотный поток машин.
Мысли его неотвратимо вернулись к убийствам.
Его Святейшество папа Александр IX долго и молча, с озабоченным лицом смотрел на префекта Конгрегации по вопросам вероучения — как это нередко случалось при их встречах.
Четыре года назад тогдашний кардинал-префект Конгрегации по делам епископов Массимо Фердоне вышел победителем из самого памятного конклава в истории Церкви. Возглавив её под именем Александра IX, он принял руководство институтом, который десятилетиями балансировал на краю пропасти из-за деятельности тайного братства.
Новый понтифик был вынужден отстранить от должностей сотни членов секты — некоторые из них проникли на самые высокие уровни Римской курии, — а многих и вовсе отлучить от Церкви. И хотя ему удалось при помощи горстки преданных людей скрыть наиболее чудовищные факты, антиклерикальные СМИ всё же ухватились за случай и на основании того немногого, что просочилось наружу, разожгли настоящую травлю, вызвавшую волну отступничества от веры.
Тяжкое бремя принял на себя этот Папа — и бремя оставило на нём свой след.
Кардинал Зигфрид Фойгт стал его ближайшим доверенным лицом в те трудные годы. И это несмотря на то, что сам он был немцем — как и основатель, и последующие руководители того братства.
В минуты, подобные этой, когда Церковь, казалось, вновь настигало её проклятое прошлое, Фойгт испытывал бесконечную жалость к усталому старику в белом папском облачении.
— Вы полагаете, он готов к этому заданию? — нарушил наконец тишину Святой Отец. Голос его дрожал.
Кардинал Фойгт пожал плечами:
— Не знаю, Ваше Святейшество, я ещё не говорил с ним лично. Он живёт в монастыре уже четыре года и за всё это время ни разу не переступал его порога. Как заверил меня настоятель, никто из братии не подозревает, кто на самом деле этот человек, нарёкший себя Маттиасом.
Фойгт помолчал мгновение, собираясь с мыслями.
— Он ведёт крайне замкнутую, благочестивую жизнь и целиком посвятил себя изучению тёмных братств, тайных обществ и лож. Его познания в этой области к настоящему времени должны быть поистине исключительны. Сегодня же я вылечу на Сицилию, чтобы лично убедиться, достаточно ли он окреп духом и можно ли идти на этот риск.
Он сделал паузу и тяжело вздохнул.
— Но, по существу, ни у нас, ни у него нет выбора. Вы помните условия: итальянское правосудие вправе привлекать его в качестве консультанта всякий раз, когда речь идёт о раскрытии преступлений, за которыми может стоять религиозная организация.
Слегка потускневшие глаза папы вспыхнули тревогой.
— Вы полагаете, это именно тот случай? Нам есть о чём беспокоиться, кардинал?.. После того кошмара четыре года назад…
— Надеюсь, что нет, Ваше Святейшество. Но позвольте мне сначала поговорить с ним. Вечером я вернусь и доложу.
Святой Отец кивнул — скорбно, тяжело — и осенил кардинала-префекта крестным знамением.
Покинув Апостольский дворец, Фойгт решил, невзирая на непогоду, пройтись по Ватиканским садам. Ему нужен был воздух.
Последний час с неумолимой силой воскресил в его памяти страшные события четырёхлетней давности, и он снова видел себя — сидящим в кабинете епископа Корсетти перед стопкой пожелтевших дневников.
— Что за таинственность, Франческо? Почему ты не сказал мне по телефону, что за новое дело?
Франческо Тиссоне оторвался от монитора.
— Сначала буонджорно, Даниэле.
— Буонджорно. Надеюсь, отпуск прошёл хорошо, — проворчал Варотто, грузно опускаясь на стул. — Хотел бы я посмотреть, насколько любезным ты был бы, если бы четверо суток мотался по всему Риму и каждую ночь спал от силы жалкий часок-другой, потому что на рассвете тебя опять будят очередной скверной новостью.
Тиссоне растянул худощавое лицо с породистым римским носом в широкую ухмылку:
— Пожалуй, куда любезнее, ведь я лет на десять моложе тебя и способен вынести значительно больше.
Но, не успев договорить, он уже пожалел о сказанном. Поспешно добавил:
— Прости, Даниэле, это было бестактно. Я же знаю, что ты…
— Оставь, — резко оборвал его Варотто. — Итак, что произошло?
Тиссоне выдвинул ящик стола, извлёк листок и положил перед Варотто на безупречно чистую столешницу.
Варотто терпеть не мог тиссоновской маниакальной страсти к порядку, однако знал коллегу достаточно давно, чтобы понимать: с этим ничего не поделаешь.
Он склонился над распечаткой. Увеличенное фото мертвеца. Мужчина сидел прямо в кресле — судя по обстановке, в гостиной. На шее — цепочка с небольшим деревянным крестом. Никаких видимых следов насилия. Длинные светлые волосы, бежевая ряса и сплетённый из терновых ветвей венок на голове.
— Нашли что-нибудь ещё? — спросил Варотто, не отрывая взгляда от снимка. — Татуировка?
— На том же месте, что и у остальных.
Варотто поднял голову:
— Понятия не имею, какую станцию Крёстного пути это должно изображать. Поэтому ты и сказал, что всё становится всё более странным?
Тиссоне самодовольно провёл ладонью по коротким чёрным кудрям.
— Нет, — объявил он с уверенностью человека, приберегшего главный козырь. — Самое странное ещё впереди. Женщина, которая обнаружила его в таком виде, — его мать.
Варотто нахмурился:
— Безусловно, это ужасно — сын убит, а она ничего не слышала, Франко. Но разве это так уж необычно?
— Само по себе — нет, ты прав. Дом большой, синьора Костали спит на верхнем этаже, к тому же принимает снотворное. Но вот что действительно необычно: её сын был похищен восьмилетним ребёнком. И с тех пор бесследно пропал.
Варотто замер.
— Подожди. Ты хочешь сказать, что его похитили в детстве, а сегодня, спустя почти двадцать лет, он объявился? В её доме? Уже взрослым мужчиной — но, к несчастью, мёртвым? Я правильно тебя понял?
Тиссоне серьёзно кивнул.
Варотто откинулся на спинку стула. Долго молчал.
— Не может быть, — наконец пробормотал он. — Просто не верю. Как она вообще могла его узнать? Последний раз она видела его восьмилетним!
Тиссоне пожал плечами:
— Она сказала, что абсолютно уверена: мертвец — её Стефано. Я, разумеется, распорядился провести ДНК-анализ… Но вполне могу себе представить, что мать в таком деле не ошибается.
И лишь теперь — когда Тиссоне во второй раз произнёс слово «мать» — Варотто всё понял.
Он застонал.
— Он — её сын, — произнёс он глухо, тяжело поднялся, подошёл к окну и с поникшей головой уставился вниз, на тротуар.
— Почему ты вдруг поверил? Откуда такая перемена? — удивлённо спросил Тиссоне.
— Крёстный путь, Франко, — серьёзно сказал Варотто, оборачиваясь к коллеге. — Четвёртая станция. Иисус встречает свою Мать.
Тиссоне смотрел на него так, словно разум отказывался принять услышанное. Несколько секунд он сидел совершенно неподвижно.
— Боже мой, — произнёс он наконец. — А мы-то решили, что преступник выбирает станции произвольно. Мы думали — это восьмая. Когда Иисус встречает плачущих женщин. Потому что синьора плакала — это я тебе гарантирую.
— Но женщина была только одна, — возразил Варотто. — Кто бы ни стоял за этим безумным замыслом, он перфекционист. Он хочет воспроизвести каждую станцию в точности. Если бы ты изучил фотографии с места в лесу, где была разыграна пятая станция, вместо того чтобы здесь раскладывать карандаши по линейке, ты бы и сам до этого дошёл. — Он помедлил. — Впрочем, может, и нет.
Тиссоне шумно вздохнул, но промолчал.
Варотто указал на фото жертвы, по-прежнему лежавшее на столе:
— Во всяком случае, это четвёртая станция. Мать в состоянии давать показания?
— Нет, ни в коем случае! — Тиссоне вскинул руку в отстраняющем жесте, словно заслоняя синьору Костали от своего начальника. — Она пережила тяжелейший шок, находится на стационарном лечении. Если только представить: она находит своего…
— А отец? — нетерпеливо перебил Варотто.
Тиссоне с сожалением покачал головой:
— Он не справился с похищением. Запил и через полгода после исчезновения Стефано бросился с моста.
Он постучал пальцами по толстой папке, лежавшей перед ним.
— Всё здесь. Материалы дела тех лет.
Варотто в ярости принялся мерить кабинет шагами:
— Бедная женщина… Сначала у неё похищают маленького сына — и он бесследно исчезает на двадцать лет. А потом его убивают лишь потому, что убийце нужен очередной исполнитель главной роли в его чудовищном мистериальном действе. Это же чистое безумие!
Внезапно он остановился как вкопанный. Лицо его побелело.
— Но… но это означало бы… что убийство было спланировано ещё двадцать лет назад!
Самолёт — современный пятидесятиместный Eurojet авиакомпании Alitalia — приземлился в Катании ровно в 12:45.
Мужчина, ожидавший в зале прилёта, давно миновал шестой десяток. Иссушённое аскезой тело было облачено в тёмно-коричневую рясу грубого сукна, перехваченную на узких бёдрах толстым верёвочным поясом.
Заметив куриального кардинала среди прибывших пассажиров, он двинулся навстречу — и ни единая эмоция не дрогнула на его обветренном, изрезанном глубокими бороздами морщин лице.
— Добро пожаловать на Сицилию, Ваше Преосвященство, — приветствовал он Фойгта, склонился к его ухоженной руке, коснулся губами перстня, выпрямился и, бросив «Прошу, следуйте за мной», быстро зашагал в сторону парковки.
Кардинал Зигфрид Фойгт не держал на монаха обиды за немногословие. Жизнь братии определялась тишиной и складывалась — помимо изучения старинных рукописей и тяжёлого физического труда на полях — прежде всего из молитвы и созерцания.
Именно эта отстранённость монашеской общины от мирской суеты четыре года назад послужила решающим доводом, чтобы поместить «
Внедорожник, к которому направился монах, был явно очень стар. На тех немногих участках, где из-под толстого слоя грязи ещё проступала краска, она вздулась пузырями, проеденными ржавчиной. Однако, к удивлению кардинала, салон оказался безукоризненно чист.
Фойгт невольно улыбнулся.
Спустя полчаса после того, как они миновали Катанию, окрестности сделались сельскими. Убранные поля, виноградники, апельсиновые, лимонные и оливковые рощи. Фойгт припомнил, что где-то читал: здешняя почва необычайно плодородна благодаря выветрившейся лаве Этны.
Несколько километров спустя дорога начала петлять в крутых подъёмах, а за Николози пейзаж определяли уже буки, дубы, сосны и прежде всего этнейский дрок.
Кардинал помнил ещё по первому визиту четыре года назад: последний отрезок пути до укрытого от посторонних глаз монастыря был очень узок и круто уходил в гору. Молчаливый монах гнал Land Rover по ухабистой гравийной дороге, и из-под колёс то и дело вылетали камни — словно снаряды, с глухим стуком ударявшие о скальную породу.
Фойгт вцепился в ручку дверцы и послал к небесам краткую молитву.
Черты его лица разгладились лишь тогда, когда за последним крутым поворотом впереди показались монастырские стены. Сквозь распахнутые ворота он различил на небольшом плато несколько приземистых строений, расположенных П-образно вокруг просторного двора.
Цветочные клумбы и раскидистые каштаны создавали живописный контраст с почти чёрной вулканической землёй. Монастырь легко можно было принять за старинную усадьбу.
Монах остановил машину между двумя грядками. Навстречу им из-под аркады вышла целая группа братьев в коричневых рясах. Они замерли в нескольких шагах. Один отделился от остальных, приблизился и открыл дверцу перед Фойгтом.
Ветер растрепал его густые, почти снежно-белые волосы.
— Падре Эмилио, — приветливо произнёс кардинал, протягивая настоятелю руку для поцелуя. — Как я рад видеть вас после стольких лет.
— Взаимно, Ваше Преосвященство, — ответил падре Эмилио. — Хотя, признаться, я был бы куда больше рад, если бы поводом для вашего визита послужило нечто иное. Но прошу — пройдёмте внутрь.
Когда Фойгт вслед за настоятелем переступил порог главного корпуса, он ощутил, как тугой узел тревоги снова стянулся в груди.
Незадолго до отъезда в аэропорт утренний звонивший вновь дал о себе знать — и сообщил об обнаружении ещё двух тел.
— Как он отреагировал на нашу просьбу? — торопливо спросил кардинал.
Настоятель замедлил шаг и наконец остановился. Он обернулся и серьёзно посмотрел Фойгту в глаза.
— Ваше Преосвященство, Маттиас живёт здесь уже четыре года и прекрасно вошёл в нашу общину. Он тихий, глубоко отзывчивый человек — охотно делится знаниями и не чурается никакого физического труда. За всё это время он ни разу не заговорил ни с кем из нас о своём прошлом. Мы это уважали.
Падре Эмилио помолчал, словно подбирая слова.
— Его детство, насколько мне известно из донесений епископа Корсетти, было настоящим кошмаром — с самого начала нацеленным на воспитание слепого, безоговорочного послушания. Как вы знаете, его младший брат Франц под этим гнётом надломился. Смерть Франца разрушила что-то в душе Маттиаса — навсегда.
Настоятель помедлил ещё мгновение, не отводя от кардинала пронзительного взгляда.
— И теперь его хотят в одночасье вернуть к прошлому, которое он четыре года назад перечеркнул. Простите мою прямоту, Ваше Преосвященство, но это жестоко.
— Вы хотите сказать, что так и не рассказали ему об убийствах на Крёстном пути? — удивлённо спросил кардинал.
Настоятель выдержал его взгляд:
— Нет, Ваше Преосвященство. Но я полагаю, в этом и нет необходимости. Ваш приезд говорит сам за себя. С той минуты, как Маттиас узнал о вашем намерении посетить нас, он сидит в своей келье и молится.
Они вошли в длинный коридор со стенами, покрытыми бежевой штукатуркой. Между тяжёлыми деревянными дверями по обеим сторонам висели потемневшие от времени изображения библейских сцен.
Они миновали семь или восемь дверей, прежде чем настоятель остановился.
— Вот здесь, Ваше Преосвященство.
Когда кардинал поднял руку, чтобы постучать, падре Эмилио бросил на него неопределённый, полный невысказанной тревоги взгляд — и молча удалился.
Мужчина сидел спиной к двери на каменном полу, перед узкой кроватью, занимавшей всю ширину кельи. Мерцающий свет двух свечей — одной в тяжёлом кованом держателе на стене, другой на комоде напротив — заставлял беспокойные тени скользить по голым стенам.
Голова его была опущена. Длинные светлые волосы свободно свешивались на плечи.
Он не обернулся, когда кардинал вошёл в крохотную комнату. Не шевельнулся и тогда, когда Фойгт обратился к нему по-немецки:
— Добрый день, Маттиас. Я рад вас видеть.
Прошло несколько секунд — они растянулись в тишине до бесконечности, — прежде чем мужчина наконец поднялся и повернулся к кардиналу.
Он посмотрел ему прямо в глаза и ответил почти без акцента по-итальянски:
— Un piacere? Ваш приезд сюда, должно быть, означает, что случилось нечто дурное.
Фойгт окинул взглядом высокого стройного мужчину.
Кардинал с удивлением обнаружил, что этот человек теперь вызывает в нём невольную симпатию — несмотря на то что четыре года назад он совершил нечто чудовищное.
— Да, к сожалению, это так, господин фон… — Фойгт осёкся, кашлянул, — …Маттиас. Мы бы, разумеется, предпочли, чтобы ваша… помощь больше никогда не понадобилась.
Он тоже перешёл на итальянский.
Маттиас указал на простой деревянный стул у небольшого стола:
— Прошу, Ваше Преосвященство.
Дождавшись, пока кардинал сядет, он опустился на край кровати и произнёс:
— Рассказывайте.
— Священник?!
Варотто вскочил и гневно уставился на начальника.
— Какого чёрта мне делать со священником? Молить Бога, чтобы Он вывел нас на верный след? Если вы не заметили — Он никому не помогает! Всемогущий притворяется глухим именно тогда, когда в Нём нуждаются больше всего.
Комиссарио-капо Паскуале Барбери нахмурился:
— Даниэле, я понимаю, что после страшного несчастья с твоей женой ты утратил веру в благость Господа и в глубоком отчаянии из-за гибели Франчески заодно проклял и Его наместников на земле. Но сейчас речь идёт не о твоих переживаниях, а об ужасающей серии убийств! До сих пор мы не можем предъявить ровным счётом ничего. Мечемся от одного места преступления к другому, а преступник смеётся нам в лицо. В такой ситуации любая поддержка должна быть кстати — откуда бы она ни исходила.
Голос Барбери с каждой фразой становился всё жёстче. Он подался вперёд:
— Доктор Парелла признал тебя трудоспособным два месяца назад, Даниэле. Будь добр — веди себя соответственно. Иначе мне придётся отстранить тебя от дела.
Они молча мерились взглядами, пока Варотто не сдался и не опустился обратно на стул.
— Прости, Барбери. Просто…
— Это распоряжение сверху, Даниэле. Здесь не о чем дискутировать.
Барбери опустил взгляд на листок с пометками.
— К тому же этот человек вовсе не священник. Скорее что-то вроде мирского брата. Живёт в монастыре на склоне Этны и, судя по всему, является крупнейшим специалистом по сектам и религиозным тайным обществам. А после того, что ты доложил мне сегодня о четвёртой и пятой станциях, такой эксперт нам очень пригодится.
Комиссарио-капо понизил голос:
— Правда, кое-что я и сам не могу себе объяснить. Ему предоставляют самые широкие полномочия — и со стороны Ватикана, и от нашего главного начальника. Ему даже собираются выдать служебное удостоверение. А ещё более странно то, что квесторе лично попросил меня внимательно за ним наблюдать и немедленно докладывать, если что-то покажется подозрительным.
— Тот, кто рассчитывает на «помощь» вон того, — проворчал Варотто, — уже сам по себе кажется мне подозрительным.
Барбери смерил его предостерегающим взглядом:
— Даниэле! Напиши рапорт, потом езжай домой и выспись. Ты совершенно вымотан и уже не способен здраво мыслить. Завтра утром продолжим.
Варотто молча кивнул и встал. Он уже был у двери, когда голос начальника снова его остановил:
— Возьми его с собой, Даниэле. Пусть видит то, что видишь ты. Пусть роется в своих книгах. Может, найдёт что-то полезное — нам, ей-богу, это необходимо. На кону человеческие жизни.
Не оборачиваясь, комиссарио Даниэле Варотто вышел из кабинета.
Маттиас медленно опустил письмо — то самое, что утром было вручено секретарю папской Библейской комиссии, — на стопку газет, которые кардинал тоже привёз с собой.
— Исаия, глава пятьдесят три, — пробормотал он. — Последний стих. Пророчество о распятии Иисуса…
Несколько минут он сидел ссутулившись, явно погружённый в напряжённые размышления, пока наконец не выпрямился и не поднял глаза на кардинала.
— Подведём итог. В Риме происходит серия убийств. Судя по тому, как расположены тела, преступник воспроизводит станции Крёстного пути Господа нашего. Одновременно Ватикан получает это письмо — с пророчеством Исаии о смерти Христа. Вывод очевиден: преступник намерен разыграть весь Крёстный путь целиком, используя свои жертвы в качестве живых — вернее, мёртвых — декораций.
Он помолчал.
— Пока всё логично. Но почему за этим должно стоять тёмное братство? На мой взгляд, здесь действует душевнобольной, одержимый маниакальной идеей, что он призван снова убить Иисуса Христа. Любое религиозное тайное общество преследует куда более далеко идущие цели. Кроме того, оно не убивает собственных членов.
Он поднялся и сделал два шага до двери.
— Ваше Преосвященство, вам нужен не эксперт по сектам, а профайлер.
Фойгт тоже встал. Ему стоило немалых усилий сохранить достоинство.
— Это означает… вы не поедете?
Маттиас уже нажал на ручку и держал дверь открытой.
— Ваше Преосвященство, мне жаль, что вы проделали этот путь напрасно.
Фойгт был обескуражен. Он допускал, что Маттиас станет колебаться, прежде чем вернуться в мир после стольких лет затворничества. Но столь категоричного отказа не предвидел.
Несколько секунд мужчины стояли молча друг против друга. Затем кардинал взял себя в руки:
— Прошу вас, Маттиас, обдумайте это ещё раз — спокойно. Министр юстиции твёрдо убеждён, что именно сейчас настал момент исполнить вашу и нашу часть тогдашнего соглашения. Если вы откажетесь — у вас возникнет множество неприятностей. Не забывайте: ваше дело могут в любой момент поднять снова…
Маттиас не ответил. Лишь с непроницаемым лицом повернул голову в сторону коридора — так что кардиналу ничего не оставалось, как уйти.
Едва дверь за Фойгтом затворилась, немец с длинными светлыми волосами медленно опустился на стул, положил предплечья на стол и уткнулся в них лицом.
Четверть часа спустя — после короткого стука — дверь кельи снова распахнулась.
Маттиас растерянно поднял взгляд.
Если ещё несколько минут назад кардинал Зигфрид Фойгт сохранял самообладание, то теперь от его выдержки не осталось и следа. Он стремительно подошёл к немцу и схватил его за плечо:
— Произошло кое-что, что изменит ваше решение. Эта чудовищная серия убийств приобрела новое, невообразимое измерение.
Маттиас по-прежнему молча и неподвижно смотрел на него.
Фойгта прорвало:
— Я только что долго говорил с министром юстиции. Обнаружена ещё одна жертва. На этот раз — четвёртая станция. Вдова нашла своего сына мёртвым. У себя в гостиной.
Кардинал наклонился вперёд — так близко, что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
— На нём та же татуировка, что и на всех предыдущих жертвах. И он был похищен ребёнком… двадцать лет назад… Ему тогда было восемь.
Тишина. Слышно было лишь дыхание двух мужчин.
Пока наконец — после целой вечности — Маттиас не пробормотал:
— Восемь. Столько же было моему младшему брату Францу, когда…
Когда на обратном пути в аэропорт мобильный телефон кардинала снова поймал сеть, Зигфрид Фойгт провёл разговор, уместившийся всего в две фразы:
— Он приедет. Да поможет нам Бог, чтобы мы поступали правильно.
Даниэле Варотто в очередной раз потёр горящие глаза.
Дождь хлестал по лобовому стеклу. Ночь давно опустилась на город, и он мечтал лишь об одном — наконец добраться до кровати.
Вопреки распоряжению начальника он всё же задержался в управлении: после составления рапорта подробно изучил дело о похищенном мальчике. Однако усилия оказались напрасными — даже после третьего прочтения он не нашёл ничего, что помогло бы продвинуться.
Двадцать лет прошло с тех пор, как Стефано не вернулся домой. Это случилось в выходные: родители повезли его к бабушке в деревню, и мальчик отправился в ближайший лесок — встретиться с друзьями. Туда он так и не дошёл.
Судя по материалам дела, тогдашние коллеги сделали всё возможное и невозможное, но словно был наложен заговор: никто ничего не видел, ни единой горячей улики. Стефано растворился в воздухе.
В лужах плясали яркие отражения встречных фар. К счастью, центр он уже миновал и теперь катил по виа Аурелия на запад.
Три года назад они с Франческой купили квартиру на виа Микеле Пиронти — на третьем этаже любовно отреставрированного дома восемнадцатого века. После чего его утончённая Франческа полгода обходила галереи, антикварные лавки и блошиные рынки в поисках ваз, картин, скульптур и старинных часов, которыми потом украсила их жильё.
Через пять месяцев после её смерти, когда с помощью доктора Парелла он начал постепенно замечать окружающий мир, он хотел продать квартиру. Но когда первые покупатели позвонили в дверь, не смог их впустить.
Ощущение было внезапным и абсолютно отчётливым. Он думал о маленькой комнате, куда перенёс все её личные вещи. Раньше это был её кабинет — там по-прежнему стоял письменный стол с компьютером, за которым она вечерами писала репортажи для «Il Cortanero».
Он превратил эту комнату в часовню — место уединения, куда уходил, когда невозможность жить без неё становилась невыносимой. После этого, как правило, чувствовал себя ещё несчастнее. И всё же не мог заставить себя раздать её вещи, попрощаться с прошлым, которое было неразрывно связано с ней.
Сзади взвизгнули тормоза.
Варотто вздрогнул. Мерседес с яростными гудками пронёсся мимо, и лишь тогда он осознал, перед каким зданием остановился — неосознанно и наверняка не включив поворотник.
Он стоял перед церковью.
Он заглушил мотор.
Старый храм стоял чуть в глубине, посреди небольшого парка. Они часто приходили сюда вместе — по воскресеньям на службу, в те времена, когда он ещё находил смысл в том, что священник говорил с амвона. Иногда приходили и в будни, поздним вечером, когда их машина после ужина в ресторане словно сама собой сворачивала к тому месту, где их счастье получило Божье благословение.
Благословение, которое теперь казалось ему одним сплошным фарсом.
С того рокового зимнего дня массивные стены этой церкви были для него уже не защитным оплотом храма их любви — лишь предостережением: никогда больше не обольщаться словами наместника силы, которая отнюдь не была милостивой.
И всё же сейчас он машинально открыл дверцу и вышел.
Неф был освещён скудно — ровно настолько, чтобы всё вокруг казалось окутанным мистической дымкой.
У купели со святой водой он на миг остановился, устремив взгляд к алтарю, перед которым когда-то стоял на коленях рядом с Франческой.
Всего лишь секунда — затем он стряхнул наваждение и повернул направо.
Лишь остановившись перед изображением, укреплённым на стене на уровне глаз, он понял, что именно здесь искал.
Он стоял перед картиной шестой станции Крёстного пути.
Папа Александр IX указал на кресло для посетителей, обитое красным бархатом, стоявшее перед его широким письменным столом.
— Прошу, садитесь.
Голос звучал устало. Фойгт занял место.
— Он приземлится чуть больше чем через час, около половины десятого, Ваше Святейшество, — сообщил кардинал.
Святой Отец медленно кивнул. Выражение его лица было таким, словно ему подтвердили нечто, чего он давно страшился.
— А если станет известно, кто этот человек на самом деле? — спросил он с тревогой.
Фойгт сделал успокаивающий жест:
— Не беспокойтесь, Ваше Святейшество. Министр юстиции заверил меня, что его подлинная личность останется тайной. Для следователей Маттиас — просто эксперт в области религиозных тайных обществ.
— Но неужели его действительно никто не узнает? Эта страшная история четырёхлетней давности наделала шуму во всём мире.
Кардинал энергично покачал головой:
— Нет, Ваше Святейшество. Тогда его немедленно увели. Ни один журналист никогда не видел его в лицо, не существует ни единой фотографии. Через пресс-службу полиции мы в своё время объявили, что он содержится в итальянской тюрьме под чужим именем — для защиты от членов разгромленного братства. А вы наверняка помните, что несколько недель спустя мы, по согласованию с министерством юстиции, распустили слух, будто симонитам всё же удалось отомстить.
Он выдержал паузу.
— Официально он мёртв.
— Дай Бог, чтобы вы оказались правы и никто не докопался до истины, — вздохнул папа Александр IX.
Его дрожащие руки нервно скользили по полированной поверхности стола.
— Пожалуйста, приведите его ко мне, как только он прибудет. Я должен с ним поговорить.
Они собрались на большом внутреннем дворе — так, как он велел.
Ночной ливень превратил землю под их коленями в ледяную жижу, а над головами вновь громоздились свинцовые тучи, роняя первые тяжёлые капли. Молодые мужчины мёрзли. Хотя они провели здесь уже несколько недель, к здешнему климату так и не привыкли: он был несравнимо суровее, чем в той раскалённой стране, где прошла почти вся их прежняя жизнь.
Молча они смотрели на бывший главный дом. Присутствовали не все — некоторые уже ушли вперёд.
Массивная дверь главного здания отворилась, и на пороге появился человек, которого они с самого начала называли монсеньором, — ибо он был их Аббасом, главой общины. Стремительным шагом он пересёк двор и остановился перед ними, растянув губы в благожелательной улыбке.
— Наша миссия близится к завершению, — произнёс он достаточно громко, чтобы его услышали даже в последнем ряду. — Несколько братьев я отправил вперёд ещё несколько дней назад — подготовить великий день. Они стали первыми счастливцами, достигшими цели своей жизни.
Если его слова и затронули молодых мужчин, те этого не выказали. Ни единая черта на суровых лицах не дрогнула. Они продолжали смотреть на него — неподвижно, безмолвно.
Монсеньор обвёл их пристальным взглядом, задерживаясь на каждом поочерёдно.
— И ваша жизнь тоже движется к своему исполнению. Будьте готовы!
С этими словами он развернулся и ушёл.
Мужчины в бурых монашеских рясах не шелохнулись, покуда он не скрылся за дверью главного здания. Дождь тем временем усилился, длинные белокурые пряди прилипли к их лицам, но они словно не замечали этого. Лишь когда зашевелились наставники, стоявшие позади, они поднялись с размокшей земли и двинулись строем к бывшим конюшням — вниз по лестнице, в подвальные помещения.
Варотто резко вскинулся и замер на полпути.
Однако растерянность длилась лишь мгновение. С облегчением он откинулся на подушки. Он был в своей постели.
Поверх смятых простыней он смотрел на платяной шкаф, по дверцам которого скользили маленькие размытые прямоугольники света. В приоткрытое окно вливался лёгкий ветерок, едва покачивая грубые занавески. Похоже, дождь наконец прекратился.
Он потянулся и бросил взгляд на старый будильник на прикроватной тумбочке — подарок с блошиного рынка от Франчески. Без нескольких минут девять.
В этот момент в дверь позвонили. Чертыхнувшись, Варотто спустил ноги с кровати, прошлёпал босиком по коридору и открыл.
— Ты?! — вырвалось у него, когда он узнал стоявшую на пороге женщину.
Алисия Эгостина широко раскинула руки:
— Да, Даниэле, я! Доброе утро. Можно войти, или ты теперь держишь старых друзей на пороге?
Всё ещё не найдя слов, он посторонился, пропуская её. Она улыбнулась и поцеловала его в обе щеки.
— Рада тебя видеть, Даниэле, пусть и в явно неподходящее время, — произнесла она с лукавым взглядом на его голый торс и пижамные штаны.
Варотто опустил глаза, оглядел себя и смущённо почесал затылок:
— В последние дни я всё время ложусь ужасно поздно. Пойду оденусь. А ты пока расскажи, что привело тебя ко мне в такую рань.
Когда минут через пять он вошёл в просторную, современно обставленную кухню, большая кофемашина как раз с утробным бульканьем наполняла чашки эспрессо.
Алисия сидела на одном из высоких кожаных барных стульев вокруг той самой стойки, за которой они с Франческой каждый вечер, с бокалом вина в руках, рассказывали друг другу о прожитом дне. Перед Алисией стояла пепельница, в которой она как раз придавливала окурок.
— Ты, я вижу, всё ещё отлично здесь ориентируешься, — сказал он, неодобрительно кивнув на сигарету. — И знаешь ведь, что я это терпеть не могу.
— О, узнаю́ прежнего Даниэле! — отозвалась она с усмешкой. — А ты знаешь, что я это люблю, — так что будь добр, позволь мне мой маленький порок. Пепельница, кстати, стояла на том же самом месте, что и всегда.
Молча он взял обе чашки с дымящимся эспрессо и сел на стул напротив.
— Алисия, я искренне рад твоему визиту, — сказал он с улыбкой, глядя ей в глаза. — Но, как ты наверняка понимаешь, меня несколько удивляет, что ты появляешься у меня в этот обычный вторник утром. Насколько я помню, ты вообще-то никогда не бываешь на ногах так рано; Франческа как-то говорила, что тебя раньше одиннадцати не увидишь. Так зачем же ты здесь?
Улыбка исчезла с её лица.
— Я здесь из-за этих страшных убийств, о которых мы вчера писали.
— Конечно, убийства! — вспылил Варотто и хлопнул ладонью по стойке. — Надо было догадаться. Тебе вовсе не до меня; не тоска по мне не давала тебе спать, нет! Ловкая репортёрша просто использует личные связи, чтобы первой добраться до свежей информации.
У Алисии от изумления приоткрылся рот. Через мгновение её лицо потемнело.
— Говорят, ты был циничным грубияном, Даниэле, пока Франческа не сделала из тебя нормального человека. Я никогда в это не верила — когда я познакомилась с тобой, она уже взяла тебя под своё крыло. Но теперь у меня появляется представление о том, каким ты был прежде и каким, похоже, снова становишься.
Она перевела дыхание.
— Да, я репортёр. И, разумеется, когда речь идёт о серии убийств с религиозным подтекстом, я обращаюсь к следователю, который ведёт дело. Это моя тема. Но что касается личных связей — это ведь ты сам хотел держать дистанцию! Ты сказал мне тогда на похоронах, что пока не хочешь видеть людей, с которыми вы оба дружили. Я это уважала. Но это не значит, что я не думала о тебе. Не раз я размышляла, позвонить ли, — и так и не решалась.
Молча выслушав её, Варотто в очередной раз отметил, что эта хрупкая тридцатишестилетняя испанка была поистине красивой женщиной — и настоящим сгустком энергии.
Солнечные лучи, падавшие через окно, придавали её длинным тёмным волосам рыжеватый отблеск — наследство отца-галисийца, о чём она рассказала им с Франческой давным-давно, на одном из тех домашних ужинов.
— Прости, Алисия, — произнёс он с виноватым видом. — Ты права. Я думал, что не выдержу, и потому хотел отгородиться от всех. Извини… Итак, что ты хочешь узнать?
Алисия усмехнулась:
— Всё просто: что тебе удалось выяснить такого, чего мои коллеги ещё не знают?
Этот человек мог бы сойти за одного из многочисленных немецких туристов, ежедневно наводняющих Рим, — если не считать того, что ни один из них никогда не оказался бы на том месте, где сидел он.
Одетый непринуждённо — джинсы, белая футболка, серый пиджак, — загорелый мужчина с длинными светлыми волосами до плеч пристально смотрел Папе Александру IX в глаза.
Его поведение при встрече поначалу удивило и Святого Отца, и префекта Конгрегации доктрины веры. Вопреки всякому протоколу Маттиас не стал дожидаться, пока кардинал его представит: без колебаний он подошёл к Папе и опустился перед ним на колени.
— В смирении и раскаянии признаю́, что совершил страшное. Боже, будь милостив ко мне, грешному.
Тут Фойгту, наблюдавшему эту сцену от двери с приоткрытым ртом, стало ясно: немец четыре года ждал отпущения за свой тяжкий грех.
И Папа, судя по всему, осознавал всю значимость этого мгновения, — ибо поднял руку и с торжественной серьёзностью осенил Маттиаса крестным знамением.
— Бог, милосердный Отец, смертью и воскресением Своего Сына примирил мир с Собою и послал Духа Святого во отпущение грехов. Через служение Церкви да дарует Он тебе мир. Итак, отпускаю тебе грехи твои во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Целую вечность они пребывали в этом положении — один стоя, другой коленопреклонённый, склонивший голову в глубоком смирении.
Тихо вышел кардинал из комнаты. Дежурный гвардеец-швейцарец бесшумно затворил дверь.
Теперь глава католической церкви и его гость сидели друг напротив друга в молчании.
— Что вы думаете об этой серии убийств? — нарушил наконец тишину Папа.
Маттиас вздохнул.
— Ваше Святейшество… поначалу я думал о душевнобольном. Мне казалось, что это опасный преступник с какими-то сообщниками, но никак не религиозное тайное общество. Однако жертва на четвёртой остановке поставила меня в тупик. Тот, чьё имя нам известно. Тот, кого похитили ребёнком и кто двадцать лет числился в розыске.
Он помедлил.
— У него была такая же поблёкшая татуировка, как у всех остальных неопознанных жертв. Если выяснится, что и они были похищены детьми, — значит, за этим стоит некое тёмное братство. Один человек не способен так задолго спланировать подобную серию убийств. Двадцать лет не удержишь сообщников в повиновении, если не посвятить их в учение, в правоту которого они безоговорочно верят и которое признают высшим авторитетом в своих действиях.
— Но зачем эти безумцы воспроизводят крёстный путь нашего Господа? — Голос Папы чуть дрогнул. — И зачем один из прелатов получил письмо с пророчеством о Его смерти?
Маттиас ясно чувствовал, как напряжён Святой Отец. Инсценировка крёстного пути — это, конечно, не та цель, к которой подобное братство готовится десятилетиями. Боюсь, за этим кроется нечто куда более грандиозное.
Папа Александр IX как-то поник. Когда он заговорил, голос его звучал глухо, надломленно:
— Это именно те опасения, которые есть и у меня.
Снова наступила пауза. И снова первым нарушил молчание Папа.
— Скажите… правильно ли мы поступили четыре года назад, заключив этот пакт с итальянским правосудием?
Маттиас опустил взгляд.
— Мне не подобает судить об этом, Ваше Святейшество. Тогда я знал, что делаю, и понимал, какие последствия это повлечёт для меня. На крыше колоннады Бернини я простился с жизнью. Пактом мне подарили новую. За это я бесконечно благодарен Богу и Церкви.
Папа Александр IX кивнул и посмотрел на него долгим, непроницаемым взглядом. Наконец он сложил руки.
— Есть ещё кое-что, о чём я хотел бы с вами поговорить. Возможно, вы единственный человек, способный ответить на вопросы, которые занимают меня уже много лет…
Он помолчал.
— Готовы ли вы рассказать мне о своём прошлом?
По лицу Маттиаса было видно, что просьба Понтифика причиняет ему глубокое беспокойство. И всё же он кивнул.
— Спрашивайте о том, что хотите знать.
Кабинет на первом этаже полицейского управления занимал добрых полтораста квадратных метров и обычно служил учебным классом для молодых сотрудников. Вдоль обеих длинных стен тянулись полностью оборудованные рабочие места — по пять с каждой стороны; в центре стоял длинный стол для совещаний.
Когда Варотто вошёл вскоре после одиннадцати, он было собрался отпустить насмешливое замечание по поводу прикреплённой таблички на двери — «Специальная комиссия “Иуда”», — однако сдержался, перехватив взгляд Барбери. Тот укоризненно покосился на наручные часы и молча указал на стул.
Варотто быстро сел.
До половины одиннадцатого он у себя дома рассказывал Алисии всё, что знал об убийствах на крёстном пути, взяв с неё слово ничего не публиковать без предварительного согласования. Репортёрша намеревалась задействовать свои ватиканские связи и выяснить, какую полезную информацию удастся там раздобыть.
Напротив него Франческо Тиссоне сидел как-то съёжившись, положив правую руку на столешницу рядом со стопкой папок. Снова и снова он пропускал шариковую ручку между большим и указательным пальцами — пока кончик с сухим щелчком не ударялся о стол.
Варотто с удивлением наблюдал за коллегой. Обычно на совещаниях Тиссоне сидел прямо и собранно, предварительно убедившись в идеальном порядке на столе.
Барбери тоже следил за ним, и по выражению его лица было ясно: до раздражённого замечания оставались считанные секунды.
— Почему бы нам не начать? — спросил Варотто.
Комиссарио-капо покачал головой:
— Тебе придётся ещё немного потерпеть, Даниэле. Он наверняка будет здесь через несколько минут.
Варотто не унимался:
— Но мы могли бы хотя бы обсудить то, что этому сутаннику знать необязательно.
— Даниэле, он не священник, я уже объяснял тебе это вчера. И он должен знать всё. Это приказ начальника полиции, и я рассчитываю, что вы его выполните. Вы меня знаете: давление сверху я без промедления передаю вниз.
Снова наступила тишина, нарушаемая лишь мерным щёлканьем ручки Тиссоне.
Двумя минутами позже дверь наконец открылась, и в щель просунул голову полицейский в форме.
— Прошу прощения, — произнёс он нерешительно, — здесь синьор Маттиас к вам.
Барбери стремительно поднялся и направился к двери:
— Да, прошу. Мы его ждём.
Варотто тоже встал — и с нескрываемым удивлением разглядывал человека, переступившего порог. Он ожидал увидеть худощавого, одухотворённого пожилого господина, однако мужчина в джинсах, футболке и пиджаке был самое большее под пятьдесят — то есть примерно его лет — и выглядел скорее как атлетичный лесоруб.
— Бенвенуто, синьор Маттиас, — приветствовал его Барбери, на вкус Варотто, несколько слишком радушно. — Я комиссарио-капо Паскуале Барбери. Мы чрезвычайно благодарны вам за готовность нам помочь.
Затем он представил обоих своих сотрудников и предложил гостю занять место за столом.
— Не будем терять времени, — начал Барбери. — После нашего совещания «Специальная комиссия “Иуда”» немедленно приступит к работе.
Маттиас слегка приподнял брови, но промолчал.
— Руководить комиссией будет комиссарио Варотто, — продолжал Барбери. — Внутренняя служба подчиняется комиссарио Тиссоне. Вы, синьор Маттиас, будете работать в паре с комиссарио Варотто. Верно ли, что вы в нашем распоряжении круглосуточно?..
Пауза.
— Синьор Маттиас?
Маттиас вздрогнул.
Он молча кивнул.
— Отлично. Комиссарио Тиссоне, пожалуйста, введите синьора Маттиаса в курс дела.
Коллега Варотто отложил ручку рядом со стопкой папок и выпрямился.
— Полагаю, вам известно, в каком состоянии мы обнаружили жертв. Заключение судмедэкспертизы по погибшим на пятой остановке уже у нас.
Он сделал паузу и раскрыл верхнюю папку.
— Тому, кто исполнял роль Иисуса — его тело лежало на полу, — была введена инъекцией летальная доза тубокурарина хлорида и хлорида калия. Та самая смесь, которую применяют в Соединённых Штатах при казнях.
Тиссоне перевернул страницу.
— Что касается ливийца — у него обнаружено множество следов уколов: на руках, ногах, шее и спине. По всей видимости, ему ввели в вены некое химическое вещество, которое, распространившись по всему телу вплоть до мельчайших сосудов, затвердело в крови наподобие двухкомпонентного клея и превратило труп фактически в статую.
— Его убили тем же ядом? — спросил Барбери.
— Именно об этом я и собирался сказать, шеф, — ответил Тиссоне. — Да. Однако сначала ему, по всей видимости, ввели это вещество. Если бы яд был введён первым, сердце уже не смогло бы разнести состав по всему телу.
Он помедлил.
— Я не хочу даже представлять, какой мучительной была его смерть.
— Значит, его привели в нужную позу живым, ещё до полного «застывания»… — задумчиво пробормотал Варотто.
На мгновение воцарилась тишина. При этой мысли у всех троих пробежал мороз по коже.
— Серия убийств приобрела совершенно бредовый характер, — продолжил наконец Тиссоне, — когда вчера синьора Костали заявила, что жертва на четвёртой остановке крёстного пути — её сын, похищенный в 1989 году в возрасте восьми лет. Результат анализа ДНК уже получен и подтвердил: убитый действительно Стефано Костали.
Тиссоне бросил быстрый взгляд на Варотто, взял с лежавшей рядом стопки листок и продолжил:
— В среднем в Италии ежегодно заявляется о пропаже около тридцати тысяч детей. Многие убегают из дома, натворив что-нибудь. Или боятся возвращаться из-за плохих оценок. Большинство, к счастью, объявляется через короткое время. Тех, кого не находят вовсе или обнаруживают значительно позже, — около шести-семисот в год. В части случаев выясняется, что они стали жертвами преступления. Но каждый год остаётся и несколько нераскрытых дел.
Он поднял листок чуть выше.
— Мы проверили базы данных и архивы: сколько из пропавших в 1989 году детей до сих пор не объявилось, при условии что на момент исчезновения им было примерно от шести до восьми лет. Таких оказалось семьдесят один.
Тиссоне оторвал взгляд от документа.
— Из них сорок четыре — девочки, и семеро мальчиков — темнокожие. Таким образом, остаётся двадцать похищенных мальчиков подходящего возраста. У меня есть список с именами и адресами родителей.
Он потянулся к стопке и передал Барбери несколько листов.
— Мы попытаемся опознать остальных жертв с помощью анализа ДНК.
— Почему вы отфильтровали только мальчиков, которым на момент похищения было от шести до восьми лет? — впервые подал голос Маттиас.
— Потому что, согласно протоколам вскрытия, все убитые мужчины примерно одного возраста, — пояснил Тиссоне.
Маттиас кивнул:
— А среди двадцати похищенных есть не католики?
Тиссоне посмотрел на него с удивлением:
— Я… не знаю. Мы на это не обращали внимания.
— А стоило бы. Потому что, на мой взгляд, преступники отбирали на роль Иисуса исключительно католиков.
— Это всё хорошо, но что насчёт татуировки? — вмешался Варотто, вставший с места и принявшийся расхаживать по комнате. — Уж в этом-то брат Маттиас наверняка может помочь нам, тупым полицейским.
Он бросил на немца вызывающий взгляд.
— Символ такого рода, какой вы обнаружили у этих мужчин, мне в моих исследованиях прежде не встречался, — ответил тот после короткой паузы.
Варотто остановился и пренебрежительно покачал головой:
— Вы как эксперт не можете нам ничего сказать? Совершенно ничего?
Маттиас несколько секунд смотрел на него спокойным, трудночитаемым взглядом, прежде чем заговорил:
— Разумеется, я могу кое-что рассказать вам о рыбе, которая занимает прочное место в христианской иконографии. Греческое слово «рыба» — ΙΧΘΥΣ — содержит для христиан своего рода символ веры: Ἰησοῦς Χριστός Θεοῦ Υἱός Σωτήρ — Иисус Помазанник, Сын Божий и Спаситель.
Он сцепил пальцы на столе.
— Постоянно приходится слышать, будто этот образ использовался ещё первыми христианами в качестве опознавательного знака, однако исторически это не подтверждено. Ещё одна связь с христианской верой обнаруживается через стихию воды — в таинстве крещения и возрождения. На купелях и на саркофагах нередко встречается изображение большой рыбы, в чреве которой Иона провёл три дня и три ночи, прежде чем был извергнут на берег и отправился с проповедью покаяния в Ниневию. Поглощение Ионы и его спасение является для христианства символом смерти и воскресения Христа.
Мгновение стояла тишина.
Затем Варотто произнёс с нескрываемым пренебрежением:
— Красиво изложено. Но мы не первокурсники в аудитории Григорианского университета, а следователи по делу о серии убийств. Если вы не возражаете принять это во внимание.
— Я с удовольствием приму это во внимание, комиссарио, — невозмутимо ответил Маттиас, — если вы, в свою очередь, примете во внимание, что я не всеведущий компьютер, который по нажатию клавиши выдаёт нужную информацию и готовые выводы. Я лишь выполнил вашу просьбу — рассказал, что мне приходит на ум в связи с символами татуировки. Рыба — один из них. Не более того.
Он помолчал.
— Думаю, нам следует строить наше сотрудничество на основе реалистичных ожиданий и на равных условиях. С моей стороны я вполне к этому готов.
С этими словами он протянул Варотто руку и посмотрел ему в глаза.
Варотто был слишком ошарашен, чтобы среагировать. Он стоял посреди комнаты как вкопанный и смотрел на протянутую ладонь.
Наконец он взял себя в руки. Рукопожатие оказалось крепким, и Варотто захлестнуло чувство, которое он не мог толком определить.
— Вы правы, — сказал он с виноватым видом. — Прошу прощения.
— Ну что ж, предлагаю приступать к работе, господа, — вмешался Барбери и поднялся. — Я буду…
В этот момент раздался короткий стук, и в комнату стремительно вошёл молодой полицейский в форме. Он протянул Варотто сложенный листок бумаги.
— Комиссарио, это только что передали для вас. Вице-комиссарио Брунетти…
— Как вы смеете вот так врываться сюда? — накинулся на него Барбери.
— Прошу прощения, — нервно ответил полицейский. На лбу выступили мелкие капли пота, и было совершенно очевидно, что он чувствует себя крайне неловко. — Но текст на листке… Вице-комиссарио счёл, что комиссарио Варотто должен получить это как можно скорее.
Варотто уже пробежал сообщение глазами. Теперь он прочёл вслух:
— «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят».
Маттиас слышимо выдохнул:
— «Ибо они Бога узрят» — эти слова из Евангелия от Матфея. Их принято цитировать применительно к шестой остановке крёстного пути: Вероника подаёт Иисусу плат.
— Теперь эти безумцы присылают мне уже личные уведомления! — Варотто резко повернулся к полицейскому. — Где тот, кто это передал?
Молодой человек нервно теребил швы форменных брюк.
— Он… ушёл, — пробормотал он. — Мы же не могли предвидеть…
— Что?! — Лицо Варотто побагровело. — Вы упускаете первый и единственный шанс получить зацепку по этим сумасшедшим? Вы в своём уме? И почему вы суёте мне вещественное доказательство голыми руками? Вы когда-нибудь слышали об отпечатках пальцев?
— Всё. Можете идти, — вмешался Барбери.
Молодой человек с облегчением кивнул и в несколько шагов исчез из кабинета.
— Сядь, Даниэле, — спокойным голосом потребовал Барбери. — Что сделано, то сделано, даже если ты буйствуешь тут как берсерк. Можно мне взглянуть на записку?
Бормоча что-то невнятное, Варотто двумя пальцами положил листок перед начальником и опустился на свой стул.
Барбери пробежал строки глазами, затем обратился к Маттиасу:
— Больше ничего не приходит вам в голову, синьор Маттиас?
Тот растерянно покачал головой:
— Нет. Это лишь в очередной раз подтверждает, что за преступлениями стоит тайная организация, преследующая определённую цель. Цель, которая оправдывает все эти колоссальные усилия на протяжении многих лет…
Воцарилось гнетущее молчание. Франческо Тиссоне снова принялся за свою игру с ручкой. После пятого щелчка Варотто хлопнул ладонью по столу.
— Что со свидетельницей — матерью этого Стефано Костали? Она уже способна давать показания?
Тиссоне пожал плечами:
— Сомневаюсь. Но я сейчас позвоню в клинику и…
— Не надо, я сам туда поеду, — перебил его Варотто и, бросив быстрый взгляд на начальника, повернулся к Маттиасу. — Поедете со мной?
— Он будет сопровождать тебя отныне повсюду, Даниэле, — ответил за белокурого немца Барбери. — До тех пор, пока эта серия убийств не будет остановлена и раскрыта.
Клиника располагалась на северо-западе Рима, на Монте Марио, примерно в двенадцати километрах от квестуры.
Они выехали лишь несколько минут назад. Один следил за дорогой, другой смотрел в окно, за которым проплывали старые многоэтажные дома с крошечными балконами. Варотто как раз со злостью ударил по рулю — какой-то «Фиат» влез с боковой улицы прямо перед ними, — когда немец прочистил горло.
— Можно задать вам вопрос, комиссарио? У вас зуб на церковь? Или вы что-то имеете против меня лично — и поэтому не хотите принимать помощь?
Варотто взглянул на пассажира с удивлением — и чуть дольше, чем следовало. Тот самый «Фиат» впереди остановился на красный свет, и лишь в последний момент, с проклятием на губах, Варотто затормозил в нескольких сантиметрах от его бампера.
Он шумно выдохнул.
— Нет. Я ничего не имею против вас — с чего бы? Я вас совсем не знаю. И у меня нет никаких проблем с тем, чтобы принимать помощь. Совсем наоборот.
— Ага. Значит, проблема с церковью.
— Об этом я не хочу говорить.
Варотто ожидал, что Маттиас станет расспрашивать дальше. Однако немец не задал больше ни одного вопроса.
— Сейчас у меня только одна проблема, — произнёс наконец Варотто. — Библейский стих, который я получил. Возможно, это просто какой-нибудь зевака, прочитавший историю в газете и желающий почувствовать собственную важность.
Он помолчал.
— Хотя… что-то мне подсказывает, что нас скоро вызовут на новое место преступления.
— Что вообще привело вас в монастырь? — неожиданно спросил Варотто, когда полчаса спустя они поднимались на лифте на шестой этаж университетской клиники.
— Об этом я не хочу говорить, комиссарио, — ответил Маттиас спокойно и твёрдо.
Варотто коротко рассмеялся:
— Это теперь месть? Как ты мне — так и я тебе? Довольно по-детски, вам не кажется?
Ответа он не получил.
На шестом этаже слабо пахло смесью дезинфицирующих и моющих средств. Варотто предъявил удостоверение на сестринском посту, и молодая медсестра охотно проводила их к палате Розы Костали.
— Синьора пережила тяжёлый шок, — сказала она вполголоса. — Я заглядываю к ней каждые полчаса, но она не произнесла со мной ни единого слова.
Варотто кивнул, постучал в дверь и вошёл.
Палата была достаточно просторной, чтобы вместить четыре кровати, — что, судя по расположению светильников и розеток, обычно так и было. Стены, окрашенные в пастельно-жёлтый цвет, и большое окно делали комнату светлой и почти уютной.
Женщина неподвижно смотрела в потолок. Волосы, тронутые сединой, были нечёсаны, и вся она выглядела хрупкой, потерянной — словно случайно забытая кем-то на кровати у самого окна.
— Синьора Костали? — произнёс Варотто подчёркнуто спокойным голосом, медленно приближаясь к ней.
Маттиас остался стоять у двери.
— Синьора, меня зовут Варотто. Комиссарио Даниэле Варотто. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. Можно?
Роза Костали никак не показала, что поняла его. Варотто медленно протянул руку и коснулся её левой ладони.
— Синьора, это очень важно для нас. — Голос его звучал успокаивающе, почти гипнотически. — Мы хотим найти тех, кто сделал это с вашим сыном… кто причинил это вам. Роза, пожалуйста, помогите нам.
Тут женщина резко повернула к нему голову. Варотто испуганно отдёрнул руку.
— Почему я должна вам помогать, комиссарио?
К его удивлению, голос её звучал очень твёрдо.
— Много лет назад похитили моего ребёнка. Полиция прекратила поиски через четыре недели и объяснила нам, что уже ничего не может сделать. Снова и снова я говорила им, что Стефано жив. Мать чувствует такие вещи, комиссарио.
Она перевела дыхание.
— Каждый день мы с мужем ходили в квестуру и умоляли продолжить поиски, пока нам наконец не дали понять, что нужно заниматься другими делами. Делами, в которых ещё есть надежда. Мой муж не вынес этого бессердечия. Оно его сломало.
Голос её стал ещё жёстче.
— Теперь, спустя все эти годы, моего мальчика убили. Он мёртв — потому что ваши коллеги тогда не поверили мне, комиссарио. И теперь вы стоите передо мной и просите помочь? Теперь, когда для Стефано действительно уже слишком поздно?
Страшное рыдание оборвало её речь. Слёзы потекли по щекам. Варотто уже испугался, что она впадёт в истерику, когда её глаза вдруг широко раскрылись.
— Кто вы? — спросила Роза Костали, но смотрела мимо него. — Вы точно не из полиции.
Незаметно для Варотто Маттиас подошёл ближе.
— Нет, я не полицейский, синьора, — сказал он, придвинул стул к её кровати и сел. Мягко обхватил обеими руками её сморщенную ладонь и посмотрел ей в глаза — с таким сочувствием, что она замерла.
— Вы ангел? — прошептала она, и взгляд её скользнул по его длинным светлым волосам. — Человек Божий?
— Я живу в монастыре, — уклончиво ответил Маттиас.
— Зачем вы здесь?
Он улыбнулся ей:
— Чтобы утешить вас в вашем горе, синьора. Ваш сын наверняка был совершенно особенным ребёнком, который доставлял матери много радости.
Её глаза снова наполнились слезами:
— Да. Таким и был мой Стефано. Совершенно особенным мальчиком.
— Синьора, я знаю, каково это — внезапно потерять любимого человека. У меня был младший брат, которого Бог забрал к себе почти в том же возрасте, в каком был ваш Стефано, когда исчез.
Женщина посмотрела на него широко раскрытыми глазами:
— Он был болен?
— Нет, синьора, — тихо ответил Маттиас и опустил голову. — Его убили.
Она высвободила руку — лишь затем, чтобы тут же положить её поверх его ладони.
— О Боже… И нашли ли… убийцу?
Прошло несколько секунд, прежде чем Маттиас ответил:
— Его не нужно было искать, синьора. Убийцей моего младшего брата был наш отец.
Варотто, незаметно отступивший на шаг, громко и отчётливо втянул воздух.
— Но это ведь не…
Его прервал звонок мобильного телефона. Комиссарио вытащил аппарат из кармана пиджака и отвернулся. Через несколько секунд коротко бросил: «Еду» — и убрал телефон.
— Нам нужно идти, — сказал он Маттиасу, который вопросительно посмотрел на него. — Это… насчёт того сообщения…
Маттиас всё понял и поднялся.
— Синьора, если позволите, я приду ещё раз. Тогда мы сможем поговорить о двух маленьких мальчиках, которые были нам так дороги.
Роза Костали потрясённо кивнула.
Когда оба мужчины вышли из палаты, её взгляд снова устремился в потолок.
Двое мужчин сидели друг напротив друга в одной из бесчисленных комнат вдоль длинных коридоров.
Убранство было спартанским: грубо сколоченная кровать, рядом низкий столик с несколькими книгами, большой стол с двумя стульями у противоположной стены и узкий шкаф. Стены из красноватого песчаника — как и все стены этого здания — оставались неоштукатуренными. Посреди комнаты с потолка свисала голая лампочка.
Аббас твёрдо смотрел собеседнику в глаза:
— Скоро всё будет готово.
Молодой человек серьёзно кивнул:
— Да, я знаю, монсеньор. Но что тогда произойдёт?
— Что произойдёт — решают в Риме. Мы лишь солдаты, исполняющие приказы. Вы поможете достичь великой цели.
Они долго смотрели друг на друга. Затем старший поднялся. У двери он обернулся.
— Мы воспитали тебя таким, какой ты есть. Будь благодарен.
По лицу молодого человека скользнула улыбка, которая, однако, не достигла глаз.
Аббас тем временем уже входил в соседнюю комнату. Он подошёл к стоявшему там мужчине, который обратил к нему выжидающий взгляд, и снова произнёс:
— Скоро всё будет готово.
Они пошли по лестнице — дверь лифта закрылась ровно в тот момент, когда они к ней подошли.
— Мужчина и женщина, — объяснял Варотто, пока они торопливо спускались по ступеням друг за другом. — В церкви к северу от Форума Романум. Я знал, что библейский стих был от них!
Три минуты спустя они уже сидели в BMW Варотто. Пока комиссарио лавировал на головокружительной скорости между автомобилями, по обыкновению запрудившими римские улицы, Маттиас вцепился обеими руками в ручку над дверью.
— Не бойтесь, — бросил Варотто, не отрывая взгляда от дороги. Приходилось кричать, чтобы перекрыть вой сирены. — Я не впервые еду по Риму в таком темпе.
И после нескольких секунд добавил:
— Мне жаль насчёт вашего брата.
— Всё в порядке, — буркнул Маттиас и демонстративно уставился в окно.
К своему удивлению, полчаса спустя Варотто остановился перед церковью Сан-Джузеппе деи Фаленьями.
Пока они выходили из машины, Маттиас вспомнил, что совсем недавно читал об этой церкви, богатой историей. К концу четырнадцатого века она была воздвигнута над остатками старейшей этрусской постройки города — знаменитой Мамертинской тюрьмы, в которой некогда содержались государственные преступники и пленные правители. По преданию, там провели свои последние дни апостолы Пётр и Павел.
На площади перед церковью уже стояли два автомобиля криминальной полиции. У портала дежурил полицейский в форме, как раз не пускавший внутрь группу японских туристов.
— Buongiorno, комиссарио, — сказал он, мельком взглянув на удостоверение Варотто. — Вам нужно спуститься по лестнице справа. Там коллега покажет, где мы их нашли.
Внизу, у входа, их ждал молодой полицейский, заложивший руки за спину.
Понадобилось несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. Помещение занимало не более пятидесяти квадратных метров. Несколько каменных плит с надписями, прикреплённых к стенам железными болтами, составляли всё его убранство. Пол был выложен крупными землисто-серыми каменными плитами, сплошь покрытыми трещинами.
В дальнем левом углу невысокая железная ограда окружала отверстие в полу — диаметром около метра. Полицейский указал на него:
— Вот туда, по винтовой лестнице вниз, комиссарио.
— Вы вызвали следственную группу? — осведомился Варотто.
Полицейский кивнул:
— Уведомлена. Также судебно-медицинский эксперт… И…
— Что-то ещё?
— Мёртвые — там внизу, комиссарио. Женщина… Мало что можно разглядеть, но то, как она лежит… это как-то… странно.
Варотто бросил на Маттиаса многозначительный взгляд и первым осторожно спустился по узким ступеням в мрачный свод. Помещение было примерно вдвое меньше верхнего и освещалось лишь маленькой лампочкой, провод от которой наискось тянулся по изогнутой стене и исчезал в потолке.
В воздухе стоял тяжёлый запах сырости и плесени. Большие каменные блоки во многих местах покрывал влажно поблёскивающий слой мха, и пол тоже был скользким.
Мёртвые лежали перед чем-то вроде каменного алтаря. В тусклом свете их очертания едва угадывались, однако торс одного из тел был чуть приподнят.
— У вас случайно нет зажигалки? — спросил Варотто.
Маттиас молча покачал головой, не отрывая взгляда от тёмного пятна перед ними — пятна, которое образовывали тела.
Варотто прищурился, силясь разглядеть хоть что-нибудь. Вдруг ему показалось, что запах плесени резко усилился. Чья-то невидимая рука сдавила лёгкие. Стало очень жарко. Приходилось напрягаться, чтобы вдохнуть достаточно воздуха.
Маттиас незаметно наблюдал за ним сбоку и теперь крикнул наверх:
— Нам нужен фонарик! Пожалуйста, поскорее.
Секунды спустя молодой полицейский уже стоял рядом с ними в склепе.
Варотто посмотрел на его пустые руки:
— Где фонарик?
Тот пожал плечами:
— Извините, комиссарио. У нас нет. И зажигалки тоже нет.
Маттиас ожидал вспышки гнева, но комиссарио лишь недоверчиво покачал головой.
— Надеюсь только, вы не топтались здесь внизу и не уничтожили возможные следы.
Полицейский энергично помотал головой.
— Кто их нашёл? — спросил Варотто. Почти одновременно с обеих сторон его лба выступили тонкие струйки пота и поползли к вискам.
— Я, — ответил полицейский.
— Вы? И что вам понадобилось здесь внизу?
— К нам на пост поступил анонимный звонок. Мужской голос сообщил, что здесь мы найдём двух мертвецов. Я как раз нёс патрульную службу неподалёку вместе с Лукой — это мой напарник.
— И почему в первую очередь не была уведомлена следственная группа по делам об убийствах?
Голос Варотто прозвучал резко. Было слышно, как полицейский сглотнул.
— Нам нередко поступают звонки, которые оказываются чьей-нибудь дурацкой шуткой, комиссарио, — пробормотал он. — Мы хотели избежать того, чтобы вы… проделали путь напрасно. Тем более что у вас сейчас и без того достаточно дел. Эта серия убийств…
Маттиас шагнул к комиссарио, который слегка пошатывался.
— Мне нужно кое-что забрать с комиссарио Варотто из машины. Подождите здесь. Мы скоро вернёмся.
С этими словами он мягко, но решительно направил Варотто к винтовой лестнице.
Через две минуты они были на свежем воздухе. Комиссарио, пошатываясь, пересёк площадь и добрёл до балюстрады, с которой открывался вид на Форум. Зажмурился. Несколько раз глубоко вдохнул.
Немного погодя он открыл глаза и посмотрел на Маттиаса, вставшего рядом.
— Спасибо. У меня вдруг сильно заныло под ложечкой. Наверное, не переношу запах плесени.
Маттиас кивнул:
— Да. Наверное.
— Знаете, что это за помещение, где лежат эти двое?» — спросил он.
— Мамертинская темница. Говорят, там держали в заточении Петра и Павла.
В тот же момент перед церковью остановился небольшой фургон.
— А, господа из следственной группы! — громко произнёс Варотто и энергичным шагом направился к мужчинам в белых защитных костюмах, выходившим из машины.
Ничто больше не указывало на то, что несколькими минутами ранее он едва держался на ногах.
Четверть часа спустя в сыром подземном своде наконец вспыхнули два прожектора. Их расположили у задней стены так, что они освещали алтарь с двумя мертвецами, словно сцену.
Мертвец в роли Иисуса был одет в такое же мешковатое одеяние, как и все остальные перед ним. Он лежал ничком, и его восковое лицо с терновым венцом было обращено к молодой женщине, стоявшей на коленях слева от него.
На ней было прямое белое платье, перехваченное на бёдрах золотым поясом, — такое вполне могла бы носить женщина две тысячи лет назад. Она сидела на пятках, чуть наклонившись вперёд, и держала в руках большое белое полотно, которое, казалось, протягивала мужчине.
Пока Варотто присел на корточки рядом с мертвецами, Маттиас огляделся. Алтарь из серого камня был обрамлён небольшими колоннами; в его переднюю часть была вставлена квадратная плита красного мрамора, украшенная чёрным перевёрнутым крестом — крестом Петра, каких немало встречается в церквях, посвящённых апостолу. Над алтарём тянулся позолоченный рельеф со сценой крещения, а слева стояла корзина для огня.
Сотрудники следственной группы наблюдали за Варотто. Взгляд комиссарио снова и снова скользил по обоим телам, словно он старался запечатлеть в памяти каждую деталь. Лишь когда он с тяжёлым вздохом выпрямился, они принялись за работу.
— Женщина будет твёрдая как камень, дотторе, — бросил он судебно-медицинскому эксперту, а затем обернулся к Маттиасу, который по-прежнему держался поодаль. — Не хотите подойти поближе и рассмотреть их?
— Необязательно, — коротко ответил тот. — А маленький крест вы заметили?
Варотто приподнял брови:
— Если бы вы подошли поближе, вы могли бы увидеть его сами. Он лежит под правым плечом. Или вы предпочитаете закрывать глаза на то, что ваш Бог бросил этих двоих в час величайшей нужды?
Сотрудники следственной группы с любопытством обернулись, но когда светловолосый немец предостерегающе посмотрел на них, поспешно вернулись к своему делу.
— Я думаю, это не место для дискуссии о Боге, — ответил Маттиас, и голос его звучал отнюдь не раздражённо. — Но когда-нибудь мы с удовольствием вернёмся к этой теме.
Они молча мерились взглядами — тяжело дышавший комиссарио, который, казалось, с трудом держал себя в руках, и человек из сицилийского монастыря, излучавший странное, почти неуязвимое спокойствие.
— Не могу придумать места лучше, чем тёмная подвальная яма, чтобы рассуждать о Боге, — нарушил молчание Варотто. — Но оставим. Мне ещё нужно кое-чем заняться здесь.
Маттиас кивнул:
— Я пока прогуляюсь по Форуму.
Варотто не ответил. Маттиас повернулся и поднялся по узкой винтовой лестнице, радуясь, что может покинуть склеп.
Когда немного погодя он стоял под богато украшенной аркой Септимия Севера, в памяти его внезапно ожили воспоминания — те самые, о днях, так круто изменивших его жизнь.
Тогда он бродил по Риму без цели, в разных направлениях, убивая время до того решающего дня. Дня, когда он занял позицию на крыше колоннад. Дня, когда он…
— Простите, вы говорите по-немецки?
Мужчина, стоявший перед ним со сложенной картой города в руках, смотрел на него с приветливой, ожидающей улыбкой. Маттиас лишь растерянно уставился на него — так что тот переспросил:
— По-немецки? Вы говорите по-немецки?
Лишь тогда Маттиас покачал головой.
Он оставил мужчину стоять и прошёл под аркой в направлении Ростры — трибун древнеримских ораторов — и оттуда по Виа Сакра, мощённой большими гладкими камнями.
Здесь ему снова почудилась та же внутренняя раздробленность, которая владела им в те роковые дни.
Он повернул обратно.
Они молча сидели друг напротив друга в рабочем кабинете Папы.
То, что Александр IX только что ему доверил, легло теперь и на его плечи тяжким бременем. Он терпеливо слушал — и хотя несколько раз испытывал желание задать уточняющий вопрос, не прерывал Святого Отца.
Теперь он смотрел Папе в глаза.
— И вы допускаете, что он может быть причастен к этим страшным убийствам?
Папа Александр IX беспомощным жестом развёл руками:
— Уже сам факт того, что я вынужден рассматривать это как возможность, ужасен.
— Простите за вопрос, Ваше Святейшество, но… вы рассказали об этом кому-нибудь ещё?
Папа покачал головой:
— Нет. Это лишь ощущение, для которого у меня пока нет никаких оснований. Страшно подумать, что было бы, дойди мои опасения до чужих ушей. Можете себе представить, что из этого сделает пресса? И что это будет означать — не только для меня, но и для моей священной миссии? А также для него — если я окажусь прав?
Он помедлил.
— Нет, я ни с кем об этом не говорил. Я лишь посоветовался этим утром с Маттиасом.
По телу кардинала прошла заметная дрожь. Папа тут же успокаивающим жестом поднял обе руки.
— Не беспокойтесь. Я не рассказал ему ни того, что только что поведал вам, ни о письме, которое получил сегодня утром. Но Маттиас, как мне пришлось убедиться, разбирается в тёмных сообществах, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой. Я надеялся, что он сможет развеять мои худшие опасения.
— И? Смог он это сделать, Ваше Святейшество?
— Нет, не смог. Но он пока слишком мало знает. Мне, пожалуй, стоит ещё раз поговорить с ним.
Папа помолчал, подбирая слова.
— Он хороший человек, я это сразу почувствовал. И я ему доверяю. Он уже четыре года назад доказал, как важно ему благо католической церкви. Настолько важно, что он рисковал ради неё жизнью.
Даниэле Варотто сидел за рулём с закрытыми глазами. Когда Маттиас открыл пассажирскую дверь, он вздрогнул и распахнул глаза.
— Простите, комиссарио, — сказал Маттиас, садясь в машину. — Я не хотел вас пугать. Если бы я знал, что вы так быстро закончите, подождал бы здесь.
Комиссарио отмахнулся и завёл мотор. Перед тем как тронуться, взглянул на Маттиаса:
— Мы установили личность женщины. Французская студентка. Несколько дней назад её соседка по комнате заявила о пропаже. Один из карабинеров имел при себе ориентировку с фотографией и узнал лицо. Её зовут…
— Вероника? — перебил Маттиас.
Варотто удивлённо кивнул.
— Вероника подаёт Иисусу плат… — проговорил Маттиас. — Кто бы за этим ни стоял, он действительно придаёт значение деталям.
Варотто что-то пробурчал себе под нос и включил передачу.
Они проехали всего несколько метров, когда зазвонил телефон Маттиаса. Потребовалось некоторое время, чтобы он вытащил аппарат из кармана пиджака.
— Говорит кардинал Фойгт, — раздался голос на другом конце. — Чем вы сейчас заняты?
— Мы только что покинули новое место преступления. Шестая станция крёстного пути. Жертвы — мужчина и женщина.
Последовала пауза — шесть, семь секунд. Затем кардинал произнёс:
— Вы мне нужны в Ватикане. Можете приехать?
— О чём речь?
— Мне срочно нужно кое-что обсудить с вами. Это важно.
— Одну минуту, пожалуйста.
Маттиас отнял телефон от уха и обернулся к Варотто:
— Куда мы сейчас едем, комиссарио?
— В управление, — раздражённо ответил тот, не отрывая взгляда от дороги. — В отличие от вас, людей Божьих, я обязан отчитываться за каждый свой шаг.
Маттиас снова поднёс трубку к уху:
— Ваше Высокопреосвященство? Я буду у вас не позднее чем через полчаса.
— Благодарю, — ответил кардинал и положил трубку.
Маттиас убрал телефон в карман:
— Не могли бы вы высадить меня у Палаццо Сант-Уффицио, комиссарио?
Теперь Варотто всё-таки повернул голову:
— Высадить? Квестура — совсем рядом, а Ватикан — по другую сторону Тибра. О «высадить» речи быть не может. В виде исключения я отвезу вас, но не стоит привыкать рассматривать меня как личного таксиста.
Маттиас почувствовал, как в нём поднимается раздражение — чувство, которое он давно не испытывал. Ему очень хотелось прочитать комиссарио лекцию о том, как мало ему самому нравится помогать полиции в раскрытии этой чудовищной серии убийств.
Вместо этого он лишь произнёс:
— Жалуйтесь министру юстиции.
Когда Маттиас вошёл в кабинет кардинала Фойгта, на одном из стульев перед письменным столом уже сидел невысокий пожилой господин в чёрном костюме с воротничком-колораткой.
После приветствий кардинал представил гостя как монсеньора Сальваторе Бертони, секретаря Папской библейской комиссии.
— Некоторое время назад я читал ваш трактат об интерпретации Библии в Церкви, монсеньор. Весьма интересная работа, — сказал Маттиас, садясь рядом с Бертони.
— О, благодарю вас, — смущённо отозвался тот. — Мне лестно, что в вашем монастыре тоже знакомятся с моими скромными трудами.
— На Сицилии я уже упоминал, что именно монсеньор Бертони получил анонимное письмо с пророчеством, — начал кардинал Фойгт. — А теперь, пожалуйста, взгляните вот на это.
Кончиками пальцев он протянул Маттиасу лист бумаги, лежавший перед ним на столе.
Тот осторожно взял его и вслух прочитал немногочисленные слова:
— Это передал монсеньору Бертони сегодня около полудня мальчик, когда тот шёл домой, — пояснил кардинал. — Снова по поручению монаха с надвинутым на лицо капюшоном.
— Это был тот же мальчик? — удивлённо спросил Маттиас.
— Нет, — ответили Фойгт и Бертони одновременно.
Бертони добавил:
— На этот раз — Евангелие от Матфея, глава первая, стихи двадцать один — двадцать пять. Одно из многих мест, указывающих на рождение Христа.
Маттиас нахмурился:
— Это противоречит всякой логике. Почему они сначала посылают намёк на смерть Иисуса, а потом — на Его рождение?
На мгновение все замолчали.
— Может быть, намёк на рождение Христа весомее, чем на распятие? — негромко произнёс наконец Бертони.
— Убийцы ведут с курией чудовищную игру! — гневно воскликнул кардинал Фойгт и ударил кулаком по столу.
— И с полицией тоже, — добавил Маттиас. — Комиссарио Варотто также получил анонимное послание. Тоже стих из Евангелия от Матфея. Им заранее объявили о шестом убийстве на крёстном пути.
Фойгт тяжело вздохнул:
— О Господи… Расскажите нам, пожалуйста, всё об этом последнем убийстве.
Даниэле Варотто отодвинул клавиатуру в сторону и откинулся назад с глубоким вздохом.
Бросил взгляд на часы. Половина седьмого.
Но прежде чем он потянулся к трубке, чтобы сказать ей о встрече через час у него дома, раздался стук — и Маттиас вошёл в кабинет.
— Войдите, — произнёс комиссарио, когда немец уже успел сесть на стул напротив.
Маттиас никак не отреагировал.
— Ну что, брат Маттиас? Можно считать, что с Божьей помощью дело скоро будет раскрыто? — с насмешкой спросил Варотто. — Кто-нибудь из ваших церковных сановников удостоился божественного озарения?
Как уже однажды в этот день, Маттиас почувствовал, как в нём поднимается раздражение. На этот раз он не стал его подавлять.
— Комиссарио, я не знаю, что произошло в вашей жизни, но думаю, это было нечто очень скверное — раз оно сделало вас таким циничным. В сущности, мне это могло бы быть безразлично, поскольку я совершенно точно не считаю своей задачей возвращать в лоно Церкви полицейского, страдающего цинизмом.
— Ах… — начал было Варотто, но сверкнувшие голубые глаза Маттиаса тут же заставили его умолкнуть.
— Я ещё не закончил, комиссарио.
Голос Маттиаса стал жёстче.
— Мне довольно безразлично, верите ли вы в Бога, в своё полицейское удостоверение или вообще ни во что. Положение осложняется лишь тем, что я обречён помогать вам, пока эта серия убийств не будет раскрыта. Но поскольку вы и ваши коллеги, очевидно, уже который день не делаете ничего, кроме как мечетесь с одного места преступления на другое и строчите многостраничные отчёты, — у меня есть серьёзные сомнения, что это произойдёт в ближайшее время.
Он помолчал.
— Поэтому я настоятельно прошу вас взять себя в руки. Потому что, сколь бы глубоки ни были ваши душевные раны, это не даёт вам права насмехаться над тем, что важно для меня и во что я верю.
После последних слов немца Варотто сокрушённо опустил голову.
— Комиссарио, я хочу вам кое-что предложить, — продолжил Маттиас, и голос его стал мягче. — Расскажите мне, как получилось, что вы утратили веру в Бога. Выговоритесь. После этого вам наверняка будет не так мучительно, как сейчас. Когда это скверное дело закончится, мы, скорее всего, больше никогда не увидимся. Ваша тайна будет в сохранности — обещаю.
Варотто поднял голову и посмотрел на него.
— Может быть, когда-нибудь я так и сделаю. Во всяком случае… спасибо за нотацию. Вы правы: у меня есть проблема с Богом и с Церковью, но вы действительно ни при чём. Прошу прощения.
Он выпрямился.
— Что касается отчётов — это, к сожалению, действительно часть моих обязанностей, но это не должно мешать нам работать. Я как раз собирался позвонить ватиканскому репортёру «Кортанеро» — старой знакомой. Она сегодня наводила справки у своих источников. Возможно, что-нибудь полезное и разузнала. Мы договорились встретиться у меня дома.
Он помедлил.
— Поедете со мной?
Впервые за этот день на лице Маттиаса появилась лёгкая улыбка.
— С удовольствием.
Прижимая под мышкой толстую пачку папок, Варотто час спустя открыл дверь своей квартиры и жестом пригласил гостя войти.
Около восьми пришла Алисия. Когда она вместе с Варотто вошла в гостиную, Маттиас поднялся с чёрного кожаного дивана, на котором успел удобно устроиться.
— Это Алисия Эгостина, репортёр газеты «Кортанеро». И к тому же старая подруга, — представил её комиссарио. — А это Маттиас.
Заметив взгляд, которым она окинула немца с длинными светлыми волосами, он добавил:
— Живёт в монастыре на Сицилии. Помогает нам своими познаниями в теологии.
— Я живу в монастыре, но я не монах, — сказал Маттиас с улыбкой и протянул ей руку. — Рад познакомиться с вами, синьорина Эгостина.
— Взаимно, — ответила Алисия с многозначительным взглядом и села в кресло, стоявшее под прямым углом к дивану, — так что они оказались почти рядом. Кокетливым жестом она убрала волосы с лица.
Варотто резко развернулся и ушёл на кухню.
Алисия откровенно разглядывала Маттиаса.
— Хм, Сицилия… — протянула она. — Вас вызвал Ватикан? Вы криминалист с богословским образованием? Уже расследовали подобные дела?
Он улыбнулся во второй раз:
— Нет, что вы. Меня вызвала не церковь — полиция запросила мою помощь. Я не криминалист. И чтобы ответить на ваш третий вопрос: я никогда прежде не расследовал никаких дел. Это первый раз, когда полиция нуждается во мне как в консультанте.
Варотто вернулся из кухни со стаканом воды, в котором плавали два кубика льда.
— Полагаю, ты по-прежнему предпочитаешь ледяную воду? — спросил он, ставя стакан перед Алисией.
Затем сел рядом с Маттиасом и хлопнул в ладоши.
— Давайте сразу к делу. Алисия, ты наверняка уже слышала, что мы обнаружили сегодня в полдень.
Она кивнула с мрачным видом, и он продолжил:
— Наш баланс выглядит совсем скверно: восемь убитых за шесть дней. Шесть станций крёстного пути. Жертвы в «роли» Иисуса — все около двадцати пяти лет, и у каждого на затылке татуировка, нанесённая ещё в детстве. Одного из этих мужчин похитили мальчиком — он вновь появился лишь в день своего убийства. Кроме того, у нас есть два библейских стиха, переданных одному из прелатов Ватикана. Разумеется, без пригодных для использования отпечатков пальцев. И было анонимное сообщение, в котором лично меня предупредили о сегодняшнем убийстве.
Он развёл руками.
— Это всё. Алисия, ты узнала что-нибудь, что могло бы нам хоть как-то помочь?
Она покачала головой:
— Нет, извини. Для всех, с кем я разговаривала, это такая же загадка, как и для тебя. Одни думают — дело рук душевнобольного. Другие считают, что за этим стоит какая-то апокалиптическая секта. Мои коллеги снова поставят это на первую полосу завтра. Когда я уходила, главный редактор как раз просматривал передовицу. А редакционную статью сегодня пишет он сам.
Она помедлила.
— Боюсь, тебе она не понравится.
Варотто кивнул:
— Иначе и быть не могло. В других изданиях уже ехидно спрашивают о результатах. Серия убийств слишком громкая, чтобы какая-нибудь газета упустила такой случай.
Маттиас пожал плечами:
— Как вы сами сказали, комиссарио, мы не продвинулись ни на шаг. Всё настолько идеально спланировано, что вряд ли стоит надеяться быстро выйти на след преступников. Поэтому — как вы смотрите на то, чтобы сосредоточиться на цели всего этого?
И Алисия, и Варотто посмотрели на него вопросительно.
— Сегодня была разыграна шестая станция крёстного пути. Всего их четырнадцать, причём последние две соответствуют событиям после смерти Иисуса: «Иисуса снимают с креста» и «Иисуса кладут в гробницу». Важнейшая для нас станция — то есть цель этого жуткого крёстного пути — по всей видимости, двенадцатая: «Иисус умирает на кресте». До неё ещё шесть остановок. Если, как я опасаюсь, всё продолжится в том же темпе, «финал» состоится через шесть дней. То есть двадцать четвёртого октября.
И после короткой паузы он тихо добавил:
— Это означает, что до тех пор должны погибнуть ещё как минимум пять человек.
Варотто схватился за голову:
— А мы по-прежнему блуждаем в потёмках и не имеем ни малейшей зацепки!
Он глубоко вздохнул и посмотрел на Маттиаса.
— Если я правильно вас понял, вы полагаете, что нам следует выяснить, что связано с двадцать четвёртым октября. Хм… это не так уж абсурдно. Попробовать, во всяком случае, стоит. Возможно, эта дата и в самом деле — ключ ко всему.
— А как насчёт мест преступлений? — вмешалась Алисия. — Может, в них есть какая-то символика? Что-то общее? Образуют ли они след — возможно, некий римский крёстный путь?
Варотто кивнул, глядя при этом на Маттиаса:
— Несколько коллег занимаются этим уже несколько дней, но пока не нашли никаких указаний. Возможно, вам как эксперту что-нибудь придёт в голову.
Маттиас задумчиво нахмурился:
— Насколько я вижу, сегодняшнее место преступления — единственное, которое может иметь значение с богословской точки зрения. Завтра я собираюсь в Ватиканскую библиотеку — по поводу татуировки. Возможно, там найду кое-что и о других местах. Но, честно говоря, надежды у меня мало.
Он помолчал.
— После сегодняшнего убийства я почти на сто процентов уверен: дело не в Риме. И за этим стоит тайная организация.
— Но с какой целью? — спросила Алисия.
— Да, вот в чём вопрос, — пробурчал Варотто. — Возможно, преступники хотят…
Его прервал звонок телефона на антикварном столике. Варотто некоторое время слушал, бросая то «Чёрт! Это было бы слишком просто», то «Это по меньшей мере одна из возможностей», то «Да, попробуем», — после чего положил трубку и посмотрел на обоих гостей.
— Это Тиссоне. Первые результаты анализов ДНК. Пока совпадений ни с одной из жертв нет. Но ещё почти половина родительских пар, чьи дети были похищены примерно в то же время, что и Стефано Костали, не проверена.
Он чуть подался вперёд.
— Однако есть кое-что любопытное: у сегодняшнего погибшего на правом бедре необычно большое родимое пятно в форме полумесяца. Завтра его фотография появится во всех газетах. Возможно, нам повезёт, и кто-нибудь опознает это пятно. Хоть какой-то луч надежды.
Снова наступила тишина. Все трое уставились перед собой.
Наконец Маттиас покачал головой:
— Зачем же они это сделали?
Алисия посмотрела на него непонимающе:
— Что вы имеете в виду? Зачем эти безумцы совершают убийства?
— Нет, Алисия, я думаю, синьор Маттиас спрашивает, почему они убили именно этого человека, — возразил Варотто и поощрительно кивнул Маттиасу.
— Первые жертвы в роли Иисуса не имели никаких особых примет, по которым мы могли бы их опознать. Вчера — история с похищенным мальчиком. То, что его мать нашла его, было, по всей видимости, неизбежно, — иначе преступники не смогли бы в точности воссоздать ту станцию крёстного пути. Однако знание того, кем является погибший, до сих пор не позволяет нам сделать выводы о мотиве или преступниках.
Маттиас сделал короткую паузу и выжидающе посмотрел на Алисию. Лишь когда она кивнула, он продолжил:
— Теперь же они предъявляют нам жертву с неоспоримой особой приметой, благодаря которой установить личность будет нетрудно. Но если мы знаем двух жертв, мы можем попытаться найти связь между ними. Это повышает шансы обнаружить улики, указывающие на мотив или даже на самих преступников.
Он помедлил.
— Они, должно быть, чувствуют своё превосходство. И уверены, что достигнут цели.
— А что, если мы всё равно не сможем установить его личность, несмотря на родимое пятно? — спросила Алисия. — Потому что больше нет никого, кто мог бы его опознать?
— Если хорошенько подумать, я считаю и это возможным, — согласился Варотто и взял верхнюю папку со стопки дел на журнальном столике. — Ну что ж, давайте ещё раз всё тщательно просмотрим. Может, мы что-то упустили.
Было без малого полночь, когда Маттиас с недовольным видом отложил последнее дело и потёр глаза.
— Ничего, — сказал он, зевая. — И я больше не могу думать ясно. Смертельно устал. Не могли бы вы вызвать мне такси, комиссарио?
— Где вы живёте? — спросила Алисия и поднялась. — Я могу вас подвезти.
— У меня комната в духовной семинарии на Борго Витторио, угол Виа Машерино. Но, пожалуйста, не беспокойтесь ради меня, синьорина.
Она рассмеялась:
— Это не беспокойство. Ватикан мне по дороге. Пойдёмте.
Варотто посмотрел на неё с удивлением.
Маттиас условился с комиссарио, что приедет в квестуру, как только закончит в Ватиканской библиотеке. Алисия собиралась связаться с Варотто в первой половине следующего дня. Заодно она обменялась номерами мобильных телефонов с немцем.
Минут через десять они сидели в машине Алисии — новеньком «Фиат Браво», в салоне которого ещё приятно пахло свежей кожей.
— А вы были знакомы с Даниэле раньше? — неожиданно спросила она, едва тронувшись с места.
Маттиас усмехнулся:
— Нет. До сих пор мне не выпадало такого удовольствия.
Она рассмеялась:
— Да, он непростой человек, этот добрый Даниэле.
Маттиас кивнул и посмотрел на неё сбоку:
— И, похоже, у него серьёзные проблемы с Богом и Церковью.
Веселье мгновенно исчезло с её лица.
— Он вам рассказал, как это вышло?
— Нет, синьорина Эгостина. Я предложил ему выслушать его, но пока он так и не открылся.
Она быстро глянула на него:
— У вас вообще-то есть фамилия?
Удивлённый неожиданной сменой темы, он отрицательно покачал головой.
Она улыбнулась:
— Тогда, может быть, будете называть меня просто Алисия?
— С удовольствием, — ответил он и был ей благодарен за то, что она не стала расспрашивать дальше.
Молча они смотрели на дорогу, почти пустую в этот час.
Они ехали через ту часть Рима, которая была Маттиасу совершенно незнакома. Здесь не было магазинов с яркими неоновыми вывесками, никаких баров и кафе, из которых доносились бы музыка и смех. Скудно освещённые обветшалые фасады, осыпающиеся стены в граффити, повсюду разбросанный мусор — нищета скалилась с обеих сторон улицы.
Картина была гнетущей.
— Всё из-за его жены, — вдруг произнесла Алисия.
Маттиас удивлённо посмотрел на неё.
— Франческа. Она была моей подругой. Лучшей подругой. Через неё я и познакомилась с Даниэле.
Алисия помолчала.
— Чуть больше десяти месяцев назад она погибла в страшной аварии. Их вместе засыпало в подвале старого дома. Нашли их лишь через сутки. Всё это время она лежала мёртвая на нём, а он не мог пошевелиться. Двадцать четыре часа.
Тут она всё-таки повернулась к нему, и он увидел, что её глаза блестят от слёз.
— После этого всё изменилось. Он совсем замкнулся. Прежде всего — отстранился от их общих друзей. Её смерть он не пережил до сих пор. И винит во всём Бога.
— Я и сам догадывался, что это какая-то травма, — задумчиво сказал Маттиас. — Даже если винить Бога бессмысленно, я его понимаю. Внезапная смерть любимого человека может навсегда изменить мировосприятие тех, кто остаётся.
Хотя всё это было так давно, Маттиас почувствовал, как в нём снова поднимается гнев — гнев на безумца, которого он когда-то называл отцом.
— Маттиас?
Он вздрогнул и поднял взгляд. Они стояли на красном. Алисия смотрела на него с тревогой.
— Что с вами, Маттиас? Вам нехорошо? Вы совсем побледнели.
Он покачал головой:
— Нет, всё в порядке. Просто усталость.
— Вы уверены?
— Да. Совершенно уверен.
Светофор переключился на зелёный, и они поехали дальше — в сторону купола собора Святого Петра, проступившего вдали над крышами.
Когда десять минут спустя он вышел у Пьяцца Рисорджименто, то обернулся и наклонился к открытому окну:
— Спасибо, что помогаете нам в этом деле, Алисия.
Она на мгновение заглянула ему в глаза — глубоко, пристально. Потом улыбнулась:
— До завтра, Маттиас.
Он закрыл дверь.
И пока «Фиат» трогался с места,
Маттиас сидел за одним из четырёхметровых столов в большом читальном зале уже почти час.
То, что он вообще мог здесь находиться, стало возможным лишь благодаря специальному разрешению: в обычных обстоятельствах доступ в библиотеку был открыт исключительно учёным.
Леонардо Винчента уже в третий раз принёс корзину с книгами и поставил её на стол, где и без того громоздились труды по религиозной символике и материалы по местам преступлений. Молодой библиотекарь умел разыскивать нужное с поразительной точностью: огромное собрание, постоянно пополнявшееся благодаря покупкам и дарениям, было организовано согласно «Norme per il catalogo degli stampati» — «Нормам каталогизации печатных изданий», восходившим ещё к префекту Франциску Эрле.
Подавив зевоту, Маттиас снова склонился над раскрытым томом.
Этим утром он поднялся в семь. Сестра Луиза, португальская монахиня, работавшая на кухне духовной семинарии, несмотря на ранний час приготовила ему двойной эспрессо и поставила перед ним тарелку со сладкой выпечкой. После завтрака он сразу отправился в путь и пять минут спустя предъявил посту швейцарской гвардии пропуск, выданный кардиналом Фойгтом. Гвардеец указал ему дорогу к библиотеке.
Леонардо Винчента как раз отпирал дверь читального зала, когда Маттиас подошёл, однако вежливо объяснил, что библиотека открывается лишь в половине девятого. Маттиас позвонил кардиналу. После короткого разговора между Фойгтом и библиотекарем Маттиас не только получил доступ в зал, но и все запрошенные книги были ему незамедлительно доставлены.
Это был уже седьмой том по религиозной символике, который он просматривал тем утром в поисках хоть какого-нибудь указания на знак, вытатуированный жертвам на затылке, когда Винчента снова подошёл к нему и наклонился:
— Извините, синьор, но Его Высокопреосвященство кардинал Фойгт только что звонил. Он просит вас незамедлительно прийти к нему. Это очень срочно.
Хотя в читальном зале, кроме них двоих, не было ни души, библиотекарь говорил так тихо, что Маттиас с трудом его расслышал.
Попросив отложить книги, он направился в Палаццо Сант-Уффицио.
Кардинал Фойгт выглядел очень серьёзным. Молча указав на стул перед письменным столом, он дождался, пока Маттиас сядет.
— Из квестуры поступили новости. Сегодня утром объявился совершенно убитый горем мужчина. Он утверждает, что на фотографии в газете узнал родимое пятно на бедре — то самое, которое было у его пропавшего сына.
Маттиас приподнял бровь:
— Пропавшего сына, вы сказали?
Кардинал кивнул:
— Да. Мужчина утверждает, что его сын был похищен в возрасте шести лет. Сейчас ему должно быть около двадцати пяти. Я счёл эту информацию достаточно важной, чтобы оторвать вас от книг.
— Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Маттиас и поднялся. — Я немедленно еду в управление.
Фойгт кивнул:
— Да, езжайте. И, пожалуйста, сообщайте мне, если появится что-то новое. Святой Отец очень встревожен этими убийствами. Комиссарио Варотто наверняка уже давно вас ждёт.
— В этом я сомневаюсь, — произнёс Маттиас, выходя.
Прежде чем кардинал успел спросить, что он имеет в виду, дверь уже закрылась.
Без малого в половине десятого Маттиас вошёл в оперативный штаб «Специальной комиссии “Иуда”» на первом этаже полицейского управления.
Здесь царила лихорадочная суета. Большинство рабочих столов было занято — кто-то говорил по телефону, кто-то печатал. Маттиас огляделся: Варотто нигде не было. Зато Тиссоне сразу направился к нему.
— Buongiorno, синьор Маттиас, — произнёс он, и немец почувствовал, что комиссарио изо всех сил старается казаться спокойным. — Полагаю, вы уже слышали о последней новости?
Маттиас кивнул:
— Если вы имеете в виду историю с родимым пятном — да. Не подскажете, где комиссарио Варотто?
— Сегодня утром, сразу после звонка — примерно в начале восьмого — он с двумя коллегами уехал в Авеццано. Это примерно в ста километрах. Там живёт мужчина, который считает, что узнал родимое пятно своего сына. Несколько минут назад Даниэле звонил. Он уже возвращается — и везёт с собой образец волос.
— Мог бы я…? — начал было Маттиас, но его перебил один из сотрудников, разбиравших горы бумаг на столе для совещаний.
— С ума сойти! — воскликнул мужчина лет тридцати с небольшим, с тёмными волосами почти такими же длинными, как у немца. — Франко, иди сюда! Посмотри на это!
И Тиссоне, и Маттиас бросились к нему.
На столе лежал листок — что-то вроде разыскного бюллетеня. Жёлтым маркером была выделена одна дата: 4 марта 1981 года.
Дата, которая Маттиасу ровным счётом ничего не говорила.
Тиссоне тоже, судя по всему, не понял, в чём дело, и вопросительно взглянул на полицейского:
— Это дата рождения Стефано Костали. Погибшего, которого опознала мать. Ну и что?
Не торопясь, сотрудник положил рядом с первым листом второй — исписанный от руки. На нём тоже было жёлтое выделение.
— Это данные, которые Даниэле только что передал нам, — пояснил он, и по его лицу было видно, что находка произведёт эффект разорвавшейся бомбы. — Смотрите на дату рождения.
Дата, выведенная неразборчивым почерком, гласила: 4 марта 1981 года.
Массивное кресло с тёмно-коричневой кожаной обивкой, изрядно потёртой на подлокотниках, целиком заняло угол комнаты.
Аббас сидел с закрытыми глазами, но не спал. Как это всё чаще случалось в последнее время, он отпустил мысли на волю, позволяя им нащупывать будущее — то, что ждало их впереди.
Лишь несколько минут назад он вернулся в свою комнату — единственную, которая отличалась от остальных размером: она была примерно втрое больше. В остальном столь же аскетична, что, впрочем, его нисколько не беспокоило. В конце концов, провёл он здесь всего несколько недель.
Всё тогда было непросто. Дети ещё цеплялись за привитые им мирские привычки. К счастью, дело быстро пошло на лад. Верховный обладал поистине великой дальновидностью. Он предсказал это: мальчики быстро смирятся со своей судьбой и примут, что их будущая жизнь пройдёт в стенах поместья.
Немногочисленные люди, за прошедшие годы случайно забредавшие в эту безлюдную степь, при виде ворот были убеждены, что перед ними нечто вроде монастыря. Время от времени появлялся какой-нибудь африканский чиновник — немного осматривался, немного важничал. Затем уходил, уверенный, что эти белые в простых рясах хотя и чудаковаты, но безвредны: живут себе в своей секте вдали от Европы, сами возделывают овощи, сами пекут хлеб и делают козий сыр.
О Верховном не знал никто. Как и о том странном худощавом мужчине, который навещал их лишь однажды — в самом начале, когда прибыли последние избранные мальчики из Италии. Тогда Аббасу показалось, что тот был немцем. Впрочем, уверен он не был.
Как бы то ни было, этот человек оказался единственным, кого, судя по всему, боялся даже сам Верховный. МАГУС — так он назвал его, когда подобострастно водил по поместью и показывал кельи некоторых мальчиков.
Взглянув на часы, Аббас потянулся за мобильным телефоном и набрал номер Верховного. Когда тот ответил, Аббас произнёс условный код — по нему Верховный удостоверялся, что говорит именно с ним, а не с самозванцем.
Затем он молча выслушал новые указания, которые передавал ему человек из Рима.
— Да, Даниэле, я передам ему, — сказал Франческо Тиссоне и кивнул для убедительности, словно Варотто мог видеть его сквозь трубку.
Повесив телефон, он посмотрел сначала на сотрудника, обнаружившего совпадение дат рождения, а затем на белокурого немца.
— Комиссарио Варотто просит вас выяснить, какое значение имеет четвёртое марта. Он хочет знать, играет ли этот день важную роль в церковном календаре.
— Именно так он и сказал? — спросил Маттиас, с трудом сдерживая смех.
Тиссоне на мгновение замялся, затем смущённо покачал головой:
— Нет. Не совсем.
Маттиас выжидательно смотрел на него, пока тот наконец не пробормотал:
— «Скажи этому посланному Богом “эксперту”, чтобы по моему возвращению объяснил мне, что за дата такая. Если не сможет — пусть его чёрт возьмёт».
К удивлению Тиссоне, Маттиас не рассердился. Он просто кивнул — так, словно получил подтверждение тому, что давно знал, — и сказал:
— С ходу ничего не приходит в голову, но я немедленно отправляюсь в Ватиканскую библиотеку. Передайте комиссарио, что я позвоню.
С этими словами он повернулся и вышел из оперативного штаба.
Ещё спускаясь по мраморной лестнице, он вытащил телефон и набрал номер Алисии. Когда журналистка ответила, он как раз вышел на улицу и огляделся в поисках такси.
— Привет, Алисия. Это Маттиас. Не помешал?
— Нет, я в редакции, пытаюсь найти в интернете что-нибудь об этой странной татуировке. Есть новости?
— Можно сказать и так.
В нескольких словах он рассказал о том, что узнал. Он отчётливо слышал, как она втянула воздух сквозь зубы, когда он назвал даты рождения обоих мужчин.
Выслушав, она сухо произнесла:
— Значит, убийцы намеренно дали подсказку. Играют с полицией.
— Или с Церковью, — добавил Маттиас, слыша на другом конце характерный стук клавиш. Очевидно, она что-то вводила.
После короткой паузы Алисия тихо зачитала вслух:
— Концерт U2 в Филадельфии… международное соглашение Коста-Рики… убийство атташе по трудовым вопросам в Париже…
— Что это вы перечисляете? — спросил Маттиас, прикрыв свободное ухо ладонью: уличный шум почти заглушал её голос.
— Я ввела дату в поисковик, — пояснила она. — Но то, что я вижу, вряд ли имеет отношение к серии убийств. Что вы собираетесь делать?
— Поеду обратно в Ватикан. Попробую найти в библиотеке что-нибудь о четвёртом марта.
— Если подождёте несколько минут, я заеду за вами, — предложила Алисия. — Вместе будем копаться в книгах. Это повысит наши шансы.
Маттиас на секунду замялся:
— Не знаю, стоит ли…
— Это совершенно не проблема, — перебила она. — Я бывала в Ватиканской библиотеке не раз. У меня свободный доступ.
— Тогда буду ждать здесь.
Журналистка заверила, что доберётся за несколько минут, и они попрощались.
Однако мысли его задержались на Алисии лишь на мгновение — и переключились на Варотто.
Этот вопрос увёл мысли от комиссарио к убийствам. Маттиас ощущал себя беспомощным. Всё было совсем не так, как тогда. Тогда он точно знал, кто виновен, и движущей силой его была ненависть. Тогда он знал следующие шаги противника — оставалось лишь опередить его.
Маттиас повернулся и снова вошёл в квестуру. До прихода Алисии наверняка оставалось ещё несколько минут.
В оперативном штабе Тиссоне по-прежнему стоял рядом с полицейским, обнаружившим совпадение. Маттиас быстрым шагом подошёл к ним.
— Вам нужно ещё раз проверить данные пропавших.
Оба уставились на него с непонимающим видом. Он пояснил:
— Я почти уверен, что все погибшие родились в один и тот же день. И, думаю, кто-то хочет, чтобы мы это узнали, — хотя я пока не понимаю зачем. Пожалуйста, поищите среди пропавших мальчиков католического вероисповедания с датой рождения четвёртое марта 1981 года. Когда их похитили — пока неважно.
В глазах Тиссоне на миг мелькнул огонёк, но тут же погас:
— Мы собирались подождать с поиском по базам данных, пока Даниэле не привезёт результаты теста ДНК. Для надёжности. А вдруг окажется, что погибший — вовсе не тот мальчик? И родимое пятно — просто случайное совпадение?
Маттиас спокойно посмотрел на него:
— Случайное совпадение? Он родился в тот же день, что и другая жертва. И у него то самое редкое родимое пятно, что и у мальчика, похищенного около двадцати лет назад.
Тиссоне немного поколебался. Затем кивнул:
— Ладно. А вы думаете, дата похищения не имеет значения?
— По крайней мере, так я предполагаю. Если выяснится, что и другие убитые родились в тот же день, мы будем точно знать: критерий отбора — не год похищения, а день рождения.
Он помедлил.
— Но мне сейчас нужно идти.
Алисия, видимо, застряла в пробке — а может, сделала лишний круг вокруг квестуры, потому что немногочисленные парковочные места перед зданием были заняты.
Маттиас прислонился спиной к стене.
Словно только этого и ждала, журналистка через несколько секунд подъехала и дважды коротко нажала на гудок.
— Простите, — сказала она, когда он садился в машину, — вышло чуть дольше, чем я думала.
— Ничего страшного. У меня самого кое-что всплыло — нужно было обсудить с Тиссоне. Так что я только что снова оттуда вышел.
Пока она умело вписывала свой маленький «Фиат» в поток на Виа Национале, Маттиас рассказал ей о своём втором визите в оперативный штаб.
— Значит, вы считаете, — произнесла Алисия, когда он закончил, — что дата рождения имеет особое значение?
— Если бы погибший с родимым пятном родился в тот же день, но в другой год, возможно, дело было бы только в числе и месяце, — ответил он. — Но так… Алисия, что-то подсказывает мне, что всё вращается именно вокруг этого конкретного дня 1981 года.
Она кивнула, взглянула в зеркало заднего вида — и так резко свернула в узкий переулок, что Маттиас стукнулся головой о боковое стекло.
Однако с его губ не слетело ни единого ругательства.
— Куда мы едем, Алисия? — лишь поинтересовался он.
— Обещаю, — сказала она решительным тоном, — если я окажусь не права, отвезу вас в Ватиканскую библиотеку и останусь там с вами, сколько понадобится. Но сначала — прошу поехать со мной в редакцию.
— В редакцию? Зачем?
— Потому что четвёртое марта 1981 года было каких-то двадцать с небольшим лет назад. И то, что тогда происходило, можно узнать не из пыльных книг Ватиканской библиотеки, а из архива ежедневной газеты.
Лицо Маттиаса тронула улыбка:
— Хорошо. Тогда — в редакцию.
Он с одобрением посмотрел на неё.
— Хорошая идея.
Затем снова устремил взгляд вперёд — и пока голова поворачивалась, улыбка полностью исчезла с его лица.
Он не смог бы объяснить, как возникла эта ассоциация, но перед мысленным взором вдруг всплыло одно из ключевых мест Нового Завета.
При похищении оба мальчика были старше двух лет. Но Маттиас давно привык воспринимать подобные озарения всерьёз.
Однако именно в этот момент они въезжали на парковку издательства, и обдумать эту версию как следует ему не удалось.
Возможность вернуться к ней могла представиться ещё не скоро.
В открытом офисе, который они пересекали, трудились человек пятьдесят-шестьдесят журналистов. Несколько женщин выглянули из-за мониторов и горшечных растений, чтобы рассмотреть спутника Алисии — высокого мужчину с длинными светлыми волосами. Секунды спустя кое-кто из них начал перешёптываться.
Для Маттиаса, за четыре года привыкшего к тишине монастыря, городской шум сам по себе был нелёгким испытанием, однако подобные помещения вызывали у него почти физическое недомогание. К счастью, в конце большого офиса оказались двустворчатые двери, заглушившие значительную часть гомона, едва захлопнулись за их спинами.
Они повернули направо. Маттиас последовал за журналисткой по длинному коридору с дверями, выкрашенными в светло-серый цвет. Шаги почти полностью поглощались густым ворсом тёмно-серого ковра.
Глядя под ноги на неброский узор, он едва не врезался в спину Алисии, когда та наконец остановилась перед одной из дверей и открыла её.
— Наш архив, — пояснила она. — Здесь можно прочитать о событиях каждого дня за последние восемьдесят лет. Через четверть часа мы будем знать больше.
Помещение выглядело совсем не так, как Маттиас представлял себе газетный архив. Он ожидал увидеть затхлую каморку с полками, набитыми папками до потолка, — а вместо этого вошёл в светлую комнату, обставленную несколькими современными низкими предметами мебели из клёна и двумя компьютерными столами.
Несколько растерянно он взглянул на Алисию:
— Это ваш архив?
Она обвела комнату взглядом — словно пытаясь обнаружить нечто, до сих пор ускользавшее от её внимания.
— Да. А что? Что вы ожидали увидеть?
Он смущённо улыбнулся:
— Ну… много полок с папками. Но вы, по всей видимости, всё уже перенесли на сервер. Только зачем тогда это помещение?
Алисия рассмеялась, включила оба компьютера и отодвинула для него стул:
— Присаживайтесь. — Затем села сама и придвинула клавиатуру. — Конечно, я могла бы работать с данными и со своего рабочего места, но в общем зале вечный шум. А здесь — та тишина, которая нужна для дела.
Не прошло и пяти минут, как они уже открыли на мониторе оцифрованные страницы газеты за 4 марта 1981 года. Маттиас разобрался, как листать вперёд и назад. Они принялись читать — каждый про себя.
Больше часа они напряжённо вглядывались в строчки. Алисия несколько раз начинала зачитывать вслух небольшие заметки, но всякий раз умолкала, когда Маттиас качал головой.
Наконец она шумно откинулась на спинку стула и взъерошила волосы.
— Похоже, идея с газетными сообщениями была всё-таки не такой удачной. Впрочем, я распечатаю всё это — чтобы потом мы могли ещё раз спокойно просмотреть. Может, Даниэле что-нибудь заметит.
— Попытка была не лишней, Алисия, — утешительно сказал Маттиас.
Она издала невесёлый смешок:
— Да, и всё было бы замечательно, если бы мы искали продажного провинциального мэра, редкое звёздное сочетание или альпиниста, сорвавшегося с вершины в Альпах. Но, к сожалению…
Она осеклась.
И растерянно уставилась на Маттиаса — тот вдруг замер перед экраном с широко раскрытыми глазами, словно увидел привидение.
— Редкое звёздное сочетание… гора… — пробормотал он.
Его пальцы заметались по клавишам, прокручивая страницы. Дважды ему пришлось пролистать назад, прежде чем он нашёл то, что искал, — в правом нижнем углу.
Сообщение было всего в несколько строк.
У Маттиаса перехватило дыхание.
— Где болтается синьор Маттиас?
Фыркнув, Варотто рухнул на стул перед письменным столом Тиссоне и провёл тыльной стороной ладони по лбу. Несколько минут назад коллеги в форме высадили его у квестуры и поехали дальше — в судебно-медицинский институт сдавать на ДНК-анализ образец волос возможного отца из Авеццано.
— Синьор Маттиас пытается выяснить значение даты рождения погибшего. Как ты и хотел, — ответил Тиссоне, однако не поднял взгляда, а принялся заново раскладывать карандаши. — Хорошо, что ты наконец здесь, Даниэле.
В его голосе звучала какая-то странная интонация. Варотто она совсем не понравилась. Он достаточно хорошо знал коллегу, чтобы понять: что-то не так.
— Что случилось, Франческо?
Фраза должна была прозвучать резко, но он сам слышал неуверенность, которая в ней сквозила.
— Тебя вызывает шеф. Прямо сейчас.
— Почему?
Тиссоне не ответил. С опущенной головой он в очередной раз принялся перекладывать ручки и карандаши. Варотто вскочил и перегнулся через стол:
— Франческо, я вижу по твоему лицу, что ты знаешь. Итак — что происходит?
— Ты сегодня уже читал «Кортанеро»?
Тиссоне наконец поднял голову — и вдруг посмотрел на него с состраданием.
— Нет, — ответил Варотто, — потому что, как тебе известно, утром я сразу поехал в Авеццано. А что такое?
Вместо ответа Тиссоне выдвинул ящик стола, достал газету и протянул её Варотто.
Тот схватил её и пробежал взглядом первую страницу.
«ПСИХИЧЕСКИ БОЛЬНОЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДОЛЖЕН РАСКРЫТЬ УБИЙСТВА НА КРЁСТНОМ ПУТИ» — гласил жирный заголовок.
Помимо воли у него вырвалось тихое «Боже мой», прежде чем он начал читать:
Варотто опустил газету и уставился на коллегу ничего не выражающим взглядом.
— Мне жаль, — тихо произнёс Тиссоне.
Молча Варотто встал и вышел из оперативного штаба.
Путь до кабинета Барбери он прошагал как лунатик, хотя мысли при этом были совершенно ясными. Настолько ясными, что он без малейших сомнений знал, что́ ждёт его за дверью.
Он повторял это как мантру — раз за разом, — пока не постучал в стеклянную дверь с опущенными алюминиевыми жалюзи.
Минуту спустя он орал на своего шефа с пунцовым от злости лицом — так, что на шее вздулась яремная вена.
Терпеливо, словно имел дело с ребёнком, а не с подчинённым, Барбери дал ему выговориться. Спокойно переждал, пока тот не выплеснул свой гнев. И лишь затем мягко произнёс:
— Даниэле, я тебя понимаю, поверь. Но это ничего не меняет. Я вынужден временно отстранить тебя от работы. Министр юстиции сегодня утром позвонил квестору и потребовал твоего немедленного отстранения.
Ярость, которая ещё секунды назад пылала в карих глазах Варотто, полностью угасла. На её место пришло глубокое отчаяние.
— Вы знаете, кто был этот… информатор? — Обычно сильный голос почти подвёл его. — Я имею в виду… эти… эти писаки прекрасно знают, что произошло! Они же знают меня… Я…
Барбери с сожалением пожал плечами:
— Даниэле, я звонил Аццани, главному редактору. Ты знаешь, что у нас с ним обычно хорошие отношения. Я в полной мере высказал ему своё мнение о подобной журналистике. Он заверил, что и сам был не в своей тарелке, однако тон и содержание передовицы были приказом сверху — с целью оказать на нас давление, поскольку население начинает волноваться.
Барбери помедлил.
— В конечном счёте он не совсем неправ. Скажем честно: нам действительно нечего предъявить, кроме личности одного из погибших, возможно — ещё второго. Это более чем скудный результат в деле такой взрывоопасности.
— Дело не в этом, шеф. Дело в моей предполагаемой…
— Нет, именно в этом, Даниэле, — перебил его Барбери, и добродушная интонация исчезла из голоса. — Римляне напуганы. День за днём убивают людей — шесть дней подряд, — а мы, отдел по расследованию убийств, не в состоянии остановить эту серию. Люди теряют доверие к нам, Даниэле! Если мы в ближайшее время не добьёмся результатов, они станут злейшими врагами полиции. А потом придёт черёд политиков — и прежде всего действующего министра юстиции, которому потребуют немедленно уйти в отставку. И на следующих выборах избиратели наверняка не проголосуют за правящую партию.
Голос Барбери стал жёстким.
— Вот о чём идёт речь, и только об этом. До мелкого полицейского чиновника, которому нелегко оправиться от личной трагедии, никому нет дела. Для общества ты — лишь шестерёнка в механизме. Если она работает ненадлежащим образом, её заменяют. Баста.
— А вы, шеф? Вы тоже так думаете?
— Да. Я тоже так думаю.
Варотто поднялся с трудом, как старик.
Медленно он вытащил из заднего кармана коричневое кожаное портмоне, в котором лежало служебное удостоверение, и положил его перед Барбери на стол.
— Оружие — в ящике письменного стола в моём кабинете, — сказал он и повернулся к двери.
— Подожди, Даниэле. Куда ты?
— Домой, — ответил тот усталым голосом, не останавливаясь.
— Даниэле! — Теперь Барбери кричал. — Немедленно остановись!
Но Варотто уже захлопнул за собой дверь.
Комиссарио-капо Барбери в ярости ударил кулаком по столу.
Алисия читала короткое сообщение во второй раз, пытаясь понять, почему оно так выбило Маттиаса из равновесия.
Речь шла о большом соединении Юпитера и Сатурна — если говорить точнее, о втором из трёх соединений, произошедших в 1981 году.
Она оторвала взгляд от экрана:
— Редкое расположение звёзд. Что в этом такого необычного? И главное — какое это имеет отношение к убийствам на крёстном пути?
Маттиас ненадолго закрыл глаза и глубоко вздохнул.
— При таком большом соединении, — начал он наконец, выпрямившись на стуле, — Юпитер и Сатурн сближаются настолько, что с Земли видны почти как одна большая звезда на небосводе. На первый взгляд это событие, которое может представлять интерес разве что для астрономов. Но у великого соединения есть ещё один аспект — религиозный.
Он помедлил.
— Речь идёт о рождении Иисуса. Наука и Церковь на протяжении столетий спорят о том, когда именно Он родился и что́ могло породить феномен Вифлеемской звезды.
Со временем сложились две-три теории. Одна из них исходит из того, что Иисус родился в седьмом году до нашей эры. В пользу этого свидетельствует великое соединение Сатурна и Юпитера, произошедшее в том году, — оно вполне могло быть принято за «Вифлеемскую звезду». Теорию впервые выдвинул в 1603 году Иоганн Кеплер, хотя и исходил из ошибочных предпосылок.
Маттиас чуть наклонился вперёд.
— В современной версии этой теории д’Оккьеппо начиная с 1965 года указывал на три очень редких, необычно тесных соединения Юпитера и Сатурна в знаке Рыб — именно в седьмом году до нашей эры. Юпитер в те времена олицетворял звезду вавилонского бога Мардука и был, таким образом, царской звездой. Сатурн считался звездой еврейского народа, защитником Израиля.
Он сделал паузу.
— Отсюда мог последовать вывод: на западе — в связи с созвездием Рыб — родился могущественный царь.
Алисия смотрела на него с изумлением:
— Я никогда ничего подобного не слышала. Должна признаться — поняла далеко не всё из того, что вы сейчас объяснили.
Маттиас кивнул и продолжил:
— Три соединения произошли с разницей в несколько месяцев, и вавилонские звездочёты — те самые волхвы с Востока из Библии — за это время вполне могли совершить путешествие в Израиль. Двенадцатого ноября, незадолго до захода солнца, они имели бы прямо перед глазами в вечерних сумерках сближение Юпитера и Сатурна, когда ехали верхом из Иерусалима на юг, к Вифлеему — тот лежал примерно в десяти километрах.
Он выдержал паузу, глядя ей в глаза.
— Вифлеемская звезда. И теперь мы знаем, что в год рождения этих детей произошло то же самое явление — и более того: среднее из трёх соединений пришлось именно на тот день, в который родились похищенные мальчики.
Маттиас взял один из только что заточенных карандашей, лежавших на столе, раскрыл блокнот и несколькими быстрыми штрихами набросал рисунок.
Показал его Алисии. Та посмотрела с недоумением — а затем широко раскрыла глаза.
— Это татуировка! Та самая, что была у жертв на затылке!
Маттиас кивнул и провёл пальцем по линиям:
— Верно. И эта изогнутая линия, а над ней — круг с лучами: чем это может быть?
Алисия пожала плечами:
— До сих пор все считали, что это солнце, восходящее из-за горы.
— Да, я тоже так думал, — сказал Маттиас. — И именно об этом мне пришлось вспомнить, когда вы упомянули звёздное сочетание и человека, сорвавшегося с горы. Теперь представьте: две планеты, и без того сияющие очень ярко, стоят так близко друг к другу, что кажутся одной звездой. Не могут ли они быть — вот этим?
Он указал на круг с лучами.
Затем постучал пальцем по рыбе, нарисованной в правом верхнем углу:
— А именно — в знаке Рыб.
Он откинулся на спинку стула.
— Я уверен: татуировка изображает Вифлеемскую звезду.
Алисия медленно кивнула:
— Значит, вы думаете, что кто-то похитил детей, рождённых в этот день, потому что звёздная констелляция усиливала символику?
Маттиас покачал головой.
Она разочарованно опустила плечи:
— Но… что же тогда?
— Евангелие от Матфея, глава вторая, стих шестнадцатый, — проговорил он медленно, выделяя каждое слово: —
Он помолчал.
— Я думаю, что глава тайной организации похитил этих мальчиков, потому что убеждён: история повторяется. И кто-то из детей, рождённых в тот день, — нечто совершенно особенное.
Даниэле Варотто рассеянно стоял на светофоре, когда зазвонил мобильный.
Он несколько секунд смотрел на экран. Поначалу решил не отвечать. Потом передумал.
Но это был не Барбери.
— Добрый день, комиссарио, говорит Маттиас. Я вместе с Алисией в архиве «Кортанеро». Мы только что сделали интересное открытие.
Варотто не ответил. Маттиас переспросил:
— Варотто? Вы ещё на связи?
— Да, на связи. Но вам нужно рассказать об открытии Тиссоне. Меня это официально больше не касается.
Мгновение тишины.
— Что значит «вас это официально больше не касается»?
— Это значит, что меня отстранили от службы. Восемь погибших за шесть дней и никакого результата — нужен козёл отпущения. Если рядом с вами Алисия, спросите её о первой странице её паршивой газетёнки — тогда поймёте.
— Признаюсь, я несколько озадачен, комиссарио. Это…
— Чёрт возьми, я тоже, — оборвал его Варотто. — Послушайте, мне нужно заканчивать — светофор переключается. Приезжайте ко мне домой, там всё расскажете. Мне ещё кое-что нужно сделать, потом буду ждать вас. И захватите Алисию. До встречи.
С мрачным лицом он закончил разговор и тронулся с места.
Звонок позаботился о том, чтобы мысли его больше не вращались исключительно вокруг отстранения, а вернулись к делу об убийствах. Отстранён он или нет — если Маттиас действительно разобрался, что стоит за всем этим, он хотел знать.
К тому же ему нужно было поговорить с Алисией. Он не думал, что она непосредственно причастна к произошедшему, — но было возможно, что она по меньшей мере знала заранее. И ей придётся объяснить, почему она хотя бы не предупредила его.
В пятидесяти метрах впереди он заметил указатель. Включил поворотник.
Минуту спустя он припарковал BMW у входа на кладбище. Там стояло лишь одно транспортное средство — древний «Альфа Ромео», лак которого в бесчисленных местах вздулся ржавыми пузырями. Варотто знал эту машину. Она принадлежала Томмазо, могильщику.
Пройдя через кованые железные ворота, он вступил на немощёную дорожку, прямой стрелой тянувшуюся между рядами могил. Над некоторыми возвышались большие каменные ангелы из белого мрамора или распятый Сын Божий, высеченный из серого камня.
Он свернул налево, на узкую тропинку.
Как каждый раз, когда он приближался к её могиле, сквозь него разлилась мучительная тоска — и с каждым шагом становилась сильнее. Он шёл всё быстрее. Приходилось сдерживаться, чтобы не пуститься бежать.
Наконец он остановился перед ней и глубоко сунул руки в карманы брюк.
В центре красновато-коричневой мраморной плиты, покрывавшей могилу, в вазе стоял букет белых гвоздик, среди которых алела одна-единственная тёмно-красная роза — как кровавое пятно на свадебном платье.
Её мать каждую неделю приносила свежие цветы. Всегда одно и то же сочетание. Франческа любила этот контраст. Он знал это, хотя редко дарил ей цветы. Гораздо реже, чем следовало. Фактически — никогда. Он не считал цветы важными.
Медленно он опустился на корточки и провёл рукой по холодному мрамору.
— Франческа, — прошептал он, — любимая, посмотри, во что я превратился с тех пор, как ты ушла. Они признали меня неспособным. Психически больным. Что теперь будет?
Он помолчал несколько секунд — словно давая ей возможность ответить.
— Алисия снова объявилась. Из-за этой серии убийств, которой я занимался. Занимался… наверное, теперь лучше говорить именно так. Сначала меня не обрадовало, что она вдруг оказалась передо мной, но потом…
Он глубоко вздохнул.
— Не знаю, что это такое, Франческа. Это… я рад видеть её снова. Она ведь была нашей подругой. Разве не нормально, что я…
Он снова глубоко вздохнул.
— Думаю, мне нужен кто-то, кто тоже был близко связан с тобой. Она…
Он резко поднялся и провёл обеими ладонями по лицу.
— Думаю, ты бы согласилась, чтобы твоя подруга помогала мне. В этом ужасном деле. И прежде всего — в том, чтобы окончательно не впасть в отчаяние.
Позади послышались шаги. Он обернулся и увидел морщинистое лицо пожилой женщины. В глазах её читалось глубокое сочувствие. Не говоря ни слова, она положила ему руку на плечо, затем медленно пошла дальше — слегка наклонившись вперёд, в том направлении, откуда пришёл Варотто.
Он проводил её взглядом. Снова повернулся к могиле.
— Я раскрою это дело, Франческа. Даже без коллег. У меня теперь остался только этот немец. И Алисия.
Последний раз он совсем легко провёл кончиками пальцев по мрамору.
— Я буду любить тебя всегда, Франческа, — прошептал он.
Несколько минут спустя он направил машину в сторону Виа Микеле Пиронти.
Маттиас ещё несколько секунд смотрел на погасший экран телефона.
— Что случилось? — спросила Алисия уже во второй раз. — Что он сказал?
Наконец Маттиас оторвал взгляд и посмотрел на неё. В его глазах читалось замешательство.
— Он говорит, что отстранён от службы. Велел спросить вас о сегодняшней передовой статье — тогда, мол, я пойму почему.
Алисия хлопнула себя ладонью по лбу:
— Боже мой, статья моего шефа! Я её ещё не читала, но вчера до меня дошло, что сверху поступил приказ заметно ужесточить тон. Подождите!
Она быстро вышла из архива и вернулась буквально через две минуты со свежим номером «Кортанеро». Лицо её мрачнело с каждой строчкой.
— Какая подлость! — воскликнула она наконец, протянула газету Маттиасу и с тяжёлым вздохом опустилась на стул.
Маттиас прочитал статью, занимавшую примерно четверть страницы, и отложил газету.
— Часто ли ваше издание опускается до уровня бульварного листка?
Алисия энергично покачала головой:
— Нет. Совершенно нет. Мы придаём большое значение бескомпромиссной подаче материала, однако стараемся всегда быть справедливыми — и к полиции, и к Ватикану. Вот это, — она с отвращением ткнула пальцем в газету, — совершенно не в нашем стиле.
На мгновение её взгляд устремился куда-то мимо Маттиаса. Когда она снова посмотрела на него, вид у неё был решительный.
— Нам нужно немедленно ехать к нему. После смерти Франчески работа была единственным, что ещё интересовало Даниэле. Если теперь отнять у него и это…
Маттиас кивнул. Алисия порывисто встала — он поднялся следом. Но прежде чем они успели покинуть комнату, у него зазвонил мобильный.
Он бросил журналистке извиняющийся взгляд.
Франческо Тиссоне перешёл к делу без предисловий:
— У меня есть результаты нового запроса к базе данных.
По дороге к Даниэле Маттиас позвонил кардиналу Фойгту, чтобы сообщить о последних событиях.
Куриальный кардинал терпеливо выслушал всё, затем произнёс:
— Какое странное совпадение. Значит, он всё-таки оказался прав со своим предложением.
Маттиас растерялся:
— Кто — он? И какое предложение, Ваше Высокопреосвященство?
— Монсеньор Бертони. Он снова навестил меня сегодня утром и объяснил, что ещё раз обдумал убийства. По его мнению, следует проверить все всплывающие данные: нередко в них обнаруживается след, указывающий на произошедшее. Однако он, как и я, до сих пор знал лишь год рождения погибшего, которого опознала мать, — поэтому я не придал этому особого значения. Мне казалось слишком надуманным.
Фойгт помедлил.
— Когда позднее позвонили из квестуры, а вы вскоре после этого уже сидели у меня, я попросту забыл. Теперь же выясняется, что даты рождения как минимум двух жертв совпадают и, более того, приходятся на редкое звёздное сочетание. В таком случае предложение Бертони приобретает совершенно иной вес…
Голос его стал глуше.
— И я признаюсь: это пугает.
— Да, Ваше Высокопреосвященство, это действительно так. Я сейчас направляюсь к комиссарио Варотто…
— Варотто… — перебил его кардинал. — Сегодня утром вышла весьма неприятная статья о комиссарио. Вы, конечно, уже читали её.
Но мысли Маттиаса были заняты другим.
— Ваше Высокопреосвященство, я свяжусь с вами, когда мы будем у Варотто. Там сможем спокойно поговорить.
— Нет. Я хочу, чтобы вы сначала приехали ко мне.
В голосе Фойгта появились нотки раздражения.
Маттиас бросил взгляд на часы приборной панели. Половина первого. Немного подумав, он сказал:
— Я буду у вас в три. Вас это устроит?
— Да, хорошо, — коротко ответил кардинал и повесил трубку.
Маттиас уставился на дорогу.
— Что случилось? Вы выглядите неважно.
Он мельком взглянул на встревоженное лицо журналистки. С усилием изобразил улыбку.
— Нет, всё в порядке, Алисия. Просто это дело становится всё более зловещим, чем глубже мы в него погружаемся.
Она молча кивнула:
— И правда — всё зловещее. И тот факт, что психически нестабильный комиссарио, журналистка с неудавшейся жизнью и загадочный немец без прошлого из сицилийского монастыря совместно работают над этим делом, нисколько не упрощает ситуацию.
Маттиас удивлённо посмотрел на неё:
— Почему вы считаете, что ваша жизнь — неудавшаяся?
— А почему вы обходите стороной то, что я сказала о вас? — тут же последовал встречный вопрос.
— Сначала вы.
Она рассмеялась:
— Это напоминает мне детство. Тогда одним из моих любимых аргументов было: «Я спросила первая».
Маттиас не сдержал смеха — и осознал, что ему хорошо смеяться вместе с ней. На короткое мгновение это вытесняло весь ужас.
— То, что было хорошо в далёком прошлом, может оставаться в силе и сегодня, не так ли? Ну же, говорите — почему ваша жизнь, по-вашему, неудавшаяся. После этого я тоже немного расскажу о себе.
Лицо её стало серьёзным.
— Ладно. Когда я не работаю, большинство вечеров провожу в каких-нибудь барах или ресторанах, болтаю с какими-нибудь знакомыми о каких-нибудь пустяках. Потом иду домой, в свою одинокую квартиру. Иногда ещё час перед телевизором, иногда сразу спать — но чаще всего одна. Наутро снова встаю, работаю, а потом — снова бары и рестораны.
Она вздохнула.
— Жизнь, состоящая из работы и банальностей. Апогей года — неделя с родителями на Рождество у бабушки с дедушкой в Испании. Это всегда действительно замечательно, но в качестве главного события года для тридцатишестилетней женщины…
— Но пока это вовсе не звучит как неудавшаяся жизнь, Алисия, — осторожно произнёс Маттиас.
На этот раз её смех прозвучал горько:
— А как ещё это назвать? Другие женщины в моём возрасте имеют мужа, двух-трёх детей, собаку и волнистого попугайчика. Их ждёт уйма дел, когда они возвращаются с работы. Нужно заботиться о семье, планировать вылазки на выходных, ходить на родительские собрания, а вечером наряжаться, чтобы составить мужу компанию на деловом ужине. Они… они…
Алисия замолчала. Когда Маттиасу показалось, что она не закончит фразу, он сделал это за неё:
— Они нужны.
Ей снова пришлось остановиться на светофоре.
— Да. В свои тридцать шесть я не имею ничего из этого. Кроме родителей, никому нет до меня дела. Никого не интересует, что я делаю или не делаю.
— Вы говорите о своей жизни так, будто она уже позади. А ведь вы — умная, привлекательная молодая женщина. Мужчины оборачиваются вам вслед, и я могу представить, что многие хотели бы с вами познакомиться.
Уголки её губ дрогнули:
— Проблема в том, что большинство этих мужчин женаты. И «познакомиться» они хотят исключительно с одной целью.
— А чего хотели бы вы? Или лучше спросить: каким он должен быть?
Она пожала плечами:
— Не очень-то знаю. Только не «Scusi, signorina, вы прекрасны. Не хотите ли провести со мной ночь?»
— Но ведь это правда: вы прекрасны, — смущённо произнёс Маттиас.
После этого она ничего не сказала.
Лишь посмотрела на него — странным, долгим взглядом. Словно между её тёмными глазами и им самим начинал возводиться мост.
Резкий гудок вырвал его из мыслей. Алисия рядом вздрогнула. В следующий миг оба поняли: водитель позади них давил на клаксон через каждую секунду. Светофор горел зелёным.
Алисия включила передачу и тронулась. При этом бросила на него быстрый взгляд и смущённо улыбнулась.
Весь оставшийся путь они молчали. Но Маттиас всё время чувствовал в себе то тёплое ощущение.
Десять минут спустя они припарковались перед домом Варотто. Пока отстёгивали ремни, Маттиас спросил:
— Неужели никогда не было никого, кто мог бы оказаться тем самым?
Она снова посмотрела на него — но на этот раз совершенно другим взглядом.
— Был. Был такой. Сейчас мы позвоним в его дверь…
Она отвела глаза.
— Но это было давно. Тогда он уже выбрал мою коллегу и подругу.
— Комиссарио Варотто? Он знает?..
— Нет. И я очень прошу вас — сохраните это при себе. Как я сказала, это было давно. Давайте забудем. Хорошо?
Маттиас кивнул и вышел из машины.
Его мысли неслись вскачь, и впервые за долгие дни они были заняты не убитыми, чьей гибелью кто-то воспроизводил крёстный путь Иисуса Христа.
Не говоря ни слова, Варотто посторонился и пропустил Алисию и Маттиаса в квартиру.
Вид у него был усталый, измотанный.
Едва они расположились в гостиной, комиссарио взглянул на Алисию. Стараться казаться приветливым он и не думал.
— Ты знала об этой статье?
Она пожала плечами:
— Да. Я сказала тебе вчера, что в сегодняшнем номере выйдет статья, которая тебе не понравится. Помнишь?
— Которая мне не понравится? — вспылил Варотто. — Меня называют никчёмным психически неустойчивым человеком. Полным именем! Должен ещё быть благодарен, что вы не указали мой номер телефона, чтобы люди могли поносить меня напрямую. Это не имеет ничего общего со статьёй, которая мне «не понравится», дорогая моя. Это — убийство репутации!
— Комиссарио, давайте… — попытался вмешаться Маттиас, но Варотто осадил его яростным взглядом.
— Мало того что я потерял жену. Теперь я ещё и работу потерял. Большое спасибо!
Фыркнув, он рухнул в кресло и уставился перед собой — как упрямый ребёнок.
Алисия выждала немного. Когда заговорила — голос звучал спокойно, но твёрдо:
— Даниэле, я прекрасно понимаю, что ты в ярости. Но ты должен мне поверить: я не знала, что́ пишет главный редактор. Что они раскопают историю с твоей болезнью — не знала. И готова поспорить, что Аццани сам ещё не знал об этом вчера днём. Он бы сказал мне, в этом я уверена.
Она перевела дыхание.
— Что-то должно было произойти. Скорее всего, какая-то политическая история. Я постараюсь это выяснить. Но что бы это ни было — я ничего не знала. И очень надеюсь, что ты мне веришь.
Голос Алисии стал тише.
— Я знаю, как сильно это тебя мучит, Даниэле. Но умерла не только твоя жена. Я тоже потеряла свою лучшую подругу.
Долго они не говорили ничего. Алисия и Варотто просто сидели; каждый, казалось, был погружён в собственные мысли. Маттиас поочерёдно смотрел на обоих. Он соображал, как лучше снова завести разговор, когда Варотто вдруг произнёс:
— Так расскажите же наконец, что вы выяснили. Я, конечно, отстранён, но всё равно остаюсь комиссарио. Итак?
Маттиас с облегчением кивнул и краем глаза заметил, что Алисия тоже смотрит на него.
Начав с её идеи просмотреть газету от 4 марта 1981 года, он рассказал обо всём по порядку: как они искали, как уже было опустили руки — и как именно благодаря случайной реплике Алисии о звёздном сочетании ему удалось уловить связь.
Варотто слушал не отрываясь. Когда Маттиас объяснил, что, по его убеждению, означала татуировка, комиссарио приподнял брови и беззвучно произнёс губами «О», однако не перебил ни разу — вплоть до того момента, когда Маттиас сказал:
— Поэтому я думаю, что кто-то ещё задолго до четвёртого марта 1981 года был убеждён: в этот день история повторится и Бог снова пошлёт Своего Сына на землю. И…
Варотто резко поднял руку:
— Подождите!
Печаль и боль исчезли с его лица, уступив место раздражению.
— Вы всерьёз хотите сказать мне, что Бог послал Своего второго Сына на землю потому, что две планеты нашей Солнечной системы немного сблизились? Простите, но… вы в своём уме?
Маттиас нахмурился, но проглотил оскорбление.
— Вам следовало бы слушать внимательнее, комиссарио. Я говорил не о Его втором Сыне, а о том, что Он снова послал Сына на землю. И во-вторых — и это принципиально важное различие — речь никогда не шла о том, что в рождение Сына Божьего верю я. Я говорил о том, что в это верит кто-то другой.
Он выждал. Когда Варотто лишь продолжал смотреть на него, Маттиас продолжил:
— Впрочем, многое мне по-прежнему непонятно. Нам ещё нужно тщательно всё проверить, но, судя по всему, похищали только итальянских детей. Почему? Куда их доставили? Где они выросли? Почему именно сейчас убивают этих уже взрослых мужчин?
Он покачал головой.
— Насколько я знаю, мы не имеем ни особо значимого с религиозной точки зрения года, ни какой-либо даты в эти дни, которая хоть что-то мне говорила бы.
— И именно на этом месте вся теория окончательно разваливается, — заявил Варотто и издал короткий безрадостный смешок. — Это абсурд!
Он подался вперёд.
— Позвольте привести вам несколько демографических данных, которые вы, возможно, как немец не знаете. В Италии рождается примерно тысяча триста — тысяча четыреста детей в день. Если исходить из того, что мальчиков и девочек появляется примерно поровну, получим около семисот мальчиков в день. Если эти безумцы действительно считают, что Сын Божий родился в тот день, им пришлось бы похитить всех мальчиков, появившихся на свет четвёртого марта 1981 года, чтобы быть уверенными, что нужный среди них есть.
Он развёл руками.
— Но как, скажите на милость, кто-то может в течение нескольких лет похитить семьсот мальчиков и укрыть их так, чтобы никто ничего не заметил? Уже не говоря о надзоре, питании и прочем. Но даже если отвлечься от всего этого — похитить семьсот возможных претендентов, не привлекая внимания полиции, было бы просто невозможно. Что бы там ни думали об итальянской полиции, — он бросил укоризненный взгляд на Алисию, — кто-нибудь это заметил бы.
— Да, если бы всё обстояло именно так, как вы описываете, я бы безусловно согласился с вами, — сказал Маттиас. — Но это не так.
Он помедлил.
— Сегодня утром я попросил вашего коллегу Тиссоне проверить базу данных на предмет мальчиков, рождённых четвёртого марта 1981 года, которые впоследствии бесследно исчезли. Поиск дал в общей сложности сорок девять совпадений.
Он посмотрел Варотто в глаза.
— Факт в том, что полиция этого не заметила, комиссарио.
Черты лица Варотто ужесточились, но Маттиас спокойно продолжал:
— Нам нужно сравнить эти дела между собой. Поскольку у нас есть отправная точка, мы должны сравнительно быстро выяснить, что ещё объединяет именно эти сорок девять случаев — и чего недостаёт остальным шестистам пятидесяти одному из ваших примерных семисот.
В этот момент зазвонил его мобильный. Объявился кардинал Фойгт.
Маттиас инстинктивно начал искать глазами часы в гостиной, но не нашёл ни одних. Однако опасение, что он пропустил назначенную на три встречу, Фойгт тут же развеял.
— Где вы?
— У комиссарио Варотто. Он…
— Да, я знаю. Вы должны немедленно приехать. Святой Отец хочет вас видеть.
Без колебаний Маттиас ответил:
— Немедленно выезжаю.
И повесил трубку.
— Это кардинал Фойгт, — пояснил он. — Мне срочно нужно в Ватикан. Пожалуйста, вызовите мне такси.
— Я могу вас отвезти, — предложила Алисия.
Маттиас покачал головой:
— Нет. Пожалуйста, оставайтесь здесь.
Он обернулся к Варотто:
— Комиссарио, что вы намерены делать теперь?
— Хотите знать, буду ли я разыгрывать пенсионера? — Варотто криво усмехнулся. — Нет. Определённо нет. Дело у меня формально отобрали, но это не значит, что я стану сидеть сложа руки.
Маттиас кивнул:
— Я на это и надеялся. Если вы попросите Тиссоне передать Алисии копии всех документов по сорока девяти похищенным мальчикам — он сделает это?
Варотто мрачно кивнул:
— Я бы настоятельно посоветовал Франческо это сделать.
— Хорошо. Тогда предлагаю: вы пока раздобудете документы, а потом мы снова встретимся здесь. До скорого.
Когда дверь за Маттиасом закрылась, Варотто повернулся к Алисии:
— Я и вправду не знаю, что о нём думать. Едва я прихожу к убеждению, что он действительно нужен и от него есть толк, — как он принимается рассказывать какие-то библейские истории. А стоит мне решить, что лучше разобраться во всём самому, — он вытаскивает из рукава блестящую идею, которая двигает нас вперёд.
Он помолчал.
— Скажи, что ты о нём думаешь, Алисия?
— Думаю, тебе следует благодарить Бога… — Она осеклась и улыбнулась: — Ой, прости. Тебе следует благодарить судьбу за то, что его прислали. И не проецировать свой гнев — на всё, что связано с Богом, — на него лично. Он разбирается в вещах, которые могут оказаться очень важными для раскрытия этой серии убийств. В вещах, о которых полицейский не имеет ни малейшего представления.
— Наверное, ты права… — буркнул Варотто.
Внезапно из него вырвалось то, что жгло душу уже несколько дней:
— А что ты думаешь о нём как… о мужчине?
— Это тебя не касается, Даниэле.
— Ну прости, ты ведь почти как родственница, Алисия, так что я вправе спросить…
— Родственница? — резко перебила она. — Франческа была моей подругой, но это не значит, что я доверяю тебе свои самые сокровенные мысли.
Она осеклась и закусила губу.
Варотто молча смотрел на неё.
— Святой Отец хочет говорить с вами наедине. — Кардинал Фойгт смотрел на Маттиаса с тревогой. — Речь идёт о чём-то очень личном. О чём-то крайне важном.
Маттиас молча кивнул. Кардинал ещё две-три секунды смотрел ему в глаза, затем постучал в высокую дверь.
Папа сидел на стуле, обитом красным бархатом, перед одним из высоченных окон. Напротив него находился личный секретарь, который теперь поднялся, дружески кивнул Маттиасу и молча вышел.
— Прошу, присаживайтесь, — сказал Александр IX и указал на стул рядом с собой.
Маттиас поцеловал перстень Папы и сел.
Александр IX закрыл глаза и опустил голову так, что подбородок коснулся груди. Так они некоторое время сидели друг напротив друга. Глава католической церкви, очевидно, был погружён в безмолвную молитву, и поскольку он не делал никаких попыток начать разговор, Маттиас принялся осматривать комнату.
— Благодарю вас, что пришли, брат Маттиас, — прервал его голос Папы. В этот момент он звучал надломленно, как голос дряхлого старика.
— Вы ещё помните то, что я рассказал вам два дня назад? — осведомился Александр IX.
Маттиас кивнул:
— Да, Ваше Святейшество. Вы рассказали мне, что близкий вам человек много лет назад отвернулся от Церкви и угрожал примкнуть к организации, которая стремится её уничтожить. Вы хотели узнать, могу ли я допустить, что он вступил в Братство симонитов, которое моё…
Александр IX кивнул:
— Сведения, полученные за последние дни, привели меня к выводу, что я должен рассказать вам больше. Ибо я больше не могу исключить связи этих событий с теми страшными происшествиями.
Маттиас почувствовал, как что-то тяжёлое и гнетущее опустилось ему в желудок.
Папа посмотрел ему в глаза — и казалось, будто он в последний раз взвешивает, может ли довериться этому человеку.
Затем отвёл взгляд и уставился в окно.
— Я родился и вырос в Молокьо, маленькой деревне в Калабрии. У меня было три сестры и родственник, живший у нас. Его звали Никколо Гатто — сын двоюродной сестры моей матери. Его родители погибли в результате несчастного случая, и мои приёмные взяли к себе трёхлетнего мальчика. Никколо рос вместе с нами, но всегда чувствовал, что наши родители любят его не так, как своих собственных детей.
Папа помедлил.
— Две мои сестры умерли рано: одна — от разрыва аппендикса, старшая — год спустя от воспаления лёгких. Мои родители были очень набожными и расценили раннюю смерть двоих детей как предостережение Господне — знак того, что оставшиеся в живых должны посвятить себя служению Церкви, дабы спасти свои души.
Он сделал паузу.
— В то время Никколо было шесть лет, мне — три, а моей младшей сестре — полтора года.
С того момента родители делали всё, чтобы подготовить нас к жизни на службе Церкви. Они ни к чему не принуждали, однако умели внушать нам твёрдую убеждённость, что Бог призвал нас служить Ему. Чем старше мы становились, тем естественнее делалась в нас эта потребность.
Никколо, которого мы всегда называли просто Нико, первым поступил в семинарию в Читтанове. Два года спустя туда же поступил и я. Почти одновременно моя сестра Джулия ушла в монастырь.
Желание наших родителей исполнилось.
Папа мельком взглянул на Маттиаса, а затем снова погружённо уставился в окно.
— Долгое время наши с Никколо пути были очень схожи. Я во всём следовал его примеру, словно моим предназначением было идти по его стопам. Даже приходы, в которых мы поначалу служили, располагались рядом. Мы никогда не теряли связи, виделись регулярно, порой ежедневно.
Голос его стал глуше.
— До того вечера — нам было тогда двадцать два и двадцать пять лет, — который изменил всё. Это было весной 1949 года. Нико несколько месяцев назад принял сан священника, а меня только что допустили к учёбе в Григорианском университете. После всех лет, прожитых бок о бок, нам впервые предстояло расстаться.
В тот вечер Нико пришёл ко мне. Вид у него был ужасный, и я помню, как сразу подумал: должно было произойти что-то драматическое. Ещё прежде чем я успел спросить, он сказал, что совершил нечто непростительное. Он познакомился с девушкой и влюбился. Клялся мне, что боролся со своим влечением, истязал себя — но в конце концов проиграл.
Папа несколько раз сглотнул.
— В тот день она открыла ему, что беременна от него.
Пауза.
— Нико выглядел таким беспомощным, каким я никогда его прежде не видел. У меня было ощущение, будто внезапно я стал старшим — тем, кто должен защищать его и помогать ему. Он хотел узнать мой совет, как ему теперь поступить.
Снова Александр IX посмотрел на Маттиаса — словно хотел увидеть, какую реакцию вызывают его слова. Тот старался держаться спокойно. По лицу Папы было видно: то, что ему предстояло рассказать, причиняло сильную боль.
— В тот вечер мы впервые в жизни расстались в гневе.
С этими словами Папа тяжело поднялся и зашаркал к письменному столу. Маттиас видел, какую боль доставляет ему каждое движение. Всего несколько недель назад Александр IX отпраздновал семьдесят восьмилетие, и Маттиас слышал, что тот страдает артритом.
— Думаю, вы не откажетесь от угощения, — сказал Святой Отец, снимая телефонную трубку и прося кого-то принести сок.
Графин с золотисто-жёлтой жидкостью, по всей видимости, был приготовлен заранее: Александр IX ещё не успел вернуться к своему стулу, как открылась дверь. Личный секретарь поставил поднос на стол, придвинул к окну небольшой приставной столик, наполнил два высоких бокала и удалился с лёгким кивком.
Александр IX сделал маленький глоток и осторожно поставил бокал.
— В ту ночь я не сомкнул глаз. Долго взвешивал, рассматривал все мыслимые возможности — пока наконец к утру не пришёл к судьбоносному решению.
Он помолчал.
— Возможно, мне следовало предоставить выбор Нико. Но тогда я смотрел иначе. Я считал, что Нико не способен принять решение — слишком сильно его снова мучило чувство вины из-за Лючии. Я видел лишь одно: Нико рискует согрешить ещё больше. Перед Церковью и прежде всего перед Богом, которому посвятил жизнь. Потому что он хотел жить с великой ложью, которая неизбежно повлекла бы за собой другие. А это для слуги Божьего было немыслимо.
Маттиас обдумал последние слова и быстро понял: они могут означать лишь одно.
— Вы рассказали об этом епископу, не так ли? — спросил он осторожно.
Глава Церкви посмотрел на него; казалось, воспоминания прорезали ещё более глубокие морщины на его лице.
— Да, так и есть, — тихо произнёс он. — И Нико так и не простил мне этого.
Папа снова уставился в окно. По его лицу можно было прочесть, как сильно терзают его тени прошлого. Прошли долгие минуты, прежде чем он почувствовал себя в состоянии продолжать.
— Я был готов к тому, что епископ Агостинелли будет недоволен. Но я никогда не думал, что он отреагирует именно так.
Он снова умолк. Тыльной стороной руки вытер слезу, сбежавшую по щеке и потерявшуюся в глубокой складке у уголка рта.
— Он отстранил Нико. Не потому, что тот нарушил целибат, — а потому что тот не пришёл к нему сам.
Пауза. Папа давал Маттиасу возможность что-то сказать. Когда тот лишь молча смотрел на него, продолжил:
— Вы должны понимать: в то время ко многому подходили значительно строже, чем сегодня. И всё же — такая суровость не была обязательной даже по тогдашним меркам. Отстранение до рукоположения практически означало конец церковной карьеры. Было ясно: после этого Нико никогда не станет священником.
Папа снова устремил взгляд в окно.
— После этого я видел Нико лишь один раз — вскоре после отстранения. Он обвинял меня ужасными словами. Я пытался объяснить, что хотел лишь помочь, что он может на меня рассчитывать, — но это не имело никакого смысла. Мы страшно поссорились.
Голос Папы упал почти до шёпота.
— Всё закончилось тем, что он заявил: с этого дня я для него не существую. Лучше не иметь никакого друга, чем жить в убеждении, что человек, бывший ему почти братом, — доносчик.
Святой Отец вздохнул.
— Всё, что последовало, легко изложить — я знаю об этом лишь с чужих слов. Нико и девушка, имени которой я не знаю по сей день, уехали на Сицилию. Ещё до рождения сына Нико вышел из Церкви, полный горечи от несправедливости, которую, по его убеждению, претерпел.
Он помолчал.
— Многие, многие годы я ничего о нём не слышал. Затем пришли два письма. Первое — примерно через двадцать пять лет. В начале ноября 1973 года; я был тогда секретарём Конгрегации по делам духовенства. Оно было отправлено отсюда, из Рима. Отправитель значился лаконично: Н. Г. Письмо было напечатано на машинке — по всей видимости, чтобы устранить последний след личной связи.
Голос его дрогнул.
— Это было самое страшное письмо, которое я получил за всю свою жизнь. Нико сообщал, что его сын убит. Я до сих пор вижу эти строки перед глазами — читал их, наверное, тысячу раз. Знаю наизусть.
Он закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул.
—
Маттиас приподнял бровь:
— А второе письмо?
Папа снова глубоко вздохнул — казалось, ответ даётся ему с особым трудом.
— Оно пришло вскоре после моего избрания, четыре года назад. В нём было только два предложения. Снова напечатанных на машинке.
Александр IX посмотрел на Маттиаса.
— Я бы хотел объяснить вам, что именно он имел в виду. Но одно я знаю наверняка — и это наполняет меня паническим ужасом.
Он вопросительно посмотрел на Папу. Тот опустил взгляд и тихо произнёс:
— Его сын был убит двадцать четвёртого октября 1973 года. А через пять дней наступит двадцать четвёртое октября. Если эта страшная серия убийств продолжится, в день его смерти будет достигнута двенадцатая станция: Иисус умирает на кресте.
Маттиас произвёл подсчёт.
— Ваше Святейшество, сколько именно лет было сыну Никколо Гатто, когда он погиб? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ.
— Ему должно было быть двадцать четыре года, — ответил Святой Отец печально.
У Маттиаса закружилась голова.
— По меньшей мере двое убитых на станциях крёстного пути были двадцати четырёх лет, Ваше Святейшество, — объяснил он, стараясь говорить твёрдым голосом. — И я боюсь, что остальные окажутся того же возраста. Потому что оба уже установленных погибших родились в один и тот же день. Четвёртого марта 1981 года — когда произошло большое соединение планет. В день…
— Вифлеемской звезды, — прервал его Папа и в ужасе закрыл лицо руками, осознав все взаимосвязи.
— Всемогущий, помоги нам! — прошептал он безжизненным голосом.
— Ваше Святейшество, — обратился Маттиас настолько деликатно, насколько мог, — не могли бы вы рассказать мне всё, что знаете о Никколо Гатто?
— Я знаю не намного больше того, что уже вам поведал, — ответил понтифик. Его руки заметно дрожали. — Друг детских лет поддерживал с ним связь довольно продолжительное время. В первые годы тот, по-видимому, трудился на какой-то ферме. Чем именно он занимался — даже этот человек не ведает. В течение недели он исчезал, и никто не знал, куда именно. Это всё, что я могу вам сообщить.
— Этот знакомый, Ваше Святейшество... Вы знаете, где его можно найти?
— О, да, разумеется, — произнёс Папа. — Он даже проживает здесь, в Риме. Его зовут Сальваторе Бертони, он секретарь Папской библейской комиссии. Родом из Мессиньяди — это соседняя деревня с Молоккьо. Нико и он в детстве часто играли вместе, да и во время учёбы проводили много времени друг с другом.
Маттиас удивился:
— Монсеньор Бертони? Тот самый человек, которому подбросили два странных письма?
— Да, это он. — Папа задумчиво кивнул. — Я об этом даже не подумал.
В приёмной кардинала молодой священнослужитель в чёрной сутане немедленно вскочил, едва увидел входящего Маттиаса. Кардинал, судя по всему, его ожидал.
Маттиас вошёл, не дожидаясь ответа на свой стук.
— Ах, вот и вы. Прошу, присаживайтесь и расскажите, что поведал вам Святой Отец.
Маттиас чувствовал себя взволнованным как никогда за последнее время.
— Святой Отец рассказал мне, что монсеньор Бертони был знакомым Никколо Гатто и поддерживал с ним связь ещё долгое время после того, как двое братьев — или почти братьев — поссорились. Вы прежде упоминали, что Папа сообщил вам, о чём намерен со мной говорить. Неужели вы не знали, что Бертони и этот Никколо были знакомы?
Голос Маттиаса невольно повысился. Кардинал это заметил. Его до того доброжелательные черты лица затвердели.
— Прежде всего прошу вас говорить в тоне, подобающем моему сану.
— Прошу прощения, Ваше Высокопреосвященство, — тут же осадил себя Маттиас. — Это дело просто действует мне на нервы.
Фойгт снисходительно кивнул:
— Отвечая на ваш вопрос: о какой-либо связи между этим Никколо Гатто и монсеньором Бертони мне ничего не было известно. Знай я об этом и догадайся, что это имеет значение, — я, разумеется, поставил бы вас в известность.
— Могу я поговорить с монсеньором Бертони? Прямо сейчас? — спросил Маттиас.
Вместо ответа кардинал потянулся к телефону и набрал трёхзначный номер.
— Кардинал Фойгт, — произнёс он в трубку уже через две секунды. — Синьор Маттиас хочет с вами поговорить. Я его к вам направляю.
Фойгт объяснил дорогу, однако, когда Маттиас пошёл по запутанным коридорам Палаццо Сант-Уффицио, выяснилось, что заблудиться в них совсем нетрудно.
Кабинет Бертони представлял собой длинный узкий пенал, под завязку набитый книгами и папками с документами. Повсюду — на полках, на столиках и даже на полу — громоздились целые стопки. Пахло здесь точно так же, как в библиотеке монастыря на Сицилии: старая типографская краска на старой бумаге.
Если рабочий кабинет кардинала напоминал офис менеджера, то здесь Маттиас почувствовал себя в кабинете почтенного профессора истории.
Хрупкий, болезненно бледный монсеньор встретил его приветливо и почти не выказал удивления, когда Маттиас после краткого приветствия первым делом спросил о его связи с Никколо Гатто.
— Кто вам сказал, что я знаком с Никколо? — спросил Бертони, освобождая стул для гостя. — Кардинал Фойгт?
— Кардинал? — растерянно переспросил Маттиас. — Кардинал не знал, что вы и синьор Гатто знакомы.
Приветливость мгновенно исчезла с узкого морщинистого лица Бертони. Он нахмурился.
— Он в самом деле так сказал? — переспросил монсеньор и потёр подбородок; при этом рукав его сутаны слегка задрался, обнажив синяк на запястье.
— Значит, он мне солгал?
— Нет… нет, не то — ответил он.
Бертони кивнул так, словно ждал именно этого ответа.
— После смерти Лючии злоба Никколо на Церковь и на Массимо Фердоне всё нарастала. Он возлагал на них вину за гибель жены: был убеждён, что если бы его не отстранили, Лючия рожала бы в иных обстоятельствах и осталась жива.
Бертони вздохнул.
— В то время я ещё регулярно с ним виделся. Никколо взял с меня обещание — никому, и в первую очередь Массимо Фердоне, не раскрывать, где он живёт. Мне было очень тяжело видеть его страдания и не иметь возможности ничего изменить.
Он помолчал.
— Во время одного из визитов, примерно через два года после смерти Лючии, я снова попытался объяснить ему, что пути Господни для нас, людей, не всегда понятны, но всегда являются выражением Его любви. До того вся его злоба была направлена исключительно против Церкви и Массимо Фердоне. Но тут он начал богохульствовать против самого Бога.
Я попросил его воздержаться от этого в моём присутствии. Он лишь засмеялся и сказал, что я могу уходить. Что он, мол, познакомился с людьми, которые его не только понимают, но у которых ему ещё многому предстоит научиться.
Когда я стал расспрашивать, он уклонился от ответа и лишь обмолвился о некоей общине — члены которой задолго до него распознали лживость Церкви и «истинный лик Бога».
Бертони посмотрел на Маттиаса.
— Это был последний раз, когда я его видел.
— Что это были за люди, монсеньор? Вы впоследствии узнали о них что-нибудь ещё?
— Мы ещё несколько раз разговаривали по телефону, но отношения становились всё сложнее. Через слово он нападал на Церковь и попрекал меня тем, что я — глупец, позволяющий так себя морочить.
— И вы это просто терпели? — изумлённо перебил Маттиас.
Бертони на мгновение казался озадаченным, но затем пожал плечами:
— Одним из важнейших начал веры является любовь. Любовь Бога к нам, людям, но также и любовь людей друг к другу. Я знал Никколо с детства. Как мог я просто бросить его в то время, когда он утратил веру и больше всего нуждался в поддержке?
Маттиас кивнул:
— Я понимаю это. И восхищаюсь вашей преданностью.
Лицо Бертони тронула улыбка:
— Тут нечем восхищаться. Но возвращаясь к вашему вопросу: я пытался узнать об этих людях побольше, однако Никколо не соглашался говорить ничего сверх уже сказанного.
Потом, много лет спустя — незадолго до гибели его сына Паоло — он позвонил мне и сообщил, что перебрался с этой общиной в какой-то монастырь и теперь живёт чуть более чем в ста километрах от меня. Сказал, что отныне будет ещё интенсивнее заниматься делами общины. Паоло остался на Сицилии.
Он помедлил.
— Это был мой предпоследний разговор с ним.
Бертони умолк. На его лице отразилась печаль об утраченной связи с другом.
Маттиас охотно подождал бы, пока тот соберётся с мыслями, но нервозность не отпускала его — он чувствовал, что медлить нельзя.
— Простите мою нетерпеливость, монсеньор. Когда состоялся последний разговор?
— Вскоре после гибели его сына. Я хорошо это помню — и до сих пор меня бросает в дрожь при этой мысли. Никколо позвонил и произнёс только: «Твой Бог отнял у меня теперь и сына. Но он за это заплатит. Око за око, зуб за зуб». И повесил трубку.
— Страшно, — тихо сказал Маттиас.
— Да. И знаете, что было самым ужасным? Он говорил так, словно его угроза была совершенно серьёзной. Будто Никколо и впрямь знал, как отомстить Богу. Словно он…
— …лишился рассудка? — спросил Маттиас.
Бертони посмотрел на него взглядом, который трудно было определить.
— Да.
— И это был последний раз, когда вы с ним общались?
— Да. Почти двадцать пять лет назад, — ответил Бертони. — Я хотел бы знать, как он поживает. Обрёл ли за это время мир с Богом… или причастен к этим страшным убийствам.
Он сцепил пальцы.
— Я вполне допускаю, что за эти годы Никколо так глубоко погрузился в свой бред, что способен на нечто ужасное. Особенно если он остался в этой «общине», которая, судя по всему, состоит из людей с расстроенным рассудком.
Бертони поднял на Маттиаса усталый взгляд.
— Знаете, я много думал о том, почему именно мне достались эти странные послания. Это имело бы смысл, если Никколо причастен к происходящему. Но с другой стороны, сама эта мысль настолько омерзительна, что я боюсь от неё сойти с ума.
Он замолчал. Спустя некоторое время Маттиас нерешительно поднялся.
— Ещё одно, синьор Маттиас, — сказал Бертони, вставая в свою очередь. — Вы не сочтёте это дерзким, если я спрошу: почему вы живёте в монастыре? И почему вас привлекли к расследованию этого страшного дела с таких высот?
Маттиас улыбнулся.
— Я не хотел и не мог продолжать прежнюю жизнь — потому что пережил слишком много тяжёлого. В монастыре я нашёл покой и уединение, которые мне были необходимы. И время, чтобы посвятить себя изучению тайных обществ, лож и братств. Это и есть причина, по которой считается, что я могу быть полезен следственной группе.
По лицу старика было ясно видно, что ответ его не удовлетворил. Маттиас не мог его за это осуждать. Оставалось лишь надеяться, что тот не станет расспрашивать дальше.
— Благодарю вас за то, что ответили на мой вопрос, — ограничился Бертони, к большому облегчению Маттиаса. — Что касается кардинала Фойгта — я теперь уверен, что ошибся насчёт его осведомлённости. Прошу извинить. Я уже не в том возрасте.
Маттиас уже собирался попрощаться, когда ему кое-что пришло в голову:
— Монсеньор, кардинал рассказал мне о вашем предложении.
Бертони покачал головой и улыбнулся принуждённо — словно ему было неловко, что начальник упомянул об этом.
— Вы были совершенно правы, монсеньор. Нам уже известно, что рождение похищенного мальчика пришлось на год важного звёздного соединения. Более того — все похищенные родились в том же году.
Лицо старика внезапно стало очень бледным.
— Боже мой, — произнёс он, — это была спонтанная мысль. Я не рассчитывал всерьёз, что…
Он запнулся и покачал головой, словно пытаясь упорядочить мысли.
— Если смогу чем-то ещё помочь… Подождите.
Он нацарапал что-то на маленьком листке и протянул Маттиасу.
— Это мой личный номер телефона. Вы можете звонить мне действительно в любое время.
И чуть тише добавил:
— Быть может, вы поймёте, что для меня это личная необходимость.
Маттиас пообещал дать о себе знать.
Он стоял на коленях в своей келье перед кроватью — глаза закрыты, руки сложены в молитве.
Был уже поздний полдень, когда Маттиас вышел из такси у дома Варотто.
Пока они ехали через центр города, он ломал голову над тем, как вести себя с комиссарио и Алисией. Как бы он ни хотел этого, как бы важно это ни было — он не мог рассказать им ни слова о разговоре с Папой. Он дал слово Александру IX, который хотел уберечь Церковь и прежде всего своё папское служение от беды.
Алисия и Варотто сидели в гостиной посреди груды бумаг и лишь мельком подняли глаза, когда он вошёл. Очевидно, Тиссоне передал документы на сорок девять мальчиков.
— Вы уже что-нибудь нашли? — спросил Маттиас, убирая с кресла три папки и усаживаясь.
— Вполне можно так сказать, — ответил Варотто прежде, чем журналистка успела раскрыть рот. — Алисия обнаружила кое-что, что мне никогда бы не пришло в голову: она сопоставила даты рождения мальчиков с датами свадеб их родителей. Оказывается, все родители шли под венец уже после того, как женщины были беременны. Мы пока проверили лишь около двадцати случаев, но я полагаю, у остальных будет то же самое.
— Какая колоссальная организационная работа, — вслух размышлял Маттиас.
— Что вы имеете в виду? — спросил Варотто.
— Только подумайте: собрать данные обо всех рождениях, произошедших в один день по всей Италии, — да ещё с подробными сведениями о родителях. Это безумно трудоёмко. По всей Италии. Сколько всего нужно было разузнать.
Он помедлил.
— Я абсолютно уверен: чем дольше мы будем исследовать, тем больше связей обнаружится. Например — что для всех этих женщин ребёнок был первенцем. И всё это — ради мести? Можно ли так сильно ненавидеть, чтобы планировать подобное до мельчайших деталей и осуществлять до горького конца? На протяжении стольких лет?
— Подождите! — Варотто поднял руку. — Вы только что сказали «месть»? За что? И прежде всего — чья месть?
— Ну, какой ещё может быть причина, если не месть Церкви — или, быть может, самому Богу? — произнёс Маттиас, надеясь, что голос не выдаёт его внутреннего беспокойства. — Вспомните о Вифлеемской звезде. Что, если кто-то действительно похитил этих мальчиков, будучи убеждён, что среди них есть совершенно особенный? Настолько особенный, что, захватив его, можно отомстить его Небесному Отцу?
Варотто брезгливо поморщился:
— Это что, выяснили в Ватикане? Там полагают, что кто-то хочет отомстить Церкви? Или Богу? Серьёзно?
— Ну а вы как думаете, комиссарио? — спросил Маттиас. — Разве не может быть, что эти убийства на крёстном пути действительно являются актом мести? Попробуйте отвлечься от того, что вы думаете о Боге и Церкви. Возможно ли, чтобы чья-то ненависть была настолько велика?
Варотто положил предплечья на бёдра, сложил руки и уставился перед собой.
— В жизни вполне могут происходить события, которые способны заставить верующего человека усомниться в существовании Бога. Со мной было именно так. Бог, в которого меня учили верить, был Богом любви и доброты. Сила, простирающая над нами защитную длань и не позволяющая случаться плохому.
Голос его дрогнул.
— Но если я представлю себе, что моя вера в этого Бога была бы столь глубоко укоренена, что я никогда не смог бы усомниться в Его существовании, что бы ни произошло, — а этот Бог сотворил бы со мной нечто настолько ужасное, что я почти лишился бы рассудка…
Он несколько секунд кусал нижнюю губу.
— …тогда я вполне могу понять, что к этому Богу может возникнуть глубокая ненависть за то, что Он с тобой сделал.
Пауза.
— Отвечая на ваш вопрос: я не знаю, может ли человек быть настолько безумен, чтобы всерьёз верить, будто похитил Сына Божьего. Но в принципе я вполне могу допустить, что к этому делу причастен кто-то, кто полон ненависти и хочет за что-то отомстить.
— Пресвятая Мария! — воскликнула Алисия. — Вы думаете, тот, кто тогда похитил этих мальчиков, теперь убивает их всех, потому что хочет убить Иисуса Христа?!
Оба мужчины молчали, глядя на неё.
— Одно я, однако, не понимаю.
Она старалась говорить твёрдо, но голос дрожал заметнее прежнего.
— Если эта банда преступников действительно верит, что среди этих мальчиков есть…
Она запнулась, несколько раз провела обеими руками по лицу.
— Боже мой, это настолько чудовищно, что я едва решаюсь произнести это вслух… Если они и впрямь верят, что четвёртого марта 1981 года родился Сын Божий — почему именно в Италии? Почему не на Западном берегу Иордана, в Вифлееме? Разве это не было бы куда логичнее? Как это согласуется с той тщательностью, с которой они всё планировали? Это противоречит всякой логике.
— Я тоже об этом думал, — сказал Маттиас. — И считаю, что это не так уж нелогично. Рим стал центром католического христианства. Эти безумцы, по всей видимости, исходят из того, что Бог, если захочет вновь послать Сына на землю, сделает это в Италии. Здесь находится Его наместник.
— Наместник, назначенный людьми для Бога, который… — вспылил было Варотто, но Маттиас не дал ему договорить.
— Комиссарио, не могли бы вы воздержаться от пренебрежительных высказываний и сосредоточиться на наших гипотезах относительно мотива?
Варотто скривился и молча кивнул.
— Но у меня есть ещё один вопрос. Это странное расположение планет наблюдалось только один раз — в 1981 году?
— Нет, оно встречалось уже несколько раз прежде. Я не вполне уверен, но, кажется, где-то читал, что возникает оно примерно раз в столетие.
Алисия нахмурилась:
— И почему же именно в 1981 году должен был… вы понимаете, о чём я…
— Это может быть связано с тем, что многие религиозные братства, тайные общества и секты на основании древних текстов и пророчеств связывают переход к третьему тысячелетию с грандиозными переменами. Подобное сообщество вполне могло счесть, что именно в это время Бог пошлёт Сына на землю.
Маттиас ожидал новых возражений от комиссарио. Но когда тот удовлетворился объяснением, сказал:
— Сейчас я поеду в квестуру и постараюсь незаметно выяснить, как далеко продвинулся Тиссоне.
— Вы хотите его прощупать? — спросил Варотто. — Почему бы просто не рассказать ему или Барбери о наших выводах?
— Потому что я не уверен, стоит ли в полицейском управлении озвучивать мою догадку о мотиве преступлений. Ничего личного против вашего начальника, комиссар, но тот факт, что он по указанию сверху немедленно отстранил вас от дела, наводит на мысль: он тут же доложит обо всём вышестоящему руководству.
Маттиас сделал паузу, собираясь с мыслями.
— А те, как мы уже видели, настолько ощущают давление прессы, что непременно созовут пресс-конференцию. Представьте, что произойдёт, если общественность узнает о нашем предположении: кто-то более двадцати лет назад похитил Сына Божьего, чтобы спустя столько времени отомстить Церкви или самому Господу, убив Его. Можете вообразить, какой резонанс это вызовет? Нет, эти соображения ни в коем случае не должны стать достоянием гласности, пока у нас нет неопровержимых доказательств.
— Но что же делать дальше? — спросила Алисия.
— Я в любом случае продолжу расследование, — решительно заявил Варотто, глядя на Маттиаса. — Я надеялся, что вы меня поддержите.
— Я бы с радостью, комиссар, но кардинал Фойгт, скорее всего, будет настаивать, чтобы я оказывал содействие официальным лицам — вашему начальнику Барбери и вашему коллеге Тиссоне.
В голосе Маттиаса явственно слышалось, насколько ему неприятна эта перспектива.
— Мне нужно кое-что рассказать о кардинале Фойгте, — внезапно вмешалась Алисия. — Возможно, это повлияет на вашу позицию.
Маттиас удивлённо посмотрел на неё.
— На обратном пути из квестуры я заглянула в редакцию. Расспросила Аццани, нашего главного редактора, о его разгромной статье против Даниэле. История действительно странная.
Она помолчала, подбирая слова.
— Издатель «Кортанеро», синьор Маньери, получил звонок от весьма влиятельного человека. Тот сетовал, что полиция не продвинулась ни на шаг в расследовании крестных убийств, а «Кортанеро», по его мнению, не способен оказать на полицию должного давления. Звонивший недвусмысленно дал понять: если немедленно не выйдет статья, которая приведёт к отстранению Даниэле, все важные источники информации для нашей газеты иссякнут.
— Кто был этот человек? — спросил Маттиас.
— Я, разумеется, поинтересовалась, но Маньери не сказал даже моему шефу. Упомянул лишь, что это крайне влиятельная персона, действительно способная разорить газету. Но в конце Маньери произнёс фразу, которую мой начальник расценил как явный намёк на происхождение звонившего.
Алисия выдержала театральную паузу.
— Он сказал: «Поразительно, что только не творится во имя Господа нашего».
— Я так и знал! — взорвался Варотто, вскакивая с кресла. — Какое, чёрт возьми, дело Ватикану до того, кто ведёт это расследование?! Это исключительно компетенция итальянской полиции!
В два широких шага он оказался у телефона.
— Я звоню Барбери. Когда он услышит, как появилась эта статья, он немедленно вернёт мне расследование. Это же…
— Даниэле, оставь это.
Варотто резко обернулся.
— Чёрта с два, Алисия. Барбери должен знать, что за этим стоят попы.
— И что? Что, по-твоему, это изменит? Твой шеф отстранил тебя, потому что его подтолкнули сверху. А зачем? Потому что политики боятся общественного мнения, которое навредит им на выборах. Этот факт не изменится, кто бы ни заказал статью. Оставь. Это бесполезно.
Пока Варотто медленно опускал руку с трубкой, Маттиас произнёс:
— Допустим, звонивший и вправду из Ватикана. Кто там обладает такой властью, что может накинуть петлю на шею «Кортанеро»?
— Вот именно об этом я и хотела сказать, — ответила Алисия. — Маньери не назвал имени, но в Ватикане очень мало людей с таким влиянием. Один из них — кардинал Фойгт.
Она помедлила.
— Хотя мне лично очень трудно в это поверить.
— Кто бы из этой компании ни позвонил, — встрял Варотто, — то, что Ватикан прибегает к подобным методам, чтобы убрать меня с дороги, — позор. Но это вписывается в образ, который у меня сложился об этих господах. Алисия, а что если ты напишешь статью о том, какими мафиозными методами действуют члены курии?
Журналистка издала невесёлый смех:
— Ну и идеи у тебя. Ты всерьёз думаешь, что в «Кортанеро» напечатают статью против Ватикана? В которой к тому же будет признано, что репортаж о тебе был инициирован из рядов курии?
Маттиас примирительно поднял руки:
— Подождите. Если я правильно понял, это всего лишь предположение вашего главного редактора — что звонок был из Ватикана. И основано оно на фразе, которую можно истолковать совершенно иначе.
Больше никто ничего не говорил.
— Помогите мне, — неожиданно произнёс комиссарио, вырвав Маттиаса из мыслей.
— Помочь вам? В чём?
— Я хочу раскрыть это дело — невзирая на то, согласны ли с этим курия или какие-то политики. Я должен доказать, что способен на это. Это единственный способ реабилитировать себя.
Он посмотрел Маттиасу в глаза.
— С вашей и Алисии помощью у меня есть небольшой шанс найти преступников прежде, чем произойдёт нечто ещё более страшное. Тиссоне — хороший человек, но не особенно изобретательный. Ему не удастся раскрыть это дело.
— Что именно ещё более страшное должно, по-вашему, произойти? — спросил Маттиас, хотя был уверен, что уже знает ответ.
— Гибель всех похищенных — в день двенадцатой станции крёстного пути. Я уверен: в ближайшие дни будет появляться по одной жертве. А как только будет достигнута двенадцатая станция — та, на которой Иисус умер на кресте, — нас, боюсь, ждут тела остальных, если мы ничего не предпримем.
И после паузы добавил:
— Это тридцать восемь человек.
Маттиас помедлил мгновение. Затем посмотрел Варотто в глаза:
— Хорошо, комиссарио. Я помогу вам. Но я хотел бы привлечь ещё одного человека.
— Кого?
— Монсеньора Бертони, секретаря Папской библейской комиссии. Это очень светлая голова. В прошлом он был дружен с человеком, которому, по его мнению, может быть известно, что стоит за этим страшным делом.
Реакция Варотто оказалась менее бурной, чем ожидал Маттиас. Он лишь слегка прищурился:
— Меня удивляет, что вы заговорили об этом только сейчас. Но ладно. Значит, один из тех господ, которые, возможно, способствовали моему отстранению? Вы уверены, что это хорошая идея?
— Да. И прошу вас доверять мне.
— Хорошо. Но это предполагает, что и вы доверяете мне. Алисия рассказала, что вам известно о Франческе. Меня это устраивает. Но если вы хотите, чтобы я вам доверял, — то и я хочу знать, в чём ваша великая тайна, синьор.
Несколько секунд они смотрели друг на друга.
Потом Маттиас опустил голову — светлые волосы упали на лицо, словно занавес.
Варотто мельком взглянул на Алисию: та с не меньшим напряжением ждала ответа.
— Я убил Папу четыре года назад, — прошептал наконец Маттиас.
Когда он снова поднял глаза, перед ним были два лица, с которых сошли все краски.
— Вы…? Боже, этого не может быть! Это бы означало, что вы…
— Германн фон Кайпен, — перебил его Маттиас.
— Но это же невозможно! — воскликнула Алисия. — Германн фон Кайпен мёртв. Его линчевали в тюрьме. Я сама тогда написала об этом большую статью.
— Это сообщение было ловушкой, — пояснил Маттиас хриплым голосом, — хотя в каком-то смысле оно правдиво. Германна фон Кайпена больше нет. Он прекратил существование, когда курия заключила тайное соглашение с итальянским правосудием. Тёмной ночью меня перевезли из тюрьмы в уединённый сицилийский монастырь.
Он помолчал.
— Если угодно, это была благодарность за то, что, убив того Папу, я уберёг не только Церковь, но и весь мир от великой катастрофы. В тот день Германн фон Кайпен — убийца новоизбранного Папы и сын Магуса Симонитского братства — стал Маттиасом.
Тело Варотто заметно напряглось.
— Вы понимаете, что моя честь полицейского обязывает меня немедленно арестовать вас, если это правда? Какая бы сделка ни была заключена — вы убийца, которому место за решёткой на всю жизнь.
— Я прекрасно понимаю вашу позицию, комиссарио, — серьёзно ответил Маттиас. — Но, во-первых, эта сделка была заключена между итальянским министром юстиции и Римской курией. А во-вторых, вам следует по меньшей мере выслушать мою историю, прежде чем действовать опрометчиво.
— Я считаю, что нам нужно его выслушать, Даниэле, — вмешалась Алисия. — Тот факт, что синьор фон… Маттиас был предоставлен полиции самой курией в качестве эксперта, говорит о том, что он сказал правду.
Варотто помедлил. Кивнул.
— Ты права. Это объясняет распоряжение квесторе. Хорошо, рассказывайте, Маттиас. Или мне называть вас господин фон Кайпен?
Маттиас покачал головой:
— Как я уже сказал, комиссарио. Германн фон Кайпен мёртв.
И тогда он впервые за четыре года рассказал свою историю.
Начиналась она с высокопоставленного офицера СС, чья семья сколотила состояние в Южной Африке на торговле алмазами и владела большим поместьем в Кимберли. Там этот человек — Германн фон Зеттлер — вскоре после Второй мировой войны основал братство с целью инфильтрировать католическую Церковь, чтобы завладеть её финансовыми ресурсами и прежде всего — политической властью.
Для этого сотни мальчиков в возрасте от двенадцати до четырнадцати лет были вывезены из Германии в Южную Африку. Там, в специально основанном интернате, их идеологически готовили к тому, чтобы впоследствии изучать теологию и поступить на службу Церкви в сане священнослужителей.
Одним из этих мальчиков был Фридрих фон Кайпен — отец Германна.
Благодаря незаурядному уму и беспощадной воле Фридриху удалось стать личным помощником фон Зеттлера, а после его ранней смерти — главой Симонитского братства, Магусом.
С той же бесчувственной холодностью, с которой он руководил братством, Фридрих тиранил жену Эвелин и двух сыновей — Германна и Франца. Во время одного из насильственных походов, которые он регулярно устраивал для сыновей, Фридрих так измотал хрупкого Франца, что восьмилетний мальчик умер от перенапряжения.
Когда вскоре после этого бесследно исчезла и мать, у Германна осталась лишь одна цель: уничтожить отца и его братство.
Прошло около тридцати лет, прежде чем этот момент настал. Тридцать лет, в течение которых братство неуклонно росло и привлекло на свою сторону высокопоставленных политиков и магнатов бизнеса со всего мира.
После того как ряду членов Симонитского братства удалось занять высшие должности в курии, для Фридриха фон Кайпена настал момент убрать с дороги действующего Папу. Уже в первый день конклава один из симонитов был избран Понтификом. Фридрих считал, что достиг цели.
Но и для его сына Германна пробил час.
Когда новоизбранный Святейший Отец появился на лоджии собора Святого Петра, чтобы дать верующим первое папское благословение, Германн застрелил его — и тем самым уберёг Церковь от катастрофы непредсказуемых масштабов.
После этого он добровольно сдался и передал епископу Корсетти дневники отца, в которых была записана вся история братства и имена всех его членов. Симонитское братство было уничтожено. Фридрих фон Кайпен окончательно лишился рассудка и вскоре скончался.
Германн был приговорён к пожизненному лишению свободы. Однако министр юстиции добился того, чтобы он был официально объявлен мёртвым — дабы итальянское правосудие сохранило лицо. Кроме того, министр потребовал от Церкви гарантий: Германн может быть привлечён к сотрудничеству в любой момент, когда речь пойдёт о преступлениях, к которым, возможно, причастна секта или тайное общество. Ведь Германн, всю жизнь проживший в непосредственной близости к руководителю могущественного братства, обладал огромными знаниями, которые должны были послужить итальянскому правосудию.
Церковь дала согласие. Германн был переправлен в монастырь на Сицилии — тогда как официально было объявлено о его убийстве в тюрьме.
Он охотно последовал за высоким мужчиной и спустился вслед за ним по стёртым ступеням.
Свет голой лампочки, свисавшей на сером кабеле с потолка, едва достигал неоштукатуренных стен из крупных, грубо тёсаных каменных блоков. Комната была почти пуста. Немногочисленные предметы на полке у задней стены покрывал сантиметровый слой пыли, затянутый паутиной.
Всё здесь, внизу, казалось враждебным.
И всё же он был рад, что наконец остался с Лукой наедине. Лука всегда обращался с ним лучше, чем остальные. Иногда даже улыбался ему.
Трое мужчин, встретившие их несколько часов назад на вокзале, не давали ему покоя. То, что они тыкали его кулаками в бок, было не страшно — он привык терпеть боль. Она была частью его жизни, сколько он себя помнил.
Куда хуже было то, что они смеялись над ним, когда он рассказывал, что теперь начнётся его жизнь в раю. Что они вообще знали об этом дне? Некоторые из его братьев ушли раньше него. Хотя прошло лишь несколько дней с тех пор, как им пришлось расстаться, он едва мог дождаться встречи.
— Ты готов? — спросил Лука.
И Томмазо почувствовал, как тёплая волна счастья разлилась по телу.
— Да, я готов, — ответил он торжественно.
— Тогда повернись.
Прежде чем выполнить просьбу, он ещё раз посмотрел на лицо Луки.
Худое лицо с большим носом. Выпуклый шрам, наискось пересекавший лоб. Чёрные глаза, неотрывно смотревшие на него.
Он не знал, сколько лет Луке, но это и не имело значения. Возраст — не то понятие, которое интересовало Томмазо и его братьев. Его интересовали еда, одеяло от зимнего холода и вода, когда мучила жажда. Он лишь заметил, что волосы Луки до плеч, прежде иссиня-чёрные, в какой-то момент приобрели грязно-серый оттенок.
Томмазо ещё раз улыбнулся этому лицу и сказал:
— Я рад.
Затем повернулся спиной.
— Теперь встань на колени и закрой глаза, — сказал Лука.
Голос его звучал не строго, как обычно, а дружелюбно и мягко.
Медленно Томмазо опустился на колени.
— Это будет прекрасно, — сказал ему Лука ещё этим утром, когда он спросил.
Когда Томмазо опустился на колени, Лука откинул назад длинные спутанные волосы молодого человека, обнажив шею. Татуировка стала отчётливо видна.
Медленно, но уверенно он наклонил голову Томмазо влево — пока ухо почти не коснулось плеча. Кожа на шее натянулась.
Привычным движением Лука поднёс шприц, который прятал в широком рукаве рясы.
Томмазо слегка вздрогнул, когда игла вошла в сонную артерию, но затем не шевелился, пока поршень не опустел до конца.
В тот момент, когда Лука вытащил иглу, Томмазо испуганно распахнул глаза. От того места на шее, где он только что почувствовал укол, по телу понеслось нечто невыносимо горячее. В считанные секунды он вспыхнул изнутри. Попытался подняться — ноги подогнулись. Он ничего не мог с этим поделать. Попытался понять, что с ним происходит, — но мысли больше не слушались.
Он тяжело упал на пол.
Руки и ноги начали яростно дёргаться. Голова снова и снова билась о камень.
Всё вокруг пришло в безумное движение, пока поток лавы сжигал его изнутри. Ещё раз он увидел над собой Луку — искажённого до чудовищных размеров, монстра.
Потом пелена опустилась на чувства. И мир вокруг состоял лишь из царапающих, скрежещущих звуков, пока его органы растворялись в нескончаемой адской боли.
Лука стоял рядом с телом и наблюдал, как конвульсии слабели.
Глаза Томмазо закатились — видны были только белки. Язык вывалился изо рта, откуда доносилось лишь тихое хрипение. Через несколько секунд прекратятся и последние судороги. За последние дни Лука уже наблюдал за смертью нескольких молодых мужчин. С Томмазо всё будет так же.
Лука отвернулся. Нужно было сообщить остальным — они должны были перенести Томмазо на его место.
У двери он обернулся ещё раз. Тело лежало неподвижно.
Затем бросился вверх по лестнице, перешагивая через две ступени. Он давно ничего не ел и был голоден.
— …и когда аббат монастыря сообщил мне несколько дней назад, что приедет кардинал Фойгт, я понял: пришло время исполнить соглашение между курией и итальянским правосудием.
Маттиас рассказывал больше часа. Алисия с Варотто ни разу его не перебили.
Теперь все трое молчали.
И журналистка, и комиссарио четыре года назад кое-что слышали о Симонитском братстве. Однако трагедия, которую немец описал во всех подробностях, производила теперь совсем иное впечатление, нежели тогдашний сухой полицейский отчёт.
Прошло несколько минут, прежде чем кто-то произнёс хоть слово. Наконец Маттиас поднялся.
— Я пойду немного прогуляюсь. Мне нужен свежий воздух.
Не дожидаясь возражений, он вышел из комнаты и секунды спустя закрыл за собой входную дверь.
Алисия и Варотто переглянулись — и каждый увидел на лице другого сострадание к человеку, пережившему столь страшную тиранию.
Когда зазвонил телефон в небольшой квартире на Виа Вителлески, Сальваторе Бертони уже догадывался, кто звонит.
По его лицу скользнула довольная улыбка.
— Синьор Маттиас! Рад, что вы позвонили. Могу ли я чем-нибудь помочь?
— Да, монсеньор. Прошу прощения, что беспокою вас дома, но вы действительно можете. Правда, это немного сложно.
В нескольких коротких фразах Маттиас объяснил, что Варотто, несмотря на отстранение, хочет продолжать расследование и что он, Маттиас, решил помочь ему как только может. Кардинала Фойгта он не упомянул — в надежде, что Бертони не станет спрашивать.
— И поскольку вы хорошо знали Никколо Гатто, мы были бы вам очень признательны, если бы вы помогли нам его найти.
Некоторое время царила тишина.
— Не знаю, смогу ли помочь, — сказал Бертони нерешительно, — но попытаться готов с удовольствием. Вы уведомили об этом Его Высокопреосвященство?
— Нет, монсеньор, пока ещё нет. Есть ряд важных вещей, которые мне нужно с ним обсудить.
Снова пауза — на этот раз ещё длиннее.
— Хорошо. Я помогу вам.
— Благодарю, — с облегчением произнёс Маттиас и прокашлялся. — К сожалению, есть ещё одна просьба. Комиссарио и синьорина Эгостина понятия не имеют, что Святой Отец вырос вместе с Гатто. Для меня важно, чтобы пока так и оставалось. Я надеюсь…
— Вы правильно делаете, что обращаетесь осторожно с конфиденциальной информацией Святого Отца. Получи я другое впечатление — наш разговор в моём кабинете быстро бы закончился.
— Благодарю, — повторил Маттиас. — И рад, что чутьё меня не подвело.
Бертони улыбнулся — это было слышно по голосу:
— Как вы намерены действовать?
— У вас есть машина?
— Да. Она старая, и я пользуюсь ею нечасто, но вполне на ходу.
— Не могли бы вы приехать к нам, монсеньор? Мы в квартире комиссарио Варотто — Виа Микеле Пиронти, 164.
— Виа Микеле Пиронти… Думаю, найду. Примерно через полчаса буду у вас.
— Отлично. И ещё раз — спасибо за вашу готовность помочь.
— Надеюсь, что смогу действительно помочь. До встречи, — ответил Сальваторе Бертони.
Едва он положил трубку, как на комоде у входной двери зазвонил мобильный.
Когда Бертони услышал голос на другом конце, улыбка исчезла с его лица.
Барбери ещё находился в оперативном штабе «Специальной комиссии “Иуда”» на первом этаже.
Тиссоне опустился на стул перед его столом. Он хотел попытаться убедить начальника вернуть Даниэле.
Тиссоне знал Варотто достаточно долго, чтобы понимать, как сильно смерть Франчески выбила того из колеи. С тех пор как Даниэле вернулся на службу, Тиссоне не раз был свидетелем того, как коллегу внезапно охватывала паника и он оказывался не в состоянии адекватно реагировать.
Ему было известно о проблемах со сном, о кошмарах, мучивших Варотто почти каждую ночь.
И всё же Даниэле оставался лучшим полицейским в отделе по тяжким преступлениям. У него было развитое криминалистическое чутьё, позволявшее интуитивно верно оценивать критические ситуации и угадывать следы, которых никто другой не замечал.
Тиссоне бросил взгляд на открытую дверь. Он нервничал.
Взгляд его скользнул к стене за столом. В матово-серебристой, без украшений рамке висела грамота о назначении Барбери на должность комиссарио-капо — рамка, совершенно не подходившая к безвкусно-золотой, в которую была вставлена фотография по соседству, явно постарше. На ней Барбери красовался молодым агентом в форме — с горделиво расправленной грудью.
Прямо под ней — неизменное семейное фото. Синьоры Барбери, счастливо улыбающиеся; перед ними — две хорошенькие дочери восьми и десяти лет в лучших платьях, принаряженные, будто на воскресную службу.
Поначалу он думал, что просто ещё не нашёл подходящую женщину. Но со временем стал придерживаться этого статуса из убеждения. Каждый раз, когда ему встречалась женщина, она оказывалась либо расточительной, либо — что было куда хуже — неряшливой.
— Извини, не мог прийти раньше.
Тиссоне вздрогнул. Барбери быстрым шагом вошёл в кабинет и рухнул в своё кресло.
— Давай коротко, Франческо. Я знаю, зачем ты здесь. И поверь мне — я бы и правда хотел вернуть Даниэле. Но у меня связаны руки.
— Только из-за того, что какая-то газета напечатала притянутый за уши вздор? Ведь Даниэле — один из наших лучших людей, который ни в чём, абсолютно ни в чём не провинился! Я не понимаю, почему вы просто не разрешите ему продолжить.
Барбери фыркнул:
— Ты, очевидно, действительно не понимаешь. Приказ об отстранении я получил сверху. Никаких обсуждений.
— Но…
— Нет, Франческо. Хватит. Лучше займись этой чёртовой серией убийств, пока ещё какой-нибудь журналист не додумался пройтись по тебе или по мне.
Алисия и Варотто пообещали Маттиасу, что не станут больше задавать вопросов о его прошлом, и как раз собирались снова заняться делами, когда зазвонил телефон.
Варотто бросил на обоих обеспокоенный взгляд и снял трубку. К его облегчению, звонил не коллега с известием об очередном убийстве. Он протянул трубку немцу:
— Вас.
Маттиас поднёс трубку к уху. Хриплый голос произнёс:
— Слушайте меня внимательно, господин фон Кайпен, и ни в коем случае не подавайте виду. Делайте вид, что разговариваете с кардиналом Фойгтом. Если Варотто что-то заметит, мы немедленно убьём десятерых из тех людей. Вы знаете, о каких людях я говорю, не правда ли?
— Да, — ответил Маттиас односложно.
— Тогда слушайте, — сказал мужчина. — Езжайте на Виллу Боргезе. Один. Поставьте машину на Виа Пинчиана. От входа — двести тридцать шагов прямо до пня спиленного дерева. Там поверните налево. Ещё сто шагов — и вы увидите Распятого. В его руке записка, предназначенная только для вас. Заберите её — она важна для вас.
Пауза.
— Вы поняли? Тогда скажите сейчас: «Я немедленно приеду, Ваше Высокопреосвященство».
Тишина. Слышалось лишь дыхание незнакомца.
— Я немедленно приеду, Ваше Высокопреосвященство, — произнёс Маттиас и сам удивился, что голос прозвучал более или менее нормально.
— Когда заберёте записку, можете уведомить полицию. Но только после этого. Следуйте инструкциям — в ваших собственных интересах. В записке вы найдёте заметки вашего отца, которые не должны попасть в руки полиции. Ради вашей матери.
— Фон Кайпен, я вешаю трубку. Выезжайте немедленно. Один. В ваших собственных интересах — и в интересах десяти молодых мужчин, которые иначе умрут ещё сегодня.
Маттиас ещё несколько секунд держал трубку у уха, выигрывая время. Затем положил её.
— Кто это был?
Вопрос Алисии, как ни странно, помог ему принять решение.
— Кардинал Фойгт, — солгал он, следуя полученному указанию. — Где комиссарио?
Алисия пожала плечами:
— Понятия не имею. Может, в туалете?
Маттиас потянулся к пиджаку, висевшему на спинке кресла. — Скажите ему, пожалуйста, что я дам знать из Ватикана. Мне нужно ехать немедленно. Можно взять вашу машину?
Не раздумывая, журналистка вытащила ключ из сумочки и бросила Маттиасу.
Через несколько секунд он уже сбегал вниз по лестнице.
Он нашёл место для парковки в боковой улочке у Виа Пинчиана. До входа в парк виллы Боргезе оставалось всего несколько метров.
Пока он вёл маленький «Фиат» Алисии сквозь плотный римский трафик, мысли постоянно возвращались к тому звонку. Как ни старался, он не мог найти объяснения: откуда звонивший мог знать его имя?
Небо потемнело. Началась морось. Тончайший слой крошечных капель заставлял асфальт бархатно поблёскивать.
Маттиас прошёл под каменной аркой. Хотя он удалился от Виа Пинчиана всего на несколько метров, шум улицы почти полностью стих.
Он нервно огляделся. Напротив в парк вела узкая тропинка.
Отдельные мокрые пряди волос неприятно холодили шею. Маттиас пересёк круглую площадку. Под деревьями земля оставалась ещё сухой.
После ста сорока шагов тропа слегка изогнулась вправо. На коротком участке стало светлее — здесь росло мало деревьев, — но затем зелёный полог снова сомкнулся над головой.
К счастью, поваленных деревьев, похоже, было немного.
Через минуту он увидел впереди тот самый пень. Он блестел от влаги. Маттиас сошёл с тропинки и взял левее. Трава мягко пружинила под ногами; слышалось лишь тихое поскрипывание стеблей.
Ещё пятьдесят шагов. Маттиас прищурился, словно так мог лучше разглядеть сумеречное окружение, и медленно продвигался вперёд.
Он, должно быть, уже достиг места. Напряжённо обшаривал взглядом окрестности — но не находил ровным счётом ничего.
Маттиас медленно ходил кругами — сначала выпрямившись, потом слегка наклонившись вперёд, заглядывая под низко свисающие ветви. Постепенно трава от мороси превращалась в грязь. С каждым кругом диаметр расширялся.
Ничего.
Тело Маттиаса окаменело, когда до него дошла единственно логичная мысль.
Он хотел броситься бежать — но в этот момент что-то горячее ударило в левое плечо. Деревья закружились. Он рухнул на спину.
Ещё до того как чувства успели навести хоть какой-то порядок в хаосе, что-то просвистело в сантиметрах от его головы и с такой силой взрыхлило землю рядом, что твёрдый комок больно ударил его по щеке.
Перевернувшись на живот, он пополз за ближайшее дерево. Дыхание сбилось. Ствол был как раз достаточно толстым, чтобы дать укрытие.
Снова выстрел. Пуля прошла далеко мимо.
Осторожно он ощупал плечо и скривился от боли. Насколько серьёзна рана, оценить не мог, но интуиция подсказывала: скорее всего, касательное ранение. Стрелок явно не учёл плохую видимость.
В этот момент на него налетела тень. Прежде чем Маттиас успел защититься, чья-то рука крепко прижала его к стволу, тело нависло над ним — и совсем рядом с головой вспыхнуло и хлопнуло так оглушительно, что ему показалось: барабанная перепонка лопнет.
Совершенно ошарашенный, он посмотрел в лицо, которое повернулось к нему.
— Комиссарио! Как вы здесь…?
— Тсс, — выдохнул Варотто, опуская пистолет, из которого только что стрелял. Осторожно выглянул из-за ствола. — Моя машина примерно в четырёхстах метрах. Давай, за мной. Зигзагами!
Не дожидаясь ответа, он выпрямился и побежал, пригнувшись, бросаясь из стороны в сторону. Маттиас последовал его примеру — и тут же послышались выстрелы, один за другим, — но пули уходили в кусты сбоку.
После этого стрелок, видимо, сдался, потому что они беспрепятственно добрались до BMW. Запрыгнув в машину, Варотто рванул с места с визгом шин.
Тяжело дыша, они некоторое время смотрели строго вперёд.
Когда Маттиас почувствовал, что снова может более-менее нормально говорить, он повернул голову:
— Спасибо, Варотто. Вы спасли мне жизнь.
— Да ладно, — буркнул тот.
— Откуда вы знали, где я?
Варотто мельком глянул в его сторону и мрачно усмехнулся:
— Это благодаря моему недоверию. Когда этот якобы кардинал Фойгт позвонил на мой городской, мой взгляд упал на мобильный телефон, лежавший на столе, — тот, что кардинал дал вам. До сих пор он всегда звонил вам на мобильный. С чего бы вдруг ему использовать мой домашний номер?
Он перестроился в левый ряд.
— Это меня насторожило. Было только одно объяснение: звонивший — не тот, за кого себя выдавал. Чтобы разобраться, я зашёл в кабинет Франчески. Там ещё стоит аппарат, через который я мог подслушать ваш разговор.
Он коротко рассмеялся:
— Надеюсь, вы простите мне это вторжение в личную жизнь.
Но тут же посерьёзнел, заметив, что Маттиас не реагирует — продолжает смотреть на него в полном оцепенении.
— Как только вы ушли, я сразу поехал к противоположному входу в парк. Поскольку я, в отличие от вас, знаю Рим, оказался там примерно на полчаса раньше. Прокрался к условленному месту. Остальное вы знаете.
Маттиас кивнул. Он всё ещё был белее мела.
— Не стоит ли позвонить вашим коллегам, комиссарио? Это было покушение на убийство. Возможно, стрелок ещё где-то рядом.
Варотто бросил на него укоризненный взгляд:
— А как вы им объясните, что получили явный намёк на очередную жертву, но не сообщили и сами полезли в опасность? А главное — как это объясню я?
Маттиас виновато скривился:
— Да. Вы правы.
Варотто достал телефон и набрал номер.
— Buona notte, дотторе, это комиссарио Варотто… Да, именно… Вы ещё в кабинете?.. Отлично. Я подъеду с другом, у него небольшое ранение… Хорошо, спасибо.
Он убрал телефон.
— Отвезу вас к доктору Коллаччи. Он уже не раз выручал меня, когда нужно было помочь коллеге без всяких отчётов.
— Спасибо.
Варотто ничего не ответил, молча глядя вперёд. Машины двигались шагом; было непонятно, чем вызвана такая пробка.
— Я ничего не понимаю, — вдруг сказал Маттиас. — Кто из этих безумцев может меня знать? И откуда? Кроме вас и Алисии — никто не знает, кто я такой.
— Ну, ещё кардинал Фойгт, конечно. И Папа.
— Да, естественно, — раздражённо отозвался Маттиас. — Но они-то уж точно не связаны с преступниками.
— Если вспомнить статью обо мне и откуда, вероятно, был тот звонок…
— Забудьте. Это исключено. Должны быть ещё люди, которые знают обо мне.
Оба напряжённо задумались.
— А что стало с вашей матерью после того, как… ну, после того, как братство было уничтожено?
Пауза.
— Почему мы, собственно, до сих пор на «вы»? — неожиданно спросил Варотто.
Маттиас изумлённо посмотрел на него:
— Я… Вы меня сбиваете с толку. Сначала спрашиваете о матери, а в следующую секунду предлагаете… предлагаешь…
Он хотел было энергично потереть лицо обеими руками, но застонал и схватился за плечо.
— Я предполагаю, что её уже нет в живых.
— Зна… знаешь ли ты, где она находилась в последний раз?
— Вероятно, в Дании. После побега от моего отца она там скрылась.
Снова наступило молчание.
Ещё не успели они подняться по последним ступеням, как наверху распахнулась дверь квартиры.
— О Господи, что случилось? Я так волновалась, Даниэле, когда ты без единого слова выскочил из квартиры! — воскликнула Алисия, с ужасом глядя на левое плечо Маттиаса, забинтованное белой повязкой.
— Это всего лишь касательное ранение, — быстро пояснил Маттиас. — В остальном со мной всё в порядке.
— Касательное ранение? Но как…?
— Давай сначала зайдём внутрь, — сказал Варотто и мягко подтолкнул её вперёд.
В гостиной Бертони попытался с трудом подняться с дивана, в мягких подушках которого глубоко провалился. Маттиас жестом показал ему, чтобы тот оставался сидеть.
— Монсеньор Бертони! Спасибо, что пришли.
Он представил его Варотто, а затем осторожно опустился в кресло.
— Что произошло? — спросил Бертони, указывая на забинтованную руку. Он выглядел очень напряжённым.
Маттиас быстро переглянулся с Варотто, и когда тот кивнул, начал рассказывать о звонке мнимого кардинала.
— Боже мой, это становится всё безумнее, — произнесла Алисия, когда минут через десять он закончил рассказ словами врача о том, что рана поверхностная. — Ты уже сообщил коллегам, Даниэле?
Варотто покачал головой:
— Нет. Это только навлечёт на нас неприятности. Если я сейчас доложу Барбери, он устроит мне ад. К тому же нам пришлось бы ехать в квестуру, давать показания, прослушивать записи голосов, чтобы опознать звонившего. Это отнимет слишком много времени.
— Хм… — протянула журналистка и опустила голову. Полностью убеждённой она не выглядела.
— Простите, что вмешиваюсь, но мне кажется, я должен вам кое-что сказать. Это очень важно.
Бертони, до этого неподвижно сидевший и слушавший, подвинулся вперёд на диване и выпрямился настолько, насколько позволяли подушки.
— Незадолго до того, как я поехал сюда, мне тоже поступил очень странный звонок. От мужчины, который утверждал, что звонит по поручению моего старого друга.
— Старого друга? Неужели по поручению Никколо Гатто? — Маттиас вскочил.
— Кто, чёрт возьми, такой Никколо Гатто? — вмешался Варотто.
— Человек, которого монсеньор Бертони знал ещё ребёнком, — пояснил Маттиас. — Вполне возможно, что он как-то связан с убийствами.
Варотто возмущённо уставился на Маттиаса:
— Ага. Очень интересно. Значит, старый друг монсеньора может быть замешан в этом деле. Друг, о котором ты, очевидно, давно знаешь. И поскольку мы совсем недавно долго и обстоятельно говорили о доверии, ты наверняка уже рассказал мне об этом Галло или Гатто.
Глаза его сузились.
— Жаль только, что я никак не могу вспомнить.
Он пристально посмотрел Маттиасу в глаза, но отвёл взгляд прежде, чем тот успел ответить.
— Это и есть твоё понимание доверия?
— Простите, что перебиваю, комиссарио, но, думаю, важно, чтобы я сначала рассказал вам о звонке. Может быть, вы отложите выяснение отношений?
Возражение Бертони прозвучало робко, однако Варотто всё же поднял обе руки и опустил голову — в знак того, что больше ничего говорить не будет.
— Как я уже сказал, незнакомец утверждал, что звонит по поручению моего старого знакомого. Я, конечно, спросил — какого именно. Но мужчина ответил лишь, что я и сам знаю, кто это, и чтобы я не задавал вопросов.
Бертони взялся за стакан с водой. Его рука дрожала так сильно, что он едва не пролил воду. Сделал большой глоток.
— Он сказал, что пришло время исполниться пророчеству и Сын Божий идёт навстречу своей судьбе. Точно так же, как это было почти две тысячи лет назад. Только на этот раз Он не будет искупать грехи людей, а грехи своего Отца. Око за око, зуб за зуб.
— О Господи, что же это за безумцы! — простонала Алисия.
— Око за око… — задумчиво произнёс Маттиас. — Разве не то же самое говорил тогда Никколо Гатто? Вы помните?
Бертони удручённо кивнул:
— Да, говорил. Но в конце звонивший добавил ещё кое-что, возможно, важное:
Некоторое время все молчали.
— Вы загадываете нам загадки, — наконец произнёс Варотто.
— Ты ведь знаешь, что Иисуса распяли на холме Голгофа? Там до сих пор стоит Храм Гроба Господня, — сказал Маттиас.
Когда Варотто раздражённо кивнул, Бертони пояснил:
— Голгофа тогда находилась за стенами Иерусалима. Возможно, это как-то связано?
— Но ведь он говорил о новой Голгофе, — вставила Алисия.
Маттиас откинул прядь волос со лба:
— Верно. Скорее всего, звонивший дал нам намёк на место, где собираются инсценировать двенадцатую станцию крёстного пути. И вот это… совершенно не сходится.
— Что именно не сходится? То, что эти сумасшедшие теперь ещё и играют с нами?
Маттиас покачал головой:
— Нет. Весь тот колоссальный труд: найти детей, потом похищения по всей Италии. Идеально спланировано и исполнено на протяжении многих лет — так, что близорукая Polizia di Stato не заметила, что все мальчики родились в один день.
Маттиас заметил, что Варотто готов вспылить, но не дал себя сбить.
— Более двадцати лет преступники прятали этих юношей — и это должно было стоить огромных денег, если учесть, что их так и не обнаружили. За этим стоит очень умная голова. И теперь, когда цель так близка, нам вдруг дают подсказки, которые могут привести к тому, что мы поймаем их перед самым финалом и пустим под откос двадцать лет планирования? Нет. Это не сходится.
Варотто с сомнением покачал головой:
— В принципе я согласен. Но звонивший может быть и перебежчиком, который хочет отомстить организации.
— А если кто-то действительно хочет отомстить, зачем ему рисковать тем, что мы не расшифруем намёк и потеряем кучу времени? — возразила Алисия. — Почему просто не сказать, где именно будет совершено преступление?
— В целом согласен, — кивнул Варотто. — Поэтому, думаю, объяснение гораздо проще. Здесь орудуют психопаты. Нельзя мерить их нашей логикой. Кто знает — может, для них настоящий кайф — поставить на кон двадцать лет одним намёком. Может, им просто хочется ещё раз пощекотать нервы.
Маттиас покачал головой:
— Не знаю… Но за неимением других следов мы всё равно должны попытаться найти эту крепость. И сделать это до двадцать четвёртого октября.
Некоторое время царила тишина. Машины за окном почти не были слышны сквозь хорошо изолированные стёкла. Маттиас посмотрел на Бертони, который уставился на журнальный столик и явно напряжённо думал.
— Монсеньор, вы упоминали, что Никколо Гатто тогда сказал вам, будто живёт в монастыре — примерно в ста с небольшим километрах от Рима.
Старик молча кивнул. Маттиас повернулся к Варотто:
— У тебя есть карта региона Лацио? В масштабе, где видны мелкие населённые пункты?
Комиссарио поднялся:
— Да, конечно. Она охватывает на севере до Тосканы, на юге до Кампании. Всё в радиусе ста километров точно будет.
Он подошёл к светлому деревянному комоду возле двери, выдвинул верхний ящик и достал карту.
Когда он разложил её на столе, Маттиас, Бертони и Алисия подвинулись ближе. Глаза Маттиаса пробежались по краю карты, пока не нашли в правом верхнем углу обозначение масштаба.
— У тебя есть циркуль?
Варотто задумался:
— Увы, нет. Но, возможно, обойдёмся и без него.
Он вышел из гостиной и вернулся с красным фломастером и иголкой, к которой привязал тонкую нитку. Наклонившись над картой, воткнул иглу в начало масштабной линейки и отметил фломастером место на нитке, соответствующее ста километрам. Затем передал приспособление немцу:
— Вот сто километров. Когда начертишь круг вокруг Рима, сделаем то же самое с девяноста и ста десятью.
Маттиас молча кивнул и воткнул иглу в центр Рима.
Осторожно он начертил круг, который на северо-западе касался Монтальто-ди-Кастро, а на юго-востоке — Террачины и Сперлонги на побережье Тирренского моря. Через две минуты были готовы второй и третий круги.
— Теперь нужно отметить все замки и монастыри в этой зоне и… — начал Маттиас.
— …и уж конечно твой Бог даст нам знак, какой из монастырей правильный, — дополнил Варотто.
Маттиас бросил на него красноречивый взгляд, после чего комиссарио виновато пошёл на попятную:
— Ладно, ладно, молчу.
— Спасибо. Так как лучше поступить?
— Возможно, всё не так сложно, как кажется на первый взгляд, — пробормотал Бертони, глядя на свои сложенные на коленях руки.
Казалось, он говорит сам с собой.
— Если Никколо действительно живёт в какой-то секте, то это точно не монастырь, управляемый христианским орденом. Значит, нужно искать здание, которое…
— …когда-то было монастырём! — воскликнула Алисия.
Когда Бертони одобрительно кивнул, Варотто повернулся к Маттиасу:
— Может, ты сначала расскажешь мне наконец, кто такой этот Никколо Гатто? Чтобы я хоть понимал, кого мы ищем.
Прежде чем Маттиас успел ответить, Бертони произнёс:
— Я предлагаю рассказать о Никколо сам.
Комиссарио пожал плечами:
— Ради бога. Лишь бы я наконец узнал, кто он.
— А я тем временем вместе с Маттиасом поищу в интернете все бывшие монастыри, — предложила Алисия.
— Отличная идея. Мой ноутбук на кухне. Но сначала, может, сделаешь нам всем по эспрессо? Похоже, ночь будет долгой.
— Шовинист! — фыркнула Алисия, вставая. Но при этом улыбалась.
Через три четверти часа они снова собрались вместе. Варотто узнал всё самое важное о Гатто — за исключением связи с Папой, о которой Бертони умолчал. Алисия и Маттиас тем временем прочесали интернет и нашли несколько монастырей, но все они по-прежнему использовались по назначению.
— Идея с заброшенными монастырями звучала так многообещающе, — сказала Алисия, почти не скрывая разочарования. — К сожалению, во всём районе мы не нашли ни одного подходящего здания.
Бертони покачал головой:
— Но это не исключает, что такое здание всё-таки существует. Такой старик, как я, возможно, уже не в курсе всех возможностей интернета, но ведь далеко не всё можно найти с помощью компьютера, не так ли? Может, мы где-то ошиблись в рассуждениях. Или что-то упустили…
— Что касается интернета, я полностью с вами согласен, монсеньор, — ответил Матиас. — А это значит, что нам будет трудно найти отсюда монастырь, который на самом деле вовсе не монастырь. Во всяком случае, найти его так быстро, как нам необходимо.
Варотто слушал очень внимательно. Вдруг он хлопнул себя по лбу.
— Монсеньор, вы совершенно правы! Мы и правда допустили ошибку.
— Какую ошибку? — почти одновременно спросили Алисия и Матиас.
Комиссарио обвёл взглядом комнату.
— Монсеньор, как далеко, по-вашему, отсюда до Ватикана?
Старик посмотрел на него с недоумением.
— Примерно три километра. А почему вы спрашиваете?
— Я утверждаю — не намного больше одного.
Маттиас покачал головой:
— Один километр? Никогда.
Но Варотто стоял на своём:
— Именно.
Маттиас поднял руку:
— Погоди. Ты…
Он замер. А потом широко раскрыл глаза.
— Боже мой, теперь понятно! Воздушная линия! Когда называют расстояние, автоматически имеют в виду километры по дороге. Скорее всего, так же думал и Никколо Гатто. А мы начертили сто километров по прямой. Значит, монастырь должен находиться заметно ближе к Риму!
— Точно. Я бы сказал — от пятидесяти до восьмидесяти километров по прямой.
Алисия вскочила:
— Можем сделать ещё точнее! Я найду в интернете с помощью маршрутизатора место примерно в ста километрах от Рима по дороге, посмотрим, где оно окажется на карте, и — раз! — начертим новый круг.
Через полчаса она радостно помахала листком бумаги.
Ей действительно удалось найти два подходящих объекта. Оба — бывшие монастыри, ныне используемые иначе.
Один находился к юго-востоку от столицы, на окраине Вероли, и в конце шестидесятых был передан коммуне.
Второй располагался в холмистой местности примерно в ста десяти километрах к северу от Рима. Ближайшая деревня — Марморе — в трёх километрах. Рядом — знаменитые искусственные водопады Каската-делле-Марморе, созданные ещё в 290 году до нашей эры.
Согласно описанию, поместье изначально принадлежало древнему рыцарскому роду. Из страха перед набегами дворянская семья окружила усадьбу высокой стеной с бойницами. Благодаря этой стене владение и получило своё название — «Castello».
В начале восемнадцатого века обедневшая семья передала поместье бенедиктинцам. После смерти последнего монаха в 1974 году орден продал монастырь частному лицу.
Все слушали с напряжённым вниманием, но ещё пока Алисия произносила последние фразы, Бертони нахмурился. Он несколько секунд напряжённо думал — а потом его лицо просветлело.
—
— Что именно, монсеньор? — спросил Маттиас.
— Звонивший. Он сказал: «Его крепость станет его новой Голгофой». А синьорина Эгостина нашла старый монастырь под названием «Castello».
Маттиас вскочил:
— Конечно! И следующая фраза идеально подходит: «Она так же ложна, как доброта его отца». Это «Castello» — «ложная» крепость, потому что на самом деле это просто усадьба!
Короткая тишина.
— И что теперь? — спросила Алисия.
Варотто откашлялся:
— Поедем и посмотрим. Если наша догадка верна — вызову коллег.
Он облегчённо выдохнул.
— Наконец-то у нас есть след.
— Когда выезжаем? — спросила Алисия.
Варотто посмотрел на неё:
— Мы? Я поеду с Маттиасом вдвоём.
— Даже не думай, Даниэле! И не смей начинать свои шовинистические речи в духе «это слишком опасно для женщины». Во-первых, я журналистка. Во-вторых — не сахарная. И я знаю, где находится это «Castello». Либо берёте меня с собой, либо я поеду одна. Можем даже поспорить, кто приедет первым.
— Это слишком опасно для женщины, — ответил Варотто. Но прежде чем она успела взорваться, широко ухмыльнулся: — Шучу, шучу. Всё в порядке.
— Вот это уже снова тот Даниэле, которого я знаю, — улыбнулась Алисия.
Прежде чем они успели продолжить, Маттиас сказал:
— Значит, завтра утром в восемь. Здесь.
Бертони с трудом поднялся и обратился к Маттиасу:
— У вас есть мой номер. Звоните в любое время, когда понадоблюсь. Я к вашим услугам.
Маттиас кивнул:
— Большое спасибо, монсеньор. Я провожу вас.
На лестничной площадке он прикрыл за собой дверь квартиры — так, что осталась лишь узкая щель.
— Вы рассказали кардиналу Фойгту о звонке? — тихо спросил он.
Бертони пожал плечами:
— Он мой начальник.
— Простите, монсеньор, но это не ответ на мой вопрос.
— Пока ещё не успел. Но обязательно расскажу.
Прежде чем Маттиас успел возразить, старик поднял руку.
— Признаю, история с тем, что кардинал знал или не знал, выглядит странно. Я ещё раз всё обдумал и почти уверен: Фойгт уже давно знает о связи между Никколо и мной. Не могу сказать, почему он представил это вам иначе, но убеждён — на то есть разумное объяснение.
— И вы всё-таки расскажете ему о звонке?
— Придётся, — ответил Бертони.
— Могу я хотя бы попросить вас сообщить ему уже после того, как мы побываем в этом «Castello»?
Глаза Бертони расширились:
— Вы же не думаете всерьёз, что кардинал Фойгт как-то связан с этой ужасной историей?
— Прошу вас, монсеньор. Можете подождать хотя бы столько?
Старик удручённо посмотрел на него:
— Я подумаю. Но не рассчитывайте на это. Это выглядело бы так, будто и я в нём сомневаюсь. Он мне этого никогда не простит.
С этими словами он отвернулся и медленно стал спускаться по лестнице, опираясь на перила.
Маттиас не стал его удерживать.
— …он должен это понять, — как раз говорил Варотто Алисии, когда Маттиас вернулся в гостиную.
Оба серьёзно посмотрели на него.
— Мы как раз говорили, что тебе лучше остаться здесь на ночь, — пояснил комиссарио. — Кто бы ни пытался тебя убить, он явно очень хорошо о тебе осведомлён и может…
— Хорошо, — перебил Маттиас. — Я и сам об этом думал. Мне до сих пор не понятно, откуда стрелок знает, кто я и что в момент звонка я был здесь. Но ясно одно: у этого человека серьёзные счёты со мной и моим прошлым. Мне сегодня не нужно никуда. Разве что — за зубной щёткой…
— Тут пытаешься спасти человека от нового покушения, а он думает о белоснежных зубах.
Варотто посмотрел на Алисию и покрутил пальцем у виска. Она ухмыльнулась.
— Вы, немцы, действительно странный народ. Но тебе повезло — кажется, у меня есть новая зубная щётка. В упаковке. Сейчас посмотрю.
Когда Варотто вышел, Алисия собрала бумаги, взяла маленький кожаный рюкзачок, служивший ей сумочкой, и встала.
— Я так рада, что ты остаёшься. Иначе всю ночь не сомкнула бы глаз от беспокойства.
— Да, думаю, так будет лучше. Но что касается беспокойства — я тоже волнуюсь за тебя. Мы с Даниэле считаем, что завтрашняя поездка слишком опасна. Мы ведь не знаем, что нас там ждёт.
Они долго смотрели друг другу в глаза. Наконец она оторвалась от его взгляда резким движением.
— Ты же не думаешь всерьёз, что я упущу такую историю? К тому же мы ведь только осмотрим это «Castello» снаружи и сразу вызовем полицию, если что-то покажется подозрительным. Нет. Я еду. Увидимся завтра в восемь.
Она наклонилась и легко коснулась губами его щеки — как раз в тот момент, когда Варотто вернулся в комнату, размахивая запечатанной зубной щёткой.
— Она тебе нравится, правда? — как бы между прочим заметил он, когда за Алисией закрылась дверь.
— А кому бы она не понравилась? — ответил Маттиас.
Они смотрели в разные стороны, погружённые каждый в свои мысли. Наконец Варотто повернулся к двери:
— Так что — через пятнадцать минут можем ехать?
Маттиас растерянно посмотрел на него:
— Ехать? Куда?
— Как куда — в Марморе. Ты же не думаешь всерьёз, что я возьму с собой Алисию? Если мы найдём там то, на что рассчитываем, всё может стать очень опасно. Хочешь подвергать её такому риску?
— Нет, конечно. Я просто думал, раз ты ей…
Варотто отмахнулся:
— Как сказал Уинстон Черчилль: «Какое мне дело до того, что я болтал вчера». К тому же у нас нет времени. Каждый потерянный час безумцы могут использовать для очередной станции крёстного пути. Меня вообще удивляет, что до сих пор не…
Он замолчал и посмотрел на часы. Было почти полночь.
— …что сегодня ещё не нашли нового трупа. Хотя, возможно, мои дорогие коллеги просто больше не считают нужным меня информировать. Так что — выезд через пятнадцать минут. Когда приедем, там наверняка все спят. Это может быть нам на руку.
— Хорошо, — сказал он. — Я ещё посмотрю на карте ближайшие окрестности этого «Castello» — и можем ехать.
Когда Маттиас вышел из комнаты, Варотто рухнул на диван и закрыл глаза.
Почти мгновенно перед ним развернулся фильм: светловолосый немец обнимает женщину и страстно целует — не в щёку, а в губы. Когда женщина подняла голову, он узнал, что это не Алисия.
Это была Франческа.
С громким стоном Варотто распахнул глаза и яростно затряс головой.
Едва Сальваторе Бертон переступил порог квартиры, рука его сама потянулась к телефону. Пальцы уверенно набрали личный номер префекта Конгрегации вероучения — тот самый, которым дозволялось пользоваться лишь в исключительных случаях.
Всю дорогу домой он мучительно взвешивал доводы за и против. Мысли метались, точно маятник, — то в одну сторону, то в другую. В конце концов чаша весов склонилась в пользу звонка. Несмотря на поздний час. Несмотря ни на что.
Фойгт ответил после второго гудка — словно ждал. Бертон извинился за ночное беспокойство, а затем изложил всё по порядку: странный анонимный звонок, встречу с Маттиасом и журналисткой в квартире комиссарио Варотто, покушение на немца и полученное им ранение.
Кардинал слушал не перебивая. Дождался, пока Бертон договорит до конца, и лишь тогда задал единственный вопрос: почему ему сообщают обо всём так поздно?
Бертон объяснил, что звонок застал его уже по дороге к Варотто и он счёл разумным сначала выслушать мнение комиссарио, Маттиаса и синьорины Эгостины.
О просьбе немца — рассказать кардиналу обо всём лишь после того, как они осмотрят Castello, — Бертон умолчал. Точно так же не обмолвился и о том явном недоверии, которое Маттиас теперь питал к префекту.
Кардинал Фойгт сухо поблагодарил и положил трубку.
— Будьте наготове. Они идут.
Аббат инстинктивно крепче прижал трубку к уху, хотя короткие, по-военному отрывистые слова и без того звучали с пугающей отчётливостью. Резким движением он опустил трубку на рычаг и вышел из комнаты.
Сердце колотилось, пока он спешил по длинным, скудно освещённым коридорам. Шаги гулко отдавались от каменных стен. Прямо под одной из тусклых ламп он остановился перед дверью и толкнул её.
Узкая комната тонула во мраке — лишь полоса света из коридора ложилась на каменный пол косым жёлтым клинком. Этого хватило, чтобы разглядеть мужчину, который без спешки и без малейших признаков испуга медленно сел на кровати. Моргнул. Заслонил глаза ладонью.
— Пора, — сказал аббат. — Собирайся.
Мужчина молча кивнул. Откинул одеяло, поднялся и надел коричневую монашескую рясу, лежавшую на стуле рядом с изголовьем.
Не говоря больше ни слова, они вышли из кельи один за другим.
Пока аббат возвращался к себе, мужчина поочерёдно заходил в соседние кельи и будил семерых оставшихся в Castello товарищей. Каждый, поднявшись, молча натягивал такую же коричневую рясу — движения отработанные, механические, словно заученный ритуал.
Затем все вместе спустились в подвальный сводчатый зал, чтобы поднять с постелей тех, кого они до сих пор называли «мальчиками».
Едва Лука снял трубку, звонивший заговорил — без приветствия, без паузы:
— Можете выводить его. Ты знаешь, что важно. Правда, произошла небольшая перемена.
Лука внимательно выслушал указания. Лицо его оставалось неподвижным, но пальцы свободной руки непроизвольно сжались в кулак.
— Понял. Всё сделаю, — коротко ответил он.
— Хорошо, — удовлетворённо произнёс голос на том конце провода. — Я знаю, что на тебя можно положиться. А теперь поторопись.
Щелчок — и линия оборвалась.
Около половины второго ночи в небольшом частном доме на окраине итальянской столицы зазвонил телефон. Хозяин, ещё не выплывший из вязкого полусна, потянулся к трубке.
— Что это было? — рявкнул звонивший, не дав ему вымолвить и слова. — Я тебе ясно сказал: фон Кайпена нельзя ранить. Он должен был просто занервничать — и всё.
— Это вышло случайно, — виновато пробормотал мужчина.
— Ага. Случайно.
Голос на том конце стал тише, но от этой тишины сделалось только страшнее.
— Тогда слушай внимательно. После более чем двадцати лет мы почти у цели. Фон Кайпен должен сыграть свою роль в финальном акте моей пьесы. Я хочу видеть его глаза, когда он поймёт, что всё было напрасно. Хочу видеть, как он рухнет, осознав, кто мы такие на самом деле.
Пауза — выверенная, театральная.
— Если ты ещё раз поставишь под угрозу это моё удовлетворение из-за какой-то «случайности» — к тебе придут в гости. И уверяю: тебе это очень не понравится. Мы поняли друг друга?
— Я хотел… — заикаясь, выдавил мужчина, — промахнуться впритирку… но он буквально прыгнул мне на выстрел.
— Ты бездарь. Его смерть могла всё разрушить. Ещё одной случайности я не потерплю. У нас один-единственный шанс. Всё должно пройти точно по плану.
Связь оборвалась.
Мужчина ещё долго сидел в темноте, сжимая умолкшую трубку.
В первые полчаса пути они ещё оживлённо обсуждали, что может ждать их на месте. Оба сошлись на одном: никакого риска. Если хоть что-то подтвердит подозрения — немедленный звонок в полицию.
Потом разговор иссяк сам собой, и дальше они молча смотрели на убегающую под колёса дорогу.
Незадолго до половины третьего в свете фар мелькнул указатель «Марморе», а бесстрастный женский голос навигатора объявил, что цель достигнута. Маттиас заранее, по описанию из интернета, набросал небольшую схему пешего маршрута к бывшему монастырю. Им предстояло пройти от окраины посёлка около трёх километров через лес — всё время в гору. Усадьба располагалась примерно на четыреста метров выше.
Немногочисленные лавки вдоль Виа Доменико Фаджетти стояли тёмными. Чёрные витрины напоминали разинутые в безмолвном крике пасти. Маттиас почти радовался тому, что путь ведёт их в обход посёлка, а не через него.
— Очень гостеприимно, — заметил он, разглядывая мёртвые фасады домов, мимо которых они медленно проезжали.
— В такое время везде выглядит мрачно, — возразил комиссар, будто защищая маленький городок от несправедливого обвинения.
Через двести метров на окраине обнаружилась гравийная площадка с четырьмя припаркованными машинами. Варотто едва заглушил мотор, как зазвонил его мобильный. Он бросил взгляд на экран, затем — на Маттиаса.
— Если это Алисия, придётся соврать, иначе она немедленно сядет в машину. Так что, пожалуйста, — тихо.
Он ответил протяжным «Pronto» — голосом человека, которого только что вырвали из глубокого сна.
— Это Франческо. Извини, что бужу, но только что нашли ещё одного мёртвого.
— Чёрт! — вырвалось у Варотто. — Шеф знает, что ты мне звонишь?
— Нет, я дома. Сам только что узнал.
Варотто шумно выдохнул.
— Спасибо, что сообщил. Может, потом расскажешь подробности, когда сам съездишь на место.
— Да… Нет… Даниэле… — Тиссоне замялся. — Не мог бы ты приехать?
Варотто на секунду опешил. Недоверчиво покачал головой.
— Ты забыл, что я в отпуске? Как, по-твоему, отреагирует Барбери?
— Да ладно, Даниэле! Барбери же никогда не появляется на месте. Я впервые веду дело как старший комиссар. Просто хочу убедиться, что всё делаю правильно. Пожалуйста!
Варотто коротко усмехнулся.
— И для этого тебе нужен я?
Он на мгновение задумался — можно ли сказать Тиссоне правду — и решился.
— Франческо, даже если бы хотел — не могу. Я сейчас с Маттиасом где-то к северу от Рима. Больше ста километров от тебя.
Повисла пауза. Варотто уже решил, что связь оборвалась, когда коллега наконец заговорил:
— Больше ста километров от Рима? В такое время? И что вы там, чёрт возьми, делаете?
— Похоже, мы напали на горячий след. Тебе сейчас лучше ехать на своё место преступления. У тебя всё получится, я уверен. Я перезвоню. Если наши подозрения подтвердятся, нам здесь может быстро понадобиться подкрепление. Чао.
Не дав Тиссоне ответить, Варотто нажал красную кнопку и выключил телефон. Посмотрел на Маттиаса с кривой усмешкой.
— Было бы обидно подкрадываться к этому Castello в стиле Джеймса Бонда — и в самый неподходящий момент получить повторный звонок от дорогого коллеги Тиссоне.
— Следующая остановка? — Это прозвучало скорее как утверждение, чем как вопрос.
— Да, — вздохнул Варотто и толкнул дверцу. — Но может, мы правы, и этот был последним… Надеюсь.
Маттиас в последний раз сверился со своей схемой, аккуратно сложил её и сунул во внутренний карман куртки. Вышел из машины и обогнул её в тусклом свете единственного уличного фонаря.
Комиссарио стоял к нему спиной и смотрел в сторону кромки леса — та начиналась в каких-нибудь двадцати шагах. Непроницаемая чёрная стена.
— Надеюсь, мы найдём это Castello, — пробормотал Маттиас. — Фонарик у тебя?
— Да, — ответил Варотто. Голос прозвучал странно — сдавленно, будто из-под воды.
— Даниэле?
Маттиас сделал шаг ближе. Когда комиссарио обернулся, Маттиас заметил тонкую блестящую плёнку пота на его лбу.
— Всё в порядке?
Варотто помедлил мгновение — и резко отрубил:
— Конечно, всё в порядке. Что за вопрос?
— Я просто подумал…
— Со мной всё хорошо.
Варотто сунул руку под кожаную куртку и через секунду протянул что-то Маттиасу.
— На. Возьми.
Маттиас потянулся — и увидел, что это не фонарик. Пистолет. Он вздрогнул и отдёрнул руку, словно обжёгшись.
— Зачем мне это?
— На всякий случай. Бери. У меня тоже есть.
Маттиас решительно покачал головой.
— Ни за что. Я тогда поклялся себе: больше никогда не брать в руки оружие.
— Но это совсем другое. Только на случай, если придётся защищаться, а я уже не смогу. Давай, бери.
Он снова протянул пистолет, но Маттиас лишь упрямо мотнул головой. Варотто с видимым сожалением убрал оружие обратно под куртку.
— Ладно. Заставлять не буду. Надеюсь только, мы не попадём в ситуацию, когда оба горько об этом пожалеем.
— Я бы точно пожалел, — тихо ответил Маттиас. — Я больше никогда не хочу стрелять в человека.
— Пошли, — буркнул Варотто и вытащил из-за пояса длинный фонарь.
На узкой тропе луч нервно подпрыгивал с каждым шагом, выхватывая из темноты то узловатый корень, то замшелый камень. Кроны лиственных деревьев смыкались высоко над головой почти сплошным пологом, и лунный свет проникал сквозь них лишь слабым, грязно-серебристым отблеском.
С каждым метром тишина вокруг словно подступала ближе — крадущаяся, осязаемая, как голодный хищник. И одновременно нарастала паника, которая несколькими минутами раньше лишь мимолётно коснулась комиссарио, а теперь сжимала горло всё сильнее.
Прикосновение к плечу заставило его вздрогнуть всем телом. Он с трудом сдержал крик.
— Извини, не хотел напугать, — сказал Маттиас сзади. — Не думаешь, что лучше дождаться рассвета? Даже если найдём Castello, в такой темноте почти ничего не разглядим.
Варотто обернулся.
— Что, боишься ночью в лесу?
Это прозвучало агрессивно, и в следующую секунду ему стало стыдно. Он прекрасно знал, что предложение Маттиаса продиктовано заботой вовсе не о себе.
— Прости, — быстро добавил он. — Всё нормально, не волнуйся. Скажу, если дальше не смогу.
Вскоре тропа резко пошла вверх. Варотто тяжело дышал, но не хотел отдавать фонарь. Свет отвлекал — отвлекал от мыслей о влажной, пахнущей прелой листвой тьме, от глухой тишины, которая словно пыталась вырвать дыхание прямо с губ.
Они карабкались уже три четверти часа, когда Варотто внезапно остановился и выключил фонарь.
— Что такое? — прошептал Маттиас. — Что-то услышал?
Варотто покачал головой. Объяснять не пришлось — теперь и Маттиас отчётливо различил желтоватый отблеск, пульсирующий между стволами деревьев.
С того места, где они стояли, была видна примерно трёхметровая стена на небольшой поляне размером с футбольное поле. Верхний край равномерно прерывался зубцами бойниц. За стеной возвышалась крыша длинного здания, тянувшегося почти на всю ширину территории, — подсвеченная снизу прожекторами, она казалась неестественно яркой на фоне чёрного неба.
Всё вместе выглядело зловеще. Крепость, спрятанная в лесной глуши. Охраняемая. Живая.
— Дальше, — прошептал комиссар. — Но тихо.
Без света фонаря двигаться бесшумно оказалось почти невозможно. Сухие ветки то и дело хрустели под ногами — каждый треск отдавался громовым раскатом в ночной тишине. Они замирали, переводили дыхание и лишь потом осторожно делали следующий шаг.
Внезапно комиссарио крепко схватил Маттиаса за плечо и потянул вниз, заставив присесть, едва его не повалив.
— Тссс…
Свободной рукой он указал вперёд. Теперь и Маттиас увидел: две тёмные фигуры мерно ходили взад-вперёд вдоль стены. У одного из них через плечо висело что-то длинное — несомненно, винтовка.
Когда патрульные прошли вдоль участка стены прямо напротив них, расстояние сократилось до каких-нибудь пятидесяти метров.
Маттиас затаил дыхание и напряг слух.
В этот момент что-то холодное и твёрдое упёрлось ему в затылок.
— Встать. Медленно и красиво, — раздался резкий голос за их спинами.
Прошло всего несколько секунд после стука в дверь личных покоев — и голос Папы пригласил войти. Всё происходило по заведённому распорядку, как каждое утро.
Только обычно его будили в пять. А сейчас было полчетвёртого.
Секретарь осторожно, словно боясь нарушить какую-то невидимую границу, отворил дверь и тихо подошёл к массивной кровати.
Верховный пастырь Католической церкви, казалось, даже не заметил необычного часа. Он поднял взгляд и дружелюбно посмотрел на своего личного секретаря.
— Ваше Святейшество, простите, пожалуйста, что бужу среди ночи, но Его Высокопреосвященство кардинал Фойгт на линии. Говорит, дело жизни и смерти. Он крайне взволнован. Я не знал, как поступить…
Папа с мягкой добротой посмотрел на него и остановил жестом руки.
— Не беспокойтесь. Вы правильно сделали, что разбудили. Дайте мне телефон.
— Ваше Святейшество, — раздался в трубке голос кардинала-префекта, — прошу прощения за беспокойство в столь поздний час, но речь действительно идёт о жизни и смерти. В самом прямом смысле слова.
Папа на мгновение замер.
— Что случилось?
— Прошу вас, Ваше Святейшество, не по телефону. Это касается вашего старого друга Никколо Гатто.
Тело Папы дрогнуло — будто от удара электрическим током.
— Пресвятая Дева Мария! Немедленно приходите ко мне.
На короткое мгновение воцарилась тишина. Затем Фойгт произнёс:
— Это невозможно. Прошу вас, Ваше Святейшество, вам нужно спуститься в подвал Апостольского дворца. Я опишу путь из ваших покоев в ту комнату, где я вас жду.
— Хорошо. Иду.
Как бы ни поразила его эта просьба, через десять минут глава Католической церкви уже спускался в подвальные коридоры Апостольского дворца.
Один.
Комиссарио Франческо Тиссоне остановился перед аркой древних ворот и заставил себя посмотреть вниз.
Длинноволосый молодой человек лежал лицом вниз на каменной мостовой — тело в неестественно вывернутой позе, конечности раскинуты под углами, невозможными для живого. Его явно сбросили с центральной части Порта Сан-Паоло — с высоты примерно десяти метров. Между лопатками лежал маленький деревянный крест.
Тиссоне поймал себя на том, что испытывает нечто, стыдно похожее на облегчение. По крайней мере, он не наткнулся на одну из тех чудовищных сцен, где жертвы были препарированы, словно чучела животных.
Место преступления освещалось фарами двух полицейских машин — резкий белый свет лежал на мостовой неровными пятнами. Скоро должны были подъехать коллеги из криминалистической группы со своими мощными прожекторами. Несколько сотрудников Polizia di Sicurezza уже оцепили территорию широким кольцом. Даже возвышавшаяся поблизости пирамида Цестия — гробница римского народного трибуна Гая Цестия Эпулона, умершего в 12 году до нашей эры, — оказалась внутри оцепленного периметра.
— Доброе утро, комиссарио Тиссоне, — произнёс один из полицейских, очень молодой человек с почти женственными мягкими чертами лица.
Он указал на труп.
— Его обнаружил таксист, которого сейчас допрашивает коллега. Подойдите ближе — я хочу вам кое-что показать.
Неохотно Тиссоне заглянул через плечо молодого сотрудника, присевшего на корточки перед телом.
— Вот, смотрите. Здесь.
Тиссоне наклонился, но ничего не разглядел — собственная тень ложилась как раз на нужное место. Он обошёл труп с другой стороны и нагнулся снова. На крошечном поперечном бруске креста что-то было нацарапано. Коротко взглянув на молодого полицейского, он выпрямился.
— Удалось разобрать, что там написано?
— Нет, слишком мелко. Я ничего не трогал, пока вы…
— У вас есть перчатка? — перебил его Тиссоне.
Полицейский протянул тонкую латексную перчатку. Комиссарио натянул её на правую руку.
Осторожно, двумя пальцами — большим и указательным — он взял маленький крест за концы продольного бруса и направился к полицейским машинам. Перед одной из фар нагнулся, повернул крест так, чтобы надпись полностью попала в свет.
Буквы и цифры были неровными — очевидно, выцарапаны вручную иглой или чем-то подобным.
На мгновение сердце Тиссоне остановилось.
D. Varotto † 20. 10. 2005
— Удалось разобрать, комиссарио? — с любопытством спросил молодой полицейский, последовавший за ним.
Тиссоне не мог пошевелиться. Взгляд словно примёрз к надписи.
— Комиссарио? — встревоженно окликнул сотрудник. — Что там написано?
Наконец Тиссоне с усилием оторвал глаза от имени. Мысли понеслись вскачь — стремительные, обжигающие.
— Какое… какое сегодня число? — ошеломлённо спросил он.
— Двадцатое октября, комиссарио.
Тиссоне поднялся и протянул крест полицейскому. Тот в ужасе отпрянул.
— Но комиссарио, у меня нет перчаток! Если вдруг…
— На этих крестах никогда не было отпечатков пальцев.
Внезапно мозг заработал снова — чётко, лихорадочно.
Поскольку полицейский всё ещё не решался взять крест, Тиссоне просто сунул его во внутренний карман куртки, вытащил мобильный и нажал кнопку повторного набора. Рука дрожала.
После трёх гудков включился автоответчик.
Медленно он опустил телефон и уставился перед собой.
В панике Тиссоне набрал другой номер. Ответили не сразу.
— Шеф, это Франческо.
— Что случилось?
Голос Паскуале Барбери мгновенно стал твёрдым и собранным. Он знал: сотрудники не звонят ему домой без серьёзной причины.
Тиссоне коротко пересказал свой разговор с Даниэле Варотто и то, что обнаружил на месте преступления.
— Чёрт возьми! — вырвалось у Барбери, когда тот закончил доклад. — Этот упрямец. И вы не знаете, куда он поехал?
— Нет, к сожалению. Я спрашивал, но он ушёл от ответа.
— Хм… А с кем он поехал?
— С немцем.
— А что с этой журналисткой — Алисией Эгостиной? Она ведь тоже крутилась вокруг Даниэле. Он как-то упоминал.
— О ней он не говорил.
— Попробуй до неё дозвониться. Я отправляю к тебе комиссарио Чилераса — пусть проконтролирует работу криминалистов. Как только он прибудет, сразу едешь за мной.
— Хорошо, — ответил Тиссоне и тихо добавил: — Я очень беспокоюсь.
Некоторое время в трубке висела тишина. Затем шеф произнёс хрипло:
— Я тоже.
Щелчок — и линия оборвалась.
Алисия Эгостина, похоже, спала очень чутко — ответила после второго гудка. Когда Тиссоне представился по званию и имени, он буквально почувствовал, как она рывком села в постели.
— Что-то случилось? Ещё одно убийство?
— Да, синьорина, но это не причина моего звонка. Речь о Даниэле Варотто.
— Даниэле? Что с ним?
В её голосе явственно звучал страх. Тиссоне глубоко вздохнул и в нескольких коротких фразах изложил ситуацию.
— О Боже мой! — произнесла она бесцветным, севшим голосом, когда он рассказал о маленьком кресте с именем Даниэле.
Но стоило Тиссоне упомянуть свой разговор с Варотто и спросить, не знает ли она, где могут находиться он и Маттиас, как Алисия закричала в трубку:
— Этот пёс! Они действительно уехали без меня!.. Ну, держитесь у меня оба!
— Синьорина, похоже, вы знаете, куда они направились.
— Не они вдвоём, комиссарио, а мы втроём — и не завтра… сегодня… позже. Конечно, знаю. Ведь это я нашла это место в интернете.
— Что именно вы нашли?
Алисия торопливо рассказала, как с помощью монсеньора Бертона они вышли на Castello.
— И где именно находится это Castello? — спросил Тиссоне.
— Я поеду с вами, — ответила она.
— Это невозможно. Во-первых, я даже не знаю, поедем ли мы туда сами. Во-вторых, я не имею права брать гражданское лицо на оперативное мероприятие. И в-третьих…
— А в-третьих, я не скажу вам, где находится Castello. Ну так как?
— Это может решить только мой начальник, синьорина. Я не могу…
— Вы кто? Жалкий подхалим? Или всё-таки мужчина? Я быстро одеваюсь, а вы тем временем езжайте ко мне. Ваш шеф вам голову не оторвёт. Как только сяду в машину — скажу, куда поехал Даниэле.
— Нет, синьорина, вы скажете мне это прямо сейчас! — неожиданно для самого себя заорал Тиссоне. — Потому что Даниэле, возможно, в эту самую минуту находится в смертельной опасности, пока вы тут со мной играете в игры! Я хочу немедленно знать, куда направились Даниэле и синьор Маттиас! Ясно? Каждая минута на счету!
Прошло три-четыре секунды. Затем она произнесла тихо:
— Castello находится в трёх километрах от маленького посёлка под названием Марморе. Примерно в ста десяти километрах к северу от Рима. Ближайший крупный город — Терни.
— Терни я знаю, — ответил Тиссоне. — Одевайтесь. Я заеду за вами.
Через тридцать минут они уже мчались в сторону Марморе. Тиссоне гнал по пустым римским улицам на высокой скорости — стрелка спидометра подрагивала далеко за отметкой дозволенного. Рядом с ним сидел шеф.
Барбери сразу после второго звонка Тиссоне связался с коллегами в Терни. Те пообещали немедленно выехать к Castello несколькими машинами и проверить обстановку.
— Надеюсь, мы их найдём, — пробормотал Тиссоне спустя какое-то время.
— Я почти желаю, чтобы мы ошиблись с Castello и там никого не оказалось, кто мог бы им навредить, — произнесла Алисия с заднего сиденья.
— Даниэле уж точно получит по первое число, — буркнул Барбери. — Утаивать от нас информацию и продолжать расследование на свой страх и риск!
— А что ему оставалось после того, как вы его отстранили? — Алисия подалась вперёд. Голос звучал вызывающе.
Барбери повернулся к ней.
— Отстранение было не моей идеей. Это указание сверху.
— И вам ни разу не пришло в голову заступиться за своего сотрудника, если вы чувствовали, что с ним обошлись несправедливо?
— Синьорина Эгостина, давайте не будем забывать, что поводом для отстранения Даниэле стал передовой материал, опубликованный в вашей газете.
— Верно. Но я не главный редактор, отвечающий за публикацию. О статье я узнала только тогда, когда Даниэле мне рассказал. Это ведь совсем другое, когда…
— Думаю, сейчас нам лучше сосредоточиться на той опасности, в которую Даниэле сам себя поставил, — перебил её Тиссоне.
— Вы правы, так и сделаем, — согласилась Алисия. — Но когда всё это закончится, я подумаю, не написать ли мне статью о чинопочитании в некоторых полицейских структурах.
Барбери шумно втянул воздух, но проглотил раздражение.
— Делайте что считаете нужным. А сейчас, пожалуйста, расскажите подробно, что именно вам удалось выяснить.
— Друг одного из членов Курии, похоже, как-то связан с этой серией убийств, — начала Алисия. — Он…
— Поворачивайтесь! Руки над головой — красиво, высоко. Если кто-то из вас сделает подозрительное движение, стреляю.
Маттиас и комиссарио медленно повернулись.
Двое мужчин стояли так, что желтоватый свет от Castello падал им сбоку на лица, высекая резкие тени на скулах.
Маттиас и сам не знал, чего ожидал, — но короткие чёрные куртки и джинсы его удивили. Мужчина с оружием наизготовку выглядел лет на тридцать с небольшим. Очень мускулистый, с угловатым лицом и волосами, стриженными почти под ноль, — он производил впечатление наёмника. Единственное, что выбивалось из образа, — толстая броская серьга в правом ухе.
Второй имел вполне заурядную наружность и, судя по округлому выпиранию куртки, тащил на себе лишних килограммов двадцать.
На обеих куртках белыми буквами значилось: «Guardia Di Sicurezza».
Маттиас удивлённо моргнул, и в тот же момент его вера в то, что в Castello обнаружится нечто, способное помочь в раскрытии убийств Крестного пути, сильно пошатнулась. Серийные убийцы, нанимающие частную охрану, — такого он представить себе не мог. Короткий взгляд в сторону показал, что Варотто думает о том же самом.
— Кто вы такие и что вам здесь нужно? — спросил качок, чьё дуло винтовки Маттиас только что ощутил на затылке.
Второй, явно безоружный, отступил на несколько шагов и заговорил в рацию.
— Комиссарио Даниэле Варотто, квестура Рима. У вас будут крупные неприятности, если вы ещё хоть секунду продержите на нас оружие, — прорычал Варотто.
— Да что вы говорите! — ухмыльнулся охранник. — Извините, но этот номер не пройдёт. Нас уже предупредили, что те, кто попытается сюда пробраться, будут выдавать себя за полицейских. Так что ещё раз: кто вы?
Маттиас и комиссарио переглянулись, прежде чем Варотто снова заговорил:
— У меня удостоверение в заднем кармане брюк. Если позволите опустить руки…
— Очень медленно. Ясно?
— Разве вам не кажется странным, что вас заранее предупредили? — спросил Варотто, в замедленной съёмке ощупывая сначала левый, потом правый задний карман. — Может быть, ваши наниматели знали, что полиция идёт по их следу, и используют вас, чтобы нас задержать?
— Ага, конечно. Полиция гоняется за парочкой монахов, — ответил мужчина. — И что они натворили? Обчистили кружку для пожертвований в соборе Святого Петра? Какая чушь!
Лишь когда пальцы ничего не нащупали и во втором кармане, Варотто обожгло осознание.
Пот выступил на лбу. Медленно он убрал руку.
— Я не взял удостоверение. Мы выехали посреди ночи. Но поверьте мне…
— Заткнись! — рявкнул мужчина. — Удостоверение забыл. Ха! И ещё гоняется за какими-то дряхлыми монахами! Лучшей байки придумать не смогли? Назови наконец, кто вы на самом деле и что вам здесь надо!
— Почему бы вам не вызвать полицию? — вмешался Маттиас. — Если вы считаете нас грабителями, это ведь ваша прямая обязанность — сообщить.
— Нам велели впустить их, — в этот момент пояснил второй охранник, снова приблизившись с рацией в руке.
— А как же полиция? — ещё раз попытался Маттиас.
— Закрой рот, повернись и держи руки наверху!
Они подчинились. Их тут же обыскали с ног до головы — быстро, профессионально, без церемоний.
— Ого! У нашего якобы комиссарио целых два пистолета. Римская полиция, похоже, не бедствует.
Оба охранника громко расхохотались. После того как отобрали ещё и мобильные телефоны, Варотто и Маттиаса грубо толкнули в спину.
— Давай. Вперёд.
Их повели направо вдоль стены к массивным двустворчатым деревянным воротам. Примерно на уровне груди в них была врезана смотровая заслонка. Её открыли ещё до того, как пленники успели подать голос. Появилось бородатое лицо, затем рука с фонариком ослепительно ударила им в глаза. Оба зажмурились.
Через несколько секунд ворота со скрипом распахнулись, и охранники грубо втолкнули их на большой прямоугольный песчаный двор, залитый светом нескольких прожекторов. Три здания окружали площадь буквой «П».
Прямо перед ними возвышалось главное строение — то самое, чью крышу они видели снаружи. Справа — низкий корпус, где, вероятно, раньше размещались конюшни. Слева — ещё одно здание, похожее на жилое.
— Направо. Туда, — скомандовал качок за их спинами.
Через две минуты они вошли в помещение с длинным деревянным столом и несколькими табуретами. У стены, скрестив руки на груди, стояли ещё трое охранников и бесстрастно разглядывали вошедших. Во взглядах не было враждебности — скорее ленивое любопытство: что эти двое ищут посреди ночи в Castello?
— Сесть! — приказал парень с винтовкой и указал на два табурета.
Едва они опустились, один из мужчин подошёл сзади, достал из кармана пластиковые стяжки — точно такие, какими пользуется полиция, — и связал им руки за спиной.
— Что это значит? За что вы нас задерживаете? — раздражённо спросил Варотто, пока мужчина за его спиной проверял, чтобы стяжки сидели плотно, но не врезались слишком глубоко в кожу.
— Гораздо интереснее, почему вы шляетесь здесь в такое время.
Голос принадлежал мужчине, только что вошедшему в комнату. Звучный, поставленный — голос человека, привыкшего командовать. Он небрежно засунул большие пальцы в карманы джинсов и встал перед ними. Загорелое лицо под чёрными волосами с серебристыми нитями на висках излучало спокойный авторитет.
На груди его куртки был пришит тканевый бейджик: J. Gimbala.
— Я уже пытался объяснить вашему коллеге, — рявкнул Варотто. — Но, может, у вас мозгов побольше, и вы поймёте, что прямо сейчас вляпываетесь в огромные неприятности. Я — комиссарио Даниэле Варотто из квестуры, расследую серию убийств. След привёл нас сюда.
Мужчина на секунду задумался, потом скривился — словно раскусил лимон.
— Ах да, конечно. Вы, наверное, тот самый комиссарио Варотто, про которого вчера была такая интересная статья в газете.
— Именно, — прорычал Варотто.
— Он что-то бормотал про служебное удостоверение, но, увы-увы, забыл его дома. Какое совпадение! — Парень с винтовкой снова громко захохотал.
— Заткнись! — рявкнул на него Гимбала. — Проверили, есть ли у него гражданский паспорт?
— Э-э… нет. Но он же нас дурит. И потом, падре Гильессо предупреждал, что эти типы будут кормить нас такими сказками.
— Проверьте, — коротко приказал Гимбала, не отрывая взгляда от пленников.
— Мой паспорт во внутреннем кармане куртки. Слева, — сказал Варотто, и в голосе его явственно зазвучала надежда.
Мужчина, который только что их связывал, вытащил бумажник из куртки комиссарио и передал Гимбале. Тот достал паспорт и внимательно изучил. Потом поднял глаза на Варотто.
— Ладно. Допустим, паспорт настоящий и вы действительно комиссарио Варотто, расследующий убийства Крестного пути. Тогда почему вы вдвоём шныряете здесь ночью? Я сам раньше служил в полиции. Мы бы никогда не пошли на такое без подкрепления. Где ваши коллеги?
— Из-за той проклятой газетной статьи, о которой вы упомянули, я больше официально не веду это дело. Но в моём управлении знают, что я здесь, и если я скоро не свяжусь с коллегами, они пришлют подмогу.
Гимбала пристально посмотрел комиссарио в глаза. Маттиас ясно чувствовал, что за этим загорелым лицом идёт напряжённая внутренняя борьба. Наконец Гимбала повернулся к одному из своих людей.
— Разбуди падре Гильессо. Попроси немедленно прийти. Скажи — срочно.
Мужчина кивнул и вышел. Гимбала обошёл пленников и срезал стяжки.
— Я очень жду встречи с этим падре Гильессо, — пробормотал Маттиас, растирая онемевшие запястья.
— Он возглавляет монастырь, — пояснил Гимбала, подтягивая табурет и садясь напротив, — и нанял нас, потому что опасался взлома.
— Это место уже давно не монастырь, — возразил Варотто.
— Конечно, монастырь, — удивлённо ответил Гимбала. — Здесь живут монахи.
— Если какие-то типы ходят в монашеских рясах, — парировал Маттиас, — это ещё не значит, что здесь монастырь. Скорее всего, это секта.
— Секта? Но…
У двери вдруг послышались взволнованные голоса. Створку распахнули.
— Шеф, проблема!
Гимбала резко обернулся.
— Что случилось?
Мужчина неуверенно покосился на пленников.
— Говори уже! — прикрикнул Гимбала.
— Карабиньеры. Со всех сторон идут к монастырю. Что делать?
Глава охранной группы медленно повернулся к Варотто. Тот саркастически улыбнулся и пожал плечами — хотя в душе лихорадочно гадал, откуда вдруг взялась полиция.
— Открывайте ворота и впускайте их, — приказал Гимбала, поднимаясь. — Нам нечего скрывать.
— Это мы сейчас увидим, — язвительно заметил Варотто. — А где падре Гильессо?
Гимбала начал нервно ходить взад-вперёд. Всё его прежнее спокойствие испарилось — как вода с раскалённого камня. Он явно начинал понимать, что с заказчиком что-то очень не так.
Повернулся к Варотто и Маттиасу:
— Не дёргайтесь, пока я не вернусь.
А своим людям бросил:
— Эти двое остаются здесь. Не трогать.
Прошло всего несколько минут, и Гимбала вернулся — в сопровождении двух карабинеров и мужчины в штатском, чьё лицо выражало крайнюю степень раздражения. Варотто оценил его примерно в пятьдесят. Вошедший сначала оглядел Маттиаса, но, видимо, решил, что длинные светлые волосы не подходят комиссарио римской полиции, и обратился к Варотто:
— Комиссарио Даниэле Варотто, полагаю?
Варотто кивнул.
— Да, это я. Хорошо, что вы пришли.
— Я маджоре Альдо Гаэтани. Ваш начальник сообщил нам о вашем… прогулочном походе сюда. Он считает, что вы подвергаете себя большой опасности. Я полностью разделяю это мнение, потому что, поймай мы вас до того, как вы сюда проникли, мне было бы огромным удовольствием лично вас остановить. Я читал статью о вас в газете. Судя по тому, что вижу здесь, она была написана слишком уж лестно.
— Мы сюда не «проникали», — возразил Маттиас.
Маджоре посмотрел на него так, словно собирался раздавить подошвой назойливое насекомое.
— А как же вы это называете? И кто вы вообще такой?
— Человек, на которого карабинер не имеет права орать, — прошипел Маттиас.
Варотто удивлённо покосился на немца — непривычно резкий тон.
— И я не собираюсь молча смотреть, как заслуженного офицера римской полиции публично отчитывают, — продолжил Маттиас. — Я гражданское лицо с очень хорошими связями в прессе. Вы читали статью о комиссаре Варотто? Подождите, как будет выглядеть статья о вас.
По выражению лица маджоре больше всего хотелось вцепиться Маттиасу в горло, но он, видимо, передумал. Повернулся к Гимбале, который с нескрываемым интересом следил за перепалкой.
— Почему этих двоих здесь держат?
Гимбала виновато пожал плечами.
— Ошибка. Два дня назад нас нанял падре Гильессо, аббат этого монастыря, — он опасался взлома. Видимо, у братии есть что-то очень ценное. Всё было тихо, пока этой ночью комиссарио и его спутник не начали кружить вокруг стен. Мы их задержали. У комиссарио Варотто обнаружили два пистолета, но удостоверить свою личность он не смог.
— А где этот падре Гильессо? Место давно не является монастырём.
— Мы не можем его найти.
— Тогда найдите кого-нибудь другого. Он же здесь не один живёт?
Гимбала переступил с ноги на ногу.
— Нет. Вчера вечером здесь были и другие монахи. Но сейчас… к сожалению, никого не можем обнаружить.
— Какое совпадение, — язвительно заметил Варотто. — Маджоре, сколько у вас людей?
— Восемнадцать. Как сказал ваш начальник, на последнем месте преступления нашли кое-что, указывающее, что вы в большой опасности. Поэтому я поднял всю ночную смену.
— Нашли что-то, связанное со мной?
Варотто недоверчиво покачал головой.
— Но я очень вам благодарен. Кто знает, что бы эти охранники с нами сделали, если бы вы не приехали.
Он многозначительно посмотрел на Гимбалу.
Не дав тому оправдаться, Гаэтани уже направился к двери и на ходу бросил:
— Гимбала, соберите своих людей. Будем обыскивать здания. Здесь явно что-то нечисто.
Когда маджоре вышел, Гимбала повернулся к Варотто:
— Это было нечестно с вашей стороны. Я ведь уже снял с вас стяжки до того, как появился маджоре.
— Знаю, — ответил Варотто и поднялся. — Это вам за «интересную статью».
Он оставил мужчину стоять и вышел вслед за Маттиасом во двор, где Гаэтани как раз распределял людей. Две группы по пять человек он отправил обыскивать боковые здания. Двух карабинеров поставил у ворот. Сам с оставшимися принялся за главный дом.
Варотто и Маттиас хотели присоединиться, но маджоре отказал. Комиссарио предложил хотя бы осмотреть территорию за стенами. Против этого маджоре возражать не стал.
— Что ты обо всём этом думаешь? — спросил Маттиас, едва они отошли на несколько шагов от ворот.
Варотто пожал плечами.
— Мягко говоря, очень странно. Некий якобы аббат нанимает частную охрану для защиты монастыря, который монастырём не является. Заранее предупреждает их о полиции — и в момент её появления исчезает вместе со своими «братьями». А тут ещё является маджоре, которого вызвал мой шеф. Хотя тот никак не мог знать, что мы здесь. Действительно, очень и очень странно.
— Думаешь, между убийствами и всем этим есть связь?
— Поначалу я решил, что мы идём по ложному следу. Теперь склоняюсь к тому, что связь есть. Но подождём — найдёт ли маджоре что-нибудь.
Словно в ответ на его слова из глубины усадьбы раздался крик — взволнованный, почти испуганный.
Быстрым шагом они вернулись к воротам. Один из постовых указал на правое здание:
— Туда, комиссарио.
Перед бывшими конюшнями стоял полицейский. Лицо его было белее мела — словно он увидел привидение.
— Там внизу!.. Сразу налево, по лестнице.
Слабый свет пробивался из-за двери, к которой вела вниз узкая песчаниковая лестница. Оттуда доносились приглушённые голоса.
Осторожно Варотто и Маттиас спустились по истёртым ступеням.
Внизу, в конце узкого коридора длиной метров десять, они увидели Гаэтани с несколькими полицейскими. Все стояли неподвижно и с ошеломлёнными лицами смотрели в комнату слева.
Маджоре обернулся, услышав их шаги. Лицо его стало серым.
Когда они дошли до конца коридора, стало ясно — почему.
Сто десять километров они одолели куда быстрее, чем выдвинувшиеся ранее Варотто и Маттиас. По пути к «Castello» Тиссоне продемонстрировал такой агрессивный стиль вождения, какого Алисия от него никак не ожидала. Стоило им вырваться за пределы центра Рима, как он безжалостно вдавил педаль газа в пол.
Когда на первом же крутом повороте Алисию швырнуло поперек заднего сиденья, Тиссоне лишь мельком глянул в зеркало заднего вида и невозмутимо заявил, что в свое время прошел несколько курсов контраварийной подготовки. Барбери на это ничего не ответил — он лишь мертвой хваткой вцепился обеими руками в ручку над дверью.
Карабинер, которого майор Гаэтани выставил на гравийной площадке за Марморе в качестве проводника к бывшему монастырю, молча вышагивал впереди. На крутом подъеме он задал такой бодрый темп, что заставил их изрядно попотеть.
Спустя четверть часа Алисия споткнулась и растянулась во весь рост на каменистой земле. К счастью, если не считать длинной саднящей царапины поперек левой кисти, она не пострадала и тут же вскочила на ноги.
С тех пор Барбери то и дело оглядывался, тревожно проверяя, не отстает ли она.
— Далеко еще? — тяжело отдуваясь, спросил Барбери.
— Почти пришли, — бросил карабинер, даже не обернувшись. — Последний участок будет не таким крутым.
— Спасибо... это... обнадеживает, — прохрипел плетущийся позади Тиссоне.
— Очень надеюсь, что они хоть что-то нашли. Если мы проделали весь этот путь впустую, Даниэле может... — Барбери нервно сглотнул, оборвав фразу на полуслове.
— А я надеюсь, что они вообще живы и здоровы, — тихо произнесла Алисия.
Добрых десять минут спустя проводник остановился, поджидая, пока тяжело дышащая троица поравняется с ним. Затем он указал рукой во мрак.
— Вон там. Видите?
И действительно, в непроглядной темноте проступало слабое, едва уловимое мерцание света.
— Так чего же мы ждем? — воскликнула Алисия, нетерпеливо подталкивая карабинера в спину.
Она физически ощущала, как с каждым новым шагом внутри нее всё сильнее разрастается липкий, парализующий страх.
Большой деревянный крест лежал на чистом бетонном полу. Массивный продольный брус — длиной около трёх метров. Молодой человек на нём был полностью обнажён; лишь вокруг бёдер повязана набедренная повязка.
На голову ему надели нечто вроде тернового венца. Длинные волосы слиплись от крови. Левая рука лежала на поперечине — из окровавленной ладони торчал квадратный гвоздь. Такой же толстый гвоздь был вбит в сложенные вместе ступни.
Правая рука безвольно свисала с деревянного бруса. Рядом на полу лежали большой железный молот и ещё один гвоздь — длиной сантиметров двадцать.
Мёртвый находился в подобии клетки. Посередине решётки была дверь с массивным замком, дополнительно стянутая тяжёлой железной цепью.
— Кто способен на такое? — беззвучно прошептал Гаэтани.
Вся его самоуверенность испарилась, словно её никогда и не было.
Маттиас заметил, что Варотто смотрит на него сбоку. Мысли закружились с бешеной скоростью.
Похоже, те же вопросы мучили и комиссарио, который теперь обратился к маджоре:
— Не могли бы ваши люди взломать дверь?
Маджоре кивнул и тихо отдал распоряжение стоявшему рядом карабинеру. Тот вышел. Маттиас и Варотто подошли вплотную к решётке.
— Ты заметил запах? — спросил Варотто. — Похоже, помещение специально продезинфицировали известковым молоком, прежде чем уложить сюда беднягу.
Маттиас не ответил. Молча смотрел на сцену распятия. Запах он тоже заметил. Он никогда не был в морге, но атмосфера там, должно быть, очень похожа — стерильный холод, пропитанный смертью. Неоновый свет вбивал каждую деталь этого кошмара прямо в душу.
— По идее сейчас должна быть седьмая станция, — продолжил Варотто. — Иисус во второй раз падает под крестом. А это уже почти конец…
Наконец немец оторвался от ужасающего зрелища и посмотрел на комиссарио.
— Да, Даниэле. Это одиннадцатая станция. Иисуса пригвождают к кресту.
С нахмуренным лбом комиссарио уставился в клетку.
— До сих пор всё шло строго по порядку. Если это действительно одиннадцатая станция, то это значит, что…
Он осёкся — словно отказываясь произнести вслух нечто чудовищное.
— Это значит, — сказал Маттиас, — что в Риме этой ночью должно было произойти как минимум четыре убийства. И что не позднее завтрашнего дня наступит двенадцатая станция.
— Даниэле! Маттиас! Что…
Резкий вскрик заставил всех в испуге обернуться.
— Кто вы такие? — рявкнул Гаэтани.
— Это… это коллеги… из Рима, — запинаясь объяснил карабинер, вошедший следом за Алисией, Тиссоне и Барбери. Все четверо, бледные от ужаса, смотрели на распятого.
— Комиссарио-капо Барбери, — представился Барбери, протягивая Гаэтани руку. — Спасибо за помощь.
— Маджоре Гаэтани. Такие операции, конечно, не входят в наши обычные задачи, но помочь коллеге из столицы мы всегда рады. — Он кивнул на сцену за решёткой. — А когда находишь подобное, понимаешь, что усилия того стоили. Уже вижу заголовки в утренних газетах: «Карабинеры Терни вносят решающий вклад в раскрытие убийств Крестного пути».
Барбери шумно втянул воздух. На скулах проступили багровые пятна, но он сдержался и пропустил самодовольное замечание мимо ушей.
— Вы уже допросили владельца здания?
— Мы в провинции работаем быстро и эффективно, но чудес творить не умеем. Здесь никого больше нет. Люди, которые тут обитали и наняли охрану, бесследно исчезли, комиссарио.
— Комиссарио-капо, — поправил Барбери.
Он повернулся к Варотто, который подошёл к Алисии. Та прижалась головой к его плечу, чтобы больше не видеть то, что было за решёткой.
— Ты мне ещё ответишь, Даниэле. Не думай, что легко отделаешься, даже если разговор отложим. Это касается и вас, Маттиас. Удивлён видеть вас здесь.
Он кивнул в сторону решётки.
— Думаете, это те же самые?
Варотто кивнул.
— Уверен в этом.
— Точно узнаем, только когда увидим затылок, — сказал Маттиас. — Мы уже давно просили маджоре взломать замок.
— Не лезьте в мои расследования! — рявкнул Гаэтани. — Гражданские мне тут не указ!
Варотто краем глаза заметил, как щёки Барбери мгновенно побагровели, и сразу понял: сейчас будет.
— Ваши расследования?! — заорал Барбери на маджоре. — С меня хватит! За кого вы себя принимаете, надутый провинциал? Я — руководитель специальной комиссии, подчинённой непосредственно Министерству юстиции! Я докладываю лично министру! Я действительно благодарен вам и вашим людям за то, что вы посреди ночи приехали на помощь моему коллеге, но на этом — всё.
Он сделал шаг вперёд.
— Не вы идёте по следу преступников, а мы — я и мои римские коллеги. Если вам это не нравится — пишите рапорт своему начальству. А я подумаю, стоит ли ставить в известность министра юстиции о вашем поведении. А теперь — наконец взломайте этот чёртов замок! И мне нужны полицейские, которые не будут здесь топтаться, как стадо слонов, уничтожая все следы. Ещё вопросы, маджоре?
Они стояли друг против друга: невысокий коренастый римлянин с багровым лицом — и лысый маджоре из Терни. Молчаливая дуэль глазами. Но длилась она недолго. Гаэтани резко отвернулся и сквозь зубы бросил своим людям:
— Где, чёрт возьми, этот лом?
Барбери выдохнул и уже совершенно спокойно сказал Тиссоне:
— Ты остаёшься здесь. Как только откроют дверь — проверь, есть ли татуировка. И следи, чтобы никто не трогал тело, пока не приедет криминалистика.
Затем он вышел из помещения. Следом — Маттиас и Варотто, мягко подталкивавший вперёд Алисию, всё ещё бледную как полотно.
Перед зданием все четверо глубоко вдохнули холодный ночной воздух. Барбери повернулся к Алисии. Она слегка покачивалась — казалось, её вот-вот стошнит.
— Всё в порядке?
Она молча кивнула.
Варотто обратился к начальнику:
— Как вы нас нашли? И почему я в опасности?
— Об этом позже. Сначала хочу точно понять, что здесь происходит.
— Хорошо. — Варотто помедлил. — Но одно: вы сказали «мои римские коллеги»…
— Стоп! — Барбери поднял руку, и Варотто мгновенно замолчал. — Завтра же я добьюсь отмены твоего отстранения. Я слишком быстро поддался давлению сверху. Это была ошибка. Прости. Но пока ты официально отстранён от службы. Не забывай об этом — особенно когда будешь общаться с этим… маджоре.
— Спасибо, Барбери, — ответил Варотто. — Но я хотел сказать другое. Я хотел лишь отметить, что решающее открытие сделал Маттиас. И правильные выводы — тоже он.
— Ну, синьор Маттиас тоже входит в мою команду, — сухо возразил Барбери. — Значит, я сказал верно. А теперь наконец расскажи, что здесь произошло.
Варотто изложил всё максимально кратко, но ничего важного не упустил. Через десять минут Барбери был в курсе.
— Остаётся вопрос: почему одну из станций Крестного пути вдруг перенесли в эту старую усадьбу. Узнал что-нибудь о владельце?
Варотто пожал плечами.
— Пока нет, но с помощью маджоре это не составит труда. Однако есть кое-что поважнее. Эта станция… Если она действительно часть серии, у нас большая проблема.
Он коротко взглянул на Маттиаса и краем глаза заметил, что Алисия подошла ближе.
— Это здесь…
Из кармана Барбери донеслась тихая классическая мелодия. Он быстро достал телефон.
— Pronto?
Разговор длился меньше минуты. Барбери лишь коротко выругался и спросил: «Где?» — после чего убрал телефон обратно.
Варотто внимательно следил за лицом начальника. Ничего хорошего оно не предвещало.
— Звонил комиссар Чилерас, — раздался глухой, надломленный голос. — Они нашли еще одно место преступления. Второе за сегодня.
Последовала тяжелая пауза.
— Три трупа. Молодой парень с татуировкой на шее, а рядом — словно гротескная декорация — две женщины с зажатыми в руках платками. Их бросили в глухом переулке прямо у фонтана Треви. Патрульные сразу узнали убитых: они часто попадались во время облав в квартале красных фонарей.
Говоривший тяжело выдохнул.
— Самое паршивое, что эти ублюдки заранее слили информацию прессе и дали точные координаты. Когда полиция прибыла на место, там уже творился кромешный ад из репортеров и зевак. Теперь в расследование вмешалось высшее руководство. Просто отлично... — в голосе прозвучала горькая ирония. — В общем, нам приказано оставаться здесь.
— Станция номер восемь, — отрешенно пробормотал Маттиас, немигающим взглядом глядя в темноту. — «Иисус утешает плачущих женщин».
Они стояли неподвижно, скованные оцепенением. Время, казалось, застыло, превратившись в бесконечную пытку, и никто не находил в себе сил произнести хоть слово или пошевелиться.
Алисия судорожно прижала дрожащие ладони ко рту, ее плечи вздрагивали от тихого, безысходного плача.
— А какую станцию нашёл Тиссоне на предыдущем месте? — вдруг спросил Варотто, глядя на начальника.
Барбери шумно выдохнул и рассказал о маленьком деревянном кресте с именем Варотто — и о предположении Тиссоне, что комиссарио в смертельной опасности.
Когда он закончил, Варотто нервно провёл рукой по волосам. Лицо его стало белее мела.
— Чёрт… А это, вероятно, одиннадцатая станция.
Барбери широко раскрыл глаза.
— Уже одиннадцатая? Я даже не обратил внимания. Что задумали эти психопаты?
— Не знаю, но нам нужно быть готовыми: финал может наступить не через пять дней, а уже завтра.
— Если повезёт — и не этой же ночью, — добавил Маттиас.
— Что ты имеешь в виду? — дрожащим голосом спросила Алисия.
Маттиас серьёзно посмотрел на каждого по очереди и кивнул назад, на здание.
— Если это действительно одиннадцатая станция — а я уже почти не сомневаюсь, — то возможно, что двенадцатая уже осуществлена.
— Чёрт! Чёрт! — вырвалось у Варотто.
В его голосе звучала бессильная ярость. Он начал быстро ходить взад-вперёд.
— Эти мерзкие свиньи водят нас за нос, как хотят. А мы, как последние идиоты, бегаем туда-сюда, куда они нас посылают. Наверное, сейчас ржут над нами до упаду.
Он был вне себя.
— Это же действительно смешно до слёз! Пока мы, как перепуганные курицы, носимся по округе, пытаясь предотвратить массовое убийство через несколько дней, эти свиньи уже сегодня ночью вырезают всех выбранных жертв!
— Но до этого ещё не хватает двух станций! — возразил Барбери.
Это прозвучало как упрямое детское возражение — и совершенно не вязалось с его коренастой фигурой.
Алисия подошла к Варотто и обняла его за талию. Она уже выглядела спокойнее. Тихо посмотрела ему в глаза.
— Он прав. Ещё есть надежда, Даниэле. У нас ещё есть шанс.
Комиссарио издал безрадостный смешок.
— Да-да. Надежда умирает последней. В надежде я настоящий мастер.
Резким движением он высвободился из её объятий и повернулся к начальнику.
— Что дальше?
— Пойдём посмотрим, взломали ли они уже клетку.
— Я останусь здесь, — сказала Алисия. — Я не хочу видеть это снова.
Маттиас, уже сделавший несколько шагов вместе с Барбери и Варотто к зданию, остановился и обернулся к ней.
— Остаться с тобой?
Ответ не понадобился — в этот момент по песчаниковой лестнице поднялся Тиссоне, а за ним маджоре из Терни.
— Татуировка есть, — устало и раздражённо произнёс Тиссоне, не дожидаясь вопроса. — Выцветшая и вросшая, как у остальных.
— Мои люди осмотрели комнату с телефоном повнимательнее и нашли кое-что любопытное, — сказал Гаэтани, указывая на главное здание напротив. — Может, комиссарио-капо из Рима желает лично взглянуть, прежде чем мы, провинциалы, что-нибудь испортим? Криминалисты уже едут. Судмедэксперт для бедняги внизу — тоже.
— Мне никогда не придёт в голову называть ваших карабинеров провинциалами, — ответил Барбери. Он сделал паузу, посмотрел на маджоре и покачал головой. — Маджоре Гаэтани, как насчёт того, чтобы закопать топор войны? Мы все почти не спали и увидели настоящий кошмар. В таких условиях люди иногда ведут себя не так, как обычно. Давайте работать вместе. Конструктивно.
Гаэтани бросил на него нечитаемый взгляд, но кивнул.
— Ладно. Забудем.
Барбери поручил Тиссоне с помощью людей Гаэтани временно задержать всю охрану и допросить начальника. Что охранники знали о сцене в подвале, Барбери считал маловероятным.
Затем он вместе с Варотто, Алисией, Маттиасом и маджоре направился в главное здание.
Комната была довольно просторной — около сорока квадратных метров. Остальные спальни, мимо которых они проходили, напоминали тюремные камеры: едва хватало места на кровать, стол, стул и простой комод.
Эта комната была иной. Массивный деревянный шкаф. Тяжёлое кожаное кресло в углу. В другом углу — чугунная печь по пояс высотой, чья дымовая труба уходила в стену.
Всё выглядело так, будто помещение покинули в панической спешке: постель смята, на полу валялась мешковатая тёмно-коричневая одежда — словно сорванная с тела, — а на комоде догорали два толстых огарка свечей, отбрасывая на стены трепещущие тени.
Варотто, Маттиас, Алисия и Барбери остановились у двери и огляделись. За креслом висела небольшая картина, сразу притянувшая взгляд Маттиаса. Не отрывая от неё глаз, он медленно пересёк комнату.
— Это одна из интересных находок, о которых я говорил, — сказал Гаэтани. — Посмотрите внимательнее.
Картина изображала сцену распятия с очень необычного ракурса. Зритель словно стоял на вершине горы и смотрел сверху вниз на Иисуса в терновом венце; его крест был вбит в землю несколькими метрами ниже по склону. На заднем плане блестела сине-зелёная гладь озера, а на противоположном берегу среди пышной растительности виднелись крошечные домики.
Но более странной была фигура на меньшем кресте слева от креста Сына Божьего: из рук и ног тоже торчали массивные гвозди — и на ней была белая папская сутана.
— Странно, правда? — сказал маджоре, остановившийся за спиной Маттиаса.
— Да, — односложно ответил тот.
— У этого Лонга хватает дерзости. За такое лучше не подписываться.
Маттиас промолчал. Только теперь он заметил подпись в правом нижнем углу: A. Longa, 20 / 10 / 12 / 00.
Додумать он не успел.
— Маттиас, посмотри сюда, пожалуйста, — взволнованно окликнул Варотто.
Он сидел на краю кровати и держал в руках лист бумаги.
— Мои люди нашли его под кроватью, — пояснил Гаэтани. — Похоже, недавно упал — пыли сверху нет.
Маттиас взял лист и стал рассматривать. Ксерокопия старого документа с неровными краями. Текст написан на незнакомом языке. Но в глаза сразу бросился небольшой рисунок посередине — несомненное изображение той самой татуировки на затылке.
— Знаешь, на каком это языке? И насколько стар документ? — спросила Алисия, подошедшая к нему.
Маттиас заворожённо смотрел на бумагу и не мог вымолвить ни слова.
— Маттиас? — через несколько секунд позвал Варотто.
Немец слегка вздрогнул.
— Язык… Скорее всего арамейский. Возможно, иврит. Я только недавно начал заниматься древними рукописями, но склоняюсь к арамейскому. Странно вот что, — он обвёл пальцем воображаемый круг вокруг рисунка, — и рисунок, и слова вокруг него, похоже, добавлены позже.
Варотто нахмурился.
— Откуда ты это видишь? Я вообще разницы не замечаю.
— Я ещё не специалист, но здесь буквы выглядят сжатыми. Конечно, могу ошибаться. Но зачем теснить письмо, если вокруг было достаточно места?
— Хм. И что там написано?
— К сожалению, перевести не могу.
— Можете хотя бы примерно определить возраст? — спросил Барбери.
— Хм… — Маттиас поднёс лист ближе к глазам. — Насколько можно судить по копии, оригинал — не бумага, а кожа или что-то подобное. Это говорит о весьма значительной древности. Но для точной датировки нужно исследовать оригинал.
Он коротко взглянул на странную картину на стене и повернулся к Варотто.
— Интересно вот что. Арамейский — это язык, на котором говорил Иисус.
Прежде чем комиссарио успел ответить, рядом оказался Гаэтани и протянул Варотто прозрачный пакетик. Внутри лежал кусок светло-коричневой кожи шириной около пяти сантиметров. Два края были неровно обуглены.
Варотто посмотрел, но в руки не взял.
— Что это? Похоже на остаток чего-то сожжённого.
Маджоре ухмыльнулся.
— Именно так. Вытащили из печи. — Он кивнул в угол. — Лежало рядом с кучей золы. Печь была ещё тёплой. Значит, жгли совсем недавно.
Свободной рукой он указал на лист.
— Держите горизонтально, текстом вверх. Я положу пакетик сверху.
Варотто не понял зачем, но подчинился. Гаэтани аккуратно положил пакетик на левый нижний угол ксерокопии.
— Заметили что-нибудь? — спросил он с довольной улыбкой.
Маттиас, Варотто и Алисия поняли мгновенно. Барбери — тоже.
— Угол совпадает по форме с углом документа на ксерокопии, — сказал он. — Это может быть фрагмент оригинала.
Маттиас взял пакетик и поднёс к глазам.
— Похоже на кожу. Но для определения возраста — только лаборатория.
Он протянул фрагмент Барбери. Тот молча кивнул и убрал к себе.
Барбери вежливо поблагодарил маджоре Гаэтани, объяснил, что хочет ещё осмотреться в комнате вместе с Варотто и Маттиасом, и попросил того помочь Тиссоне с допросом начальника охраны.
Когда Гаэтани заколебался, Барбери добавил:
— Комиссарио Тиссоне — толковый человек, но у вас, разумеется, больше опыта в допросах. Думаю, вы вытянете из него гораздо больше.
Маджоре самодовольно кивнул.
— Можете не сомневаться.
Чётким шагом он вышел. Барбери, Варотто, Маттиас и Алисия продолжили осмотр.
Вскоре Барбери присвистнул.
— А это посмотрите…
Он стоял у массивного шкафа и держал в руках маленький, сильно потёртый кожаный футляр, извлечённый из одного из ящиков. На лицевой стороне — выцветший штамп: Comune di Molochio. Ниже, чётче: Carta d’identità — и четырёхзначный рукописный номер.
Барбери осторожно вытащил старое удостоверение и раскрыл его.
На пожелтевшем чёрно-белом фото улыбался красивый молодой человек с гладко зачёсанными назад чёрными волосами и располагающим лицом. Внизу — корявая подпись. Дата читалась отчётливо: 3. 4. 1953. Большинство чернильных записей на левой странице тоже удалось разобрать.
Вверху — фамилия: Gatto.
Ниже — имя: Niccolò.
Остальное Барбери уже не читал.
— Похоже, вы были правы.
— Браво, Маттиас! — с уважением сказал Варотто. — Признаю, у меня были сомнения. Но теперь…
Маттиас почти не слушал. Он смотрел на удостоверение, а мысли его крутились вокруг старика в Риме, чьи худшие опасения только что подтвердились. Он пытался отогнать эту мысль, но она не уходила — цеплялась, жалила.
— Почему он оставил здесь своё удостоверение? — задумчиво произнёс он.
— У него наверняка есть новое. Этому документу полвека — он давно недействителен.
— Это ясно. Но зачем оставлять то, что тебя однозначно идентифицирует?
— Может, потому что он хочет, чтобы его опознали? Чтобы все узнали, кто совершил эти злодеяния?
Маттиас сел на край кровати, опёрся локтями о колени и закрыл лицо руками. Долго сидел так — неподвижный, сгорбленный, — пока Варотто не сел рядом.
— Что с тобой? О чём думаешь?
Медленно Маттиас поднял голову и с болью посмотрел на него.
— Я думал, что благодаря своему прошлому знаю все формы человеческого безумия. Все мотивы. Все искажения. Но за последние дни понял, что подошёл к пределу.
— Что вы имеете в виду? — спросил Барбери. Он взял стул, поставил напротив и сел верхом.
— Я просто не понимаю логики, — объяснил Маттиас.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Группа похищает почти пятьдесят детей за два года. Все мальчики рождены в один день и имеют ещё ряд общих черт. Уже найти их — колоссальный труд. Потом этих детей двадцать лет держат в плену. Снова — огромные организационные и финансовые затраты. И всё ради того, чтобы отомстить Богу или Церкви эффектным массовым убийством?
Он несколько раз глубоко вздохнул.
— А теперь — настолько явный намёк, кто за этим стоит. Зачем? Откуда такая неистовая ненависть? Только потому, что много лет назад Гатто пришлось покинуть Церковь из-за беременности подруги? Этого достаточно для всего, что происходит сейчас? Я просто не могу в это поверить.
Он выпрямился.
— И другие странности. Зачем нанимать частную охрану? Если хотели, чтобы мы нашли сцену в подвале — а это явно так, — зачем тогда охрана? Почему они с помощниками сбежали буквально в последнюю минуту? Почему инсценировали всё это и ждали, пока мы действительно появимся, — и только тогда ушли? Зачем оставили удостоверение? Почему, почему, почему…
— И какой твой вывод? — спросил Варотто.
Прежде чем Маттиас успел ответить, в комнату вошёл один из карабинеров.
— Только что звонили из нашей части. Ваши коллеги из Рима несколько раз пытались до вас дозвониться. Просят немедленно связаться.
— Здесь, наверное, нет связи, — сказал Барбери.
Он достал телефон, взглянул на экран — действительно, ни одного деления. Заодно увидел время: почти полшестого утра. Молча вышел наружу.
Через две минуты вернулся.
Лицо было белым как мел. Не говоря ни слова, он подошёл к кровати и тяжело сел на край.
— Что случилось? — спросил Варотто. — Вы выглядите так, будто встретили привидение.
— Хуже.
Барбери с трудом сглотнул.
— Нам нужно немедленно возвращаться в Рим. Вертолёт уже в пути.
Варотто потребовалась всего секунда, чтобы понять.
— Ещё одна станция?
Барбери посмотрел на карабинера, принёсшего сообщение.
— Оставьте нас, пожалуйста, одних.
Слова давались ему с видимым трудом. Карабинер коротко кивнул, развернулся и вышел.
Маттиас и Варотто смотрели на Барбери. Алисия замерла у стены.
Когда он наконец заговорил, голос был таким тихим, что его едва можно было расслышать.
— Папа. С четырёх часов утра он бесследно исчез.
Маттиас и Варотто чувствовали себя выжатыми до последней капли, но о сне не могло быть и речи.
Вертолёт приземлился на парковке позади здания квестуры ещё затемно. Барбери настоятельно попросил их пока никому не говорить о пропаже Папы. Алисия взяла такси до редакционного здания «Иль Кортанеро».
Ватикан настаивал на абсолютной секретности — даже в самом городе-государстве лишь несколько членов Курии знали о случившемся. Вероятно, всё ещё надеялись, что произошло недоразумение. Однако Маттиас был уверен: в глубине уже заработала машина, ничем не уступающая спецслужбам крупных держав.
С момента возвращения он неоднократно пытался дозвониться кардиналу Фойгту или Бертону — безуспешно.
Барбери сразу по приезде распорядился доставить копию документа и кожаный фрагмент в экспертную лабораторию. Оба предмета он вручил сотруднику с указанием немедленно привлечь специалиста по древним языкам для перевода.
Уже полтора часа Барбери, Варотто и Маттиас сидели в кабинете комиссарио-капо и по рапортам коллег и собственным рукописным заметкам восстанавливали всё, что произошло за последние часы. Картина складывалась чудовищная.
Варотто с размаху ударил ладонью по стопке папок перед собой — так, что и шеф, и Маттиас вздрогнули.
—
Он вскочил и заходил по кабинету.
— Мало того что теперь на месте преступления мы ничего не найдём, потому что толпы медийных придурков там всё затоптали. Эта жуткая сцена заснята и сфотографирована до мельчайших деталей, и я уверен — некоторые не постесняются опубликовать снимки. Проклятие, аж тошнит!
Маттиас удивлённо покосился на комиссарио. Он уже привык, что Варотто быстро повышает голос и порой ругается, но таких грубых выражений в его присутствии тот никогда прежде не позволял. Явный признак того, насколько сильно всё это его подкосило.
Впрочем, и сам Маттиас ясно ощущал, что душевные силы на пределе. Страшные события последних дней, чудовищные убийства и, наконец, известие об исчезновении Святого Отца — всё это давило невыносимым грузом.
Имя, которое упорно лезло в сознание, заставляло голову кружиться. Ему снова вспомнилось странное полотно, на котором человек в папском облачении был распят рядом с Христом.
Маттиас уже был почти уверен, что встречал его не в связи с живописью. Но тогда откуда? И что значили цифры после подписи?
— Не могли бы вы ещё раз дать мне фотографию той картины? — обратился он к Барбери. — Той, где второй распятый одет в папскую сутану?
— Да, сейчас…
Барбери вытащил из стопки фотографию формата А4. Маттиас уже потянулся за ней, когда в кармане джинсов завибрировал мобильный. Он вскочил и нервными движениями выхватил телефон.
— Да?
— Это Сальваторе Бертон, — услышал он усталый и встревоженный голос пожилого мужчины.
— Монсеньор, слава Богу! Я уже много раз пытался дозвониться до вас или до кардинала Фойгта. Есть какие-нибудь новости о Святом Отце?
Пауза, прежде чем Бертон ответил, показалась Маттиасу вечностью.
— Да… Нет. О Святом Отце мы до сих пор ничего не слышали. Но я узнал кое-что, о чём вам, вероятно, ещё не сообщили.
Снова тишина. Маттиас уже хотел поторопить его, когда тот продолжил:
— Сегодня утром около четырёх часов Святому Отцу позвонили. Звонивший попросил его о немедленной встрече.
— В четыре часа ночи? — изумился Маттиас. — Кто вообще может звонить Папе в такое время?
— Звонок принял личный секретарь. В обычных обстоятельствах он никогда бы не стал будить Святого Отца, но звонивший был… кардинал Фойгт. И он сказал, что дело касается Никколо Гатто. И связано с жизнью и смертью.
Грудь Маттиаса сдавило так, что он почти перестал дышать.
— Кардинал Фойгт? — переспросил он.
— Да, — хрипло подтвердил Бертон. — С тех пор оба исчезли.
— Это просто невероятно! Даже если сюжет уже крутят по всем каналам — мы завтра выносим это на первую полосу. Уму непостижимо!
Главный редактор откинулся в кресле и раскинул руки, словно обнимая невидимую вселенную.
— Неделями сидишь без приличного материала для обложки, а тут вдруг приходит история, которой хватит на десять номеров. Я хочу, чтобы ты держалась этой темы. Копай глубже. Это абсолютная бомба. Я уже вижу заголовки! Гарантированно удвоим тираж.
Алисия затушила сигарету и серьёзно посмотрел на ровное, слегка загорелое лицо своего шефа.
— Я не собираюсь устраивать из этого цирк, Винченцо.
Аццани, давно махнувший рукой на безуспешные попытки с ней флиртовать, подался вперёд.
— Алисия, только у нас эта история из первых рук — потому что ты была единственной журналисткой в том замке. Это счастливый случай и одновременно твой шанс на серию первых полос. Не порти всё сейчас.
Она закатила глаза и оглядела кабинет, будто ей стало смертельно скучно. Взгляд скользнул по открытым шкафам, в которых царил невообразимый хаос из газет и документов, ненадолго задержался на семейной фотографии в поцарапанном алюминиевом паспарту и вернулся к карим глазам, которые всё это время внимательно её изучали.
— Пока ты не расскажешь, откуда взялась та идиотская статья про комиссарио Варотто, никакой истории ты от меня не получишь. И не начинай опять, что ничего не знаешь. Кто из Ватикана звонил?
Он пожал плечами.
— Почему из Ватикана? Я такого не говорил.
— Да хватит уже. Ты сказал, что звонил влиятельный человек. И ещё сказал, что синьор Маньери удивлялся, что «всё творится во имя Бога».
Аццани откинулся в кресле и сложил руки на животе.
— Ладно. Я всегда рад исполнять желания красивых женщин, если это в моих силах.
Алисия демонстративно прикрыла рот ладонью, изображая зевок. На собеседника это не произвело ни малейшего впечатления.
— Ты права. Я знаю, почему Маньери захотел эту статью. Не потому что он мне сказал, а потому что мне известны некоторые обстоятельства, которые тебя, скорее всего, удивят. Я не говорил тебе раньше — не хотел портить память о ней. Но с другой стороны, ты тоже имеешь право знать. Речь о твоей покойной подруге и коллеге Франческе.
Алисия прислушалась к себе. Она не знала, какой реакции ожидала, но то, что почти ничего не почувствовала — кроме лёгкого учащения пульса, — удивило её саму.
Аццани некоторое время смотрел на неё, словно прикидывая, выдержит ли она то, что он собирается сказать. Потом продолжил:
— Трудно объяснить… Алисия… Франческа, возможно, не всегда была такой, какой ты её знала. Понимаешь, у неё, видимо, была потребность…
— Переходи к сути, Винченцо, — прервала его Алисия с каменным лицом.
— Короче… У неё был роман с синьором Маньери ещё до того, как она познакомилась с Варотто. Она бросила Маньери, только когда уже некоторое время встречалась с комиссарио.
Это известие удивило Алисию далеко не так сильно, как предполагал её шеф. Она просто продолжала смотреть на него.
— Продолжать? Дальше будет неприятно.
Она молча кивнула.
— До Маньери у неё уже были связи с другими мужчинами из редакции…
— И с тобой тоже, Винченцо?
Он опустил голову. На несколько секунд. Потом продолжил, уже не глядя на Алисию:
— Маньери был в ярости, когда она ушла от него к Варотто. А когда случился тот несчастный случай, он свалил вину за её смерть на комиссарио. Я знаю это из разных разговоров, в которых он давал понять, что «этот неудачник» виноват в смерти его прекрасной Франчески, потому что не смог за ней уследить. Он всё время держал Варотто в поле зрения. А когда начались убийства Крестного пути и комиссарио через несколько дней всё ещё ничего не добился, Маньери увидел шанс отомстить.
— То есть статья вообще не имела отношения ни к расследованию, ни к Ватикану. Это была дешёвая месть мужчины, который пользовался красивым телом женщины и пришёл в ярость, когда это тело стало ему недоступно.
— Ну… да. Примерно так.
— И ты в этом участвовал. Написал статью. Ты помог сделать так, чтобы человек, который и без того с трудом держится после смерти любимой жены, потерял ещё и единственное, что его поддерживало, — свою профессию.
Аццани заёрзал в кресле.
— А что мне оставалось? Он мой начальник.
Алисия встала.
— Ты жалкое трусливое дерьмо, Винченцо.
Главный редактор тоже вскочил.
— Так со мной не разговаривают, Алисия! Я всё ещё твой шеф!
— Тогда уволь меня, — бросила она и вышла из кабинета.
Маттиасу потребовалось некоторое время, чтобы суметь пересказать Барбери и Варотто то, что он только что узнал от Бертона.
— Этот Фойгт с самого начала казался мне подозрительным, — проворчал Варотто. Он выглядел не слишком удивлённым. — Говорю вам — это он запустил ту лживую историю обо мне в газету.
Мысли Маттиаса неслись вскачь.
Это не укладывалось в голове.
В конечном счёте оставалось единственное логичное объяснение. Похищение. Похищение при том или ином содействии кардинала Зигфрида Фойгта.
Маттиас переводил взгляд с Барбери на Варотто — оба всё это время внимательно за ним наблюдали.
— Допустим, кардинал действительно замешан и похитил Святого Отца. Какой у него может быть мотив? И куда он мог его увезти?
— Уже несколько дней убивают молодых мужчин, которые символически представляют Иисуса, — начал Барбери. — Как показала прошлая ночь, мы уже стоим перед двенадцатой станцией, где Иисус умирает на кресте. То, что Папа — наместник Бога на земле — исчезает именно в ночь, предшествующую этой двенадцатой станции…
Он запнулся. Маттиас продолжил за него:
— …может означать, что он — следующая жертва.
Лица Барбери и Варотто были мрачнее тучи.
— Шеф, вам надо это видеть!
В дверях стоял один из сотрудников.
— В новостях на Rete 4 показывают маджоре из Терни.
Барбери поспешил из кабинета. Комиссарио и Маттиас — следом. Через два кабинета, в комнате отдыха, собралось несколько полицейских спецгруппы. Все заворожённо смотрели на телевизор.
Блестящая бритая голова Гаэтани сияла на фоне «Castello». Рядом стоял молодой человек в сером костюме и держал микрофон у его рта, а маджоре, горделиво выпятив грудь, заявлял:
— …мои люди в ходе ночной молниеносной операции обнаружили в подвале одного из зданий инсценировку одиннадцатой станции Крестного пути, которая без сомнения относится к серии убийств, безуспешно расследуемой коллегами из столицы.
Картинка вернулась в студию. Рядом с ведущей сидел пожилой мужчина в очках — дотторе Винти, известный религиовед, как гласила подпись внизу экрана. На заднике демонстрировали увеличенную фотографию древнего документа, найденного в «Castello».
При виде её Барбери громко выругался.
— Этот подонок сделал снимки и слил их на телевидение! — в ярости прорычал он. — Я устрою ему такое дисциплинарное, что…
— Тсс! — перебил его Варотто, указывая на экран.
— …которому может быть около двух тысяч двухсот лет, — как раз объяснял эксперт. — Возможно, именно в нём кроется ключ к этим ужасным преступлениям. Как мне стало известно из хорошо информированных источников, документ содержит не только явные указания на рождение Иисуса, но и на его возрождение — примерно через две тысячи лет.
Дотторе Винти сделал риторическую паузу.
— Если исходить из того, что Иисус из Назарета действительно существовал — а с научной точки зрения в этом нет сомнений, — то его рождение было предсказано более чем за двести лет до события. И пророчество о рождении исполнилось. Поэтому для верующих людей вполне логично возникает вопрос: а не сбывается ли сейчас и второе пророчество? Возможно, одна из жертв этих убийств — это действительно возрождённый Сын Божий.
В комнате отдыха воцарилась гробовая тишина. Барбери смотрел на экран с открытым ртом.
— А теперь послушайте первые мнения жителей Рима, записанные нами несколько минут назад, — объявила ведущая.
Смена кадра. Пожилая женщина с микрофоном у лица:
— Почему это невозможно? Тогда тоже никто не верил, что это Он.
Следующий кадр. Мужчина лет пятидесяти пяти:
— Если Бог существует, то уже давно пора, чтобы Он что-то сделал. Спасётся ли ещё человечество — это другой вопрос.
Снова эксперт:
— Как бы невероятно это ни звучало для нас, современных просвещённых людей, — верующий христианин не может категорически исключить возможность возвращения Спасителя. Особенно остро это встаёт в свете учения Католической церкви, которое однозначно утверждает: момент Его возвращения — это день Страшного суда. Следующий логичный вопрос для верующих католиков: не стоим ли мы уже на пороге Страшного суда?
Камера вернулась к ведущей:
— Это всё на данный момент о сенсационных находках карабинеров из Терни прошлой ночью — в то время как в столице безумные убийства продолжаются. После рекламы мы вернёмся с заявлением римской полиции.
Барбери опустился на свободный стул. На экране побежал рекламный ролик крупной страховой компании.
— Это невозможно, — растерянно произнёс он. — Откуда они могут знать содержание документа, если у нас до сих пор нет ни перевода, ни результатов экспертизы?
— Возможно, Гаэтани давно сфотографировал документ и отправил кого-то из своих людей в Рим ещё до того, как показал его нам, — задумчиво пробормотал Маттиас. — А этот жаждущий сенсаций частный канал посадил своего переводчика — и тот оказался быстрее полицейского.
Лицо Барбери окаменело. Он вскочил.
— Найдите мне номер этого маджоре! Немедленно! Разговор — в мой кабинет!
В сопровождении Варотто и Маттиаса он вылетел из комнаты.
Не прошло и пяти минут, как Гаэтани оказался на линии. Барбери включил громкую связь.
— Слушайте, Барбери, — сразу перебил маджоре, не дав тому вымолвить и слова. — Я представляю, что вы думаете. Но канал получил информацию не от меня.
— Вы что, издеваетесь? — рявкнул Барбери. — Это ведь не ваша физиономия только что красовалась на фоне замка?
— Моя. Но сведения — не от меня. Я…
— Хватит нести чушь, маджоре! Откуда же они тогда их взяли, если не от вас?
— Да дайте же мне договорить! Телевизионщики сами мне позвонили. Сказали, что уже знают о документе, и хотели взять интервью как у руководителя расследования.
— Вы не руководитель расследования, Гаэтани! Я устрою вам столько проблем, что вы больше никогда не посмеете красоваться с чужими перьями!
— С точки зрения карабинеров я руководил операцией — по крайней мере до вашего прибытия. Но информация не от меня, можете поверить. Руководитель съёмочной группы показал мне конверт прямо во время интервью. Сказал, что сегодня утром их шеф-редактору анонимно подбросили сведения вместе с фотографиями. Он спросил только, действительно ли мы нашли всё что было на фото. Что мне оставалось? Врать я не мог. Поэтому подтвердил.
— Вы ещё услышите обо мне. Это будет иметь последствия!
Барбери швырнул трубку и рванулся к двери.
— Тиссоне! — заорал он в коридор. — Звоните на канал и вытрясите из главного редактора всё! Я хочу знать, откуда у них сведения! И через полчаса перевод документа и фотографии — у меня на столе!
С багровым лицом он вернулся в кабинет.
— Синьор Маттиас, не могли бы вы позвонить в Ватикан и узнать, когда наконец можно объявить общенациональный розыск Папы и Фойгта? И заодно спросите, когда Курия собирается прокомментировать ту чушь, которую мы только что слышали.
Маттиас покачал головой и встал.
— Нет. Лучше я сам туда поеду — так будет эффективнее. У меня есть пропуск, который откроет любые двери.
Он коротко положил руку на плечо Варотто и вышел из кабинета.
По дороге к площади Святого Петра Маттиас несколько раз пытался дозвониться Бертону — но ни в кабинете, ни дома, ни по мобильному никто не отвечал.
Он прошёл несколько метров до крайних колонн колоннады Бернини и прислонился спиной к первой из них. Камень был холодным даже сквозь куртку. Мысли о Папе захлестнули волной тревоги — тяжёлой, удушающей.
Решительно оттолкнувшись от колонны, Маттиас направился к входу в Апостольский дворец.
Двое швейцарских гвардейцев смотрели на него неподвижными лицами. В отличие от обычных дней в руках у них были не золочёные алебарды, а автоматы. Когда Маттиас поднялся по ступеням к Порта Бронзо, они преградили ему путь. Напряжение в их позах ощущалось физически. Один поднял руку.
— Стойте. Куда вы идёте?
— Меня зовут Маттиас. У меня есть пропуск от Его Высокопреосвященства кардинала Фойгта.
Он достал бумагу из бумажника и протянул гвардейцу, но тот даже не сделал попытки её рассмотреть.
— Сожалею, но сейчас такие пропуска недействительны.
— Мне крайне необходимо поговорить с кардиналом-государственным секретарём. Это действительно важно.
Гвардейцы смотрели на него с прежними каменными лицами.
— Сожалею, — включился второй, — но у нас приказ никого не пропускать.
— Я здесь по поручению римской полиции.
Последний козырь. Но и он не произвёл впечатления.
— Пожалуйста, уходите.
Тон стал заметно жёстче. Ствол автомата чуть сместился в сторону Маттиаса, подкрепляя требование. Они ему нисколько не верили.
Маттиас понял, что дальше не пройти, и повернулся. Шагая обратно к ожидавшей полицейской машине, он злился на себя.
В оперативной комнате Варотто сидел за одним из рабочих столов и разговаривал по телефону — как и большинство остальных сотрудников спецгруппы. Когда вошёл Маттиас, он положил трубку и потёр покрасневшие глаза.
— Ну как? Как прошёл визит в Ватикан?
Маттиас рухнул на свободный стул рядом с ним.
— Меня не пустили.
Варотто коротко рассмеялся.
— Я почти так и думал. Надо было сначала позвонить.
— Да-да, знаю. Но мне крайне необходимо поговорить с государственным секретарём.
— Гораздо важнее найти этого Гатто и его шайку до того, как начнётся грандиозная развязка. А сейчас всё выглядит более чем мрачно.
Маттиас зевнул и потёр глаза.
— Удалось выяснить, кто подкинул информацию телеканалу?
Варотто с силой ударил кулаком по столу.
— Нет, чёрт возьми! Такая же запутанная история, как и всё остальное. Если этот лысый из Терни говорит правду, вывод может быть только один: преступники сами передали снимки телеканалу. И опять всё тот же проклятый вопрос, который мы задаём себе снова и снова: зачем?
— По той же причине, по которой кто-то позвонил монсеньору Бертону и навёл нас на «Castello».
— Не совсем. — Варотто откинулся на спинку. — Я признаю, что за последние два дня ты часто оказывался прав. Но здесь твоя логика даёт сбой.
По выражению лица Маттиаса было видно, что он не понимает.
— И почему же тогда?
Комиссарио с явным удовольствием указал немцу на ошибку в рассуждениях:
— Тот, кто звонил Бертону, своим завуалированным намёком в итоге привёл нас к бывшему монастырю. То есть дал подсказку именно по Крестному пути — как и несколько предыдущих. Вспомни те два клочка бумаги.
Он выжидающе посмотрел на Маттиаса, но тот по-прежнему не улавливал, к чему клонит комиссар.
— Ты действительно вымотан до предела, — сказал Варотто. — Подумай сам. Чего хочет добиться тот, кто передал прессе фотографии и информацию о документе? Дать ещё одну подсказку? Нет.
И тут Маттиаса наконец осенило.
— Ты имеешь в виду, что они впервые передают информацию, которая должна нанести прямой ущерб Католической церкви. Потому что ей придётся официально высказаться по поводу этого документа и содержащихся в нём утверждений.
— Именно. При условии, конечно, что там действительно написано то, о чём трещат телевизионщики.
Словно по команде, в дверях показалась голова Тиссоне.
— Вас зовут к шефу. У него есть перевод и результаты анализа.
Через две минуты они уже сидели напротив Барбери. Перед столом стояло только два стула — Тиссоне прислонился к стене. Все трое выжидающе смотрели на комиссарио-капо.
— Итак, начнём с фрагмента. Лаборатория по следам на краях подтвердила, что это остаток сожжённого куска козьей кожи.
— Для этого и лаборатория не нужна была, — проворчал Варотто и тут же получил укоризненный взгляд шефа.
— Они предполагают, что он датируется третьим веком до нашей эры.
— Ух ты! — вырвалось у Тиссоне. — Это же настоящая древность!
— Пока лишь предварительная датировка, — продолжил Барбери. — Точное определение возраста проведут методом С-14, но это займёт время.
Он перевернул лист.
— Теперь к тексту. Написан на арамейском. Зачитываю перевод:
Барбери поднял глаза от листа.
— Переводчик отмечает, что этот текст идентичен Книге пророка Исаии, глава одиннадцатая, — о рождении Иисуса. Далее:
Он провёл пальцем по строке.
— Вот здесь. Следующий фрагмент говорит о знамении рождения Христа — о свете. Скорее всего, имеется в виду Вифлеемская звезда. Средняя часть с рисунком, судя по всему, вставлена позже — почерк другой:
Барбери положил листы перед собой.
— Вот и весь текст. Здесь также указано, что ни один из экспертов, работавших с документом, никогда ничего подобного не видел. К последнему фрагменту нет известного соответствия в Библии, но переводчик предполагает следующий смысл: свет будет возвращаться каждые тысячу лет, пока люди не научатся жить в мире — окончательно и бесповоротно.
— Чего они с почти абсолютной вероятностью никогда не сделают, — заметил Варотто.
Барбери положил листы на стол.
— Что вы об этом думаете, Маттиас?
— Возраст, материал и содержание вполне соответствуют свиткам, найденным примерно пятьдесят лет назад в Кумране. Некоторые из них, датируемые двухсотым годом до нашей эры, тоже касаются Исаии и во многом совпадают с Ветхим Заветом. Бедуины разжигали ими костры, а какое-то время их даже продавали по газетным объявлениям.
— Что? Использовали для разведения огня? Невероятно.
— Да, они просто не понимали, что нашли. Считается, что впоследствии все сохранившиеся документы были собраны. Сейчас они хранятся в музеях Иерусалима, часть — даже в Ватикане. В частных руках их быть не должно. А это, конечно, сразу ставит вопрос: как эта тайная организация вообще получила доступ к документу?
— Хороший вопрос. А что может означать рисунок и вставленный позже текст?
— Если этот «свет» — Вифлеемская звезда, возвестившая рождение Иисуса, и если он должен возвращаться каждые тысячу лет, то речь идёт не о Страшном суде, а о том, что Иисус будет возрождаться каждое тысячелетие — пока человечество не заживёт в мире.
— Полный бред, — пробормотал Варотто.
— Но эти мужчины родились в 1981 году, — вставил Тиссоне. — Примерно через две тысячи лет после рождения Христа.
— Именно. В 1981-м, а не в двухтысячном.
— Если принять написанное за истину, — сказал Маттиас, — как, возможно, считают эти безумцы, — то тысяча лет привязана к великому планетарному соединению, которое на рубеже тысячелетий однозначно пришлось на 1981 год. Если верить теории, что именно это соединение и было Вифлеемской звездой, то Иисус родился не в нулевом году нашей эры, а на семь лет раньше.
— Хорошо. Но тогда получается, что тысячу лет назад Иисус уже возрождался однажды. И кто-нибудь из вас слышал об этом на уроках религии? Я — нет.
Маттиас улыбнулся и покачал головой.
— Нет, но это вполне возможно. Может, тогда произошёл несчастный случай. Или он умер от болезни. Или был убит.
Варотто ехидно ухмыльнулся.
— И ваш всемогущий Бог это допустил бы?
— Ещё раз: я пытаюсь смотреть глазами этих преступников. А они могли бы сказать — почему нет? Две тысячи лет назад Он тоже допустил, чтобы Иисуса распяли. Его смерть и была смыслом Его земной жизни.
— Ради спасения человечества, — раздался женский голос у них за спиной.
Все четверо резко обернулись.
— О, пресса пожаловала, — сказал Варотто. — Почему ты не в постели, не отсыпаешься?
— А ты? — дерзко парировала Алисия и подошла к Маттиасу. Тот тут же вскочил.
— Садись, пожалуйста.
Она улыбнулась ему и опустилась на стул.
— Ну, что нового? — спросила она, откидывая прядь волос с лица.
После короткого взгляда на Барбери, который ответил лёгким кивком, Варотто ввёл её в курс дела. Всё время он смотрел ей прямо в глаза. Маттиас прислонился к стене рядом с Тиссоне и тоже не отрывал от неё взгляда.
Пока комиссарио Даниэле Варотто в кабинете своего начальника знакомил Алисию с последними данными по убийствам Крестного пути, большинство новостных каналов — уже не только итальянских, но и многих европейских стран, и США — передавали репортажи об этом деле.
По экранам мелькали фотографии с мест преступлений прошедшей ночи. Большинство каналов милосердно закрыли тела чёрными полосами. Говорили о сенсационном содержании древнего документа и о том, что Католическая церковь хранит упорное молчание.
Ведущая одного французского канала первой выдвинула смелую гипотезу: если хотя бы допустить мысль о возможном возрождении Иисуса, для Католической церкви это обернётся величайшей катастрофой. Её учение окажется ложным — и это неизбежно приведёт к её концу.
Корреспондент известного американского канала вскоре подхватил тему и развил её дальше, задав вопрос: кто может иметь мотив убивать потенциальных Сынов Божьих?
Через считаные минуты кардиналу-государственному секретарю в Ватикане показали эту нарезку. Он тут же схватил телефон и позвонил руководителю «специальной комиссии Иуды».
Барбери молча выслушал высокого прелата на другом конце провода, лишь изредка кивая. Когда он наконец положил трубку, глубоко вздохнул.
— Всё. Ватикан официально объявляет, что Святой Отец бесследно исчез и есть основания опасаться похищения. Его Высокопреосвященство кардинал ди Пальмера только что официально попросил нас о поддержке. Швейцарская гвардия и ватиканский Corpo di Vigilanza уже ведут собственное расследование. Их руководители будут передавать нам всю необходимую информацию.
Алисия побледнела.
— Что вы сказали? До сих пор не объявлен общенациональный розыск?
Варотто наклонился к ней.
— Ватикан до последнего настаивал на полной секретности. Кроме нас четверых об этом знал только начальник полиции.
— Но… как же… — запинаясь, проговорила она.
— Судя по всему, кардинал Фойгт как-то причастен… и, вероятно, приложил руку к той лживой статье обо мне в газете.
— Нет, — твёрдо возразила Алисия, глядя мимо Варотто в пустоту. — К этому он не имел абсолютно никакого отношения.
— Тебе что-то известно наверняка?
Она совершенно не чувствовала в себе сил сейчас мягко преподнести ему то, что узнала от главного редактора. Поэтому сказала только:
— Это была внутренняя история нашей газеты. К убийствам Крестного пути она отношения не имеет. Пожалуйста, дай мне объяснить позже. Хорошо?
Это прозвучало почти умоляюще. Варотто покорно поднял руки.
— Ладно. Но когда-нибудь я всё же хочу это услышать.
— А что с Папой? — спросила Алисия. — Как вообще можно похитить Папу из Ватикана? Может, он просто захотел сбежать от всего этого ужаса? Может, он в Кастель-Гандольфо и никого не предупредил, потому что хотел покоя.
По голосу было слышно, что она сама в это не верит.
Горячая волна пробежала по телу Маттиаса.
Инстинктивно он взял со стола фотографию странной картины. В тот же момент дверь распахнулась.
— Шеф, быстро, идите! — крикнул полицейский и тут же исчез.
Барбери и Варотто вскочили и выбежали из кабинета. За ними — Тиссоне, Алисия и Маттиас, всё ещё сжимавший фотографию в руке.
В оперативной комнате все столпились вокруг полицейского с телефонной трубкой у уха. Когда вошёл Барбери, один из сотрудников яростно замахал рукой, остальные расступились. Через секунды Варотто, Маттиас и Алисия тоже стояли за спиной дежурного. Тот, коротко глянув на шефа, сказал в трубку:
— Комиссарио-капо Барбери сейчас слушает.
— Доброе утро, Барбери.
Голос не был искажён — звонивший даже не пытался его менять. В этом не было нужды: никто из присутствующих его не знал. Варотто лихорадочно показал одному из своих людей включить запись.
— Надеюсь, синьор Маттиас и синьор Варотто тоже слушают?
Короткий хриплый смешок.
— У меня есть подсказка относительно того, кого вы так болезненно потеряли.
Алисия прижала руку ко рту и тихо застонала, но звонивший имел в виду не Папу — продолжил:
— Вы уже сегодня заглядывали в Колизей? Стоит это сделать. Очень интересно. Только поторопитесь. Мёртвый Иисус не лучшим образом влияет на имидж Рима.
Снова хриплый смешок.
— Если вы умные, то у вас впереди ещё одна поездка. Но до полудня осталось уже недолго.
Варотто вырвал трубку из рук полицейского.
— Послушайте, дайте нам…
Щелчок. Тишина. Звонивший повесил трубку.
— Черт!
Варотто швырнул трубку на стол.
— Девятая, — констатировал Маттиас и сам удивился, что голос звучит ещё довольно твёрдо. — Иисус в третий раз падает под крестом.
Барбери вскочил.
— Если эти свиньи опять предупредили прессу… Даже думать не хочу! Чего ты ждёшь, Варотто? — рявкнул он на комиссарио. Затем повернулся к остальным: — Пять оперативных машин — немедленно к Колизею! Двое остаются здесь и запрашивают подкрепление у соседних участков. Кто прибудет первым — сразу оцепить территорию.
У входа уже ждал молодой агент в служебной машине с заведённым двигателем, но Варотто пробежал мимо — к своему BMW. Маттиас едва успел захлопнуть пассажирскую дверь, как комиссарио включил мигалку и рванул с визгом шин.
— Чёрт! Эти психи уже по-настоящему меня бесят! И наша красивая теория с сыном Гатто становится всё менее логичной.
Маттиас покосился на него.
— Почему?
— Ну, если младший Гатто умер двадцать четвёртого октября, какой смысл убивать всех остальных уже двадцатого?
Выражение лица Маттиаса мгновенно изменилось, но комиссарио этого не заметил — он как раз начал рискованный обгон.
Садясь в машину, Маттиас положил фотографию странной картины себе на бедро. Теперь он уставился на неё. В голове снова прокручивались слова Варотто: «Если младший Гатто умер двадцать четвёртого октября…»
Пульс резко ускорился. Наконец прорвало плотину, которая до этого момента блокировала осознание. Маттиас отчётливо ощущал биение сердца в сонной артерии. В тот миг, когда он понял значение цифр, вся подпись — которая на самом деле подписью не была — раскрылась полностью.
— Даниэле, — выдохнул он, — я понял! Господи, как я мог это пропустить!
Несмотря на сумасшедшую скорость и лавирование между машинами, Варотто бросил на него вопросительный взгляд.
— Что? Что ты пропустил?
Маттиас помахал фотографией.
— Подпись. Эти цифры.
— И что с ними?
Варотто снова уставился на дорогу.
— 20 / 10 — это дата! И именно сегодняшняя. А 12 / 00 — время. Понимаешь?
Теперь Варотто всё-таки повернулся к нему.
— Что значит «дата»? Какая дата?
Маттиас снова поднял фотографию.
— Дата распятия, которое здесь изображено, Даниэле. Распятия предполагаемого Сына Божьего. И…
Он осёкся.
— И что? Чёрт, говори уже!
Варотто ударил ладонью по рулю.
— И, возможно, дата распятия Папы. Так, как это показано на картине.
Снова боковой взгляд комиссарио — на этот раз настолько долгий, что он едва не врезался в такси впереди. Обогнав его, Варотто глянул на дисплей.
— Сегодня в двенадцать, — пробормотал он. — Финал. И Папа. Сейчас без одиннадцати одиннадцать. Значит, через семьдесят минут. Мы…
— Это ещё не всё, — перебил Маттиас таким взволнованным голосом, что Варотто мгновенно умолк. — Идея Алисии, что Папа мог уединиться в Кастель-Гандольфо, в итоге навела меня на мысль. Хотя и очень поздно.
Маттиас заговорил быстро — слова налезали друг на друга.
— То, что мы приняли за имя художника, — не имя человека. Это было в словах звонившего — помнишь? «Если вы умные, то у вас впереди ещё одна поездка. Но до полудня осталось недолго.» Понимаешь, Даниэле? Если мы достаточно умны, чтобы разгадать намёк, нас ждёт поездка в Кастель-Гандольфо. И нам велено торопиться, потому что до полудня осталось мало времени.
Гатто с помощью этой картины указал не только дату и время, но и место. Нам нужно немедленно в Кастель-Гандольфо. Со всеми полицейскими, каких удастся собрать. Через час с небольшим там должен произойти массовый расстрел. И одной из жертв станет Папа.
Дыхание Маттиаса стало таким частым, словно он только что пробежал стометровку. Адреналин гнал кровь по всему телу — волна за волной.
— Надо немедленно сообщить в Ватикан. Вся Швейцарская гвардия должна выдвинуться в Кастель-Гандольфо. У нас мало времени. Там нужен каждый человек.
Теперь и мысли Варотто понеслись вскачь.
— До Кастель-Гандольфо около тридцати километров. Даже если всё будет идеально — минимум сорок пять минут. То есть, если ты прав, у нас остаётся пятнадцать-двадцать минут на поиски. Проклятье!
Он выхватил мобильный из кармана куртки и нажал повтор вызова. Через секунды ответил шеф. Его взвинченный голос не предвещал ничего хорошего.
— Вы уже в Колизее? Там полный кошмар! Две минуты назад — ещё звонок. Следующая жертва на севере, возле Пьяццале Фламинио. Десятая станция. Иисуса лишают одежд. Я уже не знаю, откуда брать людей. Можешь…
— Дайте мне наконец сказать, чёрт возьми! — заорал Варотто в трубку.
Барбери мгновенно умолк. Варотто телеграфным стилем изложил открытие Маттиаса. В ответ Барбери издал совершенно нетипичное для него «Черт возьми!».
— Два последних места преступлений теперь уже не так важны, — продолжил Варотто умоляющим тоном. — Нам нужны все люди в Кастель-Гандольфо. Включая спецназ карабинеров. И вся Швейцарская гвардия. Если эти святоши станут упираться — скажите им прямо: жизнь Папы висит на волоске и каждая минута на счету.
Барбери помедлил всего несколько секунд.
— Хорошо, — сказал он и повесил трубку.
Варотто небрежно бросил телефон на центральную консоль и вдавил педаль газа в пол. Правая рука Маттиаса молниеносно вцепилась в поручень над дверью.
Барбери пришлось проявить немалую настойчивость, чтобы пробиться к кардиналу-государственному секретарю. Только после того, как он заверил монсеньора на другом конце провода, что тому до конца жизни придётся нести бремя вины за смерть Папы, если он и дальше будет препятствовать его спасению своим упрямством, — тот сдался и соединил.
Кардинал ди Пальмера выслушал торопливый доклад и не стал медлить ни секунды. Пообещал немедленно организовать всё необходимое и положил трубку.
Сразу после одиннадцати из ворот Порта ди Сант-Анна один за другим вылетели первые тёмные лимузины с номерами SCV. Через минуту — следующие. И ещё. Поток не прекращался, пока почти вся Швейцарская гвардия и сотрудники Corpo di Vigilanza не покинули Ватикан. Остались лишь гвардейцы, несшие караул у входов.
Одновременно Барбери из квестуры поднял по тревоге два вертолёта и машины скорой помощи, собственный спецназ и всех полицейских, несших службу в радиусе двадцати километров от летней папской резиденции.
Пока эта огромная армада устремилась к Кастель-Гандольфо со всех направлений, Барбери стоял у окна кабинета и смотрел вниз — на опустевшую парковку.
Словно там, на мокром асфальте, можно было найти ответ на единственный вопрос, который с силой урагана ворвался в его сознание.
Они проехали даже быстрее, чем предсказывал Варотто.
Хотя эта поездка наверняка была самой безумной в жизни Маттиаса, он за всё время не издал ни звука. Лишь так крепко вцепился правой рукой в поручень, что костяшки побелели. Взгляд его был прикован к лобовому стеклу, но безумные манёвры, которые Варотто проделывал на некоторых участках, он, казалось, вообще не замечал.
Что-то вернулось. Что-то недоброе.
Пустота. Настолько полная, что Маттиасу казалось — даже мысли внутри него отдаются эхом. Как чёрная дыра, она поглощала любые чувства, любые порывы — всё втягивала в себя и обращала в ничто.
А после смертельного выстрела до него дошло: отец именно так его и вымуштровал. В экстремальных ситуациях — подсознательно, полностью отключать все чувства, способные поставить под угрозу действие. Сострадание. Вина. Совесть. Не имеют значения.
В годы одиночества в монастыре на склонах Этны он понял: это защитный механизм, без которого он никогда не пережил бы своего страшного поступка.
Варотто подъехал вплотную к летней резиденции Папы, возвышавшейся на холме над Альбанским озером. Комплекс включал Папский дворец, виллу Чибо, палаццо Барберини, сады Бельведера и небольшой хутор.
Не менее тридцати полицейских и гражданских машин уже стояли по обеим сторонам подъездной дороги, на которой толпились бесчисленные сотрудники — большинство в форме. Один из мужчин в штатском, больше похожий на бухгалтера, чем на полицейского, быстрым шагом подошёл к BMW и наклонился к Варотто, опустившему стекло.
Увидев длинные светлые волосы пассажира, он на мгновение замер, но тут же взял себя в руки.
— Комиссарио Варотто?
— Да, это я.
— Комиссарио Ди Манелли. Слава Богу, вы наконец здесь. Почти одновременно с сообщением о похищении Святого Отца квестура передала, что его удерживают где-то в этом районе. И что за этим могут стоять организаторы убийств Крестного пути, а вы дадите нам инструкции на месте. Итак: где — и главное, что именно мы должны искать?
Пока Варотто объяснял коллеге свои предположения и план действий, Маттиас вышел из машины, быстро огляделся и направился через кусты, росшие вдоль дороги. Через несколько метров он вышел на точку, откуда открывался свободный обзор на Альбанское озеро.
Сравнил фотографию с реальным видом. За спиной нарастал рёв тяжёлых моторов.
— Мы не там! — громко крикнул он, раздвигая последние ветки.
Варотто и Ди Манелли вопросительно повернулись. Маттиас поднял фотографию.
— Место на снимке должно быть заметно севернее. Домов на краю кадра ещё не видно. Быстрее — время уходит!
Тем временем подъехали те машины, чьи моторы он слышал. Лимузины из Ватикана — целая колонна. Первый, чёрный «Альфа Ромео», с визгом шин остановился прямо за BMW. Двери распахнулись, и из машины выпрыгнули четверо мужчин.
— Комиссарио Варотто? — спросил один из них. Сухощавый, лет сорока пяти, чуть ниже ростом, чем Варотто. Короткие, почти полностью седые волосы торчали щёткой. Когда Варотто кивнул, мужчина представился: — Полковник Гюнтер Мелер, командующий Швейцарской гвардией. Можете дать краткую обстановку?
Варотто на секунду замешкался, и Маттиас уже хотел объяснить полковнику, что они не в том месте и нужно немедленно продолжать поиски, — как в кармане завибрировал мобильный.
Пробормотав извинения, он отвернулся и достал телефон.
Уже от первого слова кровь застыла в жилах.
— Маттиас?
Не успев прийти в себя от шока, он услышал чужой, монотонный голос кардинала Фойгта:
— Папа сейчас здесь, со мной. Его жизнь в данный момент зависит исключительно от того, будете ли вы вести себя точно так, как я вам сейчас скажу. Если поняли — ответьте «да». Затем немедленно и незаметно отойдите от комиссарио Варотто и всех остальных, чтобы мы могли продолжить разговор без помех.
Без малейшего колебания Маттиас произнёс:
— Да.
Он ощутил, как то, что по дороге лишь намечалось предчувствием, теперь опустилось на его внутренний мир — словно клетка, отгораживающая разум от любых эмоций. Краем глаза он заметил, что и Варотто, и полковник наблюдают за ним, — и покачал головой. Мол, ничего нового, пустой звонок.
Затем отвернулся и, демонстративно спокойно, с телефоном у уха, медленно пошёл по дороге вниз.
— Меня уже никто не слышит, — тихо сказал он наконец.
Ответ Фойгта пришёл с двухсекундной задержкой.
— Тогда слушайте внимательно. Я в Ватикане. И, как уже сказал, Папа со мной. То есть он не там, где вы сейчас находитесь.
— А остальные мужчины? Те похищенные юноши? — спокойно спросил Маттиас.
Кардинал-префект долго молчал. Маттиас ясно чувствовал: трубку прикрыли рукой.
— Их здесь нет, — произнёс Фойгт через несколько секунд. — Жизнь Его Святейшества действительно висит на волоске. И если вы ещё раз меня перебьёте, я немедленно прерву разговор. Это понятно?
— Понятно, — ответил Маттиас без малейшего волнения в голосе.
— Хорошо. Немедленно возвращайтесь в Рим. У Порта ди Сант-Анна получите дальнейшие инструкции. Приезжайте обязательно один. Ни в коем случае никому не говорите, куда направляетесь. Придумайте объяснение своему исчезновению.
Пауза — короткая, но весомая, как удар молотка.
— Предупреждаю: если вы не выполните условие, здесь узнают об этом раньше, чем вы покинете Кастель-Гандольфо. Последствия вы можете себе представить. У вас ровно сорок пять минут.
Юрген Фрайнли, которому пришлось нести караул в одиночку там, где обычно стояли несколько гвардейцев, удивился, когда к шлагбауму Порта ди Сант-Анна подкатил тёмный микроавтобус.
Он думал, что и римская полиция, и Ватикан отправили в Кастель-Гандольфо всех, кого только можно было снять с постов, — спасать Святого Отца.
Юрген был ещё очень молод. Всего несколько месяцев назад, шестого мая, как и все новобранцы гвардии, он принёс присягу во дворе Дамаска. Стоять одному у шлагбаума, блокирующего въезд в Ватикан, явно противоречило всем служебным инструкциям. Он знал это наверняка — обучение закончилось совсем недавно, а правила несения караула запомнились особенно хорошо: их спрашивали на экзамене.
И вот он стоял один перед шлагбаумом, держа автомат двумя руками диагонально перед грудью, когда микроавтобус остановился. Водитель — немолодой мужчина в форме карабинеров — крикнул через открытое боковое окно:
— Что такое? Открывайте шлагбаум быстрее!
— За… зачем? — запинаясь, пробормотал Юрген.
На лице мужчины отразилось явное раздражение.
— Мы из спецподразделения! Папа в смертельной опасности, а вы тут задаёте идиотские вопросы!
Юрген подошёл ближе. В нём закипала злость от высокомерного тона. Ствол автомата как бы невзначай чуть приподнялся.
— Сначала покажите удостоверения, — сказал он уже гораздо твёрже. — Если вы из спецназа, почему тогда не в Кастель-Гандольфо?
Водитель шумно выдохнул и бросил неопределённый взгляд на пассажира.
Затем в окне появилась его правая рука.
Сухой хлопок.
Юрген беззвучно рухнул назад.
— Потому что иначе я не смог бы заняться этим делом, — негромко произнёс мужчина за рулём и слегка высунулся из окна.
Юрген лежал на асфальте лицом вверх. Глаза уставились в бесконечность неба. Почти точно посередине лба зияло тёмное круглое отверстие.
Через короткое время шлагбаум поднялся, и микроавтобус въехал на территорию Ватикана. Тело Юргена исчезло.
У шлагбаума теперь стоял другой человек в форме Швейцарской гвардии. Он был явно слишком стар для такой службы, но в эти часы кому придёт в голову обращать на это внимание?
Не прошло и двух минут, как второй микроавтобус беспрепятственно миновал шлагбаум и скрылся в узких улочках города-государства.
Обе машины несколько раз останавливались, выпуская по два человека в форме. Каждый нёс тёмную брезентовую сумку.
Маттиас сунул телефон обратно в карман брюк и медленно направился к Варотто. Тот как раз кивнул командиру швейцарской гвардии, и офицер быстрым шагом поспешил к своей машине. Секунды спустя взревели мощные моторы, и автомобили гвардейцев сорвались с места, устремившись к входу в Папский дворец.
Мозг Маттиаса лихорадочно работал. Своеобразная пустота, внезапно овладевшая им, позволила взглянуть на ситуацию с пугающей, отстранённой холодностью.
Очевидно, Папа вообще не покидал Ватикан. В этом Маттиас жестоко ошибся.
Ещё одним роковым просчётом, судя по всему, оказалась роль кардинала Фойгта. Да, поведение кардинала-префекта в последние дни не всегда казалось логичным, но Маттиасу и в кошмарном сне не приходило в голову, что Фойгт может быть причастен к этим чудовищным преступлениям.
Но для начала нужно было как-то избавиться от Даниэле. Маттиас ни на секунду не сомневался: эти невидимые кукловоды следят за каждым их шагом. Они мгновенно поймут, если он поедет назад не один. И последствия этого будут просто катастрофическими.
Вот только Даниэле ни за что не отпустит его одного просто так. Спорить с ним? Это отнимет слишком много времени — драгоценных минут, которых у них больше не осталось. Маттиас ненавидел лгать, но сейчас иного выхода просто не существовало. Ради спасения жизни Святого Отца правду придётся скрыть.
Варотто вопросительно посмотрел на подошедшего напарника.
— Который час? — глухо спросил Маттиас.
Даниэле бросил взгляд на запястье.
— Без трёх минут полдень.
— Мне ненадолго нужна твоя машина.
Варотто опешил:
— Моя машина? Зачем?
— Смогу объяснить, только когда вернусь. Пожалуйста, просто доверься мне.
— Я еду с тобой.
Маттиас категорично покачал головой.
— Нет. Мне нужно кое-что проверить одному. Прошу тебя, Даниэле, это может быть очень важно. Возможно, это вопрос жизни и смерти. Я мигом туда и обратно. Пожалуйста.
Варотто сдался и нарочито широким жестом указал на свой автомобиль.
— Ладно, — раздражённо фыркнул он. — Ключи в замке зажигания.
Не говоря больше ни слова, Маттиас сел за руль. Быстро развернув машину на узкой дороге, он на секунду притормозил рядом с Варотто и опустил стекло.
— Спасибо, Даниэле. Обещаю, позже я тебе всё объясню. Держи за меня кулаки... и молись, чтобы мои худшие подозрения не подтвердились.
Сценарий телефонных звонков был всякий раз одинаков.
Мужчина требовал к телефону главного редактора или кого-то из руководства. На вопрос, кто звонит, отвечал, что является одним из тех, кто несёт ответственность за убийства Крестного пути. После этой фразы в большинстве случаев проходили считаные секунды — и нужный человек уже был на линии.
Звонивший объяснял, что приближается грандиозный финал. Нескольким избранным представителям СМИ предоставляется возможность лично присутствовать при решающем моменте мировой истории и эксклюзивно о нём рассказать.
На вопросы он не отвечал.
Говорил только: в тринадцать тридцать нужно быть перед Ватиканом с готовыми камерами. Не заходить на площадь Святого Петра, а ждать чуть дальше колоннады.
Нет, больше ничего сказать не может. Да и не нужно. Тринадцать тридцать. Перед площадью Святого Петра. Всё сами увидите…
В редакциях только что узнали, что расследование полиции сосредоточено на Кастель-Гандольфо, где, похоже, назревает драматическая развязка. Целая армия репортёров и съёмочных групп уже мчалась к летней резиденции, поэтому звонку никто не поверил. Как и любое громкое преступление, это явно привлекло сумасшедших подражателей.
Лишь один из главных редакторов решил на всякий случай сделать короткий звонок.
Чтобы успокоить хоть немного свою совесть.
В ярости Маттиас швырнул мобильный на центральную консоль. После двух безуспешных попыток дозвониться Бертону он, повинуясь внезапному импульсу, набрал номер кардинала Фойгта — естественно, тоже безрезультатно. Тогда выключил телефон, чтобы Варотто не смог позвонить и потребовать объяснений.
На бешеной скорости он мчался обратно в Рим. Каждые одну-две минуты бросал взгляд на дисплей.
Как и множество раз за последние дни, Маттиас вновь убеждался: всё это никак не складывается в логичную картину.
Маттиас искал дополнительные доводы в пользу этой версии, когда вспомнил о покушении на себя. Тот, кто заманил его в парк, знал его настоящее имя, знал о прошлом и даже о семье. Таких людей, которым всё это известно, можно пересчитать по пальцам одной руки.
И одним из них был Зигфрид кардинал Фойгт.
Первоначальное раздражение, которое Варотто почувствовал, когда Маттиас уехал без него, постепенно уступало место нарастающей тревоге — за Папу, за тех последних похищенных много лет назад молодых людей.
И за немца он тоже беспокоился. Маттиас не вернулся, как обещал, сразу. А если собственные предположения верны, то время, которое могло стать страшной кульминацией серии убийств, уже больше четверти часа как миновало — и никого они не нашли.
Несколько попыток дозвониться до немца успехом не увенчались. Либо там, где он сейчас находился, не было связи, либо телефон был выключен.
Варотто присоединился к комиссарио Ди Манелли, устроившему командный пункт в микроавтобусе перед въездом в Папский дворец. Сюда стекались радиопереговоры всех участвующих в поиске групп, отсюда координировались их действия. Непрерывно звонили мобильные, разговоры перебивались хриплыми голосами из динамиков раций.
Когда зазвонил телефон самого Варотто, ему потребовалось несколько секунд, чтобы это заметить. Он торопливо вытащил его, надеясь наконец услышать Маттиаса.
Но на его «Pronto» ответил не Маттиас.
— Аццани только что мне позвонил и рассказал кое-что, что может оказаться очень важным, — выпалила Алисия без предисловий.
Варотто прижал свободной рукой второе ухо.
— Твой главный редактор? Что он мог…
— Слушай меня, Даниэле. Он принимал большое участие в той статье про тебя и теперь, похоже, хочет хоть немного загладить вину. Просил передать: ему только что звонил мужчина, который утверждает, что он один из организаторов убийств Крестного пути. Сказал, что даст нескольким избранным журналистам возможность лично присутствовать при историческом событии, которое навсегда изменит Католическую церковь. Нужно быть ровно в тринадцать тридцать перед площадью Святого Петра с камерами. Мой шеф, правда, не верит, что…
— Подожди!
Варотто взглянул на часы. Семнадцать минут первого. Маттиас уехал двадцать минут назад, словно за ним гнался сам дьявол, и с тех пор не подавал признаков жизни.
— Что он ещё сказал, Алисия?
— Ничего больше. Я подумала, вдруг это…
— Спасибо, Алисия! Позвоню позже.
Варотто убрал телефон. На несколько секунд закрыл лицо обеими руками.
Мысли неслись вскачь. Звонок Маттиасу. Его таинственность. Поспешный отъезд. Один. Куда? Обратно в Рим?
Он резко встал. Решение принято.
— Хорошо.
Он схватил ручку и нацарапал ряд цифр на одном из потрёпанных блокнотов.
— Это мой мобильный, — объяснил он Ди Манелли. — Мне нужно ехать. Попробуйте связаться с командующим гвардией и попросите его мне позвонить. Это крайне важно.
Не дав Ди Манелли задать вопросы, Варотто выскочил из микроавтобуса и побежал к двум молодым полицейским, которые курили в тридцати метрах у патрульной машины.
— Быстро в машину! Немедленно возвращаемся в Рим!
Когда ошарашенные полицейские не сразу среагировали, он рявкнул:
— Шевелитесь!
И распахнул заднюю дверь.
Через секунды они уже мчались. Худощавый молодой полицейский за рулём, видимо, настолько впечатлился резким тоном комиссарио, что гнал машину на безумной скорости по узким улицам и крутым поворотам.
Варотто вытащил мобильный — его бросало на заднем сиденье, как на катере в шторм. Наконец нашёл номер Барбери. Уже собирался нажать зелёную кнопку — но палец замер.
Несколько секунд Варотто смотрел в спинку переднего сиденья. Потом сунул телефон обратно в карман.
— Нельзя ли быстрее? — прорычал он.
Молодой водитель ещё сильнее вдавил педаль газа. Варотто вцепился правой рукой в поручень над дверью и рассеянно смотрел в боковое окно. За ним с безумной скоростью проносились дома — размытые полосы камня, стекла и плюща.
Маттиас хорошо ориентировался в городе. На углу Виа Борго Витторио и Виа ди Порта Анджелика он выскочил из машины. Время поджимало — сорок пять минут почти истекли.
Он не успел отойти и пяти шагов от BMW, как мощный голос заставил его остановиться и обернуться. Пожилой коренастый карабинер бежал к нему с противоположной стороны улицы — метров с двадцати, — размахивая руками. Маттиас не разобрал ни слова из-за расстояния, но то, что полицейский то и дело указывал на BMW Варотто, не оставляло сомнений в смысле его криков.
— Вы вообще соображаете, где находитесь? — рявкнул он, подойдя почти вплотную. — Немедленно уберите машину отсюда!
Маттиас переводил взгляд с полицейского на Порта ди Сант-Анна и обратно. Мысли неслись вскачь. Он не мог позволить себе ни минуты промедления. Решительно сунув руку в карман, протянул мужчине ключ от машины.
— Пожалуйста, я здесь по поручению судебных органов и должен немедленно попасть в Ватикан. Это связано с исчезновением Папы. Машина принадлежит комиссарио Даниэле Варотто. Свяжитесь с ним, он всё объяснит.
Карабинер от неожиданности молча взял ключ.
Но Маттиас далеко не ушёл. Яростное «Стой!» в спину снова заставило его замереть.
Прежде чем обернуться, он заметил швейцарского гвардейца, который вышел на несколько шагов вперёд от шлагбаума и с интересом наблюдал за сценой, одновременно разговаривая по телефону.
— Вы сейчас же уберёте свою машину, — прошипел полицейский. На его обвисших щеках проступили багровые пятна. Двумя решительными шагами он оказался перед Маттиасом и сунул ключ ему обратно в ладонь. — Мне плевать, кто вы и…
— Синьор, пожалуйста, идёмте. Вас уже очень ждут.
Не успев обернуться, Маттиас увидел рядом странного гвардейца. Тот посмотрел сначала на него, потом на карабинера.
— В чём дело? — спросил полицейский. Гнев на его лице сменился явным замешательством.
Гвардеец бросил на него укоризненный взгляд и строго произнёс:
— Префект Конгрегации вероучения, кардинал Фойгт, ждёт синьора уже полчаса. Вы же знаете, что Святой Отец похищен. Или мне сказать кардиналу, что поиски должны подождать, потому что дорожный полицейский считает неправильно припаркованную машину важнее?
Не дав окончательно растерявшемуся карабинеру ответить, Маттиас развернулся и быстрым шагом прошёл через въезд. Миновал опущенный шлагбаум и вступил на территорию Ватикана.
— Идите к собору Святого Петра, — услышал он за спиной голос мужчины в форме гвардейца.
— Вас ждут.
По первому импульсу Маттиас хотел обернуться, но вспомнил о Папе и быстро пошёл дальше.
С этой стороны он никогда не входил в Ватикан. Но купол огромного собора, возвышавшийся за несколькими вытянутыми зданиями, безошибочно указывал направление.
Одна из узких церковных дверей была распахнута настежь. Маттиас направился к ней и без колебаний переступил порог собора Святого Петра.
После бешеной гонки они только что свернули с Виа Аппиа Антика на Виале делле Мура Латине, когда зазвонил мобильный Варотто. Он с трудом выдернул его из кармана и торопливо поднёс к уху.
Услышав, кто звонит, с облегчением выдохнул.
— Наконец-то вы звоните, полковник.
— Что случилось, комиссарио? — голос швейцарца звучал раздражённо. — Мои люди переворачивают здесь каждый камень, но пока ни следа. Я…
— Полковник Мелер, — перебил его Варотто. — Мне срочно нужна от вас информация.
— По порядку, комиссар. Сначала ответьте на мой вопрос. Где вы?
Варотто нервно провёл рукой по глазам и вздохнул.
— Ладно. Кратко — но потом мне нужно кое-что от вас узнать.
Через несколько минут, когда до Ватикана оставалось уже недалеко, Варотто убрал телефон. Он узнал то, что хотел. Теперь скоро станет ясно — правильно ли он оценил ситуацию или совершил роковую ошибку.
Он наклонился вперёд и похлопал водителя по плечу.
— Едем к замку Святого Ангела.
Водитель удивлённо глянул в зеркало заднего вида, но кивнул и снова сосредоточился на дороге.
Варотто откинулся на спинку. Закрыл глаза.
На мгновение мысли унеслись в сторону. Перед ним возникло встревоженное лицо красивой женщины — и в тот же миг он удивился.
Это была не Франческа.
Это была Алисия.
Маттиас вошёл через боковой портал.
Медленно, с некоторым колебанием, прошёл мимо капеллы делла Пьета, где за пуленепробиваемым стеклом стояла «Пьета» Микеланджело — единственное произведение великого скульптора, которое тот когда-либо подписал. Но в этот момент красота статуи не занимала Маттиаса.
Беспокойно оглядываясь по сторонам, он направился к центру собора. Его шаги громко отдавались эхом в пустом храме — гулкие, одинокие удары о каменный пол.
Голос, донёсшийся, видимо, от главного алтаря, заставил его замереть.
— А, вот и вы, господин фон Кайпен. Подходите ближе — мы вас уже ждём.
Из-за акустики голос звучал иначе, чем обычно, но Маттиас был абсолютно уверен: это не кардинал Фойгт.
Это кто-то другой. Кто-то, кого он тоже знал. Кто назвал его «господин фон Кайпен» — хотя знать это имя не имел права.
На мгновение пол под ногами словно качнулся. Но Маттиас быстро взял себя в руки и медленно продолжил путь.
Недалеко впереди возвышался огромный бронзовый балдахин Бернини над главным алтарём — над гробницей святого Петра. Место, доступное только Папе и определённым кардиналам.
Из-за массивного мраморного блока вышел этот человек и протянул руку.
— Прошу, Герман, подойдите. Время немного поджимает, и, думаю, у вас накопилось множество вопросов. Обещаю: ответы вас очень заинтересуют.
Он улыбнулся.
Маттиаса охватило почти непреодолимое желание броситься на него — ударить по этой улыбающейся физиономии.
Водитель высадил его на Лунготевере «Castello». Перед тем как выйти, Варотто приказал ему через десять минут позвонить Барбери и сообщить, где он — и, вероятно, Маттиас с Папой — сейчас находится.
Теперь он стоял у входа в замок Святого Ангела — бывшую крепость знатных родов и пыточную камеру инквизиции, которая одновременно веками служила убежищем для Пап. Отсюда спиралевидный путь вёл вверх через пять уровней огромного круглого сооружения. Замок соединялся с Апостольским дворцом в Ватикане восьмисотметровым переходом — Пассетто ди Борго, — но сейчас этот переход Варотто не интересовал.
Внутри замка ему пришлось на секунду остановиться, чтобы глаза привыкли к полумраку. Затем он принялся искать тяжёлую деревянную дверь — и наконец нашёл её слева, примерно в десяти метрах.
Быстрым шагом подошёл и постучал.
Открыл худощавый мужчина лет тридцати с небольшим, одетый в штатское. Но после разговора с полковником Мелером Варотто знал: это солдат Швейцарской гвардии.
— Я комиссарио Даниэле Варотто. Полковник Мелер вас…
— Я в курсе, комиссарио, — перебил мужчина. — Прошу, проходите. Полковник Мелер с большей частью гвардии уже возвращается.
Комната оказалась постом наблюдения, забитым техникой и мониторами. На одном из столов гвардеец развернул перед Варотто бумажный свиток — копию явно очень старого плана — и начал красным фломастером прокладывать маршрут, одновременно объясняя.
Через короткое время Варотто свернул карту. Гвардеец вручил ему мощный фонарь и повёл через несколько сырых, пахнущих плесенью коридоров — местами настолько низких, что приходилось пригибаться. Трижды они останавливались перед массивными дверями, которые гвардеец отпирал странными ключами, — пока не достигли сводчатого помещения, откуда в темноту вела крутая лестница.
Мужчина достал из кармана ещё один ключ и передал Варотто. Объяснил, где искать нужную дверь.
Варотто поблагодарил и начал спускаться.
Впервые со смерти Франчески он вознёс к небу короткую молитву.
Маттиас уставился на двух мужчин, стоявших рядом за главным алтарём. Руки обоих были связаны за спиной.
Папа Александр IX слегка наклонился вперёд всем корпусом — ему явно стоило огромных усилий держаться на ногах. Кардинал Фойгт придвинулся к нему вплотную и, несмотря на связанные руки, хотя бы плечом старался его поддержать.
Маттиас повернулся к человеку, который всё ещё улыбался ему. Когда он приблизился примерно на десять шагов, тот неторопливо вытащил из внутреннего кармана чёрного пиджака пистолет и направил на немца.
— Чтобы мы могли спокойно поговорить и я мог без помех завершить своё дело, — пояснил он.
Теперь Маттиас смотрел ему в глаза — с отвращением. Трудно было поверить, насколько изменился этот человек.
— Какое же вы чудовище, Бертон. На что вы ещё способны?
Улыбка стала шире. И злее.
— Это идеальная подводка, фон Кайпен. Потому что на самом деле у меня ещё очень много планов.
Он бросил взгляд на наручные часы.
— На половину второго я пригласил репортёров. На грандиозный финал — как вы, наверное, догадываетесь.
Голос его звучал так, будто он объяснял зрителю сцену из театральной постановки — размеренно, почти скучающе.
— Сейчас три минуты второго. Так что если у вас остались вопросы — с радостью отвечу. Мне важно, чтобы вы узнали причины всего этого, прежде чем… ну, вы понимаете.
Бертон пистолетом указал на двух связанных мужчин.
— Присоединяйтесь к моему старому другу Массимо и вашему соотечественнику. Так будет проще.
Когда Маттиас не отреагировал немедленно, Бертон чуть приподнял оружие — дуло нацелилось точно в лоб. Маттиас быстро шагнул к Фойгту и долго смотрел на него.
— Вы своим ночным звонком устроили так, что Его Святейшество покинул свою комнату и его смогли похитить. Почему?
Фойгт скривил губы.
— Бертон стоял за моей спиной во время разговора. С пистолетом в руке. Он утверждал, что заложил взрывное устройство под Апостольским дворцом, которое уничтожит всё и убьёт всех обитателей, если я не позвоню. Сначала я не поверил ему ни на слово. Но потом он сказал, кто он такой и откуда знает вас. Тогда я понял, что возможно всё.
— Ну, в тот момент история со взрывчаткой была, возможно, слегка преувеличена, кардинал, — вставил Бертон. — Но теперь это уже правда. И даже идёт гораздо дальше, как вы сами убедились. Впрочем, об этом чуть позже.
Он явно наслаждался ситуацией и бесстыдно ухмылялся Маттиасу.
Когда тот не спешил задавать вопросы, которых от него ждали, Бертон подтащил один из стульев, стоявших сбоку от алтаря для служек. Поставил его достаточно далеко, чтобы Маттиас не мог внезапно на него наброситься. Неторопливо уселся. Оружие всё время оставалось направленным на Папу.
— Моё прошлое тесно связано с прошлым вашего отца, — начал он.
Уже от этой первой фразы колени Маттиаса подкосились.
— Вы, конечно, помните, что ваш отец был не только очень умным, но и крайне недоверчивым человеком. Когда первых членов Симонитского братства призвали в Рим, ваш отец начал размышлять: что произойдёт, если когда-нибудь один из них действительно будет избран главой Католической церкви?
Бертон говорил размеренно, словно читал лекцию.
— Он, Магус Братства, хотел и в Риме крепко держать нити в своих руках. А что, если новый понтифик вдруг решит забыть, кто возвёл его на престол? Что, если новоизбранный захочет одним ударом отстранить его от власти?
Папа Александр IX застонал и покачнулся. Маттиас, стоявший рядом, подхватил его за руку.
— Дадите ли вы наконец Святому Отцу стул? — прошипел он. — Разве вы не видите, как он измождён?
Но Бертон лишь язвительно улыбнулся и продолжил:
— Вашему отцу нужно было себя обезопасить. Конечно, у него были люди, готовые выполнить любой приказ, но этого ему было мало. Вы же знаете, каким перфекционистом был ваш отец. Одна случайная реплика одного из доверенных лиц навела его на мысль. Тот в разговоре в начале 1981 года упомянул, что четвёртого марта произойдёт великая конъюнкция Юпитера и Сатурна, которая… впрочем, это вы и сами знаете.
Он откинулся на стуле.
— Ваш отец разработал план: похищать мальчиков, рождённых именно в этот день, изолировать их от мира и воспитывать как «возрождённых сынов Божьих» — так он это называл. Разумеется, в своём духе. Если бы позже кого-то из симонитов избрали Папой и тот отказался бы следовать указаниям вашего отца, он мог бы в тщательно поставленной инсценировке представить одного из этих юношей как возрождённого Спасителя.
Бертон сделал паузу — риторическую, расчётливую.
— Можете представить, в какие трудности это поставило бы Церковь. Во-первых, возвращение Сына Божьего, согласно католическому учению, означает наступление Страшного суда — а здесь оно было бы опровергнуто. Во-вторых, престол Петра стал бы ненужным: зачем наместник, если есть оригинал?
— Это полнейший бред! — возмущённо выпалил Фойгт. — Вы же не всерьёз думаете, что это могло бы сработать!
Бертон покачал головой.
— Да, к тому времени у Фридриха фон Кайпена уже проявлялись первые признаки, скажем так, эмоциональной нестабильности. Но я всё равно считал его способным серьёзно потрясти основы Церкви. Впрочем, в конечном итоге это была не моя задача и не моё право — ставить под сомнение решения Магуса. Для меня важно было лишь одно: он поручил мне организацию и проведение всего этого.
— То есть вы состояли в этом жутком братстве? — дрожащим голосом спросил Папа Александр IX. — А я думал, Нико… Что стало с Никколо Гатто?
Лицо Бертона исказилось злобной ухмылкой.
— История Никколо в немалой степени способствовала тому, что я стал членом братства. Смерть Луции после рождения нашего сына Паоло разожгла во мне ненависть к безумным догмам Католической церкви.
Все трое вздрогнули. Недоверчиво уставились на Бертона.
— Вашего сына? — тихо переспросил Папа.
— Да. Моего сына. Луция была замечательной женщиной — слишком хорошей для Никколо, тайным другом которого она была. Когда она забеременела от меня, мы договорились оставить Никколо в уверенности, что отец ребёнка — он.
— О Господи!
Папа опасно покачнулся. Маттиасу стоило больших усилий удержать его на ногах.
Наконец Бертон кивнул.
— Принесите ему стул, фон Кайпен. Но медленно.
Осторожно Маттиас отпустил руку старика — готовый в любой момент снова подхватить. Убедившись, что Папа стоит на месте, подтащил один из стульев для служек. Ствол пистолета всё время был направлен на него.
Пока глава Церкви медленно опускался на сиденье, Бертон продолжал:
— Но потом Никколо совершил ошибку. Доверился своему близкому другу Массимо и рассказал ему о беременности. А тот не нашёл ничего лучше, как доложить епископу.
Голос Бертона стал резче.
— И поскольку после этого Никколо фактически вышвырнули из Церкви, а он и его девушка — моя Луция — из-за позора были вынуждены бежать, мой сын появился на свет в таких условиях, что его мать умерла. Она истекла кровью, Массимо Фердоне.
Теперь он смотрел прямо на Папу.
— В любой больнице её могли бы спасти. Но вы, самодовольные попы, выгнали её в позоре, и ей пришлось рожать тайком на старой крестьянской ферме. Словно скотине.
Глаза Папы увлажнились. Но он ничего не сказал.
— Тогда я впервые проклял Католическую церковь, — продолжил Бертон. — Но понадобились ещё многие годы, прежде чем я окончательно решился отомстить. Никколо любил моего сына, считая его своим. Я издалека наблюдал, как Паоло превращался в статного молодого мужчину.
Короткая пауза. Лицо Бертона дрогнуло — едва заметно.
— Когда в 1973 году его зарубил бродяга, Никколо в ту же ночь покончил с собой. Мне, конечно, было немного жаль наивного Нико. Но вместе с моим сыном ваш Бог отнял у меня последнего человека, который что-то для меня значил.
Маттиас кивнул.
— Да. Он так много для вас значил, что вы даже не позаботились о нём и спокойно смотрели, как он считает отцом другого человека.
— Замолчите! — рявкнул Бертон. — Что вы вообще знаете? Я его любил! И его смерть стала косвенным следствием упрямства Церкви. Если бы тогда не…
Он осёкся. Глубоко вздохнул.
— Тогда я написал то письмо и подписал его именем Никколо, — продолжил он наконец, снова обращаясь к Папе, который, однако, не реагировал, а лишь неподвижно смотрел перед собой. — Когда вскоре после этого ко мне подошёл священник и рассказал о тайном движении, которое хочет коренным образом изменить Церковь, я нашёл способ отомстить. Я стал членом Симонитского братства.
Варотто в очередной раз выругался и стёр с лица липкие нити паутины.
Спёртый воздух в низких коридорах выгонял пот на лоб, но до сих пор ему удавалось сосредоточить мысли только на том, что ждало впереди. Он посветил фонарём на развёрнутую карту и попытался сориентироваться по красной линии.
Варотто снова свернул план и направил луч фонаря в низкий туннель впереди. Свет терялся во тьме — почти ничего не было видно.
Тяжело дыша, сильно пригнувшись, он продолжал идти. Надеялся найти низкую старую железную дверь, о которой говорил гвардеец в замке Святого Ангела.
Долго он уже не выдержит этой тесноты. Запаха сырой земли. Гнилостной влаги, которая, казалось, облепляла кожу изнутри.
— Примерно через год после того, как я вступил в братство, мне выпала большая честь познакомиться с вашим отцом.
Бертон внимательно наблюдал за Маттиасом, пока рассказывал. Тот надеялся, что на его лице не отразилась мука, которую вызывал в нём каждое слово этого рассказа.
— После множества бесед он в итоге поручил мне организацию и осуществление похищений.
Рот Бертона снова искривился в улыбке.
— Я позволил себе маленькую шалость — одевать своих людей в священнические одежды, когда они забирали мальчиков. Даже если бы кто-то это увидел… кто поверит, что группа священников похищает ребёнка?
Он посмотрел на троих мужчин перед собой, словно ожидая аплодисментов.
После быстрого взгляда на часы он с деланым сожалением пожал плечами.
— К сожалению, мне придётся немного сократить рассказ, господа. У нас осталось всего несколько минут, прежде чем мы войдём в историю.
И Маттиас, и кардинал Фойгт хотели что-то сказать, но Бертон заставил их замолчать, подняв пистолет.
— Я ещё не закончил. Только благодаря деньгам и разветвлённой организации симонитов стало возможным это гигантское предприятие. Я перевёз мальчиков в поместье в Южной Африке, где они росли без всякого контакта с внешним миром. Горстка воспитателей обучала их в духе Фридриха фон Кайпена, подвергала промыванию мозгов, пока они не забывали те несколько лет, проведённых с родителями, и с годами всё сильнее верили в своё предназначение — быть возрождёнными сынами Божьими. Совершенно в духе Магуса.
— А что означает татуировка на затылке? — перебил Маттиас.
Бертон широко ухмыльнулся.
— Ничего. Просто моя маленькая забава. Клеймо для послушных овец, если хотите. Откуда мне было знать, как сильно я буду потом наслаждаться тем, что вся римская полиция и сын Фридриха фон Кайпена ломают голову над значением этой татуировки.
Он расхохотался, хлопая себя по бёдрам. Когда успокоился, снова посмотрел на часы.
— Короче говоря: после того как вы, Герман фон Кайпен, разрушили дело всей жизни своего отца — застрелили Штренцлера сразу после его избрания Папой и тем самым выдали всё братство, — я понял, что недоверие вашего отца спасло меня. Одного из немногих — от разоблачения. Кроме Магуса, который появился в Южной Африке лишь единственный раз, и моих преданных людей, никто ничего не знал о сынах Божьих.
Голос Бертона стал жёстче.
— И всё же вы разрушили и мою жизнь. Тридцать лет я терпел существование в этой лживой Курии только потому, что перед глазами стояла великая цель: уничтожить Церковь с её самодовольными князьями и отстроить заново — в духе симонитов.
— Брат Маттиас своей акцией спас мир от гибели, — так тихо произнёс Папа, что Бертон едва расслышал.
Тот издал презрительный смешок.
— Это вопрос точки зрения. В любом случае в тот момент я стоял перед руинами. Единственная женщина, которую я когда-либо любил, — умерла по вине Церкви. Мой сын — умер по вине Церкви. Смысл моей жизни, не давший мне сломаться от боли утраты, — уничтожен Германом фон Кайпеном. А потом ещё и того, кто своим подлым предательством всё запустил, сделали главой этой жалкой Церкви. Массимо Фердоне.
Маттиас отвернулся. Но Папа ничем не показал, как глубоко задели его эти слова.
— И словно всего этого было мало, я случайно стал свидетелем телефонного разговора, в котором вы, кардинал Фойгт, обсуждали с министром юстиции освобождение фон Кайпена. Тогда во мне начал зреть план — довести дело до конца в одиночку.
Бертон подался вперёд на стуле.
— Признайте, фон Кайпен, — план настолько гениален, что мог бы принадлежать вашему отцу. Я своими маленькими постановками направлял вас и полицию туда, куда хотел. Идея с картиной в «Castello» была великолепной, не правда ли? Я знал, что вы дойдёте до нужной мысли. Вы всё-таки сын своего отца. Пусть и немного поздно, но всё же…
Он откинулся назад.
— А после того как Швейцарская гвардия по вашим остроумным выводам так любезно почти полностью покинула Ватикан, я вызвал сюда своих людей. Они заложили столько взрывчатки в тщательно выбранных точках — под музеями, в Сикстинской капелле, в Ватиканской библиотеке, в Апостольском дворце, разумеется, в Палаццо Сант-Уффицио и здесь, под собором, — что я могу одним нажатием кнопки превратить всё Государство Ватикан в пыль.
Он сделал паузу. Она казалась вечностью.
Затем достал из кармана мобильный телефон и ещё раз взглянул на часы.
— И именно это я сделаю через две минуты и пять секунд. Как я и объявил прессе — ровно в половине второго я освобожу мир от Католической церкви. Вместе с её главой, её сокровищами и всем, что она собой представляет.
Он посмотрел поочерёдно на каждого из троих.
— И хотя вы этого уже не увидите, обещаю: ваш лживый союз никогда от этого не оправится.
— Может, стоило научить вашу банду убийц лучше стрелять. Покушение на Маттиаса явно провалилось.
Бертон резко обернулся.
Варотто стоял примерно в десяти метрах сбоку, держа пистолет наготове. Лицо и одежда были сплошь покрыты грязью, волосы блестели от влаги.
Бертон удивительно быстро оправился от испуга и скорректировал прицел — ствол смотрел прямо в лоб Папе.
— Как бы вы сюда ни проникли, комиссарио, — бросьте оружие. Иначе мне придётся немедленно застрелить Папу.
Скулы Варотто обострились.
— Чёрта с два. Раз вы всё равно через две минуты хотите всё взорвать, вряд ли сможете мне ещё чем-то угрожать. Давайте сюда оружие и телефон.
Бертон молча смотрел комиссарио в глаза. В правой руке — пистолет, направленный на Святого Отца. В левой — мобильный телефон.
Варотто чуть приподнял своё оружие.
— Если вы двинетесь хотя бы на миллиметр, я прострелю вам голову.
— Я всё равно успею активировать взрыв. Вы это знаете.
Маттиас почувствовал, как капля пота скатилась с виска мимо уха к шее.
— А что с последними похищенными, Бертон? Где они? Где ваши люди? Вы и их тоже собираетесь убить?
Взгляд Бертона оставался прикованным к лицу Варотто.
— В отличие от вас я свою работу завершил, фон Кайпен. Вы знаете, что станций Крестного пути — четырнадцать. Мои люди несколько минут назад покинули Ватикан. Они смогут жить безбедно на остатки состояния, которое Магус выделил на проект.
Не двигая рукой с телефоном, он бросил взгляд на запястье.
— Ещё минута — и мир изменится.
Маттиас умоляюще посмотрел на Варотто.
— Стреляй в него, Даниэле, — сказал он заклинающим голосом. — Давай. Жми на спуск. Быстрее!
— Ещё двадцать секунд, — произнёс Бертон, и в его голосе ясно звучал триумф.
— Даниэле, ради Бога, стреляй! — почти закричал Маттиас.
В этот момент Варотто краем глаза уловил движение — и среагировал.
Два выстрела прозвучали почти одновременно. Через секунду — третий.
И Бертон, и трое мужчин перед ним рухнули на пол.
Варотто стоял неподвижно. Оружие всё ещё в той же позиции. Ствол смотрел в пустоту.
Лишь через несколько секунд он вышел из оцепенения — и с облегчением осознал, что взрыва не произошло.
Быстрыми шагами подошёл к Бертону. Ногой отшвырнул его пистолет в сторону. Рука старика, державшая телефон, была залита кровью. Варотто лихорадочно искал глазами мобильник — и нашёл его разбитые части, разбросанные по полу у алтаря.
С облегчением выдохнул. Схватил мужчину за плечо, перевернул на спину. На левой стороне груди, на уровне сердца, — круглая дыра. Оба выстрела попали в цель.
Варотто приложил два пальца к сонной артерии.
Старик был мёртв.
В этот момент он услышал стон за спиной. Только теперь до него дошло: прозвучал и третий выстрел.
Одним прыжком он оказался рядом с тремя мужчинами. Кардинал Фойгт как раз пытался подняться — с ним, похоже, всё было в порядке. Папа лежал на спине с закрытыми глазами, а Маттиас — животом на нём.
Варотто осторожно перевернул немца — и его взгляд упал на белую сутану Папы, пропитанную кровью.
— Он встал передо мной, — прерывистым голосом пробормотал глава Церкви. — Принял телом пулю, которая предназначалась мне.
Только теперь Варотто понял: это не кровь Папы.
— О нет!
Он осторожно уложил Маттиаса на пол. Весь живот был тёмно-красным.
— Нет! Маттиас!
Словно услышав, немец снова открыл глаза. Ему понадобилось две-три секунды, чтобы осознать случившееся. Потом на лице мелькнула слабая улыбка.
— Слава Богу, Ватикан ещё стоит, — прошептал он. — Что со Святым Отцом?
— Всё хорошо, Маттиас. С ним всё в порядке.
В голосе Варотто появилась такая нежность, что она показалась ему самому чужой.
— Я вызываю врача. Держись. Скоро снова будешь на ногах.
— Нет. Мне холодно. Я не чувствую ног, Даниэле. Слушай, две…
— Хватит нести чушь, — резко перебил Варотто. — Ты поправишься.
Маттиас дышал поверхностно. Говорить ему было очень тяжело.
— Даниэле, пожалуйста, послушай. Две последние станции. Ты должен спасти этих мужчин.
— Какие ещё станции, чёрт возьми! Сейчас я должен позаботиться, чтобы тебе помогли.
Но немец лишь слабо покачал головой — и рассказал комиссарио о своих подозрениях. Ему приходилось часто останавливаться. Переводить дыхание. Собирать остатки сил.
С последними словами его глаза закрылись.
Слёзы стояли в глазах Варотто, когда он достал мобильный, включил его, набрал номер и попросил немедленно выслать подкрепление. Сотню людей.
Кардинал Зигфрид Фойгт закончил последнюю молитву.
Теперь они стояли молча среди пальм и пышно цветущих кустов, опустив головы. Алисия — лицо за чёрной вуалью, рука под локтем Варотто. Его Святейшество Папа Александр IX — погружённый в безмолвную молитву с закрытыми глазами. Барбери. Тиссоне. Полковник Мелер.
Все смотрели на серую каменную плиту.
Надпись была краткой:
Маттиас 1958 † 2005
Право быть похороненным на немецком кладбище имели обычно лишь члены братства Erzbruderschaft и некоторые члены религиозных общин немецкого происхождения. Но сам Папа Александр IX позаботился о том, чтобы усопший нашёл здесь свой последний покой.
Через несколько минут они вместе покинули кладбище, напоминавшее тропический сад. У кованых ворот, когда перед ними во всём величии возвысился собор Святого Петра, они остановились.
— Ещё раз благодарю Вас, Ваше Святейшество, что могила находится здесь, в Кампосанто, — сказал Варотто.
Папа кивнул.
— Брат Маттиас очень много сделал для Церкви. Это было меньшее из того, что я мог сделать.
С этими словами он отвернулся. Секретарь, державшийся чуть в стороне, последовал за ним.
Кардинал Фойгт обратился к Варотто:
— Я слышал историю о мужчинах в том «Castello», комиссар. Невероятно.
Варотто кивнул.
— Да. И это тоже заслуга Маттиаса. Несмотря на тяжелейшее ранение, он вспомнил, что подвал в «Castello» был невероятно чистым и пахло свежей краской, — и сумел связать это с последней станцией Крестного пути: Иисуса полагают во гроб. Маджоре Гаэтани со своей командой успел проломить стену буквально в последнюю минуту — прежде чем мужчины задохнулись. Они продержались лишь потому, что звукоизолированное помещение было достаточно большим. Сейчас их лечат в больнице, никто не получил серьёзных травм. В ближайшие недели их воссоединят с родителями.
Он помолчал.
— Но пройдёт ещё очень много времени, прежде чем они смогут вести хоть сколько-нибудь нормальную жизнь.
Кардинал кивнул. Пожал руку сначала Алисии, потом комиссарио.
— Благодарю вас за всё.
С этими словами и он повернулся и ушёл.
Варотто оглянулся. Барбери стоял в нескольких шагах позади вместе с полковником Швейцарской гвардии.
— Пойдём? — тихо спросила Алисия.
Варотто обнял её и кивнул.
— Да. Пойдём домой.
Мужчина сидел на краю эспланады, откуда открывался великолепный вид на долину у подножия Этны. Он посмотрел на друга, которого впервые за много недель увидел снова, и чуть прищурился — солнце слепило глаза.
— Вы уверены, что никто не ушёл?
— Абсолютно. Швейцарские гвардейцы подоспели ровно в тот момент, когда банда собиралась покинуть Ватикан. Они буквально попали в руки людям Мелера.
— Хорошо…
Пауза. Лёгкий ветер шевелил траву на склоне.
— А как прошла церемония?
— Грустно. Но достойно человека, который когда-то жил здесь как брат Маттиас. Теперь он наконец обрёл покой, которого так желал. И никто его больше не потревожит.
— А как дела у этой невероятной женщины?
При этом он хитро покосился в сторону, где молодая женщина стояла чуть поодаль и наслаждалась видом.
Другой рассмеялся.
— Хорошо.
— Обращайся с ней хорошо. Она этого заслуживает.
— Брат Герман! — в этот момент крикнул мужчина в тёмной монашеской рясе от ворот монастыря. — Иди, тебе пора делать упражнения!
Он снова посмотрел на друга.
— Поможешь?
Молча тот взялся за ручки инвалидной коляски — и так быстро покатил её, что Герман едва не вывалился. Смеясь, они добрались до ворот.
Когда через час Даниэле Варотто и Алисия Эгостина покидали монастырь, брат Герман помахал им от ворот.
Его длинные светло-русые волосы развевались на ветру — как флаг.
Развитие или упадок окружающей среды меняют людей. По крайней мере, так вышло в случае с городом Намун. Я здесь вырос, на окраине района Сохён. Правда, во времена моего детства это была глухомань. Не город и не село, а так, что-то между. Да, все верно. Еще лет десять назад это место было совершенно заброшенным. На пустырях, которых не касалась рука человека, вольготно росли сорняки. Если где-то и встречались ухоженные участки с прополотой травой, то это были огороды, на которых местные старики сажали помидоры и листья салата. Да и тех можно было по пальцам перечесть.
Однако по какой-то неизвестной причине проект застройки, бывший на стадии заморозки более десяти лет, вдруг вошел в активную фазу, и район Сохён резко преобразился. Тем, кто вернулся на родину спустя долгое время, оставалось только разевать рот от удивления. Городок, застывший как стоячая вода, медленно дряхлел, готовясь к тихому исчезновению, — как вдруг кто-то прорыл широкий канал, через который бурным свежим потоком хлынули люди и деньги. Высотные жилые комплексы с длинными названиями и новые школы росли как грибы после дождя, появлялись большие рекламные вывески учебных заведений, а рядом с ними — яркие баннеры, обещающие всевозможные увеселения.
Для тех, кто снимал здесь квартиру с помесячной оплатой, это была катастрофа. В отличие от центра города, где в основном обитали только местные, в районе Сохён перемешались разные группы людей. Поначалу это были молодожены, которые не хотели начинать новую жизнь в старых домах. Однако их ряды быстро поредели, как только стоимость аренды резко скакнула вверх. Потом сюда стали перебираться семьи, которые отдали все силы и ресурсы на подготовку своих детей к вступительным экзаменам. Дорога до работы в столице отсюда занимала около часа езды на машине, зато аренда обходилась в десять раз дешевле, и придавленные грузом финансовых проблем главы семейств предпочитали пожертвовать лишним часом сна. Так постепенно район Сохён стал центром городской жизни Намуна. Даже местные из старого центра теперь приезжали сюда за отдыхом и развлечениями. Все отлично проводили время.
Кроме меня. *
Когда ресторан «У Винсента» впервые открыл свои двери, людей больше удивило не загадочное название, а странный выбор места. Ресторан располагался на девятом этаже десятиэтажного офисного здания, в котором набилось множество разных мелких бизнесов — от круглосуточных магазинов, офисов и фитнес-клубов до небольших клиник и частных академий. Услышав об открытии, девять человек из десяти недоумевали: «Итальянский ресторан на девятом этаже? В этом Сохёне совсем все с ума посходили! Да он и месяца не продержится».
Однако вопреки печальным прогнозам «У Винсента» мгновенно стал популярным. Причем именно из-за своего местоположения, ну и еще благодаря уникальному концепту.
В ресторане «У Винсента» готовил, подавал еду и управлял всем процессом я один. Попасть сюда можно было исключительно по предварительному бронированию. Я принимал по четыре столика на обед и ужин. Каждый столик был рассчитан только на двоих. Пара гостей звонила в домофон, и хозяин, то есть я, открывал дверь. Первое, что видели люди, попав внутрь, было кухонное помещение. Просторная, по сравнению с залом для гостей, вмещающим всего четыре столика, кухня служила единственным входом в ресторан. Посетители осторожно пересекали ее, и перед ними возникал темный коридор. Я указывал им дорогу, держа в руках старомодную лампу, которая по какой-то неизвестной причине очень нравилась людям. Пройдя сквозь ничем не примечательный коридор, я ставил лампу на стол и слегка касался плеч гостей со словами: «Прошу, ваш столик. Все электронные девайсы, включая телефон, необходимо сложить в эту корзину. Я верну их вам на выходе. Фото- и видеосъемка строго запрещена».
Полная концентрация на собеседнике. Это было основным требованием «У Винсента» и его маркетинговой стратегией. От кухни в два ряда расходились четыре стола, почти как в читальном зале библиотеки. Не считая входа, через который гости попадают внутрь, все пространство наглухо закрыто. Каждый столик двумя сторонами прилегает к стене, с третьей расположены места, поэтому паре посетителей приходится садиться рядом друг с другом, а не напротив. Гости поглощают еду за беседой, глядя в пустую стену перед собой, а если хотят заказать что-то еще или попросить счет, им достаточно нажать на кнопку вызова, расположенную на столе. Я реагировал на этот звук инстинктивно, как животное, хотя обычно старался двигаться как можно меньше. Но стоило раздаться звонку, спешил к гостям и с облегчением, словно успешно завершил трудную миссию, низко им кланялся. Пожалуй, даже чересчур низко.
Как говорится, запретный плод сладок. Большинство людей тайком снимали ресторан изнутри и выкладывали в соцсети, благодаря чему «У Винсента» мгновенно прославился на всю округу. В еде не было ничего сверхъестественного. В армии я служил поваром, но особого таланта к готовке не имел. Меню состояло из пасты, ризотто, стейков и салатов, которые я готовил из обычных ингредиентов и поливал соусами из супермаркета. Людей притягивал не вкус еды, а таинственный концепт ресторана.
Смехота.
Ну, по крайней мере, на мой взгляд. Я хозяин ресторана «У Винсента», Чон Пинсын. В Намуне обо мне мало кто знает. Это маленький городок, в котором все друг с другом знакомы, но я исключение из правила: никто не владеет информацией ни о моем прошлом, ни даже о настоящем. Никто не видит, как я прихожу на работу или ухожу из ресторана. В старом центре, где всем до всего есть дело, такое бы не прокатило, но в районе Сохён это сходит мне с рук. Люди просто думают, что я из числа приезжей молодежи.
Никто и не подозревает, каких трудов мне стоило выжить в этом городишке. *
Проводив последних гостей после ужина, я обычно остаюсь совершенно без сил. Каждый рабочий день заканчивается одинаково: я устало падаю на маленькую табуретку посреди пустого ресторана и наклеиваю обезболивающий пластырь на ноющие от тяжелой работы запястья. *
И вот наконец...
Я открываю блокнот и включаю записывающее устройство. В нем содержатся все разговоры восьми пар — посетителей, которые приходили в ресторан в этот день. Я отбираю только нужное. Меня интересуют беседы, в которых не содержится ни единого намека на радость или счастье. Я оставляю одноактные спектакли, диалоги, после которых невозможно испытывать симпатию к человеческому роду. Что поделать, таково желание заказчика.
«У Винсента» был открыт с определенной целью. Кто-то скажет, что он больше похож на клетку, созданную психопатом с вуайеристскими наклонностями. Никому не известно, что открыл я ресторан и управляю им по чьей-то указке. Думая об этом, я неосознанно наклоняю голову в разные стороны — шейные позвонки хрустят — и стучу пяткой по ножке табуретки. Эту привычку я приобрел в прошлом году. *
Когда я впервые услышал голос? Точно не помню. Поначалу я старался не обращать на него внимания. Списывал все на то, что у меня начались слуховые галлюцинации от сильного стресса, и стыдился этого. Однако голос не унимался, и в конце концов я отправился за помощью в интернет. Добрый комментатор поведал мне, что депрессия для современных людей — все равно что простуда, и посоветовал сходить к врачу. Я послушно отправился в больницу, вот только доктор принял мои страдания за банальные жалобы на жизнь. Серьезно? Хотите сказать, все проживают свои дни как в аду? Все живут и улыбаются, несмотря на то что гниют и разлагаются внутри? Не может быть, это же бред. Я не мог в это поверить. Я был уверен, что только я один на всем этом свете полный неудачник и барахтаюсь на дне. И пришел к выводу, что ясный голос, звучащий в моей голове, никак не может быть симптомом депрессии.
На последней консультации я плюнул врачу в лицо и, выйдя из больницы, впервые прислушался к голосу. Почему, спросите вы, ведь все это время я считал его слуховой галлюцинацией? Причина проста. Я думал, что теперь мне остается только один выход — умереть. А перед смертью можно делать все что угодно.
Я сделал как велено. Все равно скоро умирать. Почему бы не совершить то, что всегда считал глупым. Когда я вышел из киоска, сжимая в руке лотерейные билеты, в голове зазвучал чей-то звенящий смех. Голос был женским, и обращался он ко мне вежливо, на «вы». Только в тот момент я осознал, что так было с самого начала.
Лотерейный билет оказался выигрышным. После этого я не смел ослушаться голоса.
— Кто ты такая? — с дрожью спросил я, узнав, что сорвал куш.
Ответ последовал незамедлительно:
После выигрыша Мими приказала мне в первую очередь сделать пластическую операцию. Перекроив все лицо, я смог наконец поднять голову и расправить плечи. Затем я открыл «У Винсента». Странный интерьер, разумеется, был задумкой Мими. Если еще точнее: однажды утром я открыл глаза, а план ресторана лежал на моей подушке. Карандаш торчал между стенкой кровати и матрасом.
«Необычная планировка. Если сделать так, в кухне будет довольно шумно, вас это устраивает?» — уточнил застройщик перед началом работ. Он был прав, потому что благодаря особому расположению столиков посетители почти не слышали бы, что происходит за соседним столиком, но все их разговоры проникали бы в кухню. Я варил макароны, резал овощи и сыпал приправы, молча слушая их беседы. Мне не было одиноко. У меня ведь была Мими.
— Не все люди такие.
Ответ, произнесенный вслух, всегда краток, мысленный же — куда длиннее: «Ведь ты же сама создала это место. Гнусно собирать людей в мрачном закрытом пространстве и судить по их поведению обо всех. Большинство совсем не такие. Ты слишком все обобщаешь. Ты намеренно создала место, в которое попадает лишь малая выборка, и экстраполируешь результаты на все человечество».
Мими была права. В самом начале она представилась исследователем, занимающимся сбором данных для масштабного эксперимента. Услышав слово «эксперимент», я вообразил лабораторию с микроскопами. И подумал, что это не очень-то вяжется с юным женским голосом. Однако меня всегда манил белый халат. Когда-то давно я, кажется, даже мечтал стать ученым. Ну знаете, одним из таких докторов, которые ставили эксперименты на людях во время войны, или вроде того.
— Об обычных вещах.
Слова вдруг застряли в горле. Время повернулось вспять. Застройщик, врач в клинике пластической хирургии, сотрудник банка, куда я ходил, чтобы забрать выигрыш в лотерею... и последний разговор по телефону с родителями, после которого я окончательно разорвал с ними отношения...
— Хорошие разговоры. Человечные.
Это была ложь. Работник в компьютерном клубе, считавший меня лузером, директор, прикарманивший мою зарплату, молодой хозяин квартиры, который получил целое здание в наследство от родителей и теперь мог позволить себе до конца жизни палец о палец не ударить. А до этого, до этого...
— Не уходи! — выкрикнул я и поспешно добавил: — Меня тоже постоянно ранили. И людей я ненавижу.
Мими коротко вздохнула и произнесла влажным голосом:
От этих слов я неожиданно для себя почувствовал гордость. Я был согласен с Мими.
— Что ты хочешь мне поручить?
Мими недолго помолчала, прежде чем наконец перейти к сути дела:
И что все это значит? Моя шея внезапно покрылась липким потом.
— Ни капли.
Я тоже этого хотел. Выводить на чистую воду пустозвонов, которые только и умеют, что языком трепать.
— Вы приложили столько усилий, и все для того, чтобы поручить такое пустячное дело? Во мне же нет ничего особенного...
Хм, с такого ракурса я на это не смотрел.
[1]
6 июля 2024 года, суббота/
обед/столик № 1
— Ого! Господин директор, и откуда вы только узнали об этом месте? Я думала, по таким только молодежь ходит.
— Эчжин, да ну вас, я же просил не называть меня так. Упрямица вы этакая.
Сучхан пропустил Эчжин внутрь и сел со стороны прохода. Эчжин с интересом осмотрелась по сторонам и принялась внимательно изучать «Меню дня».
— Похоже, меню здесь меняется каждый день. Наверное, хозяин составляет его по своему усмотрению, — заметил Сучхан.
— Нынешняя молодежь такое любит, правда?
«Да хватит уже талдычить про молодежь», — проворчал про себя Сучхан. При мысли об унижении, которое он недавно испытал по милости «нынешней молодежи», внутри неприятно кольнуло. Ни опыта, ни прожитых лет за спиной, ни моральных ценностей, ни воображения — а все туда же, так и норовят укусить побольнее.
— Кстати, вашей жене очень повезло. Вы, наверное, постоянно водите ее по таким интересным местам на свидания. Поэтому и рассказ у вас вышел столь пылким, не так ли?
Пять месяцев назад, в феврале этого года, Сучхан, недовольно поджав губы и скрестив руки на груди, сидел на вводной встрече для абитуриентов. Выскочка, представившийся старостой факультета, объяснял правила университета и требования к студентам, периодически косясь на Сучхана, который единственный сидел отдельно от других и усиленно делал вид, будто его не задевает, что никто не захотел занять место рядом с ним. Если вернуться домой в таком настроении, жена сразу раскусит его. Что будет дальше, ежу понятно: начнет брюзжать, что предупреждала не заниматься глупостями на старости лет. Сучхан попробовал утешить себя тем, что это совершенно нормально: да, естественно, молодежь общается только между собой. Ну и что с того, что они будут изучать искусство, нечто столь возвышенное? По молодости все такие. Если уж на то пошло, эти ребята не так уж далеко ушли от школьников, которых он учил всю свою жизнь. «Я на вас посмотрю, когда вы прочитаете мой роман. Сразу по-другому запоете», — мысленно уверил он себя и пришел в благостное расположение духа.
Ближе к середине встречи задняя дверь в аудиторию слегка приоткрылась. За порогом показалась женщина с растрепанными волосами, на вид примерно ровесница Сучхана. Она осторожно высунула голову и неловко улыбнулась старосте факультета, который годился ей в сыновья.
«Ну что за неряшливое создание? Уборщица, что ли?» — подумал Сучхан.
— Я уже говорила об этом на занятии, но хочу еще раз повторить: мне правда очень понравился ваш рассказ. Не только ведь молодежь читает книги. Нужны и такие истории, которые больше по душе людям нашего возраста.
— И все же хорошие книги неподвластны времени, — заметил Сучхан, накладывая салат в тарелку Эчжин.
— Какой вы внимательный! — восхитилась та и подцепила вилкой зелень.
Сучхан без аппетита жевал разрезанные на две половинки томаты черри. Вместе с ними он пытался прожевать выражение «людям нашего возраста», но оно оказалось слишком жестким, чтобы его проглотить. Как Эчжин может считать его ровней себе? По его мнению, этой женщине отлично подошла бы роль упрямой старухи во второсортном телевизионном сериале. Он же был совсем другим. Все, что он культивировал в себе, никаким образом не пересекалось с Эчжин. И особенно новая жизнь в качестве знаменитого писателя, о которой он так мечтал...
— Ох, как неудобно есть без палочек. Я почти не бываю в подобных местах, наверное, по мне заметно. Такая неуклюжая... Интересно, если попросить принести палочки, они дадут?
Пока Сучхан на мгновение ушел в свои мысли, Эчжин успела вывалить щедро политые соусом спагетти на стол. Он сделал глубокий вдох и быстро натянул на лицо фальшивую улыбку. Ему предстояло многому научить Эчжин.
Сучхан уверился, что даже появись жена здесь прямо сейчас, она бы не заподозрила его в измене. Что такого в том, что он обедает с другой женщиной, если в ней, как ни старайся, не разглядишь ни проблеска сексуальности? И что в ней только муж нашел?
Кстати, интересно, что он за человек — ее супруг? Если подумать, Эчжин ни разу не упоминала о нем на занятиях. Когда одногруппницы, ровесницы ее дочери, представляли свои рассказы о любви, ненависти и конфликтах между матерями и дочерьми, она частенько начинала свой комментарий со слов: «Как мать двоих детей, я считаю...» Эчжин незаслуженно расхваливала на все лады напыщенные, поверхностные, злобные тексты этих детишек. В ее отзывах не было ни научной лексики, ни объективного анализа. Вместо этого она неустанно трындела о том, что скажет сегодня своему сыну после прочитанного рассказа. Или вспоминала о том, как училась в женском училище, как ее в юности унижали на работе или как ей однажды пришлось убегать из дома посреди ночи с новорожденным ребенком на руках. А в конце она непременно добавляла, что с удовольствием прочитала рассказ и благодарила автора за то, что он так чутко описал скрытые эмоции и травмы людей. Сочинение первоклассника, не иначе... Сучхан считал, что такие комментарии может делать кто угодно. Что поведение Эчжин не соответствует образовательным стандартам. Возьми любую женщину среднего возраста на улице, и она скажет тебе то же самое.
Вот жена Сучхана отличалась от своих ровесниц. Даже сейчас, когда ей уже перевалило за пятьдесят, она все еще носила сорок четвертый размер одежды и оставалась настоящей интеллектуалкой, отлично разбирающейся в устройстве мира. Они встретились, когда Сучхан был ее классным руководителем. Ее бойкая дерзость и находчивость, которые привлекли некогда простого учителя, не угасли до сих пор. Прямая спина и симметричные уголки губ не опустились под гнетом лет. Даже теперь, когда они иногда приглашают в гости коллег-учителей Сучхана, которые на десять, а то и двадцать лет моложе, жена все равно заставляет их прислушиваться к ней и задает тон беседам. Именно супруга спланировала роскошную вечеринку в честь его выхода на пенсию. В тот день молодые коллеги долго восторгались, щелкая камерами телефонов со словами: «Вау, это точно надо выложить в Инсту!» [2] Сучхан гордился женой.
На вечернее отделение магистратуры он поступил как раз потому, что не хотел выглядеть жалким в ее глазах. Сучхана напрягало, что после выхода на пенсию жена стала относиться к нему с презрением, словно он старик какой-то. Сучхан был уверен, что на потоке окажется много его ровесников, но по странному совпадению всем студентам в их группе, за исключением его самого и Эчжин, было лишь слегка за тридцать. Потому им и пришлось сблизиться. Это был единственный способ противостоять открытому неприятию молодежи. Сучхан и Эчжин обменялись номерами телефонов и иногда переписывались или спрашивали друг у друга, когда нужно предоставить то или иное задание.
Общение резко набрало обороты после того, как однажды им обоим выпало сдать рассказ в один день.
Получив длинное сообщение от Эчжин в три часа ночи, Сучхан не собирался отвечать на него сразу. Он подумал: если ответит, что давно все закончил, то только усугубит отчаяние Эчжин, и решил отложить это часов до девяти утра. Напишет что-то вроде: «Извините, я только проснулся».
Однако пальцы сами непроизвольно набрали:
Сучхан решил, что на этом разговор окончен, но на экране снова замелькало троеточие.
Рассказы Сучхана и Эчжин одновременно легли на стол для оценки. «Какими бы ограниченными ни были взгляды одногруппников, даже они не смогут не заметить бесспорную художественную ценность моего произведения», — рассуждал про себя Сучхан, заранее прочитавший рассказ Эчжин. Ему было даже немного жаль ее. Все-таки женщина впервые пробует себя в писательстве, а все, что ее ждет, — это разгромные отзывы от юнцов, у которых еще молоко на губах не обсохло. И как она это выдержит? С легким беспокойством Сучхан отправился на занятие.
Три часа спустя у Сучхана было такое чувство, будто его вываляли в грязи. У него не получалось контролировать дрожь в голосе и с улыбкой пропускать мимо ушей неуклюжие нападки. Напрочь лишенные всяких приличий одногруппники, словно заранее сговорившись между собой, в пух и прах разнесли рассказ Сучхана. Что там за бред они несли? «Объективация», «устаревшие взгляды на женщин», «использует их как средство», «избыточное самомнение», «отставший от времени»... А самое возмутительное: «Несет тухлятиной».
Он ничего не понимал. Это было автобиографическое произведение об их с женой любви. Критиковать рассказ — все равно что влепить пощечину самой истории их жизни.
Сучхан был страшно зол и на Эчжин, которая все это время сидела как на иголках и подбежала к нему с утешениями, как только начался перерыв, и на одногруппников, которые неадекватно оценили ее рассказ, назвав его «очень честным и искренним». Да как можно хвалить произведение только потому, что его написала женщина? Еще и литературой хотят заниматься, тьфу! Да это же не рассказ, а никчемный мусор! Ограниченный, глупый! Да лучше бы она дневник вела, чем так позориться... *
— Если честно, я написал нашу с женой историю любви, — вдруг бросил Сучхан, наблюдая за тем, как Эчжин подносит ко рту кусочек мяса.
Снова отвлекшись на свои мысли, он даже не заметил, как принесли основное блюдо — стейк из свиной шейки. Стейк лежал перед ним, аккуратно порезанный Эчжин на мелкие кусочки. «Ну конечно, ты же домохозяйка», — с раздражением подумал Сучхан, отправляя мясо в рот.
— Немного жестковато.
— Да? А мне кажется, вкусно. Я рада в кои-то веки поесть вне дома, — ответила Эчжин. — Но о чем это я... Вот оно что, не зря ваш рассказ сразу показался мне очень реалистичным! Так значит, это о вашей жене. Главную героиню звали Сонхи, верно? — В точку. Если бы рассказ и впрямь был таким никудышным, разве она бы запомнила имя? — Героиня Сонхи такая свежая и живая — просто потрясающе! Я не могла оторваться. Значит, это правда? Вы встретили вашу супругу, когда она была школьницей?
— Да, верно.
— Боженьки, а так и не скажешь! Вы просто невероятны, господин директор! Что тогда, что сейчас, школьницы ведь на кого попало не западают? Им нравятся только красавчики. Вы до сих пор хоть куда, а раньше, наверное, вообще было глаз не отвести? Поэтому Сонхи на вас и вешалась, да? Хотя и была всего лишь старшеклассницей.
— Ну это не повод меня хвалить. Вы же сами слышали, сколько недобрых слов посыпалось в мой адрес.
Эчжин будто пропустила эту реплику мимо ушей. В этот момент Сучхан вдруг осознал, что его досада на прежнее сочувствие собеседницы каким-то странным образом превратилась в нечто совсем иное. Эчжин продолжала молча есть, и у Сучхана понемногу задрожали руки. Раз она не удосуживает его ответом, значит согласна с теми, кто бранил его на занятии?
— А ваш муж не против, что мы с вами обедаем наедине?
Эчжин недоуменно подняла на него глаза:
— Что?
— Ну я ведь все-таки чужой мужчина. Вы сами недавно упоминали, что муж на вас ворчит.
Эчжин продолжала смотреть на него недоумевающим взглядом. По идее, ей полагалось замахать руками и смущенно улыбнуться или хотя бы сгладить ситуацию притворным смехом, но она просто молча жевала, не сводя глаз с Сучхана. Непонятно, сколько еды она ухитрилась засунуть себе в рот, но ее челюсти не переставали двигаться. Безмолвная конфронтация затянулась дольше, чем предполагалось, и на душе у Сучхана стало совсем паршиво. Потому что выражение лица Эчжин, которая уставилась на него с явным замешательством, казалось, вопрошало: «Что за бред ты несешь?»
Сама же все это время лезла со своей заботой, «товариществом» и глазки строила, а теперь вдруг решила включить невинность? Серьезно?
В этот момент Эчжин наконец проглотила то, что было у нее во рту. Вместо ответа она хитро улыбнулась и спросила:
— А что насчет вас, господин директор? Вы получили разрешение у своей супруги, прежде чем позвонить мне? Или сначала договорились со мной, а потом уведомили ее?
Если бы жена Сучхана услышала об этом, она бы лишь снисходительно фыркнула. И даже бровью бы не повела. Совершенно точно.
К слову...
— Дорогой, я кое с кем встречаюсь, — как ни в чем не бывало заявила жена, накладывая ему за ужином желтого горбыля в тот самый день, когда он вернулся домой в ярости после оскорблений одногруппников.
Сначала Сучхан решил, что ему послышалось. Похоже, он слишком перевозбудился сегодня и теперь ему слышится всякое. Успокоив себя таким образом, он с аппетитом отправил в рот огромную горку риса.
Несколько минут жена молча ковырялась в своей тарелке, прежде чем снова заговорить:
— Кстати, он похож на тебя в молодости. Этим он меня и зацепил. Хочу научить его всему. Как это было с тобой.
— Что?
— Ты стал неинтересным, дорогой. Как ни старайся, тебя уже не изменить. Наверное, потому, что ты стареешь. Самый настоящий дед. Вечно повышаешь голос, будто тебя и так не слышно, и одеваться стал отвратительно. Стыдно с тобой на людях показаться.
С этими словами жена встала из-за стола и начала убирать в раковину тарелки с закусками, к половине которых Сучхан еще не успел даже прикоснуться.
— Но ты не беспокойся, милый, я не стану с тобой разводиться на закате жизни. Я бы ни за что не попалась на измене, просто подумала, что тебе стоит знать. Мне кажется, ты обязательно должен быть в курсе, что я тебя больше не люблю.
— Я не говорил ей... — вырвалось вдруг у Сучхана, хотя он намеревался сказать совсем иное.
— Почему? — Эчжин удивленно воззрилась на него.
— Если честно, не так давно... я потерял жену.
Эчжин ахнула и закрыла рот двумя руками. Сучхан опустил голову. К его изумлению, глаза уже были на мокром месте. Несколько слезинок упали на стол. Сучхан на ощупь нашарил салфетки и поспешно прикрыл рот рукой, но у него все равно вырвался невольный стон. Некоторое время он рыдал, сотрясаясь всем телом. Сучхан уже и не помнил, когда в последний раз так открыто показывал свои эмоции.
— Ох, что же делать... Как же так... — причитала Эчжин, суетливо прикладывая салфетку к его влажным глазам. — А я ведь и не подозревала. Что же делать... — Салфетка выпала у нее из рук, и Эчжин принялась вытирать слезы Сучхана пальцами. — Ох, не надо было мне об этом спрашивать, мне так стыдно! Тот рассказ... Если бы я прочитала его внимательнее, если бы мне хватило ума все понять... Если бы я увидела в нем вашу грусть, господин директор... А я, глупая, не заметила ничего... Как же мне стыдно, простите меня!
— Я ведь написал о своей истории любви с женой, которая покинула наш мир, а они так накинулись на меня. Моя жена... любимая... она-то в чем виновата... Человек умер, а они...
— Господин директор, мне очень понравился рассказ, честно... Остальные просто не понимают. Они заблуждаются. Из нашей группы вы ближе всех к тому, чтобы стать знаменитым писателем. Вы пишете такие прекрасные истории. Вас так интересно читать...
Грудь Сучхана тяжело вздымалась. Слезы все еще продолжали катиться, но всплеск эмоций уже утих. Зачем он солгал о смерти жены? Только теперь Сучхан задал себе этот вопрос. Ответа он не нашел, но на душе неожиданно полегчало. Может, он таким образом хотел наказать жену за измену? В груди вдруг поселилась смутная уверенность в том, что он прекрасно проживет и без этой предательницы.
— Похоже, я устроил сцену. В моем-то возрасте... Прошу прощения.
— Вам, должно быть, так тяжело.
— Признаться, мне было очень больно слышать ваши слова на занятии. Из-за вас, Эчжин, я было решил, что не относился к жене достаточно хорошо, пока она была рядом, а теперь...
На этой фразе Эчжин горько усмехнулась. На занятиях в магистратуре она часто делилась своими жизненными невзгодами. Между строк ее историй можно было прочесть, что она часто сталкивалась с насилием и жестокостью. Однако Сучхан не пытался понять ее. Напротив, ее рассказы лишь портили ему настроение. Зачем выносить сор из избы?
— Ваш муж не знает, что мы вместе обедаем, верно?
Только теперь Эчжин медленно кивнула:
— Раньше муж ужасно ревновал. Поднимал руку на меня и детей. Я все переживала: когда дети его возненавидят, сумеет ли он вынести этот удар? Я жалела его, хоть он и причинял мне боль. А постарев, вдруг обнаружила, что дети ненавидят не отца, а меня. Винят меня за то, что не смогла их защитить. Винят больше, чем отца, который их бил, — Эчжин посмотрела Сучхану прямо в глаза и добавила: — Вот будь у них такой отец, как вы, господин директор, они бы так себя не вели.
Сучхан открыл было рот, чтобы отреагировать на заявление Эчжин, но звук выстрела помешал ему это сделать.
[2]
6 июля 2024 года, суббота/
обед/столик № 2
— Никак не могу подобрать хороший ракурс. Почему тут так темно? И освещение какое-то рассеянное... Что это за безобразие? — возмущалась Чоннан, разглядывая снимки еды, которые только что сделала на тайно пронесенный с собой телефон.
В обычной ситуации Ёнчжу пропустила бы это мимо ушей, но сегодня она протянула матери салфетку и как можно мягче произнесла:
— Просто у тебя камера грязная. На, протри вот этим.
— Смотри-ка, тут такой тусклый свет, даже морщин не видно. Давай селфи сделаем.
Ёнчжу равнодушно приблизила лицо к плечу Чоннан. Слегка вытянув губы вперед, она посмотрела в камеру. Чоннан раскрыла ладонь, и телефон, среагировав на жест, с тихим щелчком сделал снимок. Проверив, как вышла фотография, Чоннан нахмурилась:
— Да уж, поистрепалась я. Совсем старая стала. — И добавила: — А ты тоже уже не так молодо выглядишь. Посмотри, у тебя под глазами уже морщинки собираются, видишь?
Ёнчжу слегка улыбнулась и тихо пробормотала:
— Да уж, вот если бы я пошла в тебя, сохранила бы молодость подольше.
А про себя подумала: «Достало. Как же это все меня достало. Бесконечные указания и критика, насмешки и унижения, деспотизм и намеки на то, что без тебя я ничто, упреки и жалобы на то, что ты упустила все возможности в своей жизни из-за меня. Всему этому конец. С меня хватит. С сегодняшнего дня я стану свободной, мама». Ёнчжу подбодрила сама себя: «Просто потерпи еще один час. Всего один час. Сегодня ты в последний раз насильно выдавливаешь из себя улыбку. Это просто дань вежливости. Чтобы все было по-человечески...»
— И где же ты нашла такое модное место?
Ёнчжу знала, что из уст матери это не похвала: Чоннан беспокоится. Ее тревожит необычное поведение Ёнчжу, тревожит тот факт, что Ёнчжу может знать что-то, неизвестное ей самой. Что в жизни дочери существует что-то скрытое, пусть и крошечное, но неподконтрольное ей. Ёнчжу ответила, что нашла ресторан, просто забив в поисковике места поблизости. Пока еще нельзя давать матери повод для подозрений. К тому же отчасти это было правдой.
Сегодня Ёнчжу планировала заявить матери о полном разрыве отношений. Сделать это дома она не могла. Наедине Чоннан была особенно опасна. Ёнчжу не могла предугадать, каким предметом мать запустит в нее или насколько сильно изобьет. Кафе и рестораны с привычной планировкой тоже не подходили для осуществления ее плана. Гигантская фигура матери, сотрясающаяся от судорожных рыданий, и съежившаяся напротив, обливающаяся холодным потом, щуплая дочь... Стать главной героиней подобной причудливой сцены у Ёнчжу не хватало смелости. Будь она способна на такие поступки, давно бы уже сбежала куда подальше. Слабохарактерность Ёнчжу стала результатом тщательно продуманной, длительной муштры Чоннан. И почему во всей Корее нет ни одного места для разговора с матерью? Так и не найдя подходящего варианта, Ёнчжу поделилась своей тревогой с парнем. В ответ на ее сомнения он заявил: «И что? Хочешь продолжать жить, как сейчас? Отменишь все?» А затем добавил: «Хочешь сделать вид, что ничего не было? Расстанешься со мной? Мне ехать одному?»
Нет, пожалуйста. Ёнчжу молчала, закусив губу, даже на предложение расстаться, но после вопроса «Мне ехать одному?» расклеилась. Она долго рыдала, уткнувшись лицом в его бедро, со словами: «Нет, не говори таких ужасных вещей. Если любишь меня, больше никогда не говори так. Если я буду жить так и дальше, то умру».
— Пожалуйста, ваш заказ.
Чоннан еле успела спрятать телефон, когда Пинсын вошел, дважды постучав в перегородку, и поставил блюда на стол. Струйка крови кругом растеклась по ободку тарелки со стейком. Чоннан радостно схватила вилку и нож. Ёнчжу удержала Пинсына, который уже развернулся, чтобы уйти:
— Мы сейчас разрежем стейк. Не могли бы вы забрать нож с собой?
Пинсын замер на месте, и Ёнчжу торопливо начала резать мясо. *
«Да блин! Тупые предки совсем достали!»
В школьные времена, когда одноклассницы, которые щеголяли по округе, расстегнув пару лишних пуговиц на школьной форме, возмущенно врывались в класс и обзывали родителей последними словами, Ёнчжу чувствовала над ними странное превосходство. То, в чем провинились чьи-то «тупые предки», ни в какое сравнение не шло с тем, что приходилось терпеть ей. «Тоже мне, нашли, из-за чего шумиху разводить», — думала она, сжимая в руке острый карандаш. Однако все, что оставалось делать робкой Ёнчжу, — это молча решать задания из учебников. Хотя в итоге ее идея поступить в университет, чтобы сбежать из Намуна, все равно не увенчалась успехом.
Для того чтобы сбежать из дому или придумать какой-то другой план, Ёнчжу была слишком труслива. Точнее, ее так вышколили. Родной дом был адом, но ее растили так, чтобы она не могла его покинуть.
Ёнчжу не знала, каким человеком была мать до смерти мужа. Потому что первым воспоминанием в ее жизни были похороны отца. Облаченная в траурные одежды, Чоннан стояла в туалете похоронного зала и била Ёнчжу по лицу. «Отец умер, разве ты не должна плакать?» — с этими словами Чоннан хлестала дочь по лбу, затылку, носу, не разбирая, куда попадает тяжелая рука. «У тебя отец умер, почему ты не плачешь? Так нельзя. Люди скажут, что ты безобразница. Скажут, что ты странная. Так что плачь давай. Больно? Больно тебе? Ну так плачь! А ну! Не будешь? Не будешь плакать?»
Добившись таким образом слез от дочери, на людях Чоннан крепко прижимала ее к себе и причитала во весь голос. Наблюдавшие за этим зрелищем гости утирали мокрые глаза, жалея безутешную вдову. «Хорошо относись к матери, заботься о ней», — напутствовали они Ёнчжу, которой на тот момент едва исполнилось пять лет.
С тех пор Чоннан строго следила за тем, чтобы Ёнчжу неуклонно играла одну роль — роль бедного ребенка, страдающего после потери отца. Роль дочери, посвятившей всю себя матери — единственной семье, что у нее осталась. Роль благодарной дочери, которая жить не может без своей несчастной матери.
Каждое движение Ёнчжу совершала под неукоснительным надзором матери. У Ёнчжу не было обычных детских воспоминаний о ттокпокки, съеденных вместе с друзьями после уроков, походах в караоке или прогулках по торговому центру с подругами. С понедельника по пятницу она должна была возвращаться домой в строго обозначенное время. Ёнчжу не могла задержаться на улице даже на пять минут, не получив предварительного разрешения Чоннан. Если вдруг такое случалось, то не проходило и десяти минут, как раздавался звонок с допросом: «Где ты? Когда ты вернешься домой? Во сколько?»
Если Ёнчжу не отвечала, начинали трезвонить телефоны всех людей в ее окружении: друзей, одноклассников, классного руководителя, даже школьного охранника. «Да, хорошо, я ей передам, чтобы сейчас же шла домой, — бормотали в трубку друзья и, возмущенно выпучив глаза на Ёнчжу, шипели: — Эй, идиотка, ты зачем раздаешь мой номер телефона без спросу?» Разумеется, Ёнчжу ни разу не сообщала матери ничей номер телефона.
Ребята в школе быстро вытеснили ее из своей компании. Однажды, вернувшись домой, Ёнчжу начала возмущаться по этому поводу, но Чоннан заявила с ликующей улыбкой:
— Они тебя портили. А я спасла.
— Что?
— Я все знаю. Материнскую интуицию не обманешь.
Чоннан махнула рукой — мол, не надо придумывать глупости — и провозгласила:
— Тебе не понять. Это материнская любовь. *
— Мне в этом году будет двадцать девять, мам.
Чоннан с легкостью отмахнулась от слов Ёнчжу:
— Тебя послушать, так будто сорок девять исполняется. В двадцать девять ты еще ребенок.
— Что? Ребенок?
— Ну конечно. Куда ты без матери? Вон, даже с ножом нормально управляться не умеешь.
Ёнчжу опустила глаза на свой стейк. Кусочки разного размера выглядели так, будто мясо не разрезали, а разорвали на части.
— Если накромсать недожаренное мясо на такие огромные куски, как у тебя, жевать придется минут десять, не меньше. А ты к тому же в отца пошла, челюсти совсем слабенькие. Он забрал нож? Вот зачем ты заставила занятого человека стоять столбом? Надо попросить, чтобы принес нож обратно.
— Нет, — поспешно выпалила Ёнчжу, хватая мать за руку, — я сама справлюсь, так что не надо его звать. Ты же сама сказала, он занят.
Ёнчжу подцепила вилкой самый большой кусок и, засунув в рот примерно наполовину, впилась в него передними зубами. Алая жидкость, смешанная с маслом, потекла по подбородку. Ёнчжу старалась спрятать язык как можно дальше, чтобы не касаться им мяса, но соленый привкус уже наполнил весь рот. Чоннан молча наблюдала за дочерью.
Никак нельзя, чтобы нож принесли обратно. Неизвестно, что мать может сделать, если дотянется до ножа. Ни за что, ни в коем случае нельзя позволять ей притронуться к нему.
Ёнчжу отвела руку с вилкой подальше от лица и попыталась разрезать мясо. Однако оно никак не хотело поддаваться.
— Ну вот, только посмотри на себя! — возбужденно заявила Чоннан. — Потому я и твержу, что пропадешь ты без матери. Кто же так пытается его разрезать? Нужно разделять по волокну. Какой же ты еще ребенок, совсем малышка. Все мама за тебя должна делать. *
Дело было, когда Ёнчжу исполнилось восемнадцать лет. Чоннан раздобыла себе место в родительском комитете и устроила допрос родителям одноклассников дочери на предмет того, с кем она дружит. Информации, которая ее бы удовлетворила, она не получила — и это было естественно. У Ёнчжу не было друзей. Она не могла завести их, потому что ей было страшно, потому что она боялась, что снова повторится ситуация из прошлого. И как мать могла не знать об этом?
В тот день Чоннан заявилась в столовую, утверждая, что ее назначили следить за питанием детей. Она пригласила двух девочек, которые обедали вместе с Ёнчжу, к ним домой. Подав им поднос с закусками, Чоннан усадила всех троих на диван, включила видео для взрослых и ласковым голосом принялась комментировать происходящее на экране: «Вот это слишком преувеличенно, а тут и вовсе обманывают, так не бывает. Вы должны быть мне благодарны за то, что я вам такое рассказываю. Где вы еще получите половое образование? Вы мне еще спасибо скажете». Чоннан поглаживала бедра застывших от неловкости школьниц с телами взрослых девушек и продолжала приговаривать: «Никто вас этому не научит, никто, кроме меня. Случись что, остальные будут говорить, что вы сами во всем виноваты».
С тех пор те две девочки стали неразлучными лучшими подругами. Тройка друзей с поразительной легкостью превратилась в пару, а Ёнчжу до самого выпуска ела школьные обеды в одиночестве. *
Кроссовки Ёнчжу были велики ей примерно на один размер, а под пальцами слегка шелестели тоненькие бумажки. Во время обеденного перерыва на работе она тайком покупала лотерейные билеты и прятала их под стельками. Другого выхода не было: Чоннан ежедневно проверяла содержимое ее сумки и кошелька. Если бы мать узнала ее секрет, сразу бы впала в бешенство. Устроила бы истерику, обвинила дочь в том, что она скупает лотерейные билеты, чтобы выиграть и сбежать от нее.
— А, кстати, я же звонила твоему начальнику.
Не успела Ёнчжу открыть рот, как Чоннан невозмутимо продолжила:
— Слышала, в последнее время модно ездить в другие страны, пожить там месяц-другой. Я тоже хочу. Ты же знаешь, у меня не было возможности побывать за границей, потому что я растила тебя.
— Но зачем ты звонила начальнику?
— Так ведь ты тоже должна поехать, — как ни в чем не бывало ответила Чоннан. — Вот я и спросила, может ли он дать тебе отпуск на месяц.
Ёнчжу с ужасом посмотрела на мать. Не прошло и года, как она нашла эту работу. Это был маленький центр психологических консультаций, в котором трудилось всего трое сотрудников, и она еще не успела заслужить доверие коллег. Какой может быть отпуск, да еще и на целый месяц?!
— А он говорит, нельзя. Даже без содержания. Не понимаю, чего так упрямиться.
— И что?
— Ну и я сказала, что ты увольняешься, — безмятежно заявила Чоннан.
Потрясенная Ёнчжу потеряла дар речи. Слова застряли в горле, будто рот заткнули салфеткой. Чоннан протянула руку и нежно поправила челку дочери.
— Сколько раз тебе повторять, у меня хватает денег. Думаешь, меня беспокоит, что ты не зарабатываешь? Конечно, ты должна работать, деньги всегда нужны, но пока что все в порядке. Ты еще молодая, тебе надо посмотреть мир. Поедешь вместе с мамой. Я все оплачу. Говорят, там очень хорошо, отдохнем душой и телом...
Ёнчжу ни разу не была ни в школьных поездках и походах, ни на вечеринках с ночевкой в университете. Ни разу. Она всегда оставалась в школе, допоздна засиживаясь за уроками, а затем сразу шла домой, где ее ждала мать.
Чоннан подцепила ногтем мясо, застрявшее в зубах.
— Я уже все забронировала. Едем в сентябре. Представляешь, я даже отель сама нашла! Думала, глаза выпадут, пока в интернете сидела. Ты бы знала, сколько я видео на «Ютьюбе» пересмотрела. В общем, я выбрала кондо, в нем есть бассейн и тренажерный зал, можешь себе представить? А в округе полно хороших ресторанчиков. Есть даже с мишленовской...
Тут Ёнчжу перебила мать. Прекрасно зная, какой ответ последует. Прекрасно понимая, какой человек Чоннан.
— Что? Ты все забронировала?
— Только билеты на самолет и проживание. Между прочим, у тебя очень экономная мать. Ни воны зря не потратила. Забронировала все без возможности возврата. Потому что так дешевле.
Ёнчжу родилась и всю жизнь прожила в Намуне. Вариантов сбежать из опостылевшего города и от Чоннан было не так много. В старшей школе она училась так усердно, что у нее постоянно шла кровь носом, но небеса словно насмехались над ней — в университет в Сеуле девушку не взяли. Ехать в другие провинции она побоялась. Для Ёнчжу, которая ни разу в жизни не ездила ни на поезде, ни на рейсовом автобусе, поехать в чужой город было все равно что рвануть на другую планету. Отправиться за приключениями в неизведанные земли? На это смелости у нее не хватало.
— Где еще встретишь такую мать, как я? В наше время молодежи приходится так тяжело, что каждый второй перестает надеяться на будущее. Число самоубийств растет, а рождаемость на нуле. А вот я своей дочурке ни в чем не отказывала, правда ведь? Поддерживала тебя во всем, разрешала заниматься чем хочешь. Я же мать, все матери так поступают.
Чоннан часто повторяла это выражение: «Я же мать». Ёнчжу медленно прожевала и проглотила эти слова. Держи себя в руках, не волнуйся. Медленно, очень медленно вдохни и проигнорируй это. В то же время Ёнчжу прокрутила в голове сказанное вчера ее парнем: «Милая, ты просто слишком сильно боишься свою маму. Она ведь ведет себя так, потому что тебя любит. К тому же она уже женщина в возрасте. Ты победишь. Что она может тебе сделать? До сих пор она ведь не причиняла тебе физического вреда, верно? Да, она иногда говорит резкие вещи, но это же всего лишь слова».
В голове у Ёнчжу прояснилось.
— Я не смогу поехать.
Чоннан замерла. Рука с зажатой в ней вилкой застыла на полпути ко рту. Ёнчжу сглотнула.
— Что?
— Мне кажется, я не смогу поехать.
— Что за глупости? Я же объяснила, билеты невозвратные. Ты все равно безработная, с чего это ты не можешь? Мать едет, а ты нет? Я одна, что ли, ехать должна? Как ты себе это представляешь? Хочешь отправить старую женщину одну в страну, когда она даже языка местного не знает? А если со мной что-то случится, что будешь делать, а?
К лицу Ёнчжу прилил жар. Спину, подмышки и голени охватил зуд. Такие симптомы, похожие на аллергию, появлялись каждый раз, когда ее что-то пугало. Настолько сильные, что было просто невыносимо терпеть. Интересно, знала ли об этом Чоннан? Ёнчжу со всей силы сжала в руке вилку, надеясь, что это поможет умерить зуд. Как эффект плацебо.
— Дело в том, что к тому времени я уже не буду жить с тобой, мам.
Прежде чем Чоннан успела открыть рот, Ёнчжу быстро моргнула и продолжила:
— Я выхожу замуж.
В этот момент раздался звук выстрела.
6 июля 2024 года, суббота/
обед/столик № 3
— Сюда, наверное, часто приходят парочки.
Тишину нарушила Сана. Никакого ответа не последовало. Ючжин, закусив губу, рассеянно смотрела на пустую тарелку перед собой. Сана снова заговорила:
— Помнишь нас в средней школе? Нам было негде обжиматься с парнями, так что мы приходили в караоке и заклеивали окошко бумагой, а песни не пели. Однажды моя мама бросилась меня искать и обшарила каждую комнатку в караоке одну за другой, резко распахивая двери.
— Когда это ты встречалась с парнем? — наконец открыла рот Ючжин.
Замолчав на мгновение, Сана широко улыбнулась и исправилась:
— Точно, вот я глупая, совсем забыла. Это была не я, а ты. Ты, а не я. Я просто везде ходила за тобой...
— Из-за тебя твоя мать нам обеим волосы на голове сбрила, — вставила Ючжин, и улыбка Сана стала еще шире.
— А я тебе не говорила? Мама перед смертью сказала, что ей очень жаль. Что в этом она раскаивается больше всего.
— Когда же? Мы ведь ни разу не встречались после выпуска.
— Правда? Ох, как время быстро летит, скажи? Надо видеться почаще.
Ючжин ничего не ответила. Наманикюренные ногти Сана с жемчужными стразами беспокойно застучали по столу. Тяжелый взгляд Ючжин задержался на ее руке. Почувствовав его, Сана сжала ладонь в кулак. Ее глаза беспокойно забегали по сторонам, но она быстро взяла себя в руки и продолжила бесплодные попытки завязать диалог:
— Что раньше, что сейчас... И почему в Корее нет спокойных, тихих мест, где можно поговорить?
В этот момент Ючжин повернула голову и посмотрела прямо в лицо спутницы. Женщины встретились глазами впервые после прихода в ресторан. Глядя в широко распахнутые от удивления глаза Сана, Ючжин медленно, четко выговаривая каждое слово, произнесла:
— А то ты не знаешь? Из-за таких мразей, как твоя дочь. Вполне логично, разве нет? Преступница малолетняя.
Сана хотела было тут же выскочить из-за стола, но сдержалась. Ее грузное тело не позволяло таких резких движений. Вместо этого она медленно сделала несколько глубоких вдохов. Надо держать себя в руках. Ради ребенка в животе, ради дочери. Тем более директор школы чуть ли не на коленях стоял, умоляя ее: «Я прошу вас, госпожа, попросите прощения первой. Если вы извинитесь, все закончится куда быстрее и проще. Мы, конечно, можем начать разбираться, кто прав, а кто виноват, но ведь сейчас на первом месте дети. Родителям нужно поступиться гордостью, чтобы они не пострадали, иначе кто знает, что произойдет...» Он чуть было не расплакался.
— Да, ты права... — Сана через силу натянула на лицо улыбку. — Было бы странно, если бы все эти маленькие прошмандовки не ходили по таким местам. — И все же она не смогла удержаться и не добавить: — Вот только в одном ты ошибаешься. Моя Арин, она не такая, как ты думаешь. Она почти не общается с ними, я уверена. *
В воспоминаниях о своей первой встрече Сана и Ючжин расходились ровно на шесть лет. Сана впервые заметила Ючжин на церемонии поступления в начальную школу. Они оказались в параллельных классах. Любой, кто увидел бы Ючжин в тот момент, запомнил бы ее. Ярко накрашенные ногти, длинные болтающиеся серьги, желтые обесцвеченные волосы. Она несла себя уверенно, отчего все это ей очень шло. На лице классной руководительницы Ючжин мелькнула смесь удивления и отвращения. Сана успела это подметить. С самого детства у нее отлично получалось читать выражения лица людей, которые были сильнее ее.
Ючжин была сильнее и красивее любой девочки в классе, даже их классной руководительницы. Все шесть лет начальной школы она верховодила окружающими. В четвертом классе пошли слухи, что она общается со старшеклассниками. В шестом Ючжин и ее приспешницы начали вылавливать у школьных ворот ребят, которые одевались лучше других, и сильно избивать их. Они называли это «зачисткой». Однако в те времена не было принято заявлять о таком в полицию.
Сана мечтала попасть в один класс с Ючжин. Она хотела быть рядом с популярной, привлекательной девочкой, чтобы тоже стать популярной. Даже самые невзрачные одноклассницы пользовались вниманием мальчиков только благодаря тому, что дружили с Ючжин. Еще вчера такие девочки были как все, а сегодня ходили задрав нос и игнорировали всех вокруг. Каждый год при распределении классов Сана оставалось только тяжело вздыхать. В следующем году я обязательно попаду с ней в один класс. Мы точно подружимся с ней. И тогда, тогда... я тоже стану популярной.
Сана заняла первое место в рейтинге успеваемости. На церемонии поступления в среднюю школу ей выпало произносить речь, и, когда она спустилась со сцены, Ючжин впервые заговорила с ней:
— Ты же в классе номер один? Ну да, ты же на первом месте, значит, должна быть и в первом классе. Мы с тобой в один класс попали, ты в курсе?
Этой короткой фразой и мимолетным взаимодействием Ючжин с легкостью включила Сана в свой круг. Поначалу Сана спрашивала себя: «Почему она выбрала именно меня?», но этот вопрос быстро разрешился. Ючжин и ее шайка использовали Сана в качестве щита: «Мы дружим с круглой отличницей, которой доверили произносить речь на церемонии поступления», и, спрятавшись за этим фасадом, Ючжин со своей компашкой напропалую пила, курила и занималась сексом. Сана лишь внимательно наблюдала за ними со стороны. Если бы у нее спросили, довольна ли она такой жизнью, она бы ответила утвердительно. Потому что благодаря своей принадлежности к шайке Ючжин она могла смотреть на других свысока. Когда временами кто-то из самодовольных хулиганок обижал ее чувства, Ючжин делала вид, что заботится о ней: «Эх, вот же повезло тебе по жизни... И башка варит, и родаки не бедные. Так еще и сама по себе добрячка». Ючжин внимательно вглядывалась в лицо Сана и вдруг предлагала: «Хочешь, познакомлю тебя с красавчиком из старшаков?»
«Нет, спасибо», — каждый раз отвечала Сана. Причина была проста. Девочек, которые встречались с «красавчиками из старшаков», почти сразу изгоняли из компании. Интересно, каково это — пить, курить и гулять с парнями? Свое любопытство Сана изливала только на страницах дневника. Все увиденное и подслушанное она записывала так, будто пережила это на собственном опыте. Тогда ей казалось, что это и вправду произошло с ней, и на душе становилось приятно.
Сана нравилась красота Ючжин. Хотя, возможно, на самом деле красота подруги заключалась в ее силе. Так или иначе, рядом с Ючжин Сана чувствовала себя счастливой. *
— Если честно, я позвала тебя сегодня, потому что хотела извиниться. — Сана решила, что лучше разобраться со всем сразу, и перешла прямо к делу.
В это время как раз подали салат. Ючжин, держа в руке вилку, усмехнулась:
— Если не есть, деньги вернут?
— Прости?
— Нет желания тебя слушать. Если вернут деньги, я, пожалуй, пойду.
Пинсын, который в этот момент подошел с дополнительной порцией хлеба, заказанной Ючжин, вмешался:
— Прошу прощения, но мы не возвращаем деньги. *
Сана оставалась в компании Ючжин до самого поступления в университет. В мире малолетних бандиток, полном предательства и жульничества, Сана была единственным человеком, который ничего не хотел для себя и хранил преданность Ючжин, поэтому та не бросала ее. В старших классах оценки Саны значительно снизились, но столь же значительно она похорошела внешне, так что Юджин продолжала держать ее возле себя. Иногда к Сана даже пытались подкатить парни.
Для того чтобы долго сохранять неравные отношения, одна сторона непременно должна жертвовать: кто-то обязательно звонит первым, уступает и подстраивается под вкусы и настроения другого. Разумеется, эту роль исполняла Сана. Их отношения начались с ее восхищения Ючжин, но в какой-то момент превратились в привычку. Даже в выпускном классе, накануне начала новой жизни, все оставалось по-прежнему. Ючжин, которая и не думала поступать в университет, нашла подработку и часто звала к себе Сана. Та постоянно сбегала с последних уроков к подруге, несмотря на недовольство классного руководителя.
До учебы в университете ее никогда не спрашивали, почему она так цепляется за Ючжин. Задал этот вопрос только первый парень Сана. Государственный университет Намуна, в который она поступила, был полон ребят, родившихся и выросших в их городке, одним из них был и ее молодой человек. Просматривая профиль Сана в соцсетях, в котором повсюду мелькало лицо Ючжин, он вдруг спросил:
— Ты что, дружишь с ней?
Сана посмотрела на любимого. Этот парень на вопрос «Почему я тебе нравлюсь?», ни секунды не сомневаясь, ответил, что любит ее, потому что она милая, красивая, кроткая и добрая, и нежно поцеловал в губы. Теперь на его ласковом лице впервые появилась тень подозрения.
— Ее же все знают. Шлюха из местного ПТУ. Ты что, общалась с ней?
Сана не могла признаться, что мечтала быть подругой этой шлюхи, и промямлила вялое оправдание:
— Нет, конечно нет. Я ее терпеть не могу, но она вечно пытается делать вид, что мы подруги... Наверное, считает меня простушкой.
Выражение лица парня все еще оставалось настороженным. Это притом что сам он в школьные времена шастал по округе, забавляясь тем, что харкал на чужие школьные формы.
Сана убедилась воочию, как быстро может разрушиться жизнь девушки, которую окрестили «шлюхой» в местном обществе, где всем все друг о друге известно. Поговорка о том, что «те, кто от души веселится в юности, и замуж быстро выскакивают», работала только в случае, если ты была «богатой шлюхой». Ючжин больше не могла пользоваться своим оружием. Сана быстро осознала происходящие перемены: все-таки это было ее врожденным талантом. А вот Ючжин так быстро подстраиваться не умела. Хотя, возможно, она тоже все понимала, но уже не могла изменить себя после стольких лет. Блестящее прошлое Ючжин в мгновение ока заковало ее в кандалы. То, что Сана всегда исполняла ничтожную второстепенную роль на фоне Ючжин, сыграло ей на руку. Никто не помнил ее.
После выпуска из университета Сана выскочила замуж за сотрудника большой корпорации на двенадцать лет старше ее, с которым сходила на одно свидание вслепую. Свадебный зал был битком набит друзьями жениха по начальной и средней школе, яблоку негде было упасть. Однако все гости Сана были ее друзьями по университету. Муж не обратил на это внимания. Или не заметил. А может, ему просто нравилось, что невесте почти некого было пригласить на свадьбу.
«Надеемся, ты будешь всегда кормить мужа вкусной едой и нарожаешь ему милых малышей», — поднимали гости тосты. Сана отлично играла роль мудрой матери и доброй жены, которую определили для нее друзья мужа. Пока ее «милая малышка» с друзьями не загнала в угол одноклассницу и не избила ее.
Когда Сана, заливаясь слезами, спросила у дочери, за что она ненавидит эту девочку, та лишь пренебрежительно бросила: «От нее воняет».
Матерью избитой девочки оказалась Ючжин. *
— Я прошу прощения за свою дочь, она виновата. Хотя нет, это я виновата. Я плохо ее воспитала. Потакала ей во всем, разрешала все на свете, вот она и...
Сана сама не понимала, что несет. Как будто из ее рта непроизвольно лились чужие слова. Слова директора или родителей остальных зачинщиков. Одно было странно. Когда Сана и Ючжин учились в школе, проблемные дети происходили из бедных семей или вовсе были сиротами, но в этот раз все родители, явившиеся обсудить произошедшее, были по меньшей мере профессорами, учителями или чиновниками. «Может, выпьем за встречу, раз уж собрались? Мне так скучно живется с тех пор, как пришлось переехать в это захолустье, а тут такое событие», — заявила с порога мать самой задиристой девочки. Присутствовавшие воодушевились. В ходе встречи выяснилось, что все матери, кроме Сана, были приезжими в Намуне.
«Сана, вы ведь знакомы с этой женщиной». В кабинете директора Сана и Ючжин не смогли сделать вид, что не знают друг друга, и остальные мамочки стали свидетельницами этой сцены. «Сана, поговорите с ней, чтобы она так сильно не упрямилась. Пускай она прекратит истерику. Я слышала, она хочет подать в суд, потому что ее не устраивают меры, которые предпринимает школа. Вы же дружите с детства, неужели она не выслушает, если вы попросите? Нужно поскорее разобраться с этим делом, и будем жить спокойно».
Сана молча смотрела на пересушенного кальмара, которого подали в качестве закуски к алкоголю.
Мамочка продолжала: «Мой муж говорит, что в юности она сама была та еще оторва. Из местного хулиганья. Если продолжит упрямиться, вытащим на свет ее прошлое. Мы просто не хотим унижать ее перед собственной дочерью. Передайте ей, что с нашей стороны это уступка».
Сана понимала намерения женщины. Среди детей существовала иерархия. Дочь Сана клялась, что только наблюдала со стороны. Она была не настолько крута, чтобы ей позволили пинать жертву. Среди родителей тоже имелась подобная иерархия, и Сана в ней занимала место даже ниже, чем ее дочь.
Перед выходом та крикнула вслед матери: «Вот же блин! Попробуй только накосячить, мама. Если из-за тебя я стану изгоем, я убью себя, ясно?»
— Где ты купила это платье? — спросила Ючжин, дергая Сана за рукав.
Сана так давно не виделась с Ючжин, что не сразу поняла ее намерения. Что ее устроит больше? Правда или ложь? На Сана было платье известного люксового бренда. Свободного кроя, с этническими узорами, такие пользовались особой популярностью у беременных женщин. И полных. Таких, как Ючжин, которая оккупировала все место за их столом. Вот только ее платье было дешевой подделкой под бренд, который носила Сана.
Не успела Сана и слова сказать, как Ючжин снова открыла рот. Сана почувствовала облегчение, потому что еще не нашлась с ответом. До того момента, как услышала слова Ючжин:
— Поменяйся со мной.
Что бы она ответила, если бы в этот момент не прогремел выстрел? Поменялась бы?
[3]
6 июля 2024 года, суббота/
обед/столик № 4
— Зачем же вы так много выпили, Сонми? Менеджер Ким, эта хамка, сама не пила, а вас заставила и ее порцию проглотить. Я все видела.
— Все не так... На прошлом семинаре было то же самое. Проигравший имеет право заставить выпить вместо себя своего подчиненного...
— Тогда вы ведь могли заставить меня! Зачем же вы сами все выпили? Вы же знаете, я умею пить.
Сонми на мгновение прикрыла глаза. Как было бы хорошо, если бы можно было ответить честно: «Потому что я хотела, чтобы ты отстала от меня хоть на секунду, хотела хотя бы ненадолго притвориться, что тебя нет». Если бы можно было этими острыми словами разодрать до крови сидящее рядом тело...
— Я не могла так поступить... Мингён, это ведь твой первый рабочий семинар. Тебе и так приходится работать в этой никчемной фирме, а тут еще тебя насильно заставили бы пить. Такое очень сложно стерпеть.
— Офигеть. Я тронута. Вы лучшая, Сонми. — С этими словами Мингён слегка похлопала ее по плечу, будто близкую подругу.
Сонми немного откинулась назад и сделала глубокий вдох. С тех самых пор, как они вошли в ресторан, из-за запаха еды к горлу подступала тошнота. Сдержаться, чтобы не вырвало, дотерпеть до конца этого ужасного пыточного обеда — эта единственная цель казалась сейчас Сонми такой же далекой и недостижимой, как жизнь после смерти.
Воспользовавшись тем, что Мингён на мгновение отвернулась, Сонми быстро понюхала свою подмышку. В рабочем семинаре принимали участие все девять сотрудников их небольшой фирмы, включая директора. Место проведения — отдаленная сельская местность, общий номер в пансионате. Душ был один на всех, а Сонми занимала слишком низкую должность, чтобы даже подумать принять его. Умываться и чистить зубы приходилось в раковине; спрятавшись в туалете во время перерыва, Сонми торопливо протирала тело влажными салфетками, но этого явно было мало. Пот, выступивший днем ранее во время вечерних посиделок у костра, остался на коже, и она до сих пор казалась липкой и влажной. Одежда, в которую Сонми переоделась вчера, помялась и пропахла тухлятиной, как плохо просушенное белье после стирки. В носу зачесалось. Хорошо, что сильный запах еды заглушал запах, исходящий от ее тела. Сонми попыталась хоть немного отодвинуться от Мингён и уперлась боком в стену. Казалось, ее старая привычка подносить пальцы к носу и нюхать их вот-вот явит себя снова. Скверная привычка, от которой никак не получалось избавиться.
Вскоре подали салат и белый хлеб. Мингён, не удостоив еду взглядом, всем телом развернулась к Сонми и внезапно приложила ладонь к ее шее.
— Божечки, Сонми, вы чего так вспотели? Кто посмотрит, решит, вы прямо с пробежки. Ну что это такое? Сонми, вы как дед, который напился горячего бульона! Пот прямо ручьем течет! — Мингён громко расхохоталась.
— Включить кондиционер? — спросил Пинсын.
Сонми слабо кивнула и тихо прошептала:
— Спасибо.
У нее не было сил улыбнуться. Черт возьми! Она чуть было опять не понюхала свои пальцы.
Когда Мингён приняли на работу, в компании поднялась небольшая шумиха. Почему выпускница Сеульского университета, одного из трех лучших вузов страны, да еще и окончившая магистратуру, вдруг решила работать не в столице, а в Намуне и не в крупной компании, а в маленьком семейном бизнесе, о котором даже информации в интернете не сыщешь? Сонми воображала себе много невероятных причин, по которым так случилось. Например, новенькая могла на самом деле быть репортером, устроившимся в их компанию под прикрытием, чтобы расследовать несправедливости, с которыми сталкивается молодежь в малых городах в процессе работы. Сонми представляла себе, как поступит, если ее попросят по секрету поделиться данными.
Репортер, как же.
В первый рабочий день Мингён вела себя так услужливо, что было больно смотреть. Она даже пить старалась так, чтобы никто не слышал звуков глотания: набрав воды в рот, очень медленно и осторожно всасывала жидкость с языка. Ящики стола она открывала осторожно, чтобы они вдруг не скрипнули и не побеспокоили окружающих. Однажды у кого-то из сотрудников зазвонил телефон, когда он вышел в туалет, и Мингён стремглав подскочила и встала у входа в офис, держа мобильный на вытянутых руках, чтобы с поклоном вручить его хозяину по возвращении. Когда директор, не спросив ничьего мнения, заказал всем на обед похмельный суп из бычьей крови, Мингён съела порцию подчистую, а затем, сидя рядом с Сонми, устроила целый спектакль, стуча себя по вздувшемуся животу. Без слез не взглянешь. Сонми всегда уважала «образцовых учеников». Сколько сил и стараний было потрачено на учебу, чтобы в итоге оказаться здесь. Поэтому она беспокоилась за Мингён. И еще одно. Сонми, проработавшая в компании уже семь лет, и Мингён были ровесницами — каждой было тридцать два года. Еще и поэтому Сонми боялась задеть ее чувства. Ей вообще не хотелось задевать чувства кого бы то ни было.
Вопреки опасениям, что с таким уровнем образования Мингён окажется высокомерной или напрочь лишенной социальных навыков, она довольно быстро освоилась, особенно по части угождения начальству. Она сразу поняла, в какие моменты стоит похлопать в ладоши, да и в принципе старалась скорее обучиться всему. А самое главное — она всегда открыто и во всеуслышание полагалась на свою прямую руководительницу — Сонми. «Ну что, каково оно — руководить выпускницей лучшего университета страны?» — как-то спросил у Сонми начальник, и она, не найдясь с ответом, молча опрокинула в себя очередную рюмку. Зато сидевшая рядом Мингён тут же защебетала: «Разве образование важно? В деле главное — опыт и должность!»
С этими словами Мингён широко улыбнулась. Сонми часто думала о том, как было бы здорово, если бы коллега продолжила лицемерно улыбаться и скрывать свое истинное лицо. Как было бы спокойно, если бы Мингён не делала попыток сблизиться с ней.
Но с некоторых пор поведение Мингён наедине с Сонми резко изменилось.
— Сонми, вот, скорее попробуйте. Знаете, как я старалась, чтобы найти этот ресторан? Я так хотела пообедать с вами. На работе мне некому довериться, кроме вас, а вы постоянно твердите, что заняты. Как вы можете быть заняты каждый день? И в пятницу вечером, и в выходные... Я просто хотела встретиться с вами за вкусным ужином, поболтать, отвлечься от мыслей о работе... Ну разве нормальный человек может быть настолько загружен? Вы так себя до обморока доведете, а мне что потом делать без вас?
Сонми уже давно старалась избегать Мингён.
Поначалу она хорошо относилась к новой коллеге без особой на то причины. Просто Сонми было жаль ее. При взгляде на Мингён в голове постоянно всплывал вопрос: «А если бы?..» «А если бы я была на ее месте, как бы я себя чувствовала? Если бы я окончила магистратуру в Сеульском университете, а потом мне пришлось устроиться на работу в маленькую фирму в провинции и лебезить перед начальницей, у которой образование только два года в никчемном колледже?» Сонми считала, что дружелюбие, которое Мингён демонстрировала по отношению к коллегам, не может быть искренним. Она была уверена, что это, скорее, униженная покорность узника, которого подвели к самому краю обрыва. Сонми догадывалась, что ее предположение верно, и она должна вести себя с новой подчиненной соответственно.
Угождать начальству у Мингён получалось отлично, чего нельзя было сказать о ее работе. Ее специальность в университете не была связана с пошивом униформы, так что недостаток знаний о том, как работает система в целом, можно было понять. Однако, даже если Сонми повторяла одно и то же по несколько раз, Мингён все равно упускала мелкие детали. Сколько бы та ни обучала коллегу японским терминам, которые они использовали при общении с фабрикой-производителем, Мингён никак не могла их запомнить. Если начальство отчитывало ее, она молча слушала с опущенной головой, а все свое недовольство почему-то выплескивала только на Сонми. «Я погуглила, и оказывается, сейчас можно использовать корейские термины. К чему нам устаревшие японские?», «Если изменить этот процесс, станет ведь гораздо проще. Почему никто об этом даже не думает?» В такие моменты Сонми притворялась, что согласна с Мингён. «Да, Мингён, конечно. Ты права, Мингён...», «Это просто вошло в привычку. Нельзя же взять и переделать все в одночасье».
И каждый раз она заканчивала фразу одинаково: «Мингён, ну ты же умная. Сделай для остальных поблажку».
Когда доходило до дела, методы Мингён оказывались насквозь «дырявыми», но Сонми все равно пыталась понять ее. Знай она будущее наперед, ни за что бы не стала говорить: «Мингён, ты пойми, в нашей отрасли не все такие ученые, как ты, они многого не понимают. Если ты попытаешься все поменять, тебе же будет тяжелее». И уж точно она бы никогда, ни за что на свете, ни в коем случае не сказала: «Да, я тоже так думаю».
— Знаете что, Сонми. Я на вас немного обижена, — вдруг произнесла Мингён, скребя вилкой по дну пустой тарелки из-под салата.
Это было уже после того, как она подчистила и порцию Сонми, которая из-за трясущихся поджилок даже смотреть не могла на еду.
— О чем это ты вдруг?
— На семинаре менеджер Ким, эта нахалка... Так вот, она призналась, что в нашей компании вы быстрее всех отвечаете на сообщения. — (Сонми устало прикрыла глаза.) — А я впервые об этом слышала. Вы же всегда говорите, что страшно заняты. Что ухаживаете за больной мамой и поэтому не можете сразу читать сообщения. Мне вы точно так сказали, я помню.
Некоторые люди выставляют все свои чувства и эмоции напоказ, чтобы защитить себя от внутреннего распада. Когда Сонми поняла, что Мингён относится как раз к таким, было уже слишком поздно. Каждое утро, когда она открывала глаза, ее уже ждало очередное сообщение от Мингён. Если Сонми, скрипя зубами, отправляла ей короткий ответ, в ту же секунду на экране появлялась галочка «Прочитано» и следом летело следующее сообщение. Кто в своем уме сидит утром перед работой, таращась в телефон в ожидании немедленного ответа от собеседника? Сонми не понимала этого. Эсэмэски Мингён так и сочились недовольством. Каждое утро без исключения она писала, как не хочет идти на работу и какой испытывает стресс, насколько тупы все их коллеги и что Сонми — единственный нормальный человек в их фирме. Других тем у Мингён не было.
В некоторых сообщениях она выражалась еще откровеннее.
Однообразные сообщения с нытьем сыпались каждый день, и Сонми начала уставать. Первые несколько дней она старалась отвечать мягко и утешать коллегу. Однако по утрам, пока Сонми сушила волосы феном, в голове крутилось лишь одно: «Я семь лет проработала с этими тупыми, по твоим словам, людьми, в этой тупой системе. Значит, я тоже, по-твоему, такая непроходимая идиотка?» Одна лишь мысль о Мингён вызывала у Сонми головную боль. И все же она была слишком хорошо воспитана, чтобы игнорировать чужие сообщения. Поэтому после долгих раздумий она тщательно отвечала даже на самые бессмысленные эсэмэски: «Желаю провести сегодняшний день без происшествий! Удачи!» Сонми боялась, что, пока печатает одно это предложение, Мингён может настрочить что-то еще, и заранее набирала ответ в заметках, чтобы потом вставить его в мессенджер и сразу отправить.
Дома она хотя бы могла ее не видеть. В офисе было намного хуже. Если Сонми вставала, чтобы пойти в туалет, Мингён тут же следовала за ней по пятам, не умолкая ни на секунду. Темы ее излияний были разными, но содержание их всегда сводилось к одному — бесконечному перемыванию косточек окружающим.
При этом во время обеда она первая подавала коллегам столовые приборы, разливала воду по стаканчикам и с энтузиазмом кивала на любые слова. Свое истинное лицо Мингён показывала только Сонми.
— Честно говоря, я не из тех, кто постоянно заглядывает в телефон. Но есть ведь в фирме те, кто выше меня по должности. Приходится отвечать на их сообщения сразу. Я не только твои сообщения игнорирую, Мингён, правда, — начала оправдываться Сонми, глотнув воды.
Вовремя появился хозяин ресторана. Он поставил на стол блюдо со стейком. «Я больше не выдержу, — подумала Сонми, глядя на алый срез плоти мертвого животного. — Меня сейчас вырвет. Интересно, Мингён отпустит меня, если я скажу, что хочу уйти?»
Тем временем Мингён снова завела свою пластинку:
— Правда? А я уж было решила, что вы меня избегаете. У меня, кроме вас, никого нет, и если бы оказалось, что вы меня ненавидите, я бы... я бы умерла!
— Ну что ты такое говоришь, зачем тебе умирать? — Сонми от безысходности схватила вилку и подцепила кусочек стейка, истекающего кровавым соком.
Подставив левую ладонь снизу, чтобы сок не капнул на стол, она поднесла вилку ко рту Мингён со словами:
— Мингён, наша фирма очень маленькая и своеобразная. С твоими способностями ты всегда можешь найти местечко получше, ну зачем ты все время мучаешь себя такими мыслями? Наберешься опыта и перейдешь в другую компанию! Давай, попробуй стейк. На семинаре ведь и еды-то нормальной не было. В свинине одно только сало да хрящи! Ешь. Кто хорошо кушает, тот дольше живет.
— Вы хотите, чтобы я ушла из компании?
Мингён махнула рукой, словно отгоняя муху, и задела при этом запястье Сонми. Вилка со стуком упала на пол.
— Я попрошу принести новую, — пробормотала Сонми и потянулась к звонку на столе.
Ей хотелось хотя бы немного сократить время наедине с Мингён.
В этот момент та внезапно вскочила со стула, схватила Сонми за запястье и с силой скрутила его. Сонми ударилась грудью о стол, отчего вся рубашка оказалась измазана в масле и соусе, но девушка не обратила на это внимания. Она вскрикнула от боли. Вдруг напала икота, и при каждом спазме диафрагмы рвотная масса подкатывала к самому горлу и опускалась обратно.
Сонми испугалась. Мингён никогда не хватала ее так грубо. Хотя, может, это и к лучшему? С круглыми от удивления глазами Сонми приложила ладонь к солнечному сплетению. То, что сейчас произошло, явно было актом насилия. Это можно использовать в качестве веского повода, чтобы навсегда отдалиться от Мингён. На этой мысли икота прекратилась.
В этот раз Сонми непременно должна высказать все, что думает. Однако Мингён перехватила инициативу:
— Сонми. А я-то все время думаю, откуда кислятиной несет... А это от тебя.
Сонми, остолбенев, уставилась на Мингён и даже не услышала выстрела.
Получив от Мими приказ приступать к последнему этапу эксперимента, Пинсын выбежал в коридор и начал палить из пистолета куда попало. Однако все его внимание было сосредоточено на брауни, которые скоро пора будет вынимать из духовки, и мороженом, которое он только что достал из морозилки. Если бы ему дали еще десять минут, он бы успел подать десерты для полноценного завершения обеда... От обиды, что еду, приготовленную им с таким старанием, теперь придется выбросить, Пинсын еще раз пальнул в стену. От отдачи тело резко дернулось назад. Гости будут кричать, но благодаря уникальной конструкции ресторана друг друга они не услышат.
— Как они могут думать в такой момент? Им просто страшно.
«Разве ты можешь умереть?» — Пинсын не стал задавать этот вопрос.
Он уже давно решил считать Мими таким же человеком, как и он сам. Встретив Мими, Пинсын впервые за свои тридцать пять лет почувствовал близость и теплоту. К тому же Мими изменила его жизнь, повернув ее на сто восемьдесят градусов. Иногда он даже недоумевал, откуда она так хорошо его знает.
Смерть. Пинсын часто представлял свою смерть. Удивителен был тот факт, что обычно вместо способа свести счеты с жизнью он в первую очередь воображал себе, кто будет рядом с ним в этот момент. Вряд ли это случится во время грандиозного примирения с бывшей девушкой, которая позвонит ему и захочет встретиться спустя долгие годы разлуки, — как минимум, потому, что бывшей девушки у него не было. Пинсын выискивал разные способы и часто думал, что хочет умереть, однако реальных попыток ни разу не предпринимал. Эпоха достигаторства казалась Пинсыну огромным диким зверем, несущимся вперед, как стрела, а он сидел, крепко уцепившись за гриву времени с зажмуренными от страха глазами, и просто пытался не упасть.
Руки, которыми он судорожно хватался за жизнь, давно онемели и больше не слушались, а ими Пинсын нередко любил указывать на окружающих. Впрочем, нетрудно было притвориться, что упрек его обращен вовсе не к ним, а к себе — пальцы ведь согнуты. Да, я ругаю самого себя, такой вот самокритичный, наверняка твердил он себе. Ну или что-то в этом духе.
Прислонившись спиной к стене, Пинсын наблюдал за мелкими летающими мушками. Вокруг происходило немыслимое, но невозмутимым мушкам не было до этого никакого дела. Они были видны только глазу Пинсына, привыкшему к темноте коридора и странному устройству ресторана. Пинсын медленно поднял свободную левую руку и с силой придавил мушку на стене. *
Неделю назад, в субботу, Пинсын проснулся и, резко подскочив, скатился с кровати. Спина, подмышки и шея были полностью мокрыми. На простыне остался влажный силуэт. Капли пота все еще стекали по затылку. Все потому, что перед сном он опять напился. Даже несмотря на невероятную усталость после целого дня в ресторане, проведенного на ногах, по приезде домой Пинсын не мог заснуть. В такие моменты Мими всегда предлагала ему крепкие напитки. Это уже вошло в привычку.
Четыре утра. Он заснул примерно в час ночи. Выпив, Пинсын часто просыпался ровно через три часа. Сегодня он видел бесконечно долгий сон. Что же в нем происходило? Пинсын схватил блокнот и карандаш, которые всегда держал у изголовья кровати. Нужно срочно все записать, пока не стерлось в памяти.
Но, торопливо долистав до пустой страницы, Пинсын вдруг замер. По двум причинам. Во-первых, он осознал, что делает записи, которых Мими не требовала. Пинсын задумчиво нажал на круглую мозоль, образовавшуюся на среднем пальце. Уже год он жил, подчиняясь приказам Мими. Именно поэтому его одолели сомнения. Захочет ли Мими этого? Возможно, он просто привык подчиняться. Если бы не Мими, вполне вероятно, его вообще уже не было бы на этом свете. В голове мелькнула другая мысль: а стоит ли показывать ей столь ужасные стороны человеческой сущности? Прекрасной, доброй Мими? Пинсын покачал головой. Он не знал, в чем заключается ее цель, но ему хотелось, чтобы Мими видела только хорошие стороны людей и считала их, и в частности его, особенными.
Даже если это всего лишь лживая оболочка.
Пинсын потряс головой:
— Не хочу, чтобы ты знала, какая грязь творится.
Во-вторых, снилось ему всегда одно и то же. Подслушивая из кухни разговоры посетителей, Пинсын часто испытывал отвращение. Его злило, что он принадлежит к той же породе, что и эти неприятные экземпляры. Пинсын приходил в ярость при виде того, как они притворяются адекватными, как хорошо складываются их жизни. Даже влюбленные, шептавшие друг другу на ушко сладкие слова, на самом деле таили в душе иные, скрытые мотивы.
Однако вот что было странно. Проснувшись, Пинсын сообразил, что детали сна от него уже ускользнули. Возможно, все потому, что он тратит слишком много времени и сил на то, чтобы резать и жарить плоть других живых существ. Насилие забывается благодаря другому насилию...
В сегодняшнем сне явно не было ничего нового. Все герои его ночных кошмаров злословили друг у друга за спиной, обманывали, предавали, дрались, а затем просили прощения и одновременно с этим наносили очередной удар.
Если смешать их вместе...
Все записи были сделаны его рукой, но Пинсын все равно не мог подобрать подходящих слов.
— В мире много и хороших людей тоже. Я же вижу, что ты замышляешь. Нет, я не дурак. Условия этого эксперимента несправедливы. Нельзя просто взять и поместить такую малую выборку в столь особые условия, а потом думать, что результаты говорят о человеческой природе в целом. Это ошибочные выводы. Никакие ученые в них не поверят. Я убежден. И кроме того, я не хочу, чтобы ты видела такие ужасные вещи, — возмутился Пинсын через два месяца после открытия ресторана.
Мими тихо ответила:
—
После этих слов совесть окончательно перестала мучить Пинсына. Он старательно записывал данные и зачастую оставлял на полях свои комментарии. Каждый раз, когда он сталкивался с тем, во что было сложно поверить, Пинсын думал: «Это особый случай. Необычный. Просто „интересный образец“. Не надо зацикливаться на нем».
Однако во снах, где все эти «образцы» смешивались в одну неприглядную картину, Пинсын не мог оставаться таким же беспристрастным.
По какой-то причине Мими выбрала именно его. Поначалу Пинсын не поверил ее заверениям о том, что он был избран в силу своего так называемого благородства и чистоты. Однако, день за днем подслушивая из кухни разговоры гостей, он все больше убеждался в правоте нанимателя Мими.
Совершенно обычные люди — те, которые, держась за руки, вежливо улыбались Пинсыну, те, что, украдкой вынимая телефон, не могли скрыть волнения от предстоящего интересного опыта, — как только Пинсын исчезал из поля зрения, совершенно преображались. Они приходили в его ресторан не ради уникального экспириенса — эти людишки хотели явить собеседнику свое тошнотворное нутро втайне от окружающего мира.
Во сне Пинсын сталкивался лицом к лицу со всеми героями своих дневных записей, но после пробуждения чудесным образом все воспоминания об этих людях полностью стирались. Из какого измерения приходили эти сны? Пинсын, обливаясь потом, судорожно листал страницы блокнота. Четыре столика за один раз. Это был уже десятый по счету блокнот наблюдений за поведением гостей. В своих снах Пинсын превращался в каждого из них. Испытывал на собственной шкуре самые мерзкие эпизоды из их разговоров. Он кричал от боли, поносил их грязными словами, брыкался из последних сил — но ничего не помогало. В некоторых снах он неожиданно для самого себя замечал, что держит в руках бейсбольную биту и размахивает ею во все стороны как сумасшедший. Реальность во снах развивалась по множеству сценариев.
Однажды Пинсын впервые почувствовал несправедливость происходящего. Отвратительные людишки, которые приходили в его ресторан выплеснуть свои мерзкие эмоции, не испытывали никаких мук совести, так почему он, простой наблюдатель, вынужден так мучиться изо дня в день? Кто должен принять меры, чтобы разорвать эту ужасную связь?
— А в кого еще тебе верить? — огрызнулся Пинсын.
С тех пор из Пинсына все чаще вырывались обрывки ругательств. Это случалось помимо его воли. Пока он принимал душ, одевался или сортировал мусор. Однажды он излил угрожающий поток сквернословия на сотрудника городской газовой службы, который пришел проверить технику безопасности. Побледневший мужчина выскочил из ресторана, со страху не зашнуровав ботинки, и Пинсын снова выругался. На этот раз намеренно. От осознания того, что только что натворил.
Чон Пинсын был не таким человеком. Определенно не таким. Пинсын верил, что является жертвой, и никогда не сомневался в этом. Если он в чем-то и ошибался, так в том, что имел глупость довериться окружающим. Он должен был верить, что мир, полный зла, так и норовит сбить его с ног: только так он мог подпитываться гневом, чтобы выжить. Он не странный. Просто мир — странное место. Единственной, кто видел его насквозь, кто понимал, была Мими. Она так и говорила: «Вы человек высшего класса!»
А теперь он заинтересовал Мими. Но чем? Пинсын не мог задать ей вопрос напрямую и страдал в одиночку, бормоча под нос ругательства. Сотни, нет, тысячи раз он сожалел о том, что сразу не переспросил, что она имела в виду. Однако каждый раз, когда он осторожно пытался направить диалог в нужно русло, Мими словно нарочно меняла тему.
После закрытия ресторана Пинсын, зажав в руке рукоятку ножа, метался по кухне, как медведь в клетке зоопарка. Он без конца перебирал варианты того, что могло заинтересовать в нем Мими.
Первое — его прошлое. Здесь у него было на что пожаловаться. До сих пор Пинсын знавал только боль. С самого детства у него не было друзей, а те немногие, которым он рискнул довериться, непременно предавали его, причиняя ужасные страдания. Родители? Можно сказать, что их и не было. Говорят, в мире животных работает естественный отбор. Пинсын, по его мнению, смог выжить только благодаря тому, что родился в мире людей. Хотя, возможно, он пришел к этой мысли, потому что целыми днями смотрел документалки на «Нэшнл джиографик», запершись в темной комнатушке. Так или иначе, чертовы людишки не смогли убить его и вместо этого решили мучить всю жизнь. Не зря же в дикой природе родители убивают собственных детенышей, самки съедают самцов и никто не объединяется в союз даже в рамках одного вида.
Если не это, тогда Мими могло заинтересовать, как изменились жизнь и чувства Пинсына после открытия ресторана. Но почему? Пинсын надолго погрузился в размышления, но напрашивался только один ответ: что-то в нем просто-напросто зацепило Мими. Но что? Пинсыну хотелось найти какого-нибудь всезнающего старца, чтобы тот дал ему мудрый совет. Проведя всю жизнь в бедности, Пинсын думал, что все его проблемы решатся с появлением денег. Однако, выиграв в лотерею, он, пусть и перекроил лицо, купил квартиру, открыл ресторан и наблюдал, как каждый месяц сумма на банковском счету растет, все равно чувствовал себя несчастным.
Он не понимал причины. Если бы ему было одиноко, он мог бы пойти и с кем-нибудь познакомиться. Никто не собирался отбирать у него выигрыш в лотерею. Сейчас у него не было ни единого повода для печали. Да, он подслушивает разговоры гостей в ресторане. Но разве это такой уж великий грех?
Так почему каждую ночь он не может найти себе покоя оттого, что завтра снова должен будет этим заняться? В те мгновения, когда голос Мими не звучал в его голове, Пинсын часто думал о том, как все закончится. Тогда ему хотелось схватить Мими, этот загадочный голос из неизвестности, который спутал все его мысли, и закричать: «Да что же я творю сейчас? Ведь все это только потому, что я люблю тебя и хочу твоей любви...» *
Имя: Чон Пинсын. Возраст: тридцать пять лет. Пол: мужской. Рос с отцом, который любил махать кулаками, и матерью, вымещавшей гнев и горечь от побоев мужа на сыне. Еще в детстве у него появился нервный тик, проявляющийся в том, что он часто неосознанно вертит головой до хруста в шее и хмурит переносицу. Рядом с другими людьми в основном молчит, обладает пассивным характером, не любит выделяться. Без чужой указки не знает, как себя вести, поэтому в школе и в армии пытался следовать за самыми сильными, но те его избегали. Лучше бы они над ним издевались, но окружающие чаще всего считали его «зловещим». Непонятно, что именно такого «зловещего» в нем было, но что-то в Пинсыне внушало людям страх. По этой причине ему не удавалось найти не то что приличную работу, но даже захудалую шабашку, разве что иногда его нанимали на фабрику или в сортировочный центр. Летом все его тело покрывалось сыпью, от которой потом оставались шрамы, а зимой кожа трескалась от холода. Временами встречались люди, которые первыми проявляли к нему дружелюбие. Одним из таких был добродушный менеджер в сортировочном центре, уволившийся вскоре после того, как они с Пинсыном подружились. Когда коллега попросил одолжить ему пять миллионов вон на свадьбу, Пинсын только обрадовался, что тот обратился к нему. Деньги никто не вернул, но больнее всего было оттого, что на свадьбу оказались приглашены все работники сортировочного центра, кроме Пинсына.
Пинсын не мог понять этого, как ни старался. Почему любовь одних принимают с радостью, а проявления чувств других стараются избегать?
Открывая ресторан, Пинсын надеялся, что сможет найти решение этой загадки. Концепция заведения была идеальной. Разговоры посетителей начинались медленно, но постепенно разгонялись, как мяч, катящийся со склона холма. Ко времени подачи десерта они уже достигали самого дна. Если точно вычислить изменение скорости и угол наклона, можно с легкостью выяснить, что именно придает ускорение силе тяжести, какова величина силы, которая оказывает влияние на концентрацию лжи и правды в общении людей, — конечно, если предположить, что эта сила заложена в нас природой. Ресторан «У Винсента» был лабораторией для проведения такого рода опытов.
И почему он думал, что его лаборатория будет работать вечно? Однажды Мими спросила:
У Пинсына упало сердце.
— Уже?
Пинсын молчал.
Пинсыну пришлось собрать остатки гордости, чтобы не спросить, что он должен для этого сделать.
Пинсын не хотел терять Мими. Но сейчас у него возникло ощущение, что скорое расставание неизбежно.
— Ты хочешь сказать, что закроешь ресторан?
«Плевать на деньги. Я просто хочу быть с тобой», — подумал Пинсын. Но он уже давно догадывался, что за любую удачу приходится платить. Осознав наконец, что все это время его использовали, Пинсын горько усмехнулся:
— Чего он хочет? Спалить это место?
Мими ответила без тени улыбки:
С некоторых пор от лести Мими в груди Пинсына разгорался жар. Она поколебала его уверенность в том, что эта история непременно должна закончиться трагедией, что все вокруг желают ему погибели.
— Я сделаю все, что ты скажешь. Только... — Пинсын вложил в последнюю фразу всю свою искренность: — Только не покидай меня.
Столик № 1
Сучхан всхлипнул. Грудь Эчжин, прижимавшей его к себе, насквозь промокла от слез, но Сучхану не было стыдно. Эчжин ведь сама призналась, что она жалкая женщина, родившая детей от ненавистного мужа. Наверное, она сумела сохранить спокойствие в подобной ситуации да еще и крепко обняла двумя руками разрыдавшегося Сучхана только потому, что терпеть не может своего мужа. Как самец паука, который красуется перед самкой, несмотря на риск быть съеденным... Осознав, что представляет себе сцену брачных игр пауков, Сучхан резко дернулся и тряхнул головой. Нет, она скорее самка, бесстрашно поджидающая самца посреди степи, где бродят хищные животные.
— Мы сможем выбраться отсюда вместе, — прошептала Эчжин, похлопывая Сучхана по спине. — Знаете, сколько в моей жизни было моментов, когда я думала, что мне конец, что теперь-то уж я точно пропала? С тех пор как узнала, что беременна, — сотни раз. И все же я как-то выжила и все преодолела. В этот раз будет так же. Главное, держать себя в руках, господин директор.
Сучхан почувствовал удовлетворение, заметив, что у Эчжин тоже трясутся руки: не только ему одному страшно. Разве не лучше вести себя честно? Какая выгода в том, чтобы притворяться сильным? Утешаясь таким образом, Сучхан снова разрыдался. Размазывая по лицу слезы, он представлял, как отреагирует жена на новость о его смерти. Будет жалеть и скучать по нему или обрадуется, словно избавившись от больного зуба? А как... как она отреагирует, узнав, что последние мгновения жизни муж провел с другой женщиной?
Внезапно Сучхан вздрогнул. С какой стати он должен умирать? Ему еще так много надо сделать. Нет, это слишком. И тем более он не мог умереть раньше предательницы-жены.. Кому от этого будет лучше?
Сучхан хотел было открыть рот, но Эчжин, которая до этого без умолку что-то бормотала, вдруг приложила к его губам ладонь.
— Тихо! Он что-то говорит!
Хаотичные звуки выстрелов из коридора прекратились. Вместо них послышался мужской голос. Он звучал сухо, как у робота, и громко, будто говорили в рупор. Однако речь казалась довольно учтивой, в ней даже сквозил легкий испуг.
— Я так понимаю, смельчаков, которые хотят выглянуть в коридор, нет?
Снова выстрел.
— У меня есть плохая и хорошая новость... С какой начать?
«У кого он спрашивает? Сколько еще здесь людей?» — удивился Сучхан. Голос замолк, словно и в самом деле ожидал ответа.
— Тогда начнем с хорошей новости. Мне не велели расстрелять всех вас...
Осознав, что ладонь Эчжин все еще лежит на его губах, Сучхан тихо прошептал: «Кто не велел? Ему кто-то приказывает?» Эчжин нахмурилась и выдохнула. Из ее пересохшего рта донесся гнилой запах, и Сучхану пришлось задержать дыхание. От жены он ни разу не чувствовал такого запаха.
— Плохая новость в том, что я не могу отпустить всех. Одна половина уйдет живыми, а другая...
«Убьет? Неужели?» — подумал Сучхан. Судя по голосу, это мужчина лет тридцати-сорока. Сучхан ему в отцы годится. Возможно, он не станет убивать старика... Хоть бы за другими столиками не было его ровесников. В подобные рестораны обычно ходят молодые женщины и парочки. Слава богу... Сучхан наполовину уверился в том, что такие психи обычно нацеливаются на женщин.
Однако голос одним махом разрушил все его надежды.
— Я могу отпустить только одного человека с каждого столика. Второй человек... он... прошу прощения, но он не сможет уйти. — Голос неловко кашлянул. — Кто останется, а кто уйдет, кхм... ну, в общем, решать вам самим, да. Даю десять минут. Время... ах да. У вас же нет телефонов, прошу прощения. Ну уж как-нибудь сориентируетесь. У вас ровно десять минут... Когда через десять минут прозвучит сирена, прошу тех, кто останется жить, выйти в коридор... — Голос вдруг хохотнул, будто вспомнил очень веселую шутку. — Но если вдруг решите высунуться в коридор до того, как прозвучит сирена...
Раздался еще один выстрел. Неужели за пределами ресторана никто не слышит этих звуков? По затылку Сучхана покатились крупные капли пота. Кондиционер не работал.
— Мне разрешили в них стрелять. Так что давайте... обсудите все между собой. А я пока подожду... Иногда буду напоминать вам, сколько минут осталось.
Раздался короткий визг сирены, и тут же воцарилась полная тишина. Ладонь Эчжин все еще лежала на губах Сучхана. Он накрыл ее руку своей. Эчжин поежилась и прошептала:
— Боже, что же это... Что нам делать?..
Сучхан оторвал ладонь Эчжин от своего лица и так и замер, молча держа ее руку. Время шло, и при каждом вдохе и выдохе мужчина сходил с ума от волнения.
— Нам тоже стоит начать обсуждение, — наконец выговорил он.
Эчжин содрогнулась всем телом.
— Но ведь этот человек предлагает нам спасти себя, оставив своего спутника умирать. Я не могу даже думать о таком.
— У нас всего десять минут. Иного способа нет. Для начала давайте хотя бы притворимся, что играем по его правилам.
Эчжин сглотнула. Сучхан с силой в голосе продолжил:
— Сначала надо сделать вид, что мы подчиняемся, и дождаться шанса на спасение. Потому давайте пока прикинемся, что выбираем, кому стоит остаться в живых.
Сучхан был уверен, что у Эчжин нет особых мыслей по этому поводу. Однако, к его изумлению, она мгновенно ответила:
— Вы же упоминали, что похоронили жену, господин директор? — Эчжин сильнее сжала его ладонь. — И детей у вас нет?
Не может быть. Сучхан сильнее сжал руку спутницы. Истинный смысл ее слов был совершенно ясен. Она хочет, чтобы Сучхан пожертвовал собой. Столь резкие перемены не свойственны характеру Эчжин, каким он его знал. Она должна была как минимум притвориться, что уступает. Последовать своим моральным принципам. С какой вообще стати она считает, что больше заслуживает права жить?
— У меня много дел, — шепотом начала объяснять Эчжин. Сучхан не понимал, почему она так спокойна. Почему ее голос совсем не дрожит?— Мой старший сын с женой оба работают, а я присматриваю за их ребенком, так что без меня им никак. А у младшего сватья с деменцией в доме престарелых. Я каждые выходные езжу ухаживать за ней. Без меня они не проживут...
— А я, значит, если умру, и грустить будет некому? Вы это хотите сказать?
Сучхану наконец удалось высвободить руку из хватки Эчжин. Та продолжала и глазом не моргнув:
— Ну что вы, я не это имела в виду. Просто размышляю вслух. Конечно, вашей покойной супруге будет грустно. Но давайте честно, у меня-то хотя бы все еще живы.
Прозвучало это так, будто Сучхану легче попрощаться с жизнью, чем ей.
В его голове одновременно промелькнули кадры с нескольких кинопленок. На первой — обсуждение творчества студентов на занятии. «Я, конечно, понимаю, что так задумано автором, но это все же слишком однобоко. В повествовании нет ни одного мужского персонажа, а женщины все как одна не замужем и путаются с разными мужчинами...» — каждый раз, когда Сучхан отпускал подобные комментарии, одногруппницы, которые годились ему в дочери, смотрели на него презрительно, как на кусок дерьма. Эчжин тем временем не скупилась на похвалы, пытаясь снискать его благосклонность. Он и тогда видел ее насквозь.
На второй пленке — жена. Прикрываясь тем, что ее семья была богаче, она с демонстративным пренебрежением относилась к родственникам мужа: не ездила к ним накрывать на стол в традиционных поминальных обрядах, как положено любой хорошей невестке, ни разу не позвонила поинтересоваться здоровьем, — да что уж там, чуть было не довела его родителей до обморока, беспардонно заявив, что не планирует обзаводиться детьми! Ни разу не попыталась защитить Сучхана, когда ее отец глумился над ним: «Одно дело, когда баба учителем работает, но мужик? А кто деньги в семью будет приносить?» Как бы Сучхан ни брыкался, каждые выходные она тащила его к своим родителям. За карманными деньгами, видите ли. Мало того, что получала эти никчемные деньжонки, выставляя напоказ неспособность мужа зарабатывать, так еще и изменяла ему! Ладно бы, если бы и дальше так жили, но нет. Он слишком долго сносил ее дерзкие выходки. Поэтому Сучхан непременно должен выжить и показать жене, где раки зимуют. Что, думаешь, только ты можешь изменять? Как бы не так, смотри, я тоже могу!
— Зачем мы говорим о смерти? Разве мы не должны думать о том, как выжить нам обоим?
От слов Сучхана Эчжин растерялась и поджала хвост.
— Я просто... Вы же сказали, что мы должны притвориться, вот я и...
— Это уж слишком! Даже если все вокруг будут стараться выкарабкаться ценой жизни другого, уж мы-то с вами не должны так поступать! Разве я не прав, Эчжин?
— Я не это имела в виду, господин директор...
— Нет, это ниже нашего достоинства. Все-таки мы с вами люди пера. Одумайтесь!
— Простите меня, я ошиблась. Конечно, мы должны найти способ выжить вместе. Прошу вас, забудьте все, что я говорила до этого.
После этой тирады Сучхан глубоко вдохнул, чтобы восстановить сбившееся дыхание. Он победил. Мужчина ощутил в душе смутное чувство превосходства оттого, что сумел убедить Эчжин своей непререкаемой логикой и призывом к человечности. Тоже мне, писательница нашлась. Сучхан покачал головой. Да, до сих пор Эчжин действительно относилась к нему со всей душой. Однако до Сучхана ей далеко. Во всех аспектах.
В это мгновение Сучхан вдруг ощутил сильный дискомфорт. Почему ему не радостно? Ведь он только что так удачно прищучил Эчжин. Всю свою жизнь он находил огромное удовольствие в том, чтобы соперничать с другими и выигрывать. Работа учителя, позволяющая помыкать учениками, была его призванием. Он быстро получил повышение и первым среди своих ровесников стал директором школы. В течение сорока лет на педагогическом поприще он добивался одного успеха за другим, не зная неудач. Однако после выхода на пенсию его жизнь резко изменилась. Он катился по наклонной, получая удары то от жены, то от одногруппников по магистратуре. Одержав верх над Эчжин, он впервые за очень долгое время ощутил вкус победы.
И все же настроение у Сучхана было крайне поганым.
— Господин директор, что нам делать, чтобы выбраться отсюда вдвоем? — Эчжин снова превратилась в невинную овечку. — Наверное, для начала нужно выяснить, что задумал этот человек. Господин директор, вы должны знать, как нам поступить. Вы ведь стольких выучили за свою жизнь. Вам должно быть известно, как нам его убедить. — И вдруг добавила: — Господин директор, а в вашем рассказе ведь было что-то похожее?
Если точнее, то это было не в самом рассказе, а во время его обсуждения, когда Сучхан сидел, обхватив голову руками, и изо всех сил пытался укрыться от снарядов, летевших в него со всех сторон. Историю его любви с женой все присутствующие встретили жестокой критикой. На оскорбительный вопрос: «С какой это стати красивая старшеклассница из хорошей семьи начала бы встречаться с бедным, ничем не примечательным учителем?» — рассвирепевший Сучхан завопил в ответ: «Да потому что ей больно! Рана у нее в душе! А главный герой разглядел ее и утешил. Каждый может испытать подобное! Вы просто не понимаете, потому что вам не хватает опыта!»
Эчжин говорила как раз о той дискуссии:
— Меня тогда глубоко впечатлило то, как главный герой своей чистой, искренней любовью ведет за собой девочку, которая сбилась с пути, потому что ей причинили боль. Это ведь точь-в-точь как в вашей истории, господин директор.
Молча внимавший ее словам Сучхан осознал, что не упоминал об этом на занятии. Он несколько раз прослушивал запись с того дня, сгорая от гнева, так что в этом был абсолютно уверен. Эчжин явно притворялась глупенькой, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу.
— Может, вы попробуете его убедить? С вашей чистой душой. Как в том рассказе! Эта история тоже может стать отличным произведением. У вас ведь так хорошо получается писать эмоциональные сцены...
В рассказе Сучхана главная героиня громко рыдала, стоя на краю крыши, из-за того, что забеременела незнамо от кого. (Настоящая жена Сучхана школьницей беременна не была, иначе он бы на ней не женился.)
Эчжин опять вклинилась в его мысли:
— Судя по голосу, это молодой человек. Подумайте о нем как о своем ученике, господин директор. Что, если вы попробуете его уговорить...
— И как я его должен сюда вызвать? — резко огрызнулся Сучхан. — Он же ясно сказал, что выстрелит в любого, кто высунется в коридор. Вы же не предлагаете мне всерьез пойти туда на свою погибель?
— А что, если выйти туда с поднятыми руками?
— Если бы я предложил вам так поступить, вы бы согласились?
Эчжин ничего не ответила. Сучхан тяжело вздохнул. Ему было не по душе, что Эчжин осмелилась что-то требовать от него. Разве она не влюблена в него? Не поэтому ли она пригласила его пообедать вместе? Так-то он оказался в этой чертовой ситуации по ее вине. Сучхан хлопнул себя по лбу. А ведь точно! Во всем виновата Эчжин.
— Послушайте, Эчжин... — Сучхан был уверен, что снова нащупал нить логики, которая поможет ему убедить спутницу. — Вы ведь замечательная мать. Вы с таким теплом читаете и хвалите рассказы наших юных коллег, потому что у вас материнское сердце. Без вас все мы уже давно бы с ума посходили. Но благодаря вашей эмоциональной поддержке...
Точно, эмоциональная поддержка! Сучхан принялся настаивать дальше:
— Так вот. Что, если вы выйдете туда со всей вашей материнской любовью и великодушием, будто утешаете плачущего ребенка? Вы отлично справитесь. Я ручаюсь.
Эчжин пронзила его взглядом. Он снова победил! Сучхан довольно усмехнулся. Жаль только, никто не видит его триумфа. Получится ли у него полностью воспроизвести этот монолог, когда он будет рассказывать о случившемся в будущем? Сучхан задумался о том, кого встретит, выбравшись отсюда. Они не знают Эчжин, так что следует первым делом описать ее. Так, посмотрим... Как бы ему начать...
Взгляд Сучхана расфокусировался, и он погрузился в свои мысли, совершенно не замечая, как Эчжин пробормотала: «Ну ладно!» — и потянулась к кнопке вызова на столе.
Столик № 2
После первого выстрела Чоннан крепко схватила Ёнчжу за плечи и выпучила глаза.
— Что это было? — прошептала она.
— Это не выстрелы? — спросила Ёнчжу.
Не выразив ни согласия, ни отрицания, Чоннан, напряженно вытянув шею, лишь склонилась ближе к Ёнчжу и медленно отчеканила каждое слово:
— Ты! Что. Ты. Сейчас. Мне. Сказала?
Только теперь Ёнчжу осознала, что предыдущий вопрос матери был не о выстреле. Девушка дрожала всем телом не из-за страха быть убитой, а из-за взгляда Чоннан. Она прекрасно знала это выражение лица, невыносимо пугающее, которое в последние годы видела не раз, поскольку растеряла всех друзей и не бывала нигде, кроме дома и работы. Только такой образ жизни дочери устраивал Чоннан.
— Я выхожу замуж.
— Хочешь, чтобы я поверила, будто нашелся человек, готовый жениться на тебе? Бред. Каждый раз, когда ты открываешь свой рот, из него вылетает одно вранье. Каждый раз.
— Я не вру.
— Откуда у тебя время встречаться с мужчинами? Если не врешь, то приведи его немедленно. Чтобы я увидела его своими глазами.
Ёнчжу с трудом придала своему голосу решимости:
— Не могу. Он за границей. Мы решили, что я уволюсь с работы и тоже поеду к нему.
— Вот видишь. Ты все врешь. Ты...
— Я не вру! — одновременно с криком Ёнчжу раздался визг сирены.
Механический мужской голос начал говорить странные вещи. Мать и дочь внимали ему, разинув рот от удивления. Ёнчжу не была до конца уверена в том, что мать понимает, о чем идет речь. Все выглядело нереальным. Казалось, если хоть что-то пойдет не по плану, весь мир рухнет и она снова станет заточенной в темнице испуганной маленькой девочкой, которая даже помыслить не сможет о новой попытке побега.
— Он сказал, что мы должны выбрать одну из нас, ты слышала?
Чоннан, кивнув, выплюнула в ответ:
— Я не дура. Как бы тебе этого ни хотелось.
От этих слов Ёнчжу снова охватило то же ощущение, которое она испытывала уже тысячи, сотни тысяч раз — сердце ушло в пятки, дыхание перехватило, виски будто сдавило железным обручем. Почему эта женщина постоянно принимает за истину то, о чем Ёнчжу даже не говорила, чего у нее даже в мыслях не было? Она ведь всего лишь спросила, слышала ли мать...
— Это не важно. Я же велела тебе, немедленно приведи его сюда! Не поверю, пока не увижу своими глазами.
— Как я его приведу? У нас даже телефонов нет. Мы обе не можем никому позвонить!
Вдруг в голове мелькнула мысль. У Чоннан ведь есть второй телефон!
— Мам! Телефон!
— Что?
— У тебя же есть телефон. Скорее звони в полицию! Скорей!
— Ты это придумала, потому что хочешь бросить меня. Избавиться от меня и жить одной. Замуж? Не смеши. Думаешь, я тебя не знаю?
— Ты не слышала меня? Скорее звони в полицию!
— И что будет, если нас спасут? Ты меня не бросишь? Да ты же придумала эти сказки про свадьбу, лишь бы избавиться от меня!
— Нет, мама, ты же меня знаешь. Ты знаешь, что я не умею тебе врать. У меня правда появился парень, честно.
— Черта с два! — прогремела Чоннан, и Ёнчжу инстинктивно прикрыла голову обеими руками.
В любой момент на нее мог обрушиться тяжелый кулак. Это еще ничего, если кулак: в порыве гнева Чоннан размахивала всем, что попадалось ей под руку. Именно поэтому Ёнчжу заранее позаботилась о том, чтобы убрали нож. Хотя, конечно, все еще оставались вилки, или Чоннан могла разбить тарелку... Заметив, что взгляд матери скользнул по столу, Ёнчжу стремительно перехватила инициативу. Все еще сжимая в руке вилку, она резко подскочила и одним движением смахнула со стола тарелки и приборы. Чоннан, которая сидела ближе к стене, не успела и шелохнуться, как все опасные предметы оказались вне зоны ее досягаемости. Услышав грохот, пугающий незнакомец дважды пальнул из пистолета.
Почувствовав прикосновение влажных пальцев на шее, Ёнчжу повернулась к матери. Чоннан мягко гладила ее по затылку.
— Куда ты собралась? Ты должна всегда быть рядом с мамой. Я ведь так тебя люблю, доченька. Без тебя мне не жить. Без моей малышки я просто умру. Если ты меня бросишь, то все равно что убьешь мать.
Снова знакомые слова, те самые, что Ёнчжу слышала уже почти тридцать лет. Девушка вымученно улыбнулась и по очереди схватила Чоннан за оба запястья.
— Я не бросаю тебя, мам. Я просто выхожу замуж. Разве ты не хочешь, чтобы твоя дочь была замужем? Все люди женятся. Говорят, замужние женщины еще сильнее сближаются со своими матерями. У нас тоже так будет. Я смогу лучше понять тебя, мам. К тому же это недалеко, в Японии. Всего час на самолете. Ты сможешь часто навещать, да что там, можешь вообще жить с нами. Да, точно. Так что не надо расстраиваться...
Чувствуя, как мышцы Чоннан наливаются силой, Ёнчжу вспоминала начало своих первых отношений. Мать контролировала каждый ее шаг. По выходным Ёнчжу могла покидать дом только в ее сопровождении. Вместе они ходили в библиотеку, на почту и даже в ближайший магазин за продуктами. Завести отношения Ёнчжу удалось только благодаря помощи жадной до сплетен заместительницы начальницы центра, которая пожалела девушку, ни разу в жизни не встречавшуюся с парнем, и устроила для нее свидание вслепую под предлогом корпоратива. Парочке удалось переспать в мотеле — Ёнчжу выключила телефон, наврав матери, что едет на семинар по работе. И в этот раз начальница снова прикрыла ее, но не бескорыстно: она трепала языком направо и налево, распространяясь о личной жизни Ёнчжу и ее половых связях. Даже зная об этом, девушка тем не менее решила, что отношения все равно стоят того. И все же по пути в мотель держала голову низко опущенной, боясь, что кто-то ее узнает. Чоннан раскинула свои сети по всему Намуну, у нее повсюду были глаза и уши.
Несмотря на то что их отношения требовали таких сложных ухищрений, любимый не бросал Ёнчжу. Она не осмеливалась спросить у него почему. Ёнчжу он казался подарком, посланным небесами. Ни внешностью, ни характером парень не соответствовал ее вкусу, и все же он был лучше Чоннан. Хороший, наивный, он делал все, что бы Ёнчжу ни попросила.
А теперь он еще и получил назначение в Японию и мог помочь ей навсегда разорвать связи с Чоннан...
Ёнчжу понимала, что многие ее осудят. Неужели так сложно сбежать от матери? Она могла бы просто уехать из Намуна, но вместо этого выбрала выйти замуж. Люди определенно будут шептаться о том, какая она жалкая. Сама Ёнчжу считала, что похожа на собаку, которая с рождения сидела на цепи во дворе. Псина, которая не убегает, даже если калитка открыта. Ни разу в жизни не ступавшая лапами в большой, страшный мир, такая собака ни за что не бросит свой двор, пока ее не вынесут на руках или не прогонят, стегая по бокам деревянной палкой.
Чоннан с легкостью высвободила запястья из тоненьких рук Ёнчжу. Мать была настолько сильной и мощной, что ее часто принимали за бывшую спортсменку.
— Я стала такой сильной, пока растила тебя. Вечно таскала тебя на руках. Все матери такие. Тебе не понять, ты бы никогда так не смогла. Думаешь, это каждому под силу? Ты вон какая щуплая, куда тебе. Мать так о тебе заботилась, последнее отдавала, а ты все равно дохлячкой выросла. Как ты выносишь и родишь ребенка? Ты не сможешь...
— Осталось пять минут! — выкрикнул голос, сопроводив свои слова очередным выстрелом.
Чоннан непроизвольно дернула плечами. Ёнчжу держала в памяти сказанное незнакомцем. Интересно, запомнила ли Чоннан?
— Мам, ты же слышала, что он говорил? Он велел нам выбрать, кто из нас должен выжить. И всего за десять минут. Уже прошла половина времени.
Ёнчжу не было страшно. Если кто ее и пугал, так это мать, а не таинственный психопат. Ее руки дрожали не от страха, а от ярости. В груди крепла обида на весь мир. Ей стольких трудов стоило спланировать побег. Как этот человек смеет вставать у нее на пути? Если бог существует, то неужели этот чертов бог желает, чтобы она была несчастна до самого конца? Она не может позволить этому случиться. Ёнчжу хотела жить без Чоннан, наслаждаться свободой, вкус которой ей еще ни разу не довелось испробовать. Хотя бы один день. Она во что бы то ни стало должна выбраться отсюда одна. Осознав, что это означает смерть матери, девушка до боли закусила губу. Ее удивило, что даже эта мысль не поколебала ее решимости. Честное слово, раньше подобное ни разу не приходило ей в голову, но сейчас все сходилось идеально, как в тщательно продуманном сценарии.
— Я знаю, о чем ты думаешь. Я же твоя мать. Матери все понимают без слов. Я тебя носила в своем животе, я все о тебе знаю. Так что по-твоему не бывать. Мы или выживем, или умрем вместе. Что ты собираешься делать без меня? Да ты и дня не проживешь одна. Ты еще совсем ребенок, ничего не можешь без меня...
— Это я ничего не могу? Да у меня и работа есть, и жених! Я замуж выхожу! Ты знаешь все, о чем я думаю? Да как бы не так! Ты даже не в курсе, что у меня есть парень и я собираюсь замуж. Я... — Ёнчжу крепко сжала кулаки. — Да знаешь, сколько раз я спала с ним прямо у тебя под носом?
Что-то мелькнуло перед глазами Ёнчжу. Не успела она опомниться, как кулак прилетел снова. На этот раз нос взорвался болью, из него потекла кровь. «Ну конечно, — подумала Ёнчжу, — конечно, ты не ударишь по щеке. Это слишком слабо. Слишком очевидно».
— Умрем вместе, — хладнокровно заявила Чоннан, вытирая салфеткой кровь с костяшек, — зачем жить одной из нас, лучше умереть обеим. После такого предательства тебя даже человеком назвать нельзя. Ты все равно не выживешь без меня. Как дочь может так поступать с родной матерью? Ты не имеешь права жить.
— Когда это я хотела тебя предать? Я же просто жить хочу, жить! Я не говорила, что хочу выжить одна. Когда я такое говорила? — Ёнчжу ухватила ладони матери, которые были в два раза больше ее рук, и взмолилась: — Я же говорю, что мы обе должны выжить, мам! Давай вместе выберемся отсюда, спасемся!
— Ты не сможешь жить без меня, поняла?
«Как раз наоборот, — мысленно ответила Ёнчжу. — Это ты не сможешь жить без меня. Патологическая собственница с жаждой контроля. Безумный диктатор, о которых пишут в учебниках по истории». Не сумев найти объект, который утолил бы ее желания, всю свою жажду власти она направила на единственную дочь. Именно такой была Чоннан.
Ёнчжу цепко схватила мать за руку и спросила, глядя в сторону коридора:
— Мама, ты же слышала? Что он сказал? Я не все разобрала. Что он там говорил?
— Я говорю, ты не сможешь жить без меня. Ты что, не слушаешь?
Ёнчжу поняла, что мать, которая всю жизнь положила на то, чтобы контролировать дочь, не сможет самостоятельно выбраться из этой ситуации. Она должна сама найти способ спастись.
— Мам, думаешь, у нас получится как-то его уговорить, чтобы он отпустил нас обеих? Пожалел несчастных мать с дочерью, а?
Чоннан, которая так самоуверенно заявляла, что знает все о своей дочери, должна была распознать в ее голосе лживые нотки. Но на этот раз ограниченность и привычка интерпретировать все по-своему не позволили ей определить фальшь.
— Уговорить? Так он палит пистолетом как умалишенный. Ты, вообще, слышишь меня? Мне страшно. Маме очень страшно.
Ёнчжу сглотнула. Я смогу, я справлюсь. Я отомщу за все. Это не я убью маму.
— Давай поднимем руки и выйдем в коридор, мам. И попробуем его убедить. Если будет страшно, просто поползем по полу. Выйдем вместе. Не важно, жить или умирать, главное — мы вместе! Давай попробуем! Я тоже не могу без тебя, мамочка.
— Ты правда останешься со мной?
— Конечно, мама! Я от тебя никуда не денусь. Я ошибалась. Я всегда буду рядом с тобой.
Произнося это вслух, мысленно Ёнчжу изо всех сил пыталась придумать, как выставить Чоннан в коридор одну. Она ни разу не вела переговоры, ведь сама всю свою жизнь подчинялась шантажу и угрозам, поэтому и сейчас на ум ей пришли только такие увещевания:
— Спаси меня, мамочка, умоляю! Только ты можешь это сделать. Я тоже пойду с тобой. Давай попробуем вместе. Будем умолять его отпустить нас... Разве ты не хочешь, чтобы мы и дальше жили вдвоем?
— Но мы же можем позвонить в полицию? — прошептала Чоннан, доставая спрятанный телефон.
Ёнчжу молниеносно прикинула в уме. Да, вот оно!
— А что, если слухи об этом разойдутся и цена на нашу квартиру упадет?
Девушка уставилась в спину матери. С ее внушительными размерами Чоннан сразу заметят и выстрелят в нее. Но если вдруг... если что-то пойдет не так, мать точно убьет ее. Ёнчжу подталкивала Чоннан в широкую спину и лихорадочно думала: «Это не месть, это ничуть не аморально. Я же не расслышала того, что случится, если высунуться в коридор. Никто меня не осудит. Надо только немножко продержаться, совсем чуть-чуть».
Главное — найти отговорку, чтобы остаться в зале, пока Чоннан не окажется на прицеле в коридоре, — и здравствуй, новая жизнь! На похоронах она будет горько рыдать и приложит все усилия, чтобы достойно проводить мать в последний путь. Честное слово!
Чоннан обеими ногами ступила в коридор. В отличие от внутреннего пространства, покрытого ковролином, коридор был отделан плиткой. Ёнчжу на мгновение восхитилась матерью, которая даже не подумала лечь на пол или хотя бы пригнуться. Неужели расставание с дочерью действительно пугает ее сильнее смерти? С высоко поднятой головой Чоннан осмотрелась по сторонам и сделала несколько шагов вперед. Каблуки ее босоножек гулко стучали по плитке.
Однако, вопреки ожиданиям Ёнчжу, никакого выстрела не последовало.
— Выходи, — повелительно махнула рукой Чоннан.
Ёнчжу инстинктивно отступила к стене. Мать впилась в нее глазами. Ёнчжу прекрасно знала это выражение лица. Оно появлялось каждый раз, стоило дочери хоть немного ослушаться ее.
Конфронтация затянулась. Не дождавшись выстрела, на который она так надеялась, Ёнчжу от отчаяния до крови закусила губу. К чему тогда были все эти угрозы? Он ведь стрелял до этого, всего лишь заслышав грохот упавшей посуды. Тогда почему сейчас ничего не происходит?
Коридор был не прямой, с несколькими поворотами, поэтому он мог не увидеть, что происходит. К такому выводу пришла Ёнчжу. Она помнила, что по пути к столику они несколько раз поворачивали. Незнакомец с большой вероятностью находится где-то у выхода, а значит, он просто не видит Чоннан.
— Мам, я хочу жить, — сказала Ёнчжу, все еще держа руки над головой и глядя прямо в каменное лицо матери. — Я еще и половину жизни не прожила, но устала так, будто живу в сотый раз. Думаешь, чья это вина?
— Не мели чепухи и выходи. Сейчас же!
От голоса матери Ёнчжу закрыла голову обеими руками, съежилась и зажмурилась. Это было непроизвольное движение, заложенное в нее долгими годами физического насилия и промывки мозгов. И все же девушка отчаянно брыкалась, не позволяя Чоннан протиснуться назад к столику.
Столик № 3
Сана так и стояла, застыв на месте, пока незнакомец нес свою несуразицу. Ючжин наблюдала за ней, ни капли не изменившись в лице. Сана подташнивало. Непонятно, от волнения или от шевелений малыша в животе.
«А эта почему такая спокойная?» — возмутилась про себя Сана и тут же подумала, что Ючжин, должно быть, привыкла к подобного рода ситуациям. Ну естественно, ты же всю жизнь провела в канаве. Но я-то нет. Сана быстро утешила себя тем, что не имела ни малейшего понятия о тех страшных, грязных вещах, из которых состояла жизнь Ючжин. Все это ее не касается.
Внезапно Сана заскучала по дочери. Почему-то именно сейчас ей вспомнилось, как перед выходом из дома она стучала в наглухо закрытую дверь ее комнаты, ругая ту последними словами. Сана страшно сожалела об этом. О том, что сорвалась на крик, обвиняя дочь в том, что идет подтирать за ней дерьмо, твердила, что дочь должна быть благодарна ей, и что Сана стыдно теперь ходить по району, и она головы поднять не может. Надо было сказать, что она любит дочь, верит ее словам, как матери остальных обидчиков. Честно говоря, больше всего Сана разозлило не то, что дочь над кем-то издевалась, а что она была на подпевках у других ребят. Это она осознала только сейчас.
Сана быстро раскинула мозгами. Кому из них стоит остаться в живых? По всем законам гуманности в первую очередь отпустить нужно ее, беременную женщину. Кроме того, в прошлом Ючжин сама издевалась над невинными жертвами. Она обязана получить воздаяние за свои грехи, хотя бы сейчас. Зло должно быть наказано, а добро вознаграждено. Разве не так устроен мир?
Разумеется, Ючжин так просто не сдастся. Судя по тому, как она пыталась заставить Сана поменяться с ней платьями, эта сумасшедшая до сих пор думает, что она здесь главная. Увидела, что одежда Сана — от дорогого бренда. Ну да, что ни говори, а люди не меняются.
Сана представила, что случится, если она умрет. Вместе с ней умрет и малыш в животе, а это уже двое. Ее дочь, добрая девочка, на всю жизнь останется с чувством вины из-за гибели матери, которая отправилась прикрывать ее поступок — между прочим, не такой уж и тяжкий. А ее друзья и их родители? А муж? Сейчас он управляет крупным проектом в компании, вся его жизнь разрушится в один миг. Если проект пойдет насмарку, это заденет не только мужа. А как же его подчиненные? Их семьи?
С другой стороны, что будет, если умрет Ючжин? Не успела Сана развить эту мысль, как почувствовала, что ее дергают за рукав.
— Эй, садись. Тебе не тяжело стоять с таким пузом? — спросила Ючжин.
Сана медленно опустилась на свое место. Ючжин усмехнулась и слегка присвистнула. В такой ситуации? Сана уставилась на спутницу круглыми от удивления глазами.
— Ты что, не слышала?
— Что не слышала?
— Выстрелы. Мужской голос... Он сказал, мы должны выбрать одну из нас. — Ючжин беззаботно пожала плечами. — Слышала, конечно. Так что насчет поменяться со мной платьями? Ты же пришла сегодня, чтобы умолять меня. Думаешь, я сжалюсь, если будешь так себя вести?
— Разве это сейчас важно? Одну из нас могут застрелить...
— Ну это точно буду не я, — недолго думая, заявила Ючжин. Сана на мгновение потеряла дар речи, и спутница тряхнула ее за плечо. — Что, в штаны наложила? Ты же не думала всерьез, что я умру, а ты останешься в живых?
Сана никак не могла взять в толк, почему Ючжин так удивительно спокойна. Может, она и прошла в своей жизни огонь, воду и медные трубы, но сегодня, когда средь бела дня в безопасной Южной Корее кто-то палит из пистолета? Такое не укладывалось в голове Сана. Она притворяется сильной? Как в школе? Но с какой стороны ни посмотри, теперь у Сана в руках сосредоточено больше власти. Статус, связи, деньги. Кроме того, до выстрелов Ючжин не вела себя нагло. Еще недавно она кипела от злости. В ее возбужденном голосе чувствовалось волнение. А теперь она нарочито пытается подмять Сана под себя. Совсем как в прошлом.
«А если она держится так уверенно, потому что заодно с этим преступником?» — подумала вдруг Сана. Она слышала, что некоторые из тех хулиганов, с которыми Ючжин водилась в юности, до сих пор промышляют бандитизмом. Разумеется, там, где жила сейчас Сана, в богатом районе Сохён, такое было невозможно, но в старом центре... Вполне вероятно, что какой-то сбрендивший отморозок из трущоб мог заявиться сюда и начать буянить...
Сана открыла рот. Она не хотела казаться слабой, не хотела уступать Ючжин, но ее голос все равно дрожал. Сана откашлялась, но это не помогло.
— Спрашиваю на всякий случай. Ты знакома с этим человеком? Поэтому ты так спокойна? Ты привела его сюда, чтобы шантажировать меня, да?
— С ума сойти. — Ючжин громко расхохоталась, запрокинув голову, а затем, успокоившись, с каменным лицом уставилась на Сана. — Эй, что за хрень ты сейчас несешь? Опять хочешь выставить меня виноватой? Так и знала, что ты и не собиралась извиняться, стерва. Тварь здесь не я, а ты и твоя мерзкая дочурка. Что? Шантажировать тебя? Зашибись... — Ючжин снова натянуто усмехнулась. — Ну конечно, если богатые дамочки начнут выть, что страдают из-за одной невежественной мамаши, то любое дело замнут так, будто ничего и не было. И не важно, что мой ребенок хочет умереть из-за таких отбросов общества, как твоя дочь!
— Отбросы общества? Как ты смеешь так говорить про мою дочь? — Сана схватила со стола нож. Слова полились неудержимым потоком: — Да ты же сама издевалась в школе над каждым вторым! Избивала, вымогала деньги, прижигала кожу сигаретами, плевала в лицо и материлась! Вела себя как шлюха, спала с каждым отщепенцем в округе! Да сейчас твоя морда светилась бы по всему интернету! Ты прозябаешь в канаве, потому что тебе воздалось по заслугам! Это моя дочь — отброс общества? Да ты же была самим дьяволом, сука! Ты дьявол в человеческом обличье! Почему ты не идешь на уступки? Твоя дочь расплачивается за твои грехи. Не надо вести себя так, будто ты сама невинность. Думаешь, если продержишься подольше, больше получишь? Я тебя знаю, ты хочешь заработать на нас, думаешь, бросим тебе пару вон. Поэтому ты и живешь в нищете, это твое наказание! Мне жаль твою дочь, ей не повезло с матерью.
— Хочешь сказать, это моя вина? — резко подала голос Ючжин, нисколько не смутившись оттого, что Сана бешено орала, размахивая ножом прямо перед ее носом.
Сана не сомневалась ни секунды:
— Ну конечно, а чья же еще? Если бы не ты, ничего бы не случилось! Если бы ты не родила свое отродье!
Выплюнув эти слова, Сана вдруг снова вернулась к той мысли, с которой ее сбила Ючжин. Что произойдет, если та умрет?
Ответ пришел мгновенно: все изменится в лучшую сторону.
Проблема, которая не дает жить Сана, исчезнет. Разобраться с одним беззащитным подростком не составит труда.
Если эта пиявка, женщина, которая даже не осознает, что собственная дочь страдает из-за нее, никому не нужная, не заслуживающая быть матерью дрянь просто исчезнет, все будут только счастливы. И ее дочь в том числе.
«В крайнем случае я сама за ней присмотрю», — решила Сана. Она слышала, что девочка одевается бедно и не ходит к репетиторам. Сана может изменить это в мгновение ока. В голове тут же возникли слова, которыми она примется утешать девчушку: «Тетя Сана просто хочет, чтобы у тебя все получилось... У меня слезы на глазах от одной мысли о тебе... Только представлю, как тебе тяжело пришлось, сразу сердце болит...»
«С тетей Сана тебе ведь лучше, чем с мамой?» — спросит она у девочки, и та с благодарностью согласится. Ребенок тоже прекрасно понимает, почему остальные над ней издеваются. Это все потому, что ей не повезло с матерью... Бедняжка. Сана мгновенно почувствовала эмоциональный подъем. Все будут только счастливы при таком раскладе.
Ючжин недоверчивым взглядом наблюдала за Саной, которая полностью погрузилась в свои фантазии. Сана продолжала крепко сжимать в руке нож. Вряд ли Ючжин благородно пожертвует собой ради блага дочери, так что у Сана был только один выход. Она должна любым способом вытолкнуть эту ведьму в коридор. Когда все закончится, останется целая куча трупов, и никто не поймет, кто и когда был убит. Никто не узнает, что это по вине Сана Ючжин оказалась в коридоре.
Проблема заключалась в одном: было бы намного удобнее, сиди Сана у стены. Жаль, конечно, что она не заняла более выгодную позицию, но сожалениями делу не поможешь. Ючжин первая села за стол, когда они зашли в ресторан. Вела себя так, будто она здесь главная, как тогда, когда бесцеремонно схватила Сана за плечо. Женщина с гнилой сущностью, даже не подумавшая уступить место беременной. Сана напрочь позабыла о том, что сама предложила Ючжин сесть у стены. Воспоминания о том, как она вежливо кланялась, настороженно следя за реакцией бывшей подруги, тоже стерлись из ее памяти.
— Так и будешь его держать? — вдруг поинтересовалась Ючжин, чем напугала Сана.
Опомнившись, Сана осознала, что перед спутницей тоже лежит нож. Она резко выбросила свободную руку вперед и молниеносно схватила его. Сана сделала это движение не глядя и нечаянно взялась не за рукоятку ножа, а за лезвие. Ладонь слегка обожгло болью, но самым неприятным оказалось ощущение соуса и мясного жира на руке. Липко и скользко. Сана захотелось немедленно достать из сумки влажные салфетки и санитайзер и начать вытирать руки. Точно, сумка. Надо было сначала забрать ее. Сумка Сана все еще лежала под столом. В любой другой день она бы взяла с собой маленькую дамскую сумочку и держала бы ее на коленях, но сегодня ей пришлось на всякий случай принести много всего: письмо с извинениями от родителей, результаты психологических тестов детей, впопыхах купленный диктофон... Это была дорогая дизайнерская сумка, которую она не то что на пол никогда не бросала, но вообще почти не брала с собой на улицу. Если быть до конца откровенной, она взяла ее сегодня не из-за количества вещей, а чтобы покрасоваться перед Ючжин. Не стоило этого делать. Кто знает, сколько раз эта женщина незаметно пнула ее под столом. А теперь еще и нужно прикасаться к сумке грязной рукой...
— Ха, нож? — прыснула Ючжин. — Боишься меня?
— Конечно боюсь. Я же помню, какой ты была в прошлом.
— Блин, а ты смешная. Неужто забыла, как лебезила передо мной, только чтобы я позволила тебе болтаться рядом? Да ты же мечтала принимать во всем этом участие. Вот только не могла, потому что мы тебе не разрешали. Ты же слабачка. И дочь вся в тебя. Только и может, что лизать остальным жопу.
— Моя Арин не такая!
— Ну-ну. — Ючжин заливисто рассмеялась. — Эй, а ты, случаем, не забыла, что пришла сюда угождать мне? Если вернешься с пустыми руками, остальные мамаши тебя по головке погладят? И директор школы тебя расцелует. То, что можно было решить малой кровью, теперь никакой лопатой не разгрести. Вот это ты молодец, да они тебя аплодисментами должны встречать. Правда?
С этими словами Ючжин резко приблизилась к Сана. Та немного отодвинулась назад, сжимая нож в вытянутой руке. Внезапно ногу пронзила боль, и, взглянув вниз, Сана обнаружила, что Ючжин наступила ей на ногу. Давление в ступне становилось все сильнее и сильнее.
— Ты дурой меня считаешь, да? Смотришь свысока, потому что у меня нет денег? Я, может, и плохо училась, но башка у меня работает уж получше твоего. Как думаешь, если я встречусь с другими мамашами и предложу им притвориться, будто ничего не было, если они согласятся выставить единственной зачинщицей твою драгоценную доченьку, что они ответят? Будут защищать тебя? Как бы не так! Да и муженек твой не то чтобы важная шишка. Остальные мамочки плевать на него хотели.
Сана поняла, что слишком недооценила Ючжин. Не стоило встречаться с ней наедине.
Теперь тем более нельзя оставлять ее в живых. Не стоит и сомневаться. Надо признать, что ситуация сложилась очень удачно. Она постарается. Это только справедливо. Сана взвесила все в уме. Если Ючжин выйдет отсюда живой, невинную дочь Сана обвинят во всех грехах, а настоящие виновники разбегутся как тараканы. Это ли не настоящее преступление?
Сана решилась. Больше колебаться она не будет. Это не эгоистичный порыв в попытке защитить собственную дочь, она идет на такое ради общего блага. Сана медленно перевернула в ладони нож, который все еще сжимала за лезвие. Разумеется, она никогда не использовала его против человека, но зато ей множество раз приходилось разделывать мясо. Сколько алой плоти она изрубила на мелкие кусочки, пока лично готовила еду для дочери? Воскресить в памяти эти движения было очень легко.
Ючжин молчала. К облегчению Сана. Чем больше они разговаривали, тем сильнее Сана боялась, что ее задушит наглая самоуверенность бывшей подруги и искусно вывернутые ею наизнанку воспоминания о прошлом. На лице Ючжин играла снисходительная улыбка, и Сана провела по ее значительно более полной, чем в детстве, щеке отчетливую красную линию. Лезвие ножа было остро заточенным, так что это оказалось несложно. Вспомнив, что надрезы на мясе смотрятся красивее, когда пересекаются крест-накрест, она слегка повернула запястье и нанесла еще один порез.
Сана чувствовала, что в последнее время с дочерью творится неладное. Она поняла это еще в тот день, когда не пустила ее с друзьями в ресторан, где подавали самгёпсаль [4] с насечками крест-накрест, а оставила дома есть дорогое мясо, припасенное заранее. Сана, чтобы задобрить дочь, аккуратно сделала на грудинке разрезы, совсем как в ресторане, смазала лучшими приправами и отправила в духовку. На столе красовались гарниры на любой вкус и свежие листья салата. Что же кричала дочь в тот вечер?
Сана точно не помнила. Она намеренно старалась стереть этот эпизод в памяти.
Однако полностью забыть слова, которые оставили в ее душе неизгладимую рану, у нее не получалось. Поэтому Сана опять взмахнула ножом. На этот раз надрез остался на тыльной стороне ладони Ючжин — не специально, просто та закрыла лицо руками. Еще полгода назад дочь обожала еду Сана. Каждый день целовала мать в щеку и говорила, что любит. Она может снова стать ее чуткой, милой девочкой. Если только Сана приложит чуть больше усилий.
Разве не к лучшему, если отродье, которое не приносит никакой пользы обществу, просто исчезнет? Если, согласно словам незнакомца, половина из них должна умереть сегодня, никто и не заметит, что на одном из трупов имеется несколько порезов. Она поступает правильно. Не желая видеть Ючжин, которая пыталась подступиться к ней, чтобы отобрать нож, Сана сильнее начала размахивать оружием, одной рукой прикрывая лицо. Изо рта Ючжин сыпались грязные ругательства, которые двадцать лет назад Сана приходилось выслушивать каждый день.
Когда Ючжин, которой она некогда так восхищалась, бросилась на нее, Сана опустила локоть к бедру и резко прижалась к ней, перенося весь вес своего тела вперед. Затем, прислонив скорчившуюся от боли женщину к стене, она подняла с пола сумку и раздраженно цокнула языком: на ее дорогущей белоснежной сумке виднелось множество грязных следов.
[4]
Столик № 4
Сонми и Мингён одновременно разинули рты и завопили, словно главные героини в дешевом фильме ужасов. Мингён опомнилась первой и скользнула под стол. Сонми тут же протиснулась следом за ней. Мингён, изначально устроившаяся ближе к выходу, под столом заняла место у стены, и Сонми оставалось только расположиться лицом к коридору. Обе девушки замерли, сидя на корточках, как в деревенском туалете.
В такой позе и без того вздувшийся живот Сонми громко заурчал. Она явственно чувствовала, как газы быстро продвигаются от кишечника к заднему проходу. Это все из-за глупого рабочего семинара. Сонми, страдавшая от хронического запора, могла сходить в туалет, только предварительно помассировав живот около часа. На работе провернуть такое было невозможно, поэтому в субботу Сонми на весь день закрывалась дома, чтобы в несколько заходов мучительно исторгнуть из себя все, что копилось в ней с понедельника по пятницу. Опустошив желудок за выходные, девушка с ужасом ждала приближения очередной адской пятидневки. Ей оставалось только молиться, чтобы директор выбрал на обед что-нибудь не такое жирное, как китайская еда или суп из кровяных колбасок. Вот бы поесть салат или хотя бы овощной пибимпап... [5]
Сегодня, как нельзя некстати, была суббота. Мало того что желудок Сонми оказался набит едой, проглоченной за всю неделю, так еще и на семинаре они ели жирный самгёпсаль, запивая его тоннами крепкого алкоголя. Все вокруг потеют, пускают газы и какают, так почему только ей достались такие мучения? Неужели остальные чувствуют себя нормально? Поэтому они как ни в чем не бывало выключают кондиционер в офисе, в самое пекло жадно хлюпают суп из свиных потрохов и с легкостью соглашаются провести драгоценные выходные за жарением жирного мяса на рабочем выезде с коллегами?
Именно поэтому она не выносила Мингён. С самого детства Сонми жила, боясь услышать от кого-нибудь, что от нее воняет потом или газами. Этот страх остался с ней навсегда.
Сонми повернулась к Мингён. Та дрожала всем телом как осиновый лист и смотрела на спутницу испуганными кроличьими глазами.
— Сонми, что нам делать? Что нам делать? — С этими словами она крепко вцепилась в руку девушки.
Похоже, ей не приходило в голову, что они бы не оказались в такой ситуации, не предложи Мингён пообедать вместе. От макушки коллеги, прильнувшей к груди Сонми, не исходило никакого запаха. Как такое может быть? Она же не мыла голову больше суток. В Сонми закипал гнев. Мингён даже не подозревает. Она не знает, как тяжело приходится Сонми, не видит ее страданий и ведет себя, как ей вздумается. Никакого внимания или заботы, впрочем, как обычно. Директор и другие коллеги были правы: Сонми чересчур с ней нянчилась.
— Сонми, вы слышали? Он сказал, что только одна из нас может уйти, — захныкала Мингён. — Значит, вторую он убьет? Что нам делать?
Но Сонми сейчас было не до этого: у нее сильно затекли ноги, сфинктер так пульсировал, что она не могла терпеть больше ни секунды, а желудок ходил ходуном, готовый вытолкнуть все наружу. Пот градом катился по груди, затылку, спинке носа. Не от страха и не от жары. Это был холодный пот, рефлекторно проступающий при позывах к рвоте. Сонми отодвинулась как можно дальше от Мингён и отвернулась от нее. Высунуться в коридор было нельзя, поэтому она просто вытянула шею вперед, как черепаха, и открыла рот. То малое количество еды, которое ей удалось впихнуть в себя, мгновенно исторглось наружу. Следом из горла вырвалась сильная отрыжка. Сонми подумала было, что все закончилось, но вскоре случился очередной рвотный позыв. На этот раз поток был мощнее, лило словно из пожарного шланга. После продолжительного приступа Сонми с трудом открыла слезящиеся глаза и выглянула в коридор. Весь пол оказался залит ее блевотиной. Даже в этой ситуации первой ее мыслью было: «Нет худа без добра, хотя бы сегодняшняя еда не застрянет в желудке».
Мингён похлопывала коллегу по спине. От этого Сонми почувствовала себя еще более жалкой. Лучше бы та завопила от отвращения и отпрянула подальше.
Если бы Сонми испытывала к ней симпатию, все было бы по-другому. В какой-то момент Сонми решила возненавидеть Мингён, но в то же время выглядеть плохим человеком ей не хотелось. Сонми не собиралась грубить коллеге и с нетерпением ждала, пока та совершит по отношению к ней непростительную ошибку. Если Мингён будет так заботливо стучать ее по спине в подобной ситуации, дело может усложниться.
Нет! Из-за выстрелов у Сонми выскочило из головы то, что происходило совсем недавно. Мингён грубо схватила ее за руку, явно нарываясь на ссору. Еще и несла какую-то нелепицу, будто «присматривает» за Сонми — своей начальницей, между прочим! На это вполне можно обидеться. Надо снова вернуться к этой теме, пусть даже какой-то сумасшедший палит из пистолета. Хотя нет, именно потому, что какой-то сумасшедший палит из пистолета. Сонми, зная Мингён, предполагала, что та непременно предложит искать способ спастись им обеим. Будет приставать к ней, не позволяя начать переговоры. Если вдруг благодаря Мингён они обе выберутся отсюда, придется им стать неразлучными подругами до конца жизни! От одной только мысли об этом Сонми содрогнулась.
— Что ты имела в виду?
— Ты о чем?
— До того, как начались выстрелы. Ты сказала, что присматриваешь за мной.
Мингён выпучила глаза:
— Тебе сейчас ЭТО важно? Мы тут, вообще-то, умереть все можем! Нет, я, конечно, давно это поняла, но... Сонми, почему ты такая тупая? Вообще не втыкаешь, что ли? Идиотка! Нашла о чем спрашивать сейчас, когда надо думать о том, как выбраться отсюда! Ты нормальная?
— Это я идиотка?
— А ты не знала, что люди говорят у тебя за спиной?
Сонми никогда раньше не видела, чтобы Мингён так тараторила. В лицо ей летели слюни. На мгновение Сонми почувствовала, что коллега наслаждается этим моментом. Тем, что наконец может раскрыть секрет и выплюнуть ей в лицо слова, которые так долго сдерживала.
— Ты хотя бы знаешь, как эти твари высмеивают тебя за спиной? Думаешь, я просто так обзываю их суками, без причины? Да их даже людьми нельзя назвать! Вечно обсуждают, что твои волосы воняют, как из помойки, что в туалет после тебя не зайти, что ты жирная, с огромным пузом, и с такой фигурой тебе нельзя продавать униформу, только клиентов отпугнешь. Говорят, что ты похожа на грязную бомжиху, даже просто находиться рядом противно. Они и меня пытаются вовлечь в свои сплетни, но я защищаю тебя! Понятно?
Сонми знала. Коллеги, включая директора, давно уже взяли в привычку мимоходом бросать ей: «Эй, тебе бы похудеть не помешало!», «Ты, вообще, моешься?», «Кажется, кто-то должен вносить отдельную плату за пользование туалетом!». Так сложилось чуть ли не с первого ее дня в компании. Мингён ошибалась. Они шептались не только за спиной: насмешки и упреки высказывались в лицо Сонми. Коллеги перестали это делать лишь с приходом новенькой. Видимо, решили не подрывать ее авторитет перед подчиненной. Сонми была «благодарна» за такую заботу.
С другой стороны, разве сама Мингён не поливала всех грязью? Именно поэтому Сонми и старалась всеми силами избегать ее. Коллега постоянно ругалась как сапожник и заглядывала Сонми в глаза в поисках поддержки. Сонми боялась, что, если их так называемая дружба треснет, она мгновенно станет очередной жертвой злого языка Мингён. Причем последняя даже не осознавала, что ведет себя намного хуже тех, кого так ненавидит.
И самое главное: вообще-то, это Мингён все презирают, а Сонми о ней заботится. Девушка приняла решение, что, несмотря на критическую ситуацию, она должна во что бы то ни стало просветить коллегу хотя бы в этом. Потому что это ее разозлило. Любому терпению есть предел, с подобным отношением Мингён и в другой фирме столкнется с такими же проблемами. Сонми должна сказать это хотя бы ради ее блага. Полная решимости, девушка открыла рот.
Однако заготовленные слова куда-то пропали. Сонми просто не смогла бы объяснить Мингён, что та воспринимает любую ситуацию со своей колокольни и это неправильно, что она не может всегда и везде казаться «белой и пушистой». Если попытаться объяснить мягко, коллега снова вывернет все на свой лад и начнет нести чепуху. А затем растопчет самооценку Сонми так же, как директор, начальник отдела и другие коллеги...
Тело Сонми, как обычно, было не на стороне хозяйки. Не успела она произнести ни слова, как к горлу поднялись тошнота и отрыжка. Похоже, в желудке еще что-то осталось. Увидев побледневшее лицо Сонми, Мингён схватила свой рюкзак и принялась торопливо рыться в нем. Наконец она нащупала то, что искала, и протянула несчастной черный пакет со словами:
— Если тебя опять вырвет, давай лучше сюда.
Мингён развернула пакет, растянула края и бесцеремонно придвинула его к губам Сонми. «Все равно нас с минуты на минуты убьют, какой смысл блевать в пакетик? Тем более я уже и так залила весь коридор», — подумала Сонми, безуспешно пытаясь убрать пакет от лица, но Мингён оказалась сильнее. В конце концов Сонми со стоном сдалась. Желудок, словно забыв о содеянном ранее, снова изверг из себя невообразимый объем тошнотворной массы. Когда позывы немного утихли, Сонми силилась вырвать пакет из рук Мингён, но та даже не пошевелилась. В очередной раз выплескивая из себя вонючую жижу, Сонми успокаивала себя: «Хорошо, что по крайней мере гости за остальными столиками этого не слышат. Они, вероятно, почувствуют неприятный запах, но из-за уникального устройства ресторана сразу найти источник вони у них не выйдет».
Как странно, что ее волнуют такие вещи в преддверии скорой смерти. Скорой смерти...
— Мингён, — выдавила из себя Сонми, наблюдая за тем, как коллега накрепко завязывает пакет с ее рвотой, — он ведь сказал, что мы скоро умрем. Ты же не забыла?
— Конечно нет.
— Тогда почему ты так спокойна? Мы скоро умрем. Умрем!
Мингён, медленно завязав на пакете очередной узел, повернула голову к Сонми.
— Сонми.
— Что?
— Ты в курсе, что половина моих коллег по магистратуре до сих пор безработные?
Это еще что за бред? Выпускники Сеульского университета? С чего бы?
— Я подала резюме с сопроводительным письмом в общей сложности в двести шестьдесят восемь компаний, и меня приняли только в нашу. Знаешь, что директор сказал мне на финальном собеседовании? — Двести шестьдесят... сколько? Для Сонми это было ее первым местом работы, и она ни разу в жизни не писала никаких сопроводительных писем. — Что у него есть предубеждение против тех, кто слишком много учился. Что все они сборище нахалов, дерьмо собачье, и, если я действительно хочу зарабатывать, я должна доказать ему, что у меня хороший характер. Если продержусь год, то он устроит меня официально, на полную ставку. Полную! Сонми, представляешь? Я же окончила магистратуру... Знаешь, сколько из нас получают полную ставку? — Не дождавшись ответа, Мингён возбужденно продолжила: — Даже не тридцать процентов. Представляешь, даже не тридцать!
— Мингён, ты что, не слышала меня? — Голос коллеги становился все громче и громче, и это пугало Сонми. — Мы можем умереть сегодня. Зачем ты говоришь о прошлом сейчас? Нам ведь нужно что-то придумать, мы...
— Я просто старалась выжить! Ясно тебе? Выжить! — Мингён перебила увещевания Сонми громким визгом. — Не получилось в Сеуле, я перешла на Пундан [6], не вышло в Пундане — в Сувон, не взяли в Сувоне — я переключилась на Намун, везде рассылала свое резюме. И все равно целая куча компаний не звали меня на собеседование. Просматривали резюме, и никакого ответа! Вот они повеселились за мой счет, да? Выпускница престижного университета хочет у них работать, а они не берут, ха!
Сонми не знала, что ответить.
— На собеседование меня позвала только наша фирма. На финальном этапе директор и о тебе говорил. Любопытно? Я же знаю, что да. Почему не спрашиваешь? Почему не спрашиваешь, что он сказал о тебе?
«Разве и так не ясно? Потому что это не важно!» — хотела выкрикнуть Сонми, но, как обычно, не смогла облечь желаемое в слова. Мингён с удовлетворением на лице принялась пересказывать слова директора:
— Он сказал, что есть у него одна сотрудница, менеджер, которая любит сталкерить новичков. Спросил, смогу ли я это вытерпеть. Что она надоедливая до смерти. Знаешь, почему он меня выбрал, по его словам? Что раз уж я поступила в престижный универ и хорошо училась, значит умею терпеть. Он сказал, что все, кто приходил раньше, тоже врали, что вытерпят, а сами сбегали через полгода. Но ты представь, что тебе говорят такое на собеседовании. Что ты сделаешь, а? Сбежишь? Ответишь: «Ой, извините, я, наверное, не смогу, до свидания»? Да я завтра, того гляди, сдохну от голода, разве у меня есть выбор?
Сонми была уверена, что Мингён лжет. Все ее предшественники были добрыми ребятами. При увольнении они сетовали на большой объем работы и скудное жалованье, благодарили Сонми и сожалели о расставании. Она сочувствовала им. Работать трудно везде, просто молодежь еще этого не поняла. Уволившись, ребята не отвечали на звонки и сообщения бывшей начальницы. Сонми тяжело вздыхала. Им стыдно, вот они и не берут трубку. Очевидно ведь, им стыдно за то, что не послушались предупреждений Сонми и бросили работу, а в новой фирме они заняты еще сильнее, и у них всего-навсего нет времени ответить ей.
Сонми задумалась, глядя на Мингён: «Да что ты знаешь о жизни? Ни бельмеса не понимаешь в работе, мне приходится постоянно подтирать за тобой. Проработала-то всего ничего». Если уж кто и помешался на ком, так это Мингён, вот почему всем ее откровениям изначально не стоит верить. И то, что директор якобы поведал ей на собеседовании, — тоже неприкрытое вранье. Мингён из тех, кто в чужом глазу соринку увидит, а потом разнесет об этом сплетни всему миру. Она тешила так свое самолюбие. Даже сейчас, когда их жизни висят на волоске, все равно не может унять свою гнилую сущность. Хотя нет, не так: в смертельной опасности она, наоборот, явила себя во всей красе.
Настолько, что теперь лжет совершенно бесстыдным образом.
— Если то, что ты говоришь, правда... — Сонми изо всех сил старалась скрыть дрожь в голосе. «Я должна быть сильной. Меня это совсем не задело. Это все ложь», — шептала она про себя, как заклинание. — Тогда шеф давно бы уволил меня. Это же так просто. Я работаю здесь уже семь лет. Видишь? У тебя концы с концами не сходятся. К тому же любой, кто посмотрит на наш с тобой чат в мессенджере, с одного взгляда поймет, кто из нас на ком помешан. Я хотя бы раз писала тебе первой?
— Вот! Вот именно, именно об этом я и хотела поговорить, — взвилась Мингён. — Почему меня ты не сталкеришь? Потому что не можешь вертеть мной, как тебе захочется? Потому что я не поддаюсь тебе? Потому что отличаюсь от прочих идиотов? Или ты просто мне завидуешь? Тебя бесит, что я закончила престижный универ? Мучишься от комплекса неполноценности?
Сонми ошеломленно смотрела на Мингён. Она никак не могла постичь ее логику. Каким образом Мингён умудрилась прийти к такому выводу? Как ей вообще пришла в голову такая чушь? И вдруг Сонми озарила новая мысль.
Какую пользу Мингён может принести обществу, если хороша только в учебе? Куда бы она ни пошла, везде от нее будет один лишь вред.
Мингён все никак не умолкала:
— Да ты же годами сидишь в этой дерьмовой фирме в полной уверенности, что тебя там любят, а на самом деле они пользуются тобой и заставляют выполнять всю работу! И еще смеешь дискриминировать меня? Если бы не я, кто еще ходил бы за тобой и притворялся, что хочет с тобой дружить? Иногда мне жаль тебя прямо до слез! Как ты вообще можешь вести такое убогое существование? Мне даже страшно!
Больше Сонми не могла терпеть. Прыгнув на Мингён с выставленными вперед ногтями, она принялась яростно царапать ее.
[5]
[6]
01
Однажды в казарме Пинсын слушал разглагольствования сержанта, который раньше занимался профессиональной борьбой.
— Вы, салаги, считаете, это так легко, да? Бить кого-то реально и просто воображать себе — большая разница! Думаете, ударить человека по лицу — это раз плюнуть? Как в фильмах или манхвах? А вот как бы не так. Слушайте сюда. Большинство из вас — слабаки, вы человека не ударите, даже если связать его по рукам и ногам и подать вам на блюдечке. Тут уметь надо. Махать кулаками — это, знаете ли, тоже талант.
— Тогда как быть, когда делаешь это впервые? Особенно если таланта нет? — спросил кто-то из толпы.
— Так, повторяй за мной. Дистанция!
— Дистанция!
— Я не слышу, салаги! Дистанция!
— Дистанция!
— Скромность!
— Скромность!
— Контроль!
— Контроль!
— Итого три пункта. Дошло, придурки? — вещал сержант, которому оставалось всего ничего до дембеля, тщательно поправляя отросшие волосы. — Если соблюдать все три — победишь. Во-первых, дистанция. Это когда понимаешь, что твои руки намного короче, чем ты, черт его дери, всегда думал. А что вы хотели, вы же азиаты. Не Андерсон, мать его, Силва [7]. Вы же всю жизнь только жрали и в игры резались. Вы, слабаки, даже ногами нормально шевелить не умеете, куда вам. А противник охренеть как далеко от вас, врубаетесь? Как ни тянись, а попадешь только по воздуху. Поэтому нужно что?
— Не знаем, товарищ сержант!
— Скромность. Надо обязательно думать, что противник выше тебя. И руки у него длиннее, и дерется он лучше. Ни в коем случае нельзя надеяться на победу, ясно? Даже если противник ростом сто шестьдесят, представь, что он сто восемьдесят. Пусть он и выглядит как размазня. Не расслабляемся, нельзя недооценивать соперника! Вот, например...
Сержант поднялся, тяжелой поступью обошел казарму и, выбрав самого щуплого новобранца, попытался повалить его на пол. Пару минут солдатик держался, но, почувствовав на себе взгляды остальных дедов, быстро рухнул ничком.
— Ах ты, сука! Спортом занимался раньше?
— Так точно!
— И каким?
— В младшей школе ходил на тхэквондо!
— Вот и я о чем. Всего лишь походил на тхэквондо в детстве — и какой результат. — Сержант дернул плечом и вытер пот со лба. — Потому и надо быть скромным, врубаетесь? А скромность откуда берется? Правильно, из воображения. А что появляется от скромности? Способность к контролю! Это научный факт. Скромность от воображения, а способность к контролю — от скромности! Поняли, салаги?
Пинсын ненадолго задумался о том, что в таком случае «дистанция» тоже должна исходить из «воображения», но, понятное дело, не нашел в себе смелости озвучить свои сомнения вслух. В этот момент сержант вдруг позвал его по имени:
— Эй, Чон Пинсын.
— Так точно, рядовой Чон Пинсын!
— Какой третий пункт я назвал?
Третий? Пинсын точно знал ответ: контроль. Но ведь сержант сказал, что «способность к контролю» вытекает из «скромности». Пинсын считал, что, если нужно перечислить три пункта, они никак не могут включать в себя друг друга и образовывать причинно-следственную связь. Он был уверен, что эту простую истину должен понимать и сержант. Еще десять минут назад правильным ответом был «контроль», но сейчас все могло измениться. Что же ему ответить?
— Не знаешь, сука? Ты что, меня не слушал?
— Никак нет!
— Тогда отвечай!
Пинсын колебался. Он почувствовал, как сосед незаметно постучал его по бедру. Это был знак сказать хоть что-нибудь. Если Пинсын ляпнет глупость, всему отряду придется страдать от произвола сержанта. Коллективная ответственность. Деды очень любили это выражение.
Сержант схватил Пинсына за плечо и обманчиво мягким тоном спросил:
— Так, что было первым?
— Дистанция!
— Правильно, дистанция. А второе?
— Скромность!
— Молодец, скромность. Вот видишь, все ты помнишь. Только гляньте, какая хорошая память. А третье?
Пинсын плотно сжал губы. С одной стороны, сразу напрашивается ответ «контроль». Но почему он не может просто сказать это? Даже чувствуя на себе злобные взгляды сослуживцев, Пинсын не мог выдавить эти два слога. Неужели потому, что названные сержантом качества нельзя было логично разделить на три равноценных пункта?
Не может быть.
На собственном опыте Пинсын уже знал: сержант что-то задумал и просто хотел поиздеваться над ним. И не важно, что Пинсын скажет.
— Так что?
Сержант поднес ухо к его лицу. Пинсын сглотнул.
— Контроль... — прошептал он, и, как и ожидалось, сержант сжал руку в кулак и легонько постучал жертву по щеке.
— Разве я говорил что-то про контроль? Я говорил про способность к контролю, во втором пункте. И что, думаешь, я бы назвал то же самое в третьем? Я идиот, по-твоему? Сука, я, по-твоему...
Как и следовало ожидать. Он опять попался. Теперь нужно изо всех сил постараться, чтобы выкрутиться. Что же ответить? Пинсын должен был во что бы то ни стало приковать все внимание сержанта к себе. Иначе наказание коснется всех. Лучше испробовать на себе кулаки одного, чем ненависть десятерых.
— Никак нет! Прошу прощения! Я только что вспомнил правильный ответ!
— Вспомнил? — удивленно выпучил глаза сержант. — И что же это? Ну, говори!
Как, должно быть, интересно наблюдать за дрожащим от страха человеком, который от отчаяния внезапно заявляет, что вспомнил то, чего не было. Именно об этом думал Пинсын в тот момент. Не зря каждую ночь он ворочался без сна, размышляя о том, чего не хватает сержанту по отношению к новобранцам и особенно к Пинсыну, которого тот любил мучить чаще других.
Пинсын набрал в легкие побольше воздуха и выкрикнул:
— Умение поставить себя на место другого! *
— Я же ясно дал понять, что не стоит вам приходить. Почему вы меня не послушались? Почему? Я ведь говорил. Я говорил не приходить сегодня, зачем нужно было настаивать, — бормотал Пинсын, прикрыв глаза ладонью. Дыхание перехватило. Он извлек из кармана салфетку и с шумом прочистил нос. — Это все ваша вина, вы сами виноваты. Как вы могли так поступить? Я же сказал, что больше не принимаю бронирования, так нет, вы настояли, пожадничали и причинили мне такую боль. И что я должен делать? Из-за вашей жадности у меня теперь сердце кровью обливается. Я ведь надеялся, что мне хотя бы семьи убивать не придется!
С этими словами он в очередной раз выстрелил в стену. Осколки плитки разлетелись в разные стороны. Чоннан слегка дернула плечами, но не стала ни кричать, ни складывать ладони в умоляющем жесте. Вместо этого женщина медленно выпрямилась. Колени и поясницу начало ломить, она больше не могла оставаться в согнутом положении. Расправив плечи, Чоннан коротко вздохнула и молча уставилась на мужчину, который стоял прямо перед ее глазами.
Она поняла все с первого взгляда.
Чоннан отличалась исключительной наблюдательностью. Люди не осознавали, что это вовсе не врожденный талант, а следствие обостренного инстинкта выживания. Ёнчжу находила его утомительным, но Чоннан ничего не могла с собой поделать.
Чоннан из чувства морального долга не хотела, чтобы другие испытали на своей шкуре те ужасы, что выпали на ее долю. У нее были добрые намерения, в какой-то степени. В частности, она считала, что во что бы то ни стало должна защитить свою дочь и ее друзей. Стоит этим детям вырасти и стать полноценными членами общества, как они сразу оценят по достоинству ее усилия.
Ёнчжу заблуждалась. Чоннан испытывала любовь не только лишь к дочери. Ей всегда хотелось иметь рядом кого-то, кому она могла бы отдать всю любовь без остатка, а взамен получить благодарность и возможность «доминировать». Она считала, что заслуживает этого. И вовсе не обязательно, чтобы это была ее родная кровинка.
В силу своей наблюдательности Чоннан не могла расслабиться ни на мгновение. Многие вещи открывались только ее глазу, словно небеса наделили ее особым даром. Наблюдая за Ёнчжу и ее подругами, она ясно видела их скрытые чаяния. Влажные фантазии, которыми нельзя поделиться даже с самыми близкими друзьями. Так было и в тот день, когда Чоннан показала им видео для взрослых. Глядя на девочек, которые, сидя на полу с раскрасневшимися щеками, исподтишка двигали бедрами, Чоннан была страшно довольна собой — смелой, хладнокровной и рассудительной женщиной, способной дать детям настоящее половое просвещение. Подумаешь, они содрогались от ужаса, когда в довершение к видео Чоннан подробно описала им другие отвратительные сцены.
Я защищаю их вместо родителей, которые понятия не имеют, что происходит в головах собственных дочерей. Чоннан была уверена, что в мире слишком много безответственных и безразличных родителей. Если уж родили детей — а они об этом не просили — в этот огромный, страшный мир, то нужно положить всю жизнь на то, чтобы их защитить. Чоннан считала, что чувствовала бы себя намного счастливее, будь у нее не одна Ёнчжу, а целая сотня детей, которых она могла бы воспитывать по своему усмотрению.
Чоннан впилась глазами в мужчину, стоящего прямо перед ней. Вместо страха ее захватило чувство триумфа. Она же говорила, мир — это отвратительное, пугающее, страшное место. Дочь никогда не верила ее увещеваниям.
— Я же велел не выходить в коридор, — произнес мужчина, однако его голос звучал не сурово, а, скорее, слегка застенчиво. — А, или вы решились? Пожертвуете собой?
— Что?
— Вы решили, что спасете дочь, а сами умрете?
За спиной Чоннан кто-то шумно втянул воздух. Это была Ёнчжу, она до сих пор не вышла в коридор. Чоннан могла четко представить себе выражение лица дочери, которую она выносила и в муках родила: ожидание. Вот-вот оно сменится ликованием, когда мать подстрелят. Думаешь, я не знала? Не так-то легко неизменно окружать любовью дочь и одновременно притворяться, будто не замечаешь, что она ненавидит родную мать, растившую ее в атмосфере абсолютной заботы.
С нее хватит! В душе Чоннан зарождалось новое чувство. «Смогу ли я и дальше любить эту девчонку?» — спросила она у самой себя. Однако ответ не шел на ум. С сегодняшнего дня она должна направить свою материнскую любовь на другой объект. Чоннан не подозревала, что состояние, называемое ею любовью, на самом деле было маниакальной одержимостью.
Ее взгляд снова сфокусировался на мужчине. Кто знает, может, он станет новым объектом ее привязанности, заменив собой Ёнчжу?
Не дождавшись ответа от Чоннан, мужчина снова открыл рот. Его голос звучал неуверенно:
— Почему... почему вы это делаете?
— Что?
— Зачем вы... жертвуете собой? Дочь ведь вас ненавидит. Она же хочет, чтобы вы исчезли. Тогда почему... вы идете у нее на поводу? Зачем потакаете ей? Вам не обидно?
«Так значит, это и со стороны видно», — горько усмехнулась про себя Чоннан. Не важно, на каких основаниях он пришел к такому выводу. Да уж, она, конечно, давно знала и страдала от этого, пока воспитывала Ёнчжу, но материнская любовь — это одностороннее чувство, оно не возвращается в полной мере.
— Нет, мне не обидно. Я родилась такой.
— И какой же?
Дуло пистолета постепенно опускалось все ниже. Чоннан наблюдала за действиями мужчины, не забывая глубоко дышать. Она инстинктивно чувствовала: пока что у него нет ни намерения, ни смелости убивать ее. Пока Чоннан не понимала, какой вариант из двух ближе к истине: ему не нужна смелость, потому что у него нет намерения убивать ее, или он отверг мысль об убийстве из-за отсутствия смелости. Однако она собиралась это выяснить.
— Люди ненавидят тех, кто не понаслышке знает, как страшен этот мир. Они считают нас сумасшедшими. Мне тоже тяжело, но никто этого не замечает. Зато, как только их самих прижмет, начинают ныть и вешаться на меня. Я лучше всех знаю, как страшен этот мир, потому что страдала больше других, но из-за всяких лицемеров не могу сбежать в одиночку. Я отдала им всю себя и что получила взамен? Насмешки и упреки. — Немного осмелев, Чоннан посмотрела мужчине в глаза и улыбнулась. — Вам жаль меня, правда? Думаю, вы понимаете меня, молодой человек. Хорошим людям жить страшнее всего, поэтому нам и причиняют боль. Как вас зовут? Не могу же я все время звать вас молодым человеком. Можете не называть настоящее имя.
Чоннан вспомнила о всех тех людях, которые даже не удосужились спросить, как ее зовут.
— Чон Пинсын.
— Да что вы? Это ведь корейская версия Винсента?
Пинсын удивился. Ему это не приходило в голову.
— Значит, вы открыли ресторан под своим именем. Это редкость в наши дни. Раз вы устроили подобное в ресторане, носящем ваше имя, у вас, должно быть, сильно накипело. Если честно, я так и подумала, как только вошла сюда. Человек, который создал такое необычное место, явно устал от окружающих, но в то же время относится к ним со всей душой... Все-таки все мы люди. И должны вести себя соответственно... И сколько таких добряков найдется среди нынешней молодежи? Всем ведь лишь бы посильнее задеть другого, и как тут жить по-человечески, спрашивается? — Чоннан продолжала: — А меня зовут Ким Чоннан. Хотя это уже не важно. Ведь моя жизнь в ваших руках, Пинсын. Можете выстрелить в меня, и все закончится прямо сейчас. Я просто хотела назвать вам свое имя, потому что было бы жаль запомниться матерью, от которой отреклась собственная дочь. Надеюсь, вы его не забудете.
Чоннан украдкой пощупала карман брюк. Она уже почти спасена, лишь бы Пинсын не заметил спрятанного телефона.
Пинсын закивал.
— Мне тоже.
Чоннан показалась Пинсыну хорошим человеком, к тому же он испытывал к ней нечто вроде благодарности. За то, что освободила его от необходимости нажимать на спусковой крючок. Было бы неплохо послушать ее и дальше. Не так уж часто встретишь людей, которым известно, как ужасен этот мир, поэтому он даже ощущал к ней что-то сродни чувству товарищества. К тому же Пинсыну хотелось как можно дольше продлить это состояние — когда еще ничего не произошло. Какая несчастная женщина. Престарелая мать, отвергнутая собственной дочерью... Пинсын припомнил, что ему удалось подслушать из кухни. Как можно вести себя так безнравственно в ответ на безусловную любовь? При одной мысли о дочери Чоннан в груди Пинсына закипал гнев. Такие люди должны быть наказаны. Он и сам всю свою жизнь страдал из-за подобных мерзавцев.
Не зря он не спешил нажимать на спусковой крючок. Пинсын принял решение. Если ему придется убить одного человека со столика номер два, то это точно будет дочь.
— Госпожа Чоннан.
Пинсын понимал, что ведет себя как ребенок, откладывающий домашнее задание на потом. Но если у него была возможность не направлять дуло пистолета на человека, которого предавали и ранили, как его самого в прошлом, то он намеревался ее использовать. В мире хватало тех, кто заслуживал смерти. Причем именно они обычно и выживали.
— Пройдите сюда, в эту сторону, — Пинсын протянул руку и поманил Чоннан к себе, — вот сюда, спрячьтесь за мою спину.
В это же мгновение откуда-то раздался сдавленный крик. Где-то там, в углу, прячется дочь Чоннан. Пинсын чувствовал, как из закутка со столиком номер два так и сочатся откровенная жадность и эгоизм. Теперь он полностью понимал, что чувствует Чоннан. Кончик ее носа покраснел, и тут же хлынули слезы. Это существо, которое трусливо спряталось в темноте, чтобы выжить самой, — вот кто всю жизнь мучил несчастную женщину.
Так же, как над ним самим вечно измывались сержанты, сослуживцы, коллеги и все остальные.
— Госпожа Чоннан, я решил сжалиться над вами. Мне так захотелось. Вы несчастны, я тоже. Таким, как мы, надо держаться вместе. Это ужасно, когда вас бросают. Я не доверяю тем, кто постоянно треплется о том, какие они бедные и обиженные. Но вам я верю, потому что видел все собственными глазами. — Пинсын снова поднял пистолет. — Я пощажу вас, так что вставайте за мной.
Чоннан шагнула вперед, громко стуча каблуками по плитке. Пинсын медленно двинулся по направлению к столику Ёнчжу. Однако не успели они приблизиться к цели, как вдруг раздался оглушительный сигнал. Чоннан подпрыгнула от испуга. Оказывается, если нажать на кнопку вызова, получается такой громкий звук. Посмотрев на Пинсына, женщина, к своему удивлению, обнаружила, что тот напуган не меньше. Не выдержав его бестолкового топтания на месте, она спросила:
— Что с вами?
— Блин! Как слышу этот звук, кажется, что надо срочно бежать... — Пинсын, нахмурившись, тревожно озирался по сторонам. — Если не поторопиться, эти гады начнут ворчать, что я долго иду. Мне надо скорее...
Чоннан решительно протянула руку и похлопала его по плечу:
— Идемте. Если на сердце тревожно, то никакое дело не сладится. Пойдемте сначала посмотрим, что там случилось. У нас ведь много времени.
У нас.
Следуя по пятам за Пинсыном к столику номер один, Чоннан мельком бросила взгляд в сторону дочери. Ёнчжу с опаской наблюдала за матерью, выставив перед собой сумку в качестве щита. Она до сих пор не вышла в коридор. Чоннан быстро взвесила все в уме. Дочь отправила ее на верную смерть. Она предполагала, что такое может случиться, но принять это оказалось тяжело. Чоннан не ожидала, что дочь так легко отвернется от нее. Это заставило предаться новым фантазиям. Интересно, какой будет жизнь матери, потерявшей любимую дочь?
Отныне люди станут внимательно относиться к ее словам. Если она с достоинством преодолеет свои страдания и одарит любовью окружающих, ее начнут показывать по телевизору и приглашать читать лекции. Она получит столько же любви, сколько отдавала до сих пор. От тех, кто явно получше, чем отвергнувшая ее родная дочь.
[7]
02
Завидев лица гостей с первого столика, Чоннан зачастила:
— Ой, господин Ли Сучхан, это вы? — И добавила, покосившись на Эчжин: — Должно быть, вы пришли на свидание с супругой.
— К-к-кто вы? — дрожащим голосом спросил Сучхан, не отрывая глаз от направленного на него дула пистолета.
— Тринадцать лет назад вы были классным руководителем моей дочери. Может, помните? Пак Ёнчжу. Женская старшая школа Намуна.
— А, ну конечно, конечно! — обрадовался Сучхан. — Всех я, может, и не назову, но вот Ёнчжу помню прекрасно.
Чоннан заметила, что испуганный взгляд Сучхана переместился на вторую руку Пинсына, которая лежала на ее плече.
— Он прекрасный молодой человек. Мы с ним отлично ладим. Ему было тяжело, вот он и совершил небольшую ошибку, с кем не бывает? Все мы ошибаемся, верно? Мы должны его выслушать, и тогда нам удастся выйти отсюда целыми и невредимыми, с улыбками на лице. Тем более вы здесь с супругой, не так ли? — Обернувшись к Пинсыну, она продолжила: — Я ведь права? Сама я рано потеряла мужа. Когда вижу супругов, которые вместе уже много лет, слезы на глаза наворачиваются. Любо-дорого посмотреть. Вы согласны, Пинсын?
Пинсын кивнул. Сучхан молниеносно обнял Эчжин за плечи, притянул к себе и затараторил:
— Мы с моей супругой дали клятву, что проведем вместе всю жизнь, до последнего вздоха! И даже умрем в одно время и в один день, если придется! — Эчжин растерялась и дернула плечом, пытаясь освободиться от его хватки, но Сучхан вцепился еще крепче. — Моя жена всегда была очень стеснительна, а с возрастом и того пуще!
Чоннан с улыбкой сказала:
— Вот оно что, а вы и выглядите теперь иначе. Прежде вы всегда одевались так нарядно и роскошно, а сейчас совсем скромница. Вы кажетесь более расслабленной, чем раньше, госпожа. Приятно смотреть. В прошлом вы были, конечно, красавицей, но такой резкой и вспыльчивой...
Пинсын крепко стиснул зубы. Он ведь слышал из кухни все, о чем разговаривали эти двое. Неужели Чоннан не понимает? Пинсыну захотелось немедленно застрелить беззастенчиво лгущего мужчину, но его беспокоило, что об этом подумает Чоннан. Если он будет стрелять в кого попало, она может разочароваться в нем. А ведь Чоннан пыталась понять его чувства, да и Мими она нравится. Пинсыну было сложно смириться с тем, что он держит в руках пистолет, он страдал и испытывал страх. Еще и поэтому ему хотелось разделить свою ношу с Чоннан. Казалось, эта невозмутимая женщина одним махом может привести все в порядок и сделать так, будто этого хаоса не было и в помине.
Пинсын прошептал на ухо Чоннан:
— Если человек нагло врет, я могу его застрелить?
Да и женщина, которую прижимал к себе этот мужчина, была не лучше. Оба ужасно не нравились Пинсыну.
Тем временем Сучхан продолжал изворачиваться:
— Вон оно что, вы видели мою супругу! Ну разумеется, ведь Намун такой маленький, а до появления района Сохён был и того меньше. Его же и городом-то стали называть совсем недавно, а ведь раньше мы постоянно сталкивались на улице и с детишками, и с их родителями. То на рынке около дома, то в ресторане рядом со школой.
Сучхан еще крепче обнял Эчжин.
Чоннан кивнула:
— Да, вы правы. Но мы встречались еще и на моей работе, хотя ваша супруга вряд ли меня помнит. — Несколько поколебавшись, она продолжила: — На первом родительском собрании в школе вы без умолку говорили о своей жене. Даже фотографии показывали. Такая уж она у вас утонченная, стройная и элегантная. Мне даже стыдно стало за саму себя. Я тогда спрашивала себя: зачем он это делает? Сначала решила, что вы просто хотите похвастаться красавицей-женой, но потом до меня дошло. Вы хотели помешать матерям сдружиться между собой. Хотели показать деревенским мамашам, что отличаетесь от них. — Чоннан обернулась к Пинсыну, словно ища поддержки. — Тогда ведь жизнь не была такой хорошей. Все жили бедно и выглядели как нищие, зато работать учителем было более-менее выгодно, потому-то вы и смотрели на нас свысока.
Сучхан вытаращил глаза от удивления. На самом деле он пускал в ход фотографии жены, чтобы завоевать популярность среди мамочек.
— Ваша супруга и не подозревала, что я знаю ее, поэтому и вела себя так в ресторане, где я работала. Она считала, что еда после нее не должна достаться никому, и специально перемешивала нетронутые гарниры или бросала салфетки, в которые высморкалась, прямо в тарелку с едой. Возмущалась, что у нее пропал аппетит, потому что столик обслуживает слишком толстая женщина. — Чоннан ткнула пальцем в Эчжин. — А ты и не подозревала, что сама состаришься вот так. Неужели это ты? Как человек может так измениться?
Чоннан всем телом развернулась к Пинсыну:
— Вы же понимаете меня, правда? Вам тоже известно, что за едой люди ведут себя хуже всего. Их истинный облик выходит наружу. Есть те, кто во время еды выплескивает из себя все дерьмо. Вот она именно такая, потому-то я ее и запомнила. Как же она меня доставала! А ведь она была завсегдатаем в том ресторане, где я работала.
Голос Мими заполнил сознание Пинсына. Он машинально кивнул.
Пинсын слушал Мими, наблюдая за тем, как Сучхан закрывает рукой рот Эчжин.
— Можно их убрать? — Пинсын, не отдавая себя отчета, выкрикнул этот вопрос вслух.
Все застыли и удивленно уставились на него. Интересно, может ли Мими «видеть» эту сцену? Пинсын не знал.
— Но ведь она не его настоящая жена! Это все ложь! Вранье! — опять закричал Пинсын, не осознавая, что отвечает Мими вслух.
Чоннан и Эчжин мигом сообразили, что происходит неладное. Сучхан, всю жизнь считавший себя тонким психологом, явно переоценил собственные возможности.
— Ой? Как ты узнал, парень?
Эчжин быстро отскочила от Сучхана, протараторив:
— Этот человек лжет! Я не его жена! *
Как только тени матери и опасного незнакомца скрылись из виду, Ёнчжу выбралась из-за стола и на цыпочках начала красться к столику номер три. Она двигалась в противоположном направлении от выхода. На двери висел колокольчик, поэтому выбраться незаметно ей бы все равно не удалось.
Хотя мать вышла в коридор, выстрела не последовало. Это могло означать только одно: она нащупала у преступника слабое место. Ёнчжу собиралась попросить помощи у людей за другим столиком.
Медленно продвигаясь вперед гусиным шагом, девушка выбралась в коридор и вдруг увидела две пятки, торчащие из соседнего закутка. Ёнчжу сделала еще несколько шажков. Что она надеялась увидеть? Хотела посмотреть, что за неудачники трясутся от страха по соседству с ней? Возможно.
Но вот чего она точно не ожидала увидеть, так это трагедии, возникшей по вине самих заложников. *
Сана была уверена, что с Ючжин все в порядке, ведь не зря она продолжает моргать и шевелить лицевыми мышцами. Ну, допустим, у нее пропал голос. Ничего страшного, это психологическая реакция на шок. Пройдет, если немного полечить. Избивая ребят в школе, Ючжин и сама часто приговаривала: «Ну что ты дергаешься? Скоро все пройдет. Да заткнись ты наконец! Сказала же, не очкуй. Хватит реветь, сука. Да не больно тебе, я же знаю».
И все же Сана не могла отвести глаз от Ючжин, благодаря чему сумела сразу обнаружить неизвестную женщину, когда ее силуэт отразился в зрачках жертвы. Но как? Сана, задыхаясь, мгновенно отпрыгнула к стене, подальше от внезапно появившейся незнакомки. Для этого ей пришлось прильнуть вплотную к Ючжин. Голос грозил, что убьет любого, кто высунется в коридор. Тогда почему эта женщина вышла оттуда?
— Что? Что... это? — дрожащим голосом спросила девушка.
Опомнившись, Сана молниеносно бросилась вперед. Причина ее порыва была проста: она не знала, как объяснить, почему из живота Ючжин сочится кровь. Нужно избавиться от свидетеля. Эта женщина могла видеть, как Сана напала на Ючжин.
«Пырнула одну, пырну и другую. Ничего сложного». С этой мыслью Сана подлетела к незнакомке. Не зря говорят, что людьми управляют инстинкты. Сана опомнилась, только когда Ёнчжу соскользнула на пол, истекая кровью. *
Пронзительный вопль разнесся эхом по всему ресторану, и Сонми с Мингён одновременно отпрыгнули друг от друга. Обе прижались к стене, отодвинувшись как можно дальше от противницы. Кто-то снова закричал.
Почему звуки доносятся из коридора? Туда же запрещено выходить. Обе женщины одновременно задались этим вопросом, но Сонми быстрее оценила ситуацию.
— Наверное, можно выйти, — предположила она.
— Это был крик.
— Но ведь не выстрел же. Значит, никого не убили. — Будто в подтверждение ее слов, снова послышались крики сразу нескольких женских голосов. Выстрелов не последовало. Либо преступник не собирается ничего делать, либо его уже обезвредили. — Мы можем сбежать. Выходим скорее.
— Ты с ума сошла? — возразила Мингён.
Однако Сонми не собиралась возвращаться к роли доброй наставницы.
— Ты что, не соображаешь? Ничего страшного не произошло! Ну хочешь, жди. А я выхожу! Вот и отлично, мне только на руку, если тебя не будет. Оставайся здесь одна и потом умоляй этого умалишенного, когда он заявится сюда с пистолетом!
— Что ты собираешься сказать директору, когда выберешься?
— Что?
— Ты же настучишь на меня, скажешь, что я тебя кинула!
Сонми смерила коллегу недоверчивым взглядом:
— Естественно, я должна отчитаться о случившемся. Мне ведь на работу в понедельник. Хотя ты вряд ли придешь, потому что все еще будешь в заложниках.
— Хочешь сказать, что выживешь только ты?
— Я же говорю, пойдем со мной.
— Но этот псих с пистолетом велел не высовываться...
— Ты же сама сказала, что у тебя безвыходная ситуация, — Сонми скривила губы, — что ты вся из себя выдающаяся, но находишься в отчаянном положении. Что тебе приходится работать с людьми, которые тебе не ровня. Так почему бы не показать себя сейчас?
— Да я просто прикидываю, стоит ли вести себя так безрассудно!
«Только языком трепать и умеешь», — с презрением подумала Сонми. У нее не было ни малейшего желания слушать Мингён. Она не могла вынести наедине с коллегой больше ни секунды. Пусть ее лучше застрелят.
Ненавидела ли она кого-либо раньше с такой силой? Никогда. По мнению Сонми, именно Мингён виновата в том, что она испытывает это незнакомое ей доселе чувство. Она никогда бы не бросила коллегу в такой ситуации, но ведь это не кто-то, а Мингён. Сонми ничего плохого не сделала, ее просто вынудили так поступить. Это все из-за Мингён.
Решив больше не тратить время на споры, Сонми на затекших ногах с трудом выкарабкалась из-под стола. В коридоре она медленно выпрямилась во весь рост. Фух, наконец-то. Подняв обе руки вверх, девушка широко потянулась. Ее подмышки были мокрыми от пота в любое время года, поэтому она никогда не решалась вести себя так вольготно. Так вот каково оно. Неужели всем, кроме нее, знакомо это прекрасное ощущение?
Ее вдруг обуяла странная смелость. Интересно, когда это началось? После криков? Или когда она выяснила, что Мингён и вправду помешана на ней? Впервые услышав выстрелы, Сонми испугалась. Однако теперь она была уверена, что непременно выпутается из этой ситуации. Впереди ее ждало много дел. Нужно пойти на работу. Она им покажет. Коллеги поймут, что Сонми стала совсем другим человеком.
Что? Выпускница Сеульского университета? Пф, тоже мне. У Мингён нет ни грамма деловой сметки, она просто не поняла, что все имели в виду. Ей невдомек, почему Чхве Сонми столько лет дорожили в этой фирме. Почему каждый раз, когда случается форс-мажор, директор и все остальные полагаются только на нее. Почему Чхве Сонми настолько важная персона, что даже на собеседованиях директор требует, чтобы новички подстраивались под нее.
Сонми сделала несколько шагов вперед, но затем вспомнила, что забыла вещи, и вернулась. Не обращая внимания на Мингён, она нацепила на спину рюкзак, однако не успела развернуться, как за спиной что-то шлепнулось на пол. Пакетик с ее рвотой. Мингён настолько крепко завязала его, что ничего даже не пролилось. Сонми хотела было разозлиться, но внезапно ей стало жалко несчастную, и она, протянув руку, погладила Мингён по макушке:
— Желаю тебе в следующей жизни попасть на работу в такую компанию, которая соответствует твоим высоким запросам. Удачи.
С этими словами она скрылась из поля зрения Мингён.
03
Столик номер четыре, откуда вышла Сонми, находился во втором ряду от выхода, поэтому ей нужно было пройти мимо третьего столика. Девушка продвигалась медленно, вплотную прижавшись к стене. Она была готова чуть что сорваться на прежнее место, поэтому ее тело немного отклонялось назад.
— Помогите! Помогите кто-нибудь! — послышался вдруг крик, когда Сонми почти достигла третьего столика.
Кто-то выскочил в коридор. В рассеянном красном свете виднелось щуплое женское тело, лежавшее ничком на полу. Никто не спешил Ёнчжу на помощь. Задыхающаяся, с закатывающимися глазами, она, завидев Сонми, разрыдалась.
— Пожалуйста... помогите... — с усилием выдавила она, а затем пробормотала что-то невообразимое: — Там, внутри... кого-то убили.
Испуганная Сонми прошептала:
— Вы?
— Нет, не я... Ножом... та женщина... с ножом.
Сонми не понимала, что происходит.
— Какая женщина? Разве это был не мужчина? И не пистолетом, а ножом?
Кивнув, девушка подползла к Сонми и схватила ее за лодыжку. Ощутив на коже что-то мокрое и липкое, Сонми вздрогнула и отступила. Руки незнакомки были покрыты кровью.
Заглянув внутрь, Сонми встретилась глазами с женщиной, которая настороженно застыла рядом со столиком номер три. Беременная, сжимающая в каждой руке по ножу, стояла без движения, молча переводя безумный взгляд с Сонми на раненую девушку. Из темного коридора было сложно рассмотреть, чем испачканы лезвия ножей. Как и было сложно рассмотреть саму женщину.
— Я ничего не видела, — быстро проговорила Сонми, закрывая лицо руками, — ничего...
Однако Сана, не дослушав ее, резко бросилась в сторону коридора. Сонми в ужасе развернулась и с криком помчалась прочь. Оттолкнув от себя раненую Ючжин, Сана кинулась следом. Сонми даже не осознавала, что несется обратно к четвертому столику, который недавно покинула с такой бравадой.
Добежав до своего столика, Сонми торопливо схватила с него нож.
— Что происходит? — спросила Мингён, но Сонми ничего не слышала.
Зажав нож в дрожащей руке, она исступленно размахивала им в пустоте. Мингён повернула голову и вытаращила глаза. Перед ней, тяжело дыша, стояла беременная женщина, со слезами сжимавшая в каждой руке по ножу. Ее платье было насквозь пропитано кровью.
— Я ничего не видела, честно, — продолжала бормотать Сонми, — совсем ничего. Не надо меня убивать. Возвращайтесь обратно. Пожалуйста... Если вы успокоитесь, вы еще можете спасти себя... Я не буду заявлять в полицию, клянусь...
От этих слов у Мингён внезапно прояснилось в голове. Убивать? Был такой способ, и кто-то оказался настолько смелым, что воспользовался им? Почему же она сама об этом не подумала? Зачем хотела выбраться отсюда вместе с Сонми? С Сонми, которая притворялась добренькой, а сама только что осыпала ее грязными ругательствами!
— Простите, но я вам не доверяю. Слишком уж многое я пережила, — заявила Сана.
— Я же сказала, что никому не расскажу!
— Как я могу вам верить? Они отправили меня сюда, сказали, что нужно просто договориться... А теперь она хочет подставить мою дочь, чтобы все остальные вышли сухими из воды... И как после этого мне вам поверить?
— О чем договориться? Что происходит? О чем вы?
— Я не сделала ничего плохого! — взвизгнула женщина.
Когда Сана закончила свою бессвязуню речь, Сонми снова выкрикнула:
— Дамочка! Я же обещала, что прикрою вас! Послушайте меня!
Мингён хорошо знала этот тон в голосе Сонми. Она пользовалась им в ссорах с подрядчиками. Сонми намертво приставала к людям, сбивая цены, затягивая сроки и перекладывая причины возникших проблем на других. «Это, конечно, ваша вина, но мы, так уж и быть, пойдем на уступки», — снисходительно говорила она, словно оказывала великую милость. Коллеги презрительно называли Сонми Латательницей Дыр. Латательница Дыр никогда не уступала.
— Я сделаю так, чтобы никто не узнал, что вы натворили. Так что, пожалуйста, положите нож. Хорошо? Послушайте меня!
Мингён всегда было любопытно: эти люди работали в отрасли многие годы, так почему они все еще ведутся на уловки Сонми? Зачем соглашаются на плату меньше положенной, зачем стараются уложиться в немыслимые дедлайны?
Но теперь она поняла.
— Я буду держать рот на замке. Я отлично умею хранить секреты. Хотите, напишу расписку? У меня в сумке есть ручка и блокнот. Обещаю, я сделаю вид, что ничего не было!
Мингён была уверена, что Сонми прекрасно умеет «делать вид, что ничего не было». Угрозами загнать слабого в угол, а затем строить из себя невинную добродетель, даже не осознавая, что натворила, — если подумать, именно так Сонми вела себя и по отношению к Мингён.
Мингён содрогнулась. Латательница Дыр всегда несправедливо вела дела. Она и закрепила в их фирме эту порочную практику. Мингён думала, что с легкостью сможет усовершенствовать рабочий процесс в крошечной провинциальной конторе, однако на ее пути встала Сонми. Ее прямая начальница, которая ориентировалась в грязных махинациях как рыба в воде, а высшее руководство явно намеревалось сделать из Мингён личную прислугу для нее.
Мингён решилась. Она давно знала, что Сонми ее на дух не переносит, оттого было еще противнее притворяться, что ей нравится начальница. И вдруг небеса послали ей ту, кто может мгновенно решить эту проблему, — ангела с жемчужными стразами на ногтях.
Надо подстрекнуть эту женщину, чтобы она зарезала Сонми! И руки Мингён при этом останутся чисты!
Она схватила пакетик со рвотой и, все еще не высовываясь из-под стола, с силой бросила его в беременную. Пакетик пролетел по воздуху, слегка разбрызгивая содержимое, и попал точно в цель. Ударившись о круглый живот, он взорвался, и мерзкая масса сплошным потоком вылилась наружу. Сана тут же вырвало. Растерявшаяся Сонми посмотрела на Мингён. Подняв нож, Сонми впилась в коллегу яростным взглядом и прошептала одними губами:
— Убью. *
Забытая Сана и Сонми, Ёнчжу ползла по полу. Она направлялась в противоположную сторону от той, куда скрылись люди, — к матери. Ёнчжу почти не чувствовала боли, но силы понемногу покидали ее. Страшно хотелось спать. Вот бы сейчас просто лечь и закрыть глаза... Но девушка из последних сил заставляла себя двигаться, потому что ей хотелось жить. Раз уж Чоннан не погибла — Ёнчжу теперь вообще сомневалась, что мать подвластна смерти, — то будет мудро найти ее и молить о прощении.
Она скажет, что попала в такое положение, потому что не послушалась маму; раскается в том, что вела себя как дурочка, и пообещает бросить своего возлюбленного и всю жизнь прожить вместе с Чоннан. Ёнчжу сама удивилась тому, что готова выжить даже такой ценой. В прошлом, когда ее охватывал страх, что она навечно застрянет в созданной матерью тюрьме, девушка часто открывала окно в комнате и представляла, как выпрыгнет из него. Она всегда считала, что у нее просто не хватало смелости, но нет. Оказывается, Ёнчжу хотела жить.
Почти добравшись до столика номер один, Ёнчжу услышала гвалт разных голосов, ссорящихся друг с другом. Навскидку внутри находилось не меньше трех-четырех человек. Среди них был слышен и голос матери.
— Мама! — позвала Ёнчжу, но голос ее не слушался.
Собрав все силы, она окликала мать, с каждым разом все громче и громче. Чоннан не отвечала. Ёнчжу продолжала звать мать. Силы понемногу покидали ее, хотелось спать и плакать от изнеможения, но ярче всего она ощущала гнев. Как мать может притворяться, что не слышит меня? Сгорая от ярости, Ёнчжу проползла еще немного вперед. Как она может не слышать мой голос? После того, как всю жизнь следила за каждым моим шагом?!
Она позвала мать уже в десятый раз, когда кто-то вдруг выскочил в коридор. Это был Сучхан. Увидев лицо пожилого мужчины, Ёнчжу вскрикнула в два раза громче, чем до этого. На этот раз от удивления.
— Ли Сучхан!
Только теперь Ёнчжу услышали, и из закутка со столом одновременно высунулось несколько голов. *
— Рана не очень глубокая. Жить будет. Чоннан, ваша дочь, кажется, любит симулировать, — жизнерадостно заявила Эчжин, слегка постучав пальцем по ране Ёнчжу.
В соответствии с указаниями Эчжин к ране приложили подгузник для взрослых, а сверху нацепили бандаж, предназначенный от болей в спине. Смущенная Ёнчжу отвернулась от женщины. Украдкой посмотрев на мать, она наткнулась на ее пугающий взгляд и в ужасе опустила глаза. Хорошо еще, у Чоннан были заняты руки и ноги: она прижимала к полу Сучхана.
— А я-то думаю, зачем вам такая большая сумка? Но как же быть с тем, что вы пропустили работу? Бедные старики, как они обойдутся без сиделки, ведь, кроме вас, за ними некому присмотреть...
— Я должна была пойти сегодня, чтобы перевернуть их... Ко всем старикам, за которыми я ухаживаю, дети и носа не показывают. Без меня никак. Чуток разленишься — у них сразу пролежни появляются... — вздохнула Эчжин. — Оттого что я провожу столько времени со стариками, к телу уже пристал определенный запах. Люди меня избегают. А сегодня пришла сюда, чувствую, соус так сильно пахнет, аж на сердце полегчало. Вот ты скажи, от меня ведь сейчас не пахнет?
Ёнчжу быстро закивала. Пинсын рассеянно наблюдал за девушкой. Бессердечная дочь, отправившая собственную мать на смерть. Он был уверен, что она получила по заслугам, напоровшись на чей-то нож. Заметив, как Ёнчжу исподтишка изучает выражение лица матери, Пинсын разозлился. Для себя он уже все решил. Если ему и правда придется кого-то пристрелить, то среди счастливчиков непременно окажутся дочь Чоннан и старик.
Однако в первую очередь надо разобраться с женщиной, которая бегает по ресторану, размахивая ножом. Нельзя позволить ей выбраться наружу.
Пинсын не мог не согласиться с Мими. Ей было прекрасно известно, что он испытывает страх и угрызения совести из-за задания по «ликвидации лаборатории и последующему наблюдению за подопытными животными». Ведь она знала все и читала его мысли. Нет, не так: Мими знала то, о чем думает Пинсын, даже лучше его самого. Мими была самым значимым для него существом, именно поэтому он покорно последовал ее приказу уничтожить лабораторию. Пинсын не смел перечить Мими. Он не мог потерять ее. Ни за что на свете.
А еще он винил ее. Не важно, придется ему в итоге стрелять или нет, — его ужасно тяготило, что она вообще взвалила на него этот груз. Однако ему лучше других было известно, что теперь он не сможет жить без Мими, что, выбрав его для своего задания, она не только спасла его, но и наставила на верный путь.
— Кто это был? Женщина с ножом? — спросил Пинсын.
Ёнчжу испуганно вздрогнула. Несмотря на сильную боль, она ни на мгновение не переставала краем глаза следить за Пинсыном. Девушка не могла поверить, что все остальные ведут себя так, будто этот человек не держит в руке пистолет. «О чем они вообще думают?» — недоумевала Ёнчжу, глядя на собравшихся, и особенно на Чоннан и Сучхана. Ее великанша-мать и бывший классный руководитель, который на памяти девушки был мастером запугивать людей и издеваться над ними. Эти двое с легкостью одолели бы одного невысокого тщедушного паренька, пусть даже и вооруженного. Так почему они этого не делают?
— Ну? Кто это был? — снова осведомился Пинсын, и у Ёнчжу внутри все сжалось от страха.
Этот мужчина угрожал людям, паля из пистолета куда попало. С какой стати он так уверен в себе? Неужели он обманывает сам себя, думая, что вершит здесь некую справедливость? Или хочет почувствовать себя самым могущественным хотя бы в пределах этого ресторана?
«Ладно, сейчас не до этого», — подумала Ёнчжу. Сначала она должна была наказать Сана за то, что та сотворила с ней такое.
— Женщина с животом. Беременная, в широком платье с ярким узором... Она не только на меня напала. Еще и на других.
Пинсын разъярился. Он уже скучал по временам, когда мог просто подслушивать чужие разговоры из кухни. Ему была нужна Мими. Она должна продиктовать ему новые правила. Посоветовать, как разрешить эту ситуацию, как выбраться из нее без необходимости убивать. Что делать с теми, кого уже ранили ножом...
Однако Мими не отвечала. Временами она болтала так много, что у Пинсына начинала болеть голова, но сейчас, когда он нуждался в ней сильнее всего, ответом ему было молчание. Взгляд Пинсына заметался по помещению. Он чувствовал, что его зрачки подрагивают от волнения. Прикованные к нему взоры окружающих ощущались как кандалы. Они будто говорили: «Ну давай, посмотрим, как ты выберешься из этого! Сейчас мы убедимся, обычный ли ты трус, который храбрится, или в самом деле чего-то стоишь».
— Беременная женщина в платье, — проговорил Пинсын, поднимая оружие до уровня подбородка.
Дуло пистолета направлено на присутствующих. Все четверо закричали, но, вместо того чтобы выстрелить, Пинсын приказал:
— Вставайте впереди меня. Я пойду последним, чтобы никто здесь не остался.
Он подвергнет их наказанию, но только после того, как разберется с женщиной с ножом. Мими бы согласилась с его планом, потому что она «хороший человек».
Та, которую он не может потерять ни за что на свете. *
К разлитой по всему полу вонючей массе добавилась еще и рвота Сана. Теперь все были измазаны в ней. Сонми каталась по полу, испачканная рвотой, тут и там налипшей на ее одежду, как кетчуп на картошку фри, и была готова яростно отбиваться. Не зря она целых семь лет подряд каждый день ходила по клиентам, взвалив на плечо двадцатикилограммовый рюкзак с образцами униформ. Зато сейчас ей будет ни капельки не тяжело. В отличие от этих двух белоручек, которые явно палец о палец не ударили за всю жизнь. Последний факт не особо радовал Сонми.
Все еще сжимая нож, Сонми даже и не думала пырнуть им кого-то. Вот если на нее нападут, она будет защищаться. Это было основной стратегией, которая управляла всей ее жизнью.
— Он сказал, что с каждого столика может спастись только один человек?
У Сонми отлично получалось исполнять чужие приказы. За последние семь лет она вынесла тонны унижений и оскорблений, уходила домой после двенадцати ночи, не получая доплаты за переработку, а по праздникам ей не то что бонусы, даже открытки не предлагали. И тем не менее Сонми все сносила молча.
Ей стало немного жаль Сана, которая дрожала всем телом. В Корее и так коэффициент рождаемости на самом дне. Но ведь она первая пыталась напасть на Сонми с ножом. Если эта женщина родит ребенка, похожего на нее саму... Сонми решила, что лучше бы ему вовсе не рождаться.
— Я тут подумала, кто принесет больше пользы обществу, если выживет, и ты...
Сонми не знала, как стоит обращаться к Сана. «Тыкать» казалось не очень подходящим. Называть ее «ачжумма»? Но это слово обычно используют по отношению к теткам возраста ее матери, неряшливым созданиям с дешевой химической завивкой, которые орут так, что у окружающих закладывает уши. Сана же, с другой стороны, была очень дорого одета: Сонми замечала такое с первого взгляда. Платье явно не было подделкой под известный бренд. Интересно, на какой фабрике шьют такие? Какова его себестоимость?
Взгляд Сонми упал на Мингён.
— Если вместо меня выживешь ты, кто будет выполнять всю работу в компании? Ты же ничего не умеешь. Ты хотя бы знаешь, как оформлять заказы или как проверять образцы? Ничегошеньки ты не знаешь, поэтому спастись должна я.
Мингён воззрилась на Сонми со смесью неверия и возмущения и разразилась криками:
— Ни фига себе! Ну если уж так рассуждать, то выжить должна выпускница Сеульского университета, а не какого-то захудалого колледжа! Кому какое дело до твоей никчемной работы? Да я могу пойти в более крупную фирму, в этом обществе я... Разве я не права, онни? [8] Вы же тоже окончили мой университет! Это... — Мингён схватила Сана за руку и потрясла ею, — это же кольцо выпускника!
Сана быстро выдернула руку, пряча глаза от Мингён. Это было кольцо ее мужа, но она надевала его, отправляясь на важные встречи, связанные с дочерью: родительские собрания, консультации с учителями или собеседования с репетиторами. Сана не стремилась, чтобы на него обязательно обратили внимание, а просто носила кольцо в качестве талисмана. Хотя и радовалась, если кто-то все же замечал. Когда среди приезжих мамочек распространился слух, что Сана — выпускница Сеульского университета, она не стала опровергать его.
«Представляю, как вы удивились. Вам, должно быть, особенно тяжело принять, что ваша дочь переживает трудный период. Ведь вы так усердно учились», — сочувствовала ей мать главной зачинщицы, держа Сана за руку с кольцом. В тот момент Сана представила, что случится, если выяснится, что она окончила местный университет в Намуне, и ее прошибло холодным потом.
— Так вы из одного университета? — спросила Сонми.
«Нет, это неправда», — хотела сознаться Сана, но от волнения язык не слушался.
Сонми продолжала:
— Вот оно что, бывает же. Но как это работает? Все выпускники хороших вузов такие? Вы все считаете остальных ниже себя, поэтому думаете, что нам можно и умереть? Вот эта точно так считает. Насмехается над людьми, которые проработали на одном месте больше тридцати лет. Ты тоже из таких? Думаешь, что тебе позволено безнаказанно ножом махать?
— Нет! Это неправда, вы заблуждаетесь! Я не из этого университета! — Отчаяние все-таки победило волнение.
— И с чего я должна вам верить?
«Потому что это правда», — вертелось на языке у Сана. Тогда недоразумение разрешится. Но, если она выберется отсюда, все узнают, что она окончила захудалый провинциальный вуз, а не престижный университет. Шестеренки в голове Сана крутились так сильно, что у нее закружилась голова.
Сказать правду и защитить себя сейчас — или скрыть истину ради мнимого светлого будущего? Сана усиленно размышляла, но никак не могла прийти к решению. Тогда она сменила подход. На кого бы ей скинуть свою вину? Или с кем сговориться, чтобы стать «сообщниками»? Здесь ответ нашелся быстро.
Сана призналась держащей нож Сонми, что окончила провинциальный колледж, а кольцо носит, потому что комплексует перед выпускниками элитных заведений. Она думала, объяснение займет много времени, но признание оказалось простым и коротким.
— Да, мне тоже знакомо это дерьмовое чувство. Я столько сил приложила, чтобы стать той, кто я есть, а эти никчемные полудурки смотрят на меня свысока. А у тебя еще и ребенок, представляю, как тебе тяжело, — неожиданно легко поддалась Сонми.
Сана поспешила закрепить результат:
— Да что они знают, эти сеульские наглецы.
— Это уж точно.
Почти получилось. Сана много лет прожила, подстраиваясь под мужа, поэтому ей с легкостью удавалось читать выражения лиц тех, кто сильнее. Как ей стоит обращаться к женщине, у которой в руке нож? «Тыкать» будет грубо. Это точно исключено. Она быстро перебрала в голове возможные варианты. Ачжумма, госпожа, дамочка? Какое подойдет лучше?
Однако не успела она подобрать подходящее слово, как в коридоре появилась целая толпа людей.
[8]
04
Пинсын сгорал от беспокойства. Ситуация развивалась совсем не так, как рисовалось в его воображении с подачи Мими. Она предложила вполне выполнимый план: выбрать жертв, тихо устранить их, договориться с оставшимися и получить приговор — максимум пять лет тюрьмы.
Пинсын был не в силах противостоять влажному голосу Мими. Только благодаря ей он все еще не умер и жил прекрасной жизнью.
Пинсын задержал взгляд на нервно сжимавшей нож Сонми. При виде измазанной в рвоте одежды женщины внутри него поднялась волна гнева. В силу особенностей постройки помещение плохо проветривалось. Даже ароматный запах еды вызывает тошноту, если нюхать его слишком долго, а тут рвота. Как можно так по-скотски себя вести на территории чужой собственности? К лицу прилил жар.
— Я смотрю, вас стошнило. А ведь... вам тут не пивнушка.
Пинсын собирался приказать ей бросить нож, но первыми вырвались именно эти слова. Все уставились на него. На лицах людей читалось больше удивления, чем испуга.
— Да уж, вам ведь и завтра открываться, а тут такой запах, — затараторила Чоннан.
— Избавляться от запахов я умею профессионально, — тут же влезла Эчжин.
Две женщины мгновенно захватили инициативу. Все внимание переключилось на них.
— А как же иначе, от пожилых ведь очень сильный запах?
— А то. Еще я хорошо убираюсь и могу вывести любые пятна. Я всему вас научу.
— Вот и отлично, покажете нам потом, госпожа, когда все устаканится.
— Я же говорила, что я вам не госпожа.
— Ой, ну что вы, все мы госпожи, не одна только жена этого писателишки такая важная птица.
Пинсын свободной рукой провел себе по волосам. Открываться завтра? Как бы не так.
Точно, он ведь не отменил заказ на доставку продуктов, еще и набрал намного больше обычного. Почему он так поступил? Пинсын дернул себя за волосы. Он же знал, что сегодня последний день его работы в этом ресторане, так почему совершил подобную ошибку? Даже если допустить, что он просто сделал заказ по привычке, почему Мими не остановила его? Как назло, в последнее время из-за летней засухи подскочили цены на фермерские продукты: на овощном рынке пыль столбом стоит, и, даже несмотря на это, Пинсын сделал огромный заказ на дорогие овощи.
Почему Мими не остановила его?
Неужели... она ожидала его провала?
— Жалко, — пробормотал Пинсын себе под нос.
— Что? Чего жалко? Что случилось? — тут же среагировала Чоннан.
Пинсын молча нахмурился и погрузился в свои мысли. Он ждал ответа от Мими. Хотел, чтобы она объяснила ему. Всезнающая Мими. Мими, которой было известно прошлое и будущее Пинсына, его надежды и чаяния, его пороки и достоинства.
Он даже думать не хотел о том, что Мими может не доверять ему.
Возможно, Мими тоже больше не хочет, чтобы он стрелял в людей. Пинсына осенила догадка. Ведь и Мими причиняли много боли. Подслушивая вместе с ним разговоры гостей, она тоже разочаровалась в людях и в порыве злости решила уничтожить лабораторию, а потом, наверное, пожалела об этом. Такое вполне возможно, ведь и Пинсын раскаивался в содеянном.
Мими понимала, что Пинсын привык жить в бедности. Она наблюдала за тем, как он изо дня в день расстраивается из-за цен на продукты, хотя ему уже не нужно было беспокоиться о деньгах. Поэтому Мими...
«Ответь, Мими. — Пинсын отчаянно напряг все мышцы рук и ног. Иногда Мими появлялась, когда он так делал. — Почему ты молчишь, Мими? Скажи что-нибудь. Ты же не хочешь, чтобы я кого-то убил? Ведь нет? Ты же добрая. И ласковая. Ты тоже сейчас жалеешь о том, что мы натворили?»
Ответа все не было. Слова понемногу начали вылетать вслух:
— Все в порядке. Я не буду злиться. Каждый может оступиться. Как я могу злиться на тебя? Уж нам ли с тобой не знать, мы столько времени провели вместе. Какую бы ошибку мы ни совершили, есть куча мерзавцев, которые творят вещи намного хуже. Ты же знаешь, это они настоящее зло, а не мы. Они намеренно обманывают людей, вредят исподтишка, причиняют боль. Мими, ну ответь. Ты раскаиваешься? Ты ведь не хотела этого?
Происходило что-то странное. Мими любила поболтать. Если Пинсын, занятый работой, ненадолго замолкал, она тут же появлялась. Мгновенно чувствовала, когда ему становилось одиноко или грустно. И она ни разу не игнорировала его, если он звал ее по имени. Так почему же сейчас Мими не отвечает?
Первой пришла в себя Сана. Подкравшись к Сонми, сжимавшей в каждой руке по ножу, она прошептала:
— Он в наушниках?.. С кем он разговаривает?
— Я ничего не вижу.
— Тогда что с ним? С кем он говорит?.. Он что, сумасшедший?
Сонми взглянула на Сана. Беременная с угодливым выражением лица усиленно делала вид, что хочет подружиться, и тем не менее стояла на расстоянии, выставив руки вперед и изогнувшись, как креветка, только бы не прикоснуться к запачканной рвотой одежде Сонми. Притом что ее саму недавно тоже вырвало.
Увидев растерянное выражение лица Пинсына и его бешено вращающиеся глаза, Сучхан наконец очнулся и снова обрел способность думать. Он прекрасно знает таких людишек: носятся себе, считая, что весь мир принадлежит им. Их бы отлупить розгами, да в последнее время все несут глупости про насилие и всякое прочее. Идиоты.
Сейчас на его стороне не было никого, в этом и заключалась основная проблема. Хуже всех Чоннан и Эчжин — эти явно сговорились, а ведь они хотя бы близки ему по возрасту, в отличие от остальной молодежи. Вглядываясь в лица каждой женщины по очереди, он словно опять видел перед собой чертовых одногруппников. Вот из-за таких идиоток будущее Южной Кореи такое мрачное! Конечно, от них ничего хорошего не жди!
Если уж выбирать, то больше всех подходит Ёнчжу, его бывшая ученица. Сидит в углу, подальше от своей матери, и дрожит всем телом. Разлад с родителями означает, что любой может вмешаться и занять вакантное место. Выглядит невинной овечкой. Тело женщины, а разум ребенка: этих соблазнить проще всего. Именно такой и была его супруга в прошлом.
Сучхан решил действовать. Он слегка прикоснулся к локтю Ёнчжу, и та, подпрыгнув от испуга, резко подалась назад.
— Ты же готова спастись одна? — прошептал Сучхан. Глаза Ёнчжу округлились от удивления. — Ты же можешь жить без матери? Хотя нет, ты же
Девушка молчала, однако внимательно разглядывала лицо Сучхана, ее губы беззвучно шевелились. Сучхан внутренне завопил от радости. Получилось!
— Давай выбираться вместе! Мы сможем спастись. Здесь куча народу...
Четыре столика, восемь гостей. Сучхан, всю жизнь проработавший учителем, прекрасно знал, что одному человеку не под силу держать в поле зрения столько людей.
— Нам надо собраться. Видишь, он все равно не в себе, — Сучхан указал подбородком в сторону Пинсына, — даже пистолет толком держать не умеет, а уж стрелять-то тем более. Машет им туда-сюда, но, если попытаемся отнять, он не сможет отбиться.
— Правда? Он не умеет стрелять? — спросила Ёнчжу, повернув голову к Сучхану, и медленно облизнула острым языком тонкие губы.
— Ручаюсь, — прошептал Сучхан ей на ухо. — Мужчины любят молоденьких, попробуй соблазнить его. Если такая красивая девушка окажет ему знаки внимания, все точно пройдет как по маслу.
— Что я должна ему сказать? Чтобы пощадил нас всех?
Такого вопроса Сучхан не ожидал. Пощадить всех?
Что будет, если все выберутся отсюда живыми? Пойдут сплетни. Как он будет смотреть в лицо Эчжин на занятиях? А если она разболтает одногруппникам о том, что сегодня случилось? Расскажет, как он врал, чтобы выкрутиться из ситуации. А жена? Он хотел заставить подлую изменщицу раскаяться в своих поступках. Для этого он непременно должен быть несчастным мужем, который чудом выбрался почти с того света. Если вся эта заварушка закончится ничем, Сучхану от нее не будет никакой выгоды.
Нужны жертвы и преступник. Кто-то обязательно должен пострадать, будь то от пистолета или ножа.
05
Мими никогда не молчала так долго.
Пинсын отчаянно взмолился вслух:
— Мими, Мими!
Тело сотрясалось нервной дрожью. Казалось, он снова остался один во всем мире. Это ужасное чувство, которое ни разу не посещало его после появления Мими, вдруг навалилось и накрыло его с головой, как ударная волна.
Неужели она свалила все на меня и сбежала?
Нет, это невозможно. Пинсын был уверен. Мими не такая.
Тогда, может, она расскажет, в чем он провинился? Хотя это тоже странно, ведь до сих пор Мими все тщательно разъясняла Пинсыну. Ласково и терпеливо.
Пинсын обвел взглядом людей и обнаружил, что его руки дрожат сильнее, чем у Сонми, которая по-прежнему не выпускала ножи. Нужно что-то делать. Для того чтобы скрыть дрожь в руках, встряхнуть слишком уж невозмутимых подопытных, а самое главное — чтобы снова услышать Мими. Если ситуация изменится, она может вернуться. Если Пинсын очень постарается, то Мими вернется, чтобы похвалить его или — если он сильно напортачит — чтобы все исправить. Что будет эффективнее? Задавшись этим вопросом, Пинсын тут же покачал головой и обругал самого себя. Когда это у него получалось сделать что-нибудь как следует? Ни разу в жизни. Значит, нужно все испортить. Если Мими больше не сможет спокойно наблюдать за его действиями со стороны, она моментально вернется. Как в первый раз, когда она нашла его.
— И... извините, — проговорил Пинсын сквозь слезы. Остальные растерянно посмотрели на него. Пинсын взволнованно сглотнул. — Если... если я отпущу вас всех, вы сделаете вид, будто ничего не было?
Повисла тишина. Нарушало ее только тяжелое дыхание, но никто не раскрывал рта. Хотя Пинсыну все равно было не важно, согласятся они или нет. Ошеломленные люди украдкой косились друг на друга. Вопреки ожиданиям Пинсына, моментальной реакции не последовало.
Пинсын снова сглотнул пересохшим горлом. Он торопливо проглотил слюну еще несколько раз. Вдруг Мими не слышно, потому что у него заложило уши? А затем громко, чтобы Мими расслышала, продолжил:
— Е... если я отпущу всех восьмерых и вам не... надо будет выбирать? Тогда в... вы все забудете? Вер... вернетесь домой и будете жить, будто ничего... не случилось? Простите все и... будто ничего не...
— Подождите, — перебили его, — а нас ведь сейчас не восемь.
Это был Сучхан. Пинсын поспешно пересчитал людей по головам. Их ведь было восемь! Кого не хватает? Двое пожилых с первого столика на месте. Мать с дочерью со второго — тут. Две коллеги с четвертого. Но постойте...
— Две женщины в одинаковых платьях с третьего столика... должны быть... — Пинсын посмотрел на Сана. — Где... та женщина, которая пришла с вами?
Сбежала? Как далеко? Пинсына охватила тревога. *
Сана ни на секунду не могла перестать думать о Ючжин. Она неустанно ломала голову с тех самых пор, как Сонми отняла у нее нож. Кто видел, что она сделала? Надо только заткнуть им рот, и тогда никто не узнает о ее преступлении. Может, соврать, что Ючжин сама себя убила? Или сказать, что она была в порядке, когда Сана покинула столик? В любом случае, если Сана выживет, все изменится. Дочь обзаведется авторитетом среди ровесников, к ней станут относиться совсем иначе.
Стоп. Сана быстро взвесила ситуацию. Если все выберутся отсюда живыми, то сегодняшнее происшествие сочтут лишь небольшой суматохой. В современном мире, где люди безразлично стучат по клавиатуре не моргнув и глазом, когда где-то погибают по десять-двадцать человек за один раз, кто обратит внимание на обычный захват заложников в провинциальном городке, обошедшийся без жертв?
Поэтому мужчина с пистолетом обязательно должен кого-то убить. Кроме Сана.
Но кого?
— Где ваша подруга? — снова осведомился Пинсын.
Его голова непроизвольно наклонялась в разные стороны. Пинсын с силой закусил губу, чтобы остановить тик, но это не помогало.
— Я... я тоже не знаю. Я уже давно ушла оттуда.
— Вы бросили подругу?
— Она мне не подруга...
Сана беспокойно завертела головой и задержала взгляд на одном лице — лице Ёнчжу, к животу которой было привязано что-то странное. Сана не успела ее хорошенько рассмотреть, но это точно та девушка, которую она пырнула ножом.
Она могла видеть, как Сана напала на Ючжин. Надо заткнуть ей рот во что бы то ни стало.
— Та женщина в платье, похожем на мое, пыталась зарезать эту девушку. Я увидела это и сбежала, — выпалила Сана, указывая пальцем на Ёнчжу.
Девушка съежилась. Пинсын строго спросил у нее:
— Кто, вы сказали, на вас напал?
— Женщина в платье...
— Беременная женщина в платье. Да, я помню. — Пинсын указал на Сана. — Разве это не она?
Не успела Ёнчжу кивнуть, как Сана завопила:
— Нет! — Ее голос дрогнул. — Это была не я, а другая женщина, толстая. Она размахивала ножом, а не я! — Сана схватила себя за волосы пальцами с жемчужным маникюром и закричала: — Сходите сами к столику номер три, вы все увидите! Убедитесь своими глазами, что это все она!
06
Кухонное помещение ресторана «У Винсента» освещалось очень хорошо. Проходя под белым флуоресцентным, как в настоящей лаборатории, светом, гости могли убедиться, что вся кухня сияет чистотой. В противоположность этому в коридоре было довольно темно, у столиков свет тоже был неярким и рассеянным. Многие посетители считали, что это сделано намеренно. Уникальный концепт и хирургически чистая кухня подавляли гостей с самого начала, поэтому, добравшись до столика, они уже так волновались, что утрачивали контроль над разумом.
И напротив, гости, покидающие ресторан, жмурились изо всех сил, как только открывалась дверь на кухню, и старались пройти ее поскорее. Не в силах разомкнуть веки, они цеплялись за ладони или локти друг друга, чтобы не споткнуться. Один блогер истолковал это в романтическом ключе: «Таким образом ресторан дает последний шанс тем, кто до самого конца не осмелился признаться в своих чувствах. Последний шанс, прежде чем открыть глаза и вернуться в пресную реальность».
Пресная реальность.
Удостоверившись, что Ючжин нет за третьим столиком, все наперегонки бросились на кухню. Самым первым у двери оказался Пинсын. Однако вместо того чтобы открыть ее, он застыл на месте. Казалось, он чего-то ждет или просто настолько устал, что сейчас заснет на ходу. Дверь распахнула Сана.
Яркий свет ослепил взволнованные лица. Все резко зажмурились, один Сучхан поспешно выхватил из нагрудного кармана солнцезащитные очки и нацепил их на нос. Благодаря этому он первым смог стать свидетелем учиненного разгрома. Повсюду виднелись кровавые отпечатки рук и ног, все шкафчики и дверки были открыты нараспашку, а разномастная утварь валялась на полу. Одним словом, хаос.
Кухня была пуста. Сучхан перевел взгляд на входную дверь, но из-за огромного стола для готовки было не видно, куда ведут кровавые следы. Он оказался слишком труслив, чтобы войти в помещение первым и проверить. Остальные как раз начали осторожно открывать глаза, понемногу привыкая к свету, и он прошептал:
— Похоже... здесь никого нет.
Что-то явно пошло не так, и от этого Сучхан впал в полную растерянность. До сих пор он был уверен, что все они в одной лодке, но кто-то без спросу спрыгнул на берег.
Сучхан не мог предугадать, как поведет себя преступник, осознав, что одна из жертв ускользнула, и что подумают остальные заложники. Наверняка разозлятся, что не им удалось первым спастись из этого места.
Неужели эта женщина удрала и даже не заявила в полицию? Как так можно?
Больше всего испугала реакция Сана. Беременная оглушительно взвизгнула и стрелой рванула к выходу, исчезнув из виду еще до того, как остальные успели поразиться ее скорости. Отсюда что, можно было так просто сбежать?? Ошеломленные заложники раскрыли рты от удивления, но в этот момент опомнился Пинсын.
Стреляя без разбора в стены, пол, посуду и холодильники, он бешено закричал:
— Выйдете — убью! Убью каждого!
Не переставая размахивать пистолетом, Пинсын быстро зашагал к выходу.
Как странно. Дела явно идут паршиво, так почему же Мими до сих пор не подает голоса? *
Зачем она так сглупила и задержалась на кухне в поисках телефона? Ючжин жалела о своем решении. Если бы она не потратила там столько сил, то уже спустилась бы на первый этаж. Но Ючжин хотела сначала заявить в полицию. Для нее, родившейся и выросшей в старом центре, новый район Сохён, где находился ресторан, ощущался как заброшенный город-призрак, поэтому она беспокоилась, что, даже если выползет, истекая кровью, на тротуарную плитку, обнаружат ее только после того, как она испустит дух.
Кто знал, что эта сучка на самом деле нападет на нее с ножом? Дышать было тяжело. Еще час назад Ючжин и не подозревала об этом, но оказалось, что кнопка лифта находится слишком высоко для человека, сидящего на полу. Встать не хватало сил.
Получится ли у нее доказать, что Сана пыталась ее зарезать? На ноже должны остаться отпечатки пальцев. Поверят ли полицейские словам Ючжин? Судимостей у нее нет, но приводов довольно много. Да и не только. Место проживания, работа мужа... Все играло против нее. К тому же Сана была беременна.
Но еще есть свидетель. Сана и на ту девушку накинулась с ножом. Как только она отвернулась, Ючжин быстро закрыла глаза и притворилась мертвой, иначе ее бы уже не было на этом свете.
— Даже если умру, сначала засажу тебя за решетку, — пробормотала Ючжин, из последних сил пытаясь дотянуться до кнопки вызова лифта.
Она потеряла слишком много крови, поэтому все попытки оканчивались провалом. Ючжин внезапно вспомнила, как дочь любила нажимать на кнопки лифта, когда они ходили к кому-нибудь в гости. И горько плакала, если мать сама вызывала лифт. В такие моменты Ючжин ругала ее страшными словами, поскольку боялась, что дочь винит ее за то, что они не могут позволить себе жить в многоквартирном доме с лифтом.
Наконец ей удалось дотянуться до нижней кнопки. Лифт, остановившийся на первом этаже, медленно пополз наверх.
Однако не успел он достичь девятого этажа, как кто-то грубо схватил Ючжин за запястье. Она вскрикнула. От испуга Ючжин даже не почувствовала боли.
— Куда это ты собралась?
Сана.
Ючжин попыталась пнуть ее ногой. Огромный круглый живот. Если только удастся попасть по нему, она сможет спастись. Однако из-за боли и потери крови силы окончательно ее покинули. В какой-то момент послышались другие голоса. Может, у нее уже начались галлюцинации? Лифт наконец приехал, открыл и снова закрыл свои двери. Ючжин попыталась закричать, но из горла вырвался лишь хрип. *
Сана волоком затащила Ючжин обратно на кухню. Подол платья несчастной задрался до пояса, выставив на всеобщее обозрение ее нижнее белье.
— Вот, это она. Эта женщина кидалась с ножом на людей. Вы меня слышите? Это она пыталась зарезать вашу дочь, — обратилась Сана к Чоннан.
— Похоже, она сильно ранена... — произнес кто-то.
Южчин хотела ответить. Хотела сказать, что не нападала на Ёнчжу, что Сана лжет. Но язык не слушался ее.
Сана тем временем продолжала:
— Она искалечила эту девушку, а потом решила сама притвориться жертвой. Я ее хорошо знаю, мы из одной школы. У нее всегда была гнилая душонка. Вечно обижала всех и издевалась над слабыми. Да ее все знали! Как общественное зло!
— Разве вы не вместе обедали?
Сана мгновенно отреагировала на прилетевшее откуда-то подозрение, смешанное с упреком:
— Ее дочь измывается над моей. Вся в мать. Зажимала мою малышку в углу, угрожала, отбирала деньги. Под предлогом того, что у нас богатая семья. Разве в этом ребенок виноват?
Ючжин вздрогнула от удивления. Сана разрыдалась. Искренне, как человек, которого несправедливо обидели.
В какой-то момент Сана действительно поверила, что эти чертовы мать с дочерью издеваются над ее ребенком, что они нацелились на нее из зависти и хотят обидеть. От таких мыслей слезы сами текли из глаз. И то, что она сейчас стоит посреди этого ужасного места и рыдает, тоже вина Ючжин и ее отродья. А ведь это так вредно для ее малыша. Сана стало жаль невинное создание в своем животе. Когда он родится, она будет любить его в два, нет, в три раза больше, чем старшую. Должна же мать как-то отплатить ребенку за то, что он стал свидетелем такого кошмара еще до своего рождения.
Сана резким движением схватила Ёнчжу за руку. Девушка несколько раз попыталась высвободиться, но ей это никак не удавалось. Сана сжимала ее ладонь с такой силой, что Ёнчжу испугалась: так и вовсе можно без руки остаться. В этот момент она впервые готова была поверить словам Чоннан о том, что мать, собственными руками поднявшая ребенка, способна победить в схватке любого силача.
— Вот кто единственный преступник здесь, по крайней мере на данный момент, — торжествующе заявила Сана. Ёнчжу не успела заметить, на кого она указывала пальцем — на нее или на себя. — Накинулась с ножом на девушку, которую увидела впервые в жизни. Нет бы полоснуть по руке, так она сразу в живот. Мы не можем позволить человеку, который совершил покушение на убийство, выйти отсюда. Как представлю, что она бродит по нашему городу... У меня ребенок здесь живет! Даже подумать страшно. Я правда... Это ужасно. Моя несчастная малышка и так столько пережила...
Сана снова разразилась рыданиями.
— Женщина с животом, в платье... Эта и в самом деле выглядит толще... — пробормотал Пинсын.
— Вот видите, — поддакнула Сана, сильнее сжимая руку Ёнчжу, — давайте пообещаем друг другу: забудем о пистолете. Никто ведь не погиб. Просто выйдем отсюда и притворимся, что ничего не было. Но раз уж человек пострадал, раз ее ранили ножом, кто-то должен понести наказание. Давайте скажем, что это была она... Мы спокойно обедали, а она вдруг как вскочит со своим ножом...
Ёнчжу тупо уставилась на Сана, которая, отвернувшись от нее, перенесла все свое внимание на Пинсына.
— Мы ничего не скажем. Просто выйдем отсюда и станем жить, как раньше. Только эта женщина... — Сана указала рукой на распластанную по полу Ючжин. — Все, кроме этой преступницы, вернутся к обычной жизни. И вы в том числе.
Вернутся к обычной жизни?
Ёнчжу не хотела никуда возвращаться. Она хотела счастливого финала, в котором не было места Чоннан. Самое страшное — это если из-за случившегося ей придется провести остаток жизни рядом с матерью, выслушивая ее претензии. Ёнчжу долгие годы представляла себе свою смерть, однако во всех фантазиях присутствовала мать. Девушка даже помыслить не могла, что та может умереть первой, поэтому и спланировала побег. Хотя и он не гарантировал, что Ёнчжу наконец найдет свое счастье.
Он же сказал, что только один человек со столика может выжить! Ёнчжу покосилась на мужчину с пистолетом. Если пообещал, так бери ответственность за свои слова! Нечего трясти тут плечами, как дурак. Ёнчжу внимательно присмотрелась к каждому из присутствующих, растерянно застывших после предложения Сана. Две женщины лет сорока в одинаковых платьях, две ее ровесницы с растрепанными волосами и в испачканной рвотой одежде, пожилая пара, которая явно не тянет на супругов и уж тем более любовников. Неясно, что их всех связывает, но никто из них не спешит пожертвовать жизнью ради другого. Ёнчжу, разумеется, тоже не собиралась спасать мать ценой своей жизни, поэтому ее взгляд скользнул мимо Чоннан. *
В этот момент Пинсын услышал совершенно незнакомый голос.
Пинсын подпрыгнул от удивления. Низкий мужской голос определенно раздавался не откуда-то извне, а поселился в его собственной голове.
— Где Мими? — не сдержавшись, закричал Пинсын.
— Что?
Пинсын вытаращил глаза. Он не сразу понял, что имеет в виду незнакомец.
— Застрелить?
— Я смогу!
— Я смогу! Я прямо сейчас избавлюсь от всех них!
— Не-е-е-ет! — в ужасе завопил Пинсын.
Он не осознавал, что все это время отвечал невидимому собеседнику вслух. Подняв пистолет до уровня плеч, он положил палец на спусковой крючок. Почувствовав резкие перемены в его настроении, люди ничком повалились на пол и прикрыли головы руками. Они что-то кричали, но Пинсын не слышал. В его голове звучал громкий язвительный смех.
— Если у меня все получится, ты пощадишь ее? — умолял Пинсын. — Мими не виновата. Пощади ее!
— Я смогу, смогу! Не убивай ее, верни ее мне!
— Я же сказал, что смогу! — С этими словами Пинсын в отчаянии нажал на спусковой крючок.
Что-то разлетелось с оглушительным треском.
— Дай мне ее увидеть!
Пинсын зажмурился. *
Пока Пинсын кричал в пустоту, остальные, скорчившись, лежали на полу в полной растерянности. Почувствовав, что ее тянут за штанину, Сонми посмотрела вниз. Это оказалась Ючжин. Она слабо взмахнула рукой, пытаясь что-то сказать.
Сонми знала Ючжин. Они учились в одной старшей школе. Ючжин была намного старше Сонми, но о ее банде знали все, независимо от возраста. Даже после выпуска они частенько заглядывали в школу, чтобы учинить беспредел. Жажда признания. Всех этих людей объединяла неуемная алчность. Их жизнь пошла не по плану, поэтому они возвращались в школу, чтобы выместить свое зло на ни в чем не повинных детях, младше их на несколько лет.
Сонми ни разу не встречалась с Ючжин вживую, но прекрасно знала о ней по слухам и соцсетям. Но не успела она открыть рот, как Ючжин с трудом выдавила:
— Я не... ранила ее. Как вы можете верить ей? Из-за денег? А моя дочь теперь... всю жизнь... моя дочь...
С этими словами глаза Ючжин закрылись, и она испустила последний вздох.
07
— Ничего не изменилось, — заорал Пинсын, — по одному человеку со столика, выживут только четверо! — Хотя он выкрикивал угрозы, голос дрожал, и Пинсыну так и не удалось вернуть над ним контроль. — Решайте немедленно! Если кто-то попытается сбежать, застрелю на месте.
Пинсын был в отчаянии. Если он застрелит четверых, Мими пощадят? Она вернется? Не в силах предугадать будущее, он с каждой минутой все больше сходил с ума.
— Эй, парень! Обязательно должно быть по человеку с каждого столика? — подал голос Сучхан.
Даже в этой ситуации он разговаривал снисходительным, поучительным тоном, отчего остальные насторожились, боясь реакции Пинсына. Однако все внимание последнего было занято чем-то другим, и он лишь рассеянно переспросил:
— Со столика? Плевать. Просто выберите четверых. Это что, так сложно?
— Троих, — заметила Сонми, — одна только что умерла.
Все головы невольно повернулись к Сана, и каждый успел заметить, как на ее лице расцвела торжествующая улыбка. Однако в следующую секунду они, словно сговорившись, отвернулись и притворились, что ничего не видели. Бездыханная Ючжин лежала на полу. *
— Давайте все по очереди скажут, почему они заслуживают остаться в живых, — предложил Сучхан, однако другие лишь молча переглянулись.
Первой нарушила тишину Сана. Она заявила, что пришла сюда поговорить с матерью одноклассницы своей дочери. По версии Сана, ее дочь подвергалась издевательствам со стороны дочери погибшей, но в школе потребовали мирного урегулирования, и сегодня она пришла, чтобы выслушать извинения, но вместо этого подверглась нападкам и шантажу.
— Мы вместе учились в школе, но близки не были. Те, кто родом из Намуна, прекрасно знают эту женщину, она здесь знаменита. Своим мерзким характером. — Покачав головой, Сана добавила: — И дочь вся в нее.
Затем наступила очередь Чоннан. Сначала она представила всем Ёнчжу как свою дочь.
— Моя дочь бросила родную мать, которая всю жизнь растила ее в одиночку, отдала ей всю свою любовь и заботу. После слов Пинсына о том, что он убьет каждого, кто высунется в коридор, она предложила выйти вместе, а сама спряталась, чтобы убили меня одну. А еще втайне строила планы сбежать от меня.
— Я же вышла! Я здесь сейчас! — подпрыгнула от возмущения Ёнчжу и начала оправдываться: — Да, это действительно моя мать, но очень странная мать. Всю жизнь она была нездорово одержима мной, поднимала на меня руку. Я просто хотела стать независимой, но она загнала меня в тупик. Мне уже почти тридцать! Она вынудила меня, потому что я не слушалась ее, не хотела провести всю свою жизнь, будучи прикованной к ней! Это отвратительно!
— Когда муж умер, я работала не покладая рук, чтобы ее вырастить. В ресторанах, в супермаркетах, за любую работу бралась, лишь бы у нее было все. И вот где благодарность. Теперь с деньгами стало полегче, и я предложила дочери поехать вместе отдохнуть за границей, а она заявила, что хочет жить одна. — Чоннан умоляюще посмотрела на Пинсына. — И все же я должна спасти свою кровиночку. Я же мать. Я считаю, именно так должен вести себя родитель. Пинсын, пощадите мою доченьку. Убейте лучше меня.
— С ума сойти. Вот так она и притворяется все время хорошей матерью!
Ёнчжу обвела глазами присутствующих в поисках поддержки, но симпатии уже переметнулись на сторону матери. Пожилая женщина обняла Чоннан за плечи и успокаивающе похлопала ее по руке. Ёнчжу закусила губу. Она не знала, что еще сказать, чтобы ей поверили.
На этот раз тишину нарушила Мингён:
— Меня ничто не связывает с Намуном. Я переехала сюда из-за работы. Я изо всех сил старалась выжить здесь в одиночку, но начальница возненавидела меня ни за что. Я пригласила ее сюда, чтобы хоть немного задобрить. — (Все взгляды устремились к Сонми.) — Я хочу знать, за что ты меня так ненавидишь, Сонми. Наверное, я в чем-то провинилась перед тобой, но ты ведь могла просто поговорить со мной. Я знаю, в компании все шептались из-за того, что выпускница Сеульского университета работает в подчинении у той, кто едва окончила колледж. Но мне было все равно. Как бы ты ни унижала и ни презирала меня, я терпела. Я всего лишь хотела научиться выполнять свою работу. И сам Намун мне нравится. Но ты ведь ненавидишь меня вопреки любому здравому смыслу!
Мингён съежилась в ожидании контратаки, но Сонми молчала. Неловкую тишину вскоре нарушило чье-то притворное покашливание.
Эчжин загадочно улыбнулась и протянула:
— Я... Не знаю, что и сказать. Я уже давно думаю о смерти. — С этими словами она взглянула на Пинсына. — После выстрела ведь умираешь сразу, не чувствуя боли? Если так, то я готова уступить.
— Что вы такое говорите? — встрепенулась Чоннан.
Однако Эчжин продолжала:
— Все в порядке. Вся моя жизнь состоит из того, что я работаю кухаркой для мужа и ухаживаю за стариками. Когда смотрю на них... Думаю, лучше бы умереть быстрее, чем так. А в последнее время мне даже вставать по утрам тяжело, ненавижу все. Сейчас дети хорошо ко мне относятся, потому что я им готовлю и присматриваю за внуками, но скоро я и для них стану обузой. Думаю, сильнее всего их порадует страховка за мою смерть.
Раздался какой-то звук. Несколько человек подумали, что он похож на сглатывание слюны при разыгравшемся аппетите.
Тем временем Сучхан, загибая пальцы, пересчитывал присутствующих. Одна умерла, осталось выбрать еще троих. Уже вызвались два добровольца. За третьим столиком Ючжин умерла, значит Сана остается жить, Эчжин и Чоннан добровольно согласились пожертвовать собой. Теперь осталось двум коллегам договориться. Сучхан, уверившись, что точно выживет, вздохнул с облегчением. Однако, увлекшись своими мыслями, он пропустил следующую реплику Эчжин.
— Мне все это надоело. Однако напоследок я хочу прояснить кое-что.
— Ни за что! — завопила Сана. — Нет! Вы что, хотите, чтобы мы все пошли ко дну? Думаете, люди оставят это просто так? Не смешите меня! Решили нас всех сделать соучастниками?
— Успокойтесь, девушка, я просто назвала свое условие.
— Да вы же хотите сыграть в благородство, а из нас сделать козлов отпущения! Испортить нам всю оставшуюся жизнь!
О чем это они? Сучхан растерянно переводил взгляд с одного лица на другое, но никак не мог понять, о чем они толкуют.
Сана продолжала бесноваться. Немудрено, что ребенок получает тумаки от одноклассников. С такой-то мамашей. В этот момент Сучхану внезапно захотелось справить нужду. Похоже, недержание мочи, которое мучило его в последние годы, некстати обострилось именно сейчас. А ведь он еще и вина выпил.
Сучхан отчаянно сжал мышцы тазового дна. На лице Эчжин вдруг появилась слабая улыбка. Чему это она радуется? Настроение у Сучхана окончательно испортилось. Ему было неприятно, что какая-то Эчжин смеет улыбаться так, будто она чем-то лучше его.
Мингён вдруг перебила Сана:
— А я согласна. Давайте сделаем это.
Да о чем они все говорят? Недовольный Сучхан снова закрутил головой и внезапно встретился глазами с Пинсыном. Последний злобно смотрел на него, его веки нервно подрагивали.
— Ни за что, — снова завопила Сана, на что Мингён лишь пожала плечами.
— Давайте проголосуем.
— Да, голосованием или как-то иначе, но мы должны выбрать еще одного человека.
— Пока одна умерла, двое уступили, еще один... Ну что ж, осталось пятеро. Из них отсюда выйдут только четверо. Если кто-то решит противиться до самого конца, увы, ему не стать частью большинства. Того большинства, которое выйдет отсюда в целости и сохранности.
Пока все спорили, приводя аргументы за и против, Сана тихо поинтересовалась у Мингён:
— Вы не боитесь, что люди закидают нас камнями?
Мингён равнодушно бросила в ответ:
— Люди быстро все забывают. Кому есть дело до того, что произошло в какой-то деревне? *
«Что со мной станет? — спрашивала сама у себя Ёнчжу, оглядывая сверху вниз раскрасневшееся лицо Сана и ее огромный выпуклый живот. — Со мной все будет в порядке? Правда? Если я выживу, все наладится? А что, если эта женщина станет преследовать меня до конца жизни? Если она побоится, что ее тайна выплывет наружу, и сделает со мной то же самое, что и с той женщиной, похожей на нее как сестра-близнец? Скроюсь ли я от нее в Японии?»
Эта женщина заявила, что Ёнчжу перепутала ее со спутницей только потому, что обе были в одинаковых платьях. Какая глупость. Ёнчжу не могла поверить в происходящее с того самого момента, как Сана начала перекладывать вину за нападение на убитую. Однако остальные сделали вид, что поверили ей. Неужели она сможет спокойно спать после такого? Ёнчжу вдруг подумала о детях Сана. Их жизнь будет такой же несчастной, как у нее самой, если даже не хуже. Впредь мать примется оказывать на дочь психологическое давление, заявляя, что пошла на такое только ради нее. Образ Сана в мыслях Ёнчжу накладывался на образ Чоннан.
Ёнчжу решила, что она ни за что не выйдет отсюда вместе с Сана. Она не сможет жить, постоянно опасаясь возможного нападения с ножом. Подобный страх и так преследовал ее всю жизнь рядом с Чоннан. Больше она не собиралась влачить столь жалкое существование.
Ёнчжу хотела жить. Ее саму удивляло, насколько сильным было это желание. Когда Эчжин заявила, что готова умереть, девушка прокрутила в голове свое прошлое. У нее никогда не было собственной комнаты. Даже когда они стали жить в квартире попросторнее, Ёнчжу должна была всегда находиться в одном помещении с матерью под ее неусыпным надзором. Поэтому она каждый день шептала как заведенная: «Хочу умереть, хочу умереть». Однако теперь Ёнчжу поняла. Она хотела жить, но без Чоннан. Кто знает, может, Эчжин чувствует то же самое? Вдруг она просто боится самой возможности получить свободу, проведя всю жизнь на привязи? Ёнчжу слегка прижала ладонь к ране на животе, затем сложила руки вместе и повернулась к Пинсыну.
Хозяин ресторана дрожащими губами не переставая шептал чье-то имя: «Мими, Мими».
Ёнчжу насторожилась. Это зрелище было привычным для сотрудницы центра психологической помощи. Могла бы и сразу догадаться, в чем дело.
— Мими? Ты слышишь меня? Мими, я все сделаю. Это страшно и очень тяжело, но я справлюсь. Слышишь, Мими? Ты ведь не умерла? Ты слышишь, что я говорю? Осталось совсем чуть-чуть. Они уже почти выбрали. Мне осталось только убить их. Ты же правда вернешься, если я их убью? Я же могу верить, что остальные сделают вид, будто ничего не было, когда выйдут отсюда?.. Нет! Я не с тобой разговариваю! Сколько раз повторять, что я не хочу тебя слышать... Я же сказал, что разберусь, хватит нудить! *
Открытки с благодарностями от победителей, наклеенные на стену лотерейного киоска, в который она часто захаживала. Ёнчжу всегда внимательно читала оставленные в них сообщения, отчаянно желая, чтобы подобный кусочек счастья перепал и ей. Однажды среди знакомых посланий на глаза ей попалось что-то странное.
— Целый роман накорябал. Что не так с этим миром? Огромные деньжищи — и достались какому-то психу, — проворчал хозяин киоска, заметив недоумевающий взгляд Ёнчжу.
— Он живет здесь?
— Похоже на то. Им велят написать свои впечатления на открытке при получении выигрыша, а потом отправляют ее туда, где был куплен билет. Лучше бы лица показывали, как в Америке. А что? Может, мне страшно! Страшно, что такой псих заходил ко мне в киоск, видел мое лицо, покупал билеты. Еще и живет в нашем городе. Надеюсь, теперь переедет в Сеул, раз обзавелся деньгами. Нечего тут толкаться.
Ёнчжу, беззвучно шевеля губами, прочитала открытку.
— Люди разные бывают. Не такой уж он и странный, — заметила Ёнчжу, пряча очередной лотерейный билет под стельку кроссовки.
Слова шли ровными строками, просто были слегка перепутаны местами, и знаки препинания отсутствовали. Явно легкая форма заболевания.
08
Условие, поставленное Эчжин, было простым. Записать на видео процесс выбора последней жертвы. Обнародовать его после того, как выжившие покинут ресторан. Отправить видео в полицию и выложить в интернет.
Сана ожесточенно сопротивлялась, и Мингён зло выплюнула в ее сторону:
— Тогда, может, ты умрешь вместо нее?
Чоннан заняла сторону Эчжин, и оставшаяся в меньшинстве Сана принялась взывать к молча наблюдавшей за этой картиной Ёнчжу:
— Эта женщина пришлая, поэтому думает совсем не так, как мы. Мы ведь все родом из Намуна, нам еще всю жизнь здесь жить. Если останутся такие улики, нам конец! Крышка!
Сана не понимала, почему Ёнчжу никак не реагирует на ее призывы. Ей было невдомек, что девушка собирается как можно скорее покинуть Намун. И тем более что она считает Сана убийцей.
Не добившись поддержки от Ёнчжу, Сана переключилась на Сонми. Последняя отрешенно гладила по руке мертвую Ючжин.
— Вы же говорили, что работаете в Намуне. Уж вы-то точно можете меня понять. У нас здесь одно неверное движение — и тебя будут преследовать до конца жизни!
Сонми не отвечала. Она думала о том, какая холодная рука у Ючжин, школьной хулиганки, некогда обладавшей огромной силой. Той, кем Сонми не дано было стать. Той, в чьей тени ей не суждено было даже постоять.
Предсмертные слова Ючжин продолжали крутиться в ее голове: «Из-за денег?»
Услышав последнюю фразу Ючжин, Сонми пришла в отчаяние. И только? Неужели в этом мире побеждают только деньги? В то же время она осознала, что всем сердцем желает, чтобы истинной злодейкой оказалась не Ючжин, а Сана. Последняя принадлежала к тому сорту людей, которые изо дня в день втаптывали в грязь саму Сонми. Богатеи. Те, кто уже богат, но вечно желают захапать еще больше. Те, кто ради собственной выгоды может растоптать чужую жизнь, как надоедливое насекомое. Те, кто заставляет других бояться, даже если они ничего не сделали. Те, кто не понимает, что их действия неизменно вызывают подозрения.
Разве не так? Если люди притворились, что не заметили твоих прегрешений, если по доброте душевной сделали вид, будто забыли о них, надо хотя бы держать рот на замке и стараться угодить им. Сама Сонми всегда вела себя так по привычке, даже если была ни в чем не виновата. Почему эта женщина так не может?
Бесит.
Сонми так и не ответила, однако это стало не важно, поскольку Сучхан тоже согласился с условием Эчжин. Сана грязно выругалась, и Мингён не замедлила отреагировать еще более цветистыми ругательствами. Только теперь Сана наконец заметила, что обстановка накалилась. Ей захотелось пырнуть Мингён ножом, однако в голову пришла неожиданная идея. Если она признается, что сама убила Ючжин, то остальные ее послушаются. Им станет страшно. В отличие от этого слабака, который только и может трясти пистолетом, она-то реально убила человека. Они не смогут отказать ей.
Только теперь Сана поняла, что всегда уважала власть, которая рождалась из доведенного до предела ужаса. В школьные годы она чуть ли не целовала землю, по которой ходила Ючжин, но не потому, что та была красивой и популярной. Сана хотелось заиметь такую же силу, чтобы творить что захочется и никогда не получать за это наказания. Именно поэтому она не могла уважать мужа так, как в свое время почитала Ючжин. Ее «выдающийся» муж в своей огромной компании был всего лишь ничтожным рядовым сотрудником. Все в нем казалось Сана глупым. Дочь, к несчастью, пошла в отца. Но теперь Сана все стало ясно. Вернувшись домой, она всех исправит.
Сана оценила взглядом мужчину, который стоял, безучастно уставившись в пустоту и бормоча несвязные слова, будто обращался к чему-то потустороннему. Они на кухне. Здесь есть множество предметов, которые можно использовать в качестве оружия, а преступник еще ни разу ни на кого не напал по-настоящему. Вероятность успеха высока. Она победила саму Ючжин, одолеть этого хлюпика будет раз плюнуть. Сана почувствовала, как от мыслей о расплате к ней снова приливают силы.
Если она нападет на мужчину, это будет самозащитой. Героическим поступком. Он преступник, взявший людей в заложники, угрожавший огнестрельным оружием. Когда Сана расправится с ним, все посчитают ее храброй женщиной и матерью, рискнувшей жизнью, чтобы остановить психопата. Но для начала надо притвориться паинькой, дабы ослабить их бдительность. Хотя, прежде чем разбираться с преступником, она должна еще устранить свидетельницу, которая видела, как она пырнула ножом Ючжин.
Фух, и почему так много людей должны выжить? Столько мороки.
Тут Сана снова осенила мысль: «Разве... кто-то еще здесь, кроме меня, достоин жить дальше?» *
— Что? Отдать вам телефоны?
— Да, мы решили оставить видеодоказательство.
Пинсын обвел глазами присутствующих. У него болела шея. Все смотрели на него с теплыми, заискивающими улыбками. Он еще никогда не видел столько поблескивающих зубов одновременно, да и подобную доброжелательность от толпы людей тоже чувствовал впервые.
— Нельзя. Это правило ресторана.
— Но ведь вы создали эти правила.
— Нет. — Однако раскрыть им существование Мими Пинсын не решился. — Давайте я сниму видео, — выкрутился он. — Пожалуйста. Покончим с этим. Я все сниму, так что быстрее выбирайте, кто уходит, а кто остается. — И добавил: — Мне просто... Я просто должен убить четверых. Это все, чего я хочу...
«Потому что я должен вернуть Мими», — закончил он про себя.
— Так, двое выразили желание пожертвовать собой прежде, чем мы начали снимать видео...
— Ну нет. Это тоже нужно заснять. Люди должны знать, почему я так поступаю.
— Точно. Я тоже хочу вставить пару слов. Расскажу, что здесь моя дочь и как она со мной поступила, бросила меня...
— Хватит уже! Я же говорила, что она с тараканами, да ее даже матерью назвать нельзя...
— Успокойтесь, девушка. Хватит тянуть время, давайте поторопимся и выйдем уже отсюда. Мы же все решили. Ну вот, говорите скорее, сюда, в камеру. Эчжин, вы тоже продумайте пока свою речь. Иначе получится слишком длинно... Говорите только по сути.
— А беременная чего рыдает?
— Не знаю, слезы сами...
— Лицемерка.
— Что?!
— Я ничего не говорила.
— Эй, у вас вечно в кадр труп попадает! С другого ракурса снимать надо.
— Пожалуйста, давайте все успокоимся.
— Убийца.
— Да, все верно, она убийца. Вон та женщина, которая там лежит, совершила покушение на убийство. Напала на меня и ту девушку с подгузником на животе. Дочь вот этой. Она свидетельница. Мой голос хорошо слышно на записи?
— Дамочка, завязывайте уже со своей трансляцией.
— Ну знаете, мы так всю ночь тут просидим. Нельзя сначала выбрать того, кто останется? А тех, кто уже все решил, потом выслушаем. Это же рационально.
— Вот еще! А если он выстрелит в нас сразу же, как мы выберем последнего? Тогда мы умрем, не успев ничего сказать.
— Стойте, подождите. Здесь где-то была ручка. Вы бы не могли дать нам ручку и какую-нибудь бумажку? А, можно использовать бумажные скатерти со стола. Вы двое напишите все, что хотите сказать. Так мы сэкономим время, ну?
— Нет, дамочка, вы правда...
— На бумаге всегда лучше получается излить свои чувства, чем на словах. Вы меня простите, но люди, которые будут смотреть это видео, и так поймут, что вы сами решили пожертвовать собой. Так покажите, что вы заботитесь о других, это будет хорошо смотреться. Я прошу вас. Ну что, начинаем? Кто первый? Сонми, давай ты. Почему ты должна выжить?
— ...
— Ну и что мы молчим? Сказать нечего? И то верно. Выскажусь прямо, раз уж у нас тут камера. Эта женщина работает со мной в одной фирме. Она моя начальница и известна тем, что все ее подчиненные не выдерживают на работе и пары месяцев. Раз уж на то пошло, выскажу все, что накопилось. Знали бы вы, как тяжело мне пришлось, пока я пыталась угождать ей все это время. В этой крохотной фирме...
— Ты...
— Что?
— А какая польза от того, что ты выживешь? Тоже мне. Да ты не способна выполнить никакую работу. Только и делаешь, что винишь во всем окружающих...
— Что, прости?
— Мы же должны думать о том, чем займутся те, кто выйдет отсюда. Какую пользу принесут обществу. С какой стати ты решила, что можешь так нагло себя вести? Да у тебя же ничего нет, кроме твоего диплома! Живешь в попытках угодить мне, потому что сама ничего не стоишь...
— Меня, вообще-то, наняли в эту фирму!
— Просто ошиблись. Или пожалели. В общем, пользы обществу от тебя ноль. Хоть бы не вред, и то спасибо. Эй, беременная дамочка, ты же говорила, твой муж тоже из ее универа? Что бы он подумал о такой бесполезной выпускнице? Позорит престижный университет... Ах ты сука!
— Эй, а ну успокойтесь! Вы, там! Разнимите их!
— Мы тут, вообще-то, пишем последнее слово, как вы велели, еще и этих должны разнимать? Пошел ты!
— Чего?!
— Почему бы вам самим их не разнять, господин директор? Вы же в этом мастер, ну или были в прошлом. Лупили детей хоккейной клюшкой да взятки принимали от мамаш. Катались как сыр в масле со своей дражайшей женушкой. Моя дочь все мне рассказала.
— Не было такого!
— Ну-ну, конечно. Вот, кстати, полюбуйтесь на мою драгоценную доченьку. Ныла тут, что скоро ноги протянет, а сама жива-живехонька. Только языком чесать и умеет. Интересное видео получится, я бы взглянула!
— Подождите!
— Заткнись! А это еще откуда вылезло?
— Те, кто много где работал, все замечают. Я сразу вижу, что где лежит. Где мне только ни пришлось поработать в этой жизни.
— Послушайте, это же какой-то бардак. Мы ведь занимаемся совсем не тем!
— В смысле?
— Зачем вы все говорите не о том, почему именно вы должны выжить, а почему заслуживает умереть другой?
— Так это одно и то же.
— Нет, мы ведь не пытаемся выбрать, кого убить. Мы не убийцы и не собираемся никого убивать. У нас просто нет выбора, это не наша вина, мы поступаем так только для того, чтобы выжить...
— И то правда. Ты молодец, девушка, все правильно рассудила. Вы, молодежь, должны ладить между собой, а не кидаться тут друг на дружку...
— Вот и хорошо. Давайте начнем с вас, дедуля. Почему вы заслуживаете жить?
— Так... Ну... Во-первых. У меня есть семья, которая меня очень любит. Жена.
— А дети? Если у вас нет детей, то, честно говоря, в вашем возрасте... Вашей жене будет даже лучше, если вы поскорее умрете.
— Есть, а как же... Конечно, есть дети...
— Вот ведь врун. Я все равно скоро умру, больше не могу терпеть. Я непременно должна сказать. Этот старик наврал, что его жена умерла...
— Ох, Чоннан, я же говорила, не надо...
— Врет на чем свет стоит! Сначала наплел Эчжин, что его женушка умерла, а потом, когда пришел Пинсын, принялся уверять, будто Эчжин его жена... Вот такой он подлец, этот старикашка!
— Я не врал! Я правда люблю Эчжин...
— Любишь?! И все равно толкаешь ее на смерть??
— Эт... это...
— О’кей, дедулю пока пропустим. Давайте дальше. Эй, вы, с подгузником! Говорить можете? Будет, конечно, больно, но...
— ...
— Давайте побыстрее.
— ...
— Ну и ладно, черт с вами. Моя очередь. Так вот, я всегда была живым примером невезения. Все, кто был намного хуже и глупее меня, живут себе припеваючи, квартиры купили, замуж повыскакивали. Только мне одной не везет. Честно говоря, даже фирма, где я сейчас работаю... там все устроено так неэффективно и глупо. Но я могу все там исправить. Если выберусь отсюда, правда-правда, все там налажу! Да и в остальном тоже...
— Да ты бестолочь, тебе же ничего доверить нельзя.
— Сука!
— Я уж не знаю, как ты там училась, но на работе у тебя были сплошные косяки. Все приходилось за тобой переделывать. Да еще и смеет смотреть свысока на жителей Намуна!
— Сонми, ты же сама предложила назвать причины, почему каждый должен выжить! А не клеветать на других! *
Ёнчжу наблюдала за Пинсыном, который сжимал в руке телефон. С какого-то момента все так увлеклись спором на повышенных тонах, что перестали обращать на него внимание. Никто не замечал, что Пинсын несет что-то бессвязное, держа телефон прямо у своего рта, и на записи будет слышно только его бормотание. Ёнчжу специально пристально посмотрела в камеру, но никакой реакции от преступника не последовало, поэтому девушка, не сводя глаз с мобильника, медленно двинулась в его сторону. Пинсын продолжал взволнованно разговаривать сам с собой. До тех пор, пока она не оказалась в одном шаге от него.
— Пообещай! Поклянись! Дай услышать ее голос хотя бы разочек, тогда я точно справлюсь. Сука! Да я тебя... Прошу прощения, я правда смогу это сделать. Я не виноват, просто они слишком долго решают... Нет, хватит! Не уходи, не уходи. Я правда могу прямо сейчас выстрелить... Хорошо, я убью всех. Не стану ждать, перестреляю их сейчас же, только дай услышать ее голос...
Внезапно манера речи Пинсына полностью изменилась:
— За третьим столиком один человек погиб от удара ножом. Преступник — женщина за тем же столиком. Утверждает, что не делала этого. Да... Будет ли она чувствовать угрызения совести, если выйдет отсюда? За четвертым столиком двое презирают друг друга, всем плевать, кто из них спасется, а кто умрет. Первый столик... Один — ужасный лжец, вторая притворяется благородной и говорит, что пожертвует собой, но тянет время с завещанием... Второй столик... Мать сказала, что готова умереть, лишь бы спасти дочь, но та неблагодарная, ее растили... Надоело, достало... Ненавижу...
Ёнчжу пристально смотрела на пистолет в руке Пинсына. Ее совсем не удивило, что парень прекрасно осознавал всю ложь и притворство остальных. Это было вполне логично. Обычно такие люди ломались первыми. На работе ей часто приходилось видеть тех, кто знал слишком много об этом мире, из-за чего больше не мог найти в себе сил продолжать верить в людей.
Ёнчжу полагала, что Чоннан получает жизненную энергию за счет того, что постепенно превращает в смертельного врага все вокруг себя. Девушка не хотела этого признавать, но она всегда восхищалась женщиной, которая явила ее на этот свет. Бесконечная подозрительность и ненависть к окружающему миру уживались в Чоннан одновременно с тщательным соблюдением внешних приличий. Мать выглядела счастливой, только когда читала плохие новости.
То, что Ёнчжу выучилась на психолога, было закономерным результатом ее воспитания. Однако, начав консультировать, она столкнулась с новыми трудностями. Неурядицы, которыми делились ее клиенты, редко превосходили воображение Ёнчжу, а ее позитивный настрой никак не мог послужить для них действенным рецептом. «Вы говорите такие банальные вещи, будто из книг по личностному росту. Вас, должно быть, воспитывали в тепличных условиях», — как-то заявил один, и Ёнчжу впервые ощутила сильную ненависть к кому-то, кроме Чоннан. Да что ты обо мне знаешь? С тех пор она полностью изменила свой подход. Всех новых клиентов встречала одним советом: «Закройте глаза и подумайте. Подумайте о человеке, которого ненавидите больше всего на свете. Хотя нет, вспомните того, чье существование заставляет вас испытывать даже не ненависть, а чувство обиды. Что? Должен ли это быть только один человек? Нет, что вы. Чем больше, тем лучше. Вспомните всех. Ну как, теперь начинаете понимать?»
В беседах с пациентами Ёнчжу использовала логику Чоннан: «Те, о ком вы сейчас вспомнили, — это общественное зло. Они портят вашу жизнь, из-за них вам так тяжело. Проблема в нашем социуме, который позволяет жить припеваючи тем, кто заслуживает умереть, поэтому мы и страдаем. Это своего рода знак отличия. Чем больше грусти и страданий вы испытываете, тем более чистыми и благородными людьми становитесь. Вы должны гордиться собой!»
Ёнчжу позвала Пинсына по имени, взяла его за руку и заглянула прямо в глаза:
— Почему вы медлите?
Пинсын посмотрел на Ёнчжу. Девушка хотела улыбнуться, но побоялась, что он воспримет это как насмешку.
— Вам сложно принять решение? Но мир таков и есть. Стоит лишь на секунду засомневаться, как вас тут же сбивают с ног, презирают и перестают даже за человека считать.
— Я больше не могу... — Пинсын сотрясался всем телом. — У меня опять ничего не получится, как всегда.
— Нет. — Ёнчжу решительно замотала головой. Ни за что. Надо довести дело до конца. — Иначе все станет как прежде.
— Как... прежде?
— Да, вам придется жить как раньше. Но теперь вас точно все будут презирать. Станут болтать, что вы угрожали людям пистолетом, но струсили и не смогли ничего сделать. Больше вам не дадут ни единого шанса.
— Этот ублюдок так сказал?
— Да, этот ублюдок, — с готовностью подтвердила Ёнчжу, не имея ни малейшего понятия, о ком идет речь. — Вспомните, почему вы вообще начали все это.
— Не знаю...
— Может, вам кто-то приказал?
Ёнчжу осознавала, что разговор записывается на камеру, но была уверена, что сможет все объяснить, если выберется отсюда. Достаточно будет сказать, что она пыталась успокоить психически нестабильного преступника, и просто забыла упомянуть о том, что при этом надеялась, что он всех перестреляет.
— Приказал... Мне приказали...
— Если вы не доведете все до конца, он вас накажет?
— Уже... наказывает. Сейчас. У него в заложниках...
«Ого», — удивилась Ёнчжу, придвигаясь поближе.
— Он держит кого-то в заложниках? Так значит, некто взял в заложники человека и шантажирует вас?
Пинсын кивнул. Гвалт за спиной становился громче, но Ёнчжу не обращала внимания. Пинсын все еще судорожно сжимал телефон, но его руки сильно дрожали и ничего не попадало в кадр. Девушка быстро приняла решение. Вспомнила, как Чоннан держала ее в плену и издевалась все эти годы. Все повторится. Если я не сделаю все проще...
— А что, если я возьму все на себя? — проговорила Ёнчжу. — Как вам такое? — Пинсын удивленно воззрился на нее. — Если это сделаю я, вам не придется отвечать за преступление. Дело будет доведено до конца, и близкий вам человек не пострадает. Сейчас вам нужно только одно — довериться мне. Только доверьтесь мне, и все решится само собой.
— Но как я...
— Как вы можете верить мне? Вам кто-нибудь говорил раньше? О том, насколько ужасен этот мир?
Пинсын с подозрением смотрел на Ёнчжу. Так вот она какая? Но ведь она казалась совсем другой. До сих пор у девушки не получалось возразить никому, включая собственную мать.
Однако... чем дальше, тем больше Ёнчжу напоминала ему Мими. Все это время он представлял Мими хрупкой, изящной девушкой на несколько лет младше его. Мими не могла быть крепкой, с презрительным взглядом, как у женщины с четвертого столика; ласковой, но некрасиво постаревшей, как женщина с первого; тучной, как женщина со второго столика; и уж конечно, у нее не могло быть сомнительного прошлого, как у парочки с третьего, и их ужасного тщеславия. Внешность Ёнчжу и слова, которые слетали с ее губ, удивительно отвечали образу Мими, который сложился в голове Пинсына.
— Мими. У меня никого нет, кроме Мими.
— Так это Мими вам приказала? Сделать это? — Пинсын уставился на Ёнчжу, вытаращив глаза от удивления. Сам того не замечая, он кивнул. — Но ведь Мими не взяла на себя ответственность.
Пинсын хотел возразить девушке, что Мими не такая. Да разве может та понять, как Мими поддерживала его, когда он уже готов был расстаться с этой жизнью?! Однако от следующих слов Ёнчжу он потерял дар речи.
— Она хотя бы посоветовала вам, как привести все в порядок после хаоса, что вы учинили? Как оправдаться в полиции, как преодолеть травму? Хоть что-то из этого? Или она только приказывала? Шептала сладкие обещания?
Неужели она права?
— А я готова взять на себя ответственность. Сделать все за вас. Вы спасете Мими и не попадетесь полиции. А, пистолет. Просто скажите мне, где вы его взяли, и на этом все закончится. Вы всего лишь несколько раз выстрелили в стену. Проведете пару дней в камере, и вас отпустят.
Глядя на Ёнчжу, Пинсын отдался воображению. В Южной Корее уже давно не применяют смертную казнь... Поэтому девушку не убьют. Что, если он будет часто навещать ее в тюрьме? Эта маленькая хрупкая девушка и в заключении останется ласковой и кроткой. Ее пожалеют и смягчат приговор... Пинсын сможет получить от нее то, чего не мог от Мими. Прикосновения. Он попробует на ощупь эту мягкую кожу...
Она лучше Мими.
Голос в голове резко оборвал свой язвительный смех и растерянно закричал. Пинсын получил от этого удовлетворение.
Потому что девушка стояла перед ним. И она была настоящей.
Пинсын впервые подумал о том, что Мими была несовершенна. И протянул пистолет Ёнчжу.
Но Пинсын лишь покачал головой:
— Нет, она не станет. Я вижу ее истинные намерения. — С этими словами на его лице расцвела счастливая улыбка.
Теперь пистолет был в руках Ёнчжу. Путы, что все это время до боли стягивали сердце Пинсына, резко ослабли. Или, может, все просто вернулось на свои места? Он снова стал самим собой — парнем, у которого ничего не было за душой. Пусть так, это не важно. Ведь взамен он получил Ёнчжу.
— Тяжелый, — заметила Ёнчжу, и Пинсын согласно кивнул. — Вам, должно быть, пришлось непросто.
Пинсын закивал еще сильнее. *
Проблема в том, что все может измениться в мгновение ока.
Внезапно завыла сирена. Кто-то включил громкоговоритель, которым Пинсын пользовался в коридоре. Где же он его оставил? Парня словно сильно ударили по голове. Память напрочь отшибло.
Пинсынн растерянно моргнул. В следующую секунду перед ним оказалось другое лицо.
— Мы решили! Слышите? Я говорю, мы решили!
Перед ним стояла не Ёнчжу, а Сана. В руке она сжимала нож, не столовый, а большой кухонный нож. Женщина что-то говорила, но из-за оглушительного визга сирены ничего не было слышно. По шее Сана катились крупные капли пота.
— Мы проголосовали! Единогласно!
В глазах потемнело. Пинсын моргнул, и в следующую секунду оказалось, что в руке Сана больше нет ножа. Парень беспомощно завертел головой в поисках Ёнчжу. И обнаружил, что она соскальзывает на пол, корчась от боли. Пинсын краем глаза следил за ее телом — маленьким, сьежившимся. Из согнутой поясницы торчал нож. Как ни в чем не бывало Сана заговорщически прошептала на ухо Пинсыну:
— Мы все решили. Как ни крути, а дочь, бросившая собственную мать, хуже всех. Верно? Единогласно! Мы хотели дать ей шанс оправдаться, но сколько ни звали, она не отвечала. Пришлось сдаться. Что тут поделаешь? Мы поступили так, как должны были.
Только теперь Пинсын понял, что его руки бессильно опущены. Телефон валялся рядом на полу, камера смотрела в потолок. Интересно, будут ли на видео слышны голоса? Пинсын сам еле разбирал шепот женщины. Нет ни малейшей вероятности, что он попадет на запись.
— Стреляй! Мы же выбрали троих! Стреляй, скорее! Ну же!
Вот только у Пинсына не было пистолета. Он остался в руке у Ёнчжу, которая лежала на полу с ножом в спине. А женщина, даже не подозревая об этом, продолжала наседать на Пинсына.
Он медленно перевел взгляд на Ёнчжу. В голове крутились сладкие обещания, которых он так мало успел услышать. Впервые в жизни Пинсын испытал что-то подобное, и это у него отобрали с такой легкостью. У этих людей и так есть все, но они решили захапать еще больше и отняли у Пинсына самый счастливый момент в его жизни. Раньше он считал, что ему недоступна печаль от потери, потому что у него ничего не было, но теперь он понимал: вот оно. Пинсын вспомнил о сотнях людей, за которыми так пристально наблюдал со стороны. Из горла вырвался невольный смешок. Так вот какое это чувство. Он всегда думал, что хуже его жизнь быть уже не может, но оказалось, это не так. Просто до сих пор он не знал, как больно заполучить кого-то, а потом потерять.
Ёнчжу, скорчившись, лежала на полу. До ушей Пинсына больше не доносилось ни звука. Девушка хотела снять с него проклятие и в итоге умерла сама. Упав на колени, Пинсын пополз в ее сторону. Он должен был увидеть ее поближе, пока ее дыхание не остановилось, пока в ней еще теплилась жизнь.
Внезапно что-то вспыхнуло у него перед глазами, и по губному желобку потекла горячая жидкость. Пинсын схватился за нос и упал на спину. Кто-то пнул его ногой? Или со всей силы ударил пистолетом? В голове помутилось. Из последних сил стараясь оставаться в сознании, Пинсын грязно выругался и попытался сфокусировать мутный взгляд.
— Вы что, совсем сбрендили?! — послышался визг Сучхана.
Зрение понемногу возвращалось. С губ сорвался протяжный стон. Люди метались вокруг, как распуганный косяк рыб.
— Встать можете? — Кто-то грубо, что не сочеталось с ласковым голосом, схватил Пинсына за шиворот и резко поставил на ноги.
В ту же секунду раздался щелчок. Какой знакомый звук. Пинсын точно уже слышал этот...
В его затылок уткнулось что-то прохладное. Пистолет. Пинсын замер.
Снова взвыла сирена. Пинсын вспомнил о телефоне. Где телефон? Кажется, Пинсын опять выронил его, когда его чем-то ударили.
Откуда-то донесся аппетитный запах. Щеке вдруг стало очень жарко. А, вот оно что. Газовая горелка. Он пользовался ею, чтобы поджарить стейк с внешней стороны.
— Все так легко согласились с тем, чтобы я умерла, что мне пришлось передумать, — произнес ласковый женский голос.
В воздух взметнулся черный пепел. Пинсын с силой потер глаза. Это были остатки сгоревшей бумаги.
Эчжин писала завещание. Решив умереть, она наконец почувствовала на душе покой и умиротворение. А как легко лились слова на бумагу! Эчжин впервые испытывала подобное, и это крайне ее изумило. Словно все тяготы, которые выпали до сих пор на ее долю, были созданы специально для того, чтобы теперь оказаться на этом листке бумаги. Глядя на Чоннан, которая, сидя напротив, корпела над своим завещанием, Эчжин подумала, что, возможно, ей просто нужна была товарка по несчастью.
Однако даже после того, как она написала и переписала начисто свои последние слова, остальные продолжали яростно спорить. Эчжин пожертвовала жизнью ради них, а они все равно думают только о себе? У нее пересохло в горле, и женщина обвела глазами кухню в поисках питья. Холодильник с напитками находился слишком далеко от стола, за которым она сидела. Но к счастью, под рукой оказалось кое-что другое.
Вино. Эчжин протянула руку и схватила одну из бутылок. Заметив это, Чоннан тихо улыбнулась, и Эчжин катнула в ее сторону вторую бутылку. К счастью, штопор не понадобился: обе бутылки были с винтовой крышкой. Женщины одновременно поднесли напиток к губам. А затем, словно сговорившись, начали с удовольствием пить и наблюдать за разворачивающимся прямо перед их глазами спектаклем. Иногда они даже менялись бутылками. Вино Эчжин оказалось горьковатым, а у Чоннан — сладким.
— А я ведь чуть было не умерла, даже не смочив горло, — сокрушалась Эчжин, когда обе уже прикончили по бутылке.
Поддерживая друг друга под руку и хихикая, женщины принялись осматривать кухню. «Как тут много интересного. Как велик этот мир. Понятно, почему люди смотрят на меня свысока», — думала про себя Эчжин, качая головой.
— А это что? — поинтересовалась Чоннан, держа в руках консервную банку с этикеткой, на которой все было написано на английском.
Эчжин честно призналась:
— Не знаю. Не умею читать по-английски. Вот я безграмотная, да?
— Я тоже. Поэтому, наверное, никто даже не стал притворяться, что хочет остановить нас, когда мы согласились умереть.
Интересным вещицам не было конца. Эчжин, наклонившись, продолжила шарить по бесконечным ящикам и полкам. От вина кружилась голова, и Эчжин постоянно роняла что-то на пол.
— Ой, взгляни сюда.
В открытом ящике лежали телефоны. Судя по тому, что Эчжин обнаружила свой, это были мобильники гостей. Она уставилась на Чоннан. Та инстинктивно обернулась. Никто не обращал на них внимания. Ёнчжу, явно что-то замыслив, стояла прямо перед Пинсыном. Загораживая ему обзор.
Эчжин схватила свой телефон, засунула его между бедер и поспешно сжала ноги. Чоннан прикрывала ей спину. Руки тряслись мелкой дрожью. Опасливо озираясь по сторонам, Эчжин нажала на кнопку быстрого вызова. Впоследствии полиция спрашивала у нее, почему она сразу не позвонила в службу спасения. Что же Эчжин ответила? «...Тогда я еще не могла поверить, что выживу, не думала, что спасусь... просто хотела попрощаться с близкими...»
Старший сын не брал трубку. Младший буркнул, что на работе, и сразу отключился. Муж ответил. Хотя нет, назвать это простым словом «ответил» было бы неправильно. За все время благоверный успел оставить на телефоне Эчжин двадцать пять пропущенных. Не успели пойти гудки, как он поднял трубку и разразился благим матом. Эчжин пришлось поспешно отключиться.
Она не успела сказать ни слова на прощание, ни оставить напутствия. Эчжин не дали даже слезу пустить.
— Мы ошиблись. Мы с тобой все сделали не так, — с горькой усмешкой проговорила Чоннан, и Эчжин стыдливо опустила голову.
Неужели она прожила настолько жалкую жизнь, что заслужила такое обращение? Сколько бы она ни думала, это казалось неправильным. Эчжин всегда делала все, что было в ее силах. Ей постоянно приходилось сталкиваться с несправедливостью, обидами, страданиями и болью, но она терпела, сжав зубы. Когда становилось совсем невмоготу, Эчжин шептала себе: «Пусть только дети подрастут. Вот подниму их на ноги и буду творить все, что захочу!»
Внезапно ее охватил гнев. Все тело запылало жаром.
— Ой, кажется, алкоголь на меня плохо действует, — пробормотала Эчжин.
Чоннан прыснула:
— Эй, подруга, да ты просто разозлилась.
Человек, который может только молчать в ответ на несправедливость, — такой была Эчжин. За похвалами ее доброте, приветливости и ответственному поведению всегда скрывалось презрение: «Бывают же такие идиотки». Она прекрасно знала об этом, но продолжала улыбаться. Ждала, что придет лучшее время...
Полный бардак. Все это полнейший бардак. Не выпуская из рук пустую бутылку из-под вина, Эчжин медленно обвела глазами кухню. Повсюду виднелась знакомая утварь и диковинные приправы. Эчжин тихо присвистнула.
— Думаешь, кто-нибудь будет проводить по нам поминальные обряды?
— Как же, мечтай, — мгновенно отреагировала Чоннан.
Эчжин со злостью смяла листок с завещанием. Были времена, когда она считала, что поминальные обряды чеса [9] — самое важное дело в жизни. Трудилась не покладая рук, хотя была не самой старшей невесткой в семье мужа. Не хотела, чтобы на нее косились с укором. Мечтала услышать от родственников, что она примерная невестка, что ее муж привел хорошую жену. Думала, что в противном случае предки непременно накажут их род. Эчжин вспоминала о том, как мужчины сжигали молитвенные таблички, когда кто-то вдруг постучал ее по плечу. Опомнившись, она увидела, что Чоннан держит в руках газовую горелку. Будто знала, что на сердце у Эчжин.
— Ты что, мысли читать умеешь?
Чоннан ответила:
— Да просто кипит все внутри из-за того, что никто и глазом не моргнет, если мы умрем. *
Телефон Чоннан, который она дала Пинсыну, чтобы тот записал видео, продолжал работать. Камера сняла все от начала до конца. Как удобно.
Позже, когда семьи погибших подняли шумиху, узнав, что у Чоннан все это время был телефон, но она не вызвала полицию, им дали прослушать запись, на которой их погибшие родные бесстыдно, с пеной у рта выбирали жертву для последующего убийства. Пристыженным родственникам осталось только удалиться с поджатыми хвостами. Растерянность и стыд за поведение родных в последние минуты оказались куда сильнее, чем тоска по любимым и гнев из-за их ужасной кончины.
Единственный труп, который не сгорел, нашли прислоненным к стене у выхода, с газовой горелкой в руке. Из живота и спины торчало по ножу. На рукоятках нашли отпечатки одной из жертв, сгоревших в пожаре. Среди выживших оказалась Чоннан, мать Ёнчжу, чей труп тоже каким-то чудом почти не задело огнем. На видео осталось запечатлено свидетельство великой материнской любви: Чоннан умоляла преступника пощадить дочь и убить ее саму вместо нее. Также там было четко видно, кто зарезал Ёнчжу. Семья Сана тихо покинула Намун еще до того, как завершилось расследование.
[9]
Рекомендации для дальнейших исследований
Двое погибли еще до того, как начался пожар. Ли Ючжин, сорок два года, мать школьницы, подвергшейся буллингу со стороны сверстников. Пришла в ресторан «У Винсента», откликнувшись на просьбу другой родительницы поговорить, дабы прийти к соглашению. Вторая жертва — Пак Ёнчжу, двадцать девять лет, сотрудница центра психологической помощи в Намуне. Пришла пообедать с матерью в выходной день. Убийца один и тот же. Как только дело придали огласке, на дочь убийцы посыпались гневные комментарии в интернете. Арин спешно уехала туда, где о ней никто не слышал. Все подозрения в буллинге пали на девочку, хотя та лишь наблюдала за действием со стороны. Школьные годы остальных малолетних преступников прошли блестяще, как поверхность гладкой оберточной бумаги.
Двух пожилых женщин, инициировавших пожар, отпустили, признав их действия необходимой самообороной. Общественность сплотилась в единодушной поддержке несчастной матери, потерявшей дочь в результате инцидента. Немалую роль сыграло и то, что единственным человеком, погибшим непосредственно из-за пожара, была Сана — женщина, напавшая с ножом как минимум на двух жертв. Другие выжившие — пожилой мужчина и две женщины, назвавшиеся коллегами, — только успели надышаться дымом и были спасены вовремя подоспевшими пожарными. К мужчине, Сучхану, то и дело поступали просьбы об интервью от разных СМИ. Несколько местных мелких политических партий пригласили его в свои ряды. Мингён и Сонми часто звали на совместные интервью. Поначалу обе вели себя крайне скованно, но постепенно расслабились.
Трое погибших, пятеро выживших. О посетителях ресторана «У Винсента» все говорили только в этих цифрах. Не учитывался лишь один участник события — Пинсын. Он был заключен под стражу по обвинениям в шантаже и запугивании. Никто из жертв не погиб и не был ранен по его вине, поэтому приговор оказался мягче, чем ожидалось.
Люди возмущались. Считали, что Пинсын не имеет права притворяться душевнобольным. Окружающие безжалостно загоняли его в тупик, искренне веря, что сами на его месте никогда не окажутся. Никого не волновало, что на самом деле ни один из заложников не пострадал по его вине. Так или иначе, именно он подготовил почву для развернувшейся трагедии. К тому же парень был сумасшедшим, он утверждал, что слышал в своей голове какие-то голоса. Его определенно необходимо было изолировать от общества для всеобщего блага.
Сам Пинсын чувствовал себя спокойнее, находясь за решеткой. Как знать, возможно, для некоторых людей жизнь намного страшнее смерти. Услышав такое заявление, многие возмутятся: что за бред, он ведь выиграл в лотерею целое состояние?! Однако для Пинсына сложности жизни не были сопряжены с деньгами.
Для него вся проблема заключалась в слоях, уровнях и кругозоре. Как прекрасен и удобен был бы этот мир, если бы все выражали свои чувства честно и открыто. Только будучи запертым в тюрьме, Пинсын сумел наконец понять, что его всегда тяготило сильнее всего. Казалось, другие насквозь видят запрятанные под многими слоями чужие чувства и намерения, а еще отлично умеют скрывать свои.
Кроме того, проблема состояла в упаковке и недостатке образования. Пинсына никто не учил упаковывать подарки. Никто не удосужился рассказать ему, что на день рождения нужно дарить подарок; что дабы сделать его привлекательным или усилить предвкушение, нужно спрятать его суть; и то, что подобное поведение «рекомендуется». Что честность, напротив, зачастую принимают за отсутствие социальных навыков. Тому, что другие считали прописной истиной, Пинсына не научили ни родители, ни учителя, ни система.
Мелкие пробелы копились один за другим и в итоге образовали в нем огромную пустоту. Постепенно Пинсын все больше отдалялся от общества. В довершение ко всему его слабохарактерность и непривлекательная внешность создали эффект синергии, и Пинсын навечно остался за бортом. Потенциала для выхода за рамки у него не было и подавно. Так он и жил, не зная, как завернуть себя в приличную обертку или как развернуть чужие, чтобы заглянуть в их скрытую сущность.
Окружающие снова и снова отталкивали его, без всякой на то причины называя зловещим и неприятным типом, но Пинсын и подумать не мог, что внутри все остальные такие же, как он. Они лишь умело скрывают истинное нутро под слоями блестящей обертки.
Общественность горячо спорила о том, на самом ли деле Пинсын страдает от множественного расстройства личности, как бывает в кино, или он просто притворяется. Мнения специалистов разделились: камнем преткновения стал выигрыш в лотерею. Существовала ли Мими с самого начала или появилась позднее? Заявление Пинсына о том, что это Мими сообщила ему выигрышный номер, разумеется, проигнорировали. В итоге всё посчитали невероятным стечением обстоятельств — госпожа Удача чудесным образом решила улыбнуться психопату-затворнику. По какой-то причине сведения о том, откуда взялся пистолет, скрываются под грифом «секретно». В прессе ходили слухи только о некоем «самодельном огнестрельном оружии».
Люди быстро обо всем забыли. Ну, кроме тех, кто пострадал из-за падения цен на недвижимость в районе Сохён. Хотя нет, кое-что еще долго волновало умы общественности. Например, что остаток лотерейного выигрыша все еще принадлежал его обладателю. Разговоры ходили всякие, но в конце концов свелось к принципу «Так не доставайся же ты никому».
Однако Пинсын, ко всеобщему удивлению, сделал такой выбор, с которым никто не смог поспорить. *
— Я верю тому, что вы сказали.
Пинсын молча уставился на девочку. Она продолжала:
— Знаете, почему?
— Почему?
— Потому что я тоже часто думаю об этом. Мы ничего не знаем друг о друге, заблуждаемся и совершаем ошибки из-за того, что никто не устраивает экспериментов на людях. Вот если бы такие эксперименты проводились, не было бы причин для вранья, недопонимания, грусти или обиды. Все стало бы ясно из выводов. — Девочка немного помолчала. — Знаете, я... я всегда считала, что приношу себя в жертву ради всего человечества.
— В жертву?
— Ну, когда надо мной издевались в школе. Я просто ставила на них эксперименты. Все перепробовала. Делала все, чтобы разозлить их сильнее. А потом, наоборот, проверяла, перестанут ли они злиться, если я буду делать все, что они велят. Но это не подействовало. Подопытные врали. Все было непонятно, никакой логики. Вот проверять, где меньше болит от ударов, было куда легче. Все очень логично, только надо набраться опыта — и сразу становится ясно. Индуктивный метод. Если бы мама не заявила о школьном буллинге, я бы успела собрать больше данных. Моя ошибка: не предусмотрела, что она способна так поступить. Анализ данных о матери я завершила давно, еще в начальной школе, не учла, что она может измениться. — Рюкзак девочки висел на одном плече. Как у человека, который готов сбежать в любую минуту. — Но тут как раз появились вы и начали говорить о том, что вам поручили провести эксперимент. Какая-то Мими и незнакомый мужик. Я чуть с ума не сошла! Это же значит, что все это время я была права! Не только я об этом думала. Хотела рассказать всем, но тут вы внезапно выделили мне стипендию. Это же плата за исследование! Мои подопытные были слишком бесполезные, так что я уже хотела сдаться, но тут вы дали мне денег, и я все поняла! Я должна продолжать. Изучать людей. Проводить научные эксперименты и наблюдения.
— Лучше бы тебе не подвергаться издевательствам ради опытов...
— Да что уж там. Надо же быть в поле. Это прикольнее, чем корпеть над книжками. Зато благодаря вашим деньгам я смогу поступить в частную школу, потом в универ хороший. А тем временем буду и дальше проводить эксперименты.
Девочка продолжала щебетать, подпрыгивая на месте от возбуждения, но вдруг резко посерьезнела:
— Вот только...
— Что?
— Мими и тот мужик, ее начальник.
— Да?..
— Они инопланетяне?
— Что?
— Это точно должны быть инопланетяне! Иначе зачем им так интересоваться людьми? Как считаете, что они теперь думают о людях по результатам вашего исследования? Мы им нравимся? Они позволят нам жить на Земле?
Пинсын пристально посмотрел на девочку. Она выглядела намного счастливее и раскованнее, чем когда он встретил ее впервые. Школьница, над которой издевались из-за ее бедности.
В ресторане «У Винсента» погибли две матери — мать жертвы и мать обидчицы. Когда все взгляды публики обратились к жертве — юной сироте, которую бросил даже собственный отец, — спасать ее ринулась еще одна мать. Та, что потеряла дочь в результате того же инцидента. «Мать», слишком пожилая, чтобы иметь школьницу-дочь. Вся страна с замиранием сердца наблюдала за тем, как страшная трагедия поспособствовала рождению новой семьи. Чоннан убедила незадачливого преступника пожертвовать все деньги, оставшиеся от выигрыша, своей новоприобретенной дочери. Стоя с незакрашенной сединой перед камерами журналистов, она со слезами на глазах сообщила, что таким образом одновременно отомстила ему и даровала прощение.
Рождение новой семьи. Создание новой упаковки.
«Инопланетяне». Существа, которые решают, кто заслуживает жить в этом мире. Пинсын часто думал о Мими и ее загадочном начальнике, скрывшихся без следа сразу после происшествия. Его мучил вопрос: что, если сейчас, в этот самый момент они анализируют данные, полученные в результате его наблюдений и экспериментов? Разве не таков порядок? Только проанализировав данные, они смогут решить, стоит ли проводить дальнейшие исследования, или идеальный результат уже получен и пора ликвидировать все образцы.
В то же время Пинсыну хотелось, чтобы у девочки все сложилось хорошо. До сих пор ни один человек, кроме нее, не уделял ему столько времени, не верил его словам и уж тем более не думал так же, как он.
— Они как раз размышляли над этим. Но похоже, склоняются к тому, что нужно продолжать исследование.
Девочка удивленно округлила глаза:
— Вы все еще поддерживаете связь?
— Конечно. Они хотят забрать данные наблюдений, которые я собирал до сих пор.
— Правда?
— А еще они хотят, чтобы теперь наблюдениями занялась ты, поскольку твоя жизнь так сильно изменилась.
— Точно! Я теперь учусь в хорошей школе, и у меня есть ваши деньги... И все в Намуне знают, что я «та самая девочка».
— Вот видишь, ты осталась прежней, но в твоей жизни появились новые переменные. Расскажи мне, как люди стали относиться к тебе после всего пережитого. Думаю, это будет им интересно.
Время посещения подошло к концу, и охранник подал Пинсыну знак, веля заканчивать. Девочка полуприподнялась со стула. Похоже, ей не хотелось уходить, и это немного обрадовало Пинсына.
— Так что приходи почаще и рассказывай мне обо всем. Вся надежда только на тебя.
Девочка с готовностью кивнула. Уже направляясь к выходу, она вдруг резко развернулась и подбежала обратно. Прежде чем охранник успел остановить ее, она прошептала:
— Если я не начну притворяться, люди так и будут меня ненавидеть?
Охранник поволок девочку наружу, но она не прекращала махать рукой Пинсыну. Тот махал ей в ответ, безмолвно шепча одними губами: «Мими, Мими». Он не считал, что страдает множественным расстройством личности, — просто адвокат посоветовал ему так сказать. Пинсын все еще верил, что Мими вернется. Пусть она окажется инопланетянкой, как и говорила девочка. Не важно. Пинсын был уверен, что, если Мими появится снова, на этот раз она сообщит точные выводы из его исследования.
А до тех пор он подождет. И согласится с выводами Мими, какими бы они ни оказались. Пинсын поднялся из-за стола и тяжелым шагом побрел туда, где ему надлежало быть, размышляя о способах выживания уродливого и новых путях, которые могут разнести эту систему в щепки.
От автора
У каждого писателя свой путь, но лично я поначалу не питала никакого интереса к персонажам-злодеям. Наверное, впервые я заинтересовалась ими в моей книге под названием «Красная маска» и ее продолжении — «Твердые убеждения». В моих последующих произведениях иногда появлялись злодеи, но все они играли второстепенные роли. (К тому же я была убеждена в том, что читателям они не особо нравятся...) Однако я считаю, что каждый из нас (пусть и в малой степени) может стать для кого-то злодеем. Более того, осознание, что мне так или иначе придется сосуществовать в одном обществе с теми, кто уже зарекомендовал себя как совершенное зло, побуждало меня исследовать, распознавать и пытаться пресекать его проявления. Этот роман — одна из подобных попыток.
Интерьер ресторана «У Винсента» я списала с реального места, где однажды мне, почти двадцатилетней, довелось побывать в феврале. Официально учеба в университете еще не началась, но один из моих будущих однокурсников уже активно бегал за мной и в итоге пригласил в этот ресторан. Поедая липкие спагетти в томатном соусе, я усердно делала вид, что не замечаю, как он украдкой пытается меня облапать. Вспоминая об этом сейчас, я чувствую отвращение — и вместе с этим щемящую жалость. Наверное, мне ужасно хотелось отношений (хотя из этого, конечно, ничего не вышло), над той мной даже можно посмеяться. Тогдашняя я и понятия не имела, что в таком месте легко оказаться в опасности. Иногда зло прорастает совсем незаметно — крохотным ростком, едва задевающим твою подошву. Другое зло становится колючим плющом, который обвивается вокруг твоего тела. Я до сих пор не знаю, как заметить эту разницу вовремя, зато точно знаю одно: нельзя притворяться, что не видишь зло, что отрицаешь саму возможность его существования.
Порой нужно посмотреть в лицо мраку и грязи. И я бы хотела, чтобы иногда вы делали это вместе со мной.
Кстати, тот ребенок, который радовался возможности нажать на кнопку в лифте и горько плакал, если ему этого не позволяли, — ваша покорная слуга в детстве.
Примечания
[1]
[2]
[3]
[4]
[5]
[6]
[7]
[8]
[9]
KAMEN BYOTO by Mikito Chinen
Copyright © 2014 Mikito Chinen
Originally published in Japan in 2014 by Jitsugyo no Nihon Sha, Ltd.
Russian language translation rights arranged with Jitsugyo no Nihon Sha, Ltd. through Tuttle-Mori Agency, Inc., Tokyo
Иллюстрация на обложке AceDia
© Хузиятова Е., перевод на русский язык, 2025
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
В маленькой комнате щелчки секундной стрелки раздавались особенно громко. Воздух, тяжелый, словно свинец, постепенно, но неумолимо разъедал разум.
Хаямидзу Сюго выдохнул – длинно, выпуская воздух из самой глубины легких, – и посмотрел на сидящего напротив следователя.
– Все, что знал, я уже рассказал. Что вас не устраивает?
Больше десяти часов он находился в этой тесной, мрачной комнате, с обливающимися по́том сыщиками – и его терпение подходило к концу.
Один из полицейских – мужчина средних лет по имени Канамото – оперся на локоть и, сузив глаза, смерил Сюго подозрительным взглядом.
– Не то чтобы не устраивает, доктор Хаямидзу. Просто… – Канамото поскреб редеющую шевелюру, и над столом закружились чешуйки перхоти. – Ваш рассказ не вполне соответствует тому, что мы увидели на месте происшествия. Вот мы и пытаемся разобраться почему.
– Да я сам понятия не имею почему! – Сюго грохнул кулаком по столу, и глухой звук удара разнесся по тесной комнатке.
– Давайте-ка поспокойнее, доктор. Вас же в ту ночь по голове сильно ударили, верно? Может, поэтому воспоминания путаные? – примирительно сказал следователь.
Сюго ничего не ответил. Воспоминания были вполне отчетливы – и он в них не сомневался; правда, после бесконечных допросов уверенность начинала медленно, но неотвратимо таять.
Ночь, похожая на кошмарный сон… что из произошедшего было реальностью?
Висок пронзила боль, и Сюго, застонав, схватился за голову.
– С вами все хорошо? – поинтересовался Канамото – без особого, впрочем, беспокойства в голосе. Сюго ответил ему неприязненным взглядом, как бы намекая: «Сами же меня довели». – Расскажите о той ночи еще раз – во всех подробностях. Может, мы найдем какие-то зацепки, – проговорил следователь, потирая заросший щетиной подбородок, и Сюго, закусив губу, едва заметно кивнул.
Прошло лишь три дня – а кажется, целая вечность.
– …Мне надо было выходить на дежурство вечером – и я поехал на машине в больницу Тадокоро… – растягивая слова, начал он, прикрыв глаза. Реальность отступила, постепенно растворяясь в нахлынувших воспоминаниях.
В памяти всплыл облик клоуна с отвратительной ухмылкой.
Повернув ключ в замке зажигания и заглушив двигатель, он сунул в рот сигарету и щелкнул любимой «Зиппо», которую таскал с двадцати лет. Глубоко втянул сиреневатый дым и медленно выдохнул сквозь сведенные губы.
Давно пора было бросить, но работа хирурга с ее выматывающим графиком мешала расстаться с дурной привычкой: сигареты помогали снимать стресс.
Хаямидзу Сюго посмотрел на наручные часы: 19:40. Впереди было десять с лишним часов ночного дежурства. В больнице курить, разумеется, нельзя, поэтому он решил получить свою дозу никотина заранее.
Через несколько минут, докурив, он вышел из машины и невольно поежился – на больничной парковке свистел ноябрьский ветер, который проникал под одежду, немилосердно выдувая последние частицы тепла.
Сюго поспешно застегнул воротник и поднял глаза на ветшающее пятиэтажное здание, куда направлялся, – в темноте оно казалось довольно зловещим. Выдыхая белый пар, он зашагал ко входу.
Больница Тадокоро, расположенная в пригороде города Комаэ [174], специализировалась на реабилитации; Сюго взяли сюда по рекомендации старшего коллеги. Дежурство раз в неделю было «спящим» – по большей части нужно было просто находиться на месте; тем не менее платили вполне прилично, поэтому с прошлого года он начал работать в Тадокоро регулярно. Но сегодня по графику дежурить должен был не Сюго.
«Прости, у одного из моих пациентов резкое ухудшение – нужно остаться с ним. Сможешь подменить меня сегодня в Тадокоро?» – такое сообщение около часа назад пришло на служебный телефон от старшего товарища – того самого коллеги из урологического отделения, который и устроил его на эту подработку. Сюго предпочел бы отдохнуть дома: следующим утром ему предстояло ассистировать заведующему хирургическим отделением на операции по удалению головки поджелудочной железы. Но товарищу он был многим обязан еще с университетских времен, отказывать было неудобно, и Сюго приехал в больницу.
Огибая здание, он взглянул вверх. На окнах выше второго этажа ржавели железные решетки – поговаривали, раньше здесь была психиатрическая клиника, но ему самому они всегда напоминали тюрьму.
Подойдя к служебному входу, Сюго собирался было ввести код, как вдруг дверь распахнулась, выпуская наружу крепкого молодого парня – Сюго время от времени видел его в больнице. Похоже, у сотрудников как раз закончился рабочий день.
– О, Хаямидзу-сэнсэй! [175] А вы разве сегодня дежурите? – удивился парень.
– Доктора Косакаи срочно вызвали к пациенту, я его заменяю, – пожал плечами Сюго.
– А, понятно… Спокойного вам дежурства.
– Спасибо.
Проскользнув в открытую дверь, Сюго пробил карточку на табельных часах и прошел внутрь. Приемное отделение и операционная на первом этаже были погружены в полумрак – только аварийные лампы испускали тусклый голубоватый свет. Окинув взглядом пустое лобби, он направился к лестнице. Вход туда перегораживала массивная решетчатая дверь – по-видимому, предназначенная для того, чтобы не дать пациентам психиатрического отделения выбраться наружу; теперь, впрочем, ее никогда не закрывали.
Сюго двинулся наверх – комната дежурного врача находилась на втором этаже, но сначала нужно было отметиться у ночной медсестры.
С третьего этажа на полутемную лестницу падал бледный свет – за стойкой сестринского поста горели люминесцентные лампы.
– Извините!..
Самой медсестры, однако, нигде видно не было. Наверное, палаты обходит? Потерев висок, Сюго двинулся дальше по коридору – освещенному так же скудно, как и первый этаж.
К запаху дезинфицирующих средств в отделении примешивалась слабая, но вполне различимая вонь экскрементов. Сюго слегка поморщился и, прикрыв нос рукой, заглянул в одну из палат: там помещалось четыре кровати – у половины не были задернуты занавески, и пациенты были на виду.
Вид их изможденных силуэтов в темноте заставил его нахмуриться.
В отличие от клинических больниц, имевших дело с острыми случаями, в реабилитационные учреждения вроде Тадокоро больные поступали на долечивание, когда состояние уже более или менее стабилизировалось, но медицинский уход еще требовался. Немало пациентов были лежачими – после инсульта или по возрасту, многие с нарушениями сознания.
Больница была примечательна тем, что большинство пациентов не имели родных. Таких обычно не горели желанием принимать в реабилитационные центры и дома престарелых, но в Тадокоро, напротив, брали весьма охотно.
Подход, наверное, можно было назвать альтруистичным: мол, больница помогает тем, кому отказывают в других местах. Но Сюго видел и оборотную сторону: если родных нет, то некому и жаловаться – что бы ни произошло. Кроме того, медицинские расходы по большей части покрывает государство – а значит, нет риска, что родные не смогут оплатить проведенные процедуры. Покачав головой, Сюго отвернулся от пациентов и направился дальше.
Однако, обойдя все восемь палат, медсестру он так и не нашел. Дойдя до лифта в конце коридора, Сюго наклонил голову, прислушиваясь.
…Подняться на всякий случай выше? На четвертом было еще одно отделение с таким же расположением палат, и по ночам на каждом из этажей дежурило по медсестре. Он уже хотел нажать кнопку лифта, когда заметил краем глаза, что за стойку сестринского поста скользнула фигура. Сюго вновь поспешил туда. Медсестра средних лет доставала из шкафа чью-то медицинскую карту.
– Добрый вечер, – поздоровался Сюго.
Она развернулась к нему всем телом – плотная, с пышными формами. Белый халат едва не расходился на выдающейся груди, украшенной бейджиком с надписью: «Хигасино Рёко». Медсестра была Сюго знакома.
– Доктор Хаямидзу? Какими судьбами? Сегодня же четверг, – округлила она узкие, будто припухшие глаза.
– Доктор Косакаи не смог выйти, я его заменяю. Надеюсь, вы не против.
– Вот оно что… Спасибо, что согласились подежурить.
– Нужно кого-то из больных осмотреть? Есть тяжелые?
– Нет-нет, и на этом этаже, и на четвертом все стабильные. Отдыхайте спокойно.
– Понятно. Тогда я буду у себя. Если что, вызывайте.
Сюго спустился по лестнице на второй этаж и пересек большое помещение, где по обе стороны в тусклом свете ночных ламп виднелись кровати и аппаратура: ему говорили, что в дневные часы, с утра до вечера, здесь проводят гемодиализ амбулаторным пациентам.
Сюго поежился: в отличие от третьего этажа, где работал климат-контроль, на втором было прохладно – ненамного теплее, чем на улице, учитывая величину помещения и несколько больших окон. Присмотревшись, он заметил, что там и сям расставлены старые керосиновые обогреватели – возможно, днем включали и их, потому что кондиционеров было недостаточно.
Пройдя через отделение диализа, Сюго открыл дверь, ведущую в короткий коридор – там располагался туалет для персонала и комната дежурного врача. Он щелкнул выключателем, и помещение наполнилось холодным светом люминесцентной лампы.
Небольшая, площадью метров десять, комната была обставлена очень просто: койка, запирающийся шкаф, маленький письменный стол, телевизор. Сюго снял пальто, повесил его на спинку стула и, не разуваясь, вытянулся на кровати.
Обычно в таких случаях он брал с собой что-нибудь почитать – книгу или медицинский журнал, – но сегодня дежурство выпало внезапно, и при себе у него ничего не оказалось. Оставалось только включить телевизор. Через несколько секунд на экране старого громоздкого аппарата постепенно проступило изображение.
Лежа на койке, Сюго наблюдал за новостями на экране: убийство в провинциальном городе, массовые протесты в какой-то далекой стране, прогноз фондового рынка, погода, результаты бейсбольных матчей… Он не вдумывался в содержание, потихоньку начинал клевать носом, как вдруг раздался громкий хлопок.
Резко очнувшись, Сюго приподнялся на кровати. Что это? Где-то лопнуло колесо? Такое ощущение, что источник звука был совсем близко.
Несколько секунд он прислушивался, но тишину больше ничто не нарушало. Сюго перевел взгляд на часы на стене: оказывается, уже начало десятого… он и не заметил, как прошло время.
Пожалуй, пора было переодеться. Поднявшись с кровати, Сюго достал из шкафа хирургический костюм, который использовал на дежурствах вместо пижамы, и принялся снимать джинсы и тенниску. Глаза закрылись сами собой, стоило сменить одежду и вновь вытянуться на кровати: измученный напряженной работой мозг требовал сна, хотя час был еще не поздний.
Не успел он задремать, однако, как сон вновь прервали – на этот раз пронзительным электронным сигналом. Открыв глаза, Сюго хмуро уставился на внутренний телефон, истерично пищавший у изголовья.
А ведь ему сказали, что состояние всех пациентов стабильно. Чертыхнувшись про себя, он потянулся к трубке.
– Хаямидзу на проводе.
– …Это Хигасино. Простите, но… не могли бы вы подойти? – Она говорила приглушенным голосом, и тон встревожил Сюго не на шутку. Неужели кому-то вдруг стало плохо?
– Приду сию минуту. Третий этаж или четвертый?
– Первый, – прошептала Хигасино, будто опасаясь, что ее услышат.
– Первый?
– Да, первый. Только скорее, пожалуйста! – В ее голосе звучали панические нотки.
– Понял, иду! – Сюго положил трубку.
Может, кто-то из пациентов упал с лестницы? Видимо, лучше и правда поторопиться. Он быстро вынул из шкафа халат и, накинув его, поспешил на вызов – через погруженное в полумрак отделение диализа и вниз по ступеням. На площадке он увидел двух медсестер: Хигасино и еще одну – стройную молодую женщину лет тридцати. Она тоже была Сюго знакома – он видел ее на дежурствах; кажется, ее фамилия была Сасаки.
– Что случилось? – спросил он, сбегая по ступенькам. Упавших пациентов в поле зрения не наблюдалось.
Хигасино медленно подняла руку, и Сюго последовал взглядом за ее указательным пальцем.
– А? – сам собой вырвался из горла нелепый возглас.
В темном углу лобби, где стояли десяток сидений для амбулаторных пациентов, виднелась фигура человека. Сюго невольно уставился на его голову: лицо скрывала резиновая клоунская маска самого гротескного и зловещего вида. Огромный рот с ярко-алыми, растянутыми в ухмылке губами. Вокруг глаз черные круги, как у панды. Нос, похожий на красный мячик для гольфа. От этого зрелища по коже пробегал холодок.
Сюго застыл на месте, не понимая, что происходит.
– Ты врач? – прорычал глухой, низкий голос. В центре огромного нарисованного рта что-то шевельнулось – видимо, там, как и в области глаз, в маске имелись прорези.
– Д-да… – запнулся полностью сбитый с толку Сюго.
– Тогда лечи. – Клоун ткнул пальцем вниз, и Сюго, глянув ему под ноги, ахнул: там в позе эмбриона лежала, дрожа всем телом, девушка. Даже на расстоянии было видно, что лицо ее кривится от боли.
Рефлексы врача взяли верх, и Сюго, огибая сиденья, бросился к ней.
– Что с вами?! – Он опустился на колени.
Девушка, продолжая держаться за живот, слегка приподняла голову. Молоденькая – лет двадцать, не больше. Миндалевидные глаза с тенями на веках, высокая переносица, густо накрашенные губы – красивая, хоть и злоупотребляет косметикой. Но сейчас правильные черты были искажены болью и страхом.
– Живот… – хрипло прошептала она дрожащими губами.
– Болит?
Сюго потянулся к укутанной в свитер девушке, дотронулся до ее живота – и тут же почувствовал что-то теплое и скользкое. Взглянув на свою ладонь, он увидел густую алую жидкость.
Кровь? Много, много крови…
– Откуда столько… – пробормотал он – когда в лоб уперлось что-то твердое.
– Вот отсюда, – весело произнес клоун, прижимая к голове Сюго ствол массивного револьвера. В голубоватом свете ночных ламп ухмылка маски казалась особенно зловещей.
– Давай, доктор, вылечи девчонку. У вас же тут больница, не? – проговорил клоун, по-прежнему держа Сюго под прицелом.
– …Это ты ее подстрелил? – спросил Сюго – и сосредоточенно выдохнул, изо всех сил пытаясь унять поднимавшуюся изнутри панику.
– Так я сказал уже! – фыркнул клоун и небрежно пихнул свою жертву ногой. Та вскрикнула от боли.
– Не смей! – Сюго, вскочив на ноги, шагнул вперед, чтобы заслонить девушку, но клоун лишь издевательски помахал перед ним револьвером.
– Ишь, какой герой! Борца за справедливость из себя строишь? Ладно, хватит – вон девкой лучше займись!
С опаской косясь на клоуна, Сюго взял раненую за запястье. Пульс прощупывался вполне отчетливо – она, конечно, потеряла много крови, но, по крайней мере, не была в состоянии шока. Тем не менее заняться раной требовалось срочно.
– Я заберу ее в операционную. Каталку! – обернулся Сюго к медсестрам. Те прижались друг к другу и не двигались с места. – Шевелитесь! – рявкнул он, выходя из себя, и Хигасино, вздрогнув, боязливо засеменила вглубь приемного отделения.
– Эй, ну-ка стой! – негромко произнес клоун, и медсестра застыла прямо посреди шага, будто ее внезапно разбил паралич. – Ты сбежать, часом, не надумала? – В вопросе читалась угроза, и Хигасино замотала головой так отчаянно, что кожа на загривке заходила ходуном.
– Она просто прикатит каталку, чтобы отвезти девушку в операционную!
– Не надо, – резко возразил клоун. – Сам ее отнесешь.
Сюго, нахмурившись, взглянул на раненую. Та была миниатюрной – наверное, поднять ее он сумеет… Как бы только кровотечение не усилилось…
– Помогите… – прошептала она слабеющим голосом.
Ну что ж. Решившись, Сюго подхватил девушку под спину и колени.
– Простите. Сейчас может быть больно. – С этими словами он, напрягшись, рывком оторвал ее от земли. Девушка застонала. – Мне нужна операционная. Куда идти? – обратился он к медсестрам. Ему самому помнилось, что где-то здесь, на первом этаже, имелось подобное помещение.
Медсестры неуверенно двинулись к металлической двери. Хигасино достала из кармана халата связку ключей и повернула один из них в замке; дверь со скрипом отворилась. Хигасино, как будто продолжая колебаться, щелкнула выключателем, и люминесцентные лампы осветили коридор длиной метров десять.
Сюго обернулся – клоун стоял у него за спиной, теперь видимый во всех подробностях: высокий, выше самого Сюго, в котором было метр семьдесят пять сантиметров росту, и весьма мускулистый – мышцы круглились даже под рубашкой.
Губы в центре нарисованного рта снова шевельнулись:
– Ну, чего вылупился, доктор? Тащи ее лечить. Понял? Если она умрет, вам всем крышка!
Клоун навел револьвер сначала на Сюго, затем по очереди на обеих медсестер. Сасаки издала звук, будто икнув, – ее побелевшие губы подавились криком.
– Понял.
Держа девушку на руках, Сюго двинулся по коридору. Кто этот клоун? Чего он добивается? Впрочем, сейчас главным было спасти раненую.
В глубине слева обнаружилась автоматическая железная дверь с небольшим окошком – операционная, видимо, находилась там. Сюго чувствовал, как рука становится влажной от крови.
Выложенный плиткой коридор, кажется, использовался как кладовка: вдоль стены стояли электрокардиограф, старая лекционная доска, были свалены какие-то картонные коробки. Наверняка и стерильная зона в таком же состоянии. Впрочем, выбирать не приходилось.
Сюго прошел мимо умывальника для дезинфекции рук и, встав перед операционной, нажал ногой на педаль. Металлическая дверь неспешно открылась, и одновременно внутри зажегся свет.
– Ого! – Пораженный Сюго застыл на месте: он ожидал увидеть заброшенное помещение с устаревшим оборудованием, но за дверью его встретило нечто совсем иное.
Стены и покрытый линолеумом пол сияли чистотой, на полках аккуратно выстроились ряды медицинских препаратов и флаконы с физраствором. Стола было почему-то целых два, и возле каждого у изголовья – современное оборудование для наркоза. Обстановка напоминала какую-нибудь крутую клинику, оснащенную по последнему слову техники.
Как такое чудо могло оказаться в этой обшарпанной больнице, куда пациенты попадали на реабилитацию? Сюго был так шокирован увиденным, что из ступора его вывел только стон девушки, которую он по-прежнему держал на руках.
Не время удивляться – нужно действовать. Подойдя к столу, он аккуратно уложил на него пострадавшую и обернулся к медсестрам:
– Ножницы!
Хигасино, взяв инструмент с полки в дальнем конце операционной, подала его Сюго.
– Ставьте капельницу и запускайте физраствор на полную, – велел он.
Хмуро кивнув, старшая из медсестер прикрикнула на свою коллегу, так и застывшую у входа:
– Ты тоже не стой на месте!
Сасаки, мелко дрожа, осторожно приблизилась к столу.
– Одежду придется разрезать, – сказал Сюго. Дожидаться ответа он не стал – и одним движением, начиная с груди, располовинил хирургическими ножницами окровавленный свитер и блузку под ним. В холодном свете обнажилась белая кожа и светло-розовый бюстгальтер; и девушка инстинктивно попыталась прикрыться.
– Руками не машите, я капельницу ставлю! – резко одернула ее Хигасино, и раненая замерла с напряженным лицом.
Сюго включил бестеневую лампу на потолке и немного приспустил на пациентке длинную юбку. Под ярким светом было видно огнестрельное ранение в верхней части живота – сантиметров пятнадцать, с рваными краями, сочащееся кровью.
Присмотревшись, нахмурившийся было Сюго почувствовал облегчение: похоже, пуля задела только кожу, подкожный жир и мышцы, не проникнув в брюшную полость. Значит, можно обойтись минимальным вмешательством – просто зашить рану под местной анестезией.
– Поправится хоть? – раздался голос за спиной, и Сюго обернулся. У входа прислонился к стене клоун.
– Думаю, да, – кивнул Сюго и тут же отдал распоряжение Сасаки, с растерянным видом стоявшей рядом: – Стерильный бинт!
– Никаких мне «думаю»! Чтоб точно поправилась! Не то вам всем конец! Старайся давай!
Косясь на клоуна, угрожающе размахивающего револьвером, Сюго прижал к ране бинт. Девушка тихо вскрикнула.
– Потерпите чуть-чуть. Все будет хорошо.
Красивое лицо сморщилось от боли, но пациентка чуть заметно кивнула.
– Как вас зовут? – продолжал Сюго, чтобы хоть немного отвлечь ее от происходящего.
– Манами. Кавасаки Манами. В «Манами» два иероглифа – «любовь» и «красота», – чуть слышно проговорила она.
– Манами-сан [176], значит. Вы знаете этого человека? Это ваш знакомый?
Девушка слегка качнула головой:
– Нет… Я в магазин шла. Он вдруг набросился… Я побежала, и вот… – Вспомнив случившееся, Манами содрогнулась всем телом.
– Доктор, капельницу я поставила, – тихо сообщила Хигасино.
– Вводите антибиотик через боковую трубку. Подготовьте шовный набор и местную анестезию, – распорядился Сюго, и медсестра кивнула: она, как опытная специалистка, уже взяла себя в руки. Сасаки, в отличие от нее, все еще дрожала, прячась за аппаратом для наркоза.
– Сейчас сделаю. А… потом? Что потом? – шепнула Хигасино.
– Пока что просто делаем, что он скажет. – Сюго с тревогой покосился на клоуна. Тот, недовольный, подошел ближе.
– Эй, вы там чего шепчетесь?
– Я говорил, что из инструментов мне понадобится.
– Ага, так я и поверил! Вы что, полицию собрались вызвать?
– Мы никого вызывать не будем, обещаю, – раздельно произнес Сюго, опасаясь спровоцировать преступника.
– «Обещаю», как же… Только попробуйте связаться с копами, и живыми отсюда не выйдете!
– Хорошо. Но, может, вы объясните, что вообще происходит? А то у меня столько вопросов, что я не могу сосредоточиться на лечении.
– Что происходит? Ладно, расскажу, – ухмыльнулся клоун и, достав из кармана смартфон, начал что-то на нем нажимать.
Зачем?.. Сюго озадаченно сдвинул брови, но мужчина в маске уже с гордостью повернул к нему экран телефона. Там как раз включилось видео – кажется, трансляция новостей. Корреспондентка с микрофоном в руках взволнованно тараторила:
– Повторяю: сегодня вечером, около 20:30, в городе Тёфу [177] мужчина с огнестрельным оружием, ворвавшись в круглосуточный магазин, открыл огонь и похитил деньги из кассы. По словам свидетелей, он был в маске и после ограбления скрылся, забрав с собой женщину. Полиция развернула масштабную операцию по поиску преступника. Местные жители крайне встревожены стрельбой в тихом спальном районе…
Клоун выключил экран, и голос журналистки умолк. Тишину, повисшую в операционной, казалось, можно было резать ножом.
– Косяк небольшой вышел, – кривляясь, пожал плечами клоун. – Пережду пока здесь.
…Сюго потянул нейлоновую нить, стягивая края раны, завязал хирургический узел и, наконец выдохнув, отрезал нить ножницами.
В операционной они провели около часа. За это время он сделал местную анестезию, очистил рану и наложил швы.
Просто сшить кожу – дело пустячное, но Сюго использовал косметический шов, не оставляющий следов после заживления. Не только для красоты – ведь пациенткой была молодая девушка, – но главным образом потому, что ему нужно было время подумать.
Вдевая нить в иглу, он украдкой поглядывал на клоуна. Тот продолжал стоять, опершись на стену, с той же мерзкой ухмылкой на скрытом маской лице.
– Эй, чего вылупился? Делать больше нечего? Девку давай лечи!
– Все в порядке. Еще пять минут – и закончу, – ответил Сюго. Видно было, что преступник испытал облегчение. – Зачем вы стреляли, если так за нее беспокоитесь?
– Да не собирался я стрелять. Выбегаю из магазина, а там сирены, продавец полицию вызвал. Вот я, чтобы прикрыться, и схватил первого, кто под руку попался. А она заверещала, давай вырываться. Ну, я и выстрелил сгоряча.
Сюго нахмурился: судя по рассказу, преступник не слишком просчитывал свои действия.
– Она упала, кровь хлещет… – продолжал тот. – Я испугался, затолкал ее в машину, поехал больницу искать. Сдохнет – это уже убийство будет. А значит, если меня сцапают, то могут к вышке приговорить. Только деньгами разжился – и тут такая фигня… – Клоун раздраженно прицокнул языком. Сюго, стиснув зубы, окинул его внимательным взглядом. Определенно, с планированием грабитель не дружит, действует импульсивно. А значит, невозможно предсказать, что он выкинет в следующий момент. – Что-то я разболтался тут… – вдруг спохватился клоун. – Давай шевелись, делай что надо!
Сюго кивнул и вновь сосредоточился на шве.
– А шрам останется? – раздался тревожный голос с операционного стола, где, прикрытая зеленой стерильной простыней, лежала Манами. Сюго, до этого глядевший только на рану, посмотрел в лицо пациентки и невольно завис.
Вся ситуация была настолько из ряда вон выходящей, что до сих пор он не обращал внимания на очевидный факт: поразительную красоту девушки, лежащей перед ним в свете хирургических ламп. Изящная, хрупкая, будто статуэтка, Манами выглядела так трогательно, что ее хотелось защищать. Влажные карие глаза неодолимо влекли к себе.
– Н-нет… Не беспокойтесь. Я постарался зашить поаккуратнее, так что следов почти не будет.
В ответ лицо Манами озарилось улыбкой – словно цветок распустился; казалось, в операционной разом стало светлее. В воздухе даже поплыл тонкий аромат роз – быть может, просто духи… Сюго слегка встряхнул головой, пытаясь думать только о работе.
Прошло еще несколько минут, и он, наконец закончив, наложил на рану стерильный бинт, переданный Хигасино, и зафиксировал его пластырем.
– Готово. Подняться можете? – спросил он Манами, убирая простыню, которой та была накрыта. Девушка осторожно привстала, снова поморщилась, но все-таки сумела сесть на край стола, спустив ноги, – и смущенно потупилась, прикрывая обеими руками грудь в лифчике. Хигасино помогла ей надеть длинную больничную рубаху, которую достала из шкафа.
– Извините, у нас только такое.
– Спасибо, – поблагодарила Манами, просовывая руки в рукава.
Сюго положил иглодержатель и пинцет на поднос для инструментов.
– Я вашу просьбу выполнил. Больше вам здесь делать нечего. Уходите, – нарочито спокойно, стараясь не показывать страха, повернулся он к клоуну.
– Молодец. Только я так просто не уйду. – Клоун небрежно махнул револьвером.
– Что?! Мы же все сделали, как вы велели! – истерично крикнула Сасаки, выступая из-за наркозного аппарата, – и тут же уперлась взглядом в направленное на нее дуло. Она, взвизгнув, осела на пол и прикрыла голову руками.
– Орать не смей! Убью! – рявкнул клоун, и медсестра съежилась, как сокращается дождевой червь.
– Извините. Пожалуйста, успокойтесь! Она была не права! – поспешно вмешался Сюго. – Скажите только, почему вы не можете уйти? Мы постараемся выполнить любые требования.
Стоявший в дверях клоун перевел взгляд на него.
– Ты меня за идиота держишь, что ли? Я уйду, а вы сразу броситесь в полицию звонить.
– Не бросимся! – вступила молчавшая до сих пор Хигасино. – Можете забрать наши телефоны и провод перерезать.
– Непременно – буду уходить, так и сделаю. Но прямо сейчас я отсюда никуда не двинусь. Ночью полиция везде рыщет. Так что до утра – прошу любить и жаловать, – шутовским тоном произнес клоун. Сюго закусил губу. – Нечего такие мрачные рожи корчить. Подумаешь, одна ночь! Переживете. Я вам ничего не сделаю, если сами нарываться не будете. Так что давайте жить дружно! – Преступник издал приглушенный смешок. В этот момент Сюго заметил в коридоре позади него силуэт.
Он присмотрелся. Клоун загораживал выход, так что видно было плохо; тем не менее сомневаться не приходилось – к операционной кто-то приближался. Но кто? Кроме самого Сюго и двух медсестер, никого из персонала в больнице быть не должно. Неужели кто-то из пациентов заплутал? Но ведь почти все они лежачие…
Фигура двигалась небыстро, но уверенно – и наконец стала видна ясно. Сюго широко раскрыл глаза и едва сдержался, чтобы не ахнуть. Человек был ему хорошо знаком: немолодой, лысеющий, в белом халате… Тадокоро Сабуро, главный врач больницы, названной его именем.
Откуда он взялся? Прежде Сюго видел его только пару раз – главврач уходил домой раньше, чем начиналось ночное дежурство. Кабинет его вроде бы располагался на пятом этаже; наверное, сегодня решил задержаться и спустился, услышав внизу шум.
Глаза Сюго расширились еще сильнее, когда он заметил в руке приближавшегося с сосредоточенным лицом главврача клюшку для гольфа. Клоун, издевательски оглядывавший самого Сюго и медсестер, казалось, не замечал, что происходит за спиной. Тадокоро был уже в паре шагов – еще чуть-чуть, и сможет ударить клюшкой по скрытой под маской голове.
«Ну давай же! Бей!» – мысленно закричал Сюго, сжимая кулаки. Главврач стиснул зубы, замахнулся…
В следующую секунду операционную сотряс оглушительный грохот, так что Сюго инстинктивно зажал уши и прикусил губу.
Клоун выстрелил – обернувшись прежде, чем удар клюшкой успел достигнуть цели. Выронивший оружие Тадокоро разинул рот в беззвучном крике и рухнул на пол, хватаясь за правую ногу.
– Это что за шутки, а? – Глядя сверху на пытающегося отползти Тадокоро, клоун прицелился ему в голову. Из дула револьвера поднимался легкий дымок. – Ты кто вообще такой?
– Главврач больницы, – сквозь зубы процедил тот.
– Главврач, значит? Что, решил своими руками всех спасти? Ай, красавчик! Но раз ты здесь главный – то в медицине хорошо должен разбираться? Знаешь, что бывает, если клюшкой так махать? – Клоун положил палец на спусковой крючок, и лицо Тадокоро перекосилось от ужаса. – Сдохнуть можно, вот что!
– Стой! – почти рефлекторно заорал Сюго, заметив, как напрягся палец на спуске.
– А? – Клоун повернулся. Теперь револьвер смотрел на Сюго.
– Девушка ведь жива, как вы хотели! В убийстве вы невиновны. А если его сейчас застрелите – значит, зря старались! – неожиданно высоким голосом выкрикнул Сюго.
– И что?! Он сам на меня напал! Это самооборона, понял?
– Какая самооборона в такой ситуации! Убьете его – и смертный приговор гарантирован, если поймают! – продолжал убеждать Сюго, почти не надеясь на успех. Можно ли вообще достучаться до преступника подобными аргументами?
– Правда, что ли? – В глазах клоуна мелькнула неуверенность.
– А деньги?!
– Что? Какие еще деньги? – Клоун посмотрел на Сюго с подозрением.
– Вам ведь деньги были нужны, поэтому вы на магазин напали? В приемном отделении наверняка что-то есть. А где именно – никто, кроме главврача, не знает. Значит, убивать его нельзя! – выпалил Сюго на одном дыхании и, переводя дух, замер в ожидании, как отреагирует преступник. Прошло несколько секунд, прежде чем губы в прорези маски сложились в ухмылку.
– Ого! Сколько здесь, оказывается! – весело сказал клоун, сжимая в руках стопку банкнот.
По его указанию Сюго и остальные переместились из операционной в лобби приемного отделения, где обычно ожидали своей очереди амбулаторные пациенты. Ранение главврача выглядело не слишком серьезным – видимо, пуля прошла по касательной, потому что он по-прежнему мог ходить, хоть и прихрамывая. Лобби, еще недавно погруженное в полумрак, теперь было ярко освещено лампами дневного света.
На все потребовалось лишь несколько минут. Преступник велел им сидеть на диванах, а директору – принести деньги; тот с каменным лицом вытащил из-за стойки портативный сейф, снял с него массивный висячий замок и передал содержимое клоуну. Тот с видимым удовольствием запихал купюры в карман джинсов.
– Ха, если тут такие бабки водятся, надо было сразу больницу грабить!
– Деньги я вам отдал. Полагаю, этого хватит. Теперь уходите, – прорычал Тадокоро.
– Выдыхай. Утром уйду, не волнуйся.
– В пять утра привезут продукты для столовой, придут повара. Если заметят что-то подозрительное, вызовут полицию.
Клоун, до этого беззаботно ухмылявшийся, при этих словах Тадокоро напрягся.
– …В пять, значит? – пробормотал он. – Ладно, к пяти свалю. Ваша задача – сидеть тихо до этого времени. Не пытайтесь сбежать или с полицией связаться.
– Хорошо. Но и вы пообещайте, что не причините вреда ни нам, ни пациентам.
– Да пожалуйста. Мне трупы нафиг не сдались. Мне деньги нужны. Но зарубите себе на носу… – Он обвел их тяжелым взглядом. – В тюрьму я не пойду, лучше сдохну. Если сюда полиция приедет или кто-то из вас исчезнет, я всех перебью, включая больных, а потом сам застрелюсь.
Сасаки, сжавшаяся в комочек на диване, тихонько вскрикнула. Кто-то потянул Сюго за халат. Обернувшись, он увидел Манами, бледную, с перепуганным лицом.
– Не волнуйтесь. Все нормально, – прошептал он, и девушка, не меняя выражения лица, слегка кивнула.
– Требования мы выполним. Ловить вас – не наше дело, наше дело – обеспечить безопасность персонала и пациентов. Так что в этом цели у нас совпадают. Прошу вас сохранять хладнокровие. – Спокойная речь Тадокоро невольно внушала доверие.
– Ну смотри, главврач, не подведи меня, – небрежно отозвался клоун, поднимая револьвер дулом кверху. Казалось, теперь, когда было достигнуто подобие соглашения и всем была обещана безопасность, каждый вздохнул с облегчением.
Итак, оставалось чуть меньше семи часов. Если ничего не случится, то клоун уйдет и они смогут вернуться к обычной жизни. Сюго покосился на Сасаки, чье состояние его особенно тревожило: женщина была на грани нервного срыва – сумеет ли она продержаться до утра?
– У меня есть одна просьба, – вдруг сказал Тадокоро.
– Чего тебе еще? – Револьвер в руке клоуна качнулся.
– Разрешите медсестрам пройти наверх. У нас много лежачих пациентов, их нужно перекладывать каждые несколько часов, иначе образуются пролежни.
– Слушай, главврач, ты вообще понимаешь, что здесь происходит? Обойдутся твои пациенты, ничего с ними за ночь не сделается!
– Для пролежней одной ночи вполне хватит. А некроз вылечить иногда так и не удается, возможен летальный исход.
– Да что же это такое… достали! – Раздраженно прищелкнув языком, клоун оглядел помещение. – А это что? – Он указал на массивную металлическую решетку у входа на лестницу.
– Осталось с того времени, когда здесь была психиатрическая клиника.
– Психушка, значит… И на окнах решетки. А есть еще выходы, кроме лифта и этой лестницы?
– Нет, – ответил Тадокоро, и клоун фыркнул:
– Вот и славно. Дуйте все наверх.
– Это еще зачем?
В ответ на вопрос главврача преступник взял в руки замок, которым прежде был закрыт сейф.
– Когда подниметесь, я решетку закрою. Тогда мне достаточно будет за лифтом следить. Делайте наверху что хотите. Я тут покараулю, чтобы никто не спускался.
– А если кто-то спустится?
– А сам не соображаешь? – Клоун поднял револьвер, демонстрируя его задавшему вопрос Сюго. – Если кто-то спустится, или сбежит, или полицию вызовет – вам крышка. И вам, и больным. – Он, казалось, воодушевился и был не прочь поразглагольствовать. – С пяти утра будете свободны, как птицы. А я как раз отсюда свалю. – Парень театрально пожал плечами.
– Думаю, надо звонить в полицию, – прошептал Сюго и тут же наткнулся на неодобрительный взгляд Тадокоро.
Все пятеро – Сюго, Манами, главврач и обе медсестры – поднялись на второй этаж, как велел клоун, и теперь, поставив кружком металлические стулья в центре диализного отделения, обсуждали, что делать дальше.
– Ни в коем случае. Мы рискуем не только собой, но и жизнями пациентов, – отрезал Тадокоро, и медсестры согласно закивали.
– А откуда мы знаем, что будем в безопасности, если ничего не делать? – возразил Сюго. – Вдруг он решит избавиться от нас перед тем, как сбежать?
– Зачем? Убив нас, он ничего не выиграет. – Тадокоро, кажется, начинал раздражаться.
– Рассуждая логически – да, но кто сказал, что он будет рассуждать логически? Посмотрите, как он действует: стреляет в случайную прохожую, похищает ее, врывается в больницу, потому что не знает, куда девать заложницу. Он не думает наперед, не просчитывает последствий.
Главврач нахмурился – кажется, задумавшись над словами Сюго. Хигасино, Сасаки и Манами с тревогой следили за их спором.
– Сейчас на первом этаже он один. Спецназ мог бы подобраться незаметно и обезвредить его. Это менее рискованно, чем ждать, пока он уйдет, – настойчиво произнес Сюго, стремясь развить успех, и Тадокоро принялся ожесточенно скрести в затылке – так, что на блестящей под светом лысине проступили красные полосы.
– Это вам так хочется думать, доктор Хаямидзу, – сказал он наконец. – А что, если он увидит полицию раньше времени, взбесится и перебьет и нас, и пациентов? – Теперь уже Сюго не нашел, что ответить. – Главный врач здесь я. Так что уж извините, но и решения принимать буду я.
– Сейчас не та ситуация, чтобы должностями мериться!
– Хорошо, тогда давайте решим большинством голосов, – парировал Тадокоро. – Кто согласен со мной?
После недолгого молчания Хигасино и Сасаки нерешительно подняли руки. Манами съежилась, переводя взгляд с одного на другого.
– Так… вы же у нас Кавасаки-сан, да? Вы согласны с доктором Хаямидзу? – мягко спросил Тадокоро.
Девушка опустила глаза, слабо покачав головой:
– Н-не знаю. Я тут совсем ничего не понимаю… просто домой хочу, – тихонько, не громче комариного писка, пролепетала она.
Сочувственно кивнув, Тадокоро повернулся к Сюго:
– Значит, трое «за», одна воздержалась. Прошу вас следовать общему решению, доктор. В такой момент нужно держаться вместе.
«Тоже мне – демократия!» – выругался про себя Сюго. Конечно, главврач был заранее уверен, что медсестры проголосуют как ему нужно, вот и устроил представление!
– Извините, доктор Хаямидзу, не могли бы вы на время передать мне ваш телефон?
– А это обязательно? – нахмурился Сюго.
– Просто мера предосторожности. И вы тоже принесите телефоны. Пусть пока у меня побудут, – обратился Тадокоро к медсестрам, после чего повернулся к Манами: – А ваш где?..
– Я сумку выронила, когда он на меня набросился… Телефон там остался, – ответила та, по-прежнему не поднимая головы.
– Понятно. Очень вам сочувствую, Кавасаки-сан. Но не волнуйтесь: пока вы у нас, я гарантирую вашу безопасность. Утром окажетесь дома в целости и сохранности.
Слушая увещевания Тадокоро, Сюго ощутил, как внутри нарастает возмущение: что значит «гарантирую»? Что можно гарантировать в таких обстоятельствах? Никто не знает, как все повернется. Он перевел взгляд на Манами, которая продолжала сидеть потупившись. В профиль был виден ее точеный носик и мягкие губы.
– Схожу за телефоном. – Сюго, встряхнув головой, встал с места. Манами тут же подняла на него умоляющий взгляд. – Я только на минуту. – Он поспешно отвернулся и направился в комнату отдыха.
Оказавшись там, Сюго глубоко вздохнул: это была его территория. Он подошел к окну с матовым стеклом, открыл створку, перед глазами оказалась железная решетка. Сюго подергал ее, ухватившись за прутья, – бесполезно. Решетка не шелохнулась.
Значит, этот путь отрезан? Сдавшись, Сюго закрыл окно и взял лежавший у изголовья телефон – как вдруг замер, пораженный внезапно пришедшей в голову мыслью.
А почему не позвонить в полицию прямо сейчас? Здесь его никто не видит.
Он быстро набрал «110». Осталось только нажать кнопку вызова. Палец задрожал, стоило приблизить его к экрану; в груди бушевали сомнения.
Надо ли звонить? А если Тадокоро прав и он, Сюго, подвергнет всех опасности? Но в сознании тут же всплыла отвратительно ухмыляющаяся маска клоуна. Стиснув зубы, Сюго нажал на кнопку вызова.
Ничего не произошло.
– Что за… – воскликнул он, нажимая снова и снова. Почему звонок не проходит? Только тут он заметил вверху экрана значок – отсутствует сигнал сети.
Это еще что такое? Сюго нахмурился. Да, мобильная связь в больнице была не очень хорошей, но чтобы сигнал пропал совсем? Что произошло? Он потряс телефон, ощущая в душе недоброе предчувствие.
За спиной вдруг скрипнула дверь, и Сюго повернулся на звук.
– Доктор Хаямидзу! – раздался строгий голос, и в проеме появился главврач.
– О! А, это вы, Тадокоро-сэнсэй. Что случилось? – неестественно отозвался Сюго, быстро опустив руку со смартфоном.
– Вас долго не было, я забеспокоился. – Тадокоро подозрительно сощурил и без того узкие глаза.
– Телефон искал – не мог вспомнить, куда его сунул. На самом дне сумки оказался.
– Понятно. Ну что ж, дайте его сюда, пожалуйста, – протянул руку главврач, и Сюго, поколебавшись, подчинился. Сжав губы в тонкую линию, Тадокоро развернулся и, волоча простреленную ногу, захромал прочь. Сюго понуро поплелся за ним.
Вернувшись в диализное отделение, он увидел, что Хигасино и Сасаки тоже держат в руках телефоны – видимо, успели сходить за ними в сестринскую.
– Давайте мне, пожалуйста. Никто не возражает?
Убедившись, что все кивнули, Тадокоро посмотрел на часы на стене.
– Осталось потерпеть шесть с половиной часов. Постараемся действовать заодно и не провоцировать преступника. Хигасино-сан, Сасаки-сан, пройдите по палатам, проверьте, как себя чувствуют пациенты. Если кто-то услышал шум и испугался, успокойте и дайте снотворное.
Медсестры послушно встали и направились к лестнице, а Тадокоро обернулся к Сюго и Манами:
– Схожу с ними, взгляну на больных. Вы вдвоем оставайтесь здесь.
– Постойте, давайте я тоже… – Сюго привстал было с места, но Тадокого вскинул руку, останавливая его:
– Нет, доктор Хаямидзу, оставайтесь здесь.
– Как так? Ведь я на дежурстве!
– А я – главный врач. Я за них всех ответственен. Обычно я, разумеется, полагаюсь на дежурную смену, но сейчас ситуация чрезвычайная, а я здесь старший. Поэтому сделаю обход сам. Видите, как хорошо, что я задержался сегодня на работе – проверял отчеты от страховых компаний.
Сюго, не слишком убежденный, лишь хмыкнул с сомнением.
– К тому же ваша пациентка – рядом с вами. – Тадокоро перевел взгляд на Манами, и та, указав на себя пальцем, пискнула:
– Я, что ли?
– Доктор Хаямидзу накладывал вам швы – значит, ему и наблюдать вас дальше.
В этих словах определенно была логика, но что-то в поведении главврача Сюго смущало, и потому он продолжал молча смотреть на старшего коллегу.
– Ухожу. Главное – не провоцируйте преступника. – С этими словами Тадокоро последовал за медсестрами наверх, по-прежнему волоча ногу и хватаясь обеими руками за перила.
Сюго окинул взглядом просторное помещение. Отопление успели включить, и теперь здесь стало теплее – керосиновые обогреватели не требовались.
Оставшись наедине, они с Манами молчали. Сюго, чувствуя неловкость, заерзал на стуле и покосился на девушку, сидевшую с испуганным видом. Хотелось что-то сказать, но он не знал, с чего начать.
– Доктор… – вдруг тихонько позвала она.
– А? – слишком высоким голосом отозвался застигнутый врасплох Сюго.
– Спасибо вам за все.
– За что это?
– За операцию… за то, что спасли меня, – слабо улыбнулась Манами.
– Ну что вы, рана была несерьезная. Пуля прошла вскользь, только кожу сняла и слегка мышцы задела.
– Да? Все равно, я так испугалась… Он внезапно напал, выстрелил в живот… Так больно было, и крови столько! А когда он меня в машину затолкал, я уж подумала, что все, мне конец… – Манами, которая, казалось, заново переживала случившееся, поникла головой, плечи ее задрожали. Сюго не нашелся, что ответить. – А когда мы были в операционной и вы сказали, что все будет хорошо, у меня от сердца отлегло. – Она подняла влажные глаза, и у Сюго на мгновение перехватило дыхание. – Поэтому я хотела вас поблагодарить. Спасибо, что помогли мне… – Тут Манами вопросительно наклонила голову.
– Хаямидзу [178]. Хаямидзу Сюго.
– Хаямидзу-сэнсэй. Меня зовут Кавасаки Манами… Хотя я уже говорила. – Смутившись, она слегка пожала плечами.
– Можно без «сэнсэй».
– Хорошо… Тогда я буду вас звать Сюго-сан. А вы меня зовите просто Манами! – Сюго слегка опешил – уж очень резким показался переход к обращению по имени [179], и девушка поспешила поправиться: – То есть… извините…
– Нет-нет, все в порядке, – заверил доктор.
– Договорились, – улыбнулась Манами, и Сюго окончательно растерялся. Как у нее хватает сил кокетничать – сейчас? Или, может, в этом все и дело: за показной игривостью она пытается спрятать страх? – Сюго-сан, а вы здесь работаете, да? – непринужденно спросила Манами.
– Не совсем. Дежурю иногда, а вообще основная работа у меня в другой больнице, по соседству.
– Да? А специальность у вас какая?
– Хирургия. Но я только пятый год этим занимаюсь – можно сказать, еще ученик.
– Ну какой же вы ученик! Вон как быстро мне швы наложили! – По лицу Манами пробежала тень. – Там, в операционной, когда я увидела рану… Я сразу подумала: «А шрам большой останется?» Глупо, правда? Я ведь даже не была уверена, что вообще выживу.
– Да нет, совсем не глупо…
– Но вы, Сюго-сан, так аккуратно все зашили… Спасибо вам огромное! – Манами поклонилась так низко, что он увидел ее макушку, и Сюго потер виски, ощутив укол вины: он и правда сделал все, чтобы зашить как можно аккуратнее, но совсем без шрама вряд ли обойдется… Чтобы убрать следы полностью, лучше бы обратиться к пластическому хирургу, когда все заживет… Пока он размышлял об этом, Манами, вновь подняв голову, с тревогой спросила: – Нам же теперь ничего не угрожает? Утром клоун уйдет, да? – Похоже, внешнее спокойствие и правда давалось ей нелегко.
– Все будет хорошо, вот увидите, – ответил Сюго максимально уверенным тоном, и она чуть слышно шепнула:
– Надеюсь…
– А вы, Манами-сан, студентка? – Сюго попытался разрядить обстановку, сменив тему.
– Да, учусь на педагогическом факультете в женском колледже – здесь рядом.
– Учительницей будете?
– Да. Очень хочу в начальной школе работать.
– Вот, значит, как… То есть вам сейчас лет двадцать, получается? – спросил Сюго и сам поморщился: вопросы выходили как на вечеринке экспресс-знакомств.
– Пока только девятнадцать.
– А, понял…
– Это что же – я выгляжу старше своих лет? – надула губки Манами.
– Нет-нет! Просто… взрослой кажетесь, – постарался исправиться Сюго, но она лукаво улыбнулась:
– Шучу! По правде говоря, без макияжа у меня лицо совсем детское, вечно за школьницу принимают. Вот я и крашусь, чтобы выглядеть постарше.
– На школьницу вы точно не похожи!
– Это все косметика! С ее помощью девушки могут внешность менять как захотят! – Манами весело подмигнула. Сюго, смутившись, отвел глаза – и в этот момент заметил кое-что в углу.
Телефон. Сюго поднялся на ноги и подошел ближе. На стене висел стационарный аппарат для внутренней связи.
Почему он его раньше не заметил? Мобильный сейчас не берет, но через этот телефон можно выйти на внешнюю линию…
Сюго потянулся за трубкой – не то чтобы собираясь прямо сейчас вызывать полицию, просто желая убедиться, что это возможно. Но его ожидал неприятный сюрприз: шнур был перерезан и беспомощно свисал до пола.
– Что здесь случилось-то? – недоуменно пробормотал Сюго, подбирая провод.
– Главный врач его перерезал, пока вы ходили за смартфоном, – объяснила подошедшая Манами.
– Но зачем? – в сердцах воскликнул Сюго – так громко, что девушка вздрогнула.
– Сказал: «На всякий случай, чтобы никто в полицию не позвонил»… Мне тоже это показалось странным… Так неловко, что я его не остановила.
– Нет-нет, вы тут ни при чем! Просто…
Просто это был уже перебор. Сюго, разглядывавший шнур, резко вскинул голову. С тех пор как Тадокоро с медсестрами поднялись наверх, прошло минут десять. Очень возможно, что и остальные стационарные телефоны постигла та же участь.
Зачем главврач это делает?
Сюго почувствовал, что его тянут за рукав халата, отвлекая от размышлений. В белую ткань вцепилась Манами.
– Что такое?
– Слышите? – спросила она дрожащим голосом.
– Что именно?
– Кто-то стонет! Там, где лестница. – Манами махнула рукой.
– Ничего не слышу. Может, показалось?
– Не показалось! У меня слух очень хороший. Кто-то стонал. Мужчина. Может, с главврачом что-то случилось? – Схватив Сюго за руку, она потянула его в конец коридора.
Наверняка это просто ветер. Сюго напряг слух – и ахнул: до него и правда донеслось что-то вроде стона.
– Вот, вот сейчас! Слышали? – взволнованно вскричала Манами, и ему оставалось лишь кивнуть. Теперь он действительно различал, как где-то – возможно, на лестнице – стонет мужчина.
Это что, и правда главврач? Неужели клоун уже успел нарушить обещание? Сюго повернулся к дрожащей девушке:
– Пойду проверю. Манами-сан, вы подождите здесь.
– Нет! – мгновенно запротестовала та. – Я одна оставаться не хочу!
– Но там может быть опасно…
– А здесь не опасно?! Умоляю, не бросайте меня! – Судорожно дыша, девушка изо всех сил – так, что на руках выступили вены, – вцепилась в его халат.
– Хорошо. Тогда пойдем вместе, – после секундного колебания сказал Сюго, и Манами облегченно выдохнула. – Только от меня ни на шаг.
Она кивнула, и Сюго двинулся наверх по темной лестнице. Сердце в груди колотилось все сильнее. Манами, морщась от боли, карабкалась вслед за ним.
– Хигасино-сан! – вполголоса позвал Сюго на третьем этаже, заглядывая за стойку, где дежурили медсестры. Но там никого не оказалось.
Может, палаты обходят? В этот момент стон раздался вновь – откуда-то из конца коридора, и они с Манами повернулись на звук одновременно.
Сглотнув, Сюго шагнул вперед.
– Пойдете туда? – с ужасом спросила девушка.
– Если это главврач, надо ему помочь. Манами-сан, может, подождете…
Но та, не дожидаясь, пока Сюго договорит, изо всех сил замотала головой:
– Лучше с вами, чем одной.
– Ладно, идем.
Они шагали по коридору, и стоны были все ближе. Манами вдруг вскрикнула: из палаты в нескольких метрах впереди высунулась рука, беспомощно хватавшая воздух, будто прося о помощи. Снова раздался стон.
Кто-то определенно лежал на полу у входа в палату. Стряхнув с себя секундное оцепенение, Сюго бросился туда.
– Подождите! – Манами нагоняла его с трудом.
Сюго заглянул в палату и вздрогнул от неожиданности: перед ним был вовсе не Тадокоро, а пожилой мужчина в больничной пижаме, который полз по полу, протягивая вперед руку. Из руки сочилась кровь, темневшая в тусклом свете ночных ламп, – вероятно, больной вырвал капельницу.
– К-кто это? – прошептала Манами, прячась за спину Сюго. Тот указал на пустую койку рядом:
– Видимо, здешний пациент. Выдернул капельницу и свалился с кровати. – Он посмотрел на свисающую с койки бирку: «Синдзюку-11».
– А это что значит? – спросила Манами, недоуменно склонив голову набок.
– Имя.
– Как это – имя?
– Если не удается установить личность пациента, его называют по месту, где нашли, и порядковый номер дают. Пока не выяснится, кто это. Это одиннадцатый неизвестный пациент, а обнаружили его в Синдзюку [180].
Манами с сочувствием посмотрела на мужчину, который продолжал тянуть к ним руку.
– Что с вами? Вы понимаете, что я говорю? – Она опустилась перед ним на пол, но больной лишь бормотал что-то бессвязное.
– Похоже, речь утрачена – афазия. Скорее всего, после инсульта. Вон, левая сторона парализована. – Сюго тоже присел рядом. – Болит где-то?
Мужчина чуть заметно кивнул: похоже, афазия была моторной – понимать он все понимал, но утратил способность говорить.
Сюго бросил взгляд в коридор.
– Где, интересно, медсестры? Мне нужна информация о пациенте.
– Я могу поискать, – неуверенно предложила Манами, уловив в голосе Сюго раздражение. Тот чуть было не согласился, но вовремя опомнился – клоун по-прежнему бродил по больнице, лучше не отпускать девушку от себя.
– Не стоит. Переложим его на койку, а потом вместе поищем.
Сюго посмотрел на мужчину: тот был довольно субтильным – вероятно, поднять его можно даже в одиночку.
– Давайте я помогу вам перебраться на кровать. Сначала перевернитесь на спину, хорошо? – Сюго подсунул руки под тело лежавшего на животе пациента и тут же почувствовал что-то мокрое. Рвота? Моча? Он поморщился, жалея, что не надел перчатки, и осторожно перевернул больного. Тот громко застонал.
Манами вскрикнула: на животе слева расплывалось темно-красное пятно. Сюго посмотрел на свои ладони – правая была испачкана, и даже в тусклом свете не оставалось сомнений, что это за жидкость. Кровь.
Кровь?
Он поспешил поднять больничную тунику, в которую был одет пациент. На левом боку зияла большая рана.
– Это что, от операции? – произнес Сюго вдруг охрипшим голосом.
Длинный диагональный разрез был, без сомнения, сделан скальпелем. Получается, у прооперированного больного разошелся шов?
И тут, осматривая кровоточащую рану, Сюго кое-что заметил:
– Нити… перерезаны?
Он лихорадочно попытался осмыслить ситуацию: «Так… пациента недавно оперировали. Теперь кто-то разрезал шов и применил к ране воздействие… скорее всего, ударил по ней…»
– Но кто мог такое сотворить? – Манами, слышавшая его бормотание, широко раскрыла глаза.
Ответа на этот вопрос у Сюго не было. Клоун? Но тот был на первом этаже и, казалось, совершенно не интересовался здешними пациентами.
Он встряхнул головой – от размышлений сейчас толку нет, нужно оказать помощь больному.
Поднявшись на ноги, Сюго протянул чистую ладонь Манами.
– Идем к стойке медсестры.
– А его одного здесь оставим?!
– Мне нужны инструменты. И еще одни руки. Придется позвать медсестру, – скороговоркой выпалил Сюго, уже таща девушку по коридору.
– Хигасино-сан! Сасаки-сан! Тадокоро-сэнсэй! – заорал он во все горло, доставая с полки физраствор. Услышит клоун? Неважно. Главное сейчас – получить помощь.
Манами, поколебавшись, тоже закричала:
– Медсестра-а!
Прошло несколько минут – Сюго успел подготовить капельницу, иглы и физраствор, – прежде чем вниз по лестнице с перепуганными лицами сбежали Хигасино и Сасаки.
– Вы чего голосите? А если клоун услышит? – на грани истерики зашипела побагровевшая Хигасино, влетая за стойку.
– А вы где были? Сказали, что обойдете палаты, а сами?
Столкнувшись с его возмущением, медсестры смутились.
– Мы… на четвертом обход делали… Сасаки-тян [181] боялась одна идти. Верно? – обернулась к младшей коллеге Хигасино, и та энергично закивала. Сюго нахмурился: ему показалось, что женщины хитрят.
– Там, в палате в конце коридора, пациент упал. Ему срочно нужна помощь!
Хигасино в ответ лишь пожала плечами, будто желая сказать: «Ну и что?»
– Бывает. Иногда больные по палате бродят или на полу засыпают. Дело в том, что…
– Синдзюку-11, – перебил ее Сюго, и медсестра, разом умолкнув, захлопала глазами.
– Простите, что?
– Синдзюку-11. Упавший пациент. У него сильное кровотечение из раны на животе.
Обе медсестры чуть слышно застонали. Им что-то известно – теперь Сюго, внимательно наблюдавший за ними, был в этом уверен.
– Что с ним? Вы ведь наверняка знаете! – настойчиво произнес он, и Хигасино замялась.
– Да нет, просто… В любом случае пойдемте посмотрим. – Она выскочила в коридор и пустилась бегом, словно за ней гнались. Сюго, взяв поднос с инструментами, вместе с Манами последовал за медсестрой.
В палате они обнаружили Хигасино застывшей в оцепенении перед стонущим, окровавленным пациентом.
– Что здесь происходит? – спросил Сюго, и медсестра обернулась – так напряженно, будто у нее затекла шея.
– Да, это здешний больной… – произнесла она.
– Догадываюсь. Почему он на полу и почему у него кровотечение?
– А я откуда знаю?! – воскликнула Хигасино, досадливо мотнув головой.
– Вы же медсестра в этом отделении!
– Давайте лучше капельницу поставим. Пациент обезвожен. – Хигасино выхватила из рук Сюго поднос и, опустившись на колени, принялась накладывать резиновый жгут.
Сюго молча наблюдал, как она ставит капельницу – удивительно неловко для опытной медсестры, то ли пытаясь выиграть время, то ли оттого, что у нее дрожали руки. Наконец игла оказалась у больного в вене, и Сюго открыл клапан с физраствором.
– А теперь объясните мне, почему он в таком состоянии.
– Не знаю… – Хигасино явно избегала смотреть Сюго в глаза.
– Вы же сегодня дежурите. Смену принимали. У вас должна быть информация о больных.
– Про него ничего не было.
– Такого быть не может. У него шов, причем недавний, сделанный несколько дней назад. Почему его оперировали? – Раздраженный вилянием медсестры, Сюго повысил голос.
– Кишечная непроходимость, – раздалось у него из-за спины. Оказывается, к ним успел подойти Тадокоро, рядом с которым маячила Сасаки – видимо, она его и привела.
Сюго уставился на главврача.
– Позавчера ночью внезапно пожаловался на боль в животе, – продолжал тот. – Диагностировали кишечную непроходимость вследствие ишемии тканей, провели экстренную операцию. Удалили несколько сантиметров некротизированной толстой кишки. Проблем не возникло… Никто не ожидал таких последствий. – Тадокоро покачал головой с преувеличенно сокрушенным видом.
– Каких «таких»? Вы знаете, почему разошелся шов?
– Разумеется, – без малейшего колебания ответил главврач. – Как я сказал, операция была успешной, но затем возник сильный послеоперационный делирий. Больной уже прошлой ночью вел себя беспокойно, несколько раз пытался встать с кровати. Ему дали седативные, но… – Тадокоро сдержанно усмехнулся. – Вероятно, этой ночью все повторилось, он упал с кровати, ударился – и вот итог. – Это была явная неправда. Нити разрезали – значит, кто-то сделал это намеренно. Но возразить Сюго не успел. – Благодарю вас, доктор Хаямидзу! – Тадокоро склонился в глубоком поклоне, и потолочные лампы отразились в его блестящей лысине. – Спасибо, что обратили внимание. Мы успели вовремя, до того как ситуация стала критической. Я, как лечащий врач, и Хигасино, как дежурная медсестра, сделаем все возможное, чтобы облегчить состояние пациента.
Тадокоро был очень вежлив, и Сюго почувствовал, что закипает. Поджав губы, он молча сверлил главврача негодующим взглядом: тот явно давал ему понять, что вмешиваться не надо. Но прежде чем Сюго успел возразить, до его слуха донесся негромкий звук шагов.
Шаги? Сюго нахмурился. Они здесь впятером. Кто же идет? Он обернулся и застыл – только на щеке дергался мускул. Рядом настороженно замерли остальные – со стороны лифта с револьвером в руке приближался клоун.
Остановившись в паре метров, он направил на них оружие.
– Что у вас тут происходит? На первом этаже слышно!
– Извините. Ничего серьезного, – очень сдержанно ответил Тадокоро.
– Ничего серьезного? И такой галдеж? Я смотрю, вы вообще ничего не боитесь!
– Один из пациентов упал с кровати, поранился. Мы ему оказывали помощь, из-за этого шумели. Простите, что потревожили, – склонил голову главврач.
Глаза клоуна в прорезях маски прищурились с подозрением.
– Вам надо впятером собираться, чтобы старика в кровать уложить?
– Я говорил, что мне достаточно медсестер, но доктор Хаямидзу – человек очень ответственный и непременно хотел помочь. Вышел небольшой спор…
Сюго криво усмехнулся: ему не приходило в голову, что главврач развернет все таким образом. Клоун перевел на него взгляд – а с ним и дуло револьвера.
– Слышь, ты, молодой. Старших надо слушаться, ясно? Пусть лысый больным занимается, а ты сиди тихо. Не злите меня!
– Прошу прощения, – процедил Сюго сквозь стиснутые зубы. Возражать под прицелом было трудно.
– Тогда вали отсюда, если все понял, – мотнул головой клоун.
По-прежнему сжимая зубы, Сюго побрел по коридору прочь. Манами последовала за ним.
Уже подходя к посту дежурной медсестры, он обернулся и увидел, как клоун заходит в лифт. Остальных троих, оставшихся в палате, из коридора видно не было.
Убедившись, что за преступником закрылись двери, Сюго схватил Манами за руку и потащил за стойку.
– Сюго-сан, что вы делаете?
– Подождите немного, – бросил он Манами, которая смотрела на него во все глаза. В глубине стояли полки с десятками медкарт, но Сюго сейчас нужна была только одна. Впрочем, она быстро нашлась.
«Синдзюку-11» – было крупно написано на обложке.
– Сюго-сан! – позвала Манами, и он поднял голову.
Прошло минут двадцать с того момента, как они вернулись на второй этаж. Сюго выбрал место за диализным аппаратом, которое не просматривалось с лестницы, и, усевшись на складной стул, погрузился в чтение медкарты с пометкой «Синдзюку-11».
– Узнали что-нибудь?
– Да, много разного… – Сюго закрыл карту и глубоко вздохнул. Многое действительно стало понятным, но одновременно возникло немало вопросов. – Здесь написано, что мужчина потерял сознание на вокзале Синдзюку в июле позапрошлого года. Его доставили в ближайшую больницу общего профиля. Там после обследования диагностировали кровоизлияние в таламус, в результате которого развились левосторонний паралич, афазия и значительное снижение когнитивных способностей. – Тут он заметил, что Манами смотрит на него со сложным выражением. – Ой, простите. Много терминов, да? Говоря бытовым языком, он перенес инсульт с тяжелыми последствиями.
– А-а, поняла, – кивнула девушка.
– Похоже, это бездомный, который жил где-то в районе вокзала. Никаких документов при нем не было, имя он назвать не мог. Личность так и не установили. В первой больнице его лечили около месяца, а потом, когда состояние немного стабилизировалось, перевели сюда.
– Значит, он здесь уже два года?
– Похоже на то, – кивнул Сюго, листая карту. До этого момента все казалось вполне логичным. – Как я сказал, последствия инсульта были серьезными, но до недавнего времени состояние больного опасений не внушало. Он мог принимать пищу с посторонней помощью. А потом…
– А потом ему сделали операцию, да?
– Позавчера ночью он внезапно пожаловался на боль в животе, и его прооперировали в срочном порядке. Диагноз – странгуляционная кишечная непроходимость. В просторечии – заворот кишок. Ну, это если верить карте… – Сюго потер висок.
– «Если верить» – а вы, значит, не верите? Вас что-то смущает?
Сюго мрачно кивнул.
– Меня тут многое смущает.
На первый взгляд все выглядело достаточно гладко, но для профессионального хирурга, каким был Сюго, в истории имелся ряд нестыковок.
– Во-первых, то, что оперировали здесь, уже само по себе странно. Это реабилитационная больница, она предназначена для хронических больных, которым нужно длительное лечение. Максимум, что здесь делают, – это небольшие операции под местной анестезией, а если что-то серьезное – как та же кишечная непроходимость – и нужен общий наркоз, пациента обычно переводят в большую, многопрофильную больницу… – Перед глазами у Сюго всплыла операционная на первом этаже. В этом старом здании только она была оборудована по последнему слову техники – не хуже, чем в крупном лечебном центре. Кроме того, там почему-то стояло два стола и два наркозных аппарата…
Сюго сдвинул брови. Ему казалось, что подобную операционную он уже где-то видел, но не мог вспомнить где.
– А еще? – нарушила молчание Манами.
– Слишком быстро все случилось. В карте указано, что жалобы появились вечером, около половины одиннадцати, а уже в одиннадцать больной попал на операционный стол. Значит, за каких-то полчаса поставили диагноз, назначили операцию и тут же к ней приступили.
– Это быстро? – вопросительно наклонила голову Манами.
– Очень. Даже в большой больнице с полным штатом персонала времени обычно уходит в два раза больше. А тут как будто…
Как будто операцию запланировали заранее, вот что! Сюго нахмурился еще сильнее.
– Что такое, Сюго-сан? – Манами обеспокоенно заглянула ему в лицо.
– Да нет, ничего. Меня еще одна вещь тревожит. – Он открыл карту, которую держал на коленях, и посмотрел на вложенный в нее листок с записью об операции, где были указаны фамилии хирурга и ассистировавших медсестер. – Здесь говорится, что оперировал главный врач больницы, инструменты готовила медсестра Хигасино Рёко, а второй ассистенткой была медсестра Сасаки Каору.
– Это… – Аккуратные брови Манами поднялись домиком.
– Да. Те самые, что дежурят здесь сегодня ночью.
Вот, значит, что получается: в одной из палат на третьем этаже стало плохо мужчине с разошедшимся операционным швом, а три человека, которые его оперировали, в то же время оказались взаперти в больнице. Совпадение? Или…
– А что это может значить? – тихо спросила Манами, и Сюго покачал головой:
– Не знаю. Ума не приложу.
– Можно мне взглянуть? – робко протянула руку девушка.
– Конечно, но без подготовки, наверное, будет трудновато. – Он передал ей карту. Куча медицинских терминов, записанных латиницей, да к тому же нечитабельная скоропись – обычному человеку в этом, пожалуй, не разобраться.
Манами начала было вчитываться с сосредоточенным видом, но вскоре скорчила гримаску. Этого он и ожидал.
Сюго выглянул из-за диализного аппарата и посмотрел на лестницу. Ни Тадокоро, ни медсестры, похоже, спускаться не собирались. Все еще оказывают помощь больному? Возможно – наверняка потребовалось заново накладывать швы.
– Ой, что это? – вдруг изумленно ахнула Манами. Обернувшись к ней, Сюго увидел в ее руках какой-то листок. – Интересно… – Она наклонила голову, с любопытством разглядывая находку.
– А что там?
– Имена какие-то… Я толком не понимаю.
Сюго взял у нее из рук бумагу и, прочитав написанное, недоуменно заморгал. «Третий этаж: Кандзаки Коити, Ямамото Синносукэ, Синдзюку-11, Акаси Ёко. Четвертый этаж: Икэбукуро-8, Кавасаки-13 [182], Минами Ясуо. Разберитесь!»
– И правда – что это? – пробормотал он себе под нос.
– В медкартах обычно бывают такие вкладыши?
– Нет, ничего подобного. Может, медсестра положила… – Сюго больше всего заинтересовало последнее слово – «Разберитесь!».
Может, кто-то предвидел, что они с Манами будут рыться в документах? Если так, то упомянутые в записке люди…
Сюго задумчиво поднялся на ноги.
– Вы куда?
– Схожу наверх, поищу карты тех, чьи имена записаны на этом листке.
– А зачем?
– Думаю, это какое-то послание – от того, кто разрезал шов у больного. Может быть, если изучить медкарты, то удастся что-то выяснить.
– Стоит ли? Вдруг это опасно! – Манами смотрела на него с тревогой.
И правда, стоит ли? Сюго и сам не был в этом уверен. Но в его душе крепло ощущение, что события нынешней ночи – не просто захват заложников, которые случайно подвернулись преступнику. Он с усилием улыбнулся.
– Не тревожьтесь. Я просто схожу наверх.
Сюго покосился на лестницу. Допустим, он действительно отправится искать карты – вряд ли на него нападет клоун с первого этажа. Если уж на то пошло, гораздо больше следует опасаться не его.
Перед мысленным взором всплыли лица Тадокоро и двух медсестер. Сюго практически не сомневался: эти трое что-то скрывают. Об этом говорило, во-первых, их поведение, а во-вторых – карта пациента под именем Синдзюку-11.
– Но… – Манами замялась, по-прежнему глядя на него с тревогой.
– Все в порядке. Я сбегаю один и мигом вернусь… – Однако не успел Сюго договорить, как она, тряся головой, снова вцепилась ему в рукав обеими руками. На лице у Манами читалась паника. – Ладно, я понял. Идем вместе, – криво усмехнулся Сюго, и его спутница энергично закивала.
Стараясь ступать бесшумно, они поднялись по лестнице. Сюго с опаской заглянул за угол, в коридор третьего этажа. В глубине – рядом с палатой, где лежал пострадавший, – горел свет, более яркий, чем ночное освещение. Видимо, главврач и медсестры продолжали возиться с больным. На сестринском посту никого не было.
Сюго поманил девушку за собой и, пригнувшись, юркнул за стойку, где хранились документы; Манами скользнула следом.
Оставалось найти на корешках имена, записанные на листке, – и это не заняло много времени. Покидая пост дежурной медсестры, чтобы направиться на четвертый этаж, Сюго сжимал нужные папки под мышкой.
На четвертом все повторилось: прокрасться по лестнице, проникнуть за стойку, сверить фамилии на картах с записями на листке. Здесь тоже не возникло задержек. Искомое было у них в руках.
Когда Сюго вытаскивал с полки последнюю карту, где-то за спиной послышались приглушенные шаги. Они с Манами вздрогнули и одновременно обернулись; шаги явно доносились со стороны лестницы.
– Сюда! – Сюго потянул девушку за руку и спрятался за шкаф с лекарствами, украдкой наблюдая за лестничным проемом. Через мгновение там показалась фигура, и он затаил дыхание. Человек спускался с пятого этажа. Наверняка это Тадокоро! Но уже в следующую секунду появилась голова в резиновой маске.
Клоун! Что он делал наверху?
Пока Сюго гадал об этом, преступник вальяжно прошествовал мимо них. Осторожно выглянув из-за шкафа вслед удаляющимся шагам, Сюго заметил: двери лифта в другом конце коридора открыты, а между створками стоит картонная коробка – видимо, специально, чтобы лифт не уезжал.
Достигнув конца коридора, клоун пнул коробку внутрь кабины и вошел сам; двери за ним неспешно закрылись.
– Что он делает? – прошептала Манами, которая, как и Сюго, неотрывно наблюдала за нежданным визитером.
– Похоже, зачем-то был на пятом этаже. Доехал на лифте до четвертого, а отсюда поднялся по лестнице, лифт-то выше не идет.
– А что там, на пятом?
– Вроде бы кабинет директора и склад…
Оба посмотрели на теряющуюся в темноте лестницу.
– …Интересно, этот клоун в больницу случайно явился? – как будто говоря сама с собой, пробормотала Манами. Сюго уставился на нее с нескрываемым удивлением. – Просто, если случайно, зачем ему пятый этаж?
– Наверное, вы правы…
– Мне еще сразу странным показалось…
– Странным? – эхом отозвался Сюго, повторяя то, что едва слышно шептала девушка.
– Да, странным. Помню, он выстрелил в меня и затолкал в машину. И как будто совсем не колебался, прежде чем сюда поехать.
– То есть, вы думаете, он изначально планировал попасть в эту больницу?
– Не знаю… но почему-то такое ощущение… – робко кивнула она.
Сюго озадаченно сдвинул брови. Если рассказанное Манами правда, то это все меняет. Взяв холщовую сестринскую сумку, которая лежала рядом, он стал укладывать в нее медкарты.
– Что это вы делаете? – встревожилась наблюдавшая за ним Манами.
– Идем на пятый этаж.
– Что? Зачем?
– Если клоун действительно здесь не случайно, надо выяснить, что ему нужно.
Манами отвела было взгляд, будто в сомнении, но уже через пару секунд твердо кивнула:
– Хорошо.
Повесив сумку на плечо, Сюго выскользнул из-за стойки, и они с Манами бросились вверх по лестнице.
На пятом этаже он настороженно осмотрелся. Короткий, метров пять длиной, коридор упирался в массивную металлическую дверь с табличкой «Склад». Еще одна дверь – с надписью «Кабинет главврача» – находилась по правую сторону.
Прокравшись по коридору, Сюго взялся за ручку двери, ведущей на склад. При нажатии внутри что-то щелкнуло, но дверь не поддалась. Видимо, на замке. Он подергал туда-сюда – бесполезно.
– Не открывается? – спросила Манами.
– Да, заперто, кажется.
Он перевел взгляд на дверь кабинета. А вдруг клоун заходил не на склад, а туда? С опаской шагнув вперед и затаив дыхание, Сюго потянулся к ручке. Дверь распахнулась без сопротивления, и открывшаяся картина заставила его уронить челюсть.
По просторному, площадью не меньше двадцати пяти метров, кабинету словно прошелся ураган: книги сброшены с полок, ящики стола выдвинуты, ковер перевернут, даже диван лежит ножками вверх.
Значит, клоун что-то искал? Но что?
– Сюго-сан! – в панике шепнула ему на ухо Манами. – Сюда идут!
Он напряг слух – и правда, с лестницы доносились слабые звуки шагов.
Сюго нахмурился: неужели возвращается клоун? Впрочем, тут же стало ясно, что это не так: по мере того как шаги становились явственнее, зазвучали и голоса – мужской и женский. Тадокоро и Хигасино.
Значит, они закончили возиться с больным и теперь идут сюда. Путь назад был отрезан: иначе как по лестнице вниз не попадешь.
Сюго завертел головой по сторонам, но укрыться было негде. Шаги приближались.
Оставалось одно: схватив сумку, которую он положил на пол в коридоре, Сюго втянул Манами в кабинет и быстро закрыл за собой дверь. Пригнувшись, они спрятались позади письменного стола.
– Думаете, нас здесь не заметят? – с сомнением шепнула девушка. Сюго не ответил. Разумеется, заметят – прятаться в таком месте можно было только от безнадежности.
Раздался звук открывающейся двери, и он зажмурился, приготовившись к худшему.
– Сюго-сан! – Манами, приложив палец к губам, указывала на вход. Сюго осторожно выглянул из-за письменного стола – дверь в кабинет по-прежнему была закрыта.
Он недоуменно наморщил лоб, но тут раздался громкий лязг. Значит, те двое прошли мимо, на склад. Сюго с Манами обменялись кивками – и в следующее мгновение он, подкравшись к двери, выглянул в коридор.
Пусто.
Это был их шанс – и они им воспользовались, бесшумно выбравшись из кабинета и шмыгнув на лестницу. Уже ступив на первую ступеньку, Сюго замер и обернулся.
Зачем Тадокоро и Хигасино пошли на склад? Что находится за железной дверью?
– Сюго-сан, что вы делаете? Надо уходить!
– Что?.. А, да. Простите.
Подгоняемый Манами, он двинулся вниз. В душе копошились неоформленные, но мрачные подозрения.
– Ну как? – спросила Манами, когда он закрыл последнюю из медкарт и положил рядом с собой на кровать.
Сюго лишь тяжело вздохнул и невесело покачал головой:
– Ничего не понимаю…
Прошло около получаса с тех пор, как они вернулись на второй этаж и, опасаясь, что в отделении диализа их застигнут врасплох, укрылись в комнате дежурного врача.
– Обнаружили что-то? – Манами, сидя на стуле, подалась к нему, и Сюго, глянув на нее исподлобья, вынул из кармана листок бумаги.
– Ну как… Я понял, почему в записке были указаны именно эти карты. Семь пациентов кое-что объединяет.
– Да?
– Во-первых, их оперировали здесь, причем операции были серьезные, под общим наркозом. Как у Синдзюку-11.
– А это странно? – с сомнением наклонила голову Манами.
– Очень странно. Я уже говорил, больница занимается реабилитацией, любая лапаротомическая операция – уже нечто из ряда вон выходящее. К тому же все случаи были экстренными: непроходимость кишечника, аппендицит, холецистит…
– А-а-а… – неуверенно кивнула Манами. Разумеется, ее, как человека, не имеющего отношения к медицине, услышанное впечатлило мало. Но некоторые из странностей должна была заметить и она.
Сюго вынул из всех семи медкарт листки с записями об операциях и протянул их девушке.
– Посмотрите – там, внизу страницы, есть поля «хирург» и «ассистировавшие медсестры».
Манами послушно принялась разглядывать записи; уже на третьей ее густо подведенные глаза широко распахнулись, и она торопливо перелистала оставшиеся.
– Значит… – дрожащим голосом проговорила девушка, дойдя до последней страницы.
Сюго мрачно кивнул:
– Именно. Каждый раз оперировал главврач – Тадокоро. Это еще полбеды – он единственный врач, который работает здесь на полную ставку. Что куда удивительнее – из медсестер ему всякий раз ассистировали Хигасино и Сасаки.
И действительно, в графах «хирург» и «медсестры» в каждой из семи карт значились одни и те же имена.
– Если верить записям, то всех пациентов оперировали в срочном порядке, ночью, после жалоб на боли в животе. И в каждом случае в отделении дежурила Сасаки, а помогать вызывали Хигасино.
Воздух в комнате, казалось, сгустился, наполненный тяжелым предчувствием.
– Это ведь не случайность, правда? Но что это значит?
– Не знаю, – поскреб в затылке Сюго. – Ясно одно: они что-то скрывают. А кто-то другой пытается навести нас на след. Видимо, этот неизвестный доброжелатель разрезал швы у Синдзюку-11 и вложил в его медкарту записку. – Он помахал упомянутой запиской в воздухе.
– Думаете, это мог быть клоун?
– Кто знает? Может, он. А может, и нет. – Сюго потер переносицу, ощутив приступ головной боли. В комнате снова повисло молчание.
– Интересно, мы отсюда выберемся? – чуть слышно произнесла Манами.
– Обязательно, – поколебавшись мгновение, ответил Сюго, но голос неожиданно для него самого дрогнул.
За последний час ситуация, которая первоначально выглядела достаточно понятной – «грабитель захватил заложников», – полностью изменилась.
Планировал ли клоун укрыться в этой больнице с самого начала? Чем занимались здесь Тадокоро и его подчиненные? Кто разрезал швы у пациента и оставил записку в медкарте?
Чем больше Сюго думал, тем более запутанным все казалось.
– Вы такой милый, Сюго-сан, – вдруг произнесла Манами с улыбкой – и от этой улыбки, полной не по годам зрелого очарования, сердце в груди Сюго затрепетало.
– М-милый?..
– Все время стараетесь меня успокоить. Защищаете. Мне и правда очень страшно, но благодаря вам я держусь. – Она слегка покраснела от смущения.
– Ну что вы, мы оба… – Договорить Сюго не успел: его собеседница вдруг застонала и с гримасой боли схватилась за живот. Доктор поспешно вскочил на ноги. – Болит?
– Немного… вдруг… Не волнуйтесь. – Манами растянула губы в улыбке, но Сюго было не обмануть: она явно делала над собой усилие. Он переложил медкарты на стол и указал на кровать:
– Ложитесь.
– А? – непонимающе уставилась на него девушка.
– Проверю, не разошелся ли шов. Эх, не надо было вас таскать за собой вверх и вниз по лестницам. Извините, не подумал.
– Ну что вы… Не извиняйтесь. Я же сама за вами увязалась.
После некоторого колебания Манами улеглась, вытянувшись на кровати.
– Одежду придется расстегнуть…
Девушка, залившись краской, отвернулась и чуть заметно кивнула. Сюго покачал головой: стоило распустить завязки больничной рубахи, как его взору предстала белоснежная кожа и розовый лифчик. С трудом оторвав взгляд от груди пациентки, он сосредоточился на бинтах, скрывавших рану на животе.
– Сейчас сниму повязку – может быть больновато, потерпите, – предупредил Сюго, отклеивая пластырь, но, увидев шов, с облегчением выдохнул: крови почти нет, края раны по-прежнему плотно стянуты.
– Что там? – слабым голосом поинтересовалась Манами.
– Все хорошо. Шов в полном порядке. Видимо, просто пошевелились неудачно.
Сюго вновь наложил на рану бинт, и лицо девушки немного расслабилось.
– Спасибо. И… эм… – Она замялась, отводя глаза.
– Что такое?
– Можно я уже оденусь? Неловко…
– А, да, конечно!
Сюго поспешно накинул ткань девушке на живот, и Манами, явно смущаясь, стянула завязки рубахи, но когда попыталась сесть на кровати, вновь поморщилась от боли. Сюго поддержал ее за спину, осторожно помогая прийти в вертикальное положение.
– Когда встаете, мышцы живота напрягаются, потому и больно.
– Спасибо. Мне уже лучше.
Наконец усевшись на край кровати, Манами подняла на него взгляд. Накрашенные бледно-розовой помадой губы чуть приоткрылись, с них сорвался легкий вздох. Взгляды молодых людей встретились, и сердце Сюго забилось чаще, стоило ему увидеть совсем близко ее огромные влажные глаза.
– Сюго… сан… – пощекотал ухо нежный шепот. Манами прикрыла глаза и медленно, как во сне, повернулась к нему. Сюго, словно влекомый магнитом, склонился к ней, слегка коснувшись ее губ – мягких и сладких, как сахарная вата. Разум уже готов был отключиться окончательно, когда издалека, возвращая Сюго в реальность, донесся низкий голос:
– Доктор Хаямидзу!
Мгновенно, будто от удара, открыв глаза, он резко отпрянул и, не глядя на Манами, поспешно забормотал извинения.
Что он вообще делает? Потерял голову и пристает к девушке на десять лет его младше! Да еще в таких обстоятельствах! Сюго почувствовал, что сам себе отвратителен.
– Нет-нет, пожалуйста, не вините себя. Я сама немного… забылась… – Щеки Манами вспыхнули куда ярче бледно-розовых румян, которыми она красилась.
– Доктор Хаямидзу! Вы где? – снова раздался низкий голос.
– Это же главврач, да? Нужно спрятать все… – Манами указала на лежавшие на столе документы.
И правда! Рывком выдвинув ящик стола, Сюго запихал туда медкарты – и вовремя, потому что не успел он его захлопнуть, как дверь комнаты распахнулась.
– Вот вы, значит, где! – Вошедший Тадокоро прожег Сюго негодующим взглядом. За его спиной маячили Хигасино и Сасаки.
– Сэнсэй! Что случилось? – спросил Сюго, всеми силами стараясь, чтобы голос звучал естественно.
– Почему не откликались? Я вас уже давно зову!
– Да? Простите, я вроде слышал голос, но ничего не разобрал. Не думал, что понадоблюсь.
Тадокоро подозрительно прищурился, потом перевел взгляд на Манами и сурово сдвинул брови.
– Что вы тут вдвоем делали?
– Я рану осматривал. Проверял, нет ли кровотечения. В диализном отделении пространство слишком открытое, больная стеснялась, – растерявшись было на секунду, нашелся Сюго.
– Ясно. – Судя по тону Тадокоро, объяснения его не убедили, но дальнейших вопросов не последовало.
– А с тем пациентом вы закончили? У него сильное кровотечение было…
– Закончили. С ним все в порядке.
– Рад слышать. – Сюго по-прежнему был настороже: едва ли Тадокоро явился для того, чтобы порадовать его вестями о больном.
– Доктор Хаямидзу, – проговорил главврач, понизив голос. – Вы, случайно, не заходили ко мне в кабинет?
– К вам в кабинет? – заморгал Сюго, стараясь изобразить искреннее недоумение. – Это… на пятом этаже, что ли?
– Именно. Вы поднимались туда в последние полчаса? – пристально глядя ему в глаза, напирал Тадокоро.
– Разумеется, нет! С тех пор как вы занялись пациентом, я все время здесь был, на втором этаже. Так ведь? – обернулся Сюго к Манами, и та кивнула, подтверждая слова.
– Это правда? – Тадокоро подался вперед, сверля его взглядом, но Сюго не дрогнул.
– А вы как думаете? Зачем бы нам вообще ходить в ваш кабинет? – При этих словах в лице Тадокоро что-то дрогнуло, и Сюго окончательно уверился: дело нечисто.
К тому же почему главврач пришел с расспросами только сейчас? Сам Сюго вместе с Манами вернулся на второй этаж уже полчаса назад. Видимо, Тадокоро провел все это время за дверью с надписью «Склад».
Что же находится там внутри? Сюго выпрямился и в свою очередь с подозрением уставился на собеседника. Тот молчал, и Сюго перешел в атаку:
– А почему вы спрашиваете? Что-то случилось?
– Кто-то все вверх дном перевернул, – буркнул Тадокоро.
– У вас кабинете? Но кто?
– Понятия не имею. Именно это я и хотел у вас спросить, – с досадой бросил главврач.
Сюго сузил глаза.
– Вы что, думаете, что это я?
– Я такого не говорил…
– А что вы говорили? При чем тут я вообще? – подступил Сюго к Тадокоро, который молчал, поджав губы. – Если вам нужен виновник, так вон, клоуна подозревайте!
– Клоуна? – недоуменно переспросил главврач.
– Именно. Может, он здесь вовсе не случайно!
Удар достиг цели.
– Это еще что значит… А зачем он здесь, по-вашему? – опешил Тадокоро, явно такого не ожидавший.
– Понятия не имею, – холодно глянул на него Сюго. – Я у вас просто подрабатываю. Откуда мне знать про вашу кухню?
– Что-о? – Главврач, выйдя из себя, шагнул к Сюго, но остановился, ощутив на своем плече руку Хигасино. Обернувшись, он наткнулся на ее выразительный взгляд и, негромко замычав, скривился, будто раскусил горькую пилюлю. – Значит, в мой кабинет вы не заходили? – переспросил Тадокоро куда более сдержанным тоном.
– Я уже несколько раз сказал – нет, не заходил. Если кто и мог это сделать, так только клоун.
– И что же я, по-вашему, сделал? – Грубый голос за спиной раздался ровно в тот момент, когда Сюго, договорив, пожал плечами. Все обернулись.
Клоун стоял сразу за порогом, позади Сасаки, и та, обнаружив это, взвизгнула и опрометью бросилась внутрь. Хигасино последовала за ней.
Клоун, который по-прежнему не выпускал из рук револьвера, обвел глазами всех, кто теснился в каморке дежурного врача.
Сюго, прикрывая собой Манами, мрачно зыркнул на него в ответ.
– Ну, чего молчим? На вопросы отвечать нормально не умеем? – Клоун не торопясь поднял револьвер, направляя его на Тадокоро.
– Кто-то обыскивал кабинет главврача, – твердо произнес Сюго.
– Кабинет главврача? – Клоун перевел прицел на него. Глядя в темное дуло, Сюго почувствовал, как по спине бежит струйка холодного пота.
– Да. На пятом этаже, – продолжал он, облизнув вдруг пересохшие губы. – Там всё перевернули вверх дном, и в этом заподозрили меня. Потому мы и спорили.
Клоун пару раз моргнул, потом из-под маски раздался приглушенный смех:
– Это я был. В кабинете главврача. – Признание прозвучало удивительно легко: Сюго ожидал, что преступник будет все отрицать. – Чего рты-то пораскрывали? Сами же раздули из мухи слона. Я это был, я.
– Но… что вам там понадобилось? – натянуто спросил Тадокоро.
– Здрасьте – «что понадобилось»! Деньги, естественно!
– Деньги?
– А ты что думал? До утра еще далеко, вот я и решил посмотреть, нельзя ли здесь чем-нибудь поживиться. Увидел кабинет на верхнем этаже – в таких местах деньжата обычно и хранятся. Ну, и заглянул туда-сюда. Наличных не нашел, зато в столе была куча подарочных сертификатов. Тоже неплохо, а? – довольно ухмыльнулся клоун без тени раскаяния в голосе.
– Значит, вы только деньги искали?
– Тебе сколько раз повторять-то? Сказал же – да, – покачал головой клоун. Сюго заметил, что Тадокоро облегченно выдохнул. – Если у тебя еще что-то припрятано, доставай! Наберется сколько надо – уйду сразу. – С этими словами клоун развернулся было, чтобы удалиться.
– Постойте! – выкрикнул ему вслед Тадокоро и тут же оказался на мушке револьвера. Он поспешно вздернул руки вверх.
– Ты меня не пугай. Я же чуть тебя не пристрелил, – прорычал клоун.
– Простите. Я лишь хотел кое-что обсудить, – не опуская рук, поспешно выпалил Тадокоро.
– Обсудить? – прищурился клоун.
– Да. Но сначала уточню: если мы соберем нужную сумму, вы действительно уйдете? Скажем, в течение часа…
– Хм. Ну, если сумма меня устроит, уйду, – хрипло произнес преступник, явно почуявший наживу.
– А какая сумма вас устроит? – Тадокоро наконец опустил руки и, склонив голову набок, заглянул в лицо собеседнику.
– Десять миллионов. Можно больше. Дадите десять миллионов – и меня здесь не будет.
На некоторое время воцарилось молчание: Тадокоро, скривившись, уставился в пол, клоун терпеливо ждал, когда тот заговорит вновь. Наконец главврач разомкнул пухлые губы:
– Идемте ко мне в кабинет.
Через несколько минут они оказались на пятом этаже: клоун загнал туда Сюго, Манами и медсестер под дулом револьвера. Тадокоро, переступив порог кабинета, заковылял прямиком в дальний угол.
Остальные вошли вслед за ним, только клоун остался у порога. Главврач приблизился к столу, из которого были выдернуты все ящики.
– Ну вот, мы здесь. Чем удивишь? – врастяжку проговорил клоун.
– Сначала уточню еще раз: я отдаю вам десять миллионов, и вы уходите, да?
– Ага.
– Хорошо.
В углу кабинета Тадокоро, морщась от боли, опустился на колени и что-то нажал на деревянном полу – где именно, разобрать было невозможно. Раздался щелчок, и вверх выскочили две деревянные ручки, за которые он с силой потянул, поднимая кусок паркета примерно полметра на полметра. Под ним обнаружилась дверца небольшого сейфа.
Вынув из кармана связку ключей, главврач выбрал нужный и вставил в замок. Сейф открылся с громким лязгом, эхом прокатившимся по комнате.
Тадокоро, помедлив, погрузил внутрь сейфа обе руки и достал небольшую спортивную сумку на молнии.
Уже догадываясь, что́ там, Сюго тем не менее на секунду забыл, как дышать: сумка, которую главврач раскрыл, показывая клоуну, была наполнена пачками банкнот.
– Здесь тридцать миллионов иен. Забирайте. Только сразу уходите! – с перекошенным лицом выкрикнул Тадокоро.
Клоун молчал. Держа Сюго и остальных под прицелом, он осторожно обошел комнату и встал рядом с главврачом, который смотрел на него снизу вверх не то с заискивающим, не то с плачущим выражением.
– Отодвинься, – глухо проговорил клоун, и Тадокоро, выпустив из рук сумку, поспешно отступил назад. – Что это за деньги? – без всякого выражения продолжал преступник, заглядывая в сейф. Казалось, получение столь крупной суммы его ничуть не обрадовало.
– Это… как сказать… это мои личные… – нерешительно промямлил Тадокоро.
– Личные, значит? И ты готов отдать их мне? Какая щедрость! – издевательски ухмыльнулся клоун и внезапно направил револьвер на главврача. Тот инстинктивно выставил вперед руки, закрывая лицо.
– Что вы делаете! Я же отдал вам деньги – берите и уходите!
– А чего это ты так испугался? Я ведь тебя хвалю. Молодец, решил пожертвовать деньгами, чтобы спасти других.
– Я же главный врач! Я ответственен за безопасность всех, кто здесь находится, – проговорил съежившийся Тадокоро, и в то же мгновение клоун вдруг с грохотом ударил рукоятью револьвера в стену. От звука все в кабинете подпрыгнули.
– Чушь не пори! Ответственность за всех, как же! Да ты ни секунды ни о чем таком не думал! – заорал клоун, вдруг придя в ярость – к немалому удивлению Сюго.
– Неправда! Я действительно забочусь… – испуганно залепетал Тадокоро. Ответом послужил новый удар револьвером в стену. Главврач вздрогнул, словно ударили его самого.
– А ну, хватит врать! Правду говори! В сейфе-то еще кое-что было, кроме денег? А?
– Только деньги! Честное слово, больше ничего не было!
– «Честное», конечно! Куда остальное девал? А ну, отвечай! Быстро! – Преступник, словно безумный, брызгал слюной, глаза в прорезях маски налились кровью. Подскочив к Тадокоро, он приставил к его лбу револьвер. – Хватит в молчанку играть! Где то, что в сейфе было? Если не скажешь… – Палец клоуна лег на спусковой крючок, и Сюго, уверенный, что сейчас грянет выстрел, зажмурился.
– Нет! – раздался звонкий голос. Открыв глаза, Сюго с изумлением уставился на стоявшую рядом Манами – та после своего окрика продолжала гневно смотреть на клоуна.
– Чего? – рявкнул тот, оборачиваясь, но не отнимая револьвера от головы Тадокоро. Манами, побелев, задрожала, но не отступила.
– Я не знаю, в чем дело… Одно понимаю: вы не должны стрелять! Пожалуйста, остановитесь! – срывающимся голосом проговорила она.
– Не знаешь, в чем дело, вот и помалкивай! Тебя это не касается, – угрожающе прорычал клоун. Впрочем, он, казалось, уже начал успокаиваться.
– Вы же сами говорили: мол, не хотите убивать, потому что за это смертная казнь полагается! Вот и не убивайте. Никого не убивайте. Требуйте чего угодно… – продолжала бледная как смерть Манами. Клоун, по-прежнему готовый выстрелить, не мигая смотрел на нее.
Напряжение становилось невыносимым. Зрение помутилось и отказывалось воспринимать перспективу: Сюго казалось, будто перекошенная ухмылка клоунской маски приблизилась вплотную.
В конце концов преступник громко прицокнул языком и опустил револьвер. Атмосфера изменилась мгновенно – словно ослабла натянутая струна. Сюго наконец перевел дух, а Тадокоро осел на пол, как тряпичная кукла.
Снова цокнув языком, клоун подхватил сумку с деньгами, прошагал к выходу и исчез за дверью.
– Сэнсэй! – Не успел преступник скрыться из виду, как Хигасино бросилась к рухнувшему Тадокоро. За ней поспешила и Сасаки.
– Слава богу… – пролепетала Манами, дрожа всем телом, и Сюго поддержал ее за плечи, не давая упасть.
– Вам плохо?
– Нет, все нормально. Просто… выдохлась. Извините, мне так неловко, – слабо улыбнулась она.
– Ну что вы! Я вами восхищаюсь, – сказал Сюго совершенно искренне. Сам он в опасный момент впал в ступор, а Манами, которая всего несколько часов назад испытала ужас и боль ранения, не растерялась и предотвратила новое несчастье. Похоже, в этой хрупкой девушке таилась поразительная внутренняя стойкость.
– Сэнсэй! Сэнсэй!
Сюго, по-прежнему поддерживая Манами за плечи, обернулся на крики Хигасино. Главврач – видимо, от пережитого шока – распростерся на полу, обмякнув, словно медуза.
– Манами-сан и Тадокоро-сэнсэю нужно отдохнуть и успокоиться. Есть где-нибудь свободные койки? – спросил Сюго у медсестер, растерянно склонившихся над своим начальником. Те переглянулись и тихо зашептались.
– Только в приемном покое на первом этаже. Но там преступник… На третьем и четвертом в сестринских есть диваны, – пожала пышными плечами Хигасино.
– Давайте тогда на второй. Уложим их на кровати для диализа.
Сюго не хотелось спускаться ближе к первому этажу, где хозяйничал клоун, – но тот, как они имели шанс убедиться, свободно передвигался по больнице, так что, если подумать, особой разницы не было.
Немного поколебавшись, Хигасино согласно кивнула, и вместе с Сасаки они помогли встать едва державшемуся на ногах Тадокоро.
– Идти сможете? – мягко спросил Сюго, обращаясь к Манами.
– Да… Только можно вам на плечо опереться? – смущенно проговорила та.
Сюго потер кончик носа. Он сидел на складном металлическом стуле рядом с кроватью, где вытянулась Манами; метрах в пятнадцати от них расположился Тадокоро, вокруг которого с тревожными лицами хлопотали обе медсестры. Пронаблюдав, как те с трудом помогают крупному главврачу спуститься по ступенькам и укладывают его на ближайшую к лестнице постель, сам Сюго вместе с Манами счел за лучшее отойти подальше, вглубь диализного отделения.
Сюго больше не сомневался: у главврача и его подчиненных имеется какая-то тайна – и появление в больнице клоуна связано с ней напрямую.
Тадокоро, похоже, уже начал приходить в себя от шока и, лежа на кровати, говорил о чем-то с медсестрами. Расслышать их беседу Сюго не мог, но его настораживало, как косится в его сторону Сасаки.
– Сюго-сан!
Он перевел взгляд на постель, где лежала Манами.
– Что случилось? Опять болит?
– Нет, все нормально. Просто… как вы думаете, почему клоун в кабинете главврача так разозлился? – тихонько спросила она.
– Не знаю. Но теперь я уверен, что он здесь не случайно.
– Он что-то ищет, да? Не деньги, другое. – Манами оглянулась на главврача, и Сасаки, заметив, что в ее сторону смотрят, поспешно отвернулась.
– Да. И, скорее всего, директор догадывается, что именно он ищет.
– Это как-то связано с теми записями в медкартах? – Вопрос Манами вернул мысли Сюго к семи прооперированным пациентам.
– Может быть…
Он попытался сосредоточиться и разложить по полочкам все, что стало ему известно за последние часы.
Клоун, семь пациентов, запертый склад, тайный сейф… Эти разрозненные факты крутились в голове, но упорно не желали складываться в единую картину. Чего-то не хватало. Какого-то связующего звена.
Тем временем Тадокоро и Хигасино продолжали с серьезными лицами о чем-то беседовать. Сасаки, стоявшая немного в стороне, вновь взглянула на Сюго. Их глаза встретились, и она, потупившись было на мгновение, медленно отошла от кровати начальника и направилась к ним. Тадокоро и Хигасино, похоже, ничего не заметили – так поглощены были разговором.
– Как сэнсэй? – Сюго решил перехватить инициативу и, едва Сасаки приблизилась, первым задал невинный вопрос.
– Кажется, ничего. Спасибо за беспокойство, – нерешительно ответила медсестра.
Сюго присмотрелся к ней внимательнее. Видно было – женщине неловко; при этом он по-прежнему не понимал, что могло ей понадобиться.
– Вы что-то спросить собирались?
– Да нет… Просто хотела узнать, как себя чувствует пациентка… – смутилась Сасаки.
– Я? – Манами ткнула в себя указательным пальцем и пожала плечами. – Ну, живот немного болит, но в целом нормально. Простите, что заставила волноваться… Что-то не так? – Под пристальным взглядом Сасаки она, будто защищаясь, подняла плечи.
– Нет, ничего. Извините… – Медсестра уже собиралась отойти от кровати, как вдруг остановилась и, нагнувшись к Манами, что-то прошептала ей на ухо.
– А? Вы о чем? – недоуменно нахмурилась та.
– Ой, не обращайте внимания. Я, наверное, ошиблась. Простите! – Сасаки низко поклонилась и поспешила прочь, оставив Сюго ломать голову над ее загадочным поведением. Зачем она подходила? У него не было ни единого предположения.
– Что она сказала?
Манами посмотрела на него со столь же озадаченным выражением.
– Я вообще ничего не поняла. Вроде «есть еще один человек» и «осторожнее с главврачом».
– «Еще один человек»? «Осторожнее с главврачом»? Что она имела в виду?
Сасаки тем временем вновь оказалась у кровати Тадокоро, но, поскольку тот все еще беседовал с Хигасино, растерянно замерла в паре шагов от них.
Еще пара секунд – и она так же нерешительно подошла к лестнице и двинулась наверх.
Куда?
Может, просто хочет проверить, как дела у других пациентов – раз уж здесь пока все успокоилось? Тут заскрипела кровать, и Сюго обернулся. Манами пыталась подняться.
– Что случилось? – озабоченно спросил он, но девушка лишь неопределенно промычала:
– Да нет, я просто… – и принялась обуваться.
– А? Куда вы?
– Я на минуточку…
– Одной опасно. Я пойду с вами, – всполошился Сюго, так и не услышав прямого ответа.
– Не надо, я сама!
– Да что случилось? Вы же боялись одна ходить. Это из-за того, что Сасаки сказала?
Неужели Манами решила проследить за медсестрой?
– Она ни при чем! Мне говорить неловко…
– Скажите хоть, куда собрались. Или…
– В туалет… – почти беззвучно пискнула Манами, перебив Сюго, который пытался напустить на себя внушительный вид, и он от неожиданности только выдохнул:
– Что?
– В туалет мне нужно! Не ходите со мной, я стесняюсь! Скоро вернусь! – покраснев до ушей, выпалила девушка.
– А, ну… не торопитесь там!
– Я этого не слышала! – Надув щеки в притворном негодовании, Манами быстро преодолела несколько метров до бокового коридора и скрылась за дверью. Внутри, кроме туалета и комнаты дежурного врача, ничего не было, – едва ли что-то могло ей там грозить.
Интересно, она рассердилась? Принужденно улыбнувшись, Сюго бросил взгляд на Тадокоро и Хигасино. В голове всплыли слова, которые прошептала Сасаки: «есть еще один человек» и «осторожнее с главврачом».
Может, медсестра пыталась о чем-то предупредить? А потом в последний момент передумала… Это могло бы объяснить ее поведение.
Не очень понимая, что делает, Сюго встал со стула и направился к кровати Тадокоро. Стоило ему приблизиться, как они с Хигасино разом умолкли и уставились на него.
– Доктор Хаямидзу, что-то случилось? – фальшиво улыбнулся главврач, и Сюго ощутил раздражение.
– Что вы скрываете? – спросил он напрямую без всяких предисловий. В глазах у Тадокоро и Хигасино одновременно что-то изменилось.
– Скрываем? Вы о чем? – Главврач продолжал улыбаться, но щека у него подергивалась.
– Это я у вас хочу спросить. Клоун искал не только деньги. Но что? Что ему было нужно? – С каждым следующим вопросом улыбка постепенно сползала с лица Тадокоро.
– Не говорите глупостей. Откуда мне знать, что в голове у этого психа?
– Ну нет, господин главный врач. Вам это достоверно известно. – Сюго подступил к нему вплотную, и Тадокоро слегка отстранился, откинувшись на кровати. – Он совсем не псих. И про неудавшееся ограбление наверняка врет. Он специально явился в эту больницу и взял нас в заложники – надеялся найти то, что вы тут прячете. – Сюго переводил взгляд с Тадокоро на Хигасино. Оба молчали – явно намеренные сохранить свою тайну во что бы то ни стало. С трудом сдерживая возмущение, Сюго продолжал: – А тот пациент на третьем этаже, который упал с кровати, – он тоже как-то со всем этим связан?
На лицах главврача и медсестры на мгновение отразилось смятение.
Сюго задумался. Что дальше? Стоит ли упомянуть про семь – включая Синдзюку-11 – человек, прооперированных при странных обстоятельствах? Наверное, пережимать не надо. Тадокоро ничего не сказал даже под угрозой револьвера. Кто знает, что он сделает, если обнаружит, что Сюго читал медицинские карты!
Открытого противостояния лучше пока избегать. Главное сейчас – не разоблачить главврача, а добиться, чтобы все в больнице благополучно дожили до утра.
Какое-то время они стояли в напряженном молчании, сверля друг друга глазами, – разгоряченные столкновением, которое зашло в тупик.
– Сюго-сан? – Кто-то коснулся его плеча, и он, едва не вскрикнув, обернулся. Рядом, вопросительно наклонив голову, стояла Манами.
– Не пугайте так! – Сюго прижал руку к груди, пытаясь унять бешено бьющееся сердце: сосредоточившись на разговоре с Тадокоро, он не заметил, как девушка приблизилась.
– И в мыслях не было! – надула та губки.
– Простите, я от неожиданности, – поспешно сказал Сюго, пытаясь загладить неловкость. Появление Манами разрядило обстановку, и Тадокоро с Хигасино уже не выглядели так угрожающе.
– Идем обратно, – потянула она Сюго.
– Хм… Простите, вас же Кавасаки-сан зовут? – неуверенно окликнул девушку Тадокоро.
– Да, а что? – Стоило Манами остановиться, как главврач вдруг низко поклонился, обратив к ним лысую макушку. – Благодарю за то, что спасли меня.
Сбитый с толку его внезапным жестом, Сюго часто заморгал, а Манами замахала руками:
– Ну что вы, не стоит…
– Если бы не вы, преступник бы выстрелил – как пить дать! Вы спасли мне жизнь. Спасибо. Я хотел сразу это сказать, но только сейчас улучил подходящий момент, – не разгибаясь, продолжал Тадокоро.
– Я просто закричала, не думая, что в голову пришло! Честное слово, не за что благодарить… и кланяться не надо! – смущенно проговорила Манами, а тем временем примеру начальника последовала и Хигасино:
– И от меня спасибо. Вы спасли нашего сэнсэя.
– Пожалуйста… Правда не стоит… – Манами перевела взгляд на Сюго, будто прося о помощи, но тот лишь пожал плечами и криво усмехнулся. В этот момент на лестнице послышались шаги – похоже, возвращалась Сасаки. Сюго машинально глянул в ту сторону и застыл.
Манами взвизгнула. Тадокоро и Хигасино осеклись, хватая ртом воздух. По лестнице поднимался клоун.
Решетка между первым и вторым этажами была заперта на висячий замок. Значит, преступник его открыл?
– Что вам нужно? – раздельно спросил Сюго, заслоняя собой Манами, но уже привычной ухмылки от клоуна не последовало. В его манере держаться что-то явно изменилось, и Сюго почувствовал, как сердце сильнее заколотилось в груди.
– Развлечься решил. До утра еще далеко. – Глаза в прорезях маски прищурились. По спине у Сюго пробежал холодок.
– Что значит «развлечься»?
– Не твое дело, – холодно бросил клоун, ткнув в сторону Сюго револьвером. – Отойди. Мне нужна девчонка.
Он приближался – расслабленным шагом, не опуская оружия. Сюго стиснул зубы, продолжая закрывать собой Манами.
– Что тебе от нее надо?
– Сказал же: не твое дело. Отошел быстро! А то пристрелю! – Клоун держал палец на спусковом крючке, и Сюго напрягся всем телом – как вдруг Манами выступила из-за его спины. Он рванулся было вперед, но замер, упершись взглядом в зияющее дуло.
– Ч-чего вы хотите? – Манами храбрилась, но голос ее сорвался. Клоун, по-прежнему держа Сюго на прицеле, подошел ближе и, нависая над девушкой, нагло оглядел ее с головы до ног.
– Сама же говорила – как там? «Требуйте чего угодно»… Молодец, правильный ход мыслей! – с издевкой произнес преступник. Девушка, опустив голову, закусила губу. – Я подумал: раз так, потребую-ка и правда кой-чего. – Он протянул левую руку и коснулся ее длинных черных волос.
– Ч-чего? – едва слышно пролепетала Манами, отворачиваясь.
– Проведи со мной время до утра.
– Провести время?..
Клоун резко схватил девушку за запястье, и ее лицо исказилось от страха.
– Не маленькая уже – все, поди, понимаешь! Идем со мной на первый этаж и сделай так, чтобы я до утра не скучал!
– Нет! Пустите! – Манами дернулась, пытаясь вырваться, но клоун был намного сильнее, и сопротивление его, кажется, лишь забавляло.
– Трепыхайся сколько хочешь. Так даже интереснее.
В этот момент Сюго бросился на него.
Внутри кипел гнев, и все разумные соображения улетучились из головы – осталось одно желание: разделаться с негодяем и спасти Манами.
Поле зрения сузилось, затуманенное яростью: Сюго видел перед собой только преступника, который удивленно обернулся к нему. Сюго изо всех сил впечатал кулак в его скулу. Тут же что-то с огромной силой врезалось ему в левый висок, и глаза заволокло белой пеленой.
…На какое-то время он выпал из реальности. Наконец издалека донесся крик Манами:
– Сюго-сан!
Из тумана проступили чьи-то кроссовки, и Сюго медленно поднял взгляд. Над ним возвышался клоун. Сюго понял, что лежит ничком на полу: по-видимому, преступник ударил одновременно с ним – рукоятью револьвера.
Доктор оперся на руки, пытаясь подняться, но тело не слушалось – казалось, сигналы от мозга просто никуда не доходят.
Сотрясение. Значит, проблемы с координацией движений на какое-то время обеспечены. Это он, будучи врачом, понял сразу – и сердце сжалось от отчаяния: он не сможет защитить Манами. Она останется в лапах у этого чудовища.
– Ну все, тебе крышка! – Клоун, глядя сверху вниз, навел на доктора револьвер. Сюго, не в силах пошевелиться, в ступоре следил за его движениями. Спусковой крючок дрогнул…
– Стойте! – раздался крик Манами. Сюго попытался найти ее взглядом – по крайней мере, двигать глазами он еще мог, – но безуспешно. – …Я сделаю все, что скажете. Только не убивайте его, – механически, как робот, произнесла девушка.
«Нет!» – хотел было закричать Сюго, но язык не ворочался во рту. Злобный оскал клоуна превратился в ухмылку.
– Слыхал? Сама готова! Даже уламывать не пришлось!
Ярость, вскипевшая снова при этих глумливых словах, словно бы восстановила в мозгу поврежденные нейронные связи. Усилием преодолевая дрожь, Сюго потянулся к ноге клоуна – но тот, будто уворачиваясь, отвел ее назад.
– Полежи пока, отдохни.
Сюго успел увидеть летящую в лицо кроссовку, но увернуться не сумел – раздался глухой удар, и наступила тьма.
Голос. Женский голос.
Манами? Нет, явно кто-то постарше.
– Доктор! Доктор Хаямидзу!
Сознание потихоньку возвращалось. Сюго открыл глаза – и тут же сощурил от резкого света.
– Где я? – выдавил он, и в голове тут же возникла тупая боль. Он поморщился, пытаясь сообразить, что происходит. В поле зрения вплыла Хигасино, и Сюго обнаружил, что лежит на полу.
– Очнулись? Понимаете, где находитесь?
– Где?.. Это же больница Тадокоро…
Теперь перед глазами оказалось лицо самого Тадокоро, который склонился над ним вместе с медсестрой.
– Сознание ясное. Что случилось, помните? – продолжала спрашивать та.
Что случилось?.. В больницу явился клоун… привез раненую девушку… Манами… Манами!
Сюго распахнул глаза и рывком сел на полу. Голова мгновенно закружилась, боль усилилась, но ему было все равно.
– Манами! Где она?! – громко выкрикнул Сюго, и Хигасино с Тадокоро разом опустили глаза. Дальнейших пояснений не требовалось: значит, клоун ее увел. В мозгу окончательно прояснилось.
Сюго схватил Хигасино за руку.
– Сколько я был без сознания?!
– Минут пять, – промямлила та.
Пять минут… Может, еще не поздно? Сюго с трудом поднялся – и пол тут же закачался, а ноги подогнулись. Тадокоро и Хигасино поспешили подхватить его, и вовремя – иначе он бы неизбежно упал.
– Так не пойдет. У вас сотрясение. Вам лежать нужно, – сказала Хигасино тоном матери, успокаивающей маленького ребенка.
– Какое «лежать»? Ее же утащил этот псих! – вновь закричал Сюго, и медсестра, плотно сжав губы, промолчала. – Я должен ее спасти…
Стряхнув чужие руки, он бросился было к лестнице, но под ногами вместо твердого пола словно раскинулось зыбкое болото. Сюго захлестнуло ощущение безысходности.
– Ничего не поделаешь, – пробормотала себе под нос Хигасино, и он, услышав ее, скривился.
– В смысле – «ничего не поделаешь»?!
– В самом прямом! Мне тоже ее жалко, естественно. Но у преступника оружие… И, в конце концов, не убьет же он ее…
Почти не соображая, что делает, Сюго схватил ее за ворот:
– А если не убьет – значит, все нормально?! Она моя пациентка! Я обязан ее защитить!
– Как защитить-то? – Хигасино небрежно сбросила его руку. – Мы бы сами ее защитили, если бы могли! Нам тоже тяжело! Не надо святого из себя строить!
Сюго прикусил губу – клык рассек ее до крови, и резкая боль вместе с наполнившим рот металлическим вкусом немного его отрезвила.
Сейчас не время спорить с Хигасино! Нужно думать, как выручить Манами, – лишь это имеет значение.
Преступник не только вооружен, но и силен физически. В нынешнем состоянии, после сотрясения мозга, шансов у Сюго не было. Попробовать найти какое-нибудь оружие? Но с чем можно пойти против револьвера?
Думай! Думай! Как спасти девушку?
– Доктор Хаямидзу! Простите, у нас… – нерешительно начал Тадокоро.
Его еще не хватало! Сюго гневно обернулся к главврачу – и в голове вдруг всплыла картинка.
– Телефон, – пробормотал он.
– А? – недоуменно прищурился Тадокоро. – Что вы делаете! – испуганно вскрикнул он в следующую секунду: Сюго схватил его за грудки.
– Телефон! Телефон мой верните! – заорал Сюго. Изо рта полетели брызги слюны.
– З-зачем?
– Нет времени! Быстро! – Он встряхнул главврача, так что голова у того беспомощно мотнулась.
– Ладно, ладно, только пустите!
Сюго мгновенно убрал руки, и Тадокоро, тяжело дыша, начал поправлять ворот халата.
– Да быстрее же! – Окрик заставил его вздрогнуть; он извлек из кармана смартфон и неохотно протянул Сюго, но, когда тот потянулся, быстро отвел руку.
– Что вы собираетесь делать?
– Отдайте! Времени нет! – Сюго шагнул вперед, но главврач спрятал телефон за спину.
– В полицию звонить?
– Сюда давайте! – рявкнул Сюго так, что воздух дрогнул.
Тадокоро, однако, стоял на своем:
– Полицию вызывать – не дам. Объясните, зачем он вам понадобился!
– Да не смогу я никого вызвать! Связи нет вообще!
Тадокоро с удивлением уставился на экран смартфона, и в этот момент Сюго выхватил аппарат у него из рук. Проверил сеть – действительно, сигнала не было. Итак, телефон бесполезен. Но придется рискнуть.
Сюго решительно направился к лестнице. Координация движений постепенно восстанавливалась, и пол под ногами качался уже не так сильно.
Он двинулся вниз – аккуратно, стараясь не оступиться. С площадки пролетом ниже показалась запертая решетка, отгораживавшая лестницу от первого этажа. В приемном покое было темно.
– Выходи! – крикнул Сюго, спустившись. Ни клоуна, ни Манами видно не было. Он принялся яростно трясти решетку, и металлический лязг разнесся по всему этажу. – Выходи, я сказал! Выходи, а то пожалеешь! – кричал Сюго вновь и вновь, до хрипоты, стараясь прогнать из головы мысли о том, что худшее уже случилось.
Через минуту в отдалении послышались шаги, и Сюго умолк, отойдя от решетки – на ступеньку вверх. Наконец из полумрака появилась фигура.
– Чего разорался? Я занят, отвлекаешь. – Держа в руке револьвер, клоун поправил брючный ремень, и кровь бросилась Сюго в голову.
– Что ты с ней сделал? – задыхаясь от ярости, выдавил он, и преступник ухмыльнулся.
– Только начал. Вот сейчас ты свалишь, и мы отлично проведем время.
– Где она?
– Там, на койке, меня дожидается. Уже мокрая, поди. Так что давай, вали наверх, сиди там тихо, и все останутся живы. За нее не волнуйся – я о ней позабочусь, – издевательски произнес клоун.
Сюго скрипнул зубами, сдерживаясь из последних сил, чтобы не совершить ничего опрометчивого.
– Приведи ее сюда, – раздельно проговорил он, глядя преступнику в глаза, и тот перестал ухмыляться.
– Чего?
– Я сказал: приведи ее. Сию минуту.
Не успел Сюго договорить, как на него оказался направлен револьвер.
– Ты кому указывать вздумал? Указывать тут буду я! Твое дело – сидеть смирно и слушаться!
– Приведи ее, – повторил Сюго.
Теперь зубами скрипнул клоун – звук был слышен даже из-под маски.
– А ну, хватит! На тот свет торопишься?
Револьвер смотрел прямо на Сюго, но он, усилием воли подавляя панику, поднял перед собой смартфон. Взгляд клоуна задержался на экране.
– Это еще что?
– Сам не видишь? Телефон. У меня школьный друг есть – в полиции работает. Я ему написал: так, мол, и так, в больнице захвачены заложники.
– Что?! – Глаза клоуна расширились.
– Еще не отправил, выдыхай. Но достаточно нажать кнопку – и полиция примчится мигом. Поэтому давай, веди сюда девушку.
Он покосился на экран смартфона: там виднелась обычная заставка. Ни сообщения, ни друга-полицейского не существовало. А главное – по-прежнему не было и связи, так что и сообщение все равно бы не отправилось.
Сюго нервно сглотнул: если отсутствие связи подстроил клоун, тот ни за что не купится на эту уловку. Впрочем, сейчас ничего не оставалось, кроме как блефовать до конца.
Томительное ожидание длилось добрую минуту, пока преступник наконец не процедил:
– Я ведь могу застрелить тебя, прежде чем ты нажмешь эту кнопку.
Сработало! У Сюго немного отлегло от сердца.
– Допустим, но вдруг я успею? Готов проверить?
От такой дерзости клоун аж языком прицокнул.
– Ты давай-ка не нарывайся. Я ведь предупреждал: попробуете вызвать полицию – всех здесь перебью! Не боишься? – Он испытующе уставился на Сюго, но тот смело встретил взгляд.
– Вперед. Только учти – тебе тогда тоже конец. Либо пристрелят на месте, либо осудят – и будешь сидеть в тюрьме годами, пока не повесят. Выбирай.
– Ты чего смелый такой? Совсем крышей поехал?! – В голосе преступника, однако, сквозила растерянность: он не был готов к сопротивлению.
– Может, и так. Неважно. Веди сюда девушку – или я отправляю сообщение. Погибнем оба. Давай решай: либо отпускаешь ее, либо полиция! – выпалил Сюго и, тяжело переводя дух, замер в ожидании ответа.
Клоун, сверливший его злобным взглядом, вдруг ухмыльнулся:
– Втрескался, что ли?
– Что? – насупился Сюго, опешив от такого поворота.
– Влюбился, говорю, в нее, что ли? Иначе с чего так надрываться ради девчонки, с которой сегодня познакомился?
Влюбился ли он в Манами? Сюго задумался, пытаясь разобраться в себе. Почему он так хочет ее спасти? Потому что она – беззащитная девушка в лапах преступника? Потому что она его пациентка? Или… Он и сам не знал ответа.
– Ну да, мордашка у нее вполне, не спорю. Но в целом – ничего особенного. Таких, как она, пруд пруди. На улице прошел бы мимо – даже не заметил.
– Ты что сказать-то хочешь?
– Не стоит она того, чтобы жизнью рисковать. Просто ты с ней вместе в переделку попал, вот тебе в голову и ударило: мол, судьба! А на самом деле все это дурь одна. – Клоун криво усмехнулся. – Иди лучше наверх и не рыпайся. Что будет с девчонкой – не твоя забота.
– Все сказал? – холодно выплюнул Сюго, не сводя глаз с собеседника и по-прежнему держа в руке смартфон.
– Все, – пожал плечами клоун.
– Тогда у тебя минута. Если через минуту девушки здесь не будет – отправляю сообщение. Я тебя не пугаю, я так и сделаю.
Губы клоуна дрогнули, и усмешка превратилась в оскал.
– Ну ты и дурак! – бросил он, разворачиваясь, чтобы уйти.
Сюго не шелохнулся: расслабляться было нельзя. Секунды тянулись мучительно долго.
Наконец раздались быстрые шаги, и он вновь схватился за решетку.
– Сюго-сан! – По другую сторону появилась девушка, и Сюго чуть не ахнул: левая щека у нее покраснела и припухла – явно от удара.
– Манами! – не думая, крикнул он, и она, протянув сквозь решетку обе руки, обняла его. Волосы коснулись щеки, Сюго почувствовал теплое дыхание, жар ее тела… Все это показалось ему бесконечно дорогим.
– Ты цела? – спросил он, и Манами, не выпуская его из объятий, закивала. – А это что? – Слегка отстранившись, Сюго коснулся ее щеки.
– Он меня на кровать повалил… Я сопротивлялась изо всех сил, и он ударил. Больше ничего не было. Потому что ты пришел.
– Вы тут долго ворковать собираетесь, голубки? – прервал их грубый голос, и оба вздрогнули. Метрах в трех позади Манами стоял клоун. – Ты хотел девчонку – я привел. Так что давай без полиции.
– Нет уж, подожди. Сначала мне нужно убедиться, что она в безопасности. – Оторвавшись от Манами, Сюго снова поднял смартфон.
– И что я должен сделать? – раздраженно встряхнул головой клоун.
Сюго поймал взгляд девушки.
– Иди к лифту, поднимайся на второй этаж. Оттуда спустись по лестнице обратно ко мне.
Манами, до сих пор обнимавшая его за шею, кивнула и, неохотно отстранившись, убежала. Сюго остался на месте, пристально глядя на противника.
– Стой тут, пока она не придет. Если двинешься…
– …ты в полицию сообщишь. Это я уже слышал. Не тверди одно и то же. – Клоун почесал голову под маской.
Какое-то время они стояли в молчании.
– Зачем ты сюда пришел? – проговорил наконец Сюго.
– Чего? – Клоун перестал скрести макушку.
– Что тебе нужно? Ты ведь здесь не случайно. – Ответа не последовало. – Не из-за денег. Ты пришел, чтобы здешние секреты разведать, да? – Сюго наконец задал мучивший его вопрос и, выдохнув, стал ждать реакции. Из-под маски раздался приглушенный смех.
– Ты что несешь? Деньги мне нужны, деньги. Зачем бы я магазин грабил, в девчонку эту стрелял? Детективов насмотрелся, что ли?
В его тоне сквозила издевка, и Сюго стиснул челюсти. Действительно, если считать, что клоун охотится за тайной, которую пытаются скрыть Тадокоро и его подчиненные, то нет никакого смысла ни в ограблении, ни в стрельбе. Может, это все пустые домыслы, а преступник – обычный преступник без далекоидущих планов? Или…
Сверху его окликнули, и Сюго, обернувшись, увидел на лестничной площадке Манами.
– Иди уже, – вполголоса процедил клоун. – Вали отсюда и не высовывайся до утра. Утром все кончится. Все…
С этими словами он зашагал прочь, быстро скрывшись из виду. От последней фразы «Утром все кончится» Сюго почему-то стало не по себе.
Не сводя глаз с решетки, он медленно попятился вверх по ступенькам. На площадке Манами обняла его за шею; длинные черные локоны пахли розами, девушка слегка дрожала, и Сюго прижал ее к себе, гладя по мягким как шелк волосам.
– Все хорошо, все хорошо, не бойся…
Она кивнула, пряча лицо у него на груди, и плечи ее затряслись.
– Мне так страшно было! Так страшно… Но я верила: ты придешь, спасешь меня…
– Конечно. Со мной тебя никто не тронет. – Сюго обхватил хрупкую фигурку еще крепче.
Прошло несколько минут. Наконец они одновременно отстранились друг от друга, обменялись короткими взглядами и так же синхронно потупились.
– Неловко как-то… – прошептала Манами, заливаясь краской.
– Д-да… идем наверх, – предложил Сюго, и она с улыбкой кивнула. В обнимку они двинулись по лестнице.
Расцепились на втором этаже – там их поджидали Тадокоро и Хигасино.
– Все в порядке?
– В порядке, – холодно ответила Манами.
Сюго полностью разделял ее настрой: ни главврач, ни медсестра не сделали ничего, чтобы ей помочь.
– Хорошо, что все обошлось! – продолжала Хигасино, пытаясь сгладить неловкость. Повисло натянутое молчание, которое ни Манами, ни Сюго нарушать не спешили. – Кстати, а где у нас Сасаки-тян? – всплеснула руками медсестра, сочтя за лучшее сменить тему.
– Вроде наверх уходила. Может, хотела проверить, как там тот пациент?
Сама Хигасино, похоже, этого не заметила, слишком занятая беседой с главврачом.
– Ну что же… пойду ее поищу, – пробормотала женщина, торопясь сбежать, и ее плотная фигура целеустремленно двинулась в сторону лестницы.
Проводив медсестру взглядом, Сюго вновь обернулся к Тадокоро. Такого встревоженного лица у главврача он еще не видел.
– Вы же не обращались в полицию? – понизив голос, спросил тот.
– Нет. Я говорил, телефон не берет. Это был просто блеф. – При этих словах Тадокоро мгновенно расслабился, а Сюго, напротив, посуровел. – Почему вы так боитесь полиции?
– Ну как же… Я беспокоюсь о безопасности больных и персонала…
– Ложь! – перебил Сюго, указывая на Манами. – Она тоже пациентка, но, когда ее увел преступник, вас ничего не взволновало! Только и думали о том, как бы кто в полицию не позвонил! Вы не для больных стараетесь, а для самого себя! – Тадокоро открыл рот, будто собираясь возразить, но так и не произнес ни слова, и Сюго продолжил: – Не знаю, что нужно клоуну, но, уверен, это как-то связано с тем, что вы тут скрываете. Мы вообще случайные люди, никакого отношения к вашим махинациям не имеем – и вот во что оказались втянуты!
Скороговоркой вываливая накипевшее, Сюго лихорадочно соображал. Ни Тадокоро, ни клоун, похоже, не знали, что сотовой связи нет. Но тогда в чем дело? Он-то считал, что кто-то из этих двоих воспользовался устройством для глушения сигнала.
Пока он обдумывал эту мысль, тишину разорвал оглушительный крик. Кричала женщина. Сюго, Манами и Тадокоро одновременно обернулись к лестничному проему.
– Хигасино-сан?!
Первым из оцепенения вышел главврач – он доковылял до лестницы и, держась за перила, начал подниматься. Сюго с Манами обменялись взглядами.
Как поступить? Сюго не мог принять решение. Что случилось наверху? Там клоун? Если да, то подниматься опасно. Может, лучше остаться здесь? Но вдруг нужна помощь…
– Сюго-сан, идем! – твердо сказала Манами.
– А если это преступник?
– Тем более! Значит, надо помочь! – Ясный взгляд девушки поразил Сюго в самое сердце: эти люди бросили ее на произвол судьбы, а она все равно готова была их спасать.
– Хорошо, идем.
Наконец обретя уверенность, он поспешил наверх вслед за Манами.
На третьем этаже никого не оказалось, и они пошли выше. Стоило подняться на площадку между этажами, как обнаружились Тадокоро и Хигасино: медсестра сидела перед сестринским постом на четвертом этаже, главврач – рядом, опираясь на нее. С Хигасино все вроде было в порядке.
– Что случилось? – спросил Сюго, подходя ближе, но оба молчали, устремив совершенно безжизненные, будто у зомби, глаза в одном направлении. Сюго проследил за их взглядами.
Время будто остановилось – и Сюго застыл на месте, как пугало. Потребовалась пара минут, чтобы осознать происходящее.
– Что же это… – тихо прошептала рядом с ним Манами.
За стойкой сестринского поста, в центре помещения, залитого стерильным больничным светом, навзничь лежала Сасаки. Из ее груди слева торчала рукоять ножа.
Время, казалось, загустело и почти не двигалось; люди завязли в нем, как мухи в янтаре. Все сидели возле поста дежурной медсестры на третьем этаже, молча, не поднимая глаз.
Сколько они здесь провели? Сюго краем глаза взглянул на часы на стене: полтретьего ночи. Он вспомнил, что тело Сасаки нашли в начале третьего. Значит, прошло всего полчаса?
Из сестринской комнаты отдыха, расположенной рядом, доносился звук работающего телевизора. «…Несмотря на то что к расследованию привлечено большое число сотрудников, стрелявший до сих пор не найден. Тревожная ночь продолжается…» – вещал голос диктора. Телевизор несколько минут назад включил сам Сюго – в надежде немного отвлечься, но обстановка стала еще более гнетущей. Он нажал кнопку выключения на пульте.
Внутри головы пульсировала тупая боль. Сюго потер переносицу. Казалось, с того момента, как они обнаружили тело, прошло не меньше недели – таким шоком оказалось представшее им зрелище: жертва и нож у нее в груди.
Тогда, стряхнув с себя первое оцепенение, Сюго подбежал к Сасаки и попытался оказать ей помощь. Бесполезно – зрачки уже не реагировали на свет; кроме того, видно было, что нож вошел глубоко и пронзил сердце. Едва Сюго произнес это вслух, Хигасино истерически разрыдалась, а схватившегося за голову Тадокоро стала бить крупная дрожь.
В конце концов Сюго принес с пустующей койки в одной из палат простыню и накрыл тело убитой, после чего настоял, чтобы все переместились на этаж ниже.
Подняв голову, он оглядел сестринский пост. В глубине, за стойкой, сидели Тадокоро и Хигасино – бледные, явно не в себе. Сам Сюго вместе с Манами разместился на складных стульях у входа.
На протяжении последнего получаса в голове у Сюго непрерывно крутились шестеренки. Итак, у них первая жертва. Первая жертва при захвате заложников в больнице. Казалось бы, в такой ситуации это достаточно закономерно. Тем не менее с тех пор, как они обнаружили тело Сасаки, у Сюго крепло ощущение, что происходит что-то странное.
– Полиция… – глядя в пол, жалобно хныкнула Хигасино, и все посмотрели на нее. – Давайте в полицию сообщим! Сасаки-тян убита! Мы ведь ничего не делали – за что же ее?.. Он просто перебить нас хочет! В полицию звонить надо! – вскинула она искаженное лицо, срываясь на крик.
– Нет! – резко бросил Тадокоро, но медсестра не успокаивалась:
– Да что с вами!? Человека же убили!
– Вот именно – преступник уже пошел на убийство. Если больницу окружит полиция, он всех расстреляет без колебаний. Лучше дождаться, пока он сам уйдет.
– А если он и с нами решит перед этим разделаться!
– Хотел бы разделаться – уже разделался бы. Раз пока не убил, значит, не собирается. Надо спокойно ждать и не провоцировать его.
– Вы-то откуда знаете? Полиция бы нас спасла! Отдайте мне телефон! – завопила Хигасино, запуская руки в волосы, так что прическа совсем растрепалась. Холодно наблюдавший за ней Тадокоро достал из кармана халата мобильный и бросил в ее сторону. Медсестра поймала аппарат обеими руками и, откинув крышку, быстро нажала несколько кнопок.
– Бесполезно. Не берет, – сказал Сюго.
– Почему?! Раньше же ловило! – взвизгнула Хигасино.
– Наверняка это клоун. У него, похоже, есть устройство для подавления сигнала, поэтому он и телефоны не стал отбирать.
– Тогда надо по стационарному звонить! В кабинете главврача есть! – Хигасино хватала ртом воздух. Видимо, они отрубили связь везде со второго этажа по четвертый, но в кабинете на всякий случай оставили. Тадокоро, впрочем, покачал головой:
– Я проверял. Там тоже не работает. Похоже, на первом этаже провод перерезали.
– Да что же это… – Хигасино ненадолго замолчала, как вдруг ее глаза широко распахнулись. – А пожарная сигнализация? Давайте ее включим – тогда пожарные приедут!
Идея звучала неплохо, и Сюго незаметно сунул руку в карман халата, нащупывая зажигалку. Та была на месте. Если поднести ее к детектору дыма на потолке…
Но Тадокоро вновь покачал головой:
– Не получится. Сигнал в пожарную часть идет по телефонной линии. Если провод перерезан, то и оповещение не пройдет. Сработают только огнетушители и распылят порошок по этажу.
На мгновение лицо Хигасино приобрело совсем уж отчаявшееся выражение, но вдруг в покрасневших глазах снова вспыхнул огонек.
– Первый этаж! В операционной есть телефон! Там ведь отдельная линия!
– А преступник? Как вы до операционной доберетесь? – понизив голос, сказал Тадокоро, непонятно почему покосившись при этом на Сюго. Тот молча наблюдал за разговором.
– А если в операционную сверху…
– Хигасино-сан! – резко перебил Тадокоро. Медсестра вздрогнула и осеклась. – Даже будь это возможно, полицию вовлекать нельзя. Мы рискуем не только собой, но и пациентами. А наш долг их защитить во что бы то ни стало! – отчеканил он, выделяя голосом каждое слово, точно пытаясь убедить самого себя.
– Но ведь мы уже в опасности. Преступник убил Сасаки-сан. Где гарантия, что не будет новых жертв? Давайте хоть вооружимся чем-нибудь, – не выдержал Сюго, до сих пор молчавший. Тадокоро задумался, а затем тяжело кивнул, соглашаясь. – Что у нас есть подходящего? Клюшка для гольфа слишком громоздкая. Лучше бы что-то маленькое – вроде скальпеля, например… – Он вопросительно взглянул на Тадокоро, который нахмурился.
– К сожалению, все скальпели в операционной.
– Ясно. Тогда разделимся и поищем. И лучше поторопиться – кто знает, что взбредет в голову преступнику. – Сюго вскочил со стула.
– Я пока побуду тут с Хигасино-сан, – пробормотал главврач.
– Понял. Ну, удачи… Манами-сан! – обернулся Сюго к девушке, и та чуть дрогнувшим голосом отозвалась:
– Да?
– Идем со мной, попробуем найти оружие. – Сюго схватил ее за руку и, чуть ли не силой подняв с места, настойчиво потянул за собой. Девушка явно растерялась, но сопротивляться не стала.
Спустившись по лестнице на второй этаж, они прошли через диализное отделение в комнату дежурного врача. Войдя, Сюго запер дверь на ключ – ее, конечно, можно выбить одним пинком, такая она хлипкая; но все же стоило хотя бы попытаться сохранить приватность.
– Эм… Сюго-сан? – Манами посмотрела на него с тревогой, и он приобнял ее за плечи.
– Пока ты была с ним, он никуда не отходил?
– А? Ты о ком? – Манами слегка отпрянула от неожиданного вопроса.
– Я имею в виду – после того, как клоун увел тебя на первый этаж, и до того, как пришел я, он все время был рядом с тобой? Не было такого, чтобы он куда-то скрылся на несколько минут? – От волнения речь выходила сбивчивой, и Сюго несколько раз повторил вопрос на разные лады.
– Когда увел?.. Нет, я была с ним, пока не услышала, как ты кричишь… – севшим голосом выдавила Манами, опуская голову. Вспоминать об этом ей явно было неприятно, и Сюго немедленно стало совестно.
– Прости, что напомнил, но это очень важно.
– Важно? – Манами выжидательно прищурилась, и Сюго закивал:
– Да. Когда мы нашли Сасаки на четвертом этаже, зрачки у нее уже были расширены, сердце не билось, вытекшая кровь начала сворачиваться. Значит, с момента ранения прошло не меньше десяти минут.
– Но тогда… – заморгала Манами.
– Именно. Когда ее убили, либо ты, либо я были с клоуном рядом.
Ее глаза, и без того огромные, расширились еще сильнее.
– Ничего себе… Но, может, он убил ее до того, как меня утащил? – нерешительно предположила Манами.
Сюго закусил губу. Да, это возможно. Сасаки поднялась по лестнице, а через несколько минут появился клоун и увел Манами. Но…
– Ее ударили ножом прямо в грудь, спереди. Не было никаких следов борьбы. Если бы к ней приближался клоун, она бы закричала, попыталась убежать – тогда удар пришелся бы в спину.
– То есть…
– То есть Сасаки, по всей видимости, убил не клоун. Пока я вел с ним переговоры на первом этаже, кто-то другой настиг ее на четвертом.
– Но кто?
– Тот, кого она не опасалась. Кто мог подойти к ней как ни в чем не бывало и всадить нож в грудь.
Манами, поняв, к чему он клонит, ахнула и прикрыла рот ладошками.
– Да, думаю, это сделали Тадокоро или Хигасино. Может быть, вместе, – задумчиво произнес Сюго то, о чем размышлял последний час.
– Но зачем? – только и смогла выдавить Манами.
– Не знаю. Знаю только, что перед смертью Сасаки пыталась нам что-то рассказать.
– Ты про те ее слова – «есть еще один человек» и «осторожнее с главврачом»?
– Да. Видимо, она запаниковала и принялась разбалтывать здешние тайны. Тадокоро с Хигасино заметили это и убили ее, обвинив в этом клоуна.
– То есть Сасаки-сан убил главврач? – побледнев как смерть, прошептала Манами.
– Думаю, это самое вероятное. Хотя и Хигасино я со счетов не списываю. С ними обоими что-то нечисто.
– Но разве женщине хватит сил убить вот так, ножом? – недоверчиво спросила Манами.
Сюго кивнул.
– Как-то на моих глазах в приемный покой привезли мужчину при смерти, с ножевым ранением. Его как раз женщина пырнула. Если нож острый, это не так сложно – даже особой силы не требуется. Лишь бы лезвие между ребрами вошло. Тут главное – суметь подойти достаточно близко, чтобы жертва не насторожилась. Ну, и бить без колебаний.
От подобных описаний Манами, окончательно побелев, опустилась на кровать и закрыла лицо руками.
– Я… вообще больше ничего не понимаю, – глухо пожаловалась она. До сих пор девушка держалась молодцом, но, похоже, даже у ее храбрости были пределы. А Сюго, видя ее панику, не мог найти ни единого слова ободрения. – «Еще один человек», – не отнимая рук от лица, повторила Манами.
– А? Что ты говоришь? – спросил Сюго, и девушка нехотя подняла голову.
– Так сказала Сасаки-сан. «Есть еще один человек». «Осторожнее с главврачом» – вроде ясно. Но про еще одного человека – что это значит?
Сюго нахмурился: вопрос мучил его самого.
– Это ее точные слова? Она ведь шепотом говорила – может, ты не разобрала?..
– Нет, она именно так и сказала. Что это значит – не знаю, но расслышала я хорошо, – без колебаний возразила Манами – видимо, и впрямь уверенная в своей памяти. Сюго, скрестив руки на груди, погрузился в задумчивость.
– Может, она имела в виду, что кто-то еще из персонала в больнице прячется… – робко предположила девушка.
– Кроме тех, кого мы видели? Но обычно ночью дежурит только один врач и две медсестры…
– Главврач ведь тоже остался.
Возразить было нечего. Действительно, кто-то из сотрудников мог задержаться, не успев закончить дневную работу.
– Но зачем этому человеку прятаться? От клоуна – понятно, но зачем от нас?
– Не знаю… Но вдруг он тоже связан со здешними секретами? Потому и скрывается… – предположила Манами, и ее слова задали мыслям Сюго новое направление.
Тадокоро утверждал, что остался на работе, потому что надо было разобраться со счетами. Но так ли это? Какое совпадение – именно в этот день в больницу врывается клоун… Может, наоборот: клоун явился сегодня именно потому, что главврач был на рабочем месте? Но…
Сюго приложил к вискам большие пальцы: от этих загадок у него уже заболела голова.
– Если в больнице есть кто-то еще, где он может находиться? – начал было Сюго и тут же остановился. Манами слегка кивнула.
– На пятом этаже, на складе.
– И все же – зачем?..
– Откуда мне знать? Просто мне кажется, что если где и прятаться, то только там, – уверенно произнесла она и выпятила розовые губки.
Неужели «еще один человек», о котором говорила Сасаки, это действительно сотрудник больницы, притаившийся на складе? А если нет – что еще могли означать ее слова?
– Клоун… – почти бессознательно вырвалось у Сюго.
– А? – удивленно переспросила Манами.
– Да нет… Ерунда. – Он встряхнул головой, сам испугавшись того, что пришло ему на ум.
– Ну как это! У тебя появилась идея. Правильная, неправильная – неважно. Расскажи!
– Да нет, это и правда несуразица… Я вдруг подумал: а что, если «еще один человек» – это про клоуна? – нерешительно сказал Сюго, поддаваясь на уговоры.
– То есть как? Еще один клоун? Что ты имеешь в виду? – забеспокоилась девушка.
– Понимаешь, меня преследует ощущение, что поступки клоуна между собой не вяжутся. Сначала я решил, что он обычный преступник – недалекий и импульсивный, действует наобум. Потом – что у него есть план и он оказался в больнице не случайно. Но что, если клоунов два? Тогда это бы все объяснило… Если оба одеты одинаково и в одинаковых масках, их не различишь. Они могут притворяться одним человеком, но в действительности их двое… Пока один был на первом этаже, второй рыскал по больнице и убил Сасаки-сан. – Говоря это, Сюго сам почувствовал, как по спине пробегает холодок. Идея была безумной, но почему-то казалась правдоподобной.
– Н-но… Когда клоун привез меня сюда, он точно был один…
– Может, второй присоединился позже… Может, они встретились в больнице? – не сдавался Сюго.
Импульсивный грабитель, которому нужны деньги, – и другой, хладнокровный, который хочет раскрыть тайны этой больницы. Если представить, что второй манипулирует первым, используя его для достижения своих целей, то многое встало бы на свои места.
Тогда получается, что убийца Сасаки – все-таки клоун? Один из них увел Манами, а другой в это время убил медсестру? Или два клоуна – это глупость, а убийца – Тадокоро или Хигасино? А если на складе, как они предположили, прячется кто-то из персонала, то, может быть, он и есть убийца?
Голова заболела еще сильнее. Сюго застонал и обхватил ее руками – казалось, мозг плавится. Чем больше информации, тем больше загадок.
– И что теперь?.. – потерянно пробормотала Манами.
Сюго потянулся к ней и сжал ее плечо.
– Все будет хорошо. Мы выберемся, – произнес он, успокаивая в том числе и себя самого.
Девушка, похоже, совсем пала духом и лишь бессильно уронила голову.
– Каким образом?
– Надо вызывать полицию.
Манами вопросительно подняла на него глаза.
– В полицию надо звонить, – повторил Сюго. – Я понятия не имею, что здесь происходит, но знаю одно: раз есть жертвы, ждать до утра нельзя. У нас нет выбора. – Мужчина облизнул пересохшие губы.
– Но он грозился всех убить, если мы позвоним…
– Он прекрасно знает: если приедет полиция, они пойдут на штурм сразу же, как он убьет первого заложника. Это пустые угрозы. А может, полицейские сумеют пробраться сюда незаметно. – Сюго старался рассеять опасения Манами, но голос звучал до того неубедительно, что он сам подивился. Где гарантия, что полиция сумеет их защитить? Впрочем, так у них наверняка будет больше шансов, чем если просто ждать, когда преступник решит уйти.
– Ага… – тяжело вздохнула Манами и тут же снова встревожилась: – Но как позвонить? Ни мобильный, ни стационарный телефон не работают.
– Хигасино говорила, что телефон есть в операционной.
– Это на первом этаже? А как мы туда проберемся? Там же клоун! – Она сдвинула красиво очерченные брови.
– Он закрыл решетку и считает, что по лестнице мы вниз попасть не сможем. Но решетка запирается на небольшой висячий замок. Его можно сбить, если найти подходящий инструмент. – К Сюго постепенно возвращалось хладнокровие. – Нужно поднять шум наверху, чтобы привлечь внимание. Преступник наверняка поднимется туда на лифте – проверить, что происходит. В это время мы сломаем замок, доберемся до операционной и вызовем полицию…
Сюго ждал от Манами согласия, но та лишь наморщила лоб:
– А если клоун не поедет на лифте, а пойдет по лестнице? Он ведь так уже делал.
– Да, на второй этаж. Но выше он всякий раз ездил на лифте. Значит, шансы не так уж плохи. И потом, мы сначала убедимся, что лифт поехал, и тогда уже спустимся на первый этаж. Чтобы случайно на него не нарваться.
– А вдруг мы не успеем сломать замок до того, как он вернется? Мне кажется, план сыроват… – строго посмотрела на Сюго Манами.
– Я понимаю. Дело рискованное. Но ничего другого я придумать не могу. И, мне кажется, это все равно лучше, чем сидеть сложа руки, – твердо ответил он. Сасаки погибла, а убийца неизвестен. Кто и когда станет следующей жертвой? Уж лучше положиться на полицию.
– Ты правда хочешь это сделать?
– Правда.
Несколько секунд Манами испытующе вглядывалась ему в лицо, потом серьезно кивнула:
– Хорошо. Давай попробуем.
– Спасибо. – Сюго с облегчением выдохнул: единственный человек, которому он доверял, готов был его поддержать. Откажись Манами, он, скорее всего, не решился бы действовать в одиночку. – Тогда нам нужен инструмент, чтобы сломать замок. Он маленький – достаточно какого-нибудь металлического прута, который можно использовать как рычаг…
– Не надо, – перебила его Манами.
– Что значит «не надо»?
– Когда ты спустился к решетке и он ушел с тобой говорить, на тумбочке у кровати осталась связка ключей. Вот я и стащила кое-что на всякий случай. – Под удивленным взглядом собеседника девушка вынула из кармана халата небольшой металлический предмет.
– Ты серьезно? – Брови Сюго поползли вверх.
– Да, это он, – гордо улыбнулась Манами, демонстрируя трофей.
– Ну что ж, идем, – сказал Сюго, медленно выдыхая, чтобы унять сердцебиение. Манами кивнула с серьезным и сосредоточенным лицом. Они вышли из-за стойки дежурной медсестры на третьем этаже: сюда они решили заманить клоуна и потому вернулись, чтобы все подготовить. Возможно, четвертый этаж позволил бы выиграть немного больше времени, но шум оттуда клоун мог просто не услышать. Кроме того, им не хотелось приближаться к месту, где лежало тело Сасаки.
Тадокоро и Хигасино успели куда-то уйти – куда именно, оставалось загадкой, но искать их было некогда; Сюго торопился приступить к выполнению своего плана. Собственно говоря, отсутствие поблизости главврача и его подчиненной было только на руку.
Сюго взглянул на телевизор, который до этого принес из сестринской и водрузил на стол. На экране шел какой-то вестерн.
Сюго приложил руку к груди. Если все получится, еще до рассвета приедет полиция и спасет их. Если нет – что ж, имелся и запасной план…
Он бросил взгляд на сосредоточенное лицо Манами.
Что бы ни случилось, хотя бы она должна выбраться отсюда живой. Решив, что сделает для этого все возможное, Сюго взял пульт от телевизора и вдавил кнопку громкости; голоса актеров загремели так, что стало больно в ушах.
Этого должно было хватить. Бросив пульт, они устремились вниз по лестнице и лишь на площадке второго этажа замерли, прижавшись к стене, – так, чтобы их нельзя было увидеть из лифта, но чтобы видеть его самим.
Сверху доносились крики на английском и звуки стрельбы, и Сюго стиснул кулаки, повторяя про себя: «Давай, иди уже сюда, скорее!» Жгущее изнутри нетерпение было почти невыносимым.
Минут через пять двери лифта наконец разъехались, и Сюго зажал рот обеими руками, чтобы не вскрикнуть от радости.
Клоун высунулся, окидывая взглядом диализное отделение, и тут же скрылся обратно. Двери лифта сдвинулись. Сюго и Манами, не мешкая ни секунды, ринулись на первый этаж.
На сестринском посту клоун надолго не задержится – сразу обнаружит работающий телевизор. Значит, времени на то, чтобы связаться с полицией и выполнить остальную часть плана, совсем мало.
Добравшись до решетки, Сюго принялся возиться с замком, но руки от волнения дрожали и попасть в замочную скважину никак не получалось.
– Дай сюда! – протянула руку Манами и, выхватив ключ, молниеносно отперла замок. Морщась от собственной неуклюжести, Сюго толкнул решетку; та с протяжным скрипом отворилась, пропуская их обоих. – Идем, – поторопила Манами, пока он закрывал дверь, но Сюго, обернувшись, крепко сжал ее плечи.
– Что случилось? – перепугалась девушка.
– Тебе надо бежать отсюда, – произнес он, глядя ей прямо в глаза. Манами, не понимая, лишь часто захлопала ресницами.
– Главный вход закрыт снаружи рольставнями, а служебный можно отпереть изнутри. Выбирайся через него, мчись к ближайшему жилому дому.
– Это еще что значит? Мы же собирались в операционную, полицию вызывать.
– Я справлюсь один. А тебе нужно уходить.
– Тогда идем вместе! Выберемся отсюда и позвоним куда следует.
– Не пойдет. Если я тоже исчезну, он может и правда перебить всех пациентов.
– А какая разница? Он сказал, что перебьет, если сбежит хоть один человек! – часто, словно ребенок в истерике, затрясла головой Манами.
– Я что-нибудь придумаю, потяну время, пока полиция не приедет. Все будет хорошо, обещаю! – улыбнулся Сюго. Губы плохо слушались, но улыбка, к его собственному удивлению, получилась достаточно уверенной. Манами, напротив, сморщилась, готовая расплакаться.
– Зачем? Зачем так рисковать?!
– Я же врач. Я не могу спасаться, оставив в опасности пациентов. – Сюго пожал плечами и криво усмехнулся. – Суровая у нас профессия, да? – Манами зажмурилась, закусив губу. – А ты – мой самый важный пациент, и мне надо знать, что с тобой все в порядке. Пожалуйста, не спорь!
– Но… но… – Договорить она не смогла – слова потонули в рыданиях.
– Когда выберешься из здания и окажешься у телефона, сразу вызывай полицию. Тогда они в любом случае приедут, даже если я не смогу позвонить из операционной. Будет еще один шанс. Сделай это для меня! – раздельно произнес Сюго, стараясь быть максимально убедительным, и в конце концов девушка нерешительно кивнула. Из-под зажмуренных век заструились слезы. – Не плачь. Прощаемся ненадолго. Все, давай, иди. – Он мягко подтолкнул ее. Манами задержала на нем взгляд заплаканных глаз, потом резко развернулась и побежала к служебному выходу.
Проводив ее взглядом, Сюго бросился в сторону операционной. До возвращения клоуна, наверное, есть еще немного времени. Из глубины сознания снова вынырнула мысль: «А вдруг клоун здесь не один?» Тогда второй вполне мог остаться на первом этаже. Но сейчас думать об этом было поздно.
Толкнув тяжелую дверь, Сюго пустился бегом по заваленному коробками коридору, ведущему в операционную. Внутри ничего не поменялось с того момента, когда он обрабатывал рану Манами: все инструменты лежали как он их оставил. В центре стояло два хирургических стола, и Сюго поморщился.
Два стола в одной операционной. Эта картина ему что-то напоминала, но он никак не мог понять что, – неприятное ощущение, словно букашка ползает по поверхности мозга.
Сюго замер было у дверей, но тут же яростно тряхнул головой: времени для раздумий совсем не было.
Телефон обнаружился быстро – на дальней стене. Сюго мигом пересек операционную, схватил трубку и, прижав ее к уху, набрал «110». Из трубки, однако, не донеслось ни звука.
– Что за черт! – в сердцах выкрикнул он и тут же вздрогнул, опустив взгляд: шнур был перерезан и здесь. Сюго уставился на телефон в полном ступоре.
«Клоун?» – мелькнула в голове мысль, но сознание тут же подсказало – нет. Это почерк Тадокоро, тот именно так перерезал провод в диализном отделении.
Но зачем? Чтобы никто не заявил в полицию? И когда главврач успел это сделать? Совершенно сбитый с толку, Сюго потер лоб.
Может, это случилось, когда Тадокоро явился в операционную с клюшкой для гольфа? Нет, тогда он к телефону не приближался.
Значит, уже после того, как их заперли наверху? Но он не мог пробраться в операционную так, чтобы клоун не заметил. Тогда как? Или Тадокоро и клоун были в сговоре с самого начала?
Поглощенный этими мыслями, Сюго застыл с телефонной трубкой в руке и очнулся, только услышав позади себя шум. Он обернулся: из дальнего конца коридора доносились шаги.
Клоун? Уже? Слишком быстро.
Изменившись в лице, он поспешно юркнул за наркозный аппарат. В следующий момент дверь открылась.
– Сюго-сан! – раздался знакомый голос, и он почувствовал, как почва уходит из-под ног.
– Манами? – Быстро выйдя из укрытия, Сюго ошеломленно уставился на девушку в дверях операционной. Почему она здесь? Он же специально все продумал, чтобы дать ей время уйти! Первое удивление сменилось разочарованием и злостью. – Ты зачем вернулась?! – выкрикнул он, сжав кулаки. Тут же мелькнула мысль, что его может услышать клоун, но сдержаться сил не хватило. Манами пожала плечами. – Я ведь… Я ведь спасти тебя хотел! Думал, ты уже!.. – Растеряв от волнения все слова, Сюго судорожно вцепился себе в волосы.
– Не получилось… – Девушка понуро опустила взгляд.
– Что значит «не получилось»?
– Выйти через служебный выход не получилось. Дверь замотана проволокой намертво, открыть я не смогла. Пришлось вернуться…
Голова у Сюго окончательно пошла кругом. Служебный выход заблокирован… В общем, логично. Тот, кто захочет пробраться наружу или внутрь, неизбежно попытается воспользоваться служебной дверью. И почему он раньше об этом не подумал…
Все планы рухнули. Нужно немедленно возвращаться наверх, пока здесь не объявился клоун.
– Прости, что накричал, – извинился Сюго, подходя ближе к Манами. – Нам надо уходить, срочно.
– А что с полицией?
– Не вышло. Провод перерезан, как в диализном отделении.
– Что? Это клоун сделал?
– Не знаю. В любом случае идем. – Он схватил Манами за руку и потянул прочь из операционной.
Они не успели дойти и до середины коридора, как девушка вдруг замерла.
– Стой!
Сюго послушно застыл рядом.
– Что случилось? Надо спешить.
– Там шум какой-то. Наверное… лифт. – Манами медленно указала на металлическую дверь впереди, и Сюго нервно поморщился.
– Ты уверена? – понизив голос, спросил он.
– Нет, но… мне показалось, я что-то слышала, – жалобно ответила девушка. Стараясь не издавать ни звука, Сюго подкрался к двери, осторожно приоткрыл ее на пару сантиметров и выглянул наружу. И подавился возгласом.
По приемному покою с револьвером в руках рыскал клоун, заглядывая под сиденья и явно проверяя, не спрятался ли там кто.
Скоро он доберется и до коридора перед операционной. Бесшумно притворив дверь, Сюго закрыл лицо руками. Манами вопросительно посмотрела на него.
– Это он, да?
– Да, и вот-вот зайдет сюда.
– Что будем делать? – испуганно спросила девушка. Ответа у Сюго не было. Коридор ведет только в операционную, а это тупик.
– Поищем, где спрятаться, – хрипло произнес он. Это единственный выход. Коридор заставлен всяким хламом, за которым можно укрыться. Если повезет, клоун устанет и уйдет…
Думая об этом, Сюго одновременно понимал: двоим взрослым людям здесь не поместиться. Но на что еще надеяться? Манами с отчаянным лицом кивнула и начала передвигать стоявшее вдоль стен оборудование.
Нужно соорудить укрытие хотя бы для нее. Он сам – мужчина, ему труднее остаться незамеченным, но хрупкую девушку как-нибудь спрятать можно… Сюго принялся рыться в куче коробок. Увы, ни одна из них не была достаточного размера для взрослого человека.
Вернуться в операционную и спрятаться за аппаратом для наркоза? Нет, это не поможет. Тогда… выйти навстречу клоуну и сдаться – одному, без Манами? Вдруг тот не станет искать в операционной? Впрочем, это тоже ненадежно. Оставался последний вариант: дождаться, когда клоун войдет, и напасть первым. Но у преступника револьвер, да и сам он, похоже, парень сильный… Вряд ли удастся его одолеть, даже если застать врасплох.
Сюго потерянно сжал виски, когда его тихонько окликнула Манами. Он обернулся: она махала рукой, зовя его в конец коридора, где напротив двери в операционную вдоль стены стояла старая маркерная доска.
– Что там? – спросил Сюго, подходя. Манами присела на корточки, заглядывая под доску и показывая пальцем вверх.
– Смотри, стена какая-то странная.
Сюго уставился на белую поверхность. Сначала в глаза ему ничего не бросилось, но потом он различил в тени доски чуть заметную выемку – как раз чтобы можно было подцепить пальцами.
– Может, там кладовка или типа того?
Сюго пригнулся, смахнув плечом маркер с полочки под доской, но поспешно перехватил его в воздухе и сунул в карман халата.
Протянув руку, он вставил пальцы в выемку и потянул вбок. Стена, казавшаяся на первый взгляд монолитной, сдвинулась с легким звуком – за ней определенно что-то было. Сюго надавил сильнее. Ровно в тот момент, когда пальцы заболели от натуги, часть стены тяжело отъехала в сторону.
– Это… – с ошеломленным видом выдохнула Манами, и Сюго тоже так и застыл на корточках.
– …лифт?
За старой маркерной доской открылся вход в лифт. Сюго нахмурился, пытаясь уложить этот факт у себя в голове.
Он предполагал, что там может находиться какое-то хранилище. Но лифт? Что это значит? Сюго знал про единственный лифт в этой больнице – тот соединял первый и четвертый этажи. А зачем этот?
Он вдруг вспомнил про перерезанный телефонный провод и невольно ахнул, приоткрыв рот в изумлении.
– Что такое? Это же точно лифт, да? – Манами непонимающе уставилась на него.
– Точно. Вот на нем-то главврач и спускался.
– Что?
– Наверняка отсюда можно подняться прямиком на пятый этаж – туда, где склад. Вот как Тадокоро сумел перерезать телефонный провод в операционной, не попавшись на глаза клоуну.
– Значит… главврач знал про этот путь с самого начала, да? Но нам ничего не сказал.
– Д-да, наверное.
– Но почему? Мы же все могли сбежать! – возмутилась Манами.
Возразить было трудно. Они действительно могли отвлечь клоуна – как сделали только что, подняв шум наверху, – а потом спуститься сюда на тайном лифте и выбраться из больницы. Впрочем, если служебный вход заблокирован, то это, возможно, и не сработало бы. Но, по крайней мере, у них был бы шанс. Однако главврач существование второго лифта упрямо скрывал. Боялся, что сотрудники сбегут, оставив пациентов в опасности? Или была другая причина?..
– В любом случае надо уходить отсюда.
Сюго просунул руку под нижний край доски и нашарил кнопку; тихонько загудев, двери лифта разошлись. Они с Манами пригнулись и, протиснувшись под доской, скользнули в кабину.
Лифт оказался довольно просторным, не меньше двух метров шириной – видимо, чтобы поместилась стандартная больничная каталка.
С внутренней стороны тоже имелась небольшая выемка, и Сюго сдвинул за собой фальшивую стену – теперь клоун ни за что не обнаружит их, даже если зайдет в коридор перед операционной.
Двери затворились за ними автоматически. Сюго посмотрел на панель управления сбоку – на ней были только кнопки «открыть», «закрыть» и стрелки вверх-вниз. Переглянувшись со своей спутницей, он нажал кнопку «вверх», и лифт мгновенно пришел в движение.
Манами вцепилась Сюго в плечо; рука у нее слегка дрожала. Сам Сюго стиснул челюсти.
Вскоре лифт остановился, и двери поползли в стороны – неторопливо, точно издеваясь. В кабину ворвался свет люминесцентных ламп.
Сюго высунул наружу голову и осмотрелся: перед ним был короткий, длиной всего несколько метров, коридор со свежим, блестящим линолеумом на полу.
Убедившись, что снаружи никого нет, Сюго вышел из кабины и поманил за собой девушку.
– Где мы? Это вроде не склад? – удивилась она, озираясь по сторонам. Сюго хотелось задать тот же самый вопрос.
Кроме лифта, в коридоре имелось две двери: тяжелая металлическая в конце и раздвижная – в середине.
– Это ее мы видели на пятом этаже, только снаружи? И она была заперта? – спросила Манами, указывая на первую дверь.
– Да нет. Если сравнить с коридорами на других этажах – те длиннее, даже учитывая, что здесь еще кабинет главврача. Наверное, за дверью склад, и уже он выходит в коридор перед кабинетом.
Сюго с опаской прошел до двери в конце коридора и повертел ручку, пытаясь ее открыть. Дверь, однако, никак не желала поддаваться.
– Похоже, заперта, – наконец сдался Сюго.
– Значит, тупик? – встревожилась Манами. Действительно, если дверь закрыта на ключ, а на первом этаже клоун, то они оказались в ловушке.
– Может быть.
– А ведь главврач с медсестрами, наверное, именно сюда и ходили. Вот только что, когда мы на третий этаж поднимались, их там не было. Может, они и сейчас здесь? – произнесла Манами, и Сюго по очереди посмотрел на обе двери. Похоже, она права.
Но если Тадокоро с Хигасино действительно здесь, то где именно? За металлической дверью или за раздвижной в середине коридора?
Сюго подошел ко второй и потянулся было открыть ее, но остановился, так и не коснувшись ручки.
Допустим, Тадокоро со своей сообщницей – там, внутри. В том самом месте, которое так старались скрыть. И они, возможно, убили Сасаки.
Возможно? Сюго помрачнел. Да нет, в этом не было никаких сомнений.
Теперь уже понятно, что предположение о существовании двух клоунов не выдерживает критики. Ведь на первом этаже, когда они туда спустились, никого не оказалось. Что лишь подтверждает: убийца Сасаки – Тадокоро или Хигасино.
Похоже, он вплотную приблизился к разгадке тайны, которую скрывает больница. Но кто знает, на что окажутся способны главврач и его верная медсестра, если столкнуться с ними лицом к лицу?
– Сюго-сан? – окликнула Манами, и он наконец стряхнул с себя оцепенение.
Колебаться бессмысленно. Тадокоро или Хигасино в любом случае придут сюда рано или поздно. Раз так – лучше самому застать их врасплох. Глубоко вдохнув, Сюго решительно схватился за ручку, и раздвижная дверь легко отъехала вбок.
Он осторожно заглянул внутрь. Перед ним открылась тускло освещенная комната площадью около двадцати квадратных метров. Сюго быстро посмотрел по сторонам – ни Тадокоро, ни Хигасино видно не было.
Сама комната чем-то напоминала гостиничный номер: роскошная мебель – диван и письменный стол, пейзажи на стенах. Но по-настоящему внимание Сюго привлекла кровать в центре комнаты.
Он пригляделся. На больничной койке, совсем не гармонировавшей с остальной обстановкой, кто-то лежал. Мужчина – нет, не мужчина, а мальчик, подросток, едва ли старше четырнадцати. Полудетское лицо с закрытыми глазами. Осторожно, на цыпочках, Сюго зашел в комнату.
– Ребенок? – озадаченно пробормотала Манами, войдя следом. Вдвоем они тихонько подошли поближе. Рядом с кроватью стоял монитор, отображающий жизненные показатели: кардиограмму, пульс, насыщение крови кислородом. Сюго заметил, что к шее мальчика тянется тонкая трубка наподобие капельницы.
Катетер в центральной вене… Прикоснувшись кончиками пальцев к трубке, Сюго перевел взгляд на пакет, подвешенный к стойке: кроме обычного физраствора для восполнения потери жидкости и электролитов больному вводили антибиотики и разные анальгетики. Это значит… Сюго нахмурился и, откинув одеяло, которым был укрыт мальчик, потянулся к завязкам пижамы.
– Что ты делаешь? Он же проснется! – прошептала Манами.
– Не проснется. Он под определенными обезболивающими.
– Обезболивающими? – недоуменно переспросила девушка.
– Да. Обычно их при онкологии используют, когда боли очень сильные. Или… – Сюго распахнул на мальчике одежду. В тусклом желтом свете обнажилась худощавая грудь с выступающими ребрами, а под ними с левой стороны – большая марлевая повязка, которую Сюго приподнял. – Послеоперационный шов. Длинный…
Шов под марлей был сантиметров пятнадцать, и Манами при виде него тихо ахнула.
Сюго склонился над разрезом. Зашитый хирургической нитью, он успел покрыться запекшейся коркой, из-под которой немного сочилась кровь. Совсем свежий – похоже, операцию делали дня два-три назад, не раньше.
Два-три дня назад… В памяти всплыл больной из палаты на третьем этаже, который выпал из кровати. Их с этим мальчиком оперировали в одно и то же время.
– Значит, он тоже пациент больницы? – спросила Манами.
– Похоже на то.
– Но тогда почему он лежит здесь, в потайной комнате? Это его так хотел скрыть главврач?
Манами была права. Тадокоро, похоже, очень старался, чтобы о существовании подростка никто не знал. Но почему? Кто он такой, что ему нужно делать серьезную операцию, а потом прятать от посторонних глаз?
– Может, это и есть «еще один человек», о котором говорила Сасаки? Еще один пациент, только тайный…
– Может, и так. – Сюго приложил ладони к вискам. Все, что он видел за последние часы в больнице, начинало складываться в единую картину, но изображение на ней пока не обрело четкость. Он заскрипел зубами, ощущая собственное бессилие: суть загадки никак ему не давалась.
– Ой, что это? – Его размышления прервал голос Манами.
– Ты о чем?
– Смотри. У него здесь что-то странное.
Сюго взглянул, куда указывала девушка. На левой руке мальчика, тоненькой, будто высохшая ветка, возле локтя раздулся кровеносный сосуд – диаметром сантиметра два, он выступал над кожей и пульсировал. Казалось, будто под кожей извивается змея.
– Это шунт.
– Шунт? А что это?
– Артерию, которая расположена глубоко, соединяют с веной, которая под кожей. Это для того, чтобы можно было взять много крови. Вена под давлением крови расширяется – и получается как у него.
– А зачем нужно брать много крови?
– Для гемодиализа. При диализе человека подключают к аппарату, через который прокачивают кровь, чтобы ее очистить, а потом вливают обратно. Все это длится несколько часов. Для забора крови и делают шунтирование. Наверное, у парнишки почечная недостаточность… – Произнеся это, Сюго вдруг умолк на середине фразы, и Манами с тревогой заглянула ему в лицо:
– Сюго-сан?
Он не ответил, только приглушенно застонал.
Мальчик с почечной недостаточностью, послеоперационный шов в левом подреберье, два хирургических стола, сейф с деньгами, пациенты без родственников…
Вот он, секрет больницы Тадокоро. Внезапно его очертания проступили из тумана с ужасающей ясностью.
– Пересадка органов! – выдохнул Сюго.
Не может быть. Это просто невозможно.
Сюго изо всех сил пытался доказать самому себе, что его страшное предположение не может быть правдой, но чем больше он думал, тем отчетливее оно перерастало в уверенность.
– Медкарта! – воскликнул он, озираясь по сторонам. Она нашлась быстро – на полке под монитором. Сюго схватился за нее дрожащими руками.
В графе «Имя» значилось только «№ 12». Лихорадочно перелистывая страницы, он наконец отыскал нужную. Вот они – результаты анализов крови.
Сюго прищурился, разбирая в тусклом свете мелкий шрифт.
Все как он ожидал.
Его качнуло: закружилась голова.
«Cr» – это креатинин, показатель функции почек. Неделю назад он был высоким – 4,12 мг/дл, что типично для пациента с почечной недостаточностью. В последнем анализе, однако, снизился до 0,82.
Такие изменения – вкупе со всем остальным, что Сюго увидел этой ночью в больнице, – могли говорить лишь об одном. Медкарта выскользнула из рук.
– Сюго-сан! Что такое?
Он поднял бессильно поникшую голову. Слова давались с трудом, голос вдруг осип.
– Почку… Ему пересадили почку. От пациента, которого мы нашли сегодня на третьем этаже.
– Тебе лучше? – спросила Манами, и Сюго, который сидел, обняв руками колени, кивнул.
С того момента, как он осознал чудовищную правду, прошло минут пятнадцать. Тогда он в полном ошеломлении вывалился из палаты и сполз на пол в коридоре, схватившись за голову. Шок был слишком велик – чтобы осмыслить сделанное открытие, требовалось время.
Манами, опустившись рядом, погладила его по спине, словно мать, утешающая ребенка.
– Д-да, уже все нормально, – выдохнул Сюго. Смятение в голове еще не улеглось, но он постепенно начал приходить в себя.
– Тогда можешь мне подробно объяснить, что происходит? Ты говорил про пересадку органов, но я толком ничего не поняла, – серьезно сказала девушка.
С новым глубоким вздохом Сюго посмотрел ей в глаза.
– Здесь проводят незаконные операции. Мальчика в этой палате тоже оперировали незаконно, – начал он, стараясь говорить ровно и без эмоций.
– Незаконно?.. А этот мальчик – он кто? – нахмурилась Манами, по-прежнему не до конца понимая, в чем суть.
– У него почечная недостаточность. И он наверняка из богатой семьи.
– Откуда ты знаешь?
– Почечная недостаточность – очень тяжелое заболевание. Если почки перестают функционировать, человек умирает меньше чем за неделю. Чтобы поддерживать жизнь, необходим регулярный гемодиализ – очистка крови. Но это непросто: три раза в неделю нужно на несколько часов подключать пациента к специальному аппарату, и так – всю жизнь.
Манами слушала его бесстрастный рассказ молча, не перебивая.
– Это даже взрослым тяжело, – продолжал Сюго, – а уж ребенку и подавно. К тому же диализ тоже не идеальное решение: если применять его долго, могут проявиться разные осложнения. Альтернатива только одна.
– Но она все-таки есть? – подняла брови Манами.
– Да, трансплантация. Вместо больной почки человеку пересаживают чужую.
– Чужую… А откуда ее берут?
– Обычно у родственников. Называется «пересадка от живого донора»: у донора вырезали, реципиенту пришили. Почки у человека две, можно и с одной нормально жить – она будет очищать кровь. Но бывает, что родственники по каким-то причинам стать донорами не могут. Тогда пациент регистрируется в базе данных для трансплантации и ждет, когда можно будет получить орган от умершего.
– От умершего? – Эта идея Манами явно напугала.
– Да. Если человек подписывает согласие на донорство, то после его смерти с разрешения семьи органы можно изъять. Проблема в том, что добровольных доноров куда меньше, чем тех, кому необходима пересадка.
– Ага… – неопределенно кивнула девушка.
– Лист ожидания огромный, многие пациенты годами живут на гемодиализе, надеясь на трансплантацию. Это если делать все законно… – с горечью заключил Сюго. Манами напряглась.
– Что значит «если законно»?
– Некоторые пытаются достать органы обходными путями. Бешеные деньги готовы платить.
– То есть… за деньги можно…
– Да. Такой бизнес. Говорят, в бедных регионах вроде Юго-Восточной Азии существует черный рынок. Можно продать одну почку и жить со второй, часть печени тоже можно удалить – она восстанавливается.
– Они что, правда?.. – Манами зажала рот рукой, не в силах продолжать.
– Кто его знает. До меня только слухи доходили.
– Получается, мальчику из этой палаты пересадку тоже незаконно сделали? – Манами дрожащим пальцем указала на дверь, откуда они недавно вышли. – Значит, его семья купила почку за границей?
– Нет, тут другое, – покачал головой Сюго. – Еще хуже. Орган после извлечения нужно пересадить как можно быстрее. Нет времени, чтобы везти почку через границу. Так что их добывали прямо здесь.
Манами непонимающе нахмурилась – и только через несколько секунд у нее распахнулись глаза и отвисла челюсть.
– Ты хочешь сказать…
– Совершенно верно. В этой больнице вырезают почки у одних пациентов и пересаживают другим. Поэтому в операционной два стола – на одном лежит донор, на другом реципиент, трансплантацию можно сделать сразу же. Тут постоянно находится не меньше шестидесяти пациентов. Среди такого количества всегда можно найти кого-то подходящего. Не больница, а настоящая ярмарка органов.
– Но как это может быть? Почему их не раскрыли? У пациентов же есть родственники!
– У тех, кто здесь лежит, как раз нет. Сюда поступают неопознанные, многие не в себе, не помнят, кто они. Только их в больницу и берут – специально, разумеется. С ними что ни делай, никто ничего не узнает.
Манами так и застыла в ошеломлении, с открытым ртом.
– Все это они проворачивали втроем – Тадокоро, Хигасино и Сасаки. Делали анализы крови, чтобы найти доноров с нужными параметрами. Потом под предлогом экстренной помощи доставляли их в операционную и вырезали то, что было нужно. И сразу же спускали туда «покупателя» – через секретный лифт, который идет отсюда на первый этаж. Зарабатывали определенно неплохо. Думаю, тридцать миллионов иен из сейфа главврача – это как раз доход от нелегальной трансплантации, потому их и прятали, – ровным голосом объяснил Сюго.
– Значит, семь пациентов, про которых говорилось в записке…
– Да, наверняка каждый из них тоже лишился почки. У всех были экстренные операции, а после операций, как я припоминаю, снижалась функция почек. Видимо, потому, что одну из них удаляли.
– Какой ужас… – глядя в пол, негромко протянула Манами.
– Действительно ужас. Чудовищное преступление. Вот почему Тадокоро так переполошился, когда зашла речь про полицию, – боялся, что вскроется его подпольный бизнес. Он же сделал все, чтобы мы никуда не позвонили. Наверное, надеялся, как только клоун уйдет, сначала где-нибудь спрятать ребенка из этой палаты, а потом уже пускать полицейских. – Сюго прикрыл глаза и глубоко вздохнул, после чего заключил: – Вот и секрет, который здесь так берегли.
На какое-то время после его слов повисла тишина – тяжелая, как свинец. И Сюго, и Манами были слишком подавлены открывшейся правдой и потому сидели молча, не глядя друг на друга.
Первой через пару минут заговорила Манами:
– А клоун?
Сюго ответил ей непонимающим взглядом: вопрос не сразу дошел до его сознания.
– То, что клоун захватил больницу, это как-то связано с секретом? Меня тоже из-за этих махинаций ранили и похитили? – Голос ее дрожал от еле сдерживаемого возмущения.
– Не знаю, – честно признался Сюго. Пытаясь проанализировать все, что до этого момента делал преступник, он не мог понять, где правда: с одной стороны, казалось, что клоун явился в больницу не случайно, с другой – что он действовал необдуманно и наобум.
Что ему нужно? Почему нет мобильной связи? Кто засунул записку в медицинскую карту? И кто убил Сасаки?
Одну тайну раскрыть удалось, но к разгадке остальных они пока не приблизились.
– И что нам теперь делать? Что с нами будет? – Манами смотрела на него с мольбой – будто ожидала, что у него есть ответы. Сюго медленно обвел взглядом коридор.
Допустим, они вернутся обратно на первый этаж тем же лифтом, но там поджидает клоун. Металлическая дверь, ведущая на склад, надежно заперта. На окнах тайной палаты наверняка решетки, как и на прочих, но в любом случае прыгать с пятого этажа было бы самоубийством. Они в ловушке.
– Давай подождем здесь, – сказал Сюго, поднимая глаза к потолку.
– Чего подождем-то?
– Утра. Вот, гляди! – Он указал на левое запястье: стрелки наручных часов показывали восемь минут пятого. – До пяти осталось меньше часа. В пять здесь будет утренняя смена. Если повезет, клоун уйдет сам. Если нет – они все равно вызовут полицию. Чем сейчас суетиться, лучше просто потерпеть…
Не успел Сюго, однако, договорить, как неподалеку лязгнул замок. Они с Манами одновременно повернулись на звук.
Металлическая дверь в конце коридора медленно приоткрылась в их сторону, и Сюго, вскочив на ноги, встал так, чтобы прикрыть собой Манами.
В проеме двери показались силуэты – два человека в белых халатах, Тадокоро и Хигасино. Переступив через порог, они с величайшим изумлением воззрились на Сюго и его спутницу.
– А вы здесь откуда? – выдавил Тадокоро, силясь взять себя в руки.
– На лифте приехали. На потайном лифте, – после секундного колебания негромко ответил Сюго. Скрывать что-либо уже бессмысленно. Оставалось броситься в омут с головой – и будь что будет.
– Как – на лифте? А как же вы… на первый этаж?.. – растерялся Тадокоро.
– Неважно, – холодно отрезал Сюго. – Лучше скажите, почему вы никому про этот лифт не говорили? С его помощью мы могли выбраться из больницы!
– Так ведь… потому что… если бы кто-то сбежал, клоун мог начать убивать пациентов…
– Вранье! – оборвал Сюго запинающегося Тадокоро. Тот поморщился. – О пациентах вы вообще не думали! Точнее, думали, но только об одном человеке!
– Неужели… – Взгляд главврача остановился на двери в палату, рядом с которой стоял Сюго.
– Да, мы там были. И мальчишку видели! – подтвердил Сюго.
– А, это… это внебрачный ребенок одного политика… э-э-э… – У Тадокоро забегали глаза. – Он неизлечимо болен… Нехорошо, если про это узнают, вот мы его и поместили отдельно… чтобы отец мог его навещать без посторонних глаз… – Сбивчивые объяснения звучали так неубедительно, что Сюго сокрушенно вздохнул:
– Сказки не надо рассказывать, сэнсэй. Я уже во всем разобрался. Мальчику несколько дней назад пересадили почку. Видимо, от пациента, который упал с кровати на третьем этаже.
На лица Тадокоро и Хигасино было страшно смотреть – казалось, они плавятся, будто воск от жара, теряя человеческие черты.
– И это не единственный случай, – продолжал Сюго. – За годы работы вы это проделывали много раз. Очень выгодно! И полицию сегодня не давали вызвать, чтобы правда не выплыла наружу! – Он умолк, тяжело переводя дух.
Кто знает, что сделает Тадокоро теперь, когда его загнали в угол? В худшем случае попытается напасть, чтобы заставить Сюго замолчать навсегда. Но вряд ли человек немолодой, да еще с простреленной ногой, мог быть так уж опасен… Следовало, однако, быть начеку. Сюго слегка пригнулся и сжал кулаки, внимательно наблюдая за трясущимся главврачом.
– Кто сказал… – буркнул тот себе под нос.
Сюго, не расслышав, насторожился.
– Что?
Тадокоро резко вскинул голову.
– Кто сказал, что это плохо?! Да, все так! Я пересаживал почки пациентам с почечной недостаточностью! Дальше что?! Я людей спасал! – выкрикнул он, брызгая слюной. Пухлые губы дрожали.
– А? – только и смог вымолвить ошеломленный Сюго. – Вы что, не понимаете: это преступление?
Главврач метнул на него неожиданно острый взгляд.
– Разумеется, преступление. Если правда вскроется, меня арестуют. Зато пациенты, которых я вылечил, мне благодарны, потому что больше не нуждаются в гемодиализе.
– Те, кто почку получил, – да. Еще бы! А как насчет доноров? Которых вы просто вскрыли и извлекли у них органы?
– А чем они лучше трупов?
– Вы что несете-то?! – не поверил своим ушам Сюго.
– Ты сам видел, какие здесь пациенты! Либо в коме, либо овощи, которые ничего не соображают! Они никогда уже полноценными людьми не будут! Тело живое, а личности – нет! – Тадокоро потряс в воздухе кулаком. Сюго замутило.
– Хватит! Никто вам права решать не давал! Даже у тех, кто в коме, хоть какой-то шанс да есть! – Тут на лицах Тадокоро и Хигасино промелькнуло беспокойство. – Такое уже было, да? Пациенту вырезали орган, а он очнулся? – Главврач с медсестрой молчали, и Сюго уверился: догадка верна. – И куда этот человек делся? Вы его что… – Слова застряли в горле. Страшно представить, как мог поступить с несчастным врач, который не считает за людей собственных пациентов.
– Нет! Что ты себе напридумывал?! У него амнезия – не помнит ничего, что было до аварии! Мы сказали, что шрам у него уже давно, он и поверил. Проходит реабилитацию, скоро верну его в общество, – срывающимся голосом принялся оправдываться Тадокоро.
Сюго смерил его недоверчивым взглядом.
– Факт остается фактом: вы распоряжались телами пациентов ради наживы.
– А ты, значит, праведника из себя строишь? – саркастически усмехнулся главврач. – Судить меня хочешь? Ты ведь сам – соучастник.
– Соучастник? Я?! – сорвался на крик Сюго, остолбенев от такой наглости.
– А как же! Про пересадку органов ты не знал – но про то, что больница зарабатывает на тех, кто прикован к постели, тебе было отлично известно! – Тадокоро, нащупав слабое место, возбужденно зачастил: – Мы кормим бессознательных пациентов через зонд или носовую трубку, держим на гемодиализе тех, у кого почечная недостаточность, даем, чуть что, лошадиные дозы антибиотиков! Думаешь, это все ради самих пациентов? Да просто сейчас так положено – жизнь продлевать до последнего! А откуда деньги-то взять на все? Вот мы и зарабатывали, чтобы покрыть расходы! И ты здесь работал – значит, участвовал!
– Я помогал пациентам, которым становилось плохо ночью, в мою смену! Больше ничего! – От возмущения краска бросилась Сюго в лицо.
– Воображаешь, что раз в неделю дежурил – и все, чистенький?! А оплачивались твои дежурства из бюджета больницы! Получал зарплату – все, ты часть коллектива! Так что и ты замешан, и ты, и ты! – К концу этой тирады крики Тадокоро стали уже совсем невнятными. Сюго не отвечал: спорить было бессмысленно. Кроме того… возможно, в словах главврача была доля истины.
Сюго вспомнил здешних пациентов, чью жизнь искусственно поддерживали изощренными медицинскими процедурами. Он, безусловно, помогал это делать…
– Сюго-сан! – раздался позади встревоженный голос Манами.
– Все в порядке, – бросил он через плечо и шагнул ближе к Тадокоро, который прожигал его взглядом налитых кровью глаз. – Может, я и виноват. Не знаю. Знаю одно: если выберусь отсюда живым, пойду прямиком в полицию. Так что не тратьте зря слов.
– Нет! Ничего ты не понимаешь… – скривился Тадокоро, обнажив в оскале десны. – Не во мне дело. Знаешь, что начнется, если все вскроется?
– Среди тех, кому пересаживали органы, есть известные люди?
– Есть… – поколебавшись, кивнул главврач и подался вперед. – Я готов поделиться прибылью, если пообещаешь молчать. Деньги хорошие, – заискивающе улыбнулся он. Сюго глядел на него бесстрастно, одновременно прокручивая в голове несколько вариантов возможного развития событий. – Девушку, конечно, тоже не обижу. Вам обоим сегодня пришлось нелегко. Мне жаль. Готов компенсировать неудобства суммой, которая вас удовлетворит. Что скажете?
– Вы смеетесь, что ли? – воскликнула Манами, но Сюго остановил ее жестом. – Сюго-сан? – недоверчиво спросила она.
– Сколько? – Сюго наклонил голову, испытующе глядя на Тадокоро. Тот мгновенно оживился. Манами за спиной изумленно ахнула.
– Н-ну, прямо сейчас могу передать около пятидесяти миллионов иен. А если согласитесь немного подождать, то найду и побольше. Как насчет… семидесяти миллионов?
– Что ж, меня устраивает. Поделим семьдесят миллионов между мной и девушкой.
– Ты что говоришь? – пронзительно взвизгнула Манами, и Сюго резко обернулся к ней:
– Хватит. Сделаем, как он сказал. Компенсацию мы заслужили. А по тридцать пять миллионов на человека – это, знаешь ли, не так уж и плохо.
– Ты… серьезно? – дрожащим голосом проговорила она, широко распахнув глаза.
– Совершенно. Это лучшее решение. Ты сейчас брыкаешься, но потом, когда успокоишься, поймешь, что я прав.
– А как же пациенты, у которых почки вырезали?
– Ты ведь слышала, что сказал сэнсэй. Донорами становятся те, у кого шансы очнуться близки к нулю. Им уже все равно. Знали бы, наверняка бы порадовались, что их органы помогли другим людям.
– Но ведь… ты сам говорил, что некоторые приходили в себя!
– Ну, что ж… Им не повезло. Ничего не поделаешь. И с одной почкой человек может жить вполне нормально, так что за них не беспокойся, – равнодушно проговорил Сюго.
Манами поджала розовые губы, так что рот изогнулся в одну тонкую кривую линию. Короткий взмах рукой – и по коридору разнесся звонкий звук пощечины.
– Довольна? – бросил Сюго, потирая щеку.
Девушка отвела взгляд, сморщившись, будто от боли.
– Она не доставит нам проблем? – спросил Тадокоро, и Сюго, пожав плечами, криво усмехнулся:
– Не волнуйтесь. Я потом с ней поговорю. Она не дура – все поймет, если объяснить как следует.
– Хотелось бы надеяться… – Тадокоро покосился на Манами с некоторой тревогой.
– И еще: если сейчас удастся все замять, вы ведь свой бизнес не прекратите? – с невинным видом спросил Сюго, и главврач замялся, промычав что-то невнятное. – Вот только не говорите, будто возьмете и все бросите. А я только надеяться начал! Раз уж я в это ввязался, было бы неплохо зарабатывать и дальше. Как врача, вы меня еще почти не знаете, но вообще-то я неплохой хирург. Готов вам ассистировать во время операций. Так что рассчитываю на дальнейшее сотрудничество… – Сюго соединил большой и указательный пальцы в колечко, демонстрируя известный всем японцам жест, обозначающий деньги.
– Ладно. Я все устрою. Дадим и тебе возможность подзаработать. Идет?
– Конечно. Договорились. – С широкой улыбкой Сюго протянул руку, и Тадокоро неохотно ответил на рукопожатие. – Вот и отлично. А сейчас что будем делать?
– А, да… Думаю, лучше оставаться здесь, пока клоун не уйдет. Эта дверь металлическая, очень прочная, со стороны склада выглядит как обычная стена. Сюда он не доберется. А потом, когда исчезнет, мы наведем порядок, спрячем лишнее и вызовем полицию…
– А он точно уйдет? – вполголоса спросил Сюго.
– Что ты имеешь в виду?
– Именно то, что сказал. Ладно вам, сэнсэй, мы ведь теперь заодно в этом деле. Откройте карты. – Сюго на мгновение умолк, потом продолжил уже без улыбки: – Неужели вы не знаете, кто этот клоун на самом деле?
– А с какой стати я должен знать? – Тадокоро в панике метнул взгляд на Хигасино, с измученным видом стоявшую неподалеку. Та кивнула – кажется, не особенно вдумываясь в происходящее.
– Правда не знаете? Я вижу, вы вроде как считаете клоуна простым грабителем. Или сами себя пытаетесь в этом убедить. Не думали, что все может быть сложнее? – зловеще произнес Сюго, многозначительно глядя на главврача и медсестру. Тадокоро аж отпрянул:
– Ч-что?..
– Я ведь уже говорил. Когда вы отдавали ему деньги из сейфа, мне показалось, будто ему нужно другое. Он же получил тридцать миллионов иен – сумма огромная, – но при этом совсем не обрадовался. Наоборот, разозлился и чуть вас не пристрелил. Странное поведение для грабителя.
– Но…
– Вот я и думаю: а вдруг клоун изначально явился сюда не за деньгами, а за чем-то еще? Если я прав, он может и не уйти в пять утра, как вы рассчитываете. Нам бы разработать план, что делать в этом случае, – негромко проговорил Сюго. Тадокоро шумно сглотнул.
Именно в этот момент за спиной у Сюго раздался бодрый электронный сигнал. Он машинально обернулся и с трудом подавил вырвавшийся из горла стон.
– А вы, значит, вот где прячетесь! – Из раскрывшихся дверей лифта выступил клоун. Маска по-прежнему ухмылялась, но голос звучал недобро.
– Как… Откуда… – подавился словами Сюго, глядя на клоуна, который, выставив перед собой револьвер, неторопливо двинулся по коридору. Сюго вновь заслонил собой Манами.
– «Откуда»? Хочешь знать, как я лифт нашел? – с угрозой в голосе спросил клоун. Он подходил все ближе, и Сюго вместе с остальными постепенно пятился назад. – Я выключил чертов телик, вернулся на первый – слышу, в операционной шум. Решил, что там кто-то прячется, и пошел проверять. Внутри никого. Стал обыскивать все подряд – операционную, коридор, везде смотрел. Вижу – в стене щель.
Сюго поморщился: он был уверен, что плотно закрыл потайную дверь изнутри, когда сел в лифт. Значит, неплотно… Его накрыло чувство вины.
– Я стену раздвинул – а там лифт. Вот я офигел! Ну, думаю, дай-ка поднимусь. А тут вы. Что скажете, господин главврач? Что у вас здесь?
– Здесь… здесь склад… пятый этаж… – смешался Тадокоро.
– Склад, значит? Это мы, получается, за той дверью, что была в твоем кабинете? А зачем на складе этот коридор? – раздраженно спросил клоун, направив на главврача револьвер.
– Это… здесь просто палата для VIP-пациентов. Для тех, кто не хочет публичности. Вот и все, – после небольшой заминки быстро проговорил Тадокоро, видимо рассудив, что неполная правда будет звучать менее подозрительно, чем грубая ложь.
– И что – там и сейчас VIP-пациент? Наверное, как заложник, будет поценнее, чем вы все?
– Нет! Там ребенок! Я племянника туда положил, хотел за ним сам присматривать! Оставьте его в покое, он еще в школу ходит! – отчаянно запротестовал главврач.
Глаза клоуна в прорезях маски подозрительно прищурились. По-прежнему держа Тадокоро на мушке, он подошел к двери палаты, приоткрыл ее и заглянул внутрь.
– Черт, и правда ребенок, – с отвращением бросил он, притворяя дверь.
– Только не трогайте его! – Тадокоро молитвенно сложил ладони.
– Не надо из меня чудовище делать! Мне этот мальчишка даром не сдался. Ничего с ним не будет, если сами не начнете нарываться, – прицокнул языком клоун, и главврач с видимым облегчением сцепил руки в замок. – Ладно, вниз пошли. Все вместе. Это вон в ту дверь, да? Давайте, пошевеливайтесь! – Клоун кивком указал направление, и все во главе с Тадокоро двинулись по коридору.
Под прицелом револьвера они миновали склад с медицинскими картами и оборудованием, вышли в коридор у кабинета главврача и по лестнице спустились на второй этаж; учитывая, что Тадокоро по-прежнему волочил ногу, времени на это ушло немало.
– Принесите стулья и садитесь, – скомандовал их конвоир, когда они оказались в центре диализного отделения.
– Зачем садиться? – осторожно спросил Сюго, и клоун фыркнул.
– К стульям вас привяжу, чтобы дел не натворили. А еще одна баба где? Такая… неприметная? – Он оглянулся по сторонам. – Спряталась где-то, что ли? Да как же вы достали… – Клоун в раздражении топнул ногой. Сюго нахмурился: он не мог понять, преступник действительно не знает о смерти Сасаки или просто притворяется. – Я кого спрашиваю? Где еще одна медсестра? – Взгляд клоуна остановился на Сюго, но пока тот соображал, что ответить, раздался женский крик.
– Ты же сам ее убил! – заверещала молчавшая до сих пор Хигасино. – Что ты прикидываешься! Ты, ты Сасаки зарезал! Зачем? Что она тебе сделала?! Убийца! – От крика женщина побагровела, глаза ее покраснели, в уголках губ выступила пена.
– Чего? – вытаращился клоун. – Это что за бред? Я пальцем никого не тронул!
– А кто, кто, если не ты? Кому еще-то?! У Сасаки-тян на следующий месяц свадьба была назначена, она из больницы увольнялась! За что ты ее?.. – Хигасино закрыла лицо руками и осела на пол. Клоун, остолбенев, наблюдал за тем, как она, скорчившись у его ног, заходится рыданиями.
– Что у вас тут происходит? Она правда умерла, что ли? Не может быть, я ведь… – ослабевшим голосом проговорил он.
Сюго бесстрастно наблюдал за разыгравшейся сценой. Все выглядело так, будто и клоун, и Хигасино не притворяются, а искренне верят в то, что говорят. Но если они не убивали Сасаки… Тогда кто? Взгляд упал на стоявшего рядом Тадокоро.
В следующую секунду глаза Сюго расширились и он замер, уставившись в пустоту.
Звук. Тот самый звук. Показалось? Он напрягся, прислушиваясь. Звук повторился – еле слышно, но достаточно отчетливо.
Не показалось! Сюго разом почувствовал себя увереннее, в то время как остальные ощутимо заволновались.
Клоун бросился к окну, слегка отогнул штору и застыл на несколько секунд в неподвижности, глядя наружу. Потом медленно повернулся к своим заложникам.
– Это еще что за чертовщина? – пробормотал он и отдернул занавеску. Под вой сирен на стоянку за больницей одна за другой въехала целая вереница полицейских автомобилей.
Профиль клоунской маски осветили отблески красных мигалок.
Сидевший на складном стуле Сюго опустил взгляд на наручные часы. Без десяти пять утра. Если бы события развивались по плану, через десять минут все должно было закончиться. Преступник покинул бы больницу, и они оказались бы на свободе. Но теперь надеяться на это не приходилось.
Он посмотрел на клоуна. Последние двадцать минут, с тех пор как прибыла полиция, тот нервно мерил шагами больничный покой, иногда приближаясь к окну, чтобы слегка отодвинуть занавеску и выглянуть наружу. Всякий раз при этом он с досадой цокал языком – видимо, больница была окружена полностью.
Сюго покосился на остальных: Тадокоро, Хигасино и Манами сидели на складных стульях. У всех троих на лицах была написана глубокая усталость.
«Наверное, и я выгляжу примерно так же», – подумал Сюго, ощущая, насколько выбился из сил. Рядом маячил профиль Манами – она не сказала ему ни слова с тех пор, как он согласился стать пособником Тадокоро.
Заметив, что он смотрит, девушка сжала губы и отвернулась. Сюго опустил глаза и глубоко вздохнул: хотелось поговорить с ней, но сейчас это было невозможно.
В поле зрения вдруг появились чужие кроссовки. Он поднял голову – перед ним с револьвером в руках стоял клоун.
– Кто это сделал? – грозно прорычал преступник. – Кто полицию вызвал?
Вопрос очень интересовал и самого Сюго – именно об этом он размышлял с момента появления мигалок, но так и не пришел ни к какому ответу.
Они с Манами пытались позвонить и не смогли. Вряд ли полицию вызвал Тадокоро – тот только и думал, как этому помешать. Значит, Хигасино? У нее сдали нервы после убийства Сасаки и она нарушила приказ главврача?
– Я спрашиваю: полицию вызвал кто?! – истерично заверещал клоун, размахивая револьвером. – Я кому говорил с самого начала: свяжетесь с полицией – вам крышка! Кто это сделал?! Ты, что ли, начальник?! – Он навел револьвер на Тадокоро, и тот сжался, выставив перед собой руки.
– Не стреляйте! Умоляю! Я ничего не делал!
Сюго, глядя на трясущегося главврача, продолжал размышлять.
Пожалуй, главный вопрос даже не «кто», а «как». Как позвонили в полицию? Все стационарные телефоны в больнице перерезаны, мобильные не ловят сеть. Даже если один из заложников решился рискнуть, физической возможности не было. Или это кто-то снаружи заподозрил неладное?
Размышления Сюго были внезапно прерваны: невесть откуда раздалась музыка. Джаз – жизнерадостная мелодия, совершенно не подходящая к обстановке. Сюго огляделся по сторонам, ища источник звука.
– Это у меня… мобильный… – Тадокоро осторожно достал из кармана халата телефон-раскладушку.
Связь появилась? Сюго быстро сунул руку в собственный карман и вытащил смартфон. Индикатор сигнала сети показывал три деления.
– Кто звонит? – тихо спросил клоун.
– Номер незнакомый… – срывающимся голосом выдавил Тадокоро.
Помолчав несколько секунд, клоун кивнул Сюго:
– Ты, ответь.
– Что? Я? – Ошеломленный Сюго глупо ткнул в себя пальцем.
– Да! Ты тут, кажется, самый спокойный. Давай, быстро!
Спорить не приходилось. Поспешно выхватив телефон у Тадокоро, он нажал кнопку и приложил аппарат к уху.
– Доктор Тадокоро? – раздался мужской голос, низкий и невозмутимый; не слишком молодой – говорящему, похоже, было уже за сорок.
– Нет… Доктор Тадокоро сейчас подойти не может.
Интересно, кто это – просто знакомый?
– Да? Говорит Кадокура из главного полицейского управления. Простите, если ошибаюсь, но это не вы захватили заложников в больнице? – Вопрос был задан все тем же невозмутимым тоном. Сюго растерялся: звонок из полиции застал его врасплох.
– Подождите, пожалуйста. – Он прикрыл микрофон рукой и встревоженно обернулся к клоуну: – Это полиция! Спрашивают, не я ли преступник.
– Ха, наконец-то, – усмехнулся тот. – Слушай внимательно. Скажи им, кто ты такой, а потом вели звонить по этому номеру. И сразу вешай трубку, ясно? – Он достал из заднего кармана джинсов листок бумаги с цепочкой цифр, которая, как все мобильные номера, начиналась на «090».
– Извините. Я на проводе.
– Ничего. Значит, это вы захватили больницу? – повторил вопрос Кадокура.
– Нет, я один из заложников. Преступник велел мне поговорить с вами. Меня зовут Хаямидзу Сюго, я дежурный врач.
– Доктор Хаямидзу? Я вас понял. Но, по нашим данным, дежурить сегодня должен был доктор Косакаи Цукаса из отделения урологии первой общей больницы города Тёфу.
Сюго поднял брови: когда они успели это выяснить? Полиция ведь узнала о захвате больницы только что.
– Да, по графику было его дежурство, но доктор Косакаи выйти не смог, я заменяю его. Я его младший коллега, работаю в той же больнице.
– Понятно. Расскажите, какова ситуация на данный момент.
– Преступник запретил об этом говорить. Он хочет, чтобы вы позвонили по номеру, который я назову. Можете записать?
– Конечно, говорите.
– Диктую: 090… – Продиктовав цифры, Сюго попрощался с Кадокурой и положил трубку. – Сделал все как ты сказал, – отнимая от уха телефон, повернулся он к клоуну, и тот с довольным видом кивнул.
– Отлично. Теперь отключите мобильники. А то сейчас про эту больницу в новостях скажут и вам все трезвонить начнут.
Сюго кивнул и последовал указанию. Тадокоро также вынул из кармана два телефона – Хигасино и Сасаки – и выключил их.
– На, пусть у тебя будет. – Клоун достал из внутреннего кармана куртки еще один аппарат и неловко перебросил Сюго, который поймал его обеими руками. Это была простая кнопочная трубка, совсем не похожая на смартфон, с которого преступник показывал новости в операционной.
– А что это?
– Телефон предоплаченный. С рук купил, чтоб меня никто не вычислил. По нему будешь с полицией разговаривать.
Предоплаченный телефон? Преступник купил его специально? Сюго хотел было спросить зачем, но не успел – раздался звонок.
– И что мне говорить? Они спрашивали, как обстоят дела…
– Говори как есть. Только про убийство помалкивай. И скажи, что, если полиция пойдет на штурм, всех заложников расстреляют.
– Понял. – Сглотнув, Сюго нажал на кнопку.
– Алло, это Кадокура. А вы?..
– Это Хаямидзу. Мы только что с вами разговаривали. Преступник велел отвечать мне.
– Доктор Хаямидзу? Не могу ли я побеседовать напрямую с преступником? Уточните у него, пожалуйста.
– Хорошо. – Сюго вновь прикрыл рукой микрофон и посмотрел на клоуна: – Полицейский тебя спрашивает.
– Еще чего. Он же профессиональный переговорщик. Начну с ним болтать, он мне голову и заморочит. Через тебя будем общаться, так и скажи, – замотал головой клоун.
Сюго вновь убрал руку с микрофона:
– Он не хочет. Сказал, ведите переговоры через меня.
– Понятно. Передайте ему: если передумает, я готов к диалогу. А пока опишите, пожалуйста, что происходит, – все так же негромко и спокойно произнес Кадокура.
– Хорошо. Сейчас в здании… четыре медработника, еще женщина, которую преступник захватил ранее и привел с собой. И пациенты – шестьдесят с лишним человек. Они находятся на третьем этаже и выше, мы на втором, преступник угрожает нам револьвером. Обещает всех расстрелять, если полиция начнет штурм.
– Ясно. Можете назвать имена тех, кто вместе с вами?
– Я, Тадокоро-сэнсэй – главврач больницы, медсестры Хигасино… и Сасаки. И Кавасаки-сан, которую привез преступник.
– Кавасаки – это женщина, которую он захватил на улице в Тёфу? Можете дать о ней более полную информацию?
– Кавасаки Манами. Молодая, красивая. Вроде бы учится в местном женском колледже… – Сюго взглянул на нее, чтобы узнать, как называется колледж, но девушка гордо отвернулась, показывая, что иметь с ним дела не желает. Видимо, до сих пор не простила сговор с Тадокоро.
– Долго еще рассусоливать будешь? Хватит уже. Клади трубку! – раздраженно рявкнул клоун, наводя на Сюго револьвер.
– Я сейчас отключусь, потому что этого требует преступник.
– Погодите! – удержал его Кадокура. – Спросите, пожалуйста: есть ли у него какие-то требования?
Сюго повторил вопрос, и губы в прорези маски усмехнулись:
– Пусть потерпят несколько часов. К полудню сообщу свои требования. Если исполнят их, отпущу заложников.
Требования? Какие еще требования? Сюго нахмурился, но передал сказанное Кадокуре и отключился.
– Это все? – спросил он.
Клоун, прищурившись, посмотрел на него и неожиданно спокойно проговорил:
– Да, больше ничего не нужно.
Сюго продолжал глядеть на него, не произнося ни слова.
«Мы находимся возле больницы Тадокоро. Преступник, который вчера вечером, угрожая огнестрельным оружием, ограбил магазин в городе Тёфу, сейчас удерживает заложников в больнице. Во время бегства он похитил женщину; по данным, полученным полицией, она также в числе заложников. В больнице сейчас несколько десятков человек – пациенты и персонал. Их безопасность вызывает серьезные опасения. Полиция ведет переговоры с преступником, но пока безрезультатно. Это все на данный момент…» – скороговоркой отчеканила журналистка на экране. Клоун, следивший за выпуском новостей со своего смартфона, переключил канал – там также показывали вид на больницу с улицы.
Был уже седьмой час утра. С тех пор как здание окружила полиция, прошло полтора часа, и теперь многие новостные программы вели прямые трансляции с места происшествия.
Клоун сунул телефон в карман и выглянул наружу через щель между занавесками. Весь последний час он только и занимался тем, что следил за выпусками новостей, то и дело посматривая в окно.
Сюго, который, сложив на груди руки, сидел на металлическом стуле, продолжал наблюдать за преступником. После телефонного разговора с Кадокурой заложники почти не общались между собой. Манами откровенно избегала Сюго, на Тадокоро и Хигасино не было лица, и они тоже сидели в молчании. Тишина, конечно, угнетала, но зато и давала Сюго возможность спокойно поразмыслить.
Что на самом деле происходит? И что делать дальше?
Хорошенько поломав голову, он наконец сформулировал гипотезу – на первый взгляд невероятную… и при этом как будто единственно возможную.
Но тогда…
Крутя между пальцами правой руки маркер, который обнаружился в кармане белого халата, и поглядывая на мобильный телефон в левой, Сюго пытался мысленно проиграть дальнейшее развитие событий и свои будущие действия. Звонок раздался неожиданно. Снова Кадокура? Тот пытался дозвониться еще несколько раз, но брать трубку клоун больше не разрешал.
– Опять, – сказал Сюго, поднимая телефон и показывая преступнику.
– Не бери, – скучающе бросил тот, снова уставившись в окно.
Убедившись, что он отвлекся, Сюго осторожно поднялся со складного стула. На лице сидевшей рядом Манами появилось удивленное выражение. Она открыла было рот, собираясь что-то сказать, но Сюго поднес к губам указательный палец и опустил взгляд на телефон, который продолжал звонить.
Если догадка верна, то, что он собирается сделать, сильно изменит расклад сил. А если нет… Сюго вдруг охватило сомнение, но в следующую секунду он, решившись, все-таки поднес трубку к уху.
– Алло, Кадокура-сан? Это Хаямидзу. Передаю требования преступника, – скороговоркой произнес он, направляясь вглубь диализного отделения. Трое заложников провожали его изумленными взглядами. – Пожалуйста, доставьте еду к служебному входу. Что угодно, только поскорее. Что? Вы уже приготовили? Да, пойдет.
– Эй, ты что делаешь?! – взревел клоун, обративший внимание на маневры Сюго. Но тот, отступая еще дальше, продолжал говорить:
– Поставьте перед дверью, и пусть все отойдут. Внутрь мы сами занесем. И пусть никто из полицейских не пытается зайти в здание и освободить заложников, иначе преступник всех перестреляет.
– Ты что болтаешь?! Трубку положил! Живо! – заорал клоун, направив револьвер на Сюго, находившегося метрах в десяти.
– Да, пожалуйста. Остальные требования передам позже, – быстро договорил тот и, не выпуская телефона, поднял обе руки.
– Ты что задумал? – Клоун сверлил его налитыми кровью глазами.
– Ты же слышал – еды попросил. У полиции есть, скоро принесут. Видишь, как они хорошо подготовились? – непринужденно сказал Сюго и попытался улыбнуться, но сердце бешено колотилось, а по спине струйками стекал холодный пот.
Этот парень не станет стрелять… наверняка не станет…
На Сюго глядело дуло револьвера, казавшееся черной дырой, и на то, чтобы сдерживать страх, требовались все силы.
– Тебе кто разрешил трубку брать?! Я кому сказал – не отвечай!
– Ты целый час ничего не делал, я проявил инициативу. Ты же сам с прошлого вечера не ел. Наверняка голодный. Я вот точно голоден как волк. Кто знает, сколько мы еще здесь просидим? Если не перекусить, можно и в обморок грохнуться. – Голос срывался, но Сюго продолжал болтать.
– Не лезь не в свое дело! Ты все испортил! – Клоун стремительно шагнул к нему и был теперь в каких-нибудь двух метрах.
– Не раздувай из мухи слона. Раздражительность тоже от голода. Пусть Тадокоро-сэнсэй и Хигасино-сан за едой сходят. Они точно не сбегут – у них же здесь пациенты.
– Заткнись! Нечего мне указывать! Раскомандовался тут! – продолжал бесноваться клоун, по-прежнему держа Сюго на мушке, и тот вдруг протянул ему полученный телефон, сунув прямо под нос. Преступник отпрянул от неожиданности, палец на спусковом крючке напрягся, и Сюго стиснул зубы.
– Тогда сам и разговаривай, – процедил он.
– Что? – удивленно уставился на него клоун.
– Недоволен – разговаривай с полицией сам, нечего мне свой телефон пихать! Или что, кишка тонка? Посредник нужен? Тогда не строй из себя крутого! С меня хватит, дальше я – пас.
В неестественной тишине, повисшей в диализном отделении, голос Сюго прозвучал неожиданно гулко. Тадокоро, Хигасино и Манами в десяти метрах от них глядели во все глаза, боясь вздохнуть.
Молчал и клоун, который, насупившись, смотрел на протянутый телефон. Напряжение сгущалось.
– Ну что? Заберешь или нет? – спокойно повторил Сюго, по-прежнему держа перед ним трубку.
Прошла еще пара секунд, прежде чем клоун выхватил аппарат и сунул в карман джинсов. Ствол револьвера опустился. Сюго уперся ладонями в колени и с облегчением выдохнул.
– Эй, главврач, – небрежно протянул клоун, оборачиваясь к Тадокоро. – Бери с собой медсестру, и дуйте к служебному входу.
– Что? – растерянно заморгал Тадокоро.
– Жрать и правда хочется. И не вздумай сбежать. Если попробуешь – начну пациентов расстреливать. Ты ведь своих больных не бросишь, да? – Клоун поскреб голову сквозь маску и заорал: – А ну, живо!
Главврач и Хигасино вздрогнули и сорвались с места, направляясь к лифту. Поравнявшись с Сюго, Тадокоро встретился с ним взглядом, и тот подмигнул. После секундного недоумения опухшие глаза главврача распахнулись шире, и он чуть заметно кивнул.
Ну что ж, теперь начинается главное. Сюго, провожая взглядом заходящих в лифт Тадокоро и Хигасино, сжал кулаки.
Лодыжка болела – боль простреливала при каждом шаге, стоило наступить на правую ногу, задетую пулей несколько часов назад. Но сейчас было не до того: Тадокоро, спустившись в лифте на первый этаж, старался двигаться, не думая о боли.
– Извините, сэнсэй… – дрожащим голосом позвала сзади Хигасино, но он лишь рявкнул:
– Просто идите за мной!
Они подошли к двери, которая отделяла приемный покой от коридора, ведущего в операционную.
Тадокоро с усилием толкнул створки, упершись в них обеими руками; правую ногу снова пронзила боль, но он не дал ей себя отвлечь. Створки поддались, и главврач протиснулся в образовавшийся проем.
Потайной лифт в коридоре был сейчас открыт всем взорам, и Тадокоро похромал к нему, чтобы снова задвинуть стенную панель.
Хаямидзу был прав: лифт использовался для нелегальной трансплантации органов. Пациента, которому делали пересадку, втайне от всех спускали к операционной. Собственно, наличие этого лифта, напрямую связывавшего первый этаж с пятым, и натолкнуло в свое время главврача на мысль о подпольном бизнесе.
Лифт появился здесь еще в те времена, когда здание было психиатрической лечебницей. До ремонта на пятом этаже размещался изолятор для буйных пациентов, и таким образом их, видимо, доставляли на процедуры вроде электрошоковой терапии – незаметно, чтобы не тревожить других больных.
Главврач до крови прикусил губу. Все началось с банкротства крупной американской корпорации – финансового гиганта; последовал глобальный кризис – для Тадокоро, который занимался рискованными инвестициями, это означало крах. Он не только потерял все деньги, но и остался с долгами. После мучительных раздумий о том, что делать дальше, возникла новая идея.
Среди тех, кто регулярно приходил в клинику на гемодиализ, был основатель, а ныне председатель совета директоров огромной IT-компании. Почечная недостаточность развилась у него как осложнение сахарного диабета; на гемодиализе он жил уже пять лет. «У меня столько денег – почему я не могу купить другую почку? За ценой я бы не постоял – лишь бы не зависеть больше от аппаратов», – часто слышал от него главврач.
Однажды после процедуры Тадокоро пригласил его к себе в кабинет и осторожно поинтересовался:
– Представим, что я достал бы вам новую почку. В какую сумму вы бы ее оценили?
Разговор был «чисто гипотетическим» – однако пациент, не задавая лишних вопросов, немедленно перевел больнице щедрое пожертвование. Этих денег хватило, чтобы заменить старый лифт, которым не пользовались двадцать лет, переоборудовать операционную под трансплантацию и обустроить тайную палату на пятом этаже.
Нашлись и помощницы среди медсестер – обе они нуждались в деньгах: Хигасино несколько лет назад развелась с мужем и теперь в одиночку оплачивала ребенку учебу в университете, Сасаки же согласилась стать поручителем по кредиту для своего бойфренда, а тот взял да и сбежал с деньгами. После необходимых исследований Тадокоро нашел подходящую почку – у пациента, который уже несколько лет был в коме; ее он и пересадил своему богатому клиенту.
Все прошло куда более гладко, чем ожидалось, и счастливый обладатель почки, которому больше не нужны были регулярные мучительные процедуры, с радостью заплатил сумму, покрывшую все долги Тадокоро.
Вот бы на этом поставить точку… Грудь жгло запоздалое сожаление. Но стоило один раз прикоснуться к легким деньгам – и сил остановиться уже не было. К тому же первый клиент привел за собой и других нуждающихся.
Так продолжалось четыре года, несмотря на страх разоблачения. Каждая новая операция давалась все легче; угрызения совести отступили. Пациенты больницы почти не имели шансов на возвращение к сознательной жизни, а их органы использовались на благо других людей. Тадокоро повторял это себе снова и снова, пока наконец не поверил.
Он скрипнул зубами. Сасаки выходила замуж и собиралась уволиться в следующем месяце. На этом подпольные операции планировалось завершить. И, как назло, именно сейчас, в этот момент…
Раскрыв одну из картонных коробок, сваленных в коридоре перед операционной, Тадокоро принялся выбрасывать оттуда пакеты с физраствором.
– Сэнсэй… что вы делаете? – с тревогой спросила Хигасино, однако главврач не удостоил ее ответом, продолжая рыться в коробке. – Нужно поскорее идти за едой, иначе…
– Не мешайте! – рявкнул Тадокоро, и в тот же миг его пальцы наткнулись на что-то твердое. Обеими руками он извлек из-под нагромождения пакетов внушительную папку размером А4.
Есть! Он прижал к груди находку. Ее нужно было уничтожить во что бы то ни стало.
Изначально она хранилась в сейфе у него в кабинете. Однако, увидев в помещении разгром, Тадокоро решил, что про папку кто-то знает и что именно ее там и искали, поэтому перепрятал ее на складе на пятом этаже, в углу. Потом, несколько часов назад, когда Хигасино, увидев убитую коллегу, впала в панику и стала кричать, что надо срочно звонить в полицию из операционной на первом этаже, Тадокоро на всякий случай отправился туда и перерезал провод, а заодно принес с пятого этажа папку и сунул в коробку. Предполагалось, что первый этаж, за которым постоянно следил клоун, окажется своего рода слепым пятном – и папка останется незамеченной.
– Что это? – робко спросила Хигасино.
– Данные пациентов, которым пересадку делали, – буркнул, даже не взглянув в ее сторону, Тадокоро. В папке действительно содержалась вся информация о тех, кто нелегально получил новые органы.
– Да вы что… – ахнула медсестра, но главврач, оставив ее позади, уже ковылял по коридору со всей возможной скоростью. О существовании папки он никому прежде не рассказывал – даже своим сообщницам Хигасино и Сасаки.
Его клиентами были люди известные и весьма небедные или же члены их семей – словом, те, кто мог заплатить соответствующую сумму. Получи происходящее огласку, их репутация могла серьезно пострадать. Тадокоро жил в постоянном страхе – вдруг кто-то из них решит заставить его замолчать навеки: ему уже доводилось слышать, что попытка раскрыть тайну станет для него смертным приговором.
Папка обеспечивала ему защиту. Если он внезапно умрет, ее обнаружат и предадут огласке. Как минимум так считали его клиенты – и потому, вероятно, не осмеливались его тронуть.
Но оружие было обоюдоострым: содержимое папки было опасно и для самого Тадокоро – едва ли не больше, чем для клиентов. Страшно представить, какой разразился бы скандал и каковы были бы последствия, выяснись вдруг, что он изымал органы у безымянных пациентов в коме и пересаживал их богачам.
Именно поэтому Тадокоро берег папку как зеницу ока; но чрезмерная осторожность, похоже, сыграла с ним злую шутку – компрометирующие документы нужно было уничтожить раньше. Что, если в больницу ворвется полиция и обнаружит эти бумаги?.. С тех пор как клоун захватил здание, главврач не мог думать ни о чем другом. Допустим, найдут палату на пятом этаже – это еще можно как-нибудь объяснить. Но папка, попавшая в руки сыщиков, означала для него конец: либо арестуют как преступника, либо и того хуже – убьют, чтобы ликвидировать свидетеля. Вот почему он так стремился избежать вмешательства полиции; вот почему так суетился все это время…
Но кто? Кто же позвонил в полицию?!
Эта мысль не давала Тадокоро покоя, но он резко встряхнул головой, отгоняя ее: момент для раздумий был явно неподходящий. Полиция уже окружила больницу. Сейчас главное – избавиться от улик.
Когда они с Хигасино направлялись на первый этаж, Хаямидзу определенно ему подмигнул. Видимо, обнаружил папку – и теперь давал время, чтобы принять меры.
– Хигасино-сан, в приемном покое шредер стоит. Идемте уничтожим документы, чтоб не попали в чужие руки! – бросил Тадокоро отставшей медсестре.
– Да-да! – Та, наконец осознав серьезность положения, потрусила за ним, сотрясаясь всем своим пышным телом.
Похоже, на этот раз им удалось спастись. Тадокоро с облегчением распахнул дверь в приемный покой, и папка выскользнула у него из рук.
– Ну что, главврач, еды-то принес? – весело спросил клоун, развалившийся на диване в нескольких метрах от двери, и направил на Тадокоро дуло револьвера.
– К-как… – Главврач застыл на месте с отвисшей челюстью. Клоун, вальяжно вставая с места, указал большим пальцем на стоявших позади него Хаямидзу и Манами.
– Скажи спасибо молодому доктору.
– Доктору… Хаямидзу? Что он… – просипел Тадокоро, по-прежнему не в силах изъясняться членораздельно.
– Подбери, что уронил. Там ведь, поди, важное что-нибудь. Очень важное, да? – ухмыльнулся клоун. Тадокоро, испуганно глядя на него, поспешно присел на корточки и схватил папку. – Ну что, побеседуем на втором этаже. Неизвестно, когда сюда полиция ворвется. А ты ведь этого не хочешь, правда? – Клоун, держа Тадокоро и Хигасино на мушке, сделал им знак подниматься по лестнице. Те с кислыми лицами присоединились к Сюго с Манами.
– Хаямидзу-сэнсэй… что это значит?.. – с трудом выдавил Тадокоро. Сюго не ответил и, кивнув Манами: «Идем», зашагал наверх.
Все четверо заложников, как и следовавший за ними клоун, вновь оказались на втором этаже, в центре диализного отделения.
– Хаямидзу-сэнсэй, что случилось? Как он оказался внизу? – понизив голос, снова спросил Тадокоро, но Сюго опять не удостоил его вниманием, и главврач обратился к нему уже громче и настойчивее: – Ответьте мне! Не молчите! Что происходит?!
– Обманули тебя, – пояснил вместо Сюго клоун.
– Об… обманули?! – дрожащим голосом повторил Тадокоро, словно не понимая смысла услышанного.
– Ага. Молодой тебя наколол.
– А?.. – Тадокоро, осекшись, переводил взгляд с клоуна на Сюго и обратно.
Доктор, который вместе с Манами остановился на некотором расстоянии, наконец заговорил:
– Я все не мог понять, кто звонил в полицию…
– Что? – хрипло спросил Тадокоро, но Сюго, не взглянув на него, продолжал:
– Не главврач – он был категорически против и никому не давал этого сделать. Не Хигасино-сан – у нее при себе не было телефона. Мы с Манами пытались, но у нас не получилось. Оставался всего один человек.
– Один человек… Значит, кто-то все-таки это сделал? – От злости на того, кто загнал его в эту ловушку, к Тадокоро, похоже, вернулся голос.
– Да, именно. Он использовал глушилку мобильной связи и перерезал телефонную линию. А потом, в нужный момент, отключил глушилку и сам вызвал полицию со своего телефона.
– Но кто? Кто это сделал?!
– А вы еще не догадались? – Сюго торжествующе указал на клоуна. Рот в прорези маски искривился в довольной ухмылке. – Он. Он и позвонил, – спокойно произнес Сюго, и Тадокоро уставился на клоуна с видом полнейшего недоумения.
– Он?.. Но зачем? Ведь полиция его же и арестует… И потом, он грозился всех перебить, если кто-то… – забормотал главврач.
– Безусловно. Но воспользоваться телефоном мог только он, и если мы это допустим, многие загадки перестанут быть загадками.
– Загадки? – беспомощно повторил Тадокоро, пытаясь сфокусировать взгляд на Сюго.
– Да. Его поведение было странным с самого начала: он зачем-то похитил Манами, убегая после ограбления магазина; бродил по больнице, вместо того чтобы следить за нами; не радовался деньгам – наоборот, рассердился… Как я уже говорил, создавалось ощущение, будто его интересуют не деньги, а нечто другое.
– Если не интересуют деньги, то зачем он ограбил магазин? – цепляясь за соломинку, возразил Тадокоро. Сюго, выдерживая паузу, многозначительно посмотрел ему в глаза.
– Чтобы вся Япония узнала секреты этой больницы.
– В-вся Япония?.. – сипло переспросил главврач.
Сюго невозмутимо продолжил:
– Да, именно такова была его цель. Поэтому он не держал нас под надзором, а дал нам свободно передвигаться по зданию. Более того, это он разрезал швы у Синдзюку-11, пациента на третьем этаже, и вложил в его медкарту список жертв, чтобы подтолкнуть меня к расследованию. Очень умно: если бы я услышал об этом от преступника, то нипочем бы не поверил. Но он оставил подсказки, давая мне сделать выводы самостоятельно. – Сюго, усмехнувшись, пожал плечами, а по губам клоуна скользнула довольная улыбка.
– Значит… мы все… – чуть слышно выдохнул Тадокоро.
– Да, мы, сами того не сознавая, плясали под его дудку. Он обыскивал больницу, вовлек в игру меня, заставил вас себя выдать – и все это за одну ночь. А когда не получил желаемого к утру, пошел на решительный шаг: позвонил в полицию и сделал так, что здание оказалось оцеплено.
– Но почему?.. Ведь его самого арестуют? – Тадокоро ткнул пальцем в продолжавшего усмехаться клоуна.
– Он рассчитывал на это с самого начала. Для того и явился сюда. Он не собирался избегать ареста.
На лицах у Тадокоро и Хигасино проступил шок, и Манами, стоявшая рядом с Сюго, тоже широко раскрыла подкрашенные тенями глаза.
– Он стрелял при ограблении магазина. Сейчас, насколько я знаю, кассиров учат не сопротивляться и без возражений отдавать выручку. Тем не менее ему зачем-то понадобилось стрелять. Зачем, как вы думаете?
– Как это «зачем»… – начал было Тадокоро, но не закончил фразу.
– Чтобы привлечь внимание. Похищение Манами тоже было частью плана – понятно же, что если преступник, угрожая револьвером, захватывает женщину, то об этом будет говорить вся Япония. А он того и хотел. Поэтому все телеканалы сейчас транслируют то, что здесь происходит. Он планирует дождаться, когда люди проснутся и рейтинги станут максимальными, – и тогда сдастся полиции и все откроет.
Сюго посмотрел на клоуна, который слушал его молча, с видимым удовольствием. Преступник театрально развел руками:
– Браво, доктор! Чрезвычайно признателен. Благодаря тебе я отыскал то, за чем пришел.
– «За чем пришел»? – заикаясь, повторил Тадокоро. Лицо его будто обвисло – казалось, он в одночасье постарел на десять лет.
– Да-да. Ту самую папку, в которую ты сейчас так вцепился. – Клоун обжег Тадокоро гневным взглядом. – Я все это время ее искал – с того момента, как здесь оказался. Сейчас, когда ваша больница в каждом выпуске новостей, достаточно обнародовать, чем вы тут занимались, и вам конец. Но этого мало. Те, кто пользовался вашими услугами, должны гореть в аду вместе с вами. Ясно? Мне нужен был список клиентов! – возбужденно заявил клоун. Тадокоро смертельно побледнел. – Я знал, он где-то есть. Ты тот еще хитрец. Наверняка собирал компромат, чтобы от тебя в какой-то момент попросту не избавились. Но отыскать документы я никак не мог, а уже наступало утро. Я уж решил было: делать нечего, пусть полиция этим занимается. И тут подоспела помощь – твой молодой коллега. – Клоун кивнул в сторону Сюго.
– Доктор Хаямидзу?.. – переспросил Тадокоро, почти не шевеля губами.
– Мне с самого начала показалось: преступник что-то ищет, – сказал Сюго, пристально глядя на главврача. – Потом до меня дошло – это связано со здешней подпольной деятельностью и вы ужасно боитесь, как бы этот предмет не нашли. Нетрудно было понять, о чем речь. Это записи о нелегальных операциях. – Сюго облизнул пересохшие губы и продолжал: – Я был уверен: они у вас в сейфе. Но к тому моменту, когда вы полезли туда за деньгами, документы уже исчезли. Тогда я понял: вы их где-то перепрятали – либо на пятом этаже, либо на первом, в коридоре перед операционной. Осталось продумать отвлекающий маневр и договориться с преступником.
– Договориться?! Когда?! Как вы успели все обсудить?..
– А мы не обсуждали, – перебил его клоун. Тадокоро встретил это сообщение непонимающим взглядом. – Когда я к нему подошел, он просто сунул мне под нос вот это. – Клоун достал из кармана кнопочный телефон и показал его главврачу. Хватило одного взгляда, чтобы у Тадокоро отвисла челюсть.
«Никого не трогай и слушай меня – получишь то, что ищешь» – было написано черным маркером на задней панели.
– С полицией, кстати, я не разговаривал – просто подождал, пока они положат трубку, и сделал вид, будто ответил на звонок, – добавил Сюго.
– Значит… это… – продолжить Тадокоро не смог.
– Вот так-то мы тебя и развели. Я и твой молодой доктор, – расхохотался клоун.
Но главврач обернулся к Сюго, глядя на него пустыми глазами.
– Но почему?.. Почему вы… Вы же сказали, что согласны работать со мной… что будете молчать, если я стану вам платить. Зачем вы пошли на такую несусветную глупость?..
Сюго смерил его холодным взглядом.
– Несусветную глупость? Несусветную глупость сделали вы, когда начали свой бизнес. Выреза́ть органы у одиноких пациентов и продавать толстосумам? Вы всерьез считали, что это нормально? И вообразили, будто я стану вам помогать?
– Но вы сами сказали…
– Да, сказал. Счел, что так безопаснее. Кто вас знает – вдруг вы и меня решили бы убить, чтобы заткнуть рот. Вот я и притворился, что готов сотрудничать.
– Как вы можете?.. – с негодованием начал было Тадокоро, но Сюго глянул на него так, что главврач невольно отступил на шаг.
– Как я могу? Как вы можете! Вы калечили собственных пациентов – тех самых, кого обязаны защищать! Вы не врач, вы – преступник!
Эти слова, казалось, подействовали на Тадокоро как удар, и он, будто нокаутированный боксер, тяжело осел, опустившись на колени.
Клоун, не торопясь, подошел поближе.
– Ладно, хватит разговоров. Давай сюда папку.
– Сюго-сан! – тихонько сказала Манами, и Сюго с улыбкой обернулся к ней:
– Что?
– Прости! Я и правда решила, что ты теперь заодно с главврачом, – проговорила она, опустив глаза.
– Не бери в голову. Конечно, что́ еще тебе было думать – я ведь не мог ничего объяснить.
– Мне стыдно, что я так… А ведь ты обо мне заботился, – тонким от смущения голосом пролепетала Манами, и Сюго погладил ее по голове. Длинные черные волосы были гладкими и очень мягкими. Она, потянувшись к затылку, накрыла его руку своей – то ли смеясь, то ли плача. – Уже всё, правда? Нам больше ничего не угрожает?
– Да, наверное…
Сюго бросил взгляд на клоуна. Казалось, их злоключения действительно сейчас закончатся. Преступнику оставалось только взять папку и передать ее полиции и СМИ – на этом инцидент будет исчерпан. Вроде бы…
Но отчего-то тревога в груди не утихала, а, напротив, продолжала расти.
Клоун подошел к стоявшему на коленях Тадокоро, и тот вдруг пронзительно выкрикнул:
– Д-давай договоримся!
– Договоримся? – прищурился клоун, не понимая, к чему он клонит.
– Да! Ты ведь наверняка не сам это все придумал? Тебя кто-то нанял – кто-то из тех, кому я пересадил почку и кто захотел уничтожить все доказательства. Так ведь? Я заплачу вдвое… нет, втрое больше. Просто дай мне уйти. Разве плохая сделка, а? – Он заискивающе заглянул клоуну в глаза.
Да что же это такое! Лицо Сюго окаменело от возмущения. Уж наверное, клоун не пошел бы на такие ухищрения, если б ему были нужны только деньги. И уж точно не пытался бы обнародовать правду о подпольных операциях. Впрочем, вмешаться Сюго не успел: клоун поднял револьвер, направив прямо в лоб Тадокоро.
– Деньги, значит? Ты что, думаешь, я ради денег все это затеял?! – Низкий голос клоуна дрожал от ярости, верхняя губа вздернулась в оскале, налитые кровью глаза метали молнии. Тадокоро и Хигасино побелели от страха. – Правда? По-твоему, я бабла здесь мечтаю срубить? Ну! Чего молчишь? Отвечай!
Палец на спусковом крючке напрягся.
– Не надо! – зажмурившись, прошептала Манами.
– Месть! – вырвалось у Сюго почти бессознательно.
– А? – Преступник, на мгновение отвлекшись и забыв про револьвер, хмуро посмотрел на него.
– Месть – вот какой у тебя мотив. Кто-то из твоих близких стал жертвой здешних операций, да?
– Да, – мрачно бросил клоун. – Один человек… мне дорогой… попался к ним в руки. Они ее распотрошили – разрезали живот, пока она была без сознания, вытащили почку. Я сперва никак не мог поверить, что такое бывает. А потом стал копать, и выплыла правда про вашу больницу. Никогда не прощу тех, кто это сделал!
– Это была твоя родственница? Или…
– Девушка, – сдавленным голосом проговорил клоун.
– Значит, ты ее любил…
– Еще как… – Он серьезно кивнул. – Ничего бы для нее не пожалел – даже жизни.
– Тогда бери папку и иди сдаваться. Расскажешь полиции и журналистам, что́ здесь творилось, пусть вся страна знает. Ты же этого хотел, правда? А если убьешь главврача, будешь для всех обычным убийцей. Та девушка… вряд ли она мечтала о таком будущем для тебя.
Звучало это ужасно мелодраматично, но Сюго стремился достучаться до парня любой ценой. Кто знает, что взбредет в голову этому типу? Допустим, он действительно планировал только привлечь внимание к больнице, но ведь по всему видно, он человек несдержанный, импульсивный. И уже успел наворотить дел: выстрелил в Манами, увез ее с собой, потом пытался на нее напасть уже здесь, в больнице… Как будто вообще себя не контролирует.
Рука, сжимавшая револьвер, задрожала. В воздухе повисла мертвая тишина. Так прошло несколько секунд.
– Пожалуйста… хватит, – прошептала Манами, будто сама себе, но слова эти донеслись до каждого. Еще секунда – и клоун опустил оружие.
– Давай сюда папку, – спокойно проговорил он, глядя на Тадокоро. Сюго поднял лицо к потолку и прикрыл веки.
Всё. Теперь можно выдохнуть. Кошмарный вечер, перетекший в кошмарное утро, вот-вот завершится.
Душу наполнило облегчение, а с ним и удовлетворение от проделанной работы, какого не доводилось испытывать еще никогда в жизни. Сюго посмотрел на Манами и улыбнулся, а та улыбнулась в ответ. В глазах у нее блестели слезы.
– Давай пошевеливайся! – бросил клоун, обращаясь к главврачу, который сидел, бессильно обмякнув, будто марионетка с обрезанными нитями. Тот поднял голову – и в этот момент по спине у Сюго пробежал холодок: даже на расстоянии было видно, что глаза Тадокоро совершенно пусты и безжизненны, будто стеклянные. Главврач потянулся к карману и, вынув какой-то маленький предмет, неуловимо быстрым движением всадил его в правое предплечье клоуна.
– А? – словно бы переспросил тот, тупо уставившись на пострадавшую руку.
Тадокоро тут же ударил вновь – без малейшего колебания вонзив скальпель на всю глубину и рванув его книзу. Кожа, мышцы, сухожилия – острое лезвие проходило сквозь них как сквозь масло.
– А-а-а-а-а! – От крика, казалось, вздрогнули стены. Револьвер, выскользнув из рук, упал на пол, в то время как клоун, согнувшись, схватился за предплечье. Между пальцев заструилась кровь.
Тадокоро неторопливо встал, холодно глядя на поверженного противника. В руках главврач держал оброненный им револьвер.
Все случилось слишком быстро, слишком внезапно. Сюго застыл на месте, силясь осознать смену диспозиции.
– Не шути со мной. – Лицо Тадокоро теперь напоминало маску театра Но – ни тени эмоций. – Не шути, ясно? Я двадцать лет положил на эту больницу. Работал без отдыха, защищал свою команду, лечил пациентов. Ты хоть представляешь, как трудно мне приходилось? – Его голос тоже казался искусственным – ровным и бездушным, как у робота. Сюго почувствовал, как покрывается гусиной кожей: так жутко ему еще не было – даже когда клоун в ярости размахивал револьвером у него перед носом.
С тем же спокойствием главврач приставил ствол к виску клоуна.
– Тадокоро-сэнсэй! Пожалуйста, остановитесь! Это вам ничего не даст! – в панике закричал Сюго, понимая, что тот не блефует, а правда готов убить.
– Почему? – с искренним недоумением спросил Тадокоро. Не опуская револьвера, он повернулся к Сюго, и тому показалось, что на него равнодушным, нечеловеческим взглядом смотрит гигантская рептилия.
– Почему? Да потому, что мы все – свидетели! Даже если убьете его, правду уже не скрыть!
– Значит, нужно избавиться от всех, кто здесь находится, – бесстрастно отозвался Тадокоро.
– Что?.. – Сюго осекся, не веря своим ушам.
– Именно так. Убью этого парня, а потом тебя и девчонку. Да и Хигасино заодно. Сасаки уже мертва. Так никого и не останется, кто знал бы о моем секрете.
– Меня-то за что?! – закричала медсестра, до сих пор стоявшая неподвижно, будто манекен.
– Вы тоже можете меня предать. Лучше заранее подстраховаться, верно? – механически улыбнулся ей Тадокоро.
Хигасино, взвизгнув, развернулась, думая бежать, но от страха ноги у нее подкосились, и плотно сбитое тело с грохотом рухнуло на пол.
– Так не пойдет, Хигасино-сан. Не надо резких движений. Я ведь вас сейчас чуть не пристрелил, – спокойно проговорил Тадокоро, глядя на нее сверху вниз. Медсестра, лежа на полу, затряслась, будто осиновый лист.
– Сюго-сан… – Манами, побледнев, вцепилась в рукав его халата. Сюго хотел было подбодрить ее, в очередной раз сказав: «Все будет хорошо», но так и не смог произнести ни слова. Тадокоро, похоже, слетел с катушек и действительно намеревался сделать то, о чем говорил.
– Если начнете стрелять, сюда ворвется полиция! – крикнул Сюго дрожащим голосом, не зная, какие еще доводы привести. Главврач недовольно поморщился.
– Полиция?
– Конечно. Пока мы разговаривали, они наверняка уже спецназ сюда прислали. Услышат выстрел – бросятся на штурм!
– Надо успеть со всеми вами покончить до этого, вот и все, – как ни в чем не бывало произнес Тадокоро. Сюго ощутил, как на щеке непроизвольно дергается мускул.
– Но если вас застанут с револьвером, все поймут, что вы и есть убийца.
– Ничего подобного. Скажу, что сперва клоун перестрелял вас всех, а потом я из последних сил отобрал у него оружие и убил его в состоянии аффекта. Наверняка это признают самообороной и меня оправдают.
Сюго скрипнул зубами.
– Вы правда думаете, что вам все сойдет с рук?
– Посмотрим. В сущности, это неважно. Других вариантов все равно нет – значит, надо попытаться, – пожал плечами Тадокоро, ни на миг не изменивший своему механическому тону. Сюго оставил мысль его переубедить – по-видимому, это было невозможно.
Но что делать? Как поступить? Мозг лихорадочно работал в поисках ответа.
Может, попробовать броситься на главврача и отнять револьвер? Но Тадокоро стоял в нескольких метрах – скорее всего, он заметит движение и успеет выстрелить первым.
Хоть что-нибудь… Что угодно… Сюго был готов схватиться за любую соломинку, когда вдруг заметил краем глаза деталь, которая заставила его присмотреться внимательнее. В голове всплыли слова Тадокоро, сказанные несколько часов назад.
Может сработать. Но если нет… Разрываясь от сомнений, Сюго посмотрел на стоящую рядом Манами и поймал ее взгляд. Глаза девушки были полны слез.
Так, понятно. Сомнения вдруг улеглись – вместо этого в груди поднялась волна решимости. О себе надо забыть. Главное – если он сделает то, что задумал, выживет Манами. Или, по крайней мере, у нее будет гораздо больше шансов.
Сюго вспомнил события прошедшей ночи: он считал, будто спасает девушку, но на самом деле, если взглянуть беспристрастно, Манами спасала его. Не будь ее рядом, он, наверное, не смог бы ни раскрыть тайну больницы, ни разгадать истинные цели клоуна – да и вообще едва ли сохранил бы хладнокровие и здравый смысл. Но благодаря Манами ему удалось остаться самим собой.
А ведь она вообще ни при чем и втянута в эту историю по несчастной случайности!.. Он обязан защитить ее – хотя бы ее. Чего бы это ни стоило.
– Слушай… – шепнул Сюго совсем тихонько, чтобы не привлечь внимания Тадокоро. Манами сузила глаза, показывая, что слушает. – Внимательно посмотри, где находится лестница. Как только я дам сигнал, беги туда со всех ног! Пригнись пониже и не оглядывайся.
– Что? Ты о чем? – так же тихо, одними губами спросила Манами.
– Некогда объяснять. Просто делай, как я сказал. Не оглядывайся. Мчись вниз и зови полицию.
– А ты? – Ее голос дрогнул.
– Со мной все будет в порядке. Не волнуйся. Просто беги. Тогда… все обязательно спасутся.
– Правда? – В глазах Манами плескался страх, и Сюго, скрывая собственную тревогу, постарался ответить как можно увереннее:
– Конечно.
– Прощаемся ненадолго, да?
– А как же.
Манами, сдерживаясь, чтобы не всхлипнуть, прикусила розовую губку и кивнула.
Улыбнувшись, Сюго перевел взгляд на Тадокоро. Манами удалось убедить – теперь оставалось только привести свой план в исполнение. Он незаметно сунул руку в карман халата.
Главврач тем временем ткнул стволом револьвера в голову клоуну.
– Давай-ка для начала маску свою дурацкую сними. Хочу посмотреть на человека, который всю эту кашу заварил. – Клоун поднял на него глаза, прижимая к себе залитую кровью руку. – Живо! Или ты так в ней и помирать собрался? – все тем же ровным, без тени эмоций голосом произнес Тадокоро. Стало заметно, что клоуна бьет дрожь. – Если не снимешь, пристрелю прямо сейчас.
Нащупав левой рукой край маски у себя на шее, клоун медленно потянул его вверх. Из-под резиновой оболочки показался ежик волос. Лица Сюго, стоявший у преступника за спиной, разглядеть не мог.
– Что? Это… это ты?! – По-видимому шокированный, Тадокоро уставился на клоуна расширенными глазами. Хигасино, по-прежнему лежавшая на полу, тоже открыла рот в изумлении.
Сейчас! Сюго резко пнул обогреватель рядом с собой, и тот с грохотом опрокинулся. По полу потек керосин. Тадокоро вздрогнул и резко обернулся.
– Ты что делаешь? – прогремел его взбешенный голос, но в следующий момент на лице главврача отразился ужас: Сюго вынул из кармана халата зажигалку «Зиппо», щелкнул крышкой – и над ней заплясал огонек.
– Отойди! – Сюго оттолкнул Манами в сторону и, не теряя ни секунды, бросил зажигалку в лужу на полу. Девушка, потеряв равновесие, едва успела отступить на пару шагов, как огонь взметнулся стеной и горячий воздух обжег лицо.
– Это еще что такое? Не смей! – заорал Тадокоро, наводя на Сюго револьвер.
«Ну же! Быстрее!» – безмолвно взмолился Сюго, пристально глядя в потолок: языки пламени уже почти дотянулись до видневшегося там датчика дыма.
Тадокоро почти нажал на спусковой крючок, но вместо выстрела раздался пронзительный вой пожарной сигнализации.
– Есть! – победно вскрикнул Сюго. В ту же секунду с потолка обрушились струи белого порошка – сработала та самая система пожаротушения, о которой упоминал Тадокоро. Помещение вмиг заволокло густой белой пеленой, в которой за пару шагов ничего не было видно. Огонь сразу утих и вскоре погас совсем.
– Манами! Беги! – крикнул Сюго, сам одновременно срываясь с места. Прищурившись, чтобы защитить глаза, он бросился сквозь клубящийся туман туда, где, по его расчетам, находился Тадокоро.
Силуэт главврача проявился среди постепенно оседавшей взвеси, и Сюго с разгона врезался в него плечом – куда-то в район солнечного сплетения. Нетвердо стоявший на ногах из-за ранения, Тадокоро потерял равновесие и вместе с Сюго повалился на пол. Выпавший из рук револьвер заскользил по засыпанному порошком полу, и Сюго отчаянно рванулся за ним. Стоит лишь схватить его – и кошмар закончится. Никто больше не погибнет.
Все тело вдруг свела резкая судорога. Он даже не понял, что случилось. Перед глазами взорвались белые снопы искр, а мышцы отказались повиноваться. Чувствуя, что не может пошевелить и пальцем, Сюго упал щекой на твердый холодный пол. Вокруг взметнулось облачко порошка. Что… происходит?.. В голове не было ни единого ответа.
Воздух взорвался внезапным грохотом, от которого заложило уши. Звук был похож на выхлоп автомобильного глушителя, но Сюго сразу понял, что́ это такое.
Выстрел. Кто-то подобрал револьвер.
Но кто? И в кого стреляли? Сюго попытался повернуть голову на звук – тело по-прежнему не слушалось.
Пронзительный крик, и снова выстрел.
Манами! Манами успела сбежать? Больше его ничего не волновало. Может, следующим пристрелят его – неважно. Лишь бы она спаслась…
Сюго беззвучно взмолился об этом, и тут же раздался третий выстрел.
После этого наступила тишина.
«Это всё? А я? Меня не убьют?..»
Он напряг слух, гадая, что произойдет дальше.
Зазвенело разбитое стекло, и черный металлический цилиндр, влетев в помещение, покатился по полу, чтобы остановиться в метре от Сюго.
Мир потонул в ослепительной вспышке, и сознание угасло.
– …шите меня? – донесся голос откуда-то издалека. Очень издалека.
Сюго приоткрыл веки. В глаза тут же ударил яркий свет, острой болью отдавшийся в мозгу. Сюго застонал, схватившись за голову.
– Вы меня слышите?
Голос, казалось, вибрировал где-то в черепной коробке, отчего боль только усиливалась. Сюго, морщась, приподнял голову и огляделся.
На него сверху вниз смотрели двое мужчин в очень знакомой униформе – такую он видел каждый день. Санитары скорой помощи.
Где он? Кусочки пазла в голове никак не складывались в цельную картину. Сюго помнил только, как пополз за револьвером… После недолгого раздумья в памяти всплыли последние мгновения перед тем, как он потерял сознание: кто-то стрелял – несколько раз подряд.
Сюго резко привстал. Голова, казалось, вот-вот расколется, но его сейчас волновало другое.
– Не двигайтесь, вам нужно лежать! – сказал один из санитаров, и голос снова отдался в голове болью.
– Что… произошло? – с трудом выговорил Сюго. Глаза начали привыкать к яркому свету, и окружающая обстановка постепенно стала проясняться. Он в машине скорой помощи. На правой руке у него – манжета тонометра и датчик насыщения крови кислородом.
– Когда раздались выстрелы, спецназ начал штурм. Внутрь бросили светошумовую гранату – она, похоже, взорвалась рядом с вами.
Сюго вспомнил металлический цилиндр, который видел перед тем, как отключиться. Значит, это была граната? И потому он потерял сознание?
– Убить эта штука не убьет, но барабанные перепонки повредить может. Сейчас мы доставим вас в больницу на осмотр.
– Погодите! А Манами… девушка – с ней все в порядке? – вскрикнул Сюго, озираясь по сторонам. В машине больше никого не было. Может, ее увезли на другой скорой?
– Манами? Кто это?
– Девушка молодая, тоже заложница, со мной была на втором этаже! Она должна была выбежать из здания прямо перед штурмом!
Санитары неловко переглянулись.
– Нет, перед штурмом никто не выходил.
– Быть не может. Но… тогда она, наверное, на втором этаже осталась. Где остальные заложники оттуда? Их уже увезли?! – выкрикнул Сюго, умоляюще протягивая к санитарам руку. Те помрачнели, явно избегая его взгляда.
– Простите… к сожалению, кроме вас, на втором этаже никто не выжил. Всех остальных… нашли мертвыми.
– …Вот и все, что я помню о тех событиях. – Сюго глубоко вздохнул. Рассказывал он так долго, что уже еле ворочал языком, не говоря о том, как психологически тяжело было возвращаться к пережитому.
Санитары вытащили его из диализного отделения на втором этаже больницы два дня назад. Его оставили в клинике на ночь, но выписали на следующий день. В правом ухе была повреждена барабанная перепонка, на голове – ссадина после удара клоуна, на теле – несколько небольших ожогов от светошумовой гранаты; тем не менее травмы были не столь серьезны, чтобы требовалось длительное лечение.
Сюго опасался, что перед его домом уже толпятся журналисты, но там никого не обнаружилось: видимо, полиция информацию о нем пока не раскрывала.
Переночевав дома, наутро он отправился в полицейский участок Тёфу, где расположился штаб, руководивший расследованием. Здесь его ожидали, чтобы снять подробные показания. Следователь уже приходил к нему в больницу, но толком побеседовать не получилось – Сюго постоянно таскали на разные медицинские процедуры; так что первый полноценный опрос состоялся в полицейском участке и, начавшись утром, затянулся до самого вечера.
– Понятно. Спасибо, – хмуро кивнул следователь средних лет по фамилии Канамото, сидевший напротив и молча слушавший рассказ Сюго от начала до конца. – Изложенное вами почти полностью совпадает с картиной на месте происшествия. Вероятно, по большей части все произошло именно так, как вы говорите.
– Почти?.. – криво усмехнулся Сюго, не оставляя оговорку Канамото незамеченной. Показания Сюго расходились с данными полиции только в одном, но это расхождение было весьма значительным. Впервые услышав о нем вчера, он по-прежнему не мог уложить его у себя в голове. – Разве это «почти» не самое важное?
– Так-то оно так, – в свою очередь усмехнулся в ответ на его иронию Канамото.
– Вы, видимо, не верите моим воспоминаниям. Думаете, я не в себе после удара клоуна и разрыва светошумовой гранаты? – Сюго подался вперед, положив ладони на стол.
– Вы не волнуйтесь, доктор Хаямидзу, а то голова опять заболит, – сказал Канамото, и Сюго раздраженно прицокнул языком: похоже, следователь от него попросту отмахивается. – Скажу честно, доктор: начальство действительно не придает особого значения расхождениям между нашими данными и вашими показаниями. И да, отчасти это потому, что после всего пережитого вы могли не до конца осознавать происходящее. Но главным образом потому, что место происшествия дает нам очень четкую картину.
– В таком случае не могли бы вы объяснить мне в подробностях, что́ произошло, пока я лежал без движения? А то вы только вопросы задаете и ничего не говорите. Неужели у меня нет права знать? Я ведь непосредственный участник событий и из кожи вон лезу, чтобы вам помочь! – настойчиво произнес Сюго, все так же наклоняясь над столешницей к собеседнику.
Канамото несколько секунд продолжал смотреть на него с улыбкой, потом слегка пожал плечами:
– Ладно… Кстати говоря, Хаямидзу-сэнсэй, какое-то объяснение вам ведь дали. Какое именно?
– Сказали, что… в диализном отделении обнаружили тела. И что кроме меня никто из заложников не выжил. – Сюго закусил губу.
– Ну, не совсем. Все пациенты – кто лежал на третьем, четвертом этажах и в специальной палате на пятом – живы и никаких повреждений не получили. В общей сложности шестьдесят пять человек.
– Знаю. Но я о другом.
– Понимаю. Извините, что отвлекся. – Канамото слегка поклонился, исподлобья глянув на Сюго. – Что произошло в диализном отделении после того, как вы сшибли с ног Тадокоро и выбили у него из рук револьвер? Это вы хотите знать?
– Да. Именно. Когда я потянулся за оружием, что-то случилось, и меня как будто парализовало, – без выражения произнес Сюго. Услышать правду из уст Канамото было страшно, но и не спросить было невозможно. Он сглотнул, глядя, как следователь, ероша редеющие волосы, скребет в затылке.
– Вообще об этом скоро объявят официально, на пресс-конференции. Так что, думаю, вреда не будет, если я расскажу вам сразу. Прежде всего – насколько я понимаю, обездвижили вас электрошокером.
– Электрошокером?! – удивленно поднял брови Сюго: этого он не ожидал.
– Именно. Когда в помещении оказалась полиция, рядом с вами обнаружили компактный электрошокер, какие используют для самообороны. Видимо, им вас и уложили.
– Но откуда он взялся? Кто мог принести…
– Разумеется, преступник. Электрошокер был у него с собой.
– Клоун? Но почему вы так уверены?
– Объясню позже. Вот к каким выводам мы пришли после осмотра места происшествия. Клоун, увидев, что вы выбили револьвер из рук главврача, выхватил спрятанный шокер и ударил вас током, чтобы остановить. Потом поднял револьвер и последовательно застрелил лежавшего на полу Тадокоро и медсестру Хигасино, которая, растерявшись, не успела среагировать. – Услышав слово «застрелил», Сюго вздрогнул всем телом. – Убив двух человек, преступник решил поставить окончательную точку в этом происшествии… и выстрелил себе в голову. Бах! – театрально произнес Канамото, приложив палец к виску.
Глаза Сюго расширились от изумления. Клоун расстрелял главврача и медсестру, а потом покончил с собой?
– Вы уверены?
– В общем, да. Сомневаться не приходится. Тадокоро и Хигасино получили пули в затылок, как при расстреле. У клоуна же пулевое отверстие в виске. Кроме того, на коже вокруг раны ожоги – значит, ствол был плотно прижат к голове. Револьвер найден рядом с телом. Улики говорят о том, что он расправился с заложниками, а потом решил свести счеты с жизнью, – невозмутимо разъяснил Канамото. – Кстати, если уж на то пошло, изначально рассматривалась и версия о вашей причастности. Что это вы застрелили всех троих, а потом ударили себя электрошокером, чтобы отвести подозрения. Но это предположение мы отвергли: следов пороха у вас на руках не было, а ожог от электрошокера – на спине, куда трудно дотянуться самому. Так что из числа подозреваемых вас исключили, доктор Хаямидзу.
Сюго был ошеломлен: ему и в голову не приходило, что в нем могут заподозрить преступника. Хотя, если подумать… в больнице его действительно осматривали, а одежду забрал кто-то весьма смахивавший на криминалиста.
Чтобы переварить полученную информацию, понадобилась пара минут. Однако Сюго не собирался удовлетворяться услышанным – вопросов у него было еще много.
– Перед тем как сработала система пожаротушения, Тадокоро заставил преступника сорвать маску – и когда тот показал лицо, они с Хигасино вроде бы сильно удивились. Канамото-сан, кто это был? – Сюго взглянул следователю прямо в глаза, и тот потер подбородок, заросший трехдневной щетиной.
– Мията Кацухито.
– Кто? – растерялся Сюго, который не рассчитывал, что ему сразу назовут имя.
– Мията Кацухито – так звали человека в клоунской маске. Тридцать три года, не женат, проживал в токийском районе Нэрима [183]. Его личность мы установили, об этом тоже будет сказано на пресс-конференции.
– Имя мне ни о чем не говорит… Кто он такой?
– Как, вы не знаете? – Канамото склонил голову набок в нарочитом удивлении.
– Да нет же. Ничего не вспоминается… А почему вы решили, что я должен его знать?
– А если так? – пробормотал Канамото словно бы сам себе и, достав фотографию из кармана пиджака на спинке стула, положил ее на стол перед Сюго. На фото был молодой парень в футболке.
Сюго прищурился, вглядываясь в снимок. Лицо показалось смутно знакомым.
– А! – вдруг воскликнул он. В сознании всплыло воспоминание о том вечере, когда в больницу явился клоун. У служебного входа Сюго столкнулся с молодым сотрудником и перекинулся с ним парой слов.
– Узнали?
– Это же вроде кто-то из персонала больницы Тадокоро. В тот вечер, когда я заходил в здание, я встретил его там и мы немного поговорили! – оживившись, объяснил Сюго, и Канамото удовлетворенно кивнул.
– Так и есть. Мията Кацухито последние полтора года работал там физиотерапевтом. В тот день он был на дежурстве до вечера, потом ушел домой, там подготовился – и вернулся в больницу.
– Простите, но вы точно знаете, что клоуном был именно он? – поколебавшись, поинтересовался Сюго, и Канамото приподнял бровь.
– Что вы хотите сказать?
– Может, это какая-то глупость, но… он же все время был в маске. Может, э-э-э… его в какой-то момент подменили? Например, в клоунских масках было несколько человек… – сбивчиво начал Сюго, но, окончательно смешавшись, умолк. В голове царил полный сумбур. Канамото медленно покачал головой:
– Доктор Хаямидзу, это исключено. Здание было оцеплено полицией. После штурма все помещения тщательно осмотрели. Разумеется, мы учли, что преступник может, скрываясь от преследования, переодеться в полицейского, поэтому строго контролировали все входы и выходы. Тем не менее никого, кроме пациентов, мы в больнице не обнаружили.
– Ну а что, если была какая-нибудь потайная дверь…
Сюго и сам понимал, как бредово это звучит, но и не спросить не мог: в конце концов, в больнице существовал секретный лифт – отчего же не быть и секретному выходу? Это разрешило бы главную загадку… Но Канамото лишь устало усмехнулся:
– И такую версию мы после вашего рассказа отработали. Проверили всё. Получили архитектурный план здания, поговорили с прежним владельцем. Ничего не нашлось – никаких тайных ходов. Выйти можно только через главную дверь и через служебную. Это точно.
– Д-да… – Сюго кивнул, хотя вовсе не был убежден до конца.
– Тем не менее… – вдруг понизил голос Канамото, – наличие у Мияты сообщника мы не исключаем.
– Что вы имеете в виду?
– Только прошу никому об этом не сообщать. На внутренней стороне маски, возле уха, был найден небольшой приемник с динамиком. Возможно, Мията получал от кого-то указания.
– От кого-то? Но от кого? – встрепенулся Сюго.
– Именно потому я с вами этим и делюсь. Вы не замечали, чтобы преступник был с кем-то на связи?
– На связи… – Сюго сдвинул брови, напрягая память. – Нет… Такого не замечал. Хотя я далеко не все время был с ним рядом – он мог с кем-то говорить, оставаясь один.
– Ясно. Мы исследуем устройство более тщательно – может быть, удастся найти какую-то зацепку. – Канамото сцепил руки перед собой, как бы давая понять, что разговор окончен.
– Погодите! Если в маске была аппаратура для связи, значит, сообщник был наверняка! Так, может, преступник – все-таки не Мията? Может, клоун каким-то образом заманил его в больницу перед прибытием полиции, а потом убил и надел на него маску, чтобы подставить… – пустился рассуждать Сюго, торопясь донести до следователя свои соображения.
– Даже если так, полиция обнаружила бы убийцу после штурма.
– Тогда, значит, все-таки был тайный выход… или, может, помещение какое-то секретное… – продолжал накидывать идеи Сюго, но Канамото вздохнул, всем своим видом показывая, как ему нелегко иметь дело с таким неразумным свидетелем.
– Доктор Хаямидзу, нет там никаких других ходов и укрытий. Что было, так это тайная палата и лифт. Больше ничего. Это установленный факт.
– Но как вы можете быть уверены?.. – не сдавался Сюго, которого вырисовывающаяся картина по-прежнему не убеждала.
– Послушайте, доктор. Может, у преступника и был сообщник вне больницы. Но мы убеждены, что главную роль в этой истории сыграл именно Мията. – Канамото обращался к нему словно к ребенку, и Сюго ощутил раздражение.
– Да почему?
– Мы провели обыск в его квартире. Там обнаружилось множество улик.
– Что-о? – изумился Сюго.
– Во-первых, информация у него на компьютере. Он заказал через интернет маску, электрошокер и даже револьвер.
– Через интернет? Можно онлайн купить револьвер?!
– Увы. Существует так называемый даркнет, а там сайты, которые незаконно торгуют оружием и разным остальным. Мы, разумеется, с ними боремся, но полностью искоренить пока не получается. – Канамото сокрушенно покачал головой.
– Значит, Мията купил оружие и напал на больницу, где сам же и работал?
– Именно так. Помимо клоунской, у него дома были и другие маски, а еще ножи, наручники и грим. Похоже, он долго подбирал способ, как скрыть лицо, и в конце концов остановился на маске клоуна.
– А грим?
– Возможно, сперва он думал изменить внешность с помощью грима. Мы выяснили, что до того, как стать физиотерапевтом, Мията несколько лет работал актером в небольшом театре, но дела у него не пошли. Он мог использовать свой опыт для маскировки, – пожал плечами Канамото.
Сюго попытался осмыслить услышанное. Неужели клоуном действительно был физиотерапевт Мията? Но тогда…
– Если все так, как вы говорите, зачем ему понадобилось захватывать больницу, где он работает, и убивать главврача?
– Ну как же? Вы ведь сами рассказывали. Хотел отомстить за девушку, которую любил.
– Да, он так говорил. Но тогда, значит, его девушку положили в больницу, где он работал? И там же у нее вырезали органы? Возможно ли такое совпадение?
– Нет, мы думаем, что было наоборот. Не девушку положили в ту же больницу, а Мията устроился работать туда, где лежала его девушка. Именно для того, чтобы отомстить, – негромко проговорил Канамото.
– А кто эта девушка, вам тоже известно?
Следователь, улыбнувшись, кивнул:
– Да – благодаря вашим показаниям и папке с документами, найденной на месте преступления. В ней мы нашли довольно исчерпывающую информация о незаконных операциях, которые делали в больнице. Правда, отдельные листы вырваны, поэтому установить личности всех прооперированных пока не удалось, но имена большинства получателей органов нам известны. Люди это весьма непростые: крупные бизнесмены, бывшие спортсмены, политики. Пока мы работаем вместе с прокуратурой, чтобы предъявить обвинения, но когда история получит огласку, резонанс будет по всей Японии! – Воодушевление Канамото с каждым словом росло.
– Лучше расскажите про девушку Мияты.
– А, извините. – Спохватившийся следователь откашлялся, возвращаясь в реальность. – Насколько мы понимаем, ее звали Сакура Эмико.
– И кто она?
– Одна из жертв больницы Тадокоро. Ее имя мы нашли в документах из той самой папки.
– А можно про нее поподробнее? – негромко попросил Сюго.
– Хорошо. – Канамото вновь полез в карман висевшего на стуле пиджака и, достав оттуда блокнот, начал перелистывать страницы. – Значит, Сакура Эмико. В больнице оказалась три года назад. На тот момент ей был двадцать один год, училась в женском колледже. Они с семьей – четыре человека: она, брат-школьник и родители – ехали на машине, в них врезался грузовик, который мчался на красный свет. Все, кроме Эмико, погибли на месте, она получила сильную травму головы и впала в кому.
Услышав о такой ужасной трагедии, Сюго поморщился.
– Через три месяца ее перевели в больницу Тадокоро. Никого из семьи в живых не осталось, других родственников тоже не было, – продолжал Канамото. – Согласно документам, спустя четыре месяца после поступления ей удалили почку, чтобы пересадить жене одного крупного бизнесмена. Но хуже всего, что вскоре после операции, через пять дней, Эмико умерла. Думаю, вы лучше меня понимаете, как это могло случиться.
– Послеоперационные осложнения. Кровотечение из-за разошедшихся швов или инфекция.
– Да, у нас в штабе тоже так считают. Хотя в медкарте причиной смерти указана «аспирационная пневмония». В общем, можно особенно не сомневаться, что причина – именно удаление почки, – невесело усмехнулся Канамото и, немного помолчав, продолжал: – Вот как, на наш взгляд, развивались события: у Мияты Кацухито был с ней роман. Он, будучи физиотерапевтом, худо-бедно разбирался в медицине, и потому ее смерть показалась ему подозрительной. Тогда он устроился работать в больницу, чтобы самому докопаться до правды. Это случилось полтора года назад. И когда он выяснил, что его девушка умерла из-за сделанной операции, то решил отомстить всем причастным. Ну а дальше вы уж сами знаете.
– А есть хоть какие-то доказательства, что эта Эмико была девушкой Мияты?
– Пока никаких. Мы опросили его знакомых. Похоже, популярностью у женщин он не пользовался. Честно говоря, я вообще мало хорошего о нем услышал. Мол, человек он слишком категоричный, вспыльчивый и при этом паникер. И недалекий к тому же. Короче говоря, сплошные недостатки. Так что про его романы никто особо не рассказывал. С другой стороны – может, именно потому он и запал на нее так крепко, что даже пошел на преступление.
Сюго вспомнилось поведение клоуна: описание действительно ему подходило. Но мог ли такой человек разработать столь сложный и одновременно столь смелый план? Сюго с сомнением покачал головой и снова взглянул на следователя.
– Но тогда почему вы решили, что Сакура Эмико – это и есть его возлюбленная?
– Другие не годились, – пожал тот плечами. – В папке была информация о двенадцати нелегальных операциях. Среди пациентов, чьи почки изъяли, четыре женщины. Но двоим уже за пятьдесят. И к тому же только Эмико умерла после операции.
– Но разве обязательно, чтобы умерла? Если у любимой девушки просто почку вырезали – этого, наверное, уже достаточно, чтобы мстить. Получается, там была еще одна молодая женщина?
– Да, была. У нее почку взяли с полгода назад. Ей вроде бы тоже около двадцати.
– Вроде бы? – поднял брови Сюго.
– Да, точный возраст неизвестен. Ее сбила машина, в больницу привезли уже без сознания, личность установить так и не удалось. Получается, она тоже не подходит – ведь девушку Мияты должны были опознать, раз ему стало известно про ее пребывание в больнице.
Сюго кивнул: не поспоришь. Значит, возлюбленной, за которую мстил Мията, была все-таки Сакура Эмико? Тем не менее что-то царапало его в этой истории, не давая безропотно принять версию полиции.
– А предсмертная записка была? – спросил Сюго, скрестив руки на груди, и Канамото недоуменно сдвинул брови.
– Какая еще записка?
– Которую Мията оставил. Человек совершает преступление в надежде привлечь всеобщее внимание, а потом кончает с собой. Неужели он ничего не написал, чтобы объяснить свои действия?
– Мы пока ничего не нашли, – помрачнел Канамото.
– Просто у меня сложилось впечатление, что клоун умирать не собирался. И убивать никого не планировал. Он хотел, наоборот, передать все собранные доказательства полиции. Вот я и не могу никак поверить, что он в итоге расстрелял заложников и застрелился сам.
– Может, изначально все было как вы говорите. Но когда у него забрали револьвер, он запаниковал и, как только оружие снова попало к преступнику в руки, убил двух причастных. А потом, осознав содеянное и испытывая чувство вины, застрелился. Разве это такой уж невероятный сценарий? Мияту все характеризовали как человека импульсивного и склонного к панике, – предположил, почесав в затылке, Канамото.
– Может, и так… – буркнул Сюго.
Следователь хлопнул в ладоши, как бы подводя итог разговору:
– Так или иначе, исходя из имеющихся улик, полиция считает, что все произошло как я вам сказал: Мията расправился с главврачом и медсестрой Хигасино, а потом покончил с собой. Что касается Сасаки, ее убийцу установить пока не удалось – это либо Мията, либо Тадокоро. Но мы над этим работаем.
– Значит, с точки зрения полиции дело раскрыто? – саркастически поинтересовался Сюго.
– Совершенно верно. За исключением одного момента – того, о чем говорите вы, – многозначительно произнес Канамото.
– Понятно. Хотите списать все на мои галлюцинации после удара по голове и руки умыть? Удобно.
– Ничего подобного! Но вы и правда в ту ночь дважды теряли сознание. Разве не логично предположить, что могли возникнуть ложные воспоминания?
– Сознание я, конечно, терял. И случается, что память при этом нарушается. Но я не мог просто выдумать все, что касалось той девушки! Так не бывает! – отрезал Сюго.
Канамото скорчил озадаченную гримасу.
– Да, но ведь мы обыскали всю больницу вдоль и поперек. Никаких следов Кавасаки Манами.
– Где Манами? Что с ней?! – с этими словами Сюго днем ранее бросился к пришедшему в больницу следователю, чуть ли не схватив его за грудки. Тот, однако, лишь переспросил с непонимающим видом:
– Кто? О ком это вы?
Сюго чуть язык не стер, рассказывая каждому из полицейских о Манами, но те в один голос продолжали твердить, что женщины с таким именем в больнице не было. И теперь, через двое суток после трагедии, ее местонахождение по-прежнему оставалось загадкой.
– Послушайте, когда я активировал систему пожаротушения, я велел ей бежать прочь и выбираться из здания. Разве нет шансов, что она сумела проскользнуть мимо полиции? – спросил Сюго через пару минут тяжелого молчания. Канамото снова вздохнул с видом великомученика.
– Доктор Хаямидзу, я уже несколько раз вам объяснял. В то утро больница была окружена множеством людей. Десятки полицейских плюс журналисты – уж они-то как гиены сбежались. Каждый вход и выход был под наблюдением. Никто не мог покинуть здание незамеченным. И, как я уже говорил, после штурма доступ в здание также строго контролировался, и мы тщательно обыскали каждый уголок. Но девушка, о которой вы говорите, так и не обнаружилась.
Слушая голос следователя, в котором сквозило легкое раздражение, Сюго прикрыл глаза, мысленно переносясь в прошлое. Он вновь увидел перед собой улыбку Манами, отчетливо ощутил мягкость ее волос, податливую теплоту щеки, вдохнул витающий в воздухе аромат розы…
Неужели все это – эти яркие, почти осязаемые воспоминания – лишь иллюзия, фикция, порождение больного мозга? Нет, этого быть не может!
– Но ведь клоун точно похитил женщину, когда напал на магазин. Про это и в новостях говорили. Вот она и есть Манами. Разве это не доказывает, что она существовала и была в больнице?! – снова распахнув глаза, почти выкрикнул Сюго, и Канамото поморщился, будто тема была для него болезненной.
– Мы считаем, что в новостях дали ошибочную информацию.
– Ошибочную? Почему вы так думаете?
– Сообщение о том, что грабитель похитил женщину, поступило от анонимного свидетеля, который звонил с телефона-автомата, а когда оператор спросил, кто он такой, просто повесил трубку. Поэтому следствие считает, что это был розыгрыш – кто-то, услышав новости, решил поразвлечься, – быстро, почти скороговоркой произнес следователь.
– Это же бред! За уши притянуто! – повысил голос Сюго, но взгляд Канамото остался холоден.
– Может, конечно, и притянуто. Но какие у нас есть варианты? Женщину, которую вы описываете, мы найти не можем. Куда она, по-вашему, делась – растаяла как дым, едва полиция ворвалась в здание?
Следователь досадливо помотал головой. Разговор явно зашел в тупик. Сюго лихорадочно перебирал свои аргументы, пытаясь найти такой, который позволит пробить брешь в этой стене. Куда могла пропасть Манами? Почему ее нигде нет?
– Пациенты… – выдохнул он.
Канамото строго посмотрел на него.
– Что вы сказали?
– Пациенты… Я сейчас подумал – ведь дверь служебного хода была замотана проволокой. А вдруг Манами так и не смогла ее открыть и позвать на помощь? И тогда она поднялась на лифте на третий или четвертый этаж и легла на свободную койку в одной из палат. Решила, что так будет безопаснее, – с энтузиазмом объявил Сюго, подняв голову. Впрочем, следователя его теория не впечатлила.
– А дальше что? Так до сих пор пациенткой и притворяется? Хотя никакого преступника рядом уже нет и вокруг полиция? Вам самому не кажется, что это очень странно? – Возражение было вполне разумным, и Сюго почувствовал, что доводы вновь иссякли. – Кроме того, мы с помощью персонала больницы установили личности каждого из шестидесяти пяти пациентов. У нас были подозрения, что среди них может скрываться сообщник преступника. Тем не менее все соответствовало документам: и количество людей, и их имена. Никого лишнего, никаких самозванцев, – произнес Канамото таким уверенным тоном, что Сюго прикусил язык. – Собственно говоря, выяснить, кто есть кто, – это полбеды, куда сложнее разобраться, что́ с ними делать дальше. Руководитель мертв, а он был единственным врачом, работавшим в больнице на постоянной основе.
– И что стало с пациентами?
В ответ на вопрос Канамото демонстративно потер плечи, показывая, как устал.
– Мы сотрудничаем с разными организациями, ищем медицинские учреждения, готовые принять больных. Когда находим, отправляем их туда машинами скорой помощи. Но сами понимаете: там больше шестидесяти человек, это настоящий хаос. Извините, что все это на вас вываливаю. Как бы то ни было, Кавасаки Манами среди них нет.
Сюго понурился, осознавая свое бессилие: разумеется, он не мог придумать ничего такого, чего полиция уже не предусмотрела. После нескольких часов, проведенных в участке, усталость брала свое, думать ясно становилось все труднее.
– Как вы себя чувствуете, доктор Хаямидзу? – донесся до него голос следователя, и Сюго лишь покачал головой. Канамото слегка улыбнулся и бросил взгляд на часы. – Уже начало шестого… Вы, похоже, устали. Давайте закончим на сегодня.
– Буду вам благодарен, – слабым голосом ответил Сюго.
– Тогда ставим на этом точку. Можете идти. Если у меня будут еще вопросы, я с вами свяжусь. И вы, со своей стороны, если что-нибудь вспомните, обязательно мне сообщите, – доброжелательно сказал Канамото, вставая с места и распахивая дверь. Сюго осторожно поднялся и, тяжело ступая, направился к выходу. Он уже готов был перешагнуть порог, как следователь уронил: – Да, и кстати…
– А? Еще что-то?
– Честно говоря, мы так и не нашли те тридцать миллионов иен, которые Тадокоро передал Мияте. Вероятно, преступник припрятал сумку где-то в больнице. Но тут, видимо, тоже потребуется дополнительное расследование. Впрочем, простите, что задерживаю… – Он вежливо поклонился, и Сюго вышел из комнаты. Каждый шаг давался с таким трудом, будто вся кровь в его теле превратилась в ртуть.
Резко остановившись, Сюго обернулся. Метрах в трехстах за ним высилось здание полицейского управления, откуда он только что вышел.
Что делать теперь? Окинув управление взглядом, он вновь потащился вперед, тяжело переставляя ноги. Асфальт отчего-то казался мягким, будто зефир, и Сюго постоянно боялся потерять равновесие.
– Куда же она пропала?.. – процедил он сквозь сжатые зубы.
Сюго провел рядом с Манами лишь несколько часов, но она вызвала в нем настоящее чувство. Девушка, которую он встретил в момент смертельной опасности – и которая растаяла как сон. Где она теперь? Все ли с ней хорошо? Ему отчаянно хотелось увидеть ее снова. Пусть даже и не увидеть, но хотя бы просто убедиться, что она жива и здорова.
Ступая неверными шагами по тротуару, Сюго заметил у обочины обведенную белой линией зону для курения и, не раздумывая, повернул туда. Может, если получить привычную дозу никотина, туман в голове немного рассеется?
Вынув из кармана пиджака пачку сигарет и дешевую зажигалку, Сюго уже собирался прикурить, когда в кармане завибрировал смартфон.
– Это еще кто?.. – Зажав сигарету в зубах, он потянулся за аппаратом. На экране высветилось «Косакаи-сэмпай» [184], и Сюго невольно помрачнел. Все нынешние неприятности как раз из-за того, что пришлось дежурить вне очереди, подменяя Косакаи. Разумеется, тот был ни в чем не виноват, но прямо сейчас Сюго испытывал к старшему товарищу сложные чувства.
Держа в одной руке сигарету, он нажал на кнопку «Принять вызов».
– Косакаи-сэмпай? Приветствую!
– Хаямидзу, привет! Не отвлекаю? Я тут узнал про больницу Тадокоро – кошмар какой… – Хрипловатый голос ударил по барабанной перепонке, и Сюго поспешил отодвинуть телефон от уха.
– Да, было действительно кошмарно.
– Извини. Получается, я тебя подставил… Ты сегодня на работе не будешь?
– Нет, я звонил завотделением, взял три дня выходных. У меня травмы, да еще в полиции нужно было показания давать. Вот сейчас только закончили… – Сюго нарочито тяжело вздохнул.
– А, вон как… Слушай, Хаямидзу… А в полиции тебя о чем спрашивали?
– В смысле? О захвате больницы, естественно! – удивился Сюго.
– Это понятно. Я имею в виду… они мной не интересовались?
– Тобой-то с какой стати? Про тебя речи не было.
– А, ну тогда ладно… Просто я же должен был дежурить в тот вечер. Вот и подумал… вроде на мне какая-то ответственность лежит. Но если нет, то и отлично.
Сюго неуверенно хмыкнул в ответ, не до конца понимая, к чему клонит Косакаи.
– Ну, ладно, тогда отдыхай. Созвонимся, – сказал тот и отключился. Сюго посмотрел на экран телефона, озадаченно наклонив голову.
Совершенно сбитый с толку, Сюго убрал смартфон, наконец прикурил и глубоко затянулся. Дым наполнил легкие. Мужчина практически чувствовал, как никотин растворяется в крови и поступает прямиком в мозг, успокаивая взвинченные нервы. Досадуя на себя самого за то, что полагается на сигареты как на допинг, он вновь стал прокручивать в голове разговор с Канамото.
Сигарета уже успела дотлеть до половины, когда сердце вдруг екнуло: в словах следователя таилась какая-то нестыковка, которую Сюго не мог осознать сразу. Он поморщился: снова возникло раздражающее ощущение, будто где-то в голове копошится букашка.
Итак, что-то в разговоре с Канамото его насторожило. Но что именно?
Вспышка осознания пронзила, словно молния, – или, может быть, следовало сказать, словно удар электрошокером. Почти докуренная сигарета выпала изо рта.
– Шестьдесят пять?! – невольно воскликнул он вслух хриплым от табачного дыма голосом.
Именно это сказал Канамото, ясно и недвусмысленно: «Все шестьдесят пять пациентов». В больнице Тадокоро палаты располагались на третьем и четвертом этажах по восемь на каждом, по четыре койки в палате, – получается шестьдесят четыре человека максимум. Шестьдесят пятым был, вероятно, мальчик из секретной палаты на верхнем этаже. Но только если все койки были заняты.
А это было не так. В палате на четвертом этаже, в конце коридора, оставалось свободное место. Он сам взял оттуда простыню, чтобы накрыть тело Сасаки. Значит, больница – вопреки словам Канамото – не была заполнена под завязку.
Может, следователь ошибся? Перепутал количество? Оговорился? Возможно. А если нет?
Тогда, значит, Манами действительно пробралась в палату и легла на свободную койку, притворившись пациенткой? И потому ее не нашли? Правда, Канамото утверждал, что полиция вместе с персоналом больницы проверила всех по списку – и никаких расхождений не обнаружилось.
Сюго поднял взгляд к небу, где солнце уже клонилось к горизонту. Объяснение было только одно – совершенно дикое, но тем не менее исчерпывающее. Кроме того, других версий все равно не имелось.
Девушка не притворялась пациенткой.
– Манами… была пациенткой на самом деле? – произнес Сюго вслух и прикрыл глаза. Мозг лихорадочно работал, пытаясь связать безумную гипотезу с остальной известной информацией. Если Манами была пациенткой больницы – значит, клоун не похищал ее на улице. Но тогда зачем они оба лгали?
Как ни крути, а ответ был один – и он вселял ужас. Сюго закрыл лицо руками.
– Значит, она… сообщница… – Мучительный стон, сорвавшийся с губ вслед за этими словами, потонул в пронизывающем осеннем ветре.
Теперь многое вставало на свои места. Клоун неизменно предугадывал планы заложников – очевидно, потому, что Манами передавала ему информацию. А когда Сюго зашивал ее рану в операционной, Тадокоро попытался подкрасться к клоуну со спины с клюшкой для гольфа – и тот среагировал мгновенно, будто затылком увидел. Наверное, на самом деле главврача заметила Манами и подала знак.
Сюго выпрямился: его поразило очередное страшное осознание.
С той ночи ему не давал покоя вопрос: почему преступник так внезапно утащил Манами вниз из диализного отделения? Странный поступок, если считать, что клоун, то есть Мията, действительно мстил за любимую. Но если Мията и Манами были подельниками, то все было вполне логично: что-то пошло не так, и они хотели это обсудить подальше от посторонних глаз.
Но что обсудить? Ответ был прост: Сасаки.
Незадолго до того, как Манами увел клоун, медсестра что-то ей прошептала. Тогда девушка сказала, будто та ее предупредила: «есть еще один человек» и «осторожнее с главврачом». Но это была ложь.
Сасаки, видимо, спросила что-то вроде: «Вы же наша пациентка, да?»
«Это все косметика! С ее помощью девушки могут внешность менять как захотят!» – весело сказала той ночью Манами. Она была сильно накрашена – и, видимо, выглядела совсем иначе, чем без макияжа, так что ни Тадокоро, ни Хигасино ее не узнали. Но не Сасаки. Та узнала и пошла проверять – в дальнюю палату на четвертом этаже, где пациентка должна была лежать.
Догадавшись об этом, Манами заявила, что ей нужно в туалет, а сама связалась с Миятой, и они разыграли всю дальнейшую сцену. Затем девушка спустилась на первый этаж, а оттуда на лифте поднялась на четвертый…
И убила Сасаки ножом.
Из горла Сюго вырвался сухой, лающий смех.
А он-то так старался ее спасти. Под пули готов был за нее встать! Она оказалась не только лгуньей, но и убийцей. Это она заколола Сасаки. Подумать только: Сюго воображал, будто борется с клоуном, а на деле сам был клоуном.
Сюго вспомнил, как преступник отреагировал, узнав о смерти Сасаки: он был искренне удивлен. Клоун явно не знал про намерения сообщницы – видимо, думал, что она просто отправится в палату и снова притворится пациенткой.
Мията, скорее всего, рассчитывал обойтись без жертв. Вероятно, полагал, что план примерно такой: они проникнут в больницу вместе; Манами, притворившись заложницей, будет наблюдать за действиями остальных и следить, чтобы Тадокоро не уничтожил никаких доказательств; а сам Мията тем временем обыщет здание и найдет необходимые документы. После этого – когда улики будут у них в руках или истечет отведенное время – они вызовут полицию и при большом скоплении народа выложат журналистам всю правду.
Манами, однако, планировала нечто иное. Она с самого начала собиралась расправиться со всеми, кто имел какое-то отношение к больнице. Со всеми – включая Мияту.
Теперь стало ясно, что произошло после того, как Сюго выбил из рук главврача револьвер. Пока в воздухе клубился порошок, Манами обездвижила Сюго с помощью припрятанного электрошокера, затем подобрала оружие и хладнокровно застрелила сначала Тадокоро, затем Хигасино. Шокер вместе с ножом она, скорее всего, взяла у Мияты, когда ходила с ним на первый этаж. Потом спокойно подошла к сообщнику, ошеломленному развитием событий, приставила ствол к его виску и нажала на спуск.
Револьвер она оставила рядом с телом, имитируя самоубийство, а сама забрала сумку с тридцатью миллионами иен и поспешила по лестнице в свою палату на четвертом этаже. Там стерла макияж и снова превратилась в обычную пациентку.
Голова вдруг закружилась, и Сюго упал на колени прямо там, где стоял. Перед глазами все плыло: он перестал понимать, где перед, где зад, где право, а где лево – будто внезапно оказался в невесомости, в открытом космосе.
Из желудка к горлу поднялась горячая волна, и Сюго согнулся пополам, сотрясаемый приступом рвоты, но изверг из себя только немного склизкого желудочного сока: вот уже много часов, после того как его выписали из больницы, он ничего не ел. Рот наполнился почти болезненной горечью.
Облегчения не наступило – тело снова и снова содрогалось от спазмов. Проходившая мимо молодая женщина глянула на Сюго брезгливо, будто на кучу мусора, и ускорила шаг.
– Нет, нет, нет, нет, нет… – повторял он, как заевшая пластинка, сквозь волны тошноты, до того мучительные, будто внутренности завязывались в узел.
Не могла Манами быть убийцей! Наверное, он сам, безуспешно силясь объяснить случившееся, выдумал эту бредовую теорию!
Должен быть какой-то факт – какой-то довод против, который неопровержимо докажет, что его версия – полный вздор. Сюго сжал голову руками, до крови впиваясь ногтями в кожу. Боль от царапин слегка его отрезвила.
Все в той же позе, согнувшись в три погибели и не обращая внимания на косые взгляды прохожих, он продолжил лихорадочно соображать.
Допустим, Манами была пациенткой. Но ведь это не объясняло некоторых странностей. Во-первых, мотив. Зачем ей помогать Мияте? У него мотив имелся – отомстить за смерть любимой Сакуры Эмико. Но с какой стати Манами так сильно ненавидеть Тадокоро и остальной персонал больницы?
Кроме того, если она преступница, то наверняка спрятала у себя в палате, в прикроватной тумбочке, множество улик: косметику, окровавленную одежду, средства для снятия макияжа, а еще сумку с деньгами. Полиция все это непременно найдет – и в ближайшее время. Единственный шанс избавиться от улик был вчера или сегодня, когда пациентов развозили по другим учреждениям и в больнице царила суматоха. Но даже если Манами сбежала вместе с вещами, ее все равно поймают – ведь в медицинской карте остались ее данные.
О! Сюго вдруг осенило: ведь Манами была ранена – Мията в нее стрелял. Зачем ему это делать, если они были сообщниками?
Ну конечно, Манами не убийца. Он сам себя накрутил. Будь она преступницей, ни за что не решилась бы наносить себе такую серьезную…
Сюго внезапно застыл как громом пораженный, чувствуя, что почва стремительно уходит из-под ног.
– Шрам после операции… – прошептал он, глядя в темнеющее небо.
Теперь Сюго понял все. Кусочки пазла сошлись – и перед ним предстала очень неприятная правда. Сюго запрокинул голову, странно спокойный, осмысляя открывшуюся ему картину.
В тот вечер, перед тем как в больницу ворвался клоун, он слышал выстрел. После, вспоминая об этом, Сюго решил, что преступник стрелял в дверь служебного входа, пытаясь открыть замок. Но Мияте этого не требовалось – он работал в больнице и знал код.
Зачем же он стрелял?
Он стрелял в Манами, которая прокралась к нему наружу.
Сюго вспомнил ее рану: пуля чиркнула по животу диагонально, в верхней левой части. Он ощутил приступ вины: надо было сразу обратить на это внимание – и, возможно, загадка была бы разрешена уже давно.
Манами сама захотела, чтобы ее ранили, – чтобы замаскировать шрам, уже существовавший на том же месте. Ровно там, где располагается след от удаления почки. Эта девушка тоже стала жертвой нелегальной операции и, чтобы скрыть это, попросила Мияту в нее выстрелить. Что тот и сделал – очень осторожно, стараясь не задеть жизненно важных органов.
Потому-то Сюго и показалось, что она удивительно легко оклемалась – учитывая время, прошедшее с момента ранения. Выходит, она просто не успела потерять много крови – потому что сразу же явилась в больницу и Сюго сам остановил кровотечение.
Зачем ей все это понадобилось? Выгода была двойной. Во-первых, так удобнее изображать несчастную жертву. А во-вторых, она могла наконец избавиться от шрама, который остался после чудовищного надругательства над ее телом.
Сюго и правда приложил все силы, чтобы зашить рану как можно аккуратнее. Пройдет несколько недель, и почти ничего не будет заметно.
Тадокоро старался выбирать своими жертвами тех, кто находился в коме или не осознавал происходящее до конца. Но Манами мыслила совершенно ясно. Отсюда вытекал единственный вывод. Когда Сюго впервые узнал про нелегальную пересадку органов, главврач упомянул пациента, который неожиданно вышел из комы уже после операции. Видимо, этим пациентом и была Манами.
Главврач тогда уверял, что очнувшийся ничего не помнил и считал, будто шрам на животе был у него давно. Очевидно, в действительности дело обстояло совсем не так.
Неизвестно, когда к Манами вернулась память – сразу после пробуждения или позже. Так или иначе, это случилось и она осознала, что́ именно сделали с ней Тадокоро и его подручные. Очень может быть, что проговорился кто-то из персонала – считая, что девушка по-прежнему не в себе.
Когда Манами поняла, что случилось, она начала планировать месть – месть всем тем, кто посмел распорядиться ее телом. Первым шагом было обзавестись сообщником, и она выбрала на эту роль Мияту Кацухито, физиотерапевта, который регулярно занимался с ней реабилитирующими процедурами. Пользуясь своей красотой и природным обаянием, Манами легко вскружила ему голову.
Сюго скрипнул зубами.
Все было неправдой. Даже пулевое ранение! И этот тревожный взгляд, при виде которого так хотелось ее защитить. И нежный румянец на щеках, будящий желание. И влажные глаза, и соблазнительные губы. Она просто кидала Сюго приманку, чтобы манипулировать им в своих целях.
В душе полыхнула ярость – и одновременно очень ярко вспомнились чувства, которые он испытал, коснувшись губ Манами своими.
Сюго, так и сидевший на коленях, сжал кулак и изо всех сил ударил по асфальту. Руку пронзила резкая боль, прогоняя влекущий образ перед глазами.
Медленно выдохнув, он заставил себя сосредоточиться вновь.
Как видно, Мията, не пользовавшийся успехом у женщин, полностью подпал под влияние девушки. Да, его возлюбленной была вовсе не Сакура Эмико, как предполагала полиция.
Конечно же, это была Манами.
Сюго снова вспомнились события той ночи. Когда он бросился на первый этаж спасать девушку, клоун был очень раздражен его вмешательством. Тогда Сюго решил, что помешал его утехам, но все было куда проще – Мията ревновал.
И вот несчастный, которому Манами вскружила голову, взялся помочь ей отомстить. Возможно, он даже воображал себя героем, который, рискуя собой, раскрывает миру страшную правду – и все ради любви. В действительности же он был для нее лишь инструментом. Разменной монетой.
Интересно, что́ ощутил Мията, когда Манами, убив Тадокоро и Хигасино, подошла к нему и приставила револьвер к его виску? Сюго сочувствовал ему до глубины души.
– Кавасаки… Манами… – прошептал он, почти не шевеля губами. Впрочем, это имя больше не имело значения. Кавасаки Манами не существовало – она исчезла бесследно вместе с тридцатью миллионами иен.
Ощущая внутри сосущую пустоту – будто само сердце вынули из груди, – Сюго вдруг понял еще кое-что и хрипло рассмеялся.
– Ах, вот оно как… Она, значит, подсказку оставила!
Качая головой над собственной глупостью, он припомнил имена пациентов в тех семи медкартах, которые они с Манами добыли в сестринской. Кавасаки-13. Тринадцатая неопознанная пациентка, подобранная в районе Кавасаки.
«В “Манами” два иероглифа – “любовь” и “красота”», – сказала она. Первый иероглиф, «мана», имеет и другое чтение – «ай». А в числе 13 можно увидеть английскую I, то есть «ай», и цифру 3, что по-японски «ми». Ребус. Девушка, похоже, любит пошутить!
Именно Манами тогда – якобы случайно – обнаружила в медкарте Синдзюку-11 список пациентов, у которых изъяли органы. Видимо, подготовила его заранее и притворилась, будто нашла.
Но почему она включила в список и себя? Была настолько уверена, что никто не разгадает ее загадку? Или же сочла, что будет честно оставить для него этот намек? Сейчас уже не узнать.
«Быть может, следует сказать Манами спасибо», – подумал Сюго, глядя в небо, где успела взойти луна. Она ведь могла добить его после удара электрошокером. Но не стала. Хотя и пошла на риск, оставляя свидетеля, который сможет ее опознать.
Интересно, что ею двигало? Хотела, чтобы Сюго выжил и раскрыл всем, что творилось в больнице? Или же за несколько часов, проведенных вместе, в ней зародилась маленькая толика искренней симпатии?
Ее план был продуман идеально. И лишь его, Сюго, появление в больнице стало неожиданностью, не учтенной в расчетах. Если бы он не подменил коллегу…
Глаза Сюго, обращенные к ночному небу, вдруг распахнулись так широко, что чуть не вылезли из орбит. По телу побежали мурашки.
А каков, собственно, был изначальный план? Что случилось бы с Косакаи, если бы тот вышел на дежурство?
Сюго вытащил из кармана смартфон и уставился на экран: недавний разговор показался ему каким-то странным.
«Еще один врач…» – прошептал Сюго, выдыхая слова в холодный воздух.
Почему он раньше об этом не подумал? Тадокоро не мог оперировать один. Пересадка почки от живого донора – это относительно просто, но все равно врачей требуется как минимум двое. Следовательно, был еще один соучастник.
Косакаи. Он опытный уролог, а значит, как нельзя лучше подходит на роль ассистента при трансплантации почек. Он должен был выйти на дежурство в ту ночь – и погибнуть вместе с Тадокоро.
Но что теперь – неужели она отказалась от убийства? Конечно же, нет. Никого из тех, кто вторгся в ее тело и вырезал его часть, она не пощадит.
Сюго открыл историю звонков и без колебаний ткнул пальцем в верхний номер. Гудки шли и шли, но ответа так и не было. В душе крепло нехорошее предчувствие.
Сунув смартфон в карман, Сюго резко сорвался с места. Больница, где они работали с Косакаи, находилась всего в четырех километрах, – если бежать во весь дух, можно поспеть за двадцать минут.
Холодный воздух остужал пылающие щеки. Сюго мчался вперед, видя мысленным взором улыбку девушки, чьего настоящего имени никогда не узнает.
Петляя сквозь поток офисных работников, направляющихся домой с железнодорожной станции, Сюго мчался им навстречу. Первая общая больница города Тёфу находилась как раз перед вокзалом. Он уже видел ее впереди – огромное восьмиэтажное здание. Оставалось каких-то сто метров.
Еще немного… Еще чуть-чуть… Тело, не привыкшее к таким нагрузкам, буквально вопило от усталости. Легкие горели, к ногам будто привязали гири, сердце колотилось так, что грозило вот-вот пробить грудную клетку.
Понукая себя из последних сил, Сюго свернул с главной улицы направо – и замер как вкопанный. В нескольких десятках метров от него, перед самой больницей, выстроилось больше десятка полицейских машин.
Отчаянно хватая ртом воздух, он на негнущихся ногах подошел поближе.
Здание было оцеплено полицией, но до оцепления нужно было еще добраться: вокруг, образовав плотную стену, толпились зеваки – в основном всё те же офисные клерки в деловых костюмах.
Сюго принялся из последних сил проталкиваться ко входу.
– Сожалею, но доступ разрешен только сотрудникам, – преградил ему путь полицейский в форме, и Сюго, поспешно вытащив из заднего кармана брюк бумажник, предъявил удостоверение.
– Я врач, работаю в этой больнице. Меня срочно вызвали – у пациента внезапное ухудшение. Дайте пройти, пожалуйста!
– А, извините, конечно… – Полицейский приподнял ленту, и Сюго, не говоря больше ни слова, быстро зашагал к зданию.
Автоматические двери раскрылись перед ним, пропуская в лобби. Внутри царил хаос: на первом этаже сновало множество полицейских, а с ними, по-видимому, судмедэксперты в синей униформе.
Не решаясь двинуться дальше, Сюго заметил рядом знакомую медсестру в уличной одежде, без белого халата.
– Постойте! – позвал он.
– Ой, доктор Хаямидзу! Здравствуйте! – слегка поклонилась та, увидев его.
– Можете объяснить, что здесь происходит? Почему столько полиции? – Сюго изо всех сил старался, чтобы голос звучал ровно и спокойно.
– Как, вы не знаете? Тут такой ужас – все вверх дном…
– У меня сегодня выходной был. Я только приехал – сказали, у одного из пациентов ухудшение.
– А… У нас большое несчастье! На доктора Косакаи из урологии напали с ножом. Его только полчаса назад обнаружили – в приемном отделении, с ножевым ранением в груди. Пытались спасти, но… похоже, не удалось.
Сюго физически почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Ноги подогнулись, но он, скрипнув зубами, усилием воли удержал равновесие.
– Это… ужасно, – с трудом выговорил Сюго.
– С вами все в порядке, доктор Хаямидзу? Вы весь побелели…
– Да… все нормально… – слабым голосом пробормотал он. Медсестра бросила на него встревоженный взгляд, но тут же заторопилась прочь – наверняка желая оказаться подальше от места убийства.
Поздно! Сюго, пошатываясь, вышел из здания на улицу. Опустив голову, он пересек полицейское заграждение и начал протискиваться сквозь скопление людей – сам не понимая, куда направляется.
Он не успел ее остановить. Вынырнув наконец из толпы зевак, Сюго привалился к фонарному столбу. Ноги больше не держали, и он, сгорбившись, сполз вниз. Прохожие спешили по своим делам, не обращая на него ни малейшего внимания.
Что дальше? На этом все закончится?.. А кстати – Канамото говорил, что часть материалов из папки пропала. Что, если она вынула документы, где была информация о человеке, получившем ее почку? И собирается с ним рассчитаться…
Даже если так… Сюго чувствовал, что противостоять этому не в его силах.
Разумеется, он никогда ее больше не увидит.
Ему вдруг показалось, будто кто-то его окликнул: нежный, проникающий в самое сердце голос. Голос, который он так часто вспоминал в последние дни.
– Манами?!
Резко вскочив, Сюго заозирался вокруг. Метрах в десяти, среди одетых в костюмы клерков скользила стройная фигурка в пальто. Волосы у нее теперь были аккуратно подстрижены до плеч и покрашены в каштановый. Сомнений, однако, быть не могло.
Она.
– Манами! – заорал Сюго во весь голос. На него оборачивались, но ему было все равно.
Она замерла на мгновение, затем снова двинулась вперед – неспешно, словно ожидая, что Сюго бросится за ней.
И он бросился.
Почти. Но, занеся уже ногу, в следующее мгновение аккуратно опустил ее обратно – и остался стоять, молча наблюдая, как стройная фигурка исчезает в людском океане.
Пронизывающий ночной ветер, казалось, не оставлял ни в теле, ни в душе ни крупицы тепла.
Его порыв пронес мимо дуновение знакомого розового аромата.
Дождь, вечный дождь. Эмма открыла дверь и вгляделась во враждебное утреннее небо. Так и есть. Дождь все еще не утих. Она вздохнула, медленно, с чувством. Надо бы все же прогуляться. В доме или слишком жарко, или слишком душно, или слишком холодно, разговоры с родней мужа просто невыносимы, а сам Эндрю где-то вечно прячется, предоставляя Эмме биться в паутине светской болтовни, — словом, столь ожидаемая поездка на западное побережье Корнуолла обернулась чем угодно, только не расслабленным отдыхом, который Эндрю обещал ей в Лондоне.
Какая там романтика. Каждое утро Эмма просыпалась на рассвете, угрюмые серые тучи ползли по небу неутомимо и решительно, будто выполняли миссию. И с миссией этой они справлялись на отлично, а потом еще и Эндрю куда-то запропастился, словно не мог больше оставаться под одной крышей с родственниками, своими собственными отцом и матерью.
Дождь.
Медля у двери, Эмма снова спросила себя, куда все же подевался Эндрю. Опять улизнул в соседний городок? И пьет в “Сарацине”? В любом случае сейчас она одна, и в эту минуту никто не изучает ее под лупой, не разглядывает ее, не пристает с расспросами — не оценивает, не докучает. Она просто стоит у двери, и перед ней дорожка, которая ведет к невозможной красоте, а во время этих корнуолльских каникул Эмме редко выпадала возможность побродить где хочется. Такие прогулки она всегда особенно любила.
С минуту Эмма размышляла — может, сказать, что она уходит, оставить записку, дать знать, где она? Но потом решила: обойдутся. Хотелось в полной мере ощутить себя беглянкой — только она и никого больше, насладиться восхитительным одиночеством, которое никто не нарушит.
Да и дождь, кажется, постепенно стихал. Теперь слышался только глухой, отдаленный рокот моря, а кроме того, чей-то голос где-то за спиной, в глубине дома. Неужели ее кто-то ищет?
Нельзя допустить, чтобы ее нашли. Она не вынесет еще одной партии в карты, еще одной чашки чая или еще одного раунда бессмысленной болтовни, не вынесет, когда невозможная красота — рукой подать. Как они могут жить так? Сидеть в четырех стенах, когда их окружает такое великолепие?
Хватит.
Эмма решительно влезла в пальто, зашнуровала ботинки и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Повернув налево и пройдя мимо конюшни, где пофыркивали лошади с лоснящимися шкурами, Эмма зашагала по тропинке, спускавшейся к океану. Знакомая дорога. За недельный перерыв между промозглыми муссонами Эмма успела полюбить это прекрасное и печальное место с его бухточками и заливами: Пенберт, Ле Скейт, Портгварнон[185], Зон Дорлам. Здесь дикие пустоши граничат с неприрученными лесами, те, хромая, выходят к опасным скалам, ко всему, что исторгает океан, а в небе, патрулируя принадлежащие только им нагромождения гранита, кружат морские птицы.
Через полчаса Эмма вышла к развилке. Она сразу решила, по какой дорожке идти.
Зон Дорлам. “Бухта с водопадом”! Все говорили ей, что здесь опасно, скользко, что это место пользуется дурной славой — красивое, но с угрожающе острыми камнями, и со всех сторон его окружают трухлявые деревья и осыпающиеся скалы, покрытые гнилой слизью. Эмма не обращала внимания на эти предостережения, потому что лесная тропинка, что вилась между кустами утесника, ежевики и гребенщика, выводила ее к просоленному морскому простору. Вбирая в себя окружающее великолепие, Эмма не раз уверенно шла вперед, перепрыгивала через остатки ступенек, пробиралась сквозь колючки, по крутому склону спускалась на безлюдный в конце ноября берег.
Но сегодня?
Сегодня впервые за эту дождливую неделю Эмма оказалась у Зон Дорлама не одна.
От удивления она приоткрыла рот. Там кто-то… спал. Как будто ребенок. У самого водопада. Причем ребенок одетый. Он пришел не понырять в море. Он просто лежал там.
Эмма замерла, не зная, как быть, ее сковал страх. Почему маленький ребенок поздней осенью лежит на берегу? В таком опасном месте? Сразу стало ясно: что-то не так. Может быть, ребенок не спит, а все куда хуже?
Выбора нет. Надо проверить. Обогнув валуны, Эмма нашла место, откуда было лучше видно. Это был не ребенок.
На холодных камнях, в чаше водопада, там, где каскад воды переходил в поток, лежала молодая женщина. Ее лицо скрывал капюшон. И слава богу. Потому что Эмма уже поняла — перед ней тело, мертвец, труп. Ни один живой человек, у которого бьется сердце, не станет лежать под водопадом — неподвижно, под струями ледяной воды.
Эмма осторожно приблизилась и заглянула под капюшон. Это был не просто труп. Лицо женщины ужасало — разлагающаяся плоть, кости. Рядом с трупом лежал ботинок, единственный, сиротливый детский ботиночек, кожа покоробилась, съежилась — совсем как лицо женщины.
Здесь произошло нечто куда более страшное, чем несчастный случай, а может, даже более страшное, чем убийство. Нечто совершенно немыслимое.
Дождь с шорохом сыпался на море и скалы, на папоротники и липкую грязь. Эмма закричала.
Я сижу в великолепной гостиной и смотрю на мою самую молодую и самую богатую клиентку. Ромилли Келхелланд, утонченно-изысканная в черных джинсах и пепельно-сером кашемировом свитере, прервала свой монолог, чтобы не торопясь сделать глоток какого-то прозрачного зеленого напитка, его только что доставила на серебряном подносе горничная. Мне таких напитков никогда не предлагали, отчего я начинаю подозревать, что это алкоголь. Когда во время сессии наступает естественная пауза — как, например, сейчас, — Ромилли иногда выпивает стаканчик чего-нибудь покрепче. Или же стаканчик-другой появляется в конце сессии, пока я собираю вещи и думаю, как буду возвращаться домой, на пароме до Фалмута[186].
Пока Ромилли пьет, я любуюсь знаменитым видом из окна ее дома, роскошного Тамарис-хауса. Наверняка именно из-за него богатый капитан-англичанин и его жена-португалка в 1820-х годах построили здесь этот величественный особняк в стиле Регентства.
Из эркера Тамарис-хауса виден весь Сент-Мавес[187], очаровательная маленькая гавань, Плейс-Мэнор[188], окруженный зеленым лесом, Джизус-бич, а по ту сторону — Сент-Энтони Хед[189]. Даже в серый ноябрьский день вроде сегодняшнего гавань выглядит жизнерадостно. Здесь всегда толкутся лодки.
Я оглядываюсь — проверить, что и как. Ромилли погружена в свои мысли, и я, пользуясь минутой, снова рассматриваю раскинувшийся передо мной город.
Где-то там внизу, в Сент-Мавесе, неустрашимые туристы, задержавшиеся до конца сезона, пройдут мимо отеля “Тресантон”, мимо паба “Виктори”, спустятся к пижонскому отелю “Айдл Рокс” и магазину, где продают свежую рыбу; магазин соседствует с кафе-мороженым, которое сейчас закрыто. Болтая и смеясь, они пройдут мимо почты и парома на Фалмут, куда паромщик Джаго Мойл запускает пассажиров.
И я спрашиваю себя, заметит ли хоть кто-нибудь еще один чистенький, очаровательный розовый дом с викторианской террасой, где когда-то счастливо жили молодая специалистка по судебной психологии, ее муж-юрист и их худенькая дочка Минни.
Сомневаюсь. С чего бы им его замечать?
— Каренза, с вами все в порядке?
Реальность возвращается, я оживаю.
— Да, прошу прощения, просто, знаете, воспоминания…
Я приказываю себе собраться.
— Что вы
— “Сбирулино”. У меня зависимость.
— Это же алкоголь, да?
Ромилли хихикает.
— Ну ладно, профессор Мориарти. Тут вы меня поймали. С поличным.
— А не рановато?
— Рановато? Ах, Каренза, я просто не могу удержаться, эти коктейли
— Что это вообще такое?
— Их смешивают в “Ривуар”, да? В знаменитом кафе на пьяцца делла Синьория? По-моему, там джин, финокьетто, шампанское и сироп из спирулины. Вы давно там были? Во Флоренции? В “Ривуар”? Обязательно попробуйте!
Я смеюсь. Мне бы лучше полпинты “Дум Бар” в “Виктори”, в компании паромщика Джаго.
— Я в такие места не хожу. Но по описанию — приятное заведение.
Ромилли, привыкшая очаровывать, улыбается ангельской улыбкой. Точеные скулы, светлые волосы, прозрачные зелено-голубые глаза, соблазнительная улыбка молодой женщины, у которой в жизни все хорошо. Ей двадцать три, она богата и прекрасно образованна. Улыбка жестоко обманчива.
Доведись вам увидеть Ромилли в модном баре в Брикстоне или Бруклине — обычно она проводит время именно там, если только не прячется в своем корнуолльском доме, — вы бы ни за что не догадались, что под этими дорогими джинсами скрываются зарубки шрамов. Розовые деления на счетчике самоистязаний.
Вы не сразу догадались бы и о том, что под серым кашемиром скрываются темные синяки. Отметины, оставленные наркотиками, отметины, оставленные травмой, издевательствами, опасностями. Как много всего скрыто. Взглянув на великолепные особняки и яхты, услышав про аристократические фамилии с титулованными кузинами по всему Корнуоллу, кто догадается, что эти родословные, эти почтенные династии таят в себе столько тоски, даже несчастий?
Я это знаю, знает и Ромилли. Мы с ней здесь для того, чтобы что-нибудь с этим сделать, как-нибудь исправить.
И я, подавшись вперед, предлагаю поговорить — поговорить, например, о
Милая мама.
Мы обсуждаем мать Ромилли полчаса, и по прошествии этого получаса Ромилли выглядит опустошенной, но, возможно, очистившейся, пусть и немного. Во всяком случае, я на это надеюсь. Если я не в состоянии помочь, то в моей новой работе нет смыс ла, ведь я хочу в первую очередь быть полезной.
Сессия близится к концу. В ознаменование этого Ромилли иногда просит — и получает — еще одну порцию “Сбирулино”. На этот раз предлагает стаканчик и мне. Я вежливо отказываюсь.
Пока Ромилли потягивает свой роскошный напиток, я сижу как бедная родственница и пытаюсь припомнить, была ли я
Или это была Венеция?
Те каникулы — слишком много впечатлений за слишком короткое время. Но тогда это ничего не значило,
Звонят колокола городской церкви. Оплаченный час почти прошел. Я поднимаю глаза и вежливо покашливаю — истинный профессионал.
— Ромилли? Наверное, закончим на этом? Или задержимся, если хотите?
Но внимание Ромилли поглощено телефоном, она улыбается какому-то сообщению или картинке, иногда с ней такое случается, и я научилась мириться с этими последними минутами сессии, когда нужно дать ей завершиться естественным образом, и погружаюсь в воспоминания. Спрашиваю себя: может, что-то пошло не так
Вряд ли. Годы учебы закончились, начались первые годы профессиональной жизни и первые годы брака. Я, полная амбиций, с головой ушла в докторскую диссертацию, работала в Де Креспеньи. Кайл избрал для себя карьеру обвинителя. А потом появилась Минни — и настоятельная потребность свить гнездо. Мы вернулись домой, в Корнуолл.
Снова вежливое покашливание. На этот раз — Ромилли. Она смотрит на меня с улыбкой сочувственной, но ленивой.
— Каренза, нам необязательно всегда встречаться здесь, в Тамарис, если… м-м… если Сент-Мавес иногда… как бы сказать… вызывает у вас слишком сильные чувства.
Я сдержанно киваю. Моя клиентка, со свойственной ей апатичной вежливостью, явственно дает понять:
Собравшись с духом, я качаю головой:
— Все нормально.
Потому что предложение сделано из лучших побуждений, но оно лишнее. Обычно я принимаю частных клиентов у себя дома в Фалмуте, у самой воды, в комнате для гостей, но Ромилли хорошо платит и я хочу угодить ей, к тому же, несмотря на воспоминания, паромная переправа в компании Джаго Мойла проходит весело, да и в целом поездка в Сент-Мавес — приятное развлечение. Я бываю здесь раз в неделю, а значит, могу заглянуть к бабушке в ее полную любви и сплетен муниципальную квартирку над городом. Я могу мириться с
Если только они не слишком настойчивы. Как сегодня.
— Честное слово, Ромилли, все в порядке…
Мы болтаем еще немного, но уже бесцельно, просто так.
— Ну что же, думаю, на сегодня мы закончили. Мы далеко продвинулись.
В ответ Ромилли улыбается.
Вот бы мне пятнадцать таких состоятельных Ромилли Келхелланд в неделю! Но пока у меня их нет. Я еле держусь на плаву, меня затягивает в водоворот долгов, и все же я отказываюсь признать, что решение насчет частной практики было ошибочным. Отказываюсь признать, потому что альтернатива — вернуться в прежний мир — поистине
Прежний мир — это тюрьмы, психиатрические отделения, бренчание ключей; вернуться в прежний мир означает выслушивать самооправдания какого-нибудь человекообразного, который рассказывает мне, как разрезал свою подружку от пупка до шеи, потому что его преследовал российский президент. Мучительно тоскливые сессии, заставлявшие меня думать: почему
— Ну, Ром, увидимся в следующий понедельник, в это же время?
Ромилли улыбается и кивает.
Я снимаю с вешалки свой видавший виды плащ, прощаюсь, мы коротко, по-сестрински, обнимаемся, я иду по прекрасному Тамарис-хаусу мимо мрамора и красного дерева, мимо удачно подобранных современных картин —
Тридцать пять минут третьего. У меня еще добрый час, прежде чем Джаго направит паром назад, в Фалмут. Последний рейс стремительно укорачивающегося ноябрьского дня.
Так что время у меня есть. А в сумке лежит небольшой подарок для Бетти Спарго.
После недолгого подъема по другому склону — Сент-Мавес окружен крутыми зелеными холмами — я подхожу к муниципальному обиталищу своей бабки в единственном в городе муниципальном квартале единственного, наверное, муниципального района во всем Сент-Мавесе. Вся прочая городская недвижимость облагорожена, отреставрирована и перепродана в сто раз — или на несколько миллионов — дороже. Большую часть муниципальных квартир выкупили их обитатели — и, конечно, перепродали.
Теперь моя бабушка со стороны матери, Элизабет Мэй Спарго, живет в блестящей изоляции[192]. Мне нравится воображать, что она, быть может, последняя корнуоллка Сент-Мавеса, не считая временных постояльцев вроде меня, которые то есть, то нет. Потому что ни один истинный корнуоллец не
В наши дни быть корнуолльцем в лучших местах Корнуолла слишком дорого. В наши дни очаровательный Сент-Мавес и Роузленд, на котором он расположен, населены приезжими.
Взбираясь по серым ступенькам серого бабулиного дома, я в сто девяносто восьмой раз в жизни задаюсь вопросом, почему власти Корнуолла решили сделать все муниципальные дома по возможности серыми. Может, в качестве наказания, чтобы устыдить их обитателей? Если да, то с моей бабушкой это не пройдет. У бабули Спарго нет стыда, да и стыдиться ей нечего: она отдала свой фамильный дом в Сент-Мавесе нам — мне, Кайлу и нашей девочке. А сама, сменив несколько частных квартир, водворилась здесь. Взобралась еще выше по холму.
Бабушка встречает меня у двери со своим обычным энтузиазмом. Она уже раскрыла объятия:
— Каренз-з-за! Дорогая! Так-так!
Бабуля, как всегда, делает вид, что мое появление для нее чудесный сюрприз, хотя мы к этому времени успели трижды созвониться и я каждый раз говорила, что приеду. У любого другого пожилого человека я заподозрила бы деменцию, но насчет Бетти я точно знаю, что деменции там и близко нет. А еще я знаю, что Бетти — самый маленький человек из всех, кто мне встречался в жизни, примерно четыре фута десять дюймов. Крашеные рыжие волосы, блестящие карие глаза. Бетти любит над собой посмеяться, когда-то давно она говаривала, ероша мне волосы: “В детстве я могла пробежать под лаской!”
Я живо помню, как Бетти рассказывала мне об этом. Я, шестилетняя — мама была еще жива, — как-то спросила, правда ли это, ведь бабушка Спарго и правда маленькая. Я спросила маму: “А правда, что Бетти Спарго могла пробежать под лаской?” — и мама рассмеялась и ответила: “Нет, конечно, бабушка тебя разыгрывает, не верь ни одному ее слову”.
Так я впервые столкнулась с выдумками — выдумками в
— Заходи, Каренза, заходи!
— Да я и так уже зашла.
— Вот, значит, и ты. Как я рада! Садись. Ка-а-ак я рада тебя видеть! Прекрасно выглядишь.
Я радостно хмыкаю.
— Мне надо похудеть, Бетти, я похожа на большой яблочный пирог.
— Чепуха. — Бетти, посмеиваясь, решительно направляется на кухню, до которой всего три ярда. — Мужчинам нравится, когда есть за что подержаться. Кстати, как там Джаго?
— Да ну тебя, Бетти.
Она хихикает. Я хихикаю.
Бетти Спарго вечно пытается выдать меня замуж — лучше всего, за Джаго-морехода. Она считает, что корнуоллка вроде меня должна выйти замуж за корнуолльца вроде него. Кайл для нее был недостаточно корнуолльским, скорее девонширским или эссекс-бристольским. Нам такие не подходят.
Пока Бетти возится на кухне, я разглядываю ее квартирку: ракушки, всякие симпатичные пустячки, книги Бронте, а также пейзажи с изображением гавани Сент-Мавеса авторства самой Бетти, очень неплохие работы для любительницы.
На каминной полке в первом ряду ее любимые фотографии — мы с братом, Лоиком-бродягой. Где он сейчас? В Алжире, в Амстердаме? В Антарктике? За Лоиком следуют правнуки. Тут же красивый портрет мамы, дочери Бетти, фото сделано незадолго до маминой смерти (она умерла от рака). Потом парный портрет: Бетти, гордо улыбаясь, стоит рядом с мужем, ныне покойным; после войны он служил в авиации.
Красотка. И мама тоже была красоткой.
А я никогда не могла похвастаться такой привлекательностью. Я смотрю на стоящую на каминной полке нашу с Кайлом фотографию — ее сделали, когда мы с новорожденной Минни только-только переехали сюда. В хорошие дни я выгляжу неплохо: круглолицая, довольно милая; еще мне говорят, что у меня красивая улыбка. Средний рост, средняя фигура, все среднее. Темно-русые волосы неопределенного оттенка, совсем непохожие на мамины темные блестящие волосы, такие же были у бабушки, пока не поседела. Теперь Бетти красит волосы, и огненно-красная, буквально пылающая прическа делает ее похожей на сгусток энергии ростом в четыре фута десять дюймов.
Фотографии моего единственного ребенка на полке нет. Наверное, бабушка держит эти снимки у себя в спальне, чтобы не расстраивать меня, когда я прихожу к ней. А может быть, ей самой невыносимо смотреть на них.
— Ну, что тебе подать? Выбирай!
Бабушка уже принесла чайный поднос, вариантов всего два. Коричневый керамический чайничек с чаем — или бутылка дешевого бренди из “Лидла”.
— Бетти, я всегда пью чай.
Бетти, посмеиваясь, наливает нам по кружке чая и себе — стаканчик бренди. “Чтобы не простыть в сырую погоду, милая”. Иногда мне кажется, что я единственный на весь Корнуолл человек старше двадцати одного, который не пребывает под мухой с ноября по март.
— Ну, рассказывай. — Бетти устраивается в другом кресле. — Как там Эль Хмуррито?
— Прекрасно. Все еще держит меня на расстоянии вытянутой лапы.
— И все еще боится маленьких собак?
— Угу.
Эль Хмуррито — это мой кот. Бетти подарила его мне три года назад,
“Испанец” в устах Бетти звучит двусмысленно. С одной стороны, она считает испанских матадоров эффектными, ей нравятся отважные маскулинные мужчины: рабочие с оловянных рудников, мародеры-грабители потерпевших крушение судов, пираты, Мореход Джаго; с другой стороны, она считает, что “испанцы расхищают рыбные богатства Корнуолла”, она всегда использует именно этот восхитительный в своей точности термин —
Меня пронзает печаль. Как же не хватает моей несгибаемой мамы-болтушки. Как же мне ее не хватает. И как я ненавижу рак.
— Ты думаешь о Дженет, да, моя девочка?
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда.
— В смысле?
— Все ты понимаешь! — Бетти широко улыбается, ловко сворачивая с грустной темы.
— Бетти, — с деланой серьезностью говорю я, мне ясно, к чему она клонит, — у тебя нет дара, у тебя нет шестого чувства — ни у кого его нет. Чепуха это все.
Бетти беззлобно смеется. Этот диалог происходит, наверное, в миллионный раз — к нашему обоюдному удовольствию.
— Хочешь сказать, что это неправда? А, Каренза? Спарго владеют этим даром многие сотни лет. Женщины из рода Спарго. У твоей матери он тоже был, да и ты Спарго в той же мере, что и Брей, он и у тебя есть. Вот почему тебе так хорошо дается твое ремесло: ты можешь заглянуть на другую сторону, ты видишь людей насквозь, видишь рядом с ними их призрачные сущности.
— Нет, бабуля, я могу определить расщепление эго, сумеречное расстройство и, если повезет, распознать психопатию на ранних стадиях. Это называется судебная психология.
— Пф-ф. — Бабушка одним махом опустошает свой стаканчик. — Это дар Спарго, благодари своих кельтских предков. Мы привезли его из Гренландии, еще когда по Лобич бродили динозавры.
Бетти Спарго знает, что все это абсолютная чепуха, я знаю, что она это знает, и мы хохочем, после чего бабушка делает виноватое лицо — значит, собралась покурить. Бетти Спарго официально бросила курить десять лет назад, но в ее представлении “бросить курить” означает “курить в окно”.
Бабушка курит в окно, подбородок опущен на изящную ладонь — странно-обольстительная, настоящая соблазнительница, — и расспрашивает меня о клиентах. Бабуля Спарго любит сплетни даже больше, чем большинство любопытных, бойких на язык пожилых дам, и уж любимой бабушке-то я не могу отказать. Никому больше я не выкладываю подробностей о клиентах. Это непрофессионально. Только ей, да и кому это навредит?
Пока бабушка с удовольствием пыхтит сигаретой, я рассказываю ей про Келхелландов. Про Ромилли, ее мать, про всю эту безумную семью, болезненную, тоскливую, но карикатурно богатую. Дослушав, бабушка оборачивается ко мне и словно между прочим говорит:
— Ты в курсе, что бабушка Ромилли была бисексуалкой?
Бетти прожила в Сент-Мавесе всю свою жизнь, она знает практически всех и практически всё, все истории, все сплетни. Оставшиеся пробелы она заполняет при помощи почтальона, или Джаго, или мясников в лавках, что недалеко от набережной. Так что я не сомневаюсь в точности таких сведений и все же удивлена, но подобная информация на вес золота.
— Правда? Ты уверена? Матриарх? Маргарет Келхелланд? Я думала, она сама благопристойность, а тут…
Бетти кивает и, затушив сигарету, возвращается в кресло.
— Да. Об этом поговаривали в “Виктори”. У нее был роман с няней, они снимали на час комнаты в этом кабаке в Руан Ланихорн[193]. Неудивительно, что они все странноватые, такое же всегда вылезает наружу. Да я и сама подумывала попробовать лесбийский опыт, но мне духу не хватило.
Бетти смешит меня. Она всегда меня смешит. Иногда я провожу у нее не один час, и все это время мы с Бетти смеемся, но сейчас время вышло, скоро последний паром. Я встаю, Бетти кивает, и уже в дверях я вспоминаю:
— Подожди-ка, совсем забыла. Принесла же к чаю!
Достаю кекс в фольге, который испекла вчера для Бетти. Настоящий бисквит. Бетти обожает кексы, она когда-то сама пекла, но узловатыми артритными руками много не напечешь. Поэтому за выпечку теперь отвечаю я. Бетти, наверное, ждала этого кекса, ведь обычно я приношу ей что-нибудь, и когда она берет сверток, глаза у нее блестят от слез.
— Что ты, милая, зачем! Ну правда, ты так занята, интеллектуалка…
— Ах, если бы! У меня слишком много свободного времени, и я всегда рада испечь для тебя что-нибудь… К тому же ты только что выложила мне
Бетти уже улыбается, относит кекс на кухню и крепко, словно в последний раз, обнимает меня. Я выхожу за дверь, машу ей на прощанье. Вот-вот опоздаю на паром. Джаго, конечно, будет ждать, но не вечно же. В ноябре темнеет быстро.
Взглянув на часы, я пускаюсь бежать. Уже смеркается, небо над Кэррик-Роудс[194] темное. Торопливо спускаясь к морю, я размышляю над словами бабушки Спарго о даре Спарго. Бабушка Спарго проницательна не хуже моей мамы, она умна и видит то, что остается скрытым от других, но все дело лишь в женской наблюдательности и умении слушать — действительно дар, однако никак не связанный с эволюцией и прочим.
Честно говоря, разговоры о “даре” меня слегка злят, хотя я никогда не показываю Бетти своего раздражения. Идея о “даре” отправляется к прочей сомнительной чепухе на тему “Кельтский Корнуолл”: одержимость каменными кругами, колодцы плодородия, а также Мен-ан-Тол[195], а еще девицы в дредлоках с ярмарки в Труро, из Сент-Агнес, с их кружевными викканскими[196] зодиаками и картами таро — все это просто смешно.
Это просто другая форма религии — только, может быть, более безвкусная. Пошлый способ отрицать смерть. А смерть, как мне довелось узнать, отрицать невозможно. Смерть невыносима, но вынести ее придется.
Я успеваю. Джаго и его паром еще тут. Жизнерадостный Джаго Мойл, мореход. Его маленький паром подпрыгивает у причала, словно самим волнам не терпится пуститься в путь.
— Эй, на берегу! — говорит Джаго, изображая Пирата — как всегда, когда ему хочется подразнить меня.
Я улыбаюсь ему, однако стараюсь, чтобы улыбка вышла не слишком широкой. Бетти Спарго
— Вы чуть не опоздали, так нельзя.
Он подает мне руку, помогает подняться на борт. Мне нравится, как он это делает, нравится, что ладонь у него крепкая и шершавая, что улыбка широченная, а ко всему еще и прилагается почти непристойная история о хулиганской семейке, которая промышляет ловлей угрей и сибаса в Ковереке[197] последние семьдесят биллионов лет. Джаго Мойл настоящий корнуоллец. В тридцать пять все еще холост. У него слабость к молодым туристкам, которые собираются летом на пляже в Портскато[198], и ко мне тоже слабость. Иногда я всерьез спрашиваю себя…
Но я прогоняю эту мысль. Мне тридцать восемь, я разведена, детей нет — сейчас нет, — у меня пара питомцев, любимая, хоть и не особо прибыльная работа, и все. Мне не нужен мужчина, даже если я хочу мужчину. Так ведь?
— Как там девица Келхелланд? Очередную яхту покупает?
— Вот бы вам за ней приударить. Вдруг она склонна к неподходящим мужчинам средних лет.
Джаго улыбается. Я смеюсь. И думаю: как легко мы каждый день соскальзываем в это удобное взаимное подтрунивание. Мойлы и Бреи, как и Спарго, знают друг друга уже многие поколения. Корнуолльцы, работавшие на оловянных рудниках, связаны друг с другом так же, как — на свой манер — связаны друг с другом корнуолльцы,
Джаго уходит в рубку, и мы отползаем от Сент-Мавеса. Я, как всегда, сажусь на носу и сую в уши наушники. Достаю телефон, чтобы выбрать музыку. Колеблюсь между двумя вариантами. Один — минималистичный и элегантно простой, с повторяющейся структурой, под такое хорошо думается.
Другой вариант — навороченный языческий нео-фолк, к нему-то я и склоняюсь. “Хейлунг”[201] —
— До встречи, Джаго.
— В следующий раз нужно выпить по пинте в “Виктори”! Нет, по две пинты!
Я улыбаюсь, машу на прощанье и направляюсь по центральной улице Фалмута — мимо стремных пабов, обглоданных ветром магазинов и относительно процветающих ресторанов, мимо новенького Морского музея на набережной, и вот наконец дверь моей спартанской, современной, с отделкой из дерева и стекла квартиры, где имеется та самая комната, в которой я принимаю клиентов, и великолепное видовое окно, выходящее на фалмутскую бухту.
Дом.
Я отпираю дверь и вхожу, испытывая чувство благодарности, потому что нежно люблю свой прохладный, пустой, приносящий успокоение дом. Я подарила себе это место после того, как мы с Кайлом в конце концов прекратили взаимный обмен ужасными обвинениями и пришли к мысли, что нам, как и многим другим семейным парам, потерявшим ребенка, следует развестись. Я вернула себе девичью фамилию — снова стала Брей, — и мы продали наш идеальный, отмеченный печатью трагедии, красивый домик в Сент-Мавесе богатым лондонцам. Продали дорого.
Мне хотелось остаться на прежнем месте — рядом с друзьями, отцом, бабушкой Спарго, работой, воспоминаниями, жизнью — и в то же время хотелось чего-то радикально другого. Поэтому я пустила все свои деньги на самый большой взнос, какой возможен в наших краях, а значит, ипотека у меня маленькая, и, думаю, это лучшее в моей жизни решение, потому что будь у меня сейчас ипотека выше, с частной практикой пришлось бы покончить.
Мне нужны еще клиенты.
Я захожу в гостиную, бросаю ключи на стеклянный столик. Смотрю через огромные окна в осенние сумерки. Вид не столь эффектен, как вид на Сент-Мавес из Тамарис-хауса, но его суровость неизменно приводит меня в восторг: толчея в гавани, прогулочные катера, гудя, покидают Майлор[202], ощетинившиеся военные корабли направляются в океан. Второй по величине порт в мире. Или третий?
Обернувшись на мяуканье, я улыбкой приветствую Эль Хмуррито. Особо приветливым он не выглядит, но это для него обычно. Зато он выглядит определенно голодным. Другое его состояние — зашкаливающий восторг. И тогда он мурлычет, как шумный и, возможно, неисправный мотор. Словом, Эль Хмуррито довольно эксцентричный кот. Иногда мне кажется, что он — первый случай маниакально-депрессивного расстройства у кошек.
Я подхватываю Эль Хмуррито, обнимаю и с жаром целую, он заходится в громком ошалело-радостном мурлыканье. Иду на кухню и выдавливаю ему корм из пакетика.
— На, Хмур. И постарайся не мурлыкать, когда ешь, а то подавишься.
Теперь пора проведать второго моего питомца, Отто. Отто — хамелеон. Иногда я спрашиваю себя, почему я завела хамелеона. Изо всех сил пыталась быть эксцентричной, горюющей одиночкой со странными музыкальными вкусами? “Она даже держит
— Ты что, опять серый? Отто, ты же хамелеон. Ты должен менять цвет.
Отто вращает одним глазом и разглядывает меня — проницательно, но не без приязни. Может быть, серый цвет означает “Ну ладно, жизнь как жизнь. Справляюсь помаленьку. А еще я слышу, как громко урчит Хмуррито, он что-то жрет”.
Кажется, все хорошо, я справилась со своими скромными домашними обязанностями. Завариваю себе в кружке чай, наслаждаясь осознанием, что у меня есть собственный дом и я в нем
За исключением Бетти Спарго. И, может быть, Джаго. И моего брата. И пары друзей. Иногда — отца. Вот они — исключение. Но что я могу поделать? Неуязвимых крепостей не бывает, всегда найдется какой-нибудь забытый потайной ход под восточной башней.
Вторжение: звонит мобильный телефон, и стеклянный столик чуть слышно гудит от вибрации.
На экране высвечивается: “Кайл”.
Я колеблюсь. Нужен ли мне этот разговор? У меня хорошие отношения с бывшим мужем, но они не отменяют воспоминаний. Я намерена двигаться вперед, а он по-прежнему юрист в Труро[203], каждый день общается с полицейскими, преследует мужей-абьюзеров, выпивает в “Парике и пере”, где обсуждает суровые приговоры и трудные случаи. Ничего этого я не хочу. Ничего. Ни коронерских судов. Ни рассмотрений перспектив на условно-досрочное освобождение.
Ни вердиктов о смерти вследствие несчастного случая.
Телефон продолжает звонить. Настойчиво. Придется взять трубку.
— Кайл?
Сама слышу напряженные нотки в своем голосе. Не хочется быть невежливой, но именно сейчас мне не нужны телефонные беседы.
Кайл, кажется, угадал мое настроение. Браки, длящиеся свыше десяти лет, способствуют развитию таких умений. Мы проскакиваем светскую часть разговора, и Кайл переходит к делу:
— Каз, ты слышала когда-нибудь такое имя — Натали Тьяк? Ничего не напоминает?
— Нет.
После некоторого молчания Кайл спрашивает:
— Правда?
— Да.
— Натали Тьяк. Молодая женщина, которую год назад нашли мертвой в бухте, на западе Пенуита[204]. Южное побережье, между Пензансом[205] и Лендс[206]…
— Кайл! Я корнуоллка в тринадцатом поколении. Ты что, забыл? Я знаю побережье как свои пять пальцев. Место красивое, отдаленное… И?..
— И все же ты не слышала об этом случае. Как же так, Каз? Об этом писали в местных газетах, он даже в теленовости попал, а Корнуолл все же не Нью-Йорк.
Я допиваю чай, наблюдая за громадной серебристой чайкой, которая высматривает чипсы. На Фалмут и Роадс ложатся оранжево-оловянные сумерки.
— Да очень просто, Кайл. В прошлом ноябре я читала лекции в Австралии. Два семестра. Так что, наверное, все пропустила. Это как ты едешь в отпуск, и тут умирает какая-нибудь знаменитость, а ты узнаешь об этом шесть лет спустя… Ладно. А какое отношение тот случай имеет ко мне? Мне бы клиентов найти.
— Я поэтому и звоню. Хочешь подработать? Новые клиенты.
Так, выключаем режим отчуждения, я несправедлива к Кайлу, он хочет помочь.
— Хорошо. Извини, пожалуйста, продолжай.
— Это дети, дети Тьяков, — говорит Кайл уже мягче. — Им нужна помощь. А тебе всегда хорошо давалось общение с мелкими. Служба психического здоровья для детей и подростков. Малолетние преступники. С детьми ты работаешь
— Спасибо.
Я отгоняю очевидную мысль, что работу с одним, тем самым, ребенком я провалила.
— Ты же знаешь, что можешь вернуться на старую работу хоть завтра?
— Я не хочу возвращаться. Пожалуйста, не будем об этом больше!
— Ладно, ладно…
— Так зачем ты позвонил? Если там смертельный случай и преступник, то почему мне не звонит старший инспектор Эллис или еще кто-нибудь?
— Да им влом потому что. Никому не интересно, они сразу забили на этот случай…
Кайл молчит, видимо что-то обдумывая, после паузы продолжает:
— Ладно, вот тебе предыстория. Суть в том, что полицейские ничего не нашли. Насколько мы поняли, мотива для убийства ни у кого не было. Ни у кого не было причин убивать Натали. Это не самоубийство. Но и на несчастный случай не похоже, поскольку Натали Тьяк хорошо знала бухту. Там небезопасно, но она все время там гуляла. Местные красоты, водопад на берегу, всякое такое.
Я задумчиво смотрю в окно. Стекло усеяно первыми брызгами дождя.
— Задача со звездочкой. Но я не следователь, и меня она не касается. Больше не касается.
— Но ты осталась все тем же мозговитым психологом, которого я встретил в Бристоле, верно? С талантом к разгадыванию загадок? Голову даю на отсечение, что тебя все еще притягивают странные, необычные особенности характера, особенно у детей. В Бедламе[207] ты обожала такие случаи. Просто обожала.
Не отрицаю, такие случаи продолжают притягивать меня. Одно из моих последних увлечений — расторможенное расстройство привязанности: дети, которые не умеют взаимодействовать со взрослыми. Они слишком дружелюбны с чужими, слишком общительны, эта избыточная привязчивость ставит их в уязвимое положение. Я несколько недель слушала аудиокниги на эту тему, накручивая километры по корнуолльскому побережью, хотя жутковатого уединенного участка между Лендс-Эндом и Пензансом избегала. Ехать туда скучно
— Ладно, я в деле. Давай подробности. Молодая женщина упала со скалы. Продолжай.
— Как я и сказал, у нее остались дети. Двое. Я разговаривал с ними во время первичного расследования, в клинической больнице в Трелиске[208]. У меня чуть сердце не разорвалось. Когда — если — ты этих детей увидишь, то сама все поймешь.
— Расскажи о них.
Кайл, почуяв мой интерес, начинает частить:
— Соломон и Грейс. Все еще живут в этой диковатой сельской усадьбе с отцом, того зовут Малколм. В лесной глуши, у моря. Мальчику исполнилось семь, девочке лет девять-десять. Он разговорчивый, она замкнутая.
— Дальше.
— Семья довольно богатая — старые деньги, рудники, голубая кровь. Отцу позарез нужна психологическая помощь, вмешательство третьего лица, и за эту помощь он готов платить.
— И в чем конкретно должно выражаться это вмешатель ство?
— В том-то и дело, Каз. Дети начали вести себя…
— Ничего удивительного, они наверняка не отгоревали. У них мать умерла, а они еще маленькие.
— Верно, но тут… как бы выразиться… дело не в горе. Дети, с их слов,
Я смотрю в кружку. Жалко, что чая осталось на донышке. А может, сейчас пригодилась бы кружка с чем-нибудь вкусным и слегка туманящим голову — под стать завлекательной головоломке.
— Это всё?
— Не совсем. Но и сказанного, согласись, достаточно. Там самая настоящая тайна. Откуда несчастные дети знают, что произошло? На скалах никого не было, дети мирно спали. Откуда им знать
— Я правильно понимаю, что детей опрашивали?
— Естественно. Но они ничего больше не скажут. Как воды в рот набрали. Вот почему они всех пугают — и в школе, и вообще везде. Они, по их словам, знают, что с мамой произошло нечто плохое, но что именно — не говорят. Странно, да? Каз, тут нужен хороший психолог. Психолог, который умеет разгадывать загадки и который понимает, как устроены дети. Тут нужна
Поболтав еще немного, мы заканчиваем разговор на дружеской ноте. Напоследок Кайл дает мне номер, а я обещаю подумать.
С кружкой свежезаваренного чая я медленно брожу по тихой квартире, обдумывая услышанное. Отправляю сообщение своей давней подруге Дайне — веселой и умной любительнице пофлиртовать, с социальной точки зрения она моя полная противоположность. Дайна тут же отвечает: “Да, смутно припоминаю тот случай. Почему бы тебе им не заняться? Может, он тебя увлечет?” И эмодзи — оттопыренный большой палец.
Ответ меня воодушевляет, но Дайна всегда меня воодушевляет, она во всем видит один только позитив, и все же я не спешу с решением. Детское горе — для меня это слишком личное, но загадка захватила меня. К тому же нужны деньги.
Еще один круг по квартире, еще раз спросить себя, какие у меня варианты.
Эль Хмуррито с довольным видом спит у большого окна. Тут ничего нового. А вот Отто внезапно заиграл новыми красками. Нечто зеленоватое. Оттенка коктейля “Сбирулино”, который пила Ромилли. Но что еще важнее, этот зеленый похож на зеленый свет светофора.
Серебристая морось сыплется на божий мир. Изнывая от нетерпения, я тащусь за фермерским грузовиком, с которого летят клочья сена. Предполагается, что это главная дорога между Фалмутом и Хелстоном[209], и все же ее в любой момент может перекрыть — как, например, сейчас — какой-нибудь необъятный трактор. Или трейлер, который мотает туда-сюда, пока заблудившиеся туристы разглядывают старые шахтерские дома.
От раздражения я напеваю сквозь зубы. В Корнуолле чем дальше на запад, тем больше эта земля похожа на себя, по-корнуолльски непокорная. Машины тянутся медленнее, дороги становятся уже, сигнал прерывается чаще — все словно делается бледнее и одновременно милее. И я знаю, что за Пензансом и дальше, на побережье Пенуита, начнутся места еще более глухие.
— Да живее же!
Грузовик приводит меня в бешенство, я уже чуть не ору. Криком, конечно, не поможешь. Внезапно является незваное воспоминание: Минни смеется в машине, показывает на грузовики и коров, поет песенку… Нет.
Я не хочу вспоминать об этом, не здесь, не сейчас. Дрожащими руками включаю музыку, выбираю дэт-метал, какой угодно, лишь бы скорее. Скорее, скорее.
Вот.
Мне требуется несколько минут. Сердце теперь стучит медленнее, машина едет быстрее, грузовик исчез. Я смотрю на часы. Половина второго. Обед?
Можно использовать время с умом. Мне нужно побольше информации. С какофонией покончено. Прилетает эсэмэска от Дайны: “Не забудь, завтра в семь пьем в «Моёвке»!”
Я прошу гугл-ассистента набрать номер Кайла. Бывший муж отвечает почти сразу, его голос наполняет мою ржавую “хёндэ”. На заднем плане слышен шум — похоже, Кайл в пабе.
— Пинта, сэндвич со стейком, “Парик и Перо”. Угадала?
Кайл смеется.
— Нет, Каз, сегодня я гуляю. Салат по-гречески и бокал совиньон блан. “У Рокко”. А ты? Направляешься в крепость Тьяков?
— Да.
— Значит, все в порядке?
— Да. Позвонила вчера отцу, Малколму. Он немного подозрительный, но я уже еду. Еще раз спасибо, что свел меня с ними.
— Все нормально. Я знаю, тебе нужны деньжата.
— Это верно, — говорю я. — Но у меня остались кое-какие вопросы.
— Давай.
Я замолкаю. Потому что не хочу задавать этот вопрос, он кажется мне неправильным. Но и не задать невозможно
— Кайл, скажи честно, насколько под подозрением Малколм Тьяк. Муж, который старше жены. Красивой молодой жены, погибшей при подозрительных обстоятельствах. Он должен быть подозреваемым номер один.
Судя по звуку, мой бывший жует оливку — обдумывает ответ. Наконец он говорит:
— Ну да, конечно, номер один. Но у полиции ничего нет.
— Нет. Я бы от него такого и не ожидала. Ехать далеко, но за день обернусь, туда и обратно. В крайнем случае переночую в Маусхоле, в “Овце”.
Кайл бормочет что-то о том времени, когда мы там останавливались, и что он как-нибудь свозит туда своего второго ребенка, недавно родившегося. Я стараюсь сосредоточиться на дороге. Скучная окраина Хелстона: “Теско”, автомойка. И вот я оказываюсь в той части старого Хелстона, что тянется вдоль реки. Приметы старинного промышленного города, которые никто толком не ценит.
— Ладно, Кайл, я лучше не буду задерживаться. Расскажи только еще о матери, как ее звали — Натали? Расскажи о ней побольше. Я видела ее фотографию, получила твое письмо, но мне хочется услышать, что ты думаешь о ней как юрист. Ты же бог заключительных речей.
Кайл ехидно хмыкает:
— Подлиза. Сейчас, только фету доем. — На время замолкает. — Ну ладно. Она красотка. Была красоткой. Согласна? А еще она была очень умной и любознательной, даже слишком. Из местных. Жизненный путь — чисто мыльная опера: мама из Редрута[211], наркоманка, алкоголичка, проблемы с психикой, да и отец, судя по всему, не лучше. Похоже, сбежал, когда Натали родилась. Мать умерла от передоза, Натали подростком угодила в приют. Паскудный детдом в Пензансе. Экзамены она благодаря уму удивительным образом сдала на отлично, но в университет не попала — наверное, из-за долгов. На Малколма она, видимо, смотрела как на систему соцзащиты. Тьяки — это старые деньги. У Малколма два ресторана, один в Сент-Айвзе, другой в Портлоу, на Роузленде, ты, наверное, его знаешь — “Фальшборт”…
— Конечно, знаю. Мы с Бетти бывали там пару раз. После порции сердцевидок ее одолела слабость.
— То есть она хватила водки.
— Может быть. Но у бабушки Спарго вообще сердечная слабость к сердцевидкам. Боюсь подумать, что будет, если она дотянется до рыбы-пенис[212].
Кайл хихикает. Я улыбаюсь, но моя улыбка увядает, я снова чувствую резкую боль. И отгородиться от нее на этот раз не получится, не выйдет врубить очередной грохочущий дэт-метал. От такого четкого воспоминания не отгородиться.
Потому что на миг мы — все трое — снова благословенная молодая семья, мы смеемся на кухне нашего домика в Сент-Мавесе, Минни танцует танго возле холодильника, демонстрирует новые па, а я, мама… нет, не так, я не мама, а Мама, стою у плиты и помешиваю мидии с пряными травами и вином, Папа расслабляется с бутылкой пива в руках после дня в суде, и Минни прекрасна, ей восемь лет, она пребывает в блаженном неведении насчет ужасов этого мира, мы смеемся на кухне — а теперь меня переполняет тьма, она вгрызается в меня, она бушует, и шторм этот столь страшен, что я думаю, не съехать ли на обочину или, может, зарулить прямо в ограждение набережной на Лонг-Рок.
Минни. Минни Шепланд.
— Каз, ты как там? Все нормально?
— Да…
Я сбрасываю скорость. Вот и набережная. Впереди, на горе Сент-Майкл, высится романтичный аристократический замок, от остального мира его отделяют бурные волны. Дождь совсем утих, небо сияет синими прорехами. Я останавливаю машину.
— Я… Я… Ладно. Просто… До скорого, Кайл. Увидимся.
Мы разъединяемся, как раз вовремя, чтобы Кайл не услышал, как я задыхаюсь от тоски — тоски, которая, я знаю, изводит и его тоже и которую он отгоняет плотным рабочим графиком. Но какое же оно непроглядное, это пронзительное горе из ниоткуда.
Я привыкла к этим приступам тоски, они всегда очень болезненны, иногда они прорываются через подземный ход моей крепости, но я научилась укрощать их, почти нормировать выдачу. Так что могу позволить себе пролить слезинку-другую по своей умершей дочери. Может быть, с десяток слезинок.
Я открываю дверцу машины, смотрю на Маунтс-бэй. Крепнущий ветер высушивает ежедневный лимит слез на моих щеках — те, что я позволяю себе пролить по Минни.
Боже, боже. Моя дорогая, моя мертвая дочь. Иногда мне видится в волнах ее лицо, она смотрит на меня, улыбается, манит меня:
Достаю телефон и откидываюсь на спинку сиденья. Эмоции отхлынули, как печальный отлив, и я листаю свои заметки. Надо понять, куда я направляюсь. Балду-хаус, в пяти милях к западу от Пензанса, еще миля по извилистой узкой дороге Лэндс-Энда. Произносится как “Бал-ду”. Я киваю моим корявым записям. Я достаточно хорошо знаю корнуолльский язык и в состоянии разобраться с этимологией. Бал-ду.
Ничего удивительного. Весь Пенуит, так же как большая часть Корнуолла — хотя в основном, конечно, это касается Пенуита, — изрыт шахтами, иным две, а то и три тысячи лет. Шахты эти проложены моими корнуолльскими предками, они, может быть, прорыты Бреями и Спарго пять сотен лет назад. Десять сотен.
Вот оно, это место, на карте. Да, на берегу моря, рядом с бухточкой, где упала с обрыва та молодая женщина — непонятно почему, оставив двух детей, которым я должна помочь, за помощь которым мне заплатят, потому что я умею помогать детям.
Захлопываю дверцу, еду по улицам Пензанса, выруливаю на дорогу, и город остается внизу, город уменьшается, дорога сужается, и вскоре я уже молюсь, чтобы никто не выехал навстречу, — дорога слишком узкая. Машина въезжает в крохотные деревушки, тут же выезжает, огибает внезапно вырастающие кельтские каменные обелиски. А вот и Веселые Девы[213]: круг из камней, представляющих девушек, которые, по легенде, окаменели из-за того, что танцевали в священный день. В детстве эта легенда меня ужасно пугала.
Превратились в камень? Остались здесь навсегда?
Я еду среди скрюченных артритом старых деревьев, но все равно чувствую, что слева от меня, прямо за гребнем, яростно надрывается Атлантика.
А вот теперь снова приходится остановиться: я и вправду заблудилась. Здесь, на последнем участке дороги, в медвежьем углу Западного Корнуолла, все так запутано, что карта в телефоне признала себя побежденной. Так далеко на запад я не заезжала уже много лет. Стоит выбраться наружу, как налетает по-рыв морского ветра, меня с выражением крайнего интереса разглядывают чайки, почти неподвижно висящие в стремительных потоках воздуха, теперь уже влажных, обещающих морось.
Вот он.
Балду-хаус! Я вижу его с того места, где вышла из машины, — большое, с множеством пристроек, старинное на вид серо-золотистое строение, одно в небольшой лесистой долине, которая спускается к берегу. Вдали бесится океан.
Вцепившись в руль, я с трудом преодолеваю последние полмили. Грязь толстым слоем налипла на колеса, жующие коровы взирают на меня со смутным негодованием, а дорожка между изгородями вгоняет меня в клаустрофобию. Я чувствую, как темный, сердитый по осени терновник сдирает с моей машины остатки краски.
Ветви-обрубки раздвоенных деревьев свидетельствуют о нешуточных ветрах, но в сумраке леса там и сям идиллически звенят ручейки, сбегающие к морю. Глушь даже по меркам Пенуита, но по-своему очаровательная. Могу понять людей, решивших жить здесь, вдали от всего, зато в центре единственного важного для них мира. Или, может быть, мира, из которого невозможно сбежать.
Хлюпая грязью, делаю последний поворот, оказываюсь прямо перед Балду-хаусом — и в изумлении замираю.
Потому что я уже бывала здесь.
Я точно знаю, что вижу это место не в первый раз.
Как?
Бессмыслица какая-то. Как будто проснулась — и поняла, что все еще сплю и вижу кошмар. Как будто знаю: что-то приближается. Вот теперь мне точно хочется развернуться и уехать отсюда подальше. Обойдусь без денег, найду других клиентов, все это ужасная ошибка, наверняка ужасная ошибка. Или Отто накосячил, или я неверно истолковала его предсказание. Дома Отто, наверное, полыхает красным: уезжай, не медли,
Но это же смешно! Во мне говорят, взывая к глупостям, поколения Спарго, странные старые истории, какие рассказывают в приморских кабаках, в подвалах, где пьянствуют мародеры и пираты. Я не хочу бежать. Я профессионал, квалифицированный и уважаемый судебный психолог. Я знаю о детской психологии все, я читала Пиаже, Блатца[214] и Выготского. Мне известно о стадиях морального реализма, я знаю, что делать. Мне хорошо известно, как выявлять поведенческие расстройства у детей.
Я здесь, чтобы помочь детям, и я исполню свой долг.
Остановилась я в центре двора. Когда-то эта усадьба была фермой, но, похоже, это уже в далеком прошлом. Величественный, но пришедший в упадок дом похож на средневековый. Недружелюбные окна с заостренными навершиями — как бойницы для лучников. Однако дом все же пережил некоторую модернизацию — похоже, в георгианские времена. Или, может, в викторианские?
Наверное, я видела его в какой-нибудь книге или попалось фото в интернете, это и объясняет мое дежавю. Усадьба явно старая, почтенная, хоть и побитая жизнью, — обычный предмет интереса историков. А может, дом показали в новостях, в сюжете про смерть Натали Тьяк, но я просто не обратила на него внимания.
Наверное, так и есть.
Я ставлю машину на ручник, медлю. Надо вылезти наружу, подойти к двери и познакомиться с горюющим семейством. Мать, потерявшая ребенка, знакомится с детьми, потерявшими мать. С девочкой и мальчиком.
Дует холодный ветер, снова начинается дождь, и я застегиваю куртку. Хрустя гравием, подхожу к большой старой двери. Деревянная, наверняка толстая, с внушительными шляпками гвоздей — не дверь, а щит. Вся в выемках, словно в нее били чем-то острым, словно она пережила атаку. Шестнадцатый век? Семнадцатый?
Стучу тяжелым железным молотком.
Ничего не происходит. Я стучу снова, и еще раз, и жду, жду слишком долго. Может, там никого нет? Ну если так, то я пошла. Какой смысл здесь стоять? Просто уйду, и все. В доме никого нет.
Или есть?
Позади дома раскинулся обширный сад, дальше начинается густой лес. И тут замечаю движение. Неясная фигура, появившаяся из сырости, похожа на женскую — вроде бы девушка в мешковатом черном анораке и черном худи. Черный силуэт растворяется среди темных кустов, низких деревьев, дорожек. Она будто что-то сжимает в руках — горбится, неподвижно-ломкая, над каким-то свертком.
— Здравствуйте!
Фигура останавливается спиной ко мне. Стоит поодаль, и я повторяю, уже громче:
— Здравствуйте! Вы не могли бы мне помочь? Я Каренза Брей…
Фигура медлит, на меня все еще смотрит ее спина.
— Скажите, пожалуйста, вы член семьи?
Фигура, не оборачиваясь, сутулится еще больше, словно я пугаю ее, словно я хочу выяснить, что она прячет в своем свертке. Словно она что-то украла.
Еще одна попытка:
— Пожалуйста, послушайте! Меня сюда пригласили. Пригласили Тьяки. Вы из этой семьи?
Фигура все еще медлит, но уже словно готовясь повернуться, показать мне, что у нее в руках, — и тут я осознаю, что ни за что не хочу видеть ее лицо, потому что оно может оказаться лицом Минни, или мамы, или еще кого-нибудь, кого здесь быть не может. Ко мне возвращаются моя вина, мое горе. По венам растекается холодная морская вода, в легких — лед. Я не могу взглянуть на эту фигуру. Не могу.
Не должна. Фигура поворачивается. И я смотрю на нее.
Взгляд упирается в очень белое женское лицо, осунувшееся и напряженное. Лицо незнакомое. Я стою под мелким дождем и пытаюсь совладать с неясным страхом. Женщина в худи разворачивается и быстро уходит, а я смотрю ей вслед, стоя у запертой двери Балду-хауса с его зловещими окнами-бойницами.
— Привет.
Я дергаюсь. Дверь уже приоткрыта.
Собрав волю в кулак, я оборачиваюсь и вижу трогательного маленького мальчика с копной буйных рыжих волос. Мальчик молчит, вопросительно глядя на меня. Должно быть, это малыш Соломон Тьяк.
Мне вспоминаются слова Кайла.
Мальчик улыбается, как застенчивый чертенок.
— Это вы женщина, которая собиралась поговорить с нами?
— Думаю, да. Это я.
— Папа сказал, что вы сегодня приедете. Поговорить с нами. Про маму.
— Да. Все верно.
Мальчик отступает, разворачивается к сумраку дома. Наконец-то можно оказаться в сухости. Я следую за Соломоном Тьяком, который ведет меня в холл, где теснятся тени. Здесь пахнет старым деревом, старой кожей, старой плесенью и еще чем-то сладковатым с намеком на гнильцу — душок разложения? Что-то тут не так. Холодный печальный холл теряется в темноте и в то же время впечатляет. Стараюсь переключиться со странной встречи возле дома на работу. На своих новых клиентов.
— Как вас зовут? Меня — Соломон, но Грейс зовет меня Сол или Солли.
— Каренза. Каренза Брей.
— Хорошо. А вы знаете, завтра утром мне можно будет поваляться! Папа разрешил.
Соломон улыбается мне. На нем вельветовые брюки, футболка с изображением осьминога из японского аниме и спортивная куртка. На маленьком носу, на лбу — везде россыпь шафрановых веснушек, которые так идут к нечесаным рыжеватым волосам. В мальчике есть что-то дикарское — и в то же время он выглядит ранимым. Хрупкая красота, как у лесов Пенуита.
Соломон вышагивает, будто батлер, который сопровождает меня к лорду, и не замолкает ни на секунду. По дороге я озираюсь по сторонам — стены коридора, за которыми угадываются зловеще просторные темные комнаты, обшиты деревянными панелями. Балду-хаус огромен и, судя по всему, почти безлюден. Соломон продолжает трещать:
— Папа сказал, чтобы я привел вас на кухню, чтобы со всеми познакомить. Надеюсь, вам понравится Грейс, моя сестра, но вчера я видел у себя в комнате
— Да. Люблю. Всякие люблю.
— Я тоже, а мои любимые — с колбасками.
— Еще я люблю устрицы.
Соломон оборачивается, лицо встревоженно-радостное. Он удивленно хихикает.
— Не может быть! Устрицы же противные! А вы милая!
— Спасибо.
Я иду следом и чувствую, как меня обволакивает печаль — Соломон напомнил мне о Минни. Такой же невинно-суматошный, те же вспышки обожания, даже та же отстраненность, словно он не от мира сего. Удивительные, пусть и порой нелегкие чувства переполняют детей в этом возрасте. Благодаря чтению Пиаже и многолетнему изучению детской психологии я знаю, что семь лет — это возраст магического мышления, когда дети не просто любят сказки — они сами, по сути, сказки. Бабушка Спарго не согласилась бы. Попивая бренди, стала бы рассуждать о том, что дети все еще близки к Иным Краям, ведь они так недавно пожаловали оттуда.
Да, Бетти Спарго наверняка так бы и выразилась: “пожаловали”.
— На кухню сюда… Каренза.
Соломон выговаривает мое имя аккуратно, словно оно требует особого почтения. Потом толкает дверь — и все меняется. В отличие от остальной части дома, которую я успела увидеть, кухня ярко освещена, тут разлито ощущение тепла, и она современная. Рабочие поверхности из гранита, сверкающая плита и массивный дубовый “остров”, вокруг которого сидят на высоких стульях три человека.
Худенькая и бледная темноволосая девочка лет десяти грустно смотрит перед собой серо-голубыми глазами. Наверное, это Грейс Тьяк. Похожа ли она на свою красавицу-мать? Мужчина с медно-рыжими волосами и медно-рыжей бородой, явно за сорок, — вероятно, ее отец Малколм. Тот самый человек, что опасливо попросил о помощи.
И наконец, угловатая женщина с узкими губами, с множеством браслетов на руках, покрытых татуировками. Ей хорошо за тридцать.
Малколм Тьяк поднимается и выдвигает дорогой, явно сделанный на заказ стул, ставит на стол кружку, наливает чай.
Я принимаю предложение. Сажусь. Малколм тоже. В воздухе разлиты напряжение и неловкость, тишина почти угрожающая. С чего же начать? “Привет, я судебный психолог, которого вы наняли. Я слышала, ваши дети плохо справляются с потерей матери. Что ж, смерть родителей почти всегда влечет за собой травму, связанную с долговременной разбалансировкой гипоталамо-гипофизарно-адреналовой системы, что может иметь для переживших утрату детей множественные последствия, и…”
Я не произношу ни слова. Это не официальная беседа в официальном кабинете, предназначенном для таких бесед. Это не тюрьма и не больница. Придется нащупывать дорогу потихоньку, импровизировать, чтобы эти горюющие люди сами указали мне путь к ним. Я умею обращаться с людьми в горе, но сначала требуется узнать карту местности.
Светскую беседу я все же начинаю, пусть и с большим трудом. Холодный свет за большим окном кухни уже тускнеет.
— Я чуть не заблудилась по дороге, даже телефон сдался.
Малколм мычит:
— Да. Бывает.
Еще одна попытка:
— А последний участок дороги просто лабиринт!
— М-м. Да.
Малколм явно не расположен к беседе. Я испытываю те же смешанные чувства, что и во время нашего телефонного разговора. Он не хочет, чтобы я была здесь, но я здесь по его приглашению. Наверное, ему
Беседа сворачивает на погоду: дождь, кажется, снова прекратился. Соломон ерзает. Грейс Тьяк решительно смотрит перед собой, словно на стене кухни что-то притягивает ее взгляд, тревожит, но она не хочет никого спрашивать. Угловатую женщину мне представили как Молли, сестру Малколма. Она “помогает с детьми”. Я снова пытаюсь прояснить ситуацию — буквально чую страх, пронизывающий все вокруг.
— Рада знакомству, Молли. Меня зовут Каренза.
— Привет.
Молли вяло стукается со мной кулаками в знак приветствия, но еле заметная улыбка снова уступает место выражению мрачной сдержанности.
Соломон, которого распирает энергия, нетерпеливо подскакивает на стуле:
— Папа, дождь кончился, можно я поиграю на улице? Там ласка! Я хочу ее посмотреть. Я назвал ее Ной.
— Конечно, — буркает Малколм, но по лицу его проскальзывает призрак улыбки. — Ступай. Поищи эту свою ласку.
Соломон пулей вылетает из кухни, распахивает дверь на улицу. В кухню врывается осенний холод, неся с собой мертвые листья и еще больше напряжения. Молли встает и захлопывает дверь, после чего снова воцаряется тяжелая тишина.
Наконец Малколм произносит:
— А вы, — он многозначительно взглядывает на Грейс и Молли, — не оставите нас вдвоем? Пожалуйста. Мне надо поговорить с доктором Брей.
Грейс и Молли подчиняются. Грейс, все с тем же сосредоточенно-неприступным видом, выходит из кухни, Молли пожимает плечами и следует за ней, попыхивая вейпом, она будто сердится, но ни на кого конкретно.
Малколм провожает их глазами. Я жду, что теперь, когда мы одни, он заговорит, но он просто… смотрит. То ли на меня, то ли сквозь меня. В его душе явно происходит ожесточенная борьба.
Я пытаюсь завязать разговор, но попытки ни к чему не приводят. В голове крутится вопрос: какие впечатления? Правило судебного психолога гласит: “Всегда оценивай свои собственные впечатления”. А хозяин, несмотря на свой хмурый вид, пока не производит на меня впечатления человека, способного на убийство. Я повидала достаточно убийц, и первое впечатление обычно возникало почти сразу — первые минуты были определяющими. Сейчас ничего подобного.
И все же я знаю, что недалеко от этого места погибла насильственной смертью женщина, а у ее детей, по всей видимости, неконтролируемые эмоциональные всплески. Любому профессионалу известно, что насильственная смерть или самоубийство одного из родителей значительно повышает риск депрессивных расстройств — по крайней мере, в течение двух лет после трагического события. А здесь прошел год, и у детей явное расстройство. Вот тебе и достоверное на первый взгляд доказательство того, что с Натали Тьяк и вправду произошло нечто ужасное.
Наконец Малколм Тьяк находит еще несколько слов:
— Ну что же, доктор Брей. Как все это будет происходить? Как вы можете нам помочь?
Я бросаюсь в открывшийся проход:
— Для начала — просто Каренза, а не “доктор”. Далее. Правил здесь нет. Особенно когда речь о детях в их собственном доме. Начнем с разговоров, наблюдений. И если нам повезет, то перейдем к… помощи. Возможно — терапии. Я буду искать подход к детям, приезжать и уезжать, когда потребуется.
Долгая пауза.
— Ладно. — Взгляд падает на дверь, словно хозяин прислушивается к чему-то, что его беспокоит, потом Малколм поворачивается ко мне: — Теперь про деньги. Мы договорились. Да?
— Да, конечно, вопрос улажен.
Малколм кивает. И снова ледяное безмолвие. Небо за окном чернеет, делается холодным, а меня охватывает отчаяние. Как мне пробиться к этому наглухо закупоренному человеку, к этой наглухо закупоренной семье? Что у меня общего хоть с одним из этих людей? Они богатые, странные, с чего начать? Может, с пугающей фигуры, которую я встретила у дома?
— Я видела в саду молодую женщину.
Малколм пожимает плечами, но я упорствую:
— Кто она? В черном худи, выглядит довольно… нервозно. Странноватая.
— В черном худи? Наверное, это Триша. Уборщица. Живет там, пока работает у нас.
Вот, значит, как. Снова повисает молчание, которое причиняет почти физическую боль. Мы уже обсудили погоду и печальное состояние дорог в Пенуите. Может, попробовать спорт? Увлекается он спортом или нет? Проблема в том, что я в спорте почти не разбираюсь. Может, астрономия? Политика? Авторемонт?
А может, взять да и спросить у него: “Это вы убили свою жену?”
— Сколько?
Хозяин разомкнул уста. После бесконечного молчания — как взрыв.
— Прошу прощения?
— Сколько? — громко повторяет Малколм. — Сколько времени? Это займет? Пока вы
Он особенно выделяет слова “закончите свою работу” — ему очень хочется, чтобы я закончила свою работу и убралась как можно скорее.
— Трудно сказать. Извините, но я не могу обозначить точные сроки. Для этого мне надо узнать больше.
— Ладно, — бурчит Малколм.
Он пытается улыбнуться, и я вижу, какие муки ему это доставляет.
Но меня так просто не вывести из себя. Начало, может, и трудное, но я напоминаю себе о множестве трудных случаев в моей практике, которые поначалу казались столь же безнадежными, как этот. Я взяла за правило относиться к ним как к покорению скалы: строгая очередность движений, далеко вперед не загадывать. Но точка опоры мне все еще нужна. Я была хорошей альпинисткой. Помню, с каким выражением Кайл в первый раз смотрел, как я карабкаюсь по валунам, помню огонь желания в его глазах.
И тут я вспоминаю, что у нас с Малколмом Тьяком есть кое-что общее.
— А ведь я была в вашем ресторане в Портлоу! В “Фальшборте”! Как же мне понравилось желтое крабовое карри по-тайски! Боже мой!
Каменное лицо Малколма смягчается. Наконец-то. Губы растягиваются в полуулыбке, за которой следует короткий рассказ о рыбном рынке в Ньюлине. В точку! Минут десять-пятнадцать мы болтаем о еде, особенно о дарах моря. Выясняется, что оба любители устриц, лангустинов и даже угрей, но только если они с табаско; оба восхищаемся одним и тем же знаменитым шеф-поваром, специалистом по морепродуктам, который ныне трудится в Порт-Айзеке[215].
— Да! — с улыбкой вздыхает Малколм. — Я пытался перетащить его к себе. Ему тогда было двадцать пять, что он только не делал из гребешков! А сейчас он на телевидении. Перешел в другую весовую категорию.
С блеском в глазах он принимается рассказывать о безумии шефов, и тут я не могу поспорить: по моим наблюдениям, около шестидесяти семи процентов людей, занятых приготовлением еды, — это люди с нейроотличиями, а среди шеф-поваров таких больше девяноста восьми процентов. Пока мы беседуем, я отмечаю, что Малколм Тьяк оживляется, когда говорит о работе. Он амбициозен. И успешен. Он мечтает и надеется, несмотря на явное горе.
Повторюсь, в моих глазах это не служит доказательством того, что он убил жену. Но я также знаю, что это ничего не значит. Делать выводы еще рано, а убийства в кругу семьи могут возникнуть из ниоткуда или в любой момент — как плохая погода в Западном Корнуолле. Однако надо ковать железо.
— Малколм, почему бы вам не рассказать, что происходит в Балду-хаусе? — Я подбадриваю его улыбкой. — Может, это и будет нашей отправной точкой?
Малколм Тьяк вертит кружку по чудесной дубовой столешнице, медленно кивает:
— Ладно. Ладно. Ну… тут много чего происходило. До хрена всего.
— Конечно, но путь в тысячу ли начинается, сами знаете, с первого шага.
Малколм глубоко вздыхает.
— Хорошо. Ну вот, например. Вчера Грейс заявила, что мы все в опасности.
— В каком смысле?
Малколм кривится.
— Молчунья она, моя дочь. Увидите. Но вчера она выдала эту… э… — Он трет лицо. — Форменную проповедь закатила. Все мы, говорит, в ужасной опас ности, все,
Теперь в его взгляде ничего, кроме искреннего непонимания.
— Помогите нам, доктор Брей, прошу вас. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, помогите нам, пока не произошло что-нибудь по-настоящему дурное.
Следующего слова он не говорит, но я угадываю его. Пока что-нибудь по-настоящему дурное не про-изошло…
Пустые кружки заботливо составлены в посудомойку. Малколм Тьяк ведет меня на экскурсию по дому. Экскурсия короткая — у него много дел.
— Он большой. И старый. Этот дом.
— Я заметила.
— Идемте.
Мы выходим в главный холл, который, наравне с кухней, кажется нервным центром дома. Я снова вдыхаю особый запах: время, олифа, кожа… и увядшие розы. Как на старом сельском кладбище. Только более сладкий и печальный запах, странный.
Холодно.
Я ежусь, ловлю взгляд хозяина из полумрака.
— Вы уж извините, но здесь бывает зверски холодно. Не могу позволить себе отапливать весь дом, мы так в трубу вылетим. Так что тепло и светло у нас всего в нескольких комнатах — у детей, у меня и в гостевой, где живет Молли. В паре гостиных. Вот и все. Если решите спуститься в туалет на первом этаже, вам может понадобиться верхняя одежда. А после наступления темноты — фонарик.
Я хочу спросить об очевидном, но медлю… Однако напоминаю себе, что я здесь в качестве судебного психолога, моя работа и состоит в том, чтобы спрашивать об очевидном. Эта семья не нуждается в вежливости, она нуждается в помощи.
— Малколм, вы не думали перебраться в более удобное место? Дом большой, холодный. У вас дети, а до ближайшей школы несколько миль.
Хозяин морщится, словно слышал подобное уже много раз.
— Конечно, думал. И отвечал себе: нет. Тьяки владели Балду много веков. Шестьсот лет? Восемьсот? И речи не может быть о том, чтобы мы его продали. Или перебрались в другое место. Бред. — Он говорит так, словно это дело решенное. — За садом, позади дома, у нас рудники, рудники дрянные, они начали приносить доход только в девятнадцатом веке, а в восьмидесятых годах того же века их закрыли. Но они принадлежали нам. И мы в долгу перед ними. Перед нашей землей. Нашими рудниками. Мы же их разрабатывали! Тьяки жили здесь.
— А угодья вокруг?
— Не-ет. Я их сдал другому фермеру. Терпеть не могу коров, их терпеть не мог мой отец, и его отец тоже. Я и молоко-то не переношу, в основном из-за слизи, которая течет из коровы.
— Никогда об этом не задумывалась.
Хозяин мрачно усмехается.
— Дело Тьяков — сражения и рудники. Мои предки подавили Восстание[216], приобрели много земель. — Он сообщает об этом не без гордости. — Ну, может, мы и мародерством промышляли. В той маленькой бухте.
— А другие Тьяки?
— Отец умер. Мама в Пензансе, инвалид. Сидит в коляске. Не смогла здесь оставаться, отдала дом мне. Вот я тут и живу. С детьми. И никуда отсюда не уеду.
Во мне просыпается профессиональная настороженность. Значит, мать отдала дом Малколму. Молли, младшая сестра, Балду
Не исключено, что один источник напряжения, царящего в этой семье, я уже обнаружила.
— Ладно, — продолжает Малколм. — Внизу — подвал, темный, сырой и холодный. Средние века. В восемнадцатом веке там хорошо было хранить контрабандный бренди, а больше он ни на что не годен. Я как-то отнес туда запчасти от моторной лодки — заржавели за неделю.
— А наверху?
— Спальни. Семь. Идиотизм. Там, — он взмахивает рукой, — у нас утренняя столовая, не используется, музыкальная комната, не используется, зимний сад с книгами — там светло и почти сухо. Хозяйственные постройки, теплицы — могу продолжать до бесконечности. Ну вы поняли. Дом на любой возраст. Кухня — его сердце. А теперь у меня дела, завтра доставка в ресторан. Хотите поговорить с Грейс? Сейчас, наверное, подходящее время. Им сегодня задали на дом, а домашнее задание она всегда делает после обеда, но если вы торопитесь…
Кажется, экскурсия по дому окончена. Да, не Хэмптон-корт[217]. Но суть я уловила, и я действительно хочу поговорить с Грейс с глазу на глаз, чтобы начать работу. Не провести заранее подготовленную беседу, такая беседа подождет, а пока мы просто поболтаем. Скудный день уже догорает, и до дома мне восемьдесят минут езды сквозь осеннюю тьму.
— Она у себя. — Малколм указывает на скромно-величественную деревянную лестницу с неровными ступеньками. — Третья дверь слева. Просто постучите.
С этими словами он уходит.
Света все меньше, ступеней почти не видно. Ленивый дождик вернулся, шелестит по окнам, мокрый ноябрь идет все по той же монотонной дорожке — в зиму. Я шарю по стене, щелкаю выключателем, и тусклая экономичная лампочка бросает желтый свет на холл и перила, лестницу удается кое-как разглядеть.
Наверху, на такой же полутемной площадке, я медлю. Здесь арочное окно — готическое. Из него открывается вид на леса и поля, окружающие дом. Между очертаниями скал видно море, почти черное в сумерках. Корабль на горизонте мокро переливается огнями. Он так далеко, что как будто стоит на месте.
Вот и третья дверь слева, такая же старая, как остальные. Здесь старое всё, все половицы скрипят, свидетельствуя о старинном упадке, и все же деревянные полы покрыты изысканными турецкими коврами. Я начинаю подозревать, что деньги у Тьяков нешуточные, и деньги эти в семье уже давно.
Тихонько скребусь в дверь. Мне отвечает тихий одинокий голосок:
— Да?
— Привет, Грейс. Это Каренза. Можно войти?
Долгая пауза. Потом:
— Нет.
— Извини?
Молчание.
— Грейс?
Девочка за дверью громко вздыхает и спрашивает:
— А зачем вам входить?
— Ну… вдруг тебе нужна моя помощь.
Еще одна пауза, дольше первой. Потом Грейс произносит:
— Ладно.
Я поворачиваю дверную ручку, та скрежещет. Слава богу, в комнате светлее. Милая просторная спальня с зелеными стенами и большими георгианскими подъемными окнами, одно из которых полуоткрыто, за окном шелестит в сумерках сад. Если Малколм не соврал, то старые рудники где-то рядом, а зачем бы ему врать?
За этой мыслью приходит другая. Я осознаю, какой опасности подвергаюсь,
От страха на миг сводит желудок. Я отмахиваюсь от этой мысли. Кайл никогда не отправил бы меня в опасное место. Мы развелись, но за разводом стоит трагедия, а не обида. У нас с бывшим мужем слишком много общего.
Грейс сидит на кровати, скрестив ноги по-турецки, на коленях книга. “Холодный дом” Диккенса. В десять лет? Да, умная девочка. Начитанная. “А домашнюю работу она всегда делает после обеда”.
На Грейс черные легинсы, черная футболка, а кофту с капюшоном она сменила на белый кардиган на несколько размеров больше, который превращает девочку в странноватую старушку. Я машинально сканирую комнату. Читать местность, как психологический шрифт Брайля, — один из профессиональных навыков.
Комната Грейс украшена старинными картами Корнуолла, изображениями плывущих куда-то кораблей и разномастной всячиной. Раковины большие, раковины витые — наверное, она подобрала их в заливчике, на скалах. Два глобуса — тоже старинные? И старое, облезлое чучело хорька с навеки оскаленными отвратительными желтыми клыками — хорошо, что в стеклянной витрине.
Вдоль двух стен стеллажи с книгами. Еще Диккенс, “Дракула”, сонеты Шекспира, “Гарри Поттер”, книги о китах и Антарктике. Медные инструменты. Мореходные. Предмет, похожий на секстант. Старое серебряное зеркальце. Как будто здесь живет специалист по истории военного флота.
— Грейс, можно сесть на этот стул?
— Да, — говорит Грейс так, словно пожимает плечами.
Кое-что о Грейс я уже знаю, теперь к уже имеющейся информации прибавляются односложные ответы и нежелание смотреть мне в глаза. На пороге маячит возможный предварительный диагноз “расстройство аутического спектра”, но я не концентрируюсь на этом. Сейчас это неважно. Я хочу помочь этой девочке с нервным расстройством, которое не укладывается в рамки понятия “нейроотличность”. И горевание — не синдром. И страх тоже — особенно если есть чего бояться.
А маленькая Грейс Тьяк считает, что они все в опасности. Эта девочка очень напугана. Где источник ее страха?
— Я приехала, чтобы помочь, Грейс, но нам надо поговорить. Ты не могла бы отложить книгу?
Упрямый вздох, потом:
— Ладно.
Книга отброшена, Грейс смотрит вверх и в сторону. Резко очерченное хорошенькое бледное личико. Грейс отворачивается к приоткрытому окну, которое дребезжит под напором ветра и черноты, и говорит:
— Дождь. Опять. Всегда идет дождь.
— Не любишь дождь?
— Не люблю.
Сказано это не без раздражения, за словами следует молчание. В окно задувает холодный сырой ветер. Я специально затягиваю молчание, дожидаясь, пока Грейс станет некомфортно. Похоже, она может молчать довольно долго. Однако я ошиблась, долго ждать не приходится, через минуту Грейс начинает говорить:
— Но… мне нравится ветер. Я люблю, когда в Балду ветер. На прошлой неделе я читала про корабль, который унесло ветром так далеко, что он превратился в ворона, красивого ворона, а потом умер. Утонул ночью в море.
Она взглядывает на меня, серо-голубые глаза вспыхивают, но потом девочка снова отворачивается.
Я хватаюсь за эту возможность.
— Грейс, мне бы хотелось обсудить… Ты кое-что говорила.
— Например?
Если бы она посмотрела на меня прямо, я смогла бы расшифровать выражение лица, язык тела. Но Грейс Тьяк не обязана этого делать. Ее взгляд не отрывается от окна, словно за ним чье-то лицо или захватывающий вид на старые китобойные суда.
В комнате тихо, если не считать ветра и дождя. На меня в упор глядит мертвый, набитый тряпками хорек. Или это норка? Желтые клыки наготове, лесной убийца.
Надо же с чего-то начинать.
— Грейс, ты говорила отцу, что ваша семья в опасности.
— Не говорила, — следует быстрый ответ.
— Он сказал, что говорила.
— Не говорила.
— Но…
Холодный ветер Пенуита надувает занавески. Я начинаю формулировать очередной вопрос, но тут Грейс оборачивается, теперь она с яростью не отрываясь смотрит мне за плечо.
— Мой отец лжет.
— Прости?
— Не верьте ему. Ничему, что он говорит. Не верьте. Он принес то зеркало. Вон то. Сказал, что мамино, что оно, может быть, мне понравится. Он врал. Ненавижу это зеркало. Оно страшное. Всегда таким было.
Десятилетняя девочка — и клокочущий, ключом бьющий гнев. Я в замешательстве смотрю на изящное, явно старинное зеркало с длинной ручкой. Небольшая красивая вещица кротко серебрится в темноте полки.
Я тянусь к нему, чтобы посмотреть поближе.
— Нет! Не трогайте! — пронзительно вскрикивает Грейс.
— Почему?
Лицо у девочки мрачнее некуда.
— Оно мамино. Вдруг вы увидите ее лицо? Солли говорит — он видел.
Тут уж мне самой делается жутковато. Все-таки Грейс десять, пора бы перерасти магическое мышление. Неужели это регрессия? И Грейс какой-то скрытой частью души застряла на уровне семилетки?
— Когда, Грейс, когда Солли видел маму? В зеркале?
— Тогда.
— Когда?
— Не скажу. Спросите Солли. Она… Это все из-за него, он сделал кое-что ужасное.
— Грейс?
Снова молчание. Ветер, хорек. Охотится на кроликов.
— Мне пора делать домашнее задание. Я всегда делаю домашнее задание после обеда, — бормочет Грейс.
— У меня всего пара вопросов. “Он” — это кто? Соломон?
— Не скажу.
— Хорошо. А почему ты говоришь, что “Солли сделал кое-что ужасное”?
— Я не сказала “Солли”, я сказала “
— Грейс?
— Кое-что! — Девочка уже пронзительно кричит. — Кое-что! Кое! Что! Почему вы не слушаете? Почему никто никогда меня
Сыплются громкие слова. Грейс маленькая, ей трудно, она в гневе, а может быть, ей вот-вот станет совсем плохо. Как будто еще немного — и девочка разразится истерическими всхлипываниями.
Я и так сильно надавила. Зачастую с детьми труднее всего.
— Ладно, Грейс. Прости, пожалуйста, что я тебя расстроила.
— Не расстроили, — говорит Грейс стене у меня за спиной.
— Вот и хорошо.
Молчание.
— Наверное, на сегодня достаточно.
Молчание.
— Я собираюсь назад, в Фалмут. Дорога неблизкая.
Молчание.
— Ну ладно, я пошла.
— До свидания, — произносит Грейс все так же в стену.
Я поднимаюсь и иду к двери, ничего больше не ожидая от этого натянутого, гневного, странно-неприятного разговора.
Хорек торжествующе ухмыляется. Комнату наполняют нелюбимый Грейс дождь и любимый ею ветер. Но когда я уже у самой двери, Грейс Тьяк внезапно произносит:
— Вы… не приедете?
Я оборачиваюсь:
— Что?
— Вы. Не приедете. Еще раз?
— Ну, это зависит… зависит от вас, ребята. — Я почти заикаюсь, разнервничавшись из-за Грейс. Никогда бы не подумала. Я сохраняла невозмутимость, беседуя в тюрьме ее величества Белмарш[218] с серийным убийцей, который расчленил обеих жертв. А это всего лишь десятилетняя девочка с особенностями развития, десятилетняя девочка, которая еще не прожила горе.
— Вы правда уезжаете? В Фалмут? Мимо Мозла?
Правильно произносит — Мозл. Не “Маус-хол”. Местная девчонка.
— Я так и знала, — прибавляет Грейс. — Все уходят. В итоге все
— Прости?
— Я читала в книжке. Про каннибалов. Они всегда живут у моря.
Я не знаю, как отвечать.
Во взгляде Грейс тоска, теперь девочка смотрит прямо на меня, а не мне через плечо. И выдерживает мой взгляд. Глаза в глаза.
— Каренза!
— Что?
— Мне страшно. Приезжай еще, пожалуйста.
Что это — слеза? Кажется, слеза. Естественный порыв — броситься к этому измученному ребенку и обнять. Но я знаю, что это неправильно, знаю, что надо соблюдать дистанцию, к тому же Грейс уже смахнула слезу, притушила эмоции и зарылась в книгу. “Я всегда делаю домашнее задание после обеда”.
Поэтому я бормочу — достаточно громко, чтобы Грейс услышала:
— Я вернусь. Честное слово.
Выхожу на площадку второго этажа, в приглушенный свет старинного Балду-хауса. И с некоторой тревогой понимаю, что сердце у меня стучит как молоток.
Ему кричат про палтуса. Малколм думает:
— Черт его знает. Семьсот тысяч?
Су-шеф с неудовольствием смотрит на Малколма:
— Малк?
— Прости. Прости, прости. Дома кое-что случилось. Спроси, пожалуйста, шефа, мне надо разобраться с налогом на добавочную стоимость.
Су-шеф Андерс бросает на него сочувственный взгляд.
Малколм внутренне содрогается от этой недомолвки — “дома кое-что случилось”. Его жена Натали умерла. Его странные дети остались без матери. Вопросы без ответа в странном красивом доме, который он даже не может покинуть. В доме, который он делил с Натали, ныне покойной. Да, у него, Малколма, совершенно точно
Малколм возвращается к себе в кабинет, подальше от лязгающего хаоса кухни. Думает о Натали, пытается не думать о Натали.
Поднявшись по лестнице, он толкает дверь и усаживается за стол. Сидя за этим столом, можно созерцать гавань Сент-Айвза от Смитонского причала до пляжа Портгвидден. Один из красивейших пейзажей города, и Малколм иногда развлечения ради прикидывает, сколько денег можно было бы выручить, продай он это место. Дом неминуемо поделят на несколько квартир — ну и пусть. Продажа дома принесла бы ему куда больше денег, чем приносит ресторан.
Но это означало бы продать еще один осколок Корнуолла
Малколм не торопясь озирает открывающуюся за окном картину, испытывая рудиментарное удовлетворение, — вот они, наследственные владения. Когда рудники и земельные угодья истощились, его умные предки купили этот участок и такие же участки в Ньюлине и Фои[219] и начали оптовую торговлю рыбой — продавали сардину и отправляли в Лондон, бочками, миллиардами.
Но вот большая часть владений понемногу распродана и обращена в квартиры, чтобы можно было поддерживать жизнь в главном доме, а Малколм, последний представитель Тьяков, продает голодным лондонцам морского окуня, тушенного с лемонграссом и зеленым чили. И этот неустойчивый доход — причина головных болей, а голова у Малколма болит все чаще. Полагаться он может только на ренту от фермы, однако ферма приносит немного. Поэтому каждый день, вот как сегодня, он глядит на цифры, размышляя, не уменьшатся ли они за год, а тогда ему придется продать дом, они будут жить на эти деньги не один год, но продать он не может, они никогда, ни при каких обстоятельствах не должны продавать Балду, этого никто не поймет, все станет известно, правда выплывет на свет божий, может быть, дело даже дойдет до суда.
И снова мир сгрудился вокруг него. Сообщения, имейлы, кухонные разговоры просачиваются в кабинет, из соседнего кабинета кричат:
— Малколм, у нас проблема с овощами, грузовик сломался на шоссе А30.
— Та официантка опять звонит, говорит, что заболела. Кого поставить на замену?
— Насчет палтуса, Малк…
— Да, уже звоню оптовикам насчет этого чертова палтуса!
Время идет — быстро и в то же время медленно. Не эта сторона бизнеса ему нравится. Придумывать что-то, обсуждать меню с шеф-поварами, менять интерьер в соответствии с временем года, просчитывать, как он откроет новый гастропаб в Портлевене[220], — вот это ему нравится, иногда даже очень.
Проходит полтора часа, Малколм наконец отрывается от бухгалтерских книг. Угасает редкий в ноябре солнечный день. Может, сделать перерыв, вернуться домой, к детям, — сегодня суббота. Ресторан проживет и без него, уж один-то день точно, а на вопросы пусть отвечает кто-нибудь другой.
Схватив телефон, пальто, ключи, он спускается по лестнице, сдает ресторан “Фал”, целиком и полностью, Андерсу, как же ему повезло найти Андерса, он умный и расторопный. Управленец в процессе становления. Потом Малколм перебегает задний двор и забирается в большую помятую “тойоту”, смотрит в интернете, что там на дорогах, и вздыхает. Карта сообщает, что единственное шоссе, ведущее из Сент-Айвза к Карбис-бэй, перекрыто из-за аварии, и если он поедет по одному из магистральных шоссе, ему понадобится час — два часа, чтобы одолеть десять миль до Пенуита, с севера на юг.
Значит, остаются дороги класса В[221]. Придется ехать другим путем, к Сент-Джасту[222], потом пересечь гранитный гребень Пенуита и медленно тащиться через фермерские угодья и пустоши.
Сообщения продолжают сыпаться, даже когда он смотрит на карту. Одно — насчет палтуса. Малколм мрачно усмехается. Выключает телефон, вставляет ключ в зажигание и оставляет Сент-Айвз позади.
Вскоре он уже в Сент-Джасте. Гранитные здания на маленькой площади. Малколм сбрасывает скорость, проезжая мимо часовой башни, накатывают воспоминания.
Именно здесь он встретил Натали. Наткнулся на нее, будто набрел на чудесный цветок, на обломок искристого пирита[223]. Она просто стояла там. Весенний первоцвет, который Малколм нашел под майским солнцем на этой скромной, но хорошенькой площади в Сент-Джаст-ин-Пенуите. Она стояла и улыбалась ему — прекрасная, темноволосая, красивая печальной красотой, исполненная внутреннего света. В руках у нее был завернутый в крафтовую бумагу пирог из “Уорренс”.
Натали.
Печаль поражает Малколма, чувство вины оглушает, как гром, заставляет закрыть всё помнящие глаза.
Он тогда сказал ей, что пирожки из “Макфад-денз” вкуснее, чем эти. Она взглянула на него, как на шута. Но потом рассмеялась, и звук ее смеха был подобен звуку, с каким ручей стремится вниз по долине реки Батшеба, и он спросил, не хочет ли она выпить в двенадцать пятнадцать дня, не зная, как еще пригласить ее куда-нибудь. Ему исполнился тридцать один, ей — двадцать. Она сказала, что он явный алкоголик, и, наверное, именно в эту минуту он ее и полюбил.
Полюбил, как умел. Чего никто не понимал, никто не понимает и чему многие не верят.
Малколм заставляет старенький, но мощный мотор работать на повышенных оборотах, он гонит машину на юг, через Пенуит, плутая по извилистым тропам прошлого. К Криплсизу и Мэдрону[224], в места, которые она любила. Машина то съезжает в низины, то следует изгибам шоссе, Малколм видит очертания рудника Дин-Дон, шелковистый луг спускается к Маунтс-бэй. Это больше, чем воспоминания, — это икона, перед которой надо преклоняться. Потому что здесь они с Натали в первый раз занимались любовью — на этом лугу, под жарким солнцем, его тело рядом с ее прекрасным телом, ее застенчивая нежная улыбка. В тот первый раз он испытал такую нежность, что едва не расплакался, до Натали он не переживал подобного ни с одной женщиной, это чувство растворило всю его мужественность, но ему было все равно, с того дня ему хотелось, чтобы его душа была лишена мужского начала.
Вперед, назад. Потрепанная машина несется мимо каменных изгородей и кривых ясеней. Еще воспоминания. Вот здесь, возле Нанкледры[225], она нашла лисий череп, выбеленный, будто яичная скорлупа, челюсть точно на шарнирах. А тут, у деревни Трезела[226], она учила его названиям болотных растений — звездный мох и морошка, нартеций и пушица, — она говорила, а он почти сразу забывал и смотрел на нее с обожанием, но одного он никогда не забудет, как она произносила старые корнуолльские слова, которые выучила: первоцвет —
Натали Скьюз.
Он гонит машину вниз по узким, как в ночном кошмаре, дорогам, мимо очаровательных лужаек, с шумом рассекает лужи, объезжает туриста с палками, пугает изящную молодую кобылу, и та галопом уносится прочь, резвится в последних лучах прохладного осеннего солнца — солнца, которое быстро исчезает, пока он взбирается на самый высокий холм гряды, откуда открывается великолепный вид на Корнуолльский полуостров и море.
И снова он вспоминает.
Вспоминает, как когда-то стояли они здесь, в самом начале, как смотрели на запад, рука в руке, удовлетворенные, тихие, влюбленные. А потом она вдруг вырвала свою руку из его ладони и стала что-то записывать, она всегда что-то записывала. На их первом свидании она сказала, что хочет стать писательницей, но держала все в тайне, застенчивая — может, опасаясь, что в ее желании нет ничего хорошего. Она редко разрешала ему читать написанное, да он и не настаивал.
Но когда он в тот день спросил: “О чем ты пишешь?” — она указала на горизонт, на мыс Корнуолл, на Сеннен-коув, на бескрайнее синее море за ними и сказала: “У каждого кельтского народа есть легенда о землях запада, об иных краях, близких к небу.
И когда она произнесла эти слова, он взглянул на нее, на эту девочку из приюта, на эту кассиршу из супермаркета “Спар”, что в Сент-Джасте, и потянулся к ней, и взял ее за руку, и он был счастлив.
А теперь он несчастен. И, может быть, приближается к источнику своего горя. К полям и болотам у городка Галвел. Он сворачивает налево, на самую короткую и узкую дорогу. Мимо раздолбанных темных изгородей и всклокоченных серых кустов. Все они сжались, дрожат, они искалечены.
Натали, может быть, и любила эти места со всеми их шрамами, но Малколм всю свою жизнь испытывал по отношению к ним двойственные чувства — возможно, потому, что Тьяки слишком долго
Осталось недолго, надо позвонить. Он достает телефон, включает — и тут же раздается звонок, телефон словно ждал, копил свое собственное напряжение. На экране высвечивается “Молли” — сестра.
Он принимает звонок, и сестра кричит в трубку:
— Малколм! Пожалуйста, Малк, приезжай
Он в замешательстве глядит перед собой. У Молли странный голос, она задыхается. Фоном слышен шум. Что-то с грохотом разбилось?
— Что там за черт? Что происходит?
— Дети! Малколм!
— Но я думал, что ты возила их в Труро, в кино. Я ехал домой, хотел немного побыть…
— Приезжай, и все!
С его сестрой такого еще не случалось. Молли может быть желчной и ядовитой, может быть странной и немногословной, но он никогда не видел ее в панике.
— Да я уже еду!
Наконец-то — последняя миля, потом последние сто ярдов по грязи, он рискованно, на скорости, поворачивает, тормозит возле хлева и выскакивает из машины. Вбегает в дом, зовет Соломона, Грейс, Молли, но уже в холле все понимает.
Пол усеян керамическими осколками. Наверное, какая-то ваза. По осколкам не поймешь, какая именно, в Балду полно этого добра, во всех комнатах, обитаемых и необитаемых. Скорее всего, старинная — китайская, индийская, английская. Но неважно, это всего лишь посудина, главное — крики.
Голос похож на голос Грейс, вроде бы дочь в гостиной — то кричит, то замолкает, то снова пронзительно кричит, словно ее пытают. Слышен и голос потише, взрослый, — его сестра пытается успокоить Грейс.
Малколм вздрагивает в ужасе. Голос Солли, сын наверху, он тоже кричит, почти визжит. Соломону всего семь, и кто-то пытается его успокоить, но кто? Взбегая по лестнице, Малколм спотыкается о выцветший турецкий ковер, который весь в складках, крики становятся громче, в середине коридора он толкает скрипучую дверь и видит Соломона — в футболке и шортах цветов футбольного клуба “Челси”. Обычная мальчишеская комната — стеганое одеяло “Челси”, лего-динозавры. Солли сидит на полу, а позади него на кровати сидит их сосед Сэм.
Ноги у Сэма расставлены, он держит Соломона, крепко обхватив руками, мальчик словно в клетке, словно оплетен смирительной рубашкой, будто мальчик обезумел, будто Сэм боится, что стоит выпустить Соломона, и тот сотворит нечто ужасное — с собой, с домом, со всем миром.
В комнате свищет сквозняк. Малколм смотрит на окно, что выходит на лес, оно разбито. Поблескивающие острые стеклянные клыки точно демонстрируют — окно расколотили изнутри, из комнаты. Малколм уверен, что это сделал Соломон.
Он требовательно смотрит на Сэма: “В чем дело?” Но загорелое, сосредоточенное лицо Сэма обращено к мальчику, которого он цепко держит.
— Господи, Сэм, что произошло?
Сэм переводит взгляд на Малколма, и Соломон тут же пытается вырваться, он лягается, отчаянно молотит в воздухе кулаками.
— Папа, скажи ему, чтобы он меня отпустил! Скажи,
— Сэм, какого черта?
У Сэма измученный вид — взрослый мужик, с трудом удерживающий семилетку.
— Слава богу, ты приехал.
— Да что происходит?! Молли позвонила, но…
Сэм выдыхает, качает головой:
— Она и мне звонила, приятель. Я сразу примчался. Это продолжается, наверное, уже час. Окно… кухня… господи…
—
— Кто, Соломон? И в чем?
Но его сын только трясет головой, выкрикивая что-то бессвязное, лишенное смысла. Он просто кричит. Вопит, будто одичавшая собака, будто лиса в зимнем тумане. Зрелище пугающее.
Снова и снова пытается вырваться, бьется, рвется из рук Сэма, зверек в силках, и Сэм беспомощно смотрит на Малколма, словно говоря: это твой ребенок, твой сын, твои жуткие дела, я стараюсь как могу, но разобраться со всем этим должен
Малколм кивает и опускается на колени перед сыном.
— Хорошо, Соломон, хорошо. Сэм сейчас отпустит тебя, если ты обещаешь успокоиться.
Милое лицо мальчика сводит судорога. Страдальческое лицо, глаза полны слез, готовых вот-вот хлынуть. Маленький храбрец, пытающийся совладать с ужасом и горем. Он будто снова и снова выслушивает новость о маме — как в то утро, когда ее обнаружили на берегу залива. Малколм никогда этого не забудет, не забудет аккуратную кровавую полосу через все ее лицо, точно она отважный воин из племени апачей, готовый к битве и смерти. Что она поняла в свои последние минуты? Знала ли, кто сделал это и почему?
— Соломон, ты можешь дать честное слово, что успокоишься, если Сэм тебя отпустит?
Мальчик затихает. Ветер со свистом задувает в разбитое окно, и Малколм отстраненно думает, что еще в доме разбито и сломано.
Соломон умоляюще смотрит на отца, он ждет, чтобы его подбодрили, утешили. Малколм улыбается со всей отпущенной ему теплотой.
— Все хорошо, Соломон, все хорошо… Сэм тебя отпустит.
Сэм медленно расцепляет руки, открывает клетку. Мальчик на свободе. Он волен бегать по дому, волен разнести все вокруг вдребезги. Но Соломон на коленях ползет по ковру, ныряет в объятия Малколма и затихает.
Малколм чувствует, как сердце сына несется вскачь, но сам мальчик неподвижен. Малколм нюхает волосы Солли: трава, солома и ваниль. Думает: “Сладкий запах твоих детей, может, только и есть на свете единственное хорошее”. Особенно если мать умерла.
Малколм качает Соломона, приговаривая:
— Все нормально, все нормально. Теперь все хорошо. Все хорошо. Папа с тобой. Все хорошо.
Соломон кивает и что-то бормочет. Сэм говорит:
— Они так ужасно дрались! Нам пришлось их разнимать.
— Господи.
Малколм укачивает своего семилетнего мальчика словно младенца.
— Что случилось, малыш?
Соломон шепчет — едва слышно, давясь слезами:
— Это ее. Это она. Грейс. Это она… положила его назад.
— Что?
— Зеркало. Хрень, которая показывает всякую хрень.
— О чем ты?
— Я нашел зеркало на кровати, ненавижу его, а она засмеялась и сказала, что я дурак, а я кинул его в окно, а потом мы стали драться и кое-что сломали, а потом, а потом…
— Что?
Солли затихает. Высвобождается из отцовских объятий и отодвигается. Теперь он больше похож на старичка — обхватил колени, кисти рук безвольно повисли, рыжие волосы упали на лоб, взгляд устремлен вниз.
— Папа, она сказала, что это я убил маму. Что я столкнул ее, потому что она больше любила Грейс. Это же… это неправда? Она врет, всегда врет.
Малколм неотрывно смотрит на Соломона, бросает взгляд на Сэма, потом снова смотрит на своего мальчика, на взъерошенные медные волосы, на перечную россыпь веснушек. Что ты ответишь, отец, который виновен? Что ответил бы любой другой человек? Сэм Беренсон сидит багровый, подавленный, а может, перепуганный.
Соломон поднимает голову и смотрит на разбитое окно. А потом говорит, и голос его глубок и серьезен, взрослый голос.
— Грейс знает. И ты знаешь, папа. Знаешь ведь? Грейс знает, потому что это сделала она.
— Поверить не могу, что ты влезла в это дело. Это безумие. Семейка-то странная.
— Натали Тьяк! Помню, помню.
— Может, прославишься как детектив. Миссис Каренза Холмс, Маритим-парад, 221В.
Я издаю тихий стон (вокруг толпятся люди с коктейлями) и бросаю отчаянный и слегка раздраженный взгляд на Дайну. Едва я присоединилась к вечеринке по случаю дня рождения, которую Дайна организовала, едва вошла в кафе “Моёвка”, как меня тут же окружили любопытствующие — похоже, все уже знают, что меня наняли Тьяки из древнего Балду-хауса у прибрежной деревушки Пенберт-коув. Старинная семья. Мать погибла молодой.
Но откуда? Должно быть, Дайна постаралась. Кроме нее, знает только Кайл, а Кайл профессионал и никогда бы не разболтал.
Дайна делает виноватое лицо:
— Извини, ну прости, пожалуйста. Я только одному человеку сказала — новому владельцу, Эду. Он, знаешь, любит сплетни, а мы надеемся — может, он стипендию учредит. Как же надоело все выпрашивать у Эксетера… — Она видит, что я буквально закипаю от злости, и бормочет: — К тому же он такой хороший. Переехал сюда, чтобы быть ближе к детям, он мне сам сказал. Он лучше прежнего владельца. Помнишь эту каргу Таис?
Мне плевать, я в бешенстве. Новый владелец нашего любимого прибрежного кафе слегка похож на Джаго Мойла — такой же обаятельный, — но на десять лет старше и куда манернее, да и денег у него не в пример больше и язык куда длиннее. Нашла с кем секретничать! Он тут же с радостью все разболтает — когда станет обходить посетителей. Вот и сейчас улыбка сиянием соперничает с блеском золотой печатки на пальце.
Я озираюсь, люди с бокалами выжидательно таращатся на меня. Придется импровизировать. Отрицать, что я взялась за это дело, невозможно, но и выкладывать всю правду нельзя.
— Ну… может, я в глубине души всегда хотела быть детективом. Агату Кристи читала запоем.
— Да она и писала запоем.
Я оборачиваюсь. Прия Хардуик потягивает из высокого узкого бокала шипучку. Прия — подруга Дайны. Я с ней так и не подружилась по-настоящему, никак не могла найти время. А у Дайны для всех находится время, у нее просто талант притягивать к себе людей. Мне бы такую сверхсилу.
— Там двое ребят, да? — спрашивает Прия.
— Не могу говорить, они мои клиенты. Но подозреваю, что это секрет Полишинеля. — Я пожимаю плечами и делаю глоток шампанского. — Так что — да.
— Бедные дети. И мама — такая молодая…
— Я просто хочу им помочь.
— И это все, что ты нам скажешь? Неужели?
Еще один голос, мужской. Так и есть — Эд Хартли, понаехавший из Лондона владелец кафе. Красивый, темные волосы, широкая улыбка, серо-голубые глаза искрятся — явный любитель пошутить.
— Вы просто обязаны рассказать нам побольше! Там же был труп!
— Простите?
— Да ладно вам. — Он усмехается. — Доставьте нам удовольствие! Это же как телесериал, а мы тут
Я ловлю взгляд Дайны, устремленный на него, — взгляд, полный обожания. И только теперь до меня доходит, что этот красавец ей нравится, поэтому подруга и проговорилась — пыталась очаровать его. Интересно, понимает ли она, что он явный гей, пусть у него и дети. Я умею считывать такое. И жизнерадостно отвечаю:
— Ну, там есть совершенно жуткий хорек, вылитый убийца. Но он чучело и заперт в витрине. Так что его я из списка подозреваемых исключила. Пока.
Эд Хартли добродушно ухмыляется и говорит:
— Я встречал это семейство пару раз, чудесные дети, но вот Малколм Тьяк — суровый делец, да еще этот его братец,
Я пользуюсь моментом, чтобы подхватить канапе с подноса с закусками, эти подносы сноровисто разносит девушка в белой блузке. Наверное, студентка Фалмутского университета, он всего в двух милях отсюда, в Пенрине.
Прикидываю: по меньшей мере две трети гостей на этом юбилее в честь пятидесятилетия одного из них преподают в университете или еще как-то с ним связаны. Профессура, аспиранты, а сам виновник торжества, Ноэль Осуэлл, возглавляет кафедру английского языкознания и по касательной задевает историю Корнуолла. Самоуверенный веселый эгоцентрик.
Я нахожу юбиляра:
— С днем рождения, Ноэль!
Ноэль фыркает:
—
— Наверное, тебе было сорок девять? — говорит Дайна.
Ноэль издает вымученный смешок и с любопытством смотрит на меня:
— Значит, вы работаете на Тьяков? Ну и семейка, даже и без убийства. А какая у нее история!
Он кладет ладонь мне на руку. Вроде простой дружеский жест, но меня коробит. В нем есть что-то покровительственное. Или, может, я слишком остро реагирую, меня сердит, что я оказалась объектом столь внимательного изучения. Ноэль усмехается, изо рта летят крошки.
— Печально известный берег. Не гуляйте там по ночам! Да и залив тот пользуется дурной славой.
Чувствуя себя в высшей степени неловко, я еще раз говорю себе, что Дайне надо вправить мозги. Потом, чтобы молчание мое было не столь демонстративным, беру еще одно канапе — в меру соленая тапенада, — а Ноэль уже обращается ко всему залу, просвещая собравшихся насчет истории Корнуолла. Он специалист и не упустит возможности донести этот факт до всех и каждого. Он автор книг о медных рудниках и ловцах макрели, о корнуолльских привидениях и рудничной прислуге — девятилетних девочках, которых нанимали дробить камни в шахтах, и продолжалось это до начала тридцатых годов прошлого века. Интересно, знает ли он, что моя прабабушка, мать Бетти Спарго, была именно такой рудничной прислугой? Вряд ли.
Ноэль читает самую настоящую лекцию:
— Как я и говорил, история Тьяков из Балду еще та. В семнадцатом-восемнадцатом веках они, как считается, промышляли грабежом — обирали потерпевших кораблекрушение. Вплоть до начала девятнадцатого века. В компании с Киллигрю и Коппингерами, жестокими Коппингерами![231] Рудники Тьяков рано истощились, но богатство Тьяков не растаяло. Что вызывает, так сказать, вопросы.
— Но я думала, что это сказки, — перебивает Прия. — Для туристов. Мародеры, грабители?
Ноэль качает головой:
— Нет. Обычный ревизионизм — удивительное кажется чепухой. Ну а в этом случае все правда. Они действительно заманивали корабли на скалы, этим промышляли целые семьи, особенно в Пенуите и Лизарде[232]. Сбегали с холмов, проламывали несчастным черепа и убегали. Женщины несли чайники, куда переливали ром из бочек, мужчины тащили топоры и прочий инструмент, а также целые ящики китайского серебра! — Он сует в рот канапе и нараспев декламирует: — “Избавь нас, Господи, от скал и потопления, спаси от рук убийц из Бриджа и Пенберта”. (Пауза.) А Балду-хаус ведь примерно в миле от Пенберта?
Ноэль Осуэлл умеет рассказывать. Теперь его слушает половина переполненного кафе “Моёвка”. Кроме меня, потому что меня Ноэль раздражает, он так уверен в своих знаниях, к тому же Малколм Тьяк сам признаёт, что его предки могли быть прибрежными грабителями, от этого не отмахнешься. Но если и так, то что с того? Гены зла передаются из поколения в поколение? Вы серьезно?
Ноэль заканчивает свою маленькую театрализованную лекцию страшной историей о судне “Ана”, которое вышло из Бильбао и потерпело крушение в тумане у скал Три Каменных Гребца, возле Морваха, с десяток переживших крушение моряков добрались до берега только затем, чтобы их зарубили на песке. А ром, индиго и кофейные зерна перекочевали в тайные подвалы Пенуита. И серебро. Много серебра.
— Разбойники ждали в церкви Морваха, пока стрелка не покажет одну минуту после полуночи. Они не пролили бы крови в священный день воскресный, но не видели ничего дурного в том, чтобы убивать в понедельник. — Ноэль усмехается и закидывает в рот очередное канапе.
Тут кто-то встревает с воспоминаниями о Натали Тьяк: выпуски новостей, труп на берегу, красивая молодая женщина, под подозрением член семьи, похоже, что произошло убийство, и как потом вся история сошла на нет. Все это время я ежусь от неловкости.
— Ладно, ребята, хватит. Зря я все разболтала, — вмешивается наконец Дайна.
— Это верно, — соглашается Ноэль. — Просвети нас, Прия, почему людям вообще интересны мертвые красавицы? Это же так избито!
Я больше ни минуты не выдержу. Отступая, я захватываю последний бокал шампанского, осушаю его в два глотка и ретируюсь, но по дороге загоняю в угол Дайну, та с готовностью кается:
— Боже мой, мне так неловко! Надо было держать язык за зубами. Я буквально вскользь упомянула об этом Эду. Ты простишь меня? Ноэль Осуэлл просто невыносим! Как только его жена терпит.
Я сердито смотрю на нее. Она моя лучшая подруга, мы дружим с незапамятных времен, она знает, что я прощу ее, и, может быть, растрепала все, не подумав, просто в порядке флирта.
— Будешь за это несколько дней пасти моих зверей.
— Да, да, конечно! — торопливо соглашается она. — Слушаю и повинуюсь!
Я напускаю на себя мрачный вид, но потом улыбкой даю понять, что простила.
— Не говори, пожалуйста, больше никому.
— Клянусь молчать как рыба и кормить Эль Хмуррито неделю!
Мы коротко обнимаемся в знак примирения.
Я хватаю пальто, но вызывать такси медлю. Мне хочется бросить взгляд на волшебный в свете звезд пляж Джиллингвейз, море после нескольких недель наконец успокоилось, это первая сухая тихая ночь. Из глубин кафе на меня смотрит Ноэль Осуэлл, вопросительно и недоумевающе. Заметив, что я так же пристально смотрю на него в ответ, он коротко, почти нагло улыбается и отворачивается.
Такси прибывает, и я смываюсь домой, в мою тихую, идеально чистую, уютную квартиру. Эль Хмуррито высокомерно игнорирует меня, словно ждет важного видеозвонка, я отвечаю тем же и приветствую Отто — серый с уклоном в черный? — а потом сажусь за стол, к ноутбуку, отвлекающее меня окно надежно зашторено, и просматриваю заметки и дела на завтра. Два клиента. Неплохо.
И все же я гляжу на свое расписание с некоторым разочарованием. Мне нужны все клиенты, до которых я только смогу дотянуться, я люблю интригующих, сложных, странных, проблемных людей, которые встречаются мне на пути, мне нравится работать с ними.
Но сейчас?
Сейчас, несмотря на этот вечер, а может, как раз из-за этого вечера, думать я могу только о доме с угрюмыми темными панелями на стенах, что стоит в зловещем лесу у Пенуита. И о двух одиноких детях, что сидят в своих комнатах на втором этаже. И о дожде и луне в водах залива, дно которого утыкано острыми камнями, на которые грабители и убийцы заманивали моряков на погибель.
Я смотрю, как Малколм залпом выпивает чай и сует в рот второе печенье. Быстро смахивает крошки со стола.
Малколм заканчивает излагать недавние
— Еще что-нибудь было?
Малколм дергает плечом, скребет рыжую бороду. Размышляет.
— Да ничего примечательного. В доме был кавардак, но семейную Библию никто не сжег.
И снова смахивает крошки с кухонного стола — прямо на пол. Я отмечаю: этот человек привык, что за ним приберут. Малколм продолжает:
— Может, Грейс и оставила пару щербин на мебели в гостиной. Она бесилась, но она же не борец сумо, она скорее… лягалась. Молли ее утихомирила. В конце концов.
— Они так и не сказали, из-за чего поссорились? Если не считать того зеркала?
— Нет. Все из-за него. Из-за зеркала. Из-за него и разразилась эта баталия. Идиотизм. Проклятое зеркало.
Но, произнося эти слова, Малколм Тьяк отводит взгляд. Это необычно, и взгляд ускользает совсем ненадолго. А это
Вспоминаю комнату Грейс и как девочка почти кричит. “Мой отец лжет!”
— Вы не знаете, — говорю я, — почему ваши дети так остро воспринимают это зеркало? Грейс тоже из-за него ужасно разволновалась в прошлый раз.
— Честно — не знаю. — На этот раз он не отводит глаза, смотрит прямо на меня. — Это зеркало Натали, их матери. Понятия не имею, где она его откопала — наверное, нашла в каком-нибудь сундуке после свадьбы. — Он делает широкий хозяйский жест: — Здесь столько комнат, столько вещей, случайных безделушек. Оно, наверное, индийское или японское? Как бы то ни было, Натали очень берегла его, держала в своем особом ящике вместе с дневником, парой сувениров, старыми фотографиями — больше у нее ничего не было. Тяжелое детство.
Его глаза затуманиваются. Грубоватый крутой мужик, но что это — тоска по любимой жене или чувство вины?
— А как зеркало попало к детям?
— Я отдал его Грейс, когда она была от горя сама не своя после… несчастного случая. Вещь, которая принадлежала ее маме, ценность, которую можно сохранить как память. Я думал, зеркало станет утешением. — Малколм глубоко вздыхает. — Зря я это сделал. Солли решил, что я отдаю предпочтение его сестре, и украл зеркало, а Грейс украла его назад. После чего оба заявили, что ненавидят зеркало, и при этом не позволяли мне его убрать. Будь моя воля, я теперь зашвырнул бы его в какую-нибудь шахту, но они же меня еще больше возненавидят.
Малколм смотрит на меня, взгляд его снова тверд.
— Зеркало здесь. Я отнес его на кухню. Место, где все соблюдают нейтралитет. Можете обследовать его на предмет магических заклинаний.
Я поворачиваюсь — зеркало и впрямь лежит на полке. Изящное, красивое — и обладающее властью над детьми.
— Можете исследовать что хотите, вы здесь именно для этого. Вы психиатр. Вы здесь, чтобы во всем разобраться.
— Психолог. Судебный.
— Разберитесь — и все, — говорит Малколм и прибавляет, уже мягче: — Помогите нам, пожалуйста. Так продолжаться не может.
Он встает, скрежетнув стулом.
Я тоже поднимаюсь, из вежливости, но я в недоумении. Это что — всё? Я притащилась сюда посреди дня из Фалмута ради короткой получасовой беседы? И сейчас меня выпроводят?
Но, похоже, нет.
Малколм извлекает из кармана парусиновой непромокаемой ветровки связку ключей, бросает их на роскошную темную столешницу кухонного островка и подталкивает ко мне. Ключи коротко звякают в тишине, и дом с готовностью отзывается эхом.
— Вот, — мрачно говорит Малколм. — Ключи от Балду.
Я колеблюсь.
— Вы уверены?
Малколм глубоко вздыхает.
— Нам очень, очень нужна помощь. И… дети благодарны вам. Солли признался, что вы ему очень понравились. Сказал, что мы должны на Рождество подарить вам подарок. Говорит — надо приручить сову из Тривейлорского леса, вам понравится. — Малколм позволяет себе безрадостный смешок и тут же переключается на деловой тон: — Я много работаю, дети уезжают в школу, приезжают из школы. Футбол, у Грейс занятия музыкой, она на флейте играет, приятели приходят в гости — иногда. Молли тоже заглядывает, помогает. Я не могу быть здесь в каждый ваш визит, а вы станете регулярно приезжать. Значит, вам понадобятся ключи.
Я неуверенно беру связку, рассматриваю. Должна ли я их принять? И что подумает Отто? Вспыхнет оранжевым, призывая быть осторожной?
— Серебристый ключ — от входной двери. Короткий и толстый — от задней двери, вот этой, кухонной. С остальными разберетесь. Что еще? — Малколм хмурится, вопрос явно обращен к самому себе. — Вы можете столкнуться с Майлзом, это мой младший брат. Он тут болтается иногда, заблудился в собственном внутреннем мире. Вы его сразу узнаете. Еще приходит Триша, уборщица, вы ее видели. Но она с уборкой справляется быстро, всегда в наушниках и всегда в накинутом капюшоне. Бывает дважды в неделю. Это все. — Он пожимает плечами, деловито застегивает молнию на куртке. — Ладно. Мне надо бежать назад, в “Фал”. Катастрофа с морозильником для полуфабрикатов, везде баранья кровь. Дом в вашем распоряжении, пока Молли не приведет детей из школы, они уже должны скоро вернуться. Молли за ними приглядывает.
Одарив меня напоследок холодной улыбкой, Малколм уходит. Я слышу, как хлопает дверь и как ревет во дворе старая, но мощная машина, огибая безглазые хозяйственные постройки.
Уехал.
Я одна в Балду-хаусе. Малколм вверил мне это место. Человек, который чувствует за собой ви ну и которому есть что скрывать, так не поступит. Так что Малколм, возможно, не лжет, просто дети реагируют в цветисто-иррациональной манере, на определенных стадиях детского горя такое случается.
Я уже сделала несколько заметок о детском горе, чтобы освежить знания.
Беру телефон, читаю:
Там очень много всего. Из прочитанного я заключаю, что поведение младших Тьяков однозначно нездоровое, у них расстройство. Но нельзя сказать, что они вообще не в себе. Надо копнуть поглубже.
И начать лучше всего сразу, не откладывая в долгий ящик. Я осматриваюсь, размышляю. Можно обследовать пустые комнаты или сад, лес, мрачные старые сараи, но сейчас мне больше всего хочется изучить две вещи. Первым делом — зеркало. И посмотреть на водопад, возле которого погибла Натали Тьяк.
Я подхожу к полке, беру старинное зеркало в руки. И внимательно разглядываю.
Изящная вещица из полированного серебра, удивительно тяжелая для дамского зеркальца — металл массивный. Ценный предмет. Вокруг стекла очаровательная филигрань в виде цветов и лоз. Ручка попроще, я присматриваюсь — и замечаю надпись и какие-то потертые зубчатые уголки, здесь наверняка были герб или эмблема.
Зеркало похоже на европейское, но с одной стороны надпись по-китайски. Я достаю телефон и делаю несколько снимков, это надо перевести, запросить оценку, но поразмышлять я уже могу. Старинное китайское зеркало. Как оно оказалось в Балду-хаусе, как попало к Натали Тьяк и почему стало ее любимой вещицей?
Я поворачиваю зеркало — и холодею: еще одна надпись, изящная, отчетливая.
1832 год? Нетрудно догадаться, как зеркало попало в Корнуолл, в Пенуит, в Балду. Ценная китайская вещь была, наверное, на каком-нибудь корабле, который возвращался из Азии и сбился с курса.
Судно потерпело крушение в Пенберт-коув, и все его сокровища рассыпались среди морских водорослей и скал. Я так и вижу, как моряки выбиваются из сил, как исходят криком от боли, пытаясь ползком добраться до безопасного места, а энергичные убийцы уже спустились со скал, с дубинками и топорами, готовые размозжить им головы. Потом разбойники забирают ящики с чайным листом, отрезы шелка — и шкатулку с китайскими диковинками, среди которых и утонченное дамское зеркало. Ноэль Осуэлл даже упоминал о “китайском серебре”.
Так зеркало и оказалось здесь — отцовский дар дочери, в Балду его передавали из поколения в поколение.
Мне приходит в голову другая мысль, еще более мрачная. Владелица этой вещицы могла плыть на корабле, выжить в крушении и добраться до берега — для того только, чтобы ее зарезали при свете луны, а труп осквернили и ограбили, а потом унесли это сокровище.
Теперь зеркало кажется мне отравленным. С полминуты я смотрю в старинное стекло на свое бледное пухлое лицо, полное тревоги. Зеркало кажется мне обиталищем призрака, хотя я понимаю, что это ерунда. Оно просто история — зловещая, пугающая.
Вернув зеркало на место, я выхожу из дома.
На улице холодно, небо серое, мир застыл. Я довольно быстро проделываю путь, который Натали проделывала, быть может, сотни раз: крыльцо, гранитная стена кухни, небольшая полянка, узловатые дубы и старый, изъеденный ржавчиной указатель: “На пляж”.
Меня ненадолго задерживает шум. Хлопают дверцы машины, слышатся голоса Молли, Солли и Грейс: они вернулись. Может, поздороваться с ними? Нет. Я хочу увидеть водопад, это кажется мне важным. А еще я помню напыщенные слова Ноэля Осуэлла: “Печально известный берег”.
Уверенным шагом я продолжаю идти туда, куда и собиралась. Дорожка тянется между желтыми кустами цветущего утесника и невысокими прибрежными дубами, потом по узкой зеленой долине Бат-шебы. Дальше у дорожки нет особого выбора, с обе-их сторон высятся каменистые склоны, заросли колючек и крапивы загнали меня в коридор.
Как ни странно, даже в пасмурный осенний день прогулка близка к идиллической. Папоротниковая красота долины вполне отвечает ее лирическому библейскому названию[233]. Ручей, текущий в долине, напитался недавними дождями и радостно поет. Наверное, весной это место превращается в рай. С буйством луговых цветов.
Здесь нет мусора, ничто не свидетельствует о беспечных туристах; мы на краю земли. Один только посеревший футбольный мяч с дырой в боку намекает, что сюда забегают дети — наверное, здесь был Соломон. Из мяча в ручей сочится что-то красно-маслянистое.
Я останавливаюсь — надо выбрать путь, очевидная тропинка становится менее очевидной. Тенистая дорога разделяется, разделяется и поток, один рукав течет вниз по холму. Поколебавшись секунду, я поворачиваю направо, несколько минут следую за ручейком — и вдруг понимаю: я не одна.
На дорожке, на полпути вниз, стоит какой-то мужчина и смотрит на футбольный мяч.
Высокий, моложавый, привлекательный. Уверенный вид, квадратное лицо, рыжеватые волосы. Недешевые “веллингтоны” придают ему почти военный вид. И дорогая зеленая куртка из вощеной ткани — куда новее, чем у Малколма.
— Здравствуйте, — говорит мужчина и, не дожидаясь моего вопроса, продолжает: — Сэм Беренсон. — Он протягивает мне руку для приветствия.
Я различаю еле уловимый акцент, американский, но не слишком. Сэм Беренсон спрашивает, растягивая слова:
— Вы из дома? Из Балду?
После некоторого колебания я отвечаю:
— Я, м-м…
— Вы Каренза Брей? Психолог? Из Фалмута?
Откуда он знает?
— Э-э…
— Простите, что напугал. Я сосед, мы с женой живем в усадьбе Энджарден, это выше по холму. Я решил прогуляться, пока дождя нет, как раз возвращаюсь домой. Малк мне про вас рассказывал.
Он пожимает плечами, грустно улыбается, произносит еще несколько банальных любезных слов. Минуты уходят. Я чувствую разочарование, сержусь, но тут Сэм спрашивает:
— Хотите спуститься к водопаду?
— Да.
— А. То самое место. Говорят, опасное. На камнях трудно удержать равновесие, особенно когда сыро.
— Я слышала.
Он скорбно вздыхает:
— Как ни приду туда — думаю об одном и том же. Как грустно.
Я внимательно вслушиваюсь в акцент. Нью-Йорк?
— Ужасно
— Ужасная трагедия, что и говорить.
Я не знаю, что еще сказать. Меня пробирает легкая дрожь. Я указываю на дом, еле видный за деревьями. Наверное, это и есть Энджарден.
— Вы давно там живете? Вы с женой?
— Будь это Нью-Йорк или Лондон, я бы сказал, что мы всегда там жили. Шесть лет как минимум. — Он смеется. — Я далеко не сразу понял, что в Корнуолле “я здесь живу” значит “здесь родился и прожил всю жизнь мой прапрадедушка. На полмили ниже рудника. И ел пироги с репой”.
Я улыбаюсь.
— С брюквой. Пироги бывают с брюквой. Да, все так и есть. Корнуолльцы — люди недалекие.
— Как это?
— В том смысле, что они пришли сюда за три тысячи лет до нашей эры и с тех пор не снимались с места. И даже если уезжают куда-нибудь далеко, то стремятся вернуться. Я вернулась.
— А-а.
— Ну а вы-то как сюда попали? — спрашиваю я. — От Манхэттена путь неблизкий.
— В молодости я перебрался в Лондон, учился в колледже, Лондонская школа экономики. Поэтому и утратил акцент — почти. Жена моя британка до мозга костей, всегда жила в Лондоне, но у ее родни здесь летний домик. Возле… как же его… Кэрбис-бэй? — Он с уверенным видом упирает руки в бока, как и подобает землевладельцу. — Я финансист, жена — дизайнер. У нас в Лондоне один из этих ваших обычных таунхаусов, но жена говорила, что ей всегда хотелось жить здесь, на побережье, а потом сказала, что нашла идеальный дом, Энджарден. Он чем-то похож на Балду, только поменьше и… Ну… Чердак не протекает. Если вы понимаете, о чем я.
— Да уж, понимаю.
— Я, честно говоря, думал, что мне здесь не особо понравится и мы через несколько месяцев вернемся в Лондон, но это место пришлось мне по душе. Пока отсюда можно сбежать через недельку-другую — в особенности зимой, — оно потрясающее. Мы к Балду ближе всех, так что свели дружбу с Натали и Малколмом. Дети часто к нам приходили. Солли любил гонять мяч у нас на лужайке, Натали тоже наведывалась… — Сэм поднимает воротник непромокаемой куртки, словно хочет закрыться не только от ветра, но и от вопросов. — А теперь они у нас не появляются. Черт, вот ведь беда. А моя жена не хочет вмешиваться. Больше не хочет. — Он вздыхает. — Дети. Я был там на днях, когда у Солли случился нервный приступ…
— Да?
— Да уж. Молли потребовалась помощь. Она мне сразу позвонила. И когда мы с Соломоном были у него в комнате, он эти слова и сказал. О своей сестре, господи, какой же это был ужас. И рычал при этом, как собака. А еще он вечно видит черных птиц. Почему Соломон сказал, что Грейс ее убила? Почему именно
Я потрясенно молчу несколько секунд, после чего выдавливаю:
—
Сэм неуверенно смотрит на меня.
— Он сказал — или, во всяком случае, намекнул, — что… Грейс убила ее. Убила Натали. После того как Грейс пыталась обвинить в этом Соломона… — Он смотрит на меня, приоткрыв рот. — Черт. Малк что, ничего вам не рассказывал?
— Нет. Этого точно не рассказывал.
Сэм качает головой:
— Вот же меня занесло. Извините.
— Все нормально. Я только…
— Ну, мне пора. Простите, я немножко забрел за флажки. Я… просто шел домой. Рад был познакомиться. Надеюсь, мы еще увидимся.
Несмело стукается кулаком о мой кулак, словно у него нет времени на рукопожатие, после чего стремительно удаляется, почти убегает, исчезает в черной сетке линий из узловатых ветвей зимних деревьев, пробирается домой, в Энджарден.
Рассерженная и взволнованная, я возвращаюсь на главную тропу и поворачиваю направо, к водопаду. У Малколма Тьяка было предостаточно времени рассказать мне обо всех этих более чем важных вещах. Но он ничего не рассказал, а значит, я все-таки была права, он лжет или как минимум умалчивает о чем-то. Но если так, то какой во всем этом смысл? В моих визитах сюда? Если меня потчуют неправдой?
Я вряд ли смогу поддержать его детей, если он и дальше будет обманывать меня в столь существенных вещах. Если дети чувствуют вину настолько, что считают себя ответственными за гибель матери, то это чувство, сколь бы нелогично оно ни было, во многом объясняет странности их поведения.
А также указывает на более глубокие слои истории. С чего бы детям чувствовать ответственность за смерть матери?
Бесконечное множество объяснений приходит мне в голову, пока я шагаю по нужной тропинке, по верной дороге, по пути истинному. Перелезаю по двум приступкам, и сквозь прорехи в стене колючего кустарника уже виднеется необъятное море. Третья приступка — и передо мной открывается залив Зон Дорлам. Я слышу водопад, вижу его брызги. Вот оно. Здесь поток Батшебы мчится мимо нас, с грохотом выбегает к обрыву — и очертя голову прыгает в воздух. Словно кто-то обманул его доверие.
Водопад полон грации, красоты, силы, он живой. Я вдруг ловлю себя на мысли: а хорош ли этот обрыв в смысле альпинизма? На скале много мест, куда можно упереться ногой, но вода делает гранит безумно опасным. Я скучаю по скалам.
А вдруг свалишься с самой кручи? Шестьдесят футов — и пропасть, а внизу камни. Исключительно простой способ умереть.
Втягиваю воздух, сырой, прохладный. Пахнет свежестью, и все же к ней примешивается еще какой-то запах. Гниющие водоросли? Я стираю с глаз влагу: порывы ветра несут мельчайшие капли вверх по скале, просаливая меня, обдавая брызгами, пока я размышляю, о чем думала здесь той ночью Натали Скьюз. Столкнули ее, спрыгнула она сама или нечаянно упала? Неужели она не думала о своих чудесных детях? Или думала о них и плакала?
Размышляя об этом, я вдруг вижу внизу, на пляже, маленькую фигуру.
Это Соломон Тьяк, и он один. Подошел к самой воде, опасно близко, на этом
А потом он заходит в воду. Совсем как моя собственная дочь, которая лунатически брела навстречу своей роузлендской смерти.
— Соломон!
Я кричу что есть сил, перекрывая рев волн и шум водопада.
— Соломон! Солли! Стой!
Мальчик не реагирует. На нем школьная форма — шорты, белая рубашка, пуловер — и курточка. Замерз, наверное, день холодный, а он в воде уже по щиколотку, его будто гипнотизирует вид волн. Он что,
— Соломон! Постой!
Снова никакой реакции, Соломон даже не вздрагивает. Вода уже почти по колено, волна побольше легко собьет его с ног и утащит за собой. Быстрее, должна же здесь быть какая-нибудь тропинка. Надо остановить его. Что он вообще вытворяет?
Мальчика почти не видно за пеленой брызг. Пробираюсь левее и вижу, что вниз, извиваясь, ведет слякотная ненадежная тропка. Придется съезжать на пятой точке. Буду вся в грязи, но плевать.
Еще немного — и я на берегу, отчетливо вижу Солли. Он забрел в воду еще глубже, не отрывает взгляда от волн и тут наконец оборачивается на мой крик, темные глаза сверкают, будто он злится на меня, будто я совершила нечто ужасное, но в то же время в этих глазах отчаяние и печаль, скорей, скорей, броситься к нему, схватить. Схватить, успеть! С Минни, моей дочерью, мне не удалось, но на этот раз я начеку, на этот раз все
— Солли!
Он едва знает меня, он мне чужой — и все же я чувствую в душе странную почти-любовь, обжигающую, неистовую. Я хватаю его, прижимаю к себе, крепко-крепко, надежно — и тащу из воды. Какой он маленький, меньше, чем была Минни, и насколько легче спасти его.
— О господи… Соломон!
Он у меня на руках, в безопасности, мы на берегу, и я чувствую, как он обмякает. А потом начинает содрогаться всем телом, плачет у меня на груди, этот бедный горюющий мальчик.
— Солли, что ты там
Он силится ответить и невнятно выдавливает:
— Ат-т-тинак.
— Что?
Мальчик поворачивает ко мне милое лицо, во взгляде надежда и тоска, как он напуган, я чувствую сладкое детское дыхание. Буйные рыжие волосы спутались, мокрые от соленой воды, одежду хоть выжимай. Ему нужно домой, в Балду. Но сначала надо успокоить его.
— Соломон, что ты хочешь сказать? “Ботинок”?
Мальчик глотает холодный воздух.
— Говорят… они говорят… они сказали, что на ней был один ботинок, когда ее нашли на берегу, и… Носят же два ботинка? И я принес ей ботинок.
О чем это он?
— Кто нашел ботинок?
— Ботиночек, малышовый, и я его принес. Может, мама тогда вернется из моря, как они.
— Кто?
— Она… Каренза! А мама вернется из моря? Может, ее снова вынесет на берег? Ее тело?
— Солли, Солли! — Я крепче прижимаю мальчика к груди. — Вряд ли. Мне жаль, мне так жаль. Но пошли-ка домой, ты промок насквозь. Тетя Молли дома, да?
— Да, она с Грейс, я и убежал сюда.
— И часто ты сюда сбегаешь?
Его сотрясает дрожь.
— Мне не разрешают уходить далеко от сада, ну и что? Иногда я прихожу сюда, поискать маму. Может, когда-нибудь море отдаст ее…
Надо бы позвонить, позвать на помощь, но сигнал здесь, конечно, не ловится. Я смотрю вверх, на край обрыва, на поросшие травой кручи, холодные серые камни, на которые низвергается водопад.
На мгновение мне кажется, что я снова вижу ту женщину в капюшоне, Тришу, загадочную уборщицу, она пристально смотрит вниз, ссутулилась, обремененная чем-то и злая, испуганное лицо побелело… но нет. Я ее не вижу. Здесь нет никого, кто помог бы нам.
Мы начинаем долгое восхождение к Батшебе — должно быть, мальчик пришел этой дорогой. Соломон под конец так устает, что дальше я его уже тащу. Случайная встреча с Сэмом Беренсоном была бы сейчас очень кстати, но приходится справляться самой, нести ребенка, которого я спасла из моря. Спасла ли? И что он там делал? Неужели и впрямь хотел утопиться?
От этой мысли меня пробирает холод. Но я понимаю — такое вполне возможно.
Риман и Янг, Нью-Йорк, 2017 г…
Наконец мы у входной двери Балду. Вон машина Молли — значит, она тут. Неужели они не волнуются за Соломона? Неужели вот так просто отпустили его гулять одного?
Дверь на старинных петлях распахивается. Дом обступает меня, Соломон сползает у меня с рук, он почти спит, этот драгоценный мальчик.
Вокруг странная, гнетущая тишина. Она скроена из той же субстанции, что и запах в холле, — душок старых, никому не нужных вещей, брошенных на чердаке или в подвале, легкий аромат когда-то надушенных шубок, теперь проеденных молью, гнилостный дух деревянных бочонков с бренди. Или еще что-нибудь.
Соломон отпихивает меня:
— Я весь мокрый. Хочу сухое…
— Обязательно.
Соломон пристально смотрит на что-то через весь холл. На подвальную дверцу. Очень маленькую, как для карликов, и плотно закрытую.
— Она там, внизу, — шепчет Соломон. — Она всегда внизу.
— Соломон! Где ты был?
Обернувшись, я вижу Молли — она выбегает из кухни. Смотрит не отрываясь на племянника, потом на меня:
— Что с ним произошло?
— Я спускалась к заливу. И нашла его там — он…
— Боже мой, Солли! — Молли не дает мне закончить. Она качает головой, сердито, негодующе. — Соломон, милый,
Проходя мимо, Молли одаривает меня тяжелым взглядом, недвусмысленно говорящим, что я во всем виновата — это ведь я нашла его, а ему лишь семь лет, и от меня ждут, что я во всем разберусь, а если нет, то что я вообще тут делаю.
— Тебе нужно помыться и переодеться. Посмотри на себя!
Молли тащит племянника за руку вверх по лестнице.
Я остаюсь в холле одна. Соломон не единственный, кому нужно вымыться и переодеться, но с этим я ничего не могу поделать. Что теперь? Уехать?
Я иду на кухню, отмываю грязь с лица и рук, стараюсь обсушиться бумажными полотенцами. С переодеванием придется подождать. Я смотрю в окно, пытаясь разобраться, что же я видела; потом выхожу в холл и изучаю низенькую дубовую дверь, которая ведет в подвал.
Устоять невозможно, про эту дверь слишком часто говорят, да и Соломона она, похоже, пугает, будто дверца эта — часть его горя. Я тяну, потом толкаю — раз, другой. Дверь надежно заперта, но у меня есть ключи. Интересно, повесил ли Малколм ключ от нее на связку, которую выдал мне? Эта минута ничуть не хуже любой другой. Молли и Соломон наверху. Грейс, наверное, у себя, делает домашнее задание.
Я быстро пробую ключи. Ни один не подходит.
Досада нарастает. Если Малколм Тьяк вознамерился что-то от меня скрыть, то я хочу знать, что еще он скрывает. Пробую последний ключ.
И тут меня останавливает девчачий голосок:
— Я все расскажу папе.
С ощущением, что совершаю нечто постыдное или даже ужасное, я оборачиваюсь. У подножия лестницы стоит Грейс Тьяк. Опрятная и очень официальная в своей сине-белой школьной форме.
— И давно ты здесь, Грейс?
— Да. Наблюдаю за вами.
— Наблюдаешь за мной?
— Давно, и все видела. Видела, чем вы тут занимались.
— Но… я просто хотела подобрать ключ. — Какая нелепость. Я чувствую себя малолетней преступницей, которую прижал к стенке взрослый обвинитель, десятилетняя умница Грейс Тьяк. — Я хочу открыть дверь подвала.
— Я все расскажу отцу.
Напоминаю себе, что разговариваю с ребенком.
— Расскажи! Все в порядке, это твой отец дал мне все эти ключи. Только от подвала ключа нет, а я хочу туда заглянуть. — Я говорю напористо, уверенно, не хватает еще позволить, чтобы кто-то помыкал мною. — А почему, Грейс, я не слышала, как ты спускаешься?
— Я была не наверху, а в зимнем саду и все слышала. Соломон снова убежал к заливу, да?
— Да. Я нашла его, он был… очень грустный.
Грейс пожимает плечами:
— Он все время туда бегает, воображает, будто найдет там однажды маму. Он вообще понимает, что она умерла? Даже не знаю.
— Но…
— Я знаю, что она умерла, умерла и не возродится, не волнуйтесь. Остальные только все какие-то
— Все образуется, Грейс, и тогда все изменится. Все образуется, вот увидишь.
Грейс хмурится.
— Да нормально. Но все как с ума посходили.
Я пристально смотрю на нее, она продолжает:
— Зачем вам понадобилось в подвал?
— Я хочу понять этот дом. Понять, в каких условиях ты живешь, понять, что здесь происходило. Это часть моей работы.
— Но нам нельзя спускаться в подвал, поэтому он и заперт.
— А почему его никогда не отпирают?
— Ступеньки крутые, а внизу очень влажно, это опасно. Папа говорит, что там пробирает до костей.
Грейс затихает. Окидывает взглядом холл, ищет что-то — на потолке, в высоких углах, что-то, чего я не вижу.
Я должна действовать на опережение, надо пользоваться моментом. Грейс в Балду практически одна — брат и тетка заняты, отца нет дома. Психология процентов на восемьдесят — это разговор: выстроить диалог, наблюдать. А я этого еще не сделала — не разговаривала с девочкой как профессиональный психолог.
— Грейс, не хочешь поговорить по-настоящему?
— О чем?
— О важном. Мы же еще не разговаривали как следует, верно?
— Вроде нет… — Девочка одаривает меня оценивающим взглядом. — Но это будет короткий разговор.
— Почему?
— Они все скоро вернутся. Все взрослые. И будут выпивать. — Она шумно вздыхает. — А я выпивать не буду никогда. Почему взрослые не могут пить просто воду, как нормальные люди?
Довольно пылкая речь для сдержанной тихони, еще один намек на то, что надо ловить момент.
— Тогда предлагаю не терять времени.
Грейс смотрит на меня настороженно, однако в голосе я улавливаю надежду, когда она спрашивает:
— А это правда поможет?
— Да. Думаю, поможет.
Грейс вздыхает, с неохотой кивает:
— Давайте, только не очень долго. Я не согласилась беседовать с той жуткой полицейской. Детектив-констебль чего-то там. Кёртис.
— Согласна. Час максимум.
Девочка сверлит меня взглядом.
— Полчаса.
— Договорились. Поговорить можно у тебя в комнате. В любом месте, где тебе комфортно.
Грейс соглашается и отворачивается, и я впервые смотрю на нее глазами профессионала, пытаясь восстановить в памяти все, чему меня учили. В воображаемой левой руке у меня “Разговор с ребенком” Джулии Пим, четвертое издание, захватанная старая книга, которая была у меня в Бедламе, исписанная триллионом заметок, улепленная стикерами, а в реальной правой руке я держу телефон: камера, записная книжка, поисковик.
Грейс медленно поднимается по ступенькам, а я наблюдаю за ее походкой. Вполне нормальная — возможно, немного замедленная, свидетельство горя. Однако девочка держится с достоинством, в ней есть что-то от герцогини, которую оговорили в суде.
У себя в комнате Грейс усаживается на кровать, скрещивает ноги в розовых носочках, я сажусь на стул, и бессмертный хорек беззвучно шипит на меня. Я оглядываю комнату, рассматриваю морские безделушки, печальные раковины, прекрасные, бледные.
И только теперь замечаю фотографию матери Грейс. Натали одна. Кажется, она снята на вершине скалы с водопадом, там, где погибла, у Зон Дорлам, — там и я стояла час назад. Натали, как я и ожидала, очень хороша собой, но улыбка у нее рассеянная, тревожно-тоскливая.
Я откашливаюсь. Грейс, кажется, уже заскучала, время уходит.
— Грейс, напишешь для меня что-нибудь вот в этой тетрадке?
Девочка с недоумением хмурится:
— Что, например?
— Что угодно. Да хоть свои имя и адрес?
Грейс с готовностью берет ручку и тетрадь и начинает писать, прилежно и аккуратно. Наблюдаю за мелкой моторикой, за точностью, с какой Грейс выписывает буквы. Тут никаких проблем, за исключением, опять-таки, грусти, которую я отчетливо фиксирую, но не могу определить ее оттенок. Но чего еще ожидать от десятилетнего ребенка, который оплакивает мать.
Грейс протягивает мне блокнот.
Я изумленно смотрю на нее.
Грейс хохочет.
— Да, я иногда так пишу. Народ в ступор впадает.
Смех у нее оказывается очаровательным и куда заразительнее, чем бывает у человека, замкнутого по характеру или напряженного.
— Любишь удивлять?
— Не люблю, когда мне скучно.
— Понимаю.
Грейс не отрываясь смотрит на мой телефон, на мои манипуляции с ним.
— Если ты не против, я хотела бы записать наш разговор.
Она пожимает плечами, но складывает руки на груди — занимает оборону.
— Не знаю, есть ли у вас на это право, хотя… ладно, записывайте, потому что я все равно ничего такого вам не скажу.
— Ясно.
— И потом, вы не должны задавать слишком много личных вопросов. Не сейчас.
— Что значит “не сейчас”?
Вместо ответа Грейс опять пожимает плечами. Я уже понимаю, что эта девочка эксцентрична и умна, умеет ясно выражать мысли, у нее определенно какое-то расстройство психики, а еще она печальна, проницательна, часто застенчива или молчалива до полной немоты. Но мне всего этого недостаточно, я должна надавить на нее, чтобы продвинуться глубже. И у меня двадцать две минуты. Я начинаю сыпать вопросами — веду беглый огонь в надежде, что она раскроется. Спрашиваю про школу, друзей, интересы, увлечения, прошлое, ответы следуют лишь односложные: да, нет, нормально, нет, иногда, нет, нет, нет, нет, может быть, нет.
Однако кое-что я записываю. Отвечая про школьных друзей, она вдруг описывает, как они мухлюют в играх.
— Некоторые ребята в школе вечно жульничают, но я привыкла.
— Почему? И как ты к этому привыкла?
— Потому что у нас в семье врут, особенно брат и отец, мне приходится быть всегда настороже, они не как… мама. Мама играла по правилам.
— А как жульничают твои брат и отец?
Грейс заливается краской и снова смотрит мне за плечо, словно кто-то маячит у меня за спиной.
— Соломон говорит, что видит всякое, например больших черных птиц. По-моему, он просто хочет напугать меня. Всех хочет напугать.
Она наклоняется к прикроватному столику и берет в руки игрушку — может быть, чтобы успокоиться. Пластмассовый домик, игрушка для совсем малышей. Мне снова кажется, что я наблюдаю регрессию: девочке страшно и больно, а этот домик из более счастливых времен, когда она была маленькой.
— Расскажешь поподробнее? Что за птицы?
Грейс не отрывает взгляда от кукольного домика.
— Соломон говорит, что видит этих птиц в парке, а иногда и здесь, а иногда они прилетают специально, чтобы поговорить с папой. Соломон говорит, что не слышит их, что они беззвучные, но я же вижу, как он напрягается, будто прислушивается к птицам этим, он постоянно прислушивается.
— А ты их никогда не видела и не слышала?
— Нет. Мама считала, что это малышовые глупости. Что никаких птиц нет, они не заговорят со мной, и я ведь их не вижу, почему я должна их слышать.
Я отмечаю, как Грейс открывает и закрывает дверцу кукольного домика, снова и снова. Мне кажется, так Грейс
Этот короткий разговор оказывается полезнее, чем я ожидала. Я задаю еще несколько вопросов, завершающих, и снова лишь лаконичные ответы, а потом девочка выговаривает мне за то, что я как та женщина из полиции. Я извиняюсь. В спальне тихо, чучело хорька беззвучно визжит в пустоту, желтые зубы навеки оскалены гримасой — угроза, страх? Я вдруг понимаю, что хорек тоже, наверное, испытывал страх, шипел на хищника, навеки схваченный в миг неотвратимо надвигающейся смерти от руки какого-нибудь жуткого викторианского чучельщика.
Откуда-то тянет ледяным сквозняком, но старый Балду полон визгливых ледяных сквозняков.
И вот когда я уже готовлюсь закончить беседу — слышно, как в доме зашевелились прочие члены семьи, голоса, скрип двери, — Грейс Джасинта Тревеза Тьяк из Балду-хауса, что в приходе святого Бариана, начинает говорить:
— Когда я была совсем маленькая, мама в солнечные дни водила меня к Зон Дорламу, знаете, где водопад, вы там были с Солли. Вы знали, что он называется Дорлам Бриалли? Это значит “склон первоцветов”…
— Не знала. Дорлам Бриалли. Красиво.
— И когда мы ходили к заливу, мама делала нам сэндвичи с ветчиной и горчицей, наши любимые, мы их разворачивали, смотрели на море, а когда видели корабль, то придумывали, как с ним играть. У нас были баллы за белый кораблик, за красный кораблик, мы сидели там часами, и она обнимала меня так крепко, и… только мама и я. — Прерывистый вздох, эмоции, Грейс нелегко дается длинная речь, она не умеет говорить о чувствах. — Мама очень любила Зон. Она говорила, что любила его еще до того, как познакомилась с папой, она… когда она была маленькая, приезжала с друзьями, они на автобусе приезжали, и любила приходить сюда, когда ей было грустно, и хотела, чтобы я тоже полюбила Зон. И я его полюбила, но сейчас — нет. Сейчас нет. — Грейс пытается подавить всхлипывания. — А однажды, когда мы с ней были там, она сказала, она сказала, сказала, что любит меня больше всего на свете, и я спросила: ты
Грейс поднимает глаза, полные слез, и не отрываясь смотрит на меня.
— Жалко, что я ей больше этого не говорила.
Да, дом явно ожил. Оставив Грейс наедине с книгой по скандинавской мифологии, чему девочка нескрываемо обрадовалась, я спускаюсь вниз на кухню, где обнаруживаю Соломона — переодетого в сухое, со стаканом сока; он широко улыбается мне как ни в чем не бывало и убегает “играть”. Молли тоже здесь. Она прожигает меня взглядом и удаляется следом за племянником. Я на кухне одна.
Инстинкт подсказывает, что я должна немедленно уехать. Я увидела и сделала более чем достаточно для одного дня. И все же мне надо поговорить с Малколмом.
Эта проблема вскоре решается — я слышу доисторический рев его большой старой машины.
Усмирив эмоции, слушаю, как Малколм открывает дверь и входит в холл, а потом на кухню. На меня он смотрит с некоторым недоумением:
— Вы еще не уехали?
Я делаю глубокий вдох.
— Еще не уехала. День выдался длинный.
— Понятно… И?..
— Кажется, мы с Грейс достигли некоторого прогресса. Но обсудить нам надо другое. Произошло кое-что еще.
На мрачном лице хозяина дома или надежда, или тревога.
— А конкретно?
Я без утайки, в подробностях описываю, что случилось. Как Соломон, зайдя по колено в море, проводил какой-то детский магический ритуал, чтобы вернуть маму. Рассказывая, я не спускаю с Малколма глаз, жду его реакции.
Малколм подавлен, но не удивлен. Рассеянно выслушав меня, он говорит:
— Значит, Солли продолжает. Мы требовали, чтобы прекратил. С ним все нормально?
— Я очень испугалась. Обрыв, волны!
— Мы стараемся не пускать его туда, но он совсем как я в его возрасте, его так и тянет на залив. Где он сейчас?
— Молли уже позаботилась о нем. Мне кажется, с ним… все в порядке.
— Уф.
— В воду он зашел с детским ботиночком, очень маленьким. Хотел зашвырнуть его в волны.
Взгляд Малколма леденеет. Меня ждут очередные сказки? Сейчас снова солжет?
Малколм пускается в объяснения:
— Это, наверное, один из его собственных, малышовых еще. Соломон иногда устраивает такие жертвоприношения, как будто хочет вернуть Натали в этот мир. Наберет камешков и ракушек и говорит: это мне мама оставила. На берегу.
— А почему ботинок?
Малколм раздраженно пожимает плечами:
— Бог его знает. Это уж ваша работа.
— Вы правы. Но мне надо знать всю правду, иначе я эту работу не смогу выполнить.
Малколм пропускает мои слова мимо ушей. Подходит к холодильнику и достает початую бутылку белого вина. Глянув на бутылку, я почему-то решаю, что вино дорогое. Алкоголь в пять часов? Малколм предлагает мне, но я отмахиваюсь:
— Нет, спасибо. Я за рулем. Послушайте, Малколм, я сейчас уеду, но сначала мне надо — мне необходимо, чтобы вы ответили еще на один вопрос. Потому что без удовлетворительного ответа я не смогу вернуться.
Выражение лица меняется с то ли настороженного, то ли безразличного на тревожное, причем Малколм пытается эту тревогу скрыть.
— Какое торжественное вступление. Ну ладно. — Он седлает высокий табурет, отпивает вина. Мы встречаемся глазами. — Говорите.
— Сегодня я встретила вашего соседа, Сэма. Когда спускалась к Зону.
По блеску в зеленых глазах Малколма я понимаю: не исключено, что он уже знает продолжение. Однако в холодном взгляде гнев, а может, и что-нибудь похуже — например, угроза. Малколм хмуро произносит:
— Сэм, значит?
— Да. Сэм. И он рассказал мне о той истерике. Когда много чего оказалось переломано. Он же был в Балду в этот момент?
Малколм Тьяк уставился в бокал. Смысла ходить вокруг да около я не вижу.
— Он повторил слова Соломона, которые тот выкрикивал. Соломон кричал, что Грейс каким-то образом ответственна за смерть Натали.
Малколм Тьяк молчит.
Я не сдаюсь, пути назад нет.
— Малколм, почему вы мне этого не сказали? О соперничестве брата и сестры? Дети обвиняют друг друга. Вы же понимаете, насколько это важно? Если вы хотите, чтобы я помогла вашим детям, — а им, безусловно, нужна помощь — мне надо знать все, что знаете вы. Иначе, — я вскидываю руки, изображая тщету, — пф-ф!
Абсолютную тишину нарушает лишь дождь, настойчиво стучащий в оконные стекла, на улице уже почти сумерки. Малколм, сидящий по ту сторону кухонного островка, надолго припадает к бокалу, вытирает губы мясистой ладонью и встречает мой вопрошающий взгляд.
— Ну что же…
Он долго медлит, но потом, видимо, решается.
— Я расскажу вам кое-что, чего никому не рассказывал. Мне придется довериться вам, потому что особого выбора у меня нет. Вы уже здесь, в доме, у детей горе, у Соломона ужасные истерики, я хочу, чтобы вы исправили ситуацию, иначе все станет гораздо хуже.
Я молчу.
Малколм выдыхает, словно долго копил в себе воздух, и начинает:
— В ту ночь… когда Натали погибла, я помню, как проснулся задолго до рассвета, часа в четыре, и обнаружил, что ее нет в постели. Мне это показалось странным. Не знаю почему. Странно, и все. Не как всегда. Увидел, что она оделась. Ящики наполовину выдвинуты. Бывает же, что просто возникает ощущение: что-то случилось. Что-то не так. Натали часто не спала по ночам, бродила по пустоши, уходила на берег, но обычно она целовала меня на прощанье, я просыпался, хоть и не полностью… А в этот раз — нет.
Я продолжаю молчать, пусть говорит.
— И мне вдруг стало очень тревожно. Естественно, первая мысль: дети. О детях же всегда думаешь в первую очередь, верно? Каренза, у вас есть дети?
— Были. Я понимаю.
Явно ничего не заметив, Малколм продолжает:
— И я побежал к Соломону. Он крепко спал, или мне так показалось. Потом я пошел к Грейс. А она полностью одета. Было полнолуние. Грейс просто сидела на стуле и смотрела перед собой. Смотрела не мигая, как будто видела кого-то или что-то. Может, в окне. Одежда на вид влажная, будто Грейс выходила на улицу. До этого шел дождь. Я хотел спросить: зачем? Что случилось? Тут Грейс осознала, что я у нее в комнате. Повернулась ко мне и сказала — ровно, без эмоций: “Я только что видела маму, у водопада. Это я во всем виновата. Потому что теперь мама
Меня переполняют вопросы, задаю первый:
— Но ведь вы, по словам полицейских, полагали, что Натали уехала, ее машины не было на месте?
— Верно. Натали время от времени так и поступала. У нее случались то приступы бессонницы, то мучали ночные кошмары — ее во сне преследовало трудное детство, — и иногда она, чтобы справиться со всем этим, садилась за руль, успокаивалась в машине. Ей не хотелось, чтобы дети видели ее такой.
Я смотрю, как он допивает остатки вина, задаю следующий вопрос:
— Полиция нашла ее машину?
— Да. На обочине дороги на Пенберт. Натали, наверное, пешком шла вдоль берега до Зон Дорлама. До того места, где обнаружили тело.
— И вы не рассказали полицейским ни о привычках Натали, ни про Грейс?
Малколм вздыхает.
— Нет. Потому что вдруг Грейс и правда имеет к гибели Натали какое-то отношение? Она была полностью одета, явно выходила из дома, вымокла под дождем, сказала, что мама умерла, что она видела ее у Зон Дорлама, и в завершение заявила, что это она во всем виновата. Не надо быть гением из детективного сериала. Грейс знала, что Натали погибла у залива, до того, как об этом узнал кто-то еще. Возможно, она сказала Соломону. Что еще? Она пытается переложить вину? Думаете, так?
— Сколько Грейс тогда было — девять? Может, она все выдумала.
— Вы считаете, такое возможно?
— Да!
— Сначала я так и подумал. Мне хотелось так думать. Сказал себе, что это совпадение, и постарался все забыть. Но после вчерашних слов Солли я снова все вспомнил, и…
Я перебиваю:
— Но почему вы не сказали полицейским? Ей бы ничего не сделали. Даже если Грейс имеет какое-то отношение к смерти Натали, а я в это не верю, она не в том возрасте, чтобы нести уголовную ответственность.
Малколм тяжело вздыхает:
— Грейс порой говорит странное.
— Например?
Отведя взгляд, Малколм бормочет:
— Ну, что-нибудь вроде: “Я не вашей породы. Не то, что вы все”. — Он горестно качает головой. — Может, она, я не знаю, чувствовала и чувствует себя… иной, чужой, нелюбимой? — Пауза, полная напряжения. — А иногда она… обвиняла в этом свою маму. Они ссорились, ужасно ссорились.
Какое-то время я обдумываю его слова. Ребенок-обвинитель — это что-то новое. Но дело может быть в нейроотличности Грейс, может, она действительно
Малколм тяжело смотрит на меня.
— Теперь понимаете? Иногда у Грейс случались приступы агрессии по отношению к матери, она злилась по-настоящему, они такие скандалы устраивали! Кричала: “Хоть бы ты умерла!” — не так уж и по-детски, скорее как подросток, и все же иногда они бывали очень близки. Вот вы что бы сделали, если бы подозревали своего ребенка в убийстве? Если бы считали, что он причастен к чьей-то смерти? Как бы вы себя повели?
Я молчу. Кажется, объяснения меня удовлетворили. Защитить свое дитя, отбросить подозрения, отшвырнуть подальше, на задворки памяти, — естественное побуждение. Если бы Минни вдруг сказала что-нибудь по-настоящему плохое, стала бы свидетельствовать против себя, мой материнский инстинкт вполне мог бы закрыть глаза на ее слова и с легкостью заткнул бы неспокойную совесть.
На кухне глубокая тишина.
Малколм, погрузившийся в тягостные размышления, угрюм. Я смотрю в окно. На садовой ограде рядком расселись черные дрозды, силуэты как нарисованные на фоне ненадолго прояснившегося ночного неба. Словно молча наблюдают. Во второй раз отказавшись от вина, сажусь в машину и еду домой, из Пензанса в Хелстон, потом в Фалмут, теперь-то, конечно, ночное небо затянули тучи и снова зарядил бесконечный дождь, я включаю дворники и слушаю их равномерное вопросительное постукивание:
— Мне, пожалуйста, имбирный эль — и все. Подороже. Вон тот.
— Да, конечно.
Симпатичный молодой валлиец за стойкой приветливо улыбается и откупоривает для меня изящную бутылочку с вычурной этикеткой в викторианском стиле.
— Что-нибудь еще?
Я не знаю, чего захочет папа, и говорю:
— Нет, спасибо, это все. Спасибо. Благодарю.
С чего это я рассыпаюсь в благодарностях? Только потому что заказала всего-навсего имбирное пиво и ничего алкогольного? Когда я росла, все вокруг пили — папа, дядья, бабуля Спарго, и я пришла к выводу, что мне этого делать не стоит. Я вспоминаю слова Грейс. “Почему взрослые не могут пить воду, как нормальные люди?”
Достаю телефон и вношу записи о Грейс Тьяк.
Потому что в детстве я не слишком отличалась от нее — была книжной, погруженной в себя девочкой, отстраненной, порой очень одинокой, но в то же время умной и стойкой, а когда надо, умела бывать и убедительной. Наверное, мы и мыслим сходным образом. Что меня не особенно удивляет. Всю свою взрослую жизнь я отказывалась пройти диагностический тест на расстройства аутического спектра; положительный результат меня бы не испугал, просто я более чем уверена, что он и окажется положительным, уж в мягкой форме — совершенно точно. Так что проходить тест не имеет смысла, мне не нужны доказательства. Я уже давно поставила себе диагноз сама, опираясь на историю своей жизни.
Мои одноклассницы знали, как общаться и вступать в отношения, словно перед встречей с людьми пили волшебное зелье, а мне приходилось усердно учиться этому навыку: я копировала других, смотрела мелодрамы, читала умные книги, я познавала науку — как говорить, как прекращать разговор, как читать выражение лица, для перевода которого, как для перевода древнего текста на санскрите, требуется истинное мастерство. Умение, которым другие люди обладали на уровне инстинкта, давалось мне тяжким трудом, хотя — как часто указывал Кайл в дни, когда мы были счастливы, — именно благодаря ему я, вероятно, стала хорошим специалистом. Я научилась внимательно читать лица, губы, глаза, я запоминала разговоры, намеки и ситуации, и сейчас у меня это получается лучше — льстил мне Кайл, — чем у любого другого человека. Почти у любого.
Тренькает телефон — сообщение от папы.
В этом весь мой папа. Я отпиваю пива, глазею по сторонам.
Это его выбор: паб “Старая бочка”. На стене аутен тичная мишень для дартса, здесь устраивают народные гулянки — косматые мужики наяривают на скрипках, и кажется, что это какой-то стариковский паб, самое место для семидесятичетырехлетнего вдовца, который любит заложить за воротник.
А Стюарт Брей определенно любит заложить за воротник. Папа завсегдатай пабов, сколько я его знаю. Не припомню, когда бы он упустил шанс “промочить горло”, “раздавить пузырь” или “пропустить пару с ребятами”.
Да, так все когда-то и было: мама еще не больна раком, мы — вполне нормальная семья, у отца лодочный бизнес в пределах “Олд Киинн”, мама сводит баланс на уютной кухне, а мы с младшим братом Лоиком смотрим в гостиной старые выпуски мультфильмов про Чарли Брауна, потому что Лоику страшно нравился Снупи, а я влюбилась в красивую музыку, фортепианный джаз, одновременно живой, веселый и сложный, — я еще не понимала такую музыку, но уже знала, что она особенная.
Может быть, тогда я и поняла, что у меня неутолимый аппетит к необычной, новой, провокативной музыке, и неважно, откуда она берется, иногда чем страннее, тем лучше, а еще у меня есть определенные жанры для разных эмоций, разного настроения. “Месса” Арво Пярта для плохих дней, “Месса” Моцарта — для дней ликования.
И “Ненависть, гнев и омерзение” группы
Бутылка имбирного почти пуста. Глава аудиокниги “Психопатологии”; глава двадцать шестая, “Эпигенетика: новые теории” закончилась. Я набираю:
— Каренза, милая!
Отец появляется, как всегда безупречно рассчитав время, еще минута — и я бы всерьез разозлилась. В руках у него пинта темного с шапкой пены, “Тиннерз”, папа садится напротив и начинает трепаться. Его новое увлечение — самолеты и убежденность, что все они ненастоящие.
Я стараюсь не хихикать.
— Пап, ну как самолеты могут быть ненастоящими? Люди летают на них в отпуск.
— Я и не говорю, что они не летают, я просто говорю, что они
— А помнишь наш отпуск в Малаге? Еще когда мама была жива? Как бы мы туда попали, если бы самолеты не летали?
Отец пропускает мои слова мимо ушей — как всегда, когда речь заходит о неудобных фактах. И все же — хотя я понимаю, что это безнадежно, — я делаю еще одну попытку:
— А зачем ненастоящим самолетам топливо? Смысл какой?
— Кто его знает. Но в этом-то наверняка и смысл. Я думаю, они там крутят что-то с энергией, про которую говорил Никола Тесла. Это как с микрочипами, которые нам вживляют, когда нам пять месяцев от роду. Жестокое обращение с детьми!
Я вздыхаю — протяжно и добродушно, я проиграла. Отец жизнерадостно смеется. Я замечаю, что выглядит он бодро, он почти всегда так выглядит. Выпивка наградила моего отца красным носом и сосудистой сеточкой на щеках, но у него буйная копна седых волос, а зубы все свои; отец в семьдесят четыре выглядит лучше, чем иные мужчины в шестьдесят четыре. Допив “Тиннерз”, отец переходит к другой истории, о каком-то странном ужине, на котором он присутствовал, и я спрашиваю себя — не в первый уже раз: а может, все эти безумные теории заговора парадоксальным образом оказывают на отца омолаживающее воздействие? Они для него вроде религии — сколь бы нелепой ни была вера, она на пользу здоровью.
— Нас было человек десять, не меньше, а у дверей славили Христа…
Я опускаю взгляд. Мне надо подумать.
В богов я не верю. Вообще ни в каких. У меня, если угодно, собственная антивера. Я самозабвенно привержена теории Дарвина еще с тех пор, как была скучной зубрилой-шестиклассницей, глотавшей Ричарда Докинза, и все же иногда я признаю, что хорошо бы уверовать во что-нибудь такое. Была бы как папа, с готовностью верила бы, что принцесса Диана пала жертвой жестоких киллеров из Северной Кореи.
Все это попытка сбежать от действительности. Но она приносит утешение, и мне ее не хватает, когда я тоскую по Минни или по маме. Хоть бы призраки их мне являлись — все лучше, чем просто воспоминания, а кроме воспоминаний, у меня ничего не осталось. Но положение вещей надо признавать, иначе сойдешь с ума. На самом деле там ничего нет.
— Ты меня слушаешь?
Отец все еще вещает про тот странный ужин. Меня охватывает чувство вины, я вслушиваюсь — и понимаю, что история-то знакомая. Я ее знаю с детства, еще с тех пор, когда мама была жива. Я говорю:
— Извини. Начни сначала. Извини, папа.
Отец вдруг грустнеет, история явно сентиментальная.
— Просто я вспомнил ее сегодня утром. Шел сюда и увидел, что рынок уже украшают к Рождеству.
— Так, и…
— Ты была с приятелем. Тебе было лет одиннадцать, Лоику — всего семь. Канун Рождества. В тот вечер я наконец понял, что такое педофильская элита, помнишь?
— Да, папа. Я и не забывала.
— Ну вот, нас с твоей мамой, и Лоиком тоже, пригласили к друзьям на ужин, на рождественский ужин. И мы там выпивали. Я пил “Бейлис”.
— Ври больше.
— А хозяин, Колин Джоунз, — помнишь его, они жили в Деворане?
Я киваю — теперь я немного заинтригована:
— Да, Колин и Уэнди, приятная пара, они владели небольшим магазинчиком. У них был мальчишка, Энди. По-моему, это из-за него я увлеклась скалолазанием.
— Точно. Они самые. Так вот… так вот, значит, Колин сказал мне, что я окончательно рехнулся, а я к тому времени уже был хорошо под градусом, и… — у отца виноватый вид, — тут на меня как накатило! Я, весь красный, тыкал в Колина пальцем и орал: “Вы хуже вампиров-педофилов, зомбанутые вы бараны”, дети перепугались, Лоик — ты знаешь, какой он чувствительный, — расплакался, я носился по гостиной, и мама твоя тоже плакала, меня потащили в машину, но Лоик отказался садиться со мной, так что они с мамой уехали, а мне пришлось возвращаться домой в одиночестве, и всю дорогу, всю дорогу я прошагал, — отец подмигивает, — наряженный Христом. Твоя мама утром купила мне костюм Христа — набедренная повязка и терновый венец, — я надел его и совершенно забыл об этом…
Я больше не могу сдерживаться и покатываюсь со смеху. Смех радостный, искренний. Я давлюсь словами:
— О господи боже, папа. И ты, одетый Христом, кричал: “Вы хуже вампиров-педофилов, зомбанутые вы бараны”?
У отца подавленный вид.
— Да. И гордиться мне нечем.
Хватит гоготать — отцу явно неловко. Но я не могу уняться и поэтому иду к бару, чтобы купить ему еще пинту “Тиннерза”.
Выуживая деньги, я думаю, что отец точно заслужил эту пинту. Мне за всю неделю не доводилось так смеяться. Мы всегда смеялись всей семьей, когда мы еще были семьей. Никогда не скандалили, как Тьяки, никто не чувствовал себя ни
И тут меня осеняет. Сколько Грейс? Десять лет. А сколько продлился брак Тьяков, прежде чем Натали умерла?
Десять лет.
Я несу пиво отцу, но я уже всецело во власти загадки. Я погружаюсь в нее все глубже, и мне кажется, что я тону в печально-обольстительных тайнах старинного Балду и Тьяков, но мне все равно. Наверное, я из тех утопающих, что ощущают умиротворение, спокойствие, даже эйфорию. Когда дыхательные пути заполняются водой, когда мозгу не хватает кислорода, что порождает нейропротекторную активность серотониновой системы, на человека нисходит умиротворение. Во всяком случае, я читала об этом. И много раз напоминала себе, когда на меня нападала тоска.
Дверь Балду-хауса открывает Молли Тьяк. Ключ от двери лежит у меня в сумочке, но мне кажется не вполне правильным пускать его в ход, не постучав. Во всяком случае, пока. Может быть, когда-нибудь придет и его черед. Не знаю только, к добру это будет или к худу.
— А, это вы, — говорит Молли и прибавляет запоздалое “здравствуйте”, словно удивлена тем, что я здесь, но вообще-то ей все равно.
Я переступаю порог. Русые волосы Молли стянуты в тугой пучок, отчего изящные, резко очерченные скулы проявились еще отчетливее, а также стали видны малюсенькие татуировки на тонкой шее, загоревшей под корнуолльским солнцем.
Молли — в длинной темной юбке и белой льняной блузе — неторопливо идет через холл по направлению к кухне, каждые четыре шага она подносит к губам вейп и выдыхает обильные клубы пара. Пар пахнет яблоком, или корицей, или чем-то еще. Трава? Что-нибудь покрепче травы?
Мы уже привычно входим на кухню, и только тут я замечаю, как спокойно в доме. Я позвонила, чтобы предупредить Малколма, что хочу поговорить с Соломоном, он торопливо согласился, а потом пожаловался, что в ресторане дел по горло, и завершил разговор словами: “Я буду на работе допоздна. А Молли дома, она привезет детей из школы”.
Но детей в доме не слышно. А ведь если в доме есть дети, особенно такие неугомонные, как Соломон, то производимый ими шум невозможно не услышать даже в такой громадине, как Балду.
Я сажусь у кухонного островка, мне предлагают зеленый чай в пиале. Молли апатично произносит:
— Дети скоро вернутся, если вы приехали из-за них.
— Да, из-за них.
— Сегодня ими занимается Триша.
— Уборщица?
— Угу. Она заберет детей, я попросила ее об одолжении. Триша сказала, что будет днем в Пензансе, а Грейс там записана к зубному — осмотр или вроде того… — Ее взгляд скользит по мне, оцепеневший, безразличный. — Я-то думала, что в кои-то веки побуду в доме одна. В
Это сказано явно в пику мне. После ее слов во мне поднимается негодование: твои племянница и племянник отчаянно нуждаются в помощи, именно я стараюсь помочь. Еще меня смущает ее странная позиция — с одной стороны, она явно любит этот дом, но иногда в ее тоне прорывается холодное равнодушие к Балду. Или даже отвращение?
Еще я понимаю, что поглядываю на татушки профессионально. Четыре, пять, шесть — может, есть еще? Работая судебным психологом, я насмотрелась на татуировки, изучила тайный язык тюрьмы — наколки в шахматном порядке, точка под глазом, татуировки во всю руку — и знаю неписаное правило, выведенное судебными психиатрами касательно людей с татуировками и пирсингом: больше шести означает, что их обладатель склонен к суициду. Каждое колечко в соске, каждая новая ситуативная татуировка после определенного их числа становится, возможно, ступенькой на лестнице саморазрушения. Особенно это касается наколок на руках и лице, а также пирсинга в не самых обычных местах: брови, щеки, гениталии. Маркеры, указывающие на смерть, словно следы на земле в старых полицейских детективах, которые мой жадный до головоломок мозг поглощал во множестве.
— Интересная татуировка. — Я указываю на явно неудачную, расплывшуюся тату на левой ладони Молли, у основания большого пальца. То ли крохотный дельфин, то ли раздавленный муравей.
— А. — Молли слегка краснеет. Бинго. — Эта. Да. Глупости на Ибице. Не лучший день моей жизни.
Мне становится неловко, зачем я с ней так резко. Но, с другой стороны, Молли не проявляет ни готовности сделать шаг навстречу, ни дружелюбия. И все же надо бы с ней полюбезнее.
— Чем вы занимаетесь, Молли? В смысле — когда вы не здесь?
Пожимает плечами, выпускает клуб пара.
— У меня лавка в Сент-Айвзе. Продаем туристам традиционную бижутерию. Кельтские кресты и прочую ерунду. Я говорю покупателям, что мы делаем безделушки из металла с кораблей, затонувших возле Силли[235], и они клюют. А на самом деле это все штамповка из Гуандуня.
Я вежливо смеюсь. Заработала очко и могу расспросить о наследстве, деньгах, Малколме, о соперничестве его детей, об отчужденности Грейс и, конечно, задать главный вопрос: какова вероятность того, что у Грейс другой отец. Но все вопросы слишком уж в лоб, а последний еще и откровенно груб, поэтому я начинаю издалека:
— Можно задать пару-тройку вопросов о семье? О прошлом?
Молли рассеянно постукивает по вейпу — кажется, там кончилась жижа или чем он там заряжен.
— Черт. — Откручивает наконечник и повторяет: — Черт. Потом, словно вспомнив обо мне, спрашивает: — Можно — что?
— У меня есть пара вопросов. Прошу прощения, если они покажутся слишком личными, но ваш брат просил меня помочь, а значит, мне придется работать со всей семьей.
— Конечно. Черт. Почему нет… Вопросы.
— Хорошо. Вы не могли бы рассказать, какие отношения у вас были с Натали? Понимаете, если брат внезапно женится на женщине гораздо моложе себя, сестра может воспринять ее как конкурентку.
Теперь Молли не отрываясь смотрит на меня. Вид у нее уже куда менее оцепенелый, а светло-карие глаза блестят. Как будто она давно ждала, что кто-нибудь заведет разговор об этом.
— Вы правда хотите знать обо мне и Натали Скьюз?
— Да.
— О моей плодовитой красавице-невестке. Обо мне и причисленной к лику святых Натали?
— М-м, да. Можете развить мысль?
Молли хитро улыбается:
— Не-а. Если я начну говорить правду, меня обзовут завистливой сукой и запишут в подозреваемые. В очередной раз. — Хриплый смех. — Потому нет, не могу…
Я подавляю настоятельное желание достать телефон и включить на запись.
— Что вы хотите сказать, Молли? Необязательно рассказывать мне все. Но я искренне хочу помочь.
Нас прерывает шум мотора, отдаленные голоса, дети. Молли закатывает глаза:
— Как не вовремя, милая.
— Может, попробуем позже?
— Да… может быть, — с растяжкой произносит Молли. Потом вдруг наклоняется, очень близко, хватает мою руку, сжимает. — Знаете, Каренза, вы кажетесь мне неплохим человеком.
— Надеюсь. Я специалист и здесь, чтобы поддержать эту семью. Я не…
Она кивает.
— Поэтому… мой вам совет: уезжайте.
— Что? — Я непонимающе смотрю на нее.
— В этом доме всегда было жутко, гуляли сквозняки и творилось черт знает что. Но мы тут привыкли. Мы справимся, мы всегда справляемся. Мы Тьяки. И нам не нужно, чтобы какой-нибудь придурок, порывшись в прошлом, усложнил все еще больше. Чтобы из-за него бедным детям, бедной Грейс стало еще хуже.
Я сбита с толку. Слова настолько странные, что просто не укладываются у меня в голове, а Молли уже направляется в холл встречать детей, и мне остается только последовать за ней.
Уборщица Триша как раз вынимает ключ из замка и поворачивается к детям:
— Солли, Грейс, заходите. На улице снова дождь.
Трише около сорока, и сейчас, когда капюшон откинут, я вижу, что у нее осветленные волосы и доброе лицо. Триша доброжелательно улыбается мне, но меня поражает выражение ее глаз, контрастирующее с улыбкой.
В глазах ее страх.
Триша озирается в холле так, словно ей страшно, словно ей невыносимо даже думать о том, чтобы сделать еще хоть шаг. А ведь она приходит сюда и занимается уборкой дважды в неделю. И тут я вспоминаю, что говорил о ней Малколм: “
— Триша, как они? — спрашивает Молли.
Триша бросает нервный взгляд на меня, потом на Молли.
— Нормально. Ну, нормально. Немножко как бы рассеянные. Ладно, мне пора.
Триша отступает, пятится на крыльцо, в сумеречный ноябрьский дождь, накидывает темный капюшон. А вот и дети.
Соломон, конечно, взбегает на крыльцо первым.
— Молли-Молли-Моллимо!
Молли улыбается — искренне, естественно. Соломон обрадованно кидается ко мне:
— Каренза, ты вернулась! А я придумал, что хочу на Рождество! Экзоскелет!
Но в мальчике сегодня есть что-то странное. Он то и дело прерывается, вертит головой, озирается то так, то сяк, словно слышит что-то, чего мы не слышим. Я смотрю на него, и во мне поднимается странное, болезненное чувство.
— Соломон…
В дом входит Грейс. Оглядывает всех поочередно и спокойно произносит:
— Опять он за свое, тетя Молли.
Триша с фальшивой беззаботностью машет:
— Ну, всем пока-пока!
И исчезает так же быстро, как появилась. Слышно, как машина, взвизгнув шинами, уезжает. Мы все направляемся на кухню.
Молли оборачивается ко мне, взмахивает вейпом.
— Можете присмотреть за крепостью? Мне нужны картриджи для этой штуковины. Дела на час, не больше.
Прежде чем я успеваю возразить, Молли исчезает. Хлопает дверь, заводится мотор, и по дорожке мимо окна кухни проезжает машина — направляется к залитой светом, уютной цивилизации.
Дверь кухни распахивается. Появляется Грейс с тарелкой, на которой два аккуратно расположенных печенья и стакан сока розового цвета. Грейс проходит мимо меня, роняя:
— Он там. Вы с ним один на один.
Я не двигаюсь с места, борясь с внезапным непрофессиональным чувством: мне до ужаса
Кухня Балду-хауса. Я наедине с Соломоном Тьяком. Медлю у открытой двери, наблюдаю. Самые надежные инструменты судебного психолога — собственные глаза и уши. Но как же трудно наблюдать в случайной, чужой домашней обстановке жилого дома вроде Балду.
Я редко скучаю по прежней работе, но некоторых аспектов мне не хватает. Например, возможности выбрать, в какой обстановке проводить беседу. Перед беседой с маленькими детьми вроде Соломона я непременно сначала выясняла, будет ли — кроме, понятно, самого кабинета — комната для ожидания. Лучше всего — игровая. Мне нужно было место, где я для начала могла бы понаблюдать за ребенком, за тем, как с ним взаимодействуют родители, как ребенок себя ведет в одиночестве, как он обращается с игрушками. Такие минуты о многом могут рассказать.
Все, что я могу сейчас, — подсматривать через приоткрытую дверь, точно вуайерист. Подсматривать за Соломоном.
Мальчик сидит у кухонного островка на стуле из дерева и черного металла, болтает ногами и мусолит кусок темного пирога. Или, может, это пряник. Рядом с тарелкой стакан молока. Соломон весь ушел в чтение — похоже, комиксы. Манга.
В своей щегольской, но неряшливо сидящей на нем школьной форме — белая рубашка, серый джемпер, серые фланелевые шорты, синие носки, начищенные ботинки (наверное, какая-то небольшая частная школа, начальные классы) — он выглядит кротким как агнец. Идеальный образец веснушчатого семилетнего мальчика, сама невинность. Такие не швыряют детские ботиночки в море, чтобы магическим образом воскресить умершую мать. Совсем не этого мальчика я вытащила из воды.
Соломон явно не замечает, что я стою у двери. Он шумно прихлебывает молоко, жадно вгрызается в пирог, переворачивает страницу, взгляд цепко скользит по картинкам. Рядом с тарелкой несколько игрушек. Незаконченный лего-тираннозавр и какое-то пластмассовое оружие. Наверное, лазерный пистолет из книжек про межгалактические войны.
Я смотрю, как он ест, прослеживаю движения. Потому что время от времени невинность вдруг уступает беспокойной дерганости. Соломон Тьяк то и дело меняется, как тогда в прихожей: вдруг начинает озираться, глаза расширены, словно он видит или слышит что-то — то возле холодильника, то над окном. Может, там притаилось что-то страшное, потому что на лице отражается испуг, но иногда он будто просто удивлен или в недоумении.
Но там же на самом деле нет ничего необычного. На кухне тишина да покой.
Что же он видит?
Перед визитом я порылась в своих книгах, убедилась, что ничего не забыла. Детское горе в таком нежном возрасте зачастую переживается очень тяжело, особенно если оно спровоцировано внезапной и страшной смертью, как в случае Натали Тьяк, и иногда вполне возможны галлюцинации. Обычно слуховые, они более распространенные. Может, это оно и есть? Может быть, именно такой случай я и наблюдаю?
Я знаю, что с детским горем — и психическими осложнениями, спровоцированными им, — желательно взаимодействовать напрямую. Лучше всего сказать ребенку правду, дать ему полностью прожить этот опыт: пойти на похороны, осознать, что происходит. Не надо кормить его эвфемизмами и уклончивыми ответами. Не надо говорить, что мама или папа “ушли” или “уснули”, ребенка это собьет с толку. Ребенку надо прямо сказать, что мама или папа умерли, как бы жестоко это ни звучало.
Интересно, насколько Малколм откровенен с Соломоном. Кажется, не очень — особенно если он чувствует себя виновным.
— Привет, Каренза!
Соломон Тьяк неожиданно оборачивается. Я так погрузилась в собственные мысли, что не заметила, как Соломон доел пирог.
— Можешь сказать мне кое-что? — громко вопрошает он.
Голос живой, обычный. Соломон морщит веснушчатый нос, и я непринужденно захожу на кухню.
— Конечно. Что ты хочешь знать?
— Вот в этом комиксе, мне его Грейс дала почитать, написано, что на дне моря живет осьминог, у него десять рук, и он пожирает детей, которые приходят на берег. Жутковато, да? Ты не знаешь, по-настоящему такое бывает? Живут в море, ну, осьминоги… с ногами вроде таких? Которые пожирают детей вроде меня, Грейс или моих друзей?
Я с облегчением подхожу к нему — Соломон снова ведет себя нормально, совсем по-детски. Подтаскиваю высокий кухонный стул и сажусь напротив.
— Нет, таких чудовищ не существует. Это просто комикс, Соломон. Выдумка.
Он смеется, показывает красивые белые зубы.
— Да, я так и думал, но море глубокое-глубокое, как рудник, а это просто комикс. Да. Я же все равно его прочитал, до самого конца. Летом мама водит нас к Зону на пикники, вряд ли бы она нас туда водила, если бы там
Он замолкает. В глазах вспыхивает печаль. Мамы здесь больше нет,
— Мама не стала бы так делать, правда? Даже теперь? Каренза?
Я улыбаюсь ему с непроницаемым лицом. Я немногословна, но пытаюсь подбодрить мальчика. Спрашиваю:
— Соломон, может, поговорим? Поболтаем о том о сем?
Он хмурится, вытирает с губ серебристый молочный след.
— Ну-у, ладно. А о чем?
Я делаю вдох.
— Ты… ты же знаешь, Соломон, что мама умерла, правда?
Я не хочу задавать этот вопрос, но он необходим. Ответ Соломона откроет дверь, в которую мне надо войти. В глазах мальчика плещется неизбывная печаль.
Он решительно выставляет подбородок:
— Знаю. Папа мне сказал, что она умерла.
— Да, понимаю. А… ты был на похоронах?
Соломон кивает, но потом мотает головой, борется с чувствами, снова кивает.
— Да.
— И как там было? На похоронах?
Он с тоской смотрит на меня, на лице написан вопрос: зачем ты бередишь эту боль? Ненавижу эту часть своей работы. Чувствую себя хирургом, который кромсает нежную плоть.
Солли что-то бормочет, я не слышу слов. Прошу его повторить, и он говорит:
— Ее положили в землю. Слева.
— Что-что?
— Церковь, земля, ее туда положили,
Тут я соображаю, что он имеет в виду Сент-Леван, старинную церковь на побережье[236]. Это неда-леко.
— Что ты почувствовал, когда увидел?
Соломон ерзает, берет бластер, грустно целится в стену.
— Это сто лет назад было. И я смотрел… как бы… как ее кладут в землю, и думал, что она вернется летом, я думал, она вернется как цветок, потому что мама любит цветы, и розы, и всякую зелень, любит возиться в саду, а розы вырастают, если сунуть семечко в землю. Но я так больше не думаю. Иногда мне кажется, что мама умерла из-за меня.
Он палит из бластера, тихонько изображает выстрелы.
— Почему ты так решил, Соломон? В чем ты виноват?
— Я не почистил зубы.
— Как это?
— Мама всегда говорит, я должен всегда чистить зубы, а я в тот вечер не почистил, даже щетку не намочил, а на следующий день папа сказал, что она умерла, значит, это я виноват. Не почистил зубы, и ее столкнули со скалы.
— И ты продолжаешь так думать? Продолжаешь думать, что она умерла, потому что ты не почистил зубы?
— Нет.
— А что ты теперь думаешь?
— Не знаю. Она живая или не живая. Не знаю.
Он целится в меня из бластера.
— Соломон, а почему ты сказал, что маму убила твоя сестра?
— Я не говорил.
— А мне кажется, говорил, мне другие передали.
Непроницаемо-упрямое лицо меняется, становится печальным, но злым.
— Я наврал. Я знаю, что это плохо. Я хотел сделать ей гадость. Она вредина.
— И как она вредничает?
— Говорит, что я вру, вру, всегда вру, вру про птиц, про звуки, про маму и про людей в подвале.
— А в подвале есть люди?
— Не всегда, иногда, да, иногда. Иногда там какая-то зверюга. Это Непонятная, большая, поднимается ко мне в комнату из подвала. Но когда я хочу ее увидеть, Непонятная уходит, а потом возвращается, а теперь ее снова заперли, папа запер и повесил ключ, ключ повесил, повесил вон там, а вы знаете, что много веков назад мы были береговыми разбойниками? Дядя Майлз мне рассказывал, что мы разбивали головы людям. Обрушивали камни им на головы, ха-ха. Хрясь.
Соломон широко улыбается. С наслаждением вы-говаривает “
Это меня никуда не приведет. Чтобы сменить тему, я вырываю из блокнота чистый лист и протягиваю его Соломону вместе с ручкой:
— Напиши, пожалуйста, свои имя и адрес. А может, нарисуешь что-нибудь?
Он, кажется, готов делать что угодно, лишь бы не говорить больше о покойной матери, и я его понимаю.
Солли с готовностью берет лист и выполняет мою просьбу, а я наблюдаю за ним, как за Грейс, — смотрю, как он пишет и рисует. И снова не замечаю в моторике ничего подозрительного. Соломон вычерчивает буквы довольно хорошо для своего возраста, хотя, в отличие от Грейс, ничего экстравагантного не пишет. Просто “Соломон Тьяк, Балду-хаус”.
— А рисунок?
— А что мне нарисовать?
— Что хочешь. Может быть, Балду. Да, нарисуй Балду-хаус.
Соломон рисует, высунув кончик языка. Это называется рефлекс Бабкина — примитивный рефлекс, связанный с задачами, которые требуют умственной концентрации, физической координации там, где задействована мелкая моторика. Рефлекс этот может быть остаточным явлением — память о тех временах человеческой эволюции, когда мы перешли от устной речи к речи письменной. Предполагается, что язык как бы готовится произнести слова, которые предстоит написать.
Этот рефлекс исчезает по мере взросления, но Соломону всего семь лет, и это для него нормально. Порой он ведет себя и говорит как совсем маленький, но он травмирован смертью матери. А психика ребенка, пребывающего в состоянии горя, иногда регрессирует до более младшего возраста. Словно для того, чтобы вернуть прежний мир, тот, что был до несчастья.
Однако иногда рефлекс Бабкина сопровождает расстройство памяти и серьезные проблемы в эмоциональной сфере. Я не могу его игнорировать.
— Всё!
Соломон гордо предъявляет мне листок. Рисунок — примитивное изображение дома, массивный квадрат без деталей, словно Соломону все равно. Гораздо детальнее изображены большие птицы, которые зависли над домом и сидят на дереве. Я настолько погрузилась в размышления о его психической интеграции, что не заметила, как он рисовал этих птиц.
Выглядят птицы угрожающе. Рядом с домом стоит женщина из палочек, и птицы величиной с эту женщину.
— Соломон, ты часто видишь птиц? В доме и на улице? Поэтому ты и нарисовал их?
— Вам нравится мой рисунок? — Соломон хмурится.
— Да. Но почему ты нарисовал столько птиц?
Соломон снова хмурится, он и не думает отвечать на мой вопрос. Хватает бластер, целится в динозавра,
— Солли, расскажи мне про птиц. Они как те люди в подвале? Расскажи про “Непонятную”. Что она такое?
Наконец Соломон оборачивается и пожимает плечами. Может, ему скучно, а может, он не хочет отвечать. Ему семь, и он переживает трудный период, а я нажимаю на такие чувствительные точки.
— Пожалуйста, расскажи мне про птиц. Ты столько о них говоришь, ты нарисовал их, но я не понимаю, откуда они. Их же никто больше не видит.
— Я вижу. Вижу, вижу. Везде, но когда я хочу их нарассказать, вы как она. Как Грейс.
— В смысле?
— Не верите мне, и что толку? Толку штото-о-олку?
— Ладно, Солли, ладно, мы почти закончили. Еще один…
— Нет. Нет. Нет
— Хорошо, мы закончили. Извини…
— Солли…
— Она мертвая мертвая она умерла ее закопали и кто-то разбил ее, ей раскололи голову, разбили на берегу, мы убили ее и ограбили, они убили ее и ограбили, мы так делали дядя сказал мне, так делает папа, мы все здесь так делаем, мы все разбиваем женщине голову разбивалками, и голова раскалывается хрясь везде кровь мозги так страшно.
Его трясет. Я зашла слишком далеко.
—
Соломон разражается рыданиями. Я встаю, хочу утешить его. Я переступила черту. С маленькими детьми вроде Соломона всегда рискуешь. Отодвигаю стул, лучше всего сейчас — уйти, — но я не ухожу.
Внезапно Соломон перестает плакать. Он замирает — лицо бледное, взгляд устремлен куда-то мне за спину. И кивает. Как будто взаимодействует с тем, что там видит. Видение, кажется, пугает его и при этом контролирует.
Он разговаривает с чем-то, что находится прямо у меня за спиной. За моим левым плечом. Мальчик дрожит от страха, руки и колени подрагивают. И это нечто — точно не птица, тень, и не слуховая галлюцинация. Это нечто явилось из тьмы, и Соломон его видит.
— Да. Да, буду. Я… я… прости, — покорно, с тоской говорит он, перепуганный, дрожащий.
Мне не по себе. Это даже хуже, чем истерика.
— Соломон, с кем ты говоришь? Кого ты видишь?
Соломон никак не отзывается, он отвечает, но призраку за моей спиной:
— Да. Прости. Я… я найду это зеркало. Прости, что я так поступил. Прости, мама.
Тут он приходит в себя — фантазия, бред или что там еще отступают — и смотрит на меня так, словно понятия не имеет, кто я такая, как будто привидение — это я, а потом выбегает из кухни. Оставляет меня наедине с бластером, лего-динозавром и моим страхом.
Я слышу его быстрые шаги, вот он взбегает по лестнице, потом тишина. Скорее всего, скрылся в своей комнате, чтобы там хандрить. Я видела реакции и похуже, хотя душа у меня и не на месте — всегда больно, если довел ребенка до слез. И все же порой безжалостность необходима. Я хочу оставаться
Довольно долго я сижу на кухне. Сохраняю спокойствие. Делаю записи, отмечаю вымыслы и галлюцинации Соломона, наконец встаю и выхожу в гулкий холл, тускло освещенный желтой лампой. Странноватый сладкий запах гниения усилился, за окном умирает осенний день. Зима уже ощутима, зима надвигается.
И тут я замечаю ее. Дверцу, ведущую в подвал. Дверца нараспашку, приглашает. В тот самый подвал — по словам Грейс, столь
Я завороженно смотрю в черный зев, ведущий вниз, в подвал. А вдруг Соломон убежал туда? В опасный подвал? Убежал, растревоженный мною?
Я должна туда спуститься. У меня нет выбора. Соломону может грозить опасность, вдруг он упал и лежит там, в гневе и печали?
Пригнувшись под низкой каменной притолокой, я начинаю очень медленно, осторожно спускаться по скользким каменным ступеням. Пахнет плесенью, теснота вызывает клаустрофобию, с каждым шагом сумрак сгущается — лампочка из холла сюда не достает. Света едва хватает, чтобы я благополучно достиг ла подвала, а он наверняка тянется под всем огромным домом. Тьма такая, что приходится включить фонарик в телефоне, который, как я внезапно осознаю, я эксплуатировала весь день — диктофон, записная книжка. Запас батареи под вопросом именно в тот момент, когда мне так нужен телефон.
— Соломон?
Ответа нет. Пространство мертвее мертвого, пол скользкий — должно быть, тут влажно. И пахнет здесь не гнилостной сладостью, как наверху, а едко, с примесью сероводорода. Направляю луч фонарика в угол подвала и чуть не вскрикиваю.
Подвал
— Соломон! Ты тут? Солли?
Ни звука.
— Ответь, Соломон, ты здесь? Покажись мне, пожалуйста.
Я поворачиваюсь, осматриваюсь. Фонарик — который, может быть, вот-вот погаснет — высвечивает всякую всячину отталкивающего вида. Какие-то тряпичные узлы. Свернутые ковры, явно отсыревшие. Разбитый винный бочонок, какие-то непонятные, мучительно скорченные железки, ржавеющие кости старого механизма. Еще один каменный свод. Бесконечные подвалы словно засасывают, но в них ни души. Как далеко они тянутся? Что у меня за спиной?
— Эй! Солли!
Тишина. Я ошиблась, он не спускался сюда. Ясно, что я здесь совершенно одна, под этими толстыми сырыми сводами больше никого нет, да это и понятно, задерживаться здесь никому не захочется. Неудивительно, что Малколм его запирает.
Я делаю последнюю попытку, я всегда делаю последнюю попытку.
— Эй!
Молчание. Здесь так тихо, что я слышу собственное тяжелое дыхание, словно плаваю с аквалангом. Я даже вижу свое дыхание, легкий вязкий туман, когда направляю свет фонарика на стену у себя за спиной.
Эта стена, кажется, еще древнее. Средневековые камни блестят, будто покрытые какой-то серебристой органикой. Вроде тонкой плаценты. Словно за ними что-то есть, и это что-то изо всех сил пытается родиться.
А, вот и звук. Наверху хлопает дверь. А потом я слышу, как поворачивается в замке ключ.
Какое-то время, может, с минуту, я стою в полумраке. Я стала жертвой ребяческого розыгрыша, но я не обязана играть предписанную мне роль, не обязана доставлять удовольствие шкодливым деткам.
И все же в душе нарастает паника. Один взгляд на экран телефона — и я понимаю, что света осталось на несколько минут, потом я окажусь в кромешной тьме. С головой погружусь в абсолютный мрак, где таятся средневековые камни и покореженный механизм. И мое собственное тяжкое дыхание, которое здесь, в холоде, повисает тенью. Под землей. Под Балду.
Может быть, именно это чувствовала Минни в свои последние минуты?
Я паникую уже всерьез. Двадцать секунд. А потом велю себе прекратить. Меня заперли в темном древнем подвале, откуда не могу выбраться, но это просто детская выходка. Три, четыре секунды.
Беру себя в руки.
Скорчившись, чуть не на четвереньках, я карабкаюсь вверх по склизким каменным ступеням к запертой дверце, которая должна открываться в холл. На верхней ступеньке выпрямляюсь и грохочу в дверь.
— Грейс, Соломон,
Ответа нет. Ни шепотков, ни детского хихиканья — шутка удалась, взрослый унижен. Просто… тишина. Может, там и хихикать некому? Может, дети убежали, оставив меня взаперти?
Я снова стучу, на этот раз энергичнее.
— Грейс. Солли! Я знаю, что это один из вас или оба. Откройте, пожалуйста. Не смешно.
Какое выразительное молчание. Я делаю шаг назад. Ощущаю вдруг, как дышит дом — вдох, выдох — в холоде осеннего вечера. Дышит через старые, протекающие окна. Через двери забытых комнат. Через туннели, о которых едва известно и которые ведут в погреба и дальше.
Неудивительно, что этот дом так трудно обогревать. Неудивительно, что Малколм не считает нужным обогревать его. Обогреть этот дом невозможно. Поддерживай необходимый минимум, обеспечь светом и теплом несколько комнат — и все. Незачем обогревать затхлый старый подвал, сюда все равно неделями никто не заходит…
Снова колочу в старинную дверь со всеми ее дырами, оставшимися от древоточцев, и ржавыми гвоздями.
— Ребята, в последний раз говорю. А ну откройте!
Я уже готова добавить “или я все расскажу отцу”, но это слова враждебного взрослого — злой мачехи, а не профессионала.
А мне моя профессия велит принимать то, что в данный момент невозможно изменить.
Повернувшись назад, осторожно спускаюсь и выключаю фонарик, хоть мне этого страшно не хочется, но надо экономить батарейку в телефоне. Мой факел гаснет. Передернувшись, сажусь на ледяной каменный пол, привалившись спиной к ледяной каменной стене. Пусть темнота наползает. Я позволяю ей приблизиться, тону в ней, я не могу ей сопротивляться, а значит, должна принять ее. Но это трудно, абсолютная темнота — вещь тяжелая, она давит на глаза так же, как абсолютная тишина давит на уши.
Наверное, лучше закрыть глаза.
Я закрываю глаза. И как только это делаю, память взрывается красками. У меня нет музыки, чтобы отогнать их, нет “Здания тирании” японской группы
Поэтому я не сопротивляюсь воспоминаниям. Я знаю, что они придут, знаю, что придут
И вот приходит самое главное воспоминание. Прекрасная, мечтательная, светловолосая Минни. Лунатик. Она всегда ходила во сне. В четыре года, в пять — до той самой ночи. Воспоминание приводит за собой все те же мучительные вопросы. А вдруг мы могли что-нибудь предпринять? Могли действовать быстрее, могли жить подальше от большой воды?
В подвале мрак, во мне ярко пылает скорбь.
Мы всегда запирали на ночь входную дверь — простейший путь к заливу Сент-Мавес, к его чистой, зияющей глубине.
И все же той ночью по какой-то причине ни один из нас не запер дверь, и надо же было такому случиться, что именно в ту ночь Минни, в припадке лунатизма, вышла из комнаты, спустилась по лестнице и — почему? будто ее поманили? — выбралась на крыльцо, шаг за ужасным шагом, прошла, ничего не видящая, ничего не сознающая, до мола, а там, наверное, оступилась и упала в воду. В десяти футах от дома. От Кайла. От
Меня там не было.
Там никого не было. Все это время мы с Кайлом, ничего еще не зная, спали до ужасного утра, самого холодного из ясных апрельских утр. А утром я позвала Минни: “Солнышко, вставай, пора в школу!” И звонкий голос не отозвался, не отозвалось смешное девчачье “Ладно, мам”, и я, ощутив первый укол тревоги, вошла в комнату, и комната оказалась пустой, только постель смята, и дом был немедленно обыскан, и когда у меня только-только забрезжила ужасная догадка, в кармане зажужжал телефон. Голос друга сказал, что случилось самое страшное.
Джаго Мойл.
“Ночные рыбаки возвращались в Пенрин, они… мне так… они увидели тело, в воде, они ее узнали, подняли… на борт… ужас, какой ужас… боже мой… Каренза…”
Маленькая девочка плывет в холодных спокойных водах гавани лицом вверх, умиротворенная, в пижаме из “Примарка”. Недалеко от пляжа Джизус-бич, от Сент-Энтони Хед. Бухты с ивами, кедровые подпорки, прах.
И вот сейчас, заживо погребенная в темноте, я вдыхаю липкий воздух запертого подвала Балду. Пытаюсь унять сердце и приглушить боль. Горе все еще наносит мне удары, физически, если я ему это позволяю. Встряхивает меня. За годы, прошедшие после потери, я научилась жить с ней. Так же, как на училась жить со своим возможным аутизмом. Стратегии. Механизмы. Терапия. И все же
Я открываю глаза, всматриваюсь в черноту подвала.
И испуганно смаргиваю, с опаской поднимаюсь, спиной по стене.
Я слышу какой-то звук. Он похож на тихое, но напряженное дыхание, а еще больше — на хлопанье крыльев. Да, здесь кто-то шевелится, ритмично двигается. Вперед-назад, ко мне, от меня. Или дышит большое животное. Здесь, внизу, в темноте. Но ведь этого не может быть.
Я встаю, пытаюсь нашарить затерявшийся в карманах телефон и не отрываясь смотрю в полную темень, я отказываюсь покориться, мне совсем не страшно. Я видела вещи и похуже. Да где же этот проклятый телефон? Вокруг ни проблеска света, мне не видно собственных рук.
Поздно.
Невнятный звук переходит в судорожное хлопанье, приближается — и вот это
Существо хлопает крыльями. Оно, должно быть, отчаянно пытается добраться до меня или пробраться сквозь меня, я словно бы представляю собой некую преграду.
И наконец — голос. Вот. Да.
— Эй?
Существо все еще хлопает крыльями, но уже меньше,
—
Снова голос, громче:
— Каренза?
Малколм. В полумрак падает квадрат света. Я смотрю вверх, щурюсь. Существо внезапно исчезло. А это что — слышно, как оно улетает? Может, это сова? Ворон? А еще вероятнее — случайно залетевший сюда голубь. Скачут тени, да, существо куда-то делось.
— Я здесь, внизу. Выпустите меня! Пожалуйста!
— Так поднимайтесь!
Повторять мне не нужно. На ватных ногах я карабкаюсь по склизким холодным ступенькам, попадаю в желтый свет холла, и он ослепителен.
Малколм Тьяк изумленно смотрит на меня. Он поражен.
— Что вы там…
Отряхиваясь, я смотрю ему в глаза, я не позволю себя унизить.
— У вас в доме призраки, — отвечаю я.
Мы сидим на кухне. Мой телефон заряжается. Я заряжаюсь — заново собираюсь с духом.
— Это, наверное, летучие мыши, — передернувшись, говорит Малколм.
— Скорее всего.
— Там наверняка есть летучие мыши, я редко туда спускаюсь. Подвалы тянутся один за другим. Возможно, они связаны с шахтами.
— Я видела.
Он качает головой.
— Но объясните мне еще раз: призраки? Что вы имели в виду? Вы человек науки, врач, психолог, потому
Я стараюсь, чтобы голос не дрожал.
— Я хочу сказать, что это то, что является обитателям Балду, — по крайней мере, Соломону. Я видела, как он беседует с матерью, со своей умершей матерью, в состоянии… чуть ли не… автоматизма.
— А
— Он был не в себе. Оцепенел. У него явно зрительные и слуховые галлюцинации — может быть, следствие горя. Но он видит и слышит что-то особенное. Возможно, это парейдолическая иллюзия[237]. И…
— А на человеческом языке?
— Он видит призрак матери, привидение. Необязательно верить в привидения — я точно не верю, — чтобы принять тот факт, что многим людям видится
Малколм смотрит на меня как на полоумную, качает головой.
— Ладно, как скажете. Надо разобраться, кто над вами так подшутил. Наверняка один из них. В доме больше никого нет. А Молли, значит, свалила за травкой. Это на нее похоже — все бросить и свалить за травкой.
Он подходит к двери кухни и громко кричит:
— Грейс! Соломон! Спуститесь!
Я буквально чувствую, как вибрирует дом, — голос, наверное, проник в каждый его уголок. Даже в хозяйственные постройки.
Через три минуты дети уже в кухне. Малколм заставляет обоих стоять, как в зале суда, потому что сейчас они для своего отца обвиняемые.
— Грейс, Соломон, это вы заперли Карензу в подвале?
Оба мотают головой, оба молчат. Я внимательно смотрю на Соломона, пытаюсь оценить как профессионал. Милый, даже очень, но явно лжет. Интересно, видит ли это Малколм. Должен же он знать собственных детей.
— Спрашиваю еще раз, Соломон. Отвечай. Это ты запер Карензу в подвале?
Солли что-то бормочет — похоже, ему стыдно. Глаза опущены.
— Нет, папа. Нет. Ну пап…
— Тогда кто? Твоя сестра? Каренза думает, что ее могла запереть твоя сестра. Грейс! Отвечай.
Грейс бросает взгляд на меня, потом на отца.
— А почему я должна отвечать?
— Потому что я твой отец! — рявкает Малколм. — Я задал тебе вопрос, так отвечай.
Грейс надувает губы, передергивает плечами:
— Ну да. Я заперла.
Малколм тяжко вздыхает:
— Отлично. — Смотрит на меня с виноватым выражением, потом снова поворачивается к своей заблудшей дочери: — Ну хорошо, Грейс. Почему ты это сделала?
Грейс снова бросает на меня взгляд, прежде чем ответить.
— Потому что это смешно. Умная дама в страшном подвале, уу-у. Я знала, что она хочет заглянуть в подвал, вот и открыла дверь, чтобы раззадорить ее. Дверь я захлопнула, когда она…
— Но
— Затем, что она довела Соломона до слез! — внезапно выкрикивает Грейс. — Из-за мамы.
Малколм молчит. Все молчат. Мне не по себе, я и правда довела Соломона до слез, а Грейс, с ее злорадной холодной мстительностью, вызывает у меня восхищение. Не могу избавиться от мысли: неужели эта девочка настолько умна, неужели способна про считывать настолько вперед? А может, она имеет отношение и к смерти матери? Предположим, она, пусть и подсознательно, подозревает, что она Малколму не дочь. Могла бы она возненавидеть мать за то, что та предала отца, и за обман, который длится всю ее жизнь? В качестве мотива — возможно, но доказательств тому нет.
— Хватит, Грейс, — говорит наконец Малколм. — Я спрашиваю серьезно и жду серьезного ответа.
Грейс протестующе взмахивает рукой:
— Я не шучу. Я ее заперла. Вот поэтому. Поймала в мышеловку, как мышь на сыр. Потому что она довела Солли до слез.
Малколм смотрит на дочь тяжелым, озадаченным взглядом и заключает:
— Ну хорошо, я с тобой потом разберусь. Будьте добры, отправляйтесь оба к себе. Но сначала, Грейс, извинись перед Карензой.
Грейс с холодной улыбкой смотрит на меня:
— Извините, Каренза.
— Ничего. — Хотя на самом деле мне хочется сказать: “Молодец, сообразительная девочка”.
Малколм взмахом руки отпускает детей. Соломон уносится со скоростью футбольного вингера или спасающегося бегством. Грейс удаляется с достоинством. С торжествующей улыбкой, адресованной мне напоследок.
Когда дети уходят, Малколм смотрит на меня, явно собираясь что-то сказать, но я опережаю его:
— Малколм, почему вы всегда запираете дверь в подвал?
— Потому что там опасно, ступеньки скользкие. Вы теперь и сами знаете.
— И все?
— Нет, конечно. Мы его почти не используем. Мои мать с отцом его никогда не использовали. Там слишком сыро. Они всегда запирали дверь.
— Но ключ от него имеется?
— Ну да, обычно он висит на пробковой доске справа от кухонной двери. Вон там, видите?
Я вытягиваю шею — да, в холле, прямо у кухонной двери, есть пробковая доска.
— Грейс его запросто может достать, если залезет на стул, — замечаю я. — Наверное, так она и сделала.
— Может, конечно. А Солли до сих пор до ключа не дотянется.
Объяснение принимается. Я смертельно устала, и все, чего мне хочется, — это уехать домой.
— Послушайте, мистер Тьяк, я сейчас уеду, но хочу сказать это еще раз.
Малколм садится, ждет.
— Соломону можно помочь. Не буду скрывать — все серьезно. Он явно страдает галлюцинациями.
— Что вы можете сделать?
— Ну, для начала могу поговорить с друзьями, которые разбираются в парапсихологии больше моего. Могу изготовиться к бою сама. Иными словами, я способна помочь, и я помогу, но это займет не одну неделю.
Он выдыхает, словно сдаваясь. Мрачно усмехается.
— Это длится уже несколько месяцев. Если вы сумеете решить проблему к следующей весне, я буду по уши благодарен.
Я встаю, встает и он. Говорит:
— Я искренне сожалею — насчет Грейс. С ней такое случается, она, как и мать, может черт знает что выкинуть.
— Ничего страшного. Меня ее инициатива в каком-то смысле даже восхищает.
Малколм вяло улыбается и провожает меня к выходу. Открывая дверь, позволяя мне ускользнуть из Балду, он произносит:
— Летучие мыши, м-м?..
Меню в “Устричной” обширное. Начертанное от руки на большом листе плотной бумаги, оно расписывает местные мидии, дорсетских крабов и выловленного на удочку морского окуня — может быть, того самого, что выудил брат Джаго Мойла два дня назад во время рыбалки в Ковереке. Я по опыту знаю, что все это очень вкусно, ела бы тут хоть каждый день. Сегодня эти роскошества доступны мне благодаря деньгам Малколма Тьяка.
Эта мысль вызывает у меня неясную вину — я питаюсь от страданий этой семьи, — но потом вспоминаю, что поесть вообще-то надо, к тому же я замечаю в витрине устриц и читаю:
Выловлены в Хелфорде[238] (
Морской окунь из устья Кэмел[239] (
Просто и эффектно. Я точно закажу устриц, с хлебом на опаре, с хрустящей корочкой. Лимон и табаско. И, может, жареную картошку с майонезом. А может, и большую тарелку биска[240] из омаров. А на диету сяду с завтрашнего дня.
— Прости за опоздание! — Прия Хардуик выглядит слегка уставшей, она вешает стеганую куртку на спинку своего стула. — На дороге у-у-ужас что творится. В итоге ехала на такси. — Обводит ресторан взглядом: — Вторник, время обеденное, а народу уже прилично.
— Здесь действительно вкусно кормят. С удовольствием посоветую рыбный суп.
Прия расцветает, хотя у нее всегда выражение счастья на лице. Я уже давно восхищаюсь ею на расстоянии: умна и профессиональна, всегда со вкусом и к месту одета. Вот как сегодня: темная водолазка, отличные джинсы.
— Вы готовы сделать заказ?
Официант появился когда надо — не поторопился и не заставил ждать. Мы делаем заказ, возникает лишь одна заминка, мы не можем решить, заказать
Нам приносят вино, за ним следуют устрицы, картофель, суп, салат, и мы наконец возвращаемся к разговору. Я спрашиваю, как дела у Прии дома, в ее симпатичном пенринском коттедже, я там была пару раз, познакомилась с ее суматошным мужем Феликсом и буйными детьми, Лео и Тилли. Шумными, но забавными. Может, даже слишком забавными, потому что у них в гостях я была вскоре после смерти Минни. В то время простой, искренний смех молодой семьи причинял мне ощутимую боль. Я избегала семей — особенно счастливых, с детьми — много, много месяцев. Но сейчас мне уже легче.
— Значит, у Феликса все хорошо. А как дети?
— Отлично. Ну почти. Лео хочет на Рождество ударную установку.
Мы закатываем глаза. Сходимся на том, что это будет сущий кошмар.
Прия усмехается:
— Феликс говорит, мы можем достичь компромисса и купить ему леопарда.
Я смеюсь, вспоминая Прию на том дне рождения. Вспоминая неразумную болтливость Дайны, скучную напыщенность Ноэля Осуэлла и всеобщий жадный интерес к Тьякам. Корнуолл изголодался по сплетням!
— Ну что же. — Прия точно рассчитала время. — Расскажи про Тьяков. Ты говорила, что тебе есть о чем рассказать и есть о чем спросить.
— Да, есть, — соглашаюсь я. — Но мне, честно говоря, крайне некомфортно называть настоящие имена. Я понимаю, что ты знаешь, о ком речь, но я бы предпочла называть их “семья Т, ребенок А, ребенок Б” и так далее. Только так я смогу о них рассказывать.
Прия, соглашаясь, кивает:
— Да, конечно, прости, ты права. Это же не досужая болтовня. Пусть будет семья Т. Спрашивай, я готова помочь. Как специалист. И наш сегодняшний разговор не пойдет дальше этого стола. Обещаю.
— Спасибо.
Я донесла свою точку зрения, пора начинать рассказ, но драма Тьяков слишком болезненна и для меня самой. Поэтому я жую свежайшую устрицу, сдобрив ее каплей табаско, глотаю, заставляя Прию ждать, отпиваю воды и наконец говорю:
— По-моему, в доме обитают призраки.
Вот и сюрприз, который я ей обещала. Прия на секунду застывает, не донеся ложку с супом до рта.
— Ты серьезно?
— Да. Ну то есть я не считаю их привидениями, пробирающимися в дом из старых шахт, но в доме и правда творится нечто странное, такое я подшила бы к делу под грифом “паранормальное”. Например, галлюцинации — умершие женщины. Из семьи Т.
— Господи. — Прия отправляет наконец ложку в рот. — Продолжай, пожалуйста.
С устрицами покончено. Я переключаюсь на медную посудину с ломтиками картошки в мундире, щедро политой маслом, и, жуя, рассказываю, без имен, то, что уже знаю. Семья Т, странное, болезненное поведение ребенка А, младшего, и невозмутимая эксцентричность ребенка Б, старшего, держащегося со всеми отчужденно. И об отце, родителе Икс, который потерял жену, родителя Игрек.
— И где тут призраки? — осведомляется Прия, потягивая “Альбариньо”.
— Сейчас…
Я завершаю свой рассказ, делая акцент на старинном, вызывающем у домочадцев ненависть зеркале, на угрозах ребенка Б и на истории того же ребенка Б — ребенка, который предугадал
Притихшая Прия явно заинтригована.
— Вот это случай. Ты, конечно, знаешь, что за курс я читала в прошлом году.
— Знаю, конечно. Парапсихологию. Паранормальное. Как невидимое становится видимым. Одна из причин, по которой я и пригласила тебя.
— За обед спасибо.
Прия допивает вино, и тут же рядом возникает официант и наполняет бокал.
— Значит, теперь моя очередь? — В голосе Прии отчетливая профессорская интонация.
— Прошу.
Прия прикрывает глаза, размышляет, затем устремляет на меня пристальный взгляд.
— Твоя история — отличный пример одержимости призраками. Для человека, который изучает такие вещи, это неординарный случай.
— Почему?
— Потому что, — Прия делает глоток вина, — большинство призраков, что бы они ни представляли собой на самом деле, обычно не имеют материального воплощения. Это запахи, перезвон колокольчика, посвистывания. Движения, аппорты[241]. Зеркало в твоей истории можно считать триггерным объектом. Классический триггер. Предмет повседневного быта, который на раннем этапе приобретает эмоциональное значение и который может привести к большей паранормальной активности позже.
— Но если это правда, то почему именно этот случай, почему семья Т выделяется из общего ряда? — недоумеваю я.
— Начнем с того, как девочка, ребенок Б, видит свою мать в комнате.
— Да?
— Такое фиксируется крайне редко. В литературе это называется кризисным видением. Некто недоступный, но любимый — друг, брат — является людям в тот момент, когда происходит нечто плохое. Про кризисные видения много говорят, но на самом деле они редки. А твоя история — просто канонический пример.
Мне вдруг делается тревожно.
— А есть логическое, непризрачное объяснение этим… видениям?
Прия кивает:
— Конечно. Я, как и ты, за доказательную медицину. Все это — деятельность мозга. Вот тебе новейшая теория кризисных видений: если между людьми существует тесная эмоциональная связь, они могут ощущать, когда что-то не так. Например, человек чувствует, что его мать, ребенок или друг в опасности, — происходит это потому, что данный человек хорошо их знает и способен очень точно вообразить ситуацию, когда с близким происходит нечто плохое. Болезнь, наркотики, несчастный случай. Такие предчувствия могут проявляться как сон или видение. Точно так же люди подсознательно фиксируют, что происходит с их собственным телом.
— Что ты имеешь в виду?
— Смотри. Одной моей подруге приснился кошмар: у нее в груди мыши свили гнездо. Мыши выгрызли всю плоть. Через шесть месяцев онколог поставил ей диагноз. Ее подсознание зафиксировало перемены в организме еще до того, как она обо всем узнала от врача.
— Рак груди?
— Именно.
— А как быть с точностью момента? Ребенок Б у себя в комнате. Как ты можешь это объяснить?
— Отчасти совпадение, отчасти самовнушение. Кто может с точностью до минуты сказать, когда погибла ее мама? Никто. Тело нашли уже потом, а время смерти определили приблизительно.
Я согласно киваю. Пока я обдумываю услышанное, прибывает кофе. Эспрессо прекрасный, крепкий. Отпив, говорю словно самой себе:
— Если, конечно, вся эта история с призраками — не попытка отвлечь внимание…
Прия непонимающе хмурится, но мой мозг уже включился на полную. А что, если вся семья, все Тьяки, подстроили эту историю? Может, они просто хотят отвлечь внимание, потому что кто-то из них виновен? Или вообще все они. Вся семья. И они покрывают друг друга. А мне отведена роль марионетки, я должна придать достоверности этому грандиозному обману. Но все это слишком странно, слишком притянуто за уши.
— Убедительный пример одержимости призраками, — говорит Прия. — Я тебе почти завидую.
— С удовольствием приму твою помощь. Все, что касается призраков, — это явно твоя территория.
— Помогу чем смогу. Но мы так и не обсудили ребенка А. Он действительно видит какую-то фигуру, привидение? Это все-таки очень редкий случай. Что с ним происходит?
— Да. Поводы тревожиться есть. Беспокойное поведение на берегу, магическое мышление. Может быть, на определенном этапе ему понадобится формальное освидетельствование у психиатра. Если галлюцинации продолжался или, избави бог, усугубятся, они перейдут в затяжное бредовое расстройство, даже психоз. Но мне не хочется тащить несчастного ребенка в больницу, если этого хоть как-то можно избежать. Им всем и без того очень тяжело.
— Он точно видел мать? На кухне?
— Он точно употребил слово “мама”. Так что ему кажется, что да, видел. Мне его так жалко. Хочется защитить. Потому что во всем остальном он ужасно милый. И заслуживает, чтобы его любили. И девочка такая же, на свой манер.
После некоторого размышления Прия спрашивает:
— А ты изучала эту семью? Семью Т? — Она отставляет бокал. — А сам дом исследовала?
— Нет.
— Ну так займись.
— Зачем?
— Он же старый, да? Дом семьи Т. Некоторые старые постройки имеют репутацию домов с привидениями, но если копнуть поглубже, то отыщется логическое объяснение. Всему. Это разновидность психогеографии[242].
— Это еще что такое?
Прия допивает вино и объясняет:
— Предположим, на некоей улице есть особый дом, дом Н. В этом доме произошло жестокое убийство. Сначала люди будут относиться к дому негативно, потому что знают факты, недавнюю историю, знают об убийстве.
— Так.
— Но рано или поздно память об убийстве выветрится, поначалу подробности, а потом и сам факт. Такова человеческая природа. — Прия слегка улыбается, наслаждаясь своей лекцией. — Но хотя факты и забудутся, у людей на протяжении поколений дом Н будет ассоциироваться с чем-то плохим, именно это старшие будут транслировать младшим — может, да же невольно. Они могут избегать этого дома или странно вести себя, оказавшись в нем, могут приписывать ему тягостную атмосферу и дурную репутацию, хотя породившие ее события давно забылись.
— Вот как, понятно.
Прия снова мягко улыбается.
— Точное объяснение, что такое дом с привидениями, да? К тому же видишь психогеографию в действии. В Лондоне есть такое место — Джин-лейн. Знаменитая картина Хогарта[243].
— Я отлично знаю эту гравюру. Ту, где матери, упившись, падают замертво?
— Именно! Это было очень оживленное место в центре Лондона, между Сохо и Ковент-Гарденом. — Прия молитвенно складывает ладони с тщательным маникюром и подается вперед. — Из-за этой гравюры переулок приобрел дурную славу, и даже сейчас окрестности Джин-лейн считаются местом, где обитают одни забулдыги. Недвижимость там может стоить значительно дешевле, чем всего в двух улицах от него, и рационального объяснения этому нет.
— Значит, в доме ребенка Б, где проживает семья Т, может быть историческая аура того же рода? Которая осталась от чего-то, затерянного в прошлом?
Прия пожимает плечами:
— Вполне возможно.
Я улыбаюсь:
— Спасибо, Прия, ты правда очень помогла.
— Тебе спасибо. Я серьезно. Это все очень интересно.
Приносят счет. Я хочу заплатить, но Прия настаивает на том, чтобы поделить счет пополам. Наверное, она знает, что я не самая богатая женщина в Фалмуте. Мы расплачиваемся, официант отодвигает нам стулья, и мы идем к выходу.
Надевая стеганую куртку, Прия нерешительно говорит:
— Да, Каренза, я хотела спросить еще кое о чем.
— Конечно.
Она, кажется, испытывает неловкость.
— Ты же будешь осторожна, да?
— Что?
— Ну…
Прия замолкает, мы выходим в восхитительный прохладный день. Набережная Фалмута так и манит. Холодная, людная, соленая, синяя. Море серое, ветер близкой зимы гонит волны. Последние бледные клочья ноября.
— Что ты имеешь в виду под “осторожна”?
— У одержимости свой характер, и одна теория объясняет, как развивается такое состояние.
— Так. И что это за теория?
— Сейчас считается, что одержимость призраками — это не только симптом горевания, а чувства вины или гнева, глубоко похороненные, спрятанные в семье. В семейной истории. Если ты раскопаешь что-нибудь очень плохое, хуже, чем то, что тебе уже известно, твое открытие может спровоцировать тяжелую реакцию.
— Вот как?
— Да. — Лицо у Прии мрачное. — Одержимость призраками иногда приводит к безумию, насилию, смерти. Я разбиралась в одном дорсетском случае. Богатая семья, вроде той, с которой ты работаешь, большая уединенная усадьба. Все кончилось как минимум двумя страшными самоубийствами, но возможно, что было и третье, через несколько лет. Чудовищная история.
С полминуты мы молчим, потом она продолжает:
— Я не шучу. Люди, всерьез одержимые призраками, — а у тебя, похоже, именно такой случай — всегда говорят, как им хочется, чтобы это прекратилось, что они злейшему врагу такого не пожелают. Будь осторожна, прошу тебя. Если ты имеешь дело с человеком, одержимым призраками, не говори ему, что у него бред, не спорь, подыгрывай. И ни в коем случае не вовлекайся эмоционально, не ковыряйся в потаенных страхах этого человека, не выкапывай кости.
— Договорились. — Я улыбаюсь. — Да полно тебе, Прия, все со мной будет нормально! Мне случалось иметь дело с психопатами, которые людей шинковали, как капусту. Уж наверное, сумею справиться с мрачной усадьбой и парой не вполне душевно здоровых детей.
Прия издает нечто вроде смешка.
— Справишься, конечно. Ты же знаменитая Каренза Брей! Ты десять лет работала в эксетерской тюрьме![244] Нам надо снова встретиться, и поскорее, хорошо?
Я машу рукой, словно говоря: “Спасибо, но помощь не понадобится!” Поворачиваюсь. Ветер стал резче. Выйдя на набережную, поплотнее наматываю шарф и смотрю на храброе рыболовецкое суденышко, которое, сигналя, идет по Кэррик-роудс. Похоже, собирается провести долгую холодную ночь в море.
Ветер крепчает. В небе пронзительно жалуются чайки. Будто силятся прогнать зиму своими стенаниями.
— Спасибо, Каренза, все было супер! Как всегда!
Моя самая, наверное, любимая и самая сложная клиентка, Дилит Гилкрист — богатая, средний класс, семья владеет яхтой, равнодушный муж, — стоит в дверях, прощается. Я улыбаюсь. Она надевает дорогое и модное зимнее пальто.
— Это моя работа, Дилит. И я рада помочь. Прочитайте, пожалуйста, книгу, которую я советовала.
Дилит вежливо кивает, и я понимаю, что книгу она читать не будет. Закажет по интернету, пробежит глазами полглавы и, скучливо вздохнув, отложит и возьмется за просекко. Но что я могу поделать — только рекомендовать и подталкивать. К этому в основном и сводится моя работа — час беседы и обнадеживающих рекомендаций раз в неделю. Очень немногие мои клиенты — а может, и не клиенты — подобны Тьякам. Покоряют, увлекают, захватывают целиком.
Я снова улыбаюсь, когда Дилит уже возле двери.
— Удачная сессия, мы далеко продвинулись. Увидимся через неделю?
Клиентка уходит, и я возвращаюсь в гостиную. По дороге замечаю Эль Хмуррито. Кот все утро пребывал в свойственном ему возвышенном настроении, словно с головой ушел в подкаст о квантовой физике, который мне не понять. Но теперь вдруг закатывает сцену: шипит, шерсть дыбом, стоит у окна, смотрит на улицу, иногда трогает лапой стекло, иногда испуганно мяукает.
Там, наверное, собачка. Когда Эль Хмуррито видит какую-нибудь мелкую собачонку, у него буквально крышу сносит. Не при виде больших собак, это было бы объяснимо, не при виде собак среднего размера, что было бы, наверное, понятно, а именно мелких брехливых собачонок. Совершенно непонятно, ведь они по сравнению с ним ничто — он крупный, толстый, внушительный кот, Эль Хмуррито, и все же он психует из-за миниатюрных собак, вот как теперь. Я подхожу к окну, выглядываю — так и есть, на площади дама средних лет выгуливает комнатную собачонку в клетчатом пальтишке. И когда это люди начали одевать собак в человеческую одежду?
Я подхватываю Эль Хмуррито на руки, прижимаю к груди, напеваю кошачью колыбельную.
— Ну же, Хмур. Это просто собачка, тебе такой мелочи даже на обед не хватит — так, легкая закуска.
Уткнувшись в кошачью шерсть носом, я стискиваю Хмуррито в объятиях, прижимаю к самому сердцу. Обычно его это успокаивает. Кот сопротивляется, и тут я замечаю, что его поведение заставило Отто окраситься в желтый цвет, словно он сигналит, что по квартире распространяется безумие. Наконец Хмуррито успокаивается. Он больше не пытается вывернуться, а громко урчит — точно холодильник, который вот-вот взлетит.
— Ну все, — говорю я, целуя его еще раз и опуская на пол. — Ты в силах противостоять дальнейшим угрозам, да?
Распрямившись, я бросаю взгляд в окно — убедиться, что противная собака исчезла. И замечаю кое-что интересное. Ноэля Осуэлла. Он открывает дверь “Устричной”, с ним его жена. Владелец встречает его как самого долгожданного гостя. Меня так ни разу не встречали.
Наверное, это неудивительно, Ноэль человек состоятельный, а поесть он явно любит. Вот только я не знала, что он облюбовал мой любимый рыбный ресторан, в котором я бываю крайне редко — не могу себе позволить. А он может.
Я оглядываюсь на Отто. Желтый цвет уже сменился обычным спокойно-серым. Все снова хорошо?
Может быть. Если не считать зловещего предостережения Прии Хардуик.
Сидя за столом у большого окна, обращенного к морю, и стараясь на отвлекаться на сценические зимние волны, которые перекатываются в Кэррик-Роудс, я размышляю о доме Б и семье Т. В эту минуту все мои мысли устремляются к Балду, а конкретно — к Молли, я думаю о странной характеристике, которую она дала невестке.
Если Молли и правда подозревала, что Грейс не дочь Малколма, то это должно было усиливать ее неприязнь. Натали, красивая, молодая, явилась из ниоткуда и, по сути, украла фамильный дом, который должен перейти к ее детям, один из которых даже не Тьяк. Это дает Молли мотив, причину питать злобу к Натали, а также может объяснять отвращение к самому дому, даже если она желает владеть им. А еще — причину хотеть, чтобы меня выдворили оттуда, да она этого и хочет.
Все это порождает во мне стремление копать дальше. Глубже.
Я открываю ноутбук, чтобы последовать совету Прии. Поискать историю Балду и его обитателей. Но и на этот раз удается выяснить не так уж много.
Тьяки — старый корнуолльский род. Это я и так уже знаю. Однако одна его представительница, мать Малколма, Давина Тьяк, в девичестве Кенуорти, родом из Лондона, и сейчас она ограничена в дееспособности и проживает где-то в Пензансе. Она не корнуоллка.
Но сосредоточиться надо, конечно, на Тьяках. На протяжении многих поколений Тьяки и другие корнуолльские роды, с которыми они заключали браки — Бассетты, Саутскотты, Нанкивеллы, — добывали руду, занимались сельским хозяйством и снова добывали руду, а еще, возможно, промышляли береговым разбоем. А то и пиратством. Я отмечаю, что был как минимум один брак с Коппингерами — теми самыми, которые “жестокие Коппингеры”. Они известны в наших краях как род мародеров и убийц.
Бывало, что Тьяки женились на двоюродных сестрах. Меня это не удивляет и не шокирует. Я знаю, что представители старинных корнуолльских родов — особенно на западе полуострова, особенно в отдаленном Пенуите — вступали в родственные браки веками. Потому что выбора попросту не было.
Может быть, именно поэтому у Малколма Тьяка репутация человека, отбившегося от стада. Натали Скьюз. Девочка из пензансского приюта. Несчастная. Красивая. Очень милая. Бесприданница. И не исключено, что беременная еще от кого-нибудь.
Совершенно точно — не из тех девушек, на каких положено жениться Тьякам-мужчинам. Возможно, эволюция подталкивала его к генетическому разнообразию, а он и сам этого не сознавал.
Так что там с домом Б?
Балду описывался местными историками не особо информативно: классическая корнуолльская сельская усадьба, основана в раннем Средневековье, претерпела значительные изменения в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках.
Ага, много лет назад усадьба послужила декорациями при съемке какого-то второстепенного сериала. Так вот где я раньше видела этот дом, вот почему испытала ощущение дежавю, когда впервые стояла перед ним. Балду показывали по телевизору. Наверняка дамы в платьях времен Регентства вылезали из кареты на фоне великолепной входной двери. Киношникам, надо думать, пришлось основательно потрудиться, убирая из кадра коровьи лепешки.
Продолжаю поиски, но ничего нового не нахожу. Несмотря на долгую историю, жизнь усадьбы Балду, похоже, была довольно скучной. Нет там никакой интересной
Для этого беспорядочно устроенного дома, угнездившегося посреди суковатого леса на берегу ревущего моря, рядом с отвесными скалами, — немного. За восемь столетий могло бы набежать и побольше
Расстроившись вконец, разглядываю Отто — вдруг мой хамелеон выдаст мне порцию вдохновения. Отто ехидно поглядывает на меня одним глазом и решительно сереет. “Прости, Каренза”.
А еще что-нибудь я могу попробовать?
Я раздраженно, но сдержанно матерюсь, тут же извиняюсь перед Отто и Эль Хмуррито и захлопываю ноутбук. Нет, добытого в интернете недостаточно. Придется искать в реальной жизни. До следующего клиента три дня — драгоценное окно долгого уик-энда. С детьми я поговорила, побеседовать с Малколмом, его сестрой и братом еще предстоит, но сначала надо взглянуть на этот случай в целом, понаблюдать за всеми членами семьи, увидеть контекст.
Я снова перевожу взгляд на Отто:
— Прости, Отто. Я попрошу Дайну, чтобы она тебя покормила.
Отто словно пожимает плечами и становится бледно-розовым. Разрешил?
Я звоню Малколму. Он отвечает резко, деловито — тон занятого ресторатора, но моя просьба разрешить мне остаться в Балду подольше не вызывает у него отпора. Я могу пробыть в доме весь уик-энд.
С некоторой рассеянностью, словно мысли его заняты чем-то другим, Малколм говорит:
— Да, конечно, оставайтесь, в доме с полсотни спален. — Он отдает отрывистое указание кому-то из поваров и возвращается ко мне: — Постарайтесь не придушить Молли, я знаю, как она умеет доводить людей. Увидимся вечером.
Разговор окончен. Я отправляюсь в спальню собрать вещи, чувствуя себя ныряльщиком, который забрался на головокружительно высокую вышку и вот-вот сделает шаг вперед. Могу расшибиться, а могу получить медаль. Но главное — я действительно могу помочь этим детям, и только это меня сейчас заботит.
Последний, извилистый участок дороги от Фалмута до Балду я проезжала столько раз, что уже помнила названия не только деревушек, но и ферм. И названия лугов. И узнавала пирамидки из камней. Должно быть, я смогу опознать каждый холмик, поросший утесником, который дрожит под холодным декабрьским ветром.
Трангл. Тревитал. Трегиффиан[246].
Трангл. Тревитал. Трегиффиан.
Звучит немного похоже на буддийскую мантру или мольбу древним богам: да не встретится мне груженный силосом неуступчивый деревенский грузовик, который вынудит меня тащиться с полмили задним ходом на скорости миля в час.
Трангл. Тревитал. Трегиффиан.
Халвин. Босава. Роузмодресс-клиф[247].
Роузмодресс-клиф?
Проезжая на повороте еще один стоячий камень[248], я размышляю, откуда берутся такие названия. Я знакома с корнуолльским языком, и многие из этих слов не кажутся мне исконно корнуолльскими, но они звучат и не по-английски. Может, у них вообще другое происхождение. Мысль странная, но она мне нравится: этот последний, затерянный, отдаленный, нетронутый, увечный, бледный, дикий, продуваемый всеми ветрами, опыляемый солью, поросший кривыми лесами, шаткий языческий обрыв мира так глубоко затерялся в собственных жутких долинах, что здесь еще можно разглядеть нечто даже более древнее, чем корнуолльский или английский, особенно в холодные зимние дни или туманные весенние утра. Здесь словно обнажен глубинный шов земли.
Чун[249]. Тол Тофт. Залив Зон Гампер.
Я чуть не ахаю от удивления. В кустах на развилке стоит, покосившись, настоящий дорожный знак — печальный деревянный указатель Викторианской эпохи. Наверное, раньше я его не замечала, потому что его скрывала листва. А теперь, с приходом зимы, он на виду.
Подбадривая свою старушку-машину, я еду по ломкой грунтовой улочке — сегодня в Пенуите дьявольски холодно, земля промерзла — и заворачиваю наконец на подворье Балду-хауса, выбираюсь на ветер. Прекрасный, пахнущий океаном ветер, который расчищает небо до морозной синевы.
Если не считать шороха и скрипа нагих ветвей, стоит тишина. Машин во дворе нет. Исчезли даже коровы, философски жевавшие жвачку на соседнем поле. Никто на меня не смотрит. Птиц нет. Нет людей. Нет овец.
Я открываю багажник, достаю сумку. Приятно увесистая, она содержит все необходимое для трех ночей в Балду плюс практичную одежду для прогулок по зимним утесам и два очень неплохих пуловера для возможных торжественных трапез. Бывают такие у Тьяков? Как вообще живет эта семья? Приходят ли к ним гости?
Для этого я и приехала. Заглянуть под капот, проверить двигатель: эмоции, которые направляют эту драму. Отпирая дверь, я наслаждаюсь приключением, хотя лучше бы мое одиночество не так бросалось в глаза.
В доме никого, я чувствую это, едва вдохнув уже привычный запах тлена, висящий в гулком холле.
— Привет!
Понятно. Молли нет, нет детей, нет Триши, нет вообще никого.
Подхватив сумку, иду на кухню. Зимнего света вполне хватает, чтобы все здесь рассмотреть. В доме так тихо, что я даже слышу, как мой телефон энергично вибрирует. Достаю его: сообщение от Малколма Тьяка.
Значит, времени у меня достаточно, чтобы как следует обследовать Балду.
Но в подвал я точно не полезу.
В гостиной большой новый телевизор, старинный каменный камин, шкафы с антикварными книгами, полки с коллекцией камней и руды, на полу разбросаны игрушки: зеленый инопланетянин из странной желеобразной массы и еще один динозавр из лего, побольше, с небрежно перекошенной мордой. На деревянной подставке в дальнем углу я обнаруживаю большую старинную книгу.
Выцветшие, тисненые золотом буквы на обложке — Библия. Да, Малколм же упоминал о ней. “Семейную Библию никто не сжег”.
Книга очень тяжелая, в руках долго ее не удержишь. Я ставлю ее на пюпитр, листаю. Бытие, Екклесиаст, Апокалипсис. Почтенный шрифт, изысканные черно-белые иллюстрации. Пророк Господень поражает народ израильский.
В самом конце замечаю кое-что более интригующее. Генеалогическое древо Тьяков. Оно начинается в конце семнадцатого века, записи от руки — сначала гусиным пером, потом вечным пером, черными чернилами, и, наконец, современными ручками. Даты рождения, бракосочетаний, смертей. Ручки становятся все дешевле по мере того, как иссякают рудники Тьяков, — страницы свидетельствуют об упадке.
Кто-то — Малколм, Молли — продолжает составлять генеалогическое древо.
Слишком сильное чувство вины?
Я закрываю Библию, покидаю гостиную и медленно обхожу другие комнаты. Закутанные в саван, тихие, пыльные. Одна набита музыкальными инструментами и старинным фарфором, следующая абсолютно пуста. А вот и столовая. Выглядит причудливо: роскошная мебель красного дерева и пластмассовое пляжное ведерко, на каминной полке свадебные фотографии, с которых улыбаются Натали и Малколм, Натали действительно красавица, а Малколм выглядит так, будто сорвал джекпот. Выдвигаю один из ящиков буфета — набит потускневшим серебром.
Ничего интересного и неожиданного тут нет. Выхожу в холл и направляюсь к лестнице.
Наверху находок еще меньше, чем на первом этаже. Обычные спальни, ванные, чуланы. Безделушки, пыль, в одной из комнат обнаруживаю микроволновку и холодильник, словно кто-то решил тут обосноваться изолированно от остальных.
Меня интересует лишь одна спальня.
Спальня Малколма. Та, которую он должен был делить с Натали.
Тихонько нажав на ручку, открываю дверь, и на миг меня охватывает страх, словно разгневанный призрак Натали Скьюз ждет у меня за плечом. Вхожу и осматриваюсь.
То, что с порога указывало бы на покойную жену, исчезло. Ни духов, ни косметики, ни одежды — ни единого признака, что здесь не так уж и давно жила женщина.
Ванная при спальне идеально чистая, роскошная, современная. В дальнем конце комнаты еще одна дверь. На двери приклеенный скотчем листок: “Кабинет” — похоже, написал Соломон, а может, Грейс. Или напоминание детям, которые бродят по дому, или еще кому-нибудь. “Не входить: здесь папа работает”.
Эта дверь надежно заперта. И ключа Малколм мне не дал. Я перебрала всю связку.
Наверное, пока достаточно. Но меня охватывает охотничий зуд — надо еще кое-что попытаться прояснить. Приближаюсь к туалетному столику и вижу ручное зеркальце.
В мозгу так и щелкает.
Зеркало опять сменило место обитания — должно быть, его принес сюда Малколм. А может, оно меня преследует. Абсурд, конечно.
Какое-то время я просто смотрю на вещицу — серебряная, изящная, стекло слепо отражает потолок. Меня снова передергивает, будто зеркальце ядовитое или может взорваться, соединенное проводками с опасным прошлым. Цыкаю на себя: это всего-навсего зеркало, пусть и старинное, пусть и похищенное с какого-нибудь потерпевшего крушение корабля. И тут, не сводя с него взгляда, я вспоминаю: у меня же есть друг, который мог бы мне помочь. Друг еще по университету, антиквар, ныне богатый лондонский аукционист.
Достаю телефон и пишу ему на электронную почту.
Прикрепляю несколько фотографий, в конце выражаю надежду на скорую встречу в Лондоне.
Лондон! Здесь, в Пенуите, мысль о Лондоне кажется пьянящей, соблазнительной. Но, похоже, я никогда больше не увижу ни одного большого города, не говоря уж о Лондоне.
Друг отвечает через минуту после того, как я нажала “отправить”. С нетерпением открываю письмо.
Черт. Чувствую себя обманутой, но не станешь же обвинять старого товарища в том, что он уехал в отпуск. Придется до его возвращения поработать с зеркалом самой. Отложив телефон и уняв нервное возбуждение, я осторожно беру зеркало. Подношу к глазам, всматриваюсь в гравировку, разглядываю потертую рамку, изучаю прелестную, в печальных вмятинах ручку на предмет тайника, словно тут может скрываться записка со смертным приговором Натали Тьяк. Тайника нет. Неудивительно.
Я поворачиваю зеркало стеклом к себе, вижу свое круглое лицо, и темно-русые волосы, и нос, предмет моего легкого недовольства, и встревоженное выражение женщины меланхоличной, но знатока своего дела. Рассматривая себя, я вдруг обнаруживаю что-то у себя за спиной. Ветки дерева. Обнаженные, они скребут по стеклу, странно колышутся, словно потревоженные кем-то, словно только что кто-то сидел на них — большая птица или… ребенок?
Ребенок?!
Резко оборачиваюсь. За окном… ничего. Ветки неподвижны, черные кости на фоне сияющей сини зимнего неба, которое смотрит вниз, на парк, где я еще не была. Тут я вдруг осознаю: парк! Это же важное место. Соломон говорил, как его мать любила возиться с цветами.
С облегчением положив зеркало, я спускаюсь на теплую кухню, иду к задней двери. Она заперта, но на этот раз у меня есть ключ.
Выйдя из дома, я сразу оказываюсь в парке — он большой, зеленый, неопрятный и очень красивый, даже в неуюте ранней зимы. Дорожка, вдоль которой тянется живая изгородь, упирается в журчащий фонтан, сложенный из древних камней. Маленький пруд, похоже, дал приют рыбам, которые поднимают муть со дна, вода уже начинает подергиваться ледком. Парк обширный, уход за ним наверняка слишком дорог, но запущенность лишь придает ему очарования.
Парк переходит в дикий Пенуит. Это даже не фермерские угодья. Вересковая пустошь, а дальше лес. Но тут я замечаю ржавую калитку и тропинку. Куда она ведет?
Смотрю на часы: без двадцати четыре. Зимнего светового дня хватит, наверное, еще на полчаса. Двадцать минут. Успею. Что это за тропинка? Может, по ней ходила Натали? Толкнув калитку, я выхожу. Утесник и камень ведут меня прочь из парка, но потом разделяются на три дорожки. Стою, раздумывая, и тут до меня доходит, что на мир опустились серые декабрьские сумерки, а я глупейшим образом заблудилась. Свет почти ушел.
На ясном ночном небе начинают загораться первые звезды.
Спотыкаясь, я иду в одну сторону, потом в другую. Огней, по которым можно было бы сориентироваться, нет. Нет здесь других домов. И в Балду я свет не включала. Идиотка. Да еще ночь безлунная. Фонарик в телефоне! Я сую руку в карман и вспоминаю, что оставила телефон рядом с отравленным зеркалом.
На этот раз у меня даже фонарика при себе нет.
От страха меня начинает потряхивать. Пытаюсь успокоиться. Я всего в двадцати минутах от дома. Вряд ли дальше. Но где он, Балду-хаус? В кромешной тьме запросто можно уйти не в том направлении. Но так ли это опасно? В конце концов я наткнусь на какую-нибудь сельскую усадьбу или дорогу даже в такой налившейся черноте — это все же не джунгли Амазонки.
Да нет, джунгли как есть. Мне все настойчивее кажется, что именно это и произошло с Натали. Была темная ночь. Натали расстроил дурной сон или какие-то воспоминания. О приюте в Пензансе. Вышла развеяться и заблудилась. Запаниковала, упала со скалы в Зон Дорлам — и умерла.
Нет. Не может такого быть. Натали Тьяк наверняка ориентировалась на этой тропе как никто. Даже в полной темноте. К тому же она явно пришла с другой стороны. По пенбертской дороге подъехала к Зо ну как можно ближе, а потом шла пешком? Может, ее гибель и правда трагический несчастный случай?
Ох, слава богу! В призрачном свете звезд я различаю знакомые очертания. Пирамидка-тур[250]. Я ее видела, когда удалялась от парка. Вот она, дорога к Балду-хаусу.
Холод ужасный, ночь ясная, зимний ветер пробирает до костей. Мне страстно хочется оказаться под защитой стен. Я торопливо, почти бегом, направляюсь вниз по тропинке. Да, да. Конечно, это она.
— Стойте!
Голос. Очень громкий мужской голос. Незнакомый. Вот теперь страх подступает вплотную — первобытный страх женщины, которая почти в полной темноте натыкается на мужчину.
Я пускаюсь бежать.
Не буду я останавливаться. С чего вдруг? Остановиться, чтобы меня изнасиловали? Мне надо в Балду. Я уверена, что направляюсь в Балду. Как только добегу до Балду, тут же захлопну за собой дверь, поверну ключ и окажусь в безопасности. Какой-то мужик шляется по этим идиотским пустошам, в темноте, натыкается на женщину. Понятно, что ничего хорошего от него ждать не приходится, я таких повидала достаточно и знаю, на что они способны.
— Да стойте же! Подождите!
Я не обращаю внимания на выкрики. Улавливаю вспышку: фонарик. Бегу еще быстрее, но спотыкаюсь о колючую ветку ежевики. Ветка вцепляется в штанину, щиколотка выворачивается, и я вскрикиваю — сейчас преследователь схватит меня.
Нет, ничего у мерзавца не получится. Я вырываюсь и несусь дальше, скольжу по булыжникам, подгоняю себя, ощущая, что монстр совсем близко. Но он все-таки хватает меня, как завзятый регбист хватает мяч.
— Поймал-поймал-поймал!
Пытаюсь вырваться, но он прижал меня к земле. Крупный, сильный, свирепый. Вот оно и случилось. Самому страшному моему кошмару суждено сбыться в темноте и холоде, среди камней древнего Пенуита.
— Чокнутая. Посмотрите вперед. Видите? Уймитесь же.
Куда посмотреть? Я приподнимаю голову и смотрю перед собой. И при виде открывшейся картины в мозгах у меня резко проясняется. Я меньше чем в футе от зияющего черного провала, отвесно уходящего вглубь земли.
Старая шахта. В которую я чуть не свалилась. Камешки под моими руками медленно осыпаются — еще ничего не кончено, я и сейчас могу грохнуться в эту жуткую яму. Я медленно съезжаю к пропасти.
В голове гулом пробиваются слова.
Черный рудник.
“
— Богоматерь твою растак.
Я все еще сползаю вниз. По скользкой обледеневшей траве, по осыпающимся кирпичам древней кладки, сила тяжести увлекает меня с края шахты в чудовищный зев.
Вопль.
— Замрите, не двигайтесь! Вашу мать, вы же съезжаете!
Дело плохо, мне не спастись. Всматриваюсь в яму, охваченная слепым, беспримесным страхом. Какая там глубина? В старой отработанной оловянной шахте? Да уж достаточно, чтобы разбиться насмерть. Достаточно, чтобы я расшиблась в лепешку. Альпинистские навыки в этой зияющей дыре в десять футов шириной мне не помогут, к тому же на ледяных камнях и мокрой траве у меня нет ни малейшего шанса. Я упаду.
— Помогите!
— Пытаюсь!
— Прошу!
— Замрите! Попробую вас вытащить.
Я замираю и жду. Жду, зажмурив глаза в молитвенном ужасе. Вот так я и умру, глупая женщина, которая в глупой панике во время глупой вылазки бессмысленно металась по участку со старыми оловянными рудниками. Соскользну вниз и полечу в пропасть, меня будет бросать из стороны в сторону, я расшибусь об одну каменную стену, потом о другую… Я уже поддаюсь отчаянию, но тут вдруг чувствую сильные руки — они тянут меня назад, тащат прочь от ужаса зияющей дыры. Слабоумие мое слегка отступает, я начинаю осознавать происходящее. И наконец чувствую под собой твердую почву.
Спасена.Приподнимаю голову. Мужчина отодвигается от меня. Я отползаю подальше от шахты.
Медленно, медленно.
Меня слепит фонарик.
Мужчина отводит луч в сторону, я переворачиваюсь на спину и приваливаюсь к большому замшелому камню.
Втягиваю в себя холодный ночной воздух.
Мужчина сидит рядом. Фонарик он положил на землю так, чтобы свет падал на нас обоих, но не бил в глаза.
К горлу подступает тошнота. Последствие страха. Я сплевываю — не слишком-то женственно.
Мужчина говорит уже гораздо мягче:
— Да вы вряд ли расшиблись бы.
Слова звучат чуть невнятно. Судя по голосу, молодой и не вполне трезвый. Я снова сплевываю — во рту песок. Какое унижение — меня спас деревенский пьянчужка. Хотя это все же лучше, чем умереть. Наконец я говорю:
— Какого хрена здесь открытый шахтовый ствол?
Мужчина тихо смеется, теперь я могу разглядеть его. Он похож на Малколма, только моложе, более худой, черты лица мягче и волосы светлее. Так, значит, это и есть брат? Тот самый
— Добро пожаловать в Корнуолл. Здесь тысячи рудников, особенно в Пенуите. Разработки ведутся с начала новой эры…
— Я родилась в Корнуолле. Про шахты знаю. Но они же законсервированы.
Мужчина качает головой:
— Не все. Сотни так и стоят открытые.
— Так близко к жилью?
— Вы, наверное, Каренза Брей? А я все гадал. Корнуолльский акцент чувствуется.
— А вы, наверное, Майлз. Брат.
Подавшись друг к другу, мы пожимаем руки — самое странное в истории Корнуолла знакомство.
— Спасибо. Вы спасли мне жизнь.
— Не за что. Но, как я и сказал, вы бы вряд ли расшиблись, поскольку шахта затоплена. Они тут все затоплены, так что вы просто упали бы в воду. Как камень. Бульк.
Я обдумываю его слова, все еще судорожно глотая холодный ночной воздух.
— Но вода же ледяная, и выбраться из нее невозможно. Сколько времени понадобится спасателям, чтобы добраться сюда, и как бы они тащили меня из шахты?
Майлз Тьяк дружелюбно пожимает плечами, сладко дыхнув на меня элем.
— Верно мыслите. Вы бы все равно оказались в жопе. И в итоге все равно погибли бы. Так что я все же герой!
— Почему она не закрыта? Шахты, которые близко к жилью, засыпают, они же опасны.
— А-а-а. Эту шахту обнаружили только в прошлом году, после ноябрьских дождей. Небольшой оползень. Тут везде стволы. В четырнадцатом веке их не шибко старательно наносили на карты, никто не рисовал схемы штолен. К тому же, — он поводит лучом фонарика, чтобы мне было видно, — здесь везде знаки. Поставили, пока шахту не законсервировали как положено.
Он прав, теперь я их увидела — в ярком свете фонарика предупреждающие знаки.
ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН
ОПАСНО!
ОТКРЫТЫЙ ШАХТОВЫЙ СТВОЛ
НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ
Я просто не заметила их в темноте.
— А еще вы очень эффектно навернулись через колючую проволоку, которую натянули как раз для того, чтобы вы туда не полезли.
Ну разумеется. Я вспоминаю ежевичный куст, поймавший меня. Оглядываюсь. Майлз прав. Нет тут никаких ползучих ежевичников. Зато есть колючая проволока, низко натянутая в несколько рядов поперек тропы. Достаточно, чтобы предупредить разумного человека, остановить собачника, не пустить заблудившуюся овцу. Я же зацепилась за низко натянутую проволоку и все равно рванулась дальше. Мне стыдно от собственной глупости.
— Какая же я дура. О господи. Не говорите никому, пожалуйста. Я вроде как считаюсь разумным человеком, ученым.
— Не волнуйтесь. Я никому не скажу, честное слово. Да и не такой уж я и спаситель. Сначала перепугал вас до смерти своими воплями “Стойте!”. Странный мужик шляется среди могил каменного века! — Он качает головой и смеется, дыша элем. — Да, надо что-то с этим сделать, закрыть шахту как следует. Я просто растерялся, когда увидел, что вы направляетесь прямиком сюда. — Он весело хмыкает. — Ну что, пошли домой? У меня есть фонарик, он нас поведет. К то му же я умею пугать росомах.
— Боже мой. Да. Идемте.
Без Майлза Тьяка я, наверное, медленно утонула бы, так что я радуюсь, когда он берет меня за руку и обводит вокруг скопления валунов. В парке он отпускает мою руку.
Когда мы приближаемся к угрюмому Балду, я поворачиваюсь к своему подвыпившему спасителю:
— А вы почему бродите по пустоши по ночам?
Майлз неуверенно улыбается. Теперь я вижу, что он по-настоящему привлекателен — неброско, сдержанно красив. На вид лет тридцать пять. И в нем нет брутальности Малколма Тьяка.
— Я тут на пару ночей.
— На выходные?
— Заглянул в “Сарацин”, выпил несколько кружек, за руль сесть не могу, к тому же я люблю ходить пешком. Если знаешь дорогу и у тебя есть фонарик, такая прогулка бодрит. Смертельный исход
Я позволяю себе рассмеяться. В основном от облегчения. Мы входим в теплую кухню. Майлз включает свет, а потом — кофеварку.
— Значит, брат сказал, чтобы вы пожили здесь? — спрашивает Майлз.
— Получается, что да. Пока не знаю, где мне поселиться.
— Выбирайте главную гостевую комнату. Почтенное место! Если вам нужно, хм, освежиться, то это вторая дверь по правую руку на втором этаже. Там прекрасная большая ванна.
Мысль более чем привлекательная.
— Спасибо.
— А потом спускайтесь, выпьем чего-нибудь. Вайсбир, шнапс… Или джин. Часов в семь.
Я слишком устала для дальнейших разговоров, потому, взяв сумку, отыскиваю телефон и направляюсь к лестнице. Медлю в замешательстве, словно забыла, где гостевая комната. Оборачиваюсь. Смотрю на ярко освещенную кухню — сияющий прямоугольник двери, окаймленный темнотой. Майлз оживленно говорит по телефону, лицо хмурое, даже сердитое. Как ни крути, посторонняя женщина едва не погибла в шахте, принадлежащей его семье. Ничего хорошего Тьякам это не сулит. Конечно, он звонит предупредить: “Мы обязаны запечатать шахту”. Надеюсь только, что моего имени он не упоминает.
Я поднимаюсь, иду по коридору, вот и вторая дверь справа. Я пропустила ее, когда обходила дом, и с тревогой думаю, что за дверью может оказаться какой-нибудь затянутый паутиной готический кошмар. Но нет. Здесь красиво, даже роскошно, современная, со вкусом подобранная мебель, жизнерадостные абстрактные картины с намеком на море, а ванная очень уютная, не хуже, чем кухня. Оглядывая все это, я испытываю легкое чувство вины. Роскошь не моего уровня. Я чувствую себя как человек в гостинице, которую он не может себе позволить и потому старается не думать о счете.
Я набираю ванну и погружаюсь в душистую пену, гоня прочь страшные воспоминания этого дня. Потом заворачиваюсь в большое мягкое полотенце и ложусь на кровать, ненадолго, на пару минут. Свет тускнеет…
Просыпаюсь в полутьме, внезапно. Ощущаю дискомфорт от того, что уснула в непривычное время. Не сразу понимаю, где я. Сколько времени? Проспала, наверное, часов шесть. Или десять. И сейчас часа три ночи. Что меня разбудило?
Голоса. Вот что. Я слышу тихий гул голосов. Словно привидения обдумывают, будить меня или нет.
А потом до меня доносится звон бокалов. Где-то пьют.
Вхожу. Пьют что-то
Рядом с ним на громадном диване сидит Малколм, вид скучающий. Молли устроилась в старом кресле. Выглядит так, словно предпочла бы закинуться чем-то поинтереснее алкоголя. Нет, выглядит так, словно
Майлз сидит ближе всех ко мне, рядом со столиком, уставленным бутылками и бокалами. Он, похоже, тут за бармена. И уж точно не забывает про собственный стакан — по виду джин с тоником, только без тоника. Майлз щедро подливает джина. Когда я усаживаюсь рядом с ним в кожаное кресло, Майлз наклоняется ко мне и шепчет с видом человека, желающего поделиться зловещей тайной:
— Вам, надо думать, плеснуть побольше?
— Если не затруднит.
— Я вам смешаю “Френч семьдесят пять”[251].
— Понятия не имею, что это.
— Как раз то, что надо, доктор Брей. Офигительный рецепт.
— Сойдет что угодно! Спасибо.
Я чуть не добавляю “за то, что спасли мне жизнь” и “за то, что никому не сказали про меня и шахту”, причем второе прозвучало бы столь же искренне, что и первое. В этой ярко освещенной комнате мне меньше всего хочется оказаться в центре внимания. Я ощущаю себя совсем как на старой детской площадке начальной школы в Деворане[252]. До того, как я научилась общаться, угождать, угадывать чужие намерения и сбивать с толку обидчиков.
Но как читать этих людей, я пока не знаю. Хотя отчетливо ощущаю подавляемую агрессию.
Она не исходит только, может быть, от Майлза, дружелюбного выпивохи. Который вручает мне бокал.
Я пробую. Очень вкусно. Шампанское, смешанное с чем-то крепким. Джин, водка? Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выпить залпом и не попросить еще. Заглушить тревожное напряжение, явственно висящее в комнате. Вспоминаю слова Прии: “Одержимость призраками — это симптом горевания, чувства вины или гнева, глубоко похороненных — спрятанных — в семье”.
А здесь явно похоронены какие-то чувства, но похоронены не слишком глубоко. Возобновляется прерванный моим появлением разговор — поверхностный, пустой. Погода, недавние дожди, слово “зон” происходит от корнуолльского
Майлз весь в движении. С удовольствием принимаю от него еще один коктейль. Я уже несколько вышла за границы своих аналитических возможностей. Я бывала и в обстановке безумного шика, и в ужасающей бедности и могла понять людей и в той, и в другой среде, но собравшихся в этой комнате я не понимаю, не чувствую — я не представляю, какие именно нити связывают их. Подавляемые чувства читать слишком сложно, и мне непонятно, что сейчас передо мной — омуты темной обиды, воронки раскаяния, вихри ненависти или… любовь. Пустая беседа продолжается, и тут Майлз говорит:
— Ну ладно, пойду-ка я в “Сарацин”.
Я задаю очевидный вопрос:
— Майлз, а почему вы не остаетесь здесь? В Балду?
В гостиной повисает ледяная пауза. Ее нарушает Молли:
— Мой братик предпочитает общаться с такими же подростками, как и он сам.
Майлз ядовито улыбается и парирует:
— У меня хоть друзья есть, а у тебя только трамадол.
Молли благодушно смеется:
— Сколько ей на этот раз? Семнадцать? Помогаешь ей делать уроки?
Майлз фыркает:
— Ну-ну. Попробуй увеличить дозу трамадола. Вштырься как следует.
Малколм утомленно говорит:
— Ребята, ну хватит. Я собрал вас, чтобы познакомить с Карензой. Она пытается помочь. Детям.
— Мы с Карензой уже познакомились. — У Майлза заплетается язык. — Она исследовала местность. Я рассказал ей о наших замечательных шахтах. Как мы отправляли людей голыми под землю, вкалывать по три пенса за смену, по двенадцать часов в день, а они потом в двадцать семь лет умирали от черных легких[253].
— Вообще-то они могли есть пирожные, мы этого не запрещали, — говорит Молли. — Я лично считаю, что мы были невероятно щедры.
Майлз хохочет.
— Уймись со своими пирожными, белоручка несчастная. Вернемся на скалы!
— Моя прабабушка работала на рудниках, — говорю я, — поденщицей. Ей было девять. Ее отправляли ломать камень в любую погоду. Босиком.
В комнате воцаряется тишина.
— Под конец она оглохла из-за грохота толчейных мельниц, которые дробили руду. Но я благодарна, что вы дали работу нашей семье. Нам были нужны деньги.
Майлз и Молли вдруг хохочут. Сэм нервно хихикает. Малколм с интересом смотрит на меня. Наконец Майлз встает и направляется к двери. Сочувственно улыбается мне:
— Чисто сработано! И я очень рад с вами познакомиться. На сестру не обращайте внимания. Она один в один как моя мать. Извините.
С этими словами он выходит, нетвердой походкой направляется в сторону кухни, а через несколько секунд следом за ним, едва уронив “до свидания”, удаляется и Молли. Говорит, что будет ночевать у себя дома, в Сент-Айвзе. В тишине слышно, как уносится ее машина. Сэм, улучив момент, отбывает, упомянув об отсутствующей жене. Посиделки кончаются так же быстро, как начались, и мы с Малколмом остаемся одни.
— Ну… — тяжело говорит он, — что ж, неплохо.
Я смеюсь.
Малколм слабо улыбается:
— Прошу прощения за брата с сестрой. Мы не всегда так плохо себя ведем. Хотя вы отлично управились.
— Не волнуйтесь, я имела дело с десятками семей, и все они так или иначе нездоровы.
В очередной улыбке сквозит благодарность. Он теперь относится ко мне лучше? Надо кое о чем спросить.
— А что с Майлзом? И пабом? “Сарацин”, да?
Малколм зевает, пытаясь скрыть это рукой.
— Он спит с одной девицей оттуда. Официанткой. Ей едва девятнадцать. — Еще один зевок, не такой откровенный. — Он обожает девчонок.
— А почему
Малколм пожимает плечами:
— Официантка? Просто не хочет. Провести ночь в Балду… — Он смотрит на часы: — Дети скоро вернутся.
С этими словами встает и начинает убирать бутылки и бокалы. Я помогаю ему, размышляя о том, что, в отличие от девицы из “Сарацина”, я не могу отказаться от ночевки в Балду. Поздно уже отказываться.
Дети, как и было обещано, возвращаются — их доставляет Триша, которая снова нервно топчется в дверях, — но со взрослыми долго не задерживаются. Кипучая обычно энергия Соломона увяла. Он пытается с энтузиазмом рассказать нам о празднике и о каком-то дяденьке, который умеет делать
Грейс остается на кухне чуть дольше, сидит со стаканом яблочного сока. Я развлекаю ее, как умею.
— Ну как там, на празднике? Весело было?
Грейс, одетая в черное платье, кажется старше своих лет и выглядит весьма элегантно: черное идет к ее черным волосам, подчеркивает прохладные серо-голубые глаза. В ней угадывается и мать, и та молодая женщина, которой Грейс станет.
— Им просто пришлось меня пригласить, вот и пригласили, — говорит она.
— Да ну, неправда.
Грейс улыбается уголком губ:
— Правда-правда. Соломона все любят. А меня — никто.
— Грейс…
— Все нормально.
Грейс берет стакан и идет к двери, сухо целует вернувшегося отца в щеку, говорит:
— Спокойной ночи,
Малколм ласково гладит ее по щеке.
— Не забуду, солнце.
Грейс выходит. Шаги удаляются — она пересекает холл, поднимается по лестнице. Малколм вздыхает:
— Грейс, Грейс. Как нам быть дальше? — Он морщится. — А тут еще Рождество скоро. Первое настоящее Рождество… Ну, вы понимаете.
Понимаю. Я знаю мучительную боль первого Рождества после. Можно бы обнадежить Малколма, но какие тут надежды, да он и не из тех, кто склонен к сентиментальной чепухе.
— А что с окном?
— Окно в комнате Соломона. Помните, он все говорил, что видит у себя черных птиц?
— Конечно, помню.
Малколм хмурится:
— Какие-то птицы ему наверняка мерещатся, это точно, но не все птицы воображаемые.
— В смысле?
— Недавно, поздно вечером, я зашел к нему в комнату — проверить, как он там. И видел ее своими глазами. Птицу. Мелкая птичка трепыхалась в углу, скользила бесшумно. Перепуганная. — Хмурое лицо смягчается. — Тут я и понял, что при сильном ветре окно у Солли открывается, а выходит оно прямо на лес Тривейлор, оттуда они и залетают. Может, потому Солли и видит их везде, видит и возбуждается. И пугает Грейс.
— Такое объяснение мне нравится больше, чем привидения.
Малколм кивает, снова зевает.
— У вас очень усталый вид, — замечаю я. — Вам бы тоже лечь.
Он встречается со мной глазами.
— Спасибо. Я и правда без сил. Горе, хаос, теперь еще дети, истерики эти, да и ресторан, все это выматывает. Бизнес идет хорошо, но выматывает. Я не могу позволить себе плюнуть на работу. — Он вздыхает. — Слушайте, Каренза. Я собирался приготовить нормальный ужин, ризотто, но вы не против, если мы поедим по-простому? Тем, что найдется в холодильнике?
— Конечно.
Я вовсе не против. Такой ужин даст мне возможность понаблюдать за Малколмом — как он ведет себя дома, когда один. Да и есть хочется. “По-простому” оборачивается деликатесами: огромный холодильник здесь не просто так. Достаток Тьяков — это не мои скромные гонорары. Когда мы расправляемся с хамоном и местными негибридными помидорами, Малколм щедро наливает нам по бокалу хорошей риохи, к нему нарезает стилтон и бри, багет с ломкой корочкой и мясистые абрикосы.
Пора. Малколму надо знать. К тому же мне известно, какую психологическую ценность имеет откровенный рассказ о собственных тайнах — это ключ к установлению взаимного доверия. Трюк, но трюк полезный. Если я хочу знать правду о Тьяках, они должны узнать кое-что и обо мне.
Попивая вино, поклевывая сыр и кусочки насыщенно сладкого абрикоса, я излагаю Малколму свою печально сотканную историю, я рассказываю ему о Минни. Как у нее в тот вечер случился приступ лунатизма. Как она утонула. Опустошение. Развод. Говорю быстро и поэтому не заикаюсь, мне удается не заплакать, я не хочу плакать.
— А теперь я живу с котом, у которого своеобразные странности, и с не склонным к страстям хамелеоном.
Малколм во все глаза смотрит на меня, приоткрыв рот, на лице неприкрытое сочувствие.
— К этому не привыкнуть. К потере ребенка. Соболезную, что еще сказать.
— У нас с вами есть кое-что общее.
— Возможно. И спасибо за… ну… все это. За откровенность.
— А вы? У вас большая семья, но я о ней мало что знаю. Кроме того, что видела сама.
Малколм, помолчав, принимается рассказывать. Он говорит о “вечно поддатом сволочном отце”, который “погиб во время несчастного случая на яхте, у берегов Бретани, — вот откуда, наверное, у Майлза алкогольные гены”. Описывает желчную, придирчивую мать, которая никогда не любила Балду и явно предпочитала Молли шумным, раздражавшим ее мальчишкам — “Мы вечно цапались или дрались, утомляли ее”. Упоминает, что сейчас мать в Пензансе, в пансионате для людей с инвалидностью. Из его рассказа, если ему верить, можно сделать вывод, что мать сама хотела туда перебраться, а лучший способ избавиться от марева деменции — сбежать из унаследованных владений.
— Молли взбесилась, когда Балду отошел ко мне, — без обиняков говорит Малколм.
— Вы же говорили, что мать предпочитала Молли?
— В Молли слишком много ярости, она непредсказуема.
— Не понимаю.
Малколм глотает вино.
— Мама считала Балду виновником ночных кошмаров — грязный, старый, жуткий, птицы мечутся по спальням, потому что мы впускаем кого попало! Она отдала Балду мне, потому что у меня дети, но, по-моему, она таким образом еще и зло пошутила. — Он саркастически улыбается. — Повесила на меня заботы о недвижимости Тьяков. Вроде как прокляла. Дом, который мы не можем ни продать, ни покинуть. Мать, наверное, думала, что спасает Молли, позволяя ей жить в каком-нибудь другом месте, хотя Молли с тех пор пребывает в тихом бешенстве. Мама выделила ей приличную сумму денег, но Молли потратила большую часть на свои роскошные вояжи. На сомнительных парней. И на кокаин. Ну хоть оторвалась как следует.
Он допивает вино и прибавляет:
— Молли всегда ненавидела Натали. Моя сестра ужасная снобка, считает мой брак мезальянсом, у нее в голове не укладывается, что я по-настоящему любил Натали. — Его глаза затуманиваются, он отводит взгляд. — Что-то я расклеился, пойду-ка спать.
Он собирает тарелки и загружает их в посудомойку, я помогаю. Разумеется, у Молли были и другие причины ненавидеть Натали — например, она подозревала, что Натали подкинула в семью внебрачного ребенка и делала вид, что Грейс — потомок Тьяков. Обдурила брата.
С посудой покончено, мы уже готовимся покинуть кухню, как из комнаты Соломона долетает пронзительный вопль:
— Па-а-а-а-па-а-а!
Малколм закатывает глаза, словно желая сказать: у родителей не бывает свободного времени! Мне хочется ответить: так радуйтесь этому, потому что иногда у родителей становится слишком много свободного времени.
Малколм кричит:
— Солли, что на этот раз?
— Папа, здесь правда птица. Опять, большая птица! Ты можешь ее выгнать?
Малколм морщится:
— О господи, я же должен был починить это чертово окно! — Он повышает голос: — Хорошо, Солли, иду. Заложу проклятое окно кирпичами.
Он адресует мне еще одну несчастную улыбку, желает спокойной ночи и выходит из кухни, с минуту я слоняюсь в одиночестве, потом спрашиваю себя, чего я тяну. Я же с ног валюсь. Я сегодня чуть не погибла, чуть не сверзилась в шахту. Даже вспоминать не хочу об этом безумии.
Поднимаюсь на второй этаж, прохожу мимо мрачных готических арочных окон, которые смотрят на далекое неспокойное море. Ночное небо в тучах, звезд не видно. Я слышу громкие голоса Малколма и мальчика, отец с сыном возбужденно переговариваются. Мне в их голосах слышится что-то странное.
У Малколма голос натянутый, хриплый.
— Солли!
— Нет, папа, ты так ее не достанешь!
Малколм почти кричит, его вроде бы успокаивающие слова полны страха:
— Ладно, Солли, давай передохнем.
— Она снова шевелится! Папа!
Соломон явно перевозбужден. И встревожен. Дверь его комнаты нараспашку, я заглядываю внутрь. Малколм стоит на стуле и пытается руками поймать обезумевшую, бьющую крыльями птицу. Он хороший человек, внимательный, любит своих детей и заботится о них.
Но я в ужасе, я не могу оторвать глаз от этой сцены, теперь мне все кристально ясно.
Птицы нет. Ничего нет. Мальчик и его отец ловят птицу, которой не существует.
Малколм оборачивается, раздраженно закатывает глаза.
— Они все из леса летят. Не бойся, Солли, я ее поймаю, и мы ее вместе выпустим!
— Она шевелится! — вопит Соломон.
Приглядевшись еще раз и убедившись, что мне ничего не показалось и нет никаких птиц, я отступаю в тень и ухожу к себе.
Чувствую себя абсолютно разбитой. Без сил падаю на кровать в гостевой комнате. Полежав, встаю и раздеваюсь, забираюсь в постель, словно смогу уснуть. Наконец беру телефон и начинаю записывать.
За все время, что я работаю над этим случаем, я не писала ничего более странного и тревожного. Может быть, это одна из самых странных записей за всю мою карьеру судебного психолога.
Не знаю, что к этому прибавить. У меня дрожат пальцы. Смерть и призраки в Балду маячат за плечом, окружают меня, подступают. Надо поговорить с Малколмом, я и поговорю. Утром. Завтра.
Некоторое время я таращусь в темноту, открыв рот, но ни звука не получается выдавить, словно я под водой и пытаюсь говорить с кем-то, кто на поверхности. Долго лежу, уснуть не могу, но поспать нужно, поэтому я склоняюсь над сумкой, достаю упаковку валиума и выдавливаю таблетку на ладонь.
Две таблетки.
— Ну что, удалось поймать птицу?
Малколм вяло улыбается. И, похоже, избегает встречаться со мной взглядом.
— Да. Выгнали в окно.
— Вы считаете, что они прилетают из леса?
— Да.
Он действительно отводит глаза, словно лжет, а может, это просто безразличие.
Я проглатываю тост, закидываюсь дозой колумбийского кофе, очень крепкого. Малколм подносит кружку ко рту. На кружке флаг Сент-Пирана с корнуолльским крестом, черное означает темные камни, а белый крест — необработанное олово. Черный рудник
Я обдумываю свои профессиональные действия. До сих пор фокус моего внимания был на детях. Я планировала провести еще несколько бесед с ними, потом обдумать ход лечения, даже если я так и не узнаю, что произошло с их матерью. Но теперь поле охвата шире.
Отец тоже глубоко подвержен галлюцинациям. Но что еще он видит? И что еще может быть с ним не так? Возможно, он порой осознает происходящее с ним, понимает, что у него галлюцинация, — так же, как у дементных пациентов случаются моменты болезненного осознания происходящего, уже под конец жизни. Этот феномен называется терминальное просветление[254]. А может быть, предыдущая ночь — это лишь начало еще более мрачной истории.
Надо ли поговорить с ним? Прямо сейчас? Если да, то следует заходить осторожно, вовлечь его в разговор так, чтобы он этого даже не осознавал. Но поговорить с ним необходимо не откладывая, как раз сейчас, а не в эти выходные, я не могу пустить все на самотек.
— А что касается Соломона, — я обхватываю ладонями кружку, — мне не хочется подключать людей со стороны, пока не хочется. Но если его состояние ухудшится, то постороннее вмешательство может стать необходимым. Мы хотя бы внесем его в систему Службы психического здоровья детей и подростков, чтобы, для начала, оценить его состояние. Возможно, что и Грейс тоже. Но пока я могу просто понаблюдать.
Мне хочется прибавить: “А может быть, оценить и
Малколм говорит:
— Да мы имели дело с этой конторой, Службой психического состояния, но там все так… медленно.
— Знаю. Но у меня, может быть, получится ускорить дело.
— Спасибо.
— Не за что. Это моя работа.
Я опускаю глаза. Тост с джемом съеден, кофе стынет. Малколм, похоже, проснулся отдохнувшим и бод рым. Он озирается: где ключи от машины, телефон? Я вот-вот упущу момент.
— Да, насчет прошлой ночи… — начинаю я, но он перебивает:
— Я уже опаздываю, мне надо бежать. Прошу прощения.
Я матерюсь про себя.
— Всего секунда…
— Нет. Извините! Срочное дело. В полумиле от парка есть открытая шахта, ее нужно обнести проволокой. Я вот слушал вас прошлым вечером, когда вы рассказали, что ваша дочка ходила во сне, и задумался. Надо было с этой шахтой разобраться много месяцев назад. Но мы все были не в себе!
Неужели Майлз рассказал Малколму, как я по дурости чуть не свалилась в шахту?
— Удачи вам в ваших наблюдениях, Каренза.
И он стремительно — предельно занятой человек — уносится, бренча ключами. Я остаюсь на кухне в одиночестве и разочаровании. Ставлю тарелки и кружки в раковину, смахиваю крошки с кухонного островка. А потом, как и планировала, провожу утро,
Но с наблюдением не особо складывается. Я брожу из комнаты в комнату, возвращаюсь на кухню, по пути сталкиваюсь с Соломоном, который спустился в холл. На нем футболка “Челси” и джинсы, взгляд прикован к смартфону — явно с головой погружен в игру. Гаджет он держит так, словно это некий священный артефакт его тайной религии.
Мальчик бредет через холл, я желаю ему доброго утра, он замечает меня, на лице появляется рассеянная улыбка.
— Привет, Каренза! Извини, я не слышал, что ты сказала. Но мне нравится твой голос!
И, снова уткнувшись в экран, он удаляется.
Грейс — как обычно, холодноватая — тоже едва замечает меня. Я нахожу ее в зимнем саду. Она сидит в уютном кресле, подтянув колени к груди и полностью погрузившись в книгу. Зимний сад заставлен книжными стеллажами, здесь много старинных мореходных карт и разрезов[255] викторианских оловянных рудников, повсюду на полках красивые камни и ракушки. Чудесное место. Комнату называют зимним садом, потому что она всегда ярко освещена, солнце заливает ее через большие окна, выходящие на юг, из них открывается вид на парк и долину Батшебы.
Я здороваюсь, Грейс едва слышно односложно отвечает, словно давая понять — не мешайте мне. Но я все равно решаю завести разговор:
— Тебе нравится эта комната?
— Здесь тихо. — Грейс не отрывает взгляда от книги. — И никто не мешает.
— Красивая комната. Наверное, твоя мама ее любила.
По лицу девочки пробегает тень.
— Любила. Она всегда здесь читала.
Тень исчезла. Грейс с шелестом переворачивает страницу. Молчание. Я смотрю на обложку. “Мифы Древней Греции” Роберта Грейвза.
— Увлекаешься мифологией?
Девочка одаряет меня недобрым насмешливым взглядом исподлобья:
— Теперь понятно, почему вас называют судебным психологом.
Я невольно улыбаюсь.
— Что тебе так нравится в греческой мифологии?
Грейс демонстративно вздыхает, этот ее прием мне уже знаком.
— Ну, много чего.
— Расскажешь?
Она чуть заметно пожимает плечами.
— Мне нравится, как меняются люди. Метаморфозы, которые с ними происходят. Юноши превращаются в цветы, девушки растворяются в воде, становятся реками, озерами, гаванями…
Грейс говорит сейчас совсем как взрослая женщина, хотя еще минуту назад была ребенком — удивительная трансформация. Она смотрит на меня в упор — тяжелый взгляд, в котором ясно читается требование уйти.
Уйти так уйти. Я ретируюсь на кухню, завариваю себе чай и смотрю в окно. Через сад идут Малколм с каким-то человеком, наверное, рабочим. Они тащат рулон рабицы и большой ящик с инструментами. Будут огораживать чертову дыру в земле. А затем на меня наваливается странное ощущение — безделья. Хуже, чем безделье. Я чувствую себя лишней, никчемной. Выторговала три драгоценных дня в Балду, уже идет второй, а я вообще ничего не выяснила. Впрочем, нет, кое-что очень важное и неожиданное я узнала — одержимостью призраками страдает и глава семьи. Интересно, видит ли что-нибудь Молли? Любитель выпить Майлз? А Натали видела? Может, ее тоже затянуло это безумие?
Да, вот моя цель на сегодня. Натали Тьяк. Надо узнать больше об этой женщине, которая материализуется на кухне, чтобы пугать своего сына.
Дорога в стороне от моря выглядит совершенно заброшенной. Приходится выбрать совсем узкую, ту, что, извиваясь, ныряет в прибрежные рощицы узловатых деревьев, бежит по обрыву над прозрачными бухточками и наконец спускается к рыболовецкому порту в Ньюлине — деловитые торговцы рыбой, облезлые стены рыбных магазинов, странно модный новый рыбный ресторан, переделанный из склада сардины; и все это неотрывно смотрит на марину, ощетинившуюся островерхими белыми мачтами. Потом дорога разделяется, одна ветка ведет к Пензансу, мимо моря, другая сворачивает в низкие холмы, на которых стоят основательные дома.
Я поворачиваю на вторую — и быстро съезжаю на обочину: в лобовое стекло хлещет внезапный ливень. Голубые промоины на западе обещают, что скоро прояснится.
Сверяюсь с гугл-картами — я почти у цели.
Детский приют Сент-Петрок.
Я нашла в интернете изображения этой большой, похожей на церковь, внушительной викторианской виллы из гранита. Перечитываю историю. Приют закрыли лет десять назад, Натали к тому времени покинула его, потом он служил дешевым общежитием для местных трудяг — бюджетная гостиница для сезонных рабочих, в которой можно оставаться подолгу.
На стене сохранилось несколько примет, в том числе фанерная табличка с указанием: “Гостиница «Петрок»”, под которой проступает прежняя надпись: “Приют Сент-Петрок” — с полустертым жизнерадостным малышом. Все это выглядит как воплощение тоски.
Я осматриваюсь.
Многие высокие окна заколочены. Плакат застройщика извещает о грядущих переменах: “
Достаю телефон и перечитываю присланные Кайлом записи о Натали.
Простые слова, за которыми кроется драма. Я смотрю на старый особняк и думаю: бедная Натали Скьюз. Обычное дело — Пензанс, подобно многим корнуолльским городам, разъедают безработица, бедность и наркомания, притом что богатые люди скупают тут дома в самых красивых местах. Но даже в паутине историй, пропитанных несчастьем, история Натали Скьюз стоит особняком. Отец бросил, когда была еще младенцем, мать умерла, потом приют. Умная девочка с мятежным характером, отвергнутая обществом.
В свойственной ему сжатой манере Кайл пишет дальше:
Кладу телефон на приборную доску. К Сент-Петроку направляются двое мужчин. Один в обычном костюме, другой в униформе богатого человека — дорогой стеганый жилет, матерчатая “рабочая” кепка.
Я живо вылезаю из машины:
— Э-э, прошу прощения!
Мужчины несколько удивленно останавливаются.
Я быстро объясняю: мне надо узнать побольше о прошлом Сент-Петрока. Мужчины виновато улыбаются, и тот, что в костюме, говорит:
— Простите, я работаю на застройщиков. Совсем недавно приступил.
В речи второго корнуолльского акцента еще меньше, зато лондонского хоть отбавляй.
— А я покупатель. — Он обменивается улыбкой со спутником. —
Оба смеются и поворачиваются, собираясь войти в здание.
— Можете сказать, когда вы купили это место?
Парень в костюме отвечает через плечо:
— Несколько месяцев назад. Сразу после того, как эту вшивую гостиницу закрыли. Место уж очень хорошее, вот мы и подсуетились. Великолепные морские виды, я как раз хочу показать другу.
Оба одаривают меня на прощанье улыбками.
Я возвращаюсь в машину. Может быть, местные жители окажутся более разговорчивыми? Старое здание окружено серыми домишками и многоквартирниками того же унылого цвета, что и дом Бетти Спарго. Муниципальное жилье? Люди, наверное, живут здесь бог знает сколько, но я же знаю, как настороженно корнуолльцы относятся к расспросам, особенно со стороны чужаков.
Взгляд падает на старый магазин типа “всё у дома”. Называется “Верранз”. Похоже на корнуолльскую фамилию, местную. Судя по виду, магазин здесь уже несколько десятилетий, а сейчас кое-как выживает на ультрапастеризованном молоке и лотерейных билетах. Да, стоит попытать счастья со старым скучающим владельцем, который знает эти места всю свою жизнь.
Дверь, звякнув колокольчиком, открывается. Милая женщина, чуть за шестьдесят, приветствует меня улыбкой и ядреным пензансским выговором. Точно из местных. Может, с ней мне повезет и я прибыла вовремя, как пыхтящий маленький поезд, курсирующий между Сент-Эртом и Сент-Айвзом. Минни любила этот поезд, ей нравился прокол в форме сердечка на билетах.
— Здравствуйте, милая. Что вы хотите?
— Здравствуйте, — отвечаю я. — Меня зовут Каренза Брей.
Я уверенно произношу свое типично корнуолльское имя. Устанавливаю доверительные отношения с порога.
Приветливое лицо женщины озаряется широкой улыбкой.
— Брей, да? У меня были двоюродные по фамилии Брей. Жили тут, в Хейле. Меня зовут Джули.
Мы обмениваемся улыбками, Джули радостно указывает на окно:
— Смотрите, как прояснилось, да? Синего хватит, чтобы залатать матросские штаны!
Женщина явно скучает, ей хочется поболтать. Мне повезло. Теперь пора приврать: еще один урок, который я усвоила в Бедламе. Сочинить эмоциональную историю, пусть люди вовлекутся душой, тогда они откроются; а потом будем импровизировать.
Я достаю телефон и показываю женщине фотографию Натали Скьюз:
— Я разыскиваю…
Джули надевает очки и смотрит на фотографию Натали. Лицо делается печальным.
— О боже мой, бедная девочка, которая погибла на берегу. На пути в Порткарноу[256]. Трагический несчастный случай, да? Вы ее знали? Я могу как-то помочь?
У меня перед глазами лицо моего преподавателя, моего бедламского наставника.
— Моя лучшая подруга. Была. Но мы уже много лет не общались. Я пытаюсь выяснить, что произошло.
Джули прижимает ладонь ко рту:
— Ох ты.
На несколько секунд мне делается стыдно, но Джули предлагает присесть, чтобы поговорить как следует, и стыд мигом улетучивается. Я все делаю правильно. Надо выяснить, что произошло с несчастной Натали Скьюз, вырвать ее детей и мужа из лап горя, порождающего галлюцинации. А может быть, обнаружится и убийца, который ответит за содеянное.
Джули оказывается истинным кладезем информации. Даже чересчур. Она начинает тарахтеть, а я незаметно включаю в телефоне диктофон.
— Я часто видела Натали Скьюз. Язычок у нее был как бритва. Но дети к ней тянулись. Она верховодила своей маленькой компанией, они сюда приходили за конфетами, потом за сигаретами… Трещотки.
— Помните какие-то подробности?
Джули задумывается, невидяще смотрит перед собой. “Она была довольно своенравная. Умная, но… неприрученная. Да, так. Любила пустоши, часто бродила там, собирала цветы, камни, ракушки. Побродяжка. Я слышала, она в конце концов вышла замуж за богатого? Неудивительно, она была цветок, а не девушка, такую прекрасную розу как не сорвать”.
— Еще что-нибудь?
— Я мало помню, милая, уж простите. С тем домом, где приют был, связаны слухи о каком-то скандале. Иногда приезжали пижоны на больших машинах. Знать бы, связано ли это как-то было с… ну, с теми девочками. Говорили, там до абортов доходило. Грустная история.
Я и это запоминаю.
— Когда Натали… моя подруга… — я делаю скорбное лицо, — когда она умерла, шумихи не было? Ну там, полицейских не нагнали?
Джули хмурится:
— Насколько я помню, ничего такого.
— То есть полиция здесь никого не опрашивала?
— Разве что разок? Нет, полицейские не шибко интересовались. Там же был несчастный случай. — Джули печально улыбается. — Сочувствую вашей потере. Жаль, что от меня не особо много толку.
— Вы мне очень помогли.
— Надеюсь, вы получили ответы, которые искали.
— Я тоже надеюсь. Дайте, пожалуйста, диетическую колу, и я от вас отстану.
Открыв банку, я сажусь в машину и по узким дорогам еду назад, в Балду. Дождь прекратился, но зато поднялся ветер. Большие волны с шумом разбиваются о скалы маленьких заливов. Я чувствую воодушевление, и не только благодаря шипучему кофеину. Я как будто откинула уголок ковра, и открылась старинная мозаика, пока я вижу лишь небольшой фрагмент. Дельфиньи плавники. Итак, в приюте обитали несколько девочек, заведением управляли плохо, возможно даже, что там происходило насилие над детьми — иначе отчего приют вдруг закрыли и здание превратили в ночлежку? А годы спустя произошла странная смерть, которая не слишком-то заинтересовала полицию…
Паркуясь возле Балду, я решаю позвонить Кайлу. Зачем он вообще втравил меня в это загадочное дело? Его не устроило полицейское расследование?
Ключ в замке. Я готовлю себя к уже знакомому душному ощущению, что порождает во мне особняк, к просторным комнатам, в которых так тесно. Но отдающий сладковатой гнилью холл вдруг порождает во мне умиротворение. Я вижу улыбающегося Соломона, футболка забрызгана грязью, и Триша явно ведет его в ванную. Грейс обнаруживается в зимнем саду. Переключилась с греческих мифов на “Беовульфа”. Читала весь день? Малколм на кухне говорит по телефону: поставки, новое меню, что подавать в коктейльные часы. Когда я захожу, он вяло взмахивает рукой. Все так мирно. Триша уходит, надвинув капюшон; близится время ужина. Я жду подходящего момента, чтобы подступить к Малколму с расспросами насчет галлюцинаций, но момент так и не наступает — я осознаю, что домашняя идиллия таит проблемы. Приходится плыть по течению, я не могу внезапно врубить резкий свет, как будто я из тайной полиции.
Мы едим и болтаем, на ужин жаренная на гриле рыба с лапшой. Соломон донимает отца вопросами о рождественской елке и о том, “куда отправляются елки после Рождества”. Малколм отвечает на вопросы терпеливо, с нежностью. Малайзийская лапша великолепна. Тамаринда ровно столько, сколько надо. Даже Грейс, кажется, ест с удовольствием, поддразнивает брата, но беззлобно, точными движениями наматывает лапшу на вилку и осторожно отправляет в рот, иногда ее взгляд скользит по мне.
После ужина дети расходятся по своим комнатам — пора ложиться спать. Мы с Малколмом наконец остаемся одни, переходим в гостиную, где включаем какое-то кино. Потягиваем вино. Почти как супруги. Он спрашивает, как прошел день, я вру, что гуляла по пустоши, чтобы прочистить мозги.
Малколм улыбается, в улыбке его печаль.
— Совсем как Натали, она обожала прогулки. Знала названия всех насекомых и птиц, знала даже, как называется лишайник на Веселых Девах. Делала заметки. Писала стихи.
Мы возвращаемся к фильму, напряжение нарастает. Внезапно я наклоняюсь и выключаю телевизор.
Малколм удивленно смотрит на меня, и я решаюсь:
— Малколм, насчет прошлого вечера…
— Что?
— Вы, Соломон и птица в комнате.
Он явно озадачен.
— Малколм… такие вещи нелегко говорить.
— Говорите.
Я собираюсь с духом.
— Там не было птицы.
Повисает молчание. В комнате и так тишина, но тут даже ветер за окнами словно притих — намеренно, сочувственно. Но вот он снова задул, рассыпал дробь дождевых капель по жестяному подоконнику.
— Что вы несете?
Мне уже случалось видеть такую реакцию. Некоторые люди очень болезненно реагируют, когда им говорят: вы страдаете галлюцинациями, у вас видения, вам померещилось.
— Я стояла в дверях. В комнате не было птицы. Вам… — Я не могу, не могу сказать: “Вам мерещится”. — Малколм, вы вообразили эту птицу… вот и всё.
Мне хочется сказать: “Об этом явлении давно известно. Бывает, что нескольким людям видится одно и то же, такой совместный психоз называется индуцированным бредовым расстройством,
— Не порите ерунды. Там была эта долбаная птица!
Что я могу поделать?
— Нет, Малколм…
— Нет! — Он уже кричит. — Не будьте идиоткой. Я не страдаю галлюцинациями! Там была птица, в комнате, почему вы так говорите?
— Потому что…
— Потому что намерены обвинить меня? Я сумасшедший отец? Значит, я и Натали убил?
— Нет, нет, нет-нет-нет…
Малколм хватает бокал с вином, и мне кажется, что он сейчас запустит им или в стену, или мне в лицо. Проломит мне голову.
— Так кто из нас сумасшедший, Каренза? На самом деле?
— В каком смысле?
— Это ведь вы, да? Там, в подвале? Летучие мыши вам в лицо посыпались? Зачем вы вообще туда полезли? Нет там никаких летучих мышей, я просто не хотел быть невежливым. Вы все вообразили, у вас — как это? — это у вас
Можно притормозить. В подвале нет летучих мышей? Значит, это был голубь. Что-то же там было, что-то там точно было. С газлайтингом я уже сталкивалась, хвала господу за многолетнее общение с изобретательными психопатами-арестантами. Однако я знаю: дальше нажимать не стоит. Сегодня точно не стоит. Я смущенно смотрю на Малколма. “Будь покорной, уступчивой женщиной”.
— Простите меня. Наверное, я ошиблась. Мне показалось, что никакой птицы в комнате не было, но, может, я ее просто не заметила и поспешила с выводами.
На лице Малколма смесь искреннего облегчения и гнева, который идет на спад.
— Вот именно.
— Мне правда очень неловко.
Малколм резко выдыхает, но он больше не злится.
— Хм-м.
— Примите, пожалуйста, мои извинения.
Еще один вздох.
— Да… ничего страшного, я все понимаю. Такая семья. Такой дом. Они, наверное, на вас подействовали… Может, досмотрим кино?
Я киваю, кроткая и принимающая:
— Конечно.
И вот мы снова мирно сидим вдвоем. Как супруги, которые женаты не один год, поссорились — и помирились. Как будто я не судебный психолог, как будто я только что не обвинила его в том, что у него видения, что он, возможно, одержим призраками, как будто я не прикидываю как-нибудь потом позвонить в полицейскую службу и вызвать санитаров из психиатрической лечебницы, не думаю о возможности недобровольной госпитализации с целью избежать
Фильм заканчивается. Я едва понимаю, о чем он был. И снова мы, точно муж и жена, прибираемся в гостиной, ставим бутылки в бар, выключаем свет и поднимаемся по лестнице — слава богу, на этот раз птицы о себе не напоминают. Дети спят, дом спит. Я желаю Малколму спокойной ночи и отправляюсь к себе. В ванной я очень долго разглядываю себя в зеркале.
Морщинки у глаз сделались заметней, лицо усталое, да и неудивительно. И все же выражение удовлетворенное. Случалось сталкиваться с вещами и похуже. Мне представляется, как неугомонная Бетти Спарго салютует мне стаканчиком бренди “Лидл”: “Да ладно, Каренза, ты же дочь своей матери, не сдавайся. И не дай себя напугать”. Мне представляется Эль Хмуррито, который впадает в панику при виде мелких собачонок. Почему? Может, так выглядят его кошачьи призраки?
Мысли толкутся в голове, бесформенные, бессловесные, и все же во мне зарождается надежда.
В постели я минут десять пытаюсь читать, чтобы настроить мозг на нужную волну, однако глаза и так слипаются. Валиум мне сегодня без надобности — тяжелый темный сон наваливается, как черный снегопад, пусть меня завалит этим снегом. Но когда меня уже почти занесло, я внезапно просыпаюсь от стука в дверь.
— Кто там?
— Я.
Малколм. Меньше всего хочется говорить с Малколмом. Я еще не пришла в себя, выдернутая из сна. Пусть бы он лучше ушел.
— Что такое?
— Я должен попросить прощения.
Я хмурюсь, глядя на смутно-серый четырехугольник двери. Надеюсь, Малколм не станет входить. Неужели решил признаться, что птица ему померещилась? Да, это прогресс, но прямо сейчас я не смогу его проанализировать.
— Хорошо, Малколм, но давайте не сейчас…
— Я лишь хотел попросить прощения. Прости меня, Натали.
Кровь застывает в жилах — холодная, как поток Батшебы.
— Мал…
Он принимает меня за Натали?
— Вернись в спальню, Натали. Прости меня. Я не должен был так поступать. Я… Я был не прав. Я разозлился. Мне не следовало делать это. Вернись. Прошу тебя.
Я слышу, как поворачивается дверная ручка. Сейчас он войдет. Как же мне страшно.
Дверь начинает приоткрываться. Ноют петли.
Ужас становится реальностью.
— Нет. Уходи. Возвращайся в постель. Малколм!
— Натали-и-и-и… Ты знаешь, что я люблю тебя.
Выбора нет, мне придется изобразить Натали. Иначе он войдет.
— Малколм, давай поговорим завтра, ладно? А сейчас оставь меня в покое. Уходи.
— Я люблю тебя, Натали.
— Понимаю. Мы обязательно поговорим, но сейчас дай мне отдохнуть. Пожалуйста.
Жуткая пауза.
Но у меня получилось.
Приоткрытая дверь снова тихо закрывается. Я слышу, как Малколм уходит прочь. Скрип полированных половиц исторической ценности. Я лежу, скорчившись от ужаса, сердце колотится, во рту пересохло.
Спасите.
— Каренза, все в порядке?
Малколм, улыбаясь, протягивает мне блюдо с морковью, тушенной в сливочном масле.
Я накладываю себе морковки, улыбаюсь в ответ, бормочу “спасибо”, извиняюсь, бурчу, что, наверное, накануне перебрала вина.
Малколм не сводит с меня взгляда. Я теряюсь в догадках: что у него в голове? Может, он сейчас полностью осознает реальность. А может, какой-то частью мозга считает, что я Натали.
Что можно сделать?
Можно не поднимать глаз от тарелки с жареной курицей: воскресный обед в Балду. В парадной столовой. У меня едва заметно подрагивают руки. Вижу, что Молли замечает это и понимающе улыбается. Я делаю усилие и напоминаю себе: я здесь как профессионал.
— Что, Каренза, аппетита нет?
Молли разглядывает меня, словно заскучавший врач, который внезапно почуял интересный случай, редкую разновидность рака. Я снова что-то мямлю. Возможно, у Молли имеется вполне объяснимая причина для стервозности. Она приехала утром, они с Грейс приготовили обед — пожарили курицу, которая при жизни свободно гуляла себе на травке; соус на красном вине, Тьяки определенно гурманы, — а я гоняю великолепную еду по тарелке и пытаюсь спрятать куски курицы под капусту с чесночной подливой. Как шестилетка.
— Я тоже ненавижу жареных куриц, — говорит Соломон.
— Прекрати, Соломон. Сестра с тетей все утро провели на кухне, готовили…
— Вот поэтому все так
Грейс сидит с невозмутимым видом.
Соломон начинает злиться:
— Почему ты все время в зимнем саду, где читает мама?
По-взрослому вздохнув, Грейс спрашивает:
— Соломон, ты опять хочешь в подвал? Он тебя всегда ждет.
— Грейс! — одергивает Малколм.
Грейс чинно улыбается. Соломон не отвечает, он снова впал в рассеянность. Озирается, словно что-то чует.
— Зачем ты это делаешь? — Грейс смотрит на Соломона. — Вертишься, рожи корчишь? Это ведь жуть просто.
Птиц здесь, может, и нет, но скрытое постепенно становится явным. Отец так же проклят, как прокляты его дети. А может, и Молли. Грейс смотрит на отца, улыбается и встает:
— Я закончила,
Во вздохе отца боль.
— Конечно.
Соломон отодвигается от стола.
— Если Грейс можно уйти, то и мне можно! Я все равно только мороженое хотел, мама всегда разрешает мне мороженое, не то что тетя Молли…
— Прекрати! Ради бога.
Лицо Соломона искажается — отец повысил на него голос. Внезапно мальчик шумно всхлипывает и выбегает из столовой. Топочет вверх по лестнице.
Малколм умоляюще смотрит в потолок, словно ищет утешения у Господа.
Молли хладнокровно достает вейп. Затягивается с хорошо отрепетированным равнодушием и эффектно выдувает пар в потолок. Напряжение мое слишком велико, чтобы скрыть его, я отодвигаю стул и пытаюсь успокоиться, собирая тарелки. Молли и Малколм не помогают. Мне все равно.
Я тщательно прибираю в столовой, будто заменяю Тришу, затем иду в холл, одеваюсь и решительно выхожу на улицу — возможно, прогулка до Зон Дорлама меня немного успокоит. Вот и водопад с пенными брызгами, у которого нашли тело Натали. Забираюсь на шаткую горку из камней, сложенную на огромных валунах, чтобы поймать сигнал посильнее, и отправляю Прие сообщение:
Потом электронное письмо приятелю-антиквару:
Следующее сообщение улетает Кайлу в Труро:
Я жду. Жду. И никто не отвечает. Ничего удивительного. Воскресенье. У Прии маленькие дети, у Кайла новая жена и малыш. С выводком Бена тоже не соскучишься.
Это я та одинокая девчушка, что мается на детской площадке, — девчушка, с которой никто не играет.
Рокочут волны, равнодушные, мрачные. Я отворачиваюсь, смотрю на вечнозеленый утесник, желтые цветы, которые боязливо подрагивают на холодном ветру. Желтый — единственный цвет, кроме серого цвета камней и грязной зелени зимней травы. Темный можжевельник может скрывать мертвых зайцев. На колючей проволоке со следами крови — клочья овечьей шерсти.
День становится таким же дрянным, как предыдущий. Я уныло тащусь назад, в долине Батшебы сгущается зимний туман, старые строения проступают из мглы, как забытые пастухом черные овцы в кошмарном сне.
Отомкнув дверь, я поднимаюсь прямиком к себе в комнату, ложусь на кровать, пытаюсь делать записи. Одолевают смутные мысли: может, Натали покончила с собой из-за парализующей тревожности, усиленной страхом, потому что именно это я сейчас и чувствую, и ничего подобного мне раньше переживать не доводилось.
Мысли перескакивают на Минни. Не к добру это. Я встаю, подхожу к окну и распахиваю его в сумеречный декабрьский туман. Прилетайте, странные черные птицы, птицы, которых не существует. Мне невыносима мысль о предстоящем семейном ужине — вдруг нас ждет новый ужас? Завтра с утра уберусь отсюда. Проветрю голову, посмотрю на все свежим взглядом.
Отправляю Малколму сообщение:
Он тут же отвечает:
Как будто все это совершенно нормально. Нет, это не нормально, но я пытаюсь придать нормальности происходящему и с этой целью смотрю в телефоне подряд пять серий своего любимого старого ситкома — чтобы отгородиться от мира.
Уже почти одиннадцать, когда я слышу полный ужаса крик Малколма.
Я все еще одета, поэтому мгновенно вылетаю из комнаты.
В доме тишина. Молли, наверное, у себя, как и Соломон, и Грейс. Похоже, взбудоражилась только я — я одна стою на лестничной площадке в желтых тенях.
Малколм кричал так громко, в его крике звучал неприкрытый ужас. Почему никто не отреагировал?
Может, все привыкли, может, и крепко спят… Или же крик слышала только я.
Внезапно дверь комнаты Малколма распахивается, он выходит, натягивая теплую куртку, — явно собрался на улицу. Удивленно смотрит на меня. Удивленно и испуганно. Такого выражения на его лице я еще не видела. Панический страх. Даже в жидком свете хилой лампочки я вижу, какой он бледный.
— Каренза!
— Малколм! Все нормально? Я слышала, как вы кричали.
Малколм отводит глаза: собрался врать.
— Нет-нет. Просто… м-м… просто… — Во взгляде отчаяние. — Мне позвонили. Проблемы в ресторане, трубы прорвало. Проклятый холод. Вот и не сдержался, заорал. Вышел из себя, вот и все…
Явная и жалкая ложь. Мне нечасто попадались столь неумелые лжецы. Лепечет, как ребенок.
— Мне пора, тьма страшная, ехать двенадцать миль, даже больше. Скажите Молли, пожалуйста. Пусть присмотрит за детьми. Школа. Не знаю, вернусь ли к утру. Трубы прорвало, кошмар какой-то.
Он сбегает по лестнице. Я смотрю на открытую дверь спальни Малколма: интересно, что вызвало у него такой вопль на самом деле, почему он сбежал из собственного дома?
Поколебавшись, опасливо переступаю порог хозяйской спальни. Осматриваюсь. Комната мало изменилась с прошлого раза, просто сейчас у нее несколько разоренный вид: постель в беспорядке, возле подушки книга — ага, по военной истории.
Но дверь на дальней стене, там, где “Кабинет”, была заперта, а сейчас приоткрыта. Похоже, второпях Малколм забыл ее запереть.
Я быстро выключаю свет — не хватало еще, чтобы меня тут застукали, — и осторожно приближаюсь к раскрытой двери кабинета.
В большое окно-фонарь льется лунный свет, окно выходит на долину Батшебы, в этот час темной как смерть. Вдали ползут крохотные искорки — наверное, морской контейнеровоз. Движется откуда-то куда-то, не ведая страха перед береговыми пиратами.
В доме что-то скрипит, и я испуганно озираюсь, но нет, это просто звуки старого дома. Вздыхает в своем древнем холоде, видит сны, которым восемь сотен лет.
В кабинете я щелкаю тугим выключателем медной лампы на большом столе из какого-то твердого дерева. За надменно-древним окном, окаймленным декоративным камнем, открывается впечатляющий пейзаж. Малколму, наверное, нравится сидеть здесь, озирать свои владения. Батшеба залита лунным светом, по-зимнему черные деревья тянут вверх костлявые пальцы, желая сорвать с луны белую маску.
Вот в чем заключается моя работа. Сорвать маску, за которой скрыто происходящее в Балду. Я принимаюсь торопливо изучать комнату. Кабинет совсем небольшой, компактное мужское логово. Охота, рыбалка и матчи. Фотографии Малколма — капитана школьной команды по регби, крупный парень, даже есть что-то разбойничье во внешности. У ног мяч. На полке кубок — серебристый трофей. В деревянном шкафчике два дробовика и несколько коробок патронов к ним. Вот и причина, по которой он запирает дверь?
Другой шкаф с книгами: история, политика, геология. Фотография семьи, дети выглядят более счастливыми и даже более взрослыми, чем сейчас, Натали улыбается, щурится против солнца. Они на пикнике, может быть, на скалах Пенуита — вдали виднеется море.
Канцелярский шкаф, на вид недешевый, отперт, металлические ящички выдвинуты. Здесь куча скучных деловых бумаг: счета расходов на ресторан; счета за дом, воду, газ, машину; облигации, акции. Я начинаю понимать, как много Малколму приходится со всем этим возиться. Наверняка устает, а теперь еще и в одиночку несет груз ответственности за свою травмированную семью. И мертвая жена.
На письменном столе лежит ноутбук. Закрытый. Наверняка там пароль. Я даже не поднимаю крышку, смысла нет. На полу, между столом и вращающимся креслом из черного металла, замечаю коричневую картонную папку, на которой что-то написано. Крупные буквы, уверенная мужская рука. Я наклоняюсь, читаю:
НАТАЛИ
Меня словно током бьет — такое, должно быть, чувствовали Тьяки, обнаружив богатый пласт олова или меди, спустившись в мерцании сальных свечей в Черный рудник.
Поднимаю папку, открываю и вижу: да, здесь залежи, так и сверкают в свете моих мыслей. Фотографии — и старые, и новые. Многие из них — распечатанные телефонные снимки в высоком разрешении. Я быстро перебираю изображения, и мои судебно-аналитические инстинкты оживают. Наконец-то
Это Майлз?
Еще фотографии. Вот давняя, Натали на ней моложе. Снимок сделан в каком-то месте, похожем на Сент-Джаст. А на этой совсем юная Натали на пристани, это Фалмут, я узнаю его с первого взгляда. В углу виден мой собственный дом. Это, конечно, совпадение, примерно тогда я и переехала. И все же это совпадение меня почему-то тревожит.
Снова раздается звук, и я замираю. Наверняка ветер, долетающий сюда с Батшебы…
Это и правда ветер? Или кто-то вошел в спальню и меня, сыщицу вне закона, вот-вот разоблачат?
Я не шевелюсь, жду. Прятаться нет смысла, — я в кабинете, который обычно заперт, и я не смогу объяснить, как тут оказалась.
И… ничего. За дверью кабинета никакого движения.
Облегченно выдохнув, подхожу к окну и смотрю, как ветер безжалостно ворошит заросли утесника, залитые лунным светом. Огоньки контейнеровоза исчезли. Зато в моем возбужденном мозгу буквально факел пылает: Малколм Тьяк шпионил за любимой женой, фотографии он делал не ради развлечения и без ведома Натали. Ни на одной она не смотрит в камеру, нигде не позирует со скованностью человека, которого фотографируют. Эти снимки сделаны тайком.
Малколм следил за Натали? У меня в голове трезвонит целый хор тревожных звоночков. Значит, Малколм
Малколм мне теперь кажется наиболее вероятным кандидатом на роль убийцы Натали. А меня он, похоже, принимает иногда за свою убитую им жену. Но тогда и Майлзу грозит опасность?
Я достаю телефон и фотографирую снимки. Папку придется оставить здесь, я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я ее обнаружила. Сомневаюсь, что ее видели полицейские. Если бы они нашли эту папку, то проявили бы куда больший интерес к убитому горем мужу.
Методично фотографируя, я обдумываю слова женщины из пензансского магазина.
Мое внимание привлекают еще две фотографии, совсем давние. На одной Натали, которой лет пятнадцать-шестнадцать, стоит на корнуолльском берегу под ярким весенним солнцем, вдали смутно вырисовывается Сент-Майклс Маунт. Красота Натали уже очевидна — и наверняка она ее сознает. У Натали неудачная стрижка и ослепительная улыбка. Кто ее фотографировал?
Другое фото — групповой снимок обитателей детского дома. Готическую викторианскую архитектуру этого здания ни с чем не спутаешь. Снимок сделан в саду на задах здания, девочки в летних платьях выстроились рядами. Они похожи на большую спортивную команду — взрослые позади, дети чинно стоят перед ними.
“Сент-Петрок”. Дом, полный скандалов, слухов и мужчин, которые приезжали за “легкой добычей”.
Юная Натали Скьюз — верхний ряд, вторая слева, ей лет шестнадцать-семнадцать — не выглядит ни пережившей травму, ни страдающей. Лишь настороженной. Темные волосы оттеняют бледность лица, она смотрит прямо в камеру. Ей явно не хочется быть здесь. Но кому хочется, чтобы его в таком возрасте законопатили в детский дом?
Щелк.
Последний снимок сохранен.
Помимо фотографий, в папке несколько документов. Скан свидетельства о рождении Натали. Натали Марина Скьюз. Мать: Жаклин Мэри Скьюз. Отец: пустая строчка. Кто-то — наверняка Малколм — поставил в незаполненной графе жирный вопросительный знак.
Вот, значит, насколько дотошно Малколм исследовал прошлое жены. Пытался отыскать неизвестного отца?
Под свидетельством о рождении — несколько выписок с банковского счета Натали за разные годы: за несколько месяцев до смерти, за прошлый год, за пять лет, за много лет до смерти. Малколм явно хотел знать, где и когда Натали тратила деньги. На себя? На кого-то еще?
География трат хаотична. Пензанс. Фалмут. Труро. Магазины, бары, пабы, рестораны. Эксетерский университет — дважды. Еще пара ресторанов. Один — “Устричная”, опять рядом со мной, и я ощущаю некоторую стесненность в груди. Менее популярное кафе в Фалмуте — “Моргат”. Эти два списания произошли в те же дни, что и платежи в университет. Каким образом? Натали поехала в Эксетер и потом на полной скорости примчалась назад в Корнуолл поесть?
Более поздняя выписка — еще один визит в кафе “Моргат”. Незадолго до гибели.
Я снова фотографирую. Уже торопливо. Я и так подзадержалась в кабинете. Даже медлительный зимний рассвет наступит вовремя. Нельзя, чтобы меня здесь застали.
С папкой покончено. Я как можно аккуратнее возвращаю все на место. Кладу папку на пол. Интересно, зачем Малколм просматривал ее содержимое несколько часов назад? Может, он все еще изучает жизнь своей покойной жены, ищет причины ее смерти? Если так, то он невиновен. А может, его притягивают изображения женщины, за которой следил и которую убил? Упивался чувством вины. А потом призрак убитой жены, сотворенный его собственным измученным раскаянием разумом, явился ему, и он, издав вопль ужаса, бежал из этого дома с привидениями…
Я встаю и уже собираюсь выключить брутальную лампу, как замечаю на полу еще фотографию — наверное, выпала из папки. А может, Малколм уронил.
Я наклоняюсь и подбираю снимок. То, что я вижу на нем, можно сравнить с ударом под дых. Еще один сделанный с расстояния снимок Натали Скьюз. Я узнаю место: маленькая площадь перед собором Труро, летнее солнце, кашпо с цветами на чугунных фонарных столбах. Натали на несколько лет моложе, она широко улыбается, разговаривая с моложавым мужчиной, а он улыбается в ответ. Они похожи на влюбленных.
И этот мужчина — мой бывший муж. Это Кайл.
Завтрак в Балду стремителен — в основном потому, что я хочу покончить с ним за пятнадцать секунд, а потом сбежать отсюда ко всем чертям. Молли слушает мои объяснения насчет ночного отбытия Малколма.
— Трубы замерзли, вроде того. В ресторане, в “Фале”?
Молли пожимает плечами. Дети едят тосты с маслом, вяло препираются, им скоро отправляться в школу. Отсутствие отца их явно не смущает.
Может, им все равно? Или они привыкли, потому что такое не редкость? Но мне некогда гадать. Проглотив кофе, я хватаю вещи и покидаю Балду. Выбравшись через пасмурные полмили на нормальную дорогу, я ощущаю такое облегчение, что съезжаю на обочину. Хватаю ртом воздух, не могу надышаться.
Меня приветствует зимний ветер. Опустив окно, я вдыхаю сладкий запах деревенской сырости, смешанный с запахами навоза, дикого океана и едким запахом гниющих водорослей, и все эти запахи прекрасны.
Только теперь, убравшись из Балду, я понимаю, что все то время, пока я была в этом доме, меня сковывало сильнейшее напряжение, словно человека, который сжался в ожидании удара.
Уверенность в том, что кто-то убил Натали Скьюз, крепнет. Но кто? Малколм, Майлз, Молли?
Я выезжаю с обочины и жму на газ, я убегаю от Балду, от этого берега, от Пенуита, от опасности. Как только я оказываюсь в зоне, где телефон ловит сигнал, тут же раздается треньканье. Приходится опять свернуть на обочину.
Сообщение от Прии.
Я отвечаю энергичным “Да, спасибо”, потом отправляю эсэмэску Кайлу, вполне нейтральную, и он снова не отвечает. На этот раз отмазок у него меньше: утро понедельника, а это уже второе мое сообщение. Он должен быть на работе, поглядывать на телефон. Может, что-то заподозрил?
Но это же полная бессмыслица. Их с Натали сфотографировали с расстояния. Кайл не мог знать, что их снимают, а если и знал об этом, а также о возможных последствиях, то зачем подбросил мне этот случай? Может, он и правда просто занят?
Но ему от меня не спрятаться. Я должна понять, что связывало его с очаровательной Натали Скьюз. Теперь мне кажется, что улыбка на фото у них одна на двоих, и этот факт причиняет мне боль. Улыбка похожа на желание и уж точно — на флирт. А снимок сделан еще до смерти Минни.
Резко трогаю машину с места, яростно гоню вперед.
Паркуюсь у своего дома и тут же натыкаюсь на Дайну — спускается по ступенькам после визита к мо им зверям.
Дайна смеется, пока я забрасываю ее вопросами, смех кажется мне неуместным, но она же ничего не знает. Надо сделать вид, что все идет как обычно.
— Расслабься, Каз. Все хорошо. Отто весь мандариновый — по-моему, он по тебе соскучился. А Эль Хмуррито относится ко мне как к нерадивой прислуге.
— Прошу прощения за своего кота. Он со странностями. Это наследственное.
— На моего бывшего похож. — Дайна снова смеется, я пытаюсь вторить ей — похоже, неубедительно, потому что она говорит: — Каз, у тебя все нормально? Ты словно вся на нервах, нет?
Я как могу ухожу от ответа, но Дайна не отстает:
— Это из-за того странного старого места, да?
Все, что я могу ей предложить, — это вежливое увиливание. Самая моя близкая подруга заслуживает лучшего обращения, но меня одолевают страх и мысли о том, что а вдруг я докажу, что Малколм убийца, — и что тогда? Он отправится в тюрьму, а дети останутся без отца и матери? Бедные Соломон и Грейс, это их окончательно раздавит.
Думать об этом невыносимо. Им, наверное, придется жить или с безалаберной Молли, но на нее наде жда плохая, или с пьянчугой Майлзом, что, наверное, еще хуже. Малколм, как ни крути, хороший отец, если закрыть глаза на то, что он мог зверски убить жену и (не исключено) что он безумен.
А в остальном он просто потрясающий.
Ловлю озадаченный взгляд Дайны и обещаю встретиться за кофе в ближайшие дни, затем с облегчением отпираю дверь. Оказавшись в своей квартире, я, как положено, пять минут обнимаю Эль Хмуррито. Но вот мы оба успокоились, и я поворачиваюсь к Отто, осторожно достаю его из клетки, усаживаю на раскрытую ладонь и заглядываю в его великолепные глаза. Я знаю, что ему это нравится, — понятия не имею почему.
— Привет, Отто.
Отто созерцает меня с бездонной мудростью рептилии. Как и сказала Дайна, он сияет мандариново-оранжевым цветом, такого я еще не видела. Он как сигнальная лампочка в прокатном автомобиле, и непонятно, что это значит. То ли масло протекает, то ли карбюратору пора в ремонт, но что-то определенно не так, однако не разберешь, что именно. Вдруг он предупреждает меня об опасности?
Я сажаю Отто назад в клетку, проверяю, есть ли у него вода, всем ли он доволен, потому что мне надо бежать дальше. День расписан по минутам. На пароме я переправляюсь на Роузленд. Паромщик другой, не Джаго, флирт отменяется. Я то и дело проверяю телефон — не ответил ли Кайл, но Кайл не отвечает. Отрабатываю основательную сессию с Ромилли Келхелланд — сегодня она воздержалась от зеленых коктейлей и забавно рассказывает о своей матери, которая увлеклась микродозингом психоделиков и утверждает, что достигла кундалини-оргазма со своим очередным молодым любовником. “Говорит, у нее голова тряслась, как у лавочника-индуса из расистского ситкома”.
А потом даже Ромилли Келхелланд замечает:
— Каренза, с вами все в порядке? У вас подавленный вид.
Я заверяю ее, что со мной все в полном порядке. Буквально взбегаю на холм, в муниципальное обиталище бабушки Спарго — “Последняя Спарго на Роузленде”. Хорошее название для фильма. Бетти Спарго, как всегда, насмешлива и язвительна. Она курит в окно, она пьет бренди “Лидл”. Моя любимая бабушка, что я буду делать, если с ней что-нибудь случится?
Напряжение наконец прорывается. Сидя на диване у бабушки Спарго, я внезапно начинаю плакать.
— Боже мой! Милая, радость моя, что с тобой?
Бабушка сидит рядом. Обнимает меня, и мне так уютно. Я осознаю, что несколько дней ни с кем не обнималась — собственно, с последнего визита к Бетти. Объятия помогают. Бабушка сует мне душистый бумажный платок. Я вытираю глаза и говорю:
— Бетти, по-моему, я созрела для бренди.
Бетти смеется и наливает мне щедрую порцию. Потягивая горько-едкую, но успокоительно согревающую жидкость, я признаюсь, что сегодня без гостинцев, Бетти велит мне не быть дурочкой и спрашивает, что все-таки случилось. Я мешкаю, но тут же решаю:
Еще я знаю, что она никогда не испытывала особых восторгов по отношению к Кайлу, он ей умеренно нравился, но ей казалось, что я могла бы найти себе кого-нибудь получше или, по крайней ме ре, кого-нибудь другого. Например, Джаго-морехода! И веселее, и мужественнее, и истинный корнуоллец. Если я все ей расскажу, она просто выскажет свое мнение, честное и отстраненное. Для храбрости основательно прикладываюсь к бренди и начинаю:
— Бабушка, я знаю, что ты в свое время сомневалась насчет Кайла…
Она в недоумении сдвигает брови. Я торопливо продолжаю:
— Как ты думаешь — или думала раньше, — он мог мне изменять?
Кажется, бабушка поражена, но отвечает мгновенно:
— Нет.
— Правда?
— Совершенно точно. Он не из таких. Я знаю! Я знаю, какими бывают изменники, Кайл не такой, он любил тебя, любил по-настоящему, я это видела. Ты же помнишь про мой дар Спарго? Я могу с верхушки Карн Бреа[258] разглядеть, где в Сент-Агнесе[259] что-то не так.
Я выдавливаю смешок, фыркаю, слезы окончательно отступили.
— А чего вдруг такой вопрос?
Я отвечаю, что этот разговор подождет, может, он будет ждать целую вечность, потому что паром вот-вот отчалит. Мы снова обнимаемся, бабушка просит поскорее зайти снова, как будто меня надо просить, я обожаю ее компанию, мы прощаемся, и я бегу вниз по холму к причалу, где уже угасает зимний свет, но сияют веселые рождественские огни.
Только теперь я понимаю, что Рождество и в самом деле на пороге. Из магазинов несутся рождественские песенки, а совсем скоро в каждом доме будут переливаться огнями рождественские елки. Где, с кем я буду встречать это Рождество? С Дайной и ее детьми, как в прошлом году? С Бетти и ее престарелыми подругами, как в позапрошлом?
Каждое Рождество — одно и то же: я пятое колесо в телеге, разведенная бездетная женщина, одиночка. На Рождество меня приглашают в несколько домов, но везде я чувствую себя запасной. Единственное время в году, когда мне не нравится моя свобода, мой самостоятельный статус, мое решение ограничиваться короткими связями, несмотря на все намеки Бетти и папы. Тебе что, не нужен постоянный мужчина?
Возможно, мне предстоит Рождество в Балду. Мысль об этом одновременно и пугает, и странно завораживает.
Я радуюсь, увидев Джаго, но, прежде чем он успевает поздороваться, я прошу:
— Только не говорите, что у меня подавленный вид! Джаго, если вы скажете, что у меня подавленный вид, я сброшу вас в Фал!
Джаго ухмыляется, как будто именно это и собирался сказать, но передумал. Он направляет паром, медленно ведет его по Роудсу, в зимние сумерки, ведет нас к сияющему огнями фалмутскому берегу, но когда мы уже приближаемся к причалу, Джаго все же делает заход:
— Слушайте. Забыл спросить. Как там бабушка Спарго? Все еще слаба до бренди?
— Да.
— Хорошая женщина ваша бабушка.
— Хорошая. — Поколебавшись, я добавляю: — Знаете, она считает, что мне надо было выйти замуж
Вот. Я это произнесла. Выпалила спустя столько времени. Зачем я вообще это сказала? Надо же было лакать бренди в три часа дня. О чем я только думала?
Джаго смотрит на меня долгим, мягким, странноватым взглядом, который я не могу истолковать. Смотрит и молчит.
Когда паром уже в Фалмуте, Джаго берет меня за руку, чтобы помочь сойти. Тепло пожимает ладонь.
— Каренза, давайте как-нибудь, когда вы сбавите обороты, выпьем в “Виктори”.
Неужели? Неужели он таким образом соглашается? Соглашается на что? Я сама не знаю, что думать. Да и вообще я увязла в Балду.
— С удовольствием. И откладывать не будем, — отвечаю я.
Но даже когда я произношу эти слова, я вижу, как Отто вспыхивает киноварным цветом, и этот цвет означает: “ненормальная”. Киноварь кричит: “Скажи «да» — и всё. Ответь”. Это предложение. “Он тебе нравится!”
Но Отто — не тридцатисемилетняя специалистка по судебной психологии, которая работает над невероятно сложным и потенциально опасным случаем, без сомнения — самым трудным за всю ее карьеру. Отто — хамелеон.
Я ухожу с причала, не оглядываясь на Джаго, а это нелегко, потом сажусь в машину и гоню через весь Фалмут; около четырех часов останавливаюсь у тротуара в нескольких ярдах от своего дома и звоню Прие Хардуик.
Она умирает от желания послушать, я умираю от желания рассказать. Я описываю, чему стала свидетелем: родитель Икс теперь сам страдает галлюцинациями, и не только слуховыми, ему мерещатся не одни лишь голоса, но и реальные люди. О том, что Малколм явно принимает меня за Натали, я умалчиваю. Не знаю, могу ли я говорить об этом, не нарушая протокола.
Но и рассказанного вполне достаточно.
— Ну и ну. Даже отец? В смысле, родитель Икс?
— Ага. И я начинаю спрашивать себя, что там с остальными, назовем их тетя Эф и дядя Джи. Все они могут страдать одержимостью. У тебя есть какие-нибудь версии?
— Первая лежит на поверхности: совместный психоз. Началось с одного члена семьи, а потом видения начали являться остальным. Это редкий феномен, называется
— Очень редкий. Но, как я и сказала, не уверена, что это он. Есть и другая идея.
— Поделишься?
Прия делает глубокий вдох и объявляет:
— Я считаю, что это дом. Инфразвуки. Такая теория хорошо объясняет происходящее.
Для меня это темный лес.
— А что такое инфразвук? Это как инфракрасное излучение или вроде того?
— Инфразвуки — это звуки, которые находятся ниже порога нашего восприятия, низкие звуки, — как по писаному рассказывает Прия. — Например, низкие частоты. Известно, что они провоцируют тягостные чувства, тревожные расстройства, слуховые и зрительные галлюцинации.
— Правда?
По машине разносится ее уверенный голос:
— Случай похож на классический. Ключ — подвал. Отсюда и манифестации. Эхо катится через весь дом, по длинным старинным коридорам, через открытые двери, по чердачным помещениям, пространство работает как флейта, воздух вибрирует. Это ощущают все. Вот почему инфразвуки воздействуют на всю семью.
— И на меня тоже?
— Ты там не живешь, ты пробыла в этом доме недостаточно долго. Явление специфическое, для того, чтобы звук подействовал, нужно время. Но я уверена, что сумею помочь тебе разобраться с этими призраками.
— Мы можем провести какой-то эксперимент? Установить это эмпирически?
— Да вполне! У меня есть аспирант, Олли Тауи, который как раз занимается такими тестами. Мы такое уже делали, я могу рассказать ему о твоем кейсе — без подробностей, конечно, только про паранормальные явления. — Помолчав, Прия добавляет: — И если я права, а я уверена, что права, то это оно. И загадка разгадана. Тогда стоит избавиться от звуков — и видения, вызывающие тревожные расстройства, прекратятся. А это значит, что тебе не нужно будет возвращаться в дом Б и… Может, оно и к лучшему?
Какая странная ремарка.
— Почему же “к лучшему”?
Прия отвечает, и от ее тона я невольно напрягаюсь:
— Ну, я же знаю, что ты очень… непубличный человек.
Я молчу, и она продолжает:
— Прости, но тебе лучше знать, что твой случай вовсю обсуждают. В университете, в Фалмуте, везде. Люди вроде Ноэля Осуэлла. Журналисты.
Этого только не хватало! Ноэля Осуэлла и коктейли в “Моёвке” мне не забыть. Дура Дайна распустила язык, а все и накинулись на страшные сказки.
— Да, представляю….
— Я столкнулась с Ноэлем в “Теско”, когда ходила по магазинам. Он начал спрашивать, как там что, не открыли ли дело заново. Конечно, он в восторге — старая семья, история корнуолльского безумия. Наверное, учуял материал для следующей книги. Но он спрашивал слишком… назойливо. Я ни слова ему не сказала и велела отстать.
— Спасибо.
— Но ты меня поняла, Каренза. Люди тобой интересуются. А этот случай может стать сенсацией, и тогда захочешь ли ты оказаться в центре всего? На телевидении?
— Точно нет.
— Ладно, надеюсь, мой аспирант тебе поможет. Если там и правда инфразвук, то ты получишь ответ и сможешь распрощаться с домом Б.
— Хорошо бы. Спасибо тебе.
Когда я заканчиваю разговор, телефон тренькает: пришло еще одно сообщение.
От Кайла.
Опуская телефон в карман, я думаю: “Да уж, Кайл Шепланд, слов нет, как бы мне хотелось встретиться с тобой завтра. Даже если у тебя дел по горло”.
— Не побалуешь себя, Каз?
Нахальная улыбка эссекского мальчишки. Кайл как он есть. Мне хочется влепить ему оплеуху. Но я сдерживаюсь, говорю без улыбки:
— Диетическую колу — и всё. Мне хватит. Мы же торопимся, да?
— Ага, серьезный день, серьезные клиенты. Я, наверное, тоже обойдусь без жратвы.
Кайл корчит виноватую рожу и отпивает из полупинтовой кружки. Мы в “Моёвке”, забились в угол. Зал гудит. Я замечаю Эда Хартли, владельца, — очаровывает клиентов. Эд машет нам. Я машу в ответ. Хоть бы не наткнуться на какого-нибудь знакомого. В этом месте я как на ладони — везде стекло, великолепный вид на Джиллингвейз-бич. Нас может увидеть кто угодно. Для начала — я не хочу тратить время на любезности, к тому же Кайл заявил, что у него всего полчаса.
Так что я перехожу прямо к делу:
— У меня к тебе вопрос, Кайл.
Кайл отпивает пива.
— А я думал, ты хочешь побыть в моем обществе!
Меня снова тянет ему врезать. Но удар я наношу самым тупым в мире вопросом:
— У тебя что-то было с Натали Тьяк?
Кайл моргает. Долго моргает, но после затянувшейся паузы произносит:
— Ты что, спятила?
— Нет. И мне нужен правдивый ответ.
— Ты к чему это клонишь?
Сообразил, что я говорю всерьез. Во всяком случае, делает вид, что сообразил.
— Нет, не было у меня никаких шашней с Натали Тьяк. Господи помилуй, как тебе такое и в голову-то пришло?
— Ну если так, — продолжаю я ледяным тоном, — то я бы хотела, чтобы ты объяснил мне происхождение этого милого снимка.
Я достаю телефон и показываю ему фотографию. Все яснее ясного. Кайл с Натали улыбаются и строят друг другу глазки на маленькой площади перед собором Труро. Там, где в ноябре Британский легион продает маки[261].
Мой бывший лишается дара речи, а на него это не похоже. Еще глоток пива, снова пялится на снимок как дурак, а потом бормочет:
— Вот черт. Где ты его откопала?
— В кабинете Малколма Тьяка. В Балду-хаусе.
— Можно?
Хочет, чтобы я дала ему телефон. Я вдруг представляю себе, как он выхватывает телефон у меня из рук, швыряет его в реку в Трезильяне[262] и бежит куда-нибудь в Алжир.
Я протягиваю телефон — пусть разглядит получше.
— Издалека снято, — бормочет Кайл. — Кто-то играл в частного детектива?
У моего бывшего мужа с мозгами все хорошо. Он успешный юрист, а свой эссекский выговор и повадки простого рабочего парня использует, чтобы вводить людей в заблуждение.
— В яблочко, — говорю я.
Кайл вздыхает:
— Он, значит, куда хитрее. Почему вообще полиция не стала…
— Кайл! — Нельзя позволить ему отвлечь себя, мы не в суде, где он может изящно увести разговор в сторону. — Кайл, объясни, что на этом снимке. Ты. Она. Сейчас же.
Кайл, весь красный, возвращает телефон и наконец поднимает на меня взгляд.
— Слушай, мне стыдно. Да, я был с ней знаком, очень недолго. Встречались пару раз. И это — один из них. А потом мы заскочили ко мне в офис.
— Перепихнуться по-быстрому, да?
— Нет. Нет, господи боже мой! — Голос у моего бывшего жалкий, умоляющий, но честный. Я долго жила с Кайлом и знаю его.
— Тогда объясни, в чем дело!
Кайл снова припадает к кружке, бросает на меня еще один честный взгляд.
— Ей понадобилась помощь юриста. Не знаю, кто указал на меня, но ее звонок был неожиданный.
— Что за помощь?
— Она хотела подать иск против своего приюта.
— Почему?
— Она так и не сказала. У меня такое чувство, что там творились какие-то темные дела, но Натали не говорила ничего конкретного. До этого не дошло, мы виделись всего дважды…
— Вот как?
— Да чтоб мне сдохнуть! Я ей тогда честно сказал, что дело трудное, расходы будут огромные. Назвал несколько лондонских адвокатов, но, по-моему, она до них так и не дошла.
Делаю глоток колы и раздумываю. Верить ему или нет? Может, и верить. Но Кайлу придется объяснить еще кое-что.
— Пусть так. Но вы тут прямо голубки. Улыбаетесь так, будто собрались целоваться. Причем взасос.
Кайл проводит пятерней по волосам, и я с некоторым злорадством вижу, что волосы у него редеют. А он всегда ими до ужаса гордился. Но, возможно, я несправедлива.
— Хорошо, она мне нравилась, — признается Кайл. — У нас ничего не было, но да, она нравилась мне. Она потрясающая. С юмором. Язык как бритва.
— Какая прелесть.
— Ну хватит. Я же не каменный! — Кайл повышает голос — это защита. — Хочешь сказать, что за все годы, что мы были женаты, ты ни на кого не смотрела? Правда? — Он сверлит меня взглядом. — А Джаго-мореход?
Прямое попадание. Он наблюдателен, мой бывший муж.
Я перестраиваюсь:
— Ладно. Предположим, ты говоришь правду и у вас ничего не было. Но она тебе нравилась, и сильно.
— Да, нравилась. Пристрели меня.
— И вы встречались.
— Дважды. Это все.
— Ты поэтому захотел, чтобы я занялась этим случаем?
По лицу Кайла вижу — очко в мою пользу.
— Отчасти да. Когда я через несколько лет услышал о ее смерти, я вспомнил все. Веселая умная девчонка с тяжелым прошлым. Как же я тогда разозлился. А потом познакомился с ее детьми. После ее смерти, во время этой пародии на полицейское расследование. И почувствовал себя в десять раз хуже. Такие славные дети, а Грейс Тьяк — вылитая мать.
Я внимательно слушаю. И задаю следующий очевидный вопрос:
— А зачем ты все скрыл от меня?
Кайл медлит, словно пытается ответить на этот вопрос самому себе.
Наконец отвечает:
— Опасался, что ты можешь поторопиться с выводами, и не ошибся. Ты бы заподозрила, что у нас что-то было, — а это не так — и отказалась бы. А мне очень хотелось, чтобы ты занялась этим кейсом. Потому что ты профи и в психологии, и в решении загадок. А Натали Тьяк заслуживает правды. Ее дети заслуживают правды.
— Надо было выложить все начистоту с самого начала.
Кайл угрюмо кивает:
— Надо. Наверное, мне следовало быть честным. Прости. Я накосячил. В любом случае, теперь ты много чего знаешь.
— Не так уж много. Что значит “пародия на полицейское расследование”? Я и от других такое слышала. Придется тебе развить мысль.
Кайл смотрит на часы, меня это бесит.
— У меня правда времени в обрез.
— Правду ты расходовал очень экономно, а десять минут у тебя еще есть. Рассказывай. Почему полиция не слишком старалась?
— Не знаю. Но от дела пованивает.
— В каком смысле?
— Сама подумай. Западный Пенуит, ноябрь, расследование убийства? Да это же мечта. Куда лучше, чем ловить магазинных воришек и наркош. Тут карьеру можно сделать. У охотников за славой от Эксетера до самого Труро слюнки текли. — Кайл понижает голос, в кафе всегда много посетителей, а владелец обожает сплетни. — И тут вдруг: ой, да это просто несчастный случай. Расследовать особо нечего. Идем дальше.
— Как их звали? Следователей?
Во взгляде Кайла удивление и настороженность.
— Ты что, смеешься?
— Какой там смех. За тобой должок.
— Господи. Послушай, я не хочу, чтобы ты обрушила мою сеть в Труро или мои связи с полицией.
— Имена. Я жду.
Кайл со вздохом уступает и называет три имени. Я записываю. Одно мне знакомо, ветеран Труро. Точно. Два других ни о чем не говорят.
Кайл снова смотрит на часы. Надо использовать оставшееся время по полной.
— Кайл, мне нужно твое мнение как профессионала.
— Давай. Теперь я тебе рассказываю все как есть.
— Тогда скажи, ты сам подозреваешь мужа? Малколма? У нас есть доказательства того, что он следил за женой. Этих доказательств достаточно для ареста?
Кайл задумчиво выдыхает.
— Может, да, а может, нет. Мужья часто впадают в ревность, такое вряд ли может считаться уликой.
— Ты знаешь статистику по убийствам женщин и сталкингу.
— Знаю, конечно. Но… хочешь знать, что говорит моя интуиция?
— Если тебе самому нечего сказать.
Мой бывший муж качает головой:
— Не думаю, что это Малколм Тьяк. Когда я познакомился с Натали… да, она флиртовала, но с самого начала дала понять, что любит мужа, а он с нее пылинки сдувает. Мне казалось, что они очень счастливы в браке. Потом, после ее смерти, я познакомился с ним и с детьми, и он совсем не показался мне женоубийцей. — Кайл поднимает на меня глаза: — А ты что думаешь, Каз? Ты всегда говорила, что часто суждение можно составить в первые десять секунд.
— Согласна с тобой, — тут же отвечаю я. — Малколм Тьяк — не тот тип. Но я так думала до того, как нашла доказательства сталкинга, а теперь он еще и проявляет признаки душевного расстройства.
Кайл явно встревожен, но молчит.
— Как-нибудь расскажу, — обещаю я.
— Договорились. Только ты береги себя. Вдруг мы оба на ложном пути и на самом деле это он? Ты еще туда вернешься? В тот дом?
— Вернусь.
— Точно? Ты же знаешь, что можешь просто отказаться от этого случая, я передам все копам, попробую заново открыть дело.
— Тем самым копам, которые провалили первое расследование?
Кайл угрюмо допивает пиво.
— Твоя правда.
— Я уже не могу все бросить просто так. Я в этой истории увязла.
— Соломон и Грейс?
— Да.
Тяжелое молчание. Между нами невысказанная мысль о нашей собственной дочери, о нашей девочке, которую мы потеряли. Может быть, я пытаюсь восстановить свой разрушенный мир. И если так, то бывают крестовые походы и похуже.
— Кайл, я не могу бросить этих детей в их безумном доме. Я должна во всем разобраться и помочь им. Я обязана вернуться туда.
Кайл кивает, он принимает мое решение. У меня остался еще один вопрос к бывшему мужу:
— Есть успехи с Сент-Петроком? Детским домом? Это очень важно.
— Не особо. — Кайл вздыхает. — Там куча холдинговых компаний. Все из Лондона. Кое-кто из них нечист на руку, кое-кто — заурядные конторы, которые действуют в рамках закона. Но вот что странно: моя компания недавно имела отношение к продаже этого дома.
— И что? Вы самое крупное юридическое бюро в Корнуолле. Почему эта сделка кажется тебе странной?
Кайл пожимает плечами, он явно озадачен.
— Я все перерыл в поисках договоров купли-продажи. Они должны были храниться в одной папке. Их там не оказалось. Может, это неважно, а может, и важно. Больше мне сказать нечего. — Он горестно кивает. — Я знаю, что это немного, но мне давно пора бежать.
И с этими словами Кайл уходит. Я остаюсь допивать колу — разочарованная, захваченная его историей. Гляжу на укутанные семьи на Джилли-бич, на детей и родителей, наблюдаю, как собаки носятся за палками, и ощущаю укол в сердце: Минни. Потом берусь за телефон, нахожу фотографии тех двух следователей. Дайана Кертис и Гидеон Брайант. Обоим слегка за тридцать. Оба мне не знакомы. Оба выглядят исключительно непримечательными.
— Ну как вы тут?
Я поднимаю глаза. Передо мной Эд Хартли, улыбается так, будто флиртует, но я все равно считаю его геем.
— Просто хотел поздороваться. И поблагодарить, что вложились в мой бизнес.
Я смеюсь:
— Да мы и десяти фунтов не потратили.
— Курочка по зернышку клюет. Времена нынче трудные! — Эд медлит, положив руку на спинку свободного стула напротив меня. Кольцо-печатка и безупречный маникюр позволяют предположить, что он как-то справляется, несмотря на низкий сезон. — Можно я скажу кое-что личное, миссис Брей? Каренза?
— Каренза. Да, конечно.
Эд садится на стул, освободившийся после Кайла. Подается вперед и с неожиданным пылом начинает:
— Я, может быть, лезу не в свое дело, но я и раньше заговаривал насчет этой семьи, которой вы… помогаете.
Отпираться нет смысла, он все равно в курсе.
— Тьяки. Вы упоминали, что знакомы с ними.
На лице Эда нет и следа его обычного восторженно-чарующего выражения, он явно озабочен, лоб нахмурен.
— Поосторожнее с младшим братом, Майлзом. Я как-то имел с ним дело, несколько лет назад, когда только-только приехал в Корнуолл. Он… — Очень долгая пауза. Эд качает головой: — Он легко возбудимый человек.
— Вы намекаете именно на то, на что намекаете?
Лицо Эда принимает еще более серьезное выражение, и он встает.
— Я и так, наверное, сказал больше, чем стоило. Просто будьте осторожны. Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы вернулись в мое кафе. — Он улыбается. — Не исключено, что тогда вы потратите больше десяти фунтов.
Он смеется, я улыбаюсь, напряжение спадает. Но Эд возвращается к работе, а я остаюсь с мыслями, которые меня очень тревожат. Почему, когда речь заходит об этом случае, меня все предупреждают? И почему мне вдруг особо указали на Майлза?
Королевский британский легион — благотворительная организация, которая оказывает финансовую, социальную и психологическую помощь ветеранам вооруженных сил страны и членам их семей. Красный мак — символ памяти о жертвах войн, начиная с Первой мировой войны. Легион раздает бумажные маки в обмен на пожертвования за неделю до Поминального воскресенья (второе воскресенье ноября), в остальное время продает их в ходе кампании по сбору пожертвований.
В Балду сегодня холодно, даже на кухне.
Оливера Тауи — долговязого, нескладного, с тенью бурой щетины — это, кажется, не смущает.
Малколм скептически смотрит на кухонный островок, где Олли разместил свою технику.
— Это и есть аппаратура? Кучка маленьких микрофонов?
— Э-э, да.
Аспирант заливается краской. Я ежусь, чувствуя себя ответственной за организацию этого мероприятия, дескать, “проведем эксперимент и выясним, есть в Балду источник инфразвука или нет, такой экс перимент может все объяснить”.
— Моя подруга Прия, которая преподает в Фалмутском университете, говорит, что Олли — эксперт, — объясняю я. — Она уверена, что эксперимент имеет смысл.
— Я бы такие на “Амазоне” за десятку купил.
У Олли, к несчастью, пронзительный голос, но молодой человек по-юношески прямолинеен.
— Это правда хороший метод, мистер Тьяк. Конечно, для профессиональной оценки низких частот — землетрясения, зоны бедствия, электростанции — существуют специальные барометрические аппараты, высокотехнологичные и дорогие, но для проверки гипотезы в пределах дома нам хватит и того, что есть. Да, выглядит по-любительски, но эта аппаратура на удивление много умеет.
— И что за гипотеза?
Голос Малколма сочится сарказмом. И все же я вижу в глазах хозяина дома неуверенность. Малколм бежал в полночь из Балду, потому что его явно что-то напугало. По-моему, Малколму хочется, чтобы все получилось, хочется отчаянно. Хочется получить внятное объяснение происходящего безумия, хочется, чтобы был смысл двигаться дальше. Сарказм — защитная реакция, попытка скрыть неуверенность и страх.
Олли коротко излагает теорию об инфразвуках и о том, какое психологическое воздействие они оказывают на людей. Говорит он трудным для понимания наукообразным языком. Малколм внимательно слушает, а мои мысли бродят далеко — я уже слышала все это от Прии.
Тусклый дневной свет за окном сереет, потом там сгущается чернота. Я слышу Майлза и детей — они в гостиной. Украшают впечатляющую елку, которую Малколм и Майлз торжественно притащили час назад. Ель ненормально высокая — возможно, Малколм купил столь огромное дерево в надежде, что оно затушует горе по матери, которой здесь больше нет.
Если только про нее можно сказать, что ее здесь нет.
Олли тем временем вошел в раж, объясняет сверхъестественное с точки зрения науки.
— В девяностые годы в Ливерпуле сообщали о призраках в одном полупустом студенческом общежитии. В итоге все списали на заржавевшую лифтовую шахту. Крупные механизмы иногда бывают источниками инфразвука. Инфразвук может усиливаться по мере… э-э… прохождения по длинным коридорам, примерно как воздух вибрирует внутри флейты. — Объясняя, Олли Тауи размахивает руками. — У больших старых домов бывает схожая топография. Коридоры, подвалы, чердаки. Поэтому призраки и являются именно в таких местах.
Малколм задает очевидный вопрос:
— А почему звуки провоцируют такой ужас? Почему порождают привидения? Откуда галлюцинации?
— Никто точно не знает. Но некоторые эксперименты показывают, что инфразвуки гарантированно вызывают дискомфорт, страх, расстройства зрения. Не слишком понятно, конечно, откуда такие переживания, мы же не можем слышать эти звуки, они призрачные. И, ну…
На лице Малколма написано: “продолжай”.
Ободренный Олли продолжает.
— Одна теория блестяще объясняет, почему у нас развился страх перед инфразвуком. Инфразвук издают высшие хищники — львы, тигры и леопарды, — когда готовы напасть. То самое низкое, леденящее кровь рычание. Вероятно, они рычат, чтобы парализовать свою жертву. Поэтому когда мы улавливаем инфразвук, то снова испытываем слепой страх, мы в африканском буше, кругом ночь — и мы слышим древний безымянный ужас нашей собственной эволюции, звук надвигающейся смерти. От клыков хищника.
Я во все глаза смотрю на Олли. Нескладный двадцатидвухлетний парень почти заставил умолкнуть Малколма Тьяка.
Малколм в знак благодарности поднимает руку:
— Прекрасная история.
— Спасибо.
— Найдите, пожалуйста, этого тигра в Балду.
— Он найдется, я уверен. И вы сможете вернуться к нормальной жизни.
Студент складывает аппаратуру в рюкзак и исчезает.
Малколм бросает на меня взгляд. Мы на кухне одни, сидим у островка. Интересно, он сейчас видит меня или Натали? Вчера утром я уехала, и с тех пор Малколм, похоже, в своем уме, так что, наверное, все же видит именно меня.
— Не знаю, что меня больше пугает, — говорит Малколм, — безымянный эволюционный страх, который бродит по коридорам древнего Балду, или Рождество.
Я тихо смеюсь и одновременно дивлюсь: как я могу смеяться вместе с возможным убийцей? И все же да, могу. Мне случалось смеяться вместе с серийными убийцами-психопатами.
Хозяин встает и выходит в коридор, шаги удаляются к гостиной. Я следую за ним, оценивая походку, поведение, все выглядит вполне нормально.
Елка великолепна. Настоящее рождественское волшебство. Разлапистая, высокая, с густой хвоей, вся в серебре и золоте, обильно увешена мишурой, украшена роскошными викторианскими шарами — фарфор, узорное и цветное стекло, — без сомнения, у Тьяков они передаются из поколения в поколение.
— Ух ты!
Майлз едва заметно кивает и улыбается краем рта. Я тайком изучаю его.
— Класс, да? — Он говорит, растягивая слова. — По-моему, фантастика, настоящий Йоль. Но ребята… э-э… не особо…
— Потому что феи нет! — Соломон в синей школьной форме, явно расстроенный, скачет так, что белая рубашка выбилась из штанов. — Где фея? У нас всегда была фея!
Грейс дуется по-взрослому, сдержанно.
—
Майлз виновато взмахивает руками, обращаясь к старшему брату:
— Я все коробки с украшениями обшарил. Прости, бро.
— Где фея? Мамина фея! Где? — верещит Солли.
— О господи, — бурчит Малколм, ретируясь в холл от горестных воплей Соломона и испепеляющих взглядов Грейс. Шепчет мне — так, чтобы дети не услышали: — У жены была особая фея. Натали сажала ее на верхушку, говорила, что это мамина фея, вроде как она и есть фея. Хреново, если потерялась.
Соломон уже визжит, у него истерика, слишком сильный для его возраста регресс. Майлз явно махнул на все рукой — повернулся к столику и наливает себе стакан. Грейс выглядит так, будто молчаливо проклинает мир с высоты своего интеллектуального превосходства. Стоит, скрестив руки на груди.
Малколм перекрикивает сына:
— Стоп, всё! Сию минуту умолкните. Прошу вас. Соломон, прекрати кричать!
Он явно разгневан, даже Майлз замирает. Соломон замолкает, но теперь он не отрываясь смотрит мне за плечо, в стену за моей спиной. А потом то же самое делает Майлз, я — против воли — оборачиваюсь, почти ожидая увидеть прямо у себя за спиной Натали Тьяк в чудесном длинном платье, кровь на щеке, с блестящих темных волос капает вода.
Конечно, за спиной у меня ничего нет. Только стена и картина на ней. Ярко-красный корнуолльский корабль, яростный зимний шторм.
Малколм говорит тем же мрачным тоном, но уже тише:
— Солли, Грейс. Хватит. Привезу я сейчас эту сраную рождественскую фею. Магазины в Пензансе еще открыты. — Он обращается ко мне: — Побудете в крепости с Майлзом, ладно? Не давайте ему налегать на арманьяк.
Не дожидаясь моего согласия, Малколм хватает пальто, ключи, телефон и выбегает. Слышно, как удаляется машина, притихшие дети улизнули в свои комнаты — ждать, когда
— По “буравчику”? — спрашивает Майлз.
Я предполагаю, что это коктейль, и не ошибаюсь. Майлз ведет меня на кухню и смешивает напиток.
— Просто и вкусно. Плимутский джин, матросская мощь, ну. Плеснуть лимонного сока, сахару не жалеть — вот и “буравчик”!
Он протягивает мне стакан. Я беру, испытывая чувство вины. Если я выпью, то за руль не сяду, а значит, останусь на ночь. Остаться мне уже предложили.
Мы на пару потягиваем “буравчик”. Я изучаю своего собутыльника. Одет небрежно. Кожаный жилет, рубашка застегнута наполовину, открывая волосатую грудь, “
— Вы знаете, что шахта по-прежнему открыта?
— Простите?
Майлз пожимает плечами. Глаза мутные. Интересно, сколько “буравчиков” он успел в себя влить.
— Я завернул к ней сегодня, когда шел из “Сарацина”.
— Но я думала, Малколм ее загородил сеткой.
— По-моему, они пытались это сделать, но этот криворукий заявил, что сетка слишком плотная. Подождать хочет. Наверное, для такого дела требуются настоящие работяги от муниципалитета, а они будут после Нового года.
У меня в душе поднимается страх. Я не боюсь привидений, их не существует, но я опасаюсь людей, которые боятся призраков, боюсь того, что они могут сотворить в своем безумии. И уж точно меня пугают отверстые зевы шахтовых стволов.
— Постарайтесь не шататься там по ночам. Натали вот шаталась там по ночам, и смотрите, к чему это привело! — Он пьет, глядя на меня. — Эх, зря я это сказал, ужасно грустно. Она была такая милая. Маленькая рождественская фея с волшебной палочкой. Зачаровывала мужчин.
Я отставляю стакан. “Буравчик” хорош, и мне страстно хочется поддаться анестезии, но я должна действовать на опережение. Майлз впал в пьяную болтливость — и пусть болтает. Мне это только на руку.
— Майлз, можно у вас кое-что спросить?
— Только если это интересно и по возможности непристойно.
— Как по-вашему, в Балду есть призраки?
Сработало. После моего вопроса пьяно-ехидная улыбка исчезает. Без следа. Майлз колеблется. Этого я и добивалась — вывести его из равновесия.
Словно внезапно протрезвев, Майлз ставит стакан на стол.
— Так-так. Интересный вопрос.
— И?..
— Знаете, — отвечает Майлз, помолчав, — мне вас жалко. Встряли вы в это дело. С нами спутались. Старинные проклятия, то-се. — Он подается вперед, вскользь касается моей руки — знает толк во флирте. — Вы мне нравитесь, Каренза. У вас в жизни произошло что-то очень печальное, да? Я же вижу. — Он выразительно цокает языком. — Так что вам ничего этого не надо. Вам бы уехать, и все. Бежать в ночь! Пока не стало еще хуже.
Вот и еще один говорит — уходите.
Майлз припадает к своему “буравчику”, как будто ищет ответ в стакане.
Я не дам уболтать себя. Скоро вернется Малколм, а у меня есть еще один психологическим прием, которому я научилась в Бедламе. Спокойно повторять до тех пор, пока повторение не начнет страшно раздражать собеседника. Ну и пусть это выглядит как неумение вести себя в обществе.
— Майлз. Как вы думаете, в Балду есть призраки?
Майлз гримасничает, почти как Соломон. Я вижу отчетливое семейное сходство — в глазах, в линии рта. Дядя и племянник. Он подливает в свой “буравчик” еще джина, предлагает и мне. Я прикрываю стакан ладонью. Мы смотрим друг на друга.
— А вы знаете, что я человек науки, как и вы? — спрашивает он.
Я реагирую, должно быть, очень эмоционально, потому что Майлз угрюмо смеется.
— Почему все так удивляются? Только потому, что я заливаю в себя “талискер” в десять утра? Да, я изучал химию в Кембридже. А потом металлургию в Гейдельберге. Десять лет прожил в Берлине, у меня там и квартира осталась. С тех пор я немец. — Он пьяно улыбается. — Представьте себе, металл все еще у Тьяков в крови — олово и медь, это всегда олово и медь. В общем, так я и зарабатывал. Поэтому у меня и есть время бродить по пустошам и спасать
Я даю ему договорить. А потом снова спрашиваю:
— Как вы думаете, в Балду есть призраки?
Теперь Майлз делает вид, что не расслышал — смотрит в кухонное окно, бормочет что-то про бесконечный дождь.
— Совсем как прошлой зимой. Идет без остановки. Как только праздники закончатся, свалю в Таиланд, ей-богу.
— Понимаю. Но как по-вашему, в Балду есть призраки?
Майлз театрально вздыхает, но мрачнеет совершенно искренне.
— Слушайте. Я металлург! И бизнесмен. Я знаю, сколько стоит моногидрат гидроокиси лития в сингапурских долларах.
— Это прекрасно. Но… — я спокойно улыбаюсь, — Майлз, как по-вашему, в Балду есть призраки?
Его глаза встречаются с моими. Он делает глубокий вдох, припадает к стакану. А потом широко, но печально улыбается и говорит:
— Да. Конечно, есть. И Натали их ненавидела.
Я, скрывая удивление, говорю:
— Вам случалось что-нибудь видеть?
— Да, случалось.
— Например?
— Ну… В основном просто вибрации. Или силуэт. Соломон зовет его Непонятная. Хорошее слово —
— Чем что?
— Не более чем душевная боль. Смерть. Древняя печаль зимы. Невеселые ощущения.
— А Натали? Ей тоже что-то виделось?
— Напрямую — нет, вряд ли, но несколько лет назад она мне кое-что сказала. По ее словам, это место — само зло и оно влияет на детей. В детали она не вдавалась. Потом, прошлой осенью, опять об этом заговорила, дескать, у детей истерики, Соломон видит ее — Непонятную.
Я вспоминаю слова Грейс про даму в подвале.
— Так-так.
Беру телефон, делаю заметки. Быстро. Может, это случай
В голове у меня нарезка из конспектов: патологии и ошибки восприятия, разнообразные галлюцинации, синдром Шарля Бонне[264], синдром Капгра[265], сумеречные состояния — и ничто сюда не подходит.
Перевожу взгляд на Майлза. Он виновато улыбается и тянется налить мне коктейль. Я не протестую. Если бы видения являлись только пьянчуге Майлзу, я бы списала все на печеночную недостаточность — известно, что она может провоцировать галлюцинации, — или на белую горячку. Но галлюцинации не только у Майлза.
— Еще кому-нибудь являются видения?
Он отвечает, речь снова замедленна:
— Не уверен, что мама что-то видела, но папе точно являлись. Он терпеть не мог подвал. Бывали месяцы, когда он удирал на яхту, как будто предпочитал море. Только бы подальше от Балду.
— А Молли?
— Редко, но вроде бывало. Одно время, я помню, она кричала по ночам. Ей, наверное, было лет тринадцать, она твердила, будто что-то видит. Бог ее знает, почему ей так хотелось унаследовать это проклятое место. Мама отписала его Малколму, чтобы насолить отцу. Мне достались деньги, а это гораздо лучше, деньги без особого труда можно превратить в большие деньги. Палладий, никель, молибден. — Майкл внимательно смотрит мне за плечо.
Но на этот раз там не привидение. В дверном проеме кто-то стоит.
— Я это… я закончил. Есть результаты.
Олли Тауи вернулся, держит в руках рюкзак со своими гаджетами. Я и забыла, что Олли еще здесь. Я жадно спрашиваю — возможно, Олли принес мне ответы:
— И? Что вы нашли?
У парня сконфуженный вид.
— А я не Малколму должен отчитаться?
— Мой досточтимый брат уехал прошвырнуться по магазинам перед Рождеством, — вмешивается Майлз. — Можете отчитаться мне. Я Майлз Тьяк.
— Л-ладно, — заикаясь, выговаривает Олли. — Ладно.
— Ну давайте, не томите.
— Источников инфразвука не обнаружено. Ничего существенного. Я везде проверил.
Майлз торжествующе хохочет.
— Призраки не сдаются, они готовят новый удар! Ура! — Он снова прикладывается к стакану. — Старый добрый Балду. Никогда не подведет! Может, у нас тут ассирийский демон огня под холодильником.
— Но есть кое-что другое, — продолжает Олли. — Довольно сложное.
— В смысле — сложное? — Майлз фыркает. — Если инфразвука нет?
— Ну… В подвале аномальные звуки.
Я смотрю на него и вспоминаю птицу, бившую крыльями мне в лицо, — никогда ее не забуду.
— И на что они похожи?
— Как будто вода льется. Или шепот. Микрофон уловил, но если лечь и прижать ухо к полу, можно и так услышать.
Да, я помню, что когда меня заперли, я слышала какой-то ритмичный звук. Может, и вода. Но откуда?
Майлз тут же впадает в пьяный восторг:
— Поздравляю! Вы обнаружили колодец!
Я с недоумением смотрю на него:
— Какой колодец?
— Ну, под домом. Еще одна тайна Балду.
Я не только заинтригована, но и рассержена.
Майлз угадывает мое раздражение.
— Малколм вам не говорил? Это правда. У нас колодец прямо под домом. Скрытый. Может, ему тысяча лет, а может, и больше. — Он мрачно смеется. — Уходит о-о-очень глубоко. Я вам покажу.
Он встает и взмахом руки приглашает следовать за ним, словно экскурсовод. Олли присоединяется ко мне, и мы выходим в холл, подныриваем в мерзкую дверцу, спускаемся по склизким ступеням в темноту подвала. Внезапно загорается свет. Голая лампочка покачивается от несуществующего сквозняка, источая унылый желтый свет, такой хилый, что углы тонут в темноте. Выключатель скрыт в нише, вот почему я его тогда не нашла, теперь я его вижу, но все хорошо вовремя.
Майлз опускается на колени и вцепляется в вытертый, отсыревший ковер. Мы наклоняемся, помогаем ему, минута — и дело сделано. Под ковром оказываются те же каменные плиты, колодца нет и следа. Но тут я замечаю, что одна из плит как будто деревянная и куда больше остальных, да, старое дерево, какая-то твердая порода, и блестит не как камни. А в отполированное временем дерево с глазками от сучков вделано небольшое металлическое кольцо.
Майлз уже подцепил кольцо двумя пальцами. Тянет, пыхтит, опять тянет, и тяжелая толстая крышка откидывается. Громко.
— Господи… — шепчет Олли.
Перед нами широкая шахта, в колодец запросто можно упасть. Еще одна зияющая пустота, как на Черном руднике за садом. Я наклоняюсь, свечу телефонным фонариком в глубину, но там так темно, что через несколько ярдов фонарик сдается.
— А звуки? — спрашиваю я. — Как будто что-то течет?
— Ручей, — объясняет Майлз заплетающимся языком. — Он течет глубоко под домом. Иногда, летом, почти пересыхает. — Он указывает вниз, гримасничает. — Но сейчас нет, сейчас дожди льют. Ручей впадает в Батшебу, а вместе с ней — в Зон.
Олли благодушно говорит:
— Колодец объясняет аномалии, звуки. Вибрации в подвале.
Майлз с усилием поднимает и с грохотом захлопывает деревянную крышку люка, после чего подтаскивает ковер на место, прикрывает люк, словно не хочет больше его видеть.
Он готов поспорить с Олли.
— Колодец объясняет, откуда в подвале такая сырость. А может, и еще кое-что объясняет.
Олли чувствует, что он здесь больше не нужен. Собрав в холле свое добро, он торопливо отбывает, заслужив мое искреннее “спасибо”. Его машина исчезает в мелком вечернем дождике, а машина Малколма как раз возвращается.
Малколм, громко топоча, входит в дом, держа маленькую пластмассовую фею как спортивный кубок. Зовет детей, те сбегаются, смотрят, как отец взбирается на стул и скотчем приматывает фею на макушку елки, после чего бросает на каждого взгляд, говорящий: “Только попробуйте пожаловаться — с обрыва сброшу”.
Жаловаться никто не смеет, слишком уж сердитый у него взгляд. Малколм кормит детей ужином, потом они встают, чтобы разойтись по комнатам. Но Грейс молча подходит ко мне. Я ощущаю, что вся семья смотрит на меня.
У Грейс застенчивый, извиняющийся вид — она как будто набирается смелости. Наклоняется ко мне и обнимает — коротко, но ее объятие исполнено смысла.
— Спокойной ночи, Каренза.
Я не знаю, что и думать. По-моему, до сих пор Грейс при мне обнимала только своего драгоценного
Малколм смотрит на эту сцену то улыбаясь, то хмурясь. Дочь поворачивается и выходит.
Майлз берет пальто и фонарик, он явно пьян. Собрался назад, в “Сарацин”, через пустошь.
Когда он идет к задней двери, я запоздало понимаю, что дело не в подружке. Не девушка противится ночевкам в Балду.
Ночевать здесь не хочет сам Майлз.
Я снова остаюсь в ярко освещенной кухне один на один с Малколмом, я рискую, и все же меня целиком поглотила эта головоломка — а также необходимость спасти Грейс и Соломона, которые спят наверху сном невинных. Они не заслужили сиротства.
Неожиданно понимаю, что мне страстно хочется, чтобы Малколм оказался невиновным. Плохо дело. Я эмоционально вовлеклась, я слишком погрузилась в этот случай, но Грейс, это одинокое дитя,
Я прочищаю горло и оглашаю новость дня: источников инфразвука не обнаружено.
Малколм без выражения, молча смотрит на меня — похоже, услышанное его не удивляет.
— Малколм, почему вы не сказали мне о колодце? — спрашиваю я.
— А он как-то относится к делу?
У Малколма невозмутимый вид.
— Не знаю. А он не относится к делу? Послушать Майлза, так это большая семейная тайна.
Малколм пожимает плечами:
— Уж скорее источник проблем. От него только сырость и гниль. Вполне понимаю, почему мать его терпеть не могла.
Врет или нет? Я прикидываю — наверное, нет. Возможно, просто уходит от ответа.
Я смотрю, как Малколм на скорую руку готовит пасту. Великолепные спагетти вонголе с миленькими маленькими моллюсками, зеленый салат с безупречной заправкой. Плюс изумительное вино. Холодное белое португальское, “из Алентежано, с побережья, Кошта Висентина”.
Мы едим и пьем в относительном молчании.
Малколм устало зевает и говорит:
— Мне бы надо как-то получше развлекать гостей. Простите за все.
Я помню, как здорово он умеет
— Все нормально. Я знаю, вам сейчас очень нелегко, да еще в ресторане трубы замерзли.
Малколм бросает на меня взгляд и прибавляет:
— А еще хочу извиниться за своего пьяного брата. Он вас достаточно повеселил?
— На свой манер.
— Как по-вашему, дело двигается?
— Да. Случай сложный, но дело понемногу двигается.
Малколм вскидывает руку.
— Хорошо. Продолжайте, продолжайте, пожалуйста. Ну ладно, я спать — в девять. Как старичок. Спасибо. — Он смотрит мне в глаза. — Спасибо, что остались. Что помогаете нам. Правда. Знаете, когда вы приехали в первый раз, я был настроен против. Ну и глупо. Примите мои извинения.
С этими словами он покидает кухню, а я снова остаюсь в одиночестве болтаться на эмоциональных качелях. Может, Малколм невиновен и наша с Кайлом, одна на двоих, интуиция нас не обманула? Малколм любит своих детей. И с виду он вовсе не убийца. Просто выглядит бесконечно уставшим и печальным, а еще его пугают призраки, воспоминания. Но если виновен не он, то кто тогда виновен? Кто-то же убил Натали Тьяк, ее смерть не была несчастным случаем, я в этом уверена. А теперь проявились еще и брат с сестрой.
Я наливаю себе большой стакан воды и иду в спальню. Да уж, зубную щетку можно уже оставить здесь. И одежду. Я практически переехала в Балду.
Достаю сумку; перекладываю белье в ящик, зубную щетку и пасту отношу в красивую ванную. Я теперь гость, который задержался. Или даже дальняя, но привечаемая родственница.
На Пенуит тяжело падает ночь. Тучи. Ни луны, ни звезд, ни неба. Все окружено ничем; за окнами пустота. Только тихий голосок — и маленькая девочка стучится в дверь. Боязливый голосок:
— Каренза?
Я вскидываюсь с полусна, выбираюсь из постели. Хватаю халат, открываю дверь. Ну хоть не Малколм.
За дверью Грейс. Босая, в пижаме со знаками зодиака, совсем одна в холодной гулкой темноте древнего Балду. С целлофановым пакетом в руках.
Я опускаюсь на колени, чтобы быть с девочкой лицом к лицу. Похоже, Грейс Тьяк плакала. Иногда эта девочка производит впечатление бесчувственной, но сейчас эмоций хоть отбавляй. В покрасневших глазах горе. От сострадания меня пробирает дрожь. Потерять мать в таком возрасте?
— Грейс, милая, что случилось?
Грейс не сдерживает слез. Смущенно стирает их бледной ладошкой.
— Я знаю, что вы хотите нам помочь…
— Само собой. Поэтому я и здесь.
— Каренза, — шепчет Грейс (не хочет, чтобы ее услышали?), — вы правда думаете, что сможете все исправить?
— Конечно, смогу. — Какой у меня уверенный голос! Вот бы мне и в самом деле столько уверенности.
Грейс кивает, слезы высыхают.
— Тогда ладно. Тогда вам, наверное, можно это увидеть. Вдруг пригодится. — Девочка глотает слезы. — В последние дни, перед… перед тем как это случилось, я застала маму — она смотрела в него. У себя в спальне. Гляделась часами, как на что-то из того мира. Не отрывалась!
— О чем ты, Грейс? О чем?
— Однажды вечером мама напилась, как дядя Майлз, увидела меня у двери и давай повторять: “Точно. Он знает, я уверена. Знает. Никто не узнает. Никто не должен знать, кем был отец. Никто и никогда”. — Грейс всхлипывает в последний раз, болезненно-резко. — Что это значит, Каренза? Как оно могло рассказать ей про папу? А потом она говорила и другое, но… но… Просто сделайте так, чтобы стало лучше. Пожалуйста.
Руки девочки, держащие пакет, остаются в тени. Она вдруг швыряет пакет мне, разворачивается и стремглав убегает в удаляющуюся многовековую тьму. Чернота проглатывает ее, Грейс словно и не было.
Я возвращаюсь в свет своей спальни. Смотрю на пакет. В нем что-то тяжелое, очертания ни с чем не спутаешь. Я точно знаю, что там. И вынимаю эту вещь из пакета.
Серебряное зеркало с длинной ручкой зловеще поблескивает.
Просыпаюсь я задолго до рассвета. Время к середине зимы — угольная яма года. Включив ночник, тянусь через стол за зеркалом. Хочется позвонить приятелю-аукционисту и выпросить ответ. Наверное, он уже вернулся из отпуска. Но на часах всего двадцать минут седьмого, звонить рановато. Поэтому я отправляю ему сообщение, надеясь, что его телефон звякнет не слишком громко.
Сосредоточиваюсь на подсказках, которые у меня уже есть.
Натали была одержима зеркалом. В последние дни оно стало для нее особенно важным. Следовательно, зеркало сообщило ей о чем-то, что-то ей открыло. Но тайника, куда можно положить полезную записку, в нем нет. Я проверяла.
В голове такой хаос, что я уже не усну. Дома меня ждут работа, клиенты, надо заботиться о питомцах, коте и хамелеоне. Как бы я ни была зациклена на происходящем в Балду, жизнь продолжается, и дел у меня прорва.
Умывшись и одевшись, я собираю сумку — и на мгновение замираю, как охваченный чувством вины вор, а потом думаю: да ну его к черту. Сую зеркальце в сумку и торопливо спускаюсь по скрипучим старым деревянным ступенькам в темноту. Странно — еще не рассвело, а на кухне уже горит свет. Там кто-то есть.
Малколм. Одетый. Зевает. В ужасе смотрит на меня.
На кухне ледяной холод, в окнах темно, в едва сереющих сумерках я вижу темных птиц на заборе; они снова наблюдают за нами.
— Зачем ты вернулась? — спрашивает Малколм.
— Что?
— Зачем? Почему сейчас? Я не виноват. Я ни в чем не виноват.
В первую секунду я не знаю, что думать. Но потом смотрю ему в глаза — и все понимаю. Малколму снова кажется, что он обращается к покойной жене. Ему это мерещится — прямо здесь, прямо сейчас. И я, стоя в чужой промозглой кухне, вспоминаю совет Прии — не отрицай их иллюзий. Не спорь, не перебивай. Значит, надо действовать так, будто я Натали. Может быть, я смогу что-нибудь выведать.
— Мне пришлось вернуться.
Он не отрываясь смотрит на меня, он хмурится, он в недоумении. Или с ним творится что-то еще. Словно он в полусне или под наркотиками. Язык у него заплетается.
— Нет, ты не… Это сделал он. Не я. Я-Не я. Но я так разозлился на него. Чего ты ждала?
— Ничего.
— Как ты поступила со мной! Неудивительно, что я разозлился. Убил бы тебя. Убил бы. Прямо сейчас.
Малколм начинает приподниматься. Я внезапно осознаю, что это кухня, здесь очень много ножей. Мне известно, что такое наваждение, сходное с лунатизмом, может таить серьезную опасность. Бывает, что лунатики во сне душат любимых людей. Убийцы-лунатики. Бывает. Кайл как-то вел такой процесс.
— Хорошо, Малколм, я уйду.
— Уходи. Уходи уходи уходи. Или я. Я.
— Прощай, Малколм.
Я поворачиваюсь к двери, но уже поздно. Малколм как будто очнулся, но при этом зол. Лицо быстро багровеет. Тяжело дыша, он встает со стула и не отрываясь глядит на меня. А потом делает шаг ко мне, быстро, агрессивно, я съеживаюсь в ожидании удара — ножом, молотком, еще чем-нибудь — и думаю: “Какая же я дура, какая дура, видения — это опасно, смертельно опасно”.
Сейчас меня убьют — так же, как он убил свою жену…
Малколм молча протискивается мимо меня в коридор, направляется к лестнице. Он убегает.
Я долго стою в тишине. Глубоко дышу, успокаиваюсь.
Прочь отсюда.
Почти бегу к входной двери, вылетаю на декабрьский воздух, напоенный влагой близкого дождя. На меня таращатся пустые окна хозяйственных построек. При виде этих глаз-бойниц на каменных стенах мне вспоминается, какими словами Майлз описывал видения.
Наконец машина выезжает на дорогу пошире, и мыслям становится просторнее. Разум освобождается из паутины. Я вижу побитые непогодой дорожные указатели на Ньюлин, Пензанс, Сент-Айвз — карта побега. Сбрасываю скорость, потом вовсе останавливаюсь. Не поехать ли в Сент-Айвз? Такой симпатичный городок, Минни любила его, там мы бывали счастливы. Может быть, Сент-Айвз утешит меня и сейчас. К тому же час совсем ранний — есть время до дневных дел.
Через тридцать минут я уже паркую машину и спускаюсь по Даунэлонг, самому центру выпендрежного, безбожно дорогого Сент-Айвза, это лабиринт из гранитных коттеджей, стильных арт-галерей и фешенебельных кафе. И замечаю вывеску, которой прежде не замечала: “Сувениры и украшения ручной работы. Тьяк”. Это, наверное, лавочка Молли, она скоро откроется для покупателей — им позарез нужны кельтские кресты, изготовленные якобы из металла, которым жители архипелага Силли поживились, грабя корабли.
Быстро прохожу мимо магазинчика — не хочется наткнуться на ядовитую Молли — и сворачиваю на набережную перед церковью, спасательные шлюпки глядят на океан. Останавливаюсь у чугунных перил и достаю телефон, надеясь, что пришел ответ от Кайла. Кайл пока молчит.
Но одно важное письмо есть, его-то я и ждала. Письмо от Бена, моего товарища по университету, ныне лондонского аукциониста.
Бен Кларк верен себе: все по делу, иронично и в то же время информативно. Быстро читаю. Бен извиняется за задержку с ответом, потом обычные любезности, и вот я добираюсь до главного.
Я опускаю телефон. Бену, может, узнать провенанс зеркала и сложно, но мне, похоже, нет. Я смотрю на море, наблюдаю за чайками, которые, то и дело перестраиваясь в сером небе, патрулируют пляж. Я все ближе к разгадке. Зеркало было на том корабле, оно — часть разбойничьей добычи Тьяков, не исключено, что как раз они и прикончили моряков, выбравшихся на берег. Тьяки передавали зеркало из поколения в поколение, хотя позже ручные зеркала вышли из моды и хозяйки, наверное, про него позабыли. А потом Натали Тьяк нашла это зеркало — заброшенное, нелюбимое, потускневшее — в каком-нибудь старом-престаром ящике в забытой комнате во чреве Балду и увидела в чудесном стекле свое милое лицо. Почему бы и нет? Красивая вещица, а Натали не знала ее кровавого происхождения, не знала, как зеркало попало на скалы, а потом в ее новую семью.
Так, телефон.
Бен ударяется в воспоминания о наших студенческих днях. Их я пропускаю — не потому что мне не интересно, а потому что мозг вскипает. Зеркало явно
Я запоем дочитываю письмо Бена, жадно ища еще какие-нибудь зацепки. Он зовет меня не откладывая встретиться в Лондоне, или он сам приедет в Корнуолл.
В конце неожиданная приписка.
Убрав телефон, я спускаюсь к гавани, иду мимо кафе-мороженого “Русалка из Зеннора”[268], мимо заведения “Ром и крабы Портминстера”, потом останавливаюсь и бездумно смотрю на океан. С той стороны бурного залива мне подмигивает маяк.
Как будто удивился встрече.
И хочет о чем-то предупредить.
Б
Все, чего мне хочется, — это вернуться. Ничего не могу поделать. Если в Балду я тонула, то теперь уже на самом дне, превратилась в морскую деву. В безумном священном Балду. Где поток несется по долине Батшебы к Склону первоцветов. К месту непорочности. Непорочной красоты. Непорочной загадки и волшебства: невинность и смерть, призраки и луна, труп прелестной женщины на берегу — женщины, владевшей китайским зеркальцем, обиталищем призраков, которое вместо отражения показало ей демона, замыслившего ее смерть.
Вокруг темнота, насыщенная темнота, все такое благородное, превосходное, аристократичное.
Я смотрю на своего толстого, глупого, любимого кота, на свою эксцентричную, такую милую ящерицу, на большое окно, за которым послештормовая зыбь прокатывается через залив по направлению к Сент-Мавесу.
Подступает тьма.
— Хмур. Помоги мне. Я застряла. Этот великолепный лабиринт никуда не ведет. А я обычно хорошо ориентируюсь в лабиринтах.
Эль Хмуррито разлепляет глаза-щелочки. Потом снова зажмуривается и раскидывается еще шире. Словно демонстрирует свое более высокое социальное положение.
Я поворачиваюсь к клетке:
— Прошу тебя, Отто, дай мне какую-нибудь подсказку, любую. Я скормлю тебе еще одного мучного червя. Только подумай — сплошной кальций!
Правый выпученный глаз Отто присоединяется к наблюдению, он вращается словно под действием какой-то продвинутой гироскопической технологии. Но кожа все равно демонстрирует серое безразличие, которое полностью соответствует нейтрально серым водам реки Фал. В голове у меня не осталось ни единой идеи.
— Ну же, Каренза, думай! — кричу я в тишине.
Я разговариваю сама с собой. Опять. Последние годы я жила в одиночестве и привыкла разговаривать сама с собой, хотя сейчас я, может быть, болтаю с призраком Натали Тьяк, которая, если верить Малколму Тьяку, живет во мне.
— Почему Натали была одержима этим зеркалом? — спрашиваю я комнату. — Зачем Соломон бросил ботиночек в воду? Почему Грейс чувствует себя чужой в собственной семье? Неужели подозревает, что она не из Тьяков?
Комната предсказуемо помалкивает в ответ на мои абсурдные, путаные вопросы. А музыка не поможет сосредоточиться? Я включаю стереосистему, выбираю Спиро[269] —
Может, позвонить кому-нибудь? Дайне или Хардуикам, а может, брату Лоику в Камбоджу или где он там еще. Или даже — папе? Папа хоть и затерялся в Странном Мире Теорий Заговора, но может иногда предложить неожиданную и свежую точку зрения, пусть и выходящую за пределы нормы, зато поразительно эффективную в смысле результатов.
Нет. Наверное, на этот раз я папе звонить не буду.
Внутри нарастает тревога — я не справлюсь. Будет ужасно больно, я подведу этих детей. Но провал ударит и по моему профессиональному самолюбию. Я судебный психолог, это моя роль в жизни, единственное дело, которое мне дается на этой земле хорошо. Я должна спасти этих детей, пусть я и не спасла свое собственное дитя. Разгадать головоломку и спасти эту потерпевшую кораблекрушение семью. Если я в этом мире способна хоть на что-то, то я сделаю именно
И в самом деле, уже поздно. По Западному Корнуоллу крадется зимний вечер. Темнота наползает от Нанкидно до Нанджизала, от Шоппы до самого Зеннора, тьма окутывает Карбис-бэй и Кроус-эн-Ру[270], и я чувствую, как Тьяки соскальзывают в яму все глубже, туда, где хаос.
— Нет!
Громко получилось. Эль Хмуррито медленно открывает глаз и наблюдает за мной. А теперь и телефон звонит.
Бабушка Спарго!
Я хватаю трубку, убавляю музыку. Бетти часто звонит в странные моменты, но я всегда рада посплетничать с ней.
А сплетни у нее, как всегда, наготове. Целая россыпь эксцентричных слухов — у Бетти других не бывает. Она рассказывает, как наткнулась на кого-то, кто знает кого-то, кто рассказал ей за сконами с джемом, что бармен-корнуоллец из “Виктори”, похоже, встречается с Ромилли Келхелланд. Я ставлю отметку в уме — надеюсь, это правда, — Ромилли завела отношения со здравомыслящим парнем из местных. Если это тот бармен, про которого я думаю, то она еще и сделала хороший выбор. Он парень красивый и с юмором.
Дальше Бетти плавно и незаметно переходит к моему коту Эль Хмуррито. Говорит, что совсем недавно встретила знакомую, которая “знала его еще котенком, у них были неплохие отношения”, отчего я смеюсь, и мы смеемся вместе.
— Во всяком случае, — прибавляет Бетти, — она объяснила, откуда у Хмуррито все эти странности. Оказывается, его маму-кошку жестоко покусала мелкая собачонка. Лишила глаза. Хотя Эль Хмуррито никогда не видел этого сам, это произошло еще до его рождения. Ну как, как такое могло получиться? Милая, ты же врач, специалист!
У меня нет ответа. Бедный кот. В начале жизненного пути ему пришлось несладко. Совсем как Натали Тьяк. В каком-то смысле она как бездомная кошка, которую спас Малколм Тьяк.
Наконец бабушка переходит к Кайлу, что неудивительно, поскольку когда мы с ней виделись в последний раз, я предположила, что он мне изменял. Теперь я заверяю Бетти, что ошибалась.
— Мне просто было очень грустно. Этот случай, дом в Пенуите, тяжело на меня действует.
— Ну-ну, солнышко, — утешительно воркует Бетти, — главное, будь осторожна. Эти богачи любят убивать животных для забавы.
Я раздумываю, нет ли в словах Бетти сарказма. Я более чем уверена, что Спарго и Бреи и браконьерствовали, и охотились на кроликов — с хорьком и без.
Мы прощаемся. Я обещаю Бетти, что скоро заеду.
Снова взяв в руки телефон, листаю фотографии снимков из папки. Свидетельство о рождении: отец неизвестен, жирный знак вопроса. Выписки с банковского счета, но траты выглядят хаотичными и не дают особой информации. Я смотрю на фотографию девочек из детского дома Сент-Петрок. Натали напряжена. Может, даже испугана.
Очевидно, что Натали ненавидела Сент-Петрок. Из-за мужчин, приезжавших из Лондона? И если Натали ненавидела Петрок, рядом с ней в то яркое солнечное утро наверняка были друзья — хранители, утешители, поддержка. Со школьными снимками всегда так. Вам велят собраться, и друзья встают рядом с тобой, особенно если ты несчастна.
Я вспоминаю слова продавщицы Джули. “Язык как бритва. Она верховодила в своей маленькой компании”.
На этой фотографии должны быть подруги Натали. Но кто они?
Я сгоняю Хмуррито и включаю ноутбук.
Вот что мне нужно: соцсети Натали Тьяк, соцсети
Вела, но мало,
Я торопливо просматриваю френдов и подписчиков Натали. Их не так уж много. Несколько молодых людей — парни, с которыми она встречалась подростком? Мамаши из родительских групп. Где же молодые женщины, ровесницы Натали? Им сейчас должно быть лет двадцать девять — тридцать.
И тут я обнаруживаю возможную подругу из прошлого.
Мейзи Харрингтон, тридцать лет.
Но Мейзи живет в Лондоне, в Эппинге, причем давно. Она далеко сейчас и была далеко от Натали год назад.
Попробуем еще одну, Лару Хикс. Ей тоже тридцать. Но она в Шотландии, живет там не первый год.
Опять мимо.
Эти девушки, если они и правда входили в компанию Натали, сейчас рассеялись по всей стране. Не захотели оставаться рядом с Пензансом и Сент-Петроком с его скандалами, абортами и мужчинами из Лондона?
Еще одна.
Бетани Меруин. Того же возраста. Давняя френдесса Натали в интернете, даже притом что они крайне редко контактировали друг с другом в соцсетях. Как будто не хотели общаться при посторонних.
Спокойное, симпатичное лицо русой женщины лет тридцати — и я узнаю это лицо. Достаю телефон, открываю фотографию девочек из Сент-Петрока. Рядом с Натали, справа, стоит светловолосая девочка со спокойным, симпатичным лицом. Бетани Меруин.
Девочка из компании Натали.
Я взбудоражена и немного нервничаю. Если и этот выстрел уйдет в молоко, то где искать дальше?
Перелопачиваю соцсети самой Бетани. Ничего выдающегося; она тоже не афиширует себя. Однако она существует.
А еще она продолжает жить в Сент-Джаст-ин-Пенуите. Там, где Малколм познакомился с Натали. Когда Натали работала кассиршей в “Спаре”, прежде чем эту выросшую на пустоши дикую розу сорвали.
На одной из фотографий Бетани в белой форме помощника фармацевта стоит перед аптекой “Дей Льюис”.
Я захожу на сайт. “Дей Льюис”. Сент-Джаст. По понедельникам, средам и пятницам открыто до семи. Если я пулей промчусь через пустошь и по грунтовкам, то успею прямо перед закрытием.
Сегодня вечером.
Отто смотрит на меня, вращая обоими глазами. Потом выбрасывает бурый язык, на кончик которого налипает моль, влетевшая в клетку. Отто проглатывает несчастную. Улыбающаяся зеленая пасть перемалывает покрытые пыльцой крылышки в труху.
Даже Отто умеет убивать, думаю я.
Если дать ему такую возможность.
Дождь, вознамерившийся не пускать меня в Сент-Джаст, примерно в миле от городка наконец сдается. С ветром Атлантики сладить сложнее. Чтобы открыть дверцу, приходится навалиться всем телом, но стоит мне выйти, как ветер презрительно захлопывает дверь.
Когда я в последний раз тут была, лет в десять? Или еще раньше?
В любом случае очень давно. Рождественские огоньки Сент-Джаста дергает и вертит штормовой ветер, но никто ими не восхищается, некому восхищаться в отвратительно мокрый вечер понедельника, в этом богом забытом городке, в медвежьем углу Корнуолла. В городе на краю земли, за которым простирается гневливый океан — до него миля, он начинается у изъеденного ветром темного основания отвесных скал Пенуита.
На скромной, продуваемой всеми ветрами площади с военным мемориалом посредине жизнь, судя по огонькам, теплится всего в двух местах: в пабе “Адмирал Болито” и в аптеке. Аптека вот-вот закроется, там уже выключают свет.
Внутри две молодые женщины. Одна из них — я шпионю из темноты, — по-моему, и есть Бетани Меруин.
Как заговорить с незнакомым человеком? Корнуолльское имя тут не поможет, рассчитывать на приветливую немолодую корнуоллку не приходится. Мне предстоит вторгнуться в сферу куда более сокровенную, личную. Может даже, взрывоопасную.
Нельзя рассчитывать и на то, что молодая женщина охотно выдаст мне тайны Натали, предаст ее. Она близко дружила с Натали.
Бетани Меруин уже у дверей аптеки, прощается с коллегой:
— Ладно, Джен, до завтра. Я закрою. Сегодня вечером покупателей уже не будет. Смотри, какая погода!
Коллега убегает в унылый вечер, торопливо застегивая пальто, мельком смотрит на меня, стоящую под защитой автобусной остановки. Бетани Меруин остается в аптеке одна. На несколько минут. Это мой шанс. Зеркало.
Слов будет недостаточно, но вот зеркало — зеркало может ее ошеломить. Придется действовать напористо, это плохо, но я по опыту знаю, что на интервью, допросах простых и перекрестных такой подход эффективен. Я видела, как его использовал Кайл, а он великолепный адвокат со стороны обвинения. С самого начала предъявить доказательство, сбивающее с ног. Ткнуть в него пальцем. Атаковать свидетеля или обвиняемого, вывести из душевного равновесия. Словно в уличной драке нанести первый и внезапный удар.
Звякает дверной колокольчик — это я вхожу из дождливого марева. Бетани — она запирает стеклянную кассу — удивленно оборачивается.
— Бетани Меруин?
Молодая женщина вопросительно смотрит на меня. Она не столько поражена, сколько заинтригована.
— Да?
— Здравствуйте. Меня зовут Каренза Брей. Я судебный психолог.
Прежде чем Бетани успевает как следует удивиться, я швыряю гранату.
— Бетани, когда Натали Тьяк была жива, она что-нибудь говорила об отце своей дочери Грейс, об отцовстве или о чем-то подобном?
Бетани колеблется так недолго, что ее замешательство почти можно списать со счетов.
— Нет.
— Вы уверены? Вроде бы люди говорят, что да.
Бетани молча смотрит на меня:
— А вы вообще кто? Какое отношение вы имеете к Натали?
Пора. Я подхожу к ней, расстегиваю сумку и достаю поблескивающее старинное ручное зеркало, некогда прибывшее из Китая. Зеркало, отмеченное канувшей в небытие эмблемой Коппингеров.
— Я знаю, что это зеркало принадлежало Натали, что она любила его, оно много для нее значило. Почему?
Подействовало. Следует еще одно недолгое, но уже красноречивое замешательство. При виде этого предмета Бетани не разгневалась, не смутилась. Она выглядит удивленной и — странным образом — опечаленной.
— Кто вы? Вы из полиции?
— Нет. Я действительно судебный психолог. Пытаюсь помочь детям Натали из Балду-хауса.
Теперь выражение лица не такое напряженное, скорее скорбное.
— А. Боже мой. Соломон, Грейс? Как они там?
— Не очень хорошо. У них проблемы с проживанием горя. У обоих признаки нервного расстройства. Им надо знать, что именно произошло с их матерью. Им нужно прожить утрату и примириться с ней.
Бетани по-прежнему стоит за прилавком, на ней красивое, белое с синим, пальто. Она качает головой.
— Бедные дети. Неудивительно, что они в таком жутком состоянии. — Еще одна многозначительная, неуверенная пауза. — Так вы точно не из полиции?
— Нет. А это плохо? Если бы я оказалась из полиции?
— Нет. — На лице Бетани печаль и злость. — Это было бы очень даже неплохо.
— В каком смысле?
— Полиция была бы приятной неожиданностью.
— Почему?
— Потому что полицейские сюда так и не доехали, никого не расспросили о Натали, хотя мы все жили вместе! — В голосе уже не злость, а гнев. — Мы дружили годами. Всегда дружили. Еще в том проклятом доме. А потом она умерла, этот странный несчастный случай. Или ее убили. И — ничего?
— Сюда никто не приезжал?
— Нет, и это как-то неправильно, вам не кажется? — Бетани смотрит мимо меня, на темные улицы своего городка. Еле живые рождественские огоньки скорбно мигают. — Копам, по-моему, было до лампочки. Умерла молодая женщина, дело довольно странное, ее могли убить, а реакции — ноль. А мы — ее старые подруги по Петроку! Полицейские будто с самого начала не собирались раскапывать, как или почему она погибла. Не понимаю. Не понимаю! — Бетани берет себя в руки и уже спокойно смотрит на меня: — Но теперь вы хотите во всем разобраться, правильно? Кто-то наконец проявил интерес?
— Да. Хочу.
— Как вы про нас узнали?
— Соцсети. Случайные фотографии. Этим детям нужна ваша помощь.
Бетани кивает. Вроде бы раздумывает, а потом говорит:
— Подождите, я только закончу здесь.
— Да… но… почему?
— Потому что я не была ее самой близкой подругой. Вам нужна Катя. Она работает в пабе “Болито”. У нее скоро конец смены. Думаю, сейчас она на месте. Подождете пару минут?
Я заверяю Бетани, что пару минут подожду, если это поможет выяснить правду, на деле выходит меньше двух минут. Бетани закрывает аптеку, и мы направляемся в паб.
Там почти пусто. Западный Корнуолл обезлюдел, зимняя непогода всех разогнала по домам.
Катя ниже ростом, темнее, застенчивее. И она тоже молодая мама, которой не терпится уйти домой.
Бетани убеждает ее задержаться, и мы устраиваемся на одной из кожаных банкеток.
— С детьми Джейк, — вздыхает Катя. — А когда он с ними один, можно ждать чего угодно.
— Кат, всего десять минут. Вот эта женщина, ее зовут Каренза, пытается выяснить, что произошло с Нат на самом деле. У нее зеркало. Помнишь зеркало Нат?
— Хм-м.
— Она знает Натали и спрашивала про Грейс и ее отца.
— Что?
— Да. А тебе известно, что все это значит.
Катя нерешительно смотрит на подругу:
— Бет, какой смысл ворошить старое? Зачем лезть во все это? Только проблемы наживем.
— Разве ты не хочешь знать, что произошло на самом деле? — настаивает Бетани. — Ее дети, считай, чокнулись от горя.
Катино лицо смягчается. Она обращает на меня встревоженный взгляд:
— С ними все в порядке? С Солли и Грейс?
Скрывать положение дел ни к чему.
— Не вполне. И я считаю, что правда о гибели матери пойдет им на пользу.
Катя молчит, потом качает головой:
— Не знаю ни про какое зеркало. Извините. — Она сердито смотрит на подругу: — Ничего больше не говори, Бет.
— Поче…
— Нет! Нам это не нужно, Натали расспросами не вернуть. Конец делу, конец истории. Господи. Хочешь, чтобы все началось по новой? Брось. Не будь дурой, Бет.
Катя встает и выходит из паба. Дверь распахивается в сумятицу ветра и дождя, после чего наступает тишина. Бетани неловко пожимает плечами, но остается сидеть. Паб практически пуст. Бармен с утомленным видом скроллит телефон. Двое молодых ребят пьют пиво и болтают о футболе.
Я в тупике, потому решаю надавить на Бетани.
— Можете рассказать еще что-нибудь? Про Петрок? Или, может быть, о зеркале?
Бетани Меруин мрачнеет — наверное, борется с совестью. Или страхом.
— Что-нибудь о жизни Натали? О ее прошлом? Что угодно!
— Я не буду разрушать ее семью — или то, что от нее осталось, — резко отвечает Бетани. — Кат права. Натали умерла, и правда ее детям не поможет. Может, только хуже сделает.
В отчаянии я иду на таран:
— Что угодно! Умоляю!
Бетани глубоко вздыхает.
— Скажем так: когда она познакомилась с Малколмом Тьяком, мы все страшно обрадовались.
— Почему?
— Она влюбилась… по-настоящему. Он ее просто с ума свел. Малколм! Ей всегда нравились мужики постарше, а Малколм был хороший, добрый, заботился о ней. И богатый. Спаситель! Натали его обожала. А он — ее. Он тоже ее любил.
Обдумав ее слова, я говорю:
— Понимаю. Значит, вы считаете, что они были верны друг другу?
— Да, — убежденно отвечает Бетани.
— Вы уверены? По-моему, ее муж, Малколм, что-то подозревает.
Бетани снова мрачнеет.
— Тогда он идиот. Конечно, Нат любила пофлиртовать, любила нравиться, ей льстило, что мужчины ею восхищаются, но и все. Она любила Малколма. Дурак.
Это меня никуда не приведет.
— Слушайте, — говорит Бетани, — мне, наверное, лучше закончить. Кат права — ну зачем это все?
— Затем, что вашу подругу, возможно, убили.
Сработало. Бетани молча смотрит на меня. Потом еле заметно качает головой.
— Я знаю, что Натали просто корежило от жизни в этом доме. В этом старом сумасшедшем доме, Балду-хаусе. Много лет назад там произошла какая-то темная история. Извращенная, страшная, какой-то жуткий колодец, подвал какой-то под домом. Это все, что она говорила. Она в то время, кажется, встречалась с каким-то мужчиной, но, по-моему, ей просто нужен был совет. А за пять месяцев до смерти снова стала странной…
— В каком смысле?
— Трудно объяснить. Ничего конкретного. Но мы как-то раз собрались здесь, пили, такое не слишком часто бывало… И… и она спросила меня, как можно достать свидетельство о рождении. Я решила, что она пытается найти своего отца. Чтобы в голове прояснилось.
— И как? Нашла? — Я с энтузиазмом подаюсь вперед: — Она нашла своего отца?
— Насколько я знаю, нет. Хотя, может, оно и к лучшему.
Бет смотрит в телефон, явно вот-вот сбежит. В отчаянии я начинаю частить:
— А зеркало? Мне показалось, оно вас напугало, удивило?
Бетани бросает на меня взгляд, который я не могу истолковать. Долго колеблется, но потом уступает:
— Я знаю только, что Натали очень дорожила этим зеркалом. Когда она жила в Петроке, то прятала его, это был ее секрет. А однажды сказала, что зеркало подарила ей мама, перед смертью. Вы знаете, что ее мать умерла, когда Нат была еще маленькой? Лет девять вроде ей было. Я слышала, что от передозировки.
Скрывая удивление, я думаю: значит, зеркало не из Балду? Оно всегда принадлежало Натали Скьюз?
Тяжело, печально вздохнув, Бет продолжает:
— Короче, зеркало было для Натали единственным доказательством того, что ее родители вообще существовали. Красивая штука. Серебряное зеркало. — Бет качает головой. — Нат просто с ума по нему сходила, хранила в коробке, редко показывала, никому не разрешала к нему прикасаться. Старалась, чтобы оно было рядом. Зеркало это всегда казалось мне каким-то пугающим. Надпись эта китайская…
Она встает и, перед тем как уйти, говорит:
— Натали всегда была самой красивой и самой классной. Из всех, кто жил в Петроке.
— И что это значит?
— Как раз таких и искали. Богатые, которые время от времени наведывались из Лондона за добычей. Нет, я ничего такого не видела…
С этими словами Бетани Меруин толкает дверь и выходит на улицу. Двое ребят смеются — шутка наверняка похабная. Я смотрю на часы и думаю: интересно, кем была мать Натали, как ей в руки попало это зачарованное зеркало, принадлежавшее некогда жестоким Коппингерам? Затем мои мысли перескакивают на этот кошмар снаружи, на опасную дорогу обратно в Фалмут. И я понимаю, где неизбежно заночую сегодня.
Я веду машину, и одно слово гудит у меня в голове.
Натали Тьяк была
Грейс встречает меня в дверях Балду так, будто я и впрямь новый член семьи. Представительница Тьяков.
— Я отправила твоему папе сообщение, — торопливо объясняю я, — написала, что подзадержалась, так что, наверное, мне опять надо будет остаться на ночь…
Грейс беззаботно отвечает:
— Ага. Он говорил. — И неторопливо уходит по холлу на кухню.
Помешкав, я иду следом и обнаруживаю ее за кухонным островком. Грейс одна, вернулась к книжке в твердом переплете. Египетская мифология.
— А где все остальные?
Грейс переворачивает страницу, словно не замечая меня.
— Грейс. Где папа, Солли, Молли?
Грейс еле заметно пожимает печами:
— Солли спит. Завтра в школу. Молли — не знаю.
— А папа?
— В кабинете. — Она вскидывает брови, словно указывая наверх.
Я стараюсь прогнать легкое чувство вины. Тот самый кабинет, в который я тайком проникла и где нашла фотографии, свидетельство о рождении, банковские выписки — много чего. Фрагменты головоломки постепенно занимают свои места. Натали искала информацию, связанную с ее детством, родителями, приютом. Но она любила Малколма и не изменяла ему. Может, Грейс все-таки дочь Малколма? Хорошо бы, хотя напряжения, царящего в Балду-хаусе, это не отменит.
Но если Натали не изменяла, зачем Малколм затеял слежку за ней?
Тут я вспоминаю слова Грейс.
Мои мысли делают очередной кульбит. Грейс переворачивает очередную страницу. В доме, где почти нет звуков, сухой шелест оглушает.
Ветер утих. Дождь перестал. В Балду на удивление тепло. Я сажусь и спрашиваю:
— Здесь все в порядке?
Один короткий взгляд:
— Что?
— Здесь все в порядке? В Балду?
Грейс отстраненно улыбается.
— То есть не было ли тут больше непонятных зву-у-уков? Из подвала?
— Ну…
— То есть не разговаривает ли Соломон опять с мамой? Хотя она умерла?
Я издаю принужденный смешок.
Грейс захлопывает книгу:
— Хватит с меня египтян! Только и делают, что обсуждают урожай пшеницы. И Нил.
— Эта цивилизация мало менялась.
На Грейс вдруг нападает словоохотливость.
— Они мумифицировали кошек. И насекомых! Класс. Мумифицированные жучки. А когда у тебя умирала собака, надо было сбрить брови. А братья могли спать с сестрами, если они… — Она смотрит на меня. — Ну, вы поняли.
— Фараоны?
— Да. Как фараоны. Как
— И то правда.
— Ну ладно, я спать! Завтра Триша везет нас в школу.
С этими словами Грейс оставляет меня в одиночестве.
Телефон извещает, что пришло сообщение. От Малколма.
Я открываю холодильник, вижу яйца, сыр и ветчину. Хорошие яйца, хороший сыр, хорошая ветчина. Разумеется. Готовлю себе омлет, наливаю бокал вина из початой бутылки. В Балду всегда имеется початая бутылка благородного вина. Убираю со стола, зеваю. День выдался суматошный. Поднимаюсь наверх. Хорошо, что в прошлый раз мне хватило здравого смыс ла оставить здесь смену белья, футболки, а также зубную щетку и зубную пасту.
Но сон не идет. В Балду стоит блаженная тишина, а вот в голове у меня — нет. Я подбираюсь все ближе к сердцевине мертвой темной розы Балду. Розы. Натали любила разводить розы.
С загадки начинают облетать лепестки. Наверное, под конец останутся только шипы.
Потому что чем ближе я подбираюсь, тем острее ощущение опасности. Темный, затягивающий колодец там, внизу, и темная, затягивающая шахта там, в лесу.
Я не в состоянии заснуть. И все думаю, думаю. Думаю о словах Бетани: Натали до смерти боялась подвала, колодца,
Что за история?
Мысли скачут. Зачем семье скрывать — буквально и психологически — колодец вроде того, что в подвале? Скрывать так тщательно, так прилежно? Всегда запирать дверь, ведущую в подвал? Скрывать так, что найти этот колодец под силу только целеустремленному аспиранту, до зубов вооруженному специальной аппаратурой?
Скрывать колодец с таким упорством можно лишь в одном случае: там произошло что-то ужасное, какая-то жуткая история.
Но что именно?
Свет от экрана телефона придает моему лицу нездоровый синюшный оттенок. Я по шагам вспоминаю историю своих разысканий в Балду.
Рудники. Погибшие шахтеры. Информация про мародерство. Ничего полезного. А та загадочная смерть в девятнадцатом веке? Тоже ничего — точнее, ничего, что могло быть связано с колодцем. Но вот — да! Та необъяснимая смерть в девятнадцатом веке, в Пенберте.
Я принимаюсь искать, лезу в оцифрованные газетные архивы. Улов невелик, но его достаточно, чтобы составить представление. Однако мне кажется, что я упустила некую важную связь.
При виде даты — ноябрь 1865 года — у меня в голове что-то щелкает. А потом облекается в слова. Потому что я помню, что видела запись об этой дате где-то здесь, в доме. И “ручьи, образованные сливающимися после зимнего дождя потоками” мне тоже кое о чем говорят, потому что я знаю, откуда взялся как минимум один из этих потоков, где он протекает. Под Балду-хаусом. Прямо под подвалом.
Прочь из постели, телефонный фонарик наготове. Надеваю теплые носки, халат и выползаю из спальни, потом крадучись, очень тихо, на цыпочках, иду по безлюдной, скрипучей площадке, спускаюсь по великолепной, но скрипучей лестнице, включаю маслянисто-желтый свет в холле, шмыгаю в гостиную. Включаю одну лампу.
Семейная Библия так и лежит на пюпитре, ни кто ее не трогал. К ней обращаются спасибо если раз в год.
Открываю. Листаю страницы, от которых исходит аромат столетий. Последние стихи Апокалипсиса.
Это здесь, прямо в конце:
За готическими буквами следуют записи от руки. Гусиное перо, перо вечное. Родовое древо Тьяков. А вот и Элиза Тьяк.
Упоминаний о браке или муже нет, нет ничего подобного, так же как нет и даты смерти. А ведь к другим именам такая информация добавлена подробнейшим образом. И все же иная рука тем же красивым, витиеватым викторианским почерком, чернилами, записала детей Элизы Тьяк — выходит, незаконнорожденных? Отпрыски незамужней женщины, предмет позора?
и
А потом эти имена, эти крошки-близнецы, исчезают. Ни единого упоминания ни об их браках, ни об их смерти, ни о жизни. Люсинда и Даниэль просто исчезли без следа.
Словно драгоценности, брошенные в глубокие воды.
Стоя в холодной, едва освещенной гостиной Балду — старые занавеси, средневековый камин, образцы олова, разломанные динозавры из лего, — я почти жду, что сейчас явятся призраки маленьких Даниэля и Люсинды, которых держит на руках их мать-самоубийца, утопленница, с темных волос стекают струйки воды.
Конечно, Элиза Тьяк и есть та “дама из подвала”, как зовут ее дети. Непонятная. Тень, похожая на женщину. Если обитателей Балду-хауса преследуют призраки, их преследует не только Натали Тьяк, но и этот странно схожий случай, которому больше сотни лет.
Молодая женщина, обнаруженная в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году на берегу моря, вероятно — наверняка — была Элизой Тьяк. Но ее тело оставалось на дне колодца и гнило неделями и месяцами, прежде чем сильные дожди вынесли останки из-под земли, а речка доставила их к Зону. Не исключено, что Элиза забрала с собой в смерть и двух своих детей.
За свою судебно-психиатрическую практику мне случалось видеть и такое: матери, доведенные до самоубийства, забирали с собой детей, чтобы те не остались неприкаянными сиротами, чтобы они могли встретиться на том свете. Это всегда самые страшные случаи, потому что я вижу их абсурдную логику. После смерти Минни меня несколько недель посещали суицидальные мысли — просто потому, что я хотела быть с ней, с Минни. Если загробная жизнь существует, размышляла я, то я хочу быть со своей дочерью.
Но в конце концов атеизм и рациональность победили. Нет никакой загробной жизни. Ах, если бы…
Я снова смотрю на страницу Библии. На имена близнецов.
Обильные зимние дожди смыли останки Элизы Тьяк в ручьи, образовавшиеся из нескольких потоков, размышляю я, и эти ручьи потащили труп по камням, а может быть, то же самое произошло с обоими малышами. Ручьи несли гниющие тела утопленников, терзая их на ходу, к Батшебе, в заливчик, к Склону первоцветов. А может быть, дети оказались слишком маленькими и на дне колодца до сих пор лежат их кости или то, что осталось от костей. Но один ботиночек все же
Какая страшная история. Такая трагедия может жить в семье не одно поколение. Нельзя избавиться от колодца, нельзя избавиться от дома. Все это твое, все это наше, все это
Вот только упоминания время от времени проскальзывают, даже маленькие дети кое-что слышат, и Соломон Тьяк держится за собственную искаженную версию этой старой истории о призраках, о позоре его семьи, и для него — что вполне объяснимо — две молодые женщины, две очаровательные молодые матери, слились воедино. Элиза Тьяк и Натали Скьюз, соединившиеся сквозь века. Одна — с детским ботиночком возле своих разложившихся останков.
В гостиной что-то шуршит. Шелест громкий, но я так взбудоражена своим открытием, что не обращаю на него внимания.
Вот и все.
Я закрываю Библию и убегаю наверх, в безопасность моей комнаты, унося тайну. Словно я украла ее. Удачливый вор. Медвежатник. Сейчас я еще ближе к правде. Я могу решить эту головоломку, потому что в головоломках я дока. Я могу спасти эту семью, могу спасти детей, не дать им упасть во тьму еще глубже. Ведь могу же?
Когда я просыпаюсь, в окно льется жизнерадостный солнечный свет. Я забыла задернуть занавески. Смотрю на часы, испытываю легкое потрясение. Двадцать минут десятого?
Я заспалась, потому что слишком долго не могла уснуть, взбудораженная своим открытием. Огромный дом безмолвен, тих, и неудивительно. Наверное, все разъехались. Триша отвезла детей в школу, Малколм наверняка давно на работе.
На кухне отрезаю ломоть хлеба на закваске, готовлю себе тост, завариваю чай. Жуя тост, просматриваю почту в телефоне.
Потом начинаю искать информацию про Коппингеров, владельцев зеркала.
Мне надо понять, как Коппингеры, жившие сотни лет назад, связаны с сегодняшним днем, — это должно привести к правде более глубокого уровня. Еще надо выяснить, кто отец Натали. Мне все настойчивее кажется, что кем бы он ни был, в этой части истории он ключевая фигура. Натали Тьяк искала его. Возможно, она нашла отца, но это ее совсем не обрадовало. За годы работы я видела и такое: люди, которых усыновили или удочерили, искали своих биологических родителей и доискивались до чего-нибудь настолько ужасного, что новое знание разрушало их жизни, семьи, разум.
Однако поиски Коппингеров скоро заходят в тупик. Как и писал Бен, некогда они владели громаднейшим родовым гнездом возле Пруссиакоув — той самой бухты мародеров и пиратов, я неплохо знаю корнуолльский фольклор, но дом продали в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом. Деньги кончились. После этого Коппингеры рассеялись, семья распалась, как распадаются семьи.
Нельзя опускать руки.
Меня отвлекает шум. Какой-то стук над головой. Словно кто-то уронил тяжелый предмет. Опять птица в окно влетела? Но здесь нет никаких птиц, Малколму и Соломону они привиделись.
Я возвращаюсь к поискам нынешних Коппингеров. Один в Сомерсете. Еще один — юрист, живет в Эдинбурге. Ирландия. Канада. Опять Ирландия, какая-то старинная семья — та самая? Не знаю. Коппингеров много. Фамилия не сказать чтобы редкая, так что поиски могут оказаться безуспешными. И тут я опять слышу глухой повторяющийся стук, снова и снова. Словно кто-то двигает мебель или колотит по полу.
Непонятно, в чем дело. Я в доме одна. Наверное, дерево скрипит или окно постукивает.
Так, надо не обращать внимания. Может, поискать Коппингеров в Корнуолле? Кое-кто нашелся быстро. Бодмин[273], двадцать лет назад. Серфингист из Ньюки[274]. Богатый немолодой лондонец. Владелец кабака, Солтэш[275]. Никто из них не подходит… Да что это — снова стук. Гипнопомпические галлюцинации? Сознание на границе сна и пробуждения способно создавать звуки и образы из ничего, также галлюцинации могут проявляться при засыпании, и это, как правило, слуховые иллюзии, однако сейчас я уверена, что это не мой случай. Я ведь проснулась, приняла душ, выпила кофе.
Там и правда что-то грохочет. В доме есть кто-то еще, наверняка.
Отложив телефон, выхожу из кухни. Вполне возможно, что это Соломон, который решил прогулять школу. Или Триша затеяла уборку.
Быстро заглядываю в комнаты на нижнем этаже, но там тихо и пусто. Столб зимнего солнца в гостиной. Разломанный динозавр из лего исчез, его заменило сделанное детской рукой изображение солдат с гротескно длинными руками.
Снова стук, прямо над головой. Меня пробирает озноб, потому что звук, кажется, следует за мной. Когда я сидела на кухне, он раздавался точно сверху, сейчас я в гостиной — а он опять прямо надо мной. Чепуха какая-то. Может, кто-то просто пугает меня? И я действительно покрываюсь гусиной кожей от страха.
Разозлившись, выскакиваю в холл, взбегаю по лестнице. За мной выгнутой, продуманной чередой наблюдают готические окна. Три, два, один.
Сначала я заглядываю в комнату Солли — пусто. У Малколма? Тоже. В следующей комнате опять никого. В комнатах нет ничего странного, во всех, и только в спальне Грейс лежит на кровати мягкая игрушка, старый плюшевый медведь с разорванным ухом, черные глаза-бусины уставились в потолок. Медведя уложили на кровать, словно он хочет спать, но он не в силах уснуть, в глазах тревога, будто медведь тоже напуган необъяснимым стуком.
Внезапно со стороны лестницы доносится топот — кто-то сбегает вниз! Значит, здесь кто-то все же был. Я выскакиваю за дверь, но уже поздно. Слетаю по лестнице, чуть не падаю, в сумрачном холле слышу, как скрипит дверь заднего хода на кухне.
Врываюсь в кухню. Дверь широко распахнута в зимнее солнце, в холодный сад.
Я теряюсь в догадках. Наверное, это была Триша. Или Молли. Или, может, пьяный Майлз. Кто-то пытается напугать меня и выкурить из дома?
Но для взрослых людей поведение странное.
Головоломка не желает складываться. Закрываю дверь и решаю уехать. Приберусь на кухне и поеду, продолжу разыскания у себя дома. Несу грязную кружку из-под кофе к раковине.
— Мама, помоги.
Голос совсем рядом, прямо здесь, на кухне. У меня за спиной. Я замираю.
— Мама. Помоги. Я боюсь воды.
Резко оборачиваюсь. Конечно, на кухне никого нет. Голос звучит из ниоткуда.
Я словно наблюдаю сама за собой. Как в замедленной съемке. Наблюдаю за своей собственной мелкой моторикой, вижу, как кружка выпадает из дрожащих рук.
И, ударившись о плитки пола, разлетается на осколки.
— Что с вами, Каренза?
Майлз — он только что вошел в кухню из сада — видит перед собой обновленную версию судебного психолога, которую призвали сюда затем, чтобы она решила психологические проблемы его племянницы и племянника, и эта ученая дама, съежившись и дрожа, сметает в совок осколки кружки. Она явно перепугана до потери сознания, что же ее так напугало?
— Первый раз вижу, чтобы человек был бледным до такой степени, — говорит Майлз.
Я издаю невнятный звук и замолкаю, не зная, что сказать.
Майлз приближается ко мне, подает руку, помогает подняться. Внимательно оглядев меня, делает верное предположение:
— Познакомились наконец со здешними привидениями?
Я что-то бормочу, но встречи с привидениями не отрицаю. Может, лучше просто признать факты? Это же явная галлюцинация — точнее, серия галлюцинаций, поскольку я слышала несуществующие звуки.
В последние несколько недель мне являлись призраки, но я поняла это только сейчас, потому что отрицать уже не получится. Может, все началось в тот день, когда я приехала сюда в первый раз и увидела одинокую, какую-то размытую черную фигуру в капюшоне? Правда ли это была уборщица Триша? А вдруг это Элиза Тьяк торопилась прочь, унося в объятиях малыша? Непонятная тень?
А теперь этот жуткий голос.
Майлз заваривает чай. Я выпрямляюсь, отряхиваюсь — буквально и эмоционально. Это и правда настолько заметно? Что мне померещилось черт знает что и я перепугана? Если да, скажет Майлз кому-нибудь или нет? Мало того, что мне до смерти стыдно, так еще его слова добьют мою карьеру, которая и без того уже катится под откос. Судебный психолог, которому являются призраки. “Берет по тридцать пенсов за час, потому что у нее чердак протекает и никто не хочет с ней работать. А с тем случаем она так и не разобралась”.
— Успокоились? — Майлз смотрит на меня и ставит кружку на кухонный островок.
Я сажусь, беру кружку, отпиваю. Руки дрожат, но уже меньше.
— Да. Спасибо.
Майлз ободряюще смеется:
— Все нормально. В первый раз страшно. (Короткая пауза.) Да и в сотый тоже.
Я смотрю на него — беспомощно, однако неуступчиво.
— Но я же не верю в привидения! Не говорите никому, пожалуйста.
— Я тоже не верю. С другой стороны — вот они мы. Но я никому не скажу.
Я решаюсь говорить напрямик.
— Майлз, если вы не верите, что в Балду водятся привидения, то почему не ночуете здесь?
Майлз дует на чай.
— Вы правы, я стараюсь не оставаться в Балду на ночь. Но сбежать не всегда получается. Я должен приезжать сюда, это же мои родственники. Я люблю их. И потом — похороны, дни рождения, Рождество.
— Ночью все еще хуже?
Он театрально пожимает плечами, словно у него нет ответа.
— Тогда зачем вы приехали? — спрашиваю я. — Сегодня?
Майлз указывает на сад:
— Из-за шахты. Сплошная головная боль. Мы не можем оставить ее незакрытой, пока городской совет не раскачается, сетки недостаточно, а совет хочет, чтобы мы предприняли какие-то меры. Я и решил помочь.
Он сует руку в карман непромокаемой куртки и достает профессионального вида рулетку.
Я немного успокаиваюсь. Майлз, кажется, реагирует на прямые вопросы лучше Малколма или Молли. А в психологии почти всегда надо действовать на опережение. А еще я думаю: Майлз все больше кажется мне подозреваемым, а я с ним сейчас один на один. Я рискую.
Но я в любом случае рискую.
— А что это за колодцы, Майлз? Тот, что в подвале, — сколько он в диаметре? Поместятся три человека, если они некрупные? Женщина и двое малышей?
Майлз прекращает теребить рулетку, глаза у него расширяются. В первый раз за все наше знакомство я вижу слабого, циничного, но дружелюбного пьянчугу Майлза Тьяка ошеломленным.
— Вы раскопали эту историю?
— Да, раскопала. Про Элизу Тьяк и ее новорожденных детей. Почитала семейную Библию, нашла заметку в старой газете про безымянную самоубийцу и сложила два и два. Вы упоминали, что вода течет к Зону.
Майлз ставит кружку, тянет время, но все же говорит:
— Чистая работа.
— Почему в газетах больше ничего не писали? Почему женщину не опознали как Элизу Тьяк?
Майлз пожимает плечами:
— Я мало что знаю. Семейная история. Женщина из рода Тьяков родила внебрачных детей, лютейший позор, предки наши говорили, что она вышла замуж и эмигрировала в Америку. О самоубийстве в семье молчали. Семья богатая, влиятельная, никто бы не стал лезть с расспросами.
— А доказательств не было. Не было тел.
Майлз кивает:
— Вот именно. Покоились на дне колодца. В конце концов тело Элизы сместилось, через несколько месяцев его смыло сильными дождями, но к тому времени оно разложилось, опознать его стало невозможно, а в Зон Дорлам впадает много ручьев, вряд ли кто-нибудь знал, что один такой поток протекает прямо под Балду. Труп, обнаруженный на берегу, стал местной загадкой, потом местным фольклором, а в итоге про него почти забыли. И никто не дознался, откуда ботиночек.
— Кто еще знает историю целиком?
Майлз внимательно смотрит в кружку, словно ее содержимое может предсказать ему будущее.
— Очень немногие. Исчезающе немногие. То дело почти не обсуждали. Я помню, что мама с папой говорили о нем всего дважды.
Я нажимаю:
— Но Соломон же знает, он одержим этим детским ботинком, он швыряет ботинки в море.
Майлз виновато вздыхает:
— Ну, э-э, да, это, наверное, я виноват. Напился, заговорил с Молли об Элизе Тьяк. А Солли стоял у двери. Проклятые “буравчики”.
Я и это отмечаю — Майлз считает себя виноватым.
— Они и есть призраки Балду? Та женщина и дети? — Я ловлю себя на этих словах, но какой у меня выбор? — Конечно, я не верю в привидения, но если бы вы верили, то есть если человек верит…
Майлз приходит мне на помощь, в его улыбке печаль:
— Не Элиза ли Тьяк бродит по дому? Не она ли дама из подвала, не она ли Непонятная? Кто знает, доктор Брей, кто вообще хоть что-нибудь знает? Я ведь тоже не верю в привидения. — Он облизывает красные влажные губы. — Но я их чую, тут сомнений нет, я чую эту даму и двух ее детей, поэтому и не люблю ночевать здесь. В красивом доме в чудесной маленькой долине. В доме прекрасном и ужасном. — Он склоняет голову набок и задумчиво продолжает: — И вот что я заметил: призраки имеют обыкновение преследовать лишь Тьяков, других — нет. Как правило. Как будто это семейное проклятие, которое наслала на нас Элиза.
— Трише они не являются?
Майлз качает головой.
— Она просто знает, что Соломону иногда мерещится, и ее это напрягает. Хотя я не думаю, что она сама что-то видит.
— Значит, больше никто. Только Тьяки?
— Да, я так считал. Но теперь и вы что-то видите, я прав? Если честно? Так что моя теория дала трещину. — Он изучает мое лицо, что-то прикидывает. — Вы готовы все рассказать прямо сейчас?
— О чем?
— Что вам привиделось?
Я пью остывающий чай, думаю. Действительно, почему бы мне тоже не признать происходящее. Вряд ли Майлз растреплет мои секреты, он обещал молчать.
— Я слышала топот. Наверху.
— Так, — кивает Майлз. — Шумы — дело обычное. Стуки время от времени. Удары. Часто звуки идут из подвала. Иногда слышишь, как кто-то сбегает по лестнице, но этот кто-то никогда не достигает нижних ступенек. — Бросает на меня испытующий взгляд: — А еще что?
Я набираю воздуху в грудь и признаюсь:
— Когда я только приехала, я видела в саду фигуру — может, она была… Непонятная. Элиза Тьяк. А прямо перед вашим приходом я слышала детский голос. Здесь был ребенок. Маленький. Он говорил: “Мама. Помоги. Я боюсь воды”.
Майлз в упор смотрит на меня.
— Господи. Вот ужас так ужас.
— Я испугалась.
— А кто бы не испугался?
— Вы знаете, что я потеряла дочь? Что она утонула?
Майлз кивает:
— Слышал. Эх. Не хотел ничего говорить.
Внезапно он оборачивается к окну, словно моя дочь Минни стучит в стекло. “Впусти меня, впусти, не дай мне снова ходить во сне…”
— Знаете, Каренза, может, вам пора спросить себя, стоит ли игра свеч.
— В каком смысле?
— В таком. Вы выложились по полной, и я знаю, что вы искренне хотели помочь, но я вот думаю: а не бросить ли вам это дело. Не бросить ли нас. Махните рукой на эту загадку, возвращайтесь домой, к своей жизни. Может быть, нам уже не помочь. Про́клятым Тьякам, обитателям старого, полного шумов дома, с младенцами на дне колодца.
Вот и еще один человек советует мне отступиться и уехать. В ответ я нечленораздельно мычу.
— Не в последнюю очередь потому, что это может быть опасно для вас. Психологически. А то и в буквальном смысле.
Я удивленно смотрю на него:
— Как это — в буквальном смысле?
— Согласитесь, что жизнь в Балду оказалась опас ной для несчастной милой Натали. Населенный безумцами дом с привидениями. Ее детям мерещилось черт знает что, ей было от чего самой сойти с ума.
— Вы допускаете, что ее убили?
— Возможно. Я и правда не знаю. Может быть, ее довели до безумия. Я хочу сказать, что с трудом засыпаю в Балду, а я здесь родился. Один бог знает, до чего этот дом довел Натали.
Майлз Тьяк явно говорит правду. Но это лишь одна правда, а ведь наверняка есть и другие.
— Нет. Я не сдамся! Я не верю в привидения. Должно быть какое-то рациональное объяснение. А бедным детям нужна помощь. Им надо, чтобы кто-нибудь не слетел с катушек и во всем разобрался.
— Ну да-а-а… помощь им нужна. Если им можно помочь. — Майлз морщится, он явно не одобряет мое упорство. — А вдруг рациональное объяснение состоит в том, что этот проклятый дом полон ведьм и призраков и человеку восприимчивому стоит убраться отсюда, пока не поздно. — Наши взгляды встречаются. — Но желаю вам, Каренза, удачи в вашем научном квесте. Если вы сумеете спасти нас, честь вам и хвала. Как там у Рильке?..
— У кого?
— Это немецкий поэт. У него сказано: может, не надо пытаться все понять? Так жить проще.
Я позволяю себе с облегчением улыбнуться: Майлз хотя бы знает, когда ввернуть шутку.
— Если найдете, я присоединюсь.
Он встает:
— Пойду взгляну сначала на эту шахту. Измерю ее. С вами ничего не случится?
— Нет, не случится, спасибо. Со мной все будет нормально.
И Майлз покидает кухню, я остаюсь одна.
Какое-то время сижу за кухонным островком Балду-хауса. У меня три варианта. Могу сесть в машину, уехать в Фалмут, обнять моего кота, моего большого толстого Хмуррито. Могу сунуть в уши наушники и обрубить горькое неотвязное воспоминание о призрачном голоске — “Мама. Помоги”, — меня спасет “Бесполезная жертва”,
Я выбираю работу. Я судебный психолог. Взяв телефон, возобновляю поиски. На этот раз пытаюсь связать Коппингеров и Пензанс.
Поиски никуда не приводят. Я гуглю “Коппингеры” и “Скьюз”, “Коппингеры” и “Сент-Джаст”, “Коппингеры” и “Китайское ручное зеркало”. Начинаю беситься. Пробую “Коппингеры” и “помощь”, “Коппингеры” и “бессмысленно”, “Коппингеры” и “мародерство”, “Коппингеры” и “да блядь”. Потом у меня в голове что-то щелкает, и я набираю “Коппингеры” и “Натали”.
Результата ноль.
Очередная отчаянная попытка. “Коппингеры” и “брак” — может, какая-то представительница рода сменила фамилию?
Есть! Старая фотография. Девонская церковь, Дайана Коппингер выходит замуж за Аарона Кертиса и становится… у меня округляются глаза…
Дайана Кертис, это имя я слышала уже несколько раз. Потому что Дайана Кертис через несколько лет станет, конечно же, старшим инспектором уголовного розыска Дайаной Кертис из Эксетера.
Она — та самая женщина, которая расследовала смерть Натали и которая так рвалась возглавить группу, и она урожденная Коппингер. Я знаю о ней лишь то, что говорил мне Кайл, дескать, “охотница за славой” из Эксетера. Дайана Кертис, она же Дайана Коппингер, как-то связана с этим преступлением, и у нее явно были серьезные причины закрыть его. Но почему? Защищала кого-то близкого? Ее шантажировали?
Я всматриваюсь в фотографию. Может, снимок прячет еще какие-нибудь подсказки? Ничего не нахожу, но фотографию сохраняю. А еще делаю себе мысленную зарубку на память: не обращаться в полицию. Я не могу доверять полицейским. Я даже не знаю, могу ли доверять Кайлу.
Дело явно сдвинулось с мертвой точки.
Вспоминаю слова Бена.
Герб Коппингеров. Когда-то он был отчетлив на оправе зеркала.
Я гуглю герб и получаю множество изображений. Герб Коппингеров — два жутковатого вида дельфина. Между ними пылающий меч. Похоже, я наконец-то вытащила счастливый билет — я уже видела этот рисунок.
Отматываю в памяти назад — к поездке в приют. Милая хозяйка магазинчика “Верранз” говорила о девочках, абортах и мужчинах из Лондона, что наезжали в приют. А сейчас приют на реконструкции. Я видела щит подрядчика, а также видела эмблему на старой табличке бывшего приюта. Дельфины, в точности как на гербе Коппингеров.
Следом перед глазами встает старинная мозаика из подвала — дельфиньи плавники.
Возможно, приютом владели Коппингеры. В конце концов, еще несколько десятилетий назад они были богатой семьей, им принадлежало несколько участков земли. Что, если они захотели отмежеваться от скандального дома, где торговали детьми? Это вполне объясняет, почему у юристов нет документов, связанных с продажей, — Коппингеры хотели по возможности держать сделку в тайне. Стереть свою связь с приютом и ждать, когда все забудут.
Но тут появилась я.
— “Моёвка”, пап? Но почему в Фалмуте, тебе же ехать долго?
Отец сидит на террасе “Моёвки”. Жизнерадостный и явно предвкушающий выпивку, он обводит рукой пейзаж: Джиллингвейз-бич, неспокойное море, поросшие лесом крутые берега.
— Потому что после этих чертовых дождей выдался наконец такой чудесный день. Надо взять от него все! Сегодня достаточно тепло, можно посидеть на террасе.
Отец прав. До Рождества три дня, а погода совершенно майская, зимой в Корнуолле такие дни редко, но выпадают. Я все еще недоумеваю: неужели он проделал такой длинный путь — на поезде из Труро — ради того, чтобы выпить? Но он так решил.
— Что будешь, папа?
— Пинту “Трибьюта”, милая. У них тут замечательное пиво.
Я захожу в кафе и заказываю папе пинту пива, а себе — бокал вина, я за рулем. Вернувшись на террасу, обнаруживаю, что отец пересел за другой столик, откуда вид еще эффектнее.
— Нравится мне здесь, — отец с улыбкой принимает бокал. — Твоей маме тоже нравился этот вид.
Отец редко говорит со мной о маме. А я редко говорю с ним о Минни. Это две темы, которых мы не касаемся. Отец воспринял смерть Минни почти так же тяжело, как я. Трагедия не укладывалась ни в какую теорию заговора, и оттого папины странности даже усугубились, он словно спасался в безумных выдумках. “Ты в курсе, что людям модифицируют ДНК, чтобы следить за ними?”
И все же сегодня отец кажется менее эксцентричным, не таким возбужденным. Более внимательным. Он будто тревожится за меня. Сам предложил встретиться.
Я делаю глоток вина, а отец жадно припадает к пиву. Затем строго смотрит на меня:
— Мне звонила бабушка Спарго. По твоему поводу.
Я закатываю глаза:
— Да у Бетти же язык без костей. Что сказала на этот раз?
Отец пожимает плечами. На нем опрятный шерстяной джемпер на молнии, под джемпером красивая рубашка в полоску. Принарядился. Может, с женщиной познакомился? Ему семьдесят с лишним, но он еще вполне ничего.
— Она тревожится за тебя, милая.
— Почему?
Отец снова надолго припадает к бокалу.
— Бабушка рассказала про этот дом, этих детей. Она не в восторге. Не нравится ей все это. Говорит, ты слегка на нервах.
— Да все нормально…
— Каз, ты и правда какая-то бледная, как будто не высыпаешься. Они там что, слегка того, в этом своем богатом доме?
Какая ирония! Мой безумный папуля характеризует кого-то как “слегка того”! И все же в этом случае отец прав. Балду-хаус и все, что в нем происходит,
Отец пьет пиво, а я обдумываю его слова. Отцу нужен ответ. Но я задаю вопрос:
— Папа, ты веришь в привидения?
Он ставит пустой бокал на стол.
— Ну и вопросы у человека науки. Каз, что с тобой?
Я собираюсь с духом, готовясь приступить к рассказу. Хорошо. что отца не так легко смутить бредовыми идеями и дикими историями. Он поглядывает на пустой бокал. Со значением.
С деньгами у отца туговато. Бизнес с каяками у него так и не пошел, финансами тогда занималась мама. И я совершенно не против угостить отца парой пинт.
— Обещай, что выслушаешь мою историю и никому больше ее не расскажешь. Папа, дай честное слово.
— Честное слово.
— Если ты меня выслушаешь, я закажу тебе десять пинт.
— Двух вполне достаточно.
Доставив отцу очередной бокал “Трибьюта”, я рассказываю все, но без имен, начиная с первого моего визита в Балду. Про странный запах в холле, про то, как Соломон разговаривал с мамой на кухне, про то, как я чуть не утонула в шахте, про стуки и топот — я их точно слышала. Глаза у папы расширяются все больше, он изумлен, даже потрясен. Пиво остается нетронутым.
— Подожди! — перебивает он меня.
А я как раз излагаю самое интересное — как Элиза Тьяк утопилась вместе с детьми.
— Почему, папа?
Отец странно бледен.
— Каренза, опиши-ка этот дом поточнее.
Я повинуюсь. Узкая извилистая дорога к дому, долина, выходящая к маленькому заливу, река Батшеба, мрачный лес с кривыми деревьями, старинные окна, дребезжащие от ветра, и ультрасовременная кухня.
— Боже мой, боже мой, — шепчет отец. — Кажется, я знаю это место.
— Откуда?
— Балду-хаус, говоришь? У меня плохая память на названия, но по описанию я его узнал. Думаю, я был там. Очень давно.
Я потрясенно молчу.
— Не могу сказать наверняка, но что-то такое вспоминается. — Он пожимает плечами — похоже, ему нечего добавить. — Просто предположил, вот и все.
— Ну хорошо.
Я смотрю на море, синее, сверкающее под декабрьским солнцем. Потом прерываю молчание:
— Ты знаешь, в этом году я буду встречать Рождество в Балду. Малколм просил помочь с детьми.
У отца на лице написано сожаление, однако он не удивлен.
— Бабушка Спарго уже сказала, что ты можешь поехать туда на Рождество.
— Не сомневаюсь, что сказала.
— Я ни в коем случае не собираюсь тебя отговаривать. Но буду очень рад, если ты присоединишься ко мне и… еще к одному человеку.
— Спасибо за приглашение, конечно, но давай не в это Рожде ство.
— Пусть так. Просто… просто удачи тебе.
Он смеется. В смехе слышится легкое беспокойство. Мы болтаем о том о сем, постепенно холодает.
— Ладно, пойду-ка, — говорит отец. — Солнце садится, а я без теплого пальто. Позвони, когда у тебя будет возможность… как устроишься там. — Он пристально смотрит на океан. — Я знаю, Каз, ты не из пугливых, столько по тюрьмам работала. Но, может быть, на этот раз, милая, тебе стоило бы испугаться.
Он ласково улыбается мне. Потом встает, мы обнимаемся, и я смотрю, как он шагает по террасе, шагает широко, бодро, и понимаю, что у него точно завелась подружка, вот почему он так вырядился, вот почему не поленился приехать в Фалмут.
— Ах ты вьюн, — говорю я ему вслед, — у тебя новая женщина, признавайся.
Отец оглядывается на ходу, на лице ухмылка.
— Радуйся жизни! Она такая короткая! Позвони мне, пожалуйста, дай знать, что с тобой все в порядке.
И тут — я как раз смотрю на него — отец внезапно останавливается, и поворачивается, и пристально глядит на посеревшее под внезапно собирающимися тучами море, а потом переводит взгляд на меня. На лице написано: я хочу кое-что сказать.
Я встаю, подхожу к нему.
— Это было под Рождество, много лет назад. Я вспомнил, когда побывал в том доме. В Балду.
— Так, и что?
— Нас пригласили. Мои родственники. Ты тоже там была.
Я ошарашена.
— Я была там? Мы что,
— Да. Родня. Как их фамилия?
— Тьяки.
Отец кивает:
— Точно, они самые. Только представь — они нам дальние кузены, по линии моего отца. Сама знаешь, что такое Западный Корнуолл. Инцест на инцесте.
— Значит, и я Тьяк? И ты тоже?
— Похоже на то. В каком-то смысле, — задумчиво говорит отец, не сводя с меня глаз. — Хотя не сказать, чтобы это было так уж важно. Да, так вот. По какой-то причине они однажды пригласили на Рождество нас, бедных родственников, причем по всей рождественской форме, с ночевкой, но твоей маме эта идея не понравилась, Лоик был совсем маленьким, так что в итоге поехали только мы с тобой. И… — Он колеблется, будто мучительно подбирая слова. — И ты этот дом сразу невзлюбила.
— Правда?
— Правда. Погода была мерзкая, сыро, холодно, и ты невзлюбила этот дом. Тебе было лет шесть, но вдруг ты повела себя очень странно, словно совсем младенец.
Отец в своем шерстяном джемпере ежится под ветром с моря.
— Прости, что говорю такое, но лучше бы тебе знать. Верно?
— Это точно. Господи. Да, это уж точно. Я просто… Даже не знаю, что сказать.
Пауза. Длинная пауза.
Отец виновато вскидывает руки:
— Мне и правда пора. Глупо было надеяться на зимнее солнце. Посветило и исчезло. К тому же меня ждет подруга, она живет тут неподалеку.
Я остаюсь на террасе, смотрю на опустевший пляж. Солнце пригрело — и исчезло, словно и не было его.
Достаю телефон и отправляю сообщение Прии. Требуется мнение эксперта по чертовщине. Любое. И побыстрее. Но на носу Рождество, все заняты, и мир несется в тартарары. Мир, в котором мы все родственники.
Забрав пустые бокалы, я возвращаюсь в тепло просторного кафе. Исподтишка наблюдаю за хозяином — Эд Хартли флиртует с официанткой. Может, все же не гей?
Надо воспользоваться возможностью.
Я подхожу к ним. Эд оборачивается, улыбается, но слегка принужденно — явно предпочитает поболтать не со мной, а с официанткой. Я его понимаю.
— Простите, Эд, найдется у вас минутка?
— Для вас? Нет.
Я молча смотрю на него. Он смеется:
— Господи, да я пошутил. Что такое, Каренза?
Оставив и кассу, и флирт, Эд обходит вокруг барной стойки.
— Я хочу узнать больше про Майлза Тьяка. Вы сказали, что знакомы с ним. Сказали, что он
Эд больше не улыбается. Скорбно качает головой:
— Несчастные дети. Девочка такая печальная. Как она там, малышка Грейс?
— Не очень.
— Ох ты.
— Поэтому я и прошу вас помочь мне, помочь этим детям. Почему вы считаете Майлза легко возбудимым человеком?
Эд вздыхает, молитвенно вскидывает руки, словно может спасти всех нас, словно на пальце у него не перстень-печатка, а талисман. Или же в попытке защититься от моих вопросов.
— Не хочется лезть не в свое дело.
— А как же дети?
Эд встречается со мной глазами и наконец кивает:
— Ну ладно. Ладно. Только прошу вас — держите язык…
— Даже не сомневайтесь.
— Вам не случалось замечать, что Майлз ведет себя так, будто в чем-то виноват?
— Пожалуй.
— А еще, что он не хочет оставаться в этом доме? Вам не кажется, что это довольно странно?
— Он говорит, что не хочет оставаться в Балду из-за призраков.
Эд криво усмехается.
— Не исключено, что его преследуют призраки его же поступков. Посмотрите на дело с
Нас прерывает молодой женский голос:
— Эд! Принесешь закуски?
Эд виновато взмахивает руками. Я благодарю его и, застегнув молнию на куртке, направляюсь к стеклянной двери.
Когда я выхожу на дорогу, у меня тренькает телефон. Сообщение. От папы, словно он подслушал мой разговор с владельцем “Моёвки” о Тьяках.
Я чуть не ору от разочарования. Что же это за адова загадка. Боже мой! Совсем как корнуолльская погода: тучи разнесло, небо ясное, я вижу горизонт, вижу, чем все кончится, вижу, что решение существует, а в следующую минуту тучи снова тут как тут, противный дождь, все заволакивает туманом, пути по-прежнему не видно.
Меня, как какого-нибудь Тьяка, преследуют призраки. Потому что я и есть Тьяк.
Моя машина набита скромными подарками. Вот и последний поворот, слякотная Балду-лейн, там уже стоят несколько машин. Ржавые, дорогие, блестящие, старые — они припаркованы у хозяйственных построек. Кажется, собралось большое общество — родня, соседи. Молли, Майлз, Малколм… Когда я поворачиваю ключ в замке Балду-хауса, в голове с болезненной навязчивостью звучит детский голосок.
Может, это был мой собственный голос — голос шестилетки, испугавшейся старого дома? Интересно, можно ли объяснить появление призраков воспоминаниями, похороненными в подсознании? Хотелось бы верить. Но как подобные воспоминания объясняют другие явления, с которыми я столкнулась в Балду? Никак.
Отбрасываю эти мысли и вступаю в печальный, благоуханный, мрачный холл.
Откуда-то доносится шум.
Я тут же принимаюсь успокаивать себя: все нормально, обычные домашние звуки, голоса. На кухне пьют, там собрались взрослые — Майлз, Молли, какие-то незнакомые люди, которых мне представляют как кузенов и кузин. Судя по одежде, кузены и кузины не бедствуют. Еще здесь Триша и соседи.
На кухне по-рождественски чудесно пахнет глинт вейном. На тарелках блины, копченый лосось, пирожки со сладкой начинкой. Соломон и Грейс то появляются, то исчезают — носятся между взрослыми. Почти нормальная сценка Рождественского сочельника в богатой корнуолльской семье, которой не од на сотня лет. Ни привидений в подвале, ни самоубийц в колодце. Ни мертвых матерей на берегу. Матерей, которых мог убить кто-то из собравшихся на кухне людей.
Меня приветствуют в меру дружелюбно, а Майлз даже подходит и берет меня за руку:
— Вы как раз вовремя. Мы надумали возродить семейную традицию. Рождественские гимны в Сент-Леване.
— В церкви?
Майлз отводит меня в сторонку:
— Да, церковь на берегу. Там довольно милые службы. Натали эту церковь любила — свечи, романтика, все такое… В прошлом году мы пропустили. Натали похоронена там.
Я смотрю на него, стараясь не выдать, что он в списке подозреваемых.
— Майлз!
Майлз оборачивается. Молли постукивает по дорогим наручным часам. Майлз с улыбкой кивает мне — он вообще всегда улыбается.
— Пора выдвигаться, служба через двадцать минут, туда надо ехать…
В дыхании Майлза корица и гвоздика, глинтвейный дух. Щедро сдобренный коньячной нотой.
— Тогда давайте поедем в моей машине, — предлагаю я.
Майлз по-прежнему улыбается.
— Вы образец здравомыслия. Ладно, буду показывать дорогу.
Вся компания вываливается из дома. Молли ведет детей, мы рассаживаемся по машинам. Кортеж катится по узкой дороге, провожаемый взглядами мокрых коров. И я неожиданно начинаю проникаться чувством семьи, каким бы устаревшим, каким бы провинциальным оно ни казалось в наши дни. Нет, оно и сейчас что-то значит, что-то важное.
Тьяки из Балду направляются в церковь.
Майлз, как и обещал, указывает мне путь по узким, поросшим колючками дорогам:
— Я и забыла, какая она красивая. Я вообще-то не особая любительница церквей, совершенно не склонна к религии или… странным верованиям.
— Хе, — усмехается Майлз. — Но она премилая, согласен. И такая старая, что ее
Я морщусь, он замечает это и морщится в ответ.
— Вы уж простите, здесь все такое историческое. И колодцы тоже. Вся вода, которая в них затекает. — Он поднимает глаза в рождественское небо, измятое тяжелыми тучами, почти черное. — Особенно зимой. Ну ладно, идемте.
Майлз вводит меня в церковь, я чувствую себя невестой, которую вот-вот обвенчают с убийцей. В голове звучат намеки Эда Хартли насчет Майлза. Однако они быстро смолкают — я ахаю и замираю. Изысканный интерьер церкви под стать удивительной красоте окрестностей, теперь понятно, почему Натали любила ее.
Романтичная, со сводчатым потолком, средневековая церковь благоухает молитвами, которые настаивались здесь столетиями, а сегодня она убрана зелеными ветвями во славу младенца Христа, повсюду искристо мерцают свечи. Приглушенные голоса сливаются в рождественских гимнах. Из хора выбивается только Майлз, который категорически настаивает на исполнении “Тихой ночи” в немецком оригинале. Время от времени он старательно присасывается к плоской фляге, как оголодавший младенец к материнской груди.
Служба приближается к своему сумрачному рождественскому завершению, свет тускнеет, и теперь обращенные вверх лица молящихся озарены только свечами, по стенам, расписанными изображениями кельтских святых, скользят тени. Я поглядываю в сторону прохода. Соломон и Грейс стоят между Малколмом и Молли, поют “Бледною зимою”, в их голосах ангельская гармония — образец благословенных невинных детей утраченного христианского прошлого, и образ этот совершенно не вяжется с тем, что мне известно.
Снег валил, валил на снег,
Снег на снег
Бледною зимою
Много лет назад.
Это же один из любимых рождественских гимнов Минни. Переменчиво золотистые, драгоценные огоньки свечей, зима за окнами все суровее, древние камни, шелест источника в скалах, и гул моря, одинокого, нелюбимого…
Я плачу по Минни, лицо залито слезами. Вытираю щеки рукавом джемпера. Когда мы выходим из церкви, Майлз посматривает на меня. Коротко обнимает, я делаю над собой усилие и беру себя в руки. Приказываю себе собраться, спрашиваю себя: если эта чудесная церковь так подействовала на меня, то как она действует на семью? На осиротевших детей Натали?
Мое отношение к Майлзу меняется ежеминутно.
Но Солли, Грейс и все остальные, рассаживаясь по машинам, выглядят невозмутимыми, спокойными. Клан Тьяков едет по хмурому Пенуиту, мимо туров из серого расколотого гранита, почерневшего от влаги.
Я браню себя — меня ждет работа, нельзя расклеиваться. И надо определиться насчет Майлза. Пока я веду машину меж каменных оград, он что-то пишет в телефоне, и я могу подумать. Время уходит. Полиция явно играет во что-то темное. Коппингеры, где бы они ни были, тут точно замешаны, и они связаны с полицией.
— Майлз, у Натали были романы? Она изменяла Малколму?
Странное дело: Майлз молчит. Я искоса гляжу на него. Нет, он не просто молчит. Он разгневан, и он никогда еще так на меня не смотрел. Во взгляде ярость, если не бешенство.
— Что, обязательно затевать всю эту срань под Рождество? Мало нам привидений?!
Я колеблюсь. Напоминаю себе, что он пьян.
— Я просто хочу разобраться.
Майлз бросает на меня еще один гневный взгляд.
— И как ваши вопросы этому поспособствуют? Да, ей нравились мужчины. Какая, на хрен, разница? Идеальных браков не бывает.
— Когда? И кто?
— Не знаю! — Майлз уже кричит. — Какой-нибудь мудак из Пензанса, Труро, да откуда угодно. Гунхилли. Мевагисси[279]. Все несут этот бред. Но он не может быть правдой.
— Почему?
— Потому, — во внезапно хриплом голосе слышна угроза, — потому что вы не знаете, через что она прошла. А если вы хотите помочь детям, то выбрали не тот путь. Вы гоните прямо в море. К обрыву. — Майлз зло смотрит перед собой. — Вы пропустили поворот.
Внезапно до меня доходит, что это не метафора. Я действительно пропустила поворот. Пока я сдаю назад, Майлз хранит угрюмое молчание. Выбираясь на правильную дорогу, которая приведет нас к Балду, я понимаю причину его мрачного настроения. Понимаю по тому, как он смотрит вперед взглядом оцепеневшего ребенка, смотрит на сумрачный верещатник и силуэты каменных туров, на землю, в глубинах которой скрыты металл и вода, в глубинах которой скрыты воспоминания. Потому что он до смерти перепуган. И это не притворство, чтобы скрыть другой страх — перед этими местами.
Майлз действительно ненавидит ночевки в Балду, и все же иногда ему приходится приезжать — на
Наконец мы в Балду. Все паркуются, вылезают из машин и, кутаясь в пальто, спешат к дому. Майлз выскакивает из машины первым, и я замечаю, что он забыл на сиденье телефон.
Экран металлически поблескивает, он словно ручное зеркало, готовое показать тебе твою смерть.
Не могу удержаться. Быстро тянусь к телефону и касаюсь пальцем экрана, надеясь, что он еще не заблокирован. Открывается список последних звонков, я торопливо скролю номера, высматриваю одну фамилию. Вот она! КОППИНГЕР.
Майлз знаком с человеком по фамилии КОППИНГЕР. И регулярно звонит ему или ей. Мне хочется ткнуть пальцем дальше, узнать номер, но тут дверь машины открывается, Майлз смотрит на меня, вид у него встревоженный, а я сижу с его телефоном в руках.
Я широко улыбаюсь:
— Вы забыли телефон. Вот, отдать хотела!
Он пронзает меня злобным взглядом, выхватывает телефон и бегом возвращается к дому.
Я пристально смотрю на Балду, а Балду пристально смотрит на меня. Старый особняк словно пребывает в вековом удивлении, арочные окна похожи на вскинутые брови, он поражен нашей глупостью — мы снова вернулись в это обреченное место.
Рождественский сочельник в Балду-хаусе, как выясняется, серьезное по масштабам веселья мероприятие. Уже совсем стемнело. Громко потрескивает огонь — камины зажгли даже в тех комнатах, что обычно не используются. Кузены отвечают за музыку: гитары, свистульки, скрипки. Уж точно не дэт-метал. Для детей затевается ритуальная игра в прятки. Прятаться в подвале, как доводит до нашего сведения Малколм, категорически запрещено.
Но для того, чтобы скрыть повизгивающего от восторга семилетку, в доме предостаточно комнат и огромных викторианских шкафов. А визжат дети с упоением — бегают по лестницам, опрокидывают средневековую мебель, распугивают призраков.
Компанию Соломону составляют четверо его друзей. Мальчишки носятся по всему дому и хохочут, на кухне взрослые тоже смеются — мы как раз приступили к блинам со взбитыми сливками, куриной печенке в беконе, и к бесчисленным уст рицам, выловленными в Хелфорде.
Малколм пьянеет. Все пьянеют. А когда напьешься в Балду, не в первый уже раз понимаю я, то и застрянешь здесь, если только не готова прыгнуть в машину и ползти вниз по темной, без единого фонаря, дороге пасмурной ночью с перспективой съехать с обрыва в Перселла-пойнт[280]. А можно двинуться через болотистые вересковые пустоши и свалиться в подернутую инеем медную шахту, вырытую еще финикийцами за полторы тысячи лет до Рождества Христова[281].
— Все нормально?
Малколм наклонился ко мне, его шатает. А может, это меня шатает. Все-таки я перебрала с алкоголем. Язык развязался. Мне страшно хочется рассказать Малколму услышанное от отца: мол, я одна из вас, я Тьяк, я твоя кузина.
Я даже начинаю: “Отец мне кое-что рассказал, так странно…” Однако мне хватает здравого смысла заткнуться. Сменить курс. Зачем выбалтывать информацию? Нет, такое развитие событий мне не нужно. Поэтому я излагаю Малколму одну из папиных бредовых теорий о всеобщем заговоре, хотя на самом деле думаю: “Я одна из вас, мы семья, мне даже являются призраки, совсем как вам”.
Пьяно думаю: “У меня снова есть семья”. Большая, раскидистая, потрясающая семья, с пьяными стервами-сестрами, музицирующими кузинами и древними историями. А значит, мне не нужно больше встречать Рождество в одиночестве, не нужно больше быть одной. У меня есть племянники и племянницы, у меня есть всё, и даже если к этой семье прилагается леденящее кровь проклятие в десять веков длиной, это лучше, чем сидеть в компании лишь кота и ящерицы, а в один прекрасный день я умру, и мои звери умрут вместе со мной. И обратятся в мумии.
Малколм довольно привлекателен, не красавец, но в нем точно есть мужской шарм: рыжая борода, зеленые глаза, широкие плечи. К тому же — без пары. Почти как Джаго…
Нет.
— Да-да, я неплохо себя чувствую, — говорю я Малколму, который почти нависает надо мной. — Но, может, хлебнула лишнего. Пора притормозить. Пойти прогуляться, подышать воздухом.
— Не уходите далеко!
Я выхожу из кухни, но обращаю внимание на шум в гостиной. И на топот детей наверху. Все еще играют в прятки. Как же они топочут. Словно наверху не только дети. Не только Соломон, Грейс и их друзья…
Возвращается — в первый раз за вечер — пугающая жуть Балду, топ-топ-топ.
— Иногда я думаю — вдруг там кто-нибудь остался. В подвале.
Я вздрагиваю, словно коснулась провода под напряжением.
Но это всего лишь Грейс. Темное платье, темные волосы, бледная кожа. Затерялась в тенях холла.
— Грейс! Ты что здесь делаешь?
Она застенчиво, грустно улыбается мне.
— А почему мне нельзя быть здесь?
— Я просто подумала, что ты играешь в прятки. Со всеми.
Моим словам вторят несущиеся сверху восторженные вопли. И громкий топот, слишком громкий.
— Они со мной не водятся, — говорит Грейс. — Это друзья Соломона. Меня играть не звали.
Одиночество этой девочки ранит мне сердце. Я протягиваю руку и едва удерживаюсь, чтобы не погладить ее по щеке.
— Я уверена, они не будут против.
— Да ладно, — говорит Грейс, хотя по ее дрожащим губам я понимаю, что ничего не ладно, ведь нынче канун Рождества. — Нет у меня друзей, ну и пусть.
— Грейс…
— Зато я верю в параллельные миры. А вы?
— Не поняла.
— Где-то существует параллельный мир, в котором у меня есть друг. Один или два, больше не надо. А здесь — нет, здесь для меня нет друзей. — Улыбка делается надменной. — Я слишком странная, чтобы со мной дружить, но мне и одной хорошо. Хотя на самом деле — не очень. Наверное.
Я размышляю. Мое собственное одиночество.
— Ну что же, Грейс, с Рождеством тебя. Я сейчас здесь, и я
— Да?
— Совершенно точно. Девчонки — это сила.
У Грейс начинают дрожать губы. А потом она вдруг тянется ко мне, я наклоняюсь, и эта рассудительная, одинокая, книжная девочка, которая терпеть не может, когда ее кто-то касается, целует меня — легчайший поцелуй в щеку.
— С Рождеством, Каренза. Пойду в мамину любимую комнату, почитаю, пока не началось. — Она бросает на меня взгляд настороженный, но не враждебный — может быть, в благодарность за то, что я с ней. — Начинается всегда ночью. Сами увидите.
Я смотрю ей вслед. Темнота проглатывает Грейс, а потом и меня. Мутный желтый свет. Элиза Тьяк и ее близнецы.
Мне вдруг страстно хочется, чтобы голова была ясной и чтобы не было всей этой толпы, хочется оказаться дома, с Отто и Эль Хмуррито, в моем приветливом Фалмуте с его магазинами, пабами и студентами. Но перенестись туда я не могу, поэтому открываю дверь и выхожу на улицу. Небо прояснилось, и миллион звезд во главе с сияющим полумесяцем смотрят вниз, на Балду, на сочельник, на шумных людей в доме, на незапечатанную шахту за садом.
С час или два я сижу на ледяной скамейке под звездами в саду, у дорожки, ведущей к Зон Дорламу, и слушаю музыку в телефоне.
В голове проясняется. Я размышляю, а стоит ли вообще возвращаться? Может, свалить? Я помню, о чем меня предупреждала Прия: там, где людям являются призраки, дело может кончиться смертью. Она советовала мне держаться подальше от Балду. Советовала мне остаться в Фалмуте.
Я думаю о Прии Хардуик. Прия преподает в Фалмутском университете, где все шушукаются о Тьяках. Вспоминаю наш ланч в “Устричной”, вспоминаю всех, кто был тогда там…
И внезапно все с отчетливым щелчком встает на свои места.
Как ребенок, радующийся тому, что собрал рождественскую головоломку — р-раз, и получилось, — я улыбаюсь звездам.
Да. Да, да!
Схватив телефон, изучаю последнее доказательство того, что Малколм подозревал жену и следил за ней. Выписки с банковских счетов. Память, моя тренированная память, моя нейроотличная память на символы, лица, вещи, разговоры, у меня
Вот. “Устричная”. Морской ресторан практически по соседству с моим домом. Натали была там один раз. Оплата по счету совпадает по времени с переводом Эксетерскому университету. Что оставалось для меня лишенным смысла ровно до этой минуты. Потому что теперь я вижу скрытую логику.
Помимо счета в “Устричной”, есть еще два платежа в “Моргат”, маленьком французском кафе по соседству с эстетским кампусом Фалмутского университета. Один раз Натали платила пять лет назад, другой — незадолго до смерти.
Фалмут, Эксетер.
Суммы весьма скромные, хотя “Устричная” — недешевое заведение. Как будто Натали из вежливости добавила что-то к более существенному счету — один или два бокала вина. Пару чашек кофе. Или чаевые. Тогда как по основным счетам расплачивался кто-то другой, состоятельнее и старше ее.
Фалмут, Эксетер. Как Натали удалось съездить из Балду в Фалмут, оттуда в Эксетер — и назад? И заплатить так мало за прекрасный ланч в дорогом кафе? Это же не один час за рулем, да еще в такое странное время. Ерунда какая-то.
Если только деньги, которые Натали Скьюз переводила Эксетерскому университету, на самом деле предназначались не Эксетерскому университету. Они наверняка предназначались Фалмутскому университету. Дайна жаловалась в “Моёвке”: “Как же надоело все выпрашивать у Эксетера”. Административно Фалмут находится в финансовом и бюрократическом подчинении у Эксетера, как будто Корнуоллу не доверяют, не позволяют ему иметь собственный университет.
Значит, Натали Тьяк, по всей вероятности, в действительности переводила деньги Фалмутскому университету. За что?
Кажется, у меня есть верное предположение. Я уточняю дату — пять лет назад, день, когда Натали обедала в “Устричной”. Да. Вот оно. Утром того же дня лекция в аудитории “Тревитик”, Фалмутский университет. “Призраки и контакты с ними: опыт Корнуолла” — лекция Ноэла Осуэлла.
Второй перевод Эксетерскому университету, третьего июля, — и снова в тот же день лекция. “Паранормальный Корнуолл”, докладчик — профессор Ноэль Осуэлл. Лекция состоялась ранним вечером, а после нее — после этой вечерней лекции — оба наверняка ужинали в куда менее заметном кафе “Моргат”.
Ланч, допустим, еще можно объяснить, но ужин с тем же мужчиной? Это уже похоже на роман.
Неужели мания Малколма возникла не на пустом месте?
Свой следующий вопрос я адресую Натали.
Зачем ты ездила на эти платные лекции?
Затем, что тебя, молодую мать, пугает твой собственный дом, ты считаешь, что в нем обитают призраки, твои дети странно ведут себя, и ты отправляешься к местному эксперту, профессору единственного местного университета — к профессору, который как раз читает публичные лекции о паранормальном и корнуолльской истории.
Вход — пятнадцать фунтов.
Ты красива, одинока и напугана. Тебе нравятся мужчины постарше. А он мудрый и дружелюбный, в нем есть что-то отеческое. После лекции ты подходишь к нему. Он приглашает тебя на ланч, и вы обсуждаете чертовщину, творящуюся в Балду. Возможно, ты флиртуешь. Потом приезжаешь еще на одну лекцию, и в этот раз, как я теперь подозреваю, дело не ограничилось безобидным флиртом. Ты переспала с лектором. А может, и не однажды?
— Господи! Чертов Осуэлл!
По-моему, я вычислила злодея, и не исключено, что убийцу. А вдруг он еще и отец Грейс? Грейс десять лет, ее мать вышла замуж за Малколма ровно десять лет назад, а значит, Грейс родилась незадолго до или вскоре после свадьбы, да еще прикинем девять месяцев до венчания… Неужели Натали Скьюз до своего знакомства с Малколмом на самом деле встречалась с Ноэлем Осуэллом? А потом снова закрутила роман с прежним другом сердца?
Предположим, во время последнего ланча в “Моргате”, незадолго до убийства, Натали заявила, что хочет рассказать всем о своем романе и о том, кто настоящий отец Грейс. Вот вам и возможный мотив для убийства.
Но как Осуэлл связан с Коппингерами?
Прямо сейчас выяснять необязательно. Он у меня на крючке. Ноэль Осуэлл. У него жена, семья, ему не хотелось бы их потерять. Он в наших краях человек известный.
Это он, я уверена. И сейчас он у меня на прицеле, в центре мишени, я словно слышу его голос, слышу, как он читает нам нетрезвую лекцию в “Моёвке”. Изо рта летят крошки канапе, он помпезен и жаден, словно некое отвратительное воплощение Отто, пожирающего присыпанную пылью моль.
“История у них, у этих Тьяков из Балду, еще та. В семнадцатом-восемнадцатом веках они, как считается, промышляли грабежом — обирали потерпевших кораблекрушение. Вплоть до начала девятнадцатого века. В компании с Киллигрю и Коппингерами, жестокими Коппингерами…”
Он наверняка все это время знал о зеркале. И не исключено, что именно Натали показала ему его.
Я несколько протрезвела, в голове прояснилось, от всего открывшегося мне я пребываю в сильнейшем возбуждении. Вернувшись в дом, с удивлением обнаруживаю, что он почти затих.
Праздник явно окончен. Огонь в каминах погас, кузены и кузины отбыли. Семья собралась на кухне. Моя семья: Майлз, Малколм, Молли, Солли и Грейс. Сэм (сосед) тоже задержался, но и он, кажется, уже уходит.
Все сидят вокруг кухонного островка. Когда я появляюсь в дверях, Майлз салютует бокалом:
— А, доктор Фрейд. Мы уж опасались, что ваша прогулка завершилась несчастливым образом.
— Мне надо было подышать свежим воздухом. Прошу прощения. Я не привыкла к большим семейным сборищам. Во всяком случае, отвыкла от них.
Малколм сочувственно улыбается мне. Молли с несвойственным ей теплом приглашает:
— Садитесь.
— Спасибо.
— Мы обсуждаем, как завтра доставить маму из Пензанса. Та еще задача, каждый год одно и то же.
Я сижу со своими внезапными родственниками. Пусть они болтают, мне нравится быть хоть и безмолвной, но частью происходящего. Сэм задержится еще на несколько минут — во всяком случае, он так говорит. Майлз, единственный из всех, никак не расстанется со спиртным, остальные переключились на чай и сок. Посуда уже вымыта. На столе большое блюдо с сыром и крекерами, хотя никто не ест.
Картина кажется мирной, если не благостной. Но это пока я не перевожу взгляд на Соломона.
Он гримасничает — что-то видит.
Такое пугающее лицо у него бывает, когда ему являются птицы или мать. Я перехватываю взгляд Майлза, и теперь мы оба смотрим на Соломона.
Мальчик не отрываясь смотрит на окно кухни, за которым снова сеет мелкий дождь. Легкая рождественская сырость. Из-за туч пытается проглянуть месяц.
— Непонятная, — бормочет Солли.
Каково бы ни было настоящее значение этого слова, оно буквально парализует каждого в кухне, все как один уставились — кто на Соломона, кто, следуя за его взглядом, на кухонное окно.
Теперь и я ее вижу. Кровь в жилах преобразуется в ледяную субстанцию.
Передо мной Непонятная.
Она гораздо страшнее той, что я видела в свой первый приезд. Очертания напоминают женский силуэт, но деформированный, размеры определить трудно, и фигура эта очень медленно надвигается из уличной тьмы, ужасающе черная, эта чернота будто высасывает последний свет из ночи. Намеренно, словно преследуя какую-то цель, Непонятная приближается. Я с ужасом осознаю, что и в самом деле вижу нечто
Элиза Тьяк.
Непонятная тянется к окну, безглазиями на нелице заглядывает в ярко освещенную современную кухню, словно хочет войти, настойчиво хочет, и будто не понимает, что уперлась в стекло, не понимает, что же не пускает ее дальше. Безликая сущность распласталась по стеклу и давит, давит, давит, стремясь проникнуть внутрь, бьется в окно —
— Хватит, Соломон! И вы все тоже прекратите!
Безликость за окном вертит бесформенным подобием головы, острым, как у рептилии, носом и вдруг начинает скользить вдоль мокрого окна вбок, к двери. Молли снова кричит, а Малколм вскакивает и выключает свет, затем направляет телефонный фонарик на окно, за которым… ничего. Открывает дверь на улицу — за ней тоже ничего нет.
Только сетка дождя в серебристом свете луны. Непонятной нет. Нет женщины. Нет инея на окне. Нет Элизы Тьяк с близнецами на руках. Отсутствие лица не прижимается к стеклу, никто не пытается открыть дверь и добраться до нас. Ничего нет.
Стоит неестественная тишина. Тишина ли?
Мне не доводилось переживать коллективный ужас такого накала. Разве что в детстве, когда я смотрела ужастик не по возрасту. Пережитый сейчас ужас выходит далеко за пределы моего опыта. В темной кухне ни звука.
Майлз снова включает свет. Все потрясенно смотрят друг на друга. Сэм выглядит решительнее прочих, он явно не намерен поддаваться страху. А может, он просто ничего не видел?
Майлз возвращается к столу и наливает себе вина. Молли трясущейся рукой пододвигает свой бокал, и он щедро наполняет его. Соломон тихо плачет. Малколм берет сына на руки, говорит:
— У тебя был длинный день, дружище, пора спать. — Словно мальчик просто долго играл в футбол и умаялся.
Майлз предлагает вина и мне. Я с готовностью соглашаюсь — у меня тоже трясутся руки. Насыщенно красное вино. Единственный сейчас способ справиться с ужасом.
Отпивая, я неожиданно осознаю, что самый спокойный человек на кухне — это Грейс, она сидит рядом со мной с абсолютно невозмутимым видом.
Грейс привстает, подается ко мне и шепчет в ухо:
— Видели? Это бывает по ночам. Ночью творится настоящая жуть. То, что вы видели, — это только начало.
Около десяти я ползу вверх по лестнице в свою спальню, к
Ночью просыпаюсь раза два или три, да и то не полностью, а словно выныриваю из-под воды, не сняв маску для плавания. Все размыто, я с трудом осознаю, где нахожусь, отовсюду стуки, глухие удары, издаваемые, возможно, вовсе и не людьми. Но снотворное снова утягивает меня под воду, в потное забытье, вниз, к кораллам и рыбам моих смутно размазанных снов. Крохотные яхты и ухмыляющиеся лисицы, поцелуй с мужчиной на лугу, вдруг оказывается, что это Малколм, мускулистые руки держат кота, похожего на Эль Хмуррито. Кайл рыдает в безумном зверином кафе Фалмута, моя мать в Деворане, незадолго до смерти, она на ускоренной перемотке пляшет с Минни на берегу реки, мне хочется плакать, глядя на них, и тут я просыпаюсь. Рождественское утро.
Грустные сны.
Мне снились грустные сны, но они все же лучше, чем призраки. Выспавшись, я чувствую себя лучше, в голове прояснилось. Выбираюсь из постели и отдергиваю занавеску в серое, но сухое рождественское утро. Сегодня я буду профессионалом,
Как Ноэль связан с Коппингерами, эмблемой, зеркалом? Может, Осуэлл был Коппингером, а потом поменял фамилию? Или он дальний родственник?
Я размышляю, как подступиться к Ноэлю, если я не могу доверять полиции.
С гудящей от вопросов головой я принимаю душ, одеваюсь, спускаюсь на первый этаж.
В гостиной у разожженного камина Майлз с утра пораньше оделяет всех рождественскими напитками — лучшая английская шипучка, “Гисборн резерв”. В гостиной Молли, Малколм, соседи и пара кузин. Я желаю всем счастливого Рождества, и все желают друг другу счастливого Рождества, быстро, со смехом, исполняют пару рождественских песенок, словно решили не упоминать, а значит, просто забыть заглянувшую вчера на огонек Непонятную.
И это, как мне кажется, одна из самых разумных реакций, что я наблюдала за всю мою судебно-психологическую практику. Я начинаю понимать, что призраки — это психологическая реальность, просто я — пока — не могу объяснить их рационально. Но к Крещению непременно докопаюсь до сути, разберусь, что это за феномен.
В то же время я начинаю понимать, что справиться с призраками можно, если их принять. Это, наверное, единственный способ. Они являются — а ты пожимаешь плечами, выпиваешь, пережидаешь. Пытаешься не покончить с собой и не сбросить никого с утеса. Потом они убираются восвояси, и ты живешь дальше.
А разобравшись с потусторонним, я и с посюсторонним разберусь. Разгадаю эту мрачную головоломку, выясню, что на самом деле произошло с Натали Скьюз. А может, эти две загадки слились друг с другом, как моя кровь — с кровью Тьяков. Балду-хаус населяют люди с генетически унаследованной способностью видеть призраков. Вот что мы собой представляем.
Не Сэм, не Триша. А может, и не Грейс? Только мы, Тьяки. С нашей наследственной памятью — совсем как мой кот, который боится собачонок, хотя никогда не имел с ними дела.
Очнувшись от грез, я обнаруживаю, что дискуссия на тему “Мать прибывает из Пензанса” в разгаре. Судя по всему, за миссис Тьяк отправился Даррен, парень Триши, и они прибудут с минуты на минуту. Молли поднимает руку, и все умолкают: с улицы доносится шум мотора.
— Мамуля уже здесь, — объявляет Молли. — Счастливого, блядь, Рождества.
Все высыпают из дома. Я вижу, как Даррен катит в кресле-коляске костлявую старуху с недовольным лицом. Давина Тьяк действительно очень стара, рот кривится в брюзгливой гримасе, кривой мазок красной помады в честь Рождества и шифоновый шарф на сморщенной шее.
Давина окидывает меня недовольным взглядом и говорит:
— Совсем не похожа на Натали. Вон какая толстая.
Майлз смотрит на меня, пожимает плечами, словно хочет сказать: “Ну вот такая она у нас”.
Даррен наклоняется к Давине и громко произносит:
— Ну хорошо, миссис Тьяк, давайте проводим вас в дом, в ваш старый добрый Балду, где вас ждет чудесный рождественский ужин.
Давина бросает на него сердитый взгляд.
— Если это необходимо. Отвратительное место. Посмотрите только на этот сброд. — Она злобно взирает на меня, потом на Даррена. — Чаевых от меня вы не дождетесь, вы просто слуги, это ваша работа, Дональд.
Даррен вздыхает.
— С Рождеством, Давина.
Даррену, кажется, хочется треснуть Давину, однако он подвозит ее к дому; Малколм и Майлз поднимают кресло с матерью по ступеням, переносят через порог и ввозят ее в Балду, остальные тянутся следом, словно придворные увечной злобной королевы.
Я решаю, что с этой минуты буду избегать всего, что станут делать Тьяки. Моя роль — слушать и наблюдать. Дальше я помогаю Молли и Трише подавать рождественские закуски, а потом и весь рождественский ужин. Жареного гуся и “Гран резерва риоха”.
За едой Давина ко всем пристает:
— Где жена Майлза? А Натали приедет? Я что, забыла что-то про Натали? Вы кто? Что вы здесь делаете? А куда делся тот жуткий мужчина? Ты нашел ее свидетельство о рождении? Где эта поганая шлюха со своим зеркалом?
Иногда, если она явно обращается ко мне, я невозмутимо, без особого выражения отвечаю — и, похоже, правильно делаю, потому что так поступают и остальные. Видимо, эта семья выработала разумную тактику, помогающую переносить впавшую в деменцию мать и ее дементную агрессию, — отвечать с усталой вежливостью. По большей части.
Время от времени наверху раздается топот или кто-то сбегает вниз по лестнице, хотя все вроде бы в столовой, никто как будто не обращает на шум внимания, однако вздрагивают. Лишь Давина невозмутима, она сверлит меня тяжелым взглядом.
— Ты даже не такая
Я тоже сверлю ее взглядом. Значит, она в своем помутнении помнит, что тот дом принадлежал Коппингерам. Иногда в дементном сознании всплывают такие вот до странности четкие факты. Поглядываю я и на Майлза — хочу знать, как он реагирует.
По его ничего не выражающему лицу порой пробегает тень. Затаенная тревога. И печаль.
Адский ужин идет своим чередом. Единственный раз, когда мне до зуда хочется вмешаться, побыть Тьяком, я ведь тоже Тьяк, внести свою лепту в этот грустный фарс о счастливой семье, которая собралась на рождественский ужин, это когда с гусем покончено, главное блюдо убрали и прибывает сказочный плампудинг. Его торжественно ставят в центр стола. Давина указывает на Грейс пальцем и вопрошает:
— Откуда здесь этот слабоумный ребенок?
А потом:
— Кто она? Кто эта уродина, почему она такая противная?
И еще:
— Ей и сказать-то нечего. Малколм, не надо пускать в дом детей из простых. Она совсем не как Соломон. Соломон — мой мальчик, ты должен гордиться им, а не этим жалким существом, она даже разговаривать не умеет.
И снова:
— Прогони ее, в ней есть что-то отвратительное. Сразу видно, что идиотка. Фу.
Грейс спокойно сидит — сосредоточенная, хладнокровная, несгибаемая, но я вижу, как глубоко она задета. Губы подрагивают. Вот-вот расплачется. А кто бы не расплакался, если к тебе, десятилетней, так мерзко цепляются?
Мой гнев, мое желание защитить Грейс нарастает, я уже готова взорваться, но тут выясняется, что мне вмешиваться необязательно. Соломон вдруг кричит на бабушку, вскакивает и, обежав стол, обнимает сестру.
Давина Тьяк снова наставляет костлявый палец на Грейс:
— Пусть ест в подвале. Шлюшья дочь.
Малколм поднимается:
— Так, закончили. С Рождеством, мама, старая ты сука.
Давина чуть не поперхнулась.
Малколм продолжает:
— Мы приятно провели время, и сейчас Даррен отвезет тебя домой. И весь следующий год ты будешь предоставлена самой себе.
Сглотнув, Давина протестует:
— Но я же еще не ела пудинг! Малколм! Не смеши людей, дурак. И всегда был дураком. Молли, скажи ему! Я хочу пудинг!
Малколм, кажется, готов пришибить собственную мать, но тут вмешивается Молли. Она берет ложку, от души зачерпывает рождественского пудинга, обходит стол, силком раскрывает матери рот и сует в него ложку, в буквальном смысле запихивает в нее пудинг. Давина хрипит, давится, выкашливает ошметки угощения.
— Вот, — цедит Молли, — вот тебе твой драгоценный пудинг, усрись, старая овца.
— До свидания, мама, — говорит Малколм. — С Рождеством. До встречи в следующем году.
Даррен и Сэм поспешно увозят Давину, продолжающую ожесточенно отплевываться. Стол взрывается аплодисментами. Когда минивэн Даррена уносится вниз по дороге, все, кроме меня — я совершенно лишилась дара речи, — поднимают бокалы:
— Слава богу. С Рождеством!
Малколм внимательно смотрит на меня — он понимает, что я потрясена.
— Прошу простить, если вас это шокировало.
— Нет, просто… э… я хочу сказать…
— Вы поймите, она была такой же и до того, как впала в деменцию.
— Сейчас даже помягче стала, — прибавляет Майлз. — Наверное, нейролептики действуют.
Молли фыркает от смеха, все фыркают от смеха. А потом все как-то входит в колею, и я сижу за столом, испытывая одновременно замешательство и облегчение. Начинаю подозревать, что даже самые страшные привидения в подметки не годятся страшным матерям.
Я позволяю себе лишь капельку спиртного — я ведь все еще наблюдаю. Грейс возится с Соломоном. Следует учтивый обмен подарками. День перетекает в вялый, обжорный, но приятный вечер, потом дети отправляются спать, а взрослые затевают игры. Я осознаю, что сумела пережить один из самых жутких в мире рождественских праздников, и пережила я его в кругу моей семьи. Поднявшись, я начинаю:
— Это был прекрасный праздник. Спасибо вам всем. Особенно…
— Особенно запомнился визит моей матери? — спрашивает Майлз, и гостиную оглашает веселый хохот.
— Она, безусловно, своеобразный человек, — бормочу я.
Пожелав всем доброй ночи, я покидаю гостиную, пересекаю холл — не обращая внимания на настойчивые стуки в запертую дверь подвала, где, конечно, томится Элиза Тьяк, — и по скрипучей лестнице поднимаюсь к себе в комнату. В качестве снотворного я запаслась бокалом с доброй порцией риохи. Забравшись в постель, говорю себе: все у меня получится. Стуки и непонятные сущности?
Откидываюсь на подушки, довольная и самую малость пьяная. Уверенная в себе. Я часть семьи Тьяков, и я в родовом гнезде. Я практически решила загадку, последние важные элементы пазла скоро встанут на свое место. Ноэль Осуэлл, Коппингеры, связь — приют.
Засыпаю я почти мгновенно. Меня будит свет, на часах три. Настойчивое голубое мерцание наполняет комнату, пробиваясь в щель под дверью. И внезапно гаснет.
Что это?
Я слышу сбивчивый детский голосок, но не за дверью, а где-то надо мной.
А потом — пронзительный вопль, отовсюду. Я цепенею от ужаса.
Потому что кричит моя дочь.
Я встаю. Я не хочу вставать. Я должна встать. Потому что это не пьяные вопли, нет, — так кричит кто-то, кому очень больно или очень страшно. Пронзительный крик раздается каждые пять секунд. Не слова, только отчаянные вопли. Леденящие, полные ужаса.
Крики все громче, голос невероятно похож на голос Минни.
Я включаю свет. Призываю весь свой профессиональный опыт, я должна сохранять самообладание исследователя. Я не верю в привидения, в Балду есть какой-то феномен, суть которого пока непонятна, и длится это уже давно, но рано или поздно все получит рациональное объяснение.
Если только я смогу преодолеть ужас.
Я выбираюсь из кровати — и у меня тут же перехватывает дыхание. Босые ноги оказываются в ледяной воде. Вода разлита по всей спальне. Но откуда? Смотрю на потолок: протечек нет. Из-под двери ванной тоже не течет. Но в центре комнаты большая лужа, будто Элиза Тьяк выбралась наконец из подвального колодца и заглянула в мою комнату, неся своих близнецов, с которых стекала вода.
Набрасываю пальто на ночную рубашку.
Снова кричат. В коридоре, где-то недалеко. Наверняка все в доме слышат и уже сбежались на крики, потому что кричат словно под пыткой. И голос так похож на детский.
Распахиваю дверь. Темно и пусто — никого. Я одна. Неужели криков девочки не слышит никто, кроме меня?
Хлопаю ладонью по выключателю, вспыхивает свет. Крики снова нарастают, словно в кого-то втыкают нож. Площадка перед лестницей вся в серебристых потеках ледяной воды. Крики еще громче — непереносимы. Теперь это один долгий, пронзительный вопль, его разносит сквозняк, остро пахнущий морем.
Где же все?
— Малколм?! Майлз?!
Ответа нет. Ждать некогда. Мучительные вопли настойчивы, я должна что-то сделать, вдруг это Грейс? Кричит как будто девочка, и звук исходит из дальней спальни. Синее свечение, которое я видела до этого, мерцает под дверью в конце коридора.
Порыв ветра, крики. С каждым моим шагом все безумнее, все громче.
Неужели у меня приступ лунатизма? И я направляюсь к гавани?
Проверяю себя. В буквальном смысле: осматриваю руки, ноги. Отмечаю предметы вокруг. Я не сплю, все происходит на самом деле.
Крик нарастает и нарастает, словно пытка усиливается.
Я приближаюсь к двери. Пронзительные крики причиняют физическую боль, я зажимаю уши.
До двери несколько футов. Голубое мерцание пляшет вдоль косяков. Это пустующая гостевая спальня. Крики становятся прерывистыми, они теперь тише, но при этом эмоциональнее. Я почти различаю слова. Слова боли? Мольбы о прощении?
— Мама.
Я тянусь к дверной ручке, готовясь встретиться лицом к лицу с собственным безумием. Но я полна решимости. Я хочу встретиться с тем, что за этой дверью, понять, что там такое. Я вне себя от страха, но даже в таком состоянии остаюсь исследователем.
А вдруг там Минни? Вдруг это не Элиза Тьяк, а Минни, моя дочь, сочащаяся водой из бухты Сент-Мавеса, вдруг это она бродит по коридорам и по спальням, а сейчас желает предъявить обвинение своей матери?
Крики снова делаются громче, и я распахиваю дверь.
Неотрывно смотрю на открывшуюся картину, не в силах осмыслить ее.
Минни.
Моя умершая, утонувшая дочь висит в воздухе, футах в пяти над деревянным полом. Она словно плывет ко мне. На Минни желтая пижама из “Примарка” — та самая, в которой она утонула. Руки раскинуты в стороны, она висит в воздухе горизонтально, голова обращена к левой стене, босые ноги — к окну справа, одна босая ступня свисает, словно с кровати.
Широко раскрытые глаза дочери уставились в потолок, длинные светлые волосы тянутся к полу. С пижамы, с волос струится вода. Милое лицо так запрокинуто назад, что кажется — у нее сломана шея, открытый рот исторгает леденящие душу звуки. Она истошно кричит, словно видит что-то непереносимое. Словно она левитирует навстречу злу. Может быть, я сейчас наблюдаю ее последние мгновения — когда она тонула, когда ее уносила вода?
Минни вдруг шевелится, и вот она уже извивается, борется с чем-то, но она будто связана, подвешена к потолку, что-то не дает ей двигаться.
Я не отрываясь смотрю на нее. Вопли стихают. Минни больше не извивается, крики переходят в стоны, в жалобных звуках различимо слово.
Я стою, оцепеневшая, но я намерена вынести все до конца. Это галлюцинация — и это реальность. Сон может быть реальностью, а реальность — сном. Видение не есть привидение. Оно не просвечивает насквозь, и оно уж точно не невнятная фигура в дурацкой простыне. Передо мной реальная девочка, это действительно Минни, она левитирует в воздухе, в пяти футах над полом, ее лицо мучительно вывернуто к потолку. Я насмотрелась достаточно, мое желание все преодолеть на исходе.
Нет, я этого не вынесу. Ужас обратил меня в ледяной камень. Хочется плакать, но мне так страшно, что заплакать не получается.
Я оседаю на пол и наконец всхлипываю, давлюсь, задыхаюсь, я ползу прочь — прочь, прочь, прочь. Наваливаюсь на дверь, вытаскиваю себя из комнаты. Дверь за мной захлопывается, а я, не в силах двинуться дальше, разбитая, несколько минут корчусь на турецком коврике, прикрывающем полированные половицы коридора Балду, дома в приходе Святого Буриана.
Силы иссякли, но я чувствую, что силы иссякли и у Балду. Мерцание погасло. В воздухе больше не пахнет морем. Пахнет лежалой пылью и воском — запахи старого дома. Я заставляю себя подняться и, пошатываясь, как раненый солдат, бреду к себе в спальню. Замечаю открытую дверь. Комната Майлза. Внутри свет. Я заглядываю. Майлз сидит в углу, он дрожит, обхватив голову руками.
Всем здесь являются призраки. Балду мучит всех. Но только членов семьи. Рациональная часть моего сознания постепенно берет верх над эмоциональной.
Майлз на днях сказал, что это семейное проклятие, династическое, оно распространяется на Тьяков. Триша, Сэм, престарелая Давина — они ничего этого не видят. Они не страдают. Страдают Тьяки. А теперь страдаю и я. Потому что я часть семьи.
Немного успокоившись, совершенно разбитая, вхожу в свою комнату. Думаю о том, что сон может быть реальностью, а реальность — сном, вспоминаю свой сон о Малколме с котом на руках, с котом, похожим на Эль Хмуррито. Я не назову себя последовательницей Фрейда, но я читала его “Толкование сновидений” и знаю, что сны могут быть очень важными. Устраиваю ноющее тело в постели, беру телефон и начинаю писать.
У меня есть отправная точка.
Я видела призрак, а теперь взгляну на увиденное с научной точки зрения. Уснуть все равно не смогу, так что попытаюсь сформулировать и записать мысли.
Я останавливаюсь.
Я нашла объяснение. Но что является триггером, что пробуждает страхи в одних случаях и не пробуждает в других?
В самом конце я приписываю:
Второй день Рождества в Балду носит явно неформальный характер. Потому, наверное, что почти всем в этом доме ночью в том или ином виде являлись призраки, и никто не хочет разговаривать.
Исключение — Малколм. Когда я захожу на кухню, он коротко рассказывает, что нам предстоит нынче.
— Доброе утро. Днем, наверное, прогуляемся все вместе. А сейчас давайте доедим, что осталось в холодильнике, и выпьем кофе…
Его предложение вполне меня устраивает. Прихватив тарелку с мясными деликатесами и кружку кофе, я выбираю уголок поукромнее. С час или два работаю с компьютером и телефоном в зимнем саду, наконец с удовлетворением понимаю, что рабочая теория сформулирована. Не хватает лишь ключевого элемента.
— Можно войти? — В дверях стоит Грейс Тьяк, одетая в джинсы и белое худи. Ясноглазая, невинная — и приветливая. — С послерождеством, Каренза.
— С послерождеством, Грейс.
Я полулежу в шезлонге, в котором обычно читает Грейс. Чувствую укол вины, но Грейс, кажется, все равно. Она плюхается в старое кресло, стоящее рядом со стопкой книг, и бледное зимнее солнце сияет на ее темных волосах.
— Затепель, — произносит Грейс.
— Что? — Я удивленно смотрю на нее.
— Это слово описывает такую погоду, когда в конце зимы греет солнце. Оно мне очень нравится!
— Да. — Я улыбаюсь. — Хорошее слово.
Нас окружает кокон тишины. После молчания Грейс спрашивает:
— Каренза, мы все умрем?
Я смотрю на нее. Трудно понять, дурачится она или всерьез, я выбираю нечто среднее.
— Прямо сейчас — вряд ли.
— Ну и хорошо. — Она задумывается. — А что ты делаешь?
Вопросительно склонив голову, она смотрит на мои ноутбук и блокнот. Ну и задачка. Как ей ответить? Я решаю, что могу все же сказать правду. У нас с Грейс, кажется, установился странный, но дорогой мне союз. Девочка нравится мне все больше. Пора укрепить эту связь.
— Грейс, тебе известно, что в этом доме водятся привидения?
Грейс издает вопль:
— О боже мой, в Балду водятся привидения?!
— Ну…
— Знаю, конечно! — Она ехидно улыбается. — Я ведь живу здесь. Я видела, как дядя Майлз плачет от страха, как маленький.
Ободряюще кивнув, я продолжаю:
— Ну что же, по-моему, я поняла, почему здесь привидения и откуда они берутся. И почему они являются не всем.
Грейс, книжная девочка, которая задается вопросом, не умрем ли мы все вскорости, ждет продолжения.
Я набираюсь решимости и приступаю:
— Во-первых, да будет тебе известно, что у меня есть большой толстый кот. Тебе обязательно надо с ним познакомиться.
Грейс широко улыбается.
— Он тебе понравится. Кот своеобразный, он прожорливый, иногда сноб, но добрый. И дело в том, что… он со странностями, как все мы.
— Он мне уже нравится!
Я тоже улыбаюсь. Всего я рассказать не могу, но основную часть истории выложу.
— Один из его закидонов — страх перед маленькими собачками, хотя он никогда дела не имел с собаками. Странно, да?
— Да, странно.
— Но недавно я выяснила, что мать моего Хмуррито потрепала мелкая собачонка — давно, еще до его рождения, и он как бы унаследовал воспоминание об этом.
Грейс хмурится:
— Оно передалось по наследству? Как так?
— Это называется унаследованная травма, она передается эпигенетически. Грубо говоря, память об ужасных событиях наследуется из поколения в поколение.
Грейс кивает, и я пускаюсь в объяснения. За пять минут излагаю и теорию унаследованной травмы целиком, и подтверждающие эту теорию доказательства, а также даю понять, почему я считаю, что эта теория применима к случаю Тьяков.
Я ожидаю, что Грейс… что? Будет потрясена? Станет недоумевать? Не поверит мне? Но Грейс невозмутима. Смотрит на меня, уткнув подбородок в ладонь.
— То есть страхи нашей прапрабабушки как бы перешли к нам в кровь? Ужасно странно. Здорово, но странно.
Я не могу сдержать смех. Солнце, кажется, светит в зимнем саду тихого Балду еще ярче.
— Но это все только у мышей? — спрашивает Грейс.
— Нет, не только у мышей. Потомки тех, кто пережил Холокост, войну, тех, кто умирал от голода в концлагерях, семьи, в которых совершалось какое-нибудь ужасное насилие, — все они тоже демонстрируют признаки унаследованной травмы. Теория эта вызывает нешуточные споры. Кто-то считает ее недоказанной или вообще глупой, а кто-то думает, что такое более чем возможно. Было время, когда мы так же пренебрежительно отзывались о посттравматическом расстройстве, но сейчас уже никто не сомневается, что оно существует.
Грейс садится поглубже в кресло.
— Вы говорите про колодец в подвале, да?
Сообразительная девочка.
— А ты знаешь его историю?
— Ага. Слышала, как Майлз и Молли про него говорили. Самоубийство Элизы Тьяк, двое ее близнецов. Солли тоже про них знает. Значит… по вашей теории выходит, что Элиза Тьяк — начало всех ужасов?
Я не знаю, что и думать. Понятия не имела, что Грейс известна история Элизы Тьяк. И все же так и есть.
— Ну… да. Вроде того, — соглашаюсь я.
Грейс морщит лоб:
— Каренза, а… почему это не происходит все время? Почему то бывает, то нет? Почему иногда все плохо, а иногда нормально?
Я пожимаю плечами:
— Вот этот момент я и не могу понять. Должен быть какой-то триггер, связанный, может быть, с временем и местом. Но что это за триггер, что за ацетофенон, запах цветущей вишни? Что провоцирует видения?
Грейс смотрит сквозь меня, в сад за окном.
— У меня есть идея.
Идей у этой девочки не по годам много.
— Что за идея?
— А это не может быть вода? — тихо произносит Грейс. — Сильные дожди? Особенно осенью и зимой? Дядя Майлз говорит, что страшнее всего, когда дождь и темно. Рождество и зиму он просто ненавидит.
Это предположение заполняет логический пробел в моей теории, отчего я физически ощущаю удовольствие. Ну разумеется! Первоначальный ужас, источник семейной травмы, случился во время сильных дождей — потоки, “полноводные от зимних дождей”, унесли труп Элизы Тьяк и, видимо, ее малышей. Прошлая осень тоже была ужасно дождливой, даже произошел оползень, открывший провал шахты за парком. А шахту затопило. Да и в этом году дожди почти не прекращаются, потому и слышно, как шумит поток на дне колодца. Ничего необычного в этом нет. И Майлз упомянул, что когда они в первый раз открыли шахту колодца, шли “сильные дожди”.
Грейс вторгается в мои размышления:
— А в этом году особенно дождливо. И в прошлом году тоже все время лили дожди.
— Помнишь, когда в последний раз было так же плохо? Я имею в виду — до прошлого года?
Грейс задумчиво морщит лоб.
— Не очень помню, но вроде четыре года или пять лет назад у мамы была депрессия. Она потом го-ворила, что, наверное, это погода на нее так подействовала. Но я была совсем маленькой, мне было лет пять.
— Вот оно! Вот наша цветущая вишня. Дожди, потоки, колодцы, шахты, водопады Батшебы, осенние и зимние затяжные дожди.
— Но почему умерла мама? Она же не из Тьяков. То есть была не из Тьяков, да, Каренза? Это не ее ужасы, ей не должны были являться призраки. У нее не было этого эпинего…
— Эпигенетически унаследованной травмы. Нет, не было.
Грейс кивает.
— Получается, вы вывели привидения на чистую воду. Я буду по ним скучать.
Я неуверенно молчу, и тут Грейс восклицает:
— Я поняла! Они никуда не делись, да, Каренза? Вы нашли объяснение, но они никуда не исчезнут.
— Не исчезнут.
— Значит, придется сделать так, чтобы не шли дожди, да? А то станет еще страшнее, да?
Я осторожно соглашаюсь:
— Не исключено, что станет. Но можно уехать из Балду.
Грейс решительно мотает головой:
— Папа никогда не уедет из Балду. Это наш дом, ну, на веки вечные. И никто его не купит, если почитает историю, так что придется нам жить здесь, с привидениями.
— Понимаю.
Мы несколько минут молчим. Размышляем.
Наконец Грейс произносит:
— Можно я скажу вам кое-что, потому что… потому что я теперь вам доверяю?
— Конечно, — отвечаю я и жду.
— В ту ночь… ну… в ту…
— В ту ночь, когда умерла мама?
— Да.
Стараюсь подбодрить девочку улыбкой.
— Твой папа говорит, что когда он зашел в твою комнату, ты была вся мокрая, словно выходила на улицу, а ты твердила, что видела маму.
Грейс еле заметно морщится. Кивает:
— Видела…
— Так что же произошло на самом деле, Грейс? Расскажи. И мы подумаем вместе. Мы же разъяснили привидений, верно?
Грейс заглядывает мне в глаза. Она не позволит пролиться подступившим слезам.
— Если я все расскажу, обещаете никому больше не говорить?
— Обещаю.
— Ну ладно. — Она складывает ладони на коленях, словно готовясь к молитве. — В ту ночь я — я проснулась и услышала, что мама внизу, она была… она несколько недель была очень печальной, сама не своя, даже как будто не в своем уме. Все смотрела, смотрела в зеркало, как будто оно ей что-то показывало. В ту ночь мне было тревожно, поэтому я оделась и побежала вниз, и дверь была открыта, и я увидела, как мама садится в машину. Было темно, холодно, и шел дождь. Дождь! — Грейс качает головой, медлит, опустив глаза, и продолжает: — Я побежала к машине и сказала: “Мама, что случилось, это из-за папы?” А она, она…
— Что она?
Грейс всхлипывает.
— А мама обняла меня и сказала: “Ты не виновата, Грейс, что бы ни случилось — ты не виновата, я это делаю ради тебя. Все это — ради тебя. Что бы ни случилось”.
Грейс глубоко, прерывисто вздыхает, снова борется со слезами.
— А потом она сказала: “Мне пора, у меня встреча с одним человеком, возле водопада, не говори папе, никому не говори, что ты видела”. Села в машину и уехала. И когда она уезжала, еще один человек смотрел в окно.
— Кто?
Сердце бьется то медленнее, то быстрее. Этот человек — Ноэль Осуэлл?
— Майлз. В окно смотрел дядя Майлз. Вряд ли он видел меня, но я-то его видела. Видела, как он потом сел в машину. Я никогда никому об этом не рассказывала. Я люблю дядю Майлза, он смешной. Я люблю его.
Я с сочувствием смотрю на девочку. Да, ее рассказ объясняет чувство вины. Когда мать говорит “ты не виновата” и вскоре после этого погибает, а ты еще и подозреваешь любимого дядю Майлза, то начинаешь думать: “Наверное, это я во всем виновата”. И тебе представляется мама у водопада.
Неудивительно, что Грейс так мучается.
Девочка не отрываясь смотрит на меня. Зимнее солнце исчезает, небо снова заволакивают тучи. По стеклам ползут первые крупные капли, собираются в струи, и вот дождь превращается в настоящий ливень.
— Вы правда все разгадали? — спрашивает Грейс.
— Надеюсь.
— Тогда поздравляю. Что вы такая судебно-психологическая. Только вы поскорее, пожалуйста, пока не стало хуже.
Она горько смеется, но смех тут же стихает, и Грейс смотрит, как по стеклу струится вода. Струи стекают вниз, чтобы уйти в землю, напитать потоки, которые унесли кости Элизы, Даниэля и Люсинды в долину Батшебы, к Склону первоцветов.
— Снова дождь, — шепчет девочка.
Льет с такой силой, что официальный второй день Рождества у Тьяков официально же отменен. Я в саду, укрывшись под деревом — здесь сигнал хоть на одну риску, но ловится, — звоню Дайне, чтобы добыть номер Ноэля. Мне нужно продумать свои действия.
Дайна отвечает, она чуточку пьяна, без умолку говорит о детях — рождественские праздники в разгаре, — однако я настойчива:
— Дайна, дай мне две минуты, это очень важно.
— Ну ладно. — Она смеется. — Вечно ты в работе. Только подожди, он у меня не в этом телефоне, телефон новый, а он остался в старом…
Я слышу шорох. Наконец она возвращается.
— Вот. Ноэль Осуэлл. — Она диктует номер. — Он что, подозреваемый?
Я пропускаю вопрос мимо ушей. Фоном слышны детские голоса. Меня это почему-то тревожит. Наверное, потому, что я не представляю, как увязать Ноэля Осуэлла с Коппингерами и приютом для детей. У меня уже много элементов головоломки, я собрала, кажется, почти все тщательно отполированные кусочки мозаики, но пока не знаю, как сложить их в единую картину.
Я буквально слышу, как гудит мой мозг, обрабатывая данные. В школе у меня с трудом получалось инстинктивно считывать чужие эмоции, мне стоило немалого труда постичь это искусство, зато отлично давались задания на сличение с образцом и собирание пазлов. Возможно, так природа компенсировала мою нейроотличность.
Итак, какой здесь образец?
Где-то в углу — или в центре — преступления затаился Майлз. Он наблюдал за Натали в ее последнюю ночь, однако ничего не сказал полиции, не спешил действовать. Почему?
Майлз так или иначе замешан, это очевидно. Я знаю, что в дело определенно вовлечены как минимум двое, Ноэль и Майлз, но обратиться к полицейским не могу — я им не доверяю. Что еще я могу сделать? Куда пойти? Я заблудилась в артритном пенуитском лесу, среди привидений, зацепок и убийств.
Моей маме нравилось одно стихотворение, она любила поэзию, я — нет. Но она часто читала стихи, ей нравился Роберт Фрост. Когда мне бывало грустно, она всегда цитировала мне одну его строку: “Лучший выход — прямо, сквозь все препоны”[282].
Она мне не раз помогала, эта строка, она утешала. Так что, может быть, лучший выход — идти прямо, сквозь все препоны? Атаковать проблему в лоб, позвонить Ноэлю Осуэллу. Сразить его правдой. А звонок записать.
Пальцы не дрожат. Я спокойно и решительно набираю номер. И нажимаю кнопку “запись”.
Он берет трубку сразу же, словно знает, что дело срочное, словно знает, что его сейчас подвергнут допросу и он не сможет отпереться.
— Ноэль?
— Каренза Брей?!
— Да.
— Какая неожиданность! С Рожде…
Я слышу в трубке шум семейного праздника.
— Помолчите, пожалуйста. У меня вопросы.
— Что, простите?
— Найдите какое-нибудь место потише. Я звоню по поводу Натали Тьяк.
Подействовало. Ноэль Осуэлл умен, он замолкает и в самом деле находит место потише. Шума в трубке больше не слышно.
И я вываливаю на него все, палю из всех бортовых орудий, предъявляю ему столько неопровержимой информации, что он не сможет отговориться. Говорю громко, напористо.
Холодные капли падают с веток дерева, стекают мне за шиворот. Стоя под дождем в саду Балду, я водопадом обрушиваю на Ноэля факты, даже отправляю ему фотографии. Выписки с банковского счета Натали, платеж Фалмутскому университету через университет Эксетера. Его лекции о сверхъестественном, даты которых совпадают с датами ее платежей. Доказательства, что у них были какие-то отношения и — а это особенно важно — что они встречались еще раз, незадолго до смерти Натали. Я напоминаю Ноэлю, что он утаил это от полиции, он вообще никому об этом не рассказывал.
Что, безусловно, означает
Наконец я замолкаю. Ноэль тоже молчит.
— Черт вас возьми, Ноэль. Похоже, у вас с Натали что-то было. Вы завели интрижку, хотели, чтобы все осталось шито-крыто, она пригрозила рассказать. Так что же произошло?
Я сама не до конца верю в то, что говорю, но пытаюсь подтолкнуть его к откровенности.
Ноэль мямлит, замолкает, потом резко спрашивает:
— А почему я вообще должен что-то говорить?
— Может, потому что вы не рассказали об этом полиции? А? Тогда я сама это сделаю, если только вы не расскажете мне, что произошло на самом деле.
Я снова блефую, полиции я не доверяю, но Осуэлл об этом не знает. Остается надеяться, что мой напор собьет его с ног.
Слышится прерывистый вздох, словно я что-то проткнула.
— Это была не интрижка, — бормочет Ноэль.
— А что это было?
— Она действительно приезжала на мои лекции. Чувствовала, что с детьми творится что-то странное. Что в доме водятся призраки, хотя сама она ничего не видела…
— И? Выкладывайте до конца.
— Мы почти…
— Переспали?
— Ну… — В голосе Ноэля отчетливо звучит стыд. — Я хотел этого. Она была такой красивой, нуждалась в моей помощи. Я и правда… она настолько моложе меня, мы целовались, даже сняли номер, но в конце концов она сказала “нет”. Оделась. У нас ничего не было. Она осталась верна мужу.
У меня сложное чувство — я верю Ноэлю.
— Не говорите Энджи, прошу вас, — умоляет он. — Иначе моему браку конец. Прошу вас! Ничего же не было. Натали любила свою семью. — В голосе отчаяние утопающего.
Я бросаю ему спасательный круг:
— Тогда рассказывайте все до конца. Зачем Натали приезжала к вам в последний раз, незадолго до смерти?
— Хотела кое о чем спросить.
— А именно?
— Вам известно, что у нее было зеркало, китайское зеркало?
Сейчас вот-вот сверкнет молния, для пущего драматизма.
— Да. Я знаю про зеркало.
— Это зеркало было ее навязчивой идеей. Натали говорила, что кое-что узнала. И это что-то ее ужасно напугало, но что именно — она так и не сказала.
— Почему? Почему это зеркало было для нее таким важным? Потому что она получила его от матери?
Ноэль молчит.
— Ноэль!
Наконец он решается:
— Во время одной из наших первых встреч Натали открыла мне секрет. Первоначально зеркало принадлежало не матери, а
История Натали разворачивается передо мной полностью. Концовка, которая уже угадывается, пугает меня. И все же я должна узнать ее.
— Продолжайте.
— Там еще была… эмблема, вроде геральдического знака. Дельфины? Что-то такое. В нашу последнюю встречу Натали сказала, что поняла, где видела этот знак. На кольце-печатке у мужчины, который наведывался к ней, когда она девочкой жила в приюте. Не знаю, что она имела в виду, но это ее сильно мучило. Мне даже казалось, что эта тайна, явно мрачная, чуть не довела Натали до самоубийства. Понятия не имею, в чем там дело. Даже сейчас. — В голосе звучат слезы. — Такая красивая, такая умная! Она заслуживала лучшей жизни. Я хотел помочь, но Натали так до конца и не открыла мне свою тайну. — Еще один полный боли вздох. — Когда я услышал о ее смерти, то первым делом подумал, что Натали покончила с собой. Докопалась до правды, и эта правда оказалась такой ужасной, что Натали не смогла жить с ней, и рассказать об этом абсолютном ужасе она тоже не могла никому. Но что это было такое, я не знаю, поверьте мне.
И я верю. Невидяще смотрю перед собой. Я знаю эту тайну, способную довести до самоубийства. Мне открылась последняя деталь мозаики — дельфин, дельфины-близнецы.
Дельфины с герба Коппингеров.
Дельфины с печатки Эда Хартли, владельца кафе “Моёвка”.
Я видела эту печатку, запомнила ее. Обычно люди не придают значения таким мелочам, но не я.
Набираю номер Дайны.
— Опять ты?
— Дайна, помнишь, ты говорила с Эдом Хартли?
— Не поняла…
— Эд. Эд Хартли. Из “Моёвки”. Помнишь?
— Ну… да…
Я тороплюсь:
— Ты сказала, что он переехал сюда, чтобы быть ближе к детям. К каким детям? Ты видела хотя бы намек на каких-то “детей”?
Дайна растерянно молчит.
— Если подумать, то нет. Странно, да? С чего бы ему…
— Неважно. По-моему, я знаю, что это за дети. Дитя. Спасибо. Потом перезвоню.
Я нажимаю “отбой”. Рассматриваю в телефоне свадебную фотографию Дайаны Коппингер. На снимке не видно матери, а вот отца вижу. Тот самый богатый Коппингер из Лондона? Может быть. Но фотографий матери нет, она нигде не упоминается. Развелись?
Может быть. Я вбиваю имена в поисковик. Коппингер, Хартли. Ссылка всего одна — зато какая.
Эдмунд Коппингер-Хартли.
В ней упоминается мальчик из футбольной команды пижонской школы “Стоу-скул”. Вот он. Школьник-футболист.
Маленький Эдмунд Коппингер-Хартли.
Спустя какое-то время — может, несколько месяцев, а может, и лет — Эдмунд стал просто Эдом, а потом отказался от сомнительного “Коппингер” и остался просто Хартли — обычный жизнерадостный парень, но на самом деле все тот же жестокий Коппингер. И жил он в Лондоне и точно был среди тех лондонцев, что приезжали в приют, принадлежавший, кстати, его семье, — в приют, на табличке которого были все те же дельфины с родового герба. Эти дельфины, на которых никто не обращал внимания, его и выдали.
Эд Хартли — Эдмунд Коппингер-Хартли, — наверное, заметил зеркало во время одного из своих визитов в приют, увидел вещицу у красивой Натали Скьюз, которой было тогда лет четырнадцать-пятнадцать. Возможно, спросил, откуда у нее зеркальце, сложил два и два и осознал, что перед ним его дочь.
Теперь я понимаю, что у него и правда есть сходство с Натали, харизматичный красавец, у которого родилась такая же красавица-дочь. Потому и Грейс на него похожа. И все же Натали наверняка не знала, что Эдмунд Коппингер-Хартли — к тому времени уже Эд Хартли — ее отец, ведь она продолжала искать отца, и какая ирония — больше, чем ирония, — в том, что Натали жила в приюте, куда наведывался ее биологический отец, который, зная обо всем, насиловал ее.
Какой мрачный сценарий. Но за годы работы я такого нагляделась…
Стоя в мокром саду, я слышу, как мой голос произносит эти слова, словно повторяю их за лектором из Бедлама.
Если разлученные при рождении братья и сестры встречаются уже взрослыми, они, не знающие о своей генетической связи, могут почувствовать сильное влечение друг к другу. Некоторые ученые считают, что это влечение развивается благодаря генетической схожести. С точки зрения этой теории — спорной и вызывающей множество вопросов — причина, по которой секс для родственников табуирован, называется “эффект Вестермарка”[283].
Дело здесь в эмоциональных связах внутри семейной ячейки, биологически и психологически такие связи подавляют сексуальное влечение между братьями и сестрами или между поколениями в пределах одной семьи. Семейная близость порождает сексуальное равнодушие, даже отторжение. Но если сепарация произошла в очень раннем возрасте, если члены семьи были разделены, то эффекта Вестермарка не возникает, и если такие люди встретятся, то может возникнуть влечение, даже любовь, которая грозит инцестом.
Вот только в этом случае никакой любви и близко не было. Здесь был взрослый мужчина, знавший правду, и ребенок, не знавший ничего. Это история не про “по взаимному согласию”, не говоря уж о “любви”, это история про изнасилование.
Жуткая история с самого начала.
Логический вывод так и напрашивается, и от этого вывода меня мутит.
Последний сексуальный контакт Натали и Эда Хартли мог произойти примерно тогда же, когда она познакомилась с Малколмом Тьяком. Это объясняло бы ее поспешный брак.
И тогда Грейс, возможно, — дочь самого жуткого из жутких родителей, порочного до мозга костей Эда Коппингера-Хартли. А кроме того… он же и ее дедушка.
Я уже промокла насквозь, но мне все равно.
Эта мрачная тайна о кровосмесительстве способна не только разрушить семью, сломать, она может толкнуть на самоубийство — лишь бы ничего не вышло наружу. Или на убийство. Эд Хартли, обаятельный, душевный красавец, вполне способен убить, если почует, что его вот-вот разоблачат.
Тайна эта не только мрачная, но позорная, и ты будешь молчать, даже если знаешь про убийство. И сделаешь все, что велит преступник, лишь бы сохранить тайну. Если ты кто-то вроде Майлза Тьяка.
Дождь понемногу утихает, в отличие от моего готового взорваться мозга.
Момент, когда головоломка решена, — обычно момент облегчения. И вот собранная мозаика лежит передо мной — сложная и простая, чудовищная в своей очевидности.
Майлз
Эдмонд
Ему, наверное, Майлз и звонил в тот день, когда спас меня от падения в затопленную шахту. Должно быть, хотел предупредить.
Я больше не могу рисковать. Стоя под затихающим ледяным дождем, я набираю номер. Включается голосовая почта, и я кричу:
— Кайл! Возьми трубку! Пожалуйста! Пожалуйста! Я знаю, кто это! Знаю, кто убийца. Это Эд Хартли. И Майлз его покрывает.
Старший брат целеустремленно шагает к дальнему концу сада, я же, как обычно, тащусь позади. Я всегда так делаю. Иногда скрываюсь. Время от времени исчезаю. Прячусь за мебелью в спальне. Отказываюсь ночевать в Балду, сваливаю все на свою суеверную подружку, только бы не смотреть в лицо фактам.
В детстве я, спасаясь от его гнева, удирал по бесконечному Балду, но в конце концов он ловил и бил меня, и папа приходил разнимать нас, и от него пахло виски. Мама, вялая и недовольная, вечно болтала по телефону со своими лондонскими приятельницами. Необузданные мальчишки раздражали ее, она предпочитала дочь, если у нее вообще были какие-нибудь предпочтения, если ее волновал хоть один человек.
Какой бесконечный дождь, в саду словно кто-то заунывно нашептывает.
Я на ходу закуриваю сигариллу. Новая привычка. Брат вопросительно смотрит на меня. Я пожимаю плечами, выдуваю голубоватый дым во влажный зимний воздух.
— Весь мир бросает курить, вот я и решил начать.
— Вечный бунтарь?
— Ага.
У калитки мы останавливаемся, и мне кажется, что мы сейчас в конце всего сущего. Мы с братом часто выбегали из этой калитки, носились по дюнам и вокруг туров, а потом спускались по Батшебе к Зон Дорламу, раздевались и ныряли в море.
В Балду бывали и хорошие времена. Балду — это не только Непонятная.
Я попыхиваю сигариллой. Вижу, что это его раздражает.
— Ты знаешь, что Каренза в курсе насчет колодца? — спрашиваю я.
— Что?
— Боюсь, что так, братец. В курсе всей этой истории.
— Ну и пусть. Натали тоже знает.
Я бросаю на него косой взгляд:
— Ты хорошо себя чувствуешь?
— Отлично. Мне все равно, кто что знает.
— Она знает даже про наших несчастных близнецов, чьи косточки украшают жимолость вдоль всей Батшебы. Может, поэтому ей теперь тоже являются призраки.
— Да какая разница? — Он пожимает плечами. — Пусть расплачивается за знание.
— Правда? — Я смеюсь. —
— Что ты хочешь сказать?
— Для начала, она могла выяснить, насколько Натали была… — я вздыхаю, — сломлена. Рубин в пыли Пензанса. А потом она сложила два и три, и поди угадай, что у нее получилось. Семь? Девятьсот? И все же. Ты еще не понял, что я оберегаю тебя? Как оберегал и оберегаю вас всех?
В душе нарастает гнев. Теперь уже
Брат пропускает мои слова мимо ушей, он как будто вообще меня не слышит.
— Я владелец Балду, — говорит он. — А это значит, что я обязан запечатать шахту, это моя обязанность. Так что давай приступать.
— На второй день Рождества?
— На второй день Рождества!
Мы стоим на краю страшной ямы. Побеги колючей проволоки выглядят жалкими по сравнению с зияющим провалом шахты, разверстым, точно чудовищная пасть, которая дотянулась до поверхности и впитывает влагу из воздуха. И готовится впитать все.
— Господи, — говорю я, — по-моему, она разрослась. Как
— Пока нам нужно только приладить несколько досок.
—
Он ругается. Мы растягиваем рулетку, замеряем. Я записываю. Земля под ногой едет, сыплется щебень. Брат делает какие-то странные движения.
— Эй, — говорю я, — ты же не собираешься сбросить меня туда?
— Не придуривайся, Майлз.
Я смеюсь.
— А неплохо было бы, да? Пробить еще одну брешь в Рождестве. Слишком много дураков здесь шляется.
— Натали не нравится, когда шахта открыта.
Я снова пристально смотрю на него:
— Тебе что, настолько мерещится?
— У тебя нет детей, Майлз, ты не понимаешь, что я чувствую.
— Я понимаю другое: ты окончательно рехнулся. Но мне нравится.
Малколм внезапно поворачивается ко мне, словно и правда сейчас сбросит меня в шахту. И говорит, глядя мне через плечо, в направлении дома:
— Я все устрою. Но ты не поймешь.
И снова замолкает. Может быть, потому, что во все глаза смотрит на Балду, и во взгляде его вселенский ужас. Словно мы опять стали детьми.
Малколм уходит. А я стою возле шахты, стою до бесконечности. Несколько минут. Час. Погрязший в своей бесхребетной решимости ничего не делать, ничего не говорить, притворяться, что я ничего не видел, чтобы уберечь семью, дать убийце уйти, избежать противостояния с этим безжалостным человеком. А вместо этого просто пить, снова и снова. Оберегать убийцу, чтобы уберечь Грейс. А может, пусть обо всем станет известно? Зачем Натали вообще поделилась со мной своими страхами?
Под конец она зашла так далеко, что ненавистное зеркало показало ей, как она умрет.
Я медленно иду назад, мимо туров, к ужасному и прекрасному дому. Приближаясь к чугунной калитке, слышу за деревьями голос.
Это Каренза Брей. Она почти кричит, я отлично слышу каждое слово.
— Кайл! Возьми трубку! Пожалуйста! Пожалуйста! Я знаю, кто это! Знаю, кто убийца! Это Эд Хартли. И Майлз его покрывает.
Выхода нет. Это мой последний долг.
Она не оставила мне выбора. Иначе она уничтожит нас всех.
Я обхожу дом, отыскиваю место, где есть сигнал, и нахожу в контактах “Коппингер”. Эд Хартли.
Сердце в моей груди — неподвижный черный камень.
Я сижу на мокрой скамейке в саду и снова и снова звоню Кайлу. Нет ответа.
Я здесь уже бог знает сколько, все пытаюсь дозвониться до него, пытаюсь придумать какой-нибудь другой выход — может быть, Дайна, может, Прия? Начинает темнеть, однако я не могу вернуться в дом — там Майлз.
Уехать я тоже не могу. Оставить детей в опасности? Во всем этом безумии? Но других вариантов у меня нет. Потому я встаю, огибаю дом и направляюсь к машине. Я готова бежать без оглядки, уже ставлю ногу на педаль — но медлю. Меня пробирает дрожь. Нет. Так нельзя. Я не могу сбежать, унося награду — решение загадки. Чего она стоит по сравнению с детьми? Я в ответе за них.
Я психолог-криминалист, Малколм Тьяк нанял меня специально для того, чтобы я помогла его детям. А теперь я, кажется, их еще и полюбила. Они стали частью меня и останутся в моей душе — навсегда.
Вылезаю из машины, бреду к дому, гравий хрустит под ногами. Входная дверь Балду почему-то нараспашку. Вхожу, плотно прикрываю дверь, запираю. Теперь дом в безопасности.
Дверь в подвал тоже открыта. Я нерешительно приближаюсь к темному проему. К сырым, скользким ступенькам.
Звук, похожий на хлопанье крыльев, заставляет меня отступить. Я оборачиваюсь и вижу черную птичку, которая испуганно мечется по холлу. Она похожа на комара-долгоножку — влетел и не знает, как выбраться на волю.
Наверняка очередная галлюцинация, спасибо нашей унаследованной травме, этому месту и дождю. Призрак птицы. Надо просто не обращать на него внимания.
Я захожу на кухню — никого. Задняя дверь тоже нараспашку, зияет в мокрый, потемневший сад. Я захлопываю ее, с порывом воздуха в кухню влетают, шурша, мертвые зимние листья, вторгаются в сверкающую современность кухни. На островке — кружки с недопитым кофе, на полу — расколотая тарелка.
Здесь что-то произошло.
Назад в холл, оттуда в гостиную. Грейс в обнимку с книжкой свернулась на диване, взгляд блуждающий, словно она только что проснулась. Словно все переселились в другое королевство и Грейс скоро последует за ними.
— Грейс!
Девочка поднимает глаза. Темные волосы, обрамляющие хорошенькое лицо, всклокочены и спутаны. Грейс щурится и будто не сразу узнает меня. Наконец ее лицо проясняется.
— Каренза, вы вернулись.
— А как же.
Грейс улыбается застенчиво, но с облегчением.
— Спасибо. Мне было одиноко.
— Грейс, куда все подевались? Что случилось?
— А… тут такое творилось. Ужас. — Она бросает книгу. — Как там вы говорили? Эпи… ген…
— Эпигенетика. Унаследованная травма.
— Все так плохо.
— Куда?
— Не знаю. Наверное, в Сент-Айвз, Молли там живет.
— Молли бросила тебя здесь?
— Я не испугалась, мне тут нравится. Я не видела птиц и не слышала голосов.
— Где дядя Майлз?
— Здесь. Пьяный. Наверху, наверное.
— А Малколм? Где папа?
— Поехал за Молли, он очень рассердился. — Грейс начинает дрожать. — Вот теперь мне страшно. Все так странно!
— Грейс, я думаю, тебе надо уехать со мной.
— Да?
— Сядем в мою машину и уедем, только на время, уедем из Балду. Уедем от привидений.
Грейс начинает тихо плакать.
— Хорошо.
Она берет меня за руку, и мы идем к двери. На крыльце меня ослепляет свет фар. Большая машина. Такая блестящая, что я едва могу ее разглядеть. Приставив к глазам ладонь козырьком, я вижу, кто из нее вылезает.
Эд Хартли. Точнее, Эдмунд Коппингер-Хартли. Кто-то ему сказал, кто-то — скорее всего, Майлз — его
Он деловито шагает по длинной подъездной дорожке, я с трудом вижу его в слепящем свете фар. Прищуриваюсь — и тут замечаю, что у него ружье. Понятно, что Эд Хартли явился сюда не затем, чтобы объясниться.
Я опускаюсь перед Грейс на колени. Она дрожит, но храбрится.
— Иди в дом, найди дядю Майлза, даже если он пьян, — настойчиво говорю я. — Побудь с ним, пожалуйста.
— Но…
Я знаю, что с Майлзом она будет в безопасности. Он, может, и покрывает Эда Хартли, но сделает все, чтобы защитить девочку.
Грейс кивает, поворачивается и убегает.
Но что делать мне? Грейс может полностью доверять Майлзу, в доме она будет в безопасности, а вот я — нет. Эд Хартли уже в тридцати футах и подходит все ближе, он наверняка решил разделаться со мной. Убить. Чтобы заткнуть. Где мне укрыться? В лесу? Нет, там шахта, которой я боюсь не меньше.
Есть только один вариант, если это вообще вариант. Вниз, к морю и водопаду.
В конце все спускаются к морю.
Дорогу я уже изучила хорошо. Бегу быстро, холодный воздух обжигает легкие. Спотыкаюсь о камни. Молюсь, чтобы Эд не погнался за мной.
Но он, разумеется, гонится. Я слышу его крик:
— Стойте!
Так кричал Майлз, чтобы спасти меня, только Эд Хартли не собирается меня спасать, он собирается отнять у меня жизнь. Бегу еще быстрее, чуть не скатываюсь по склону, стремительная, как Батшеба, я несусь к скалам на берегу. Царапаю ноги о камни, мышцы уже сводит, можжевельник хватает меня за волосы, я с хрипом глотаю холодный воздух. И внезапно останавливаюсь. Свет.
У Эда Хартли есть налобный фонарь. Он хорошо подготовился, мощный луч света прорезает морось и сумрак. Он прямо у меня за спиной, почти шепчет, и голос у него все тот же успокаивающий, только очарования в нем поубавилось.
— Не спешите так, миссис Брей!
Я снова пускаюсь бежать. Я помню, где дорожка расходится надвое, я достаточно проворна, чтобы обмануть его. Внезапно сворачиваю налево, молясь, чтобы он не знал этой дороги.
Сердце сжимается: я понимаю, что дорога и ему знакома. Он все ближе, голос его звенит в ушах. Ближе, ближе, ближе.
— Ненормальная…
Эд состоит из яркого света и тени. Дождь стих окончательно, на очистившемся небе луна, и, оглянувшись, я вижу его четкий силуэт. Деревья редеют, легкие у меня горят, вот-вот взорвутся, каждый вдох причиняет боль. Долго я не выдержу.
Лезу по приступкам. Чую его запах, дорогой лосьон после бритья. Нелепо сейчас думать об этом. Он уже ярдах в двух от меня. Сейчас он меня схватит. Я несусь через пустошь, за которой — водопад.
Луна яркая, она изливает чудесный свет, серебристый, словно в небе зависло серебряное ручное зеркало, ледяной воздух все острее колет легкие, я уже вижу и залив, и водопад. Внезапно вспыхивает надежда. Я могу уйти от Эда. Спущусь к морю так, как он не ждет. Вот и скала, с которой упала Натали. Нет, Натали не упала, ее столкнули. Ее столкнул он.
Смотрю вниз. И слышу голос:
— Дальше бежать некуда. Конец пути.
Ружье нацелено на меня. Эд все решил на мой счет. Заболтать его я не смогу.
— Один вопрос, последний. Я уже никуда не денусь.
Своего намерения он не изменит. Но говорит:
— Почему бы и нет. Вы были таким Шерлоком, что я даже восхитился. Вы заслужили. Давайте ваш последний вопрос.
— Как вы заманили сюда Натали?
Спокойный, почти деловитый голос. Убийство ему привычно. Возможно, его самого растлили, возможно, его родители были чудовищами — но это не оправдание. Он насиловал свою несовершеннолетнюю дочь, зная, что она его дочь, и, возможно, — нет, наверняка — она забеременела от него. Мне приходилось иметь дело с такими скотами — в психиатрических отделениях с оградами, через которые не перелезть, где мебель прикручена к полу, где молчаливые надзиратели и повсюду тревожные кнопки, но сейчас-то я на скале, в темноте, и на меня наставлено ружье.
— Она назначила мне здесь встречу. Грозилась, что если я не приду, она всем все расскажет. Похоже, она хотела меня убить. Это единственное место, где у слабой женщины есть шанс против мужчины. — Он прерывисто вздыхает. — А может, ей просто захотелось прийти сюда, ведь она бывала здесь ребенком, однажды даже со мной приезжала. Может, надеялась, что я расчувствуюсь, надеялась внушить мне чувство вины. — Он улыбается. — У нее не получилось. Увы.
— Вы насиловали собственную дочь, она родила от вас ребенка. Грейс Тьяк.
— В жизни всякое случается. Но сейчас у меня ружье, и у вас нет выбора. Прыгайте с обрыва — или я стреляю. Будет гораздо лучше, если вы сделаете все сами. Тогда мы спишем это на несчастный случай, и тайна происхождения Грейс останется тайной. И с Грейс все будет хорошо. Я буду видеться с ней время от времени, она же моя дочь, я ничего ей не скажу. Может быть.
Я смотрю на него. Равнодушно улыбаюсь. Он действительно считает Грейс своей дочерью. Наверное, он и правда переехал в Корнуолл, чтобы быть “поближе к детям”. Он знал, что Майлз будет покрывать его. Будет покрывать, чтобы уберечь Грейс от правды.
— Ладно, — говорю я. — Спрыгну.
Поворачиваюсь. Я уже все прикинула. Смотрю вниз, призываю на помощь все навыки, наработанные за двадцать пять лет скалолазания, и делаю шаг на самый край обрыва. Нет, я не собираюсь прыгать. Но можно спрыгнуть на небольшой уступ, втиснуться в каменную стену, слиться с ней. Эд такого не ожидает, он же не знает, что я альпинистка.
Я глубоко-глубоко вдыхаю — и делаю шаг вперед.
— Каренза!
Я охаю, ударившись грудью о камни, ребро трещит. Перелом? Я на выступе, балансирую. У меня получилось. Пока — получилось. Но совсем близко водопад, в лицо летят брызги, вокруг меня вода, потоки, пенясь, обрушиваются на камни. Всего один сильный порыв ветра — и я не удержусь на узком уступе. Сколько я смогу протянуть? Не угадать. Я могу упасть в любую минуту. Или же Эд все поймет и пристрелит меня.
Впрочем, он может и не стрелять. Ему достаточно подождать. И увидеть, как я падаю. Все очевидно. Я скоро умру.
— Стой!
Это не голос Эда. Я изгибаюсь в попытке увидеть край обрыва. У меня почти получается. Это… Майлз?
В лунном свете что-то сверкает. Неужели винтовка? Да. Должно быть, Майлз взял оружие брата.
Майлз начинает говорить. Такого трезвого голоса я у него не слышала.
— Надо было раньше это сделать. Какой же я слабак. Боялся, что ты можешь что-нибудь сделать с Грейс. Но я больше не боюсь.
— Майлз, ты же меня знаешь. Я всем расскажу, я тебя предупреждал.
— Может быть. — В голосе Майлза презрение. — А ей, может, хватит сил выстоять. Но в любом случае ты ей не нужен. Теперь твоя очередь прыгать.
— Отвали…
— Ты…
— Прыгай!
Выстрел. Но я по-прежнему вижу два темных силуэта. Внезапно силуэты сливаются. Дерутся? Промахнулся? Но кто? До меня доносится шум, что-то падает, я улавливаю блеск металла, и тут же снизу доносится лязг. Фигуры наверху снова отделяются друг друга, а потом одна из них летит на меня, мимо меня. Шум водопада почти заглушает тихий вскрик.
Я смотрю вниз, сквозь брызги пытаясь разглядеть, кто лежит на камнях. Вокруг головы человека набухает темнота, в которой серебристо отсвечивает луна.
На камнях у водопада лежит мертвый Эд Хартли. Брызги летят на бледное, залитое лунным светом лицо — как летели они на лицо Натали Скьюз, как летели на разложившееся лицо Элизы Тьяк сто пятьдесят лет назад. На этих камнях должна была лежать и я, но я там не лежу.
— Вы сможете подняться? Я найду веревку.
Майлз.
— Не надо, попробую сама.
Сдвигаюсь левее, нахожу не слишком скользкий камень, в который можно вцепиться. Медленно подтягиваю тело, нащупываю ногой выступ. И тут во второй раз за эти несколько недель чувствую, как сильная рука Майлза Тьяка в буквальном смысле тянет меня прочь от смерти. Со стоном он втаскивает меня на край скалы. И вот мы сидим в стороне от обрыва, на безопасной твердой земле.
Мы молчим.
Смотрим на море.
Отражение луны — проспект, мощенный оловянными булыжниками, ночь удивительно красива. Холодно, ясно и невыразимо чудесно.
Наконец Майкл произносит:
— Никто не узнает почему.
— Никто не узнает. И прежде всего — Грейс.
Майлз обнимает меня, и в этом жесте есть что-то бесконечно родственное. И я думаю: а мы ведь и правда родственники. Воды Балду изводят нас обоих призраками, которых не существует, а теперь нас будут преследовать призраки реального — того, кто внизу.
— Я заберу ружье, брошу в шахту.
— Да, правильно.
— Еще один несчастный случай, — говорит он. — Согласны?
— Он решил прогуляться. Всем известно, какие это опасные места.
Майлз сухо усмехается:
— Здесь действительно опасно.
— Что с Грейс?
— Все нормально. Она с Сэмом. Немного напугана, но с ней все хорошо. Я увидел вас и Эда из окна и вызвонил Сэма.
— Правильно.
После некоторого молчания Майлз говорит:
— Как стыдно, что я целый год пил как дурак! Я же все знал. Натали приходила ко мне за неделю до смерти, я знал и про Эда, и про всю эту историю… но я думал, что оберегаю Грейс. Думал, что так и надо поступить. Да еще и испугался.
Я обнимаю его. Мы сидим и смотрим на луну.
— Но потом вы все исправили.
— Здорово было, — говорю я.
Грейс Тьяк смеется.
— Ага. И смешно. Наверное, я выросла из супергероев.
— Тебе еще одиннадцати нет.
— Я взрослая! В нашей семье нужно быть взрослой. Спасибо, что свозила меня сюда.
Я улыбаюсь. Мы несемся по Ньюлину, по красивой, залитой солнцем дороге на Маусхол. Выбираемся в кино в третий раз за пять недель. Мы и правда подружились. Грейс, наверное, в каком-то смысле заменила мне Минни, а для Грейс я некая замена Натали, подобие мамы. У нас неплохо получается, но мы это не обсуждаем. Напрямую не обсуждаем. Есть вещи, о которых лучше не говорить, даже не заговаривать.
В Маусхоле, в сотне ярдов от “Корабля”, где майские туристы едят мороженое и восторгаются морским видом, Грейс вдруг говорит:
— Можешь меня здесь высадить?
— Здесь?
— Да. — Грейс Тьяк краснеет, что на нее непохоже. — Я… у меня встреча с другом.
— А-а, хорошо.
— И чего это, мисс Судебная Психология, вы так удивляетесь? У меня теперь есть друг! Поразительно, да? Мы играем в корейские видеоигры, они странные.
— Ну ладно…
— Это мальчик. Только папе не говори. Сама понимаешь, он тут же кинется меня спасать.
— Не скажу.
Я тянусь к дверце, открываю, Грейс вылезает из машины. Она и правда подросла, ноги стали длинными, лицо узким, в ней уже проступает красота ее матери. А еще ясно, что она будет высокой, в отца. В Малколма Тьяка или в своего отца и деда, Эдмунда Коппингера-Хартли? Этого никто не скажет наверняка, да и не надо.
Натали Скьюз и Эд Хартли умерли, и их тайна умерла вместе с ними. Пусть так и будет.
Грейс медлит. Неожиданно возвращается и быстро, но крепко обнимает меня, а затем убегает к своему другу. Мальчику.
Она быстро взрослеет.
Я трогаюсь с места. Одолеваю последние мили до Балду. Уже несколько недель стоит сухая погода — солнечная, почти жаркая весна, грунтовые дороги растрескались, коровы прячутся в тени корявых деревьев, а сам Балду-хаус выглядит едва ли не жизнерадостным.
Паркуясь, я вижу, как Даррен с другими работниками вставляют рамы в хозяйственные постройки. Похоже, дела в ресторане Малколма идут хорошо. Туристический сезон в Корнуолле начался удачно, а лето обещает еще больший наплыв людей.
Малколм встречает меня в холле, и мы проходим на кухню. Болтаем о том о сем — к обоюдному удовольствию. Обсуждаем футбольную команду Соломона и книгочейство Грейс. Отец, который гордится своими детьми, не испытывающий по их поводу и тени сомнения. А если такая тень и есть, Малколм никогда этого не покажет. И все же… сомневается он или нет? Он может прожить всю жизнь в искреннем неведении.
Мы касаемся щекотливой темы всего один раз.
— А вдруг следующая зима выдастся дождливой?
Малколм хмыкает:
— Тогда мы уедем на зимние каникулы на Канары. Отдохнем там подольше. Можем себе позволить.
— Вас совсем ничего не тревожит?
— Каренза, мы вырулим. Теперь мы знаем куда больше, теперь нам все понятно благодаря вам, и мы справимся. — Хмурая, но дружелюбная улыбка. — Это же просто галлюцинации. Ничего особенного. Теперь даже Майлз тут иногда ночует, причем вместе с подружкой. Они даже поговаривают о свадьбе. Майлз все еще довольно много пьет, хотя уже поменьше. Да вы и так все это знаете, Майлз говорит, что вы с ним иногда пересекаетесь.
— Верно.
Малколм говорит о доме, о новшествах, которыми он решил заняться, и, слушая его, я удивляюсь, что весь тот ужас, через который мы прошли, он описывает как “просто галлюцинации”. Но я молчу. Допиваю кофе, прощаюсь, иду к машине. Малколм машет мне с крыльца. Уже отъезжая, я вижу, как он энергично спешит к рабочим, на ходу отдавая указания.
— Если бы я здесь жила, то ела бы и ела эти круапончики и поправилась на шесть стоунов[285] за три месяца. Как только ты держишься?
Дайна смахивает крошки с губ салфеткой. Улыбаясь, я жду вопросов, которые Дайна пока не задала. А они обязательно будут. До этой минуты наш разговор в кафе недалеко от моего дома сводился к светской болтовне.
— Ну, как там теперь? Следствие же закрыто?
— Все хорошо.
— Все по-быстрому свернули? Смерть от несчастного случая?
— Насколько я понимаю, это объяснение всех устроило.
— И никто не захотел продолжать расследование?
— А зачем? Он поскользнулся. Всем так лучше, тем более что именно это ведь и произошло. А вот дела полицейские стали достоянием гласности, теперь все знают, как главный инспектор уголовного розыска Дайана Кертис, урожденная Коппингер, пыталась покрывать своего брата Эдмунда Хартли-Коппингера. Наверное, скоро будет суд, ее признают виновной, вынесут какой-нибудь не особо суровый приговор. В сущности, дело окончено.
Дайна кивает:
— Понятно. Ну а сама-то как? После такого опыта?
— В смысле?
— Что ты думаешь как специалист? Эпигенетика, унаследованная травма?
— М-м. Не исключено.
— Довольно амбициозная теория. И весьма оригинальная.
— И недоказанная. Но я нутром чую, что она верная.
— Может, это был просто коллективный психоз?
— Ага. — Я допиваю белое вино. — Или по Балду просто шатаются привидения. Может, он полон призраков.
Дайна неуверенно улыбается.
— Ты же в них не веришь? Во всю эту чертовню про привидения?
Я качаю головой:
— Нет, конечно. К тому же такое совсем не украсит мое резюме, так что я помалкиваю о том, что видела. Я знаю, что там
— Что?
— Прия Хардуик сказала одну очень важную вещь. В разгар всего этого безумия.
— Какую?
Я отставляю пустой бокал.
— Она сказала, что люди, одержимые призраками, боятся их, даже если призраков не существует. И всю жизнь избегают всего, что напоминает о призраках. Вот и я чувствую что-то подобное.
— Интересно. Значит, больше ты за случай с призраками не возьмешься!
— Нет. Моя любовь — кокаиновые наркоманы из высших слоев общества. Хватит с меня стуков и
Дайна смеется.
Мы встаем, расплачиваемся и выходим на залитую солнцем площадь перед Морским музеем, где чайки клюют рассыпанные кем-то чипсы. Обнимаемся, и я возвращаюсь к себе домой.
Эль Хмуррито возлежит на разделочном столе. Он милостиво позволяет погладить себя, а потом укладывается на другой бок, явно чтобы подумать об Аристотелевой логике. Я захожу в гостиную, смотрю на чудесную марину за окном. Ялики и яхты, военные катера, рыбацкие шлюпки. Море живет своей жизнью, и мне это нравится. Солнечный блик играет на серебряном зеркале с длинной ручкой — оно лежит на полке с книгами. Малколм настоял, чтобы зеркало осталось у меня. Сказал — с них хватит. Сувенир на память. И меня зеркало это ничуть не пугает.
Отто не мигая, подозрительно наблюдает за мной, вращая глазом. Как будто знает, что я соврала.
И он прав: я только что соврала Дайне.
Если только мне попадется какой-нибудь сверхъестественный случай, что-нибудь необъяснимое, я не устою перед соблазном вцепиться в него. Я одержима. Гуляя среди скал или по тропинкам вдоль моря, я слушаю подкасты о паранормальных явлениях. Пытаюсь разобраться. И жду, что однажды Кайл позвонит и снова предложит что-нибудь подобное. Реинкарнацию в Редруте, полтергейст в Полперро[286]. Да что угодно.
Но Кайл не звонит и ничего не предлагает. Я продолжаю работать с обычными клиентами и навещать бабушку Спарго, вот и завтра поеду к ней, а на пароме пофлиртую с Джаго.
Кажется, Отто просто хочет есть — смотрит в оба глаза. Изучает меня.
— Ладно, Отто, сейчас. Но мне нужен ответ. Честный.
Отто вцепляется в любимую ветку.
— Нужно ли мне завести мужчину? Нужен ли мне муж? Папа говорит — нужен. Все так говорят.
Отто остается серым. Не “нет”, но и не “да”. Нейтральный ответ. Решай сама.
— Что ж, справедливо. Тогда еще один вопрос.
Ветка легонько качнулась. Отто лижет свой глаз.
— Я собираюсь, если будет возможность, браться и за другие случаи с привидениями. Как по-твоему, это ошибка? Если откровенно, то, что происходило в Балду, перепугало меня чуть не до смерти.
Сначала Отто не реагирует. Потом начинает медленно менять цвет на светло-светло-зеленый. Восхитительная нежная зелень. Так зелены чистые воды Френчманз-крик[287], струящиеся по золотистому песку к радушным глубинам реки Фал — туда, где воды смешиваются, где они приветствуют друг друга, где ответ всегда один. “Да”.
Author © Priest
Russian Edition copyright © 2024 Limited company «Publishing house «Eksmo»
ООО «Издательство «Эксмо» © Издание на русском языке и перевод
Правда, горькая правда!
Район Хуаши вокруг Наньпинского проспекта на севере Яньчэна походил на двуликого демона. Прямая дорога делила Хуаши пополам: на востоке раскинулся один из самых оживлённых деловых секторов города, в то время как в трущобах на западе прозябала беднота всех мастей.
Через несколько лет после того, как все лакомые кусочки в восточной части ушли с молотка, застройщики обратили внимание на их убогих западных собратьев, отчаянно нуждающихся в реновации. Однако дельцов отпугнула стоимость сноса зданий, и незримый барьер отделил кривые переулки от капитала инвесторов.
Жильцы этих развалюх тешили себя надеждой разбогатеть за счёт продажи своих десятиметровых комнатушек. «Когда наш дом выкупят, мы получим кучу денег!» – приговаривали они. А затем незадачливые миллионеры надевали шлёпанцы и вставали в очередь к туалету, чтобы опорожнить ночные горшки.
Начало лета выдалось прохладным, к вечеру воздух успевал заметно остыть. Фургончики с уличной едой, нелегально занимавшие дорогу днём, закрывались и уезжали один за другим. Местные жители, надышавшись свежим воздухом в своё удовольствие, тоже спешили разойтись по домам. Старый уличный фонарь то и дело моргал: виной тому была орава арендаторов из соседних домов, в обход закона подключившихся к линии электропередачи.
А тем временем на соседней улице, в восточной части, жизнь била ключом…
Уставшая бариста обслужила последнего клиента и решила немного перевести дух. Но прежде чем она успела расслабить мышцы, сведённые от постоянной улыбки, над стеклянной входной дверью зазвонил колокольчик. Девушке вновь пришлось натянуть на лицо любезное выражение:
– Добро пожаловать!
– Ванильный латте без кофеина, пожалуйста.
На пороге возник стройный молодой человек с волосами до плеч. Он был одет в строгий деловой костюм, а на точёной переносице сидели очки в тонкой металлической оправе. Когда гость наклонился, чтобы достать кошелёк, длинные волосы закрыли почти половину лица. Под тусклым светом ламп его нос и губы казались покрытыми тонким слоем фарфоровой глазури, и в целом держался он холодно и отстранённо.
Красота притягательна, вот и бариста не удержалась и покосилась на симпатичного мужчину. В попытке угодить ему она спросила:
– Вам кофе без сахара?
– Наоборот, добавьте побольше сиропа. – Гость протянул ей мелочь и поднял голову.
Когда он улыбнулся – вероятно, из вежливости, – уголки его глаз за стёклами очков слегка изогнулись, и выражение напускной суровости пропало с лица. Под этим кокетливым взглядом бариста зарделась. Она поняла, что намерения симпатичного гостя далеки от серьёзных, поспешно опустила голову и занялась заказом.
На её счастье, в этот момент дверь снова отворилась и в свете заходящего солнца показался курьер. Бариста тут же отвлеклась на него и подозвала за стойку проверить накладные.
Курьеру на вид было не больше двадцати лет, он лучился юношеским энтузиазмом. На его смуглом лице засияла улыбка, обнажившая мелкие белые зубы.
– Привет, красавица! – бодро воскликнул он. – Отлично выглядишь. Надеюсь, дела идут хорошо?
Девушку дела кофейни мало интересовали: она просто зарабатывала себе на жизнь. Бариста отмахнулась от этого неуклюжего подхалимства и сказала только:
– Нормально. Работай давай. Как закончишь, налью тебе воды со льдом.
Парень довольно хмыкнул и утёр пот со лба. На виске его виднелся небольшой шрам в форме полумесяца, как у Бао Чжэна[288].
Пока бариста готовила кофе, курьер шустро заполнил накладные, облокотился на стойку в ожидании обещанной воды и как бы невзначай спросил:
– Красавица, ты случаем не знаешь, где находится «Особняк Чэнгуан»?
– «Особняк Чэнгуан»?.. – Название показалось девушке знакомым, но она никак не могла вспомнить, где его слышала, потому покачала головой: – Не уверена. А зачем тебе?
– М-м-м… – курьер опустил взгляд и почесал в затылке. – Да так. Я слышал, они ищут работников.
У бариста своих проблем хватало, и она не обратила внимания на его нервный жест.
– Могу уточнить у кого-нибудь при случае, – пожала плечами девушка. Затем она закрыла бумажный стаканчик крышкой и протянула клиенту: – Господин, ваш напиток готов. Осторожно: горячий.
Гость, подслушивавший их разговор, пока скучал в ожидании заказа, обернулся и предложил:
– Проводить тебя? «Особняк Чэнгуан» – это частный клуб на задворках. Надо же, я и не знал, что они нанимают курьеров.
Бариста наконец почувствовала неладное и недоверчиво переспросила:
– Частный клуб?
Поняв, что его ложь раскрыта, курьер скривился, схватил свою воду и накладные и пулей вылетел на улицу.
За ярко освещённым деловым центром восточной части раскинулся просторный парк, а сразу за ним начинались роскошные дома, органично вписанные в природный ландшафт трудами дизайнеров. Неудивительно, что это место пользовалось спросом у состоятельных граждан: настоящий островок покоя и уединения средь моря городской суеты.
Жилой район окружало несколько рядов увеселительных заведений на любой вкус и кошелёк. Те, что подороже, расположились ближе к центру, а менее престижные ютились на окраинах у дороги. Самым шикарным местом считался «Особняк Чэнгуан». Здешний владелец не только был богат, но ещё претендовал на звание ценителя искусства. Маленький дворик оформили под старину, и он выглядел как часть какого-нибудь музея. Строительство недавно завершилось, и хозяин пригласил своих многочисленных успешных друзей, чтобы похвастаться. Одни пришли отдохнуть, другие – поговорить о делах, а некоторые – просто от скуки. Были здесь и те, кто явился без приглашения, рассчитывая проскочить на вечеринку с кем-нибудь за компанию или просто за красивые глаза.
Парковку заполнили роскошные автомобили – добро пожаловать на ярмарку тщеславия! Звуки музыки и голосов разлетались по всей округе.
По дороге Фэй Ду допил свой приторно-сладкий кофе и выбросил бумажный стаканчик в урну у обочины. В этот момент кто-то неумело присвистнул и окликнул его:
– Президент Фэй!
Оглянувшись, он увидел неподалёку компанию молодых бездельников из богатых семей. Среди них выделялся парень, одетый в модное шмотьё и увешанный побрякушками. Это был Чжан Дунлай, они с Фэй Ду иногда выпивали вместе.
– Надо мной смеётесь? – спросил Фэй Ду, подойдя ближе.
– Да кто посмеет?! – Чжан Дунлай размашисто обнял приятеля за плечо. – Я жду тебя целую вечность: давно заметил твою машину. Где ты был? И почему так разоделся? Ты что, готовился к встрече с президентом США?
– Отвали, – Фэй Ду не удостоил его даже взглядом.
Чжан Дунлай послушно помолчал минутку, но на большее его не хватило:
– Нет, так не пойдёт! Я будто гуляю с чьим-то папашей! Как, по-твоему, я должен клеить цыпочек?
Фэй Ду снял очки и повесил их Чжан Дунлаю на ворот. Затем скинул пиджак и закатал рукава рубашки. Он расстегнул четыре пуговицы, обнажив часть татуировки на груди, и взъерошил волосы на макушке, а потом схватил Чжан Дунлая за лапищу, стянул с неё три грубых, как гайки, перстня и надел себе на пальцы:
– Так лучше, сынок?
Даже Чжан Дунлая поразило это чудесное перевоплощение, а уж он-то думал, что видел всё.
Среди золотой молодёжи Фэй Ду пользовался авторитетом. Все эти детишки пока оставались наследными принцами в тени своих влиятельных предков – в отличие от господина Фэя, рано взошедшего на престол. Тот ещё в детстве лишился матери, а едва достиг совершеннолетия, как потерял и отца: папаша попал в аварию и остался «овощем».
Молодой наследник, предоставленный сам себе, моментально стал звездой среди остальных мажоров. Он не строил из себя делового гения: не вкладывал деньги в рискованные проекты, вёл бизнес сдержанно и осторожно. Парень вредил семейному состоянию иначе: проматывал направо и налево, однако оно оказалось так велико, что даже длительные загулы нового владельца пока не смогли нанести ему хоть сколько-нибудь ощутимого урона.
И всё же в последнее время с Фэй Ду творилось что-то неладное: он будто решил завязать с весёлой жизнью.
Фэй Ду засунул руки в карманы и сделал пару шагов в сторону:
– На самом деле я просто пришёл посмотреть. В полночь я отчаливаю.
– Президент Фэй! – возмутился Чжан Дунлай. – Как можно быть таким скучным?
Какой интерес расходиться так рано? Тогда и приезжать не стоило.
Фэй Ду промолчал.
– В чём дело? – не отставал Чжан Дунлай.
– Я настроился на серьёзные отношения, – ответил наконец Фэй Ду. – Нехорошо развлекаться, когда ухаживаешь за кем-то, верно?
Чжан Дунлай посмотрел на его расстёгнутую рубашку и длинные волосы, развевающиеся на ночном ветру, – меньше всего Фэй Ду походил на человека, решившего остепениться. Чжан Дунлай бросился вслед за приятелем:
– Ты с ума сошёл! Решил променять пышный лес на одно старое скрюченное дерево?!
Фэй Ду резко обернулся и смерил Чжан Дунлая холодным взглядом. Было в Фэй Ду нечто противоречивое: стоило кокетливой улыбке сойти с лица, и юноша вмиг становился пугающе серьезным, а его взгляд пронзал насквозь. Чжан Дунлай осёкся и шлёпнул себя по губам:
– Тьфу ты! Я просто ляпнул. При случае лично извинюсь перед невесткой!
Слово «невестка» почему-то понравилось Фэй Ду, сурово поджатые губы немного расслабились. Он махнул рукой, великодушно прощая приятелю эту бестактность. Чжан Дунлай закатил глаза: страна в опасности – государя околдовала прелестная наложница!
Фэй Ду остался верен своему слову: ровно в полночь он, словно Золушка, покинул бал под бой курантов.
Фэй Ду протиснулся сквозь толпу веселящегося народа, обошёл по дуге какого-то алкаша, поднявшего бокал шампанского в его честь, и направился в парк в поисках Чжан Дунлая.
Тот так увлёкся обсуждением философских вопросов с молодой красавицей, что не сразу заметил третьего лишнего.
– Господин Фэй, ну ты счастливчик… Твой папаша умер, и теперь ты в шоколаде… – пробормотал этот пьяный кретин.
– Благодарю, но мой отец пока не умер, – Фэй Ду вежливо кивнул и спросил: – Сильно занят?
Чжан Дунлай нахально присвистнул:
– Хочешь присоединиться?
– Нет уж, – фыркнул Фэй Ду. – Не хватало ещё, чтобы при виде моего сексуального тела ты умер от зависти. Всем будет очень неловко. Верно, красавица? Всё, я пошёл.
Не обращая внимания на причитания приятеля, Фэй Ду твёрдым шагом двинулся прочь по гравийной дорожке, как будто вовсе не он полночи заливал в себя алкоголь.
Когда молодой человек добрался до парковки, его рубашка уже была застёгнута на все пуговицы. Он вызвал водителя на замену, затем прислонился к большому дереву и принялся ждать.
В конце весны Яньчэн наполнялся душистым запахом софоры японской. Автомобильные выхлопы пытались перебить его, но нежный аромат упрямо возвращался. От «Особняка Чэнгуан» доносились музыка и смех. Фэй Ду прищурился, оглянулся и увидел компанию молодых девиц, заигрывающих с пузатыми, лысеющими мужичками.
В этот час даже в восточной части города большинство магазинов уже закрылось. И порядочные граждане, и только притворяющиеся таковыми разбрелись ещё до полуночи, по дороге обменявшись визитками для расширения круга знакомств. На улицах остались те, кто собирался предаваться разврату и сорить деньгами до самого утра.
Фэй Ду сорвал с дерева мелкий белый цветок, сдул с него пыль, положил в рот и медленно разжевал. От скуки он открыл в телефоне список контактов и на миг его палец завис над строкой «Замкапитана Тао», но, сообразив, что уже поздно, Фэй Ду убрал мобильный; постоял какое-то
Десять минут спустя приехал водитель. Он осторожно вывел рычащий спорткар на Наньпинский проспект. Фэй Ду откинулся на пассажирское сиденье, включил аудиокнигу на телефоне и прикрыл глаза. Чистый мужской голос зачитал: «„Incedo per ignes“, – ответил Жюльен»[289].
Водителем на замену подрабатывал студент, презирающий всё человечество. При виде Фэй Ду он решил, что подвозит нахального богатого мальчика либо звезду десятого пошиба, но услышав аудиокнигу, крепко задумался.
Выехавшая на встречную полосу машина ослепила водителя дальним светом фар, он чертыхнулся и рефлекторно крутанул руль. Автомобиль со включёнными прожекторами пронёсся мимо. Парень не успел разглядеть его – перед глазами плясали цветные пятна, он даже не мог выбрать подходящее ругательство: «Думаешь, богатым всё дозволено?» или «Как ты на таком корыте ездишь вообще?» Позади раздался глухой стук, водитель обернулся и увидел, что это телефон выскользнул из рук пассажира.
Диктор продолжал: «Разве дорога становится хуже от того, что по краям её изгороди торчат колючки? Путник идёт своей дорогой, а злые колючки пусть себе торчат на своих местах…»
Фэй Ду крепко спал. Похоже, аудиокнигу он использовал как снотворное.
Водитель безучастно отвёл взгляд: «Так я и думал: сверху позолота, а внутри гнильё!»
С этой мыслью он вывел машину обратно на проспект и поехал дальше, а автомобиль, что недавно ослепил его, выключил фары и бесшумно свернул в западную часть Хуаши.
Ближе к часу фонарь, моргавший полночи, наконец мирно почил. Бродячий кот, патрулирующий свою территорию, запрыгнул на забор.
Внезапно он зашипел и вздыбил шерсть.
На залитой тусклым лунным светом земле, раскинув руки в стороны, лежал мужчина. На его распухшем лице едва угадывались прежние черты, на виске виднелся небольшой шрам в форме полумесяца. Ко лбу прилип клочок бумаги, словно талисман для упокоения мертвецов.
Да, мужчина был мёртв.
Кот так перепугался, что оступился и свалился с забора. Приземлившись на лапы, он без оглядки умчался в темноту.
В восемь утра сотрудники Яньчэнского городского управления один за другим заступали на свои посты. Сяо Сунь, ответственный за снабжение в административном отделе, зевнул, закинул на плечо новую бутыль воды и направился в кабинет директора. Открыв дверь, он обнаружил, что начальник уже заварил себе первую чашку чая и с суровым лицом говорит по телефону.
Директор Чжан разменял шестой десяток. Он был худым и вспыльчивым стариканом, консервативным до мозга костей. Куда бы он ни направился, всегда носил с собой специальную воду для чая и отказывался расставаться с кнопочным телефоном, держащим заряд по полмесяца. Директор никогда не появлялся на работе в гражданском, лишь менял униформу в зависимости от сезона. Он постоянно хмурился и с отвращением смотрел на каждого встречного, отчего на лбу у него пролегла глубокая морщина, похожая на третий глаз Эрлан-шэня[290], а улыбался директор Чжан реже, чем на железном дереве распускаются цветы.
Офисный телефон немного фонил. Опустившись на колени, Сяо Сунь снял упаковку с бутыли и прислушался. Человек на другом конце провода надрывался:
– Шеф, я знаю, что дело попадает под мою юрисдикцию! Да, это моя недоработка, но…
Сяо Сунь украдкой взглянул на сведённые брови директора Чжана и подумал: «Интересно, что на этот раз стряслось?»
В те дни в Яньчэне проходила солидная международная конференция, на которую съехались лидеры разных стран и журналисты со всего света. Многие предприятия закрылись, учебные заведения ушли на каникулы, а движение личного транспорта по центру было ограничено. Все городские службы находились в режиме повышенной готовности.
На глазах Сяо Суня старый директор начал потихоньку закипать, однако заставил себя понизить голос и как можно спокойнее сказал:
– Северная часть Наньпинского проспекта всего в трёх километрах от места проведения конференции. Кажется, на прошлом собрании я дал чёткие указания: в этом месяце не должно быть никаких инцидентов, даже нелегальные ларьки у обочин велел убрать. И вот пожалуйста, убийство! Отличная работа, Лао[291] Ван! Надеюсь, ты не перетрудился.
– Но это случилось глубокой ночью.
– А надо было заранее усилить ночные патрули! Или ты ждал, что преступники после восьмичасового рабочего дня отправятся по кроваткам?
– Конечно-конечно, я не отрицаю… Но вы же знаете: в западной части Хуаши всегда бардак, там столько приезжих.
Последние пять минут директор Чжан изо всех сил сдерживался, но услышав очередную отговорку, понял, что его собеседник даже не думает раскаиваться, и окончательно вышел из себя.
– Какая на хер разница! – в привычной манере взревел он. – Разве не ты отвечаешь за западную часть? Чья это территория? Говоришь, всегда бардак? Так ты, мудила, куда смотришь?!
И Сяо Сунь, и руководитель районного управления на другом конце провода перепугались и притихли, как цикады зимой. Директор Чжан отпил из кружки, чтобы немного успокоиться, но нечаянно набрал полный рот листьев и тут же выплюнул всё обратно. Затем он вытянул указательный палец, напечатал на пыльной клавиатуре слово «удушение», и экран заполнили отчёты из внутренней сети.
Ранним утром в западной части Хуаши в глухом переулке был обнаружен труп мужчины со следами насильственной смерти. Новость попала в Интернет, но поначалу потерялась на фоне более интересных событий. И тут глава районного управления совершил ошибку: опасаясь выговора, он попытался замять дело, удалил посты и объявил, будто тело принадлежало бездомному, скончавшемуся по естественной причине.
Местная шпана, которая и обнаружила тело, немедленно отреагировала: выложила чёткие снимки в сеть. Фотографии и суматошная деятельность полиции разожгли любопытство жителей Яньчэна, в утренний час пик скучающих в метро и автобусах, – в итоге слухи разлетелись по всему городу и дошли даже до администрации.
Директор Чжан надел очки для чтения и открыл публикацию, набравшую перед удалением наибольшее число просмотров. Заголовок сразу привлекал к себе внимание: «В городе орудует банда душителей». Нажав на фото, старик поморщился: изображение трупа даже не потрудились зацензурить. Директор Чжан тихо выругался.
Он вспомнил, что в его почтенном возрасте нервничать вредно, и поглубже вдохнул.
– Такой талант пропадает впустую! – едва ли не ласково сказал он. – Тебе с твоим воображением стоило бы работать в рекламном агентстве!
– Во всём виноваты те щенки! Это же надо додуматься – фотографироваться с мертвецом! Какой цинизм! Босс, не переживайте, их уже взяли под стражу. Мы удаляем посты и фотографии, у нас точно всё под контролем!
Директор Чжан откинулся на спинку стула и потёр лоб:
– Сейчас нужно как можно скорее раскрыть дело и арестовать убийцу. Задерживайте любых подозрительных личностей. А удаление постов… Ты кто, системный администратор? Занимайся своей работой – расследованием! Убедись, что твои люди держат рот на замке. Чуть позже я пришлю к тебе ребят из городского управления для консультации. Ван Хунлян, если не управишься за неделю, можешь писать заявление по собственному!
Пропесочив подчинённого, директор Чжан повесил трубку. Сяо Сунь тотчас отставил пустую бутыль в сторону и достал маленький блокнот, приготовившись записывать указания начальника. И не зря.
– Созови группу уголовного розыска, – велел директор Чжан.
– Всю? – подняв голову, уточнил Сяо Сунь.
Директор Чжан ненадолго задумался и взглянул на монитор перед собой. Лицо трупа на фотографии жутко распухло, но ясно было, что принадлежит оно молодому человеку. Покойник, словно в изумлении, разинул рот и невидящим взглядом вперился в объектив.
– Найди Ло Вэньчжоу. Пусть соберёт своих и отправляется на место преступления, – пояснил директор Чжан. – Вряд ли дело сложное. Скажи ему, что к концу месяца я разберусь с этим старым хрычом Ван Хунляном. Он поймёт.
Сяо Сунь натянуто улыбнулся, и директор Чжан вопросительно посмотрел на него поверх очков.
– Ди… Директор Чжан, капитан Ло ещё не пришёл.
Приходить на работу вовремя Ло Вэньчжоу считал ниже своего достоинства. Если он не был на дежурстве, то появлялся в офисе в 08:30 и ни минутой ранее. В этот день его машина попала под ограничение номеров[292], но капитану не хотелось толкаться в общественном транспорте, так что он откопал в подвале допотопный велосипед, по которому музей плакал, привёл его в порядок и порулил на работу.
Ло Вэньчжоу выглядел младше своего возраста, но манера держаться выдавала в нём зрелого мужчину. В ушах у него были наушники, а простая облегающая рубашка с закатанными до локтя рукавами подчёркивала рельефные мышцы. Даже на громоздком велосипеде он легко доставал ногами до земли. Покрепче вцепившись в руль, на левой стороне которого висел пакет с цзяньбинами[293], а на правой – полдюжины коробочек с соевым молоком, Ло Вэньчжоу въехал в ворота городского управления.
У входа он увидел охранника, преградившего путь доставщице цветов.
– Вам сюда нельзя. Почему? Помилуйте, это управление общественной безопасности, а не гора Хуагошань![294] Оставьте посылку у дежурного, там её проверят и зарегистрируют.
– Разве можно так с живыми цветами?! Они же завянут! – Девушка обернулась и указала пальцем на Ло Вэньчжоу: – Курьера с едой вы вон пускаете!
Охранник сразу не нашёлся с ответом, а Ло Вэньчжоу поднял голову и одарил девушку игривой улыбкой:
– Это потому что курьер невероятно талантлив и хорош собой.
Охранник вспомнил об имидже городских служб и бодро приветствовал:
– Доброе утро, капитан Ло.
– Привет! Ты уже завтракал? Если нет, угощайся. – Ло Вэньчжоу опустил вторую ногу на землю. – Красавица, для кого цветы? Давай я отнесу.
Девушка засмущалась и торопливо заглянула в открытку:
– М-м… господину Тао Жаню из группы уголовного розыска.
Ровно в половине девятого Ло Вэньчжоу вошёл в кабинет и бросил цветы на стол Тао Жаня:
– Ну ты.
Он не закончил фразу, потому что в него вцепился человек, посланный по его душу разъярённым директором, и поволок к выходу. Ло Вэньчжоу только успел наклониться к Тао Жаню и сказать:
– Дождись моего возвращения.
Все как по команде уставились на букет перед Тао Жанем – будто среди цветов могла прятаться бомба. Лан Цяо достала из ящика соседнего стола лупу и пару одноразовых перчаток и осторожно склонилась над посылкой. Она внимательно осмотрела букет, а затем взяла надушенный квадратик из крафтовой бумаги.
Ничуть не смущаясь, у всех на глазах она с серьёзным лицом развернула открытку и увидела написанные аккуратным почерком строки: «Ветер крепчает. Мои руки и ноги замёрзли, но на душе – тепло. Я не понимаю, почему в моём сердце столько нежности. Я всегда хочу быть рядом с тобой. Только так я смогу облегчить своё горе»[295].
– Подпись «Фэй», – объявила Лан Цяо. – Кто это?
– Хватит, отдай! – Тао Жань вырвал открытку у неё из рук.
– Столько шума из-за подарка от девушки. Я уж думала, это капитан Ло решил публично признаться тебе в любви!
Сотрудники отдела с облегчением выдохнули. По кабинету пронёсся шёпот: «Во даёт! Ну, напугал…» Местная компания холостяков, разделив между собой принесённый Ло Вэньчжоу завтрак, дружно накинулась на Тао Жаня с упрёками:
– Заместитель Тао, и на кого ты нас променял? А ты подал прошение? Начальство одобрило?
– Тао-Тао, это не по-товарищески!
– Заместитель капитана, у меня до зарплаты осталось всего тридцать шесть юаней, не хватит даже на корм для собак[296].
– Смейтесь-смейтесь, – Тао Жань спрятал открытку и задвинул цветы подальше в угол. – Откуда у меня девушка? – Все улики были против него, но он продолжал отпираться.
Народ расшумелся и столпился вокруг его стола.
На счастье заместителя капитана, тут вернулся Ло Вэньчжоу. Открыв дверь в кабинет, он прислонился к дверному косяку и провозгласил:
– В районе Хуаши произошло убийство. Со мной идут двое. Пошевеливайтесь.
Каждое утро Наньпинский проспект переживал настоящий транспортный коллапс: с половины седьмого до десяти часов движение здесь вставало намертво.
Офисные сотрудники, спешащие в деловой центр, неодобрительно смотрели на юркие мопеды, так и норовящие попасть им под колёса, а если в общий поток вклинивался медлительный автобус, его ненавидели уже все, ведь с ним пробка грозила затянуться до скончания веков.
Западному Хуаши приходилось особенно туго. Узкие проулки сплетались с широкими проспектами в причудливый клубок и постоянно упирались в нелегально возведённые местными постройки. Автомобили, имевшие несчастье по ошибке заехать в такой тупичок, барахтались в нём, как мухи в паутине, суматошно дёргаясь вправо и влево в надежде когда-нибудь снова увидеть дневной свет.
Ло Вэньчжоу высунулся из окна машины, посигналил и крикнул:
– Красавчик, нам нужно проехать по служебному делу! Будь добр, отгони своего скакуна к воротам!
Из соседнего дома показался старик. Посмотрев на Ло Вэньчжоу, он недовольно скривился и поволок свой древний скутер в сторону двора. На левом боку драндулета красовалась наклейка «Для перевозки внуков», а на правом – «Погуди, и я заглохну». Проезжая мимо полицейской машины, скутер недовольно гавкнул. Ло Вэньчжоу поднял на лоб солнцезащитные очки и удивлённо посмотрел вниз: из-за скутера показался большой рыжий пёс.
Пёс деловито прошествовал к полицейской машине, обменялся с Ло Вэньчжоу многозначительными взглядами, а затем задрал заднюю лапу на колесо.
Ло Вэньчжоу присвистнул и ласково сказал:
– Писай, малыш, писай. Когда закончишь, отрежу твой стручок, приготовлю из него блинчик и съем.
Пёс прежде не слышал о подобных рецептах. Распознав в капитане Ло хулигана со стажем, он заскулил и спешно ретировался, поджав хвост.
– Шеф, вообще-то тут девушка! – Лан Цяо прикрыла лицо планшетом, затем отрапортовала: – Районное управление переслало нам всю имеющуюся у них информацию.
– Товарищ девушка, изложите, пожалуйста, вкратце суть дела! – Ло Вэньчжоу осторожно вырулил из освободившегося переулка. – Домыслы меня не интересуют. Этот мудак Ван Хунлян умеет только целовать задницы, и подчинённые берут с него пример. Всё управление Хуаши прогнило насквозь. Пусть засунут себе свои идеи!..
– Что ж… Убитого звали Хэ Чжунъи, мужчина, восемнадцать лет, приехал на заработки из другого города, трудился курьером в сети кофеен. Судя по следам на шее, причина смерти – асфиксия. По предварительному заключению, его задушили полоской ткани. Время смерти между восемью вечера и полуночью. Больше конкретики появится после экспертизы. Ах да, тело обнаружили недалеко от общежития, где убитый снимал комнату вместе с другими приезжими, поэтому его так быстро опознали.
Ло Вэньчжоу был отличным водителем, он мастерски маневрировал, втискиваясь в самые узкие просветы между препятствиями, не теряя при этом нить разговора:
– Откуда пошли слухи о банде грабителей?
– Вещи жертвы пропали. Его телефон так и не нашли, а бумажник пустой валялся неподалёку, но пока неясно, имеет ли это отношение к убийству. – Лан Цяо ещё раз пробежалась глазами по письму. – Также заявитель сообщил, что лицо покойного прикрывал обрывок бумаги, приклеенный куском скотча к волосам. Там было написано: «Деньги».
– Почти приехали, – сказал Тао Жань и выключил навигатор. – Здесь направо.
– Что ж, – Ло Вэньчжоу побарабанил пальцами по рулю, – это дело в юрисдикции местной полиции, его не передавали центральному управлению. Вы в курсе, зачем мы здесь?
– Руководить и надзирать? – осторожно предположила Лан Цяо.
– А вы знаете, кто в прошлом занимался руководством и надзором? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Придворные евнухи! – осенило Лан Цяо.
Сидевший на переднем сиденье Тао Жань повернулся и пристально посмотрел на неё.
– У тебя на родине все девушки такие умные? – Ло Вэньчжоу скривился, словно от зубной боли. – Ну хватит, я говорю серьёзно. Директор Чжан через несколько лет уйдёт на пенсию, а его заместители – такие же стариканы. У остальных либо не хватает опыта, либо, как директор Цзэн, они совершенно оторваны от жизни. Есть вероятность, что к нам подтянут людей из районных подразделений… – Ло Вэньчжоу объехал кучу мусора и понизил голос: – Наш дед, пока это в его власти, хочет избавиться от паршивцев вроде Ван Хунляна, чтобы не допустить подобных дармоедов к руководству в будущем. Теперь понимаете?
Договорив, он свернул на перекрёстке, и его взгляду открылся унылый пустырь, зажатый между старым бараком и несколькими кривыми одноэтажными домишками. Неподалёку стоял возведённый местными склад. Земля вокруг поросла сорняками, в воздухе стоял дурной запах застоявшейся воды из луж. Полиция уже оцепила место происшествия, судмедэксперты сновали туда-сюда.
Директор районного управления прибыл лично, чтобы встретить Ло Вэньчжоу с его командой. Ван Хунлян был мужчиной средних лет, почти лысым – даже куцые брови едва пробивались сквозь кожу, и горячий пот беспрепятственно стекал со лба. Он пожал руку Ло Вэньчжоу и трижды покачал ею вверх-вниз:
– Мне жаль, что я потревожил руководство и заставил вас проделать такой путь. Правда, очень, очень жаль.
– Ну зачем так официально? – любезно улыбнулся Ло Вэньчжоу.
На служебные обязанности Ван Хунлян чихать хотел, зато он блестяще умел налаживать связи. После слов капитана он тут же сменил тон на более непринуждённый и принялся жаловаться новому другу на жизнь.
Ло Вэньчжоу достал пачку сигарет, закурил сам и предложил Ван Хунляну. Одновременно он глазами подал знак Тао Жаню, чтобы они с Лан Цяо пока осмотрели место происшествия. За сигареткой начальство поболтало ещё немного о том о сём, и наконец Ван Хунлян приступил к рассказу:
– Убитый однозначно был знаком с преступником… – Его маленькие глазки бегали из стороны в сторону. – Оглянись – в этой глуши чёрт ногу сломит. Люди живут так тесно: стоит пукнуть у себя дома, и соседи будут знать, что ты съел на обед. Чужак сюда просто не сунется! Ло, дружище, ты же профессионал, вот и скажи: разве я не прав?
Меньше всего Ван Хунляну сейчас нужен был залётный преступник в подотчётном ему районе, потому он упорно настаивал на версии, что убийство совершено знакомым на почве бытового конфликта.
Ло Вэньчжоу снял солнцезащитные очки и повесил их на воротник, а затем, прищурившись, задумчиво посмотрел на занятых работой судмедэкспертов.
– Тебе виднее. Я-то простой госслужащий, пошёл по стопам отца, чтобы заработать на хлеб.
– Ну а кому сейчас легко?.. – Ван Хунлян горестно развёл руками. – Пойдём взглянем поближе.
Голодающие госслужащие двинулись к месту преступления. Там они застали Тао Жаня и Лан Цяо, которых старательно вводил в курс дела молодой человек – высокий, в очках, с лицом, сплошь покрытым прыщами. Он стоял, вытянувшись по струнке, и тараторил, разбрызгивая слюну.
– Это наш новенький сяо[297] Сяо, Сяо Хайян, – представил парня Ван Хунлян, указав на него пальцем. – Он был лучшим студентом на курсе и получил высший балл на письменном экзамене при поступлении на службу. Сяо Сяо, это капитан Ло из городского управления.
Сяо Хайян машинально выпятил грудь и задрал подбородок, словно встав по стойке смирно. Он крепко сжал челюсти и резко кивнул:
– Капитан Ло!
– Не нужно формальностей, – улыбнулся Ло Вэньчжоу. – Продолжай.
Эти слова разожгли поутихший энтузиазм парня, и из его рта на собравшихся хлынул новый поток информации:
– На затылке потерпевшего имеется след от удара тупым предметом. По предварительному заключению, сначала его оглушили, а затем задушили полоской ткани. После смерти ограбили и налепили на лоб листок бумаги. Так как в момент удушения жертва была без сознания, на месте происшествия не осталось следов борьбы. Ткань, которой был задушен убитый, и тупой предмет, которым его ударили по голове, найдены не были. В настоящий момент нет убедительных доказательств, что убийство произошло непосредственно здесь.
Сначала Ван Хунлян спокойно кивал, однако стоило ему услышать последнюю фразу, как он позеленел и взревел:
– Что ты выдумываешь? Где, если не здесь? Хочешь сказать, труп подбросили? Зачем?! Не путай следствие своими бреднями!
– Я просто предположил… – растерянно пробормотал Сяо Хайян.
Ван Хунлян открыл было рот для новой тирады, но Ло Вэньчжоу остановил его:
– Молодёжь порой высказывает смелые идеи.
Ло Вэньчжоу огляделся по сторонам. Атмосфера в западном Хуаши царила мрачная: над головой беспорядочно нависали провода, разрезая столь редко видевшее солнце небо Яньчэна на мелкие кусочки.
– Опросите местных. Возможно, кто-то что-то слышал, – распорядился капитан. – В целом я согласен с директором Ваном: давайте пока не будем додумывать лишнего. Основная версия: преступник знал жертву. Верно, дружище?
Появление людей из городского управления поначалу не предвещало ничего хорошего, но манера держаться и методы капитана Ло пришлись Ван Хунляну по душе. Эти двое быстро нашли общий язык.
После осмотра предполагаемого места преступления обычно начинались допросы свидетелей – это входило в обязанности младших чинов. А в обязанности «консультантов» входило вернуться в офис, пить чай и внимательно следить за процессом расследования, чтобы подмечать промахи Ван Хунляна.
– Идите без меня, я хочу ещё немного здесь осмотреться, – шепнул Тао Жань Ло Вэньчжоу.
У Тао Жаня было красивое лицо и характер под стать имени[298]. Он никогда ни на кого не сердился, не употреблял грубых слов и вёл себя одинаково учтиво как с товарищами, так и с врагами. Его считали человеком мягким и добродушным, но Ло Вэньчжоу работал с ним бок о бок с тех пор, как они окончили обучение, и успел хорошо узнать. Все мирские заботы Тао Жань охотно перекладывал на плечи Ло Вэньчжоу, зато в том, что касалось работы, заместитель капитана Тао был куда серьёзнее своих сверстников и проявлял исключительную въедливость. Он не мог успокоиться, пока не изучит каждую мелочь, – неважно, ведёт он это дело или нет.
– К парню подошли сзади и оглушили, – сказал Ло Вэньчжоу. – Зачем бы грабителю душить жертву? Возможно, убийца сводил личные счёты. По большей части Ван Хунлян рассуждает логично… Что тебе не нравится?
Судмедэксперты уже упаковали тело и унесли. Тао Жань тихо ответил:
– Ботинки. На заброшенном пустыре повсюду грязь, попробуй не вляпайся. Но я заглянул в мешок для трупов: обувь паренька подозрительно чистая.
Ло Вэньчжоу приподнял брови.
– Конечно, он мог жить здесь и хорошо знать местность… – Тао Жань пожал плечами. – Но я всё же думаю, что очкарик прав. Нельзя исключать вероятность, что убийство произошло в другом месте. Ещё этот клочок бумаги у жертвы на лбу. Вэньчжоу, что-то тут неладно. Боюсь, директор Ван попытается поскорее замять это дело вместо нормального расследования.
– Боишься? – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Я вот уверен, что так и будет!
Как только обозначится подозреваемый, Ван Хунлян тут же объявит, что преступление произошло на почве личного конфликта, а «таинственный душитель» – выдумка паникёров из интернета. Без увлекательных подробностей людям эта история быстро наскучит, и о ней забудут в считаные дни. А когда шумиха уляжется, журналисты похвалят полицию района Хуаши за оперативность. В реальности вести расследование поручат каким-нибудь мелким сошкам, которые не станут особо напрягаться. Найдут преступника – арестуют, нет – дело просто отправят в архив. За такие методы директор Чжан и презирал Ван Хунляна.
– Парнишка приехал издалека и умер на чужбине, – сказал Тао Жань. – Нельзя так просто это оставить!
Ло Вэньчжоу заглянул в глаза своему заместителю.
– Обещаю, я не создам лишних проблем, – быстро добавил Тао Жань, – просто осмотрю всё ещё раз как следует. Иначе я не успокоюсь.
– Ничего, я годами разгребаю созданные тобой проблемы, – улыбнулся Ло Вэньчжоу. – Кстати, благодарности так и не дождался!
– Да ну тебя! – шутливо отмахнулся Тао Жань.
Он уже повернулся, намереваясь уходить, но Ло Вэньчжоу остановил его:
– Погоди! Это Фэй Ду прислал тебе цветы сегодня утром?
– Кто же ещё? – небрежно ответил Тао Жань.
Ло Вэньчжоу засунул руки в карманы и уставился на свои ботинки. Он попытался подобрать подходящие слова:
– Если я посоветую тебе держаться подальше от этого мальчишки, ты подумаешь, что я сую нос не в своё дело?
– Не будь таким серьёзным! – улыбнулся Тао Жань. – Он же просто дурачится. Я всё равно из другого лагеря…
– Да хоть из какого! Думаешь, этот сопляк достоин тебя? – прервал его капитан.
Тао Жань опешил, но прежде чем он успел сообразить, что имел в виду Ло Вэньчжоу, тот продолжил:
– Я даже не о том, что он бездельник и распутник… Просто… не нравится он мне, понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Тао Жань. Утреннее солнце поднялось над невысокими, поросшими мхом стенами и обрамило лучами силуэт заместителя капитана. Он был худым мужчиной, хрупким на вид, поэтому всегда ходил на работу в униформе, чтобы казаться солиднее. – Я присматриваю за ним последние семь лет. Фэй Ду – хороший парень, зря ты о нём так. Хотя сейчас его и правда слегка заносит.
Ло Вэньчжоу промолчал.
– Я тут вспомнил одну историю, – внезапно сменил тон Тао Жань. – Кое-кто хотел подарить ему подарок, но стеснялся сделать это лично. Он с таким трудом добыл заграничную приставку, а потом попросил меня.
– Сгинь! – с каменным лицом перебил его Ло Вэньчжоу. – Хватит болтать, иди работай!
– Я тоже видела новости. Это случилось недалеко отсюда?
– Да, в западной части района, вниз по Наньпинскому проспекту. Дорога к дому моих родителей лежит через мост, но я часто срезаю путь как раз через тот пустырь. Неприятное место, но кто же мог подумать, что… Ох!
Офисные сотрудницы так увлеклись беседой за чаем, что не сразу заметили человека позади, с интересом прислушивающегося к их разговору. Одна из девушек вздрогнула от неожиданности и едва не уронила чашку с горячей водой.
– Осторожнее! – Фэй Ду подхватил чашку и отставил её в сторону. – В следующий раз не наливай такой крутой кипяток. Не хочу, чтобы ты ошпарила свои нежные ручки!
Негромкая спокойная речь Фэй Ду неизменно располагала к себе собеседников. Стоило ему начать разговор, окружающие сразу чувствовали к нему симпатию и проникались доверием. Вот только, сказав что хотел, молодой человек тут же исчезал, оставляя людей наедине с их быстро рассеивающимися иллюзиями.
– Господин Фэй, вы меня до смерти напугали!
Узнав начальника, девушки сразу расслабились. На фоне предыдущего главы компании – настоящего диктатора – молодой президент Фэй казался эдаким талисманом команды. Он манкировал рабочими обязанностями, не принимал единолично никакие решения. Создавать видимость стабильности было его единственной задачей. Время от времени он позволял себе флирт с молодыми сотрудницами, но никогда не переходил черту, руководствуясь принципом «кролик не ест траву возле норы».
Фэй Ду вытер пролитую воду салфеткой, вернул чашку хозяйке и небрежно поинтересовался:
– О чём это вы говорили?
– Вчера в западной части произошло убийство с ограблением, а преступника до сих пор не поймали. Может, отделу кадров стоит разослать предупреждение по электронной почте? Чтобы люди были осторожнее по дороге в офис!
– Конечно! – Фэй Ду тут же напустил на себя серьёзный вид. – Я вообще считаю, что, пока злодей на свободе, сотрудников нужно отправить в отпуск! Ваша безопасность превыше всего!
Девушки поняли, что президент шутит, но им польстила его забота, и они в приподнятом настроении вернулись к своим делам.
А через некоторое время Фэй Ду и правда получил письмо из отдела кадров.
Он долил в кружку до краёв орехового сиропа, словно пытался подсластить каждую молекулу кофеина в ней. Заняться ему было абсолютно нечем, и он, лениво помешивая кофе, открыл приложенный к письму видеоролик.
«Прошлым вечером в нашем городе в западной части Хуаши произошло жестокое убийство. На данный момент полиция не делала никаких официальных заявлений. Известно лишь, что убитый господин Хэ проживал в нелегальном общежитии недалеко от места происшествия».
Репортаж подготовил сайт новостей, который вечно гонялся за сенсациями. Пару минут диктор нудно пересказывал события, а затем за кадром послышался громкий шум, и камера тут же сфокусировалась на тележке с едой. Женщина средних лет в фартуке, очевидно владелица, гневно толкнула мальчика локтем:
– Мелкий засранец! Ты считать разучился или твою совесть собака съела? Зажал пару монет? На что они тебе? Купишь своей матери гроб?
Неподалёку от этой лавчонки за столиками устроилась компания стариков, поедающих вонтоны[299]. Подобные типы способны болтать даже с набитым ртом, они тут же вызвались разъяснить ситуацию для репортёров:
– Пацан только что купил шаобин[300], и продавщица велела ему самому взять сдачу из корзинки для мелочи. Понадеялась на его честность! Так за лепёшку сопляк заплатил десять юаней, а себе взял пятнадцать! Я всё видел собственными глазами!
– Поешь на халяву и получи пять юаней в подарок! Какой хороший мальчик, вырастет – богатым будет!
– Он заслужил хорошую трёпку. Если парень с самого детства ворует, дальше начнёт торговать наркотиками, а там недалеко и до кровопролития. Вы в курсе, какая обстановка в нашем районе? После наступления темноты мы боимся за дверь выйти! А всё из-за понаехавших!
– Мы много раз жаловались, но всем плевать! И вот результат – убийство! А я ведь говорил, говорил!
Вмешательство этих бодрых старичков подлило масла в огонь, и хозяйка лавки в ярости набросилась на мальчишку с кулаками, а тот сжался в комок и закрыл руками голову – только красные уши остались торчать. Он безуспешно старался увернуться от сыплющихся на него тумаков и не издавал при этом ни звука. Несколько случайных прохожих захотели вмешаться и оттащить лавочницу, но неожиданно для самих себя оказались втянуты в драку. Пустячная склока переросла в настоящее побоище между коренными жителями района и приезжими. Даже по камере прилетело несколько ударов, но оператор отважно продолжил снимать царящий на улице хаос.
Фэй Ду отставил кофе. Никакой новой информации видео не содержало, мышиная возня на экране была ему неинтересна. Он уже собирался выключить ролик, как внезапно услышал крик:
– Полиция!
Несколько мужчин в форме попытались разнять дерущихся, но разгорячённая толпа их попросту поглотила. В суматохе один из полицейских получил такой удар по лицу, что очки слетели на землю. Фэй Ду увидел знакомую фигуру, и его рука зависла над мышкой.
После обеда Ван Хунлян улизнул из здания офиса, сославшись на важную встречу.
Ло Вэньчжоу заложил руки за спину, навис над Тао Жанем и вперил в него внимательный взгляд:
– Помнится, когда нас вызвали на помощь отделу по борьбе с наркотиками, перестрелка с дилерами длилась двадцать минут, и то никто не пострадал! А теперь посмотри на себя! Так я и знал: стоит оставить вас на минуту, и вы обязательно попадёте в передрягу! По дороге домой не забудь заехать в больницу: сделай прививку от бешенства.
Подбородок замкапитана Тао украшала глубокая царапина, оставленная ногтями неизвестного храбреца.
В участке всё было вверх дном. Даже арест не сумел охладить пыл нарушителей порядка. Полицейские перекрикивали беснующихся людей, уговаривая успокоиться и присесть, но голоса их тонули в бесконечном потоке ругани и проклятий. Вызванные на подмогу сотрудники из других отделений топтались у стенки, не понимая, что им делать.
Ло Вэньчжоу требовательно постучал по двери – все дружно вздрогнули, замолчали и повернули головы в его сторону.
Капитан прислонился к дверному косяку и спокойно спросил:
– Кто напал на представителя закона?
В комнате повисла гробовая тишина.
– Думаете, если не признаетесь, то избежите наказания? – Ло Вэньчжоу кивнул: – Хорошо, тогда придётся задержать всех. Попросите ваши семьи приготовить залог, а те, у кого нет родни, могут обратиться к работодателям. Вроде некоторые из присутствующих занимали проезжую часть и потворствовали нелегальной торговле? Каждому будет выписан штраф. Я попрошу коллег с особым вниманием отнестись к тем, у кого уже были приводы.
Едва он договорил, как заголосил мужчина средних лет:
– Какие приводы? Какое нападение?! У вас есть доказательства? Вы задержали нас без каких-либо оснований! У меня вообще больное сердце!
Ло Вэньчжоу и глазом не моргнул:
– Вы не знали о нагрудных видеорегистраторах? Что ж, теперь знаете.
В этот момент в комнате появилась Лан Цяо и вручила начальнику несколько распечаток. Бегло просмотрев их, капитан перевёл взгляд на скандалиста и протянул:
– Какое совпадение… – Он достал телефон и набрал номер: – Алло, директор Хань, это Вэньчжоу. Нет-нет, ничего такого. В вашей школе работает охранник по имени Юй Лэй?
Крикун замер и резко побледнел, словно у него в самом деле прихватило сердце.
Прижав трубку к уху, Ло Вэньчжоу улыбнулся:
– Проверьте, пожалуйста: «Юй» с двумя перекладинами и крючком, а «Лэй», как три камня[301]. Мужчина без особых примет, пятьдесят три года, несмотря на возраст, весьма бодрый гражданин: наши коллеги задержали его за участие в драке. После ареста внезапно заявил, что у него больное сердце. Не хватало ещё, чтобы его хватил удар прямо в участке! Если подобная новость просочится в СМИ, у нас будут проблемы, а я не хочу нести за это ответственность. Выручайте: пришлите кого-нибудь за этим симулянтом!
– Я… заступился за жителей нашего района! – не дожидаясь конца разговора, в панике завопил Юй Лэй. – Это была самооборона!
– О, какие слова мы вспомнили! – усмехнулся Ло Вэньчжоу.
Юй Лэй протянул руку и указал на группу молодых людей в стороне:
– Я защищался! Среди них вчерашний убийца! Я всё слышал!
Ло Вэньчжоу нахмурился. Он не ожидал, что уличная потасовка закончится допросом всех участников. Пришлось вызвать с выезда сотрудников отдела уголовного розыска и поручить им сбор свидетельских показаний.
– По словам этого старого негодяя Юй Лэя, вчера вечером он выключил свет и лёг в постель, а затем в полудрёме услышал звуки ссоры. Спорили двое мужчин, и оба говорили с акцентом – настолько специфическим, что дед ни слова не понял. – Лан Цяо убрала с лица прядь волос. – Мы проверили: Юй Лэй проживает рядом с местом, где нашли тело, менее чем в пятидесяти метрах. Если окна были открыты, он действительно мог всё слышать.
– Во сколько это случилось? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Он точно не знает, но говорит, что обычно ложится спать около девяти и не страдает бессонницей. Если на тот момент он уже задремал, то, вероятно, всё случилось до половины десятого. Это совпадает с предполагаемым временем смерти. Его соседи заявили, что тоже слышали ссору, но не придали этому значения и не стали вмешиваться: пьяные драки в их районе – обычное дело.
– Шеф Ло, – Тао Жань заглянул в кабинет. Теперь его подбородок был заклеен пластырем. – Тебе стоит взглянуть на одного парня.
В комнате для допросов сидел худощавый подросток, напротив расположился Сяо Хайян в очках, перемотанных скотчем.
– Мальчика зовут Ма Сяовэй. Говорит, ему уже исполнилось восемнадцать, но что-то я сомневаюсь. Сегодняшняя драка началась как раз из-за того, что он украл пять юаней. Он делил комнату в общежитии с Хэ Чжунъи и, вероятно, последний видел его живым.
Ло Вэньчжоу кивнул и открыл дверь. Ма Сяовэй быстро поднял на него взгляд и, поняв, что по его душу явился кто-то из начальства, заметно занервничал.
– Продолжай-продолжай, – подбодрил его Сяо Хайян.
Ма Сяовэй судорожно сцепил руки и забормотал голосом, напоминающим писк комара:
– Хэ… Хэ Чжунъи родом из провинции Х, как и второй наш сосед, но из другого города – подальше, провинция Х ведь довольно большая. Он приехал сюда в прошлом году. Хороший парень, компанейский, жить с ним было удобно: уборку регулярно делал… и ни с кем не ругался.
Сяо Хайян задал ещё вопрос:
– Ты знаешь, были у него здесь друзья или родственники?
Ма Сяовэй опустил подбородок, словно вспомнил что-то, но быстро покачал головой:
– Нет, я не знаю, я никого не встречал.
– Где ты был вчера между восемью и десятью вечера? – вмешался в разговор Ло Вэньчжоу.
Ма Сяовэй сглотнул, не смея поднять глаза, и тихо сказал:
– Дома…
– Что ты делал?
– Ничего… Ничего, просто… смотрел телевизор.
– Один?
Ма Сяовэй наконец понял, к чему клонит капитан, и выражение его лица резко изменилось.
– Не волнуйся, парень, – Ло Вэньчжоу добродушно улыбнулся, взял стул и сел перед Ма Сяовэем. – В этом отделе занимаются расследованием убийств, а кража пяти юаней нас не волнует. Никто не собирается сажать тебя в тюрьму.
Ма Сяовэй продолжил ёрзать на стуле, а Ло Вэньчжоу внезапно сменил тон:
– Хотя для злостных нарушителей, которые, несмотря на многочисленные предупреждения, продолжают воровать, предусмотрено отдельное наказание. Даже если сумма ущерба незначительная. Ты ведь делаешь это не в первый раз, правда?
Ма Сяовэй замер, побледнел ещё сильнее, и взгляд его совсем потух.
Капитан легонько постучал по столу:
– Так ты один смотрел телевизор? А что насчёт твоих соседей?
– Вчера вечером Хэ Чжунъи вернулся с работы, переоделся и сразу ушёл. А Чжао, земляк Чжунъи, уехал на пару дней в родной город на похороны родственника. Все остальные отправились играть в маджонг. Я остался один. Но это не я!
– Я этого и не утверждаю, – прервал поток его бессвязных оправданий Ло Вэньчжоу. – Люди сказали, что слышали какую-то ссору. Твой дом совсем близко к месту преступления. Ты ничего не заметил?
Ма Сяовэй закусил губу.
– Если нет, то о чём задумался? Выкладывай.
– В… Возможно, я кое-что слышал, но телевизор громко работал…
– Во сколько примерно это было? – спросил Ло Вэньчжоу.
– В четверть десятого, – без раздумий ответил Ма Сяовэй.
Сяо Хайян, заполнявший протокол, и стоящий у двери Тао Жань одновременно посмотрели на него. Ло Вэньчжоу прищурился:
– Только что ты сомневался, а теперь вдруг точно вспомнил время?
– Сяо Ма, не увиливай, – мягко попросил Тао Жань. – Откуда ты знаешь, что была четверть десятого? Ты правда сидел у себя в комнате или ты оказался рядом с местом преступления? Что тебе известно?
Ло Вэньчжоу не дал Ма Сяовэю времени подумать и сразу продолжил:
– Если сегодня ты не дашь нам внятного объяснения, тебя арестуют по подозрению в убийстве.
– Я верю, что ты не причастен, – Тао Жань взял на себя роль хорошего полицейского. – Если ты не сделал ничего дурного, то и бояться нечего, просто расскажи нам что знаешь. Дело серьёзное, убит человек. Понимаешь?
Ма Сяовэй бросил на него умоляющий взгляд, и Ло Вэньчжоу ударил кулаком по столу:
– Куда ты смотришь?! Я говорю, выкладывай!
– Это не я! – Ма Сяовэй готов был расплакаться. – В девять пятнадцать я услышал, как внизу кто-то ругается, голоса показались знакомыми, поэтому я решил пойти посмотреть.
– Что ты увидел?
– Ничего! – Ма Сяовэй широко распахнул глаза. – Я никого не видел, они будто растворились в воздухе! Ещё фонари не работали, и я… я…
– Малыш, что за сказки о привидениях? – хмыкнул Ло Вэньчжоу.
Ма Сяовэй в испуге посмотрел на него покрасневшими глазами.
Допрос продолжался до самого вечера. К тому моменту, как рабочий день подошёл к концу, Ма Сяовэй был уже на грани нервного срыва, но никакой полезной информации так и не дал: упорно повторял свою байку о призраках.
– Вряд ли это он, – сказала Лан Цяо, выйдя на крыльцо. – У мальчишки кишка тонка: с перепугу он бы всё выложил. И зачем нагоняет туману?
Ло Вэньчжоу озадаченно хмыкнул.
– Что? – спросил Тао Жань.
– Я пока не уверен. Возможно, Ма Сяовэй рассказал нам не всю правду, он мог что-то утаить. Оставим это на завтра. Вы двое вернётесь в центральный офис или.
Речь капитана прервал громкий свист.
«Придворные евнухи» одновременно повернули головы и увидели огромный внедорожник, высотой метра два, припаркованный на обочине, и вальяжно прислонившегося к нему молодого человека.
– Замкапитана Тао, денёк, похоже, выдался непростой? Подвезти тебя до дома?
Высокий молодой человек в классической чёрной рубашке и безупречно выглаженных брюках стоял у автомобиля, скрестив ноги и засунув руки в карманы. Волосы ниспадали ему на плечи, а глаза лучились улыбкой – искренней и беззаботной.
За всю свою жизнь Лан Цяо ни разу не встречала человека, который бы явился к дверям полицейского участка просто покрасоваться.
– Заместитель капитана Тао, это твой друг? – спросила она.
У Тао Жаня заныли зубы.
– В чём дело? – Проницательная Лан Цяо тут же уловила напряжение в воздухе.
Тао Жань направился в сторону Фэй Ду, но Ло Вэньчжоу схватил его за локоть. Капитан вздёрнул подбородок и поинтересовался:
– Фэй Ду, зачем пришёл?
Тот выпрямился и поднял на него взгляд:
– О, прошу прощения. Не знал, что это частная территория.
Ло Вэньчжоу холодно прищурился, в ответ Фэй Ду одарил его многозначительной улыбкой. Лан Цяо совсем растерялась: она чувствовала, что атмосфера всё сильнее накаляется.
Через мгновение Фэй Ду всё же сдался и первым отвёл глаза, но с той же дерзкой улыбкой обратился к Тао Жаню:
– Садись в машину, а то ещё немного – и капитан Ло выпишет мне штраф.
Ло Вэньчжоу не дал Тао Жаню ответить:
– Я разве сказал, что работа окончена? Вы двое едете со мной в управление. Нужно как можно скорее доложить обо всём директору Чжану и провести совещание.
Лан Цяо озадаченно захлопала глазами: «Ты же сам только что сказал, что мы обсудим это завтра!»
– Климакс у начальника – горе в отделе, – картинно вздохнул Фэй Ду. – Давай тогда я подвезу Тао Жаня и его красавицу-коллегу! После тяжёлого дня люди имеют право прокатиться с комфортом, а не скрючиваться в три погибели.
– Господину Фэю не нравятся тесные машины? Тогда держись подальше от автозаков: поверь, там ты вообще пошевелиться не сможешь!
– Благодарю за совет. Тао Жань, я забронировал нам столик в европейском ресторане рядом с участком. Даже если работаешь сверхурочно, об ужине забывать нельзя.
– Не пристало слугам народа вместо поисков убийцы набивать себе брюхо!
Лан Цяо в недоумении переводила взгляд с одного на другого, пытаясь понять: она-то в чём согрешила? Тут терпение Тао Жаня, которому за всё это время не дали вставить и слова, наконец лопнуло:
– Хватит! Вы двое, прекращайте!
Ло Вэньчжоу скорчил мину и повернулся, намереваясь уйти:
– Пойдёмте… Глазастик, на что ты уставилась? Разглядывать милых мальчиков будешь дома, а не на работе.
– Красавица, а ты не думала о смене профессии? – Фэй Ду наклонил голову в сторону Лан Цяо, разыгрывая из себя важного босса. – С такой внешностью нечего делать в полиции! Я буду платить в пять раз больше!
– Довольно! – сердито оборвал его Тао Жань.
Фэй Ду старательно закивал, но ответил всё тем же нахальным тоном:
– Хорошо-хорошо. Но только ради тебя!
– Тао Жань, ты чего там копаешься? – поторопил его Ло Вэньчжоу.
Тао Жань не хотел перечить начальству, но и обижать Фэй Ду не хотел – в итоге он лишь закатил глаза к невинному ночному небу и бросился догонять Ло Вэньчжоу. Через несколько шагов он машинально обернулся. Фэй Ду, похоже, только этого и ждал: он немедленно улыбнулся, вздёрнул бровь и многозначительно подмигнул. Тао Жань понятия не имел, как реагировать. Если бы международное сообщество присуждало награды за позёрство, молодой господин Фэй наверняка получил бы Нобелевскую премию.
Всю дорогу до головного офиса Ло Вэньчжоу гнал машину как космический корабль «Чанъэ-3», однако внедорожник, казавшийся на первый взгляд ленивым и неповоротливым, неизменно держался у них на хвосте.
Лан Цяо терпела уже целую вечность, наконец она не выдержала и спросила:
– Кто этот парнишка? Неплохо водит…
Тао Жань обернулся и бросил на неё многозначительный взгляд, пытаясь предупредить, что не стоит поднимать эту тему, но было уже поздно.
Ло Вэньчжоу увидел в зеркале заднего вида, как Фэй Ду паркуется у ворот городского управления, и тут же позвонил в дорожную инспекцию по соседству:
– У наших ворот с грубыми нарушениями припаркован автомобиль. Немедленно выпишите водителю штраф. Можете не стесняться: денег у нахала куры не клюют!
Через некоторое время молодой инспектор перезвонил и дрожащим голосом отчитался:
– Капитан Ло, я выдал ему квитанцию и сказал: «За парковку в неположенном месте полагается штраф – двести юаней».
– А он?
– Э-э… А он дал мне тысячу и сказал, что постоит тут ещё на восемьсот.
Ло Вэньчжоу неразборчиво выругался себе под нос.
– Капитан, мы идём на совещание? – осторожно поинтересовалась Лан Цяо.
– Само собой! – ответил Ло Вэньчжоу.
Он понимал, что не сможет приглядывать за своим заместителем вечно. За день они хорошо поработали, и дел в офисе почти не осталось.
Фэй Ду сложил из квитанции кораблик, включил кондиционер и откинулся на спинку сиденья. Он расслабленно слушал на повторе англоязычную песню, и когда она проиграла восьмой раз, в дверях управления появился Тао Жань.
Заместитель капитана не претендовал на звание рокового красавца: на голове у него творилось чёрт-те что, он носил старый портфель через плечо, а ботинки уже несколько дней не встречались со щёткой. На подбородке его белел пластырь, а лицо заметно осунулось. Тао Жань подошёл к машине и постучал в окно:
– Всё ещё ждёшь?
Фэй Ду опустил стекло, мелодия You Raise Me Up разнеслась по парковке, нарушив ночную тишину. Услышав её, Тао Жань переменился в лице, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово, Фэй Ду как ни в чём не бывало выключил стереосистему.
– Видел в Интернете, как вы разнимаете драку. – Юноша вышел из авто и указал на подбородок Тао Жаня: – Я беспокоился о тебе. Всё в порядке?
Тао Жань горько усмехнулся: он предпочёл бы ещё десяток таких драк одной перепалке между Ло Вэньчжоу и Фэй Ду.
– Хорошо, в следующий раз буду держаться подальше от этого с климаксом. – Фэй Ду взял его сумку. – Хочешь за руль?
– Вообще-то мы с ним ровесники! – Тао Жань открыл дверь и сел на водительское место. – Почему ты опять сменил машину?
– Ты же сам говорил, что мои тачки привлекают слишком много внимания. – Фэй Ду беззаботно обошёл внедорожник и устроился на пассажирском сиденье. – Вот я и купил другую: дешёвую и надёжную. Буду заезжать на ней за тобой.
Рука Тао Жаня замерла на ремне безопасности. Он посмотрел на Фэй Ду и строго сказал:
– Будь у меня зарплата побольше, а работы поменьше, я бы давно женился, и, возможно, мой ребёнок уже умел бы ходить.
– Знаю. – Фэй Ду опёрся на подлокотник, наклонил голову и улыбнулся: – Я как фанат, который целыми днями гоняется за любимой звездой: у таких ребят нет чёткой цели, им интересен сам процесс. Мне в радость заботиться о тебе, ведь ты столько лет был ко мне добр. Думаю, и дальше потерпишь.
Тао Жань промолчал.
– Позволь пригласить тебя на ужин.
– У меня от твоих выходок аппетит пропал! – Тао Жань высвободил руку и надавил Фэй Ду на макушку. – И что это за тон вообще?! Где уважение к старшим?!
– Я… – неосторожные слова едва не сорвались с губ Фэй Ду, но вдруг его тон резко переменился: – Что ещё за чертовщина?!
Незатейливый портфель замкапитана Тао сшили, вероятно, ещё при династии Цин, и время его не пощадило. Молния на нём расходилась сама по себе, и когда Фэй Ду нечаянно перевернул сумку вверх дном, из неё выпала папка, и на колени парню посыпались фотографии.
В тусклом свете лицо трупа выглядело особенно жутко. Фэй Ду резко втянул в себя воздух. Если бы не ремень безопасности, он бы уже выскочил из машины.
– Он мёртв? Кто его так?!
– Поосторожнее, это материалы по важному делу! Положи всё на место.
Фэй Ду вздёрнул подбородок, чтобы не смотреть на фото:
– Меня тошнит при виде крови.
– Там нет крови, – устало вздохнул Тао Жань. – Ты не боишься Ло Вэньчжоу, при виде которого даже черти разбегаются, но испугался мертвеца?
Прикрывая одной рукой глаза, Фэй Ду наощупь собрал разбросанные фотографии обратно в папку. Он искоса глянул внутрь и, убедившись, что крови действительно нет, почувствовал облегчение. Осторожно, словно папка могла взорваться в любой момент, он принялся раскладывать материалы по местам.
Это заняло его на добрых пять минут. Затем он спросил:
– Убийство?
– Да, – ответил Тао Жань, – но расследование ещё не окончено, поэтому я не могу раскрывать подробности дела.
– Понятно, – Фэй Ду не стал дальше любопытничать. Он убрал папку в портфель и присмотрелся к сломанному замку.
– Бедняга, – внезапно выпалил он.
– А?
– Он шёл к кому-то, преисполненный надеждами, и не знал, что направляется на встречу с собственным убийцей.
Изучив бегунок на молнии, Фэй Ду принялся в нём ковыряться.
– Что ты имеешь в виду? – удивился Тао Жань.
– Ну вы же сфотографировали пиджак. На нём была бирка.
– Мы это уже проверили. Пиджак из магазинчика неподалёку. Продавец и камеры видеонаблюдения подтверждают, что убитый купил его сам.
– Я и не говорю, что это пиджак убийцы. Зачем бы ему наряжать труп? – улыбнулся Фэй Ду. – Я говорю, что если парень не срезал бирку, значит, вещь была ему не по карману. Он собирался надеть её по особому случаю, а затем вернуть в магазин. Так поступают бедные студенты, когда идут на собеседование. Он был левшой?
Тао Жань задумался. Он побывал в комнате Хэ Чжунъи и успел немного изучить обстановку.
– Нет.
– Подошва левого ботинка изношена сильнее… – Фэй Ду пожал плечами: – Конечно, и у правшей такое бывает, но более вероятно, что парень одолжил эту обувь.
– Хочешь сказать… погибший принарядился перед свиданием?
– Необязательно. Одежда скорее формальная. Может, он шёл на собеседование или на деловую встречу. Если же к девушке, значит, они встречались впервые. – Фэй Ду открыл и закрыл старый портфель, а затем потянул молнию вверх. Она держалась крепко. Он вернул сумку владельцу: – Бегунок разболтался, я его затянул. Так вот, если бы я пошёл на свидание с тобой, то не стал бы надевать костюм-тройку, только использовал бы чуть больше одеколона.
Однако, судя по показаниям школьного охранника, перед смертью Хэ Чжунъи виделся с хорошо знакомым ему человеком: земляком или даже родственником, иначе не заговорил бы с ним на родном диалекте.
Доехав до места назначения, Тао Жань нажал на тормоз и обернулся к Фэй Ду. Глаза у того были необычайные: не полностью чёрные, а многогранного оттенка, они загадочно блестели в полумраке. Когда он пристально смотрел на кого-то, в этом омуте можно было утонуть. К сожалению, заместитель капитана Тао был слеп.
Он обдумал слова Фэй Ду, после чего спросил:
– Как думаешь, зачем закрывать лицо покойного листом бумаги?
Фэй Ду разочарованно отвёл взгляд:
– Может, чтобы труп не ожил? – Тао Жань поморщился, и Фэй Ду предложил другую версию: – Или убийца пожалел о содеянном и таким образом хотел выказать уважение…
– А если только часть лица? – подумав ещё немного, уточнил Тао Жань. – Например, ото лба до глаз?
– Лоб? Когда старшие ругают детей, когда сильные обижают слабых, когда наказывают домашнее животное, всегда бьют по лбу. А может, это этикетка, как у товара в магазине. Что было написано на бумажке?
– «Деньги».
Фэй Ду удивлённо поднял длинные брови – это выражение ему неожиданно шло.
– В чём дело?
– Одного слова слишком мало. Боюсь, мои фантазии только запутают следствие, – улыбнулся Фэй Ду. – Тао Жань, мы приехали.
Тао Жань сообразил, что сболтнул лишнего. Он открыл было дверцу, но тут кое о чём вспомнил:
– Ты ел? Если поднимешься ко мне, я приготовлю тебе вонтоны.
Фэй Ду заметно растерялся, а затем в глазах его заплясали огоньки:
– Какая трогательная забота. Приглашаешь меня домой?
Сказать он это сказал, но продолжал сидеть в машине, не двигаясь с места.
– Ну нет так нет. Но оставлять тебя голодным тоже не дело. – Тао Жань придержал дверь машины и слегка наклонился: – Дай руку.
Озадаченный Фэй Ду протянул ладонь, и Тао Жань вложил в неё горсть чего-то.
– Хочешь научиться плавать – надевай купальный костюм и с разбегу ныряй, а не стой на берегу, вцепившись в спасательный круг. Ты же и сам всё понимаешь, так что хватит дурачиться. Я домой. А ты будь осторожен на обратном пути.
Фэй Ду молча проследил за тем, как Тао Жань исчезает в дверях многоквартирного дома, а затем опустил взгляд на ладонь. На ней лежала та самая открытка из букета, который он прислал этим утром, она до сих пор хранила запах одеколона, а на открытке – горсть ирисок.
Конфеты были старые, Фэй Ду сто лет не видел подобных в магазинах и думал, что фабрика, которая их выпускала, уже закрылась. И где Тао Жань такие добыл? Возможно, они остались с прежних времён, тогда срок их годности давно вышел. В любом случае теперь не узнаешь; Фэй Ду развернул одну и съел. Конфета была твёрдой, шероховатой и липкой – но всё ещё сладкой.
Он включил стереосистему, позволив песне, смутившей Тао Жаня, играть на бесконечном повторе. Доев конфеты, Фэй Ду пересел на место водителя и только тогда заметил, что между сиденьями завалилась маленькая фотография с удостоверения личности.
Фэй Ду зажёг свет в салоне и поднял её. Лицо тут не было обезображено, как на предыдущих снимках, и его можно было спокойно рассмотреть. При виде шрама в форме полумесяца на виске молодого человека Фэй Ду нахмурился.
На следующее утро Ло Вэньчжоу первым делом вернулся в городское управление на разговор с директором Чжаном, а затем вместе с Тао Жанем поехал в участок района Хуаши. Как только они припарковались, к ним навстречу вышла Лан Цяо.
Девушка протянула им два стакана с кофе и прошептала:
– Вы почему так долго? Ма Сяовэю предъявили обвинение в убийстве. Утром его затолкали в полицейскую машину и перевезли сюда, а журналисты всё это снимали. Их только недавно удалось разогнать!
– Что?! – встревожился Тао Жань.
Ло Вэньчжоу придержал его за плечо:
– Задержали как полагается, без нарушений?
Лан Цяо вздохнула и ещё тише ответила:
– Капитан Ло, Ван Хунлян не такой дурак. Он лично за всем проследил.
– Какие основания для ареста? – сосредоточенно спросил Ло Вэньчжоу.
– Мобильный телефон, – быстро отозвалась Лан Цяо. – По официальной версии, вчера вечером ответственный за это дело получил наводку: будто бы телефон Ма Сяовэя подозрительно напоминает телефон убитого. Районное управление направило людей к нему домой, и там обнаружился сотовый с отпечатками обоих.
Ло Вэньчжоу нахмурился, а Тао Жань сразу задал следующий вопрос:
– Кто осведомитель? И с чего он вообще обратил внимание на этот сотовый?
– Говорят, аппарат последней модели очень дорогой, здесь мало кто такими пользуется. Наверное, Хэ Чжунъи его подарили – может, кто-то из родственников. Обновка сразу же привлекла внимание соседей.
– Неважно, кто осведомитель. Ван Хунлян мог его выдумать после того, как следователи вломились в комнату паренька, – махнул рукой Ло Вэньчжоу. – Телефон уже нашли. Вот только само его наличие у Ма Сяовэя ещё ничего не доказывает. Нужны улики повесомее. На пацана надавили на допросе, и он наговорил лишнего?
– Вроде того, – Лан Цяо воровато огляделась и, убедившись, что вокруг никого, продолжила: – Не думаю, что из него пришлось выбивать какое-то признание. Малец солгал о своём возрасте, чтобы его взяли на работу. Прошлым вечером я попросила экспертов проверить его удостоверение личности, и выяснилось, что оно поддельное: на самом деле Сяовэю едва исполнилось шестнадцать. Только припугнули – он сразу запел. Когда его спросили, где он взял телефон, он поюлил немного, но потом сознался, что нашёл его…
– Нашёл на месте преступления, – Ло Вэньчжоу покачал головой. – А когда именно? Около четверти десятого, когда услышал ссору и спустился проверить?
Лан Цяо развела руками. Паренёк прямо признался, что был на месте убийства, время подтверждают другие свидетели – а он там якобы никого не видел!
Ло Вэньчжоу с силой потёр подбородок:
– У меня нет слов! Надо же, какой честный преступник!
Лан Цяо не успела ответить: она заметила, что к ним бодрым шагом приближается Ван Хунлян.
– Стоило мне ненадолго отлучиться на совещание по общественной безопасности, и что я слышу по возвращении? Оказывается, подозреваемый уже пойман! Молодёжь из городского управления поразительно эффективно работает! Какая преданность долгу!
Ло Вэньчжоу сделал над собой усилие и сменил мрачное выражение лица на тёплую улыбку:
– Дружище, не прикидывайся! В душе ты наверняка обижен, что мы крадём твою славу!
Ван Хунлян оскалился, обнажив два выпирающих передних зуба:
– Все мы слуги народа, к чему эти подсчёты?
Лан Цяо не дала ему развить эту пафосную идею:
– Директор Ван, я правильно понимаю, что доказательств ещё недостаточно? Орудие убийства не найдено, а Ма Сяовэй не признавался в преступлении. В деле полно тёмных пятен. Как думаете, мы сможем помочь вам в дальнейшей работе?
Глаза у Лан Цяо были потрясающие: огромные и круглые, словно блюдца; по словам Цзэн Гуалина, судмедэксперта из городского управления, даже больше, чем у Сяо Янцзи[302] из сериала. Лан Цяо боялась раньше времени обзавестись морщинами, поэтому если и улыбалась, то лишь уголками губ, оставляя верхнюю часть лица неподвижной. Со временем она довела это искусство до совершенства. На самом деле она была недотёпой, но впечатление производила гордой и недоступной барышни. Ей легко давалась роль плохого полицейского на допросах – даже стараться особо не приходилось.
На словах Лан Цяо предложила помощь, но прозвучало это так, словно послала директора куда подальше. Она сверлила Ван Хунляна взглядом своих пугающе-огромных глаз, пока тот не захлопнул рот и не подавился своими «слугами народа». Его торчащие зубы спрятались под губой, как голова черепахи – в панцирь.
– О чём ты, сяо Лан? – переменившись в лице, спросил Ван Хунлян.
– Сяо Лан, не наседай! – Ло Вэньчжоу затолкал девушку себе за спину и коротко выругался, а затем с притворной дружеской улыбкой посмотрел на Ван Хунляна сверху вниз. – Директор Ван, раньше от нас особо толку не было, но, если мы можем чем-то помочь в будущем, только скажите.
Ван Хунлян явно побаивался капитана и не хотел вступать с ним в открытый конфликт. Поэтому он притворился, что не понял намёка, тяжело вздохнул, развернулся и зашагал прочь.
Лан Цяо смотрела вслед уходящему Ван Хунляну, уперев руки в бока.
– Я слышала, что доносами на этого старого хрыча можно доверху заполнить обувную коробку. И всё равно продолжает важничать!
Ло Вэньчжоу закурил и обернулся к ней:
– Если сейчас мы не добьёмся его отставки, в будущем он тебе это припомнит. Не боишься?
– Ха! – Лан Цяо закатила глаза. – Нашёл чем пугать. В крайнем случае я просто уволюсь. Для красивой девушки всегда работа найдётся!
– Как не стыдно! – Улыбка на лице Ло Вэньчжоу померкла, и он сменил тему: – Получается, либо Ма Сяовэй убийца, либо он клинический идиот. Лично я склоняюсь ко второму варианту. Настоящий преступник придумал бы историю получше. «Я смотрел телевизор и ничего не слышал» звучало бы куда правдоподобнее, чем его нелепые сказки о призраках. На месте происшествия не нашли никаких следов убийцы – он смел и осторожен, спокоен и безжалостен, принял все меры, чтобы его не раскрыли. Как-то не вяжется с нашим дурачком.
– Я тоже считаю, что пацан не виноват. – Тао Жань пересказал то, что услышал от Фэй Ду в машине прошлой ночью. – Нужно присмотреться к знакомым Хэ Чжунъи. Кто подарил ему телефон? И кто одолжил ему туфли?
– Одолжил туфли? – недоверчиво переспросил Ло Вэньчжоу. – Смелое предположение…
– Это не моя идея.
Ло Вэньчжоу сначала не понял, но затем сообразил, кто может стоять за этой теорией, и нахмурился:
– Фэй Ду? Я же просил тебя не вмешивать его в наши дела!
– Да-да… Вчера это вышло случайно! Но по сути, что думаешь?
– Версия интересная. Попробуем разобраться, откуда взялась обувь, – ответил Ло Вэньчжоу. – Тао Жань, продолжай вести расследование. Лан Цяо, следи за оперативной группой, приставленной к Ма Сяовэю. За ним нужен глаз да глаз: уверен, он что-то темнит. Кроме того, остерегайтесь интриг Ван Хунляна и его шайки. Я и сам за ним присматриваю. Если что потребуется, звоните в любое время. Вперёд, красавцы, поработаем сверхурочно задарма.
Лан Цяо разбирало любопытство. Когда Ло Вэньчжоу ушёл, она нагнала Тао Жаня и спросила:
– Заместитель капитана, что за парнишка заезжал вчера за вами? Почему шеф сказал, что ему нельзя лезть в это дело?
– Очевидно, потому что он не полицейский, – отозвался Тао Жань.
– Тогда почему капитан сразу заинтересовался его версией? – не отставала Лан Цяо. – Тот парень что, детектив Конан?[303]
Тао Жань вздохнул и обернулся. Лан Цяо ещё шире распахнула свои глазищи и вперила в него горящий взор.
– Морщинки появятся, – припугнул Тао Жань.
Девушка тут же натянула пальцами кожу у уголков глаз и на лбу.
Некоторое время заместитель капитана молчал, затем выпалил:
– Фэй Ду… сообщил о случае, который мы расследовали вместе с Вэньчжоу семь лет назад.
В те дни Тао Жань и Ло Вэньчжоу только закончили обучение. У обоих в голове гулял ветер, особенно у последнего. Будучи сыном чиновника, он привык всем дерзить, ни во что не ставил окружающих и считал себя самым умным человеком на планете – второе место, так и быть, соглашался отдать некоему англичанину по фамилии Холмс.
Каждый день он шёл на работу с таким видом, будто идёт спасать галактику, но на деле справлялся будущий капитан неважно: в первые дни стажировки под его чутким руководством даже банальный бытовой спор перерастал в полномасштабную драку.
В тот вечер полиция планировала взять банду грабителей. К операции в помощь людям из городского управления привлекли всех, кого смогли, вплоть до сотрудников местных участков. На дежурстве остались двое молодых полицейских: Ло Вэньчжоу и Тао Жань, от которых, по мнению старших, было больше вреда, чем пользы.
– Диспетчер доложил о происшествии в подотчётном районе: вернувшись домой в выходные, ребёнок обнаружил труп своей матери и сразу позвонил «110». Этим ребёнком был Фэй Ду, в то время он ещё учился в средней школе.
Лан Цяо остолбенела.
– Расследование показало, что женщина покончила с собой. Вэньчжоу лично поведал об этом мальчику, но тот не поверил… Вот с тех пор они и не ладят. – Тао Жань дошёл до двери участка. – Как ты могла заметить, семья Фэй довольно богата. Отец был карьеристом и круглый год находился в разъездах. Даже когда случилась эта трагедия, домой он вернулся только через несколько дней. Фэй Ду рос очень замкнутым ребёнком, он не мог ужиться ни с кем из нанятых отцом людей и в итоге остался один в огромном особняке, где трагически скончалась его мать. Это было наше первое серьёзное дело, разумеется, оно приобрело для нас особое значение. Мы не могли просто выкинуть его из головы! Я жалел Фэй Ду, одинокого несчастного мальчика, приглашал пожить у меня на Новый год и другие праздники. Мы много общались, и со временем обнаружилось, что у парня особый талант.
– Какой? – спросила Лан Цяо.
Тао Жань остановился и тихо сказал:
– К преступлениям.
Лан Цяо сразу отметила странность в формулировке: талант к преступлениям, а не, скажем, к их расследованию. Но прежде чем она успела уточнить, Тао Жань махнул ей рукой и скрылся в здании.
– Зам… Замкапитана Тао!
Тао Жань повернул голову и увидел, что навстречу ему мчится неутомимый новичок из районного управления – плевака Сяо Хайян. Сломанные днём ранее очки криво сидели у него на носу: ещё не успел сменить их на новые. С необычайно серьёзным видом он вытянулся перед Тао Жанем и попытался отдышаться. От одного взгляда на коллегу у заместителя капитана тоже перехватило дух.
Лицо Сяо Хайяна было таким напряжённым, словно ему только что сделали подтяжку. Юноша вытер вспотевшие ладони о штаны и поправил перекошенные очки. Затем откашлялся и достал из кармана записную книжку:
– Заместитель Тао, мне нужно вам кое о чём доложить.
– Не торопись. Вдох-выдох, давай. – Тао Жань терпеливо подождал, пока парень восстановит дыхание.
– Так вот, вчера мы наводили справки в западном Хуаши, там всё очень запутано: люди постоянно сменяются – приезжают на сезонные заработки и уезжают. Нелегальные общежития битком набиты: жильцы готовы снимать комнату с минимальными удобствами, лишь бы подешевле и на длительный срок. Народ не спешит заводить дружбу, разве что земляки приглядывают друг за другом. Мои коллеги проработали там весь день, но ничего путного так и не узнали.
Тао Жань подбадривающе кивнул:
– Так.
– Однако среди соседей Хэ Чжунъи нашёлся человек из той же провинции. Его зовут… – Сяо Хайян перелистнул заметки. – Его зовут Чжао Юйлун. Они с покойным хорошо ладили. Вроде это он помог Чжунъи устроиться курьером. Ма Сяовэй сказал, что сосед уехал в родной город по делам на пару дней.
Заместитель капитана удивлённо вскинул брови: он и сам собирался связаться с этим мужчиной.
– Вчера вечером я обратился в ту сеть кофеен и получил контакты Чжао Юйлуна, – продолжил Сяо Хайян. – Услышав новости, он поспешил на ночной автобус в Яньчэн, и мы договорились встретиться сегодня.
Тао Жань задумчиво посмотрел на Сяо Хайяна:
– Я думал, ваше расследование сейчас сосредоточено на Ма Сяовэе.
Лицо Сяо Хайяна напряглось ещё сильнее, и он механически одёрнул подол рубашки:
– Мне. Мне не даёт покоя тот таинственный даритель телефона! Ма Сяовэя считают убийцей, но многое ещё неясно. Я попытался обсудить нестыковки с нашим капитаном… а он велел не умничать и не искать приключений на задницу.
Улыбка Тао Жаня померкла.
– Когда вы встречаетесь? – деловито спросил он.
– Хм, – Сяо Хайян посмотрел на часы, – если автобус не задержится, то через час.
– Я с тобой. Пойдём! – мгновенно сориентировался Тао Жань.
Пока рядовые сотрудники уголовного розыска жарились под палящим солнцем, господин Фэй полулежал в мягком вращающемся кресле у себя в кабинете. Пальцем он легко касался лба. Экран ноутбука на столе рядом с ним демонстрировал короткую и ничем не примечательную биографию Хэ Чжунъи.
Фэй Ду нашёл номер в своём телефоне и позвонил:
– Алло. Чан, дружище, это я, – выслушав собеседника, он склонил голову и хмыкнул: – Неловко тебя беспокоить, но… не поможешь мне кое с чем?
Менее чем через полчаса Фэй Ду заполучил что хотел: записи с камер наблюдения близ «Особняка Чэнгуан» в вечер открытия клуба.
Во время обеденного перерыва Фэй Ду разогрел в микроволновке баночку сладкого молока, мимоходом похвалил фигуру секретарши и посоветовал ей хорошо питаться и больше не сидеть на диетах. После он заперся в своём кабинете, надел наушники, поставил на повтор песню, которую слушал в машине, и вытащил лист формата А4.
Используя ряд понятных лишь ему обозначений, Фэй Ду набросал на бумаге простенькую карту. Он покрутил ручку в пальцах, нарисовал на листе несколько кругов и написал: «20:00–21:30», а затем задумался на мгновение и быстро исправил «20:00» на «20:30».
Из кучи записей видеонаблюдения Фэй Ду выбрал те, что приходились на этот временной промежуток, и включил их одновременно в ускоренной перемотке. Он откинулся на спинку кресла и замер, впившись глазами в монитор.
Тем временем Ло Вэньчжоу, надев стильные солнцезащитные очки и зажав портфель под мышкой, прогуливался по транспортному узлу Хуаши. Время от времени он голосовал проезжающим мимо такси, но, к сожалению, все они были заняты. Вдоль дороги расположилась шайка бомбил, местная достопримечательность, и вскоре эти хищники почуяли добычу.
– Подвезти тебя, красавчик?
– Куда направляешься?
– С нами дешевле и быстрее!
Ло Вэньчжоу тщательно осмотрел вереницу нелегальных такси и наконец остановил свой выбор на машине, за рулём которой сидел коротко стриженный молодой человек.
Смышлёный парень немедленно открыл перед пассажиром дверь:
– Прошу. Куда поедем?
Ло Вэньчжоу молча забрался в салон, водитель включил для него кондиционер и плавно вывел автомобиль на проезжую часть.
– Красавчик, так какой адрес?
– Просто езжай прямо, ладно? – Ло Вэньчжоу снял тёмные очки и пристально посмотрел на водителя в зеркало заднего вида. Когда их взгляды встретились, парень оцепенел, ощутив внезапный приступ тревоги.
– Я здесь по анонимной наводке, – спустя какое-то время Ло Вэньчжоу неторопливо открыл портфель, вытащил копии документов и пролистал их. Юноша тут же переменился в лице и чуть не въехал в другую машину, за что был обруган длинным гудком. Капитан невозмутимо продолжил: – Я не из районного управления Хуаши. Не волнуйся, крути баранку. Мне нужно тебя кое о чём спросить.
Тао Жань и Сяо Хайян благополучно встретились с земляком Хэ Чжунъи Чжао Юйлуном и вместе отправились в небольшую лапшичную.
Чжао Юйлун оказался мужчиной средних лет. Он долгие годы работал в Яньчэне, и пусть не слишком преуспел, но всё же вызывал к себе больше уважения, чем малолетние недотёпы. На его лице читалась усталость после десятичасовой поездки на автобусе. Он несколько раз моргнул, отчего мешки у него под глазами заходили ходуном.
– Вот уж не думал, что с ним что-нибудь случится. Господа, можно мне закурить?
В маленькой лапшичной всем было плевать на запреты: под потолком витали клубы дыма. Чжао Юйлун сделал две глубокие затяжки и растёр щёки:
– Чжунъи был хорошим малым. Многие шляются по бильярдным и казино, а он никогда! Парень упорно работал и копил деньги, говорил, что отправит их домой, на лечение матери. Он не воровал, не играл в азартные игры и вообще держался подальше от любых сомнительных дел. За что ему это?! Задавайте вопросы, я всё расскажу без утайки!
Немного понаблюдав за Чжао Юйлуном, Тао Жань заметил, что палочки тот держит правой рукой, а сигарету и чайную чашку – левой. В прошлом, чтобы дети не толкались локтями за столом, родители насильно переучивали левшей – обычная практика.
Тао Жань вытащил из портфеля снимок обуви покойного.
– Я хотел спросить, это вы одолжили Хэ Чжунъи туфли?
Чжао Юйлун пригляделся. Уголки его глаз слегка покраснели, он кивнул:
– Верно, это мои. Он… Он умер в них?
– Да, и это очень важная зацепка, – сказал Тао Жань. – Вы знаете, зачем они ему понадобились?
Чжао Юйлун крепко задумался и наконец ответил:
– Он сказал, что у него встреча в каком-то приличном месте. Оно называлось… называлось «Гуань». «Дворец Чэнгуан» или, может быть, «Вилла…»?
– «Особняк Чэнгуан»! – резко выпрямился Сяо Хайян.
– Точно! Он самый.
– Встреча с кем? Когда?
– Он не говорил, – покачал головой Чжао Юйлун. – Я спрашивал, но этот малый языком никогда не трепал.
– Господин Чжао, – тут же спросил Сяо Хайян, – у Хэ Чжунъи был дорогой телефон, верно?
– Тот, белый? Чжунъи им даже не пользовался: всё время носил с собой старый, а новый доставал, только чтобы полюбоваться через десять слоёв защитной плёнки!
– Вы знаете, кто его подарил? – поинтересовался Сяо Хайян.
Чжао Юйлун медленно нахмурился.
– В чём дело? – спросил Тао Жань.
– Сначала Чжунъи сказал, что телефон подарил какой-то земляк. Мне это показалось странным, ведь раньше он не упоминал о знакомых в этом городе. Я побоялся, что парень связался с плохой компанией. Кто станет без повода дарить такие дорогие вещи? – Чжао Юйлун стряхнул пепел. – Я продолжал допытываться, пока Чжунъи наконец не признался: у него случился конфликт на работе в доставке. Мужик его поколотил, а Чжунъи не стал давать сдачи. Возможно, тот парень раскаялся и подарил ему мобильный в качестве извинения.
Тао Жань и Сяо Хайян переглянулись. Они прежде не слышали эту историю. Зачем скрывать её, если дело улажено миром? Зачем Хэ Чжунъи темнил и врал, будто получил телефон от знакомого? Паренёк жил под одной крышей с кучей людей, но никто не заметил побоев, значит, стычка была не такой уж серьёзной. Тогда другой вопрос: зачем обидчик стал откупаться столь дорогой вещью?
Неожиданно дело об убийстве, которое на первый взгляд казалось простым, зашло в тупик.
Чжао Юйлун не знал, откуда взялся загадочный телефон, но он сообщил, когда примерно произошла драка.
Вооружившись этой информацией, Тао Жань и Сяо Хайян отправились в курьерскую службу.
Во второй половине дня погода внезапно переменилась. Чёрные тучи закрыли беспощадно палящее солнце, а пронизывающий ветер принёс с собой влагу. С минуты на минуту должен был разразиться ливень.
Ло Вэньчжоу вышел из такси возле метро, но не торопился спускаться. Он положил руку на дверцу машины и осмотрелся. Когда его взгляд скользнул по микроавтобусу, стоящему на обочине, тот сразу тронулся с места и уехал – как будто у водителя была нечиста совесть.
Ло Вэньчжоу наклонился и через приоткрытое окно шепнул водителю:
– Кто-то следит за тобой, будь осторожен. Если возникнут проблемы, свяжись со мной.
Несмотря на работающий кондиционер, лоб бомбилы покрылся горячим потом. Он поспешно кивнул. Капитан ещё раз серьёзно посмотрел на него, после чего развернулся и спустился в метро. Едва он прошёл через рамку металлодетектора, у него зазвонил телефон.
– Тао Жань, в чём дело? – спросил он, приложил проездной к валидатору и тут же остановился. – Что? Повтори-ка имя ещё раз.
Окно в кабинете Фэй Ду с грохотом захлопнулось от сквозняка. Несколько листов бумаги сдуло на пол, и в этот момент юноша словно очнулся: он задвигал компьютерной мышью, остановил одну из видеозаписей, приблизил изображение, а затем отмотал назад – на 20:50.
Эта камера находилась на самой границе «Особняка Чэнгуан» и снимала гравийную дорожку. Из-за протекающей поблизости речки это место буквально кишело комарами, хоть для них сейчас был несезон. После наступления темноты если кто сюда и забредал, то тут же торопился убраться подобру-поздорову. И всё же на записи виднелась чья-то фигура, нерешительно топчущаяся под уличным фонарём.
Камера наблюдения запечатлела невысокого худого мужчину, одетого в грубо сшитый, не сочетающийся с брюками пиджак. Мужчина выкурил подряд несколько сигарет, прижимая к груди конверт из крафтовой бумаги и периодически поглядывая куда-то в сторону. Спустя время ему позвонили, и после непродолжительного разговора он поспешно скрылся из поля зрения камеры.
Фэй Ду просмотрел этот отрывок ещё несколько раз, но так и не понял, тот ли это парень: они виделись лишь однажды и мельком. Наконец Фэй Ду схватил ключи от машины, закрыл ноутбук и вышел.
Сорок минут спустя он прибыл в деловой центр района Хуаши.
Воздух был насыщен влагой, очевидно, вот-вот должен был разразиться настоящий ливень. Посмотрев на хмурое небо, Фэй Ду достал из багажника зонт и направился к живописной территории «Особняка Чэнгуан». Он прекрасно ориентировался на местности и без труда нашёл нужную камеру.
Фэй Ду покрутил головой и припомнил направление взгляда человека с видео – вдалеке угадывались смутные очертания клуба. Затем наклонился к урне, в пепельнице которой лежало несколько окурков. Люди здесь проходили редко и ещё реже что-то выбрасывали, поэтому уборщики вытряхивали мусорку раз в две недели. Фэй Ду достал из кармана шёлковый платок и осторожно собрал в него бычки.
В этот момент у него зазвонил телефон. Фэй Ду не спеша завернул окурки и только потом вытащил трубку. Увидев имя на экране, он улыбнулся и принял вызов:
– День без меня кажется вечностью?
– Ты был в «Особняке Чэнгуан» позавчера вечером? – серьёзно спросил Тао Жань.
– Да, – ответил Фэй Ду, – а что?
– Вместе с человеком по имени Чжан Дунлай?
На мгновение Фэй Ду опешил, но прежде чем он успел ответить, раздался оглушительный раскат грома и с неба хлынул проливной дождь.
Лан Цяо ворвалась в здание городского управления со складным зонтиком в руках, оставляя за собой дорожку мокрых следов. На лестнице она поскользнулась и едва не упала лицом вниз, но вовремя ухватилась за перила. Подняв глаза, она увидела, как с этажа, на котором располагается кабинет директора, выходит Ло Вэньчжоу.
Их взгляды встретились, капитан был мрачнее тучи.
Лан Цяо откинула со лба намокшую чёлку:
– Босс, в чём дело? Мне не по себе, когда ты такой серьёзный.
– Сегодня Тао Жань и очкарик из районного управления получили новую информацию от соседа жертвы и пришли к выводу, что за несколько дней до смерти парень пересекался с каким-то загадочным типом, – тихо сказал Ло Вэньчжоу. – У них произошёл конфликт, когда Хэ Чжунъи доставлял заказ, а в качестве извинений обидчик подарил ему мобильный телефон.
Высокий и длинноногий Ло Вэньчжоу двигался очень быстро – Лан Цяо приходилось бежать трусцой, чтобы не отставать. Центральный процессор в её голове перегрелся настолько, что даже волосы высохли. Она недоверчиво переспросила:
– Мобильный телефон из-за небольшого конфликта?! Я каждый день ругаюсь с людьми в метро, и что-то никто не спешит ко мне с подарками!
Ло Вэньчжоу шутку проигнорировал:
– Тао Жань и Сяо Хайян повторно проверили службу доставки, в которой работал покойный, и отследили его маршрут. В кофейне нашёлся свидетель, он видел, как Хэ Чжунъи сцепился с кем-то прямо за дверью. Камера видеонаблюдения зафиксировала номер машины того человека.
За разговором они вошли в комнату для допросов и через одностороннее стекло увидели молодого человека, сидящего напротив Тао Жаня.
Одетый в дорогую брендовую одежду, с волосами, окрашенными в «льняной блонд», он выглядел ненамного старше жертвы. Парень изо всех сил пытался подавить раздражение, но получалось неважно: с каждой секундой он закипал всё сильнее. Казалось, из ноздрей и ушей его вот-вот повалит пар.
– Ну врезал я разок тому придурку, и что? Не он первый, не он последний! Но я ж его не убивал! Если не верите мне, спросите Фэй Ду, мы с ним в ту ночь были вместе. Замкапитана Тао, скажу честно, если бы не господин Фэй… а вы меня вот так арестовали… мать вашу, я бы уже.
Лан Цяо удивлённо уставилась на грубияна:
– Это второй подозреваемый? Зачем вы привезли его сюда?
– В ночь, когда произошло убийство, Хэ Чжунъи направлялся в место под названием «Особняк Чэнгуан». Этот человек тоже там был, – Ло Вэньчжоу вздохнул. – Его зовут Чжан Дунлай, он сын местного предпринимателя.
– О, богатый мальчик, – подмигнула Лан Цяо. – И?
– И ещё он племянник директора Чжана, – добавил Ло Вэньчжоу.
Девушка разинула рот от неожиданности. Пока она пыталась перезапустить свою операционную систему после критического сбоя, к ним подбежал дежурный и прошептал Ло Вэньчжоу:
– Капитан Ло, пришёл человек по фамилии Фэй. Хочет видеть заместителя Тао.
Фэй Ду вежливо поблагодарил полицейского за кофе, сделал глоток и отставил стаканчик: суррогат ощутимо отдавал кунжутным маслом.
Оглядевшись по сторонам, Фэй Ду пришёл к выводу, что у местного руководства напрочь отсутствует вкус. Ремонт был сделан откровенно халтурно: на углу стола краска шла пятнами, а обновляли её совсем недавно – в воздухе ощущался характерный запах.
Когда Ло Вэньчжоу появился на пороге, гость как раз внимательно изучал злополучный стол. Фэй Ду был так мрачен, что капитан не удержался и бросил взгляд вниз – убедиться, что юноша не прячет там парочку трупов.
Фэй Ду коротко кивнул капитану и невозмутимо сказал:
– Садись.
Ло Вэньчжоу чуть не задохнулся от возмущения: мальчишка вёл себя так, словно он тут начальник!
Помешав пластиковой ложечкой кунжутный кофе, Фэй Ду поинтересовался:
– Где Тао Жань?
– Он занят, – капитан вытащил ручку, открыл записную книжку и сразу же перешёл к делу. – Вечером двадцатого, то есть позавчера, ты был вместе с Чжан Дунлаем? Хорошенько подумай, прежде чем ответить.
Фэй Ду расслабленно откинулся на спинку стула, приподнял голову и закинул ногу на ногу. Эту позу нельзя было назвать неподобающей, и всё же при виде юноши создавалось впечатление, что ему здесь тесно.
Он натянуто улыбнулся и уточнил:
– Капитан Ло, вы в чём-то меня подозреваете?
Тот ответил ему холодным взглядом, и Фэй Ду развёл руками:
– Тогда давайте повежливее. Раз я не на допросе, то не обязан отвечать. И если мне что-то не понравится, могу уйти в любое время.
– О, – Ло Вэньчжоу отложил ручку, – то есть тебя ещё поуговаривать надо? И как же мне тебя задобрить? Песенку спеть или пойти купить конфеток?
Фэй Ду опешил, вспомнив, как накануне Тао Жань подсластил свой отказ горстью ирисок.
Снаружи бушевал ветер, в окно неистово барабанил дождь, а в комнате двое мужчин сидели в гробовой тишине и сверлили друг друга неприязненными взглядами.
Через некоторое время Ло Вэньчжоу, видимо, решил, что ведёт себя по-детски. Презрительно усмехнувшись, он вытащил пачку сигарет и легонько постучал ей о стол.
– Не надо при мне курить! – сказал Фэй Ду, хотя его никто не спрашивал. – У меня недавно был фарингит.
– Ты лишишься голоса? – натужно улыбнулся Ло Вэньчжоу. – Так и до мира во всём мире недалеко!
Тем не менее зажигалку он отложил, а незажжённую сигарету просто покрутил между пальцами.
– Чжан Дунлай сказал, что позавчера вечером встретился с тобой в районе восьми у входа в «Особняк Чэнгуан». Ты пробыл там до полуночи, можешь вспомнить, где он сам находился в этот промежуток времени?
– Я виделся с ним только дважды: около восьми, когда приехал, и в десять минут первого, когда уезжал, – небрежно сказал Фэй Ду. – Программа вечера была довольно насыщенной. Я совру, если скажу, что готов поручиться за Чжан Дунлая.
Ло Вэньчжоу деловито продолжил терзать сигарету:
– Надо же, а я думал, вы друг от дружки не отлипаете. Нет?
Фэй Ду опёрся локтями на стол и слегка подался вперёд – Ло Вэньчжоу окутал аромат его одеколона, смешанный с сырым запахом дождя.
– Нет. Я не люблю делиться. Капитан Ло, если будешь и дальше задавать такие скучные лицемерные вопросы, нам придётся попрощаться.
– Ну надо же, какой привередливый! – не поднимая глаз от сигареты, отозвался Ло Вэньчжоу: он в своё удовольствие глумился над юношей, при этом сохраняя строго деловой тон. – Другими словами, ты не можешь подтвердить алиби Чжан Дунлая на тот вечер.
– Я – нет, но другие смогут. Если надо, я за два часа соберу здесь всех, с кем он пересекался в ту ночь. Достаточно будет заплатить им за беспокойство.
Ло Вэньчжоу ткнул кончиком ручки в стол.
– Ты собираешься подкупить свидетелей?
– Да даже если бы собирался! Боишься, что ваши бравые ребята не сумеют вытянуть правду из парочки манекенщиц? – Фэй Ду покачал головой. – Нет, я хочу сказать, что Чжан Дунлай невиновен. – Он вновь откинулся на спинку стула, отстраняясь от Ло Вэньчжоу, и лениво протянул: – Зачем ему самому марать руки? Проще заплатить наёмникам, чтобы нужного человека похитили или сразу убили. Никто в этом районе и бровью не поведёт, если его сосед по общаге внезапно исчезнет. А если особо бдительный гражданин и обратится в полицию, там не дадут делу ход.
Ло Вэньчжоу углядел в этой речи оскорбление стражей правопорядка и невольно сжал кулаки. Ему стоило большого труда удержаться и не врезать мерзавцу по наглой морде, в гневе капитан сам не заметил, как продырявил бумагу кончиком ручки.
– Преступники часто делают глупости.
– В состоянии аффекта – возможно. Но на теле покойного были следы ударов, кроме того, первого, которым его оглушили?
– Кто здесь задаёт вопросы: я или ты? – огрызнулся Ло Вэньчжоу.
– Видимо, не было, – невозмутимо отозвался Фэй Ду. – Когда эмоции затмевают разум, убийца вымещает ярость на жертве. Вот перед ним человек на земле без сознания – делай что хочешь. Преступник мог размозжить ему голову, как гнилой арбуз. А он вместо этого аккуратно его задушил, верно? – Фэй Ду упёрся в подлокотники кресла, дотронулся до подбородка кончиками пальцев и улыбнулся: – Удушение – это медленный, долгий и приятный способ убийства. Иногда он даже сопровождается ощущением экстаза. Станет ли умирающий от жажды не спеша потягивать чай? Сомневаюсь.
– По-твоему, убить человека – это как выпить чаю? – скривился капитан.
– Просто метафора, – пожал плечами Фэй Ду. – Чжан Дунлай не способен никого убить. А случись это, он не бросил бы тело на пустыре. Что ему вообще делать в западной части района? Я лишь рассуждаю логически. Если же тебя интересует моё личное мнение… Чжан Дунлай – безнадёжный трус. Он может орать как полоумный, но убить кого-то у него кишка тонка.
С начала их разговора только эти слова прозвучали по-человечески.
Чжан Дунлай был сыном старшего брата директора Чжана. Поздний ребёнок состоятельных родителей, он вырос избалованным и бестолковым. Ло Вэньчжоу пересекался с ним пару раз и составил о нём похожее мнение: на редкость слабохарактерный парень, лишённый какого-либо внутреннего стержня.
Говорить им больше было не о чем, Ло Вэньчжоу закрыл записную книжку и встал, собираясь уходить.
– Эй! – окликнул его Фэй Ду.
Капитан обернулся и заметил летящий в него маленький предмет. Он машинально протянул руку и поймал флешку.
– Некоторые дела всегда привлекают к себе больше внимания, чем другие, – неожиданно сказал Фэй Ду. – Например, масштабные преступления, вроде терактов. Они сразу заполоняют собой все новостные ленты. Или убийства с особой жестокостью, окутанные флёром мистики, которые порождают городские легенды о серийном маньяке. Люди любят пощекотать себе нервишки с безопасного расстояния! Третий тип – когда жертва в глазах общественности принадлежала к защищённым слоям населения: студенты, офисные работники и средний класс – люди, ведущие размеренную и законопослушную жизнь. В данном случае паника разгорается из-за того, что массы отождествляют себя с потерпевшим. И, наконец, четвёртый тип – когда поднимаются давно назревавшие в обществе проблемы: допустим, преступление обличает излишние привилегии и полнейшее отсутствие морали у элит… Ваше дело не относится ни к одному из перечисленных, и всё же оно с самого начала у всех на слуху.
Словно в подтверждение его слов поутихшая гроза за окном внезапно разразилась новым раскатом грома.
– Казалось бы, обсудили и забыли, но именно в этот момент возникает Чжан Дунлай! – Фэй Ду встал и, проходя мимо Ло Вэньчжоу, тихо спросил: – Это простое совпадение или вами кто-то манипулирует?
Капитан заметно помрачнел.
– Не благодари. Я делаю это ради Тао Жаня, – Фэй Ду поднял свой зонт и направился к двери, не оборачиваясь.
– Фэй Ду, – вдруг сказал Ло Вэньчжоу, – это ведь на следующей неделе? Прошло уже семь лет, пора двигаться дальше.
Юноша ничего не ответил и ровным шагом вышел из кабинета.
Ван Хунлян был мужчиной в самом расцвете лет, но пьянство и разгулы, которым он предавался большую часть жизни, сделали своё дело. Дряблые щёки сильно обвисли, отчего директор районного управления напоминал шарпея, замыслившего план по порабощению человечества.
Ван Хунлян наклонился вперёд, разглядывая арестованного. В клубах дыма от его сигареты уже проступили очертания Южных небесных врат[304].
Из-за своей худобы Ма Сяовэй выглядел по-детски несуразным и жалким. Вся одиночная камера была в его распоряжении, но он сидел, забившись в самый угол. Глаза мальчишки едва не выскакивали из орбит, а взгляд суматошно блуждал по комнате.
– Так значит, они втихую забрали его в городское управление? – спросил Ван Хунлян.
Рядом стоял его подчинённый – руководитель группы уголовного розыска. Он не участвовал в расследованиях напрямую, во всём полагался на мнение начальства и выступал скорее живым рупором, передающим приказы сверху нижестоящим исполнителям.
Мужчина услужливо подставил под окурок заготовленную пепельницу и закивал:
– Да, так доложил Сяо Хайян.
– Вот неожиданность! Неужели бывают такие совпадения? – Ван Хунлян громко рассмеялся, обнажая крупные зубы. Глаза его превратились в едва различимые чёрточки, усиливая сходство с шарпеем – теперь самодовольно выслушивающим от рабов хвалебные песни. – Недаром мне нагадали, что в этом году я столкнусь с трудностями, но как выдающийся человек смогу обернуть неудачу успехом. Надо же, тот оберег за тридцать тысяч юаней оказался весьма полезен. Даже недотёпа Сяо Хайян на что-то сгодился.
– Директор Ван, какие будут дальнейшие указания? – почтительно спросил у него подчинённый.
– Ло Вэньчжоу – шустрый гад, – Ван Хунлян пригладил редкие волосёнки на макушке. – Как только выяснилось, что арестован родственник его начальника, он тут же перестал путаться у нас под ногами. – Директор навернул несколько кругов по комнате, затем остановился и махнул рукой: – Ничего, пусть себе резвится. Уж если Ло Вэньчжоу не боится обвинений в злоупотреблении служебным положением, мне точно переживать не о чем! Теперь, когда объявился второй подозреваемый, стало очевидно: этот случай намного сложнее, чем мы предполагали. Это дело о подброшенном трупе! Сперва местные жители нас запутали своими показаниями, но по итогу выяснилось, что слышанный ими шум никакого отношения к убийству не имеет. Пускай сотрудники городского управления ищут убийцу хоть в «Особняке Чэнгуан», хоть где – лишь бы не в подотчётном нам районе. А мы, разумеется, окажем им посильную помощь!
– Директор Ван – храбрый, но осмотрительный человек, – заискивающе улыбнулся глава группы уголовного розыска. – Расскажите мне при случае, где приобрели тот оберег. Очень полезная вещь!
– Без проблем! Как будешь там, назови моё имя и получишь хорошую скидку, – Ван Хунлян похлопал подчинённого по плечу. – Доживёшь до моих лет – ещё не в такое поверишь. Если хочешь богатства и карьерного роста, обратись за помощью к высшим силам. Ах да, я слышал, там скоро приедет какой-то родственник убитого? Его тоже пошлите в центральное управление.
Он собрался было уходить, но вдруг о чём-то вспомнил, оглянулся на Ма Сяовэя и многозначительно сказал:
– Взгляните на этого мальчишку. Он кажется неказистым, но, если присмотреться, ему повезло с лицом: высокий лоб, округлые скулы и подбородок.
Подчинённый не понял, о чём речь.
– И поэтому, – улыбнулся Ван Хунлян, – ему сопутствует удача!
Пока районное управление задавалось философскими вопросами, городское пребывало в глубокой депрессии.
Выйдя из допросной, Тао Жань устало прислонился к стене и медленно выдохнул. По всей видимости, в детстве мозг Чжан Дунлая сильно пострадал от лихорадки: минута разговора с этим кретином могла свести с ума кого угодно. Будь на месте Тао Жаня человек менее уравновешенный, он бы давно уже перевернул стол.
Ло Вэньчжоу ждал у дверей и машинально крутил в руках флешку. Следивший за ходом допроса Сяо Хайян, похоже, побаивался капитана и держался на почтительном расстоянии.
– Ну, как всё прошло? – спросил заместителя Ло Вэньчжоу.
– Чжан Дунлай сказал, что в тот день немного перепил. Он увидел, как какой-то бродяга пристаёт к его младшей сестре, заподозрил неладное и набросился на него. Впоследствии он даже не вспомнил, кого избил. Я показал ему фотографию погибшего, и Дунлай его вроде как узнал, хотя до конца не уверен. По его же словам, он никогда ни перед кем не извинялся и не дарил мобильные телефоны. Вот тут я склонен ему верить: незаметно, чтобы он раскаивался. Он, наверное, вообще не в курсе, что бить людей – это неправильно. – Тао Жань потёр переносицу. – Кстати, я слышал, здесь был Фэй Ду?
– Уже ушёл, – ответил Ло Вэньчжоу. Он пристально посмотрел на своего заместителя: – Ты слишком избаловал этого сопляка, он становится совершенно несносным!
Тао Жань не знал, что ответить на это нелепое обвинение.
Ло Вэньчжоу перебросил ему флешку:
– Проверь, может отыщется что-то полезное.
– Что это? – озадаченно спросил Тао Жань.
– Ещё не знаю, но предположу, что записи с камер наблюдения «Особняка Чэнгуан». – Ло Вэньчжоу взглянул на взбешённого Чжан Дунлая через монитор. – Я знаком с его сестрой – самая обычная девушка. Свяжись с ней, пускай подтвердит показания братца, а я пойду поговорю с директором Чжаном.
Однако когда Ло Вэньчжоу второй раз зашёл в кабинет, то директора там не застал. Его кресло занял коренастый мужчина, на вид ровесник старого Чжана. Его правую бровь пересекал шрам, тянущийся ото лба до века, который, впрочем, вовсе не портил добродушного лица. Мужчина поднял голову и поприветствовал капитана кивком:
– О, явился.
– Директор Лу? – удивился Ло Вэньчжоу.
Лу Юлян был заместителем директора Чжана и за долгие годы работы в уголовном розыске превратился в живую легенду городского управления. В те времена, когда технологии ещё не были сильно развиты, он исключительно благодаря своему уму и интуиции раскрыл множество дел и переловил несметное число преступников. В присутствии директора Лу даже самые отпетые мерзавцы прикусывали языки.
– Да, да. Теперь докладывать обо всём будешь лично мне. Старина Чжан решил отстраниться от дела, чтобы избежать кривотолков. Зря вы так с этим парнем, ой зря. Если кого-то подозреваете, нужно сразу начинать расследование. А на кой ты его сюда приволок? Собираешься покрывать его, используя служебное положение, или повесишь табличку «Здесь нет ничего интересного»? – директор Лу вздохнул и указал на Ло Вэньчжоу пальцем: – Хороший ты парень, но уж больно себе на уме. Такой молодой, а уже такой скользкий!
На лице капитана не дрогнул ни один мускул. Он выглянул наружу и окинул взглядом пустой коридор, затем осторожно закрыл дверь:
– Дядя Лу.
Директор Лу замер.
– Внизу находится сотрудник уголовного розыска из Хуаши. Его зовут Сяо Хайян, – очень тихо продолжил Ло Вэньчжоу. – Ещё в самом начале, когда он вводил нас в курс дела, он намекнул, что тело могли переместить. Тогда я подумал, что это слишком смелое предположение: сперва надо дождаться результатов судмедэкспертизы, а потом уже рассуждать. Ван Хунляна это тоже смутило, и он принялся костерить парня прямо у меня на глазах. Я не воспринял это всерьёз, решил, что Сяо Хайян просто мыслит нестандартно…
– Не совсем понимаю, к чему ты клонишь… – протянул директор Лу.
– Директор Чжан поручил мне проверить работу Ван Хунляна, – пояснил Ло Вэньчжоу. – Я только что получил кое-какую информацию, и у меня есть подозрение, что директор районного управления Хуаши в сговоре с бандами наркоторговцев.
– Но ведь его управление весьма преуспело в борьбе с наркотиками! – нахмурился директор Лу.
– Именно. Вам разве неинтересно, откуда у них такие шустрые осведомители? Что ни наводка, то арест! Мой информатор сообщил, что у них есть сеть «лицензированных» торговцев наркотиками. Если кто-то не состоящий в этой организации суётся на территорию Хуаши, его сразу сдают сами преступники.
– У тебя есть доказательства? – спросил директор Лу.
– Как раз собираем. Теперь вернёмся к нашему делу. Вчера мы опрашивали живущих неподалёку от пустыря людей. По их словам, между девятью и десятью вечера они слышали ссору. Ван Хунлян немедленно арестовал подростка, который предположительно находился в то время на месте происшествия. Пацан очень худой, его взгляд блуждает, он постоянно путается в показаниях, всего боится, и в его рассказе полно нестыковок. Он упорно настаивает, что никого там не видел. Допустим, тело переместили, тогда возникает вопрос: если ссора, которую слышали свидетели, не имеет отношения к убийству, зачем арестованный парень несёт всякую чушь? А ещё почему Сяо Хайян сразу принялся строить свои теории? Мог ли он заранее что-то знать?
Директор Лу не удержался, встал и прошёлся по кабинету.
– Дядя Лу, – сказал Ло Вэньчжоу, – это очень запутанное дело. В нём уйма неоднозначных моментов. Тао Жань и Сяо Хайян вышли на Чжан Дунлая по чистой случайности. Если бы я сразу не привёл его сюда, Ван Хунлян вцепился бы в него, чтобы раздуть скандал и отстранить нас от расследования. Как по волшебству, арестованный пацан назавтра бы умер от «передозировки наркотиков» в полицейском участке, все его показания объявили бы бредом, а убийство повесили бы на нахального отпрыска богатого семейства.
– И что ты планируешь делать? – спросил директор Лу.
– Формально оставлю Чжан Дунлая главным подозреваемым, – отозвался Ло Вэньчжоу. – Пусть Ван Хунлян думает, что мы забыли про Хуаши – он расслабится и предоставит расследование убийства нам.
Группе уголовного розыска пришлось поработать сверхурочно, чтобы изучить предоставленные Фэй Ду записи с камер видеонаблюдения. Ло Вэньчжоу вернулся домой лишь глубокой ночью. Стоило открыть входную дверь, как послышалось мяуканье и в коридор высунулась мордочка беспородного кота.
Ло Вэньчжоу легонько подтолкнул его ногой обратно в дом:
– Чего раскричался? Я тоже голодный… Хм?
В почтовом ящике у двери он заметил посылку и вытащил её, чтобы посмотреть. На конверте знакомым почерком было написано: «Для Ло Вэньчжоу».
Капитан разорвал упаковку. Внутри нашёлся запечатанный пакет для улик, а в нём – несколько сигаретных окурков.
Ло Вэньчжоу осмотрел конверт, но внутри больше ничего не было. В этот момент его телефон завибрировал – пришла фотография: узкая гравийная дорожка утопала в зарослях зелени вблизи реки, а в центре композиции высился одинокий мусорный бак. Под картинкой ни обращения, ни подписи – лишь фраза: «Вдруг пригодится».
Ло Вэньчжоу рассматривал изображение, пока у кота не лопнуло терпение.
Усатый господин носил гордое имя Ло Иго[305]. То был зрелый семилетний красавец с круглой мордочкой, большими глазами и гладкой блестящей шерстью; всё в нём было прекрасно – кроме характера.
Ло Иго ударил хозяина по ноге лапой, затем повернулся к нему задом, направился в угол, уселся там и осуждающе указал двуногому рабу на пустую миску. Здоровяк намёка не понял, лишь скользнул по коту рассеянным взглядом и остался глух к его страданиям.
Ло Иго счёл такое отношение недопустимым – в ярости он бросился на Ло Вэньчжоу, вцепился когтями в штанину и с неистовым воем принялся её драть.
Капитан наклонился и подхватил смутьяна за шкирку:
– Жить надоело?
Ло Иго поболтал лапами в воздухе, затем зарычал и нахально высунул язык. Ло Вэньчжоу закатил глаза и ослабил хватку. Воспользовавшись случаем, кот ловко вывернулся и приземлился на все четыре лапы. Старания его не прошли даром: вскоре в миске появилась порция сухого корма и консервы в придачу.
Ло Иго таким исходом остался вполне доволен. Он окончательно убедился в правдивости поговорки «Послушный сын воспитывается палкой»: пришлось задать трёпку нерадивому заведующему лотком, чтобы тот наконец-то исправился.
Ло Вэньчжоу присел на корточки и принялся рассеянно поглаживать кота. Он смотрел на стоящий торчком пушистый хвост и вспоминал, как старичок Ло Иго вообще появился в квартире. Изначально Тао Жань купил питомца для Фэй Ду, когда прогуливался по рынку несколько лет назад. Сперва мальчик обрадовался новому другу, но уже через несколько дней кот ему надоел и был забыт.
Родители Тао Жаня жили далеко за городом, а сам он только начал работать и не мог позволить себе покупку квартиры, поэтому кочевал по съёмным. Домашнее животное в таких условиях содержать было решительно невозможно, и кот переехал к Ло Вэньчжоу.
Тот на дух не переносил кошек, собак и детей в возрасте до шестнадцати лет. Злой как чёрт, он поставил Тао Жаню ультиматум: если в течение месяца скотине не найдут новый дом, четвероногий нарушитель спокойствия отправится тушиться в кастрюлю.
И что в итоге? Семь лет пролетели как один миг, а кот никуда не делся. Грозный пожиратель кошатины освоил профессию сортирного археолога, а Ло Иго из стратегического запаса пищи превратился в полноправного хозяина дома. Очередное доказательство того, какой непредсказуемой порой бывает жизнь.
Ло Вэньчжоу ещё немного посидел с котом, затем резко встал, нашарил в холодильнике половинку булки и вышел из дома. Дорожные пробки к тому времени почти рассосались, и капитан Ло, забыв о том, что ненавидит оставаться на работе хоть на минуту дольше положенного, поспешил в здание городского управления.
Помимо охранника в офисе находился ещё один человек. Потирая усталые глаза, он просматривал записи с камер видеонаблюдения.
Ло Вэньчжоу остановился на пороге кабинета и вздохнул:
– Так и знал, что ты ещё здесь.
– Дома всё равно нечем заняться. А ты что тут делаешь? – Тао Жань потянулся.
– Жалко тебя стало: работаешь в ночи в полном одиночестве! Решил вот оказать помощь нуждающемуся, – капитан с важным видом подошёл к коллеге и присел на край стола. – Ну как, трудяга, нашёл что-нибудь?
– В самом здании «Особняка Чэнгуан» нет камер, все они расположены снаружи. Наши специалисты изучили записи за двадцатое число в промежутке между восемью и двенадцатью часами вечера. Чжан Дунлай попадал в объектив четыре раза. Мы прогнали видео через систему распознавания лиц и подсчитали, что примерно сорок минут он провёл не в клубе и вне поля зрения камер. Это в сумме: несколько раз он пропадал ненадолго и дважды намеренно избегал съёмки. Первый раз – в районе десяти: подозреваемый минут на пятнадцать ушёл с девушкой, перед этим посмотрев прямо в объектив. Второй – около полуночи, но в это время камеры отключаются, поэтому мы не знаем, во сколько он вернулся.
Ло Вэньчжоу потёр подбородок:
– Пятнадцать минут?
– Верно. Если удастся найти девушку, она сможет дать свидетельские показания, – сосредоточенно кивнул Тао Жань.
– Надо же, какой шустрый малый, – покачал головой капитан.
Тао Жань, как воспитанный человек, промолчал, и Ло Вэньчжоу тоже сменил тему:
– Что насчёт Хэ Чжунъи?
– Сегодня днём мы выбрали порядка двадцати подходящих по времени записей, но его лица не видно ни на одной. Есть видео с более удалённых камер, их я тоже просмотрел, но не нашёл никого похожего. Слушай, уж если жертва не попала на камеры, с чего мы взяли, что убийца обязательно на них засветится?
– Если камеры на входе и выходе не засекли Хэ Чжунъи, возможно, он намеренно избегал видеонаблюдения, – поднявшись, Ло Вэньчжоу встал за спиной Тао Жаня. – Но зачем тогда Фэй Ду передал нам эти записи?!
– Здесь более четырёх часов съёмки с нескольких камер. Как он сам мог что-то здесь углядеть? Может, скинул их нам просто для общего представления о клубе?
Ло Вэньчжоу покачал головой, а затем его вдруг осенило:
– Ты сказал, что камеры во дворе отключают после полуночи?
– Ну да. Работают только те, что возле парковки и ещё несколько на дорожках вокруг клуба.
– Наверняка это для того, чтобы не смущать посетителей. Кому понравится, если его пьяные выходки попадут на видео? Но и о безопасности забывать нельзя… – Ло Вэньчжоу схватился за спинку стула Тао Жаня. – Камеры во дворе расположены так, чтобы гости видели их и при желании могли обойти. Но одновременно на границе территории ведётся скрытая съёмка, чтобы внутрь не попали посторонние! Найди все записи за ту ночь!
Не успел он договорить, как Тао Жань уже открыл нужные файлы.
Ло Вэньчжоу достал телефон и посмотрел на недавно полученное фото:
– Нас интересует небольшая тропинка у реки…
– Да, возле неё есть камера! – озадаченно ответил Тао Жань.
Экран был абсолютно чёрным, только временная отметка показывала восемь часов. Когда запись промотали вперёд, в какой-то момент тень, закрывавшая объектив, резко сдвинулась в сторону: оказалось, это была птица.
Похоже, камеру установили в скворечнике: по углам изображение было затемнено, мимо то и дело пролетали птицы. Примерно в 20:50 рядом с урной появился человек. Тао Жань тут же поставил на паузу. Должно быть, этот мужчина вышел покурить, не зная о видеосъёмке.
– Слушай, а похож! – Тао Жань пригляделся к изображению на мониторе, а затем вздохнул: – Будь у нас окурки, мы бы сравнили ДНК, но, как назло, недавно прошёл ливень. Эй, почему ты смеёшься?
Ло Вэньчжоу извлёк из кармана пакет для улик:
– Вперёд, сравнивай.
– Как ты?.. Откуда? – изумлённо пробормотал Тао Жань.
– Тсс… тише, – капитан приложил палец к его губам и прошептал: – Мне прислал их один крайне неприятный молодой человек.
– Вы двое заключили перемирие?! – Эта новость, похоже, добила Тао Жаня окончательно.
Легонько надавив Тао Жаню на затылок, Ло Вэньчжоу повернул его голову обратно к столу:
– Есть ещё какие-то зацепки?
– Так, погоди минутку… – Заместитель капитана вытащил карту с пометками. – Эта тропинка ведёт прочь из «Особняка Чэнгуан»… Если наш парень не появлялся в клубе, значит, он направился на улицу. Дальше по дороге – автобусная остановка.
– Общественное место? Ну наконец-то! – улыбнулся Ло Вэньчжоу. – Там можно работать в любое время, без расшаркиваний со всякими богатеями!
Они вдвоём покинули офис и поехали в отделение дорожной полиции, расположенное у той самой автобусной остановки. Стояла глубокая ночь, и вот-вот должна была выпасть роса. Ло Вэньчжоу выключил кондиционер и открыл окно, чтобы впустить в салон свежий воздух.
– Никому не рассказывай о том, что мы сегодня узнали. Даже коллегам, – сказал капитан.
– Почему? – удивился Тао Жань.
– На всякий случай. Полагаю, через пару дней районное управление передаст дело нам. С этого момента ты сосредоточишься на убийстве Хэ Чжунъи, а про остальное забудешь. Пока мы не найдём настоящего преступника, Чжан Дунлай пусть и дальше числится подозреваемым. Ему это пойдёт только на пользу.
Уловив в голосе Ло Вэньчжоу непривычную серьёзность, Тао Жань не удержался, повернул голову и внимательно посмотрел на него.
Ло Вэньчжоу прищурился:
– Не смотри на меня так, дырку прожжёшь!
– Ну и шуточки у тебя!.. – отмахнулся Тао Жань. – Кстати, куда подевался парень, который в прошлый раз играл с нами в бильярд?
– Уехал за границу. Изучает китайский в Италии.
– Какой разносторонний оказался! – чуть не поперхнулся Тао Жань.
Ло Вэньчжоу равнодушно пожал плечами. Одну руку он держал на руле, другой опирался на опущенное стекло.
– Холостой человек – имеет право. В любом случае мой отец ещё не на пенсии. Он никогда не говорил этого прямо, но я знаю, что от ситуации он не в восторге. Подожду пару лет до его отставки и тогда уже займусь личной жизнью. К тому же к одиночеству быстро привыкаешь. Знаешь, мой старик – настоящий трудоголик, мне этого не понять. Сам я давно мечтаю всё бросить.
– Радовался бы, что у тебя такая прогрессивная семья, – вздохнул Тао Жань.
Уловив печальные нотки в его тоне, Ло Вэньчжоу сразу всё понял:
– Родня торопит тебя с женитьбой?
– А то ты не знал…
– Со мной всё понятно, а у тебя-то какие проблемы? – с интересом посмотрел на заместителя Ло Вэньчжоу.
Тао Жань задумался, а затем сказал как отрезал:
– Я нищий.
Ло Вэньчжоу громко рассмеялся.
– Что смешного? Моего заработка едва хватает на выплату ипотеки. Бедность – объективный факт. – Тао Жань невзначай потеребил взъерошенные волосы. – Впрочем, я имею право на свидание вслепую. Необязательно жениться на богине, сгодится и просто хорошая девушка.
В свете фар показался указатель, и Ло Вэньчжоу понял, что они почти на месте. Он снова обратил свой взгляд на дорогу:
– А что, была богиня на примете?
– В старшей школе в параллельном классе училась красотка, похожая на Чжао Ячжи[306], – сказал Тао Жань. – Мы много лет не общались. Возможно, она давно вышла замуж, а если и нет, вряд ли мне что-то светит. Подожди минутку, я позвоню дежурным…
Припарковавшись, Тао Жань собирался выйти из машины, но вдруг Ло Вэньчжоу повернулся к нему и сказал:
– Ответь мне на один вопрос. Это важно!
– Что такое? – озадачился Тао Жань.
– Предположим… я говорю чисто гипотетически!.. Предположим, у тебя есть сестра, – начал Ло Вэньчжоу. – За кого бы ты её выдал: за меня или за Фэй Ду?
В глазах Тао Жаня застыл немой вопрос.
– Чисто гипотетически! – повторил Ло Вэньчжоу.
Заместитель капитана задумался и покачал головой:
– Мне было бы не до того! Меня больше волновало бы, как объяснить родителям, почему ей не нравятся нормальные парни!
– Отставить! Допустим, они мертвы!
– Час от часу не легче…
– Вымерли все до единого! – Ло Вэньчжоу не выдержал и прыснул. – В общем, остались только мы двое.
Тао Жань усмехнулся: вот так капитан парой фраз истребил более четырёх миллиардов человек. Он поразмыслил ещё немного и серьёзно ответил:
– Тогда всё-таки за тебя.
Ло Вэньчжоу улыбнулся лукавой улыбкой воришки, который только что стащил курицу:
– Ты бы выбрал меня? Уверен?
Тао Жань быстро посчитал на пальцах:
– Фэй Ду совсем ребёнок, он даже брачного возраста достигнет только через два месяца. Эй, что ты делаешь?
Ло Вэньчжоу откинулся на спинку сидения и залился смехом победителя.
Тао Жань толком не понял, что так развеселило его начальника, но этот разговор порядком его озадачил. Он выскочил из машины, весь покрытый мурашками, и даже не заметил, что негодяй Ло Вэньчжоу записал их беседу на диктофон.
За пределами частных территорий вроде «Особняка Чэнгуан» для городского управления не составляло труда получить любые видеоматериалы.
К сожалению, камера не засекла, когда нужный человек прибыл в клуб, зато около девяти часов вечера тот самый мужчина пришёл на остановку поблизости и сел на автобус номер тридцать четыре. В ожидании транспорта парень изучал информационное табло, и, когда поднял голову, его лицо чётко попало в объектив. У Ло Вэньчжоу и Тао Жаня не осталось сомнений: это был Хэ Чжунъи.
Рабочий день в клинике психологической консультации подходил к концу. Последний посетитель встал и вежливо попрощался с врачом, вручив ей красиво упакованную коробку:
– Спасибо за ваш тяжкий труд, доктор Бай. Я подумал, вам понравятся эти конфеты, купил их специально для вас. Прошу, попробуйте.
Врач ничуть не удивилась: этот клиент по имени Фэй Ду умел найти подход к людям. Он так и сыпал комплиментами, никогда не опаздывал, не повышал голос и постоянно приносил маленькие, изысканные, но не чересчур дорогие подарки. Даже уборщики клиники его узнавали. Не успела психолог сказать спасибо, как у Фэй Ду завибрировал телефон.
Она промолчала и улыбнулась, давая понять, что можно ответить. Фэй Ду извинился – тоже жестом – перевёл взгляд на экран и увидел два новых сообщения.
Первое было коротким: «Большое спасибо».
Ко второму был прикреплён аудиофайл с припиской: «Услуга за услугу».
Фэй Ду поднёс телефон к уху:
«Предположим… я говорю чисто гипотетически!.. Предположим, что у тебя есть сестра… За кого бы ты её выдал: за меня или за Фэй Ду?»
«Тогда всё-таки за тебя».
«Ты бы выбрал меня? Уверен?»
«Фэй Ду совсем ребёнок, он даже брачного возраста достигнет только через два месяца.»
Фэй Ду задохнулся от возмущения.
Психолог внимательно смотрела на Фэй Ду: на мгновение лицо его исказилось от гнева, и он стал выглядеть необычайно молодо и живо – столь яркие эмоции были ему несвойственны.
Несколько лет назад Фэй Ду направил к доктору Бай один из её младших коллег, специализирующийся на работе с подростками. Мальчик сменил множество психологов – уже и сам не помнил, сколько именно, но никому не удавалось найти к нему подход. В первую очередь доктор Бай спросила коллегу, почему приходится менять специалиста и зачем ребёнку вообще понадобился врач?
– Собственно, я так и не понял, в чём его проблема, – признался тот. – На первый взгляд, парень общительный и открытый. Я беседовал с ним о недостатке внимания в детстве, о трагической кончине его матери и о многом другом. Он никогда не увиливает от ответа, а если разговор заходит в тупик, сам с готовностью предлагает новые темы. Но… понимаешь ли…
Доктор Бай поняла: диалог с пациентом неконструктивен.
Она проработала в этой профессии много лет и повидала все возможные типы неконтактных клиентов. Одни выдумывали небылицы из любви к искусству; других к психологу заставили пойти родные – сами они считали, что никаких проблем у них нет; некоторые даже пытались примерить на себя белый халат и принимались анализировать врача в ответ, превращая сеанс терапии в битву умов.
Психологи не всесильны: некоторые люди попросту не способны открыться, и работа с такими обречена на провал. Специалисты передают их друг другу, пока рано или поздно пациент сам не перестанет приходить на сеансы.
Без сомнений, случай Фэй Ду был исключительным. Он врал, но делал это безупречно. Он умел поддержать беседу, и на первый взгляд могло показаться, что парню нечего скрывать. С ранних лет он прекрасно владел собой, в ответ на самые неудобные вопросы не закрывался и не проявлял агрессию. Его эмоции были ясными и понятными… вот только чересчур правильными.
Даже самый крепкий человек не может всё время сохранять спокойствие: рано или поздно он даст слабину. Это искусственный интеллект никогда не сбоит, лишь изредка требует подзарядки батареи.
Доктор Бай использовала все известные ей методы, но так и не сумела установить с пациентом контакт. Оставалось только положа руку на сердце признаться:
– Возможно, мне не хватает квалификации, чтобы помочь тебе. Если тебе ещё нужен терапевт, я попробую направить тебя к более опытному специалисту.
Вопреки её ожиданиям, Фэй Ду отказался. Месяц он без всякого толку ходил на сеансы, а затем повёл себя как типичный богатый сумасброд: удвоил плату за консультацию и зарезервировал себе по два часа вечером каждую среду. При встрече он неизменно осыпал врача комплиментами: «С вами мне очень комфортно. Мне и правда становится лучше». Если бы доктор Бай не годилась ему в матери, она бы решила, что малолетний ловелас пытается с ней флиртовать.
В его повседневной жизни было не так уж много тем для разговоров, поэтому Фэй Ду одалживал у своего терапевта какую-нибудь книгу, а через неделю возвращал её и комментировал прочитанное – как будто они не проводили консультации, а учились вместе в аспирантуре. Со временем доктор Бай заметила, что таким образом Фэй Ду хоть иногда озвучивает собственные мысли, но стоило ей попробовать развить ту или иную тему, как он ловко уходил от ответа.
Фэй Ду словно жил в неприступной крепости и смотрел на людей через одно-единственное оконце. Только проявив огромное терпение, можно было заставить юношу шире приоткрыть ставни.
Доктор Бай заглянула Фэй Ду в глаза и осторожно спросила:
– Друг?
– Нет, один неумный шутник. Кусает руку, которая его кормит! – Фэй Ду тихонько скрипнул зубами и вернул телефон в карман. – Что ж, мне пора. Побеспокою вас на следующей неделе.
По заведённому обычаю доктор Бай встала его проводить. Фэй Ду взялся за ручку двери и жестом дал понять, что этого не требуется. Затем он вдруг вспомнил о чём-то и сказал:
– Кстати, доктор Бай, скорее всего, следующий сеанс будет последним. Я подумал, что стоит сообщить заранее, чтобы вы могли спланировать своё время.
Психолог на миг растерялась и машинально спросила:
– Ты считаешь, что твоя проблема решена? В будущем тебе не понадобится терапия?
– Да, в последнее время я вижу, что дело сдвинулось с мёртвой точки, – кивнул Фэй Ду. – Думаю, я могу двигаться дальше. Спасибо, что столько лет поддерживали меня.
– Я даже не понимаю, с чего мы начинали, – горько улыбнулась доктор Бай.
– Достаточно того, что я понимаю, – улыбнулся в ответ Фэй Ду. – Увидимся через неделю.
Следующим утром горожане продолжали страдать от ограничения номеров. Бравый капитан в покрытых шерстью брюках снова оседлал двухколёсную развалюху и сделался похож на доставщика еды; разумеется, именно в таком виде ему суждено было встретить своего соперника за рулём роскошного седана…
Другой на его месте провалился бы под землю, но капитану смущение было неведомо. Ло Вэньчжоу поднажал на педали, разогнав свой велосипед до скорости авианосца, затем ловко затормозил у обочины с помощью «ножного тормоза» и, вздёрнув в сторону Фэй Ду подбородок, воскликнул:
– Явился наш новый спонсор дорожной полиции! Погоди, я попрошу подготовить для тебя особые ВИП-квитанции.
Фэй Ду не растерялся и дал ответный залп:
– Я должен платить за то, что сопровождаю сестру друга на дачу показаний? Не зря ваш офис сравнивают с ямэнем[307]: не войдёшь, пока не раскошелишься!
Он повернулся к дверям городского управления и демонстративно фыркнул: какое убожество!
Позади него из машины вышли молодой человек и девушка с покрасневшими глазами. Если присмотреться, можно было уловить в ней некоторое сходство с Чжан Дунлаем.
Капитан слез со своего «авианосца» и спросил:
– Чжан Тин?
Ло Вэньчжоу не очень хорошо знал сестру Чжан Дунлая: в отличие от своего старшего братца, частенько гостившего в обезьяннике из-за превышения скорости, девушка прежде не попадала в поле зрения полиции.
Чжан Тин собиралась ответить, но спутник не дал ей и слова сказать – проворно вышел вперёд и протянул капитану визитку:
– Здравствуйте. Я представляю интересы Чжан Дунлая. Мне необходимо ознакомиться с деталями дела.
Ло Вэньчжоу нахмурился и вгляделся в лицо собеседника. Когда адвокат не растягивал губы в улыбке, то держался холодно и высокомерно.
Капитан проигнорировал карточку и перевёл глаза на Фэй Ду: тот, прислонившись к двери автомобиля, играл в какую-то игру на телефоне, будто происходящее его не касается. Затем Ло Вэньчжоу обратился к Чжан Тин:
– Ты сказала родным, что наняла адвоката? Твой дядя в курсе?
Чжан Тин смешалась. Не дождавшись ответа, Ло Вэньчжоу взял визитку и притворно улыбнулся:
– Оперативно работаете! И суток не прошло.
– Чем раньше вмешается юрист, тем лучше, верно? – адвокат ответил капитану такой же фальшивой гримасой. – Наша главная задача – защита прав клиента.
Их беседу прервал тихий неуверенный голос позади:
– Доброе утро, капитан Ло…
Ло Вэньчжоу повернул голову и увидел в дверях Сяо Хайяна со стопкой папок в руках. Накануне его сюда привёз Тао Жань, а сегодня парень внезапно проявил инициативу и явился сам.
– Как раз вовремя! – радостно воскликнул Ло Вэньчжоу. Он обратился к адвокату, указывая себе за спину: – Вот, можете пообщаться с ответственным за это дело сотрудником.
Ушлый законник немедленно обрушил на юношу шквал вопросов, и тот от неожиданности растерялся:
– Где… где заместитель капитана Тао?
– У Тао Жаня дела, он сегодня взял отгул, – дружелюбно ответил Ло Вэньчжоу. – Сяо Сяо, всё-таки это дело вашего участка. Лучше тебя в нём никто не разбирается.
Отделавшись махом и от назойливого коллеги, и от адвоката, Ло Вэньчжоу переключил своё внимание на Фэй Ду и сурово спросил:
– Что всё это значит?
– Не знаю, я всего лишь водитель, к тому же не достигший брачного возраста. – Фэй Ду поднял брови: – Меня попросили – я подбросил!
Ло Вэньчжоу закатил глаза, вытащил телефон, полистал изображения и показал растерянной Чжан Тин фотографию Хэ Чжунъи:
– Буду краток. Ты встречала этого человека?
Чжан Тин в испуге отпрянула и спряталась за Фэй Ду. Тот схватил капитана за запястье и возмутился:
– Можно повежливее с девушкой?
– Чжан Тин. – Ло Вэньчжоу пристально посмотрел на неё и тихим, но строгим голосом произнёс: – Этого мужчину убили позавчера вечером, и теперь у твоего брата серьёзные проблемы, он под подозрением. Мы расследуем убийство, и важна каждая деталь. Почему же ты вместо дачи показаний прячешься за спиной постороннего человека?
Чжан Тин задрожала и потянула своего защитника за рукав.
– Всё хорошо, – шепнул ей на ухо Фэй Ду. – Тин-Тин, просто скажи правду. На самом деле, капитан Ло, как и я, считает, что твой брат невиновен.
Похоже, ему удалось немного успокоить девушку. Поколебавшись, она всё же взяла телефон из рук капитана. Долгое время она размышляла, едва не сгрызла ноготь на большом пальце и наконец нерешительно кивнула:
– На фотографии он не очень похож… но, кажется, я действительно его видела. У меня была стажировка в Торговоэкономическом центре. Я спустилась на первый этаж за молочным чаем и столкнулась со странным человеком.
Девушка указала на фотографию в телефоне:
– Да, это точно был он. Этот парень остановил меня и спросил, знаю ли я кого-то по имени Фэн… нянь… гэ.
– Полное имя – Фэн Нянь или Фэн Няньгэ?[308] – Ло Вэньчжоу пристально посмотрел девушке в глаза.
– Не знаю… Он говорил с небольшим акцентом, поэтому я не до конца разобрала… – пробормотала Чжан Тин. – Было уже очень поздно, он неожиданно выскочил прямо передо мной, начал заискивающе улыбаться и бормотать всякий бред… Я испугалась, что это какой-то сумасшедший, поэтому ответила: «Нет, не знаю» – и поспешила к выходу.
– Когда именно это произошло? – задал следующий вопрос Ло Вэньчжоу.
– Недавно, – ответила Чжан Тин. – Возле нашей компании объявился псих-эксгибиционист, многие видели его. Поэтому начальник велел нам не засиживаться допоздна, но как раз в тот день у меня были кое-какие дела и пришлось задержаться. В здании почти никого не осталось, я занервничала и попросила брата меня встретить.
Фэй Ду припомнил курьера из кофейни, не удержался и вмешался в разговор:
– Что было потом? Парень продолжил тебе докучать?
Чжан Тин кивнула:
– Я увидела на улице автомобиль брата и пошла прямо к нему, а этот человек увязался за мной. Я запаниковала, отбежала в сторону и крикнула: «Кто ты? Я тебя не знаю!» Дунлай, услышав это, решил, что ко мне пристают, выскочил из машины и ударил парня.
– И Хэ Чжунъи – человек с фотографии – не сопротивлялся? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Нет, – Чжан Тин опустила взгляд, ей явно было неловко. – Он лишь закрывал голову руками и пытался уклониться. Я только тогда разглядела, что парнишка совсем молодой, решила, что зря устроила сцену, и попыталась унять брата.
– Твой брат приезжал один? – медленно подняв глаза, спросил Фэй Ду.
– Дунлай в тот день немного выпил, и за рулём был мой парень, – ответила Чжан Тин.
– Ну вот! – разочарованно воскликнул Фэй Ду. – И почему у всех красавиц уже есть ухажёры? Кто же меня опередил?
Ло Вэньчжоу нахмурился, сочтя эту реплику неуместной, но вмешиваться на стал, а девушка совсем смутилась от такого напора и пробормотала:
– Это Чжао Хаочан из компании «Честь и порядок». Ты же его знаешь?
– Из юридической фирмы «Честь и порядок»? – Фэй Ду будто бы ненароком взглянул на Ло Вэньчжоу. – Теперь понятно, откуда у Дунлая адвокат!
– После того случая ты ещё встречала Хэ Чжунъи? – спросил Ло Вэньчжоу.
Чжан Тин покачала головой и робко посмотрела на полицейского:
– Капитан Ло, мой брат не мог никого убить!
Выражение лица Ло Вэньчжоу смягчилось:
– Если он невиновен, никто не повесит на него чужие преступления. Даже если бы мы захотели, племянник главы управления не очень-то подходит для таких махинаций, верно? Не волнуйся, здесь ему ничего не угрожает.
Слова капитана не успокоили Чжан Тин: в глубине души она понимала, что её придурочный братец способен выкинуть любой фортель.
– Иди в офис, там у тебя возьмут показания, – сказал Ло Вэньчжоу. – Я попрошу Лан Цяо этим заняться. Просто расскажи ей правду, и всё будет хорошо.
Только он договорил, Фэй Ду сделал шаг вперёд, поманил Чжан Тин к себе, словно ребёнка, и шёпотом заверил её:
– Не бойся, я буду с тобой.
Он так заботился о сестре друга, словно сам метил в зятья. Ло Вэньчжоу с отвращением наблюдал за этой сценой: подобные галантные жесты он считал нелепым пережитком прошлого. Капитану захотелось съязвить, но, чтобы не расстраивать Чжан Тин, он промолчал.
Фэй Ду проводил девушку в городское управление, чтобы заполнить бумаги, и остался ждать её у двери допросной с картонным стаканчиком в руках. Через минуту подошёл Ло Вэньчжоу и присел рядом.
– Чуть что – вы сразу зовёте адвоката и мешаете нам работать! – посетовал он.
– Это была не моя идея, – пожал плечами Фэй Ду. Ло Вэньчжоу было порадовался, что парень отвечает по делу, не паясничая, но тот немедленно испортил всё впечатление: – Если бы Чжан Дунлай действительно кого-то убил, а я захотел спасти его от тюрьмы, то нанял бы не бесполезного адвоката, а другого преступника.
В разговорах с Тао Жанем Фэй Ду всегда проявлял потрясающее здравомыслие и законопослушность, но стоило на горизонте показаться Ло Вэньчжоу, как юноша превращался в циничного ублюдка. В обоих случаях он словно играл роль, однако понять, что думает на самом деле, не представлялось возможным.
– Ты веришь, что деньги всемогущи, – констатировал Ло Вэньчжоу. И пожурил не то в шутку, не то всерьёз: – По тонкому льду ходишь…
– Если деньги бессильны, значит, у тебя просто их недостаточно, – равнодушно ответил Фэй Ду и сменил тему: – Где Тао Жань?
– Я должен поблагодарить тебя за наводку, она нам очень помогла, – внезапно сказал Ло Вэньчжоу. – Вот только избранные тобой методы… весьма сомнительны. Боюсь, мы не сможем использовать этот подарок для дальнейшей работы. Пришлось отправить Тао Жаня за чем-нибудь более подходящим. Иначе адвокат, которого ты же сюда и привёз, потребует отпустить Чжан Дунлая, а нам нечем будет крыть. Верно?
Капитан нарочно говорил загадками: услышь разговор посторонний человек, он ничего бы не понял. Однако Фэй Ду сразу сообразил, что речь о сигаретных окурках: он собственноручно забрал их из урны, но доказать этого, конечно, не мог. В отличие от Ло Вэньчжоу, суд не верит на слово старым знакомым – полиции оставалось только, следуя имеющейся подсказке, искать другие улики.
– Если бы я их оставил, вы не успели бы вовремя собрать их и сейчас даже не знали бы, тот ли это человек на видео, – пожал плечами Фэй Ду. – Кое-кто однажды сказал мне: «Всё в мире оставляет свой след». Но сможешь ли ты его отыскать, зависит от везения. Как думаешь, в этот раз удача тебе благоволит?
Ло Вэньчжоу опешил. Ему резко расхотелось играть в эту игру с обменом колкостями, губы капитана сжались в прямую линию. Он достал из кармана пачку сигарет, но кое-что вспомнил и тут же убрал её. Воцарилось неловкое молчание. Словно незнакомые люди, они сидели в метре друг от друга, глядя в разные стороны.
– Все двери и окна были тщательно заперты, ни в одной из комнат не осталось следов взлома. Установленная в доме сигнализация – лучшая по тем временам – не сработала… – Ло Вэньчжоу вдруг заговорил – тихо и очень быстро. Казалось, он множество раз повторял эту речь слово в слово. – Она нанесла макияж, переоделась и даже включила музыку – как будто совершала некий ритуал. На столе рядом лежала предсмертная записка, эксперты подтвердили, что почерк принадлежал покойной. Написавший её человек явно имел склонность к депрессии – те антидепрессанты, которые она принимала ежедневно, лишь подтверждали этот факт. Умершая была взрослой женщиной без серьёзных травм или болезней, способных привести к потере дееспособности. Также в её организме не обнаружили веществ, вызывающих потерю сознания, а на теле не выявили следов борьбы. Это все доказательства, что мы успели собрать в то время. Ты был заявителем и оказался на месте происшествия намного раньше нас. Только если ты не хочешь сказать, что самолично скрыл некоторые улики, нет никаких причин сомневаться: она покончила с собой.
Фэй Ду не издавал ни звука. Он сидел в расслабленной позе: скрестил ноги, корпус наклонил вперёд, одна рука покоилась на колене, а другая держала бумажный стаканчик, содержимое которого давно остыло. Тонкие длинные пальцы юноши выстукивали о край стакана определённый ритм, словно в воздухе витала слышная ему одному мелодия.
– Я сказал тебе в тот день: «Всё в мире оставляет свой след, если это реально. И если у тебя нет доказательств, неважно, как сильно ты веришь в свою теорию, она останется лишь плодом твоего воображения». Фэй Ду, я допускаю, что у тебя отлично развита интуиция, но мы не можем работать, полагаясь только на неё. Моё чутьё каждый день вопиет, что я смогу выиграть пять миллионов юаней! – Ло Вэньчжоу взглянул на руку Фэй Ду, а затем продолжил ровным, почти безразличным тоном: – Ты в курсе, что за рубежом существует теория о самоубийцах? Если человек планирует покончить с собой, он будет искать способ признаться в этом близким. Ты ведь слышал её признание…
Пальцы Фэй Ду мгновенно замерли. Ло Вэньчжоу забрал у него стаканчик и отставил в сторону:
– Если захочешь поговорить со мной о том деле, я готов, но знай, что мнение моё не изменилось и ничьи суждения на него не повлияют. Да это уже и неважно. С момента её смерти прошло семь лет. Гроб давно заколотили и засыпали землёй, а с ним – и все улики. Вряд ли тебя это утешит, но за эти годы она уже, должно быть, переродилась и поступила в начальную школу. Живые могут помнить сколь угодно долго: память даёт им опору… Но довольно цепляться за пустые выдумки!
Ни один мускул не дрогнул на лице Фэй Ду, он сидел словно статуя. Через мгновение Чжан Тин вместе с адвокатом плечом к плечу вышли из комнаты для допросов, и Фэй Ду вновь ожил.
– Я не могу с вами согласиться, капитан Ло, – отчеканил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу чего-то подобного и ждал, он лишь пожал плечами в ответ.
Фэй Ду поправил пиджак, встал и подошёл к Чжан Тин. Затем он посмотрел на капитана сверху вниз и добавил без тени улыбки:
– Но благодарю за совет.
С Чжан Тин Фэй Ду снова сделался сама любезность и повёл девушку к выходу, а Ло Вэньчжоу остался задумчиво сидеть в одиночестве.
Фэй Ду открыл перед Чжан Тин дверь автомобиля, а потом увидел остановившуюся перед воротами городского управления машину с полицейскими номерами. Первым из неё показался водитель, он вытянул руку в сторону участка и принялся что-то бурно рассказывать. Следом, пошатываясь, вышла миниатюрная худая женщина средних лет с выражением страха и полного смятения на лице. Рот её был приоткрыт, пальцы судорожно цеплялись за ручку дверцы. Тонкие, словно стебли кунжута, ноги в дешёвых ситцевых брюках дрожали.
Водитель наконец взял её за руку, закрыл дверцу и увлёк женщину за собой ко входу в управление, придерживая за плечи. Та ухватилась за него, как утопающий за соломинку, но, сделав всего несколько нетвёрдых шагов, вдруг осела на землю и сдавленно всхлипнула, затем на мгновение замолчала и начала истерично рыдать. Все проходящие мимо люди остановились, некоторые даже достали мобильные телефоны.
Фэй Ду нахмурился. Он слышал, как адвокат щебечет Чжан Тин:
– Их так называемые «подозрения» ничем не подкреплены. Госпожа Чжан, не волнуйтесь, я останусь здесь и за всем прослежу. Как только выйдет положенный срок, они будут обязаны его отпустить!
– Мать покойного страдает от уремии и буквально живёт на диализе. Парень был единственным источником дохода в семье, – поспешно объясняла Лан Цяо, следуя за Ло Вэньчжоу. Рыдания госпожи Хэ эхом отражались от стен управления. Лан Цяо скривилась, ей было трудно это выносить: – Она так громко плачет! Как бы совсем не слегла!..
Ло Вэньчжоу не успел ответить, его окружили коллеги из других групп уголовного розыска:
– Капитан, поступил запрос из районного управления Хуаши. Поскольку есть подозрение, что труп переместили, изначальное место убийства не определено. Их полномочия ограничены, и они хотят передать дело «520» нам.
– Начальник, адвокат оспаривает законность ареста. Говорит, у нас недостаточно доказательств, чтобы удерживать Чжан Дунлая. Отпускать?
– Шеф…
Взмахом руки капитан заставил всех замолчать. Телефон его зазвонил, словно аккомпанируя рыдающей матери Хэ Чжунъи. Ло Вэньчжоу поднял трубку:
– Да, Тао Жань, говори.
– Я получил записи видеокамер из тридцать четвёртого автобуса.
– Около десяти минут десятого Хэ Чжунъи сел в автобус номер тридцать четыре на остановке «Восточная часть Наньпинского проспекта» и приблизительно через двадцать минут прибыл на остановку «Улица Вэньчан». Там его зафиксировала камера, расположенная на перекрёстке, и через несколько минут он покинул зону видеонаблюдения.
Ло Вэньчжоу вырос в Яньчэне – эта местность была ему хорошо знакома. Улица Вэньчан находилась на юго-востоке делового центра Хуаши – покинув «Особняк Чэнгуан», Хэ Чжунъи не поехал домой в общежитие, а отправился в противоположную сторону.
– Я на том самом перекрёстке, – громко проговорил в трубку Тао Жань, перекрикивая шум дороги. – Получается, Хэ Чжунъи никак не мог быть в западном Хуаши с девяти до половины десятого. Ссора, которую слышали местные жители, не имеет отношения к убийству! И зачем Ван Хунлян арестовал Ма Сяовэя в такой спешке? Очевидно, парень невиновен! Ещё немного, и я подумаю, что это полицейские убили Хэ Чжунъи, а теперь ищут козла отпущения.
– Капитан Ло! – В этот момент к Ло Вэньчжоу подбежал сотрудник группы уголовного розыска со стопкой материалов. – Судмедэксперты прислали отчёт. Они пришли к выводу, что смерть Хэ Чжунъи наступила между девятью и десятью часами вечера двадцатого мая.
– Между девятью и десятью часами… – Ло Вэньчжоу быстро пролистал отчёт, никак не прокомментировав заявление Тао Жаня. – Теперь можно предположить, что Хэ Чжунъи убили вскоре после того, как он вышел из автобуса.
Постороннего шума из трубки поубавилось: должно быть, Тао Жань нашёл спокойное место.
– В районе девяти часов в «Особняке Чэнгуан» как раз закончился банкет. Чжан Дунлай вышел на улицу – тут камеры во дворе засекли его в первый раз. Он немного постоял снаружи и вернулся в здание. Без четверти десять он снова попал на видео: поболтал с девушкой, а затем они взялись за руки и скрылись в роще.
– Какая деятельная личность этот Чжан Дунлай! – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Вряд ли у такого занятого господина нашлось бы время на убийство.
– Если у него нет брата-близнеца, то он и в самом деле вне подозрений. Теперь придётся его отпустить?
Ло Вэньчжоу ловко ушёл от ответа:
– Что ещё ты узнал?
– Добыл выписку от оператора связи. И вот тут есть кое-что интересное. Покойный ведь разговаривал по телефону, пока ждал кого-то возле «Особняка Чэнгуан», так? Я узнал его номер у соседа по комнате и проверил активность. Вечером двадцатого числа Хэ Чжунъи несколько раз созванивался с незарегистрированным абонентом.
– Хм? – Ло Вэньчжоу вскинул брови. – И что тут странного? Кажется, мы выяснили, что жертва была знакома с убийцей.
– Там есть одно сообщение, – пояснил Тао Жань. – Тем вечером примерно в девять пятьдесят на телефон Хэ Чжунъи пришло СМС с неотслеживаемого номера: «Место сделки изменилось на „Золотой треугольник", день – двадцатое мая». Как думаешь, что это значит? Что за сделка? С кем? Что ещё за «треугольник»? Мне кажется, это название звучит немного…
Ло Вэньчжоу неожиданно перебил его:
– Пока не зацикливайся на этом! Улица Вэньчан в самом сердце старого города. С девяти до десяти там ещё вовсю гуляет народ. Возьми с собой нескольких ребят, опросите местных, может, кто-нибудь видел нашу жертву.
Заместитель капитана открыл было рот, но, прежде чем он успел хоть слово сказать, Ло Вэньчжоу бросил трубку. Тао Жань хмуро уставился на потухший экран телефона. Раньше он думал, будто Ван Хунлян просто безответственный тип, который вместо нормального расследования спихивает обязанности на кого попало, а задача их команды – избавиться от халтурщика на высоком посту. Теперь же Тао Жань начал подозревать, что в этом деле замешано нечто большее.
Группа уголовного розыска из городского управления действовала весьма оперативно. Менее чем через час полицейские прибыли на место и приступили к заданию: принялись опрашивать людей на улице, показывая им фотографию Хэ Чжунъи.
Работа это была долгая и нудная – почти как раздача рекламных листовок у дороги, – но кому-то же нужно было её выполнять. В поисках хоть каких-то зацепок полицейские раз за разом повторяли одни и те же слова прохожим, а дальше всё зависело исключительно от везения. Всё-таки человеческий глаз не видеокамера, он не хранит в памяти данные о каждом встречном. К тому же дело происходило в большом городе: его жители ежедневно крутились как белки в колесе, рано уезжали на работу и поздно возвращались домой. Соседи не особо общались, лишь кивали друг другу при встрече. В общественном транспорте пассажиры склоняли головы к телефонам: с помощью экрана размером с ладонь можно было наблюдать за фарсом, происходящим по другую сторону океана, зачитываться удивительными рассказами о Северных и Южных полюсах, обсуждать большие и маленькие события, разворачивающиеся на территории площадью 9,6 миллиона квадратных километров. Каждую минуту люди были чем-то да заняты, им не было дела до невзрачного, старомодно одетого трудяги. Парень не привлекал к себе лишнего внимания при жизни и мало кому был интересен после смерти.
На этот раз удача отвернулась от полиции. Тао Жань с командой работали, пока палящее солнце не скрылось за горизонтом, но без результата.
– Заместитель капитана, никто из прохожих его не узнал.
– Заместитель Тао, мы навели справки, подняли записи с камер магазинчиков на улице, и угадайте, что мы нашли? Ничего!
– Один старик сказал, что, возможно, видел нашего парня. Я было обрадовался, но затем он понёс какую-то чушь про стройку…
Полицейские потратили кучу времени на поиски, но так и не смогли установить, куда направлялся Хэ Чжунъи и где его убили. Молодой человек, которому не исполнилось и двадцати, приехал в огромный Яньчэн меньше года назад и в итоге попросту сгинул. Осталось только немое кино о его последней прогулке, заснятое камерами видеонаблюдения. Но даже после смерти он не обрёл покой: по неизвестной причине тело переместили обратно в западный Хуаши. Словно труп специально вернули в трущобы, чтобы не смущать обитателей процветающей части города.
Тао Жаню пришлось признать поражение: он распустил по домам несчастных полицейских, за день прожарившихся на солнце до хрустящей корочки, а затем снова позвонил капитану, чтобы отчитаться: дело не продвинулось ни на йоту.
– Похоже, здесь ловить нечего, – сказал Тао Жань. – Наверное, нам лучше вернуться к биографии жертвы… Ты куда-то едешь?
Из телефонной трубки доносились звуки радио, диктор рассказывал о ситуации на дорогах: перечислял те редкие места, где в вечерний час-пик чудом не образовались пробки.
Ло Вэньчжоу пробурчал: «Угу.» – и выключил магнитолу.
– Либо ты можешь сосредоточиться на Чжан Дунлае, – предложил он.
– На Чжан Дунлае? – Тао Жань весь день опрашивал прохожих, горло у него разболелось, в голове всё спуталось. – Разве с него не сняли обвинения? – в недоумении переспросил он.
– Его сестра сказала, что Хэ Чжунъи интересовался неким человеком по фамилии Фэн. Вероятно, этот тип как-то связан с Чжан Тин или её окружением. Кроме того, не знаю, заметил ли ты, но Хэ Чжунъи покинул «Особняк Чэнгуан» примерно в то же время, когда камеры впервые засекли Чжан Дунлая во дворе. Очевидно, домой он так рано не собирался, тогда зачем выходил? Просто подышать?
Тао Жань быстро собрался с мыслями:
– Часть гостей ушла сразу после банкета, в десятом часу, а Чжан Дунлай их провожал. Думаешь, Хэ Чжунъи собирался встретиться с кем-то из тех людей?
– Уже лучше! Только не забывай, почему мы изначально заинтересовались Чжан Дунлаем: из-за подозрительного телефона. Судя по всему, этот кретин даже не знает такого слова, как «извините», но если он не дарил, может, кто-то передал телефон жертве от его имени? Либо покойный просто соврал. Только зачем? – выдав всю тираду на одном дыхании, Ло Вэньчжоу перевёл дух и добавил: – Слушай, езжай-ка домой, а завтра приходи пораньше. Пока не истекли сорок восемь часов, допросите Чжан Дунлая ещё раз. А я попрошу Лан Цяо покопаться в прошлом Хэ Чжунъи.
Прежде чем капитан повесил трубку, Тао Жань неожиданно спросил:
– Ты сейчас в западном Хуаши?
Ло Вэньчжоу, в этот момент сидящий в нелегальном такси, хитро улыбнулся:
– Единственный человек, перед которым я стану отчитываться, – это моя будущая жена. Тао-Тао, ты уверен, что хочешь знать ответ?
– Ты в чём-то подозреваешь Ван Хунляна, верно? – Тао Жань пропустил неуместную шутку мимо ушей. – Я не карьерист, подковёрные интриги меня не волнуют, мне плевать, что там за дела у шефа Чжана с Ван Хунляном и кто станет следующим директором. Но если кто-то нарушает закон, мы обязаны арестовать его независимо от занимаемой должности.
– Сейчас твоя задача – поймать убийцу Хэ Чжунъи, – рассмеялся Ло Вэньчжоу. – Ладно, уговорил, чёрт языкастый: в данный момент у меня есть предположение, что Ван Хунлян знатно напортачил. Мы не можем его обвинить на основании одного доноса – и дело тут не в его статусе. Нужно всё досконально расследовать, а как только у меня появятся весомые доказательства, всех вас будет ждать сверхурочная работа. Ты тоже без задания не останешься.
Ло Вэньчжоу повесил трубку и повернулся к притихшему бомбиле. Тот не пожелал назвать своё полное имя и представился сяо Чжэнем: очевидно, не доверял людям. Поймав в зеркале заднего вида взгляд Ло Вэньчжоу, таксист немедленно опустил глаза, давая понять, что разговоры пассажиров его не касаются.
– Это дело ещё не раскрыто. Когда закончим, ты, если захочешь, сможешь обнародовать детали, но пока, пожалуйста, держи всё в секрете, – попросил Ло Вэньчжоу.
– Не понимаю, о чём вы… – забормотал сяо Чжэнь, хотя весь его вид говорил об обратном.
Ло Вэньчжоу пристально смотрел на водителя сквозь стёкла солнцезащитных очков:
– В прошлый раз ты сказал, что Ван Хунлян и его банда наркоторговцев убили твою старшую сестру. Однако я изучил тот случай и узнал, что её арестовали за проституцию, а позже она умерла от передозировки наркотиков. Чэнь Чжэнь, ты обвиняешь человека, ответственного за общественную безопасность целого района, и его подчинённых. Мы не можем возбудить уголовное дело без доказательств, только на основании твоих слов.
Стоило молодому человеку услышать своё полное имя, как он ударил по тормозам и остановил автомобиль у обочины.
– Парковка в неположенном месте, – равнодушно констатировал капитан. – Если тебе выпишут штраф, на меня не рассчитывай.
Лицо Чэнь Чжэня стало пепельно-серым от злости и унижения, он свирепо уставился на Ло Вэньчжоу:
– Моя сестра была не такой!
Капитан ничуть не смутился. Постукивая по стеклу, но отчётливо повторил:
– До-ка-за-тель-ства.
– Сестра передо мной не отчитывалась! Помню только, что в то время она не спала по ночам, всё время чего-то боялась. Я спрашивал, но она рассердилась и велела мне не совать нос в чужие дела. Однажды я… подслушал её телефонный разговор.
– С кем? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
Чэнь Чжэнь потёр глаза и быстро покачал головой. Ло Вэньчжоу передал ему салфетку и задал другой вопрос:
– Ты что-нибудь знаешь о «Золотом треугольнике»?
Чэнь Чжэнь замер.
Тем временем в кабинет Фэй Ду постучала секретарша:
– Президент Фэй, пришёл адвокат Чжао из фирмы «Честь и порядок».
– Как раз вовремя. Пригласи его, пожалуйста, – кивнул Фэй Ду.
Никогда прежде под его начальством девушке не приходилось работать сверхурочно, и никогда она не слышала, чтобы босс принимал посетителей в столь поздний час. Это было для неё в новинку.
Лучезарно улыбаясь, секретарша пригласила гостя в кабинет и украдкой оглядела его, пока разливала чай. Адвокат Чжао оказался неожиданно молодым и симпатичным парнем, высоким, хорошо одетым, с приятным лицом. Секретарша знала, что богатенький господин Фэй одинаково дружен и с женщинами, и с мужчинами. Особую симпатию он питал к людям тихим и скромным, прилично воспитанным. Девушка сразу сообразила, что к чему, и, встретившись взглядом с загадочно улыбающимся Фэй Ду, быстро показала ему язык. А затем опустила глазки в пол, как и подобает прислуге в гареме.
Фэй Ду нанял фирму «Честь и порядок» для консультаций по юридическим вопросам на нескольких проектах. Подперев подбородок рукой, президент Фэй с солидным видом выслушивал подробный отчёт адвоката о документах и вдруг резко перебил его:
– Как поживает Тин-Тин?
Юрист опешил: бестолковый богатый наследничек ничего не понимал в делах фирмы, но мог бы хоть из вежливости дать договорить! Однако адвокат быстро взял себя в руки и спокойно отложил материалы, которые так долго готовил:
– Мой коллега, специализирующийся на уголовном праве, сказал, что у полиции недостаточно доказательств для ареста господина Чжана. Завтра его должны отпустить. Всё в порядке, Тин-Тин зря подняла панику. Благодарю вас за беспокойство.
– Я беспокоюсь не только о Тин-Тин, – Фэй Ду одарил гостя многозначительной улыбкой. – Времена нынче сложные, дружба с такими людьми, как ты, может быть очень полезна. Не окажешь мне честь поужинать вместе?
Адвокат Чжао едва заметно нахмурился и готовился уже отказаться, но Фэй Ду встал и настойчиво поторопил его жестом.
Компания Фэй была крупнейшим клиентом «Чести и порядка». Их сотрудничество началось задолго до того, как Фэй Ду принял бразды правления, и приносило фирме солидную прибыль. Чжао Хаочану пришлось подчиниться и последовать за президентом, чтобы не портить отношения.
– Я не знал, что ты любишь, и попросил приготовить всего понемногу… Кстати, Хаочан, откуда ты родом? Местный?
Это был обычный вопрос в рамках светской беседы, но Чжао Хаочана он застал врасплох. Фэй Ду почувствовал неладное и с удивлением оглянулся, тогда адвокат, не поднимая глаз, пробурчал что-то невнятное. По сути он так и не ответил.
Наступило двадцать четвёртое мая. С момента убийства Хэ Чжунъи прошло четыре дня.
Надев перчатки, Ло Вэньчжоу листал старый семейный фотоальбом, полученный от таксиста-нелегала.
Чэнь Чжэнь и его сестра Чэнь Юань были близнецами. Они родились в Яньчэне, их воспитывали бабушка с дедушкой, ныне покойные. Закончив школу, девушка поступила в университет, а вот её брат не мог похвастаться хорошими оценками, поэтому рано бросил учёбу и нашёл подработку.
С фотографий на капитана смотрела миловидная девушка, ладно сложенная и улыбчивая: на каждом снимке она, не стесняясь, демонстрировала кривоватые зубки. Теперь от неё остался только этот альбом.
Чэнь Юань умерла от передозировки, и полиция тут же заподозрила её в торговле наркотиками – её вещи несколько раз обыскали, даже подержанный компьютер и телефон забрали как потенциальные доказательства.
Ло Вэньчжоу пролистал альбом до конца и выделил для себя несколько снимков – судя по всему, сделанных на память в университете. На всех была одна и та же девушка – наверное, подруга Чэнь Юань. На обороте одной из фотографий нашлись дата и подпись карандашом: «В клубе чайных церемоний с сяо Цуй. Рада, что мы вместе».
– Сяо Цуй, – Ло Вэньчжоу открыл выписку от оператора связи, которую ему удалось раздобыть. И действительно, примерно за две недели до смерти Чэнь Юань звонила абоненту по имени Цуй Ин.
В дверь кабинета постучалась Лан Цяо и, заглянув внутрь, вяло поманила начальника рукой:
– Шеф, пойди полюбуйся: феерический придурок! Десять юаней за билет. Если скажешь, что ты такого идиота видел раньше, вернём деньги!
К тому моменту всё городское управление успело оценить, сколь умён и образован молодой господин Чжан. За двое суток под арестом остатки серого вещества из его черепушки окончательно испарились, и теперь полицейские гадали, осталось ли внутри хоть что-то. Судя по тому, что парень болтал, – ничего ценного.
– Фэн Няньгэ? Никогда не слышал. Это мужчина или женщина? Лучше расскажите, какой он из себя, возможно, я с ним когда-то тусовался, но не запомнил имя.
– Кто из моих знакомых находился в «Особняке Чэнгуан» двадцатого числа? Да я там всех знаю! Что? Кто именно? Ой, дяденьки полицейские, то есть господа полицейские! Той ночью в меня влили пол-литра белого вина, бессчётное число бокалов красного и полдюжины фужеров шампанского. Святая Троица! Удивительно, как я своё-то имя не попутал! А вы просите назвать всех, с кем я виделся!
– В последнее время я ни с кем не ссорился. Я парень незлой! А? Избиение тоже считается? Ну тогда надо посчитать… И вообще, что они мне сделают? Знаете, кто я?!
– Сколько можно повторять, не мой это мобильник! Я делаю подарки только близким друзьям. Да и захотел бы – придумал бы что-нибудь получше дурацкого телефона! Это ж стрёмно!
Молодой господин Чжан стабильно только тратил деньги и дрых, остальная его жизнь представляла собой полнейший хаос. События просто случались вокруг, никак на него не влияя. Редкий вид – человек, по-настоящему свободный от мирских забот.
Выслушав весь этот бред, Ло Вэньчжоу заключил:
– Мне кажется, в детстве его неоднократно роняли вниз башкой.
Терпение Тао Жаня воистину было безгранично: раз за разом он допрашивал Чжан Дунлая, задавал вопросы так и эдак, но не смог вытащить из его дырявой головы и крупицы ценной информации. Наконец отведённые по закону сорок восемь часов истекли, и нанятый Чжан Тин адвокат появился у дверей городского управления с правомерным требованием освободить своего клиента.
– Здесь мои полномочия всё, – Тао Жань беспомощно посмотрел на Ло Вэньчжоу, вздохнул и пожал плечами.
Капитан ненадолго задумался, а затем вздёрнул подбородок и распорядился:
– Отпускайте. У нас недостаточно доказательств.
– Капитан Ло!
– Шеф! – Лан Цяо потянула Ло Вэньчжоу за руку: – Вчера какие-то негодяи сняли на камеру, как рыдает на улице мать Хэ Чжунъи. Теперь куча народа считает Чжан Дунлая виновным и жаждет крови. Если мы его так просто отпустим, что о нас подумают?
– У него вполне надёжное алиби, с учётом новых данных о времени смерти и перемещениях жертвы перед убийством… – протянул Тао Жань. – Может, нам стоит?..
– Нет, детали дела мы разглашать не будем! – отрезал Ло Вэньчжоу. – Просто скажите, что отпускаете подозреваемого за отсутствием улик.
Возмущённая такой резкостью Лан Цяо не удержалась и вскрикнула:
– Капитан, ты заразился от Чжан Дунлая идиотизмом?! Опасный, должно быть, вирус, если передаётся по воздуху!
Ло Вэньчжоу отвесил ей подзатыльник:
– Какие мы грозные! Будешь много ворчать – морщинки появятся!
Тао Жань пробормотал что-то себе под нос, а затем озабоченно спросил:
– Ты хочешь?..
– Верно. Я запрещаю раскрывать какие-либо подробности этого расследования. Просто сообщайте: «У нас недостаточно доказательств, никаких комментариев, сейчас мы повторно изучаем социальные связи покойного, начиная с самого детства». – Ло Вэньчжоу кивнул Тао Жаню и сурово добавил: – Кто будет трепаться – лично голову оторву. Разговор окончен, расходитесь.
Молодой парень приехал на заработки и умер загадочной смертью, а подозреваемого в его убийстве – племянника директора городского управления – тут же отпустили «за отсутствием улик». Сбылись худшие опасения Лан Цяо: не успели полицейские оформить документы для освобождения Чжан Дунлая, как вокруг главного офиса уже столпились представители всевозможных СМИ.
Номер группы уголовного розыска превратился в горячую линию, телефоны разрывались. Даже директор Лу, временно занимающий пост директора Чжана, встревожился не на шутку и вызвал Ло Вэньчжоу в свой кабинет, чтобы задать несколько вопросов.
Старик посмотрел через окно на толпу у входа, затем перевёл взгляд на капитана и сурово спросил:
– Ты уверен, что справишься с этим?
– Разумеется, это же я! – беспечно усмехнулся Ло Вэньчжоу.
– Будь осторожен, не торопись: как бы рыбка не сорвалась с крючка, – закатил глаза директор Лу. – В ближайшее время городские власти наверняка начнут давить на нас. Я отвлеку их на себя, а ты действуй по своему плану.
– Спасибо, дядя Лу, – Ло Вэньчжоу задумался, а затем добавил, понизив голос: – О Ван Хунляне тоже можете не волноваться. Ему удавалось проворачивать свои делишки только потому, что годами никто не обращал на него внимания. Но сколь верёвочке ни виться…
Директор Лу поджал губы и строго прищурился:
– Если ты сумеешь доказать, что этот донос правдив, неважно будет, насколько глубоко Ван Хунлян пустил в системе корни и кто его покрывает. Пока мы со стариком Чжаном ещё у руля, мы можем с ним справиться. Только будь осторожен, слышишь?
Спустившись по лестнице, Ло Вэньчжоу столкнулся с группой поддержки Чжан Дунлая. Семья не хотела раздувать скандал ещё сильнее, и из родни в офис отправилась только Чжан Тин в компании адвоката. Однако всё вышло из-под контроля: друзья арестованного, эта шайка никчёмных бездельников, пронюхали о его освобождении и толпой рванули к городскому управлению, сея всюду смуту и хаос.
У ворот припарковалось несколько роскошных автомобилей, из них высыпали богато разодетые юноши и девушки – вероятно, хотели покрасоваться перед толпой, но картина в целом получилась скорее комичная.
Адвокат с деловым видом направился встречать своего клиента, а Чжан Тин осталась ждать в сопровождении Чжао Хаочана – на фоне прочих остолопов эта молодая пара смотрелась очаровательно невинно.
Фэй Ду тоже был здесь, на этот раз на правах стороннего наблюдателя: стоял позади Чжан Тин и старался не привлекать к себе лишнего внимания. Он воткнул себе в уши наушники и сосредоточился на старенькой PSP, но Ло Вэньчжоу всё равно ожидал подвоха.
Капитану хотелось пинками вышвырнуть всю эту нечисть вон, но, увидев в руках Фэй Ду потрёпанную игровую консоль, он внезапно смягчился и в кои-то веки решил не ввязываться в конфликт, вместо этого тихонько подошёл и встал рядом. Ло Вэньчжоу сделал глубокий вдох и пообещал себе не ругаться, даже если окажется, что парень играет в какую-нибудь кровавую стрелялку. Но, когда капитан скосил глаза, с экрана на него уставились очаровательные глазастики. Подумать только, солидный президент преуспевающей компании самозабвенно резался в «Патапон»![309]
Пока Фэй Ду боролся с нарисованным противником, в фойе появился Чжан Дунлай. Он был вне себя от радости и прямо с крыльца во всеуслышание объявил:
– Все вы, собравшиеся здесь сегодня, – моя семья! Вы были со мной в горе и в радости. Если в будущем вам что-нибудь понадобится, просто скажите. Я ваш брат и ради вас под нож подставлюсь!
Лупоглазый легион Фэй Ду неуклонно продвигался вперёд, но этот кровожадный клич сбил их с темпа; барабанный бой прервался, и войско тут же потерпело сокрушительное поражение. Ло Вэньчжоу молчал до тех пор, пока на экране не появилась надпись «Игра окончена», а затем со вздохом спросил:
– Вот объясни, почему ты дружишь с Чжан Дунлаем и его бандой?
Фэй Ду неторопливо убрал приставку в карман:
– Потому что мне кажется, он живёт как философ.
Капитан так и не понял, похвала это или наоборот.
Фэй Ду отмахнулся от подбежавшего к нему Чжан Дунлая, одарил Ло Вэньчжоу фальшивой улыбкой и ушёл поговорить с Тао Жанем.
Молодые господа с важными рожами отчалили со двора. Снующие вокруг журналисты остались в полном восторге. Лан Цяо не сомневалась: эту сцену будут обсуждать всю следующую неделю. Она демонстративно закрыла глаза рукой и шепнула Тао Жаню:
– Не могу на это смотреть.
– Так не смотри, иди лучше работать, – ответил Тао Жань.
Когда толпа вывалилась за ворота, в неё внезапно вклинилась женщина – худенькая, невысокая, с волосами сухими и жёлтыми, как солома. Молодые люди остановились и принялись в недоумении разглядывать странную незнакомку. Кто-то спросил громким шёпотом:
– А это кто?
Женщина переводила взгляд воспалённых покрасневших глаз с одного лица на другое, наконец губы её задрожали, и раздался голос, больше похожий на писк котёнка:
– Кто убил моего сына?
Она говорила невнятно и на каком-то диалекте, потребовалось повторить фразу трижды, чтобы её поняли.
Чжан Дунлай поморщился:
– Да хрен его знает… Точно не я.
Он отвернулся и направился прочь. Группа поддержки последовала за ним, осторожно огибая застывшую незнакомку с двух сторон, сторонясь её как чумной.
– Она сумасшедшая?
– Тише ты! Жалко её…
– А жертву полицейского произвола не жалко?
– Говорю вам, я прям как Доу Эр![310] А сына её я знать не знал.
Мать Хэ Чжунъи рассеянно смотрела молодым людям в спины и бормотала:
– Кто убил моего сына? Вы… не уходите.
Пытаясь задержать их, она принялась размахивать руками и случайно зацепилась за длинные волосы одной из девушек. Та сразу заверещала как полоумная, высвободила волосы, прижала их к груди и спряталась за своего спутника. Молодой человек резко вскинул ладонь, преграждая матери Хэ Чжунъи путь:
– Ты что творишь?! Ненормальная!
Бедняга врезалась в его руку и повалилась на Фэй Ду, который остановился попрощаться с Тао Жанем. От неожиданности парень вздрогнул и отшатнулся на полшага, а прежде чем успел сообразить, что происходит, женщина уже вцепилась в его шикарные брюки своими кривыми, похожими на куриные лапы руками и запричитала:
– Вы не можете так уйти! Не можете! Вы должны ответить.
Несколько полицейских подбежало, чтобы оттащить в сторону нарушительницу спокойствия, толкнувший её молодой человек нахмурился:
– Господин Фэй.
Фэй Ду чувствовал, что ни за что попал под раздачу. Он скорбно посмотрел на женщину у своих ног и неловко похлопал её по плечу:
– Помочь вам встать?
Внезапно мать Хэ Чжунъи вскинула голову и вперила в Фэй Ду пылкий взгляд. Она всхлипывала, по щекам ручьями текли слёзы. Горе сломило несчастную женщину, превратив её в кучу грязи под ногами прохожих.
Фэй Ду остолбенел, перед глазами его пронеслась совсем другая сцена. Он наклонился, бережно обхватил женщину за плечи и поднял её на ноги, а затем помахал своим приятелям:
– Ребята, идите без меня!
– Ненавижу копаться в биографии жертв, – Лан Цяо скривилась, зажав ручку между губой и носом. – Если они страдают безо всякой причины, мне ужасно их жаль! Скажи, ну как так? Почему жизнь хорошего человека оборвалась таким вот образом? Просто не повезло? Парень с юности усердно трудился – чтобы погибнуть от руки неизвестного подонка? А если оказывается, что жертва вовсе не безвинна и заслуживала наказания, я начинаю думать, что, выслеживая убийцу, мы делаем дурное дело… Ай!
Ло Вэньчжоу свернул документ в трубочку и шлёпнул Лан Цяо по голове, чтобы прервать её болтовню. Девушка схватилась за затылок и возмутилась:
– За что?! Я просто поделилась эмоциями! Полицейские тоже люди!
– Тебе зарплату платят? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Да.
– Тогда делай свою работу. А философские рассуждения в неё не входят.
Ло Вэньчжоу придвинул к себе маркерную доску и выписал под фотографией юноши с серповидным шрамом на виске основную информацию: «Хэ Чжунъи. Мужчина. Восемнадцать лет. Курьер. Уроженец провинции Х». Благодаря высокому росту капитану не составляло труда поглядывать поверх доски через стекло в коридор, где расположились Фэй Ду и мать Хэ Чжунъи.
Услышав новости об освобождении Чжан Дунлая, женщина впала в отчаяние: для неё это означало, что справедливости ей не видать. Она рыдала так сильно, что уже не стояла на ногах, и Фэй Ду пришлось поддерживать её всю дорогу до приёмной. Наверное, она сочла этого щёголя другом Чжан Дунлая и поэтому не давала ему уйти, а может, напротив, усмотрела в нём свою последнюю надежду. Она судорожно цеплялась за полы его одежды, и при желании Фэй Ду, здоровый молодой мужчина, мог бы с лёгкостью отделаться от больной женщины ростом на две головы ниже него, однако, ко всеобщему удивлению, он не вспылил, а спокойно усадил несчастную на стул и сам разместился рядом.
Ло Вэньчжоу с интересом наблюдал за разворачивающейся перед ним сценой. Фэй Ду взял женщину за руку, наклонился и принялся о чём-то тихонько рассказывать. Что бы он там ни говорил, это подействовало: мать Хэ Чжунъи понемногу успокоилась и начала даже время от времени кивать или качать головой в ответ.
– Ма Сяовэя освободили? – спросил Ло Вэньчжоу, не отрывая взгляда от стекла.
– Нет. – Тао Жань только что положил трубку. – Из районного управления сообщают, что у парня началась ломка. Полиция снова обыскала его жильё и обнаружила наркотики. Ма Сяовэй остаётся под арестом.
– Мы можем перевезти его сюда?
– Нет, говорят, его состояние нестабильно, – пожал плечами Тао Жань. – Вдруг с ним что-то случится – кому нужна такая головная боль? Если мы хотим его допросить, придётся послать человека в районное управление.
Похоже, Ван Хунлян решил никого не подпускать к Ма Сяовэю: сначала не позволял говорить с заключённым с глазу на глаз, а потом и вовсе упрятал под колпак, как какой-то музейный экспонат. Смотреть смотрите, а руками не трогайте!
В кабинет вошли два сотрудника группы уголовного розыска, они принесли вещи покойного.
– Босс, вот что нам удалось собрать. Возможно, что-то из этой коробки вам пригодится, а после проверки можно отдать её семье.
Вещей у Хэ Чжунъи оказалось немного: кое-какая одежда – в основном стандартная униформа, какую выдавали всем сотрудникам службы доставки, – набор предметов личной гигиены, коробка от мобильного телефона, выбросить которую у парня рука не поднялась, и дневник, где покойный вёл учёт средств.
В свободное от доставок время Хэ Чжунъи брался за различные подработки, и за месяц из этих мелких сумм складывалась зарплата, сопоставимая с зарплатой офисного служащего. Все расходы тоже скрупулёзно фиксировались, вплоть до траты двух с половиной юаней на завтрак.
Ло Вэньчжоу перевернул несколько страниц и неожиданно спросил:
– Как выглядел клочок бумаги на лбу покойника? Дайте-ка фото.
Кто-то из присутствующих тут же отыскал чёткий снимок и передал капитану.
Слово «деньги» на бумажке как будто писал ребёнок: хвостик иероглифа залезал на остальные черты, и в целом всё выглядело очень неряшливо – именно так, как в блокноте Хэ Чжунъи.
– Это его почерк! – оторопел Тао Жань. – Погодите-ка, тем вечером Хэ Чжунъи нёс в руках какой-то конверт. Возможно ли, что этот обрывок бумаги оттуда? Что же ещё было внутри?
Ло Вэньчжоу бегло пролистал заметки в блокноте и предположил:
– Наличные? Взгляните сюда.
Тем временем Фэй Ду продолжал беседовать с матерью покойного.
– Верно, сын заплатил за ваше лечение немалые деньги, – кивнул он. – Интересно, где он их взял? Он ведь тогда только-только приехал в Яньчэн и устроился на первую работу…
– Сказал, что получил аванс от своего благодетеля, – хрипло прошептала женщина.
– Благодетеля? – усомнился Фэй Ду. – Вы хотели сказать, работодателя?
Мать Хэ Чжунъи жила в сельской местности и редко выбиралась в город, она понятия не имела о том, как там устроены отношения нанимателя и временного работника. Обе стороны опасались обмана, поэтому оплата обычно оговаривалась посуточно. Давать деньги наперёд человеку, который завтра может удариться в бега, стал бы только блаженный.
Допустим, начальник задумался о карме и согласился помочь нуждающемуся, тогда он мог бы выдать аванс за месяц или за два. Однако за сумму, потраченную на лечение матери Хэ Чжунъи, курьеру пришлось бы пахать несколько лет! За такое одолжение физическим трудом не расплатишься. А вот собственным телом. Тут Фэй Ду вспомнил свою случайную встречу с Хэ Чжунъи и отмёл этот вариант: богатые женщины предпочитают красавчиков. Тогда кто дал ему в долг? И почему он не рассказал правду матери?
В учётной книге Хэ Чжунъи имелась запись о займе в сто тысяч юаней, но не было больше никаких пояснений. Отдел уголовного розыска потратил большую часть дня на допросы коллег и знакомых Хэ Чжунъи, и все они отвечали одинаково: денег ему не давали и о долге вовсе не слышали.
Когда Ло Вэньчжоу и Тао Жань вернулись в участок, они обнаружили, что мать Хэ Чжунъи уснула, свернувшись калачиком на сдвинутых стульях. Фэй Ду раздобыл где-то тонкое одеяло и укрыл её.
Тао Жань подошёл и тихо спросил:
– Почему она спит здесь?
– Я предложил отвезти её в гостиницу, но она категорически отказалась. Заявила, что будет ждать тут, пока вы не поймаете убийцу. – Фэй Ду поднял голову и увидел, что лоб Тао Жаня блестит от пота. Нахмурившись, он достал из кармана платок. – Ты всегда так усердно работаешь? На тебя смотреть больно.
Прежде чем Тао Жань успел что-то сказать, стоящий рядом Ло Вэньчжоу ответил за него:
– Такова доля служителя закона. Желаешь облегчить нам жизнь – исправно плати налоги и не создавай лишних проблем. Я вот давно хочу спросить: президент Фэй, разве у гендиректора мало работы? Почему ты вечно дурака валяешь?
– Моя работа заключается в том, чтобы платить команде профессиональных менеджеров. Как видите, они не зря едят свой хлеб, – улыбнулся Фэй Ду. – Благодарю за заботу, но о моих финансовых делах можно не беспокоиться: даже если я растрачу всё своё состояние, мелочи в карманах у меня останется больше, чем ты заработаешь за всю жизнь.
Тао Жань скривился: не прошло и трёх минут, как эти бараны снова сцепились рогами!
Пришлось чуть ли не силой растаскивать их по углам: одной рукой Тао Жань затолкал Ло Вэньчжоу в кабинет, а другой пригрозил Фэй Ду. Тот ни капли не смутился и с ухмылкой обхватил палец Тао Жаня ладонью.
– Этот мелкий… – рассвирепел Ло Вэньчжоу.
Тао Жань выдернул руку, захлопнул за собой дверь и удручённо сказал:
– Дождитесь конца рабочего дня, ладно? А потом можете отправляться куда хотите и хоть подеритесь там!
– А! – догадался Ло Вэньчжоу. – У тебя на вечер планы?
– Свидание вслепую.
Ло Вэньчжоу остолбенел, и Тао Жань похлопал его по плечу:
– Не могу же я вечно оставаться холостяком за компанию с тобой. Возраст, знаешь ли, обязывает.
Капитан потупил взгляд и пробурчал что-то себе под нос, а затем с улыбкой покачал головой:
– Эх ты, предатель! Отбиваешься от коллектива! А кто тебя отпускал? Нельзя так просто покинуть «Убойную лигу»!
Тао Жань на мгновение задумался:
– Как насчёт подкупа? В будущем, когда у меня появится ребёнок, ты станешь его крёстным.
– Ну уж нет, – отмахнулся Ло Вэньчжоу. – Мне Ло Иго за глаза, ещё чужих детей не хватало! Давайте без меня обеспечивайте будущее нации! Ладно, раз у тебя дела, то ступай. В офисе ты в любом случае улик не найдёшь. Дождёмся хода убийцы: если он близок к Чжан Дунлаю и следит за расследованием, то скоро себя проявит. А мы пока займёмся своими делами.
Тао Жань пожал плечами, собрал свои вещи и направился было к выходу, но тут Ло Вэньчжоу неожиданно окликнул его.
– Теперь я и правда чувствую себя брошенным… – тихо сказал капитан. – Кстати, раб ипотеки, одолжить тебе машину?
– Иди ты! – отмахнулся Тао Жань.
Тем вечером Чжан Дунлай выслушал от Чжан Тин подробный рассказ о событиях последних двух дней и понял, что освобождением обязан адвокату. Вернувшись домой, он принял ванну с листьями грейпфрута и сразу после этого позвонил своему спасителю, чтобы позвать на ужин.
Работа юриста по уголовным делам отнимала кучу времени и сил, но редко окупала себя, в отличие от работы его коллег, пристроившихся на тёплые местечки при крупных компаниях. Урвать в клиенты богатого дурачка было большой удачей, адвокат Лю обрадовался, когда бывший однокурсник Чжао Хаочан свёл его с таким, и потому охотно согласился на встречу.
За ужином Чжан Дунлай вручил адвокату пухлый конверт с вознаграждением и даже любезно предложил подвезти из ресторана домой, но на выходе отвлёкся на привлекательную молодую особу: та поздоровалась с Чжан Дунлаем как с хорошим знакомым и без приглашения плюхнулась на пассажирское место. Адвокат решил не мешать голубкам, поэтому сел сзади и попросил высадить его у ближайшей станции метро.
Всю дорогу он сидел как на иголках: по дороге парочка без тени стыда ворковала, а третьему лишнему оставалось только уткнуться в телефон и притвориться глухим. Проезжая перекрёсток, Чжан Дунлай слишком резко нажал на тормоза, адвоката качнуло вперёд, и в этот момент он краем глаза заметил какой-то предмет на полу.
Адвокат наклонился, чтобы поднять его и оцепенел. Серебристый галстук в полоску торчал из зазора между сиденьями, словно кусок вяленой рыбы. Судя по бирке, вещь была недешёвая, но обращались с ней, очевидно, скверно, если умудрились так измять.
«На затылке жертвы имеется травма от удара тупым предметом, смерть наступила в результате удушья. Орудием убийства являлась полоска мягкой ткани, возможно, это был шёлковый шарф, галстук, мягкий шнур или другой подобный предмет…»
Адвокат мигом протрезвел.
Тем временем Чжан Дунлай наконец вспомнил про пассажира. Тронувшись с места, он спросил:
– Адвокат Лю, что с тобой? Перебрал или живот скрутило?
Тот поспешно выпрямился. Лицо его горело, а руки и ноги, наоборот, заледенели, в ушах стоял гул. Тем не менее он заставил себя улыбнуться:
– Я… Меня немного укачало.
Чжан Дунлай посмотрел на него в зеркало заднего вида, и адвокату Лю показалось, что во взгляде парня промелькнуло нечто зловещее, хотя, возможно, виной тому стала игра света.
К счастью, сразу после этого Чжан Дунлай опять переключил своё внимание на красавицу-попутчицу, а адвокат Лю, стараясь не делать резких движений, украдкой сфотографировал на телефон место, где нашёл галстук. После чего медленно вытянул ногу, подхватил свою находку носком ботинка и через рукав, не касаясь голыми пальцами, быстро сунул в портфель.
Адвокат едва успел откинуться обратно на спинку сиденья, когда Чжан Дунлай снова неожиданно посмотрел на него в зеркало заднего вида:
– Эта станция?
Адвокат Лю так перепугался, что у него едва не остановилось сердце. Он полностью утратил дар речи, поэтому просто кивнул. Чжан Дунлай удивлённо вскинул брови:
– Ты чего вспотел? Кондиционер плохо работает?
Его подруга немедленно возмутилась:
– Не понижай температуру, я и так замёрзла!
Если бы не вмешательство настырной девицы, адвокат бы лишился ума от страха. Кое-как он вывалился из машины, а Чжан Дунлай выглянул в окошко и вежливо поинтересовался:
– Ты точно в порядке? Может, всё-таки довезти до дома?
Адвокат постарался придать своему лицу более естественное выражение:
– Правда не стоит.
Настаивать Чжан Дунлай не стал: все его мысли занимала симпатичная девушка на соседнем сиденье. Он сразу же нажал на педаль газа и уехал.
Подул ночной ветер, и только тогда адвокат Лю заметил, что его спина насквозь промокла.
Тао Жань вышел в коридор и тут же наткнулся на Фэй Ду, стоящего у дверей, засунув руки в карманы. У ворот городского управления по-прежнему галдели журналисты, слетевшиеся, как стая стервятников.
Всё внимание общественности сосредоточилось на полицейских после того, как они отпустили на свободу подозрительного богатенького отпрыска. Фэй Ду это понимал, и уже настроился провести остаток вечера в участке, однако, к его удивлению, Тао Жань не планировал задерживаться на работе. Он словно куда-то торопился и, пока Фэй Ду собирался с мыслями, первым начал разговор:
– Фэй Ду, давай отойдём, нужно кое-что обсудить.
Юноша моргнул и перевёл взгляд на прикорнувшую на стульях женщину:
– Как вы с ней поступите?
Тао Жань растерялся, и вместо него ответил высунувшийся из кабинета Ло Вэньчжоу:
– Всё в порядке. – Капитан прислонился к дверному косяку. – Когда проснётся, я спрошу, не хочет ли она поселиться в общежитии неподалёку – обычно в нём останавливаются командировочные сотрудники. Там безопасно и недорого. Если согласится, прикажу выделить ей комнату. Если откажется, дежурный прямо здесь организует для неё пристойное спальное место.
– А разве так можно? – неуверенно спросил Тао Жань.
– По моей личной просьбе можно, – отмахнулся Ло Вэньчжоу. – А ты иди уже! У тебя сегодня есть более приятные поводы для беспокойства.
– Тао Жань, у тебя какие-то планы на вечер? – удивился Фэй Ду.
Тао Жань не ответил на вопрос, только повторил:
– Давай отойдём.
Ло Вэньчжоу наблюдал за тем, как Тао Жань отводит Фэй Ду в сторону. Недавняя перепалка затмила нежные чувства, проснувшиеся в душе капитана при виде старой игровой консоли. Он отметил, что каждое движение Фэй Ду буквально излучает кокетство – как у типичного героя шпионской мелодрамы. Но как бы парень ни старался, его неминуемо ждал отказ.
Ло Вэньчжоу не удержался от злорадной ухмылки: не одного его сегодня отшили. В приподнятом настроении он стоял в дверях кабинета и жалел только о том, что у него нет фантастически длинной шеи – в полной мере насладиться зрелищем того, как наследный принц получает от ворот поворот.
Ло Вэньчжоу и Тао Жань знали друг друга на протяжении многих лет и вместе прошли огонь и воду. Вдвоём они искали пропавших детей, сражались с опасными преступниками, получали награды и писали объяснительные. Их связывала очень крепкая дружба.
Тао Жань был хорошим парнем, скромным и покладистым, его нельзя было не любить. Впрочем, он твёрдо нацелился на семью, поэтому Ло Вэньчжоу быстро оставил свои попытки сбить товарища с пути истинного, лишь изредка по привычке позволял себе пошлые шутки.
Тао Жань в ответ никогда не злился и не смущался, а покорно терпел. Однако в голове Ло Вэньчжоу всё же рождались нежные чувства и мысли – он взращивал их внутри, ведь, выплеснутые наружу, они мгновенно утратили бы свою красоту и были бы сожжены беспощадным солнцем.
Сейчас Тао Жань явно выразил намерение вступить в новый этап жизни, а Ло Вэньчжоу с готовностью последовал его примеру, подставив свои переживания под ультрафиолетовые лучи – и вот от них осталась лишь горстка пепла и сожалений. Это событие не вызвало в его душе каких-то особых потрясений и даже принесло облегчение оттого, что проблема наконец пришла к своему естественному разрешению.
Писатели, эти знатоки людских душ, не раз твердили миру: «Счастье любит тишину». Кому охота смотреть на чужую радость? Вопреки этой расхожей мудрости, Ло Вэньчжоу твёрдо знал: на этом свете есть пара человек, которым он от души желает успеха, даже если это отдалит их от него. Впрочем, для Тао Жаня, вся зарплата которого уходила на погашение ипотеки, единственным способом стать завидным женихом пока оставался выигрыш в лотерею.
Фэй Ду неплохо разбирался в людях. Зачастую ему хватало одного взгляда на собеседника, чтобы понять, о чём тот хочет сказать. Вот и теперь, когда Тао Жань вызвал его на разговор, юношу посетило дурное предчувствие. Он выпрямился, посерьёзнел, игривые искорки в глазах потухли – в кои-то веки Фэй Ду стал походить на порядочного человека.
Тао Жань замялся, не зная, как приступить к сути, и решил начать с самого начала. Он провёл в воздухе черту и сказал:
– Когда я с тобой познакомился, ты был вот таким. Ты сидел в машине, сгорбившись и вцепившись обеими руками в портфель, а я раз за разом пытался дозвониться до твоего отца, но линия всё время была занята. Вдруг ты посмотрел на меня… и я отчётливо осознал: я должен позаботиться об этом ребёнке.
Фэй Ду поднял взгляд, и ресницы его дрогнули. Несчастный мальчишка, сжимавшийся в комок на сиденье полицейской машины, сильно повзрослел. Тао Жань прочистил горло:
– Ты так быстро вырос.
Он запнулся, и тут заговорил Фэй Ду:
– Брат. – Давно Тао Жань не слышал от него этого слова. – Я слишком докучал тебе? – Тао Жань не ожидал такой проницательности, он вытаращился на Фэй Ду, беспомощно хлопая глазами, а тот вдруг улыбнулся и, тщательно подбирая слова, продолжил: – В последние дни я много думал об этом. Через год-другой ты, наверное, женишься, заведёшь детей и избавишься наконец от моего надоедливого присутствия в своей жизни. Мой психолог говорит: когда друзья создают собственные семьи или переезжают, когда родные и близкие мало-помалу стареют, когда ваши с кем-то пути расходятся – это не конец света, а совершенно естественный ход вещей, как облака и небо над головой, как дождь и снег. В этом нет смысла, но так будет всегда, и печалиться из-за этого – всё равно что оплакивать смену времён года. Мир меняется, люди меняются, меняешься и ты сам. Не нужно отказываться от перемен, не нужно бояться расставаний. Помнишь, я ведь уже говорил, что ничего от тебя не требую. Несмотря ни на что, ты навсегда останешься моим братом.
Именно это и хотел сказать Тао Жань – слово в слово. Ему даже добавить было нечего, он только хрипло переспросил:
– Ты посещаешь психолога?
Фэй Ду насмешливо вскинул брови:
– Среди богатеев это нынче модно. Сам понимаешь: понты дороже денег!
В окружении Фэй Ду все уже привыкли к его странным остротам, вот и Тао Жань пропустил шутку мимо ушей.
– Тебе кто-то понравился или ты собираешься на свидание вслепую? – поинтересовался Фэй Ду.
– Свидание вслепую.
Уголки рта Фэй Ду немного дёрнулись: похоже, он с трудом проглотил едва не сорвавшееся с языка «Как банально!», но вместо этого только вздохнул:
– Ну и ладно. Как ты туда доберёшься? Ты ведь не пойдёшь на встречу пешком? Да ещё в этой одежде… Хм. Может, одолжить тебе машину?
Тао Жань не знал, смеяться или плакать: второй раз за вечер ему напомнили о его бедственном положении.
– Вы двое что, сговорились?
Фэй Ду поднял голову как раз вовремя, чтобы встретиться взглядом с Ло Вэньчжоу. На лицах обоих проступило одинаково странное выражение, и они синхронно отвели глаза.
Фэй Ду не стал провожать Тао Жаня. Он дождался, пока Ло Вэньчжоу поговорит с дежурным и организует матери Хэ Чжунъи спальное место, и только потом осторожно вложил в её руку свою визитную карточку и повернулся в сторону выхода.
Ло Вэньчжоу сам не понял, что на него нашло: то ли пожалел Фэй Ду, который казался таким печальным и одиноким, то ли внезапно проникся солидарностью к этому демону в шелках и записал его в товарищи по несчастью.
– Эй, ты сегодня ужинаешь один? – окликнул его капитан.
Фэй Ду шумно вздохнул и обернулся:
– Проверю, каково это быть тобой – несчастным одиноким стариканом.
Трагический образ рассыпался в пыль, и у Ло Вэньчжоу немедленно зачесались кулаки. Ему хотелось вернуться на пять секунд назад, чтобы перебить самого себя звонкой пощёчиной. Возьми он теперь свои слова обратно, он выглядел бы совсем нелепо, оставалось только невнятно пробурчать:
– Сегодня ты оказал нам большую услугу: утешил родственницу погибшего, не дал ей сболтнуть лишнего журналистам. Если останешься, я бы угостил тебя чем-нибудь в благодарность от имени уголовного розыска.
Фэй Ду не сразу нашёлся с ответом.
На самом деле Ло Вэньчжоу проявил банальную вежливость: он не ожидал, что президент Фэй снизойдёт до его скромного угощения. Равно как и Фэй Ду не ожидал, что ужинать придётся в полицейской столовой.
Фэй Ду застыл в дверях, вдыхая непривычные запахи. Вопреки обыкновению, он молчал. Сначала осмотрел разноцветный потолок и блестящую напольную плитку, затем красные, жёлтые и синие пластиковые стулья, и наконец его взгляд остановился на плакате на стене. Надпись гласила: «Наша каша из отборного зерна»[311].
«Какая наглая самореклама, – подумал Фэй Ду. – В стиле Ло Вэньчжоу…»
Когда капитан не хотел возиться с готовкой, то брал здешнюю еду навынос. Он привычно подошёл к окошку выдачи и спросил у Фэй Ду:
– Будут какие-то пожелания?
– Да, я не ем сырой зелёный лук, варёный чеснок и имбирь в любом виде. Не люблю кислое и острое, не ем животный жир, стебли растений, баклажаны и помидоры с кожицей. Также ничего, что находится ниже колен, выше шеи или внутри тела животного, – прямодушно ответил Фэй Ду. И, игнорируя перекошенное лицо капитана, добавил: – Ещё я не ем яичный желток и некоторые виды тофу.
Прежде Ло Вэньчжоу наивно полагал, что самое привередливое в мире существо живёт у него дома. Капитан с трудом удержался от ответа: «Тогда дерьма пожуй». Он призвал на помощь всё имеющееся у него терпение и заказал несколько блюд, попросив повара не добавлять в них ингредиенты по списку, а затем понёс поднос к столику, где его уже ожидал новый капризный питомец.
Фэй Ду внимательно осмотрел тарелки и в итоге остановился на булочке с сахаром и яблоке в карамели. У Ло Вэньчжоу задёргался глаз.
– Ты не говорил, что не ешь морепродукты!
– Просто не хочу чистить, – не поднимая взгляда, отозвался Фэй Ду.
Капитан сделал глубокий вдох и в который раз подивился выдержке Тао Жаня: тот заслуживал причисления к лику святых уже за то, что за семь лет не придушил этого недоноска.
Ло Вэньчжоу побарабанил пальцами по столу:
– Ты сказал Тао Жаню правду?
Вместо ответа Фэй Ду одарил его насмешливым взглядом, как будто услышал несусветную глупость.
– Ну что ты за человек такой? Я пригласил тебя на ужин, потому что пожалел! Подумал, что тебе одиноко. – Ло Вэньчжоу натянул одноразовые перчатки и, представив, что кормит кота, ловко начистил полную тарелку гигантских тушёных креветок. – Почему ты сегодня остался?
Палочки в руке Фэй Ду на мгновение замерли, затем он взял креветку. Ло Вэньчжоу говорил серьёзно и искренне, и юноша решил в порядке исключения тоже обойтись без ехидства:
– Просто так. Вы отпустили Чжан Дунлая, чтобы использовать его в качестве приманки? Считаете, что убийца скрывается в его окружении?
– А ты что думаешь?
– Да практически то же самое, – кивнул Фэй Ду. – Если бы вы изначально больше внимания уделили личности жертвы, уже вышли бы на нужного человека. Я предполагаю, что они были хорошо знакомы. Возможно, убийца скрывает своё прошлое, но в мире современных технологий это не так-то просто. Пока расследование сосредоточено на ком-то другом, он в безопасности, а значит, в его интересах пустить полицию по ложному следу.
– Хочешь сказать, покойный познакомился с убийцей ещё в родных краях? – уточнил Ло Вэньчжоу. – Кто угодно мог поручить ему выполнять грязную работу.
– Деньги на лечение его матери, сто тысяч юаней, появились у парня на счету меньше чем через месяц после переезда в Яньчэн, – пояснил Фэй Ду. – Если бы мне потребовался подручный для тёмных делишек, я бы не доверился человеку с улицы… Криминал – это вам не полиция, туда абы кого не берут.
Эту колкость Ло Вэньчжоу проигнорировал и задал другой вопрос:
– А если таинственный знакомый и привёл его в банду? Посредник и убийца – не обязательно один человек.
– Его мать сказала, что Хэ Чжунъи… Так ведь его звали? Так вот, Хэ Чжунъи знал здесь только Чжао Юйлуна, тот и устроил паренька на работу. Если бы он встретил здесь старого знакомого, то обязательно рассказал бы о нём.
– Даже если они вместе занимались чем-то противозаконным?
– Особенно если они вместе занимались чем-то противозаконным! Он же понимал риски, а разговоры с матерью давали ему смутное чувство безопасности. Если, я делюсь новостями с родными, значит, живу обычной жизнью… А с чего ты решил, что здесь замешана целая банда?
Палочки для еды в руке Ло Вэньчжоу замерли. Он задумчиво уставился в свою тарелку.
– Я не должен обсуждать детали расследования с посторонними. Ну да ладно. На то есть несколько причин. В ночь, когда погиб Хэ Чжунъи, на его мобильный пришло загадочное сообщение. Вероятно, его убили в округе Дунфумэнь, а затем труп переместили в Хуаши, который находится в получасе езды оттуда. Кроме того, мы узнали кое-что насчёт западной части.
Фэй Ду наконец проявил хоть какие-то эмоции: едва заметно нахмурился. В этот момент у Ло Вэньчжоу зазвонил телефон, на экране высветился незнакомый номер.
– Алло? – капитан поднял трубку.
Из динамика донеслись шум и тяжёлое дыхание.
– Алло? – повторил Ло Вэньчжоу.
Он было решил, что это розыгрыш, и собирался нажать «Отбой», но тут раздался истошный вопль:
– На помощь! Спасите.
А затем связь оборвалась.
В столовой было так тихо, что даже сидящий напротив капитана Фэй Ду услышал этот крик из динамика. Ло Вэньчжоу попытался перезвонить, но безуспешно.
За эту секунду он успел узнать голос таксиста-нелегала Чэнь Чжэня.
Это Чэнь Чжэнь донёс на Ван Хунляна. У парня имелись лишь смутные предположения, основанные на подслушанном телефонном разговоре сестры, но не было никаких доказательств. Возможно, Чэнь Юань нарочно перед смертью избавилась от вещей, потому что боялась навлечь на брата беду, а может, это Ван Хунлян уничтожил улики в процессе «расследования», чтобы замести следы.
Когда Ло Вэньчжоу встречался с юношей в последний раз, тот уже готов был взорваться. Капитан строго велел ему: «Не болтай ни с кем об этом деле и уж тем более не пытайся вести расследование самостоятельно. Вспомнишь что-то ещё – звони в любое время. Главное, дай мне собрать доказательства! Если ты сам полезешь в пекло, какие бы улики ты ни добыл, я не смогу ими воспользоваться!»
Капитан надеялся, что смог достучаться до Чэнь Чжэня и отговорить его от необдуманных поступков, но не прошло и дня с того разговора, как сопляк уже угодил в беду.
Ло Вэньчжоу торопливо подвинул тарелку с очищенными креветками Фэй Ду:
– Как доешь, уберёшь за собой посуду? Мне срочно нужно бежать.
Фэй Ду ничего не ответил, он не спеша воткнул трубочку в пакетик холодного чая с лимоном и сделал глоток, но тут же поморщился: чай оказался невыносимо кислым и горьким! Фэй Ду отставил пакетик в сторону и проводил Ло Вэньчжоу задумчивым взглядом.
Номер, с которого звонили, отличался от записанного у капитана. По дороге в Хуаши он связался с директором Лу:
– Дядя Лу, это я. Дело срочное, я не успею отправить официальный запрос. Поможете мне пробить пару телефонов?
Время было позднее, но директор Лу как будто не удивился:
– Хорошо, записываю. А где ты находишься?
Ло Вэньчжоу быстро продиктовал номера Чэнь Чжэня и неизвестного абонента.
Прежде чем повесить трубку, директор Лу ещё раз спросил:
– Что у тебя происходит? Ты не слишком рискуешь?
– Осмотрительность – моё второе имя! – Ло Вэньчжоу улыбнулся и крутанул руль.
До лета оставалось совсем чуть-чуть, ночь выдалась такой жаркой, что нечем было дышать, одна надежда оставалась на дождь. Среди машин мельтешили низко летящие птицы.
В пятницу вечером движение встало намертво, но Ло Вэньчжоу утешал себя мыслью о выходных. Центр города встречал их во всём блеске: громадный «Небесный занавес» разгорался над головами прохожих. Ночные огни провожали машину капитана, пока он не скрылся в запутанных улочках Хуаши.
Директор Лу никогда не подводил: вскоре с капитаном связались из технического отдела. Мобильный Чэнь Чжэня засекли недалеко от улицы Гуаньцзин в западной части района, а телефон, с которого недавно звонили, принадлежал некой У Сюэчунь и тоже находился неподалёку.
– У Сюэчунь? – недоверчиво переспросил Ло Вэньчжоу. – Это настоящее имя?
– Да, настоящее, – подтвердил техник. – Капитан Ло, я чуть позже отправлю вам её данные.
Навигатор оповестил о прибытии на место, и Ло Вэньчжоу сбавил скорость. Он рискнул примчаться сюда один посреди ночи, поскольку был уверен, что Ван Хунлян не посмеет ему навредить. Директор районного управления делил всех на две категории: подчинённых он третировал и давил, как муравьёв, без зазрения совести, а перед начальством пресмыкался, даже если до смерти ненавидел. Сам Ло Вэньчжоу в этой иерархии стоял не шибко высоко, зато его почтенный отец ещё не вышел на пенсию, и с ним приходилось считаться.
Наверняка тот, кто угрожал Чэнь Чжэню, уже знал, что парень обратился за помощью и что прибытие капитана – лишь вопрос времени. По здравой логике теперь Ван Хунляну следовало связаться с Ло Вэньчжоу и попытаться решить проблему без лишнего шума. А раз этого не произошло, значит, Ван Хунлян ещё был не в курсе сегодняшних событий. Не исключено, что его подчинённые действовали самостоятельно.
Информация об У Сюэчунь пришла как раз в тот момент, когда капитан парковал машину.
Проехать по Гуаньцзин можно было только на велосипеде: улица была сплошь заставлена нелегальными тележками с едой и ярмарочными палатками, тут и там сновали ярко накрашенные дамы, предлагающие мужчинам поправить здоровье за умеренную плату.
В воздухе пахло дымом и шкворчащим на углях мясом, мужчина в майке без рукавов жарил речных улиток на чугунной сковороде, пока «десерт» топтался на углу. Ветер приносил с собой тяжёлый дух из канализации, а неподалёку несколько предприимчивых граждан вычерпывали отработанное растительное масло из сточной трубы.
Ло Вэньчжоу окинул взглядом эту разношёрстную толпу, постоял немного, борясь с головокружением, а затем направился к компании нелегальных таксистов – те как раз собрались поиграть в карты после рабочего дня. Мужчина средних лет швырнул карты на капот автомобиля и рассмеялся, обнажив кривые жёлтые зубы:
– Накося-выкуси! Давай раскошеливайся!
Он помахал рукой товарищам, прося закурить, но тут кто-то подошёл к нему сзади и вложил в ладонь сигарету с зажигалкой. Таксисты разом обернулись и уставились на широкоплечего длинноногого незнакомца.
– Мужики, мне тут нужно узнать кое-что… – Капитан раздал каждому по сигарете и, лучезарно улыбнувшись, продолжил: – Вчера моя тачка попала под ограничение номеров, я поймал такси, и вот надо же быть таким идиотом – оставил в нём важный контракт! Для постороннего человека эти бумажки ничего не стоят, но мне из-за них голову оторвут! Если кто-то поможет найти документы, обещаю, я в долгу не останусь!
В доказательство своих слов он открыл кошелёк и вручил каждому по крупной банкноте:
– Вознаграждение гарантирую!
Капитан Ло врал вдохновенно: он подробно рассказал об автомобиле – назвал марку, модель и даже «вспомнил» первые две буквы и последнюю цифру номерного знака. Затем, активно жестикулируя, принялся описывать водителя.
Бомбилы, делившие местность между собой, хорошо знали коллег по району. Выслушав капитана, они обменялись несколькими фразами и наконец пришли к выводу:
– Так это ж, наверное, тот сопляк Чэнь Чжэнь!
Ло Вэньчжоу вовремя прикрыл рот. Его нерешительный взгляд блуждал с одного лица на другое – он в самом деле казался растерянным.
Почуяв запах лёгких денег, бомбилы быстро свернули игру и разбежались по узким переулкам в поисках информации. Ло Вэньчжоу и сам достал сигарету, но прежде чем успел докурить, получил новости: кто-то видел нужную машину припаркованной у обочины. Капитану также продиктовали номер Чэнь Чжэня – телефон, разумеется, не отвечал.
Ло Вэньчжоу быстро расплатился наличными и попросил проводить его до места – к парковке под открытым небом за пределами улицы Гуаньцзин. На асфальте имелась разметка, но никто ей не следовал, а единственную камеру сто лет назад разбил какой-то малолетний пакостник. Вокруг подержанной машины Чэнь Чжэня сновали люди, владельца поблизости не было видно. Человек, который дал Ло Вэньчжоу наводку, наверное, посчитал плату за столь ничтожную услугу чрезмерной и вызвался разузнать, куда ушёл таксист.
Снова оставшись в одиночестве, Ло Вэньчжоу обошёл вокруг машины и обнаружил на земле со стороны водителя россыпь окурков. В табачном пепле отпечаталась подошва ботинка. Ло Вэньчжоу прислонился к дверце и огляделся.
Чэнь Чжэнь проигнорировал предупреждение капитана и начал действовать самостоятельно. О чём он думал, пока нервно курил сигареты одну за другой? Чего ждал? Или… кого?
Тем временем вернулся бомбила.
– Думаю, стоит оставить записку под дворником. Когда Чэнь Чжэнь увидит её, то обязательно с вами свяжется. – Он понизил голос и продолжил: – Только что я говорил с торговкой одеждой, она сказала, что видела его, и он вёл себя странно. Парень долго стоял тут, а затем направился в здание отеля «Хунфу Дагуан».
– «Хунфу Дагуан»? – переспросил Ло Вэньчжоу.
– Это вон там! – таксист поднял руку и указал в противоположную от стоянки сторону, на ярко освещённый развлекательный центр. Над его дверьми горела большая вывеска «Бильярд, карты, массаж, караоке», у входа стояла вереница машин.
Ло Вэньчжоу незаметно отправил сообщение директору Лу: «Западный Хуаши, восточная часть улицы Гуаньцзин, здание „Хунфу“, запрос на подкрепление» – и попрощался с бомбилой. Затем капитан обошёл отель по кругу, чтобы разведать обстановку, и наконец, взъерошив волосы, уверенно шагнул внутрь.
Отделанный мрамором холл выглядел весьма симпатично, но впечатление портило тусклое освещение: половина лампочек люстры в западном стиле перегорела. Несколько молодых людей подозрительного вида с сигаретами в зубах шныряли по залу, оценивающими взглядами обшаривая всех входящих.
Ло Вэньчжоу притворился, что не заметил их, подошёл прямиком к стойке и постучал по столу:
– Я бы хотел отдельную комнату, мои друзья подойдут позже.
Он схватил барную карту, пробежался глазами по списку – попутно отметив, что напитки здесь процентов на пять дороже среднего, – и заказал сразу несколько бутылок.
Администратор, вне себя от радости, что небеса послали ей глупого богатея, принялась торопливо записывать:
– Господин, пожалуйста, говорите помедленнее…
Ло Вэньчжоу внезапно замолчал. Девушка в замешательстве подняла голову и наткнулась на его пристальный многозначительный взгляд. Понизив голос, капитан спросил:
– Почём у вас тут «обслуживающий персонал»?
После короткой паузы администратор понимающе улыбнулась, осторожно вытащила из-под стола альбом, протянула его клиенту и тихо сказала:
– Ознакомьтесь, пожалуйста…
Альбом целиком состоял из малосимпатичных фотографий с претензией на художественность. Одежды на девушках почти не было, зато штукатурки на личиках – хоть отбавляй. Эдакое сельское очарование, приправленное городским шармом.
Ло Вэньчжоу дважды пролистал альбом от начала до конца и нарочито раздражённо воскликнул:
– На этих фото их родная мать не узнает! Есть кто-нибудь поприличнее?
Администратор не успела ответить: капитан наклонился вперёд и с таким видом, будто устал ходить вокруг да около, спросил:
– У вас работает женщина по имени У Сюэчунь?
– У… У Сюэчунь? – улыбка на лице администратора померкла.
Ло Вэньчжоу впился в неё таким серьёзный взглядом, что едва не вышел из роли беспечного повесы:
– Какие-то проблемы?
Девушка смешалась от такого напора, она невольно отвела глаза, но затем вспомнила о своих обязанностях и слащаво улыбнулась:
– Обычно наш обслуживающий персонал использует псевдонимы, а вы назвали настоящее имя, вот я и растерялась. У Сюэчунь. У Сюэчунь – это же Линда?
Даже в такой момент Ло Вэньчжоу не удержался от замечания:
– Линда? Надо же, очень по-европейски.
Глаза администратора странно сверкнули, и она снова подтолкнула к Ло Вэньчжоу фотоальбом:
– Простите, сегодня Линда плохо себя чувствует. Не желаете выбрать кого-нибудь взамен? Или вы пришли именно к ней? Вы знакомы?
Ло Вэньчжоу отклонился назад и презрительно фыркнул:
– Я не понял! С чего это мне перед вами отчитываться?!
Администратор поспешила извиниться, в срочном порядке распорядилась насчёт комнаты и попросила коллегу проводить гостя. Теперь Ло Вэньчжоу казалось, что на него пялится весь холл.
Когда клиент удалился, девушка с облегчением выдохнула, взяла лежащую рядом рацию и тихо сказала:
– Тот, о ком вы говорили, прибыл. Он направился в номер «Фужунчэн».
Из динамика послышались помехи, а затем мужской голос спросил:
– Сколько с ним человек?
– Он один, – администратор поджала губы, тяжёлая рация чуть не выскользнула из её вспотевших ладоней. – Пожалуйста, больше не поручайте мне такие дела…
В ответ раздалась отборная брань:
– Вот же ублюдок! Один припёрся! Он чё, бессмертным себя возомнил?! Знал бы я заранее, попросил бы кого-нибудь прихлопнуть его ещё на входе. И на хер было заморачиваться?
Выдав эту тираду, грубиян закончил разговор.
В этот момент в холле появились трое: пара мужчин ввела под руки девушку в белом платье с бейджиком «Линда» на груди. Проходя мимо стойки, девушка беспомощно посмотрела на администратора, но стоило их взглядам встретиться, как та немедленно отвела глаза.
Спустя несколько минут после ухода Ло Вэньчжоу Фэй Ду потерял интерес к еде и покинул полицейскую столовую. В коридоре он увидел, что мать Хэ Чжунъи уже проснулась. Дежурный из последних сил упрашивал её отправиться в общежитие, но несчастная женщина сидела с отстранённым видом и не реагировала на уговоры, даже не кивала в ответ. Она лишь таращила глаза да нервно сжимала в руках полы своей одежды.
Мать Хэ Чжунъи вела себя как типичная провинциалка: ничего не зная о жизни в большом городе, она ежесекундно ожидала подвоха. Сын был её единственной связью с пугающим внешним миром, и, лишившись его, она лишилась последней опоры.
Фэй Ду какое-то время рассматривал женщину через стекло. Он поймал себя на мысли, что сейчас она похожа на улитку, потерявшую раковину. В конце концов он решил не беспокоить беднягу. Покинув участок, Фэй Ду быстрым шагом направился в сторону западного Хуаши.
Номер «Фужунчэн» оказался угловым. Переступив порог, Ло Вэньчжоу сразу увидел, что здесь светлее, чем в других помещениях. Ещё раньше, осматривая здание снаружи, капитан подметил интересную деталь: при строительстве часть окон заложили сразу, а часть почему-то оставили. Похоже, капитану досталась редкая комната с окном. Стекло заклеили светонепроницаемой тканью изнутри, но со временем она протёрлась, и сквозь прорехи в номер проникали отблески уличных фонарей.
Ло Вэньчжоу с напускным безразличием прошёлся по комнате, включил музыку и уставился на потолок, делая вид, что ищет пожарную сигнализацию. Не обнаружив её, капитан достал сигареты и закурил. Он взялся за зажигалку одной рукой, а другой как будто прикрыл пламя от сквозняка. На самом деле, он прикрывал спрятанный в ладони листок бумаги.
Когда администратор во второй раз подавала альбом, она подложила под него записку. Торопливо нацарапанная шариковой ручкой надпись гласила: «Это ловушка». Такого поворота Ло Вэньчжоу не предвидел. Он, конечно, знал, что его поджидает засада, потому и решил действовать в лоб и намеренно назвал имя У Сюэчунь прямо с порога. Он вёл себя как типичный не слишком умный коп, готовый без раздумий ринуться на амбразуру. По его прикидкам, это должно было усыпить бдительность противника и помочь выиграть время. Вмешательство незнакомки не входило в его планы. Очевидно, номер с потайным окном она тоже выдала не просто так, а чтобы капитан мог сбежать в случае чего. Ло Вэньчжоу потёр подбородок, чувствуя себя внезапно растроганным, и ухмыльнулся: «Красавчикам везёт!»
Дверь в комнату отворилась. Ло Вэньчжоу без спешки опустил зажигалку, смял записку в кулаке и поднял взгляд. На пороге стояла крашеная блондинка в белом платье. Она улыбнулась и сказала сладким голоском:
– Здравствуйте, господин, я Линда.
Ло Вэньчжоу утратил дар речи: лицо девушки было покрыто таким толстым слоем косметики, будто его полностью стёрли, а затем нарисовали заново.
Следом в комнату вошли несколько официантов, неся заказанные напитки.
Ло Вэньчжоу кивнул девушке:
– Располагайся.
Линда тут же бросилась обслуживать гостя: не прекращая щебетать, она расставила по столу бутылки, а когда капитан собирался стряхнуть пепел с сигареты, ловко подставила под неё пепельницу. Затем она спросила:
– Красавчик, ты заказал столько выпивки! Значит, будут ещё гости? Хочешь, я позову других девочек?
Её жеманный голос звучал немного гнусаво. Вблизи было видно, что глаза девушки опухли: вероятно, она совсем недавно плакала, а макияжем пыталась замазать покрасневшие от слёз нос и веки.
Ло Вэньчжоу осторожно приподнял её лицо за подбородок и присмотрелся внимательнее. Жест этот выглядел пошло, но капитану надо было понять, та ли это девушка, чьё удостоверение личности ему недавно прислали. Когда он уже собрался убрать руку и продолжить беседу, Линда вдруг схватила его за запястье. Ло Вэньчжоу прищурился.
С напускным возмущением девица воскликнула:
– Красавчик, нет! У меня эти дни, я могу только выпить с тобой вина.
Затем она вдруг резко подалась назад и задела бутылку на столике. Бутылка зашаталась, но Ло Вэньчжоу ловко подхватил её, и лицо девушки скривилось. Капитан тихо вздохнул. Разумеется, он догадывался, что номер прослушивается, а теперь точно знал, где именно установлен жучок – под столом. Линда хотела как будто случайно залить его вином, но актриса из неё была никудышная.
– Девушкам полагается быть аккуратнее, недотёпа, – с нажимом сказал Ло Вэньчжоу.
Линда решила, что он ничего не понял, и напряглась ещё сильнее, а капитан неторопливо поставил бутылку на место и как ни в чём не бывало спросил:
– Давно ты здесь работаешь? У тебя есть жених?
Девушка тупо уставилась на него и не задумываясь ответила:
– Больше года. Нет.
Ло Вэньчжоу заглянул ей в глаза:
– Ты не думала о серьёзных отношениях?
Линда покачала головой.
– Рано или поздно придётся, – Ло Вэньчжоу улыбнулся и забарабанил пальцами по краю кофейного столика. – А друзья у тебя есть?
Длинные руки капитана сразу привлекали к себе внимание. Линда на автомате проследила за его движениями и вдруг заметила, что пальцы перемещаются вверх и вниз, влево и вправо… вырисовывая иероглиф «чэнь»!
На глаза Линды – вернее, У Сюэчунь – навернулись слёзы. С трудом удержавшись от всхлипа, она медленно, взвешивая каждое слово, произнесла:
– Да… есть один парень. Раньше мы были соседями. Однажды после работы ко мне пристали какие-то негодяи, он спас меня и с тех пор всегда заботился. Но что толку? Я же работаю здесь. В глубине души он, должно быть, ненавидит меня.
– Почему? – удивился Ло Вэньчжоу.
Он заметил, что девушка сказала именно «ненавидит», а не, например, «презирает». Всего парой предложений она поведала о своих отношениях с Чэнь Чжэнем и о том, что сама немного в курсе местных дел – возможно, даже знает про смерть Чэнь Юань.
Ло Вэньчжоу помолчал, а затем негромко продолжил:
– Вы с ним по-прежнему общаетесь?
У Сюэчунь покачала головой:
– Мне стыдно с ним видеться. Но пока он цел и невредим, я спокойна.
Ло Вэньчжоу вздохнул с облегчением: очевидно, она пыталась сказать, что Чэнь Чжэня заперли здесь на время.
Капитан откинулся на спинку дивана и спросил:
– Чем он сейчас занимается?
У Сюэчунь приходилось развлекать разных гостей, и девушка научилась читать чужие эмоции. По расслабленной позе капитана она сделала вывод, что они друг друга поняли. У Сюэчунь заставила себя не смотреть на скрытую камеру, тщательно обдумала, как описать визит Чэнь Чжэня в отель, и наконец тихо сказала:
– Я не знаю. Кажется, у него проблемы в семье: сестричка сбежала из дома. Несколько дней назад он приходил поговорить со мной. До него дошёл слух, что девочка заглядывала сюда после школы – возможно, связалась с непутёвым бойфрендом.
– Пропал человек, а никто не обратился в полицию?
– Бесполезно, никому нет до этого дела! – Услышав слово «полиция», У Сюэчунь заметно напряглась, а затем с запинкой добавила: – Девочка написала название места в своей школьной тетради, оно расположено совсем близко отсюда. А тот мой друг живёт очень далеко, вот и обратился ко мне за помощью.
Так значит, Чэнь Чжэнь пришёл сюда, чтобы узнать больше о «Золотом треугольнике»!
Всё это время человек, следивший за номером капитана, отчётливо слышал каждое слово…
В роскошных апартаментах на втором этаже запах алкоголя смешивался со специфическим душком от кое-чего ещё. У стены несколько мужчин и женщин, обколовшись, пустились в пляс, чтобы разогнать кровь и быстрее словить приход. С другой стороны на диване группа людей во главе с капитаном уголовного розыска Хуаши сгрудилась у монитора, наблюдая за Ло Вэньчжоу. Люди эти были относительно трезвы: не прикасались к наркотикам, лишь немного выпили, и вели себя так, будто балаган в номере их не касается.
Один из них ткнул пальцем в экран:
– Болтают добрых десять минут, и ничего путного не сказали!
Капитан покосился на недогадливого коллегу:
– Очевидно, он пытается разузнать о судьбе пацана. Теперь он в курсе, что парень жив, поэтому не осмелится лезть на рожон.
– С чего вы это взяли?
– Пацан наверняка не успел ему ничего рассказать. – Капитан Хуан принялся рассуждать вслух: – Если бы этот Ло понимал, что здесь происходит, он бы вот так не вломился! А девка-то оказалась настоящей крысой! Надо будет позже от неё избавиться.
– Капитан Хуан, с Ло-то что делать? Доложим о нём завтра директору Вану?
– Директору Вану? Он к старости совсем размяк. Не удивлюсь, если подорвётся к этому копу, размахивая пачкой денег, и бухнется ему в ножки! Но даже если Ло благоразумно согласится прикрыть Ван Хунляна, нам придётся пресмыкаться перед этим козлом до скончания веков! Нет уж, проблему надо решать! – капитан ухмыльнулся. – Но не здесь и не сейчас. На западе недавно наделали шуму, пока нам следует быть осмотрительней.
– Вы имеете в виду…
– Когда всё поуляжется, используйте этого сопляка Чэня как приманку. – Капитан Хуан облизнул губы. – Кто знает, может, по дороге к нему отважный полицейский нечаянно столкнётся с опасным преступником. Ничего не поделаешь, наша работа сопряжена с риском! Но для начала надо обработать того мелкого ублюдка. Вы его уже укололи?
Его подчинённый тут же вскочил со словами:
– Конечно. Пойду проверю, как он там.
Капитан Хуан поднял голову и тут же брезгливо отвернулся, встретившись взглядами с одной из одурманенных девиц. Он отпил из бокала и подумал: «Тоже мне, элита городского управления! Нынешний уровень подготовки сотрудников никуда не годится. Этот молодчик рта не успел раскрыть, как уже выдал себя! Всё как обычно: чем выше должность у папаши, тем активнее продвигается по службе отпрыск!»
Он сделал ещё один глоток и снова посмотрел на монитор – как Ло Вэньчжоу неумело пытается вытянуть информацию из проститутки. Капитан передёрнул плечами, почувствовав внезапный прилив отвращения к человечеству.
Тем временем вернулся тот парень, который отходил проведать заложника.
– К… Капитан Хуан, он… он… он…
Капитан нетерпеливо обернулся и увидел, что с лица его подчинённого сошли все краски. Тот бормотал как припадочный:
– Умер. Он умер!
Капитан Хуан нахмурился:
– Долбоёб! Говори нормально! Кто умер?
– Он… он… – парень указал в сторону комнаты, где держали Чэнь Чжэня, и замолчал.
Когда капитан Хуан сообразил, что произошло, у него волосы встали дыбом. Он швырнул свой бокал, целясь в лицо незадачливому подчинённому, и взревел:
– Мёртв?! Какого хрена?!
Парень схватился за мокрое лицо и взвыл от боли.
– Мы… не специально. Я сделал ему всего один укол, совсем небольшую дозу! Капитан Хуан, ни один из этих ублюдков её бы даже не почувствовал. Кто ж знал, что он окочурится! Чё за подстава-то?!
Передозировка – вещь непредсказуемая, здесь всё зависит от организма. Как с аллергией: кому-то достаточно орешка или глотка молока, чтобы отправиться на тот свет. И всё же никто не ожидал, что молодой здоровый парень отъедет из-за такой малости.
В ушах у капитана зазвенело, он внезапно развернулся и злобно уставился в экран ноутбука:
– Шутки кончились. Придётся попрощаться с этим мудилой.
После этих слов все, кто в комнате ещё сохранял остатки рассудка, вытаращились на капитана Хуана. Тот проигнорировал удивлённые взгляды подчинённых, вскочил с дивана и принялся в раздражении мерить комнату шагами, глядя себе под ноги.
– Но ведь он из городского управления… – тихо возразил кто-то.
Эти люди не обращали внимания на преступления, пока им за это платили. Но одно дело – помалкивать о случившемся, а другое – собственноручно убить человека. Большинство нечистых на руку полицейских продолжали ходить на работу, а взятки и посещение увеселительных заведений воспринимали как небольшой бонус. Никто из них не считал себя злодеем. Ван Хунляну удалось их убедить, что смерть нескольких бродяг или проституток не имеет значения, ведь говоря: «Человеческая жизнь бесценна», обычно имеют в виду, что судьбы прочих тварей небеса не волнуют: животные неразумны, только стремятся к сытости и теплу и ни на что не претендуют. А в категорию скота у подобных типов попадают те, кого они считают ниже себя по статусу: люди без денег и связей, те, кто просто плывёт по течению или из последних сил борется за выживание, а также старики, немощные и калеки. Все присутствующие, за исключением кровожадного капитана Хуана, сходились во мнении: смерть Чэнь Чжэня – досадная случайность, но вот убийство Ло Вэньчжоу – это уже чересчур, это серьёзное преступление!
– Капитан Хуан, это уже ни в какие ворота, – вмешался другой подчинённый. – Помер пацан и помер, давайте просто избавимся от тела. Если Ло Вэньчжоу ничего не найдёт, то и сделать ничего не сможет, так ведь?
– Не сможет, говоришь? Он уже знает, что сопляк был здесь! – сквозь зубы прошипел капитан. – Даже если сегодня он уйдёт ни с чем, что будет завтра? И послезавтра? Бросишь все дела и будешь сидеть тут круглосуточно его караулить? А ты уверен, что остальные люди в этом здании станут держать рот на замке? Бизнес есть бизнес. Не факт, что директор Ван захочет вытаскивать нас из такого дерьма!
– Но… это ведь наш человек…
– Именно своих и надо бояться! Каким образом вечером двадцатого покойник туда переместился? Вы там были и ничего не заметили! Как будто. Как будто кто-то пытается нас подставить! – Капитана затрясло, он через силу сглотнул слюну и продолжил: – А потом появляется этот сопляк и начинает расспрашивать о том месте. Откуда он вообще о нём узнал? Если бы я не спалил недоноска, назавтра наручники с ваших поясов уже перекочевали бы на ваши запястья! Каким раком бомбила успел связаться с капитаном группы угрозыска городского управления, а? Вы знаете? Нет, ни хера вы не знаете!
Кто-то выключил музыку. Те, кто пребывал под кайфом, не обратили на это внимания, а трезвые хранили гробовое молчание.
– Должна быть связь между делом «520» и тем, что случилось сегодня. Видимо, в наших рядах завелась крыса. – Не сводя глаз с монитора, капитан Хуан набрал побольше воздуха в лёгкие и отчеканил: – Я хотел подсадить этого пацана Чэня на нашу дурь, а затем вытянуть из него что-нибудь… Ладно, проехали. Всё зашло слишком далеко, действовать придётся жёстко и решительно. Говорите сразу: вы готовы?
Никто не ответил.
– Стадо баранов!.. – Капитан Хуан тяжело вздохнул. – Тогда выкручивайтесь как хотите. Можете пойти и сдаться властям, авось выйдет поблажка за чистосердечное признание.
Внезапно заговорил тот парень, что получил бокалом по лицу:
– Я делал укол.
Капитан Хуан искоса взглянул на него.
– Я… Я готов!
– С тобой всё ясно, а кто ещё прикасался к пацану? Когда он попытался сбежать, кто-то огрел его по голове. – Уголки рта капитана Хуана едва заметно задёргались, он переводил взгляд с одного лица на другое. – Кто его связал? Кто сторожил дверь?.. Кстати, об охране: сяо Сун утверждает, что вколол ему совсем немного, так какого ляда парень отбросил копыта?!
Подчинённые как по команде покачали головами, ничего не ответив.
– Если считаете, что вы непричастны, то можете идти, – ухмыльнулся Хуан, – вот только потом… следите за языками.
Немых в комнате не было, а значит, каждый из присутствующих мог, едва выйдя за дверь, отправиться докладывать о происшествии. Никто не хотел стать доносчиком в глазах беспощадного капитана, поэтому все остались стоять.
– Слушайте внимательно, – велел капитан Хуан. – Расследуя дело «520» в западном Хуаши, капитан Ло наткнулся на агрессивного наркомана и погиб при исполнении.
Ло Вэньчжоу взглянул на часы. Прошло уже больше двадцати минут с тех пор, как он вызвал подкрепление. Музыка в соседней комнате гремела так, что стены тряслись – не помогала даже звукоизоляция. Капитан сидел напротив представительницы древнейшей профессии за столом, уставленным алкоголем стоимостью в большую часть его месячной зарплаты.
Возможно, виной тому был кондиционер – Ло Вэньчжоу внезапно пробил озноб. Капитана посетило дурное предчувствие, он взял со стола пепельницу, взвесил её в руке и спросил У Сюэчунь:
– Ты ведь ещё молода, разве нет других занятий? Не думала сменить профессию?
У Сюэчунь покачала головой. Она молча закатала рукава и показала следы от неумелых уколов на своих худых руках. На бледной коже отчётливо выделялись жуткие синяки: очевидно, девушка начала употреблять не вчера.
Ло Вэньчжоу не знал, что сказать. Возможно, ему, как порядочному человеку, стоило бы взять на себя роль старшего брата, утешить и поддержать девушку. Однако жизнь не всегда складывается как нам хочется. Ло Вэньчжоу понятия не имел, что бы сам делал на месте бедняжки, а банальный совет прозвучал бы сейчас оскорблением – как пожелание неизлечимо больному «пить побольше воды».
Хеви-метал за стенкой ненадолго стих: одна песня закончилась, а следующая ещё не началась. Слух Ло Вэньчжоу не до конца восстановился, но всё же он уловил шум торопливых шагов в коридоре. Дальше медлить было нельзя, капитан решил действовать по обстоятельствам.
– Где держат Чэнь Чжэня? – резко спросил он.
У Сюэчунь не ожидала такого вопроса, однако быстро собралась с мыслями:
– В кладовой, в западном крыле второго этажа.
Едва она договорила, Ло Вэньчжоу сдёрнул её с дивана и толкнул в сторону окна:
– Беги!
Сбитая с толку, девушка сделала пару неловких шагов на своих каблуках и подвернула лодыжку. Она с трудом удержалась на ногах, опёрлась о стену и пролепетала:
– Я…
Она хотела сказать: «Я буду в порядке, ведь я одна из них, они меня не тронут». Однако только она открыла рот, как Ло Вэньчжоу перебил её и велел тоном, не терпящим возражений:
– Марш! Обувь сними! И не болтай лишнего.
В это самое мгновение дверь номера слетела с петель. Толпа разномастных мужчин ворвалась в помещение, принеся с собой вонь алкоголя и другой характерный запах. Без лишних предисловий бандиты набросились на капитана.
Ло Вэньчжоу схватился за пепельницу. Краем глаза он заприметил стальной отблеск, вытянул руку и заблокировал выпад – раздался скрежет металла по стеклу. Тесак, ударившись о дно пепельницы, отскочил в сторону.
Крепко сжав своё импровизированное оружие в руках, Ло Вэньчжоу со всей силы вмазал головорезу по запястью, заломил его руку за спину и ударил коленом в живот. Парень издал булькающий звук и выронил нож, который Ло Вэньчжоу тут же ловко подхватил. Вцепившись в рыжую копну волос бандита, капитан ударил его лицом о ближайшую стену, а затем резко присел, уклоняясь от атаки другого человека. Затем схватил со стола большую круглую, похожую на сковородку бутылку коньяка «Реми Мартен» – вероятно, поддельного – и с размаху приложил ею своего оппонента по голове.
Нападающие были обыкновенной шпаной из подворотни. Двигались они как ожившие мертвецы: наркотики давали о себе знать. Ло Вэньчжоу же был молод и силён, имел богатый опыт уличных драк, регулярно занимался спортом и не забывал каждый день добавлять к своим цзяньбинам дополнительное яйцо. В схватке с кучкой наркош капитан имел явное преимущество.
Обернувшись, он увидел, что У Сюэчунь наконец вняла голосу разума: сняла туфли и выбралась через окно. Ло Вэньчжоу глубоко вздохнул и направился к кладовой на втором этаже, недоумевая: и почему вдруг бандиты решили напасть именно сейчас, когда он уже поговорил с девушкой?
Размышлять было некогда, капитан в несколько прыжков преодолел лестницу. Внезапно сердце сжалось в его груди: «А если с Чэнь Чжэнем что-то случилось?»
Отморозки, которых посбивал с ног Ло Вэньчжоу, очухались и бросились в погоню, словно стая голодных животных.
Официант, разносящий напитки, испуганно вскрикнул и прижался к стене. Ло Вэньчжоу оттолкнул его и увидел знак, обозначающий складские помещения. Надпись на обшарпанной вывеске гласила: «Посторонним вход воспрещён».
Отступив на полшага назад, Ло Вэньчжоу резко пнул дверь, и его голень обиженно заныла. Капитан сменил ногу и ударил ещё раз – на этот раз ступня прошла насквозь.
Ло Вэньчжоу просунул руку в дыру и быстро открыл дверь. Внутри он увидел неподвижно лежащего человека:
– Чэнь Чжэнь!
Капитан хотел подбежать к нему, но ноги его плохо слушались. Он застыл в дверях, постепенно дыхание его выровнялось, и разгорячённый от драки мозг подостыл. Ло Вэньчжоу отчётливо осознал: здесь что-то не так! Когда он спрашивал у проститутки о местонахождении Чэнь Чжэня, люди, следившие за ними, отчётливо это слышали. Почему же они не переместили заложника?
Капитан машинально попятился, и тут лежавший на полу человек вскочил и замахнулся ножом, метя вошедшему прямо в шею. Ло Вэньчжоу уже был готов к атаке: он ловко парировал удар добытым ранее у бандитов тесаком, схватил нападающего за плечо и толкнул на стоящие у стены стеллажи. Однако противник не уступал капитану ни в силе, ни в опыте: уклонившись, он пребольно ударил Ло Вэньчжоу по рёбрам. У капитана перехватило дух, нож чуть не выпал из его пальцев. Чудом избежав захвата, Ло Вэньчжоу вцепился в направленную на него руку и, развернув мужчину вполоборота, пнул его по ноге. Тот закричал от боли и рухнул на колени. В тусклом свете Ло Вэньчжоу смог разглядеть лицо нападавшего и узнал подчинённого Ван Хунляна.
Ло Вэньчжоу дёрнул его за волосы:
– Где Чэнь Чжэнь?
Капитан Хуан без тени раскаяния посмотрел Ло Вэньчжоу в глаза и рассмеялся:
– Тебя ждёт!
Ло Вэньчжоу всё понял и прищурился, в этот момент позади него послышался шорох. Капитан инстинктивно дёрнулся в сторону и поднял ладонь, защищая лицо. С громким звоном бутылка разбилась о левую руку Ло Вэньчжоу: бандиты, дождавшись удобного момента, толпой набросились на незваного гостя, вооружённые ножами, бутылками, дубинками и цепями.
Ло Вэньчжоу прижали к стенке. Он уклонялся то влево, то вправо, но доставалось ему порядочно. Из управления капитан прихватил с собой пистолет, однако не осмеливался его доставать. Конечно, он понимал, что прихвостни Ван Хунляна прихлопнут его не задумываясь, они просто не хотели тратить патроны на безоружного. Сам Ло Вэньчжоу до последнего надеялся обойтись кулаками: неподалёку от отеля располагалась оживлённая улица, не хватало ещё, чтобы под пулю попал кто-нибудь из гражданских!
Снаружи послышался вой полицейской сирены, люди в кладовой замерли, а вот Ло Вэньчжоу не растерялся: вдарил по носу тому, кто преграждал ему выход. Резво увернувшись от ножа и пинка, Ло Вэньчжоу выскочил за дверь. Он не верил, что прибыло подкрепление: дороги в западном Хуаши в этот час были забиты, а с отправки сообщения не прошло и получаса.
На лестнице могла подстерегать засада, поэтому Ло Вэньчжоу бросился в расположенный за углом туалет и выпрыгнул через окно.
Тело его с ног до головы покрывали ушибы и ссадины, даже на спине остался порез. Капитан не мог поднять левую руку: вероятно, была сломана кость. Два часа назад Ло Вэньчжоу потешался над тем, что кормит питомца в полицейской столовой, и рассуждал о том, как ловко он придумал выманить убийцу по делу «520» на дурачка Чжан Дунлая. Капитан определённо не планировал становиться героем боевика! Фортуна оказалась дамой даже более непредсказуемой, чем Ло Иго.
Вдруг кто-то закричал:
– Скорее, сюда!
Обернувшись, Ло Вэньчжоу увидел босую У Сюэчунь, которая изо всех сил махала ему рукой. У капитана зашевелились волосы на загривке:
– Ты почему ещё здесь?! Я же велел тебе бежать!
– Это я только что включила сигнализацию, – пояснила У Сюэчунь. – Ты не знаешь этот район, я покажу дорогу. Ты нашёл Чэнь Чжэня?
Прежде чем Ло Вэньчжоу успел ответить, на горизонте показалась толпа преследователей:
– Вот он! Держите его!
Капитан схватил девушку за руку и бросился бежать. Следуя её сбивчивым указаниям, он добрался до низкой ограды позади здания «Хунфу». К счастью, У Сюэчунь оказалась лёгкой как пушинка – Ло Вэньчжоу без труда подсадил её, а затем сам перемахнул через забор.
Когда он приземлился, боль в левом запястье, которую он так безответственно проигнорировал, сменилась с тупой на острую. Ло Вэньчжоу зажмурился и тихо зашипел. Прохладный вечерний ветерок заставил капитана в насквозь пропитанной кровью рубашке задрожать. В свете уличных фонарей У Сюэчунь разглядела, в каком состоянии её спутник, и чуть не взвизгнула от испуга.
– Куда бежим? – быстро спросил Ло Вэньчжоу.
У Сюэчунь дрожащим пальцем указала направление, и капитан понёсся в обозначенную сторону, волоча девушку за собой. Внезапно ему захотелось сказать что-нибудь успокаивающее:
– Всё хорошо! Главное, лицо не пострадало.
У Сюэчунь не ответила. Петляя, они пересекли несколько улочек и наконец очутились на широкой дороге. Ло Вэньчжоу позволил себе немного расслабиться и обратился к запыхавшейся У Сюэчунь:
– Сначала ты отправишься со мной в участок, а затем… – Он осёкся.
Шумные лавчонки по обе стороны проезжей части в мгновение ока отъехали на обочину, прохожие как в воздухе растворились. Несколько мотоциклов, рыча моторами, поджидали капитана в конце дороги.
Ло Вэньчжоу глянул на часы и прикинул время: до прибытия подкрепления оставалось совсем недолго. Он задвинул У Сюэчунь себе за спину и, улыбнувшись лидеру банды, бойко сказал:
– Приятель, кажется, возникло какое-то недопонимание. Может, обсудим?
Злодей, вероятно, не знал, что по классике жанра ему полагается отвлечься на разговоры. Он холодно уставился сквозь забрало на Ло Вэньчжоу, а затем резко повернул ручку акселератора, и мотоцикл рванул с места.
У капитана не оставалось иного выбора, кроме как схватиться за лежащий в кармане пистолет. Однако прежде чем он успел его вытащить, раздался рёв автомобильного двигателя, заглушивший даже мотоциклы.
Байкеры не ожидали, что на улице внезапно начнутся гонки. В панике они бросились врассыпную, уступая безумцу дорогу. Яркая блестящая спортивная машина выскочила, как змея, буквально из ниоткуда. Резко крутанувшись, она ударила бортом мотоцикл главного бандита по заднему колесу, отчего тот вместе с седоком взлетел в воздух.
В полуоткрытом окне показался профиль юноши, чьи длинные волосы наполовину скрывали лицо. Даже не взглянув в сторону Ло Вэньчжоу, новоприбывший отрывисто приказал:
– Садись.
Это картинное появление Фэй Ду поразило не только бандитов, но и самого Ло Вэньчжоу. Однако ситуация не терпела промедления: капитан Ло мгновенно сориентировался, затолкал в машину У Сюэчунь, а сам запрыгнул на переднее сиденье. Не успел он толком устроиться, как стёкла автоматически поднялись и автомобиль с громким рёвом рванул прочь. Ло Вэньчжоу вдавило в спинку кресла.
– Ох! Похоже, ты не в духе?
Фэй Ду избегал смотреть на своих пассажиров, но удушливый запах крови быстро заполнил салон. От резкого манёвра юноше сделалось дурно, а эта вонь окончательно его доконала. Ас, который только что у всех на глазах исполнял изящные трюки, зажмурился, борясь с головокружением, и чуть не протаранил придорожный столб.
Ло Вэньчжоу закричал, на висках Фэй Ду вздулись вены. В последний момент он всё же вывернул руль и избежал столкновения. Чудом уцелевший столб стал свидетелем настоящего представления: теперь спорткар подбросило в воздух – господин Фэй неосторожно наехал на бордюр.
Ло Вэньчжоу поспешил пристегнуться. Было бы обидно, пережив вооружённое нападение, погибнуть от рук водителя-камикадзе.
– Ты что творишь?! – заорал Ло Вэньчжоу.
Фэй Ду старался не дышать лишний раз.
– Зачем ты сел вперёд? Меня сейчас вырвет!
Ло Вэньчжоу про себя возмутился: «Вот неженка! Неужели от меня плохо пахнет?» – но вслух этого не сказал. По лбу Фэй Ду градом катился пот, заливая глаза и мешая следить за дорогой. В конце концов он позабыл про манеры и взревел:
– Недоумок, меня тошнит от вида крови! Накройся чем-нибудь!
Ло Вэньчжоу растерялся. В детстве Фэй Ду подобным не страдал, и все разговоры о страхе крови капитан прежде расценивал как пустое кокетство.
У Сюэчунь нашла на заднем сиденье оставленный Фэй Ду пиджак и услужливо протянула капитану. Ло Вэньчжоу встряхнул его и набросил себе на плечи.
– Ну дела, кажется, меня укачивает. Что?.. Чёрт, да они сумасшедшие!
Капитан хотел спросить: «Что ты здесь делаешь?» – но осёкся, увидев в зеркале заднего вида стремительно нагоняющую их банду мотоциклистов. Даже в столь поздний час на городских улицах обычно соблюдался закон. Негодяи что, совсем страх потеряли?!
Люди капитана Хуана не ожидали, что всей толпой, на своей же территории не сумеют одолеть Ло Вэньчжоу. Однако выпущенную стрелу назад не воротишь, теперь им надо было довести дело до конца любой ценой, невзирая на последствия. Даже самый здравомыслящий человек в отчаянии способен натворить дел.
На шоссе спорткар без труда оторвался бы от погони, но в Хуаши дороги сплетались в причудливый клубок, и управляй ты хоть ракетой, всё равно упрёшься в узком проулке в старичка на скутере «для перевозки внуков». Фэй Ду плохо знал местность, а навигатор включить не успевал. В тусклом свете фонарей он мчал наугад, едва не теряя сознание при мысли об ожившем трупе на соседнем сиденье.
Руки и ноги Фэй Ду заледенели, сердечный ритм сбился, а желудок грозился извергнуть своё содержимое. Юноша так крепко вцепился в руль, что костяшки пальцев побелели. Наконец он процедил сквозь сжатые зубы:
– Скажи, что ты вызвал подкрепление.
Ло Вэньчжоу и сам был не в лучшей форме: его укачивало и мутило от кровопотери, но, чтобы не расстраивать Фэй Ду ещё сильнее, он бодро ответил:
– Конечно вызвал! Кстати, нам ведь не придётся платить за ремонт машины?
Вдруг У Сюэчунь пронзительно закричала: один из мотоциклистов поравнялся со спорткаром и со всей силы ударил по дверце железной цепью. Стекло не разбилось, но покрылось паутиной трещин.
– Ну что за идиотская тачка! – не удержался от комментария Ло Вэньчжоу. – Толку ноль, одни понты! Если у тебя есть деньги, почему не купил пуленепробиваемый автомобиль?
Бросив взгляд в зеркало заднего вида, Фэй Ду резко вывернул руль и прижал мотоциклиста к обочине. Бандит не успел отреагировать и, вихляя передним колесом, въехал в бордюр. Он отчаянно пытался сохранить равновесие, но в итоге перекувырнулся и рухнул вместе с байком.
Фэй Ду, зажимая нос, прогнусавил:
– Я же не политик, кто станет в меня стрелять?
И будто сглазил: едва он это сказал, как стекло со звоном разлетелось вдребезги. Волосы на затылке Ло Вэньчжоу встали дыбом, он закричал:
– Эти уроды открыли пальбу! Девочка, пригнись!
У Сюэчунь не нужно было повторять дважды. Обхватив голову руками, она свернулась в клубок на заднем сиденье. Тем временем с машиной поравнялся другой мотоциклист и, подняв руку, направил в окно чёрное дуло пистолета. Раздался выстрел.
Определённо, этого злодея не пригласили бы на Олимпийские игры. Он стрелял неумело, однако из полной обоймы выпущенных наугад патронов один-другой рано или поздно мог угодить в цель. Пуля пробила окно с пассажирской стороны, Ло Вэньчжоу подскочил и навалился на Фэй Ду, увлекая его вниз. Следующая пуля задела плечо капитана и прошла по диагонали прямиком в лобовое стекло.
Фэй Ду, казалось, не замечал перестрелку – настолько он одурел от запаха крови. Игнорируя свист выстрелов вокруг, он снял руку с руля, схватил автомобильный ароматизатор и не глядя распылил прямо в лицо Ло Вэньчжоу. «Преклоняюсь перед вашим бесстрашием, президент Фэй!» – скрипнул зубами безвинно пострадавший в очередной раз капитан.
Фэй Ду приметил пустынную улочку и прибавил газа. Крутанув руль до упора вправо, он не оставил вооружённому мотоциклисту пространства для манёвра, но, едва свернув за угол, немедленно ударил по тормозам: в конце улицы их уже поджидали другие байкеры. Беглецы угодили в ловушку.
Лицо Фэй Ду неожиданно окаменело, он окинул бандитов перед собой безразличным взглядом и сжал в кулаке рычаг переключения передач. Машина взревела, как загнанный в угол израненный зверь, готовый к последнему рывку.
– Если я их перееду, это сойдёт за вынужденную самооборону? – тихо спросил Фэй Ду.
Мотор так шумел, что Ло Вэньчжоу не расслышал ни слова. Он видел лишь, как шевелятся бледные до синевы губы юноши, но по выражению лица догадался, что тот задумал, и сердце его пропустило удар. В следующий миг капитан рефлекторно накрыл вцепившуюся в рычаг руку своей.
Пальцы Фэй Ду были холодны и словно отлиты из чугуна.
Воздух пронзил звук полицейской сирены – в этот раз настоящей, – и горизонт озарили красно-синие сполохи.
Помощь наконец-то прибыла.
Ло Вэньчжоу стоило огромных усилий отцепить руку Фэй Ду от рычага. Рёв двигателя постепенно утих, и на некоторое время в салоне изрешечённого пулями автомобиля воцарилась тишина.
Полицейские сработали безукоризненно: едва прибыв на место, они взяли улицу под контроль, разоружили и арестовали мотоциклистов. Следом за органами правопорядка приехала и скорая помощь.
Первой к покорёженной машине подбежала Лан Цяо. Девушка навалилась на дверцу и, задыхаясь, спросила:
– Босс, ребята, вы в порядке? Я до смерти перепугалась!
Ло Вэньчжоу улыбнулся ей, но прежде чем успел хоть что-то ответить, Фэй Ду вывалился из салона и поковылял к обочине, где его и стошнило.
Капитан не успел договорить с Лан Цяо: его силой затолкали в карету скорой помощи. И сделал это не кто-нибудь, а лично подоспевший к месту событий директор Лу. Ло Вэньчжоу подумал, что старик раздувает из мухи слона: незачем поднимать столько шума из-за каких-то царапин! Высунувшись из машины, капитан продолжил раздавать указания:
– Чэнь Чжэнь, возможно, ещё жив. У них не было причин убивать его! Отправляйтесь в «Хунфу Дагуан» и тщательно обыщите здание. Ещё поезжайте в районное управление Хуаши и срочно заберите оттуда Ма Сяовэя, пока Ван Хунлян не получил новости. Чёрт, а если он уже в курсе? Хорошо, доктор, я сейчас, дайте закончить…
Второй потерпевший вёл себя гораздо приличнее. Ран на нём не было, но раз за разом бедолагу выворачивало наизнанку, пока он совсем не обессилел.
Казалось, эта ночь никогда не закончится, каждая секунда длилась вечность.
В участке Хуаши царила тишина. Напарник дежурящего в тот вечер Сяо Хайяна спал беспробудным сном. Стараясь не привлекать к себе внимания, молодой полицейский направился к камере Ма Сяовэя. На экране телефона, который он сжимал в кулаке, горело сообщение: «Нас арестовали, срочно доложи директору Вану и избавься от Ма Сяовэя!»
Арестованный спал, свернувшись калачиком и изредка подрагивая: видимо, его мучил кошмар. По-детски невинное лицо паренька ещё сильнее исхудало и теперь напоминало мордочку обезьянки.
Сяо Хайян вошёл и внимательно огляделся, затем протянул руку и схватил Ма Сяовэя за плечо. Разбуженный среди ночи, тот вздрогнул от испуга и едва не поднял крик, однако Сяо Хайян успел закрыть ему рот рукой. Ма Сяовэй в ужасе выпучил глаза.
Когда в больнице закончили обрабатывать многочисленные раны Ло Вэньчжоу, он снова почувствовал себя бодрячком: подайте ему ещё толпу хулиганов – он им покажет, кто тут хозяин! От скуки капитан решил навестить Фэй Ду и застал того едва ли не при смерти. Парень лежал в кресле с закрытыми глазами, из руки торчала капельница. Можно было подумать, что это его недавно порезали бандиты.
Ло Вэньчжоу подошёл и легонько пнул Фэй Ду по ноге:
– Обычно при виде крови гемофобы просто падают в обморок. Почему тебя начинает тошнить, как беременного?
Фэй Ду простонал, не открывая глаз:
– Держись от меня подальше.
– Я помылся, – сказал Ло Вэньчжоу и сел в соседнее кресло. – Чёрт, я с таким трудом заставил тебя поесть, а ты всё выблевал.
– Не велика потеря, – пробормотал в ответ Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу припомнил паршивую столовскую еду и не стал спорить. Он сменил тему:
– Как ты нас нашёл?
Фэй Ду прикинулся мёртвым. Капитан снова пнул его:
– Ты что, следил за мной? На фига?
Обычно в ответ на подобные шуточки Фэй Ду одаривал капитана презрительным взглядом, а затем демонстративно удалялся, не желая связываться с идиотами. Однако сейчас у него не было на это сил: желудок, несколько раз вывернутый наизнанку, ужасно болел; неистребимый запах крови поселился в носу; стоило Фэй Ду открыть глаза, как голова начинала кружиться. Удачное время выбрал этот старпёр, ничего не скажешь! Фэй Ду с трудом выдавил из себя злобную усмешку.
– Зачем ты туда поехал? – продолжил допытываться Ло Вэньчжоу.
Фэй Ду нахмурился, опёрся затылком на белую больничную подушку и призвал на помощь всю свою выдержку, чтобы не разразиться бранью.
– Я хотел посмотреть, где жил Хэ Чжунъи.
Общежитие действительно находилось неподалёку от «Хунфу Дагуан». Ло Вэньчжоу выдержал долгую паузу, ожидая дальнейших объяснений, но их не последовало.
– А на обратном пути заблудился? – внезапно осенило его.
Фэй Ду отвернулся и сделал вид, что не слышал. Ло Вэньчжоу наблюдал за тем, как гнев и досада на лице юноши сменяют друг друга. Ну надо же, оказывается, парню не чужды эмоции, прямо как у людей! Капитан даже проникся к Фэй Ду некоторой симпатией и беззлобно спросил:
– Это из-за его матери?
Фэй Ду собрался с мыслями и тихо сказал:
– Это настоящая клоака, и внутри, и снаружи. Кто там только не живёт! Рядом стоит общественный туалет, в пасмурные дни он воняет на всю округу. В самом общежитии ещё хуже, чем в соседних домах. Народ снимает там комнаты из-за дешевизны: кому-то надо кормить семью – родителей-стариков, детей, больных родственников. Они переезжают туда и вкалывают от рассвета до заката, чтобы заработать хоть немного денег и отправить их близким. Там же живут азартные игроки и наркоманы – нищий сброд, которому больше некуда податься.
– По словам друзей, Хэ Чжунъи не употреблял и не играл, он очень бережно относился к деньгам, – Ло Вэньчжоу потёр подбородок. – Он вёл строгий учёт, записывал даже самые пустячные траты, а доходы вычитал из оставшегося долга…
– Ему нужно было погасить заём, – Фэй Ду открыл глаза. – Этот таинственный кредитор, вероятно, сказал ему: «Я дам тебе денег, но держи рот на замке».
Ло Вэньчжоу нахмурился. Чем больше он узнавал о Хэ Чжунъи, тем меньше верил в то, что покойный мог связаться с наркобизнесом. Это не проясняло ситуацию, а наоборот, путало капитана ещё больше. Он помассировал точку между бровями и сказал:
– Ладно, проехали. Главное сейчас – что мы арестовали мерзавцев. Может, на их допросе всплывёт ещё что-нибудь.
Фэй Ду тихонько хмыкнул в знак согласия и снова закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.
Некоторое время они сидели в полной тишине. Затем Ло Вэньчжоу внезапно потёр нос и, пока атмосфера дружеского участия не успела развеяться, спросил:
– Слушай, я давно хочу понять! Семь лет назад делом твоей семьи занимались я, Тао Жань, группа судмедэкспертов и куча старых опытных полицейских, все мы пришли к единому мнению… Почему ты достаёшь только меня?
Фэй Ду усмехнулся.
– Всё хорошо, скажи мне правду, – с демонстративной улыбкой заверил Ло Вэньчжоу, – я не буду сердиться.
– Всё из-за твоей дебильной манеры держаться так, словно все вокруг слепые, а у тебя рентгеновское зрение, – без обиняков ответил Фэй Ду. – Это очень бесит.
Ло Вэньчжоу вспыхнул, но не успел ничего сказать, потому что у него завибрировал телефон. Капитан взглянул на экран, и от гнева не осталось и следа. Он долго молчал и наконец еле слышно пробормотал:
– Это. Тут такое дело.
Фэй Ду в недоумении обернулся.
– Коллега написал, что твоя машина… слишком сильно пострадала. Скорее всего, её не получится починить.
– О! И что?
Ло Вэньчжоу глубоко вдохнул, зажмурился и выпалил на одном дыхании:
– Проще купить новую, а у нас таких денег за несколько лет не накопится. Как насчёт почётного знамени?
Фэй Ду не ответил, и Ло Вэньчжоу тут же пожалел о сказанном. Ему захотелось схватить гения, предложившего ему эту идею, и трясти, пока остатки дури не вылетят из головы. Или каким ещё местом можно было до такого додуматься?
Но Фэй Ду вдруг расхохотался – и это был не фальшивый, а совершенно искренний смех.
Ло Вэньчжоу совсем растерялся. Пока он собирался с мыслями, его мобильный телефон снова завибрировал: на этот раз звонила Лан Цяо.
– Капитан Ло, мы нашли Чэнь Чжэня, он мёртв, – сухо отчиталась она.
Ло Вэньчжоу помрачнел, резко выпрямился и переспросил:
– Что?
– Ещё один из негодяев до ареста успел отправить сообщение с приказом избавиться от Ма Сяовэя. Наши люди помчались в районное управление, но я не знаю, успеют ли они.
Две новости – одна другой хуже. Едва капитан повесил трубку, ему позвонили в третий раз – Тао Жань, который, по идее, должен был давно отдыхать.
Ло Вэньчжоу принял вызов и рассеянно пробормотал:
– Тао Жань, я сейчас немного занят, можно попозже?
– Капитан Ло, только что со мной связался адвокат Чжан Дунлая, – протараторил Тао Жань, – он сказал, что нашёл в машине клиента подозрительный галстук!
– Замкапитана Тао, если после проверки вы придёте к выводу, что у меня просто разыгралось воображение, прошу вас, сохраните этот инцидент в тайне!
Адвокат Лю успел пожалеть о своём звонке заместителю капитана и уже в третий раз набрал его номер, чтобы это повторить. Суть его причитаний сводилась к одному: ах, лучше бы я полчаса назад отрезал себе руку!
Тао Жань обречённо вздохнул, поняв, что имеет дело с законченным неврастеником.
Адвокат тем временем продолжал:
– Я ведь могу лишиться работы! И чем я только думал? Умоляю, не рассказывайте об этом никому! От вас зависит моя жизнь и благополучие моей семьи!
Тао Жаню оставалось только в третий раз заверить его, что будет нем как рыба. К тому моменту, когда адвокат наконец согласился привезти галстук в городское управление, Тао Жань уже был готов написать расписку собственной кровью, лишь бы успокоить бедолагу.
Закончив разговор, заместитель капитана повернулся к девушке на заднем сиденье и виновато улыбнулся:
– Прости.
Адвокат Лю потревожил его прямо в середине киносеанса. В фильме главный герой как раз поссорился со своей возлюбленной, и Тао Жань со спутницей покинули зал под аккомпанемент рыданий, всхлипываний и взаимных обвинений. Не лучшее начало отношений.
Впрочем, девушка будто бы не обиделась. Даже если про себя она уже вовсю проклинала незадачливого кавалера, ей хватило такта этого не показывать. Она ответила совершенно беззлобно и даже сочувственно:
– Если у тебя срочные дела, не нужно провожать меня домой. Водитель, остановите, пожалуйста, у входа в метро – я выйду там. А молодой человек поедет дальше.
У Тао Жаня заалели уши: он сгорал от стыда.
– Это… не очень…
– Ничего страшного, нас тоже постоянно вызывают на работу в выходные. Вот только мы работаем сверхурочно, чтобы наш босс набивал карманы, а вы трудитесь на благо общества. Я видела в новостях, что убийство совершил какой-то богатенький негодяй. Нужно поскорее доказать его вину.
– Ну, это не обязательно он… – с запинкой проговорил Тао Жань. – Его вина ещё не доказана…
У метро водитель остановил машину, улыбнулся и терпеливо подождал, пока пассажиры попрощаются. Прежде чем уйти, девушка на мгновение остановилась, обдумывая что-то, а затем обернулась и сказала:
– Так здорово встретить бывшего одноклассника вдали от дома! Даже если наша встреча закончилась вот так неловко.
Тао Жань готов был сквозь землю провалиться. Какова вероятность, что на свидание вслепую к тебе придёт красавица, с которой ты учился в старшей школе ещё до переезда в другой город? Та самая, в которую ты был тайно влюблён? Впрочем, это сложно было назвать удачей: назначь заместитель капитана свидание хоть самой Одри Хепбёрн, ему всё равно пришлось бы бросить её и сорваться на работу.
Тао Жань проводил спускающуюся в метро девушку взглядом, а затем потряс головой, чтобы собраться с мыслями. Водитель, который всё это время наблюдал за ним, прокомментировал:
– Молодой человек, думаю, у вас есть шанс.
– Развернитесь, пожалуйста, и езжайте в управление общественной безопасности.
Пожилой таксист обожал совать нос в чужие дела. Ему в равной степени было интересно и про любовь, и про убийство, совершённое богатеньким негодяем. Рассудив, что бежать пассажиру некуда, он обрушился на него с расспросами.
В этот момент Тао Жань очень пожалел, что не одолжил машину у кого-нибудь из этих обормотов. Чтобы не участвовать в беседе, он сделал вид, что собирается вздремнуть, надел наушники и включил первое попавшееся приложение. Болтовню водителя заглушила умиротворяющая фоновая музыка, и размеренный голос диктора произнёс: «„А что же будет со мной, если я стану презирать себя?“ – холодно возразил Жюльен».
Это приложение не пользовалось особой популярностью: бестселлеры здесь появлялись редко, в основном транслировались отрывки из набивших оскомину шедевров, от которых слушателей клонило в сон. Программу составляли по заявкам постоянных пользователей, для этого нужно было написать объёмную рецензию, и, если редактора она заинтересует, платформа поставит аудиокнигу в эфир, а в конце зачитают комментарии отправителя.
Тао Жань особо не вслушивался: ему нужна была лишь музыка, чтобы абстрагироваться от постороннего шума и сосредоточиться на деле.
Вскоре такси свернуло на объездную дорогу и невдалеке показались ворота городского управления. Тао Жань уже собирался вынуть наушники, когда зазвучали заключительные слова: «Итак, это был роман известного французского писателя Стендаля „Красное и чёрное". А теперь позвольте поделиться с вами рецензией, которую прислал наш постоянный слушатель Чтец».
Тао Жань замер как громом поражённый!
Вечер пятницы обещал пройти в приятной спокойной обстановке. Улицы города заполнили люди, встречающие долгожданные выходные дни. Однако служащих городского управления это не касалось: они либо всё ещё находились на постах, либо мчались на сверхурочную работу.
После новостей от Тао Жаня и Лан Цяо Ло Вэньчжоу не мог оставаться в больнице, и Фэй Ду тоже засобирался на выход. У него, правда, не было важных дел – просто не нравились здешние условия и толпы народа. Цель у этих двоих была общая, а вот методы различались: президент Фэй позвонил помощнице и потребовал немедленно прислать автомобиль, а Ло Вэньчжоу бесцеремонно навязался к нему в попутчики.
Было уже почти десять вечера, когда Лан Цяо отправила начальнику доклад о последних событиях. Просмотрев его, капитан долго раздумывал, а затем сказал без предисловий:
– Согласно предварительному заключению судмедэкспертов, Чэнь Чжэнь умер от передозировки наркотиков.
Подслушав разговоры капитана в больнице, Фэй Ду успел составить примерное представление об обстоятельствах, при которых его любимая машина отправилась в утиль, а также о том, кем был этот Чэнь Чжэнь.
Запах крови больше не давил ему на нервы, в машине было в меру прохладно, он успел подкрепиться принесёнными помощницей закусками, и в целом настроение Фэй Ду значительно улучшилось. Он остановился на красный свет перед пешеходным переходом, в ожидании разрешающего сигнала отпил несколько глотков из пакетика с банановым молоком и, немного расслабившись, ответил:
– Ничего себе, какая дикость…
– Дикость? – переспросил Ло Вэньчжоу. – А ты чего ожидал от преступников?
– Даже самым отпетым негодяям нужен мотив, – сказал Фэй Ду. – Например, тем бандитам, которые гнались за тобой, пришлось открыть стрельбу посреди улицы, потому что ты их разоблачил. Они понимали, что если упустят тебя, то для них всё кончено, и от страха слетели с катушек. Будь они просто психами, это проявилось бы раньше.
Тут Ло Вэньчжоу был вынужден согласиться. Со слов У Сюэчунь, если она не соврала, Чэнь Чжэню ничего не угрожало. Да и по здравой логике, если бы подручные капитана Хуана собирались убить пленника, то не позволили бы Ло Вэньчжоу столько времени болтать с проституткой. Смерть Чэнь Чжэня не была похожа на несчастный случай.
– Парню против воли сделали инъекцию, но непонятно, почему люди, регулярно имеющие дело с наркотиками, не смогли рассчитать дозу, – спокойно продолжил Фэй Ду. – Будь я на месте наркоторговцев, я бы сто раз подумал, прежде чем убивать человека, вломившегося ко мне с неудобными вопросами. Как-то не сходится.
Фэй Ду говорил о смерти так спокойно, как другие говорят о погоде. Ло Вэньчжоу стало не по себе, но всё же он спросил:
– А что бы ты делал?
– Я бы действовал по плану. Первый шаг – получить нужного человека в своё распоряжение. Выяснить, как много он знает, и по чьей указке действует. Затем с помощью насилия, запугивания или других методов сломить его волю. Допустим, парень недавно с тобой познакомился, не является твоим информатором и вообще не доверяет полицейским. К тому же у него нет ни семьи, ни связей, а значит, можно смело переходить ко второму пункту… – Циничные речи Фэй Ду никак не вязались с исходящим от него запахом бананового молока. – Надо постепенно, малыми дозами подсадить его на наркотики. Пока парень будет под кайфом, внушить ему, будто его подставил именно ты. Хорошенечко промыть мозги и заставить поверить, что вы с бандитами в сговоре. Итог: парень впадает в отчаяние, уверяется, что нет в этом мире справедливости, а единственный способ выжить – это покориться более сильному.
Ло Вэньчжоу даже не сразу нашёлся, как это прокомментировать.
– Поистине недостаток добродетели, – фыркнул он.
Фэй Ду пропустил критику мимо ушей:
– Третий шаг: добавляем к кнуту пряник. Пусть парень думает, что мы не такие уж злодеи – способны на заботу и сострадание. К тому времени он окончательно подсядет на наркоту и окажется полностью в нашей власти. А когда ты нагрянешь с облавой, я скажу бедолаге, что это разборки между своими – добычу не поделили. Он, конечно, мне поверит и станет шпионить за тобой уже в моих интересах.
Может, потому что они многое пережили вместе сегодня, а может, запах бананового молока действовал умиротворяюще: впервые за всё время Ло Вэньчжоу не разозлился на Фэй Ду за подобный цинизм. Капитан долго думал над сказанным, а потом внезапно выпалил:
– Если ты однажды решишь нарушить закон, у нас будут серьёзные проблемы. – Фэй Ду промолчал, и Ло Вэньчжоу добавил: – Какое счастье, что это только слова и что никто, кроме меня, их не слышит. Ты ведь не воплощаешь свои планы в жизнь, не колесишь по свету с мастер-классами «Как совершить идеальное преступление». Благодаря этому мы с коллегами хоть иногда можем отдохнуть от работы и даже время от времени сходить на свидание. От лица полиции позволь тебя поблагодарить!
Такой реакции Фэй Ду не ожидал. Ло Вэньчжоу кивнул самому себе и с широкой улыбкой добавил:
– Ты определённо заслужил ещё одно почётное знамя! Изволите что-нибудь ещё?
После этого Фэй Ду решил, что лучше держать свой рот на замке и всю дорогу до городского управления не проронил ни слова.
Одновременно с ними к воротам подъехал полицейский автомобиль. Не дожидаясь полной остановки, Лан Цяо выскочила на улицу и бросилась к капитану:
– Босс, Ма Сяовэй пропал!
– Не ори! – осадил её Ло Вэньчжоу. Он неловко пошарил правой рукой в кармане – рану на спине только зашили, и двигался капитан с трудом – нашёл сигареты, сунул одну в рот и только потом соизволил ответить:
– Вот и хорошо, что пропал.
Лан Цяо вытаращила свои глаза-плошки и в изумлении открыла рот, но, прежде чем успела что-то сказать, её внимание привлёк человек позади капитана.
– Это… Это же…
Ло Вэньчжоу обернулся и увидел через дорогу юношу, робко поглядывающего в сторону городского управления. К нему присоединился второй, и вместе они двинулись вперёд.
– Это же Ма Сяовэй и тот помятый очкарик! – воскликнула Лан Цяо.
Сяо Хайян наконец-то сменил поломанную оправу, а другая, квадратная, несколько старомодная, добавляла ему пару лишних лет. Он подвёл Ма Сяовэя к Ло Вэньчжоу:
– Капитан Ло.
Ло Вэньчжоу не выказал удивления и радушно кивнул:
– Вы уже здесь? Проходите.
Внутри участка выходными и не пахло, работа кипела: полицейские проводили вскрытие, допрашивали свидетелей и преступников и осматривали привезённый им галстук. Сотрудники групп уголовного розыска и отдела криминалистики сновали туда-сюда с деловым видом. В такой обстановке особо не отдохнёшь: каждый раз, как кто-то проходил мимо комнаты дежурного, где временно разместили мать Хэ Чжунъи, она приоткрывала дверь и высовывалась наружу.
Когда Ма Сяовэй и остальные зашли в фойе, они застали её топчущейся в коридоре. Женщина взглянула на Ло Вэньчжоу, а затем перевела недоверчивый взгляд на его спутников.
– Это мать Хэ Чжунъи, – сказал капитан Ма Сяовэю.
Парень и так от усталости еле шевелил ногами, а тут и вовсе встал как вкопанный и с ужасом уставился на незнакомку.
Какое-то время они беспомощно смотрели друг на друга. Быть может, парнишка напомнил ей сына – мать Хэ Чжунъи бросилась к нему:
– Ты… Ты же знал его? – Ма Сяовэй попятился, и мать Хэ Чжунъи сделала несколько шагов вперёд: – Он был таким хорошим мальчиком. Ты же знал его, правда? – Она горящим взглядом впилась в Ма Сяовэя, по её щекам лились слёзы. Женщина распрямилась, глубоко вдохнула и спросила: – Кто его убил? Милый, скажи мне, кто его убил?
Глаза Ма Сяовэя покраснели, он вдруг рухнул на колени и заплакал:
– Я! Это был я! Чжунъи, брат, прости меня! Это моя вина. Прости.
Ма Сяовэй уже во второй раз становился «убийцей» в стенах участка.
Парень рыдал даже громче, чем мать погибшего, только что головой об пол не бился. На шум подбежали полицейские, подняли его на ноги и под горестные завывания матери Хэ Чжунъи утащили прочь.
Ло Вэньчжоу не предвидел, что это знакомство обернётся таким кошмаром. У капитана разболелась голова. Сообразив, что теперь ему светит очередная бессонная ночь в офисе, он спешно отправил своему управдому сообщение с жалобной просьбой покормить бедняжку Ло Иго.
Лан Цяо хотела пригласить Фэй Ду для дачи показаний, но тут Ло Вэньчжоу поднял голову:
– Эй! – сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Спасибо.
Фэй Ду опешил: такого он точно не ожидал. Парень остановился и кивнул с достоинством президента, произносящего речь на собственной инаугурации:
– Пожалуйста.
Он, словно модель по подиуму, прошествовал по коридору, а Ло Вэньчжоу, провожая его взглядом, поймал себя на мысли, что парень напоминает ему циркового пуделя. Захотелось догнать его и вручить трость, но капитан сдержался и решил пока не нарываться. В кои-то веки после семи лет непрерывной вражды между ними наметилось перемирие.
Повернувшись, Ло Вэньчжоу похлопал Сяо Хайяна по плечу:
– Пойдём со мной.
Сяо Хайян молча последовал за ним в комнату для допросов. Беспокойно поправив очки, он заглянул капитану в глаза:
– Я здесь не в качестве полицейского, верно?
– Это ты мне скажи. – Ло Вэньчжоу указал на стул: – Присаживайся.
Сао Хайян примостился на самом краешке, вытянувшись по струнке, а затем прямо спросил:
– Я подозреваемый или свидетель?
Ло Вэньчжоу улыбнулся и сел сам, по привычке закинув ногу на ногу и опёршись на спинку стула. Его рана тут же напомнила о себе, и капитана едва не скрутило от боли. Он с трудом удержался от вопля, поёрзал, подыскивая положение поудобнее, а затем как ни в чём не бывало задал вопрос:
– Давно ты работаешь в полиции?
– Два… вернее, полтора года, – ответил Сяо Хайян.
– О, только закончился испытательный срок? – Ло Вэньчжоу кивнул, подумал немного и продолжил: – Когда я был совсем пацаном, мой отец хотел видеть меня в рядах национальной обороны. Из чувства противоречия я наотрез отказался. Заявил, что «не собираюсь ехать в Сахару и ковыряться в ракетах» и рванул подавать документы в другое место. В те годы я горячо любил гонконгские фильмы о гангстерах и свято верил, что все полицейские похожи на Тони Люна и Луиса Ку. Вот так по глупости своей я и оказался в полиции.
– Сахара находится не в Китае, – на полном серьёзе ответил Сяо Хайян.
«Умеет он поддержать беседу!..» – вздохнул про себя Ло Вэньчжоу.
Сяо Хайян уже и сам сообразил, что ляпнул что-то не то, и его поза стала ещё более напряжённой.
– Простите! Продолжайте.
Ло Вэньчжоу понял, что этому парню чуждо понятие «расслабиться», оставил свои попытки разрядить обстановку и перешёл к делу:
– В любом случае ты мой коллега, и пока, насколько я знаю, ты добросовестно выполнял свою работу. Свидетель или подозреваемый, станет ясно в процессе расследования. Думаю, ты уже готов к любому исходу и расскажешь нам всё, что тебе известно, верно?
Сяо Хайян молча кивнул.
– Хорошо. Начнём с последних событий: почему ты привёл Ма Сяовэя сюда?
– Потому что его собирались убить, чтобы он не проговорился, – не раздумывая ответил Сяо Хайян. Он достал из кармана мобильный, надёжно упакованный в пластиковый пакет для улик, и передал его капитану: – Я был на дежурстве с ещё одним коллегой. Это пришло на его телефон, пока он спал.
Ло Вэньчжоу через пакет прочитал текстовое сообщение: его содержание подтверждало доклад Лан Цяо. Отложив мобильный в сторону, капитан спросил:
– И зачем ты влез в чужую переписку?
– Я следил за ним, – признался Сяо Хайян.
Молодой полицейский тараторил как сумасшедший, почти не улыбался и всегда держался очень напряжённо: то и дело поправлял очки или сжимал руку в кулак. Он больше напоминал неуклюжего школьника, нежели взрослого мужчину.
Ло Вэньчжоу внезапно подумал: «Их бы с Фэй Ду смешать и поделить пополам – получилось бы два нормальных человека».
– И почему ты решил следить за ним? – спросил капитан.
Сяо Хайян поджал губы:
– Давайте я начну с начала?
Ло Вэньчжоу кивнул. Молодой полицейский вздохнул, собрался с мыслями, а затем приступил к рассказу:
– Обстановка в нашем участке отличается от вашей. Ван Хунлян редко удостаивает нас своим присутствием, появляется в офисе только по особым случаям. Все распоряжения он передаёт через капитана Хуана – руководителя группы уголовного розыска районного управления Хуаши. Его полное имя Хуан Цзинлянь. Капитан Хуан не жалует своего заместителя, но у него есть другие доверенные люди. Иногда он поручает им особые дела, о которых остальные не имеют понятия. Замкапитана вечно остаётся за бортом, у него в участке нет власти. Сначала я думал, что капитан Хуан распределяет обязанности исходя из личной симпатии, но не придавал этому значения. Я-то привык: меня с детства не принимали ни в какие компании. Но однажды местная полиция сообщила об инциденте: обнаружено тело. Я уже собирался выехать на место преступления, но меня вдруг остановил коллега – владелец этого телефона. Он сказал, что у него на завтра наметились кое-какие личные дела, и попросил поменяться сменами. В этом нет ничего необычного, и я согласился не раздумывая. В итоге на вызов вместе с капитаном Хуаном отправился тот человек.
– Хуан Цзинлянь был там в то время? – Ло Вэньчжоу задумался. – А как звали погибшую?
– Чэнь Юань, – ответил Сяо Хайян.
Капитан прищурился:
– Ты запоминаешь имена всех жертв? Или Чэнь Юань чем-то выделялась?
– Я запоминаю почти всё, что вижу. Если хотите, могу прямо сейчас назвать номер полицейской машины, на которой вы приехали тогда на пустырь…
Ло Вэньчжоу не знал, смеяться или плакать. Этот очкарик со своей дотошностью совершенно не подходил для районного управления Хуаши. Капитан поспешно отмахнулся:
– Не нужно, я тебе верю. Продолжай.
– На самом деле, я действительно заметил кое-что необычное. Вместе с сообщением об обнаружении тела нам отправили снимок: в момент смерти на девушке была кружевная блузка и мини-юбка, а лицо ярко накрашено. И вот блузка была надета задом наперёд! Знаете, есть такие – с пуговицами на спине? Если у вещи нет воротничка, то можно легко перепутать, только при примерке почувствуешь, что вырез и подмышки не на месте. Я сразу же подумал, что жертву переодели уже после смерти, а значит, нельзя исключать убийство! Перед тем, как мой коллега уехал, я указал ему на эту деталь.
Ло Вэньчжоу слушал, не перебивая, и задумчиво барабанил пальцами по столу. Он в своё время уже просмотрел материалы расследования и не заметил никакого беспорядка в одежде: блузка была, как положено, застёгнута на спине.
– Несколько дней спустя я узнал, что капитан Хуан и его команда закрыли дело о смерти проститутки из-за передозировки наркотиков. Я спросил того коллегу, как они объяснили странности в одежде? Он же ответил, что мне просто показалось! – Сяо Хайян выдержал паузу. – У меня не было того снимка, я всего раз его видел и подумал было, что действительно ошибся. Но в тот же день на мою карту поступило две тысячи юаней с припиской: «Премия». Нашу зарплату высокой не назовёшь. Людям, особенно семейным, живётся непросто, и выдача премий у нас – большое событие. Однако на этот раз никто больше денег не получил. В конце рабочего дня капитан Хуан подозвал меня к себе и заговорил о моих обязанностях – ничем не примечательных, по сути. Но он сказал, будто я тружусь с особым усердием, и поэтому мне полагается премия как образцовому новичку. Это выглядело очень подозрительно. Я даже не притронулся к тем деньгам, сочтя их платой за молчание.
Ло Вэньчжоу сразу подтвердил его догадку:
– Всё верно. Однако доказательств у тебя нет. Заключительный отчёт по делу Чэнь Юань составлен безукоризненно.
Сяо Хайян скривился и неохотно кивнул. Ло Вэньчжоу шумно выдохнул:
– Что было дальше? Почему в нашу первую встречу ты намекнул, что Хэ Чжунъи убили не там, где обнаружили тело?
– Я заподозрил, что команда капитана Хуана замешана в чём-то нехорошем, но решил не торопиться с выводами. – Сяо Хайян указал подбородком на лежащий рядом пакет с мобильником внутри: – Дождался удобного случая и подсунул коллеге вирус, чтобы каждый день отслеживать его местоположение.
На лице Ло Вэньчжоу застыл немой вопрос, и Сяо Хайян поспешил объясниться:
– Я знаю, что это противозаконно, но надо же было что-то делать! Вести слежку вживую я не мог, меня бы сразу обнаружили…
– Не оправдывайся. Какой ты, оказывается, шустрый! – улыбнулся Ло Вэньчжоу. – И что нашёл?
– После работы мой коллега часто посещал всякие увеселительные заведения. Кроме того, каждый месяц пятого, десятого, пятнадцатого, двадцатого, двадцать пятого и тридцатого числа если он не был на дежурстве, то отправлялся в одни и те же места, в том числе бывал на пустыре, где нашли тело Хэ Чжунъи. Я тайком объездил несколько точек, но ничего там не обнаружил. Зато один раз, когда я притворился, что заблудился, и спросил дорогу, какая-то старушка посоветовала мне быть осторожнее после наступления темноты – сказала: «Там собираются люди, которые нюхают белый порошок».
– И программа слежения показала, что вечером двадцатого числа твой коллега находился как раз там, где нашли труп Чжунъи, – подытожил Ло Вэньчжоу.
– Да, он покинул участок вместе с капитаном Хуаном и его командой. Я подозреваю, что они все туда отправились. Телефон оставался в той зоне вплоть до одиннадцати часов… Капитан Ло, я думаю, если бы убийство совершил кто-то из наших, он бы так не наследил! Зачем бросать тело? Это ведь вызовет страшный переполох! Когда появился Ма Сяовэй, я утвердился в своих подозрениях: капитан Хуан с подчинёнными проворачивали на том пустыре какие-то делишки. Возможно, их-то ссору и слышали местные жители. Ма Сяовэй тоже находился неподалёку, но, получается, ни он, ни полицейские не видели, как подбросили труп.
Ло Вэньчжоу покивал, а затем спросил:
– Где ты сам был в то время?
– На дежурстве. Записи с камер наблюдения могут это подтвердить, – без тени смущения ответил Сяо Хайян и спокойно добавил: – Вы подозреваете, что я подбросил тело? Нет, это не так. На улицах западного Хуаши чёрт ногу сломит. Нужно очень хорошо изучить местность, чтобы добраться туда на машине, а у меня и машины-то нет. Я только недавно получил права.
Лицо Ло Вэньчжоу оставалось непроницаемым, непонятно было, поверил он или нет. Капитан задал следующий вопрос:
– А слышал ли ты что-нибудь о месте под названием «Золотой треугольник»?
Тао Жань пулей вылетел из комнаты для допросов и швырнул протокол на стол:
– Ма Сяовэй сказал, что так называемый «Золотой треугольник» – это и есть пустырь, где нашли покойного Хэ Чжунъи. Место встречи наркоторговцев. Но название знают только те, кто непосредственно во всём этом замешан. Разглашать информацию строго запрещено! Ло Вэньчжоу, упёртый баран, расследовал такое серьёзное дело в одиночку, а нам не сказал ни слова! Тоже мне Капитан Америка!..
– Так всё-таки это Ма Сяовэй убил Хэ Чжунъи? – полюбопытствовала Лан Цяо.
– Я думаю, нет. Парнишка сказал, что едва сводит концы с концами с тех пор, как подсел на наркотики. Его соседи знали об этом и никогда не оставляли дома деньги. Ма Сяовэй украл новый телефон Хэ Чжунъи, чтобы обменять на дозу. Он уже собирался выходить, когда Хэ Чжунъи внезапно вернулся и принялся искать свой мобильник. Не найдя его, он заподозрил Ма Сяовэя в краже, но тот как заведённый повторял, что он ни при чём. В итоге соседи расстались на плохой ноте… Сяо Цяо, подай воды, я весь вечер работал без перерыва! – Тао Жань взял бутылку, залпом выпил половину и перевёл дух. – Вечером Ма Сяовэй продал мобильный телефон Хэ Чжунъи за наркотики. Поначалу он был очень доволен собой, ведь если сосед задумает обыскать его вещи, то ничего не найдёт. Но в общежитие Хэ Чжунъи так и не пришёл, а его труп, как мы знаем, позже обнаружили на пустыре.
– То есть Ма Сяовэй думает, что Хэ Чжунъи увидел, как он продаёт мобильник, захотел вернуть его и попал под раздачу? – Лан Цяо округлила глаза. – А потом, когда местные жители начали давать показания, Ван Хунлян подбросил мальчишке тот самый телефон, чтобы скрыть правду и подставить его… Вот это да! Но кто же, в конце концов, убил Хэ Чжунъи?
Тао Жань не ответил: ему позвонили из отдела судебномедицинской экспертизы.
– Алло, ну что там?
Лан Цяо не слышала, что сказал человек на другом конце провода, зато прекрасно видела, как с каждой секундой лицо Тао Жаня становится всё мрачнее. Повесив трубку, он спросил:
– Фэй Ду уже ушёл?
Ло Вэньчжоу, погружённый в свои мысли, не глядя толкнул дверь в кабинет. Лишь услышав слова Тао Жаня, он поднял голову:
– Теперь-то что случилось?
Тао Жаню было уже недосуг ругаться с Капитаном Китаем по поводу его супергеройских выходок, он нахмурился и сразу перешёл к делу:
– Галстук, который принёс адвокат Лю, по форме совпадает с орудием убийства, также на нём нашлись отпечатки пальцев Чжан Дунлая и небольшие пятна крови, а на коже Хэ Чжунъи как раз были раны. Если ребята в лаборатории поработают ночью, к утру будут результаты анализа ДНК. Скорее всего, и она совпадёт.
Ло Вэньчжоу молча выслушал доклад, а затем взглянул на часы: близилась полночь.
– Сходи за Фэй Ду, – распорядился он. – Думаю, он ещё здесь. А если и ушёл, то недалеко – догонишь.
Фэй Ду и правда всё это время провёл в управлении. После дачи показаний он решил ещё посидеть с матерью Хэ Чжунъи. Даже поздней ночью в участке горел свет и кипела работа, рядом с женщиной постоянно кто-то находился, и это немного взбодрило её. Она сама начала разговор:
– Перед тобой сюда заходил человек, которого я уже видела днём… Как же его звали? – Женщина имела в виду адвоката Лю, но его имя и профессия вылетели у неё из головы. После непродолжительных раздумий она решила не нагружать свой и без того измученный мозг и перевела тему: – Они нашли новые улики?
Мать Хэ Чжунъи свободно устроилась на стуле, Фэй Ду мог ей только позавидовать: ему некуда было деть свои длинные ноги, он кое-как уселся боком и вскоре об этом пожалел. У него онемели мышцы и, не удержавшись, он похлопал себя по ляжке ладонью.
– Возможно, нашли. Что вы собираетесь делать, когда арестуют убийцу? Вернётесь домой?
Женщина перевела взгляд на его руки и вместо ответа сказала:
– Ты ведь не полицейский? Уже очень поздно, тебе пора домой.
Фэй Ду не чувствовал усталости, сейчас его беспокоили только затёкшие ноги. Для молодых бездельников вроде него в это время вечер только начинался. Увы, сегодня вокруг не кружились красавицы, оставалось довольствоваться компанией неказистой тётушки средних лет. Впрочем, Фэй Ду давно понял, что внешность в людях не главное, и был одинаково галантен с дамами любого возраста.
– Всё хорошо, побуду с вами ещё немного, – сказал он. – Знаете, я потерял мать, когда был совсем ребёнком. Она сильно болела и принимала лекарства, постоянно сидела дома одна. Отец строил карьеру и разъезжал по командировкам. А моя школа находилась очень далеко, и мне сняли квартиру поближе, где я жил вместе с няней. С мамой мы виделись только на выходных.
– Ты такой хороший мальчик… Уверена, она каждый раз с нетерпением ждала тебя! Когда женщина в жизни ничего не добилась, у неё остаётся последняя радость – встречи со своим ребёнком.
– Наверное, – отозвался Фэй Ду.
Он увидел приближающихся к ним Ло Вэньчжоу и Тао Жаня – лица обоих осунулись от усталости. Остановившись в нескольких шагах от стульев, Тао Жань поманил Фэй Ду рукой. Тот неспешно встал и широко улыбнулся:
– Брат, как прошло свидание?
Фэй Ду пообещал, что больше не станет докучать Тао Жаню, и сдержал слово: его тон, мимика и даже движения в момент изменились. Теперь он послушно исполнял роль младшего братишки.
– Лучше не спрашивай, – с кислым лицом отмахнулся Тао Жань, а затем взглянул на мать Хэ Чжунъи. Она не сводила с полицейского глаз. – Отойдём на минутку. Нужно кое-что обсудить.
– Что случилось? – сделав несколько шагов, беспечно поинтересовался Фэй Ду. – Ты наконец понял, что работа в полиции – гиблое дело? Я сто раз тебе говорил: продавец ютяо[312] в столовой моей компании получает больше, чем ваш капитан!
Ло Вэньчжоу ещё сказать ничего не успел, а уже получил на голову традиционный ушат помоев. От возмущения у капитана даже в животе заурчало. Он подозвал дежурного, сунул ему в руку пригоршню монет и велел:
– Сходи в круглосуточный магазин и купи ютяо.
Мать Хэ Чжунъи вытянула шею, провожая Фэй Ду взглядом из своего угла. Её слёзы высохли, глаза заволокло пеленой, в них будто бы отражалось всё равнодушие этого города и холодный сумрак ночи.
Неожиданно у неё зазвонил телефон. Подобными аппаратами давно никто не пользовался, их вытеснили с рынка смартфоны. Единственное, что умела эта древность, – принимать звонки. Мать Хэ Чжунъи вздрогнула и подняла трубку:
– Алло?
Из динамика раздался шорох помех, а затем незнакомый голос сказал:
– Видела адвоката? Он взял деньги за защиту того молодого богатея, но не выдержал угрызений совести и примчал посреди ночи с доносом. Полиция уже знает, кто убийца. Наверное, они сейчас очень заняты, да? Ведь теперь есть неопровержимые доказательства. Ты мне веришь?
Мать Хэ Чжунъи поджала потрескавшиеся губы и едва слышно спросила:
– Кто ты?
– Тот, кто поможет тебе. Этот мир для тебя слишком сложный, ты ничего тут не понимаешь. Они нянчатся с тобой только потому, что боятся, вдруг ты выйдешь и проболтаешься. А у убийцы большие связи, они не посмеют его арестовать.
Глаза женщины постепенно становились всё шире.
– Ты готова? – спросил голос из трубки.
В это время Тао Жань привёл Фэй Ду прямиком в свой кабинет и без лишних предисловий продемонстрировал фотографии серебристо-серого галстука:
– Ты когда-нибудь его видел?
Фэй Ду взглянул на снимки:
– Самый обычный галстук, такие у всех есть.
– У Чжан Дунлая тоже? – уточнил Тао Жань.
Фэй Ду замер, его насмешливая улыбка погасла.
– Что ты имеешь в виду?
«Очень умный мальчик. Жаль, что редко применяет свой мозг по назначению…» – вздохнул про себя Ло Вэньчжоу, а вслух ответил:
– Именно то, о чём ты подумал.
Секунду помедлив, Фэй Ду взял в руки фотографии и ещё раз их изучил.
– Если мне не изменяет память, Чжан Тин подарила ему точно такой же галстук. Правда, он не вписывается в стиль Чжан Дунлая, однажды друзья подняли его на смех, и с тех пор он надевает «удавку» только на работу – в фирму своего отца. Старина Чжан, конечно, тот ещё фрукт, но свою сестру он обожает. Каждый день клянёт несчастный галстук, но выбросить рука не поднимается. Так к чему это всё?
– Галстук нашли в зазоре между сиденьями машины Чжан Дунлая. На нём его отпечатки. Мы предполагаем, что это орудие убийства, – тихо сказал Тао Жань. – Помоги нам прояснить несколько моментов. Надевал ли Чжан Дунлай этот галстук на вечеринку в «Особняке Чэнгуан» вечером двадцатого мая?
– Нет, – ответил Фэй Ду. – Разве вы не видели записи с камер?
– Двадцатое число было рабочим днём. Он мог поносить его, а после снять и засунуть в карман или оставить в машине? – предположил Тао Жань.
– Этого я не знаю. – Фэй Ду нахмурился, а затем его осенило: – На галстуке только его отпечатки?
Тао Жань не ответил, но по его лицу Фэй Ду понял, что угадал. Он обдумал полученную информацию, а затем уверенно сказал:
– Чжан Дунлай не может быть убийцей. Если ничьих больше отпечатков на галстуке нет, значит, настоящий преступник с самого начала планировал свалить вину на нашего кретина. Возможно, он украл галстук или где-то подобрал.
Фэй Ду говорил как обычно, но Тао Жань уловил в его тоне скрытое раздражение. До того момента юноша демонстрировал удивительное равнодушие. Он не выказывал беспокойства, приезжая за компанию с Чжан Тин в участок, не рвался выгораживать своего собутыльника и даже ни разу не поинтересовался, сняли ли с того подозрения, поэтому у Тао Жаня сложилось впечатление, что Фэй Ду с Чжан Дунлаем не более чем приятели.
– Вот уж не ожидал, что ты разозлишься из-за Чжан Дунлая! Я думал… – Тао Жань запнулся. – Вы разве друзья? Мне казалось, тебе всё это безразлично.
– Я не сержусь, я просто отметил, что наш убийца очень тщательно всё спланировал. – Фэй Ду повернулся к Тао Жаню, на его лицо вернулась привычная улыбка, но затем он неожиданно попросил: – Будьте любезны, принесите мне чашечку вашего кунжутного масла с привкусом кофе. Надо сосредоточиться.
«Не сердится он, как же!» – подумал Тао Жань, а Фэй Ду даже не заметил, что оговорился. Он со страдальческим видом проглотил поданный ему суррогат, выдохнул и сказал:
– Когда вы освободили Чжан Дунлая за недостатком улик, на самом деле вы уже и не подозревали его, так?
Тао Жань застыл, а стоявший рядом с ним Ло Вэньчжоу кивнул:
– Верно. На присланных тобой окурках обнаружилась ДНК Хэ Чжунъи. Дальше мы выяснили, что он покинул «Особняк Чэнгуан» и отправился на автобусе в другой район. Его убили не на территории клуба, а значит, у Чжан Дунлая, который весь вечер провёл там, надёжное алиби. Мы никому об этом не говорили, так как я предполагал, что убийца следит за ходом расследования. Надо было спровоцировать его на следующий шаг. Видите, я не ошибся. Вот вам пожалуйста – галстук!
– Похоже, этот человек и правда держит руку на пульсе. А ведь не так-то просто подбросить в машину орудие убийства, не вызвав при этом ни у кого подозрений… Значит, убийцу нужно искать среди тех, кто приехал встречать Чжан Дунлая из участка. Ночью двадцатого все мы, кроме Чжан Тин и адвоката Лю, находились в «Особняке Чэнгуан». – Фэй Ду вытянул ноги и опёрся задом на стол Тао Жаня. – Именно мне больше всего известно об этом деле. Получается, я главный подозреваемый?
– Ничего подобного, – заверил его Ло Вэньчжоу. – Ты бы в западном Хуаши блуждал до скончания века. Подбросить труп на пустырь для тебя – непосильная задача.
Фэй Ду не знал, что на это ответить.
– Ладно, президент Фэй. Я уяснил, что ты добродетелен и настолько богат, что можешь позволить себе целую тонну ютяо! Твоё почётное знамя уже в пути, так что кончай истерить и скажи что-нибудь дельное, – отмахнулся Ло Вэньчжоу.
Тао Жань растерянно переводил взгляд с одного на другого. Он мог только гадать, что между ними произошло, пока он был на свидании.
Фэй Ду молча сверлил глазами Ло Вэньчжоу, представляя себе в этот момент, как кромсает капитана на мелкие кусочки. Это немного его успокоило, и в итоге он ответил вполне беззлобно:
– Помимо меня в детали лучше всех посвящён адвокат Лю. Возможно, трюк с галстуком провернул именно он. Однако они с Чжан Дунлаем не были знакомы до ареста. Где бы адвокат добыл его галстук? Если подумать, он обо всём отчитывается непосредственно Чжан Тин, а она лучше подходит под наши критерии. А ещё она раньше сталкивалась с Хэ Чжунъи. Вам надо проверить алиби Чжан Тин в ночь убийства. – Фэй Ду перевёл дух и продолжил: – Есть и четвёртый человек – парень Чжан Тин Чжао Хаочан, успешный юрисконсульт, специализирующийся на сделках по слиянию и поглощению компаний. Именно он порекомендовал Чжан Тин адвоката Лю и сегодня приезжал с ней сюда. В ночь убийства Чжао Хаочан побывал в «Особняке Чэнгуан» и уехал сразу после банкета…
– Ты в этом уверен? – спросил Ло Вэньчжоу.
Уголки рта Фэй Ду дёрнулись:
– Какой дурак станет кутить на глазах у своего будущего шурина?
Ло Вэньчжоу тихо выругался себе под нос.
– Расскажите, куда направился Хэ Чжунъи из «Особняка Чэнгуан»? – попросил Фэй Ду.
Тао Жань переглянулся с Ло Вэньчжоу и, дождавшись одобрительного кивка, ответил:
– Он вышел из автобуса на остановке «Улица Вэньчан», а затем мы потеряли его след.
Фэй Ду вынул из кармана кожаную визитницу, порылся в ней и достал карточку:
Чжао Хаочан (партнёр второго уровня)
Тао Жань тут же вскочил на ноги:
– Всё сходится!
Но Ло Вэньчжоу не разделял его энтузиазма. Он потёр подбородок:
– Не спеши. Пока что у нас недостаточно доказательств. Хэ Чжунъи вышел из автобуса на улице Вэньчан, стало быть, работающий там юрист – убийца? Нет, это несерьёзно. Нам нужны ещё зацепки.
– Когда Хэ Чжунъи только приехал в Яньчэн, кто-то одолжил ему сто тысяч юаней, – сказал Фэй Ду. – Если это был Чжао Хаочан, значит, они в прошлом были знакомы. Хэ Чжунъи ведь впервые покинул отчий дом. Возможно, Чжао Хаочан был родом из тех же мест. Нужно показать фотографию матери Хэ Чжунъи!
Ло Вэньчжоу достал телефон и позвонил Лан Цяо:
– Глазастик, мать Хэ Чжунъи ещё здесь? Если она не спит, приведи её в мой кабинет.
Лан Цяо отправилась исполнять приказ. Прошло пятнадцать минут, за это время Ло Вэньчжоу успел ещё раз пролистать все имеющиеся по делу материалы, но никто так и не явился. Он посмотрел на дверь и недовольно прищурился.
В этот момент в кабинет ворвалась запыхавшаяся Лан Цяо:
– Босс, матери Хэ Чжунъи нет в участке. Она пропала!
– Ничего не понимаю! Я обыскала даже туалетные кабинки! Никто не видел, как она уходила… Босс, что происходит?
– Иди проверь камеры. – Ло Вэньчжоу ещё не до конца сориентировался в ситуации, но вдоль его позвоночника уже начал подниматься холодок дурного предчувствия. – Живо!
Лан Цяо секунду помешкала, затем развернулась и побежала.
Вскоре полицейские подняли все записи и увидели: как только Фэй Ду оставил мать Хэ Чжунъи, ей кто-то позвонил. Весь разговор продлился не дольше пары минут, но нескольких фраз хватило, чтобы женщина превратилась в статую. Какое-то время она сидела с остекленевшим взглядом, затем встала и растерянно посмотрела в ту сторону, куда ушёл Фэй Ду, подождала немного, но он так и не вернулся. Женщина с обречённым видом опустила голову и, словно приняв наконец какое-то решение, направилась к выходу.
Камеры наблюдения у ворот управления засняли, как мать Хэ Чжунъи пересекла дорогу, свернула на перекрёстке, и после она исчезла из поля зрения.
Не дожидаясь указаний Ло Вэньчжоу, Лан Цяо сразу же отправила людей по следу пропавшей. На углу улицы они разделились и побежали в разных направлениях.
Тао Жань быстрым шагом приблизился к капитану и отчитался:
– Я спросил у Сяо Хайяна. По распоряжению Ван Хунляна мать Хэ Чжунъи прямо с вокзала отвезли к нам. С тех пор она всё время находилась здесь. Она совсем не ориентируется в Яньчэне, но на записи идёт торопливо и не оглядываясь. Уверен, её ждали.
– Отсмотрите ещё раз видео, проверьте все машины и каждого пешехода, которые засветились поблизости в это время, – распорядился Ло Вэньчжоу.
– Та ещё задачка… – вздохнул Тао Жань. – Сейчас в городе действует ограничение по номерам. Автомобилями, попадающими под запрет, можно пользоваться только три часа после полуночи, поэтому движение по ночам весьма оживлённое. Боюсь, нам потребуется целая вечность, чтобы проверить всех. Надеюсь, с ней ничего не случится, но.
Ло Вэньчжоу молча прошёлся взад-вперёд по кабинету. Вдруг он застыл на месте: вспомнил недавний разговор и наконец понял причину своей тревоги.
«…заставить поверить, что вы с бандитами в сговоре».
«Итог: парень впадает в отчаяние, уверяется, что нет в этом мире справедливости, а единственный способ выжить – это покориться более сильному».
Как звонившему удалось убедить робкую женщину покинуть полицейский участок посреди ночи? Неужели он показался ей более надёжным, чем сотрудники уголовного розыска? Или… она вовсе утратила доверие к полиции? Пришла к выводу, что правосудия здесь не дождётся, и решила действовать самостоятельно?
Ло Вэньчжоу обернулся к Фэй Ду. Тот стоял, склонив голову, его лицо скрылось за длинными волосами. На контрасте с чёрной рубашкой кожа юноши казалась необычайно бледной, он походил на вампира, никогда не видавшего дневного света. В голове Ло Вэньчжоу промелькнула мысль: «И как он узнал? Почему так хорошо понимает этих людей? Интересно, о чём он вообще думает, когда остаётся наедине с собой, без толпы богатеньких дружков?»
В этот момент Фэй Ду неожиданно заговорил, словно обращаясь к самому себе:
– Я должен был догадаться…
– О чём? – уточнил Ло Вэньчжоу.
– Я спросил, что она будет делать, когда вы поймаете убийцу. Она не ответила, лишь велела мне отправляться домой. И добавила: «Когда женщина в жизни ничего не добилась, у неё остаётся последняя радость – встречи со своим ребёнком».
Из-за болезни она не могла работать, сын был для неё единственной отдушиной. А теперь, когда он умер, что ей осталось делать? На что надеяться?
Фэй Ду легонько защипнул кожу между бровями. Когда он повернул голову, уголки его губ тут же растянулись в улыбке, но в ней сквозила горечь. Он еле слышно пробормотал:
– А я… я не заметил.
Тао Жань почувствовал неладное и с тревогой спросил:
– Ты в порядке?
– В порядке, – Фэй Ду тут же сделал вид, будто ничего не случилось. – Почему ты спрашиваешь?
– Зачастую мы не уделяем должного внимания родственникам погибших… – сказал Тао Жань. – Времени не хватает, и без того забот полон рот. Сейчас первым делом нам нужно найти её.
– Верно, – степенно кивнул Фэй Ду.
– Неужели она до сих пор верит, что Чжан Дунлай убил её сына, а мы отпустили преступника, потому что он племянник нашего директора? – спросил Тао Жань. – Она отправилась к Чжан Дунлаю? Стоит его предупредить?
– Предупреди, если хочешь, хотя мне кажется, что в этом нет необходимости, – Ло Вэньчжоу прижал ладонь к виску, задел синяк и резко вдохнул. – Какой смысл ей искать Чжан Дунлая? Отомстить? Дунлай – здоровый лоб, пусть он хоть стоит неподвижно, пока она целится в него ножом, у неё не хватит силёнок, даже чтобы поцарапать его. В случае чего он просто вызовет полицию, и женщину снова привезут к нам. Не трать времени. Ответь мне лучше: на кой убийце в ночи понадобилась мать Хэ Чжунъи? Прогуляться под луной?
Фэй Ду взял со стола гелевую ручку и торопливо написал на бумаге «20 мая».
– Ты копаешь не в том направлении! Подумай вот о чём: убийство Хэ Чжунъи было спланированным или спонтанным? – Не дожидаясь ответа, он сам сказал: – Мне кажется, спонтанным. Тем вечером Хэ Чжунъи с трудом нашёл «Особняк Чэнгуан».
– Откуда ты знаешь? – удивился Ло Вэньчжоу.
– Я случайно встретил его в кофейне, куда он доставлял товары, и услышал, как он спрашивает дорогу. Извините, я не собирался скрывать это, просто не посчитал важным.
Ло Вэньчжоу не стал ругаться и просто кивнул:
– Разумно… Если бы убийца заранее всё спланировал, он сразу бы дал Хэ Чжунъи точный адрес.
Тао Жань растерялся: надо же, как они быстро сработались! Но прежде чем он успел вставить хоть слово, Ло Вэньчжоу взмахнул рукой:
– Давайте представим, как мыслил наш преступник. Записи с камер показали, что Хэ Чжунъи ответил на звонок и сразу покинул «Особняк Чэнгуан». Он отправился на улицу Вэньчан – видимо, там ему назначили встречу. К тому моменту убийца наверняка уже знал, что его будущая жертва побывала возле клуба. О чём они могли разговаривать по телефону?
Фэй Ду прикрыл глаза и легонько постучал ручкой по столу:
– Меня никто не видел, я не попал на камеры… Давай поговорим.
– Затем по какой-то причине преступник решает избавиться от Хэ Чжунъи… – продолжил рассуждать вслух Ло Вэньчжоу. – Если мы предполагаем, что это было спонтанное действие, он вряд ли заранее готовил орудие убийства. Скорее уж этот придурок Чжан Дунлай бросил где-то свой галстук, а убийца нашёл и решил воспользоваться. И второй вопрос: почему улица Вэньчан?
– Если убийца – Чжао Хаочан, он мог выбрать место рядом со своей работой, потому что в знакомой обстановке всегда чувствуешь себя увереннее, – предположил Тао Жань.
– Не лучше тогда было бы назначить встречу рядом с домом? – Ло Вэньчжоу скрестил руки на груди и встретился взглядом с Фэй Ду. Ему показалось, что в глазах юноши нет ни капли человеческого тепла. – Ты как считаешь?
– Итак, я заготовил ловушку и жду, когда жертва в неё попадётся. Теперь мне нужно исключить себя из числа подозреваемых… – протянул Фэй Ду. – С помощью надёжного алиби.
Тао Жань не был Капитаном Китаем, который с каждой минутой становится только сильнее, и давно вышел из того возраста, когда можно гулять до утра. Время перевалило за полночь, и Тао Жань чувствовал себя совершенно измученным. За короткий срок на него обрушилось столько информации, что голова превратилась в котелок с кипящей кашей.
– Погодите, погодите! Какое алиби? Записи с камер чётко показали, что Хэ Чжунъи уехал в направлении улицы Вэньчан…
Ло Вэньчжоу закурил, но, сделав пару затяжек, спохватился и высунул руку с сигаретой в коридор, чтобы поменьше дыма летело в комнату.
– Тао Жань, ты забыл, что это видео мы обнаружили совершенно случайно… – приглушённо сказал капитан.
Тао Жань вздрогнул: а ведь и правда! В ту ночь Хэ Чжунъи старательно избегал камер видеонаблюдения, вот только недооценил богатеев с их паранойей. Помимо расположенных на виду камер, в окрестностях клуба имелись также скрытые, и Хэ Чжунъи засекла спрятанная в скворечнике на дереве.
Ни он, ни убийца о ней не знали, а без этого случайно подвернувшегося видео полиция не сумела бы проследить путь Хэ Чжунъи до автобусной остановки и далее.
В городе камеры были на каждом углу: в общественных местах, на частных территориях, вдоль дорог… но, если не знать, куда именно направляется человек, никогда не найдёшь нужную запись.
– Чжао Хаочан мог попросить кого-нибудь из знакомых подбросить его в офис – якобы он выпил и боится садиться за руль. Там он поднял бы какие-нибудь дела, вызвал пару подчинённых поработать сверхурочно – у юристов такое в порядке вещей. Поскольку Хаочан – партнёр в фирме, у него есть собственный кабинет, откуда он мог незаметно удалиться, пока остальные заняты, затем с помощью украденного галстука задушить Хэ Чжунъи, избавиться от тела и вернуться в офис. А если кто и заметит его отлучку, соврать, что отходил в туалет. – Фэй Ду нарисовал на бумаге полный круг. – Таким образом преступник получил своё железное алиби: «Я вернулся в офис вместе с тем-то и всё это время работал». Если бы не записи со скрытой камеры, полиции в голову бы не пришло искать что-то в той стороне.
– Тело обнаружили в западном Хуаши, а главный подозреваемый, Чжан Дунлай, в тот день как раз был в восточном… – подхватил Ло Вэньчжоу. – Теперь убийце осталось избавиться от матери Хэ Чжунъи, ведь она способна раскрыть его личность. Преступник думает, что мы поверили, будто убийство произошло в Хуаши, а значит, и женщину он повезёт именно туда!
Не успел капитан договорить, как Тао Жань уже позвонил поисковой группе:
– Внимание всем подразделениям, сосредоточьте поиски в районе Хуаши. Фэй Ду, запад или восток?
– Восток.
– Почему? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Поднимется шумиха, и вам снова придётся арестовать Чжан Дунлая. А ещё, – тихо добавил Фэй Ду, – так подсказывает моя интуиция.
Тао Жань и Ло Вэньчжоу одновременно вскочили, а Фэй Ду спокойно посмотрел на них и спросил:
– Можно мне с вами?
– Идём, – после секундного колебания ответил Ло Вэньчжоу.
Имя: Ван Сюцзюань
Муж женщины погиб десять лет назад в результате несчастного случая, отчего она тяжело заболела и лишилась постоянного заработка. Её небольшой доход составляли деньги с продажи плетёных корзин и скудная плата от сдачи в аренду двух му[313] пахотной земли. Она никогда не выбиралась дальше областного центра, где проходила лечение. Впервые в жизни приехала в Яньчэн после смерти единственного сына.
Чему она радовалась, из-за чего грустила, на что она надеялась, о чём мечтала – об этом, увы, ничего не было известно.
– Продолжайте проверять каждый подозрительный автомобиль, проехавший мимо городского управления, – отдал приказ по рации Ло Вэньчжоу. – Вы отследили её мобильный?
– Да, он нашёлся в мусорке недалеко от участка.
Капитан даже комментировать это не стал: копаться в телефоне не имело смысла. Скорее всего, не считая таинственного похитителя, на него звонили только мошенники да спамеры.
– Вот зачем ему это всё? – Ло Вэньчжоу раздражённо надавил на газ. – Зачем такие сложности ради простого убийства? Знаешь, я уже сомневаюсь в твоей теории… Если Чжао Хаочан – убийца, зачем он подбросил труп в западный район? Раз он планировал подставить Чжан Дунлая, надёжнее было оставить тело прямо у ворот «Особняка Чэнгуан»!
Фэй Ду на соседнем сиденье ничего не ответил. Краем глаза Ло Вэньчжоу заметил, что парень о чём-то крепко задумался и не двигаясь, даже не мигая, смотрит на дорогу перед собой, только пальцы ритмично постукивают по колену.
Ло Вэньчжоу бесцеремонно отвесил ему подзатыльник:
– Эй! Я с тобой разговариваю!
Президент Фэй обомлел: прежде никто не позволял себе таких вольностей! Он резко обернулся и попытался испепелить наглеца взглядом, но Ло Вэньчжоу был невосприимчив к подобной магии: точно таким же взглядом Ло Иго сверлил своего двуногого раба каждый день.
Капитан как ни в чём не бывало продолжил:
– Возможно ли, что убийца и тот, кто переместил тело в западный район, – это два разных человека?
Фэй Ду приподнял брови, но не ответил. Ло Вэньчжоу подумал, что сегодня ответа уже не дождётся, но наконец юноша кивнул:
– Да, вполне.
– И какая из версий кажется тебе более вероятной?
– Я пока не могу сказать, основываясь на имеющихся фактах. – Видимо, Фэй Ду всё же не был законченной совой: усталость постепенно брала своё, юноша склонил голову, прищурился и потёр переносицу. – Нужно больше информации…
– Если это разные люди, круг подозреваемых расширяется… – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Пока забудем об этом. И всё же я не пойму, зачем убийце тащить труп в западный район.
Прекрасные глаза Фэй Ду потяжелели и опухли, превратившись в две узкие щёлочки. С трудом разлепив веки, он ответил:
– Как я уже говорил, убийца наверняка был знаком с Хэ Чжунъи. Обычно вы первым делом проверяете ближайшее окружение потерпевшего. Преступник боялся, что если он попадёт в поле зрения полиции, то его секрет быстро раскроется. Почему западный район? Подумай вот о чём: если бы те придурочные любители селфи не подняли шум, откуда бы в городском управлении узнали об убийстве?
Хэ Чжунъи мог разделить участь Чэнь Юань: тело – в мешок, дело – в архив.
После секундной паузы Фэй Ду продолжил:
– На заброшенном пустыре тело могли и вовсе не найти. Ну или обнаружил бы его случайный прохожий, и расследование велось бы в обычном порядке. Убийца подставил Чжан Дунлая, чтобы подстраховаться: у этого балбеса ведь недавно был конфликт с Хэ Чжунъи, а значит, он в числе первых подозреваемых. Арестовав его, вы окажетесь между молотом и наковальней: неважно, отмажете вы богатея или упечёте за решётку, – журналисты поселятся в управлении. В итоге у вас просто не останется сил на изучение остальных знакомых приезжего деревенского паренька.
Ло Вэньчжоу нечего было возразить: именно так всё и вышло в реальности.
Фэй Ду неловко поёрзал и бросил рассеянный взгляд в окно. Подсвеченные рядами уличных фонарей эстакады сплелись в причудливый клубок, вдали забрезжили огни восточного Хуаши. Фэй Ду показалось, что «Небесный занавес» горит даже ярче обычного.
– Ты в порядке? – внезапно спросил Ло Вэньчжоу.
– Да. А что? – равнодушно ответил Фэй Ду.
– Сегодня ты на удивление мил и любезен.
Фэй Ду немедленно это исправил:
– Прости, не знал, что ты любишь пожёстче.
Повисло неловкое молчание. «Что я несу?!» – укорил себя Фэй Ду. До капитана постепенно дошло: сопляк над ним издевается! Вот так внаглую!
Фэй Ду ловко изобразил амнезию и сменил тему:
– Он рассчитал действия полиции и похитил человека прямо из городского управления! Вариант с бандой я даже не рассматриваю, а значит, у нашего убийцы богатый опыт… – Он снова уставился на пейзаж за окном.
– Какой такой опыт? – переспросил Ло Вэньчжоу.
– Сокрытия преступлений. Иначе он бы вряд ли решился провернуть такое дело в одиночку.
Вереница полицейских машин ворвалась в деловой центр и рассредоточилась для поисков: часть отправилась в окрестности «Особняка Чэнгуан», другие – на центральную площадь и по местам, куда обычно доставлял товары Хэ Чжунъи.
– Проклятье! – сквозь шум помех раздался из рации голос Лан Цяо. – Президент Фэй, ты тут? Скажи, у вас, у тусовщиков, принято собираться толпой здесь под утро?
Фэй Ду и сам удивился: обычно в столь поздний час даже в выходные на улицах оставались лишь редкие посетители баров и ночных клубов.
– Вэньчжоу, – подключился Тао Жань, – ребята заметили на записях с камер подозрительный автомобиль с логотипом какой-то мелкой частной компании по прокату машин. Наши люди связались с руководителем, и оказалось, что дела там ведутся спустя рукава: сотрудники даже не заметили, что клиент использовал чужие документы…
– Чьи?
– Хэ Чжунъи, – вздохнул Тао Жань. – Около пятнадцати минут назад этот автомобиль въехал в деловой центр. Эй! – Его речь заглушил шквал аплодисментов.
Ло Вэньчжоу припарковался у обочины и вышел из машины – посмотреть, чему так радуется народ. Он увидел, как огни «Небесного занавеса» устремились к центру экрана, вспыхнули в одной точке, а потом взорвались, явив зрителям гигантский таймер на пять минут.
«Небесный занавес» делился на три части: две струились по стенам стоявших друг напротив друга зданий, а центральная нависала над землёй на высоте третьего этажа. Изображения транслировались на обеих сторонах, и их было одинаково хорошо видно как с центральной площади, так и из окрестных высоток.
Рация снова ожила:
– Босс, сегодня проходит репетиция церемонии закрытия международной конференции. Обещают трансляцию в прямом эфире, а лучший вид на неё открывается со смотровой площадки Торгово-экономического центра.
– Это неважно, – отмахнулся Ло Вэньчжоу. – Как идут поиски?
– Возле «Особняка Чэнгуан» ничего. Я опросил нескольких охранников, никто из них её не видел, а записи с камер без ордера нам не дадут: это частная территория.
– На площади слишком много людей. Мы опрашиваем их одного за другим.
– Все кофейни уже закрыты. Но мы перепроверим стандартный маршрут доставки Хэ Чжунъи.
– Капитан Ло, мы так и не нашли ту машину, расширяем зону поиска.
Ло Вэньчжоу быстро выбрал из этого потока докладов самые важные и уже собирался раздать новые указания, как вдруг его внимание привлёк выскочивший из машины Фэй Ду: тот в ужасе уставился на «Небесный занавес», показывающий теперь четыре минуты и сорок секунд.
– Ты чего? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Если человек хочет демонстративно покончить с собой, он выберет людное место, например возле достопримечательности… – затараторил Фэй Ду. Глаза его раскрывались всё шире. – А как это сделать у всех на виду, но чтобы никто не успел вмешаться?
Ло Вэньчжоу тут же задрал голову. Восточный район был густо утыкан высотками, в их стёклах отражались огни делового центра, отчего здания переливались всеми цветами радуги, словно рыбья чешуя. Издалека они походили на гребень, устремлённый зубьями в небо, а от взгляда на них с земли кружилась голова. На фоне обратного отсчёта на «Небесном занавесе» вспыхивали и гасли фейерверки.
– Здесь семь-восемь небоскрёбов и бесчисленное множество домов поменьше. – Ло Вэньчжоу схватил Фэй Ду за плечо. – Где она?!
Фэй Ду побелел как полотно, и Ло Вэньчжоу сообразил, что обратился не по адресу: не провидец же он, в конце концов! Капитан схватил рацию и широкими шагами устремился к ближайшему зданию:
– Внимание! Всем постам! Немедленно обыщите все крыши в округе!
Фэй Ду в оцепенении глядел на табло, неумолимо отсчитывающее секунды. Он не мог отделаться от чувства, что, как только время выйдет, случится непоправимое.
Ло Вэньчжоу умчался, даже не захлопнув дверцу машины: на поиски Ван Сюцзюань у него оставалось меньше пяти минут.
Перед глазами Фэй Ду проплыло улыбающееся, но залитое слезами лицо женщины, и он погрузился в воспоминания о страшном лете, как будто снова вернулся в роскошный и пугающе пустой дом…
Визг тормозов вернул юношу в реальность – на место событий прибыли те полицейские, которые обыскивали территорию вокруг «Особняка Чэнгуан». Тао Жань привёз подкрепление. Он раздавал указания по рации: разделиться и прочесать все близлежащие здания.
Часы отсчитывали 4:00. 3:59.
Фэй Ду выхватил мобильный телефон и спешно набрал номер:
– Алло, это я. «Небесный занавес» находится в собственности у Торгово-экономического центра? Свяжите меня с директором Ли, скорее!
На залитой огнями улице было светло как днём. Услышав гомон толпы, тусовщики из многочисленных баров высыпали на центральную площадь и, радостно салютуя бокалами с разноцветными коктейлями, начали выкрикивать цифры с экрана. Измученные полицейские бегали от здания к зданию, не обращая внимания на великолепное световое шоу. Не теряя времени на то, чтобы дождаться лифтов, они взбирались на крышу по аварийным лестницам и, едва отдышавшись, тут же принимались с фонариками осматривать место. Ничего не обнаружив на одном небоскрёбе, они неслись покорять следующий.
Женщина стояла где-то на крыше. Тот, кто привёл её сюда, вероятно, уже ушёл. А может, наблюдал за ней, расположившись поодаль. При встрече его лицо показалось ей знакомым, но она не стала задавать лишних вопросов. Почему-то ей даже становилось спокойнее от мысли, что перед ней не совсем чужой человек.
Хотя лето уже вступало в свои права, ночью на крыше ветер по-прежнему пробирал до костей. Ван Сюцзюань взглянула вниз. У неё кружилась голова от безостановочных вспышек экранов и лазерных лучей делового центра. «Сколько же на это уходит энергии?» – вдруг подумала она. Дома она постоянно экономила электричество: вечерами сидела во дворе, умывалась наощупь при тусклом свете луны и не включала лампочки без острой необходимости. Её поразило местное расточительство.
Ван Сюцзюань ещё раз посмотрела на экран с таймером: 1:05. 1:04.
Женщина с трудом наклонилась и подняла лежащую у её ног доску. На одной стороне было написано её послание, а к другой крепилась пара прочных ремней, которые позволяли пристегнуть табличку к спине, словно крылья.
На случай, если доска сломается от падения с такой высоты, в кармане пальто лежала ещё одна предсмертная записка – её подготовил тот человек. Ван Сюцзюань не до конца разобрала, о чём там говорилось: элементарные навыки чтения и письма, полученные в младшей школе, уже стёрлись из её памяти.
Вскоре первая цифра обратного отсчёта превратилась в ноль, остались только секунды.
Стиснув зубы, Ван Сюцзюань надела «крылья», обличающие вопиющую несправедливость, и перешагнула через заграждение.
На сорока пяти секундах отсчёт неожиданно остановился, а затем на экране появилась фотография молодого человека лет восемнадцати со смуглым, ничем не примечательным лицом. Он как будто стеснялся камеры, но изо всех сил улыбался, демонстрируя белые зубы.
От неожиданности женщина на крыше так и замерла, сидя верхом на заграждении, только «крылья» за её спиной продолжили качаться на ночном ветру. Все зеваки, собравшиеся на центральной площади в ожидании репетиции церемонии закрытия, тоже уставились на экран.
Ло Вэньчжоу закончил проверять очередную высотку, выбежал на крыльцо и понял, что ситуация кардинально переменилась. Он задрал голову, споткнулся и едва не скатился вниз по лестнице.
Стоящий поблизости полицейский в недоумении воскликнул:
– Капитан Ло, представляете, кто-то выкупил права на трансляцию! Я и не знал, что это возможно! Стоит, небось, как тот спорткар!
– Замолкни! – Ло Вэньчжоу на ходу достал рацию. – Первая группа, ответьте. Вы нашли автомобиль? Нет? Следите в оба, как только появится подозреваемый, немедленно задержите его. Отправьте Фэй Ду описание и номер машины, пусть разместит эту информацию на экране, чтобы народ тоже подключался к поискам.
В то же время в аппаратной Торгово-экономического центра толпа работников трудилась не покладая рук.
– Рекордер подключён?
– Что с видеопроцессором?
– Свет, свет, свет… Эй! Не задень провод!
Фэй Ду тоже хотелось сорваться с места, но он сдерживал себя и следил за творящейся суматохой, неподвижно стоя в углу. Лишь нога в кожаной туфле, которую он уже успел где-то испачкать, притопывала по полу в такт вездесущей мелодии, слышной ему одному. Это помогало ему сосредоточиться.
Вдруг впереди зажёгся свет, и Фэй Ду поднял голову.
– Господин Фэй, оборудование готово!
Женщина на крыше впилась глазами в изображение паренька на экране, позабыв обо всём. Казалось бы, обычный юноша, на улице никто бы на такого не обернулся. Но для неё он был самым красивым человеком на земле. Прекрасными ей казались и его широко расставленные глаза, и редкие брови, и угловатый подбородок, и зубы с щербинкой. Будь её воля, она любовалась бы им десять тысяч лет подряд!
Но её лишили такой возможности.
Как только Ван Сюцзюань об этом подумала, воспоминания захлестнули её, подобно приливу, а глаза потухли, словно маленький риф поглотили беспощадные волны.
Женщина подняла голову, утёрла слёзы и с особенной ясностью осознала: Чжунъи умер.
Сжав зубы, она приготовилась перекинуть через заграждение вторую ногу. Уже скоро она воссоединится с сыном в ином мире.
В этот момент фотографию на «Небесном занавесе» сменила видеотрансляция. В кадре появился молодой мужчина в чёрной рубашке. Поскольку оборудование настраивалось в спешке, а фоном выступила простая белая стена, изображение выглядело несколько растянутым и засвеченным.
Ван Сюцзюань узнала юношу, с которым не успела попрощаться в полицейском участке. Тот осторожно дотронулся до микрофона и произнёс:
– Здравствуйте, тётушка. Я с замиранием сердца жду любых новостей о вас, а пока хотел бы сказать вам кое-что таким вот странным способом. Прошу, уделите мне пару минут, если не сложно.
Ван Сюцзюань совсем растерялась: механически кивнула и только потом сообразила, что человек на экране её не видит.
Ло Вэньчжоу левым ухом слушал доносящиеся из наушника отчёты о продвижении каждой из групп, а правым – разговоры вокруг. Одновременно ему ещё удавалось отдавать распоряжения по рации:
– Найдите несколько человек, чтобы проследили за порядком на площади. Если наших не хватает, попросите помощи у охранников. Не давайте зевакам ничего выкрикивать, чтобы её не спугнуть…
Фэй Ду продолжил своё выступление:
– Тётушка, будь моя мама сейчас жива, она была бы примерно вашей ровесницей.
Ло Вэньчжоу машинально взглянул на экран, не замедляя шага. Он протиснулся через толпу к следующей высотке и велел:
– Третья группа, на крышах зданий установлены камеры с видом на улицу. Подключитесь к ним напрямую! Тао Жань, на тебе аварийные выходы. Четвёртая группа идёт за мной на восток, к башням-близнецам. Там ремонтируют несколько этажей, нужно проверить.
Грустный голос Фэй Ду неотступно следовал за капитаном:
– Я возвращался домой чаще, чем Чжунъи. Он ведь усердно работал, чтобы скопить денег на ваше лечение, а я был всего лишь беззаботным школьником. Каждые выходные мама меняла цветы в вазе, готовила мои любимые блюда, прибиралась в комнате и проветривала моё одеяло. Ей не нравилось жить с домработницей, всё хозяйство она вела сама. Вы же тоже проветривали для Чжунъи одеяло?
С губ Ван Сюцзюань сорвался горестный крик, ветер подхватил его и унёс прочь, мимоходом скользнув по испарине на висках Ло Вэньчжоу.
– В тот день я, как обычно, возвращался домой, предвкушая скорую встречу с мамой. Но, когда открыл дверь, обнаружил в вазе в прихожей лишь кучку сухих веток и жухлой листвы. Все шторы были задёрнуты, в воздухе витал запах смерти. Когда я, дрожа от страха, добрался до маминой спальни, то нашёл там не мягкое одеяло, а её окоченевшее тело… Недавно вы сказали, что мама наверняка радовалась каждой возможности снова меня увидеть. А вот полицейский, расследовавший это дело, заверил меня, что она покончила с собой накануне моего возвращения. Не могла же она забыть, что я приеду на выходные? Какая мать станет специально подгадывать время, чтобы ребёнок обнаружил её труп? – Фэй Ду ненадолго замолчал. – День за днём я ломал голову над тем, как порадовать тебя, как сделать счастливой, как накопить денег тебе на лечение и вернуть долг за операцию. Я так и не успел расплатиться и теперь лежу один в холодном морге. Неужели ты оставишь меня там, и я никогда не вернусь домой? Если ты столь бессердечна, зачем раньше притворялась, будто я тебе дорог?
Ван Сюцзюань обмякла.
Фэй Ду перевёл дух, снова прикоснулся к микрофону и про себя сосчитал до пяти. Одновременно в углу экрана появилась информация о модели и номерном знаке загадочного автомобиля. Для необразованной Ван Сюцзюань это был просто случайный набор букв и цифр, а вот зрители на улице сразу сообразили, что к чему, похватали телефоны и принялись рассылать сообщения знакомым.
– Капитан Ло, рабочие из строительной бригады сказали, что на выходные в башнях-близнецах запланирован ремонт энергосистем. Они отключили электричество больше часа назад.
Рубашка Ло Вэньчжоу насквозь промокла от пота, сейчас он чувствовал себя стариком Лянь По, несущим терновую палку на своих плечах[314]. Будь его воля, он бы попрощался со своим телом, и пусть позвоночник с внутренними органами идут своей дорогой.
Капитан поднял глаза к устремлённым в небо башням и процедил сквозь зубы:
– Поднимаемся.
Фэй Ду снова заговорил – теперь от собственного лица:
– Тётушка, вы ещё не разобрались в ситуации, убийца вашего сына не наказан, а вы уже собираетесь на тот свет? Что вы скажете Чжунъи при встрече? Умоляю, где бы вы ни были, приходите скорей на центральную площадь! Давайте вместе поймаем негодяя. А когда справедливость восторжествует, вы вернёте Чжунъи на родину. И сам я хочу побыть рядом с вами ещё немного. Пожалуйста… Так я смогу поверить, хоть на мгновение, что снова встретил свою маму.
Ван Сюцзюань не выдержала и разрыдалась. Она плакала, и вместе со слезами её покидала решимость, с которой она собиралась разбиться об этот город. Мать Хэ Чжунъи вновь стала слабой напуганной женщиной, впервые приехавшей в Яньчэн. Она взглянула на улицу под собой и почувствовала, что у неё подкашиваются ноги.
Ван Сюцзюань старалась больше не смотреть вниз, но конечности перестали её слушаться. Она вцепилась в перила, чтобы перекинуть ногу обратно на крышу, но не успела. Ограждение только казалось надёжным, а стоило опереться на поручень, как он сразу сломался. Ван Сюцзюань потеряла равновесие и завалилась назад.
Она широко распахнула глаза, в голове раздался гул… В последний миг промелькнула размытая тень, и кто-то ухватил женщину за ногу, застрявшую в ограждении. Ван Сюцзюань инстинктивно забилась.
Мускулы на руках Ло Вэньчжоу натянулись, как канаты, швы на спине разошлись, и ему показалось, что он вот-вот порвётся надвое. Он из последних сил сжал пальцы на тонкой лодыжке женщины и взревел:
– Не двигайся!
На их счастье, тут подоспело подкрепление. Несколько полицейских бросились капитану на подмогу и за три минуты совместными усилиями затащили Ван Сюцзюань обратно на крышу. Она была без сознания.
Ло Вэньчжоу привык считать, что способен продержаться триста раундов в бою с самим Сунь Укуном, но сейчас едва стоял на ногах. Он попятился и неуклюже осел на землю, тяжело и часто дыша. Кто-то крикнул ему прямо в ухо:
– Капитан Ло, она жива!
Сведённые мышцы расслабились, но вместе с облегчением пришло осознание последствий своего геройства. Пот на спине смешался с кровью, Ло Вэньчжоу прерывисто вздохнул:
– М-да… по ходу, мне пиздец.
Из рации в его кармане раздался голос Лан Цяо:
– Босс, я только что получила наводку: молодая пара видела машину подозреваемого в парке. В салоне горел свет, поэтому они испугались, что убийца внутри, и не осмелились подойти.
– Парк? Какой именно?
– Примерно в километре от центральной площади. По ночам там никого нет, кроме влюблённых.
– Нет, он не может быть так далеко, – Ло Вэньчжоу зажмурился от нестерпимой боли. – Скооперируйтесь с ремонтниками и попросите их подрубить резервное питание. Включите видеонаблюдение и отправьте людей туда, где слепые зоны у камер. Убийца послал адвоката Лю, чтобы узнать о ходе расследования, и похитил человека прямо у нас из-под носа. Я не верю, что он уйдёт, не дождавшись результата.
Многоэтажки делового центра с их остеклёнными фасадами напоминали огромные айсберги, и прохожие, дрейфующие по этому холодному морю, чувствовали себя неуютно. Внутри это ощущение только усиливалось: едва войдя в отделанный блестящим мрамором холл, посетитель оказывался под прицелом бдительных взглядов охраны.
Лифты в каждом здании работали по-разному: одни на подъём, другие на спуск, некоторые останавливались лишь на чётных или нечётных этажах, а часть и вовсе не работала, пока не приложишь магнитный пропуск. Посторонний человек казался себе в этих лабиринтах шпионом, незаконно проникшим в суверенное государство.
На его счастье, он прекрасно ориентировался в башнях-близнецах даже после капитального ремонта: в прошлом он стажировался здесь в течение полугода. Правда, должность так и не получил: начальство предпочло ему студента по обмену, который совершенно не разбирался в китайской правовой системе, зато закончил «престижную школу».
С тех пор много воды утекло. Большинство его коллег могли похвастаться лишь красивым резюме, но, столкнувшись с реальными делами, оказывались совершенно беспомощны. Когда потребовался квалифицированный специалист, его попросили вернуться в качестве консультанта. Так за один день стажёр превратился в уважаемого юриста.
Он хранил в своей памяти каждый коридор, каждый лестничный пролёт – перебои с электричеством сыграли ему на руку, но он и без этого легко обошёл бы камеры наблюдения. Поначалу всё складывалось в пользу адвоката, но в последний момент его планы были нагло нарушены!
Он затерялся в толпе зевак и приготовился насладиться шоу на «Небесном занавесе», но Фэй Ду прервал трансляцию в самый ответственный момент. Чжао Хаочан вскипел: «А этот ублюдок что здесь забыл?! Рекламная кампания? Пиарит свою фирму или решил помочь кому-то из дружков?»
Подобные типы обладали властью и богатством, какие адвокату Чжао даже не снились. По сути, они были никчёмными идиотами, засыпающими над простейшим отчётом об аудите, но стоило им сказать что-то разумное, и окружающие рассыпались в комплиментах, хотя знали, что каждая идея «юного гения» – это результат трудов целой команды экспертов.
Парни из охраны, вызванные на подмогу полиции, принялись наводить на площади порядок:
– Господа! Пожалуйста, держитесь как можно дальше от высотных зданий, там опасно! Ведётся проверка крыш. Спасибо за содействие и извините за неудобства! Это ради вашего же блага…
Толпа стала понемногу отступать, никто и не заметил, как опрятный, интеллигентного вида мужчина развернулся и исчез в сумерках. Оставаться здесь дольше ему было рискованно, да и незачем: проклятая баба так и не прыгнула!
Адвокат Чжао не знал, она испугалась в последний момент или передумала, услышав выступление смазливого кретина. Впрочем, такой вариант он тоже предвидел: подпилил защитное ограждение на той части крыши, что выходила на центральную площадь. Если старая карга начнёт сомневаться, сломанные перила примут решение за неё.
План был безупречен. Что же пошло не так? Нужно было вернуться и проверить.
Адвокат немного поразмыслил и решил схитрить: он не пошёл в башню «А», вместо этого обогнул башню «Б» и проник внутрь через заднюю дверь кафе, расположенного на первом этаже офисного здания. Чжао Хаочан без труда отыскал лестницу, предназначенную для доставщиков, и поднялся к галерее, соединяющей башни на высоте восьмого этажа. На входе в неё висела камера, но это не было проблемой: вдоль стены буйно разрослась зелень, за которой легко мог протиснуться человек. Адвокат знал, что система видеонаблюдения не работает, но всё же решил не рисковать. Донельзя довольный собой, он прошмыгнул за растениями и не заметил, что по пути задел пышный вьюн и что сразу после этого объектив «отключённой» камеры немного повернулся вбок…
Ло Вэньчжоу спустился с крыши вслед за медиками и сопроводил Ван Сюцзюань в карету скорой помощи. Затем, обернувшись, он увидел Тао Жаня, который вместе с коллегой вёл к полицейской машине симпатичного мужчину – капитан уже встречал его однажды. Заметив Ло Вэньчжоу, мужчина впился в него ненавидящим взглядом.
Тао Жань поманил начальника пальцем и показал ему пакет для улик. Внутри лежала пара перчаток. Капитан кивнул, достал сигарету и с ног до головы осмотрел арестованного.
– Я просто вернулся за документами! – возмущённо закричал мужчина. – С какой стати вы меня схватили? У вас есть доказательства? Что, когда полиция не может раскрыть дело, то начинает грести ни в чём не повинных граждан?! Отпустите меня, варвары! Если помнёте пиджак, вовек не расплатитесь!
– Ох, батюшки, – пробормотал Ло Вэньчжоу, закусывая зубами сигарету, – страх-то какой! Придётся мне, нищеброду, попросить денюжек у папочки Фэя.
Проследив за тем, как арестованного заталкивают в машину, Ло Вэньчжоу поднял руку и отправил ему воздушный поцелуй:
– Пока-пока!
В ту же секунду кто-то бесцеремонно выдернул сигарету у капитана изо рта.
После бессонной ночи макияж Лан Цяо стёрся – казалось, на лице остались только глаза, очерченные тёмными кругами. Она выкинула сигарету в мусорный бак и указала капитану на стоящую позади них карету скорой помощи:
– А ну, марш туда, живо!
Ло Вэньчжоу опешил под таким напором.
– Посмотри на себя! – продолжила распекать его Лан Цяо. – Быстро полезай в машину, и в этот раз из больницы ни ногой! Чтоб я тебя завтра не видела!
– Дочь моя, ты ещё так молода, а уже надумала отнять власть у своего отца императора? – вздохнул Ло Вэньчжоу.
Побагровев от злости, девушка ткнула в него пальцем:
– Ты…
– Не галди, – перебил её Ло Вэньчжоу. – Не знаешь, куда делся президент Фэй?
Лан Цяо растерялась и бездумно взглянула на «Небесный занавес», где уже показывали репетицию церемонии закрытия. Трансляция завершилась ослепительным световым шоу. Однако после развернувшейся на их глазах драмы зеваки быстро утратили интерес к фейерверкам и застрочили сообщения в своих телефонах.
– Не знаю, я его не видела. Зачем тебе?.. – пока Лан Цяо крутила головой в поисках Фэй Ду, Ло Вэньчжоу и след простыл.
Капитан стащил из полицейской машины чью-то куртку и накинул её, чтобы скрыть пятна крови на рубашке. Он набрал номер Фэй Ду и послушал гудки: трубку никто не брал. Тогда Ло Вэньчжоу направился в Торгово-экономический центр и застал работников аппаратной за поздним ужином. Они сказали, что Фэй Ду уже ушёл.
Ло Вэньчжоу уточнил, в каком направлении, и пошагал вдогонку, попутно продолжая набирать номер. Наконец откуда-то из-за здания послышался рингтон You Raise Me Up.
Капитан поспешил на звук и обнаружил маленький сад за зелёной изгородью с несколькими каменными столами и скамьями внутри. Уличный свет сюда почти не проникал, лишь в самом углу виднелся кусочек «Небесного занавеса».
Фэй Ду сидел на скамейке, не заботясь о том, что может испачкаться. Он облокотился о столешницу, а его телефон лежал в сторонке, раз за разом проигрывая мелодию звонка, словно портативная колонка.
Ло Вэньчжоу нажал «Отбой» и подошёл ближе:
– Музычку слушаем?
Фэй Ду закрыл глаза и притворился спящим.
Капитан тяжело опустился на соседнюю скамейку в нескольких шагах от Фэй Ду:
– Не хочешь её проведать?
– Вы ведь её спасли? – лениво поинтересовался Фэй Ду.
– Убийца подпилил перила на крыше. Она едва не погибла.
Пальцы Фэй Ду вдруг перестали барабанить по столу, он поднял веки и встретился с собеседником взглядом. Ло Вэньчжоу казался измождённым. Он сидел неестественно прямо, будто частично парализованный, только в глазах, словно пламя свечи, подрагивали отражения уличных фонарей. Фэй Ду знал капитана много лет, но сейчас он показался ему каким-то чужим.
Ло Вэньчжоу мог похвастаться красивым лицом и натренированным телом. Со стороны кто-то дал бы ему тридцать, а кто-то – и двадцать, однако Фэй Ду точно знал, что в двадцать лет Ло Вэньчжоу был совсем другим. В годы своей бурной юности он прослыл высокомерным выскочкой, нахалом, который плевать хотел на окружающих. И выглядел, и вёл он себя соответствующе.
Теперь время стёрло всё лишнее, черты обрели чёткость, а мятежный дух нашёл покой. В самых глубинах его души даже зародилось нечто похожее на нежность.
Капитан сменил позу и спросил:
– То, что ты сказал во время трансляции?..
Фэй Ду вскинул брови:
– Я просто смешал её воспоминания со своими, чтобы установить эмоциональную связь.
Ло Вэньчжоу немного растерялся: он не привык общаться с Фэй Ду по-человечески. Прежде стоило одному из них допустить промах, другой тут же бросался добивать. Капитан задумался, пытаясь подобрать слова, но наконец решил сказать как есть.
– Я долго не выпускал твоего отца из поля зрения.
Женщина умерла в собственном доме, а единственный сын утверждает, что она не могла покончить с собой. При таких обстоятельствах страховой компании будет мало заключения судмедэкспертов, полиции придётся проверить её ближайшее окружение.
Фэй Ду и так это знал, он бросил на Ло Вэньчжоу нетерпеливый взгляд, ожидая продолжения.
– Со временем выяснилось, что не один я за ним слежу. Я прижал тех ребят к стенке и потребовал объяснений. Эта шайка бездельников гордо именовала себя частными детективами. Ты ведь их нанял, верно?
Терпение Фэй Ду иссякло, он встал, собираясь уйти.
– Однажды ты делал домашнее задание в гостях у Тао Жаня и оставил на столе бумажку, на которой отпечатались другие заметки. Я прошёлся по ней карандашом и увидел расписание твоего отца. К тому моменту со дня смерти твоей матери прошло больше двух лет. Я поверить не мог, что всё это время ты следил за своим отцом! Меня это не на шутку встревожило, а потом с ним произошёл тот несчастный случай…
Фэй Ду остановился – как раз напротив Ло Вэньчжоу – и тихо рассмеялся. Он посмотрел на капитана сверху вниз, и во взгляде его промелькнул нехороший огонёк:
– И тогда ты решил, что авария – моих рук дело?
Ло Вэньчжоу посмотрел ему в глаза, частенько лучившиеся кокетством, и вдруг поймал себя на мысли: «А ведь им и правда можно залюбоваться.»
Слегка наклонившись вперёд, Фэй Ду приложил палец к губам и прошептал:
– Капитан Ло, возможно, я действительно всё подстроил. Подумай вот о чём: неважно, умер он или стал овощем, я единственный наследник огромного состояния. Стоит только.
Ло Вэньчжоу неожиданно прервал это пафосное выступление: схватив Фэй Ду за воротник, он потянул его вниз и ударил ладонью по лбу.
Фэй Ду показалось, что его стукнули утюгом – настолько горячей была рука капитана. Он в шоке отступил на полшага назад.
– Я ведь с тобой нормально разговариваю! – проворчал Ло Вэньчжоу. – Почему ты такой несносный?
Фэй Ду сердито одёрнул рубашку, и Ло Вэньчжоу продолжил:
– Сегодня я подумал: человек, готовый раскрыть своё сердце перед толпой ради спасения малознакомой женщины, не может быть негодяем! Я хочу извиниться за все свои подозрения. Я был к тебе несправедлив.
Фэй Ду опешил. Однако не успела на его губах расцвести холодная усмешка, как он почувствовал, что его снова потянуло вниз с небывалой силой: Ло Вэньчжоу подался вперёд и всем весом повалился на него.
Фэй Ду словно окутало одеяло с подогревом. Помешкав, он осторожно дотронулся до лба капитана тыльной стороной ладони: кожа была раскалённой, казалось, она вот-вот задымится. Юноша приподнял накинутую на плечи Ло Вэньчжоу куртку и тут же отвернулся – его снова затошнило.
Некоторое время они простояли в этой нелепой позе. Наконец, с трудом успокоив взбунтовавшийся желудок, Фэй Ду задумчиво посмотрел на Ло Вэньчжоу – словно повар, прикидывающий, как бы приготовить грудинку: потушить или лучше пожарить? Вероятно, он пришёл к выводу, что мясо слишком старое и, как с ним ни возись, останется жёстким. Поцокав языком, Фэй Ду наклонился и попробовал подхватить капитана. Ему не хотелось тащить взрослого мужчину на спине и уж тем более на руках. Он попытался подтянуть Ло Вэньчжоу за пояс, чтобы закинуть себе на плечо, однако вскоре понял, что это ему не по силам.
Фэй Ду уложил безвольное тело капитана на каменную скамью, достал телефон и, прежде чем тот успел разрядиться, набрал номер Тао Жаня:
– Алло, это полиция? – рявкнул он. – У меня тут старикан вот-вот двинет кони. Можете его забрать?
Ло Вэньчжоу лежал на животе на больничной койке и изнывал от скуки. Медперсонал, прознав, что пациент склонен к побегу, в этот раз был особенно бдителен.
Из коридора до капитана долетали обрывки разговора: Тао Жань беседовал с врачом. Через некоторое время дверь в палату со скрипом отворилась, послышались негромкие шаги ног в кожаных ботинках на мягкой подошве.
Не поднимая головы, Ло Вэньчжоу затянул заранее подготовленную речь:
– Мои дни сочтены. Но пусть тебя это не печалит! Ты должен двигаться дальше! Поскорее найди себе пару. Когда поженитесь, прошу, не обижайте Ло Иго. Судьба и так была к нему жестока, он рос без матери…
Тао Жань зашёлся в кашле, как будто наелся куриных перьев. Почуяв неладное, капитан обернулся и увидел возле своей койки второго гостя.
– Я бы с радостью, но кому я нужен, старый пень? – дружелюбно отозвался тот.
Ло Вэньчжоу подпрыгнул и выпрямился на кровати:
– Директор Лу!
Лу Юлян отложил портфель в сторону, с чинным видом уселся на край койки и указал на свою коротко остриженную голову:
– Видали, обезьяньи дети? Я за ночь поседел наполовину!
Ло Вэньчжоу с Тао Жанем не осмелились это комментировать.
– Сегодня утром начальство вызвало меня на ковёр, а потом я помчался на встречу с Ван Хунляном, – вздохнул Лу Юлян. – Тот ещё кадр, конечно. Хватал меня за рукав и лил слёзы, причитал, что как руководитель оказался некомпетентен, не справился с возложенной на него ответственностью и готов принять любое наказание… Одним словом… – Лу Юлян вспомнил, что при подчинённых следует держаться в рамках приличий, и проглотил едва не сорвавшееся с языка ругательство. Вместо этого он спросил: – Хуан Цзинлянь и его банда сознались?
– Их поочерёдно допрашивают, пришлось отрядить сразу две группы из наших, – ответил Тао Жань. – Посмотрим, как долго негодяи продержатся. Мы начали проверку имущества Ван Хунляна, но я сомневаюсь, что найдём там что-то интересное. Хитрый гад наверняка успел всё переоформить.
– Неважно, сколько времени это займёт, мы прищемим ему хвост! Нужны неопровержимые доказательства, без них всё рассыплется, как карточный домик.
– Дядя Лу, что тогда будет с директором Чжаном?
Если Ван Хунлян недоглядел за подчинёнными, то и директор Чжан виноват в той же мере. Вдобавок его племянник Чжан Дунлай на днях оказался замешан в крупном скандале.
Ответ был очевиден. Лу Юлян с тяжёлым вздохом опустил руку на плечо Ло Вэньчжоу, а затем повернулся к Тао Жаню:
– Что насчёт Хэ Чжунъи? Как связаны эти два дела?
В отличие от Ло Вэньчжоу, Тао Жаню бы и в голову не пришло шутить в присутствии директора. Он вытянулся по струнке, прижавшись спиной к стене.
– Сегодня рано утром мы арестовали подозреваемого Чжао Хаочана. В его кармане нашлась пара перчаток, испачканных краской и металлической стружкой. Должно быть, преступник надевал их, когда подпиливал защитные ограждения на крыше одной из башен-близнецов. Однако этот Хаочан очень хитёр. Он признаёт, что повредил перила «шутки ради», но категорически отрицает свою причастность ко всему остальному. Также он утверждает, что у него есть алиби на ночь двадцатого мая.
– Разве у вас нет убедительных доказательств, что той ночью жертва сгинула на улице Вэньчан? – спросил Лу Юлян.
– Камеры зафиксировали только то, как Хэ Чжунъи вышел из автобуса на перекрёстке… – ответил Тао Жань. – Коллеги Чжао Хаочана подтвердили, что двадцатого он работал сверхурочно в своём кабинете. Мы не можем обвинить его в убийстве лишь потому, что парень проходил мимо его фирмы. Пока Чжао Хаочан не знает о тех видеозаписях, но как только поймёт, что они наш единственный козырь, тут же этим воспользуется. Он талантливый юрист, хоть и не специализируется на уголовных делах.
Ло Вэньчжоу горько усмехнулся: выходит, Фэй Ду в точности предсказал ход мыслей Чжао Хаочана, этого зверя в человеческом обличии.
– Ван Сюцзюань опознала его?
– Потерпевшая сказала, что мужчина, с которым она встречалась, носил тёмные очки, маску и парик, а описанная ей одежда отличается от той, в которой его арестовали. Доказать, что это один и тот же человек, практически невозможно… – Тао Жань помолчал. – Мы показали ей фотографию Чжао Хаочана, но, кажется, она его не узнала. Сотрудники проката автомобилей тоже. В арендованной машине остались парик и куртка, но отпечатков пальцев на них мы не обнаружили. Что будем делать дальше? Проверим его на детекторе лжи?
– Можете попробовать, – пожал плечами Ло Вэньчжоу. – Но это сейчас не самое важное. Куда важнее понять, как связаны дело Хэ Чжунъи и преступления Ван Хунляна.
Телефон Тао Жаня завибрировал, и Лу Юлян с Ло Вэньчжоу выжидающе уставились на него. Тао Жань прочитал сообщение и поднял голову:
– Две новости, плохая и хорошая. Плохая новость: анализ ДНК подтвердил, что на галстуке кровь Хэ Чжунъи.
Директор Лу нахмурился встал с кровати.
– А хорошая? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Возможно, мы нашли зацепку. Ван Сюцзюань сказала, что мужчина на фотографии напоминает ей мальчика из их деревни, Чжао Фэнняня. Он очень изменился, поэтому она не сразу сообразила.
«Фэннянь-гэ!» – Ло Вэньчжоу резко подался вперёд, но тут же охнул и скрючился.
– Кое… Кое-кто предположил, что для убийцы это не первое преступление. Немедленно поднимите всю биографию Чжао Фэнняня до его становления Чжао Хаочаном, ищите любые нераскрытые дела и странные смерти в его окружении!
«Кое-кто предположил?» – нахмурился Лу Юлян.
– Кстати, я слышал, что наш отважный гонщик целых пять минут выступал с экрана в Хуаши, пытаясь отговорить Ван Сюцзюань от самоубийства. Ради этого даже прервали трансляцию церемонии закрытия конференции! Интересно, во сколько ему это обошлось?
– С его слов, недорого, – честно ответил Тао Жань. – Куда дешевле, чем новый спорткар.
Директор Лу прикинул, о какой сумме речь, и чуть не поседел окончательно.
– Вредители… – пробормотал он. – Вы хоть понимаете, что натворили? Или какая-то дамочка из вашего отдела рассчитывает, что долг ей простят за красивые глаза?
Ло Вэньчжоу и Тао Жань обменялись растерянными взглядами.
Лу Юлян припомнил всех служащих в группе уголовного розыска женщин и неуверенно спросил:
– Неужели сяо Лан?
Но тут же помотал головой: «Нет, этой дурочке ни за что не удалось бы охмурить влиятельного бизнесмена.» Лу Юлян снова посмотрел на капитана и сдвинул брови:
– А может, это он перед тобой выделывается?
– Что вы такое говорите? – Ло Вэньчжоу изобразил оскорблённую невинность.
Директор было расслабился, но тут Ло Вэньчжоу вдруг кивнул, прикрыл глаза и протянул задумчиво:
– Хотя должен признать: со мной вечно что-то такое случается! Но рядом с этим типом я и дня не протяну: либо придушу его, либо сам лопну от злости.
От подобной наглости у Лу Юляна давление подскочило до ста восьмидесяти. Не найдя подходящих слов, он пригрозил Ло Вэньчжоу пальцем:
– Время поджимает! Поторапливайтесь! И чтоб без глупостей!
Тао Жань проводил рассерженного начальника к выходу, а вернувшись в палату, обнаружил, что Ло Вэньчжоу украдкой курит в открытое окно.
– Где ты взял сигарету?
– Стащил у старика из кармана, – признался Ло Вэньчжоу. – Слушай, мы же друзья? Мне нужно ненадолго сбежать. Прикроешь?
У Тао Жаня застучало в висках.
– Что ты на этот раз задумал?!
– Сестру того таксиста звали Чэнь Юань. За полмесяца до своей загадочной смерти она разговаривала по телефону с девушкой, с которой до этого не общалась долгое время. Что-то в этом звонке не даёт мне покоя…
– Обязательно сегодня? – беспомощно спросил Тао Жань.
– Чем скорее, тем лучше. На управление слишком сильно давят. – Ло Вэньчжоу стряхнул пепел.
Тао Жань нахмурился и недоверчиво посмотрел на капитана. Тот выглядел изрядно потрёпанным. Тао Жань хотел было высказаться на этот счёт, но решил не сотрясать воздух понапрасну.
– Как зовут эту девушку и чем она занимается?
– Цуй Ин, учится в университете Яньси на факультете политологии и права, второй курс аспирантуры.
– Факультет политологии и права в Яньси? Покойная Чэнь Юань училась там же? – удивился Тао Жань.
– Да, а что?
– Чжао Хаочан как раз выпускник этого факультета! – выпалил Тао Жань. – И, кажется, в прошлом году его пригласили туда руководить стажировкой студентов.
– Чёрт! Идём! – Ло Вэньчжоу затушил окурок о подоконник и ринулся к выходу.
В это же время в другой палате Лан Цяо записывала показания матери Хэ Чжунъи.
Фэй Ду устроился неподалёку и, надев одноразовые перчатки, чистил яблоко. Обычно посторонних не допускали на допрос, однако после неудавшейся попытки самоубийства Ван Сюцзюань была совсем плоха. Проснувшись, она начала вести себя как большой ребёнок, от разговоров с ней не было никакого проку, и Фэй Ду пришлось исполнять роль её опекуна.
– Хэ Чжунъи упоминал о встрече с Чжао Фэннянем в Яньчэне? – тихо спросила Лан Цяо.
Ван Сюцзюань едва заметно покачала головой.
– Что вы вообще помните об этом Чжао Фэнняне? Вы не сразу узнали его потому, что он давно не возвращался в родную деревню?
Ван Сюцзюань посмотрела на Фэй Ду, и тот ободряюще улыбнулся. Он нарезал очищенное яблоко на небольшие кусочки, положил их на бумажную тарелку, воткнул в дольки пару зубочисток и поставил угощение между женщинами.
– Допрос – дело серьёзное. Вам стоит подкрепиться.
– Ему некуда было возвращаться. У него не осталось семьи, – сиплым голосом произнесла мать Хэ Чжунъи. – Его отец был хромой, мать немая, а кроме старшего сына у них родились ещё трое детей: две девочки и мальчик. Жили они в нищете, но всё же смогли отправить Фэнняня в университет и в один голос твердили, что для них вот-вот настанут счастливые времена. Но однажды случилась трагедия. Родственники местного дурачка зимой выставили его за дверь, прямо посреди ночи! Мальчишке было некуда податься, он бродил по округе и наконец развёл костёр, чтобы согреться. Подул сильный ветер, и пламя перекинулось на большое дерево у ворот дома Чжао. Внутри все спали, никто не заметил надвигающейся беды, а дурачок не сообразил позвать на помощь… Горящее дерево сломалось и рухнуло на дом, крыша провалилась, похоронив под собой и взрослых, и детей. Всех, кроме старшего сына, Фэнняня – его в тот момент не было дома. Можно сказать, ему повезло…
Не считая поездок на сбор урожая в младшей школе, Лан Цяо никогда не бывала за городом. Рассказ матери Хэ Чжунъи просто не укладывался у неё в голове, она не удержалась и переспросила:
– В пожаре погибла вся семья?! Неужели все они спали в одной комнате?
– В нашей деревне вообще жили очень бедно. Помню, крыши черепицей стали перестилать, когда уже родился Чжунъи. А дом тех бедолаг и вовсе еле стоял… – тихо объяснила Ван Сюцзюань. – Отец не мог работать и содержать столько детишек. Семья с трудом сводила концы с концами, откуда бы у них деньги на ремонт? Если зимой выпадало хоть немного снега, им приходилось сразу же сметать его с крыши, чтобы она не провалилась. До того, как случилась трагедия, они сумели отправить сына на учёбу, и вся семья возлагала на него большие надежды. Отец и мать с восторгом рассказывали соседям, что их мальчик нашёл высокооплачиваемую работу в городе, и теперь-то они заживут! Думали, что наконец сделают крышу, что у девочек, одна из которых родилась инвалидом, появится надежда на будущее… В маленькой комнате начался ремонт, поэтому дочки ночевали на полу в родительской спальне. Когда рухнуло горящее дерево, потолочная балка переломилась и раздавила пожилую пару. Младшей девочке прижало ногу, а старшая, дурочка, запаниковала. Пыталась вытащить сестрёнку – и себя загубила. Что уж говорить про малыша – ему и двух лет не исполнилось…
Лан Цяо долго не могла прийти в себя. Опомнившись, она торопливо открыла блокнот и принялась делать пометки:
– Пожар случился во время ремонта? В это время Чжао Хаочан… Где в этот момент был Чжао Фэннянь? В Яньчэне?
Мать Хэ Чжунъи крепко задумалась:
– Нет… Кажется, он как раз вернулся в деревню, чтобы помочь семье со стройкой. Но в день трагедии уехал в областной центр навестить своего учителя или что-то в этом роде. Ах, если бы он остался дома!.. Молодой, здоровый, уж он бы сумел спасти несчастных калек!
По спине у Лан Цяо побежали мурашки.
– А… как выяснилось, что поджог устроил местный дурачок?
– Он сидел возле горящего дома с коробком спичек. Когда народ сбежался тушить пожар, мальчишка продолжил беспечно жечь листья. У него спросили, он ли это сделал, а он захихикал и кивнул.
– И чем всё закончилось?
– Да ничем. Кого наказывать? Мальчик же не ведал, что творит. К тому моменту его родители почили, а семья старшего брата не хотела с ним нянчиться – они же его и выгнали. Невестка устроила истерику: кричала, что у их семьи нет денег, они не несут ответственности за идиота, мол, хоть пристрелите его! Городская полиция прислала к нам своих людей, но те, узнав, что пожар устроил умственно отсталый, только руками развели. Сделали несколько фотографий и сразу же уехали.
– То есть как «не несут ответственности»?! – воскликнула Лан Цяо. – Если недееспособный человек посягает на жизнь и имущество другого лица, его опекун обязан возместить ущерб!
Ван Сюцзюань в недоумении захлопала глазами: она не поняла ни слова.
Лан Цяо тоже смутилась, сообразив, что это её выступление было совершенно некстати. Она позабыла, что ещё хотела сказать, и на помощь ей пришёл Фэй Ду, тихо сидевший всё это время в сторонке:
– Вы помните, каким человеком был Чжао Фэннянь? А какие отношения связывали его с Чжунъи?
– Помню, конечно. Вся деревня им восхищалась! Чжунъи и другие дети повсюду бегали за ним хвостиком. Фэннянь-то был постарше, поэтому придумывал разные отговорки, чтобы с ними не возиться. Но глупая малышня продолжала надоедать: «Фэннянь-гэ то, Фэннянь-гэ сё…» – Эти воспоминания разбередили рану на сердце матери Хэ Чжунъи, её глаза покраснели. Фэй Ду протянул ей салфетку, чтобы вытереть выступившие слёзы. Успокоившись немного, Ван Сюцзюань продолжила: – Он редко выходил из дома, в основном сидел читал книжки в одиночестве. Когда помогал семье возделывать поле и встречал знакомого, то коротко здоровался, и всё. Тихий, необщительный мальчик.
Фэй Ду задумчиво покивал:
– После пожара он никогда не возвращался в родные края?
– Я не слышала, куда именно он уехал, и не ожидала, что в городе Фэннянь достигнет таких успехов, да ещё имя сменит. – Ван Сюцзюань вдруг осеклась и широко распахнула глаза, словно только что очнулась ото сна: – Неужто это он увёз меня вчера?! А… я его не узнала! Почему. Почему он не представился? Он как-то причастен к смерти моего сына?
Фэй Ду со вздохом наклонился вперёд:
– Расследование ещё не окончено… Я вот чего не понимаю: почему вы пошли с ним? Как он вас уговорил?
– Он сказал… что помогает во всяких судебных делах. Его коллега защищал того богатого парня, был его… авдо… Ну, тот, который приходил в участок прошлой ночью.
– Адвокат Лю, – подсказал Фэй Ду.
– Точно! Вот тот человек сказал, что у господина Лю были какие-то там доказательства. В конце концов его заела совесть, и он тайком передал их властям. Но всё это оказалось бесполезно, потому что преступник очень влиятельный, и полиция боится с ним связываться. Никто не ответит за смерть моего сына! Я распереживалась и спросила его, что мне делать. Он ответил, что в этом обществе справедливости можно добиться, лишь расшибившись в лепёшку.
Лан Цяо позвонила Тао Жаню, когда тот был за рулём. Ло Вэньчжоу, несмотря на все предупреждения врачей, отказывался покидать поле боя, и заместителю пришлось везти его в университет.
– Я попросила одного из наших проверить информацию. Выпустившись из вуза, Чжао Хаочан не мог позволить себе нормальное жильё и больше полугода ютился в западном Хуаши. Вот почему он хорошо знает эту местность. Адвокат Лю также подтвердил, что Чжао Хаочан пристально следил за делом Чжан Дунлая – беспокоился даже больше Чжан Тин. – Лан Цяо перевела дыхание и продолжила: – Но адвокат Лю клянётся, что помимо полицейских не рассказывал о галстуке ни единой душе, даже жене! Чжао Хаочан не мог знать, что орудие убийства нашли!
Телефон работал в режиме громкой связи, и Ло Вэньчжоу всё слышал. Он сразу вмешался:
– Чжао Хаочан скажет, что деревенская тётка неправильно его поняла, что «расшибиться в лепёшку» – это лишь фигура речи, он не имел в виду самоубийство, а говорил про общественный резонанс… Короче, толку от этих показаний не будет. Что ещё у нас есть?
– Пока ничего. Хотя я не могу выбросить из головы случай с его семьёй. Я понимаю, глухая деревня, никто не хотел возиться… Но Чжао Хаочан на тот момент уже занимался адвокатской практикой. Почему он позволил спустить дело на тормозах? С его способностями он мог бы поднять шум, чтобы заставить следователей шевелиться.
– Оформи отчёт, поскорее разберись с формальностями и отправь в местный полицейский участок запрос на получение материалов по делу семейства Чжао! – Ло Вэньчжоу задумался. – Мы можем узнать, где куплен телефон, который подарили Хэ Чжунъи?
– Нет, это контрабанда, – вздохнула Лан Цяо.
– А что насчёт ста тысяч юаней? – спросил Ло Вэньчжоу.
Из трубки послышался другой голос:
– Иногда после неоднозначных сделок, например по слиянию и поглощению, отличившихся юрисконсультов награждают дополнительными выплатами. Наличными. Вы ничего не найдёте.
Фэй Ду просто поделился информацией, но из его уст это прозвучало почему-то как издевательство.
– Возможно, у президента Фэя найдётся какой-то совет для нас, неразумных? – поинтересовался капитан.
На некоторое время воцарилась тишина. Ло Вэньчжоу уже успел подумать, что Фэй Ду, как обычно, поглумился и смылся, но после паузы тот снова заговорил:
– Сегодня утром я позвонил Чжан Дунлаю и спросил, в курсе ли он, где его галстук. Оказалось, этот умник даже не заметил пропажи. Он скрипел шестерёнками целую вечность и наконец вспомнил, что весь день перед вечеринкой в «Особняке Чэнгуан» провёл на работе. Вечером он переоделся и оставил костюм в офисе. В карман брюк галстук бы не поместился. Но, если он потерял его, пока переодевался, получается, я ошибся с предыдущим выводом. Когда Чжао Хаочан забрал галстук, он наверняка ещё не знал, что Хэ Чжунъи ждёт его у «Особняка», и уж явно не планировал кого-то душить. В таком случае его мотив стоит ещё раз тщательно обдумать.
– Получается, что адвокат попросту свистнул галстук?!
– С его доходами не проблема купить такой же, – ответил Фэй Ду. – Может, он взял его на память для личной коллекции.
– Какой ещё коллекции? – поморщился Ло Вэньчжоу.
– Судя по рассказам матери Хэ Чжунъи, Чжао Хаочан – человек замкнутый. А в тот вечер, если я ничего не путаю, Чжан Дунлай впервые пригласил его на светское мероприятие в качестве гостя. Может, таким образом наш преступник помечает памятные события? Как вам такая версия?
– Лан Цяо, ты меня слышишь? Срочно добудь ордер на обыск жилища Чжао Хаочана!
– Есть!
Капитан повесил трубку и повернулся к Тао Жаню:
– Сначала его семью сжигает деревенский дурачок, потом земляка душит парень, умственные способности которого тоже под вопросом. Сколько же несчастий принесли нашему выдающемуся молодому адвокату всевозможные идиоты!
Тао Жань задумчиво пожевал губами, и Ло Вэньчжоу помахал рукой у него перед носом:
– Какие идеи будут у глубокоуважаемого замкапитана Тао?
– Да никаких! Во всяком случае, не на эту тему… просто… у меня вдруг возникло странное предположение.
– Озвучь его. Не совсем же я тиран: голову рубить не буду!
Тао Жань воспользовался остановкой на светофоре, повернулся и внимательно посмотрел на начальника:
– А мог ли кто-то знать об убийстве ещё до того, как мы начали расследование?
– Ага! Убийца и знал. Ему официальное подтверждение от полиции не требуется!
– Да нет же, я про другое.
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
Загорелся зелёный свет, и водитель машины позади нетерпеливо нажал на гудок. Тао Жань снова сосредоточился на дороге и тронулся с места:
– Пустяки. Не бери в голову, у меня больная фантазия. Впору уже романы писать… А вот и университет! В этом корпусе как раз занимаются аспиранты.
– Так, – Ло Вэньчжоу достал папку. – Попробую-ка я позвонить Цуй Ин.
В папке лежала фотография девушки и краткое досье на неё: на каком факультете учится, контактный телефон и прочее. Ло Вэньчжоу набрал номер, и тут как раз на крыльцо высыпала группа молодых людей. Одна из студенток достала из сумочки мобильник и замерла, не зная, стоит ли отвечать на звонок незнакомого абонента.
Тао Жань посмотрел на неё, затем на снимок в папке, и толкнул Ло Вэньчжоу локтем:
– Это не она?
Девушка на крыльце приняла вызов, и в машине раздался её робкий голос:
– Алло?
– Она! – капитан тут же выскочил на улицу и закричал: – Эй! Цуй Ин! Сюда, направо!
Видя, что подругой заинтересовался какой-то мужчина, ребята захихикали. Озадаченная, Цуй Ин обернулась, и стоило ей заметить полицейскую машину, как она переменилась в лице – будто призрака встретила! Не теряя ни секунды, она бросилась наутёк.
Ло Вэньчжоу и Тао Жань рванули следом.
– Что за дела? – на бегу проворчал капитан. – Это при виде тебя она испугалась! Тао Жань, ты обречён на одиночество до конца дней своих!
– Ты себя-то видел? – огрызнулся Тао Жань.
Ло Вэньчжоу рассудил, что он сюда не на поиски невесты приехал – пропустил насмешку мимо ушей и сосредоточился на погоне. Мужчины работали слаженно, они понимали друг друга без слов: один бежал за Цуй Ин, а другой пытался отрезать ей путь. Они почти нагнали резвую девицу, как вдруг она выскочила на дорогу, прямо под колёса такси. Воздух пронзил визг автомобильного клаксона, машина едва успела затормозить.
Тао Жань проворно схватил Цуй Ин за воротник и, рванув девушку на себя, оттащил на обочину. Её длинные волосы разметались на ветру.
Оправившись от испуга, водитель такси опустил стекло и разразился потоком отборной брани. У Тао Жаня от бега перехватило дыхание, он смог только махнуть рукой в знак извинения.
Двадцать минут спустя Тао Жань и Ло Вэньчжоу отвезли Цуй Ин в ярко освещённый бар.
– Теперь поговорим спокойно? Ты сама предложила это место. За окнами оживлённый проспект, если решишь поднять крик, сюда сбежится полгорода. Можешь написать друзьям, где ты находишься. – Ло Вэньчжоу бросил на стол своё полицейское удостоверение: – Сфотографируй и выложи в соцсети, на здоровье. Только моё лицо замажь.
Цуй Ин не отреагировала.
Тао Жань заказал напитки. Чтобы не пугать девушку лишний раз, он к ним даже не притронулся, дождался, пока официант всё расставит, и только потом задал вопрос:
– Почему ты пыталась сбежать?
Цуй Ин молча сидела с опущенной головой.
– Ты боишься полицейских машин… или самих полицейских? – тихо спросил Тао Жань. Девушка не отвечала, поэтому он ещё понизил голос и добавил: – У меня для тебя хорошие новости: вчера вечером арестовали Ван Хунляна, директора районного управления Хуаши.
Цуй Ин вздрогнула и осторожно подняла взгляд.
Ло Вэньчжоу постучал по столу:
– Не глупи! Ты когда-нибудь видела такого красивого негодяя, как я? Зачем мне рисковать, нарушая закон? Хотел бы разбогатеть, давно ушёл бы в модели.
– Не слушай его, он бредит! – вмешался Тао Жань. – Нам правда нужно, чтобы ты нам доверилась.
– А того, по фамилии Хуан? – шёпотом вдруг спросила Цуй Ин.
Ло Вэньчжоу и Тао Жань переглянулись: она действительно что-то знала!
– Хуан Цзинлянь? – Ло Вэньчжоу посерьёзнел. Он вытащил телефон и нашёл фотографию с ареста капитана Хуана. – Он обвиняется в злоупотреблении должностными полномочиями, участии в незаконном обороте наркотиков, предумышленном убийстве и других преступлениях. Я поймал его прошлой ночью. Получил за это наградную ленту поперёк спины!
Цуй Ин подумала и решила пока держать рот на замке. Она окинула своих собеседников недоверчивым взглядом. Ей едва ли хватало жизненного опыта для оценки ситуации, она не могла понять, правда ли полицейские арестовали Ван Хунляна или, может, всё это придумали, а фотографии обработали в редакторе, чтобы обмануть её. Даже подлинность служебного удостоверения Ло Вэньчжоу вызывала у неё сомнения.
– Ты знаешь Чэнь Чжэня, младшего брата Чэнь Юань? – снова забросил удочку Тао Жань. – Его убили прошлым вечером. Мы арестовали исполнителей, но из-за нехватки улик не можем привлечь к ответственности заказчиков. Неужели ты хочешь оставить злодеев безнаказанными?
Цуй Ин поджала губы, она долго колебалась и наконец пробормотала:
– Я… Я не уверена, мне нужно спросить у моего руководителя практики…
– При чём тут он?
– У него… У него хранится та вещь.
Тао Жань опешил:
– Какая вещь?! Чэнь Юань отдала тебе что-то?
В этот момент Ло Вэньчжоу толкнул его локтем, а другой рукой изобразил приглашающий жест:
– Хорошо, только при нас.
Цуй Ин достала телефон, нашла в списке контактов «Господина Чжао» и позвонила. Но ни с первого, ни со второго раза ей никто не ответил.
– Странно. Не берёт.
Ещё бы: абонент с прошлой ночи торчал в камере предварительного заключения.
Ло Вэньчжоу изобразил на лице озабоченность и протянул девушке записную книжку:
– Давай поступим так: ты дашь нам номер своего преподавателя, и мы сами с ним свяжемся.
Цуй Ин снова задумалась.
– Чэнь Юань позвонила тебе за две недели до своей смерти. Полагаю, она сообщила какую-то важную информацию. Нам не составит труда узнать, с кем из преподавателей ты общалась в то время и кто из них носит фамилию Чжао. Так ты просто сэкономишь нам время, – поторопил Ло Вэньчжоу. – Ты ведь и так уже многое рассказала.
– Его зовут Чжао Хаочан, он закончил наш факультет, а три месяца назад его пригласили руководителем практики. – Цуй Ин послушно переписала цифры. – Вот, пожалуйста.
Ло Вэньчжоу заглянул в блокнот и неожиданно спросил:
– Если я правильно помню, Чэнь Юань не пошла в аспирантуру, а сразу устроилась на работу. Значит, с этим преподавателем она не встречалась?
Цуй Ин не догадалась, к чему он клонит, и покачала головой:
– Не встречалась…
– Значит, подруга отдала тебе на хранение какую-то ценность, чтобы спрятать от чужих глаз. Даже брату не доверила. Но ты побоялась держать эту вещь у себя и решила, что правильнее будет передать её надёжному человеку… – подытожил Ло Вэньчжоу. – Я правильно понял?
Цуй Ин переменилась в лице, но не ответила.
– Ну надо же! Чем он тебя зацепил? Настолько хорош собой? – предположил капитан.
Девушка залилась краской. Очевидно, она была тайно влюблена в своего преподавателя.
Цуй Ин и так не доверяла полиции, а узнай она, что её возлюбленный арестован, точно отказалась бы сотрудничать со следствием. Ло Вэньчжоу вздохнул про себя: «Что же мне делать? Подкатить к ней, что ли?»
Чэнь Юань верно рассудила, что не сможет спрятать ничего среди своих вещей. Действительно, вскоре после её смерти, когда на пустыре нашли подозрительный труп, Ван Хунлян даже за Чэнь Чжэнем установил слежку, а уж тот был ни сном, ни духом о делах сестры. Что уж говорить о ней самой?
Вот только каким образом слабой девушке удалось избежать расставленных Ван Хунляном сетей и тайно передать весточку? Наверняка бандиты тщательно изучили всех в окружении покойной, так почему не вышли на Цуй Ин?
Этому могло быть два объяснения: либо они оказались беспросветными идиотами, либо в какой-то момент получили желаемое другим способом…
Взгляд Ло Вэньчжоу похолодел. Если сидящая перед ним наивная дурёха сознательно не предавала подругу, значит, Ван Хунлян добыл информацию от её обожаемого Чжао Хаочана. И какая между этими негодяями связь?
Пока капитан размышлял, Тао Жаню позвонили из городского управления. Он молча выслушал собеседника, а затем набрал текст в телефоне и показал Ло Вэньчжоу.
«У Сюэчунь закончила давать показания. Она опознала Хуан Цзинляня и его людей, подтвердила, что они крышевали наркоторговцев и получали процент со сделок. Но Ван Хунляна она никогда не видела».
Ло Вэньчжоу нахмурился, и Тао Жань быстро допечатал:
«Девушек вроде Чэнь Юань они называли „лакомством". У Хуана был некий важный клиент, который считал работниц „Хунфу" грязными и требовал себе девушку со стороны. Если ему не удавалось „приручить" её, он подсаживал девушку на наркотики, а когда она „изнашивалась", отправлял к другим проституткам. Один из подчинённых капитана любил снимать всякое на камеру. Мы нашли на компьютере этого человека несколько видео: по большей части это просто сцены группового секса и приёма наркотиков. Но в одном из роликов засветилась Чэнь Юань. Наш судмедэксперт заключил, что на этих кадрах она, вероятно, уже мертва».
Ло Вэньчжоу бросил на Тао Жаня вопросительный взгляд: удалось ли расколоть Хуан Цзинляня? Тао Жань покачал головой.
Капитан молча покрутил в руке пачку сигарет, а затем неожиданно сказал вслух:
– Пусть пришлют это видео.
Цуй Ин была само очарование: типичная студентка, длинные волосы, очки в тонкой оправе и дурацкая привычка покусывать трубочку для коктейля. Невинная девушка сидела в кафе и нервно потягивала свой напиток, в то время как другая, лишившаяся невинности, лежала в сырой земле.
Девушка широко распахнула глаза и испуганно взглянула на капитана: минуту назад Ло Вэньчжоу разыгрывал из себя потешного добряка, а теперь заговорил суровым тоном.
– Покажем ей этот ролик. – Ло Вэньчжоу отставил бокалы в сторону. – Цуй Ин, я устал ходить вокруг да около. Скажу прямо: господин Чжао арестован.
Цуй Ин захлопала ресницами:
– Что?..
Телефон Тао Жаня завибрировал, Ло Вэньчжоу выхватил его из рук коллеги, запустил видео и повернул экран к Цуй Ин.
Камеру мотало так, что зрителя начинало укачивать, и всё же в тусклом свете можно было разглядеть, как люди в кадре извиваются, постанывая. Из небольшой двери пошатываясь вышел мужчина и помахал рукой оператору:
– Ребят, подите гляньте. Тут одна, кажись, откинулась.
Очевидно, он был под кайфом: начал истерически хихикать, не успев даже договорить. Затем он наклонился и втащил в комнату обнажённую девушку.
Цуй Ин дёрнулась и хотела отвести взгляд, но Ло Вэньчжоу с нажимом сказал:
– Чжао Хаочан подозревается в убийстве, похищении человека и ряде других преступлений.
Руки Цуй Ин покрылись мурашками.
Изображение на экране телефона неожиданно приблизилось, и оператор заканючил, как избалованный ребёнок:
– Дайте, дайте я её сниму!
Камера ползала вверх и вниз по трупу Чэнь Юань, задерживаясь подольше на её лице и гениталиях.
Цуй Ин зажала рот руками, казалось, что её вот-вот стошнит.
Ло Вэньчжоу хлопнул по столу:
– Видишь? Вот так умерла Чэнь Юань!
Цуй Ин вскочила.
– Она доверяла тебе! Доверяла настолько, что поделилась самым важным секретом, – рявкнул Ло Вэньчжоу. – А ты, недолго думая, слила всё этому подонку! Из-за тебя она вот так закончила!
– Нет, я не… – Цуй Ин замотала головой, её голос дрожал.
Ло Вэньчжоу безжалостно продолжал:
– Если не он сдал Чэнь Юань, значит, это сделала ты? Как ты ещё объяснишь её гибель прямо после вашего разговора?
Тут, по заведённому обычаю, вмешался «хороший полицейский» Тао:
– Не запугивай её. Девочка, Чэнь Юань действительно умерла при очень странных обстоятельствах через две недели после того, как в последний раз связывалась с тобой. Вы ведь были близки?
Цуй Ин плюхнулась обратно в кресло и забормотала:
– Вы говорите ерунду, господин Чжао совсем не такой…
– Хорошо, а какой? – тихо спросил Тао Жань.
– Он очень зрелый и рассудительный. Однажды он сказал мне: ничто не ново под луной, порядок вещей неизменен. Выживает сильнейший, а слабый становится его добычей. Отважный тигр охотится на шакалов, а кролику остаётся только ждать подходящего момента, если не может стать хищником… – всхлипнула Цуй Ин. – Ещё он говорил, что все полицейские – мерзавцы и нельзя иметь с ними дел.
Девушка осеклась, сообразив, что только что сказала, и зашмыгала носом.
– Ты нам не веришь? – поинтересовался Тао Жань.
Цуй Ин смяла в руках полы своей одежды.
– Твой расчудесный Чжао Хаочан уже стал тигром, – отчеканил Ло Вэньчжоу. – Новость о вчерашней попытке самоубийства в восточном Хуаши облетела все соцсети. Ты видела?
– Чжао Хаочан убил человека и подкинул труп в так называемый «Золотой треугольник», – добавил Тао Жань. – Судя по твоей реакции, тебе знакомо это место?
Цуй Ин резко вдохнула и замерла, как статуя.
– В чём дело? – почти прошептал Тао Жань.
– Он… Однажды он пошутил, что если бы он кого-нибудь убил, то бросил бы тело там, где эти подонки совершают свои сделки – тогда они не посмеют начать расследование.
– Цуй Ин, – сурово спросил Ло Вэньчжоу, – так что ты передала Чжао Хаочану?
– Видео, – растерянно ответила Цуй Ин, – просто видеоролик.
Девушка стиснула зубы и достала из-за ворота красный шнурок с амулетом в виде куриной косточки. Она разломила его надвое – внутри оказался USB-накопитель.
Пока Ло Вэньчжоу радовался, как ловко ему удалось вытянуть из юной дурочки важные данные, Лан Цяо с командой обыскивали жилище Чжао Хаочана.
Квартира с огромными окнами от пола до потолка была обставлена в западном стиле – в ней даже нашлось место бару. Апартаменты располагались в престижном районе, из окна открывался потрясающий вид.
На первый взгляд квартира ничем не выделялась – типичное жильё среднего класса. Полицейские прочесали её вдоль и поперёк, чтобы удостовериться в отсутствии потайных ходов и скрытых сейфов. Внутри было чисто и даже как-то пустынно – как в образцовом гостиничном номере.
– Тут ничего! – Лан Цяо стояла в залитой солнцем гостиной, уперев руку в бок, и разговаривала с Ло Вэньчжоу по телефону. – Ни в шкафах, ни в ящичках. Под кроватью мы тоже проверили. Это самое обычное здание, застройщик продал сотни подобных квартир и точно не стал бы делать тайную комнату под нужды жильца. Здесь примерно сто квадратов, мы исследовали всё сантиметр за сантиметром. Если тут был портал в другое измерение, то он закрылся перед нашим приходом! Насчёт другой недвижимости я тоже проверила – ничего. Если Фэй Ду прав и коллекция действительно существует, то хранится она явно не здесь. – Лан Цяо вспомнила ещё кое о чём и добавила: – Ах да! Я получила материалы о поджоге, они совершенно бесполезны. Во-первых, прошло уже слишком много времени. Во-вторых, жители деревни единодушно обвинили в пожаре местного дурачка, а нормального расследования никто не проводил: полицейские сделали лишь несколько фотографий места происшествия и самого поджигателя.
Лицо человека на снимке действительно имело все признаки умственной отсталости. Он был одет в изодранную куртку с единственным оставшимся рукавом, настолько грязную, что рисунок в мелкий цветочек едва угадывался.
Ло Вэньчжоу обдумал сказанное и попросил:
– Переключи-ка на видеосвязь.
Лан Цяо в недоумении нажала на нужную кнопку и увидела на экране монитор компьютера, перед которым собралась вся группа уголовного розыска городского управления во главе с директором Лу. Они смотрели запись, снятую с помощью скрытой камеры.
Поначалу изображение было тёмным и размытым, но потом в кадр с криком ворвалась молодая девушка с растрёпанными волосами. Лицо её было мертвенно-бледно, взгляд блуждал. Она протянула руку, не то умоляя о чём-то, не то, наоборот, отталкивая что-то от себя.
Затем послышался мужской голос:
– Почти готово, дай ей это.
Камера повернулась и показала говорящего: им оказался Ван Хунлян, а рядом с ним стоял Хуан Цзинлянь и что-то нашёптывал начальнику на ухо.
Зрители хором ахнули. Директор Лу с размаху ударил по столу:
– Ну теперь не отмажется!
Оператор снова сфокусировался на девушке, отступив от неё на несколько шагов. Затем в кадре показался поднос, и пара рук взяла с него шприц… Ещё мгновение – и девица вздрогнула, резко втянув в себя воздух. Лицо, не искажённое гримасой, оказалось весьма миловидным. Она замерла, глядя на человека по ту сторону камеры.
Вдруг изображение затряслось, Хуан Цзинлянь рявкнул:
– Убирайся, не мешай!
Он выпихнул оператора за порог, а камера всё это время продолжала снимать происходящее в комнате. Ван Хунлян с сигаретой в зубах подошёл к девушке на диване, погладил её по плечу и задумчиво промурлыкал:
– Когда постоянно видишь такое, приедается, как рисовая каша. Недолго и заскучать.
Сделав несколько торопливых шагов назад, человек с камерой захлопнул дверь. На этом запись закончилась.
Ло Вэньчжоу закурил и сказал:
– Женщины, которую они накачали, уже нет в живых. Причина смерти – передозировка наркотиков. Чэнь Юань сняла это видео, а вскоре её постигла та же участь, один в один. Сама того не ведая, она запечатлела собственную кончину.
Чэнь Юань приходилось совмещать учёбу и работу, чтобы сводить концы с концами, из-за этого её оценки оставляли желать лучшего. После выпускного она завалила экзамен на получение лицензии, а финансовое положение не позволяло ей поступить в аспирантуру вместе с Цуй Ин. Сначала она попытала счастья в юридической фирме, но с её квалификацией могла рассчитывать только на мизерную зарплату. Чтобы помочь семье, пришлось пойти в продажи: оклад там был неплохой при относительно свободном графике. Через год девушка собиралась пересдать экзамен и устроиться по специальности.
Её компания продавала импортный алкоголь известных марок, а отель «Хунфу Дагуан» был в числе основных покупателей. Там Чэнь Юань и познакомилась с капитаном Хуаном и его товарищами. Она чем-то приглянулась Хуан Цзинляню, и он подмешал наркотики ей в напиток. Так она стала «лакомством», по выражению У Сюэчунь.
– А ведь с её образованием она могла стать преуспевающим юристом… – вздохнул директор Лу.
– Чэнь Юань сперва хотела покончить с собой, но решила ещё побороться, – терпеливо продолжил Ло Вэньчжоу. – Воспользовавшись интернет-магазином своей компании, оформила заказ для Цуй Ин и отправила все собранные доказательства: это видео, названия и координаты нескольких точек продажи наркотиков, а также письмо – в упаковке с бутылкой красного вина.
– «Меня уже не спасти, но я обязана поделиться своей историей», – так начиналось её послание. – Ло Вэньчжоу выдержал паузу. – Это всё, что известно Цуй Ин. Кроме того. – Капитан переключился на фронтальную камеру: – Лан Цяо, ты ещё тут?
– Да, босс, слушаю.
– Цуй Ин позвонила Чжао Хаочану, чтобы посоветоваться. Он не дал ей закончить, мол, это не телефонный разговор, и назначил встречу на небольшой винодельне за городом. На обратном пути я навёл справки об этом месте. Владелец арендовал землю для коммерческого использования, в обход закона построил несколько домиков и впоследствии продал часть.
– Давай адрес. – Лан Цяо сразу же поняла, к чему он клонит, вскочила на ноги и махнула коллегам: – Все за мной!
Под палящими лучами солнца оплетающие подпорки виноградные лозы слегка пожухли, а бутоны софоры японской увяли, стыдливо опустив свои головки. Ряд миниатюрных вилл притаился в скрытом от посторонних глаз тихом уголке. Этот участок только предстояло благоустроить, а пока он застрял в промежуточном состоянии между городской и сельской местностью.
Оттолкнув в сторону перепуганного администратора, толпа полицейских вскрыла дверь одного из домов и разделилась для обыска.
– Здесь есть подвал!
Лан Цяо первой спустилась по узкой лестнице. В лицо ей сразу ударил запах поглотителя влаги. Включив настенный светильник, она взглянула вверх и замерла от потрясения.
После разговора с Лан Цяо Ло Вэньчжоу словно принял обет молчания. С тяжёлым чувством он подошёл к двери и поднёс сигарету ко рту.
Неделю он работал без отдыха, чтобы установить связь между этими делами, и вот, когда всё прояснилось и улики нашлись, его почему-то начали терзать сомнения.
К капитану приблизился Тао Жань:
– О чём теперь думаешь?
Ло Вэньчжоу не хотел делиться своими переживаниями и ответил наобум:
– О Фэй Ду.
– А? – опешил Тао Жань.
Прежде чем Ло Вэньчжоу успел объясниться, сбоку раздался голос:
– Неужели соскучился? Занятно. Чем я могу услужить капитану Ло?
На фоне Тао Жаня, который провёл ночь вне дома, и только что сбежавшего из больницы капитана Ло Фэй Ду выглядел так, будто явился на торжественную церемонию. Его новенький, с иголочки костюм сочетал в себе деловой и повседневный стили. Президент Фэй производил впечатление человека солидного, но в то же время страстного. Он безупречно уложил волосы: где-то они были приглажены, где-то взлохмачены, ни один локон не нарушал гармонии причёски. Его лицо украшали очки без диоптрий в металлической оправе, довершая образ благовоспитанного негодяя. Более того, Фэй Ду ещё и сменил парфюм.
Он тоже не спал всю ночь, разыскивая Ван Сюцзюань, а утро провёл у больничной койки, чтобы поддержать бедную женщину во время дачи показаний. И когда успел привести себя в порядок?
Ло Вэньчжоу никогда не сомневался в своём титуле первого красавца Поднебесной, но сейчас его позиции заметно пошатнулись. Капитану захотелось врезать Фэй Ду, этому самовлюблённому павлину, и после пары недобрых взглядов, брошенных вышеупомянутым павлином, это желание только усилилось.
Униженный и злой, Ло Вэньчжоу сделал пару глубоких вдохов, чтобы вернуться на путь добродетели, прочистил горло и заговорил о деле:
– Наши люди обнаружили тайное убежище Чжао Хаочана. Найденные там вещи подтверждают твои догадки. Я искренне тобой восхищаюсь, господин Фэй. Впрочем, от профессионального психа с двадцатилетним стажем я меньшего и не ожидал!
– Ну сколько можно?.. – пробормотал Тао Жань.
Ло Вэньчжоу совсем сник, он сунул руки в карманы и раздражённо спросил Фэй Ду:
– Зачем ты опять пришёл? Твоя компания на грани банкротства?
– Я заскочил по просьбе матери Хэ Чжунъи – узнать о ходе расследования. – Фэй Ду постучал пальцем по циферблату часов на своём запястье: – Капитан Ло, вы уже старенький, наверное, запамятовали: сейчас суббота, а на часах шесть вечера – выходной день, нерабочее время.
Ло Вэньчжоу заскрипел зубами.
– Брат, – Фэй Ду повернулся к Тао Жаню, – даже если ты добровольно соглашаешься на сверхурочную работу, ты имеешь право на элементарную благодарность! Разве воспитанные люди так себя ведут? Начальник, который не даёт подчинённым отдыхать, – настоящий кусок дерьма. Хуже только те, кто забывает платить зарплату. К счастью, тебе платит не он.
Городские ворота охватило пламя, а Тао Жань почувствовал себя рыбой во рву. Рыбка Тао забила хвостом, пытаясь погасить огонь:
– А знаете… Давайте обсудим находку Лан Цяо!
От увиденного у Лан Цяо волосы встали дыбом, она замерла на середине лестницы и впервые в жизни потёрла лицо немытыми руками.
Подвал был обставлен как старомодная библиотека: вдоль стен расположились шкафы от пола до потолка. Полки делились на множество квадратных ячеек, в каждой из которых находилась прозрачная стеклянная банка, похожая на лабораторную, и каждая была снабжена биркой с указанием даты и события.
В носу у Лан Цяо засвербело от скверного запаха, по шее пробежал холодок. Куда сильнее шкафов её напугала напольная лампа в центре комнаты – причудливой формы торшер, похожий на переломленное посередине дерево, полый ствол которого был наполнен множеством лампочек. При их включении из трещины вырывался поток яркого света. К каждой голой ветви крепилась тонкая флуоресцентная трубка, и издалека казалось, что дерево охвачено языками пламени.
Следственная группа приступила к описи найденных вещей.
Чжао Хаочан проявил чрезвычайную дотошность, расположив контейнеры строго в хронологическом порядке и снабдив бирками. Надпись на самом раннем гласила: «Университет». Временная метка, судя по всему, обозначала день, когда Чжао Хаочан – Чжао Фэннянь – впервые покинул провинцию Х на поезде.
Поступление в университет – важное событие в жизни каждого человека, только обычные люди, как правило, хранят письмо о зачислении, а Чжао Хаочан, руководствуясь одному ему известными соображениями, закатал в банку свиную сардельку. Сарделька давно стухла, а упаковка её осталась нетронутой.
Это был не единственный странный предмет – вся коллекция на первый взгляд казалась набором случайных вещей. Со времён учёбы Чжао Хаочан сохранил хлопковые носки, напульсник, внешний жёсткий диск и множество других безделушек. Посторонний человек мог сколько угодно ломать голову над связью между событием на бирке и предметом в банке, но никогда не докопаться до правды.
Один из полицейских проворно взобрался по лестнице к самым ранним ячейкам и неуверенно спросил:
– Цяо-эр[315], а нам точно нужен этот хлам? Маленькая чашка для чайной церемонии и подпись: «Стажировка»… Так, это что ещё за хрень?
Он взял в руки следующую банку и некоторое время внимательно её разглядывал.
– На бирке написано «Избавление», а памятный предмет – это… тряпка?
Лан Цяо задрала голову, и её зрачки мгновенно сузились:
– Дай сюда!
Надев перчатки, девушка осторожно приняла прозрачную банку из рук коллеги, и её сердце ухнуло вниз, по спине побежали мурашки. «Тряпкой» оказался засаленный рукав. Под застарелой грязью на нём в свете напольной лампы угадывался цветочный узор. Такой же, как на куртке деревенского дурачка с фотографий из полицейского архива.
– Сяо Лан, – окликнул кто-то, – взгляни-ка на крайний правый стеллаж!
Наступил вечер субботы, а значит, Чжао Хаочан провёл в застенках полицейского участка почти сутки. Бессонная ночь не прошла для него даром: симпатичное лицо залоснилось и покрылось неопрятной щетиной. Несмотря на это, адвокат держался вполне уверенно, сидел выпрямив спину, а когда в допросную вошёл Ло Вэньчжоу с папкой под мышкой, высокомерно вздёрнул подбородок.
– Здравствуйте, адвокат Чжао! – с порога возвестил капитан. – Для начала озвучу пару простых моментов. Во-первых, двадцать четыре часа с вашего задержания ещё не истекли, так что мы можем немного поболтать. Во-вторых, вы имеете право заручиться юридической поддержкой. Вас ведь никто не обижал? Если скажете, что еда из нашей столовой оскорбила ваше чувство прекрасного, я пойму, но поделать ничего не смогу. Наш бюджет не позволяет заказывать обед из ресторана. Я ничего не забыл?
Не успел Ло Вэньчжоу дойти до стула, а уже ответил на все заготовленные Чжао Хаочаном претензии. Адвокат в раздражении прищурился, но ценой огромных усилий ему удалось взять себя в руки. Он обратился к капитану нарочито беззаботным тоном:
– Ваше лицо кажется мне знакомым, но я запамятовал имя. Как следует к вам обращаться?
Ло Вэньчжоу опешил, однако вместо того, чтобы рассердиться, вдруг рассмеялся. Затем, вольготно устроившись на стуле, он легкомысленно ответил:
– К кому, ко мне? Вы вроде бы умный человек, попробуйте отгадать!
Чжао Хаочан просидел практически сутки на одном месте, и теперь всё его тело сводило от напряжения. Он попытался выдать свою коронную ухмылку, но уголки губ лишь неестественно задёргались.
– В этом нет необходимости. Вряд ли мы ещё встретимся.
Ло Вэньчжоу покрутил в пальцах шариковую ручку:
– Прошлой ночью в восточном Хуаши вы пробрались в одну из башен-близнецов и подпилили защитное заграждение на крыше корпуса «А», что едва не привело к…
Чжао Хаочан нетерпеливо перебил его:
– Я же уже сказал: я не знал, что тем вечером кто-то решит спрыгнуть с этой крыши. Вы обвиняете меня в порче муниципального имущества и создании угрозы общественной безопасности? Окей, признаю свою вину и приношу извинения. Могу написать объяснительную и оплатить штраф, без проблем. Знаете, не всем повезло жить на иждивении у налогоплательщиков. Некоторым приходится работать под огромным давлением и испытывать постоянный стресс. Подобные безответственные выходки – своеобразный релакс для нас. Это станет мне уроком на будущее, хорошо? Только перестаньте посылать ко мне раз за разом людей, талдычащих одно и то же.
Ло Вэньчжоу улыбнулся:
– За все годы моей службы я ни разу не встречал столь дерзкого подозреваемого, как вы, адвокат Чжао.
– Следите за формулировками. Почему вы упорно зовёте меня «подозреваемым»? – холодно спросил адвокат.
Улыбка сошла с лица Ло Вэньчжоу, он скрестил руки на груди:
– Адвокат Чжао, я бы хотел прояснить ещё пару моментов.
Чжао Хаочан замер, пытаясь по позе своего оппонента угадать, о чём тот думает, а затем великодушно кивнул и махнул рукой.
– Во-первых, женщина, едва не упавшая вчера вечером с крыши, опознала вас по фотографии. Она говорит, что вы с ней родом из одной деревни и раньше вас звали Чжао Фэннянь. Верно?
Когда прозвучало это имя, у адвоката перехватило дыхание. Его бледное лицо словно окаменело, а взгляд, которым он впился в Ло Вэньчжоу, засочился ядом. Капитана это не впечатлило. Он пробежался глазами по документу со скучающим видом:
– На основе её показаний мы изучили ваше прошлое и узнали, что вы родились в глухой деревеньке в провинции Х, что в городском округе Т. В прошлом вас действительно звали Чжао Фэннянь. Ваши родители, оба инвалиды, занимались сельским хозяйством. Помимо вас, в вашей семье было трое детей. Печальная картина.
С каждым произнесённым словом выражение лица Чжао Хаочана становилось всё холоднее. Ло Вэньчжоу поднял на него взгляд и с сочувствием сказал:
– Похоже, вам пришлось нелегко. Из вашей деревни редко кто поступал в университет, не говоря уж о дальнейших успехах! Более того, я не заметил в вашей речи и малейшего намёка на диалект. Скажите, а на родине вы тоже вставляли в разговор иностранные словечки?
Лежащие на столе руки Чжао Хаочана задрожали. Казалось, он готов сорваться с места и вцепиться капитану в глотку. Тот подлил ещё масла в огонь:
– Ах, верно! Говорят, вы уже много лет не возвращались в родные края. Нехорошо, адвокат Чжао! Ваши односельчане искренне вас поддерживали, а вы забыли собственные корни?
Чжао Хаочан перебил капитана яростным ударом по столу. Он приподнялся и чуть наклонился вперёд, как готовый к прыжку хищный зверь. Но в последний момент сделал пару глубоких вдохов, чтобы унять свой гнев, и опустился обратно на стул.
– Землячка? Ну надо же, какое совпадение. А я и не знал! – процедил он, сжав зубы так, что эмаль заскрипела. – Я уехал из дома очень давно и совсем не помню тех людей. Между прочим, я отучился в университете исключительно на студенческие займы и стипендию, поездки оплачивал тоже сам. Я никого не просил меня «поддерживать»! Что же до моего возвращения на родину, вам не кажется, что вы лезете не в своё дело?
– Сохранение нравственных традиций входит в наши обязанности, – отчеканил Ло Вэньчжоу.
– Похоже, вы решили переквалифицироваться в квартальный комитет?[316] Неудивительно, что так много громких дел тонет в архивах.
– Ваша критика не лишена оснований… – разозлив оппонента, Ло Вэньчжоу равнодушно пожал плечами и сменил тему: – А что касается громких дел… Я бы хотел обсудить с вами ещё один случай. – Вытащив из папки фотографию, он положил её перед Чжао Хаочаном: – Эту девушку зовут Чэнь Юань. Недавно она умерла от передозировки наркотиков. Вы с ней закончили один университет.
Чжао Хаочан не ожидал такого поворота и сухо ответил:
– Весьма прискорбно.
– Девушка умерла при таинственных обстоятельствах. За две недели до гибели она связалась с однокурсницей по имени Цуй Ин и передала ей некоторые важные доказательства причастности директора районного управления Хуаши к ряду тяжких преступлений. – Ло Вэньчжоу посмотрел адвокату прямо в глаза. – Мы только что встретились с Цуй Ин, она рассказала нам всё, что знала, и также упомянула вас.
Взгляд Чжао Хаочана заметался, лежащая на колене рука сжалась в кулак. Очевидно, он судорожно вспоминал, где мог просчитаться.
– Цуй Ин утверждает, – продолжил Ло Вэньчжоу, – что поведала вам историю Чэнь Юань, но вы запретили ей обращаться в полицию. Это правда?
– Да. – Чжао Хаочан быстро определился с дальнейшей стратегией. Он выпрямился на стуле: – Я действительно видел ту запись, она повергла меня в шок. Но куда нужно было о ней сообщить? Даже сидя сейчас напротив вас, я не могу быть уверен, что вы честный полицейский. А вдруг вы с преступниками заодно? Вдруг дача показаний загонит меня в смертельную ловушку? Мы обычные граждане, наши возможности ограничены. Всё, что нам остаётся, – заботиться о собственной безопасности. Разве мы не имеем на это права?
– Имеете… Так что вы сделали, когда узнали историю Чэнь Юань?
– Я отправился в то место, чтобы провести собственное расследование. Но не осмелился копать слишком глубоко. Однажды, когда я притворялся, будто просто проезжаю мимо, за мной увязались люди, похожие на наркоторговцев. Тогда я осознал всю опасность и предупредил Цуй Ин ни в коем случае не лезть в это дело. Мы могли лишь сделать вид, что ничего не случилось.
– Со слов Цуй Ин, однажды вы сказали ей, что если бы убили человека, то оставили бы труп на месте встречи наркоторговцев в западном Хуаши. – Ло Вэньчжоу слегка понизил голос: – Потому что в таком случае полиция не посмеет начать расследование. Это правда?
Чжао Хаочан нервно моргнул и надолго задумался. Наконец он ответил:
– Я всегда хорошо относился к Цуй Ин. Она была моей студенткой, и я всячески оберегал её. Не знаю, зачем она вообще об этом вспомнила. Очевидно же, что я просто шутил. Неважно, говорил я это или нет, не станете же вы фабриковать против меня дело, основываясь на глупой шутке? Я правда не понимаю: мы живём в современном цивилизованном обществе или в период литературной инквизиции династии Цин?..
– Где вы были вечером двадцатого мая? – вдруг спросил Ло Вэньчжоу.
Чжао Хаочан оттарабанил без запинки:
– Сначала я отправился в «Особняк Чэнгуан» со своими друзьями, а затем мой приятель отвёз меня обратно в офис. Мне нужно было закончить кое-какую работу, в итоге я пробыл там до полуночи.
– Где находится ваша фирма?
– На улице Вэньчан, дом…
– У нас есть записи с камер видеонаблюдения автобуса номер тридцать четыре, – перебил его Ло Вэньчжоу. – В тот вечер Хэ Чжунъи вышел из автобуса на улице Вэньчан между девятью и десятью часами, а вскоре был убит. Пытаясь замести следы, убийца выбросил тело в западном Хуаши… прямо на том пустыре, где встречались наркоторговцы. Что вы можете сказать по этому поводу?
Наблюдающий за ходом допроса через монитор Тао Жань тихо пробормотал:
– Этот тип с самого начала злился, и новость о предательстве Цуй Ин застала его врасплох. Когда капитан Ло упомянул запись из автобуса, он явно запаниковал.
Фэй Ду поправил очки:
– Брат, впустив меня сюда, ты ничего не нарушил?
– Всё в порядке, директор Лу дал официальное разрешение. Если бы он не был сейчас занят делом Ван Хунляна, то встретился бы с тобой лично.
Фэй Ду поразмыслил над этим. Ему вовсе не хотелось знакомиться со стариканом. Он обернулся и неодобрительно посмотрел на Чжао Хаочана. В этот момент выражение лица адвоката переменилось: он продолжил сидеть неподвижно, но вдруг хитро улыбнулся, будто догадавшись о чём-то.
– Он раздражительнее, чем большинство людей, его легко обидеть, особенно если надавить на больное. – Фэй Ду покачал головой. – Тем не менее он неплохо держится. Талантливая личность! В других обстоятельствах я бы нанял его за большие деньги нашим штатным юрисконсультом.
– Он вышел на улице Вэньчан… – протянул Чжао Хаочан. – И что дальше?
Ло Вэньчжоу сразу подобрался.
– У вас ничего нет. – Адвокат откинулся на спинку стула. – Только брошенная в шутку фраза и запись с камер видеонаблюдения, которая ничего не доказывает. И это вы хотели использовать против меня?
В тесной комнате для допросов повисла неловкая тишина. Казалось, у капитана закончились идеи. Чжао Хаочан не выдержал и рассмеялся, уверенный, что теперь-то уделал глупого полицейского.
– Капитан Ло, – он внезапно вспомнил имя своего собеседника, – это самая настоящая халтура! – Он вытянул руку, демонстрируя Ло Вэньчжоу инкрустированные бриллиантами часы на своём запястье, и постучал по циферблату: – Сутки с моего ареста практически истекли. Похоже, вам больше нечем меня удивить… Может, отпустите пораньше? Ну или предоставьте мне кровать, я хотел бы прилечь.
Возмущённый такой наглостью Ло Вэньчжоу сжигал адвоката взглядом. Чжао Хаочана это ещё больше развеселило. С гневом он справился, теперь самодовольство било через край.
– Позвольте дать вам совет, капитан Ло. Ваши методы допроса безбожно устарели и ни на кого уже не действуют. Вы переоценили свои силы.
С этими словами адвокат встал, хоть ему никто и не разрешал, и с важным видом одёрнул пиджак.
– Чжао Фэннянь, – тихо произнёс Ло Вэньчжоу. – Это ты переоценил свои силы. К западу от города в посёлке Бэйэрши на винодельне Фэнцин подвал дома номер двенадцать ждёт твоего возвращения.
Ухмылка застыла на лице Чжао Хаочана. Ло Вэньчжоу дважды стукнул по столу указательным пальцем:
– Ты можешь объяснить, как старый телефон покойного Хэ Чжунъи оказался у тебя?
Дверь допросной открылась, и вошли двое полицейских с непроницаемыми лицами. Они с двух сторон надавили Чжао Хаочану на плечи, усаживая его обратно на стул. Блестящие наручники защёлкнулись на его запястьях и звякнули по браслету часов. Эти аксессуары удивительным образом дополняли друг друга: величественные, холодные и строгие.
В соседней комнате Фэй Ду прищурился и сказал:
– Какие симпатичные у вас браслеты. Не подарите мне пару в качестве сувенира?
– Тебе зачем? – не понял Тао Жань.
Фэй Ду обернулся к нему и сообразил, что шутка получилась за гранью приличия. Он промолчал, лишь многозначительно округлил свои бесстыжие глаза.
Когда до Тао Жаня дошёл смысл сказанного, ему захотелось помыть уши с мылом. Заместитель капитана работал с утра до ночи, чтобы выплатить ипотеку, и, будучи мужчиной традиционных взглядов, не одобрял подобное распутство.
– Ляпнешь ещё что-то подобное – выставлю тебя за дверь! – с укором сказал он.
Фэй Ду демонстративно откашлялся и принял чинный вид, подавив свою суперспособность ляпать не к месту.
Ощутив холод металла на своих запястьях, Чжао Хаочан задрожал крупной дрожью. Он предпринял очередную попытку оправдаться:
– Помилуйте, какой ещё подвал?..
Ло Вэньчжоу резко прервал его:
– Хочешь сказать, это не твой дом? Адвокат Чжао, камеры видеонаблюдения на винодельне Фэнцин всё подтверждают.
Чжао Хаочан больше не мог скрывать панику. Наручники громко звякнули. В полной мере насладившись богатой палитрой эмоций, отразившейся на лице адвоката, Ло Вэньчжоу лениво добавил:
– С чего вообще ты взял, что мы потеряли след Хэ Чжунъи после автобусной остановки?
– Нет, это… невозможно…
– Ты обвиняешься в умышленном убийстве. Также, опасаясь, что тебя опознает родственница жертвы, ты попытался склонить ни в чём не повинную женщину к суициду и сломал защитное ограждение на крыше небоскрёба. Ты многократно вмешивался в ход расследования, пытался запутать полицию и подставить другого человека. Чжао Хаочан, у нас есть неопровержимые доказательства твоей вины. Хочешь что-нибудь добавить? – Ло Вэньчжоу внезапно поднял голову и посмотрел на Чжао Хаочана с плутоватой улыбкой. Эта презрительная насмешка избалованного молодого господина поразила адвоката в самое сердце. – Ты столько лет усердно трудился, притворялся порядочным человеком, и когда до небес было уже рукой подать. – Ло Вэньчжоу сделал паузу, – ты оступился и рухнул на самое дно, став убийцей. «Всегда свершается судьбой назначенное, но силой не возьмёшь не данное судьбой»[317]. Ах, Чжао Хаочан, какой же ты жалкий.
Чжао Хаочану казалось, что у него в груди проворачивают нож. Он совсем ошалел и истерично закричал:
– Какие такие доказательства? У вас есть видео, как я его убил? Нашли мои отпечатки и ДНК на его телефоне? Мало вам отпечатков Чжан Дунлая на том галстуке?! Почему, имея прямые улики против него, вы наговариваете на меня? Потому что Чжан Дунлай – родственник вашего начальника? Или потому что в его семье водятся деньжата? Конечно, фальсификации и подлог – излюбленная тактика полицейских! Кто знает, может, вы подбросили телефон…
Выдав на одном дыхании эту гневную тираду, Чжао Хаочан вдруг осёкся, осознав, что Ло Вэньчжоу уже откровенно глумится над ним. Адвокат опомнился, он почувствовал, как в голове у него загудело, а вся кровь в теле стремительно прилила к застывшим конечностям.
Ло Вэньчжоу опёрся локтями о стол, наклонился вперёд и заглянул в покрасневшие глаза Чжао Хаочана:
– Отпечатки Чжан Дунлая на галстуке? Адвокат Чжао, ты переплюнул наших судмедэкспертов. Они-то, дураки, целую вечность возятся со своим оборудованием, а ты лихой догадкой попал прямо в яблочко.
Чжао Хаочан оцепенел, холодный пот медленно стекал из-под его сальных волос. Всё тело дрожало под струями влажного студёного воздуха из кондиционера. Ло Вэньчжоу рассмеялся и, словно наигравшийся с мышкой кот, потерял к Чжао Хаочану всякий интерес. Отодвинувшись от стола, он встал и лениво кивнул двум полицейским, стоящим поодаль:
– Итак, состав преступления ясен, подозреваемый – и не спорьте, господин Чжао, – арестован. Дальше уже детали. Ребята, закончите допрос, я больше не хочу тратить на это своё время.
Капитан направился к выходу, и вдруг Чжао Хаочан дёрнулся вперёд и, отчаянно сопротивляясь полицейским, взревел на всю комнату:
– Подождите! Я… Это была оправданная самооборона!
Ло Вэньчжоу в изумлении обернулся. «Какая же мерзость таится порой под маской благопристойности!» – подумал он. Когда арестовали дебошира Юй Лэя, он кричал то же самое, слово в слово. Паника опустила блистательного адвоката Чжао Хаочана на один уровень с невежественным школьным охранником.
– Я не ослышался? – Ло Вэньчжоу сделал шаг вперёд. – Адвокат Чжао, ты же профессионал, дипломированный специалист… и ты додумался прикрываться «самообороной» в такой ситуации? Тупой предмет, которым ты ударил Хэ Чжунъи, что, отскочил тебе в лоб?
В лице Чжао Хаочана не было ни кровинки. Он вперил в Ло Вэньчжоу полный ненависти взгляд и процедил:
– Хэ Чжунъи торговал наркотиками! Он преследовал меня и угрожал! Я был вынужден дать отпор.
– Торговал наркотиками? – Ло Вэньчжоу помрачнел. – Откуда ты знаешь?
Чжао Хаочан опустил скованные наручниками руки обратно на колени, но ему никак не удавалось унять дрожь. Он так крепко сжал кулаки, что ногти вонзились в плоть, но даже не заметил этого.
– Я могу доказать. У меня есть улики! Я знаю, вы расследуете дело Чэнь Юань. Я важный свидетель! Я готов помочь следствию, если вы пообещаете проявить ко мне снисхождение!
Ло Вэньчжоу посмотрел прямо в камеру видеонаблюдения, словно они с Фэй Ду могли встретиться взглядами. Скрестив руки на груди, тот с заинтересованным видом наклонился к монитору и хмыкнул.
– Что такое? – спросил Тао Жань.
– Поначалу Чжао Хаочан думал, что одержал победу, но затем потерпел сокрушительное поражение. Поддавшись панике и гневу, он выдал информацию, которую можно использовать против него. Однако быстро нашёлся, обуздал свои эмоции и предложил вам выгодную сделку, – тихо пояснил Фэй Ду. – Занятно… Сучит ножками, как сколопендра в трясине.
Ло Вэньчжоу вновь уселся напротив Чжао Хаочана:
– Говори.
Адвокат глубоко вдохнул:
– Мне нужно ваше слово, чистое полотенце и чашка кофе.
В комнате для допросов развернулась битва умов. Рассудив, что на войне все средства хороши, никто его за обман не осудит, Ло Вэньчжоу великодушно кивнул:
– Хорошо.
Немногим позже в помещение внесли изящный фарфоровый поднос с влажным полотенцем, салфеткой и чашкой ароматного кофе. Также на нём аккуратно лежали европейские пирожные и свежесрезанная, блестящая от росы роза. Ло Вэньчжоу втянул носом изысканные ароматы и сразу догадался, кто стоит за этим варварским великолепием.
Секретарь и два сотрудника уголовного розыска обменялись растерянными взглядами и одновременно возроптали: к ним не проявляли такого внимания даже во время дежурства на Праздник весны![318]
Настроение Чжао Хаочана мигом переменилось. Он одобрительно посмотрел на розу и выпрямился, к нему вернулась его обычная манера держаться.
– В конце прошлого года я присутствовал на собрании в восточном Хуаши в качестве юрисконсульта. В тот день я планировал выпить, поэтому не стал садиться за руль. После окончания встречи я пытался поймать такси и заметил, что за мной кто-то следит… – Чжао Хаочан неторопливо закончил трапезу, сделал глоток кофе, медленно выдохнул и закрыл глаза. – Суматранский «Манделинг»? Слишком крепкий.
– За тобой следил Хэ Чжунъи?
– Да. Он узнал меня и попросил денег, – голос Чжао Хаочана вновь стал уверенным, а глаза перестали бегать, теперь адвокат спокойно смотрел Ло Вэньчжоу в лицо. – Вернее, потребовал. Сто тысяч юаней.
Капитан окинул оценивающим взглядом человека перед собой: от природы красив, в хорошей физической форме – весь его облик буквально кричал о принадлежности к элите. Сложно было поверить, что простаку вроде Хэ Чжунъи удавалось держать его на крючке.
– И ты ему заплатил?
– Да. Наверняка вы и сами уже об этом знаете. – Чжао Хаочан поджал губы. После ночи, проведённой в тесной камере предварительного заключения, под его глубоко посаженными глазами залегли чёрные круги. – Оба мои родителя уродились инвалидами. Помимо меня, в семье было ещё трое детей, и двое – с диагнозами. Со средней школы мне пришлось самому себя содержать и одновременно копить деньги на то, чтобы вырваться из этой трясины. Я собирал шкурки цикад, таскал коробки, выполнял различные поручения учителей, ночами ходил в горы за дикими ягодами, которые затем продавал на рынке. В общем, делал всё, чтобы обеспечить себе достойное будущее. Знаете, о чём судачили в моей деревне? Соседи называли нас «семейкой глухонемых». Однако стоило мне окончить школу и поступить в университет, они взглянули на меня другими глазами! Наш дом превратился в проходной двор: деревенские олухи потащили своих глупых сестёр и дочерей свататься. Когда я учился на третьем курсе, на свет появился мой младший брат. Сбылась заветная мечта родителей о втором сыне, но их счастье обернулось кошмаром: мальчик, как и моя вторая сестра, родился умственно отсталым. Насмешки соседей стали ещё злее: из «семейки глухонемых» мы превратились в «семейку идиотов». С большой вероятностью мои будущие дети будут иметь те же пороки. Это передаётся по наследству, понимаете? Моя карьера только пошла в гору, я начал встречаться с девушкой и очень полюбил её. Я не мог позволить этой помойной крысе нести в её присутствии всякий вздор! Пришлось дать ему деньги, чтобы отвязался.
Ло Вэньчжоу опустил голову, выбил из пачки сигарету, закурил и взглянул на Чжао Хаочана сквозь клубы дыма:
– «Помойной крысе»?
Выдержке Чжао Хаочана и вправду можно было позавидовать. Он продолжал как ни в чём не бывало смотреть Ло Вэньчжоу прямо в глаза.
– Капитан Ло, вы родились в Яньчэне? В таком случае вам не понять, каково это – оказаться вдали от дома и жить в битком набитом общежитии в западном Хуаши. Я никогда не ходил на студенческие вечеринки, учился с утра до ночи ради стипендии, а после выпуска пахал как проклятый, чтобы помогать семье. Мать и отец не знали, на какие жертвы я иду ради них, они только и делали, что просили у меня деньги. Потерпев неудачу с моим младшим братом, родители, несмотря на преклонный возраст, решили заделать ещё одного ребёнка и повесить его мне на шею. Тем временем соседи продолжали шептаться у них за спиной, а то и открыто оскорбляли, и эта ситуация сводила меня с ума. Семья выжала из меня все соки, но я не обижался, меня поддерживала мысль, что их жизнь в деревне станет чуточку лучше. Даже отпросился в отпуск, чтобы помочь перестелить крышу. В разгар работ я отлучился в областной центр, а по возвращении узнал, что дом сгорел дотла из-за дурацкого несчастного случая. Мои родители, младшие сёстры и брат погибли в огне… Я был раздавлен горем, а по деревне пополз слух, будто я причастен к этой трагедии!
Ло Вэньчжоу навострил уши, но с деланым равнодушием спросил:
– А это не так?
Чжао Хаочан вспылил, его губы сжались в тонкую линию.
– Серьёзно?! Вы совсем озверели такое спрашивать?!
Ло Вэньчжоу положил ногу на ногу и, не дожидаясь, пока адвокат окончательно выйдет из себя, сбил пепел и сухо сказал:
– Хорошо, ты невиновен, просто не повезло! Вернёмся к Хэ Чжунъи.
– Я покинул родные края, сменил имя и думал, что с прошлым покончено. Но спустя всего несколько лет на меня вышел этот негодяй Хэ. Он заявил, что несколько раз видел меня в городе и знает в лицо мою девушку. Вымогатель пригрозил, что, если я не дам ему денег, он расскажет Чжан Тин о наследственных болезнях моей семьи и раскроет так называемую правду о пожаре! – Чжао Хаочан, который до сих пор вёл себя сносно, вновь начал закипать от гнева. Его злоба, казалось, заполнила собой помещение, заглушая даже аромат кофе. – Они разрушили первую половину моей жизни и посмели посягнуть на оставшуюся её часть! Эти мерзкие черви готовились пожрать все мои старания, все надежды! С какой стати?
– И поэтому ты решил убить его? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Нет! – Грудь Чжао Хаочана тяжело вздымалась. – Я был готов уступить, чтобы поскорее замять это дело. Я даже дал ему сто тысяч юаней наличными за молчание! Но ему оказалось мало, он донимал меня снова и снова. Я понял, что это надолго, и обзавёлся левым телефоном для контактов с шантажистом. Спустя какое-то время я принял предложение моего бывшего преподавателя вернуться в альма-матер, чтобы руководить студенческой практикой. Там я познакомился с Цуй Ин, тихой и робкой девушкой, совершенно несамостоятельной: она обращалась ко мне по любому вопросу. Однажды Цуй Ин позвонила мне в полнейшем смятении, я с ходу понял, что дело серьёзное, поэтому предложил встретиться… на частной территории.
– Она показала тебе то, что прислала Чэнь Юань.
– Я был в ужасе, но ради безопасности Цуй Ин запретил ей делиться этой информацией. Той ночью я не мог уснуть. Меня мучила совесть, я решил сам разобраться в этом деле, благо, неплохо знал западную часть Хуаши… – голос Чжао Хаочана понизился до полушёпота. – В итоге я застукал Хэ Чжунъи в компании одного… истощённого молодого человека. Я просидел в засаде до самого вечера и увидел, как тот парень направился к западной части улицы Гуаньцзин. Чэнь Юань упоминала это место как одну из точек торговли наркотиками. Мальчишка был наркоманом!
Судя по описанию, речь шла о Ма Сяовэе.
Чжао Хаочан сделал большой глоток кофе, чтобы немного успокоиться.
– Пацан забрал товар и на моих глазах вернулся домой. Он включил свет и через окно я наблюдал, как они с Хэ Чжунъи вместе принимают наркотики! Спустя ещё несколько дней этот негодяй нарушил наш уговор и подкараулил Чжан Тин возле работы. Я это видел!
– Как Чжан Дунлай его избил, ты тоже видел?
– Пока Чжан Дунлай колотил Хэ Чжунъи, тот не сопротивлялся, только всё время смотрел на меня, – осипшим голосом пояснил Чжао Хаочан. – Я понял, что он готовится отомстить, и мне стало страшно. После этого случая мне пришлось снова унизиться и дать ему желаемое.
– Мобильный телефон, – догадался Ло Вэньчжоу.
– Он постоянно у меня его клянчил, рассказывал, как завидует людям с подобными…
Ло Вэньчжоу откровенно заскучал. Он покрутил шариковую ручку между пальцев и постучал ей по столу.
– Хорошо. Допустим, Хэ Чжунъи пытался запугать Чжан Тин, но как ты по силуэтам в окне догадался, что парни употребляют наркотики? У тебя рентгеновское зрение?..
– Я же сказал, у меня есть доказательства! – взвился Чжао Хаочан. – Я установил две скрытые камеры в «Золотом треугольнике»!
Ло Вэньчжоу и команда Тао Жаня, наблюдающая за допросом через стекло, были одинаково поражены. При осмотре места преступления они не обнаружили ничего подобного.
– Конечно, не прямо на пустыре, там их свинтили бы эти отбросы, – Чжао Хаочан, казалось, прочитал мысли Ло Вэньчжоу. В глазах адвоката мелькнуло пренебрежение. – На улицах Хуаши чёрт ногу сломит, тупики возникают в самых неожиданных местах. Некоторые участки могут казаться укромными, но на деле они легко просматриваются с какого-нибудь здания поодаль. Одна из камер установлена под оконным карнизом комнаты Хэ Чжунъи, а другая – на крыше общественного туалета неподалёку.
Секретарь насквозь пропотел, пытаясь поспеть за его откровениями.
– Что тебе удалось отснять? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Несколько сделок, проходивших в «Золотом треугольнике». Чаще всего в кадре появлялись наркоторговцы, но иногда попадались и ваши коллеги-дегенераты, которые их покрывали.
– И где теперь эти записи?
– В подвале моего дома под напольной лампой спрятан сейф, можете проверить, – прямо сказал Чжао Хаочан. – Так вы убедитесь, что я говорю чистую правду! Хэ Чжунъи всегда действовал очень осторожно, на встречи обычно отправлял своего приятеля. Вечером двадцатого он отдал ему купленный мной телефон, чтобы тот обменял его на наркотики. Это попало на камеру. На его личном телефоне должно было остаться сообщение, что место сделки в последний момент было перенесено.
Тут Ло Вэньчжоу странно посмотрел на адвоката и неожиданно спросил:
– Ко лбу Хэ Чжунъи был приклеен клочок бумаги с надписью: «Деньги». В тот вечер он направлялся на встречу с тобой с бумажным пакетом в руках. Наш специалист пришёл к выводу, что это обрывок того самого пакета. Твоя работа?
– Да. – Чжао Хаочан приподнял брови. – Хэ Чжунъи внаглую преследовал меня всю дорогу до «Особняка Чэнгуан», якобы собирался вернуть долг. В том пакете лежало двадцать тысяч юаней. Капитан Ло, скажите, чем, как не наркоторговлей, приезжий бедняк мог заработать такую сумму?
Ло Вэньчжоу нечего было на это ответить.
– Если бы наркоман, вымогающий у вас деньги, вдруг решил вернуть часть, вы бы охотно взяли их, поверив, что он встал на путь исправления? Да наверняка он задумал какую-нибудь гадость! Отдав двадцать тысяч юаней, он планировал вытянуть из моего кармана двести тысяч, а то и два миллиона! Эти жадные деревенщины думают только о наживе! – Глазницы Чжао Хаочана напоминали два бездонных колодца. Свет в них почти не проникал, а изнутри сочилась непроглядная, пробирающая до костей тьма. – Я лишь хотел защитить себя, а заодно устранить угрозу для общества. Капитан, я не мог положиться на полицейских – паразитов и бездельников. Неужели вы скажете, что я поступил неправильно?
– Конечно, адвокат Чжао, я всё понимаю! – Ло Вэньчжоу добродушно кивнул. – Дай, пожалуйста, код от сейфа, чтобы мы могли подтвердить вину Хэ Чжунъи.
Стоявший неподалёку полицейский тут же протянул Чжао Хаочану ручку и бумагу. Усмехнувшись, адвокат без колебаний записал цифры. Ло Вэньчжоу отправил сообщение Лан Цяо, которая как раз находилась на винодельне Фэнцин, и пять минут спустя получил в ответ СМС с подтверждением.
– Благодарю! – Ло Вэньчжоу поднялся на ноги и одарил Чжао Хаочана улыбкой. – Адвокат Чжао, напоследок я хотел бы сказать пару слов. Уделишь мне ещё немного времени?
Чжао Хаочану пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на капитана.
– Во-первых, – Ло Вэньчжоу поднял палец, – вскрытие показало, что Хэ Чжунъи не притрагивался к наркотикам. Телефон, по показаниям свидетелей, сосед по общежитию у него украл.
Чжао Хаочан нахмурился. Он открыл рот, чтобы возразить, но Ло Вэньчжоу поднял второй палец:
– Во-вторых, раз уж ты воспользовался своими неограниченными ресурсами и воткнул скрытую камеру под окном Хэ Чжунъи, почему не пошёл дальше и не установил слежку прямо в комнате? Тогда ты мог бы снимать его с утра до вечера, как он ест, спит и испражняется. Были бы неопровержимые доказательства того, что он употребляет или торгует наркотиками…
Чжао Хаочан замер.
– Ты весьма умён, адвокат Чжао, – хохотнул Ло Вэньчжоу. – Я глубоко польщён тем, что смог поймать подобного ублюдка. Ты ведь и слезинки не уронишь, пока не увидишь гроб[319]. Мне не жалко ни единой минуты, потраченной на сверхурочную работу. Что же до моего обещания… извини, но я тоже ублюдок и держу слово только перед своей женой. Ну вот, я закончил.
Ло Вэньчжоу замолчал и не оборачиваясь вышел из комнаты для допросов.
– Что он имел в виду? – спустя некоторое время спросил Тао Жань.
– Местоположение камеры можно вычислить по отснятому материалу. – Фэй Ду не моргая наблюдал за падением Чжао Хаочана. – Ему было плевать, замешан ли Хэ Чжунъи в наркоторговле. Как только бедняга вторгся в его жизнь и стал навязывать своё общество, Чжао Хаочан подписал ему смертный приговор.
Тао Жань широко раскрыл глаза:
– Хочешь сказать, что он анонимно переслал Ван Хунляну записи с той камеры?!
– Да, вполне в его духе. Вот только почему Ван Хунлян не тронул Хэ Чжунъи, я понятия не имею!
Ло Вэньчжоу накинул на плечи куртку, закурил и неловко зашагал в их сторону. Фэй Ду обернулся и кивнул Тао Жаню:
– Брат, дальше мне неинтересно. Я пойду.
Он поправил очки на носу и неторопливо двинулся прочь. Поравнявшись с Ло Вэньчжоу, Фэй Ду отметил, как капитан напряжён, и сочувственно поинтересовался:
– Что, спина замучила? В твоём почтенном возрасте надо бы поберечься!
Ло Вэньчжоу не отреагировал. Он отметил, что Фэй Ду сегодня особенно весел и беззаботен. Возможно, потому что вскрылся долго назревавший нарыв. Это было болезненно, пришлось даже на кровь посмотреть, но именно так юноша получил долгожданный шанс на исцеление.
– Как ты думаешь, – спросил вдруг капитан, – Чжао Хаочан действительно убил свою семью?
Фэй Ду надоело помогать полиции, и он невежливо отмахнулся:
– Капитан Ло, ты полдня крутил Чжао Хаочана так и эдак, вытряхивал из него информацию всеми способами, но так и не разобрался, кто поджёг дом?
Спина Ло Вэньчжоу страшно болела, ему трудно было стоять прямо. Он беспардонно положил руку на плечо Фэй Ду, опёршись на него, как на костыль:
– Я до сих пор сомневаюсь. Сяо Цяо-эр нашла рукав поджигателя среди вещей Чжао Хаочана и считает это подтверждением его вины, а я вот склоняюсь к мысли, что он просто наблюдал за пожаром со стороны и не позвал никого на помощь. Спланированное убийство всей родни – для первого преступления это слишком жестоко.
Фэй Ду напрягся.
– Я ни на что не намекаю, – добавил Ло Вэньчжоу. – Я ведь уже извинился!
– Ты прижал мне волосы, – фыркнул Фэй Ду.
Он наклонил голову, ловко выскользнул из-под лапищи капитана, с видимым отвращением отряхнул пиджак и удалился.
– Капитан Ло! – Из коридора на Ло Вэньчжоу выскочил полицейский. – Хуан Цзинлянь раскололся, когда увидел доказательства. Он сдал Ван Хунляна со всеми подельниками! – Ло Вэньчжоу резко обернулся. – И насчёт дела Чэнь Юань. По словам Хуан Цзинляня, всё случилось из-за полученной им посылки. Внутри была видеозапись одной из сделок. Он решил, что в их рядах завелась крыса, и тут же начал всех проверять. У Чэнь Юань нашли скрытую камеру, а затем её…
Капитан замер. Возможно, Чжао Хаочан очень хорошо спрятал свои камеры, поэтому Хуан Цзинлянь их не заметил. Или капитан Хуан вовсе не подумал о стационарных и решил, что искать надо нательную. По ужасному стечению обстоятельств вместо Хэ Чжунъи погибла ни в чём не повинная девушка. Однако судьба всё же настигла бестолкового, не разбирающегося в людях мальчишку.
– Продолжайте допрос, – Ло Вэньчжоу с трудом потянулся. – Узнайте, кто отправил Хэ Чжунъи сообщение вечером двадцатого мая.
– Есть!
Подчинённый кивнул и умчался выполнять приказ.
Некоторое время Ло Вэньчжоу стоял на месте и размышлял. Вдруг он почувствовал, что его ноздри щекочет едва различимый запах. Втянув воздух, капитан уловил в мужском одеколоне нотки ладана, и от этого аромата почему-то защемило сердце. Ло Вэньчжоу огляделся по сторонам, поднёс к лицу руку и осторожно принюхался. Запах исходил от его собственных пальцев: остался на них после прикосновения к плечу Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу разочарованно поцокал языком и вытер ладонь. Аромат мигом растерял своё очарование.
– Вот и какого чёрта, спрашивается? Пустая трата моих гормонов!
Published originally under the title of《默讀》(Mo Du)
Author © Priest
Russian Edition rights under license granted by JJWXC
北京晋江原创网络科技有限公司 (Beijing Jinjiang Original Network Technology Co., Ltd)
Cover illustrations by SaiprinSK
Russian Edition copyright © 2024 Limited company «Publishing house «Eksmo»
Arranged through JS Agency Co., Ltd.
All rights reserved. Все права защищены.
© Издание на русском языке и перевод. ООО «Издательство «Эксмо».
Сцена на крыше высотки над «Небесным Занавесом» никого не оставила равнодушным – новость разнеслась по городу, как взрывная волна, и к утру понедельника её не обсуждал только ленивый. Пока Фэй Ду шёл с парковки до офиса, его атаковали толпы любопытствующих.
В своём кабинете за чашкой холодного «Лондонского тумана»[320] он всё обдумал и решил, что негоже впустую разбрасываться деньгами – раз уж выпал шанс прославиться, надо им воспользоваться. Президент Фэй поручил секретарю связаться с отделом маркетинга: пусть разработают план рекламной кампании на тему социальной ответственности и корпоративной этики.
Секретарь шустро записала вдохновенный монолог начальника, но, прежде чем отправиться дальше, в нерешительности остановилась на пороге. Глаза у неё покраснели, она замялась и осторожно спросила:
– Президент Фэй… То, что вы сказали в своём выступлении, – это правда?
– М? – Фэй Ду оторвался от своего расписания, поднял взгляд и самодовольно ухмыльнулся: – Нет, конечно. Рядом стоял профессиональный переговорщик и подсказывал правильные слова. Никто бы не позволил мне нести что вздумается в подобной ситуации. Надо же, какая ты наивная! Это ужасно мило!
Секретарь залилась краской, досадливо фыркнула и развернулась на каблуках.
– Погоди секунду, – окликнул её Фэй Ду. – Сегодня на ужине я должен сразить всех наповал своей харизмой?
Секретарь на сегодня уже исчерпала свой лимит материнской заботы. Она закатила глаза:
– Нет, в этом бесценном активе нашей компании пока нет необходимости.
– Что ж, хорошо, – ответил Фэй Ду, снял пиджак и закрыл ноутбук.
Полчаса спустя он забрал мать Хэ Чжунъи из больницы и повёз её в городское управление. Ван Сюцзюань была уже немолода, она пережила страшное потрясение, и медики настояли на том, чтобы на выходные положить её в стационар для наблюдения. Только сейчас её отпустили, чтобы бедная женщина забрала останки погибшего сына.
Расследование смерти приезжего юноши вскрыло давно назревавший гнойник: коррупция, организация проституции, торговля наркотиками. Вся страна содрогнулась, и управлению общественной безопасности Яньчэна пришлось поскорее сформировать оперативную группу и вместе с дисциплинарной комиссией трудиться днём и ночью. А вот само убийство Хэ Чжунъи народ оставил без внимания. Те, кто изначально занимались этим делом: Ло Вэньчжоу, Тао Жань и Лан Цяо – теперь занялись составлением отчётов.
Сотрудники похоронного бюро потрудились на славу: когда прохожие нашли парня на обочине, на него было страшно взглянуть, а теперь его лицо обрело безмятежное выражение. Чжао Юйлун и несколько бывших коллег Хэ Чжунъи неожиданно вызвались помочь с церемонией, пришёл и Ма Сяовэй – в сопровождении Сяо Хайяна и ещё одного полицейского.
Чжан Дунлай опоздал, но всё же посчитал нужным явиться. Какое-то время он смотрел издалека, как Фэй Ду утешает Ван Сюцзюань, а затем, двигаясь как-то неестественно и неуклюже, подошёл к матери покойного и отрывисто кивнул.
– Тётушка, – возвестил он, – клянусь, я не убивал вашего сына!
При виде этого здоровяка Ван Сюцзюань испуганно отшатнулась. Чжан Дунлай этого не заметил: его мозг был перегружен поиском нужных слов.
– Хотя, признаюсь, я его ударил… – наконец выдал он.
Ощутив на себе холодный взгляд Фэй Ду, незадачливый оратор осёкся. Он смущённо потёр нос, неопределённо взмахнул рукой, и на этом его выступление закончилось.
Ван Сюцзюань была худенькой и невысокой – всякий раз, заговаривая с ней, Фэй Ду слегка наклонялся и выглядел при этом непривычно заботливым. Он покосился на уходящего Чжан Дунлая и прошептал Ван Сюцзюань на ухо:
– Если для вас это слишком тяжело, я могу сам заняться оставшимися формальностями…
Ван Сюцзюань покачала головой, стряхнула с себя руку Фэй Ду и сделала пару шагов вперёд на негнущихся ногах. Вдруг она обернулась, как будто вспомнила о чём-то:
– Скажите, мой Чжунъи оступился и сделал что-то плохое?
Фэй Ду посмотрел ей в глаза. Какое-то время он молчал, а затем тихо, но твёрдо ответил:
– Нет, ничего подобного.
Чжао Хаочан был дьявольски хитёр: мастерски манипулировал людьми, выдумывал слезливые истории и запутывал следствие. По его словам выходило, что общество – сплошное болото, а он один – незапятнанный белый лотос, цветущий вопреки невзгодам. Только благодаря найденным Лан Цяо с командой уликам и хитрой тактике Ло Вэньчжоу на допросе полиции удалось вытянуть из Чжао Хаочана по крупицам правду и примерно восстановить картину событий.
Хэ Чжунъи, преисполненный надеждами, покинул родные края и переехал из далёкой горной деревеньки в шумный Яньчэн. Его встретили дороги, забитые машинами, и тротуары, заполненные людьми. Здесь его ровесники учились в университетах и вышагивали по улице, как по подиуму. На новом месте у юноши не было ни друзей, ни знакомых. Поселиться он мог только в самой убогой общаге, а с работы домой возвращался по грязным переулкам, вдыхая вонь канализации. Не считая одного депрессивного мужчины средних лет, его окружали сплошные мерзавцы: сутенёры, картёжники, наркоманы и прочая шваль.
Хэ Чжунъи методично записывал свои расходы и доходы в блокнот, экономил на всём и каждую минуту трудился, не зная отдыха, чтобы поскорее выплатить долг, взятый на лечение матери. Порой он предавался мечтам – о том, как счастливо заживёт в большом городе…
Ещё в детстве он нашёл себе кумира, хотя никому в этом не признавался, и наблюдал за ним издалека, не теряя надежды когда-нибудь узнать его поближе. В городе Фэннянь-гэ избегал общества Хэ Чжунъи, и постепенно тот пришёл к выводу, что проблема в его бедности. В суете мегаполиса всем приходится тяжело, кому захочется делиться с нищим приятелем? Оставалось пока поддерживать поверхностное знакомство, отчаянно копить деньги и не забывать благодарить за оказанную милость. Последнее было необходимо, даже если у кумира не было времени на болтовню: Хэ Чжунъи ему задолжал, и исчезнуть было бы просто невежливо.
Парень с трудом наскрёб на первую выплату двадцать тысяч юаней. Ребята из богатых семей тратили больше на бутылку вина, а он впервые держал в руках подобную сумму. Он терпеливо откладывал заработанное, но ни перед кем не хвалился и старался не светить купюрами, пока жил с нечистым на руку соседом. Мысль о том, что деньги могут украсть, не давала Хэ Чжунъи покоя, он хотел поскорее отдать их, но никак не мог назначить кредитору встречу. Пришлось обратиться к Чжан Тин, которую он несколько раз видел в компании Фэннянь-гэ.
Хэ Чжунъи набрался храбрости и заговорил с ней, запинаясь на каждом слове. Он не собирался никого пугать, но девушку оттолкнул не столько странный вопрос незнакомца, сколько его убогий вид и заискивающие интонации. Она слишком бурно отреагировала, закричала, и Хэ Чжунъи побили. А Фэннянь-гэ наблюдал за этой сценой с безучастным видом, даже не пытаясь вмешаться и прояснить ситуацию. Тогда-то Хэ Чжунъи запоздало осознал, что в глазах своего кумира он пустое место. Не родственник, не друг, а так – досадное пятно на белоснежной рубашке. После той истории Фэннянь-гэ внезапно подарил ему новенький телефон, но Хэ Чжунъи догадывался, что после выплаты долга он оборвёт с ним все контакты.
Однажды, доставляя заказ, Хэ Чжунъи увидел Фэннянь-гэ, весело болтающего со своими друзьями. Он не хотел мешать им и постарался не попадаться на глаза, но случайно подслушал, что они собираются на важное мероприятие в некий «Особняк Чэнгуан»…
Тело накрыли белой тканью и унесли. Глаза Ван Сюцзюань снова наполнились слезами, ноги подкосились, и она осела на пол. Все тут же бросились к ней, чтобы помочь подняться. Слёзы ручьём потекли по лицу несчастной женщины. Она схватила за рукав ближайшего к ней человека и всхлипнула:
– Я учила его быть добрым, всё делать как полагается. Неужели я неправильно его воспитала?
Все хранили молчание: на этот вопрос никто не знал ответа.
Тао Жань дождался, пока женщина немного успокоится, усадил её на стул и зачитал ей документы – медленно, по строчке, объясняя непонятные слова. Ван Сюцзюань плохо умела читать и не могла сама разобрать половину терминов, лишь отрешённо кивала после каждой фразы. Она не плакала навзрыд, сидела тихонько, но слёзы продолжали течь по лицу.
Чжан Дунлай с опущенной головой подошёл к Фэй Ду, по пути пнув какой-то камешек, неловко переступил с ноги на ногу[321] и пробормотал:
– Президент Фэй, тут такое дело, Тин-Тин спрашивала… что за херня вообще происходит? Почему моего дядю отправили в отставку? Неужели моя семья оскорбила Тайсуя[322] в этом году?
Фэй Ду посмотрел на Ван Сюцзюань, сидящую неподалёку, и внезапно спросил:
– Ты нашёл свой серый галстук?
Чжан Дунлай выпучил глаза:
– Что?!
– Можешь с ним попрощаться. Он теперь в хранилище для улик, на нём кровь Хэ Чжунъи и твои отпечатки пальцев. Кто-то забрал его из твоей машины и сдал в управление.
Чжан Дунлай разинул рот и целую вечность таращился на Фэй Ду, не в силах вымолвить ни слова. Наконец ржавые шестерёнки в его голове снова заскрипели, и до него дошло, что случилось. Он нервно пригладил волосы, а затем выпалил:
– Вот срань!
Фэй Ду похлопал приятеля по плечу:
– Передай Тин-Тин, чтобы не лезла в это дело. Хватит с вас проблем.
– Погоди-погоди, – Чжан Дунлай растерянно помахал рукой. – Хочешь сказать, что… кто-то украл мой галстук, чтобы повесить на меня убийство?
Фэй Ду молча смотрел на него.
– Нет, ну как так-то?! Я же всегда был к нему добр! Мы же про Чжао Хаочана, верно? Хрен бы он попал в тот проект, если бы не моя помощь! И когда Тин-Тин привела этого козла домой, мама с папой приняли его как зятя! К нему отнеслись со всей душой! Чего это он вдруг?!
– Дыши глубже, – посоветовал Фэй Ду.
Чжан Дунлай изо всех сил напряг свой маленький мозг, но так ни до чего и не додумался. Он прошептал:
– Лажа какая-то… Этот Ло Вэньчжоу вообще надёжный парень? Может?..
– Был бы ненадёжный, убийца бы до сих пор гулял на свободе, а ты сидел бы в тюрьме в ожидании суда.
За разговором они не заметили, как к ним подошёл Ло Вэньчжоу собственной персоной. Он ткнул пальцем в сторону Чжан Дунлая и сказал:
– Молодой человек, включите голову наконец!
Чжан Дунлай боялся капитана Ло до дрожи в коленях. Когда этот жуткий человек возник из ниоткуда прямо у него за плечом, бедняга подавился своими словами и дал дёру.
Ло Вэньчжоу приблизился к Фэй Ду, встал рядом, сцепив руки за спиной, и посмотрел на безутешную Ван Сюцзюань.
– Что её ждёт?
– Хозяин бизнес-центра использует эту трагедию для пиара, – ответил Фэй Ду. – Он хочет возглавить спонсорскую программу «Фонд помощи одиноким пожилым людям». Бумаги ей уже отправили. Эти деньги покроют будущие медицинские и бытовые расходы, но…
Её обеспечат деньгами, но мёртвый уже не оживёт. Никакие фонды не вернут женщине сына.
– Ах да, – Ло Вэньчжоу достал фотографию из папки. – Я хотел тебе кое-что показать.
На фото была перьевая ручка в пакете для улик – очевидно, недешёвая. На крышечке красовалась гравировка «Фэй».
– Это из коллекции Чжао Хаочана. Узнаёшь? Не твоя?
Ло Вэньчжоу надеялся выбить Фэй Ду из колеи этой новостью, но тот равнодушно скользнул взглядом по снимку и протянул:
– А, так вот где она была. Я потерял её под Рождество.
Дата совпадала с указанной Чжао Хаочаном на бирке. Если бы капитан не знал истории этой странной коллекции, то решил бы, будто Фэй Ду сам подарил ручку адвокату.
– Обычно, когда я долго не могу что-то найти, я пытаюсь вспомнить, в каких обстоятельствах видел эту вещь последний раз, и тогда понимаю, куда мог её положить, – объяснил Фэй Ду. – Если это не помогает, значит, вещь кто-то взял. В тот день в моём кабинете побывала куча народа: и сотрудники, и клиенты. Я решил не раздувать скандал и никому не сказал о пропаже.
– Тебе не интересно, как он подписал бирку? – спросил Ло Вэньчжоу.
Фэй Ду пожал плечами и ещё раз посмотрел на фото. Помимо самой ручки, в кадр попала напольная лампа – диковинная конструкция в виде дерева, – тихо мерцающая в полумраке. Словно чей-то бдительный взгляд следил сквозь пространство и время за сменившим имя выходцем из деревни.
– Не особо, – Фэй Ду пожал плечами. – Можете не возвращать её, когда закроете дело. Она наверняка пропахла гарью. Мне такое не нужно.
Фэй Ду проводил Ван Сюцзюань, а затем уехал, ни с кем больше не попрощавшись. Его путь лежал на окраину города.
Сгустились сумерки, небо затянули тучи. Надгробия отбрасывали длинные тени, мелкие птицы летали низко над землёй, источающей запах сырости. А из-под земли покойные взирали на живых, пришедших на кладбище их навестить.
Держа в руке букет лилий, Фэй Ду прошёл по знакомому пути, которым ходил уже седьмой год. Он приблизился к старомодному надгробию с изображением бледной женщины с меланхоличным взглядом, чья хрупкая красота застыла здесь навек.
Фэй Ду долго смотрел на портрет, затем закатал рукава, достал платок и тщательно вытер надгробие. Он легонько поцеловал два пальца, прижал их к лицу женщины и облегчённо улыбнулся – впервые в её присутствии. Рано или поздно это должно было случиться: наконец-то он спихнул старый гроб, придавивший ему сердце, в пустовавшую могилу.
Ло Вэньчжоу проводил уходящего парня взглядом, а потом прокрался, как вор, к памятнику, положил букетик белых девичьих хризантем и поклонился. Какое-то время он молча смотрел на портрет покойной, мысленно обращаясь к ней, и тут ему на лоб упала крупная капля: начался дождь.
У Ло Вэньчжоу не было зонтика. Он цокнул языком и собирался уже бежать к выходу, прикрываясь ладонями, как вдруг его накрыла тень. Капитан в изумлении обернулся и увидел позади держащего зонт Фэй Ду со странным выражением лица.
Может, сравнение не самое подходящее, но Ло Вэньчжоу почувствовал себя в тот момент Чжао Хаочаном, которому сообщили, что полиция нашла его убежище на винодельне Фэнцин. Его словно молнией ударило! Поймали на горячем, и все улики налицо – пышные белые цветы, распускающиеся под дождём.
– Я… Э-э… Ну… Я просто мимо проходил, – забормотал он.
Интересно, куда же он тогда направлялся? Отважный капитан задумал бежать в Северную Корею?
Фэй Ду даже не пришлось выдумывать ехидный ответ, он только сверлил капитана взглядом, способным пробить хоть шкуру носорога, хоть Великую Китайскую стену. Ло Вэньчжоу сам понял, что сказал глупость в стиле Чжан Дунлая, смущённо отвёл глаза, промямлил ещё пару общих фраз и суетливо засобирался прочь.
– Оставлю вас наедине. Мне пора: завтра рано на работу.
Он сделал шаг навстречу дождю, но на его лицо не упало ни капли: тень от большого чёрного зонта переместилась вслед за капитаном. Фэй Ду не двигался с места, лишь вытянул руку, и его плечо сразу окутала влажная дымка. Он тихо спросил:
– Значит, это ты приносил цветы?
Вот уже семь лет в годовщину смерти матери Фэй Ду навещал её могилу. Порой он находил возле памятника нелепый букет из мелких белых цветов, но понятия не имел, кто его оставляет. Нерадивый сторож каждый раз отвечал, что на кладбище слишком много народа, за всеми не уследишь. Фэй Ду не видел в этом ничего дурного, поэтому не переживал. Он подозревал пару человек, но ему бы в голову не пришло, что это может быть Ло Вэньчжоу.
Капитан не стал отпираться.
– Не приходить же с пустыми руками… – неопределённо сказал он и тут же попытался сменить тему: – А ты разве не собирался уходить?
Фэй Ду с загадочным видом ответил:
– С чего ты так решил?
Ло Вэньчжоу прикусил язык. Прекрасно! Теперь он достиг стадии «Чжао Хаочан, сдавший себя с потрохами».
Фэй Ду вручил капитану громоздкий зонт и наклонился к могиле, чтобы поднять шёлковый платок.
– Я кое-что забыл.
Ло Вэньчжоу, которому доверили столь важное дело, неловко последовал за молодым господином, попутно крутя головой по сторонам, притворяясь, будто просто прогуливается и любуется пейзажем. Местные обитатели безмятежно взирали на странную пару со своих надгробий.
Небольшая гора на окраине города сливалась с серым небом в пелене дождя. Белки-затворницы попрятались в дуплах, давая понять, что не рады гостям. Взгляд Ло Вэньчжоу поблуждал по окрестностям и наконец, вернулся под зонт и сосредоточился на единственном живом человеке поблизости.
К собственному удивлению, капитан обнаружил, что когда этот живой человек не хамит и не говорит всякие возмутительные вещи, то производит впечатление вполне приятного юноши. Тёмно-серая тщательно выглаженная рубашка хорошо сидела на статной фигуре, сбоку она промокла и прилипла к талии – кто-нибудь, возможно, даже посчитал бы это сексуальным.
Вдруг Фэй Ду развернулся. Ло Вэньчжоу не успел отреагировать, и их взгляды схлестнулись. На мгновение у капитана перехватило дыхание, но он поскорее выбросил лишние мысли из головы и вернулся с небес на землю. Откашлявшись, он спросил:
– Ты не хочешь поговорить? Как со старшим братом…
Фэй Ду ответил ему фальшивой улыбкой:
– Капитан Ло, вы меня с кем-то путаете?
Ло Вэньчжоу вздохнул с облегчением: без этих перебранок он уже начал чувствовать себя неуютно! Он указал на изваяние неподалёку:
– Давай переждём тут. Под таким дождём опасно спускаться с горы.
Фэй Ду неохотно опустился на краешек ступеньки. Ло Вэньчжоу поймал себя на мысли, что с угольно-чёрным зонтом в руках похож на гриб-переросток. Он поклонился изображению женщины на могильном камне и тоже присел.
По мнению капитана, Фэй Ду был весь под стать своим очкам в тонкой металлической оправе: очень стильный, но бесчеловечно холодный. Однако, когда судьба загнала их под один зонт, Ло Вэньчжоу, к удивлению своему, обнаружил, что в его соседе ещё теплится жизнь. Дождь усилился, и летняя жара признала поражение; среди окружающей сырости и прохлады Фэй Ду оказался единственным источником тепла.
Капитан первым нарушил молчание:
– Я прихожу сюда время от времени. Всё-таки это моё первое серьёзное дело.
– Оно произвело на тебя такое впечатление?
– Да, – Ло Вэньчжоу сдержанно кивнул, подумал немного и добавил: – Но не только из-за твоей матери…
– Конечно, капитан Ло повидал много трупов!..
– А из-за тебя, – закончил Ло Вэньчжоу.
Фэй Ду тут же умолк, подавившись заготовленным комментарием. Он повернулся и ошарашенно посмотрел на капитана: уж не заболел ли? Ло Вэньчжоу задумчиво крутил в мозолистых ладонях ручку зонта, не сводя взгляда с могильной плиты перед собой.
– Помню, погода в тот день тоже была отвратительная. Мы с Тао Жанем бежали к твоему дому, по пути названивая начальству с вопросами, что же нам делать. Никто не понимал, что случилось, мы боялись, вдруг это убийство с ограблением и убийца ещё в доме, а ты наотрез отказывался выходить…
Фэй Ду, похоже, тронули его слова. Ехидная улыбка, которую и улыбкой-то можно было назвать с большой натяжкой, померкла.
– Когда мы приехали, ты сидел на ступеньках у ворот своего дома, прямо как сейчас, – продолжил Ло Вэньчжоу. – А потом услышал наши шаги, поднял голову и посмотрел на нас. Я никогда не забуду это выражение лица.
Мальчик был скуп на эмоции и в основном держал рот на замке, но во взгляде его в тот момент читалась искренняя надежда и отчаянный призыв о помощи.
– Я сразу вспомнил историю, которую рассказывал мне мой наставник. Дело было во времена его юности, ещё до твоего рождения. Несколько маленьких девочек исчезли одна за другой, всем было лет по десять. Они возвращались с уроков, но не дошли до дома, и никто не знал, что случилось. Технологии были не то что сейчас: никакого тебе анализа ДНК, максимум группа крови и описание внешности пропавших. Дело так и осталось нераскрытым: ни одну из шести девочек не нашли. Отец одной из жертв не выдержал потрясения и сошёл с ума.
Фэй Ду слушал не перебивая.
– Он сотню раз приходил в управление, но что толку? У полиции были и другие дела, а когда расследование заходит в тупик, о нём постепенно забывают. Из сотрудников уголовного розыска выбрали того, который лучше других ладил с потерпевшими, и попросили его поговорить с настырным мужчиной. Этим сотрудником и был мой наставник. Постепенно он проникся сочувствием к отцу жертвы, советовал ему найти способ жить дальше и даже сказал, что ещё не поздно завести второго ребёнка, но безутешный отец не слушал. Он утратил веру в полицию и сам занялся расследованием. Несколько месяцев спустя он снова пришёл в управление, зажал моего наставника в углу и объявил, что нашёл подозреваемого.
Ло Вэньчжоу сделал паузу и повернулся к своему собеседнику. Глаза Фэй Ду с детства почти не изменились по форме, но с возрастом огонёк в них потух. Даже когда юноша учтиво растягивал губы в улыбке, лицо оставалось безразличным. От ясного, пылкого и даже дерзкого взгляда мальчишки не осталось и следа. А может, он и раньше существовал только в воображении Ло Вэньчжоу?
Задумавшись, капитан слишком долго пялился на Фэй Ду, наконец тот не сдержался и выдал новую гадость:
– Капитан Ло, что ты мне глазки строишь, как девица на выданье?
Ветеран, закалённый в сотне подобных битв, тут же дал ответный залп:
– Не задавайся, сопляк!
Назревало новое сражение, и рядом не было Тао Жаня с его талантом миротворца, но со всех сторон хлестал ливень, бежать в случае чего из-под зонта было некуда, и пришлось спорщикам поумерить пыл – они одновременно захлопнули рты и развернулись в разные стороны.
Фэй Ду помолчал, а потом любопытство взяло верх:
– Как дело о пропавшем ребёнке связано со мной?
– Мой наставник описал выражение лица того мужчины. Он сказал, что глаза его были как два заледеневших грота, в которых мерцали отблески тоски, сжигающей душу. Когда я увидел тебя, мне почему-то вспомнились его слова.
Фэй Ду высоко вскинул брови и хмыкнул:
– Без шуток, у тебя либо проблемы со зрением, либо чересчур бурная фантазия. А что было потом?
– Он вышел на учителя средней школы – человека с безупречной репутацией, образцового преподавателя, обладателя премии за заслуги перед обществом, – продолжил рассказ Ло Вэньчжоу. – Мой наставник подумал, что скорбящий отец не в себе, но всё же решил проверить его версию.
– Никому не сказав?
– Это же учитель. Даже если он не виновен, сплетни погубили бы его репутацию. Наставник не стал открыто предъявлять обвинение, втайне долго изучал подозреваемого, но не нашёл ничего стоящего. В конце концов он решил, что отец девочки сошёл с ума от горя и несёт бред, они поссорились. А вскоре… произошло убийство. Отец жертвы напал на того учителя и зарезал его кухонным ножом.
– Расслабься, я не собираюсь бросаться на людей с ножом. Я скорее найму киллера…
Капитан проигнорировал это провокационное заявление.
– А знаешь, что самое страшное? Что в подвале убитого учителя полиция действительно нашла одежду пропавших девочек и ещё одну малышку, живую, но без сознания.
Ло Вэньчжоу едва слышно медленно выдохнул, вспомнив старого полицейского, который вечно повторял ему: «Если видишь такой взгляд, значит, человек на тебя надеется. Ты не можешь его подвести!»
Фэй Ду спокойно выслушал эту историю, больше напоминающую городскую легенду, лишь спросил:
– У тебя есть наставник?
– Он занимался нашим обучением, когда мы только поступили на службу. Тао Жань тебе о нём не рассказывал? Несколько лет назад старик погиб при задержании преступника.
Фэй Ду задумчиво сдвинул брови:
– Это было три года назад?
– Откуда ты знаешь?
– Не знаю. Но именно тогда мой отец попал в аварию, и у меня впервые не нашлось времени на Тао Жаня: я был слишком занят.
Когда Ло Вэньчжоу это услышал, его сердце болезненно сжалось, и он выпалил:
– Он очень важен для тебя, верно?
Фэй Ду невозмутимо скрестил ноги и положил ладони на колени. Он насмешливо прищурился:
– Тао Жань вот-вот женится, а ты до сих пор продолжаешь со мной ругаться?
Ло Вэньчжоу нечем было крыть. Он помотал головой и вдруг рассмеялся, когда осознал, что в сущности они теперь в одинаковом положении – пора зарыть топор войны. Капитан механически нашарил в кармане сигареты, но передумал доставать.
– Не стесняйся, кури, – махнул рукой Фэй Ду.
– А как же твой фарингит?
– Я просто сказал так из вредности.
«Ну прохвост!» – возмутился про себя Ло Вэньчжоу и легонько толкнул Фэй Ду в плечо. Будучи истинным джентльменом, тот не привык решать вопросы грубой силой и не ожидал столь коварного нападения. Он растерял всю свою элегантность, когда задрыгал ногой и, чтобы не потерять равновесие, впечатался рукой прямо в сырую землю. Капитану следовало бы извиниться, но вместо этого он цинично захохотал в голос. Фэй Ду поморщился: «Варвар!» – но ради сохранения хрупкого мира промолчал. В кои-то веки им удалось провести время вместе и не поссориться.
Потихоньку дождь унялся, и Ло Вэньчжоу вернул зонт владельцу.
– Тао Жань закончил ремонт в своей новой квартире. Переезжает на этой неделе. Надо зайти, поздравить с новосельем.
Фэй Ду не ответил и безучастно покосился на капитана с фирменным выражением лица, точь-в-точь как у Ло Иго. Подобная гримаса означала: «Кругом псы паршивые, один я благородный и возвышенный». Эта мысль так развеселила Ло Вэньчжоу, что он снова не удержался от смеха. Капитан прикрыл голову руками и вышел под моросящий дождь.
Когда в деле наметилась ясность, работа пошла полным ходом согласно намеченному графику. Нужно было сравнить показания Ван Хунляна и других свидетелей, а также исключить вероятность того, что Хэ Чжунъи был как-либо связан с наркотиками. Полиции так и не удалось определить, откуда взялось то таинственное сообщение, и его посчитали частью эксцентричного плана Чжао Хаочана, наряду со скрытыми камерами. Хотя сам он упорно это отрицал.
Ма Сяовэя задержали на несколько дней, а затем отправили в реабилитационный центр вместе с У Сюэчунь, чтобы они могли побороть зависимость и начать жизнь с чистого листа. Ло Вэньчжоу лично проводил их до машины. Перед отъездом У Сюэчунь посмотрела на него проникновенным взглядом, и капитан кивнул ей, а затем похлопал Ма Сяовэя по выбритой, похожей теперь на киви голове и сказал:
– Ты чудом уцелел. Впредь будь осторожен.
Машина уехала, Ло Вэньчжоу выкурил сигарету на обочине и вздохнул. Правда ли смерть Чэнь Чжэня была несчастным случаем, как сказал Хуан Цзинлянь? И как осторожный таксист умудрился отправить сообщение в управление, будучи постоянно под колпаком у Ван Хунляна? Не побоялся, что полиция с наркоторговцами сплелись в единый змеиный клубок? Вместе с Чэнь Чжэнем сгинули и ответы на эти вопросы.
Ма Сяовэй молча сидел в машине и смотрел на проносящиеся мимо рекламные щиты по обе стороны дороги. Он до сих пор чувствовал макушкой тепло от руки капитана. На светофоре рядом со служебным автомобилем остановился невзрачный седан. Блеснуло стекло, окошко машины медленно опустилось, и в щели шириной в два пальца возник телефон. Экран был покрыт светоотражающей плёнкой, поэтому текст на нём было видно только с места Ма Сяовэя.
«Ты справился».
Ма Сяовэй распахнул глаза и поёжился. Он не успел рассмотреть руку, державшую телефон: стекло быстро поднялось, и машина умчалась прочь.
Жизнь текла своим чередом: неделей позже Фэй Ду попрощался с психологом, к которому ходил много лет, а Тао Жань наконец уладил дела с жильём.
Шумная компания из друзей и коллег явилась на новоселье. Квартира располагалась в доме, построенном лет тридцать назад. Снаружи он выглядел ещё вполне пристойно, но внутри всё уже порядком поизносилось.
– Замкапитана Тао, хочешь совет? Поставь прямо у входа старинные часы, как на европейских вокзалах. Это и красиво, и практично! В углу можно разместить флорариум… И докупить комплект посуды с тропическим орнаментом!
Лан Цяо мнила себя великим дизайнером. Едва она переступила порог, как принялась комментировать всё подряд. Она заглянула на кухню и увидела Ло Вэньчжоу: тот стоял спиной к двери, держа в руках кастрюльку с горячим соусом.
– Господи, босс, что ты тут делаешь? – ошарашенно спросила Лан Цяо.
– Кто-то же должен приготовить еду. Если доверить это Тао Жаню, мы все будем жевать пустую лапшу! – сварливо ответил Ло Вэньчжоу. – Отойди. Не помогаешь – так хоть не мешай.
Лан Цяо поспешно подвинулась и увидела, как капитан выливает соус на тарелку с тушёным чой-сумом[323]. От блюда тут же повалил ароматный пар. Лан Цяо сглотнула слюну и потянулась стащить кусочек на пробу, но у Ло Вэньчжоу будто были глаза на затылке: он сразу это заметил и шлёпнул воровку по руке.
– Зачем ты вообще ешь в офисной столовой? – удивилась Лан Цяо.
– А ты что предлагаешь? – Ло Вэньчжоу взял нож для овощей, быстро нашинковал луковицу тонкими ломтиками и бросил в кастрюлю к курице с карри. – Я же не идиот тащиться домой и готовить банкет[324] для себя и кота.
Лан Цяо просияла:
– Точно, у тебя же есть котик! Ну, не будь букой, дай посмотреть на пушистенького красотулечку!
– Да говори ты по-человечески!
Не в силах больше выносить это сюсюканье, Ло Вэньчжоу раздражённо отставил кастрюлю, уменьшил под ней огонь, достал телефон и открыл приложение для наблюдения за питомцами.
– На, любуйся! Хотя не факт, что он сейчас у себя на лежанке. Слушай, ты что, ударилась в кошкопоклонничество? Это ужасно вульгарно. Пора сменить тотемное животное.
Лан Цяо благоговейно ухватилась за телефон обеими руками, и, как только видео загрузилось, весь экран заняла кошачья морда. Ло Иго потоптался возле камеры, затем заинтересовался чем-то у окна и запрыгнул на подоконник. На глазах у полиции пушистый господин учинил расправу над висящим там хлорофитумом. Ло Вэньчжоу беспомощно наблюдал за тем, как кот треплет зелёные листья, кровожадно запускает когти в плетёную корзинку и сдёргивает её на пол. Ещё секунда – и хлорофитум вместе с горшком из костяного фарфора пали смертью храбрых.
«Суровый подход!» – подумала Лан Цяо.
Она неуверенно протянула начальнику телефон:
– Ну… мои соболезнования?
Капитан хотел было сорваться домой спасать хозяйство, но в эту секунду на кухню заглянул Тао Жань.
– Во сколько Фэй Ду обещал приехать? Он не заблудится?
Ло Вэньчжоу выглянул в окно, и у него сразу заболела голова. Он увидел припаркованный через дорогу гигантский внедорожник: Иго Старший пожаловал.
– Он внизу. Там его машина.
По традиции гости дарили хозяину на новоселье кухонную утварь или мелкую бытовую технику. Фэй Ду, вспомнив кунжутный кофе в полицейском участке, купил современную кофемашину. Коробка была не меньше метра в высоту и весила соответственно. Только ради Тао Жаня Фэй Ду снизошёл до физического труда – забросив громадину на плечо, потащил её в подъезд.
И тут лифт объявил забастовку. Фэй Ду обменялся беспомощными взглядами с каким-то старичком – тот возвращался с прогулки с собакой и теперь топтался у дверей, опасаясь, что не осилит подъём по лестнице.
Фэй Ду не сразу догадался позвонить Тао Жаню, а когда набрал номер и спросил, на каком этаже тот живёт, то услышал оптимистичное: «На двенадцатом! Лифт сломан, иди пешком!» Фэй Ду молча повесил трубку. Он посмотрел на картонную коробку и подумал о том, что Ло Вэньчжоу умрёт со смеху при виде такого представления.
Мастер явно не торопился: явился не сразу и принялся лениво ковырять механизм, зевая вовсю. Люди поняли, что в обозримом будущем лифт не оживёт, один за другим потеряли терпение и разошлись.
Кофемашина весила двенадцать килограммов, а вместе с упаковкой – все тридцать. Фэй Ду спортом брезговал, но всё же он был здоровым юношей и поднять такой вес как-нибудь смог бы. Проблема была в коробке.
Квадратная коробка, пожалуй, одно из самых жестоких изобретений человечества. Как её ни ухвати – хоть на спину забрось, хоть прижми к груди – выглядеть будешь ужасно нелепо. Президент Фэй перепробовал все варианты, и ни один не соответствовал его чувству прекрасного. Какое-то время он беспомощно таращился на кофемашину, а кофемашина таращилась на него в ответ. Наконец Фэй Ду принял решение: он будет нести это бремя, даже если придётся пожертвовать ради великой цели свежевыглаженной рубашкой. Он взвалил коробку на безупречно чистое плечо, втайне радуясь, что никто, кроме пары старых пердунов и их облезлых бобиков, не видит его позор.
Не успел он сделать и пары шагов, как кто-то его окликнул:
– На какой вам этаж? Давайте помогу!
Фэй Ду обернулся и увидел позади себя очаровательную девушку лет двадцати с небольшим, похожую на телезвезду. За руку она вела десятилетнюю девочку с причёской как у принцессы, в миленьком платьице в цветочек. Малышка неторопливо облизывала мороженое и с интересом смотрела на незнакомца.
Фэй Ду мигом принял решение: опустил коробку на пол и встал в картинную позу.
– Я мешаю вам пройти? – Он лучезарно улыбнулся. – Примите мои извинения.
– Вовсе нет, всё в порядке. Мне просто показалось, что вам тяжело… – Красавица неуверенно покосилась в сторону лифта: – Надо же, взял и сломался в такую жару! Куда смотрит домоуправление? Может, вам лучше дождаться, пока починят?
Для всемирно известного плейбоя Фэя настал звёздный час: он с радостью позволил девочке присесть на коробку и завёл беседу с красавицей, да так увлёкся, что позабыл о времени.
– Тут подниматься не дольше пяти минут… – Тао Жань посмотрел, как Ло Вэньчжоу загребает черпаком ароматную курицу с карри, и перевёл взгляд на наручные часы. – Куда он запропастился?
Ло Вэньчжоу раздал подчинённым указания насчёт расстановки блюд на столе и поднял крышку с кастрюли, в которой медленно тушились свиные рульки.
– Не знаю. Может, пустил корни и прирос.
С этими словами он зачерпнул пол-ложки бульона и осторожно попробовал. Пожалуй, неплохо, но чего-то не хватает…
– У тебя есть кристаллический сахар?
– Нет, – ответил Тао Жань и пошёл обуваться. – Спущусь поищу Фэй Ду и заодно куплю. Нужен какой-то конкретный?
Ло Вэньчжоу нахмурился:
– Этого баловня даже на этаж надо за ручку провожать!
Тао Жань добродушно улыбнулся и вышел из квартиры. Ло Вэньчжоу с недовольным лицом последовал за ним.
– Ты куда? – удивился Тао Жань.
– За сахаром. Ещё купишь не тот!
Тао Жань уловил фальшивые нотки в его голосе.
– На что уставился? – буркнул Ло Вэньчжоу.
– В последнее время вы как будто поладили… – задумчиво протянул Тао Жань.
Ло Вэньчжоу забросил в квартиру тапочки и театрально взмахнул рукой.
– Ещё чего не хватало! Просто мне надоело тратить время на препирательства с этим балбесом.
Под ритмы молотка и дрели вышеупомянутый балбес вдохновенно отрабатывал отточенную за годы практики программу по обольщению милых дам.
Ло Вэньчжоу, пропитанный запахом карри, застыл на лестнице: его ослепил блеск фальшивой позолоты. По его мнению, Фэй Ду вёл себя как типичный мажор: с утра до ночи ничего не делал, только чесал языком. Повезло дураку, что у его семьи водились деньги, сам он никогда не нашёл бы работу. Ло Вэньчжоу, раздражённо топая, приблизился, и на языке у него уже вертелось: «Тебе ноги даны, чтобы задом вертеть?» – но внезапно услышал за спиной резкий вдох.
Тао Жань замер, вытянувшись по струнке, и дрожащим голосом спросил:
– Чан… Э-э, Чан Нин?
Красотка повернула голову и улыбнулась ему.
– О, привет, Тао Жань, а ты что здесь делаешь?
Фэй Ду и Ло Вэньчжоу обменялись заинтересованными взглядами: они одновременно уловили что-то странное в этих приветствиях.
Тао Жань вмиг позабыл о своих товарищах и вообще обо всём на свете. Его уши вспыхнули, руки и ноги онемели – двигаясь как паралитик, он сделал шаг и пробормотал, запинаясь ещё сильнее:
– Я… только что… въехал. Почему?.. Почему ты?..
– Правда? Я тоже тут живу! – Чан Нин улыбнулась шире, и на её щеках появились ямочки. – Я же говорила, что мы ещё встретимся! Наверное, это судьба! Видишь, дом и правда всего в шаге от метро, как я и говорила. Очень удобно.
На словах «это судьба» у Тао Жаня голова пошла кругом, но затем он невольно вспомнил неудавшееся свидание и от стыда чуть не провалился под землю.
– Да… Нет… Мне правда очень жаль, что в прошлый раз я не проводил тебя до дома…
Ло Вэньчжоу с Фэй Ду снова переглянулись через коробку с кофемашиной. Они поняли, что это за девушка: та самая, которая, можно сказать, выкрала друга у них из-под носа, оставив вяло переругиваться друг с другом. Теперь они могли своими глазами наблюдать, как Тао Жань, сражённый стрелой Амура, стремительно превращается из разумного человека во влюблённого идиота.
За окном шелестели деревья, земля плавилась от жары, громко стрекотали цикады… и никто не обращал внимания на девочку, сидящую на картонной коробке. Она доела вафельный рожок и протянула ручку к Фэй Ду.
– Дагэ[325], у тебя не будет салфетки?
Три минуты спустя Тао Жань наконец справился с приглашением в гости женщины своей мечты. Та поколебалась немного, а затем кивнула. Тао Жань на радостях позабыл, где юг, где север, и повёл Чан Нин с девочкой наверх, бросив товарищей на произвол судьбы.
Ло Вэньчжоу поёжился:
– Даже не знаю что сказать…
Фэй Ду выразительно посмотрел на коробку и нетерпеливо кивнул, словно начальник, подгоняющий нерадивого подчинённого. Сам же он сунул руки в карманы и неспешно зашагал по лестнице. Сначала Ло Вэньчжоу промолчал. Возможно, ему показалось, что отношения между ними и правда потихоньку налаживаются, и не хотелось портить их очередной сварой. Он покорно взвалил на плечо кофеварку и потащил, но потом всё же не удержался от комментария:
– И эту малютку ты не сумел сам поднять? Тоже мне, мужик называется! Заболел, что ли?
Фэй Ду повернулся и с высоты пары ступеней бросил надменный взгляд на насмешника:
– Ты уверен, что хочешь услышать ответ?
«Сукин сын!» – выругался про себя Ло Вэньчжоу и не стал продолжать перепалку.
Тао Жань с Ло Вэньчжоу спускались за сахаром, а вернулись с богиней и хворым генеральным директором – свиные рульки пришлось тушить с обычным рафинадом.
Богиня работала в офисе, её недавно перевели в филиал в Яньчэне. Она временно поселилась у своей тёти и ещё не успела ни с кем познакомиться на новом месте. Девочку звали Чэнь-Чэнь; пока родителей не было дома, её доверили заботам старшей двоюродной сестры.
Гости как раз успели заскучать, и новые люди внесли приятное оживление. Кто-то сразу начал играть с малышкой, другие – подтрунивать над одуревшим от любви Тао Жанем. Тот, красный от стыда, суматошно перебирал в уме варианты, как перевести тему, и наконец выпалил, обращаясь к Лан Цяо:
– Так, а где наше почётное знамя?
Лан Цяо убежала и вернулась, прижимая к груди ярко-красный шёлковый свёрток. Когда она встряхнула его, вся гостиная заполнилась алым сиянием. Фэй Ду промолчал. Лан Цяо торжественно передала ему награду, а затем достала бумажную грамоту – тоже красную, с золотыми узорами.
– Директор Лу велел вручить вам это. Когда он закончит с делом Ван Хунляна, то непременно ещё раз выразит вам благодарность лично. Капитан Ло, ты произнесёшь речь или я сама?
Ло Вэньчжоу было не до того: он сражался с кастрюлями. Перекрикивая бульканье и шкворчание, он заорал из кухни:
– Что-что?! Тао Жань, почему вытяжка перестала работать? Электричество отключилось?
Фэй Ду, напуганный перспективой предстоящей торжественной церемонии, радостно ухватился за этот предлог:
– Я схожу проверю.
Лан Цяо с досадой захлопала глазами:
– Вы из генеральных директоров переквалифицировались в электрики?
В прежние годы Фэй Ду часто гостил у Тао Жаня в съёмной квартире, обставленной всевозможной рухлядью. Будущий замкапитана тогда жил очень скромно, ничего не выбрасывал и не позволял дарить себе новое. Пришлось Фэй Ду научиться ремонтировать технику.
Проводку в здании сто лет не меняли. Как только Фэй Ду открыл щиток, он почуял запах палёного: старичок-предохранитель приказал долго жить. Вот уж чего-чего, а этого Тао Жань никак не ожидал от новой квартиры.
Фэй Ду засобирался в хозяйственный магазин. На пороге его остановила Чэнь-Чэнь:
– Дагэ, можно мне с тобой? Мне нужна тетрадь для домашней работы.
Фэй Ду кивнул и, оставив других гостей веселиться, спустился по лестнице.
Он быстро нашёл всё необходимое, а заодно купил две булочки с кремом в уличной пекарне. Устроившись на лавочке в сквере, они с Чэнь-Чэнь поровну разделили добычу.
Девочка оказалась умна не по годам.
– От взрослых столько шума, – посетовала она. – Давай ещё посидим немного.
Фэй Ду хотел пошутить в ответ, но вдруг у него возникло странное неприятное чувство. Ему показалось, что за ними следят.
Скамейки располагались вокруг обмелевшего прудика с лотосами. Из грязи и засохших листьев торчала скульптура – настолько абстрактная, что о замысле её творца оставалось только догадываться. С одного бока конструкция была отполирована до блеска, и в этом кривом зеркале можно было разглядеть происходящее за спиной.
Подняв глаза, Фэй Ду встретился в отражении взглядом с незнакомцем, и сердце его по непонятной причине болезненно сжалось, а ванильный крем встал в горле комом. Фэй Ду машинально огляделся по сторонам. Старый жилой комплекс, объединяющий несколько разномастных зданий, стоял прямо на оживлённой улице, впритык к автобусной остановке. По милости нерадивого застройщика на этом участке дороги вечно стояла пробка из всевозможного транспорта и толпились пешеходы. Зато малый бизнес процветал: близилось время обеда, и перед лотками с едой уже выстроились очереди. Здесь были местные жители, выскочившие на улицу прямо в пижамах, случайные прохожие и автомобилисты, понадеявшиеся срезать путь через спальный район. Кто-то уже ел, кто-то ждал свой заказ, туда-сюда сновали курьеры доставок.
Подозрительный незнакомец немедленно растворился в толпе, и Фэй Ду поднялся со скамейки.
– Чэнь-Чэнь, пойдём домой.
Девочка и не догадывалась, что у неё есть повод для беспокойства. Она разочарованно протянула: «А-а…» – и с тоской посмотрела на магазинчики, выстроившиеся вдоль улицы. Слизав остатки крема с пальцев, она повернулась и предложила:
– Ты угостил меня пирожным, теперь моя очередь. У меня ещё остались карманные деньги, давай выпьем матча.
– Как-нибудь в другой раз, – твёрдо сказал Фэй Ду и легонько подтолкнул девочку в спину. – А сейчас пора обедать.
Чэнь-Чэнь подчинилась, но проворчала:
– Терпеть не могу обеды. Вечно готовят то, что мне не нравится.
– Прекрасно тебя понимаю, – ответил Фэй Ду, который сам был тем ещё привередой. А затем оптимистично добавил: – Не переживай, когда ты вырастешь, то сможешь есть что захочется и никто не будет тебя ругать за капризы.
Чэнь-Чэнь не ожидала от взрослых такого коварства. Она подумала, что Фэй Ду шутит, но, подняв глаза, увидела суровую складку между его бровей и насторожилась. Подростки вовсе не так беспечны, как думают взрослые, на самом деле они чутко улавливают чужое настроение. Девочка потянула Фэй Ду за рукав:
– Дагэ, в чём дело?
Фэй Ду быстро сменил тему и повёл девочку прочь по улице мимо жилых домов. Одно из окон на первом этаже было приоткрыто. Фэй Ду пропустил Чэнь-Чэнь вперёд, лениво посмотрел себе под ноги, а затем резко вскинул голову. Как он и ожидал, в отражении в стекле он снова заметил преследователя – мужчину в тёмных очках и маске, закрывающей лицо. Фэй Ду положил руку на плечо Чэнь-Чэнь и поспешно обернулся. В тот же миг незнакомец в паре десятков метров от них нырнул в ближайшие кусты. Фэй Ду успел разглядеть лишь сгорбленную спину и седые волосы. Старик?
Чэнь-Чэнь ничего не поняла и снова с тревогой посмотрела на Фэй Ду. Тот просканировал толпу через очки, плотно сидящие на переносице, и спросил:
– Кто-нибудь провожает тебя после уроков домой?
– Д… да, – тихо пробормотала Чэнь-Чэнь. – Когда мама и папа не на работе, они меня подвозят. Если их нет, старшая сестра едет со мной на метро. Если она задерживается, я дожидаюсь её в школе, там есть специальный учитель, который за нами присматривает.
Фэй Ду задумчиво кивнул и задал следующий вопрос:
– Ты не встречала в последнее время каких-нибудь странных дедушек?
Чэнь-Чэнь хорошенько подумала и покачала головой.
Когда они вошли в подъезд и светло-серые стены скрыли их от чужих глаз, из-за вывески на автобусной остановке медленно вышел сгорбленный старик в тёмных очках. Перед собой он держал трость и постукивал ей по тротуару, как слабовидящий.
Прохожие слушали музыку через наушники или уткнулись в свои телефоны – никто не обращал на старика внимания. Очки с тёмными линзами стали для него идеальным прикрытием: сквозь них не проникал солнечный свет, а вот его жадный взгляд беспрепятственно шарил по округе, пока не остановился на том самом месте, где только что стояла девочка.
Платье в цветочек, казалось, переливалось на солнце, а блестящая заколка в волосах оттеняла невинное личико хозяйки. Девочка, словно лучик солнца, озарила собой улицу, и этот образ отпечатался на сетчатке преследователя и заполнил всё его сознание.
Сокровище так и манило, но его охранял Василиск. Преследователь вспомнил недобрый взгляд парня, который сопровождал девочку, вздрогнул и попятился. Страх и желание слились в его душе воедино, он нервно облизнул пересохшие губы и грузно привалился к стволу дерева. Грудь мужчины резко вздымалась и опускалась, он судорожно втягивал в себя воздух, словно утопающий или отравленный человек.
Пока молодёжь гуляла и лакомилась пирожными, лифт успели отремонтировать. Фэй Ду вошёл в кабину и нажал на кнопку двенадцатого этажа.
Когда двери закрылись, Чэнь-Чэнь снова спросила:
– Дагэ, что-то случилось?
Фэй Ду поразмыслил немного и решил, что всё-таки должен её предупредить.
– Только что я видел очень подозрительного типа. Будь осторожна. Ты же знаешь, что нельзя оставаться наедине с незнакомцами?
– Конечно знаю. Я уже не маленькая, я перешла в последний класс! – Чэнь-Чэнь изобразила «взрослый тон» и принялась загибать пальцы: – Держись подальше от посторонних, не принимай никакую еду, если о чём-то попросят, вежливо предложи обратиться в полицию…
– И со знакомыми тоже не теряй бдительности! – Фэй Ду легонько щёлкнул девочку по лбу. – Вот, например, сейчас ты наедине со мной. А ты уверена, что я не злодей какой-нибудь?
Чэнь-Чэнь потёрла лоб рукой и во все глаза уставилась на «злодея»:
– А?
– Даже если это твой учитель, даже если это старенький дедушка или бабушка, даже если кажется, что они еле ходят… никаких исключений! Запомнила?
Чэнь-Чэнь вздрогнула. Тут лифт поднялся на нужный этаж, и, когда железная дверь отворилась, девочка тихо спросила:
– Зачем ты меня пугаешь?
– Бояться иногда полезно, – Фэй Ду придержал дверь и кивком предложил девочке первой выйти из лифта. – Люди хрупкие, как фарфор. Но чаще всего их губит не случайно пробежавшая по комнате кошка.
– А что?
Фэй Ду пристально посмотрел Чэнь-Чэнь в глаза и тихо ответил:
– Отрицание собственной хрупкости.
Ло Вэньчжоу ожидал их, прислонившись к стене напротив щитка, зажав в зубах сигарету.
– Вам полгода нужно, чтобы купить предохранитель? – Он достал фонарик и отвёртку. – Ещё немного – и замороженная рыба из холодильника отправится в вольное плавание!
Чэнь-Чэнь, всё ещё напуганная, засеменила ножками, чтобы поскорее вернуться в безопасную квартиру. Фэй Ду взял инструменты у Ло Вэньчжоу, привычным движением открыл щиток и заменил перегоревший предохранитель. Он смотал концы проводов и осторожно зажал – даже плоскогубцы не понадобились, хватило отвёртки, – пару раз подёргал, чтобы убедиться в надёжности конструкции, и нажал на переключатель.
Из комнаты позади него послышался писк: холодильник с кондиционером воскресли одновременно. Ремонт занял не больше минуты, Ло Вэньчжоу не успел даже зажечь сигарету во рту.
Наблюдая за ловкими и уверенными движениями Фэй Ду, он вдруг осознал, насколько тот вырос… Отношения у этих двоих всегда были сложные. Когда они ссорились, Ло Вэньчжоу поносил Фэй Ду последними словами и говорил, что от этого негодяя ничего хорошего ждать не приходится, а ссорились они часто – почти каждый раз, как парень открывал рот. Но в редкие спокойные моменты капитан вспоминал того тощего мальчишку, что сжался в комочек на крыльце собственного дома. В целом Ло Вэньчжоу относился к Фэй Ду как к несносному младшему брату: порой только совесть не позволяла ему бросить обормота на произвол судьбы, а порой он искренне переживал за него. Фэй Ду не был ни опасным социопатом, ни сопливым мальчишкой. Под маской скрывался молодой мужчина – умный, харизматичный и не лишённый эмпатии.
Ло Вэньчжоу так глубоко погрузился в свои размышления, что даже за ужином оставался рассеянным. На столе в квартире Тао Жаня не хватало места, и гости передавали блюда туда-обратно. Ло Вэньчжоу на автомате плюхнул большой кусок свинины в сладком соусе на блюдце возле локтя Фэй Ду и только потом вспомнил, что молодой господин подобное не изволит. Капитан не успел ничего сказать, а Фэй Ду уже хмуро осматривал рульку. Он с видимым отвращением на лице потыкал в неё палочками, напоминая в этот момент Ло Иго, заделавшегося патриотом после знакомства с импортным кормом, но затем всё же переложил мясо себе в тарелку.
«Ага, непереносимостью свиных рулек он заразился там же, где фарингитом! – подумал Ло Вэньчжоу. – Вот ведь засранец!»
Все гости, помимо Фэй Ду и Чан Нин, вместе служили в полиции, но общительные молодые люди быстро влились в компанию. Лан Цяо торжественно вынесла две бутылки красного вина. Всем, кроме малютки, досталось по полному бокалу в честь вступления Тао Жаня в ряды ипотечных рабов.
Лан Цяо безошибочно уловила, какие сигналы исходят от Тао Жаня в сторону Чан Нин, и исполнила для девушки импровизированную оду замкапитана. Она воспела его преданность работе, любовь к животным и жизнерадостный характер, а затем стала перечислять победы в жестоких сражениях со злобным начальником – как он грудью защищал невинных коллег от гнева злодея, – пока не поймала на себе пристальный взгляд недобро ухмыляющегося Ло Вэньчжоу. Пытаясь сменить тему, Лан Цяо сочинила Тао Жаню целую толпу поклонниц, и тут уже сам он перепугался, сложил ладони в молитвенном жесте и попросил не губить его репутацию.
– У него и правда золотой характер, – подоспел на помощь другу Фэй Ду. – Уверен, он станет образцовым отцом. В детстве я постоянно испытывал его терпение!
Тао Жань покраснел до кончиков ушей и замахал руками. Чан Нин с любопытством смотрела на него.
Фэй Ду сделал глоток вина:
– Моя мама рано умерла, а отец был слишком занят, чтобы заниматься моим воспитанием, и Тао Жань стал для меня старшим братом. Конечно, голод мне не грозил, но именно благодаря Тао Жаню я вырос нормальным человеком. Ты не подумай, что он балбес, на самом деле он очень добрый и ответственный парень!
Из всех этих хвалебных речей Чан Нин только сделала вывод, что Тао Жаню повезло с друзьями. Она не удержалась, повернулась к нему и расплылась в улыбке.
Тао Жань пьянел моментально. Ему хватило половины бокала, чтобы почувствовать головокружение, а двусмысленная улыбка прекрасной девушки его добила. Бедняга совсем смутился и понёс какую-то чушь:
– Нет-нет, на самом… на самом деле было не так! Я ведь не один заботился о Фэй Ду. Мы все о нём беспокоились, даже мой наставник часто спрашивал, как он там. А ещё Ло Вэньчжоу! Он будет всё отрицать, но на самом деле он часто ходил тебя проведать, и эту игровую приставку…
Ло Вэньчжоу слишком поздно смекнул, что разговор свернул не туда, и попытался незаметно под столом пнуть Тао Жаня. Тот и раньше чудом сохранял равновесие – хватило лёгкого толчка, чтобы заместитель капитана завалился набок и утянул за собой ближайшую неразобранную коробку с барахлом. Рабочие справочники, книжки, папки, тетради и блокноты с грохотом рассыпались по полу.
Фэй Ду с Ло Вэньчжоу неподвижно замерли на своих местах, а бессовестная Лан Цяо тут же пихнула начальника локтем:
– Это правда? Ой, как неловко…
Ло Вэньчжоу заскрипел зубами: «Неловко – так какого ж хрена ты поднимаешь эту тему?!» Под пристальным взглядом Фэй Ду он закашлялся, а затем попытался переключить внимание собравшихся на другой конфуз.
– Ты безнадёжен! – проворчал капитан, собирая вещи обратно в коробку. – Как выпьешь, начинаешь нести всякий бред! – Ло Вэньчжоу поднял пожелтевший блокнот и стряхнул с него пыль. – Эй, откуда у тебя записная книжка нашего наставника?
Едва он это сказал, из блокнота выскользнул листок – карандашный портрет мужчины интеллигентного вида, с правильными чертами лица и чем-то неуловимо мрачным во взгляде. В уголке стояла дата – более двадцати лет назад – и подпись: «У Гуанчуань. Тела шести девочек по-прежнему не найдены».
Лан Цяо так и подмывало сказать ещё что-нибудь – в своём карательном походе против начальника она готова была сражаться до победного, – но едва увидела портрет на полу, как алкоголь мигом испарился из её организма.
Фотороботы подозреваемых для полиции обычно составляли профессионалы, а этот явно рисовал новичок. И всё же мужчина получился как живой: казалось, художник бесчисленное множество раз представлял его лицо, прежде чем воплотить образ на бумаге.
– Что это? – спросила Лан Цяо.
Целительный пинок немного отрезвил Тао Жаня. Он понял, что сболтнул лишнего, поднялся, ухватившись за диван, и пошёл умываться. Немного освежившись, он вернулся и бросился помогать Ло Вэньчжоу собирать вещи.
– Должно быть, бумаги из Ляньхуашань[326]. Наставник часто упоминал о том деле.
Район Ляньхуашань раньше считался северным пригородом Яньчэна, но лет десять назад вошёл в состав города, и администрация принялась активно вкладывать деньги в его развитие.
В блокноте, помимо портрета, нашлись шесть пожелтевших фотографий. Скотч, которым они крепились к страницам, высох от старости и отклеивался при любом движении. Были тут как любительские снимки, так и сделанные в фотостудии, типичные для того времени. Фоном выступали полотна с изображениями ветряных мельниц, лампы светили слишком ярко, а улыбки девочек выглядели несколько вымученными, потому что им пришлось долго сидеть с одним и тем же выражением на лице.
Старые фотографии всегда воспринимаются по-особенному. Если изображённый на снимке человек прожил долгую счастливую жизнь, от фото веет умиротворением и ностальгией по былым временам. Но если с человеком стряслась беда, при взгляде на его фотографию чувствуется ледяное дыхание смерти, будто неупокоенный дух пытается с того света излить на живых свою злобу.
– Это блокнот лао Яна? – спросила Лан Цяо. – Разве он имел отношение к тому делу?
– Раньше муниципальное управление отправляло всех молодых сотрудников на практику в участковые отделения или в пригород. Мой наставник попал в Ляньхуашань и проработал там несколько месяцев… – Ло Вэньчжоу осторожно, за краешки собрал фотографии и вложил их обратно в блокнот. – Это было одним из его первых дел на новом месте. Ты, наверное, и не слышала эту историю, я сам в то время пешком под стол ходил.
– В полицию обратился мужчина с заявлением о пропаже ребёнка… – пояснил для остальных Тао Жань. Он пролистал блокнот. Страницы были заполнены от руки красивым и разборчивым почерком старого полицейского. Под портретом имелась подпись «Го Хэн», выделенная тройной чертой. – Верно, мужчину звали Го Хэн. У него пропала одиннадцатилетняя дочь по имени Фэй-Фэй.
Рука Ло Вэньчжоу замерла на стопке учебных пособий, он поднял голову и озадаченно посмотрел на Тао Жаня:
– Ты в стельку пьян, а имя помнишь?
Тао Жань избегал встречаться с ним взглядом.
– Я так часто слышал от старика эту историю, что выучил наизусть.
Чан Нин работала допоздна и редко смотрела телевизор, а тут ей в кои-то веки выпал шанс послушать детективную историю непосредственно из уст полицейских. Она не смогла сдержать любопытства:
– А что было потом?
– В те времена родители меньше опекали детей, чем сейчас. Никто не присматривал за ними с утра до вечера. Одиннадцать лет – уже, считай, самостоятельный человек: перед уходом в школу или в гости к друзьям достаточно было предупредить родных, и беги на здоровье. Однако Го Фэй была необычайно серьёзной девочкой: училась на отлично, уходила и возвращалась строго в одно время, даже на пять минут не опаздывала без причины. День, когда она исчезла, на первый взгляд ничем не отличался от прочих. По словам одноклассников, Фэй-Фэй, как всегда, из школы сразу направилась домой. Обычно дорога занимала не больше пятнадцати минут, но этого хватило, чтобы ребёнок исчез. Камер на улицах тогда почти не было, мой наставник с другими полицейскими лично обследовал маршрут девочки и не нашёл никаких тёмных переулков, куда её могли бы заманить. Стояло лето, на улице было светло и людно, так почему никто из прохожих ничего не заметил? Полиция перевернула район вверх дном, опросила всех и каждого, но не нашла ни единой зацепки. Как говорил Шерлок Холмс, если исключить невозможное, то, что останется, и будет правдой, сколь бы невероятным оно ни казалось. В итоге остались две версии: либо девочку похитил кто-то знакомый, либо она сбежала из дома. Для начала следствие сосредоточилось на учителях, сотрудниках школы, родственниках и друзьях семьи Го. Даже магазин канцтоваров и продуктовый, в которые часто ходила девочка, не оставили без внимания… На допрос вызвали больше сотни человек – и всё без толку. – Тао Жань перевёл дыхание и продолжил рассказ: – Когда расследование зашло в тупик, родителям Го Фэй неожиданно позвонили. Из трубки раздался надрывный крик маленькой девочки. Услышав его, мать упала в обморок. Полиция быстро отследила звонок – звонили из отдалённой телефонной будки.
– Там тоже не было камер? – удивилась Лан Цяо.
– Нет, будка стояла на свалке среди мусора, люди даже не догадывались, что она ещё работает, – пояснил Ло Вэньчжоу. – Рядом обнаружились следы крови той же группы, что у Го Фэй, но точнее сказать было нельзя, ведь тогда ещё не проводились анализы ДНК. Отпечатков пальцев тоже не нашли.
В гостиной повисла гнетущая тишина.
Фэй Ду, который до этого ни разу не вмешался в разговор, неожиданно нарушил молчание:
– А другие телефонные звонки были? Шантаж, требование выкупа?..
– Нет, – ответил Тао Жань, – никаких требований не было, и вообще похититель больше не вступал в контакт с семьёй девочки.
Фэй Ду легонько покачал бокал с вином в руках и вдохнул его аромат с таким видом, словно это было не сухое из ближайшего супермаркета, а настоящее Romanée-Conti[327].
– Странно, – сказал он. – Такое ощущение, что целью похитителя был не сам ребёнок, а месть родителям. Чем они занимались?
– Го Хэн работал учителем в средней школе, а его жена – госчиновником. По тогдашним меркам семья не бедствовала, но и богатыми их было не назвать: рядовые сотрудники на окладе. Хорошо образованные люди, благоразумные, не слишком амбициозные. Они ладили с коллегами, не ввязывались ни в какие конфликты и не крутили романы на стороне.
Обычная семья, обычные родители и обычная, даже не особо красивая девочка – на таких на улице и внимания не обратишь. Как говорится, на целое яйцо муха не сядет, однако следователи землю носом рыли, но так и не сумели отыскать в прошлом семьи или среди их окружения ничего примечательного. Этот случай действительно походил на исключение из правил.
Время шло, похититель не объявлялся. И полиция, и родные девочки понимали, что шансы на спасение ребёнка тают. Либо её уже продали каким-нибудь извращенцам, либо… Полиция даже не знала, по какому принципу преступник выбрал жертву. Просто схватил на улице первую попавшуюся? Тогда, получается, любой может стать следующим?
– А что насчёт остальных пяти? – спросила Лан Цяо.
– Тогда следствие зашло в тупик, и дело на время убрали в архив. Позже нашего наставника перевели обратно в город, в отдел уголовного розыска районного управления Ситая. Туда поступил сигнал о ещё одном случае пропажи ребёнка: двенадцатилетняя девочка таинственным образом исчезла по дороге из школы домой. Вновь похититель хранил молчание. И ещё одно жуткое совпадение: через два дня после исчезновения девочки родителям позвонили, и из трубки раздался детский плач… Мой наставник сразу понял, чем дело пахнет, и побежал с докладом к начальству. Руководитель районного управления связался с муниципальным, и выяснилось, что это уже шестой аналогичный случай в Яньчэне и его окрестностях.
– Седьмой, – поправил Ло Вэньчжоу, – последняя выжившая девочка была из неблагополучной семьи. Росла без отца, а мать вела асоциальный образ жизни и пила по-чёрному. Она несколько дней даже не замечала пропажи ребёнка и не подумала обратиться в полицию. Муниципальное управление взяло дело под свой контроль, к работе привлекли сотрудников со всех районов и создали специальную следственную группу. Лао Ян тоже в неё попал. Но дело не двигалось с мёртвой точки, у девочек не было ничего общего, кроме…
Ло Вэньчжоу взглянул на Чэнь-Чэнь, которая внимательно слушала рассказ, зажав в зубах соломинку для коктейля. Капитан спохватился и быстро добавил:
– Кроме одинакового способа похищения!
Тао Жань перехватил инициативу:
– Когда отец Го Фэй узнал, что его дочь не единственная жертва, он взял неоплачиваемый отпуск на работе и приехал в город, чтобы быть поближе к следователям, но, увы, результата от них не дождался. – Тао Жань очень бережно убрал записную книжку старого полицейского обратно в картонную коробку. – В конце концов группу распустили, и все позабыли о девочках, кроме их несчастных семей и моего наставника, который с самого начала вёл это дело. Прошло полгода, и вдруг Го Хэн отыскал моего наставника и сообщил, что нашёл подозреваемого. Им оказался учитель по имени У Гуанчуань – человек, изображённый на этом портрете. Он преподавал в средней школе «Цзиньсю» – первой частной школе-интернате, куда набирали учеников со всего Яньчэна. Плата за обучение, конечно, кусалась, но образование того стоило. Многие родители хотели отдать туда ребёнка вместо обычной школы, даже если жили на другом конце города. В день исчезновения Го Фэй У Гуанчуань как раз приезжал в составе приёмной комиссии в Ляньхуашань для встречи с поступающими.
Чан Нин затаила дыхание:
– Это был он?
– На тот момент У Гуанчуаню исполнилось тридцать шесть лет, он был разведён, жил один, то есть технически у него была возможность совершить преступление. Лао Ян проследил за ним – в частном порядке, пришлось даже нарушить ради этого рабочие правила, – но не обнаружил ничего подозрительного. У Гуанчуань быстро располагал к себе окружающих, о нём отзывались как о человеке прекрасном во всех отношениях, с лёгким характером. С детьми он ладил, но никогда не позволял себе вольностей. Чем дольше старик Ян следил за учителем, тем больше он убеждался, что несчастный отец ошибся в своих подозрениях. Но Го Хэн был прямо-таки одержим этой идеей! Когда наш наставник бросил расследование, Го Хэн лично отправился к У Гуанчуаню и зарезал его кухонным ножом!
– Насмерть? – ахнула Лан Цяо.
– Да, он скончался по дороге в больницу. В подвале У Гуанчуаня полиция нашла седьмую девочку, а также одежду остальных похищенных. Вещи были разорваны на лоскуты и перепачканы кровью, совпадающей по группам с кровью жертв. Дело вроде раскрыли, но преступник умер, так и не дав показания, и пропавших девочек не нашли – даже останков не обнаружили. Го Хэн был осуждён за преднамеренное убийство, а лао Ян всю жизнь корил себя: всё повторял, что это его невнимательность привела к трагедии. Ладно, хватит ворошить прошлое: мёртвых не вернёшь. – Ло Вэньчжоу встал и потянулся. – Ешьте давайте!
Новоселье Тао Жаня отмечали до позднего утра. Наконец Чан Нин и Чэнь-Чэнь ушли в свою квартиру, часть гостей поспешила на метро, другие вызвали такси, и помогать с уборкой остались только Ло Вэньчжоу и Фэй Ду, приехавшие на машинах.
Тао Жань влил в себя ещё несколько бокалов горячительного и в состоянии нестояния разбил тарелку «на счастье». Пришлось Ло Вэньчжоу прогнать вредителя с кухни, пока тот не натворил ещё дел.
Капитан в два счёта управился с посудой и, вернувшись в гостиную, застал Фэй Ду за чтением записной книжки старого полицейского. У юноши, наверное, были глаза на затылке – он немедленно обернулся и спросил:
– Ты не договорил. У пропавших девочек было кое-что общее? Одежда?
Ло Вэньчжоу прислонился к стене и не удержался от насмешки:
– Ты-то как догадался? Неужели ты реинкарнация убийцы?
– Ты посмотрел на Чэнь-Чэнь и сразу осёкся. В подвале У Гуанчуаня нашли куски изрезанных платьев в цветочек?
Ло Вэньчжоу вспомнил разговор за столом о злополучной приставке, смутился и опустил взгляд.
– Пытаясь защитить ребёнка, мы учим его держаться подальше от незнакомцев, но нельзя же запретить девочкам носить пёстрые платья! Полиция вообще зачем нужна?!
– Хм, – кивнул Фэй Ду. – Ты абсолютно прав.
Он редко говорил что-то хорошее, капитан сразу печёнкой почуял неладное. И не зря – ещё через секунду Фэй Ду тихо спросил:
– Помимо белых цветов и игровой приставки… было что-то ещё?
Гости разошлись, Тао Жань задремал и погрузился в мир сновидений. В залитой солнцем гостиной стоял кисло-сладкий запах вина – Фэй Ду выключил кондиционер и открыл окно, чтобы впустить в комнату тёплый летний ветер. Затем он сварил в новой кофемашине чашку эспрессо, и алкогольный дух сменился ароматом крепкого кофе.
Ло Вэньчжоу долго молчал, затем отряхнул мокрые руки, прижал холодную ладонь ко лбу и беспомощно вздохнул:
– Молодой человек, нельзя ли потактичнее? Пионер творит добро, не раскрывая своего имени! Как некрасиво с твоей стороны снова поднимать эту тему!
Фэй Ду не ответил. В данный момент он явно чувствовал себя не в своей тарелке, его маска была сорвана.
Ло Вэньчжоу поднял глаза и понял, что не он один в этой комнате сгорает от смущения. Наверняка исключительная память президента Фэя сейчас подсунула ему воспоминания, как он с самодовольным видом расхаживал по полицейскому участку со старой приставкой в руках и упражнялся в остроумии за счёт капитана. Ло Вэньчжоу так глубоко прочувствовал чужой стыд, что у него даже волосы дыбом встали. Теперь он взглянул на юношу под другим углом: плотно сжатые губы, неестественно согнутые пальцы и блуждающий взгляд за линзами очков – напряжённая поза Фэй Ду выдавала его смятение.
Попав в неловкое положение, люди часто начинают глупо оправдываться, и этим только усугубляют ситуацию. Однако стоит человеку заметить, что он не одинок в своих чувствах, и симптомы проходят сами собой.
Ло Вэньчжоу улыбнулся, не спеша достал из кармана сигарету, сунул её в рот, сморгнул и взглянул на Фэй Ду сверху вниз, а затем пробормотал себе под нос:
– В чём дело? Неужели ты наконец-то осознал, что кусал все эти годы дядюшку Дунбиня?[328] Не бойся, малыш, я, как живое воплощение Лэй Фэна[329], не стану требовать от тебя платы за доброту.
Лицо Фэй Ду застыло, как у статуи: чем больше он волновался, тем старательнее это скрывал. По сравнению с ним изворотливый Чжао Хаочан мог считаться бесхитростным дурачком.
Фэй Ду сделал вид, что не расслышал слова капитана, и отвернулся к кофемашине. Тонкая пенка заколыхалась, когда он взял чашку, и, не добавив даже сахара, Фэй Ду залпом выпил больше половины. До этого он уговорил несколько бокалов вина на пустой желудок, а теперь кофеин запустил его сердце в экстренном режиме: оно забилось как бешеное, разгоняя кровь по сосудам.
Неудивительно, что Фэй Ду стало нехорошо. На его ладонях выступил холодный пот.
Ло Вэньчжоу нахмурился:
– Хватит.
Фэй Ду сжал в пальцах тёплую фарфоровую чашку и возразил с кривой усмешкой:
– Для человека, способного в любой момент заказать убийство собственного отца, я ещё неплохо держусь. Лишь вашими заботами, капитан, не сворачиваю с праведного пути!
Прежде чем Ло Вэньчжоу успел ответить, Фэй Ду опрокинул в рот остатки кофе, поморщился от горечи и опустил голову.
Затем он отставил чашку, кивнул и развернулся к выходу:
– Мне пора. Попрощайся за меня с Тао Жанем.
– Эй! – одёрнул его Ло Вэньчжоу. – Не садись пьяным за руль. Ты оглох, что ли?
Фэй Ду невозмутимо потянулся к дверной ручке. Поняв, что от разговоров проку нет, капитан перешёл к действию: отточенным движением схватил юношу за локоть и потянул на себя, а затем заломил руку за спину. «Арестованный» возмущённо уставился на него через плечо.
– Ты меня не слушал! – Ло Вэньчжоу надавил ладонью Фэй Ду на затылок, другой рукой покрепче сжал запястье и подпихнул к креслу, стоящему в трёх шагах от них: – Посиди, я вызову тебе водителя на замену.
– Капитан Троглодит, когда вы уже эволюционируете до человека?!
Ло Вэньчжоу это проигнорировал. Пальцы, лежащие на загривке Фэй Ду, сдвинулись к сонной артерии, чтобы измерить пульс:
– Ты нездоров. Я читал, что нельзя смешивать кофе и алкоголь.
– Вовремя ты спохватился! – пробурчал себе под нос Фэй Ду. От воплей капитана у него зазвенело в ушах.
– Плохое отношение тебе не нравится, заботу ты тоже не ценишь… Да тебе угодить сложнее, чем вдовствующей императрице Цыси!
– Простите, господин Ли[330], я вас не признал! – процедил сквозь зубы Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу почесал в затылке и взял телефон, чтобы позвонить в службу такси.
Тао Жань и не догадывался, какие страсти кипят в его жилище. Пара бокалов красного свалили его с ног, и он спал, как бревно, пока лучи закатного солнца не окрасили небо.
Проснувшись, он почувствовал сильную жажду. Гости уже разошлись, оставив после себя в квартире идеальный порядок. Умывшись в своей новой ванной, Тао Жань увидел на холодильнике две записки. В одной Ло Вэньчжоу напоминал про остатки еды в холодильнике, которые надо разогреть на ужин. Другую, более длинную, повесил Фэй Ду. Тао Жань долгое время тёр глаза, прежде чем наконец сумел разобрать её содержимое.
Фэй Ду писал, что во время прогулки с Чэнь-Чэнь заметил слежку. Он сомневался, сталкер действительно преследовал девочку или то был плод его воображения, но на всякий случай просил Тао Жаня заглянуть вечером в квартиру 1101 и напомнить родителям Чэнь-Чэнь о мерах безопасности на летних каникулах. Ещё он посоветовал Тао Жаню принести подарок прекрасной даме в знак благодарности за то, что она соизволила озарить его скромное жилище своим светом.
«Как любезно с его стороны! Даже номер квартиры узнал!» – Тао Жань невольно улыбнулся.
Но затем до него постепенно дошёл смысл написанного, и улыбка померкла. Он перечитал часть про сталкера и машинально выглянул в окно. Район утопал в зарослях пышных сосен и кипарисов – настоящий уголок тишины и спокойствия, – с верхнего этажа было видно только бескрайнее море зелени.
Тао Жань достал из шкафа блокнот старого полицейского и ещё раз пролистал его. К титульному листу была приклеена крошечная фотография предыдущего владельца, сделанная во времена его молодости. Коротко стриженный, с квадратной челюстью, он смотрел в объектив камеры без тени улыбки. Под снимком витиеватым почерком[331] было написано его имя – Ян Чжэнфэн.
Страницы, посвящённые делу о похищенных детях, были выделены красной ручкой. Тао Жань знал: наставник помечал так нераскрытые дела. В блокноте нашёлся подробный отчёт о слежке за У Гуанчуанем: за две недели старый полицейский не заметил вообще ничего подозрительного. В конце имелась приписка мелким шрифтом: «По словам коллег, У Гуанчуань провёл в больнице два дня из-за сильного гриппа именно в то время, когда пропала Го Фэй. Медперсонал подтвердил эту информацию. Возможность совершения преступления У Гуанчуанем под сомнением».
Тао Жань налил себе стакан тёплой воды и попытался привести в порядок хаотично скачущие мысли. Говорят, У Гуанчуань был рослым мужчиной, выше ста семидесяти сантиметров – девочке пришлось бы задрать голову, чтобы заглянуть ему в лицо. Подростки уже знают, чем грозят встречи с незнакомцами, и держат ухо востро. Мужчине, даже учителю, потребовалось бы несколько встреч, чтобы завоевать доверие школьницы. И как У Гуанчуань провернул всё это, пока числился в больнице?
Тао Жань задумался и нечаянно разжал пальцы, блокнот выпал из его рук, и на пол вылетел клочок бумаги, лежавший между последними страницами. На нём рукой самого Тао Жаня было написано: «Полночь. Нулевой час чтения» и FM-частота.
Ян Чжэнфэн погиб три года назад при задержании преступника.
Чем старше он становился, тем выше продвигался по карьерной лестнице. Несколько лет назад его перевели из оперативников в руководители, и до Ло Вэньчжоу даже донёсся слух, что вскоре их наставника ждёт должность заместителя директора управления. Молодые полицейские с нетерпением ждали этого, чтобы отпраздновать – за счёт виновника торжества, разумеется.
Беда поджидала Ян Чжэнфэна не на службе. Он ушёл в отпуск, чтобы собрать своего ребёнка на учёбу в университет в другом городе. Когда с делами было покончено, последний свободный день он задумал провести с женой и рано утром отправился на рынок за продуктами. В подземном переходе полицейский столкнулся с подозрительным типом: мужчина проявлял признаки крайней нервозности и злобно смотрел на всех, кто осмеливался задержать на нём взгляд. Его движения, мимика – всё говорило о том, что он готовится напасть. Ян Чжэнфэн присмотрелся и узнал в этом бродяге объявленного в розыск опасного преступника, который жестоко расправился с соседской семьёй и скрылся от полиции. Чутьё и опыт подсказывали старому полицейскому, что мужчина перед ним нестабилен. Ян Чжэнфэн не стал действовать опрометчиво и связался с коллегами. Однако, чтобы преступник слетел с катушек, хватило самой малости: мимо проходила старушка с собачкой. Собачка, почуяв опасность, зашлась в неистовом лае – псих закричал, выхватил нож и набросился на хозяйку. У Ян Чжэнфэна не оставалось другого выбора: он рванул вперёд… и получил с десяток смертельных ножевых ранений.
Тао Жань дежурил в тот день, он первым прибыл на место происшествия – как раз вовремя, чтобы успеть проститься с наставником. Как ни странно, последние слова Ян Чжэнфэна были не о его семье и даже не о преступнике, которого он пытался задержать. Сжав руку Тао Жаня, он несколько раз повторил: «Восемьдесят восемь и шесть эф эм… Пять минут первого…»
Передача, идущая по радио в это время, называлась «Нулевой час чтения». Позже она переехала на смартфоны в виде приложения, впрочем, и там особой популярности не сыскала. Каждый день в эфире зачитывали аудиокниги одну скучнее другой. Один раз послушав, Фэй Ду обозвал всю эту затею снотворным массового поражения. А вот Тао Жаню передача пришлась как раз кстати: из-за ночных смен у него совсем сбился режим, и заунывные книги помогали ему побороть бессонницу.
До недавнего времени он думал, что неправильно понял последние слова своего наставника. Пока не услышал о радиослушателе с никнеймом Чтец.
Тао Жань включил уже почти разряженный телефон и открыл приложение «Нулевой час чтения». Пролистав каталог, он нашёл рецензию на «Красное и чёрное», написанную этим Чтецом. Начиналась она так: «„А с кем я буду есть?“[332] – в этом вопросе раскрывается вся сущность персонажа…»
Удивительное совпадение: Чжао Хаочан, недавно арестованный за убийство, как раз получил свою должность благодаря связям с семьёй Чжан, и дальше уже использовал каждую возможность, пока не дослужился до звания партнёра. По этому случаю он украл ручку Фэй Ду – главы компании, с которой сотрудничал. На трофей коллекционер навесил памятную бирку с той же самой цитатой: «А с кем я буду есть?»
Тао Жань не мог поделиться своими подозрениями с коллегами. Расскажи он кому, люди бы решили, что он перетрудился и заработал нервный срыв. Каждый раз при упоминании Чтеца его посещало странное чувство, сродни дежавю.
Зачем наставник на пороге смерти упомянул скучную радиопередачу? Может, Тао Жань ослышался, а потом сам себя накрутил? Со временем ему начали мерещиться зловещие тени под каждым кустом.
Тао Жань проработал в полиции больше семи лет и знал, что в стрессовых ситуациях память выкидывает ещё не такие фокусы. Например, люди, ставшие свидетелями тяжёлых преступлений, впоследствии часто всё путали и не могли даже вспомнить, был нападавший мужчиной или женщиной, высоким или коротышкой. За прошедшие годы Тао Жань множество раз просматривал блокнот старого полицейского в надежде найти ниточку, ведущую к разгадке, выучил всё написанное наизусть, но так и не смог увязать его с радиопередачей.
Тао Жань вздохнул, покачал головой и с горькой иронией подумал, что, возможно, стоит обратиться к штатному психологу. Внезапно в правом верхнем углу экрана замигал значок уведомления. Тао Жань прочитал высветившуюся надпись и прищурился.
«„Странник, смог ли ты отыскать свою потерянную жемчужину?“ Перечитываю „Лолиту“. Чтец».
Дом был слишком велик для одного, и человеческого тепла не хватало, чтобы согреть его. Аура смерти разливалась по пустующим комнатам – развеять её не могли ни лампы, ни солнечные лучи, ни свежие цветы. Фэй Ду в нерешительности топтался в коридоре. По здравой логике, это место должно было быть его домом. Но всякий раз, как он ступал в безупречно обставленную прихожую, залитую светом из панорамных окон, его сердце переполнял страх.
Со второго этажа доносилась тихая музыка, нежный женский голос повторял один и тот же припев. Фэй Ду застыл на пороге, парализованный смутным предчувствием. А затем медленно сделал шаг вперёд. Он ощутил солнечные лучи на своей коже, но они не грели, а, наоборот, казались холодными и сырыми, как ветер во время грозы. Его оголённые предплечья, торчащие из-под летней школьной формы, покрылись гусиной кожей.
Когда Фэй Ду поднялся по лестнице, музыка стала громче и отчётливее. От знакомого мотива защемило в груди. Дыхание перехватило, он остановился, борясь с желанием рвануть отсюда прочь, но, оглянувшись, к ужасу своему, обнаружил, что ступени позади растворились во мраке. У него не осталось выбора, кроме как идти по предначертанному пути. Тьма окутывала его со всех сторон, подталкивая вперёд – к двери.
Раздался грохот, как будто что-то взорвалось прямо у его уха. Опустив взгляд, он увидел лежащую на полу женщину. Её шея вывернулась под неестественным углом, кожа отливала белизной, но глаза оставались открыты, словно душа несчастной ещё пребывала в мёртвом теле. Женщина посмотрела на Фэй Ду в упор, из уголков её глаз потекли две дорожки кровавых слёз.
– Почему ты не спас меня? – сурово спросила она.
У Фэй Ду сбилось дыхание, он попятился.
Пошатываясь, покойница поднялась на ноги и протянула покрытую трупными пятнами руку:
– Ты всё знаешь. Почему же прячешься от меня? Почему не хочешь меня спасти?
Всепоглощающий мрак, словно голодный зверь, пожирал протянутую руку. Женщина кричала и раз за разом повторяла свои вопросы, она изо всех сил рвалась вперёд, но её неумолимо засасывало во тьму. Фэй Ду бездумно ухватился за окоченевшую руку покойницы и почувствовал, что его самого уносит следом. Неожиданно что-то резко дёрнуло его назад, и спиной он упёрся в чужое тёплое тело. Пара рук обвилась вокруг, заключая юношу в объятия, а затем горячие ладони закрыли ему глаза. Он ощутил слабый запах табака, а затем между пальцами незнакомца резко вспыхнул свет. И тут Фэй Ду проснулся.
Он сидел в своём кабинете. Вероятно, задремал над скучным планом проекта.
Около полудня погода резко испортилась, надвигалась буря. Из окна подул холодный влажный ветер, рокот и вспышки света из сна оказались громом и молниями. Мобильный заиграл мелодию, которую Фэй Ду слышал во сне. Судя по истории звонков, это был уже четвёртый. Глубоко вздохнув, Фэй Ду встал, чтобы закрыть окно, а затем поднял трубку:
– Алло?
Громкий голос Чжан Дунлая ударил ему по ушам:
– Сейчас самый разгар дня, господин Фэй! С какого такого прекрасного тела ты не желал слезать? Звоню-звоню, а ты не отвечаешь!
– Я не слышал из-за грозы. – Фэй Ду ещё чувствовал тяжесть в голове. Он помассировал лоб и спросил: – В чём дело?
– В сильный ветер, в ливень, в зной, крошка, го тусить со мной![333] – пропел Чжан Дунлай.
Фэй Ду подошёл к окну: воздух наполнился влагой, вот-вот должен был пролиться дождь. Цветы на подоконнике понурили головки.
– И чего тебе дома не сидится в такое ненастье?
– В Силине открылась трасса для гонок по бездорожью. Я слышал, она чертовски крута! Организаторы проложили специальную «тропу смерти» и открывают её только в плохую погоду. Чем хуже, тем круче! Как там говорится? Буревестник, пусть сильнее грянет буря![334]
Фэй Ду показалось, что ему в уши помоев налили. Он раздражённо поинтересовался:
– Тебе что, жить надоело?
– Бурчишь, как старый пень! Куда подевался твой юношеский задор?! Чем ещё заняться людям, которые всё пробовали? Только игры со смертью способны нас взбодрить! – самоуверенно возвестил Чжан Дунлай. – Не хочешь – не участвуй, приходи просто посмотреть. Там, помимо гонщиков, тусит ещё группа каких-то артисток, девчонки на любой вкус: постарше, помладше, брюнетки, блондинки, и на цине, если надо, сыграют! Не какие-то перекроенные пластикой куклы, а всё по высшему разряду, как ты любишь! Ну же, не каждый день выпадает такая возможность! Дуй сюда, хватит из-за старика сопли лить!
– А ты неплохо проинформирован, – усмехнулся Фэй Ду. Президент солидной корпорации привык к комфорту и не собирался уподобляться своим безмозглым дружкам: мокнуть под дождём и рисковать жизнью. Он открыл было рот, чтобы отказаться: – Я не…
Фэй Ду прислонился к подоконнику и окинул взглядом свой тускло освещённый кабинет. В памяти всплыли картины из недавнего сна… и запах табака от сильных рук. Со дня вечеринки по случаю переезда Тао Жаня прошло уже больше месяца. За это время Фэй Ду ни разу даже не написал ему, хотя раньше донимал звонками каждый божий день: не хотел мешать налаживать личную жизнь. Он круглые сутки смотрел на злосчастную игровую приставку, и в голове вертелись разные мысли. А сегодня ещё и кошмар приснился!
– Хорошо, – вдруг передумал Фэй Ду. – Пришли мне адрес.
Обычно к августу сезон дождей в Яньчэне заканчивался[335], но сегодняшний ливень, похоже, был не в курсе правил – с каждой минутой только усиливался. Не успел Ло Вэньчжоу вернуться домой после окончания смены, как его снова вызвали на работу. Он бросил машину у ворот, позабыл про зонт и пронёсся через двор, прикрывая голову курткой.
– Капитан, конференц-зал на втором этаже, скорее!
Ло Вэньчжоу отряхнулся, из-под рукава показались три царапины на тыльной стороне запястья, покрытые свежей коркой крови. В два счёта домчавшись до второго этажа, капитан наконец перевёл дыхание и спросил:
– Да что стряслось-то?!
– Не знаю, я сам только приехал. – Тао Жань небрежно сложил зонт. – А что с твоей рукой?
Ло Вэньчжоу сердито почесал царапины:
– Старик своим вызовом чуть меня не угробил! В комнате перегорела лампочка, и только я собрался её поменять, как мне позвонили. В темноте побежал к двери и наступил на хвост этому шерстяному… Директор Лу!
Стоило упомянуть старика, и он тут же появился, словно из воздуха. Лу Юлян поманил подчинённых пальцем и торопливо зашагал в сторону конференц-зала, тараторя на ходу. Ло Вэньчжоу и Тао Жань поспешили за ним.
– Сегодня последний день смены в летнем лагере школы номер шестнадцать. Детям организовали поездку в Силинский этнографический музей, арендовали автобус для шестнадцати учеников и сопровождающей их учительницы. Экскурсия закончилась во второй половине дня, примерно в пять часов, они должны были вернуться к семи, но пропали, и с ними невозможно связаться.
Никто не стал бы в ночи беспокоить отдел уголовного розыска, если бы речь шла о простой аварии. Ло Вэньчжоу и Тао Жань молча переглянулись. Директор Лу распахнул двери, присутствующие повскакивали с мест, но он поднял руку:
– Не обращайте внимания, продолжайте!
Изображение на проекторе сменила подробная карта местности.
– Пропавший микроавтобус номер Янь NLXXXX предоставлен компанией «Хэнтун». Водитель – Хань Цзян, мужчина, сорок один год, стаж вождения – пятнадцать лет. Руководитель группы – Ху Линлин, женщина, тридцать два года, учительница средних классов, уроженка Яньчэна. В семнадцать ноль пять машина покинула музей, выехала через задние ворота и свернула на скоростную магистраль. Около шести вечера кто-то из родителей узнал, что из-за непогоды перекрыта часть дороги, и позвонил учительнице. Она подтвердила эту информацию и сказала, что автобус сделает крюк, чтобы объехать опасный участок трассы. Школьники должны были вернуться на пару часов позже намеченного. Около половины восьмого родители снова позвонили учительнице, но её телефон был отключён. Тогда они позвонили своему ребёнку и услышали из трубки крики, детский плач и ругань взрослого мужчины. После этого связь прервалась. Встревоженные родители немедленно вызвали полицию. На телефонах некоторых детей стояли приложения для родительского контроля, они показали, что аппараты разбросаны у подножия горы. Возможно, детей заставили их выкинуть. У одного мальчика чип слежения был запрятан в обуви. Маячок отклонился от заявленного маршрута, сейчас находится в южной части района Силин и продолжает движение.
– Похитители изначально находились в автобусе или напали по дороге? – спросил Ло Вэньчжоу. – Они выходили на связь? Выдвигали какие-нибудь требования?
– Пока никакой информации. На связь не выходили.
– Ло Вэньчжоу! – директор Лу поднял голову. – Это дело одновременно затрагивает несколько округов, к расследованию привлечены разные отделения полиции. Я хочу, чтобы ты возглавил следственную группу. Отчитываться будешь непосредственно мне. Возражения?
Ло Вэньчжоу ошарашенно застыл, когда взгляды всех присутствующих обратились в его сторону. Но выдержка и в этот раз не изменила капитану – после секундного раздумья он как ни в чём не бывало кивнул:
– Вас понял! Возражений нет!
– Ваша первоочерёдная задача – спасти детей! Торопитесь!
Дождь лил всё сильнее и даже не думал сдавать позиции.
Маленькая девочка прижалась к учительнице. Её платьице в мелкий цветочек промокло от капель, влетающих в автобус из приоткрытого окна, но малышка не решалась встать и закрыть его.
В голосе учительницы Ху Линлин слышалась мольба:
– Дагэ, чего вы хотите? Забирайте все деньги и ценные вещи. Мы будем молчать, клянусь, никому ни слова… У меня есть телефоны родителей, если вам что-то нужно, я могу прямо сейчас связаться с ними…
– Заткнись! – грубо оборвал её сидящий рядом с водителем мужчина. В его руке сверкнул нож. – Делай как я сказал и не голоси! А ты крути руль!
Молодая учительница подняла голову и попыталась поймать взгляд водителя в зеркале заднего вида в надежде, что он сумеет как-то им помочь. Но водитель сам был напуган не меньше остальных, он опустил глаза и продолжил безропотно выполнять указания бандита.
Свернув с маршрута, автобус проехал немного и остановился: узкую дорогу перегородил застрявший в грязи автомобиль. Водитель с учительницей вышли, чтобы разобраться. Владельцем автомобиля оказался скромно одетый молодой мужчина, очень вежливый и сговорчивый. Объединив усилия, они втроём оттолкали машину на обочину. Едва учительница распрямилась, потирая уставшую спину, как почувствовала нож, приставленный к пояснице.
Натужно скрипя дворниками, микроавтобус ехал всё дальше по горному району Силин. Вокруг не было ни души. Внезапная вспышка молнии озарила бледное лицо бандита.
– Двигай к тому пустырю, – велел он.
Водитель послушно затормозил в указанном месте и заглушил двигатель. В воцарившейся тишине молодая учительница услышала, как бьётся собственное сердце. Девочка рядом с ней судорожно всхлипнула, и Ху Линлин тут же зажала ей рот ладонью и завертела головой по сторонам, всем своим видом призывая детей сохранять спокойствие, чтобы не злить похитителя. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь унять панику, и медленно запустила вторую руку в сумку.
– Эй ты! – бандит приставил к горлу водителя нож и впился взглядом в учительницу. Та замерла. – Давай без фокусов! Выходи!
Сознавая, что её жизнь висит на волоске, Ху Линлин всё же незаметно вытащила нужную вещь и вложила в ладошку девочке, а затем нежно погладила малышку по голове. Учительница в притворном удивлении округлила глаза и бросила красноречивый взгляд на окно, а затем встала, продемонстрировала пустые руки и послушно вышла вперёд.
Девочка крепко сжала в кулаке сигнальное устройство и спрятала его за спиной.
Менее чем в трёх километрах от автобуса толпа богатеев, замёрзших и промокших до нитки, громко гогоча, ворвалась в помещение клуба. Изначально они планировали устроить гонки на внедорожниках, но быстро заскучали и пересели на мотоциклы. С дикими воплями и завываниями банда новоявленных байкеров сделала круг под проливным дождём.
Фэй Ду расстегнул ремешок, отбросил шлем в сторону и провёл полотенцем по волосам. Теперь он готов был признать, что игры со смертью в самом деле поднимают настроение.
– Президент Фэй, вы останетесь с нами? – красивая девушка, подавшая полотенце, одарила Фэй Ду кокетливым взглядом.
Аромат духов La Panthere, смешанный с запахом дождя, щекотал Фэй Ду ноздри, изысканные манеры девушки очаровывали. Красотка определённо была в его вкусе, а кровь юноши и без того бурлила после бешеной гонки. Чжан Дунлай, стоящий неподалёку, похотливо ухмыльнулся, и Фэй Ду понял, кто всё это устроил.
Фэй Ду и правда мог бы остаться на ночь, но, взглянув на девушку, вдруг понял, что ничего не чувствует. Этой пантере недоставало дикости. Как если бы человеку, желающему тобаско, подали мясо, посыпанное простым чёрным перцем. В душе Фэй Ду разгорался пожар, он рыскал в поисках добычи поинтереснее и не собирался довольствоваться малым.
– Увы, у меня завтра утром важные дела, – с вежливой улыбкой ответил он. – Я скоро поеду.
Девушка очевидно расстроилась:
– Мы же еле сюда добрались! Уже темно, дороги размыло, сейчас опасно возвращаться в город!
– Не опаснее, чем носиться туда-сюда на мотоциклах. Изначально я вообще не хотел соглашаться, но меня охватило предчувствие, что если пропущу, то буду жалеть об этом до конца своих дней! – Фэй Ду склонил голову и продолжил свою пламенную речь: – Интуиция меня не обманула: я встретил тебя! Ради такого не жалко и жизнью рискнуть!
Под его пристальным взглядом девушка покраснела и закрыла рот, так и не придумав ответ.
Фэй Ду собирался выпить имбирного чая и уехать, но едва сделал глоток, как его окликнул хозяин клуба:
– Господин Фэй, боюсь, вам придётся отложить дела. Только что я получил сообщение, что дорогу перекрыли. Недалеко отсюда какой-то псих угнал экскурсионный автобус со школьниками и увёз их в неизвестном направлении. Спецназ уже выехал.
Фэй Ду так и замер с чашкой в руках.
В тот момент упомянутый псих перегородил выход из автобуса, пригрозив обоим взрослым в салоне ножом. Он достал допотопный телефон и бросил учительнице со словами:
– Звони предкам. Сейчас же!
Ху Линлин покосилась на девочку у окна, затем перевела взгляд на водителя, трусливо съёжившегося в стороне. Она не торопясь сверилась со списком учеников и набрала номер одного из родителей.
– Алло… я… меня зовут Ху Линлин, я сопровождаю экскурсионную группу, в дороге на нас напал грабитель… Ай!
Она почувствовала, как остриё ножа кольнуло её в загривок. Холодный пот потёк по спине.
– Не болтай лишнего! Скажи: мне нужны деньги. Пусть делают что хотят, но чтобы к рассвету собрали пять миллионов юаней. Я позвоню ещё раз и скажу, куда привезти. Захотят обратиться в полицию – пусть имеют в виду: их детишки у меня. За каждую замеченную полицейскую машину я буду убивать по одному сопляку. А если меня попытаются схватить, то взорву автобус, и вместо своих ребятишек они получат жареных воробушков.
Телефон с щелчком отключился, и Лан Цяо отчиталась:
– Босс, мы установили местоположение звонившего, оно приблизительно совпадает с данными от маячка. Но как нам туда добраться?
Капитан поднял голову, поразмыслил немного и спросил:
– Что удалось нарыть на учительницу и водителя?
– Учительница ведь сказала, что преступник напал на них в дороге… – с сомнением протянула Лан Цяо.
– И откуда он знал, что там проедет автобус с детьми? Как мог быть уверен, что справится с двумя взрослыми людьми?
Лан Цяо задумалась. В этот момент позвонил Тао Жань:
– Капитан Ло, мы обыскали квартиру водителя Хань Цзяна. Он продал большую часть мебели. Соседи нам сказали, что он игроман.
Ло Вэньчжоу нахмурился.
Похититель демонстративно помахал ножом перед лицом Ху Линлин, и её сердце чуть не выпрыгнуло из груди. «Сейчас или никогда!» – подумала она и ещё раз встретилась глазами с девочкой в платье в цветочек. Девочка всё поняла без слов: прижалась теснее к окну. Ещё мгновение, и она вытащила сигнальное устройство, включила его и выбросила на дорогу.
Заверещала сирена, бандит с ножом отвлёкся, и в это мгновение Ху Линлин набросилась на него. Они вывалились из открытой двери, и учительница, не обращая внимания на боль, пронзившую её тело, закричала водителю:
– Езжай! Скорее!
В автобусе поднялась паника. Одни дети кричали: «Поехали! Поехали!» – другие плакали и звали учительницу. Глаза бандита налились кровью, и он ударил Ху Линлин ножом в живот. До этого дня девушка жила спокойной размеренной жизнью, она и представить не могла, что бывает такая адская боль. Ху Линлин вмиг лишилась сил и рефлекторно сжалась в комок. Она понадеялась, что водителю хватит времени, что сейчас дверь закроется и автобус рванёт прочь…
Ключи торчали из замка зажигания – вероятно, грабитель забыл о них. Водитель держал руку на рычаге передач, ему с его опытом хватило бы одной секунды, чтобы завести мотор, захлопнуть двери и умчаться по горной дороге… Но он этого не сделал, только испуганно выпучил глаза и заорал на бандита:
– А ну, прекрати!
Ху Линлин отчаянно замотала головой, она хотела крикнуть: «Оставь меня! Спасай детей!» – но не могла выдавить из себя ни звука. От страха в уголках её глаз выступили слёзы. А затем Хань Цзян, этот добрейшей души человек, открыл рот и воскликнул:
– Мы же затеяли всё ради денег! На хера нам убийство?!
Когда до Ху Линлин дошёл смысл сказанного, у неё по спине побежали мурашки.
Никто не заметил, как покачнулась шторка в дальнем углу автобуса. Воспользовавшись суматохой, девочка в платье в цветочек выскользнула наружу через открытое окно и бесшумно приземлилась на обочину, словно котёнок на мягкие лапки.
Слова Хань Цзяна немного отрезвили бандита. С недовольным лицом тот отдал водителю нож, но затем наклонился, схватил Ху Линлин за волосы и принялся яростно избивать её кулаком.
Дети в ужасе смотрели на эту сцену, шум дождя и крики несчастной учительницы заглушали все остальные звуки. Тёмная ночь стала беглянке лучшим союзником: пригнувшись, чтобы не попасть в свет фар, девочка без оглядки бросилась прочь.
Горные дороги плохо подходили для пеших прогулок: не было ни указателей, ни фонарей, и ни единой души не встретилось ей по пути. В очертаниях валунов и кривых веток деревьев ей мерещились притаившиеся во тьме чудовища. Девочка не знала, куда идти, но боялась оглядываться – вдруг монстр с ножом всё это время гонится за ней. Даже звук собственных шагов пугал её. Никто не учил её ориентироваться в дикой местности, оставалось только брести вперёд.
Неожиданно девочку ослепила вспышка фар, и она заметалась в панике: люди и призраки казались ей в этот момент одинаково опасными. Девочка запнулась о камень, вскрикнула и ничком повалилась на землю. Скрип тормозов, прозвучавший совсем рядом, показался ей оглушительным рёвом, а затем раздался голос – звонкий и нежный:
– Папа, что это за зверушка? Овечка?
Голос другого ребёнка словно пробудил девочку от ночного кошмара, её сжавшееся от страха сердечко забилось в бешеном ритме. Она услышала шаги и, открыв глаза, увидела мужчину, который приближался к ней с раскрытым зонтом в руке. Он выглядел вполне интеллигентно, был аккуратно одет и совершенно не походил на злодея.
– Пожалуйста, помогите! – Девочка зашлась в рыданиях.
Её платье в цветочек покрылось пятнами, на коленках пестрели ссадины и царапины, а споткнувшись о камень, она сбила ноготь на ноге, и теперь из раны сочилась кровь. Мужчина внимательно осмотрел бедняжку, а затем очень осторожно поднял её с земли.
Повстречав другого ребёнка, девочка сразу утратила бдительность, и всей душой доверилась незнакомцу, возникшему так внезапно в этой жуткой глуши.
– Бандит угнал наш автобус и ударил ножом учительницу! Недалеко отсюда…
Мужчина шагал очень осторожно, будто боялся кого-то спугнуть. Не выпуская из руки зонта, он вытянул указательный палец:
– Тише, тише. Веди себя хорошо. Вы с моей дочерью обязательно подружитесь.
Девочка посмотрела в указанном направлении. В приоткрытом окошке автомобиля показалось лицо юной особы лет двенадцати с пухлыми щёчками и лукавым взглядом. Её волосы были заплетены в две косички, а губы отливали вишнёвым блеском, как будто она тайком накрасила их взрослой помадой. На её очаровательном личике, словно цветок, распустилась улыбка.
В ярко освещённом зале богатенькие гонщики уткнулись в свои телефоны в поисках свежих сплетен.
– Я не очень хорошо здесь ориентируюсь. – Фэй Ду встал перед картой горного района Силин и обернулся к хозяину клуба: – В окрестностях есть другие базы отдыха или какие-нибудь населённые пункты?
– Изначально тут планировали устроить шикарную зону отдыха для горожан, но большая часть проектов так и осталась на бумаге. Ближайшие деревни расселили, и жители с радостью воспользовались возможностью перебраться в город. Неподалёку есть поле для гольфа, винодельня и конный клуб, но сомневаюсь, что люди поедут туда в плохую погоду.
– Вот как, – кивнул Фэй Ду. – Если позвонят из полиции, передайте мне трубку.
– Из полиции? – в недоумении переспросил хозяин клуба. – Зачем им?..
Не успел он договорить, как на стойке регистрации зазвонил телефон. Девушка, игравшая на пианино, лениво протянула руку и сняла трубку:
– Алло, кросс-кантри клуб «Сишань»… Босс, это полиция!
Полиция сработала оперативно: к тому моменту спецназ уже прибыл, но держался на значительном расстоянии от автобуса. Злоумышленники неслучайно выбрали место для остановки: судя по данным, полученным со спутника, округа хорошо просматривалась. Держа в заложниках целую толпу детей, похититель мог просто задёрнуть шторы на окнах и стать недосягаемым для снайперов.
Часы неумолимо отсчитывали минуту за минутой, полицейские пытались дозвониться на телефон, с которого поступил вызов, но он был отключён. Преступники полностью контролировали ситуацию. Оставалось лишь ждать их следующего шага.
После десяти вечера ливень наконец сдал свои позиции и утих. Команда Тао Жаня спешила сквозь ночь к дому подозреваемого. Они провели тщательное расследование, изучили его биографию в мельчайших деталях.
– В прошлом Хань Цзян работал водителем грузовика, но, пристрастившись к азартным играм, потерял за год более ста тысяч юаней. Он начал прогуливать, вылетел с работы, а затем от него ушла жена. Хань Цзян попытался взять себя в руки, через знакомых устроился в транспортную компанию. Несколько лет всё было спокойно, но затем он снова увлёкся игрой в маджонг. Нарвавшись на мошенников, Хань Цзян в одночасье лишился всех сбережений и остался ещё должен ростовщику более миллиона.
– Теперь ясно, почему он решился на такой отчаянный шаг… – Лан Цяо поправила наушник. – А что насчёт второго? Не считая азартных игр, Хань Цзян раньше был вполне законопослушным гражданином, к нам в гости не заглядывал, вряд ли он с ходу задумал такое серьёзное преступление. Наверняка план разработал его подельник, и он должен быть в нашей базе.
– У нас есть подозреваемый, – подтвердил Тао Жань. – Я уже отправил вам его фотографию. Хань Чэнчжэн, мужчина, двадцать девять лет, дальний родственник Хань Цзяна. Сидел за вооружённое ограбление и нанесение тяжких телесных. Совсем недавно вышел из тюрьмы и приехал в Яньчэн на заработки. Хань Цзян его подкармливал, а этот тип говорил, будто ищет работу, но, по словам соседей, он просто слонялся по улицам, то и дело ввязывался в драки и угрожал прохожим ножом. Вчера вечером Хань Чэнчжэн взял в аренду старенький седан и с утра пораньше уехал на нём в неизвестном направлении. Мы думаем, это наш сообщник.
– Родственные души, чтоб их! – выругался Ло Вэньчжоу. – У Хань Цзяна есть дети?
– Мальчик, девять лет. Мать забрала его и не разрешает видеться с отцом-игроманом. Кстати, транспортная компания регулярно сотрудничает с шестнадцатой школой, и Хань Цзян никогда не отказывался от заказов. Он перезнакомился со всеми учителями и сопровождающими, его считали чуть ли не частью педагогического коллектива. Мужик производил впечатление человека доброго и порядочного, ладил с детьми. Никто не ожидал, что он способен на такое!
– Понятно. Переговорщики, примите к сведению! – Ло Вэньчжоу на ходу составлял план действий: – Судя по всему, когда учительница звонила родителям, она ещё не знала, что Хань Цзян в сговоре с бандитом. Думаю, он до последнего старался не раскрывать себя, чтобы не потерять её доверие. Детей он любит, а на преступление пошёл от отчаяния. А вот его сообщник – рецидивист со стажем, такой ни перед чем не остановится. Сейчас у них общая цель, но противоречий наверняка хватает. Можно попытаться вбить между ними клин…
– Босс, – перебила капитана Лан Цяо, – похититель звонит!
– Всем приготовиться! – велел Ло Вэньчжоу.
Команды заняли свои позиции и торопливо надели наушники.
Второй вызов поступил ровно через час после первого. Когда переговорщик поднял трубку, он услышал злобный мужской голос.
– Деньги готовы?
Все замерли. Переговорщик осторожно спросил:
– Где учительница, которая звонила в прошлый раз?
Бандит тяжело дышал. Не дождавшись ответа, переговорщик добавил:
– Мы с другими родителями собрали чуть больше трёх миллионов. Жена сейчас привезёт деньги, а оставшуюся сумму постараемся добыть как можно скорее! Прошу вас, не вредите детям! Мы обязательно заплатим, даже если придётся влезть в долги…
– Какие послушные! – хохотнул бандит. – И даже в полицию не обратились?
Переговорщик поднял голову и вопросительно глянул на Лан Цяо. Та прижала к уху гарнитуру и торопливо протянула коллеге блокнот с коротким сообщением от Ло Вэньчжоу: «Рецидивист. Правдоподобнее».
– Мы… мы им звонили раньше, – пробормотал переговорщик. – Ещё до того, как вы с нами связались. Мы же не знали, что нельзя!
– О, и где же полиция?
– В участке ответили, что отправят запрос в муниципальное управление, а из управления сообщили, что им нужно не меньше часа… Мы не могли столько ждать и начали собирать деньги. Вы… пожалуйста, только не трогайте детей!
– Я так и знал! – самодовольно хмыкнул преступник. – Эти уроды ни на что не годятся!
Должно быть, он уже предвкушал шелест купюр в своих руках и немного смягчился:
– Ладно, я позволю тебе перекинуться парой слов с твоим щенком. Как его зовут?
Переговорщик сверился с новой запиской:
– Чэнь Хао, я отец Чэнь Хао! Прошу вас, дайте ему трубку!
В трубке послышался смешок, и через мгновение раздался голос плачущего мальчика:
– Папа, папа!
Жестами переговорщик дал коллегам понять, что ребёнок напуган, но цел.
– Хао-Хао, ничего не бойся. Ты же не один, ты вместе с ребятами, правда? – переговорщик хотел узнать, как там другие дети. – Нужно быть храбрым и показывать пример остальным!
Мальчик невнятно угукнул, однако, прежде чем он успел что-то добавить, похититель вырвал у него из рук телефон:
– Поболтали и хватит! Давайте без лишней суеты. Вода и еда нам не нужны! Не надейтесь, что вам удастся отправить сюда кого-то под этим предлогом! Просто заплатите – и получите своих детей живыми!
Переговорщик нахмурился и покачал головой. Лан Цяо поняла, что намеченный план отменяется, и показала два пальца – приступаем ко второму варианту.
– Погодите! Можно… можно мне поговорить с кем-то из взрослых? Ребёнок ужасно напуган…
Похититель опять хмыкнул и передал трубку водителю. Голос Хань Цзяна слегка дрожал:
– Алло.
– Я… я отец Чэнь Хао, – сдавленным голосом сказал переговорщик. – Вы не подумайте чего, но… у вас есть дети? Вы ведь понимаете, что я чувствую?
На мгновение повисла тишина.
– Да… есть.
– Пожалуйста, что бы ни случилось, защитите их! Мы выполним любые требования, продадим последние вещи, лишь бы с детьми ничего не случилось! Как отец, вы должны поставить себя на наше место. Наверное, у вас тоже сложная ситуация… Ваш сын – ровесник Хао-Хао, верно? Подумайте о нём. Мы не можем приехать, поэтому, умоляю, позаботьтесь о наших малышах. Им сейчас очень страшно, но главное, чтобы они остались живы и здоровы! Прошу вас!
На этот раз Хань Цзян молчал дольше, а потом ответил не слишком уверенно:
– Я… я сделаю всё возможное…
Не успел водитель договорить, как из-за холмов послышался оглушительный рёв моторов, замелькали яркие огни фар. Тишину ночи разорвали звуки хеви-метала и громкие крики.
Бандит пришёл в ярость. Он поднял нож и выхватил телефон из рук своего подельника:
– Ты из полиции? Наебать меня пытаешься?! Смотрю, о щенках все забыли!
– Нет-нет, я…
Послышался приторный женский голос из мегафона:
– Дорогие мои, не трусьте! Смело садитесь за руль! Мы преодолели «тропу смерти», чего же нам ещё бояться?
От резкого свиста, казалось, задрожала земля на десяток километров вокруг. Разноцветные лазеры взмыли в ночное небо, и на дорогу выехали вычурные спорткары, оборудованные для горной местности. Они отбрасывали на склон причудливые тени, похожие на птиц, вот-вот готовых взлететь.
Хань Цзян ухватил напарника за руку, сжимающую нож:
– Тут рядом автоклуб. Ты же сам проверял! Успокойся!
– Отпусти! – в ярости взревел бандит. – Думаешь, они случайно здесь оказались?
Переговорщик закричал в телефонную трубку:
– Мы ничего не знаем! Вы можете назвать другое место встречи. Сумма практически собрана! Не причиняйте вреда детям, учитель! Пожалуйста!
Слово «учитель» острой иглой впилось в сердце Хань Цзяну. Так его называли самые младшие школьники, которые ещё не отличали педагогов от внештатных работников.
Хань Цзян обеими руками вцепился в своего сообщника и быстро проговорил ему на ухо:
– Ты слышал? Деньги почти у нас в кармане, осталось сделать последний шаг. Зачем сейчас всё портить? Посмотри, это похоже на патрульные машины? Они просто катаются по горам, пошумят и уедут. Ты что, тень увидел и обосрался? Что они вообще могут нам сделать?
Бандит ещё раз взглянул на гонщиков и, похоже, немного успокоился. Он опустил руку с ножом.
– Один сопляк удрал, дольше тут оставаться опасно, – добавил Хань Цзян. – Сваливаем. Я поведу.
Бандиты чувствовали себя загнанными в ловушку: улюлюканье беснующейся толпы действовало им на нервы, ритмичная музыка отдавалась ударами в груди, и, хотя гонщики просто проезжали мимо, похитителям начало казаться, что их окружают. Они тронулись с места, готовые убраться куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Ло Вэньчжоу связался с Лан Цяо:
– Объект вошёл в зону досягаемости снайпера. Придумайте, как их остановить!
Телефон, который бандит не успел отключить, снова зазвонил. Переговорщик зачастил:
– Деньги у нас, уже три миллиона наличными, вот-вот соберём оставшиеся…
Звуки музыки вроде бы отдалялись, но ритм становился всё быстрее, и это выводило похитителей из себя.
– Нет, так не пойдёт! Пять миллионов и ни юанем меньше!
Хань Цзян ударил ногой по тормозам:
– Да хорош! Поделим пополам – каждому достанется по полтора миллиона! Соглашайся, пока не нагрянула полиция!
– Я сказал – пять!
Переговорщик жалобно затянул:
– Мы действительно стараемся, честное слово! Пожалуйста, подумайте о сыне! Бедные наши детки! Учитель, прошу вас!
На висках Хань Цзяна вздулись синие вены, когда он услышал ответ:
– Если у меня не будет пяти миллионов, я убью этих выблядков! Тюрьмы я не боюсь, я там уже бывал!
Хань Цзян схватил оставленный сообщником нож и рявкнул:
– А я не хочу в тюрьму!
Они впились друг в друга взглядами, тяжело дыша, словно быки на корриде.
– Дядя, ты передумал?
Водитель молчал: он действительно сожалел о содеянном.
Бандит вдруг мрачно рассмеялся и протянул ему телефон:
– Хорошо, как угодно. Не будем жадничать.
После недолгих колебаний Хань Цзян взял трубку и бесстрастно велел:
– Итак, найдите человека, который доставит деньги, лучше женщину. Пусть придёт в одиночку. Место…
Он не успел договорить: его оглушил детский визг, и перед глазами блеснула сталь. Хань Цзян рефлекторно подался в сторону, но нож уже вонзился ему в живот.
Водитель взревел от боли и бросился на противника. Тот попятился, упёрся спиной в дверь автобуса и яростно провернул лезвие, глубже загоняя его в плоть.
Пуля пробила стекло и попала в прижатый к двери затылок Хань Чэнчжэна.
Машины с полицейскими и медиками рванули из укрытий, и вой сирен пронзил ночное небо.
Полчаса спустя Ло Вэньчжоу закончил с делами на месте происшествия и пошёл к холму, на котором ещё недавно гремела музыка. Издалека он увидел прислонившегося к машине Фэй Ду. Рубашка юноши была расстёгнута до самого пояса, обнажая чёрную татуировку, резко контрастирующую с белой кожей. С кончиков волос капала вода. Ему не нужен был ни реквизит, ни декорации, он сам по себе был воплощением гедонизма.
Ло Вэньчжоу хотел серьёзно поговорить, но при виде этой картины невольно смутился. У капитана запершило в горле, он закашлялся и выдавил из себя:
– Спасибо за помощь сегодня.
Фэй Ду принял из рук стоящей рядом девушки полбокала шампанского и отсалютовал капитану:
– Не благодари. Мы сделали это по велению сердца!
Ло Вэньчжоу сразу растерял свой благодушный настрой. От очередной перепалки с Фэй Ду его спас телефонный звонок.
– Капитан Ло, – запыхавшимся голосом проговорила Лан Цяо, – один ребёнок пропал!
– Пропавшую девочку зовут Цюй Тун, ей одиннадцать лет. Она была в автобусе с остальными детьми, потом по поручению учительницы запустила сигнальное устройство, а сама сбежала. Мы не знаем, куда она могла податься.
– Вызовите кинологов из участка Силин, – деловито ответил Ло Вэньчжоу. – Без паники. Такой маленький ребёнок не мог далеко уйти. Отправьте кого-нибудь успокоить её родителей. Похоже, девчушка смышлёная: если бы похититель узнал, что это она включила сирену, ей бы не поздоровилось.
Фэй Ду громко свистнул, чтобы привлечь внимание своих приятелей. Эти оболтусы смотрели на него снизу вверх и по первому зову бежали выполнять любые указания[336]. Накатавшись под проливным дождём, они едва успели высушить одежду и сразу рванули на помощь заложникам. Хотя их роль была чисто декоративной, они даже не видели похитителей, спасательная операция стала главным событием этого года. Молодые люди поспешили к Фэй Ду:
– Господин Фэй, чего ещё изволите?
– Этот парень из управления, – Фэй Ду указал на Ло Вэньчжоу и, сочтя это объяснение исчерпывающим, перешёл к делу: – Из автобуса пропала одиннадцатилетняя девочка. Я сейчас разошлю вам её фото. Кто не занят, поможете с поисками?
– Да без проблем! – Чжан Дунлай впервые сумел побороть свой страх перед капитаном, выпрямился, нахально улыбнулся и кивнул в знак приветствия: – Привет, капитан! Если вам что-нибудь понадобится, только скажите. Мы ж как семья, нужно выручать друг друга!
Ло Вэньчжоу смерил наглеца ледяным взглядом. Он слышал, что после недавнего скандала молодой господин Чжан просидел два месяца под домашним арестом и только недавно вырвался на волю. Сегодня он обрядился в жилетку на голое тело и штаны с модными дырками, на макушке пестрел ирокез из раскрашенных в разные цвета прядей, а на затылке был выбрит какой-то узор.
– Что у тебя на голове? – полюбопытствовал Ло Вэньчжоу.
Чжан Дунлай вытянулся по стойке смирно и доложил:
– Это иероглиф «терпение».
Капитан невольно проникся к юноше уважением: надо же, набрался терпения наконец!
– Капитан Ло, не волнуйтесь, я отлично знаю этот район! – заверил Чжан Дунлай. – На пятьдесят километров вокруг сплошь шикарные клубы, и самое страшное, что здесь случается, – это взятки. Из животных одни белки остались.
Он говорил правду. Район Силин славился своими элитными заведениями, случайные люди сюда редко заезжали, а уж тем более в такой ливень.
Никто особо не волновался: маленькая девочка не могла уйти далеко. Полиция действовала согласно протоколу: труп Хань Чэнчжэна упаковали в мешок, тяжело раненных учительницу Ху и Хань Цзяна увезли в больницу. Медики осмотрели детей и отпустили их по домам, проинструктировав родителей на тему психологических консультаций.
Вскоре прибыли вызванные из участка кинологи. Поисково-спасательная команда разделилась на несколько групп и приступила к работе. Компания под предводительством Чжан Дунлая примчалась на разноцветных кабриолетах, из которых в унисон звучала заглавная песня мультфильма «Милый козлик и Серый волк». Им поручили патрулировать дороги.
Профессионалы и любители действовали вполне слаженно и не мешали друг другу. Правда, от доносящегося со всех сторон «Не смотрите на меня свысока, потому что я козлёнок» вскоре начало подташнивать.
Фэй Ду распахнул дверцу автомобиля и кивнул Ло Вэньчжоу:
– Садись! Подвезу до того места, откуда сбежала девочка.
Ло Вэньчжоу не стал отказываться от бесплатного такси. Устроившись на мягком сиденье, он тут же принялся отчитывать Фэй Ду, как ворчливый папаша:
– Ну и видок! Приведи себя в порядок! И вообще, что за бедлам вы тут устроили посреди ночи?
Фэй Ду лениво застегнул пуговицы, не глядя на петли, отчего мокрая рубашка совсем перекосилась.
– Автогонки.
– На кабриолетах?
– На мотоциклах. Пара ребят перевернулась, как раз перед вашим приездом скорая увезла парня с переломом. – Фэй Ду легонько нажал на педаль газа и добавил нарочито вежливым тоном: – Понимаю, вы в вашем почтенном возрасте такое не одобряете…
Ло Вэньчжоу опустил голову и, рассматривая свои забрызганные грязью ботинки, внезапно осознал, что в этих словах есть доля правды. Капитан действительно достиг того возраста, когда подобные развлечения кажутся полным идиотизмом.
– Кто тебя так? – спросил Фэй Ду, заметив царапины.
Ло Вэньчжоу сосредоточился на отчётах поисково-спасательных команд из гарнитуры и потому ответил на автомате:
– Твой младший братец.
Фэй Ду шутку сразу не понял, а капитан тут же забыл о нём и продолжил раздавать указания коллегам:
– Ясно. Обращайте внимание на всевозможные укрытия. У девочки сильный стресс, она может где-нибудь прятаться. – Договорив, Ло Вэньчжоу отложил рацию и повернулся к Фэй Ду: – Включи голову! По-твоему, это похоже на след от человеческих ногтей? Забыл, как Тао Жань подарил тебе этот плешивый комок меха? Деточка поигралась пару дней, деточке наскучило, а взрослым потом расхлёбывать.
Когда до Фэй Ду дошёл смысл сказанного, его глаза чуть не вылезли из орбит. Он молчал, пока ночную тьму впереди не рассеяли яркие огни прожекторов, установленных на месте побега девочки.
– Он столько лет живёт у тебя? – наконец спросил Фэй Ду.
– А куда я его дену? Тебе отдам? Если хочешь, забирай, конечно, но имей в виду, что обратно уже не приму! – Вспомнив о Ло Иго, Ло Вэньчжоу нервно почесал руку. – Так, затормози здесь. Могли остаться следы, не хватало ещё их уничтожить.
Фэй Ду послушно нажал на педаль, не доезжая до места первой остановки автобуса:
– Тебе… кхм, не нужно сделать прививку?
Этот простой вопрос потряс Ло Вэньчжоу до глубины души. Если бы Ло Иго вдруг подбежал к нему на задних лапах, чтобы обнять и расцеловать, капитан и то удивился бы меньше.
– Не… не нужно… – невнятно промычал он. – Предыдущая ещё действует.
Одиннадцать с половиной месяцев в году капитан мог не бояться за своё здоровье. Врач, делавший ему прививки, уже ехидно советовал оформить карту постоянного клиента.
– Ты чего такой заботливый? Я аж испугался! – посетовал Ло Вэньчжоу.
– Старших нужно уважать! – своим фирменным ласковым голосом ответил Фэй Ду. – Ах, это так печально: одинокий старик проводит бессонные ночи в обнимку с котом!..
– Ты в мою постель не заглядывай!..
Осознав, что перепалка затянулась, они оба замолчали. Атмосфера накалилась. Ло Вэньчжоу отчаянно клял свой длинный язык и мечтал повернуть время вспять. Он закашлялся и предпринял робкую попытку сменить тему:
– Не забудь навестить отца на новогодних праздниках.
Фэй Ду натянуто ухмыльнулся:
– Может, ещё благовония зажечь?
Выйдя из машины, они по негласному соглашению оставили свару внутри.
Вдруг Ло Вэньчжоу кое-что вспомнил:
– А почему ты отказался от этого кота? Он же тебе нравился!
Фэй Ду замер, в свете далёких огней его лицо сделалось похожим на лицо статуи.
– А? – после небольшой паузы он как ни в чём не бывало ответил: – Я просто не люблю животных, с ними слишком много хлопот. Я не хотел говорить об этом Тао Жаню, а ещё… – Он вскинул подбородок и приподнял бровь: – А ещё ты не думал, что я могу оказаться живодёром? Не сдержу свои порывы, убью кота – и как потом оправдываться? Нет, проще сразу отдать в добрые руки. Разумно, не правда ли?
Ло Вэньчжоу опешил – он чувствовал, что за грубой шуткой скрывается что-то ещё, однако, прежде чем успел это обдумать, услышал голос коллеги из наушника:
– Капитан Ло, мы нашли выброшенное сигнальное устройство и отпечатки ног.
Беглянка должна была выскочить из окна в задней части автобуса, чтобы не попасться на глаза водителю, и немедленно рвануть подальше от света фар. Следуя этой логике, поисковый отряд нашёл оставленные отпечатки ног. Благо к тому моменту, как всё случилось, дождь уже перестал, и вода не успела размыть их. Служебные собаки взяли след.
Казалось, удача сегодня на стороне полиции. Вокруг того места, где остановился автобус, дороги были покрыты грязью, проследить путь Цюй Тун не составляло труда. Её вот-вот должны были найти, однако близилось утро, но от поисково-спасательных отрядов не поступало никаких новостей. Всякий раз[337], когда к родителям девочки приближался кто-то из полицейских или волонтёров, в глазах матери, словно лампа с датчиком движения, загоралась надежда, но тут же гасла, когда человек проходил мимо.
– Капитан Ло, взгляните!
Ло Вэньчжоу протиснулся сквозь толпу. Собаки что-то нашли и уселись вокруг, высунув языки. Капитан потрепал одну из них по загривку и присел на корточки. За острый булыжник, покрытый подсохшими пятнами крови, зацепился кожаный ремешок.
– Покажите родителям, может, они узнают сандалии, – велел руководитель поисково-спасательной группы. – Позади ровные детские следы, а здесь вмятина. Возможно, девочка бежала и споткнулась о камень? Неподалёку мы нашли ещё след автомобильных шин, а тут отпечатки ботинок взрослого – сорок первого или сорок второго размера, вероятно, мужских.
– Хотите сказать, кто-то проезжал мимо и забрал ребёнка? – подытожил Ло Вэньчжоу.
– Похоже на то. Дальше собаки не чувствуют запаха.
Позаимствовав фонарик у коллеги, Ло Вэньчжоу внимательно обследовал окрестности. В грязи виднелось множество следов и вмятин, попробуй разбери, что именно здесь произошло.
– Капитан Ло, мне кажется, это хорошая новость. В такое ненастье в горах с девочкой могла случиться беда, а если кто-то подобрал её на машине, ей не придётся ночевать под открытым небом.
Судя по выражению лица, Ло Вэньчжоу не считал это хорошей новостью. Он долго молчал, а потом отрывисто кивнул:
– Ладно, оцепите здесь всё и вызовите криминалистов. Может, они сумеют подтвердить, что девочка пошла добровольно. Но на всякий случай подготовьте объявления о розыске. И отслеживайте все звонки о найденных детях.
– Есть!
– Свяжитесь с музеем, в котором проходила экскурсия. – Ло Вэньчжоу нервно прикусил сигарету и задумался. – Добудьте списки посетителей и записи с камер на ближайших шоссе.
– Что? – в недоумении переспросил капитана коллега.
– Проверьте все машины, которые проезжали мимо, – негромко пояснил Ло Вэньчжоу, – и особое внимание обратите на водителей-одиночек. У меня плохое предчувствие.
Вдали от города, в горной глуши перед вами вдруг возникает маленькая напуганная девочка и сообщает, что бандит напал на автобус. Как отреагирует обычный человек? Вряд ли он ринется в драку с вооружённым головорезом. Кто-то может даже испугаться и поскорее уехать, сделав вид, что не встречал никакой девочки: в новостях постоянно рассказывают о преступниках, которые используют детей как приманку. Ну а порядочный человек, выяснив все детали, сразу же позвонит в полицию.
С начала спасательной операции обо всех обращениях в местные службы незамедлительно докладывали в муниципальное управление, но за несколько часов никто не сообщил о найденной девочке.
Пропажа ребёнка сводила на нет весь успех спасательной операции.
Время шло, а расследование топталось на месте. О таинственном мужчине, увёзшем девочку, не было новостей. Проверка посетителей и сотрудников музея ничего не дала, из окрестных заведений тоже информации не поступало.
Вечером третьего дня родители Цюй Тун принесли в муниципальное управление Яньчэна флешку.
– Мы точно не знаем, когда её доставили… Она была в ящике для молока. Сами понимаете, в последнее время нам было не до того… – промямлил отец Цюй Тун, потирая красные глаза. – На крыльце скопилось несколько коробок, доставщик сегодня постучался и спросил, в чём дело. Только тогда мы открыли ящик и увидели эту… штуку.
Лан Цяо надела перчатки и взяла флешку в руки:
– Что на ней?
Мать Цюй Тун не выдержала и разрыдалась:
– Какая-то запись!
Через пятнадцать минут флешку доставили Лу Юляну. Он прослушал запись и нахмурился. Вся она длилась не дольше минуты. Сначала раздались душераздирающие крики девочки, затем – звуки яростной борьбы. Постепенно шум стих, и послышался звон, словно кто-то встряхнул металлическую коробку, полную маленьких колокольчиков. Это дребезжание длилось целую вечность – слушателям уже начало казаться, что звенят их собственные нервы, но тут запись оборвалась.
Лу Юлян потёр задёргавшийся глаз, медленно достал сигарету и прикурил.
– Директор Лу, – взял слово Ло Вэньчжоу, – у нас почти нет зацепок, остаётся только гадать, что происходит. Но, знаете, я полжизни слушал рассказы лао Яна о Ляньхуашань, и они прочно засели у меня в голове. Прошло уже двадцать лет, мы знаем о тех событиях только с чужих слов[338], вы единственный лично участвовали в расследовании. Как думаете, здесь есть сходство со звонками родителям тех жертв? Возможно ли, что мы имеем дело с подражателем?
Лу Юлян не спеша выдохнул кольцо дыма. Он долго молчал, собираясь с мыслями, а затем начал свой рассказ:
– Этот случай наделал много шума и попал в газеты – можете сами убедиться, подняв архивы. Информация о ходе расследования моментально утекала в прессу, в том числе и новость о звонках. – Подчинённые давно не видели Лу Юляна столь мрачным. – Но лично мне запомнилась одна деталь. Отец первой жертвы рассказал полиции, что незадолго до исчезновения девочка положила в металлический пенал пригоршню колокольчиков. Ей нравилось трясти его, а родителей раздражал шум, и они постоянно ругались. Когда звонил похититель, отец услышан на заднем фоне тот самый звук, поэтому и не сомневался, что голос тоже принадлежал его дочери.
Лан Цяо вздрогнула и отложила протокол в сторону.
Показания отца могли счесть не заслуживающими доверия: он был напуган и измучен, ему могло померещиться, а никаких аудиозаписей в то время ещё не делали. Ян Чжэнфэн не включил в свой отчёт эту сомнительную деталь и никогда не упоминал о ней в разговорах с Ло Вэньчжоу и Тао Жанем. Вообще никто из посторонних не был в курсе таких подробностей.
– Это что получается? – пробормотала Лан Цяо. Тёмные круги под её глазами стали больше самих глаз. – Либо У Гуанчуань воскрес, либо произошла ошибка, и теперь настоящий убийца принялся за старое?
– Маньяк похитил шесть девочек, не оставив никаких улик, а в его преступлениях обвинили другого – тут бы любой уверовал в собственную неуязвимость. Как психопат сдерживал свои порывы двадцать лет? – возразил Ло Вэньчжоу. – За это время его жертвами можно было бы заполнить целое кладбище.
Лан Цяо вздрогнула:
– Ты говоришь ужасные вещи!
– Ты тоже! – Ло Вэньчжоу покрутил ручку в пальцах. – В любом случае я уже отправил людей к дому Цюй Тун, может, удастся найти того, кто подкинул флешку.
– Боюсь, это гиблое дело, – покачала головой Лан Цяо. – Я только что говорила с родителями девочки. Их квартира в старом жилом комплексе, у управляющего тридцать дней в месяц выходной. Попросту говоря, заходи кто хочет. Семью обокрали в прошлом месяце, а вора так и не поймали.
– А что насчёт других зацепок? – вмешался Тао Жань.
– Этот самая обычная флешка, такие продаются на каждом углу или можно за пять минут заказать в интернете. Её тщательно вытерли, не осталось ни намёка на отпечатки. Специалисты изучают аудиозапись, однако преступник наверняка и это предвидел… – Ло Вэньчжоу покачал головой: – Прогноз неутешительный.
Чем дальше, тем меньше оставалось шансов на то, что девочка жива. Первые трое суток считаются самыми важными в расследовании, но за это время полиции не удалось найти никаких зацепок. Похититель своей посылкой как будто хотел сказать: «Я здесь. Я снова победил».
– Есть у меня одна мысль… – протянул Тао Жань. – Мы изучили записи со всех камер в округе – и ничего. Как похитителю удалось ни на одной не засветиться? Выходит, он заранее знал, что его будут искать? А если он и прежде следил за Цюй Тун или другой девочкой из автобуса, а угон и требование выкупа – это совпадение?
– Хочешь сказать, он давно задумал похищение?
Ученики поехали на экскурсию в последний день лагеря, а до этого их занятия проходили в городе, недалеко от школы. Если преступник и раньше преследовал девочку, он мог попасть в поле зрения камер или привлечь внимание местных жителей!
Лан Цяо вскочила:
– Я этим займусь!
– Сиди, я уже распорядился, – махнул рукой Ло Вэньчжоу. – Когда на месте преступления не обнаружилось никаких зацепок, я запросил информацию обо всех девочках из группы. Одиннадцать из восемнадцати – ровесницы Цюй Тун, шестеро походят на неё ростом и телосложением. Даже если мы сконцентрируемся на этих шести, чтобы выяснить, куда они ходили и с кем контактировали, придётся привлечь сотню сотрудников! А всё, что мы знаем о подозреваемом, – это сорок второй размер ноги, ни пола, ни возраста. Вряд ли у него на лбу написано «преступник».
Лу Юлян не удержался от вздоха: ему нечего было добавить – капитан подошёл к делу со всей ответственностью, но иногда без удачи никуда.
– Раньше похититель звонил семьям жертв напрямую, теперь он знает, что звонки отслеживаются, и использует флешки… Идёт в ногу со временем, – посетовала Лан Цяо. – Как говорится, пока добро вырастает на чи, зло вырастает на чжан.
– Двадцать лет назад жертв так и не нашли. Почему полиция поверила, что их похищал У Гуанчуань? Потому что у него дома обнаружили окровавленную детскую одежду?
– Конечно, до нынешних стандартов нам тогда было далеко, но не надо думать о нас слишком плохо, – покачал головой Лу Юлян. – У нас были показания седьмой, выжившей девочки. На её теле остались следы сексуального насилия, и она указала на У Гуанчуаня. Как же её звали? Су, Су…
– Су Сяолань, – подсказал Тао Жань. – Её имя упоминается в записной книжке лао Яна. У Гуанчуань был её учителем.
– Верно! – подтвердил директор Лу. Он вздохнул: – Ох, это было очень давно, а я уже немолод, память иногда подводит. Запросите материалы в архиве.
Ло Вэньчжоу пнул под столом зазевавшуюся Лан Цяо. Она подскочила и помчалась улаживать формальности. На запросе стояла подпись самого директора Лу, поэтому нужные документы были доставлены без проволочек. Со старых бумаг стряхнули пыль, и дело снова предстало пред белым светом – на этот раз более подробно и объективно, чем в рассказах старика Яна.
– Да, кажется, это она, – директор Лу вытащил одну из фотографий.
Жертва не хотела огласки, поэтому её снимки не попали в газеты, но сохранились у полиции.
На фото Су Сяолань смотрела в объектив, подперев щёку рукой. Девочка оказалась весьма миловидной, с глазами по форме как косточки абрикоса. Перед съёмкой она нанесла на лицо немного косметики и оттого выглядела старше своих лет.
– В то время Су Сяолань училась во втором классе средней школы «Цзиньсю».
– Разве она не была из неблагополучной семьи? – удивилась Лан Цяо. – Вроде бы её мать не замечала пропажи дочери несколько дней! Откуда у такой деньги на частную школу?
– Ей выделили бесплатное место как особо одарённой ученице. Девочка занималась танцами, руководитель кружка заметил её и дал ей рекомендацию. Однако из-за проблем в семье и уроков танцев Су Сяолань часто пропускала занятия. Со временем она перестала общаться со сверстниками, у неё совсем не осталось друзей. У Гуанчуань с первых дней был её классным руководителем, он втёрся к ней в доверие, соблазнил и неоднократно принудил к действиям сексуального характера.
– Странно! – не удержался Тао Жань. – У Гуанчуань похитил и убил шестерых девочек, а эту пощадил?
– В те времена я только поступил на службу. В основном выполнял мелкие поручения для следователей, а к настоящим делам меня не допускали… – Директор Лу покопался в памяти. – Мы не знаем мотивов убийцы: он умер до того, как сделал признание. Нашим коллегам оставалось только догадываться, что им двигало. Высказывались две версии. Первая: все знали, что Су Сяолань тесно общается с учителем, если бы с ней что-то случилось, его бы сразу заподозрили. Один следователь даже предположил, что шестерых девочек убили вместо неё – такая вот извращённая компенсация. Вторая версия: семья Су Сяолань отличалась от других. Похититель не мог мучить её мать телефонными звонками, а это действие имело для него какой-то сакральный смысл, без него убийство не приносило чувства удовлетворения.
Казалось, в отчётах всё сходится: доказательства, свидетельские показания, мотив преступника. Но если убийца скончался двадцать лет назад, кто похитил Цюй Тун? Кто мог знать о металлическом пенале и колокольчиках?
Только родственники первой жертвы, Го Фэй, и следователи, занимавшиеся этим делом. Все молча смотрели на директора Лу, но тот и бровью не повёл. Он встал и похлопал Ло Вэньчжоу по плечу:
– Бери руководство на себя. Со всеми вопросами обращайся к лао Цзэну, а я пока отстранюсь от расследования, чтобы не было конфликта интересов. Чуть позже предоставлю доклад о своём местонахождении за последние дни. Поговори с теми, кто вёл это дело. Это может быть непросто, старики весьма обидчивы, но я замолвлю за тебя словечко.
– Нужно ещё опросить родственников первых жертв. Возможно, утечка информации произошла через них, – Ло Вэньчжоу ловко увёл разговор от отстранения директора. – И нельзя забывать про Су Сяолань. Она находилась с У Гуанчуанем дольше всех и может что-то знать. Будем действовать одновременно в трёх направлениях: Тао Жань, ты продолжишь изучать детей из класса пропавшей девочки. На всякий случай мальчиков тоже проверь. Сяо Лан попытается выяснить, кто подкинул флешку. Записи с камер в ближайших магазинах уже отсмотрели? Я пока займусь… всем остальным.
То есть допросом старых полицейских, которые могут воспринять это как личное оскорбление.
Тао Жань хотел что-то сказать, но Ло Вэньчжоу резко поднял руку:
– Не трать время на препирательства. За двадцать лет никаких улик не осталось, шансы выкопать что-то стремятся к нулю. А вот ребёнок ещё может быть жив, и твоя задача – первостепенной важности.
Тао Жань не стал спорить и выбежал вслед за Лан Цяо.
Лу Юлян вскрыл новую пачку сигарет и через стол подтолкнул к Ло Вэньчжоу:
– Ты взял на себя самое трудное. Молодец.
– Меня в худшем случае пошлют, – ответил Ло Вэньчжоу, – а эта парочка может наломать дров. Но вот будет ли толк от разговора после того, как меня пропесочат, зависит от вас…
– Большая часть тогдашних сотрудников уже умерла, а те, кто ещё жив, давно вышли на пенсию. А теперь и старина Чжан нас покинул… – грустно сказал директор Лу. – Я один остался, кто может справиться с вашей обезьяньей стаей. Но я тоже не вечен…
– Разве плохо выйти на пенсию? – улыбнулся Ло Вэньчжоу. – Я вот мечтаю об отставке! Каждый день просыпаться без будильника и идти куда хочется. Раз в месяц стабильно получать пенсию. Путешествовать по миру со своей старушкой. В метро молодёжь будет место уступать…
Лу Юлян от души желал помочь Ло Вэньчжоу продвинуться по службе. До пенсии оставалось несколько лет, и он планировал за это время подтолкнуть молодого капитана вверх по карьерной лестнице. Неуместные[339] шутки Ло Вэньчжоу вывели старого начальника из себя, а когда он вспомнил, какие слухи ходят по управлению, то разозлился ещё сильнее.
– Откуда у тебя жена?! От тебя, дурака, все разбегаются! Не паясничай! Всё, сгинь с глаз моих! Катись к чёрту!
Ло Вэньчжоу сунул сигарету в рот, схватил материалы старого дела и послушно покатился. Уже в дверях директор Лу окликнул его:
– У тебя есть хоть какие-то предположения?
Ло Вэньчжоу остановился, держась за дверную ручку:
– Мне покоя не дают два вопроса: во-первых, куда исчезли тела пропавших девочек? А во-вторых, зачем У Гуанчуань звонил родителям жертв? Я обсуждал этот случай со специалистами, и один мой друг сказал: «Как будто целью убийцы были не дети, а взрослые». Это нехарактерное поведение для педофила. Между нынешним делом и тем, старым, несомненно, есть связь. Но что-то подсказывает мне, что преступник не один и тот же.
– Почему ты так думаешь?
– Позвонить по телефону и лично явиться к дому жертвы – принципиально разные вещи. В первом случае преступник скрывается за кулисами, во втором не может удержаться от выхода на сцену. Второй куда сильнее рискует. Наш похититель очень уверен в себе, и дело тут не только в том, что он хорошо осведомлён о работе полиции…
Яньчэн был похож на реку: весь ил и песок осели на дне, вода на поверхности казалась прозрачной и безопасной, однако даже здесь можно было угодить во власть подводного течения.
Для большинства ровесников Цюй Тун эти ужасные дни ничем не отличались от прочих: летние каникулы, заполненные кружками и дополнительными занятиями под ленивый стрекот цикад.
С папкой для рисунков за спиной Чэнь-Чэнь ждала своих запаздывающих родителей на автобусной остановке у задних ворот Дворца молодёжи. Заскучав, девочка достала приставку, чтобы поиграть. Неожиданно на неё упала тень, Чэнь-Чэнь подняла голову и увидела слепого горбатого старика, идущего прямо на неё.
Чэнь-Чэнь вдруг охватила необъяснимая тревога. Она вспомнила, что говорил Фэй Ду, когда угощал её слойками с кремом. Не сводя глаз с незнакомца, девочка поспешно отошла в сторону, поближе к толпе. В этот момент подъехал автобус, люди по очереди погрузились в него, и улица опустела. Слепой старик постучал палочкой по земле и сделал ещё пару шагов по направлению к Чэнь-Чэнь. Волосы на голове девочки встали дыбом, она развернулась и побежала обратно во Дворец молодёжи. Завернув за угол, она врезалась в кого-то, послышалось громкое «ой!», и на землю посыпались вещи.
Чэнь-Чэнь увидела девочку немногим старше неё самой в платье в цветочек, с волосами, заплетёнными в две косички.
– Ох, прошу прощения! – воскликнула Чэнь-Чэнь.
Девочка вовсе не выглядела сердитой. Она присела на корточки, чтобы собрать свои книги, и спросила:
– Ты от кого-то убегала?
– Там какой-то подозрительный мужчина. Я немного испугалась. – Чэнь-Чэнь опустилась рядом, чтобы помочь.
– Где? Там никого нет.
Обернувшись, Чэнь-Чэнь увидела, что незнакомец и правда исчез.
– В каком ты классе? – спросила девочка.
– В этом году иду в шестой.
– О, значит, на год младше меня. – Она взяла книги под мышку, а другую руку протянула Чэнь-Чэнь. – Не бойся. Давай я тебя провожу.
Чэнь-Чэнь решила, что это настоящий подарок судьбы.
– Я хожу сюда на летние курсы фотографии. – Девочка улыбнулась и глянула из-под ресниц. – Меня зовут Су Лочжань.
За двадцать лет район Ляньхуашань изменился до неузнаваемости[340] и теперь выглядел не хуже, чем центр города. Новые дома, возведённые в едином стиле, выстроились ровными рядами, и лишь молодые деревья у обочин, ещё не успевшие нарастить кроны, выдавали, в какой спешке велось благоустройство.
Ло Вэньчжоу сделал несколько кругов, прежде чем нашёл неприметный газетный киоск. Внутри над прилавком склонился мужчина в очках для чтения. Судя по лицу, он ещё не достиг пенсионного возраста, но каждое движение давалось ему с таким трудом, будто он уже одной ногой в могиле.
Полуденный зной разлился по улицам, как кипящее масло. Ло Вэньчжоу поднял на лоб солнцезащитные очки и подошёл к киоску:
– Холодную газировку, пожалуйста.
Хозяин киоска закрыл книгу, которую читал, отложил её в сторону, затем нагнулся и достал покрытую толстым слоем инея бутылку. Капитан отвинтил крышку и залпом опрокинул полбутылки себе в рот.
Он весь день пахал как проклятый: состязался со старшими коллегами в остроте ума и изворотливости. Расспрашивал о старых делах, прикрываясь славным именем директора Лу, а сам окольными путями пытался выведать, было ли в поведении полицейских что-нибудь подозрительное. Осложнялось это тем, что его собеседники сами служили в органах, разговоры с подозреваемыми вели по схожей схеме и методы друг друга прекрасно знали… Капитан Ло будто целый день снимался в сериале о дворцовых интригах и устал сверх всякой меры.
Глядя в одну точку, он глотал ледяную воду, пока не продрог, и только допив последнюю каплю, наконец выдохнул и позволил себе расслабиться в спасительной тени навеса.
Видя, что покупатель не собирается уходить, хозяин киоска спросил:
– Эй, парень, может, возьмёшь ещё фруктовое мороженое?
Ло Вэньчжоу махнул рукой:
– Боюсь, оно уже не влезет. Мне просто нужно отдохнуть.
Хозяин кивнул и вынес пластиковый стул:
– Присядь. Тяжело в такую жару. Кем ты работаешь?
Ло Вэньчжоу поставил пустую бутылку на колено и покачал из стороны в сторону:
– Я полицейский.
Хозяин на какое-то время застыл прямо на пороге своего киоска. Он медленно обернулся, снял очки и убрал их в карман. Губы его задрожали:
– Я уже оформил все необходимые документы!
– Знаю, – кивнул Ло Вэньчжоу. – Дядя Го, я к вам по другому делу: хочу поговорить о похищении Фэй-Фэй.
После смерти У Гуанчуаня Го Хэн отправился в тюрьму за предумышленное убийство, спустя время наказание смягчили, и пару лет назад он вышел, отсидев положенный срок. За те годы, что он провёл за решёткой, мир сильно изменился, все его родственники разъехались, а жена подала на развод. У Го Хэна не осталось ни работы, ни дома, ни семьи. Один-одинёшенек он вернулся в Ляньхуашань и, чтобы заработать на жизнь, открыл небольшой бизнес.
– Мне нечего вам сказать, – Го Хэн помрачнел. – Она умерла двадцать лет назад, а я собственноручно отправил её убийцу на тот свет. Меня осудили, я отбыл положенное наказание. Всё! О чём тут ещё разговаривать?
– Я знаю, – как можно мягче ответил Ло Вэньчжоу. – Поверьте, я пришёл не для того, чтобы бередить ваши раны. Но недавно похитили маленькую девочку, и есть основания полагать, что этот случай связан со старым делом…
– Как связан? – резко спросил Го Хэн.
У него были причины не доверять полиции, и Ло Вэньчжоу решил рассказать всё прямо, без увиливаний и не нагружая собеседника лишними подробностями.
– Пропавшая девочка одиннадцати лет была одета в платье в цветочек. На третий день после её исчезновения кто-то прислал родителям аудиозапись: на ней были крики и детский плач, а ещё звук, будто кто-то трясёт металлическим пеналом, набитым колокольчиками… – Капитан пристально посмотрел на Го Хэна: – По словам полицейских, расследовавших старое дело, то же самое случилось и с вами. Я хотел спросить…
Тот грубо перебил его:
– Допросить! Убийца мёртв, помимо полиции, только я был в курсе таких подробностей. Но кто станет подозревать представителей власти, проще обвинить меня – человека с судимостью!
– Это не так, – спокойно ответил Ло Вэньчжоу. – Я вас не подозреваю, а пытаюсь узнать что-нибудь у всех, кто имел отношение к тому расследованию. Я уже побеседовал со всеми сотрудниками…
Почему-то это разозлило Го Хэна ещё больше. Он закричал:
– Когда я пытался до вас достучаться, никому не было дела! Я сам разобрался с убийцей и попал в тюрьму! А теперь вы приходите и просите у меня помощи? Моя дочь мертва, и я не желаю говорить о ней!
Ло Вэньчжоу хотел сказать что-то в оправдание своих старших коллег, но одёрнул себя и проговорил только:
– Мне очень жаль.
– Пошёл вон! Катись отсюда! – Го Хэн схватил его за плечо и толкнул. – Если вы в чём-то меня обвиняете, то приходите с ордером и арестовывайте! Мне не привыкать! Ничего я вам не скажу. Знал бы, что ты коп, не продал бы тебе и плевка!
– Дядя Го… – сказал Ло Вэньчжоу.
Глаза Го Хэна покраснели, на висках вздулись вены:
– Убирайся!
Терпение не входило в основные добродетели Ло Вэньчжоу, но в данном случае он бы скорее лопнул, чем дал волю своему гневу. Рискуя изжариться под палящим солнцем, он замер, закрыл рот и пересчитал кончиком языка зубы. Затем достал бумажник, вытащил из него фотографию и протянул Го Хэну:
– Её зовут Цюй Тун. В этом году она идёт в шестой класс. Девочка хорошо учится, летом поехала в школьный лагерь, и её сразу выбрали старостой отряда. С момента её исчезновения минуло уже пять дней. Дядя Го, вы ведь понимаете, что это значит? Вы изучили множество дел о похитителях и знаете, что с каждой минутой шансы на спасение ребёнка тают.
Го Хэн медленно опустил взгляд на фотографию.
Под палящими лучами солнца друг напротив друга стояли двое мужчин, разделённые пропастью в двадцать лет. Но постепенно эта пропасть начала сокращаться, и клокочущая в груди Го Хэна ярость утихла.
– Пока не найдено тело, мы ни дня не будем знать покоя! – пообещал Ло Вэньчжоу. – Исчезновение ребёнка – это страшное горе. Нельзя допустить, чтобы повторилась история Го Фэй, но у нас нет зацепок, остаётся только умолять вас о помощи. Неужели нам снова придётся ждать, пока этот ублюдок не совершит семь преступлений? Когда же это кончится?!
В лице Го Хэна что-то дрогнуло. Девочка, неуловимо похожая на его дочь, склонила голову и улыбалась ему с фотографии, демонстрируя неровные зубки.
Ло Вэньчжоу тихо добавил:
– Я задам всего несколько вопросов, а потом уйду и больше никогда вас не побеспокою.
Го Хэн поднял глаза, поджал губы, развернулся и вошёл в свой киоск. Ло Вэньчжоу тотчас же последовал за ним:
– Вы рассказывали кому-нибудь о колокольчиках в пенале?
– Да, – Го Хэн немного охрип после крика. – Когда я понял, что от полиции толку нет, и сам занялся расследованием, помочь мне вызвалось несколько друзей. Разумеется, я посвятил их во все подробности.
– Вы можете дать мне список имён?
Го Хэн поднял глаза, и Ло Вэньчжоу уже ожидал, что тот снова разозлится, но он только устало потёр лицо рукой и тяжело опустился на стул.
– Классный руководитель Фэй-Фэй, родственник, который в то время работал на телефонной станции… Кстати, работники свалки тоже могли что-то слышать. А я столько раз повторял одни и те же слова разным людям, что уже не вспомню, кому именно что говорил…
– Ладно, зайдём с другой стороны. – Ло Вэньчжоу достал блокнот размером с ладонь и уселся на табуретку. – От чего вы отталкивались в своём расследовании? Как вышли на У Гуанчуаня?
Го Хэн безразлично скользнул взглядом по капитану и посмотрел в зеркало, висящее на двери киоска. Он увидел в отражении своё исхудалое лицо и седые волосы и подумал о том, как беспощадно время, а затем снова перевёл глаза на Ло Вэньчжоу. Сейчас Фэй-Фэй была бы чуть старше этого полицейского.
– Сначала расследование буксовало. Я нервничал и не мог усидеть на месте. Несколько раз я ходил на свалку, с которой звонил убийца. Запах лежалого мусора вокруг неё стоял невыносимый, поэтому люди не селились поблизости. Туда не ходили автобусы, добраться можно было только на машине по платной трассе. Движение там не очень оживлённое, полицейские проверили всех, но не обнаружили никого подозрительного. И тогда я подумал: а если преступник воспользовался другой дорогой? Неподалёку от свалки проходила скоростная автомагистраль из города в Ляньхуашань. С неё не было съезда – только крутой спуск по склону горы. Я отправился туда и убедился, что машина там, конечно, не проедет, но взрослый человек вполне может пройти пешком!
– Вы имеете в виду, что похититель выехал с Го Фэй из Ляньхуашань, а затем по какой-то причине остановил машину посреди шоссе, спустился с горы на свалку вместе с ребёнком и позвонил из автомата? Но зачем?!
Го Хэн горько усмехнулся:
– Когда я рассказал следователям о своей догадке, они отреагировали точно так же.
– Хм… – Ло Вэньчжоу ещё раз всё хорошенько обдумал. – Следствие показало, что У Гуанчуань недолго пробыл в Ляньхуашань. Как он узнал о свалке, от которой даже местные стараются держаться подальше? Он ведь не младенца похитил, а здоровую девочку-подростка, как ему удалось спуститься с ней на руках? Да и зачем убивать её на свалке? Вдруг поблизости окажутся рабочие? Нелогично!
– А твоя логика помогла тебе поймать преступника? – спросил Го Хэн.
Ло Вэньчжоу прикусил язык.
– Когда полицейские сказали, что это невозможно, я не стал настаивать. К тому времени собрали целую следственную группу, и я решил, что правильнее будет довериться профессионалам и терпеливо ждать. А какой был результат? Нулевой! Я ничего не мог с собой поделать, оставалось только самому взяться за дело и проверить «сумасшедшую» теорию. Я оббегал все гостиницы в окрестностях школы, опросил людей. Мне помогала учительница Фэй-Фэй. Она уже тогда была пенсионеркой, а теперь её нет в живых, так что можете не искать.
– В итоге вы вышли на У Гуанчуаня, приехавшего в Ляньхуашань в составе приёмной комиссии. Я слышал, что в то время он лежал в больнице. Почему вы его заподозрили?
– «Цзиньсю» – элитная школа, и они всячески это подчёркивают. Учителя приехали в Ляньхуашань на машинах вместе, а возвращались в город в разное время: часть отбыла, закончив работу, кто-то ещё раньше из-за болезни, а несколько человек осталось, чтобы посмотреть на знаменитые карстовые пещеры. Я остановился в дешёвом хостеле возле «Цзиньсю» и по очереди следил за каждым из тех учителей. Сначала я не подозревал У Гуанчуаня, но однажды увидел крадущегося за ним ребёнка.
Ло Вэньчжоу сразу же подобрался.
– Мальчик в форме «Цзиньсю» рассказал мне, что в его классе есть девочка, которая часто пропускает занятия и подолгу не появляется дома. Классный руководитель попросил его как старосту разузнать, в чём дело. Как-то после занятий девочка искала У Гуанчуаня, но, когда мальчик обратился к учителю напрямую, тот начал всё отрицать. Мне этот рассказ сразу не понравился! Понимаешь? Если бы у тебя дочь пропала, ты бы тоже почуял неладное.
– И вы доложили об этом следователю…
– Да, по фамилии Ян. Он изначально работал над этим делом, других я не знал. Но он мне не поверил…
Ло Вэньчжоу не стал извиняться за своего наставника, вместо этого спросил:
– Что случилось потом?
– Пришлось разбираться самому. Мальчик из «Цзиньсю» мне очень помог: в какой-то момент он отправил мне сообщение на пейджер, а прибежав в указанное место, я увидел, как У Гуанчуань тащит сопротивляющуюся девочку… – Даже спустя много лет, когда Го Хэн вспоминал эту сцену, его пальцы непроизвольно сжимались в кулак. Прошла целая вечность, прежде чем он заставил себя продолжить: – Я отослал мальчика, а сам проследовал за У Гуанчуанем до самого его дома. Я видел, как этот ублюдок затащил девочку внутрь. Он делал… омерзительные вещи. Я…
Согласно материалам дела, Го Хэн притворился сотрудником домоуправления и постучался в дверь, а когда У Гуанчуань открыл, ударил его ножом.
– Как звали того мальчика? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Фамилия Сюй. – Го Хэн задумался. – А имя… кажется… Сюй Вэньчао.
Ло Вэньчжоу попрощался с Го Хэном и немедленно передал полученную информацию Тао Жаню, чтобы на допрос вызвали Су Сяолань и Сюй Вэньчао, учившихся когда-то во втором классе средней школы «Цзиньсю». Затем капитан помчался обратно в город.
Фэй Ду в тот день тоже не сидел на месте.
– Господин Фэй, вы записаны? – листая документы, администратор украдкой разглядывала привлекательного посетителя.
Медицинский центр располагался в живописных горах у моря, на его территории разбили дивный садик, а внутри совсем не пахло ни лекарствами, ни болезнью. В светлом просторном холле всё сияло чистотой, сотрудники тихо переговаривались между собой, и их голоса заглушал мерный шум прибоя и звуки фортепианной музыки. Незнающий человек мог бы решить, что очутился на курорте.
– Палата четыреста семь в отделении интенсивной терапии. Сейчас вас проводят.
Фэй Ду кивнул, вытащил из букета душистую лилию и поставил её в вазу на стойке регистрации.
– Благодарю. Вы прекраснее, чем этот цветок!
Оставив покрасневшую девушку, он двинулся по коридору.
В отделении паллиативной помощи лежали в основном безнадёжные больные. Тишину в коридорах нарушали лишь торопливые шаги медперсонала, снующего между палатами. За окнами, отбрасывая густые тени, покачивались высокие деревья. Фэй Ду взял бейдж посетителя и вошёл в палату. Врач поприветствовал его как старого знакомого:
– Президент Фэй, я как чувствовал, что вы сегодня приедете!
– Выкроил наконец немного времени… – Фэй Ду поставил цветы рядом с кроватью больного. – Как он?
– В целом стабильно. Прошло уже три года, вероятность того, что он очнётся, крайне мала. Семье стоит морально подготовиться.
У Фэй Ду на лице не дрогнул ни единый мускул. Он отрешённо посмотрел на мужчину на больничной койке и вежливо ответил:
– Я понимаю. Вы сделали всё, что могли.
Встретившись с Фэй Ду глазами, врач вдруг поёжился: этот юноша смотрел на пациента не как на любимого отца, а как на бесполезную вещицу, без которой прекрасно мог бы обойтись. Размышляя о драмах в семьях богачей и захвате трона, врач попрощался и поспешил удалиться.
Проводив доктора взглядом, Фэй Ду заложил руки за спину, сделал несколько кругов по палате. Палата принадлежала мужчине – ещё не старому, его волосы даже не тронула седина. Он лежал на койке в окружении всевозможного дорогого медицинского оборудования – уход был организован по высшему разряду. Если присмотреться, в чертах лица мужчины угадывалось сходство с Фэй Ду. Отец и сын были одинаково красивы, но по характеру всегда отличались как небо и земля. При одном взгляде на неподвижного пациента душу наполнял леденящий страх.
Фэй Ду остановился возле настенного календаря, на котором давно никто не переворачивал страницы, и перелистал до текущей даты. Последний день июля – его день рождения. Один человек, подаривший ему жизнь, лежал в этой клинике, а другой покоился в могиле.
Фэй Ду обернулся и странным взглядом окинул мужчину на койке, а затем потянулся к кислородной трубке. В больничной палате раздавалось лишь гудение аппаратов. В лице юноши, пару минут назад подарившего девушке цветок, не было ни капли тепла.
На губах Фэй Ду расцвела улыбка, он резко обернулся и послал камере видеонаблюдения в углу палаты воздушный поцелуй:
– Простите, если напугал.
Он наклонился и взял с тумбочки квадратик бумаги. В дорогом частном медицинском центре всё было продумано до мелочей: часто родственникам пациентов было трудно выражать свои чувства в безответной тишине, на этот случай в палатах лежали ручки и маленькие карточки, на которых посетители могли излить душу. Фэй Ду окинул мужчину на больничной койке насмешливым взглядом и написал: «Надеюсь, ты продержишься ещё несколько лет».
За содержание отца в этой палате Фэй Ду отстёгивал столько, что хватало на зарплату нескольких врачей и сестёр. Можно сказать, некоторые люди приносят обществу куда больше пользы, лёжа в коме.
За окном нещадно палило солнце, от которого едва спасала отбрасываемая густыми кронами деревьев тень, однако в отделении паллиативной помощи кондиционеры круглый год поддерживали комфортную для пациентов температуру воздуха.
Фэй Ду приезжал в медицинский центр из чувства долга, а уезжал оттуда неизменно преисполненный неким злорадством: «Чем тебе хуже, тем мне лучше!»
Дорога до Яньчэна даже без пробок занимала более четырёх часов. Фэй Ду договорился вечером встретиться со своим бывшим психологом, госпожой Бай. Официально он уже не был её пациентом, но поддерживал с ней дружеские отношения и периодически брал почитать книги, которые она рекомендовала.
В свой двадцать второй день рождения Фэй Ду собирался навестить за городом коматозника, затем взять книжку у старой знакомой и читать её до самой ночи, пока не уснёт. Такой был план.
Фэй Ду был готов сорваться на вечеринку когда угодно, за парой исключений: его день рождения и годовщина смерти матери. Даже такой болван, как Чжан Дунлай, понимал это и не беспокоил его. А если бы и захотел, телефон президента Фэя, в другое время круглосуточно находящегося на связи, в эти дни был выключен.
На дороге творился полный хаос, пробка растянулась до горизонта. Фэй Ду опаздывал уже на час, он жутко устал и начал клевать носом. Чтобы нечаянно не уснуть за рулём, он включил радио и услышал, что полиция Яньчэна просит сообщать любую информацию о местонахождении пропавшей девочки Цюй Тун.
– …особенно поблизости от школ, дворцов молодёжи, летних учебных курсов и лагерей. В случае обнаружения подозрительных личностей незамедлительно обратитесь в полицию. Дорогие родители, не забывайте о мерах безопасности во время каникул…
– И закончили передачу лекцией о безопасности на воде! Тьфу!
Ло Вэньчжоу вернулся в муниципальное управление ближе к концу смены, настолько измотанный, что готов был вот-вот испустить дух. Никого не спросив, он плеснул себе чаю из чужого чайника и немедленно выпил полчашки.
Лан Цяо потянулась остановить его, но не успела.
– Босс, это мой чай для похудения, я только что заварила…
Капитан замер, а затем с каменным лицом допил остатки. В тот момент он был согласен залить в себя любую жидкость, даже дихлофос. Он невозмутимо вытер рот и спросил:
– При осмотре дома Цюй Тун что-нибудь обнаружили? С Сюй Вэньчао и Су Сяолань связались?
– Мы проверили системы видеонаблюдения в окрестных магазинчиках. За день в районе побывало не меньше сорока человек: курьеры, доставщики еды, молочники, риелторы и прочие. К счастью, работники компаний носят униформу, мы обзвонили эти фирмы и пригласили нужных людей для дачи показаний. Ещё четверо под вопросом… – отчиталась Лан Цяо. – Мы составили список людей, попавших на камеры в разное время, вышло более восьмидесяти человек, сверились с базой жильцов, предоставленной местным органами…
От таких новостей и без того переполненный информацией мозг Ло Вэньчжоу чуть не взорвался. На его счастье, в муниципальном управлении хватало сотрудников, иначе это расследование затянулось бы до скончания веков[341].
Лан Цяо продолжила:
– Мы нашли Сюй Вэньчао, Тао Жань сейчас с ним разговаривает. Су Сяолань прийти не сможет, её больше нет.
– Её нет в городе? – рассеянно переспросил капитан. – Или в стране?
– Вообще нет, шеф! Она мертва!
Ло Вэньчжоу опешил:
– Она же была совсем молодой!
– После того случая у девочки всё пошло наперекосяк. С танцами не сложилось, успеваемость всегда оставляла желать лучшего. Она с трудом поступила в училище, но быстро бросила. Постоянной работы у неё не было, красотка устраивала свою жизнь за счёт состоятельных мужчин, в итоге родила ребёнка вне брака, когда ей и двадцати не исполнилось, и стало ещё хуже. Два месяца назад она заболела и умерла. Тут вся информация.
Ло Вэньчжоу взял у Лан Цяо папку и пролистал распечатки. Много времени это у него не заняло: Су Сяолань прожила жизнь короткую и мало чем примечательную. В папке был список её старых адресов и контактных номеров, упоминания о двух дисциплинарных взысканиях ещё со школьных времён, протокол о задержании за хулиганство в пьяном виде и свидетельство о смерти.
В самом конце нашлась фотография, сделанная незадолго до смерти девушки. Годы её не пощадили: в тридцать лет у неё были впалые щёки, кожа на скулах натянулась, подбородок заострился, а вокруг рта образовались морщины, она выглядела неряшливо, как будто забыла смыть с лица косметику. Нужно было очень постараться, чтобы разглядеть на фото хорошенькую девочку из прошлого.
Ло Вэньчжоу с Лан Цяо обменялись растерянными взглядами: какой нелепый конец для чудом выжившего человека!
– Знаешь, капитан, – пожаловалась Лан Цяо, – всякий раз, как я сталкиваюсь с чем-то подобным, не могу отделаться от мысли, что жизнь – невероятно паршивая штука!
Ло Вэньчжоу шлёпнул Лан Цяо по затылку бумажным пакетом:
– Вечно у тебя не тем голова забита! И на кой тебе эта работа в полиции, могла бы книжки писать! Так, сосредоточься на деле! Чем занимается этот Сюй Вэньчао?
Сюй Вэньчао был фотографом и зарабатывал частными заказами. Он оказался высоким мужчиной с представительной внешностью. Вызов на допрос в полицию стал для него полной неожиданностью, он разнервничался и постоянно шевелил пальцами.
Тао Жань налил ему стакан воды:
– Не волнуйтесь, мы просто собираем информацию. Уделите нам время, пожалуйста, и постарайтесь кое-что вспомнить.
Сюй Вэньчао опустил голову и поджал губы, избегая взгляда полицейского, а потом тихо буркнул: «Спасибо».
Наблюдающие за беседой через монитор Ло Вэньчжоу и Лан Цяо услышали, как Тао Жань мягко спросил:
– Вы учились в средней школе «Цзиньсю»?
Сюй Вэньчао сделал небольшой глоток.
– Да.
– Вы помните свою одноклассницу по имени Су Сяолань?
Пальцы Сюй Вэньчао ещё сильнее задёргались. После долгого молчания он с трудом выдавил из себя:
– Помню.
– Что вы можете о ней рассказать?
Этот простой, казалось бы, вопрос привёл Сюй Вэньчао в замешательство.
– А?
– Расскажите мне о Су Сяолань, – повторил Тао Жань.
Сюй Вэньчао так сильно сжал переплетённые пальцы, что костяшки побелели.
– Я много лет её не видел… Она была… жизнерадостная такая… с длинными волосами, любила платья в цветочек…
Тао Жань изменился в лице, Ло Вэньчжоу и остальные тоже напряглись. Сюй Вэньчао резко замолчал. Его взгляд метался между Тао Жанем и полицейским, ведущим протокол.
– Вы вызвали меня из-за той пропавшей девочки? – вдруг выпалил он. – Я слышал об этом по радио, пока ехал сюда.
– Хорошо, не будем ходить вокруг да около, – кивнул Тао Жань. – Что вам известно о похищениях, убийствах и изнасилованиях, совершённых У Гуанчуанем?
Сюй Вэньчао крепко задумался.
– В то время я ещё учился в школе. Кто станет обсуждать такие вещи с ребёнком?
– Отец одной из жертв сказал: Су Сяолань удалось спасти, потому что вы вовремя предупредили о грозящей девочке опасности…
– Я… Я не помню. Всё-таки двадцать лет прошло…
Тао Жань терпеливо продолжил:
– Этот отец следил за учителями в окрестностях средней школы «Цзиньсю». Он увидел, что вы крадётесь за У Гуанчуанем и подошёл к вам поговорить. Вы оба подозревали, что учитель – преступник, и поэтому объединили усилия. Так?
Сюй Вэньчао молчал целую минуту и наконец ответил:
– Возможно. Я не уверен.
Разговор вышел утомительным и совершенно бестолковым. Сюй Вэньчао не был преступником, полицейские не имели права торопить его с ответами, приходилось сидеть и ждать по сто лет, пока он разродится. Над каждым вопросом он думал целую вечность и наконец выдавал что-нибудь неопределённое, вроде «Похоже на то» или «Да? Я не помню…»
Тао Жань промучился больше часа, пытаясь вытянуть из свидетеля хоть что-то осмысленное, но только зря потратил две бутылки минералки: Сюй Вэньчао пил воду, смотрел на следователя рассеянным взглядом и ничего не говорил по делу.
Лан Цяо не выдержала:
– Пинка бы ему отвесить! Босс, вы его в чём-то подозреваете?
– Из-за платья в цветочек? – Ло Вэньчжоу покачал головой. – В то время в школе были строгие правила, все дети носили форму. Девочки заплетали хвост или стригли каре. Исключения делались только для поступивших по особому приглашению. Если Су Сяолань выделялась среди одноклассников, неудивительно, что её наряды бросались в глаза. Но…
Тао Жань спросил Сюй Вэньчао:
– Вам не кажется это странным? Дело об учителе-извращенце наделало много шума, вы непосредственно участвовали в расследовании, а теперь всё забыли?
Сюй Вэньчао виновато улыбнулся:
– В средней школе я тяжело заболел и чуть не умер. Возможно, лихорадка повредила мой мозг. С тех пор у меня проблемы с памятью и с реакцией. Прошу прощения…
Объяснение прозвучало вполне разумно, Тао Жаню оставалось лишь беспомощно кивнуть.
– Господин Сюй, а вы женаты?
Сюй Вэньчао покачал головой.
– Где вы были в ночь на двадцать седьмое число этого месяца?
На этот раз Сюй Вэньчао ответил без раздумий:
– Дома.
– Один?
– Да, я же холостяк.
– Чем вы занимались?
– Читал книгу… руководство по построению композиции.
Тао Жань впился в свидетеля взглядом:
– Господин Сюй, вас не затруднит предоставить нам записи с вашего авторегистратора? Это очень поможет следствию.
– Конечно, мой автомобиль припаркован снаружи, – спокойно ответил Сюй Вэньчао. – У вас ещё остались вопросы, или мне можно идти? У меня завтра работа, нужно вернуться домой и подготовиться.
Тао Жань покосился на камеру наблюдения и услышал в наушнике голос Ло Вэньчжоу:
– Отпусти его. Я уже обо всём договорился: за ним будут следить двадцать четыре часа в сутки.
Тао Жань встал и пожал руку Сюй Вэньчао:
– Благодарю за сотрудничество. Я провожу вас до дверей.
Сюй Вэньчао заметно расслабился и направился к выходу.
– Говорят, в частных школах очень строгие правила, – как бы невзначай вдруг сказал Тао Жань. – Учителя переживают за статистику поступления в вузы.
– Ничего особенного, сначала надо поднажать, но быстро привыкаешь, – ответил Сюй Вэньчао.
– Эх, а как же первая любовь? Скажешь слово миленькой девочке – и на тебя тут же уставится восемь учителей! – держась одной рукой за дверной косяк, Тао Жань окинул Сюй Вэньчао многозначительным взглядом. – Господин Сюй, а вам кто-нибудь нравился в школе? Говорят, Су Сяолань была самой красивой в классе…
Сюй Вэньчао оказался застигнут врасплох. Он тут же помрачнел и затеребил швы на брюках.
– Красивые девочки всем нравятся… – натянуто улыбнулся он. – Но что тут обсуждать? Она ведь умерла. Спасибо, дальше я сам дойду.
Тао Жань едва заметно нахмурился. Он сам недавно узнал о смерти Су Сяолань и ни разу за время беседы не упомянул об этом. Тогда кто принёс Сюй Вэньчао печальную новость, если они с девушкой, по его собственным словам, не общались? Бывшие одноклассники?
Сюй Вэньчао торопливо ушёл, не оглядываясь, а полицейские, назначенные вести наблюдение, договорились об очерёдности смен и тихо последовали за ним в темноте.
В начале девятого Ло Вэньчжоу еле живой выполз из офиса, но домой не поехал. Самоотвод его непосредственного начальника отличался от недавнего отстранения директора Чжана: племянник последнего подозревался в убийстве, а директор Лу со старым делом был связан лишь косвенно. Он лично не принимал участия в расследовании, менее щепетильный человек на его месте вообще не стал бы заострять на этом внимание. Но именно с таким щепетильным начальником полицейским приходилось стараться в два раза сильнее, чтобы не посрамить его честное имя. Ло Вэньчжоу хотел завести старику персиков из Ляньхуашань, а заодно предоставить краткий отчёт по работе. Он позвонил и сказал о персиках, ни словом не обмолвившись о деле.
Лу Юлян сразу же согласился и продиктовал адрес:
– Коллега моей супруги выходит замуж, она забыла меня предупредить об этом и внезапно сорвалась на праздник, а я остался на ужин у своей младшей сестры. Дуй прямо сюда.
Ло Вэньчжоу включил навигатор и ввёл: «Бэйчэн, улица Чэнгуан».
Фэй Ду зажёг фары и увидел дорожный знак: «Съезд 1,5 км».
Он выдохнул с облегчением. Шесть часов в дороге без возможности выйти размяться измотали его, и поясницу сводило от боли. Когда пробка наконец рассосалась, Фэй Ду поддал газу и помчался вперёд, размышляя, как бы получше извиниться перед госпожой Бай.
В самом конце трассы, когда он уже собирался сворачивать, перед ним неожиданно выскочила машина. Вместо того чтобы замедлиться, она, наоборот, рванула наперерез внедорожнику. Понимая, что объехать её уже не успеет, Фэй Ду вдавил педаль тормоза в пол.
Автомобиль затрясло, в ушах у Фэй Ду зазвенело, подушка безопасности врезалась в грудь с такой силой, что внутренности перемешались, а левое предплечье пронзила острая боль. Он едва не потерял сознание, но гудки машин и звуки голосов выдернули его из забытья. Кто-то распахнул дверцу, и Фэй Ду почувствовал на лице тёплый ветерок летней ночи.
«А вот и расплата!» – подумал он.
Не успел Ло Вэньчжоу порадоваться свободным дорогам, как поток машин встал из-за аварии. Капитан тяжело вздохнул и высунул голову в окно. Вдалеке на перекрёстке он увидел внедорожник, выделяющийся среди прочих автомобилей, как журавль среди кур. Сердце Ло Вэньчжоу пропустило удар. Внедорожник подозрительно напоминал тот, которым Фэй Ду пытался впечатлить Тао Жаня.
От боли и жары на висках Фэй Ду выступил пот, он побледнел и процедил сквозь зубы:
– Опять ты…
Ло Вэньчжоу стоял чуть поодаль со скорбным видом. Он честно пытался выдержать минуту молчания, но хватило его на несколько секунд, а затем он запрокинул голову и заливисто расхохотался.
– Молодой человек, это никуда не годится! – Врач, сидящий рядом с Фэй Ду и осматривающий его пострадавшую руку, пустился в пространные рассуждения: – Вы совсем себя не бережёте. Нынешняя молодёжь режим не соблюдает, спортом не занимается, с утра до ночи играет в свои компьютерные игры… А это сказывается на здоровье! Не понимаю, что вообще вы находите в этой ерунде? Думаете, вам ещё рано болеть? Остеопороз сейчас проявляется и в тридцать лет, и в двадцать…
Президент Фэй, никогда не засиживавшийся допоздна за игрушками, от возмущения лишился дара речи.
На перекрёстке в пассажирскую дверь его внедорожника внезапно въехал другой автомобиль. Виновником происшествия оказался парнишка, получивший права всего два месяца назад. С места аварии его увезла скорая помощь. По заключению дорожной полиции, водитель перепутал знаки, пропустил свой поворот и умудрился выехать на встречную полосу, а завидев огромный, похожий на танк внедорожник, запаниковал и нажал газ вместо тормоза. Можно сказать, Фэй Ду пал жертвой некомпетентности автошколы, выпускающей на дороги таких остолопов. Повезло ещё, что его автомобиль был оснащён надёжной системой безопасности, а сам он обладал отменной реакцией. Машина другого водителя смялась в гармошку, а Фэй Ду даже очки не разбил.
Однако драгоценная рука президента Фэя оказалась чуть менее прочной, чем его драгоценные очки: при столкновении с выстрелившей подушкой кость не выдержала и сломалась. Фэй Ду был уверен, что это просто неудачное стечение обстоятельств. Беда не приходит одна: мало Фэй Ду было сломанной руки, так ещё горячо любимый им Ло Вэньчжоу оказался поблизости и вызвался отвезти «бедняжку» в больницу.
Когда капитан выслушал отчёт врача, его усталость как рукой сняло.
– Доктор, золотые мальчики не играют в компьютерные игры. Они круглыми сутками курсируют по вечеринкам, – Ло Вэньчжоу совсем разошёлся, его речь становилась всё более пылкой[342]. – Разгульный образ жизни никого не щадит!
В очках для чтения врач напоминал глазастую стрекозу. Он внимательно изучил бледное, как у вампира, лицо Фэй Ду и вынес вердикт:
– Да-да, оно и видно!
Фэй Ду промолчал.
– Перелом неопасный, я зафиксировал руку. Через несколько дней зайдите на осмотр. Запомните, никаких физических нагрузок! Также исключить курение, алкоголь и секс! – сурово велел старик. – И ещё, молодой человек, последите за потреблением кальция, иначе через десять лет у вас вообще целых костей не останется!
Ло Вэньчжоу снова рассмеялся. На радостях он совсем ополоумел: пока вёл машину, то и дело принимался глупо хихикать. Фэй Ду даже стало его жаль: насколько уныла жизнь капитана, если подобные мелочи приводят его в такой восторг?
Обоим пришлось отменить назначенные встречи.
– Впереди поверни налево… ты проехал перекрёсток! – Фэй Ду раздражённо закатил глаза. – Уважаемый, вы навигатором пользоваться умеете?
– Как, ты ещё не понял? Я же похитил тебя и собираюсь продать! Уже связался с покупателем. – Вместо заявленного маршрута Ло Вэньчжоу доехал до торгового центра и остановился у входа. – Давай на выход, тебя уже ждут. Клиент хочет осмотреть товар перед сделкой!
– Стоило запаковать меня получше! – Фэй Ду недовольно оглядел свою измятую одежду. На неловкое движение всё его тело отозвалось болью, словно он был покрыт синяками с головы до ног. – Пожалуй, я подожду в машине. Веди покупателя сюда.
Ло Вэньчжоу съязвил ещё что-то на тему инвалидов, которые разваливаются быстрее, чем очки, и ушёл по своим делам – по крайней мере, так решил Фэй Ду. Он не стал возмущаться: глупо требовать высококлассного сервиса от человека, который бесплатно вызвался тебя подвезти.
Морщась от боли, Фэй Ду отрегулировал спинку сиденья, откинулся назад и растянулся на половину салона. Он прикрыл глаза и попытался вспомнить аварию в деталях. Перепутать дорожные знаки, нажать не на ту педаль – такое случается сплошь и рядом. Попробуй докажи, что имел место злой умысел, а не обычное разгильдяйство. Если с этой стороны посмотреть, машина – идеальное орудие убийства.
Фэй Ду почти успел задремать, но щелчок открывающейся двери привёл его в чувство. Он повернул голову и к ужасу своему увидел Ло Вэньчжоу с коробкой, изрисованной свечками и дурацкими мультяшками. Фэй Ду рефлекторно отпрянул и вжался в дверцу автомобиля, словно в руках у капитана был не торт, а тикающая бомба.
– Ты чего шарахаешься? Никогда тортов не видел? Не бойся, он тебя не обидит! – Ло Вэньчжоу поставил коробку на заднее сиденье. – Когда дорожные службы регистрировали аварию, они внесли данные из твоих документов. Только не говори мне, что там неверная дата рождения!
Фэй Ду был готов в панике выскочить из машины и броситься наутёк, но застыл, будто его тело целиком закатали в гипс. Так и сидел всю дорогу, слушая доносящиеся попеременно из магнитолы баллады и народные песни, пока Ло Вэньчжоу не припарковался у своего дома.
– Врач сказал, тебе нельзя пить, курить и заниматься сексом. Вон какой гипс! Придётся тебе сегодня отказаться от тусовок и пожить немного жизнью пенсионера. – Ло Вэньчжоу мотнул подбородком: – Выходи.
Фэй Ду посмотрел на капитана со странным выражением лица, а затем, осторожно придерживая пострадавшую руку, неловко выбрался из машины. До квартиры он шёл так медленно, что Ло Вэньчжоу постоянно приходилось останавливаться и ждать его.
– Молодой господин справится? Хорошо, что я живу на первом этаже, а то пришлось бы нести тебя на спине!
Фэй Ду даже не огрызнулся. Он вёл себя как кот, впервые очутившийся на чужой территории, – каждая клеточка его тела излучала насторожённость.
Как только Ло Вэньчжоу открыл дверь, бдительный хозяин квартиры тут же высунул наружу круглую мохнатую мордочку.
– Ло Иго, не загораживай дорогу! – проворчал Ло Вэньчжоу. – А ты проходи!
Внимание Ло Иго привлекла большая картонная коробка в руках у заведующего лотком. Кот решил, что глупый человек пожаловал с данью. Он привстал, вытянул шею и попытался ухватить подношение когтистыми лапами. Ло Вэньчжоу сразу это заметил и ловко отпихнул его – Ло Иго повалился набок. Кот возмущённо мякнул и только затем увидел наконец стоящего за спиной у капитана незнакомца.
Они обменялись недоверчивыми взглядами. Гость отреагировал более сдержанно – отступил на полшага, а вот хозяин ощетинился и взвыл некошачьим голосом. Цепляясь всеми четырьмя лапами за паркет, он крутанулся на месте, выпучил свои огромные глаза-бусины, прижался грудью к полу и приготовился атаковать. Ло Иго уже рассчитал траекторию прыжка… и вдруг резко изменил планы: предпринял тактическое отступление под диван и забился поглубже. Ло Вэньчьжоу стало стыдно, что он вырастил такого трусливого кота.
– Можешь не разуваться. – Он указал на диван: – Располагайся. Странно, раньше он не шугался гостей. Недавно здесь был мой коллега, так кот ходил за ним по пятам и всячески подлизывался. Почему он боится только тебя? Ло Иго, немедленно вылезай, засранец! Изваляешься в пыли, а потом принесёшь мне на кровать!
Ло Иго прикинулся чучелом.
– Значит, есть ты не собираешься?
Из-под дивана осторожно высунулся один ус, однако, едва почуяв запах гостя, кот снова скрылся из виду. Товарищ Ло Иго объявил голодовку.
Ло Вэньчжоу оставалось лишь открыть банку корма и поставить её рядом с миской. Затем он порылся в шкафу, извлёк из него коробку конфет и бросил чинно восседающему на диване Фэй Ду.
– Только проверь срок годности. Я сейчас соображу что-нибудь перекусить. Но учти, я тебе не кухарка! Будешь крутить носом – останешься без ужина.
К его удивлению, Фэй Ду промолчал и даже не пошевелился – так и остался сидеть, словно на вершине мира.
Когда Ло Вэньчжоу скрылся на кухне, Фэй Ду кое-как одной рукой открыл коробку и уставился на её содержимое. Похоже, конфеты успели отметить солидный юбилей: шоколад не вызывал аппетита своей постмодернистской формой, зато на дне нашлись старые ириски в бумажных фантиках – липкие и помятые. Фэй Ду отлично помнил их вкус. Он не спеша вытащил одну, зубами стащил с неё фантик и закинул конфету в рот.
С кухни доносилось гудение вытяжки и ритмичный стук ножа об разделочную доску. Время от времени в дверном проёме мелькала спина хозяина.
«Перекус» в исполнении Ло Вэньчжоу оказался настоящим пиршеством. За столь короткий срок он успел приготовить несколько блюд из овощей и мяса. В центр стола капитан водрузил торт, а затем, подумав немного, воткнул в него пёструю свечку, идеально подходящую для детского праздника, и зажёг.
Подняв голову, Ло Вэньчжоу поймал на себе вопросительный взгляд Фэй Ду.
– Что? Я не собираюсь петь «С днём рождения тебя». Будешь загадывать желание – загадай в будущем году не попадать в аварии.
– О, – только и ответил Фэй Ду.
Не зная, что ещё сказать, они оба уставились на свечку. Тишина стала походить на минуту молчания. Ло Вэньчжоу успел уже сто раз пожалеть о том, что поддался порыву. Он проворчал:
– Нелепость какая-то… Задувай давай!
Фэй Ду перепробовал едва ли не все существующие на свете десерты, и только вкус именинного торта оставался для него загадкой. Возможно, он ел его разок, давным-давно, в раннем детстве. Тогда на праздник позвали множество незнакомых ему гостей, а от дорогого торта виновнику торжества достался лишь символический кусочек. Когда на следующий день Фэй Ду попросил добавки, ему сказали, что остатки уже выбросили. В чём вообще различие между праздничным тортом и обычным бисквитом, который едят на завтрак? Подумаешь, несколько дырок от свечек… Однако Фэй Ду догадывался, что всё не так просто.
Ло Вэньчжоу был отличным поваром, к ужину не хватало только вина, но в соответствии с предписанием врача больному выдали пакетик молока с повышенным содержанием кальция.
Мужчины среднего возраста любят одаривать окружающих своей мудростью: только переступив порог, они обрушиваются с лекциями на домочадцев. В детстве Ло Вэньчжоу ненавидел привычку отца толкать речи перед едой. Кто бы мог подумать, что пройдёт двадцать лет, и у него самого обнаружится тот же недуг. Обычно компанию за ужином капитану составлял Ло Иго, и болезнь никак не проявлялась, но вот за столом объявился Фэй Ду, и букет симптомов расцвёл во всей красе.
– Итак, прошёл ещё один год… – Ло Вэньчжоу налил подогретое молоко в стакан, поставил перед Фэй Ду и пустился в пространные рассуждения. – Пора бы тебе стать серьёзнее. Сколько ещё ты собираешься валять дурака? Материальные блага нужно использовать для саморазвития, а не бултыхаться по жизни, как солёная рыба. Рано или поздно твоя легкомысленность выйдет тебе боком.
Фэй Ду прежде не доводилось слышать традиционные речи главы семьи, он внимал капитану с фрикаделькой в зубах.
– Такова природа людей. В первую очередь мы стремимся к теплу и сытости, нам нужны стабильность и комфорт. Но затем наступает черёд духовных потребностей: человек не может сказать, что живёт полноценной жизнью, если не добился успеха и не реализовал себя. Мотовство – это путь в никуда, швыряясь деньгами, ты лишь на время унимаешь тревогу, но она неизменно возвращается. Сегодня ты купишь «Майбах», а завтра «Бугатти», но смогут ли они излечить твою душу и сделать тебя счастливым?
– Нет. – Фэй Ду наконец прожевал фрикадельку. – Но невозможность их купить точно сделает несчастным.
Ло Вэньчжоу задохнулся от возмущения и строго посмотрел на циника перед собой, но сразу заметил, как уголки губ Фэй Ду поползли вверх – юноша шутил, хотя, несомненно, в этой шутке была доля правды.
– Если бы в доме моих родителей малолетний балбес осмелился перебить главу семьи, дальше он рефлексировал бы под дверью! – проворчал капитан. – Хочешь добавки?
Фэй Ду задумался о чём-то, и улыбка постепенно сползла с его лица. Помолчав немного, он ответил:
– В моей семье вообще не говорили за едой, только если приглашали гостей. Отец в принципе редко обедал дома, а мама могла без причины вдруг выскочить из-за стола, побросав столовые приборы, или опуститься на пол и заплакать.
– Я не знал…
– От таких застолий у кого угодно желудок в узел свернётся, – Фэй Ду растерянно пожал плечами. – Спокойно поесть было как выиграть в лотерею.
Ло Вэньчжоу задумался, а затем вместо того, чтобы сказать что-нибудь в утешение, заявил:
– Звучит жутковато. Даже не знаю, что хуже – подобные сцены или написание объяснительных…
Фэй Ду поднял брови.
– Серьёзно, только представь! – продолжил капитан. – Сидишь на крыльце на корточках, опершись на скамейку, с листом бумаги в руках и через стеклянную дверь наблюдаешь за тем, что происходит в доме. А каждый проходящий мимо сосед – знакомый твоих родителей – смотрит на тебя сверху вниз и спрашивает с любопытством: «Мальчик, что ты натворил в этот раз?» Это настоящее преступление против человеческого достоинства!
Фэй Ду не удержался от смеха.
Ло Вэньчжоу собирался что-то добавить, но отвлёкся на телефон: звонили с работы. Он замер, сердце его сжалось от дурного предчувствия.
– Алло! – в трубке послышался запыхавшийся голос Тао Жаня. – Капитан Ло, только что в участок позвонила семья Чан Нин, они сказали, что Чэнь-Чэнь пропала!
Фэй Ду слышал каждое слово.
– Когда это случилось? – деловито спросил Ло Вэньчжоу. – Где её видели в последний раз? Не паникуй! Возможно, это никак не связано с нашим делом.
По словам родных, Чэнь-Чэнь отправилась на уроки рисования во Дворец молодёжи. Чан Нин проводила её на занятия в полдень, а вечером после работы обещал забрать отец. Он попросил дочку дождаться его внутри, и когда он звонил последний раз, около половины пятого, после уроков, она ещё была в классе. Но в пять отец пришёл за ней, а девочки уже и след простыл.
– Не может быть! Это исключено!
Было уже далеко за полночь. Администратора Дворца молодёжи, судя по всему, вытащили прямо из постели: его глаза опухли до самых бровей, пуговицы на рубашке были застёгнуты как попало[343], а на ногах красовались домашние тапочки.
– Вы представляете, сколько детей за день посещает различные кружки? Мы соблюдаем строжайшие меры безопасности, даже родители должны регистрироваться на входе. Камеры наблюдения охватывают всю территорию, без единой слепой зоны. Хотите сказать, тут орудует банда работорговцев?! Ну и шутки у вас! Головой клянусь, это абсолютно невозможно! Ребёнок мог покинуть здание только по собственной воле. Даже если бы на землю вторглись инопланетяне, к нам их бы не пропустила охрана!
– Заместитель капитана Тао, нам удалось дистанционно включить и отследить мобильный телефон Чжан Юйчэнь – это полное имя Чэнь-Чэнь. Мы определили его примерное местоположение – недалеко от переулка Байтао!
– Переулок Байтао? – ошарашенно переспросил Тао Жань. – Как её туда занесло?!
Переулок Байтао находился примерно в трёх остановках от Дворца молодёжи. В нём раскинулся известный в городе круглосуточный рынок, где торговали всякой всячиной оптом и в розницу. Между магазинами сновали торговцы, нагруженные тюками с товаром. Карманники только и ждали, пока в суматохе какой-нибудь ротозей потеряет бдительность.
Сбежавшему из дома ребёнку на шумном рынке было нечего делать. А для похищающего детей извращенца там было чересчур многолюдно.
Тао Жань с силой ущипнул себя за переносицу:
– Погоди, дай подумать…
Он не успел договорить – растолкав криминалистов, к нему подбежала мать Чэнь-Чэнь.
– Офицер Тао, я слышала, что вы нашли телефон Чэнь-Чэнь. Где она?
Прибывшая среди ночи Лан Цяо попыталась её успокоить, но женщина была безутешна:
– Каждый день я объясняла ей правила безопасности, говорила держаться подальше от чужих людей, не ходить в незнакомые места и, если что-нибудь случится, немедленно сообщить взрослым! Я повторяла это столько раз, что сама себе надоела. Будь у меня язык из железа, он бы уже стёрся…
Чан Нин одной рукой утирала слёзы, а другой сжимала ладонь тёти:
– Тётушка, пожалуйста, не надо…
При виде слёз возлюбленной Тао Жань подскочил:
– Сяо Цяо-эр, оставайся здесь и просмотри записи с камер. А вы, ребята, за мной, в переулок Байтао.
Словно метеор, полицейская машина полетела сквозь ночь, едва касаясь колёсами земли. Через пять минут группа прибыла на место. Лето было уже на исходе, на прилавках вот-вот должна была появиться тёплая одежда и превратить Байтао в Пальтао. А пока в переулке было жарко, как в парной, от набившегося в него народа.
За три минуты Тао Жань пропотел насквозь. Он растерянно огляделся по сторонам и обратился к техническому специалисту:
– Можно ли как-то сузить зону поиска?
– Телефон определяется недалеко от западного выхода из переулка, – ответили из наушника. – Похоже, похититель ещё не заметил, что он включён. Замкапитана Тао, поспешите.
Тао Жань бросил на своих подчинённых красноречивый взгляд, и те без лишних вопросов слаженно разделились на группы, чтобы окружить территорию. Тао Жань побежал со всех ног, по пути рассматривая прохожих. Полицейские обыскивали мусорные баки, тележки и сумки – всё, куда мог бы поместиться ребёнок, и, хотя они старались не поднимать шума, люди сообразили, что творится неладное, и занервничали.
– Замкапитана Тао, он нас заметил и выключил телефон! – раздался в гарнитуре голос криминалиста.
Тао Жань машинально покрутил головой по сторонам и приметил худощавого мужчину за мусорным баком. Их взгляды встретились, и, увидев форму на Тао Жане, мужчина резко выбросил что-то и ринулся наутёк. На земле остался лежать мобильный телефон, разукрашенный наклейками. Зрачки Тао Жаня сузились, он взревел: «Стоять!» – и подорвался следом. Путь им перегородила торговка, но преступник ловко, как обезьяна, вскарабкался на тележку, и из неё посыпались тюки с одеждой. Ехавший рядом мотоциклист едва успел затормозить, чтобы не попасть под тряпичную лавину, и разразился отборной бранью, перекрикивая визг торговки. Воспользовавшись суматохой, преступник добежал до проезжей части, перемахнул через ограждение и собирался уже рвануть через дорогу, но тут с боковой улочки выскочил крепкий и рослый полицейский. Он схватил беглеца за шиворот, точно цыплёнка, заломил ему руку за спину и повалил на землю.
Тао Жань вернулся за мобильным и включил его. На экране высветилась фотография Чэнь-Чэнь с кошачьей мордочкой. Тао Жань тяжело вздохнул и спросил у задержанного:
– Где она?
При падении мужчина сломал нос, и всё его лицо окрасилось кровью. Он поднял голову, всхлипнул и жалобно забормотал:
– Я… Я… Я был неправ! Господин полицейский, я больше так не буду, обещаю! Ой… ш-ш-ш… пожалуйста, осторожнее…
Тао Жань схватил его за воротник:
– Где девочка?!
– А?
В это время Ло Вэньчжоу уже подъезжал к воротам Дворца молодёжи. Разглядев знакомый номерной знак, Лан Цяо сразу бросилась навстречу капитану:
– Босс!
– Что у вас происходит? Где Тао Жань? – спросил Ло Вэньчжоу, а затем обернулся к своему пассажиру: – Посиди пока здесь.
Пассажир сразу вышел из машины, прижимая руку к груди.
– Ой, президент Фэй!.. – оторопела Лан Цяо. – Что это на вас за наручи?
– Да так, небольшая авария. – Фэй Ду огляделся по сторонам. – Есть какие-нибудь новости?
Прежде чем Лан Цяо успела ответить, у ворот с шумом затормозила полицейская машина, и из неё вышли понурые криминалисты с Тао Жанем. В ответ на вопросительный взгляд Ло Вэньчжоу Тао Жань покачал головой:
– Мобильный Чэнь-Чэнь украли. Старый прохвост не первый раз попадается, только недавно вышел из тюрьмы. Он утверждает, что девочка завязывала шнурки у обочины, положив телефон на клумбу, и забыла его, а он просто поднял.
– На какой улице это было? Когда? – спросил Ло Вэньчжоу.
Тао Жань нахмурился и в отчаянии зарылся пальцами в волосы.
– Мы изъяли у этого типа ещё с полдесятка телефонов – улов за целый день. Он уже сам не помнит, который откуда.
– Брат, – Фэй Ду подошёл ближе, – почему ты так сильно из-за этого переживаешь?
– Чан Нин сказала, сегодня Чэнь-Чэнь была одета в платье в мелкий цветочек… – Тао Жань совсем спал с лица и затараторил: – Если он похитил вторую девочку через пять дней, значит… сто процентов Цюй Тун уже… Чэнь-Чэнь пропала семь часов назад, возможно, она тоже…
– Тише, – Фэй Ду похлопал его по руке. – Успокойся немного.
– Я-то спокоен! – Тао Жань горько усмехнулся. – Это ведь не мой ребёнок. А вот как быть с её родителями? Не знаю, как им сказать о своих подозрениях. Ты вроде видел, как за девочкой следил странный старик. Ты уверен?
– Не совсем. Я видел его только издалека, – покачал головой Фэй Ду. – Чэнь-Чэнь очень впечатлительная, мои слова её напугали. Не думаю, что она так скоро забыла о них. Она должна была опасаться даже стариков и знакомых, а если бы кто-то позвал её, обязательно предупредила бы родных…
– Замкапитана Тао, мы добыли записи с камеры в художественном классе!
Тао Жань резко повернулся и собирался уйти, но Ло Вэньчжоу положил руку ему на плечо:
– Предоставь это мне. А ты поговори с родителями девочки. Узнай, какие отношения в семье, не было ли в последнее время у них конфликтов на стороне или ещё каких-то необычных происшествий. Любая мелочь может стать зацепкой.
Фэй Ду прислонился к стене.
– Тебе нужна моя помощь? – спросил он.
– А ты тут при чём? – удивился капитан.
– Я друг семьи! – нагло заявил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу погрозил ему пальцем, но промолчал.
Видео с камер было отличного качества. Около половины пятого родители забрали своих детей, а Чэнь-Чэнь осталась в классе одна. Минут пять она равнодушно листала оставленный учителем альбом, время от времени выглядывая в окно.
– На что она смотрит? – заинтересовался Ло Вэньчжоу.
– На своё отражение, – ответила Лан Цяо.
Ло Вэньчжоу непонимающе уставился на коллегу.
– Девочки часто смотрятся в оконные стёкла как в зеркала. Видите, она заколола волосы карандашом? – пояснила Лан Цяо. – Для меня это очевидно… А?
В этот момент Чэнь-Чэнь на записи резко выпрямилась и подалась вперёд. Заулыбалась, встала, быстро собрала свои вещи и убежала. Отметка в углу экрана показывала шестнадцать сорок. Ло Вэньчжоу задрал голову и нашёл окна художественного класса: они выходили прямо на спортивную площадку.
Оперативно проверили видео с ближайшей к площадке камеры. На нём было ясно видно, как Чэнь-Чэнь быстро подходит к группе детей, собравшихся внизу. Что именно произошло, было не разглядеть, но ненадолго девочка задержалась там, а затем вместе с другими ребятами направилась к ряду красных зданий к северо-западу от главного корпуса и пропала из поля зрения камер.
– А там что? – нахмурился Ло Вэньчжоу. – Администратор сказал, что на территории нет слепых зон!
– Это туалеты, там съёмка не ведётся.
– Какого чёрта ты не сказала об этом раньше?! Установите личности всех детей с видео и немедленно допросите их. Принесите мне карту!
К северо-западному углу Дворца молодёжи примыкал небольшой неухоженный парк. Трава на лужайке была вытоптана, земля загажена собаками, а вглубь никто не совался, потому что среди разросшейся зелени комары вымахали размером с бомбардировщики. Кинологи быстро разбились на группы и приступили к делу, со всех сторон раздавался собачий лай, мелькали лучи фонариков.
Краем уха слушая разговор Тао Жаня с отцом Чэнь-Чэнь, Фэй Ду погрузился в свои мысли.
– Я заехал за дочкой в пять минут шестого, как и обещал… Сначала позвонил ей со входа, однако её телефон был отключён. Я подумал, что он сел, зарегистрировался на проходной и отправился в класс, но Чэнь-Чэнь там не было. Мне и в голову не могло прийти, что она пропала: этот Дворец молодёжи почти как школа. Я решил, дочь ушла в туалет или поиграть с друзьями… Какое-то время я ждал её, злился, конечно… Когда охранники начали закрывать двери и гасить свет, я заволновался. Поговорил с учителями, попросил их поискать в туалете…
Заплаканная мать Чэнь-Чэнь схватила мужа за плечи:
– Разве это на неё похоже? Убежать, не сказав ни слова, если знает, что её ждут! Ну что ты за отец такой?! Всегда винишь ребёнка! Если с ней что-то случится, я…
Она толкнула его, и он отшатнулся, сжав губы в тонкую линию и не издав ни звука. Тао Жань и Чан Нин подбежали к супругам, опасаясь, как бы они не подрались.
Фэй Ду неожиданно спросил:
– Я слышал, системы слежения за детьми, установленные на мобильных телефонах, можно использовать для дистанционного включения устройства. Так полиция и отыскала телефон Чэнь-Чэнь. А вы почему об этом не подумали?
– Я пробовал! – отец Чэнь-Чэнь выглядел так, будто вот-вот лишится чувств, он судорожно хватал ртом воздух. – Но с приложением было что-то не то. Там всё время вылетала ошибка – «Соединение невозможно»… Я ещё не разобрался до конца в этой штуке.
– Телефон не сел, батарея была ещё наполовину заряжена, – сказал Тао Жань. – Значит, его выключил карманник. Может, девочка заметила пропажу и пошла искать?
– Вор не стал бы проворачивать свои делишки на территории Дворца молодёжи, – Фэй Ду покачал головой, – это слишком рискованно. Возможно, девочка сама вышла на улицу. Урок закончился, до приезда отца оставалось около получаса. Будь у неё с собой телефон, она могла бы отлучиться в ближайший магазин или поиграть неподалёку с друзьями, а потом вернуться, как только ей позвонят… Так, вы учили ребёнка, что делать, если пропал телефон?
– Да, – Чан Нин посмотрела на Тао Жаня и тихо сказала: – На днях я в шутку сказала ей, что в любой ситуации она может попросить о помощи Тао Жаня-гэгэ. А вообще, Чэнь-Чэнь знает, что надо сразу обратиться в полицию либо к школьному охраннику…
Тао Жань похлопал девушку по руке, чтобы немного успокоить, а затем заглянул ей в глаза и тихо сказал:
– Вокруг Дворца молодёжи полно людей, в это время обычно все как раз возвращаются с работы. На улицах вполне безопасно, если, конечно, она не пошла в заброшенный парк…
– Нет, – Чан Нин схватила его за запястье, словно ища утешения. – Чэнь-Чэнь очень пугливая девочка, она даже после ужастиков заснуть не может. Она бы ни за что не пошла одна в такое место…
– А если не одна? – вдруг вмешался Фэй Ду. – Если с друзьями?
Все в изумлении обернулись в его сторону.
Фэй Ду приблизился к отцу Чэнь-Чэнь и спросил:
– В какое время вы первый раз попытались найти её с помощью приложения?
– Шесть… после шести, – ответил тот. – Мне учитель напомнил…
– Можете показать, что именно вы делали?
– Босс, учитель только что связался с детьми, попавшими на видео! – Лан Цяо раздвинула ветки и бросилась догонять Ло Вэньчжоу. – Они ходили в туалет, чтобы переодеться. А потом направились в парк фотографироваться.
– Фотографироваться?
– Девочке из класса фотографии нужны были модели для домашнего задания, и она попросила подружек о помощи. Они принесли одежду из дома специально для фотосессии. Но потом все разошлись по своим делам, а Чжан Юйчэнь собиралась вернуться во Дворец молодёжи, и никто не знает, куда она могла подеваться.
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул: новости были неутешительные. Если Чэнь-Чэнь обнаружила пропажу телефона после встречи с друзьями, она могла вернуться за ним в парк, где нет ни камер, ни свидетелей.
– Босс, что нам делать? – спросила Лан Цяо.
Ло Вэньчжоу задумался, затем достал мобильный и позвонил оперативнику, следящему за Сюй Вэньчао.
– Доложи обо всех передвижениях за сегодняшний день.
– Сюй Вэньчао позволил заместителю капитана Тао скопировать данные с автомобильного видеорегистратора и покинул наш офис без пятнадцати шесть. За двадцать минут он доехал до ресторана быстрого питания, взял еду навынос и направился домой. С тех пор не выходил.
Ло Вэньчжоу тихо спросил:
– Ты уверен?
– Уверен. Он не задёрнул шторы. Всё время сидит в своём кабинете, нам отлично его видно. А что-то случилось?
– Босс, либо мы подозреваем не того человека, – сказала Лан Цяо, – либо этот случай вообще не имеет отношения к исчезновению Цюй Тун. Что ж вокруг столько извращенцев-то развелось?!
Ло Вэньчжоу не успел ответить, потому что зазвонил телефон, на экране высветилось: «Фэй Дурень»[344].
– В чём дело?
– Карманник не соврал, он действительно не крал телефон Чэнь-Чэнь, – сказал этот уважаемый господин.
– Откуда ты знаешь?
– Около шести часов отец Чэнь-Чэнь попытался разыскать мобильный дочери, но у него не получилось. Думаю, само приложение в порядке, значит, телефон либо был вне зоны действия сети, либо из него вытащили аккумулятор. – Фэй Ду набрал побольше воздуха в лёгкие. – Вор не стал бы вынимать аккумулятор, а затем вставлять его обратно, он вообще не знал про маячок. Можно предположить, что, пока Чэнь-Чэнь переодевалась или позировала на камеру, кто-то из детей спрятал её телефон. А когда Чэнь-Чэнь обнаружила пропажу, одна из девочек предложила ей вернуться вместе в парк и поискать его… Вот подруга как раз наверняка была в курсе насчёт приложения.
– Ты имеешь в виду, что девочку похитила другая девочка?! – Ло Вэньчжоу вздохнул. – И не просто похитила, а нарочно так хитро избавилась от телефона, чтобы запутать полицию? Это уже слишком…
Фэй Ду хмыкнул, тут капитан вспомнил мрачного парнишку с холодным взглядом и осёкся. Вместо этого он спросил:
– Как это вообще пришло тебе в голову?
– Я предупреждал Чэнь-Чэнь быть осторожной со взрослыми: знакомыми и незнакомцами, мужчинами и женщинами, даже с дряхлыми стариками… но никто не говорил ей, что опасными могут быть её ровесники!
Девочки-подростки красивы и нежны, словно цветочные бутоны. Они кажутся наивными и хрупкими, каждый видит в них жертву и думает, что им не хватит умишка, чтобы защитить себя… Что уж говорить о совершении преступлений!
Ло Вэньчжоу повесил трубку и повернулся к Лан Цяо:
– Когда учитель обзванивал детей, все они были дома с родителями?
Лан Цяо выглядела более испуганной, чем в тот раз, когда ей пришлось голыми руками останавливать вооружённого ножом убийцу.
– Кажется… кажется, нет…
– Су Лочжань, это ты? Я учитель Ван из Дворца молодёжи. Помнишь меня? Я выдавал тебе пропуск в начале занятий.
– Помню, учитель Ван.
– Уже так поздно, ты почему не спишь? Твои родители рядом? Мне нужно задать тебе несколько вопросов, но сначала я должен получить их разрешение.
– Папа ещё не вернулся, а мама заболела и спит, я не хочу её будить… Вы можете просто поговорить со мной!
– О… ладно. В художественном классе учится девочка по имени Чжан Юйчэнь, она пропала. Говорят, вы вместе играли после занятий. Ты не помнишь, где видела её последний раз?
В трубке повисла тишина.
– Алло, Су Лочжань, ты меня слышишь?
– Да… Прошу прощения, учитель, что-то со связью! Вы сказали про художественный класс…
– Мы ищем девочку по имени Чжан Юйчэнь, она невысокая, волосы заплетены в косички.
– А, мы вместе гуляли в парке, там была целая толпа, даже ребята из соседних классов присоединились. А потом мы разошлись по домам, и я её не видела…
– Вот как? Ясно. Что ж, поскорее ложись спать, не опаздывай завтра на занятия.
– Хорошо, учитель. Позвоните, когда найдёте её! Я теперь тоже волнуюсь!
Лан Цяо выключила запись телефонного разговора.
– Учитель не стал больше ничего спрашивать, потому что рядом не было взрослых, да и слова девочки в целом совпадали с показаниями других детей. Что думаете о разговоре? Не верится, что ребёнок способен на подобное! А с другой стороны, так всё сходится. Вот почему перепуганная Цюй Тун спокойно пошла с незнакомцем. И поэтому никто не обратил внимания на машину, когда просматривали записи с камер. Это… ужасно.
Ло Вэньчжоу протянул девушке папку:
– Я покажу тебе кое-что пострашнее.
В личном деле Су Лочжань среди телефонов для экстренной связи был указан номер Су Сяолань с припиской «мать».
Полицейские машины со скоростью ветра помчались к дому, записанному в досье. Он располагался в довольно приличном районе, ночью там царила полная тишина. Задремавший охранник проснулся и уставился на удостоверение в руках Ло Вэньчжоу.
– Вам знакома семья Су?
Охранник так старательно рассматривал документы, что едва не окосел.
– Нет… Я не уверен… Я здесь новенький…
Ло Вэньчжоу раздал указания подчинённым:
– Обратитесь в домоуправление и получите список собственников жилья. Будьте бдительны: если наша версия верна, это дело принципиально отличается от прочих. Девочка куда более непредсказуема, чем взрослые! Постарайтесь её не провоцировать. Если жертвы ещё живы, мы должны спасти их!
– Капитан Ло, квартира четыреста один.
– Выдвигаемся!
Группа полицейских затаилась у лестницы в коридоре четвёртого этажа. Ло Вэньчжоу вздёрнул подбородок, указывая Лан Цяо на дверь.
Лан Цяо энергично растёрла лицо, чтобы вернуть ему нормальное выражение. От напряжения мышцы застыли, как от укола ботокса. Насилу растянув губы в улыбке, она подошла к двери и постучала.
– Кто-нибудь дома?
Ответом ей была тишина.
Лан Цяо нервничала: она привыкла на работе изображать «плохого полицейского», тогда как роли добряков ей не очень давались.
– Отзовитесь, пожалуйста! – нежным голоском прощебетала она. – Я недавно въехала в квартиру над вами! У меня прорвало трубу! Надеюсь, вас не затопило?
Никто по-прежнему не отзывался.
Коллега из технического отдела незаметно передал ей «обратный глазок», Лан Цяо прикрепила его, наклонилась и заглянула в квартиру. У входа никого не было, а в конце коридора можно было разглядеть тускло освещённую гостиную. Присмотревшись, Лан Цяо поняла, что единственным источником света служит стоящий в центре комнаты поминальный алтарь с электрическими свечами, лампадой и чёрно-белой фотографией по центру.
По мрачному женскому лицу под рамкой скользили блики от зажжённых благовоний. Лан Цяо показалось, что покойница смотрит прямо на неё, по позвоночнику девушки пробежала дрожь, и она невольно отшатнулась. Ло Вэньчжоу бросил на неё вопросительный взгляд.
Лан Цяо потряхивало, но она быстро покачала головой, подняла руку и снова постучала в дверь:
– Есть тут кто? Можете не открывать, просто ответьте! Я хочу понять, затопило вас или нет!
В узком коридоре повисла напряжённая тишина. Неожиданно Ло Вэньчжоу потянул Лан Цяо назад.
– Ломайте дверь.
– Босс!..
У полиции не было ни свидетелей, ни доказательств, а на основании одних лишь догадок ордер на обыск не выдают.
– Ничего не поделаешь, – прошептал Ло Вэньчжоу. – Ответственность беру на себя. Ломайте!
Полицейские повиновались, и уже через минуту замок был вскрыт. Едва дверь отворилась, из-за неё хлынула невообразимая смесь ароматов ладана и свечей, душного летнего зноя и затхлости – как в похоронном бюро.
Внутри никого не было. Квартирка оказалась небольшой – метров пятьдесят от силы – двухкомнатной, со стандартной планировкой. Среди пугающей пустоты с чёрно-белого фото Су Сяолань взирала на двуспальную кровать, укрытую выцветшим шёлковым покрывалом. В изголовье валялись флакон тёмного лака для ногтей и полпачки сигарет.
Соседняя комната была поменьше, судя по обстановке, здесь жила маленькая девочка. На небольшой односпальной кровати расположились дешёвые куклы с унылыми лицами. Они сидели плечом к плечу, обращённые к двери; все одетые в платья в мелкий цветочек.
– О боже! – воскликнула Лан Цяо, распахнув шкаф. Он весь был забит детскими платьями из той же материи. Руки Лан Цяо покрылись мурашками. – Неужели здесь кто-то живёт?
Ло Вэньчжоу надел перчатки и порылся на полках. Среди груды одежды он обнаружил небольшой ящичек и со щелчком распахнул крышку. Из музыкальной шкатулки заиграло «К Элизе», фортепиано звучало фальшиво и странно – вероятно, батарейки садились.
А затем полицейские увидели содержимое. Лан Цяо зажала себе рот ладонью. В ящичке лежала обнажённая кукла с отрезанной рукой и ногой, а части растерзанной игрушки были обёрнуты полосами окровавленной ткани. На хлопчатобумажных лоскутах виднелись гроздья маленьких белых цветов.
– Это платье Цюй Тун. Она была в нём на фото, которое показали родители. Я ещё заметила, что крой неудачный – из-за шва рисунок неровно ложится… – Лан Цяо дрожащей рукой указала на простроченную ткань: – Вот… вот как тут.
С мрачным видом Ло Вэньчжоу захлопнул крышку.
– Доставьте это криминалистам.
Затем он развернулся и пошёл в ванную. Там в сырости бурно разрослась плесень, перед резным зеркалом с отколотым уголком валялись две зубные щётки, несколько разноцветных помад и использованные ватные палочки.
– Что она сказала учителю? – забормотал Ло Вэньчжоу, меряя ванную шагами: – «Папа ещё не вернулся, мама заболела и спит». Но непохоже, чтобы здесь жил мужчина. О ком она говорила? Вы уверены, что на звонок ответили именно здесь?
– Капитан Ло, я нашёл телефон! – Криминалист вытащил из-под чайного столика в большой комнате сильно исцарапанный мобильный. Пролистав список вызовов, он доложил: – Да, среди входящих номер учителя!
Девочка совсем недавно была здесь!
Ло Вэньчжоу резко обернулся:
– Куда она подевалась?!
Су Лочжань была ещё ребёнком, она могла не знать про камеры наблюдения и не ожидать, что попадёт на видео. Когда учитель позвонил ей посреди ночи, она поняла, что просчиталась? Запаниковала? Что она сделала?
И главное, где Чжан Юйчэнь?
Цюй Тун пропала с безлюдного шоссе, а человек, который забрал её, водит машину и носит ботинки сорок второго размера. Значит, у Су Лочжань есть взрослый сообщник – её таинственный «папа». Если Чжан Юйчэнь нет в этой жуткой квартире с алтарём, значит, она в руках второго преступника? Там, куда побежала Су Лочжань, напуганная телефонным звонком? Как бы они не решили поскорее избавиться от девочки… Доживёт ли Чжан Юйчэнь до рассвета?
Летняя ночь была липкой и густой, как карамель. Девочка бежала по пустынной улице, и гулкий звук её собственных шагов следовал за ней по пятам, словно чудовище. Бродячие коты и собаки пугали её, она дрожала от страха.
Район был застроен таунхаусами не выше двух-трёх этажей. В просторных дворах можно было сажать виноград, но на каждый такой двор приходилось по несколько семей. Снаружи здания казались вполне симпатичными, но внутри условия были хуже некуда: теснота, сквозняки зимой и постоянные протечки летом. Поговаривали, что скоро эти развалюхи снесут.
Девочка свернула к дому и лишь со второй попытки сумела попасть ключом в замок. Едва переступив через порог, она схватила телефон и быстро набрала номер, но услышала в трубке длинные гудки, каждый из которых отдавался ей болью в сердце. Она бездумно прикоснулась рукой к обшарпанной стене и принялась ковырять её длинными ногтями. После десятка гудков вызов завершился.
Девочка в изумлении распахнула глаза, как будто не могла поверить, что её звонки кто-то смеет игнорировать. Она решительно набрала номер ещё раз, но так и не дождалась ответа.
Она, несомненно, была настоящей красавицей: с глазами как косточки абрикоса, круглыми щёчками и острым подбородком. Она напоминала куколку – куда более симпатичную, чем те дешёвые пластмассовые поделки. В её маленьком теле удивительным образом невинность и притягательность дополняли друг друга.
Вдруг личико девочки исказила злоба, она швырнула телефон в стену и истерично завизжала. В тёмной комнате раздался плач, похожий на скулёж. Девочка обернулась, и с каменным лицом включила настенный светильник.
Лежащий в углу связанный ребёнок заморгал от яркого света и сквозь слёзы испуганно посмотрел на вошедшую…
В углу лежала Чэнь-Чэнь.
В это время родные Чэнь-Чэнь ещё топтались у Дворца молодёжи в ожидании новостей. Тао Жань отошёл, чтобы ответить на звонок, а когда вернулся, отвёл Фэй Ду в сторонку и что-то зашептал ему на ухо.
– Хочешь сказать, у неё был сообщник, мужчина? – Фэй Ду слегка нахмурился. – Девочка заманила Чэнь-Чэнь в парк, а затем появился взрослый, напал на неё и похитил?
– А что?
– Ничего… Хотя нет, не сходится. – Фэй Ду пошевелил своей несчастной рукой, крутанулся на месте и тихо заговорил сам с собой: – Странно это. Господин Чжан позвонил дочери в начале шестого, и её телефон не отвечал. Значит, к тому моменту похитители уже начали действовать. Спустя час отец попытался подключиться через приложение, и оно не сработало. Телефон включился позже, значит, от него избавились только после шести. Почему? Взрослому мужчине, будь он хоть инвалидом, не нужен час на то, чтобы справиться с ребёнком… – Фэй Ду замер. – Зачем вообще было включать телефон и подбрасывать его на клумбу?
Проще было разломать и выбросить на дорогу, детали бы даже кинологи не нашли. Дети смотрят достаточно сериалов, чтобы знать: в полиции работает много людей, их так просто со следа не собьёшь. К тому же человек, который подобрал телефон, мог видеть, как девочка кладёт его на клумбу, и опознать её. К чему лишний риск?
– А если в Силине преступники действовали вместе, а в этот раз по какой-то причине мужчины не было рядом? Девочка осталась одна, поэтому ей понадобилось больше времени.
Ошарашенный Тао Жань схватил Фэй Ду за плечи:
– Это же слабая девочка! Она не может в одиночку замучить жертву до смерти и записать процесс на диктофон. Зато она знает о приложении на телефоне Чэнь-Чэнь и о том, что семья обязательно им воспользуется. Она нарочно увела полицию со следа, чтобы помучить родных жертвы! Так же, как в случае с аудиозаписью!
Обнадёжила, заставила мчаться за маячком со всех ног, а потом вновь погрузиться в пучины отчаяния… Только время немного не рассчитала.
– Она не уволокла бы сверстницу силой, значит, заманила обманом… – Фэй Ду украдкой взглянул на мать Чэнь-Чэнь, рыдающую поодаль. – Чэнь-Чэнь знала, что папа будет её искать, почему она согласилась уйти?
Тао Жань глубоко вздохнул и прошептал:
– Ой, я сама забыла телефон, но мой дом совсем рядом. Если папа тебя ищет, вы можете разминуться. Пойдём, позвонишь ему от меня.
– Она не могла увести её далеко. Какое расстояние для ребёнка – это «рядом»?
Тао Жань склонился над картой:
– Километр… метров пятьсот? – В соседнем от парка квартале стояли заброшенные дома. – Ну-ка, ну-ка… Кажется, этот адрес я недавно где-то видел!
Ло Вэньчжоу с подчинёнными перевернули квартиру Су Лочжань вверх дном в поисках следов таинственного мужчины. Лан Цяо выпотрошила ящики и нашла ворох бумаг: удостоверения личности, уведомления о зачислении в школу и прочие документы. Лан Цяо отбросила лишние в сторону и сосредоточилась на медицинских картах.
Ло Вэньчжоу окинул растерянным взглядом раскиданные по полу листки, и вдруг что-то привлекло его внимание. Он присел на корточки и поднял два свидетельства о собственности: одно – на двухкомнатную квартиру, а второе – на жильё, которое предоставляли рабочим фабрики, приватизированное во время реформы. Дом был старше Су Сяолань.
– Сяо Цяо-эр, проверь кое-что для меня… Лет двадцать назад Су Сяолань жила по этому адресу?
Лан Цяо ещё не поняла, к чему он клонит, но без возражений ринулась выполнять поручение. Пока она отправляла запрос, Ло Вэньчжоу позвонил полицейский, ведущий слежку за Сюй Вэньчао:
– Капитан Ло, в комнате установлена прослушка. Только что объекту звонили, дважды. Он слышал звонки, но не снял трубку. Думаете, заметил слежку? Мы пробили номер, с которого поступили вызовы, это стационарный телефон, адрес…
– Перекрёсток Шаонянь и Маои Гунсы, дом три, – выпалил Ло Вэньчжоу.
– А вы откуда знаете?!
Тут подоспела Лан Цяо:
– Босс, когда Су Сяолань проходила пострадавшей по старому делу, она указала этот адрес как контактный!
– Выдвигаемся! – приказал Ло Вэньчжоу.
Чэнь-Чэнь очнулась на холодном полу. Поначалу она не могла понять, что произошло: помнила только, как зашла в гости к красивой девочке с курсов фотографии. Та жила неподалёку от Дворца молодёжи, прямо за углом. Домишко выглядел бедно, но опрятно. Позвонить сразу не получилось, потому что связь барахлила. Девочка заверила, что нужно просто переключить провод, и принесла гостье бутылку холодного сока. Чэнь-Чэнь потягивала манговый сок через трубочку и думала о том, что доставляет хозяйке слишком много хлопот, она уже собиралась вернуться во Дворец молодёжи, когда почувствовала, будто её душу выдернули из тела. Конечности вмиг перестали слушаться, некоторое время она сопротивлялась этому ощущению, а затем потеряла сознание.
Когда Чэнь-Чэнь пришла в себя, её руки и ноги были накрепко связаны, а рот заклеен воняющим резиной скотчем. Волосы растрепались, она вся перепачкалась в пыли. Должно быть, её волочили по полу: кожу саднило от царапин. Увидев стоящую над ней с надменным лицом Су Лочжань, Чэнь-Чэнь инстинктивно сжалась в комок.
Су Лочжань склонила голову набок и намотала упавшую на щёку прядку волос на длинный тонкий палец. Глаза её блестели опасным блеском, как у какого-нибудь хищного зверя.
Она усмехнулась:
– Какая ты жалкая!
Чэнь-Чэнь задрожала всем телом.
– Ненавижу липучек! Все вы, расчётливые мерзавки, прикидываетесь лапочками. Стоит вам указать пальчиком и пустить слезинку, как родители бегут выполнять любой ваш каприз! Вас даже от дома до школы за ручку провожают! Вы, суки тупые, искренне уверены, что мир вращается вокруг вас!
Су Лочжань наклонилась и достала из ящика для обуви тесак с кривым лезвием. Девочка с трудом удерживала в своих тоненьких ручках массивный нож, его лезвие с шорохом прочертило на дереве царапину. Чэнь-Чэнь забилась, пытаясь выбраться из пут, она вся покраснела от напряжения. Её рот закрывала липкая лента, она не могла даже кричать, только скулить, как зверёк.
– Если он не придёт, я сделаю это сама!
Су Лочжань вскинула нож и бросилась на пленницу.
Иногда перед лицом смерти в человеке просыпаются скрытые силы. Чэнь-Чэнь сама не поняла, как ей удалось отскочить, но не успела толком встать на ноги, как острое лезвие пронзило воздух возле её головы. Чэнь-Чэнь зажмурилась, наклонилась и бросилась вперёд. Падая, она ударилась виском об угол кофейного столика и рассекла кожу до крови. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло. Чэнь-Чэнь хотелось заплакать и позвать на помощь, но она понимала, что это бесполезно. Опершись на столик, она попыталась снова подняться.
Когда Су Лочжань промахнулась, нож застрял в дверце деревянного шкафа в углу. Она принялась дёргать его на себя, но безуспешно. Обезумев от злости, Су Лочжань развернулась и схватила Чэнь-Чэнь за волосы. Пленнице показалось, будто с неё вот-вот сдерут скальп, она машинально запрокинула голову. Слёзы, текущие непрестанным потоком, пропитали клейкую ленту. Девочка была похожа на ягнёнка, которого ведут на заклание. Маленькую садистку это лишь раззадорило, она размахнулась и влепила ей звонкую пощёчину. Чэнь-Чэнь, которую прежде ни разу не били, едва не потеряла сознание.
– Шлюха, – выплюнула Су Лочжань. – Грязная паршивая шлюха!
Не по годам развитые школьники, нахватавшись грубых слов из фильмов, бранились прямо как взрослые – даже те детишки, что дома притворялись тихонями, у которых и масло во рту не растает.
Су Лочжань в бешенстве толкнула Чэнь-Чэнь, и та повалилась на кофейный столик. Со старого пожелтевшего снимка из-под стеклянной столешницы двум девочкам загадочно улыбалась ныне покойная Су Сяолань. Скотч на губах Чэнь-Чэнь размок и отклеился. Она сразу же закричала:
– Помогите! – Первый крик вышел хриплым и слабым, но затем голос немного окреп, и она повторила уже громче: – Помогите! Кто-нибудь!
Су Лочжань так и застыла. Только теперь она поняла, какое удовольствие ей доставляют вопли несчастной жертвы. Она заулыбалась, словно при виде желанного подарка, а затем занесла ногу и со всего размаху наступила пленнице на руку. От боли у Чэнь-Чэнь пропал голос, она широко раскрыла рот, со свистом втягивая в себя воздух.
– Кричи! – потребовала Су Лочжань. – Почему ты не кричишь?
Чэнь-Чэнь задыхалась от рыданий. Из последних сил она выдавила из себя несколько слов:
– Сестрёнка… ты правда мне нравишься… Я тобой восхищаюсь…
Су Лочжань оторопела и недоумённым взглядом своих огромных чёрных глаз уставилась на жертву. Рука, которой она тянулась к её волосам, застыла.
Тут кто-то заколотил в дверь. Грубый мужской голос позвал:
– Что это за шум?! Дайте людям поспать!
Девочки одновременно вздрогнули.
– Открывайте, или я вызову полицию! – пригрозил мужчина. – Вы там ужастики смотрите, что ли?! А о соседях кто думать будет?!
Су Лочжань зажала Чэнь-Чэнь рот ладонью, а другой рукой вытащила из картонной коробки несколько бумажных салфеток, оставшихся в доме с незапамятных времён, и запихала на манер кляпа.
– Простите, дядя! – Су Лочжань глубоко вдохнула. Лицо её оставалось ледяным, а голос стал нежен и мягок: – Мамы с папой нет дома, а мне нельзя открывать незнакомым! Я убавлю громкость.
Мужчина у двери некоторое время молчал, а затем снова начал ругаться:
– Что? Ребёнок? А ну, выходи! Я преподам тебе урок, если родители не воспитывают!
Су Лочжань нахмурилась. Не дожидаясь её ответа, нервный мужчина продолжил:
– Человек должен соблюдать правила общежития! Ты знаешь, что это такое? В первую очередь нельзя мешать людям! Из какой ты школы? Придётся позвонить директору. Чему вас, оболтусов, только учат!
Су Лочжань поняла, что этот скандалист так просто не отступит, и её хорошенькое личико скривилось.
– Дядя, мне очень жаль. Примите мои извинения!
– Я не слышу! Что ты там пищишь?
Су Лочжань очень хотела как можно скорее избавиться от непрошеного гостя. Она засунула побольше салфеток в рот Чэнь-Чэнь и направилась к двери. Шаг, второй… сделав семь шагов, Су Лочжань вдруг остановилась.
Хотя за этот дом регулярно платили и убирались в нём, местные знали, что здесь никто не живёт. Однако сосед вовсе не удивился, услышав детский голос…
Су Лочжань развернулась и побежала, в то же мгновение деревянная дверь с треском слетела с петель. Су Лочжань схватила застрявший в шкафу тесак, изо всех сил потянула и каким-то немыслимым образом всё-таки выдернула. В комнату ворвались полицейские.
Су Лочжань подняла нож и прижала к загривку Чэнь-Чэнь. Лезвие оставило порез на белоснежной коже девочки.
– Не подходите! – взвизгнула Су Лочжань.
В повисшей тишине стало слышно, как со скрипом покачивается выбитая дверь.
Су Лочжань присела на корточки позади Чэнь-Чэнь. С трудом удерживая тяжёлый тесак, она обвела им вокруг шеи пленницы и остановила у горла. Руки её дрожали от напряжения, она смотрела на вошедших исподлобья, похожая на дикого зверька, загнанного в ловушку.
Тао Жань велел подчинённым не двигаться, а сам сделал пару шагов вперёд:
– Су… Су Лочжань, верно?
Девочка молчала.
У Тао Жаня голова пошла кругом, он понятия не имел, как разговаривать с такими юными преступниками. Вдруг из-за его спины показался Фэй Ду.
Он неторопливо перешагнул порог, прижимая к груди руку в гипсе, и спросил:
– И где ваш злодей?
Су Лочжань в недоумении повернулась в его сторону.
– Ой, здесь ребёнок! – с деланым изумлением воскликнул Фэй Ду. – А куда делся похититель?
Су Лочжань посмотрела на нож в своей руке, затем на девочку, к шее которой он был приставлен, и наконец опять на Фэй Ду. Она просто не знала, что ответить.
– Скорее положи нож. Не бойся, всё хорошо! – Фэй Ду окинул взглядом обстановку вокруг. Дом выглядел заброшенным, но в нём ещё сохранились следы проживания беспутных жильцов. Стены пожелтели от сигаретного дыма, а в углу стояла батарея бутылок из-под вина. – Надо же, какой хитрый! Выставил хвост, а голову спрятал! Использовал ребёнка как приманку! Не бойся, девочка, полиция оцепила район, ему не уйти. О тебе позаботятся специальные люди, несовершеннолетних защищает закон. Каким надо быть негодяем, чтобы заставить маленькую девочку держать такой большой нож?! У тебя, наверное, ужасно устали руки!
Су Лочжань почти забыла об этом, а теперь особо остро почувствовала, как онемело её запястье. Одновременно до неё дошёл смысл сказанных слов: по мнению полиции, во всём виноват тот человек, а она – несчастная жертва!
Самодовольство согрело девочке душу: ловко она их обманула! Она тут же захлопала покрасневшими глазами и жалобно посмотрела на Фэй Ду – даже более жалобно, чем Чэнь-Чэнь.
Тао Жань приблизился к Су Лочжань, которая съёжилась на полу. Он присел на корточки, чтобы заглянуть ей в глаза, быстро покосился на Чэнь-Чэнь и сосредоточился на девочке, сжимающей нож.
– Это правда? Тебя заставили?
После секундного колебания Су Лочжань кивнула.
Голос Тао Жаня стал ласковым, замкапитана не спеша протянул к девочке руки ладонями вверх:
– Тогда отдай дяде нож и помоги поймать плохого парня…
Су Лочжань уставилась на него, мысленно просчитывая возможные ходы. Когда Тао Жань поднёс руку слишком близко, девочка вновь судорожно сжала тесак. Дрожащее лезвие оставило на шее Чэнь-Чэнь несколько мелких порезов. Тао Жань покорно замер.
– Этого негодяя зовут Сюй Вэньчао? Он использовал тебя, чтобы похитить Цюй Тун? Заставил угрозами?
– Когда твоя мама была жива, она наряжала тебя как куклу и красила, чтобы угодить ему? – неожиданно спросил Фэй Ду.
Су Лочжань тяжело вздохнула, пытаясь не выдать свои эмоции.
– Она постарела и подурнела, поэтому использовала тебя. Мама не разрешала тебе носить другую одежду и стричься, верно? Она плохо с тобой обращалась? Била?
По щекам Су Лочжань потекли слёзы – то ли настоящие, то ли притворные, перед глазами всё поплыло, и вдруг она почувствовала чужую руку на своём запястье: Тао Жань воспользовался возможностью отобрать нож. Су Лочжань рефлекторно дёрнулась, но заместитель капитана тихо сказал:
– Не бойся. Всё нормально. Я знаю, ты хорошая девочка. Негодяй заставил тебя делать плохие вещи.
Голос его был мягким, но хватка – стальной. Су Лочжань не могла сопротивляться, она наконец разжала пальцы и позволила забрать тесак. Подоспевший полицейский тотчас же подхватил с пола Чэнь-Чэнь и унёс её.
Прибывший на место происшествия Ло Вэньчжоу выслушал рапорт коллеги в наушнике:
– Капитан Ло, преступницу взяли. Она во всём обвиняет Сюй Вэньчао. Запросить ордер на его арест?
– Да, и оповестите ребят, ведущих слежку. Нельзя позволить этому парню сбежать.
Ло Вэньчжоу помог погрузить носилки с Чэнь-Чэнь в машину скорой помощи, а затем обратился к Су Лочжань:
– Где Цюй Тун? Она ещё жива?
Девочка молча покачала головой. Казалось, она задумалась о чём-то приятном: на её нежных губах расцвела улыбка. Спустя мгновение она опомнилась и кротко опустила голову.
Ло Вэньчжоу был морально готов к такому ответу с тех пор, как обнаружил музыкальную шкатулку, но всё равно у него перехватило дыхание. Он окинул взглядом девочку – такую юную, с вьющимися волосами и густыми ресницами, и его душу наполнила горечь.
Капитан махнул рукой коллегам, чтобы увели маленькую преступницу, а затем обернулся к машине скорой помощи. Врачи обрабатывали раны на голове Чэнь-Чэнь и тихо о чём-то её расспрашивали. Родные девочки примчались, как только услышали новости. Невыносимый ужас отступил, сменившись счастьем воссоединения, и от избытка чувств у мамы Чэнь-Чэнь подкосились ноги. Муж тут же подхватил её и поднял – все обиды и обвинения между ними развеялись как дым. Рука об руку они поспешили к дочери.
Чжан Юйчэнь провела в плену больше восьми часов. Полиция сделала всё возможное ради её спасения, и настоящим чудом было, что она осталась цела, не считая моральной травмы.
Ло Вэньчжоу выдохнул и по привычке поднял руку, ожидая, что напарник «даст пять», но тот не отреагировал. Обернувшись, капитан увидел, что Тао Жань суетится вокруг Чан Нин. Девушка никак не могла унять слёз, а он тихим голосом что-то говорил ей на ухо и протягивал платок.
Ло Вэньчжоу выругался себе под нос: взял и променял друзей на девицу!
В следующий миг кто-то звонко шлёпнул его по застывшей в воздухе ладони. Ло Вэньчжоу обернулся и увидел рядом Фэй Ду, по-прежнему в образе несчастного калеки. Удивительно, как он вообще додумался до подобного жеста! Юноша не спеша сунул руку в карман и с усмешкой посмотрел на Ло Вэньчжоу:
– Пф, детский сад, капитан Ло!
Ло Вэньчжоу задохнулся от возмущения. Он молча проследил за тем, как его незваный помощник устраивается в машине и поудобнее вытягивает ноги. Очевидно, президент Фэй ждал водителя.
«Совсем на шею сел, – посетовал про себя Ло Вэньчжоу. – Скоро на голову залезет!»
– Товарищи, сегодня вам предстоит хорошенько потрудиться. Я возмещу ваши траты на ночной перекус, а девушкам верну стоимость масок для лица. У кого есть жёны и дети, я напишу за вас письма с извинениями и разошлю семьям. Сегодня мы во что бы то ни стало должны выяснить правду, даже если для этого придётся работать всю ночь напролёт и рыть землю под домом. Я хочу найти Цюй Тун. Живой или мёртвой! – Закончив говорить, Ло Вэньчжоу опустил рацию и повернулся к Фэй Ду, который всё это время с интересом наблюдал за ним с пассажирского сиденья. – Парень, ты определённо родился под несчастливой звездой! В твой день рождения что ни новость, то катастрофа. Я не могу сейчас отвезти тебя домой, разве что до ближайшего отеля. Или тебе вызвать такси?
Фэй Ду вопрос проигнорировал и вместо этого спросил:
– Чем вы обычно ужинаете на дежурстве?
– Роскошными комплексными обедами, приготовленными на отработанном масле, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Кто поразборчивее, идут в «Макдоналдс».
Фэй Ду промолчал, но на лице у него и так всё было написано.
– Ой, подумаешь! – Ло Вэньчжоу повернул в сторону муниципального управления и сердито добавил: – Если бы мои коллеги были такими же привередливыми, как ты, я бы разорился! Кстати, впереди отель, одна ночь в котором стоит столько, сколько я зарабатываю за полмесяца. Высадить тебя?
– Нет уж! У них слишком сильно пахнет благовониями в вестибюле, а в номерах нет ванн.
Госслужащий, привыкший питаться курицей в масле, вычерпанном из стоков, попытался испепелить нахала взглядом, но Фэй Ду невозмутимо продолжил:
– Поезжай вперёд. Недалеко от вашего офиса есть пристойный отель.
Ло Вэньчжоу долго сдерживался, но наконец его терпение лопнуло.
– Президент Фэй, ты с утра до ночи только и делаешь, что развлекаешься. Думаешь, наследства хватит на всю жизнь? А когда деньги на семейном счету иссякнут, будешь ветром питаться? Ты уже совершеннолетний, с сего… со вчерашнего дня даже можешь жениться официально! Пора бы стать серьёзнее!
Фэй Ду ничего не ответил, облокотился на дверцу автомобиля, улыбнулся и подпёр щёку ладонью. Ло Вэньчжоу не понимал, чему он улыбается, и это его раздражало. Если бы не сломанная рука Фэй Ду, капитан с превеликой радостью выкинул бы его из машины.
Через некоторое время Фэй Ду прервал молчание:
– Тебе точно не нужна моя помощь?
– А ты устроился на работу в полицию? Может, и зарплату получаешь? – Не переставая ворчать, Ло Вэньчжоу проехал мимо управления и свернул к шикарному отелю. Он решил, что проще отвезти Фэй Ду, чем отправлять его одного пешком. – Тебя это вообще с какого бока касается?
– Я слышал, что так называемого сообщника вы арестовали по наводке этой кровожадной девочки. Но, помимо её слов, у вас нет других доказательств, верно?
– Я не вправе разглашать подробности расследования, – невозмутимо ответил капитан.
– Он выглядит подозрительно, потому что был как-то замешан в деле о похищении двадцать лет назад…
Ло Вэньчжоу до боли сжал челюсти. Ему захотелось вернуться и лично выяснить, какой кретин не удержал язык за зубами.
– Другими словами, улики все косвенные. Девочке не исполнилось и тринадцати. Судя по всему, она умна, но насколько её можно назвать вменяемой? Достоверны ли её показания? Алиби арестованного сегодня человека могут подтвердить полицейские! Что вы будете делать, если он станет отрицать свою причастность? – Фэй Ду развёл руками. – Девочка вам ничего нового не скажет, не выбивать же из неё признание силой. Где вы найдёте специалиста по детской психологии в такое время суток?
Каждое слово Фэй Ду словно гвоздь втыкалось в голову Ло Вэньчжоу. Ему было нечего возразить: вся сегодняшняя операция полагалась на его домыслы, реальных доказательств у полиции не было. Если бы не чудесное спасение Чэнь-Чэнь, капитану бы крепко досталось за самоуправство.
Они подъехали ко входу в отель, и поток холодного воздуха из кондиционера ударил им в лица, неся с собой умиротворяющий аромат благовоний. Несмотря на раннее утро, дежурный швейцар бодро вышел навстречу гостям.
Фэй Ду направился было внутрь, но вдруг опомнился и вернулся. Он постучал в окно, а затем сам распахнул дверцу.
– Забыл мобильный! – Фэй Ду сунул телефон в карман. – Я буду тут, обращайся, если понадоблюсь. Например, я мог бы поговорить с девочкой. Я, конечно, не дипломированный специалист по трудным подросткам, зато совсем недавно сам был таким.
Ло Вэньчжоу устало махнул рукой:
– Катись уже.
Когда Фэй Ду наконец скрылся за дверями отеля, Ло Вэньчжоу отъехал и остановил автомобиль у обочины. Он выкурил пару сигарет, размышляя о превратностях судьбы.
Обычно занятые люди решают проблему одиночества свиданиями вслепую, но у капитана и с ними не складывалось. Закончив учёбу, молодой господин Ло, как и Фэй Ду, несколько лет страдал ерундой. Со временем он обнаружил, что склеить кого-то легко, а вот найти родственную душу намного сложнее. Всё сводилось к одной схеме: увлечение, привыкание, скука и отвращение. К тому же семейная жизнь плохо сочеталась с должностью капитана полиции. Постепенно Ло Вэньчжоу привык к такому старушечьему укладу: уходил на работу, возвращался с работы и вечерами напролёт гладил кота. Если и дальше так пойдёт, думал он, этот пушистый эгоист Ло Иго быстрее найдёт себе подругу.
Капитан вдавил педаль газа в пол. Машина с рёвом рванула с места, направляясь к ярко освещённому зданию муниципального управления.
– Капитан Ло, Сюй Вэньчао задержан, ждёт в комнате для допросов. Су Лочжань занимается Сяо Лан. Вы…
Ло Вэньчжоу недослушал. Он резко остановился, увидев в коридоре сгорбленного человека.
– Дядя Го?
Го Хэн погасил сигарету и медленно поднялся. Он попытался выпрямить спину… но безуспешно.
– Что вы?..
– Сегодня ты приходил ко мне, потому что полиция снова открыла старое дело? – Го Хэн впился в капитана горящим взглядом. – Мою дочь… за столько лет не нашли. А только что вам удалось спасти похищенную девочку. Это правда? Подозреваемый арестован? Может… он что-то знает о судьбе Фэй-Фэй? У Гуанчуань действовал не один? У него был сообщник?
В мутных глазах старика вспыхнуло то самое пламя, которое описывал господин Ян. Огонь пылал с такой силой, что окружающие торопились отвести взгляды.
– Мы делаем всё, что в наших силах, – уклончиво ответил Ло Вэньчжоу и припустил по коридору с такой скоростью, будто его ступни смазали маслом.
Даже отбежав подальше, он не мог отделаться от ощущения, будто Го Хэн прожигает ему взглядом дырку в спине.
Сюй Вэньчао второй раз за сутки попадал на допрос, но теперь его статус сменился со «свидетеля» на «подозреваемого». Его вытащили из дома среди ночи, и выглядел он неважно: лицо осунулось от недосыпа, на подбородке пробивалась щетина. Он утратил прежнюю вежливость, то и дело сжимал до хруста судорожно переплетённые пальцы.
– Я этого не делал! – беспомощно воскликнул Сюй Вэньчао. Он пытался изображать оскорблённую невинность, но слова прозвучали довольно резко: – Повторяю, я не похищал никакую девочку и не убивал! Вы видели записи с видеорегистратора и можете проследить за моими перемещениями. Это вы нарушили закон, установив за мной слежку! И на основании чего?! Какие вообще у вас доказательства против меня?!
Следователь, ведущий допрос, сурово ответил:
– Су Лочжань похитила девочку, нанесла ей увечья и пыталась убить. Она дважды звонила на ваш номер с места преступления, а затем на глазах у многочисленных свидетелей назвала своим сообщником. Всё очевидно.
Сюй Вэньчао откинулся на спинку стула:
– Чтобы объявить меня убийцей, достаточно телефонного звонка и фантазий ребёнка? Как там говорят? Был бы человек, а статья найдётся?
– Зачем Су Лочжань клеветать на вас? Почему она вообще вам звонила?
Сюй Вэньчао спокойно поднял взгляд. Неотрывно следящий за допросом через монитор Ло Вэньчжоу увидел выражение лица подозреваемого, и сердце у него сжалось от нехорошего предчувствия. Этот человек был слишком спокоен и самоуверен – похоже, у него имелся козырь в рукаве.
– У нас с её мамой был роман, – сказал Сюй Вэньчао. – Да, я умолчал об этом сегодня днём… потому что не хотел лишних проблем. Я любил Су Сяолань с детства, однако она не отвечала мне взаимностью. Она готова была жить в нищете, но не принимала мои ухаживания. Лишь на закате жизни смилостивилась и подарила мне немного тепла. Я был растроган до слёз и даже собирался жениться… Хотел стать отчимом Су Лочжань, но не успел. Официально мы не родственники, и мне не так-то просто получить над ней опеку. Я пытаюсь решить этот вопрос, а пока помогаю чем могу – обеспечиваю девочку материально. Логично, что в случае чего она звонит мне!
– Но вы не ответили на звонок.
– Потому что знал, что вы установили прослушку! – признался Сюй Вэньчао. – Я бы и на звонок курьера не ответил! Имею я право на личное пространство?
– Значит, Су Лочжань лжёт?
– Не знаю, зачем она это выдумала. Бедная девочка: мать уделяла ей очень мало внимания, малышка с раннего детства была сама по себе, поэтому иногда… ведёт себя неразумно. Я пытался заняться её воспитанием, пытался быть построже. Недавно я её наказал – возможно, в ней говорит обида? – Сюй Вэньчао немного помолчал, а затем предположил: – Или она вообще не то имела в виду? Кто-то ввёл её в заблуждение!
Второй следователь стукнул рукой по столу:
– Хватит нести херню! По словам жертвы, после звонка тебе Су Лочжань сказала: «Если он не придёт, я сделаю это сама». В старом доме убирались нанятые тобой работники, свет и вода оплачивались с твоего банковского счёта! Зачем поддерживать порядок в развалюхе под снос? Очевидно, ты проворачивал там какие-то тёмные делишки! Если бы не слежка за тобой, похищенная девочка не дожила бы до завтрашнего утра!
Сюй Вэньчао покачал головой:
– Какая связь между поддержанием порядка и убийством? Вас послушать, за все убийства в черте города должны ответить коммунальные службы.
– А говорил, мозг пострадал от лихорадки! – недоверчиво поднял брови Ло Вэньчжоу. – Оказывается, мужик весьма сообразительный. Или он тупеет по одному ему понятному графику?
– Капитан Ло, если он продолжит отпираться, стоит протестировать его на детекторе лжи?
– Для начала проверьте его банковские счета, кредитные карты, машины и недвижимость… Тот факт, что на видеорегистраторе нет записей в день похищения Цюй Тун, означает лишь то, что Сюй Вэньчао не использовал свою машину. Не думаю, что у него где-то припрятана запасная! Покажите фото сотрудникам всех крупных агентств по аренде автомобилей. Личные контакты тоже проверьте – не одалживал ли он в последнее время машину у знакомых.
Ло Вэньчжоу не успел договорить, а следователь уже задал Сюй Вэньчао вопрос:
– Ещё раз: где ты был вечером двадцать седьмого числа?
– Я читал книгу дома, – невозмутимо ответил тот. – Для меня это обычное дело, я ведь фрилансер, мне не нужно ходить на работу каждый день.
– Тогда зачем арендовал машину?
Это был блеф. Если бы в тот день Сюй Вэньчао отправился в Силин на арендованной машине, об этом остались бы записи. Куда вероятнее, что он взял её напрокат нелегально, у ушлых дельцов, которых в городе хватало. Такие конторки умели заметать следы.
Ло Вэньчжоу скрестил руки на груди и приготовился слушать оправдания, но Сюй Вэньчао очень правдоподобно изобразил удивление:
– О чём вы говорите?
– Вечером двадцать седьмого числа ты следовал за школьным автобусом, выехавшим из Силина, и выжидал возможности напасть на одну из находящихся в нём девочек. На твоих глазах бандиты угнали автобус, но девочке по имени Цюй Тун удалось сбежать. Она встретила на шоссе вас с Су Лочжань, доверилась и села в автомобиль. Откуда ей было знать, что ты чудовище!
Сюй Вэньчао усмехнулся:
– Это просто…
Снова заговорил первый следователь:
– Камеры видеонаблюдения возле музея засекли вас. Хватит отпираться.
– Позвольте спросить, а в какое время это было?
– Вы и сами знаете.
– Нет, не знаю, – Сюй Вэньчао осторожно приподнял руки и покачал головой. – Видимо, вы пытаетесь подловить меня на чём-то… Так я сам вам скажу: если девочку похитили в первой половине ночи, боюсь, я бы физически не успел это сделать. Вы знаете, где я живу, от моего дома до Силина не меньше трёх часов езды… Это если без пробок и происшествий. Двадцать седьмого числа около половины девятого вечера я заказал еду с доставкой на дом. Это зафиксировано в ресторане. А может, и курьер меня запомнил.
Сердце Ло Вэньчжоу забилось быстрее: его худшие опасения сбывались.
– Хорошо бы вы поскорее подтвердили это и очистили моё имя, – Сюй Вэньчао посмотрел на часы. – По-видимому, мне предстоит провести ночь в участке? Когда я смогу поговорить со своим адвокатом? О, кстати, я ещё не совсем понял, что натворила Су Лочжань, но могу я попросить вас быть с ней помягче? Она ведь ещё ребёнок! В случае необходимости я готов понести ответственность за её проступки как опекун.
– Двадцать седьмого числа в двадцать часов тридцать минут Сюй Вэньчао действительно был дома… – Первым делом Тао Жань отправился в больницу навестить Чэнь-Чэнь, а сразу оттуда поехал в офис. По пути он получил указание проверить алиби Сюй Вэньчао. – Я изучил все его заказы за последние полгода. Он весьма консервативен, всегда заказывает еду из определённых ресторанов. И курьеры знают его в лицо.
– Курьер может соврать… – предположил один из членов следственной группы.
– Уточним, конечно, но мне в это слабо верится, – сказал Ло Вэньчжоу. – Обычно в доставке подрабатывают молодые люди, они редко устраиваются дольше чем на пару месяцев. Вряд ли кто-то так близко подружился с клиентом, что решился дать ложные показания ради него. И ещё кое-что меня смущает…
– Что?
– Я тоже ношу сорок второй размер, – Ло Вэньчжоу притопнул ногой. – Днём, когда Сюй Вэньчао приходил в первый раз, на нём были кроссовки, в которых ступни толком не разглядишь, но когда его арестовали, он приехал в туфлях – очевидно, меньшего размера.
В конференц-зале поднялся шум.
Тут вбежала припозднившаяся Лан Цяо и с размаху плюхнулась в кресло.
– Босс, срочно найдите мне замену! Я не справляюсь с этим ребёнком. От одного взгляда на неё у меня волосы встают дыбом.
– С ней что-то не так?
– О, сама она чувствует себя прекрасно, ест и спит как ни в чём не бывало, – Лан Цяо покачала головой и поймала брошенную коллегой банку холодного кофе. – Она не боится полиции и остальных взрослых. Не пойму, неужели она ещё такая маленькая, что не понимает последствий своего поступка? Или, наоборот, развита не по годам и знает, что по закону ей ничего не грозит? Когда обращаешься с ней по-доброму, она тут же пытается сесть на шею и начинает капризничать. А если пытаешься напугать, молча смотрит и улыбается. Только что она попросила у меня бутылку сладкого молока, а когда допила его, сказала: «Я устала. Можно мне отдохнуть?» Раз – и уснула! Если бы меня поймали с поличным на месте преступления и отвезли в полицейский участок, я бы на нервах глаз не сомкнула. Она человек вообще?!
Ло Вэньчжоу не ответил, с задумчивым видом достал сигарету и сунул её в рот. Он думал о Сюй Вэньчао: тот, несомненно, имел отношение к этому делу. Не бывает таких совпадений!
Парень поучаствовал в расследовании двадцать лет назад, был близко знаком с Су Сяолань и её дочерью. Су Лочжань дважды звонила ему с места преступления, а когда явилась полиция, без колебаний свалила всю вину на него.
Примечательно и поведение Сюй Вэньчао в участке. В первый раз он держался спокойно и вежливо, но прикидывался дурачком, даже амнезию изобразил. Он немного напрягся, только когда Тао Жань задал ему неудобный вопрос. После задержания Сюй Вэньчао, напротив, говорил резко, но твёрдо и уверенно. На удивление он ни капли не нервничал, даже полицию среди ночи встретил полностью одетый!
На первом допросе Сюй Вэньчао сказал, что услышал о похищении Цюй Тун по радио. Подробности дела в передаче не разглашались, но прозвучали ключевые моменты: «ночь двадцать седьмого» и «район Силин». Если у Сюй Вэньчао такое надёжное алиби, почему он сразу не сказал о нём? Разволновался, забыл или вообще не заметил, что он под подозрением? Или таким образом он проверял реакцию полиции? Этот тип явно не внушал доверия.
Одно капитан знал точно: человек не может находиться в двух местах одновременно.
Вынырнув из своих мыслей, Ло Вэньчжоу легонько постучал по столу:
– Внимание! Чуть позже мне понадобится ваша помощь, надо кое-что выяснить…
Не успел он договорить, как двери конференц-зала распахнулись, и дежурный позвал:
– Капитан Ло, ваш заказ!
Ло Вэньчжоу в полном недоумении смотрел, как толпа его коллег, измученных ночной суматохой, набрасывается на пакеты из доставки. Стоило им заглянуть внутрь, как у них глаза на лоб полезли: они ожидали увидеть шашлычки и малатан[345] из ближайшей закусочной, может, бургеры из «Макдоналдса» или KFC, но вместо этого в первом пакете лежали контейнеры с горячими блюдами китайской и западной кухни, во втором – термосумка и коробки с различным мороженым. Столовые приборы в фирменной картонной упаковке подозрительно напоминали многоразовые. Казалось, угощение прибыло прямиком из ресторана какого-нибудь роскошного отеля!..
При мысли об отеле Ло Вэньчжоу чуть было не поперхнулся дымом.
Лан Цяо зря времени не теряла: шустро ухватила коробку мороженого и прижала её к груди.
– Ой, мамочки! Босс, это так мило!
Потрясённый Тао Жань спросил:
– Ты что делаешь? До конца месяца будешь лапу сосать?
– Босс, вы в лотерею выиграли?
– Удачно поставили на Еврокубке?
– Ну нет, наш капитан за таким не замечен. Родители подкинули на карманные расходы?
– Неспроста, ох, неспроста… Маменька с папенькой решили завести второго ребёнка и пытаются подсластить пилюлю для старшего сына?
– Доболтаешься – и тебе самому пилюли понадобятся! – огрызнулся Ло Вэньчжоу.
Набросились, как стая стервятников! Ло Вэньчжоу повернул термосумку и увидел на ней логотип того самого отеля, куда недавно подвозил Фэй Ду. У капитана задёргался глаз.
– Кажется, это из того шикарного заведения к северу от нас, – вдруг сказала Лан Цяо. – Я думала, в таком солидном месте строгие правила, а их ресторан работает в ночи и навынос? Вот это близость к народу!
– Ты даже за едой трещишь без умолку! – На висках Ло Вэньчжоу вздулись вены. – Лопай давай, а если не голодная, вали работать!
Лан Цяо пристально заглянула начальнику в лицо и захихикала, как девчонка. Если подумать, такие пиршества[346] совершенно не вписывались в стиль капитана, предпочитающего блинчики с начинкой и соевое молоко.
– Кто-то пытается к вам подлизаться. Да? Да?
Ло Вэньчжоу стукнул её по лбу свёрнутым листом бумаги, а потом прикинулся, будто не замечает деликатесов, источающих ароматы на весь зал, и продолжил свою речь с того места, на котором остановился:
– Жуйте-жуйте, а я пока объясню. Вы должны разделиться на две группы. Первая соберёт сведения обо всех случаях пропажи подростков в городе. Надо рассортировать дела с учётом пола, возраста и внешности жертв. Для начала ограничимся двумя последними годами.
– Значит, ты думаешь, что Цюй Тун была не первой? – спросил Тао Жань.
– Похитители долго следили за жертвой, не оставляя следов, а потом ловко схватили девочку, как только подвернулся случай. Уверен, они действовали без спешки, по заранее продуманному плану. Возможно, у них уже был опыт… Не можем найти доказательства по текущему делу – поищем в прошлых. Вторая группа должна собрать всю возможную информацию о Су Лочжань, Су Сяолань и Сюй Вэньчао. Переройте всё: документы, банковские счета, компьютеры и телефоны.
Следователи почувствовали себя заживо погребёнными под этой лавиной из поручений. Кто-то быстро ел, не поднимая головы, кто-то успевал делать заметки, полночный пир утратил своё очарование, и никто больше не спрашивал о его происхождении.
Ло Вэньчжоу схватил жареное куриное крылышко салфеткой и за секунду обглодал его дочиста, как саранча.
– Задачи непростые. Отдохните немного и сразу приступайте. Сяо Лан, с тебя сводная таблица.
– Босс, может, стоит снова поговорить с Су Лочжань?
– Это бесполезно, – покачал головой капитан. – Взрослого можно спровоцировать, обмануть или запугать, но она… Она смотрит на нас как на неразумных овечек. Мы для неё источник пищи, не более. К тому же по закону мы не можем использовать нигде её показания, только принять к сведению в частном порядке… Нельзя расслабляться: там в коридоре сидит отец девочки, пропавшей двадцать лет назад. Мы же не хотим и это дело расследовать до пенсии?
Монотонная работа по сортировке документов не добавляла бодрости духа и без того уставшим полицейским. Чтобы не уснуть, следователи то и дело заливали в себя отвратительный кофе из местного автомата.
Они выписывали ключевую информацию: пол, возраст, обстоятельства и время исчезновения… В эту сводку не попадал характер ребёнка, что он любил и как его родные каждый день просыпаются от кошмаров, обречённые провести остаток жизни в безнадёжных поисках. Лишь монотонное перечисление имён, как на гранитном памятнике жертвам катастрофы.
К рассвету конференц-зал был завален пустыми банками из-под кофе и окурками.
– Итак, девочки в возрасте от девяти до четырнадцати лет. Мы исключили тех, кто оставил записку и самовольно сбежал из дома, а также тех, чьи тела позже удалось обнаружить. Всего за последний год был зафиксирован тридцать один случай пропажи без вести, и ещё тридцать два – годом ранее. Что касается внешности… Исключим девочек с ранним развитием, слишком похожих на взрослых, и тех, кто, наоборот, ещё не достиг половой зрелости и кладёт под подушку молочные зубы… Остаётся двадцать шесть и двадцать случаев соответственно.
Ло Вэньчжоу налил на салфетку воды из чайника и растёр лицо.
– Что насчёт платьев в цветочек?
– Семь и восемь… – Лан Цяо подняла голову. Вокруг неё все по очереди зевали. В свете монитора лицо её отливало необычайной бледностью, глаза покраснели, но в них не было и намёка на сон. – Капитан Ло, хотите взглянуть?
Она подключила ноутбук к проектору и разместила на белом экране собранные фотографии жертв. Зевнувший было Тао Жань резко захлопнул рот.
На первый взгляд у них не было ничего общего. Но стоило выложить их фотографии в ряд, и различия между ними стирались, становилось ясно, что эти юные создания – уже не девочки, но ещё не женщины – невероятно похожи друг на друга.
– Не может быть… – пробормотал Тао Жань.
Подобно засохшим цветам, валяющимся на земле, погребённые среди множества заявлений о пропавших без вести детях, они оставались строчками в статистике нераскрытых преступлений. Если бы не последний случай, никому бы и в голову не пришло объединить эти дела.
Ядовитая лоза скрывалась в глухом лесу, её корни под землёй расходились всё дальше и дальше, а ветви сплетались в невидимую сеть. От одной мысли об этом бросало в дрожь.
– Проверьте предыдущие годы, – велел Ло Вэньчжоу. – Лет десять… нет, двадцать! Вплоть до похищений в районе Ляньхуашань.
Ранним утром Фэй Ду распорядился прислать ему сменную одежду. Приведя себя в порядок, он попросил свою помощницу отвезти его к дому доктора Бай и очень удивился, когда дверь открыл мужчина средних лет.
Он был крепкого телосложения, с широкими плечами и квадратной челюстью, в очках, одетый просто, даже чересчур, но что-то в его глазах заставило Фэй Ду нахмуриться. Во взгляде этого мужчины не было угрозы или неприязни, но он впивался в собеседника, как игла.
Сперва Фэй Ду растерялся, а затем очень вежливо сказал:
– Здравствуйте, я ищу госпожу Бай, у нас вчера была назначена встреча.
– О! – Незнакомец поправил очки. – Должно быть, вы господин Фэй? Бай Цянь – моя супруга. Прошу.
Пока он говорил, доктор Бай уже вышла поприветствовать своего гостя. Похоже, мужчина спешил: тепло попрощавшись с женой, он сунул портфель под мышку и ушёл.
– Мой муж работает в университете общественной безопасности Яньчэна. – Заметив интерес в глазах Фэй Ду, госпожа Бай со вздохом пояснила: – Он с утра до ночи торчит в библиотеке и преподаёт теорию студентам. Кстати, он составитель той самой книги, которую ты хотел одолжить.
Фэй Ду посмотрел на томик в своих руках – «Криминальная психология. Исследование личности потерпевшего (третье издание)». На мгновение его взгляд задержался на имени редактора – Пань Юньтэн.
– Как поживаешь? – Госпожа Бай разлила чай по чашкам. – Я так удивилась, когда ты сказал, что собираешься поступать в магистратуру. Впервые слышу, чтобы бизнесмен интересовался психологией. Это мои книги на тебя так плохо влияют?
– В своей компании я играю роль талисмана команды, – беззаботно ответил Фэй Ду. – Мой отец оставил сплочённый коллектив профессионалов, которые дополняют и уравновешивают друг друга. От меня требуется вести себя хорошо, не мешать людям работать и получать дивиденды. Большинство акционеров только обрадуются, если я буду занят учёбой. Да и по статусу мне положено иметь диплом солидного заведения, а не просто красивые корочки.
– И всё-таки почему психология? Можно ведь поехать за границу и получить степень Эм-Би-Эй…
Фэй Ду рассмеялся:
– Доктор Бай, большинство моих знакомых изучают пара-нормальные явления и поступают на кафедру битловедения. По сравнению с ними моё хобби можно счесть банальным!
Госпожа Бай не удержалась от улыбки:
– И правда. Проблема трудоустройства перед вами, очевидно, не стоит. Какое направление тебя интересует? Возможно, я смогу свести тебя с научным руководителем.
– Вот это, – Фэй Ду помахал толстой книгой в руках.
Доктор Бай сначала не поверила, но затем уловила насмешку в его словах и поняла, что он дурачится.
– Слышал, в полиции полно красавиц. Каждый день на работу как на праздник![347]
Когда Фэй Ду попрощался с госпожой Бай, было уже за полдень. Телефон в кармане был полностью заряжен, но что-то никто на него не звонил. После недолгих раздумий Фэй Ду велел помощнице:
– Едем в муниципальное управление.
– Президент Фэй, что-то случилось? – удивилась девушка. – Вы собираетесь написать заявление?
Фэй Ду улыбнулся, и помощница невольно вздрогнула: она не первый год знала своего начальника, и эта его улыбка обычно не сулила ничего хорошего…
Ассистентка хотела отпроситься по своим делам, но не решалась. Фэй Ду всё прочитал по её лицу и добродушно сказал:
– Просто оставь на столе документы на подпись. Если будет что-то срочное, я заскочу в офис вечером.
– Пришло несколько писем от деловых партнёров, на которые вам стоит ответить лично, – поспешно сказала помощница. – В таком случае во сколько мне за вами заехать?
– Не нужно, – со смехом отмахнулся Фэй Ду и распахнул дверцу автомобиля. – Я вызову такси. Не хватало ещё испортить тебе свидание. Если ты на меня обидишься, что я буду делать?
Ассистентка фыркнула:
– Тоже мне, свидание! Парень не особо-то и красив, а денег у него кот наплакал. Не знаю, зачем я с ним вообще встречаюсь. Только скажите, и я отправлю его восвояси!
– Пожалей беднягу! Он же готов перед тобой на коленях стоять! Кстати, ты отлично выглядишь сегодня. Будет досадно, если это увидим только мы с ноутбуком. Настоящая потеря для общества! – Перед тем как уйти, Фэй Ду наклонился к ассистентке и сказал: – Это машина с характером. Езжай осторожнее и напиши мне, как только доберёшься до офиса.
Девушка машинально посмотрела на своё отражение в зеркале заднего вида и заметила, что помада немного стёрлась. Дождавшись ухода начальника, она подправила её, а затем не удержалась, подняла голову и проводила Фэй Ду взглядом.
Лёгкой походкой он двинулся в сторону муниципального управления. Его рука была зажата гипсом в неестественной позе, но со спины казалось, будто президент Фэй салютует кому-то бокалом шампанского на званом ужине.
Помощница носила фамилию Мяо. Она получила образование в престижном университете и была куда профессиональнее рядовых секретарш, способных выполнять только мелкие поручения, но однажды она перешла дорогу мстительному боссу, и её карьере пришёл конец. Фэй Ду помог девушке снова встать на ноги.
Фэй Ду вообще ладил с дамами – с любой женщиной в своём окружении мог запросто поболтать как со старой знакомой, однако по-настоящему близко его почти никто не знал.
Президент Фэй не занимался самоуправством, редко отклонял предложения опытных коллег, прекрасно понимая, что серьёзные дела стоит доверить профессионалам. С детства привыкший к роскоши, он не гонялся за лёгкими деньгами, не стремился урвать себе кусок побольше и этим заслужил лояльность акционеров. Одним словом, он был бы идеальным наследником компании, одинаково устраивающим всех… если бы помощница Мяо своими глазами не видела, как в своё время он прибрал к рукам власть.
Вероятно, у её босса напрочь отсутствовало честолюбие: он не стремился к мировому господству, были бы деньги на привычный образ жизни – и ладно. Только вступив в должность, он активно интересовался текущими проектами, чтобы партнёры и сотрудники поняли, что не стоит его дурачить. Но досконально разобравшись в работе компании, президент практически перестал участвовать в её делах, а в последний год и вовсе забросил свои обязанности, переложив большую часть на чужие плечи. Президент Фэй всё чаще пропадал незнамо где[348]. Ему не сиделось на одном месте, и создавалось впечатление, будто он попросту не определился, кем хочет стать, когда вырастет. Однако ассистент Мяо всегда подозревала, что Фэй Ду куда дальновиднее, чем кажется на первый взгляд. Бросать незавершённые дела[349] ради новых прихотей было не в его духе. Помощница сто раз прокручивала ситуацию в голове, но так и не определилась с мнением.
Девушка тяжело вздохнула, окинула взглядом толпу у ворот муниципального управления и умчалась прочь, погружённая в мрачные думы.
У ворот муниципального управления Яньчэна началось настоящее столпотворение. Парковка была забита автомобилями вопреки всем правилам. Младший дорожный инспектор достал квитанцию и растерянно покрутил головой по сторонам, пытаясь решить, кому выписать штраф в первую очередь.
На входе дежурные не успевали регистрировать посетителей, весь участок стоял на ушах.
Фэй Ду смешался с толпой и тихо просочился внутрь. Оглядевшись, он увидел людей из всех слоёв общества, были здесь мужчины и женщины, среднего возраста и старики с измождёнными лицами[350]. Кто-то принёс с собой фотографии. Кто-то походил на семейную пару: не размыкая рук, они брели вперёд, опираясь друг на друга, как будто не могли оставаться в одиночестве. Время от времени из толпы раздавались громкие рыдания, и лица присутствующих, и без того напряжённые, бледнели ещё сильнее. Однако, кроме Фэй Ду, с любопытством разглядывающего толпу, никто не оборачивался, будто между этими людьми существовал какой-то негласный договор.
Фэй Ду много раз бывал в муниципальном управлении, отлично ориентировался в здании и знал там каждый коридор. Он как раз собирался позвонить кому-нибудь, когда столкнулся у дверей туалета с Ло Вэньчжоу.
Бессонная ночь добавила капитану морщин, его глаза опухли, а изо рта сильно пахло табаком. Очевидно, в туалет он заходил умыться – капли стекали по шее на белую футболку.
Фэй Ду фиксировал мельчайшие детали: будь у него в глазу камера, сделала бы уже два десятка снимков. Он поднял на лоб солнечные очки и обвёл коридор театральным жестом:
– Итак, вы нашли ещё несколько связанных дел?
У Фэй Ду определённо был нюх на преступления. У капитана уже не осталось сил удивляться, он просто устало кивнул.
– Надо же, масштаб поражает! – Фэй Ду заложил руки за спину и выглянул в окно. – В таких случаях обычно вызывают родителей, а у вас в приёмной и молодёжь, и старики – как же далеко в прошлое вы заглянули?
– Двадцать два года. – Ло Вэньчжоу услышал, как охрип его собственный голос, и прочистил горло. – Го Фэй пропала в Ляньхуашань двадцать лет назад, а двумя годами ранее был зафиксирован аналогичный случай с похожей девочкой. И после смерти У Гуанчуаня похищения не прекратились.
Фэй Ду достал из кармана упаковку мятных конфет и протянул капитану.
– Мы предполагаем, что тут действует организованная группа, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Дети пропадают каждый год, большинство так и не находят. Мы можем разве что взять образцы ДНК у родственников, вдруг совпадёт с кем-то из уличных попрошаек или детей, спасённых из лап торговцев людьми… Но я бы на это не рассчитывал: в данном случае девочки исчезают бесследно, их не удаётся отыскать ни живыми, ни мёртвыми. Заявления подавали в разные отделения полиции, мы узнавали о них только в общих чертах, когда получали ежегодную сводку. Но пока число преступлений не превышало среднестатистическое, никто не обращал на них внимания и не копал глубже.
– Полицейские, которые расследовали дело в Ляньхуашань, вышли на пенсию не так давно, верно? Неравнодушный человек, вроде твоего наставника, наверняка заметил бы закономерность. Значит, в следующих преступлениях не хватало ключевой детали… – Мозг Фэй Ду обрабатывал информацию с нечеловеческой скоростью. – Над родителями жертв перестали издеваться, верно?
Ло Вэньчжоу молча жевал мятную конфету.
– Предположим, существует некая преступная организация, использующая маленьких девочек как приманку, чтобы подобраться к жертве… Зачем бы им привлекать к себе лишнее внимание? – принялся рассуждать вслух Фэй Ду. – Звонки семье – это что-то личное. Бандиты просто похищали бы девочек, а здесь маньяк специально мучил родителей. А если это «приманка» вышла из-под контроля?
Су Сяолань двадцать лет назад и Су Лочжань недавно.
Почему у других есть то, чего нет у меня? Семья, дом – я всё это уничтожу!
Го Хэну звонили с отдалённой мусорной свалки, доехать до которой можно было только по платной трассе, а полиции не удалось найти следов преступника на записях. Сам Го Хэн предположил, что преступник мог остановиться у обочины другой дороги и вместе с похищенной Го Фэй спуститься с горы к телефонной будке. Эта версия казалась притянутой за уши, и следователи не приняли её всерьёз.
А если голос в телефонной трубке принадлежал не Го Фэй, а другой девочке? Родители слышали только бессвязный крик, но звон колокольчиков в пенале заставил их поверить, что кричит их дочь. Возможно, в то время бедняжка была уже мертва, а убийца со своей сообщницей отправились прятать тело. В какой-то момент маленькая преступница не выдержала, сорвалась и выскочила из машины…
Ло Вэньчжоу зажмурился и попытался представить, какие мысли роились в тот момент в голове у этой психопатки. Страх? Отвращение? Недоверие? Или её переполняли извращённая ревность и злоба?
Капитан быстро понял, что это бесполезно. Если человека, живущего с юных лет в сытости и достатке, спросить, что он станет делать, когда пожар войны вспыхнет у его двери, он максимум ответит: нужно, наверное, собрать вещи и бежать к родным… Будучи взрослым мужчиной, Ло Вэньчжоу хорошо представлял себе ход мыслей взрослого преступника, но понятия не имел, что творится в душе у маленьких девочек – ему оставалось только опираться на записи в документах.
Двадцать лет преступники не привлекали к себе внимания, и вдруг снова громкое дело! Что же связывает прошлое Су Сяолань с настоящим Су Лочжань?
– Ты можешь тайком провести меня к Су Лочжань? – спросил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу отвлёкся от своих мыслей и в негодовании уставился на юношу: «Что за вздор?» Он собирался категорически отказать, но поймал на себе пристальный взгляд Фэй Ду, стоящего напротив, прислонившись к стене коридора. Ло Вэньчжоу не любил слишком долгий зрительный контакт: он же не собирался драться с собеседником или строить ему глазки. Как правило, в лице Фэй Ду читалась язвительная насмешка, каждая ресничка словно демонстрировала неприязнь к капитану. Но в этот раз всё было иначе: юноша смотрел без тени издёвки, а слова его прозвучали как искренняя просьба. Капитан проглотил свой резкий ответ и тут же укорил сам себя за мягкотелость, но всё же сказал куда теплее обычного:
– Боюсь, я не могу. Это не по правилам.
– Но в прошлый раз вы пустили меня на допрос…
– В тот раз начальник официально разрешил.
– Так пусть разрешит снова! Я ведь уже общался с Су Лочжань, – губы Фэй Ду изогнулись в его фирменной полуулыбке. – Между прочим, я написал статью о жертвах. Мне повезло, не так давно её заметил один уважаемый профессор и включил в сборник учебных материалов. А в апреле меня зачислили в аспирантуру на факультет прикладной психологии университета Яньгун, так что с сентября я стану частью вашей команды. Капитан Ло, может, вы всё-таки позвоните своему великодушному и дальновидному начальнику?
Ло Вэньчжоу не знал, что ответить. Он не понимал, какого хрена вообще здесь происходит.
Если бы Фэй Ду вдруг тронулся умом и решил устроить гонки в центре города, Ло Вэньчжоу собственноручно упихал бы его в камеру и бровью не повёл. Но последние новости сразили капитана наповал. У него заломило виски, а перегруженный процессор в мозгу, не успев остыть, снова задымился.
Зачислен в апреле… Как бы ни был богат и влиятелен Фэй Ду, даже ему пришлось бы готовиться к поступлению ещё в прошлом году. А зачем? Он что, проснулся однажды утром и воспылал любовью к науке? Или это очередная попытка развеять скуку? Может, ему хотелось быть поближе к Тао Жаню? Надоел звон монет в карманах торгашей и коррупционеров?
В толпе на первом этаже поднялся шум. Женщина средних лет выронила снимок, который держала в руках, потянулась за ним, но внезапный порыв ветра унёс прочь клочок старой фотобумаги. Для кого-то другого это стало бы досадной неприятностью, но для сломленного человека, чьи нервы и так были натянуты до предела, выглядело как зловещее предзнаменование. Женщина рухнула на колени и горько заплакала. Хриплый крик разнёсся по зданию, проникая сквозь щели и окна. Она продолжала судорожно всхлипывать, когда к Ло Вэньчжоу подошёл криминалист.
– Капитан Ло, готов анализ образцов, которые вы прислали вчера. Кровь на ткани принадлежит Цюй Тун!
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул. Некоторое время он смотрел на Фэй Ду, а затем, не сказав ни слова, направился в офис директора Лу.
Двадцать минут спустя Фэй Ду с двумя коробками мороженого в руках вошёл в комнату, где временно содержали Су Лочжань.
– Будешь? – спросил он. – Тебе какое?
Су Лочжань подумала немного и указала на клубничное. Фэй Ду подтолкнул к ней коробку и забрал себе другую. Он вытащил из кармана наушники, подключил их к телефону, запустил спортивную трансляцию и устроился поудобнее, закинув ногу на ногу. Он ел мороженое и смотрел баскетбол, не обращая внимания на девочку.
Сначала они сидели в тишине. Су Лочжань вела себя осторожно и избегала зрительного контакта, но к тому времени, как съела половину мороженого, она поняла, что парень не собирается с ней говорить. Су Лочжань не удержалась и посмотрела на Фэй Ду. Её взгляд скользнул по рубашке и мобильному телефону, затем остановился на лежащем на столе запястье. Склонив голову набок, девочка осмотрела наручные часы и притопнула ножкой.
– Они настоящие?
Фэй Ду не отреагировал.
Немного подождав, Су Лочжань протянула руку через стол и легонько постучала пальцем по его телефону, тогда Фэй Ду наконец соизволил вытащить один наушник.
– Да, в чём дело?
По комнате разнёсся шум стадиона и возгласы комментаторов передачи.
Су Лочжань прикусила уголок пластиковой ложки:
– Зачем ты пришёл? Ты разве не собираешься меня допрашивать?
– А? Нет. Меня попросили просто присмотреть за тобой, пока остальные заняты, – рассеянно ответил Фэй Ду. Он как бы неохотно оторвал взгляд от экрана, покосился на девочку и снова сосредоточился на матче.
Когда ей задавали вопросы, Су Лочжань ловко притворялась дурочкой, но для неё было в новинку, чтобы её саму игнорировали. Ещё какое-то время она украдкой разглядывала Фэй Ду, а доев мороженое, в упор уставилась на него и завела разговор:
– Ты тоже полицейский?
– Стажёр, – небрежно ответил Фэй Ду.
– Стажёры так хорошо зарабатывают? – Су Лочжань подняла брови, совсем как взрослая. – Кажется, у тебя очень дорогие часы. Это оригинал или качественная реплика?
Фэй Ду её слова, похоже, позабавили. Он тоже вскинул брови и ответил с улыбкой:
– Девочка, ты откуда такие слова знаешь? Где-то слышала?
Су Лочжань помрачнела: ей не понравилось, что её не воспринимают всерьёз и говорят как с ребёнком. Она вспомнила, что уже видела этого парня со сломанной рукой в старом доме своей матери. В тот раз он обращался с ней точно так же – похоже, не знал, на что она способна, и не верил, что представляет для него какую-то угрозу.
Обычно люди испытывают гордость, когда им удаётся облапошить других – прикинувшись свиньёй, съесть тигра. Но никому не хочется навечно остаться свиньёй в чужих глазах. Су Лочжань закусила губу, пытаясь понять: собеседник правда её игнорирует или притворяется. Она забросила удочку:
– Те дяди меня научили. – Наполовину это было правдой.
Фэй Ду не спросил, о каких дядях речь, вместо этого пробормотал с притворным сочувствием:
– Не бойся, всё будет нормально.
Его жалость раздосадовала Су Лочжань ещё больше.
– А что со мной будет?
– Те злые люди больше не причинят тебе вреда. Надо решить, что с тобой делать дальше, но это пустяки: ты ещё маленькая, уголовная ответственность тебе не грозит. Вероятно, отправят в школу-интернат… – Фэй Ду наконец-то выключил дурацкий матч, как будто вспомнив о рабочих обязанностях. Раскрыв свои очаровательные глаза пошире, он выдавал банальности одну за другой: – Дети не осознают последствий своих поступков, они даже не понимают, когда их используют в гадких целях. Оставишь в прошлом эту историю и займёшься учёбой. Впереди у тебя долгий путь…
Пока в комнате было тихо, Тао Жань успел задремать перед монитором и проснулся как раз к этой лекции. Он в недоумении протёр глаза:
– А это точно Фэй Ду? Может, в него вселился твой дух?
Вместо ответа Ло Вэньчжоу пнул его стул. Тао Жань окончательно пробудился и вскочил. Он растёр лицо, послушал какое-то время через гарнитуру, как учёный осла покупает[351], а затем вдруг улыбнулся:
– Хорошо, что вы стали реже ругаться.
– А зачем нам это делать?
– Откуда я знаю? – рассмеялся Тао Жань. – Недавно у ворот управления Хуаши вы чуть не подрались при встрече! А потом ты выписал ему штраф!
Ло Вэньчжоу промолчал.
– Я тебе сто раз говорил, – Тао Жань по привычке исполнял роль миротворца, – Фэй Ду – хороший парень. Если ты будешь к нему добр, он ответит тебе взаимностью в десятикратном размере. Да, он бывает резок, но человек он не мелочный и не злопамятный. Иначе не простил бы нам разбитый автомобиль.
Тао Жань приготовился услышать ехидный ответ капитана, но прошла целая вечность, а тот лишь промычал что-то невнятное и снова умолк. «Мистика какая-то! – удивился про себя Тао Жань. – Стоит закрыть глаза на минуту, и я словно в другом мире просыпаюсь!»
Су Лочжань неожиданно встала. Подавшись вперёд, она практически улеглась на низкий столик, чтобы отвлечь Фэй Ду от затянувшейся проповеди.
– Думаешь, они меня просто использовали? – тихо спросила она.
– Сюй Вэньчао арестован и передан в руки правосудия, – уверенно ответил Фэй Ду. – Ещё остались нерешённые вопросы, но скоро всё прояснится.
На лице Су Лочжань появилась загадочная улыбка.
– Конечно, если ты захочешь дать показания… – Фэй Ду замолчал на полуслове, а затем покачал головой: – Хотя забудь, с твоих показаний никакого проку. Ты наелась? Если нет, я попрошу кого-нибудь сходить в магазин.
Су Лочжань проигнорировала это щедрое предложение.
– Почему мои показания бесполезны?
– Потому что ты ребёнок, – объяснил Фэй Ду. – Речь идёт о важном преступлении. Твои слова никто не воспримет всерьёз, а если и поверят, в суде точно использовать не станут. Знаешь, я всё-таки должен сказать: как бы тебе ни было плохо, нельзя причинять боль другим детям! Ты понимаешь? Ты ведь могла поранить ту девочку. Если бы рука дрогнула…
Су Лочжань резко перебила его:
– Дрогнула бы рука, и я не смогла бы завершить начатое?
Фэй Ду в притворном изумлении уставился на неё. Су Лочжань сидела всё с той же загадочной улыбкой на лице и накручивала на палец прядку волос. В тот момент девочка напоминала охотника, который расставил капканы и ждёт, когда зверь попадёт в них. Фэй Ду напустил на себя нарочито серьёзный вид, отложил телефон в сторону и сел прямо. Он пристально посмотрел на Су Лочжань и сказал:
– Я знаю, некоторым травмированным детям бывает трудно принять тот факт, что они стали жертвами. Вы заблуждаетесь, думая, что плохие люди сильные и талантливые, а жертвы, слабые и глупые, заслужили свою участь. Вы пытаетесь подражать тем, кто творит зло, но…
– Жертвы действительно слабые и глупые! И они правда заслужили свою участь! – скривилась Су Лочжань. – Они, как овцы, невнятно блеют… Покорно идут к нам, а потом успевают только вскрикнуть перед смертью. Их жизнь ничего не стоит.
Брови Фэй Ду взметнулись вверх от изумления, он возмущённо воскликнул:
– Да как у тебя только язык повернулся?!
Пока этот парень воспитывал её, словно неразумного ребёнка, Су Лочжань кипела от гнева, ей хотелось вцепиться ему в лицо! А стоило ему занервничать, и она вдруг успокоилась, по телу разлилось необъяснимое блаженство.
– Меня же в любом случае не посадят? – Во взгляде Су Лочжань читалось самодовольство. – Эти овцы невероятно глупы, они верят всему, что им скажешь. Стоит заговорить с ними, и они уже считают тебя своим другом и готовы пойти куда угодно… – Она звонко рассмеялась. – Это ужасно забавно!
– Су Лочжань, – у Фэй Ду задрожали губы, – не говори ерунды!
Су Лочжань не видела выражений лиц родителей Цюй Тун, когда они получили аудиозапись, но при одной мысли об этом испытывала трепет. Когда к этому добавился страх молодого полицейского, сидящего напротив, глаза девочки засияли от удовольствия.
– Это не ерунда. – Она беззаботно постучала носком ноги по полу. – Меня этому научила мама. Она сказала, что все животные в случае опасности дерутся или убегают. Кроме овечек: они от страха сначала застывают как вкопанные, а потом идут с любым, кто поманит. Впрочем, мама тоже оказалась овечкой, ещё глупее других. Я тайком читала её дневник. Ей было столько же лет, сколько мне, когда она струсила и перестала передавать приветы.
– Какие ещё приветы?
Су Лочжань игриво изобразила рукой телефонную трубку и поднесла её к уху.
– Её рыцарь умер, и она струсила.
– Какой рыцарь?
– Мерзко, правда? – Су Лочжань презрительно хмыкнула. – На самом деле он был просто клиентом, с которым она познакомилась поближе. Наша семья живёт охотой. Моя мать не умела ничего, кроме ловли овец, а когда состарилась, то больше не могла этим заниматься. Пришлось просить о помощи меня… Ну а потом она умерла.
– Довольно… Прекрати… – выдавил из себя Фэй Ду. – Тебе сколько лет?!
– Мне было семь, когда я начала, – хвастливо улыбнулась Су Лочжань. – Мама развлекала клиентов овечками, которых я поймала. Иногда она разрешала мне участвовать в охоте вместе с клиентом. После еды гость спокойно уходил домой, ведь знал, что моя мать обо всём позаботится. Этому ремеслу мама научилась у бабушки.
Ло Вэньчжоу, услышав это, вскочил:
– Срочно узнайте всё о матери Су Сяолань!
Лан Цяо, которая только появилась в дверях, тут же развернулась и бросилась исполнять поручение.
Тао Жань позабыл об усталости:
– Что это значит? Мать Су Сяолань зарабатывала на жизнь торговлей живым товаром, а У Гуанчуань был её клиентом? Девочка на допросе ничего подобного не говорила, а теперь выложила всё Фэй Ду, хотя он её даже не спрашивал!
– Вы обращались с ней как полицейские со взрослым подозреваемым, – тихо объяснил Ло Вэньчжоу, не отрывая глаз от монитора. – А Фэй Ду – как родитель с невинным ребёнком. Он её разозлил, и она захотела «передать привет» ему.
Опираясь на собственный опыт трудного ребёнка, Фэй Ду нашёл к ней подход.
– Не может быть, – Фэй Ду вскочил, случайно задев низкий столик. Тот перевернулся и с грохотом ударился об пол. – У Гуанчуань был убийцей, его зарезал родственник жертвы. После этого больше никогда…
Он выпучил глаза, как будто его только что посетила жуткая догадка.
– Ты просто об этом не знал, – Су Лочжань наслаждалась его паникой. – И всё же этому дяде было не на что жаловаться. Мама любила его, хотя он был тем ещё подонком и, помимо неё, постоянно хотел встреч с другими овечками. Она сходила с ума от ревности и, чтобы сорвать на ком-то свою злость, придумала такой вот способ передать привет семье.
– Ты тоже любишь Сюй Вэньчао? – спросил Фэй Ду.
– Конечно нет! – возмущённо воскликнула Су Лочжань. – Он кто такой? Просто уборщик!
Неожиданно Фэй Ду повысил голос:
– А для чего ты отправила семье Цюй Тун аудиозапись?!
Су Лочжань обхватила себя руками и снова заулыбалась:
– Это было весело.
В этот момент вернулась Лан Цяо с докладом:
– Босс! Мать Су Сяолань звали Су Хуэй. В молодости она недолго работала, но предприятие закрылось, тогда женщина открыла игорный зал и пристрастилась к алкоголю. В её распоряжении как раз был подержанный грузовик.
– Здание, где был расположен игорный зал, много раз перестраивали, теперь там находятся офисные помещения. При ремонте полы вскрывали и заливали заново, если бы там были спрятаны тела, их бы наверняка обнаружили… Прошло столько лет, часть архивов утеряна, мы так вообще ничего не найдём! – Подперев щёки ладонями, Лан Цяо смотрела на Су Лочжань через монитор. От отвращения её передёрнуло. – Стоит ли вообще верить этой маленькой психопатке?
– Мы не можем использовать её показания в суде, но прислушаться стоит. Думаю, ей нравится привлекать к себе внимание… – Ло Вэньчжоу не сводил глаз с девочки. Он подумал ещё немного и добавил: – Мы знаем о схеме в общих чертах: взрослый и ребёнок работали сообща. Они следили за жертвой, выбрав момент, взрослый появлялся и пугал её, а затем в игру вступала его маленькая подельница: усыпляла бдительность девочки и уводила её за собой…
– В тот день, когда я переехал в новый дом, за Чэнь-Чэнь действительно кто-то следил. – Тао Жань задумался. – Если Фэй Ду видел сообщника…
– Итак, он видел некого господина А. – Ло Вэньчжоу вытащил лист бумаги, написал на нем букву «А» и обвёл её в кружок. – Предположим, Цюй Тун села в машину к господину Б. Это один человек? Мне кажется, разные.
– Почему? – спросила Лан Цяо.
– Временной промежуток между преступлениями. – Ло Вэньчжоу постучал по столу колпачком авторучки. – С новоселья Тао Жаня прошёл уже месяц. Господин А так с тех пор и следил за Чэнь-Чэнь? Предположим, у него каким-то чудом хватило сил и времени на обеих девочек, проживающих в разных местах… Но неужели человек, терпеливо карауливший жертву целый месяц, сорвался и совершил следующее преступление всего через пять дней? Ещё нельзя забывать про Сюй Вэньчао… На время похищения Цюй Тун у него надёжное алиби, значит, он не может быть господином Б. И какую же роль он сыграл в этом деле? – Ло Вэньчжоу написал иероглиф «Сюй», затем добавил иероглиф «Су» и провёл между ними черту. – После того, как Су Лочжань накачала Чэнь-Чэнь наркотиками и оставила её связанной в старом доме, она спокойно вернулась в свою квартиру. Она не боялась, что Чэнь-Чэнь очнётся и убежит или что шум услышат соседи…
– Потому что знала, что её сообщник скоро придёт и обо всём позаботится!
– Но он не пришёл. Су Лочжань встревожил телефонный звонок из Дворца молодёжи, и она вернулась, чтобы проверить, всё ли идёт по плану. Затем дважды позвонила Сюй Вэньчао… – Ло Вэньчжоу ещё несколько раз провёл карандашом по линии между Сюй Вэньчао и Су Лочжань, а затем продолжил её вниз и разделил схему надвое. – Чжан Юйчэнь испытала настоящий шок, не стоит пока полагаться на её показания. Но судя по уже имеющейся у нас информации, возможны два варианта… Первый: Сюй Вэньчао по собственной инициативе преследовал Чэнь-Чэнь. – Ло Вэньчжоу выдержал небольшую паузу и продолжил: – Второй: Сюй Вэньчао только помогает Су Лочжань. Су Сяолань долгое время болела, маленькая девочка одна бы не справилась, ей нужен был кто-то взрослый.
На первом допросе Сюй Вэньчао выглядел растерянным: он не понимал, чем мог навлечь на себя подозрения, поэтому на все вопросы отвечал очень осторожно и прикидывался дурачком. Вероятно, в то время он ещё не знал, что Су Лочжань отправила аудиозапись родителям Цюй Тун, и не ожидал, что полиция догадается о связи с делом двадцатилетней давности.
Однако слова Тао Жаня его насторожили[352]. Он догадался, что происходит, и всё время, пока за ним следили, готовился к аресту и продумывал свою линию защиты.
– Хочешь сказать, – Тао Жань неосознанно понизил голос, – Сюй Вэньчао – «уборщик», как и сказала девочка?
– Это… это же не то, о чём я подумала? – Лан Цяо обернулась к Ло Вэньчжоу: – Он разбирается с… А как же Цюй Тун? Неужели надежды нет?!
Ло Вэньчжоу проигнорировал её вопрос и продолжил рассуждать, не поднимая глаз:
– Прошлым вечером Су Лочжань оставила связанную Чэнь-Чэнь в старом доме. Сюй Вэньчао должен был приехать и «прибраться», но не смог, потому что был на допросе… На отрезах ткани, найденных в музыкальной шкатулке в спальне Су Лочжань, много крови, но криминалисты обследовали дом с люминолом[353] и не нашли следов обильного кровотечения. Другими словами, старый дом лишь пункт временного размещения, а самое страшное происходило где-то ещё…
– Но где? – не выдержал Тао Жань.
– Нет, подождите-подождите! – Лан Цяо суетливо зашуршала страницами досье. – Вы не ошиблись? Двадцать лет назад Сюй Вэньчао ходил в элитную частную школу. Когда он вырос, то обзавёлся дорогущим фотооборудованием и занялся фрилансом. У него в собственности дом, машина – и никаких долгов. Он, очевидно, обеспеченный человек. Я сейчас ужасную вещь скажу, но богатый извращенец может купить себе что угодно. Зачем ему помогать Су Лочжань? Явно же не ради денег!
Её слова заставили присутствующих задуматься. Действительно, Сюй Вэньчао вырос в обеспеченной семье, детство его было вполне безоблачным, оба родителя до сих пор здравствовали… Для чего ему ввязываться в преступную схему?
О нём бы вообще не вспомнили, если бы Су Лочжань по примеру своей матери не отправила семье Цюй Тун аудиозапись. И отпустили бы восвояси, если бы он не сказал лишнего на допросе.
– Капитан Ло! – позвал кто-то из-за двери. – Вас с самого утра разыскивает пожилой мужчина по фамилии Го.
Го Хэн ждал в шумной приёмной. Сжалившись над стариком, кто-то вынес ему стул. Дежурный убежал по срочным делам, не удосужившись выключить старенький телевизор, на котором как раз шёл репортаж о блестящей спасательной операции, начавшейся во дворе Дворца молодёжи.
Вытянув шею, Го Хэн сосредоточенно вглядывался в экран. Он машинально выпрямил спину и сел ровно: в тюрьме от заключённых требовали строгой дисциплины во время просмотра новостей или идеологических передач. Мужчина в самом расцвете сил превратился в старика, неспособного даже расслабиться у телевизора.
– Дядя Го, – тихо окликнул его Ло Вэньчжоу.
Го Хэн вытянулся по струнке, как будто приготовился к досмотру. Затем он опомнился, и на его лице проступило отчаяние, глаза потухли, а морщины вокруг них стали ещё глубже.
– Я, наверное, отрываю тебя от работы… – вздохнул он. – Но когда я увидел эту толпу, то задумался: неужели я убил не того человека?
Ло Вэньчжоу достал из кармана две сигареты, закурил одну, а вторую протянул Го Хэну.
– Вы помните девочку, которую спасли тогда?
– Помню, – кивнул Го Хэн, – худенькая такая, чуть постарше Фэй-Фэй, очень красивая… Как же её звали?
– Су Сяолань, – подсказал Ло Вэньчжоу.
– Да-да, точно! – Го Хэн бережно поднёс сигарету ко рту и глубоко затянулся, жадно глотая дым – этой манере он, видимо, тоже научился в тюрьме. – Ох, прошло столько лет! Я даже не знаю, что с ней стало. Когда я вышел из тюрьмы, хотел проведать её, но затем отказался от этой затеи. У неё, наверное, муж и дети – зачем напоминать об ужасах прошлого? – На обеспокоенном лице Го Хэна промелькнула улыбка. – Сказать по правде, совесть меня особо не мучила. Если бы я не вмешался тогда, эта бедная девочка могла погибнуть! Несколько лет в тюрьме за спасение чужой жизни – оно того стоило, верно?
Ло Вэньчжоу открыл рот и тут же закрыл. Он смотрел на старика перед собой и не знал, что сказать. «Возможно, ты убил не того человека и спас настоящее чудовище?» Тогда жертва Го Хэна: полжизни, проведённые в тюрьме, привычка сидеть с напряжённой спиной и глотать сигаретный дым – всё это было напрасно? Какая злая ирония!
– Офицер Ло, – окликнул Го Хэн, – так что здесь происходит? Откуда толпа? У Гуанчуань был убийцей или нет?!
– Дядя Го, для начала у меня к вам будет просьба. – Ло Вэньчжоу положил руку на спинку стула. – Попробуйте вспомнить: как вы нашли У Гуанчуаня в тот день?
Го Хэн растерялся: он ведь уже отвечал на этот вопрос.
– Так мальчик…
– Я знаю. Ученик школы «Цзиньсю» Сюй Вэньчао вместе с вами следил за У Гуанчуанем, а потом послал вам сообщение на пейджер. А что именно было в том сообщении?
Зажав сигарету в зубах, Го Хэн нахмурился и задумался.
– Кажется… Кажется: «Он забрал её из школы». Да, именно так. Больше ничего. Как только я это прочитал, внутри меня всё перевернулось. Я немедленно позвонил ему.
– Позвонили? И что потом? Мне нужны любые подробности!
– Я уточнил, что происходит, а затем встретился с ним у ворот школы, – сказал Го Хэн. – Мальчик отвёл меня к дому У Гуанчуаня. Я ведь вам рассказывал!
Ло Вэньчжоу прищурился:
– То есть, Сюй Вэньчао ждал вашего звонка. А где?
– Возле школы. Территория вокруг была благоустроенная, неподалёку стояла телефонная будка.
– Как быстро вы прибыли туда?
– Минут через пять…
– Значит, Сюй Вэньчао отправил сообщение вам на пейджер, затем дождался вашего звонка. Через пять минут вы приехали к школе, нашли его, и уже вдвоём отправились в путь, верно? В общей сложности получается минут десять? – Ло Вэньчжоу дождался, пока Го Хэн кивнёт, и продолжил: – Увидев У Гуанчуаня, вы велели Сюй Вэньчао позвать на помощь, а сами последовали за учителем… Это было далеко от его дома?
– Вовсе нет, оставалось буквально свернуть за угол. – Го Хэн прикинул: – Метров пятьдесят, максимум сто.
– У Гуанчуань увёл Су Сяолань из школы и направился домой, вы вышли на десять минут позже. Как же вам удалось нагнать их?
– Мальчик провёл меня напрямик, а этот ублюдок У Гуанчуань не осмелился идти по людным улицам. Должно быть, он сделал крюк. В то время между домами строили ограды, через просвет я и увидел, как этот мерзавец волочёт за собой бедняжку. Я же тогда был молод – отослав мальчика прочь, просто перепрыгнул через забор и побежал за У Гуанчуанем.
Ло Вэньчжоу достал из кармана небольшой блокнот:
– Вы не могли бы нарисовать схему этих мест?
Го Хэн старательно набросал карту, несколько раз зачеркнул, исправил и передал капитану.
– Вот. А что? Что, в конце концов, происходит?
– Я сам пока не уверен, – тихо ответил Ло Вэньчжоу. – Дядя Го, при расследовании вскрылись новые обстоятельства… Наберитесь мужества.
Опираясь на спинку стула, Го Хэн медленно встал.
– Мы расскажем вам, как только сможем, – пообещал Ло Вэньчжоу и зашагал прочь.
Он отдал карту Тао Жаню, ожидавшему неподалёку.
– Разузнай про этот жилой квартал. Дома ещё стоят там?
Тао Жань внимательно изучил схему.
– Когда мы заподозрили, что между похитителями есть связь, ребята первым делом отправились на старое место преступления. Школа «Цзиньсю» переехала, а дом У Гуанчуаня снесли. Хотя этот район, кажется… Я сам съезжу и ещё раз проверю!
К ним подошёл Фэй Ду. Ло Вэньчжоу понял это, даже не оглядываясь: все его коллеги были страшно заняты и носились как угорелые, только один человек мог шагать по коридорам управления так неспешно.
Фэй Ду протёр свои очки уголком рубашки и вернул на нос. Этот оборотень уже успел скинуть личину добряка, под которой навещал Су Лочжань. Явись он к ней в своём истинном обличье, девочка не сказала бы ему ни слова.
– Тебе что-нибудь известно о колумбарии при похоронном бюро «Фуюань»? – лениво протянул он.
– О колумбарии? – переспросил Ло Вэньчжоу. – Там хранится прах после кремации…
– Там хранится прах Су Сяолань – Сюй Вэньчао об этом позаботился. Возможно, там же найдётся кое-что из её вещей… Не хочешь составить мне компанию?
Ло Вэньчжоу недоверчиво нахмурился:
– Об этом рассказала Су Лочжань?
– Ещё чего! Эта малышка слишком хитра, она не станет раскрывать такие подробности. Всего лишь моё предположение. Не так-то просто, наверное, заставить держать язык за зубами целую толпу клиентов-извращенцев. Мало исполнять их прихоти, должно быть ещё что-то, чтобы держать их в узде. И хранить это следует в надёжном месте. В банке на каждом шагу камеры и охрана бдит круглые сутки, но если полиция тобой заинтересуется, то сразу раскроет тайник. Как по мне, колумбарий – идеальное решение! Говорят, в похоронном бюро «Фуюань» очень строгие правила. Родственникам разрешены посещения колумбария только при наличии именной электронной карты и в сопровождении сотрудника. Чтобы почтить память усопшего, нужно заранее оставить заявку. Это же не обычное кладбище, куда может зайти кто угодно!
Ло Вэньчжоу благоразумно промолчал. Пока они искали улики, компромат на него самого лежал возле надгробия среди мелких белых цветов.
– Я ничего плохого не имел в виду, – Фэй Ду с улыбкой развёл руками. – Просто задумался, почему Сюй Вэньчао, занимавшийся организацией похорон Су Сяолань, не оплатил могилу? Вряд ли ему денег не хватило. Капитан Ло, вас не затруднит поработать водителем?
Час спустя Ло Вэньчжоу остановил машину возле похоронного бюро в пригороде – прямо за рядом припаркованных катафалков. Бюро расположилось в тени у подножия горы, вдали от суеты и шума. Из трубы крематория поднимался белый дым.
Фэй Ду, не выходя из роли беспомощного инвалида, бросил на капитана укоряющий взгляд и толкнул дверцу, но она оказалась заблокирована. Фэй Ду легонько постучал по стеклу, привлекая внимание Ло Вэньчжоу. Но тот внезапно спросил:
– Ты что ночью устроил?
Фэй Ду откинулся на спинку сиденья и изобразил недоумение:
– А? – Он растянул губы в фальшивой улыбке и захлопал глазами: – А что я устроил?
Ло Вэньчжоу стушевался: ему привычнее было ругаться с Фэй Ду, не вникая в скрытые мотивы. Стоило одному из них допустить промашку, другой не упускал случая этим воспользоваться.
Приняв молчание капитана за признание поражения, Фэй Ду ещё больше раззадорился:
– Капитан Ло, я лишь проявил гражданскую сознательность и поддержал доблестных сотрудников полиции в их нелёгком труде. Кстати, мне полагается ещё одно шёлковое знамя?
Ло Вэньчжоу разглядел в его искрящихся лукавством глазах узор из тонких линий, расходящийся кругами, подобно ряби по пруду.
– Что на нём будет написано на этот раз? Думаю…
– Фэй Ду, не валяй дурака! – только и сказал капитан.
Фэй Ду опешил и выбрал тактику «враг перешёл в наступление, значит, пора отступать». Он отвернулся и сделал вид, что рассматривает похоронное бюро за окном.
– Вообще-то я хотел обсудить серьёзный вопрос, – вдруг заявил Ло Вэньчжоу. – В сентябре ты планируешь сложить с себя полномочия?
– Не беспокойся из-за этого. Моя команда заслуживает доверия, – Фэй Ду пожал плечами. – Им не нужно быть какими-то особенно надёжными людьми, достаточно быть чуть надёжнее меня. Даже если я свалю на них все обязанности, для заключения важных сделок им всё равно будет нужна моя подпись, ведь контрольный пакет акций останется у меня. В любом случае, даже если всё развалится…
– После продажи барахла из закрывшегося офиса у тебя останется больше денег, чем скромный государственный служащий может заработать за всю жизнь, исходя из средней продолжительности в двести пятьдесят лет, да? Хватит, я это уже слышал. Когда твой отец попал в аварию, ты ещё учился в школе. Хреново учился, ну да ладно… Почему тогда ты не доверился своей надёжной команде и не захотел просто получать ежегодные дивиденды, как другие акционеры?
Фэй Ду поднял голову и встретился в зеркале заднего вида с пристальным суровым взглядом Ло Вэньчжоу.
– Ты начал вникать в дела компании не ради выгоды. Ты что-то расследовал, – констатировал Ло Вэньчжоу. – Значит, и в университет Яньгун поступил с той же целью. Ради чего или, вернее сказать, ради кого?
– Исключительно ради вас, капитан!
Даже в таком серьёзном разговоре Фэй Ду не мог удержаться от своих фирменных шуточек. Он прищурился и нахально уставился в лицо капитану:
– Откуда ты знаешь, как я учился? Ты что, не только на мамину могилу ходил, но и в мою школу?
Ло Вэньчжоу вдруг протянул руку и грубо схватил Фэй Ду за воротник безупречно скроенной рубашки:
– Пейте своё молочко и кушайте кальций, президент Фэй! Как подрастёте, продолжим разговор. – Он указал на дверь машины: – А пока катись давай!
Фэй Ду впервые потерпел такое разгромное поражение, ощущение было ему в новинку. Изгнанный с позором, он послушно выполз наружу и молча последовал за капитаном в крематорий.
В похоронном бюро было неуютно и зябко: казалось, в здании работал не кондиционер, а целый морозильник. Когда дверь открылась, изнутри повеяло холодом. Сотрудник с недоверчивым видом изучил удостоверение Ло Вэньчжоу, недоумевая, зачем полиции понадобились урны с прахом.
– Что именно вас интересует? – спросил администратор, вызвавшийся проводить гостей в колумбарий. – Мы закон не нарушаем. Нас могут потревожить разве что призраки, но это, кажется, не входит в сферу деятельности полиции.
Ло Вэньчжоу внешне был спокоен и собран, но в душе ещё нервничал из-за спора с Фэй Ду. Голос молодого нахала звучал у него в ушах, сердце колотилось быстрее обычного. Он злился одновременно на весь мир, поэтому раздражённо ответил:
– А вдруг кто-нибудь подложит в урну с прахом бомбу?
Администратор посмотрел на капитана как на душевнобольного.
В колумбарии одна стена от пола до потолка была разбита на ячейки. Урна с прахом Су Сяолань стояла в самом углу, а рядом с ней в хрустальной рамке – фотография покойной.
– C106 – Су Сяолань, – администратор сверился с документами. – Дочь и жених поместили её сюда. Я вас покину, вернусь через двадцать минут и тогда смогу ответить на остальные вопросы.
Он сложил ладони в молитвенном жесте, почтительно поклонился усопшим и быстро удалился.
Фэй Ду потянулся за фотографией, однако Ло Вэньчжоу оттолкнул его руку. Капитан достал из кармана перчатки, надел их и сам сперва изучил рамку на предмет двойного дна. Не заметив ничего необычного, он протянул её Фэй Ду, а сам тем временем занялся другими предметами, которые лежали в ячейке.
– Интересное фото… – сказал Фэй Ду.
– Интересней некуда! – отмахнулся Ло Вэньчжоу, не прерывая своего занятия. – В нашем архиве точно такое же.
В ячейке было мало места, всё, оставленное родственниками покойной, лежало на виду: старое платье, пачка ментоловых сигарет, губная помада и ещё несколько подобных мелочей – ничего ценного, просто памятные вещи, которые могли принадлежать Су Сяолань.
– Поминовение усопших в первую очередь ритуал для живых. На церемонию прощания родные приносят фотографию, которая отражает образ покойного в их сердцах. Люди, которые близко общались, как правило, выбирают из последних снимков, а если давно не виделись, то возьмут один из тех, что запомнился лично им. Есть и ещё вариант – выделить эпизод, который ярче всего отражает личность покойного, его самые значимые достижения… – Фэй Ду легонько постучал по стеклянной рамке. – Получается, по мнению того, кто выбрал эту фотографию, наибольших успехов Су Сяолань добилась в двенадцать лет?
Ло Вэньчжоу тщательно ощупывал каждый предмет, чтобы ничего не упустить. Не успел он ответить, как у него зазвонил телефон.
Резкий звук «Гимна пятой кольцевой»[354] отразился от стен и эхом разнёсся по колумбарию, как саундтрек к какому-нибудь фильму ужасов. По телу Ло Вэньчжоу побежали мурашки. Администратор, который вроде собирался по своим делам, словно привидение, возник в дверях и строго сказал:
– Соблюдайте тишину, пожалуйста. Вы ведёте себя неприлично.
– Слушай, братец, – огрызнулся Ло Вэньчжоу, – если бы я захотел пошуметь, ты бы уже в гробу лежал!
Управляющий не решился спорить с этим варваром и снова скрылся за дверью.
Терзаемым нехорошим предчувствием, Ло Вэньчжоу поднял трубку:
– Тао Жань, что ты узнал?
– Большинство домов на месте. – Тао Жань спрятался от палящего солнца в тени под деревом, расстегнул пуговицу на рубашке и принялся старательно обмахиваться копией старой карты. – Я сейчас расплавлюсь… Так вот, микрорайон Сянъян был построен здесь одним из первых двадцать лет назад и считался чуть ли не элитным. Местные старики, игравшие в шахматы, рассказали, что, пока тут располагалась «Цзиньсю», многие богатые семьи снимали дома вокруг, чтобы дети жили поближе к школе.
– Что насчёт ограды? – спросил Ло Вэньчжоу. – Го Хэн утверждает, что видел У Гуанчуаня через просвет в ней. Ты можешь поискать место, подходящее под его описание?
– Умеешь ты усложнить жизнь… – Тяжело дыша, Тао Жань машинально вытер рукавом пот со лба. – Тут всё столько раз перестраивали, что старожилы заплутают!
Неподалёку пара полицейских замахала руками, привлекая внимание замкапитана. Они наняли геодезистов с ближайшей строительной площадки, чтобы те нарисовали сравнительную карту района двадцать лет назад и сейчас. Дом У Гуанчуаня снесли, чтобы расширить дорогу. К счастью, в самый разгар лета после полудня людей на улице почти не было, и полицейские расположились в полутора метрах друг от друга с нивелирными рейками на том месте, где раньше стояла входная дверь.
Тао Жань прошёл вдоль ограды, окружающей Сянъян, и доложил:
– Между домами семь и восемь есть просвет. Это совпадает со словами Го Хэна: дом учителя как раз за углом. Но сюда случайно не свернёшь: я еле протиснулся, а раньше тут и вовсе была стоянка для велосипедов. Как Сюй Вэньчао с Го Хэном здесь оказались?
Только он договорил, им обоим пришла рассылка от Лан Цяо. Она отправилась в школу «Цзиньсю», чтобы покопаться в архивах, и нашла старый адрес Сюй Вэньчао: «Микрорайон Сянъян, здание 8, корпус 3, квартира 201».
Не выпуская телефона из рук, Тао Жань обернулся и посмотрел на старое здание с обшарпанными стенами. Он торопливо выбрался из узкого прохода, добежал до дома номер восемь и поднялся на второй этаж. Оконная рама в подъезде не закрывалась круглый год, проржавела и покрылась вековым слоем грязи. Из окна открывался такой же вид, что из двести первой квартиры.
Тао Жань выглянул на улицу и увидел двух своих коллег с рейками. Позади них стояли камни, отмечающие расположение подвала у дома У Гуанчуаня. В прошлом такие подвалы часто использовались, в них были окна, помещения даже сдавали в аренду. Вход прикрывали металлической сеткой, чтобы никто нечаянно не свалился, а кусты и клумбы защищали жильцов от посторонних глаз.
Двадцать лет назад это был спокойный район, после девяти вечера народ в основном сидел по домам, а не шатался по улицам. В это время живущие в тени осторожно оглядывались по сторонам в ночной тишине и лишь затем срывали маски добродетели, высвобождая низменные желания, запрятанные в их угольно-чёрных душах. Что угодно могло твориться во мраке подвала, куда не проникал солнечный свет. Возможно ли, что пара любопытных глаз с высоты разглядела сквозь зелёную изгородь некий страшный секрет?
Дрожа от нетерпения и обливаясь потом, Тао Жань ворвался в офис домоуправления и шлёпнул своё удостоверение на стол перед сотрудником.
– Подскажите, пожалуйста, кому принадлежит двести первая квартира в третьем корпусе?
– Двести первая? – сотрудник сверился с базой. – У неё много лет не менялся владелец…
Тао Жань глубоко вдохнул и выдохнул.
– Его фамилия Сюй?
– Нет, семья Сунь, пожилая супружеская пара. – Сотрудник обернулся к старшей коллеге, чтобы уточнить: – Верно, сестра Чжао?
– Всё так. У стариков есть дочь. Ей, должно быть, за сорок.
Женщина средних лет подошла к Тао Жаню и налила ему стакан воды. Он из вежливости поблагодарил её, хотя хотел выругаться от досады. Когда он был в доме, то почувствовал, будто в квартире двести один что-то есть, но, видимо, померещилось.
Тао Жань собирался прощаться, когда сотрудница домоуправления вдруг добавила:
– Их дочь – очень успешная дама. Она переехала жить за границу, а через несколько лет забрала родителей к себе. После этого я разговаривала с их родственником, он сказал, что перед отъездом старики хотели продать квартиру… Но раз владелец не менялся, значит, наверное, не нашли покупателя. Может, сдают? Кто-то же до сих пор платит за свет и воду.
Женщина вдруг осеклась, вспомнив о чём-то, и смущённо переглянулась с коллегой.
– Кому сдают? – выпалил Тао Жань.
Сестра Чжао хихикнула и манерно опустила глаза:
– Не знаю. Я с ними не встречалась. Сейчас все сами оплачивают счета, а к нам обращаются, разве что если возникнут проблемы.
Взгляд Тао Жаня упал на плакат, висящий на стене офиса: «Безопасность превыше всего! Скажем „нет“ нелегальным жильцам!» Заместитель капитана нахмурился:
– Только не говорите, что туда заселилась толпа нелегалов…
Сотрудники домоуправления спали с лица и принялись оправдываться:
– Нет-нет, это просто невезение. Никакой толпы!..
Тао Жань вскочил:
– Дайте мне ключи!
Нечистые на руку бюрократы иногда за взятки «забывали» оформить лишних жильцов, и в двести первой квартире без регистрации мог жить кто угодно.
В это же время Ло Вэньчжоу закончил обыск вещей Су Сяолань. Ничего не найдя, он повернулся к Фэй Ду и удручённо сказал:
– Президент Фэй, оказывается, вы не всесильны.
Фэй Ду самым бесцеремонным образом прислонился к стене с ячейками и ответил:
– Прежде чем делать поспешные выводы, может, осмотришь всё до конца?
Он вытащил урну с прахом Су Сяолань, туго обёрнутую двумя слоями шёлка. Проворные пальцы молодого человека ловко управились с тканью, словно с одеждой возлюбленной, и взгляду капитана предстала деревянная шкатулка.
– Ты предлагаешь мне… покопаться в прахе покойницы? – Ло Вэньчжоу не знал, что сказать, он натянуто улыбнулся: – Думаешь, Сюй Вэньчао ещё больший псих, чем ты?
– Я думаю, что у вас, «нормальных людей», в голове путаница, – Фэй Ду протянул капитану урну. – Это всего лишь человеческие останки, но вы наделяете их сакральным смыслом, одновременно боитесь осквернить и брезгуете прикасаться… Тебе вот не всё равно, чей это прах?
– В ритуалах проявляется уважение и к смерти, и к жизни. – Ло Вэньчжоу взвесил небольшую урну в руке и отметил, что она на удивление тяжёлая. Он перевёл дух. – Фэй Ду, учти, если внутри не найдётся ничего интересного, я тебя самого туда затолкаю!
Он поставил шкатулку на пол, снял крышку и вытащил поглотитель влаги. Стараясь не обращать внимания на дрожь вдоль позвоночника, капитан развязал тканевый мешочек с прахом, нехотя[355] запустил в него руку в перчатке и замер.
Ло Вэньчжоу обменялся взглядами с Фэй Ду, а затем осторожно вытащил из пепла запечатанный пластиковый пакет.
– Похоже, меня не придётся никуда заталкивать, – улыбнулся Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу осторожно стряхнул пепел с пакета. Внутри лежал старый блокнот размером меньше ладони в розовой пластиковой обложке, какие повсеместно продавались много лет назад.
У Су Сяолань оказался хороший почерк, она писала чётко и разборчиво, как взрослая, но с ошибками. Страницы были заполнены незаконченными фразами с кучей восклицательных знаков и жуткими рисунками: черепами, красными «кровавыми» пятнами и подобным.
Ло Вэньчжоу открыл блокнот, и первая же попавшаяся ему на глаза запись гласила:
Капитан вздохнул, нахмурился и продолжил чтение.
– Кто такая Дэн Ин? – спросил Фэй Ду.
– Не знаю! – Тёмные брови Ло Вэньчжоу изогнулись, как натянутая тетива. Он тихо добавил: – В то время Су Сяолань было лет десять. В нашем списке нет этой девочки – наверное, её случай не подходил под обозначенные критерии… Получается, первая жертва была случайной, а потом уже обозначился почерк убийцы.
Двадцать четыре года назад стоял жаркий летний вечер. Дэн Ин возвращалась из школы домой, и неожиданно разразился страшный ливень. У девочки не было зонта, она сразу промокла до нитки. Вспомнив, что её хорошая подруга живёт неподалёку, Дэн Ин решила переждать у неё непогоду. Подруга как раз отпросилась с уроков из-за болезни, можно было навестить её под благовидным предлогом. Дождь сорвал пышные соцветия с софоры японской, а порывистый ветер разметал нежные лепестки. Их мягкий аромат стелился по земле, растворяясь среди грязных луж. В то время мобильные телефоны были редкостью, девочка не могла позвонить родным и сказать, куда направляется. Она просто свернула на перекрёстке и помчалась со всех ног. И этот поворот стал роковым не только для неё.
– После того случая мать Су Сяолань стала использовать дочь как приманку, – подытожил Ло Вэньчжоу.
Президент Фэй не желал сидеть на корточках, как обезьяна. Чтобы читать дневник одновременно с капитаном, ему пришлось придвинуться поближе, уложить сломанную руку на согнутое колено и, презрев все нормы морали, опереться спиной на хранилище с прахом. Он погрузился в размышления. Одна часть его разума была сосредоточена на таинственном деле, а другую занял Ло Вэньчжоу. Наконец Фэй Ду спросил:
– Что будет с Су Лочжань?
– А? – Ло Вэньчжоу оторвался от дневника и изумлённо посмотрел на Фэй Ду. – В каком смысле?
– Какой приговор её ждёт?
– Её поместят в колонию для несовершеннолетних. Года на три, не меньше – учитывая тяжесть преступления. – Ло Вэньчжоу перевернул страницу. – Посмотрим, что из этого получится. Когда она выйдет, я попрошу местный полицейский участок не спускать с неё глаз.
– Три года, – Фэй Ду приподнял брови. – За три года даже степень бакалавра не получишь. Когда она сказала: «Это было весело», я испугался, что сейчас кто-нибудь ворвётся в комнату, чтобы её придушить.
– Я специально разослал всех впечатлительных с поручениями подальше от монитора.
– А тебе каково? – не унимался Фэй Ду. – Вы работали всю ночь напролёт, утешали родственников погибших, слушали их рыдания и проклятья. Наверняка ты не раз представлял себя на их месте. И вот теперь, когда преступники наконец пойманы, они не признают вину и не выказывают никаких признаков раскаяния. А главная злодейка по закону вообще не несёт полной уголовной ответственности…
– Когда я поступил на работу в полицию, ты, «стажёр», ещё смотрел дома мультики, – снисходительно ответил ему Ло Вэньчжоу.
– Я не смотрел мультики. Только иногда играл в компьютерные игры.
Ло Вэньчжоу не понял, к чему эта ремарка. Он откашлялся и перевёл разговор в другое русло:
– В дневнике Су Сяолань не написано, как именно Су Хуэй избавилась от тела. У тебя есть идеи?
Какое-то время Фэй Ду буравил Ло Вэньчжоу нехорошим взглядом. Он смотрел так пристально, что капитан невольно занервничал и с трудом поборол желание найти иголку, чтобы зашить ему веки. Наконец Фэй Ду смилостивился, отвёл глаза и как ни в чём не бывало продолжил:
– Если бы мне нужно было избавиться от тела, для начала я бы его расчленил. Разрезал на мелкие части, а затем купил бы несколько упаковок свиных рёбрышек, перемешал бы с останками и развёз на машине по пустырям. В то время ещё не умели сверять ДНК, и даже если бы кто-то опознал среди костей человеческие, всё равно не сумел бы установить личность жертвы.
– Если бы тело расчленили, Су Сяолань упомянула бы об этом в своём дневнике. – Ло Вэньчжоу не стал комментировать жизнерадостный тон, которым Фэй Ду изложил этот план, он пытался рассуждать объективно. – К тому же у алкоголички и маленькой девочки едва ли хватит сил на то, чтобы разделать труп.
– Тогда я бы спрятал его. Там, где бываю только я, и где никто не станет копаться, пока я жив. К примеру, за границей тело можно зарыть прямо у себя во дворе… Но у нас другие законы в отношении собственности. Похоронить кого-то у дома – всё равно что заложить бомбу замедленного действия. Слишком рискованно… – протянул Фэй Ду. – Что ж, тогда стоит выбрать место, где тело не станут искать, а если найдут, то просто не обратят внимания. Например, заброшенное кладбище в сельской местности. Даже сейчас в некоторых деревнях не кремируют покойников, а хоронят в поле. Я видел могилы, заваленные венками. Можно найти свежую и закопать в неё ещё один труп. Разрытая земля ни у кого не вызовет подозрений, и никому в голову не придёт лезть туда. Для этого убийца должен хорошо знать местность… – Фэй Ду выдержал небольшую паузу. – Ещё проще привязать к ногам камень и сбросить тело в воду. Хотя и тут есть свои минусы: со временем верёвка сгниёт, и наполовину разложившийся труп всплывёт и запутается в водорослях. У бедняги будут все шансы стать героем страшилки о водных гулях! Всё в этом мире оставляет свой след. Можно учесть тысячу обстоятельств, но что-нибудь обязательно да упустишь. Не стоит считать себя умнее всех, достаточно следовать простому правилу… – Ло Вэньчжоу вопросительно посмотрел на него. – Даже если тело найдут, люди не должны вызвать полицию.
– Что ж, звучит логично, – кивнул капитан. – Хотя на деле всякое случается. Например, тебе станет дурно при виде крови… Кстати, почему тебя тошнит от вида крови?
Фэй Ду едва заметно поджал губы, словно этот вопрос стал для него ударом под дых.
– Если бы я знал причину, было бы проще избегать таких ситуаций! – резко ответил он и больше не проронил ни слова.
Вот так одной меткой фразой Ло Вэньчжоу превратил болтливого криминалиста-теоретика в цветочную вазу. Пока Фэй Ду сидел в стороне и выполнял чисто декоративные функции, капитан мог спокойно дочитать дневник.
– Возможно, труп выбросили в какой-нибудь водоём, – тихо сказал Ло Вэньчжоу. – Су Хуэй родом из Пинхая, там полно рек и озёр, это основной источник пресной воды для Яньчэна…
Ло Вэньчжоу пролистал ещё несколько страниц, пропуская всё, что не имело отношения к делу, и наконец остановился.
Су Сяолань писала о школе. Она ненавидела всех вокруг, в её глазах остальные девочки были шлюхами – и та, и эта, словно других видов не существовало в природе. Однако внимание Ло Вэньчжоу привлекла фотография, застрявшая между страниц, – снимок со школьного спектакля. На сцене перед занавесом выстроились шесть девочек, из-под их коротких платьиц в цветочек виднелась череда длинных стройных ног. Су Сяолань стояла в самом центре и, вздёрнув подбородок, глядела прямо в объектив. Лица других пяти девочек были зачирканы шариковой ручкой.
Прежде записей о платьях в цветочек в дневнике не встречалось. Ло Вэньчжоу поспешно пролистал вперёд.
– Вот так платье в цветочек определило её дальнейшую судьбу… – Ло Вэньчжоу бегло просмотрел соседние записи. – Первый зарегистрированный случай пропажи ребёнка – как раз двадцать два года назад. Из приманки она превратилась в организатора преступлений! Почему она просто не попросила о помощи? Так, ты чего ухмыляешься?
– А к кому она могла обратиться? Все мужчины вокруг неё были извращенцами, а женщины – шлюхами, портящими ей жизнь. Дети? Её напугал случай с Дэн Ин, и с тех пор она старалась не сближаться со сверстниками… Возможно, одноклассники травили её – нелюдимую, мрачную, к тому же рано повзрослевшую и очень красивую. Подростки бывают гораздо более жестоки, чем взрослые! Представь, как она ненавидела других девочек, которым платья дарили родители.
Чем дальше, тем реже становились яростные записи в дневнике. Похоже, Су Сяолань забросила его, когда в её жизни появился важный человек. Не по годам развитая девочка жалела учителя, несмотря ни на что. У Гуанчуань был извращенцем, но он отличался мягким нравом. Он работал в школе, скрывая ото всех свои грязные желания, и страдал, как растение без солнечного света. Он был помешан на маленьких девочках, а Су Сяолань принимала это за заботу и нежность и вообразила себе невесть что.
Далее следовало множество клякс и несколько разорванных страниц. Среди беспорядочных мазков тут и там проглядывало слово «ненавижу». Дневник закончился, а связных записей в нём больше не было. Под этими чернильными пятнами скрывались дела о похищении детей, потрясшие весь город, жуткие крики в телефонную трубку и разрезанные на лоскуты платья.
Вожделенный костюм для выступления выжег в душе девушки образ в цветочек. Она не наряжалась для привередливых клиентов, эта вещь стала символом её бесконечного падения. Однажды У Гуанчуань протянул ей руку, но лишь для того, чтобы увлечь ещё глубже в пучину. Платье Го Фэй превратилось в нерушимые кандалы, сковавшие плоть и кровь Су Сяолань. Эти кандалы со временем не заржавели и не сломались, а после смерти хозяйки перешли по наследству следующему поколению.
Последняя страница дневника была приклеена к обложке. Ло Вэньчжоу почувствовал, что за ней что-то спрятано, и слегка потянул – на пол высыпался ворох фотографий.
Снимки делались в одном месте в разное время, должно быть, на скрытую камеру. Стены маленькой комнаты покрывала звукоизоляция, на окнах висели плотные шторы, не пропускающие свет. Там были девочки с разными мужчинами – лица этих монстров были чётко видны на фото анфас.
Фэй Ду поднял единственную смазанную фотографию. Это был старый снимок, снятый при очень плохом освещении. Как бы ни старался фотограф, ему удалось запечатлеть лишь силуэты. Во мраке ночи скрывались размытые очертания здания. Съёмка велась откуда-то сверху, камера сфокусировалась на зелёной изгороди: один из кустов засох и оставил прореху, через которую можно было разглядеть происходящее в доме. Худенькая девочка беспомощно упиралась обеими руками в оконное стекло, а над ней нависла тень высокого мужчины…
– Неужели Сюй Вэньчао тайно сфотографировал У Гуанчуаня и Су Сяолань, когда жил в съёмной квартире в Сянъяне?
В это же время Тао Жань с оперативной группой вломились в двести первую квартиру.
Спальня была пуста, но в ней стоял невообразимый гнилостный запах. Раздвинув плотные шторы, Тао Жань увидел, что выходившее раньше на дом У Гуанчуаня окно заклеено огромной фотографией.
На ней были запечатлены события одной ночи двадцатилетней давности.
Пятна от люминола в тёмной комнате испускали слабый голубоватый свет. Пол, потолок, дверные косяки – всё помещение было словно опутано фантастической паутиной. Под сдвинутым диваном обнаружились застарелые пятна крови. Особенно жутко они смотрелись на контрасте с дочиста отмытым полом. Грязная тайна, хранившаяся столько лет, наконец явила себя.
Стены покрывала звукоизоляция. В гостиной обнаружилась импровизированная фотогалерея с сельскими пейзажами – это было бы очаровательно, если бы снимки тоже не светились под люминесцентной лампой.
В спальне висела картина в громоздкой раме, изображающая пасущихся овечек. Она привлекла внимание криминалиста, он долго изучал её, а затем снял со стены. Под картиной обнаружилась скрытая камера, объектив выглядывал прямо из глаза пастушки, придавая лицу кротко улыбающейся девушки некую загадочность.
В запертой кладовой нашлись острые инструменты и верёвки, требующие дальнейшей экспертизы…
Однако ничто из вышеперечисленного не пугало так, как увеличенное фото на южном окне.
– Заместитель Тао, смотрите, тут старая двойная рама. Между створками висела плотная штора, как в отелях, – пояснил криминалист. – Поэтому фотография внутри не выгорела на солнце. Да уж, человек знал, что делает!
Фотоснимок отмасштабировали с удивительной точностью, ночью можно было подумать, что это реальный вид из окна: тёмная узкая улочка, ряд домов, старый фонарь вдалеке и неухоженные газоны, на которых цветы растут вперемешку с сорной травой. Часть зелёной изгороди засохла, и в образовавшуюся дырку среди веток можно было разглядеть слабое свечение из наполовину скрытого подвального окошка. А за стеклом – размытое лицо девочки.
Это уже можно было считать вещественным доказательством. Пара криминалистов осторожно сняла фотографию вместе со стеклом. Тао Жань отдёрнул плотную штору, распахнул окно, и зрачки его сузились, пот по спине хлынул ручьём… Рейки и камни, схематично изображающие старый дом У Гуанчуаня, идеально совпадали со снимком.
– Замкапитана Тао! Замкапитана Тао! – стажёр из группы уголовного розыска, оставленный допрашивать сотрудников домоуправления, забежал в квартиру и закричал прямо из коридора: – Они признались! По их словам, эта квартира и правда сдаётся нелегально, но арендаторы не живут здесь постоянно. Наверное, обычные офисные сотрудники, которые работают неподалёку и приезжают сюда вздремнуть или что-то в этом роде. Счета за воду и электричество чисто символические, значит, плитой люди не пользуются, какие могут быть с ними проблемы?.. Твою ж мать!
– Осторожно, это место преступления!
– Куда тебя несёт?!
Увидев, что скрывается за дверью, молодой человек и сам застыл на пороге.
– Какие проблемы? – протянул Тао Жань, не отрывая взгляда от окна. – Можно связаться с владельцами квартиры?
– Они за границей. Я пытался дозвониться, но номер, похоже, отключён. Надо поискать другие варианты… – Тут стажёр ещё кое-что вспомнил: – О, кстати! Парковочное место двести первой квартиры занято, там стоит внедорожник!
Дорожная служба оперативно прислала информацию о владельце автомобиля: им оказался старый пердун, который не имел никакого отношения к этой квартире и вообще к этому делу. Он уехал из Яньчэна много лет назад, не потрудившись сменить прописку. Когда с ним связалась полиция, старик растерялся, а услышав про номерной знак, занервничал. После долгих расспросов удалось выяснить следующее: ушлому пенсионеру принадлежал только сам номерной знак. Машина была не его. Выйдя на пенсию, он переехал в другой город, чтобы жить вместе со своими детьми. Номерной знак в Яньчэне ему стал не нужен, и он воспользовался возможностью подзаработать, нелегально сдавая его в аренду. В последнее время от желающих отбоя не было, а старику даже не приходилось вставать с дивана.
– Вы… собираетесь оштрафовать меня? Или лишите водительских прав? – Старик завертелся как уж на сковороде: – Товарищ полицейский, я получал-то слёзы – около пары тысяч в год! Если не верите, могу показать договор!
– Вы заключили договор о незаконной сдаче номера в аренду? – Тао Жань не поверил своим ушам. – И кто у вас его арендовал?
– Это… Это была женщина по фамилии Су… Су, как же там? О, точно, Су Сяолань!
Тао Жань повесил трубку и обернулся к коллегам:
– Отследите все передвижения внедорожника с момента пропажи Цюй Тун!
В автомобиле не было ни навигатора, ни видеорегистратора, пришлось проанализировать записи с дорожных камер. За день до того, как семья Цюй Тун получила аудиозапись, внедорожник покинул город, двигаясь по шоссе в сторону Южного аэропорта, а затем свернул на автостраду Яньган. Спустя два часа выехал на скоростную трассу, ещё через полчаса свернул с неё и оказался вне зоны видеонаблюдения. На следующий день он вернулся тем же путём, ни разу не остановившись на заправке. Учитывая вместимость бензобака, внедорожник не мог проехать далеко.
– Что там есть поблизости?
– Вокруг деревни… Из заведений – медицинский центр, агротуризм, художественные курсы…
Тао Жаня это навело на мысль. Он подошёл к стене с фотографиями в гостиной и нашёл снимок рифа, омываемого волнами на фоне заходящего солнца.
– Определите места, где были сделаны все эти снимки, и поехали!
Пока Тао Жань с командой покидали город, Ло Вэньчжоу с Фэй Ду как раз в него возвращались.
Солнце клонилось к закату, но от летнего зноя по-прежнему слипались глаза. Суматоха в муниципальном управлении почти улеглась. Когда капитан ступил в приёмную, большая часть посетителей уже зарегистрировалась и разбрелась по домам ждать новостей. В холле остались топтаться несколько семей: кто-то жил слишком далеко, а кто-то из принципа не желал уходить. Дежурным пришлось организовать для родственников жертв обед в столовой.
Ло Вэньчжоу открыл бутылку минеральной воды, стащил со стола Лан Цяо два пакетика растворимого кофе, высыпал их в горлышко бутылки и несколько раз сильно встряхнул. Напиток получился очень странного цвета и с ещё более странным запахом. Под недоумевающим взглядом Фэй Ду капитан залпом выпил половину бутылки.
– Чего уставился? Не моча же!
Фэй Ду чуть не стошнило от отвращения: с тем же успехом, по его мнению, можно было хлебнуть кунжутного масла. Он отвернулся и сосредоточился на фотографиях, добытых из погребальной урны.
– За прошедшие двадцать лет без вести пропало больше сотни девочек. Кого попало в этом жутком борделе не обслуживали, но всё же пять человек – это слишком мало… – Фэй Ду задумчиво постучал пальцем по пакету со снимками. – Снимки нестарые, как будто их сделали в последние пару лет…
Фэй Ду вдруг замолчал, и Ло Вэньчжоу бросил на него вопросительный взгляд.
Люди на фотографиях повторялись. Их снимали с разных ракурсов – скорее всего, тайно. С помощью салфетки для очков Фэй Ду осторожно вытащил одно фото – на нём был запечатлён мужчина лет сорока, моложавый и довольно симпатичный. На других снимках он скалился и кривился в пьяных гримасах, и лишь на этом лицо напоминало человеческое.
– Он мне как будто знаком, – Фэй Ду потёр подбородок. – Где-то я его видел, но где именно?.. Точно не на работе: когда мне вручают визитку, я на всякий случай записываю на обороте, как человек выглядит, чтобы потом не ошибиться. И не на вечеринке: в нашей компании все всех знают, вряд ли кто-то пригласил бы такого… унылого старикана. Вообще, у меня плохая память на лица, я бы не вспомнил этого мужчину, если бы познакомился с ним больше месяца назад…
Прихлёбывая из бутылки «не мочу», Ло Вэньчжоу с неподдельным интересом слушал, как Фэй Ду копается в собственной памяти. Парень разбирал свои воспоминания по винтикам, как профессиональный техник. Даже если он не мог отыскать в своём мозгу конкретное, он чётко знал схему, ведущую к нему, как будто ему регулярно приходилось заглядывать самому себе в голову, чтобы разложить мысли по местам.
Фэй Ду последовательно вспомнил все свои передвижения за последний месяц. Мужчина с фото выглядел весьма солидно, на запястье блестели недешёвые швейцарские часы – вряд ли такой станет шляться по заведениям для золотой молодёжи.
Лан Цяо, едва волоча ноги, переступила порог:
– Босс, с возвращением! Пожалуйста, можно кто-нибудь другой займётся родственниками жертв? Я больше не могу…
Ло Вэньчжоу знаком велел ей замолчать.
– Музыкант! – выпалил Фэй Ду. – Его фотография висела на стене в автоклубе в Силине. В тот день, когда пропала Цюй Тун, у него был выходной, и владелец пригласил другую группу артистов, чтобы оживить обстановку. Всё сходится: похититель должен был хорошо знать местность, иначе после всей суматохи с угонщиками он бы не рискнул караулить девочку, а поскорей бы уехал. Ребёнка украсть – это же не кошелёк стащить! И расположение камер на дороге ему отлично известно!
– Преступники ведь находили покупателей не случайно – наверняка один мерзавец рекомендовал их услуги следующему. Значит, потянув за эту ниточку, мы выйдем на остальных! Если главный подозреваемый отказывается признаваться, возьмёмся за клиентов! – Ло Вэньчжоу повернулся к Лан Цяо: – Не нравится заниматься родственниками жертв – а как насчёт арестов извращенцев?
Услышав «аресты», Лан Цяо сразу взбодрилась, словно ей петушиной крови перелили. Без лишних слов она схватила пакет с фотографиями и убежала.
Ло Вэньчжоу сунул папку под мышку и пнул задремавшего подчинённого:
– Просыпайся! Идём со мной, попробуем ещё раз допросить Сюй Вэньчао.
Когда полицейские вышли из кабинета, Фэй Ду встал и осторожно потянулся. Ему хотелось поскорее убраться из комнаты, пропахшей сигаретным дымом и кунжутным маслом. Внезапно в дверях показался Ло Вэньчжоу:
– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал он, – но сначала я должен разобраться с другими делами. Не уходи пока. Можешь подождать в моём кабинете. – И капитан снова скрылся из виду.
Фэй Ду постоял немного, сделал шажок в сторону выхода, замер, а затем вернулся в кресло.
Сюй Вэньчао оказался не таким толстокожим, как Су Лочжань: судя по кругам под глазами, ночь он провёл без сна.
Он уже приготовился к долгим выматывающим допросам, но всерьёз мог не опасаться, ведь на момент обоих похищений у него было надёжное алиби. Потому-то Су Лочжань и выдала его так легко. Оба понимали, что муниципальное управление Яньчэна – это не какой-нибудь захудалый участок в провинции, здесь каждое слово и дело полицейских попадает в протокол, и они не осмелятся выбивать показания из девочки, которой не исполнилось и четырнадцати. А что касается самого Сюй Вэньчао, против него не было никаких доказательств. Его не имели права задерживать надолго. Чего он не ожидал – так это что о нём попросту забудут. Прошёл день, ночь, а никто так и не вызвал его на допрос. Сюй Вэньчао занервничал: как продвигается расследование? Подтвердилось ли его алиби? А если с него сняли подозрения, почему до сих пор не отпустили?
Сюй Вэньчао места себе не находил, но изо всех сил старался этого не показывать. Наконец дверь открылась, и появился Ло Вэньчжоу.
– За запах табака извините, – капитан выдвинул стул и сел напротив задержанного. – Всю ночь не спал, чтобы ухватить одного оборотня за хвост!
Сюй Вэньчао напряжённо выпрямился на стуле.
– Я вам уже всё рассказал, мне нечего добавить, – невозмутимо проговорил он.
Ло Вэньчжоу улыбнулся ему и скучающим тоном спросил:
– Так какие отношения связывают вас с Су Лочжань?
– Я был женихом её матери, – терпеливо ответил Сюй Вэньчао. – Вы уже задавали мне этот вопрос.
– Да, да, – Ло Вэньчжоу вскинул брови и многозначительно посмотрел на своего собеседника. – Я хочу знать, вы собирались жениться на ней в память о былой любви к этой стареющей красотке или вас привлекала её малолетняя дочь?
Сюй Вэньчао опешил, выпучил на капитана глаза и воскликнул:
– Да как вы смеете?!
Ло Вэньчжоу продолжил с тем же выражением на лице:
– Су Сяолань была матерью-одиночкой, у неё не было ни образования, ни постоянной работы, ни каких-то других источников дохода – на что она жила, остаётся загадкой. Репутация у неё была хуже некуда. А вот вы, господин Сюй, видный мужчина: у вас дом, машина, профессия, внешне тоже ничего. Вы же были для неё подарком судьбы, я никак не пойму, почему она поскорее не вышла за вас замуж?
– Любовь нельзя купить за деньги, – усмехнулся Сюй Вэньчао. Он уже подавил свою вспышку гнева и снова заговорил спокойно. – И вообще, это наше личное дело. Я думаю…
Ло Вэньчжоу перебил его:
– Она отказалась от ваших денег или вы сами не захотели брать её в жёны?
– Да при чём здесь это? Задавайте мне вопросы, относящиеся к делу! Вы не имеете права оскорблять мою…
Ло Вэньчжоу снова перебил:
– Оскорблять фотографию, приклеенную к выходящему на южную сторону окну спальни квартиры двести один в третьем корпусе дома номер восемь микрорайона Сянъян? Такая у вас… любовь?
Сюй Вэньчао резко напрягся, кровь отхлынула от его лица, словно морской прибой. В комнате для допросов воцарилась тишина.
Полицейский, которого капитан позвал с собой, всю ночь заполнял протоколы, а затем задремал в кабинете, так и не узнав последних новостей. Он зевал, пытаясь прикрыться бумагами, но, когда услышал про фото, так и застыл с разинутым ртом. Он перевёл недоумённый взгляд с Ло Вэньчжоу на арестованного.
В ушах Сюй Вэньчао зазвенело. Слова капитана стали искрой, от которой в душе его разгорелось пламя, сметающее всё на своём пути. Он снова попытался возразить:
– Я не понимаю… не понимаю, о чём вы…
– Микрорайон Сянъян, дом номер восемь. Фотография, которую вы сделали в юности, до сих пор висит на оконном стекле, – отчеканил Ло Вэньчжоу. – На месте происшествия найдены следы крови, мы можем сравнить ДНК. Во внедорожнике, припаркованном во дворе, обнаружены ваши волосы. А ещё у нас есть снимки, сделанные камерой в картине, – Су Сяолань подсказала нам, где искать.
Улыбаясь, капитан постучал пальцами по столу:
– Ну что, господин Сюй, теперь мы можем поговорить?
Сюй Вэньчао начал задыхаться. У него не было времени как следует обдумать сказанное: как именно полиция вышла на квартиру, какие улики оставались в машине. Когда прозвучал адрес, он понял, что всё кончено. Он сидел неподвижно, слушая нарастающий гул в ушах, погрузившись в собственные мысли и словно не замечая обращённых на него взглядов полицейских и нацеленного объектива видеокамеры в углу тесной комнаты для допросов.
Сюй Вэньчао был далеко не глуп, к тому же получил хорошее образование. Он отдавал себе отчёт в том, что его поступки аморальны, что он играет с огнём, и осознавал возможные последствия. Но остановиться не мог. Он тщательно соблюдал меры безопасности, продумывал каждую деталь и заметал следы своих преступлений. Долгие годы Сюй Вэньчао словно был разделён надвое: грелся под лучами солнца, жил ничем не примечательной жизнью среди обычных людей, во всём согласный с мнением большинства. И никогда не смотрел вниз, потому что другая часть его тела скрывалась в мутной воде. Долгое время он балансировал на грани, пока однажды неистовая сила не утянула его в грязь целиком. В тот миг зловонная ледяная жижа заполнила его рот и нос, и он захлебнулся.
Ло Вэньчжоу терпеливо ждал, пока можно будет продолжить разговор.
– Сделанные вами фотографии настолько чёткие, что на лицах этих мужчин можно даже поры пересчитать. Мы уже установили личности и скоро начнём вызывать их по одному на допрос. Но вы здорово сэкономили бы нам время, если бы поделились контактными данными. Кстати, разве у вас нет списка?
Сюй Вэньчао бросил на Ло Вэньчжоу рассеянный взгляд, постепенно его глаза сфокусировались, и он ответил:
– Это бесполезно.
– О чём вы?
– Бесполезно, – тихо повторил Сюй Вэньчао. – Вы не найдёте никаких доказательств, а сами они никогда не признаются.
Следователь, ведущий протокол, окончательно проснулся. Коллеги уже успели ввести его в курс дела через наушник. Он не сдержался и стукнул кулаком по столу:
– Доказательств у нас полно! Кровь, орудия убийства и фотографии – это тебе не хрен собачий!
Сюй Вэньчао посмотрел на него печально и даже сочувственно:
– Так эти снимки сделаны больше десяти лет назад.
Следователь растерялся: больше всего ему хотелось схватить этого монстра за шиворот и пару раз хорошенько встряхнуть, чтобы объяснил всё нормально. Но Ло Вэньчжоу уже понял, о чём речь.
Клиенты покупали услуги проституток и не участвовали в убийствах. Они могли быть не в курсе дальнейшей судьбы девочек – наверняка догадывались, но никогда этого не признают. «Я понятия не имел, откуда они! Меня пару раз привёл приятель!» «Насилие? Убийство?! Мне сказали, что они делают всё добровольно».
Даже если тела обнаружат, на них не будет улик, доказывающих причастность мужчин к похищениям – только сам факт полового акта. В былые годы власти закрывали глаза на вовлечение несовершеннолетних в проституцию, и клиент не считался растлителем. Когда Лан Цяо арестует пятерых мужчин, максимум, что им будет грозить за давностью лет, – два года тюремного заключения, а то и вовсе отделаются штрафом.
Ло Вэньчжоу не давал покоя ещё один вопрос: неужели за двадцать лет в деле оказались замешаны всего пятеро?
– Спасибо за заботу, но в суде как-нибудь разберутся! – твёрдо сказал капитан. – Почётное знамя вам не положено, можете не стараться. Лучше подумайте о себе: у вас не будет смягчающих обстоятельств, вы обвиняетесь в похищении, убийстве и надругательстве над телами покойных. Что-то хотите сказать в своё оправдание?
– Я понял: пытаетесь свалить ответственность на постороннего человека. Это же нелепость, абсурд! – Сюй Вэньчао вытянул перед собой руки и медленно развёл их в стороны. – Я правда никогда не прикасался к Су Лочжань или к другим девочкам, я же не животное! И денег я никаких не получал.
Ло Вэньчжоу едва не утратил дар речи.
– Тогда зачем вы это делали? Фотографировали для красоты, а следы заметали из любви к порядку?! Добрейшей души человек!
– Я делал это ради Су Сяолань.
Сюй Вэньчао уставился вдаль невидящим взглядом.
– Я влюбился в Су Сяолань при первой же встрече. Она была особенной, не такой, как другие. Изо всех сил я старался с ней сблизиться, но она была нелюдимой и часто пропускала занятия. Она подолгу где-то пропадала, У Гуанчуань подозрительно реагировал на вопросы, и я догадался, что они проводят время вместе.
– Вы начали следить за У Гуанчуанем ещё до встречи с Го Хэном?
– Мне не нужно было следить, я видел его из окна своей спальни каждый день, я ведь жил в квартире у школы – в той, что вы нашли. В то время мама ухаживала за старым родственником и разрывалась между ним и мной. Иногда она появлялась дома только пообедать, а большую часть времени я был предоставлен сам себе. Су Сяолань была моей первой любовью, я думал о ней круглые сутки… – Сюй Вэньчао с улыбкой посмотрел на Ло Вэньчжоу, ожидая, что другой мужчина его поймёт. – Однажды я проснулся посреди ночи, взял её фотографию, сделанную тайком на школьном юбилее, и присел на кровать, чтобы… снять напряжение… Кровать стояла возле окна, летом шторы не задёргивались, и я увидел, как У Гуанчуань возвращается домой с Су Сяолань.
– Ночью?
– Да, было уже за полночь. У Гуанчуань явно осторожничал. Затем… я увидел то, чего и представить не мог, а вы знаете, у подростков богатое воображение! От потрясения я даже позабыл о гневе и ревности. Позже, придя в себя, я понял, что стал свидетелем преступления. Он же учитель! Мне стало тошно, я сразу заподозрил, что Су Сяолань делает это не по собственной воле, поэтому на следующую ночь я завёл будильник, установил телескоп и достал профессиональную камеру, подаренную родителями.
Следователь потянулся было к Сюй Вэньчао, но Ло Вэньчжоу удержал его. Он медленно покрутил шариковую ручку между пальцами и спокойно спросил:
– Как вы узнали, что Су Сяолань не была простой жертвой? У Гуанчуань же не привозил похищенных девушек домой?
Сюй Вэньчао прикрыл глаза и сказал с мрачной иронией:
– Да что я понимал в то время? Я думал только о Су Сяолань! При одной мысли о ней меня охватывали тоска и гнев, мне хотелось разорвать У Гуанчуаня на части. И однажды я не сдержался. Я отпросился с уроков, соврав учителю, что болен, а сам поехал к её дому и увидел Су Сяолань с какой-то девочкой. Я не решился подойти поздороваться и просто ушёл. Но вскоре после этого в местных новостях объявили о пропаже той девочки, и меня посетило зловещее предчувствие. На следующий день я вызвался занести Су Сяолань конспекты, снова пошёл к ней домой и застукал её, когда она резала на лоскуты платье… то самое платье, которое было на девочке. Она впала в панику, умоляла меня никому не рассказывать. Я сам до смерти перепугался, у меня не было времени всё обдумать, мне казалось, что небеса обрушились на землю… и в конце концов я просто пообещал ей. – Сюй Вэньчао закрыл лицо руками. – Я был старостой класса, на хорошем счету у учителей, меня отпускали домой по болезни, даже не требуя справки. Ради Су Сяолань я начал шпионить, лгать и покрывать преступления… Я отдал ей свои лучшие годы, а она погубила меня и разрушила мою жизнь… Но я не переставал любить её.
– Су Хуэй не было дома в тот день? – спросил Ло Вэньчжоу.
Сюй Вэньчао покачал головой:
– Будь она дома, я бы, наверное, здесь не сидел!
Ло Вэньчжоу долго молчал, потом прижал большие пальцы к вискам и вежливо поинтересовался:
– Вы не возражаете, если я закурю?
– Можно мне тоже?
Ло Вэньчжоу великодушно поделился сигаретой и отметил:
– Вы разве курите?
– Нечасто. – Пальцы Сюй Вэньчао дрожали, когда он взял сигарету, но напряжение в его голосе заметно спало: – Иногда одну-две за компанию. У меня нет никотиновой зависимости, это… сегодняшние события меня доконали. Я хранил жуткую тайну двадцать лет. Делал вид, будто ничего не случилось. Никто из моих близких и не догадывался об этих ужасах.
– Вот как. – Ло Вэньчжоу заглянул в свой мобильный, но от Тао Жаня и Лан Цяо по-прежнему не было новостей. Перекур немного разрядил атмосферу в комнате для допросов, и капитан вполне дружелюбно сказал: – Думаю, я понимаю… А почему вы помогали Го Хэну?
– Я думал, что учитель заставляет Су Сяолань. – Сюй Вэньчао выпустил струйку дыма. – Я пообещал ей не звонить в полицию и никому ничего не рассказывать, это бы погубило её. В то время меня переполняли смелые фантазии… Знаете, каждый мальчишка мнит себя героем. Мне хотелось самому победить У Гуанчуаня и спасти Су Сяолань. Мы познакомились с Го Хэном, когда я выслеживал учителя. Он, как и я, проводил своё тайное расследование, и тоже ради любимого человека. Мне стало жаль его, к тому же для ребёнка всегда безопаснее рядом со знакомым взрослым. Я и подумать не мог, что он зарежет У Гуанчуаня! Если бы знал, ни за что не стал бы его втягивать!
– Вот как?
– Дядя совсем повредился умом! К счастью, он не знал о том, что сделала Су Сяолань: я не рассказывал, а У Гуанчуань и рта раскрыть не успел перед смертью. Су Сяолань бы наверняка арестовали! – Сюй Вэньчао сделал две затяжки подряд, его лицо утонуло в дыму. – Мне до сих пор страшно об этом думать.
– Страшно… – многозначительно повторил Ло Вэньчжоу. – А как складывались ваши отношения с Су Сяолань после смерти У Гуанчуаня?
Сюй Вэньчао ответил не сразу, сначала он оттянул и ослабил ворот рубашки, который, казалось, мешал ему дышать.
– Су Сяолань была маком, расцветшем на розовом кусте… На самом деле никто не заставлял её, она сама убивала и… искренне наслаждалась! – Сюй Вэньчао с силой потёр щёки. – Но после того случая она словно увяла. Вы представляете? Я поверить в это не мог! А мне ещё приходилось хранить её секрет! Я был готов на всё, чтобы увидеться с ней…
– Погодите-ка, – перебил его Ло Вэньчжоу. – Су Лочжань ведь не ваша дочь?
– Нет, – твёрдо ответил Сюй Вэньчао. – Это не то, что вы думаете. Я никогда не касался Су Сяолань, мне просто хотелось немного побыть с ней наедине. Да, она была злой, извращённой, но я всё равно любил её. Не мог остановить и не мог остановиться сам…
Криминалист, который до этого весь день провёл с родными жертв, едва сдерживался, чтобы не размозжить Сюй Вэньчао голову. Он было дёрнулся в его сторону, но Ло Вэньчжоу стальной хваткой сдавил его локоть.
– Босс!
– У меня ещё остались вопросы. – Ло Вэньчжоу взглядом попросил коллегу набраться терпения. – Сюй Вэньчао, когда вы начали помогать Су Сяолань заметать следы преступлений?
– После смерти Су Хуэй. – Сюй Вэньчао тяжело вздохнул. – Это было… лет десять назад. Пока мать была жива, Су Сяолань каждый день желала ей смерти, но, когда это случилось, почувствовала себя одинокой. Она сказала, что никому не доверяет и что ей не к кому больше обратиться. А что мне оставалось? Ради неё я был готов на всё. Я неплохо зарабатывал сам, плюс мне давали деньги родители. Когда хозяева квартиры в Сянъяне собрались переезжать за границу, я её выкупил, но в спешке мы не успели оформить документы. И я отдал квартиру Су Сяолань.
– Ясно, – протянул Ло Вэньчжоу. – Я примерно понял. Сначала Су Сяолань была ещё девочкой, не успев толком повзрослеть, уже стала беременной женщиной, а затем матерью-одиночкой. Таким все уступают место в автобусе. Усыпив бдительность детей, она похищала их и продавала, а затем убивала – и концы в воду. А вы предоставили ей убежище и помогали избавляться от трупов. Как именно? Расчленяли и выбрасывали по частям?
Сюй Вэньчао вздохнул и закрыл лицо руками. Он даже не пытался ничего отрицать.
– Она умерла, но кошмар не закончился. Я вскоре понял, что девочка… малышка Лочжань выросла точной копией матери. Я не мог удочерить её официально и два месяца ломал голову, как же это устроить. Стоило мне ненадолго упустить её из виду, как она… девочка сама связалась с теми людьми! Я был в шоке, когда услышал о пропаже ребёнка в Силине! Сразу после этого вы вызвали меня в управление и начали задавать вопросы о событиях двадцатилетней давности… – Сюй Вэньчао посмотрел на Ло Вэньчжоу покрасневшими глазами. – Арестуйте меня, для меня это будет избавлением! Мне больше никогда не придётся…
Мобильный телефон Ло Вэньчжоу завибрировал – пришло сообщение от Лан Цяо: «Мы взяли этого ублюдка! Показали ему фотографию, но он продолжает отпираться. Повторяет, что ни о чём не знал. Попробую выбить признание из других».
– Ещё один вопрос! – Ло Вэньчжоу представление с рыданиями и битьём себя в грудь не впечатлило. Он отложил телефон в сторону и сказал совсем другим, суровым тоном: – Вы утверждаете, что не могли помешать Су Лочжань и вообще ничего не знали, так? А почему девочка утверждает обратное? Она сказала, что вы работали вместе. Переодевшись слепым стариком, вы следили за Чжан Юйчэнь, подгадали момент, когда она осталась одна, и напугали, чтобы она искала утешения у Су Лочжань… Верно?
Не было никакой банды, использующей ребёнка в качестве приманки. Формально покупатели только платили деньги, а преступления планировали женщины из семьи Су, и жертв выбирали они. Схема была отработанная: за девочкой долго следили, узнавали её расписание, дожидались подходящего момента и начинали действовать.
Сюй Вэньчао был умён: оправившись от шока, он быстро проанализировал все имеющиеся у полиции доказательства и придумал в своё оправдание историю, которая им вроде бы не противоречила. Однако в попытках обелить себя, он, сам того не понимая, только дополнил историю из дневника Су Сяолань и раскрыл основную схему преступлений. Именно он преследовал Чэнь-Чэнь на протяжении последнего месяца, а значит, был одним из главных преступников! Вот только зачем всё усложнять, одновременно похищая Цюй Тун? И почему на допросе Сюй Вэньчао был ошарашен, когда узнал про связь с делом двадцатилетней давности? Выходит, Су Лочжань похитила Цюй Тун по собственной инициативе. Маленькая злодейка вышла из-под контроля и взялась за «частный заказ», а заодно решила отделаться от ненавистного «уборщика».
– Увидев Су Сяолань с учителем, вы пришли в ужас и решили, что он её изнасиловал. Но никому не рассказали, а вместо этого принялись шпионить за ними и тайком фотографировать… – Ло Вэньчжоу пристально посмотрел на Сюй Вэньчао и продолжил, не дав тому и слова вставить: – Вам это нравилось? Вы наслаждались этим? Спустя столько лет всё ещё приятно вспомнить?
Сюй Вэньчао побледнел и плотно сжал губы, его зрачки расширились, кадык судорожно дёрнулся, а с кончика носа упала капля пота.
Ло Вэньчжоу внезапно вскочил и схватил его за воротник.
– Встретив на улице Су Сяолань с незнакомой девочкой, ты засмущался? А может, ты и не собирался к ней подходить? Ты видел, как Су Сяолань у себя дома разрезает платье в цветочек. Как это вышло? Она что, не спрятала его, прежде чем впустить тебя? Так она не впускала! Ты воспользовался тем, что она была одна, и ворвался к ней в дом. Зачем?!
– Я не…
– Ты не трогал тех девочек, – прошипел ему в самое ухо Ло Вэньчжоу. – Ты вообще импотент! Ты разместил фотографию тринадцатилетней Су Сяолань рядом с погребальной урной, наклеил старое фото на окно, потому что ты любил бездушную извращенку Су Сяолань, которая без жалости истязала своих сверстниц, а не Су Сяолань, до смерти напуганную смертью учителя, не безвольную овцу под контролем у ненормальной матери! У тебя впервые встало, когда ты увидел, как она убивает и избавляется от тел?
Сюй Вэньчао покачнулся и попытался оттолкнуть от себя Ло Вэньчжоу:
– Я…
– Почему ты вдруг захотел на ней жениться? Потому что дочка стала точной копией матери двадцатилетней давности, а ты захотел стать У Гуанчуанем? Говоришь, ты не животное? Конечно нет! Животные добрые, милые, они пользу приносят. Куда тебе до них!
У Ло Вэньчжоу имелся личный кабинет, но капитан так часто общался с коллегами, что дверь просто не успевала закрываться[356]. Изначально она была, но со временем её завалили кучей всякого барахла, и теперь она выполняла чисто декоративную функцию.
За растениями на подоконнике тщательно ухаживали, и они радовали глаз своей пышной зеленью. Горшки стояли в определённом порядке: светолюбивые ближе к центру, остальные по углам. Не повезло только двум сциндапсусам в кадках у выхода: каждое утро ленивые сотрудники обильно поливали их остатками вчерашнего чая. Бедные растения потихоньку загибались, а заварка вот-вот грозила перебродить во что-нибудь ядовитое.
Бумажник и ключи Ло Вэньчжоу валялись на столе – ему и в голову не приходило, что их кто-то возьмёт. По мнению Фэй Ду, тут и правда брать было нечего.
Какое-то время он послушно топтался по кабинету, но вскоре ожидание ему наскучило, а от окружающих запахов замутило. Он прикинул, что капитан вернётся не скоро и отправил ему сообщение: «Я могу покормить кота». Ло Вэньчжоу был так занят работой, что нашёл время отправить в ответ только жирную точку. Фэй Ду, расценив это как знак согласия, взял ключи и ушёл.
Дом Ло Вэньчжоу находился недалеко от управления – до работы капитан мог добраться на велосипеде либо на такси, заплатив по минимальному тарифу. Фэй Ду уже не удивился, когда из-за приоткрытой двери высунулся нетерпеливый комок шерсти. Сообразив, что явился не тот человек, комок пулей рванул назад, спрятался под диван и не скоро рискнул высунуть кончик любопытного носа наружу.
Накануне вечером Тао Жань позвонил прямо посреди ужина, не оставив хозяину времени на уборку. Ло Вэньчжоу похватал тарелки и запихал в холодильник, словно студент, к которому в общежитие пожаловала инспекция. В спешке он не нашёл места для блюда с жареными фрикадельками и понадеялся, что кот с возрастом утратил навыки альпиниста и на двухметровом холодильнике еда будет в безопасности. Какая наивность!
Осколки фарфора сияли, как звёзды на небосклоне, фрикадельки разлетелись по всей квартире – и на каждом шарике имелся чёткий след зубов. Ло Иго действовал по науке: лишь методично исследовав все фрикадельки одну за другой, мог заключить, что они ему не по вкусу.
Абсолютно пустая миска блестела в свете ламп. Фэй Ду насыпал в неё корма, как это делал Ло Вэньчжоу, а затем, немного подумав, открыл ещё две банки консервов и поставил рядом. Ло Иго до этого с голодухи даже вылизал миску и не мог устоять перед подобным искушением. Он высунулся было из своего укрытия, однако, встретившись взглядом с Фэй Ду, испуганно отпрянул.
Фэй Ду не обратил на это внимания. Он дважды вымыл руки с мылом, чтобы избавиться от запаха кошачьего корма. Затем принёс метлу и попытался смести в кучу мусор. Уборщик из президента крупной корпорации получился аховый: чем сильнее он старался, тем грязнее становилось. Фэй Ду сделал шаг назад и опёрся на метлу, оценивая результат трудов своих: пол был покрыт ровным слоем жира, почти как в полицейской столовой. Фэй Ду решил бросить это занятие. Он нашёл в телефоне номер проверенной клининговой компании и вызвал работника с почасовой оплатой.
Вдруг что-то коснулось его пятки. Фэй Ду обернулся и обнаружил позади себя крадущегося Ло Иго. Съев половину корма из миски, кот воспрянул духом и набрался храбрости, чтобы обнюхать незваного гостя. Он несколько раз обошёл вокруг Фэй Ду, но, как только его заметили, резко сдал на пару метров назад. Выдержав паузу и не дождавшись никакой реакции от человека, Ло Иго снова рискнул приблизиться.
Фэй Ду приподнял штанины, присел на корточки и протянул коту два пальца. Тот инстинктивно отпрянул, но, заметив, что человек не двигается, всё же вернулся, тряся усами и принюхиваясь. Возможно, учуяв знакомый запах корма, Ло Иго постепенно ослабил бдительность и коснулся протянутого пальца кончиком носа. Ничего страшного не произошло. Кот опустил голову и потёрся макушкой о ладонь. Фэй Ду не отреагировал, и Ло Иго осмелел ещё больше: поднял трубой свой пушистый хвост и совершил круг почёта вокруг гостя, посапывая и нежно урча.
Наконец Фэй Ду положил загипсованную руку коту на спину и легонько погладил по мягкой шёрстке. Ло Иго прижался теснее и подёргал его за рукав, требуя продолжения.
– Ты меня не помнишь? – тихо спросил Фэй Ду.
Ло Иго, мозг у которого был размером с детский кулачок, непонимающе и даже с некоторой опаской уставился на Фэй Ду. Инстинкты внушали ему на всякий случай держаться подальше от этого типа, но жизнь с Ло Вэньчжоу сделала из Ло Иго существо, помнящее только хорошее, и теперь одной миски корма хватило, чтобы заглушить шёпот инстинктов.
У Фэй Ду вдруг вспотели ладони, ему стало нестерпимо ощущение мягкого тела, мерного дыхания и сердцебиения маленького зверя. Он осторожно отстранился и отдёрнул руку, встал и попятился как можно дальше от любопытного Ло Иго. Фэй Ду упёрся спиной в стену.
Что такое жизнь? У большинства людей готов ответ на этот вопрос задолго до того, как они впервые откроют учебник на уроке биологии. Тем, кому слишком рано пришлось столкнуться с понятиями рождения, старения и смерти, взрослые пытались объяснить всё попроще, скрасить ситуацию, основываясь на собственном опыте. Другие успели сформировать своё представление об этих процессах, почерпнув информацию из книг и кино.
Фэй Ду нащупал в кармане телефон, как наркоман, жаждущий дозы, и торопливо заткнул уши гарнитурой. Его мир тут же заполнился звуками знакомой печальной песни. Он невольно затаил дыхание и покосился на надоедливого кота. Сытый и довольный, тот принялся играть с осколками блюда, всё сильнее размазывая жир от фрикаделек по полу.
«Что такое жизнь?» – мужской голос эхом раскатился у Фэй Ду в голове.
Мужчина положил ему на ладонь зверька – Фэй Ду уже не помнил, хомяка, кролика или перепёлку – помнил только, что это крошечное пушистое создание целиком умещалось у него на ладошке. Оно свернулось клубком, тёплое и мягкое, в его хрупком тельце судорожно билось маленькое сердце. Это было похоже на чудо.
«Это жизнь», – сказал голос.
Неожиданно рука, которая до того мягко держала его, сжалась вокруг детских пальцев стальными тисками, заставляя безжалостно сдавить шею зверька. Животное билось изо всех сил, мальчик тоже пытался сопротивляться, но мужчина не отпускал, пока борьба не утихла и сердце внутри мягкого тельца не остановилось.
«Это смерть, – сказал голос. – Видишь, в процессе перехода от жизни к смерти на самом деле нет ничего примечательного, люди преувеличивают. Они делают это потому, что человек – социальное животное и раб своих привычек. Он хочет улучшить своё существование, примкнув к социуму, но одновременно ему трудно сдерживать свои дурные стремления. Необходим чёткий список единых для всех ограничений и правил. Закон – это договор с обществом, а чтобы его не нарушали повсеместно, появляются так называемые нормы морали. Они нужны, чтобы промыть людям мозги, внушить им одинаковые ценности и заставить на добровольной основе придерживаться мнения большинства. Стоит тебе осознать это, и ты перестанешь быть частью толпы. Хочешь повторить урок про жизнь и смерть? Почему ты качаешь головой? Дети должны быть послушными. Осознание приходит через повторение. Давай-ка ещё раз…»
Стук в дверь заставил Фэй Ду вздрогнуть, он очнулся от своих мыслей и почувствовал, как по вискам струится холодный пот.
Через час Фэй Ду вернулся в муниципальное управление, прихватив с собой запас свежезаваренного кофе. К тому времени большинство родственников жертв уже разошлись, в холле остались сидеть напротив друг друга родители Цюй Тун и старик Го Хэн – семейная пара, отказывающаяся смириться с жуткой правдой и продолжающая цепляться за один шанс из миллиона, и человек, который жаждал узнать эту правду спустя двадцать лет. Они тихо беседовали между собой, но разговор то и дело прерывался, когда родители девочки начинали плакать, а немного успокоившись, принимались подбадривать друг друга.
По дороге к отделу уголовного розыска Фэй Ду встретил коренастого мужчину средних лет со шрамом на лбу, бодро шагающего по коридору в сопровождении группы полицейских:
– …из дома… В каждом отделе оставить необходимый минимум персонала, всех остальных в группу сяо Тао, ему не хватает рук. Я попрошу о содействии местное отделение полиции… – Увидев Фэй Ду, он вдруг замолчал.
Фэй Ду догадался, что перед ним один из начальников управления. Он не знал, упомянул ли Ло Вэньчжоу его в отчёте, и как раз собирался подойти и представиться, когда мужчина знаком отослал сопровождающих прочь. Он сам приблизился к Фэй Ду и протянул руку:
– Должно быть, вы президент Фэй. Я Лу Юлян, временно исполняющий обязанности директора управления. Это я в прошлый раз отправил вам почётное знамя.
Фэй Ду отставил кофе и, как порядочный человек, пожал протянутую ему широкую ладонь:
– Приятно познакомиться, директор Лу.
Лу Юлян произнёс несколько подходящих случаю фраз, а затем перешёл к делу:
– Команда Тао Жаня нашла место, где преступники прятали трупы. Мы подключили к работе максимальное число людей, раскопки идут полным ходом. Вскоре мы сможем предоставить отчёт общественности.
В колумбарии Ло Вэньчжоу упомянул, что родной город Су Хуэй расположен в Пинхае, снабжающем Яньчэн водой. Вероятнее всего, там и обнаружилось массовое захоронение.
Фэй Ду деликатно уточнил:
– В Пинхае? У моей компании как раз там строится одно здание для проекта. Если нужно, я могу позвонить на площадку и попросить прислать рабочих на подмогу.
– А? – удивился Лу Юлян. – Вы что-то неверно поняли. Это не в Пинхае, а в Биньхае, в трёх-четырёх часах езды отсюда. Фактически это ближайший выход к морю, но формальности будет трудно согласовать…
В тускло освещённом коридоре зрачки Фэй Ду вдруг резко сузились. Он быстро обдумал услышанное и спросил:
– Они выбрасывали трупы в море? Сейчас ведь сезон тайфунов!
– Верно, поэтому часть тел хоронили в земле. Их мы и ищем. Нужно найти Цюй Тун, это наша первостепенная задача.
В этот момент как раз подошли родители девочки и Го Хэн. Они услышали, как директор Лу раздаёт указания, и захотели узнать о ходе расследования. Дежурные сразу бросились им наперерез.
– Эй, не надо, всё в порядке, – поспешно сказал директор Лу. – Позвольте им пройти и сесть. Мы все сочувствуем родным пострадавших. Я сам поговорю с ними.
Фэй Ду откашлялся и своевременно попрощался:
– Вы заняты, не буду вам мешать.
Лу Юлян кивнул ему и с тяжёлым вздохом сказал:
– Подозреваемые по этому делу действительно… Увы, их арест ничего не даёт. Я боюсь, что произошедшее двадцать лет назад может повториться.
Он ещё раз кивнул Фэй Ду и отошёл.
В последние годы в обществе всё чаще поднимались вопросы защиты окружающей среды. Когда планы развития Биньхая не получили одобрения экологов, все проекты на время были заморожены. На небольших островках остались медицинские центры, рядом расположились курсы живописи, куда школы свозили своих учеников рисовать с натуры, и зона агротуризма. Местный посёлок кормился за счёт обслуживания приезжих, а в межсезонье здесь почти никого не было[357].
Неподалёку от побережья высились труднопроходимые горы с крутыми подъёмами и спусками. Среди зелени трав и нетронутых густых лесов гулял солоноватый морской бриз. Все немногочисленные горные дороги были перекрыты, живописные места, попавшие на фото, отмечены на карте. Они простирались почти на десять километров вдоль одной небольшой дороги. Полицейские из Яньчэна и присланные им на помощь коллеги из Биньхая двигались по этому маршруту, методично огораживая подозрительные участки полосами жёлтой ленты.
– Заместитель капитана Тао, мы нашли… Ох! Это свежий труп!
Маленькое тело Цюй Тун было разрезано на восемь частей, только к рассвету удалось собрать все фрагменты воедино. Судя по форме, раны были нанесены инструментами из квартиры в Сянъяне. Судмедэкспертам удалось собрать физиологические жидкости для анализа ДНК.
Узнав о том, что в забуксовавшем было деле произошёл такой прорыв, мужчина, арестованный Лан Цяо, впал в истерику.
– Я не мог знать, что автобус угонят, даже собирался позвонить в полицию! Но Су Лочжань словно околдовала меня… Она сказала, что ей понравилась именно эта девочка, и настояла, чтобы я продолжал. Я хорошо знал Силин и решил рискнуть… не знаю, чем я думал… Но я не убивал её! Никого не убивал! Я собирался уйти сразу после того, как закончил. Тот мужчина, уборщик, в ярости ворвался в комнату и схватил Су Лочжань. Я ничего не понял и убежал… Я и не думал, что они психи! Поверьте мне, это правда! Девочки такие милые, разве я способен причинить им вред?
Author © Priest
Russian Edition rights under license granted by JJWXC
Ло Вэньчжоу покинул комнату для допросов выжатым, как лимон. Долгий напряжённый допрос превращался в своего рода пытку для обеих сторон, особенно с таким скользким типом, как Сюй Вэньчао. Не давать ему передышки означало не иметь возможности перевести дух самому.
Пока другие полицейские носились в поисках улик, Ло Вэньчжоу и Сюй Вэньчао, сидя за столом друг напротив друга, пытались уловить малейшие изменения в выражении лица оппонента, чтобы выудить хоть какую-то информацию и одновременно не выдать себя.
Сколько доказательств на самом деле у следователя? Что именно успела выболтать Су Лочжань?
Где нестыковки в показаниях подозреваемого? Какие из его слов правдивы, а где он, наоборот, пытался уйти от темы?
Они блефуют?
Как заставить преступника признать вину?
О замене следователя не могло быть и речи: стоило Ло Вэньчжоу на секунду ослабить бдительность, и Сюй Вэньчао немедленно воспользовался бы возможностью отказаться от данных ранее показаний.
В голове у Ло Вэньчжоу разлилась звенящая пустота. Механически переставляя ноги, он побрёл в сторону своего кабинета.
Едва услышав новости, родители Цюй Тун поспешили в Биньхай вопреки всем уговорам полиции. В участке остался один Го Хэн.
Увидев его сгорбленную спину, Ло Вэньчжоу решил, что старик спит. Капитан приподнялся на цыпочки и ускорил шаг, по дороге он подобрал забытую кем-то форменную куртку и собирался накинуть её на плечи Го Хэна, но тот вдруг поднял голову. По его лицу разбежалась сеточка морщин, причудливыми изгибами они тянулись от переносицы к вискам, напоминая трещины на пересохшей земле. Желтоватые белки глаз пронизывала паутина кровеносных сосудов, но во взгляде не было и следа сонливости.
Недавно в офисе толпился народ, но теперь там царила тишина[358]. Кто не разъехался по делам, уставшие уснули в своих кабинетах. Двое мужчин молча смотрели друг на друга. Спёртый воздух вокруг них стал вязким и неподвижным; его не смог бы разогнать даже самый мощный кондиционер.
Спустя долгое время Го Хэн нарушил молчание.
– Ваш… Ваш начальник по фамилии Лу говорил со мной, – выдавил из себя он.
Ло Вэньчжоу медленно придвинул стул и сел напротив.
– Но он сказал, вы ещё уточняете некоторые детали, – продолжил Го Хэн. – Ты можешь рассказать мне подробнее?
Немного поколебавшись, Ло Вэньчжоу ответил:
– Тем летом двадцать лет назад Го Фэй случайно познакомилась с милой девочкой в платье в цветочек, которая утверждала, что приехала в Ляньхуашань вместе с учителем. Она совсем не знала местности и спрашивала у прохожих дорогу. Однажды после подготовительных занятий Го Фэй снова повстречала эту девочку. Та сильно нервничала, сказала, что её учителя увезли в больницу, а она заблудилась и не может вернуться в отель. Ваша дочь была очень отзывчивым ребёнком. Даже учителя отмечали, что она всегда готова прийти на помощь другим – эти записи по сей день хранятся в архивах начальной школы Ляньхуашань. Го Фэй несколько раз пыталась объяснить дорогу новой знакомой на словах, но девочка путалась, и тогда Го Фэй подумала, что если сама отведёт её коротким путём, то несильно опоздает на уроки…
Едва прозвучало имя его дочери, Го Хэн задрожал, из уголков его глаз по морщинистому лицу потекли мутные слёзы, он запрокинул голову, и они исчезли в седых волосах на висках. Ло Вэньчжоу молча положил руку на худое плечо старика, чья грудь вздымалась, как ветхие кузнечные меха.
Го Хэн тяжело вздохнул:
– Не останавливайся, продолжай.
– Той девочкой была Су Сяолань. Она дала Го Фэй напиток, в который подмешала наркотик, и оставила её в отеле, ожидая, когда У Гуанчуань выпишется из больницы. Под предлогом плохого самочувствия он отделился от остальной группы и взял служебный автомобиль. Убив Го Фэй, он спрятал её тело в багажник и уехал из Ляньхуашань. Су Сяолань забрала себе её пенал… – Из дневника Су Сяолань Ло Вэньчжоу знал, что убийцей была она сама, и остальные факты это подтверждали. Но капитан продолжил врать уверенным деловым тоном: – У Су Сяолань с убийцей были нездоровые отношения, она ревновала его к жертве. По этой причине между ними произошла ссора. Разозлившись, девочка выскочила из машины и спустилась по склону, как вы и предполагали. Она увидела рядом со свалкой телефон-автомат, и тут ей в голову пришла идея, как излить свой гнев: она позвонила вам, изобразила крик и потрясла пеналом…
– Но почему она… Зачем?
– Она завидовала Го Фэй, потому что у неё были любящие родители и счастливая семья. Завидовала тому, что ваша дочь была в десять тысяч раз лучше неё самой. У Го Фэй было то, о чём Су Сяолань могла только мечтать даже спустя двадцать лет. – Го Хэн пристально смотрел на Ло Вэньчжоу не в силах вымолвить ни слова. – Дядя Го, тогда вы убили одного мерзавца. Но вы хороший человек, поэтому вам и в голову не пришло, что таких в доме может быть двое, – тихо продолжил Ло Вэньчжоу. – А когда вы расправились с У Гуанчуанем на глазах Су Сяолань, она впервые осознала, что за её деяниями может последовать возмездие, и сильно испугалась. Она прожила никчёмную жизнь, зато куда реже помышляла о преступлениях. Можно сказать, вы предотвратили множество жертв, спасли более сотни детей…
Го Хэн закрыл рукой глаза и заплакал ещё горше.
– Дядя Го… – позвал Ло Вэньчжоу.
– Перестань, – отмахнулся Го Хэн. – Не пытайся меня утешить. Спасибо тебе.
Го Хэн был импульсивен, вспыльчив, но вовсе не глуп. Он прекрасно понимал, что капитан лукавит. После смерти У Гуанчуня Су Сяолань больше не осмеливалась истязать семьи жертв, она стала действовать осторожнее, и сообщения об убитых ей девочках затерялись среди других отчётов полиции. Лишь спустя двадцать лет правда всплыла наружу.
– Где сейчас моя Фэй-Фэй? – спросил Го Хэн.
– В то время главным организатором преступлений была Су Хуэй, но в этом деле она не участвовала. Мы предполагаем, что тело Го Фэй спрятано где-то неподалёку от автомагистрали, ведущей из Ляньхуашань.
– Вы же… ищете её? Вы её найдёте?
– Найдём! – кивнул Ло Вэньчжоу. – Человек не может раствориться в воздухе, должны остаться следы. Пусть это займёт время, но не теряйте надежды. Даже если другие забудут, я буду помнить. Обещаю вам.
Го Хэн покинул муниципальное управление с первыми лучами солнца. Ло Вэньчжоу смотрел ему вслед, пока он не скрылся из вида. Капитан не знал, что теперь будет с Го Хэном. Никогда не поздно отпустить прошлое и устремить свой взгляд в будущее. Возможно, Ло Вэньчжоу просто утешал себя, но ему показалось, что спина Го Хэна немного распрямилась.
Из последних сил Ло Вэньчжоу дополз до своего кабинета и рухнул в кресло. Он тяжело вздохнул и вдруг почувствовал укол беспокойства: он как будто о чём-то забыл… Капитан поднял взгляд и увидел на столе чашку с остывшим кофе. Точно, Фэй Ду ведь должен был ждать его в кабинете!
Очевидно, молодой господин Фэй не стал ночевать в офисе и давно ушёл. Ло Вэньчжоу в растерянности поднял чашку, оглядел со всех сторон, и тут чья-то чужая рука забрала её. Капитан учуял тонкий шлейф одеколона с древесным ароматом, неосознанно принюхался, и у него засвербело в носу.
Судя по всему, Фэй Ду успел немного отдохнуть в шикарном отеле. Он уже переоделся и под растерянным взглядом Ло Вэньчжоу поставил на стол завтрак и кофе в фирменной гостиничной упаковке.
Капитан по привычке отругал его:
– Тебе и в самом деле нечем заняться! Вместо того чтобы пойти домой, ты постоянно торчишь в отеле. Он что, принадлежит твоей фирме?
– Не совсем, – равнодушно ответил Фэй Ду, – только шестьдесят процентов акций.
Ло Вэньчжоу скривился: в его глазах владельцы корпораций, похваляющиеся своим богатством перед простыми работягами, были настоящими ублюдками!
– Кажется, ты сам попросил тебя дождаться, потому что хотел мне что-то сказать…
– О, точно. – Ло Вэньчжоу взял стакан с кофе и сделал большой глоток, пытаясь запустить свой мозг при помощи ударной дозы кофеина. – Я хотел сказать… – он запнулся.
Что он там хотел-то? Как капитан ни старался, он не мог сообразить. В голове словно разверзлась чёрная дыра, всосавшая все мысли до последнего знака препинания. Наверное, так начинается болезнь Альцгеймера! От слепящей белизны рубашки Фэй Ду у Ло Вэньчжоу зарябило в глазах.
– Сказать хотел…
Фэй Ду молча слушал, как капитан бормочет себе под нос, словно во сне, а затем тот откинулся на спинку кресла и в самом деле уснул. Фэй Ду успел подхватить падающий стакан из его разжавшихся пальцев, а затем уложил руку Ло Вэньчжоу поудобнее.
Тот едва заметно хмурился. Он словно постарел на несколько лет, его лицо осунулось, веки опухли, а обычно гладковыбритый подбородок покрывала щетина. Даже небожитель впадёт в уныние, проработав без перерыва сорок восемь часов. Ло Вэньчжоу выглядел неважно, но именно в этот момент его привычный образ бравого капитана рассеялся, явив нечто более глубокое и человечное.
Фэй Ду облокотился на стол и некоторое время осторожно рассматривал лицо Ло Вэньчжоу, словно экспонат в музее.
Лан Цяо вернулась в офис, приволакивая ноги, как подыхающая собака. Она была уверена, что сможет уснуть даже прямо посреди дороги. Но, увы, зайдя в кабинет начальника, она стала свидетелем сцены, от которой сон как рукой сняло[359]. Все любовные романы с участием «властного начальника», которые она успела прочитать за свою жизнь, со свистом пронеслись у неё перед глазами. Она застыла в дверях, как окоченевший труп.
А вот «властный начальник» нисколько не смутился. Он обернулся и подмигнул вошедшей, одарив её загадочной улыбкой, а затем приглашающим жестом указал на большой пакет с едой на столе. После этого Фэй Ду взял стакан, из которого только что пил Ло Вэньчжоу, сделал глоток и с довольным видом удалился.
Едва Тао Жань открыл глаза, как свет восходящего солнца ослепил его, и он тут же зажмурился обратно. Один из коллег пришёл на выручку и вызвался подменить его, так что замкапитана мог наконец отправиться отдыхать с чистой совестью. Отряхнув одежду от грязи, в которой успел перемазаться с ног до головы, он поймал попутку. В этот момент его телефон завибрировал. Пришла фотография Чан Нин с Чэнь-Чэнь на руках: девочка крепко вцепилась в одежду старшей сестры и изо всех сил пыталась улыбнуться на камеру.
«Доктор заверил нас, что Чэнь-Чэнь не ранена, и разрешил выписать её из больницы. Тётушка говорит, мы должны поблагодарить вас. Могу я пригласить тебя и твоих коллег на ужин?»
Впервые Тао Жань не ответил на сообщение богини: он уже спал с телефоном в руках.
Фэй Ду приехал в офис своей фирмы на такси. Перед началом рабочего дня он, как и обещал помощнице Мяо, подписал документы, а затем некоторое время просто сидел в одиночестве в шикарно обставленном кабинете.
Это был офис прежнего президента Фэя. Дверь из кабинета вела в тускло освещённый извилистый коридор, а за ним располагалась приёмная со встроенным в стену мини-баром и книжным шкафом высотой до самого потолка. Верхнюю его часть занимали уникальные древние рукописи: свитки, пергаменты, шёлковые книги и бамбуковые дощечки; в нижней половине была выставлена коллекция часов, собранная предыдущим хозяином кабинета. Другая стена представляла собой застеклённую витрину со старинным оружием. Здесь хранился даже клинок яо-дао[360], который, по слухам, принадлежал древнему императору. Эфес был украшен богато, но со вкусом, а лезвие даже спустя годы по-прежнему сияло, подобно снегу. В холодном свете витрины казалось, что меч вот-вот вырвется наружу, чтобы вновь вкусить плоти и напиться крови. Между диванами стоял круглый стенд высотой метра полтора: по краям расположились старинные монеты, а в центре были выставлены работы победителей международного конкурса ювелиров за три года. До того как на стеллаж успели поместить четвёртый экспонат, коллекционер отправился в приморский санаторий, чтобы лежать там в виде живого трупа.
Этот небольшой музей в приёмной шокировал любого гостя, впервые посетившего офис. Но стоило человеку ненадолго задержаться там, и он потихоньку заражался любовью к деньгам и власти.
В самом кабинете с обеих сторон располагались небольшие окошки для вентиляции, а по центру – огромное окно от пола до потолка. Из него открывался потрясающий вид на город с его неторопливо ползущим транспортом и крошечными, словно муравьи, пешеходами.
Фэй Ду поднялся и достал из закрытого шкафа тонкую папку. В ней хранились контракты и финансовые отчёты об изменениях в основных активах, касающиеся взаимодействия с фондом «Гуанъяо». Пока старый президент фирмы был у ру-ля, он сотрудничал с ним и делал регулярные взносы в один из их дочерних благотворительных фондов. Срок контракта уже истёк, и другая сторона не выказывала ни малейшего желания возобновить его.
В самом низу стопки лежал план проекта под названием «Прибрежный курорт Биньхай – китайские Мальдивы». Руководство «Гуанъяо» было крайне заинтересовано в нём и призывало в него инвестировать, но совет директоров, возглавляемый отцом Фэй Ду, отказался от этой затеи, посчитав вложения нецелесообразно рискованными. В конце концов проект заморозили.
– Биньхай… – Фэй Ду провёл под этим названием линию колпачком ручки.
Есть разные способы избавиться от трупа… Можно спрятать его там, где никто не станет копать без твоего ведома. Ещё лучше спрятать среди других покойников, тогда, даже если тело обнаружат, не станут обращаться в органы. А на случай, если полиция всё-таки вмешается, нужно сделать так, чтобы она не сумела установить личность покойного. С третьим пунктом двадцать лет назад было проще, но сейчас криминалистика шагнула далеко вперёд. Сюй Вэньчао был неглуп, наверняка он придерживался первых двух принципов. Так почему он выбрал Биньхай? Тела, выброшенные у берега, рано или поздно всплывут и привлекут внимание, а выходить круглый год в море нет возможности, поэтому трупы приходилось закапывать на суше. Ничто в биографии Сюй Вэньчао и трёх поколений семьи Су не связывало их с Биньхаем. Неужели фотографа-фрилансера просто пленила местная пастораль?
Неделю спустя силами полиции двух провинций это донельзя затянувшееся, исключительно запутанное и невероятно резонансное дело было раскрыто. Поддавшись на угрозы и уговоры, музыкант, похитивший Цюй Тун на шоссе, наконец опознал одного из четырёх мужчин на фотографиях. Оказалось, «членскую карточку» клуба получить было не так-то просто: нового клиента должен был порекомендовать кто-то из проверенных. Неофиту приходилось долго водить малышку Су Лочжань по ресторанам, тратить кучу денег и зарабатывать её расположение, прежде чем его допускали до основной части программы.
Следователи потянули за торчащий лист и вытащили целый пучок редиски: на допросах преступники принялись активно закладывать друг друга, даже тех, кто не попал на фото и уже давно не пользовался услугами «клуба». Среди них нашлось немало господ, скрывавших своё гнилое нутро под маской респектабельности[361].
Когда к этим уважаемым негодяям пожаловала полиция, разразился страшный скандал.
Как и предсказывал Фэй Ду, останки Го Фэй были найдены на заброшенном деревенском кладбище неподалёку от шоссе из Ляньхуашань.
По словам старожилов, до того как повсеместно распространилась кремация, там хоронили в основном молодых и умерших насильственной смертью. Кладбище имело дурную славу, и никто не осмеливался посещать его. Как-то раз деревенский пьяница по ошибке забрёл туда, наткнулся на странный могильный холм, перепугался до смерти и по возвращении начал рассказывать байки о привидениях. К сожалению, тогда никто не рискнул соваться в это гиблое место, чтобы проверить правдивость его слов.
Сбор доказательств, оформление документов, отчёты для прессы… В этой кутерьме Ло Вэньчжоу не заметил, как прошла половина сентября.
Не успел он порадоваться, что дело закрыто и можно возвращаться к привычному графику, как, выходя из офиса, увидел у ворот припаркованную спортивную машину, а рядом с ней до боли знакомого мерзавца. Тот с улыбкой наблюдал, как сотрудник дорожной службы выписывает ему штраф.
Ло Вэнчжоу застыл на крыльце и услышал протяжный вздох Лан Цяо за своей спиной.
В последние недели она частенько вспоминала загадочную улыбку, которой Фэй Ду одарил её на прощанье. Каждый день по дороге на работу девушка давала волю фантазии, и её воображение рисовало живописные сцены в лучших традициях телемыла: запретная любовь, принуждение и прочее садомазо. Только загруженность на работе помогала ей держать рот на замке и не вываливать спойлеры на одного из главных героев дорамы.
Товарищ Лан Цяо так удивилась, увидев у ворот Фэй Ду, что с размаху наступила в оставленную осенним ливнем лужу и едва не полетела лицом вниз. Она принялась суматошно размахивать руками и, на своё счастье, уцепилась за дверной косяк.
Услышав шум позади, Ло Вэньчжоу обернулся и посмотрел на коллегу. Вместо того чтобы проявить сочувствие к бедняжке, этот пидор заливисто расхохотался, а затем ещё и отчитал её:
– И зачем ты явилась на работу на высоких каблуках? Что так, что эдак – коротышка: пока не нагнёшься, не разглядишь.
Лан Цяо закатила глаза и с трудом выпрямилась. Она проглотила готовое сорваться с губ ругательство, но мысленно поставила галочку: «Ну всё, тебе крышка!»
Пока Фэй Ду был ребёнком, Ло Вэньчжоу постоянно переживал за него, но парень уже вырос – и вырос последней сволочью, – так что теперь не стоил забот. Обычно он работал днём и развлекался по ночам, время от времени заходил в управление, чтобы подарить Тао Жаню какую-нибудь безделицу, но в целом редко появлялся. В мегаполисе люди вечно сновали туда-сюда, поглощённые своими заботами и отрезанные друг от друга транспортными потоками. Неудивительно, что друзья подолгу не виделись.
С последнего визита президента Фэя в офис управления, когда он, по собственному выражению, «проявил гражданскую сознательность и поддержал доблестных сотрудников полиции в их нелёгком труде», не прошло и месяца, но у Ло Вэньчжоу возникло странное чувство, будто они не встречались целую вечность.
Автомобиль Фэй Ду, как обычно, издалека привлекал к себе внимание, а вот облик самого молодого человека претерпел изменения. Очки пропали, из уха торчала гарнитура, ворот рубашки был небрежно расстёгнут, а ноги обтягивали джинсы – совершенно нехарактерная для этого щёголя деталь гардероба. Волосы Фэй Ду небрежно зачесал назад, открыв свой высокий красивый лоб. Юноша как будто встал на путь исправления и распрощался с амплуа благовоспитанного негодяя, теперь он скорее напоминал взбалмошного студента с факультета искусствоведения.
Ло Вэньчжоу сунул руки в карманы и неспешно подошёл к Фэй Ду, мысленно проклиная самого себя…
Людей вроде президента Фэя Ло Вэньчжоу на дух не переносил: гадюка в человеческом обличье! С неизменной улыбкой тот мог лгать, глядя человеку прямо в глаза, а сердце его было настолько червивым[362], что от одной мысли об этом у капитана начинался приступ трипофобии. От юноши постоянно исходила какая-то опасность: он обожал манипулировать людьми, поэтому в его обществе приходилось всегда быть начеку. Да, смотреть на него было приятно, но стоило Ло Вэньчжоу подумать о Фэй Ду, как у него сразу начинала болеть голова.
Молодость играла на стороне Фэй Ду. Стоило ему спрятать свои ядовитые клыки, и он начинал обманчиво казаться обычным жизнерадостным юношей.
Ло Вэньчжоу взмахом руки отпустил своего коллегу из дорожной службы, а затем похлопал по крыше автомобиля Фэй Ду и указал на здание через дорогу:
– Там справа торговый центр. Ты разве не видел его, проезжая мимо? Машину можно оставить на стоянке, а здесь запрещено парковаться за исключением особых случаев. У тебя есть разрешение?
Фэй Ду одарил капитана лучезарной улыбкой:
– Где я могу его получить?
– Мы не продаём пропуска оптом и в розницу. Для этого ты должен быть сотрудником муниципального управления. Или хотя бы его родственником. – Ло Вэньчжоу зажмурился, чтобы дать отдых уставшим глазам, а затем ехидно спросил: – А ты думал, достаточно просто захотеть? Привык, что твой статус позволяет тебе получать всё на блюдечке по первому требованию? Пару дней назад сняли гипс, а ты уже катаешься по городу и везде создаёшь суету! Ты вообще зачем явился?
Вместо ответа Фэй Ду поинтересовался:
– Ты сегодня без машины?
– Я одолжил её коллеге для свидания вслепую.
Фэй Ду прищурился и открыл дверцу автомобиля:
– Отлично. Хочешь прокатиться?
Ло Вэньчжоу ошарашенно уставился на него. До капитана донёсся лёгкий запах кондиционера для белья и лосьона после бритья – сегодня Фэй Ду не воспользовался парфюмом. Этот аромат был ясным и чистым, словно осенний ветер, омытый прохладным дождём. Наверняка негодяй сделал это нарочно!
Ло Вэньчжоу обещал себе не терять бдительности, но тело против воли само опустилось на сиденье чужого автомобиля. Фэй Ду грациозно захлопнул дверцу, обошёл машину и тут увидел, как из здания управления, оглядываясь на ходу, выбегает мужчина с ветхим портфелем под мышкой – Тао Жань.
Фэй Ду приоткрыл водительскую дверь и поздоровался:
– Брат!
– Эй! – Тао Жань взлохматил волосы и подошёл ближе. Будучи человеком невнимательным, он не заметил ничего необычного в сегодняшнем облике президента Фэя. – Мои коллеги-прохвосты пронюхали, что нет нужды торчать в офисе, и сбежали, пока я ходил в туалет. Остался только дежурный! А ты что тут делаешь?
– Кое-какие дела, – расплывчато ответил Фэй Ду.
– О, хорошо, – пробормотал Тао Жань. Его мысли были настолько далеко отсюда, что он даже не уточнил, какие именно. – Я как раз собирался поговорить с тобой. Чан Нин сказала, родители Чэнь-Чэнь хотят пригласить нас всех на ужин. Ты придёшь?
– О-о-о… – протянул Фэй Ду.
– В чём дело?
– Когда соберёмся дома у Чэнь-Чэнь, мы займём её родителей разговорами, а ты в это время поможешь милой Чан Нин с уборкой и готовкой… – Фэй Ду лениво облокотился на крышу машины. – Достанешь вино, нальёшь всем понемножку, а затем вы вместе с Чан Нин развезёте гостей одного за другим по домам. При этом за рулём, конечно же, будешь ты. А может, вообще нам всем быстренько выскочить за дверь и раствориться в воздухе, чтобы не мешать вам?[363] И тогда ты сможешь пригласить её на вечернюю прогулку или посмотреть с ней кино…
Тао Жань сам до такого бы не додумался. Получив от Фэй Ду чёткую инструкцию, он так смутился, что даже не ответил, весь засиял и застыл, счастливо улыбаясь.
Окно со стороны Тао Жаня опустилось, Ло Вэньчжоу выглянул и сердито сказал ему:
– Совести у тебя нет! Хватит, не трави душу[364], я понял, в чём смысл ужина. Завтра передам всем приглашение.
Тао Жань и представить не мог Ло Вэньчжоу в машине Фэй Ду. Это стало для него настоящим шоком. Словно лунатик, он трижды перевёл взгляд с одного на другого и обратно, сомневаясь, не мерещится ли ему. Затем ойкнул, потёр глаза, машинально развернулся и побрёл прочь.
Он успел пройти метров пятьдесят, пока нервные импульсы в его мозгу наконец не передали сигнал куда следует, и только тогда он осмыслил увиденное: «Так, это что, Ло Вэньчжоу был в машине Фэй Ду?»
Тао Жань резко обернулся, и его шея протестующее хрустнула. Маленький спортивный автомобиль, только что стоявший у обочины, бодро выехал на проезжую часть, вклинился в плотный транспортный поток и скрылся из виду.
– Галлюцинация, – заключил Тао Жань.
Он покивал и на негнущихся ногах зашагал дальше.
– На следующем перекрёстке поверни налево. Дальше не проехать, там ремонтируют дорогу, – Ло Вэньчжоу спокойно раздавал указания, как будто его и в самом деле просто подвозили с работы домой.
Он уже один раз спросил Фэй Ду, зачем тот приехал, но мелкий засранец вместо ответа принялся паясничать. Ло Вэньчжоу не стал допытываться и терпеливо ждал, пока тот сам разродится.
К его удивлению, Фэй Ду по дороге не проронил ни слова, только уже затормозив, сказал:
– Мы приехали.
«Так, и всё? – удивился капитан. – А что дальше?»
Проницательный Фэй Ду сразу уловил недоумение в его взгляде и пояснил:
– Мне было по пути, вот я тебя и подбросил.
Стоило ему улыбнуться своей фирменной улыбкой, и образ приятного юноши развеялся как дым. То же блюдо, только подача изменилась!
Ло Вэньчжоу с трудом подавил раздражение, выдержал небольшую паузу, открыл дверцу и похлопал по сиденью:
– Хорошая машина. Хотя в городе совершенно бесполезная, здесь же не погоняешь. Спасибо, пока.
Капитан как ни в чём не бывало вышел на улицу и не оглядываясь поспешил домой кормить кота. Фэй Ду провожал капитана Ло взглядом, пока тот не скрылся в здании, только затем завёл машину.
– Пожалуйста, – пробормотал он себе под нос. – До завтра.
На следующий день капитан Ло снова занялся своей любимой работой – доставкой еды. Едва открыв дверь, он увидел, что его коллеги передвигают в кабинете мебель.
– Это зачем?
– Только что приходил директор Цзэн, он сказал, что скоро прибудет новый коллега, – высунулся из-за шкафа Тао Жань. – Нужно организовать для него рабочее место.
– О, точно! – Ло Вэньчжоу поставил пакет с завтраком на стол и жестом предложил всем угощаться. – Забегался и забыл, что это сегодня. А так я ведь уже получил документы! Кстати, вы его знаете – это Очкарик из районного управления Хуаши. Его отстранили от работы на время следствия над Ван Хунляном, и вот дело наконец закрыли. Я решил, парень он сообразительный и трудолюбивый, и подал прошение о его переводе к нам.
– Сяо Хайян? – удивился Тао Жань.
Прежде чем Ло Вэньчжоу успел ответить, в дверь заглянул один из его коллег:
– Капитан Ло, директор Цзэн вызывает тебя к себе!
Ло Вэньчжоу кивнул, схватил упаковку тофунао[365], воткнул в неё соломинку шириной с большой палец, перемешал и прямо на ходу отпил. По пути к кабинету директора он прикончил всю порцию и, будучи редкостным лодырем, поленился сделать пару лишних шагов, прицелился и свободным броском отправил пустую коробочку прямо в мусорную корзину. Но не успел он порадоваться своей меткости, как дверь кабинета распахнулась.
Цзэн Гуанлин поправил очки и холодно посмотрел на подчинённого:
– Жаль, что ты не вступил в NBA, такого спортсмена потеряли!
Цзэн Гуанлин начинал свою карьеру в качестве эксперта-криминалиста, а затем директор Чжан оценил его профессионализм и вдумчивый подход к работе и выдвинул на руководящую должность. Он немедленно обрушил на беднягу целую гору дел: в один день мог назначить ответственным за проведение собрания членов партии, на следующий затребовать гору отчётов, а затем отправить заниматься ещё какой-нибудь административно-кадровой волокитой. Старик приложил все усилия, чтобы Цзэн как можно чаще тренировался, а тот из-за этого только больше впадал в уныние и под конец очерствел так, что мог мечтать лишь об отставке.
В начале своей работы в муниципальном управлении Ло Вэньчжоу часто выезжал на места преступлений вместе с директором Цзэном. Тот был человеком суровым и терпеть не мог всякую шпану. Ло Вэньчжоу получал от него выговоры каждый божий день и отрастил наконец шкуру, как у носорога. Теперь директор с его придирками был капитану не страшен, и он переступил порог кабинета с озорной улыбкой на лице.
– Именно так! Я отказался от годовой зарплаты в двадцать миллионов долларов, потому что моё сердце отдано служению людям! Не надо, не благодарите! Кстати, слышал, здесь у нас знако… – Ло Вэньчжоу замолчал на полуслове.
В кабинете, помимо Цзэн Гуанлина, были ещё двое. Один – уже упомянутый Сяо Хайян. При виде капитана парень вскочил, чтобы как полагается поприветствовать начальника:
– Капитан Ло.
Что же касается второго юноши, ему правила приличия были неведомы.
– Мы и правда хорошие знакомые! – Фэй Ду окинул капитана взглядом с головы до ног. Судя по улыбке молодого негодяя, он получал искреннее наслаждение от разворачивающегося перед ним шоу. – В прошлом месяце я даже обедал у капитана Ло дома.
Цзэн Гуанлин был одним из самых старых сотрудников муниципального управления. Он видел, как из взбалмошного юнца Ло Вэньчжоу вырос в почтенного руководителя отдела уголовного розыска. Возможно, о многом он не говорил вслух, но явно был в курсе некоторых неприятностей в личной жизни подчинённого. Директор Цзэн неправильно истолковал слова Фэй Ду, в раздражении закатил глаза, а затем многозначительно сказал:
– Отлично, не придётся тратить время на то, чтобы вас друг другу представить. В прошлом году муниципальное управление и аспирантура Яньчэнского университета планировали совместный научный проект с директором Чжаном во главе. Они хотели объединить теоретические выкладки сотрудников университета и практический опыт следователей из полиции. К примеру, недавнее дело о похищениях и убийствах девочек, которые продолжались больше двадцати лет, представляло огромную ценность для аналитиков. Университет уже собрал исследовательскую группу, и сяо Фэй будет её представителем. С нашей стороны я хотел бы предложить кандидатуру Ло Вэньчжоу. На первый взгляд он может показаться человеком ненадёжным, но я уверен, что он умеет разграничивать работу и личные симпатии-антипатии. Правильно?
Ло Вэньчжоу изумлённо молчал. Кто в здравом уме мог назначить этого болвана Фэй Ду представителем университета?! Неужели все остальные аспиранты вымерли?
Цзэн Гуанлин продолжил:
– Сяо Сяо, ты у нас новичок. Первым делом познакомься с коллегами. Сейчас в отделе уголовного розыска работает много молодых людей, ты легко найдёшь с ними общий язык. Фэй Ду…
Фэй Ду, который до того сидел нога на ногу, выпрямился и, поймав на себе преисполненный страдания взгляд Ло Вэньчжоу, отозвался самым тихим и безобидным голоском:
– Профессор Цзэн…
– Ну что ты, не стоит! – Цзэн Гуанлину, очевидно, льстило такое обращение. Ледяное выражение лица сменила улыбка, а тон сразу смягчился: – Зови меня дашисюном[366], я преподавал всего два года! Кстати, твой профессор Пань со мной связывался. Если тебе что-нибудь понадобится, дай знать. Заходи когда угодно.
Какое-то время директор Цзэн ещё побеседовал с Ло Вэньчжоу один на один. Старый хрыч, в груди которого зияла чёрная дыра вместо сердца, а глаза источали холод открытого космоса, обрушил на капитана шквал необоснованной критики и завалил неуместными вопросами. Затем беднягу потащили к директору Лу на летучку, посвящённую сраному исследовательскому проекту, а та плавно перетекла в партсобрание. Когда же совсем измученный Ло Вэньчжоу наконец вернулся в свой кабинет, он не узнал это место.
Опёршись рукой на дверной косяк, Ло Вэньчжоу окинул взглядом свой кабинет и остановился на неизвестно откуда взявшемся втором столе. Капитан молча ждал, когда Тао Жань соизволит объясниться.
– Для второго стола снаружи не нашлось места, – осторожно начал из-за спины капитана его заместитель. – Но ты не волнуйся. Я только что спросил у Фэй Ду, он не будет приходить сюда часто, максимум пару раз в неделю. Их группу распустят, как только закончится этот исследовательский проект. Наверняка он продлится недолго, нужно потерпеть всего несколько дней…
Ло Вэньчжоу заметил огромный очиститель воздуха в углу, а затем посмотрел на пространство у двери, где раньше валялось в беспорядке всякое барахло. Вещи пропали, их место заняла современная кофемашина и маленький холодильник высотой около метра. Холодильник полнился всевозможными прохладительными напитками с этикетками, написанными на разных языках. На дверце висела записка: «Пожалуйста, угощайтесь».
Несколько дней, как же! К военному походу люди меньше готовятся!
Заместитель капитана Тао осёкся, наигранно рассмеялся и взъерошил и без того лохматые волосы, отчего стал похож на щётку для мытья посуды. Он заглянул в лицо Ло Вэньчжоу и нерешительно протянул:
– К тому же вчера я видел вас в одной машине. По-моему, вы неплохо…
Ло Вэньчжоу вперил в заместителя странный взгляд.
– …ладили, – закончил Тао Жань.
Ло Вэньчжоу фыркнул.
Некоторое время Тао Жань молчал, но потом всё же не удержался:
– Что у вас происходит?
– У него – не знаю! Он же псих!
Ло Вэньчжоу обернулся и, видя, что все коллеги ушли на обед, рискнул пожаловаться другу наедине:
– В последнее время он не столько ищет ссоры, сколько просто привлекает к себе внимание…
Тао Жань поморщился.
– В чём дело? Если тебе есть что сказать – говори.
– Ну, ты знаешь, Фэй Ду, он… – Тао Жань изо всех сил пытался подобрать слова. – Мне всегда казалось, что дети, выросшие в такой сложной обстановке, с малых лет отличаются от других.
Это можно было трактовать двояко: либо, по мнению Тао Жаня, Фэй Ду вырос самовлюблённым сверх всякой меры, либо, наоборот, с возрастом начал тянуться к людям.
Ло Вэньчжоу не ответил, и Тао Жань тоже не стал продолжать этот разговор. Какое-то время они растерянно смотрели друг на друга. Ло Вэньчжоу не понимал, как описать свои эмоции, и, судя по выражению лица Тао Жаня, тот тоже не находил слов.
Ло Вэньчжоу всегда испытывал противоречивые чувства по отношению к Фэй Ду. С одной стороны, он и в самом деле беспокоился о парне и не хотел бросать на произвол судьбы, с другой – Фэй Ду постоянно выводил капитана из себя. Они были знакомы больше семи лет, и всё это время борьба продолжалась на равных. Стоило Фэй Ду только пошевелиться, и Ло Вэньчжоу сразу задавался вопросом: «Какую очередную пакость задумал этот демон?» Но сейчас слова Тао Жаня пробудили в душе капитана сомнения.
Наконец Ло Вэньчжоу спросил:
– И где он сейчас?
– Он пригласил всех нас на обед. Я ждал тебя, чтобы пойти вместе. Это в отеле недалеко отсюда.
Тао Жань замолчал на полуслове, вспомнив роскошный ужин, который им прислали в прошлом месяце. Теперь до него дошло, кто был тем благодетелем.
За минувшие полгода полиция расследовала два крупных дела, и по разным причинам Фэй Ду помогал с обоими. Все сотрудники уголовного розыска уже знали его в лицо, но до сих пор не имели чёткого представления, кто же он, собственно, такой. Впрочем, их вполне устроил ответ: «Это местный богатей, который хочет с нами подружиться», когда Фэй Ду забронировал для них ВИП-зал в ресторане отеля. Подумав о том, что им какое-то время не придётся питаться едой на отработанном масле, фастфудом и лапшой быстрого приготовления, подчинённые Капитана Китая, включая глазастую Лан Цяо, покорно сдались в плен.
Стоя под дверью номера, Ло Вэньчжоу слушал, как маленькая предательница с энтузиазмом его закапывает:
– Когда завершится проект, ты уйдёшь от нас? Но потом вернёшься, правда? Почему бы тебе не устроиться к нам после окончания учёбы? Ты создан для работы в полиции! Мы оставим твой стол, капитан Ло точно не будет против! Босс немного остёр на язык, но в душе он добряк! Каждое утро покупает нам завтрак, а иногда готовит что-нибудь вкусненькое дома и приносит на работу, чтобы всех угостить. Он кулинар…
Когда кто-то похлопал её по спине, Лан Цяо не глядя отмахнулась:
– Чего надо?
– Ничего-ничего, продолжай. Хочу послушать, какой прекрасный кулинар наше императорское величество, – сказал Ло Вэньчжоу.
Лан Цяо тут же напряглась и втянула голову в плечи. Обернувшись с характерным хрустом, она увидела прислонившегося к дверному косяку Ло Вэньчжоу, который внимательно смотрел прямо на неё. Капитан одарил девушку притворной улыбкой и ласково сказал:
– Ваше высочество, отправляйтесь домой и соберите вещи. Будьте готовы к отправке в Северную Корею для заключения династического брака.
Лан Цяо побледнела от страха.
– Отец-император, ваше неразумное дитя нижайше просит прощения!
Ло Вэньчжоу поднял взгляд и встретился глазами с Фэй Ду. Тот снова обрядился в костюм «богатого наследника» и блестяще справлялся с привычной ролью: бесил капитана неимоверно! У Ло Вэньчжоу из головы не выходил недавний разговор с Тао Жанем, заполнил её так плотно, что даже внутричерепное давление поднялось.
Капитан не спеша подошёл к свободному стулу рядом с Фэй Ду и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на раздражитель, заговорил:
– В первую очередь позвольте кратко изложить вам суть сказанного на собрании, которое только что провёл директор Лу. Оно касалось исследовательского проекта «Альбом», запущенного совместно с Яньчэнским университетом много лет назад. По некоторым причинам он временно был заморожен, а в прошлом году директор Чжан о нём вспомнил и несколько раз подавал прошения своему начальству о возобновлении работы. Недавно заявку наконец одобрили. Если этот проект покажет хорошие результаты, в будущем он сильно поможет нашей работе. Надеюсь, вы будете активно сотрудничать с исследовательской группой. – Подчинённые капитана притихли под впечатлением от его серьёзного тона. – За рабочим процессом будет вестись очень строгий контроль. При получении файлов из архива исследовательская группа обязана неукоснительно следовать установленным правилам: каждый запрос должен быть заверен подписью и печатью и зарегистрирован. Материалы, касающиеся необнародованных подробностей дел, нельзя выносить из офиса, а также фотографировать или копировать другими способами. Каждый из членов исследовательской группы должен подписать соглашение о неразглашении. Кроме того, – Ло Вэньчжоу бросил быстрый взгляд на Фэй Ду, – надеюсь, наше контактное лицо оставит своё обычное разгильдяйство за дверью! Муниципальное управление – это не универ и не семейный бизнес. Нельзя приходить и уходить когда вздумается. Директор Цзэн сказал, что ты планируешь посещать нас каждый вторник и пятницу. Так? Значит, в эти два дня ты будешь придерживаться общего графика. Если опаздываешь, хочешь уйти пораньше или у тебя изменились планы, ты должен предоставить объяснительную записку с веской причиной. Если это вызывает затруднения, советую подумать о смене представителя университета…
В начале полицейские внимательно слушали объявление, но к середине на их лицах проступило недоумение: с чего их безалаберный начальник так распушил хвост?[367]
Однако капитан ещё не закончил выпендриваться. Поразмыслив, он добавил:
– Ничего не попишешь, такова специфика работы. Как правило, отдел уголовного розыска расследует серьёзные преступления. На месте происшествия ты можешь столкнуться с чем угодно. Кровь и внутренности – обычное дело. Если увиденное тебя напугает…
Лан Цяо потеряла терпение и перебила его:
– Отец-император, ты собираешься есть?
– …нельзя впадать в истерику. И по возвращении с выезда ты обязан вести себя как ни в чём не бывало. – Ло Вэньчжоу одарил девушку холодным взглядом. – У нас есть только судмедэксперты и патологоанатомы, мы не можем предоставить тебе бригаду скорой помощи. Впечатлительным личностям, которые блюют и падают в обморок при малейшем запахе крови, я рекомендую подумать о смене деятельности.
Нисколько не изменившись в лице, Фэй Ду ответил:
– Спасибо за напоминание, капитан Ло.
За последние полгода в бурном море отношений между ними добавилось подводных течений, и остальных среди этого бушующего шторма порядком укачивало. Пришлось Тао Жаню в который раз выступить спасателем и вмешаться:
– Кстати, почему я никогда не слышал об этом проекте «Альбом»?
– Его запустили больше десяти лет назад, ты ещё даже в университете не учился. – Ло Вэньчжоу, так и быть, ненадолго отстал от Фэй Ду. – В то время в нашей полиции толком не знали о профайлинге, и попытки перенять опыт зарубежных коллег обернулись провалом.
Сяо Хайян, молчавший всё это время, неожиданно спросил:
– Почему проект заморозили?
Ло Вэньчжоу выдержал паузу, неторопливо вытер руки влажной салфеткой и только затем ответил:
– Тогда для некоторых исследований просто не было подходящих условий, и многие теории так и не удалось подтвердить. Всё это не несло никакой практической ценности… Ну хватит, давайте есть уже! Вы не забыли, что вечером вам ещё работать? Поменьше дурачьтесь и не манкируйте своими обязанностями[368].
На самом деле на вторую половину дня не было запланировано ничего важного. Ло Вэньчжоу равнодушно изучал документ об усилении мер безопасности в городе на время проведения национального праздника.
Он почти смирился с мыслью, что теперь придётся делить кабинет с Фэй Ду и приготовился в ближайшее время по два дня в неделю страдать. Однако, вопреки его ожиданиям, Фэй Ду вёл себя очень тихо. Он не выпендривался и не говорил ерунды – сидел и деловито просматривал материалы. Удивительно, как живой человек умудрялся производить даже меньше шума, чем очиститель воздуха рядом с ним. Самое большое неудобство от его присутствия заключалось в том, что все обитатели офиса дружно отказались от быстрорастворимого кофе в пользу свежесваренного и периодически выстраивались в очередь перед кофемашиной с чашками в руках.
В тишине раздавалось только мерное гудение вентилятора и шорох перелистываемых страниц. Осень часто сопровождается упадком сил, вот и Ло Вэньчжоу, сидя за письменным столом, постепенно начал клевать носом, а затем и вовсе уснул над скучным документом. Проснувшись, он обнаружил, что Фэй Ду по-прежнему работает на своём месте, но на плечи капитану заботливо наброшена куртка, а окно, из которого ему поддувало в спину, закрыто.
Ло Вэньчжоу придержал норовящую сползти куртку и выглянул из-за своего монитора. Фэй Ду неизменно радовал взор, этот факт признавал любой, у кого были глаза. Ло Вэньчжоу не удержался и ещё раз тщательно обдумал слова Тао Жаня: пожалуй, сказанное им и правда имело смысл.
Фэй Ду нельзя было назвать наивным недотрогой, но и до Чжан Дунлая, готового переспать с любой женщиной от восемнадцати до восьмидесяти одного, ему было далеко. Он отлично умел играть по правилам, которые диктовало ему общество, и там, где другие лишь смутно улавливали двусмысленность, Фэй Ду мог в тончайшем намёке и уловить сотню оттенков, и продемонстрировать каждый из них.
Фэй Ду был подобен отравленному яблоку: достаточно одного укуса, чтобы внутренности вывернулись наизнанку, но от его аромата всё равно невольно текут слюни.
Ло Вэньчжоу осторожно подвигал мышью, чтобы убрать с монитора заставку.
Почему в качестве представителя университет выбрал для этого проекта зелёного новичка Фэй Ду? Неужели остальные студенты ещё хуже? Ло Вэньчжоу готов был жизнью поклясться: здесь что-то нечисто.
Фэй Ду собрался поступать в университет ещё в прошлом году. Он получил уведомление о зачислении в апреле и с тех пор под разными предлогами стал всё чаще появляться в управлении. Он уже успел перезнакомиться со всем отделом уголовного розыска, а затем и со всем офисом. Возможно, по этой причине его и назначили контактным лицом? Уж очень гладко всё складывалось – как будто по давно составленному плану.
Ло Вэньчжоу поёрзал, разминая затёкшую спину, и задумался о недавно упомянутой Фэй Ду статье, которую включили в учебные материалы. В ней исследовались жертвы уголовных преступлений… Но почему Фэй Ду выбрал именно эту тему?
Ло Вэньчжоу с грехом пополам дотянул до конца рабочего дня и уже собрался уходить, а вот Фэй Ду, похоже, решил поселиться в кабинете. Взяв со стола ключи от машины, Ло Вэньчжоу случайно заглянул в документ, который читал Фэй Ду. Это было признание Сюй Вэньчао, Фэй Ду уже долгое время изучал одну и ту же страницу.
Ло Вэньчжоу замер, но Фэй Ду, похоже, владел суперсилой. Он будто затылком уловил заинтересованность капитана и не оборачиваясь пояснил:
– По словам Сюй Вэньчао, они с Го Хэном встретились, когда вместе следили за У Гуанчуанем. После их разговора Го Хэн заподозрил учителя в порочной связи со школьницей, а не получив помощи от полиции, начал собственное расследование, и Сюй Вэньчао ему помогал…
– Так…
Фэй Ду откинулся назад.
– Это кажется мне немного странным.
Опёршись на спинку стула, Ло Вэньчжоу нагнулся и из-за плеча Фэй Ду прочитал отрывок, на который тот указывал.
– И что в этом странного?
– Мы решили, что Го Хэн рассказал Сюй Вэньчао о похищении Го Фэй, когда попросил его о помощи.
– Так утверждает Го Хэн.
– Прошло более двадцати лет, он мог забыть, что именно говорил. Мне всё ещё не верится, что он поделился такими подробностями, как колокольчики в пенале. Для расследования эта мелочь не имела большого значения, только для самого Го Хэна: из-за этих колокольчиков он поверил, что звонил похититель его дочери. Этот телефонный звонок стал для него настоящим кошмаром, только представь его чувства! Зачем бы ему вдаваться в такие детали в разговоре с подростком?
– Может, Сюй Вэньчао прямо спросил: «Вы уверены, что слышали голос именно вашей дочери?»
– Вы уверены, что слышали голос именно вашей дочери? – повторил Фэй Ду и покачал головой. – Звучит так, будто Сюй Вэньчао сомневался в правдивости слов Го Хэна.
Ло Вэньчжоу наконец понял, к чему клонит Фэй Ду: человек, который уже в курсе дела, не стал бы задавать такой вопрос. Но в то время Сюй Вэньчао уже знал о нездоровых отношениях У Гуанчуаня и Су Сяолань. И знал, что Су Сяолань участвовала в похищении девочек. Неужели он настолько мастерски прикидывался несведущим?
– Либо этот Сюй Вэньчао по-настоящему страшный человек, – продолжил Фэй Ду, – либо по какой-то причине Го Хэн сам решил ему рассказать об этом. Зачем? Будь ты мужчиной средних лет, отцом девочки-подростка, ты бы стал изливать душу двенадцатилетнему пацану? И ещё кое-что. По словам Су Лочжань, идея подражать матери пришла ей в голову только после прочтения дневника. Совсем недавно я внимательно ещё раз изучил его: Су Сяолань подробно описала, какой восторг она испытывала, когда звонила родителям жертв, но ни словом не обмолвилась о пенале. – Фэй Ду вытянул руку и постучал по столу. – Так как о нём узнала Су Лочжань?
Пока Ло Вэньчжоу переваривал эту жуткую мысль, зазвонил телефон на столе.
Капитан поднял трубку.
– Ты ещё не ушёл? Это хорошо, – сказал директор Лу. – У нас срочный случай. Собери всех, кто остался в офисе, и приходите сюда.
– Автокатастрофа? – удивился Ло Вэньчжоу. – Почему меня вызвали из-за какой-то аварии? Есть ведь дорожная служба.
– Ты когда-нибудь слышал о Чжоу Цзюньмао? – спросил Лу Юлян.
– Чжоу Цзюньмао? – Ло Вэньчжоу сразу насторожился. Жар от вечернего солнца внезапно стал нестерпимым. – Надеюсь, вы не про того самого Чжоу Цзюньмао?
Сидящий рядом Фэй Ду молча поднял голову.
Чжоу Цзюньмао был очень известным человеком. В этом году ему исполнилось семьдесят три года. Он родился на окраине Яньчэна в восточном районе Даогоу и в молодости уехал за границу. Начав на чужбине с нуля, он занялся стройматериалами и усердно работал[369], пока не основал «Чжоу-ши» – транснациональную корпорацию, настоящий локомотив в своей отрасли. Возможно, постарев, он задумался о возвращении к корням – в последнее время основная часть капитала компании переместилась в Китай.
Чжоу Цзюньмао не задирал носа, как это обычно бывает со знаменитостями. Сам он жил скромно, но с большим энтузиазмом брался за проекты городского благоустройства. Он внёс огромный вклад в развитие родного района Даогоу, и впервые в Яньчэне назвали улицу в честь ныне живущего человека – улицей Цзюньмао.
Полчаса назад Чжоу Цзюньмао выехал из аэропорта, направляясь в свой дом в Яньчэне. По пути его машину неожиданно протаранил грузовик, смяв автомобиль в гармошку. Старик, находившийся на заднем сиденье, скончался на месте. Водитель и сидевший спереди телохранитель получили травмы и были доставлены в больницу в тяжёлом состоянии.
Это дорожно-транспортное происшествие грозило обернуться настоящей бурей на фондовом рынке: как только новости о нём просочатся в СМИ, цены на акции «Чжоуши» резко упадут.
Младший сын семьи Чжоу, только что приехавший в Яньчэн, утверждал, что его отца убили, и настаивал, чтобы этим делом занялась полиция.
– Директор Цзэн вместе с судмедэкспертами уже на месте. Надо съездить туда, пообщаться с дорожной службой, а затем наведаться в дом Чжоу.
С Ло Вэньчжоу отправились дежурящая вечером Лан Цяо, задержавшийся на рабочем месте в свой первый день Сяо Хайян и Фэй Ду… который просто на тот момент оказался в офисе.
– Расслабьтесь, нам не придётся работать сверхурочно ещё месяц! Мы пока не знаем, что на самом деле произошло. Даже если аварию кто-то подстроил, наверняка расследованием займётся отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Мы максимум окажем им содействие.
– Президент Фэй, ты знаешь так много богатых людей. Ты встречался с этим Чжоу Цзюньмао? – полюбопытствовала Лан Цяо.
– Я видел его однажды мельком. – Фэй Ду сел в машину, прижимая к груди книжку, как прилежный студент. – Но я знаком с его младшим сыном – тем, который вызвал полицию.
Лан Цяо наклонилась к планшету, чтобы поискать информацию в интернете.
– Ага, у Чжоу Цзюньмао двое сыновей. Старший – Чжоу Хуайцзинь… Ух ты, юное дарование! Окончил известный университет и сразу занялся семейным бизнесом. Почти круглый год живёт за границей. Второй сын – Чжоу Хуайсинь. Он художник? Эй, президент Фэй, ты о нём говорил? Как вы познакомились? Вы оба любите искусство?
– О, не в этом дело, – ответил Фэй Ду. – Мы оба бездельники, проматывающие семейное состояние.
Лан Цяо опешила.
На выезде из города в сторону аэропорта не было пробок, и вся компания ещё засветло прибыла на место происшествия.
В тот момент, когда Фэй Ду уже собирался выйти на улицу, Ло Вэньчжоу захлопнул дверь прямо перед его носом. Поначалу юноша хотел возмутиться, но затем понял, что происходит, и едва заметно улыбнулся. Он взглянул вслед Ло Вэньчжоу, словно ласка, которой дали кусок курятины, и остался спокойно ждать в машине.
Ло Вэньчжоу обошёл место аварии и убедился, что раненых уже увезли, а последствия столкновения автомобилей по большей части ликвидировали: если специально не присматриваться к окружённому жёлтой лентой участку, следы крови можно было и не заметить. Только после этого Ло Вэньчжоу жестом подозвал Фэй Ду.
Тот приблизился и прошептал капитану на ухо:
– Капитан Ло, я приятно удивлён.
Ло Вэньчжоу пристально посмотрел на него:
– Надо же, какой ты впечатлительный! Лао Цю, сюда!
Цю звали сотрудника дорожной службы, работающего на месте происшествия, знакомого Ло Вэньчжоу. Похоже, мир целиком состоял из знакомых капитана!
Фэй Ду, наблюдая за происходящим со стороны, пришёл к выводу, что у Ло Вэньчжоу, наверное, было счастливое детство. На долю капитана выпало множество испытаний и невзгод[370], он регулярно сталкивался со страшными злодеяниями, но продолжал проявлять чуткость, столь несвойственную людям его профессии. Лишь благодаря тому, что в начале жизни он был окружён безграничной любовью и заботой, он смог пронести сквозь годы эту готовность обнять целый мир.
Глядя на проходящих мимо сплошным потоком мужчин, женщин, стариков и детей, человек думает, что все они похожи друг на друга. Ты носишь брюки и рубашку – я ношу брюки и рубашку. Опустив взгляд, можно заметить, что и местные пенсионеры, и иностранцы обуты в кроссовки одной марки. Это создаёт иллюзию, будто весь земной шар – единое целое.
Но оптимист не представляет, как тяжело может быть его собеседнику каждый день натягивать на лицо вежливую улыбку, а пессимист не верит, что улыбки окружающих искренние.
Вот и сейчас Фэй Ду с Ло Вэньчжоу стояли рядом, и на первый взгляд казалось, что они живут в одном мире. Порой правда скрывается так глубоко, что не смеет выйти наружу.
– Если хотите, вы можете провести расследование. Но я думаю, в этой аварии виновата машина, которая ехала сзади. – Цю подозвал следователей посмотреть записи с камер видеонаблюдения. – Этот «бентли» – автомобиль Чжоу Цзюньмао. По пути из аэропорта водитель не нарушал правил, не было никаких проблем. Грузовик виновника аварии выехал с моста Бэйюань, вот видео с местной камеры, обозначим её номером один.
Лао Цю пронумеровал камеры в хронологическом порядке.
– В тот момент на шоссе было мало машин. На видео с камеры номер четыре грузовик двигался по той же полосе, что и «бентли». Здесь между ними ещё несколько автомобилей, но потом они все ушли на обгон. На записи с камеры номер шестнадцать видно, что на данном отрезке дороги грузовик едет прямо за «бентли», но сохраняет безопасную дистанцию. Затем, смотрите…
Когда грузовик миновал камеру номер восемнадцать, расстояние между ним и передней машиной значительно сократилось: водитель плавно ускорялся, как будто забыл убрать ногу с педали газа. На двадцатом отрезке датчик контроля скорости показал, что грузовик разогнался практически до ста сорока километров в час – с явным нарушением правил. Затем водитель грузовика словно ослеп и нацелился прямиком в заднюю часть «бентли». Камера двадцать один чётко зафиксировала столкновение в деталях: удар вышел настолько сильным, что даже смотреть на это было больно.
– Что с виновником аварии? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Умер по дороге в больницу, – ответил лао Цю. – Запись с авторегистратора показала, что он провёл за рулём больше десяти часов без перерыва. Типичный случай аварии из-за переутомления. Если бы не родственник погибшего, поднявший шум и объявивший это происшествие убийством, я бы и не подумал, что здесь возможен какой-то злой умысел. Водитель устал и заснул за рулём, а его нога продолжала давить на педаль газа, машина ускорилась – и бах!
– Что известно о водителе грузовика? – спросил Ло Вэньчжоу. – Он ранее попадал в поле зрения полиции?
– Дун Цянь, сорок девять лет, дальнобойщик. Только что на опознание тела приходил его коллега. По его словам, Дун Цянь был законопослушным гражданином. Он ездил по этому маршруту почти десять лет и ни разу не попадал в аварии. Вы же не думаете, что вокруг одни преступники с судимостью, а? Во всяком случае, я не вижу связи между дальнобойщиком на старом грузовике и шикарным «бентли». – Лао Цю взял у Ло Вэньчжоу сигарету и продолжил: – Капитан Ло, думаешь, этому богатому парню стоит верить? Может, он просто хочет привлечь к себе внимание и попасть в сводки новостей?
Ло Вэньчжоу не хотел делать поспешных выводов, но, увидев Чжоу Хуайсиня собственными глазами, и сам усомнился в надёжности заявителя. На фоне Чжан Дунлая, Чжоу Хуайсиня и прочих богатеньких бездельников Яньчэна даже Фэй Ду казался нормальным!
Для своего возраста Чжоу Хуайсинь был слишком худым – ходячая жердь, а его впалые щёки наводили опытных полицейских на мысли о наркотической зависимости. На нём была футболка с какими-то каракулями, а поверх неё – жилет длиной до колен с высокими разрезами, как будто парень закутался в занавески. В правом ухе болталось семь-восемь разных серёжек. Жирная подводка на веках потекла из-за слёз, оставив на щеках жуткие чёрные разводы.
На стене позади Чжоу Хуайсиня висела трёхметровая картина в очень мрачных тонах – его собственное произведение. Ло Вэньчжоу мало смыслил в искусстве. Он оценивал живопись по принципу «похоже – не похоже». Но при взгляде на этот шедевр капитан почувствовал приступ удушья. Приглушённые цвета, хаотичные линии – сначала казалось, что на полотне бушует шторм, однако при детальном рассмотрении в верхнем левом углу холста угадывалось солнце. Ржавые тёмно-красные линии изображали не ветер и дождь, а солнечные лучи. Под ними раскинулось жухлое тростниковое поле, а среди поникших трав притаились скелеты. Пустые глазницы их черепов были обращены прямо на зрителя… Если долго смотреть на такое, можно и несварение заработать.
– Я не особо слежу за этой вашей модой… – понизив голос, сказал Ло Вэньчжоу Фэй Ду. – Какие мысли и чувства молодой господин Чжоу хотел выразить в этом произведении?
Фэй Ду мельком взглянул на картину и сразу отвернулся скривившись. Наверное, красные линии напоминали ему кровь.
– Насколько я помню, он написал его на вилле на морском побережье. Пара известных моделей позировала для него на песке.
Ло Вэньчжоу вытаращил глаза. Оказывается, картина называлась «Недолговечна красота, внутри таится пустота».
– Его стиль и в самом деле не назовёшь приятным. Лично я купил несколько картин только из уважения к его отцу, уж не знаю, чем руководствовались остальные.
Фэй Ду увидел, что Чжоу Хуайсинь, сам напоминающий ходячий скелет, застыл на лестнице, вытирая слёзы, поэтому повысил голос и позвал его:
– Чжоу-сюн, как ты?
Стоило Чжоу Хуайсиню увидеть знакомое лицо, как обиды хлынули бурным потоком.
– Господин Фэй!.. – неуверенно отозвался он и, словно огромная ласточка в гнездо, бросился в его объятия.
Удушающий аромат, напоминающий тальк, резко ударил в нос Ло Вэньчжоу, и он чихнул.
Под натиском Чжоу Хуайсиня Фэй Ду отступил на полшага, но, так и быть, позволил ему опереться на своё безупречное плечо. Руки его свисали по бокам, он не обнял приятеля, а лишь проявил немного сочувствия в рамках джентльменского такта. Он прошептал Чжоу Хуайсиню несколько слов в утешение, а затем взял за руку, медленно отвёл его в сторону и усадил на диван.
Всё ещё всхлипывающий Чжоу Хуайсинь спросил:
– Почему ты пришёл?
Фэй Ду счёл неуместным вдаваться в подробности, поэтому ответил покороче:
– Учёба. Я прохожу практику в муниципальном управлении.
Лишь сейчас Чжоу Хуайсинь заметил в комнате посторонних. Наклонившись, он взял со стола дюжину бумажных салфеток и высморкался.
– Вы… из полиции? Господин Фэй, какие у тебя необычные хобби… О нет, моё сердце так болит, дайте мне отдохнуть…
Сказав это, он бесцеремонно повалился на Фэй Ду и обмяк, как медуза. Ло Вэньчжоу снова почувствовал запах талька и поймал себя на мысли, что Чжоу Хуайсинь ему весьма неприятен.
– Вы утверждаете, что автокатастрофа не была несчастным случаем. Могу я узнать, как вы пришли к такому выводу? – поинтересовался капитан.
Чжоу Хуайсинь с трудом разомкнул опухшие веки.
– Мой папа каждый день занимался спортом. Совсем недавно он пробежал весенний марафон! Он не мог так неожиданно умереть. Наверняка кто-то это подстроил!
Лан Цяо перестала делать заметки, отложила блокнот и не удержалась от комментария:
– Я понимаю, вам тяжело смириться с утратой, на это требуется время… Но господин Чжоу погиб в автокатастрофе, марафон тут ни при чём. От аварии не уберегут даже занятия триатлоном!
Чжоу Хуайсинь захлебнулся рыданиями, как маленькая принцесса, которую пытается сжить со свету большеглазая ведьма.
Фэй Ду махнул девушке рукой, затем опустил голову и тихо сказал:
– Чжоу-сюн, это не примут как доказательство.
Чжоу Хуайсинь снова всхлипнул:
– Ты тоже мне не веришь? Моя интуиция никогда меня не подводит! Обычно папа выезжал на той большой пуленепробиваемой машине, но сегодня случайно взял другую и сразу же попал в аварию! Это разве совпадение? На прошлой неделе ему исполнилось семьдесят три года. На банкете он сказал, что хочет уйти на покой и собирается написать завещание, оставив свою долю акций мне и моему старшему брату. Но как только он вернулся…
Чжоу Хуайсинь внезапно оборвал себя на полуслове, будто осознал, что сказал лишнее. Он беспомощно[371] прижался к Фэй Ду, приложил руку к груди и умолк.
– У господина Чжоу двое сыновей. Если он не оставил в завещании иных распоряжений, то всё его имущество переходит вам и вашему брату. – Взгляд Ло Вэньчжоу поразил Чжоу Хуайсиня, словно удар молнии. – Кому выгодно его убивать? Молодой господин Чжоу, я понимаю, что у вас горе, но раз уж вы сами обратились в полицию, пожалуйста, отнеситесь к разговору серьёзно. Вы можете сесть и ещё раз всё изложить по порядку?
– Я ничего не знаю! Меня интересует только живопись, я ничего не смыслю в семейном бизнесе. Вам нужно поговорить с моим старшим братом, я уже позвонил ему, он приедет завтра утром. – Чжоу Хуайсинь закрыл лицо руками, избегая взгляда Ло Вэньчжоу. – Автомобиль – это большое орудие убийства, поверьте, оно куда страшнее ножа или пистолета! Если человек с лицензией на оружие кого-то убьёт и скажет: «Я не хотел, это был несчастный случай», его что, сразу отпустят? Вы, ребята, вообще делаете свою работу?
Что бы он там ни пытался сказать, полицейские поняли его слова по-своему, и Фэй Ду тут же помрачнел, а Ло Вэньчжоу бесцеремонно схватил Чжоу Хуайсиня и оттащил в сторону.
– Виновник аварии мёртв. Молодой господин Чжоу, вы хотите сказать, что кто-то умышленно убил вашего отца ценой собственной жизни?
Под глазами Чжоу Хуайсиня залегли глубокие тени. Он бросил на Ло Вэньчжоу мрачный взгляд:
– Капитан, вы правда не верите, что жизнь можно купить за деньги?
Ло Вэньчжоу и его коллеги потратили на допрос Чжоу Хуайсиня почти час, но так и не поняли, он действительно умственно отсталый или просто прикидывается. Порой казалось, будто он что-то знает, но не может или не хочет рассказывать. Когда полицейские уже собрались уходить, Чжоу Хуайсинь вдруг схватил Фэй Ду за руку и спросил:
– Ты уже слышал те сплетни?
Фэй Ду бросил взгляд на Ло Вэньчжоу и похлопал Чжоу Хуайсиня по плечу:
– Не думай об этом.
Чжоу Хуайсинь явно не хотел его отпускать, он тихо попросил:
– Можешь остаться со мной, пока брат не приедет?
Прежде чем Фэй Ду успел ответить, вмешался Ло Вэньчжоу:
– Стажёр, не тормози. Тебе сегодня вечером ещё отчёт писать.
Фэй Ду изобразил извиняющийся жест, а затем Ло Вэньчжоу вытолкнул его за дверь, приговаривая: «Давай, поторопись!» Фэй Ду споткнулся об порог, но не рассердился, а, наоборот, с улыбкой опустил голову. Ло Вэньчжоу подгонял его всю дорогу до машины.
Лан Цяо в изумлении распахнула свои огромные глаза и прошептала:
– Президент Фэй, этот змей-оборотень Чжоу заинтересовался тобой?
– Нет, – также тихо сказал Фэй Ду. – Просто ему холодно и одиноко.
– Какие же вы испорченные! – с негодованием воскликнула Лан Цяо.
Сев в машину, Ло Вэньчжоу захлопнул дверцу и взмахом руки велел этим двоим заканчивать перепалку. Капитан обратился к Лан Цяо:
– Тебе бы столько эстрогена – мигом бы замуж вышла! – Затем он повернулся к Фэй Ду: – Что скрывает этот парень?
– Ходят слухи, – медленно выпрямившись, сказал Фэй Ду, – что у господина Чжоу есть внебрачный сын.
– Думаешь, это просто сплетни?
– Лично я в это особо не верю, – Фэй Ду распрямил ноги и вытянулся на пассажирском сиденье в свойственной ему манере, чем несколько подпортил образ «образцового студента». – Если бы этот внебрачный сын действительно существовал, семья Чжоу давным-давно приняла бы его в свой круг. В любом случае…
Ло Вэньчжоу показалось, что сейчас Фэй Ду скажет очередную гадость, и он уже приготовился его перебить, но тот вдруг умолк, будто вспомнил о чём-то.
Лан Цяо в недоумении переспросила:
– Что «в любом случае»?
– В любом случае… господин Чжоу был приличным человеком. Одна ошибка юности не может перечеркнуть все добрые дела, которые он творил в последние десятилетия. Идеальных людей вообще не существует, а если он и оступился когда-то, то сполна искупил вину. Его жена умерла много лет назад, так зачем бы ему скрывать существование внебрачного сына? Мне кажется, это лишено смысла.
Лан Цяо энергично покивала головой. Она вынуждена была признать, что Фэй Ду совсем не похож на «деспотичного директора» из порнографических романов. На фоне современной молодёжи он мог считаться образцом морали и нравственности.
Ло Вэньчжоу же уловил в этой проповеди скрытый подтекст и бросил на Фэй Ду предупреждающий взгляд. У толстосумов внебрачные дети не считались чем-то зазорным, особенно у таких важных шишек, как Чжоу Цзюньмао. Даже когда была жива его жена, она полностью зависела от мужа и не могла запретить ему плодить бастардов.
– Сплетням про внебрачного сына я не верю, а вот в словах про убийство есть здравое зерно, – сменил тему Фэй Ду. – Я думаю, нужно всё же тщательно проверить водителя, виновника аварии.
Тут как раз запищал телефон: звонил Сяо Хайян, которого Ло Вэньчжоу отправил пообщаться с коллегами дальнобойщика.
Ло Вэньчжоу не знал, есть ли у Сяо Хайяна водительские права, но сразу понял, что тормозить тот не умеет. Даже мобильная связь не выдерживала подобной нагрузки: бурная речь Очкарика порождала помехи, как настоящее торнадо.
– Капитан Ло, я поговорил с коллегами Дун Цяня, они подтверждают слова лао Цю. Поскольку мне не удалось узнать ничего интересного, я решил ещё изучить банковские счета покойного, списки имущества, медицинские карты и историю семьи…
У Ло Вэньчжоу зазвенело в ушах.
– Этот человек уже мёртв, спешить некуда. Давай, сделай глубокий вздох и постарайся говорить помедленнее. Ты просмотрел все эти документы за столь короткое время? И медицинскую карту добыл?
– Дун Цянь был местным, – затараторил Сяо Хайян, – жена умерла, старших родственников тоже не осталось, поэтому он в одиночку воспитывал дочь. Её зовут Дун Сяоцин, двадцать четыре года, не замужем, окончила университет и работает бухгалтером в универмаге. В выписках из банка нет ничего необычного, расходы соответствуют доходам, семья жила по средствам. Дун Цянь не имел вредных привычек, неплохо зарабатывал, купил дом и накопил шестизначную сумму на счету. Последний медицинский осмотр выявил у него гипертонию, повышенный уровень холестерина и сахара в крови, но все остальные показатели были в норме. Кстати, капитан Ло, я связался кое с кем с места работы Дун Сяоцин. Её коллеги тоже подтвердили, что в последнее время девушка не делала странных покупок, ни с кем не встречалась и не болела. Характер её описали как эмоционально устойчивый…
Ло Вэньчжоу переключил телефон на громкую связь, и все в машине поразились умению Сяо Хайяна произносить такие скороговорки без единой запинки[372].
– Мама дорогая, вот это да… – пробормотала Лан Цяо.
Вдохнув, Сяо Хайян продолжил:
– Требуется исключить вероятность того, что он был наёмным убийцей? Я думал, это приоритетная задача.
Ло Вэньчжоу жестом показал Лан Цяо: «Вот, учись, как надо!» – и обратился к Сяо Хайяну:
– Ты сказал, у водителя не было долгов, ему не нужно было заботиться об иждивенцах, и вообще его семья считалась вполне обеспеченной. Тогда зачем он пахал на износ? Или в этот раз случайно наложились графики?
– Это… – опешил Сяо Хайян.
– Дальнобойщики привыкли по много часов проводить за рулём, они могут дремать с открытыми глазами, и никто не жмёт при этом на педаль газа, – терпеливо объяснил Ло Вэньчжоу. – Многие годы Дун Цянь водил грузовики без происшествий, в последнее время не болел и не нервничал, так почему произошла авария? Ты пытаешься исключать все варианты по очереди, но этот способ не особо надёжен: в реальной жизни случается такое, о чём ты и подумать не мог. Давай сосредоточимся на самой аварии: нужно установить её причину и найти доказательства…
– Хорошо, капитан Ло, я прямо сейчас этим займусь! – бодро отрапортовал Сяо Хайян.
– Погоди, я всего лишь хотел сказать, что ещё неизвестно, было ли это убийством. Для начала вернись…
Ло Вэньчжоу не успел договорить: Сяо Хайян уже повесил трубку. Капитан выругался себе под нос. Он понял, почему Очкарика не любили в Хуаши. Тот совершенно не умел общаться с людьми, а его рабочий энтузиазм граничил с откровенным неповиновением. Ван Хунляну и его коллегам, должно быть, казалось, что парень претендует на директорское кресло – неудивительно, что ему не доверяли.
Младший сын жертвы так ничего и не добавил к своему заявлению, другие причастные лица только-только направлялись в Яньчэн, судмедэксперты ещё не дали заключения, один Сяо Хайян носился кругами, как пчелой ужаленный, а остальным пока было решительно нечем заняться. Ло Вэньчжоу высадил Лан Цяо по дороге, а сам вместе с Фэй Ду поехал обратно в муниципальное управление, где каждый из них должен был пересесть в свою машину и отправиться домой.
Обновив страничку браузера в телефоне, Фэй Ду обнаружил, что новости о Чжоу Цзюньмао уже заполнили интернет. Он пролистал вниз.
– Корпорацией Чжоу управляют умные люди. С моей стороны будет даже любезно позвонить кое-куда и попросить сейчас сыграть на понижение до закрытия фондовой биржи США…
На перекрёстке образовалась небольшая пробка. Ло Вэньчжоу обернулся и с сомнением посмотрел на него:
– Умные люди – это Чжоу Хуайсинь?
– В статье написано: «Председатель корпорации „Чжоуши“ господин Чжоу Цзюньмао погиб в автокатастрофе. Обстоятельства аварии вызывают подозрения. Его младший сын уже вызвал полицию», – Фэй Ду едва заметно усмехнулся. – Ух, какой громкий заголовок! Даже если бы Чжоу Цзюньмао умер от старости, люди тут же придумали бы драму о вражде внутри богатой семьи, а несчастный случай даёт им безграничный простор для фантазии. Чжоу Хуайсинь – один из наследников господина Чжоу, единственный, кто в настоящее время находится в стране. Если бы он первым делом не обратился в полицию, с рыданием и воем требуя тщательного расследования, какую роль в этом спектакле ему бы отвели? Малькольма и Дональбэйна сразу заподозрили в убийстве отца-короля[373].
Свет задних фар тянулся за машиной, как драконий хвост. Ло Вэньчжоу сделал вид, что к нему сказанное не относится, и как ни в чём не бывало спросил:
– Какие отношения были у господина Чжоу с младшим сыном?
– Чудик, паршивая овца, позор семьи… Его старший брат по всем параметрам в десять раз лучше него. – Фэй Ду пожал плечами: – Даже не знаю, что тут добавить. Очевидно, они не ладили.
– А что насчёт тебя? – тихо спросил Ло Вэньчжоу. – Ты единственный ребёнок в семье и, насколько я знаю, в подростковом возрасте не доставлял родителям проблем… Почему у тебя такие напряжённые отношения с отцом?
Фэй Ду ошарашенно замер, а затем повернулся к Ло Вэньчжоу и вместо ответа съязвил:
– Откуда столь пристальный интерес к моей скромной персоне? Я думал, в нашей стране не принято задавать человеку такие личные вопросы, разве что собираешься с ним породниться…
В этот момент машина перед ними тронулась, Ло Вэньчжоу нажал на педаль газа и рванул с места, а затем резко ударил по тормозам, отчего Фэй Ду ремнём вдавило в спинку сиденья.
– Если не хочешь говорить об этом, так и скажи, – равнодушно сказал Ло Вэньчжоу. – Не поступай со мной так.
Фэй Ду улыбнулся и промолчал.
Некоторое время они сидели в тишине. Сигнал светофора на перекрёстке пару раз сменил цвет, и движение на полосе вновь остановилось. Водители, которым не терпелось поскорее проехать, суматошно жали на клаксоны, а время от времени даже высовывались из открытых окон, из которых лились звуки разнообразной музыки.
Улыбка Фэй Ду постепенно потухла. Возможно, его угнетала темнота ночи за окном, а может, он остро почувствовал своё одиночество среди толпы.
– Иногда мне кажется, что среда, в которой вырос человек, опутывает его, как паутина, и не даёт вырваться, – внезапно сказал он. Ло Вэньчжоу повернул голову, и Фэй Ду продолжил: – Образ мышления, привычки, характер, темперамент, моральные устои и манера поведения… Всё это поддаётся корректировке со временем, было бы желание. Человек как растение: его можно подрезать, согнуть и направить в любом направлении. – Фэй Ду откинулся на спинку сиденья и прищурившись взглянул на ночное небо Яньчэна. – Но кое-что неизменно – запрятанное в самые глубины, то, с чем ты сталкивался в далёком детстве, когда ещё ничего не знал об этом мире. Оно оседает в твоём подсознании, и каждое абстрактное знание, впитанное с родным языком, ведёт к нему в душе незримой нитью.
Выдав этот монолог, он умолк: похоже, потратил на него весь свой запас душевных сил. Сердце Фэй Ду было сокрыто за прочной дверью, петли заржавели, и, даже очень постаравшись, он мог лишь слегка приоткрыть её.
Ло Вэньчжоу не стал комментировать услышанное, некоторое время он просто терпеливо ждал.
– Капитан Ло, можешь дать руку? – спросил Фэй Ду.
Машина позади них нетерпеливо посигналила. Ло Вэньчжоу вздрогнул и увидел, что сигнал светофора сменился на зелёный, и кто-нибудь вот-вот втиснется перед их автомобилем.
Фэй Ду резко сменил тон и захлопал глазами:
– Ой, прошу прощения! Расчувствовался.
– Фэй Ду, как тебя вообще люди терпят?!
По выражению лица капитана Фэй Ду понял, что зашел слишком далеко, поэтому закрыл рот и прекратил подливать масла в огонь. Лэ Вэньчжоу раздражённо крутанул руль и направился на запад. Всю дорогу обратно в муниципальное управление он гнал так, что Фэй Ду то и дело нервно хватался за ручку дверцы.
Припарковав машину, капитан молча хлопнул дверцей, развернулся и ушёл прочь. Фэй Ду остался сидеть один в служебной машине, окружённый тошнотворным запахом ароматизатора.
Сяо Хайян поправил очки и пробежал трусцой всю дорогу до больницы. Вытащив на ходу своё удостоверение, он показал его девушке.
– Дун Сяоцин? Здравствуйте, я из…
Девушка поначалу казалась растерянной, но её ледяной взгляд заставил полицейского замолчать на полуслове.
– …полиции? – закончила она. Глаза Дун Сяоцин покраснели, а голос звучал несколько гнусаво. – Я знаю. Это ведь вы приходили ко мне на работу? Что, там вам не удалось ничего накопать, и решили допросить меня лично?
Сяо Хайян растерялся: общение с людьми давалось ему с трудом. Он разволновался, закашлялся и снова предпринял неловкую попытку начать разговор:
– Я просто хочу немного прояснить ситуацию…
Дун Сяоцин пристально смотрела на него. Сяо Хайян подумал ещё немного, но, так и не подобрав нужных слов, спросил напрямик:
– Дун Цянь много работал? Насколько я знаю, ваша семья…
– Наша семья не брала неподъёмных кредитов, никто не болел, и мой отец не играл в карты. Мы, может, жили небогато, но и не бедствовали. Мы бы не стали убивать кого-то ради денег!
Дун Сяоцин швырнула свой телефон Сяо Хайяну. В сети бурно обсуждались последние новости, и жадная до грязных подробностей общественность уже накинулась на несчастную девушку[374], у которой не осталось ни одного близкого человека.
– Мой отец попал в аварию по своей вине. Это его ответственность. Если нужно заплатить компенсацию, я это сделаю! Не хватит денег, так займу! Пусть мне придётся горбатиться всю жизнь, я верну долг! Но никто не имеет права обвинять моего отца без доказательств! Он мёртв и не может ответить на клевету. Хватит макать хлеб в человеческую кровь![375]
– Это…
– Когда моя мама погибла в автокатастрофе, папа целый год не садился за руль! – Слёзы Дун Сяоцин катились по щекам, она с ненавистью смотрела на Сяо Хайяна. – А теперь вы утверждаете, что он въехал в кого-то ради денег? Как вы можете говорить такое? Почему люди настолько бессердечные?
– По словам Дун Сяоцин, её мать рано ушла из жизни, и отцу приходилось вкалывать, чтобы содержать семью. Он чувствовал себя виноватым перед дочерью и пытался накопить побольше денег на приданое. Фирмы, которые хорошо платят за грузоперевозки, строго следят за сроками выполнения заказов. Чтобы сэкономить время, дальнобойщикам приходится даже нужду справлять, не выходя из машины. К тому же на некоторых заправках орудуют воры, которые сливают бензин, и водители не могут отдохнуть толком. Десять часов провести за рулём для них обычное дело. В общем, ничто не предвещало беды. Но совсем недавно Дун Цянь лежал в больнице из-за обострившейся аллергии, а когда выписался, у него начались проблемы со сном. Возможно, что причиной аварии стало его плохое самочувствие… Капитан Ло, жена Дун Цяня погибла в автокатастрофе, из-за этого он долго не решался сесть за руль. Разве такой человек способен нарочно въехать в кого-то?
Опасаясь, как бы неосторожный комментарий не отправил повествование импульсивного Очкарика в неведомые дали, капитан молча выслушал этот отчёт по телефону, только в конце ответил: «Понял» – и велел парню идти домой.
По всем признакам господин Чжоу скончался в результате несчастного случая, теория заговора о драме в семье богачей, делёжке имущества и наёмных убийцах сюда никак не вписывалась. Но когда это мешало заядлым конспирологам штамповать свои «сенсации»? Чжоу Хуайсинь мог нарочно поднять шумиху, вызвать полицию и слить информацию прессе, чтобы увести от себя подозрение. Кроме того, Фэй Ду сказал… Да чтоб этого Фэй Ду! При одной мысли о нём сердце в груди Ло Вэньчжоу болезненно сжималось.
Чтобы отвлечься от неприятного ощущения, капитан решил заняться ужином и поставил греться остатки вчерашней еды. Он как раз мыл руки, когда на кухню, виляя задом, вошёл Ло Иго. Господин кот отлично выспался и пребывал в приподнятом настроении. Он прижался грудью к полу и потянулся, выгнув спину и задрав пушистый хвост. Протяжно мяукнув, он обнюхал ноги Ло Вэньчжоу, а затем прищурился и потёрся о его штанину.
Как правило, Ло Иго проявлял к хозяину нежность, только когда канючил еду, а в остальное время пренебрегал своими кошачьими обязанностями. Тем ценнее для Ло Вэньчжоу была эта внезапная ласка. Несмотря на только что вымытые руки, он наклонился, чтобы почесать кота под подбородком.
В больших круглых глазах Ло Иго промелькнул холодный блеск. Он подался назад, не сводя взгляда с беззащитной хозяйской руки. Дождавшись, пока жертва угодит в ловушку, коварный зверь подпрыгнул и обнажил клыки. Будучи опытным уборщиком лотка, Ло Вэньчжоу уже знал, что у этого усатого злодея всегда в запасе какой-нибудь подлый трюк, и научился заранее распознавать опасность. Капитан ловко отдёрнул руку повыше, и когтистая лапа со свистом рассекла воздух. А затем он шлёпнул Ло Иго ладонью по лбу и прижал его к полу:
– Так и знал, что ты что-то замышляешь!
Ло Иго со временем освоил несколько охотничьих приёмов: чем толще были рукава у обслуги, тем сложнее было кусаться. Да и противник не уступал в своём коварстве: сегодня вот мало того, что явился с опозданием, так ещё уклонился от справедливого наказания! Подхватив кота одной рукой под мягкое брюхо, Ло Вэньчжоу поднял его в воздух. Ло Иго при этом размахивал хвостом и злобно шипел.
– Чего вы добиваетесь? – взбешённый Ло Вэньчжоу ухватил смутьяна за морду. – Папа хорошо заботится о вас, он истратил пожизненный запас терпения, а вы только и думаете, как напакостить! Совсем совесть потеряли, а? Паразиты!
Ло Иго протестующее взвыл.
– Тихо ты, комок меха! – рявкнул Ло Вэньчжоу.
Вскоре комок меха угомонился. Опустив хвост, он покорно обвил хозяйскую руку четырьмя лапами.
Некоторое время Ло Вэньчжоу сердито смотрел на него, а затем, не переставая ругаться, насыпал в кошачью миску немного корма. Ради еды кот был готов забыть обиды. Спрыгнув с рук Ло Вэньчжоу, он приземлился на лапы и принялся восторженно тереться о ладонь хозяина, в одностороннем порядке восстанавливая дружеские отношения между ними.
Капитан закатил глаза. Выходки этих двоих дармоедов вконец измотали его.
Когда Ло Вэньчжоу проснулся, ещё не было и пяти утра. Какое-то время он сидел в кровати и размышлял над ходом расследования, затем откинул одеяло и направился в ванную, чтобы привести себя в порядок и умыться холодной водой. Со странным выражением лица Ло Вэньчжоу прислонился к раковине и несколько раз тяжело вздохнул. Когда его сознание прояснилось, он в порыве гнева подумал: «Если этот ублюдок Фэй Ду снова будет выпендриваться, я тоже перестану быть вежливым. Очевидно, он не ценит к себе хорошего отношения!»
Вдруг спавший на кровати Ло Иго шумно спрыгнул на пол и подбежал к двери ванной.
– В чём дело? – спросил Ло Вэньчжоу.
Ло Иго посмотрел на него, размахивая хвостом. Со стороны кровати доносились приглушённые звуки «Гимна пятой кольцевой». Ло Вэньчжоу вздрогнул и окончательно проснулся: звонил его телефон, завёрнутый в одеяло.
Чжоу Хуайцзинь прилетел в назначенное время – около двух часов ночи. Он сразу отправил родным сообщение, что вызвал такси и встречать его не нужно. Дороги в этот час были почти пусты, по идее, он должен был добраться до дома через полчаса, самое большее через сорок минут. Но Чжоу Хуайсинь прождал два часа, а когда попытался дозвониться до брата, телефон был отключён!
Ло Вэньчжоу обогнул припаркованные полицейские машины и второй раз за сутки вошёл в дом семьи Чжоу.
– Чжоу Хуайцзинь – старший сын в семье богатеев. Разве у него нет личного авто и телохранителя? Почему он ловил такси в аэропорту посреди ночи? – спросил Ло Вэньчжоу.
В ответ раздался голос, раздражающе растягивающий слова:
– Такой уж Чжоу Хуайцзинь человек. Он очень сдержанный и скромный, не любит доставлять неудобства другим. Некоторые говорят, что он слишком мягок и ему не хватает решимости, но его подчинённые всегда хорошо отзывались о нём. Он не стал бы тревожить покой своих сотрудников посреди ночи.
Когда Ло Вэньчжоу поднял голову, его взору предстал опрятно одетый Фэй Ду.
– Капитан Ло, – кивнул он.
Фэй Ду вёл себя как ни в чём не бывало, будто забыл о вчерашней ссоре.
Чжоу Хуайсинь растёкся по дивану грязной лужей, рыдал без остановки и отказывался вставать. Ещё в дверях Ло Вэньчжоу услышал его завывания:
– Я же говорил вам, что моего отца убили! Говорил, а вы мне не верили, теперь и мой старший брат пропал! Похоже, кто-то хочет извести всю нашу семью! А что делает полиция? Полиция бесполезна!
Ло Вэньчжоу нахмурился.
Заметив Фэй Ду, Чжоу Хуайсинь зарыдал ещё горше:
– Господин Фэй, к тебе это не относится! Мой брат… Что я буду делать, если мой брат умер? Тогда эти люди сожрут меня живьём, да? Ох… Нет… В груди огнём горит… Дайте мне таблетки…
К нему тотчас подошла домработница с баночкой пилюль неизвестного происхождения. Фэй Ду взял у неё пузырёк и подал приятелю, чтобы поскорее успокоить слабое сердце молодого господина.
У Ло Вэньчжоу задёргался глаз. Он заметил, что Фэй Ду сменил костюм прилежного студента на строгую рубашку и очки. Очевидно, он уже давно встал: одежда успела немного помяться.
Телефон разрывался от новостей: акции дочерних компаний корпорации «Чжоуши» упали, а круглосуточно работающие зарубежные фондовые биржи стали раем для шортистов[376]. Нетрудно было догадаться, чем занимался Фэй Ду с тех пор, как покинул муниципальное управление. От него разило алчностью, однако сию секунду он изображал приличного человека и как будто даже искренне пытался утешить Чжоу Хуайсиня.
– Вы определили местонахождение его телефона? Поторопитесь! Оцепите дом, не пускайте сюда посторонних. Нельзя допустить утечку информации. Тао Жань уже в аэропорту? Для начала пусть достанет записи с камер видеонаблюдения на стоянке такси. – Ло Вэньчжоу подошёл к Чжоу Хуайсиню, жующему свои витамины. – Господин Чжоу, когда ваш брат запланировал поездку? Кто знал номер его рейса?
Чжоу Хуайсинь схватился за сердце.
– Я связался с ним вчера, сразу же после несчастного случая с папой… Кто ещё знал? Понятия не имею! Да кто угодно! Билеты обычно бронируют ассистенты.
Как только его голос стих, в комнату ворвался безукоризненно одетый мужчина средних лет:
– Хуайсинь! Хуайсинь! Я вернулся, как только услышал новости. Что происходит? Почему здесь так много полицейских?
Чжоу Хуайсинь позабыл о витаминах и вырвался из объятий Фэй Ду.
– Ху-дагэ, мой старший брат пропал!
Фэй Ду не спеша поправил воротник, встал и кивнул вошедшему в знак приветствия, а затем тихо представил его Ло Вэньчжоу:
– Этого человека зовут Ху Чжэньюй. Он один из руководителей в китайском головном офисе «Чжоуши». Он сам тоже из обеспеченной и влиятельной семьи, учился вместе с Чжоу Хуайцзинем в университете.
Ло Вэньчжоу невольно проследил глазами за рукой Фэй Ду, а затем, с трудом собравшись с мыслями, отвернулся и небрежно кивнул Сяо Хайяну, стоящему рядом с ними:
– Второй инцидент с членом семьи Чжоу уже не может быть совпадением. Ещё раз как можно тщательнее изучите все обстоятельства аварии. И не верьте дочери погибшего водителя!
Сяо Хайян кивнул и убежал.
К тому времени над горизонтом уже занимался рассвет. Затихший на ночь Яньчэн просыпался, готовясь вот-вот погрузиться в новый суматошный день.
Вскоре позвонил Тао Жань:
– Мы нашли такси. Номера местные. Водителя оглушили и выкинули из машины. Совсем недавно он очнулся и самостоятельно добрался до больницы. Пять минут назад медперсонал помог ему связаться с полицейским участком и сообщить о случившемся. Саму машину обнаружили на…
В тот же миг отчитался один из техников:
– Капитан Ло, мы нашли мобильный телефон Чжоу Хуайцзиня!
Ло Вэньчжоу поднял глаза. Голос рядом с ним и голос из телефонной трубки прозвучали почти синхронно:
– На берегу реки Байши…
– Возле реки Байши!
Глаза Чжоу Хуайсиня закатились, и он упал в объятия Ху Чжэньюя. Присутствующие помогли уложить молодого человека на диван. Вскоре он очнулся и запричитал:
– Ху-дагэ, разве мой брат позволил бы им утопить себя в реке? Я убью этого ублюдка Ян Бо! И куда, чёрт возьми, пропал Чжэн Кайфэн? Почему он не вернулся, когда умер папа?..
Ху Чжэньюй внезапно изменился в лице и жестом попытался унять Чжоу Хуайсиня, но этот эксцентричный псих продолжал голосить. Ху Чжэньюй вспотел и натянуто улыбнулся, глядя на полицейских:
– Хуайсинь ещё очень молод. От горя он помутился рассудком и не отдаёт себе отчёта в том, что говорит. Пожалуйста, не обращайте внимания на эти глупости…
Услышав это, Чжоу Хуайсинь резко сел, слёзы потекли у него из глаз ещё сильнее.
– Это не глупости! Уверен, всё это дело рук того ублюдка! Не думайте, что сможете скрыть от меня правду! Этот сукин сын давным-давно что-то замышлял. Он планировал убить моего отца и старшего брата, а меня – запугать, ведь я не смогу дать отпор! Так? Даже дядя Чжэн встал на его сторону!
Ху Чжэньюй неожиданно повысил голос:
– Хуайсинь!
– Отправьте команду к реке Байше на поиски, – тихо приказал Ло Вэньчжоу, после чего обратился к Ху Чжэньюю: – Господин Ху, надеюсь, вы понимаете всю серьёзность ситуации. Мы имеем дело с похищением и, возможно, убийством! Любая информация о делах семьи Чжоу и компании может стать зацепкой, а за сокрытие улик предусмотрена уголовная ответственность.
Ху Чжэньюй был человеком весьма изворотливым – под натиском Ло Вэньчжоу он ничуть не смешался, вытер пот со лба и ответил:
– Да-да, конечно, я понимаю. Вы, должно быть, слышали о господине Чжэне. Он был правой рукой господина Чжоу с дней их юности. Несмотря на преклонный возраст, он по-прежнему очень уважаемый человек в нашей компании, можно сказать, наша опора![377] Что же касается господина Яна… Господин Ян Бо – корпоративный секретарь «Чжоуши». Выдающийся молодой человек, весьма способный. На таких всегда обращают внимание и шушукаются за спиной. Некоторые неприятные слухи достигли ушей Чжоу Хуайсиня. К тому же господин Ян, он… Как это сейчас называется? «Сын маминой подруги»? Когда лао Чжоу был жив, он часто ставил его в пример Хуайсиню. Конечно, между молодыми людьми сложились не слишком дружеские отношения. Но я никогда не поверю, что Ян Бо мог навредить господину Чжоу или президенту Чжоу! – Во время разговора Ху Чжэньюй внимательно следил за Чжоу Хуайсинем, опасаясь, что тот снова что-нибудь выкинет. – Господин Чжэн и господин Ян на момент трагедии были за границей, их известили о случившемся ещё вчера, они уже вылетели и вскоре тоже должны прибыть. Я передам вам номера их рейсов. Пожалуйста, обеспечьте их безопасность в аэропорту! Как бы с ними тоже чего не стряслось!
Одарённый юноша, ровесник Чжоу Хуайсиня, сумевший завоевать авторитет в «Чжоуши», идеально подходил на роль таинственного внебрачного сына… Ло Вэньчжоу посмотрел на Фэй Ду, и тот молча кивнул, словно подтверждая его догадку.
Неожиданно в дом ворвалась Лан Цяо:
– Босс, плохие новости!
Ло Вэньчжоу окинул взглядом собравшихся, встрепенувшихся при её появлении, и жестом велел Лан Цяо выйти, чтобы поговорить снаружи.
Плотно закрыв за собой дверь, он спросил:
– В чём дело?
– Смотри. – Лан Цяо достала мобильный телефон.
Похищение наследника семьи Чжоу, Чжоу Хуайцзиня, за столь короткое время стало новостью дня. Внизу страницы была битая ссылка.
– Здесь было видео. Я сразу отправила запрос, чтобы его удалили, – пояснила Лан Цяо.
Девушка провела пальцем, и на экране появился ролик. Объектив камеры качнулся и сфокусировался на мужчине, без сознания развалившемся на стуле. Камера приблизилась к его лицу, а затем не спеша показала со всех ракурсов. На вид этому человеку можно было дать от тридцати до сорока, он был опрятно одет и явно следил за собой. Даже оказавшись в таком плачевном положении, выглядел солидно и представительно.
Фэй Ду с одного взгляда узнал его.
– Это Чжоу Хуайцзинь.
У Ло Вэньчжоу онемела кожа на голове.
Похитители не требуют денег и не убивают похищенного. Первым делом они не связываются с семьёй жертвы, а выкладывают видео в интернет. Зачем?! «Чёрного зеркала» пересмотрели?!
Снимавший был крайне осторожен: помимо самого Чжоу Хуайцзиня, в кадр попал только ветхий деревянный стул и связывающие жертву верёвки, а фон позади был абсолютно чёрным. Видеоролик вышел очень коротким, меньше минуты. Оператор снимал бессознательного Чжоу Хуайцзиня со всех сторон, стараясь запечатлеть едва ли не каждую пору на его лице, как будто боялся, что пленника могут не узнать. Сам он при этом не издавал ни звука.
– Человек, загрузивший это видео, использовал прокси-сервера, отследить его будет непросто, – сказала Лан Цяо. – Босс, я впервые с таким сталкиваюсь. Чего он добивается? И что мы будем делать?
Ло Вэньчжоу ничего не ответил. Он опустил взгляд и пролистал страницу в телефоне.
Лан Цяо быстро отреагировала и заблокировала страницу, как только узнала о ней, однако новость о похищении Чжоу Хуайцзиня как будто отрастила крылья, и соответствующие хештеги заполнили интернет.
– Когда было загружено видео? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Ровно в шесть утра.
Шесть утра – время, когда город просыпается. А что бодрит лучше любого будильника? Конечно же, свежие сплетни.
Фэй Ду вздохнул и отступил на шаг:
– Капитан Ло, в интересах следствия мне следует держаться подальше от расследования?
Лан Цяо не поняла, о чём это он, и в недоумении переспросила:
– А?
– Не акай. Он тоже под подозрением. – Ло Вэньчжоу бросил телефон Лан Цяо и резко обратился к Фэй Ду: – Мне нужно знать, кто за этим стоит и кто дёргает за ниточки. Составь список имён.
Чжоу Хуайцзинь жил весьма скромно и редко попадал в объективы камер. В сети нашлось бы не более дюжины его чётких фотографий. Люди знают в лицо актёров и других знаменитостей, но кому известен богатый наследник, большую часть времени проводящий за границей? Почему длящееся меньше минуты видео стало таким популярным? Кто-то нарочно привлекал внимание к этой истории.
На первый взгляд была очевидна связь между аварией Чжоу Цзюньмао и похищением Чжоу Хуайцзиня. Убить старика и устранить его прямого наследника было выгодно кому-то из семьи. Но если подумать, дело было шито белыми нитками.
Предположим, автомобильную аварию Чжоу Цзюньмао подстроили. Человек, организовавший это, пытался выдать убийство за несчастный случай: если виновник ДТП умрёт, полиция ничего не заподозрит, и дело быстро закроют. А вот из похищения Чжоу Хуайцзиня явно собирались устроить шоу – диаметрально противоположная ситуация.
Так какой в этом смысл? Кому на руку шумиха и пристальное внимание полиции к делу? В первую очередь бизнесменам, конкурентам «Чжоуши». Например, таким как Фэй Ду.
За одну ночь он так наварился на акциях, что, если бы офис муниципального управления сейчас выставили на продажу, мог бы спокойно купить его и пару полицейских участков на сдачу.
– Я пришлю имена некоторых своих знакомых. – Фэй Ду неторопливо достал телефон, отправил электронное письмо, а затем добавил: – Но ты должен понимать, что мир полон людей, ищущих выгоду. Я не пророк, чтобы точно сказать, сколько организаций тут замешано, а есть ведь ещё и частные инвесторы…
– Кто может незаметно похитить человека из аэропорта? Мафия? – Взгляд Ло Вэньчжоу пронзил Фэй Ду, словно нож. – Президент Фэй, не говори мне, что на этом крошечном шарике ещё остались люди, с которыми ты незнаком!
– Как подозреваемый, сотрудничающий со следствием, я хочу поделиться с вами своими соображениями. Конечно же, это только догадки… Я бы предположил, что похитители и те, кто стоит за раскруткой этого видео, – разные люди, прежде не связанные между собой, но недавно вступившие в сговор. Если верить «Капиталу»[378], ради стопроцентной прибыли человек способен попирать любые законы общества. Лично я не совсем согласен с этим высказыванием. Будь прибыль хоть тысячекратной, она бесполезна, если вы мертвы. Капитан Ло, мы, может, не против отведать хлеба, пропитанного кровью, но мы не едим людей.
Это прозвучало настолько цинично, что Ло Вэньчжоу не удержался и бросил на нахала уничижительный взгляд. На мгновение ему показалось, что они вернулись во времена расследования дела Хэ Чжунъи: когда Фэй Ду говорил об алиби Чжан Дунлая, он высказывал похожие суждения.
– Ладно, уточню, – Фэй Ду развёл руками и улыбнулся, чем только подлил масла в огонь, – мы не едим людей средь бела дня.
Лан Цяо почувствовала, как накалилась атмосфера, и занервничала. Она даже испугалась, что эти двое сейчас подерутся. Их взгляды скрестились, как световые мечи, готовые в любую секунду обратить противника в прах. Лан Цяо задрожала, ей безумно хотелось хоть как-то разрядить обстановку, но, к своему сожалению, она не понимала причины их разногласий и не могла подобрать нужных слов. С огромным удовольствием она бы сейчас поменялась местами с Тао Жанем, которого послали обыскивать окрестности реки Байши.
Удивительно, но первым опустил меч Ло Вэньчжоу. Он отвёл глаза и спокойно продолжил разговор:
– Видео разлетелось по сети буквально за полчаса. Очевидно, люди, которые за этим стоят, действовали по уже отработанной схеме – им такое не впервой. Кто из конкурентов «Чжоуши» на такое способен? Сколько времени тебе потребуется, чтобы составить список?
Как только Ло Вэньчжоу договорил, раздался мелодичный звук оповещения: Фэй Ду пришло электронное письмо. Похоже, он уже знал, что там: даже не прочитав сообщение, сразу передал телефон капитану.
– Моя ассистентка его уже составила. Пригласи на допрос тех, кто указан в графе «Руководители».
Не удостоив капитана и взглядом, Фэй Ду засунул руки в карманы и направился обратно в шикарный дом семейства Чжоу. Он взял из рук домработницы чашку чёрного чая и пошёл поговорить с рыдающим Чжоу Хуайсинем.
Ло Вэньчжоу просмотрел содержимое письма. Помощница у Фэй Ду была просто золото: за столь короткое время не только составила перечень конкурирующих организаций, но и добавила к каждой краткое описание и раскопала подробности разных грязных делишек. Отчёт скорее напоминал тщательно составленный донос.
Ло Вэньчжоу переслал электронное письмо Лан Цяо и сказал:
– Скорее оформи необходимые бумаги. Нам нужно лично встретиться с каждым из этих людей, а также получить ордер на просмотр их электронной почты, записей о телефонных звонках и банковских документов. Привлечём к расследованию отдел по борьбе с экономическими преступлениями, так у нас будет больше полномочий.
Одной это фразой он обрушил на свою подчинённую целую гору утомительной работы. Когда она представила масштаб бедствия, у неё волосы на голове встали дыбом.
Ло Вэньчжоу продолжил:
– Если Фэй Ду прав, и похитители незнакомы лично с теми, кто занимался раскруткой видео, это ещё больше всё запутывает. А жертве грозит серьёзная опасность: чтобы привлечь внимание, эти психи пойдут на что угодно! Поторопись, каждая минута на счету!
Лан Цяо тяжело вздохнула. Под весом горы в две с половиной тонны она позабыла о бурных подводных течениях между своим начальником и молодым красавчиком и побежала выполнять задание.
Металлический корпус телефона нагрелся от руки Ло Вэньчжоу, а от длительного бездействия экран заблокировался – на нём появилась стандартная заставка. Подняв голову, капитан издалека наблюдал за тем, как Фэй Ду непринуждённо беседует с Ху Чжэньюем и Чжоу Хуайсинем – вероятно, о похищении Чжоу Хуайцзиня. Ло Вэньчжоу уже понял: этот парень умеет держать язык за зубами и даже старым знакомым не скажет ничего лишнего.
Ло Вэньчжоу считал Фэй Ду опасным типом… В целом капитан уже усвоил, что нет предела человеческой подлости, как и благородству, но всё же большинство обычных людей, выросших в цивилизованном обществе, мыслили весьма предсказуемо. Узнав о творящемся преступлении, кто-то захочет взглянуть одним глазком из любопытства, кто-то сообщит в соответствующие органы, кто-то трусливо убежит прочь. Время от времени встречаются люди с развращённой моралью, неспособные удержаться от соблазна переступить черту, однако идея «прикончить кого-то и бросить труп на виду, чтобы привлечь внимание полиции» не вписывалась ни в какие рамки. В мирное время даже самый свирепый преступник в глубине души понимает, что убить кого-то – это не чаю попить.
Законы красной нитью проходят сквозь историю человечества, и с каждым поколением люди всё чётче осознают грань, отделяющую допустимое от запретного, но Ло Вэньчжоу отчётливо ощущал, что Фэй Ду отличается от других. Для него запреты были правилами, по которым играют другие, а он ловко использовал их, чтобы найти себе лазейку: уходил от налогов, оформлял приток денег из-за границы. Преступая закон, он не испытывал никаких угрызений совести и, напротив, вынужденно соблюдая его, переживал, не упускает ли какую-то выгоду!
И тот же самый Фэй Ду сидел часами рядом с матерью покойного Хэ Чжунъи, Ван Сюцзюань, на холодном неудобном стуле; не пожалел никаких денег, чтобы произнести речь с экрана «Небесного занавеса»; со сломанной рукой посреди ночи отправился спасать Чэнь-Чэнь от вооружённой тесаком Су Лочжань. Ло Вэньчжоу пришёл к мнению, что у парня острый язык, но мягкое сердце. Он уверился в этом, когда недавно среди возмутительных речей Фэй Ду прозвучало нечто искреннее, человечное.
Можно сколько угодно рассуждать о добре и зле, но Фэй Ду вырос в иной среде с иными правилами. Из-за выдающегося ума он, очевидно, не вписывался в окружение и благодаря уму же отлично это осознавал. Чтобы прикинуться своим, он примерял на себя человеческую кожу[379]. Заводя новые знакомства, он тут же принимался подстраиваться под других: под Тао Жаня, под Чжан Дунлая, под прочих своих приятелей… И лишь перед Ло Вэньчжоу, который с юности со свойственной ему самоуверенностью срывал с людей фальшивые маски, Фэй Ду не притворялся и открыто демонстрировал свои острые клыки.
Стоило Ло Вэньчжоу взглянуть на ситуацию с этой стороны, как его гнев тут же сошёл на нет. Все выходки Фэй Ду, начиная со вчерашнего вечера и до сего момента, вдруг стали ему понятны. Он невольно проникся сочувствием к Фэй Ду, которому приходилось так отчаянно защищаться от мира, и сердце капитана смягчилось.
Внезапный звонок отвлёк его от философских размышлений.
– Мы нашли такси, – выпалил запыхавшийся Тао Жань. – Его бросили возле водохранилища. В машине всё ещё пахнет эфиром. Кроме отпечатка ботинка на спинке сиденья, в автомобиле нет других признаков борьбы. Я подозреваю, что похититель действовал не в одиночку, иначе как бы он так ловко вырубил водителя, взрослого мужчину? Ах да, сумка Чжоу Хуайцзиня осталась в салоне, его удостоверение, телефон и кошелёк нетронуты… Ах-х!..
Тао Жань сердито втянул воздух, и Ло Вэньчжоу понял, что его заместитель хотел грязно выругаться.
– В чём дело?
– Репортёры! – торопливо сказал Тао Жань. – Наверное, они следовали за нами из аэропорта. Я пойду разберусь с ними.
Ло Вэньчжоу повесил трубку и помассировал точку между бровей. Он боялся заходить в интернет и не хотел даже думать о том, сколько ещё информации успело туда просочиться.
– Такси найдено, – передал капитан подчинённым. – Чжоу Хуайцзинь – мужчина ростом выше метра восьмидесяти, такого на руках не унесёшь. Похитителям наверняка понадобился транспорт. Проверьте все камеры видеонаблюдения в радиусе трёх километров от места, где оставили такси, отмечайте любые подозрительные автомобили. Свяжитесь со СМИ и донесите до журналистов, что мы не вправе ограничивать их работу, но за последствия они понесут полную ответственность. Также заручитесь поддержкой отдела кибербезопасности…
Техник неожиданно поднял голову и перебил Ло Вэньчжоу:
– Капитан Ло, только что загрузили ещё одно видео!
Сердце Ло Вэньчжоу ухнуло вниз.
Камера показывала всё тот же чёрный фон и бессознательного Чжоу Хуайцзиня. Но на этот раз в кадре появилась рука в чёрной перчатке, держащая нож. Некто приставил острое лезвие к шее жертвы и надавил. Зрители не удержались и вскрикнули от испуга: на коже Чжоу Хуайцзиня проступил порез, и, когда он рефлекторно дёрнулся, оттуда хлынула кровь.
Затем объектив камеры сместился вниз. Руки в чёрных перчатках разорвали рубашку на груди парня и, смочив кисть в его крови, написали у него на груди: «По одному за каждое удалённое видео».
Немедленно раздался звонок.
– Капитан Ло, что нам делать? Удалять или нет? – дрожащим голосом спросил сотрудник отдела кибербезопасности.
Рассветные лучи осветили Яньчэн, на дорогах начинался утренний час пик.
Минутного промедления хватило, чтобы видео взорвало интернет.
Конечно, Чжоу Хуайсинь тоже его увидел. От его крика, переходящего в ультразвук, чуть не обрушилась крыша. Фэй Ду обхватил парня за талию и отобрал телефон, а затем сказал ошеломлённой домработнице:
– Отведите его наверх, ему нужно прилечь.
В этот момент у ворот дома Чжоу припарковалась машина. Из неё вышел молодой мужчина лет двадцати восьми, судя по виду, крайне обеспокоенный. Он уже направлялся к двери, когда его остановили полицейские, дежурящие у входа. Он поспешно вытащил своё удостоверение личности:
– Прошу прощения, вот документы. Я прихожусь господину Чжоу…
Чжоу Хуайсинь повернулся, чтобы мельком взглянуть на новоприбывшего, и тут же забился в припадке:
– Не смей! Арестуйте это отродье! Он убийца! Ты настолько потерял стыд, что додумался явиться в наш дом?!
Чжоу Хуайсинь был ходячим скелетом, но в порыве ярости сил у него прибавилось, и Фэй Ду с Ху Чжэньюем не сумели его удержать. Чжоу Хуайсинь взмахнул рукой, словно разящим клинком, и сбил очки с лица Фэй Ду.
Вдруг откуда ни возьмись появилась другая рука, она перехватила суматошно дрыгающиеся лапки Чжоу Хуайсиня и приподняла его, словно цыплёнка. Затем Ло Вэньчжоу резко надавил на драгоценную голову юного господина, свернул его клубком и толкнул на мягкий кожаный диван.
– Тебе нужен транквилизатор или прививка от бешенства? – глядя сверху вниз, спросил он.
Чжоу Хуайсинь что-то сдавленно пискнул.
Когда хозяина удалось заткнуть, молодой человек, всё это время топтавшийся в дверном проёме, горько усмехнулся и наконец смог представиться:
– Я помощник господина Чжоу, корпоративный секретарь «Чжоуши». Меня зовут Ян Бо.
Всё внимание присутствующих в комнате тут же переключилось на него: если он и есть незаконнорождённый сын Чжоу Цзюньмао, ему выгодна смерть обоих жертв…
Главный подозреваемый объявился на сцене чуть раньше положенного.
– Я был в командировке в Канаде и вернулся сразу же, как только услышал о случившемся. По дороге я узнал, что Хуайцзинь-дагэ… – Ян Бо запнулся. Он упёрся локтями в колени, с силой потёр лицо и несколько раз глубоко вздохнул. – Извините, всё это так неожиданно, я немного… Я действительно не знаю, как быть…
Сидящий напротив него следователь окинул Ян Бо оценивающим взглядом. Он открыл маленькую записную книжку и без лишних церемоний перешёл к делу:
– Господин Ян, чтобы разобраться в этом деле, я должен прямо спросить вас. Ходят слухи, что господин Чжоу был вашим отцом. Это правда?
Ян Бо привык общаться со всеми подчёркнуто вежливо, и такой бестактный вопрос порядком его обескуражил.
– Что вы сказали? – с каменным лицом переспросил он и сразу же добавил: – Это полная чушь! Подобные слухи оскорбительны для моей матери, для господина Чжоу и для меня самого, так как ставят под сомнение мои собственные достижения! Не знаю, от кого вы услышали эту грязную ложь!..
Он сердито уставился на полицейского и хотел было добавить: «Вы будете расследовать сплетни?!» – но прикусил язык.
Услышав их разговор, Чжоу Хуайсинь, которого недавно с таким трудом угомонили, тут же взорвался, как вулкан. Он набрал в грудь побольше воздуха и с громким звуком издалека плюнул в Ян Бо.
Не успела его слюна коснуться пола, как Ло Вэньчжоу подозвал другого полицейского, указал на обалдевшего Чжоу Хуайсиня и велел:
– Допросите каждого по отдельности. Чжоу Хуайцзиня похитили в Яньчэне, значит, под подозрения попадают все, кому выгодна его смерть, включая родственников.
– Что?! Я подозреваемый? Да вы с ума сошли! Ослепли вы, что ли!
Двое полицейских аккуратно, но крепко схватили Чжоу Хуайсиня и подняли на ноги. Донельзя возмущённый, он повернулся к Фэй Ду, однако тот лишь одарил его сочувствующим взглядом, давая понять, что у него здесь нет власти.
– Господин Фэй, что не так с этим полицейским? Как его имя? Я хочу подать на него жалобу! Погоди, сучара, я до тебя доберусь! Вы не смеете обращаться со мной как с подозреваемым! Я… Не трогайте меня!
Ян Бо, с большим трудом подавив свою вспышку гнева, вернулся к разговору:
– Моя мама с господином Чжоу были старыми друзьями. По её просьбе меня взяли на работу в корпорацию, но дальше я продвинулся по служебной лестнице исключительно благодаря собственному труду! Никакой мерзости, можете даже не искать!
Чжоу Хуайсинь окончательно утратил человеческий облик и заверещал:
– Что ты несёшь?! Ты, грязный ублюдок!..
Ян Бо не сдержался и наконец ответил:
– Не знаю, по каким критериям судят о грязи люди, которые ездят пьяными за рулём, спят с кем попало и покуривают!
Наблюдая за этой безобразной сценой, разворачивающейся прямо на виду у толпы полицейских, Ху Чжэньюй почувствовал, что вены на его висках вот-вот лопнут. Как только удавалось усмирить одного, второй тут же срывался с катушек. Ху Чжэньюй поймал себя на желании закопать обоих в цветочных горшках.
Фэй Ду с большим интересом следил за происходящим. Он потянулся к чашке с чаем, но Ло Вэньчжоу шлёпнул его по руке. Фэй Ду в недоумении обернулся.
– Ты сюда пришёл чаи гонять? – прошипел Ло Вэньчжоу. – Брось эти замашки! Ты не у себя дома! Неважно, в каком ты статусе, сейчас ты сотрудник уголовного розыска и должен вести себя соответствующе. Если не хочешь работать, можешь проваливать!
Фэй Ду приложил максимум усилий, чтобы просочиться в муниципальное управление. Нынешняя стажировка оправдывала его присутствие на месте преступления, но он по-прежнему считал себя посторонним. Эта неожиданная «оплеуха» выбила его из колеи. Впервые президента Фэя отчитали, словно мальчика на побегушках. Не зная, как реагировать, он какое-то время стоял молча, а затем растерянно спросил:
– А что я должен делать?
Ло Вэньчжоу тут же отправил его к техникам: велел увеличить каждый кадр отправленного похитителями видео и проанализировать пиксель за пикселем.
По сравнению с Тао Жанем, прочёсывающим берег реки Байши, и носящейся кругами Лан Цяо, Фэй Ду досталась относительно лёгкая работа. Однако спустя несколько минут это занятие ему наскучило. Высказывать смелые догадки, основываясь на мелких зацепках, он считал отличным интеллектуальным упражнением, а выискивать эти зацепки среди однообразных данных оказалось совсем не так интересно.
Всю прошлую ночь Фэй Ду бороздил грешное денежное море. Он поспал всего несколько минут и снова помчался в дом Чжоу, чтобы не пропустить представление. Монотонная и скучная работа его добила – юноша начал откровенно клевать носом.
Помучавшись ещё немного, Фэй Ду уже со всей ясностью осознал, что подчиняться чужим приказам – это не его. Он встал и немного прогулялся, чтобы разогнать дремоту. Проходя мимо Ло Вэньчжоу, он услышал, как тот обсуждает с директором Лу удаление видео.
Если они не удалят его, то развяжут преступникам руки, но, если похититель, как обещал, снова возьмётся за нож, заложник окажется в большой опасности, а у полиции пока катастрофически не хватало информации, чтобы его защитить. На карту была поставлена человеческая жизнь, они не могли так рисковать. Даже Лу Юлян колебался с принятием решения.
Отвернувшись, Фэй Ду украдкой зевнул и сонно сказал Ло Вэньчжоу:
– На вашем месте я бы удалил видео.
Ло Вэньчжоу искоса взглянул на него, поспешно попрощался с директором Лу и повесил трубку.
– Взгляни сюда. – Фэй Ду опёрся на стол так тяжело, будто из его тела вынули все кости, а затем открыл второе видео и отмотал к моменту, где похититель писал кровью на груди Чжоу Хуайцзиня. – Сначала он сделал надрез, а затем достал кисть и макнул её в кровь, чтобы написать послание. Тебе это не кажется странным? Можно ведь было вырезать слова прямо на коже!
Ло Вэньчжоу облокотился на спинку стула и без всякого выражения посмотрел на Фэй Ду.
– И правда, много лишних телодвижений.
– Потому я считаю, что похититель не собирается всерьёз вредить Чжоу Хуайцзиню и становиться убийцей в розыске. Он хочет его на что-то обменять, а значит, весьма дорожит ценным товаром. Если вы удалите видео, ему нечем будет ответить, так почему бы не рискнуть? Может, так вы вынудите преступника скорее раскрыть карты.
– А может, и нет, – пробормотал Ло Вэньчжоу. – Потом так и напишу в рапорте: «Я предположил, что преступник не навредит жертве, и рискнул удалить видео, чтобы проверить, что будет!» Президент Фэй, и это ваш совет? – Прежде чем Фэй Ду успел ответить, Ло Вэньчжоу положил руку ему на затылок, наклонился и сказал на ухо: – Мой дорогой студент, в своей работе мы не полагаемся на предположения. Все наши действия должны быть чётко обоснованы и соответствовать законам и установленному регламенту. Если тебе что-то непонятно, ты всегда можешь спросить у своего шисюна[380]. Я приказал тебе проанализировать видео и выяснить местонахождение похитителя, а не играть с ним в «Доу Дичжу»[381] онлайн!
Фэй Ду не ожидал нападения и чуть не ударился подбородком об стол, когда на него навалился Ло Вэньчжоу.
Он хотел возмутиться на тему этого варварского нападения, и тут в комнате поднялся шум.
– Босс, появилось новое видео!
Ло Вэньчжоу временно оставил Фэй Ду в покое и взял наушники. Все в доме Чжоу, включая подозреваемых, затаив дыхание ждали новостей от похитителей.
На видео Чжоу Хуайцзинь уже был в сознании, но выглядел во сто крат хуже, чем раньше. Его ухоженные волосы растрепались, словно он пытался бороться, но потерпел поражение. На покрытом синяками лице читалась смесь страха и гнева. Теперь его опутывали ещё более тугие верёвки, а кровь из раны на шее пропитала рубашку. Его грудь судорожно вздымалась и опускалась.
За кадром послышался искажённый программой голос:
– Читай.
Чжоу Хуайцзинь с трудом сфокусировал взгляд, и на его шее вздулись вены:
– Ах вы…
Стоило ему раскрыть рот, как его вместе со стулом повалили на землю. Затем держащий камеру человек принялся избивать заложника. Некоторое время изображение дико тряслось, были слышны только звуки ударов и приглушённые стоны боли, а затем экран неожиданно погас.
В отделе кибербезопасности сгустилась атмосфера; им по-прежнему нечем было похвастаться.
От увиденного у Чжоу Хуайсиня подкосились ноги. Теперь ему было не до свары с Ян Бо. Он ухватил рядом стоящего человека за рукав и заныл:
– Вы можете привлечь больше хакеров? Я заплачу! Сколько денег потребуется? Когда они смогут взяться за дело? Мой брат… Мой брат…
На видеозаписи чёрный экран вновь сменился изображением; камера сфокусировалась на Чжоу Хуайцзине, лежащем на земле. Хриплый голос за кадром повторил:
– Читай.
Губы Чжоу Хуайцзиня дрогнули. Этот человек всю жизнь прожил в комфорте и не привык рисковать собой понапрасну. Он быстро принял решение и подчинился, с трудом поднял взгляд и проговорил медленно, едва ли не по слогам:
– Я задам вам вопрос, вы должны дать ответ… за десять минут. Разместите его на главной странице официального сайта «Чжоуши». Я… Я уже знаю его, если… вы осмелитесь солгать, я тотчас же… – Чжоу Хуайцзинь дважды тяжело вздохнул, и из его горла вырвался хрип. – Я отрежу… часть тела президенту Чжоу. Мы собираемся… сорвать маску с определённого человека. Первый вопрос: Чжоу… Чжоу Цзюньмао. Этот ханжа, не стесняясь, держал при себе внебрачного сына, верно? Это… Это тест на отцовство. Вы украли у меня…
Дочитав до этого момента, Чжоу Хуайцзинь запнулся и ещё сильнее занервничал. Похититель ударил его ногой по затылку, он всхлипнул, дёрнулся и замер, вероятно, потеряв сознание.
На экране появился смятый отчёт о тесте ДНК.
– У вас десять минут, – сказал всё тот же голос.
Тут запись прервалась, и на экране появился обратный отсчёт.
На мгновение во всём доме Чжоу воцарилась тишина. Все присутствующие как заворожённые смотрели на таймер, словно на какое-то чудовище, пока взрывная волна от сработавшей бомбы распространялась по оптоволокну.
«У Чжоу Цзюньмао незаконнорождённый сын!»
«Наследника Чжоу похитили!»
«В эфире драма о семье толстосумов!»
Через несколько секунд одновременно зазвонили все стационарные и мобильные телефоны, дом Чжоу превратился в кол-центр. Всему миру срочно потребовалась информация из первых рук.
Ло Вэньчжоу опустил взгляд на свой мобильный. Он не мог игнорировать вызов от директора Лу. Но не успел он сказать «алло», как Лу Юлян тут же обрушился на него с расспросами:
– Что происходит? Вся страна на ушах стоит, а вы ещё не поймали преступника! Неужели нет никаких зацепок? Если вам не хватает людей, попросите помощи у других районов! Хоть из-под земли достаньте ублюдка! У меня сейчас телефон расплавится!
Ло Вэньчжоу собирался доложить начальнику о ходе расследования, но тут Чжоу Хуайсинь вскочил на ноги и схватил Ху Чжэньюя за воротник:
– Ответь, ответь ему! Ху-дагэ, немедленно отправь это сообщение, ответь «да»! Всё именно так! Тест на отцовство подлинный! Этот Ян – грязный ублюдок!
Ян Бо будто молнией ударило, с его лица сошли все краски. Он застыл под взглядами окружающих.
– Хуайсинь, успокойся, – прикрикнул Ху Чжэньюй.
– Мой брат сделал этот тест на отцовство тайком. Совсем недавно он показал мне его. Наверняка они украли отчёт из его сумки! Ошибки быть не может, Ху-дагэ! Они сами сказали, что уже знают правду. Мой отец мёртв, а мертвецам всё равно, что о них скажут. К чёрту репутацию семьи, безопасность моего брата превыше всего!
В левом ухе у Ло Вэньчжоу звенели крики Чжоу Хуайсиня, а в правом раздавались угрозы от скорого на расправу директора Лу:
– Если в ближайшее же время не поймаете виновных, по возвращении в офис напишешь мне официальную объяснительную!
Чжоу Хуайсинь оттолкнул полицейского, который пытался его удержать, и схватил со стола свой планшет.
– Если вы не опубликуете ответ, то я сам это сделаю!
– Хуайсинь!
– Господин Чжоу, не горячитесь!
Среди всех присутствующих Фэй Ду единственному была безразлична судьба Чжоу Хуайцзиня. Перспектива получить нагоняй от начальства тоже его не страшила, он был совершенно расслаблен. Фэй Ду спокойно обратился к Чжоу Хуайсиню:
– Чжоу-сюн, я не советую тебе вступать с ними в диалог, это только всё усложнит. Ты мне веришь?
Чжоу Хуайсинь растерялся:
– Тогда… что мне делать?
Вместо ответа Фэй Ду тихо сказал полицейскому рядом с собой:
– Извлеките из ролика аудиодорожку в тот момент, когда Чжоу Хуайцзиня били ногами. Мне показалось, что при ударе об пол звук прозвучал странно…
Услышав это, Ло Вэньчжоу без объяснений прервал разговор с директором Лу и сделал шаг к монитору.
– Запустите видео в ускоренном режиме, от начала и до самого конца!
Кадры снова замелькали на экране.
– Не считая того отрезка с затемнением, объектив всегда находился очень близко к жертве. Нет ни одного кадра в полный рост, – пояснил Фэй Ду. – Вот, перемещения камеры из стороны в сторону тоже сильно ограничены. Возможно, это очень маленькое помещение. Его выбрали, потому что другое было бы проще опознать.
Ло Вэньчжоу положил руку на плечо криминалисту и остановил видео на моменте, где Чжоу Хуайцзинь от удара ногой завалился на спину:
– Вы можете рассчитать, на какое именно расстояние перемещается камера?
– Около полутора метров… но не больше метра восьмидесяти.
– Капитан Ло, послушайте этот отрезок!
Когда Чжоу Хуайцзинь упал вместе со стулом, раздался характерный звук, сопровождаемый слабым эхом. Пустота под полом, ширина чуть больше метра…
Фэй Ду развёл руками:
– Может, это фургон?
Не успел он договорить, как Ло Вэньчжоу уже позвонил Тао Жаню:
– Похитители могут использовать грузовик и передвигаться с места на место. Проверьте камеры видеонаблюдения в окрестностях реки Байши и установите блокпосты на всех выездах из города. Останавливайте и обыскивайте каждый подозрительный автомобиль.
Не опуская трубку, он набрал номер Лан Цяо по другой линии:
– Как у тебя дела?
– Мы сосредоточили внимание на корпорации «Хэнда». Они ведут дела в Китае, и, с тех пор как Чжоу Цзюньмао вернулся на материковый рынок, их компании жёстко конкурировали. Однажды они взялись за совместный проект, но Чжоу Цзюньмао в последний момент разорвал контракт. У «Хэнды» есть дочерний фонд. Вчера вечером они никак не отреагировали на изменения на бирже, как будто не знали о них, а сегодня рано утром неожиданно активизировались на международных рынках, ожидая падения акций корпорации Чжоу…
– Что ты делаешь?! – вдруг закричал Ху Чжэньюй.
Ло Вэньчжоу резко обернулся. Стоило Ху Чжэньюю на минуту отвлечься, как Чжоу Хуайсинь схватил его телефон, вошёл под его учётной записью на официальный сайт корпорации Чжоу, написал «да» и нажал на кнопку «отправить».
– Грузовик? – переспросил у Ло Вэньчжоу Тао Жань. – Лао Ло, грузовики постоянно курсируют по этому берегу реки, здесь выезд на кольцевую дорогу. Нам проверять тех, кто въезжает в город, и тех, кто покидает его? Ты думаешь, что Чжоу Хуайцзинь всё ещё в Яньчэне? Похитители могли незаметно вывезти его.
Тут же из трубки раздался голос Лан Цяо:
– Босс, мне сразу доставить их руководителя на допрос в офис или сначала проверить переписку?
Позади капитана Ху Чжэньюй с искажённым от ярости лицом ткнул пальцем в сторону Чжоу Хуайсиня:
– Ты… Ты что творишь?! Нельзя же вот так сгоряча!..
Стоящий рядом Ян Бо покраснел от шеи до макушки.
– Я подам на вас в суд за нанесение ущерба моей репутации!
Ло Вэньчжоу покачал головой. Как говорится, человеку дано два уха и один рот, чтобы меньше говорить и больше слушать. В данный момент капитану бы и четырёх ушей не хватило.
Фэй Ду перевёл взгляд с Ху Чжэньюя на Чжоу Хуайсиня. Тот выпрямился, и внезапно на его лице опиумного наркомана проступило нечто неуловимо человеческое.
– Меня не волнует, кто там что подумает, и мне наплевать на… как его там… на снижение рыночной стоимости. Я в этом не разбираюсь, Ху-дагэ, и не хочу. Я знаю одно: у меня нет никого ближе брата, – не сводя глаз с Ху Чжэньюя, Чжоу Хуайсинь выпалил это и умолк.
По непонятной причине тот отвёл взгляд, и Чжоу Хуайсинь с горькой иронией, которая в равной мере могла относиться как к нему самому, так и к любому из присутствующих, продолжил:
– Вам, наверное, неприятно это слышать, но наступит день, когда правда о старике выплывет наружу. Огонь в бумагу не завернёшь. Неужели вы думаете, что его доброе имя останется незапятнанным навечно?
Ху Чжэньюй, услышав эту нехарактерную для Чжоу Хуайсиня отповедь, утратил дар речи.
– Сумеете найти моего брата за десять минут? – взгляд Чжоу Хуайсиня скользнул по толпе полицейских. – Вперёд, ищите! Какого хрена вы на меня уставились? Да, я готов пожертвовать репутацией покойника, чтобы спасти живого человека! И, как член семьи, имею на это право! Человек должен действовать по обстоятельствам: что ж, я пойду на подлость! Раз это поможет моему брату, я открыто объявлю отца подонком! Если дух моего отца это видит, он не станет винить меня и покарает тех, кто причинил нам зло.
Лоб Ху Чжэньюя покрылся испариной.
В этот момент кто-то у дверей тяжело закашлял и холодно произнёс:
– Дела вашей семьи действительно касаются только тебя и твоего брата, но корпорация принадлежит не вам одним. На скольких деловых партнёрах и акционерах скажется твой необдуманный поступок? Даже твой отец при жизни не осмеливался принимать единоличные решения. Куда уж тебе, бесстыдник!
Ло Вэньчжоу обернулся и увидел, что люди у двери поспешно расступились, впуская в комнату тощего старика. Он был не выше метра семидесяти, а из-за сгорбленной спины казался ещё ниже и тщедушнее. Глубокие носогубные складки доходили до подбородка, визуально разделяя его на три части, а уголки рта опустились так низко, будто никогда в жизни не растягивались в улыбке.
Ху Чжэньюй рефлекторно вытянулся по струнке.
– Господин Чжэн!
При виде старика рослый Ян Бо вздохнул, торопливо шагнул вперёд и отвесил такой глубокий поклон, что стал похож на маленького услужливого евнуха.
– Президент Чжэн, наконец-то вы здесь!
Чжоу Хуайсинь ухмыльнулся и холодно воззрился на вошедшего, но ничего не сказал.
Ло Вэньчжоу догадался, что явился не кто иной, как заместитель Чжоу Цзюньмао – Чжэн Кайфэн.
Чжэн Кайфэн вёл себя в доме Чжоу как хозяин и не обращал внимания на полицейских, заполнивших комнату. Он не спеша вошёл, осмотрелся и с первого взгляда определил, кто тут главный. Направившись прямиком к Ло Вэньчжоу, он протянул ему руку и проникновенно сказал:
– Уж простите за беспокойство. На нас одновременно обрушилось столько потрясений.
Ло Вэньчжоу поразила самоуверенность этого человека: с начала расследования все сотрудники «Чжоуши», включая самого Чжэн Кайфэна, находились под подозрением. Но стоило старику сказать пару слов, и ситуация изменилась: как будто корпорация противостоит неизвестным тёмным силам, а полицейские всего лишь шайка наёмных громил.
Ло Вэньчжоу невозмутимо пожал старику руку и, ничуть не заботясь о самолюбии собеседника, ответил:
– Расследование преступлений – это наша обязанность, а не «беспокойство», не нужно извиняться. Сейчас главная цель – спасти заложника, но по возможности мы также хотели бы свести к минимуму общественный резонанс. Скорее всего, нам придётся попросить сотрудников вашей корпорации о содействии.
У Чжэн Кайфэна дёрнулся глаз, и его лицо помрачнело, но Ло Вэньчжоу не отреагировал, у него к подобным выражениям недовольства от высокопоставленных чинов выработался иммунитет. Он небрежно отдёрнул руку и повернулся к Чжоу Хуайсиню:
– В особенности вы, господин. Мы понимаем чувства родных. Если не будет другого выхода, то ради спасения заложника мы, несомненно, уступим требованиям похитителей. Но давайте оставим это на самый крайний случай. В следующий раз отложите отправку сообщения до окончания отсчёта.
Чжоу Хуайсинь неодобрительно фыркнул.
– И господин Ху, – Ло Вэньчжоу с улыбкой повернулся к Ху Чжэньюю, – вы сказали, что господин Чжоу ведёт себя безрассудно. Но вы и сами довольно импульсивны, ведь вы уже успели авторизоваться на сайте компании. На мой взгляд, вам нужно перестать спорить друг с другом и сосредоточиться на помощи следствию. Коллеги, опросите ещё раз присутствующих по отдельности.
Даже ранней осенью в комнате с работающим кондиционером по лбу Ху Чжэньюя беспрестанно стекали капельки пота.
По приказу капитана полицейские без лишних слов развели в стороны влиятельных акционеров корпорации «Чжоуши».
Чжэн Кайфэн бросил на Ло Вэньчжоу снисходительный взгляд:
– Неплохо, молодой человек.
– Я знаю, – усмехнулся Ло Вэньчжоу. – Спасибо за похвалу, но, будучи сотрудником уголовного розыска, я предпочёл бы пореже её от вас слышать. Господин, пройдите сюда, пожалуйста.
Угомонив смутьянов своим ловким манёвром, капитан повернул голову и обнаружил, что Фэй Ду пристально смотрит на него, едва заметно улыбаясь. Неожиданно он осознал, что глаза Фэй Ду в самом деле обладают особым даром: дайте такому мощный телескоп, и он взмахом ресниц поднимет юбку Чанъэ[382].
– Если тоже хочешь восхвалять мой ум и красоту, вставай в очередь, – устало вздохнул Ло Вэньчжоу. – А лучше скажи что-нибудь полезное.
– Отдел кибербезопасности вышел на след людей, разместивших видео, – известил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу не поверил своим ушам: он-то уже приготовился к затяжной битве с похитителями-психопатами.
– Так быстро?
– И правда, подозрительно…
В тот же момент, когда полицейские похвастались успехом, похитители нагло загрузили четвёртое видео.
На этот раз камера находилась на некотором расстоянии, позволяя зрителям увидеть тело Чжоу Хуайцзиня целиком и разглядеть место, где его держат. Помещение действительно напоминало кузов грузовика: около метра восьмидесяти в ширину, с низким потолком, а стены покрывала чёрная плёнка.
Фэй Ду задумчиво потёр подбородок и посмотрел на Ло Вэньчжоу. Капитан быстро уловил его мысль и нахмурился. Раньше похитители снимали Чжоу Хуайцзиня нарочито крупным планом, даже когда избивали его, – чтобы в кадр не попало ничего, что могло бы выдать местоположение заложника. Но стоило полиции предположить, что съёмка ведётся в фургоне, как появился этот ролик! Либо похитители умудрились установить в доме Чжоу прослушку, либо кто-то из присутствующих поддерживал с ними связь.
Ло Вэньчжоу прошептал стоящему рядом коллеге:
– Возьмите под наблюдение всех, включая повара, домработницу, садовника и тех, кто входил и выходил из дома в последнее время. Живо!
Чжоу Хуайцзинь выглядел ещё хуже, чем раньше. Кто-то облил его водой, и она стекала у него по лицу. Каким бы стойким он ни был, он больше не мог сохранять прежнее самообладание. Казалось, его сломали. В этот раз он не говорил ничего лишнего, послушно смотрел в объектив и монотонно зачитывал послание похитителей:
– Хорошо, вы признали это. Сейчас я задам вам второй вопрос. Как и прежде, на ответ даётся десять минут. Почему известный предприниматель и филантроп Чжоу Цзюньмао с таким энтузиазмом отдавался благотворительности? Целых три благотворительных фонда. Они предназначались для показухи или для отмывания денег? Чжоу Цзюньмао – Чжоу Далун в самом деле считал, что сменит имя, и никто не узнает, кто он такой?
Злосчастное видео неожиданно оборвалось, и на экране снова появился обратный отсчёт.
Обстановка в доме Чжоу мгновенно накалилась, и всех присутствующих, включая обслуживающий персонал, тут же изолировали.
Как только отдел кибербезопасности вычислил отправителя видео, Лан Цяо в офисе корпорации «Хэнда» получила сообщение. Пробежавшись по тексту глазами, она вытащила из кармана наручники и надела их на человека, который доставил им столько проблем.
– Все получат по заслугам, – предупредила она и велела своим коллегам: – Продолжайте обыск!
Десять минут могут пролететь незаметно, а могут, напротив, тянуться бесконечно долго. Человек за это время поднимется на несколько этажей, а новость облетит земной шар бесчисленное множество раз.
Сеть захлестнула волна информации, и разобрать, что из написанного правда, а что ложь, уже не представлялось возможным. Люди открыто повторяли, что прежнее имя Чжоу Цзюньмао – Чжоу Далун, кто-то даже откопал и разместил старые фотографии, прикрепив под ними историю о том, как Чжоу Цзюньмао покинул страну, поселился у дальних родственников и устроился к ним на работу. Так он скопил своё первое состояние и основал корпорацию вместе с одним из них. А вот куда затем пропал его партнёр, это оставалось загадкой.
С обсуждения похищения Чжоу Хуайцзиня народ переключился на странную автокатастрофу, унёсшую жизнь Чжоу Цзюньмао. Анонимного заявления из видео хватило, чтобы разрушить давно сложившийся образ старого филантропа. Некоторые говорили, что он отмывал деньги, другие считали его предателем родины, нашлись даже те, кто обвинил его в торговле людьми… В сети развернулся настоящий конкурс на лучшую городскую легенду!
Разумеется, виновник аварии Дун Цянь тоже не остался без внимания. Люди раскопали биографию всей его родни до восьмого колена. Казалось, они пытались отыскать следы заговора в каждой пряди его волос.
– Капитан Ло, десять минут почти истекли.
– Разместите сообщение от имени полиции на главной странице официального сайта «Чжоуши». – Поразмыслив, Ло Вэньчжоу добавил: – Напишите, что к расследованию подключился отдел по борьбе с экономическими преступлениями и в настоящее время они выясняют обстоятельства дела. Попросите пользователей не распространять непроверенную информацию. Если они располагают доказательствами, о них следует доложить в органы. Предложите похитителям сдаться, прежде чем их действия приведут к непоправимым последствиям.
– Босс, ничего не выйдет, число посещений сайта резко возросло, и он упал.
Ло Вэньчжоу чуть не выругался.
До окончания отсчёта оставалась одна минута.
Позвонила Лан Цяо:
– Босс, мы нашли электронные письма, доказывающие, что «Хэнда» наняла специалиста для продвижения этой шумихи, а также часть платёжных документов. Видео действительно загрузили они…
– Только не говори мне, что личности похитителей до сих пор неизвестны, – вздохнул Ло Вэньчжоу.
– По их словам, они не знают имён… Сегодня утром после исчезновения Чжоу Хуайцзиня отдел по связям с общественностью «Хэнды» получил загадочное электронное письмо с несколькими размытыми снимками. Они подумали, что это фальшивка. Но руководители «Хэнды» не слишком щепетильны, они решили воспользоваться произошедшим вчера несчастным случаем с Чжоу Цзюньмао, чтобы поднять панику…
– А затем отправитель сказал им, что изображение смонтировано. Они поверили и разместили его. Формально их можно обвинить разве что в недобросовестной конкуренции, так?
– Вроде того, – согласилась Лан Цяо.
– Брехня! Кто станет использовать такие технологии ради розыгрыша? Вычислите всех сотрудников, причастных к этому делу! Продолжайте искать отправителя электронного письма! – Ло Вэньчжоу взглянул на таймер. Время безжалостно утекало, а официальный сайт «Чжоуши» по-прежнему пребывал в отключке и отказывался подниматься.
– Босс, смотри, мы нашли это у водителя, который привёз Ян Бо.
Ло Вэньчжоу взял переданный ему телефон и увидел, что владелец вошёл в недавно зарегистрированный аккаунт на «Вэйбо». Последний статус гласил: «Полиция выяснила, что „мясо“ в грузовике».
На таймере высветился ноль…
Отдел кибербезопасности работал наперегонки со временем, пытаясь извлечь из электронной почты корпорации «Хэнда» информацию об отправителе сообщения. Но когда упал сайт, оборвался единственный канал связи между похитителями и полицией, и всё полетело в тартарары. Домыслы и сплетни тут же опутали интернет своими щупальцами.
Личная жизнь Чжоу Цзюньмао в мельчайших подробностях, включая сексуальные похождения, превратилась в сценарий для блокбастера, и любой мог с ним ознакомиться. Публика смаковала эту тему, выдвигая всё новые версии и активно критикуя старые. И конца-края этому было не видать…
«Доказано, что у Чжоу Цзюньмао был незаконнорождённый сын. Но кто же он?»
«Поговорим о любовницах Чжоу Цзюньмао».
«Стоимость А-акций[383] „Чжоуши“ упала до минимально допустимого значения, торги временно приостановлены. Исследуется разница между А-акциями и акциями Гонконга».
«Почему сооснователь „Чжоуши“ умер молодым?»
«Чжоу Цзюньмао, ранее известный как Чжоу Далун, – олицетворение поговорки „из грязи в князи“».
«Покойная жена Чжоу Цзюньмао на самом деле была вдовой его двоюродного брата? Самые известные жёны знаменитостей».
«Современный миф об Эдипе[384]: внебрачный сын нанял киллера, чтобы убить отца».
Сеть пестрела подобными заголовками. Пожалуй, проще было стереть Чжоу из «Всех фамилий»[385], чем избавиться от этих статеек.
На экране с обратным отсчётом продолжали мигать нули. После ареста своих сообщников из корпорации «Хэнда» похитители затаились и хранили зловещее молчание. Бесчисленное множество глаз было приковано к зависшей веб-странице.
Ло Вэньчжоу схватил водителя Ян Бо за шкирку и, резко дёрнув вверх, поставил его на ноги.
– Давненько я не видел такого наглого преступника! Сливаешь секретную информацию прямо под носом у полиции. Друг, да ты прямо герой!
Водителю было около тридцати. Лицо у него было весьма миловидное, с правильными чертами, но совершенно не запоминающееся. Как только Ян Бо вышел из машины, о его водителе все забыли.
Мужчина так перепугался, что едва стоял на дрожащих ногах.
– Я… Я ничего не сделал, я просто… написал в «Вэйбо»…
– Специально создал учётку, чтобы отправить кодовые слова? И кому же? – Ло Вэньчжоу ловко надел на парня наручники. – Скажешь, ты ведёшь дневник и изливаешь чувства в пустоту?
Фэй Ду поспешно отступил на несколько шагов, чтобы не мешаться под ногами у капитана, а затем покачал головой и проникновенно сказал:
– Я уверен, что человек, отдающий тебе приказы, сейчас в этом доме. Возможно, он прямо сию секунду наблюдает за тобой. Но подумай как следует: если с Чжоу Хуайцзинем случится несчастье, тебе тоже несдобровать. Что тебе пообещали? Ты готов покрывать кого-то, даже рискуя собственной свободой?
– Капитан Ло, преступники снова выходят на связь! – позвал один из следователей.
Ло Вэньчжоу нахмурился. Стоило Фэй Ду произнести слово «несчастье», и похитители тут же сделали ход. Потрясающе! Ло Вэньчжоу подумал, что сумей он зашить этой говорливой вороне рот, проблем в его жизни стало бы на порядок меньше!
Лишившись поддержки, сотрудники «Хэнды» растерялись и в суматохе загрузили пятое видео. Оно длилось меньше минуты. Камера сильно затряслась и сфокусировалась на силуэте мужчины – по всей видимости, одного из похитителей. Он с ног до головы был укутан в чёрную ткань, так что и пряди волос не разглядеть. Одной рукой он держал направленную на себя камеру, а в другой сжимал тесак для рубки мяса.
Чжоу Хуайцзинь в отчаянии свернулся калачиком, ужас в его голосе стал почти осязаемым:
– Я не в курсе! Я не имею никакого отношения к бизнесу в Азии. Всеми делами заправляли мой отец и президент Чжэн. Я не знаю никаких фондов… Не подходите ко мне! Не подходите… А-а-а!
За кадром раздался механически искажённый голос, по-видимому принадлежащий второму бандиту. Он торопливо произнёс:
– Хватит снимать, шевелись, они вот-вот будут здесь!
Вооружённый похититель проигнорировал это и медленно занёс руку с ножом.
Чжоу Хуайцзинь извивался, как угорь, пока ему не удалось приподняться вместе со стулом. Он вперевалку попятился, но не удержал равновесия, споткнулся, вскрикнул, завалился назад и исчез из кадра. Камера затряслась, и все зрители одновременно подумали, что вооружённый похититель за кадром всё же нанёс свой смертельный удар. Сердца всех присутствующих, в том числе Ло Вэньчжоу, сжались.
Через пару секунд видео снова стало чётким. Падение спасло Чжоу Хуайцзиня от ножа: лезвие прошло мимо него и проделало брешь в чёрной плёнке, покрывающей стены фургона. Полотно разорвалось, и раздался звонкий звук удара об металл – били явно со всей силы.
Вооружённый похититель досадливо цыкнул, и тут сообщник бросился к нему:
– Скорее! У нас мало времени!
Ло Вэньчжоу немедленно поднял руку, закрывая Фэй Ду обзор.
– Нет! Нет! Подождите! Я скажу, я всё скажу… Вы правы! Вы абсолютно правы! – Чжоу Хуайцзинь был так напуган, что не мог подобрать слова.
Вооружённый похититель остановился и слегка наклонил голову. Его сообщник в гневе выругался, развернулся и открыл двери. В фургон тут же проник солнечный луч, осветивший несчастное лицо Чжоу Хуайцзиня, лежащего на полу, и ослепил его.
Тот забарахтался и задыхаясь сказал:
– По стране открыто три… три благотворительных фонда. Только один из них работает как положено, два других служат прикрытием для отмывания денег и уклонения от налогов. В регулировании трансграничного капитала хватает слабых мест. Это истинная правда, клянусь! Что ещё вы хотите знать? Я всё расскажу!
Вооружённый похититель терпеливо дождался, пока заложник договорит, удовлетворённо кивнул, а затем без предупреждения поднял нож и нанёс удар. Раздался душераздирающий крик. Но прежде чем встревоженные зрители увидели, что произошло, фургон затрясся, словно неожиданно пришёл в движение. На этом видео резко оборвалось.
Фэй Ду похлопал Ло Вэньчжоу по тыльной стороне руки и повернулся к испуганному водителю в наручниках:
– Вот видишь. Что я говорил?
Глаза у водителя закатились, он едва не упал в обморок, но Ло Вэньчжоу не собирался терпеть подобные вольности. Схватив парня за грудки, он приподнял его и грубо встряхнул.
– Спрашиваю ещё раз: на кого ты работаешь? Если продолжишь отпираться, станешь одним из главных подозреваемых…
Взгляд водителя беспорядочно заметался. Очевидно, он был до смерти напуган.
– Я… Я…
Ло Вэньчжоу отпустил его и громко распорядился:
– Проверьте его личные счета, имущество, близких родственников, включая детей, и всех, с кем он в последнее время связывался по мобильному и через социальные сети. Мать твою, просто не верится!..
– Господин Ян! Это был господин Ян! – закричал водитель. – Не трогайте детей, они тут ни при чём! Господин Ян приказал мне сделать это!
– Господин Ян? – Фэй Ду аккуратно облокотился на стол из розового дерева. – Ян Бо? Ты имеешь в виду, что спектакль с похищением Чжоу Хуайцзиня и раскрытием личности незаконнорождённого сына разыграл Ян Бо? Что именно он приказал тебе сделать?
Водитель обессиленно рухнул в кресло и упёрся локтями в колени, поёрзал, обхватил голову закованными в наручники руками и тихо заговорил:
– Он… сказал мне зарегистрировать новую учётную запись и обновлять статус в «Вэйбо», чтобы они знали о ваших действиях и смогли своевременно сбежать.
Услышав это, Фэй Ду прищурился.
– Так ты знаешь, где сейчас похитители? – сразу спросил Ло Вэньчжоу.
– Нет, нет… Я не знаю.
– Чушь!
– Я правда не знаю! Я всегда работал на господина Ху, а не на господина Яна, меня никто не посвящал в подробности. Я передавал всё, что слышал, а они уже сами решали, что с этим делать. Я думаю, что эти люди ещё в Яньчэне, ведь из-за похищения господина Чжоу полиция ужесточила контроль, и выезжать из города на грузовике стало слишком рискованно. Наверное, проще затеряться в людном месте. В любом случае…
– В любом случае ты поставлял им информацию, – сказал Фэй Ду.
Водитель посмотрел на него и сразу же отвёл взгляд.
– Они сказали, что, когда придёт время, отыщут подходящее место и спустят машину с заложником в воду, а сами выберутся на берег и скроются в лесу. Затем вброд перейдут реку, и собаки потеряют их след. Духи не узнают, и демоны не почуют…
Ло Вэньчжоу отвернулся и приказал в телефонную трубку:
– Тао Жань, ищи грузовик, проезжавший возле реки в промежутке со вчерашнего дня до сегодняшнего раннего утра. Верно, похитители до сих пор где-то там. Можешь исключить все места с мелководьем, деревни, поселения и равнины…
– Тогда остаётся только лесополоса на северо-востоке, менее чем в километре от меня, – быстро сориентировался Тао Жань.
– Включите сирены погромче. Похитителей двое, если они занервничают, то могут начать спорить между собой. У заложника ещё есть шанс.
– Звучит интересно… Ян Бо – незаконнорождённый сын, которого Чжоу Цзюньмао отказался признавать. Он втёрся в доверие к руководству корпорации, дождался подходящего момента и убил старика Чжоу, а затем похитил Чжоу Хуайцзиня, чтобы вынудить семейство Чжоу признать его наследником. – Фэй Ду снял очки, протёр их и снова обратился к водителю: – Утоли моё любопытство: что же Ян Бо тебе пообещал?
– Мой сын… – пробормотал тот. – Моему сыну нужно лечение за границей, а у меня нет ни денег, ни связей…
Фэй Ду разочарованно покачал головой:
– Какая банальная история…
Ло Вэньчжоу положил трубку и бросил на него предостерегающий взгляд: следи за языком! Фэй Ду тут же сменил тон:
– Разве Чжоу Хуайцзинь не мог тебе помочь? А Чжоу Хуайсинь? Ты сразу указал на Ян Бо, но откуда нам знать, что тебе не велели его подставить?
Ло Вэньчжоу тут же задал ещё один вопрос:
– И какая польза Ян Бо от такого сговора? Скандал вокруг семьи Чжоу сильно уронит акции корпорации, то есть он готов пожертвовать и своим благополучием ради мести?
– Нет, нет! – водитель лихорадочно замотал головой. – По плану, как только подтвердится, что Ян Бо – незаконнорождённый сын господина Чжоу, страница компании ляжет, они об этом позаботятся. На ней нельзя будет разместить никакое объявление, и что бы ни потребовали похитители, им нельзя будет ответить. Под этим предлогом они избавятся… избавятся от президента Чжоу. Иначе зачем похитителям настаивать на размещении ответов именно на официальном сайте корпорации?
– И тогда останется только оплакивать безвременную кончину Чжоу Хуайцзиня и проклинать сумасшедших похитителей. Все вопросы без ответов можно будет объявить клеветой. Постепенно шумиха уляжется, люди вспомнят о политкорректности и примутся порицать насилие и сочувствовать жертвам. Репутация компании особо не пострадает. После устранения Чжоу Цзюньмао и Чжоу Хуайцзиня останется только художник-провокатор Чжоу Хуайсинь со своими скелетиками, которого можно не брать в расчёт. Понятно, кто встанет у руля. – Фэй Ду развёл руками. – Неплохой план. Полагаю, он мог бы иметь успех. – Водитель ошарашенно уставился на Фэй Ду, уловив в его словах какой-то скрытый намёк. – Отвезите его в управление!
На берегу реки Байши полицейские машины разделились на три группы и, угрожающе завывая, окружили лесополосу, как вражескую крепость[386].
На влажной от недавнего дождя почве нашлись отчётливые отпечатки шин.
– Замкапитана Тао, здесь свежий след от колёс!
Тао Жань вытер пот и скомандовал:
– Вперёд!
Вода в реке поднялась, по мере приближения к ней журчание становилось всё громче и громче. Вскоре отпечатки шин привели полицейских к берегу.
– Там!
– Прямо в воде!
Белый грузовик, покачиваясь, медленно погружался в воду всё глубже и глубже…
В доме Чжоу все, за исключением Ян Бо, которого увели на допрос, затаив дыхание ждали новостей. Лица присутствующих отражали разные эмоции, каждый думал о чём-то своём. Один Чжоу Хуайсинь, похоже, не скрывал своих истинных чувств: он намертво вцепился в подлокотники стула, и его необычайно длинные ногти царапали древесину с мерзким скрипом. Каждая секунда, казалось, тянулась по две недели.
– Капитан Ло, – перекрикивая шум воды, отчитался Тао Жань. – Мы проверили фургон, заложника там не было. Пока неизвестно, похитители забрали его с собой или его унесло течением.
Лицо Чжэн Кайфэна потемнело, а Ху Чжэньюй неожиданно напрягся.
Чжоу Хуайсинь так резко встал, что с силой ударился бедром о столешницу, однако, казалось, совсем не почувствовал этого. Губы у него побледнели, точно у Джокера-полуночника[387].
– Продолжайте искать, – сдавленным голосом велел Ло Вэньчжоу.
Тао Жань, который только что сам вылез из воды, сделал вдох, откашлялся и передал:
– Продолжайте поиски!
– Замкапитана Тао, смотрите!
Видимо, похитители так спешили, что не успели добить жертву. Их напугал приближающийся вой полицейских сирен, они торопливо ударили по газам, загнали грузовик в реку и, забыв запереть фургон, скрылись в неизвестном направлении. Чжоу Хуайцзинь всплыл вместе с деревянным стулом, который сыграл роль спасательного круга. Теперь заложника – живого или мёртвого, – как листок в шторм, уносило течением.
– Я поймал его!
– Держи крепче, не отпускай! Погодите… Он живой!
Двадцать минут спустя новость о спасении Чжоу Хуайцзиня достигла дома Чжоу. Бедняга был ранен ножом в ногу, но, к счастью, серьёзно не пострадал.
Ху Чжэньюй вздохнул с облегчением. Чжэн Кайфэн закрыл глаза – возможно, читая про себя молитву. Чжоу Хуайсинь грузно осел на пол и некоторое время не мог подняться, а затем, пошатываясь, двинулся в туалет, где его вырвало.
Кто-то вошёл следом за ним. Чжоу Хуайсинь подумал, что это домработница. Задыхаясь, он закрыл глаза, протянул руку и хрипло попросил:
– Дай мне воды.
Ему в ладонь вложили открытую бутылку минералки.
Чжоу Хуайсинь уже набрал полный рот воды, когда человек за его спиной вдруг спросил:
– Чего ты так распереживался, Чжоу-сюн? Ты же знал, чем всё закончится.
От неожиданности Чжоу Хуайсинь проглотил воду, которой полоскал рот.
– Господин Фэй, – шея Чжоу Хуайсиня настолько одеревенела, что ему стоило большого труда повернуть голову и натянуто улыбнуться, – о чём ты говоришь?
Фэй Ду оглянулся. По дому сновали люди, но никто особо не смотрел в их сторону. Он плавно закрыл дверь в уборную, и в тусклом освещении его лицо стало казаться набросанным резкими мазками кисти.
– Не притворяйся, я знаком с тобой не первый день, – Фэй Ду расслабленно прислонился к двери и улыбнулся. – Ты виделся с отцом раз в несколько месяцев, не чаще. Дела семьи и внебрачные дети тебя никогда не заботили. Думаю, что со вчерашнего дня и до настоящего момента ты говорил искренне только в тот момент, когда схватил телефон Ху Чжэньюя. – Чжоу Хуайсинь повернулся спиной к раковине и с мрачным видом воззрился на Фэй Ду. – Даже если Ян Бо и в самом деле ребёнок твоего отца, ему незачем устраивать такое представление, чтобы получить причитающееся по закону. Тело старика лежит в морге – Ян Бо мог просто запросить судмедэкспертизу, чтобы подтвердить родство. Зачем ему организовывать похищение и убийство? От скуки, что ли?
– Думаешь, он может затребовать экспертизу, когда ему вздумается? Мы с братом-то пока ещё живы! Кремировали бы старика, не оставив этому подонку ни единого волоса! – Чжоу Хуайсинь усмехнулся. – Спрашиваешь, зачем ему это? Очевидно же, ради денег! Он вырос в бедности, вот и привык добиваться своего любыми методами!
– Разоблачение деятельности трёх благотворительных фондов бросает тень на всю корпорацию. Даже если это клевета, сам факт расследования уничтожит репутацию «Чжоу-ши». Какая тут выгода Ян Бо? Он бы не стал пилить сук, на котором сам сидит.
– Я же уже говорил: я художник и в этих ваших бизнес-делах ничего не смыслю, – Чжоу Хуайсинь с досадой развёл руками.
Он попытался протиснуться мимо Фэй Ду к выходу и открыть дверь, но Фэй Ду перехватил его руку. Чжоу Хуайсинь вздрогнул: ему показалось, что вокруг его запястья, в том самом месте, где бьётся пульс, обвилась ледяная змея. Хоть Фэй Ду и брезговал физическим трудом[388], у него хватило сил справиться с худым, словно стебель конопли, Чжоу Хуайсинем. Не особо напрягаясь, он оттолкнул его и прижал к шкафу.
– Ты… – изумился Чжоу Хуайсинь.
– Тсс… – Фэй Ду поднял палец. – Тише, за дверью полно полицейских. Я понял, что это не Ян Бо, как только несчастный водитель открыл рот. Уж мы-то с тобой знаем, как это работает. Ты всё спланировал, нашёл козла отпущения и избавился от улик. Парень отсидит несколько лет в тюрьме, получит денег больше, чем мог бы заработать за всю жизнь, а когда выйдет на свободу, то вернётся на прежнее место службы. Это не смертный приговор, больше похоже на неприятную командировку. Все знают: исполнители не закладывают заказчиков. Им это не выгодно. Уголовной ответственности так не избежать, для суда это не будет смягчающим обстоятельством, парень отправится в тюрьму просто так, а его семья может пострадать. Очевидные вещи.
– Впервые о таком слышу, – пробормотал Чжоу Хуайсинь.
– Не прикидывайся дураком, – Фэй Ду покачал головой. – Как только мы поняли, что твой брат заперт в грузовике, похитители сразу же перестали осторожничать и начали снимать заложника в полный рост. Видимо, побоялись, что без подсказки полиция не догадается искать «крота» и не свяжет дело с Ян Бо?
– Хочешь сказать, кто-то похитил моего брата, чтобы подставить Ян Бо и махом избавиться от обоих? – холодно усмехнулся Чжоу Хуайсинь. – Если так рассуждать, я и правда единственный в выигрыше. Итак, теперь я подозреваемый? Тогда ты можешь просто сдать меня полиции.
Фэй Ду разжал руку и спокойно посмотрел на него.
– Валяй! – голос Чжоу Хуайсиня звучал неестественно глухо, а на лице не отражалось ни единой эмоции. Он легкомысленно улыбнулся Фэй Ду: – Я тебя винить не стану. Меня уже тошнит от этой роскоши, жратва в глотку не лезет! Попаду в тюрьму – что ж, охерительный выйдет перформанс! Значит, это была по-настоящему грандиозная игра, а я великий артист!
Фэй Ду тихо вздохнул:
– Я тебя не перевариваю.
– Само собой. – Даже в такой ситуации Чжоу Хуайсинь не мог удержаться от колкости: – Мой авангардный стиль мещанам не по вкусу!
– Меня от тебя тошнит. Ты уверен, что ловко прикидываешься дураком, но на деле ты и правда самый настоящий идиот! Чжоу-сюн, вы с братом точно родные? Насколько вы близки?
Улыбка на лице Чжоу Хуайсиня тотчас застыла, он крепко вцепился в дверцу шкафчика.
– Только что ты заявил, что я похитил брата и подставил этого сукиного сына Ян Бо, убил, так сказать, двух зайцев одним выстрелом… А теперь интересуешься нашими отношениями? Ты противоречишь сам себе… Ты просто завидуешь моей красоте?
Фэй Ду проигнорировал эту неумную остроту:
– Когда похитители задали первый вопрос, ты схватил телефон президента Ху, и там уже были введены логин и пароль для входа на сайт компании…
– Кто бы мог подумать! Ху Чжэньюй – такой солидный человек – готов был на всю страну заявить о внебрачном ребёнке своего начальника! – Чжоу Хуайсинь прищёлкнул языком. – Я должен был что-то сделать. Вон как расстарался: нарочно поднял побольше шума, чтобы отвести от себя подозрение!
– Когда я попросил тебя не пороть горячку, ты вроде бы прислушался… – Фэй Ду продолжил, по-прежнему не обращая внимания на глумливые замечания. – А затем в мгновение ока изменил своё решение. Почему?
Чжоу Хуайсинь приподнял тонкую бровь.
– Потому что ты понял, что собирается сделать Ху Чжэньюй, – еле слышно произнёс Фэй Ду. – В вашей компании все процессы стандартизированы: за сайтом следит специальный персонал и размещает новости в установленном порядке. Президент Ху не занимается такими вещами лично, и, когда ты увидел, что он уже залогинен на странице, это подтвердило некоторые твои догадки… – Лицо Чжоу Хуайсиня застыло, словно маска. Немного помолчав, Фэй Ду продолжил: – Твоего брата никто не похищал.
У Чжоу Хуайсиня перехватило дыхание, а затем он зашёлся в приступе истерического смеха и затрясся так, что голова едва не оторвалась от тонкой шеи.
– Ты что же, хочешь сказать, что кто-то устроил спектакль и пригласил на премьеру и тебя, и полицию?!
Экран мобильного телефона Фэй Ду засветился, но тот, не дожидаясь, пока звонок нарушит повисшую тишину, сбросил вызов.
– Похитители знали, как управлять общественным мнением, чтобы раздуть громкий скандал вокруг фирмы. Тогда почему, потеряв связь с корпорацией «Хэнда», они превратились в черепах без панцирей? Вокруг реки Байши полно пустынных мест. По дороге из аэропорта можно было спокойно сменить машину и ехать дальше, а они задержались на берегу. Почему? Дорожная служба не особо следит за этим участком дороги, блокпосты установили далеко не сразу. До этого у похитителей было минимум два часа, они могли спрятаться и внутри города, но у организатора не хватило денег на съём дома? Информацию сливали, чтобы дать похитителям возможность сбежать? Или, наоборот, чтобы вовремя известить полицию и спасти твоего брата? Столкнувшись с опасными преступниками, Чжоу Хуайцзинь даже не попытался пригрозить им или подкупить. Вместо этого он махом выложил всё, что знал о фондах. Как будто боялся, что мало выболтает и за «Чжоуши» недостаточно крепко возьмутся! Двое вооружённых похитителей увозят абсолютно беспомощного заложника в глушь, но в последний момент поспевает полиция и чудом его спасает! – Побледневший Чжоу Хуайсинь попытался возразить, но Фэй Ду не дал ему и слова вставить: – Конечно, похитители связались с корпорацией «Хэнда», а те занялись распространением слухов и сбили с толку полицию. Но сами похитители были лишь шестёрками. Ты скажешь, что реку Байшу они выбрали, потому что хорошо знали ту местность. Что ж, пока мы их не поймаем, они не могут подтвердить это или опровергнуть. Ты скажешь, что твой брат уступил требованиям бандитов и выдал секретную информацию о компании, чтобы спасти свою жизнь. Да-да, ему очень, ну просто невероятно повезло!.. Но что-то мне слабо верится в такое количество совпадений, особенно в сочетании с подозрительным поведением президента Ху… Уж прости, у меня плохо развито воображение, поэтому на ум приходит только одна версия!
Пока Чжоу Хуайсинь слушал эту тираду, выражение его лица успело несколько раз перемениться. Наконец он сказал:
– Нет-нет, господин Фэй, с воображением у тебя полный порядок! Мне бы поучиться! – Чжоу Хуайсинь поднял руку, чтобы Фэй Ду не перебивал. – По твоей версии, Чжоу Хуайцзинь подстроил собственное похищение, рискнул репутацией семейной компании, дал ранить себя ножом и едва не утонул, – и всё ради того, чтобы подставить незаконнорождённого сына своего отца, Ян Бо? Либо он рехнулся, либо ты!
– Чжоу-сюн, ты и в самом деле веришь в эту чушь про Ян Бо? Думаешь, твой отец держал подле себя эту «жемчужину», но не осмеливался признать родство?
– А как иначе этот мудак достиг своего положения? – неожиданно вскрикнул Чжоу Хуайсинь. – Через постель, что ли!
– Мне тоже интересно, – честно ответил Фэй Ду. – Но ты уверен, что эти бумаги доказывают родство Ян Бо с твоим отцом? Ты не можешь знать наверняка, только положиться на слова брата.
– Хочешь сказать, мой брат состряпал историю о внебрачном сыне прямо под носом у моего отца и старого лиса Чжэна? – Чжоу Хуайсинь рассмеялся и покачал головой. Он положил руку на плечо Фэй Ду. – Забудь, лучше остановимся на версии, что я организатор похищения. Спасибо, что пытаешься меня оправдать, но не нужно. Я всё равно с повинной сдаваться не пойду, не желаю отбирать хлеб у полиции, пусть сами расследуют. Но если хочешь на меня донести, валяй, мне всё равно. Ах, денег куры не клюют, отец в могиле – что ещё для счастья надо? Не жизнь, а сказка!
Договорив, Чжоу Хуайсинь оттолкнул Фэй Ду и открыл дверь уборной. По нему ничуть не было похоже, что он переживает из-за разоблачения, напротив – он светился от самодовольства.
– Вы хотите, чтобы я сотрудничал со следствием, так? – обратился он к поджидающим его полицейским. – Хорошо, я поеду с вами в управление. Только дайте мне немного времени, нужно смыть макияж. Мы ведь уже никуда не опаздываем?
Фэй Ду не спеша вышел следом, задумчиво глядя ему в спину. Кто-то легонько похлопал Фэй Ду по плечу, а когда он повернул голову, то его дёрнули за руку с такой силой, что он едва не упал.
– Заперся в туалете и секретничаешь с человеком, замешанным в этом деле? – прорычал Ло Вэньчжоу, пристально глядя ему в глаза. – Почему ты не взял трубку, когда я только что звонил тебе? Будешь писать объяснительную.
Улыбнувшись, Фэй Ду уклончиво сказал:
– Поймал меня на горячем, капитан Ло?
– Фэй Ду, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Ты хоть представляешь, как меня раздражаешь? Если такой умный, займись лучше настоящей работой. Всё, пойдём, никто не любит лентяев.
Фэй Ду в некотором изумлении приподнял брови. Затем задумчиво одёрнул воротник и как ни в чём не бывало спросил:
– Если Ян Бо сам не сознается, на одних показаниях водителя вряд ли удастся построить обвинение?
– Не удастся, – кивнул Ло Вэньчжоу. – Необходимо тщательно изучить связи и финансовое положение водителя. Постараемся удерживать Ян Бо под стражей как можно дольше. Мы попросим Чжоу Хуайцзиня дать показания и составить фотороботы похитителей, а затем объявим их в розыск. Как быстро мы раскроем это дело, зависит в том числе от наших коллег, которые сейчас пытаются разобраться в махинациях руководства «Чжоуши». Повезёт – быстро управимся, а нет – дело отправится в архив.
Фэй Ду засунул руки в карманы.
– И это говорит капитан полиции?
– А что я должен сказать? «Все злодеи получат по заслугам»? – Ло Вэньчжоу махнул рукой. – Я же не инспектор Чёрный кот[389]. Так зачем впустую бахвалиться? Возьмём, к примеру, этот случай. Хорошенько проанализировав ситуацию, ты поймёшь, что у нас не хватает доказательств, чтобы посадить виновных в тюрьму.
Фэй Ду молча улыбнулся и кивнул.
– Меня бесит кое-что другое, – Ло Вэньчжоу посмотрел на него. – Скажи уже что-нибудь полезное, и тогда я, может быть, не стану ругать тебя за эту выходку с Чжоу Хуайсинем.
– Что ж, я предлагаю для начала задержать всех причастных лиц, включая Чжэн Кайфэна. А затем проверить родственные связи между Чжоу Хуайцзинем, Ян Бо и Чжоу Цзюньмао.
Ло Вэньчжоу щёлкнул пальцами и скорым шагом покинул комнату.
Фэй Ду достал свой телефон. Пока ему было не до чтения новостей, интернет заполнили круги от брошенного камня, и бесчисленные пары рук устремились туда, чтобы половить рыбку в мутной воде.
Фэй Ду долго вдумчиво читал написанное, а затем набрал номер и, понизив голос, сказал в телефонную трубку:
– Наведи для меня справки о Ян Бо. Меня интересует его происхождение. Чем подробнее, тем лучше.
Дун Цянь, виновник аварии, обитал в жилом комплексе «Ланван». Микрорайон за последние годы преобразился: несколько лет назад здесь был тёмный проулок, но затем им заинтересовались инвесторы, и семья Дун получила возможность переехать в светлую чистую квартиру в современном доме.
Новостройки были оборудованы по последнему слову техники. Тёплые полы, единая система кондиционирования и очистки воздуха – то, что раньше считалось роскошью, в этих квартирах было установлено сразу застройщиком. Обеспеченные молодые люди ринулись покупать комфортабельное жильё со всеми удобствами в тихом районе с развитой инфраструктурой.
Старожилы же, подписывая договор о переселении, думали, что получили счастливый билет, и только после переезда понимали, что купились на красивые слова. На деле между домом для переселенцев и коммерческим жильём высился забор, наглухо изолирующий их друг от друга. С одной стороны был голый бетон, а другую украшали растения и цветы, специально подобранные ландшафтными дизайнерами. Этот барьер недвусмысленно давал понять, что внешне похожие дома предназначены для совершенно разных классов.
Покинув квартиру Дун Цяня, Сяо Хайян с коллегой обнаружили толпу зевак вокруг своей служебной машины.
– Они приехали ещё рано утром, – поделился с остальными словоохотливый старичок, выгуливающий собаку. – Я видел, когда покупал завтрак. Не представляю, что они там так долго расследуют.
– Разве вы не знаете, что здесь живёт убийца? В интернете писали, это тот самый дом! – Молодой человек, по виду студент, показал старику экран своего телефона, и тот прищурился, прочитав шокирующие новости.
– Выходит, эти двое из полиции? – громко уточнил кто-то.
Сяо Хайян не успел сесть в машину: его едва не снесла с ног галдящая толпа.
– Дядя полицейский, я слышал, что тут живёт убийца! Вы здесь из-за этого, да?
Сяо Хайян ошарашенно покачал головой:
– Нет… Не галдите! Пожалуйста, посторонитесь.
Любопытный студент спросил:
– А про внебрачного сына – правда?
Он не дождался ответа, потому что его оттеснила стильно одетая дама.
– Опять ты про эти глупые сплетни! Если снова начнёшь искать в интернете всякую ерунду, я заберу твой телефон. Товарищ полицейский, скажите лучше, виновник аварии мёртв или нет? Вы ведь его арестовали? Понимаете, жить рядом с убийцей…
Рука Сяо Хайяна замерла на полпути к дверце автомобиля. Притворившись, что не услышал, он молча сел в машину.
– Эй, почему вы уезжаете? Этот вопрос касается общественной безопасности! Вы должны нам ответить!
Мужчина в припаркованной рядом машине проворчал:
– Я же говорил, что не стоит покупать квартиру рядом с социальным жильём. Никогда не знаешь, что за люди окажутся по соседству…
Не дожидаясь, пока его коллега закроет пассажирскую дверь, Сяо Хайян нажал на педаль газа и так спешно покинул парковку, словно за ними гнались. На выезде из ворот жилого комплекса им встретился микроавтобус с логотипом новостного агентства. Напарник Сяо Хайяна первым заметил его и быстро сориентировался:
– Лучше поезжай переулками. Зачем нам лишние проблемы?
Сяо Хайян крутанул руль и свернул на извилистую боковую улочку. Краем глаза он заметил, как из микроавтобуса выходят несколько человек со съёмочной аппаратурой на плечах. Репортёры бросились было за полицейской машиной, но поняли, что им за ней не угнаться, и только сделали несколько фотографий.
Коллега Сяо Хайяна нервно оглянулся. Убедившись, что всё в порядке, он наконец вздохнул с облегчением и сказал:
– Времена меняются… Как же быстро теперь разносятся слухи! Хайян, запомни, если ты ещё столкнёшься с подобной ситуацией, следи за языком, по возможности уходи от ответа[390], а если припрут к стенке, просто беги! Пока нет официального заявления, любое неосторожное слово может стать фатальным. Правило железное! Нарушишь его и получишь от босса по первое число.
Сяо Хайян коротко кивнул, а затем вдруг сменил тему:
– Сможет ли Дун Сяоцин жить здесь после всего, что случилось?
Его коллега рассеянно хмыкнул, а затем небрежно махнул рукой:
– Конечно, поначалу ей придётся нелегко, но потом всё наладится. Людская память коротка, народ куда больше заботят собственные проблемы. Не волнуйся, через месяц-другой уже никто не вспомнит об этом.
Сяо Хайян вслух согласился, хотя в душе его терзали сомнения.
На удивление его манера вождения совсем не соответствовала буйному темпераменту: он ехал даже слишком осторожно. Издалека увидев сменившийся сигнал светофора, парень аккуратно нажал на педаль тормоза, и старый служебный автомобиль остановился так тихо и плавно, что в салоне это было даже незаметно.
– Но сама она этого никогда не забудет, – неожиданно сказал Сяо Хайян. Коллега удивлённо посмотрел на него. – Если мы так и не выясним, намеренно ли Дун Цянь убил человека, это навечно ляжет камнем на её сердце. На допросах она видела, что ей никто не верит, но отчаянно пыталась доказать невиновность отца. Пока этот ящик Шрёдингера не откроется, сомнения будут мучить её, как заноза.
Коллега не ожидал от Очкарика подобных речей.
– А разве у Шрёдингера не кот был?
– Кот был в ящике. – Сяо Хайян пристально посмотрел на светофор. Его очки съехали, и тень от оправы упала на щёки, придавая ему мрачный вид. – Пока не откроешь ящик, не узнаешь, жив ли кот внутри. И каждый день будешь ходить кругами, терзаясь неизвестностью…
Светская беседа обычно строится на болтовне ни о чём либо на обсуждении общих дел. В восточной культуре не принято откровенничать с малознакомыми людьми, чтобы не смущать их.
Некоторое время коллега Сяо Хайяна обдумывал услышанное, но, так и не решив, что ответить, лишь сухо хмыкнул. А тот и не ждал ответа: он уже погрузился в собственные мысли и даже не заметил, что смутил своего напарника.
Дун Сяоцин сидела одна дома в гостиной с телефоном в руках. По местному каналу передавали новости: журналисты делились сенсационными подробностями из жизни семьи Чжоу. Время от времени в углу экрана мелькала фамилия виновника аварии – Дун. На кофейном столике стояли три чашки с недопитым чаем, оставшиеся после визита полицейских.
Человек на том конце провода говорил очень мягко. Это был менеджер по работе с персоналом.
– Сяо Дун, в последнее время на твою семью обрушились неприятности. Несмотря на то что сезон в самом разгаре, мы готовы войти в твоё положение. Я посовещался с начальником, он считает, что тебе следует немного отдохнуть, позаботиться о себе и не думать о работе… Если у тебя возникнут трудности, ты в любой момент можешь сообщить нам, и компания сделает всё возможное, чтобы помочь… Хорошо?
Дун Сяоцин поняла, что её тактично уволили. Она не хотела устраивать безобразную сцену, поэтому изо всех сил постаралась унять дрожь в голосе.
– Хорошо, менеджер Ван. Спасибо за беспокойство.
– Ах, никаких проблем, никаких проблем. – Уладив этот вопрос, менеджер вздохнул с облегчением. Его тон сделался ещё мягче, и он сказал уже совсем откровенно: – Я сделал всё, что мог: подал запрос на дополнительную квартальную надбавку для тебя…
В дверь настойчиво постучали:
– Госпожа Дун, вы дома? Мы из «Вечерних новостей Яньчэна». Хотим задать вам несколько вопросов.
– …разом и выплатят. Невесть какая сумма, но всё же лучше, чем ничего. Если в будущем тебе понадобится рекомендательное письмо или что-то подобное, не стесняйся, обращайся ко мне.
– Госпожа Дун? Странно, мне кажется, дома кто-то есть, я слышал голоса…
Дун Сяоцин тяжело вздохнула и схватилась руками за голову.
Шум, доносящийся снаружи, то накатывал на неё, подобно морскому приливу, то отступал. Вода всегда следует течению, сама по себе она не несёт ни зла, ни добра. Лишь тот, кто тонет, понимает, каково это – захлёбываться, не в силах вдохнуть. Но вода безвинна. А кто тогда виноват? На этот вопрос испокон веков ни у кого нет ответа.
Дун Сяоцин толком не помнила, как закончила разговор с менеджером. Она сидела на диване, как живой труп, и лишь через долгое время очнулась.
Люди за дверью наконец ушли. Дун Сяоцин отключила телефон и вынула аккумулятор. По телевизору закончили передавать шокирующие новости, теперь там показывали какое-то развлекательное шоу.
Дун Сяоцин свернулась калачиком на диване, рассеянно глядя на листок бумаги под чайной чашкой. На нём полицейский в очках оставил номер телефона и попросил звонить в любое время, если она что-то ещё вспомнит или у неё возникнут проблемы.
«Лицемер», – равнодушно подумала Дун Сяоцин.
В этот момент снова раздался громкий звонок в дверь. Дун Сяоцин вздрогнула, в гневе вскочила и схватила со стола чашку, расплескав половину чая. Она собиралась бросить её в дверь и уже открыла рот, чтобы закричать: «Проваливайте!» – но тут снаружи донёсся голос:
– Экспресс-доставка. Есть кто-нибудь дома?
Дун Сяоцин замерла, чашка выскользнула из её пальцев и упала на диван. Остатки чая быстро впитались в обивку. Курьер снова постучал, затем пробормотал себе под нос: «Никого», и раздался скрип: вероятно, посылку, как это часто бывает, просунули под дверцу щитка. Курьер ушёл.
Дун Сяоцин торопливо прижала к промокшей диванной обивке несколько бумажных салфеток. Поколебавшись мгновение, она подошла к двери и осторожно глянула в глазок. Убедившись, что снаружи никого, она быстро открыла дверь, схватила посылку, как какой-то воришка, и снова заперлась.
Тщательно запакованный пакет почти ничего не весил. Дун Сяоцин поразмыслила, но так и не вспомнила, чтобы заказывала что-то в последнее время. Она недоверчиво посмотрела на накладную и оцепенела… Адрес отправителя совпадал с адресом компании, где при жизни работал её отец. Отправителем и получателем значился он сам.
Пока шло расследование автокатастрофы, полиция изучала все вещи подозреваемого дома и в офисе. Они упустили лишь отправленную «черепашьим экспрессом» посылку, которая кружила по городу несколько дней.
Дун Сяоцин нетерпеливо разорвала пакет прямо руками. Первым из посылки выпал чёрно-белый посмертный портрет женщины. Точно такой же висел у Дун Сяоцин в гостиной: на нём была изображена её мать, умершая, когда девочка была ещё совсем маленькой. Затем посыпались ужасающие снимки с места происшествия и свидетельство о смерти, выданное после безуспешных реанимационных мероприятий. К нему крепилась газетная вырезка со статьёй об автокатастрофе, в которой погибла мать Дун Сяоцин.
Поначалу Дун Сяоцин подумала, что её отец просто сохранил эти бумаги на память, и хотела уже убрать их, но тут её взгляд упал на заметку в газете. На голову девушке словно вылили таз холодной воды.
Главным героем статьи была не безвинно погибшая в автокатастрофе женщина, а известный в то время предприниматель. Когда в его машину врезался грузовик, он не справился с управлением, вылетел на встречную полосу прямо под другой грузовик и спровоцировал целую цепочку столкновений. Водитель легкового автомобиля и виновник дорожно-транспортного происшествия погибли на месте. Дун Цянь и его жена находились в одной из машин, случайно попавших в ту аварию. Их обоих отвезли в больницу, но женщина скончалась от полученных травм.
Дун Сяоцин торопливо вытряхнула остальное содержимое пакета. Там нашлись схемы движения транспортных средств, несколько скопированных через кальку рисунков, ксерокопия огромного счёта, несколько снимков автомобильных номеров крупным планом и листки с досье на каких-то людей…
Среди них был и Чжоу Цзюньмао! К бумаге с его данными была прикреплена фотография «бентли», на котором старик недавно попал в аварию.
Сердце Дун Сяоцин забилось ещё быстрее, руки затряслись. Среди этих документов она увидела конверт с надпистю «Сяоцин». Этот небрежный, по-детски неряшливый почерк принадлежал Дун Цяню!
Прошло уже несколько дней, однако накал страстей не утихал. Напротив, интерес публики становился всё острее. Журналисты публиковали новые и новые статьи о Чжоу Хуайцзине, в мельчайших подробностях описывали мероприятия, на которых он побывал, и откапывали старые фотографии. Не остался без внимания и загадочный второй основатель «Чжоу-ши», исчезнувший несколько десятилетий назад.
– Китайское имя[391] этого человека – Чжоу Яхоу… Офигеть, какой он красавец! – Лан Цяо ходила взад и вперёд по офису. – Он был метисом, частично американцем, но в большей степени китайцем. Женился на китаянке из богатой семьи, эмигрантке во втором поколении. Бросил учёбу в престижной школе, чтобы заняться бизнесом. Чжоу Цзюньмао в то время находился у него в подчинении. А про Чжэн Кайфэна ещё интереснее! Когда Чжоу Яхоу основал свою компанию, тот был безродной шпаной и нелегалом в США.
Тао Жань поднял взгляд и удивлённо переспросил:
– Чжэн Кайфэн нелегально покинул Китай?
– Он сбежал ещё подростком. Несколько лет работал на мафию, перевозящую людей через границу, а затем каким-то образом связался с Чжоу Цзюньмао и легализовался в стране. Только представь, из каких низов он поднялся и чего достиг!.. Вот уж никогда не знаешь, как судьба повернётся.
– Цяо-Цяо, не носись кругами, меня укачивает, – возмутился кто-то из коллег.
– Мой дорогой товарищ, я умираю с голоду, – захныкала Лан Цяо. – Наш кормилец опаздывает уже на десять минут. У меня желудок скоро переварит сам себя.
Стоило ей договорить, как из коридора донёсся аромат цзяньбинов. Лан Цяо в два шага подскочила к двери, напоминая в тот момент жителя оккупированного города, увидавшего народно-освободительную армию, и радостно воскликнула:
– Босс!
– Успокойся, – сказал Ло Вэньчжоу, проходя мимо неё в кабинет.
– Голодный ребёнок не знает покоя! – Лан Цяо нетерпеливо выхватила еду из его рук. – Ого ты понабрал!
Ло Вэньчжоу не ответил, а про себя подумал: «Чёрт знает, что ещё откажется есть этот капризуля». Сначала Ло Вэньчжоу купил по привычке завтрак для своих подчинённых, но затем вспомнил, что сегодня пятница, а по пятницам Фэй Ду приходит в управление для отчёта. Потому-то капитан и задержался: выбирал, что ещё прихватить.
Деловым шагом Ло Вэньчжоу направился в свой кабинет, увидел пустой стол Фэй Ду и с нарочитой строгостью спросил:
– Это что ещё такое? Разве я не предупреждал о важности соблюдения дисциплины? Тао Жань, позвони ему. Почему он ещё не здесь? Опять по тусовкам шатается? Где носит этого разгильдяя?
Тао Жань замешкался с ответом, и только тогда Ло Вэньчжоу заметил странные выражения на лицах присутствующих.
– А что вы на меня смотрите?
Лан Цяо подмигнула начальнику и указала на висящее на стуле Фэй Ду пальто. Театральным шёпотом она возвестила:
– Он пришёл полчаса назад и отправился в кабинет директора Лу.
Настал черёд Ло Вэньчжоу обдумывать ответ.
Тао Жань спокойно добавил:
– Кстати, директор Лу уже звонил. Я взял трубку, он долго ругался, а затем сказал: «Расхлябанность Ло Вэньчжоу переходит всякие границы. Этот человек вообще в курсе, что такое дисциплина? Где носит этого разгильдяя?»
Ло Вэньчжоу смолчал, а остальные продолжили уплетать принесённый им завтрак, без тени стеснения потешаясь над своим благодетелем.
С Ло Вэньчжоу Фэй Ду вечно вёл себя как мерзавец, но стоило директору Лу объявиться на горизонте, как он тут же принимал вид благонравного юноши. Сегодня он оделся как студент. На самом деле, большинству студентов такой наряд был не по карману, но старик не разбирался в подобных тонкостях. Лу Юлян просто подумал, что молодой человек выглядит необычайно опрятным и полным энергии. Только чересчур длинные волосы немного выбивались из образа… Когда Фэй Ду вошёл, его улыбка осветила весь кабинет.
Лу Юлян передал документы, запрошенные университетом:
– Я изучил в общих чертах, в основном тут всё в порядке. Можешь внести свои правки и распечатать ещё один экземпляр, а затем следуй стандартной процедуре.
Фэй Ду вежливо кивнул, принял отредактированный директором Лу список и быстро просмотрел его. Прежде чем он успел что-либо спросить, Лу Юлян пояснил:
– Я вычеркнул те дела, которые уже изучали в рамках старого проекта «Альбом», их научная ценность весьма сомнительна. Незачем ещё раз делать ту же работу. Если профессор Пань спросит об этом, так ему и скажи. Он поймёт.
Сколько бы ни было у начальника свободного времени, он не станет тратить его на то, чтобы оградить подчинённых от лишних хлопот. Фэй Ду это прекрасно понимал и уловил в словах старика скрытый смысл, но предусмотрительно воздержался от вопросов.
Закончив с формальностями, Лу Юлян учтиво поинтересовался, как дела у самого Фэй Ду. Когда он перешёл от разговора об учёбе к разговору о второй половинке – излюбленной теме пожилых людей, зазвонил телефон.
Директор Лу махнул Фэй Ду рукой и взял трубку. Услышав пару фраз, он нахмурился.
Фэй Ду терпеливо ждал, пока директор объяснял кому-то на том конце провода:
– Освещайте события объективно и правдиво, но следите за формулировками. Покажите мне окончательный вариант до публикации. Верно, уделите этому вопросу особое внимание. Борьба богачей за наследство наделает в ближайшие пару дней много шума и на время займёт умы людей, но это всё шелуха. Простой народ куда больше волнует судьба детей!
Как только директор повесил трубку, Фэй Ду спросил:
– Дело о похищенных девочках?
– Да. Его уже передали в прокуратуру, поэтому мы больше не можем повлиять на процесс. – Лу Юлян сделал паузу, как бы невзначай посмотрел на Фэй Ду и посетовал: – В нашей работе и такое бывает. Потерпевшие в робкой надежде ждут, что ты добьёшься для них справедливости, но для достижения результата мало просто знать, кто виновен. Иногда тебе не везёт: например, не находятся убедительные доказательства или все доказательства налицо, но закон не позволяет должным образом наказать преступника.
Фэй Ду кивнул в знак согласия:
– Полицейские в своей работе ограничены жёсткими рамками и не имеют права выходить за них, как бы порой ни хотелось…
Уголок глаза Лу Юляна еле заметно дёрнулся, он почувствовал, что следующие слова Фэй Ду, возможно, ему не понравятся. Однако, вопреки его ожиданиям, тот лишь спокойно добавил:
– Но это стабильная система, созданная с учётом интереса большинства людей. Приходится придерживаться правил, ведь при попытке улучшить жизнь одних можно навредить другим ещё сильнее. Оптимальный баланс для массовой выгоды. Эффективность по Парето.
– Какая-какая эффективность? – переспросил директор Лу.
– Моя семья управляет небольшим бизнесом, – улыбнулся Фэй Ду, – так что я нахватался по верхам.
Директор Лу медленно кивнул. Увидев, что Фэй Ду реагирует спокойно, он сам испытал облегчение.
– Молодым людям полезно учиться новому, это помогает трезво смотреть на жизнь. В прошлом твой учитель Пань был, что называется, «горячей головой», а затем сменил профессию и ушёл в преподаватели.
Фэй Ду стало любопытно, однако на этом директор Лу остановился и, махнув рукой, сказал:
– Ну хватит, у тебя, наверное, ещё много дел.
Фэй Ду тут же вскочил, и в этот момент его взгляд скользнул по столу директора. На углу стояла групповая фотография в рамке. Мужчины на снимке ещё могли похвастаться густыми волосами и стройными талиями. Некоторые из них показались Фэй Ду знакомыми, и, присмотревшись, он узнал директора Лу, директора Чжана, своего научного руководителя Пань Юньтэна и покойного наставника Ло Вэньчжоу Ян Чжэнфэна. Был и ещё кто-то: Ян Чжэнфэн тянул его правой рукой за локоть, но лицо этого человека скрывала деревянная рамка.
Фэй Ду оторвался от снимка, деловито взял список, предоставленный директором Лу, и отправился в отдел уголовного розыска. Тихо ступая, он размышлял на ходу. Опущенные уголки глаз придавали ему задумчивый вид. Неожиданно он услышал наполненный горечью и обидой голос Ло Вэньчжоу.
– Кусаете руку, которая вас кормит! – капитан говорил так, что слышно было даже в коридоре. – В буквальном смысле!
Фэй Ду поднял взгляд и увидел Ло Вэньчжоу, выходящего из кабинета спиной вперёд, засунув руки в карманы. Капитан ткнул пальцем в подчинённых:
– Я от вас отрекусь!
Едва договорив, он столкнулся с Фэй Ду, который даже не пытался увернуться.
– Ох, прошу прощения.
Ло Вэньчжоу не понял, в кого врезался, и хотел оглянуться, но Фэй Ду обхватил его рукой, помогая удержать равновесие, и прошептал:
– Пустяки.
Ло Вэньчжоу застыл на месте. Вместо того чтобы обойти капитана, Фэй Ду протиснулся в узкую щель рядом с ним, слегка задев его при этом плечом и одновременно ловко замерив руками обхват талии.
– Директор Лу попросил передать, что, если ты ещё раз опоздаешь, он урежет тебе зарплату, – нахально заявил он.
Лан Цяо никогда не упускала возможности добавить в мир ещё больше хаоса.
– Президент Фэй, а босс только что сказал, что ты шатаешься по тусовкам!
– Ах, – лучезарно улыбнулся Фэй Ду, – какое неуважение к безупречной репутации почтенного директора Лу.
– Ты уже поел? – Тао Жань указал на накрытый для завтрака стол рядом с собой: – Выбирай. Я не уверен, что тебе нравится, а что нет…
Разумеется, у Фэй Ду утром хватило времени и на то, чтобы привести себя в порядок, и на то, чтобы спокойно позавтракать.
– Не нужно, я…
Он махнул рукой и хотел добавить «уже поел», но Тао Жань перебил его:
– Не стесняйся, это купил Ло Вэньчжоу.
– …ем что дадут!
Ловко переобувшись в прыжке, Фэй Ду как ни в чём не бывало взял пакет лепёшек с пастой из красной фасоли и сказал:
– Спасибо, шисюн!
Врёт и не краснеет! Ло Вэньчжоу просто дар речи потерял, столкнувшись с победителем конкурса «Балабол года».
Сяо Хайян сидел за столом в углу, слушал, как непринуждённо болтают и смеются его коллеги, но не знал, как поудачнее влиться в коллектив, и чувствовал себя не в своей тарелке. Обернувшись, Тао Жань заметил его смущение. Сяо Хайян поймал на себе взгляд замкапитана и машинально поправил очки. Он опустил голову и погрузился в работу, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Тао Жань налил себе чашку чая и подошёл к столу Сяо Хайяна:
– Сяо Сяо…
Тот тут же рефлекторно выпрямился:
– Заместитель капитана!
– Не будь таким зажатым, – Тао Жань похлопал его по плечу и небрежно опёрся на стол. – Ты больше не в команде Ван Хунляна. Расслабься немного.
Но Сяо Хайян не собирался расслабляться. Он сидел прямо, как гробовая доска, и сосредоточенно слушал наставления начальника.
Тао Жань тихо вздохнул и взглянул на бумаги на столе Сяо Хайяна. Это были отчёты о вскрытии Чжоу Цзюньмао и Дун Цяня. Оба мужчины погибли в автомобильной аварии; на их телах не обнаружили подозрительных травм, а в крови – следов запрещённых веществ. Казалось, дело ясное.
– На днях мы допросили Чжоу Хуайцзиня, – Тао Жань зашёл с другой стороны, подумав, что разговор о работе взбодрит Сяо Хайяна. – Он сказал, что сел в такси, а за рулём оказался один из похитителей. Когда они проезжали пустынный участок дороги, их тормознул мужчина – второй похититель – и попросил подвезти его. Чжоу Хуайцзиню это не понравилось, он отказался, но в тот момент ещё не почувствовал опасности. Мужчина начал скандалить, и тут они вдвоём с водителем напали на Чжоу Хуайцзиня… Эй, сяо Сяо, не нужно делать заметки! Это не официальное заседание, я просто делюсь мыслями…
Лан Цяо обгрызла со своего цзяньбина хрустящую корочку, как белка, и только потом присоединилась к разговору:
– Я вот чего не понимаю: откуда похититель знал, что Чжоу Хуайцзинь сядет именно в его машину?
– Мы просмотрели видеозапись с камеры на стоянке такси в аэропорту, – ответил Тао Жань. – Было раннее утро, дежурный уже ушёл, такси выстроились в ряд перед очередью из немногочисленных пассажиров. Если похититель заранее рассчитал время, то мог занять нужное место…
– Мог-то он мог, но план всё равно выглядит ненадёжным. А если бы кто-нибудь влез без очереди? – возразила Лан Цяо. – Вы представляете, вчера мы в который раз допрашивали Ян Бо, и в конце концов он не выдержал. Он сорвался и начал кричать, что Чжоу Хуайцзиня вообще не похищали, он с самого начала спланировал этот спектакль и сыграл в нём главную роль!
– Быть того не может, – отмахнулся кто-то из следователей. – Стал бы богатый парень терпеть побои и рисковать здоровьем? Он же едва не утонул! К тому же опозорил семейную компанию! Теперь народ обсасывает сплетни, а к расследованию подключились все возможные ведомства. Для чего ему усложнять себе жизнь?
– А если Чжоу Хуайцзинь сам нагулянный? – предположила Лан Цяо.
– Ты где услышала такую глупость? – Тао Жань от удивления даже про чай забыл.
– Почему сразу глупость? Я целую вечность просматривала старые газеты. Всего через несколько месяцев после смерти Чжоу Яхоу его вдова вышла замуж за Чжоу Цзюньмао. Старший брат умирает, а младший сразу же женится на своей невестке, владеющей большим количеством акций. Выглядит не очень красиво, верно? Я нашла статью иностранного таблоида на китайском, там Чжоу Цзюньмао и его жену сравнивали с Симэнь Цином и Ли Пинъэр[392], а ещё там говорилось, что они определённо встречались тайком, пока Чжоу Яхоу был жив. – Лан Цяо постучала по стулу. – А самое интересное: я соотнесла даты и обнаружила, что смерть Чжоу Яхоу и рождение Чжоу Хуайцзиня произошли в один год. Это очень странно.
– Ты имеешь в виду, что Чжоу Цзюньмао убил Чжоу Яхоу и вырастил его сына как своего, а Чжоу Хуайцзинь узнал правду и отомстил ему? – Тао Жань покачал головой. – Ну и фантазия у тебя, вернись к реальной работе! Кажется, я велел тебе найти свидетелей на стоянке такси в аэропорту?
– Это не мои фантазии! Когда мы уехали из дома Чжоу, босс первым делом затребовал провести анализ ДНК, чтобы подтвердить кровное родство между Чжоу Цзюньмао и тремя его предполагаемыми сыновьями. Верно, босс? Великие умы мыслят одинаково!
Ло Вэньчжоу отмахнулся от неё:
– Перестань пялиться на меня и займись своими делами. В любом случае результатов ещё нет.
До той поры молчавший Сяо Хайян неожиданно вклинился в разговор:
– Но мы так и не нашли связь между водителем грузовика и Чжоу Хуайцзинем. Если автокатастрофу подстроили, каким образом заказчик убедил Дун Цяня пожертвовать жизнью?
– Да, с другими членами семьи Чжоу Дун Цянь тоже вроде не связан, – согласилась Лан Цяо. – Мы уже разрабатывали эту версию. Предположим, кто-то спланировал убийство и хотел выдать его за несчастный случай, чтобы не привлекать лишнего внимания. Но одновременно похищают Чжоу Хуайцзиня и устраивают из этого настоящее шоу, чтобы никто не остался в неведении! Это нелогично[393]. Поэтому я думаю, что Чжоу Цзюньмао в самом деле погиб в результате несчастного случая, а Чжоу Хуайцзинь просто воспользовался шансом разрушить репутацию отца.
Сяо Хайян серьёзно задумался над её словами, а Тао Жань лишь махнул рукой:
– Мы должны опираться на факты, а не давать волю воображению! Хватит, как только доедите, приступайте к работе.
Портреты преступников, нарисованные по описанию Чжоу Хуайцзиня, были обнародованы, но похитители как в воздухе растворились. Свидетелей найти не удалось, и даже утопленный в реке Байше грузовик оказался краденым. В нём, как и в угнанном такси, не обнаружилось никаких улик.
Расследования автомобильной аварии Чжоу Цзюньмао и похищения Чжоу Хуайцзиня продвигались со скрипом: то и дело у следователей возникали вопросы.
Водителя, сотрудника «Чжоуши», который передавал информацию похитителям, уже арестовали, однако, помимо него, каждый второй вызывал подозрение. Остальные по-прежнему отказывались выдавать чистосердечное признание: стоило одному открыть рот, как он тут же принимался валить вину на другого. Отовсюду сыпались сенсационные разоблачения, но ни одно из них не было подкреплено доказательствами.
Даже Ян Бо, которого считали главным подозреваемым, по настоянию его адвоката накануне вечером пришлось отпустить из-за недостатка улик. Расследование зашло в тупик. Отделу уголовного розыска оставалось лишь ждать результатов проверки финансовой деятельности «Чжоуши» – вдруг там найдутся подсказки.
Ло Вэньчжоу прочитал показания всех причастных лиц от начала до конца. Чжоу Хуайсинь, словно бешеная собака, изо всех сил пытался укусить Ян Бо; Ян Бо говорил, что Чжоу Хуайцзинь получил по заслугам; Ху Чжэньюй явно что-то темнил и сводил разговор к тому, что Чжоу Хуайцзинь и Чжэн Кайфэн разошлись во мнениях относительно стратегии компании; Чжэн Кайфэн вообще извивался как уж на сковороде, за последние пару лет он очень сблизился с Ян Бо и категорически отказывался признавать его незаконнорождённым сыном Чжоу Цзюньмао.
Ло Вэньчжоу потёр подбородок, и тут в кабинет неожиданно ворвался растерянный дежурный и громко позвал:
– Капитан Ло, это срочно! Директор Цзэн просил передать тебе!
Ло Вэньчжоу чуть не выронил телефон, а вошедший, не заметив ничего странного, беспечно бросил папку на стол и умчался прочь со скоростью ветра.
Ло Вэньчжоу откашлялся, сел прямо и рассеянно открыл папку. Мгновение спустя всё его внимание было сосредоточено на документе. Результаты анализа ДНК доказывали, что братья Чжоу в самом деле были биологическими детьми Чжоу Цзюньмао, а вот Ян Бо не имел с ними кровного родства.
– Чжоу Хуайцзинь ещё в больнице? – немного подумав, Ло Вэньчжоу взял свою куртку и встал. – Схожу поговорю с ним.
– Я с тобой, – сказал Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу не стал возражать.
Едва они ушли, Сяо Хайян получил сообщение от Дун Сяоцин. Он не ожидал, что девушка первая свяжется с ним. В сообщении говорилось: «Вы не могли бы зайти ко мне? Мне нужно кое-что вам отдать».
Сяо Хайян сразу же перезвонил, но телефон Дун Сяоцин был отключён. Внезапно его охватило дурное предчувствие.
– Замкапитана Тао! – Он вскочил на ноги. – Мне срочно нужно отлучиться.
Грабёж, членовредительство или убийство – у этих преступлений есть вполне понятные цели и последствия, а наказание за них чётко определено. Если удастся поймать преступника и доказать его вину, потерпевший, как правило, добивается некоего подобия справедливости.
Но не всегда.
К примеру, если кто-то ради забавы бросает камни на шоссе и это приводит к автокатастрофе, в которой погибают ни в чём не повинные люди; или крадёт крышки канализационных люков и провода уличных фонарей, из-за чего идущий ночью человек падает в люк и разбивается насмерть; или общественные деятели принимают необдуманное решение, которое доводит кого-то до банкротства и самоубийства… У кого тут искать справедливости?
Между богатыми и бедными семьями жертв нет особых различий, они испытывают одинаковую боль и обиду. Чистосердечное признание и раскаяние убийцы могли бы дать хоть какое-то утешение, но – увы! – потерзавшись недолго муками совести, большинство людей быстро сдаётся и начинает искать себе оправдания.
Я ведь не нарочно.
Я не хотел причинять тебе вред.
Я не ожидал, что так получится.
В некотором смысле я тоже жертва…
Кто ж виноват, что тебе просто не повезло?
В конечном счёте судьба – кровожадная сука.
Нежданно-негаданно старенький служебный автомобиль будто объявил забастовку: рулевое колесо никак не возвращалось в нейтральное положение, тормоза реагировали очень медленно, казалось, он вот-вот врежется в зад едущей впереди машины. Ло Вэньчжоу подумал, что президент Фэй, рассекающий по трассе на роскошных авто, словно на игрушечных машинках по картингу, сразу примется ворчать. Но нет, поначалу он хмурился, однако быстро привык к капризам казённой развалюхи и уже не выказывал недовольства.
Ло Вэньчжоу глянул на навигатор и не удержался от вопроса:
– Напомни-ка, куда мы едем?
– В клинику «Хэнъай», – ответил Фэй Ду. – Выяснилось, что Чжоу Хуайцзинь был в городской больнице только днём, а вечером, сразу же после дачи показаний, перевёлся в частную клинику, принадлежащую их семье. Его младший брат сказал, что шумная обстановка не способствует восстановлению после физических и психологических травм. Я полагаю, это сделано, чтобы избежать общения со СМИ.
– У него же вроде только небольшой порез? Тао Жань сказал, что рана несерьёзная. Я решительно осуждаю такую растрату медицинских ресурсов. – Ло Вэньчжоу ткнул пальцем в Фэй Ду: – Мотовство – первый шаг на пути к моральной деградации, имей в виду!
У Фэй Ду явно был какой-то баг в системе: он не мог сказать больше трёх предложений подряд и не съязвить, иначе завис бы намертво. Вот и тут он не удержался от шпильки:
– А выслушивать твоё старческое брюзжание – не растрата моего драгоценного времени?
Стояла ранняя осень, голубое небо пестрело перьевыми облаками, а яркие солнечные лучи пронзали прохладный сухой воздух, щедро одаривая землю теплом.
Маршрут лежал мимо здания прокуратуры, которое располагалось в центре города, недалеко от офиса управления общественной безопасности. Возле задних ворот на обочине стояла женщина средних лет. В руках она держала бутылку минеральной воды, а на шее у неё висел плакат с фотографиями улыбающихся маленьких девочек с ямочками на щеках. Она смотрела перед собой слегка расфокусированным взглядом. Увидев полицейскую машину, женщина машинально проследила за ней глазами, и Ло Вэньчжоу с Фэй Ду поразились выражению беспросветного горя на её лице.
– Это мать Цюй Тун, – пояснил капитан. – Я видел её несколько раз, когда она приходила давать показания. Как же сильно она постарела всего за несколько месяцев!..
– Директор Лу говорил со мной сегодня об этом, – сказал Фэй Ду.
– Да?
– Мне показалось, что старик меня проверял.
Ло Вэньчжоу повернулся и сквозь солнцезащитные очки бросил на Фэй Ду невозмутимый взгляд:
– В каком смысле?
– Я не уверен, но он говорил так, будто… боится, что я собираюсь помочь семьям жертв нанять киллера и прикончить Су Лочжань с той толпой педофилов. – Фэй Ду пожал плечами. – Разве я похож на человека с настолько сильно развитым чувством справедливости?
Ло Вэньчжоу сменил позу: подобрался и сел прямо, положив ногу на ногу.
– Кроме того, я просил доступ к некоторым старым делам, и несколько он вычеркнул из списка, – добавил Фэй Ду. – И я догадываюсь почему. Эти дела похожи: где-то не хватило улик, где-то была установлена невменяемость подозреваемого…
– Фэй Ду, – улыбнулся Ло Вэньчжоу, – это директор Лу проверяет тебя или ты пытаешься что-то из меня вытянуть?
На перекрёстке сигнал светофора сменился с жёлтого на красный, и Фэй Ду плавно затормозил.
– Я действительно немного в курсе. Мой наставник однажды перебрал и проговорился. – Ло Вэньчжоу обдумал свои дальнейшие слова и продолжил: – Если я не ошибаюсь, дела, исключённые директором Лу, уже исследовались в первом проекте «Альбом». – Фэй Ду не ожидал от капитана такой разговорчивости, поэтому не удержался и посмотрел на него. – И ты верно заметил: по той или иной причине преступники избежали наказания. Руководитель проекта надеялся, что, взглянув на дела под другим углом, сумеет помочь с доказательствами. – Фэй Ду слушал не перебивая. – Но в то время технологии были слабо развиты, многие улики не сохранились должным образом. Составление психологического профиля не считалось достаточно точной наукой, чтобы использоваться в суде. На слушаниях дела развалились, а учёным оставалось только использовать материалы для теоретических исследований. Привлечь преступников к ответственности им не удалось… Тупик! А спустя какое-то время на подозреваемых по тем делам посыпались беды.
– Какие именно?
– Кто-то пострадал в результате несчастного случая, другие пропали без вести, один покончил с собой, оставив предсмертную записку с покаянием. Имена из списка исчезали одно за другим. Это не могло быть простым совпадением. Если не возмездие небес, то убийство. Убийца был очень умён и понимал жертв даже лучше, чем они понимали сами себя. Кроме того, он прекрасно знал методы расследования полиции – это стопроцентно был один из наших людей. Проект «Альбом» немедленно закрыли, всех причастных к нему сотрудников отстранили, а для расследования в управлении сформировали секретную группу.
В этот момент Фэй Ду понял, почему Ло Вэньчжоу в прошлый раз не ответил на вопрос Тао Жаня об «Альбоме». Над проектом работали лучшие сотрудники в своих областях – те из них, кто сейчас ещё не вышел на пенсию, должны были занимать высокое положение.
– А потом?
– А потом задержали подозреваемого. И я не знаю подробностей, но доказательств его вины не нашли. Этот человек был одним из руководителей проекта. Среди нынешнего «старшего поколения» полно его учеников.
Фэй Ду сразу же спросил:
– И кто он?
– Я точно не знаю, – покачал головой Ло Вэньчжоу. – Наставник только сказал, что этот человек уже мёртв. Позже я попытался провести собственное расследование, но архив был строго засекречен.
– Ты не знаешь точно, – прошептал Фэй Ду, – но кого-то всё же подозреваешь.
Ло Вэньчжоу не стал ни соглашаться, ни отрицать:
– Я и так уже много сказал. Теперь твоя очередь. Зачем ты поступил в Яньчэнский? И почему так рвался присоединиться к новому проекту? Только не говори мне, что из праздного любопытства.
Фэй Ду промолчал. Они сидели на соседних сиденьях, но разделяющие их сантиметры казались толстой стеной изо льда.
Глаза Фэй Ду блеснули, и Ло Вэньчжоу показалось, что он слышит, как в сердце юноши один за другим открываются шлюзы: хозяин хладнокровно взвешивал, какие двери ему следует отворить и сколько показать в обмен на интересующую его информацию.
Когда навигатор оповестил, что они приближаются к пункту назначения, Ло Вэньчжоу наконец дождался ответа.
– Ты ведь знаешь, я всегда подозревал, что мой отец причастен к смерти мамы, – сказал Фэй Ду. – Вы исключили его из списка подозреваемых, но интуиция подсказывает мне, что здесь что-то нечисто. Я сам бы хотел понять, откуда взялась эта убеждённость, поэтому и пытаюсь заглянуть в своё детство. Я помню, в нашем доме был запертый подвал, куда мог войти только отец. Как комната в доме Синей Бороды. Полгода я искал возможность разузнать пароль, и наконец мне это удалось, я проскользнул внутрь. – Голос Фэй Ду дрогнул. – Я увидел на столе открытую папку, а внутри… – Фэй Ду вдруг закашлялся. Он выглянул в окно, отдышался, поднял стекло и продолжил хриплым голосом: – Извини, поперхнулся. Внутри лежала стопка статей. Я пролистал их, но в то время только научился читать и запомнил лишь новые термины, вроде «невиданная жестокость» и «психологическая травма». Автора статей звали Фань Сыюань. Позже я попытался навести справки об этом человеке, но он оказался настоящей загадкой. Я узнал только, что он преподавал в Яньчэнском, и всё – больше никаких зацепок.
Капитан ничего не ответил. Он сразу понял, что Фэй Ду пытается водить его за нос. Ло Вэньчжоу в детстве видел кучу разных документов на столах своих родителей, но не запомнил в них ни единой строчки. Зато запомнил случай, как порвал протокол заседания и сложил из него самолётик, за что получил от отца хорошую трёпку.
– Зачем бизнесмену держать подобное в своём секретном кабинете? Тебе не кажется это странным? – Фэй Ду припарковал машину на стоянке частной клиники «Хэнъай». – После того как я проник в подвал, мой отец забросил его и перевёз все вещи, ничего не оставил. Даже спустя столько лет я так и не смог их найти. Осталось только воспоминание о той таинственной стопке статей.
– О, – равнодушно ответил Ло Вэньчжоу. Едва машина остановилась, он отстегнул ремень безопасности. Он ещё не решил, чему в рассказанной истории стоит верить, а чему нет. – В будущем, если захочешь что-то узнать, просто спроси меня. Я люблю говорить напрямую. Если смогу, то сразу тебе отвечу. А если нет – то даже под пытками не пророню ни слова. Не нужно мной манипулировать.
Ло Вэньчжоу потянулся, чтобы открыть дверь, но Фэй Ду схватил его за плечо.
– Шисюн, я давно хотел спросить, ты меня побаиваешься?
Брови Ло Вэньчжоу взлетели над оправой солнечных очков.
– С чего мне тебя бояться? Ты слишком много о себе возомнил…
Задыхаясь от возмущения, Ло Вэньчжоу вытащил Фэй Ду из машины.
Выйдя со стоянки, они увидели у входа в клинику фургоны телеканалов, журналисты толпились вокруг и заглядывали в окна. Неожиданно кто-то закричал:
– Вон они!
Защёлкали затворы камер.
– Приготовьтесь!
– Эй, подождите, пока они подойдут ближе, а потом уже снимайте!
– Не толкайтесь!
– Вот невезение! – Фэй Ду вытянул шею, чтобы посмотреть. – Чжоу Хуайсинь не говорил, что его брата сегодня выписывают.
У Чжоу Хуайцзиня была пара порезов, он наглотался воды из реки, но в целом его состояние не считалось тяжёлым. Однако избалованный юноша из богатой семьи, конечно же, был куда хрупче обычного человека! Он пролежал в частной клинике три дня и наконец осторожно выехал из неё в инвалидной коляске.
Чжоу Хуайсинь лично толкал кресло. Он подготовился к тому, что в дверях начнётся суматоха, и приказал большой группе телохранителей в чёрном защищать их с братом, просто и грубо огородив человеческой стеной. Затем Чжоу Хуайсинь снял своё экстравагантное пальто и укрыл им Чжоу Хуайцзиня, заслонив его от объективов камер.
Тот добродушно улыбнулся:
– Пусть снимают. Нам нечего скрывать.
Чжоу Хуайсинь просто двинулся дальше. Спустя какое-то время он тихо спросил:
– Брат, ты ничего не хочешь мне сказать?
Чжоу Хуайцзинь, даже сидя в инвалидном кресле с измождённым лицом, оставался привлекательным. Эти двое и правда мало походили на родню.
– О чём ты?
Чжоу Хуайсинь оглянулся на репортёров за спиной. Воспользовавшись тем, что его голос утонет в криках, он прошептал Чжоу Хуайцзиню на ухо:
– Знай, что бы ни случилось, что бы ты ни делал… ты всё равно мой брат.
– Что ты такое говоришь? А кем ещё я могу быть? – Чжоу Хуайцзинь улыбнулся и протянул ему руку.
Какое-то время Чжоу Хуайсинь смотрел на неё, словно брошенный пёс, а затем как по команде наклонился и позволил Чжоу Хуайцзиню легонько погладить себя по голове. Его напряжённые плечи постепенно расслабились, а на мертвецки бледном лице появилась почти что умиротворённая улыбка.
– Поехали домой, – с теплотой в голосе сказал Чжоу Хуайцзинь.
Чжоу Хуайсинь послушно кивнул и поправил пальто на коленях брата. Он осторожно толкал инвалидное кресло вперёд, избегая камней и колдобин.
Некто наблюдал за ними издалека и думал: «Ну надо же, какая нежность». Но что толку, если это лишь шоу для посторонних? Парни баснословно богаты, у них есть роскошные автомобили и телохранители, чтобы с помпой отвезти их домой. Сегодня папарацци сделают несколько снимков, а в завтрашних новостях скажут: «Споры о наследстве – это глупая выдумка, будущее семьи Чжоу также надёжно, как братская любовь». И никто никогда не узнает, какая грязь скрывается под их гладкой кожей. Публика ждёт притворных показушных выступлений знаменитостей, никому нет дела до человеческих жизней, затерявшихся между строк. Кто-то заслуживает лишь упоминания вскользь в статье о другом человеке. Но почему?
Телефон Чжоу Хуайсиня зазвонил, он замешкался, но всё же поднял трубку:
– Господин Фэй?
– Посмотри вперёд, через улицу от тебя.
Чжоу Хуайсинь огляделся и увидел Фэй Ду и Ло Вэньчжоу, стоящих на парковке.
– Полиция хочет поговорить кое о чём с тобой и твоим братом, – Фэй Ду помахал ему рукой. – Сейчас ты свободен? Или можем договориться о встрече в другое время.
– Хорошо, тогда…
Чжоу Хуайсинь оглянулся и неожиданно обнаружил, что преследовавшие его журналисты повернули камеры и снимают молодую девушку лет двадцати с букетом цветов в руках. Она очень застенчиво поклонилась братьям.
– Что происходит? – нахмурился Чжоу Хуайсинь. – Господин Фэй, погоди минутку. Я перезвоню.
К ним подбежал телохранитель и, наклонившись, сказал Чжоу Хуайцзиню:
– Президент Чжоу, это родственница виновника автокатастрофы. Раньше она не показывалась, но каким-то образом узнала, что сегодня вас выписывают из больницы. Вроде она пришла к вам, но мы не знаем, чего она на самом деле хочет.
Девушка остановилась на почтительном расстоянии от братьев и сбивчиво заговорила:
– Из нашей семьи осталась только я. Мой отец стал виновником той ужасной аварии. Даже если мы разоримся, не сможем возместить ущерб… Я… Я просто хотела извиниться перед вами лично. Конечно, это ничего не стоит…
Чжоу Хуайсинь посмотрела на Чжоу Хуайцзиня.
– Скажи, чтобы она подошла ближе, – попросил Чжоу Хуайцзинь. – В конце концов, это не её вина. Мне её жаль.
Чжоу Хуайсинь был не слишком удивлён: его брат всегда демонстрировал на публике доброжелательность и вежливость. Он повернулся и шепнул пару слов телохранителям. Девушку тут же пропустили, несмотря на недовольство зевак.
На другой стороне улицы Фэй Ду прищурился:
– Кто это? Она кажется немного знакомой.
– Кажется, это… Дун Сяоцин? – опешил Ло Вэньчжоу.
Его телефон завибрировал. Пришло сообщение от Тао Жаня: Дун Сяоцин хочет передать что-то полиции, и они с Сяо Хайяном едут к ней.
– Почему она здесь? Она должна быть…
Ло Вэньчжоу посетила жуткая догадка. Времени на раздумья не было, он схватился за ограждение и перепрыгнул через него. Фэй Ду ничего не понял, но сразу последовал за ним.
В этот момент Дун Сяоцин уже подошла к Чжоу Хуайцзиню с букетом в руках. Она была бледна и немного дрожала. Она сдержанно поклонилась Чжоу Хуайсиню и Чжоу Хуайцзиню и дважды сказала: «Мне очень жаль».
Чжоу Хуайцзинь протянул руки, чтобы принять букет:
– Я знаю, что это был несчастный случай. Всё в порядке.
Ло Вэньчжоу бросился к входу в больницу, но путь ему перегородила толпа журналистов и телохранителей. Он закричал:
– Полиция! Посторонись!
В глазах Дун Сяоцин блеснули слёзы. Она нагнулась и направила на Чжоу Хуайцзиня огромный букет душистых лилий:
– Я здесь, чтобы…
Чжоу Хуайсинь потянулся её остановить:
– У моего брата аллергия на пыльцу…
Не успел он договорить, как заметил странный блеск среди цветов и, не раздумывая, инстинктивно толкнул кресло в сторону. В тот же миг он почувствовал холодное прикосновение к животу, а затем его пронзила острая боль.
Чжоу Хуайцзинь повалился на землю вместе со своим креслом, в недоумении повернул голову…
Дун Сяоцин безжалостно вонзила нож в живот Чжоу Хуайсиня и истерически закричала:
– Я здесь, чтобы отправить тебя на тот свет!
В то же время прибывшие в жилой комплекс «Ланван» Тао Жань и Сяо Хайян даже не смогли заехать на его территорию, потому что весь район оцепили пожарные.
Сяо Хайян резко поднял взгляд и увидел, как над домами клубится густой дым. Шум от водяных гидрантов перекликался с руганью и плачем… Сердце Сяо Хайяна ухнуло вниз. Он ещё не видел, что именно горит, но уже был уверен, что это квартира Дун Цяня.
Для хрупкой девушки Дун Сяоцин оказалась на удивление сильной. Она безжалостно выдернула лезвие из искалеченного тела Чжоу Хуайсиня. Глаза её бешено вращались, лицо исказилось в безумной гримасе. Размахивая окровавленным ножом, словно якша[394], она бросилась в сторону ошеломлённой толпы. Сбившиеся в кучу люди отчаянно перекрикивали друг друга. Не считая нескольких смельчаков, которые продолжили снимать из укромных уголков, большинство присутствующих не хотели терять свои жизни из-за работы. Люди в панике разбегались кто куда, распихивая окружающих. Они беспорядочно метались, блокируя сбитых с толку телохранителей семьи Чжоу, как живая стена.
Кровь Ло Вэньчжоу кипела от адреналина. Капитан не раздумывая бросился за девушкой. Он пробежал десяток метров, и только тогда его сознание догнало рефлексы, он вспомнил о Фэй Ду и быстро оглянулся.
Вопреки ожиданиям, Фэй Ду не упал в обморок, и его даже не стошнило. Он просто остановился рядом с Чжоу Хуайсинем. Взгляд его казался несколько расфокусированным, но в целом он явно сохранял здравый рассудок. Фэй Ду стоял боком к Ло Вэньчжоу, стараясь не смотреть на окружающие его пятна крови. Заметив капитана краем глаза, Фэй Ду спокойно помахал ему рукой – похоже, он уже позабыл о своей гемофобии.
Ло Вэньчжоу ощутил некую странность в этой ситуации, но у него не было времени обдумать всё как следует. Дун Сяоцин прорвалась через журналистов и вот-вот собиралась сбежать с территории клиники. Просчитав приблизительное направление её движения, Ло Вэньчжоу оббежал вдоль стены мимо беснующейся толпы, спокойно перешагнул через придорожные клумбы, а затем бросился в погоню, словно киношный мастер боевых искусств.
Голова у Фэй Ду гудела. Вид крови, вытекающей из живота Чжоу Хуайсиня, был подобен тяжёлому молоту, яростные удары которого безжалостно били ему в грудь, сотрясая душу внутри хрупкого тела.
Конечно, гемофобия доставляла Фэй Ду неудобства, но в повседневной жизни не так уж часто видишь кровь. Иногда юношу могло начать тошнить, если он порежет палец, но это всегда быстро проходило.
Фэй Ду не помнил, когда в последний раз мог сталкиваться с подобным зрелищем. Конечности не слушались его, а пальцы рефлекторно подрагивали. Все мышцы в теле мгновенно напряглись, и только благодаря этому он оставался в вертикальном положении. Со стороны он казался абсолютно спокойным, но сознание его было затуманено.
Фэй Ду до хруста сжал кулаки. Несмотря на бешено колотящееся сердце, он заставил себя отвести взгляд от свежей крови и широкими шагами направился к Чжоу Хуайцзиню. Тот в растерянности сидел на траве, упавшее инвалидное кресло придавило ему ногу. Фэй Ду схватил Чжоу Хуайцзиня за воротник и резко потянул.
– Брюшное кровотечение очень опасно. Скорее всего, повреждены важные органы, – процедил Фэй Ду. – Ты хочешь, чтобы он выжил? Если да, немедленно зови сюда лучших врачей! Президент Чжоу, я знаю, что ты не хромой, вставай!
Пошатываясь, Чжоу Хуайцзинь поднялся на ноги. Пару секунд он испуганно смотрел на Фэй Ду, а затем, словно очнувшись ото сна, схватил свой телефон.
Лежащий на земле Чжоу Хуайсинь напоминал выпотрошенную рыбу. Его окружала толпа, но никто не осмеливался подойти ближе. Чем больше он трепыхался, тем сильнее текла кровь. Чжоу Хуайцзинь сбивчиво позвал врачей на помощь, затем отбросил телефон и кинулся к брату, выкрикивая на ходу всякий вздор вроде «посмотри на меня» и «всё будет хорошо». По необъяснимой причине Фэй Ду приподнял свои мокрые от холодного пота ресницы и встретился глазами с Чжоу Хуайсинем.
Взгляд Чжоу Хуайсиня тускнел, становясь всё более рассеянным. Парень менялся с каждой секундой, превращаясь в груду органических отходов.
Фэй Ду не мог проникнуться в полной мере болью и тревогой других людей, но в инстинктивных попытках слиться с толпой тщетно старался понять, что в таком случае должен испытывать обычный человек. Сознание его разделилось надвое. Одна из половин ощущала тошноту и головокружение от вида кровоточащей раны, а другая, подобно дикому зверю, не могла оторваться от глаз умирающего. Он не видел перед собой Чжоу Хуайсиня, которого знал, и, несмотря на все усилия, не мог ничего почувствовать.
«Все боятся смерти, но это лишь страх неизвестности. Сама по себе смерть совсем не мучительна, напротив – она приносит некое наслаждение. Ты уже и сам это понял, верно?»
«Ты обратил внимание на взгляды этих умирающих животных? В их глазах отражается истина. Правда в том, что „жизнь“ – это иллюзия, созданная нервной системой».
«Сознание человека похоже на текущую воду. Оно ни на миг не останавливается, а смерть – это конечный пункт. Если ты не способен к самоанализу, ты не владеешь собственной жизнью. И чем больше от тебя ускользает, тем меньше шансов когда-нибудь научиться. Каждое мгновение приближает тело к смерти. И этот кожаный мешок, состоящий из углеводов, тебе неподвластен. Привязываться к нему – всё равно что испытывать чувства к свинине на своей тарелке. Похоже на бредовое расстройство!»
Тяжёлый запах крови заполнил ноздри Фэй Ду, и всё внутри него сжалось в тугой клубок. Выскочившие из здания клиники «Хэнъай» медработники с потными лицами окружили Чжоу Хуайсиня и начали оказывать экстренную помощь. Через некоторое время они погрузили его на носилки и умчались. Фэй Ду проследовал за ними до отделения неотложной помощи. Наконец он не выдержал и бросился в уборную, оставив Чжоу Хуайцзиня в одиночестве.
Дун Сяоцин только что попыталась убить человека на глазах у толпы. Девушка вся была вымазана в чужой крови, резинка для волос порвалась, а крупные локоны свободно ниспадали на плечи, развеваясь на ветру и прилипая к жуткому оружию у неё в руках.
– Дун Сяоцин! – Ло Вэньчжоу нёсся во весь дух, и расстояние между ним и Дун Сяоцин быстро сокращалось. Увидев, что девушка уже выскочила на дорогу, он крикнул: – Стой! Ты правда думаешь, что сможешь сбежать?
Видимо, силы Дун Сяоцин были на исходе – её шаги ощутимо замедлились. Услышав оклик, она вдруг обернулась и, глядя на Ло Вэньчжоу, направила на него нож. Капитан не боялся, что она его ранит, он бы и десятка таких не испугался. Однако он совсем не понимал, что ею движет, и, опасаясь, как бы она в истерике не покончила с собой, остановился в нескольких шагах поодаль.
– Успокойся. – Ло Вэньчжоу опустил руки и взглянул на Дун Сяоцин. Нужно было как-то заговорить ей зубы, и он начал как можно более спокойным и мягким тоном: – Послушай, девочка, человек, которого ты ранила, жив. Серьёзное наказание тебе не грозит. Не бойся, с тобой всё будет хорошо.
Дун Сяоцин пребывала в состоянии шока, но постепенно начала приходить в себя. Её рука, держащая нож, задрожала, то ли от страха, то ли девушка вдруг пожалела, что не нанесла Чжоу Хуайсиню ещё один удар.
– Я полицейский, – низким голосом продолжил Ло Вэньчжоу. Он достал своё удостоверение и показал его издалека. – Если тебе нужна помощь, скажи мне.
Дун Сяоцин отступила на шаг и наконец сфокусировала свой взгляд на капитане. Ещё мгновение – и маска безумия упала с её перепачканного кровью лица, обнажив неизбывное горе. Глаза у неё покраснели. В последнее время Дун Сяоцин казалось, что она стала немой: никто в целом мире её не слышал. И вот, повстречав наконец человека, готового с ней поговорить, она вдруг растерялась и не знала, с чего и начать.
Ло Вэньчжоу осторожно попытался приблизиться.
– Расслабься и положи нож. Он наверняка очень тяжёлый… Это опасно.
– Я… – Дун Сяоцин неосознанно опустила руку. – Мой папа, он…
Ло Вэньчжоу неотрывно следил за оружием в её руке, прикидывая, как будет лучше выбить его одним ударом. Он сделал ещё пару шагов и сказал:
– С твоим отцом поступили несправедливо. Мы это знаем. В будущем мы восстановим его доброе имя.
Дун Сяоцин неожиданно расплакалась.
– Это не было… несправедливо!
– Что ты сказала? – остолбенел Ло Вэньчжоу.
– Он один из них…
Внезапно ударил сильный порыв ветра, и словно из ниоткуда выскочил легковой автомобиль, промчался мимо, а затем резко развернулся, ускорился и врезался прямо в Дун Сяоцин. Ло Вэньчжоу даже не успел отреагировать, девушка взлетела в воздух, так и не договорив.
На лицо Ло Вэньчжоу посыпались осколки лобового стекла, подобно каплям дождя во время шторма. Водитель машины без промедления развернулся и, вжав педаль газа в пол, направился прямиком на капитана. Тот с нечеловеческим проворством отскочил в сторону, но одно из боковых зеркал всё же задело его и тут же сломалось. Не обращая внимания на резкую боль, Ло Вэньчжоу инстинктивно сгруппировался, чтобы не удариться головой об асфальт, и откатился подальше.
Преступник явно был опытный: понимал, что лишняя секунда на месте преступления – это риск. Он не стал тратить время на разворот и новые попытки, а просто ретировался, оставив Ло Вэньчжоу на обочине. В это время на дорогах было ещё пустынно, машина с разбитым лобовым стеклом со свистом умчалась прочь.
От сильного удара у Ло Вэньчжоу онемела половина тела. Ему потребовалось время, чтобы с трудом подняться на ноги. Свидетели этой жуткой сцены постепенно пришли в себя и бросились к нему. Ло Вэньчжоу же похромал к Дун Сяоцин, на ходу связываясь с управлением:
– Улица Наньшань, съезд со стороны задних ворот клиники «Хэнъай». Белый автомобиль, модель XX, номерной знак местный. Разошлите ориентировки по всему городу… Нет, по округу! А лучше по стране! Даже если его занесёт в Тихий океан, отправьте за ним корабль, но достаньте его!
Ботинок слетел с ноги Дун Сяоцин и приземлился через дорогу. Голые руки и ноги были вымазаны в крови и грязи, череп деформировался. При таких травмах у неё не было ни единого шанса выжить.
– Грёбаный мудак! – не сдержавшись, ругнулся Ло Вэньчжоу. Он небрежно потёр зачесавшуюся бровь, и его рука сразу же окрасилась кровью: оказалось, что осколками ему порезало лицо. Капитан глубоко вдохнул и вернулся к телефонному разговору: – Как дела у Тао Жаня и Сяо Хайяна? Они съездили к Дун Сяоцин домой?
Лан Цяо как раз успела передать распоряжения капитана и теперь могла спокойно ответить:
– Да вот только что заместитель Тао позвонил и сказал, что в квартире Дун Сяоцин случился пожар… Босс, а в чём дело? Почему ты объявил эту машину в розыск?
Ло Вэньчжоу крепко зажмурился.
За его спиной собирались зеваки, которые недавно бегали в панике. Они не осмеливались подойти ближе и сгрудились по обе стороны дороги, бурно перешёптываясь и жестикулируя.
Дун Сяоцин погибла средь бела дня. Вспыльчивая и решительная, она клялась, что готова разориться, чтобы выплатить компенсацию пострадавшим, но в то же время отчаянно защищала репутацию своего отца. Так почему она напала на Чжоу Хуайцзиня? И почему перед этим связалась с Сяо Хайяном? Чего добивалась? И эти её слова, произнесённые прямо перед смертью: «Он один из них…» О ком речь? И кто осмелился пойти на убийство прямо на глазах у полицейского?
Ло Вэньчжоу внезапно стало тяжело дышать.
Тем временем в туалете клиники «Хэнъай» Фэй Ду чуть не вывернуло наизнанку. Пока он полоскал рот, его руки ходили ходуном. Он раздражённо расстегнул верхние пуговицы на рубашке и плеснул холодной воды на лицо, затем откинул мокрые волосы назад и положил в рот пару мятных леденцов. Когда конфеты полностью растаяли, он наконец нашёл силы выпрямиться. Фэй Ду окинул равнодушным взглядом своё неестественно бледное лицо в зеркале и засунул непрерывно дрожащие руки в карманы.
Чжоу Хуайцзинь сидел на больничной скамье, сгорбив спину, и нервно заламывал окровавленные руки. От напряжения вены на его шее заметно вздулись. Неожиданно сверху на него упала влажная салфетка. Чжоу Хуайцзинь оцепенело поднял голову и увидел подошедшего к нему Фэй Ду. Тот не сводил глаз с красной лампочки над входом в операционную.
– Вытрись. – Фэй Ду заговорил первым. – Президент Чжоу, мы знакомы только мельком, я иногда тусовался с Хуайсинем.
Чжоу Хуайцзинь с трудом заставил себя ответить:
– Я помню. Господин Фэй, рад лично познакомиться…
– А уж я-то как рад! – перебил его Фэй Ду. – Чжоу Хуайсинь не мог и трёх слов сказать, не упомянув своего брата. Всякий раз, заговаривая о президенте Чжоу, он превращался в восторженно лепечущего ребёнка. Я столько о тебе слышал, что на ушах уже выросли мозоли!
Чжоу Хуайцзинь тяжело вздохнул и крепко сцепил пальцы.
Мимо них промчалось несколько медработников. Встревоженный Чжоу Хуайцзинь резко встал и целую вечность смотрел на дверь в операционную. Не в силах удержаться на месте, он принялся беспокойно ходить туда-сюда. Маска утончённости, которая неизменно скрывала его лицо, исчезла без следа. Его волосы растрепались, а руки он непроизвольно сложил в молитвенном жесте. Он забормотал под нос, словно пытаясь утешить самого себя:
– Всё хорошо, всё хорошо… Я уверен, всё будет хорошо.
– Когда в человека несколько раз втыкают длинный нож, шансы на то, что всё обойдётся, невысоки, – Фэй Ду снова беспощадно перебил его. – Президент Чжоу, говорят, что каждому отмерен свой срок. Похоже, брат принял твою судьбу.
Плечи Чжоу Хуайцзиня бессильно опустились.
– Я знаю, я просто…
– Я говорю не о том, что он подставился ради тебя под нож, – без обиняков продолжил Фэй Ду. – Президент Чжоу, ты и сам понимаешь, что я имею в виду. Я обо всём этом деле от начала и до конца. Тебе не кажется, что того, кто дурачит целый мир, рано или поздно ждёт возмездие? Со временем удача отвернётся от него. – Чжоу Хуайцзинь вздрогнул. – Не хочешь для начала рассказать о том, как ты спланировал собственное похищение?
Несколько одетых в чёрное телохранителей с бесстрастными лицами подошли и молча окружили Фэй Ду. На его бледных губах расцвела насмешливая улыбка. Он не считал нужным обращать внимание на этот мусор. Будь они профессионалами, сейчас врачи за дверью не боролись бы за жизнь Чжоу Хуайсиня.
Спустя время Чжоу Хуайцзинь тихо заговорил:
– Ты прав. – Он махнул рукой телохранителям: – Вы все свободны. Уходите. Я хочу поговорить с господином Фэем наедине.
Фэй Ду купил в торговом автомате две бутылки воды и передал одну Чжоу Хуайцзиню.
– Я сам нашёл людей. – Чжоу Хуайцзинь залпом выпил половину бутылки, вздохнул, а затем обречённо добавил: – Я же и договорился с «Хэндой» о раскрутке. Это был мой план.
– А ты не боялся, что полиция опоздает и ты на самом деле утонешь в реке?
– Кое-кто наблюдал со стороны, и в случае чего меня бы спасли. Нанятые мной люди были местными и хорошо знали лесные тропы. Полиция не поймала бы их, а даже если бы кого-то схватили, я бы сказал, что это не похититель, а какой-то случайный прохожий.
Действительно очень удобно.
– Ты же в основном жил за границей и плохо ориентируешься в тех краях, – кивнул Фэй Ду. – Это Ху Чжэньюй помог тебе связаться с похитителями? Почему ты выбрал реку Байшу?
– Я сам всё спланировал и отдавал указания, остальные только выполняли приказы. Я не собираюсь перекладывать ответственность! – Чжоу Хуайцзинь остановился и неохотно кивнул: – Я выбрал реку Байшу, во-первых, потому что она по дороге из аэропорта, а во-вторых, потому что мой помощник был местным. А ещё никто из нашей семьи не был связан с этим районом.
– Твой помощник? – переспросил Фэй Ду.
– Просто друг, которому я однажды оказал услугу, – Чжоу Хуайцзинь покачал головой. – Неважно. Я… Когда я узнал о смерти отца, то сразу же понял, что надо использовать такой шанс. В семейной фирме я скорее исполнял роль талисмана команды: всеми делами заправлял самодур[395] Чжоу Цзюньмао. В случае его смерти власть переходит к его прихвостню[396], Чжэн Кайфэну, и у меня по-прежнему нет права голоса.
– Мне кажется, президент Чжоу, по положению ты выше Ян Бо, и опыта у тебя больше…
– Какое у меня положение? – горько усмехнулся Чжоу Хуайцзинь. – Я никто, просто мусор!
– Моя мать вышла замуж за Чжоу Цзюньмао, когда уже была беременна мной. Я её сын от бывшего мужа. Конечно, остальным сказали, что я просто родился раньше срока, – Чжоу Хуайцзинь самокритично усмехнулся. – Все считали Чжоу Цзюньмао талантливым, принципиальным, честным человеком и настоящим патриотом – прямо-таки образцом добродетели. Господин Фэй, что ты думаешь на этот счёт?
Фэй Ду немного удивился подобному вопросу. Чжоу Хуайцзинь неверно истрактовал его реакцию:
– Тебе, наверное, сложно понять. Слышал, старший господин Фэй, овдовев, так и не женился во второй раз.
– Хочешь сказать, ты сделал тест на отцовство? – тихо спросил Фэй Ду.
Чжоу Хуайцзинь пожал плечами:
– А зачем? Я с малых лет знал, что я ему неродной. Уж он-то в этом не сомневался, иначе бы сам сделал тест. Так что я не питал иллюзий на этот счёт. Хуайсинь – его единственный биологический сын, но он даже о нём не заботился, что уж говорить обо мне. Вот ведь горькая ирония: он не отравил меня лишь потому, что в этом уже не было смысла.
У Фэй Ду ещё дрожали руки, он с трудом удерживал бутылку минеральной воды. Он задумчиво оглядел Чжоу Хуайцзиня: судя по документам, ему было тридцать восемь, но выглядел он моложе своего возраста.
Возможно, Чжоу Хуайцзинь не подумал о том, что несколько десятков лет назад тесты ДНК ещё не были широко доступны.
– То есть, Чжоу Цзюньмао, – Фэй Ду старательно подбирал слова, – иногда использовал незаконные методы?
– А от чего, по-твоему, умер мой биологический отец? От сердечного приступа? – холодно ответил Чжоу Хуайцзинь. – Чжэн Кайфэн был местным бандитом, а затем стал правой рукой Чжоу Цзюньмао: рыбак рыбака видит издалека. Эти двое были способны на что угодно.
– Откуда ты знаешь?
– Мама рассказала мне перед смертью. Мой биологический отец любил всё контролировать, матери это не нравилось, а ещё она не желала закрывать глаза на некоторые его… увлечения, но и развода тоже не хотела. Поддавшись искушению, она закрутила роман с Чжоу Цзюньмао, затем эти подонки Чжоу и Чжэн подбили её пойти на преступление. Но какое светлое будущее могло ждать убийц и прелюбодеев? – Внезапно маска холодной сдержанности Чжоу Хуайцзиня дала трещину, и сквозь неё проступила хорошо скрываемая ранее злость. – Вскоре мать осознала, что её новый избранник ещё хуже предыдущего, но к этому моменту она уже носила меня под сердцем. Чжоу Цзюньмао думал, что у неё есть доказательства их заговора против Чжоу Яхоу. Страх разоблачения, а ещё жадность – ведь моя мать владела солидным пакетом акций компании – заставили его стиснуть зубы[397] и сделать вид, будто меня не существует.
Подозрения Фэй Ду усиливались.
– А доказательства действительно были?
– У моей матери был секретный сейф в частном банке. Никто, кроме неё самой и указанного ею наследника, не мог его открыть. Этими «оковами» она удерживала Чжоу Цзюньмао. Впоследствии содержимое сейфа попало в мои руки, – вздохнул Чжоу Хуайцзинь. – Теперь старик мёртв, и я могу сказать правду. В банковской ячейке не было ничего, кроме упаковки просроченных сердечных лекарств. Зачем бы иначе мне выдумывать какой-то хитрый план по уничтожению репутации Чжоу Цзюньмао?
– Выходит, ты родной сын Чжоу Яхоу… Кто-нибудь ещё знает об этом? – спокойно спросил Фэй Ду.
– На первый взгляд Чжоу Цзюньмао казался скромным и праведным человеком, а на деле был несдержан и заносчив. Разве мог он позволить кому-то узнать, что воспитывает ребёнка от другого мужчины? Об этом знал только Чжэн Кайфэн. Но Хуайсинь… – В этот момент Чжоу Хуайцзинь снова посмотрел на лампу над входом в операционную и через силу продолжил: – С малых лет Хуайсинь был прозорлив не по-детски. Я думаю, он и сам догадался о ситуации в нашей семье, но старался не подавать виду. Этот мальчик… Он вырос на моих глазах. Моя мать всю жизнь мучилась из-за убийства первого мужа. Хуайсинь был поздним ребёнком. Послеродовая депрессия усугубила нервное расстройство матери, и она почти не заботилась о младенце. Чжоу Хуайсинь был моим единственным родным человеком, не считая тупой мамаши-убийцы! Несмотря на то что в его жилах текла кровь этого ужасного человека, Хуайсинь был чистым и невинным ребёнком. У этого малыша был только я, а у меня был только он.
Братья выросли в порочной семье. У них были причины для взаимной ненависти, однако вопреки всему они стали надёжной опорой друг для друга.
Чжоу Хуайцзинь приложил ладонь ко лбу.
– Если в мире существует справедливость, то почему кара постигла именно Хуайсиня?
Фэй Ду знал, что теперь, согласно общепринятым нормам, ему следует протянуть руку и похлопать Чжоу Хуайцзиня по плечу в знак утешения, однако сейчас был не в силах это сделать. Он чувствовал лишь страшную усталость, как впадающая в спячку рептилия.
Фэй Ду наклонил голову и изучающее посмотрел на Чжоу Хуайцзиня, а затем безучастно спросил:
– Ты сказал, что Хуайсинь – единственный сын старика. Значит, ты уже знаешь, что Ян Бо никакой не бастард?
– Вы уже провели тесты? Отечественная полиция работает весьма оперативно! – Чжоу Хуайцзинь несколько раз энергично моргнул, чтобы прийти в себя. – Ян Бо… Он очень недалёкий человек. Амбициозный, но не слишком способный. Изо дня в день ходит по пятам за Чжэн Кайфэном, называет себя его учеником, но на деле все его знания крайне поверхностны. Он вырос в бедной семье, не получил приличного образования, да и талантом не блещет. Почему его выдвинули на должность корпоративного секретаря в столь юном возрасте? Конечно, люди шептались за его спиной, так и появилась версия о внебрачном сыне. Слухи об этом ходили долгое время, но ни Чжоу Цзюньмао, ни покровитель Ян Бо Чжэн Кайфэн не сделали ничего, чтобы пресечь их. Со временем мальчишка мог и сам поверить, что он «бастард голубых кровей». – Чжоу Хуайцзинь сжал бутылку с водой и покачал головой. – Он собрал ДНК Чжоу Цзюньмао, нашёл частную клинику, проводящую тесты на отцовство, и провернул всё втайне. Некоторые люди по природе своей не способны действовать открыто.
– Но тебе же это откуда-то известно? – отметил Фэй Ду.
– Я знаком с владельцем клиники. Мы… иногда вместе играем в мяч, – сказал Чжоу Хуайцзинь. – Он ушлый тип из приезжих, похож на тыкву-горлянку, наполненную секретами, и всегда готов ими поделиться с тем, кто предложит достойную цену.
– Это он рассказал тебе…
– Не бесплатно, конечно. Я договорился, что он подменит образец ДНК Ян Бо на ДНК Хуайсиня.
Ян Бо, голодранец, не имеющий ни гроша за душой, сам не знал, почему его привечает большой начальник. Конечно, он был очень благодарен, одновременно горд и, возможно, даже немного напуган. Он ходил хвостом за своим благодетелем, перед которым был в неоплатном долгу, и очень старался казаться менее заурядным, чем был на самом деле. Старик, чья жизнь была наполнена славными деяниями, мог стать его кумиром!
А если бы однажды Ян Бо узнал, что кумир благоволил ему, лишь потому что он его наследник? Сначала он испытал бы шок, а затем его бы захлестнула ненависть. Ведь это означало, что его мать когда-то предала отца, а объект поклонения не заслуживал никакого доверия! Однако, если предположить, что этот юноша по природе своей слабоволен и подл, его праведный гнев не продлился бы долго. В скором времени его посетили бы совсем другие мысли: оказывается, он тоже мог стать золотой молодёжью, ничем не отличаться от других парней, которые добивались успеха благодаря влиянию богатых отцов! Какое право имели смотреть на него свысока Чжоу Хуайцзинь, Чжоу Хуайсинь и их вечно задирающие носы друзья?
Но почему же Чжоу Цзюньмао не признал его? Ян Бо – протеже Чжэн Кайфэна, а все знают о натянутых отношениях между стариком и старшим сыном Чжоу. Если Ян Бо тоже сын главы компании, почему ему приходится пахать, зарабатывая себе на жизнь, вместо того чтобы просто получить причитающуюся по праву долю от огромного семейного состояния?
– Так это был ты, – тихо сказал Фэй Ду. – И он, забывши страх и стыд, вообразит, что вправду он от ран и смерти ограждён.
Чжоу Хуайцзинь закрыл глаза и, едва шевеля губами, почти неслышно произнёс следующую строку:
– Людей погибель – в похвальбе, в уверенности их в себе[398].
– Ты прямо богиня Геката[399], – Фэй Ду с усмешкой посмотрел на своего собеседника. – Так постарался, чтобы убедить Ян Бо в том, что он незаконнорождённый сын Чжоу Цзюньмао, и дать ему ложные надежды. А с какой целью?
– Ян Бо – человек Чжэн Кайфэна. Уж не знаю, почему старый хрыч так за него ухватился. Он выдвинул Ян Бо на должность корпоративного секретаря, не посчитавшись с мнением большинства. Даже Чжоу Цзюньмао был недоволен таким решением, но со временем смирился. Да, это была авантюра, и у меня было мало шансов на победу. Для начала требовалось разрушить союз моих врагов. Я планировал распалить амбиции Ян Бо, чтобы вбить клин между Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэном. Хотел расквитаться с ними обоими.
Фэй Ду холодно посмотрел на Чжоу Хуайцзиня, тот с силой сжал переносицу.
– Это правда. Сейчас мне незачем тебя обманывать. Господин Фэй, мои методы можно назвать грязными, но я никогда не прибегал к насилию. Ты вправе меня осуждать, разумеется, но в глубине души, как человек, наверняка понимаешь.
– Президент Чжоу, – протянул Фэй Ду, – не мне тебя судить. Полиция учтёт, сколько времени ушло на устроенный тобой фарс, но в любом случае нужно дождаться результатов расследования автокатастрофы.
– Я не ожидал, что Чжоу Цзюньмао так внезапно погибнет. По моей задумке, из клиники должны были сообщить Ян Бо результаты положительного теста на отцовство, а я бы «случайно» узнал об этом и потребовал от него объяснений. Я планировал сначала разозлить его, а затем как бы в сердцах заявить: «Отец тебя не примет!» Я знаю Ян Бо, он очень предсказуемый. В порыве гнева он запросто наговорил бы лишнего, а я мог бы это использовать для шантажа. Ян Бо бы наизнанку вывернулся, чтобы доказать, что достоин стать членом семьи. Как видишь, я хорошо подготовился, но Чжоу Цзюньмао очень некстати умер, и от всей затеи пришлось отказаться.
– Когда ты услышал новости о смерти старика, то сразу состряпал план Б. Ты убедил Чжоу Хуайсиня позвонить в полицию, чтобы привлечь всеобщее внимание и публично подставить Ян Бо. Затем, посеяв зёрна сомнения на тему несчастного случая с отцом, ты разыграл прекрасный спектакль, добавив к его смерти ещё больше загадок. Свалил всю вину на Ян Бо и надоумил полицию расследовать финансовые махинации Чжэн Кайфэна. Одним махом избавился от обоих врагов, а заодно порушил репутацию Чжоу Цзюньмао…
Кадык Чжоу Хуайцзиня непроизвольно дёрнулся, но он ничего не сказал, как будто ему было нечего возразить.
– А не боишься, что «Чжоуши» не оправится от удара и разгребать последствия скандала придётся именно тебе? – спросил Фэй Ду.
– «Чжоуши» в глазах общественности неразрывно связана с именем Чжоу Цзюньмао… Неважно, жив он или мёртв. Я должен был разрушить его фальшивый светлый образ. А что до последствий… Разве это важно? Господин Фэй, если в твоём сердце с малых лет сидит заноза, неужели ты не рискнёшь вытащить её только из-за страха лишиться денег? Деньги, вещи… Для таких людей, как мы, они уже не имеют значения.
Когда Фэй Ду услышал о занозе в сердце, его пальцы непроизвольно сжались, едва не смяв бутылку воды. В этот момент мимо них в сторону операционной промчались несколько медработников с пакетами плазмы. Звук их шагов разнёсся по коридору зловещим эхом.
Чжоу Хуайцзинь резко вскочил:
– Доктор, мой брат, он…
Семья Чжоу была постоянным спонсором клиники «Хэнъай». Штатная медсестра тактично сказала:
– Не волнуйтесь, мы делаем всё возможное, чтобы спасти его.
Сообразив, что скрывается за этими словами, Чжоу Хуайцзинь пошатнулся. Фэй Ду придержал его за локоть.
– Господин Чжоу, Хуайсинь для тебя тоже ничего не значит?
Чжоу Хуайцзинь скривился и выглядел в этот момент как кот, которому наступили на хвост. Однако Фэй Ду не собирался его щадить:
– Когда ты и твой пособник Ху Чжэньюй спелись, он сразу о чём-то догадался, но не подал виду, а, напротив, даже подыграл вам. Знаешь, что он сказал Ху Чжэньюю?
– Я не…
– Он сказал, что ничего не смыслит в делах фирмы, его волнует только твоё благополучие! – голос Фэй Ду, словно короткий острый кинжал, безжалостно вонзался в Чжоу Хуайцзиня. – А когда я попытался вывести его на чистую воду, он был готов очернить себя[400] и заявил, что организовал твоё похищение! И я хочу кое-что ещё спросить. Всё это время ты мне рассказывал историю о мести принца, но ни слова о той девушке с ножом. Почему она на вас набросилась? Ты знаешь? Можешь довериться мне…
Голос Фэй Ду оборвался, когда дверь операционной резко открылась изнутри.
Стрелки настенных больничных часов, изо дня в день неустанно совершающие свой бег, словно остановились. Чжоу Хуайцзинь в панике уставился на выходящего из операционной врача. В этот же момент завибрировал мобильный телефон в кармане Фэй Ду. Он достал его и увидел лаконичное сообщение от Ло Вэньчжоу: «Дун Сяоцин мертва».
Фэй Ду опешил, а затем поспешно отпустил руку Чжоу Хуайцзиня и принялся набирать номер капитана.
– Ты в порядке? – спросил он первым делом.
Вокруг Ло Вэньчжоу было очень шумно. Прежде чем он успел ответить, Чжоу Хуайцзинь прямо на глазах у Фэй Ду осел на пол. В следующий миг послышался голос врача:
– Мне очень жаль, господин Чжоу, мы действительно…
Вокруг места гибели Дун Сяоцин выстроились полицейские автомобили, громко завывая сиренами. Камера видеонаблюдения на перекрёстке чётко зафиксировала саму аварию и то, как преступник умчался вдаль.
– Да, именно эта машина.
Место, куда пришёлся удар зеркала, сильно опухло и болезненно пекло, но, к счастью, Ло Вэньчжоу серьёзно не пострадал. Ранение никак не повлияло на его работоспособность, капитан в привычной манере носился кругами и один за другим отдавал приказы.
– Этот ублюдок плотно закрыл лицо, ни единого волоска из-под маски не выбилось! Не сомневаюсь, он уже не в первый раз совершает подобное. От таких манёвров легко можно повредить машину или вообще перевернуться. И ещё я уверен, что он заранее продумал пути к отступлению.
– Капитан Ло, с тобой всё в порядке? – ужаснулся один из следователей, на мгновение оторвавшийся от просмотра видео с камеры. – Может, позвать врача, чтобы он тебя осмотрел?
– Ничего, не помру. – Казалось, бушующий внутри Ло Вэньчжоу гнев вот-вот прожжёт дыру в земле. Капитан опасался, что, если сделает слишком глубокий вдох, Землю просто-напросто вышибет из Солнечной системы. Изо всех сил стараясь держать себя в руках, он велел: – Я хочу, чтобы вы ещё раз проверили всех знакомых Дун Цяня и Дун Сяоцин. Включая автопарк, где работал Дун Цянь, его заказчиков, места отдыха на маршруте, закусочные…
– Капитан Ло, нужно перевязать рану. У тебя кровь идёт.
Ло Вэньчжоу перебили во второй раз, и он наконец не выдержал:
– Мы до сих пор не нашли мерзавца, сбившего человека средь бела дня. Какого хрена вы все на меня уставились?!
Люди вокруг испуганно притихли, а молодой врач, вызванный на помощь, и вовсе замер. Капитан нервно вытер кровь полой рубашки и только тогда осознал, что перегнул палку. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы унять гнев.
– Извините, ребята, я злюсь не на вас. – Ло Вэньчжоу опустил голову и смягчил тон: – Человека убили прямо у меня на глазах, а я позволил убийце сбежать. Это моя вина, а я вспылил и сорвался.
Коллега рядом с ним понимающе сказал:
– Да кто бы смог его остановить? Ты же у нас не трансформер. Спасибо, что сам жив остался!
Ло Вэньчжоу через силу улыбнулся ему и ответил:
– Уж если убийца скрыл лицо, вряд ли он предоставит нам информацию о своей машине, чтобы мы спокойно начали расследование. Я думаю…
Прежде чем он успел договорить, пришли новости от коллег, разыскивающих машину преступника по приказу капитана.
– Капитан Ло, мы нашли владельца автомобиля. Это женщина, обычный офисный работник, сегодня она сдаёт квалификационный экзамен. По её словам, стоянка возле экзаменационного центра была переполнена, а она опаздывала, пришлось в спешке искать свободное место. В итоге она припарковалась в глухом месте без камер наблюдения, опасаясь штрафа. Сегодня у неё ещё второй экзамен, а о том, что кто-то угнал её машину, она узнала от нас!
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул. Он снова накаркал.
– Капитан Ло, сеть дорожных камер засекла автомобиль преступника!
– За ним! – приказал Ло Вэньчжоу.
Но они опоздали.
Полчаса спустя полиция обнаружила угнанную машину на территории заброшенного завода. Лобовое стекло некогда ухоженного белого седана было разбито вдребезги. Целым осталось только одно боковое зеркало, отчего автомобиль стал похож на Одноухого[401] из мультфильма. Все четыре дверцы были распахнуты настежь, а внутри – никого. Фары треснули, и покорёженный залитый кровью бампер изогнулся в ехидной ухмылке.
Ло Вэньчжоу услышал, как сопровождающие его криминалисты тихо переговариваются:
– Тачка вдребезги. Интересно, её можно отремонтировать?
– Да какой, в жопу, ремонт? Кто, по-твоему, сядет за руль машины, на которой убили человека?
– Дорогая небось… Такая в базовой комплектации на триста-четыреста тысяч потянет. Думаешь, её владелец богат?
– Это вряд ли. Тётка сдаёт квалификационный экзамен, чтобы получить работу.
– Случись со мной такое, я бы с ума сошёл! Это же просто конец света!
Эту группу вызвали прямиком из муниципального управления. Им не довелось побывать на месте преступления, поэтому они не ужасались при виде орудия жестокого убийства, а в первую очередь жалели разбитую машину. Трудяги пахали в поте лица каждый день на страже закона и на всём экономили. Им приходилось по десять лет выплачивать ссуду за дом, в который они возвращались, только чтобы поспать перед работой. Лет за пять можно было накопить на автомобиль и стоять в пробках целую вечность, а для работяги, погрязшего в кредитах, штраф за опоздание становился настоящей катастрофой! И вот кто-то просто взял и играючи разрушил плоды чьих-то многолетних усилий, превратил всё накопленное в груду мусора.
С другой стороны, по сравнению с девушкой, которую размазало по асфальту, владелице машины ещё повезло… Считай, легко отделалась!
Запертые двери останавливают приличных людей, а не мерзавцев. Всевозможные законы и правила контролируют порядочных граждан. Бешеные псы, кусающие всех подряд, живут себе припеваючи, а «честность», «благородство», «вежливость» и «забота о других» теряют свой смысл.
Когда Ло Вэньчжоу прошёл мимо криминалистов, те под впечатлением от его мрачной ауры машинально захлопнули рты. Капитан осмотрелся и понял, что убийца неслучайно оставил машину в таком месте. Отсюда он легко мог сбежать и раствориться в людской толпе.
Капитан в одиночестве вернулся в служебный автомобиль, припаркованный неподалёку, и закурил. От сигаретного дыма и слабого запаха крови Ло Вэньчжоу стало нехорошо. Он порылся в машине, нашёл бутылку воды и небрежно промыл ссадины и царапины на открытых участках кожи. Затем отзвонился всем своим коллегам, задействованным в расследовании, и пересказал новости.
Наконец у Ло Вэньчжоу освободилось время и на Фэй Ду, но он колебался. Капитан предполагал, что Фэй Ду воспользуется нестабильным состоянием Чжоу Хуайцзиня и попытается что-нибудь из него вытянуть, поэтому отправил лишь краткое текстовое сообщение. Ло Вэньчжоу никак не ожидал, что тот перезвонит ещё раньше, чем он успеет убрать телефон в карман.
Услышав его нелепый вопрос, Ло Вэньчжоу неторопливо выдохнул кольцо дыма:
– А что со мной может случиться?
Фэй Ду молчал. Ло Вэньчжоу слышал его дыхание прямо возле своего уха, и отчего-то это его успокаивало. Увы, уже через пару секунд из телефонной трубки донёсся шум, кто-то закричал, а затем послышались торопливые шаги и беспорядочные бормотания.
Фэй Ду посмотрел на Чжоу Хуайцзиня, стоящего на коленях на полу. По лицам медперсонала было ясно, чем закончились попытки реанимации.
«Чжоуши» была главным спонсором клиники, любого члена семьи сотрудники окружали максимальной заботой и вниманием. Медработники с криками бросились к Чжоу Хуайцзиню и помогли ему подняться на ноги. Один за другим в холл сбежались директор больницы и заведующие всех отделений. Их соболезнования звучали как лягушачий хор на болоте после дождя.
По-прежнему держа в руках телефонную трубку, Фэй Ду вдруг со всей ясностью осознал: «Чжоу Хуайсинь умер». Когда эта мысль осела в его мозгу, в груди что-то неприятно вздрогнуло, как будто он наехал на камешек.
– Уверен, ты-то с твоими способностями легко догнал Дун Сяоцин, – сказал Фэй Ду, неотрывно глядя на тёмные двери операционной. Несмотря на случившееся, в разговоре с Ло Вэньчжоу он сохранял полное спокойствие. – Ты не раз участвовал в освобождении заложников, уж с одной девицей, вооружённой кухонным ножом, как-нибудь бы справился. Если бы она попыталась покончить с собой, ты бы моментально её скрутил. Так как она погибла? Случилось что-то из ряда вон?
Ровный голос Фэй Ду лился из трубки, как тёплая вода, его слова по необъяснимой причине успокоили капитана. Ло Вэньчжоу затушил сигарету и подпёр лоб большим пальцем. Ему вдруг очень захотелось увидеть Фэй Ду.
– В двух словах и не расскажешь. Ребята уже направляются в клинику «Хэнъай». Что там с Чжоу Хуайцзинем? Он в чём-нибудь признался?
– В организации собственного похищения.
– Хорошо, прикажу взять его под стражу и доставить в управление. – Ло Вэньчжоу подумал немного и добавил: – Жди меня в больнице.
Фэй Ду повесил трубку и подошёл к Чжоу Хуайцзиню. Лицо того оставалось совершенно бесстрастным, в глазах не было ни слезинки. Он просто недоверчиво смотрел на двери в операционную, пока оттуда не выкатили тело, накрытое белой тканью. Вдруг Чжоу Хуайцзинь изо всех сил рванул вперёд, медики попытались удержать его, но безуспешно. Он сдёрнул простынь с головы покойного, чтобы увидеть его своими глазами.
Лицо неподвижно лежащего Чжоу Хуайсиня было ещё белее простыни. Он выглядел совсем не таким, как при жизни. Посмотрев на него, Фэй Ду вспомнил о купленной картине. На ней изображался оживлённый перекрёсток на главной улице. Здания и рекламные щиты были нарисованы небрежными мазками серой краски различных оттенков, по тротуарам бродили скелеты в ярких одеждах, указывающих на пол, возраст и принадлежность к разным слоям общества.
Художником Чжоу Хуайсинь был посредственным, а темы для произведений выбирал такие, что мало кто в трезвом уме осмелился бы повесить полотно в своей гостиной. Многие покупали его картины, только чтобы наладить с ним отношения, а затем эти шедевры отправлялись в какой-нибудь тёмный угол. Фэй Ду и другие приятели Чжоу Хуайсиня частенько подшучивали над ним: «Маэстро, вы скоро умрёте? После смерти ваше творчество наверняка оценят по достоинству!»
И вот, хорошие новости для всех картин, спрятанных под кроватями, по подвалам и кладовым: они наконец-то увидят свет!
– Господин Чжоу, не смотрите! Господин Чжоу!
Медики бросились к Чжоу Хуайцзиню и попытались оттащить его от каталки. Губы его дрожали; казалось, он ещё до конца не осознал весь ужас происходящего.
Фэй Ду внимательно посмотрел на него и позвал:
– Президент Чжоу.
Посреди творящегося хаоса Чжоу Хуайцзинь с трудом собрал остатки разума и вяло откликнулся:
– Я… Прости, сейчас я… Мысли путаются…
В этот момент в коридоре появились полицейские, отправленные Ло Вэньчжоу, чтобы арестовать Чжоу Хуайцзиня. Стоя к ним спиной, Фэй Ду едва заметно махнул рукой, призывая их немного подождать. Он приблизился к Чжоу Хуайцзиню и сказал:
– Существует определённый порядок рассмотрения дел. Боюсь, тебе придётся пройти с ними. Президент Чжоу, обещаю, я позабочусь о Хуайсине, пока тебя не будет.
Чжоу Хуайцзинь повернулся к полицейским, а затем дёрнул головой, как будто хотел ещё раз взглянуть на Чжоу Хуайсиня, но не осмелился.
Когда первый шок прошёл, к Чжоу Хуайцзиню вернулась его привычная манера держаться, натренированная за годы до автоматизма. Он отмахнулся от телохранителей, выпрямился и кивнул Фэй Ду:
– Благодарю.
Фэй Ду хладнокровно вонзил в его сердце ещё один нож:
– Хуайсинь защищал тебя ценой своей жизни, потому что ты был для него всегда на первом месте. Президент Чжоу, береги себя.
Чжоу Хуайцзинь стоял к нему спиной. Услышав это, он пошатнулся.
– Ах да, – Фэй Ду не сводил с него взгляда, – я забыл сказать кое о чём. Когда мы проводили тест ДНК Ян Бо и старого Чжоу, заодно проверили ваши с Хуайсинем образцы. Президент Чжоу, у вас в семье запутанные отношения, а вот по анализам всё куда проще.
Зрачки Чжоу Хуайцзиня сузились, его посетило смутное предчувствие, и, как только голос Фэй Ду стих, он медленно обернулся.
Фэй Ду с притворной жалостью покачал головой, скрывая улыбку, и пояснил:
– В это трудно поверить, но тест ДНК показал, что ты родной сын Чжоу Цзюньмао.
В этот момент Чжоу Хуайцзинь как будто перестал понимать китайский язык. Он ошеломлённо уставился на Фэй Ду, а затем его расшатанные нервы вновь не выдержали. Он подскочил к Фэй Ду и схватил его за воротник.
– Что ты сказал? Ты… Повтори ещё раз…
Когда мир человека рушится, в его глазах можно увидеть поистине величественное зрелище, по масштабам сравнимое с лавинами в высоких горах, торнадо над деревней, цунами высотой в десятки метров или метеоритным дождём…
Фэй Ду почувствовал ни с чем не сравнимое наслаждение, которое с незапамятных времён испытывали садисты и серийные убийцы, преследующие своих жертв.
Полицейские, стоящие неподалёку, решили, что президент Чжоу собирается устроить драку, и поспешно окружили его, готовые вмешаться в любой момент. Чжоу Хуайцзинь, который прежде всегда оправдывал своё имя[402], позабыл о манерах и у всех на глазах сорвался и закричал:
– Нет! Нет! Этого не может быть!
– Ты в порядке? – один из полицейских поддержал Фэй Ду за локоть.
– В порядке, – Фэй Ду поправил воротник. – Позаботьтесь о нём. Если не успокоится, вколите транквилизатор. Когда придёт в себя, всё вам расскажет. Вы хорошо потрудились. Можете ехать, а я подожду капитана Ло.
Следователь кивнул и поспешил к своим коллегам, но, сделав десяток шагов, вдруг обернулся и почувствовал необъяснимый страх.
Фэй Ду уладил формальности, касающиеся тела Чжоу Хуайсиня. Он передал необходимую информацию судмедэксперту, затем ловко отделался от любопытного директора клиники и принялся ждать Ло Вэньчжоу у ворот.
Капитан боялся, что Фэй Ду станет дурно при виде крови, поэтому потрудился прикрыть свои раны. Он думал, что придётся после разговора проводить парня обратно в больницу, но, к его удивлению, тот оказался в полном порядке, на его обычно бледном лице даже проступил лёгкий румянец.
Они коротко обменялись новостями. Ло Вэньчжоу какое-то время колебался, но в итоге решил пока не рассказывать о последних словах Дун Сяоцин. Фэй Ду, в свою очередь, в общих чертах изложил признание Чжоу Хуайцзиня, умолчав о том, как сам методично доводил его до нервного срыва.
Выслушав причудливую драму о семействе богатеев, Ло Вэньчжоу искоса посмотрел на Фэй Ду и резко сменил тему:
– А твоя так называемая боязнь крови тоже была театром одного актёра?
Фэй Ду улыбнулся и вместо ответа сказал:
– Шисюн, подвезёшь меня? В старый дом, ты там уже бывал.
Обычно Фэй Ду жил в городе, в небольшой квартире рядом с офисом своей компании. Ло Вэньчжоу опешил, когда понял, что Фэй Ду имеет в виду дом, где умерла его мать.
– Зачем тебе туда?
– Дела, – коротко ответил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу почувствовал неладное и нахмурился. Когда Фэй Ду узнал о смерти Дун Сяоцин, он первым делом перезвонил и спросил капитана о самочувствии, но сейчас, увидев его, с ног до головы покрытого цветущими синяками, не задал ни единого вопроса. Человек, который в другое время болтал без умолку, откинулся на спинку пассажирского сиденья и, не произнеся больше ни слова, закрыл глаза.
От клиники «Хэнъай» до загородного дома Фэй Ду было совсем недалеко. Без пробок дорога заняла не более двадцати минут. Ло Вэньчжоу остановил служебную машину у ворот роскошного особняка и толкнул пассажира:
– Приехали.
Фэй Ду открыл глаза. Они были так холодны, что казались стеклянными. Не сказав даже спасибо, он открыл дверцу.
Ло Вэньчжоу не удержался и схватил его за запястье:
– Подожди! Что с тобой происходит?
Фэй Ду ничего не ответил и вышел из машины.
Ло Вэньчжоу буравил Фэй Ду возмущённым взглядом и вдруг заметил, что рукав выглаженной рубашки юноши слегка колышется. Поначалу капитану показалось, что это игра света, но, внимательно присмотревшись, он понял, что Фэй Ду дрожит, как будто замёрз или его ударило током.
Ло Вэньчжоу нахмурился, поколебался немного, а затем, всё ещё в растрёпанных чувствах, пошёл за Фэй Ду. Тот даже не закрыл ворота, оставил их распахнутыми настежь: наверное, посчитал, что в этом престижном районе опасаться нечего.
Двор замостили брусчаткой, чтобы не зарос сорняками, пока никто за ним не ухаживает. Сквозь холодные камни под ногами не пробивалось ни единой травинки.
Когда Ло Вэньчжоу нагнал Фэй Ду, тот уже нашёл ключи и открыл дверь.
– Эй, послушай, ты… – начал было капитан.
Он осёкся, заметив, что юношу бьёт крупная дрожь. Фэй Ду надавил на дверную ручку так сильно, будто потерял равновесие. Он не ожидал, что дверь тут же распахнётся, оступился и упал на колени.
Пол прихожей был украшен мраморными плитами. Фэй Ду не успел сгруппироваться и со всей силы ударился о твёрдую поверхность. Звук вышел таким громким, что Ло Вэньчжоу самому стало больно, и он тут же подбежал, чтобы подхватить юношу.
Фэй Ду и раньше был неестественно бледным, а теперь с его лица и вовсе сошли все краски. Виски его покрылись холодной испариной, конечности безостановочно дрожали.
– В чём дело? – Притянув Фэй Ду к себе, Ло Вэньчжоу обхватил его лицо ладонями. – Фэй Ду, поговори со мной!
– Возможно, это… низкий… низкий уровень сахара в крови… – едва слышно пробормотал тот.
Он опёрся на колено Ло Вэньчжоу и попытался подняться, но так ослабел, что не удержался и снова упал.
– Низкий уровень сахара? – услышав это странное объяснение, Ло Вэньчжоу тут же съязвил: – Почтенный, неужели это моё общество так вас утомило?
Капитан собрался с силами и поднял Фэй Ду на руки. Тот оказался на удивление лёгким: несмотря на высокий рост, юноша отличался стройным телосложением. Под тонким слоем мышц прощупывались кости. Сразу становилось очевидно, что этот парень физический труд не жалует.
Впрочем, Ло Вэньчжоу мог бы и раньше догадаться. Недавно кость двадцатилетнего юноши сломалась в аварии, в которой даже очки не пострадали. Вероятно, он был из тех людей, что предпочитают спорту женщин и вино, думая, что молодость всё стерпит. Фэй Ду все силы тратил на гулянки со своими сомнительными приятелями, на лице его почти никогда не было румянца. Ни дать ни взять «Чахлый принц»[403]. При всём при этом он не был красивой пустышкой[404], внутри скрывался несгибаемый стержень.
Ло Вэньчжоу уложил Фэй Ду на диван, затем выпрямился и размял ноющую поясницу.
– Не умирай пока. В доме есть еда?
Фэй Ду с трудом поднял руку и указал в сторону кухни. Ло Вэньчжоу сделал было шаг, но затем вернулся, взял с подлокотника плед, укрыл Фэй Ду и только после этого вышел из комнаты.
Кухня сияла чистотой – очевидно, кто-то регулярно здесь убирался. Посуда стояла в основном для украшения, с части даже не потрудились снять бирки. Ло Вэньчжоу порылся по шкафам, нашёл бутылку воды и пакет с сахаром. Растворив сахар в половине стакана воды, он развернулся к выходу и тут спохватился: «Как давно он здесь?» Капитан понюхал содержимое стакана, а затем перевернул бутыль – к его немалому удивлению, она была изготовлена неделю назад. Ло Вэньчжоу нахмурился и открыл холодильник. Тот был практически пуст, не считая фруктов, простеньких полуфабрикатов и пары пачек молока – набора на один ужин. Но все продукты были свежими. Фэй Ду недавно заезжал сюда или даже регулярно здесь останавливался?
Насколько знал Ло Вэньчжоу, пока мать Фэй Ду была жива, мальчик большую часть времени проводил в квартире рядом со школой, где за ним присматривала няня, а в отчий дом возвращался только на выходные. После похорон матери он на полгода обосновался здесь, чтобы уладить дела. Отец пропадал в командировках, а ребёнок один остался в этом жутком месте – Тао Жань жалел его и часто навещал. Когда Фэй Ду переехал обратно в свою городскую квартиру, все, кому была небезразлична его судьба, вздохнули с облегчением.
Капитан думал, что этот дом ещё не продали только потому, что непросто избавиться от недвижимости с нехорошей историей. А вот что оказалось… Ло Вэньчжоу оглянулся и задумчиво посмотрел на лежащего на диване Фэй Ду.
Мрачный особняк напоминал дом с привидениями: несмотря на изысканную отделку, продуманное освещение и безупречную чистоту, он внушал страх. В подобном месте невольно задумаешься о самоубийстве. Едва переступив порог, Ло Вэньчжоу уловил в доме нечто странное, но в последний раз он был здесь семь лет назад и не мог сообразить, что именно с тех пор изменилось.
Ло Вэньчжоу поставил сладкую воду перед Фэй Ду, понадеявшись, что уж со стаканом тот справится. Но руки у юноши так сильно тряслись, что он едва всё не пролил, и капитану пришлось держать стакан самому. Напившись, Фэй Ду вздохнул:
– Шисюн, моя благодарность не знает границ!
Ло Вэньчжоу по привычке огрызнулся:
– Пей до дна и не болтай, а то поперхнёшься.
Сахар придал Фэй Ду немного сил, и тот улёгся поудобнее на диване и прикрыл глаза.
– Всё нормально. Меня просто замутило от вида крови, а потом стошнило в туалете больницы. Я был слишком занят разговором с Чжоу Хуайцзинем, чтобы обращать внимание на обезвоживание…
Ло Вэньчжоу смерил его взглядом и резко сменил тему:
– Ты часто приезжаешь сюда в одиночку?
Глаза Фэй Ду тут же распахнулись. Он лежал неподвижно, но Ло Вэньчжоу заметил, как он напрягся.
– Отсюда долго добираться и до офиса твоей компании, и до университета, и до управления… Даже дом твоего научного руководителя на другом конце города… – протянул Ло Вэньчжоу. – Насколько я знаю, заведений, куда ты ходишь развлекаться со своими дружками, поблизости тоже нет. Так зачем ты таскаешься в такую даль?
– А почему нет? – после небольшой заминки Фэй Ду одарил его невозмутимой улыбкой. – Это мой дом.
Он был сама любезность, но слова звучали так, будто в них обернули кинжал. Ло Вэньчжоу не нашёлся с ответом и задумался. Ему хотелось закурить, и он машинально начал искать глазами пепельницу.
– Можно я… – Он внезапно умолк на полуслове.
Взгляды Фэй Ду и Ло Вэньчжоу одновременно упали на пепельницу на чайном столике.
Выражение лица Фэй Ду резко переменилось, и в этот момент смутные воспоминания и неясные догадки Ло Вэньчжоу слились воедино, и всё встало на свои места. Его осенило: ни Фэй Ду, ни его отец не курили. Этой пепельницей при жизни пользовалась его мать.
После её самоубийства Ло Вэньчжоу несколько раз приходил в дом, чтобы поговорить с главой семейства. Однажды, в точности как сегодня, он спросил разрешения закурить, и отец Фэй Ду вытащил из-под стола керамическое блюдо для фруктов. Внезапно этот исполин, которому, казалось, неведомы эмоции, заявил, что после смерти жены он убрал все её вещи и даже переставил мебель в доме, чтобы ничто не будило болезненных воспоминаний.
Как там он сказал? «Я перенёс в другую комнату телевизор и убрал стоявшее здесь пианино, вешалку у дверей и вазы, куда она любила ставить цветы… Я не мог на них смотреть. Простите, господин Ло, я не курю, а с тех пор как она умерла, в доме нет пепельниц. Можете воспользоваться этим».
Ло Вэньчжоу ещё раз осмотрел гостиную: телевизор, пианино, винтажная вешалка и цветочные вазы – всё вернулось на прежние места!
В вазах стояли чрезвычайно реалистичные искусственные цветы. Похоже, букет сделали на заказ: они выглядели слегка засохшими, чтобы казалось, будто их давно не меняли. Так же, как в тот день, когда полиция приехала сюда на вызов!
Наконец Ло Вэньчжоу понял, почему его пугает этот дом: время в нём на семь лет застыло, как в каком-то музее.
– Я немного устал. – Фэй Ду сбросил с себя плед и сел прямо. По голосу было ясно, что он хочет спровадить гостя. – Я больше не могу тебя развлекать. Хороших выходных.
Фэй Ду, демонстративно зевая, принялся расстёгивать рубашку, и тут Ло Вэньчжоу заметил на его груди татуировку: свирепый зверь, приготовившийся к броску.
– В Силине у тебя была другая…
– Говорят, наука шагнула далеко вперёд, и теперь временные татуировки не отличишь от перманентных.
– А почему ты не набил настоящую? Боишься боли?
Фэй Ду невозмутимо кивнул.
– Ответь-ка мне вот на какой вопрос, – решился сменить тему Ло Вэньчжоу. – Насколько я помню, твой отец выбросил эту пепельницу. Ты купил точно такую же или вернул старую?
Фэй Ду не ожидал, что капитан выпустит парфянскую стрелу[405]. Его зрачки слегка сузились, и Ло Вэньчжоу сразу это заметил.
– Ты всё ещё расследуешь смерть матери?
Они помолчали ещё немного, и капитан сказал:
– Кое-что не даёт мне покоя. Хочешь послушать? – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Когда я только закончил учёбу, мне казалось, что я способен на великие дела, хотя вообще-то я просто от скуки сидел в интернете и читал статьи вроде «Самые загадочные нераскрытые преступления». Я старательно изучал всевозможные теории заговора, пытаясь вычленить из них крупицы правды, и то и дело собачился в комментариях с другими пользователями. Но каждый раз в итоге приходил к одному и тому же выводу: только конченые кретины тратят время на такие срачи! В то время девочки мечтали попасть в эпоху правления династии Цин[406] и выйти замуж за принца. Я частенько слышал, как мои одноклассницы обсуждают это, а сам думал, что я бы лучше переместился в викторианскую Англию и поймал Джека-Потрошителя. – Отрастив за годы шкуру, как у носорога, капитан Ло теперь мог беззлобно посмеиваться над собственной глупостью в прошлом. И вот что удивительно, Фэй Ду внимательно слушал и не язвил. – Поступив на настоящую работу, я быстро понял, насколько реальность далека от моих фантазий. Тогда каждый вступивший в должность должен был пройти стажировку, и меня отправили набираться опыта в участковый пункт. – Ло Вэньчжоу помахал рукой перед глазами Фэй Ду, чтобы привлечь его внимание. – Ты знаешь, чем занимается новичок в таком месте? – Фэй Ду посмотрел на него снизу вверх. – Он добывает запертые в доме ключи, ищет пропавших собак, разнимает затеявших драку мальчишек и читает нотации разгильдяю, затопившему соседей… Каждый второй пёрся к нам со своими идиотскими проблемами![407] Самое серьёзное, что нам, новичкам, доставалось, – это поимка карманников! Случай с твоей семьёй на моей памяти был первым заслуживающим внимания. Но с ним-то я и не справился. К тому моменту я уже отработал в участке год и боялся, что ещё немного в таком духе – и я просто повешусь! Поэтому я подбил Тао Жаня сдать вместе экзамены на поступление в муниципальное управление. На самом деле, нас взяли, потому что я подключил кое-какие связи. – Ло Вэньчжоу покачал головой. – Но в муниципальном управлении оказалось ничуть не лучше, ведь там все знали меня как папенькиного сынка, самоуверенного и бездарного[408]. Каждый день я получал по шее, особенно лютовал мой наставник Ян. Он поносил меня на чём свет стоит и заставлял делать самую неприятную работу, на которую больше никто не соглашался. Мне казалось, что он меня ненавидит. Каждый день я терпел новые издевательства, чтобы в конце месяца получить зарплату, которой не хватало даже на сигареты. Я еле продержался полгода и уже подготовил заявление об отставке, когда лао Ян вдруг взял меня с собой на встречу с информатором. В то время мы выслеживали организованную банду сутенёров. Они похищали девушек и вовлекали их в проституцию. Лао Ян как раз говорил со своим осведомителем, и вдруг откуда ни возьмись выскочила девушка с окровавленным лицом. За ней гнались двое мужчин, вооружённые дубинами и ножами. Она рыдала и умоляла о помощи, но окружающие делали вид, будто не замечают её. Кровь ударила мне в голову, и я бросился на тех двоих. Когда я уложил их, сбежалась целая толпа… – Ло Вэньчжоу развёл руками: – Ты видел, что бывает, если тряхнуть осиное гнездо?
– Как-то не приходилось…
– Тогда тебе будет трудно представить, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Чтобы спасти девушку, мы ввязались в настоящее побоище. Защищая меня, старик получил ножом в бедро и в спину, а ещё сломал колено. И хотя это была целиком и полностью моя вина, в кои-то веки он не стал меня ругать. Наоборот, сказал, что пусть я и поступил неразумно, впервые это был поступок, достойный полицейского. Похоже, к тому моменту у меня развился стокгольмский синдром: пары слов похвалы хватило, чтобы сразить меня наповал! Придя домой, я порвал заявление об отставке. И с тех пор стал преданным псом старика.
Выражение лица Фэй Ду смягчилось, он даже слегка улыбнулся.
– Но суть истории не в этом. – Ло Вэньчжоу отбросил шутки в сторону и заговорил максимально серьёзно: – С тех пор у лао Яна регулярно болело колено. Постепенно он растолстел, и с возрастом его состояние ухудшилось, он мог предсказать дождь точнее любого прогноза. Старик категорически отказывался ходить по лестницам, а умер по пути с овощного рынка в подземном переходе, хотя в пятидесяти метрах от него был наземный…
Пожилые люди берегут свои хрупкие кости, даже если на обход препятствия нужно потратить немного времени. Ян Чжэнфэн обожал готовить, регулярно покупал продукты на том рынке и всегда ходил одним и тем же путём домой. Он бы не стал нагружать больное колено без причины.
– Почему в тот день он спустился в переход? – еле слышно произнёс Ло Вэньчжоу в тишине гостиной. – Как будто нарочно, хотя он же не мог видеть сквозь землю, что внизу скрывается разыскиваемый преступник! Не понимаю! Я тайком проверил записи от мобильного оператора лао Яна – ничего. Помимо того звонка с просьбой о подкреплении, никаких подозрительных разговоров за несколько дней, даже мошенники не звонили!
– Итак, по дороге домой с рынка старый полицейский наткнулся на преступника в розыске и вызвал подкрепление, – подытожил Фэй Ду. – И это всё, что известно?
– Свидетели в один голос утверждали, что лао Ян был безоружен, у старика при себе был только пакет с фаршем и сельдереем! Он вёл себя осторожно и не собирался бросаться на амбразуру, но мимо проходящая старушка случайно спровоцировала преступника. Только увидев, что ей угрожает опасность, лао Ян бросился на помощь. Местные жители подтвердили, что старушка жила неподалёку и каждый день проходила там, чтобы выгулять собаку в парке через дорогу.
– А что сам преступник?
– Он был невменяем, из него так и не удалось ничего вытянуть.
Как ни крути, получалось, что старый полицейский героически погиб в результате рокового стечения обстоятельств.
– Я сообщил о своих подозрениях в управление, – продолжил Ло Вэньчжоу. – И коллеги, и начальство – все рыли землю и пытались найти хоть какие-то зацепки, но так ничего и не добились. Знаешь, когда человек погибает таким трагическим образом, его родные и друзья часто не могут поверить, что это несчастный случай. Они выдумывают разные теории, чтобы унять свою скорбь…
– Как я тогда, – вставил Фэй Ду.
– Как ты тогда. – Ло Вэньчжоу неожиданно схватил его за руку. Фэй Ду машинально попытался вырваться, но безуспешно. – После того случая я задумался, что в твоих сомнениях на тему самоубийства матери, возможно, было здравое зерно… Но, Фэй Ду… – Ло Вэньчжоу поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза: – Ты можешь помнить её вечно, до последнего искать истину, но, пожалуйста, не делай это единственным смыслом твоей жизни. Именно это я не успел сказать тебе в тот день…
Фэй Ду, приложив немало усилий, отдёрнул руку.
– Для меня вопрос не в том, кто виновен в её смерти.
Ло Вэньчжоу опешил.
– Дело вообще не в этом. – Фэй Ду покачал головой. Он отвернулся и уставился на пепельницу на столе. Некоторое время он хранил молчание, а затем, словно из последних сил, продолжил: – Я и так знаю, кто виновен.
Ло Вэньчжоу взмок от напряжения. Наконец-то его попытки разговорить Фэй Ду привели к каким-то результатам. Он тотчас же переспросил:
– Знаешь?..
Фэй Ду стиснул зубы, всё его тело напряглось, словно готовая вот-вот оборваться струна. Ло Вэньчжоу хотел сказать что-нибудь успокаивающее, но Фэй Ду внезапно встал и направился в спальню на втором этаже, оставив гостя в одиночестве.
Капитан хотел догнать его, но тут у него зазвонил телефон. Он нахмурился и поднял трубку.
– Тао Жань, в чём дело?
– Тебе уже сообщили о пожаре в квартире семьи Дун? Огонь потушили, и мы смогли осмотреть помещение, – поспешно сказал Тао Жань. – Это был поджог. Кто-то подпалил бумагу, бросил её на диван, а затем ушёл. В коридоре напротив квартиры установлена видеокамера. Она зафиксировала человека. Это был мужчина ростом около метра семидесяти пяти. Его лицо было полностью скрыто, так что никаких других примет у нас нет.
Фэй Ду уже поднялся наверх и запер за собой дверь изнутри – раздался щелчок замка.
Тихо вздохнув, Ло Вэньчжоу с трудом переключил своё внимание на телефонный разговор и спросил Тао Жаня:
– Говоришь, кто-то поджёг квартиру семьи Дун… Ради чего стоило так рисковать?
Тао Жань окинул взглядом разруху, царящую вокруг после пожара. Строго говоря, квартира пострадала несильно. В гостиной сгорела большая часть мебели и закоптились стены, пластик на телевизоре оплавился, но стена за ним и шкафы рядом уцелели. Документы о собственности, сберегательная книжка и другие бумаги в ящике стола остались невредимы.
– Мы трижды проверили всё касающееся семьи Дун, просмотрели веб-сайты, которые посещали отец и дочь, их почтовые ящики и социальные сети, тщательно обыскали квартиру… Либо мы что-то упустили, посчитав это мелочью, либо…
– Это как искать иголку в стоге сена! – перебил его Ло Вэньчжоу.
– …либо не там искали. – Тао Жань невозмутимо закончил предложение и после небольшой паузы спросил: – Ты сейчас занят?
Капитан не знал, что на это ответить. Пауза затянулась, и Тао Жань деликатно предложил:
– Тогда давай потом всё обсудим. Если появятся новости, я тебе сообщу.
– Тао Жань, подожди, – быстро сказал Ло Вэньчжоу. – Это дело может оказаться намного сложнее, чем мы себе представляли. Будь осторожен на выездах. С этого момента я запрещаю всем, кто участвует в расследовании, действовать в одиночку.
Тао Жань был напарником капитана много лет. Уловив в его голосе беспокойство, он кратко ответил: «Понял» – и положил трубку.
– Заместитель Тао, – к нему подошёл Сяо Хайян, потирая покрасневшие глаза. – Я думаю, преступник в первую очередь хотел уничтожить документы, а с помощью них уже поджёг всё остальное. В многоквартирных домах соседи быстро вызывают пожарных, но мы не нашли никаких следов тех бумаг, значит, преступник бросил их на диван, когда они уже почти догорели. Дун Цянь был человеком не слишком образованным. Я хорошо изучил квартиру; в гостиной не было книг, только несколько рекламных буклетов. Все письменные принадлежности хранились в комнате Дун Сяоцин. Судя по записям с камеры, поджигатель пробыл здесь целых десять минут. Развести огонь можно гораздо быстрее, а значит, он задержался, потому что что-то искал…
Тао Жань нахмурился:
– Тебе не кажется это странным? Уж если он сумел пробраться в квартиру, мог просто унести это! Зачем было устраивать такой переполох? И ещё, похоже, он неслучайно попал на камеру…
Сяо Хайян крепко задумался и ничего не ответил.
– Хайян, у меня такое чувство, что конкретный документ вообще не имел для преступника значения. Ему просто надо было устроить поджог… чтобы привлечь внимание. – Тао Жань указал на свой телефон: – Необходимо выяснить, кто отправил тебе сообщение – сама Дун Сяоцин или кто-то выдал себя за неё.
Сяо Хайян достал мобильный, однако не двинулся с места.
– Замкапитана Тао, Дун Сяоцин в самом деле мертва?
Лан Цяо отправила Тао Жаню фотографии с места происшествия, сама Дун Сяоцин к этому моменту уже лежала на столе в морге. Тао Жань вздохнул и похлопал Сяо Хайяна по плечу.
– Я… Я много разговаривал с ней и успел составить мнение. Не верится, что она могла напасть на кого-то с ножом. Она злилась на людей, обвиняющих её отца, но никогда не обращала свой гнев на родственников жертвы, – сказал Сяо Хайян. – А тут она убила человека, и сразу после этого её саму заставили навеки замолчать. В то же время сгорел её дом. Я думаю, за всем этим стоит один человек – тот, кто ей манипулировал…
Тао Жань взял у Сяо Хайяна из рук телефон и увидел открытую страницу с новостями. Нападение на братьев Чжоу уже не обсуждал только ленивый. В сухом отчёте полиции были указаны лишь имена жертвы и нападавшего, однако народу хватило воображения, чтобы дополнить эту историю всевозможными подробностями и снабдить логичными, по его мнению, выводами.
Голос Сяо Хайяна задрожал:
– Она совсем не такая, как пишут!
Тао Жань вернул телефон и вдруг сказал:
– Мой наставник однажды спросил, верю ли я в карму и справедливое возмездие свыше. – Сяо Хайян в недоумении захлопал глазами. – Конечно, я ответил, что не верю. Это замшелые предрассудки, к тому же старинные поговорки вечно противоречат друг другу. Одна гласит, что небеса справедливы, а другая – что добрый человек долго не живёт, а недобрый процветает. И что из этого считать правдой? – Тао Жань улыбнулся. – Тогда наставник сказал: «Когда ты выслеживаешь убийцу, ты сам несёшь справедливость. Людям приходится обращаться к высшим силам, если вы, придурки, хреново выполняете свою работу!» Возможно, он резко выразился, но его слова серьёзно запали мне в душу. Будем работать сообща! Начни с текстового сообщения, а как появятся идеи, не держи в себе, обсудим их вместе. Давай, вперёд.
Сяо Хайян открыл было рот, но затем молча поправил очки и умчался просить помощи у техников.
Тао Жань ещё раз оглядел оставшуюся после пожара разруху и вздохнул. Разговор о Ян Чжэнфэне навёл его на кое-какие мысли, он машинально достал телефон и, поколебавшись, открыл «Нулевой час чтения».
Ему в глаза бросилась новая тема со следующим заголовком: «„Прекрасней и страшней не помню дня“ (Макбет)», пользователь – Чтец.
Перед смертью Ян Чжэнфэн сказал: «Восемьдесят восемь и шесть эф эм». Только Тао Жань слышал это, а под рукой у него не было диктофона, и вокруг царил сущий хаос, поэтому его обрывочные воспоминания остались единственным доказательством.
После того как Ло Вэньчжоу высказал свои сомнения в отношении дела, полицейские, разумеется, проверили каждую зацепку. Они вцепились в этот «Нулевой час чтения», как клещи, проверили все эфиры, руководителя и персонал, но так ничего и не нашли. С какой стороны ни посмотри, это была всего лишь развлекательная передача для узкой аудитории.
Следственная группа предположила, что во время драки из кармана Ян Чжэнфэна выпал плеер, а Тао Жань, будучи в шоковом состоянии, принял голос диктора, объявляющего частоту, за голос Ян Чжэнфэна.
Но Тао Жань не сдавался. Он упорно слушал эту передачу, однако только повторил школьную программу. Он уже готов был согласиться с версией следствия, но сам не заметил, как привык к аудиокнигам, и в один вечер, убивая время за этим скучным занятием, обратил внимание на сообщение от пользователя Чтец. Прежде тот объявлялся не чаще раза в год, а в последнее время что-то активизировался. В книгах, которые он выбирал, не было ничего такого, и Тао Жань сперва подумал, что у него разыгралась паранойя, однако за этот год они расследовали уже третье громкое дело, и каждое находило своё отражение в совершенно не связанной с полицией передаче… Нет, это не походило на обычное совпадение!
Тао Жань стоял посреди сгоревшей гостиной и целую минуту не отрываясь смотрел на заголовок. Его била крупная дрожь.
Ло Вэньчжоу повесил трубку и нервно прошёлся туда-сюда по гостиной. Он решил подняться на второй этаж к Фэй Ду и уже ступил на лестницу, но тут заметил путь, ведущий в подвал. Капитан сразу остановился, припомнив, как по дороге в клинику «Хэнъай» Фэй Ду рассказывал об этом подвале, резко развернулся и направился вниз.
На извилистую лестницу почти не попадал свет сверху. По мере спуска становилось всё темнее, а в самом конце ждала укреплённая дверь с кодовым замком.
Ло Вэньчжоу какое-то время смотрел на него, а затем достал телефон и позвонил Фэй Ду, но тот сбросил вызов после пары гудков – очевидно, не хотел разговаривать.
Капитан изучил кнопки и отметил, что пульт подключён к сигнализации – если кто-то попытается взломать дверь силой или введёт неверный пароль, по всему дому разнесётся душераздирающий вой сирены.
«А если „перепела“ наверху вспугнёт сигнал тревоги? Ладно, я же не ногой дверь вышибаю…» Раны на пояснице Ло Вэньчжоу были несерьёзные, но всё же побаливали. Ему не хотелось сегодня лишний раз напрягаться, поэтому он небрежно набрал шесть цифр на пульте и быстро зажал уши.
Он постоял так немного, но в доме было по-прежнему тихо. Световой индикатор на двери дважды моргнул, затем раздался щелчок, и замок открылся.
Ло Вэньчжоу медленно отнял ладони от ушей и в недоумении уставился на дверь перед собой. До него только сейчас дошло, что он ввёл в качестве кода дату смерти матери Фэй Ду. Капитан не ожидал, что случайно угадает пароль. Какое-то время он стоял с разинутым ртом и вытаращенными глазами, а затем задрал голову и ещё раз позвонил Фэй Ду. На этот раз телефон был отключён.
– Ну, я не виноват, – пробормотал Ло Вэньчжоу. – Молчание – знак согласия.
Он решительно шагнул в таинственный подвал, навстречу сырости и мраку, но когда включил свет, то замер от удивления. Помещение оказалось очень просторным и полупустым. Упомянутого Фэй Ду стола нигде не было. Пол, стены, шкафы, потолок – всё было окрашено в белый. Посреди комнаты располагалась роскошная проекционная установка, у стены – огромный экран, как в кинотеатре, напротив – кресло с откидной спинкой и ремнями, а рядом с ним – компьютер, какое-то мудрёное оборудование и небольшой холодильник.
Ладони Ло Вэньчжоу покрылись холодным потом. Он осторожно открыл холодильник и обнаружил внутри несколько флаконов с лекарствами. Все этикетки были подписаны на неизвестном ему языке, он ничего не смог разобрать.
Капитану показалось, что он почувствовал слабый запах крови. Чем Фэй Ду здесь занимался?! Пульс Ло Вэньчжоу подскочил до ста пятидесяти ударов в секунду. Мысли застыли, тело одеревенело, а в ушах поднялся гул, будто его окружил целый рой пчёл.
Наконец капитан легонько прикусил кончик языка, резко встряхнул головой, прогоняя наваждение, а затем ещё раз спокойно огляделся вокруг и подумал: «Орудия убийства здесь точно нет». Такой задохлик, как Фэй Ду, при всём желании не сумел бы с кем-то расправиться своими руками.
Ло Вэньчжоу постарался успокоиться и внимательно осмотрел кресло. Едва не выскочившее из груди сердце наконец забилось ровно. Он вздохнул с облегчением, когда понял, что надумал лишнего: ремни были сделаны наподобие автомобильных; их можно было застегнуть и расстегнуть самостоятельно – для убийства с расчленением не годится.
Капитан потрогал кожаную обивку, сфотографировал странное оборудование и флаконы с лекарствами, а затем отправил снимки Лан Цяо и попросил её узнать, что это за штуки.
На спинке кресла висели наушники. Ло Вэньчжоу поднял их, поднёс к уху и нажал кнопку воспроизведения. Звук был отличный, поначалу раздалась неспешная мелодия You raise me up. Ло Вэньчжоу прежде и не замечал, насколько хороша эта песня. Как раз когда он подумал, что дорогое оборудование стоит своих денег, музыку прервал истеричный крик. Несмотря на выдержку, Ло Вэньчжоу непроизвольно вздрогнул.
Вдруг зажёгся большой экран. Капитан немедленно поднял голову…
На экране проигрывалась запись убийства. Несколько лет назад её загрузил в интернет иностранный маньяк. Преступнику уже сделали инъекцию и отправили к его заграничному богу. Правительство удалило запись из сети, но она по-прежнему была доступна в даркнете. Жертва на видео кричала, как дикий зверь. Истошные вопли переплетались со звуками музыки в наушниках превосходного качества и терзали душу слушателя, как кнут.
Не выдержав, Ло Вэньчжоу снял наушники и перемотал вперёд. На экране мелькали кадры обезглавливания, расстрела, обращения членов экстремистских организаций, истязающих военнопленных и заложников, кровавые фотографии…
Телефон Ло Вэньчжоу внезапно завибрировал. Вздрогнув от неожиданности, он едва не уронил мобильник на пол. Когда он ответил на звонок, его голос звучал немного глухо:
– Алло?
– Босс, ты где? Можешь сейчас говорить? – тихо спросила Лан Цяо. – Ты забрёл в какую-то подпольную клинику?
– Что? О чём ты? – нахмурился Ло Вэньчжоу.
– Я показала кое-кому твои фотографии. Это оборудование для электрошоковой терапии, а среди лекарств рвотные, транквилизаторы и разные…
Ло Вэньчжоу не слышал, что она говорила дальше.
Приступы тошноты при виде крови, доводящие Фэй Ду до обезвоживания, дрожь в руках и песня на повторе… Всему этому нашлось объяснение.
– Алло! Алло?! – не услышав ответа, Лан Цяо сразу занервничала. – Босс, ты ещё тут? Подай голос, а то я за тебя волнуюсь!
– А? – рассеянно отозвался Ло Вэньчжоу. – Всё в порядке.
Он не стал слушать вопли Лан Цяо и повесил трубку.
Подвал не проветривался, там было душно, а от немногочисленной мебели исходил слабый запах крови. К наушникам прилипло несколько длинных волос. Ло Вэньчжоу осторожно снял их и провёл пальцами по холодной обивке кресла, отмечая на ремнях заметные потёртости.
Это была установка для аверсивной терапии[409]. Пока на экране транслировалось видео, у привязанного к креслу человека с помощью электрических разрядов и наркотиков вырабатывался рефлекс, заставляющий его прочно ассоциировать[410] увиденное с испытанной болью. Подобные методы применялись с целью «исправить» определённую модель поведения… или образ мыслей.
Человеческое тело можно сравнить с отрегулированным прибором. Вкусная еда пробуждает у нас аппетит, чужая красота вызывает влечение, удар причиняет боль, а грустные истории заставляют плакать… Каждое ощущение передаётся соответствующим органом чувств. А такая «терапия», в теории, грубо взламывает систему: из тела словно выдёргивают провода, вставляют их в другие порты и накрепко заваривают. Но получится ли в действительности перепаять чувства человека из плоти и крови, как контакты на плате? Подобными «модификациями» можно сломать даже бездушный механизм, что уж говорить о живом существе.
Уголок глаза Ло Вэньчжоу дёрнулся. Он вспомнил о постоянно меняющейся татуировке Фэй Ду. Так она скрывала шрамы? Фэй Ду возвращается сюда время от времени, чтобы «подзарядиться»? Он не боится, что причинит себе непоправимый вред?
Если он по ошибке убьёт себя, его тело будет разлагаться в тёмном подвале несколько месяцев… Неужели этот лощёный молодой господин, элегантный от запонок до оправы очков, не страшится превратиться в груду гниющего мяса, пожираемого личинками? Видимо, нет.
Фэй Ду не испытывал никакого благоговения перед жизнью и смертью и вовсе не дорожил своим телом. Ему был неведом страх, потому что он вообще не испытывал эмоций: Фэй Ду было наплевать, с кем он развлекается или спит, его отношение можно было описать одним словом – безразличие. Он предпочитал приходить сюда в одиночку, привязывать себя к медицинскому креслу и играть со своей жизнью, лишь бы не поделиться с кем-то хоть словом правды.
Когда Ло Вэньчжоу оправился от шока и хаос в его душе слегка унялся, его обуяла всепоглощающая ярость. Ему безумно захотелось броситься на второй этаж, выломать дверь в комнату, а затем затащить Фэй Ду в ванную и окатить холодной водой, чтоб неповадно было. Этот ублюдок притворялся искренним и всё больше сближался с капитаном, пока тот не впустил его в своё сердце… лишь для того, чтобы затем вернуться в свою неприступную крепость без окон и дверей, наглухо отгородившись от мира. Таким образом он растрачивал не только свою жизнь, но и доброту других людей.
Ло Вэньчжоу развернулся и спешно покинул подвал, а затем в два прыжка поднялся на второй этаж.
Фэй Ду не было в комнате, в которой он жил, будучи подростком, он заперся в спальне матери, где она покончила с собой. Из-за двери не доносилось ни звука – неизвестно, чем он там занимался один-одинёшенек.
Собравшись с духом, Ло Вэньчжоу постучался.
В спальне у окна стояло подвесное плетёное кресло, напоминающее птичье гнездо. Раньше из него открывался прекрасный вид на садик, а теперь виднелось лишь унылое поле из каменных плит.
Фэй Ду сидел неподвижно, стеклянными глазами глядя в окно. Услышав стук, он немного ожил и повернулся к двери.
– Фэй Ду, открой. Мне нужно с тобой поговорить, – позвал Ло Вэньчжоу.
Фэй Ду не шевелился, но на губах его вдруг расцвела странная улыбка, как будто он смотрел фильм и предвкушал дальнейшее развитие сюжета.
Капитан выдержал паузу, а затем пригрозил:
– Ты от меня прячешься? Значит так, даю тебе полминуты! Если не откроешь, я больше никогда не постучу в твою дверь.
Фэй Ду распрямил ноги, лениво потянулся, и кресло закачалось. Слова Ло Вэньчжоу не произвели никакого эффекта: Фэй Ду опустил взгляд и снова отвернулся к окну. «Вот и не стучи», – равнодушно подумал он.
Секундная стрелка настенных часов продолжила свой бег. Как и обещал, Ло Вэньчжоу простоял под дверью ещё полминуты, а затем в коридоре послышался ритмичный звук его тяжёлых шагов. Звук отдалялся, пока совсем не стих.
Фэй Ду подождал ещё немного, включил маленький экран в изголовье кровати, подключённый к камере у входной двери, и проследил за тем, как Ло Вэньчжоу выходит на крыльцо, пересекает двор и садится в автомобиль.
Фэй Ду посмотрел вслед уезжающей машине: она быстро скрылась из поля зрения камеры. Ему было всё равно: когда он увидел тело Чжоу Хуайсиня, то почувствовал себя словно водитель, наехавший на небольшой камешек. В этот раз, похоже, под колёса попал целый кирпич, и всё же Фэй Ду подумал: «Когда я в следующий раз буду в городском управлении, меня ждёт уничижительный взгляд… Впрочем, неважно. Я всё равно там надолго не задержусь». Несколько ухабов на пути не помешают следовать по намеченному маршруту.
Фэй Ду в изнеможении закрыл глаза. Обезвоживание и скачок сахара в крови давали о себе знать. Он собирался выпроводить Ло Вэньчжоу и провести какое-то время в подвале, но так устал, что не мог встать с кресла. Он смежил веки и, балансируя на грани между сном и явью, вспомнил вдруг один случай из детства.
В те времена ему очень не хотелось жить с посторонними, и он уволил всех домработниц, но, поскольку сам не умел готовить, то и дело наведывался на обед к Тао Жаню. В тот день Фэй Ду, как обычно, отправился в полицейский участок, чтобы дождаться его с работы, а проходя через жилой район, случайно стал свидетелем ссоры между собственниками домов и управляющим. Люди кричали, перебивая друг друга, назревала драка, и кто-то даже позвонил в полицию, чтобы приехали и утихомирили скандалистов.
На вызов прибыли Ло Вэньчжоу и Тао Жань. Фэй Ду заметил их ещё издалека. Среди галдящих пенсионеров Ло Вэньчжоу выделялся, как главный герой дорамы про айдолов среди массовки ситкома для домохозяек, и одновременно выглядел в подобной обстановке нелепо и неуместно.
Молодые полицейские изо всех сил старались унять разгоревшийся конфликт, но не успевали разрешить одну проблему, как тут же возникала другая[411]. Склочники перетягивали бедолаг туда-сюда, будто канат. Ло Вэньчжоу минут пять ещё помнил, что он служитель закона, и держался согласно своему положению, но наконец его терпение лопнуло. Он рассвирепел и ввязался в драку – не на чьей-то стороне, а без разбора раздавая тумаки всем, кто попадался под руку. Тао Жань смотрел на это и обливался холодным потом.
Столкнувшись со столь грозным противником, враждующие фракции на время были вынуждены заключить перемирие и объединить силы – строго говоря, полиция добилась своего.
Пока Тао Жань волок упирающегося напарника прочь, тот постоянно оглядывался через плечо и выкрикивал:
– Давайте, жалуйтесь! Слабо?! Напугали ежа голой жопой! Мой номер значка…
Тао Жань в ужасе зажал рукой рот товарищу. Бесстрашный господин Ло, лишившись возможности говорить, выразил своё отношение к происходящему иначе – показал средний палец легиону враждебно настроенных старушек.
Полицейские успели отойти довольно далеко, и всё же Фэй Ду расслышал:
– Твою мать, целый месяц сплошная ерунда![412] И они ещё что-то квакать будут?! Я полицейский, а не мальчик на побегушках! Так какого хера?!
– Не выбрасывай удостоверение! – взмолился Тао Жань.
В этот момент на другой стороне улицы карманник выхватил у девушки кошелёк. Ло Вэньчжоу тут же позабыл о том, что только что швырнул свои документы в мусорку, и, словно хорошо обученная пиренейская овчарка, рванул в погоню, на ходу грозно крича «стоять!».
Позже, когда воришку поймали, пострадавшая девушка угостила своих спасителей мясом на гриле в кафе. Фэй Ду тоже пригласили. Он почему-то отчётливо запомнил всё, вплоть до порядка подачи блюд… Возможно, потому что еда была ужасно невкусной.
В предзакатных сумерках их окружали простые и приземлённые люди, взмокшие от пота, с бутылками пива в руках. В воздухе витали запахи тмина и перца чили, смешанные с вонью отработанного растительного масла. Фэй Ду, как обычно, не хотел ни с кем разговаривать. Он допил свой напиток и сел в стороне, чтобы тихонько поиграть в приставку – ту самую, которую ему купил Ло Вэньчжоу. Теперь понятно, почему он порой так странно на неё поглядывал.
Ло Вэньчжоу с недовольным лицом передал мальчику шампур и проворчал:
– Тао Жань, шашлыки – это развлечение для взрослых. Зачем ты постоянно таскаешь его за собой? Эй, ты ешь грибы? Ты какой-то нелюдимый, сидишь как сыч!
«Нелюдимый», – Фэй Ду улыбнулся. Люди его и правда не интересовали.
Попрощавшись с владелицей кошелька, самый безответственный полицейский в истории, товарищ Ло Вэньчжоу, помчался обратно на место происшествия. Какое-то время он беспомощно смотрел на мусорный бак, поглотивший его служебное удостоверение. Затем скорчил гримасу, вспоминая которую Фэй Ду ещё год веселился, минуты три собирался с силами, наконец достал из кармана кусок железной проволоки и взломал замок…
Щелчок прозвучал так отчётливо, что Фэй Ду показалось, будто он слышит его прямо сейчас. Вдруг затылок юноши обдало сквозняком, он вздрогнул и в недоумении обернулся. Он был поражён, увидев на пороге Ло Вэньчжоу с куском железной проволоки в руках. Этот парень взламывал замки, как профессиональный домушник!
Ло Вэньчжоу засунул проволоку в карман.
– Я же сказал, что не буду больше стучать. Давай на выход.
Фэй Ду не отреагировал, и тогда Ло Вэньчжоу просто пересёк комнату и выдернул юношу из кресла.
– Сколько, по-твоему, сейчас времени?
– Половина седьмого, – машинально ответил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу поперхнулся и шлёпнул Фэй Ду по загривку:
– Без тебя знаю, что половина седьмого! Почему в этот час ты ещё сидишь здесь и медитируешь? Ты что-нибудь ел?
Фэй Ду слишком долго просидел в одном положении, ноги у него онемели, и всю дорогу до кухни он с трудом переставлял их. Там его встретил обеденный стол, накрытый по высшему разряду. Лапша в маленькой кастрюльке ещё дымилась, а вокруг выстроились всевозможные добавки к ней. Кухня, целую вечность стоявшая без дела, наконец начала приносить пользу. Пустынный первый этаж наполнился чуждыми ему ароматами еды, и атмосфера в «доме с привидениями» стала совсем странной.
– У вас ни хрена нет нормальных магазинов! Пришлось десять километров проехать, чтобы купить продукты. Зачем жить в таком ужасном районе? Только чтобы похвастаться своим богатством? – Ло Вэньчжоу взял миску и спросил: – Ты ешь гошуймянь?[413]
Прежде чем Фэй Ду успел кивнуть, капитан уже отставил миску в сторону:
– Хотя, если тебя недавно рвало, к чёрту холодную лапшу, лучше что-нибудь горячее.
«И зачем тогда спрашивал?» – возмутился про себя Фэй Ду.
Поначалу Фэй Ду думал, что у него не будет аппетита. Прежде, когда его тошнило от вида крови или чего-то ещё, он отправлялся в больницу, на капельницу. Однако сейчас он взял миску из рук Ло Вэньчжоу и сам не заметил, как всё съел. Лапша была в меру упругой и не тяжёлой для пищеварения, и от тёплой еды холодный комок в его желудке постепенно рассосался.
Фэй Ду отложил было палочки и попытался заговорить, но Ло Вэньчжоу тут же схватил его миску и снова наполнил.
– Ты… Эй, погоди, я не…
– Когда доешь, вернёмся к работе, – сказал Ло Вэньчжоу. – Никакого отдыха в эти выходные.
Фэй Ду опешил.
– Какие-то возражения? – пристально посмотрел на него капитан.
Фэй Ду спокойно взял миску.
– Нет, никаких.
– Исходя из моего опыта, в девяноста случаях из ста люди капризничают по двум причинам… – Ло Вэньчжоу спокойно дождался, когда Фэй Ду доест, и пояснил: – Либо если не выспались, либо если голодны.
Фэй Ду так растерялся, что даже не смог возразить, и дал понять, что он весь внимание.
– Перекусывать сладостями и закидываться снотворным – это не выход. – Ло Вэньчжоу многозначительно посмотрел на него и, прежде чем Фэй Ду пришёл в себя, продолжил: – А вот в оставшихся десяти процентах случаев причина кроется глубже… Ладно, помой-ка посуду. Нечего гонять посудомойку ради пары тарелок. Я купил губку и моющее средство. Сначала сотри жир, а потом сполосни тарелки водой. Справишься?
Фэй Ду снова не нашёлся с ответом.
– Ничего, потихоньку научишься. Такие уж правила: кто не готовит – моет посуду!
Капитан не знал, доводилось ли юному господину хоть раз в жизни мыть посуду руками. Немного поколебавшись, тот всё-таки отправился к раковине. В конце концов, в таком богатом доме можно было не переживать из-за пары разбитых плошек.
– Когда тело сгорает дотла, оно обращается в прах, по составу напоминающий апатит… Не остаётся ничего, над чем бы стоило трястись. Так почему мы с таким почтением относимся к человеческим останкам? – Ло Вэньчжоу встал позади Фэй Ду и скрестил руки на груди. – Зачем отмечаем начало нового года? Почему, прежде чем лечь с кем-то в постель, надо какое-то время встречаться, а затем признаться в чувствах? Для чего из официальной церемонии брака устраивать балаган с приглашением всех друзей и родни? Жизнь и смерть, свет и тьма, встречи и разлуки – всему этому придают значение сами люди. Ты не сможешь увидеть это или потрогать, ты не знаешь, для чего это нужно, но именно отношение к этим вещам отличает тебя и меня от кучки химических элементов.
Фэй Ду молчал. Ло Вэньчжоу подтолкнул его руку, чтобы он поставил чистую миску на место, и продолжил:
– Если ты сейчас чего-то не понимаешь, я помогу тебе разобраться. А теперь пойдём, вернёмся в муниципальное управление вместе.
Лан Цяо места себе не находила от беспокойства за начальника. У неё сердце заходилось, когда она думала, что их Капитан Китай мог попасть в переделку![414] По её ощущениям, с момента звонка прошла целая вечность, но она боялась покидать офис на случай, если придётся вызывать подкрепление.
Лан Цяо так и не дождалась сигнала о помощи, Ло Вэньчжоу вернулся живой и здоровый и с порога велел:
– Никому ни слова о том, что я недавно у тебя спрашивал. Будешь хорошо себя вести, и я как-нибудь угощу тебя хуншаожоу[415]. А ляпнешь хоть что-то – и сама отправишься в кастрюлю!
Лан Цяо задохнулась от возмущения. Она поймала себя на мысли, что ещё немного – и станет первой в истории принцессой, убившей отца-императора в ходе спора о тушёной свинине.
Проклиная своего сволочного босса, Лан Цяо корпела над делом Чжоу Цзюньмао: пыталась систематизировать всю имеющуюся информацию. С утра она не знала ни минуты покоя, от количества происшествий за столь короткий срок голова шла кругом. Горожане встречали выходные, почитывая новости о драме в семье богатеев, а сотрудники муниципального управления продолжали пахать как лошади.
– Я договорилась с одноклассниками пойти в эти выходные в кино. – Лан Цяо повисла на дверях конференц-зала. Она пальцами потянула за веки, чтобы не расползались предательские морщинки, и с каменным лицом проворчала: – Почему мы опять работаем сверхурочно? Надоело до чёртиков!
Пробегающий мимо Ло Вэньчжоу заинтересовался:
– С парнями или с девушками?
– С девушками.
– И зачем тебе тусоваться с кучкой девчонок? – пожал плечами капитан. – Уж лучше с нами поработать! Здесь ты наша принцесса!
– Ну ни хрена себе! Это в какой задрипанной стране принцессой помыкают, как ослом?! Такая страна обречена на гибель и забвение!.. – Лан Цяо покосилась вслед Ло Вэньчжоу, а затем смерила Фэй Ду странным взглядом: – Эй, президент Фэй, а ты почему ещё тут?
Фэй Ду промолчал: он и сам задавался этим вопросом. Разве внештатные сотрудники должны возвращаться в офис для сверхурочной работы? Вместо ответа он послал Лан Цяо загадочную улыбку.
Фэй Ду вошёл в конференц-зал, занял место и наконец обратился к Ло Вэньчжоу:
– Я так понимаю, за сверхурочные мне не доплатят…
– Тебе и зарплату не платят, только небольшую дотацию в рамках проекта, – отмахнулся Ло Вэньчжоу, затем подумал немного и добавил: – Хотя, учитывая размер той зарплаты, что она есть, что нет… Тебе вот не всё равно, а?
Фэй Ду немного растерялся: Ло Вэньчжоу украл все его ехидные реплики! Оставалось сесть поудобнее и принять чинный вид.
Переступив порог конференц-зала, Лан Цяо, как настоящий профессионал, сразу выбросила из головы неудавшийся поход в кинотеатр и переключилась на дело:
– Сейчас нам доподлинно известны две вещи. Первая: похищение Чжоу Хуайцзиня было постановкой, которую он сам и спланировал. Ху Чжэньюй, очевидно, был его сообщником. Кстати, его уже допрашивают. Вторая: Чжоу Хуайсиня убила Дун Сяоцин. Это доказывают записи с камер видеонаблюдения и показания очевидцев. Затем саму Дун Сяоцин устранили, а её квартиру подожгли. Личность преступника не установлена, мы точно не знаем, каковы его мотивы, но подозреваем, что это как-то связано с Чжоу Хуайцзинем.
– А что насчёт него самого? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Он заключён под стражу, – отчиталась Лан Цяо, – но пока не в состоянии отвечать на вопросы. С тех пор как попал сюда, сидит в кресле согнувшись, держится за голову и не издаёт ни звука. Мы приносили ему еду и воду, но он даже не шелохнулся. До сих пор ничего в рот не берёт.
– Какая информация по Дун Цяню и Дун Сяоцин?
– Дун Цянь был человеком замкнутым, друзей у него не водилось, с коллегами по автопарку общался не много, – вступил в разговор Тао Жань. – Он ездил разными маршрутами, постоянных клиентов у него не было, каких-то любимых закусочных или постоянных автосервисов тоже. Однако его коллеги кое-что вспомнили. Сяо Хайян, расскажи, что тебе удалось выяснить.
Услышав своё имя, Очкарик растерялся и машинально вскочил:
– Есть!
Сослуживцы тут же потянулись, чтобы усадить его обратно на место:
– Сиди, сиди!
Сяо Хайян сконфуженно опустил голову, поправил очки и зачастил, как пулемёт:
– Коллеги Дун Цяня сказали, что курьеры регулярно доставляли ему заказы, сделанные через интернет – по два-три раза в неделю. Я проверил историю покупок отца и дочери Дун и обнаружил, что он действительно часто что-то заказывал и при этом часто возвращал товары…
Ло Вэньчжоу поднял голову:
– Ближе к делу. Суть в продавцах или в доставке?
– В доставке! – без колебаний ответил Сяо Хайян. – Более восьмидесяти процентов возвращённых заказов доставлялись одной и той же курьерской службой «Куайда-экспресс». Я навёл справки: из-за высоких цен и низкого качества сервиса клиенты пользуются их услугами всего в пяти процентах случаев. И при этом больше половины всех заказов Дун Цяня были доставлены именно «Куайда-экспресс». Пять процентов и пятьдесят – очень большая разница, это не может быть совпадением!
– Интересно… – кивнул Ло Вэньчжоу. – Что-то ещё?
– Если тот сгоревший документ имел большое значение, как же мы упустили его раньше при обыске? Возможно, к тому моменту он был ещё в пути… Обычно доставка в пределах города занимает от трёх до пяти дней, по времени как раз сходится.
Ло Вэньчжоу помрачнел и резко спросил:
– Сяо Хайян, у тебя есть какие-то доказательства или это только твои домыслы?
Под таким напором парень смешался:
– Есть… У меня есть основания…
– Не прикидывайся дураком, я знаю, что это не так! – строго сказал Ло Вэньчжоу. – Все тут и внимательно слушают. Если есть что сказать, говори.
Чтобы сберечь посылку, отправитель послал её службой, развозящей заказы по полнедели. Но откуда он мог знать, что за столь короткий срок полиция закончит с обыском? Если бы полицейские не торопились и затянули следственные мероприятия на полмесяца, посылка сама пришла бы к ним в руки. Версия Сяо Хайяна звучала разумно, но всё это было возможно в одном случае: если в муниципальном управлении завёлся предатель.
Очкарик ничего не говорил напрямик – наверное, эта дурная привычка осталась у него со времён службы в управлении Хуаши. В тот раз, когда Ло Вэньчжоу впервые повстречал его на месте преступления, Сяо Хайян тараторил без умолку, но в его бессмысленной на первый взгляд болтовне скрывался намёк: он хотел донести до капитана, что тело перенесли на пустырь уже после убийства. Сейчас парень явно пытался провернуть тот же трюк.
– Так на чём основаны твои выводы? – ещё раз спросил Ло Вэньчжоу.
Сяо Хайян потупил взор и сквозь толстые стёкла очков взглянул на начальника.
– Я запросил в «Куайда-экспресс» накладные и обнаружил, что перед смертью Дун Цяня из автопарка, где он работал, на его домашний адрес была отправлена посылка.
– «Была отправлена посылка», а не «он отправил посылку»… – внезапно вмешался Фэй Ду. – Итак, ты полагаешь, что её послал не Дун Цянь.
– Если Дун Цянь подстроил ту аварию и убил Чжоу Цзюньмао, – сказал Сяо Хайян, – что он пытался сообщить Дун Сяоцин? Он хотел раскрыть личность организатора или просто признаться в своих грехах? В первом случае он подверг бы свою дочь опасности, а во втором заставил мучиться всю жизнь! Это не имеет смысла!
– И кто-то другой прислал Дун Сяоцин посылку, которая сподвигла её напасть на Чжоу Хуайцзиня? А затем, чтобы улика не угодила в руки полиции, убил девушку и устроил пожар. – Ло Вэньчжоу не сводил глаз с Сяо Хайяна. – Зачем? Убийца внаглую сбил Дун Сяоцин прямо у меня на глазах, так почему сам не прикончил Чжоу Хуайцзиня? Профессионал справился бы лучше, чем хрупкая девушка. И зачем поджигать всю квартиру? Чтобы привлечь внимание полиции?
– Да, я думаю, Дун Сяоцин спровоцировали, – без колебаний ответил Сяо Хайян. – Перед тем как мы выехали к её дому, я получил от неё сообщение, в котором говорилось, что она хочет мне что-то отдать. Расследование показало, что сообщение отправила не она – номер подделали. Три дня назад я приезжал к ней и оставил визитку. Сообщение было отправлено примерно в то время, когда поджигатель, по нашим подсчётам, ворвался в квартиру. Возможно, визитка попалась преступнику на глаза, и он воспользовался этим шансом, чтобы заманить нас туда.
– Кроме того, мы проверили курьера, который регулярно контактировал с Дун Цянем. Со дня смерти Дун Цяня местонахождение этого человека неизвестно, – добавил Тао Жань.
Он достал пакет с уликами. Внутри лежала ксерокопия удостоверения личности. У мужчины на фотографии была ничем не примечательная внешность и короткая стрижка – такой может запросто раствориться в толпе.
– Это документы, которые пропавший курьер предоставил компании. Но они фальшивые. В отделе кадров какое-то время царил бардак, при найме нового сотрудника могли мельком глянуть на удостоверение и не проверить толком, – пояснил Тао Жань.
Ло Вэньчжоу обернулся к Фэй Ду:
– Каково твоё профессиональное мнение?
Фэй Ду прочистил горло, закрыл записную книжку, в которой якобы делал заметки, и сказал:
– Один человек убил Дун Сяоцин возле клиники «Хэнъай», в то время как другой поджёг квартиру. Ещё у нас есть таинственный курьер, связавшийся с Дун Цянем. Итого минимум трое подозреваемых. Эти люди умеют подделывать документы, у них есть доступ к современной технике, и их действия хорошо спланированы – похоже на организованную преступную группировку.
Фэй Ду деловито, как настоящий профессор, встал и придвинул к себе белую доску, а затем нарисовал маркером круг:
– Чем проще цель банды, тем больше она сплочена. А для получения выгоды они могут использовать принуждение и запугивание – эффективные средства для поддержания должного уровня лояльности в своих рядах…
– Как банда наркоторговцев или похитители детей вроде Су Сяолань, – добавил Тао Жань.
– Верно, даже международные террористические организации, которые со стороны кажутся просто фанатиками-экстремистами, на самом деле преследуют вполне обыденные, материальные интересы, – улыбнулся Фэй Ду. – Попробуй объедини группу разных психопатов только на основании их отклонений!
– Это каких, например? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Например, некоторые помешаны на полиции. Одни мечтают бросить вызов стражам правопорядка, чтобы доказать, что умнее и хитрее них. Другие убивают только полицейских. Отдельные извращенцы мечтают завести неуставные отношения с людьми в форме…
Все засмеялись, а Ло Вэньчжоу сухо кашлянул, намекая, что Фэй Ду увлёкся. Капитан взял оставленную юношей записную книжку и сунул её в стол.
– Не болтай чепуху. У нас собрание, давай серьёзнее!
Фэй Ду тут же сменил тон:
– Рано или поздно внутри банды могут возникнуть разногласия, и будет трудно всех контролировать, чтобы закончить дело. Сяо Хайян, неужели ты думаешь, что всё это – убийства Чжоу Цзюньмао и Дун Сяоцин, посылка, провокация, поджог – было сделано, только чтобы привлечь внимание полиции? Лично я крепко сомневаюсь.
– Итак, твоё мнение… – поторопил его Тао Жань.
– Я думаю, что заговор с целью убийства Чжоу Цзюньмао, отправка некой вещи Дун Сяоцин, поджог под самым носом у полиции и присланное Сяо Хайяну сообщение – это действия разных людей, не связанных общей целью. Либо цель всё-таки была, но к полиции она не имела отношения. Чтобы до конца во всём разобраться, придётся побеседовать с Чжоу Хуайцзинем.
Сяо Хайян не ответил, и Фэй Ду сам обратился к нему:
– На самом деле я думаю, что Сяо Хайян очень интересно мыслит. Если мы не можем понять мотив преступника, то обычно предполагаем, что он пытается скрыть улики. А почему ты так уверен, что кто-то хочет спровоцировать полицию?
– Потому что Дун Цянь сам погиб в аварии, – выпалил Сяо Хайян. – Вы смело назначили его виновником, но что, если он тоже пострадавший? Что, если полиция бездействовала, а у жертвы появилась возможность отомстить? Разве раньше не было подобных случаев самосуда?..
Сяо Хайян сообразил, что сказал лишнего, и захлопнул рот. Фэй Ду и Ло Вэньчжоу одновременно посмотрели на него, на какое-то время в конференц-зале воцарилась тишина.
– Фэй Ду идёт со мной к Чжоу Хуайцзиню, – не отрывая внимательного взгляда от Сяо Хайяна, распорядился Ло Вэньчжоу. – Тао Жань, попытайся найти таинственного курьера, основываясь на имеющейся информации и фотографии из поддельного удостоверения. Параллельно продолжайте изучать записи с камер видеонаблюдения возле дома Дун Сяоцин, ищите поджигателя. Наверняка он успел переодеться, так что обращайте внимание на людей подходящего роста и комплекции. На этом собрание окончено.
Фэй Ду вернулся на своё место, но не нашёл там записной книжки. Он в замешательстве оглядывался по сторонам, и тут его окликнули из-за спины. Фэй Ду развернулся, и Ло Вэньчжоу шлёпнул его блокнотом по груди. Блокнот был открыт на той самой странице, где Фэй Ду бездумно чирикал что-то под видом рабочих заметок.
На листе виднелся набросок профиля Ло Вэньчжоу, подпирающего рукой подбородок.
– Витаешь в облаках во время собрания? – понизив голос, спросил Ло Вэньчжоу и ткнул Фэй Ду в плечо. – Ты же вроде поел, уровень сахара в крови пришёл в норму. Стыдоба!
Фэй Ду ни от кого особо не прятал свои наброски, он спокойно взял записную книжку у капитана, небрежно пролистал её и развёл руками:
– А где ещё один рисунок? Шисюн, зачем ты вырвал страницу из моего блокнота?
Ло Вэньчжоу без тени смущения ответил:
– Я его конфисковал.
Сдерживая улыбку, он направился в комнату для допросов.
Звук открывшейся двери встревожил Чжоу Хуайцзиня, и он поднял на Ло Вэньчжоу потухший взор. Менее чем за сутки этот моложавый щёголь превратился в измождённого мужчину средних лет, как будто из него вынули батарейку. Его блистательный образ рассыпался в пыль…
Ло Вэньчжоу не успел ничего сказать, Чжоу Хуайцзинь первым нарушил молчание. Он хрипло спросил:
– Вы покажете мне тест на отцовство?
Ло Вэньчжоу опешил, но стоящий позади него Фэй Ду будто только этого и ждал – он сразу протянул папку:
– Здесь твой, Хуайсиня и Ян Бо.
Чжоу Хуайцзинь тяжело вздохнул, руки у него задрожали. Ему потребовалась целая минута, чтобы перевернуть три странички. Он как будто читал роман о своей несчастной жизни.
Фэй Ду поборол свою неприязнь и подал ему стакан тёплой воды.
– Промочи горло, нам предстоит длинный разговор. Президент Чжоу, ты ведь верующий? А значит, бессмертная душа Хуайсиня ещё где-то рядом и беспокоится о тебе. Не показывай ему, как тебе тяжело.
У скорбящего человека любые слова поддержки могут вызвать слёзы. Не выдержав, Чжоу Хуайцзинь всхлипнул и задрожал всем телом. Он взял салфетку, которую ему передал Фэй Ду, и яростно вытер лицо.
– Я расскажу всё, что смогу. О чём ещё вы хотите узнать? Вам нужны имена людей, которые помогли мне провернуть похищение?
– Президент Ху уже подробно рассказал нам об этом, – ответил Ло Вэньчжоу. – Господин Чжоу, не знаю, в курсе ли вы, что вскоре после побега из клиники «Хэнъай» Дун Сяоцин, убившую вашего младшего брата, саму насмерть сбила машина.
Лицо Чжоу Хуайцзиня окаменело.
– Правда? Что ж, поделом.
– Её задавили намеренно, – добавил Ло Вэньчжоу, внимательно глядя на Чжоу Хуайцзиня и ожидая реакции.
Тот откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, как будто защищаясь.
– Если бы я хотел отомстить, то убил бы её сам!
– Президент Чжоу, – снова заговорил Фэй Ду, – почему от Дун Сяоцин избавились сразу после нападения? Очевидно, кто-то боялся, что после ареста она выдаст полиции ценные сведения. Она убила человека, но сама была орудием в чьих-то руках. Не хочешь узнать, кто направлял это орудие?
Чжоу Хуайцзинь не ответил.
– В любом случае Дун Сяоцин мертва, – продолжил Фэй Ду. – Как бы сильно ты её ни ненавидел, как бы тебе ни хотелось изрубить её на кусочки, это бесполезно. Даже если ты раскопаешь труп и выместишь на нём свою злобу, Дун Сяоцин уже ничего не почувствует. Так что скажи мне, ты готов сотрудничать?
Чжоу Хуайцзинь оживился и посмотрел на Фэй Ду налитыми кровью глазами. Какое-то время он обдумывал своё положение и наконец уточнил:
– Чего ты хочешь?
– Ты так и не ответил на вопрос, который я задал тебе раньше, – сказал Фэй Ду. – Почему ты не спросил, из-за чего Дун Сяоцин хотела убить тебя? У тебя есть собственные догадки? Ты знал Дун Сяоцин раньше?
– Нет, – сказал Чжоу Хуайцзинь, – я никогда прежде её не встречал. Если бы мне что-то показалось странным, я не позволил бы телохранителям пропустить её.
– Значит, ты вспомнил позже, – кивнул Фэй Ду.
Чжоу Хуайцзиня, похоже, мучила жажда: он схватил второй стакан воды и осушил одним глотком.
– Я не всегда поступал правильно, но Хуайсинь с начала и до конца ни в чём не был виновен. Я хочу для него справедливости! Мне плевать, если «Чжоуши» обанкротится, унаследую я её или нет, для меня этот бизнес не имеет значения. Господин Фэй, ты понимаешь, о чём я?
Фэй Ду окинул его оценивающим взглядом. Словно хамелеон, он тут же подстроился: изменились и тон, и темп речи.
– Получается, я наживаюсь на вашей беде… Что ж, надеюсь, ты не в обиде…
Чжоу Хуайцзинь задрал голову и прищурился от яркого света. Казалось, он колеблется и не знает, с чего начать. Наконец он заговорил:
– Ваше расследование деятельности благотворительных фондов «Чжоуши», которые подозревали в отмывании денег, принесло результат? Если нет, присмотритесь, пожалуйста, повнимательнее: там точно что-то неладно. Мне не доверяли и не подпускали к этой части бизнеса, поэтому у меня нет доказательств, но я абсолютно уверен, что в «Чжоуши» не святые собрались. На пути к благосостоянию старик не гнушался никакими методами!
– Ты подозреваешь, что Чжоу Цзюньмао приложил руку к убийству Чжоу Яхоу? – уточнил Ло Вэньчжоу.
– Не только, – покачал головой Чжоу Хуайцзинь. – Как говорится, укравшего поясную пряжку тащат на плаху, укравший же царство восседает на троне[416]. Штаб-квартира «Чжоуши» расположена за границей, там полно возможностей для отмывания денег. После стольких лет следов уже не найти. Когда Дун Сяоцин напала на моего брата, я сначала пребывал в шоковом состоянии, но потом кое-что вспомнил… Много лет назад я уже слышал её фамилию… И это связано с Чжэн Кайфэном. Вы, должно быть, и без меня знаете: в юности он был шестёркой у босса-контрабандиста, затем присоединился к Чжоу Цзюньмао и с его помощью выбился в люди. Он сделал карьеру и начал задирать нос, но подонок всегда будет подонком, такова его натура. В душе он остался шпаной.
У Фэй Ду легонько дёрнулся глаз, а кончик ручки ненадолго замер над листом бумаги, но Чжоу Хуайцзинь так погрузился в свои воспоминания, что этого не заметил. Он продолжил:
– Это случилось… более двадцати лет назад, вскоре после рождения Хуайсиня. Моя мать и до того была плоха, а постродовая депрессия чуть не свела её с ума. Она перестала общаться с людьми и совсем не заботилась о ребёнке. Я перенёс его кроватку в свою комнату, чтобы постоянно присматривать.
Ло Вэньчжоу смерил Чжоу Хуайцзиня взглядом:
– Я слышал, что карапуз, плачущий по ночам, может довести своих родителей до полного исступления. Терпение – добродетель, но разве ваша семья не могла себе позволить няню?
– Не знаю… – Чжоу Хуайцзинь медленно закрыл глаза, вздохнул и протянул руку: – Не угостите сигаретой? Спасибо. Я выжил в доме Чжоу Цзюньмао лишь потому, что меня защищала мама. Но её состояние ухудшалось на глазах, и я был просто в отчаянии. Вообще, подростки редко любят маленьких детей, но каждый новый день таил новые опасности, а Хуайсинь стал той соломинкой, за которую я ухватился. Мы стали неразлучны, порой даже ели из одной тарелки. Я был уверен: Чжоу Цзюньмао, каким бы мерзавцем он ни был, никогда не навредит родному сыну. Однажды ночью Хуайсинь проснулся и заплакал. В полудрёме я встал, чтобы поменять ему подгузник, снял использованный и понял, что чистые закончились. Я пошёл поискать в кладовке и увидел, что в кабинете на первом этаже горит свет. Чжоу Цзюньмао вернулся из многодневной поездки и разговаривал там с Чжэн Кайфэном. В то время «Чжоу-ши» нацелилась на восточноазиатский регион: правление компании планировало развернуться на полную в стране, поощряющей иностранные инвестиции, захватить рынок и заполучить дешёвую рабочую силу. Чжэн Кайфэн лично руководил этим проектом. Должно быть, он только прилетел: его чемодан стоял у дверей. Если бы не подгузники для Хуайсиня, увидев этих двоих, я бы просто развернулся и ушёл, но у меня не было выбора. Я постарался как можно тише прошмыгнуть мимо кабинета и в тот самый момент услышал, как Чжэн Кайфэн сказал: «…насмерть. Не беспокойся, никаких следов…» Или что-то в этом роде. – Чжоу Хуайцзинь на мгновение замолчал, прижал руки к вискам и надавил, а затем опять вздохнул: – Знаете, каково это – каждое мгновение опасаться за свою жизнь? В таком состоянии человек особенно остро реагирует на некоторые слова. Когда я услышал про смерть, то даже не понял, о ком это, и решил, что они хотят убить меня. От испуга у меня кровь застыла в жилах! Но потом я услышал слова Чжоу Цзюньмао: «Я видел новости. Типичный несчастный случай». А Чжэн Кайфэн ответил: «Парню по фамилии Дун просто не повезло. Смотреть надо было, куда едет». Тогда Чжоу Цзюньмао рассмеялся и сказал: «Как я и думал, всё можно купить за деньги. На цену плевать, главное, что это избавило нас от проблем».
– Погодите-ка, – внезапно вмешался Ло Вэньчжоу. – Господин Чжоу, попытайтесь точно вспомнить, когда это было?
С тех событий прошло уже более двадцати лет. Сам разговор Чжоу Хуайцзинь запомнил, потому что он напугал его до чёртиков, но прочие детали давно стёрлись из его памяти. Он нахмурился.
Фэй Ду вгляделся в его усталое лицо и постучал колпачком ручки по деревянному столу.
– Президент Чжоу, днём заниматься своими делами, а по ночам заботиться о маленьком ребёнке трудно даже взрослому. Наверное, ты в то время ещё учился в школе? Уставал, да? Может, засыпал на уроках?
– Да вроде меня не сильно загружали, не на полный день… – машинально ответил Чжоу Хуайцзинь и тут наконец вспомнил: – А ведь верно, бизнес-школа! В то время я ходил в бизнес-школу. Мне было семнадцать лет, это был первый курс.
Значит, двадцать один год назад.
– Ты сказал, что дверь кабинета была открыта, – продолжил Фэй Ду. – Значит, скорее всего, дело было не зимой, когда берегут тепло, и не летом, когда включён кондиционер?
– Да! Было не холодно и не жарко, возможно, сентябрь или октябрь… В то время у моей матери часто случались нервные срывы, поэтому прислуга старалась не выходить из комнат лишний раз по ночам. К тому же большинство нанятых работников всё равно не понимали по-китайски, и можно было спокойно обсуждать дела, не закрывая двери.
Ло Вэньчжоу обменялся взглядами с Фэй Ду, затем склонил голову и отправил текстовое сообщение Тао Жаню: «Что-то значимое происходило в семье Чжоу или семье Дун в сентябре–октябре двадцать один год назад?»
Вскоре в его наушниках раздался голос Тао Жаня:
– Да, я как раз собирался сказать тебе, что шестнадцатого сентября того года мать Дун Сяоцин погибла в автокатастрофе.
Ло Вэньчжоу встрепенулся: автокатастрофа, унёсшая жизнь Чжоу Цзюньмао, тоже случилась шестнадцатого сентября. Как раз в тот день, когда Фэй Ду впервые пришёл на работу в управление…
– Я не осмелился подслушивать дольше и сразу же убежал, но запомнил тот разговор навсегда. Я обратил внимание на бирку на чемодане Чжэн Кайфэна: он побывал в Яньчэне. В те времена средства массовой информации редко освещали события за рубежом, из-за границы было трудно узнать о здешних происшествиях, поэтому я тайком связался с подругой из Китая, которой доверял, и попросил её поискать новости, касающиеся фамилии Дун и каких-либо несчастных случаев.
Ло Вэньчжоу опустил взгляд на телефон и просмотрел старые статьи, которые прислали ему коллеги.
– Ты узнал, что известный китайский бизнесмен погиб в автокатастрофе?
– Да. Три месяца спустя компанию, которую он основал, поглотила другая. Источником зарубежных инвестиций числилась фирма-однодневка, зарегистрированная на Каймановых островах. – Чжоу Хуайцзинь развёл руки в стороны: – Видите ли, если после первого убийства преступник остаётся безнаказанным, то во второй раз он рискнёт ещё больше. Не самый удачный пример, но это похоже на человека, который постоянно жульничает в играх. Убив некоего Чжоу Яхоу, два мелких бандюка превратились в известных предпринимателей и влились в высшее общество. Затем они обзавелись связями с местной мафией, устранили ещё одну преграду на своём пути и обеспечили себе преимущество в развитии бизнеса на десять лет вперёд. Хотя в те годы Китай поощрял зарубежные инвестиции, по-настоящему хорошие проекты не доставались иностранным компаниям. Президент Фэй, ты ведь разбираешься в этой теме. Сам знаешь, как сложно конкурировать с местными.
– Я знаю, что смертника, готового пожертвовать собой, попробуй найди, – вздохнул Фэй Ду. – Похоже, твой отец и вправду был из тех людей, что готовы поставить всё на кон ради победы.
– Та женщина… Дун, – Чжоу Хуайцзинь закрыл глаза рукой и слабым голосом продолжил: – Перед тем, как она достала нож, она сказала кое-что. Это слышали только я… и Хуайсинь.
– Что именно?
– Она сказала: «Мало вам? Почему вы не отстанете от моего отца?»
– Что это значит? – нахмурился Ло Вэньчжоу.
– Я не знаю. Похоже, она решила, что я каким-то образом убедил виновника аварии… её отца подстроить автокатастрофу Чжоу Цзюньмао ради мести. – Чжоу Хуайцзинь покачал головой: – Но это не в моих силах. Уж если кто и мог провернуть подобное, то Чжэн Кайфэн. Нужно спрашивать у него.
Ло Вэньчжоу нахмурился ещё сильнее, вспомнив последние слова Дун Сяоцин перед смертью: «Он один из них…»
Если сравнить аварию, в которой погибла мать Дун Сяоцин с аварией, в которой погиб Чжоу Цзюньмао, сразу бросалось в глаза сходство: и виновник столкновения, и запланированная жертва погибли на месте происшествия.
Возможно, «они» – это некая организация смертников, готовых отдать свои жизни, чтобы забрать чужие? Неужели в мирном городе Яньчэна промышляют подобные камикадзе?
Ло Вэньчжоу вскочил и пулей вылетел из кабинета, на ходу приказав:
– Допросите Чжэн Кайфэна!
Тао Жань, который внимательно следил за разговором, спросил:
– Погодите-ка, Дун Сяоцин думала, что за всем стоит Чжоу Хуайцзинь? Я не совсем понял… Как она пришла к такому выводу?
– Зависит от того, что было в той загадочной посылке. Могла ли она узнать, что Чжоу Хуайцзинь спланировал собственное похищение, что Ян Бо никакой не бастард, а Чжэн Кайфэн и Чжоу Цзюньмао сговорились и подстроили автокатастрофу двадцать лет назад?..
Вышедший следом из комнаты для допросов Фэй Ду перебил его:
– Когда Чжоу Хуайсинь позвонил в полицию, он нарочно наговорил всякого, чтобы поднять побольше шума. В том числе что кто-то якобы узнал, каким маршрутом и на какой машине поедет Чжоу Цзюньмао. Тем самым он обвинил Дун Цяня в умышленном убийстве. Чтобы так чётко подстроить аварию, Дун Цяню нужен был источник информации в «Чжоуши», поддерживающий с ним постоянную связь. Кто бы это мог быть?
– Все в семье думали, что Чжоу Хуайцзинь не родной сын Чжоу Цзюньмао, – вмешалась в разговор Лан Цяо. – Может, родителей самих сбили с толку? Например, когда мальчик был маленьким, кто-нибудь пошутил, мол, на соседа похож, а они и без того сомневались… Сами посмотрите, Чжоу Хуайцзинь действительно внешне сильно отличается от отца. Затем некий «друг» подкидывает Чжоу Цзюньмао идею с современным точным ДНК-тестом. В такой солидной корпорации, как «Чжоуши», скандалы не нужны, поэтому проверку нужно было провести в полной тайне, в частном порядке. «Друг», конечно же, сразу вызывается всё устроить, а затем проворачивает такой же фокус, как Чжоу Хуайцзинь, когда пытался подставить Ян Бо…
Громкий звонок телефона прервал речь Лан Цяо. Её вдруг посетило дурное предчувствие.
– Алло?
Из трубки раздался голос полицейского, которому было поручено следить за Чжэн Кайфэном:
– Цяо-эр, скажи боссу, что Чжэн Кайфэн сбежал!
Лан Цяо взглянула на хмурое небо за окном и ощутила острый укол тоски.
– Дагэ, как он мог сбежать? Вас целая толпа, и вы не смогли уследить за одним старым пердуном? Когда это случилось?
Ло Вэньчжоу забрал у неё телефон.
Полицейский на том конце провода посчитал упрёк несправедливым: на время расследования финансовых махинаций «Чжоуши» ему с коллегами приходилось держать в поле зрения сразу нескольких фигурантов дела. В причастности к похищению Чжоу Хуайцзиня в основном подозревали Ян Бо, Ху Чжэньюя и Чжоу Хуайсиня, а за Чжэн Кайфэном следили уже вполглаза, поскольку старик напрямую не участвовал в делёжке наследства и прочих семейных дрязгах. Если бы не внезапное нападение Дун Сяоцин на братьев Чжоу, на выходных наблюдение за ним и вовсе сняли бы.
– Этим утром Чжэн Кайфэн, как обычно, отправился в офис «Чжоуши» в центре города. Мы весь день следовали за ним. Он спокойно, не скрываясь, вышел из здания, сел в машину на стоянке и поехал к себе домой. Когда поступил приказ вызвать Чжэн Кайфэна на допрос, мы остановили его автомобиль прямо на въезде во двор, но внутри оказался не он!
– И вы даже не заметили подмены?! Вы там в глаза долбитесь? – Ло Вэньчжоу, как обычно, подчинённым спуска не давал[417]. Он сделал глубокий вдох, а затем продолжил: – Арестуйте тех, кто оказался в машине вместо Чжэн Кайфэна. Тао Жань, возьми людей, отправляйтесь в офис «Чжоу-ши» и просмотрите записи с камер наблюдения. Получите ордер на обыск кабинета Чжэн Кайфэна, проверьте его банковские счета, жилище… В общем, всё. Этот человек определённо что-то натворил, иначе зачем ему сбегать? Цяо-эр, свяжись с управлением дорожного движения, нужно установить блокпосты на всех автомагистралях и выездах из города. Оповестите службы безопасности во всех аэропортах, на железнодорожных и автовокзалах, разошлите ориентировку на Чжэн Кайфэна. Живо! Он не должен покинуть Яньчэн!
Лан Цяо с нетерпением ждала окончания допроса Чжоу Хуайцзиня, чтобы уйти с работы. Взяв такси, она бы ещё успела в кино на вечерний сеанс, но её планам было не суждено сбыться. Лан Цяо не удержалась от жалобного стона:
– Не одно, так другое! Наверняка во всём виноват ретроградный Меркурий!
Тао Жань подумал, что это какая-то новая информация по расследованию, и деловито уточнил:
– Какой Меркурий?
– Ретроградный, – чуть не плача повторила Лан Цяо. – Меркурий движется в обратном направлении.
Пещерный человек Тао был не силён в астрономии.
– А? Как это – в обратном направлении? Разве не все планеты движутся с запада на восток?
Лан Цяо вздохнула и похлопала Тао Жаня по плечу:
– Заместитель Тао, сразу видно, что у тебя нет девушки. Я имела в виду, что все как с ума посходили. Сколько мы уже проработали сверхурочно? У нас за этот месяц работы было больше, чем за весь прошлый год. Дела градом сыплются, и все громкие и запутанные. То шайка бандитов в районном управлении, то серия похищений и убийств длиною в двадцать лет, а теперь вот эта драма о семье олигархов. Уважаемые коллеги, а вы уверены, что мы живём в развитой стране? А то мне уже начинает казаться, что я где-то на передовой в Сирии!
Лан Цяо просто бранилась от души, но от её слов Тао Жаню стало не по себе… Верно, слишком много совпадений. В людном мегаполисе всегда отыщется какое-нибудь гнездо разврата, сокрытое от глаз законопослушных граждан. Потому-то преступность и неискоренима, что на неё стараются не обращать внимания. Но в последнее время злодеи и правда зачастили. Как будто кто-то подготовил связку петард, и хватило единственной искры, чтобы они начали взрываться одна за другой.
Тао Жань вдруг вновь подумал о «Нулевом часе чтения» и окликнул проходящего мимо Ло Вэньчжоу:
– Подожди, лао Ло!
Тот остановился.
– Ты помнишь, когда наставник… – начал было Тао Жань.
– А! – перебил его Ло Вэньчжоу. – Точно, скоро годовщина смерти лао Яна. Если бы ты не упомянул, я бы наверняка забыл! Давайте поскорее покончим с этим делом! Через несколько дней нужно будет купить цветы и навестить его супругу.
Тао Жань растерялся и не стал развивать мысль.
Ло Вэньчжоу пристально посмотрел на него и толкнул Фэй Ду в плечо:
– Если для операции не хватит служебных машин, езжайте на собственных. Деньги за бензин потом возмещу. Пошевеливайтесь, если не хотите проработать сверхурочно все выходные! – Отдав последние распоряжения, он тут же потащил Фэй Ду к выходу.
Позади Тао Жаня раздался голос Сяо Хайяна:
– Заместитель Тао, а мы сейчас в офис «Чжоуши»?
Тао Жань вынырнул из своих размышлений и рассеянно ответил:
– Хм? А… Да, поехали. Наши коллеги из управления по борьбе с экономическими преступлениями должны быть ещё там. Я поведу, а ты позвони их руководителю.
В словах Ло Вэньчжоу притаилось скрытое послание специально для Тао Жаня. Жена лао Яна была до мозга костей карьеристкой, полностью посвятившей себя работе. При жизни старика она встречалась с его коллегами всего несколько раз, а после похорон разорвала с ними все отношения: она очень тяжело переживала смерть мужа и винила во всём его службу в полиции. Ло Вэньчжоу и остальные отнеслись к этому с пониманием и проявили деликатность: каждый год за день до годовщины смерти наставника они тайком приходили прибраться на его могиле, а когда дочь лао Яна Ян Синь приезжала на зимние каникулы, передавали через неё новогодние подарки и деньги. Никому бы и в голову не пришло навещать жену лао Яна и тем более дарить цветы: у неё была аллергия на пыльцу, Ян Синь говорила об этом во время своего прошлого визита, когда Ло Вэньчжоу по незнанию купил букет.
Тао Жань нахмурился. Что же имел в виду Ло Вэньчжоу?
– Твоя машина слишком броская, – проворчал Ло Вэньчжоу, захлопывая дверь огромного внедорожника. – Её даже на полупустую стоянку будет сложно втиснуть, а ещё она жрёт много бензина. Эй, поосторожнее! Ворота!
Фэй Ду уверенно выехал с территории управления, повернул на перекрёстке и включил радио. Сигнал был совершенно чётким, без каких-либо помех.
– Похоже, нас никто не подслушивает. Да и как установить в машине жучок? Я же меняю их каждый день и сам не знаю заранее, на которой поеду.
Ло Вэньчжоу устало кивнул и потянулся.
Таинственная посылка, отправленная семье Дун прямо под носом у полиции, ловко ускользнула от следователей, и Сяо Хайян предположил, что отправителю хорошо известны методы работы управления, а значит, он может быть одним из сотрудников. Тогда Ло Вэньчжоу резко осадил его, но лишь потому, что не хотел верить в подобное. Предположение Сяо Хайяна пока ничем не подтверждалось: расследование дела семьи Дун велось в открытую, весь район видел, как полицейские приходят и уходят. Курьер без труда мог подгадать время, чтобы прошмыгнуть к квартире незамеченным безо всяких осведомителей. Ло Вэньчжоу претила мысль огульно обвинять людей, с которыми он много лет работал плечом к плечу.
Однако как удачно Чжэн Кайфэн выбрал время для своего побега!.. Дун Сяоцин напала на Чжоу Хуайцзиня около полудня, и воцарился хаос. Ло Вэньчжоу думал лишь о поимке водителя-убийцы, Фэй Ду был в больнице, туда же направились и остальные полицейские. Никто не мог разорваться, чтобы проконтролировать всё. К тому же под ногами постоянно мешались репортёры: они прибыли на место ещё до полиции, и слухи о происшествии мигом разлетелись по городу. Логично было предположить, что сразу после просмотра новостей Чжэн Кайфэн попытается покинуть город и скрыться в неизвестном направлении. Но история с нападением как будто его не впечатлила, и он продолжил заниматься своими делами, словно она не имеет к нему отношения. Он и не подозревал, что двадцать лет назад его разговор с Чжоу Цзюньмао подслушал перепуганный подросток. Но как только Чжоу Хуайцзинь рассказал об этом, старик ударился в бега. Как он узнал? Кто-то из отдела уголовного розыска или из числа других сотрудников управления передал ему содержание допроса?
– Если рассуждать объективно, – неожиданно сказал Фэй Ду, – тебе не следует сейчас находиться в моей машине. Как ни крути, а из всей группы я лучше всего подхожу на роль «крота».
Ло Вэньчжоу перевёл на него взгляд ожидая продолжения.
– Во-первых, я давным-давно знаком с Чжэн Кайфэном, – невозмутимо пояснил Фэй Ду. Его руки расслабленно лежали на руле. – Во-вторых, слив информации начался после того, как я подключился к расследованию. По статистике, чаще всего подозревают новичков.
– Поначалу Чжоу Хуайцзинь не помнил, что много лет назад уже слышал о семье Дун, иначе он бы не позволил Дун Сяоцин подойти тогда у больницы, – принялся рассуждать вслух Ло Вэньчжоу. – А вот потом он не стал даже спрашивать о её мотивах, значит, уже после нападения в его памяти всплыл тот эпизод. Ху Чжэньюй – его подчинённый, Чжоу Хуайсинь – драгоценный младший брат, а Ян Бо – человек, против которого он в последнее время старательно строил заговоры. Если бы дело касалось этих троих, он бы соображал быстрее.
– Верно, – кивнул Фэй Ду. – Сегодня днём в больнице я подумал, что Дун Сяоцин может быть каким-то образом связана с Чжэн Кайфэном.
– Если бы ты сговорился с Чжэн Кайфэном, то предупредил бы его раньше, чем Чжоу Хуайцзинь раскроет рот.
Это звучало вполне разумно, Фэй Ду не стал возражать:
– Да уж, поздновато Чжэн Кайфэн спохватился…
– Если бы я сказал, что просто верю тебе безо всякой причины, что бы ты сделал? – вздохнул капитан.
Фэй Ду сначала опешил, а потом ухмыльнулся:
– Рухнул бы перед тобой на колени!
– Перестань дурачиться! – Ло Вэньчжоу устало откинулся на спинку сиденья. – Ты бы решил, что я либо идиот, либо лжец!
Фэй Ду улыбнулся и ничего не сказал.
– Ты помнишь Ван Сюцзюань, мать Хэ Чжунъи? Даже если бы ты приставил нож к её груди, она и тогда бы не поверила, что ты собираешься её убить. Разве её доверие к тебе – это глупость?
– Невежливо обсуждать наивную пожилую женщину за её спиной. В любом случае, мы с ней почти не знакомы[418].
– Ну я-то с тобой знаком больше семи лет, и предпочёл довериться. Конечно, если ты однажды обманешь меня, это причинит мне сильную боль…
Фэй Ду мог бы воспользоваться минутой слабости капитана и подшутить над ним, но от избытка чувств лишился дара речи.
На его счастье, Ло Вэньчжоу сразу же сменил тему:
– Кстати, я всем раздал поручения, но не сказал, куда отправляемся мы с тобой. Похоже, ты уже сам догадался?
– Ты загрузил ребят по полной: велел арестовать кучу подозреваемых, провести обыски, изучить записи с камер наблюдения и собрать улики. Но не сказал ни слова о Ян Бо, протеже Чжэн Кайфэна, как будто забыл о нём. Полагаю, ты нарочно так сделал, чтобы не спугнуть его раньше времени? – предположил Фэй Ду. – Кстати, мы в трёх километрах от отеля, где он поселился…
Ло Вэньчжоу поймал себя на мысли, что если вокруг него будет больше умников вроде Фэй Ду, то он окончательно разленится. Юноша как будто владел телепатией.
Ло Вэньчжоу подумал немного, а затем признался:
– Дун Сяоцин сказала мне кое-что перед смертью.
Фэй Ду мчался сквозь ночь на роскошном внедорожнике, словно наездник, оседлавший жуткого монстра.
– Она сказала, что Дун Цянь не невинная жертва. «Он один из них», – повторил слова девушки Ло Вэньчжоу, и Фэй Ду резко распахнул глаза. – Странная формулировка, правда? И кого она могла иметь в виду? Уж явно не Чжоу Хуайцзиня и его помощников, ведь Дун Сяоцин считала, что именно он предложил Дун Цяню отомстить за смерть жены, подстроив аварию.
– Ты думаешь, что существует некая группа, убивающая людей и обставляющая всё как несчастный случай, – так же тихо продолжил Фэй Ду, – и её члены готовы пожертвовать собой, словно террористы-смертники?
– Звучит невероятно, но это бы многое объяснило. Я раньше не рассказывал, потому что до конца не понимал, что имела в виду Дун Сяоцин, и не хотел сбить вас с толку… Над чем ты смеёшься?
Фэй Ду так резко крутанул руль, что Ло Вэньчжоу мотнуло в сторону.
– На самом деле это очень даже логично.
– Осторожнее! – Капитан вцепился в кресло. – Мы с этим драндулетом слишком стары для подобных виражей! Так о чём ты?
– Я попросил своих друзей в частном порядке разузнать побольше о Ян Бо. Его отец умер более десяти лет назад: сел пьяный за руль и врезался в другой автомобиль. Оба водителя погибли на месте.
Ло Вэньчжоу тут же выпрямился.
Ян Бо был человеком, что называется, из низов, получил посредственное образование, и его профессиональные качества оставляли желать лучшего. Парень был симпатичный и смышлёный, но особо ничем не выделялся – так как ему удалось в столь юном возрасте добиться солидной должности в «Чжоуши»? Как правило, подобные истории успеха объясняются просто: либо «бастард королевских кровей», либо «любимая наложница императора». Но, похоже, случай Ян Бо был исключением.
Ло Вэньчжоу тут же спросил:
– Кто погиб в той катастрофе? Эти люди имели какое-то отношение к «Чжоуши»?
– Вот тут-то и начинается самое интересное… Протараненный автомобиль был семиместным минивэном, в момент аварии внутри находилось пять человек, включая водителя. Четверо погибли, один отделался ранением. Авария произошла в городе окружного значения в провинции Т, все пострадавшие были сотрудниками местной компании, инвестирующей в недвижимость. В тот день они направлялись в районную администрацию, чтобы провести презентацию для тендера. «Чжоуши» в том тендере не участвовала, жертвы не были никак с ней связаны – ни лично, ни по работе.
– А кто в итоге выиграл конкурс? – деловито уточнил Ло Вэньчжоу.
– Из-за несчастного случая с сотрудниками местной компании пришлось отказаться от участия, и поддержку получила небольшая малоизвестная фирма – её название тебе даже ни о чём не скажет. – Фэй Ду выдержал паузу. – Но есть и кое-что ещё…
Ло Вэньчжоу сразу уловил намёк на торг и понял, что этот жук[419], видимо, закончил делиться информацией задаром и сучит ножками.
Капитан прочистил горло и притворно равнодушно сказал:
– Если там ещё что-то есть, я и сам рано или поздно докопаюсь. Но так и быть, валяй, чего ты там хочешь?
– Ответишь мне на один вопрос. Личного характера.
Ло Вэньчжоу удивлённо поднял брови и мысленно возмутился: «Он думает, что меня можно купить?!» Впрочем, поразмыслив целых три секунды, он сам себе ответил: «Можно» – и кивнул:
– Договорились.
– Если порыться в счетах той компании, обнаружится крупный долг. В случае невозврата использованные в качестве залога акции перешли бы кредитору. Так вот, по удивительному стечению обстоятельств этим кредитором был некий фонд «Гуанъяо»… – Фэй Ду свернул на дублёр, и вскоре невдалеке показался отель, в котором остановился Ян Бо. – Не слышал о таком?
Ло Вэньчжоу наморщил лоб. Где-то он уже встречал это название, но не мог упорядочить хаотичный поток информации, поступающей к нему в последнее время.
Фэй Ду уверенно въехал на территорию отеля. Его машина сразу привлекала внимание, но оно и к лучшему: зеваки больше таращились на неё, чем на водителя с пассажиром. Ло Вэньчжоу уткнулся в телефон и поискал информацию о фонде «Гуанъяо». Нашлось немного: только ссылка на веб-сайт компании – видимо, в пиаре она не нуждалась. Ло Вэньчжоу поспешно пролистал общие слова о целях фирмы и корпоративной культуре. Увидев логотип, он тут же поднял голову.
Фэй Ду сбавил скорость и невозмутимо сказал:
– Помнишь место, где Сюй Вэньчао избавлялся от тел? Тот кусок неосвоенной приморской земли принадлежал им. Как тебе такое совпадение?
– Деточка, – через некоторое время прошептал Ло Вэньчжоу, – что за страшные слова ты говоришь!..
В бизнесе как на войне: обстоятельства меняются каждую секунду, и это нормально. Сколько партнёров поначалу делили одни штаны на двоих, а с возникновением разногласий ругались в пух и прах. Но Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэн были прямо-таки образцовыми товарищами. На чужбине они поддерживали друг друга, один оказывал покровительство второму, и тот изо всех сил старался оправдать доверие. Их история могла бы лечь в основу хорошего фильма.
Но, как теперь оказалось, за красивой ширмой скрывалась не сплочённость и не общая цель, а соучастие в преступлении. Тридцать восемь лет назад Чжоу Цзюньмао соблазнил жену своего старшего брата. Вскоре тот умер от сердечного приступа, и ушлому родичу досталось всё имущество и бизнес на блюдечке с голубой каёмочкой. Теперь причина его смерти вызывала вопросы.
Затем, двадцать один год назад, компания «Чжоуши» ловко расширила свой бизнес вглубь Китая, с акклиматизацией проблем не возникло. Основное препятствие на пути к цели очень вовремя сгинуло в автокатастрофе, и огромный рынок ждал только их. Ставки были высоки, и никого не волновала судьба простых людей вроде бедняги Дун Цяня и его жены, волей случая втянутых в водоворот событий.
А сколько ещё было подобных случаев? Сколько людей пало жертвами амбиций двух реэмигрантов, на словах радеющих за общественное благо, а на деле набивающих собственные карманы? Теперь никто не знал точно…
Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэн были прекрасными партнёрами, знающими толк в том, как поворачивать шахматные доски[420] и жульничать в картах. Чтобы получить желаемое, они не брезговали раз за разом нарушать закон и со временем стали считать себя непобедимыми.
Но ничто не вечно под луной. Связывавшие их узы, что казались нерушимыми, разорвались[421], и компания погрязла в распрях[422].
И какую же роль во всём этом сыграл молодой человек по имени Ян Бо?
– Я бы хотел, чтобы ты прямо сейчас вернул должок и ответил на мой вопрос, – неожиданно выпалил Фэй Ду, – но мне кажется, что с этим грузовиком впереди нас что-то неладно.
Проследив за его взглядом, Ло Вэньчжоу увидел на три часа от них авторефрижератор с огромным логотипом доставки свежих продуктов на боку. Он объехал отель кругом и скрылся на подземной парковке.
– К этому часу большинство сотрудников уже разошлось по домам. Кто будет принимать доставку? Продукты нельзя оставить на целую ночь, они могут испортиться, – тихо сказал Фэй Ду. – Если я правильно помню, компания-поставщик принадлежит «Чжоуши».
– Погоди-ка, а если в этом грузовике сам Чжэн Кайфэн? – предположил Ло Вэньчжоу.
Изначально он рассуждал так: если старику чем-то приглянулся никчёмный дуралей Ян Бо, значит, через мальчишку можно будет выйти на самого Чжэн Кайфэна… Но неужели они сорвали куш, и разыскиваемый преступник явился собственной персоной?
Фэй Ду пожал плечами.
– Следуй за ним, – велел капитан.
Держась на приличном расстоянии, Фэй Ду очень осторожно повернул и въехал на подземную парковку с другой стороны. Автомобилю тотчас преградил путь поспешно вышедший охранник:
– Извините, это выезд. Вам нужно…
Стекло внедорожника опустилось, и оттуда показалось полицейское удостоверение.
Охранник растерялся. Длинноволосый парень на водительском сиденье повернул голову и улыбнулся, очаровательно сощурившись, а затем приложил указательный палец к губам:
– Тсс…
В отличие от Чжэн Кайфэна, за Ян Бо на время расследования дела о похищении Чжоу Хуайцзиня была установлена тщательная слежка. Полицейские не спускали с него глаз как в отеле, так и за его пределами, готовые в любой момент доставить на допрос в управление.
В течение нескольких дней Ян Бо сводила с ума полиция, СМИ и он сам. Несчастный дошёл до ручки: он не мог ни есть, ни спать. Стоило ему смежить веки, перед глазами вставал злосчастный тест на отцовство – проклятая бумажка некогда подарила ему надежду. Теперь он хотел забыть о ней, как о страшном сне!
Впервые увидев этот документ, Ян Бо не мог поверить в его подлинность: неужели мать в самом деле предала семью?! Но когда первый шок прошёл, парень, к радости своей, осознал, что в мгновение ока превратился в сказочного принца, и теперь всем его трудностям настал конец. Его разрывало от противоречий, и несколько дней он ходил сам не свой. Он, Ян Бо, простой человек, выросший среди простых людей, теперь был сыном Чжоу Цзюньмао и любимым учеником Чжэн Кайфэна. Такие небожители оказывали ему протекцию. Ещё шаг – и он готовился сам взлететь до небес… Однако жизнь выкинула фортель. Не успел Ян Бо и глазом моргнуть, как всё изменилось. Он ещё не переварил судьбоносные новости, когда узнал, что Чжоу Хуайсинь, эта бешеная шавка, которая вечно на него лаяла, тоже отдала концы.
Ян Бо тяжело повалился на большую гостиничную кровать и закрыл лицо обеими руками, многодневная щетина царапнула кожу. Он открыл ленту новостей в своём телефоне и сразу увидел на экране кровавую сцену. Фотографии места, где погиб Чжоу Хуайсинь, даже не зацензурировали.
Ян Бо должен был радоваться, но, как ни странно, его, наоборот, подташнивало от нервозности.
Мобильный завибрировал, и Ян Бо принял вызов с незнакомого номера.
– Алло… – рассеянно сказал он.
– Это я, – в телефонной трубке раздался знакомый голос Чжэн Кайфэна. – Ты сейчас в отеле «Сянгун»?
Ян Бо уловил беспокойство в тоне старика и тут же сел.
– Да, я здесь. Господин Чжэн, а вы…
Чжэн Кайфэн настойчиво перебил его:
– Спускайся. Будь осторожен, не попадись на глаза полиции. Приходи на подземную парковку, чтобы встретиться со мной. Я пришлю номер автомобиля.
– Господин… – Ян Бо не договорил: звонок прервался.
Ян Бо оторопело застыл на кровати, не понимая, что происходит, и чувствуя себя ещё более беспомощным, чем прежде. Вскоре на его телефон пришло несколько сообщений. В первом был номер автомобиля, а в остальных – фотографии с подписями: «Внимание! Это полицейские, которые следят за тобой!»
Ян Бо мгновенно покрылся холодным потом, его руки мелко задрожали. Он сделал несколько глубоких вдохов, насилу успокоившись, переоделся в спортивный костюм, взял только мобильный телефон и бумажник и вышел, притворившись, что направляется в тренажёрный зал на вечернюю тренировку.
Едва открыв дверь, Ян Бо столкнулся лицом к лицу с официантом, толкающим небольшую тележку. Тот как раз поднял руку, собираясь постучать.
Официант приветливо улыбнулся:
– Идёте на тренировку, господин? Прибраться пока в номере?
Ян Бо рассмотрел лицо официанта и почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок: этот человек был одним из тех полицейских на фото!
Ян Бо побледнел, покачал головой и с огромным трудом выдавил из себя:
– Нет, спасибо.
Затем он склонил голову, запер дверь и повернулся, чтобы уйти.
– Подождите, господин, – снова окликнул его официант. Ян Бо замер как статуя, даже дышать перестал. – Не забудьте ключ-карту.
Сердце Ян Бо забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Он вытащил карту и зашагал прочь не оглядываясь. Его спина взмокла от пота.
Глядя ему вслед, официант прищурился и тихо сказал:
– Обезьяна ведёт себя странно. Кажется, планирует удрать. Всем быть начеку.
В его наушнике раздался мужской голос:
– Понял. Кто-то договорился встретиться с ним на подземной парковке. Нужен доступ к системе видеонаблюдения. А вы пока перекройте все въезды. Будем ловить черепаху в кувшин!
После короткой заминки официант ответил:
– Да, босс!
Фэй Ду проехал против движения к выезду с парковки и заблокировал его. Ло Вэньчжоу с телефона подключился к системе слежения и увидел, как из только что прибывшего грузовика вышли двое мужчин, одетых в униформу службы доставки. Актёрами они оказались никудышными: оба здоровяка тут же принялись настороженно осматривать припаркованные вокруг машины, проверяя, нет ли кого внутри.
– Капитан Ло, – позвал полицейский, назначенный следить за Ян Бо, – только что объект вошёл в тренажёрный зал, потоптался там для виду и направился в туалет. Я прождал снаружи пять минут, притворяясь уборщиком, а затем взломал дверь. Он сбежал через окно! Капитан Ло, перед этим, когда мы столкнулись в коридоре, он странно отреагировал – мне кажется, он меня раскрыл.
– Понял, – Ло Вэньчжоу даже не удивился. Он положил трубку и обратился к Фэй Ду: – Ян Бо спускается сюда. Мы постоянно вызывали его на допросы, пасли всю неделю, и этот олень ничего не замечал. А сегодня вдруг его осенило! Я подозреваю, только что кто-то слил список людей, назначенных следить за ним. Если Чжэн Кайфэн действительно в этом грузовике, зачем ему рисковать, приезжая за Ян Бо? Чжоу Хуайцзинь сказал, что парень тайно искал клинику, чтобы провести тест на родство с Чжоу Цзюньмао, Чжэн Кайфэн может быть вообще не при делах. Неужели мальчишка ему просто понравился?
Не успел Ло Вэньчжоу договорить, как в поле зрения камеры появился Ян Бо в спортивном костюме. Он остановился, с тревогой глядя на одетых в курьерскую униформу мужчин и непрерывно вытирая пот со лба. В следующий момент фургон открылся. На видео было не видно, что происходит внутри грузовика, но Ян Бо сразу сменил позу: очевидно, он уважительно обращался к кому-то.
– Чжэн Кайфэн внутри, – сказал Фэй Ду.
Получив какой-то ответ, Ян Бо изменился в лице. Он выглядел как школьник, пришедший на урок без портфеля. Он нерешительно обернулся, а затем два здоровяка в униформе подняли его под руки с обеих сторон и потащили в фургон…
– Взять их! Шевелитесь! – решительно приказал Ло Вэньчжоу полицейским, охраняющим выезды из гаража.
По парковке, как приливная волна, разнёсся оглушительный вой полицейских сирен. Люди внутри грузовика этого не ожидали и впали в панику. Фальшивые курьеры спешно забросили Ян Бо в фургон, а сами запрыгнули в кабину. Грузовик рванул с места раньше, чем они успели захлопнуть двери. Наскоро прикинув, откуда доносится звук, водитель грузовика развернулся и направился к выезду в противоположном направлении. Ни в чём не повинные автомобили, припаркованные поблизости, разлетелись в разные стороны.
Ло Вэньчжоу выпрямился на сиденье и накинул ремень безопасности, который снял на время, пока они стояли на парковке.
– Останови их!
Фэй Ду впервые работал в поле, ему не терпелось показать, какой он ценный сотрудник.
– Так точно, командир! – выпалил он.
Водитель грузовика не ожидал, что на его пути внезапно возникнет другая машина, и не поверил своим глазам, когда она не уступила ему дорогу, а, наоборот, ринулась наперерез. Он громко выругался и рефлекторно вывернул руль, едва избежав столкновения, но не успел перевести дух, как услышал грохот. Внедорожник неожиданно разогнался до немыслимой скорости, а затем с небывалой прытью, свидетельствующей о мастерстве его водителя, прижал грузовик к стене парковки. При ударе стёкла грузовика разбились вдребезги, двери перекосило, а колёса с одной стороны оторвались от земли.
Дверцы фургона распахнулись, и оттуда высыпали держащийся за голову Ян Бо и несколько мужчин, похожих на наёмных головорезов.
Внутри бронированного внедорожника Фэй Ду не пострадал, только ремень безопасности неприятно сдавил грудь. Он закашлялся и сказал:
– Шисюн, в драке от меня мало пользы…
– Я бы никогда не стал тебя об этом просить!
Ло Вэньчжоу выскочил из автомобиля, и одновременно подоспели несколько таившихся в засаде полицейских машин. Они взяли покорёженный грузовик в кольцо, отрезая преступникам все пути к отступлению.
Ло Вэньчжоу достал наручники. Он лишь мельком глянул на перепуганного Ян Бо и сосредоточил своё внимание на фургоне. Внутри было весьма уютно: на полу лежал толстый ковёр, а сиденья были обиты натуральной кожей. Чжэн Кайфэн невозмутимо восседал на одном из них и лицом в этот момент напоминал шарпея, правящего миром.
Ло Вэньчжоу постучал стальными наручниками о дверь:
– Президент Чжэн, выходите.
Фэй Ду нетвёрдой походкой тоже вышел из внедорожника и тут же обо что-то споткнулся.
– Варварство…
Фэй Ду отстранённо наблюдал за тем, как полиция арестовывает головорезов. Он покачал головой, опёрся на капот машины, прижал другую руку к груди и откашлялся. Тут он увидел под фургоном какой-то огонёк – настолько тусклый, что он бы и вовсе его не заметил, если бы отсвет не упал на штаны Ло Вэньчжоу. Лампочка вспыхивала всё быстрее и быстрее, почти сливаясь со сполохами полицейских мигалок…
Фэй Ду замер, его зрачки сузились, а затем он резко бросился вперёд, схватил Ло Вэньчжоу за талию и потянул на себя. Капитан, спина которого до сих пор болела после недавних событий, не сумел удержать равновесие и чуть не рухнул на землю. Прежде чем он успел что-то осознать, в его ушах раздался оглушительный рёв…
Неужели Чжэн Кайфэн, этот алчный и донельзя самоуверенный негодяй, так просто добровольно решился расстаться с жизнью? А если это было убийство, то кто его спланировал?
Если злоумышленнику удалось незаметно прикрепить бомбу под днище фургона, что мешало ему подкараулить старика и зарезать ножом или сбить на угнанной машине?
Почему вообще в последнее время преступники не работают как следует, а только создают побольше шума, чтобы попасть на первую полосу?!
Все эти вопросы нужно было хорошенько обдумать, однако в сознании Фэй Ду открылась чёрная дыра, гравитация утратила свою силу, и все мысли в невесомости разлетелись из головы.
Возможно, отсвет на штанину Ло Вэньчжоу упал от мигалок полицейских машин, а предчувствие беды, охватившее Фэй Ду, было лишь игрой его воображения. Если так, Ло Вэньчжоу ещё долго смеялся бы над этой нелепой выходкой. Но в тот миг Фэй Ду просто последовал своему инстинкту. Без особых на то причин.
Капитан стучал в дверь фургона, рисуясь перед Чжэн Кайфэном, и внезапно Фэй Ду набросился на него сбоку и оттолкнул к внедорожнику. Юноша на ощупь распахнул дверцу машины и втолкнул внутрь растерявшегося Ло Вэньчжоу, а затем краем глаза увидел, как под грузовиком вспыхнула искра. Фэй Ду машинально потянул на себя дверцу, но прежде чем он успел за ней спрятаться, прокатилась мощная ударная волна, и дверца безжалостно врезалась ему в спину.
После недавней аварии Фэй Ду велел армировать кузов и заменить стёкла. Сегодня он впервые сел за руль после ремонта. В случае ДТП эта защита сработала бы превосходно, но кто же знал, что на этот раз внедорожник окажется в эпицентре взрыва!
Как ни старайся, из автомобиля не сделаешь танк. Дверца не выдержала такого напора и деформировалась, пуленепробиваемое стекло приказало долго жить. Последним, что почувствовал Фэй Ду, была ужасная боль в руке: ему показалось, что все кости от кончиков пальцев до плеча разбились вдребезги, но он не издал ни звука, лёгкие будто спеклись в липкую массу.
Все автомобили поблизости в унисон заревели своими сигнализациями. Вой поднялся до потолка и, не способный унестись в небо, эхом разносился по парковке, отражаясь от стен в замкнутом пространстве. Бушующее пламя поглотило фургон, стёкла дождём посыпались на землю, а дверь отлетела на несколько метров.
Удача переменчива, как ветер. Известному за рубежом китайскому предпринимателю Чжэн Кайфэну, который был для коллег непререкаемым авторитетом, потребовалась всего неделя, чтобы стать подозреваемым в организации убийства, и ещё несколько минут, чтобы превратиться в жареную курицу, хрустящую снаружи и нежную внутри.
Когда Фэй Ду толкнул Ло Вэньчжоу, тот ударился затылком о руль и практически оглох. Капитан инстинктивно поймал падающего на него юношу, толком не соображая, что происходит. Громкий гул в его ушах сменился пронзительным звуком, похожим на комариный писк. Ло Вэньчжоу почувствовал на коже что-то липкое, машинально растёр это между пальцами и вытаращил глаза. Взгляд его затуманился, а руки дёрнулись, словно у неуклюжей марионетки. В следующий миг запахи крови, дыма и гари нахлынули на капитана, подобно волне цунами.
– Фэй Ду… – Пропустившее удар сердце вмиг оживилось: забилось с такой силой, что, казалось, вот-вот взорвётся. – Фэй Ду!
Сознание Фэй Ду то покидало тело, то возвращалось. Он чувствовал себя старым радиоприёмником, который постоянно теряет сигнал. До него доносился гомон голосов, среди которого кто-то отчётливо звал его по имени. Отчего-то это его даже немного раздражало.
Кто-то осторожно приоткрыл Фэй Ду веки, и он увидел свет. Говорят, если идти на свет, душа возвращается в тело, но Фэй Ду такие высокие материи мало интересовали. Он лишь равнодушно отвёл свой взор.
Свет становился всё слабее, пока совсем не погас, и бескрайняя тьма поглотила Фэй Ду. Раздался громкий хлопок, как будто где-то закрыли дверь…
Ускользающее сознание юноши затягивало в пучину. Его больше не заботили богатство и бедность, мудрость и невежество, привычные образы утратили свою значимость. Маска, которую он носил столько лет, разлетелась вдребезги.
Он будто снова стал маленьким мальчиком. Ему хотелось побегать на своих коротеньких ножках, но стоило сделать шаг, как его сердце сжалось от беспричинного страха. Похожий на огромную чёрную тень человек холодно посмотрел на него сверху вниз и очень нежно сказал:
– Только пёсики любят бегать без цели. Фэй Ду, ты разве пёсик?
Мужчина потянул ничего не понимающего Фэй Ду за собой и указал на маленького щенка. Глазки собачки увлажнились, и она неуверенно подбежала к мальчику. Он протянул руку, и щенок в ответ тоже неуклюже поднял пухлую переднюю лапку, а затем встал на задние лапы и принялся осторожно обнюхивать холодные ладони мальчика.
Фэй Ду почувствовал необъяснимую нежность и погладил пушистую маленькую головку.
Мужчина рядом с ним тихо вздохнул и холодно произнёс:
– В теле этого ребёнка течёт дурная кровь. Это нужно исправить.
Щенок взвизгнул, когда его грубо подняли в воздух.
Тепло из рук Фэй Ду неожиданно исчезло. Затем на его пальцы опустились холодные металлические кольца. С обратной стороны колец тянулся пучок нитей, концы которых проходили сквозь сложное устройство, соединённое со стягивающим шею мальчика ошейником. Когда нити ослабевали, ошейник затягивался на сантиметр. Если же натяжение полностью исчезало, ошейник туго сжимался на горле.
Фэй Ду, задыхаясь, инстинктивно вытянул руку и крепко сжал пальцы, отчаянно дёргая нити на металлических кольцах. Когда нить натянулась до предела, обруч вокруг его горла слегка ослаб. В лёгкие хлынул мощный поток воздуха, и мальчик закашлялся.
– Тебе нужно научиться дышать медленно, – мужчина удовлетворённо рассмеялся. – Умница! Похоже, ты и без подсказок сам всё понимаешь.
Затем сцена перед его глазами переменилась. Фэй Ду был привязан к стулу и мог шевелить только пальцами, на которые были надеты металлические кольца. Боль от удушья окутала его, словно тёмные тучи, всё тело заледенело.
Мужчина подошёл, напевая что-то себе под нос и держа в одной руке щенка. Он положил его на ладонь Фэй Ду и спросил:
– Он мягкий?
Дети и маленькие животные быстро становятся друзьями. Почувствовав терзающий мальчика страх, щенок ткнулся в его ладонь своей тёплой головой и лизнул пальцы.
Мужчина снова рассмеялся и спросил:
– Он милый?
Фэй Ду на мгновение заколебался, но в итоге кивнул. В следующий миг его тело пронзила ужасная боль. Обруч на шее резко затянулся. Он ещё чувствовал тепло в своей руке, а горло сдавило ледяное железное кольцо. Фэй Ду инстинктивно сжал пальцы, как обычно пытаясь натянуть нити, способные облегчить его боль. Живительный воздух проник в его измученную трахею, но в то же время щенок жалобно взвизгнул.
Фэй Ду сразу понял, что его рука сдавила хрупкую шею щенка. Мальчик поспешно разжал пальцы, и ошейник ещё туже врезался ему в горло. Фэй Ду отчаянно боролся, кольцо сжималось и, словно живые лозы, яростно впивалось в его плоть…
Обливаясь потом, Тао Жань расхаживал с телефоном в руках у дверей отделения интенсивной терапии. Коллега на другом конце провода быстро сказал:
– Чжэн Кайфэн и Ян Бо погибли на месте. К моменту взрыва все их подельники уже были задержаны группой захвата и сидели в полицейских машинах. Это защитило их от бомбы. Несколько человек получили лёгкие ранения, одного из наших парней ударила отлетевшая дверь контейнера, и он пострадал сильнее других, но тоже ничего серьёзного. В опасной близости от взрыва были только босс и…
Дальше Тао Жань не расслышал: он отвлёкся на женщину в медицинском халате.
– Имя… Фэй Ду? Здесь есть родственники пациента, которого только что привезли?
Тао Жань сразу же бросил трубку и ответил:
– Я-я-я здесь…
– Вы родственник? – уточнила медсестра.
Этот вопрос поставил Тао Жаня в тупик. Он вдруг сообразил, что родственников-то у Фэй Ду и не осталось. Мать уже семь лет как лежала в земле, а отец – на больничной койке. Юноша легко заводил знакомства, порхал с тусовки на тусовку, но близкими людьми, которые могли бы поддержать его в трудный момент, так и не обзавёлся.
Вопрос медсестры был чистой формальностью, она даже не заметила, что Тао Жань замешкался с ответом, и деловито доложила:
– Только что у пациента произошла остановка сердца. Мы пытаемся его реанимировать. Вам двоим следует подготовиться.
Тао Жань почувствовал, как внутри него разливается холод:
– Что? Погодите…
От медсестры могут зависеть жизни пациентов – сообщив о тяжёлом состоянии больного, она сразу же умчалась по другим неотложным делам. Тао Жань машинально пробежал за ней пару шагов, но затем вспомнил, что посторонним дальше нельзя, и остановился. Только тогда он осознал, что медсестра сказала: «Вам двоим», обернулся и увидел позади себя Ло Вэньчжоу.
Капитан второй раз за день получил травму спины и вдобавок сломал голень – на ногу ему наложили шину. Удар об руль вышел настолько сильным, что врачи диагностировали сотрясение мозга, и теперь Ло Вэньчжоу напоминал с ног до головы обмотанную бинтами мумию. У него нещадно кружилась голова, поэтому одной рукой он опирался на костыль, а второй держался за стену. Чудо, что в таком состоянии он вообще сумел выползти из своей палаты.
Тао Жань быстро усадил его на стул.
– Тебе так быстро закончили делать капельницу?
– Я её вытащил, – безразлично ответил Ло Вэньчжоу. – Переживу как-нибудь.
В этот злополучный пятничный вечер городское управление превратилось в кипящий котёл с кашей. На сотрудников обрушилась тонна работы. Тао Жань вспотел, пока бегал кругами по больнице: от отделения скорой помощи до отделения интенсивной терапии…
– Ну и какая от тебя здесь польза? – возмутился он. – Ты ничем не можешь ему помочь, тебя даже в операционную не пустят. Не хватало ещё, чтобы твои собственные раны воспалились. Живо вернись в палату!
В больнице мерзко пахло странной смесью лекарств, этот едкий горький запах мешал глубоко дышать. Шум торопливых шагов, голосов и вибрирующих мобильных телефонов, словно колотушка, бил по вискам Ло Вэньчжоу, превращая его существование в пытку.
У капитана так закружилась голова, что его едва не стошнило. Не проронив ни звука, он закрыл глаза и откинулся на спинку холодного жёсткого стула.
– Давай-давай, нечего здесь болтаться и создавать лишние проблемы. Я помогу тебе подняться и отведу… – засуетился Тао Жань.
Ло Вэньчжоу еле заметно покачал головой:
– Когда в реанимацию привозят человека, кто-то обязательно должен ждать за дверью. Если никого не будет, Фэй Ду не захочет возвращаться.
Тао Жаню пришлось постараться, чтобы разобрать невнятную речь товарища. В его сознании нахальный и легкомысленный Фэй Ду никак не вязался с такими сантиментами. Тао Жань списал этот бред на сотрясение мозга и мягко сказал:
– Если бы он понимал, ждут ли его за дверью, ему бы не потребовалась реанимация… Ты иди в палату, а я подожду здесь. Я ведь ему не чужой человек!
У Ло Вэньчжоу не было сил спорить, он только пробормотал что-то нечленораздельное.
Многое в мире происходит по чистой случайности. Люди встречаются и расстаются по велению судьбы, и даже после долгих лет их пути могут разойтись, как будто и не было никакой дружбы.
Конечно, и в этом случае Ло Вэньчжоу не смел льстить себе, приписывая статус близкого человека. Он чувствовал себя мотыльком, наблюдавшим за фонариком с другого берега реки. Но далёкий огонёк обладал удивительной силой притяжения, и мотылёк, без устали хлопая крыльями, преодолел многочисленные препятствия на пути к заветному свету. И вот наконец он разглядел узоры на фонарике и прикоснулся к нему…
Тао Жаню потребовалось добрых полминуты, чтобы разобраться в ситуации.
Из оцепенения его вырвал звонок телефона. Замкапитана замялся, не зная, как реагировать.
– Ты… Ты в порядке?
Ло Вэньчжоу равнодушно махнул рукой:
– Возьми трубку.
Звонила Лан Цяо и, судя по тому, что Тао Жань подскочил и быстро отошёл в дальний угол, звонила по важному и срочному вопросу.
– Замкапитана Тао, все эти люди из грузовика сознались. Они были личными телохранителями Чжэн Кайфэна, он платил им с секретного счёта в иностранном банке. Ребята из отдела по борьбе с экономическими преступлениями роют носом землю, чтобы разобраться, что там за загадочная компания-однодневка. Изучив содержимое телефона Ян Бо, мы выяснили, что перед смертью он разговаривал с Чжэн Кайфэном. Тот прислал ему фотографии полицейских, приставленных следить за ним!
Тао Жаня обдало порывом осеннего ветра, и горячий пот на его теле мигом превратился в ледяной.
– Понял.
– Как там босс и президент Фэй? – спросила Лан Цяо.
Тао Жань выглянул из-за угла и посмотрел на Ло Вэньчжоу, который сидел молча и неподвижно, опутанный бинтами. Казалось, он прирос к стулу.
– Не волнуйся, всё…
Не успел он договорить, как Ло Вэньчжоу вдруг опустил костыль, упёрся локтями в колени и медленно наклонился вперёд, пряча лицо в ладонях.
Тао Жань замер посреди больничного коридора, перегородив проход. Лишь когда сотрудник больницы, толкающий перед собой каталку, нетерпеливо окликнул его, замкапитана опомнился и поспешно прижался к стене.
– Заместитель Тао, алло, ты ещё тут?
Тао Жань так растерялся, что половину прослушал. Он опустил голову и почесал нос.
– А, да… Что-то ещё?
– За столь короткий промежуток на территории страны сначала погиб Чжоу Цзюньмао, затем похитили Чжоу Хуайцзиня и убили Чжоу Хуайсиня, а теперь ещё этот загадочный взрыв, унёсший жизни Чжэн Кайфэна и Ян Бо… – Лан Цяо понизила голос: – Это всё непростые люди. Заместитель Тао, тебе стоит морально подготовиться. Директор Лу примчался, как только услышал новости, но даже присесть не успел: его тут же куда-то вызвали телефонным звонком.
– Ты о чём? – нахмурился Тао Жань.
– Скажу прямо, – вздохнула Лан Цяо, – в последние годы у «Чжоуши» активная поддержка за рубежом. С тех пор как мы начали расследование в отношении компании, их партнёры постоянно пытаются нам помешать. Теперь они подняли шумиху по поводу смерти Чжэн Кайфэна и арестов Чжоу Хуайцзиня и Ху Чжэньюя. В зарубежных СМИ появились новости о китайском заговоре против семейства Чжоу. Только что от нас потребовали, чтобы босс срочно предоставил отчёт о сегодняшнем происшествии и написал объяснительную. А до завершения внутреннего расследования ответственное лицо будет временно… отстранено от исполнения обязанностей.
Тао Жань прислонился к обшарпанной больничной стене и даже не заметил, что испачкал спину побелкой.
– Сяо Цяо, я что-то не расслышал, повтори ещё раз.
Лан Цяо не осмелилась.
Тао Жань, чтобы не ляпнуть лишнего, несколько раз пересчитал кончиком языка зубы у себя во рту, даже до зубов мудрости дотянулся. Он весь взмок от беготни и от страха за товарищей, а теперь, пока спина замкапитана медленно остывала на сквозняке, его душа, напротив, словно окунулась в бурлящий котёл. Тао Жань сделал несколько глубоких вдохов, но так и не сумел успокоиться.
– А что директор Лу? – только спросил он.
– Он тут бессилен. За сегодня произошли уже две трагедии, которые у всех на слуху. Чего только люди не говорят: и теории заговора строят, и нас обвиняют в халатности!.. Знаешь, тот случай с Ван Хунляном до сих пор не забыли. Многие высказываются в том ключе, что полиция в целом не заслуживает доверия…
Как говорится, добрая слава лежит, а дурная бежит! Когда капитан в одиночку ринулся в логово наркоторговцев, чтобы заполучить важнейшие улики, когда полиция успешно провела операцию по спасению целого автобуса с детьми, когда следователи работали ночами напролёт в поисках доказательств для раскрытия преступления двадцатилетней давности – это была всего лишь их работа, не стоящая особого упоминания. Но когда вскрылись тёмные делишки группы отдельных сотрудников, народный гнев обрушился на всех полицейских разом. Им казалось, что теперь все тычут в них пальцами, презрительно фыркают, и каждый взгляд, как рентген, сквозь униформу проникает прямо под кожу, где на каждой кости крупными буквами написано: «Взяточник!» Если полиция не могла сию секунду назвать виновного, люди начинали искать его сами и набрасывались на первого, кто под руку попадётся.
– Всё нормально, – Тао Жань наконец взял себя в руки, вспомнив, что говорит с Лан Цяо, а при девушках мужчинам положено проявлять стойкость духа. – Всё будет хорошо, сяо Цяо, не переживай. Отнесись к этому как к обычному докладу. Я напишу отчёт и объяснительную, как только вернусь. Не беспокой пока капитана Ло. Сейчас не имеет значения, отстранён он от дела или нет, мы в любом случае не допустим человека с такими травмами к работе. Зато ему не придётся отпрашиваться по болезни…
– А сейчас… – начала было Лан Цяо.
– Сейчас продолжайте делать что делали. Во-первых, ищите информацию о Чжэн Кайфэне. Он мёртв – значит, больше не станет чинить нам в этом препятствий, верно? Во-вторых, займитесь Чжоу Хуайцзинем и Ху Чжэньюем. Чжоу Хуайцзинь готов сотрудничать со следствием, а Ху Чжэньюй заправляет всем в главном офисе «Чжоуши» в Яньчэне. Может, у них нет улик, но им явно известно больше, чем нам. Если будет нужно, попросите Чжоу Хуайцзиня выступить с заявлением. В конце концов, он основной наследник «Чжоуши». А в-третьих… в-третьих… – Тао Жань замолчал.
Пальцы, сжимающие телефон, побелели, а на тыльной стороне руки вздулись вены. Он несколько раз открыл и закрыл рот, не в силах сказать, что среди них завёлся предатель и нужно найти его. Да и как искать? Вызывать людей по одному в допросную и вести себя с ними как с преступниками, проявляя великодушие к тем, кто сознается, и строго наказывая тех, кто станет отпираться? Мало им проблем извне, стоит ли сеять раздор в своих собственных рядах? А с кем вообще можно об этом говорить? Кому довериться?
– Заместитель Тао, что там в-третьих?
– Я… пока не придумал, – пробормотал Тао Жань. – Дай мне время, нужно привести мысли в порядок. – Он постарался придать своему тону уверенности и повторил: – Не беспокой капитана Ло. И сама не переживай. Всё будет хорошо.
Он говорил так убедительно, что Лан Цяо ничего не заподозрила. Она сразу представила его привычную добродушную улыбку, сказала: «Ладно» – и повесила трубку.
У Тао Жаня сдавило грудь, он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как только из телефона раздались короткие гудки, последние силы покинули замкапитана, и его самообладание растаяло как дым. Ему хотелось подпрыгнуть, затопать ногами с такой силой, чтобы земля разверзлась, и прореветь на всю округу: «Пошли-и на-а ху-уй!»
При виде его лица все проходящие мимо люди машинально ускоряли шаг, опасаясь, что перед ними какой-нибудь обезумевший от горя родственник, явившийся мстить медперсоналу. Двое охранников настороженно наблюдали за происходящим.
Тао Жань вскинул руку с телефоном и прицелился, собираясь разбить его об стену, но за секунду до того, как разжать пальцы, вспомнил о плачевном состоянии своего банковского счёта. В этом месяце он оплатил ипотеку, и на покупку нового телефона денег бы не хватило, а заместителю капитана нужно связываться с коллегами, быть в курсе последних новостей и в любой момент предоставлять отчёт начальству. Он просто не имел права оставаться без мобильного!
Тао Жань крепче сжал едва не погибший при исполнении телефон. Чтобы хоть как-то выпустить пар, он снял с трубки чехол и выместил злобу на нём: разломал несчастный кусок пластика на мелкие кусочки.
В этот момент он услышал знакомый женский голос, как всегда источающий доброту и заботу:
– Ох, сяо Тао, на кого ты так рассердился?
Из лифта на другом конце коридора вышла супружеская пара средних лет, а за ними парень с корзинкой. Мужчина был очень высок; не считая сурового выражения лица, он был зрелой копией Ло Вэньчжоу, а одетая в платье с длинными рукавами моложавая женщина приветливо улыбалась.
Тао Жань видел родителей Ло Вэньчжоу всего несколько раз, но сразу же узнал их. Он растерялся и машинально вытянулся по струнке:
– Здравствуйте, тётя, дядя.
Мать Ло Вэньчжоу, Му Сяоцин, взяла яблоко из корзинки, сунула Тао Жаню и нежно погладила его по голове:
– Ох, довели нашего сяо Тао!..
Тао Жань не знал, плакать ему или смеяться, поэтому коротко отчитался:
– Капитан Ло там.
Ло Чэн очень сдержанно кивнул и огляделся. Затем, заложив руки за спину, он зашагал к сыну, молча встал перед ним, заслонив собой свет, и глухо откашлялся.
Подняв покрасневшие глаза, Ло Вэньчжоу встретился взглядом с отцом, затем подхватил упавший на пол костыль и опёрся на него, чтобы встать и уступить место старшему – уж так он был воспитан. Ло Чэн не стал возражать, аккуратно поддёрнул штанины и, ничуть не смущаясь, сел на стул вместо раненого. Он окинул сей бренный мир столь пренебрежительным взглядом, словно восседал не на обшарпанном больничном стуле, а на Железном троне.
После продолжительного молчания Ло Чэн наконец прокомментировал новый образ сына:
– Тебе стоит взять дырявый куль и пойти попрошайничать в метро.
Ло Вэньчжоу не ответил, он словно застыл.
– Ты что, плачешь? – удивился Ло Чэн. – Из-за банального отстранения от работы?
Тао Жань стиснул зубы. Он строго-настрого запретил коллегам пока упоминать об этом. Огонь в бумаге не утаишь, но замкапитана надеялся хотя бы какое-то время не беспокоить этой новостью Ло Вэньчжоу. Кто же мог подумать, что его отец вот так запросто разорвёт бумагу!
Ло Вэньчжоу повернулся и вопросительно посмотрел на Тао Жаня. Тот отвёл взгляд и приготовился к бегству.
– Э-э… Вы поговорите, а мне надо отойти позвонить…
– Подожди! – велел Ло Вэньчжоу.
Тао Жань остановился и сконфуженно посмотрел на напарника.
Насыщенный запах лекарств окутал Ло Вэньчжоу, он закрыл глаза и замолчал. У него всё ещё звенело в ушах, и этот шум напоминал раз за разом повторяющийся грохот взрыва. Ему казалось, что дверь операционной вот-вот откроется и врач выйдет сообщить о том, что всё кончено.
– Вэньчжоу… – забормотал Тао Жань.
– Возвращайся к дяде Лу, – перебил его капитан. – Уж он-то должен всерьёз взяться за это дело! Пока я отстранён от работы, проведите расследование внутри отдела уголовного розыска, переройте там всё сверху донизу. Никого не выпускать, у всех изъять мобильные телефоны, и пусть приготовятся к даче показаний.
Тао Жань поначалу растерялся, но потом сообразил, что это отличный повод проверить всех сотрудников управления.
Снова заговорил Ло Чэн:
– Никто не имеет права убивать людей и устраивать поджоги в нашей стране, будь он хоть президентом США! Мы рады тем, кто вкладывает деньги в инфраструктуру для взаимной выгоды, но жуликов, пытающихся нажиться за наш счёт, не потерпим! Яньчэн активно развивается, естественно, все пытаются урвать свой кусок пирога. Но какой сейчас век, в конце-то концов?! Мы больше не нуждаемся в благосклонности этих «небожителей»! Сяо Тао, пожалуйста, передай мои слова директору Лу.
Тао Жань облегчённо вздохнул и повернулся, чтобы уйти. В этот момент двери отделения интенсивной терапии распахнулись, и Ло Вэньчжоу шатаясь направился в ту сторону. По дороге он чуть не уронил костыль, раздражённо подхватил его и собрался продолжить путь на одной ноге. Тао Жань испугался, что его товарищ сейчас растрясёт остатки своего бедного мозга, и бросился вперёд, чтобы удержать его, на ходу подзывая медсестру.
Та как раз вышла в коридор, сняла маску и протянула ему бланк:
– По правилам полагается сразу подписывать эти бумаги, но сейчас состояние пациента немного стабилизировалось, так что уже не нужно… Просто отдам их вам.
– Как он? – поспешно спросил Тао Жань.
– Кризис ещё не миновал. Пока сложно сказать, – ответила медсестра. – Но мне кажется, прогноз благоприятный. В конце концов, он здоровый молодой человек. Ждите новостей… Ой, мужчина на костылях, вы чего тут разгуливаете?! Почему не в своей палате в такой час?
– Да-да, мы уже уходим. Он просто беспокоился за того пациента, это… – сказал Тао Жань.
– Мой близкий друг, – выпалил Ло Вэньчжоу. – Могу я ещё немного побыть здесь?
Медсестра ответила только: «О» – и ушла по своим делам.
Тао Жань, Му Сяоцин и Ло Чэн уставились на Ло Вэньчжоу глазами, напоминающими прожекторы. Не обращая на них внимания, капитан, пошатываясь, доковылял до мусорного бака, наклонился над ним и исторг содержимое своего желудка.
Врачи действовали максимально быстро и профессионально. Слабая воля к жизни пациента не была им помехой. Что-то выдернуло Фэй Ду из мира его кошмаров, он ненадолго пришёл в сознание. До него доносилось жужжание медицинского оборудования, то затихающее, то усиливающееся, словно шум прибоя. Эти ритмичные звуки каким-то образом меняли форму, превращаясь в хорошо знакомую мелодию.
Мрачный особняк, взгляд женщины, увядшие цветы и комната с электрошоком… Яркие моменты из прошлого обратились в силуэты, кружащиеся под бесконечно повторяющуюся знакомую песню.
«Не подчиняйся! Тебе нельзя сдаваться! – истеричный на грани безумия женский голос неожиданно прорвался сквозь заложенные уши. – Помнишь, как я тебе читала? „Человека можно уничтожить, но его нельзя победить“[423]. Фэй Ду! Фэй Ду!»
Фэй Ду то засыпал, то просыпался, но даже в краткие периоды бодрствования сознание до конца не возвращалось к нему. Его мысли путались, он не понимал, где находится, не помнил, что произошло. Время и пространство утратили свою реальность.
Фэй Ду никогда прежде не испытывал подобного. Он будто ушёл в «спящий режим»: мозг завис после критической ошибки и не обрабатывал никакие мысли, но упорно не желал перезагружаться.
На третий день пребывания в больнице Фэй Ду потихоньку начал приходить в себя и реагировать на действия медперсонала. Порой сквозь сон он чувствовал чьё-то присутствие.
Пациентов в интенсивной терапии разрешалось посещать по полчаса в день и строго по одному, как будто речь шла о тюремных свиданиях.
Одетый в защитный костюм, шурша бахилами, Тао Жань выбежал в коридор и взволнованно воскликнул:
– У него дрогнули ресницы, когда я позвал его!
– Это невозможно, – отмахнулся Ло Вэньчжоу, – я только что был там и звал так громко, что разбудил пациента в соседней палате, а Фэй Ду никак не отреагировал. Тебе наверняка показалось.
Тао Жань как будто не заметил недовольства в его голосе.
– Нет, я точно видел! Если бы доктор не выгнал меня, он бы наверняка открыл глаза.
Бог хромоты Ло изволил гневаться:
– Значит, это потому что я звал его до тебя! А теперь ты присвоил себе всю славу! Принеси мне защитный костюм, я снова пойду в палату и заставлю его пошевелиться ещё раз для меня…
К счастью, в тот момент подоспела мать Ло Вэньчжоу, госпожа Му Сяоцин, и увела этих дуралеев до того, как ими заинтересовался медперсонал. Сначала она сказала Ло Вэньчжоу:
– Знаешь, я уже слышала подобное. Когда ты был совсем крошкой – а не здоровяком, как сейчас, – и сидел, свернувшись калачиком, в моём животе, твой отец вёл себя точно так же. Он требовал, чтобы ты потолкался персонально для него и грозился продырявить меня пальцем насквозь, если ты продолжишь его игнорировать! Я думаю, этот Кинг Конг, тыкавший в тебя своими лапищами, и виноват в твоих нынешних проблемах с головой.
Ло Вэньчжоу на эти гнусные инсинуации предпочёл не отвечать.
Затем госпожа Му повернулась к Тао Жаню и ласковым тоном, каким обычно призывают позаботиться о слабоумных, сказала:
– Поэтому мы с тобой не всегда его понимаем.
Тао Жань задумался.
Му Сяоцин использовала Ло Вэньчжоу и Тао Жаня как бесплатную рабочую силу: велела им забрать фрукты и напитки из машины и разделить между постом медсестёр и кабинетом главврача. Когда они проходили через холл, по телевизору на стене транслировались местные новости, где как раз освещалась история разыгранного похищения Чжоу Хуайцзиня.
Ло Вэньчжоу и Тао Жань одновременно остановились. Му Сяоцин всё поняла; она забрала сигареты Ло Вэньчжоу и ушла.
– …другими словами, вы спланировали это, когда услышали об автокатастрофе? Могу я спросить почему? – поинтересовался репортёр, которому предоставили право на эксклюзивное интервью.
– Месть.
Одетый в тюремную робу, утративший всякий лоск Чжоу Хуайцзинь сидел перед камерой. Он расслабленно раскинулся в кресле, но взгляд его был твёрд, а манеры, как и прежде, подчёркивали высокий статус. Он пояснил:
– Мне было нелегко все эти годы жить в тени отца, к тому же он дурно со мной обращался, потому что поверил кое-каким беспочвенным слухам.
– Дурно обращался? Имело место домашнее насилие? – уточнил репортёр.
Чжоу Хуайцзинь улыбнулся и выдал подготовленный ответ:
– Страшнее, чем домашнее насилие. Одно время я даже думал, что он хочет меня убить. Но проявлялось это только наедине, для посторонних мы притворялись идеальной семьёй. Он контролировал меня, даже когда я уже повзрослел. Если бы он не умер, я бы не смог вернуться на родину по собственному желанию. Кроме того, я хочу заявить, что некоторые поступки моего отца Чжоу Цзюньмао и его напарника Чжэн Кайфэна считаю абсолютно неприемлемыми.
– Например?
– Незаконное получение прибыли с помощью транснациональных компаний, злонамеренная конкуренция… и даже уголовные преступления. Я это решительно осуждаю! Вдобавок я очень разозлился, когда узнал, что у моего отца есть ребёнок на стороне. Возможно, это прозвучит цинично, но, услышав о смерти Чжоу Цзюньмао, я не почувствовал ни потрясения, ни горя, а сразу начал обдумывать, как этим воспользоваться. В конце концов я решился на эту авантюру, чтобы сорвать с него фальшивую маску и подставить его внебрачного сына. Убить двух зайцев одним выстрелом! Таков был мой замысел.
– Вы не могли вернуться в страну, поэтому заручились помощью…
– Да, Ху Чжэньюй – мой старый друг ещё со школы. Он не афишировал наше знакомство, когда поступал на службу в «Чжоуши», об этом знали только самые близкие.
Изображение на экране сменилось, и зрителям продемонстрировали доказательства слов Чжоу Хуайцзиня: электронную переписку между Чжоу Хуайцзинем и Ху Чжэньюем, подтверждение банковских переводов «похитителям», протокол с показаниями…
– Обычно подробности дела не раскрывают в СМИ, пока не пройдёт хотя бы несколько месяцев, – отметил Тао Жань, – но это особый случай. Чжоу Хуайцзинь почти сразу дал интервью. Думаю, ему нелегко выворачивать на потеху толпе грязное бельё, но он изо всех сил держится, так как верит, что это поможет ему отомстить за смерть младшего брата. Он прежде редко появлялся на публике, но в этот раз сделал исключение. Он сильно облегчил нам жизнь, вызвав огонь на себя. Кстати, я уже отправил за тебя отчёт, а директор Лу сказал, что, как только шумиха уляжется, всё вернётся на круги своя.
Но Ло Вэньчжоу не спешил радоваться. Он протянул руку, и Тао Жань понял его без слов. Оглядевшись, он достал из кармана припрятанную пачку сигарет, и двое сотрудников полиции, как прогуливающие занятия студенты, тайком выскользнули из больницы и отыскали во дворе укромный уголок.
Ло Вэньчжоу приподнял ногу, отставил в сторону костыль и сунул сигарету в рот.
– Как продвигается внутреннее расследование?
– Пока никак, – вздохнул Тао Жань. – Мы тщательно проверили всех сотрудников одного за другим, допрашивали как распоследних преступников. К счастью, все понимали, насколько дело серьёзное, раз дошло до твоего отстранения, и не роптали. Но мы так и не нашли никаких зацепок! Я уже готов поверить, что предатель – это я!
– Много людей имело доступ к записи допроса Чжоу Хуайцзиня… – Ло Вэньчжоу крепко задумался. – Но ты сказал, что перед тем, как отправиться в спортзал, Ян Бо получил фотографии парней, которые в ту ночь вели за ним слежку. Это сужает круг подозреваемых.
В прошлом году управление перешло на новую автоматизированную систему для сотрудников, отправляющихся на вызовы. Выезжая на задание, полицейский должен был зарегистрироваться с помощью телефона. В срочных случаях допускалось отметиться уже по возвращении, но тогда требовалось разрешение вышестоящего начальства. Как правило, слежка проходила без форс-мажоров, полицейские регистрировались даже усерднее, чем работали.
Сотрудники, следившие за Ян Бо, заступали на дежурство по графику каждые четыре часа, но затем они принялись меняться сменами по собственному усмотрению. Ло Вэньчжоу редко связывался с этими группами и не мог узнать реальный график дежурств, не авторизовавшись в системе. А вот Ян Бо откуда-то получил актуальную информацию.
– Верно, – кивнул Тао Жань. – О том, кто был на посту ночью, знали сами участники группы и те, у кого был доступ к системе…
– Во всём уголовном розыске допуск есть у нас с тобой, у заместителей начальников отделов, у начальников и тех, кто выше… – голос Ло Вэньчжоу был таким же бесцветным, как дым сигареты в его пальцах. – Либо предатель из наших, либо кто-то взломал систему, на которую мы потратили кучу денег, а бездельники из отдела кибербезопасности это проморгали. Тебе какой вариант больше нравится?
Тао Жаню оба варианта были как серпом по яйцам. Он устало потёр лицо и выдавил из себя только:
– Но есть и хорошие новости…
Ло Вэньчжоу жестом показал «я весь внимание».
– Благодаря показаниям Ху Чжэньюя расследование тёмных делишек «Чжоуши» сдвинулось с мёртвой точки. Возможно, скоро мы получим убедительные доказательства того, что отчётность по благотворительным фондам липовая, а использовались они для отмывания денег за рубежом. Кроме того, правление компании подозревается в распространении заведомо ложной информации, манипулировании рынком, недобросовестной конкуренции и взяточничестве.
– Это уже не к нам, а к отделу по расследованию экономических преступлений, – Ло Вэньчжоу стряхнул пепел в урну. – Что ещё?
– Подожди, я не закончил. Когда появились зацепки, мы запросили помощь из-за границы. Помнишь ту загадочную подставную компанию, через которую Чжэн Кайфэн платил своим головорезам? В прошлом году он внёс аванс, а остаток перевёл на секретный счёт совсем недавно. Задаток пришёл как раз в тот период, когда Дун Цянь начал получать и возвращать посылки, а остальная выплата была запланирована чётко на следующий день после автокатастрофы.
– И сколько там было? – ошеломлённо спросил Ло Вэньчжоу.
– В сумме восьмизначное число.
– Но мы не обнаружили эти деньги!
– Аванс был небольшим. Деньги находились на счету в иностранном банке, принадлежащем подставной компании. Когда запахло жареным, их руководитель сбежал. Предположительно, именно эта фирма и отправляла посылки Дун Цяню. Между ними должна быть связь. Мы пока не можем отследить остальную сумму. Есть подозрение, что она попала в страну через частный банк, но прежде чем оказалась на счету Дун Цяня, братья Чжоу разыграли свой спектакль с похищением, и всё завертелось… Сейчас нам уже известно, что накануне автокатастрофы Ян Бо на правах секретаря правления позвонил водителю Чжоу Цзюньмао, и тот проговорился, на какой машине поедет. В подвале дома Чжэн Кайфэна в Яньчэне были обнаружены материалы для изготовления самодельной бомбы.
Ло Вэньчжоу легонько постучал себя по колену.
– Хочешь сказать, Чжэн Кайфэн и Ян Бо сговорились и подстроили автокатастрофу Чжоу Цзюньмао: один нашёл исполнителя, а другой предоставлял инсайдерскую информацию… Затем когда Чжэн Кайфэн понял, что их раскрыли, то впал в панику и решил бежать вместе с Ян Бо. Но на случай если мы их всё-таки поймаем, заранее прикрепил бомбу под фургон, чтобы покончить с собой и заодно с нами?
– Таковы наши предположения на данный момент, – пожал плечами Тао Жань. – Пока не хватает нескольких ключевых улик…
Ло Вэньчжоу задумался. Ещё недавно всё: и гибель Чжоу Цзюньмао в автокатастрофе, и таинственные события после – казалось странным и нелогичным. Уголовный розыск и отдел, расследующий экономические преступления, зашли в тупик. Но стоило Чжэн Кайфэну умереть, и всё пошло как по маслу!
– Меня не покидает ощущение, – неожиданно сказал Ло Вэньчжоу, – что найти эти ключевые улики будет несложно. Уже совсем скоро дело раскроется.
У Тао Жаня было похожее предчувствие.
Ло Вэньчжоу затушил окурок.
– Я вот о чём думаю в последние дни…
Тао Жань приготовился было внимательно слушать, ожидая, что сейчас капитан – формально отстранённый от работы, но не забывающий о ней ни на секунду – выдаст какую-то гениальную идею. Однако, к его удивлению, этот болван резко сменил тему:
– …отец Фэй Ду тоже впал в кому после автокатастрофы.
Тао Жань так и не понял, когда эти двое успели так сблизиться. Ещё недавно они затевали ссоры при каждой встрече, а теперь Ло Вэньчжоу не мог и трёх слов произнести, не упомянув Фэй Ду.
– Потерпи ещё немного, – Тао Жань похлопал товарища по плечу. – Врач сказал, что через несколько дней его состояние стабилизируется. А когда он проснётся, его переведут в обычную палату, и ты сможешь навещать его сколько захочется.
– Я не просил меня утешать! Подумай о деле, в конце-то концов! – Ло Вэньчжоу закатил глаза. – В последние дни в больнице мне было нечем заняться, и я заинтересовался тем приложением с аудиокнигами, о котором ты мне рассказывал. Я улизнул из больницы и нашёл диктора, который вёл передачу, пока её ещё транслировали по радио, и он предоставил мне списки эфиров. – Тао Жань невольно подобрался. – В то время, когда погиб лао Ян, Чтец не проявлял активности. Но если заглянуть немного дальше… Когда отец Фэй Ду попал в аварию, Чтец выбрал «Грозовой перевал»[424].
Тао Жань утратил дар речи. Таинственная передача, слушатель с заказами, в которых можно углядеть скрытый смысл, подозрительная смерть старого полицейского и две автокатастрофы… Словно в это мирное время где-то, сокрытая от людских глаз, растянулась связывающая преступления паутина, но стоило подобраться к ней и присмотреться к её запутанным узорам, как начинало казаться, что зрение тебя подводит.
– Если бы я сам не думал о том же, – через некоторое время сказал Тао Жань, – то решил бы сейчас, что твоё сотрясение мозга дало осложнения. Хорошо бы Фэй Ду поскорее прийти в себя, мне кажется, только он сможет пролить свет на ту автокатастрофу. Хотя за все эти годы он никогда не упоминал о ней… Не человек, а Марианская впадина!.. Ну либо мы с тобой сошли с ума.
«Марианская впадина» пролежала в отделении интенсивной терапии ещё два дня, прежде чем её перевели в обычную палату и разрешили посещения.
Когда больничную койку передвинули, Фэй Ду проснулся и с огромным трудом разлепил веки. Он не привык к подобной суете вокруг себя. Перед глазами тут же всё завертелось – не то из-за лекарств, не то из-за того, что он слишком долго лежал неподвижно. Поморщившись от яркого света, Фэй Ду зажмурился и попытался разобраться, что происходит. Внезапно его глаза накрыла чья-то тёплая ладонь, и он сразу успокоился.
– Я здесь, – послышалось у самого его уха. – Всё хорошо. Отдыхай, мы поговорим, когда ты проснёшься.
Голос показался Фэй Ду знакомым, словно он много раз слышал его во снах. Запах сигарет странным образом убаюкивал. Напряжение ушло, мышцы Фэй Ду расслабились, однако перед тем, как окончательно провалиться в мир грёз, он успел подумать, как было бы здорово удержать эту тёплую ладонь подольше… Увы, из одной руки Фэй Ду торчала капельница, а другую накрепко сковывал гипс. Оставалось только смириться.
Как только к Фэй Ду вернулось сознание, он будто снова взял жизнь в свои руки. Казалось, он огородил свою душу скалами, крепкими и надёжными. Ему больше не нужно было бороться за выживание. Во сне он заряжался энергией, и прогресс в его выздоровлении был виден невооружённым глазом.
Без Ло-шисюна, конечно, не обошлось! Он бахвалился, что собственноручно выхаживает Фэй Ду, когда на самом деле всю работу выполняли медсёстры. Задача капитана состояла в том, чтобы навещать пациента в палате, есть завтрак, обед и ужин, а в перерывах пялиться в телевизор, смотреть баскетбольные матчи и кулинарные шоу. Как только он замечал, что Фэй Ду выбился из сил и уснул, то сразу уходил.
Фэй Ду страшно раздражало, что во время еды капитан нарочно садится так, чтобы сквозняк из окна разносил по палате аппетитный аромат свиных рёбрышек. Юноша пока мало чем отличался от трупа – не способен был ни двигаться, ни говорить, но прекрасно видел, как по телевизору показывают процесс приготовления шипящего сочного бифштекса, и чуял доносящиеся со всех сторон восхитительные запахи. Он ещё не успел поправиться, а уже в полной мере ощутил на себе, как выглядит чёрная неблагодарность.
Фэй Ду, лежащий под капельницей с физраствором, негодующе уставился на Ло Вэньчжоу. Капитан встретил его пристальный взгляд, будто не замечая в нём молчаливого упрёка, и как ни в чём не бывало выдал лекцию на отвлечённую тему:
– У моей матушки получается не еда, а помои. Я ей всё время твержу, что мясо надо тушить в соевом соусе, а она не слушает! Говорит, это вредно для здоровья, бульон должен быть прозрачным. Смотри, приправу вовремя не добавили, недосолили, температурный режим не выдержан!.. Если бы я предложил это коту, он бы закопал миску!
Не переставая ворчать, он на глазах у Фэй Ду залпом осушил половину тарелки. Фэй Ду не мог ничего ответить.
Ло Вэньчжоу внимательно посмотрел на него, а затем будто вспомнил о чём-то и наклонился вперёд:
– А что ты так смотришь? Проголодался?
Фэй Ду моргнул, не сводя с капитана глаз.
Ло Вэньчжоу без колебаний отправил в рот последний кусок свиного рёбрышка.
– Скажешь «да» – в следующий раз и тебя угощу.
Фэй Ду не отреагировал. На самом деле его не интересовал суп, ему просто нравилось наблюдать за Ло Вэньчжоу. Этот человек в одиночку мог наделать столько шума, сколько и целой толпе не под силу. Стоило ему появиться на пороге, и холодная пустая палата сразу оживала.
Закончив трапезу, Ло Вэньчжоу не стал беспокоить медсестру, сам дохромал до мусорного ведра, чтобы выбросить одноразовую тарелку и палочки, а затем украдкой, словно воришка, выглянул наружу. Увидев, что в коридоре никого, капитан быстро закрыл дверь и прошмыгнул к койке Фэй Ду.
– Я собираюсь нарушить правила, но ты не выдавай меня, ладно?
Ло Вэньчжоу достал откуда-то маленькую баночку с мёдом.
«Ну надо же, – отстранённо подумал Фэй Ду.
Капитан налил несколько капель мёда в крышку от банки, добавил воды, а затем обмакнул в сладкую жидкость ватную палочку и осторожно провёл ею по обескровленным губами Фэй Ду. Тот аккуратно облизнулся и про себя отметил: «Мёд из нектара японской софоры».
Он посмотрел на капитана и поразился его худобе. Очевидно, свиными рёбрышками было не исцелить столь серьёзные травмы. Ло Вэньчжоу не мог опереться на сломанную ногу и с трудом удерживал её на весу. Из-под закатанных рукавов рубашки виднелись не до конца зажившие царапины. От капитана пахло стиральным порошком, согретым теплом его тела.
Ло Вэньчжоу поил Фэй Ду медовой водой, стараясь не пролить сладкую жидкость на подушку.
– Слушай, как же так вышло? Если бы ты сразу спрятался за своим внедорожником, отделался бы парой царапин, – тихо сказал Ло Вэньчжоу. – Я-то думал, ты профессиональный психопат, мечтающий открыть курсы по обучению идеальным убийствам… На тебя непохоже жертвовать собой ради спасения другого человека.
Фэй Ду едва заметно улыбнулся.
– Ещё и лыбишься! – проворчал Ло Вэньчжоу. – Кстати, я был уверен, что лишился твоего шедевра, но он уцелел! Я попросил купить для него рамку, скоро вставлю в неё и повешу над кроватью.
Поначалу Фэй Ду растерялся, не понимая, о чём речь, а потом вспомнил, как на собрании сделал в своей записной книжке два наброска. На одной страничке капитан был серьёзен и одет в форму, а на второй представал в куда более хулиганском виде – в одном галстуке. Первый листок Ло Вэньчжоу сразу вернул художнику, а второй конфисковал.
Фэй Ду невольно представил себе этот рисунок висящим над кроватью и поразился самовлюблённости капитана.
В кармане Ло Вэньчжоу завибрировал телефон, он одновременно снял трубку и с улыбкой велел Фэй Ду:
– Подожди-ка.
Услышав это, Тао Жань на другом конце провода растерялся:
– А? Подождать? Тебе сейчас неудобно разговаривать?
– Я не тебе, – раздражённый Ло Вэньчжоу переключил телефон на громкую связь. – Какие новости сегодня? – Даже на больничном и отстранённый от работы капитан не мог пустить расследование на самотёк.
– Мы нашли запись о посылке, полученной Дун Цянем из-за границы, – сказал Тао Жань. – Это произошло в тот день, когда Чжэн Кайфэн отправил первый аванс. Адресом отправителя был указан пункт обмена валют нелегального частного банка, а содержимое подписано «документы». Эти «документы» Дун Цянь тайно хранил в двух экземплярах в шкафчике в автопарке, и никто из его коллег не знал, что это. Нам пришлось получить согласие управляющего и всех сотрудников автопарка, чтобы тщательно всё там обыскать. Мы нашли агентский договор на получение дохода с иностранных инвестиций, составленный на английском языке. Вероятно, Дун Цянь не смог прочитать его, поэтому не отправил Дун Сяоцин вместе со всем остальным.
За рубежом нелегальные банки часто отмывают деньги под прикрытием ломбардов и пунктов обмена валют. Незаконно полученные наличные переходят из рук в руки в подпольной сети, а затем поступают в банк на хранение от имени какой-либо организации. В конце их под видом инвестиций меняют на активы и таким образом «законно» возвращают владельцам.
Деньги за убийство Чжоу Цзюньмао Чжэн Кайфэн собирался перечислить Дун Цяню в два приёма. Неожиданное вмешательство полиции спугнуло отправителя, и он не подтвердил последний платёж. Следователи уже определили, откуда поступил аванс: его перевели из зарубежной компании Чжэн Кайфэна, отмыв через сеть подпольных банков. Процесс был практически завершён. Если бы заговор не раскрылся, через некоторое время Дун Сяоцин обзавелась бы нежданным инвестиционным доходом и озолотилась.
Семья Дун жила скромно, но не бедствовала. Для людей из низов, никогда не видевших такого богатства, огромная сумма могла бы стать сомнительной радостью: в глубине души они бы догадывались, что это грязные деньги, и боялись их тратить. Тогда ради чего Дун Цянь добровольно согласился расстаться с жизнью?
– Что ещё было на том складе? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Фотография покойной жены Дун Цяня и стоящий на коленях бумажный человечек, на затылке которого было написано «Чжоу Цзюньмао». Такие фигурки обычно сжигают для мёртвых[425]. Мы обошли все ритуальные магазины в окрестностях и нашли, где он был куплен. Его изготовили на заказ за месяц до автомобильной аварии. Владелец магазина нашёл чек, подпись на нём принадлежит Дун Цяню. Продавец сразу заподозрил, что такая странная фигурка нужна для тёмных ритуалов, его это напугало, и поэтому он хорошо запомнил покупателя. Если попытаться восстановить хронологию: жена Дун Цяня погибла в автокатастрофе двадцать один год назад. Всё это время он в одиночку воспитывал дочь и знать не знал, что смерть супруги была неслучайной. Однажды к его двери явился таинственный курьер и доставил посылку, внутри которой лежали доказательства преступления. Немного оправившись от шока, Дун Цянь захотел пообщаться с этим загадочным отправителем. Он притворился, что совершает покупки в Интернете, а на самом деле через курьера связывался с тем человеком, который прислал ему первую посылку… И затем этот человек предложил ему сотрудничество. Сумма вознаграждения Дун Цяня мало заботила. Он думал только о мести, а в эти сложные договоры на иностранном языке и не вникал вовсе… Чжэн Кайфэн же не раскрывал свою личность, возможно, он даже нарочно представился Чжоу Хуайцзинем. Потому-то, не зная всей правды, Дун Сяоцин и попыталась того убить.
– А как ты объяснишь посылку, якобы отправленную Дун Цянем перед смертью? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Думаю, он сам её и послал. Дун Цяня не интересовали деньги, только возмездие, но, если бы на счёт Дун Сяоцин внезапно поступила такая огромная сумма, это бы напугало её до чёртиков. Наверное, он не ожидал, во что это выльется…
Ло Вэньчжоу всё ещё хмурился.
– И кто тогда сбил Дун Сяоцин?
– Помнишь камеру наблюдения над дверью соседней квартиры? Наши техники обнаружили, что сервер кто-то взломал, чтобы следить за квартирой Дун Цяня в реальном времени.
– Дун Сяоцин получила посылку в тот день, когда последний раз общалась с Сяо Хайяном, – продолжил рассказ Тао Жань. – Шрифт на бланке достаточно крупный, на видеозаписи чётко видно, что эту посылку Дун Цянь отправил самому себе.
Ло Вэньчжоу посмотрел на Фэй Ду. Если раньше тот выглядел отстранённым, то теперь, очевидно, внимательно слушал разговор по громкой связи.
– Но если я правильно помню, между последним визитом Сяо Хайяна к Дун Сяоцин и нападением на Чжоу Хуайцзиня прошло несколько дней, – сказал Ло Вэньчжоу. – Почему убийца Дун Сяоцин ничего не предпринимал столько времени?
– Потому что тогда вокруг её дома постоянно ошивались репортёры, она пряталась в квартире и никуда не выходила. Врываться внутрь было бы слишком рискованно. К тому же никто точно не знал, что Дун Цянь на самом деле отправил. В той посылке могли оказаться какие-то мелочи, а опрометчивые действия преступников насторожили бы полицию.
Ло Вэньчжоу о чём-то подумал, а затем утвердительно хмыкнул:
– Продолжай.
– Три дня спустя Дун Сяоцин вышла из дома. Сначала она купила в магазине цветы, а потом села в автобус и поехала в клинику «Хэнъай». Никто не знал, что в её сумке спрятан нож. В то время она казалась безобидной родственницей виновника аварии, которая терзается муками совести и хочет навестить семью жертвы. Мне кажется, что следовавший за ней человек тоже не ожидал, что она нападёт на кого-то.
После долгой паузы Ло Вэньчжоу сказал:
– Значит, получив посылку, Дун Сяоцин несколько дней размышляла наедине с собой и в итоге решила отомстить.
В состоянии аффекта можно сделать что угодно, но как бы ни было велико потрясение, человек не пробудет в помутнённом состоянии рассудка три дня. Что делала Дун Сяоцин всё это время, запершись в квартире? Пыталась выяснить, что означает посылка и можно ли доверять этой информации? Обдумывала план? У девушки был телефон Сяо Хайяна, она могла позвонить ему или просто в полицию. Приходила ли такая мысль ей в голову? Может, она колебалась, размышляя, не лучше ли взять трубку, набрать номер и передать всю информацию в компетентные органы? Чтобы затем смиренно ждать, пока общество не вынесет вердикт: её отец – невинная жертва или убийца…
Фэй Ду с трудом согнул руку с капельницей и постучал костяшками пальцев по подлокотнику. Ло Вэньчжоу перехватил его пальцы.
– Не суетись, – тихо сказал он. – Я не секретный агент и не понимаю азбуку Морзе.
Тао Жань понял, с кем говорит капитан, и поспешно спросил:
– Ты включил громкую связь? А я думал, это эхо. Фэй Ду рядом? Фэй Ду, как ты себя чувствуешь? Мы навещали тебя позавчера, но ты спал. Ты видел фрукты, которые я купил? А сяо Цяо принесла медведя!
Большая часть фруктов уже исчезла в бездонном желудке Ло Вэньчжоу. А медведь, стильно наряженный, стоял в углу с поднятыми лапами и пакетом из-под фруктов на голове, словно грабитель, пойманный полицией на месте преступления, – это тоже была работа неугомонного капитана.
– В тот день ты напугал нас до смерти, – продолжил Тао Жань. – Представляешь, лао Ло даже…
Ло Вэньчжоу испугался, что его болтливый товарищ сейчас скажет лишнего, и тут же вмешался:
– Он пока не может тебе ответить и есть сам тоже не в состоянии, поэтому все фрукты достались мне – старших надо уважать как-никак! Ладно, хватит болтать, вернёмся к делу. На чём основаны твои предположения? Семья Дун не в деревне жила. Если за Дун Сяоцин следили, почему мы этого не заметили?
Ответственный Тао Жань напоминал компас: порой он мог немного отвлечься, но стоило напомнить ему о деле, и стрелка возвращалась чётко на север. Заместитель капитана оставил скользкую тему и снова заговорил о расследовании:
– Потому что мы не знали, на что обратить внимание. На участке дороги, по которой Дун Сяоцин шла из цветочного магазина, установлено около дюжины полицейских камер видеонаблюдения. Она попала на восемь из них и, пройдя метров пятьдесят, села в автобус в сторону клиники «Хэнъай». Мы изучили записи с тех камер и сосредоточились на пассажирах, севших вместе с Дун Сяоцин в автобус, и на машинах, которые ехали следом. Поэтому ничего и не нашли. – Ло Вэньчжоу хмуро слушал, время от времени растирая сухие холодные пальцы Фэй Ду. – Теперь мы ещё раз проверили всё вокруг цветочного магазина, запросили записи с гражданских камер и наконец обнаружили велосипедиста!
– Велосипедиста? – переспросил Ло Вэньчжоу. – Такого… закутанного с головы до пят?
– Верно, его лицо закрывала маска, а глаза – солнцезащитные очки. Парня засняла камера у чёрного хода книжного магазина. На видео он как будто отдыхает у обочины дороги, метрах в ста от автобусной остановки. После того как Дун Сяоцин села в автобус, этот человек срезал путь и нагнал её на следующей остановке, сложил велосипед, сел в автобус, проехал ещё две остановки и снова вышел. На первый взгляд он никак не пересекался с Дун Сяоцин, поэтому сначала мы его не заметили.
– А если это совпадение? – усомнился Ло Вэньчжоу. – Возможно, изначально он не хотел ехать на автобусе, но потом устал кататься. Перегреться на солнце не преступление.
– Это не совпадение, – отрезал Тао Жань. – Угнанный автомобиль, сбивший Дун Сяоцин, начал преследовать её автобус между остановкой, где вышел велосипедист, и следующей. Едва мы это обнаружили, как сразу вернулись к исследованию камер вокруг дома Дун Сяоцин. Велосипедиста засняли три из них. Мы нарисовали его приблизительный маршрут и установили, что этот человек почти всю дорогу следовал за Дун Сяоцин. Он ехал на своём велосипеде быстрее, чем она шла, и много раз намеренно сворачивал на боковые тропинки. Скрыться от всех камер видеонаблюдения невозможно, но он очень тщательно избегал одновременно попадать с девушкой в кадр.
Преследователь был максимально осторожен: не засветился вместе с Дун Сяоцин на камерах, садился и выходил из автобуса на других остановках, и даже если бы полиция его заметила, то всё равно не смогла бы опознать из-за очков и маски. Этот человек действовал как настоящий профессионал.
– Велосипедист следил за ней первую половину пути, а убийца на угнанной машине – вторую. Если бы Дун Сяоцин просто передала цветы братьям и уехала, угонщик бросил бы машину до того, как владелец сообщит о пропаже. Но никто не ожидал, что девушка кинется на Чжоу Хуайцзиня с ножом.
Если Чжэн Кайфэн, когда связывался с Дун Цянем, представился Чжоу Хуайцзинем, то, узнав о нападении Дун Сяоцин на братьев Чжоу, он сразу же понял, что девушка что-то знает. Он мог догадаться, что отец отправил ей посылку, и решить избавиться от свидетельницы.
– Неопровержимые улики, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Тао Жань, недостаточно угадать последовательность событий, нужны доказательства для суда!
– С этим сложнее, – устало ответил Тао Жань. – Все имеющиеся у нас улики против Чжэн Кайфэна и Ян Бо – косвенные. Главный офис «Чжоуши» расположен за границей, так далеко наши полномочия не распространяются. Мы о сделке с Дун Цянем-то чудом узнали, арестовав головорезов Чжэн Кайфэна и связав эту историю с побегом управляющего нелегальным банком.
– Я понимаю, – мягко сказал Ло Вэньчжоу, – вы проделали огромную работу за столь короткий срок…
Тут Фэй Ду напрягся, вырвал свою руку из руки Ло Вэньчжоу, а затем неловко написал пальцем на его ладони: «Скоро».
Ло Вэньчжоу сразу понял, что речь об уликах, и снова сжал его руку. Он сказал ещё несколько слов Тао Жаню и положил трубку, а затем легонько похлопал Фэй Ду по бедру:
– Ты всего лишь свидетель. Вот надо тебе обязательно сунуться со своим мнением? Если из-за твоих мельтешений выпадет капельница, я тебя стукну.
Фэй Ду, лишённый последнего средства коммуникации, мог лишь беспомощно хлопать глазами.
– Скоро… – повторил Ло Вэньчжоу. – Я знаю. Было бы странно, если бы в столь запутанном деле, пронизанном многолетней враждой, улики посыпались как из рога изобилия?
Фэй Ду посмотрел на капитана с загадочной улыбкой.
– У меня такое чувство, – вдруг сказал Ло Вэньчжоу, – что ты понимаешь в этом деле куда больше нас… Но тебе и правда пора спать! Засыпай. Поужинаем, когда ты проснёшься.
После этого он поправил одеяло Фэй Ду, выключил телевизор и задёрнул шторы. Выйдя из палаты, он сказал несколько слов ожидавшему у двери санитару и, опираясь на костыль, медленно двинулся прочь.
Ло Вэньчжоу нарочно каждый день приходил в одно и то же время, чтобы расшевелить Фэй Ду и помочь ему установить чёткий режим. Через несколько дней у Фэй Ду практически выработался условный рефлекс: стоило Ло Вэньчжоу задёрнуть шторы и выйти из палаты, как на него тут же накатывала ужасная усталость. Но в этот раз сон никак не шёл. Возможно, Фэй Ду слишком взволновал звонок Тао Жаня.
Равнодушный взгляд Чжэн Кайфэна, испуганное лицо Ян Бо, покрасневшие глаза Чжоу Хуайцзиня, Чжоу Хуайсинь в луже крови… Эти образы не шли у Фэй Ду из головы.
В палату вошёл санитар, чтобы отрегулировать капельницу. Фэй Ду почувствовал себя одиноко и невольно вздохнул.
Ещё через полмесяца Ло Вэньчжоу восстановили в должности, и он отправился в управление подписать соответствующие бумаги. Но едва дело вернулось капитану, и суток не прошло, как в полицию поступил звонок…
В полицейский участок на проспекте Пинъань в одноимённом районе поступил вызов. На подотчётной отделению территории стоял старый многоквартирный дом, переоборудованный из офисного здания. Он долгие годы не видел ремонта, поэтому квартиры в нём стоили недорого, и эта дешевизна привлекала приезжих. Люди здесь подолгу не задерживались, одни селились, другие съезжали, контингент подобрался весьма разношёрстный, и жители дома постоянно ссорились между собой.
Жильцы одной из квартир, среди которых была беременная женщина, несколько дней терпели неописуемое зловоние. Предположив, что запах исходит от соседей, люди решили поговорить с ними, но дверь им никто не открыл. В отчаянии семья обратилась в домоуправление, но и там им ничем не помогли: сотрудники конторы выяснили, что квартира сдаётся, а арендаторы не оставили никакой контактной информации. Номер собственника давно был отключён.
Разгневанные жильцы подумали, что домоуправление просто ленится выполнять свою работу, и решили самостоятельно выломать дверь. Завязалась драка, пришлось вызвать полицию. На место событий отправились двое полицейских, специализирующихся на разрешении бытовых конфликтов, но им не довелось применить свои таланты на деле: к их приезду родственник беременной женщины уже в ярости обрушился на дверь, петли не выдержали, дерево треснуло, и дверь провалилась внутрь.
Казалось, вместе с ней пала и некая чудесная печать: вонь, достойная «Обители зла», вырвалась наружу, чуть не сбив присутствующих с ног. Один из полицейских сразу узнал этот запах, переменился в лице и велел всем держаться подальше. Он надел бахилы, достал дубинку и осторожно зашёл в квартиру. Тщательно обыскав её, он наконец добрался до холодильника и открыл дверцу…
Три часа спустя машина муниципального управления припарковалась перед злосчастным домом. Ло Вэньчжоу ещё хромал, но уже привык ловко орудовать своей «третьей ногой». Он клялся, что способен запросто спуститься под землю или взлететь на крышу, чтобы поймать вора; уж просто дойти до места преступления для него не составило труда.
Капитан твёрдо стоял возле холодильника на одной ноге, закинув за спину костыль, словно герой компьютерной игры – двуручный клинок, и рассматривал своего нового друга. В холодильнике лежал труп мужчины.
Нынешней зимой резко похолодало, и по всему Яньчэну отопительный сезон начался раньше обычного. В этой квартире никто не оплачивал счета, и пару недель назад в ней отключили электричество. Центральное отопление ускорило процесс, и в неработающем холодильнике состоялась международная конференция, в которой приняли участие несколько видов бактерий и плесени. Результат этой встречи поражал воображение!
Лан Цяо дёрнулась было помочь Ло Вэньчжоу, но через полминуты не выдержала и ударилась в бегство. Уже от двери она крикнула:
– Босс, у тебя синусит?
– Это ты просто ещё зелёная! А я на разных кухнях с такими формами жизни успел познакомиться, что тебе и не снилось! – не оборачиваясь фыркнул Ло Вэньчжоу и махнул рукой судмедэкспертам: – Всё, я закончил осмотр, можете забирать.
– Капитан Ло, – Тао Жань передал ему папку, – смотри, её нашли под подушкой на кровати.
Ло Вэньчжоу надел перчатки и взял папку в руки. Она была самой обычной, внутри лежало несколько тонких листов бумаги, к каждому крепилась фотография, а рядом были указаны имя, пол, домашний адрес и другая личная информация. В углу стояла дата и написанные от руки кривым почерком примечания, изобилующие ошибками.
В глаза капитану сразу бросилась фотография Дун Сяоцин, перечёркнутая красной ручкой. Из-за неё-то дело и передали сразу муниципальному управлению.
Стоящий рядом полицейский поинтересовался:
– Такое чувство, что это младшеклассник писал.
– Развитый не по годам младшеклассник, который зарабатывал на жизнь убийством людей!
Тао Жань окинул комнату взглядом, она служила в этой квартире-студии одновременно гостиной и спальней, дверь сбоку вела в туалет. Обстановка была весьма убогая: тот самый холодильник, диван, обитый грязной тканью непонятного цвета, пластмассовый стул на трёх ножках, низкий чайный столик, старомодный навесной шкаф, пыльный телевизор и простая раскладушка.
На диване валялись помятые порножурналы, колода карт и шулерские игральные кости. В углу у стены громоздились пивные бутылки и контейнеры из-под еды навынос, тоже завонявшие на жаре, хотя, конечно, запах от них не шёл ни в какое сравнение с тем смрадом, что источал сам хозяин квартиры.
В чемодане на дне настенного шкафа кроме чистой сменной одежды нашлось множество вещей, которыми обычно пользуются преступники: резиновые перчатки, балаклава, непромокаемая обувь, брезент, запрещённое холодное оружие, железный молоток, лом, электрошокер и инструменты для взлома замков. Внутри шкафчика около ста тысяч юаней были разложены ровными стопками вокруг фарфоровой статуэтки Будды, словно подношение.
– Глазастик, тебе же нравится «Леон»? – спросил Ло Вэньчжоу. – Вот отечественный аналог. Подойди поздоровайся с любимым героем!
– Я сделаю вид, что ничего не слышала, только потому что ты мой босс, – огрызнулась Лан Цяо. – Никто не смеет оскорблять мужчину моей мечты!
Ло Вэньчжоу усмехнулся: «Ишь, какая смелая, а главное – принципиальная!» – и затем повернулся к Сяо Хайяну:
– Кто этот человек?
– Вот удостоверение личности из его бумажника. Написано: «Ван Синьчэн, тридцать девять лет», но я только что проверил – оно поддельное.
Сяо Хайян передал удостоверение капитану, и тот отметил неплохое качество фальшивки. У мужчины на фотографии была короткая стрижка и невзрачные черты лица. Он пристально смотрел прямо перед собой и казался необычайно свирепым и злым.
– Липовые документы обычно нужны тем, у кого уже есть судимость. Скорее всего, он в розыске, – предположил Ло Вэньчжоу. – Пробейте по базе.
Сяо Хайян тотчас помчался исполнять приказ.
– Капитан Ло, в настенном шкафу в общей сложности сто двадцать тысяч юаней, – Тао Жань быстро подсчитал деньги. – Та же сумма указана рядом с датой на странице с информацией о Дун Сяоцин. Похоже, именно столько стоила её жизнь. Судя по чеку из доставки, в последний раз еду в квартиру заказывали за день до смерти Дун Сяоцин. Если это тот самый водитель, который её сбил, значит, он скончался почти сразу после жертвы. Пока есть возможность, подобные преступники наслаждаются каждой минутой – поднёс на радостях дар Будде, но деньги пролежали всего одну ночь, и владелец уже отправился на тот свет.
– Он заставил девушку замолчать, и тут же ему самому заткнули рот, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Прошло больше месяца. Надеюсь, записи с камер видеонаблюдения в окрестностях ещё не удалили. Идите узнайте. Если там ничего, поищите гражданские камеры… Должно же что-то остаться. Нам нужны зацепки.
Тао Жань понял друга с полуслова и заглянул ему в глаза. Ло Вэньчжоу покачал головой и снова посмотрел на вещи в чемодане. Балаклава и резиновые перчатки показались ему знакомыми – точно такие же были на человеке, который чуть не сбил самого капитана.
Постукивая костылём по полу, Ло Вэньчжоу неспешно покинул вонючее место преступления. Что-то подсказывало ему, что неопровержимые доказательства, в которых они так нуждались, наконец найдены.
Ло Вэньчжоу как в воду глядел. Несколько дней спустя с помощью фотографии и образца ДНК Сяо Хайяну удалось найти «Ван Синьчэна» в базе данных разыскиваемых преступников. Этого человека звали Ван Ли. Он был водителем-дальнобойщиком, погрязшим в долгах из-за пристрастия к азартным играм. Отчаявшись, он зарезал своего кредитора и всю его семью, а потом подался в бега. Местная полиция объявила его в розыск; но никто не знал, что с тех пор он занялся бизнесом, не требующим вложений.
Судебно-медицинская экспертиза показала, что причиной смерти Ван Ли стало отравление. В его желудке обнаружилось пиво, смешанное с сильнодействующим ядом. Судя по всему, он не ожидал подвоха и выпил всё залпом. Капли отравы нашлись на полу: можно было предположить, что в агонии мужчина опрокинул бутылку с остатками пива, однако на месте преступления её не нашли. В квартире полицейские отыскали наполовину заполненный водой чайник – и ни одной кружки.
Картина вырисовывалась следующая: некто явился к Ван Ли, вероятно, с деньгами, хозяин радушно его принял, угостил чаем и без опаски выпил принесённое пиво. Этот человек держал чашку и равнодушно смотрел, как жертва падает на пол, беспомощно трепыхается и, наконец, перестаёт дышать. Затем визитёр засунул труп в холодильник. Если бы всё прошло по плану, тело бы нескоро нашли, и за это время большинство улик бы уже исчезло. Убийца забрал бутылку с отравленным пивом и чашку, к которой прикасался, чтобы потом избавиться от них. Пришёл, никем не замеченный, и исчез без следа. К тому времени, когда обнаружат тело, он бы уже упорхнул.
Это было бы идеальное преступление, если бы идиот Ван Ли не оставил «накладную» у себя под подушкой… и если бы у злосчастной чашки не было крышки.
Когда Ван Ли из последних сил цеплялся за жизнь, он уронил бутылку и крышку от чашки. Керамика разлетелась на куски, и, хотя отравитель собрал с пола осколки, в спешке он не заметил, что один остался лежать под диваном. Осколок с отпечатком пальца Чжэн Кайфэна.
После этого все улики плавно выстроились перед полицией в единую цепочку, словно чья-то невидимая рука их подталкивала.
Тридцать восемь лет назад Чжэн Кайфэн и Чжоу Цзюньмао убили Чжоу Яхоу, и кровавые деньги стали их стартовым капиталом. Затем двадцать один год назад, чтобы укрепить свои позиции на внутреннем рынке, они провернули похожий трюк, и пострадала невинная чета Дун. Дун Цянь скорбел по любимой супруге, он пребывал в неведении относительно истинных причин её гибели, однако уже попал в поле зрения дьявола…
Тесному сотрудничеству Чжэн Кайфэна и Чжоу Цзюньмао пришёл конец, когда их цели в корне разошлись[426]. И Чжэн Кайфэна осенило: он вспомнил аварию двадцать лет назад, изменившую судьбу «Чжоуши»… Вместе с Ян Бо, который считал себя незаконнорождённым сыном Чжоу Цзюньмао, Чжэн Кайфэн по уже проверенной схеме организовал убийство делового партнёра. От брошенного камня по воде разошлись круги: наследники – настоящие и фальшивые, – все преследующие собственные интересы, один за другим оказались втянуты в фарс. Поначалу казалось, что всё идёт по плану, но затем произошло непредвиденное: Дун Сяоцин целилась в Чжоу Хуайцзиня, а брат нечаянно заслонил его собой. Убийца заставил девушку замолчать навсегда, но в тот же день Чжоу Хуайцзинь сам дал показания в полиции.
Всё тайное рано или поздно становится явным[427], вот и секрет, хранимый больше двадцати лет, в один миг стал достоянием общественности.
Почуяв, что пахнет жареным, Чжэн Кайфэн сбежал. Расправившись с водителем, сбившим Дун Сяоцин, он отправился за Ян Бо, но не ожидал, что на парковке попадёт в засаду. Загнанный в угол, Чжэн Кайфэн решился на отчаянные меры и выбрал путь смертника. Всего за четыре шага уважаемый партнёр превратился в камикадзе.
После обнаружения тела Ван Ли оказалось, что все ключевые фигуры в этом деле мертвы. В тени оставались несколько человек: курьер, доставивший Дун Сяоцин посылку, преследовавший девушку велосипедист и идиот-поджигатель, отправивший сообщение с её телефона в полицию. Тайну их личностей погибшие унесли с собой в могилы, и пришлось записать их в отчёт как «подчинённых Чжэн Кайфэна» вместе с телохранителями старика, которых арестовали перед взрывом.
Эта череда событий оборвала шесть и без того непростых человеческих жизней. На эти шесть айсбергов «Чжоуши» напоролась, как транснациональный «Титаник». Убийство, отмывание денег, международная преступность… Легенда эпохи нашла свой конец в бескрайнем море истории.
Фэй Ду отключил громкую связь и сказал в трубку Тао Жаню, который звонил сообщить последние новости:
– Спасибо, брат. Я понял.
За месяц Фэй Ду успел немного поправиться. Ходить ему пока не разрешали, но он уже мог сидеть и разговаривать.
Когда санитар удалился, в палату пришёл посетитель. Чжоу Хуайцзинь выглядел хуже пострадавшего от взрыва Фэй Ду. Он выслушал рассказ от начала и до конца, сидя неподвижно и никак не комментируя.
– Вот как-то так, – Фэй Ду чуть наклонился вперёд в инвалидном кресле. – Президент Чжоу, возможно, тебе уже надоело это слышать, но я повторю ещё раз. Прими мои соболезнования.
Чжоу Хуайцзинь крепко зажмурился. Пристальный взгляд Фэй Ду проник сквозь линзы его очков в безободковой оправе, прожигая до самых костей.
– Только я кое-чего не понимаю. Почему Чжэн Кайфэн убил твоего отца именно сейчас?
– Чжоу… – начал было Чжоу Хуайцзинь хриплым голосом. Он прочистил горло и продолжил: – Все эти годы Чжоу Цзюньмао отлично себя чувствовал, но в прошлом году на медосмотре у него обнаружили затемнение в груди. Позже выяснилось, что тревога была ложной, но он успел перенервничать и с тех пор много говорил о завещании. Хуайсинь не упоминал?
Фэй Ду кивнул: когда Чжоу Хуайсинь вызвал полицию, он действительно проболтался об этом.
Чжоу Хуайцзинь горько усмехнулся:
– Он не признавал меня своим сыном и, конечно же, не оставил бы ничего. Всё наследство досталось бы Хуайсиню. А ты знал Хуайсиня: он был умным парнем, но не в его характере возглавлять бизнес, к тому же не совсем законный.
Чжоу Хуайцзинь мог не продолжать: Фэй Ду уже и так понял. В последние годы жизни Чжоу Цзюньмао наконец вспомнил о своём никчёмном сыне. Он знал, что Чжоу Хуайсинь не справится с управлением, и попытался навести в компании порядок, прекратив нелегальную деятельность.
Он предал Чжэн Кайфэна, с которым они вместе проделали столь долгий путь.
Чжоу Хуайцзинь опустил голову и вытер глаза, а затем встал, чтобы попрощаться:
– Спасибо, президент Фэй. Больше я тебя не потревожу.
– Какие у тебя планы на будущее? – вдруг спросил Фэй Ду.
– Планы?! – горько усмехнулся Чжоу Хуайцзинь. – Продолжу сотрудничать со следствием, чтобы раскрыть тёмные дела «Чжоуши».
– У тебя не было права голоса, к преступлениям корпорации ты непричастен. Формально ты один из пострадавших, – сказал Фэй Ду. – Не волнуйся, полиция не станет тебя преследовать.
– Спасибо, – кивнул Чжоу Хуайцзинь.
– И всё же кое-что не даёт мне покоя, – Фэй Ду постучал здоровой рукой по подлокотнику кресла и посмотрел на Чжоу Хуайцзиня снизу вверх. – Чжоу-сюн, ты не возражаешь, если я буду называть тебя так? Я вдруг подумал, что все трагедии твоей семьи – твоя, брата и вашей уважаемой матери – всё случилось так, как случилось, потому что Чжоу Цзюньмао легко поверил, будто ты не его сын. Почему? – Чжоу Хуайцзинь остолбенел. – И вот ещё что: Чжоу-сюн, ты знал Чжэн Кайфэна всю свою жизнь! Похож он был на человека, готового пожертвовать собой?
– Ты хочешь сказать…
– А Ян Бо! Вы всегда считали его олухом и задавались вопросом, как он получил свою должность? Почему Чжэн Кайфэн выделял этого ничем не примечательного парня? После убийства Чжоу Цзюньмао он рисковал собственной шкурой, чтобы сбежать вместе с ним. Тебе это не кажется странным?
Чем дольше Чжоу Хуайцзинь слушал Фэй Ду, тем шире распахивались его покрасневшие глаза.
– Увы, расследование ограничено пределами страны. Мы не можем отследить все транзакции за границей. – Фэй Ду пристально смотрел на Чжоу Хуайцзиня, чётко проговаривая каждое слово: – Чжоу-сюн, ты не думаешь, что за всем этим стоит кто-то ещё? Что Чжэн Кайфэн был пешкой в чьей-то игре?
Чжоу Хуайцзинь не отвечал.
– Если что, ты знаешь, как со мной связаться. Почему-то мне кажется, что коробка, которую хранила в банке твоя матушка, была чем-то большим, чем просто упаковкой сердечных лекарств… Как думаешь? – Фэй Ду подмигнул Чжоу Хуайцзиню и тихо сказал: – Надеюсь, Хуайсинь упокоится с миром. Мне нравились его картины. Идём, я провожу тебя.
Чжоу Хуайцзинь настолько погрузился в свои мысли, что даже не подумал из вежливости отказаться. Фэй Ду с холодной улыбкой наблюдал за тем, как он садится в машину.
Фэй Ду медленно развернул инвалидное кресло, не спеша вернулся в свою палату и увидел стоящую у двери женщину в тёмно-сером твидовом костюме с ланч-боксом и букетом в руках. Она была уже немолода, но всё ещё несомненно красива. Фэй Ду с восхищением окинул взглядом её грациозную фигуру и заметил изящный шёлковый платок, повязанный вокруг шеи.
Женщина заглянула в палату, и Фэй Ду решил, что она, наверное, ошиблась. Он медленно подкатился ближе и окликнул её:
– Здравствуйте.
Гостья обернулась и посмотрела на Фэй Ду с некоторым удивлением.
Редкой женщине удаётся так сохранить свою красоту в зрелые годы. Фэй Ду автоматически запустил на полную мощь режим плейбоя. Поправив очки, он вежливо сказал:
– Девушка, вы ищете кого-то из пациентов? Заблудились?
Услышав «девушка» в свой адрес, посетительница утратила дар речи.
– Вы озарили своим сиянием мою палату, – Фэй Ду проворно вытащил цветок, подаренный кем-то ему самому, и протянул женщине: – Я неплохо здесь ориентируюсь. Куда вам нужно? Вас проводить?
Published originally under the title of «O» (Mo Du)
Author © Priest
Russian Edition rights under license granted by JJWXC
北京晋江原创网络科技有限公司 (Beijing Jinjiang Original Network Technology Co., Ltd)
Перевод
Иллюстрации
Cover illustrations by SaiprinSK
Russian Edition copyright © 2025 Limited company «Publishing house «Eksmo» Arranged through JS Agency Co., Ltd.
All rights reserved. Все права защищены.
© ООО «Комильфо», 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Как только Фэй Ду снова смог питаться без помощи трубок, врождённая привередливость дала о себе знать: он начал воротить нос от пресной больничной еды. Президент Фэй уже давно задумал перебраться в частную клинику в живописном месте, нанять повара и время от времени приглашать к себе очаровательных помощниц, чтобы те развлекали его беседами и выполняли различные поручения… Словом, совместить приятное с полезным, благо расходы на такую медицину его совершенно не волновали. К сожалению, прекрасный план созрел в голове Фэй Ду, когда он был ещё слишком слаб и едва мог говорить, а позже Ло Вэньчжоу уже всё решил за него.
– Не нравится местная еда? Ладно, придётся мне этим заняться. Между прочим, накормить тебя – целая проблема!
Фэй Ду попытался деликатно намекнуть, что капитан и сам едва ходит, ни к чему лишний раз перетруждаться, но тот был непреклонен:
– За это не волнуйся. Всё, закрыли тему.
Ло Вэньчжоу действительно неплохо готовил: похвастаться мастерством, достойным кулинарных шоу, он не мог, зато ему хорошо удавались простые домашние блюда. Именно ради них Фэй Ду остался лежать в государственной больнице.
Позже, вспоминая это, он и сам не мог объяснить, что на него нашло. Вероятно, всё дело было в бескорыстной заботе, которой он прежде не знал.
Отдел уголовного розыска приостановил производство по делу семьи Чжоу, однако расследование экономических преступлений велось полным ходом и было далеко от завершения. Ло Вэньчжоу вернулся к работе в муниципальном управлении и крутился как белка в колесе. В тот злополучный день собрания шли одно за другим. Капитан никак не мог отлучиться, поэтому обратился за помощью к госпоже Сяоцин. Она должна была забежать к сыну домой покормить Ло Иго, забрать тушёное мясо и отвезти в больницу.
Перед совещанием Ло Вэньчжоу попросил Тао Жаня связаться с Фэй Ду и предупредить о визите. Тот набрал номер и услышал на том конце провода:
– Брат, ты на громкой связи. Со мной рядом президент Чжоу, он хочет задать тебе несколько вопросов.
Внимание замкапитана работало как компас: он моментально настроился на рабочий режим, и остальное напрочь вылетело у него из головы. После разговора его ещё некоторое время терзало чувство, будто он что-то забыл, но, хорошенько поразмыслив, Тао Жань пришёл к выводу, что рассказал всё необходимое, лишнего не сболтнул, и со спокойной душой вернулся к написанию отчёта.
Это и стало причиной катастрофы.
Му Сяоцин окинула взглядом бодрого Фэй Ду и всерьёз засомневалась, не ошиблась ли палатой. В прошлый раз она видела его сразу после перевода из отделения интенсивной терапии: юноша лежал без сознания, из худых рук торчали бесчисленные трубки, между плотными слоями бинтов изредка проглядывали полоски бледной кожи. Он напоминал хрупкий фарфор, способный треснуть от любого прикосновения. На лице, лишённом всяких красок, лежала тень; брови были сведены, словно даже во сне его продолжала мучить боль.
Позже Му Сяоцин узнала, что Фэй Ду мог спрятаться за машиной и в худшем случае отделаться парой царапин, но вместо этого решил рискнуть собой и спасти её непутёвого сына. С тех пор каждый раз, когда Му Сяоцин проходила мимо палаты Фэй Ду, её сердце переполняла материнская любовь.
Даже гемипарез[428] не мешал президенту Фэю выглядеть неотразимо. Аккуратная укладка, тёмно-серое пальто, накинутое поверх больничной пижамы, и полные демонической притягательности глаза, блестящие за линзами очков в безободковой оправе. Его окружала аура таинственной силы, которая совершенно не вязалась с образом несчастного юноши на больничной койке, поселившимся в воображении Му Сяоцин после слов Ло Вэньчжоу.
– Ох, спасибо. Здесь и правда немудрено заблудиться. – Му Сяоцин ещё раз смерила взглядом собеседника, затем убедилась, что номер палаты верный, и уточнила: – Вы знакомы с Ло Вэньчжоу?
Обезоруживающая улыбка Фэй Ду слегка померкла. Он осторожно ответил:
– Да, он мой коллега. А вы, простите?..
Му Сяоцин опустила на тумбочку контейнер с едой и цветы, села на стул у больничной койки и ласково обратилась к Фэй Ду:
– А я его соседка. Ло Вэньчжоу сегодня очень занят, не может вырваться с работы, поэтому попросил меня завезти обед. Моего мужа тоже недавно положили в эту больницу, так что мне по пути. – Она сделала короткую паузу. – Выходит, вам коллеги каждый день приносят еду? Какая забота!
Президент Фэй тонко чувствовал любые перемены в мимике собеседника. С каждой секундой он всё сильнее убеждался, что с этой прекрасной женщиной что-то неладно, поэтому уклонился от прямого ответа и сменил тему:
– Спасибо. Поверить не могу, что вы уже замужем!
Му Сяоцин взглянула на его точёное лицо и улыбнулась такой откровенной лести:
– Красноречия вам не занимать. Мой сын уже ростом с фонарный столб!
Интересное описание. Должно быть, высокий парень!
Сердце у госпожи Му было больше Тихого океана и могло запросто поглотить всю Азию. Внешний вид Фэй Ду ненадолго сбил женщину с толку, но она быстро обуздала разыгравшееся воображение, унёсшее её далеко за пределы Солнечной системы. Как бы там ни было, юноша действительно спас её сына, а Ло Вэньчжоу искренне переживал за него в реанимации.
Му Сяоцин, пребывая в добром расположении духа, принялась засыпать собеседника вопросами о семье, образовании и работе. Фэй Ду не знал, все ли «добрые китайские соседи» отличаются столь назойливым любопытством. Не успев толком оправиться от тяжёлого разговора с Чжоу Хуайцзинем, скорее напоминавшего битву умов, он сразу подвергся внезапной бомбардировке и вдруг осознал, что допустил серьёзную ошибку…
Когда Му Сяоцин засобиралась на выход, Фэй Ду улучил момент и отправил Ло Вэньчжоу сообщение: «Кто сегодня принёс мне обед?» Затем подъехал на инвалидном кресле к двери, галантным жестом открыл её и с улыбкой поинтересовался:
– В каком отделении лежит ваш муж? Я провожу.
Му Сяоцин за увлекательной беседой позабыла о том, что наговорила в начале, и на автомате выдала:
– Отделение стоп.
– Простите?..
– Нет, кажется, такого не существует. Как же оно называется? Отделение конечностей? Нижних конечностей? Куда кладут с грибком стопы?
Умением нести откровенную чушь с умным видом Му Сяоцин живо напоминала Ло Вэньчжоу. Возможно, это было заложено в их генах.
– Тогда следуйте за мной.
Фэй Ду всеми силами старался реабилитироваться и предстать воплощением конфуцианского идеала мужчины. Он спустился вместе с госпожой Му на лифте и сопроводил её до главного входа в стационар почтительно, как императрицу Цыси.
– Дальше просто идите прямо.
Му Сяоцин широко улыбнулась:
– Ох, не стоило! Не понимаю, к чему все эти церемонии, мы ведь так хорошо пообщались!
Президент Фэй вежливо приподнял уголки губ:
– Рад был помочь.
В этот момент у него на коленях завибрировал телефон. Он опустил взгляд и увидел короткое сообщение от Ло Вэньчжоу: «Моя мать». Несмотря на сквозняк, Фэй Ду мгновенно взмок от пота.
– Всего хорошего, тётя. Берегите себя.
– Эх, всего полчаса назад я была «девушкой», а теперь «тётя».
Фэй Ду с трудом сохранял невозмутимый вид[429].
– Вы… просто очень молодо выглядите, – застенчиво произнёс он, – вот я и обознался. Мне жутко неловко…
Му Сяоцин пропустила вторую часть фразы мимо ушей и довольно воскликнула:
– Очень приятно было с тобой поболтать! Я уже много лет не получала цветы от красивых молодых людей. Ха-ха-ха, отнесу домой, похвастаюсь своему старику. – И летящей походкой умчалась по коридору.
Если бы Фэй Ду мог, он бы, наверное, опустился перед ней на колени.
В перерыве между собраниями Ло Вэньчжоу вспомнил о сообщении Фэй Ду и удивился, почему Тао Жань не предупредил его заранее. Беспокоясь, как бы мать не ляпнула лишнего, он решил позвонить разведать обстановку:
– Что-то случилось?
– Ничего, – в голосе Фэй Ду послышались странные нотки. – Шисюн, кажется, я влюбился!
Капитан прекрасно знал, что Фэй Ду произносит подобные слова по сто раз на дню – с той же лёгкостью, что интересуется «как дела», но всё равно немного растерялся и запнулся о кулер в коридоре.
Прошёл почти месяц. В Яньчэне выпал первый снег, Ло Вэньчжоу наконец перестал хромать, а Фэй Ду окреп достаточно, чтобы выписаться из больницы. В тёплом салоне машины он быстро разомлел и задремал, а когда проснулся от оклика капитана, то не узнал пейзаж за окном.
– Минут через пять будем у меня. Решил разбудить тебя пораньше, чтобы ты очухался, а то ещё простудишься сонный на морозе.
– У тебя? – тихо переспросил Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу, не отрывая взгляда от дороги, уверенно заявил:
– Да. Я уже приготовил всё необходимое. На месте осмотришься, если чего-то не хватает, составишь список.
В гостях у капитана он бывал дважды. Для холостяка квартира площадью сто квадратных метров с подвалом в придачу могла показаться великоватой, зато коту было где разгуляться. Дом встретил их теплом, особенно на контрасте с зимней стужей на улице, и аппетитным ароматом ужина. В согревающем душу уюте хотелось раствориться.
На кухне тушилась курица, а товарищу Ло Иго в делах революции доверия не было, поэтому Ло Вэньчжоу перед уходом запер кота в ванной. Тот пришёл в ярость от подобного обращения и, едва заслышав шаги, тотчас принялся скрестись в дверь и остервенело кричать. Обретя долгожданную свободу, кот ринулся разукрасить лицо заведующему лотком, но вдруг учуял чужой запах и затормозил в паре метров от Фэй Ду. Выпучив глаза, он резко развернулся и дал дёру обратно в свою временную тюрьму.
Фэй Ду стал своего рода оберегом, вернувшим дому покой. Ло Вэньчжоу в кои-то веки смог поужинать, не опасаясь козней кота, а кроткое поведение юноши тронуло его до глубины души. Фэй Ду не возмущался, когда капитан самовольно привёз его к себе, во всём с ним соглашался и даже не стал придираться к купленным на первое время вещам…
Ло Вэньчжоу привык ночевать в гостевой комнате, потому что она находилась ближе к входной двери. С утра, если случалось проснуться позже обычного, капитан успевал за две минуты сбросить с лица кота, одеться, умыться и пулей выскочить из дома. Для Фэй Ду он постелил в хозяйской спальне.
Проворочавшись с боку на бок половину ночи, капитан встал и прокрался в соседнюю комнату. К его радости, Фэй Ду тоже ещё не спал. Ло Вэньчжоу подошёл и сел у кровати.
– Что за личный вопрос ты хотел задать мне тогда в машине перед появлением Чжэн Кайфэна?
Юноша прикрыл ладонью глаза.
– Я так даже и не вспомню. Давай придумаю новый.
– У тебя что, склероз? – возмутился капитан. – Президент Фэй, дела ты так же бездарно ведёшь? Удивительно, как твоя компания до сих пор не разорилась! Ладно, дам тебе ещё один шанс. Как насчёт повторной сделки?
На некоторое время в спальне повисла тишина, а затем Фэй Ду тихо произнёс:
– Сюй Вэньчао… Тот, что похищал и убивал детей. Он закапывал останки жертв на участке, принадлежащем дочерней компании фонда «Гуанъяо». Из-за бюрократических проволочек дела там давно не ведутся, и заброшенная земля превратилась в идеальный тайник. Это вы знаете и без меня. Но я расскажу тебе ещё вот что: в своё время Фэй Чэнъюй тоже получил предложение вложиться в этот проект, но отказался из-за «сомнительной модели получения прибыли».
Фэй Чэнъюй был отцом Фэй Ду и основателем бизнес-империи, которой теперь тот руководил. В причине отказа Ло Вэньчжоу не нашёл ничего подозрительного, но от тона, которым рассказывалась эта история, у него по коже побежал мороз. Он невольно выпрямился.
– Твой отец связан с фондом «Гуанъяо»?
Фэй Ду вытянул два пальца, отмечая, что это уже второй вопрос.
– Прежде они действительно тесно сотрудничали. Я узнал об этом после того, как возглавил компанию. Отец жертвовал крупные суммы одному из благотворительных фондов под эгидой «Гуанъяо». В те времена отчётность вели спустя рукава, поэтому информации мало. Но, судя по имеющимся скудным данным, на протяжении долгих лет почти все их совместные проекты были убыточными… – У капитана дёрнулся уголок глаза. Фэй Ду говорил медленно, словно через силу выталкивая из себя слова: – Мне ли не знать, каким расчётливым, жадным и хладнокровным человеком был Фэй Чэнъюй. Ни за что не поверю, что он по глупости раз за разом спускал деньги на заведомо провальные инициативы.
Ло Вэньчжоу, подумав, спросил:
– Что-нибудь ещё?
– Нет. – Фэй Ду пожал плечами. – Думаешь, легко «молодому господину» разобраться в запутанных делах компании, внезапно оказавшейся в его власти? Только на получение доступа к зашифрованным файлам у меня ушло почти два года.
Порой ему даже приходилось ввязываться в подковёрные интриги, чтобы избавиться от препятствий на своём пути, но об этом Фэй Ду предпочёл умолчать и поскорее свернул разговор.
– Давай обсудим это завтра? Я страшно устал.
Ло Вэньчжоу кивнул и вышел из комнаты.
За два с лишним месяца, проведённых в больнице, Фэй Ду, казалось, успел выспаться на всю оставшуюся жизнь вперёд. Он даже удивился, когда, коснувшись головой мягкой подушки, ощутил накатывающую дремоту. Впрочем, её как ветром сдуло, как только он подумал о недавнем разговоре.
Фэй Ду постарался устроиться поудобнее и прикрыл глаза. В голове вертелся калейдоскоп мыслей: он думал о своём расследовании, о планах на будущее, о том, что уже рассказал Ло Вэньчжоу и что до сих пор хранил в секрете… Словом, о многом. Взрыв грузовика, чуть не сведший юношу в могилу, спутал ему все карты.
Например, из-за госпитализации Фэй Ду пришлось временно оставить проект «Альбом». Его преемник присоединился к исследованию исключительно ради зачёта, прочитал для галочки пару материалов и больше не появлялся в муниципальном управлении. Полиция же, в свою очередь, бросила все силы на расследование дела семьи Чжоу, а работа с архивами фактически встала.
К тому же «те люди» оказались, на удивление, не готовы к огласке дела семьи Чжоу и ненароком себя выдали. После они, конечно, убрали свидетелей, примитивным образом обрубили все хвосты и оставили правоохранительным органам лишь минимально необходимые улики для закрытия дела. Но достаточно было хорошенько всё обдумать, чтобы понять: за этими событиями стоит нечто большее.
Разумеется, это был далеко не худший расклад для Фэй Ду. Но привлечение внимания полиции значительно усложняло задачу – расправиться с «теми людьми» по-тихому.
Когда думы уже начали сводить Фэй Ду с ума, его плечо вдруг пронзила острая боль. На мгновение ему даже стало трудно дышать. Он осторожно приподнял одеяло, перевернулся на спину и постепенно выровнял дыхание, словно готовился к безмятежному сну. С его губ не сорвалось ни стона, напротив – Фэй Ду даже испытал облегчение. Он любил боль, она действовала на него как мощный транквилизатор. Стоило сосредоточиться на ощущениях, и все лишние мысли улетучивались, приходило удовлетворение от контроля над разумом. Это была своего рода зависимость.
Наконец Фэй Ду уснул, но, как оказалось, ненадолго.
Ло Иго по обыкновению открыл глаза в шесть утра и сразу ощутил, будто чего-то не хватает. Он лениво потянулся, отряхнулся и принялся за обход своих владений. Добравшись до спальни, кот протиснулся в щель приоткрытой двери. Температура в комнате была на два градуса выше, чем в остальной квартире. Ло Иго пробрался к кровати, встал на задние лапы и, вытянувшись на один чи, повёл носом. После чего коротко мяукнул, вскочил на кровать и стал тщательно обнюхивать руку Фэй Ду, торчащую из-под одеяла.
Юноша ощутил ладонью мягкий мех и машинально погладил тёплое пушистое существо. Мозг отреагировал почти мгновенно, и всплеск адреналина вырвал Фэй Ду из сна. Он резко сел, зрачки сузились, жгучая кровь разлилась по телу, шею словно сдавило невидимое металлическое кольцо.
Шерсть на спине Ло Иго встала дыбом. С перепугу он отскочил в сторону и свалился на пол. Несколько секунд они с Фэй Ду в ужасе смотрели друг на друга, затем юноша медленно выдохнул застрявший в горле воздух и снова посмотрел на кота. Тот, прижав заострённые уши, забился под плетёное кресло у изголовья кровати и не сводил с гостя настороженных глаз.
Несколько мгновений спустя Фэй Ду бесшумно покинул спальню. Ло Иго проводил его взглядом и, всерьёз подозревая, как бы заведующий лотком не пал жертвой злодея, потрусил в соседнюю комнату. Заключив, что двуногий болван жив, кот безжалостно потоптался по нему и выскочил за дверь, чтобы проследить за неприятелем.
Оккупант не стал захватывать ни его игровой комплекс, ни лежанку, лишь стоял и отрешённо смотрел в панорамное окно на балконе, но Ло Иго всё равно побаивался подходить к нему вплотную. Он принялся нервно гоняться за хвостом, но через некоторое время вдруг поймал на себе пристальный взгляд и, выпучив глаза, застыл, как музейный экспонат.
Фэй Ду помнил его дрожащим комочком с торчащим хвостом. Несоразмерно большую голову покрывал цыплячий пушок, с мордашки не сходило глупое выражение. Из уважения к Тао Жаню мальчик неохотно согласился взять котёнка в свою городскую квартиру. Он исправно кормил его и поил, но в остальном вёл себя так, словно питомца не существует. Жадный до внимания котёнок постоянно ластился к хозяину и, не получая желаемого, начинал отчаянно кричать, чем только выводил Фэй Ду из себя.
Как-то раз пушистый комок, выпрашивая ласку, зацепился коготками за штанину мальчика, и терпение последнего лопнуло. Фэй Ду вперил в надоедливое создание холодный взгляд, прикидывая в голове, кому бы его сплавить, как вдруг услышал звук поворота ключа в замочной скважине. Фэй Чэнъюй нагрянул с внезапным визитом.
Фэй Ду резко сдёрнул с себя кота, обломав хрупкие коготки, зажал ему пасть рукой, пресекая любые попытки подать голос, после чего забросил беднягу в ящик стола. В ту же секунду отворилась дверь в квартиру. Фэй Ду как ни в чём не бывало вышел из кабинета с книгой под мышкой и поприветствовал отца.
Внимательный Фэй Чэнъюй в итоге заметил кошачий лоток и миску. К счастью, они оказались пусты: мальчик к тому моменту уже убрался и ещё не успел насыпать свежий корм.
– Ты кого-то завёл?
– Кота, – отозвался Фэй Ду, которому тогда не исполнилось и пятнадцати лет. – Мне подарил его тот участливый полицейский.
Отец с интересом взглянул на сына.
– Видно, у него самого детство в одном месте играет. Где кот? Покажи мне его.
Фэй Ду одарил гостя холодной зловещей улыбкой и показал ладонь, на которой виднелись следы крови и кошачьей шерсти.
– Вот.
Фэй Чэнъюй не стал комментировать действия сына, лишь посоветовал ему купить похожего кота и вернуть полицейскому, чтобы не портить с ним отношения: связи в правоохранительных органах никому не повредят. Фэй Ду безучастно слушал отца, скатывая пальцами шерсть, и, когда тот, довольный результатом своих трудов, направился к двери, сдул получившийся комок ему в спину.
Это было первое неповиновение Фэй Ду, его первый обман. Тогда же он понял, что в мире нет всемогущих и даже дьявола можно обвести вокруг пальца, сыграв на его чрезмерной самоуверенности.
Некогда крохотное существо выросло в большого кота, весьма темпераментного и всюду оставляющего свою шерсть. Фэй Ду отвёл взгляд, которым только нервировал Ло Иго, взял с полки корм и наполнил миску доверху.
Ло Вэньчжоу обычно заявлялся на работу к половине девятого, можно было считать редкой удачей, если ему удавалось подняться с постели хотя бы в восемь десять. Каждое его утро напоминало битву, но сегодня капитан проснулся раньше от смутной тревоги.
У него отлегло от сердца, только когда он увидел Фэй Ду на балконе со стаканчиком кофе. На столике рядом стояла тарелка с горячими сэндвичами и второй стаканчик – видно, юноша успел сходить за завтраком. В кошачьей миске лежал корм. Неблагодарный паршивец, готовый родную мать продать за еду, валялся на диване и вылизывал лапы, не обращая на заведующего лотком никакого внимания.
– Ты что-то рано, – пробормотал Ло Вэньчжоу и, нахмурившись, забрал из рук Фэй Ду кофе. – Кто разрешал тебе это пить? В шкафчике слева от плиты стоит молоко, сходи возьми.
Юноша указал на часы:
– Ты опоздаешь.
Капитан решил не словом, а делом показать, на что способен «человек-торнадо». Умывшись и окончательно проснувшись, он заметил, что Фэй Ду не снял уличную одежду, и в груди забилась тревога. Ло Вэньчжоу в один укус умял половину сэндвича и, стараясь придать голосу непринуждённость, спросил:
– Куда-то собираешься сегодня?
– Думаю вот… У вас же нет свободных парковочных мест?
Капитан быстро проглотил завтрак и кинул Фэй Ду ключи от машины, даже не поинтересовавшись, куда тот поедет.
– Возьми пока мою, а к выходным я что-нибудь придумаю… Но место будет только одно, даже не думай пригонять сюда весь свой гарем.
– А как же ты?
Капитан отмахнулся и спустился в подвал. Оттуда он вытащил свой старенький велосипед, лихо заскочил на грохочущую «ракету» и, энергично крутя педали, помчался в муниципальное управление.
Несмотря на все старания товарища Ло Вэньчжоу его «ракета» сильно уступала современным четырёхколёсным средствам передвижения, а потому, как бы он ни рисовался с утра, в итоге всё равно опоздал. Впрочем, задержки на десять – двадцать минут не вызывали у злостного рецидивиста ни малейших угрызений совести. Он вошёл в офис с гордо поднятой головой и без тени смущения встретил обращённые к нему взгляды коллег.
– Доброе утро, дети мои. Вы уже поели? – Глаза голодных масс лучились мягким светом надежды. Капитан усмехнулся и, разведя пустые руки в стороны, самодовольно заявил: – А я вот поел!
Ласковые взгляды обратились острыми стрелами ненависти. Подчинённые жаждали пригвоздить начальника к полу и истоптать ногами, но быстро сменили гнев на милость, когда из столовой принесли несколько бамбуковых пароварок с сочными мясными баоцзы с бульоном внутри. Для возвращения статуса всенародного любимца Ло Вэньчжоу потребовалось всего лишь оплатить завтрак из своего кармана.
– Босс, ты сегодня, что ли, опять проспал? – поинтересовалась Лан Цяо, раздавая еду коллегам.
– Вот ещё, – нарочито небрежно бросил капитан. – Просто с утра одолжил машину другу покататься, пришлось ехать на велике.
Ло Вэньчжоу не трясся над автомобилем, как над любимой женой, и с готовностью отдавал его в общее пользование для работы под прикрытием или пешим коллегам для свиданий вслепую. Внимания заслуживало время суток.
– Кто это увёл у тебя машину с утра пораньше? – спросил один из охотников за сплетнями.
Капитан загадочно улыбнулся, распаляя интерес публики, и из вредности промолчал.
После этого вкус баоцзы заметно померк, и в подчинённых вновь проснулось желание поднять бесстыжего начальника на вилы.
Пылающие ненавистью взгляды потешили самолюбие Ло Вэньчжоу. В бодром расположении духа он включил компьютер и вошёл в систему удалённого доступа. С тех пор как произошла утечка данных и преступникам стали известны личности оперативников, следивших за Ян Во, капитан завёл привычку в свободное время заглядывать туда и проверять активность коллег.
– Кстати, босс, – окликнула его Лан Цяо, – вчера директор Ван из административного отдела сказал, что к концу года планирует снять ролик о мерах предосторожности, который будут крутить в метро и автобусах. Попросил выделить для съёмок пару человек из нашего отдела, кого-нибудь попрезентабельнее.
– Передай лао Вану, что у меня в подчинении лучшие арти… хотя нет, скажи «топ-модели». Пускай сам приходит и выбирает кого хочет. Мы продаём тела, а не искусство…[430] – Ло Вэньчжоу лениво потянулся и прокрутил страницу вниз. – Эй, а это что такое? С чего вдруг нам подкинули дело о сбежавших оболтусах?
Новая система с длинным названием быстро получила в рядах полицейских прозвище «Галочка». По замыслу она вполне отвечала требованиям времени и была призвана объединить данные всех подразделений общественной безопасности города, но в итоге оказалась не пришей кобыле хвост. Начальство не стало принудительно внедрять её в рабочий процесс, и «Галочка», во многом дублирующая функционал внутренней сети, пополнила список показушных проектов, встав в один ряд с бессмысленными мероприятиями и агитационными роликами, до которых никому не было дела. За исключением оперативников, которых принуждали отмечаться в системе перед выездом на задание, остальные вспоминали о ней разве что во время написания годового отчёта.
В силу должности Ло Вэньчжоу обладал более широкими полномочиями и мог отслеживать не только активность сотрудников уголовного отдела муниципального управления, но также деятельность коллег из нижестоящих подразделений. Когда те сталкивались со сложной ситуацией и нуждались в помощи начальства, то, прежде чем официально передать дело, загружали в систему краткий отчёт и направляли его руководителю.
На экране компьютера капитана высветилось описание плёвого на первый взгляд дела – побега кучки старшеклассников. Речь шла об учениках частной школы-интерната «Юй-фэнь», чьи воспитанники жили в кампусе и лишь раз в неделю покидали его пределы, чтобы развеяться или навестить дома родных. Несколько дней назад компания десятиклассников ночью перелезла через забор и скрылась в неизвестном направлении. Один из них оставил письмо родителям и учителям, в котором объяснил причину своего поступка «сильным стрессом», «одиночеством» и «непониманием окружающих».
– А дальше что? – возмутился Ло Вэньчжоу. – Бросим все силы на поиск пропавшего золотистого ретривера?
В системе общественной безопасности Яньчэна существовало чёткое разграничение, согласно которому всеми несчастными случаями, самоубийствами и пропажей людей занимались участковые отделения. Если в ходе расследования местные сотрудники понимали, что им не хватает компетенции, то к работе подключалось районное отделение. В муниципальное управление попадали только резонансные или по-настоящему крупные дела, охватывающие сразу несколько районов.
Лан Цяо заглянула к капитану в кабинет.
– Я слышала об этом деле. Оно выходит за рамки юрисдикции района. Над ним уже работают несколько отделений и, насколько я знаю, собираются подключить к расследованию кибербезопасность. Скорее всего, при рассылке случайно добавили нас в адресаты.
– А интернет-полиция там зачем? – удивился Тао Жань. – Детишки что, сбежали в интернет-кафе?
– Нет. Просто письмо того парня завирусилось в Сети. – Лан Цяо разблокировала телефон и показала коллегам ленту. – У него куча репостов. Современные подростки жить не могут без интернета. Возможно, кто-нибудь из сбежавших ребят увидит публикации, захочет потешить тщеславие и ответит – тогда полиция быстро вычислит их местоположение.
Капитан мельком взглянул на экран.
– Прошло уже три дня, и до сих пор никого не нашли?
Побег подростков принципиально отличался от пропажи маленьких детей. Старшеклассники, ушедшие добровольно, не подвергались серьёзному риску. Вдобавок молодость и наивность играли свою роль: выследить юных ребят чаще всего не составляло труда, многие из них и вовсе возвращались сами, когда заканчивались деньги. Однако от этих беглецов уже три дня не было ни слуху ни духу, и это не могло не настораживать.
– Кто знает, куда они лыжи навострили, – пожала плечами Лан Цяо. – Я в их возрасте думала только о мальчиках, мне было не до выкрутасов перед родителями и учителями…
– И не до учёбы, видимо, тоже, – перебил её Ло Вэньчжоу, закатив глаза. – Что тогда, что сейчас одно на уме. Всё, хорош болтать, иди готовиться к собранию!
После нескольких месяцев изнурительной работы в муниципальном управлении наконец выдались спокойные дни. Ло Вэньчжоу лениво открыл собрание по мобильным играм… то есть по идеологическому воспитанию. Пока заместитель Тао монотонно зачитывал методички, сотрудники старшего возраста шептались о детях, забросивших учёбу, а молодёжь во главе с капитаном Ло собрала отряд и вовсю пилила босса.
Эх, если бы каждый день был таким! Сонные горожане брели по укутанному снегом Яньчэну по своим делам, сотрудники управления впали в спячку в тихом конференц-зале, а самым крупным делом на повестке был побег кучки старшеклассников.
Когда злодей наконец был повержен и распластался на земле, рассыпав лут, Ло Вэньчжоу с товарищами, сохраняя серьёзные лица, радостно отбили друг другу пять под столом.
В голове капитана вдруг промелькнула мысль: «Интересно, чем занимался Фэй Ду в старшей школе?» Пятнадцатилетний мальчишка тогда только лишился матери, на поддержку отца рассчитывать не приходилось. Фэй Ду не желал ни с кем общаться и остался один на один с тяжёлым грузом, который не удержал бы даже домкрат. Слушал ли он учителей на уроках? Думал ли, как и его сверстники, в какой университет поступить? Мог ли беззаботно влюбиться?
– Босс, го ещё катку, присоединяйся!
Голос подчинённого вырвал Ло Вэньчжоу из размышлений. Он снова взял в руки нагревшийся телефон, мысленно ругая Фэй Ду. Капитана уже порядком раздражало, что юноша при любой возможности лез к нему в голову.
Тем временем Фэй Ду, что был невиннее самой Доу Э и даже не подозревал о вменяемом ему «преступлении», приехал в Яньчэнский университет. Пань Юньтэн услышал три коротких стука в дверь кабинета и, подняв голову, пригласил:
– Войдите.
Когда муниципальное управление объявило о возобновлении совместной работы над проектом «Альбом», руководство университета назначило куратором Пань Юньтэна, мужа доктора Бай и по совместительству временного научного руководителя Фэй Ду. Изначально юноша должен был работать с другим профессором, но перед началом учебного года тот внезапно получил приглашение на престижную стажировку и после ряда неформальных бесед пристроил Фэй Ду к Пань Юньтэну. Так «совершенно случайно» юноша присоединился к исследовательскому проекту.
– Фэй Ду? – удивился профессор. – Тебя уже выписали? Проходи, садись.
Пань Юньтэн вместе с супругой как-то навещал своего студента в больнице. Он скользнул взглядом по бледным щекам парня и нескольким слоям одежды на нём и заключил, что до полного выздоровления тому ещё далеко.
Фэй Ду в полной мере ощутил суровость яньчэнской зимы сразу, как вышел из дома, и всю дорогу до университета никак не мог отогреться, несмотря на выкрученное на максимум отопление в салоне. Поблагодарив, он взял из рук наставника чашку горячего чая и долго держал её в ладонях, пока к покрасневшим пальцам наконец не вернулась чувствительность.
– Курс лечения подошёл к концу, в больнице мне больше делать нечего, а восстанавливать силы дома куда приятнее, – пояснил Фэй Ду и лукаво добавил: – К тому же иначе я рисковал пропустить почти весь семестр. Вдруг вы оставите меня на второй год?
– Шутки в сторону, – строго отрезал Пань Юньтэн. – Я прекрасно знаю, что работа оперативника сопряжена с риском, но впервые слышу, чтобы в передрягу попал студент, работающий в архиве!
– Это просто совпадение. В муниципальном управлении не хватало служебных машин, и я предложил свою помощь, – Фэй Ду расслабленно откинулся на спинку кресла. – Говорят, после того инцидента капитану Ло пришлось написать столько объяснительных, что наберётся на целый том. Полагаю, тема уже исчерпана. Лучше скажите, вам удалось прочитать мою работу?
Профессор смерил студента пристальным взглядом и открыл на компьютере файл с его домашним заданием. Пань Юньтэн всецело посвящал себя профессии и даже в минуты отдыха смотрел тематические программы. Как раз сейчас в кабинете по телевизору шли «Истории деревенской полиции»[431]. Сюжет строился вокруг смерти женщины, найденной на обочине дороги. Рядом с телом полицейские обнаружили следы торможения и по протектору шин быстро вычислили автомобиль. Его водитель признался, что в ту ночь сел пьяным за руль и кого-то сбил. Загвоздка заключалась в том, что у покойной не было характерных травм, что наводило на мысль об иной причине смерти.
Фэй Ду не знал всех обстоятельств дела, но понимал, что авторы программы намеренно сгущают краски и создают впечатление, будто всё это часть страшного заговора. Когда Пань Юньтэн, по-видимому, утомившись от фонового шума, выключил телевизор, Фэй Ду развернулся на вращающемся кресле обратно к столу и поделился своими впечатлениями:
– Судмедэксперту не составит труда определить, умерла женщина в результате аварии или до неё. Какой смысл драматизировать? Создают интригу на пустом месте.
– Если ты внимательно изучал материалы проекта, то наверняка заметил, что большинство преступников не отличаются сообразительностью, – отозвался его наставник, не отрывая взгляда от монитора. – Одни убивают в состоянии аффекта, другие, наслушавшись всяких историй, наивно верят, что смогут обвести вокруг пальца криминалистов с современным оборудованием. По-настоящему хитрые преступники такая же редкость, как перо феникса или рог цилиня[432]. Хм, групповые тенденции… Интересный выбор слова в данном контексте. Почему ты взял именно эту тему?
– Как вы верно отметили, обмануть современных криминалистов не так-то просто. В распоряжении полиции масса передовой техники, прогресс добирается уже до самых отдалённых районов. Из-за этого злоумышленник находится под сильнейшим психологическим давлением. Но с групповыми преступлениями дело обстоит иначе: соучастники порой могут даже не осознавать, что нарушают закон. Чем более замкнута среда, тем легче в ней формируются девиантные группы. Например, те же тюрьмы или глухие горные районы, где процветает торговля людьми. Безусловно, такое встречается и в развитых городах, но риск разоблачения для преступников здесь гораздо выше. – Пань Юньтэн посмотрел на Фэй Ду. Тот, частично скрывая улыбку за высоко поднятым шарфом, наконец озвучил цель своего визита: – Профессор, три последних крупных дела муниципального управления носили групповой характер. Мы можем отвести под эту тему раздел в «Альбоме»?
Его наставник удивлённо вскинул брови. Если бы не он лично назначил Фэй Ду контактным лицом, то наверняка решил бы, что им движут скрытые мотивы.
– Я не привык бросать дело на полпути, – тихо пояснил юноша.
Пань Юньтэн кивнул:
– Я подумаю.
Фэй Ду не стал настаивать и, попрощавшись, покинул кабинет. Он не слишком переживал о возможном отказе профессора: в конце концов, всегда можно деликатно вывести нынешнее начальство из игры. Но всё же надеялся, что его эссе убедит Пань Юньтэна. Иначе придётся прибегнуть к нетрадиционным методам, а для раненого это слегка обременительно.
Утром ярко светило солнце, но к вечеру голубое небо затянуло тучами и посыпал мелкий снег. Ло Вэньчжоу толкал велосипед, как сани, по скользкой дороге. У ворот управления его нагнал Тао Жань и повесил на руль подарочный пакет.
– Ты чего так рванул? Не терпится заняться дома готовкой? Мама прислала вяленое мясо. Хорошее, домашнее. Свиньи комбикорма в жизни не ели – натурпродукт! Я уже поделился с ребятами в офисе, это тебе. – Он положил ладонь на пакет и трижды постучал по нему указательным пальцем.
С наступлением холодов Тао Жань облачился в пуховик, напоминающий черепаший панцирь, и кутался в него так плотно, что торчали только глаза. Капитан обратил внимание на жест товарища и по его серьёзному взгляду догадался, что в пакете есть кое-что ещё, помимо гостинцев. Поблагодарив, он взвесил его в руке и сказал:
– Когда появляется вяленая свинина, понимаешь, что действительно наступила зима[433]. А чего она такая тяжёлая? Сколько ж тебе мама мяса выслала?
– Много. Я ещё вчера передал коробку супруге нашего наставника.
Товарищи обменялись молчаливыми взглядами. Ло Вэньчжоу понял, что внутри его ждут какие-то вещи Ян Чжэнфэна, и решился осторожно прощупать почву:
– И что, она тебя с лестницы не спустила? Госпожа и так нас не очень жалует, а ты к ней ещё и без повода, по сути, заявился.
Лао Ян погиб три года назад, если у его жены до сих пор хранилось нечто ценное для полиции, то почему она решила поделиться этим только сейчас?
На лице Тао Жаня отразилась целая гамма эмоций. Ледяной ветер пронизывал до костей и трепал красный флаг у ворот муниципального управления, который водрузили ещё ко Дню образования КНР. Оттенённый белыми хлопьями снега, он казался ярче обычного и словно грозился разорвать вечерние сумерки. Сердце Ло Вэньчжоу кольнуло дурное предчувствие.
– Она… в прошлом месяце попала в больницу. – Тао Жань посмотрел на небо, затем уставился себе под ноги и тихо пояснил: – У неё нашли лимфому.
– Что?
– Поздняя стадия, – он с трудом выдавливал по слову, словно задыхался от ветра. – Там… недолго осталось.
– Я еду к ней! – решительно заявил Ло Вэньчжоу и вскочил на велосипед. – Что будет с дочкой? Она ведь ещё даже университет не окончила…
Тао Жань удержал его за локоть и покачал головой:
– Время позднее, она наверняка уже отдыхает. – Затем снова постучал по пакету и многозначительно добавил: – Всеобщим любимцем тебя не назовёшь, едва ли она будет рада твоему визиту. Возвращайся домой, поужинай. Я тоже пошёл. Аккуратней на дорогах.
– Тао Жань! – крикнул ему в спину капитан, выпуская изо рта клубы пара. – Она заболела из-за лао Яна? Из-за депрессии после его смерти?
Замкапитана в ответ только махнул рукой. Обсуждать это не имело смысла: какая разница, если ничего уже не исправить? Так распорядилась судьба, а ей неважно, насколько ты талантлив, богат и влиятелен.
Тяжёлый пакет, висящий на руле велосипеда, нарушал равновесие и усложнял движение против ветра. С утра Ло Вэньчжоу рассекал по городу, словно к раме прикрутили колёса Ветра и Огня, а вечером тащился домой будто на кривых железных обручах.
Когда он пересёк улицу и свернул направо, минуя парковку перед торговым центром, в груди вдруг что-то ёкнуло. Капитан поднял припорошённую снегом голову, периферийным зрением уловил знакомые очертания и, резко затормозив, обернулся. Там стояла его машина! Ло Вэньчжоу удивлённо вытаращил глаза. Под мерный шум двигателя кружились снежинки в лучах тёплого света фар.
Неужели Фэй Ду приехал за ним?
Капитан с невозмутимым видом, вразвалку подошёл к автомобилю и уже собирался постучать в окно, как вдруг радость сменилась ужасом.
Неизвестно, как давно Фэй Ду ждал его здесь, но за это время он успел уснуть, свернувшись калачиком на водительском сиденье. Отопление в салоне работало на полную мощность, а окна были наглухо закрыты! Капитан набрал полную грудь холодного воздуха и забарабанил по стеклу:
– Фэй Ду! Фэй Ду!
Он уже намеревался разбить окно, когда юноша наконец проснулся и растерянно огляделся. Заметив снаружи капитана, он потёр глаза и открыл дверь.
– Ты уже закончил… – Но договорить не успел.
Ло Вэньчжоу схватил его за воротник, выволок из машины и заорал в ухо:
– Ты, мать твою, на тот свет собрался или совсем с головой не в ладах?
Вырванный из тёплого салона Фэй Ду содрогнулся от холода и, окончательно придя в себя, осознал, что натворил. В ожидании капитана юноша вышел прогуляться, но быстро замёрз и вернулся в машину. Он вовсе не собирался накладывать на себя руки, просто недооценил, как сильно ослаб его организм за последние месяцы, и провалился в сон прежде, чем успело восстановиться кровообращение в конечностях.
Фэй Ду не привык выставлять себя дураком и попытался оправдаться:
– На самом деле я…
– Всё, давай, пошёл!
Задыхаясь от злости, капитан затолкал юношу на переднее пассажирское сиденье, сам прыгнул за руль и ударил по газам. Когда за машиной вытянулся почти десятиметровый хвост выхлопов, Ло Вэньчжоу вдруг вспомнил о чём-то. Чертыхаясь, он выскочил на улицу, подхватил забытый велосипед с пакетом мяса, забросил его в багажник, затем залез обратно, громко хлопнул дверью и рванул домой.
Фэй Ду с трудом мог вспомнить, когда бы кто-нибудь вот так на него орал. В ушах до сих пор звенел яростный крик капитана; он чувствовал себя Ло Иго, разбившим фарфоровую чашку. Спустя время юноша наконец вышел из оцепенения и, чтобы скрыть смущение, натянул на лицо улыбку и пролепетал:
– Я просто очень замёрз и хотел согреться. Я не собирался сидеть так долго, всего лишь прикрыл глаза…
– И что, слух автоматом отключился?
Попытка задобрить капитана вызвала обратный эффект. Ло Вэньчжоу наконец оправился от испуга, и внутри словно сработал переключатель. Он глубоко вдохнул и обрушился на Фэй Ду с нотациями.
Мастерство экспромтом выдавать тирады, как и сыпать отборной бранью, капитан перенял от отца. Сначала он прошёлся по всем давним глупым поступкам юноши, затем припомнил ему сегодняшнюю вылазку из дома, совершённую вопреки предписаниям врача, и закончил ланчем, напрочь перечеркнувшим нелепое оправдание:
– Раз так мёрзнешь, то какого чёрта не носишь подштанники?
Фэй Ду не нашёлся с ответом. Он молча терпел все нападки по дороге домой, но, когда Ло Вэньчжоу переступил порог квартиры, держа в одной руке пакет с мясом, а в другой грохочущий велосипед, наконец сказал прямо:
– Шисюн, я был неправ.
Ло Вэньчжоу постарался сохранить суровый вид, но голос его невольно смягчился:
– Не подлизывайся. – Он всучил ему велосипед: – Отнеси в подвал. Перед едой полезно размяться.
Фэй Ду понял, что лучше не нарываться, и без лишних вопросов спустил древнюю громадину вниз. Проходя мимо шкафа у лестницы, на котором висело зеркало в полный рост, он мельком бросил взгляд на своё отражение и заметил притаившуюся в уголках губ улыбку. На выглаженных брюках виднелось пятно от велосипедной смазки. Юноша остановился, не понимая, что именно его так развеселило, и услышал голос Ло Вэньчжоу из кухни:
– Дуй сюда, помогать будешь. Нечего ждать, пока тебе всё приготовят. Как овощи мыть, знаешь?
Президент крупной компании, низведённый до носильщика и мойщика овощей, потёр переносицу.
– Нет…
– Совсем ничего не умеешь! Толку, как от Ло Иго… – Капитан прищёлкнул языком. – Балбес!
Мирно вылизывающий лапы кот не понял, за что попал под раздачу. Разъярившись, он камнем спикировал с холодильника аккурат на стопу капитана и, когда возмездие свершилось, сразу удрал.
Вечерний мороз рисовал узоры на стёклах, в окнах домов горел свет… пока в некоторых укромных уголках города царила кромешная тьма.
Девушка пряталась в мусорном баке: ноги погрязли в липкой жиже, едкая вонь щипала нос. Съёжившись, она впилась зубами в запястье и прислушивалась к хриплому мужскому дыханию и звуку острого лезвия, рассекающего кость.
Ей было пятнадцать, ростом она уже вполне могла сойти за взрослую. Возможно, и вести себя следовало соответствующе: вылезти из бака и сразиться с тем незнакомцем. Изначально их было двое, вместе у них, наверное, был шанс. Но девушка струсила. Она всегда боялась дать отпор и предпочитала прятаться.
Внезапно снова раздались неторопливые тяжёлые шаги. Они становились всё ближе, сердце девушки затрепетало от ужаса, конечности начали неметь.
Шаги стихли прямо у мусорного контейнера.
Как далеко он сейчас? Метр? Половина? Сантиметров тридцать?
Девушка, отделённая от беспощадного убийцы тонким слоем пластика, затаила дыхание; ей чудился сильный запах крови. Внезапно в стенку бака постучали. Натянутые до предела нервы бедняжки не выдержали, крупная дрожь сотрясла всё тело, и металлическая молния куртки ударилась о контейнер.
Раздался жуткий смешок, хриплый мужской голос фальшиво пропел:
– Ну же, зайка, не глупи, будь послушной, выходи…
Девушка пронзительно закричала. Менее чем в двух метрах от неё лежало тело парня с выколотыми глазами, накрытое форменной курткой средней школы «Юйфэнь». Поблизости в рядок лежали его отрубленные конечности.
На часах было десять тридцать вечера.
Ло Вэньчжоу спрятал под замок всё в доме, что содержало кофеин, сунул Фэй Ду стакан тёплого молока и, проследив, чтобы тот выпил его до последней капли, отправил его спать.
– Сейчас же только половина одиннадцатого, – возмутился юноша, взглянув на часы и презрительно фыркнув: мол, только старики ложатся в такое время. – На светских мероприятиях публика только начинает входить во вкус, про ночную жизнь я вообще молчу. Шисюн, давай обсудим…
– Хватит болтать, вали в постель! – отрезал тот.
Фэй Ду считал открытую диктатуру капитана абсурдной и готовился к протесту, но, увидев, как Ло Вэньчжоу грозит кулаком, мудро подчинился.
Капитан просидел у постели гостя до полуночи и, только убедившись, что тот крепко уснул, вышел из спальни. В кладовой он взял подаренный Тао Жанем пакет и среди ароматного вяленого мяса нашёл толстую картонную папку. Стоило её открыть, как оттуда выпало написанное от руки письмо.
Лист бумаги в красную линейку, какую давно уже не продавали, был исписан хорошо знакомым Ло Вэньчжоу почерком. Ян Чжэнфэн обращался к своей жене:
Сердце капитана подпрыгнуло.
Ло Вэньчжоу вышел с папкой на балкон, приоткрыл окно и закурил. Ло Иго, соблазнённый ароматом вяленой свинины, двинулся за ним, но желание полакомиться быстро сдуло ледяным ветром, и кот сбежал, поджав хвост.
Капитан вгляделся в темноту самой морозной ночи в году. За его спиной раскинулась манящая теплом комната, в руке лежало измятое пугающее предсмертное письмо.
Ло Вэньчжоу как раз стряхивал с сигареты пепел, и на этих словах его рука застыла. Он вновь пробежался глазами по последнему предложению. Водитель, сбивший Дун Сяоцин, был как раз преступником в розыске. Каким-то образом он раздобыл качественное поддельное удостоверение личности и продолжил зарабатывать на жизнь убийствами.
Казалось, сквозь плотную пелену тумана проступала тонкая нить огромной сети.
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул и аккуратно сложил лист по прежним сгибам. Письмо Ян Чжэнфэна жене вышло довольно коротким. В некоторых фрагментах ещё предстояло разобраться, но фразу про энтузиазм и опыт со способностями капитан понял отлично.
Он с трудом припомнил последние дни перед смертью наставника. Лао Ян тогда дымил как паровоз, а на вопросы коллег отвечал, что переживает из-за выпускных экзаменов дочери. Тогда они, молодые и глупые, только посмеивались над ним…
О чём думал Ян Чжэнфэн, когда смотрел на Ло Вэньчжоу? Наверняка считал, что толку от него как от грязи при строительстве стены, и за неимением надёжных товарищей отправился в опасный путь один продираться сквозь густую тьму.
Некоторое время капитан задумчиво глядел в окно, затем развернулся и пошёл в кабинет. По дороге он обнаружил Ло Иго, который топтался перед дверью спальни. Ло Вэньчжоу подхватил его под передние лапы и проворчал:
– Не мешай человеку спать.
С котом на руках он прошёл к столу и сел в кресло. Мяукнув, Ло Иго свернулся клубочком на коленях хозяина и пристально наблюдал за его движениями. Капитан зашёл во внутреннюю сеть и ввёл ключевые слова: «автомагистраль триста двадцать семь». Почти все материалы, высветившиеся на экране, представляли собой отсканированные протоколы, что было верным признаком давнего дела и усложняло чтение.
Пятнадцать лет назад случившееся вызвало большой резонанс в обществе.
Автомагистраль триста двадцать семь проходила мимо Яньчэна и огибала Ляньхуашань. Построенная более тридцати лет назад, она долгое время считалась одной из главных транспортных артерий страны, но позже уступила этот статус новой скоростной дороге через горы и пришла в запустение. Теперь редкий водитель делал крюк, если только не собирался посетить одну из отдалённых деревень возле Ляньхуашань. Именно на этом участке трассы и произошла серия ограблений и убийств.
Все жертвы были водителями грузовиков. Чтобы побольше заработать, на короткие расстояния они обычно выезжали поодиночке и становились лёгкой мишенью для бандитов.
Убийцы, похоже, были суеверны и боялись, что на сетчатке погибших людей отпечатается последнее, что они видели, а потому всем своим жертвам выкалывали глаза.
Первое тело бросили рядом с грузовиком. Водителю нанесли более десятка ножевых ранений, смертельным стал удар в грудь. Все его ценные вещи и деньги вплоть до мелочи пропали, исчез даже небольшой холодильник. Криминалисты обнаружили на месте преступления множество следов обуви. Как позже показала экспертиза, они принадлежали троим: двум мужчинам и женщине. Кроме того, на переднем колесе грузовика остались подозрительные следы крови, но, поскольку она не принадлежала человеку, этой детали не уделили должного внимания.
Не прошло и двух месяцев, как на автомагистрали триста двадцать семь произошло новое убийство. Преступники, похоже, натренировались в прошлый раз и теперь вместо беспорядочных ударов ограничились одним фатальным, однако после всё равно выкололи жертве глаза. Перед смертью щуплый невысокий мужчина стоял на коленях у двери грузовика, на его теле почти не было следов борьбы. Следователи предположили, что грабители угрожали ему расправой, поэтому он добровольно отдал всё, что было при себе. К сожалению, от ножевого ранения в спину его это не уберегло.
Когда дело дошло до третьей жертвы, у бандитов появилась новая черта. Издевательства над телом, похоже, доставляли им особое удовольствие. После убийства, выколов несчастному глаза, они отрубили ему конечности и аккуратно сложили их рядом. От подобного зверства волосы на голове вставали дыбом.
Местная полиция передала дело в муниципальное управление, где сразу создали специальную следственную группу. Взгляд капитана остановился на имени руководителя, коим оказался Ян Чжэнфэн; рядом в графе «Заместитель» значился некий Гу Чжао.
Капитан нахмурился и машинально погладил кота по спине. Если Гу Чжао прежде работал с лао Яном и участвовал в расследованиях крупных дел, почему Ло Вэньчжоу никогда о нём не слышал?
Ло Иго, ища место для сна, великодушно согласился прилечь на колени заведующего лотком, но уж точно не собирался терпеть вопиющую бесцеремонность с его стороны. Ударив наглеца лапой по руке, кот спрыгнул на пол и отбыл восвояси.
Капитан, увлечённый чтением, не обратил на это внимания и прокрутил страницу вниз.
Следственная группа заметила, что во всех трёх случаях на передних колёсах грузовиков оставалась кровь животного, и организовала масштабные поиски вдоль автомагистрали. Особое внимание они уделили самым узким и извилистым участкам трассы и обнаружили неподалёку от последнего места происшествия следы экстренного торможения и труп собаки. Согласно новой версии, преступники устраивали засаду на тёмных отрезках дороги и выкидывали перед грузовиком животное. Когда водитель сбавлял скорость, под колёса бросалась участница банды, вынуждая его остановиться и выйти из машины.
Автомагистраль триста двадцать семь не место действия романа «Путешествие на Запад», а появление одинокой женщины в обычной жизни редко вызывает опасения. Стоило водителю покинуть кабину, как на него тут же набрасывались двое других преступников, грабили и убивали.
С помощью информаторов следственной группе удалось выйти на нелегальных торговцев собаками. Зацепившись за ниточку, они постепенно размотали клубок и вышли на убийц. Ими оказались братья родом из деревни, расположенной у автомагистрали. Старшего звали Лу Госинь, он же втянул в дело свою девушку, а младшего – Лу Гошэн.
Первый оказался типичным отморозком, прежде судимым за грабёж. Куда больший интерес представлял его брат. Во время учёбы Лу Гошэн часто пропускал занятия, из-за чего завалил кучу экзаменов и не смог окончить университет. Позже он устроился клерком в небольшую транспортную компанию, но был уволен из-за конфликта с коллегой. Вернувшись домой, Лу Гошэн окончательно обозлился на мир и решил мстить.
На пару с братом-подонком они быстро придумали план разбойного нападения. Награбленные деньги троица спускала так же быстро, как получала, и сразу начинала готовиться к следующему делу. Лу Гошэн был настоящим психопатом, его, в отличие от сообщников, интересовали не скромные сбережения водителей, а само убийство. Он получал истинное удовольствие от процесса и выступал мозгом банды, а остальные двое – громила и приманка – действовали по его указке.
Полиция быстро арестовала Лу Госиня с подружкой, но самый опасный из троицы сумел сбежать и залёг на дно. Ло Вэньчжоу ввёл в поисковую строку имя Лу Гошэна и обнаружил, что ордер на его арест до сих пор не отозван. За пятнадцать лет мужчину так и не поймали!
Каким образом жестокому убийце удавалось скрываться от правосудия столько лет, когда даже на мелких наркоманов соседи доносят с завидной скоростью? Возможно, конечно, он затаился в глухом безлюдном месте, но… способен ли такой человек, как Лу Гошэн, стерпеть одиночество и обуздать жажду крови?
Капитан помассировал точку между бровями, закурил ещё одну сигарету и начал перебирать документы в папке. На первой странице оказалась фотография, которую Ло Вэньчжоу видел в кабинете директора Лу бесчисленное множество раз, только теперь его взору открылось вечно спрятанное за рамкой лицо. Пятый человек стоял в углу, Ян Чжэнфэн держал его под локоть. Мужчина, похоже, чувствовал себя неуютно перед камерой: его выдавали напряжённая поза и натянутая улыбка.
Неужели… это и был Гу Чжао?
Ло Вэньчжоу набрал его имя, но во внутренней сети обнаружился только приказ о дисциплинарном взыскании. Капитан несколько раз перечитал, но в потоке общих формулировок вроде «серьёзное нарушение правил» и «преступил закон» так и не нашёл никакой конкретики.
Помимо прочего, в папке лежала стопка неподписанных снимков. Мужчины и женщины разного возраста на вид ничем не отличались от обычных граждан. Подумав, Ло Вэньчжоу решил заглянуть в список разыскиваемых преступников и менее чем за полчаса установил, что все люди с тех фотографий находились в бегах.
Из мыслей капитана вырвал скрип двери кабинета.
– Ло Иго, сколько можно! – буркнул Ло Вэньчжоу, не отрывая глаз от экрана.
В тот же момент под столом что-то зашевелилось. Капитан покосился себе под ноги и увидел кота, который вгрызался в чёрный кабель, уже поблёскивающий от слюны. Кто же тогда открыл дверь?
Ло Вэньчжоу резко поднял голову и встретился взглядом с Фэй Ду. Юноша стоял, прислонившись к косяку.
– Я встал попить воды… – через пару секунд пояснил он.
Капитан, вздрогнув, машинально закрыл вкладку, затем поспешно запихнул папку лао Яна в ящик стола и встал.
– Я… Я налью!
Ло Вэньчжоу опомнился, только когда наполнил стакан горячей водой. Фэй Ду – взрослый человек с руками и ногами, он вполне мог обойтись без посторонней помощи. Почему капитан повёл себя так, будто его застукали в постели с любовницей? Он ведь просто сидел в интернете!
Фэй Ду молча взял из его рук стакан и вдруг осознал: «Я стесняю его». Ло Вэньчжоу пришлось прятаться ночью в кабинете, чтобы взглянуть на какие-то материалы в собственном доме. Если жизнь под одной крышей доставляет неудобства обоим, то зачем друг друга мучить?
Фэй Ду опустил веки, обдумывая, как поднять эту тему, но так не произнёс ни слова. Он напоминал путника, измученного зноем пустыни, а Ло Вэньчжоу с его уютным домом – свалившуюся с неба бутылку воды. Даже если там развели крысиный яд и здравый рассудок настойчиво советовал Фэй Ду разжать пальцы, он всё равно не желал с ней расставаться.
Некоторое время оба молчали, затем капитан вдруг решил объясниться:
– Я пытаюсь выяснить правду о смерти моего наставника. Недавно появились новые зацепки.
Фэй Ду не ожидал от него такой откровенности и растерялся.
– Здесь замешано столько всего. Чем меньше людей знает, тем лучше. – Ло Вэньчжоу пристально посмотрел ему в глаза: – Не исключено, что это имеет отношение к тебе. Пока что у меня голова идёт кругом. Я не знаю, как много могу рассказать и могу ли вообще, поэтому дай мне несколько дней. Я хочу быть честен с тобой. Идёт?
Юноша впервые столкнулся со столь удивительным сочетанием продуманной скрытности и предельной правдивости и машинально кивнул:
– Идёт.
Фэй Ду казалось, что он смежил веки всего на миг, а сквозь щель в шторах уже пробился утренний свет. Двигаться категорически не хотелось.
Внезапно зазвонил телефон, забытый Ло Вэньчжоу в изголовье кровати. Поначалу Фэй Ду не обращал на него внимания, но, когда от назойливой мелодии дом уже ходил ходуном, пришлось всё же подняться и отнести его в соседнюю комнату.
Капитан Ло, известный любитель поваляться в кровати, без стыда и совести шёл на любые уловки, чтобы растянуть удовольствие на лишние пять минут. К сожалению, Ло Иго не давал ему спуску, и если не получал подношения вовремя, то забирался на шкаф и пикировал прямо на нерадивого завхоза. От такого мог подняться даже мёртвый, поэтому долгие годы вокально-храпельные таланты Ло Вэньчжоу оставались нереализованными, а теперь он собирался использовать выпавшую возможность по максимуму.
Фэй Ду покосился в сторону мобильного и позвал:
– Шисюн, звонят.
Ло Вэньчжоу в полудрёме невнятно пробормотал:
– Ответь.
Первый звонок Тао Жаня сбросился автоматически из-за долгого ожидания, но тот прекрасно знал, с кем имеет дело, и набрал номер второй раз. Фэй Ду нехотя всё же поднял трубку:
– Это я. Он просыпаться отказывается. Сейчас поднесу телефон к его уху, и ты сможешь сказать всё, что хотел.
– А? Эм… Хм… – Заместитель Тао выдал ряд бессвязных междометий и только спустя несколько секунд наконец подобрал слова: – Ну, в общем… у нас тут случилось кое-что… и… это срочно… Можешь как-то поднять его с кровати?
– Постараюсь…
Тао Жань неловко усмехнулся:
– Ты ведь только выписался из больницы, побереги себя.
Судя по тону Тао Жаня, он побоялся, что Ло Вэньчжоу спросонья съест Фэй Ду.
Юноша, глядя в потолок, вздохнул и прижал телефон к уху капитана. Тао Жань не знал, сменился ли собеседник, и осторожно продолжил:
– У нас же тут недавно из школы сбежали старшеклассники. Сначала никто не воспринял это дело всерьёз, но сегодня одного из парней нашли мёртвым. По идее, этим не должно заниматься муниципальное управление, но… – Капитан распахнул веки. – Убийца выколол жертве глаза, отрубил конечности и сложил рядом с телом…
– Где? – спросил Ло Вэньчжоу.
– В глухом переулке района Гулоу. – Тао Жань понизил голос: – Капитан Ло, ты должен приехать как можно быстрее.
Ло Вэньчжоу с нечеловеческой скоростью привёл себя в порядок и выскочил из квартиры, оставив за собой вихрь, который ещё некоторое время кружил по комнате. Фэй Ду неторопливо подошёл к двери, вытащил из замочной скважины забытый капитаном ключ и переглянулся с котом:
– Для своих лет твой папа слишком импульсивен.
Ло Иго тихо мяукнул, как бы намекая: «Я соглашусь со всем, что ты скажешь, только покорми».
Каждый вздох отдавался болью в груди Фэй Ду. Он прислонился к стене, немного перевёл дыхание и, с трудом переставляя ноги, отправился на кухню за консервами.
После сытной трапезы Ло Иго всегда пребывал в добром расположении духа и сразу принялся виться у ног Фэй Ду, выпрашивая ласку и попутно оставляя шерсть на его брюках. Некоторое время тот неподвижно наблюдал за котом, затем наклонился и неуверенно протянул к нему ладонь. Едва кончики пальцев коснулись тонких усов, в кармане зазвенел телефон. Фэй Ду резко отдёрнул руку, словно очнулся от наваждения. Помассировав переносицу, он снова принял невозмутимый вид и ответил на звонок:
– Профессор Пань.
Его наставник без приветствия сразу перешёл к делу:
– Если считаешь, что готов, можешь вернуться.
Фэй Ду улыбнулся, ожидая продолжения.
– Но запомни одно: мне неважно, кто ты и что ты задумал, – проектом руковожу я, и без моей подписи ты не увидишь ни слова из документов муниципального управления.
Похоже, после прочтения эссе Пань Юньтэн навёл справки о деятельном студенте.
В глазах окружающих, особенно тех, кто хоть немного слышал о прошлом проекта «Альбом», Фэй Ду выглядел несчастным сиротой, пытающимся узнать побольше об автокатастрофе отца. Но на деле юноша уже прекрасно знал, что Фэй Чэнъюй пожинает плоды собственных поступков.
– Само собой, – заверил наставника Фэй Ду, – так ведь всегда и было.
К прибытию Ло Вэньчжоу полиция уже оцепила место происшествия.
Район Гулоу считался туристической достопримечательностью. В округе почти не осталось жилых кварталов, и даже ближайшую гостиницу вынесли на пятьсот метров за его пределы с целью защиты исторических зданий. Ночью здесь было столь же пустынно, сколь оживлённо днём.
Тао Жань вышел капитану навстречу.
– Мы не убирали тело, ждали тебя, – сразу сообщил он и оглядел товарища с ног до головы.
Ло Вэньчжоу, вырванный ранним утром из тёплой постели, не только не выказывал ни малейшего раздражения, напротив – выглядел спокойным как никогда. Словно лев, который полжизни провёл со вздыбленной шерстью, внезапно превратился в большого покладистого кота, стоило только немного его приласкать.
Капитан кивнул, а затем озадаченно спросил:
– Чего это ты на меня так уставился? Я вот давно хочу сказать, Таотао, девушка живёт с тобой в одном доме, вы то и дело сталкиваетесь, и ты ей даже симпатичен. Понять не могу, чего ты возишься? Прошло уже полгода, я за тебя страшно волнуюсь. Будь я на твоём месте, мы бы уже сыграли свадьбу по залёту!
Закончив изображать из себя мачо-наставника, капитан с серьёзным видом пролез под сигнальную ленту. В узком переулке, зажатом с обеих сторон старинными зданиями, в глаза сразу бросались два больших мусорных бака. Один из них лежал на земле и очень удачно закрывал собой труп, так что если бы не добросовестная работа дворников, о преступлении могли узнать ещё не скоро.
Не успел Ло Вэньчжоу подойти вплотную, как в нос ему ударил резкий запах крови. Он увидел лицо парня, изуродованное до неузнаваемости, а затем – обрубки рядом с телом. Всё выглядело точно как на фото с автомагистрали триста двадцать семь, просмотренных накануне.
Сяо Хайян сделал снимки для протокола и, задумавшись о чём-то, замер. Внезапное появление Ло Вэньчжоу застало его врасплох. Вздрогнув, он машинально вытянулся по стойке смирно.
– Капитан Ло.
Тот кивнул и наклонился, изучая тело.
– Родителям уже сообщили?
– Да. Они в пути, – быстро ответил Сяо Хайян. – Покойного звали Фэн Винь, пятнадцать лет, учился в десятом классе средней школы «Юйфэнь». Это он написал то письмо, которое разлетелось по соцсетям. После первичного осмотра судмедэксперт предположил, что смертельным стал удар в шею. На руках и голове имеются ярко выраженные следы борьбы. Вероятно, у них с убийцей завязалась драка. Конкретнее можно будет сказать уже после вскрытия.
– Чем занимаются родители парня?
– В школьном досье сказано, что отец владеет небольшой фирмой, мать – домохозяйка. Не богачи, но и не бедствуют. Возможно, перешли кому-то дорогу в бизнесе. Надо будет осторожно разузнать об этом при встрече.
– Выколотые глаза, отрубленные конечности… Почему мне кажется, что где-то я уже это встречал? – как бы невзначай произнёс капитан.
Сяо Хайян, помолчав, поправил очки и поинтересовался:
– Капитан Ло, вы что-нибудь знаете о серийных ограблениях и убийствах, произошедших на автомагистрали триста двадцать семь?
Ло Вэньчжоу поднял на него взгляд.
– Это произошло пятнадцать лет назад, – Сяо Хайян затараторил как заведённый, слово в слово пересказывая официальную сводку. – Лу Гошэн, главный подозреваемый в тех зверствах, до сих пор на свободе. Возможно ли, что он причастен к нынешнему убийству?
– Столько времени прошло… – Ло Вэньчжоу прищурился. – Откуда ты так хорошо знаком с делом? Сколько лет тебе тогда было?
– Я читал о нём во внутренней сети, а у меня… хорошая память.
– Не просто хорошая, а фотографическая. – Капитан выпрямился, жестом подозвал судмедэксперта и снова обратился к Сяо Хайяну: – Ты наверняка был отличником в школе, с чего вдруг пошёл работать в органы? У нас же не зарплата, а слёзы.
Тот растерянно отвёл взгляд и после короткого молчания пробормотал:
– Я… с детства мечтал стать полицейским.
– Тоже хотел спасти мир? – усмехнулся Ло Вэньчжоу, затем взглянул на перекрёсток, где стояла машина скорой помощи, и удивился: – Парень мертвее мёртвого, зачем здесь скорая?
Сяо Хайян обрадовался смене темы и с облегчением сообщил:
– Ах, это… Капитан Ло, забыл вам сказать: у нас есть свидетельница.
– Девушку зовут Ся Сяонань, она одноклассница Фэн Биня, несколько дней назад вместе с остальными сбежала из школы. Пока неясно, почему ребята оказались вдвоём. Вероятно, решили отделиться от друзей. – Сяо Хайян напоминал говорящий справочник, способный рассказать обо всём на свете, стоит только спросить. – Во время убийства Фэн Биня девушка пряталась в мусорном баке поблизости. Возможно, парень пытался её защитить.
– Если школьники всё это время находились в городе, то почему их не нашла полиция? – спросил капитан и широким шагом направился к машине скорой помощи.
– Подростки где-то раздобыли левые сим-карты, такие трудно отследить. – Сяо Хайян засеменил следом и после короткого молчания добавил: – Да и потом они ведь уже не дети, ушли с деньгами, письмо оставили. Никто не думал, что с ними случится беда. Участковые отделения всегда перегружены и отдают приоритет более срочным делам…
Ло Вэньчжоу и сам когда-то работал в участке и прекрасно знал местные порядки. Он жестом прервал подчинённого и уточнил:
– Хочешь сказать, у этих двоих были при себе телефоны? Когда произошло убийство?
Сяо Хайян на секунду растерялся:
– По словам судмедэксперта, предположительное время смерти – поздний вечер, до полуночи.
– До полуночи? – Капитан остановился. – Раз с девушкой всё в порядке, почему она сразу не сообщила о случившемся?
Ся Сяонань, единственная свидетельница страшного убийства, вместо того, чтобы вызвать полицию, просидела всю ночь в мусорном баке. Нашедший её дворник так перепугался, что ему чуть не стало плохо с сердцем, пришлось принять таблетку.
Стройная пятнадцатилетняя девушка с личиком в форме тыквенного семечка и тонкими чертами имела все задатки стать настоящей красавицей, но сейчас выглядела из ряда вон плохо. Бедняжка забилась в угол и крепко сжимала в руках рюкзак; от неё исходил невыносимый смрад. Она напоминала куклу с безжизненными чёрными глазами на пугающе бледном лице. Вокруг Ся Сяонань собрались женщины-полицейские и медики, но никто не решался приблизиться. Ло Вэньчжоу окинул их взглядом и озадаченно спросил:
– В чём дело? Чего вы тут столпились?
– Босс, не подходи. У девушки, кажется, шок, – тихо предупредила Лан Цяо. – Она не реагирует на слова, а стоит сделать шаг – сразу начинает визжать. Даже вон тот доктор, с виду само добродушие, не смог ничего поделать. Мы ждём её родственников, возможно, с их помощью удастся вколоть бедняжке успокоительное.
Капитан наклонился, чтобы заглянуть Ся Сяонань в глаза, и на мгновение поймал её расфокусированный взгляд.
– Полиция, школа и родители четыре дня искали подростков, а толку? В итоге первыми их нашли бандиты, – возмутилась Лан Цяо. – Вот скажи, как это называется?
– Проверьте все камеры видеонаблюдения в окрестностях. Это туристическое место, здесь мало слепых зон. Убийца точно должен был где-то засветиться. Кто не занят, пусть тоже не сидят сложа руки и прочешут все магазины, супермаркеты, кафе… Подростки уже несколько дней в бегах и явно не ветром питались, наверняка их кто-то видел. – Ло Вэньчжоу вдруг нахмурился. – Эрлан[434], что это у неё на рюкзаке? Просто грязь или кровь?
Лан Цяо не успела толком приглядеться, как за её спиной раздался такой оглушительный скрип тормозов, словно шины стирали асфальт. Полицейские и медики, вздрогнув, обернулись.
– О нет, этого я и боялась, – пробормотала Лан Цяо.
Из машины вылетела элегантно одетая женщина средних лет. Сделав несколько неуверенных шагов, она покачнулась, как тростинка на ветру, и рухнула наземь, разбив колени в кровь. С перепуганным лицом она схватила за ногу полицейского, который пришёл ей на помощь, и, едва не стягивая с него брюки, закричала:
– Где… Где мой сын? Где мой Биньбинь?
– Видимо, это мать покойного Фэн Биня, – тихо сказала Лан Цяо.
Капитан легонько толкнул её в плечо:
– Поторопи судмедэкспертов, пусть поскорее уберут тело в пакет. Нельзя, чтобы родители увидели его таким. Лицо опознают – и хватит. Целиком покажем после вскрытия, когда всё сошьют.
Но было поздно.
Мать Фэн Биня, хрупкая женщина, заметила, как судмедэксперты вошли в переулок, рывком вскочила на ноги и, оттолкнув в стороны сотрудника полиции и мужа, ринулась вперёд. Один взгляд разделил её жизнь на до и после. Женщина беззвучно осела на асфальт. Врачи устремились к ней и отнесли подальше от переулка. Как в тумане мать Фэн Биня заметила съёжившуюся в углу девушку и из последних сил поползла к ней.
– Ты ведь что-то знаешь, правда? Ты точно знаешь, кто убил моего Биньбиня? – вцепившись в Ся Сяонань, вопрошала она.
Школьница вздрогнула, из её горла вырвался нечеловеческий крик.
На месте преступления воцарился настоящий хаос: плач, крики, утешения, вопросы… Пронзительные вопли слились воедино и разрывали барабанные перепонки. У Ло Вэньчжоу от шума раскалывалась голова. Он зажал уши ладонями и обернулся к тёмному переулку. Неужели это действительно дело рук Лу Гошэна? И если да, то как объяснить родителям жертвы, что их сына убил призрак, успешно скрывавшийся от полиции пятнадцать лет?
Почему беглый преступник объявился так внезапно? Закончились деньги? Отчего выбрал целью школьника? Неужели настолько ослабел, что без подельников уже не справлялся со взрослым?
Убийца заботливо накрыл тело Фэн Биня его же школьной курткой, словно боялся, что тот замёрзнет. Что это значит? Он пожалел о содеянном? Но разве тот, в ком осталась хоть капля человечности, мог расчленить тело юного парня и выколоть ему глаза?
Отец Фэн Биня, пошатываясь, попятился к обочине. Он больше не мог утешать жену и сам с трудом сохранял присутствие духа, положенное опытному предпринимателю. Из последних сил господин Фэн вежливо кивнул Ло Вэньчжоу в знак приветствия и даже попытался выдавить из себя слабую улыбку, но потерпел неудачу.
– Я почти всё время проводил на работе, виделся с ним раз в пару недель, да ещё и отправил его в школу-интернат, словно он обуза какая-то… – пробормотал мужчина. – Это моя вина?
Капитан не ответил. Отец Фэн Биня медленно оседал на корточки, пока совсем не обмяк, словно из него вытащили позвоночник, и закрыл лицо ладонями.
Ло Вэньчжоу с силой сжал переносицу и повернулся к подчинённым:
– Вы сообщили родителям Ся Сяонань о случившемся? Где их носит? Когда уже можно будет её допросить?
Улица постепенно оживала, дорогу заполняли машины. Внезапно на встречке показалась инвалидная коляска с электроприводом. Старик в ней, по всей видимости, считал свой транспорт слишком медленным и старательно тянул шею вперёд, как черепаха. Когда коляска наехала на яму, старичок не удержал равновесия и вывалился на асфальт. Тао Жань, ставший невольным свидетелем этой аварии, сразу поспешил к нему на помощь.
– Боже, как вы так умудрились? С вами всё в порядке? Впереди дорога перекрыта, туда нельзя…
Старик сжал запястье замкапитана и невнятно пробормотал:
– Хоулань…
– Что?
Пожилой мужчина с несчастным видом смотрел на полицейского, его губы нервно дрожали:
– С-сиао… нань!
– Родители Ся Сяонань мертвы, из близких родственников остался только дедушка. Два года назад у него случился инсульт с кровоизлиянием в мозг, с тех пор он с трудом держится на ногах и нечленораздельно говорит, хотя мыслит ясно, – поведал Тао Жань коллегам, когда около полудня они вернулись в муниципальное управление. За время допроса дедушки Ся Сяонань заместитель капитана по максимуму прокачал навык понимания речи на слух. – Это очень печально. По мне, так лучше лишиться рассудка.
– Дома такие проблемы, а девочка всё равно уехала в школу-интернат? – удивился Ло Вэньчжоу.
– Они очень бедны, и страховка покрывает далеко не все медицинские расходы деда. «Юйфэнь» тогда как раз набирала сильных учеников для поднятия своего имиджа и предложила очень щедрую стипендию. Вдобавок сам старик жутко упрям: не хочет, чтобы к нему относились как к инвалиду, и по дому старается всё делать сам.
– Ладно другие, – вмешался в разговор сослуживец, – но я искренне не понимаю, почему Ся Сяонань решилась на побег? Я только что проверил: по результатам вступительных экзаменов в старшую школу она вошла в топ-пятьдесят по городу. За хорошую успеваемость «Юйфэнь» платит по двадцать тысяч юаней в год, а Ся Сяонань всегда была отличницей – вряд ли бы с учёбой возникли проблемы. Учителя описывают её как очень тихую и смышлёную девушку. Разве могла она сбежать и бросить дедушку на произвол судьбы просто от скуки и одиночества? Если всё так, то это очень жестоко с её стороны.
Капитан не ответил. Он читал в телефоне письмо Фэн Биня. Новость о смерти парня ещё не успела просочиться в Сеть, поэтому пользователи пока вовсю критиковали школьную систему образования и завышенные требования родителей к детям. Подумав немного, Ло Вэньчжоу скинул ссылку на письмо Фэй Ду. В тот же момент в кабинет заглянул один из сотрудников и доложил:
– Капитан Ло, пришла классная руководительница Фэн Биня и Ся Сяонань!
Мобильный Фэй Ду коротко провибрировал, но юноша этого не услышал.
Помощница Мяо протянула начальнику ручку и устремила взгляд на Ло Иго, который с важным видом расхаживал у её ног. Пока Фэй Ду просматривал документы, она захотела поиграть с питомцем и спросила:
– Президент Фэй, а котик царапается?
– Да.
Девушка резко отдёрнула руку и с интересом оглядела интерьер комнаты, выполненный в современном минималистичном стиле.
– Вы… теперь живёте здесь?
Фэй Ду поправил очки и посмотрел на неё.
– Просто… – помощница на мгновение замялась и постаралась выразиться как можно тактичнее: – Это как будто не совсем ваш стиль.
Фэй Ду молча улыбнулся. На фоне его кабинета большинство жилых помещений казались общественными сортирами, но он признавал, что в простоте есть своё очарование. В стопке документов он наткнулся на рамочное соглашение и пробежался по нему глазами. Содержание не вызвало у него никаких вопросов, в отличие от самой бумаги, источавшей особый аромат. Фэй Ду принюхался: мята, базилик… и тонкие ноты ягод. Он перевёл взгляд на помощницу, та криво улыбнулась в ответ.
Президент Фэй славился широкими взглядами и никогда не скрывал своих эстетических предпочтений. Даже Чжан Дунлай знал о слабости друга ко всему внешне сдержанному и утончённому, но будоражащему сознание. Это пристрастие в равной степени относилось как к людям, так и к вещам, и многие пытались воспользоваться им в корыстных целях.
Фэй Ду отложил документы, достал влажную салфетку и вытер руки.
– С каких пор наша компания использует для печати особую бумагу? У нас что, появились связи с королевской семьёй Саудовской Аравии?
– Это новая секретарша господина Су, – тихо пояснила помощница.
– Господин Су, случаем, не приглашал меня на ужин? – Фэй Ду улыбнулся, но взгляд его, напротив, похолодел. – Лао Су больше десяти лет работал под началом моего отца и теперь возомнил себя сановником, удержавшимся при двух императорах и способным стать регентом.
Помощница Мяо молчала. После прихода к власти Фэй Ду избавился от большинства бывших приближённых Фэя-старшего. Лучших он отправил на покой, худших – прямиком за решётку есть тюремную баланду. Были и те, кто благоразумно подал в отставку по собственному желанию. На плаву до сих пор оставался только Су Чэн – по иронии судьбы самый заурядный из ветеранов.
– Но мне нравится смотреть, как раздувается эго у этого идиота. Передай ему, что я занят. Пусть для начала разберётся в своём грязном белье, а уже потом суёт нос в чужое. В его возрасте стыдно опускаться до таких дешёвых трюков. Если кто-то ищет со мной встречи, пускай приходит сам. Ненавижу эти виляния. – Он подмигнул собеседнице и смягчил тон: – Почему бы вам не оградить меня от них? Я ведь вам как родной… Или за время разлуки вы успели меня разлюбить?
Недовольство начальника часто сменялось игривостью, поэтому помощница не придала этому значения. Заинтересовало её другое:
– Кто-то пытается познакомиться с вами через господина Су?
– Какие-то мелкие сошки. – Фэй Ду быстро подписал оставшиеся документы и проводил гостью до двери. Уже на пороге он вдруг вспомнил кое о чём и сказал: – Кстати, цены на продукты снова подросли. Попроси отдел кадров повысить расходы на питание на тридцать процентов. Сытый сотрудник – продуктивный сотрудник.
Босс раздаёт деньги! Разумеется, помощница не возражала. Мигом оживившись, она радостно кивнула и полюбопытствовала:
– Президент Фэй, а вы откуда знаете про подорожание?
Он увидел ценник, пока мыл овощи, и имел неосторожность задать лишний вопрос, после чего ещё долго выслушивал нотации о том, как богачи игнорируют тяготы жизни простого народа. Фэй Ду молча подтолкнул ногой Ло Иго обратно в квартиру и с улыбкой помахал помощнице на прощание.
Кто-то проверяет, насколько силён его контроль над компанией.
Фэй Ду открыл окно, чтобы проветрить комнату и избавиться от запаха стойких духов.
«Эти люди» всегда вели себя очень осторожно и за столько лет ни разу не попались ему на глаза, но всё изменило дело семьи Чжоу. Ради выживания они вынужденно отсекли себе руку и теперь после потери Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэна, своих главных спонсоров, наверняка испытывали трудности и срочно искали новый источник финансирования.
Похоже, образ, выстроенный Фэй Ду за последние несколько лет, его мягкость на словах и жёсткость в действиях, попытка отключить Фэй Чэнъюя от аппарата искусственной вентиляции лёгких в санатории, а также упорное стремление присоединиться к проекту «Альбом» всё же принесли плоды. Длительный этап подготовки можно было считать завершённым: «те люди» наконец попытались выйти с Фэй Ду на связь.
Но…
Фэй Ду достал из-под обеденного стола мобильный, намереваясь зайти в приложение с аудиокнигами. Где-то в тени скрывалась неведомая сила, которая невольно ему подыгрывала. Юноша уже не раз пытался установить личность таинственного союзника, но тщетно. Кто бы это мог быть?
На экране высветилась ссылка и сообщение от Ло Вэньчжоу: «С этим письмом что-то не так. Посмотри и скажи, что думаешь».
В приёмной муниципального управления классная руководительница Фэн Биня, женщина лет сорока, беседовала с дежурным.
Ло Вэньчжоу слушал их разговор у дверей и разглядывал пришедшего с ней старосту. Тот совсем не походил на нескладного подростка. Он расслабленно стоял, перекинув школьную куртку через руку, а при виде капитана вежливо улыбнулся и чем-то даже напомнил ему юного Фэй Ду. Ло Вэньчжоу присмотрелся повнимательнее и заметил на рубашке знакомый логотип: как читается название бренда, он не знал, но прежде видел его на вещах в гардеробе своего друга-богатея.
Почему малец носит такую дорогую одежду?
Капитан нахмурился. Похоже, школа «Юйфэнь» и впрямь была элитным клубом для золотой молодёжи.
– Босс, – шепнула ему на ухо Лан Цяо, подойдя со спины, – камера на перекрёстке засняла убийцу.
Ло Вэньчжоу резко обернулся.
– Я была не уверена, поэтому попросила старших коллег взглянуть. Похоже… это действительно тот самый Лу Гошэн.
В небольшом конференц-зале Лан Цяо включила запись с камеры видеонаблюдения неподалёку от места преступления и пояснила:
– Фэн Бинь простоял на перекрёстке возле башни Барабана и Колокола[435] около пяти минут, затем к нему подошла Ся Сяонань.
– Почему они вдвоём? Где остальные? – Ло Вэньчжоу наклонился ближе к экрану. – Погоди, останови. Что это там у него в руках?
Лан Цяо поставила видео на паузу и увеличила изображение. Благодаря высокому разрешению даже в тусклом свете уличных фонарей удалось разглядеть, что Фэн Бинь держит пакет с логотипом супермаркета, набитый снеками и напитками.
Все в этом зале когда-то были юны, поэтому сразу догадались, в чём дело. Под благовидным предлогом парень улизнул от одноклассников и теперь ждал девушку в заранее условленном месте, чтобы провести с ней время наедине. Уже не дети, но ещё не взрослые, они собирались объясниться друг другу в любви, в которой толком ничего не смыслили. В поступках ребят, не обременённых обязательствами и житейскими заботами, сквозила наивность, а все их развлечения неизменно сопровождались фастфудом.
Теперь понятно, почему они отделились от друзей.
– Супермаркет BD… Если мне не изменяет память, это сетевой магазин. Узнайте, сколько у них точек в районе Гулоу, и пройдитесь по всем, поспрашивайте. Наверняка другие оболтусы тоже где-то поблизости, – приказал Ло Вэньчжоу, повернувшись к коллегам, а затем возмутился: – Неужели для ночного свидания нельзя было найти место получше? На кой им сдалась эта башня?
Лан Цяо закатила глаза размером с мячи для пинг-понга.
– Босс, ты вообще местный? – Она встретила озадаченный взгляд капитана и пояснила: – За башней Барабана и Колокола находится Зеркало влюблённых. По сути, это просто большой отполированный камень, но считается, что образы в нём отражаются на небесах. Именно так седьмая дочь Нефритового императора увидела Дун Юна и влюбилась. Рядом с камнем есть надпись: «Небеса и человек едины». Пары приходят к нему, чтобы получить благословение на долгую и счастливую жизнь.
Ло Вэньчжоу выслушал очередную байку для привлечения туристов и усмехнулся:
– Свидетельства о регистрации брака, значит, вам мало, надо ещё получить одобрение Нефритового императора? А что, у нас государство проводит акцию «собери семь бумажек и сможешь купить лишнюю квартиру»?[436] Поистине человеческая жадность не знает границ! – Капитан сменил тему: – Башня является туристической достопримечательностью, а значит, после закрытия оттуда выпроваживают всех посетителей. Выходит, убийца заприметил подростков, когда они пробрались туда тайком?
– Нет, – возразила Лан Цяо, вслед за боссом приняв серьёзный вид. – Он начал преследовать их от перекрёстка. Смотрите…
Она нажала кнопку «Воспроизведение», и парень с девушкой, стесняясь взяться за руки, медленно вышли из кадра. На мгновение улица оказалась пуста, а затем появился мужчина лет сорока. К удивлению Ло Вэньчжоу, он совершенно не походил на немощного человека, способного напасть только на детей, наоборот – ростом был не меньше ста семидесяти пяти и отличался крепким телосложением. С сигаретой в зубах мужчина вывернул из-за угла и неторопливо двинулся за Фэн Винем и Ся Сяонань, сохраняя дистанцию.
– Есть изображение с его лицом анфас? – спросил капитан.
– Да, с другой камеры. Я всё распечатала. – Лан Цяо раздала снимки коллегам.
Ло Вэньчжоу узнал Лу Гошэна с первого взгляда. Накануне вечером он внимательно изучил ориентировку на главного подозреваемого по делу «автомагистрали триста двадцать семь», и его лицо врезалось капитану в память.
Разные по величине слегка косящие глаза, впалые щёки, длинный подбородок, чуть приподнятый левый уголок губ. Мужчина на снимке выглядел на сорок: на его лице уже проступили следы прожитых лет, но ещё не исказили прежних черт. Лу Гошэн почти не постарел – видать, неплохо проводил время после побега.
Не успел капитан ничего сказать, как Сяо Хайян уверенно заявил:
– Это точно Лу Гошэн!
На этот раз даже Лан Цяо одарила его странным взглядом.
– Угу, – кивнув, подтвердил Ло Вэньчжоу. – Сяо Цяо, продолжай.
– Убийца последовал за парой к башне. Чтобы попасть к входу на закрытую территорию, надо преодолеть лабиринт узких переулков. Вы сами видели: все они с виду одинаковые, заблудиться очень легко. Как раз там и произошло нападение. Дальше смотрите сами, мне одного раза хватило. – С этими словами Лан Цяо включила другую запись и отвернулась.
Камера, установленная на двускатной крыше одного из охраняемых исторических зданий, засняла, как двое подростков в панике выскочили из переулка. От волнующей, полной сладкого трепета атмосферы не осталось и следа. На спине парня багровела кровь. Он резко дёрнул девушку за собой, та споткнулась и рухнула наземь. Даже без звука это видео пробирало до дрожи.
В ту ночь мягкий лунный свет приобрёл кровавый оттенок. Злодей разбил вдребезги зарождающиеся чувства двух юных сердец и воплотил в жизнь их худший кошмар.
Фэн Бинь, сопротивляясь страху и боли, пошвырял в преследователя всё, что держал в руках, схватил возлюбленную и рванул прочь. Оба отчаянно звали на помощь, но ответом была тишина. Возможно, их действительно никто не слышал, а может, патрульные просто испугались и предпочли держаться подальше.
За спинами подростков всё отчётливее раздавались шаги чудовища, но небо оставалось равнодушно к их мольбам. Под холодным взглядом башни, полной фальшивой романтики, Фэн Бинь запутался в переулках и вернулся в исходную точку прямо в руки к убийце!
Зрители в конференц-зале покрылись холодным потом, один из сотрудников вскочил и ударился коленкой об стол.
Фэн Бинь схватил Ся Сяонань за руку и снова побежал прочь. Неподалёку, как луч надежды, показалась будка дежурного. Парень бросился к ней и принялся изо всех сил колотить в окно.
Кто-нибудь, пожалуйста, спасите их…
Но надежда быстро обернулась отчаянием: на месте никого не оказалось. От убийцы с окровавленным тесаком подростков отделяло не более пятидесяти метров. Ся Сяонань побелела как полотно. Охваченный паникой, Фэн Бинь выбрал худший путь из всех возможных и свернул в тупик!
Как развивались события дальше, камера не зафиксировала.
Примерно через полчаса из переулка вышел Лу Гошэн. Он вывернул испачканное в крови пальто наизнанку, надел его и как ни в чём не бывало зашагал прочь.
В конференц-зале повисла гробовая тишина.
– Вы досмотрели? – уточнила Лан Цяо, стоя спиной к экрану.
– Меня от страха чуть не вырвало, – пробормотал кто-то из её коллег. – Это что за фильм ужасов?
– Получается, Лу Гошэн загнал подростков в ловушку, одного убил, а второго оставил в живых. Почему? – спросил Ло Вэньчжоу, пытаясь развеять гнетущую атмосферу и направить мысли подчинённых в рабочее русло. – Мы все видели место преступления: кроме двух мусорных контейнеров, там прятаться негде. С перепугу дети совершили сразу две роковые ошибки: сначала забежали в тупик, а затем девушка от безысходности залезла в бак. Подумайте сами, неужели на месте убийцы вы бы в него не заглянули? – Он обвёл взглядом сослуживцев. – Либо девчонка стала невидимкой, либо у Лу Гошэна проблемы с логикой. Ся Сяонань ранена?
– Нет, – отозвалась Лан Цяо. – Я только что получила подтверждение из больницы. Кроме ушиба, полученного при падении, не обнаружено ни травм, ни следов сексуального насилия. Кстати, те пятна на школьном рюкзаке действительно оказались кровью. Эксперты сейчас берут ДНК для сравнения, пока результатов нет.
– У Ся Сяонань при себе остался кошелёк, телефон или какие-нибудь другие ценные вещи? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
Лан Цяо растерялась:
– Нет. Ты хочешь сказать…
– На автомагистрали триста двадцать семь Лу Гошэн выносил всё подчистую, – вмешался Тао Жань, – ни монеты не оставлял.
Лан Цяо нахмурилась, невольно усомнившись в своей добросовестности. Почему все вокруг так хорошо разбираются в подробностях этого злополучного дела, и только она услышала о нём сегодня впервые?
– И ещё: куда подевались все дежурные и патрульные района? – спросил капитан. – Фэн Бинь всю дорогу отчаянно звал на помощь. Неужели по удивительному совпадению никого не оказалось на посту? Или охрана сознательно бросила подростков на произвол судьбы? Свяжитесь с местной администрацией и вызовите на допрос всех, кто работал тогда в ночную смену.
На первый взгляд всё казалось очевидным. Способ убийства и личность преступника полиция установила почти сразу, теперь дело оставалось за малым – в очередной раз объявить Лу Гошэна в розыск. Однако за простым объяснением скрывалось множество несостыковок, окутанных плотной пеленой тумана, как башня Барабана и Колокола в ночи.
Ло Вэньчжоу отошёл в конец коридора и закурил. Внезапно его посетило странное чувство. Он оглянулся на загруженных работой сослуживцев, и слова «некоторые люди изменились» из предсмертного письма лао Яна встали костью в горле.
Капитан достал телефон и набрал номер отдела кадров муниципального управления:
– Алло, директор Ли? Это сяо Ло из отдела уголовного розыска… Нет-нет, всё в порядке. У меня к вам вот какое дело: мне поручили подготовить характеристику на нового сотрудника… Понятия не имею, что там задумал лао Лу. Не могли бы вы, пожалуйста, прислать мне резюме и материалы политической проверки парнишки? Спасибо, спасибо. С меня обед…
Вмешательство муниципального управления резко ускорило темп расследования, словно с запряжённой волом телеги все пересели на космическую ракету. К вечеру того же дня удалось поймать остальных сбежавших подростков, которых не могли найти почти целую неделю. Выследили их через тот самый супермаркет BD, где закупался Фэн Бинь. Записи с камер подтвердили, что в последние дни одноклассники покойного тоже частенько захаживали в этот магазин. Полиция предположила, что беглецы поселились где-то поблизости, и после проверки окрестностей обнаружила их в мотеле. Как выяснилось, один из подростков договорился со знакомым, администратором, и тот не стал регистрировать новых постояльцев.
В приёмной муниципального управления четверо старшеклассников выстроились в ряд перед полицейскими, родителями и классной руководительницей. Понурив головы, все как один уверяли, что сбежали из-за стресса и всего лишь хотели развеяться в преддверии Рождества. Но глупые оправдания только распаляли злость родителей: у них руки так и чесались всыпать паршивцам, чтобы волчком закрутились.
Параллельно полиция проводила допрос сотрудников местной службы охраны. Как выяснилось, все – от начальства до рядовых патрульных – халатно относились к своим обязанностям, а ночная дежурка давно превратилась в казино, но пока не случилась беда, администрация закрывала на это глаза.
Итого дело о сбежавших подростках можно было считать закрытым, вот только Лу Гошэн до сих пор оставался на свободе, а пострадавшая девушка лежала в больнице без сознания.
После допроса родители повели отпрысков домой. На лице одного из парней алел след от отцовской пощёчины. Весь в слезах он оглядывался на здание муниципального управления, пока мать грубо волокла его в сторону ворот.
Ло Вэньчжоу посмотрел им вслед и вдруг окликнул:
– Постойте.
Родители застыли на месте, быстро подавили гнев и вежливо спросили:
– Что-то ещё, товарищ капитан?
Ло Вэньчжоу подошёл ближе и смерил школьника взглядом. Пухлый бледный паренёк выглядел младше своих лет и казался застенчивым. При виде капитана он сразу понурил голову.
– Как тебя зовут?
– Чжан Ифань, – тихо ответил он.
– Ты ничего не хочешь рассказать дяде-полицейскому? – спросил Ло Вэньчжоу как можно мягче.
Едва заметный кадык парня дёрнулся. Всё внимание одноклассников, родителей и учительницы обратилось к нему. Капитан нахмурился: даже ему стало не по себе от их молчаливых взглядов.
Робость сына, очевидно, выводила господина Чжана из себя. Тяжёлой ладонью, больше похожей на медвежью лапу, он хлопнул парня по спине и рявкнул:
– Если есть что рассказать – рассказывай, а нет – так и отвечай. Чего молчишь, будто воды в рот набрал? Смотрю на тебя – и злость берёт!
На лице подростка отразилась паника, будто социофоба оставили один на один с властным незнакомцем. Глаза его снова наполнились слезами.
– Нет… – пробормотал он, – ничего.
Ло Вэньчжоу собирался задать ещё один вопрос, но Чжан Ифань уткнулся лицом в плечо матери и быстро зашагал прочь. К капитану подошла Лан Цяо и, лениво потянувшись, спросила:
– Босс, дело можно считать закрытым? Когда будем писать отчёт?
– Не спеши. – Он проводил парня взглядом и повесил куртку на сгиб локтя. – Я хочу сначала проконсультироваться с экспертом.
Не успела Лан Цяо сообразить, о ком речь, как Ло Вэньчжоу сменил тему:
– Сяо Цяо-эр, что хочешь на завтрак?
– Баоцзы! – воскликнула та, не почуяв подвоха. – Спасибо, отец-император!
Утром в спешке Ло Вэньчжоу уехал из дома на такси. Вечером на выходе из ворот муниципального управления он тоже заприметил свободную машину, рука в кармане куртки дёрнулась, но поднимать её капитан не стал. Вместо этого он с полминуты прождал зелёного сигнала светофора и направился к парковке через дорогу.
Едва ступив на зебру, Ло Вэньчжоу начал сканировать взглядом стоянку с востока на запад и примерно на середине усмехнулся сам себе: правду говорят, что нет предела человеческой жадности. В прошлый раз Фэй Ду взбрело в голову встретить его с работы, и теперь капитан самонадеянно решил, что тот приедет вновь. А если нет?
Ло Вэньчжоу даже не в чем было его упрекнуть. Он, здоровый крепкий мужик ростом с дверной проём, запросто мог раскидать голыми руками банду хулиганов и уж точно не устал бы от двухкилометровой прогулки или даже пробежки до дома. Верхом наглости было рассчитывать, что ему подадут личный транспорт. Тогда почему капитан пропустил пустое такси и перешёл дорогу? У него и тут нашлось оправдание: он просто хотел купить жареных каштанов с сахаром в лавке напротив.
С этими мыслями Ло Вэньчжоу жадно уставился на лоток уличного торговца, словно хотел разом проглотить весь товар, а затем вдруг заметил краем глаза свой автомобиль. На этот раз Фэй Ду исправился и не стал наглухо запираться в салоне с включённым обогревателем. Он опустил стекло и, высунув локоть в окно, задумчиво смотрел на ту же жаровню.
К тому моменту продавец закончил обжаривать каштаны, отложил лопатку и принялся зазывать покупателей. Громкий голос разнёсся по улице и вырвал из размышлений двух человек, находившихся в нескольких метрах друг от друга. Душа Фэй Ду, блуждавшая в тысячах ли от тела, вернулась на место. Он пошарил в кармане пальто, достал купюру и вытянул руку в окно.
– Извините…
Но прежде чем он успел договорить, его запястье перехватили, и раздался знакомый голос.
– Съешь их, и прощай аппетит перед ужином. Что за дурная привычка? – возмутился Ло Вэньчжоу и, не дожидаясь ответа, обратился к торговцу: – Взвесьте, пожалуйста, два цзиня. Сдачи не надо.
Капитан взял пакет с каштанами, сел в машину и с напускной сердитостью обратился к Фэй Ду:
– Завтра не приезжай. Я пройдусь пешком, здесь недалеко. Если бы я не захотел сегодня каштанов, то поймал бы такси у ворот, и ты бы остался тут куковать.
– Ладно, – равнодушно отозвался Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу тут же захотел забрать свои слова назад, но не подал виду и, позабыв, что сам только что просил не портить аппетит перед ужином, взялся за чистку каштанов. Съев несколько штук, он великодушно решил угостить Фэй Ду.
– Каштаны вызывают расстройство пищеварения, если увлечься. Вот один на пробу, больше не проси.
Юноша не стал возражать, хотя строгость капитана к остальным и снисходительность к себе уже давно вызывала у него вопросы.
– Какой сладкий, – лишь прокомментировал он.
Голос ведущего по радио сообщал о пробках в вечерний час пик.
– Развернись на перекрёстке, – вдруг велел капитан, – поехали к башне Барабана и Колокола.
Фэй Ду начал перестраиваться и уточнил:
– Я читал в новостях, что всех сбежавших школьников нашли и установили личность преступника?
Ло Вэньчжоу вальяжно вытянул ноги и пояснил:
– Убийца – член банды, которая промышляла разбоем на автомагистрали триста двадцать семь, он уже давно находится в бегах. В этом деле очень много несостыковок, я… хочу ещё раз всё осмотреть. Ты видел письмо, которое я тебе переслал?
– Угу, – промычал Фэй Ду. – Как звали школьника, который его написал? И какие у него были отношения с одноклассниками?
– С одноклассниками? – озадаченно переспросил Ло Вэньчжоу. – Почему ты спрашиваешь?
Разве не логичнее было узнать про отношения Фэн Биня с родителями? Ведь именно им было адресовано послание, оставленное парнем на столе в общежитии. Начиналось оно со слов: «Дорогие мама и папа, я пишу это, потому что каждый день меня мучает вопрос, для чего я появился на свет».
Большую часть времени Фэн Бинь проводил в школе-интернате и, похоже, совсем не чувствовал родительской любви. Прибавить к этому пубертат, стресс из-за учёбы – и рано или поздно взрыв неизбежен.
– Сначала ответь на вопрос, по одному письму трудно делать выводы.
– Парня звали Фэн Бинь, учился в десятом классе частной школы «Юйфэнь». Со всеми ладил, но, по словам педагогов, звёзд с неба не хватал. Вырос в довольно обеспеченной семье, среди местной золотой молодёжи особо не выделялся. Несколько лет занимался музыкой. Симпатичный, общительный, неконфликтный. К лидерству никогда не стремился, изгоем тоже не был. – Ло Вэньчжоу помолчал немного. – Похоже, под это описание подходят почти все сбежавшие ребята, кроме Ся Сяонань.
– А это кто?
В новостях несовершеннолетних жертв всегда упоминали под вымышленными именами, поэтому Фэй Ду не знал, о ком идёт речь.
– Свидетельница вчерашнего убийства. Она из бедной семьи, поступила в «Юйфэнь» на стипендию и в коллективе, вероятно, стала белой вороной.
Даже в вечерний час пик в районе Гулоу машин было мало, и Фэй Ду с Ло Вэньчжоу за двадцать минут добрались до места.
– Видишь вон то жёлтое здание слева? Это мотель, в котором скрывались подростки. Через два квартала отсюда супермаркет BD, поверни туда, – указал дорогу капитан. – Вчера около девяти вечера Фэн Бинь вышел из мотеля, сказав одноклассникам, что хочет прогуляться. Примерно через полчаса Ся Сяонань тоже ушла якобы за покупками. Они встретились на перекрёстке за супермаркетом.
– Тайное свидание?
– Ага. Ты разве в школьные годы к девчонкам не бегал?
Застигнутый врасплох, Фэй Ду невольно сжал губы. Романтической юности он не знал: отец просто не мог этого допустить. Фэй Чэнъюй считал подростковую влюблённость побочным эффектом полового созревания, обусловленным исключительно буйством гормонов, и сравнивал возникающие в этот период «чувства» с течкой у собак.
– Нет. Я учился в государственной школе, детей моего круга там почти не было, сам я тоже не стремился к общению. К тому же я нравился многим девушкам, и выбери одну – разбил бы сердца остальным. Разве мог я так поступить?
С этими словами он медленно проехал супермаркет и припарковался у перекрёстка, где встретились Фэн Бинь и Ся Сяонань.
Вход на территорию башни был закрыт и опечатан. После убийства в окрестностях витала напряжённая атмосфера. Всех сотрудников местной службы охраны, пойманных на азартных играх, арестовали, и на ночную смену временно заступил лично руководитель комплекса. Даже уборщики работали усерднее, чем обычно.
Ло Вэньчжоу уловил промелькнувшее на лице Фэй Ду замешательство и смерил его пристальным взглядом, но пытать расспросами не стал.
– Убийца начал преследовать подростков отсюда.
Юноша опустил стекло и, оглядевшись, нахмурился:
– Странно.
– Что именно?
– Здесь пересекается сразу несколько дорог. Злоумышленник вряд ли стал бы устраивать засаду в таком месте. Как выбрать цель? Как узнать, куда она пойдёт дальше? Что, если человек вдруг вывернет к главной улице? Слишком много неопределённости. К тому же на регулируемых перекрёстках обычно установлены камеры видеонаблюдения. Даже если преступник не боится засветиться, зачем подставляться нарочно?
Капитан догадался, к чему он клонит:
– Хочешь сказать, убийца заранее знал о планах парочки?
Лу Гошэн не просто принялся за старое, у него была вполне конкретная цель – Фэн Бинь!
Но почему?
Пятнадцать лет назад, когда Лу Гошэна объявили в розыск, мальчишка ещё даже не родился. Чем он мог вызвать его гнев? Откуда преступник узнал место встречи подростков? И почему оставил девушку целой и невредимой?..
Фэй Ду и Ло Вэньчжоу оставили машину и двинулись, повторяя путь Фэн Биня и Ся Сяонань, к калитке с восточной стороны башни.
Наступило зимнее солнцестояние, на смену короткому дню пришла бесконечно длинная ночь. Город окутали сумерки, над башней нефритовой цикадой повисла луна, застывшая между серпом и первой четвертью. Мягкий серебристый свет, пробиваясь сквозь лёгкую дымку, отражался от тонкого снежного покрывала на черепичной крыше.
– Выходит, они не выдержали давления в школе и сбежали, чтобы отметить Рождество? – Фэй Ду потуже замотал шарф и задумчиво спросил: – И вы в это верите?
– Почему нет? Дети чего только не вытворяют, и далеко не всегда это поддаётся логике взрослых.
Ло Вэньчжоу машинально заслонил своего спутника от ветра и внимательно огляделся.
С наступлением темноты огромный лабиринт переулков стал напоминать заколдованное поле из фэнтезийных романов. Вереницы фонарей тянулись вдоль одинаковых переулков, где даже стилизованные под старину вывески размещались в схожих местах. Каждая улочка непременно утыкалась в трёхсторонний перекрёсток, а редкие указатели скорее путали, чем помогали найти дорогу.
Оба хорошо ориентировались в пространстве, в особенности Ло Вэньчжоу. За долгие годы службы на передовой он натренировался обращать внимание на детали окружающей обстановки. Но даже с его опытом узкие извилистые переулки в ночи представляли задачку со звёздочкой. Капитан подсветил фонариком указатель и, определившись с направлением, позвал Фэй Ду:
– Нет, нам не туда, возвращайся. – А затем проворчал: – Этим соплякам что, совсем заняться было нечем? На хрена они попёрлись сюда впотьмах?
– Наверное, хотели заглянуть в Зеркало влюблённых, – предположил Фэй Ду.
Капитан от неожиданности чуть не свалился со ступеньки.
– Ч-что?
– Зеркало влюблённых входит в десятку самых популярных мест для свиданий в городе, а оно как раз у башни. Ты разве не в курсе? – удивился Фэй Ду.
Ло Вэньчжоу судил по себе и наивно полагал, что если он чего-то не знает, то и большинство людей вокруг тоже. Кто бы мог подумать, что президент Фэй от безделья штудирует списки мест для свиданий!
– Буду я ещё забивать себе голову такой ерундой! – буркнул Ло Вэньчжоу. – Клеить наивных девиц – это по твоей части. С утра до ночи дурью маешься. Видно, денег у вас и правда куры не клюют, раз компания до сих пор не разорилась.
На этот раз Фэй Ду обвинили совершенно незаслуженно, ведь именно к этому делу, одному из немногих, он подошёл со всей серьёзностью. Концепция туристического проекта, ориентированного на пары, выглядела банальной до невозможности, но тем не менее сработала отлично. Теперь всем хотелось урвать кусок этого пирога. Фэй Ду не просто знал о Зеркале влюблённых, он даже был в курсе годового оборота небольшого фотоателье поблизости.
– Билет стоит юаней тридцать – мелочь для парня из обеспеченной семьи, – подметил Фэй Ду. – Вряд ли Фэн Бинь пытался сэкономить. Скорее всего, просто хотел объясниться с возлюбленной без толп народа, поэтому пришёл сюда уже после закрытия.
– Логично, – подтвердил капитан. – Есть ещё мысли? Как думаешь, почему они шифровались? Обычно подростки скрывают отношения от родителей и учителей, а не от друзей, с которыми решились на побег…
– Ну, либо Фэн Бинь стыдился своих чувств, либо хотел защитить девушку. Учитывая, сколько сил парень потратил, чтобы привести Ся Сяонань к Зеркалу влюблённых, тут скорее второе.
Сквозь голые ветви деревьев выглядывал старинный колокол башни на фоне ясного ночного неба.
– В шестнадцать лет я тоже устроил с друзьями побег, – признался Ло Вэньчжоу. – Правда, повод у меня был посолиднее, чем «отметить Рождество». Тогда то ли KFC, то ли ещё какая-то компания проводила баскетбольный турнир среди школьников. За победу обещали мячи с автографами звёзд NBA, в числе которых был как раз мой кумир. В общем, я собрал команду, выпросил на всех больничные у сестры одноклассника, которая работала в поликлинике, родителям сказал, что еду в спортивный лагерь от школы, и укатил на полмесяца в другой город.
Поступок был настолько безрассудным, что даже вызывал восхищение.
– По итогу мы выиграли турнир и получили приз, а маме я потом соврал, что мяч мне привёз одноклассник из-за границы. – Они шли бок о бок по тихому переулку. Ло Вэньчжоу вскользь коснулся холодной руки Фэй Ду и, осознав, что тот замёрз, всучил ему пакет тёплых каштанов. Краем глаза посматривая, чтобы юноша ничего не съел, капитан продолжил рассказ: – Позже на родительском собрании моя мать поговорила с учительницей, и правда всплыла наружу. Дома отец даже слушать меня не стал, сразу всыпал по первое число.
«Чтобы приструнить проблемного подростка, одной грубой силы мало», – подумал Фэй Ду.
– С виду он кажется суровым и категоричным, но на деле очень рассудительный и всегда старается войти в положение. Остыв, отец подошёл ко мне и сказал: «Насильно мил не будешь, не хочешь учиться – пожалуйста, я заставлять не стану».
Фэй Ду с неподдельным интересом слушал сумбурные рассказы Ло Вэньчжоу о его семейных делах и в такие моменты каждый раз чувствовал себя так, будто наткнулся на «пасхалку». Когда капитан вдруг умолк, юноша не удержался и спросил:
– И что случилось потом?
– Сначала я был вне себя от радости, решил, что отец наконец одумался, а потом он очень рассудительно отказался платить за моё обучение в одиннадцатом классе. Я, конечно, иногда прогуливал уроки, но никогда не собирался всерьёз бросать школу, так что пришлось искать подработку на каникулы. Старый хрыч своё слово сдержал – ни фэня мне не дал. Целых два месяца я развозил людям бутыли с водой, и всё из-за одного дурацкого мяча… Не смейся!
Если бы эта история могла обрести материальную форму, Фэй Ду играл бы с ней полжизни.
– Почему вечно я один рассказываю позорные истории? – Ло Вэньчжоу пихнул своего спутника локтем в бок. – Теперь твоя очередь.
В детстве и отрочестве Фэй Ду не было ничего весёлого, но он не хотел портить атмосферу и, порывшись в груде ничем не примечательных воспоминаний, наконец выудил из тусклых закоулков памяти одно достойное:
– Ладно, открою тебе маленький секрет.
Ло Вэньчжоу жестом дал понять, что он весь внимание.
– Это произошло во время новогодних праздников. Я пошёл в гости к другу… – Фэй Ду сделал короткую паузу. – И заметил возле его дома велосипед. Спортивный такой, с переключателем передач, весь выкрашенный в яркие цвета, как ядовитая змея. В общем, он мне сразу приглянулся. – Описание велосипеда показалось капитану подозрительно знакомым. Фэй Ду облизнул губы и, осторожно подбирая слова, продолжил: – Я решил оставить владельцу небольшой новогодний подарок… и… приклеил его на жвачку к заднему колесу.
Капитан резко остановился.
Он вспомнил, как однажды Тао Жань из-за дежурства не смог поехать к родным на Праздник весны. Ло Вэньчжоу решил поздравить доблестного полицейского от лица жителей Яньчэна, закупился подарками и отправился на велосипеде к другу. Перед выходом из дома он вспомнил про беспризорного сиротку и прихватил с собой лимитированную игровую приставку, чтобы потом Тао Жань передал её по адресу. В гостях Ло Вэньчжоу провёл от силы минут двадцать. За это время какой-то мелкий поганец приклеил на жвачку несколько петард к заднему колесу его велосипеда. Стоило надавить на педаль, и Ло Вэньчжоу чуть не вылетел на околоземную орбиту!
Юноша, улыбаясь, виновато отступил на шаг.
– Фэй! Ду!
Чтобы повеселить капитана, президент Фэй сам явился с повинной, и сожалеть об этом было уже поздно. Чистосердечное признание не смягчило наказание: Ло Вэньчжоу схватил Фэй Ду и прижал к стене.
– П-подожди, подожди.
– Чего ждать? – Капитан коварно улыбнулся. – Для насилия не нужен зелёный свет.
– На стене кровь…
Ло Вэньчжоу тотчас выпустил Фэй Ду, и побледневший юноша нетвёрдым шагом отошёл в сторону. К счастью, кровь уже успела высохнуть, иначе бы его сразу вывернуло наизнанку. Бурые брызги почти сливались с тёмно-красной стеной и, если бы не гемофобия Фэй Ду, наверняка остались бы никем не замеченными.
– Камера засняла только, как подростки выскочили из этого переулка. – Ло Вэньчжоу провёл рукой по стене, затем огляделся и заметил в углу осколок бутылки. – Должно быть, преступник напал на Фэн Биня внезапно, парень в панике побросал в него покупки из супермаркета, а утром дворники без задней мысли всё убрали.
Фэй Ду помассировал точку между бровями.
– Фэн Бинь тогда уже был ранен?
– Ага, – кивнул капитан, – в спину.
Возможно, парень всю дорогу собирался с духом и только здесь, где каждый уголок будто предназначен для поцелуев, наконец решился обнять, а может, даже робко коснуться губами губ Ся Сяонань. В мягком свете луны кружились снежинки, уличные фонари сплетали тени пары в единое целое… пока удар тесака не разрушил романтическую сказку.
– Убийца преследовал их от перекрёстка, – медленно произнёс Фэй Ду. – По пути сюда мы прошли три-четыре места, куда больше подходящих для нападения. Почему убийца выбрал именно это?
Лу Гошэн застал подростков врасплох и даже ранил Фэн Биня, но, несмотря на это, им таки удалось сбежать. А всё потому, что место нападения, как справедливо отметил Фэй Ду, было неудачным. Впереди виднелся перекрёсток, за которым тянулась сеть разветвлённых переулков. У школьников были шансы оторваться от убийцы и скрыться, если бы они не заплутали и не оказались в исходной точке.
Если бы они не вернулись…
Повисла тишина. Дорога к Зеркалу влюблённых, возвещающему единство человека и Небес, теперь вселяла в Ло Вэньчжоу и Фэй Ду леденящий ужас.
Поцелуй возлюбленной способен окрылить любого мальчишку и пробудить в нём невиданную храбрость. У Фэн Биня не было времени на раздумья. Всё, чего он хотел, – защитить Ся Сяонань и увести её подальше от злодея. Но о чём в тот момент думала девушка, чью руку он так крепко держал? Каким взглядом смотрела на их сплетённые пальцы?
В конце переулка раздались шаги. Мягкие резиновые подошвы почти бесшумно касались дороги, но в удушающей тишине этого оказалось достаточно, чтобы подёрнуть зловещей рябью спокойную ночь. Ло Вэньчжоу напрягся и мгновенно заслонил Фэй Ду.
– Кто здесь? – выкрикнул он. – Выходи!
Из темноты робко показался патрульный. Мужчина выглядел напуганным, луч фонарика метался вверх-вниз.
– Ч-что вы здесь делаете? Мы давно закрылись.
Капитан понял, что тревога ложная, и с непроницаемым лицом достал из кармана удостоверение.
– Полиция. Проводим осмотр.
Патрульный вздохнул с облегчением, похлопал себя по груди и растянул губы в вежливой улыбке:
– А, хорошо. Тогда не буду вам мешать.
Он любезно поклонился и собирался уйти, но Ло Вэньчжоу вдруг его окликнул:
– Постойте, могу я узнать номер вашего удостоверения?
Мужчина на мгновение растерялся, затем снял с шеи карту и протянул капитану:
– Вот, смотрите.
Ло Вэньчжоу окинул взглядом фотографию и данные под ней и вернул документ владельцу.
– Ночь на дворе. Не боитесь в одиночку обходить территорию, где накануне произошло убийство?
Патрульный простодушно ответил:
– Так оно было в другом переулке. Он закрыт, туда теперь, даже если захочешь, не попадёшь.
Капитан смерил собеседника острым, как лезвие, взглядом, заставив того изрядно понервничать, и жестом отправил восвояси.
Фэй Ду наконец смог закончить мысль:
– Возможно, это всё же совпадение. В конце концов, я и сам чуть было не свернул не туда.
Ло Вэньчжоу молчал, в его голове прокручивалась запись с камеры видеонаблюдения. Когда Фэн Бинь и Ся Сяонань ускользнули из-под носа Лу Гошэна, тот даже не пытался за ними бежать. Наоборот, он неторопливо вышел из переулка, словно был уверен, что жертвы далеко не уйдут.
– Мне показалось, что с письмом Фэн Биня что-то не так, но что именно, не могу понять, потому отправил его тебе, – напомнил Ло Вэньчжоу. – Что скажешь?
– Есть один интересный момент: хотя письмо начинается со слов «дорогие папа и мама», по содержанию не похоже, что оно адресовано родителям. «Мы все на нервах, и вокруг нет никого, кто был бы спокоен и беззаботен», «то, чего мы хотели раньше, нас больше не интересует» и ещё: «каждый день меня мучает вопрос, для чего я появился на свет». Весь текст по большей части состоит из перефразированных строк японского романа «Всё о Лили Чоу-Чоу», повествующего об издевательствах и убийстве в школе. Может, он таким образом намекал на что-то?
Капитан ненадолго задумался.
– Поехали со мной в больницу. Хочу навестить Ся Сяонань.
Попутно он отправил Тао Жаню, который остался сегодня на дежурстве, номер служебного удостоверения патрульного и попросил: «Свяжись с начальником туристического комплекса и проверь этого сотрудника».
– Ся Сяонань? Я только что был у неё, она ещё не может разговаривать, – сообщил дежурящий в больнице полицейский, который как раз возвращался в стационарное отделение после ужина. – Что-то случилось, босс? Ты вроде говорил, ей надо дать пару дней оклематься и уже потом допрашивать.
Из трубки послышался автомобильный гудок и резкий голос Ло Вэньчжоу:
– Ся Сяонань не просто свидетель, она одна из подозреваемых. Не спускай с неё глаз!
– А? Что? Хочешь сказать, она… – голос полицейского оборвался на полуслове, когда он распахнул дверь палаты. Сердце капитана пропустило удар. – Босс, девчонка пропала!
Ло Вэньчжоу надавил на педаль газа. Фэй Ду включил громкую связь, из динамиков раздался голос Тао Жаня:
– Ся Сяонань местная. Отец, Ся Фэй, страдал раком лёгких, из-за чего не мог устроиться на постоянку, иногда подрабатывал в ларьках. Несколько лет назад скончался. Мать девушки ухаживала за больным мужем и, по сути, тянула на себе всю семью. На фоне стресса у неё развилась депрессия. В результате она покончила с собой, спрыгнув с крыши.
Ся Сяонань все с детства описывали как тихую и умную девочку. Круглая отличница, из тех, кто ходит в школу с температурой и даже на каникулах носит форму. Для таких, как она, учёба и поступление в хороший вуз – единственный способ изменить жизнь.
– Кто-нибудь из её родственников связан с Лу Гошэном или делом «триста двадцать семь»?
– Нет. У них совершенно обычная семья, если не считать выпавшие на их долю несчастья. Последние три поколения никогда не были в районе Ляньхуашань, родственники там тоже не живут. Ума не приложу, как Ся Сяонань могла познакомиться с Лу Гошэном и за что обозлилась на Фэн Биня, чтобы желать ему такой страшной смерти.
Ло Вэньчжоу отдал распоряжения подчинённым и, повесив трубку, обратился к Фэй Ду:
– Ты говорил про издевательства в школе… Может, Фэн Бинь травил Ся Сяонань, и она решила отомстить?
– Вы проводили почерковедческую экспертизу письма? Если Фэн Бинь написал его сам, то вряд ли он был агрессором, не тот паттерн поведения, – пояснил Фэй Ду. – И потом, ты ведь говорил, что Ся Сяонань от страха повредилась рассудком? Если девушка притворялась, то у неё настоящий талант.
Фэй Ду долгое время руководил фирмой и понимал, как ценится отчёт кратко и по делу. Чтобы не сбивать капитана с толку, он не выдвигал сумбурных гипотез, а старался делиться только готовыми выводами либо, за их отсутствием, без лишней воды излагать ход своих мыслей.
Капитан бросил на него взгляд в зеркало заднего вида и велел Тао Жаню:
– Свяжись с классной руководительницей и родителями беглецов, получи разрешение на допрос и вызови подростков по одному в управление для беседы. Мы уже подъезжаем к больнице.
– Хорошо, – отозвался Тао Жань и, немного поколебавшись, спросил у Фэй Ду: – А что значит «паттерн»?
Президент Фэй расслабленно откинулся на спинку сиденья. Проплывающие за окном яркие огни создавали на его лице завораживающую игру света и тени, тело окутывал запах жареных каштанов, насквозь пропитавший пальто из овечьей шерсти.
– Юный агрессор, взрослея, учится быть «политкорректным» и в страхе за собственного ребёнка начинает вслед за остальными осуждать насилие в школе. Но стоит ему заговорить о своих подростковых проделках, как между строк непременно проскользнёт хвастовство. Потому что в глубине души он не видит в них ничего постыдного и, напротив, даже считает это своим достижением. Так называемый буллинг, по сути, отражает иерархию в группе.
То есть его мнение не изменится, пока он сам не окажется на месте жертвы.
– Но если над подростками действительно издевались, то почему в стенах управления, когда рядом стояли родители и учителя, они ничего не сказали? – недоумевал Тао Жань.
Фэй Ду усмехнулся:
– Тао Жань-гэ, школа-интернат – это своего рода замкнутая экосистема со своими законами и порядками. То, что для тебя естественно, человеку из другой среды может казаться абсурдным. Например, скажи кто людям две тысячи лет назад, что все мы живём на огромном шаре, они бы не поверили.
Ло Вэньчжоу крутанул руль, и за поворотом показалась больница.
Изначально Ся Сяонань воспринималась как чудом выжившая свидетельница, поэтому полиция не стала устанавливать за ней усиленное наблюдение. Единственного сотрудника приставили к бедняжке лишь потому, что о ней толком некому было позаботиться. Зато теперь к больнице стекались машины муниципального управления, заполняя до отказа и без того тесную парковку.
– К ней пришёл дедушка, и я отлучился перекусить, – угрюмо отчитывался полицейский, дежуривший у палаты Ся Сяонань. – В какой-то момент старик вышел в туалет. Передвигается он с трудом, так что на всё про всё ушло минут десять – за это время девчонка и сбежала.
На территории стационарного отделения для пациентов был разбит небольшой сад. Камеры видеонаблюдения зафиксировали, как Ся Сяонань, выскользнув из палаты, прошла мимо него и перелезла через каменный забор, а затем скрылась в неизвестном направлении.
На лбу дедушки Ся Сяонань выступила испарина. Дрожащими руками старик вцепился в подлокотники инвалидной коляски и что-то долго и невнятно бормотал, а когда понял, что никто не обращает на него внимания, в ярости перешёл на крик. Он напоминал уродливое и жалкое неразумное чудовище, по ошибке попавшее в мир людей.
Заметив, что один из подчинённых направился в его сторону, Ло Вэньчжоу окликнул:
– Подожди, не говори ему ничего пока. – И сам пошёл к старику.
Дедушка Ся Сяонань выскочил из инвалидной коляски и нетвёрдой походкой двинулся навстречу капитану, продолжая нечленораздельно орать. По озадаченному виду Ло Вэньчжоу он вскоре сообразил, что его не понимают, растерянно ухватил того за куртку и тихо заплакал.
Ло Вэньчжоу похлопал старика по руке и спросил:
– Дядя, подскажите, куда, кроме школы, обычно ходила Ся Сяонань?
– Домой… – с трудом произнёс тот, еле ворочая одеревенелым языком.
– И всё? Неужели она больше никуда не выбиралась? Может, в гости к друзьям?
Тут дедушка Ся Сяонань раскрыл беззубый рот и тоскливо зарыдал уже в голос.
В самую длинную ночь в году ударил крепкий мороз и посыпал мелкий снег. Ло Вэньчжоу и Фэй Ду отвезли старика домой и с его согласия заглянули в комнату Ся Сяонань, которую и комнатой-то назвать было сложно: крохотное пространство с трудом вмещало кровать. Роль тумбочки выполнял столик из-под швейной машинки, на котором лежала дешёвая ручка с розовым пластмассовым колпачком – единственный предмет, хотя бы смутно намекающий, что здесь живёт девушка. За неимением шкафа немногочисленная одежда хранилась в изголовье кровати, накрытая белой тканью. Под кроватью лежали стопки книг, в основном учебников и рабочих тетрадей, оставшихся в том числе ещё с начальных классов.
Фэй Ду наклонился, достал одну и начал листать. Все строки и поля были густо исписаны красивым аккуратным почерком. Там, где не хватало места, Ся Сяонань клеила стикеры с пометками, наслаивая их друг на друга, из-за чего тетрадь с двумя сотнями страниц по толщине напоминала современный китайский словарь.
Юноша пробежался глазами по записям и быстро понял, что девочка не отличалась аналитическим складом ума. Любое хоть сколько-нибудь сложное задание обязательно сопровождалось объёмным разбором с пояснениями. Очевидно, стабильно высокие оценки девушке приносили не выдающиеся способности, а усидчивость и упорство.
– Что думаешь? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Тао Жань был прав. – Фэй Ду захлопнул тетрадь. – Вся жизнь Ся Сяонань крутится вокруг школы. Если она и впрямь причастна к убийству Фэн Биня, её наверняка заставили.
– Раз так, то куда она делась? Девчонки нет ни в больнице, ни дома. Я отправил ребят дежурить у школы, там пока тоже тихо. Закадычных друзей у Ся Сяонань нет… – Капитан на мгновение задумался. – Может, она пошла к тому, кто её принудил?
– Зачем? Чтобы свести с ним счёты? Набить морду и передать в руки правосудия? – Фэй Ду встретился с Ло Вэньчжоу взглядом. – Шисюн, если бы она мыслила как ты, то давно бы уже держала в страхе всю школу. Кто бы посмел её травить?
Фэй Ду мастерски владел словом: в прошлом, когда они постоянно собачились, даже согласие с мнением Ло Вэньчжоу юноша ловко превращал в колкую насмешку, а теперь и возражения от него звучали как комплимент. Капитан невольно смягчил тон:
– Тогда куда она могла пойти?
Фэй Ду ответил не сразу. Он окинул взглядом комнату Ся Сяонань, больше походившую на раковину улитки, и остановился на импровизированной скатерти. На ткани виднелось затёртое пятно, Фэй Ду приподнял уголок и обнаружил коробку для шитья. Внутри лежала маленькая фоторамка с семейным фото, на подложке с обратной стороны тянулась строчка: «Моей дочери Сяонань». Во взрослом почерке угадывалось сходство с почерком Ся Сяонань.
– Эо… эо… авила аё ма-ама, – раздался хриплый голос позади Ло Вэньчжоу и Фэй Ду.
В тот же миг из открытой рамки выскользнула фотография, за которой оказалась спрятана предсмертная записка матери Ся Сяонань. Юноша медленно поднял голову:
– Тао Жань сказал, что она спрыгнула с крыши. Где это произошло?
Ло Вэньчжоу вздрогнул.
Под вой сирен полицейские машины мчались по извилистой дороге, озаряя красно-синими сполохами ночь.
– Мать Ся Сяонань, Сунь Цзин, спрыгнула с крыши административного корпуса средней школы, где работала уборщицей. Адрес я вам отправил, – торопливо проговорил Тао Жань. – Пожарные и скорая будут с минуты на минуту!
– Школа номер сорок три, – Фэй Ду начал зачитывать сообщение, присланное другом. – Ся Сяонань раньше училась там, девочка как раз находилась в классе на уроке. С крыши административного корпуса открывался вид на тот кабинет. Вполне возможно, Сунь Цзин хотела в последний раз взглянуть на дочь.
– Мало того что бросила семью, так ещё и сломала психику собственному ребёнку. Похоже, у Ся Сяонань есть все причины ненавидеть мать. С чего ты взял, что она последует её примеру?
– Это вполне естественно. Порой человек становится тем, кого больше всего презирает, – пожал плечами Фэй Ду. – Чем сильнее ты избегаешь чего-то, тем чаще вспоминаешь об этом в минуты отчаяния. Например…
Договорить он не успел: Ло Вэньчжоу вдруг крепко схватил его за руку.
Фэй Ду удивлённо перевёл на него взгляд:
– В чём дело?
Тело Ло Вэньчжоу отреагировало быстрее разума. Когда Тао Жань начал рассказывать про семью Ся Сяонань, в сознании капитана вдруг всплыла картина, как семь лет назад в конце лета Фэй Ду зашёл в дом и увидел увядшие цветы в вазе. С верхнего этажа доносилась песня, нарушая безмолвие пустого особняка; в воздухе кружились пылинки и медленно оседали на пол. В комнате мальчика ждал «сюрприз».
Вспоминал ли об этом Фэй Ду бессонными ночами? И о чём думал после?
Капитан так и не смог найти подходящих слов. Да и что тут скажешь? Парой фраз всё равно не залечишь рану на сердце.
– Не волнуйся ты так. – Фэй Ду похлопал Ло Вэньчжоу по тыльной стороне кисти. – Думаю, даже если она заберётся на крышу, прыгать всё равно не решится.
Капитану пришлось напрячь мозги, чтобы объяснить своё поведение:
– Я просто подумал, что ты слишком легко одет. В багажнике лежит пуховик, лучше накинь.
Фэй Ду уже несколько дней водил машину Ло Вэньчжоу и наивно думал, что та ветошь предназначена для протирки стёкол. Предложение он воспринял как надругательство над собственным чувством прекрасного и особый вид домашнего насилия. Он молча высвободился из хватки капитана и в своём изящном наряде быстро зашагал прочь.
– Эй, постой, ты не договорил! С чего ты взял, что она не прыгнет?
В этот момент в наушнике Ло Вэньчжоу раздался голос подчинённого:
– Капитан Ло, девчонка на крыше административного корпуса!
На крыше гулко завывал ледяной ветер, продувая больничную сорочку Ся Сяонань насквозь. Коченея от холода, девушка смотрела на тёмное здание учебного корпуса напротив. Она вспоминала, как в тот злополучный день готовилась к контрольной по физике и, грызя кончик ручки, ломала голову над сложными определениями. Внезапно в классе поднялся переполох. Сосед по парте пихнул её локтем и закричал в ухо:
– Гляди! Кто-то собирается спрыгнуть с крыши!
Стержень ручки процарапал на листе длинную тонкую линию. Сидевшая у окна Ся Сяонань с замиранием сердца повернула голову и увидела, как вниз, словно частичка пепла, полетел силуэт. Дети сразу повскакивали с мест и загородили ей обзор. Все уставились во двор, и только Ся Сяонань больше не решалась взглянуть.
Она узнала о смерти матери уже после того, как нерасторопная полиция осмотрела место происшествия и увезла тело, даже не успела с ней проститься. Все свои пятнадцать лет хрупкая красивая девушка провела под знаком страха. Она боялась взять на себя ответственность и разделить тяжкое бремя матери, поэтому притворялась обычной девочкой и сбегала от реальности в мир книг. Боялась заступаться за себя и за других, восставать против несправедливости. Жизнь научила её молча сносить все невзгоды и надеяться, что переменчивый ветер судьбы унесёт всё плохое прочь. Но каждый раз вместо тепла он приносил и без того замёрзшей девушке лишь лютые морозы.
Ся Сяонань боялась бежать с наивным мальчишкой, боялась вылезти из мусорного бака и… боялась взглянуть на Фэн Биня, когда всё кончилось. Она пыталась сделать вид, что это был всего лишь страшный сон.
Школьница крепко вцепилась руками в холодный поручень, ощущая кожей налёт ржавчины на железе. С крыши восьмиэтажного здания капали слёзы.
– Не включайте сирены! – велел Ло Вэньчжоу по рации. – Пожарных и скорой это тоже касается. Будьте осторожны, главное – не спугнуть её. Все, у кого быстрая реакция и хорошо подвешен язык, за мной! Поживее! Где спасательная подушка?
Полиция, спасатели и медики окружили административный корпус, мгновенно превратив опустевший после занятий школьный двор в кипящий котёл. Сторож стоял в стороне и плакал от страха. Фэй Ду, не привлекая к себе внимания, обошёл толпу и направился в здание напротив. Расспросив охранника, он взял ключ и поднялся в кабинет, где занимались ученики восьмого класса.
Внутри было пусто. Нерадивый дежурный плохо протёр доску, и в углу осталась часть решения задачки по алгебре. Фэй Ду включил свет, подошёл к окну, распахнул его и встретился взглядом с девушкой. Ся Сяонань уже перелезла через ограждение и неотрывно смотрела на тот самый класс. Внезапно включившийся свет на мгновение сбил её с толку.
Между тем пожарные в считаные секунды надули спасательную подушку и занялись расчётами вероятной точки падения. Ло Вэньчжоу вместе с группой полицейских и спасателей поднялся на крышу.
Сквозняк забирался под полы пальто Фэй Ду и гулял в рукавах. Юноша сощурился и пристально посмотрел на девушку на краю крыши.
– Ся Сяонань, – окликнул её капитан издалека, – ветер очень сильный, осторожно.
Вздрогнув от неожиданности, школьница крепче вцепилась в поручень и, оглянувшись, пронзительно закричала.
Ло Вэньчжоу выставил руки на уровне груди, показывая пустые ладони.
– Печально, когда человек дошёл до той степени отчаяния, что готов покончить с собой, и даже не может ни с кем поговорить. Но это ведь не про тебя, правда?
На холодном бледном личике не дрогнул ни единый мускул. Девушка молча перевела взгляд с капитана на кабинет в здании напротив. Фэй Ду с улыбкой указал на пятую парту в ближайшем ряду, прошёл к ней, распахнул соседнее окно, затем выдвинул стул и сел. Взрослому там было тесновато: он неловко поджал длинные ноги и опустил локти на столешницу. Ся Сяонань не сводила с него глаз. Внезапно к ней пришло осознание: «Это же моё место!»
Пока внимание девушки поглотил учебный корпус, Ло Вэньчжоу жестом подал сигнал коллегам, и те бесшумно направились к Ся Сяонань с разных сторон. Они старались свести к минимуму пространство для манёвра и в случае чего увеличить шанс поймать девушку внизу.
Капитан взял рацию и тихо произнёс:
– Она на западной стороне в полутора метрах от угла. Спасателям на седьмом этаже немедленно занять позиции.
– Принято, – раздалось в ответ.
Двое пожарных вылезли из окна коридора и напряжённо замерли в ожидании дальнейшего приказа. Их коллеги на земле тоже находились в полной готовности и постоянно корректировали положение спасательной подушки.
– Моя мама спрыгнула отсюда, – вдруг произнесла Ся Сяонань, глядя на ярко освещённый кабинет. Когда она не кричала, голос звучал мягко, и даже лёгкая гнусавость ничуть его не портила. – Не подходите.
Полицейские на крыше синхронно оглянулись на Ло Вэньчжоу. Капитан жестом велел им оставаться на местах: они и так уже достаточно ограничили зону прыжка.
– Мы знаем. Это была настоящая трагедия, – отозвался он. – Неужели ты хочешь повторить её судьбу? Что у тебя стряслось?
– Если я прыгну, то всё закончится? – вместо ответа пробормотала Ся Сяонань.
Ло Вэньчжоу вздохнул:
– Тут ты ошибаешься. Будь здесь судмедэксперт, он бы рассказал подробнее, но прыжок – это далеко не конец. Знаешь, что случится потом? Если шагнёшь вниз, начнётся свободное падение. Нет никаких гарантий, что ты приземлишься на голову и умрёшь мгновенно. Ещё несколько секунд или даже минут ты будешь в сознании корчиться от боли в луже собственной крови. Поверь, переломанные кости и разорванные внутренние органы приносят страдания в тысячи раз сильнее тех, что ты испытываешь сейчас. – Ся Сяонань, дрожа всем телом, всхлипнула. – Если смерть не наступит сразу, то, по правилам, мы должны будем сделать всё, чтобы тебя спасти. При падении с такой высоты шансы выжить минимальны, так что, по сути, протокол обязывает нас продлить твои мучения. Это будет уродливая и недостойная кончина. Позже в морге тело зашьют, приведут его в порядок при помощи грима и пригласят на опознание твоего дедушку. – Капитан сделал короткую паузу. – Но ничего страшного, за жизнь он делал это уже не раз.
Ся Сяонань настойчиво смотрела на освещённый класс, по щекам ручьями текли слёзы.
Пожарные с седьмого этажа, как гекконы, вскарабкались на несколько метров вверх. Полицейские на крыше ещё сильнее сузили кольцо вокруг девушки. Ло Вэньчжоу покосился на коллег и осторожно шагнул вперёд.
– Если не выговоришься сейчас, другого шанса уже не будет. Раз тебя даже смерть не страшит, какие могут быть секреты?
Ся Сяонань наконец обернулась и заявила:
– Она спрыгнула отсюда, потому что ненавидела меня.
Все ждали, что школьница заговорит о Фэн Бине, и на мгновение растерялись. В этот момент завибрировал телефон Ло Вэньчжоу. На экране высветилось уведомление о голосовом сообщении от Фэй Ду.
– Ся Сяонань уже должна была догадаться, что тогда на крыше мать до последнего ждала, пока она не поднимет голову, чтобы спрыгнуть у неё на глазах, – неторопливо произнёс юноша. Капитан в ужасе взглянул на учебный корпус напротив. – Иначе почему среди тысяч высотных зданий она выбрала именно это, точно напротив класса дочери?
Ло Вэньчжоу обратился к Ся Сяонань:
– Кто ненавидел тебя? Твоя мать?
– Она ненавидела меня, – повторила Ся Сяонань. – Стояла здесь и ждала, когда кто-нибудь из моих одноклассников заметит её, когда я посмотрю… Она сделала это специально. Отец и дедушка тяжело болели, все деньги уходили на лечение. Папа не мог позволить себе даже химиотерапию, приходилось обходиться снадобьями от всяких уличных знахарей и заниматься «консервативным лечением». Ночью нас разделяла лишь тонкая занавеска, и я часто слышала, как он без конца ворочается от боли. Просыпаясь от этих жалобных стонов, мама вставала с постели, старалась как-то облегчить его страдания и всё время плакала. Она пахала на двух работах, уходила ни свет ни заря, приходила затемно и даже выспаться толком не могла. Иногда отец говорил ей: «Если совсем тяжело, давай разведёмся, и мы перестанем быть тебе обузой». Но я боялась: что мне делать без неё? – Ся Сяонань опустила взгляд на островок света в темноте. Ей вдруг показалось, будто она стоит на облаках, а всё вокруг лишь иллюзия, и спрятанные глубоко внутри мысли сами выплеснулись наружу: – Я знала, что мама страдала бессонницей, неврозом, депрессией, но каждый раз, когда отец поднимал тему развода, выбегала в слезах и умоляла её нас не бросать. А когда она доходила до ручки и пыталась выговориться, я отказывалась её слушать. Боялась, что мне придётся взять на себя ответственность, и постоянно отмахивалась, говорила: «Мама, я в этом ничего не смыслю, но буду хорошо учиться, поступлю в престижный вуз, найду достойную работу, и ты сможешь наслаждаться жизнью». – Ся Сяонань захлёбывалась слезами, под дрожащими руками громко скрипело железное ограждение.
– И теперь ты решила последовать её примеру и бросить дедушку на произвол судьбы? – спросил Ло Вэньчжоу. – Отомстить ему за то, что он, старый и немощный, никак не умрёт и мешает тебе жить?
Девушка быстро замотала головой.
– Ну выглядит всё именно так, – нарочито сурово произнёс капитан. – Иначе почему ты так упорно хочешь превратить себя в кровавое месиво на асфальте?
– Почему вы просто не оставите меня в покое?! – выкрикнула Ся Сяонань.
– Потому что Фэн Бинь ждёт тебя там, не в силах обрести покой. Ты уже придумала, как объяснишь ему всё? Можно убежать от живых, но не от мёртвых.
Имя парня сработало как заклинание. Ся Сяонань пронзительно закричала, потеряв над собой контроль, но ладони по-прежнему цепко держали поручень. Фэй Ду был прав: в решающий момент ей не хватит духу шагнуть вниз.
Ло Вэньчжоу уверенно махнул рукой. Полицейский, который за время разговора успел сократить расстояние до пяти метров, рванул вперёд и схватил Ся Сяонань за руку прежде, чем она успела что-либо понять. Девушка вскрикнула и почти потеряла равновесие, но пожарные снизу ловко поддержали её с двух сторон.
Девушку стащили с крыши, как беспомощную букашку; в вое ветра растворился её отчаянный плач. Капитан подошёл чуть ближе к краю и взглянул на учебный корпус. Фэй Ду, спрятав одну руку в карман, неспешно закрыл окно и помахал ему.
«Иначе почему среди тысяч высотных зданий она выбрала именно это?»
«Какая мать станет специально подгадывать время, чтобы ребёнок обнаружил её труп?»
«Она ненавидела меня»
«Она…»
Ло Вэньчжоу отправил Фэй Ду сообщение в «Вичате»: «Ся Сяонань сказала, что мать ненавидела её. Это правда или ты специально заставил её так думать?»
«Правда». Совсем недавно юноша казался воплощением невозмутимости, а теперь изо всех сил старался не дрожать и с трудом сгибал замёрзшие пальцы. Он прислонился к батарее и дописал: «Ключевую роль, конечно, сыграла затяжная депрессия. Но когда психика не выдерживает, человек пытается различными способами подать сигнал о помощи. Безразличие окружающих только усугубляет и без того тяжёлое состояние. В крайних случаях это может вылиться в ненависть к родным».
«Ты говорил, что знаешь причину смерти своей матери. Она…» – торопливо набрал капитан и поднял взгляд. Все классы, за исключением одного, тонули во тьме, свет ламп очерчивал одинокий силуэт Фэй Ду. Ло Вэньчжоу стёр сообщение, и спустя мгновение на экране высветилось имя Тао Жаня.
– Ся Сяонань в безопасности, – мгновенно ответил капитан. – Скоро привезём её к нам.
– Да, я в курсе. Звоню по поводу того патрульного, о котором ты спрашивал. В администрации подтвердили, что у них действительно работает такой человек, имя и номер удостоверения совпадают, вот только… – Ло Вэньчжоу приподнял голову. – Это женщина.
Ся Сяонань спасли, но какую роль она сыграла в убийстве Фэн Биня, ещё предстояло установить.
Что задумал таинственный патрульный? Для чего он проник на территорию комплекса и следил за Ло Вэньчжоу с Фэй Ду? Это пока тоже оставалось загадкой.
На ночном небе ярко светила луна. Нефритовый пруд[437] покрыли ледяные узоры, и небожители, прячась от холода, собрались возле Зеркала влюблённых, чтобы посмотреть на красивую историю любви. Но зеркало подвело и посреди романтической сцены вдруг переключилось на кровавый триллер. Раздосадованные зрители набрали по пригоршне туч и затянули звёздное небо чёрной, как дно закопчённой сковородки, пеленой, после чего уныло разбрелись по своим обителям.
В мире людей тем временем подходила к концу очередная серия драмы и близилась музыка финальных титров. Ло Вэньчжоу распорядился доставить спасённую Ся Сяонань в управление и отправился домой, голодный настолько, что даже воздух вокруг казался разреженным.
Едва он переступил порог, как остро ощутил на себе вселенскую несправедливость. В отличие от его пустого желудка, миска Ло Иго была наполнена едой, а сам бесстыжий котяра после сытного ужина лениво валялся на лежанке с вылизанной до блеска шерстью. Когда открылась входная дверь, он лишь слегка повёл ушами и даже не подумал выйти поприветствовать вошедшего.
Ло Вэньчжоу в очередной раз указали на его место в доме. Как оказалось, прежде господин Ло ежедневно встречал вовсе не его, а ходячий талон на питание. Пока в миске лежал корм, кота ничуть не заботила судьба обслуживающего персонала. Впрочем, капитан и сам не слишком волновался, как там прочие живые существа – главное, чтобы Фэй Ду не захворал. После того как Ся Сяонань сняли с крыши, Ло Вэньчжоу сразу предложил своему подопечному поехать домой, но тот наотрез отказался.
На улице стояла ночь. Ло Вэньчжоу собирался захватить что-нибудь из еды навынос, но юноша так и не соизволил сообщить, чего желает на ужин, и язвительно отзывался[438] о каждом ресторанчике на пути.
– Вот приспичило же поесть домашней еды! У меня даже продуктов толком нет, могу кашу с соленьями приготовить, будешь? С тобой проблем не оберёшься! Хуже Ло Иго, ей-богу, – проворчал капитан, спешно убирая тарелку с промытым рисом в холодильник, после чего приступил к нарезке мяса и столетних яиц[439]. Включив скороварку, он с укором взглянул на Фэй Ду и буркнул: – Ещё и под ногами путаешься, как Ло Иго!
Юноша слонялся по кухне с игровой приставкой в руке, а кот сидел в стороне, наблюдая за мельтешениями двуногих.
Услышав комментарий капитана, оба синхронно уставились на него. Ло Вэньчжоу с полминуты стоически выдерживал эти пристальные взгляды, но потом всё же сдался и отвернулся к разделочной доске.
Фэй Ду гонял на мотоциклах с кучкой пустоголовых мажоров, пьянствовал ночи напролёт, сорил деньгами и балбесничал. На первый взгляд, он жил в своё удовольствие и ни в чём не знал меры, но на деле же был очень сдержан. На публике юноша ловко менял маски и подстраивался под обстоятельства, оставляя истинные эмоции и чувства сокрытыми от любопытных глаз.
Ло Вэньчжоу прильнул к микроскопу и присмотрелся внимательнее. Это могла быть всего лишь иллюзия, но ему показалось, будто Фэй Ду начал постепенно к нему «прилипать» – совсем чуть-чуть, как разваренные зёрна риса друг к другу. Кто знает, возможно, когда Ся Сяонань из раза в раз повторяла фразу «она ненавидела меня», в душе Фэй Ду был вовсе не так спокоен, как казалось со стороны.
По приказу капитана он взял разделочную доску и занялся приготовлением закуски. Купленный в магазине маринованный корень горчицы требовалось нарезать кубиками, смешать с рубленой кинзой и перцем чили, а затем добавить к ним кунжутное масло, устричный соус и специи. На выходе должна была получиться эдакая вариация салата «Тигр»[440], распространённого на северо-востоке Китая.
Фэй Ду всё схватывал на лету и прекрасно справлялся почти с любой новой задачей, но в искусстве владения кухонным ножом так до сих пор и не преуспел. Из раза в раз он долго и тщательно выверял угол наклона лезвия и размеренно стучал по разделочной доске, как метроном для гипноза. Ло Вэньчжоу уже успел приготовить в скороварке кашу с мясом и яйцами и поставить замороженные баоцзы разогреваться на пару, а Фэй Ду только-только управился с корнем горчицы.
Ло Иго высунул голову из-за духовки и с любопытством наблюдал за его стараниями, не решаясь шалить. Капитан скрестил руки на груди и смерил взглядом двух своих господ. Только теперь его душа, застывшая на заснеженной крыше административного корпуса школы, вернулась в бренное тело и в груди распустился цветок умиротворения. Когда Фэй Ду примерился ножом к перцу чили, Ло Вэньчжоу как бы невзначай предложил:
– Давай ты ещё погостишь у меня.
Рука юноши дрогнула, и острое лезвие разрубило перец пополам. Из ни в чём не повинного расчленённого плода вырвалась едкая обида, сравнимая с биологическим оружием. На глазах попавших под удар Фэй Ду и Ло Иго мгновенно выступили слёзы, оба разразились чередой чихов, пока Ло Вэньчжоу, вовремя отскочивший на метр, заходился диким хохотом.
Отсмеявшись, капитан притворился, что забыл про своё предложение, и пошёл за влажными салфетками.
Ранним утром следующего дня Ло Вэньчжоу вызвали в отдел криминалистики. Пришли результаты анализа крови, обнаруженной на рюкзаке Ся Сяонань: она действительно принадлежала Фэн Виню. На внутренней стороне ремня эксперты также обнаружили кровавый отпечаток пальца, который совпал с отпечатком Лу Гошэна в базе.
– Получается, после убийства Фэн Биня Лу Гошэн вытащил Ся Сяонань из мусорного бака, обыскал, забрал деньги и телефон, но вернул рюкзак, – подытожил Тао Жань, прикрывая Лан Цяо: капризная принцесса тайком от его величества спихивала коллегам баоцзы с кинзой. – Но я всё равно уверен, что Ся Сяонань не могла быть его сообщницей. Сами подумайте: это же просто жуть! Даже я ни за что бы не рискнул связаться с таким безжалостным типом, как Лу Гошэн, что уж говорить о хрупкой девчонке!
– И ещё этот подозрительный патрульный, – заговорила Лан Цяо, наконец распрощавшись с ненавистной зеленью. – Сначала я решила, что он в сговоре с Лу Гошэном и прикинулся сотрудником комплекса, чтобы подтереть следы на месте преступления. Но потом подумала: а какой в этом смысл? Лу Гошэн не просто засветил лицо, он даже перчатки перед убийством надеть не удосужился! Опознать его проще простого, к чему беспокоиться о паре капель крови на стене?
Ло Вэньчжоу бросил на подчинённую взгляд, и та непроизвольно втянула голову в плечи. Лан Цяо долго гадала, но так и не смогла понять, чем обидела босса. Попытки проникнуть в его душу неизменно вгоняли девушку в тоску, как перспектива искать иголку на дне морском. На мгновение ей даже показалось, что солнце уже никогда не выйдет из-за туч, и её посетила мысль о смене начальника – красавец президент Фэй, кстати, отлично бы подошёл на эту роль.
– Как там дела у Ся Сяонань?
– Я попробую поговорить с ней чуть позже, – отозвался Тао Жань. – Кстати, я связался с учительницей из «Юйфэнь», она согласилась зайти после уроков. А вот родители беглецов пока не горят желанием вести своих отпрысков к нам. Скорее всего, придётся настойчиво попросить ещё раз.
Когда с чужими детьми случается беда, родители, разумеется, сочувствуют и переживают, но едва ли будут рады, если из-за этого их собственного ребёнка будут каждый день таскать в полицию.
– Понимаю, – вздохнул Ло Вэньчжоу. – Если они откажутся, сами пройдёмся по домам. Но сперва поговорим с Ся Сяонань.
Ся Сяонань напоминала изящный рисунок на бумажном фонарике, способном обратиться в пепел от любого неосторожного движения. Девушка молча взглянула на Тао Жаня и Ло Вэньчжоу и вновь опустила голову, уронив растрёпанные пряди на плечи.
На допросах отъявленных подонков капитан чувствовал себя словно рыба в воде, но, как подступиться к испуганной девушке, не знал и передал инициативу своему заместителю.
– Ся Сяонань? – Он улыбнулся, как добрый учитель, сел напротив и показал удостоверение. – Меня зовут Тао Жань, я работаю в отделе уголовного розыска и хочу задать тебе несколько вопросов.
Девушка даже не подняла головы и продолжила сосредоточенно ковырять ногти.
Час спустя Тао Жань вышел из комнаты для допросов, так ничего и не добившись. Ся Сяонань словно носила на спине невидимую раковину и при любом шорохе мгновенно пряталась внутрь. Тао Жань перепробовал всё: на мягкие уговоры девушка не отвечала, стоило заговорить построже, начинала плакать навзрыд и один раз даже едва не впала в шок. В какой-то момент от безысходности замкапитана выставил за дверь Ло Вэньчжоу, игравшего роль плохого полицейского, но и это не помогло.
За всё время Ся Сяонань лишь трижды кивнула. Первый раз в ответ на вопрос Тао Жаня: «Ты была там, когда убили Фэн Биня?» Во второй – когда Ло Вэньчжоу не выдержал и раздражённо бросил: «Ты вступила в сговор с убийцей? Иначе как он выследил вас в запутанных переулках?» И в третий – когда Тао Жань спросил: «Ты знаешь, кто хотел навредить Фэн Биню?» На этот раз Ся Сяонань впервые дала чёткий ответ: «Я».
Тонкие, словно нити паутины, нервы девушки не выдержали, и в системе случился сбой, как у старого компьютера, зависшего при случайном запуске пасьянса. За что она так невзлюбила Фэн Биня, как познакомилась с Лу Гошэном и куда тот делся после убийства – ничего из этого полицейским узнать не удалось.
Если не брать в расчёт психопатов, люди, замешанные в тяжких преступлениях, как правило, всячески отрицают свою вину. Даже когда отпираться уже не имеет смысла, они всё равно пытаются выставить себя невинными жертвами обстоятельств. Желание переложить ответственность на других свойственно человеку, и очень редко кто-то открыто признаётся в содеянном.
Дедушка Ся Сяонань ждал в коридоре. Когда внучку забрали в муниципальное управление, он наконец сообразил, что что-то не так, расспросил окружающих и, сложив в уме все факты, пришёл в ужас[441]. Едва завидев Тао Жаня и Ло Вэньчжоу, старик растерянно поднялся на ноги, словно нашкодивший школьник. Тао Жань ткнул товарища локтем в бок:
– Иди поговори с ним.
Капитан тут же развернулся и с криком помчался прочь:
– Директор Ли! Ох, директор Ли, я вас полдня ищу. Вы добыли те документы, о которых мы говорили вчера? Они мне срочно нужны!
Тао Жань потрясённо уставился ему в спину.
Вот ублюдок.
Ся Сяонань отказалась сотрудничать с полицией, поэтому дело снова зашло в тупик. В конце тяжёлого и не очень плодотворного рабочего дня следственная группа собралась в конференц-зале для обмена информацией.
– Девочка твердит, что виновата в смерти Фэн Биня, но подробности из неё клещами не вытащишь, – сообщила Лан Цяо, которая тоже попыталась допросить Ся Сяонань, когда та пришла в себя. – Окольными путями я выяснила, что она ничего не знает о криминальном прошлом Лу Гошэна. Стоит упомянуть его имя, и бедняжку бросает в дрожь. Она даже не заметила, как расковыряла себе палец до крови, – это точно не поддельный страх.
– Я только что говорил с учителем Сун. – Тао Жань вошёл в зал с блокнотом в руках. – Она описала Ся Сяонань как умницу и красавицу, очень воспитанную. Сказала, что та ни с кем близко не общается, хотя нравится многим мальчикам в классе. В целом, по её словам, коллектив у них дружный, живут как одна большая семья, ни о какой травле и речи нет.
– Но учителя ведь могут не знать о буллинге? – предположила Лан Цяо.
– Нет, – возразил Сяо Хайян и поправил очки. – Учитель может быть не в курсе мелких ссор, но, когда класс в течение длительного времени гнобит кого-то одного, не заметить сложно. Разве что мы имеем дело со вчерашней выпускницей пединститута. Значит, либо травли действительно не было, либо учительница лжёт.
Досье на Сяо Хайяна лежало у Ло Вэньчжоу на столе, но он пока не успел с ним ознакомиться. Бросив на Очкарика взгляд, капитан спросил:
– Я вроде отправил вас поговорить с учениками?
– Мы всё сделали. – Сяо Хайян открыл блокнот. – Их было шестеро: помимо Фэн Биня и Ся Сяонань, ещё три парня и девушка. Последняя из-за стресса слегла с температурой и от беседы отказалась. Остальные трое хором твердят, что сбежали развеяться, в день убийства находились в мотеле и понятия не имели, что Фэн Бинь и Ся Сяонань ушли куда-то вместе.
Ло Вэньчжоу задумался:
– Помню, среди них был пухленький парнишка Чжан Ифань, он ещё слова без запинки сказать не мог при незнакомцах. Тот тоже ничего нового не поведал?
Сяо Хайян покачал головой.
– А что насчёт подставного патрульного? Есть зацепки? После убийства Лу Гошэн вразвалку покинул место преступления, удалось по камерам отследить, куда он направился?
Несколько измотанных полицейских с досадой покачали головами. Капитан, нахмурившись, встал, накинул куртку и засобирался на выход.
– Босс, ты куда? – окликнула его Лан Цяо.
– Хочу ещё раз поговорить с беглецами. – Ло Вэньчжоу залпом осушил кружку чая. – Потом поеду домой.
Лан Цяо взглянула на часы:
– Но с минуты на минуту придёт контактное лицо из Янь-чэнского университета! Если тебя не будет, кто подпишет бумаги для запроса?
Ло Вэньчжоу раздражённо махнул рукой:
– А мне какое дело?! Ишь какая важная особа, ждать я его должен! В отличие от студентов-бездельников мне есть чем заняться! Пускай завтра приходит.
В этот момент из-за двери послышалось:
– А сегодня уже не найдётся окошка?
Ло Вэньчжоу ошарашенно уставился на Фэй Ду, появившегося на пороге конференц-зала. Облачённый в элегантный наряд в деловом стиле, юноша держал одну руку в кармане брюк, а под мышкой в довершение образа сжимал книгу. Постучав по дверному косяку костяшкой пальца, Фэй Ду окинул взглядом сотрудников следственной группы, всем своим видом кричащих «ищу спонсора», и кивнул в знак приветствия.
– Мой рабочий стол ещё на месте?
Он проработал в отделе совсем недолго, но к хорошему, как говорится, быстро привыкаешь. Все прекрасно помнили ночной пир с изысканными блюдами из ресторана шикарного отеля, напитки, льющиеся рекой, и прочие угощения. От таких аттракционов невиданной щедрости у сотрудников выработался условный рефлекс: стоило им увидеть неотразимого[442] президента Фэя, и у всех невольно текли слюнки.
Ло Вэньчжоу бесстрастно наблюдал за тем, как его непутёвые подчинённые без стыда и совести рассыпаются в любезностях перед Фэй Ду, точно перед Саньцаем[443], и, не желая с ним расставаться, оккупируют кабинет капитана. Только теперь до него дошло, почему вчера этот сопляк так охотно согласился не встречать его после работы!
Тао Жань легонько толкнул капитана в плечо и, понизив голос, спросил:
– Что у вас происходит?
Ло Вэньчжоу мгновенно принял серьёзный вид.
– А тебе какое дело? Всё сидишь, днями напролёт о жене мечтаешь. Ты застрял на стадии зарождения социализма, понимаешь? За-рож-де-ни-я! Даже базовые потребности толком закрыть не можешь, а уже в духовное развитие лезешь! – Капитан с напускным нетерпением взглянул на часы. – Он бы ещё к ночи припёрся! Где его носило? Столик в столовой бронировал, что ли? Нет слов!
Тао Жань сохранял на лице слабую улыбку, но в уме уже вовсю перебирал сто восемьдесят способов покончить с такой дружбой.
– Ты же вроде собирался навестить подростков?
– Вот именно. Если бы не он, я бы уже давно ушёл. Только время зря теряю! – Ло Вэньчжоу дёрнул невидимым распушённым хвостом и крикнул: – Фэй Ду, хватит трепаться! Если есть документы на подпись, давай сюда!
Тао Жань, невольно улыбаясь, наблюдал за тем, как его товарищ протискивается сквозь толпу к Фэй Ду: наконец-то эти двое поладили. Не успел он вздохнуть с облегчением, как в кармане завибрировал телефон. Тао Жань достал мобильный и прочитал сообщение от Чан Нин: «Подруга подарила два билета на водное акробатическое шоу в эти выходные и сама отказалась в последний момент. Не хочешь пойти?»
Словно больной дислексией, замкапитана Тао десять минут перечитывал короткое сообщение, мысленно разбирая каждый иероглиф на черты и смысловые оттенки. Чан Нин не относилась к числу напористых девушек, которые с лёгкостью приглашают парней на свидания. Прежде чем решиться на этот шаг, она наверняка составила длинный список причин, а потому полученное сообщение можно было расценивать как явное выражение симпатии. Вот только…
При жизни лао Ян частенько проводил время за беседами с Тао Жанем. Каждый раз, когда Ло Вэньчжоу доводил его до белого каления своей самодовольной мордой с надписью на лбу «Ну почему же я такой красивый?», наставник искал спокойствия в компании второго воспитанника. Незадолго до смерти Ян Чжэнфэн хвастался Тао Жаню письмом о зачислении дочери в университет и, тяжело вздохнув, сказал:
– Дети так быстро растут, оглянуться не успеешь, а они уже совсем взрослые. Нашему поколению несладко пришлось. Помню, когда только женился – спасибо начальнику за знакомство, – не мог поверить своему счастью: никакой больше холостяцкой жизни! А теперь понимаю, что поспешил: радовался, как же мне повезло с супругой, и даже не подумал, что сам стану для неё обузой.
Тогда Тао Жань посмеивался над стариком: мол, нашёл повод прибедняться, и лишь много позже осознал истинный смысл тех слов. В мирные дни любой мечтает об уютных посиделках на тёплом кане[444] с семьёй. Но в моменты опасности сразу начинаешь жалеть, что нельзя обратиться каменной обезьяной[445] без друзей и родных, не привязанной ни к кому и ни к чему в этом бренном мире.
Под гомон коллег Тао Жань стёр «Да», которое чуть было не отправил, и вместо него напечатал: «Извини, я работаю в эти выходные». В конце недели он планировал навестить жену наставника или хотя бы передать ей гостинцев, если она не захочет его видеть. Помимо прочего, предстояло ещё разобрать фотографии, оставленные лао Яном, и хорошенько обдумать жуткие слова в письме…
Замкапитана Тао помассировал точку между бровями. Похоже, он и в самом деле не создан для великих дел: вечно всё пропускает через себя и потом не может спокойно спать. В этом отношении он искренне завидовал Ло Вэньчжоу: даже упади небо на землю, тот укутался бы в него, как в одеяло.
Десять минут спустя укутанный в небесное одеяло капитан похитил главного спонсора отдела уголовного розыска.
– Президент Фэй, готов поспорить, что тебя ни разу толком не ругали, – заявил он, сев в машину. – Поехали, сейчас поймёшь, каково это. Улица Хунчжи, жилой комплекс «Син-фуюань». Если не знаешь дорогу, включи навигатор. Вперёд.
Капитан чувствовал, что если кто и сможет внести ясность в дело, то это пухляш Чжан Ифань, поэтому направился к нему. Накануне подростков уже допросили в муниципальном управлении, но сегодня Сяо Хайян снова постучался к ним в дверь. Родители явно были не в восторге от бесконечного общения с полицией, и Ло Вэньчжоу даже представить не мог, какой приём окажет ему теперь семья Чжан.
Размышляя над этим, капитан открыл досье на Сяо Хай-яна, выданное в отделе кадров. Его родители развелись, мать скончалась от болезни, и вплоть до совершеннолетия парень жил с отцом, который женился во второй раз и вместе с супругой держал автосалон. Единокровный младший брат Сяо Хайяна учился в выпускном классе. Семья не бедствовала и в целом была вполне обычной. Среди близких родственников не нашлось ни судимых, ни погибших насильственной смертью, ни работавших в правоохранительных органах. Сам Сяо Хайян только несколько лет назад окончил университет. Ло Вэньчжоу нахмурился. Досье оказалось коротким и ничем не примечательным, но этим как раз и настораживало.
Фэй Ду искоса бросил на капитана взгляд, но не стал лезть с расспросами и просто предупредил:
– Мы почти на месте.
Ло Вэньчжоу закрыл папку, задумчиво посмотрел на раскинувшийся впереди элитный жилой комплекс и тяжело вздохнул:
– Давай ты лучше притворишься, что тебе надо в туалет. Я приму весь удар на себя, а когда они проорутся, сможешь спокойно вернуться.
Фэй Ду, следуя указаниям навигатора, не спеша ехал прямо.
– Не волнуйся. Пока в доме есть хоть одна дама, я в безопасности.
– Ты что, собрался соблазнять замужнюю женщину? – возмутился Ло Вэньчжоу, ущипнув его за бок. – Совсем жить надоело?
Фэй Ду молча улыбнулся.
Соблазнять замужнюю женщину президенту Фэю не пришлось. Когда они постучали в дверь, пухлый мальчишка дрожащим голоском сообщил, что мама и папа ушли на деловой ужин.
Занятые родители платят баснословные суммы и отдают детей на попечение учителей в частные школы-интернаты. Разве можно обвинить их в безразличии, когда речь идёт о таких деньгах? За хорошие оценки они дарят ребёнку подарки, за мелкие проступки или, того хуже, побег лишают вкусностей и карманных денег и запирают дома, чтобы подумал над своим поведением. В основе воспитания лежит чёткая система поощрения и наказания, а что там думает ребёнок, не суть важно. Откуда у кучки сопливых подростков дельные мысли? И вообще, на просторах Африки полно голодающих, а эта зажравшаяся мелюзга ещё выпендривается!
– Присаживайтесь, – вежливо предложил Чжан Ифань, затем налил гостям воды, устроился напротив и опустил голову, избегая зрительного контакта. – К нам сегодня уже приходили полицейские, вы опять будете задавать те же вопросы?
Ло Вэньчжоу пристально посмотрел на него.
– Ты меня помнишь?
Парнишка быстро взглянул на него и кивнул. Капитан смягчил тон:
– Не знаю, слышал ты или нет, но прошлой ночью Ся Сяонань сбежала из больницы, забралась на крышу и…
Чжан Ифань в испуге вскинул голову и сжал кулаки.
– Что?!
– Её успели спасти, но ещё чуть-чуть, – Ло Вэньчжоу продемонстрировал выразительный жест, – и она бы сиганула с восьмого этажа.
Мальчик вздохнул с облегчением и сразу поинтересовался:
– С ней всё в порядке?
– Она не ранена, – ответил капитан, пристально наблюдая за реакцией парнишки. – Но, когда мы привезли её в управление, она призналась, что была в сговоре с убийцей Фэн Биня и желала ему смерти… Вам уже исполнилось четырнадцать, так что я бы не назвал это «в порядке».
– Всё совсем не так! – выпалил Чжан Ифань, округлив глаза.
Кровь отхлынула от его лица, на носу выступили мелкие капли пота.
В разговор наконец вмешался Фэй Ду:
– Тебе нравится Ся Сяонань?
Вопрос, словно искра, разжёг в сердце подростка пламя. Он мгновенно залился краской и плотно сжал губы, будто вот-вот взорвётся, а затем вдруг посмотрел на молодого гостя. Отметив расслабленную позу, он прошёлся взглядом по распахнутому пальто и часам на запястье, и в этот момент Фэй Ду ясно прочитал в его глазах страх.
Чжан Ифань съёжился, словно спущенный воздушный шарик. Нервно поёрзав на месте, он наконец принял какое-то решение, встал и пошёл в свою комнату. Через несколько секунд парень вернулся с конвертом в руке и, опустив его на стол, подвинул к Ло Вэньчжоу и Фэй Ду. Капитан с удивлением заглянул внутрь и вытащил две банковские карты.
– Здесь деньги, которые мама откладывала на учёбу, плюс всё, что мне дарили с детства. Пароли от обеих карт – дата моего рождения, она есть в протоколе. В сумме там около трёхсот тысяч… Может, ещё немного процентов накапало. – Чжан Ифань сел как можно ровнее, словно повторял позу из какого-то сериала, где подкупают вражеского агента, и, понизив голос, неловко добавил: – Позаботьтесь, пожалуйста, о Ся Сяонань. Она не такой человек. Я уверен, что вышло недоразумение.
Ло Вэньчжоу и Фэй Ду потеряли дар речи.
Этот момент был достоин войти в историю: капитану Ло предложили самую крупную взятку в его жизни, и не абы кто, а несовершеннолетний мальчишка!
Ло Вэньчжоу закинул карты обратно в конверт.
– Ты не назвал мне истинную причину побега, не рассказал ни об отношениях между Ся Сяонань и Фэн Винем, ни о врагах последнего в школе, зато решил дать мне это… На что ты рассчитывал? Что я под шумок отпущу Ся Сяонань? – Он устало вздохнул. – Малыш, ты в своём уме?
Пухляш Чжан Ифань тупо уставился на капитана.
– Триста тысяч, чтобы откупиться от полицейских, – как-то мало, не находишь? – сердито усмехнулся Ло Вэньчжоу, положив конверт на стол.
Подросток не понял сарказма, и растерянно забормотал:
– Но… у меня больше нет…
– И где ты этого нахватался? Пара банковских карт – и проблема решена! – В улыбке капитана сквозил холод, строгий взгляд буравил лицо школьника. – Думаешь, дело об убийстве можно замять за деньги? Что за учитель тебе это внушил? Назови имя, и завтра же его не будет в системе образования!
Чжан Ифань до дрожи боялся отца и подобных ему властных мужчин, поэтому не смел даже пикнуть в ответ.
– Если Ся Сяонань убила человека, сама или с чьей-то помощью, то обязана за это ответить. Сговор с преступником в бегах, укрывательство, нападение на одноклассника – это ж как надо ненавидеть, чтобы пойти на такое? – С каждым словом Ло Вэньчжоу толстячок бледнел на тон. – И не просто убить, а ещё расчленить…
Во время допроса полиция не стала раскрывать школьникам кровавые подробности смерти Фэн Биня, учителя и родители тоже предпочли о них умолчать. Услышав шокирующую правду, Чжан Ифань вскочил с дивана.
– Расчленить? Ч-что вы имеете в виду? Фэн Биня… его…
Ло Вэньчжоу так и подмывало описать в красках, в каком состоянии они нашли тело жертвы, но, взглянув на наивное круглое лицо подростка, он всё же решил воздержаться.
– Почему вы сбежали? Кто подбил вас на это? Кто хотел смерти Фэн Биня?
– Н-никто! Никто не желал ему зла! – Чжан Ифань яростно замотал головой и снова выдал будто заученную наизусть фразу: – Мы просто хотели отметить Рождество…
Фэй Ду поставил чашку на стол, тихим стуком прервав речь мальчишки.
– Рождество? – переспросил он. – Что в нём такого особенного?
Чжан Ифань сжался, словно схваченный за горло хомяк. В обставленной со вкусом гостиной повисла гнетущая тишина. Вскоре нервы парня не выдержали, и изо рта вырвался сдавленный всхлип.
– Я звоню твоим родителям. – Ло Вэньчжоу потянулся к телефону на столе. – Что у них там за важный ужин? С главой государства, что ли?
Подросток кинулся к нему и вцепился в руку. Капитан почувствовал, как мокрые от пота, холодные ладошки прилипли к тыльной стороне его кисти, и посмотрел на Чжан Ифаня совсем другими глазами. Пятнадцатилетний парень походил на неловкого малыша, который, не доверяя пальцам, хватает всё раскрытой ладонью.
– Н-не надо… – с трудом выдавил из себя толстяк, – я боюсь…
– Чего же? – спокойно спросил у него Фэй Ду. Подросток случайно встретился с ним взглядом и сразу отвёл глаза в сторону. – Ты боишься меня или кого-то, кто на меня похож?
– Чжан Ифань, – тихо окликнул Ло Вэньчжоу, – что ты хотел рассказать мне тогда в управлении?
Парень содрогался в рыданиях и не мог вымолвить ни одной внятной фразы. Фэй Ду ещё раз внимательно рассмотрел его. Невысокий пухлячок обладал аккуратными чертами лица. Домашняя футболка с изображением мускулистого Супермена на груди и огромным кулаком на спине обтягивала тело и карикатурно подчёркивала округлый живот.
С дивана в гостиной открывался вид на комнату Чжан Ифаня. У распахнутой двери висели боксёрская груша и перчатки, стены были сплошь увешаны постерами с супергероями; на постельном белье красовался рисунок свирепой пумы, глядящей на всех свысока. Чаяния родителей отражались в каждой детали вплоть до мелких наклеек. Казалось, будь их воля, они бы срезали с сына лишний жир, перекроили парня и превратили в Тайсона или Росомаху. Но, к сожалению, их мечты так и не воплотились в реальность, и ребёнок вырос трусливым плаксой.
– Тебе нравится Супермен? – вдруг спросил Фэй Ду. – Можешь просто кивнуть или покачать головой.
Чжан Ифань робко взглянул на него и, всхлипнув, помотал головой.
– Понятно. Значит, это мама с папой хотят видеть тебя таким? Родители и дети часто расходятся во взглядах. В детстве у нас с отцом тоже было полно разногласий. – Он ненадолго замолчал. Ло Вэньчжоу посмотрел на него и заметил в уголках губ улыбку: Фэй Ду словно искренне делился воспоминаниями о своём сложном периоде взросления. – В такие моменты нам, как детям, часто приходится идти на уступки, но я всё равно находил способы сопротивляться.
Подросток уставился на него со слезами на глазах.
– Как-нибудь потом расскажу, – тепло пообещал Фэй Ду. – До перехода в старшую школу ты тоже учился в «Юйфэнь»?
Чжан Ифань кивнул.
– В государственных школах среднее неполное образование можно получить бесплатно, а в вашей обучение стоит приличных денег, верно? Слышал, у вас в столовой даже подают блюда европейской кухни…
Он задал парню ещё несколько незамысловатых вопросов, на которые можно было ответить простым кивком головы. Когда Чжан Ифань наконец выровнял дыхание, Фэй Ду достал из корзинки на полке под журнальным столиком пару кубиков сахара, положил ему в чашку и залил горячей водой из чайника. Терпеливо дождавшись, пока подросток выпьет, он перешёл к следующему вопросу:
– Тебе нравится школа?
Чжан Ифань помедлил немного и энергично помотал головой. Фэй Ду, упёршись локтями в колени, слегка наклонился вперёд и, оказавшись с ним на одном уровне, мягко спросил:
– Тебя там обижают?
На этот раз парень размышлял дольше, но в итоге вновь покачал головой.
Фэй Ду складывал обёртку от рафинада и наблюдал за выражением лица пухляша. Не похоже, чтобы Чжан Ифань пытался что-то скрыть, скорее просто вспоминал, и потому между вопросом и ответом возникала небольшая пауза. Значит, либо его действительно никто не гнобит, либо он сам искренне в это верит.
– А над Фэн Бинем и Ся Сяонань кто-нибудь издевался?
Чжан Ифань сначала кивнул, затем покачал головой и тихо пробормотал:
– Над Фэн Бинем – никто. Он был одним из них, но… не таким, как они. Он был хорошим.
Пальцы Фэй Ду застыли, сжимая обёртку.
Фэн Бинь был одним из «них» – хулиганов.
– Они… Они нацелились на Ся Сяонань, – вдруг выпалил Чжан Ифань. – Нам пришлось бежать. Т-так сказал Фэн Бинь.
Ло Вэньчжоу посетило дурное предчувствие.
– Кто нацелился на Ся Сяонань?
– Они… «Хозяева».
Капитан сперва решил, что ослышался:
– Хозяева? А ты тогда кто? Раб?
– Нет, обычный человек, «простолюдин», – тихо пояснил Чжан Ифань. – А вот Ван Сяо и остальные – «рабы».
Вместе с Фэн Винем и Ся Сяонань сбежали ещё четверо подростков, и Ван Сяо была единственной девочкой среди них. Сегодня Сяо Хайяну не удалось с ней побеседовать: родители не пустили полицейских на порог, заявив, что у дочери жар.
– Ван Сяо – это та, что сбежала с вами? – уточнил Ло Вэньчжоу и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: – А под остальными ты имеешь в виду двух других парней из вашей компании?
Чжан Ифань снова кивнул.
– «Хозяева», «простолюдины», «рабы»… – повторил капитан. От рассказа ощутимо веяло школой. Дети в реальной жизни разыгрывали ролевую игру, но, несмотря на весь абсурд ситуации, по позвоночнику Ло Вэньчжоу побежал холодок. – Поправь, если я ошибаюсь. Получается, Фэн Бинь – «хозяин», ты «простолюдин», Ван Сяо и двое других парней – «рабы». А Ся Сяонань кто?
– Ся Сяонань… «олень». – Тонкий детский голос напоминал струну, готовую лопнуть в любой момент. – Каждый год после рождественской вечеринки, которую организует учитель английского, у нас проходит своё «мероприятие». По праздникам на ночь не выключают свет и оставляют общежитие открытым, так что можно играть всю ночь…
Ло Вэньчжоу догадался, что речь шла не об игре «Доу Дичжу», и сразу спросил:
– Во что?
– В «Охотников», как в «Игре на выживание»[446]. – Чжан Ифань понизил голос: – Каждый год перед Рождеством они проводят лотерею среди «простолюдинов» и выбирают пятерых охотников. Победитель становится одним из них.
– То есть «хозяином»? Что это даёт? Право безнаказанно издеваться над другими?
– Безопасность, – жалобно произнёс пухляш. – Главное – не переходить дорогу другим «хозяевам», и тогда больше никто не станет тебя гнобить, не превратит в «раба» или «оленя». Можно будет есть в столовой сразу после уроков, ни от кого не прятаться, получить ключ от общежития и больше не бояться, что придётся ночевать на улице, можно… просто спокойно учиться.
Когда сопротивляться невозможно, остаётся примкнуть к власть имущим, чтобы вернуть себе базовые права.
– Даже Юань Шикай[447] при всём его стремлении восстановить монархию не посмел бы вернуть порядки династии Юань[448]. Таких оригиналов, как вы, ещё поискать… – медленно проговорил Ло Вэньчжоу. – В этом году «охотником» выбрали тебя?
Чжан Ифань взглянул на него и молча кивнул.
– Как проходит игра?
Парнишка крепко сжал кулаки. На настенных часах громко щёлкала секундная стрелка, совершая оборот за оборотом. Трудно сказать, сколько прошло времени, прежде чем Чжан Ифань собрался с духом и наконец заговорил:
– После старта «охотники» должны найти «оленя». Никто заранее не знает имя добычи, его объявляют непосредственно перед игрой и дают пять минут, чтобы спрятаться. У «охотников» есть время до рассвета, кто первым найдёт «оленя», тот победит.
– У вас огромный кампус, несколько учебных корпусов, общежития… Разве можно впятером отыскать там одного человека? Тем более Ся Сяонань. Такая хрупкая девочка с лёгкостью могла укрыться в каком-нибудь укромном месте и сидеть там до рассвета.
– Ищут не пятеро, – тихо сказал Фэй Ду, – а вся школа.
Ло Вэньчжоу удивлённо распахнул глаза. Чжан Ифань кивнул.
Кучка хулиганов захватила власть в школе и установила тиранию. Обычные ученики, вроде пухляша Чжан Ифаня, не желали становиться мишенями для издевательств, а потому принимали навязанный порядок и не лезли на рожон, когда гнобили их одноклассников.
«Охотники» получали шанс стать членами привилегированной группы и за помощь в поимке «оленя» могли предложить другим протекцию в будущем – разумеется, желающих хватало. Вполне возможно, особо смышлёные объединялись в союзы ещё до официального старта игры.
Неужели пятерых счастливчиков действительно выбирали путём жеребьёвки? Тут пухляш явно солгал. Учитывая его попытку подкупить полицейского, нетрудно догадаться, как он получил своё место в игре.
– Что будет с «оленем», когда его поймают? – поинтересовался Фэй Ду.
Чжан Ифань побледнел.
Учительницу звали Гэ Ни. Женщина слегка за сорок выглядела безукоризненно с головы до пят. Под пальто она носила элегантное платье до колен, лёгкий макияж подчёркивал черты лица, и очки совсем его не портили – ничто в облике не намекало на её профессию.
Обычно над учителями основных предметов и классными руководителями висел дамоклов меч выпускных экзаменов. Изо дня в день они просыпались уставшими, словно овчарка, гоняющая стадо овец по узкому дощатому мосту, и тонули в лавинах тестов и контрольных. Лишь единицы наряжались, как модели для уличных фотосессий, у остальных на это не было ни сил, ни времени, ни настроения, ни денег. Такова уж печальная участь работников государственных школ.
Ло Вэньчжоу с непроницаемым лицом осмотрел женщину. Гэ Ни уже приходила в управление для беседы в рамках расследования. На этот раз допрос решил провести лично капитан.
– Учитель Гэ, как давно вы ведёте этот класс? – вежливо поинтересовался он.
– Меньше полугода.
Ло Вэньчжоу кивнул:
– Понятно. Как хорошо вы знаете Ван Сяо?
Учительница мягко улыбнулась:
– У меня в классе тридцать шесть учеников, и я могу рассказать о каждом из них. Ван Сяо – тихая и послушная девушка. Успеваемость, конечно, немного хромает, но она очень старается. Особенно хорошо ей даётся английский язык.
– Слышал, Ван Сяо перевелась в «Юйфэнь» только в девятом классе и училась посредственно. Родители выложили приличную сумму, чтобы устроить её на международную программу в вашей школе.
«Прямая дорога к учёбе за рубежом» – так звучал один из лозунгов школы «Юйфэнь», который помогал привлекать учеников. Начиная с первых классов средней школы часть занятий в обязательном порядке проводили иностранные преподаватели. Школа сотрудничала со многими зарубежными учебными заведениями и регулярно организовывала летние и зимние лагеря за границей. С одиннадцатого класса ученики могли пойти на специальные подготовительные курсы для поступления в иностранные вузы. За исключением детей вроде Ся Сяонань, которые не платили за обучение, большая часть ребят планировала уехать сразу после выпускного.
– Любой родитель желает ребёнку успеха. – Учитель Гэ поправила очки и сдержанно добавила: – Не вижу ничего плохого в том, чтобы ради достойного образования дочери немного урезать личные траты.
– Не просто урезать: как я понял, на обучение Ван Сяо уходят почти все деньги семьи. – Ло Вэньчжоу сощурился. – Для простых работяг плата за обучение в «Юйфэнь» непомерно высока. Они наверняка отдают школе процентов девяносто своих доходов, но оценки дочери всё равно оставляют желать лучшего. С такой успеваемостью даже в обычный университет поступить непросто. Что, если она не сможет уехать за границу? Получится, что семья выбросила деньги на ветер?
Учитель Гэ выслушала эти рассуждения типичного нищеброда и сдержанно ответила:
– Риск действительно есть, но…
Ло Вэньчжоу не дал ей договорить:
– Таким образом, на ребёнка ложится тяжёлое бремя ожиданий всей семьи. Ван Сяо во что бы то ни стало должна окончить школу и поступить в нужный вуз. Даже если над ней издеваются и превращают каждый день в ад, она не может пожаловаться родителям и вынуждена молча сносить любые обиды. Верно?
Гэ Ни слегка изменилась в лице, её губы задрожали. Только теперь она поняла, что сегодняшний допрос вовсе не простая формальность.
– Издеваются? – Учительница вскинула брови в форме ивового листа и после небольшой паузы недоумённо спросила: – К-капитан Ло, вы о чём? Наш класс…
– Одна большая семья, – холодно закончил за неё Ло Вэньчжоу и слегка подался вперёд. – Учитель Гэ, вам известно, что каждый год после рождественской вечеринки у учеников проходит своя «вечеринка»?
Гэ Ни снова поправила очки.
– Да. Школа делает упор на подготовку детей к поступлению в зарубежные вузы, и мы поощряем организацию различных мероприятий в честь западных праздников вроде Хэллоуина или Рождества. У нас даже существует традиция: в такие дни двери общежития не запирают, и ребята могут не спать всю ночь. Они сами решают, как провести это время, общаются…
– Это игру в «Охотников» вы называете общением? – грубо перебил её Ло Вэньчжоу.
– «Охотников»? – Гэ Ни моргнула и с улыбкой спросила: – Кто вам сказал? Я и сама-то точно не знаю… Современные дети любят забавы с пугающими названиями вроде «Мафии» или «Убийства оборотня», но на деле это всего лишь настольные игры…
Взгляд капитана похолодел.
– Боюсь, ваши ученики пошли дальше. Мне сообщили, что они выбирают жертву и устраивают на неё настоящую охоту. Школа, должно быть, на ушах стоит, неужели никто из учителей не в курсе?
Гэ Ни хмыкнула и с неизменной улыбкой отмахнулась:
– Так это же обычные прятки?
Прятки.
Игры подростков действительно часто напоминают детские, но отличаются более сложными и хитрыми правилами. Накануне вечером благодаря слаженной работе Фэй Ду и Ло Вэньчжоу удалось развязать язык пухлячку Чжан Ифаню.
По словам парнишки, на прошлое Рождество «оленем» выбрали Ван Сяо, которая только-только перевелась в «Юйфэнь». Ничего не подозревающая девушка спряталась в общем туалете общежития, а перед этим по наивности перекинулась парой слов с соседкой по комнате. Не прошло и десяти минут, как в туалет ворвалась одна из участниц игры и за волосы выволокла Ван Сяо из укрытия. Тогда она ещё не знала, что кошмар только начинается. «Олень» становился не просто добычей в игре, а главной мишенью всеобщих издевательств на некоторое время.
В обычных обстоятельствах, прежде чем вступить в открытый конфликт, ученик сперва подумает, стоит ли ссориться с этим человеком? Что, если он не такой безобидный, каким кажется на первый взгляд? Из какой он семьи? На чью сторону встанут учителя и сверстники? Есть ли у него влиятельные друзья, с которыми лучше не связываться? Чаще всего ответы на эти вопросы заставляют держать себя в руках, даже когда в груди полыхает ярость. Но с «оленем» дела обстояли иначе.
Это был официально признанный неудачник, человек никчёмный по определению. Издевательства над ним заведомо считались справедливыми и поощрялись обществом. Любой желающий мог выместить на «олене» злобу, а заодно покрасоваться перед одноклассниками.
– Все в детстве играли в прятки. – Ло Вэньчжоу скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на элегантную учительницу. – Обычно, по правилам, тот, кто попался, потом ищет остальных. Не знаю, может, я, конечно, отстал от жизни, но никогда прежде не слышал, чтобы пойманный должен был пить воду из унитаза.
– Что?
– В прошлом году на Рождество во время, как вы это называете, «игры в прятки» несколько одноклассниц пытались заставить Ван Сяо это сделать. Когда девушка отказалась, ваши «дружные как семья» ученицы раздели её догола и выставили на всеобщее обозрение в холле женского общежития. – Капитан бросил на стол перед Гэ Ни папку, из которой торчали фотографии. Женщина вцепилась в сумочку, лежащую на коленях. – Эти снимки распространялись среди учеников. Учитель Гэ, не желаете взглянуть?
Гэ Ни открыла папку и тотчас захлопнула. От спокойного выражения на лице не осталось и следа.
– Это… Это слишком… Простите, я не знала. Я тогда ещё не вела их класс… Мне надо вернуться и…
– В первом полугодии десятого класса дежурные более десяти раз ловили Ван Сяо разгуливающей по улице после отбоя. Многократные замечания не подействовали, и тогда администрация школы наложила на неё дисциплинарное взыскание. – Ло Вэньчжоу пристально смотрел на учительницу. – Этого вы как классный руководитель не могли не знать, верно?
– Да… Это я…
– В таком случае не понимаю, почему девушку, систематически нарушающую правила, вы описали как «тихую и послушную»?
Гэ Ни выдавила из себя улыбку и предприняла жалкую попытку оправдаться:
– Я… просто не хотела выставлять её в плохом свете…
– Надо же, какая забота, достойно премии «Вдохновляй Китай»!..[449] Вам известно, почему Ван Сяо слонялась по кампусу ночью? Да потому что перед отбоем её постельные принадлежности и пижаму выбрасывали из окна, и если она решалась спуститься, то за ней тут же запирали дверь общежития. Почему Ван Сяо ничего не сказала учителям и родителям и терпела издевательства? Девочка прекрасно понимала, кто в школе хозяин. Когда её избивали, один из педагогов прошёл мимо и прикинулся слепым! – Ло Вэньчжоу не давал Гэ Ни вставить ни слова, буравя пристальным взглядом её аккуратно накрашенное лицо. – Учитель Гэ, как, по-вашему, стоит поступить с вашим коллегой-ублюдком?
– Я… Я…
У Тао Жаня, наблюдающего за допросом через монитор, от потрясения волосы на голове встали дыбом. Он повернулся к Фэй Ду:
– Что?! Это правда, или лао Ло просто хочет надавить на неё?
Фэй Ду, не поднимая головы от досье десятиклассников, ответил:
– Правда. Если ученик не хочет, чтобы его травили, то должен примкнуть к влиятельному однокласснику и стать его «рабом». Иначе в следующем году рискует оказаться «оленем». В качестве мишени, как правило, выбирают слабохарактерных детей из небогатых семей – такие и в обычных школах часто становятся изгоями. В итоге, жертвуя парой бесхребетных плакс, весь коллектив получает своего рода психологическую разрядку…
– Разрядку?! – голос Тао Жаня сорвался.
Фэй Ду заметил, как исказилось добродушное лицо друга, и не удержался от улыбки, которая, впрочем, появилась в уголках губ лишь на мгновение.
– Именно, – серьёзно ответил он. – Одни просто следуют стадному инстинкту и объединяются против общего врага. Считают, что раз над жертвой все издеваются, значит, она это заслужила. Другие – те, кто поумнее – осознают своё место в иерархии и подходят к делу прагматично: унижают изгоя, чтобы укрепить собственный авторитет в коллективе. До тех пор, пока существуют мишени вроде Ван Сяо, в школе будет царить порядок. Человек, которому пришла в голову эта идея, – настоящий гений. – Фэй Ду прочитал на лице Тао Жаня немой вопрос: «Ты соображаешь, что несёшь?» – и, осознав, что перегнул палку, поспешил исправиться: – В кавычках, разумеется. – А затем сменил тему: – Вчера Чжан Ифань сказал, что следующей мишенью должна была стать Ся Сяонань. В отличие от Ван Сяо той повезло больше – спасибо врождённой красоте.
Тао Жань нахмурился и, немного подумав, заключил:
– Получается, Фэн Бинь предал свою компанию, потому что был тайно влюблён в Ся Сяонань.
– Ван Сяо и двое других парней были «рабами» и устали терпеть унижения. Чжан Ифань, тоже влюблённый в нашу красавицу, узнал о её судьбе, когда уже оплатил участие в игре, и решил сбежать с остальными.
– Но для чего?
– Фэн Бинь оставил письмо, помнишь? Думаю, они хотели предать дело огласке. Сначала с помощью побега привлечь внимание, а затем в нужный момент рассказать о происходящем в «Юйфэнь» через СМИ. Вот только не ожидали, что Фэн Биня убьют.
Тао Жань жестом прервал Фэй Ду и пробормотал:
– Нет, погоди… Ты хочешь сказать, что из-за смерти Фэн Биня дети умолчали о травле? То есть в убийстве замешаны его одноклассники? Школьники дошли до того, что нанимают киллеров?
Фэй Ду перевёл взгляд на монитор. Под давлением Ло Вэньчжоу нервы Гэ Ни не выдержали. Женщина обливалась слезами, весь её безупречный образ рассыпался в пыль.
– Я обычный человек, живу на зарплату. В школе полным-полно детей из богатых и влиятельных семей. Порой мы действительно не можем удержать их в узде и приходится закрывать глаза на некоторые поступки. Капитан Ло… прошу вас, сжальтесь… Я правда не знала…
– Брехня!
Интеллигентная Гэ Ни, испугавшись бандита Ло Вэньчжоу, смолкла, как цикада зимой.
– Мы подозреваем, что один из ваших учеников-недоносков нанял убийцу. Это, мать его, серьёзное уголовное преступление! Ладно сопляки, но вы-то должны понимать, что к чему? Гэ Ни, вам лучше честно всё рассказать, иначе у нас будут все основания полагать, что вы тоже замешаны в деле!
Учительница в панике замотала головой:
– Я ничего не знаю! Я ни в чём не виновата! Пожалуйста, не спрашивайте меня, я правда…
Фэй Ду наклонился ближе к монитору и вгляделся в лицо Гэ Ни.
– Она явно что-то недоговаривает… Хм, если классная руководительница так покрывает ученика, возможно, у него очень влиятельная семья. Например, родители тесно связаны с руководством школы: члены попечительского совета или благотворители, пожертвовавшие «Юйфэнь» крупную сумму денег…
Тао Жань передал коллегам, в каком направлении стоит копать, и спросил Фэй Ду:
– Что-нибудь ещё?
– Да… – Он легонько постучал пальцами по столу. – Тао Жань-гэ, я тут задался вопросом: почему именно Ся Сяонань выбрали мишенью?
После недолгих раздумий замкапитана предположил:
– Потому что она новенькая, из бедной семьи и за неё некому заступиться?
– Нет. Красавица-отличница не лучший выбор. Вспомни девушку, в которую ты был тайно влюблён в старших классах. Такие, как Ся Сяонань, нравятся многим парням, и нападки на неё чреваты неприятностями… Так почему именно она? – Он случайно затронул больную для Тао Жаня тему и, сам того не заметив, напрочь выбил товарища из колеи. – Отличница… Отличница?
Помолчав мгновение, Фэй Ду принялся листать досье учеников. В первом полугодии десятого класса сразу после поступления в «Юйфэнь» Ся Сяонань заняла первое место в параллели по результатам промежуточных экзаменов. Фэй Ду вскинул голову:
– Кто был вторым?
– Фэн Бинь мёртв!
– Что? Как? О боже!
– Неужели это всё из-за… Тсс!
Новость разлетелась по интернету, со скоростью электромагнитных волн захватывая экраны мобильных телефонов. Сегодня на замену Гэ Ни вышел другой учитель английского. В глаза бросались пустые парты, на переменах царила гнетущая атмосфера.
Роскошный учебный корпус «Юйфэнь» сиял чистотой. На каждом этаже дежурили уборщики в униформе и внимательно следили за тем, чтобы мраморные полы были начищены до зеркального блеска. В воздухе пахло моющим средством с ароматом орхидеи.
Девушка в вязаном свитере и короткой юбке накинула для порядка на плечи форменную школьную куртку и двинулась по коридору.
Уборщик видел, как грязные ботинки оставляют мокрые следы, но сделать замечание не мог и лишь недовольно вздохнул. Услышав это, ученица резко встала, демонстративно выплюнула на пол испачканную блеском для губ жвачку и с важным видом пошла прочь.
Она заглядывала в каждый кабинет по пути, и всегда находился тот, кто откликался на молчаливый призыв. Ребята обменивались многозначительными взглядами и уверенно шагали к кабинету десятого класса, где учились почти все участники скандального побега и пустовало больше всего парт.
Высокий и стройный староста, спрятав руку в кармане брюк, писал на доске объявление об отмене рождественских мероприятий. В каждом его движении чувствовалось спокойствие и непоколебимая уверенность. Девушка в короткой юбке немного подождала, но он так и не обернулся.
– Вэй Вэньчуань! – громко окликнула она.
Дремавшие на партах ученики вздрогнули, но, увидев нарушительницу спокойствия, оставили возмущение при себе. Маркер в руке старосты на мгновение замер и следом вновь заскользил по доске. Завершив начатое, парень наконец одарил безучастным взглядом компанию у двери, бросил маркер на парту в первом ряду и вышел из класса. Вэй Вэньчуаня мгновенно обступила группка взволнованных учеников. Кто-то протянул ему упаковку жевательной резинки, но он небрежно отпихнул её и заявил:
– Здесь неудобно разговаривать. Давайте за мной.
Глаза девушки в короткой юбке покраснели, от прежнего высокомерия не осталось и следа. Она обиженно пошла за ним.
Вэй Вэньчуань привёл компанию на последний этаж к кабинету для внеклассных занятий, достал из кармана связку ключей, привычным движением открыл дверь и вошёл как к себе домой.
– Закройте за собой.
Едва послышался щелчок замка, девушка в короткой юбке выпалила:
– Фэн Бинь мёртв! Какого чёрта? Как это произошло?
Все переглянулись и устремили молчаливые взгляды на Вэй Вэньчуаня.
– Мёртв – и ладно, – равнодушно ответил тот. – Тебе какая разница?
– Я слышал от Гэ Ни, что Ся Сяонань в муниципальном управлении! Что, если она проболтается? – вмешался один из парней. – Я же говорил, что не надо её выбирать, а Лян Юцзин всё равно настояла. Признайся, это всё из-за того, что Ся Сяонань красивая и обошла тебя на промежуточных экзаменах?
– Не нравится она мне, и что с того? – возмутилась девушка в короткой юбке. – Строит из себя невинную овечку, а вы, болваны, и рады виться у её ног! Что Фэн Бинь, что ты! Тоже мне защитник нашёлся! Чего тогда не свалил вместе с ними?
– Кто вился? Я…
Вэй Вэньчуань протянул между спорщиками руку и щёлкнул пальцами. Парень осёкся и проглотил возмущение.
– Ещё слово – и вылетишь отсюда, – пригрозил ему Вэй Вэньчуань, затем холодно взглянул на девушку в короткой юбке и медленно проговорил: – Фэн Бинь сбежал из школы и случайно напоролся на убийцу, к вам это какое имеет отношение? Зачем панику развели? Гэ Ни и Ся Сяонань в управлении – и что с того? Одна лохушка голову боится поднять при виде директора, вторая не лучше: ударь – не пикнет. Что они могут рассказать полиции?
Болтливый парень всё же не сдержался:
– Что, если другие…
– Если кто-то начнёт трепаться… – Вэй Вэньчуань неторопливо подошёл к окну и раздвинул тяжёлые плотные шторы. В кабинет ворвался яркий свет, лучи солнца подсветили пляшущие в воздухе пылинки. Староста лениво сощурился. – Просто всё отрицайте, делов-то. Какие у полиции доказательства? Даже если они что-то нароют, не посадят же всю школу! Не парьтесь, там и без нас работы хватает: преступник в розыске явно важнее «детских разборок».
Полиция не раскрывала подробностей дела. В СМИ писали только о том, что подросток, оставивший письмо перед побегом из школы, погиб от рук бандита. Никто не знал, что убийца уже пятнадцать лет находится в бегах после серии разбойных нападений и убийств на автомагистрали триста двадцать семь.
Слова Вэй Вэньчуаня застали всех врасплох. Девушка в короткой юбке, немного поколебавшись, спросила:
– Убийца Фэн Биня… в розыске?
– Разумеется, убийц всегда объявляют в розыск. – Вэй Вэньчуань бросил на неё равнодушный взгляд. – Какие-то проблемы?
По коже девушки пробежал мороз, она больше не произнесла ни слова.
Внеочередное собрание прервал звонок на урок. По взмаху руки Вэй Вэньчуаня все послушно разошлись, он последним покинул кабинет и запер дверь. Парень, ругавшийся с девушкой в короткой юбке, немного отстал от остальных. Убедившись, что все уже свернули к лестнице, он понизил голос и быстро спросил:
– Вэньчуань, почему ты промолчал, когда Лян Юцзин предложила выбрать Ся Сяонань? Фэн Бинь тогда так сильно разволновался, ты должен был сказать «нет»! Если бы…
– С какой стати мне слушать Фэн Биня? Он давно перестал быть одним из нас. Не делай вид, что ты этого не заметил. Я ничего не имею против Ся Сяонань, но тебе не кажется, что она помогла нам вычислить предателя? – Он улыбнулся и похлопал товарища по плечу: – Ты умный малый, не забивай себе голову всякой ерундой, лучше подумай, что сказать полиции. Предатели всегда получают по заслугам – если не сразу, то со временем точно. Пускай этот случай станет для всех уроком: не стоит идти по его стопам.
При виде многозначительной улыбки Вэй Вэньчуаня парня посетила смутная догадка, а тело сковал леденящий ужас, будто между лопаток лизнула ядовитая змея.
Тем временем следственная группа проводила собрание в конференц-зале муниципального управления.
– Девушку зовут Лян Юцзин, – сообщил Тао Жань и вывел на экран её фотографию. – Королева школы, активно участвует во внеклассной деятельности, умеет собирать вокруг себя людей. Умная, талантливая, красивая. Чем бы ни занималась, неизменно оставалась лучшей ученицей в параллели. Когда Ся Сяонань сдвинула Лян Юцзин с пьедестала на промежуточных экзаменах, родители последней пришли в бешенство. Решив, что дочь забила на учёбу, они примчались в школу, устроили ей разнос и отобрали всю косметику. Для девушки это стало настоящим позором, и с тех пор она затаила на Ся Сяонань обиду. Всё это со слов Гэ Ни. Скорее всего, именно Лян Юцзин решила сделать Ся Сяонань следующей мишенью для издевательств.
– Свяжитесь с родителями Лян Юцзин и пригласите девушку на допрос. – Ло Вэньчжоу повернулся к Лан Цяо. – Ся Сяонань по-прежнему отказывается говорить?
Лан Цяо беспомощно развела руки в стороны. Внезапно заговорил Сяо Хайян:
– Я считаю, что бесполезно копать в этом направлении. Пока действия школьников не приведут к тяжким последствиям, мы бессильны. Даже будь у нас железные доказательства публичного раздевания и избиения Ван Сяо, в нём участвовало столько людей, что им максимум светит коллективный выговор. В конце концов, они же её не покалечили. Вызовем подростков на допрос, с ними придёт толпа родственников и адвокатов, и мы ничего не добьёмся.
– А что ты предлагаешь? – поинтересовался Ло Вэньчжоу.
– Заняться Лу Гошэном.
– Лу Гошэн убил Фэн Биня – в этом нет никаких сомнений. Если бы мы могли его найти, то не стали бы лезть в школьные разборки, – отозвался Тао Жань. – После убийства Лу Гошэн спокойно покинул место преступления: ему явно кто-то помогает. Думаешь, легко поймать человека, который пятнадцать лет находится в бегах и при этом живёт припеваючи? Не узнай мы о проблемах Ся Сяонань, у нас бы даже этой ниточки не было. Пришлось бы искать иголку в стоге сена.
Ло Вэньчжоу воздержался от комментариев и начал раздавать указания:
– Тао Жань, возьми кого-нибудь и загляни в школу, разведай обстановку. Сяо Лан, свяжись с родителями Лян Юцзин и вызови девушку на допрос. Фэй Ду, если не торопишься в университет, попробуй поговорить с Ся Сяонань…
– Лу Гошэн не мог пропасть бесследно на столько лет, – вдруг перебил начальника Сяо Хайян.
В отделе уголовного розыска царила непринуждённая атмосфера. Подчинённые часто вымогали у капитана завтрак, а потом без зазрения совести подшучивали над ним, но, когда дело касалось служебных вопросов, особенно распределения заданий, все покорно слушали его и не смели спорить. Конференц-зал мгновенно погрузился в тишину, все уставились на Сяо Хайяна. Даже Фэй Ду оторвал взгляд от краткого загадочного досье Гу Чжао на экране телефона.
Сяо Хайян неловко поправил очки.
– Лу Гошэн провёл пятнадцать лет в бегах и за это время не пытался ни изменить внешность, ни стереть папиллярный узор – очевидно, его кто-то покрывает. Накануне вечером я внимательно изучил его биографию: из близких у Лу Гошэна был только старший брат, осуждённый по делу «триста двадцать семь». Все дальние родственники от него отреклись, друзей и так не было, в длительных отношениях с женщинами до побега он тоже не состоял. Это типичный социопат-одиночка. Какой влиятельный человек рискнёт такому помогать?
– Тот, кто собирается использовать его в личных целях, – отозвался Фэй Ду.
– Именно. – Сяо Хайян встал. – Капитан Ло, я предлагаю проверить все дела за последние пятнадцать лет, где преступника так и не удалось найти и он подходил бы под описание Лу Гошэна. Возможно, где-нибудь даже засветились его отпечатки пальцев…
– Сяо Хайян, ты хоть представляешь, сколько времени и сил уйдёт на то, чтобы перелопатить архивы за пятнадцать лет? – возмутилась Лан Цяо. – И потом, это всего лишь твои догадки. Даже если они верны, покровитель Лу Гошэна мог, как в пословице, тренировать солдата тысячу дней для одного-единственного боя. Зачем лезть в какие-то дебри, имея на руках реальные зацепки?
Сяо Хайян перевёлся в муниципальное управление полгода назад, но так и не смог влиться в коллектив. Как и в районном отделении Хуаши, он держался особняком, почти не общался с коллегами вне работы, и, хотя трудился усердно, ход его мыслей напоминал окружающим запутанный лабиринт.
Сяо Хайян молча сжал губы в тугую линию. Ло Вэньчжоу закрыл блокнот и устремил на него взгляд-прожектор.
– Насколько мне известно, за последние пятнадцать лет в Яньчэне не было убийств с расчленением и выкалыванием глаз. Получается, ты предлагаешь расширить поиск до всей страны? Сяо Хайян, мы не можем поднять всех на уши на ровном месте. У тебя есть надёжные доказательства? – Капитан подождал три секунды и, не получив ответа, заключил: – Что ж, тогда за работу. Вокруг полно желающих узнать подробности дела, так что до окончания расследования держите рот на замке. Собрание окончено!
Все высыпали из зала и разбежались, один только Сяо Хайян остался стоять на месте, крепко сжимая в руке телефон. Через некоторое время он словно принял какое-то решение и направился к туалету в конце коридора.
В отделе уголовного розыска в основном работали мужчины, поэтому во время ремонта небольшую кладовую, где хранились швабры и чистящие средства, переоборудовали в дополнительный мужской туалет, но из-за размера и неудобного расположения он не особо пользовался спросом. Сяо Хайян зашёл внутрь, огляделся, затем, как извращенец, заглянул в каждую кабинку и после этого быстро набрал номер.
– Это я, Сяо Хайян, – тихо проговорил он. – В прошлый раз ты дал мне визитку…
Человек на том конце провода заметно оживился и что-то спросил.
– Да, – ответил Сяо Хайян, прислушиваясь к шагам в коридоре, – у нас тоже есть правила. Вообще мне нельзя разглашать эту информацию, но по старой дружбе так уж и быть… То дело, которое сейчас все бурно обсуждают в интернете, оказалось сложнее, чем мы думали. Подростка убил не какой-нибудь мелкий проходимец, а участник банды, виновной в серии разбойных нападений и убийств на автомагистрали триста двадцать семь пятнадцать лет назад. Мы установили личность преступника по камерам видеонаблюдения и отпечаткам пальцев. Все эти годы он находился в бегах, неизвестно, каким образом ему удавалось так долго скрываться от полиции. Мы подозреваем, что убийца намеренно охотился за тем подростком… Это всё, больше я сказать не могу. Про дело «триста двадцать семь» почитай сам.
От обилия информации у человека на том конце провода опухла голова. Динамик хлипкого палёного телефона Сяо Хайяна задребезжал, посыпались уточняющие вопросы.
Он с равнодушным видом повесил трубку, приоткрыл дверь и, убедившись, что путь свободен, вышел в коридор.
Мгновение спустя скрипнула дверца шкафа для хранения швабр, и показался Фэй Ду. Он небрежно стряхнул грязь с рукава и едва коснулся дверной ручки, как снаружи раздался голос Ло Вэньчжоу:
– Ты чего так долго? Живот прихватило?
Фэй Ду замер, но быстро понял, что обращаются не к нему.
– Есть н-немного, – взволнованно пролепетал Сяо Хайян.
В коридоре послышались шаги, Ло Вэньчжоу прошёл мимо туалета и остановился перед подчинённым.
– Я просмотрел твоё личное дело. На первый взгляд в нём нет ничего необычного, но потом я вернулся домой и задумался: раз твой младший брат в этом году заканчивает школу, значит, когда родители разводились, ты должен был ещё ходить в детский сад. В деле сказано, что твоя мать работала официально, имела стабильный доход, судимостей за ней тоже не числилось, а отец вскоре женился. Поэтому я предположил, что сначала ты, скорее всего, жил с матерью и только после её смерти перебрался к отцу. Я попросил приятеля проверить информацию и оказался прав.
– И что с того?
– Ты жил с матерью четыре года. Она много работала и в ночные смены просила соседа за тобой присмотреть. А тот, как выяснилось, служил у нас в отделе. – Ло Вэньчжоу сделал паузу. – Его звали Гу Чжао.
Фэй Ду осторожно убрал ладонь с дверной ручки. Когда прозвучало имя Гу Чжао, в коридоре воцарилась мёртвая тишина, словно все испарились.
Спустя некоторое время Сяо Хайян нарушил молчание и, выплёвывая по слову, повторил вопрос:
– И. Что. С. Того? – За тонкой дверью отчётливо слышался скрежет его зубов. Он не дал Ло Вэньчжоу ответить и выпалил со скоростью пулемётной очереди: – Получается, отдел уголовного розыска муниципального управления проверяет не только своих сотрудников и их близких, но ещё и под соседей копает? Капитан Ло, вам не кажется, что это уже перебор? Даже во времена династии Цин, когда император казнил всех родственников преступника, до такого не доходило!
Ло Вэньчжоу терпеливо выслушал гневную тираду и спокойно спросил:
– Сяо Хайян, я что-то не то сказал? Почему ты так взъелся? Остынь, давай поговорим спокойно. – Фэй Ду приподнял уголки губ, слушая это. – Мне, если честно, глубоко фиолетово, какой у кого характер. Я не требую от подчинённых изображать на работе счастливую семью. Хочешь дружить с коллегами – отлично, нет – пожалуйста, это твоё право.
Да что там ты, у президента Фэя вон сколько заскоков, и ничего, я молчу.
Фэй Ду догадался, что его раскрыли, поэтому прятаться дальше не имело смысла. Он уверенно распахнул дверь и вышел в коридор. Сяо Хайян плохо умел скрывать эмоции и при виде юноши в ужасе попятился. Ло Вэньчжоу, заметив перемену в его лице, посерьёзнел:
– Но ты должен помнить, где находишься, Сяо Хайян. Я хочу, чтобы на работе вы ставили общие цели превыше личных. Мне всё равно, что тобой движет и какие у тебя душевные раны. За каждым делом, которое попадает к нам в отдел, – кровь и слёзы. Неужели ты считаешь, что твоя боль важнее чужой?
Капитан умел подбирать нужные слова. Сяо Хайян не нашёлся с ответом, вся его решимость быстро улетучилась.
– Простите, капитан Ло, вынужден прервать вашу воспитательную речь, – вмешался Фэй Ду, прислонившись к стене. – Товарищ Сяо, кому вы только что сообщили о том, что подростка убил Лу Гошэн?
Ло Вэньчжоу не знал, что Очкарик говорил по телефону в туалете, и тотчас изменился в лице:
– Сяо Хайян!
С момента, как прозвучало имя Гу Чжао, нервы Сяо Хайяна, подобно струне, натягивались всё туже и после слов Фэй Ду лопнули. Он вскинул голову, в прежде растерянном взгляде проступил холод.
– У тебя каша вместо мозгов? – Ло Вэньчжоу схватил Сяо Хайяна за воротник. – Весь преступный мир жаждет узнать подробности расследования, понять, как мы ведём дело. Ты что, засланный шпион? Ты хоть понимаешь, что вбросы до официальных заявлений плодят слухи и сеют панику среди населения? Если потом всплывут новые обстоятельства, что будешь делать? Дашь заднюю? Сейчас даже синоптики себе такого не позволяют! Ты же просто подрываешь доверие к полиции!
Сяо Хайян отчаянно пытался вырваться из цепкой хватки капитана, но тягаться с ним в силе не мог и решил отбиться словами:
– Да какое к вам может быть доверие?!
– К нам? А ты тогда кто? Тебе зарплату ветром приносит, что ли? – Ло Вэньчжоу отобрал у Сяо Хайяна телефон и ткнул экраном ему в лицо. – Сам разблокируешь или мне надеть на тебя наручники и обратиться к техникам?
Капитан поднял Сяо Хайяна в воздух одной рукой, как жалкую мышь. В глаза ему сразу бросилась несоразмерно большая голова на тонкой шее, в которую врезался грубый ворот рубашки. Очкарик задыхался, но всё равно продолжал язвить:
– И… кхе-кхе… ищите кого хотите… если успеете…
Фэй Ду похлопал капитана по тыльной стороне кисти со вздутыми от напряжения венами и назвал ряд цифр.
– Это пароль. – Он прищёлкнул языком. – Капитан Ло, неужели обязательно решать проблемы такими варварскими методами?
Сяо Хайян попытался выхватить мобильный, но Ло Вэньчжоу ловко передал его Фэй Ду и без труда подавил сопротивление подчинённого. Президент Фэй играючи разблокировал телефон, как свой собственный, и открыл журнал вызовов.
– Проверь, с кем он говорил, и передай номер Лан Цяо, пусть определит абонента, – холодно велел капитан. – Если это из СМИ, надо будет сообщить руководству…
Но Фэй Ду, ослушавшись приказа, уже звонил на последний набранный телефон:
– Алло, здравствуйте, главный редактор Ван?.. Нет, это не Хайян, он сейчас не может говорить. Подскажите, пожалуйста, из какого вы издательства? «Яньчэн Медиа»? Надо же, какое совпадение… Нет-нет, больше ничего, спасибо.
Фэй Ду повесил трубку, достал свой мобильный и записал голосовое сообщение помощнице:
– Мяомяо, свяжись с «Яньчэн Медиа» и скажи, чтобы не болтали лишнего про убийство школьника. Поторопись, это срочно.
Мгновение спустя на экране высветилось: «Поняла».
Фэй Ду окинул взглядом растерянные лица Ло Вэньчжоу и Сяо Хайяна и объяснил:
– Я недавно приобрёл акции новых медиа и пока не успел провести реорганизацию. Не судите строго.
Сяо Хайян жил в своём маленьком мирке и считал Фэй Ду обычным мажором-бездельником. Когда первый шок прошёл, злость на мир, которым правят толстосумы, придала ему сил. Он грубо оттолкнул Ло Вэньчжоу и заорал:
– Конечно, вы такие крутые и могущественные! Довольны собой? Ничего не меняется! Что тогда, что сейчас: были бы деньги, и можно замять любое, даже самое вопиюще безобразное дело! Никто и рта не посмеет раскрыть!
Один из сослуживцев проходил мимо и при виде этого зрелища замер на месте. Капитан жестом отослал его прочь и пристально посмотрел на Сяо Хайяна.
– Пойдём, поговорим в другом месте. Нечего кричать на весь офис.
Сяо Хайян был уверен, что его отведут в комнату для допросов. Он не планировал звонить редактору, эта идея пришла к нему спонтанно после требования Ло Вэньчжоу «держать рот на замке». Сяо Хайян не мог описать свои чувства в то утро, когда по дороге в управление услышал по телефону от Тао Жаня про расчленённое тело с выколотыми глазами. Он сразу узнал почерк убийцы: этот человек исчез более десяти лет назад и с тех пор не выходил у него из головы. Пока коллеги носились с кучкой школьников, Сяо Хайяну хотелось прошерстить весь город, найти Лу Гошэна и поведать всем о давней несправедливости.
– Ну, рассказывай, кто тебя обидел! – велел Ло Вэньчжоу, обернувшись. – Какое дело замяли?
Сяо Хайян только теперь сообразил, что его привели на чёрную лестницу. Камера видеонаблюдения в углу безвольно склонила объектив, словно была наказана и думала над своим поведением. Выглядело это довольно комично.
Ло Вэньчжоу, не поворачивая головы, догадался, куда тот смотрит, и заверил:
– Не обращай внимания, мы сломали её ещё два года назад, когда в управлении ввели запрет на курение. Она до сих пор не работает, так что можешь говорить свободно.
– Лу Гошэн засветился через год после того, как его объявили в розыск. Пьяная драка в клубе закончилась убийством, полиция приехала по вызову, и криминалисты обнаружили на месте отпечатки пальцев Лу Гошэна. Это произошло в Яньчэне.
– Быть того не может. – Ло Вэньчжоу нахмурился. – Когда мы установили по камерам, что подростка убил Лу Гошэн, то подняли всё, что на него было. Такое мы бы не пропустили!
Сяо Хайян холодно усмехнулся:
– Потому что скандал замяли!
Капитан вспомнил о дисциплинарном взыскании, наложенном на Гу Чжао, о котором прочёл во внутренней сети, и на мгновение растерялся.
– Об этом быстро сообщили руководству следственной группы, которая вела дело «триста двадцать семь». Ответственных за него было двое. Один – кажется, по фамилии Ян – тогда как раз ушёл в отпуск, а вторым был он… Гу Чжао.
Ло Вэньчжоу увидел в глазах подчинённого боль и смягчил тон:
– Кем он тебе приходился?
Вопрос тонкой иглой вонзился Сяо Хайяну в грудь. Он сделал глубокий вдох, затем посмотрел на пожелтевший от сигаретного дыма потолок и камеру в углу. Сгусток воспоминаний растекался по сознанию, на языке вертелись тысячи слов, но с губ сорвались только сухие факты:
– У моих родителей быстро начались проблемы в отношениях, они вечно ссорились. Сколько себя помню, папа редко появлялся дома: у него была женщина на стороне… Дядя Гу заменил мне отца.
Мать Сяо Хайяна работала медсестрой в крупной больнице, которая круглый год была переполнена. Он прекрасно помнил её усталое лицо после ночных смен. Прежде чем уйти на работу, она оставляла сыну обед и запирала дома. Однажды в спешке она забыла переложить еду в тарелку, и пятилетнему мальчишке пришлось придвинуть скамейку и размахивать огромным половником, чтобы налить себе супа. Неловкий ребёнок не удержал равновесие, свалился вместе с кастрюлей на пол и безудержно зарыдал.
Старые дома отличались тонкими стенами. Вернувшийся с работы сосед услышал детский плач, постучался в квартиру, но ответа не получил и, решив, что случилась беда, взломал дверь и ворвался внутрь. В глазах маленького Сяо Хайяна Гу Чжао, освещённый лучами заходящего солнца, выглядел настоящим героем.
– Дядя Гу заботился обо мне четыре года. С детского сада до третьего класса. У детей в началке небольшой выбор тем для сочинений, в основном «Мои родители» и «Моя мечта». Так вот, я всегда писал, что мой папа – дядя Гу, а мечта – стать полицейским.
Молодой и перспективный Гу Чжао в то время только занял должность заместителя капитана следственной группы, много работал и часто оставался на дежурство. Но при этом он очень любил возиться с детьми – возможно, сказывалось длительное одиночество. Поэтому, когда мать Сяо Хайяна уходила на работу, мальчик с портфелем в руках шёл в гости к дяде Гу и с раскрытым ртом слушал истории о том, как полиция ловит всяких негодяев.
Сяо Хайян стабильно занимал первое место в классе по успеваемости. Сверстники завидовали ему, поэтому, прознав о разводе родителей, стали сбиваться в группки по несколько человек и осыпать неизвестными ругательствами, услышанными по телевизору. Дразнили за то, что у него нет отца, называли «сыном потаскухи».
Сяо Хайян с детства страдал косноязычием, поэтому пытался решить проблему силой, но и в этом не преуспел. Он всегда первым начинал махать кулаками, но в итоге неизменно оказывался на земле, избитый толпой. Однажды после школы местная шпана прижала Сяо Хайяна головой к асфальту и глумилась над тем, что его с матерью бросили. Проезжавший мимо Гу Чжао увидел эту сцену, слез с велосипеда и широким шагом подошёл к толпе. Высокий и статный полицейский в парадной форме выстроил обидчиков в ряд и десять минут читал им нотации, а в конце пригрозил: «Если вы хоть пальцем тронете моего сына, всех увезу в отделение!»
– Я мечтал, чтобы он взял в жёны мою маму, и всячески пытался их свести, чем только смущал обоих. Позже дядя Гу сказал, что в мире бывают разные люди и он из тех, кто никогда не женится и не заведёт собственных детей. Так что раз уж я стал ему сыном, то должен хорошо учиться, чтобы в будущем заработать много денег и помогать ему в старости.
Сяо Хайян вдруг заметил, что лицо Ло Вэньчжоу перед глазами расплылось, провёл ладонью по щеке и обнаружил, что, сам того не желая, расплакался. Смущённый и недовольный собой, он опустил голову, снял очки и грубо вытер слёзы рукавом.
– Когда произошла серия убийств на автомагистрали триста двадцать семь, я учился во втором классе. Дядя Гу тогда буквально поселился на работе и недели две не появлялся дома, а я заходил к нему каждый день: поливал цветы и читал газеты, которые тот выписывал. Из них я узнал про дело «триста двадцать семь» и ещё долго приставал к дяде Гу с расспросами. – Сяо Хайян сделал короткую паузу. – Год спустя случился тот инцидент. Я остался у него с ночёвкой, проснулся посреди ночи и увидел в гостиной свет. Я хотел встать попить воды и вдруг услышал, как он тихо сказал кому-то по телефону: «Я знаю, звучит невероятно, но там был не только Лу Гошэн».
Ло Вэньчжоу вспомнил предсмертное письмо лао Яна, и сердце забилось быстрее.
– Что это значит?
Восьмилетки отличаются ненасытным любопытством и бурным воображением, а взрослые порой забывают, что у детей тоже есть глаза и уши. Дело было во время летних каникул, Сяо Хайян как раз маялся от скуки и решил втайне провести собственное небольшое расследование.
– Дядя Гу всё время казался нервным и измотанным. Как-то раз, когда он уснул, из кармана выглянул уголок блокнота – тогда все полицейские носили такие при себе. Я не удержался, по-тихому стащил его и начал листать. За несколько месяцев до того дядя Гу писал: «В клубе в районе Хуаши произошла массовая пьяная драка: предположительно, на почве ревности клиента проститутки. Один из участников скончался на месте. Когда полиция попыталась восстановить картину событий, криминалисты обнаружили на пивной бутылке отпечатки разыскиваемого Лу Гошэна».
– Прошло столько лет, и ты до сих пор всё помнишь? – удивился Ло Вэньчжоу.
– У меня фотографическая память, – равнодушно произнёс Сяо Хайян. – К тому же эта история уже много лет не выходит у меня из головы, я возвращаюсь к ней каждый день.
– О каком месте говорил Гу Чжао? – вдруг спросил Фэй Ду, до сих пор молча стоявший в стороне.
– Элитный клуб «Правый берег Сены», его ещё называли «Лувром».
– Когда-то это было самое роскошное заведение в городе, – вспомнил Фэй Ду. – Потом там случился серьёзный пожар – по официальной версии, из-за нарушений требований пожарной безопасности. Владельцев оштрафовали, клуб закрыли, и никто больше ничего о нём не слышал.
Ло Вэньчжоу переводил взгляд с одного парня на другого. Ему не верилось, что обоим по двадцать с небольшим: они слишком хорошо знали о событиях почти пятнадцатилетней давности.
Сяо Хайян отступил на два шага и сполз по стене вниз.
– Да, пожар начался в одном из подвальных помещений, – пробормотал он, словно в бреду, – огонь перекинулся на склады с алкоголем, и произошёл взрыв. Почти все, находившиеся на этаже в тот момент, погибли, выжить удалось единицам, и те обгорели так сильно, что мать родная не узнает. Пламя быстро охватило всё здание, пострадало много гостей… Страшная беда!
Его рассказ пробудил в сознании Ло Вэньчжоу смутное воспоминание. Четырнадцать лет назад великий Капитан Китай, ещё страдавший синдромом восьмиклассника, слышал краем уха об этом происшествии. Трагедия по местным меркам казалась сродни теракту одиннадцатого сентября.
– Те события коснулись многих. – Ло Вэньчжоу нахмурился. – Среди жертв даже вроде был кто-то из системы…
– Это был не несчастный случай, – заявил Сяо Хайян. – По рассказам выживших, важная шишка из муниципального управления в тот день пришла вымогать взятку. Управляющий отказал, завязалась драка. Полицейский толкнул работника клуба, тот неудачно ударился головой об угол стола и скончался на месте. Убийца попытался уничтожить труп, но не ожидал, что в крупном элитном клубе противопожарные системы стоят только для вида. Склады с алкоголем тоже были расположены с нарушениями. В результате поджигатель сам погиб в огне.
– Погоди-погоди. – От сбивчивой и быстрой речи, похожей на шкворчание бобов на сковороде, у Ло Вэньчжоу шла кругом голова. Видимо, трудное детство Сяо Хайяна повлияло на развитие навыков общения. – Что ты хочешь этим сказать? Что за «шишка из управления»? Гу Чжао? Какая ещё взятка? Откуда ты это взял? И вообще, мы же говорили о Лу Гошэне, какая тут связь?
– Подробности мне неизвестны. Всё это я услышал из разговоров полицейских, которые приходили с обыском в квартиру дяди Гу. Я только знаю, что он занимался поисками главного подозреваемого по делу «триста двадцать семь» и след привёл его в «Лувр». А детали… Думаете, он стал бы обсуждать их с младшеклассником? В итоге всё перевернулось с ног на голову, и полиция заключила, что «под предлогом розыска преступника Гу Чжао неоднократно вымогал у предпринимателей крупные взятки и по неосторожности убил человека». Нашлись даже свидетели… – голос Сяо Хайяна сорвался на хрип. – Если он и правда вымогал взятки, то разве стал бы жить в нашем… убогом доме, где даже мусор не вывозили? Самой дорогой вещью в его квартире был цветной телевизор – и тот он купил специально для моей игровой приставки!
Ло Вэньчжоу и Фэй Ду стояли по обе стороны от Сяо Хайяна: один у двери, другой в углу. Капитан впервые слышал об этом деле. Старательно скрывая потрясение за маской спокойствия, он обменялся молчаливыми взглядами с Фэй Ду. Всё это подозрительно напоминало дело семьи Чжоу, где все «виновные» погибли, не оставив после себя никаких улик.
Отдел уголовного розыска муниципального управления относился к элите системы общественной безопасности. За чудовищное преступление молодого и перспективного заместителя капитана ответственность должен был понести его непосредственный начальник. Выходит, слухи о том, что Ян Чжэнфэна понизили в должности из-за дисциплинарного взыскания, взялись не на ровном месте. Неудивительно, что он продвигался по карьерной лестнице медленнее своих сверстников – директора Чжана и директора Лу. В пожаре пострадало множество ни в чём не повинных людей, наверняка лао Ян не единственный получил нагоняй: даже администрации города должно было прилететь.
Теперь понятно, почему все детали дела Гу Чжао строго засекретили. Благо в те времена пугающий интернет ещё не пустил корни в Китае, и неприглядная правда, не успев разлететься по стране, оказалась надёжно скрыта под парчовым одеялом.
Ло Вэньчжоу был сыт по горло старыми заплесневелыми делами. Нахмурившись, он долго пытался переварить услышанное, затем наконец спросил:
– И каков был твой план? Рассказать миру, что кто-то укрывает Лу Гошэна, под шумок поднять дело Гу Чжао и заставить управление провести повторное расследование? Раз ты знал такие подробности, то почему не пришёл ко мне раньше?
Сяо Хайян вытянул шею и с холодной усмешкой бросил:
– Потому что знал, что вы и палец о палец не ударите! В лучшем случае вам повезёт, как слепому коту с дохлой мышью: схватите Лу Гошэна и закроете дело. В худшем – он снова сбежит, а вы напишете начальству отчёт «на основании неопровержимых доказательств» и выдадите новый ордер на арест. Итог-то один. Все разговоры о справедливости не больше, чем красивые слова. Вам лишь бы не отсвечивать!
В деле Гу Чжао куча несостыковок, и что? Разве кто-то пытался копнуть глубже?
Капитан, скрестив руки на груди, слушал эту чушь и думал, как время меняет людей. Три года назад в подобной ситуации Ло Вэньчжоу уже давно засучил бы рукава и задал сопляку хорошую трёпку, на которую тот так старательно напрашивался.
– Не надо мне лапшу на уши вешать: мол, вы не такие! – не унимался Сяо Хайян. – Ван Хунлян годами крышевал преступность в районе Хуаши. Волновала ли кого-то судьба невинно погибших девушек или семей, разрушенных наркотиками? Муниципальное управление не вмешивалось! Потому что Ван Хунлян был не дурак: он прекрасно знал, что живёт в «правовом государстве», где защищают интересы только «приличных» людей. Он выбирал жертв среди нищих, трудовых мигрантов, которых и при жизни-то никто не замечал, что уж говорить про смерть! Если бы те события произошли не во время конференции и Хуан Цзинлянь по тупости не напал бы на вас, уважаемый господин Ло, эти мрази до сих пор бы горя не знали! Где вас, «борцов за справедливость», носило всё это время?
Ло Вэньчжоу по-прежнему молчал. Фэй Ду слегка нахмурился.
– У убитого Фэн Биня есть родители, друзья, которые будут обивать пороги и требовать справедливости. Парень из обеспеченной семьи со связями, учился в частной школе, разумеется, вы приложите все силы, чтобы раскрыть дело – это же будет красивая строчка в послужном списке. А что Гу Чжао? Обычный холостяк, из родственников только пожилая мать, и та слегла сразу после трагедии, а вскоре скончалась. Кто станет отстаивать его честь, добиваться для него справедливости? Кто будет помнить о нём?
– Ты… – начал было капитан, но Фэй Ду его перебил.
– Идея предать дело огласке в некотором смысле разумна. Но, во-первых, ты выбрал не тот рупор. «Яньчэн Медиа», по сути, интернет-издание, которое ещё не успело завоевать авторитет на рынке. Они привлекают к себе внимание только за счёт сенсаций и не способны влиять на общественное мнение. Даже если эта новость не затеряется в потоке других сразу, то через неделю о ней точно все забудут: интрижка знаменитости куда интереснее убийства. К тому же по обвинениям в предоставлении ложных сведений о местонахождении преступника и вымогательстве взятки уже вынесен вполне однозначный вердикт. Пара фраз в интернете ничего не изменит.
Сяо Хайян уставился на Фэй Ду сквозь мутную пелену слёз, не понимая, на чьей тот стороне.
– Во-вторых, ты и сам прекрасно понимаешь, что Лу Гошэна кто-то покрывает. Дело Фэн Биня, как бы ужасно это ни звучало, дало нам шанс выйти на тех, кто до сих пор прячется в тени. Что, если, вскрыв старый нарыв, ты спугнёшь хитрого зайца, и он юркнет в одну из своих нор?
Сяо Хайян немного остыл и внимал взвешенным доводам Фэй Ду. Тот продолжил:
– Если бы я помогал прятаться разыскиваемому преступнику и узнал, что вокруг него поднялась такая шумиха, то не задумываясь убил бы Лу Гошэна и подкинул тело полиции, чтобы дело закрыли. Для тех, кто стоит за кулисами, это не станет великой потерей – всё равно что выбросить грязный носок. – Фэй Ду мягко посмотрел на Сяо Хайяна. – Твой нетривиальный подход мог оказаться полезным и даже подарить нам спокойные выходные без переработок. – С каждой фразой лицо Сяо Хайяна бледнело всё сильнее. – А что касается Фэн Биня, то парень сам виноват, что подвернулся убийце под руку: нечего было сбегать из школы и шляться по ночам где попало. Вот только богачи-родители никак не уймутся, заставляют полицию тратить силы и время на расследование, пока всеми забытая настоящая жертва покоится в земле. Просто возмутительно! – Фэй Ду усмехнулся и открыл дверь в коридор. – Если бы заместитель Гу узнал об этом, тоже наверняка пришёл бы в ярость.
– Что за чушь?! – не выдержал Сяо Хайян.
– Думаешь, его бы это не разозлило? Тогда он и в самом деле святой. Но тогда ради кого ты тут устраиваешь сцены? – Фэй Ду приподнял брови, изобразив удивление. – А, я понял. На самом деле ты жалеешь себя, потому что пожертвовал многим, чтобы оправдать его, хранил кучу тайн…
Сяо Хайян лишился дара речи.
– Раз тебя так мучает обида, то, может, лучше всё бросить? В конце концов, Гу Чжао никогда не просил тебя восстанавливать его доброе имя. Если ты продолжишь в том же духе, но не сможешь добиться справедливости, то останешься с чувством вины. Зачем оно тебе?
Фэй Ду стёр с лица нарисованную улыбку, напоследок окинул Сяо Хайяна холодным взглядом и вышел за дверь.
Ло Вэньчжоу повернулся к Сяо Хайяну и добродушно протянул руку:
– Сдай удостоверение и наручники. Ты временно отстранён от службы. Возражения будут?
Ледяные слова Фэй Ду погасили в душе Сяо Хайяна пламя гнева, и на пепелище проклюнулось чувство стыда. Его мысли путались, как у перепуганной косули. «Неужели я злюсь на дядю Гу?» Он словно впервые взглянул правде в глаза и застыл, потрясённый собственной низостью. Несколько мгновений спустя Сяо Хайян молча отдал Ло Вэньчжоу всё, что тот просил, и понуро поплёлся прочь.
Фэй Ду отправился к Ся Сяонань и по пути встретил Лан Цяо.
– Вы уже связались с родителями Лян Юцзин?
Лан Цяо, кивнув, смерила взглядом президента Фэя и звериным чутьём уловила исходящий от него холод.
– Я собираюсь поговорить с Ся Сяонань, не хочешь составить мне компанию? – вежливо предложил Фэй Ду. – Присутствие молодой красивой девушки поможет разрядить обстановку.
– Эм… Угу. – Лан Цяо последовала за ним и осторожно спросила: – Президент Фэй, похолодало. Время разорить семью Ван?[450]
Фэй Ду не понял шутки и с озадаченным видом обернулся:
– Что ещё за семья Ван?
Лан Цяо натянула пальцами кожу возле уголков глаз и безмятежно улыбнулась.
Скрипнула дверь комнаты для допросов. Ся Сяонань быстро взглянула на вошедших и сразу опустила голову.
– Твой одноклассник уже всё нам рассказал, – без лишних вступлений[451] начал Фэй Ду, – про игру в «Охотников» на Рождество.
Девушка, вздрогнув, подняла на него глаза.
– Скажи, чего ты боишься. – Он заметил, как сузились её зрачки и забегал взгляд. – Ся Сяонань, смотри на меня и отвечай. Фэн Бинь мёртв. Можно сказать, он умер за тебя. Другой твой одноклассник мог бы остаться в стороне, но опять же ради тебя поделился с нами подробностями дела. Твой дедушка, прикованный к инвалидному креслу, примчался в управление, не ест и не пьёт – всё ждёт о тебе вестей. Ты так и будешь изображать красивый фонарь на стене или наконец начнёшь говорить правду ради себя и остальных?
Ся Сяонань, которая до сих пор только кричала или молчала, вдруг расплакалась. Фэй Ду терпеливо ждал, пока она успокоится, и десять минут спустя, когда рыдания перешли в единичные всхлипы, продолжил:
– Перед поступлением в «Юйфэнь» одарённые ученики подписывают договор, согласно которому обязуются защищать честь школы на выпускных экзаменах. В противном случае они должны вернуть полученную стипендию, я прав?
Девушка кивнула.
– Получается, ты с самого начала просто пыталась выжить в школе. Обычно будущая жертва «охотников» не знает о своей участи вплоть до начала игры, но в этот раз тебе сообщили заранее. А после Фэн Биня к тебе обратился кто-то другой? Просто кивни или покачай головой.
Ся Сяонань, мгновение поколебавшись, снова кивнула.
– Этот человек обладает гораздо большей властью, чем Фэн Бинь. Он потребовал выдать того, кто по доброте душевной тебя предупредил, а если откажешься, пригрозил выжить из школы, что в том числе означало возврат стипендии. Но денег уже нет: они ушли на лечение дедушки и нужды семьи, поэтому тебе пришлось сдаться.
Девушка вцепилась в край своей одежды.
– Фэн Бинь открылся тебе, предложил сбежать и рассказать всем о диких порядках в школе – по-видимому, он вынашивал этот план уже давно. А ты предала его.
– Он… Он сказал, что просто хочет проучить Фэн Биня… – Тоненький голосок Ся Сяонань звучал как комариный писк. – Я думала, его изобьют или сдадут администрации школы, занесут выговор в личное дело…
– Родители Фэн Биня богаты и влиятельны, они нашли бы способ замять инцидент. У него была куча путей к отступлению, в крайнем случае он мог просто перевестись в другую школу, – спокойно произнёс Фэй Ду. – Но подумай вот о чём: исключение из школы – это далеко не конец света. Жизнь – это череда взлётов и падений, и через пару лет всё может круто измениться. Но, скорее всего, ты больше никогда не встретишь парня, который полюбит тебя так же сильно.
Ся Сяонань снова разрыдалась. Лан Цяо чувствовала, что сама вот-вот заплачет, достала салфетку и протянула школьнице. Та скомкала её и сжала в ладони.
– Он… Он установил программу слежения… на мой телефон…
– Кто «он»? – уточнил Фэй Ду.
Девушка ковыряла ногтем кожу до крови и молчала.
– Не бойся, ты в муниципальном управлении, здесь тебя никто не тронет, – поспешила успокоить её Лан Цяо. – Скажи, кто это был?
Ся Сяонань ревела так, что в любой момент могла лишиться чувств, и упорно мотала головой.
Внезапно Фэй Ду встал из-за стола, снял пальто и набросил на камеру видеонаблюдения. Затем подошёл к школьнице, достал из кармана визитку, положил перед ней и, наклонившись, что-то прошептал на ухо. Ся Сяонань потрясённо подняла на него глаза.
Лан Цяо лишилась дара речи.
Фэй Ду выпрямился и одарил школьницу обезоруживающей улыбкой:
– Ты мне веришь?
Ся Сяонань, всхлипывая, попыталась восстановить дыхание и после долгого молчания наконец пробормотала:
– Это был… Вэй Вэньчуань.
Выдержав небольшую паузу, Фэй Ду переспросил:
– Вэй Вэнчуань?
Ся Сяонань, задыхаясь от слёз, кивнула. Лан Цяо показалось, что в глазах Фэй Ду сверкнул холодный блеск, и она проглотила замечание о нарушении правил проведения допроса. В комнате были и другие камеры, так что можно было не обращать внимания на эту формальность.
Фэй Ду закатал рукава рубашки и сел.
– Кто он такой?
– Наш староста, – невнятно пробормотала Ся Сяонань.
Лан Цяо вела протокол, и на этих словах кончик ручки завис над бумагой.
– Сколько у вас старост в классе?
– Один… Он.
Вэй Вэньчуань уже бывал здесь раньше. Когда обнаружили тело Фэн Биня и управление взяло дело под свой контроль, на беседу пригласили Гэ Ни, классную руководительницу убитого, а та пришла в компании привлекательного парня, представившегося старостой. В подобных случаях полиция могла свободно допрашивать учителей и администрацию школы, но не имела права вызывать несовершеннолетних без уведомления родителей. Иными словами, Вэй Вэньчуань явился в управление сам!
Если парень действительно имел отношение к преступлению, то интересно, что он чувствовал, глядя на суетящихся полицейских, убитых горем родителей Фэн Биня и перепуганных одноклассников? Страх? Волнение? Тревогу из-за того, что вся правда об издевательствах выплывет наружу и он сам станет фигурантом дела?
Нет… Лан Цяо напрягла память и вспомнила спокойного и уверенного подростка, равнодушно наблюдавшего за происходящим. Вэй Вэньчуань был вежлив и обходителен, всем улыбался при встрече. Если бы парень нервничал, она бы непременно это заметила. Скорее он выглядел так, будто пришёл удостовериться, сработал ли его план. Неудивительно, что сбежавшие школьники боялись лишнее слово обронить!
По спине Лан Цяо пробежал холодок. Фэй Ду мягким гипнотизирующим голосом обратился к Ся Сяонань:
– Можешь рассказать всё подробно?
Девушка опустила голову, слёзы ручьями текли по щекам и капали с подбородка на визитку в руке. Она вцепилась в неё так крепко, словно клочок бумаги был спасительной соломинкой.
– В начале декабря мне нездоровилось, я отпросилась с физкультуры и осталась одна в классе читать книгу. Внезапно появился Фэн Бинь и сказал… сказал, что в этом году… в этом году я буду…
– «Оленем», – закончил за неё Фэй Ду. – Насколько я понял, ты только недавно перевелась в «Юйфэнь», но, похоже, уже успела узнать, что это значит?
Ся Сяонань съёжилась.
– Я застала издевательства над Ван Сяо.
Фэй Ду всем своим видом показал, что внимательно слушает.
– Они… Соседки Ван Сяо выбрасывали её постельные принадлежности из окна, толкали её, били, всячески обзывали. Я тогда ещё была не в курсе, случайно проходила мимо и перепугалась, когда передо мной свалилось одеяло. Одна из девочек объяснила, что Ван Сяо – «олень» – человек, которого ежегодно выбирают для травли. Сказала, что она грязная тварь и соседкам не повезло делить с ней комнату. Потом пришёл парень, усмехнулся: мол, «она моя рабыня, с какой стати вы опять её бьёте?» и выдал тем девочкам несколько сотен юаней.
Лан Цяо вспомнила, как в старших классах полгода копила на билет на концерт, и не поверила своим ушам:
– Несколько сотен?
– Пять, – ответила Ся Сяонань, решив, что её спрашивают о точной сумме. – Одна из девочек ещё пересчитала купюры и возмутилась: «Почему всего пятьсот? Снова на сотню меньше! Ван Сяо, ты дешевеешь с каждым днём». Ван Сяо ничего не ответила, подобрала разбросанные вещи и хотела вернуться к себе, но девочки не пустили. Сказали, что она «продана» и пусть идёт к своему хозяину. Тот парень поманил её пальцем, и она… она… пошла с ним в общежитие для мальчиков…
– Что? – Лан Цяо чуть не вскочила со стула. Несколько мгновений она пыталась прийти в себя, а затем, запинаясь, пробормотала: – Это… Это уже ни в какие ворота! У вас что, нет дежурных? Никто за этим не следит?
– Есть, – тихо пробормотала школьница, – но они… боятся вмешиваться.
Фэй Ду налил два стакана воды, один поставил перед Лан Цяо, другой – перед Ся Сяонань и обратился к последней:
– И ты испугалась, что с тобой поступят так же?
– В тот день я смотрела, как она подбирает вещи, всё валилось у неё из рук, я очень хотела вмешаться… Но…
Вероятно, только побывав в чужой шкуре, начинаешь сожалеть о том, что прежде не протянул жертве руку помощи. Фэй Ду слегка приподнял уголки губ и сменил тему:
– Фэн Бинь заявил, что знает выход, верно? Он поделился с тобой подробностями плана? Что вы собирались делать после побега?
– Он сказал, что у него есть влиятельный друг со связями, который поможет придать дело огласке, и они уже обо всём договорились. Фэн Биню, оказывается, тоже надоело терпеть этот беспредел.
– Что за друг?
– Я не знаю настоящего имени, только прозвище или ник – длинный такой… Кажется, «Передай привет Шатову». Он обещал рассказать всем про дикие порядки у нас в школе.
Фэй Ду посмотрел в объектив неприметной камеры в углу, словно обмениваясь взглядами с человеком в комнате наблюдения, и спросил:
– Ты встречалась с ним лично?
Ся Сяонань покачала головой:
– Нет. Фэн Бинь сказал, он уехал в другой город и вернётся на Рождество. Мы должны были подождать его в отеле несколько дней, но… но… не дождались.
– Ты ведь решила бежать с Фэн Бинем, почему потом передумала?
– Потому что… накануне ко мне подошёл Вэй Вэньчуань. Сказал, что знает, как, когда и куда мы собираемся… Велел ещё раз всё обдумать, мол, до школьных разборок никому нет дела: максимум заставят пару учеников извиниться, а потом всё станет только хуже… Начал рассказывать, что у них кругом связи: и в школе, и в СМИ; что общество тоже делится на классы и последнее слово всегда за элитой; что может выгнать меня из школы… Ухмылялся: мол, не веришь – рискни.
Фэй Ду догадался, что это были не пустые угрозы.
– Поэтому ты сдалась.
– Я… Вэй Вэньчуань сказал, что это Лян Юцзин выбрала меня «оленем»: разозлилась на то, что я обошла её на промежуточных экзаменах и опозорила перед родителями. Её мать – член попечительского совета и замнёт любое дело, даже если дочка убьёт кого-нибудь. Все боятся Лян Юцзин, но если он поговорит с ней лично…
– Чего Вэй Вэньчуань хотел от тебя?
– Он установил на мой телефон программу слежения и прослушки… Пообещал, что, когда всё закончится, я смогу спокойно окончить школу и никто не станет меня донимать.
– Ты знала, что он собирается делать?
Ся Сяонань отчаянно замотала головой:
– Нет-нет! Я правда не знала… Честное слово! Когда возле башни на нас напал… напал тот человек, я даже не поняла, что происходит. Фэн Бинь оттолкнул меня, крикнул: «Беги!» – а я застыла как вкопанная. Было темно, я подумала, что его просто ударили сзади… Я понятия не имела, что у того человека… что у него…
Не знала, что в руках у него был нож. Не знала, что полный ужаса крик вырвался из горла Фэн Биня, когда лезвие вонзилось ему в спину. Было слишком темно, всё случилось слишком внезапно. «Его ведь просто огрели дубинкой? Наверное, Вэй Вэньчуань нашёл шайку хулиганов, чтобы преподать Фэн Биню урок…» – утешала себя Ся Сяонань, и все её органы чувств подчинились этому самообману.
– Но телефон ты не выбросила? – не выдержав, спросила Лан Цяо.
Кровь отхлынула от лица Ся Сяонань. Теперь понятно, почему убийца действовал так уверенно и не суетился.
– В итоге вы случайно забежали в глухой переулок… Ну же, не волнуйся… Чем подробнее ты всё расскажешь, тем больше шансов поймать убийцу Фэн Биня. – Ся Сяонань сжалась в комок и глазами испуганной лани уставилась на Фэй Ду. Он попытался смягчить тон: – Ситуация была критической. Фэн Бинь быстро понял, что впереди тупик, но отступать было поздно, поэтому он велел тебе спрятаться в мусорный бак. Ты сидела в кромешной тьме и вдыхала едкую вонь. Ты ничего не видела, только слышала доносившиеся снаружи звуки… Какие?
– Крики… – Ся Сяонань некоторое время молчала, затем пробормотала: – Сначала он звал на помощь, но никто не откликнулся. Затем попытался договориться с убийцей. Спрашивал, кто он, предлагал отдать все деньги, но тот… молчал. А потом… раздались беспорядочные шаги, шум… пронзительный вопль… И наступила тишина. Через некоторое время я услышала смех и… глухой звук, будто что-то тяжёлое падает на землю…
Отрубленные конечности Фэн Биня.
– И убийца пошёл ко мне… Он знал, где я прячусь… Мне было так страшно… Он вдруг запел… – Строки детской песни глубоко врезались в память Ся Сяонань: – «Ну же, зайка, не глупи, будь послушной, выходи…»
По рукам Лан Цяо побежали мурашки.
– А потом он вытащил меня из бака! Я была в ужасе, даже забыла, как дышать. Он выхватил у меня рюкзак, достал мобильный и кошелёк… Я думала, что мне конец, но… Он усмехнулся, помахал телефоном и ушёл. Т-только тогда я увидела Фэн Биня…
Ся Сяонань словно вернулась в ту кошмарную ночь, её взгляд затуманился, дыхание перехватило. Фэй Ду подался вперёд и коснулся тёплой ладонью её ледяной кисти. Девушка вздрогнула, отогнав мрак воспоминаний, и вцепилась в руку юноши, словно от него зависела вся её жизнь.
– Простите, мне было страшно…
Каждый человек из плоти и крови испытывает тысячи сожалений, и большинство из них сводится к четырём словам: «Простите, мне было страшно».
Ло Вэньчжоу, наблюдающий за ходом допроса через монитор, с мрачным видом развернулся и пошёл прочь из кабинета, попутно набирая номер Тао Жаня:
– Удалось связаться с учениками и их родителями? Что они сказали?
На другом конце провода было шумно.
– Это какое-то безумие. В школе меня отфутболили, адвокаты обрывают телефон: за последние пять минут позвонило уже человек десять. Эти мажоры…
– Вези всех в управление, включая дежурных по общежитию и руководство школы, – холодно велел капитан. – Ученики «Юйфэнь» подозреваются в издевательствах и групповом сексуальном насилии.
– Что? – опешил Тао Жань, но быстро взял себя в руки: – Сейчас сделаю!
Ло Вэньчжоу повесил трубку, встал у двери кабинета и вздохнул, затем вдруг вспомнил что-то, открыл недавно скачанное приложение и прочитал тему последней рецензии Чтеца: «Блуждают бесы в пустоте ночной» – «Бесы» Достоевского.
Судьба Шатова, убитого за доносительство, загадочным образом перекликалась с судьбой Фэн Биня. Почему таинственный друг, обещавший открыть миру правду на издевательства в школе, выбрал себе ник «Передай привет Шатову»? Неужели он или какая-то неведомая сила уже давно предвидели кровавую развязку этой истории? Кто они – организаторы или подстрекатели? И почему на этот раз заявили о себе открыто?
Ло Вэньчжоу стоял в узком коридоре, смотрел в окно и курил уже вторую сигарету подряд. Серое небо предвещало скорый снегопад. Капитан вспомнил таинственного патрульного, которого встретил в переулке возле башни, и почувствовал, словно наткнулся на бурное течение, скрытое под водной гладью. Решительное вмешательство муниципального управления, подобно лому, вскрыло стену, за которой годами копилась грязь.
Все занятия в «Юйфэнь» после полудня были отменены. Полиция заняла кабинеты, чтобы по отдельности допросить учеников, и увезла в управление всех причастных к делу учителей и работников. Несколько запуганных подростков, почуяв воздух свободы, поведали правду о порядках в школе, и понеслось…
Тем же вечером толстячок Чжан Ифань, словно супергерой с домашней футболки, напечатал длинное нескладное письмо, подписался своим настоящим именем и выложил в интернет.
После короткого затишья молчаливые ягнята наконец подали слабый голос, который постепенно перерос в оглушительный протест.
Ошеломлённые родители бросились в муниципальное управление и едва не устроили драку у ворот. Работа по сбору улик и показаний продолжалась до десяти вечера и временно прекратилась из-за физического и эмоционального истощения несовершеннолетних.
Тао Жань накаркал: все выходные ему действительно суждено было провести в офисе.
По дороге домой Фэй Ду был непривычно молчалив и перекинулся с Ло Вэньчжоу всего лишь парой фраз. На одном из перекрёстков капитан бросил взгляд на соседнее пассажирское сиденье и обнаружил, что юноша спит. Ло Вэньчжоу повысил температуру в салоне и поехал медленнее. Заезжая во двор, он легонько похлопал Фэй Ду по руке:
– Подъём, приехали.
Юноша неохотно кивнул, чувствуя, как затекла поясница после долгого сидения в одной позе, и устремил взгляд куда-то вперёд.
– На что смотришь? – поинтересовался капитан, припарковав машину, и запахнул шарф на шее Фэй Ду. – Идём.
– Почему, – протянул юноша хриплым после сна голосом и указал на окна дома, – у тебя горит свет?
Свет вызывающе лился наружу сквозь окна гостиной. Капитан в растерянности вылез из салона и, оглядевшись, заметил неподалёку знакомый автомобиль.
– Странно, сегодня же не пятница…
– Вообще-то, как раз она, – возразил Фэй Ду.
Пятница как женщина, чья красота определяется статусом и блистательным нарядом: стоит отбросить всю мишуру, и она сразу теряет ценность. А для тех, кто вынужден вкалывать без выходных и уже давно потерял счёт дням, она превращается в лишний повод для грусти.
Капитан тяжело вздохнул и, подгоняя Фэй Ду, чтобы тот не торчал на морозе, объяснил:
– Всё в порядке. Я же говорил, что у нас тут туго с парковкой. Места появляются только в выходные, когда соседи уезжают за город. Пользуясь случаем, ко мне раз в пару месяцев наведываются родители, забегают ненадолго и привозят всякие гостинцы.
Фэй Ду застыл на входе в подъезд. Датчик движения последнее время сбоил, и приходилось громко топать, чтобы его пробудить. Впереди стояла кромешная тьма, тусклый белый свет уличного фонаря ложился юноше на плечи. Что подумают родители Ло Вэньчжоу, увидев, что в квартире сына живёт посторонний? Фэй Ду колебался, не зная, как представиться. Коллега? Приятель? Друг?
Ло Вэньчжоу обернулся и посмотрел Фэй Ду в глаза:
– В чём дело? – Капитан искренне не понимал причин его замешательства.
– Я вам с родителями не помешаю?
Чёрные брови Ло Вэньчжоу едва заметно дрогнули. Фэй Ду пытливо вглядывался в его лицо, пытаясь уловить малейшие изменения в мимике и понять, о чём тот думает, но тщетно. Возможно, мешала темнота, а может, капитан просто умело скрывал чувства за непроницаемой маской.
– Всё нормально, они знают, что ты здесь, – спокойно ответил Ло Вэньчжоу. – Родители навещали тебя в больнице, правда, тогда ты ещё был без сознания. Потом мама завозила обед, помнишь?
Фэй Ду коротко кивнул. Он решил, что родители Ло Вэньчжоу видят в нём друга, спасшего их сына, и несчастного сироту, обделённого заботой. В таком случае желание капитана приютить его у себя до полного восстановления выглядело вполне естественным. Наверняка, узнав о выписке Фэй Ду, они из вежливости решили заехать его навестить и поблагодарить.
Когда ситуация прояснилась, смятение в душе юноши улеглось, и он вновь вошёл в образ уверенного президента Фэя, способного с любым найти общий язык. Он не заметил, как опущенная вдоль тела рука Ло Вэньчжоу сжалась в кулак.
Обычно на звук открывающейся входной двери выбегал Ло Иго, но сегодня навстречу к ним вышла Му Сяоцин.
– Ты на часы смотрел? – проворчала она, едва завидев сына. – Я уже собиралась звонить.
Не успел Фэй Ду произнести и слова, как она бесцеремонно затащила его в дом и мягко пожурила:
– А ты почему так легко одет? На улице жуткий холод. Заходи скорее, погрейся! Вы ужинали?
– Да, – ответил Ло Вэньчжоу и огляделся. – Рехнуться можно, это гуманитарная помощь нуждающимся или передачки в тюрьму? Шагу не ступить! Вы что тут устроили?
Вся прихожая была заставлена коробками разных размеров. Капитан открыл несколько и обнаружил внутри деликатесы, готовую еду, чай, фрукты, снеки и… кучу дорогущих кошачьих консервов.
Куда?! Ло Иго и так уже весит под пятнадцать цзиней!
– Зачем мне столько молока? Я ж его почти не пью… Ба, да тут ещё целый набор игрушек! Сразу видно, где подарки родному коту, а где приёмному сыну!
– Молоко тоже не тебе, не обольщайся, – отозвалась Му Сяоцин. – Что у вас там в столовой подают? Всё жирное да солёное. Ладно тебе, троглодиту, хоть помои сойдут, но нельзя же так кормить раненого!
Ло Вэньчжоу закатил глаза: уж кто-кто, а Фэй Ду бы точно подобного не допустил. Он заказывал доставку не только для себя, но и бессовестно подкупал изысканными блюдами весь отдел уголовного розыска.
Возмущённый капитан недовольно фыркнул и, проглотив великую обиду, принялся наводить порядок в прихожей. Мать с сыном обменялись колкостями, как в комедийном сериале, и Ло Вэньчжоу ушёл с коробками в подвал. Фэй Ду наконец выдалась возможность поздороваться. Он протянул Му Сяоцин руку и любезно произнёс:
– Если бы я знал о вашем визите, то вернулся бы пораньше. Всё равно я лишь практикант, и толку от меня в управлении мало.
Госпожа Му таяла от его сладких речей. Радостно взяв юношу за руку, она повела его в гостиную к мужу. В глаза Фэй Ду сразу бросилось сходство Ло Чэна с сыном, коим не могла похвастаться мать Ло Вэньчжоу. Виски мужчины уже тронула седина, между бровями залегла глубокая складка, но тело оставалось подтянутым, без намёка на круглый живот, которым часто отличались его сверстники. Ло Чэн производил впечатление властного человека: такого в ресторане непременно посадили бы во главе стола. Только кот на руках слегка нарушал этот образ: солидный господин как раз играл с мохнатой лапой.
Выдающиеся представители двух поколений смерили друг друга взглядом. Фэй Ду вежливо поприветствовал:
– Дядя, здравствуйте.
Сам отец императора, который даже хромого сына заставил уступить ему место, внезапно поднялся с дивана.
– Выглядишь уже гораздо лучше, – добродушно отметил он. – Проходи, садись.
Ло Иго, мяукнув, вскарабкался ему на плечо и с важным видом облизнул лапу.
– Мы давно хотели тебя проведать, но наш лоботряс всё боялся, что потревожим твой покой, – ласково произнесла Му Сяоцин. – Как тебе здесь живётся? Уже привык? Если что-то понадобится, смело проси Вэньчжоу, от него не убудет.
Госпожа Му вела себя уж слишком по-семейному. Фэй Ду осторожно ответил:
– Шисюн очень заботлив.
Услышав это обращение, Му Сяоцин изогнула губы в улыбке.
Ло Вэньчжоу очистил прихожую от коробок и обеспокоенно заглянул в гостиную. К его удивлению, своенравный господин Фэй и ещё более своенравный господин Ло уже увлечённо болтали, сидя в разных углах дивана. Фэй Ду снова нацепил маску прилежного студента, не оставив ни намёка на образ повесы, который часто вызывал вопросы у старшего поколения. Со стороны они напоминали инвестора и представителя администрации, обсуждающих план развития центра города. Ло Чэн с восседающим на плече упитанным котом выглядел на редкость расслабленным, морщинки на его лице разгладились. Он внимательно слушал Фэй Ду и часто кивал, а в конце деловито отметил:
– Идея хорошая. Надо только немного довести до ума и отправить подробный доклад…
Му Сяоцин недовольно кашлянула и сунула мужу в рот дольку мандарина, прерывая его нудные речи.
Было уже действительно поздно. Узнав, что вместо отдыха завтра детей ожидает очередная битва асуров с дэвами[452], родители Ло Вэньчжоу засобирались на выход. Фэй Ду любезно вызвался их проводить, но Му Сяоцин мягко втолкнула его обратно в дом.
– Не надо никуда ходить, – возразила она и повернулась к Ло Вэньчжоу: – А ты помни: младших обижать нехорошо!
Капитан лениво согласился, а Фэй Ду, напротив, растерялся: давно к нему не относились как к ребёнку.
– Слышал, твоих родителей постигла печальная судьба, – вдруг заговорил Ло Чэн. – Если будут проблемы, ты всегда можешь обратиться к нам.
Фэй Ду потрясённо уставился на него. В глазах, так похожих на глаза Ло Вэньчжоу, читалась улыбка, суровое лицо приобрело почти доброжелательное выражение. Му Сяоцин помахала на прощание и, сунув замёрзшую руку в карман супруга, широко улыбнулась:
– Наш оболтус с детства был скуп на эмоции, я уже много лет не видела, как он плачет…
– Пока! – выкрикнул капитан и захлопнул дверь, не дав матери договорить.
Квартира снова погрузилась в привычную тишину.
Ло Вэньчжоу знал, что старики не смогут сдержать любопытства и придут повидаться с Фэй Ду. Поначалу всё шло неплохо, но под конец они всё же перегнули палку. Фэй Ду всегда отличался проницательностью, он будто обладал волшебным зеркалом, показывающим истинные лица людей, и даже туманный намёк считывал в два счёта – что уж говорить о столь явных знаках внимания.
– Могли бы заранее предупредить. Устроили тут переполох, – проворчал Ло Вэньчжоу, избегая смотреть на Фэй Ду. – Пойду подогрею молока.
Ло Вэньчжоу открыл коробку, налил немного в миску Ло Иго, затем наполнил чашку, добавил ложку мёда и поставил в микроволновку.
– Смотри не перепутай, кому что, – усмехнулся Фэй Ду, но, заметив, что Ло Вэньчжоу не поддержал шутку, замолчал. На его лице проступила усталость. Он резко сменил тему: – Помню, раньше ты частенько говорил, что если я не научусь нормально себя вести, то однажды окажусь в автозаке.
– Если мне не изменяет память, в день поимки Чжао Хао-чана я уже за это извинился. – Капитан достал из микроволновки молоко и толкнул чашку по столу точно к Фэй Ду, не пролив ни капли. – Ещё претензии будут?
В голове Фэй Ду роились тысячи мыслей. Обычно острый на язык, он не знал, с чего начать.
– Нет, на самом деле извиняться тут не за что, – произнёс он наконец после долгого молчания. – Ты был прав. Я не убил отца только потому, что мне не хватило сил. Вы обнаружили хвост за Фэй Чэнъюем: эти люди действительно работали на меня, и они таинственным образом исчезли, как только полиция перестала следить за тем делом. Так Фэй Чэнъюй ясно дал понять, что он мне не по зубам. Вот почему я прекратил свои попытки, мораль и закон здесь ни при чём.
Сердце Ло Вэньчжоу медленно опускалось всё ниже.
– И что с того?
– Капитан Ло, ты столько лет работаешь на передовой и повидал уже сотни, если не тысячи всяких психов. Тебе следовало довериться своей интуиции. Я родился с дефектом мозга: мне неведомы понятия «мораль» и «совесть», нарушена выработка дофамина и серотонина. Я не способен испытывать нормальные эмоции и строить долгосрочные отношения с людьми…
Несколько секунд капитан молчал, затем тяжело вздохнул, широким шагом направился в кабинет и громко хлопнул дверью.
С перепугу Ло Иго подскочил, выгнул спину и, ощетинившись, озадаченно огляделся. Какая муха укусила сегодня заведующего лотком? Не получив объяснений, он запрыгнул на обеденный стол и уставился на Фэй Ду.
Юноша посмотрел на кота в ответ. Бурлящие, как в котле, мысли постепенно улеглись, и в груди образовалась гулкая пустота. Он медленно потянулся к Ло Иго. Тот резко отстранился, но после нерешительно обнюхал повисшую в воздухе ладонь и, ослабив бдительность, потёрся об неё головой. Фэй Ду несколько раз осторожно провёл рукой от макушки к хвосту. Так вот что чувствуешь, когда гладишь кота: приятную шерсть, совсем не такую, как у мягких игрушек, тепло тела, дыхание и слабый стук сердца. Маленькая беззаботная жизнь!
Ло Иго сощурился от удовольствия и заурчал, размахивая большим пушистым хвостом. Уже вскоре он окончательно разомлел, свернулся калачиком, прикрыл глаза и уснул. Фэй Ду аккуратно убрал руку, сунул телефон в карман, прошёл к кабинету и трижды легонько постучал в дверь.
– Спасибо, что заботился обо мне все эти дни.
Ло Вэньчжоу не ответил. Фэй Ду не стал задерживаться, развернулся и снял с вешалки пальто и шарф. Эту ночь он решил провести в ближайшей гостинице, наутро вызвать уборщицу в давно пустующую квартиру и после наконец вернуться к себе. Требовалось немало мужества, чтобы выйти из тёплого дома в морозную зимнюю ночь. Фэй Ду тяжело вздохнул, чувствуя, как от одной мысли об этом немеют конечности, и накинул пальто, но не успел даже просунуть руки в рукава, как распахнулась дверь кабинета.
Несчастный Ло Иго, мирно дремавший на столе, вздрогнул от резкого порыва ветра, возмущённо мяукнул и умчался в спальню. Фэй Ду не успел обернуться: Ло Вэньчжоу рывком ухватил его за шарф. Не желая стать призраком повешенного в канун Рождества, юноша попятился, пальто соскользнуло с плеч на пол.
– У меня два вопроса. – прорычал капитан. – Первый: если тебе на всех плевать, зачем ты тогда прикрыл меня собой во время взрыва?
– Я…
Ло Вэньчжоу не дал ему ответить:
– Второй: если ты и впрямь законченный психопат и чувства тебе чужды, почему в подвале твоего дома хранится электрошокер и куча рвотных препаратов? Я столько лет работаю на передовой и ни разу не видел, чтобы хоть один монстр с таким энтузиазмом истязал себя!
Зрачки Фэй Ду резко сузились. Он попытался вырваться, но справиться с ним оказалось не труднее, чем с Сяо Хайяном. Ло Вэньчжоу заломил его руки за спину.
– Президент Фэй, тебе бы побольше тренироваться, – холодно фыркнул он, втолкнул арестанта в гостиную. – Скрываешь шрамы за фальшивыми татуировками… Неужели ты не боишься, что однажды себя доконаешь и сгинешь в подвале? – Ло Вэньчжоу буравил взглядом лицо юноши. – Что бы ты делал дома в тот день, когда вернулся из клиники «Хэнъай», если бы я не вытащил тебя в управление?
Фэй Ду обуял необъяснимый страх, он прохрипел:
– Отпусти…
Ло Вэньчжоу вздохнул и устало помассировал точку между бровями.
– Уже поздно. Умывайся и ложись спать. Я пойду…
– Тот подвал раньше принадлежал Фэй Чэнъюю, – вдруг тихо произнёс Фэй Ду. – Он был садистом. Когда мама нарушала правила, он вёл её туда и наказывал.
Ло Вэньчжоу замер, сердце забилось быстрее, дыхание перехватило. Он заставил себя сделать два глубоких вдоха и ровным голосом спросил:
– Какие правила?
– Их было много, всех не припомню. Например, Фэй Чэнъюй запрещал ей разговаривать с посторонними, включая нянь и домработниц, смотреть другим в глаза, брать книги или включать телевизор без разрешения… Он установил чёткий распорядок дня: в семь тридцать подъём, в восемь завтрак, в восемь тридцать замена цветов в вазах. Если она опаздывала хотя бы на минуту, он тащил её в подвал. Электрошокер – это ещё цветочки, Фэй Чэнъюй вытворял вещи и похуже. Считал, что таким образом выражает свою любовь. Он хотел обладать не только телом, но и душой, поместить её саму в стеклянную вазу и заставить каждую ветвь подчиняться его воле. Только тогда человек становился по-настоящему «его». От меня Фэй Чэнъюй этого не скрывал: в подвале даже стоял детский стол.
Ло Вэньчжоу стало трудно дышать.
– Он… Он…
– Издевался надо мной? – Фэй Ду сделал короткую паузу и бесстрастно ответил: – В этом не было нужды, я ведь его наследник, и Фэй Чэнъюй считал меня частью себя самого.
У капитана немного отлегло от сердца.
– Сколько себя помню, я хотел избавиться от него, но всё ограничивалось лишь мыслями. А потом мама покончила с собой. Она оказалась заперта в клетке дьявола, а рядом был только равнодушный я. Годы издевательств сломали ей психику. Помимо депрессии у неё развилась паранойя: она считала, что везде скрытые камеры, и даже наедине со мной боялась выйти за рамки дозволенного. Фэй Чэнъюй требовал, чтобы мама каждый вечер по часу читала мне вслух. У неё ушло два года на то, чтобы вплести в тексты свои мысли и привить мне понятие свободы… Возможно, я вёл себя слишком холодно, и, закончив последнюю книгу, она решила на своём примере показать, что человек не должен жить в плену. Прости, – прошептал Фэй Ду, словно в бреду, – на самом деле я всегда знал, что это было самоубийство. Я не соглашался с заключением и настаивал на продолжении расследования только потому, что хотел насолить Фэй Чэнъюю и им.
– Им?
– Знаешь, что такое симбиоз? Я обеспечиваю тебя питательными веществами, а ты меня защищаешь… За Фэй Чэнъюем стоял как раз такой симбионт.
В тот вечер, когда погиб Чжэн Кайфэн, Фэй Ду уже намекал Ло Вэньчжоу о некой силе, стоящей за «Чжоуши» и тремя поколениями семьи Су, которые продавали девочек и убивали их.
Дело «Чжоуши», автокатастрофы, укрытие беглых преступников…
И ещё Ян Во. Он был обычной позолоченной пустышкой, но по какой-то причине пользовался особым расположением Чжэн Кайфэна и занимал должность корпоративного секретаря в компании. Его отец тоже погиб в автокатастрофе: протаранил машину с сотрудниками проектной команды. Та трагедия сыграла на руку теневому акционеру – фонду «Гуанъяо», по совместительству владельцу земельного участка в Биньхае, где Сюй Вэньчао избавлялся от тел девочек. Ло Вэньчжоу собирался разобраться в этом подробнее, но из-за завала по всем фронтам не успел.
Нельзя забывать и про странную автокатастрофу Фэн Чэнъюя, которая подозрительно совпала по времени со смертью старого оперативника Ян Чжэнфэна. Однажды Тао Жань предположил, что Фэй Ду лучше всех знаком с местными подводными течениями. И вот теперь юноша, как старый моллюск, наконец приоткрыл створку и показал крошечную часть мира теней, от которого бросало в дрожь.
– Под паразитом ты имеешь в виду фонд «Гуанъяо»?
– Это только одна из ног сколопендры, виток паутины. Сам по себе фонд ничего не стоит, но, если вы сунетесь туда, люди, наблюдающие из-за кулис, избавятся от него, как цикады от оболочки, и улизнут. Содержание беглых преступников, заказные убийства и строительство масштабной подпольной сети требуют огромных средств. Фэй Чэнъюй регулярно отстёгивал им щедрые суммы, а они взамен устраняли любые препятствия на его пути.
Ло Вэньчжоу пересекался с Фэй Чэнъюем в рамках расследования смерти матери Фэй Ду. Бизнесмен показался ему исключительно вежливым, но чёрствым человеком: кончина жены не вызвала у него бурных эмоций, он быстро отошёл от первоначального потрясения. Капитан вспомнил, как пришедший на помощь старший коллега уверял его, что реакция Фэй Чэнъюя вполне естественна. Женщина годами страдала психическим расстройством и приносила близким только боль и мучения. Супруги, как птицы, укрывшиеся в одном лесу: их не связывают крепкие узы. То, что успешный и состоятельный мужчина не бросил больную жену, а сосредоточился на карьере, пусть и вдали от дома, уже считалось редким проявлением порядочности. В такой ситуации подозрение вызвало бы безутешное горе вдовца, но никак не чувство облегчения. Теперь, оглядываясь назад, Ло Вэньчжоу понимал, что Фэй Чэнъюй продумал каждый шаг и умудрился обвести вокруг пальца даже опытного следователя с двадцатилетним стажем.
В комнате было тепло, как весной, но по спине капитана пробежал холодок.
– Откуда ты всё это знаешь? Неужели Фэй Чэнъюй посвящал тебя в такие подробности?
Фэй Ду пригладил растрёпанные волосы. Глаза, в которых совсем недавно бушевала буря, стали ясными и холодными, как два осколка стекла. Он молча открыл дверцу шкафа и заглянул внутрь.
Ло Вэньчжоу затаил дыхание. Разговорить Фэй Ду было невероятно сложно: он мог бросить пару намёков, но затем, одумавшись, снова прятался в раковину. Как много он скажет и скажет ли вообще, зависело от удачи, и капитан боялся её спугнуть.
– Что ты ищешь? – осторожно поинтересовался он.
Фэй Ду нахмурился:
– У тебя есть вино?
Вино в доме, разумеется, было: его дарили родственники и друзья во время праздничных визитов, но Ло Вэньчжоу смотрел на покачивающийся силуэт Фэй Ду и совсем не хотел, чтобы юноша пил. Помедлив, капитан всё же достал бутылку самого лёгкого красного вина и плеснул в бокал немного. Алкоголь разлился по телу Фэй Ду тёплой волной и прояснил разум, увязший в ледяной жиже. Бокал быстро опустел, но юноша не стал просить ещё. Он всегда знал меру.
– Прости, я никогда раньше не говорил об этом. Всё слишком запутанно, так сходу не разберёшься. – Фэй Ду немного помолчал. – Мой дед по материнской линии одним из первых в стране занялся частным бизнесом и сумел сколотить неплохое состояние. Он был против брака дочери с Фэй Чэнъюем, но переубедить её не смог и после свадьбы долго с ней не общался.
Ло Вэньчжоу не понял, почему криминальная драма внезапно сменилась семейной сагой с новыми действующими лицами, но решил подхватить:
– Старик сразу заподозрил, что с твоим… с Фэй Чэнъюем что-то неладно?
– При желании Фэй Чэнъюй мог притвориться кем угодно, – в уголках губ Фэй Ду промелькнула улыбка. – Любой садист первым делом обрывает все социальные связи жертвы: отсекает родителей, родственников, друзей… Оставляет без поддержки и попутно очерняет её в глазах других, чтобы в случае чего никто ей не поверил. Это первый шаг. Таким образом человека постепенно лишают чувства собственного достоинства и разрушают личность, чтобы потом взять его под свой контроль. – Фэй Ду говорил как эксперт в области криминальной психологии, словно речь шла вовсе не о его личной боли. – Обычно друзьям достаточно нескольких ссор, чтобы прекратить общение. С близкими схема та же, просто требуется чуть больше времени. В годы войны почти все мамины родственники потеряли связь: никаких тебе семерых тёток по одной линии и восьмерых по другой, это упрощало задачу. Но ты же знаешь, что есть узы, которые так просто не разорвать[453]. Мой дед рано овдовел и очень любил единственную дочь. Конфликт конфликтом, но завещание осталось прежним. Я не понимал, как Фэй Чэнъюй умудрился испортить отношения между ними, но получить наследство, поэтому поинтересовался у него напрямую.
Даже с учётом многолетнего опыта ведения допросов Ло Вэньчжоу с трудом сохранял невозмутимый вид. Он прикусил кончик онемевшего языка:
– Хочешь сказать, ты разузнал у отца об издевательствах над мамой?
Это уже… слишком.
– Трудно представить, да? Садизм часто идёт рука об руку с самодовольством. Фэй Чэнъюй считал себя гениальным манипулятором и с радостью делился достижениями, чтобы подать мне пример. Если я чего-то не понимал, то просто обращался к нему за разъяснением, – невозмутимо сказал Фэй Ду.
Отсутствие уточняющих вопросов расценивалось как несерьёзное отношение к делу, и маленький Фэй Ду не желал знать, какими последствиями оно чревато.
В груди Ло Вэньчжоу вспыхнула ярость. Он искренне жалел, что не может вытащить Фэй Чэнъюя с больничной койки, отправить за решётку или всадить в него пару пуль. Капитан глубоко вздохнул и лишь спустя время, когда эмоции улеглись, поинтересовался:
– И что он ответил?
– Фэй Чэнъюй сказал, что разорвать такую связь проще простого, ведь мёртвые не разговаривают. Мой дед погиб в автокатастрофе. Он случайно услышал о беременности дочери и захотел повидаться. К тому моменту Фэй Чэнъюй уже успел внушить моей матери, что отец знать её не желает, поэтому, получив от него оливковую ветвь, она была на седьмом небе от счастья… Но в назначенный день в машину деда врезался пьяный водитель.
Идеальное убийство, где заказчик не только остался чист, но ещё и унаследовал имущество жертвы. До боли знакомая история.
– Похоже на семейную драму Чжоу, не так ли? – Фэй Ду коротко улыбнулся. – Я тогда спросил, что бы он делал, заподозри дорожная полиция неладное. Они ведь могли отследить передвижения водителя и найти в них что-то странное или узнать о его тёмном прошлом. Стоило им предположить, что под видом несчастного случая произошло преднамеренное убийство, и Фэй Чэнъюй как наследник автоматом попал бы под подозрение.
Капитан невольно восхитился аналитическими способностями Фэй Ду.
– Фэй Чэнъюй отмахнулся и заверил, что делом занимаются профессионалы: комар носа не подточит. Тогда я впервые услышал о «них». Однажды Фэй Чэнъюй сказал, что у него в руках драгоценный меч и в будущем он передаст его мне, если я буду способен его удержать.
Сердце Ло Вэньчжоу пропустило удар. Фэй Ду, подняв голову, встретился с его встревоженным взглядом и усмехнулся:
– Не волнуйся, я так и не смог принять тот меч.
– Ты знаешь нас с Тао Жанем уже столько лет и даже словом об этом не обмолвился. Неужели ты совсем нам не доверял? – хрипло спросил капитан.
Фэй Ду немного помолчал и сменил тему:
– Тебе известно что-нибудь о первом запуске «Альбома»? – Ло Вэньчжоу растерялся. – Помнишь, я говорил, что видел в подвале дома статьи Фань Сыюаня, его руководителя? В них содержалась подробная информация о проекте, включая всех участников и членов их семей. Твоего наставника звали Ян Чжэнфэн, верно? Его дочь Ян Синь училась тогда в государственной начальной школе номер двенадцать. С понедельника по четверг её забирали родители одноклассника, живущего поблизости, а по пятницам девочка задерживалась на лишний час и ждала мать, всё так?
У Ло Вэньчжоу волосы на голове встали дыбом: даже он не знал таких подробностей.
Насколько же могущественной была эта невидимая сеть? И какой цели служил проект «Альбом»? Если специалистов университета интересовал сбор научных материалов, они могли договориться с муниципальным управлением и просто отправить студентов в архив. Зачем вовлекать в дело кучу оперативников и устанавливать такой высокий уровень секретности? Который, впрочем, всё равно не уберёг от утечки. Это могло означать только одно…
– Долгое время я не знал, что представляет собой этот «меч» и сколько в нём силы. После аварии Фэй Чэнъюй превратился в овощ, постепенно я полностью взял под контроль его компанию и только тогда обнаружил первые зацепки. Как оказалось, все пожертвования и помощь прекратились много лет назад. Без тщательного анализа я бы никогда не нашёл тайную связь между «ними» и Фэй Чэнъюем. Только тогда я начал подозревать, что и его авария не была несчастным случаем.
В противном случае те, кто запятнал себя кровью вместе с Фэй Чэнъюем, не исчезли бы бесследно. Фэй Ду был его единственным наследником, и вне зависимости от того, подходил ли он на роль главы бизнес-империи, эти люди всё равно должны были с ним связаться: глупо отказываться от столь крупного спонсора.
– Они разругались, – догадался Ло Вэньчжоу.
– Верно. И Фэй Чэнъюй пал от демонического меча, который выковал сам.
Капитан уже не испытывал ни расстройства от недавней ссоры, ни радости от внезапной откровенности Фэй Ду. Он нахмурился и долго пытался уложить услышанное в голове.
– А какая была причина конфликта?
– Помнишь, мы как-то обсуждали места, где Сюй Вэньчао мог избавляться от тел?
Ло Вэньчжоу кивнул. Речь шла о частных территориях, куда никто не сунется, или местах, где люди не стали бы вызывать полицию, даже обнаружив труп. Биньхай не подходил ни под одно из требований, и тем не менее именно там в течение долгих лет закапывали тела. Пришлось списать всё на «удачное стечение обстоятельств»: Китай огромен, и в нём хватает земель, которые десятилетиями остаются нетронутыми.
– Когда Фэй Чэнъюй был у руля, фонд «Гуанъяо» предложил ему план совместного проекта по освоению Биньхая.
Но совет директоров отказался под благовидным предлогом. Под советом директоров я имею в виду лично Фэй Чэнъюя.
Капитан чувствовал, что в этот вечер ему катастрофически мало одной пары ушей.
– То есть Сюй Вэньчао сбрасывал там тела не потому, что ему приглянулся местный пейзаж: он знал, что это безопасное «кладбище»? Он был связан с теми людьми и, возможно, даже платил аренду за использование участка!
Это вполне вписывалось в характер Сюй Вэньчао, превратившего урну с прахом в тайник: выкупил себе целое хранилище для останков!
– Именно дело семьи Су навело меня на мысль о причинах автокатастрофы Фэй Чэнъюя…
Ло Вэньчжоу постарался взглянуть на ситуацию с точки зрения обычного человека:
– Выходит, твой отец был против педофилии, отказался финансировать проект и разругался с теми людьми?
– Конечно, нет, – улыбнулся Фэй Ду. – Подобное благородство ему не свойственно.
Ло Вэньчжоу с изумлением посмотрел на собеседника.
– Зная Фэй Чэнъюя, могу предположить, что всё упиралось в вопрос прибыли, – заявил Фэй Ду, покручивая пальцем пустой бокал на столе. – Цены на землю в те годы быстро росли, сколько потребовалось бы извращенцев, чтобы плата за аренду покрыла затраты и возможные убытки? Конечно, Фэй Чэнъюй много жертвовал на «благотворительность», он и не такие суммы мог бы списать, но сам по себе «проект» внушал ему тревогу.
Ло Вэньчжоу уже перестроил ход мыслей и понял, к чему клонит Фэй Ду. Фэй Чэнъюй – самовлюблённый садист с неуёмной жаждой контроля. Его самомнение росло вместе с богатством. Он не мог никому позволить выйти из-под своего влияния. Фэй Чэнъюй обладал редкой проницательностью и быстро смекнул, что те люди устали играть роль обычных наёмников. Покупка участка под кладбище означала строительство «промышленной цепи». Они собирались растянуть сети и заманить к себе всех кровожадных чудовищ, скрывающихся во мраке, а затем получить над ними контроль и создать собственную империю со своими порядками.
– Фэй Чэнъюй считал себя хозяином положения и подумать не мог, что, окрепнув, симбионт решит отделиться и низвести его до уровня рядового донора. Ты это имеешь в виду? – уточнил Ло Вэньчжоу. – Но Фэй Чэнъюй отказался платить, а они всё равно получили землю. – Он не стал дожидаться ответа и сам сделал логичный вывод: – Потому что спонсор был не один! Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэн были в их числе, верно?
– Помнишь, что сказал Чжоу Хуайцзинь на допросе?
– Что именно?
– Двадцать один год назад он подслушал разговор Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэна. У «Чжоуши» тогда были трудности с выходом на материковый рынок, и они обсуждали убийство, замаскированное под автомобильную аварию. Если Чжоу Хуайцзинь не солгал, те люди с самого начала опирались не на одного покровителя. Проблема Фэй Чэнъюя в том, что он слишком много о себе возомнил. И вряд ли уже что-то изменится. – На лице Фэй Ду появилась улыбка, словно порез на бумаге. – Впрочем, это лишь мои догадки, точно я ничего не знаю. Внимания заслуживает другая деталь.
Ло Вэньчжоу поднял глаза:
– Ты про дело Фэн Биня? Заказное убийство, разыскиваемый преступник… Схема та же, что с Дун Сяоцин и Чжэн Кайфэном.
– Не только. Сегодня на допросе девушка сказала, что программу слежения на её телефон установил Вэй Вэньчуань. Днём, пока вы были заняты, я немного разузнал: парень пользуется авторитетом в школе и вполне мог быть главарём местной элиты, которая помыкает сверстниками… Но важно другое: его отец – Вэй Чжаньхун.
– Я в курсе, мы вызывали его в управление… Ланэр говорила, он какой-то известный застройщик? – Ло Вэньчжоу бросил на Фэй Ду озадаченный взгляд: – С виду ничего интересного: обычный богатей, никаких тёмных историй.
– Вэй Чжаньхун – человек скромный и редко появляется на публике, но я о нём кое-что слышал. Несколько лет назад он купил участок земли в деловом районе города D. Перед этим Вэй Чжаньхун тесно общался с муниципалитетом, где его заверили, что это будет единственная жилая зона в окружении коммерческих зданий. Разумеется, они ограничились устным обещанием и ничего в договоре не прописали. Понимаешь, к чему я веду?
Устное обещание равносильно отсутствию обязательств.
– Потом то ли из-за строительства дороги, то ли ещё по какой причине сроки затянулись. К моменту, когда объект Вэй Чжаньхуна подготовили к сдаче, в том же районе, но в более удачном месте уже успели возвести крупный жилой комплекс и продать большую часть квартир. Город D не входит в число городов первого уровня[454], поэтому трудовых мигрантов там мало и местный рынок ограничен. Владельцы двух жилых комплексов, схожих по расположению и другим характеристикам, – непримиримые конкуренты, и кто первый подсуетится, не оставит шансов второму.
В деловых вопросах Ло Вэньчжоу смыслил мало, но благодаря обстоятельному рассказу Фэй Ду уловил суть:
– Итак, проект Вэй Чжаньхуна провалился. Что случилось потом?
– А потом в жилом комплексе его конкурента произошёл несчастный случай. В городе D вдруг объявился маньяк, который до того два года провёл в бегах… Он зарезал шестерых человек в саду того комплекса. Прибытие полиции не умерило пыл преступника: у них на глазах он попытался убить студента и в результате был застрелен. По рассказам, кровь окрасила пруд с лотосами, и с тех пор дом стали считать проклятым. Многие владельцы продали квартиры по бросовым ценам, и проект Вэй Чжаньхуна вернулся к жизни: за пару лет скупили все помещения.
Ло Вэньчжоу потерял дар речи. Преступая границы морали, люди порой проявляют чудеса изобретательности.
– Доказательств причастности Вэй Чжаньхуна к трагедии у меня нет, это всего лишь слухи. Сам господин Вэй известен своей удачей, многие считают, что он родился под счастливой звездой. – Фэй Ду покачал головой: – Действительно ли он так везуч, я не знаю, но вот то, что его драгоценный отпрыск связан с убийством Фэн Биня, ясно как день.
У капитана разболелась голова. Он потёр виски, стараясь переварить услышанное.
Несмотря на глубокую ночь, у обоих сна не было ни в одном глазу. Когда обозначились все причинно-следственные связи, напряжённо работающий мозг Ло Вэньчжоу начал сбавлять обороты. Бурлящая кровь устремилась к сердцу, и, словно камни после отлива, проявились подавленные первым шоком эмоции.
На бледном лице Фэй Ду ярким пятном выделялись губы, окрашенные вином. Он почувствовал, как снова замерзают конечности, и потянулся к бутылке, но Ло Вэньчжоу его остановил:
– Ты закончил свою исповедь? – Кадык Фэй Ду дёрнулся. Капитан прочистил горло и добавил: – Тогда теперь моя очередь.
Фэй Ду прислонился к краю стола и сжал пальцы в кулак, пристально глядя на Ло Вэньчжоу. Его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным, но в позе появилось едва уловимое напряжение, словно ему предстояла какая-то важная церемония.
– Я… – заговорил Ло Вэньчжоу, но Фэй Ду сразу его перебил:
– Капитан Ло, подожди. Разве тебе неинтересно, почему Лу Гошэн оставил Ся Сяонань в живых? Это ведь всё равно что подарить полиции ключевого свидетеля и вынудить его допросить?
– Да, это странно, – со вздохом согласился Ло Вэньчжоу.
– И то дело о торговле девочками. Кто рассказал Су Лочжань о давно забытых подробностях? Почему она вдруг стала подражать Су Сяолань? И…
– Ещё мне интересно, каким образом отчёт об инциденте в Хуаши проскочил мимо Ван Хунляна и попал в муниципальное управление. Интересно, кто отправил то таинственное сообщение, о котором говорил Чжао Хаочан. И что за болтун поведал Дун Сяоцин всю правду о смерти отца, подтолкнув её к роковой ошибке? Интересно, чем мы Тайсую не угодили – крупные дела сыплются как из рога изобилия. Под Новый год даже не отдохнуть!..
– Этому есть объяснение, – Фэй Ду пристально посмотрел ему в глаза: – Хочешь услышать?
– Не особо, – честно ответил Ло Вэньчжоу после короткого молчания.
Но юноша пропустил его слова мимо ушей:
– Кто-то намеренно подбрасывает вам эти дела. Полицейское расследование вызывает у «тех людей» панику, и им приходится идти на жертвы, прикрываясь спонсорами, как щитами. В мире не так уж много по-настоящему извращённых ублюдков, а тех, кто обладает достаточными ресурсами и влиянием, совсем единицы. Когда они останутся без поддержки[455], то будут вынуждены искать нового покровителя, например…
– Фэй Ду, заткнись.
– Например, меня. Я наследник Фэй Чэнъюя и подхожу по всем параметрам. По сути, я уже давно должен был стать одним из них, просто из-за той случайной ссоры передача «меча» так и не состоялась. Я уже не раз порывался убить Фэй Чэнъюя, так что, очевидно, мстить за отца я не стану. Мне даже удалось внедриться в муниципальное управление, чтобы разузнать больше о проекте «Альбом», ввести… – Ло Вэньчжоу с силой ударил ладонью по столу, но это не остановило Фэй Ду. – Они уже пытались выйти на меня. Я всё игнорировал: не хотел показаться излишне осведомлённым, но, если Вэй Чжаньхун провалится, они окажутся в безвыходном положении и приползут ко мне на коленях. Тогда я смогу превратить симбионта в свою цепную собаку – сделать то, о чём Фэй Чэнъюй так мечтал, но не смог…
Капитан в шоке вскочил на ноги.
– Они пытались связаться с тобой? Когда? Почему ты ничего не сказал?
Фэй Ду чуть приподнял брови:
– Может, потому, что был не готов явиться с повинной?..
– Что за… – Ло Вэньчжоу стиснул зубы и в последний момент удержался от грубости.
Он вдруг осознал, что, если бы не сегодняшний случай, юноша мог скрывать это вечность и, не задумываясь, шагнул бы в одиночку в бездну, приди к нему те люди. Фэй Ду притворялся типичным мажором, жадным до денег и власти. Когда случилась беда, он, как стервятник, первым набросился на «Чжоуши» и не постеснялся извлечь прибыль. Юноша хотел произвести нужное впечатление и создал образ холодного и властного негодяя, пусть вежливого и элегантного. Но зверь в людском обличье всё равно зверь, сущий пустяк может выбить его из колеи и заставить действовать необдуманно. Он не справился бы с ролью хорошего человека в компании деревенщины Ван Сюцзюань и наивной девчонки Чэньчэнь…
Ло Вэньчжоу вспомнил ту ночь, когда Чжоу Цзюньмао попал в аварию. Фэй Ду выглядел так, словно с удовольствием предпочёл бы вернуться домой и как следует выспаться, вместо того чтобы наживаться на «Чжоуши». Юноша был из тех, кому зимним вечером для счастья достаточно каши с мясом и соленьями. Дай ему чашку кофе и стопку неразобранных бумаг, и он проведёт с ними в углу офиса целый день. Откуда в нём желание сражаться за деньги и власть с чудовищами из бездны?
В груди у Фэй Ду зародилась тревога, и Ло Вэньчжоу наконец спросил:
– Выходит, это из-за тех людей тебе казалось, что ты не можешь распрощаться с Фэй Чэнъюем? Поэтому ты решил пожертвовать собой: стать одним из них, подчинить, а затем вырвать зло с корнем. Если твой план провалится, ты кончишь так же, как Чжэн Кайфэн. А если, наоборот, удастся, разделишь наказание с ними, ты ведь официально не работаешь под прикрытием. Ты думал об этом?
Фэй Ду с трудом выдавил улыбку:
– Я…
– Ты не дурак и наверняка всё просчитал. Умрёшь ты или проведёшь остаток дней в тюрьме, ты в любом случае сбросишь камень с души и обретёшь истинную свободу.
Ведь лучше умереть, чем жить в плену.
Ло Вэньчжоу упёрся рукой в стол.
– Почему сейчас ты решил мне всё рассказать? Проснулась совесть? Нет у тебя её! – Он шлёпнул Фэй Ду по лбу, и тот опешил, точно Ло Иго, схлопотавший палочками для еды при попытке запрыгнуть на обеденный стол. – Раньше ты постоянно выводил меня из себя. Каждый раз, когда у меня было паршивое настроение, я представлял, как накину тебе на голову мешок и отметелю где-нибудь в тёмном переулке. Но потом как-то раз мы сидели компанией на съёмной квартире Тао Жаня и случайно разбили плитку. Зануда-арендодатель точно устроил бы скандал, если б увидел. Но Тао Жань ни слова нам не сказал, сами мы тоже не придали этому значения. Зато ты, сопляк, оббежал несколько строительных рынков, нашёл точно такой же кафель, раздобыл инструменты и за полдня заменил испорченную плитку на новую. Я потом посмотрел, всё было сделано на совесть. И подумал: пускай ты частенько напрашиваешься на трёпку, иногда ты всё же ведёшь себя очень мило. Будет жаль, если ты свернёшь на кривую дорожку. – Капитан говорил всё тише, пока наконец не перешёл на шёпот: – Именно поэтому я всегда был с тобой особенно строг. Никогда никого не ругал так, как тебя… Однажды ты заявился в управление с кучкой тупоголовых дружков, чтобы поднять шумиху, а в итоге остался с матерью Хэ Чжунъи. И тогда до меня дошло: даже если я перестану присматривать за тобой и постоянно шпынять, ты уже не собьёшься с пути…
Фэй Ду расчувствовался и потянулся, чтобы похлопать капитана по руке, шаткий стол накренился, и изящная бутылка полетела на пол. Комнату окутал плотный, сладкий аромат вина. Спорщики тотчас опомнились и ринулись устранять беспорядок.
– Ты почему босиком? – спросил капитан, но быстро сообразил, что тапки наверняка слетели, когда он тащил Фэй Ду из прихожей в гостиную. Он неловко кашлянул и, собирая осколки, проворчал: – Отойди… Тебя, негодяя, не жалко, но если порежешься – ещё и кровью мне всё заляпаешь!
Фэй Ду отступил к стене, скрестил руки на груди.
– Я не негодяй, а сын садиста. Что, если у меня поедет крыша, я нашпигую твой телефон и машину жучками, а потом запру в подвале и сожру? Не боишься?
Ло Вэньчжоу аккуратно собрал осколки стекла, замотал их скотчем в безопасный комок и весело усмехнулся:
– Тебя-то? Не задавайся. И вообще, брысь в постель, у тебя завтра трудный день: будешь учиться мыть полы.
В эту ночь Фэй Ду ощущал внутри зияющую пустоту. Казалось, будто раскололся огромный валун, и скрытые под ним годами мысли, как насекомые, бросились на свет. Взлетевший в небо аляповатый горный велосипед, старая игровая приставка, с которой Фэй Ду не расставался с детства, ящик с котёнком, шашлычки с щедрой порцией перца, цветы на могиле матери, бесчисленные перепалки и обмен колкостями… Юноша чувствовал, как воспоминания, нанизанные на тонкую золотую нить, прошивают густой туман памяти и вырисовывают очертания пути, связывающего прошлое и будущее.
У Ло Иго дел было невпроворот: каждую ночь он вставал по три-четыре раза, чтобы совершить обход своих владений и пополнить запасы энергии перекусом. После короткого сна господин кот выскочил в коридор и сразу заметил свет в хозяйской спальне, пробивающийся сквозь приоткрытую дверь. Ло Иго навострил уши и мелкими шажками двинулся на разведку, но на полпути его сманил странный запах из столовой. Принюхиваясь, он настороженно обошёл красную лужицу на полу, затем не удержался и лизнул липкую лапу. Коты и собаки, известные острым обонянием, обычно сторонятся табака и алкоголя, но товарищ Ло Иго, уникальный по сути своей, оказался настоящим пьяницей! Вкус вина пришёлся ему по душе, и он увлечённо продолжил дегустацию.
Внезапно тишину нарушил короткий сдавленный стон. Кот вспомнил о своей миссии и, с трудом приподняв голову, собрался пойти на звук, но не удержал равновесия. Он сделал несколько нетвёрдых шагов, уткнулся лбом в угол дивана и как подкошенный рухнул на пол.
Сочельник случается лишь раз в году и, словно старый фитиль, слишком быстро догорает. Ночь превращала осевший на окнах водяной пар в узоры из кристаллов льда. В подсознании Фэй Ду резвилась неизвестная часть души и путала сон с явью. Внезапно что-то вырвало его из дремоты, сознание качнуло волной, и он открыл глаза. На пороге спальни стоял Ло Вэньчжоу. Увидев, что юноша проснулся, он смутился и прошептал:
– Прости, что разбудил. Я завтра один поеду в управление, а ты отдыхай. Ни к чему вставать со мной в такую рань.
«Так я и поверил, что ты проснёшься…» – подумал Фэй Ду, но не успел съязвить, как его снова утянуло в сон. Там он видел худую женщину. Она сидела за пианино к нему спиной и почти растворялась в ярком солнечном свете из окна, пока пальцы медленно перебирали клавиши, извлекая из инструмента неуверенные звуки.
На следующий день великий капитан Ло оправдал возложенные на него ожидания и, несмотря на ночную браваду, в очередной раз проспал. Будильник на телефоне оказался выключен, а «живой будильник», как назло, молчал. Фэй Ду отнёс похмельного Ло Иго на лежанку, влажными салфетками вытер ему лапы, затем помыл пол, переоделся и теперь листал в телефоне новости. Заметив в дверях капитана, он с подчёркнутым удивлением припомнил ему вчерашний диалог:
– Ты спи, отдыхай! Ни к чему вставать в такую рань!
Ло Вэньчжоу с зубной щёткой во рту показал ему средний палец.
Президент Фэй вдоволь насладился позором самоуверенного хвастуна, а затем безропотно повёз его на работу.
– Кстати, – Ло Вэньчжоу на пассажирском сиденье проглотил последний кусок яичного рулета и взял салфетку, чтобы вытереть руки, – я тут подумал: первый запуск проекта «Альбом» случился тринадцать лет назад – через год после дела Гу Чжао. Может, это как-то связано?
– Если Сяо Хайян не врёт и Гу Чжао действительно погиб, разыскивая Лу Гошэна, то вполне возможно. Судя по фразе «Там был не только Лу Гошэн», он уже вышел на его след и обнаружил других преступников. Скорее всего, «Лувр» был одним из бандитских укрытий.
– Хм, – Ло Вэньчжоу сделал паузу. – Мне ещё кое-что покоя не даёт.
– Что?
– За редким исключением на разведку обычно отправляются парами. Поиск преступника не держится в тайне, это ведь не внутреннее расследование. Если Гу Чжао действительно подставили, то почему только его?
Он никому не сообщил, что собирается в тот день в «Лувр»? Или его предали?
По лицу Ло Вэньчжоу пробежала мрачная тень. Он сменил тему:
– К слову о Сяо Хайяне, я так и не спросил: как ты подкараулил его вчера?
– Я не караулил. У него на поясе висит связка ключей, которая бренчит при каждом шаге. Когда я собирался выйти из туалета, то услышал этот звон, а перед собранием заметил, как Сяо Хайян стряхивал воду с рук при входе в зал. С тех пор прошло не больше десяти минут – вряд ли парень в его возрасте страдает от проблем с мочевым пузырём. Я заподозрил неладное и спрятался в шкафу с моющими средствами.
– В шкафу с моющими средствами? – удивлённо переспросил Ло Вэньчжоу. – А пароль от телефона как узнал?
– Догадался. Как-то раз он разрешил воспользоваться своим компьютером одному из коллег и назвал тот самый пароль, – беззаботно пояснил Фэй Ду. – Сяо Хайян – человек упрямый, с развитым чувством долга. Такие обычно выбирают одно значимое число и ставят его всюду. С Тао Жанем всё проще: думаю, он использует комбинацию из даты рождения, имени или номера телефона. А сяо Цяо чётко разделяет работу и личную жизнь, поэтому на рабочем компьютере пароль – это номер кабинета, жетона или их комбинация, а на личном – какой-то другой…
– А слабо угадать ПИН-код от моей зарплатной карты?.. Эй, ты чего смеёшься?
Фэй Ду бросил на него взгляд:
– Зачем мне ПИН-код от книжной закладки?
Ло Вэньчжоу почувствовал, будто вернулся на поле боя[456]. Нахал, который постоянно обзывал его стариканом и шутил, что ему пора торговать ютяо, после краткого перемирия вновь взялся за оружие!
На улицах царила праздничная атмосфера. Торговцы соревновались в украшении витрин, желая привлечь покупателей. В центре города на каждом шагу алели пуансеттии и надписи «Счастливого Нового года». Из лавок, будто антифон[457], лились песни Jingle Bells и Happy New Year. Дворники ранним утром очистили дороги от наледи, и машина лихо рассекала по городу. Даже работа в выходной, обычно навевающая тоску самим фактом своего наличия, не могла омрачить поездку.
По пути Ло Вэньчжоу обменивался с Фэй Ду остротами. На его губах по-прежнему играла улыбка, когда у входа в офис он заметил супружескую пару средних лет. Лицо женщины покрывали веснушки, голос звучал резко. Хмурый полноватый мужчина с сутулыми плечами молча стоял рядом и сжимал под мышкой потёртый портфель. Судя по одежде, жили они небогато.
– Нет, наша дочь уже всё сказала: ничего не было. Несмышлёные дети распускают сплетни, а школа почему-то пустила дело на самотёк! С нашей девочкой всё в порядке, она никогда не врёт. – Женщина говорила очень быстро и активно размахивала руками. – Товарищ полицейский, нельзя верить всем на слово[458] и без веской причины вызывать людей на допрос. Вы хоть подумали, как это отразится на нашей репутации? Кто не в курсе, может решить, что мы замешаны в преступлении!
– Не могли бы вы привести к нам дочь для беседы?.. – спросил Тао Жань.
– Она уже приходила, зачем её снова сюда тащить? – повысила голос женщина, и её слова разнеслись эхом по коридору. – Она обычная девушка, а не какая-нибудь воровка или разбойница. От стресса аж с температурой слегла! Если с ней что-то случится, кто будет отвечать? Довольно этих разговоров! Где ваше руководство?
Тао Жань открыл было рот, но неловкая фраза застряла в горле. Лан Цяо уловила замешательство товарища и вмешалась:
– Может, всё-таки стоит отвезти девочку в больницу на обследование?..
– Какое обследование? Что вы там обследовать собрались? – Это предложение окончательно привело женщину в ярость. Она упёрлась руками в бока, вытянула шею и, казалось, скоро отрастит клюв, чтобы пробить дыру в черепе Лан Цяо. – Вы что хотите сказать? Зачем очерняете[459] мою дочь?! Вы же тоже девушка! Понимать должны, какие слухи потом пойдут!..
Мужчина с лицом мрачнее тучи потянул жену за руку:
– Сказали: «Нет», значит нет. Хватит на них время тратить, у нас дел по горло. Пошли.
И оба со скоростью ветра унеслись прочь.
Тао Жань устало потёр лицо, подошёл к Ло Вэньчжоу и развёл руками:
– Видал? Все либо посылают адвокатов с претензиями, либо ведут себя вот так.
– Это ведь не родители той девочки, Лян Юцзин, которая заправляет всеми в школе? Как-то не похожи на членов попечительского совета. Кто это?
Тао Жань тяжело вздохнул:
– Родители Ван Сяо.
Капитан озадаченно нахмурился: почему родители пострадавшей шарахаются от полиции пуще обидчиков?
– Мы позвонили Ван Сяо. Она приходить отказалась, а родители категорически отрицают, что над их дочерью издевались. С утра пораньше явились сами и закатили скандал. Лао Ло, если так дальше пойдёт, никаких улик мы не соберём.
Всё произошедшее в «Юйфэнь» при желании можно было легко выдать за мелкие ссоры между учениками. Если бы Ся Сяонань не рассказала, что Ван Сяо заставили ночевать в общежитии мальчиков, управление в принципе не имело бы никаких оснований для проведения расследования. В конце концов, побои никто не снимал, а доказать факт оскорбления невероятно трудно. Даже при наличии прямых улик подросткам максимум светили выговор и воспитательная беседа. Они могли превратить жизнь сверстников в сущий ад, полный страха и унижений, но с точки зрения закона это был всего лишь незначительный инцидент. Дело о групповом сексуальном насилии разваливалось на глазах, так как обидчики по наущению адвокатов дружно хранили молчание, а жертва наотрез отказывалась признавать, что подверглась надругательствам.
– Босс, может… может, ну его, бросим это дело? – спросила Лан Цяо и вмиг приковала к себе потрясённые взгляды коллег.
В роли хорошего полицейского она всегда переигрывала, зато запугать могла кого угодно. Лан Цяо никогда не пасовала в драках и, казалось, не боялась ничего, кроме голода и кинзы. В её лексиконе просто не существовало слова «бросить».
– Раз Ван Сяо не хочет говорить об издевательствах – пускай, это её право. – Она сделала короткую паузу. – Для нас ведь первостепенно дело Фэн Биня, так? По нему есть и другие зацепки. Ся Сяонань рассказала, что Вэй Вэньчуань установил трекер на её телефон. Если парень действительно связан с Лу Гошэном, то вряд ли он действовал один. В конце концов, Вэй Вэньчуань всего лишь школьник, откуда у него столько власти? Думаю, надо сосредоточиться на его родителях.
– В твоих словах есть рациональное зерно, – поддержал её Тао Жань, нахмурившись. – Но нельзя одни преступления расследовать, а на другие закрывать глаза. В уголовном кодексе, насколько я помню, нет предписания браться только за крупные дела…
Лан Цяо собиралась что-то сказать, но передумала. Ло Вэньчжоу, заметив это, спросил:
– Ты чего вдруг?
– Я знаю, что мы должны довести расследование до конца, но… – Она заколебалась. – Не каждый взрослый, пережив такое, готов поделиться своей историей, что уж говорить о ребёнке. Девочке и так досталось, вытягивать из неё признание как-то… жестоко, что ли.
Жертва часто подвергается обвинениям со стороны: многие уверены, что если над человеком издевались, значит, была веская причина. Стоит дерзкому обидчику навесить на девушку ярлык «слабой и беззащитной», как сотни других тут же получат сигнал. Даже если они не решатся воплотить задуманное в жизнь, в мыслях всё равно будут готовы сорвать с неё одежду и втоптать в грязь.
Ло Вэньчжоу собирался заговорить, когда его окликнули со спины:
– Капитан Ло.
Сяо Хайян приблизился к начальнику неуклюжей походкой и протянул ему картонную папку.
– Это что? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Объяснительная, – глухо пробормотал Очкарик. – Прошу вернуть меня в команду.
Услышав это, Тао Жань не удержался от изумлённого возгласа:
– Ушам своим не верю! Сяо Сяо, что ты натворил? И когда успел!..
Сяо Хайян озадаченно перевёл на него взгляд. В общении с людьми он напоминал инертный газ и не сразу понял, что замкапитана не в курсе произошедшего.
Ло Вэньчжоу пробежался глазами по его шедевру. Молчаливый Сяо Хайян оказался настоящим графоманом и накатал от руки внушительный текст почти на десять тысяч иероглифов. Однако впечатлить начальника ему не удалось. Усмехнувшись, Ло Вэньчжоу хлопнул Сяо Хайяна по груди папкой с его мемуарами:
– С чего ты взял, что объяснительная поможет вернуться в команду? Мы что тут, по-твоему, в игры играем? Иди отсюда подобру-поздорову.
Застывший на месте Сяо Хайян напоминал близорукого зомби, которого, судя по пунцовому цвету лица, только что вынули из кипящего котла. Фэй Ду покачал головой, обошёл его и направился в кабинет за чашкой горячего кофе, но тут за его спиной вдруг раздался полный удивления возглас:
– Неужели это… президент Фэй?
Юноша нахмурился, но стоило ему обернуться, как на лице отразилось неподдельное изумление.
– Президент Вэй!
Ло Вэньчжоу проследил за его взглядом и увидел стройного мужчину средних лет в безукоризненном костюме. У него были впалые щёки, узкие глаза и необычная складка верхнего века, словно вырубленная топором. Когда он улыбался, взгляд из-под нависших век казался тяжёлым, как у шакала, налакавшегося крови.
Легендарный Вэй Чжаньхун собственной персоной.
– Какими судьбами президента Фэя занесло в управление, да ещё в такую рань?
Фэй Ду особо не афишировал свой необычный выбор университета, но и не делал из этого великой тайны. Причуды богатой молодёжи давно никого не удивляли: она и не на такое деньги тратила! Однако об участии Фэй Ду в расследовании посторонним знать не стоило, и он решил держаться подальше от управления, пока там находятся Вэй Чжаньхун с сыном. Фэй Ду поправил расстёгнутый ворот и сказал:
– Я просто подвёз друга на работу. – Затем он бросил на бизнесмена многозначительный взгляд и, понизив голос, добавил: – Связи в полиции никому не помешают.
Вэй Чжаньхун усмехнулся и посмотрел на стоящих неподалёку полицейских. Наглость распущенных мажоров, похоже, совсем не знала границ.
Фэй Ду наклонился к его уху и добавил:
– Можно узнать много полезного.
Вэй Чжаньхун слегка переменился в лице. Он вспомнил, что компания Фэй Ду первой отреагировала на смерть Чжоу Цзюньмао.
Ло Вэньчжоу молча наблюдал за представлением со стороны. Фэй Ду отступил на шаг, провёл большим пальцем по губам и лукаво улыбнулся, а затем с напускным беспокойством спросил:
– А вас что сюда привело в выходной?
Вэй Чжаньхун с горькой улыбкой подтолкнул вперёд стоявшего за ним подростка. Тонкими губами и острым подбородком парень походил на отца, но выглядел куда привлекательнее: вылитый председатель студсовета из дорам. При виде незнакомца он ничуть не смутился и с вежливой улыбкой поздоровался с Фэй Ду.
– Дети, как говорится, наши долги, – со вздохом произнёс Вэй Чжаньхун и намеренно повысил голос, объясняя то ли президенту Фэю, то ли полицейским неподалёку: – Этот непутёвый мальчишка натворил в школе делов: обижал сверстников, довёл бедолаг до того, что они не выдержали и сбежали, а потом попали в беду. Вот скажите, разве можно себя так вести? Это всё я: недоглядел, плохо воспитал. Позор на мою голову. Теперь привёл балбеса сотрудничать со следствием. – Вэй Вэньчуань оставался невозмутим, лишь слегка склонил голову. Отец похлопал его по плечу: – Я тебе что говорил? Муха на целое яйцо не сядет. Сам виноват: если бы не издевался над одноклассниками, не было бы ни сплетен, ни остальных проблем!
Фэй Ду вскинул брови:
– Сплетен?
Вэй Чжаньхун нахмурился, давая понять, что тема весьма щекотливая.
– У них в школе есть одна девочка, и из-за всей этой истории пошли грязные слухи… Нам-то ладно, а о ней что подумают? Мы сегодня как раз столкнулись в дверях управления с её родителями, они утверждают, что всё это полнейшая чушь.
Откуда успешный занятой бизнесмен мог знать в лицо родителей Ван Сяо, простых работяг?
«Обижал сверстников», «сотрудничать со следствием», «слухи» – с виду он вёл себя как разочаровавшийся в сыне отец, но на деле ясно давал понять полицейским, что сексуальное насилие, вне зависимости от того, было оно или нет, останется всего лишь «сплетнями».
Услышав слова отца, юный и неопытный Вэй Вэньчуань не сдержал самодовольной улыбки. Лан Цяо помрачнела, но Ло Вэньчжоу жестом пресёк любые попытки вмешаться.
– Тао Жань, проводи их в кабинет, – приказал он, затем подошёл к Фэй Ду, достал из кармана ключи и протянул ему: – Возьми и не мешайся тут под ногами. Брысь.
Юноша с улыбкой взял ключи, мельком взглянул на растерянных Лан Цяо и Сяо Хайяна и поспешно удалился.
– На что уставились? Живо за работу! – взревел Ло Вэньчжоу.
Десять минут спустя понурый Сяо Хайян, оборачиваясь на каждом шагу, вышел из оживлённого офиса муниципального управления. Он брёл по пустынной улице ранним субботним утром, точно тощий бездомный пёс, и думал о своей участи. Сяо Хайян прекрасно понимал, что на этот раз ему всерьёз грозит увольнение, и отчаянно старался исправить положение, но, похоже, делал это неумело и только распалял гнев Ло Вэньчжоу.
Неужели он больше не сможет служить в полиции?
Сяо Хайян остановился на пешеходном переходе и вдруг поймал себя на мысли, что небо не рухнуло. Фэй Ду оказался прав: работа и Гу Чжао долгие годы висели на душе Сяо Хайяна тяжким грузом, и, сбросив его, он испытал облегчение.
«Неужели я в самом деле такой?» – спрашивал себя Сяо Хайян, когда воздух разрезал автомобильный гудок. Он решил, что мешает проезду, и поспешил через дорогу, но, обернувшись, заметил машину капитана Ло. Стекло опустилось, и показалось лицо Фэй Ду:
– Садись.
– Не стоит, я недалеко живу, – отказался Сяо Хайян и поспешно добавил: – Спасибо.
– Я не собирался тебя подвозить, – с улыбкой ответил юноша. – Просто хотел навестить Ван Сяо, а адрес забыл. Не подскажешь?
Сяо Хайян растерялся, а когда опомнился, уже сидел в машине.
Президент Фэй, похоже, владел секретным приёмом похитителей из городских легенд[460]: он заманил Сяо Хайяна в свои сети всего парой фраз. По пути Фэй Ду заехал в магазин за ароматизаторами для автомобиля и безжалостно отправил старый освежитель воздуха с ядрёным запахом в мусорный бак. Сяо Хайян ждал в машине и ломал голову: «Я ему что, навигатор? Зная адрес, можно легко найти дом на карте…» Пока Фэй Ду был занят очень важным делом, Очкарик сидел с потерянным видом, даже забыл отстегнуть ремень.
– Так гораздо лучше, правда? – Из белоснежной фарфоровой подвески по салону разлился тонкий ягодный аромат и разбавил свежей волной тяжёлый воздух. Фэй Ду вздохнул: – Я уже несколько дней вожу его машину, и эта вонь сводила меня с ума.
Сяо Хайян был не в настроении обсуждать такие мелочи. Он поправил очки, нерешительно взялся за дверную ручку и протянул:
– Вы… Вы ведь знаете дорогу? Высадите меня, пожалуйста, у ближайшей станции метро.
Фэй Ду удивлённо посмотрел на него:
– Ты не поедешь со мной?
– Меня отстранили.
– Вот и отлично, – улыбнулся юноша, – тебя отстранили, а меня и не нанимали. Наведаемся к девушке как обычные граждане, и не надо никого предупреждать. – Не получив ответа, Фэй Ду пожал плечами и остановился у обочины. – Ладно, если не хочешь, я тебя не держу. Спасибо за помощь.
У входа в метро сновали люди, поблизости под открытым небом стоял газетный прилавок и варилась кукуруза на слабом огне. Сяо Хайян приоткрыл дверь, впустил в салон влажный холодный воздух, линзы его очков на мгновение заволокла белая пелена.
Фэй Ду больше не стал его уговаривать и включил радио. Звонкий голос диктора вещал на злобу дня: «Насилие в школах вновь стало одной из самых обсуждаемых проблем в обществе. Сталкивались ли вы с чем-то подобным в детстве? Наш слушатель, чей номер заканчивается на ноль ноль тридцать девять, пишет: „Сорок лет назад, когда я учился в начальной школе, меня подкараулили одноклассники и с криками „сукин сын“ бросили в реку. На воде тогда только образовалась тонкая корка льда, я весь продрог до костей и с тех пор мучаюсь от болей в суставах“. Как можно судить из сообщения, этой историей с нами поделился взрослый человек, который даже спустя много лет не может забыть, как ужасно с ним обошлись…»
Сяо Хайян коснулся ногой бордюра, но затем отдёрнул её, молча закрыл дверцу и с каменным лицом уставился в лобовое стекло. Фэй Ду с интересом наблюдал за ним. Сяо Хайян чуть подался вперёд, спина и плечи напряглись, а за линзами очков прятался полный настороженности взгляд, словно парень был готов в любой момент броситься подрывать вражеский дот. На лице Фэй Ду проскользнула тень улыбки, он переключил передачу и надавил на педаль газа.
– Ты, возможно, не слышал: вчера Ся Сяонань поделилась подробностями об издевательствах в школе, – как бы невзначай сообщил конфиденциальную информацию Фэй Ду. Краем глаза он заметил, что собеседник слушает его с предельной сосредоточенностью, и продолжил: – Теперь мы подозреваем, что в «Юйфэнь» происходило сексуальное насилие, но все причастные, будь то обидчики или жертвы, наотрез отказываются это признавать. – Глаза Сяо Хайяна округлились. Фэй Ду сделал короткую паузу и сменил тему: – Если бы не новые обстоятельства, Ван Сяо так и осталась бы в протоколе очередным сбежавшим подростком. Ты бывал у неё в гостях всего раз, но с ходу назвал точный адрес. Вот уж действительно уникальная память.
На самом деле даже людям с фотографической памятью требовалось время, чтобы вспомнить детали. Без раздумий они могли ответить только на вопрос, касающийся хорошо знакомой темы. Поэтому, приступая к новому расследованию, Сяо Хайян тщательно анализировал, систематизировал и запоминал всю информацию вплоть до мельчайших подробностей, чтобы потом с лёгкостью воспроизвести по запросу, как говорящая энциклопедия. Однако рассказывать о своей привычке он не стал и смущённо опустил голову.
– Честно говоря, когда человек твёрдо не собирается никуда ехать, он просто диктует адрес, а не прыгает в машину. Выходит, в глубине души ты всё же хотел этого? На словах ты отнекиваешься, но тебе небезразлично это дело. Иначе не примчался бы в управление с объяснительной на следующий же день после отстранения. Поди, всю ночь строчил?
Под глазами Сяо Хайяна залегли тёмные круги. После долгого молчания он наконец ответил:
– Объяснительная вряд ли что-то исправит.
Диверсию вовремя пресекли, а значит, его судьба оставалась во власти начальства. Капитан мог как замять дело, так и добиться немедленного увольнения со службы. Сяо Хайян вздохнул и уставился в запотевшее окно. В уголках его губ мелькнула насмешливая улыбка: даже если изначально Ло Вэньчжоу планировал пожурить его и спустить дело на тормозах, то гневная тирада нарушителя наверняка вывела капитана из себя и окончательно всё испортила.
– Каким человеком был замкапитана Гу? – вдруг спросил Фэй Ду.
Сяо Хайян замешкался и долго пытался подобрать слова, но в итоге лишь сухо сказал:
– Хорошим, очень хорошим…
Фэй Ду молчал, ожидая продолжения.
– Не знаю, почему он так жил… Взрослый мужчина, внешне ничем не хуже других, а женой так и не обзавёлся. Поселился в убогой конуре, часть зарплаты отсылал матери, а остальное понемногу раздавал каким-то левым людям – на себя почти ничего не тратил. Помню, как к нему приходили в гости друзья и упрекали за то, что он спускает все деньги на информаторов. К Гу Чжао с протянутой рукой шёл весь Яньчэн, и он был готов помочь каждому, хотя сам не имел ничего за душой, даже на работу ездил на велосипеде…
В книгах часто пишут о великих героях, посвятивших себя служению государству и народу, так каким героем был Гу Чжао? Бедным? Печальным? Одиноким? Рыцарем на дребезжащем велосипеде?
Сяо Хайян осёкся и, прикрыв ладонью лицо, пробормотал:
– Я ни на кого не злюсь, просто чувствую себя…
– Бесполезным, – закончил за него Фэй Ду. – Когда ты нуждался в Гу Чжао, он всегда защищал тебя, а когда ему понадобилась твоя помощь, ты оказался бессилен.
Слова острыми иглами вонзились Сяо Хайяну в грудь. Его плечи поникли, «взрослая» оболочка, с трудом поддерживаемая долгие годы, рассыпалась, и показался мальчишка, который четырнадцать лет назад подглядывал в щель приоткрытой двери.
– Простите…
– За что ты всё время извиняешься? – Фэй Ду не поддался этим сентиментальным настроениям. – Неужели ты так и не понял, почему капитан Ло прикрыл тебя после той выходки?
Сяо Хайян немного пришёл в себя, несколько озадаченно посмотрел на собеседника, а затем наконец сообразил, что к чему, и чуть не подскочил на месте:
– Он… Это… А…
Фэй Ду прищурился и остановил машину.
– Приехали. Ван Сяо ведь здесь живёт?
Дом находился в старом районе города, некогда в нём располагалось общежитие. Поговаривали, что жильцы до сих пор не получили право собственности на квартиры. У входа в подъезд в инвалидном кресле сидела пожилая женщина и грелась на солнышке возле горы мусора, который уже давно никто не вывозил. Все, кто смог скопить хотя бы немного денег или взять кредит, отсюда съехали, остались в основном одни старики, больные и немощные. И стены дома, и его обитатели – всё здесь источало уныние и обречённость. С порога гостей встречал тёмный длинный коридор, по обеим сторонам которого, как в курятнике, тянулось два десятка тесных клетушек.
Фэй Ду осторожно обошёл лужу неизвестной жидкости на полу и спросил:
– Почему они здесь живут?
– Родители Ван Сяо работают в городской транспортной компании и весьма неплохо получают плюс в свободное время не отказываются от халтуры. Но на себя почти ничего не тратят, всё откладывают на обучение дочери за границей.
– А почему обязательно за границей?
– Говорят, Ван Сяо начала отставать от сверстников ещё в средней школе, тогда учитель предложил родителям отказаться от высшего образования и вместо старшей школы отправить девочку в техникум обучаться ремеслу. Мать с отцом не хотели, чтобы дочь пошла по их стопам, и закатили в школе скандал. А потом, когда узнали о международной программе в «Юйфэнь», отдали все деньги, которые копили на первоначальный взнос по ипотеке, и перевели Ван Сяо туда.
Фэй Ду посмотрел на Сяо Хайяна, и тот смущённо отвёл глаза.
– Это было в досье, я изучал его перед допросом учительницы… Квартира двести четыре.
Родители Ван Сяо и правда не теряли времени зря: из муниципального управления сразу отправились на подработку. Они напоминали ослов, что изо дня в день прут напролом и тащат за собой дочь, как куклу, к «светлому будущему», ничуть не заботясь о её желаниях и чувствах.
Фэй Ду постучал, глазок вскоре потемнел.
– Ван Сяо? – обратился к ней Фэй Ду с таким видом, будто между ними нет никакой двери. – Мы из муниципального управления. Ты, должно быть, помнишь моего коллегу Сяо Хайяна.
В квартире стояла тишина, но глазок оставался тёмным – значит, девочка ещё стояла у порога.
– Мы можем поговорить? – Она хранила молчание. Сяо Хайян с тревогой посмотрел на своего спутника, и тот спокойным голосом добавил: – Я знаю, тебе есть что сказать.
Через несколько секунд раздался щелчок, но не успела Ван Сяо толком открыть дверь, как Фэй Ду захлопнул её обратно.
– Так нельзя. – Под ошеломлённым взглядом Сяо Хайяна он достал из кармана ручку, снял с двери рекламную листовку, написал на ней свой телефон и просунул в щель внизу. – Разве тебя не учили не открывать посторонним, когда ты дома одна? Это небезопасно. Вот мой номер, мы с коллегой будем ждать на заднем дворе, ты сможешь увидеть нас из окна. Если захочешь поговорить, просто позвони, хорошо?
Мгновение спустя листовка исчезла. Фэй Ду покосился на коллегу и направился на улицу, Сяо Хайян поспешил следом. Уже снаружи он тихо спросил:
– Почему мы просто не зашли в квартиру?
– Когда двое незнакомых мужчин стучатся в дом, даже самая смелая девушка задумается, прежде чем открыть. Ван Сяо бы нас не впустила: на двери наверняка висела цепочка. – Фэй Ду поёжился от холодного ветра и плотнее намотал шарф вокруг шеи. – Думаю, она бы сразу нас выгнала.
Сяо Хайян всё ещё не понимал, чем разговор через окно лучше. В подъезде хотя бы было тепло…
– В коридоре сильное эхо, и неизвестно кто может подслушать. Под давлением Ван Сяо всё равно ничего бы нам не сказала, а так вместе с номером я передал ей инициативу и, наоборот, сделал хозяйкой положения. Плюс решётки на окнах дарят чувство защищённости, в отличие от двери, через которую постоянно входят и выходят.
Сяо Хайян кивал на каждое слово Фэй Ду, точно прилежный первоклашка. Он уже забыл, как вчера крыл его последними словами за звонок, который свёл на нет попытку придать дело огласке. За разговором оба вышли на пустой задний двор. Фэй Ду остановился на расстоянии тридцати – сорока метров от здания, и вскоре у него зазвонил телефон. Он поднял взгляд. Окна двести четвёртой квартиры были плотно завешаны шторами, но в углу виднелась неестественная складка тяжёлой ткани: кто-то осторожно выглядывал наружу. Фэй Ду достал наушники, один отдал Сяо Хайяну, другой вставил себе в ухо и поднял трубку.
– Алло… – раздался хриплый и взволнованный девичий голос. – Мои родители уже побывали в управлении сегодня утром.
– Да, мы их видели. Но хотели бы поговорить с тобой лично, – пояснил Фэй Ду.
– М-мне нечего вам сказать. Я уже ответила на все вопросы, больше я ничего не знаю. Пожалуйста, уходите.
В телефонной беседе Ван Сяо чувствовала себя более уверенно, а вот Сяо Хайян, наоборот, занервничал: он никак не мог отделаться от мысли, что любой неосторожный вздох спугнёт девушку и заставит бросить трубку.
Фэй Ду не спешил задавать главный вопрос и начал издалека:
– Ты знала, что в этом году «оленем» выбрали Ся Сяонань? Если бы она не сбежала, после вечеринки все бы над ней издевались.
– Да, Фэн Бинь говорил.
– У тебя были хорошие отношения с Фэн Бинем и Ся Сяонань? Вы дружили?
– Нет, – после паузы ответила Ван Сяо. – С Ся Сяонань за всё время мы перекинулись лишь парой фраз, Фэн Биня я тоже толком не знала. Я вообще ни с кем в школе не общаюсь, все меня сторонятся.
Фэй Ду приподнял голову и с лёгкой улыбкой взглянул на закрытое окно двести четвёртой квартиры.
– Раз вас ничего не связывало, зачем ты удрала вместе с ними? Если бы Ся Сяонань стала «оленем», все бы переключились на неё и оставили тебя в покое. Почему ты не выдала их, когда узнала о побеге?
Ван Сяо молчала, но, к удивлению Сяо Хайяна, трубку не вешала. Фэй Ду выдохнул облако пара и мягко произнёс:
– Человек не всегда мыслит свободно. Внешние силы постоянно пытаются сформировать твоё отношение, заставляют принимать общие стандарты, соглашаться с самым громким мнением, даже если оно идёт вразрез с твоими интересами и вообще противоречит здравой логике.
Девушка на том конце провода тихо всхлипнула.
– Но пока в тебе есть хоть капля жизни, ты настоящая всё равно будешь пытаться подать слабый голос. – Фэй Ду пристально смотрел на штору, словно сквозь неё видел лицо Ван Сяо. – Это она сказала тебе пойти с Фэн Винем, бросить вызов системе и защитить одноклассницу, с которой вы даже не были близки. Неужели она не хочет, чтобы мерзавцы получили по заслугам? Ван Сяо. – Он сделал короткую паузу и понизил голос: – Когда тебя выгнали из комнаты и отправили ночевать в общежитие к мальчикам, тебя там кто-нибудь обижал?
У Сяо Хайяна перехватило дыхание. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем вновь раздался тихий девичий голос:
– Нет…
Подскочившее к горлу сердце Сяо Хайяна ухнуло вниз и ударилось о рёбра. Фэй Ду беззвучно выдохнул и опустил взгляд.
– Я… Я… – Ван Сяо задыхалась от слёз. – Нет, но я слышала… про него…
– Про кого? – подхватил Фэй Ду после секундного замешательства.
– Про того, кто убил Фэн Биня…
Сяо Хайян вздрогнул:
– Что ты сказала?
Фэй Ду жестом велел ему молчать и заговорил сам:
– Слышала? От кого? Насколько я помню, мы не разглашали имя убийцы.
– Д-девушка в управлении спросила, видела ли я мужчину лет сорока со злым лицом, длинным, будто накладным, подбородком и косыми глазами.
Они задавали этот вопрос всем сбежавшим школьникам и намеренно не называли преступника по имени. Если подростки что-то припоминали, то им показывали снимок и фоторобот Лу Гошэна. Однако Ван Сяо, похоже, имела в виду не это.
– Я не выходила из мотеля и не видела его, но… – Ван Сяо замялась. – Я не уверена…
– Ничего, – мягко произнёс Фэй Ду, – просто расскажи нам всё, что знаешь. Даже если ошибёшься, никто не станет тебя ругать.
– По воскресеньям нас отпускают домой, но мои родители работают в выходные и, чтобы я не тратила время впустую, запрещают мне приезжать. В тот день все ребята разошлись кто куда. Я осталась одна заниматься в классе, потом пошла в туалет, а когда собиралась выйти, услышала голоса Лян Юцзин и её подруг. – Ван Сяо сделала паузу. – Я… Я испугалась, что они опять начнут меня донимать, поэтому спряталась в кабинке и ждала, пока все уйдут. Девочки думали, что их никто не слышит, Лян Юцзин спросила: «Интересно, чем занимается друг Вэй Вэньчуаня? Весь такой из себя важный, зашёл всего на пять минут, даже воды не выпил и перчатки не снял».
Веки Сяо Хайяна дрогнули. Не пил и не снимал перчатки: видимо, боялся оставить ДНК и отпечатки пальцев.
– А её подруга ответила: «На большую шишку не похож, выглядит злобно, да ещё и глаза косят – жуть».
– Помнишь, когда это было? – поинтересовался Фэй Ду.
– Да, в начале ноября, в первые выходные. У Вэй Вэньчуаня как раз был день рождения, он позвал ребят отмечать.
– Фэн Бинь тоже был приглашён?
– Да, раньше они хорошо общались.
Трудно поверить, что после пятнадцати лет в бегах Лу Гошэн вдруг объявился на дне рождения школьника. В деле «триста двадцать семь» двое его подельников шли на преступления ради денег, и только он убивал ради извращённого удовольствия. Даже окажись Вэй Вэньчуань его родным сыном, такой законченный псих не удостоил бы его вниманием. Так для чего Лу Гошэн пришёл туда? По всей видимости, чтобы лично увидеть будущую жертву!
На тот момент Фэн Бинь уже общался с таинственным незнакомцем под ником «Передай привет Шатову» и вовсю планировал грандиозное разоблачение, не зная, что сам находится под прицелом.
– Ты знаешь, о каком месте шла речь? – спросил Фэй Ду.
– Нет, они не говорили.
Сяо Хайян нахмурился. Ван Сяо, подумав, добавила:
– Я слышала, как одна из девочек жаловалась, что у них в ресторане неправильный фо тяо цян[461]. Мол, кто добавляет туда бок-чой?[462] Это же просто смешно… Лян Юцзин нравится Вэй Вэньчуань, так что она сразу взбесилась и велела подруге помалкивать, раз та ничего не смыслит в кулинарии. Сказала, что это высокая кухня и повар сделал блюдо более полезным…
– «Мелодия дракона» в Бэйюане, – догадался Фэй Ду, услышав про бок-чой. – Спасибо, ты очень помогла.
В окнах двести четвёртой квартиры вдруг раздвинулись шторы. Девушка протёрла ладонью запотевшее стекло, и за железной решёткой показалось бледное измождённое лицо. Миловидные черты омрачал затравленный взгляд и отпечаток долгих страданий.
Повисла тишина. Ван Сяо долго молчала, но не бросала трубку, словно хотела сказать что-то ещё. Сяо Хайян едва не подпрыгивал на месте: ему не терпелось расправить крылья и вернуться в управление, а затем перевернуть «Мелодию дракона» вверх дном. Но то ли ему передалось спокойствие Фэй Ду, то ли ещё по какой-то причине он взглянул на Ван Сяо – и буря в груди начала стихать. Ему вдруг вспомнилось, как судачили соседи, указывая на пустую квартиру Гу Чжао четырнадцать лет назад; как он, ещё совсем мальчишка, бросился на них с кирпичом… Сяо Хайян не был героем. Каждый раз, когда он пытался дать отпор, соперник непременно укладывал его на землю, а после сама жизнь безжалостно топталась по спине.
Рыцари стояли на холодном пронизывающем ветру и ждали, пока заточённая в башне Рапунцель спустит из окна свои волосы.
– Я… Я некрасивая, учусь плохо, не умею ладить с людьми, – вдруг затараторила Ван Сяо. – Родители целыми днями пашут как проклятые. Говорят, что мы до сих пор живём в этой дыре только из-за меня. Постоянно твердят о том, что я должна стараться, а у меня не получается! Потрачено столько денег, а я теперь даже не знаю, смогу ли учиться дальше… Может, такой, как я, и вовсе не стоило рождаться на свет?
– Ты… – начал Фэй Ду, но Сяо Хайян его перебил.
– В детстве я был очень странным. – Он поймал на себе взгляд Фэй Ду и усмехнулся: – Да я и сейчас не лучше – видимо, такой уж от природы. Никто не хотел со мной дружить, с коллегами отношения тоже не клеятся. Когда родители разводились, отец указал на меня пальцем и сказал матери: «Оставь эту обузу себе, я дам тебе побольше денег…» От меня не было ни малейшей пользы. Только представь: я, полицейский, возвращался как-то после работы домой и увидел карманника. Я попытался его схватить, а он сбил меня с ног и удрал прямо из-под носа. Но даже после этого я не опустил руки. В конце концов, впереди целая жизнь, вдруг всё наладится?..
Ван Сяо прислонилась к окну и разрыдалась.
– Если однажды ты захочешь, чтобы обидчики получили по заслугам, не звони сто десять. Лучше сразу набери этот номер – я лично отвезу тебя в муниципальное управление, – пообещал Фэй Ду и подтолкнул Сяо Хайяна. – Идём.
Тот молча побрёл следом. Отогревшись в тёплом салоне автомобиля, он наконец собрался с духом и спросил:
– Что… Что мне сделать, чтобы вернуться в команду?
Фэй Ду не отвечал и с сосредоточенным видом смотрел на дорогу.
– Вы ведь сами говорили, что капитан Ло никому не сообщил о моём отстранении, – нервно добавил Очкарик. – У вас… так хорошо подвешен язык, можете… взглянуть на мою объяснительную и сказать, что лучше исправить?
– Думаешь, ваш босс развлекает себя чтением этих сочинений? – с улыбкой спросил Фэй Ду.
На лице молодого полицейского отразилось недоумение. Когда они миновали перекрёсток, Фэй Ду покачал головой, достал из кармана служебное удостоверение и бросил на колени ошарашенному Сяо Хайяну.
Тем временем Ло Вэньчжоу наблюдал за допросом Вэй Вэньчуаня через монитор. Перед лицом двух следователей пятнадцатилетний парень оставался всё так же непоколебим, не дрогнула даже его неизменная лёгкая улыбка в уголках губ.
– Вэй Вэньчуань, по словам свидетелей, ты как главарь школьной группировки регулярно подстрекал других к издевательствам, унижал и наносил телесные повреждения одноклассникам. Ты это признаёшь?
Парень пожал плечами, приподнял изящные брови и развёл руками:
– Группировки? Цзецзе[463], неужели у вас нет коллег, с которыми вы общаетесь чаще остальных? Если компания друзей-одноклассников – «группировка», тогда у вас с сослуживцами, получается, «банда»?
Лицо Лан Цяо потемнело.
– Кто кому здесь вопросы задаёт? Ещё слово не по делу, и я оформляю задержание.
Угроза не произвела на Вэй Вэньчуаня должного впечатления.
– Для ареста нужны основания, правда? Кого я унизил, кому навредил? У вас есть видео- или аудиозаписи, подтверждающие это? Вы проводили медицинское освидетельствование?
Тао Жань нахмурился:
– Вэй Вэньчуань, советую сменить тон. У нас есть неопровержимые доказательства твоей причастности к делу о сексуальном насилии. У тебя обеспеченная семья, хорошие оценки в школе, блестящие перспективы. Неужели ты хочешь испортить себе жизнь судимостью и провести несколько лет за решёткой?
– Кого насиловали? Ван Сяо? – Парень прикрыл ладонью половину лица и презрительно усмехнулся: – Не смешите, товарищ полицейский. Посмотрите на меня и на неё. Я бы со стыда сгорел, если бы случайно к ней прикоснулся. Какие у вас «неопровержимые доказательства»? Слова Ван Сяо? Боже, уроды и правда готовы пойти на всё, чтобы привлечь внимание.
– Хватит ломать комедию! Как ты объяснишь установку трекера на телефон одноклассницы?
На этот раз Вэй Вэньчуань оказался застигнут врасплох. На его лице проступили гнев и удивление, словно он поверить не мог, что Ся Сяонань посмела его предать. Впрочем, парень быстро взял себя в руки. Он откинулся на спинку стула и опустил веки.
– Вы про Ся Сяонань? Да, я это сделал. Она симпатичная девчонка, мне захотелось с ней немного поиграть. Ни о каком вторжении в личную жизнь тут речи нет: я не скрывался и установил программу прямо у неё на глазах. При желании Ся Сяонань всегда могла её удалить или, если не умеет, просто не пользоваться телефоном. Всё было по обоюдному согласию, разве это преступление?
– В таком случае почему ты не предоставил информацию о местоположении Ся Сяонань, когда их искали учителя и полиция?
– Меня об этом никто не просил. Да и с чего я должен за них волноваться?
– Перед убийством Фэн Биня преступник выследил их с помощью трекера на телефоне Ся Сяонань. Как ты это объяснишь?
Вэй Вэньчуань уверенно посмотрел в глаза Тао Жаню и холодно улыбнулся:
– Во-первых, убийца уже пойман? Это он признался, что нашёл Фэн Биня по трекеру? Во-вторых, даже если всё так, доступ к примитивной программе мог получить любой желающий. Я тут при чём? В-третьих, судя по вашим словам, в момент убийства Фэн Биня Ся Сяонань была рядом, почему преступник оставил её в живых? Разве вам не кажется это подозрительным? И снова: какое это имеет ко мне отношение?
Терпение Ло Вэньчжоу лопнуло. Он развернулся и направился в комнату для допросов, чтобы задать трёпку мелкому ублюдку, но вдруг зазвонил телефон.
– «Мелодия дракона» в Бэйюане? – переспросил капитан сдавленным голосом и остановился. – Ты уверен? Нет… Никому об этом не говори. Приезжать не надо, лучше присмотри за этим идиотом Сяо Хайяном. Обсудим всё дома.
Ло Вэньчжоу повесил трубку, чувствуя, как бешено колотится сердце в груди. Он сделал несколько кругов по комнате, затем залпом осушил полчашки чая и, переведя дух, взял в руки рацию:
– Раз не хочет признаваться, останется здесь на день. Ишь какой дерзкий! Найдите ребят, пусть допрашивают сопляка по очереди. И не таких раскалывали!
Раздав указания, капитан отзвонился начальству, отчитался о проделанной работе и полчаса спустя вышел в коридор. Как бы невзначай он бросил взгляд на камеру видеонаблюдения в углу, вызывающе закурил и не спеша направился к выходу. «Некоторые люди изменились», – вдруг промелькнула у него в голове фраза из предсмертного письма лао Яна. Попытка задержать Чжэн Кайфэна обернулась провалом из-за утечки информации, и негодяй пал от рук закулисных кукловодов. На этот раз ни в коем случае нельзя спугнуть врага.
Капитан спустился вниз, стряхнул пепел в урну и оглянулся на здание с национальным гербом. Его вдруг посетило чувство, что они уже очень близки к развязке.
Сяо Хайян напряжённо сидел на диване в гостиной Ло Вэньчжоу и таращился на Ло Иго. Протрезвевший кот ощетинился и принялся с недовольным видом расхаживать вокруг незнакомца, а затем, задев его штанину пушистым хвостом, вдруг грозно оскалился и зашипел. Сяо Хайян молча подобрал ноги. Господин кот убедился, что этим кожаным мешком можно помыкать, надменно задрал морду, вскочил на чайный столик и, гордо выпятив грудь, продолжил пристально наблюдать за целью.
Фэй Ду налил гостю чашку чая и, пользуясь отсутствием Ло Вэньчжоу, заглянул в винный шкаф. Порывшись в бутылках посредственного красного вина, он, что называется, выбрал генерала среди карликов и наполнил бокал. Ло Иго, учуяв запах алкоголя, сразу засеменил к Фэй Ду. Сперва он ласково тёрся о его ногу и урчал, затем, не добившись внимания, сменил тактику. Он вытянул лапу и попытался зацепиться за штанину, чтобы потом взобраться по ней на руки, как частенько проделывал с Ло Вэньчжоу. Фэй Ду отхлебнул вина и выразительно посмотрел вниз. Ло Иго замер, спустя мгновение осторожно опустил лапу, свернулся клубком и больше не позволял себе вольностей.
– У тебя очень послушный кот, – отметил Сяо Хайян.
– Это кот Ло Вэньчжоу, – как ни в чём не бывало ответил Фэй Ду. – Правда, в последнее время кормлю его в основном я.
Другой человек наверняка бы задумался: «С чего это он кормит кота капитана?» – и спросил бы: «Ты что, здесь поселился?» Но не таков был Сяо Хайян: все его мысли занимал Лу Гошэн. Он почти бессознательно последовал за Фэй Ду и даже не заметил, как очутился на диване своего начальника. Рассеянно хмыкнув, Очкарик проигнорировал заявление Фэй Ду и заговорил о деле:
– Я тут подумал: если Лу Гошэн в ресторане был так осторожен, по словам Ван Сяо, почему оставил свои отпечатки во время убийства Фэн Биня?
Фэй Ду даже растерялся: как в отдел уголовного розыска муниципального управления берут таких тугодумов?
На лице Сяо Хайяна читалось искреннее непонимание. Фэй Ду сделал глоток вина, сел в противоположный угол дивана и, вытянув длинные ноги, пояснил:
– В районе башни ведётся видеонаблюдение. За последние пятнадцать лет Лу Гошэн почти не изменился внешне и наверняка понимал, что в ночь убийства попадёт в кадр, поэтому не видел смысла надевать перчатки. Человек, который столько времени провёл в бегах, наверняка скучает по свободе. В обычной жизни он вынужден вести себя осторожно, иначе полиция снова откроет на него активную охоту. Но в день убийства Фэн Биня всё было иначе. Он точно знал, что ему помогут скрыться, и наслаждался моментом.
На счету Лу Гошэна числилась уже не одна человеческая жизнь, и до тех пор, пока заключение ему не грозило, он глазом не моргнув увеличил бы количество.
– Известный беглый преступник, попавший в поле зрения Небесной сети, – идеальный громоотвод для заказчика.
Когда дело доходило до работы, шестерёнки в мозгу Сяо Хайяна крутились вполне шустро. Он сразу кивнул:
– Это я понимаю. Меня смущает другое: Лу Гошэн убил парня, забрал у девушки телефон и отпустил её. Почему?
Неужели ему не пришло в голову, что полиция допросит Ся Сяонань и выйдет на заказчика, от которого он так старался отвести подозрения?
Фэй Ду ответил не сразу. Ло Иго подобрался к нему поближе, положил голову на колени и, пригревшись, вскоре заснул.
Причин, по которым Лу Гошэн не убил Ся Сяонань, могло быть много. Например, того требовал заказчик, потому что посчитал девушку, предавшую Фэн Биня, своей; польстился на её красоту и захотел оставить в качестве трофея; или просто по наивности решил, что заткнёт Ся Сяонань угрозами и полиция ничего не узнает. Самого Лу Гошэна тоже не стоило сбрасывать со счетов: в конце концов, среди его жертв до сих пор не было ни одной женщины. Поведение психопатов слабо подчиняется здоровой логике. По своим причинам они могут испытывать сочувствие к людям с определёнными чертами и при этом зверски убивать остальных. Пока полиция не схватит Лу Гошэна, предполагать можно что угодно.
Ясно было одно: если бы Ся Сяонань умерла той ночью, а её телефон пропал, никто никогда не узнал бы, что одна из жертв была соучастницей преступления. Всё выглядело бы как трагическое стечение обстоятельств, полицию бы пожурили за то, что прозевала беглого преступника, и на этом бы все успокоились. Но теперь из-за череды совпадений безупречное убийство обернулось громким скандалом… Как раз вскоре после дела семьи Чжоу.
Если бы «те люди» допускали столь нелепые промахи, они уже давно оказались бы в руках правосудия.
В сумерках приехали Тао Жань с Ло Вэньчжоу и привезли с собой кучу пакетов с ингредиентами для хого[464]. Похоже, в перерыве между сверхурочной работой начальство решило устроить небольшую вечеринку. Сяо Хайян озадаченно наблюдал за тем, как капитан открывает дверь своим ключом, привычным движением подпинывает ботинки к обувнице, и только тогда задумался: «А чей это вообще дом?»
Тао Жань с улыбкой протянул Фэй Ду холщовую сумку.
– Сяо Сяо тоже пришёл на ужин?
Сяо Хайян уже несколько раз порывался уйти, но сдавался после просьб Фэй Ду подождать. Он надеялся на участие в тайном расследовании, а в итоге получил хого.
– Ну… Я…
Фэй Ду открыл сумку и увидел внутри небольшой чёрный прибор – антипрослушка!
– Он пришёл передать объяснительную, – перебил Сяо Хайяна Фэй Ду, сообразив, что к чему, – и извиниться. Не стоило вчера дерзить начальству на глазах у посторонних. Чтобы загладить вину, он даже купил две упаковки импортного кошачьего корма. Верно?
На самом деле корм купил сам Фэй Ду в ближайшем к дому супермаркете, но за день Сяо Хайян выработал привычку доверять новому товарищу и растерянно закивал.
– Импортного? – Ло Вэньчжоу взглянул на своего нерадивого подчинённого. – Наш баловень даром что беспородный, незнакомые корма не жалует, попробуй дать не тот – мигом опрокинет миску!
Он осёкся, заметив, как Ло Иго с аппетитом уплетает новый деликатес. Судя по его довольному виду, крушить квартиру он вовсе не собирался.
Вот же продажная скотина!
Все ингредиенты для хого были куплены специальными наборами и требовали минимальной подготовки, чтобы даже новичок справился. Поставив кастрюлю на плитку и залив суповую основу водой, гости принялись болтать на отвлечённые темы, с опаской поглядывая на Ло Иго. Фэй Ду отправился на кухню мыть овощи. Едва он переступил порог, как Ло Вэньчжоу повёл носом и спросил:
– Ты пил вино?
Фэй Ду рассудил, что у человека с таким ужасным ароматизатором в машине, должно быть, проблемы с обонянием, и беспечно отмахнулся:
– Нет, виноградный сок.
Ло Вэньчжоу сердито шлёпнул юношу по руке:
– Врёшь как дышишь!
Фэй Ду понял, что его разоблачили и, чтобы не продолжать перепалку, схватил тарелку с грибами и упорхнул прочь.
Из кастрюли доносился насыщенный аромат бульона, на широком столе плотными рядами стояли тарелки с мясом, овощами и морепродуктами. Ло Иго кругами бродил вокруг и жалобно мяукал в надежде на угощение, пока четверо мужчин с предельно сосредоточенным видом вели праздные беседы.
– Кто сказал, что ты необщительный? Вон пришёл же к нам на хого – чем не общение? Сяо Сяо, не спорь, все сближаются за пару ужинов… Ладно, завтра опять на работу, давайте сегодня хорошо, вкусно поедим, но вместо вина выпьем чаю… Ваше здоровье! – Голос Тао Жаня звучал весело, но на его лице не было ни намёка на улыбку.
Он включил антипрослушку и подал Ло Вэньчжоу знак, что всё готово. Сяо Хайян сосредоточенно стукнул друг об друга две фарфоровые чашки, как будто с кем-то чокался. В кастрюле бурлили специи. Индикатор на панели глушилки слабо мигал, пока она испускала невидимые глазу импульсы. Ло Вэньчжоу взял её в руки и встал.
– Всё, закрыли тему. Сяо Хайян, ты уже не маленький, так что впредь думай, кому что говоришь. Не все такие терпеливые, как я… Пойду проверю, как там лапша.
Капитан принялся за обход квартиры.
– Фэй Ду, сколько можно залипать в телефоне? Всех денег не заработаешь, поешь спокойно!
Тао Жань понял намёк и подхватил:
– Так, всё. Давайте, как в интернете пишут: складываем все телефоны вместе, кто первым возьмёт, тот платит за сегодняшний ужин!
Фэй Ду достал откуда-то пакет из специального материала, изолирующего сигнал, убрал в него все сотовые и плотно застегнул. Когда Ло Вэньчжоу подошёл к прихожей, индикатор на детекторе вспыхнул красным. Капитан тотчас изменился в лице, Тао Жань прибавил звук на телевизоре, и все дружно уставились на огонёк, который по мере движения мигал всё быстрее. Ло Вэньчжоу остановился возле вешалки, снял потрёпанную сумку Тао Жаня и под оглушающую музыку начал в ней рыться. Во внутреннем кармане под застёжкой оказался спрятан жучок.
Четверо мужчин молча переводили взгляды с крошечной вещицы друг на друга, и только Ло Иго думал о еде. Заметив, что никому до него нет дела, он недовольно взвыл. Ло Вэньчжоу подошёл ближе и подхватил его одной рукой. Кот начал нервно болтать лапами в воздухе, недоумевая, что вдруг нашло на заведующего лотком, и истошно завопил на весь дом. Капитан зачерпнул половником кипящий бульон и плеснул на портфель. Раздался треск, повеяло странным запахом от старой кожи, и красная лампочка на приборе погасла.
Некоторое время все стояли в оцепенении. Ло Вэньчжоу отпустил Ло Иго, сработавшего шумовой завесой, и первым нарушил молчание:
– Таотао, ты с этой сумкой ходишь уже лет десять, она вся штопана-перештопана, молния разваливается, настало время перемен. У меня есть парочка новых портфелей, потом выберешь, какой понравится.
Тао Жань выдавил из себя слабую улыбку:
– Идёт. Возьму самый дорогой.
– Кто мог это сделать? – спросил Сяо Хайян.
Замкапитана уже оправился от потрясения и, отхлебнув травяного чая, сказал:
– Кто угодно. В сумке нет ничего ценного, поэтому я бросаю её где попало. Люди в метро, знакомые, информаторы, свидетели, пострадавшие – вариантов тьма, это необязательно кто-то из наших.
– Верно, – Фэй Ду опустил несколько ломтиков мяса в кипящий бульон. – Я бы, например, повесил жучок на каждого из вас, а на лао Ло сразу парочку.
Кабинет Ло Вэньчжоу был настоящим проходным двором, а его вещи валялись по всему управлению. Если кому-нибудь из коллег не хватало мелочи на сигареты, он мог просто покричать капитану и спокойно взять у него из сумки, так что и подкинуть жучок не составляло труда.
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул и заговорил так тихо, что голос едва был слышен на фоне бульканья из кастрюли:
– Лао Ян упоминал Гу Чжао и дело «триста двадцать семь» в своём предсмертном письме. Значит, тот, кто за этим стоит, сейчас должен быть уже пожилым человеком. Например, кто-нибудь из старой гвардии. Возможно, как раз по этой причине преступники обосновались в Яньчэне.
Озадаченный взгляд Сяо Хайяна метался между коллегами.
– К-кто такой лао Ян? О чём речь?
Тао Жань вопросительно посмотрел на капитана, тот похлопал Сяо Хайяна по плечу и кратко представил:
– Этого дурня воспитывал Гу Чжао. Можно сказать, он родственник невинно пострадавшего ветерана.
Фэй Ду пожал плечами:
– В таком случае я родственник преступника, предавшего «организацию» и тоже ставшего жертвой.
– Мы с Тао Жанем пытаемся выяснить правду об убийстве нашего наставника лао Яна, который погиб три года назад, – пояснил Ло Вэньчжоу. – Не так давно его жена передала нам предсмертное письмо. Каждый из нас располагает разной информацией, предлагаю за ужином обменяться сведениями.
Они будто вслепую продирались сквозь густой туман. Все четверо отправились во тьму, кто в поисках справедливости, кто по личным мотивам, и теперь после долгих блужданий их пути, взявшие начало в разных точках, наконец сошлись в один. В бескрайнем мраке загорелись крохотные огни.
– Я могу задержать Вэй Вэньчуаня с отцом, но ненадолго, – сказал Ло Вэньчжоу. – У нас нет никаких доказательств, а парень даже не совершеннолетний. Они прекрасно это понимают и чувствуют себя в безопасности. Времени мало. Что будем делать дальше? Проверка «Мелодии дракона» точно не лучшая идея. Я разузнал: здание принадлежит Вэй Чжаньхуну. В теории можно достать записи с камер видеонаблюдения поблизости, но для этого нужен официальный запрос и веская причина. Я не могу затребовать их по велению левой ноги. В отделе полно народу, даже если жучок Тао Жаню подкинул кто-то со стороны, всё равно нельзя исключать утечку. Пока не нанесём решающий удар, будем держать всё в секрете.
– А если обратиться к информаторам? – предложил Тао Жань.
– Можно ли им доверять? – вмешался Сяо Хайян. – Среди них встречаются люди всех мастей, никогда точно не знаешь, с кем они общаются и на кого ещё работают. Я подозреваю, что дядю Гу подставил как раз один из информаторов.
До сих пор хранивший молчание Фэй Ду вдруг произнёс:
– Можем задействовать моих людей.
Здание «Мелодии дракона» в Бэйюане было построено по всем правилам фэншуй. В нём насчитывалось более тридцати этажей, верхние занимал отель, нижние – коммерческие помещения и офисы, а посередине разместились рестораны с видом на город. В хорошую погоду солнечные лучи проходили сквозь панорамные окна и переливались радугой на соседнем здании, но сегодня солнце ещё не взошло.
В четырёх заведениях гостям предлагали насладиться шведским столом, западной, юго-восточной и авторской домашней кухней. Как раз в последнем подавали тот самый фо тяо цян с бок-чоем. Ресторан юго-восточной кухни занимался круглосуточной доставкой блюд в гостиничные номера и в шесть утра открывал свои двери на завтрак. В четыре часа несколько девушек ещё протирали столы и меняли цветы в вазах. Уборка и украшение зала значились последними задачами для сотрудников ночной смены, в четыре пятнадцать на дежурство заступали их коллеги.
Большинству официанток было около двадцати. Одни приехали на заработки, другие учились в университетах, и все без исключения благоухали юной свежестью и радовали глаз, стоило лишь немного принарядиться. Старшая официантка – симпатичная девушка с волосами, собранными в конский хвост, – наполняла водой вазы, умудряясь не пролить ни капли, и расставляла по ним цветы, создавая простые и изящные композиции.
– Вэйвэй-цзе, давай быстрее, первые закуски уже готовы!
Старшая официантка коротко отозвалась, окинула внимательным взглядом зал и последовала за коллегами на кухню. Первая порция закусок готовилась для прогрева печи, проверки свежести ингредиентов и экспериментов с новыми специями. Иногда шеф-повар использовал это время для обучения подчинённых, но блюда, сделанные на пробу, никогда не подавались гостям. Как правило, их получали официантки ночной смены и, если не съедали на месте, уносили с собой.
После работы девушки с урчащими от голода животами слетелись на аппетитный запах. Старшая официантка по имени Вэйвэй дождалась, пока каждый возьмёт себе по порции, и аккуратно собрала остатки в пакеты.
– Опять собралась кормить этих неудачников снизу? – скривила губы одна из девушек, поправляя макияж. – Вэйвэй-цзе, послушай, с этими деревенщинами надо быть настороже. Ты слишком добра к ним, того и гляди надумают себе лишнего и позарятся жабы на лебяжье мясо! Сама подумай, куда им такая еда? Они акулий плавник от стеклянной лапши отличить не смогут, зато помои и собачий корм сожрут за милую душу. У них же язык так, только для вида! Баоцзы с туалетной бумагой из придорожного ларька – вот их уровень.
Вэйвэй не стала спорить и улыбнулась. От официанток дорогого ресторана требовали безупречных манер и обязывали на работе выглядеть идеально. Окружённые роскошью, со временем они начинали верить, что сами принадлежат высшему обществу, и с пренебрежением смотрели на охранников, которые трудились одновременно с ними в том же здании.
Вэйвэй была добрым человеком и прекрасно ладила с окружающими. Каждый раз после смены она забирала часть закусок и по дороге домой заносила их охранникам. В конце концов, они также всю ночь не смыкали глаз и заслуживали сочувствия и поддержки. Коллеги Вэйвэй и повара уже давно не удивлялись её поведению и, возможно, даже считали глуповатой: вместо того чтобы угождать гостям, она водила дружбу с бесполезными людьми.
Тихонько подпевая весёлой песне в наушниках, Вэйвэй спустилась по служебной лестнице. В конце рабочего дня у неё открылось второе дыхание, лёгкой походкой она обошла своих подопечных, каждому вручила по пакету с едой и двинулась дальше – в подвал, в комнату наблюдения. Обычно там дежурили двое: коренастый парнишка лет восемнадцати и старый хитрый лис, который скидывал на напарника всю работу и дрых без задних ног в комнате отдыха по соседству.
После четырёх утра, когда бороться со сном становилось особенно трудно, визит красивой девушки, несомненно, бодрил, но, к сожалению, насладиться им в полной мере юноше не удалось. Сегодня Вэйвэй принесла необычные баоцзы с тайскими специями. Молодой оператор оказался не готов к такой экзотике, и после двух штук у него в животе поднялся настоящий ураган. Некоторое время он стоически терпел, но в итоге не выдержал и с мученическим видом попросил:
– Вэйвэй-цзе, ты не могла бы тут за всем присмотреть? М-мне надо в туалет, а напарник отдыхает, не хочу его будить.
Вэйвэй согласилась, и юноша, вздохнув с облегчением, засеменил прочь. Когда его шаги стихли вдали, лучезарная улыбка девушки померкла. Она сделала глубокий вдох, сосчитала про себя до двадцати, а затем вытащила из кармана флешку и обернулась к мониторам.
«Нужны записи за шестое ноября, около полудня, – мысленно повторила она, – ресторан, вестибюль, основной и служебный входы, гараж».
На территории комплекса «Мелодия дракона» была установлена целая сеть видеонаблюдения. Вэйвэй быстро определила серийные номера нужных камер и скопировала записи с них.
Сквозняк в коридоре покачивал дверь комнаты, Вэйвэй, то и дело оглядываясь, не идёт ли кто, напряжённо следила за полосой загрузки. Её ладони вспотели, каждая секунда казалась вечностью. Внезапно за стеной раздался кашель!
Вэйвэй вздрогнула, по её телу прокатилась волна холода. Она машинально потянулась к разъёму, готовясь в любой момент выдернуть флешку, и прислушалась: ленивый оператор проснулся. Полоса загрузки почти заполнилась, Вэйвэй тихо скрипнула зубами.
– Сяо Мэн? Сяо Мэн? – донёсся сонный голос из комнаты отдыха.
Комната наблюдения отапливалась плохо, поэтому во время дежурства операторам приходилось кутаться в тёплые ватные куртки, но прямо сейчас на висках Вэйвэй выступила испарина. Дверь со скрипом отворилась, и показался мужчина.
– Сяо Мэн вышел в туалет. Дядя Ван, это я, – произнесла сладким голоском взволнованная девушка. – Знаю, как вам тут нелегко, вот, занесла перекусить.
– О, Вэйвэй! – Согретый одеялом мужчина собирался выйти в одном термобелье, но, услышав женский голос, смутился и нырнул обратно в комнату отдыха, чтобы одеться. – Ох, спасибо тебе. В наше время редко встретишь таких хороших девушек.
Вэйвэй опустила голову и беззвучно выдохнула, пытаясь унять бешено колотящийся пульс.
– Дядя Ван, вы мне льстите. Я ведь не своей стряпнёй угощаю![465]
Оператор привёл себя в порядок и вышел в комнату наблюдения. Вэйвэй, облокотившись на стол, беззаботно играла в телефон.
– Ох уж этот сяо Мэн, раздолбай! Вернётся – я ему устрою! Ступай домой, скоро уже рассвет.
Вэйвэй улыбнулась, плотнее запахнула пальто и под пожелание «береги себя» сжала в кармане флешку.
Ещё до восхода солнца эта флешка прошла через несколько рук и оказалась у Фэй Ду.
– Это записи с камер в «Мелодии дракона», сделанные в день вечеринки Вэй Вэньчуаня. – Фэй Ду открыл ноутбук и, не поднимая взгляда, заверил: – Не волнуйтесь, мои люди сделали всё тихо, никто ничего не заподозрит.
Тао Жань и Сяо Хайян провели эту ночь в гостевой спальне и кабинете Ло Вэньчжоу. Оба по неопытности не стали запираться на замок и как итог постоянно просыпались от бесцеремонных вторжений Ло Иго, ловко справляющегося с дверной ручкой. Тао Жаню показалось, что он только начал засыпать, когда его разбудил стук в дверь.
Он потёр измождённое лицо, собрался с мыслями и обратился к Фэй Ду:
– Кто принёс флешку? Как он достал записи? Это вообще законно?
– Мои друзья. В своё время я оказал им небольшую услугу, – уклончиво ответил тот, перематывая видео.
Несколько секунд спустя он вдруг вспомнил о чём-то и взглянул на Ло Вэньчжоу. Тот сжимал в зубах неприкуренную сигарету, смакуя вкус табака, и не сводил с юноши глаз.
Фэй Ду на мгновение замер, затем передал ноутбук Сяо Хай-яну, снял очки с защитой от компьютерного излучения и принялся их протирать.
– Ладно, на самом деле… я просто взял с «них» пример. Помните Ван Сюцзюань, мать Хэ Чжунъи? Владелец здания Торгово-экономического центра, с крыши которого она чуть не спрыгнула, решил всем продемонстрировать свою готовность служить обществу и ради пиара вписался в создание «Фонда помощи одиноким пожилым людям». Управление фондом передали некоммерческой организации, которая поддерживает жертв преступлений, лишившихся средств к существованию. – Юноша сделал короткую паузу. – Так вот, фактическим спонсором этой организации являюсь я, а учредители – подставные лица. Схема та же, что у фонда «Гуанъяо».
– Преступлений? – переспросил Ло Вэньчжоу.
– Родители парня, который принёс флешку, погибли от рук грабителя-игромана. Записи с камер помогла достать официантка из «Мелодии дракона». Если не ошибаюсь, она не местная и сбежала от домогательств отчима. Не подумайте, что я ставлю деньги во главу угла[466], но каждый может столкнуться с несправедливостью, а с достойной финансовой поддержкой справляться проще. Спасибо наследству Фэй Чэнъюя.
– Чем сейчас занимается Ван Сюцзюань? – вдруг поинтересовался капитан.
– В основном лечится. Она не стала возвращаться домой. Когда самочувствие позволяет, подрабатывает уборщицей в клининговой компании, у которой как раз заключён долгосрочный контракт на обслуживание головного офиса Вэй Чжаньхуна. – Фэй Ду с ходу вспомнил такие подробности из жизни женщины, о которой остальные давно забыли, и добавил: – Я вряд ли стану её использовать: она не слишком расторопна, плюс возраст даёт о себе знать, это может быть опасно. Она просто числится там, при необходимости я подыщу ей замену.
– Оставшаяся без сына, без опоры и надежды на будущее… Я как-то спрашивал тебя, что ждёт таких, как Ван Сюцзюань. Похоже, ты превратил их в добровольный резерв полиции, – отметил капитан.
Что бы Фэй Ду делал с этими людьми, если бы не рассказал Ло Вэньчжоу правду? Как далеко бы зашёл? От одной мысли об этом капитана бросало в холодный пот. Оглядываясь назад, он не понимал, как сумел пройти по тонкой проволоке, имя которой Фэй Ду.
Юноша избегал его взгляда и сосредоточенно протирал очки, словно на них скопилась вековая пыль. Как обычно, не к месту раздался голос Сяо Хайяна:
– О, смотрите: это разве не Лу Гошэн?
Его возглас развеял витавшее в воздухе напряжение и заставил всех переключить внимание на запись с камеры. Сяо Хайян взволнованно развернул ноутбук. На экране отображались кадры, сделанные у входа в ресторан авторской домашней кухни, где Вэй Вэньчуань отмечал день рождения.
Около полудня парень вышел в холл, разговаривая по телефону. Мгновение спустя открылись двери лифта, и показался мужчина с надвинутой на лоб кепкой. Оглядевшись, он холодно кивнул Вэй Вэньчуаню, похлопал его по плечу и направился вместе с ним в ресторан. Мужчина отличался крепким телосложением, носил перчатки, но его походка выдавала Лу Гошэна с записей, сделанных возле башни Барабана и Колокола. Он знал, кому принадлежит «Мелодия дракона», но всё равно вёл себя осторожно и держал голову опущенной, чтобы в объектив не попало лицо.
– Лица не видно, но это не проблема. Можно попросить специалистов сравнить рост, вес, телосложение и манеру движения. Это докажет, что на кадрах Лу Гошэн, – взволнованно затараторил Сяо Хайян. – Вэй Вэньчуань давно знаком с убийцей и вдобавок специально привёл его, чтобы показать цель. Теперь они не отвертятся, у нас есть все основания для ареста!
– Погоди, остынь, – прервал его Ло Вэньчжоу. – Оставим эту запись до поры до времени, сначала надо поймать Лу Гошэна. Одним Вэй Вэньчуанем дело не кончится.
В муниципальном управлении у преступников есть глаза и уши. Едва почуяв опасность, заказчики пожертвуют Вэй Чжаньхуном с сыном, как Чжэн Кайфэном, и ниточка оборвётся, а для полиции важнее было раскрыть главарей бандитов.
Сяо Хайян вспомнил о жучке в сумке Тао Жаня и весь подобрался.
– Посмотрим, как он будет уходить.
Не прошло и пяти минут, как Лу Гошэн покинул ресторан. Он спустился по служебной лестнице, открыл дверь ключ-картой и выбрался из здания через чёрный ход. Девушка, которая копировала записи, ответственно подошла к делу и не забыла даже про этот участок. Три минуты спустя в объективе появился Лу Гошэн. Преступник надвинул кепку ещё ниже и надел маску, почти полностью скрыв лицо. Внезапно он поднял взгляд к камере, подумал мгновение и набрал чей-то номер. Едва показавшийся из-за угла чёрный седан сдал назад и скрылся в слепой зоне. Лу Гошэн широким шагом направился к машине. Вскоре мимо служебного выхода проехал чёрный «бьюик» без номерных знаков.
Зрители, с затаённым дыханием следившие за действом на экране, одновременно выдохнули. Ло Вэньчжоу сжал сигарету зубами так сильно, что табак попал в рот. Тао Жань потёр лицо:
– Этот мерзавец Лу Гошэн слишком осторожен.
– Его можно понять, – отозвался Фэй Ду, не поднимая головы. – За пятнадцать лет в бегах любой станет параноиком.
– Вопрос в том, что нам теперь делать? – Тао Жань нахмурился. – Прошло почти два месяца, даже если мы опросим всех жителей в округе, шансов найти свидетелей мало.
Ло Вэньчжоу тоже сдвинул брови к переносице:
– Сяо Хайян, на что ты там уставился?
– Это камера высокого разрешения? – Очкарик ткнул в угол экрана: – Здесь есть сферическое зеркало.
Чёрный седан находился в слепой зоне, но если бы проехал немного дальше, то в объектив камеры попал бы его номерной знак. Лу Гошэн вовремя понял это и велел сообщнику сдать назад и снять табличку, но не учёл выпуклое зеркало на углу. Подобные обычно устанавливались на перекрёстках и сложных поворотах, чтобы водители видели приближающийся транспорт и пешеходов. В данном случае зеркало тоже было обращено к перекрёстку. Теоретически отражение в нём не попадало в объектив, поэтому Лу Гошэн не обратил на это внимания. Однако даже мудрецы иногда ошибаются: в одном из открытых окон здания отразилась половина зеркала.
В «Мелодии дракона» не экономили ни на чём и камеры тоже использовали самые дорогие, с максимальным разрешением видео. После увеличения изображения полицейским удалось разглядеть последние три цифры номера. Сяо Хайян поправил очки и прильнул к экрану, жалея, что не может забраться внутрь.
– Три… три, шесть… Впереди не могу разобрать: то ли три, то ли восемь. Подождите, я сейчас ещё раз промотаю.
– Ничего, главное, что есть хоть какая-то зацепка. – Ло Вэньчжоу некоторое время пристально смотрел на Лу Гошэна на экране, затем встал с дивана и набрал номер: – Алло, лао Цю. Да, это я. У меня тут к тебе дело… Какой-то ублюдок поцарапал машину моей второй половинки и свалил, а я только сегодня узнал… Нет-нет, внутри никого не было, иначе мы бы сразу опознали паршивца. Вообще ничего страшного, просто покраска сильно бьёт по карману: считай, наша зарплата за полгода… Угу, да, посмотри, пожалуйста. Только никому не говори, ладно? Как-никак дело личное, не по правилам… Чёрный «бьюик», состояние хорошее. Шестое ноября, около полудня, район Бэйюань. На камере недалеко от «Мелодии дракона» мелькнули его номера: последние цифры – три, три, шесть. Думаю, тачка местная. Да, спасибо! Прости, что напрягаю. С меня пара пачек хороших сигарет. – Он положил трубку и поймал на себе пристальный взгляд Сяо Хайяна, чьи очки снова съехали к кончику носа. – Чего уставился? – Капитан отвесил ему подзатыльник. – Зачем строить из себя героя и пыхтеть в одиночку? Наша страна бьёт рекорды по человеческим ресурсам, а ты так до сих пор и не научился ими пользоваться, балбес… Тао Жань и Сяо Хайян, с рассветом отправляйтесь в офис, занимайтесь текущими делами и ждите от меня новостей. Я поеду в дорожное управление. Фэй Ду, ты тоже жди моего звонка, никакой самодеятельности… Да оставь ты эти очки, скоро дыру в них протрёшь!
– Я тут подумал, – тихо заговорил Фэй Ду, – Лу Гошэн скрывается уже много лет, о нём почти ничего не известно, психологический портрет в своё время тоже никто не составлял. Тем не менее мы упорно считаем его безжалостным и дерзким.
– А как иначе? – возмутился Тао Жань.
– Четырнадцать лет назад Лу Гошэн чуть не попался в руки полиции. В этот раз он беспечно отпустил Ся Сяонань после убийства Фэн Биня и даже заявился в общественное место днём. – Фэй Ду водрузил на переносицу очки с безупречно чистыми линзами. – Из чего мы делаем вывод, что Лу Гошэн безрассуден, высокомерен и, вполне возможно, страдает психическими расстройствами. Это необязательно говорит о его глупости, просто во время совершения преступления он даёт волю эмоциям и не думает о последствиях. Проще говоря, впадает в бешенство. До сих пор мне казалось, что Лу Гошэн остаётся на свободе только благодаря влиятельному покровителю, но теперь уже сомневаюсь…
«Мелодия дракона» принадлежала Вэй Чжаньхуну, но едва ли отец знал о планах своего отпрыска. Каким бы мерзавцем Вэй-старший ни был, он всегда действовал обдуманно, преследовал вполне конкретные цели и знал, как избежать рисков и оказаться вне подозрений. Заказать убийство подростка, чтобы сохранить власть в школе, – поступок детский и безрассудный. Взрослый человек ни за что бы на это не пошёл, так что, по сути, Вэй Вэньчуань просто подставил отца.
Лу Гошэн наверняка это понимал, поэтому не считал «Мелодию дракона» безопасной и не доверял никому, в том числе своему глупому работодателю. Но зачем он тогда лично явился на встречу шестого ноября? Рассмотреть цель можно было и другими способами: попросить Вэй Вэньчуаня прислать видео или посмотреть записи с камер в отдельном кабинете ресторана.
– К чему ты клонишь? – вмешался Сяо Хайян. – Думаешь, это не Лу Гошэн? Нет, это точно он. Походка один в один как на записях из района Гулоу, и глаза такие же – разного размера и косят, примечательная черта.
– Нет… Я хочу сказать, что, похоже, ошибся: в тот день Лу Гошэн пришёл в ресторан не ради Фэн Биня. Кто ещё был приглашён на вечеринку? Мне нужен список. – Фэй Ду сделал паузу. – В первую очередь девушек.
– Почему?
Фэй Ду медленно поднял взгляд:
– Хочу понять, не связано ли его снисхождение к Ся Сяонань с эффектом переноса.
– Тао Жань, когда вернёшься в управление, попробуй аккуратно добыть нужную информацию, – приказал Ло Вэньчжоу. – Но главное – найти укрытие Лу Гошэна. Схватим его, и допрашивайте сколько хотите, а пока слушайте внимательно. Во-первых, действуем быстро. Во-вторых, сохраняем полную конфиденциальность. В-третьих, помним про свою безопасность. В-четвёртых, внимательно следим за средствами связи. Если сомневаетесь, не подслушивают ли вас, тщательно выбирайте формулировки. Товарищ Сяо Хайян, будьте добры придержать ваш словесный пулемёт, не надо выпаливать всё с ходу.
Сяо Хайян обиженно возразил:
– Капитан Ло, тест на физподготовку я сдал со скрипом, но с головой у меня всё в порядке!
– Верно, с головой тут беда у меня. Шуруй уже!
Даже самая просторная комната может показаться тесной, когда в ней соберутся четверо взрослых мужчин. Когда все разошлись по делам, квартира снова погрузилась в тишину. Фэй Ду был на взводе с тех пор, как проснулся, и уже успел порядком вымотаться, хотя за окном ещё даже не рассвело.
После ужина в квартире царил беспорядок, в раковине сгрудились тарелки и кастрюли. Фэй Ду открыл окно, чтобы проветрить, и хотел немного прибраться, но не знал, с чего начать, в итоге он прибег к старому проверенному способу: вызвал уборщицу. Обращаться к посторонним в нынешних обстоятельствах не стоило, поэтому он набрал номер своего человека.
Старушка по фамилии Сан всем своим видом излучала добродушие, никто бы и не догадался, сколько бед выпало на её долю. Она родилась в городе D, рано лишилась мужа и много трудилась, чтобы поднять сына на ноги. Когда он женился и у пары родился ребёнок, женщина переехала вместе с ними в новую квартиру и готовилась наслаждаться старостью и нянчить внука. Но человеческое счастье – вещь хрупкая. Госпожа Сан жила в том самом комплексе, который принадлежал конкуренту Вэй Чжаньхуна. В момент нападения она гуляла во дворе с малышом. Убийца выхватил ребёнка из коляски и со всей силы швырнул на землю. Мальчик скончался на месте. Боль и злость невестки вылились на свекровь, и она подала на развод. Сын госпожи Сан не выдержал удара судьбы, пьяным сел за руль и разбился насмерть, въехав в ограждение. После трагедии новая квартира, символ светлого будущего, упала в цене почти в два раза, но выплаты по ипотеке никто не отменял, и тяжёлое финансовое бремя легло на плечи одинокой седовласой старушки. Банк опасался, что та не доживёт до последнего платежа, поэтому настаивал на сокращении срока погашения кредита.
– Ничего особенного, просто надо немного прибраться, – пояснил Фэй Ду. – Если у вас есть другие дела, не отменяйте, это подождёт. Как освободитесь, берите такси – я оплачу. Не нужно толкаться в автобусе.
– Президент Фэй, я так редко бываю вам полезна, – мягко произнесла госпожа Сан и слегка замялась. – Сегодня Вэйвэй передала вам кое-что через меня… Я знаю, что не должна лезть с расспросами, но… скажите тётушке Сан: эти подонки скоро получат по заслугам?
Фэй Ду стоял у распахнутого окна, вглядываясь в горизонт и вдыхая полной грудью свежий воздух.
– Да, – тихо произнёс он. – На этот раз мы совсем близко. Госпожа Сан вдруг всхлипнула:
– Хорошо… Хорошо. Президент Фэй, если я вам понадоблюсь, пришлите кого-нибудь за мной, не приезжайте лично. Вам ни к чему светиться. Я… Я уже в том возрасте, что ничего не боюсь. Могу хоть обвешаться взрывчаткой и подорвать себя вместе с ними…
– Нет. – Фэй Ду опустил взгляд. – До этого мы ещё не дошли.
«И, надеюсь, никогда не дойдём».
В этот момент распахнулась входная дверь, и на пороге появился окутанный холодом Ло Вэньчжоу. Не говоря ни слова, он направился прямиком на кухню и запер шкаф с вином. Владельцы котов всегда должны прятать остатки еды в холодильник, а те, кто держит в доме президента Фэя, – закрывать на замок алкоголь.
Фэй Ду ошеломлённо наблюдал за его действиями. Молодец, ничего не скажешь.
Ло Вэньчжоу убрал ключ, одарил юношу пристальным взглядом и шустро, как ветер, умчался прочь.
Час спустя в муниципальном управлении начался новый раунд. Родители и адвокаты учеников наперебой сыпали доводами, оспаривая законность процедур. Будь их воля, они бы прибили ко лбу полицейских таблички «клеветники» и повесили на входе плакат «Чудовищная несправедливость и произвол». Один из родителей умудрился где-то раздобыть номер телефона директора Лу и обратился с жалобой напрямую к начальству. Не желая проводить выходные в офисе, Лу Юлян в гневе позвонил Ло Вэньчжоу, но тот равнодушно взглянул на экран и выключил звук и вибрацию.
– Это очень популярная модель, но по времени, месту, последним трём цифрам номера и состоянию подходит только одна машина. – Лао Цю из дорожного управления не заметил, как его товарищ сбросил звонок, и показал снимок с камеры. – Глянь, это она?
Ло Вэньчжоу подался вперёд и присмотрелся. На переднем пассажирском сиденье виднелся мужчина в кепке и маске.
– Да, – встрепенулся капитан, – куда машина поехала потом?
Лао Цю открыл карту и ткнул в неё пальцем.
– Сюда.
– Это точно не здесь, – заключил Фэй Ду, выглянув из окна автомобиля.
Близился полдень. Ло Вэньчжоу заехал за Фэй Ду, и они вместе отправились к месту, на которое указал лао Цю. Это здание считалось своего рода местной достопримечательностью из-за своей формы: на снимках с воздуха оно напоминало пчелиные соты, за что и получило название «Улей».
«Улей» позиционировал себя как премиальный комплекс. На его территории располагались всевозможные развлекательные заведения, магазины люксовых брендов, а также большой ресторан. За зданием тянулось огромное поле для гольфа с высоким сетчатым забором и развевающимися на ветру флагами с изображением мячей.
– Слишком броско. – Фэй Ду покачал головой. – В последние годы подобные заведения регулярно трясут проверками, отрасль загибается. Держать разыскиваемых преступников у всех на виду – настоящее самоубийство.
– Может, в этом и суть? Самое тёмное место под лампой. – Ло Вэньчжоу опустил стекло и кивнул на ряд припаркованных чёрных седанов возле игрового поля. – Гольф-клуб предоставляет услуги трансфера, машины такие же, как та, что забрала Лу Гошэна из «Мелодии дракона». – Он достал из кармана небольшой бинокль и открыл на телефоне скриншот, присланный лао Цю. – Вон та с номером Янь Х53336. – Капитан передал бинокль Фэй Ду. – В восточном углу. Надо придумать, как пообщаться с водителем.
Фэй Ду не успел произнести ни слова, как у Ло Вэньчжоу зазвонил телефон.
– Тао Жань, – пояснил тот и погасил экран.
– Почему не отвечаешь?
– Я сказал ему ждать от меня новостей, он не стал бы звонить просто так. Зато от лао Лу у меня уже с десяток пропущенных. Наверняка не смог до меня достучаться и решил сделать это через посредника.
Фэй Ду осторожно спросил:
– Ты подозреваешь директора Лу?
Ло Вэньчжоу, подумав, уклонился от прямого ответа:
– Директор Лу служит в управлении дольше, чем ты живёшь на свете. Они с моим наставником прошли огонь и воду, шрамов на нём не сосчитать. Представить не могу, сколько подонков, приговорённых к пожизненному заключению и смертной казни, мечтают его прикончить. На заре работы в управлении я участвовал в задержании одного грабителя. Он тогда только вышел на свободу и посреди ночи заявился с ножом к лао Лу домой, чтобы отомстить. К счастью, информатор вовремя предупредил… Кстати, об информаторах, – Ло Вэньчжоу горько улыбнулся, – в основном они работают ради денег. Те, кто занялся этим по личным причинам, надолго не задерживаются, чего не скажешь о желающих подзаработать. Среди них встречаются игроманы, алкоголики, наркоманы, люди с долгами под огромные проценты – все они по-своему несчастны, и именно от них приходится вечно ждать подвоха. Подозреваю, тогда в «Лувре» Гу Чжао подставил его же осведомитель… Деньги, казалось бы, вещь примитивная, но вездесущая и обладающая сокрушительной силой.
Фэй Ду ничего не ответил, но уже через пять минут на деле продемонстрировал капитану силу финансов. Гольф-клуб «Улья» внезапно получил десять заявок на трансфер. Какой-то приезжий нувориш решил пустить пыль в глаза знакомым и пригласил их отдохнуть в дорогое заведение. Клиент оказался на редкость наглым: потребовал немедленно выслать машины, которые обычно работали по предварительной брони, и, как назло, где-то раздобыл карту «Улья». ВИП-клиента обижать было нельзя, поэтому все автомобили гольф-клуба срочно выехали на заказ.
– Давай перекусим, – предложил Фэй Ду, надавив на педаль газа, и повернул в сторону ближайшего ресторана. В уголках его губ заиграла едва заметная улыбка. – Ты уже столько времени со мной возишься, а я до сих пор не угостил тебя приличным обедом.
Мужчина весом под двести цзиней растёкся по заднему сиденью и что-то бурно обсуждал по телефону на смеси диалектов. Некоторые люди при личном общении почти не повышают голос, зато в трубку начинают горланить так, словно пытаются докричаться до собеседника на другом конце города. Толстяк обладал впечатляющим объёмом лёгких и зычным голосом едва не срывал крышу с автомобиля. В ушах у водителя звенело. Когда наступила долгожданная тишина, он посмотрел на пассажира в зеркало заднего вида и, встретившись с ним взглядом, поспешно натянул дежурную улыбку:
– Чем вы занимаетесь, господин?
– Раньше владел шахтой у себя на родине, но в последние пару лет дела не клеились, пришлось всё свернуть. Вот братаны позвали сюда мутить бизнес, – слегка шепелявя, произнёс на путунхуа[467] толстяк и поёрзал на сиденье. – В этом корыте даже ноги толком не вытянуть! Можешь в следующий раз пригнать что получше? Когда мы ездили в эту… как её, в страну, где все бородатые, местный отель прислал за нами «Роллс-Ройс».
Водитель сделал вид, что не понял жалобу:
– Машины предоставляет компания, они у нас одинаковые.
– А, так это служебная, – скривился толстяк. – У нас всё по-другому: такие, как ты, гоняют на своих. Прикрепляют тачку к компании, выполняют заказы, а в свободное время бомбят. Прибыль и убытки – всё твоё. Главное, будь добр оплатить ежемесячный взнос. Если вдруг попадёшь в аварию, тоже чинишь за свой счёт.
Водитель вежливо улыбнулся, явно не желая поддерживать разговор, но пассажир не отличался проницательностью и дальше полез с расспросами:
– А у вас как? Если поцарапаешь машину, кто будет платить?
– Компания.
Богач шлёпнул себя по бедру и резко откинулся на спинку. Сиденье под его весом жалобно скрипнуло.
– Так тут есть где разгуляться! Я бы на твоём месте ямы и кочки даже объезжать не старался! Пробью шину – и ладно. Плюс левачил бы только так: говорил бы, что выполняю заказ клиента, а мне бы потом ещё и расходы на бензин возмещали – чистая прибыль!
Водитель оценил уровень развития отечественного толстосума из глубинки и усмехнулся:
– У компании ведь тоже свои правила. Машину закрепляют за водителем и регулярно проводят техосмотр. Если расходы на топливо или ремонт вдруг возрастут, это сразу заметят и с нас спросят.
Мужчина на заднем сиденье протянул «A-а», по всей видимости, не желая вникать в тонкости работы трансферной службы, и вскоре сменил тему. Он увлечённо рассуждал о планировке Яньчэна, высказывал идеи, что можно улучшить, но в разгар пламенной речи вдруг схватился за живот.
– Плохо дело. Шеф, далеко ещё до гольф-клуба?
– Минут пятнадцать.
Толстяк шумно втянул воздух сквозь зубы и начал покачиваться из стороны в сторону. Из пуза, как у беременной на сносях, раздалось урчание и кваканье, будто мужчина вот-вот разродится лягушками, а затем он шумно пустил газы. Толстяк ойкнул и беспокойно завертел головой:
– Нет, я столько не вытерплю. Похоже, слопал что-то не то… Съезжай на обочину, быстро!
Пока пассажир вспоминал, что ел на завтрак, водитель уже почувствовал зловоние, скривился и, стараясь не дышать носом, возразил:
– Господин, мы на эстакаде.
– Вижу, не слепой! – взревел толстяк тем же голосом, каким говорил по телефону. – Придумай что-нибудь!
В подтверждение его слов живот снова забурлил. Водитель, задержав дыхание, быстро нашёл место для разворота и съехал с эстакады. Едва он остановился у обочины, толстяк пулей вылетел наружу, словно биологическое оружие, готовое взорваться в любой момент. В машину хлынул свежий воздух. Водитель тоже выскочил на улицу, чувствуя, что лёгкие не выдерживают. Он открыл все двери и окна, чтобы проветрить салон, и закурил. Когда сигарета дотлела до фильтра, незадачливый пассажир ещё не вернулся. Водитель замёрз и собирался вернуться в машину, как вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Он повернул голову и тут же получил удар по загривку, в глазах у него потемнело, и сознание покинуло тело.
Водитель очнулся с повязкой на глазах и не успел толком прийти в себя, как по ушам резанул истошный вопль. Дёрнувшись, он сразу ощутил, что крепко связан по рукам и ногам, а рот заклеен. Парень попытался высвободиться, но кто-то со всей силы наступил ему на поясницу:
– Не рыпайся!
Водитель резко втянул воздух. Нападавший определённо знал, куда бить: половина тела мгновенно онемела от боли. Щека прижалась к ледяному полу, нос уловил тяжёлый запах крови, и на спине выступил холодный пот. Уже вскоре водитель оправился от первого шока, свернулся калачиком и выровнял дыхание. Он помнил о трекерах и верил, что компания не бросит на произвол судьбы человека, который работает на неё почти три года. В конце концов, он слишком много знает.
Внезапно раздался другой мужской голос, приятный и с ленцой:
– Не бей, он всего лишь мелкая сошка, ни к чему марать руки. Лучше проверь, нет ли на нём других устройств.
– Один трекер был во внутреннем кармане формы, один в подошве левого ботинка, по одному в телефоне и рации и ещё один в пряжке ремня. По пути я глушил сигнал, потом на всякий случай всё вытащил.
Голос последнего оказался водителю знаком: это был тот самый толстяк, только теперь он говорил без акцента, точно уроженец Яньчэна!
Сердце пленника ушло в пятки: ни один маячок не уцелел! Толстяк грубо сорвал скотч с его рта и спросил:
– Шестого ноября чёрный седан, на котором ты сегодня работал, забрал человека из Бэйюаня. Ты сказал, что каждая машина закреплена за конкретным водителем, значит, в тот день за рулём тоже был ты?
– Н-ноября? – переспросил водитель и натянуто улыбнулся. – Прошло почти два месяца, к-кто ж теперь вспомнит? Дагэ, кажется, вышло недоразумение…
С его рубашки аккуратно сняли бейдж, и приятный голос зачитал имя:
– Сунь Син.
– Да, да, это я! – водитель с воодушевлением поднял голову и изобразил заискивающую улыбку. – Собственной персоной.
– Я знаю, что твоя жена работает кедди[468] в гольф-клубе «Улья». Молодая симпатичная девушка, не хотелось бы ей вредить. Но ты должен сотрудничать.
– Конечно! Сделаю что угодно!
– Шестого ноября в полдень ты заехал за человеком в «Мелодию дракона». Мужчина лет сорока в маске и перчатках, с косыми глазами…
– Хм, тут… – протянул Сунь Син, делая вид, что вспоминает, пока в голове лихорадочно метались мысли. – Надо хорошенько подумать, косые глаза…
Его собеседник не повёлся на эту уловку, и вновь раздался приятный голос:
– Похоже, с нами недостаточно честны. Вывихни ему плечо.
– Не надо!.. – голос водителя сорвался на крик.
Второй бандит без промедлений привёл приказ в исполнение. Тело Сунь Сина пронзила острая боль, чуть не лишившая его сознания, но этого оказалось мало, и железная хватка сомкнулась на второй руке.
– Подожди, – вновь раздался приятный голос. – Лао Лу, ты слишком скор на расправу. – Водитель трясся, как в лихорадке, обливаясь холодным потом, и тяжело дышал. Он чуть не обмочился, но внимательно вслушивался в неторопливую речь: – Вывих – ерунда, его можно вправить. Думаю, вторую руку надо сразу отрубить, чтобы он понял всю серьёзность положения.
– Это сотрудник нашей компании! – выпалил водитель.
В помещении вдруг воцарилась тишина, стихли даже крики на фоне.
– Да, он из нашей компании. Сказал, что у него какие-то дела в «Мелодии дракона», с-спросил, могу ли я его подвезти, – Сунь Син судорожно сглотнул, его глаза под повязкой забегали.
Рука толстяка по-прежнему лежала у него на плече, и тут ещё лезвие ножа упёрлось в подбородок.
– Сотрудник компании? Как зовут, чем занимается?
– Лу Линь, – дрожащим голосом произнёс водитель, – он электрик… Зачем он вам? У вас с ним какие-то счёты?
Варварские методы отличали этих людей от полиции, а значит, с ними можно было договориться. Вывихнутое плечо жгла боль, но сердце Сунь Сина немного успокоилось. Он знал, что среди тех, с кем ему приходилось работать, встречались опасные личности, успевшие нажить себе врагов. На такой случай водителям давалась чёткая установка сверху: держать язык за зубами. Если жизни грозила реальная опасность, разрешалось сдать того, кем нападающие интересуются, но ни в коем случае не болтать лишнего.
Мужчина, предложивший отрубить руку, наклонился и почти шёпотом спросил:
– Лу Линь… Тебе известно, что его настоящее имя Лу Гошэн? За ним числится не одно убийство, а ты путаешься с такими людьми?
– Н-нет, я понятия не имел! Слушай… те, что бы он ни натворил в прошлом, я к этому не имею никакого отношения! М-мы просто работаем вместе, я даже не в курсе, из какого он города, откуда мне знать, чем он промышлял раньше? – Холодное лезвие скользнуло от шеи к щеке и лбу, срезав волосы и кончик брови. У водителя зачесался нос, но пошевелиться он не смел. – У меня… У меня есть его номер, м-могу организовать вам встречу. Т-только не убивайте…
– Выходит, ты не знал, кто он, – вдруг раздался третий голос – похоже, того, кто наступил пленнику на поясницу в начале. – А Лу Гошэн в курсе, кто ты?
Водитель растерялся.
– В удостоверении написано, что тебя зовут Сунь Син, но имя вымышленное, а документ поддельный. На самом деле ты Сунь Цзясин, приехал из провинции G после срока за мошенничество. На родине остались пожилая мать, жена и сын. Они уверены, что ты вкалываешь в Яньчэне, и ни сном ни духом о той девчонке чуть за двадцать, которую ты всем представляешь как жену.
Водитель изменился в лице, его бледные губы задрожали. Кто-то щёлкнул пальцами и прижал к его уху холодный экран телефона. Из динамика послышался робкий детский голос:
– Папа?
Водитель дёрнулся и попытался что-то сказать, но ему зажали рот платком. Ребёнок посапывал в трубку, на фоне женский голос с акцентом позвал:
– Цзясин?
Затем мальчик спросил:
– Почему папа молчит? Я по нему скучаю…
Телефон резко отняли от уха, и мужчина с приятным голосом приказал:
– У детей нежная кожа, пусти немного крови для начала.
Водитель понял, что ему конец, и заплакал. Повязка на глазах быстро пропиталась слезами. Почувствовав, что хватка на плече ослабла, Сунь Цзясин, как червяк, пополз на голос. По пути он ударился головой обо что-то твёрдое, но не заметил этого. Он добрался до главного бандита и, вцепившись ему в штанину, принялся биться лбом о пол:
– Не надо… Пожалуйста…
Мужчина повернул голову водителя краем кожаного ботинка, надавил мягкой подошвой на щёку и прижал к полу.
– Что «не надо», господин Сунь? Слышал, у твоего сына врождённый порок сердца. Настоящее горе для любого родителя. Сам подумай: он ведь всё равно долго не проживёт, разве не лучше поскорее отправить его на следующий круг перерождения?
Сунь Цзясин хотел заработать денег на лечение ребёнка, но его обманом заманили на кривую дорожку. Как говорится, беда не приходит одна: полиция накрыла их логово прежде, чем он сумел получить хоть что-то. Тюремный срок, пусть и короткий, лишал его возможности в будущем устроиться на приличную работу. Ребёнку срочно требовалась операция, накопленных денег не хватало, и вдруг объявились таинственные благодетели. Адвокат сообщил Сунь Цзясину, что на счёт его семьи уже поступила необходимая сумма, а сам он, если согласится на работу, получит новое удостоверение личности и никто никогда не узнает о его судимости. Главное – держать язык за зубами.
Сунь Цзясин прекрасно понимал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке и его семья уже на крючке. Он не мог их подвести и, осознавая, что ходит по лезвию ножа, даже специально завёл любовницу, чтобы в случае чего не пострадали близкие… Его заверили, что новые документы идеальны – комар носа не подточит, и если полиция не начнёт намеренно под него копать, то никто не обнаружит подлога. Но почему… Почему?..
– Я скажу, я всё скажу… В тот раз он… Лу Линь… Лу Гошэн позвонил мне за день до поездки и попросил подбросить. Сказал, что встречается с клиентом в «Мелодии дракона». По правилам они должны согласовывать все перемещения с компанией и через них организовывать трансфер, но он… Он связался со мной напрямую.
– То есть Лу Гошэн пользовался твоей машиной в частном порядке?
– Да. Формально он числится электриком в компании, у него есть карта сотрудника, но всё это для отвода глаз. Любая его поездка должна проходить через «Улей». Там он берёт авто после одобрения заявки, едет по делам и в конце возвращается на корпоративную стоянку. Таким образом, если кто-то вдруг сядет ему на хвост, на «Улье» след оборвётся, и о том, где живёт Лу Гошэн, никто не узнает. Я часто подвозил его, со временем мы сдружились, и он стал обращаться ко мне напрямую с просьбами подбросить куда-нибудь развеяться.
Другими словами, «Улей» представлял собой своеобразный защитный барьер.
А «Лувр» в своё время, скорее всего, служил укрытием для разыскиваемых преступников, но произошла утечка, и Гу Чжао почти их поймал. После неприятного инцидента они провели работу над ошибками и стали использовать похожее по типу заведение в качестве ширмы. Если начнётся проверка, то расследование застопорится на развлекательном комплексе, и у преступников будет время перебазироваться!
– Где живёт Лу Гошэн?
– Я не знаю. – Водитель почувствовал, как недовольный его ответом собеседник поднял ногу, чтобы уйти, и в панике вцепился в штанину ещё крепче. – Я правда не знаю! Это конфиденциальная информация, нам запрещено расспрашивать о таких вещах. Пожалуйста, не трогайте жену и ребёнка…
В мрачном холодном подвале Ло Вэньчжоу и Фэй Ду обменялись взглядами, затем юноша похлопал толстяка по плечу и вместе с капитаном вышел наружу.
– Хорошо, что мы не вломились в «Улей». – Ло Вэньчжоу тяжело выдохнул и ненадолго умолк. Допрос проходил в подвале дома Фэй Ду, где и без того царила мрачная гнетущая атмосфера. – В этот раз я нарушил не одно правило. Если мы никого не поймаем, объяснительными уже точно не отделаюсь.
Фэй Ду собирался что-то сказать, но зазвонил телефон. Он поднял трубку и после пары фраз собеседника изменился в лице.
– Президент Фэй, в «Улье» строго следят за передвижениями водителей. Похоже, они заметили, что связь с трекерами пропала.
– Понял. Будьте осторожны, уходите оттуда.
Во второй половине дня в муниципальном управлении было оживлённее, чем на овощном рынке. Директор Лу стремительно терял и без того редкие волосы. В ярости он затащил Тао Жаня в кабинет и, ударив по столу, взревел:
– Вы тут совсем от рук отбились?! Тао Жань, скажи честно, куда удрал этот паршивец Ло Вэньчжоу? Почему он не отвечает на звонки?
После ночи на узкой кровати волосы замкапитана напоминали воронье гнездо. Он невинно посмотрел на директора Лу и пробормотал:
– Не знаю, мне тоже не отвечает.
– Заварил кашу и слинял…
Не успел Лу Юлян договорить, как из-за двери послышались крики и плач:
– С какой стати вы держите здесь моего сына? Кто дал вам право? Я вас засужу за нарушение гражданских свобод!
– Мне кто-нибудь объяснит, в чём виновата моя дочь? Даже если с той девочкой что-то и правда случилось, все вопросы к парням, мы-то тут при чём?
– Где ваше руководство? Я хочу поговорить с начальником! Кем вы себя возомнили? Вы хоть знаете, кто я такой?
Лу Юлян глубоко вздохнул, бросил свирепый взгляд на Тао Жаня и широким шагом вышел в коридор. Ворвавшись в малый конференц-зал, который временно заняли разъярённые родители, он с силой стукнул по двери и прорычал:
– Это управление общественной безопасности! Мы пригласили вас сюда для содействия следствию, а вы что здесь устроили?
Все тотчас притихли. Мужчина, который только что голосил, догадался, что явилась важная шишка, и тут же сменил тон:
– А вы…
Директор Лу покосился на него, а затем повернулся, схватил Тао Жаня за плечо и вытолкнул, как цыплёнка, навстречу шумному выскочке.
– Это заместитель капитана, по всем вопросам обращайтесь к нему. Впредь всех скандалистов будем оформлять как нарушителей общественного порядка!
Пыльная камера видеонаблюдения в углу конференц-зала плавно повернулась, обвела толпу и остановилась на Вэй Чжаньхуне. В кармане бизнесмена завибрировал телефон, он посмотрел на экран и, слегка изменившись в лице, быстро набрал несколько слов.
Фэй Ду стоял на узкой лестнице, ведущей в подвал. Это место вызывало у него неприятные чувства, но пока он мог сдерживать эмоции и не жаловался.
– Водитель сказал, что Лу Гошэн часто обращался к нему в частном порядке, – нахмурившись, заговорил он. – Выходит, поездка в «Мелодию дракона» тоже не была согласована? Мелкие сошки обвешаны маячками, но никто за ними строго не следит. Деваться им некуда, они нуждаются в этой «организации». Так почему сегодня после короткой задержки все вдруг всполошились? Неужели те люди знают, что мы выслеживаем Лу Гошэна?
Ло Вэньчжоу долго молчал. Его посетило дурное предчувствие, что дело снова кончится чьей-то смертью. Его телефон вдруг коротко пропищал: пришло сообщение от Сяо Хайяна.
Сяо Хайян сидел в углу конференц-зала. Формально он должен был отвечать на вопросы посетителей, но на деле, как заевшая пластинка, без конца повторял: «У нас такие правила». Парень никак не реагировал ни на ругань, ни на подхалимство, чем приводил родителей в бешенство. От рукоприкладства их останавливало только то, что они находились в стенах муниципального управления.
Настоящая задача у Очкарика была только одна – слежка за Вэй Чжаньхуном. Когда бизнесмен достал телефон и на мгновение изменился в лице, Сяо Хайян сразу заподозрил неладное. Без лишних раздумий он сунул руку под стол и включил миниатюрный глушитель сигнала. Как раз в тот момент, когда Вэй Чжаньхун нажал «Отправить», связь пропала. Рядом с сообщением закрутился значок загрузки, сообщение зависло.
Бизнесмен, помрачнев, огляделся, но не заметил ничего подозрительного. Неугомонные родители обступили со всех сторон бедного молодого заместителя… Неподалёку ещё сидел четырёхглазый полицейский, но Вэй Чжаньхун не воспринял его всерьёз. Сяо Хайян выглядел как школьник, который обрядился в форму и обещал помогать взрослым, но в итоге забился в угол с блокнотом в руках. Бизнесмен пришёл к выводу, что чересчур мнителен. В конце концов, в зданиях часто случались перебои со связью. Он глубоко вдохнул, успокоился и с невозмутимым видом направился к двери.
На пороге его остановил дежурный:
– Господин, вы куда? Я могу подсказать…
– В туалет, – перебил его Вэй Чжаньхун и с кривой усмешкой добавил: – Боитесь, что я сбегу? У вас мой сын, куда я денусь? Или раз мы в полиции, то теперь в туалет должны ходить под конвоем? С тем же успехом можете сразу надеть на нас наручники.
Последнее предложение он произнёс нарочито громко, чем только распалил гнев толпящихся поблизости родителей. Вэй Чжаньхун стёр с лица ухмылку, холодно взглянул на растерянного дежурного и широким шагом двинулся в уборную.
Узкие тесные коридоры муниципального управления упирались в небольшие окна, которые толком не открывались, и давили на психику. Вэй Чжаньхун чувствовал себя как в коробке, куда не проникают ни свет, ни сигналы мобильных. Зайдя в туалет, он медленно прошёлся по помещению и возле окна наконец поймал связь. Вэй Чжаньхун вытянул руку и собирался снова нажать «Отправить», как вдруг в отражении в стекле увидел фигуру. Вздрогнув, он обернулся и в ту же секунду получил ребром ладони по шее.
Сяо Хайян с металлическим мусорным ведром над головой уставился на Лан Цяо, ловко вырубившую бизнесмена. Девушка в ответ вытаращила и без того большие глаза и вполголоса возмутилась:
– Сяо Хайян, ты что творишь?!
Перед уходом Ло Вэньчжоу вручил Сяо Хайяну глушилку вместе с другими мелкими гаджетами. Когда Вэй Чжаньхун спешно покинул конференц-зал и направился в безлюдное место, Очкарик догадался, что подозреваемый собирается связаться с сообщниками. Действовать надо было быстро. Ло Вэньчжоу и Фэй Ду были далеко, Тао Жань не мог вырваться из осады родителей школьников. Сяо Хайян остался один и в панике уже не подумал о последствиях. Увидев, что Вэй Чжаньхун поймал сигнал, он схватил металлическую урну, чтобы его стукнуть, но пока целился, откуда ни возьмись появилась Лан Цяо и точным движением отправила бизнесмена в нокаут.
– Это ты что творишь? – выпалил Сяо Хайян. – Это же мужской туалет!
По просьбе Тао Жаня Лан Цяо разузнала имена приглашённых на вечеринку Вэй Вэньчуаня и по пути в конференц-зал увидела в коридоре Сяо Хайяна. Парень выглядел так, словно готовится сражаться за справедливость, и Лан Цяо сразу заподозрила неладное. Девушка проследила за ним до туалета и, рискуя заработать ячмень[469], заглянула внутрь как раз в тот момент, когда её коллега заносил над головой урну.
Несколько мгновений они обменивались взглядами, затем дружно посмотрели на Вэй Чжаньхуна на полу.
– Это же отец того мелкого ублюдка? – вспомнила Лан Цяо.
Сяо Хайян не ответил. Он выхватил телефон из рук бизнесмена, прежде чем заблокировался экран, и прочитал сообщение с неизвестного номера: «С вечеринкой молодого господина проблема. Где и когда он отмечал день рождения?»
Вэй Чжаньхун пытался отправить: «6.11, Мелодия дракона».
В голове Сяо Хайяна завертелись мысли, мозг работал на пределе возможностей. Под «молодым господином» явно подразумевался Вэй Вэйчуань, но о какой проблеме шла речь? О Лу Гошэне?
Если так, то получается, что Вэй Чжаньхун ничего не знал о встрече сына с преступником!
«Да, – подумал Сяо Хайян, – это многое объясняет».
В тот день Лу Гошэн вёл себя осторожно и велел сообщнику избегать камер вовсе не из-за полиции. Система видеонаблюдения в «Мелодии дракона» не имела никакой связи с Небесной сетью, а Вэй Чжаньхун не стал бы добровольно делиться записями с правоохранительными органами. Напротив, он бы первым делом их удалил.
Если бы Лу Гошэн боялся полиции, то обратился бы за помощью к Вэй Чжаньхуну. Но в этот раз он действовал втайне от организации, поэтому шифровался и договорился со знакомым водителем. Разумеется, Вэй-старший не стал бы просто так просматривать записи, но Лу Гошэн всё равно перестраховался и попросил напарника снять номерной знак.
Все их версии оказались пустыми выдумками. Но… С начала ноября прошло уже много времени, почему те люди спохватились только сейчас?
Сяо Хайян прикусил губу до крови. Полиция держала имя убийцы в секрете. В начале расследования они показали снимок Лу Гошэна сбежавшим подросткам, но никто из них, кроме погибшего Фэн Биня, не мог присутствовать на вечеринке Вэй Вэньчуаня. Те же, кого Вэй-младший пригласил в тот день в «Мелодию дракона», сейчас проходили допрос в управлении по делу о травле – сегодня о Лу Гошэне их никто бы спрашивать не стал. А значит, если сам Вэй Вэньчуань не объявил всему миру, что нанял разыскиваемого преступника для убийства одноклассника, то только Ван Сяо могла связать вечеринку со смертью Фэн Биня.
Фэй Ду и Сяо Хайян узнали об этом совершенно случайно накануне вечером, и если с тех пор не произошло утечки, то посвящённых в тайну было всего четверо. Где они могли проколоться? Неужели противник уже всё знает? В таком случае ещё немного – и от Лу Гошэна избавятся по привычной схеме, а организаторы в который раз ускользнут от полиции.
Сяо Хайян пребывал в смятении. Чем больше он волновался, тем хуже соображал. В этот момент Лан Цяо бросила взгляд на экран телефона и спросила:
– День рождения? Вэй Вэньчуаня, что ли? Так вот где это было. – Девушка встретила удивлённый взгляд коллеги и пояснила: – Тао Жань велел разузнать у несносных детишек, кто был на вечеринке Вэй Вэньчуаня. Я как раз шла к нему с докладом.
Сяо Хайяна вдруг посетила пугающая догадка, и его зрачки сузились.
– Где ты проводила допрос? И что именно говорила?
– В двести третьем кабинете. Ничего особенного, просто в конце беседы интересовалась как бы невзначай. Заместитель Тао не объяснил, для чего ему это нужно.
– Ты всем задавала этот вопрос? – в голосе Сяо Хаяна звучала тревога. – Озвучивала дату и место? Или кто-то из подростков их упоминал?
– Всем, кроме Вэй Вэньчуаня. – Лан Цяо кивнула в сторону экрана. – Дату и место никто не называл, я сама только что о них узнала. Что, в конце концов, происходит?
Сяо Хайян шумно втянул воздух: так вот как произошла утечка!
Если бы проговорился кто-то из них или враг подслушал разговор Фэй Ду и Ван Сяо прошлым вечером, то дата и место вечеринки, как и факт появления на ней Лу Гошэна, были бы уже известны и спрашивать о них Вэй Чжаньхуна не имело смысла. Выходит, подозрение вызвал допрос Лан Цяо: её подслушали!
Сердце Сяо Хайяна бешено колотилось в груди, а в голове на несколько секунд образовалась гулкая пустота. Он прикусил кончик языка и взял себя в руки. Нет, паниковать пока рано. Противник ещё не знает о встрече Лу Гошэна и Вэй Вэньчуаня, «проблема» означала только то, что на вечеринке произошло что-то подозрительное.
Сяо Хайян трижды мысленно сказал себе «спокойно», затем стёр «Мелодия дракона» и, поколебавшись, заменил на «Приют феникса». Дракон и феникс считались предвестниками счастья, и второй ресторан удачно расположился на юге, на противоположном конце города. Он тоже принадлежал Вэй Чжаньхуну: Сяо Хайян прочитал об этом ночью, когда мучился бессонницей.
На тот момент он не знал, что внезапное исчезновение водителя «Улья» насторожило противника, и рассудил, что ложная информация лучше, чем ничего. После проверки те люди поймут, что вечеринка Вэй Вэньчуаня проходила в другом месте, но на это потребуется время, и оставалось надеяться, что Ло Вэньчжоу это поможет.
Убедившись, что сообщение успешно отправилось, Сяо Хайян вздохнул с облегчением, достал свой мобильный и написал капитану: «6 ноября Вэй Вэньчуань пригласил одноклассников на обед в „Приют феникса“». Ло Вэньчжоу извлечёт из короткого предложения много полезной информации, а противник, если вдруг получит доступ к его телефону, не заметит ничего подозрительного.
– Ты переписываешься с боссом? – удивилась Лан Цяо. – Что происходит? Где его носит?
Сяо Хайян покосился на неё, затем молча нажал «Отправить», сунул телефон Вэй Чжаньхуна в карман и попытался оттащить мужчину в кабинку. С виду худой бизнесмен на деле весил немало. Пока Сяо Хайян пытался сдвинуть его с места, тот начал приходить в себя, но, к счастью, Лан Цяо подоспела вовремя и снова его вырубила. На лице Сяо Хайяна отразилась целая гамма эмоций.
– Ты ведь ничего не знаешь, почему помогаешь мне?
– Если не помогу, ты его не утащишь!
Девушка, фыркнув, закатила глаза и подумала: «Бестолочь». Она наклонилась, подхватила Вэй Чжаньхуна за ноги и вместе с Сяо Хайяном занесла его в кабинку и связала.
– Не хочешь говорить – ладно. – Лан Цяо не любила оставаться за бортом, но прекрасно понимала, что некоторые расследования приходится вести в условиях строгой секретности. Она ткнула Сяо Хаяна пальцем в грудь и заявила: – Я больше доверяю коллегам, чем подозреваемым. Но смотри: если узнаю, что ты меня подставил, тебе конец.
Лан Цяо подошла к двери, выглянула в коридор и, убедившись, что там никого, собралась выскользнуть наружу.
– Эй, – вдруг окликнул её Сяо Хайян. – Двести третий кабинет… Кажется, как раз в нём капитан Ло допрашивал Чжоу Хуайцзиня. На будущее будь осторожна в выражениях, когда работаешь там.
На месте похищения Сунь Цзясина уже успели поработать люди Фэй Ду. Они оставили машину под эстакадой, распахнули все двери, аккуратно разложили на сиденье форму и трекеры и прикрыли их распечатанным заявлением об увольнении. Всё выглядело так, будто водитель сбежал.
Вскоре после их ухода на место прибыла другая группа. Несколько мужчин осмотрели чёрный «бьюик» Сунь Цзясина. Один из них вдруг приложил палец к гарнитуре:
– «Приют феникса»? Принято. – Он быстро достал мобильный, что-то проверил и, покачав головой, снова коснулся наушника. – В последнее время Сунь Син не бывал в южной части города. В машине осталось заявление на увольнение. Скорее всего, он сбежал. Продолжать поиски? Хорошо, понял. Возвращаемся.
По взмаху его руки подчинённые сели в оставленный чёрный седан и уехали.
Фэй Ду взглянул на экран телефона Ло Вэньчжоу и нахмурился.
– Что имел в виду Сяо-сюн?
Капитан несколько секунд молча вчитывался в сообщение.
– Пока сам не понимаю… Итак, где скрывается Лу Гошэн? Давай, любые идеи. Нельзя сидеть сложа руки.
– Это место должно быть связано с «Ульем», – сразу заговорил Фэй Ду, – но при этом находиться далеко от него. У хитрого зайца три норы, и он не стал бы рыть все на вершине холма. Тем более если финансы позволяют.
– Значит, чтобы добраться из укрытия в «Улей», Лу Гошэну нужен транспорт, – подхватил Ло Вэньчжоу.
– Но не тот, что используется для развоза клиентов. Сунь Цзясин не солгал: для поездок из укрытия в «Улей» и из «Улья» дальше по городу используются два разных, не связанных друг с другом транспорта. В противном случае барьер теряет всякий смысл. Водители корпоративных машин не знают, где живут преступники.
Выделять каждому по автомобилю было бы слишком расточительно и вдобавок рискованно: сразу повышается вероятность утечки. Разъезжать средь бела дня на общественном транспорте преступники в розыске бы тоже не стали, а значит…
Фэй Ду выпрямился.
– Что там говорил водитель? Что Лу Гошэн формально числится электриком в «Улье»? Значит, сотрудник… А если это служебный автобус?
Ло Вэньчжоу опешил. Фэй Ду, не дожидаясь его ответа, достал телефон и набрал номер:
– Это я. Кто-нибудь из ребят остался в «Улье»? Так и знал, что вы не станете меня слушать. Сделайте одолжение, узнайте расписание и маршруты автобусов для развозки персонала.
Тем временем в южной части города несколько суровых мужчин ворвались в комнату наблюдения «Приюта феникса». Управляющий втянул голову в плечи и молча встал в сторонке, боясь задавать вопросы гостям из центрального офиса.
– Нужны записи за шестое ноября. Какой кабинет тогда бронировал Вэй Вэньчуань?
– В-вэй Вэньчуань?
Управляющий засуетился, раздавая подчинённым указания. Одни принялись лихорадочно искать нужные записи с камер, другие проверять счета.
– Быстрее!
Вскоре, обливаясь горячим потом, подбежал секретарь:
– В последнее время господин Вэй-младший к нам не заходил.
На него тут же обрушился гнев начальства.
– А я про последнее время не спрашивал! – вспылил управляющий. – В прошлом месяце…
– Шестое ноября, я проверил… С шестого ноября по декабрь его у нас не было.
Управляющий выпучил глаза и собирался снова выругаться, но мужчины из головного офиса, переменившись в лице, уже стремительно направились к выходу.
На мобильный Фэй Ду пришла полная схема маршрутов служебных автобусов.
– Понял. Уходите.
– У служебных автобусов всего четыре маршрута. Их явно тщательно планировали с учётом сменных графиков сотрудников, чтобы не тратить лишнее время и деньги. Всё составлено по уму, каждая остановка расположена в местах скопления людей. Главное отличие между маршрутами – три из них кольцевые, а один линейный. – Фэй Ду сделал короткую паузу. – На кольцевом пассажиры постоянно входят и выходят, и только у линейного есть конечная станция.
Ло Вэньчжоу пристально посмотрел на него.
– И?
– Автобус идёт с востока на запад. В десять утра забирает сотрудников ночной смены и к полудню привозит на остановку «Технопарк». Следующее отправление – в два часа дня с прибытием в «Улей» в четыре. В интервале между рейсами водителю нужно где-то отдыхать…
– Я понимаю, к чему ты клонишь, – перебил капитан, – но это всего лишь догадки.
– У меня есть веские основания так считать. Смотри, вторая половина этого маршрута пролегает вдоль продлённой десятой линии метро, открытой ещё в прошлом году. Одна из остановок служебного автобуса находится менее чем в двухстах метрах от станции. На месте менеджера я бы либо убрал этот маршрут полностью, либо отрезал от него половину и превратил бы в шаттл от метро до работы. Зачем тратиться лишний раз?
– Может, у владельцев «Улья» денег куры не клюют и для них это мелочь. Или менеджеры проморгали этот момент – такое тоже исключать нельзя. – Ло Вэньчжоу привык всеми руководить и в рабочих обсуждениях, особенно когда время поджимало, бывал довольно резок. Опомнившись, что перед ним не подчинённый, а Фэй Ду, он сразу смягчил тон: – Если ты уверен, что Лу Гошэн добирается из укрытия в «Улей» на автобусе и именно на служебном, то я согласен, что линейный маршрут выглядит подозрительнее кольцевых. Вот только как ты можешь быть в этом уверен? Почему не грузовик для доставки товаров?
Фэй Ду не спешил с ответом. Он умело прятал эмоции под плотной упаковкой: пока не встряхнёшь и не надавишь, не узнаешь, что внутри. Но Ло Вэньчжоу вдруг заметил, как потемнел его взгляд, и заговорил:
– Ты…
– Я кое-что слышал. – Фэй Ду посмотрел на подвесной потолок, украшенный свернувшимся в кольцо драконом с разинутой пастью. Работа была выполнена на совесть: даже спустя много лет чудище не утратило враждебного вида и словно грозилось сожрать любого, кто подойдёт слишком близко. – Это произошло в тот день, когда я увидел план проекта «Альбом» в подвале. Я зачитался и вдруг услышал, как идёт Фэй Чэнъюй, он разговаривал по телефону.
Голос Фэй Ду звучал ровно. Он не упомянул, что входить в подвал без разрешения ему было строго запрещено, хоть внутри и стоял для него специальный стол для наблюдения за наказаниями матери. В тот раз у него из кармана случайно выпал стеклянный шарик, подаренный одноклассником. Он скатился вниз по лестнице и глухо ударился о дверь. Фэй Чэнъюй не должен был узнать об этой вещице, поэтому Фэй Ду бросился следом и наткнулся на незапертую дверь.
В возрасте десяти лет мальчишки начинают осознавать свою самостоятельность, любопытство уже бьёт через край, и разгораются первые искры бунтарства. Фэй Ду нарушил запрет и увидел то, чего не должен был. Услышав голос Фэй Чэнъюя, он собирался улизнуть…
– Если я ничего не путаю, он сказал: «Организуйте им несколько домов на конечной. Только не надо транжирить мои деньги. Не хватало ещё носиться с собачьими будками, как с божественным оружием. Не захотят там жить – пусть катятся на все четыре стороны. Полиция только и ждёт, как бы их сцапать и получить награду. И на будущее: если кто-то опять засветится, подохнут все разом».
Ло Вэньчжоу заметил, как изменилась интонация и движения Фэй Ду, когда тот цитировал Фэй Чэнъюя: юноша будто невольно подражал отцу. Капитан почувствовал неладное. План проекта «Альбом» появился двенадцать-тринадцать лет назад, Фэй Ду тогда ходил в начальную школу. Насколько ярким должно быть впечатление и сколько раз надо прокрутить в голове ту сцену, чтобы сохранить в памяти разговор вплоть до мельчайших подробностей? Но сейчас некогда было копаться в воспоминаниях: каждая секунда имела значение.
– Конечная?.. Ты уверен, что всё точно запомнил?
– Да. – Фэй Ду посмотрел на капитана спокойно и решительно. – Я много думал, что он имел в виду, и только когда услышал слова водителя, понял, что речь может идти об автобусной остановке.
Ло Вэньчжоу не стал медлить:
– Вперёд!
Тем временем противник по-прежнему находился в южной части города. Сбитый с толку управляющий «Приюта феникса» засеменил вслед за гостями:
– Что происходит?
Раздражённый мужчина резко обернулся и схватил его за воротник:
– Живо проверь все рестораны компании!
Управляющий ростом чуть выше метра семидесяти не мог похвастаться крепким телосложением и теперь с трудом касался ногами пола.
– П-подождите… Все рестораны?.. Дагэ, с таким запросом нужно обращаться в головной офис, у меня нет полномочий…
Мужчина, стиснув зубы, отшвырнул его в сторону и приложил к уху телефон.
– Слушай меня, у Вэй Чжаньхуна проблемы. Боюсь, он уже на крючке. В «Приюте феникса» ничего нет, нас обвели вокруг пальца! Ройте носом землю, прочешите все места, наведайтесь в школу – плевать. Главное – выяснить, где был пацан в тот день и что произошло!
Проблемы – это было мягко сказано, Вэй Чжаньхун буквально опустился на самое дно. Сяо Хайян побоялся оставить его без присмотра и заперся в кабинке, притворившись, будто страдает запором.
Слова Очкарика никак не давали Лан Цяо покоя. Она поняла, что кто-то подслушал её разговор с подростками в двести третьем кабинете и информация просочилась наружу. Наблюдение за допросом, особенно ключевых фигурантов дела, считалось обычной практикой. Любой из коллег мог свободно следить через монитор. Лан Цяо развернулась и поднялась по лестнице на третий этаж.
Комната наблюдения находилась в самом конце коридора. У окна возле двери висела камера, в объектив которой попадали все проходящие мимо. Сегодня был выходной, и в отличие от второго этажа, где кипела жизнь, здесь царили тишина и покой. Лан Цяо осмотрелась, юркнула в комнату наблюдения и открыла записи с той самой камеры.
Кто бы это мог быть?
В морозный зимний день, к тому же в воскресенье, никто не стал бы без особой надобности приходить на работу. Дежурные и сотрудники отдела уголовного розыска крутились как белка в колесе и не могли вырваться ни на минуту. Лан Цяо быстро промотала видео и нахмурилась: никого. За всё утро на третий этаж никто не поднимался!
– Что за чертовщина… – пробормотала она.
Между тем люди Фэй Ду уже примчались в технопарк. Президент Фэй приставил к Сунь Цзясину двух своих подчинённых и тоже выехал на место, прихватив с собой находчивого толстяка. По дороге тот ответил на звонок и доложил:
– Президент Фэй, ребята осмотрели все места в радиусе пяти километров, где можно припарковаться и заправиться. Примерно в двух километрах от западных ворот технопарка расположен недостроенный экопарк, а рядом с ним – автостоянка и небольшая бензоколонка.
– Бензоколонка? – переспросил Ло Вэньчжоу.
– Да. Поблизости несколько посёлков, местные жители обычно не ездят далеко и заправляют свои грузовички на частных заправках, которые к тому же дешевле государственных. – Толстяк натянул вежливую улыбку, пытаясь из уважения к Фэй Ду скрыть своё недоверие к полицейскому. Он больше не строил из себя богатого выскочку и производил впечатление проницательного, сдержанного и даже опасного человека. Золотая цепь и шуба сразу заиграли на нём по-новому. – Я велел им запустить дрон, чтобы оценить обстановку с воздуха.
– Ло Вэньчжоу, отдел уголовного розыска муниципального управления, – представился капитан, чувствуя настороженность собеседника. – Как я могу к тебе обращаться, брат?
Толстяк, чей словесный поток никак не мог остановить Сунь Цзясин, на этот раз был немногословен:
– Рад знакомству. Лу Цзя.
Ло Вэньчжоу вгляделся в его лицо и молча достал телефон. Он зашёл во внутреннюю сеть, пробил имя по базе и удивлённо уставился в экран. Тело последней, самой изувеченной жертвы на автомагистрали триста двадцать семь опознал Лу Цзя, брат погибшего.
Тем временем включилась онлайн-трансляция с дрона. Служебный автобус по расписанию должен был прийти ещё не скоро, поэтому стоянка пустовала; на заправке тоже не было ни души. Зато у подножия холма позади недостроенного экопарка тянулся ряд домиков, похожих на общежития, явно не пустующих. На верёвках сушилось бельё, несколько человек во дворе увлечённо резались в карты.
Из-за угла вывернул рослый и крепкий мужчина с ланч-боксом в руке. Игроки за столом сразу смолкли и напряглись, но тот даже не взглянул на них и уверенно направился к восточной стороне дома. Дрон повернулся, изображение увеличилось, и показалась открытая маленькая дверь, ведущая в темноту. Подвал!
Картинка получилась не совсем чёткой, но на снимках мужчины в профиль всё же удалось разглядеть жуткий шрам на пол-лица и отсутствие одного глаза. Капитан резко выпрямился.
– В чём дело? – спросил Лу Цзя.
– Он похож на грабителя, которого несколько лет назад объявили в розыск. Хозяин квартиры полоснул его кухонным ножом по лицу и лишил глаза. Были свидетели, улики, записи с камер, но нападавший как сквозь землю провалился. Этот случай наделал много шума. Если мне не изменяет память, местного начальника отдела уголовного розыска даже сняли с должности. Грабитель получил кличку Одноглазый. Сейчас он несёт в подвал еду: получается, там кто-то сидит?
Лу Цзя процедил сквозь зубы:
– Лу. Го. Шэн.
Лу Гошэн, словно помутившись рассудком, самовольно убил подростка и вдобавок здорово наследил, поэтому «те люди» особенно внимательно следили за работой полиции. Можно было не сомневаться: едва запахнет жареным, кукловоды не задумываясь пустят преступника в расход и подбросят труп полиции, чтобы закрыть дело.
Мобильный телефон Лу Цзя завибрировал. Он ответил на звонок и, выслушав собеседника, сообщил:
– Президент Фэй, Вэйвэй из «Мелодии дракона» говорит, что видела, как их управляющий в компании нескольких грозных мужчин направляется в комнату наблюдения.
– Скажи Вэйвэй, чтобы немедленно уходила оттуда. – Фэй Ду надавил на газ, разгоняясь до ста восьмидесяти километров в час, и увидел впереди небольшую заправку. – Попроси кого-нибудь её забрать.
– Президент Фэй, надо действовать! – воскликнул Лу Цзя.
– Нет, – возразил Ло Вэньчжоу, – подожди.
– Чего ждать? Капитан Ло, вы что, собрались вызывать подкрепление? Уверены, что среди них нет крота?
Ло Вэньчжоу схватил толстяка за плечо и ловко выхватил у него телефон.
– Вы… – попытался возразить Лу Цзя.
Но капитан быстро набрал номер:
– Алло, пап. Это я…
Девушка с невозмутимым видом стояла у стены в «Мелодии дракона» и прислушивалась к беспорядочным шагам за углом. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, она дождалась, пока толпа покинет коридор, юркнула на служебную лестницу и покинула здание через чёрный ход.
Управляющий «Мелодии дракона», запыхавшийся от бега, сообщил:
– Господин Вэй-младший действительно был у нас в тот день. Он снял кабинет «Затаившийся в облаках дракон» и веселился там с друзьями до самого вечера.
– Мне нужен полный список приглашённых.
Управляющий лично открыл записи с камер видеонаблюдения. В ускоренном режиме они просмотрели всё с момента, как Вэй Вэньчуань с компанией переступил порог ресторана, и до тех пор, пока школьники не ушли оттуда толпой. Официанты сновали туда-сюда с тарелками, подростки время от времени по одному выходили в туалет. Больше никто к этому кабинету не приближался.
От напряжения у управляющего сдавило в груди. Он знал, что люди прибыли по поручению головного офиса, но понятия не имел зачем.
– Вас направил господин Вэй? – нерешительно спросил управляющий. – Он подозревает, что сын связался с плохой компанией? По мне, так все обычные подростки, некоторые даже школьную форму не переодели. Вроде ничего криминального…
Мужчина, просматривающий записи, нахмурился. Ничего? Тогда почему полиция так интересуется этой вечеринкой и намеренно пытается сбить их с толку?
– Не перематывай, включи ещё раз с самого начала. А вы проверьте записи с других камер поблизости.
Тем временем Тао Жань с трудом отбился от разъярённых родителей и выслушивал нотации в кабинете директора управления. Внезапно у него зазвонил телефон: объявился Ло Вэньчжоу, который полдня не выходил на связь. Заместитель Тао вздохнул с облегчением.
– Алло, да. Капитан Ло… Угу, я у директора Лу.
Услышав имя звонящего, Лу Юлян вскинул голову. Он заметил, как Тао Жань округлил глаза и повысил голос:
– Что? Ты уверен?
Ближайшее к технопарку районное отделение получило приказ. Дежурные сотрудники экстренно запросили оружие и выдвинулись на место. Параллельно с ними из задних ворот муниципального управления под вой сирен выехали полицейские машины.
В то же время в «Мелодии дракона» инспектор из головного офиса получил загадочный звонок. После двух предложений он изменился в лице и процедил:
– Не может быть… Нет, невозможно! Как они его выследили? В «Улье» ведь… всё… спокойно… – Он вспомнил про таинственное исчезновение водителя, и его зрачки сузились.
– Погодите, здесь что-то не так, – заметил один из его подчинённых, просматривающий записи. – Не хватает фрагмента с двенадцати ноль пяти до двенадцати пятнадцати.
– Твою мать!
Тао Жань отличался исполнительностью и уживчивым нравом и охотно жертвовал собственным комфортом в угоду остальным. Он мог взвалить на себя всю тяжёлую работу и при необходимости даже рискнуть жизнью, но неизменно терялся, когда ему на плечи ложилось непосильное бремя ответственности за судьбы других. Тао Жань был готов справиться с задачей в одиночку, но не умел вести за собой людей, потому что в критический момент вместо того, чтобы принять решение, он интересовался мнением окружающих.
Лу Юлян лично наблюдал за карьерой Тао Жаня и хорошо его знал. Но даже он не ожидал, что за столько лет работы заместителем Ло Вэньчжоу молодой человек не продвинется в этом плане ни на шаг. Капитан растворился в воздухе, и Тао Жань устремил неуверенный взгляд на директора Лу.
Первым делом Лу Юлян связался с ближайшим к технопарку районным отделением и велел немедленно выезжать на место, затем положил трубку и обратился к Тао Жаню:
– Что с Ло Вэньчжоу? Где он? Что вообще происходит?
Заместитель Тао застыл как вкопанный и несколько секунд растерянно смотрел на начальника, потом словно очнулся ото сна и достал телефон.
– А, погодите, я сейчас у него спрошу.
Директор Лу всегда снисходительно относился к молодому поколению, но теперь вскипел от злости:
– Тао Жань! Что с тобой сегодня? Один куда-то смылся, другой ходит как мешком пришибленный. Вы вообще работать собираетесь?
С тех пор как родители школьников слетелись в управление, как стая уток, и вызвали директора Лу, Тао Жань только и делал, что получал нагоняи, и, похоже, успел выработать иммунитет. Уже не боясь навлечь на себя гнев начальства, он опустил голову и глухо пробормотал:
– Директор Лу, так перед кем мне теперь отчитываться?
Теоретически начальник муниципального управления не должен был лично курировать расследование. Но Ло Вэньчжоу пропал, ситуация не терпела отлагательств, в выходной день все находились вне досягаемости, а на Тао Жаня рассчитывать не приходилось. Лу Юлян понял, что придётся взять дело в свои руки, накинул куртку на плечи и скомандовал:
– За мной!
Когда директор Лу отвернулся, глуповатое выражение исчезло с лица Тао Жаня. Он крепко зажмурился, затем открыл глаза и безропотно последовал за начальником.
Между тем в «Мелодии дракона» все молча наблюдали за мужчиной, приехавшим с проверкой. На мгновение его лицо исказилось от гнева, но он взял себя в руки и обернулся к подчинённым за спиной, по виду напоминающим телохранителей. Те поняли его без слов и выпроводили управляющего и охрану из комнаты наблюдения.
Таинственный инспектор, занимавший в компании Вэй Чжаньхуна должность консультанта, с мрачным видом достал телефон и набрал номер. Каждый гудок тянулся мучительно долго, словно казнь тысячи порезов. После третьего гудка на том конце провода сняли трубку, и раздался на удивление низкий и глухой голос:
– Алло! Управление технопарка. Чем могу помочь?
Инспектор вздохнул с облегчением и тихо произнёс:
– Одноглазый, улей сдуло ветром, непогода скоро доберётся до вас. Быстро убирай весь мусор и прячься в укрытие.
Собеседник втянул воздух сквозь зубы: по-видимому, новость застала его врасплох. Он сдавленно спросил:
– Как… именно убрать мусор?
– Просто избавься, что непонятного? Режь, руби топором, жги – делай что хочешь.
Одноглазый помолчал две секунды.
– А что будет с нами?
Инспектор, подумав, ответил:
– Вас заберут, мы уже обо всём договорились. Как закончишь, свяжись с Овчаркой, он всё устроит. Не волнуйся, бежать никуда не надо.
Одноглазый утвердительно промычал и повесил трубку. Инспектор сразу набрал другой номер и, как только прервались гудки, приказал:
– База тринадцать раскрыта. По сигналу немедленно уничтожить.
Ровно в два часа пополудни в заброшенном экопарке раздался оглушительный грохот. Ряд построенных на совесть домов взлетел на воздух вместе с дворами. Взрыв оказался настолько мощным, что переполошил жителей деревни, расположенной в трёх километрах от эпицентра. И только тогда окрестности огласил вой сирен. На место наконец прибыла первая группа полицейских!
Начальник отдела уголовного розыска районного отделения лично выехал на вызов сразу после получения приказа. Патрульная машина летела по дороге, словно многоступенчатая ракета, но даже на второй космической скорости у неё не было ни малейшего шанса обогнать электромагнитные сигналы телефона.
Полицейские увидели взметнувшееся в небо пламя и растерянно переглянулись. Начальник ощутил привкус горечи во рту, обернулся и взревел:
– Чего застыли?! Вызывайте пожарных!
Менее чем в километре от них на маленькой заправке мужчина в форме сотрудника убрал небольшой бинокль в карман. Он накинул поверх комбинезона пуховик, неспешно покинул рабочее место, перебросился парой слов с жителями деревни, сбежавшимися на грохот, и ушёл. На каждой базе, где прятались разыскиваемые преступники, был свой пастуший пёс. Он следил за тем, чтобы никто не натворил глупостей, и при необходимости загрызал больную овцу.
Из-под кончиков пальцев слетело короткое сообщение «Очистка завершена» и ураганом понеслось прочь от огня и дыма по огромной сети ко всем причастным. В комнате наблюдения «Мелодии дракона» инспектор прочитал новость, опустил телефон и тихо вздохнул, а затем перевёл взгляд на помощников, которые просматривали записи.
– Что там с другими камерами?
– Вот, смотрите, камера номер двадцать шесть у служебного входа.
Инспектор подошёл ближе и увидел, как Лу Гошэн позвонил кому-то, после чего в углу экрана мелькнул чёрный седан и снова скрылся в слепой зоне. Узнав машину «Улья», он озадаченно пробормотал:
– Лу Гошэн? Что он здесь забыл?
Преступник, находящийся в розыске пятнадцать лет, вдруг заявился на день рождения сопляка и умудрился засветиться на камере? Разве хомо сапиенс мог так поступить? Инспектор нахмурился, но уже вскоре в уголках его губ заиграла кровожадная улыбка. Так вот оно что. Надо же, какие сообразительные легавые: вышли на «Улей» благодаря такой мелкой зацепке.
Они висели на волоске, но, к счастью, вовремя получили сигнал и были готовы к такому раскладу. На восстановление вырезанных кадров уйдёт время, и до тех пор оставалось только гадать, что произошло в тот день. Но даже если выяснится, что щенок из семьи Вэй танцевал в обнимку с Лу Гошэном, это уже ничего не изменит. Мёртвые не дают показаний, а глупый мальчишка запросто мог пересечься с преступником, не зная, с кем имеет дело. В конце концов, когда Лу Гошэн убивал людей, тот ещё даже не появился на свет.
По взмаху руки инспектора подчинённые забрали материалы для восстановления, поднялись со своих мест и последовали за ним. Едва они спустились в вестибюль, как в здание ворвались полицейские и заблокировали выход.
– Поступили многочисленные жалобы на предоставление интимных услуг и употребление наркотиков в заведении. Всем оставаться на своих местах и приготовиться к обыску!
Тем временем Овчарка прогулочным шагом прошёл около километра по пустынной просёлочной дороге и увидел впереди машину сообщника. Он уверенно открыл дверь, сел на переднее пассажирское сиденье и скомандовал:
– Поехали.
Водитель застыл, как зомби, уставившись прямо перед собой, и стучал зубами. Овчарка насторожился, по его телу побежали мурашки. Он резко потянулся к двери, но та уже была заблокирована. Дуло пистолета прижалось к его виску, из-за спины раздался насмешливый голос с ленцой:
– Куда собрался?
Овчарка поднял глаза и увидел в зеркале заднего вида мужчину со щетиной на подбородке. Тот небрежно повертел в руке наручники и присвистнул:
– Привет, Овчарка. Я полицейская ищейка, тоже собака служебная. Будешь вести себя тихо, кусать не стану. Ну что, проедем в управление?
Пока в «Мелодии дракона» в ускоренном режиме просматривали записи с камер за шестое ноября, Фэй Ду объехал экопарк с другой стороны, минуя заправку. Ло Вэньчжоу отправил кому-то скриншот с изображением Одноглазого и тихо сказал в трубку:
– Вот он. Я видел, как они готовили кучу взрывчатки. Подозреваю, кто-то использует заброшенный экопарк для подготовки теракта.
Ошеломлённый Лу Цзя взял телефон из рук капитана:
– Взрывчатка?
– Это вполне возможно, – отозвался Фэй Ду. – Если базу раскроют, придётся срочно всех перевозить или, если это невозможно, заметать следы. На такой случай обязательно должен быть механизм экстренной зачистки. В этом смысле бомба идеальна, поскольку управляется дистанционно.
– Да? Отлично, надеюсь, ты прав. А то я уже вызвал через отца вооружённый спецотряд. Если они приедут и найдут на месте только пару крыс, отец сдерёт с меня шкуру, – шутливо бросил Ло Вэньчжоу и тут же принял серьёзный вид. – Они уже добрались до «Мелодии дракона». Как только эти люди узнают, что Лу Гошэн там наследил, сразу же его прикончат. Нет времени ждать подкрепление, я пошёл.
– Я с вами! – воскликнул Лу Цзя.
На этот раз Ло Вэньчжоу не стал отказываться от помощи гражданского и только сказал:
– Лу Гошэн должен предстать перед судом, только так можно добиться справедливости для твоего брата. В противном случае ты просто сядешь в тюрьму, и все старания насмарку. Понял? – Он пристально посмотрел на Лу Цзя, явно не ожидавшего, что его раскрыли, и добавил: – Заходим тихо, без стрельбы. Президент Фэй, обеспечь нам поддержку снаружи.
– Мои услуги дорого стоят. – Фэй Ду бросил каждому по беспроводному наушнику и, постучав по рулю, полушутя добавил: – Если платить окажется некому, мне придётся взяться за уборку.
Капитан прищёлкнул языком, явно недовольный его манерой говорить загадками.
– Какой ты заботливый! Ладно, буду осторожен.
Одноглазый спустился в тёмный сырой подвал. В углу на цепи сидел Лу Гошэн, за несколько дней похудевший до неузнаваемости.
– Ешь. – Одноглазый швырнул ему еду, как собаке. Крышка с ланч-бокса слетела, и на пол выпали неаппетитные на вид листья салата. Он уставился на пленника единственным глазом и усмехнулся: – Шавка подзаборная. Жри давай. Возможно, это твой последний обед.
Лу Гошэн мрачно взглянул на него и не двинулся с места.
– Там нет отравы, – заверил Одноглазый. – Говорят, прошлого идиота отравили. Если ты тоже подохнешь от яда, будет слишком подозрительно. Наверняка тебя ждёт другая участь. Но пока команды не было, так что расслабься и ешь.
Пленник недолго поколебался, но всё же согласился с доводами своего тюремщика и, звякнув цепью, взял ланч-бокс.
– По-моему, тебе просто заняться нечем. Если уж играть, то по-крупному, а ты вон сколько шума наделал из-за жалкой херни… Сколько тебе заплатили? Самому стыдно должно быть, это же просто…
Свет в подвале внезапно мигнул и погас. Одноглазый замер и в кромешной тьме услышал голос Лу Гошэна:
– Электричество отключили.
С тех пор как организация по своим каналам выяснила, что полиция подозревает Лу Гошэна в убийстве Фэн Биня, преступника заперли здесь, как прокажённого. Он уже несколько дней не видел солнечного света, а голос охрип настолько, что больше походил на скрежет стекла по ржавому металлу. У Одноглазого по спине побежал холодок.
– Заткнись, – рявкнул он и быстро достал из кармана старый кнопочный телефон, какие уже давно не продавали в магазинах.
В углу экрана не отображалось ни одной полоски сигнала!
Лу Гошэн тихо рассмеялся. Одноглазый, чуть не обмочившись, двинулся на звук, пнул пленника и выскочил из подвала, оглядываясь по сторонам… Дверь, захлопнутая не глядя, наткнулась на небольшой камешек у порога и осталась приоткрытой.
Внезапное отключение электричества и пропажа связи подняла переполох. Преступники высыпали из домов, чтобы узнать, что происходит. Их оказалось больше двадцати человек!
Лу Цзя огляделся, и его лоб мгновенно покрылся испариной. Ло Вэньчжоу уверенно проскользнул в тёмный подвал. Вскоре в наушнике, на который не действовала глушилка связи, раздался его голос:
– Нашёл Лу Гошэна. Этот сраный ублюдок ещё жив!
Не успел Лу Цзя порадоваться, как послышался звук приближающихся шагов. Одноглазый вернулся!
Ло Вэньчжоу сходу оглушил Лу Гошэна, отточенным за десять лет движением вскрыл кандалы на его руках и ногах и закинул преступника на плечо. Наверху Одноглазый заметил приоткрытую дверь и напрягся. Крадучись, он подошёл ближе, нащупал на поясе складной нож и услышал шорох. Лицо бандита исказила свирепая гримаса. Когда незваный гость приблизился к дверному проёму, он вскинул нож.
Не успел Одноглазый нанести удар, как его шею сзади сдавила чья-то рука. Запаниковав, он рубанул наотмашь, но противник ловко увернулся и замахнулся дубинкой. Лезвие ножа полоснуло по рукаву, послышался металлический звон: на руке нападающего оказался стальной нарукавник! Жаловаться на подлость противника не было времени: толстая дубинка угодила Одноглазому аккурат в сонную артерию. Спустя мгновение его руки безвольно повисли, и он повалился без чувств.
Ло Вэньчжоу, щурясь от яркого света, вышел из подвала как раз в тот момент, когда на землю полетел сверкающий холодным блеском складной нож. Капитан удивлённо уставился на Лу Цзя. Толстяк отбросил Одноглазого в сторону.
– Живой. – Несколько секунд он пристально смотрел на Лу Гошэна, затем с трудом оторвал полный ненависти взгляд и добавил: – Я понимаю приказы.
– Хорошо сработано, – похвалил его Ло Вэньчжоу.
– В детстве я мечтал служить в спецназе. – Лу Цзя посмотрел на свой трясущийся живот и горько усмехнулся: – Долгая история.
В наушнике раздался искажённый помехами голос Фэй Ду:
– Обсудите детские мечты вечером за бокалом, я угощаю. А пока обратите внимание на вход во двор справа перед вами, метрах в пятидесяти. Там собирается толпа.
Ло Вэньчжоу тихо выругался и жестом велел Лу Цзя забрать Одноглазого.
– Разве не логичнее для начала проверить распределительный щит или главный рубильник?
– Хм, похоже, они не такие рассудительные, как ты. На улице светло, для пиковых нагрузок ещё рано, и вдруг отключают электричество. Разумеется, крысы, годами сидящие в канализации, поднимут панику… У меня картинка идёт с небольшой задержкой. Они уже начали пересчитывать людей и скоро заметят отсутствие нашего одноглазого господина, – с привычной небрежностью произнёс Фэй Ду и после короткой паузы спросил: – За сколько в среднем взрослый человек может пробежать пятьдесят метров?
Даже с Лу Гошэном на спине капитан двигался необычайно легко. Разбежавшись, он зацепился рукой за край и перемахнул через невысокий забор. Бойкий толстяк, точно Воин дракона из «Кунг-фу панды», следовал за ним по пятам. Ло Вэньчжоу, оглянувшись, понял, что напарнику не требуется помощь, и ускорился.
– В твоём случае доползёшь за минуту, – не упустил случая подколоть Фэй Ду капитан. – До норматива не дотянешь.
Лу Цзя не покидало ощущение, будто его присутствия никто не замечает.
Оба мчались со всех ног. Едва они свернули за угол, как во двор ворвалась группа мужчин. Заметив открытую дверь в подвал, преступники быстро осветили фонарями, словно прожекторами, темноту и поняли, что Лу Гошэн исчез. Переглянувшись, они перескочили через ограду и бросились прочёсывать территорию.
Как назло, именно в этот момент Одноглазый пришёл в себя!
Головорез решил не действовать опрометчиво и остался висеть безвольным телом, но принялся незаметно выпутываться из верёвки. В спешке Лу Цзя связал его не слишком крепко, поэтому Одноглазый быстро справился с задачей и втянул кисть в рукав. Спрятанное в манжете лезвие, скользнуло ему в ладонь, и он тут же со всей силы замахнулся, целясь Лу Цзя в горло.
Толстяк ощутил рывок и инстинктивно сбросил грабителя с плеч. Едва приземлившись, Одноглазый сразу ринулся в атаку. Клинок со свистом рассёк воздух, раздался глухой стук – Лу Цзя успел вытащить из-за пояса дубинку и отбил выпад. Грабитель, встряхнув рукой, процедил:
– Ты же не легавый… Кто вы такие? Что вам… Чёрт!
Кто-то резко пнул его ногой в спину. Одноглазому показалось, что все его внутренние органы подпрыгнули, застрявший в груди воздух вырвался наружу хрипом. Грабитель повалился вперёд и наткнулся головой на дубинку, которую Лу Цзя проворно прижал к его горлу и резко потянул на себя. Одноглазый попытался вырваться, но быстро обмяк, и последним, что он услышал, было: «Прости, я как раз-таки легавый».
Короткой заминки хватило, чтобы попасть в поле зрения самого быстрого из преследователей.
– Двоих донесёшь? – спросил Ло Вэньчжоу.
Крепкий и выносливый Лу Цзя без проблем бы справился, но на миг растерялся:
– Ты…
– Если нет, тащи волоком. Не помрут. – Капитан перекинул Лу Гошэна напарнику на спину. – Вперёд. И помни: он нужен живым, иначе все усилия пойдут прахом.
Лу Цзя подхватил Лу Гошэна, как дохлую псину. Скрытые под слоями жира мышцы напряглись, он застыл, словно камень, готовый треснуть в любой момент. Взгляд маленьких глаз из-под толстых век буравил лицо Ло Вэньчжоу: «Неужели ты совсем не боишься, что я его прикончу?»
– Не тормози! – воскликнул капитан.
Лу Цзя схватил обоих и побежал. Он с детства мечтал стать бойцом спецназа, страстно интересовался военным делом и даже собрал все выпуски журнала «Стрелковое оружие» за пять лет. Старший брат никогда не поддерживал его увлечение, считал службу в армии тяжёлой, опасной и бесперспективной и хотел, чтобы он больше времени уделял учёбе. Между ними была разница в тринадцать лет. Их родители умерли от затяжной болезни, когда Лу Цзя был совсем крохой, и его воспитанием полностью занимался старший брат. Чтобы заработать на жизнь, тот рано вышел на работу и занялся перевозкой грузов. По тем временам он получал хорошие деньги, но не женился, а продолжал усердно трудиться, чтобы дать Лу Цзя достойное образование и шанс выбиться в люди.
Однако младший брат не ценил потраченных усилий. После долгих уговоров он всё же поступил в посредственный университет, но вместо учёбы пропадал целыми днями в ближайшем боксёрском клубе. Спортивные залы тогда не пользовались особой популярностью, поэтому никто не следил за соблюдением норм, а нерадивые владельцы использовали для отделки дешёвые токсичные материалы. В итоге Лу Цзя надышался вредными испарениями и слёг с тяжёлой болезнью.
Он взял академический отпуск и два года провёл в больнице, став для брата уже настоящей обузой. Лечение включало множество гормональных препаратов, которые раздули его, как шар, и высосали все семейные сбережения. Старший брат пахал как проклятый, на всём экономил, чтобы обеспечить Лу Цзя необходимым, и ни разу не пожаловался.
Он погиб пятнадцать лет назад на автомагистрали триста двадцать семь, тело расчленили, а теперь Лу Цзя волочил за собой его убийцу, которого мечтал разрубить на куски. Все мысли из головы толстяка будто испарились. Он механически следовал указаниям Фэй Ду, стараясь не думать о том, что жизнь Лу Гошэна находится в его руках. Всякий раз, когда он вспоминал об этом, под его ногами словно возникало лезвие ножа. Лу Цзя не заметил, как по щекам потекли слёзы. Он раскрыл рот в беззвучном крике, опасаясь привлечь внимание местных бандитов, и изо всех сил боролся со свирепой жаждой крови.
Ло Вэньчжоу остался, чтобы задержать преследователей. С мрачным видом он оглядел толпу и узнал несколько лиц. Неважно, убивали они в прошлом или грабили, годы в бегах превратили их всех в отчаянных головорезов. Капитан прижал палец к гарнитуре, и Фэй Ду, словно читая его мысли, сообщил:
– Весь экопарк просматривается с воздуха, пока вокруг никого.
– Понял. В драках я мастер, а вот с разминированием, боюсь, могут возникнуть проблемы. Что будешь делать, если я превращусь в попкорн?
– Добавлю масла и съем под американский боевик, – беззаботно ответил юноша.
Втайне от Ло Вэньчжоу он уже заехал в укромное место, откуда хорошо была видна частная бензоколонка. Разыскиваемых преступников не могли оставить без пригляда, и, если надзирателя не было в экопарке, значит, он дежурил здесь, но из-за отключения сигнала не мог уточнить информацию.
Фэй Ду поднёс к глазам бинокль и, окинув взглядом скучающих сотрудников заправки, сказал:
– Не волнуйся, у меня всё под контролем. Если кто-то начнёт вести себя подозрительно, я лучше случайно убью не того, чем упущу нужного человека. Прислать кого-нибудь тебе в помощь?
– Нет, подкрепление должно прибыть с минуты на минуту. Я продержусь. – Ло Вэньчжоу уловил грозные нотки в его голосе и поспешно добавил: – Скажи своим не высовываться и сам сиди тихо!
В тот же момент на капитана набросились двое. Голыми руками он уложил одного и краем глаза заметил, как второй замахнулся дубинкой, целясь ему в голову. Ло Вэньчжоу резко присел, раскрутил наручники, как нунчаки, и угодил точно в руку с дубинкой.
– П-полиция! Это легавый!
– Чёрт! Какого хера он здесь делает?
– Быстрее!.. Твою ж мать, почему до сих пор нет сигнала?!
Преступники боятся полицейских, как крысы котов, и писаются от страха, едва заслышав «мяу». Но это не значит, что стаей они не смогут разорвать кота на части.
– Чего разорались? Первый раз полицейского увидели? Деревенщины. – Ло Вэньчжоу вздохнул и провёл рукой с наручниками по подбородку. – Я одного понять не могу: вы же сидите здесь круглыми сутками, чем это лучше тюрьмы? Там хоть ваши права соблюдают, а тут просто ждёте, пока вас отправят на убой!
Доводы капитана звучали вполне разумно, но вызывающий тон взбесил нападающих. Уже вскоре Ло Вэньчжоу заметил, что преступники так же, как и он, боятся привлекать лишнее внимание. Головорезы знали, что полицейские редко действуют в одиночку, поэтому хотели как можно быстрее избавиться от незваного гостя и улизнуть, а капитан, напротив, тянул время в надежде накрыть всю шайку разом. Без лишних слов они сошлись в рукопашной.
Фэй Ду пропустил мимо ушей браваду Ло Вэньчжоу и переключился на другой канал связи:
– Это я. В северо-западном углу экопарка, в тридцати метрах от жилых домов лао Лу и мой друг. Нужна помощь… – В ухе раздалась отборная брань капитана. Фэй Ду поднял глаза и спросил: – В чём дело?
Ло Вэньчжоу получил лопатой по плечу, пошатнулся и вдруг интуитивно почувствовал опасность. Не теряя ни секунды, он бросился на землю и перекатился в сторону. Из земли, где только что он стоял, взметнулся фонтан пыли.
– Твою мать, кто-то палит с глушителем! – прокричал Ло Вэньчжоу. – Не разглядел, пневматика это или…
Договорить он не успел: что-то со свистом рассекло воздух за его спиной. Капитан ринулся вперёд, нырнул за тележку для перевозки цемента и, опрокинув её набок, заслонился от летящего топора. Взгляд Фэй Ду похолодел. Он вновь переключил канал связи и приказал:
– Поторопитесь. Лу Гошэн нужен живым, на остальных отбросов плевать.
– Фэй Ду, чёрт возьми, нет! – закричал Ло Вэньчжоу.
В эфир ворвался запыхавшийся голос Лу Цзя:
– Президент Фэй, кто-то идёт!
Фэй Ду прижал палец к наушнику.
Эти люди двигались быстро и бесшумно, направляясь к лагерю со стороны пустыря за экопарком. Угол обзора камеры дрона не позволял охватить все окрестности, к тому же изображение передавалось с небольшой задержкой, поэтому, когда Лу Цзя заметил их, прятаться было уже поздно. Он выбежал из экопарка и столкнулся с ними лицом к лицу. Фэй Ду слышал только звуки драки Ло Вэньчжоу, у Лу Цзя стояла мёртвая тишина. Толстяк оглядел противников, затем медленно опустил Лу Гошэна и Одноглазого на землю, поднял руки вверх и сказал:
– О преступниках сообщил я. Мой друг внутри.
Это подоспело вооружённое подкрепление.
Ло Вэньчжоу уже предупредил об угрозе взрыва в экопарке и потенциальных наблюдателях поблизости, поэтому спецотряд двинулся в обход. Единственная камера, установленная в одном из садов, не работала из-за отключения электричества. Менее чем за минуту власти взяли ситуацию под контроль.
Капитан наконец смог перевести дух. Его избитое тело ныло от боли. Ло Вэньчжоу потянулся, охнул, сполз по стене на землю и закурил. Он страшно устал физически и ещё больше морально. Когда объявилась полиция, рука Фэй Ду, сжимавшая смертоносный клинок, незаметно скрылась во тьме. В наушнике повисла тишина. Пока капитан курил, бойцы скрутили два десятка разыскиваемых преступников и со скоростью ветра прочесали весь лагерь.
– Вы из управления общественной безопасности? – поинтересовался один из сотрудников спецотряда. – Здесь действительно заложена взрывчатка. Вы упоминали сообщников, у вас есть конкретные зацепки? Не опасно сейчас обезвреживать бомбу? И кстати, вы уже сообщили обо всём начальству? Когда приедет подкрепление с вашей стороны?
Ло Вэньчжоу растерялся. По логике те люди уже должны были выйти на «Мелодию дракона», найти запись встречи Лу Гошэна и Вэй Вэньчуаня в вестибюле ресторана и приступить к активным действиям. Отключение мобильного сигнала в окрестностях временно лишало преступников возможности активировать бомбу через мобильную связь, но у них ещё оставалось пространство для манёвра. Почему они до сих пор никак себя не проявили? Неужели проверка видео с камер заняла больше времени?
После долгого молчания заговорил Фэй Ду:
– Не знаю. Я не поручал никому редактировать записи в «Мелодии дракона». Это слишком опасно, куда рискованнее, чем просто их скопировать. Но… ты помнишь ту таинственную радиостанцию?
Капитан всё быстро обдумал и вскочил на ноги.
– Уводите всех и прячьтесь сами. У меня есть идея…
Фэй Ду отключил глушилку, когда на место прибыл спецотряд, поэтому Ло Вэньчжоу смог спокойно позвонить Тао Жаню:
– Ситуация срочная. Если не знаешь, что делать, держись за старика-начальника.
Он намеренно выделил слово «старик», и товарищ, который внимательно изучил предсмертное письмо лао Яна, сразу понял намёк. Едва полиция получила сигнал, у Одноглазого ожидаемо зазвонил телефон. Члены спецотряда обступили преступника и быстро привели его в чувство, плеснув в лицо минералкой, а затем заставили ответить на два звонка.
Ещё не успело погаснуть пламя взрыва, а Овчарка, который рассчитывал по-тихому скрыться, уже угодил в руки властям. Успешно проведённая операция позволила ликвидировать логово преступников, годами ускользавших из-под носа властей, и подтвердить наличие крота в муниципальном управлении.
Конвоируя Овчарку, Ло Вэньчжоу остановился перед растерянными коллегами из районного отделения, гордо продемонстрировал синяк на скуле и улыбнулся:
– Ребята из отдела по борьбе с проституцией только что задержали подозрительную группу лиц в «Мелодии дракона» в Бэйюане. Похоже, они тоже причастны к делу. Не поможете с оформлением?
Путь от муниципального управления до технопарка был неблизкий. Вдобавок в выходной день накануне Рождества люди, как полоумные, ринулись в торговые центры за покупками, и по всему городу образовались пробки. От волнения в груди Тао Жаня уже не просто полыхал пожар – там запустился термоядерный синтез. Когда поступила новость о взрыве, заместитель Тао едва не раздавил в руке телефон, а его коллега-водитель резко дёрнул руль и чуть не наехал на ни в чём не повинный бордюр. У директора Лу от удивления глаза на лоб полезли:
– Что случилось?
Тао Жань не успел ответить: из телефона и из рации хлынул поток вопросов, и салон автомобиля превратился в растревоженный улей. В ушах стоял гул, мысли путались. Неужели очередной провал? И после Гу Чжао, Ян Чжэнфэна, Чжоу Цзюньмао и Чжэн Кайфэна их снова ждут трупы вместо зацепок?
Тем временем на связь вышли сотрудники районного отделения, первыми прибывшие на место.
– Что? Поймали?! – Мука из правого полушария смешалась с водой из левого и образовала клейстер. Сбитый с толку заместитель капитана почувствовал, что ещё немного – и облысеет раньше времени. – Кого? Нет… Так поймали или взорвали?
Пока настроение сотрудников муниципального управления выписывало зигзаги, как график котировок акций, Лу Гошэн и его сообщники были взяты под стражу, а все заведения, подконтрольные «Улью» и семье Вэй, опечатаны. По возвращении в управление Ло Вэньчжоу передал полную копию записей с камер видеонаблюдения в «Мелодии дракона» и, не дожидаясь приказа, взял пачку бумаги для объяснительных. Капитан разделил её поровну между собой и Сяо Хайяном, которому предстояло ответить за самовольное удержание Вэй Чжаньхуна, и вдруг понял, что кое-кого упустил. За участие в поимке бизнесмена Лан Цяо тоже полагалась стопка бумаги, и не одна: мужская часть коллектива, крайне обеспокоенная тем, что девушка вломилась в мужской туалет, настойчиво требовала от неё комментариев.
Поскольку ключевые улики были добыты незаконным путём, всем техническим специалистам пришлось срочно ехать в офис в лютый мороз, чтобы заняться восстановлением отредактированных записей с камер. В то же время полиция установила, что подозрительный мужчина, задержанный в «Мелодии дракона», числится в компании Вэй Чжаньхуна консультантом и получает в год семизначную сумму, не выполняя при этом никаких реальных обязанностей. По итогам проверки Вэй Чжаньхун с сыном, загадочный консультант, руководство корпорации Вэя-старшего и топ-менеджмент «Улья» оказались под стражей.
Благодаря участию спецотряда уровень серьёзности дела резко возрос с социальной проблемы до угрозы общественной безопасности. Во всех окнах здания муниципального управления горел свет. Официальный пресс-релиз переписывался уже четырнадцать раз, но так и не дозрел до публикации.
Возле входа толпились журналисты в надежде получить эксклюзив. Фэн Бинь наверняка даже представить себе не мог, что его желание предать огласке творящийся в школе беспредел поднимет такую бурю.
Уже вскоре от синяка на лице Ло Вэньчжоу осталась едва заметная тень. Лан Цяо обошла начальника кругом и с завистью воскликнула:
– Босс, ты в юности, наверное, был из тех сволочей, у кого прыщи проходили без единого пятнышка?
– Сама ты сволочь, а я по-прежнему юн… – Капитан скосил взгляд в зеркало и увидел своё отражение. Заросшее щетиной лицо, растрёпанные, как у Тао Жаня, волосы, разбитая губа… При всей любви к себе на «юного и свежего» он не тянул. Ло Вэньчжоу раздражённо махнул рукой и буркнул: – Всё, катись отсюда!
Но Лан Цяо катиться никуда не собиралась. Она, как обычно, игриво наклонилась к уху начальника, словно собиралась отпустить очередную колкость, но вместо этого прошептала:
– Кто-то подслушал допрос школьников в двести третьем кабинете. В комнате наблюдения в тот момент никого не было. Я обратилась в службу материально-технического обеспечения, они сказали, что аппаратура там ремонтировалась два года назад… вместе с оборудованием в двести шестом кабинете и малом конференц-зале.
У Ло Вэньчжоу задёргался глаз. Он поднял голову и встретился с подчинённой взглядом. На губах девушки появилась натянутая улыбка, но в больших глазах отчётливо читалась паника. Муниципальное управление – их дом. Как же быть, если даже здесь они не могут чувствовать себя в безопасности?
– Давай пиши объяснительную. Сама размером с горошину, а взвалила на себя столько забот. – Он кивнул коллеге, который ждал его в дверях, встал из-за стола и, свернув листы в трубочку, стукнул Лан Цяо по лбу. – Если небо рухнет, отец-император удержит его головой. Я собираюсь поговорить с Лу Гошэном. Хочешь взглянуть на преступника, который пятнадцать лет скрывался от полиции? Идём!
Если не считать жуткого косоглазия, Лу Гошэн мог похвастаться вполне представительной внешностью. Высокий, широкоплечий, с острыми чертами лица и гордой осанкой, он совершенно не походил на типичного неотёсанного бандита. Когда вошёл Ло Вэньчжоу, Лу Гошэн спокойно встретился с ним взглядом. Секретарь, напротив, немного нервничал, понимая, сколько людей сейчас наблюдает за допросом, и боясь оплошать перед начальством. Он осторожно поднялся на ноги и поприветствовал:
– Капитан Ло.
Ло Вэньчжоу похлопал его по плечу, выдвинул стул и сел.
– Капитан Ло, – повторил Лу Гошэн и отметил ссадину на губе капитана, – так, значит, это вы раскидали два десятка бешеных псов и спасли меня? Спасибо.
– Это был арест, не обольщайся, – сухо поправил Ло Вэньчжоу. Он открыл досье и официальным тоном зачитал: – Лу Гошэн, тридцать девять лет, место рождения – Яньчэн, посёлок Ляньхуа. Учился в Яньчэнском инженерном университете, не окончил. Близких родственников не осталось. Старший брат Лу Госинь был казнён пятнадцать лет назад. Всё верно?
Лу Гошэн понимал, что вопрос – простая формальность, и лишь усмехнулся в ответ. Ло Вэньчжоу пристально посмотрел ему в лицо. Из-за косоглазия казалось, что бандит смотрит куда-то вдаль.
– Лу Гошэн, пятнадцать лет назад на автомагистрали триста двадцать семь произошла серия разбойных нападений и убийств, жертвами стали трое человек. Твоих рук дело?
В комнате наблюдения столпились руководители муниципального управления, представители спецотряда и городской администрации, а также несколько оперативников. Все затаили дыхание и прильнули к экрану.
– Угу, я, – сразу признался Лу Гошэн. – Это была моя идея. Мы устраивали засаду в безлюдных местах и, когда появлялась цель, выбрасывали под колёса кошку или собаку. Чтобы остановить неопытного водителя, хватало и этого, а вот бывалые на такое не велись: даже если понимали, что переехали животное, из машины не выходили. Зато притормаживали, и тогда на дорогу выходила наша девица.
Ладно животное, сбить человека все боялись!
– Когда останавливался грузовик, появлялись мы с братом и вытаскивали водителя из кабины. – Лу Гошэн помолчал мгновение и протянул Ло Вэньчжоу руку: – Не угостите сигареткой?
Капитан зажёг сигарету и передал преступнику. Тот сделал две глубокие затяжки, выпустил густое облако дыма и, прищурившись, пробормотал:
– Я знал, что когда-нибудь этот день настанет.
– Зачем ты убил тех людей?
– Какая может быть причина для ограбления? – усмехнулся Лу Гошэн. – Деньги, разумеется. Брат не работал и болтался без дела, да ещё по уши влюбился в ту девку – давал ей всё, что бы ни попросила. Само собой, ни на что не хватало. Однажды ночью он напился вдрызг и начал ныть, чтобы я придумал способ быстро срубить бабла. А я как раз точил зуб на одного водилу, вот и вспомнил о дальнобоях. Сказал, что они берут в рейс деньги и, если кишка не тонка, можем рискнуть… Первый дальнобой вёз технику. Нам как раз нужен был домой холодильник, вот мы и прихватили один из фуры. Мужика убивали вдвоём. Опыта у нас тогда не было, раз двадцать его пырнули, а он всё никак подыхать не хотел. Помню, измазались в крови с головы до ног, поэтому в посёлок вернулись только глубокой ночью. Со вторым уже было проще: я заранее узнал, куда целиться, чтобы сразу и наверняка. Потренировался на животных, набил руку – на людях тоже отлично сработало.
– А с третьим что?
Лу Гошэн сделал короткую паузу и невозмутимо произнёс:
– Давно это было… Я плохо помню.
– Третьей жертве ты выколол глаза и отрубил ноги и руки, – медленно проговорил Ло Вэньчжоу. – Очень похоже на убийство на почве ненависти. Первые два случая ты описал в деталях, а тут вдруг забыл?
На лице Лу Гошэна не дрогнул ни единый мускул. Он немного подумал и сказал:
– Ах да, припоминаю. У него вроде почти не было денег. Мы так долго с ним возились, а нашли всего пару сотен юаней, ни хрена ценного при себе, вот я со злости и… А с глазами меня брат надоумил. Он где-то услышал, будто в глазах мертвеца, как в зеркале, отражается последнее, что он видел.
Ло Вэньчжоу захлопнул папку и откинулся на спинку стула.
– Судя по словам Лу Госиня, у последней жертвы вы забрали несколько десятков тысяч. Он умолял вас о пощаде, говорил, что деньги нужны на лечение брата. На радостях от такого улова Лу Госинь даже хотел оставить мужчину в живых… Но ты не согласился. – Ло Вэньчжоу помолчал и продолжил: – Что, за пятнадцать лет так и не придумал версию, которая стыковалась бы с показаниями брата?
В комнате наблюдения раздался шёпот:
– Почему он до сих пор не перешёл к делу Фэн Биня? Или к взрыву, к укрытию… Зачем копаться в старом расследовании?
Кто-то рядом шикнул и указал взглядом на директора Лу. Начальник, заложив руки за спину, стоял непоколебимо, как гора, и внимательно наблюдал за допросом.
Лу Гошэн облизнул губы:
– Капитан Ло, я думал, вы спросите, сколько мне заплатили за убийство того пацана.
– Я знаю, что ты не брал деньги с заказчика, иначе все уже давно были бы в курсе. В здании управления нет бомбы, так что времени у нас полно, торопиться некуда. – Ло Вэньчжоу равнодушно посмотрел на бандита. – Его звали Лу Юй. Мужчина слегка за тридцать, тихий, скромный, никогда ни с кем не конфликтовал, с тобой прежде ни разу не пересекался. Чем же он вызвал в тебе такую лютую ненависть? – Взгляд Лу Гошэна потемнел. – Я проконсультировался со специалистом, он предположил, что это могла быть реакция переноса и бессознательное смещение агрессии. Почему ты выместил на нём злобу? Что произошло между вторым и третьим убийством?
Дверь в комнату наблюдения бесшумно отворилась. Фэй Ду почтительно пропустил вперёд мужчину средних лет с суровым прямоугольным лицом, чей острый взгляд не смягчали даже линзы очков. Молодёжь растерянно переглянулась, но старая гвардия сразу узнала гостя:
– П-профессор Пань?
Лу Юлян обернулся, посмотрел на Пань Юньтэна и снова обратил свой взор на экран, словно ничего не произошло.
Скованные наручниками руки Лу Гошэна едва заметно дрожали под столом, на его губах застыла натянутая улыбка. Ло Вэньчжоу медленно вытащил из папки лист.
– Не только мы – думаю, твои подельники тоже задаются вопросом, ради чего ты так рисковал и лично явился в «Мелодию дракона» шестого ноября? Мы составили список всех приглашённых на ту вечеринку, я зачитаю: Ван Ил инь, Чжоу Шу, Хуан Миньминь, Лян Юцзин…
Лу Гошэн вдруг изменился в лице.
– Лян Юцзин, – повторил капитан, затем сплёл пальцы в замок и подпёр подбородок. – Что, знакомое имя?
– Нет, – сухо ответил преступник.
– Дочь одного из членов попечительского совета школы «Юйфэнь». – Ло Вэньчжоу усмехнулся: – Весьма заносчивая девица. Она сейчас здесь, в управлении, подозревается в организации травли, измывательствах над одноклассниками и нанесении им телесных повреждений. М-да, ну и воспитание. Так даже не скажешь, что девочка из приличной семьи…
Лу Гошэн вскинул голову и вперил в капитана злобный взгляд, но Ло Вэньчжоу остался невозмутим. Он щёлкнул пальцами в сторону камеры видеонаблюдения и велел:
– Приведите девчонку, спросите, где она встречала Лу Гошэна, и заодно возьмите у неё отпечатки пальцев и ДНК. Кто знает, может, она тоже замешана в этом деле…
– Она тут ни при чём, – процедил сквозь зубы преступник и встретился с капитаном взглядом. – Это… не имеет к ней никакого отношения… – Широкие плечи Лу Гошэна поникли. Он долго молчал, затем поднял голову и спросил: – Вы ведь обязаны соблюдать конфиденциальность и менять имена несовершеннолетних в официальных заявлениях, верно? То, что я здесь скажу, не должны узнать посторонние.
Ло Вэньчжоу презрительно усмехнулся:
– А ты надеялся, что полиция сделает рекламу такому психу?
– Пятнадцать… даже шестнадцать лет назад меня отчислили из вуза, и я устроился клерком в транспортную компанию. Это была не работа, а тоска зелёная, я просто убивал время впустую. И вот тогда я встретил женщину.
– Женщину? – с удивлением переспросил капитан. – Коллеги и родственники все как один утверждали, что ты был очень замкнут и ни с кем не состоял в отношениях.
– Потому что я хранил всё в тайне.
– Она была замужем? – догадался Ло Вэньчжоу.
– За главой компании – Лян Чжисином.
Капитан не спеша пролистал личное дело Лян Юцзин и увидел в графе «Отец» имя Лян Чжисин. В своё время он поднялся на транспортном бизнесе и теперь считался успешным и уважаемым человеком в городе.
– Лян Чжисин, этот старый козёл, нашёл себе молодую девушку, а удовлетворить не мог. Мы встречались чуть больше двух месяцев, а потом… нас застукал один из водителей компании и начал шантажировать. Я хотел прихлопнуть ублюдка, но она струсила… Надо же, старика презирала, но деньги и статус терять не хотела.
– Ты из-за этого сцепился с тем водителем?
– Ага. Она замяла дело, а потом и меня решила отослать подальше для отвода глаз. Сказала, что, когда всё уляжется, мы снова сможем быть вместе, предложила денег. Я их не взял: сразу понял, что эта стерва просто пытается от меня избавиться. Но всё же согласился уйти по-тихому, – Лу Гошэн усмехнулся, – потому что она заявила, что беременна от меня.
В комнате наблюдения Тао Жань повернулся к коллеге и шепнул:
– Срочно сравните ДНК Лян Юцзин и Лу Гошэна.
– И что случилось потом? – спросил Ло Вэньчжоу.
– Я вернулся домой, но успокоиться никак не мог. Вдобавок сидел на мели… В общем, я пошёл грабить. Два успешных дела, полиция о нас знать не знает, вот я и осмелел. Как-то раз напился и позвонил той мрази, которая нас застукала. Сказал, что рано или поздно всё равно его прикончу. А через несколько дней… получил конверт.
– Что в нём было?
– Фотографии эмбриона. Кровавый комок размером с мышонка… местами напоминающий человека: закрытые глаза, руки, ноги… Рядом лежали обломки косточек. И всё это в… – Он показал руками. – В медицинском лотке.
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул:
– И ты решил выместить злость на третьей жертве, изрезав его на куски? Просто потому, что он тоже был дальнобойщиком и, будто по велению Яньло[470], в тот день угодил в вашу ловушку?
Лу Гошэн приподнял брови.
– Эх, да. Я уже после подумал, что с тем мужиком нехорошо получилось. Он ведь был ни при чём. С другой стороны, мы всё равно собирались его убить, какая разница как? Ему просто не повезло, вот и всё.
В комнате наблюдения Фэй Ду тяжело вздохнул и перевёл взгляд на стену, за которой сидел Лу Цзя. Почему люди так зациклены на поисках истины? Иногда лучше провести жизнь в неведении, чем узнать абсурдную правду.
– На самом деле ребёнок остался жив, – вернулся к теме Ло Вэньчжоу. – Водитель специально отправил тебе те снимки после звонка, чтобы позлить.
– Когда полиция заявилась к нам домой, я как раз уехал в город. Хотел сначала прирезать девицу, а потом искромсать ублюдка, который нас шантажировал. А в итоге увидел, как она довольная с округлившимся животом выходит из больницы в компании старого хрыча. Тот понятия не имел, что ему наставили рога. А я чудом улизнул от полиции. – Лу Гошэн скривил рот в усмешке. – Вот такой я везунчик.
Капитан лишился дара речи.
– Некоторое время я прятался в городе, всюду висели ориентировки с моей физиономией. Как-то раз я остановился в дешёвой гостинице, и меня узнал администратор. Он ничего не сказал, но вызвал полицию сразу, едва я переступил порог номера. – Преступник тяжело вздохнул. – Но вместо полиции меня нашли другие люди. Овчарка, тот, что с заправки у экопарка, был у них главным. База находилась под его контролем.
В комнате наблюдения повисла мёртвая тишина.
– Он забрал меня из отеля до приезда полиции, выдал липовые документы. Мы тогда прятались в клубе «Лувр» – настоящая клоака, кого там только не было[471]. В день, когда родилась дочь, я не выдержал и пошёл тайком на неё взглянуть. Вернулся в паршивом настроении, напился, а потом в баре завязалась драка, и дело кончилось убийством. Из-за алкоголя я потерял бдительность и по глупости оставил отпечатки пальцев. По ним полиция вышла на след и чуть было не накрыла «Лувр». – Он покачал головой, будто делился забавным случаем. – Но они молодцы, быстро сориентировались: подожгли клуб, свалили всё на какого-то придурка-копа, а мы благополучно скрылись.
Ло Вэньчжоу достал пачку сигарет и понял, что последнюю отдал Лу Гошэну, а себе оставил лишь помятую упаковку. Он сидел в комнате для допросов, согретый теплом радиатора, на виду у десятков людей, но никак не мог отделаться от ощущения, будто находится на заброшенном кладбище и голыми руками выкапывает прогнивший гроб. Капитан глубоко вздохнул, залпом осушил стакан воды, прочистил горло и продолжил:
– Получается, вы сами подожгли «Лувр» и сделали козлом отпущения полицейского? Как его звали? Когда это произошло?
– Больше десяти лет назад… Четырнадцать, почти пятнадцать. – Лу Гошэн почесал лоб и усмехнулся: – Как его звали, спрашиваете? А я-то откуда знаю?
Ло Вэньчжоу скомкал пачку, покрутил её в руке и посмотрел на камеру, словно хотел переглянуться с ошарашенными зрителями через объектив. Несколько мгновений спустя он вновь принял расслабленную позу и с бесстрастным видом медленно сдвинул крышку гроба:
– Четырнадцать лет назад в отделе уголовного розыска муниципального управления работал Гу Чжао. Он был одним из ведущих следователей по делу «триста двадцать семь» и очень переживал, что позволил тебе сбежать. Узнав, что на месте массовой драки обнаружили твои отпечатки пальцев, Гу Чжао начал копать дальше и в итоге вышел на «Лувр».
В комнате наблюдения поднялся шум.
– Что? Как? Лао Лу, это правда?
– Подождите, Гу Чжао… Помнится, он…
– Что вообще происходит?
– Откуда ему это известно?
Лу Юлян молча стоял, как каменная статуя.
– Но всё закончилось трагедией. Гу Чжао погиб в пожаре, его посмертно обвинили в умышленном убийстве и вымогательстве взяток, а обнаруженные ранее отпечатки пальцев разыскиваемого преступника сочли выдумкой, инструментом шантажа. Этот позорный эпизод до сих пор скрывают.
Лу Гошэн, немного подумав, кивнул:
– Да, похоже на правду.
– Выходит, вы действительно укрывались в «Лувре», а Гу Чжао стал жертвой обстоятельств? Как вы всё провернули?
Преступник, будто смакуя, дважды пробормотал «жертва обстоятельств» и пожал плечами:
– Капитан Ло, я всего лишь мелкая сошка, какой с меня спрос? Не свали они всё на того полицейского, нам бы пришёл конец. Я тогда знатно струхнул.
Сяо Хайян замер в углу комнаты наблюдения, словно облитый кипящей белой краской. В груди осталась выжженная пустота; голоса, образы – всё смешалось в кашу. Он опомнился, когда перед ним уже стоял Фэй Ду. Одной рукой юноша держал его за плечо, прижимая к стене, а другой закрывал рот. В холодных глазах, напоминающих осколки стекла, Сяо Хайян увидел своё жалкое отражение и вдруг забыл, где находится и что должен чувствовать – радость или гнев. В сознании словно выбило пробки, свет погас, и он застыл в оцепенении.
Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем Фэй Ду выпустил его из своей цепкой хватки. В комнате наблюдения царил полумрак. Ошарашенные признанием Лу Гошэна слушатели изнывали от нетерпения. Никто не заметил, как в углу поднялась волна боли и ненависти, способная утопить человека.
Натянутая струна, которая держалась больше десяти лет, лопнула, и на Сяо Хайяна обрушилась лавина воспоминаний. Ему хотелось выть, кричать, разразиться безудержными рыданиями, но он не мог. Неподходящее время, место – неподходящее всё. Фэй Ду, подобно печати, удерживал его душу в бренном теле. Сяо Хайян чувствовал, как моральные страдания перерастают в физические и цунь за цунем разрывают его плоть. Он осатанело уставился на Фэй Ду и почти возненавидел его в этот момент, но тот оставался непоколебим, будто не замечал чужих страданий. Острый взгляд Фэй Ду пронзал насквозь и приковывал к месту гвоздём. Он поднял указательный палец, слегка покачал головой и беззвучно произнёс: «Терпи».
Ло Вэньчжоу сохранял невозмутимость, только выдохнул громче обычного и продолжил:
– Водитель «Улья» Сунь Цзясин, судимый за мошенничество и известный после освобождения как Сунь Син, утверждает, что ты частенько обращался к нему напрямую с просьбами подвезти. Это так?
– Да. Сунь Син трусоват, но сговорчив. Он знал, кто я, поэтому поначалу побаивался, но потом как-то случайно обмолвился, что пошёл на эту работу ради больного ребёнка. А я ведь тоже отец… В общем, слово за слово начали обсуждать детей и потихоньку сблизились. Я помогал ему деньгами, а он взамен возил меня тайком к дочери. Я не приближался к ней, просто смотрел и уходил: не хотел, чтобы она знала.
– Откуда у тебя деньги?
Лу Гошэн стряхнул пепел.
– Я ведь числился электриком в «Улье», мне платили зарплату. Небольшую, примерно каку вас в полиции, только тратить её некуда, а копить не имеет смысла.
– «Улей» содержал вас за просто так?
– Нет. Мы ведь не мелкие воришки: занимаемся серьёзными делами и приносим им реальные деньги.
– Какими делами? Кому «им»?
– Настоящим клиентам. Дела делятся на «живые» и «смертельные». С последних никто не возвращается, поэтому берутся за них только совсем отчаявшиеся. По сути, это напоминает террористов-смертников, о которых говорят в новостях. С той лишь разницей, что они хотят привлечь внимание, а мы, наоборот, делаем всё тихо, чтобы никто ничего не узнал. Допустим, подстроить автомобильную аварию. Участники ДТП между собой не знакомы, оба погибают – всё выглядит как несчастный случай, и дело не идёт дальше дорожного управления. С «живыми» делами всё немного сложнее. Во-первых, их поручают только хорошо известным преступникам. Взять, к примеру, меня: десять лет назад в округе едва бы нашёлся человек, который не слышал об убийствах на автомагистрали триста двадцать семь, – в голосе Лу Гошэна послышались нотки самодовольства. – Во-вторых, на месте преступления обязательно надо оставить следы: сделать так, чтобы полиция сразу связала дело с тобой.
– Зачем?
– Чтобы защитить клиента, разумеется. Когда происходит убийство, вы сразу бежите проверять тех, кому это было выгодно. Наша цель, чтобы уже на следующее утро на первых полосах всех газет красовался заголовок вроде «Преступник в розыске совершил очередное убийство». Таким образом полиция переключает внимание на беглеца, и заказчик может спать спокойно. А нас вы всё равно не поймаете. Тут важно действовать чётко и быстро, поэтому заранее составляется план. Если полиция заподозрит клиента, мы потеряем ценность и станем козлами отпущения[472]. Даже неважно, сколько нам заплатят. По сути, мы просто отдаёмся на волю судьбы. Бодрит, не правда ли?
Получается, что водитель, врезавшийся в машину Чжоу Цзюньмао, выполнял «смертельное» дело по заказу Чжэн Кайфэна. А убийство Фэн Биня стало для Лу Гошэна делом «живым» – если предположить, что Вэй Вэньчуань нанял преступника, следуя «процедуре».
– Кто ваши клиенты? – хмуро спросил капитан.
Лу Гошэн покачал головой:
– Не знаю, какие-то большие шишки. Мы не контактируем с ними напрямую.
Люди описывали Фэй Чэнъюя как дальновидного и расчётливого управленца, но он, словно под гипнозом, инвестировал деньги в заведомо убыточные проекты. Помимо этого, были пожертвования, откаты, фальшивые контракты, отмывание огромных сумм за рубежом… Бизнесмены годами взращивали во тьме монстра и оставались чистыми на бумаге, скрываясь в разы лучше любого, кто решался на обычное заказное убийство.
– Тогда я спрошу о том, что тебе точно известно. – Ло Вэньчжоу постучал по столу, призывая ошарашенного секретаря сосредоточиться. – Лу Гошэн, в ночь убийства Фэн Биня в районе Гулоу в объективы камер попало твоё лицо. С телом подростка обошлись так же, как с телом Лу Юя, третьей жертвы дела «триста двадцать семь». На месте преступления обнаружены твои отпечатки пальцев. Есть что сказать в свою защиту?
– Нет, – без колебаний ответил Лу Гошэн. – Это сделал я.
– Ты был с ним знаком?
– Нет.
– Тогда зачем убил его? Чей это был приказ?
– Раз уж я здесь, то терять мне нечего. Меня нанял Вэй Вэньчуань, сынок крупного босса, имеющего долю в «Улье». Этот паршивец заприметил меня и узнал.
– Вэй Вэньчуань узнал тебя? – удивился Ло Вэньчжоу.
– Ага, остановил меня в служебном коридоре и заявил: «Я в курсе, кто ты, и видел, как ты приехал на корпоративной машине и следил за моей одноклассницей возле школы».
Капитан нахмурился: поразительное совпадение.
– Первой моей мыслью было убить его. – Лу Гошэн усмехнулся. – Но он достал телефон и сказал, что уже отправил куда-то аудиозапись и мою фотографию… Я в этих современных игрушках не разбираюсь. А потом он припечатал, что его отец содержит таких, как мы, и мне лучше не дёргаться, иначе все узнают мой секрет.
– Чего Вэй Вэньчуань хотел?
– Поначалу ничего особенного. Просто время от времени приставал ко мне с расспросами о жертвах, интересовался, что я чувствовал, когда убивал. Любопытно ему, видите ли. Заняться дурню нечем? Я всё не знал, как от него отвязаться, а потом он пришёл ко мне с медицинским заключением и заявил: «Оказывается, Лян Юцзин не дочь попечителя Ляна, а твоё отродье». – Во взгляде Лу Гошэна, до сих пор расслабленного и спокойного, вдруг что-то дрогнуло. – Никто не должен был этого знать. Даже Сунь Син был не в курсе: думал, что у меня зуб на этого Ляна и я слежу за его дочкой, чтобы отомстить. Те люди содержат нас не просто так. Жёны, дети, все, с кем мы хоть как-то связаны, тоже под колпаком. Это касается даже мелких сошек вроде Сунь Сина, что уж говорить о нас. Я не мог допустить, чтобы она стала мишенью. Скажу честно, все эти годы я пытался завести ещё одного наследника, но бабы умные, пьют таблетки, чтобы не залететь от мужика на одну ночь. А постоянная пассия для моих целей не подходила: те люди прознают о ней раньше, чем она успеет забеременеть. В нашей семье никого не осталось. Если дочери не станет, род прервётся.
Даже Ло Вэньчжоу, повидавший за годы работы многое, лишился дара речи. Кровожадный убийца не видел различий между жизнью человека и собаки, не проронил ни слезинки из-за гибели брата, но заботился о Лян Юцзин – дочери, с которой никогда не общался. Лу Гошэн видел в девочке не человека, а дань роду, семейную реликвию: он не знал, что с ней делать, но безусловно ею дорожил. Это так же глубоко засело в сознании преступника, как идея, будто на сетчатке глаза мертвеца остаётся последнее, что он видел.
– Вэй Вэньчуань шантажом заставил тебя убить Фэн Биня.
Лу Гошэн кивнул:
– Он сказал, что кто-то хочет им навредить, показал переписку. Я особо не вникал: какая-то детская возня, устроили проблему на пустом месте. Главное, малец заверил, что, когда дело будет сделано, он организует мне встречу наедине с дочерью.
– За столько лет ты ни разу не попытался с ней познакомиться, а теперь вдруг решил рискнуть жизнью и взялся за частный заказ ради одной встречи? Не боялся, что твоя контора узнает и прихлопнет тебя вместе с дочкой?
В косых глазах отразилось замешательство: вопрос явно застал Лу Гошэна врасплох.
– Значит, это был не частный заказ?.. – догадался по его реакции капитан.
– Частный? Я что, по-вашему, совсем спятил? У пацана была чёрная карта. В «Улье» существует стандартная программа лояльности из трёх уровней: серебряный, золотой и бриллиантовый. Чёрная есть только у настоящих клиентов. На этой карте нет денег, только баллы, которые фиксируют расчёты с компанией. Человек приходит с ней в «Улей», находит координатора, составляется план, и только потом в игру вступаем мы. Пацан пришёл ко мне с чёрной картой и координатором, это было «живое» дело, за которое мне предложили внушительную сумму. С чего бы мне отказываться?
Ло Вэньчжоу примерно уловил суть:
– Получается, время, место и маршрут тебе сообщил координатор? Это он велел убить Фэн Биня и оставить Ся Сяонань в живых?
– Ся Сяонань? – озадаченно переспросил Лу Гошэн, но быстро сообразил, что к чему. – А, вы про ту девчонку с трекером в телефоне? Координатор сказал, что она своя. Понятия не имею, где они её откопали. С виду сопливая трусиха, чуть в штаны не наделала от страха. Я испугался, что она всё запорет, поэтому забрал у неё мобильник.
– Как зовут координатора?
– А13, настоящего имени я не знаю.
Ло Вэньчжоу махнул рукой в сторону камеры, и Тао Жань велел:
– Из «Улья» уже привезли задержанных? Сделайте фото, пусть он опознает, кто из них А13!
Сяо Хайян не мог больше находиться в комнате наблюдения и молча ушёл исполнять приказ.
– Зачем ты приехал в «Мелодию дракона» в Бэйюане? Чтобы увидеть Лян Юцзин?
– Координатор сказал, что, когда дело будет сделано, они отошлют меня подальше. При таком раскладе мы уезжаем из города лет на пять, поэтому я втайне связался с Вэй Вэнь-чуанем и попросил выполнить обещание до моего отъезда. Он согласился, позволил увидеться с дочкой, но взял с меня слово, что я буду молчать. Мол, он сам потом всё ей расскажет.
– Ты не боялся, что тебя узнают в «Мелодии дракона» или заснимут камеры?
– Прошло пятнадцать лет, кто меня помнит? – Лу Гошэн улыбнулся. – Вэй Вэньчуань – сын владельца ресторана, он бы не оставил доказательств нашей встречи. Малец не пальцем деланный, сразу удалил все записи. Хотя подозреваю, что его волновали только записи с камер внутри здания, где засветился он. Про вход и окрестности парнишка мог не подумать, поэтому на всякий случай я вёл себя осторожно. А что, всё-таки прокололся?
Капитан сохранял невозмутимый вид, пока в груди бушевала буря. Вэй Вэньчуань действительно удалил запись встречи с Лу Гошэном. Каким образом человеку Фэй Ду удалось достать полное видео? Почему люди, заявившиеся с проверкой в «Мелодию дракона», так долго отсматривали материалы? Неужели к ним в распоряжение попала версия, отредактированная Вэй Вэньчуанем? Но тогда получается, что видео незаметно подменили дважды!
Ло Вэньчжоу резко встал.
– Эй, капитан Ло, меня ждёт расстрел, верно? – Лу Гошэн развёл руками. – Моя жизнь кончена, но дочь ни в чём не виновата. Она должна знать, кто её отец. Неважно, примет она это или нет. Попросите её как-нибудь меня навестить.
Капитан молча развернулся и покинул комнату для допросов.
Под конец календарного года Яньчэн заметало снегом, и местные жители, подчиняясь инстинкту земледельцев, окончательно теряли желание работать. Школьники ждали каникулы, взрослые – смену календаря и новогоднюю премию. Два громких дела так загрузили городскую администрацию и систему общественной безопасности, что на годовые отчёты не осталось времени.
Шокирующая история об известном предпринимателе Вэй Чжаньхуне, который вместе с сыном нанимал убийц и использовал «Улей» и другие развлекательные заведения для укрытия разыскиваемых преступников, быстро разлетелась по первым полосам всех изданий. Жители города на каждом углу перемывали бизнесмену косточки. Ло Вэньчжоу провёл в дежурке четверо суток, не различая дня и ночи. К приходу Тао Жаня он успел поспать всего пять минут.
– Мы проверили всех людей из «Улья», среди них нет А13, о котором говорил Лу Гошэн.
Капитан, одетый в ватную куртку, достал из-под раскладушки бутылку воды, одним глотком выпил больше половины и плеснул остатки себе в лицо, чтобы взбодриться.
– Вэй Вэньчуань признался, что стащил чёрную карту у отца, – продолжил Тао Жань. – А13 принял её. По мнению парня, координатор догадался, что карта принадлежит не ему, но всё равно помог провернуть дело. Странно, правда? Но вот что удивляет ещё больше: несколько лет назад на узкоспециализированном форуме, посвящённом убийствам, Вэй Вэньчуань познакомился с пользователем под ником «Передай привет Шатову».
У Ло Вэньчжоу задёргался глаз.
– Половина правил, которые он установил в школе, была слизана с романов и фильмов, а вторая придумана вместе с тем человеком. Подробности дела «триста двадцать семь», включая данные о том, что Лу Гошэн прячется в «Улье», Вэй Вэньчуань тоже узнал от него. Мы вычислили по айпи адрес, но квартира была уже пуста.
Капитан закрыл глаза.
– А что с операторами видеонаблюдения в «Мелодии дракона»?
– Как раз собирался об этом рассказать. После инцидента один из них, Ван Цзянь, таинственным образом исчез. Он проработал в «Мелодии дракона» пять лет, и никто даже не заподозрил, что у него поддельные документы.
Ло Вэньчжоу тяжело вздохнул и раздражённо махнул рукой:
– Всё, катись отсюда! Ни одной хорошей новости!
– Есть одна! – Глаза Тао Жаня, покрытые сеточкой лопнувших сосудов, пугающе сверкнули. – Пришли результаты сравнения ДНК Лян Юцзин и Лу Гошэна: они не родственники. У Лу Гошэна крайне низкая подвижность сперматозоидов, вероятность зачатия стремится к нулю. Вэй Вэньчуань признался, что подделал тест на отцовство, чтобы сыграть на чувствах преступника. Разумеется, с Лян Юцзин он ничего не обсуждал. А13 пообещал парню, что после убийства Фэн Биня Лу Гошэн «умрёт естественной смертью» и его тело подбросят полиции для закрытия дела. Каждый из троицы умудрился заключить отдельное тайное соглашение, смех да и только… Мы собираемся тянуть жребий, кто расскажет Лу Гошэну правду. Хочешь поучаствовать?
Капитан рассмеялся:
– Бросьте, пусть это сделает Сяо Хайян. Не отбирайте у парня такую возможность.
– Вторая хорошая новость: наши руководители сегодня провели совещание с вышестоящим начальством. После праздников начнётся пересмотр дела Гу Чжао. – Тао Жань расплылся в улыбке.
– Правда?
– Да. А ты давай топай домой и отдохни как следует. – Товарищ потянул Ло Вэньчжоу с раскладушки. – Третья хорошая новость: тебя снаружи кое-кто ждёт. Видеть вас двоих не могу, столько лет ругались, а теперь вдруг сдружились. Всё, шуруй!
Ло Вэньчжоу резво вскочил на ноги и направился к выходу.
– Эй, казённое имущество верни! Эта куртка – достояние дежурки. Хватит валять дурака, быстро снимай! – Тао Жань шутливо попытался стянуть с него одежду.
– Руки прочь, я только согрелся… – Ло Вэньчжоу демонстративно запахнул ворот. – Хулиган!
Заместитель Тао что-то шепнул ему на ухо. Капитан опешил и сам не заметил, как товарищ стащил с него старую куртку без пуговиц и бросился наутёк.
– Тао Жань, ты вообще за кого? – взревел Ло Вэньчжоу.
Заместитель капитана бежал так, словно от этого зависела его жизнь.
– И тебе счастливого Нового года!
ДСМ (англ.
Британская игра. Два игрока встают напротив друг друга, держа в руке каштаны на веревочках, и бьют по каштанам друг друга, пока один не сдастся.
“Оксфэм” – международная организация, занимающаяся борьбой с бедностью.
Мистер Бенн – персонаж детских книг британского писателя и иллюстратора Дэвида Макки.
Юрген Клопп (род. 1967) – знаменитый немецкий футбольный тренер.
“Шесть шагов до Кевина Бейкона” – игра, участники которой должны не более чем за шесть ходов выстроить цепочку от загаданного актера до американского актера Кевина Бейкона.
“Лидл” – сеть супермаркетов, продающая многие из своих товаров под собственной торговой маркой.
Миллер назвал крыс в честь известной американской танцевальной пары: Фреда Астера (1899–1987) и Джинджер Роджерс (1911–1995).
Имеется в виду бренд шоколадных лягушек “Фреддо”.
“Смерть в раю” – британско-французский детективный сериал.
Дик Уиттингтон – персонаж английского фольклора, прошедший путь от бедного деревенского мальчика до мэра Лондона. В начале своего пути Дик покинул родную деревню и отправился зарабатывать состояние в Лондон. В какой-то момент он решил вернуться домой, однако его остановил звук колоколов, предсказавший ему, что он трижды станет мэром Лондона.
САС – Специальная авиационная служба, специальное формирование вооруженных сил Великобритании.
Баттенберг – блюдо британской кухни, бисквитный кекс в виде красно-желтой шахматной клетки.
“Икс-фактор” – британское телевизионное шоу талантов.
Сент-Эндрюс – город в Шотландии, один из мировых центров гольфа.
“Мастерс” – один из самых крупных турниров по гольфу.
Люди-тени – персонажи городского фольклора, имеют вид теней или темных силуэтов.
Понтефракт – английский город, главной достопримечательностью которого является одноименный замок.
“Травелодж” – британская сеть отелей.
Алекса – виртуальный помощник в умных колонках “Амазон”.
“Элвис покинул здание!” – устойчивое выражение, означающее, что выступление закончилось и выходов на бис не будет.
Танатос — в древнегреческой мифологии олицетворение Смерти.
Мойры — в древнегреческой мифологии богини Судьбы.
Хронос — в древнегреческой мифологии божество, породившее Время.
IML (Institut médico-légal) — Институт судебно-медицинской экспертизы.
Артиглув — коммуна в регионе Аквитания.
Анда́й — самый юго-западный город Франции. Расположен у Бискайского залива на этнически баскских территориях.
САЛЬВАК (франц. SALVAC) — информационная система, позволяющая выявлять серийные преступления и их исполнителей путем установления связей между преступлениями.
Модульон — архитектурная деталь, часто в форме свитка.
The Smashing Pumpkins — американская альтернативная рок-группа, образованная в Чикаго в 1988 году.
Термин «старший брат» относится к мужчинам 25–40 лет, выполняющим роль надзирателя и посредника в подростковой среде в бедных городских кварталах.
Фосбери-флоп — техника прыжка в высоту в легкой атлетике.
НСШС (франц. UNSS — Union nationale des sports scolaires) — Национальный союз школьных видов спорта.
Марак — исторический замок-крепость в Байонне.
Среднее образование во Франции делится на два этапа: первый цикл проходит в коллеже, где ребенок проводит 4 года (с 12 до 15 лет). Во Франции нумерация классов происходит в обратном порядке: в коллеж ученик поступает в 6 класс, а выпускается из 3. Завершающий этап среднего образования проходит в лицее и длится минимум 3 года: 2 , 1, и выпускной классы — с 15 до 18 лет.
Совместные центры жандармерии, расположенные на территории казарм, предоставляют размещение и питание сотрудникам жандармерии, гражданским агентам МВД и министерства обороны, военнослужащим и, в необходимых случаях, их семьям.
Баскская пелота — старинная игра, смысл которой состоит в том, чтобы отбить отлетающий от стены мяч с воздуха или после одного удара о площадку.
Плеймобиль — игровой набор с элементами конструктора.
Департамент Сен-Дени считается одним из самых криминальных и неблагополучных регионов Франции.
Капве́рн — коммуна во Франции, находится в департаменте Верхние Пиренеи.
STAPS ( Sciences et Techniques des Activités Physiques et Sportives ) — университетская дисциплина, ориентированная на подготовку учителей физкультуры и спорта.
CAPES (Certificat d’aptitude au professorat de l’enseignement du second degré) — экзамен и документ, дающий право преподавать физическую культуру во французских средних школах.
Баньер-де-Бигорр — коммуна на юго-западе Франции, недалеко от Испании.
Коарраз-Най — железнодорожная станция в Новой Аквитании.
Омерта — действующий среди организованной преступности Южной Италии кодекс молчания, чести и поведения, в основе которого лежит полный отказ от содействия государству.
Ката — формализованная последовательность движений, связанных принципами ведения поединка с воображаемым противником или группой противников.
Кокедама — земляной шар, обернутый в мох, в который посажено декоративное растение.
Департамент № 65 — Тарн в Верхних Пиренеях.
СР (SR, Les Sections de recherches) — подразделение французской жандармерии, выполняющее особенно сложные уголовные дела.
Код 05 соответствует департаменту Южные Пиренеи.
Errare humanum est, perseverare diabolicum (лат.) — Человеку свойственно ошибаться, дьяволу — упорствовать в своих ошибках.
С а л о н М а р г е р и т а — название театра, где в свое время выступали известнейшие артисты варьете. (
Ф р е з е л л а — характерное для Южной Италии блюдо — ломоть черного хлеба, высушенный в печи, затем слегка смоченный в подсоленной воде, политый оливковым маслом и накрытый нарезанными овощами. (
Солдат имеет в виду пехотные войска. В США нет понятия «спецназ», но существует множество специализированных подразделений ВС, служб внешней и внутренней безопасности (
Полицейский спецназ, группы быстрого реагирования (
Юрист, квалифицированный адвокат с правом судебного представительства в высших органах власти (
Здесь у автора неувязка, так как по косвенным признакам, действие книги происходит в 2005 году, когда Чехия уже вступила в ЕС (
«
Дерьмо (
Спокойной ночи (
До скорой встречи (
Декстростат используется для лечения и профилактики синдрома дефицита внимания и нарколепсии (
«Сокол» (Lochin) — английская/шотландская кораблестроительная компания, изготавливающая патрульные катера, лодки береговой охраны и другие малотоннажные суда (
DART (Dublin Area Railway Transport) — часть железнодорожной сети городского и пригородного сообщения в агломерации Большого Дублина, действует с 1984 года. Примерный аналог нашей МЦК (
Оливер Сент-Джен Гогарти (1878–1957) — ирландский прозаик и поэт. В Дублине действительно есть бар его имени (
Джо — сокращенное имя от Джозеф, английского варианта имени Иосиф (
Версед (мидазолам) — препарат из группы бензодиазепинов, угнетающий центральную нервную систему. Используется для лечения тревожного синдрома, вызывает кратковременные провалы в памяти (
От аббревиатуры SEAL (морские, воздушные и наземные операции), в буквальном переводе «морской котик» — подразделение спецназа ВМФ США (
«Эшелон» — глобальная система радиоэлектронной разведки в рамках договора между США и странами Британского Содружества (
POTUS (President of the US) — президент США (
AGM-114 «Хеллфайр» — американская ракета класса «воздух-поверхность», с полуактивным лазерным или активным радиолокационным наведением (
Миссия ООН в Дарфуре (
Гидрокодон — полусинтетический опиат на основе кодеина (
Национальная служба безопасности.
CARE — швейцарская неправительственная гуманитарная организация. Буквальный перевод — «кооператив для содействия и помощи повсюду» (
Аббревиатура Международного уголовного суда в Гааге (
Арабское название сухих русел рек и эррозионных речных долин временных или периодических водных потоков, заполняемых главным образом только после сильных ливней, в пустынях Аравийского полуострова и Северной Африки.
Прозвище Джона Уэйна.
Оксиконтин — популярное в США рецептурное обезболивающее на опиоидах, которое в два раза сильнее морфина.
«Чарли Браво» — военная драма 1980 г.
Джордж Армстронг Кастер (1835–1876) — американский генерал, славившийся безрассудной храбростью и безразличием к потерям. Погиб при атаке на превосходящие силы индейцев под командованием Сидящего Быка и Неистового Коня в бою при Литтл-Бигхорн (
Игра слов: выражение «солдат удачи» можно буквально перевести как «богатый солдат» (
Отсылка к словам американского майора времен Вьетнамской войны о деревне Бен Тре в интервью журналисту Питеру Арнетту (
РВП — расчетное время прибытия (
Инцидент с двумя вертолетами UH-60 Black Hawk — случай «дружественного огня», произошедший 14 апреля 1994 года в небе над Ираком в ходе военно-гуманитарной операции Provide Comfort. Пилоты двух истребителей F-15 ошибочно приняли два вертолета UH-60 Black Hawk армии США за иракские Ми-24. В результате атаки ракетами «воздух — воздух» оба вертолета были уничтожены, погибли 26 человек, включая военных (
HUD (head-on dispay) — лазерный дисплей, проецируемый на ветровое стекло (
Примечание научного редактора: в России, если судмедэксперт направляет материал на дополнительные исследования, в том числе лабораторные, он получает результаты, заносит их в свое заключение и учитывает их при формулировке экспертных выводов.
Я?
Деятельность американской транснациональной холдинговой компании
Отсылка к народной песне «Спокойной ночи, Айрин», герой которой подумывает о том, чтобы утопиться.
Луис Ламур (1908–1988) – популярный американский писатель вестернов.
Искаженная цитата из фильма «Поле его мечты» 1989 г., ставшая афоризмом.
По преданию, пророк Илия прятался в пещерах от царя Ахава и царицы Иезавели.
Композиция At Last Этты Джеймс, американской блюзовой и джазовой певицы, особенно известной в 1960–1970-х гг.
Отсылка к неофициальному девизу почтовой службы США: «Ни снег, ни дождь, ни жара, ни ночная тьма не помешают нашим курьерам быстро преодолеть намеченный маршрут».
Некоммерческая международная организация, члены которой регулярно встречаются и проводят мероприятия.
Фильм Фрэнка Капры, действие которого происходит в канун Рождества. По сюжету главный герой хочет совершить самоубийство, но ангелу-хранителю удается его отговорить.
Бим и Бен – герои сказки Доктора Сьюза «Кот в шляпе», проказники-близнецы с голубыми волосами и в красных костюмчиках.
Песня Бобби Пикэтта о вечеринке монстров, ставшая хитом и традиционно исполняющаяся на Хеллоуин.
Перри Мейсон – персонаж детективных романов Эрла Стенли Гарднера (1889–1970), судебный адвокат. По мотивам романов в 1957 году был снят сериал.
«Мэтлок» – драматический юридический сериал, все действие которого происходит в зале суда.
«Найквил» – распространенный в США безрецептурный сироп от кашля с эффектом снотворного.
Прозвище Балтимора.
Горы в системе Аппалач, тянутся через Мэриленд.
Вид на реку.
34-й президент США (1953–1961).
Жидкость для мытья поверхностей.
Американский ситком 1960-х годов о жизни в маленьком городке.
Тонкая джинсовая ткань.
Французский фотограф, известный фотографиями маяков (р. в 1952).
Американский джазовый тенор-саксофонист (р. в 1968)
Тематический парк «Всемирного центра отдыха Уолта Диснея» во Флориде. Посвящен международной культуре и новшествам в сфере технологий.
Рассказ Эдгара По о страшной мести, где злодея замуровывают в стену.
Соответственно 20 и 7 градусов Цельсия.
Фил Макгроу – ведущий американского ток-шоу, психиатр и судебный психолог.
Двадцать градусов по Цельсию.
Журналисты “Washington Post”, сделавшие себе имя на Уотергейтском скандале, закончившемся отставкой президента Никсона.
Американский натуралист, орнитолог и художник, автор труда «Птицы Америки» (1785–1851).
Американский руководитель джаз-оркестра, джазовый композитор, аранжировщик и пианист (1899–1974).
Американская певица, во многом повлиявшая на развитие джазового вокала своим оригинальным стилем пения (1915–1959).
Дух-людоед в мифологии североамериканских индейцев.
Американский фотограф, специализируется на портретах знаменитостей (р. в 1949).
Американский ситком 70-х годов.
Ясно? (исп.)
Американский исполнитель и музыкант в жанрах кантри, поп, рокабилли, джаз, блюз, госпел (1932–1995).
Американский писатель и сценарист, мастер криминальной литературы (1925–2013).
Сэмюэль Адамс (1722–1803) – герой Войны за независимость США, политический лидер и пивовар. Эта марка пива названа в его честь.
Американский рок-музыкант (1950–2017).
Американская исполнительница, гитаристка, бас-гитаристка, девятикратная обладательница «Грэмми» (р. в 1962).
Группа из Баттон-Руж, Луизиана, США (дата основания – 1988).
«Воин»
Имеется в виду песня «Faith» (
There once was a man from Nantucket – первая строчка многих шутливых лимериков, многие из которых достаточно непристойного содержания
«Сумасшедший понедельник»
«Голоса разносятся»
«Ты действительно хочешь сделать мне больно?»
«О! Кэрол»
«Не убивай его, Кэрол»
Имеется в виду Чарльз Джозеф Уитман (1941–1966), который в 1966 году сначала убил своих мать и жену, после чего застрелил 12 и ранил 31 человека с балкона 27 этажа башни Техасского университета. Был убит полицейскими
Мост через реку Делавэр, связывающий Филадельфию с Нью-Джерси. Назван в честь американского поэта и публициста Уолта Уитмена (1819–1892)
Англ.
«Стрихнин»
Профессиональная баскетбольная команда из Чикаго.
Лос-анджелесский адвокат, персонаж романов Эрла Гарднера.
Битва у реки Литл-Бигхорн между индейцами и седьмым кавалерийским полком армии США, в ходе которой был убит его командир, знаменитый Джордж Кастер.
Японский дынный коктейльный ликер.
Коктейль – водка, апельсиновый сок, дынные шарики.
Американский певец, композитор и общественный деятель – самый известный слепой музыкант в мире.
Американский художник и иллюстратор (1894–1978), прославившийся благодаря картинам, изображавшим жизнь в небольших городках.
Сеть магазинов, продающих товары для рукоделия и ремесел.
Смартфон.
Just in case – на всякий случай.
Уважительной формой в Японии является обращение по фамилии с соответствующим ситуации суффиксом.
По имени в Японии обращаются преимущественно к детям, близким людям и друзьям, а также супругам.
Пенберт — прибрежная деревня на полуострове Пенуит, в Корнуолле. Ле Скейт — бухта, расположенная между деревнями Пенберт и Ламорна. Портгварнон — маленькая бухта между бухтами Пенберт и Ламорна.
Город на южном побережье графства Корнуолл.
Городок на берегу полуострова Роузленд. Святой Мавес — корнуолльский отшельник, живший в VI в.
Историческое поместье на полуострове Роузленд.
Высокий мыс при входе в бухту Кэррик Роудс.
Психиатрическая лечебница в Лондоне, а также крупнейшее в Великобритании учебное заведение, где готовят психологов и психиатров.
Гора на острове Скай (север Шотландии. Представляет собой базальтовый столб.
“Блестящая изоляция” — термин для обозначения внешней политики Великобритании во второй половине XIX в., главным образом — отказ от длительных международных союзов.
Городок в шести милях от Труро, столицы Корнуолла.
Устье реки Фал, выходит в Ла-Манш возле города Фалмут.
Мен-ан-Тол — мегалитический комплекс в Корнуолле. Состоит из трех вертикально стоящих гранитных глыб, средняя имеет круглую форму с отверстием. Поздний неолит или ранний бронзовый век.
Викка — неоязыческая религия.
Прибрежная деревня и рыболовецкий порт.
Прибрежная деревня на полуострове Роузленд.
Британская группа, стиль — сочетание английского фолка, современной камерной музыки и минимализма.
Филип Моррис Гласс (р. 1937 — американский композитор-минималист.
Административный приход к северу от Фалмута.
Административный центр Корнуолла, самый южный город Великобритании.
Полуостров на западе Корнуолла.
Портовый город на западе Корнуолла.
Лендс-Энд — мыс на западе Корнуолла.
Бедлам, Бетлемская королевская больница, — одна из старейших психиатрических лечебниц в Лондоне.
Район на окраине Труро.
Город на северной оконечности полуострова Лизард.
Финская метал-группа.
Город в девяти милях к западу от Труро.
Разновидность морских червей, употребляются в пищу в основном в Корее и Китае.
Мегалитическое сооружение (гранит эпохи позднего неолита или бронзового века (около 2500–1500 гг. до н. э., находится на юго-западе Корнуолла.
Жан Вильям Фриц Пиаже (1896–1980 — швейцарский психолог, автор теории когнитивного развития. Уильям Блатц (1895–1964 — немецко-канадский специалист по психологии развития, автор “теории безопасности”, предшествовавшей теории привязанности.
Рыболовецкая деревня на севере Корнуолла.
Восстание 1497 г. (из-за налога на войну с Шотландией или Восстание 1549 г. (из-за церковных реформ.
Королевский дворец в окрестностях Лондона.
Мужская тюрьма на юго-востоке Лондона.
Прибрежные города на юге Корнуолла.
Город, а также самый южный порт Великобритании.
Дороги второй категории, они связывают магистральные шоссе (дороги класса “А”, главные дороги.
Сент-Джаст-ин-Пенуит, город и административный приход.
Из-за внешней схожести с золотом этот минерал еще называют кошачьим золотом или золотом дураков.
Деревня и административный приход на западе Корнуолла.
Деревня на западе Корнуолла, между Пензансом и Сент-Айвзом.
Хэмлет, к северу от Пензанса.
Также “Лионесс”, легендарная земля (упоминается в легендах о короле Артуре на юго-западе Корнуолльского полуострова, в Ла-Манше, якобы ушедшая под воду в Средние века.
Один из старейших родов Корнуолла, ведет историю с XII в. Известные представители — сэр Джон Киллигрю (ум. в 1567 г., прославившийся также как пират и контрабандист, и его жена леди Мэри Киллигрю, которая считается одной из первых пираток Англии.
Аристократический корнуолльский род. Один из известнейших представителей — адмирал Эдвард Боскауэн (1711–1761, герой Семилетней войны.
Старинный корнуолльский род, впервые упоминается в XiV в.
Жестокий Коппингер — легендарная фигура, герой преданий и песен, популярных на севере Корнуолла. Пират и контрабандист, по легенде был выброшен на корнуолльский берег штормом. Сколотив банду, контролировал береговую линию, грабил потерпевших кораблекрушение, а также подстраивал кораблекрушения сам, подавая ложные береговые сигналы.
Городок на северной оконечности полуострова Лизард.
День памяти святого — 29 ноября.
Архипелаг к юго-западу от Корнуолла.
Святой Леван — Селеван, корнуолльская форма имени Соломон. Селеван Корнуолльский — святой и воитель, правитель Корнуолла, живший в V в. Приход святого Левана расположен в 13 км южнее Пензанса.
Иллюзорное восприятие реального объекта.
Глубокий морской залив (риа, часть речной долины, затопленной морем, к югу-западу от Фалмута.
Река на севере Корнуолла.
Французский крем-суп. Главный ингредиент — панцири ракообразных, но может быть и овощной, и грибной.
В оккультных науках — паранормальное перемещение объектов.
Психогеография описывает влияние географического положения на эмоции и поведение людей.
Уильям Хогарт (1697–1764 — английский живописец и гравер, основатель национальной художественной школы. Автор сатирических гравюр. Здесь речь о гравюре “Переулок джина” (1751, причиной создания которой стала буквально эпидемия пьянства, поразившая Лондон в первой половине XVIII в.
Мужская тюрьма в графстве Девон для опасных преступников.
Берберийские (варварийские пираты, они же — османские корсары, — пираты из Северной Африки, действовавшие с XVI до XIX в. Обычно совершали налеты у берегов Северной Африки, однако добирались даже до Скандинавии.
Трангл — деревня недалеко от городка Маусхолч; Тревитал — деревня недалеко от Пензанса; Трегиффиан — неолитическое захоронение к югу от Пензанса.
Халвин — небольшая деревня и фермерская усадьба. Бозава — водяная мельница в долине Ламорны, первое упоминание относится к XiV в. Роузмодресс-клиф — прибрежный утес, участок популярного прогулочного маршрута.
Вертикально установленные камни, чаще всего врытые в землю, памятники эпохи неолита. В отличие от кромлехов, одиночные. Наиболее распространены в Британии и Ирландии, в Скандинавии. Могли иметь культовое значение, использоваться для астрономических наблюдений или служить для разметки территории.
Небольшое поселение (хэмлет недалеко от деревни Пол.
Тур, или гурий, — искусственное сооружение из камней (горка или пирамида, устраиваются с древних времен до наших дней, например в качестве ориентиров.
Коктейль на основе джина и шампанского.
Небольшой город в 7 км к юго-западу от Труро.
Антракоз, болезнь шахтеров.
Неожиданное прояснение сознания незадолго до смерти у пациентов с тяжелыми неврологическими расстройствами (отличается от парадоксального просветления, которое может произойти в любой момент.
Схематическое изображение (вертикальное верхних слоев земной коры, часто — дополнение к геологической карте.
Городок на южном побережье Корнуолла.
Замок XiV в. в одноименном округе в Корнуолле (примерно в миле от Редрута.
Город на северном побережье Корнуолла.
Четверной психоз (
Королевский британский легион — благотворительная организация, которая оказывает финансовую, социальную и психологическую помощь ветеранам вооруженных сил страны и членам их семей. Красный мак — символ памяти о жертвах войн, начиная с Первой мировой войны. Легион раздает бумажные маки в обмен на пожертвования за неделю до Поминального воскресенья (второе воскресенье ноября, в остальное время продает их в ходе кампании по сбору пожертвований.
Деревня в приходе Сент-Клемент, в Центральном Корнуолле.
Социально-психологический механизм передачи эмоционального настроя от одного человека к другим людям.
Состояние, при котором люди с расстройствами зрения “видят” яркие зрительные галлюцинации.
Состояние, при котором человек не узнает знакомых, считает их двойниками или подставными лицами.
Этот дом полон призраков и ведьм (
Название бухты на юге Корнуолла связано с именем Джона Картера, знаменитого в XVIII в. контрабандиста, имевшего прозвище “Король Прусский”. Название закрепилось за домом, где жили Картеры, а также за всей местностью.
Название бренда мороженого отсылает к корнуолльской легенде о морской деве из прихода Зеннор.
Британская инструментальная фолк-группа, соединила народные мелодии Северной Англии с музыкальным минимализмом.
Нанкиндо — долина и ручей к западу от Сент-Джаста. Нанджи-зал — бухта к югу от Лендс-Энда. Шоппа — небольшое поселение (хэмлет к востоку от Сент-Айвза. Зенон — деревня на северном побережье Корнуолла, к западу от Сент-Айвза. Известна легендой о русалке из Зеннона. Карбис-бэй — прибрежная деревня и курорт к югу от Сент-Айвза. Кроус-эн-Роу — “Перекресток ведьм” между Сент-Джастом и Санктиви.
Откровение, 1: 19.
Откровение, 22: 7.
Город в центре графства, один из старейших городов Корнуолла.
Город на северном побережье Корнуолла, курорт и серфинг-центр.
Город на юго-востоке Корнуолла, на границе с Девоном.
Живи, чудес не понимая (
Французская метал-группа.
Тихая ночь, святая ночь (
Гунхилли-даунз — вересковая пустошь на мысе Лизард. Мевагисси — рыбацкая деревня и порт на южном побережье Корнуолла.
Мыс на юго-западе Корнуолла, между пляжем Порткурно и бухтой Перселла-коув.
По некоторым версиям, финикийцы могли добираться до Британских островов ради олова.
Из стихотворения
По имени финского ученого Эдварда Вестермарка.
Слушаюсь, капитан (
Стоун — примерно 6,3 кг.
Курортный городок на южном побережье Корнуолла, в 38 км от Труро.
Небольшая река, впадающая в Хелфорд.
Бао Чжэн (999–1062) – китайский сановник времён империи Сун, ставший прообразом мудрого судьи Бао в ряде литературных произведений.
«Шествую среди огня» (лат.). Здесь и далее цитаты из книги Стендаля «Красное и чёрное» в переводе Николая Любимова.
Эрлан-шэнь – божество китайского даосско-буддистского пантеона, бог-драконоборец, контролирующий разлив рек, и величайший воин Небес.
Лао – дружеское обращение к человеку старшего возраста.
В целях борьбы с пробками в некоторые дни запрещается въезд в город машин с определёнными номерами, например чётными или нечётными.
Цзяньбин – жареная лепёшка, в которую заворачивают яйцо, зелень и другую начинку. Популярная уличная еда в Китае.
Гора Хуагошань, букв. «Гора цветов и фруктов» – дом короля обезьян Сунь Укуна из книги «Путешествие на запад».
Цитата из письма писателя Шэнь Цунвэня своей жене.
В переносном значении «корм для собак» – публичное проявление чувств.
Сяо – дружеское обращение к младшему по возрасту.
陶然 (taoran) – благодушный, беззаботный.
Вонтоны – пельменные изделия китайской кухни. Подаются обычно с бульоном.
Шаобин – пресная слоёная лепёшка из пшеничной муки.
Имя мужчины записывается иероглифами Тет.
Сяо Янцзи – Маленькая Ласточка, главная героиня романа и сериала «Моя прекрасная принцесса», сыгранная актрисой Чжао Вэй.
Детектив Конан – главный герой одноимённых манги и аниме.
Южные небесные врата – последние врата на пути к вершине горы Тайшань, вход в небесные чертоги в даосских легендах, окружённый дымом и туманом.
Ло Вэньчжоу дал коту свою фамилию, а имя Иго (кит. 锅) означает «кастрюля».
Чжао Ячжи (Энджи Чиу) – гонконгская актриса и телеведущая.
Ямэнь – правительственное учреждение в феодальном Китае.
В данном случае на слух сложно понять, является «гэ» частью имени или обращением, наподобие «брат».
Patapon – игра, в которой нужно управлять армией племени, набивая ритм на виртуальных барабанах.
Доу Эр – главная героиня знаменитой китайской пьесы «Несправедливость по отношению к Доу Эр». Девушку казнили по ложному обвинению в убийстве.
Отсылка к «Лунь Юй», главной книге конфуцианства, составленной учениками Конфуция.
Ютяо – жаренные во фритюре полоски теста.
Один му равен 667 квадратным метрам.
Лянь По – герой «Исторических записок» Сыма Цяня.
Постфикс «-эр» добавляет имени уменьшительно-ласкательный оттенок.
Квартальный комитет – местный орган самоуправления, занимающийся разными бытовыми вопросами.
Отсылка к «Текстам о добродетели» – сборнику наставлений для детей династии Мин.
Праздник весны в России называют Китайским Новым годом.
В переносном значении – не сдаваться, держаться до конца.
«Лондонский туман» – чайный коктейль из чая с бергамотом, молока, мёда и ванили.
抓耳挠腮 (zhuā ěr náo sāi, букв. «хвататься за уши и чесать щёки») – пребывать в замешательстве, не находить себе места от волнения.
Тайсуй – даосский бог, поддержкой которого нужно заручиться для удачи в делах.
Чой-сум – листовой овощ, популярный в Китае.
满汉全席 (mаnhànquánxí, букв. «сервировка банкета маньчжурскими и ханьскими блюдами») – богатое разнообразное пиршество.
Дагэ – вежливое обращение к парню старше по возрасту, букв. «старший брат».
Ляньхуашань (莲花山) буквально переводится как «лотосовая гора».
Romanée-Conti – одно из самых дорогих вин в мире. Цена за бутылку может превышать десять тысяч долларов.
Ло Вэньчжоу намекает на притчу о собаке, которую святой Люй Дунбинь спас, а она, не разобравшись, покусала своего благодетеля.
Лэй Фэн – сирота, воспитанный Народно-освободительной армией Китая, имя которого стало нарицательным в значении «человек, бескорыстно помогающий нуждающимся».
Ли Ляньи́н (настоящее имя Ли Интай) – китайский политический деятель времён империи Цин, главный евнух Запретного города и доверенное лицо вдовствующей императрицы Цыси.
龙飞凤舞 (lóng fēi fèng wu, букв. «взлёт дракона и пляска феникса») – характеристика исключительно красивого почерка.
Цитата отсылает к сцене из романа Стендаля «Красное и чёрное», где главный герой интересуется у нанимателя, каково будет его положение в доме.
Строка из песни 再出发 (Zai Chufa) тайваньского исполнителя Жэнь Сяньци.
Отрывок из поэмы М. Горького «Песня о буревестнике», которая входит в школьную программу в Китае.
偃旗息鼓 (yanqí xīgu, букв. «свернуть знамёна и перестать бить в барабаны») – прекратить, свернуть работу, отступиться.
一呼百应 (yī hū bai yìng, букв. «на один призыв отзывается сотня») – получить массовую поддержку.
风吹草动 (fēng chuī cao dòng, букв. «дуновение ветра, колыхание травы») – едва заметное движение, незначительные сдвиги; малейшие перемены.
道听途说 (dào tīng tú shuō, букв. «слышал в пути, что говорят на дорогах») – сплетни, пустые слухи, обрывочные сведения.
烂泥扶不上墙 (lànní fúbushàng qiáng, букв. «из грязи не слепишь стену») – бесполезный, никчёмный.
脱胎换骨 (tuōtāi huàngu, букв. «родиться вновь и сменить кости») – полностью преобразиться.
猴年马月 (hóu nián ma yuè, букв. «в год Обезьяны, месяц Лошади») – никогда, до бесконечности.
添油加醋 (tiānyóu jiācù, букв. «добавлять масло и уксус») – приукрашивать, привирать для красного словца.
驴唇不对马嘴 (luchún bùduì mazui, букв. «ослиная голова не подходит к лошадиному рту») – невпопад, абы как.
В оригинале 费事儿(fèishìr) – сложный, утомительный. Иероглиф 费 тот же, что в имени Фэй Ду.
Малатан – суп сычуаньской кухни.
鸳鸯蝴蝶派 (yuānyānghúdiépài, букв. «проза об утках-мандаринках и бабочках») – литературное направление времён конца Монархии и начала Республики, любовные романы, пошлые по стилю и содержанию.
近水楼台 (jìnshui lóutái, букв. «башня у воды») – выгодное положение, особое преимущество.
神龙见首不见尾 (shén lóng jiàn shou bù jiàn wěi, букв. «видно то драконью голову, то хвост») – вести себя подозрительно, утаивать что-то.
虎头蛇尾 (hu tóu shé wěi, букв. «голова тигра, хвост змеи») – не довести дело до конца.
风霜 (fēngshuāng, букв. «ветер и иней») – о горестях жизни и о приближающейся старости.
三纸无驴 (sān zhi wú lu, букв. «учёный покупал осла») – описание бессодержательного разговора: учёный покупал осла, составил купчую на три листа, а про осла ни слова.
打草惊蛇 (dacao jīngshé, букв «косил траву, спугнул змею») – насторожить, привлечь внимание противника.
Кристаллы люминола начинают светиться при взаимодействии с некоторыми окислителями, в том числе с кровью.
«Гимн пятой кольцевой» (五环之歌, wuhuán zhī gē) – пародийная песня китайского комика Юэ Юньпэна о трудностях жизни в большом городе.
硬着头皮 (yìngzhe tóupí, букв. «отвердив кожу головы») – делать что-то через не хочу, заставляя себя.
驴年 (lunián, букв. «год Осла») – очень нескоро, неизвестно когда.
门可罗雀 (mén kě luó què, букв. «в воротах можно ставить сети для воробьёв») – мало посетителей, пусто, нет ни души.
鸦雀无声 (yā què wúshēng, букв. «не слышно ни вороны, ни воробья») – мёртвая тишина, гробовое молчание.
如鸟兽散 (rú niáoshòu sàn, букв. «подобно тому как рассеивается стая птиц или зверей») – в панике бросаться врассыпную.
Яо-дао – меч с изогнутым лезвием, по форме напоминающий катану.
人模狗样 (rén mú gоu yàng, rén mó gоu yàng, букв. «человек, а ведёт себя как собака») – строить из себя того, кем не являешься.
Выражение 心眼多 (xīnyan duō, букв. «острый ум и наблюдательность») также можно прочитать как «дыры в сердце».
虐狗 (nüè gоu, букв. «мучить собак») – выставлять отношения напоказ перед одинокими людьми.
电灯泡 (diàndēngpào, букв. «электрическая лампочка») – третий лишний, человек, который мешает влюблённым остаться наедине.
Тофунао – закуска из тофу в соусе.
Дашисюн – самый старший из учеников, раньше всех поступивший на обучение.
大尾巴狼 (dà wěiba láng, dà yiba láng, букв. «волк с большим хвостом») – человек, который слишком много о себе воображает.
乐不思蜀 (lè bù sī shu, букв. «за весельем не вспоминать о Шу») – веселиться, пренебрегая делами. Отсылка к истории последнего правителя дома Хань, который, предавшись удовольствиям в Лояне, забыл о своём царстве Шу.
筚路蓝缕 (bì lù lán lu, букв. «телега с лозняком и рваная одежда») – тяжёлый труд первооткрывателя.
风霜雨雪 (fēngshuāng xuěyu, букв. «ветер и иней, дождь и снег») – пройти через множество испытаний.
弱不禁风 (ruò bù jīn fēng, букв. «такой слабый, что от ветерка с ног валится») – хилый, болезненный человек.
吃葡萄不吐葡萄皮 (chī pútao bù tù pútao pí, букв. «есть виноград, не выплёвывая кожуру») – китайская скороговорка.
Малькольм и Дональбэйн – сыновья убитого Макбетом короля Дункана из пьесы Уильяма Шекспира «Макбет».
Отсылка к рассказу Лу Синя «Снадобье». «Макать хлеб в человеческую кровь» – наслаждаться чужим несчастьем.
血盆大口 (xuè pén dà kоu, букв. «пасть размером с таз для крови») – людская злоба и жестокость.
Шортисты – игроки на понижение на фондовом рынке.
中流砥柱 (zhōngliú-dizhù, букв. «гора Дичжу посреди реки») – надёжный человек, опора для других.
«Капитал. Критика политической экономии» – труд немецкого философа Карла Маркса.
Отсылка к рассказу Пу Сунлина «Разрисованная кожа». В нём лиса-оборотень Хулицзин надевала человеческую кожу, чтобы втираться в доверие к людям и поедать их сердца.
«Доу Дичжу» – популярная в Китае карточная игра, отдалённо напоминающая покер. Один игрок в роли «помещика» должен собрать определённые комбинации раньше «крестьян».
Шисюн – старший (по возрасту или статусу) ученик; брат-наставник.
Чанъэ – даосская богиня Луны.
А-акции – акции, котирующиеся на Шанхайской и Шэньчжэньской фондовых биржах.
«Байцзясин», или «Все фамилии» – сборник китайских фамилий.
Эдип – герой древнегреческой мифологии. Когда оракул предсказал царю Фив Лаию, что тот умрёт от руки собственного сына, царь велел покалечить ребёнка и бросить его в горах, но мальчика нашёл и выходил пастух. Вернувшись в родные края, Эдип по случайности убил царя Лаия и взял в жёны оставшуюся вдовой Иокасту, не зная, что она его мать.
四面楚歌 (sìmiàn chugē, букв. «со всех сторон слышатся песни чусцев») – быть окружённым врагами, оказаться в безвыходном положении.
夜小丑 (yè xiаochоu, букв. Ночной Джокер) – герой карточной игры по мотивам аниме Yu-Gi-Oh! Zexal. Автор называет Чжоу Хуайсиня 隔夜小丑 (géyè xiаochоu, букв. «Джокер на следующую ночь»), что можно трактовать как «несвежий».
四体不勤，五谷不分 (sìtibùqín, wugubùfē, букв. «четыре конечности не утруждает, пять видов злаков не различает») – белоручка, образованный человек, далёкий от физического труда.
Инспектор Чёрный Кот – главный герой одноимённого дунхуа, снятого по детской книге писателя Чжу Чжисяна.
打太极拳 (dа tàijíquán, букв. «заниматься тайцзицюань») – ходить вокруг да около, избегать прямого ответа.
Китайцы иногда используют два имени: одно для говорящих на китайском и одно для людей, говорящих на других языках.
Герой романа «Цветы сливы в золотой вазе» Симэнь Цин берёт в наложницы даму по имени Ли Пинъэр, но, когда она рожает сына, проходит слух, что ребёнок от предыдущего мужа.
自相矛盾 (zìxiāng máodùn, букв. «своим копьём пробить собственный щит») – противоречить самому себе, поступать непоследовательно.
Якша – злой дух в индуизме и буддизме.
狗腿子 (gоu tuizi, букв. «собачья нога») – приспешник, холуй.
一手遮天 (yīshоu zhē tiān, букв. «одной рукой закрывать небо») – злоупотреблять властью.
捏着鼻子 (niēzhe bízi, букв. «зажимать нос») – делать что-то через силу.
Геката – античная богиня ночи, покровительница магии и ядов.
Герои цитируют строки из «Макбета» Уильяма Шекспира (использован перевод Б. Пастернака).
背黑锅 (bēi hēiguō, букв. «нести на спине чёрный котёл») – понести наказание за другого.
Одноухий – персонаж многосерийного дунхуа «Инспектор Чёрный кот», мышь, потерявшая одно ухо во время полицейского рейда.
Иероглифы в имени Хуайцзиня совпадают с первыми иероглифами в выражении 怀瑾握瑜 (huái jin wò yú, букв. «держать за пазухой и на ладонях драгоценные камни»), означающем исключительные моральные качества.
绣花枕头 (xiùhuā zhěntou, букв. «вышитая подушка») – внешне красивый, но на деле никчёмный человек.
Отсылка к мему с героем фильма «Путешествие на Запад: покорение демонов». В оригинале его имя 空虚公子 (kōngxū gōngzi, букв. «Принц Пустоты»), а в одной сцене его называют созвучно 肾虚公子 (shènxū gōngzi, букв. «Принц Бессилие»).
Парфянская стрела – крылатое выражение, обозначающее коварный удар или неожиданный решающий аргумент в споре.
鸡毛蒜皮 (jīmáo suànpí, букв. «куриный пух и чесночная шелуха») – мелкие неважные дела.
眼高手低 (yаn gāo shоu dī, «букв. глаза высоко, да руки низко») – из лишней самонадеянности браться за непосильные задачи.
Эпоха Цин (Маньчжурская династия) – 1644–1911 гг.
刻骨铭心 (kègu míngxīn, букв. «выгравировать на костях и запечатлеть в сердце») – сделать незабываемым.
Аверсивная терапия (от лат. aversatio – «отвращение») – метод нетрадиционной медицины, направленный на то, чтобы вызвать у человека с зависимостью неприязнь к его пагубной привычке.
仨瓜俩枣 (sā guā liа zаo, букв. «три тыквы да пара фиников») – пустяки, мелочь.
按下葫芦浮起瓢 (ānxià húlu fúqi piáo, букв. «утопишь одну горлянку – всплывает другая») – проблемы, без конца возникающие одна за другой.
«Гошуймянь» – блюдо из лапши, промытой водой, с различными добавками: овощами, грибами и соусом.
«Хуншаожоу», или «красная свинина» – традиционное блюдо китайской кухни. Свинина обжаривается, затем тушится с пряностями и ещё раз обжаривается с добавлением сахара.
盘丝洞 (pánsī dòng) – Паутинная пещера из романа «Путешествие на Запад», грот оборотней пауков-красавиц. В переносном смысле означает западню, из которой не выбраться.
Цитата из трактата философа Чжуан-цзы. (Использован перевод В. В. Малявина.)
恨铁不成钢 (hèn tiě bù chéng gāng, букв. «досадовать, что железо сразу не становится сталью») – предъявлять высокие требования.
萍水相逢 (píngshuí xiāngféng, букв. «встретиться как ряски на воде») – случайная встреча, шапочное знакомство.
В 幺蛾子 (yāo ézi) «хитрость, уловка, трюк», отдельно иероглифы 蛾子 (ézi) означают «мотылёк».
土崩瓦解 (tubēng wаjiě, букв. «обвалиться как земля и рассыпаться как черепица») – рассыпаться в прах.
同室操戈 (tóngshì cāogē, букв. «живущие под одной крышей размахивают копьями») – ссора, раздор.
掀棋盘 (xiān qípán, букв. «повернуть шахматную доску») – пренебречь правилами, чтобы изменить ситуацию в свою пользу.
«Человек не для того создан, чтобы терпеть поражение. Человека можно уничтожить, но его нельзя победить» (Э. М. Хемингуэй, «Старик и море»).
«Грозовой перевал» – роман английской писательницы Эмили Бронте.
В древности после смерти состоятельного человека было принято убивать его рабов, чтобы те продолжили служить хозяину в загробном мире. В современном Китае эта традиция нашла отражение в виде сжигания бумажных фигурок.
天网恢恢 (tiānwаng huīhuī, букв. «небесные сети необъятны») – каждый получит по заслугам.
同床异梦 (tóngchuáng yìmèng, букв. «деля одно ложе, видеть разные сны») – в общем деле преследовать разные цели.
Гемипарез – потеря чувствительности мышц половины тела.
八风不动 (bāēg bùòg, букв, «не шелохнуться под восемью ветрами») – сохранять спокойствие.
Отсылка к фразе «Мы продаём искусство, а не тело», которую часто использовали артистки увеселительных домов в Древнем Китае.
«Истории деревенской полиции» – цикл документальных драм, рассказывающий о трудовых буднях сельской полиции. В основе каждой серии лежит реальное дело.
Цилинь – мифическое животное с туловищем оленя, шеей волка, хвостом быка и одним рогом.
В двенадцатый лунный месяц на юге Китая традиционно забивают свиней и делают заготовки для новогодних праздников.
Обычно «эр» ставится после фамилии при дружеском обращении, но тут используется для каламбура: прозвище Лан Цяо можно прочитать как имя даосского божества Эрлана (二郎, èr láng).
Барабанная и Колокольная башни, иногда составляющие единую постройку, раньше использовались в Китае для отсчёта времени и подачи сигналов. Колокол, как правило, возвещал начало и окончание дня, а барабан отбивал ночные стражи.
Во многих крупных городах Китая долгое время существовали ограничения на покупку жилья.
Согласно китайской мифологии, Нефритовый пруд находится во дворце богини Сиванму, владычицы Запада, и является излюбленным местом прогулок бессмертных.
鸡蛋里挑骨头 (jīà li tiā gutou, букв. «искать кость в яйце») – придираться, выискивать недостатки.
Столетние яйца – традиционная китайская закуска из утиных или куриных яиц, выдержанных в щелочной среде в течение нескольких недель или месяцев.
Основными ингредиентами классического салата «Тигр» считаются перец чили, кинза, огурец и арахис.
肝胆俱裂 (gādanjùiè букв. «разорвать печень и желчный пузырь») – трепетать от ужаса.
玉树临风 (yùhùlífēg, букв, «яшмовым деревом на ветру») называют красивых мужчин.
Саньцай – персонаж китайского фольклора, юноша, несущий богатства.
Кан – традиционная китайская печь.
Отсылка к роману «Путешествие на Запад».
«Игра на выживание» – американский боевик-триллер 1994 г. об охоте на человека.
Юань Шикай – первый президент Китайской Республики, который в 1915 г. предпринял попытку реставрации монархии, однако из-за негодования народа Китайская империя просуществовала всего 83 дня.
В период правления династии Юань (1271–1368) на территории Китая существовала дискриминация по этническому признаку.
Телеканал CCTV–1 ежегодно проводит премию «Вдохновляй Китай», где рассказывает о наиболее выдающихся достижениях граждан КНР.
Фраза из романа «Мой пламенный защитник», ставшая интернет-мемом. Так в шутку говорят о полном решимости властном мужчине.
单刀直入 (dādā zhírù букв, «войти с мечом») – перейти сразу к делу.
В буддизме и индуизме вечный конфликт дэвов (богов) и асуров (полубогов) отражает борьбу добра со злом.
打断骨头连着筋 (daduà gutou liázhe jī, букв «переломи кости – соединятся жилами» – тесные родственные связи.
К городам первого уровня относят наиболее развитые мегаполисы КНР.
光杆司令 (guāggаn sīìg, букв, генерал без войска) – остаться без поддержки.
一朝回到解放前 (yīhā huíà jiěàg qiá, букв, «вернуться в эпоху до освобождения (провозглашения КНР в 1949 г.)») – вернуться во времена голода, войн и лишений, откатиться назад.
Антифон – песнопение, осуществляемое попеременно двумя хорами.
听风就是雨 (tīng fēng jiù shì yu, букв. «решить, что будет дождь по шуму ветра») – делать поспешные выводы, не проверив информацию.
血口喷人 (xuèkоu pēnrén, букв. «брызгать кровью на людей») – поливать грязью, клеветать.
Отсылка к популярной в народе легенде о похитителях, которые с помощью наркотиков одурманивали жертв (чаще детей). Позже появилась версия, что некоторые похитители могли управлять сознанием людей при помощи взгляда, жеста или голоса.
Фо тяо цян (досл. «Будда прыгает через ограду») – знаменитый суп фуцзянской кухни, состоящий из деликатесов. По легенде, буддийский монах не устоял перед его ароматом и, вопреки обету не есть мясо, перескочил через забор, чтобы отведать блюдо.
Бок-чой – китайская черешковая капуста.
Цзецзе (姐姐, jiěie) – старшая сестра, используется также как обращение к девушке старше по возрасту.
Хого – традиционный способ приготовления еды в специальном котле с бульоном.
借花献佛 (jièhuāxià fó букв, «занять цветы для подношения Будде») – делать подарок за чужой счёт.
铜臭 (tógxiù букв, «медный запашок») – алчный, зацикленный на деньгах.
Путунхуа – официальный язык КНР.
Кедди – помощник гольфиста, который носит снаряжение и даёт советы по игре.
В Китае существует поверье, что если подглядывать за кем-то, на глазу вылезет ячмень.
Яньло – владыка загробного мира.
鱼龙混杂 (yúóg hùzá букв. «перемешались рыбы и драконы») – разношёрстная компания.
顶缸 (dinggāg, букв, «нести на голове глиняный кувшин») – быть козлом отпущения.